Людмила Мартова

Из ледяного плена

© Мартова Л., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

«Пусть мертвое прошлое хоронит своих мертвецов…»

Джон Голсуорси. «Сага о Форсайтах»

Все события вымышлены.

Любые совпадения случайны.

Смена подходила к концу. Еще полчаса – и придет сменщик Витек, смешливый круглолицый парень, помимо охраны университета, работающий на том же поприще в крупном супермаркете и на автомобильной стоянке. Витька можно понять: на то, чтобы содержать маленького ребенка и неработающую жену в чужом городе, требуются деньги, а где их взять без образования и приличного резюме?

Да и Питер не самый дешевый город, особенно для приезжих, которым приходится выкладывать кругленькую сумму за съем квартиры. Вот и вынужден Витек крутиться как уж на сковородке, работая сразу в трех местах. Он иногда по трое суток дома не бывает, перемещаясь с одного дневного дежурства на другое ночное, а потом на третье суточное и далее по новой.

Иван Федорович Базыкин вздохнул, ощущая некоторое превосходство над Витьком. Сам он, будучи коренным петербуржцем, имел свое жилье, взрослых детей, крепко стоящих на собственных ногах, а также маленькую, но стабильную пенсию. На работу охранником Иван Федорович устроился только для того, чтобы не сидеть дома и иметь возможность периодически уходить от брюзжащей и вечно недовольной жены, чей характер и в молодости был не сахар, а в старости и совсем испортился. Хотя какая старость в шестьдесят-то лет.

Базыкин молодцевато соскочил с дивана, на котором провел ночь, потянулся за висящей на спинке стула курткой. Перед тем как сдать смену Витьку, нужно обойти вверенную территорию по периметру. Хотя коню понятно, что за ночь произойти ничего не могло. За это Иван Федорович и любил ночные смены.

В семь вечера он заступил на свою вахту, отпустив домой их третьего напарника, отставного военного Ильку Матросова, заметно хромающего после ранения, на служебном ноутбуке посмотрел любимый сериал про ментов, выпил чаю с принесенными из дома бутербродами, сделал вечерний обход и в половине одиннадцатого лег спать.

Диван в каморке охранников был не совсем комфортным, но вполне годным, так что выспался Иван Федорович отменно, проснувшись, как всегда, в шесть утра. Щелкнув кнопкой чайника, он решил обойти территорию, а уже потом позавтракать оставшимися бутербродами и ждать Витька, который должен появиться в районе семи часов.

Утренние пары в Университете промышленных технологий и дизайна начинались в восемь тридцать. Студенты и преподаватели стекались в учебное заведение с восьми утра, и это время для дневного охранника было довольно напряженным. Конечно, никаких особых происшествий здесь отродясь не происходило, но к своей работе Иван Федорович относился ответственно.

Времена нынче неспокойные, так что лучше смотреть в оба, чтобы вовремя заметить потенциального злоумышленника в плотном людском потоке. Глаза от напряжения уставали и начинали слезиться. То ли дело дежурить ночью, когда все давно разбрелись по домам. Как говорится, солдат спит, служба идет, денежка капает.

Ладно, дневная смена у него только завтра, а сегодня, отлично выспавшись, Иван Федорович предвкушал, как передаст вахту Витьку и отправится домой, куда сегодня должны были привезти внуков. Шестилетнюю Маньку и пятилетнего Ваньку, названного в честь деда, он очень любил.

Натянув куртку, Иван Федорович вышел на крыльцо и всей грудью вдохнул прохладный октябрьский воздух, уже слегка пахнущий морозцем. Температура еще стояла плюсовая, но на предстоящей неделе обещались заморозки. Золотая осень, горделивая и величавая, уже сдавала свои позиции. Листья постепенно ссыпались на тротуар, шелестели под ногами, словно жалуясь на свою печальную участь. Осень – та же старость. Впереди тлен, что тут поделать.

Придя к подобной философской мысли, Иван Федорович поежился, поднял воротник куртки и шагнул с крыльца на тротуар, чтобы пройти по привычному для себя маршруту. Со вчерашнего вечернего обхода ничего, разумеется, не изменилось, но работа есть работа, и выполнять ее нужно качественно, согласно инструкции.

Еще не рассвело, горели уличные фонари, освещая мокрую шелуху увядающей листвы под ногами. Бодро шагая по дорожке по направлению к видневшемуся зданию соседней школы, Иван Федорович прикидывал, нужно ли по дороге домой заехать в магазин, чтобы побаловать внуков чем-нибудь вкусненьким.

Он знал, что жена с утра затеется варить борщ и готовить котлеты с пюре, до которых внуки были весьма охочи. Но еда есть еда, а детям хочется чего-нибудь бесполезного, но вкусного, того, в чем их ограничивают родители. Может, чипсов купить или лучше орехов в шоколаде?

Впереди виднелся забор, у которого сквозь предрассветную мглу темнело что-то непонятное. Какой-то тюк, что ли. Иван Федорович подошел поближе и не поверил собственным глазам. Темная мешковатая груда оказалась не тюком тряпья, а привязанным к забору человеком. И только подойдя к нему вплотную, охранник Иван Федорович Базыкин понял, что перед ним труп.

Он отпрянул в сторону, запнулся обо что-то валявшееся в траве, плюхнулся на пятую точку, ощутив одновременно боль от удара и холод от моментально пропитавшей брюки травяной влаги. Взгляд машинально нашел предмет, послуживший причиной его падения. Это была бутылка из-под виски, пустая.

Самостоятельно работавшее сознание зафиксировало, что виски был дорогой, шотландский The Macallan Rare Cask. Мужчина, чье тело висело сейчас на заборе, не был похож на человека, который может себе позволить такой напиток.

На вид от сорока пяти до пятидесяти лет, он казался щуплым и невысокого роста и был довольно бедно одет. Штаны из очень дешевой ткани выглядели замызганными, как и растоптанные башмаки со сложившимися гармошкой задниками. Видавшая виды дутая болоньевая куртка имела прореху на локте, откуда выглядывал комковатый синтепон.

Оценив явное несоответствие внешнего вида трупа и валявшейся рядом бутылки из-под виски, Иван Федорович тяжело вздохнул, встал с земли, отряхнул промокшие брюки, достал из кармана телефон и позвонил в полицию.

Глава первая

Зубов залил кипятком чайный пакетик, оставшийся в чашке с вечера и сейчас выглядевший сиротливо скукожившимся, обхватил чашку ладонями, переплетя пальцы, подошел к окну и уставился на чернеющий внизу небольшой пятачок двора. Окна его съемной квартиры выходили в классический петербургский двор-колодец, из которого виднелись только небольшой прямоугольник неба, серые крыши с торчащими телевизионными антеннами и соседские окна, такие же старые, облезлые и рассохшиеся, как и то, перед которым он сейчас стоял.

Если снимать квартиру, то уж лучше поближе к работе. Следственный комитет по Адмиралтейскому району Санкт-Петербурга, где вот уже четыре года работал майор Зубов, располагался на проспекте Римского-Корсакова, а выделенная из коммунальной квартиры двушка – на углу улицы Декабристов и набережной реки Пряжки, так что идти до работы было минут семь, да и то если без спешки, а Алексей Зубов ходил быстро.

До Питера он два года проработал в Москве, но к ее ритму жизни так и не привык. Да и купить в столице собственное жилье было совсем уж из области фантастики. С Питером в этом плане попроще. С того момента, как он уехал из своего родного города, прошло уже шесть лет, и за это время приезжал туда Зубов всего трижды. В первый – на похороны мамы, во второй – чтобы вступить в права наследства и в третий – чтобы продать квартиру, этим самым наследством являвшуюся. Больше Алексея там ничего не держало.

Средства, полученные от продажи их с мамой трешки в центре приволжского областного центра, он вложил в двухкомнатную квартиру в одном из новых микрорайонов Питера, вот только добираться оттуда на работу было слишком долго и муторно. Именно поэтому свою квартиру Зубов сдавал, а жил в съемной, недалеко от работы, и этот расклад его полностью устраивал.

Кроме того, новая квартира была до зубовного скрежета похожа на ту, в которой шесть лет назад в одночасье закончилась его жизнь, а потому находиться в ней больше пятнадцати минут Зубов не мог физически. Неистово стучало сердце, Алексей начинал задыхаться, бледнеть и чуть ли не терять сознание, что для такого здорового лба выглядело довольно комично. Не к лицу мужику, да еще и майору, такая чувствительность. Вот только поделать с ней Зубов ничего не мог, как ни пытался.

Мама, когда еще была жива, уверяла, что время лечит, но то ли эта мудрость не работала вообще, то ли пасовала только в отношении его, Алексея Зубова. Время шло, а легче не становилось. Ни капельки. Он сделал глоток чаю и снова посмотрел в окно, где по карнизу ходил важный толстый голубь.

Мама всегда гоняла голубей, стучала по стеклу, грозно кричала «кыш», уверяя, что голубь на окне – к несчастью, вот только ничего такого с Зубовым приключиться больше не могло. Все его несчастья давно случились, а значит, и гонять голубей было совершенно незачем. Наоборот, Зубов их прикармливал, кроша через форточку оставшийся подсохший хлеб.

Вскрывшаяся болезнь Анны. Смерть мамы. Вот и все его несчастья. Впрочем, ему хватило. Мысль об Анне оказалась неожиданной, резкой и, как всегда, больно полоснула по нервам. Во всем, что касалось Анны, они оставались оголенными. Интересно, сколько он о ней не вспоминал?

Зубов прикрыл глаза. Да, наверное, с конца зимы. С годовщины того самого дня, когда он узнал, что его любимая женщина – серийная убийца, психопатка с раздвоением личности[1]. Впрочем, он и до этого знал, что Анна не такая, как все.

Она казалась ему инопланетянкой. Земной и в то же время необычной женщиной. Вроде и из плоти и крови, но с примесью чего-то потустороннего. Анна всегда одновременно была здесь и как будто не здесь. Противоречие, которое цепляло особенно сильно из-за того, что он никак не мог его разгадать. А когда разгадал, то чуть не умер от болевого шока.

В одночасье его жизнь, полная счастья, любви и надежд, рассыпалась у него в руках, обрушилась гигантским оползнем под ногами. Вместо прошлого зияла черная, полная жирных червей яма, которая засасывала тогда еще капитана Зубова, лишая его способности сопротивляться. Будущее не просматривалось вообще, потому что в нем не могло быть ничего, кроме отчаяния.

Друг и коллега Сергей Лавров, на долю которого тоже выпало немало испытаний, уверял тогда, что рано или поздно снедающая его темнота кончится, а жизнь нет. Она пойдет дальше и будет прекрасна, несмотря ни на что. Мол, даже не сомневайся. Но Зубов все равно сомневался и правильно делал. Жизнь действительно шла дальше, вот только прекрасной ее никак нельзя назвать даже в первом приближении.

Алексей открыл глаза, отметил, что унылая картинка за окном не изменилась, глотнул еще чаю. Зазвонил телефон, и он потянул его из заднего кармана джинсов, отметив, что столь ранний звонок, а на часах еще нет и семи, не может нести ничего, кроме неприятностей.

На телефоне высветилось имя Виктора Николаевича Дорошина, человека-легенды, полковника в отставке, а ныне эксперта по поиску украденных антикварных ценностей. Дорошина Алексей уважал и пару раз тому помогал, когда расследования Виктора Николаевича касались Питера и его окрестностей. В последний раз они общались больше года назад, так что теперь оставалось только гадать, какая нужда привела полковника к майору в этот раз.

– Доброе утро, Виктор Николаевич, – сказал Зубов и отставил чашку, потянулся за лежащим на столе блокнотом и ручкой, готовясь записывать.

– Привет, Леш. Не спишь? Надеюсь, не разбудил?

– Нет, я уже на работу собираюсь.

– Вот я и решил позвонить до работы. Во первых строках моего письма, с днем рождения тебя.

Зубов вздрогнул, отнял телефон от уха и с изумлением посмотрел на экран, где высвечивалась сегодняшняя дата. Точно, у него же сегодня день рождения. И как он, спрашивается, мог об этом забыть? Впрочем, день как день, точно такой же, как и все остальные. Подарков жизнь все равно не подкинет.

– Спасибо, Виктор Николаевич. Приятно, что вы помните. Тронут.

Последнее слово опять прошлось по нервам ожогом воспоминания. Это Анна была «тронутая» и вот уже шесть лет проходила принудительное лечение в специализированном – читай: тюремном – отделении психиатрической больницы. Первое время, еще живя в Москве, Зубов периодически наводил справки о том, как она, а потом перестал, потому что Анне это совсем не нужно, а ему доставляло только лишнюю боль, и без того нестерпимую.

– Здоровья тебе, Леха, и душевного спокойствия, а все остальное приложится. – Голос Дорошина выдернул его из ненужных воспоминаний. – А теперь прости, но перейду к делу.

Зубов против воли улыбнулся. Ясен пень, что отставной полковник позвонил не просто его поздравить. Что ж, так даже лучше. Все дела, которые вел Дорошин, оказывались необычными и будоражили воображение, выдергивая из повседневной рутины. Нет, он действительно будет рад, если ему удастся помочь Виктору Николаевичу.

– Слушаю.

– Один из жителей вашего славного города продает на «Авито» картину Малевича. Уверяет, что подлинную, поскольку у него на руках есть заключение эксперта. Но я что-то сомневаюсь, что подобное возможно.

– Простите, где продает?

– В том-то и дело, что на «Авито». То есть работа такого уровня выставлена на продажу не через аукционный дом и даже не через галерею, а на сайте бесплатных объявлений, что само по себе нонсенс. Так еще и цена подозрительная. Чувак просит пятьсот миллионов рублей, хотя подлинник Малевича должен стоить в два раза дороже.

Упоминание о живописи опять стало ударом тока, как будто Зубов невзначай зажал в кулаке оголенный провод, находящийся под напряжением. Анна была художницей и работала в частной картинной галерее. Будучи собой, она писала яркие, полные жизни натюрморты с гранатами, персиками и виноградом. Когда же на поверхность вырывалась ее субличность, то из-под кисти выходили жуткие картины, подсказанные больным сознанием. От одного взгляда на них на голове начинали шевелиться волосы. С тех пор все, что имело отношение к искусству, вызывало у Алексея Зубова непреодолимое отвращение.

– Картина называется «Супрематизм», – продолжал между тем полковник в отставке Дорошин, даже не представляя, какие муки причиняет собеседнику. – Холст. Масло. Размером девяносто на семьдесят девять сантиметров. Возможен разумный торг, а также обмен или бартер на недвижимость. В характеристиках указано, что картина в состоянии б/у, прописано отсутствие комиссионных.

– И что? У вас вызывает сомнение факт существования такой картины? – проскрипел Зубов и откашлялся, чтобы вернуть голос.

– Да нет. Такая работа, как «Супрематизм», у Казимира Малевича действительно существует. Создана в середине 1910-х годов и имеет несомненное музейное значение. В объявлении приложены фотографии экспертного заключения от Государственной Третьяковской галереи за подписью заведующей научной экспертизой Лидии Гладышевой и ведущего научного сотрудника отдела живописи второй половины XIX – начала XX века Марии Вальковой, которая утверждает, что полотно подлинное. Мол, были проведены стилистический, технологический, рентгенографический, химический анализ и сравнительный анализ с эталонными произведениями Малевича из собрания Третьяковской галереи.

– Тогда что вас смущает?

– То, что в Третьяковской галерее не проводят экспертизу сторонних картин. По крайней мере, сейчас. Конечно, в нулевые годы это было возможно, но старая экспертиза и заниженная стоимость говорят о том, что с большой долей вероятности это подделка. Подлинный супрематический Малевич такого размера и этого времени должен стоить от десяти миллионов долларов. В документе вдобавок допущена грубая ошибка – Казимир Малевич назван художницей. Да и экспертизы за подписью Гладышевой и Вальковой никогда сильно не котировались. В свое время они выпустили огромное количество документов на неподлинные вещи. Если бы экспертизу делали настоящие специалисты по Малевичу, то под документом стояли бы совсем другие фамилии. Да и любая экспертиза действует только пять лет со дня выдачи. Это общее правило продаж и для галерей, и для частников.

– Что от меня требуется? – Зубов решил перейти к конкретике, потому что в ухо ему ввинчивался параллельный звонок, и он уже был с работы, а следовательно, означал что-то серьезное. Вряд ли коллеги трезвонят в семь утра, чтобы поздравить его с днем рождения.

– Для начала пробей по номеру телефона в объявлении владельца. Собери по нему все, что сможешь. Раз человек выложил картину за такие деньги, значит, у него у самого есть сомнения, что это Малевич. Ну или он просто в живописи ничего не понимает.

– Я тоже не понимаю, – снова проскрипел Зубов.

Параллельный звонок в ухе становился все более настойчивым. Точно что-то случилось.

– Этот же самый пользователь, только в другом объявлении, продает два бриллианта весом в десять и сорок шесть карат, а также крупный природный изумруд. Такое, знаешь ли, тоже не на каждом углу валяется. Надо понять, что за чувак, откуда взялся, чем дышит.

– Сделаю, – пообещал Зубов. – Постараюсь сегодня же.

– Спасибо, Леша. А я на основании твоей информации уже приму решение – ехать мне в славный город на Неве в командировку или остаться с женой и детьми. Они меня и так редко видят.

– Я позвоню, как только будет информация. А пока, Виктор Николаевич, вы простите, но мне коллеги по параллельной линии телефон обрывают.

– Тоже поздравить хотят, – хмыкнул Дорошин. – Ладно, Леша, не отвлекаю больше. Спасибо, что согласился помочь, и еще раз с днем рождения.

Распрощавшись с Дорошиным, Зубов нажал кнопку приема второго звонка. В трубке послышался недовольный голос следователя Никодимова, которого весь отдел звал Нелюдимовым в силу особенностей характера.

– Ты чего трубку не берешь? Спишь, что ли? – набросился на Алексея тот.

– Разговаривал, – коротко объяснил Зубов, не собираясь вдаваться в детали. Если коллеги не помнят о его дне рождения, то и слава богу.

– Собирайся. За тобой машина ушла. Труп у нас.

– Где?

– Неопознанного мужика без документов нашли привязанным к ограде Университета технологии и дизайна.

– Мертвого?

– Белого-белого, совсем холодного, – с претензией на юмор ответил Никодимов. – Говорю же, труп у нас. Ты чего, не проснулся еще? Соображай быстрее.

Да, весело начинается день рождения, ничего не скажешь. Впрочем, никаких приятных сюрпризов от жизни майор Зубов не ждал. Ни в день рождения, ни вообще. Заверив Никодимова, что он проснулся и все понял, Зубов отключился, засунул телефон обратно в карман джинсов, сполоснул чашку и начал споро собираться на выезд, не забыв прихватить с собой и блокнот, одна из страниц которого была заполнена записями, сделанными за время разговора с Дорошиным.

* * *

Труп на заборе оказался какой-то не такой. Странный. Хотя может ли труп быть правильным, тоже еще вопрос. Мужик, привязанный за горло к решетке забора веревкой, оставался неопознанным. При нем не нашли никаких документов, только дорогая бутылка из-под виски, с которой, разумеется, сняли отпечатки пальцев. Если повезет, то картотека даст ответ на вопрос, кто этот потерпевший. Еще на покойнике не было носков. Туфли, когда-то довольно дорогие, а сейчас изрядно стоптанные, надеты на босые ноги, кстати, чистые и с ровными подстриженными ногтями. То есть не бомж.

– Криминал? – с надеждой в голосе спросил Зубов у эксперта Ниночки Шаниной.

Облик Ниночки никак не вязался с ее ежедневными обязанностями. Была она высокой, субтильно сложенной красавицей, ровесницей Зубова, воспитывающей десятилетнего сына. Имела томный волоокий взгляд, пышные кудри до середины спины, тонкую талию и тридцать четвертый размер ноги.

Со спины ее вообще можно было принять за школьницу, но при этом Ниночка Шанина считалась профессионалом в своей сфере, причем одним из лучших в Питере, все тяготы профессии, включая ночные дежурства, несла с достоинством, никогда не жалуясь и не увиливая, работала споро, точно и качественно. В отделе ее ценили.

Ниночка была в разводе, но не в постоянном поиске. В отношениях она ценила качество, а не количество, поэтому на служебные романы и случайные встречи не разменивалась, да и вообще охотницей не слыла. Это ее качество Зубов, находящийся в глухой обороне, тоже ценил безмерно.

Когда он еще только перевелся в Питер и пришел на работу в отдел, то был удостоен Ниночкиного интереса. А что? Высокий, ладный, холостой, не обремененный детьми, не дурак, не карьерист, не мерзавец. Спокойный, ироничный, немного замкнутый, но вежливый с людьми.

После того как Зубов мягко, но непреклонно дал понять, что на него в этом плане рассчитывать не стоит, они с Ниночкой быстро подружились. Если, конечно, верить, что дружба между мужчиной и женщиной возможна в принципе.

– На первый взгляд, нет, – откликнулась на его вопрос Ниночка. – Точнее позже скажу.

– Что значит «нет»? – К ним подошел следователь Никодимов. – А за шею к забору он сам себя привязал, что ли? Или просто скопытился по неизвестной причине, а потом какой-то шутник нашел труп и его подвесил?

– Говорю же, позже, – чуть повысила голос Шанина. – Но пока все выглядит так, как будто наш мистер Икс решил таким экстравагантным образом покончить с собой. Проще говоря, повесился, предварительно выпив бутылку виски для храбрости. Ничего экстраординарного.

– А виски-то он недешевый выбрал, – подал голос оперативник Костя Мазаев, новичок, пришедший в отдел только этим летом, сразу после окончания университета, и старательно обучавшийся азам сыскного дела. – Выглядит небогатым человеком, одежда дешевая, поистрепавшаяся, а перед смертью взбадривал себя односолодовым «Макалланом», полтинник тыщ бутылка.

– А ты что, разбираешься? – покосился на Мазаева следователь.

– Отец разбирается. Научил, – коротко бросил в ответ Костя.

Все в отделе знали, что Костин отец возглавляет один из федеральных медицинских научно-исследовательских центров, являясь профессором и академиком РАН, но никакой протекции Костя не допускал и собственную карьеру строил начиная с самых низов, что вызывало уважение. По крайней мере, у Зубова.

Что ж, объяснение Ниночки, если его подтвердит вскрытие, кажется вполне разумным. А что касается дорогого виски, так мог же весьма небогатый человек, принявший страшное решение уйти из жизни из-за того, что не справляется с навалившимися проблемами, захотеть хотя бы последний час прожить широко, ни в чем себе не отказывая, потратив все имеющиеся деньги на элитный алкоголь.

– Костя, Алексей, надо бы дома соседние обойти. Показать фотографию погибшего. Может, кто опознает. Если он и впрямь самостоятельно решил повеситься, то вряд ли забрел далеко от дома. Этот университет – не культовое здание или сооружение, чтобы на нем ритуальное самоубийство совершить. Скорее всего, мужик просто шел мимо, увидел подходящий забор и накинул удавку.

– Я обойду, – тут же вскинулся Мазаев. – Просто надо подождать пару часов.

– Зачем? – не понял Никодимов.

– Так чтобы бабушки на лавочки вышли. Они по утрам в магазин ходят, а потом присаживаются поболтать у подъездов. Ненадолго, потому что холодно уже, но все же. И еще мамы с детьми на детские площадки выходят, но это тоже часов в десять, не раньше.

Логика в его словах была, прямо скажем.

– А ты, я вижу, знаток человеческих душ, – ухмыльнулся Никодимов.

Все знали, что Мазаев его раздражает. Зубов подозревал, что причиной подобной антипатии является банальная зависть к Костиной молодости, происхождению и врожденным талантам, но факт оставался фактом.

– У меня сестра учится по специальности «Юридическая психология», – спокойно ответил Костя, – и я добираю по ее программе то, что сам не проходил. Курс социальной психологии в том числе.

– Учиться, значит, любишь. – Никодимов смотрел недобро. Волком глядел, если честно.

– Люблю. – Костя, казалось, не замечал открытой агрессии. – Это интересно, а еще полезно. Углубленное изучение психологических аспектов, связанных с юридической системой и правовой практикой, позволяет развить навыки анализа и понимания человеческого поведения. Сестра моя хочет стать профайлером, то есть составлять психологические профили преступников, давать оценку рисков рецидива, а также оказывать помощь жертвам, а меня в первую очередь интересуют психологические аспекты свидетельских показаний.

– Ну-ну. Умный ты больно, как я погляжу. Мне все равно, во сколько ты пойдешь искать мамаш в песочницах и бабок на скамейках, но к часу дня жду отчет о проделанной работе.

– Будет, – коротко ответил Костя.

Ниночка закончила осмотр места происшествия, и тело увезли в морг, на судебно-медицинскую экспертизу. Костя двинул в сторону стоящей рядом школы, сотрудники которой могли что-то видеть или слышать, чтобы поговорить с ними до того, как приступить к обходу жилых домов, а Алексей направился к нашедшему тело охраннику университета, который топтался неподалеку, переминаясь с ноги на ногу. Вид у него был замерзший и несчастный.

– Мне бы домой, – робко обратился он к Зубову. – Смена уже два часа как кончилась. А к нам сегодня внуков привезут. Я, конечно, жену предупредил, что тут такое дело, но хотелось бы поскорее.

– Я вас надолго не задержу, – успокоил его Зубов. – Итак, расскажите, при каких обстоятельствах вы обнаружили труп.

Охранник, в документах которого значилось, что зовут его Иваном Федоровичем Базыкиным, рассказывал, а Зубов записывал в свой блокнот его показания, довольно связные и толковые. После Базыкина Зубов переговорил и с его сменщиком Витьком, пройдя для этого в комнату охраны.

Витек, впрочем, ничего к сказанному Иваном Федоровичем добавить не мог, потому что последние сутки провел на платной парковке, на которой также трудился охранником, а в университет пришел без пяти семь утра, не найдя напарника на рабочем месте, поскольку Базыкин уже ждал приезда вызванной им полиции рядом с трупом.

Мертвого мужчину ни Иван Федорович, ни Витек не знали. Начальник управления комплексной безопасности университета его также не опознал, а приключившимся инцидентом был весьма раздосадован, поскольку к самому учебному заведению труп никакого отношения иметь не мог и очутился на его территории по чистой случайности. Весьма неприятной.

– Нет бы ему в другом месте повеситься, – в сердцах сказал он.

И Зубов его понимал.

В отдел Алексей приехал, когда часы показывали одиннадцать утра. До возвращения Кости, который мог принести в клювике какую-то полезную информацию, а также до результатов вскрытия, о которых обещала сразу оповестить Ниночка, делать ему было особо нечего, а потому Зубов с чистой совестью погрузился в выполнение обещания, данного Виктору Николаевичу Дорошину.

Ссылку на нужное объявление полковник ему прислал сразу после разговора, так что сейчас Алексей просто кликнул по ней и перешел на «Авито», где действительно красовалось извещение о выставленном на продажу полотне Казимира Малевича ценой в пятьсот миллионов рублей. В живописи, впрочем, как и в литературе, Зубов не очень разбирался, а потому, в отличие от Дорошина, не понимал, много это или мало.

Для него почти полмиллиона были вполне приличными деньгами, которые он по доброй воле ни за что не отдал бы за такую непонятную мазню, как картины Малевича. С перечнем работ художника он перед звонком ознакомился в интернете, чтобы, представляясь потенциальным покупателем, не выглядеть совсем уж откровенным лохом.

О Малевиче он, конечно, знал и раньше. Даже самый необразованный человек хотя бы раз в жизни слышал о знаменитом «Черном квадрате», но этим знания Алексея Зубова и ограничивались. Сейчас, быстро пролистывая страницы в интернете, он читал о том, что Казимир Северинович Малевич стал основоположником целого направления в авангардистском искусстве, которое называлось так же, как и выставленная на продажу картина. Супрематизм.

Оно было основано в 1915 году и представляло собой, Зубов два раза перечитал, чтобы лучше понять, разновидность геометрического абстракционизма. Видимо, термин обозначал различные комбинации разноцветных плоскостей, а также кругов, квадратов, прямоугольников и прямых линий, которые, как ни вглядывался Алексей, никак не хотели превращаться во что-то осмысленное и понятное человеческому глазу.

Само слово «супрематизм» означало доминирование и превосходство цвета над другими свойствами живописи. И подобные картины, по мнению Малевича, освобождали краски от служения другим целям и являли собой служение чистому искусству, где творческая сила человека и природы становились равными.

Последний пассаж Алексей снова перечитал два раза, чувствуя, как у него снова неудержимо портится настроение. Во всем этом нагромождении слов Анна была как рыба в воде, а он, Алексей Зубов, моментально ощущал себя тупым необразованным мужланом, коим, несомненно, и являлся.

Чтобы не думать об Анне, он быстро набрал указанный в объявлении номер. Ответили ему моментально, как будто владелец полотна сидел с телефоном в руке и смотрел на экран в ожидании, пока ему позвонит именно Зубов.

– Аллоу, – баритон в трубке был приятным и прекрасно поставленным.

– Здравствуйте, я звоню по вашему объявлению.

– По какому именно?

Голос в трубке просто излучал благожелательность.

– Картина Малевича.

– О, интересуетесь авангардизмом?

– Не особо. Друг, живущий в Москве, попросил посмотреть полотно, проверить документы подлинности и оценить состояние. В объявлении сказано, что картина б/у, вот степень этого самого б/у и хотелось бы понять.

Алексей Зубов предпочитал не врать там, где без этого вполне можно обойтись. Врать всегда слишком энергозатратно. Помнить еще, что именно соврал. Зачем, если в большинстве случаев и правда прекрасно работает?

– Ясно. Когда бы вы хотели подойти?

Сработала и в этот раз. Его объяснение никакого напряга у продавца не вызвало.

– Простите, как к вам обращаться?

– Савелий Игнатьевич.

– Очень приятно. А я – Алексей. Савелий Игнатьевич, я мог бы осмотреть полотно сегодня? – Зубов бросил короткий взгляд на часы, прикидывая время: – Скажем, часиков в семь вечера.

Если ему повезет и найденный труп будет по результатам экспертизы признан самоубившимся, то часам к шести можно спокойно уехать с работы. Плюс час на дорогу, где бы этот самый Савелий Игнатьевич ни жил. Конечно, о том, чтобы наведаться к покупателю и посмотреть на Малевича своими глазами, они с Дорошиным не договаривались, но чтобы собрать о продавце всю информацию, адрес все равно был необходим. А ехать или не ехать на встречу, можно решить позже. Особенно если человек на заборе окажется не самоубийцей, а жертвой.

– Вполне. Записывайте адрес.

Тут Зубову снова повезло. Или это Дорошину повезло, если с другой стороны смотреть. Собеседник назвал ему один из домов в переулке Бойцова, практически напротив того места, где сегодня утром нашли труп неизвестного. То есть ехать никуда и не надо.

Договорившись о встрече и распрощавшись, Алексей приступил к сбору имеющейся в базах информации о неведомом ему пока Савелии Игнатьевиче, живущем в переулке Бойцова. К счастью, имя-отчество у продавца сомнительного Малевича было редким, так что необходимые сведения удалось получить быстро.

Савелий Игнатьевич Волков оказался оперным певцом, в силу возраста, разумеется, бывшим. Недавно ему исполнилось шестьдесят шесть лет, жил он в принадлежащей ему четырехкомнатной квартире по тому самому адресу в переулке Бойцова, куда следовало к семи часам вечера прибыть майору Зубову.

Квартира, Зубов проверил, находилась в его единоличном владении, и прописан в ней Волков тоже был в одиночестве. Никаких правонарушений за ним не числилось, даже штрафов. Впрочем, водительских прав Савелий Игнатьевич не имел, автомобиль за ним не значился, зато была дача в Сестрорецке, оставшаяся еще от родителей.

Может, и Малевич оттуда же? А что? Жил себе человек, трепетно хранил семейную реликвию, а в старости поприжало с деньгами, вот и решил продать. Какие там у оперных певцов пенсии? Второе объявление, поданное по принадлежащему Волкову телефону, то самое, в котором предлагались к покупке бриллианты и изумруд немалого веса, смущало Зубова. Хотя, может, и они тоже остались от родителей-бабушек-дедушек? Вот только зачем пожилому одинокому человеку в одночасье понадобились такие деньги?

Цена «маленького» бриллианта в десять карат на рынке начиналась от трех миллионов рублей, и это за не очень качественные камни по чистоте и прозрачности. Зубов поискал предложения на бирже. Цена имевшихся в наличии бриллиантов в десять карат колебалась от четырнадцати до шестнадцати тысяч долларов, то есть в среднем составляла пятнадцать миллионов рублей. По сравнению с ценой на Малевича очень скромно.

Зато цена бриллианта в сорок шесть карат вполне «тянула» на пятнадцать-двадцать миллионов долларов, то есть от полутора до двух миллиардов рублей. Природный изумруд же вообще нельзя точно оценить, потому что его размер в объявлении Волков не указал. Странный набор для продажи, если честно.

До конца рабочего дня Зубов ломал голову, как при разговоре с Волковым перейти от Малевича к камням? По легенде, его же интересовала именно картина. Да и Дорошин просил выяснить именно о ней. Никакие бриллианты с изумрудами его не интересовали. Зато сыщицкий азарт Зубова в гораздо большей степени подогревался именно вторым объявлением. Он и сам не понимал почему. В конце концов, в бриллиантах и изумрудах он разбирался так же слабо, как и в живописи. Никак не разбирался, если быть точным.

О результатах своих изысканий Зубов сообщил Дорошину скупо и четко, уточнив, идти ли ему на назначенную встречу. Для себя он решил, что пойдет в любом случае, потому что любопытные объявления, данные господином Волковым, будоражили его, не давали покоя, царапали изнутри. Но Дорошин идею с визитом принял благосклонно и даже с благодарностью, подробно проинструктировав Алексея, как себя вести во время осмотра картины и что спрашивать.

До назначенного времени оставалось четыре часа, когда в кабинете появился Костя Мазаев. Выглядел он уставшим, но довольным.

– Раздобыл что-нибудь? – проницательно спросил у него Зубов.

– И да и нет. В близлежащих домах никто нашего потерпевшего не опознал. Я заглянул в управляющую компанию, на всякий случай, некоторых своих жильцов они же знают, особенно таких…

Костя замялся, подбирая нужное слово.

– Неблагонадежных, – кивнул Зубов. – Наш повешенный выглядит как человек, у которого вполне себе могут быть долги по квартплате.

– Вот и я так решил. Но нет, в УК он не на карандаше, как говорится.

– Но ты все-таки что-то нашел. Иначе бы не сиял как медный пятак.

– Нашел, – торжествующе улыбнулся Костя. – Я дождался, пока у младших школьников уроки закончатся. Рассудил, что их родители забирать со всей округи придут. Ну и бабушки с дедушками. А родителей же сейчас внутрь школы не пускают, они на улице ждут, вот я и подошел за пятнадцать минут до конца последнего урока.

Зубов подался вперед, чувствуя, что начинается самое интересное.

– И?

– И одна из бабушек, которая внука ждала, сказала, что видела похожего мужчину, приходящего в их дом. Но не живущего в нем, а именно приходящего. Видимо, в гости. Но достаточно часто.

– И какой же это дом? – Зубов улыбнулся, потому что смотреть на довольного результатами своей работы Костю без улыбки невозможно.

Услышав знакомый адрес в переулке Бойцова, Зубов даже не удивился. Почему-то он с самого утра был готов к такому повороту событий. Тот зудящий интерес, который вызвало у него поручение Дорошина, не мог быть случайным. Это работала интуиция, качество, хорошо знакомое каждому сыщику. Если он настоящий сыщик, конечно.

– В общем, сейчас доложусь Нелюдимову, чтобы тот лишнее не орал, и можно идти с обходом в этот дом. Искать квартиру, в которую ходил потерпевший. Так и определим его личность.

– Ты погоди, – остудил пыл Мазаева Зубов. – То есть Никодимову доложиться, конечно, надо, а вот соваться в тот дом пока не следует. Давай сначала убедимся, что убиенный сам на ограде повесился. А то если выяснится, что ему помогли, то тот человек, к которому он регулярно наведывался в дом на Бойцова, из свидетеля может превратиться в подозреваемого. И тогда наша задача его не спугнуть.

– Так это ждать надо. – В голосе Кости прозвучало разочарование. – Судебно-медицинскую экспертизу назначают не раньше чем через двенадцать часов после смерти. А наш покойник, по словам Ниночки, отошел в мир иной в районе четырех часов утра. Так что двенадцать часов только-только истекли. Труп неопознанный, такие в работу берут в последнюю очередь. А в морге тоже люди трудятся, они домой хотят. Так что звонить экспертам стоит не раньше завтрашнего утра. Про официальный акт вскрытия я даже и не говорю.

– Костя, терпение – качество, полезное для сыщика. Так что ты его тренируй, – назидательно сказал Зубов. – Завтра так завтра. Но у меня для тебя есть хорошая новость. Я сегодня вечером иду в этот самый дом. Официально ничего выяснить не смогу, потому что иду туда «под прикрытием», что ли. Но покручусь и на окрестности посмотрю.

– А вы туда по этому делу идете? – В голосе Кости теперь звучала профессиональная ревность. – Вы тоже вышли на этот адрес в связи с нашим покойником? Как?

– Нет, я иду туда по совсем другому делу, – успокоил его Зубов. – Точнее, это вообще не дело. Просто старый приятель попросил об одолжении. Мне нужно там переговорить с одним человеком.

– А вдруг он нашего покойника знает?

– Вряд ли, – покачал головой Зубов. – Мой визави – в прошлом оперный певец и весьма небедный человек, владеющий ценными живописными полотнами. К нему такая голытьба ходить в гости не может.

– Ну, может – не может, это бабушка надвое сказала, – разумно возразил Костя. – У нашего оборванца откуда-то взялся «Макаллан» стоимостью в среднемесячную зарплату… И взять он его мог только у кого-то состоятельного. Оперный певец вполне подходит.

– Думаю, что этот певец – не единственный состоятельный человек в доме. Но я обещаю, что буду держать ухо востро. И если что-то выясню, сразу тебе позвоню. А пока иди к Никодимову. Кстати, ему о моем визите в дом на Бойцова говорить не обязательно. Это дело частное. Никодимову без надобности.

Ровно в девятнадцать часов Алексей Зубов стоял перед старинной, еще двухстворчатой дверью в нужную ему квартиру на четвертом этаже. Повторив в уме обговоренную с Дорошиным легенду, он нажал на кнопку звонка и прислушался к раздавшейся внутри мелодичной трели.

Затем послышались шаги, быстрые и какие-то легкие, что ли. По крайней мере, они вряд ли могли принадлежать шестидесятишестилетнему хозяину квартиры. Дверь распахнулась, и Зубов поздравил себя с тем, что не ошибся. На пороге стояло юное создание с небольшим колечком в носу и сотней косичек, собранных в высокий хвост на макушке. Девушка.

– Здравствуйте, – провозгласило создание, – вы к дяде Саве?

– Я к Савелию Игнатьевичу Волкову, – откашлявшись, сообщил Зубов. – Мы с ним договаривались о встрече.

– Да? – Девушка, казалось, удивилась. – Тогда проходите, пожалуйста. Дяди Савы нет дома. Но если вы говорите, что он назначил вам встречу, значит, он вот-вот придет. Дядя Сава ужасно пунктуальный.

Немного подумав, Зубов шагнул через порог. То, что хозяина квартиры нет дома, еще и лучше. Будет время немного осмотреться.

Прихожая оказалась длинным, уходящим вглубь квартиры коридором, не выглядевшим тесным благодаря высоким потолкам и светлым с тиснением обоям. Ремонт здесь был не совсем свежим, но сделанным относительно недавно, не больше пяти лет назад, и весьма дорогим.

На стенах Зубов увидел развешанные картины, а на тумбочке, отделявшей зону собственно прихожей от той части коридора, что вела в комнаты, стояла красивая и видно, что очень дорогая ваза. Да, господин Волков явно не бедствовал.

– Снимайте обувь и проходите, – скомандовала девица. – Вам куда удобнее? На кухню или в гостиную?

– А вам?

– Да мне без разницы. – Девица с колечком в носу независимо повела плечиком. – Если на кухню, то могу вам чаю предложить.

Вообще-то, Зубов предпочел бы оказаться в гостиной. Вдруг нужный ему Малевич висит там и можно будет осмотреть его в отсутствие хозяина.

– Я не хочу чаю, – сказал он. – А вы пейте на здоровье. Давайте я в гостиной подожду.

Девица, одетая в джинсы, такие широченные, что под ними легко можно спрятать что угодно, например небольшого размера арбуз, провела Алексея в гостиную и ушла, плавно покачивая бедрами. Оставшись один, он с интересом стал оглядываться по сторонам. Комната, в которой он находился, выглядела богато и очень представительно. Главным ее акцентом был рояль, не пианино, а именно рояль, стоящий у окна. Зубов никогда не видел в квартире рояля.

Все стены комнаты увешаны картинами. Зубов подошел поближе. В живописи он, конечно, ничего не понимал, но на Айвазовского и Шишкина это, прямо скажем, не похоже. И на Малевича тоже. Интересно, и где Волков держит то самое полотно, которое собирается продать? Не в кладовке же.

В дальнем от окна углу стоял большой, довольно удобный диван, а рядом кресло, кожаное, тоже с виду очень комфортное. Не зная, что делать дальше, он уселся в него, продолжая оглядываться по сторонам. Так прошло минут десять. И сколько еще ждать? Не очень-то это похоже на пунктуальность, о которой говорила девица.

Как будто услышав его мысли, она снова появилась на пороге – нахмуренная.

– Ничего не понимаю. Дяди Савы до сих пор нет, хотя мы договаривались, что я сегодня заеду. Да и вы говорите, что вам назначено.

– Может быть, позвонить? – предложил Зубов.

Девица пренебрежительно фыркнула.

– Вы думаете, я до сих пор этого не сделала? Я позвонила сразу, как только вы пришли, но дядя Сава не берет трубку. Мне это не нравится. Может быть, пора обзванивать больницы?

Она не произнесла слова «морги», но Зубов подумал именно о том, что в судебном морге в относительной близости к этому дому сейчас лежит неопознанный мужской труп, до которого, возможно, тоже кто-то не может дозвониться. Вряд ли это мог быть господин Волков. Ему шестьдесят шесть, а найденному мужчине в районе пятидесяти, но все же совпадение нехорошее.

– Не надо пока никуда звонить, – сказал он чуть громче, чем следовало. – Давайте пока просто подождем.

– Хорошо, – покладисто согласилась девица. – А вы, вообще, кто?

– Покупатель, – подумав, сообщил Зубов. – Потенциальный. Ваш дядя дал объявление в интернете о продаже картины Малевича. Вы что-нибудь об этом знаете?

Девица осмотрела его с ног до головы критическим взглядом. В том, что взгляд был именно критическим, не оставалось ни малейших сомнений.

– Вы не очень-то похожи на человека, который может интересоваться Малевичем, – вынесла свой вердикт она.

Зубов внезапно разозлился. Тоже мне, чучело с кольцом в носу. Сама из племени мумбо-юмбо, а делает смелые выводы про человека, которого видит в первый раз в жизни. Впрочем, злость была качеством непрофессиональным, а потому усилием воли Зубов выключил ее, мило улыбнувшись девице.

– Я – нет. Но меня попросил мой хороший друг. Он живет в другом городе, так что ему нужно знать, имеет его поездка сюда смысл или нет.

– Я сейчас принесу вам картину. Чтобы вы могли составить первое мнение, пока дяди Савы нет.

Она вышла из комнаты и через пару минут вернулась, бережно неся в руках вставленное в раму полотно, на котором чередовались непонятные круги, квадраты и прочие цветовые пятна, от которых у Зубова тут же заболела голова.

– То есть вы в курсе, что ваш дядя ее продает? – спросил он.

– Конечно, в курсе. – Девица снова пожала плечами. – Что тут секретного. Но он мне не дядя. Мы вообще не родственники.

Зубов моментально напрягся. Не дядя? А что тогда эта фифа с пирсингом делает в квартире постороннего человека? И как, вообще, она сюда попала в его отсутствие? Или она его любовница?

Девица, казалось, снова прочитала его мысли.

– Это пошло, – заявила она, сердито вздернув нос. Довольно курносый.

Из-за носа, а еще формы лица, заметно сужающегося ото лба к подбородку, она казалась похожей на кошку. Еще в лице угадывалась какая-то едва заметная асимметрия, придававшая легкую загадочность. Это лицо хотелось рассматривать снова и снова.

– Это глупо и пошло считать любую встреченную женщину чьей-то любовницей. Дядя Сава – старинный друг моей бабушки. Точнее, моя бабушка всю жизнь дружила с Нюточкой. Со школы. И я в этом доме бываю с самого детства. И ключи у меня есть, еще с тех пор, когда я в институт поступила и училась тут, по соседству. Я тогда между парами забегала проведать Нюточку, потому что она болела очень, и мои визиты были кстати.

Выглядело это так, будто она перед ним оправдывается. Зубов никак не мог понять, с чего бы ей это делать. А еще он не понимал, кто такая Нюточка.

Институт неподалеку. Получалось, что девица училась в том самом Университете промышленных технологий и дизайна, на территории которого Зубов сегодня утром осматривал труп.

– Вы так-то не волнуйтесь, – сказал он примирительно. – Мне нет никакого дела до ваших взаимоотношений с дядей Савой. Кстати, вы бы попробовали позвонить ему еще раз.

Девица послушно достала телефон и набрала номер. Зубов услышал длинные гудки, но трубку по-прежнему никто не брал. И что ему делать? По-хорошему, нужно созвониться с Дорошиным и, пользуясь отсутствием хозяина, показать ему картину по видеосвязи. Если непонятная девица разрешит, конечно.

– Как вас зовут? – спросил он, чтобы наладить контакт.

– Велимира.

Видимо, на лице майора Зубова отразилось непонимание, потому что девица вдруг громко рассмеялась.

– Ну, вот так меня родители назвали. Мечтали, чтобы я повелевала миром. Архаичное восточнославянское имя. Не Катя и не Аня. Мне нравится.

Из всего, что она сказала, Зубов услышал только «не Аня». Вернее, услышал он и все остальное, но только это слово опять задело натянутые оголенные провода-нервы, заставив дернуться от электрического разряда. Он никогда не привыкнет. Никогда. И никогда не забудет.

– Простите, меня не интересуют ваши семейные подробности. – От испытанной боли он хамил, потому что иначе не мог с ней справиться. – Могу я позвонить своему другу и показать ему картину по видео? Мне бы не хотелось больше ждать. В зависимости от того, что скажет мой друг, я либо приду еще раз, либо новая встреча просто не будет иметь смысла.

– Пожалуйста, – снова пожала плечами девица и вышла из комнаты, чтобы не мешать.

Фу-ты ну-ты, нам не чужда душевная тонкость. Велимира. Ну надо же. Впрочем, похожая на кошку девица его совершенно не интересовала. Повернувшись к картине, которую она водрузила на диван, Зубов вытащил телефон и позвонил Дорошину.

Глава вторая

По видеосвязи ничего существенного полковник Дорошин сказать не смог. Видно было плохо, да и говорить приходилось вполголоса, чтобы не услышала скрывшаяся за дверями Велимира.

– Все же я склоняюсь к тому, что это подделка, – вздохнул Дорошин. – Так я, пожалуй, своему заказчику и скажу. В любом случае сделка крайне сомнительная, так что вкладывать в нее деньги, весьма немалые, я ему не порекомендую. Спасибо, Леша. Очень помог. Других просьб пока не будет, так что можешь покидать сей негостеприимный дом.

– Почему негостеприимный?

– А какой, если хозяин не явился на назначенную им же самим встречу. Впрочем, это уже не важно. Мой интерес к картине исчерпан. Еще раз благодарю.

Заверив Дорошина, что он всегда рад помочь, Зубов отключил телефон и спрятал его в карман. По большому счету теперь делать ему в этой квартире совершенно нечего, но уходить почему-то не хотелось. Всеми фибрами своей сыщицкой души майор чуял, что квартира эта вместе с ее непунктуальным хозяином имеет самое прямое отношение к сегодняшнему происшествию по соседству.

И как перейти к тому, что его действительно интересует? К счастью, девушка с косичками предоставила ему такую возможность.

– Ну что? Показали картину? – спросила она, появившись в дверях гостиной.

Лицо у нее было хмурое и какое-то встревоженное.

– Да, показал. Можете забирать, – сказал Зубов, сделав упор на слове «забирать».

Чуткое ухо Велимиры расслышало вложенный в интонацию смысл.

– Вас полотно не заинтересовало? Точнее, вашего приятеля.

Что ж, на сказанное она обращала внимание. Так и запомним.

– Нет, он уверен, что это не настоящий Малевич.

– Дядя Сава тоже в этом сомневается, – вздохнула Велимира. – Он все-таки неплохо разбирается в живописи. Он так и сказал дяде Борику, мол, могут быть неприятности, если выяснится, что это подделка. Но тот настаивал, чтобы дядя Сава все равно выложил этот лот на продажу. Это же его картина.

Так, в истории, помимо дяди Савы и Нюточки, появился еще и неведомый Зубову дядя Борик. Он лицом сыграл непонимание, и Велимира тут же охотно пояснила:

– Дядя Борик – младший брат Нюточки.

– А Нюточка?

– О! Простите, я как-то упустила из виду, что вы незнакомы с дядей Савой. Нюточка была его женой. А еще концертмейстером. Они много лет выступали вместе. Вскоре после выхода на пенсию она заболела. Рак желудка. Она несколько лет так мужественно боролась. И операция прошла успешно. Это было как раз тогда, когда я училась в институте и забегала к ним ее проведать. Я вам рассказывала.

Зубов кивнул, что помнит.

– Ну вот. А потом Нюточка все-таки умерла, и дядя Сава ужасно переживал. В ней была вся его жизнь. В ней и в музыке, а тут он в одночасье лишился и того и другого. Его страшно мучило, что он остался совсем один. Конечно, дядя Борик его не бросал, да и мы тоже, но все же это совсем не то. Вы же понимаете.

– А что же дети?

– У дяди Савы и Нюточки их не было. Дядя Сава очень много выступал, он в молодости был крайне известным, практически знаменитым. И ребенок в доме мог помешать, поэтому Нюточка пошла на такую жертву. Она всю свою жизнь положила на алтарь его карьеры. Зато они очень помогали племянникам. У Татьяны, младшей сестры дяди Савы, двое детей, Игоша и Олежка. А у дяди Борика – дочь Иринка. Правда, после развода бывшая жена запрещала ему с ней видеться.

От обилия имен у Зубова голова пошла кругом. Чтобы окончательно не запутаться, он выудил из звонкого потока одно, самое главное, поскольку именно оно имело отношение к фальшивому Малевичу.

– А этот Борик, которому принадлежит картина, он кто?

Велимира вдруг рассмеялась. Звонко, от души.

– Если бы вы хотя бы раз видели дядю Борика, то не задавались бы таким вопросом. В том-то и дело, что он никто. Точнее, в девяностые годы он был довольно успешным бизнесменом, раскрутившимся на торговле ваучерами, но потом прогорел на какой-то крупной сделке и лишился практически всего. Жена от него как раз тогда и ушла, забрав дочь. Квартиру, которую он купил, он им оставил. Жене с дочкой досталась вполне приличная трешка, а себе нашел комнату в коммуналке. Он очень сильно пил. Совсем опустился. Работал каким-то сторожем, лишь бы на бутылку хватало. Нюточка его всегда подкармливала. Денег не давала, знала, что пропьет, зато столовался он у них практически всегда.

Труп у ограды университета крайне подходил на подобное описание. Опустившийся, сильно пьющий человек, вхожий в дом, где можно раздобыть дорогой «Макаллан».

– Велимира, простите, а у вашего дяди есть виски?

– Он мне не дядя, я же вам объяснила. – Девица посмотрела на Зубова с легким осуждением. – Впрочем, я и сама не знаю, зачем вываливаю на вас эту семейную историю.

Еще не хватало, чтобы она замолчала.

– Нет, мне интересно. Так как у Савелия Игнатьевича с запасами виски?

– А вы что, выпить хотите? – Теперь в ее взгляде читалось презрение. – Но я тут не хозяйка, так что стаканчик не налью. Придется вам ждать дядю Саву. Хотя зачем, если картина вас больше не интересует?

– Нет-нет, выпить я не хочу. Мне просто интересно проверить одну свою догадку. Судя по окружающей обстановке, ваш дя… Савелий Игнатьевич – человек с тонким вкусом. Вот мне и стало интересно, распространяется ли это на выбор алкоголя тоже. Вы знаете, какой виски он предпочитает?

– Дядя Сава практически не пьет. Сначала он голос берег, а потом привычки так и не сформировалось. Он может вечером выпить бокал виски со льдом. И предпочитает односолодовые сорта. Например, «Макаллан».

Совсем горячо. Черт побери. Неужели он, Зубов, сейчас определит имя сегодняшней жертвы.

– Нет, я положительно начинаю беспокоиться. Куда мог подеваться дядя Сава? И почему он не берет трубку?

Девица достала телефон, потыкала в него наманикюренным пальцем, поднесла к уху, послушала длинные гудки, отключилась, уставилась Зубову прямо в лицо.

– Вы знаете, что нужно делать в подобных случаях?

Разумеется, он знал.

– Писать в полицию заявление об исчезновении человека.

– Но его же примут только через трое суток.

– Вовсе нет. У вас устаревшие сведения. Полиции категорически запрещено отказывать в приеме таких заявлений, независимо от продолжительности отсутствия человека и места предполагаемого исчезновения.

– Да? И как это сделать?

– Вы можете обратиться в территориальный орган МВД России по месту жительства или в Бюро регистрации несчастных случаев. Можно просто позвонить по телефону 102. Оператор дежурной смены обязан принять ваше сообщение или назвать телефон дежурной части ближайшего подразделения полиции, куда вы можете обратиться лично. Правда, при себе вам нужно будет иметь документы, удостоверяющие вашу личность, а также документы, содержащие сведения о пропавшем. У вас они есть?

– Посмотрю в кабинете.

Велимира выскочила из комнаты, и Зубов, поколебавшись, пошел вслед за ней. Савелий Игнатьевич Волков его сейчас не интересовал ни в малейшей степени. А вот снова перевести разговор на таинственного дядю Борика нужно просто позарез.

Девицу он нашел в кабинете, где она самозабвенно рылась в стоящем в углу секретере.

– Паспорта дяди Савы нет, впрочем, это и неудивительно. Он всегда носит его с собой. Что еще может пригодиться?

Зубов пожал плечами.

– Вас могут попросить вспомнить особые приметы пропавшего человека. Ну там наличие и расположение шрамов, родинок, татуировок…

– Вы с ума сошли. Какие татуировки могут быть у бывшего оперного певца?

– Тогда физические недостатки, травмы, сведения о вставных зубах, приметы одежды. Какие портфель или сумка у него могут быть с собой, какие очки, бумажник, часы. Вот вы уже помните, что он всегда носит с собой паспорт. Это хорошо. Желательно также располагать информацией о круге общения пропавшего человека, о характере их взаимоотношений, о наличии конфликтов, возможных долгах и все такое.

Теперь во взгляде Велимиры читалось плохо скрытое подозрение.

– А вы откуда про все это знаете?

– Приходилось сталкиваться, – коротко ответил Зубов. – Но, может быть, все гораздо проще. Савелий Игнатьевич не мог пойти к кому-нибудь и там задержаться? К примеру, к тому Борику. Как его полное имя?

– Борис Аркадьевич Самойлов. Точно, как же я сразу не догадалась ему позвонить. Конечно, дядя Сава терпеть не может эту запущенную коммуналку, а потому предпочитает, чтобы дядя Борик сам к нему приходил, но тот ведь мог заболеть. Да, я сейчас же его наберу.

Она снова потыкала пальцем в экран, но телефон абонента оказался выключен или находился вне зоны действия сети. Ну да. У найденного трупа не нашли никакого телефона.

– Ничего не понимаю. – Девица выглядела растерянной, и Зубову на какое-то мгновение даже стало ее жалко.

Но только на мгновение. С большой долей вероятности труп у забора принадлежал этому самому Самойлову. С учетом пропавшего Волкова и фигурировавших в деле немалых материальных ценностей, девица могла быть причастна ни много ни мало к двойному убийству.

– В общем, лучше всего подать заявление в отдел полиции рядом с тем местом, где Савелия Игнатьевича видели в последний раз. Вам там выдадут талон-уведомление, – быстро сказал он. – При себе желательно иметь фотографию пропавшего. Тут есть?

– Да, конечно, я знаю, где лежит семейный альбом. – Велимира снова сорвалась с места и начала копаться в секретере. – При жизни Нюточки все стены в доме были увешаны фотографиями дяди Савы, а когда ее не стало, он их снял. Все до единой. Но в альбоме, конечно, остались.

Она вытащила пухлый альбом и начала копаться в нем.

– Вот, посмотрите.

Зубов взял фотографию, с которой вальяжно улыбался статный красавец с немного утомленным лицом. Судя по фотографиям, найденным утром в интернете, это действительно был Савелий Игнатьевич Волков.

– Пойдет?

– Вполне. А фотографии дяди Борика тут есть?

– А вам зачем?

Она снова метнула в Зубова подозрительный взгляд.

– Не знаю. Вы так интересно рассказываете.

Он постарался, чтобы его голос звучал максимально естественно. Кажется, у него получилось, потому что девица порылась в альбоме и вытащила еще одну фотографию.

– Вот, это снято четыре года назад на похоронах Нюточки. Дядя Борик не из тех, кто часто и охотно позирует фотографам.

Зубов взял в руки фотографию, на которой была запечатлена толпа, стоящая у уже засыпанной и украшенной венками и цветами могилы. На ней легко угадывались Савелий Волков, сама Велимира, поддерживающая хрупкую старушку, видимо свою бабушку, которая, по ее утверждению, дружила с почившей Нюточкой, а также еще довольно много незнакомых мужчин и женщин, среди которых внимание майора магнитом притягивало лишь одно лицо.

Человек на фотографии выглядел гораздо моложе, чем найденный сегодня у забора труп повешенного, но все-таки Зубов узнал его сразу. Итак, жертвой то ли несчастного случая, то ли самоубийства, то ли хладнокровного преступления являлся именно Борис Аркадьевич Самойлов, и пребывание майора Зубова в этой квартире и знакомство с Велимирой приобретало совсем иной смысл.

– Так как вы говорите, у этого самого дяди Борика родственников совсем нет? – уточнил он. – Хотя нет, вы сказали, что у него есть дочь. Вы знаете, как с ней связаться?

– Нет, – пожала плечами Велимира. – Она постоянно меняет номера телефонов. Я же сказала, что дядя Борик с ней не общается. А зачем вам Ирина? Вы хотите обсудить с ней покупку картины в обход дяди Борика? Так у вас ничего не выйдет.

– Почему? – уточнил Зубов, ибо все, что говорила сейчас девица с косичками, являлось важным, поскольку имело отношение к трупу.

– Она такая, немного не в себе. Точнее, просто очень творческая. Знаете, есть такая категория людей, у которых никогда не знаешь, где проходит грань между креативностью и безумием. Вот и Иринка такая. Если бы вы ее видели, то поняли бы, о чем я говорю.

– А вы опишите, – подначил Велимиру Зубов.

– Ну она такая здоровенная, высокая, крепкая, очень коротко стриженная, с волосами, выкрашенными в ярко-синий цвет. – Она немного подумала. – Точнее, в последний раз я ее видела с синими волосами, а до этого они у нее были малиновые, а сейчас могут оказаться какие угодно.

– А по профессии она кто? Музыкант? Поэтесса?

– Да нет. Дизайнер одежды. Оканчивала тот же институт, что и я, только другой факультет.

– А вы какой факультет окончили?

– Графического дизайна в арт-пространстве. А вам зачем? Вы что, меня клеите, что ли?

Слово «арт-пространство» снова больно ударило по нервным окончаниям, заставив майора Зубова внутренне скукожиться от острой боли. Анна, его Анна работала в арт-галерее. И это нелепое существо в широченных штанах, стоящее сейчас напротив него, даже не подозревало, насколько он далек от того, чтобы ее клеить. Впрочем, не только ее. Женщины в жизни майора Зубова больше не существовали.

– Простите, девушка, а вы не были бы так любезны показать мне свой паспорт, – сказал он неприятным голосом, проигнорировав ее нелепый вопрос.

– А это еще зачем? Вы сами-то кто?

С некоторым опозданием он вытащил из кармана удостоверение.

– Позвольте представиться. Зубов Алексей Валерьевич, старший уполномоченный Следственного отдела по Адмиралтейскому району Главного следственного управления Следственного комитета Российской Федерации по городу Санкт-Петербургу.

Никакого испуга его грозная должность у девицы не вызвала. По крайней мере, в ее кошачьих, слегка подтянутых к вискам глазах он не увидел ничего, кроме любопытства.

– Ну надо же. То есть в самом начале вы мне соврали? Насчет того, что пришли посмотреть Малевича по просьбе своего друга.

– Нет, не соврал, – покачал головой Алексей. – Меня действительно попросил об этой встрече с вашим дядей мой старинный друг, живущий в другом городе. И мой визит вначале носил совершенно частный характер.

В этот раз она не стала его поправлять, что Савелий Волков – не ее дядя. Все-таки эта девица умела вычленять главное.

– И что изменилось, раз ваш визит перестал быть частным?

– Простите, вы все-таки могли бы показать мне ваши документы?

– Да, пожалуйста. Пойдемте, я оставила рюкзак в прихожей.

Они вышли в длинный коридор, где девица подошла к одному из широких и мягких пуфов, расставленных вдоль стен, подхватила с него черный рюкзачок, довольно недешевый, из натуральной кожи, покопалась в нем и вытащила паспорт, одетый тоже в черный кожаный переплет, протянула Зубову.

«Борисова Велимира Брониславовна», – прочитал он и чудом удержался, чтобы не засмеяться, так пафосно это звучало. Девчонка тут же заметила его реакцию. От нее вообще трудно было что-то скрыть, это он уже заметил. Несмотря на дурацкую внешность, глазки у нее были умненькие.

– Да-да, в нашей семье склонность к красивостям. Особенно это касается имен. Моя бабушка Вера Афанасьевна Борисова назвала своих сыновей Бронислав и Святослав. Папе повезло, он родился первым, поэтому ему досталось сокращенное имя Славик, а вот его младшего брата с детства все в семье звали Светиком. Представляете?

Зубов представлял. Его самого одна из бабушек все детство называла Лесиком, и главной заботой маленького Алексея было сделать так, чтобы об этом дурацком имени не узнали одноклассники.

– Бабушка настояла, чтобы меня назвали Велимирой, сокращенно Мирой. А детей дяди Светика зовут Агафья и Мирон. Бронислав и Святослав. Мира и Мирон. Такая вот у нас странная семейка получилась из-за бабушкиной прихоти.

– Вы на нее сердитесь? На бабушку.

Велимира от души рассмеялась:

– Ну что вы. Если бы вы были знакомы с моей бабушкой, то понимали бы, что на нее совершенно невозможно сердиться. Она у меня чудесная. В прошлом балерина, всю жизнь танцевала в Мариинском театре. Примой не была, но и в кордебалет не входила. Солистка. Оттуда, кстати, и ее дружба с дядей Савой и Нюточкой. Характер у нее железный. Впрочем, у балетных иначе и не бывает. Дисциплина и жесткие самоограничения въедаются в плоть и кровь. Но нас всех – детей и внуков – она всегда очень любила. И жертвовать возможностью иметь детей ради карьеры не стала. Возможно, если бы не рождение папы и дяди Светика, она бы и примой стала, но, в отличие от Нюточки, была уверена, что главное предназначение женщины – семья и дети. Да и деда она просто обожала.

– А дед ваш кто?

– Был детским врачом. Очень хорошим. Его без преувеличения весь город знал. К нему со всей страны везли самые запущенные случаи, и он справлялся, представляете? Правда, дед давно умер. Я тогда еще совсем маленькая была. Бабуля очень переживала, но виду не показывала. На похоронах не проронила ни слезинки. Так и стояла с идеально ровной спиной и совершенно неподвижным лицом. Меня тогда это лицо так потрясло, что я до сих пор помню его выражение. Впрочем, я не понимаю, почему вы всем этим интересуетесь?

Не мог же Зубов ей сказать, что кто-то из членов ее обожаемой семьи может быть причастен к убийству гражданина Самойлова Бориса Аркадьевича. Или все-таки не к убийству? А вот про то, что гражданин Самойлов мертв, сказать все-таки пора.

– Видите ли, Велимира Брониславовна, – начал он мягко, – сегодня утром неподалеку от вашего учебного заведения был найден труп неизвестного мужчины. И у меня есть все основания полагать, что жертвой является Борис Аркадьевич.

– Дядя Борик? – Девица схватилась за щеки, которые на глазах из румяных становились бледными. Хоть бы в обморок не свалилась. Возись тут с ней потом. – Так вы из-за этого пришли к дяде Саве?

– Я пришел по просьбе моего друга посмотреть на картину Малевича, – терпеливо ответил Зубов. – Но на фотографии из семейного альбома увидел человека, труп которого осматривал утром. При нем не было документов, так что он пока проходит как неопознанный.

– Так не бывает, – слабым голосом сказала девица. Нет, падать в обморок она, пожалуй, не собирается. – Я не верю в такие совпадения.

– Я тоже не верю, но иногда они все-таки случаются. – Зубов вздохнул. – Велимира Брониславовна, нужна официальная процедура опознания. Так что либо вы скажете нам, как найти дочь Самойлова, либо вам придется проехать со мной и опознать гражданина Самойлова самой. Или вы предпочитаете, чтобы это сделал Савелий Игнатьевич? На правах родственника.

– Нет, что вы. У дяди Савы больное сердце. Он не должен пройти через такую неприятную процедуру. Вот только я все больше волнуюсь, куда он делся. Может быть, узнал о смерти дяди Борика и ему стало плохо? Боже мой, как я обо всем этом бабушке скажу?!

Исчезновение оперного певца теперь и Зубову начинало казаться весьма подозрительным. Алексей разговаривал с Волковым по телефону уже после того, как труп Самойлова нашли. Волков был в недурном расположении духа, совершенно спокоен и назначил Зубову встречу. Однако в назначенный час дома его не оказалось. Почему? Узнал о гибели брата своей покойной жены и сбежал? Но по какой причине? И как именно узнал? Ответы на все эти вопросы явно пролили бы свет и на ситуацию в целом.

– Вот что, Велимира Брониславовна, – заявил он твердым голосом. – Давайте проедем с вами на опознание. А дальше уже решим, где искать Савелия Игнатьевича.

* * *

Велимира Борисова с уверенностью опознала найденный у забора труп как гражданина Самойлова Бориса Аркадьевича, 1974 года рождения, уроженца города Санкт-Петербурга. Вернее, в момент его рождения город назывался Ленинградом, но это отношения к делу не имело.

Как именно Борис Аркадьевич мог оказаться привязанным за шею к ограде Университета промышленных технологий и дизайна, она понятия не имела. Несмотря на то что этот университет окончили она и дочь погибшего, сам он ни к одному зданию этого учебного заведения никогда в жизни не приближался.

Во время опознания Велимира вела себя довольно мужественно. Побледнела, конечно, и вцепилась в руку сопровождавшего ее Зубова, но в обморок не упала и вон из секционной судебного морга не бросилась.

– И что теперь? – спросила она у Зубова, когда неприятная процедура закончилась. – Нужно же что-то делать.

– Завтра будет определена причина смерти, – объяснил он. – Если выяснится, что Самойлов свел счеты с жизнью, то тело отдадут семье для погребения.

– Дядя Борик? Свел счеты с жизнью? Но это невозможно! – воскликнула она.

– Почему? Вы же сами сказали, что он был опустившимся человеком, потерявшим бизнес и семью, сильно пьющим и практически живущим на подаяния более богатого родственника. Почему ему не могло прийти в голову покончить со своим бессмысленным существованием?

В описании, которое он только что озвучил, что-то не билось. Какая-то деталь была лишней, мешала, колола глаза, нахально выбивалась из стройного ряда. Но какая?

– Дядя Борик был очень жизнелюбивым человеком, – покачала головой Велимира, сбив его с мысли. – Он пил и не работал, потому что ему так хотелось. Жизнь, которую он вел, полностью его устраивала. В его существовании было, если хотите, что-то эстетское. К примеру, он совершенно сознательно носил туфли на босу ногу. Представляете? Как Остап Бендер. Говорил, что штопать носки не умеет, а ходить в дырявых ниже его достоинства. И покончить со своим бедным существованием он мог совершенно другим способом, не накидывая петлю себе на шею. У него имелось что продать. Просто до последнего времени он наотрез отказывался это делать.

Точно. Вот она, та странность, которую непроизвольно отметило зубовское подсознание. У нищего как церковная мышь пьяницы, живущего в убитой коммуналке, была картина Малевича. Впрочем, Малевич оказался подделкой, которую вряд ли купили бы за те деньги, за которые полотно выставили на продажу. Но кто сказал, что та картина – единственная? А еще ведь бриллианты и изумруды, которые выставлялись на «Авито» отдельным лотом. Теперь, когда нет нужды придерживаться легенды, по которой он появился в квартире Волкова, можно и про них спросить. Точнее, даже нужно.

– И что, у Бориса Аркадьевича были какие-то ценности? – Свой вопрос Алексей задал как бы между делом, как будто ответ на него не очень-то его интересовал.

– Не очень большие. С того времени, когда он занимался бизнесом, у него остались несколько картин. Точнее, одна работа Бориса Григорьева, одна Николая Тимкова и тот Малевич, ради которого вы пришли.

– Лже-Малевич, – мрачно пробурчал Зубов. – Может, и остальные картины такие же.

Названные ею имена художников ни о чем ему не говорили. Он вообще плохо разбирался в живописи, разговор о которой опять, уже в десятый раз за сегодня, напомнил ему об Анне. Напоминание снова ударило болью, но какой-то тупой, смазанной. В конце концов, даже к боли можно привыкнуть, если тебя постоянно бьет током.

– Я не знаю, – призналась Велимира. – Я не очень разбираюсь в живописи. В отличие от дяди Савы и бабушки. Но если в Малевиче дядя Сава сомневался, то про Григорьева уверенно говорил, что это подлинник. Он даже хотел приобрести его у дяди Борика, потому что у него в коллекции живописи тоже есть один Григорьев, но дядя наотрез отказался продавать. А Тимкова он бы и вовсе не продал, потому что был с ним лично знаком.

От количества информации, которую предстояло проверить, у Зубова немного закружилась голова. Он не хотел вступать на зыбкую почву, связанную с живописью. Не хотел, и все тут. Не мог. Впрочем, если завтра утром судмедэксперт вынесет вердикт, что Самойлов все-таки повесился, то никакого уголовного дела не будет, и причины, по которым Борис Аркадьевич сначала ни в какую не соглашался продавать свои картины, а потом выставил их на продажу, потеряют всякое значение. Равно как и то, кто такие Григорьев и Тимков, с которым покойник, оказывается, даже был знаком лично.

– Это тоже художник? – уточнил он у Велимиры. – Тимков этот.

Она посмотрела на него с жалостью, как на убогого. Впрочем, взгляд этот коренным образом отличался от того, каким обычно на Зубова смотрела Анна. В ее взгляде всегда читалась легкая насмешка, а вот у Велимиры нет. И на том спасибо.

– Николай Ефимович Тимков – заслуженный художник России, – пояснила она. – Мастер пейзажной живописи, окончил мастерскую Бродского и стал одним из ведущих художников Ленинградской школы живописи.

– Так Бродский же вроде был поэтом, – растерянно пробормотал Зубов, чувствуя себя полным идиотом.

Взгляд Велимиры подтвердил его наихудшие опасения.

– Поэтом был Иосиф Бродский, и был он на пятьдесят три года моложе художника Исаака Бродского, – пояснила она голосом училки. – И они друг другу даже не родственники, хотя у обоих в Питере есть свой музей.

Внутри себя майор Зубов дал обещание, что обязательно сходит в оба. И с чего бы вдруг у него возникло такое желание?

– А возвращаясь к Тимкову… Он тоже очень известен. Выставлялся с 1929 года. Имел персональные выставки в Ленинграде, Москве, Сан-Франциско, Нью-Йорке, Вашингтоне, Аспене. Его картины хранятся в Русском музее, Третьяковской галерее, в музеях и частных коллекциях в России и за рубежом. Дядя Борик познакомился с ним незадолго до его смерти. Тимков скончался в 1993-м, а за год до этого дядя Борик спонсировал какое-то мероприятие с его участием, они встретились, остались весьма довольны друг другом, и Николай Ефимович даже подарил ему одну из своих работ. Разумеется, дядя Борик страшно этим гордился и не расстался бы с этой картиной, даже если бы ему грозила голодная смерть.

Нет, все-таки мучащий его вопрос Зубов задаст. Не станет терпеть до завтра, даже если утром выяснится, что все вопросы не имеют смысла.

– Велимира, если Самойлов так долго отказывался продать хранящиеся у него ценности, хотя сильно бедствовал, то почему сейчас он вдруг выставил на продажу своего Малевича? И еще драгоценные камни.

– Какие драгоценные камни? – быстро спросила девушка, и эта быстрота Зубову отчего-то не понравилась. Неискренне она выглядела, фальшиво.

– Дело в том, что ваш дядя, то есть Савелий Игнатьевич Волков, выставил на «Авито» два лота. Видимо, по просьбе Самойлова. Один – это картина якобы Малевича, которую вы мне так любезно показали. А второй – два бриллианта весом в десять и сорок шесть карат, а также крупный природный изумруд. Или они принадлежали не Самойлову, а Волкову?

– Я не знаю. – Глаза у собеседницы забегали, так что теперь Зубов был практически на сто процентов уверен, что она лжет. – Я никогда не слышала ни о каких бриллиантах. Честно-честно.

Теперь Велимира смотрела ему прямо в глаза, таращилась, стараясь изобразить безмятежный взгляд, вот только Алексей заметил, как она скрестила пальцы на правой руке и быстро-быстро спрятала ее за спину. Детский сад, ей-богу.

– Хорошо. Вернемся к сути. Почему вдруг Самойлов решил продать Малевича? Вы не могли этим не поинтересоваться, раз знаете о том, что картина продается.

– Вы правы, я действительно спросила у дяди Савы, когда он сказал мне, что Борик решил продать Малевича. – Теперь и голос, и взгляд были тверды. Велимира говорила правду и совершенно не волновалась. – У Иринки случилась какая-то большая неприятность, и ей срочно понадобились деньги. Вот дядя Борик и решил продать картину, чтобы помочь дочери.

– Вы же сказали, что они не общались.

– Так и было много лет. Но недели две назад Иринка появилась у дяди Борика. Плакала, говорила, что ей срочно нужны деньги, и он принес Малевича дяде Саве и попросил опубликовать объявление.

– И какие, интересно, неприятности «тянут» на полмиллиарда?

– Понятия не имею. И дядя Сава тоже не знает. Борик наотрез отказался ему про это говорить. А лезть к нему в душу дядя Сава счел неэтичным. Да вы знаете, это было совершенно невозможно. Дядя Борик казался очень веселым, компанейским и добродушным человеком, который лихо травил анекдоты и всякие байки, таким совершенно легким и безалаберным, но при этом на самом деле был замкнутым и застегнутым на все пуговицы.

– Застегнутым на все пуговицы и без носков?

– Внутренне застегнутым. У моей бабушки есть такое выражение – «Впускай в себя проблемы не дальше пуговицы». Это означает, что мало что настолько важно, чтобы впускать это в душу. Так вот и дядя Борик мало кого пускал дальше пуговицы. Понять, что скрывается за его напускной лихой веселостью, было абсолютно невозможно.

Что ж, именно такие люди чаще всего кончают с собой. Зубову, в отличие от девицы, это было хорошо известно. Ладно, ждать истины осталось недолго.

– Оставьте мне свой телефон, Велимира Брониславовна, – сказал он, чувствуя, что к концу этого длинного дня все-таки устал. И вообще, у него же сегодня день рождения. – Я завтра оповещу вас о результатах экспертизы и скажу, когда можно забирать тело. Вы до дома сами доберетесь?

– А что, вы собираетесь меня подвезти?

– Нет, у меня нет машины. Я живу неподалеку от работы, – сквозь зубы бросил он.

Ему ясно надо дать понять, что ни на какой интерес, помимо сугубо профессионального, эта девица рассчитывать не может.

– Тогда тем более уверяю вас, что прекрасно доберусь до дома. У меня, в отличие от вас, машина есть, и она припаркована у дома дяди Савы. Я собираюсь туда вернуться, потому что действительно тревожусь, что с ним могло случиться. Если он по-прежнему не вернулся, то я…

– Что вы сделаете? – Зубову внезапно стало любопытно, что предпримет эта странная девица, за дурацким видом которой, пожалуй, скрываются и ум, и характер.

– Позвоню папе, – сказала Велимира. И он улыбнулся, так по-детски это прозвучало.

Вечер своего дня рождения майор Зубов провел в одиночестве, впрочем как и все свои остальные вечера. Дома он очутился почти в двадцать три часа, закинул в стирку одежду, пропахшую моментально въедающимся запахом мертвецкой, и мимоходом с сожалением подумал о том, насколько тот неприятен не привыкшей к нему Велимире Борисовой. Принял душ, с удовольствием ощущая стекающие по телу потоки горячей воды, смывающей грязь не только с тела, но и с души, сварил глинтвейн из найденной в холодильнике бутылки вина, выпил его, сидя на подоконнике и глядя в чернеющий темнотой двор-колодец.

По-хорошему, следовало позвонить Дорошину и рассказать о том, чем обернулось его маленькое поручение, но почти в полночь звонить в семейный дом с двумя маленькими детьми Алексей считал неправильным и оставил это на утро, решив, что за ночь уже вряд ли что-то изменится. В сон он провалился сразу, как только голова его коснулась подушки, и утром пробудился свежим и готовым к работе, совершенно не рефлексируя о том, что стал на год старше.

На утренней оперативке он первым делом сообщил, что вчера вечером установил личность потерпевшего. Точнее, следователю Никодимову он позвонил сразу по приезде в морг, как того требовали субординация и служебные правила, гласные и негласные, а вот подробности случившегося оставил на утро, справедливо полагая, что подозрительному Никодимову придется долго и обстоятельно объяснять, как он вообще оказался в квартире Волкова и как выяснил личность Самойлова.

Так и оказалось.

– Все частными расследованиями балуетесь, – буркнул Никодимов. – Сообщить бы в вышестоящие инстанции, что вы в рабочее время выполняете распоряжения подозрительных личностей. Да только, во-первых, жалко тебя, дурака, а во-вторых, надо признать, что, если бы не твоя самодеятельность, мы бы фамилию этого Самойлова еще до морковкина заговенья устанавливали. Повезло тебе, Зубов, что я сегодня добрый.

Алексей хотел сказать, что полковник Дорошин – не подозрительная личность, а легенда сыска, хорошо известная не только в родном городе, но и за его пределами, да не стал, чтобы не злить Никодимова понапрасну. И так можно считать, что буря улеглась, не начавшись, и головомойки, вполне реальной при существующих обстоятельствах, он счастливо избежал. Вот и не надо будить спящую собаку, как говорится.

Фильм про спящую собаку, которую лучше не будить, он увидел в юности и с тех пор периодически пересматривал, потому что очень любил. Это был не совсем детектив, скорее драма о том, какие скелеты прячутся в любой, с виду самой благополучной семье. Почему-то этот фильм с прекрасными актерами советской эпохи как-то примирял его с собственным положением и теми скелетами, которые, громыхая, норовили вывалиться из его личного шкафа с воспоминаниями, как только Зубов его приоткрывал.

По лицу Кости Мазаева Алексей видел, как мальчик расстроен, что его старший товарищ так легко и непринужденно установил личность погибшего у ограды университета мужчины. Что ж, надо привыкать к тому, что сыщицкая удача – дама капризная и приходит вовсе не тогда, когда ты ее ждешь. С Самойловым ему действительно повезло, что тут еще скажешь.

Отчего-то Зубова тянуло позвонить Велимире Борисовой, чтобы узнать, нашелся ли ее дядя Сава. То есть не ее дядя Сава, но какая разница. Телефона у девицы он, конечно, не взял, но это не составляло никакой проблемы. При оформлении процедуры опознания его, разумеется, внесли в протокол. Да и вообще, узнать телефон для сотрудника СК – плевое дело.

Но зачем звонить? Судьба оперного певца на пенсии не волновала майора Зубова ни в малейшей степени, по крайней мере до тех пор, пока не станет ясна причина смерти его родственника. А других поводов для звонка странной девице нет и быть не может.

Впрочем, интрига разрушилась довольно быстро. Заключение патологоанатома, принесенное Ниночкой Шаниной, не подразумевало двойного толкования. Борис Аркадьевич Самойлов скончался вследствие кислородного голодания, вызванного компрессионной асфиксией, спровоцированной насильственными действиями. Причиной смерти послужила именно та веревка, которой труп был привязан к забору. От нее осталась характерная борозда на шее, а также сломанные шейные позвонки.

Согласно заключению судмедэксперта, неизвестный преступник накинул Самойлову на шею веревку через прутья в заборе, а потом с силой затянул ее, удавив несчастного и сломав ему позвоночник. Из картины преступления вытекал как минимум один вывод: жертва знала своего убийцу и доверяла ему, потому что иначе вряд ли позволила бы тому подойти к себе сзади, да еще и из-за забора.

Впрочем, имелся и второй вывод, гласивший, что убийцей, скорее всего, был мужчина или, как крайний вариант, очень высокая и сильная женщина. Худосочной Велимире Борисовой, теряющейся в собственных штанах, подобное вряд ли было под силу, и это почему-то радовало майора Зубова Алексея Валерьевича. Что ж, смерть Самойлова насильственная, а это означает, что надо открывать производство, заводить уголовное дело, ехать по адресу, где жил потерпевший, проводить там осмотр, а также устанавливать все его связи. И начинать следовало с той же квартиры в переулке Бойцова, где Зубов провел предыдущий вечер.

Точнее, начали они все-таки с осмотра комнаты в коммунальной квартире, где обитал Самойлов. Оформив соответствующее разрешение, вскрыли ее в присутствии понятых, и Алексей не без интереса шагнул внутрь, вспоминая то, что накануне Велимира рассказывала ему про «дядю Борика».

Что ж, в этой комнате сочеталось все то, о чем она говорила: крайняя бедность и некий эстетизм, не вытравленный до конца годами нищеты. Диван, на котором, по всей видимости, и спал Самойлов, оказался старым, продавленным. Зато шкаф, комод и буфет были старинными, из резного дуба. Загнать их ценителям старины можно легко за триста-четыреста тысяч каждый.

Одежды в шкафу было мало, вся застиранная, почти ветхая, но чистая. Помимо осенних ботинок, которые остались на трупе, в шкафу нашлась еще только одна пара – летние сандалии с ремешками, явно привезенные из-за границы и тоже такие старые, что казались белесыми.

В буфете стояла разномастная посуда. Среди дешевых фаянсовых кружек, продаваемых в любом супермаркете, ютилась пара фарфоровых одиночных чашек, тонких, почти прозрачных. Одна из них была даже с царским вензелем, но взгляд Алексея притягивала другая, сделанная из хрупкого белого фарфора, очень стильная.

У Анны был такой сервиз, она любила украшать себя красивыми, а главное элегантными вещами, которые не хранила, а, наоборот, активно использовала. Из такой вот белой чашечки в его первый визит к ней домой она пила кофе. Крепкий, с чудной, именно такой, как нужно, пенкой. Алексей вызвал из памяти картину, как она тогда сделала первый, очень аккуратный глоток и зажмурилась от удовольствия, и сжал зубы, чтобы не застонать. Помотал головой, отгоняя наваждение.

Так, смотрим, что тут еще есть. Ни одной щербатой посудины Зубов не увидел. Для эстета, которым являлся Самойлов, подобное было невозможным. Вилками он пользовался мельхиоровыми, тяжелыми, дорогими, а вот ложки оказались самыми дешевыми, из нержавейки. Видимо, те, что шли в дорогом комплекте, Самойлов давно продал.

Картины! Велимира говорила, что у покойного имелись другие картины, помимо фальшивого Малевича, оставленного в квартире Волкова. Покрутив головой, Зубов действительно увидел одно полотно, висевшее на стене над диваном. Подошел поближе. Николай Тимков. Тот самый художник, с которым Борис Аркадьевич имел личное знакомство. Так, должна же быть еще как минимум одна картина. Этого, как его… Зубов напряг память и вспомнил. Бориса Григорьева, вот как. Однако никаких других полотен в комнате не наблюдалось.

Успел продать? Это же про Тимкова Велимира говорила, что с его работами дядя Борик не желал расставаться ни при каких обстоятельствах. Григорьева подобный запрет не касался. Но если продал, то как и когда? Для продажи «Малевича» Самойлов обратился к своему родственнику Волкову, значит, с большой долей вероятности и с Григорьевым он поступил бы так же. Но на «Авито» нет объявлений о продаже картины Бориса Григорьева. Или Самойлов с Волковым успели продать ее раньше?

Алексей повернулся к Косте Мазаеву и поманил его к себе.

– Запиши, надо проверить. Выставлялась ли на «Авито» на продажу картина художника Бориса Григорьева.

– Какая именно картина? – деловито спросил Костя.

– Да шут ее знает. Мы это позже уточним у свидетелей. Пока же надо искать просто по художнику, а еще по продавцу. Им может быть либо сам Самойлов, либо, что более вероятно, Савелий Волков.

– Тот самый, к которому вы вчера ходили? – все еще с некоторой обидой в голосе спросил Мазаев.

– Да, тот самый.

– Так, может, у него и спросить?

– Обязательно спросим. Вот только совершенно не факт, что господин Волков скажет нам правду. Да и вообще, он, знаешь ли, пропал.

– Как пропал? – с недоверием спросил Костя. – Тоже убит, что ли?

– Не знаю. Может, он, конечно, уже и нашелся. Но вчера вечером он не явился на назначенную мне встречу. Вот сейчас закончим с осмотром здесь, рванем в переулок Бойцова и все выясним.

– Смотрите, что я нашел.

Костя протянул Алексею альбом с фотографиями, на которых в разных видах был изображен один и тот же человек. Сначала это была маленькая, довольно крупная девочка, потом юная девушка и, наконец, молодая женщина, внешне сильно смахивающая на породистую лошадь. Она была высокая, не меньше метра восьмидесяти, крепко сбитая, с мужским типом фигуры, коротко стриженная под мальчика, с яркими прядями фиолетовых волос, которые удивительно не шли к ее лицу с крупным носом и широко расставленными глазами. Лицо ее смутно напоминало самого Самойлова, а по волосам Зубов ее и узнал. Это была та самая дочь Бориса Аркадьевича, Ирина.

– Это что за кавалергард в юбке? – спросил Костя.

Зубов в который уже раз усмехнулся его образованности и начитанности. Ну кто из Костиных сверстников сейчас знает слово «кавалергард». Вот Мазаев все пытается скрыть, что он мальчик из хорошей семьи, а такие мелочи как раз и выдают его с головой.

– Я так понимаю, что это дочь нашего покойника, Ирина Борисовна Самойлова, – сказал он. – Они много лет не общались, потому что после развода бывшая жена запретила Борису Аркадьевичу видеться с дочерью. Но недавно она снова объявилась в его жизни, да не одна, а с проблемами, для решения которых срочно требовались деньги. Да не абы какие, а полмиллиарда рублей.

– Неплохо, – оценил Мазаев. – А что, судя по внешнему виду этой дочурки, такая вполне могла удавить. Роста и силы у нее точно хватило бы, да и папаша ее к себе бы подпустил на близкое расстояние. Как вам такая версия?

– Версии выдвигать – моя прерогатива, – тут же отреагировал на их разговор Никодимов. – Ты бы, Мазаев, выполнял работу, которая тебе по должности положена, и не лез куда не следует.

– Я и не лезу – ровным голосом сообщил Костя. – А думать вслух еще никому не запрещалось.

Осмотр комнаты продлился около часа, но за все это время в жилище Бориса Самойлова не обнаружили ни картины Григорьева, ни бриллиантов с изумрудом, также выставленных на публичную продажу. И основной версией, объясняющей случившееся преступление, становилось убийство ради ограбления. Дело оставалось за малым – понять, кто его совершил.

Глава третья

За минувшую ночь Савелий Игнатьевич Волков, бывший оперный певец, ныне преподающий в консерватории искусство оперного пения, дома так и не объявился. С учетом обстоятельств смерти его родственника Самойлова исчезновение приобретало нехороший оттенок.

– Вы же просто обязаны что-то предпринять, – с пылким укором в голосе настаивала по телефону майора Зубова Велимира Борисова.

Она сама ему позвонила как раз в тот момент, когда он совсем измучился от борьбы со стремлением набрать ее телефонный номер. Спрашивается, и зачем она ему понадобилась? Хотя понятно зачем – никакого законного повода снова очутиться в квартире Волкова и все там хорошенько осмотреть у правоохранительных органов на данный момент нет, а сделать это надо. Велимира Борисова была ключом, открывающим туда дверь, причем в прямом смысле этого слова.

Они договорились встретиться в переулке Бойцова в полдень, и все оставшееся время Алексей усилием воли заставлял себя сосредоточиться на других служебных задачах, которых немало накопилось. Первым делом после утренней летучки и разговора с Борисовой он позвонил полковнику Дорошину. Виктор Николаевич к сообщению об убийстве настоящего владельца «Малевича» и исчезновению человека, подавшего заявление о его продаже, отнесся со всей серьезностью.

– А дело-то квелое, Леша, – сказал он, выслушав краткий, но четкий доклад Зубова. – Вот недаром мне вся эта история сразу не понравилась. От нее за тысячу километров разило тухлятиной, так и оказалось.

– Но вы же своему клиенту не рекомендовали ввязываться в покупку, – рассудительно заметил Зубов, – так что к вам все случившееся отношения не имеет.

– Да, я свою работу выполнил, так что клиент должен быть мне благодарен. – Дорошин усмехнулся в трубке. – Вот только тебя я, получается, во все это, пусть и ненароком, но втянул. Прости, друг.

– Да я, наоборот, вам только благодарен. – Зубов тоже усмехнулся. – На труп Самойлова я бы выехал по-любому, и, если бы не вы, мы бы еще долго определяли, кто это такой. Он же у нас проходил как неизвестный. При нем ни документов не было, ни других опознавательных знаков. А так мы сразу и опознание провели, и целую кучу потенциальных подозреваемых получили. Осталось только со всеми ними разобраться.

– А эта девушка, которую ты встретил в квартире Волкова, не может быть причастна?

– Теоретически может, – признался Зубов, которому почему-то ужас как не нравилось подобное допущение. – То есть убийцей Самойлова она как раз точно не является, ростом не вышла, да и физической кондицией тоже. А вот движущей силой этого преступления – вполне. В конце концов, киллера можно и нанять.

– Что, говоришь, пропало из квартиры?

– Пока совершенно точно можно сказать, что из комнаты в коммуналке, где жил Самойлов, исчезла работа кисти некоего Бориса Григорьева. Знаете такого?

– А как же, – бойко доложился Дорошин. – Григорьев Борис Дмитриевич, русский художник, родившийся в 1886 году в Москве. Мать его, Клара фон Линденберг, была шведкой, родившей внебрачного сына от царскосельского мещанина-бухгалтера, служившего управляющим в Рыбинском отделении Волжско-Камского коммерческого банка. Тот поступил по совести, официально усыновил ребенка, когда тому исполнилось четыре, и мальчик воспитывался в семье отца. Учился сначала в Центральном Строгановском художественно-промышленном училище, а потом в петербургской Академии художеств, где, правда, был вольнослушателем.

– Вы просто ходячая энциклопедия, – восхитился Зубов, причем искренне.

– Работа обязывает, – коротко ответил Дорошин, не используя ложную скромность.

Полковник хорошо знал себе цену. На его счету было немало найденных произведений искусства, похищенных из государственных и частных коллекций, а также обезвреженных преступников, промышлявших кражами из храмов и музеев. Зубов знал, что в ходе одного из таких расследований полковник Дорошин нашел себе жену, разумеется искусствоведа[2], а в другом потерял близкого друга, классного эксперта Эдуарда Киреева[3].

– Так вот, про Григорьева. После того как он познакомился с семьей матери и погостил в Швеции, он объездил всю Европу, долго жил в столице Франции и даже создал цикл работ на тему парижской жизни. После этого на родине к нему и пришла слава. Ему было близко творчество ван Гога, Сезанна, отчасти Пикассо, но в России он считался одним из самых дорогих и престижных портретистов и сохранил это звание, уже живя и работая за границей. Остались десятки портретов его кисти, на которых можно увидеть весь цвет русской интеллигенции начала двадцатого века: Скрябина, Рахманинова, Шаляпина, Мейерхольда, Рериха, Розанова и даже Горького.

– Горького? Получается, революцию он принял? – спросил Зубов и сконфузился. В биографии любого художника его в первую очередь интересовали какие-то обыденные, человеческие факты, а не то, что относилось непосредственно к искусству. Анна за это всегда над ним смеялась. Черт, опять Анна.

Укол при воспоминании этого имени оказался ощутимым, но не таким болезненным, как обычно.

– Да как тебе сказать? – снова усмехнулся Дорошин. – Конечно, в 1918 году Григорьев вступил в первый профессиональный союз художников и даже участвовал в оформлении Петрограда к первой годовщине Октября, однако уже год спустя тайно с семьей пересек на лодке Финский залив, поселился в Берлине, потом переехал в Париж, а затем в США, много путешествовал по Латинской Америке. В 1927 году купил участок земли в Провансе, поселился на вилле, которую назвал «Бориселла», объединив имена свое и своей жены Эллы, увлекся книжной графикой и скончался в своем доме в 1939 году, будучи всего пятидесяти пяти лет от роду. На местном кладбище и похоронен.

– Сколько могут стоить его работы?

– А ты знаешь, какая именно картина пропала?

– Пока нет. В полдень узнаю. Спрошу у Борисовой. Она наверняка в курсе.

– Ну вот после этого я и назову тебе примерную цену. Разброс очень большой. Карандашные рисунки стоят порядка двухсот тысяч рублей, карандашные портреты – в среднем шесть с половиной тысяч долларов, примерно за ту же цену можно приобрести картины, выполненные гуашью. Но при этом сразу несколько его работ были проданы известными аукционными домами и преодолели планку в миллион долларов.

Зубов присвистнул.

– Да вы что…

– Да, если тебе надо подробнее, то я сейчас «шпаргалку» открою. Украденного Григорьева мне еще искать не приходилось, так что точные цифры я в голове не держу.

– Давайте. В разговоре с Борисовой по-любому пригодится, – решил Алексей и достал свой блокнот, чтобы все записать.

– Так… Вот… Нашел. В 2007 году на аукционе Sotheby’s выставили пятьдесят восемь иллюстраций к произведению Достоевского «Братья Карамазовы». Эстимейт составил 250–350 тысяч долларов, но работы вызвали такой ажиотаж, что в итоге ушли с молотка за полтора миллиона долларов, превысив нижнюю границу эстимейта в шесть раз. Следующий крупный уход состоялся в том же году на торгах Christie’s. Это была картина «Блудница Марселя». Художник создал ее в 1923 году после посещения портов и таверен юга Франции. Эстимейт картины составил 600–800 тысяч фунтов, но она также ушла со значительным превышением, достигнув цены в 1,3 миллиона фунтов стерлингов, что равнялось тогда 2,7 миллиона долларов. Еще дороже ушла картина «Игроки на волынке» на Sotheby’s в 2008 году. Это произведение Григорьева считается настоящим шедевром. Правда, тут она была продана значительно ниже эстимейта. Он составлял 4–6 миллионов долларов, а покупатель расщедрился только на три миллиона двести тысяч.

– Неплохо, – сдержанно одобрил Зубов, которому такие деньги не мерещились даже в самых разнузданных фантазиях.

– Идем дальше. В 2011 году на Christie’s была выставлена картина «Дети», изображающая двух девочек-близнецов. Она ушла с двойным превышением нижней границы эстимейта за 1,3 миллиона долларов. Ну и наконец, ценовой рекорд среди работ Григорьева принадлежит полотну «Пастух с холмов». Это шедевр, который считается одним из лучших образцов цикла «Расея». На торгах Sotheby’s в 2008 году при эстимейте 2,5–3,5 миллиона долларов картина ушла за 3,7 миллиона. И это несмотря на то, что является авторской копией, так как написанный в 1918 году оригинал был утерян. И достаточно большой пласт работ Григорьева находится в ценовом диапазоне от полумиллиона до миллиона долларов. Это, к примеру, «Понт-Авен. Вечер» или «Лики России. К 1923 году». Я удовлетворил твое любопытство?

– Вполне. Мне только осталось непонятным, почему злоумышленник забрал картину Григорьева, какая бы она ни была, но оставил висеть на стене работу Николая Тимкова. Это тоже питерский художник, с ним, по словам Борисовой, Самойлов был знаком лично.

– Да по той простой причине, что картин Тимкова на рынке больше и стоят они меньше. Понимаешь ли, друг мой Леша, сбывать краденые произведения живописи – дело трудное, неблагодарное и опасное. Мало кто из коллекционеров готов выложить значительную сумму за картину с мутным провенансом. И если речь идет о куше в полмиллиона долларов или больше, то есть смысл рисковать, а если о паре сотен тысяч рублей, то смысла нет.

– Понятно одно. Преступник разбирается во всем, что связано с живописью, лучше меня. Надеюсь, зная это, вычислить его будет чуть проще.

– Я бы на твоем месте особо на это не рассчитывал, – хохотнул Дорошин. – В окружении господина Волкова наверняка многие разбираются в живописи лучше тебя. Тем более что это, ты уж меня прости, нетрудно.

Зубов на Дорошина не обиделся. Глупо обижаться на правду. Он в живописи и правда ни ухом ни рылом. Сначала просто негде было научиться, а потом все, что связано с искусством, стало вызывать такую жгучую боль, что Алексей бежал от нее как черт от ладана. Он вдруг понял, что в описании своего отношения к искусству использовал прошедшее время. Да, пожалуй, сейчас боль осталась, но была уже не жгучей, а тянущей, тупой, отдаленной, стихающей.

В жилище Волкова он прибыл во вполне благодушном настроении. В квартире, помимо Велимиры, оказался еще незнакомый мужчина лет сорока с копейками. По едва уловимому, но все-таки отчетливому сходству, Зубов понял, что перед ним отец девушки. Как, она говорила, его зовут? Ах да. Бронислав… Вот только отчество…

– Борисов Бронислав Петрович, – представился мужчина, избавив Зубова от неловкого выяснения. – Папа этой егозы.

– Зубов Алексей Валерьевич. Сопровождаете егозу, чтобы уберечь от неприятностей?

– А вы проницательны. Правда, от всего не убережешь, да с ее характером это и невозможно. Скорее, я тут из-за того, что делегирован моей мамой. Она очень волнуется за своего друга, коим является Савелий Игнатьевич, и обладает железным характером, так что мне пришлось отпроситься с работы, чтобы приехать сюда вместе с Мирой.

Мирой? Ах да, это сокращенная форма имени Велимира, которую, по всей видимости, используют домашние. Зубов тихонько покатал его на языке. Мира. А что? Ему нравится. Кстати, отчество у ее отца очень даже простое, ничего пафосного и изысканного. Ну да, это на детях и внуках балерина с железным характером могла отрываться сколько ей вздумается, а муж ей в свое время достался уже готовый. Велимира, кажется, говорила, что он был известным в Питере детским врачом. Нужно будет посмотреть в интернете. К делу, конечно, не относится, но интересно же.

– Бронислав Петрович, вы имеете представление, куда мог деваться знакомый вашей семьи, господин Волков?

– Дядя Сава? Не имею ни малейшего понятия. Он у нас вообще-то домосед. Из дома магнитом не вытащить. Продукты все на дом заказывает. Раз в неделю ездит в консерваторию, и все. Предпочитает, чтобы гости к нему являлись. Максимум, на что способен, – это доехать до нашей дачи, но и то только летом или на Новый год. Мы его всегда вместе отмечаем. И еще на день рождения моей матушки, конечно.

– На вашей даче можно отметить Новый год? То есть у вас зимняя дача?

– Да. Это, скорее, загородный дом. Мама там живет круглый год с тех пор, как вышла на пенсию. А мы с женой тоже переехали пару лет назад, чтобы не оставлять ее одну. Это в Репино, не так уж далеко. А наша городская квартира осталась в полном распоряжении Велимиры.

– Ты так об этом говоришь, словно хвастаешься, что я невеста с приданым, – сердито сказала девушка.

Сегодня она была одета все в те же широкие джинсы, только свитер оказался другой. Вчера был белый, Алексей запомнил, а сегодня серый, с большой мохнатой кошкой, морда которой возлежала на левой Велимириной груди – признаться, весьма красивой, – а хвост спускался по тоненькой спине, теряясь где-то в районе попки, тоже выпуклой. Фу ты, и куда это его занесло?

– Я просто уточняю, что наша семья, в основной своей массе, живет за городом, но дядя Сава, имея возможность проводить у нас все выходные, пользуется этим правом крайне редко, лишь в очень теплую погоду, а еще по праздникам.

– То есть у вас действительно крайне близкие отношения?

– Да. Его жена Нюточка была лучшей маминой подругой, так что новогодней традиции уже лет тридцать, если не больше. После смерти жены Савелий Игнатьевич остался один. Он не очень общительный человек, много лет Нюточка и наша семья были его единственным окружением. Не считая сестры и племянников. Конечно, у него бывают его ученики, но все-таки в дом допущены далеко не все, а уж о том, чтобы дядя Сава вдруг отправился к кому-нибудь из них, даже говорить не приходится.

– И все же назовите мне имена этих учеников, если вы их знаете.

– Да, конечно. Дядю Саву навещали два его бывших студента. Илюша Корсаков, он сейчас солист Мариинского театра, и Клим Кононов. Он после окончания консерватории пошел в бизнес, а не в музыку. Впрочем, я его понимаю. В звезды выбиваются единицы, а Клим оказался середнячком, так что заработать на безбедную жизнь пением вряд ли смог бы.

– Простите, а вы чем зарабатываете себе на жизнь?

Бронислав Борисов, похоже, удивился подобному вопросу.

– Я – микробиолог, так же как и моя жена. А какое это имеет значение?

– Понятия не имею, – признался Зубов. – Просто сбор информации – первый этап любого расследования. Любой информации, в том числе и той, что, на первый взгляд, не имеет никакого отношения к делу.

– Выясняете, откуда у нашей семьи загородный дом в Репино? – Собеседник понимающе усмехнулся. – Докладываю. Участок в свое время получил мой отец. Он был очень известный врач, можно даже сказать знаменитый. Дом строил тоже он, и по просьбе моей матушки мы его не меняли, только улучшили. Провели отопление, укрепили, все такое. Но наша семья, как вы можете заметить, не бедствует. Я тружусь в крупной фармацевтической компании, зарабатываю очень прилично. А моя жена специализируется на вопросах очистки сточных вод на очень большом нефтеперерабатывающем заводе. Еще вопросы есть?

– Нет, но обязательно будут, – пообещал Зубов.

Вообще-то, Борисов ему нравился. Было видно, что он неплохой мужик, а главное порядочный. Вот только позволяет ли это сразу вычеркнуть его из списка подозреваемых?

– Я уверен, что дядя Сава не может быть причастен к убийству Борика, – продолжал между тем собеседник.

Велимира во время их разговора молчала, споро накрывая чай на кухне. В доме Волкова она ориентировалась легко, прекрасно зная, где что лежит. Видимо, хозяйничала здесь не раз.

– Почему вы в этом так уверены? Савелий Игнатьевич не испытывал нужды в деньгах?

– А при чем тут деньги? – не понял Борисов.

– Да при том, что из комнаты Самойлова пропала весьма дорогая картина художника Григорьева. Вы, кстати, знаете, как она называлась?

– Я знаю, – подала наконец голос Велимира. – Папа плохо разбирается в живописи. Его эта сторона жизни никогда не интересовала.

– Просто я никогда столько не зарабатывал, чтобы начать разбираться в живописи, – заметил ее отец. – А чисто умозрительно мне это неинтересно. Я у Борика дома никогда не был, так что понятия не имею, что именно у него развешано по стенам.

– А вы, получается, были? – Зубов повернулся к Велимире всем корпусом.

– Была, – легко согласилась девушка. – Еще при жизни Нюточки. Сопровождала ее к дяде Борику. Когда тот уходил в свои знаменитые запои, Нюточка носила ему еду и вызывала нарколога. Когда она уже болела, но еще выходила из дома, я подвозила ее, чтобы она не таскала тяжелые сумки. А картина Григорьева, висящая на стене, называлась «Мальчик в костюме матроса». Дядя Борик купил ее незадолго до того, как его дела покатились под гору. Это дорогая работа.

«Мальчик в костюме матроса». Этого названия Алексей от Дорошина не слышал. Что ж, Виктору Николаевичу всегда можно позвонить, и он уточнит стоимость картины.

– Насколько дорогая? – все-таки спросил Зубов у Велимиры.

– Я точно не знаю, я ж ее не оценивала. Но не менее полумиллиона долларов.

– То есть примерно столько же, во сколько ваш Борик оценил своего лже-Малевича. Интересно, почему он решил продать не Григорьева, а именно его.

– Понятия не имею. О том, что «Малевич» выставлен на «Авито», мне сказал дядя Сава, когда я увидела картину у него в кабинете. Ну и про проблемы Иринки, которой дядя Борик решил помочь, тоже. Алексей, вы найдете дядю Саву? Я согласна с папой. Он не может быть убийцей, и мне кажется, что с ним произошла беда.

– Рано или поздно найду, – кивнул Зубов. – Но поймите меня правильно. В первую очередь я расследую уже случившееся убийство. И в рамках этого расследования мне нужно осмотреть эту квартиру. Вот только постановления у меня нет. Савелий Игнатьевич пока никак не проходит по делу.

– Осматривайте, – развел руки Борисов. – Делайте все, что считаете нужным. Под мою ответственность. Дяде Саве я потом все объясню. Да и уверен, что он не будет против. Борик – единственный человек, который напоминает ему о Нюточке. Вся остальная родня – это его собственные сестра и племянники.

Воспользовавшись любезным предложением, Алексей быстро, хотя и тщательно осмотрел квартиру. Любопытная Велимира ходила за ним по пятам, и он ей не препятствовал, потому что никаких процессуальных причин находиться здесь не имел. Он хорошо знал, что ищет, но все его поиски не увенчались успехом. Выставленных на продажу бриллиантов и изумруда в квартире Савелия Волкова не нашлось.

– Кстати, о племянниках. – Закончив осмотр, Алексей вернулся к предыдущему разговору. – Я бы хотел с ними познакомиться, так сказать, негласно. Конечно, их всех вызовут на допрос к следователю, как пусть и дальних, но все-таки родственников потерпевшего Самойлова. Но в кабинете у следователя люди ведут себя совсем иначе, чем в повседневной жизни. Вы понимаете, о чем я?

– Понимаю, – кивнул Борисов. – Давайте сделаем так. В субботу у моей матери день рождения. Мы пригласили всех, потому что давно и прочно дружим. Наши дети выросли вместе. Мирка и Олег, младший сын Татьяны, – вообще одногодки, как и дочь Борика, Иринка. Она, конечно, присутствовала на семейных торжествах, только пока ей не исполнилось шесть, потом мать не пускала, но все же мы иногда общаемся, хотя она и меняет постоянно номер своего телефона.

– Иринку тоже можно позвать, – пожала плечами Велимира. – В конце концов, она потеряла отца, так что ей не помешает дружеская поддержка. А телефон, наверное, есть у Олега.

Уточнять, кто такой Олег, Зубов пока не стал.

– Хорошо, но как вы объясните вашим друзьям мое присутствие в доме? Мне бы не хотелось, чтобы они знали о том, что я работаю в Следственном комитете. Я же сказал, что хотел бы провести негласное расследование, чтобы составить свое мнение о каждом.

Борисов задумался, но его дочь отреагировала моментально, даже не раздумывая.

– Нет ничего проще! – воскликнула она. – Мы скажем, что ты мой друг. Точнее, жених. И тебя пригласили познакомиться со всей семьей. Глупо не воспользоваться таким поводом. Не каждый день все в сборе. Правду будет знать только папа, но он никому не проболтается, даже маме. Папа у нас кремень. Да, пап?

– Я – кремень, – согласился Борисов, внимательно глядя на дочь. У Зубова же от ее предложения просто дыхание перехватило. Надо же, как просто она говорит о таких серьезных вещах. – Но маме все-таки мы скажем, чтобы ее удар не хватил. А вот бабушке не будем. Она принимает благосклонно все твои чудачества и любых твоих женихов.

Так, значит, женихов было много. От подобной мысли у майора Зубова внезапно сильно испортилось настроение. И с чего бы это?

– Хорошо, маме скажем. Она не выдаст, – кивнула Велимира и уставилась на Зубова. Глазищи у нее были совершенно потрясающие. Глубокие, бездонные, серые-серые, как омуты, и совершенно кошачьи. – Ну что, ты согласен?

Она перешла с ним на «ты», видимо считая его согласие само собой разумеющимся и уже вживаясь в роль невесты.

– Согласен, – выдавил из себя Зубов и судорожно сглотнул.

* * *

Наступивший ноябрь ничего не изменил в погодном раскладе. Температура по-прежнему стояла плюсовая, не давая даже намека на приближение зимы и мороз. Зубова это устраивало, снег он не любил. Мама раньше говорила, что он по недоразумению родился в средней полосе России, а не где-нибудь, скажем, на Гавайях или в Сиднее. Снегопады доставляли ему просто физическое мучение. Часа за два до их начала на него набрасывалась головная боль, а от одного только взгляда на белое безмолвие портилось настроение.

Снежную кашу под ногами он ненавидел, хрустящий наст не доставлял ему никакого удовольствия, сосульки не умиляли и не радовали. В детстве по наущению соседских мальчишек он однажды лизнул сосульку на сильном морозе и, разумеется, прилип, а потом содрал кожу с языка и прибежал домой весь в крови и слезах вперемешку. И мама долго жалела его и объясняла, что в подобных ситуациях не надо высвобождаться из ледяного плена силой, следует полить сосульку (или железный прут) горячей водой.

В подобные ситуации Зубов больше никогда не попадал, так что опробовать мамин совет так и не смог. Сейчас снега нет и, похоже, пока не предвидится, за что этой осени Алексей был благодарен. Он ехал в Репино и разглядывал пламенеющие опавшими листьями обочины Приморского шоссе, размышляя, как все-таки красив Питер, причем в любое время года.

Сидящая за рулем машины Велимира посматривала на него искоса, но молчала. Это было странно, потому что он уже знал, что решимости ей не занимать. То ли чувствовала его настрой – ехать в тишине и разглядывать обочину, то ли тоже не хотела говорить. Интересно, роль фальшивой невесты вызывает у нее какие-то неприятные эмоции? Фактически же она сейчас будет обманывать большую компанию, состоящую из родных и друзей семьи. Испытывает ли она хоть какие-то угрызения совести?

Велимира заехала за ним, и он, пока стоял на тротуаре, ожидая ее появления, успел внутренне заледенеть, пытаясь угадать, какая у нее машина. У Анны была маленькая ярко-красная «Тойота Ярис», и Алексей знал, что просто физически не сможет сесть в машину той же марки или цвета. Однако Велимира Борисова ездила на «BMW Х5», машине маскулинной, даже агрессивной, не говоря уже о том, что очень дорогой.

На зубовский взгляд, это была исключительно мужская машина, но, как ни странно, Велимире она шла. По крайней мере, за рулем этого «крокодила» она смотрелась совершенно органично. Вторым потрясением для Зубова стал внешний вид девушки. Куда-то канули не только широченные джинсы, к которым он успел уже привыкнуть, но и собранные в высокий хвост дреды и кольцо в носу.

У сидящей за рулем девушки волосы были распущены. Длинные, блестящие, слегка вьющиеся, они спускались до середины спины, спереди обрамляя скуластое личико милыми завитками. Зубову хотелось протянуть руку и потрогать эти завитки, но он усилием воли не дал себе этого сделать. Еще чего не хватало. Цвет волос был натуральным, русым, и он снова вознес хвалу богам. Русая кудрявая девушка совсем не напоминала Анну с ее гладкой прической цвета воронова крыла.

Он и сам не знал, зачем все время их сравнивает. Никогда Велимире Борисовой не суждено занять в его жизни и сердце то место, которое он так неосмотрительно отдал Анне. Да и никакой другой женщине не суждено.

Одета она была в тонкие черные брючки, красиво облегающие колени. Ничего общего с грубыми джинсами. Верх скрывался под тонкой, практически невесомой дубленкой, и Зубову вдруг нестерпимо захотелось узнать, что прячется под ней. Элегантный свитер? Шелковая блузка? Какой-то необычный пиджак, обязательно авторский?

На шее у нее болтался небрежно намотанный шарф, кажется шелковый. Принт на нем был необычный, напоминающий какую-то картину, только необразованный в плане искусства Зубов никак не мог вспомнить, какую именно.

– Климт. – Велимира правильно оценила его взгляд. – Это авторский принт. У моей мамы есть подруга, ее дочь вручную расписывает шелковые платки, стилизуя их под картины известных художников. Так что это Климт.

Кажется, роспись по шелку называлась «батик». Но для Зубова это не имело никакого значения. В тонких, практически просвечивающих на свету мочках девичьих ушей поблескивали небольшие бриллиантовые капельки. Стильная девушка. И дорогая. Ему, майору Зубову, не по зубам. Тьфу, да что это он опять. Не нужна ему девушка. Ни эта, ни другая. Ни одной девушке в мире он больше никогда не поверит.

– Вы так и не придумали, где может скрываться Савелий Волков? – первым нарушил молчание он, чтобы избавиться от лезущих в голову непрошеных мыслей.

– Я не уверена, что он вообще скрывается. – В голосе Велимиры тут же зазвучала привычная печаль. Она была уверена, что с «дядей Савой» что-то случилось. В отличие от Зубова, который подозревал, что оперный певец имеет самое непосредственное отношение к убийству Бориса Самойлова, отчего и пустился в бега. – Но даже если допустить, что вы правы, то нет, не придумала. Илюша Корсаков в последний раз видел дядю Саву в конце августа. Труппа Мариинки в сентябре гастролировала в Москве, они выступали в «Зарядье», а по возвращении Илюша замотался и больше к дяде Саве так и не выбрался, хотя тот звонил, приглашал.

Она настойчиво называла оперного певца Корсакова Илюшей, и Зубову это категорически не нравилось. Костя Мазаев по его просьбе пробил всех фигурантов этого странного дела, и Алексей знал, что Корсакову тридцать лет и он весьма недурен собой. Достаточно хорош, чтобы составить пару Велимире Борисовой. Да и профессия подходящая, бабушка наверняка одобрит. О том, что пока бабушке предстоит увидеть в качестве жениха его самого, Зубов как-то позабыл.

– А второй ученик? Кононов?

– Клим? Ему я тоже позвонила. Он не был у дяди Савы вообще с середины лета. Мотается в Китай и обратно по своим бизнес-делам. Сейчас модно иметь дела с Китаем, ты в курсе?

Никаких бизнес-дел у майора Зубова не было и быть не могло, хоть с Китаем, хоть с Барбадосом, хоть с Папуа – Новой Гвинеей.

– Велимира Брониславовна, я не спрашивал, когда Корсаков и Кононов видели вашего дядю в последний раз, – немного раздраженно пробурчал он, потому что все, что исходило от этой девицы, его раздражало и странно царапало изнутри, словно в груди поселился маленький шаловливый котенок, то и дело выпускающий острые коготки. – Если этот Клим в отъезде, то это вовсе не означает, что Волков не может отсиживаться в его квартире.

– Означает, – парировала Велимира. – Потому что в его квартире, как ты изволил выразиться, отсиживаются жена Клима и их пятилетняя дочь. А дядя Сава обладает удивительным чувством такта, не позволяющим ему свалиться на голову малознакомым людям даже в самой критической ситуации.

– Хорошо, но наверняка есть еще дача или какая-нибудь вторая квартира. У бизнесменов это запросто.

– Да с чего ему вообще где-то прятаться?! – воскликнула Велимира.

– Да с того, что Самойлов убит, а ни с кем, кроме Волкова, он не общался.

– Погоди, ты что, подозреваешь дядю Саву в том, что это он убил дядю Борика?

До Велимиры наконец дошло, и сделанное открытие так ее ошарашило, что она съехала на обочину, остановила машину, включила аварийку и уставилась на Зубова своими невероятными глазищами. Обычно спокойные, как гладь лесного озера (ох, обманчиво это спокойствие со скрывающимися под ним омутами, затянет – и не успеешь заметить), сейчас они сверкали так, что Зубову казалось, что он слышит раскаты грома.

– Скажем так, я не исключаю такой возможности, потому что ничем иным не могу объяснить его исчезновение.

– А если его тоже убили? – В голосе девушки зазвучали слезы.

– Тогда бы нашлось его тело, – поспешил успокоить ее Зубов.

– Можно подумать, тело нельзя спрятать. Сколько историй, когда расчлененные тела находили в Фонтанке или Неве спустя недели, а то и месяцы после совершения преступлений. А если их еще и в лес вывезти…

Да, современные масс-медиа делали кровавые детали любого преступления доступными широким слоям населения. Всякие ужасы, встречающиеся в прессе, Зубов не одобрял. Знал, как они влияют на простого обывателя. Вот только все эти ужасы не были плодом фантазии недобросовестных журналюг, а происходили на самом деле. А требовательно смотрящая сейчас на него Велимира Борисова не являлась простым обывателем.

– У этого преступника совсем другой почерк, – решил объяснить он. – Даже если предположить, что убили не только Самойлова, но и Волкова, то все равно слишком многое не сходится. Тело Бориса Аркадьевича оставили на самом видном месте, и нашли его спустя всего пару часов после убийства. Его квартиру при этом обокрали, вынеся из нее ценные вещи. Тела Савелия Игнатьевича нигде нет, а на его квартиру никто не посягал. Почерк совсем другой. Велимира Брониславовна, понимаете, о чем я?

– Понимаю, хотя ты меня и не убедил. Кстати, называй меня, пожалуйста, на «ты». И просто Мирой. Иначе наши тебя не поймут. Мы же с тобой собираемся пожениться. Забыл?

Он вздрогнул, словно она приложила к нему оголенный провод с силой тока в пятьдесят миллиампер, не меньше.

– Хорошо. Я постараюсь привыкнуть, – проскрежетал Алексей. – Все время забываю про нашу легенду.

– Это непрофессионально, – тут же не преминула поддеть его Велимира. – А ты же профессионал, милый?

Да уж, ей палец в рот не клади. И об этом нужно помнить, чтобы не попасть в капкан. Женщины умеют их расставлять с таким мастерством, что сразу и не заметишь, а потом уже бывает слишком поздно, и, чтобы вырваться из капкана, приходится отгрызать себе лапу. Хорошо, если при этом удается не истечь кровью. Ему, Зубову, к примеру, не удалось.

– Не скрежещи зубами и не строй из себя обиженку, – провозгласила Велимира и тронула машину с места. – Лучше, пока мы едем, расскажи про допрос Ирины. Он же уже состоялся. Мы ее, конечно, сегодня увидим, но вряд ли она захочет с нами поделиться подробностями, а мне ужасно интересно.

– И чем вызван ваш… твой интерес?

– Чистым любопытством. Мама говорит, что это мой главный недостаток. Я всегда и везде сую свой нос. А еще тем, что дядя Борик мне нравился. Он был пьяница и разгильдяй, но при этом очень добрый человек. А еще умный и образованный.

– Не думаю, что тебя, выросшую в такой семье, можно удивить умом и образованностью, – заметил Зубов.

– Нет, конечно. Но дядя Борик обладал потрясающей эрудицией, которую нечасто встретишь. Ни мама, ни папа, ни бабушка, ни дядя Сава не обладают таким воистину академическим набором знаний в самых разнообразных отраслях. Думаю, что с ним мог бы состязаться мой дед, но я его не помню. Он умер, когда мне было пять лет. Единственное воспоминание: я лежу в кровати, там, на даче, куда мы едем. У меня ангина, поэтому меня привезли к бабушке с дедом и оставили у них, потому что я не могу ходить в детский сад. Мне дали жаропонижающее, и я заснула на диване у деда в кабинете, а когда проснулась, то сквозь щелочки неплотно прикрытых глаз разглядывала, как он работает за своим столом, а вокруг книги-книги. И лампа, такая старинная, с зеленым абажуром. Он работал только под этой лампой. Читал истории болезней пациентов, которых ему привозили со всей страны, и прописывал стратегию лечения. Вот и все, больше ничего не помню.

– Твоя бабушка очень его любила?

– Больше жизни. У нее, собственно говоря, жизнь и кончилась, когда деда не стало. А не когда она перестала выходить на сцену, потому что ушла на пенсию. Ей тогда было тридцать восемь лет, и она с облегчением сконцентрировалась на семье и воспитании детей, которым теперь могла отдавать себя без остатка. Папе только исполнилось двенадцать лет, дяде Светику одиннадцать, и до этого момента они мало ее видели, потому что она пропадала в театре. Солистка балета с двумя детьми и так достаточно большое чудо.

– Но твой дед ей это позволял.

– Так его и самого дома не видели. Он дневал и ночевал в больнице. В общем, бабушка вышла на пенсию, занялась преподаванием и стала все свободное время проводить дома. И дед стал сосредоточием смысла ее жизни, потому что подросшие и привыкшие к самостоятельности сыновья не очень-то на эту роль подходили. Когда дед умер, бабушке шел всего пятьдесят второй год. Мне кажется, она бы тогда руки на себя наложила, если бы не Нюточка. Та от нее до сорокового дня практически не отходила. Даже на гастроли с дядей Савой не поехала, что считалось совершенно немыслимым.

– Твоя бабушка так с ними дружила. Но, если я правильно понял, они же сильно ее моложе. Ей сколько лет?

– Семьдесят два.

– А дяде Саве?

– Шестьдесят шесть. А Нюточка была его на четыре года старше, так что особой разницы в возрасте у них не наблюдалось. По крайней мере, дружбе это не мешало. Ты знаешь, когда Нюточка умерла, через некоторое время дядя Сава даже стал делать бабушке некоторые авансы. Дело не в том, что он в нее влюблен, нет. Просто дядя Сава относился к категории мужчин, совершенно неприспособленных к тому, чтобы жить одному, а никого постороннего он в свой круг впустить не мог. Это было совершенно исключено. Так что бабушка казалась ему подходящим вариантом.

– А она что? – Зубов неожиданно для себя заинтересовался, хотя обычно его не увлекали подробности чужой личной жизни.

– А она ничего. Ты думаешь, после смерти деда у нее не было поклонников, готовых на ней жениться? Она всегда слыла красавицей. Впрочем, сам увидишь. Но память деда она не была готова предать ни в пятьдесят, ни в семьдесят. Так что дяде Саве пришлось учиться жить самостоятельно, а мы все ему помогали. Бабушка в этом вопросе непреклонна, а мы не хотим ее расстраивать. Но я отвлеклась. Мы уже сейчас приедем, а ты так и не рассказал мне про Ирину.

Вообще-то, майору Зубову не следовало делиться с ней ходом следствия, но эта девушка действительно ему помогала, поэтому он принялся рассказывать.

На беседе, которая не считалась допросом, дочь Самойлова вела себя эпатажно и вызывающе. Фамилия у нее была другая – Введенская. После развода жена Самойлова не только запретила бывшему мужу общаться с дочерью, но и вернула себе и ей свою девичью фамилию.

Ирина Введенская окончила тот же Университет промышленных технологий и дизайна, что и Велимира Борисова, но по направлению «Конструирование изделий легкой промышленности», и считалась модельером. Выглядела она соответствующе. Высокая, метр восемьдесят, крупная, действительно напоминающая кавалергарда, как будто вся состоящая из прямых и углов, она носила короткую стрижку цвета фуксии, яркий маникюр, усыпанный стразами, и явно самошитую одежду, состоящую из отдельных лоскутков, подобранных по геометрии и расцветке во что-то плохо поддающееся словесному описанию. Издали она напоминала городскую сумасшедшую, а вблизи Зубов ее не разглядывал, сохранял инкогнито, так необходимое ему на встрече, на которую они с Велимирой сейчас ехали.

Известие о смерти отца Введенскую совершенно не впечатлило, если, конечно, она уже не знала о ней заранее.

– Я так и знала, что этот старый козел меня кинет, – равнодушно заметила она. – Пообещал деньги и выбрал такой экстравагантный способ слиться.

– Ваш отец не покончил с собой, его убили. Так что вряд ли он самостоятельно принял столь экстравагантное решение, чтобы не давать вам денег, – заметил следователь Никодимов, который и проводил беседу.

– С него бы сталось.

– Ирина Борисовна, когда и при каких обстоятельствах вы в последний раз видели своего отца?

– За две недели до его смерти. Я была в этой его вонючей коммуналке, в которую ни за что бы не зашла по доброй воле, но мой папаша отказался встречаться в кафе, потому что у него, разумеется, не было денег, а я бы ни за что не стала за него платить.

– Кто был инициатором вашей встречи?

– Встречи – он. Но изначально я первая ему позвонила.

– Зачем? Я так понимаю, вы много лет не общались.

– До этого мы виделись пять лет назад, когда этот старый дурак приперся на вручение мне диплома бакалавра. Разумеется, его туда никто не звал. Но он всегда делал так, как ему удобно. С детства подкарауливал меня то у школы, то у художки, то у кино, куда я ходила с друзьями. Он и здесь не упустил повода, чтобы меня опозорить. Естественно, был пьян. Как всегда. Я наорала на него и велела убираться, а потом позвонила и запретила приближаться ко мне хотя бы на десять метров. Сказала, что если еще раз его увижу, то убью.

– И что, спустя пять лет вы выполнили свою угрозу?

Введенская начала раскачиваться на стуле.

– Зачем мне было его убивать? Он выполнил мою просьбу и исчез из моей жизни. По крайней мере, я его с тех пор долго не видела. И позвонила только потому, что попала в сложную ситуацию. Мне требовалась помощь, и было все равно, от кого я ее получу.

– Какого рода помощь?

– Разумеется, финансовая.

– Ваш отец был пьющим человеком, который много лет нигде не работал и вел асоциальное существование. Фактически его содержал муж сестры. На какую финансовую помощь вы рассчитывали?

– Мама говорила, что при разводе он оставил себе ряд весьма ценных предметов, с которыми наотрез отказывался расставаться. Квартиру отдал, купив себе комнату в вонючей коммуналке, дачу на маму переписал, две машины, да фактически все. Но оставил себе несколько живописных полотен и еще коллекцию алмазов.

– Что, простите?

– Коллекцию алмазов. Он ее выиграл, когда ездил в Якутию в командировку.

– Что сделал?

– Выиграл. В преферанс. Мой папаша был мастер расписать пулечку. Незадолго до того, как вписаться в грандиозную аферу, которая стоила ему всего бизнеса, он ездил в Якутию, где у него были дела с каким-то владельцем приисков, и там выиграл в преферанс алмазы и один крупный изумруд. Он пытался всучить их маме взамен на то, чтобы после развода я жила с ним, но мамуля, разумеется, отказалась. Какая женщина, будучи в здравом уме, оставит ребенка с запойным алкоголиком? Даже за все бриллианты мира.

– Ирина Борисовна, после развода ваша мать воспитывала вас одна? Неработающий отец вряд ли мог платить алименты.

– Разумеется, он их платил. – В голосе Введенской прозвучало высокомерие. – Мать угрожала, что в противном случае она увезет меня в другой город, и он меня не увидит, даже прячась в подворотне. Говорю же, у него были алмазы, которые он продавал и переводил моей матери деньги. Сразу на год вперед или на два. В зависимости от размера алмаза. Он и обучение мое оплатил. Я на платном отделении училась.

Что ж, пожалуй, мать и дочь Введенские неплохо устроились. Бросили человека, попавшего в беду, обобрали практически до нитки, забрав всю недвижимость и машины, выселили в коммуналку. Годами не интересовались, как он живет и что ест, повесили необходимость заботиться о нем на его сестру и друзей, не давали видеть единственную дочь, шантажировали, зато не считали зазорным брать весьма солидные деньги, на которые безбедно жили и получали образование. Удобно, ничего не скажешь.

– Если ваш отец всю жизнь распродавал коллекцию, то как вы могли быть уверены, что у него что-то осталось?

– А я и не была уверена. Я позвонила на всякий случай, потому что ситуация, в которую я попала, безвыходная. Когда он пригласил меня домой, то показал остатки того, что у него осталось. Два бриллианта, один очень крупный, другой поменьше, но тоже солидный, а также природный необработанный изумруд. Он был готов их продать, чтобы меня выручить. При мне позвонил своему ювелиру, с которым всегда имел дело, но тот, как оказалось, год назад умер. Мой папаша этого даже не знал. Попросил время, чтобы что-нибудь придумать. И не нашел ничего лучше, чем подохнуть под забором. Сволочь. Скажите, а когда я смогу забрать алмазы, чтобы самой их продать? Это же, как я понимаю, мое наследство.

– Вы в этом уверены? В том, что ваш отец оставил завещание на ваше имя.

– Я уверена в том, что он не оставил завещания. Он мне сам сказал, что не считает все эти юридические тонкости нужными. Я – его единственная наследница по закону, и никому другому он ничего отписывать не собирался, так зачем бумагу марать? У него и денег-то на нотариуса не было.

В этом месте зубовского рассказа Велимира не выдержала и взвилась:

– Ирка всегда была ужасно эгоистичной. С самого детства. Я ее терпеть не могла и очень радовалась, что мы крайне редко общались, после того как дядя Борик развелся с ее матерью. Если ты знаешь, что тебе после смерти отца достанутся весьма солидные ценности, то уж на нотариуса можно раскошелиться. Хотя зачем, если ей все достанется и так. Вот ведь дрянь.

С этой оценкой Ирины Самойловой-Введенской Зубов был полностью согласен. После того как следователь Никодимов сообщил дочери покойного, что его комната опечатана и распоряжаться имеющимися там вещами можно будет только после окончания следствия, а также законного вступления в права наследства, она заметно скисла. А после известия, что алмазы и картина Григорьева пропали, и вовсе впала в ярость.

– Он сам их спрятал. Специально, чтобы мне насолить! – закричала она. – Гад, мерзавец, сволочь. Я рада, что он подох. Все равно лишь бессмысленно коптил небо. Его никчемное существование никому было не нужно. Никому! И мне тоже. Один раз в жизни мог сделать что-то по-настоящему полезное, так и то не сумел.

Видимо, свое обучение в институте, равно как и предыдущую безбедную жизнь, Ирина полезным не считала.

– Если я правильно понимаю, эти алмазы стоили весьма приличных денег, – сказала Велимира, уже спокойнее.

– Почти полмиллиарда, если не больше, – согласился Зубов. – Ты точно раньше про них не знала?

– Нет, – покачала головой Велимира. Сейчас разговор о бриллиантах ничуть ее не смутил. – У дяди Савы оставались драгоценности Нюточки. Про них я знала. И еще про то, что он их продавал. – Голос ее немного упал. – Чтобы не отказывать себе в том образе жизни, к которому он привык. Дядя Сава этого стеснялся. И вчера мне не хотелось об этом говорить. Но вдруг это важно.

Что ж, ее вчерашнее поведение объяснилось довольно просто.

– Я так понимаю, что в Малевиче Самойлов был не уверен, а потому подстраховался, дав с помощью Волкова второе объявление. – Зубов снова перевел разговор с Волкова на Самойлова.

– А на что Ирине могли понадобиться такие большие деньги?

Признаться, этот же вопрос мучил и следователя, и Зубова, но отвечать на него Введенская наотрез отказалась. Открытым оставался и вопрос, могла ли она убить своего отца, чтобы завладеть принадлежащими ему ценностями, а сейчас просто ломала комедию, отводя от себя подозрения. Особого мотива у нее не имелось. С учетом объявлений на «Авито» Борис Аркадьевич был согласен отдать ей деньги добровольно. С другой стороны, что-то могло пойти не так или алмазов оставалось больше, чем значилось в объявлении.

Алиби у Введенской не было. Ночь, в которую убили ее отца, она, по ее словам, провела дома, в полном одиночестве, и никто не мог ни подтвердить это, ни опровергнуть.

Глава четвертая

Когда Алексей с Велимирой приехали на дачу Борисовых, все уже оказались в сборе, не хватало лишь Ирины Введенской, но никто не был уверен, что она вообще появится. Девушка нечасто баловала старинных друзей ее непутевого отца своим обществом, а в нынешней ситуации и подавно.

– Мирочка, детка, наконец-то! – Всплеснув руками, к ним бежала со стороны гостиной невысокая полная женщина лет сорока с хвостиком, вся какая-то уютно округлая, улыбающаяся приветливой улыбкой. В ее лице тоже угадывались Велимирины черты, из чего Зубов сделал вывод, что это ее мать, которую, как он знал, звали Ольгой Андреевной. – Что же вы так долго? Мы уже начали волноваться.

– И ничего вы не начали, – с веселой нежностью возразила Велимира. – Потому что волноваться совершенно не из-за чего. Мы по дороге ненадолго останавливались. Подышать.

– Зачем? – с искренним недоумением уточнила Ольга Борисова. – У нас тут столько воздуха, что дыши – не хочу.

– Тетя Оля, ну зачем могут останавливаться посредине трассы двое влюбленных, – с ехидцей в голосе заметил довольно красивый молодой человек, по виду ровесник Велимиры. – Разумеется, чтобы поцеловаться.

– Олежек! – с укоризной воскликнула пожилая дама лет шестидесяти. – Что ты такое говоришь? Это же неприлично. Впрочем, не более неприлично, чем приводить в дом, где на семейное торжество собрались близкие люди, совершенно незнакомого человека.

– Тетя Таня, какой же он незнакомый? Это мой жених. Познакомьтесь, пожалуйста. Алексей.

– Разумеется, незнакомый. Твоя мать сказала мне, что никогда раньше его не видела. Вы, молодой человек, могли бы сначала представиться Мирочкиным родителям, а уже потом представать на суд более широкой публики.

– Мне он уже был представлен. – Бронислав Петрович решил спасать ситуацию. – И вообще, Таня, не порть всем настроение. А ты, Алексей, не обращай внимания. Проходи, я тебя сейчас познакомлю со всеми.

– С бабушкой. В первую очередь с бабушкой, – снова вступила в разговор Велимира, которая, казалось, не чувствовала никакого неудобства, а наоборот, наслаждалась ситуацией.

Зубов же не то чтобы чувствовал себя не в своей тарелке, нет, он же не был настоящим женихом и присутствовал в этом доме лишь как оперативник, работающий под прикрытием по согласованию с владельцами дома. Просто от обилия новых незнакомых лиц у него голова пошла кругом.

Он обладал хорошей зрительной памятью, работа требовала, и все же ему понадобилось время, чтобы разобраться и запомнить, кто есть кто. Итак, Бронислава Петровича Борисова он уже знает. Ольга Андреевна – его жена, и она тоже в курсе, что ее любимая дочурка привезла в дом вовсе не жениха, а полицейского.

Нелюбезная Татьяна, стало быть, младшая сестра пропавшего Савелия Волкова. Кстати, интересно, а с чего это она с места в карьер на него так накинулась? Вроде бы он еще не успел сделать ничего плохого или проявить невежливость. Или ей не нравятся вообще все потенциальные женихи Велимиры? Опять же, с чего? Она девушке не мать и даже вообще не родственница.

– Не обращай внимания на тетю Таню, – весело сказала Велимира, словно прочитав его мысли. – Она много лет лелеет надежду, что мы с Олежкой поженимся. Сначала она, правда, мечтала, чтобы на мне женился Игоряша, и я, как и положено малявке, в десять лет смертельно в него влюбилась. Он в свои двадцать два был таким красавцем, что не влюбиться в него было решительно невозможно. Но, разумеется, он не стал ждать, пока я вырасту, и выбрал Дану. Игорь, Дана, познакомьтесь. Это мой жених Алексей.

От окна, выходящего в яблоневый сад, к Зубову подошел приятный, начинающий лысеть и полнеть мужчина, высокий и все еще довольно мускулистый. Пожалуй, такой может накинуть сзади удавку на шею и затянуть ее.

– Игорь Камаев, – представился он, протягивая руку.

Зубов ее пожал. Рука была сухая и крепкая. Да, может.

– А я Дана. – С дивана, стоящего в углу комнаты-столовой, грациозно поднялась женщина, такая красивая, что у Зубова на мгновение захватило дух.

Да уж, неудивительно, что Игорь выбрал в жены именно ее. Она была похожа на знаменитую актрису и фотомодель Аниту Экберг, которую в свое время называли шведской Мэрилин Монро. Анитой всегда восхищалась мама. У нее даже хранилась фотография красавицы, на которую мама всегда смотрела вздыхая. Видимо, огорчаясь собственным несовершенством.

Как по Зубову, так красивее его мамы не было никого, несмотря на то что эталоном ее никто не назвал бы. Непростая жизнь и тяжелая работа сделали свое дело, да и денег свободных, чтобы тратить их на себя, у мамы никогда не имелось. В отличие от Даны Камаевой, которая выглядела дорого и ухоженно. Эта женщина, похоже, явно знала цену себе и своей красоте. На Зубова она взирала снисходительно и чуть насмешливо.

– Очень приятно, – сказал он, слегка покривив душой, конечно.

Ему вообще редко были приятны незнакомые люди, а уж в ситуации, когда один человек убит, а второй исчез, тем более.

– Познакомьтесь с моей мамой, Алексей. – Бронислав Петрович махал ему рукой, подзывая к только что вошедшей в столовую даме, которую язык не поворачивался назвать старушкой.

В свои семьдесят два года она сохранила безукоризненную царственную осанку и изящество фигуры. Балерина, что тут скажешь. Она и ходила по-балетному выворачивая стопы, носками наружу. Волосы у нее были собраны в тугой низкий узел на затылке, в ушах поблескивали каплями сережки с бриллиантами, такие же как у Велимиры, тонкой лепки лицо выглядело благородно и сохранило красоту, несмотря на покрывавшую его паутинку морщин.

Зубов представил, как она выглядела в молодости, и даже покачнулся. Куда там Дане, выглядящей рядом с этой женщиной как яркая, но все же подделка.

– Вера Афанасьевна, – представилась она. – А вы, как я понимаю, тот самый Алексей, которого наша Мира выбрала в мужья?

– Почему же она меня выбрала, может, это я ее выбрал? – Зубов услышал собственный голос и не поверил своим ушам. Боже мой, что он несет? Куда его несет?

– Не тешьте себя иллюзиями, молодой человек, – усмехнулась Борисова. – Не родился еще на свет тот человек, который может указать Мире, что ей делать. Все решения она всегда принимает сама. У нее характер моего покойного мужа, ее деда. Того тоже люди всегда слушались окончательно и бесповоротно. Так что если она что-то для себя решила, то сопротивляться бесполезно.

В глубине души Зубов вдруг почувствовал себя неуютно. Хорошо все-таки, что свадьба у них фальшивая и Велимира является не его девушкой, а лишь свидетельницей по делу, оказывающей посильную помощь следствию.

– А это мой брат. – Голос Бронислава Петровича вывел его из тревожной задумчивости.

– Святослав Петрович, дядя этой прелестницы. А это моя жена Мария Николаевна и наши дети. Мирон, Агафья, поздоровайтесь.

Можно было подумать, что распоряжение относится к маленьким детям, хотя Борисовы-младшие оказались уже довольно взрослыми. Мирону восемнадцать, Агафья на два года младше брата. Девочка выглядела как все современные подростки, ее хрупкая фигурка телепалась внутри необъятных штанов, таких же как те, в которых Зубов впервые увидел Велимиру, и такой же огромной толстовке. Разумеется, черной.

Мирон был одет примерно так же, только вместо джинсов на нем красовались штаны-карго с огромными накладными карманами. Даже сквозь толстовку угадывалось, как у него накачаны бицепсы. Зубов не преминул выразить восторг этим обстоятельством.

– Мироша – чемпион Санкт-Петербурга по тхэквондо, – с любовью в голосе заметила Мария Николаевна.

Жена Святослава Борисова обладала непримечательной внешностью. Совершенно обычная милая женщина лет сорока с прической каре, которая не идет практически никому. Рядом с остальными женщинами в этой комнате она смотрелась чуть ли не замухрышкой, но, похоже, совершенно от этого не страдала.

– Он учится на первом курсе института, но спорт – его страсть, – продолжала Мария Николаевна, а Зубов невольно подумал, что список потенциальных подозреваемых пополнился еще одним физически крепким человеком, технически способным совершить убийство.

– А в каком институте ты учишься? – спросил Зубов.

Его интерес ко всем собравшимся, особенно к некоторым из них, должен выглядеть естественно.

– В медицинском, разумеется. – Теперь в голосе Марии Николаевны звучал чуть ли не вызов. – И Светик, и наши дети продолжили славную традицию семьи и дело Петра Павловича. Кто-то же должен, раз Слава и Велимира выбрали другую стезю.

– Ну микробиология не так далека от медицины, как кажется. – Вера Афанасьевна, похоже, привычно разрешала давний семейный спор. – И Петруша был совсем не против, что Слава занялся именно этой наукой. Да и фармацевтика – близкая спутница медицины. Врачи без лекарств никуда. Наложением рук уже много веков не лечат. Точнее, лечат, но это считается шарлатанством.

Как интересно, похоже, в этой семье между братьями существовала некая конкуренция. Но вот за что? За близость к умершему отцу или здравствующей и поныне матери?

– Вера Афанасьевна, а вы не хотели, чтобы кто-нибудь из внуков пошел по вашим стопам? – спросил он у вдовствующей королевы, как про себя окрестил Велимирину бабушку. – Мира, конечно, выбрала максимально далекую профессию. Графический дизайн в арт-пространстве, я даже не до конца понимаю, что это такое.

Велимира толкнула его в бок острым локтем. Довольно ощутимо.

– Разве Мира вам не сказала, что работает в Мариинском театре? – с легким изумлением в голосе спросила Вера Афанасьевна. – Она сценограф, подающий большие надежды. Почти все современные спектакли выходят с элементами разработанной ею графики. И в детстве, кстати, она серьезно занималась танцами.

– Правда, бабулиного таланта у меня ни капли не нашлось, – живо подхватила Велимира, пытаясь отвлечь внимание присутствующих от явного зубовского провала. И правда, как это жених может не знать, где работает его невеста. Зубов на чем свет стоит клял себя за то, что заранее не задал своей спутнице все необходимые вопросы. И что это с ним? Обычно он таких ляпов не допускает. – Поэтому танцы я бросила сразу после школы и занялась тем, что мне интереснее всего на свете. Оформлением сцены, чтобы артисты могли проявить себя в полной мере. А бабулино дело продолжает Агафья. Она у нас учится в Вагановском училище и с двенадцати лет выходит на сцену, например в «Щелкунчике».

Так, значит, младшая двоюродная сестра все-таки балерина.

– А дядя Сава несколько лет усердно сватал меня за Илюшу Корсакова, пока не понял, что его затея обречена на провал, – все так же весело продолжала Велимира. – Ему очень хотелось, чтобы мы создали театральную династию. Бабуля – балерина, Илюша – оперный певец, а я – сценограф, но я им не далась. Да, бабуля?

– А я-то тут при чем? – пожала плечами Вера Афанасьевна. – Я всегда считала сводничество отвратительным, а главное – совершенно пустым занятием. Браки совершаются на небесах, и женщина должна выйти замуж за того мужчину, которого она полюбит.

И за кого только эту Велимиру не сватали… Сначала за этого хлыща Олега, потом за Корсакова. Все-таки не зря Зубов сразу отметил, что Велимира неспроста называет его Илюшей. А сколько еще ухажеров у нее имеется? Наверняка в театре ей проходу не дают, с такой-то внешностью. От этой неприятной мысли у него снова сильно испортилось настроение. Эта перемена не осталась без внимания «невесты».

– Слушайте, мы совсем замучили Алексея перипетиями нашей семейной истории, – воскликнула она. – Давайте уже за стол садиться, что ли. Я не знаю, как все остальные, а я ужасно хочу есть. Даже в животе бурчит.

– Мира, это неприлично – раскрывать особенности своих физиологических процессов, – заметила Татьяна Игнатьевна.

Все-таки сестра Савелия Волкова оказалась ужасной занудой. Впрочем, ее реплика осталась без внимания, и все стали рассаживаться за круглым столом, таким огромным, что за ним легко уместились тринадцать человек. Четырнадцатое накрытое к обеду место осталось пустым, но ждать Ирину Введенскую не стали.

Разговор за столом вначале крутился вокруг общих, вполне себе светских тем, но вскоре, разумеется, съехал на убийство Бориса Самойлова. Завела его Татьяна Игнатьевна.

– Вы, молодой человек, слышали, какое в нашей семье произошло несчастье? – спросила она, промокнув совершенно сухие глаза салфеткой. – Убили младшего брата моей покойной невестки, царствие ей небесное. Он, конечно, человеком был совершенно никудышным, и я даже рада, что мой брат наконец-то освободился от того ярма, которое Нюточка повесила на его шею. Представляете, перед смертью она взяла с Савы слово, что он не бросит Бориса на произвол судьбы, и тот держал обещание до самого конца. Разумеется, как порядочный человек, он не мог поступить иначе, но не сказать, как это его тяготило.

– Тетя Таня, не говорите глупостей, – сердито возразила Велимира. – Дядя Борик был прекрасным человеком. И дядя Сава ничуть не тяготился им. Совсем наоборот.

– Мне лучше знать, что творится в душе моего брата!

– Я слышал, он куда-то пропал, – осторожно вставил свои «пять копеек» Зубов.

– А вы откуда знаете? – подозрительно спросила Татьяна Игнатьевна.

– Мира привела меня к нему знакомиться, а его не оказалось дома. И с тех пор прошло уже несколько дней.

– Да, мы все очень переживаем, – подтвердила Вера Афанасьевна, у которой его версия не вызвала никаких вопросов. – Ума не приложу, куда Сава мог подеваться, да еще никого не предупредив. Он такой домосед. Его из дома неделями не вытянешь. И сегодняшнее торжество он никак пропустить не мог, потому что был осведомлен о нем заранее.

– И что, он никому из вас не говорил, куда собирается уехать? – сыграв лицом озабоченность, уточнил Зубов.

Признаться, отсутствие оперного певца нравилось ему все меньше. Велимира, следуя его рекомендациям, таки подала заявление в полицию, и Савелия Волкова объявили в розыск, но безрезультатно, и это было странно. Человек же не иголка в стоге сена, не может исчезнуть бесследно.

– Я его с лета не видел, – тут же откликнулся Игорь Камаев, старший сын Татьяны Игнатьевны. – Но мы никогда не были особо близки. Дядя Сава склонен читать нотации, вместо того чтобы реально помочь. Признаться, временами это раздражало.

– Да брось ты, Игоряш. Он отличный мужик и с нами в детстве всегда возился, – откликнулся Олег.

Зубов отметил, что младший брат, в отличие от старшего, говорит про Савелия Волкова в настоящем времени. Интересненько, однако. Что этот бугай Игорь вкладывает в понятие «был»?

Алексей обратил внимание и на то, каким моментально расстроенным стало лицо Велимиры. Нет, девушка не сдерживалась, чтобы не заплакать, но выглядела именно расстроенной. Из-за чего? Из-за того, что разговор коснулся дяди Савы и его исчезновения? Или кто-то из присутствующих сделал или сказал что-то, так расстроившее ее? Ладно, это можно было уточнить позже.

Пока же Зубов старался отмечать и, как губка, впитывать все, что происходило вокруг, включая мимолетное изменение интонации или выражение лица.

– Пусть и с трудом, но я могу допустить, что Сава куда-то уехал, – вздохнула Вера Афанасьевна. – Но что совершенно невообразимо, так это мысль, что он даже не позвонил, чтобы поздравить меня с днем рождения. Немыслимо, что он мог о нем забыть. Нет, с Савой определенно что-то случилось, и мне стыдно перед памятью Нюточки, что я ничего не делаю, чтобы разузнать, что именно.

– Бабуля, я написала заявление в полицию. – Велимира взяла тонкую, совсем не старушечью кисть и нежно ее сжала.

– Как это – в полицию? – встрепенулась Татьяна Игнатьевна. – Мира, это что еще за новости? Почему ты не спросила?

– Что и у кого я должна была спросить? – Похоже, Велимире начинала изменять выдержка.

– Разрешения обратиться в полицию. У меня, как у ближайшей Савиной родственницы. Ты ему вообще чужая.

– Я выросла рядом с дядей Савой и с Нюточкой, – ровным голосом сообщила Велимира. – В какой-то степени он заменил мне деда, который умер, когда я была совсем маленькой. За всю жизнь я не видела от него ничего, кроме нежности и искренней любви. И вы хотите мне сказать, что я не имела права обратиться в полицию по поводу его исчезновения? Тетя Таня, как у вас вообще язык повернулся утверждать, что я ему чужая?

Глаза Велимиры так сверкали, что сразу становилось ясно: она просто в ярости. Казалось, девушка готова ударить Татьяну Игнатьевну, так сильно рассердилась.

– Девочки, не ссорьтесь, – повелела Вера Афанасьевна, и молнии в глазах ее старшей внучки тут же потухли. – Я понимаю, Таня, что ты заботишься о Савиной репутации, считая, что интерес полиции к его персоне может ему навредить. Но найти его важнее всего остального. Он мог попасть в беду и очутиться в больнице. И главное – убедиться, что с ним все в порядке, а репутация – дело второстепенное.

– Как ты можешь так говорить! – снова вскинулась Татьяна.

– Мира все сделала правильно, – повысила голос вдовствующая королева, и оппонентка окончательно сдулась, утратив всякую воинственность.

Впрочем, ненадолго. Ее негативная энергия требовала выхода, и так как нападать на Велимиру стало небезопасно, а на Веру Афанасьевну и вовсе невообразимо, она обрушила всю свою мощь на Зубова, который, это чувствовалось, сразу ей не понравился.

– А вы, молодой человек, почему так интересуетесь судьбой моего брата? Надеетесь поживиться чем-нибудь в качестве подарка на свадьбу? Или и вовсе нацелились на завещание? Так должна вас разочаровать. Мира, конечно, действительно выросла в доме Савы и его жены, но в качестве наследников у него имеются два родных племянника и сестра. Да-да, и сестра тоже.

– Таня! Татьяна Игнатьевна! Тетя Таня! Мама!

Возмущенные голоса слились в один хор, под напором которого женщина все-таки вынуждена была замолчать. Впрочем, сдаваться за здорово живешь она не собиралась.

– А вы откуда знаете, что этот хлыщ непричастен к исчезновению Савы? – вопросила она, тыча указующим перстом в Зубова. – В конце концов, он появился незадолго перед тем, как убили и обокрали несчастного Борика. Может, это он и сделал? И Саву убил тоже он.

– Татьяна, это переходит всякие границы. – В этот раз металлический голос Веры Афанасьевны солировал в полной тишине. – Во-первых, Сава наверняка жив, и чтобы выяснить это, Мира и обратилась в полицию. А во-вторых, ты не имеешь никакого права обвинять этого молодого человека в убийстве Бориса. Он – друг моей внучки. Он гость в моем доме – к слову, так же как и ты. И не надо нарушать принятых здесь законов гостеприимства.

– Я вовсе не хотела сказать ничего плохого, – сдалась Татьяна Игнатьевна. – Я просто тоже вся извелась из-за исчезновения Савы. Оно произошло так внезапно. Я – его сестра. Самый близкий ему человек. Не надо меня обвинять в том, что я так сильно волнуюсь.

– Вы так сильно волнуетесь, что поиски вашего брата начала Мира, – с отвращением заявил Зубов, которому разворачивающийся на его глазах скандал был даже на руку. В пылу ссоры люди часто проговариваются о чем-то важном. – Ваш старший сын не видел любимого дядюшку несколько месяцев. Это на правах наследника, разумеется. А младший? Олег, когда вы в последний раз общались со своим родственником?

Велимира снова больно ткнула его локтем в бок, но он перехватил ее руку и слегка сжал, показывая, что все под контролем, и его хамство – не результат обиды на оскорбительные слова Татьяны Игнатьевны, а тонкий ход в игре, которую он ведет по долгу службы. Бронислав Петрович и Ольга Андреевна, будучи в курсе истинных причин его здесь появления, тоже молчали. И даже Вера Афанасьевна промолчала, видимо как раз считая нанесенное ему оскорбление достаточным поводом для ответа.

– Я видел дядю Саву в понедельник, – с некоторым даже достоинством в голосе сообщил Олег Камаев. – Я, в отличие от Игоряши, человек не занятой.

– Что, совсем не работаешь? – удивился Зубов.

– Почему же, работаю. Я айтишник, причем, говорят, неплохой, что позволяет мне, во-первых, покрывать все свои финансовые потребности, а во-вторых, иметь свободный график и работать из дома. Так что к дядюшке я захожу регулярно. По крайней мере, не реже Мирки.

– И тебе дядя Сава тоже ничего не говорил? Может, он собирался в какой-то пансионат? – с внезапно вспыхнувшей надеждой спросила Велимира.

– Нет. Ничего.

– А он был один? – уточнил Зубов.

Его интерес действительно начинал выглядеть подозрительно, но как вести расследование, если ты не можешь ничего спросить. По большому счету свое представление обо всех членах семей Борисовых и Камаевых он уже составил. Не будет ничего страшного, если правда вскроется и все узнают, что он вовсе не жених Велимиры, а оперативник из Следственного комитета. Однако почему-то ему вовсе не хотелось, чтобы часы пробили полночь и его карета, если можно так выразиться, превратилась в тыкву.

– Нет, у него был Борик, – все с той же готовностью ответил Олег.

Он, вообще, производил впечатление открытого и неплохого парня, в отличие от своего старшего брата, выглядевшего мрачным и нервным.

– И о чем они говорили?

– Да я не особо вслушивался. Я пришел, и тут мне позвонила моя девушка. Мы поссорились накануне, и она долго не брала трубку, так что на звонок я, разумеется, ответил и ушел разговаривать на кухню. Дядя Сава и Борик были в гостиной, а когда я закончил разговор, Борик попрощался и ушел.

– А вы?

– А я остался, и мы с дядей Савой выпили кофе. Он варит совершенно потрясающий кофе. Никто так не умеет.

«Варит», а не «варил». Чуткое ухо Зубова опять отметило эту важную разницу. Да, младший Камаев совершенно точно считает своего дядюшку живым. Подсознание выдает это в разговоре.

– Перед супом надо бы покурить, – заметил Бронислав Петрович. – Мама, ты не против?

– Я против самого факта, что ты куришь, но не возражаю, чтобы все передохнули перед сменой блюд. Оленька, тебе помочь?

– Мне Мира и Маша помогут, – откликнулась Ольга Андреевна.

Велимира и Мария Николаевна тут же с готовностью встали со своих мест.

Курили на крыльце. Вместе с Брониславом Петровичем туда отправились Игорь и его жена Дана, а Олег и Зубов вышли просто так, подышать свежим воздухом. Правда, для этого пришлось немного отойти от крыльца, чтобы не вдыхать клубы дыма.

– Ты не думай, между мной и Миркой никогда ничего серьезного не было, – сказал Олег, когда они оба остановились под сосной и задрали голову в небо, очень яркое и синее, особенно по меркам Питера. – В Игоряшу у нее была детская влюбленность. Она еще мне жаловалась, что он считает ее девчонкой и не обращает на нее ни малейшего внимания. А я всегда был другом и наперсником по играм и шалостям. Мама, конечно, мечтала о том, чтобы породниться с Борисовыми. Имелся у нее такой пунктик. Я не возражал. Мирка мне нравилась. Но она не дала мне ни малейшего шанса. Сказала, что мы слишком разные люди.

– Да я и не думаю.

– Да ладно, я же видел, как ты напрягся. И с Корсаковым она тоже только дружит.

Он напрягся? Да еще так, что это стало заметно совершенно постороннему человеку? А ведь правда, напрягся. Нет, все эти игры в жениховство пора прекращать. Ничем хорошим они не закончатся.

– Гостей еще принимают? – От калитки послышался низкий звучный голос.

Зубов перевел взгляд на его обладательницу – высоченную, крупную девицу с отливающим синевой коротким ежиком на голове и огромными серьгами, оттягивающими мочки ушей. Девица была одета во что-то среднее между лапсердаком и мешком от картошки, причем вся эта хламида состояла из разноцветных заплат. На ногах у нее красовались лакированные ботинки: один бордовый, а другой зеленый, но оба с фиолетовыми квадратными носами. Зубов моргнул и понял, что приехала Ирина Введенская, дочь Самойлова.

* * *

Связанная с приездом новой гостьи суматоха улеглась, и все приступили к супу. Он, по замыслу хозяев, был грибной – ароматный, сытный, густой настолько, что ложка стояла. Зубова немного удивляло, что никто не произносит тостов и не дарит подарков, все-таки у Веры Афанасьевны сегодня день рождения, что, собственно говоря, и стало поводом собраться. Он тихонько спросил об этом у Велимиры.

– Бабушка не любит свой день рождения. После смерти деда ни разу не отмечала, сказала, что праздники для нее кончились, а это просто дата, позволяющая собрать всех за одним столом. В обычные дни трудно выбраться за город, особенно осенью, когда закрыт сезон шашлыков, а широко отмечать бабулин день рождения при жизни деда было традицией. Ее сохранили, а вот громкие поздравления и тосты отменили.

– И подарки тоже?

Вообще-то, Алексею этот подход был понятен. Он свой день рождения тоже не любил и никогда не отмечал. Вон, в этом году его и не поздравил никто, кроме Дорошина, да его поздравление было вынужденным, звонил-то он по делу. Некому его поздравлять с тех пор, как умерла мама. Вот в чем дело. И подобное положение дел Алексея полностью устраивало, потому что ничьи добрые слова и подарки ему совсем не нужны.

– Нет, почему же. Разумеется, подарки мы бабуле привозим, но дарим не за столом в торжественной обстановке, а заранее или в конце вечера. Тут как получится. К примеру, папа с мамой в этом году подарили кресло-качалку, она давно его хотела, так его доставили на прошлой неделе. Светик с тетей Машей оплатили для нее пансионат неподалеку. Она туда через две недели отправится. И это тоже было известно заранее. Я привезла ангела ручной работы, но коробка у меня в машине на заднем сиденье, потом принесу. Тетя Таня подарила банку чая. Она всегда дарит чай, каждый раз разный. Игоряша с Даной привезли шаль, а Олег – просто большой букет цветов.

– А я, получается, приехал без подарка, – покаянно произнес Зубов. – Ты знаешь, мы совсем не проработали легенду. Мало того что я прокололся с местом твоей работы, так еще и про подарок не подумал.

– В следующий раз проработаем легенду лучше. – Велимира лукаво улыбнулась. – А пока тебе придется смириться с тем, что моя семья будет считать тебя дурно воспитанным.

В следующий раз? Да не будет никакого следующего раза. Одного вполне достаточно для того, чтобы составить свое мнение об этих людях. От мысли, что ему больше не сиживать за этим большим круглым столом, Зубову внезапно стало нестерпимо грустно. «Успокойся, – одернул он сам себя. – С очень большой долей вероятности кто-то из сидящих за этим столом – убийца. И вряд ли тебе стоит желать снова оказаться в его “приятной” компании».

– Хочешь, я угадаю, о чем ты сейчас думаешь? – Жаркий шепот Велимиры смешно щекотал ухо. Было немного горячо и приятно. – Что кто-то из нас убил дядю Борика. Но ты ошибаешься, Алеша. Никто из моих родственников и друзей на это не способен. Поверь мне, я же их с детства знаю. Я вот ночью подумала. Он был алкоголик. Добрый, умный, свой, но все-таки алкоголик. И у него наверняка имелись какие-то собутыльники. Может же так случиться, что кто-то из них его и убил. Какой-то забулдыга.

Ну вот, он уже и Алеша. Собственно говоря, о том, что Борис Самойлов мог стать жертвой случайного преступления, их следственная группа уже подумала и возможные связи потерпевшего среди асоциального элемента устанавливала. Вот только редкая избирательность при краже картин настораживала. Вряд ли местные алкоголики могли на глаз отличить работу Григорьева от полотна Тимкова. И уж совершенно точно осторожный и битый жизнью Самойлов вряд ли рассказал случайным собутыльникам про алмазы. А ведь они пропали. Это факт.

– Эй, молодежь, вы чего там шепчетесь? Это неприлично, – подал голос Олег. – Может быть, нам тоже интересно то, что вы обсуждаете.

Да уж, знали бы они, насколько это интересно. Особенно тот один, которого еще предстоит вычислить.

– Ирочка, я тебя сто лет не видела, детка, – обратилась к Введенской Татьяна Игнатьевна. – Я так тебе соболезную. Такое горе, такое горе.

Зубов отметил, что к Ирине она почему-то относилась более благосклонно, чем к Велимире. Не могла простить последней, что та не вышла замуж за Олега? Или у этой благосклонности есть иное объяснение? Кроме того, совсем недавно в общем разговоре Татьяна Игнатьевна прокомментировала смерть Самойлова как избавление ее брата от тяготившего его ярма, а теперь вдруг заговорила о ней как о горе. Лицемерит? Врет? Вот бы узнать.

– Тетя Таня, не надо лицемерить, – озвучила зубовские мысли Ирина. – Все мы знаем, что отец не был мне близким человеком. И с его уходом я совершенно ничего не потеряла, правда и не приобрела. Папашка ничего мне не оставил. Точнее, то, на что я могла рассчитывать, украл какой-то гад. Может, его найдут, конечно.

Ее голос звучал на редкость спокойно, что совершенно не вязалось с ситуацией. Какой же надо быть хладнокровной и бесчувственной, чтобы так реагировать на смерть отца. Пусть он и не жил с ними, но все-таки всегда помогал, да и любил, наверное, дочь. Иначе не следил бы за ее жизнью, прячась по подворотням.

– Дядя Борик говорил, что у тебя какие-то проблемы, – подала голос Велимира, и Зубов мысленно зааплодировал ей. Какая же умница эта девушка, сама выводит разговор в нужное русло, чтобы не подставлять его. «Жених» не может знать такие подробности, да и интересоваться ими ему не с руки. – Как ты будешь их решать, если отец больше не может тебе помочь?

– А ты с какой целью интересуешься? – прищурилась Введенская.

Прищур у нее был нехороший, волчий. Она вообще казалась крайне неприятной особой. Нелепой, не очень опрятной и при этом какой-то опасной.

– Исключительно с целью тебе помочь, – ангельским голоском ответила Велимира.

– А с чего бы тебе мне помогать?

– Дядя Борик был бы этому рад. Поэтому в память о нем я бы это сделала. Ты знаешь, что я к нему хорошо относилась. В отличие от тебя.

Что ж, Зубов давно заметил, какой острый у этой девушки язычок. Спускать Введенской ее колкости она не собиралась.

– А ты что, открыла алмазное месторождение? Или твой новоприобретенный жених – подпольный миллионер? По его внешнему виду не скажешь.

Словесная дуэль продолжалась.

– Нет, я живу на то, что заработаю, – ответила Велимира. – Извини, полумиллиарда у меня, конечно, нет, но вдруг тебя может выручить менее крупная сумма.

В комнате вдруг повисла тяжелая пелена страха. Зубов просто физически ощутил ее, хотя особо чувствительным себя не считал. Кто-то среагировал на слова о половине миллиарда рублей, сумме, за которую был выставлен на торги лже-Малевич, которую могла стоить пропавшая картина Григорьева и в которую оценивались пропавшие бриллианты.

– А ты откуда знаешь, что отец обещал мне пятьсот миллионов?! – не в силах сдержаться, закричала Введенская. – Это ты украла бриллианты, признавайся!

– Бог с тобой, Ирочка, Мира не могла ничего украсть, – твердым голосом попыталась навести порядок Вера Афанасьевна. – И ты это знаешь не хуже меня.

– Бриллианты? Какие еще бриллианты? – удивилась Татьяна Игнатьевна. – У Бориса что, были настоящие бриллианты? И при этом он даже не думал мне помогать, когда я одна тянула двоих детей? Притворялся убогим алкоголиком, гад, а сам сидел на таких деньжищах.

– Таня, опомнись, почему он должен был тебе помогать? – покачала головой Вера Афанасьевна. – Борик был Нюточкиным братом, а не твоим. А что касается помощи, то Сава все годы, пока росли дети, достаточно вкладывался в их воспитание. Они с Нюточкой даже на море их возили каждый год, не говоря уже о фруктах, кружках и об одежде, которую они привозили с заграничных гастролей.

– Ирка, зачем тебе пятьсот миллионов? – с той же искренностью, что и мать, вопросил Игорь Камаев.

– А какое вам всем дело? – огрызнулась Ирина. – Да, мне нужны деньги. Много денег. У вас есть такая сумма? Может быть, вы, Вера Афанасьевна, согласитесь продать свою дачу, чтобы выручить меня из беды? Она примерно столько и стоит. Нет? Я так и думала.

– Дачу я продавать не буду, – с достоинством сообщила бывшая балерина. – Но думаю, что ты вполне могла бы рассказать нам, в какую именно беду попала. Ирочка, мы все прекрасно к тебе относимся и, конечно, сообща придумали бы, как тебе помочь.

– Не собираюсь я вам ничего рассказывать. – В голосе Ирины слезы мешались с яростью. – И помочь вы мне не сможете. Себе лучше помогите. Игоряша, а ты не хочешь сказать своей драгоценной мамочке, какие проблемы у тебя? Или жене. Ах да. У вас же такое трогательное единение, что ты никогда ничего от нее не скрываешь. Так что она должна быть в курсе, что ты практически банкрот. Или, Олежек, может быть, тебе есть чем поделиться с собравшимися? Вы же все одна большая семья. Или из-за того, что тебе повезло больше, чем мне, ты чувствуешь себя заговоренным от неприятностей? Так это временно, я тебя уверяю.

Она выскочила из-за стола, уронив стул. Задребезжала посуда. Ахнула Вера Афанасьевна. Ирина выскочила в прихожую, сорвала с вешалки свой невообразимый лапсердак, выбежала на крыльцо, громко хлопнув дверью. В полной тишине все услышали, как с размаху шваркнула о металлический столб забора калитка. Да уж, нагостилась.

– Кто-нибудь понял, о чем она сейчас говорила? – безмятежно поинтересовался Олег. – Лично у меня действительно нет никаких проблем. Но мне не кажется, что это преступление. Игоряш, что Ирка имела в виду?

Лицо Камаева-старшего пошло красными пятнами.

– Я понятия не имею, откуда этой ведьме стало известно, что у меня некоторые сложности с бизнесом. Ничего такого, с чем я бы не справился, разумеется. Но Ирка с детства умела ударить по больному. Как была стервой, так и осталась.

Зубов почувствовал легкую дрожь, которая всегда возникала у него, когда его накрывал сыщицкий азарт. Так-так-так. Значит, у Игоря Камаева тоже существует потребность в деньгах. Равно как и физическая кондиция, необходимая для убийства. И про алмазы он мог знать. Мамаша его – нет, вон как удивилась, а он даже глазом не повел.

– Сыночек, что ты говоришь! – Голос Татьяны Игнатьевны дрожал. – Это правда? У тебя проблемы с бизнесом? Господи, как же мы все будем жить?

Сестра Савелия Игнатьевича в любой ситуации в первую очередь думала только о себе. До чего же эгоистичная особа. Неудивительно, что она воспитывала сыновей одна. Рядом с такой женщиной ни один муж не удержится. Но это не мешает ей всю жизнь сидеть у кого-то на шее. Сначала у брата, теперь у сына.

– Вера Афанасьевна, вы простите, что эта безобразная сцена разыгралась в ваш день рождения. – Олег оказался единственным, кому пришла в голову мысль извиниться перед именинницей.

– Не сахарная, не растаю, – отрезала бывшая балерина. – Все это ваше выяснение отношений – ничто по сравнению со смертью Борика и исчезновением Савы.

– Боже мой, если выяснится, что это он убил Бориса, я этого не переживу, – плачущим голосом сказала Татьяна.

– Мама! Таня! Татьяна Игнатьевна! Тетя!

Возмущенные голоса снова слились в общий хор, и Зубов даже невольно улыбнулся этому трогательному единению. Праздничный обед плавно шел к концу. Было подано и съедено второе – свиные медальоны с грибами и картошкой. Признаться, очень вкусные.

– Мама прекрасно готовит, – сообщила Велимира, когда он вслух отдал должное этому чудесному блюду. – Но ты учти, что я не унаследовала ее талантов.

Зубов снова замер, но тут же выдохнул с облегчением, вовремя вспомнив, что девушка просто-напросто придерживается своей роли. Вот и хорошо. Ему не доведется узнать, хорошо или плохо она готовит. В своей голове он делал заметки, о чем нужно сообщить Никодимову по возвращению с «задания», что нужно проверить. Убрали посуду со стола и снова накрыли его, теперь к чаю.

Домашние пироги, испеченные все той же Ольгой Андреевной, оказались выше всяческих похвал. Зубов уже давно так не наедался. Впрочем, ему и негде было это делать. Еду он никогда не готовил, довольствуясь готовой из супермаркетов. А ее много не съешь: дорого, да и невкусно. С таким удовольствием он не ел с тех пор, как не стало мамы, и, оказывается, успел соскучиться по домашней снеди.

После чая гости стали разъезжаться. Первыми уехали все еще заметно расстроенный Игорь со своей красавицей-женой и недовольной матерью. У Камаева-старшего был Land Cruiser, не очень новый, но безукоризненно чистый. За машиной он смотрит, сразу видно. Его младший брат уехал отдельно, усевшись в новую «Ауди». Да уж, неплохо компьютерщики зарабатывают, ничего не скажешь. Мирон от предложения его подвезти отказался и потопал на электричку, сообщив родителям, что у него встреча с друзьями и вернется он поздно.

Следом засобирались и отбыли Светик с Марией Николаевной и Агафьей. Вера Афанасьевна, уставшая от гостей и впечатлений, ушла в свою комнату, чтобы отдохнуть, Велимира вызвалась помочь матери с посудой, но Ольга Андреевна устало махнула рукой.

– Поезжайте, я сама управлюсь. Алексей, я надеюсь, мы не очень шокировали вас нашими откровениями?

– Меня трудно шокировать, – заметил он.

– Да, я понимаю, вы на службе. Поверьте, все наши гости – прекрасные люди, и это относится не только к семье брата моего мужа, но и к Камаевым.

– По Татьяне Игнатьевне сразу и не скажешь, – не удержался от шпильки Зубов.

– Нет-нет. У Тани непростая жизнь. Ее муж был военным летчиком, точнее летчиком-испытателем. Он погиб во время выполнения задания. Увел самолет подальше от населенных пунктов, чтобы никто не погиб, не успел катапультироваться. Олежеку тогда года не было, а Игорь – подросток еще, тринадцать лет, сразу повзрослел, стал главой семьи. Таня так потерялась от горя, что у него выхода не оставалось.

Так, значит, муж Татьяну Игнатьевну не бросал. Он погиб, оставив ее вдовой. Зубов почувствовал что-то вроде невольных угрызений совести.

– У нее после этого сильно испортился характер. Горе ее ожесточило. Так бывает. Дядя Сава с Нюточкой очень ее поддерживали, это правда. Но к мальчикам он был довольно строг. Игоряшу хоть как-то баловал, а Олежека недолюбливал. Таня до конца так и не оправилась. А Вера Афанасьевна очень ее жалеет. Она сама овдовела вскоре, так что понимала, каково это. Все, молодые люди, разговоры окончены. Отправляйтесь по своим делам, а мне оставьте посуду.

Зубов и Велимира попрощались с Брониславом Петровичем и вышли на улицу. Уже смеркалось. Воздух был по-осеннему прохладным, влажным и отчетливо пах прелью опавшей листвы. Она мягко пружинила под ногами, когда Зубов вслед за Велимирой шел к машине. Нет, ему не хотелось отсюда уезжать. Он остановился, задрал голову в темнеющее небо, подпираемое взмывшими в небо соснами, постарался представить, каково это – жить в таком месте. Нет, не получается.

Вся его жизнь прошла в двухкомнатной квартире обшарпанной пятиэтажной панельки, которую маме когда-то дали как ударнику коммунистического труда. И хорошо, что дали. Спустя пару лет коммунистического труда не стало, как и всего Советского Союза, и квартиры за просто так уже не давали никогда и никому. Хотя почему за просто так. Ради этой квартиры мама много лет отпахала на текстильном комбинате, совершенно подорвав здоровье. Она умерла от болезни легких, которую подцепила на вредном производстве, не получая за это никаких доплат, потому что официально вредным оно не считалось.

После смерти бабушки они с мамой выменяли эту двушку и бабушкину однушку на вполне приличную трехкомнатную квартиру в центре, вот только прожить там Зубов успел лет пять, не больше. Потом жизнь его разбилась вдребезги, разлетелась на тысячу мелких осколков, и он навсегда уехал из родного города, а трешку продал, заложив основу своей жизни в городе на Неве.

Но ни панельная двушка, ни трешка в центре, ни купленная новая квартира, ни то съемное жилье, в котором он обитал сейчас, не шли ни в какое сравнение с особняком в Репино. То, что этот особняк был не построен на неправедные доходы «новых русских», а имел историю в несколько десятилетий, солидную, семейную, связанную с очень достойными, образованными и умными людьми, добавляло этому месту притягательности и особого шарма. Зубов многое бы отдал, чтобы считаться здесь своим. Но такому не бывать.

Ладно. Вернемся к делу.

– У Игоря проблемы, – заметил он, обращаясь к стоящей рядом молча Велимире. – Ты об этом знала?

– Нет. Откуда? Он довольно скрытный человек, да и видимся мы нечасто. В одну компанию не входим, так что встречаемся только на днях рождения. Бабушки и дяди Савы.

– Ты же была в него влюблена, – поддел девушку Зубов.

– Да брось ты, это ж в детстве было. Когда Игорь женился на Дане, я, конечно, как и положено влюбленной девице, проревела всю ночь. А потом выросла.

– А Олега Татьяна правда прочила тебе в мужья?

– Правда. Но ни он, ни я никогда не относились к этому всерьез. А ты что, ревнуешь?

– С чего бы вдруг? – резко спросил Зубов. – Я же не твой настоящий жених, чтобы ревновать. Ты свободная женщина, можешь влюбляться, встречаться и замуж выходить за кого хочешь.

– Конечно, – согласилась Велимира.

Голос ее звучал как-то странно, но Зубову после сытного обеда и нескольких часов повышенного внимания к объектам своего расследования не хотелось думать над дополнительными сложностями.

– Поехали домой, – попросил он.

Велимира кивнула и молча пошла к своей машине. Он поплелся следом, отчего-то чувствуя себя идиотом.

Глава пятая

По результатам визита Зубова к Борисовым наметились новые линии расследования. Во-первых, все внимание следствия было привлечено к дочери погибшего Самойлова, которая явно испытывала финансовые трудности, причем не просто большие, а тянущие на полмиллиарда рублей.

– Долги? – с сомнением в голосе спросил на утренней планерке следователь Никодимов. – Так откуда такая сумма? Она же вроде бизнесом не занимается. Она же этот, как ее, дизайнер одежды.

– Так как наличие огромных долгов у этой дамочки не вызывает сомнения, поскольку она сама в разговоре с Борисовыми и Камаевыми их признала, то вывод только один, – заметил Зубов.

Над поведением Ирины он думал весь вечер и практически всю ночь после того, как Велимира высадила его у подъезда и уехала восвояси. Точнее, большую часть этого времени он думал о самой Велимире, но поймав себя на мысли о девушке, рассердился и переключился на гражданку Введенскую.

Размышления оказались весьма плодотворными. Ирина вела себя как человек, которого «поставили на счетчик». При этом кредит на ней числился только один, и не просроченный, квартира, в которой она жила, была куплена сразу и за наличные, а недвижимость в центре Питера, в которой располагалось ее ателье, она арендовала на год вперед и за коммуналку платила вовремя.

Да и бизнесом, как мудро отметил Никодимов, Введенская не занималась. Свои дизайнерские творения, к слову очень странные, она производила скорее для души, чем для денег. Заказчиков у нее практически не наблюдалось, что не казалось удивительным, стоило только вспомнить ее странные, состоящие из ярких заплат одежки.

И на что она жила? На какие средства купила квартиру, весьма неплохую, не в старом жилом фонде, а в новом современном комплексе бизнес-класса на Черной речке? Опять помог пропойца-отец, продавший парочку бриллиантов, или… Ответ на этот вопрос, пришедший в голову Зубову, оказался таким простым, что он даже засмеялся, что они не додумались до этого раньше.

– Какой вывод? – недовольно спросил Никодимов.

– Наркотики, – поделился своим ночным открытием Зубов. – Эта дамочка занимается торговлей наркотиками и, видимо, попала в какую-то переделку, после чего осталась должна своим поставщикам весьма солидную сумму.

– Ты это сам придумал или реально откуда-то знаешь? – проскрипел Никодимов. Ему не нравились любые версии, если они исходили не от него. – Это тебе твоя телка рассказала?

– Велимира не телка, и она не моя, – ровным голосом уточнил Зубов. Никодимова хотелось ударить так сильно, что даже правая рука в кулак сжалась. Он накрыл ее ладонью левой руки, чтобы удержаться. – И она ничего мне не рассказывала. Она понятия не имеет, чем живет эта самая Ирина Введенская. И к ее делам не имеет ни малейшего отношения. Вы сами-то подумайте, долг в полмиллиарда может возникнуть только в двух случаях. Торговля либо оружием, либо наркотиками. Конечно, стопроцентной гарантии, что Введенская не замешана в торговле оружием, я бы давать не стал, но все-таки ставлю на наркотики. Думаю, что она взяла на реализацию довольно крупную партию товара и пролетела с ней. Уж не знаю почему. Может, украли, может, товар оказался фальшивым, но попала она на весьма солидную сумму. За такое убивают. И только поэтому и пошла на поклон к своему отцу. Знала, что у него остались бриллианты в коллекции, а еще ценные картины, продав которые можно наскрести даже полмиллиарда.

– А когда отец ей отказал, она его убила, а ценности забрала, – подался вперед Костя Мазаев.

– Не все так просто, – покачал головой Зубов. – Мы знаем, что Самойлов сначала обращался к своему ювелиру, у которого обычно продавал бриллианты, а когда узнал, что тот умер, попросил своего родственника Волкова дать объявление на «Авито», предложив там сразу и лже-Малевича, и камни. Это означает, что он согласился помочь дочери, да еще и выставил два лота сразу в надежде, что хотя бы одно объявление да выстрелит. Скорее всего, она его торопила с деньгами, потому что счетчик-то включен.

– То есть ты хочешь сказать, что Введенской было невыгодно убивать отца?

– Получается, что да. И она реально злится, что он умер, не успев ей помочь. Она рассчитывала на эти деньги и их не получила. Именно поэтому она спрашивала, когда можно будет распоряжаться имуществом, оставшимся ей в наследство от Самойлова. Хотя и понимает, что комната в коммуналке и полотно Тимкова ее не спасут. Я бы сказал, что она в отчаянии.

– Надо бы за ней присмотреть, а то пришибут еще ненароком, – заметил Никодимов. – В назидание другим, так сказать. Ладно, Костя, ты свяжись с ребятами из наркоконтроля, расскажи про эту замоту, вдруг им интересно будет узнать, кто из их подопечных может держать под колпаком мадам дизайнершу.

– Она мадемуазель, – механически поправил Мазаев, во всем любящий точность. – Хорошо. Сделаю.

– И не умничай, – тут же взъярился Никодимов. – Знаток французского языка нашелся.

– Еще одна линия, которая требует проверки, – это состояние дел Игоря Камаева. У него тоже вполне ощутимые финансовые проблемы, из-за которых он сильно нервничает. Более того, Камаев предпочел бы сохранить их в тайне. Когда Введенская приподняла завесу над этой тайной, он очень сильно занервничал. Так сильно, что весь побледнел и на лбу капли пота выступили. Я это возьму на себя. – Он покосился на Никодимова. – С вашего распоряжения, конечно.

– Валяй, – соизволил согласиться следователь. – Какой хоть у этого Камаева бизнес?

– Пока не выяснял.

– Плохо, что не выяснял. – Никодимов никогда не упускал случая поставить подчиненным на вид, что они недостаточно хорошо работают. – Мог бы и спросить у Борисовой. Ты же, в конце концов, не на свиданку ездил, а на служебное задание. Или все-таки на свиданку?

Зубов, который всегда чутко реагировал на любые изменения среды, касающиеся личных отношений, невольно отметил, как помрачнела Ниночка Шанина. Странно. Не может же она до сих пор иметь на него виды. Вроде бы они давно уже обо всем договорились и остались друзьями. Впрочем, от женщины можно ждать чего угодно. Реплику следователя он предпочел оставить без внимания. Ну не бить же его, в самом-то деле.

– Что еще по бриллиантам? Ты выяснил, кто мог знать, что Самойлов хранит драгоценные камни огромной стоимости?

– Введенская, Игорь Камаев, Вера Афанасьевна, Бронислав Петрович и Ольга Андреевна Борисовы точно знали. Велимира и Татьяна Игнатьевна Камаева – точно нет. Они обе очень удивились, когда впервые услышали о камнях. Про Святослава Петровича Борисова, его жену и детей, а также про Олега Камаева я не в курсе. Они на известие о бриллиантах никак не отреагировали.

– Плохо, Зубов, очень плохо, – снова остался недоволен следователь и повернулся к Мазаеву: – Константин, ты узнал, кто был вхож в коммуналку к Самойлову? С соседями поговорил?

– Да, Михаил Николаич. – Костя вытянулся во фрунт, видимо воплощая наказ Петра Первого, предписывающий перед начальством вид иметь лихой и придурковатый. – Самойлов вел крайне замкнутый образ жизни. Гостей у него не бывало. Раньше регулярно наведывалась пожилая дама – его сестра. Иногда с ней приходила молодая девушка, но последние несколько лет их обеих не видели.

– Ну да, Нюточка умерла, и Велимира, которая ее сопровождала, навещать Самойлова перестала, – встрял Зубов.

Никодимов предпочел его замечание проигнорировать.

– Не так давно соседи видели женщину, которую описали как здоровенную девицу. Видимо, это и была Введенская, что совпадает с ее показаниями. Из всех обитателей коммунальной квартиры внутрь комнаты Самойлова заходила только соседка Клавдия Петровна, которая иногда, когда тот уходил в запой, по доброте душевной приносила ему еду. Она же была у нас понятой, когда мы после установления личности Самойлова комнату осматривали. И еще один из соседей, Гаврилов Иван Иванович, восьмидесяти двух лет от роду. Они с Самойловым по пятницам играли в шахматы. Обычно в комнате Гаврилова, но иногда и у Самойлова. Все. Всем остальным доступ в комнату был закрыт. Сосед Бухонцев, который тоже был понятым, тогда очутился внутри впервые. Я еще обратил внимание, с каким интересом он по сторонам озирался.

– И детям вход был закрыт? – уточнил Зубов. Костя смотрел непонимающе, поэтому он пояснил свою мысль. – Обычно одинокие люди привечают живущих в квартире детишек. Конфетами подкармливают, уроки помогают делать, присматривают, пока родителей нет. Дети в этой квартире есть?

– Дети есть, но бывали ли они у Самойлова, я не выяснил. Уточню. – Костя, похоже, расстроился, что опять не проявил должной оперативной смекалки.

Зубов усмехнулся. Молод еще парень, хотя умненький и старательный. Но ничего. Опыт – дело наживное. Все когда-то с чего-то начинали.

– Уточни, – кивнул он и снова подумал, что Никодимову наверняка не нравится, что он тут командует.

Да и бог с ним, с Нелюдимовым. Одно дело делают, и нужно, чтобы оно наконец сдвинулось с мертвой точки.

– Что с пропавшим оперным певцом? – Следователь вернул власть в свои руки.

– Розыск результатов не дал, – снова отчитался Костя. – Мы встретились с Ильей Корсаковым и с женой Клима Кононова, поскольку последний в отъезде. Ни с кем из них Волков не связывался. Наблюдение, установленное за ним, подтвердило, что они говорят правду. Если бы они его где-то прятали, то носили бы ему еду.

– Не факт, – снова вмешался Зубов, потому что Никодимов молчал. – В век доставок совершенно необязательно носить еду скрывающемуся на болотах беглому каторжнику самостоятельно.

– Да, но по карточкам Волкова движения денежных средств нет. Я проверил. А бесплатно службы доставки пока не работают. Корсаков регулярно заказывает еду в ресторанах, но ему ее привозят по домашнему адресу. Жена Кононова также пользуется доставками, но тоже только домой. Один раз пиццу детям в школу заказывала.

Алексей посмотрел на Мазаева с уважением. Все-таки будет из него толковый оперативник. Точнее, уже есть. До таких мелочей докопался.

– Ладно, продолжаем работать, – подытожил следователь, давая понять, что планерка закончена. – Обо всех существенных результатах докладывать незамедлительно.

Костя договорился о встрече и убежал в Наркоконтроль, а Зубов остался выяснять, что не так с бизнесом Игоря Камаева.

Старший сын Татьяны Игнатьевны оказался совладельцем и генеральным директором крупной строительной фирмы, возводящей дома в Выборге. Называлась фирма «Монрепо», в честь одноименного парка. В минувшем году компания вложилась в новый проект, взяв для этого достаточно крупный кредит, причем сделала это под плавающий процент, зависящий от ключевой ставки Центробанка.

Для того чтобы понять, что случилось дальше, не нужно быть финансистом. С ростом ключевой ставки затраты на обслуживание кредита из ощутимых стали неподъемными. Квартиры же в домах, построенных менее чем наполовину, никто особо покупать не стремился. Фирма Камаева четким шагом шла к неминуемому банкротству.

Еще месяц назад компания показала за третий квартал фантастические убытки, но четыре дня назад закрыла всю накопившуюся задолженность по кредиту. Зубов встал в охотничью стойку, как будто был не тридцативосьмилетним опером, а псом легавой породы. Впрочем, это одно и то же.

Общая сумма набранных «Монрепо» кредитов составила шестнадцать миллиардов рублей, из них просрочка, угрожающая благополучию компании, приблизилась к одному миллиарду, и именно эта сумма и была четыре дня назад перечислена на счет выдавшего кредит государственного банка, решив все проблемы.

Так-так-так. И откуда бизнесмен Камаев, фирма которого влезла в непомерные долги, в одночасье взял эти деньги? Да еще именно в тот момент, когда из квартиры убитого Бориса Самойлова пропали картина и бриллианты общей стоимостью как раз примерно в миллиард? Подобное совпадение майору Зубову категорически не нравилось.

Он выписал на лист бумаги все данные, которые ему удалось найти, чтобы не идти к Никодимову с пустыми руками и не объяснять на пальцах. Хлопнула дверь, вернулся Костя Мазаев. Глаза у него горели.

– А вы ведь правы оказались, Алексей. – Костя всех в отделе звал на «вы», никак не мог привыкнуть к панибратству, вещи в профессорской семье немыслимой. – Похоже, Ирина Введенская действительно промышляет торговлей наркотиками.

– Рассказывай, – улыбнулся Зубов.

Его собственные открытия вполне могли подождать, а вот Костин трудовой энтузиазм стоило поддержать, чтобы не угас раньше времени.

Итак, согласно данным, полученным Мазаевым в Управлении по контролю за оборотом наркотиков ГУ МВД России по Санкт-Петербургу и Ленинградской области, некоторое время назад была накрыта крупная партия кокаина, составившая почти сто килограммов. Обнаружили его практически случайно. Наряд полиции, проезжающий по территории промзоны, увидел парочку подозрительных мужчин, направлявшихся куда-то с набором инструментов в руках.

Их задержали при демонтаже тайника, в котором находились брикеты с наркотиками. В ходе следствия установили, что мужчины выполняли распоряжение, полученное через социальные сети, и были обязаны доставить брикеты по адресу, который им пришлют следующим сообщением.

Тридцатишестилетний задержанный был ранее судим, его пятидесятилетний приятель временно нигде не работал, но до этого никогда не попадал в поле зрения правоохранительных органов. Кто именно дал им опасное и незаконное поручение, мужчины не знали. По факту обнаружения крупной партии кокаина возбудили уголовное дело, расследование продолжалось, но буксовало.

Полицейские пытались установить всех участников схемы поставок и распространения кокаина на территорию России и каналы их сбыта, однако задержанные больше ничего не знали и помочь не могли.

– Но ведь почему-то владельцы этого кокаина через соцсети обратились именно к ним, – заметил Зубов, когда Костя окончил свой рассказ. – Судимых и безработных много, а за товаром отправили именно этих двоих.

– Зрите в корень. – Глаза у Мазаева заблестели еще ярче. – Я попросил у ребят данные этих задержанных, сказал, что это может иметь отношение к расследуемому нами убийству. И знаете, что обнаружил?

– Давай выкладывай.

Зубов улыбнулся. Ох и хороший же парень.

– Пятидесятилетнего Сергея Бутылина, того самого, который временно нигде не работает, полгода назад уволили за пьянство и прогулы из продуктового магазина, в котором он работал грузчиком. И знаете, где расположен этот магазин? В том же доме, что и студия дизайна одежды Ирины Введенской.

Алексей длинно присвистнул. Вот ведь Костя молодец. У него трамвайный билет оказался выигрышным. Получается, что дочь Самойлова приняла к реализации сто килограммов кокаина, оставленные для нее в промзоне. Для того чтобы их достать, она наняла Бутылина, которого присмотрела, когда он еще работал грузчиком, а тот, в свою очередь, привлек к работе своего судимого знакомого. Товар она не получила, потому что по досадному стечению обстоятельств ее посыльные оказались задержаны полицией.

Вот только поставщиков, продавших партию Ирине, это совершенно не интересовало. Это был ее риск – привлечь к работе неблагонадежный элемент, вызвавший подозрение у правоохранителей, а значит, она должна вернуть деньги за кокаин в полном объеме. Пятьсот миллионов рублей теперь «висели» на ней, и это не просто неприятно, но и опасно. И тогда Введенская обратилась за помощью к своему отцу, которого ненавидела и презирала. Тот обещал помочь, но его убили, а Ирина так и не получила своих денег.

– Вы правы, – подтвердил слова Зубова Костя Мазаев. – Ребята из отдела по контролю наркотиков будут нам крайне признательны, когда мы поделимся с ними своими размышлениями, вот только нам это не поможет. Введенская, скорее всего, действительно не убивала своего отца. Кто-то другой, узнав, что Самойлов выставил на продажу немалые ценности, решил, что ему они нужнее. Осталось только узнать, кто этот другой.

– Я тоже кое-что выяснил, – улыбнулся Зубов и рассказал Мазаеву про фирму «Монрепо», внезапно погасившую безнадежный миллиардный долг.

* * *

Игоря Камаева взяли в оперативную разработку. За ним, а также его женой и детьми установили наблюдение, чтобы убедиться в том, что они не имеют отношения к исчезновению Савелия Волкова. Но нет, семья вела совершенно обычный образ жизни. Сам Камаев утром садился в машину и ехал на работу. Два дня в неделю он отправлялся в Выборг, на строящийся объект, которому после уплаты долга ничего не угрожало. По крайней мере, пока.

Три дня в неделю Камаев проводил в офисе, расположенном на Васильевском острове. Распорядок дня у него был обычный для бизнесмена: планерки, встречи, поездки в банк, мэрию, к подрядчикам, на строящиеся объекты. Ел он в офисе, куда доставлялись обеды из расположенного неподалеку кафе. После шести вечера отправлялся либо домой, либо с женой в театр или ресторан.

Дана Камаева, несмотря на обеспеченного мужа, тоже работала, причем юристом, точнее адвокатом, специализирующимся на медицинских спорах. Женщина оказалась не просто красивой, но еще и умной, к праздному времяпрепровождению не стремилась, долгие часы проводила в суде, а вечерами возвращалась домой, к роли жены и матери двоих детей-близнецов, коим недавно исполнилось двенадцать лет.

Как выяснил Зубов, Дана была на два года младше мужа, недавно ей исполнилось тридцать шесть лет, и познакомились они благодаря ее старшему брату, с которым Камаев учился в институте и дружил с первого курса. Сейчас Денис Вертицкий был его компаньоном и финансовым директором фирмы «Монрепо».

Другими словами, строительная фирма была в некотором смысле семейным предприятием, а значит, Вертицкий мог быть в курсе, откуда так вовремя появился миллиард рублей, в прямом смысле слова спасший компанию от банкротства. Однако Вертицкий тоже не совершал ничего предосудительного. Ездил на работу и обратно, вечера проводил со своей семьей, в выходные встречался с Камаевыми. Две пары либо ездили в гости друг к другу, либо вместе отправлялись куда-нибудь развлекаться, предпочитая в качестве локаций Охта-парк или Токсово. Оперный певец Волков ни у кого из них не появлялся.

– Алексей, если убийца Самойлова Камаев, то как он, по вашему мнению, может быть связан с исчезновением Волкова? – спросил у Зубова Костя Мазаев после очередной утренней планерки.

Кончалась неделя, на протяжении которой Зубов ни разу не видел Велимиру Борисову, и настроение у него было хуже некуда. Он и сам не мог объяснить почему, ведь девица, так лихо объявившая себя его невестой, совершенно его не интересовала. То есть интересовала, конечно, но только в качестве свидетеля по делу. А чувствовал он себя хуже и хуже, отчаянно ища повод, чтобы ей позвонить, и день за днем не находя.

– Костя, это же очевидно, – раздраженно ответил он, хотя никакой очевидности в его умозаключениях не прослеживалось. Скорее, они были притянуты за уши. – Камаев, попав в тяжелую финансовую ситуацию, мог поделиться этим со своим дядей. Мы же знаем, что Волков всегда помогал сестре, оставшейся вдовой, и фактически вырастил своих племянников. Савелий Игнатьевич, знавший о том, что Самойлов выставил на продажу картину «Малевича» и бриллианты, мог поделиться этой информацией с племянником, а тот и спланировал хладнокровное убийство.

– И что, Волков так легко согласился на то, чтобы убрать с дороги брата своей жены?

– Если бы легко согласился, то, скорее всего, спокойно жил бы в своей квартире. То, что он исчез, наводит меня на печальную мысль, что Камаев убрал его как свидетеля.

– Родного дядю, который был ему вместо отца? – усомнился Мазаев.

– За миллиард можно и родного отца продать, а не дядю.

– Вы бы продали?

– Я полицейский, а не преступник, – с ожесточением отрезал Зубов. – И на сторону преступника не встал бы никогда. И в такой ситуации, к сожалению, бывал. Не дай тебе, Костя, бог когда-нибудь оказаться перед подобным выбором.

– Простите, Алексей, – извинился Мазаев. Вежливый мальчик, выросший в профессорской семье. – У меня гораздо меньше опыта, чем у вас, но все-таки мне кажется, что Камаев не похож на человека, способного на такое преступление. Скорее, его дядя, узнав о тяжелой ситуации, в которой оказался племянник, тоже продал бы что-то из своего имущества, у него же, как вы говорили, достаточно антиквариата в квартире, или уговорил бы того же Самойлова продать еще и картину Григорьева, чтобы спасти не только Введенскую, но и Камаева. А может быть, два лота и выставили на продажу одновременно именно с этой целью. Закрыть сразу два долга.

– Когда мы познакомились на даче, Камаев сказал, что они никогда не были особо близки, потому что его дядя предпочитал читать нотации вместо реальной помощи. В любом случае на два долга бы не хватило.

– Долг Введенской требовал окончательного расчета, с поставщиками наркотиков шутки плохи, а вот кредит банку Камаев мог бы погасить хоть наполовину. В общем, гадать мы можем до бесконечности.

Следователь Никодимов тоже был против гадания на кофейной гуще, а потому, собрав всю информацию, пятничным утром пригласил Игоря Камаева для беседы. Тот приехал вовремя и выглядел совершенно спокойным. Как сказал бы наблюдавший за его прибытием через окно Зубов, гораздо спокойнее, чем на обеде на даче Борисовых в минувшую субботу.

Надо же, завтра следующая суббота. Уже неделя прошла, как Велимира уехала от него, оставив стоять столбом посредине старого двора-колодца. Оно и понятно, он ей тогда нахамил, причем ни с того ни с сего, просто пестуя какие-то внутренние страхи. Или, увидев двор-колодец у дома, в котором Зубов снимал квартиру, она четко осознала, что нищий мент ей ни к чему?

Господи, о чем он только думает? То, что он ей ни к чему, было понятно с самой первой встречи. Они принадлежат к разным мирам, не говоря уже о двенадцатилетней разнице в возрасте, лишь увеличивающей ментальный разрыв между ними. Настроение у него испортилось еще больше.

Сжав руки в кулаки, Зубов наблюдал, как одетый в кашемировое пальто Игорь Камаев пересекает дорогу. Когда-то Велимира, еще совсем девочка, была влюблена в этого начинающего полнеть, но все еще красивого мужчину. Роман с ним, наверное, сочла бы за счастье любая женщина. Интересно, есть у него любовница или нет? Хотя Дана Камаева такая красивая… Впрочем, кто сказал, что красивым не изменяют?

В ходе беседы со следователем Камаев тоже совершенно не волновался. Казалось, ему даже в голову не приходит, что его могут подозревать в причастности к убийству Бориса Самойлова и исчезновению Савелия Волкова. Когда же он это понял, то не разволновался и даже не возмутился, а лишь безмерно удивился такому предположению.

– Вы решили, что я мог задушить Борика? Но зачем мне это делать, ради всего святого?

– Ради пропавшей картины и бриллиантов, – скучным голосом сообщил Никодимов.

Камаев вместе с его кашемировым пальто и твидовым пиджаком ему явно не нравился.

– Игорь Сергеевич, следствию стало известно, что у вашей фирмы накопился весьма солидный долг. Именно его имела в виду Ирина Введенская, которая заявила о том, что вы испытываете финансовые трудности, о которых не знает ваша семья?

– О, птичка и тут успела напеть. Можно подумать, что она просто преследует цель – раструбить о моих проблемах как можно большему числу людей. Да, у моей фирмы имелась просрочка по кредиту, однако на данный момент она закрыта.

– Откуда вы взяли средства, чтобы закрыть долг?

– А какое это имеет отношение к делу? – опять удивился Камаев. – Это коммерческая тайна.

– У убитого Самойлова пропали ценности на сумму в миллиард рублей. По странному стечению обстоятельств именно такую сумму вы и задолжали банку. Мне не нравятся подобные совпадения, а вам?

– Мне они тоже не нравятся, но это не мешает им быть совпадениями.

– Игорь Сергеевич, вы просили в долг денег у своего дяди?

– У дяди Савы? Нет, конечно, не просил. Я понимал, что у него нет и не может быть таких денег. Но вы правы, я действительно обращался к нему за помощью.

– Какого рода, если это были не деньги?

– При Мариинском театре есть попечительский совет, в который входит председатель совета директоров банка, где у меня взят кредит. Дядя Сава был с ним лично знаком. Я просил его о протекции, чтобы банк кредит на время заморозил. Нам с Денисом требовалось время, чтобы найти деньги, и мы хотели, чтобы хотя бы пени не капали. Но дядя Сава наотрез отказался вмешиваться.

– С Денисом Вертицким?

– Да, это брат моей жены и мой друг и компаньон.

– Этот отказ Волкова вы имели в виду, когда говорили, что ваш дядя склонен читать нотации вместо реальной помощи?

Камаев внимательно посмотрел на следователя.

– Нет, напела вам другая птичка. Ирины не было в тот момент, когда мы это обсуждали. И что-то мне подсказывает, что это Мира. Надо же, а мне всегда казалось, что в этой семье не приучены стучать на ближних. Я отвечу на ваш вопрос, потому что мне совершенно нечего скрывать. Да, я имел в виду именно этот случай. Дядя Сава не просто отказал мне в помощи, а сопроводил свой отказ целой лекцией на тему о неправильном ведении дел и слишком рискованных финансовых операциях. Я не считал его экспертом в области финансов, поэтому просто ушел.

– Однако в частном разговоре вы сказали, что не видели своего дядю с лета.

– Да-да, все в том же частном разговоре на даче у Борисовых, о содержании которого вы в курсе, причем в малейших деталях. Я и не видел его с лета. Тот самый неприятный разговор, когда дядя отказался составить мне протекцию, состоялся в двадцатых числах августа. Признаться, после выслушанной отповеди у меня не возникало особого желания его видеть.

– И что вы предприняли?

– Шаги, чтобы получить деньги и разобраться с просрочкой.

– Но с тех пор прошло два с половиной месяца. Почему вы закрыли долг именно сейчас?

– Он возник не сразу, а копился примерно с начала года. Ситуация стала угрожающей в августе, поэтому я и обратился к дяде, чтобы поговорить с кредитором. А когда не вышло, мы с Денисом выставили на продажу принадлежащий «Монрепо» земельный участок, на котором планировали в будущем построить коттеджный поселок.

– За миллиард? – скептически уточнил Никодимов.

– Участок расположен в очень престижном месте, да еще и с подведенными коммуникациями, так что мы продали его за полтора миллиарда. Закрыли просрочку по кредиту, а остальное положили на депозит под приличный процент. Это позволит нам держаться в графике еще какое-то время, за которое, как мы надеемся, ситуация выправится. Собственно говоря, она уже выправляется. На данный момент нам ничего не грозит.

– Почему вы не продали участок сразу, а ждали два с половиной месяца?

Камаев вздохнул.

– Уважаемый, а вы представляете, сколько времени требуется на то, чтобы оформить сделку с землей, оцененной в полтора миллиарда? Покупатель потребовал экспертизу. Только она заняла полтора месяца. Мне требовалось содействие дяди как раз для того, чтобы выгадать время. Мы с Денисом запустили процесс продажи именно в середине августа. Вы можете это проверить. Я предоставлю вам все документы.

– Сделайте одолжение.

Пересказывая содержание беседы Зубову и Мазаеву, следователь Никодимов не скрывал своего разочарования. Более того, выяснилось, что на ночь убийства Самойлова у Камаева имелось железное алиби. Вместе с женой и детьми он летал в Сочи, воспользовавшись школьными каникулами. Его напарника Вертицкого в Питере не было тоже. По традиции, родственники и друзья проводили отдых вместе.

– Он не обязательно удавил Самойлова своими руками, – не сдавался Зубов, которому жаль было такой стройной версии. – Они с Вертицким могли и нанять кого-нибудь.

– Да бросьте, Алексей, – махнул рукой Костя. – Такой приличный рафинированный бизнесмен связался бы вдруг с криминалом? Где он, по-вашему, искал исполнителя для убийства? Как Введенская? Среди пьющих грузчиков супермаркета? Да как он мог быть уверен, что все пройдет гладко и его не кинут с картиной и бриллиантами? Нет, совершенно ясно, что Камаев тут ни при чем.

Для Зубова это тоже было очевидно. Катить камень расследования в гору придется с самого начала. Он вздохнул, потому что временами ненавидел тот сизифов труд, которым большую часть времени являлась его работа.

У него зазвонил телефон, Зубов бросил взгляд на экран и вздрогнул. По телу разлилось приятное тепло. Это был тот самый звонок, которого он подсознательно так ждал всю неделю. «Велимира Борисова» высветилось на экране. Он вышел в коридор, подальше от любопытных глаз коллег, и нажал на кнопку.

– Здравствуйте, Велимира Брониславовна, – проговорил он в трубку, глупо улыбаясь.

Рот разъехался от уха до уха, и Зубов ничего не мог с этим поделать.

– Мы же договорились, что зовем друг друга на «ты», – укоризненно сказал тонкий девичий голосок в трубке. – Алеша, ты даже представить себе не можешь, что случилось.

– И что случилось? – Зубов неожиданно встревожился.

В окружающем неспокойном мире произойти могло что угодно. Вера Афанасьевна заболела? Или Бронислав Петрович? Или Ольга Андреевна? А вдруг еще кто-то пропал? Или кого-то убили? От последнего предположения ему и вовсе стало нехорошо.

– Мне позвонил дядя Сава, – ликующе оповестил голос в трубке. – Ты представляешь? Дядя Сава нашелся. Он никуда не пропадал. Он просто уехал в Москву, к своему давнему другу.

– Какому еще другу? – опешил Зубов. – Мира, как он мог уехать, если назначил мне встречу? Ты забыла?

– Нет, я помню. Он сказал, что этот друг позвонил внезапно, потому что попал под машину. Ему требовалась помощь, и дядя Сава незамедлительно бросился к нему.

– Твой дядя? Домосед, который неделями не выходил из дома, заказывая еду в службе доставки? Мира, тут что-то не так. Ты уверена, что это был Волков?

– Разумеется, я в этом уверена, – чуть оскорбленно заметила Велимира. – Я так-то отлично знаю его голос.

– С какого телефона он звонил?

– Со своего. И случилось это пять минут назад. Я с ним поговорила и сразу перезвонила тебе. Я ведь понимаю, что это важно.

– Умница, – одобрил такое поведение Зубов. – Что он еще сказал? Вспомни, пожалуйста, подробно.

Если Волков связывался с Велимирой со своего телефона, то звонок можно отследить. Все предыдущие дни телефон пропавшего певца был отключен. Точнее, сначала тот просто не брал трубку, а потом отключил аппарат. Зачем это делать, если ты уехал к заболевшему другу в Москву?

– Он сказал, что пробудет в Москве еще какое-то время, потому что другу наложили гипс и тот не может передвигаться даже по квартире. Сказал, чтобы мы не переживали, потому что с ним все в порядке и он обязательно выйдет на связь.

– Мира, ты можешь сейчас отключиться и снова набрать номер Савелия Игнатьевича? Если он возьмет трубку, то передашь ему привет от бабушки. Мол, она была очень рада получить от него весточку и просит, чтобы он ей тоже позвонил. И сразу набери меня.

– Хорошо, – тут же согласилась Велимира.

Минута, которую Зубов ждал ее повторного звонка, показалась ему вечностью.

– Странно, но его телефон снова выключен, – услышал Зубов растерянный голос Велимиры. – Алеша, я не понимаю, почему дядя Сава так себя ведет, как будто от нас прячется.

– Если зверь выглядит как собака, ведет себя как собака и лает как собака, то это собака, – мягко ответил Зубов.

– Ты хочешь сказать, что дядя Сава действительно прячется? Но почему?

– Скорее всего, потому что он имеет непосредственное отношение к убийству Самойлова.

– Дядя Сава? Но этого не может быть.

– Мира, за годы своей работы я понял, что может быть совершенно все. Хрупкая красивая женщина, похожая на нежную лань, может оказаться убийцей-психопаткой, внутри которой живет вторая субличность с непомерной жаждой крови. Когда видишь это своими глазами, то во все остальное уже веришь без проблем.

В голосе Зубова прозвучала неизбывная горечь, как бы он ни хотел ее скрыть. Какое-то время они оба помолчали.

– Бедный Алеша, – наконец сказала Велимира. – Ты ее любил? Эту женщину, которая оказалась убийцей.

На мгновение Зубова поглотила ледяная чернота. Он словно оказался под водой, отделенный от внешнего мира толстым мутным слоем льда, через который совершенно не пробивался дневной свет. Там, подо льдом, совершенно невозможно двигаться. Зубов и застыл, словно его неожиданно сковал летаргический сон. А еще начал привычно задыхаться, ведь кислорода под ледовым панцирем катастрофически не хватало.

Он уже знал, что проломить этот сплошной ледяной слой невозможно. Видит бог, он пытался. Предпринимал попытки снова и снова и каждый раз терпел неудачу. Все эти шесть лет он физически ощущал, как давит сковавший его ледяной панцирь. И только в последнее время он поверил, что где-то существует спасительная прорубь, отверстие, пропускающее дневной свет.

Чтобы выбраться наружу, нужно ориентироваться на этот своеобразный маяк, однако риск не доплыть до него казался огромным, ведь в ледяной воде запас сил организма иссякает так быстро. Да, подледное ориентирование требует огромного запаса сил, а у него, Зубова, их нет. Совсем нет. Он так устал за эти шесть лет. И не поведать никому об этой нечеловеческой усталости.

Любил ли он Анну… Как ответить на этот вопрос, если до сих пор любое воспоминание о ней отзывается такой острой болью, что он, здоровый мужик, прошедший армию и многолетнюю службу в полиции, всякий раз корчится и почти теряет сознание? Как объяснить этой девушке, притаившейся сейчас по другую сторону телефона, такой живой, такой открытой, как выглядит душа человека, скованная ледяным панцирем?

Ей не представить, как душевная анестезия замораживает тепло души, приглушает любые звуки, лишает возможности видеть, слышать, чувствовать прекрасное, испытывать сострадание, покой, интерес. Каково это – жить, словно ты уснувшая подо льдом рыба? И вроде бы ты свыкся с таким существованием, даже нашел покой внутри куска льда, но с каждым днем все сильнее ощущаешь, что там, внутри твоего ледяного кокона, нет и не может быть никакой жизни.

– Мира, – проскрипел он в трубку, оставив последний вопрос без ответа. Как говорится, замнем для ясности. Про Анну он не был готов говорить ни с кем. Даже с ней. Особенно с ней. – Если Савелий Игнатьевич снова позвонит, вернее если ты получишь сообщение, что его телефон снова в сети, сразу мне позвони, хорошо?

– Хорошо. – Сегодня Велимира Борисова легко соглашалась со всем, о чем он просил, хотя Зубов подозревал, что эта покладистость временная. – Алеша, я еще хотела тебя попросить.

– Да?

Голос его все еще походил на скрип ржавого куска металла. Скрутившая его боль отступила пока не до конца. Если она сейчас снова спросит про Анну, то он просто умрет на месте. Не будет больше майора Зубова. Может, это и к лучшему.

– Мы не могли бы завтра снова съездить на дачу?

Он бы голову отдал на отсечение, что в тонком женском голоске звучала обычно не присущая ему робость.

– Что? Зачем?

– Ну бабушка с прошлой субботы нервничает. Разговор получился не очень приятный, да еще и в день рождения. Все мы, боюсь, показали себя не с самой лучшей стороны, и она волнуется, какое мы все произвели на тебя впечатление. И она все время спрашивает, не поссорились ли мы. Ты прости, но я не могу сейчас признаться ей в том, что ты – не мой жених, а полицейский. Она этого просто не перенесет. Давай съездим к ней вместе, чтобы она успокоилась. Если ты свободен, конечно.

Во все не занятые дежурствами субботы Зубов был совершенно свободен, потому что идти ему было некуда. В выходные он обычно спал до полудня, добирая нехватку сна все из-за тех же дежурств, а потом занимался нехитрыми домашними делами: пылесосил и мыл пол, оттирал плиту от пятен засохшего кофе, больше он все равно ничего не готовил, стирал одежду и постельное белье, ходил в магазин и спортзал, а вечером смотрел какой-нибудь боевик или детективный сериал, удивляясь тому количеству ляпов, которые такое кино обычно содержало.

На этой неделе дежурство выпадало на воскресенье, так что в субботу Алексей был совершенно свободен.

– Давай съездим, – сказал он и услышал, как Велимира едва заметно выдохнула от облегчения. – Я буду рад снова увидеть твою семью. Они мне понравились. Особенно бабушка.

– Жаль, я думала, что особенно я, – рассмеялась девушка и тут же испуганно оборвала свой смех. – Прости, я глупость сказала. Тогда я завтра заеду за тобой часов в одиннадцать. Устроит?

– Устроит, – заверил ее Зубов и отключился.

В кабинет он вернулся, широко и безмятежно улыбаясь.

Глава шестая

В субботу около полудня Зубов опять сидел на пассажирском месте принадлежащего Велимире BMW, ощущая под тканью джинсов теплую кожу сиденья. Под негромкую музыку (Велимира слушала инструментал из классических советских кинофильмов, и это казалось необычным для такой молодой девушки, принадлежащей совершенно иному поколению) он рассказывал девушке о результатах расследования, полученных на данный момент. К сожалению, их было немного.

По номеру телефона Савелия Волкова удалось установить, что во время звонка Велимире абонент находился не в Москве, а в Санкт-Петербурге. В общем-то, в этом Зубов даже не сомневался. Отмазка про внезапно сломавшего ногу друга не выдерживала никакой критики, так что объяснение происходящему только одно: сразу после убийства Бориса Самойлова оперный певец подался в бега. И выглядело это крайне подозрительно.

Чем вызвано подобное бегство, не мог объяснить никто, кроме Волкова, однако для того, чтобы получить ответ на вопрос, того следовало сначала найти. Зубов с Мазаевым еще раз прошлись по всем контактам певца, крайне малочисленным, но все его знакомые и люди, у которых он потенциально мог спрятаться, утверждали, что на связь с ними Волков не выходил. И подозревать кого-то из них во лжи не было никаких оснований.

– Дядя Сава не может быть причастен к убийству, – выслушав Зубова, с убежденностью в голосе сказала Велимира. – Если бы ты его знал, ты бы понимал, что подобное предположение даже выглядит чушью.

– Но факт остается фактом, – вздохнул Зубов. Ему было жаль эту чудесную девушку. Ничто не причиняет большей боли, чем разбившиеся иллюзии. Это он знал, как никто другой. – Ты можешь объяснить его исчезновение чем-то еще? Если можешь, то я с удовольствием и даже с благодарностью выслушаю твою версию.

– Мне кажется, что с ним тоже что-то случилось, – печально сказала Велимира. – Но моя версия разбивается вдребезги его телефонным звонком.

– Ты уверена, что звонил именно Волков? Извини, я уже это спрашивал, и может показаться, что я ставлю под сомнение твою адекватность, но пойми, это действительно очень важно.

– Я понимаю и не обижаюсь. И да, я уверена, что это был дядя Сава. У него характерный голос. Хорошо поставленный оперный баритон. Я думаю, что он сможет все объяснить, но для этого его нужно найти. Алеша, найди его поскорее.

– Я найду, – пообещал Зубов.

Он впервые после долгого-долгого перерыва смотрел на девушку с нежностью. Именно на эту девушку так и хотелось смотреть. Сегодня ее волосы снова были кудрявыми, но она забрала их в высокий хвост, блестящий, как будто принадлежащий породистой и очень ухоженной лошади.

Какое-то время назад ему попалось описание пород лошадей премиального класса. И он прочитал с интересом и не без удовольствия, хотя подобная информация ему явно была ни к чему. На породистую лошадь ему никогда не заработать – впрочем, так же как и на машину, на которой лихо и непринужденно ездит Велимира Борисова. Знание о том, что самая дорогая лошадь в мире – чистокровный скаковой рысак Шариф Дансер – была продана в 1983 году за сорок миллионов долларов, ничего не добавляло к его картине мира, но осело в голове.

Самая древняя и одна из самых дорогих порода лошадей, которая ценится за добрый нрав, выносливость и резвый темперамент, – это арабский скакун. Еще одна порода, на которую он, будь такое желание, кстати, заработать вполне в состоянии, – это ахалтекинская. Средняя цена взрослой кобылы изабелловой масти составляет «всего-то» 650 тысяч рублей. Он покосился на невозмутимо управляющую машиной Велимиру и усмехнулся. Она была не изабелловой масти, скорее гнедой.

На представительницу породы орловский рысак девушка также не тянула, поскольку гораздо изящнее. А вот с чистокровной верховой, одной из самых знаменитых пород, выведенных в Англии, Зубов бы ее сравнил. Он снова покосился на Велимиру.

– Ты чего? – спросила она, чуткая к любой перемене его настроения.

– Нет, ничего. – Ему стало смешно, что он втихаря сравнивает ее с лошадьми. Интересно, что бы она сделала, если бы узнала эти его странные мысли. Рассмеялась? Рассердилась? Пожала плечами? Он слишком плохо ее знал, чтобы предугадать возможную реакцию. – Не обращай внимания, лезут в голову всякие глупости.

Он снова принялся разглядывать ее, стараясь делать это незаметно. Алексею нравилось на нее смотреть. Сегодня она снова в джинсах, но не новомодных широких, в которых он видел ее в первый раз, а в узеньких, плотно облегающих длинные, стройные, но достаточно крепкие ноги. К джинсам прилагалась расстегнутая короткая, тоже ладно сидящая дубленочка из натуральной овчины – та же, что и в прошлый раз, а под ней молочный свитер с высоким горлом, в котором виднелась нежная девичья шея. Шею хотелось погладить. Тем более что сегодня она не прикрыта никаким шарфом.

«Куда тебя несет, идиота, – мрачно подумал Зубов, одергивая себя. – И дело даже не в том, что ты поклялся никогда в жизни больше не приближаться ни к одной женщине, а в том, что именно эта максимально тебе не подходит. Она из другого мира, другой породы людей и к тому же на двенадцать лет младше тебя. Вон в детстве она влюбилась в Игоря Камаева, но прекрасно понимала, что он ей не пара. А он – твой ровесник».

От Велимиры Борисовой изумительно пахло. Еще в первую их встречу Зубов отметил ее духи: легкие, свежие, ненавязчивые, но притягательные. Эти духи вызывали желание прикасаться к ее волосам. Легко, словно крылом бабочки. Трогать бьющуюся жилку на виске, кончиками пальцев касаться нежных девичьих губ, не тронутых помадой. Велимира не пользовалась косметикой.

У Анны тоже были особенные духи. Их делали для нее на заказ, на маленькой парфюмерной фабрике в Париже. Ложась на кожу, они создавали неповторимый, только ей присущий аромат, от которого у Зубова сносило крышу. Его накрывало так, что он терял свою хваленую полицейскую выдержку, хватал Анну в объятия, оставляя синяки от пальцев на белой коже, припадал лицом к ложбинке между грудями и не останавливался до тех пор, пока не сбрасывал охватившее его возбуждение.

Страсть, которую она у него вызывала, граничила с безумием. Впрочем, так оно и было. Анна была безумна, и он рядом с ней становился немного зверем. Та легкость, с которой он терял рядом с женщиной человеческий облик, впоследствии сильно его пугала. Рядом с Велимирой он не испытывал ничего подобного, только неизбывную непреходящую нежность. Она вовсе не выглядела беззащитной. Более того, Зубов знал, что эта девушка может за себя постоять. Она вполне самостоятельна, но ее хочется оберегать, защищать, холить и лелеять.

Если бы он оказался с ней в постели, то ни за что бы грубо не мял ее, не оставлял синяков, не действовал нахрапом, лишь бы избавиться от мучившего его вожделения. Нет, все происходило бы совсем по-другому: медленно, нежно, тягуче, как расплавленная нуга, и так же сладко. Он бы ласкал ее, не думая о себе и своем наслаждении, гладил узкую девичью спину с выступающими позвонками. Он был уверен, что позвонки у нее выступают трогательно, как у ребенка. Он бы покрывал поцелуями каждый сантиметр ее тела, заставляя выгибаться от удовольствия.

Мама дорогая, и куда это его занесло? Опомнившийся Зубов вынырнул из своей неожиданной фантазии, смущенный, словно школьник, застуканный за подглядыванием в женскую раздевалку, и не сразу понял, что Велимира, оказывается, что-то у него спросила.

– Прости, задумался. Что?

– Я говорю, ты когда-нибудь замечал, что похож на верхового коня?

– Что-о-о-о?

Он так изумился совпадению хода их мыслей, что изданный им крик заглушил даже звуки льющейся из динамиков музыки.

– Есть такая порода английских скаковых лошадей – чистокровная верховая. Ее вывели на рубеже семнадцатого и восемнадцатого веков. И вот ты очень похож на коня этой породы. Я читала, что сердце чистокровного скакуна крупнее и мощнее, чем у лошадей других пород, и объем легких больше. Это «горячие» лошади, известные своей ловкостью, скоростью и силой духа. Они выведены специально для скачек, но их используют и для конкура, и для выездки, и для поло, и для охоты на лис. Ты же тоже охотишься на лис, Алеша.

Он продолжал с изумлением смотреть на нее, восхищенный тем обстоятельством, что они, оказывается, могут думать одинаково, да еще и одновременно. Велимира оценила его молчаливое изумление по-своему.

– Ты только не обижайся, – торопливо добавила она. – Я не хотела тебя обидеть. Просто мне в голову пришла такая ассоциация. Я же художник – вижу образами.

– Да я и не обижаюсь. – Он наконец рассмеялся. – Дело в том, что буквально пять минут назад я думал о том, что ты похожа на породистую лошадь, причем представительницу именно этой породы.

– Правда? Ты тоже про них читал?

– Да, совсем недавно. Попалось где-то.

Велимира тоже рассмеялась, но тут же стала максимально серьезной.

– Ты знаешь, чистокровные скаковые лошади работают с максимальной нагрузкой. Что приводит к высокому проценту несчастных случаев и проблемам со здоровьем. Алеша, ты береги себя, пожалуйста. Обещаешь?

– Почему я, а не ты? – спросил он, и вся испытываемая им нежность прорвалась в интонации, с которой он задал этот вопрос. – Если мы, как выяснилось, одной породы, то ты тоже должна пообещать себя беречь.

– Я не охочусь на лис, – ответила она серьезно. – И в скачках не участвую. Так, максимум в выездке. Так что мне, в отличие от тебя, ничего не угрожает.

– Я тебя уверяю, что мне тоже ничего не угрожает, – ласково улыбнулся Зубов. – И я тебе обещаю, что буду себя беречь. Вот вернемся сегодня из Репино, и как начну.

– Как раз в Репино я за тебя спокойна, – улыбнулась Велимира. – Это самое безопасное и комфортное место на Земле.

За этим немного необычным и, Зубов бы сказал, интимным разговором они доехали до дачи, принадлежащей Борисовым. Бронислав Петрович встретил их на улице. Он поджидал их, чтобы открыть ворота и дать Велимире возможность заехать на участок.

– Снова по делам службы? – невзначай уточнил он у Зубова, здороваясь с тем за руку.

– Нет, просто в гости, – ответила за Алексея Велимира. – Алеша согласился приехать, чтобы немного успокоить бабушку. Та явно переживает, что от меня может сбежать очередной кавалер.

– И что? Много кавалеров от тебя уже сбежали? – стараясь, чтобы голос звучал беззаботно, уточнил Зубов. – Его интересовало все, что имело отношение к этой девушке. Кавалеры особенно.

– Так я тебе и рассказала, – задорно ответила она.

– Мирка у нас сама не дает шанса ни одному кавалеру, – добродушно пробасил ее отец. – Очень высокие требования. Ты это учти на всякий случай.

– Папа!

– Учту, – пообещал Зубов.

Борисов ужасно ему нравился. Хороший мужик этот микробиолог.

Они прошли в дом, где их уже встречала Ольга Андреевна, кутающаяся в старенькую, явно заслуженную, но очень уютную шаль.

– Добрый день, Алеша. Проходите. Рада вас видеть. У нас сегодня на обед грибная солянка. Вы едите грибы?

Грибы Зубов очень любил, правда почти не ел с тех пор, как не стало мамы. В детстве та всегда брала его в лес, она обожала собирать грибы и его пристрастила. Вот только в Питере он за все годы ни разу так и не выбрался в лес. Некогда, да и скучно бродить по лесу одному. И на рынке у старушек он грибы тоже не покупал – не умел их готовить, да и возиться не хотелось.

– Ем и люблю, – признался он.

– Вот и хорошо. Мира, поздоровайся с бабушкой и помоги мне накрыть на стол.

– Да, сейчас. Алеша, пойдем к бабуле.

Процедура припадания к ручке вдовствующей императрицы была проделана со всем блеском, на который Зубов только был способен. Впрочем, Вера Афанасьевна тоже оказалась искренне рада его визиту.

– Алешенька, мальчик, – воскликнула она, когда он только вошел в комнату, – как хорошо, что вы приехали! В эти трудные дни вы поддерживаете Миру, и это правильно. Она всегда старается держать лицо, это я ее научила, в любой трудной ситуации обязательно держать лицо и тянуть спину, но она не такая железобетонная, как хочет показаться.

– Бабуля!

– Да-да. Я знаю, что она очень переживает из-за исчезновения нашего дорогого Савы. Вы же знаете, какой это прекрасный человек. Мира выросла в его доме. Ах да, вы же не успели с ним познакомиться.

– Не успел, хотя, признаться, очень бы хотелось, – сказал Зубов, нимало не покривив при этом душой.

Велимира толкнула его в бок острым локтем.

– У меня хранится изумительный гарнитур – колье и серьги, которые Нюточка, умирая, передала мне на хранение для Миры, чтобы та надела их на свадьбу, – сообщила Вера Афанасьевна. – Конечно, она мечтала вручить их Мире в торжественной обстановке, незадолго до свадебной церемонии, но та свадьба расстроилась, и Нюточка, понимая, что ей недолго осталось, передала гарнитур мне на хранение, зная, что я в точности выполню ее последнюю волю.

– Бабуля!

Так, значит, в прошлом у Велимиры есть расстроившаяся свадьба. Нюточка, как знал Зубов, умерла четыре года назад, значит, свадьба не состоялась незадолго до этого. И кто был жених? Илюша Корсаков? Олег Камаев? Или кто-то еще? Тот самый, кто не соответствовал высоким Велимириным стандартам. И почему его это интересует?

– Гарнитур великолепен, – невозмутимо продолжала Вера Афанасьевна, бровью не поведя на грозный внучкин окрик. – Крупные голубые топазы, такие бледные, что цвета практически не видно. В окружении маленьких бриллиантов. К Миркиным глазам подходит идеально.

– Бабуля!

Теперь гнев в голосе Велимиры слышался так отчетливо, что не отреагировать на него не могла даже Вера Афанасьевна.

– Все-все, умолкаю. Я вовсе не думаю, что удерживать возле тебя женихов нужно рассказами о фамильных бриллиантах, так что просто информирую молодого человека, не более.

– Бабуля… – теперь уже простонала Мира.

Зубова разобрал смех.

– Не обращайте внимания, – разрядил обстановку вошедший в комнату матери Бронислав Петрович. – Мама мечтает выдать Миру замуж с тех пор, как той исполнилось восемнадцать лет. Я бы сказал, что это превратилось в некоторую идею фикс. Она убеждена, что женщина должна быть за мужчиной как за каменной стеной. И эмансипация нынешнего мира приводит ее в ужас.

– Твоя жена вышла за тебя замуж, когда вам обоим было по девятнадцать, – с достоинством сообщила старая балерина. – И напомню, что я не возражала против столь раннего брака.

– Это правда. Мы с женой – однокурсники. На первом курсе начали встречаться, а на втором поняли, что нам никогда не будет нужен никто другой, так что после летней сессии сыграли свадьбу. И на третьем курсе родилась Мира.

– Ага. Через семь месяцев после свадьбы, – сообщила Велимира независимым голосом. – Так что свадьба ваша была делом вынужденным. Это во-первых, а во-вторых, не надо распространять на других людей свой собственный опыт. Это ошибочно. И, так как я не беременна и могу себе позволить не торопиться с браком, предлагаю закрыть эту тему до лучших времен.

– Дождешься, что твой жених от тебя сбежит, – проворчала не желающая сдаваться старая балерина.

Со стороны казалось, что в этой семье перепалки являются обычным делом, но Зубов понимал, что все эти люди нежно и горячо любят друг друга, а пикируются из спортивного интереса, а не со злости. Он вообще любил людей, способных относиться к себе с юмором, считая, что излишняя серьезность приводит к большой беде.

Ольга Андреевна позвала к столу, который накрыла сама, не дождавшись помощи Велимиры. Обед был чудесным: сытным, вкусным и прошедшим в прекрасной обстановке. Отвалившись от стола, Зубов с сомнением думал над тем, как скоро снова сможет дышать.

– Хочешь, немного прогуляемся, перед тем как ехать обратно? Тут берег залива совсем недалеко. Или ты спешишь? Я и так очень сильно тебя задержала.

Спешить майору Зубову было совершенно некуда, и идею прогуляться он принял с каким-то щенячьим восторгом. Прогулка оттягивала неизбежный момент расставания и продлевала их сегодняшнюю встречу. Песок на берегу Финского залива был тяжелым, влажным, осенним. Они медленно брели вдоль кромки воды, которая то и дело стремилась залить ботинки Велимиры.

Зубов все следил за тем, чтобы этого не произошло. Он боялся, что девушка промочит ноги и простудится. Ее же, казалось, совершенно не беспокоила подобная мелочь, да и ботинки на ней были грубыми, на толстой рифленой подошве, почти солдатские, по последней моде, которую Зубов раньше не понимал, а теперь она ему даже нравилась.

Такие ботинки совершенно не представлялись на Анне, которая носила только элегантные лодочки и ботильоны на шпильке, а Велимире они очень шли, почему-то не утяжеляя ее хрупкий образ, а придавая ему еще большее изящество.

– У тебя во время нашей первой встречи было кольцо в носу, – вдруг вспомнил он. – А на дне рождения твоей бабушки и сегодня нет. И места прокола не видно. Это как?

– Да это клипса, – Велимира рассмеялась. – Я так-то не совсем отбитая. Не ставлю необратимых экспериментов над внешностью. Зачем мне дырка в носу? Просто я тогда поспорила с Агашей, что могу проходить в облике современного подростка не меньше недели. Пришлось купить себе джинсы-трубы, заплести афрокосички и вставить кольцо-клипсу в нос. Ко дню рождения бабушки срок спора истек. Я специально назвала такую дату, чтобы не представать пред бабулины очи в непотребном виде. Правда, не знала, что снимать косички – еще больший кошмар, чем заплетать. Но это, к счастью, позади, так что теперь я – это снова я.

– С Агашей?

– С Агафьей, дочкой дяди Светика. У нее период подросткового бунтарства. Она же учится в Вагановском училище, так что дреды и кольцо в нос никак не может себе позволить, а хочется. Я вызвалась доказать ей, что это вовсе не так удобно. От косичек голова ужасно чешется, и люди странно реагируют. Я в тот день, когда мы познакомились, пришла к дяде Саве как раз из кафе, где мы встречались с Агашей. И она своими глазами увидела, что людям мой прикид кажется излишне вызывающим. А накануне мы с ней ходили в кино, и реакция окружающих была такой же. Представляешь, даже смешно: мы встретили Олега, так он меня даже не узнал. С Агашей заговорил, а со мной держался как с посторонней. Очень удивился, когда понял, что это я. Пришлось его посвятить в наш спор, о котором не знали родители. Мои, конечно, поняли бы, а вот ее родителям и так приходится с ней несладко, поэтому я и помогаю по мере сил. Помню же себя несносной в шестнадцать лет.

– И какой же ты была? – Зубов теперь неприкрыто любовался ею.

– Как все старшие подростки, стоящие на пороге юности. С одной стороны, уже почти сформировавшаяся интеллектуально развитая личность, имеющая свое мнение по любому вопросу и свой вкус, – и тут же совершающая абсолютно детские поступки. У меня, как и у Агаши, были репетиторы, я серьезно относилась к учебе и готовилась к поступлению в институт. То есть моя жизнь оставалась прежней: я ходила в школу, делала уроки, слушалась старших – и все это на фоне максимальной потребности в признании моей взрослости. Гремучая смесь. Разве у тебя не так было?

Зубов помолчал, размышляя, потому что никогда раньше об этом не думал. Ну да, наверное, он тоже в шестнадцать лет считал себя гипертрофированным взрослым, на все имеющим собственный взгляд и не готовым учитывать мнение других людей. Ему помогало то, что они с мамой жили вдвоем и Алексей уже тогда был уверен, что должен быть для матери настоящим защитником и создавать ей как можно меньше проблем. Оттого и учиться старался хорошо. Нет, отличником он, конечно, не стал, но и запускать учебу себе не позволял. Чтобы не расстраивать маму, как бы по-детски это ни звучало.

– Не знаю, – наконец сказал он. – Моя мама была очень простая женщина. Она всю жизнь проработала на текстильном комбинате, но при этом всегда уважала мое мнение и мой вкус. Она никогда не возмущалась моими пристрастиями в одежде, в музыке или кино. И к выбору моему всегда относилась почтительно. Если я весь день где-то пропадал, а за уроки садился ночью, то она не читала нотаций. Даже замечаний не делала. Считала, что я сам вполне в состоянии организовать свое время. У тебя разве было не так?

Он спрашивал не из простой формальности, потому что все про нее было ему интересно.

– В принципе, так же, – ответила она.

Набежавшая в очередной раз волна лизнула ее ботинок, оставив на нем мокрый след. Как будто море (а Зубову нравилось считать Финский залив морем) было шаловливым котенком, ластившимся сейчас к Велимире. Он вдруг ощутил острый укол ревности, словно действительно ревновал ее к морю, которое может целовать следы ее ног на мокром песке.

– Я сама принимала решение, что носить, на что тратить карманные деньги и приезжать ли на семейный обед, если друзья собрались в кино. Но мои родители всегда понимали, что такое личные границы. В отличие от дяди Светика и тети Маши. Они могут без спроса навести порядок в Агашиной комнате. Не понимают, что если там бардак, то это означает только то, что бардак ее устраивает. Они еще совсем недавно даже не считали нужным стучать, когда к ней заходят. Разумеется, она бунтует и конфликты возникают на пустом месте. Бабуля очень переживает, и ради нее я стараюсь как-то Агашу поддерживать и наставлять. Хотя не ради бабули. Агаша мне самой нравится. Она хорошая девочка. Просто ищет себя. Пытается понять, хорошая она или плохая. Учится в балетном училище, а общается с дворовой шпаной. Дядю Светика и тетю Машу это пугает. И из-за внезапных перепадов ее настроения они ужасно злятся.

Что ж, из всего услышанного Зубов мог сделать только один вывод: самой Велимире с родителями повезло больше, чем дочке Святослава Петровича Борисова, Светика.

Они гуляли по берегу, пока совсем не стемнело. Впрочем, в ноябре темнеет рано, еще до пяти. Потом, вернувшись на дачу, они еще пили чай с испеченным Ольгой Андреевной брусничным пирогом. Мама Велимиры вообще была отменной кулинаркой, это Зубов отметил еще в свой первый визит в этот дом.

В обратный путь они тронулись только после шести вечера, и в его дворе-колодце Велимира высадила его около семи. Ему очень хотелось пригласить ее подняться к нему, но он не нашел подходящего повода, да и своей холостяцкой съемной берлоги немного стеснялся.

Весь вечер, который Зубов в преддверии завтрашнего дежурства провел на диване перед телевизором за просмотром очередного детективного сериальчика (можно подумать, ему не хватало детектива в повседневной жизни), он невольно то и дело возвращался к одной и той же мысли, внезапно поразившей его и так и не отпустившей до конца.

Всю минувшую неделю его дни были похожи один на другой, как песок, утекая сквозь пальцы. Сожмешь кулак – и не удержать, чтобы рассмотреть, чтобы запомнить. Руки остаются пустыми, как ни старайся.

Сегодняшняя же стремительно заканчивающаяся суббота была совсем другой. Она относилась к тем редким дням, которые не забываются, а впечатываются в тебя. Следом грубого ботинка на влажном песке берега, тоненькой жилкой, бьющейся на нежном девичьем виске, отзвуком звонкого смеха, послевкусием последнего глотка чая на травах, ярким мазком брусники, раздавленной на белоснежной скатерти.

Засыпая, он видел встающее перед ним за сомкнутыми веками лицо Велимиры Борисовой. При погружении в сон оно покрывалось легкой дымкой, за которой таяло, теряя очертания и постепенно сменяясь совсем другим лицом: тоже невообразимо прекрасным, но таящим под нежной красотой даже не греховную порочность, а тяжелые следы безумия. Лицом Анны.

* * *

Следующую неделю Алексей Зубов прожил в какой-то счастливой горячке, поскольку встречи с Велимирой стали ежедневными. Между этими встречами он вряд ли осознавал себя в пространстве, с трудом фокусируясь на рабочих делах, которые, к сожалению, никто не отменял.

Помимо убийства Бориса Самойлова, у них в производстве было еще несколько дел, так что служебные задачи валились одна за другой. Он записывал их, чтобы ничего не забыть, вычеркивая, когда дело уже выполнено, и спустя десять минут уже вряд ли мог вспомнить, что делал, с кем встречался, что говорил.

Коллеги относились к его странному поведению с легким недоумением, которое, впрочем, вслух не выражали. У каждого, как известно, свои причуды. А он, механически отвечая на их вопросы, совершая телефонные звонки и терпя начальство на планерке, мучительно ждал вечера, чтобы снова увидеть эту необычную девушку, отчего-то так сильно зацепившую его, что ледяной панцирь, сковавший его шесть лет назад, треснул.

Нет, он не исчез совсем. Каждый вечер, возвращаясь со свидания (это же можно было считать свиданиями, правда), он боялся, что охвативший его сладостный морок рассеется. Больше всего на свете он боялся, что под ангельской личиной скрывается еще одна дьяволица, которая поработит его, лишит воли, приворожит к себе, а потом покажет свой истинный лик.

Он ни с кем не мог это обсудить, потому что никогда и ни с кем не мог говорить об Анне и о связанном с ней своем личном крахе. Пожалуй, исключение составлял только один человек – психиатр Стас Крушельницкий, тот самый врач, первым поставивший Анне диагноз и по иронии судьбы отправивший ее за больничную решетку. Пожизненно.

Зубов всего один раз разговаривал с ним после того, как все случилось. Он пришел выяснить, можно ли вылечить Анну, но они с Крушельницким больше часа проговорили о самом Зубове. Это был очень болезненный разговор, но крайне необходимый, потому что без него Алексей, пожалуй, и вовсе наложил бы на себя руки от безвыходного отчаяния и внутренней боли, такой сильной, что он не мог ни спать, ни есть, ни дышать.

Стас приглашал его приходить еще, потому что видел, что Зубов нуждается в помощи, но он больше так и не пришел, потому что уехал из города. И вот сейчас те чувства, что вызывала в нем Велимира, настолько завораживали, притягивали и пугали одновременно, что он, покопавшись в ворохе старых бумаг, нашел визитку Крушельницкого и позвонил, надеясь, что телефон остался прежним.

Крушельницкий взял трубку после второго гудка.

– Да, Алексей. – Зубов удивился, услышав свое имя, произнесенное спокойным, уверенным в себе голосом. – Вы хотите узнать про нашу пациентку или у вас что-то случилось?

Хотел ли он узнать про Анну? Пожалуй, нет. Самое главное он знал. Никакой надежды на ее выздоровление не было, да и быть не могло. Анна страдала тяжелой формой диссоциативного расстройства, а проще – раздвоением личности, возникшим еще в детстве как реакция на стресс, связанный с суицидом матери, которому предшествовала попытка убить детей – саму Анну и ее сестру-близнеца Еву.

Анне тогда удалось спастись, а Еву страдающая шизофренией мать выбросила из окна. Малышка много времени провела в больнице, и психика Анны компенсировала отсутствие сестры тем, что поселила внутри ее двойника. С тех пор в Анне и жили два человека. Один – невозмутимая холодная красавица, успешный арт-галерист, влюбившая в себя Зубова, второй – психопатка-убийца, хладнокровно и изощренно уничтожившая несколько человек, в том числе и Еву.

В тот их первый и единственный разговор Крушельницкий объяснил Зубову, что при подобном заболевании происходит полная утрата связи между осознанием собственного «я» и памятью о событиях из собственной биографии. Человек теряет способность руководить своими мыслями и управлять телом, неожиданно перевоплощаясь в совершенно иной облик.

Находясь в отделении психиатрической клиники закрытого принудительного типа, ничем не отличающемся от тюрьмы, Анна благодаря проводимому лечению обычно являлась сама собой и совершенно не помнила о том, что наделала. Зубову доставляло особую боль, что первое время она периодически спрашивала о нем, переживая его отсутствие как предательство. А потом, через пару лет, перестала.

Ева вырывалась из глубин ее сознания все реже, но все-таки периодически это происходило, откатывая лечение назад, и этот камень психиатрам приходилось начинать катить в гору сначала. Надежды на то, что болезнь уйдет насовсем, не имелось. А значит, и надежды на то, что Анна когда-нибудь сможет выйти из больницы и вести обычную жизнь, – тоже. И тогда зачем знать, в каком состоянии она находится сейчас?

– У меня ничего не случилось, доктор, – сказал он. – Но мне нужна ваша консультация.

– Да, конечно. По работе или для себя?

– Для себя.

– У меня сейчас планерка. Я перезвоню вам через… – возникла краткая пауза, – …через час пятнадцать минут. Договорились?

– Договорились.

Крушельницкий перезвонил, как и обещал, минута в минуту.

– Я слушаю вас, Алексей.

– Я встретил женщину, – после некоторой паузы начал Зубов.

Кто бы знал, каким нечеловеческим трудом далась ему эта фраза. Выговорив это в каком-то роде признание, он снова замолчал, не зная, как сформулировать, что именно его мучает.

– Она вам понравилась. Впервые после долго перерыва вы смогли посмотреть на представительницу другого пола именно как на женщину. Вы испытали влечение, вы начали думать о том, что могли бы снова вступить в отношения, но вы очень боитесь повторить ошибку и связаться с неподходящим человеком. Эта женщина – милая, открытая, позитивная, полный противовес Анне, и вы боитесь, что все это притворство, что под ее личиной снова скрывается вторая субличность. И этот страх сковывает вас, потому что второго крушения вы не переживете.

Крушельницкий не нуждался в объяснениях. Он прекрасно все понимал, этот отличный врач.

– Да. Иногда я думаю, что лучше остановиться. Прервать эти отношения, пока они еще только зарождаются, потому что потом будет поздно и слишком больно. Я не хочу боли, я еще не до конца перестал ее испытывать. Но остановиться я не могу. Нет, могу, конечно. Но не хочу. Это чудесная девушка, а я устал не быть счастливым.

Вот. Теперь он выговорил это вслух. То, что его мучило всю эту неделю, несмотря на всю радость от встреч с Велимирой.

– Алексей, все, что вы испытываете, совершенно нормально. Случившееся с вами несчастье, а это именно несчастье – полюбить не того человека, заморозило вас. Выморозило душу. Она у вас покрыта толстым слоем льда.

Надо же. Сам Зубов именно так себя и ощущал.

– Чтобы оттаять, вам придется проделать весь цикл в обратном направлении, – продолжал Крушельницкий. – И да, на этом пути вы обязательно столкнетесь с неприятными эмоциями, которые старательно прячете на самом дне своей души вот уже шесть лет. Вы совершенно напрасно не пришли ко мне снова, я бы помог вам проделать этот путь быстрее. Но что случилось, того не изменишь. Вам будет непросто оттаивать. Вы же знаете, что, когда ломается лед, случаются заторы, чреватые наводнениями. Вот и у вас будет наводнение, вызванное мыслями, чувствами и тревогами. Точнее, оно с вами уже происходит. Именно потому вы и позвонили мне. Вы захлебываетесь.

– Захлебываюсь, – подтвердил Зубов. – В первую очередь страхом.

– Понимаю. И это совершенно нормально. Алексей, запомните. Все, что с вами происходит, совершенно нормально. И это естественный этап вашего выздоровления. Вам придется сцепить зубы и нырнуть в клубящийся вокруг водоворот смятения и дикой неловкости. Но поверьте, что именно сейчас, в такие минуты, лед на вашей душе становится все тоньше и тоньше. Он сейчас похож на ноябрьскую льдинку на поверхности лужи, которая отломилась от краев, и ее можно взять в руки, чтобы сквозь нее посмотреть на солнце. И рано или поздно она растает. Вы только девушку не напугайте. Она у вас как? Смелая?

– Смелая, – решительно сказал Зубов. – Ничего не боится.

Ему очень хотелось высказать Крушельницкому еще одно снедавшее его волнение. Алексей никак не мог взять в толк, зачем он Велимире Борисовой. Зачем она ему нужна, как раз понятно. В ней – его спасение из ледяного плена. Да и как может оказаться ненужной молодая, красивая, утонченная девушка с необычной профессией, из прекрасной семьи, лихо водящая собственный BMW.

А вот зачем он ей? Неудачливый, немолодой, не очень состоявшийся в жизни мент с не самой большой зарплатой, живущий в съемной квартире в старом доме с двором-колодцем и владеющий жалкой двушкой в новостройке на окраине? Не очень красивый. Побитый жизнью. С израненной душой, одетой в ледяной панцирь.

И в то же время Велимира Борисова проявляла к нему живейший интерес. Это видно невооруженным глазом. Она сама инициаторовала их первые свидания. Она представила его своей родне в качестве жениха. Она, высадив его из машины, когда они субботним вечером вернулись из Репино, серьезно сказала, глядя ему в глаза:

– Я тебе, Алеша, первая больше звонить не буду. Мне неприятна мысль, что я навязываюсь мужчине, которому совершенно не нужна. Но ты имей в виду, что я буду рада твоему звонку. Точнее, я буду его ждать.

Разумеется, он позвонил. Прямо с воскресного дежурства и позвонил, просто чтобы услышать в трубке ее звенящий голос. И она действительно обрадовалась, и они договорились встретиться в понедельник, после работы. И действительно встретились, несмотря на то что ночь для Зубова выдалась бессонная и он безумно хотел спать.

Сон как рукой сняло, как только он увидел напротив своего лица ее сияющие глаза. В тот вечер они пошли в кино, и там Зубов, правда, уснул – и проснулся, только когда закончился фильм. А во вторник они снова встретились и пошли в ресторан, и в этот день Зубов впервые подарил ей цветы.

Он приперся на свидание с букетом, чувствуя себя идиотом. Это были самые обычные, можно даже сказать примитивные розы. Белые. Одиннадцать штук. В цветочном магазине ему предлагали какие-то сложные букеты, но у него от одной только мысли о них закружилась голова и противно заныло в груди.

Он, разумеется, сразу вспомнил свой букет, подаренный Анне в первый вечер их знакомства и собранный талантливой владелицей магазина «Мир цветов». Сухие коробочки мака были в нем. Символ безумия. Тот букет оказался пророческим, а сейчас ему совсем не нужно никакого пророчества. Белые розы. Только белые розы. Цветы и ничего больше.

– Ты волшебник, – сказала Велимира, глядя на него сияющими глазами. – Белые розы – мои самые любимые цветы. Как ты догадался?

В среду она впервые пригласила Алексея к себе домой, в ту самую квартиру, которую ей оставили переехавшие на дачу родители. Разумеется, там произошло то, что рано или поздно всегда происходит между понравившимися друг другу мужчиной и женщиной, и это было именно так, как представлял Зубов в своих самых смелых мечтах.

Он гладил и целовал ее гладкое, стройное, словно вылепленное из алебастра тело, восхищаясь каждым его изгибом и совершенно никуда не торопясь. Нет, он был здоровым тридцативосьмилетним мужчиной с присущими его телу здоровыми желаниями, которые шесть лет удовлетворял прибегая к услугам случайных женщин с сайта знакомств. Но ему доставляло отдельное наслаждение усмирять это желание, держать его в узде, не давая ему руководить его действиями. Главным для него сейчас была эта женщина и ее ощущения, и он был готов терпеть сколько угодно, лишь бы доставить ей удовольствие.

– Можно тебя попросить не обходиться со мной как с хрустальной вазой, – в какой-то момент ангельским голосом попросила она.

– Что? – немного очумел Зубов. – Что ты имеешь в виду?

И она показала, ЧТО имеет в виду, вывернувшись из-под него и напрыгнув сверху, словно тигрица. И дальше вела себя словно действительно была тигрицей: рычала, кусалась, нападала, а потом ластилась – и теперь уже она делала с зубовским телом все, что хотела. А хотела она много. И умела тоже. От этой мысли Зубову стало немного грустно. Он бы очень хотел сам всему ее научить, но в его уроках Велимира Борисова явно не нуждалась.

– Ты себе не представляешь, как сильно я тебя хотела, – пожаловалась она ему, когда они уже после всего отдыхали, лежа рядом. – Это просто неприлично – так сильно хотеть мужчину.

Зубов тут же напрягся, потому что когда-то, очень давно, в прошлой жизни, Анна ему сказала однажды, что в основе их взаимоотношений лежит физическое желание, которое он у нее вызывает. Он тогда спросил, что случится, если это желание вдруг пропадет.

– Я тебя прогоню, – серьезно ответила Анна. – Потому что секс – основа наших отношений. Я по характеру одиночка, мне никто не нужен, у меня есть своя привычная жизнь, поэтому люди удерживаются рядом со мной только в том случае, если соглашаются играть по моим правилам. Извини, наверное, тебе неприятно это слышать, но зато я поступаю честно. Сейчас мне с тобой очень хорошо, поэтому мы вместе. Но даже сейчас мне иногда нужно оставаться в одиночестве. Рисовать, читать, слушать музыку… Одиночество – питательная среда для творчества и саморазвития. Понимаешь?

Как ни крути, Велимира Борисова – тоже творческий человек. И даже сфера ее деятельности в чем-то очень схожа с тем, чем занималась Анна. А что, если и для нее основа их взаимоотношений – секс?

Он не смог сдержаться и задал свой вопрос вслух.

– Что за глупости? – удивилась Велимира и приподнялась на локте, чтобы уставиться ему в лицо своими глазищами. – Секс прекрасен, но он не может быть основой взаимоотношений. Он может к ним только прилагаться. Если любишь человека, то будешь с ним и без секса. Хотя с сексом, конечно, лучше, – добавила она после короткой паузы.

Это что же, получалось, что Велимира его любит? Уж в это Зубов никак не мог поверить, поэтому скомкал взбудораживший его разговор, перевел на ее несостоявшееся замужество.

– А за кого ты должна была выйти замуж? Тогда, когда Нюточка Волкова хотела подарить тебе бриллиантовый гарнитур.

– Вот я очень люблю свою бабулю, но иногда ее длинный язык похож на раздвоенное жало, – засмеялась Велимира. – Я собиралась выйти замуж за Илюшу Корсакова. Он очень трогательно за мной ухаживал, и про это знал весь театр. А главное – бабуля и Нюточка знали тоже, и им это очень нравилось. Я тогда бакалавриат окончила, в магистратуру поступила, на работу устроилась. В общем, начиналась взрослая жизнь, и мне казалось, что в ней уже крайне неплохо оказаться замужней дамой.

– И что случилось? Почему свадьба расстроилась? Ты извини, что я спрашиваю, но мне все про тебя интересно.

– А мне совершенно нечего скрывать. И я рада, что тебе интересно, это означает, что я тебе небезразлична. А то крайне обидно знать, что я в тебя влюбилась, а ты в меня ни капельки.

Вот уже второй раз она говорила, что любит его, но Зубов вновь предпочел не ступать на эту зыбкую почву.

– Так почему же?

– Да просто я поняла, что я Илюшу не люблю. А выходить замуж без любви…

– Грех?

– Нет, почему грех. Просто глупость. Илюша – очень хороший человек, настоящий друг, но нельзя стать женой человека только потому, что ты неплохо к нему относишься. Вот я и сказала, что свадьбы не будет.

– А он?

– Ну расстроился, конечно. Но больше из-за уязвленной гордости. Понимаешь, он меня по-настоящему тоже ведь не любил. Скорее, я ему по всем параметрам подходила. Бабушка – балерина, дядя Сава опять же – любимый учитель. Я сказала ему, что мы оба по отдельности будем гораздо счастливее, чем вместе, и он, подумав, согласился. Правда, подулся для вида с полгодика. И все. Теперь мы с ним снова нормально общаемся. Единственный человек, который расстроился по-настоящему, – это Нюточка. Да и то только потому, что она знала, что умирает, а значит, не погуляет на моей свадьбе.

В четверг, то есть вчера, они снова ходили в кафе, где Велимира с пристрастием расспрашивала Зубова, как продвигается расследование. К сожалению, ему нечем было перед ней похвастаться.

– Нет ничего хуже неведения, – вздохнула она. – Иногда я думаю, что лучше уж знать, что дяди Савы нет в живых, как и Борика. Потому что эта надежда, которая вспыхивает по нескольку раз на дню, невыносима. И бабушка мучается.

Сегодня они снова собирались встретиться, и Зубов надеялся заранее, что они опять окажутся в квартире Велимиры, а точнее на ее двухспальной кровати, где снова повторят те акробатические этюды, которые опробовали в пятницу. А потом он, Зубов, снова будет размышлять над тем, действительно ли она его любит. Любит, а не использует, как Анна.

Обо всем этом он хотел бы рассказать Стасу Крушельницкому, не очень понимая, как уложить все свои мысли и чувства в телефонный разговор, но Стас не дал ему такой возможности.

– Мне надо идти, Алексей, – услышал он голос в трубке, выдернувший его из вороха впечатлений подходящей к концу недели. – Если захотите, вы можете мне позвонить завтра. В субботу я не работаю, так что смогу уделить вам больше времени. Да и Липа будет рада просто узнать, где вы и как.

Липой, Олимпиадой звали жену Крушельницкого, и их семейное счастье, как вскользь знал Зубов, тоже было выстраданным, и все из-за той же Анны, приходящейся Липе сводной сестрой.

В кабинет заглянул Костя Мазаев, лицо у него было странное. Напряженное какое-то.

– Алексей, – позвал он. – Выйдите, пожалуйста.

Зубов попрощался с Крушельницким, заверив, что обязательно позвонит, и положил трубку.

– А что случилось? – спросил он.

– Там пришел Клим Кононов. Ученик Савелия Волкова.

– Который в бизнес подался? Так он же должен быть в Китае до конца месяца.

– Да, у него ребенок заболел, вот он и вернулся раньше срока. Вернулся и поехал на дачу, потому что им понадобилась синяя лампа для того, чтобы греть ребенку ухо. Помните, в нашем детстве тоже такие были. Так вот, он поехал на дачу и обнаружил там труп Волкова.

– Что-о-о-о?

– То, что слышите. Кононов говорит, что на его даче, посредине гостиной лежит тело Савелия Игнатьевича Волкова.

Спустя десять минут оперативная группа уже выехала на место преступления. Дача Кононова находилась в Петродворцовом районе, наверное самом элитном для загородного проживания. И участок, и дом поражали своими размерами. Слышался шум Финского залива и из-за деревьев доносился характерный запах морской воды. Пахло солью и водорослями.

Зубов с интересом вертел головой по сторонам, подмечая детали. Параллельно он думал о том, как вечером сообщит Велимире, что оперный певец действительно мертв. Шагнув через порог комнаты, где лежал труп, он тоже по привычке обвел глазами все пространство, запоминая, что где расположено, и замер, не веря собственным глазам. У кресла, чуть в стороне от трупа лежал шелковый шарф. Зубов сразу его узнал. Это был шелковый шарф ручной работы, выполненный в единственном экземпляре и похожий на картины Климта. Этот шарф, Зубов не мог ошибиться, он в последний раз видел на шее Велимиры Борисовой в тот самый день, когда впервые ехал к ней на дачу в Репино.

Подняв шарф, он поднес его к лицу. Шарф пах духами. Теми легкими и нежными духами, которыми пользовалась Велимира.

Глава седьмая

Согласно заключению эксперта, Савелий Волков был убит тем же способом, что и брат его жены Борис Самойлов. Причиной смерти стали перелом шейных позвонков и асфиксия, вызванная удушением. Смерть наступила ориентировочно в тот же день, что и смерть Самойлова. С того момента прошло уже больше двух недель, так что точно сказать было трудно.

Конечно, батареи на даче, где никто не жил, были поставлены на минимум, но в помещении, впрочем как и на улице, температура стояла плюсовая, так что процессы разложения шли положенным чередом. Следов борьбы на теле не обнаружили, так что, как и в случае с Самойловым, жертва, по всей видимости, хорошо знала своего убийцу и доверяла ему.

Картина преступления, по мнению следствия, складывалась следующим образом. Совершив ночью первое преступление и убив Самойлова, преступник отправился к тому на квартиру, чтобы совершить ограбление до того, как труп будет найден. Затем он то ли приехал, то ли позвонил Волкову, выманив его на дачу под Петергофом. Произошло это уже после того, как труп Самойлова нашли, иначе оперный певец вряд ли назначил бы «покупателю», в роли которого выступил Зубов, встречу на семь часов вечера, но до того, как Волков узнал о гибели своего родственника. Иначе он вряд ли куда-нибудь поехал.

Возможно, квартиру певца он тоже собирался ограбить, но ему помешала пришедшая туда Велимира Борисова, либо – и при мысли об этом Зубов начинал скрипеть зубами – явившимся за ценностями человеком была сама девушка, совершить ограбление которой помешал уже он, явившись на назначенную встречу, о которой она не знала.

Тот факт, что Велимира была соучастником убийцы, неоспоримо подтверждал принадлежащий ей шарф, найденный на месте преступления. Конечно, она в силу своей хрупкости не могла собственноручно задушить двоих человек, но вот спланировать двойное убийство, чтобы завладеть ценностями, чья стоимость превышала миллиард рублей, – вполне. Неплохо узнавший девушку за это время Зубов с горечью констатировал, что для этого ей хватало и воли, и характера, и твердости духа.

Ему было так плохо от этого сделанного открытия, как никогда в жизни. Даже в момент, когда он осознал, что его возлюбленная Анна – психопатка, убившая несколько человек, боль была не меньше, нет, просто терпимее. Сейчас будто болели старые раны, открывшиеся вновь после резко отошедшей анестезии.

Глупец, он поверил, что такая девушка, как Велимира Борисова, может его полюбить. Искренне полюбить, а не сыграть внезапно вспыхнувшую страсть, чтобы просто быть рядом и получать всю информацию о ходе расследования, как говорится, из первых рук. Зубов же обо всем ей рассказывал, ведь Велимира так активно предлагала помощь следствию. Даже ввела его в круг своей семьи, чтобы усыпить бдительность и направить по ложному следу.

Да они неделю потратили впустую, чтобы проверить сначала Ирину Введенскую, дававшую сейчас показания по делу о торговле наркотиками, а потом Игоря Камаева. Это же благодаря Велимире они изначально начали подозревать этих двоих, поскольку узнали об их финансовых проблемах.

Да и подозрения в адрес исчезнувшего «дяди Савы» тоже умело инспирированы именно ею. Стоило только сыщикам заподозрить, что с пожилым певцом тоже что-то случилось, как последовал фальшивый телефонный звонок, в котором «дядя Сава» уверял, что он жив, здоров и находится в Москве.

Звонок с номера Волкова на номер Борисовой поступал пусть и из Санкт-Петербурга, но это же она горячо уверяла следствие в лице Зубова, что звонил именно Савелий Игнатьевич, чей голос она не могла перепутать ни с кем другим. Вот только сам Савелий Игнатьевич к тому моменту, когда был зафиксирован звонок, был уже десять дней как мертв, так что звонить точно не мог. Что ж, надо признать, что его, Зубова, снова использовали.

Что там говорил Стас Крушельницкий? Чтобы оттаять, придется проделать весь цикл в обратном направлении? Нет никакого обратного направления. Нет и не будет возможности оттаять, только замерзнуть окончательно и навсегда, уйти в вековую толщу льда. Как мамонт. Те, как известно, вымерли. И он, Зубов, вымрет тоже. Просто в какой-то день упадет по пути на работу и останется лежать мертвым, никому не нужным телом на асфальте.

Или уснет и не проснется. Так тоже бывает. Хотя нет. Такая смерть – высшая милость небес. С ним такого случиться не может. Он должен до конца выхлебать все положенные на его долю мучения. И не надо думать, что он их не заслужил. Еще как заслужил, раз во второй раз в жизни повелся на красивую внешность и горячие слова о любви.

– Ну что, берем в разработку эту, как ее, Велимиру? – спросил Костя Мазаев и покосился на Зубова.

Тот отчетливо услышал, как у него снова заскрипели зубы.

– Да, берем, – откликнулся следователь Никодимов. – Эта девица явно имеет отношение к происходящему. Ты, Константин, проверь, нет ли у нее финансовых проблем, отработай все ее связи. Особенно с бывшим учеником Волкова Корсаковым. Он, говорят, ее бывший жених. Кто их знает, может, и не бывший. Запланировали обогатиться на двух стариках. Девица эта – явно мозг, а певец мог и руками поработать. Проверь их алиби на день убийства, начиная с вечера накануне и до вечера того же дня. И еще. Пробей связи обоих с потенциальными скупщиками краденого. Картины и брюлики куда-то нужно сбыть. Хотя делать это сразу – глупость, а на дураков эта парочка не похожа. Я бы на их месте спрятал награбленное в каком-нибудь тихом месте, а толкнул уже потом, когда все успокоится. А ты, Константин?

– Я бы не убивал двух людей ради денег и не прятал награбленное, чтобы потом его продать, – сообщил Костя ровным голосом. Слово «толкнуть» он не мог употребить ни при каких обстоятельствах. – Удивлен, что вы могли бы, Михаил Николаевич.

Эти двое вечно пикировались, и в любом другом случае Зубов улыбнулся бы очередной словесной дуэли, но не сейчас. Мышцы на его лице настолько одеревенели в постоянной попытке сдержать гримасу боли, что практически не шевелились.

– Меня вы, я так понимаю, от расследования отстраняете? – скучным голосом уточнил он у Никодимова.

– Почему же? – удивился следователь. – Ты, конечно, к этой Борисовой подобрался очень близко, так что ее разработку я тебе доверить не могу, конфликт интересов как-никак. А вот версия, что убийство совершил второй ученик Волкова – Кононов, на тебе.

– Так ведь он все это время был в Китае. Уехал за неделю до преступления, а вернулся только сейчас, да и то из-за форс-мажора.

– Вот это ты и проверь. Может быть, все это для отвода глаз. В конце концов, труп Волкова нашли на его даче. Вряд ли ключи от нее могли быть у большого числа людей. И вряд ли Волков принял бы приглашение туда от постороннего человека. Он не мог не знать, что его ученик в бизнес-командировке, и должен был как минимум насторожиться, когда его позвали на чужую дачу.

– Нет, если приглашение поступило от Борисовой или Корсакова, – снова вступил в разговор Костя. – И тот, и другая могли сказать, что Кононов попросил что-то там забрать, или оценить какую-то картину, или проведать жену с ребенком. Я не знаю. Поводов для визита можно придумать множество. От близких людей не ждешь подвоха. А может, такая просьба и правда была.

– Вот как раз это Зубов пусть и проверяет. В общем, Алексей, все, что связано с Кононовым и его семьей, – на тебе.

Работать не было сил, но и не работать совсем нельзя. Кроме того, Зубов, как опытный оперативник, допускал вероятность того, что Велимира ни в чем не виновата. Мало ли как на даче Кононовых оказался ее шарф. Вероятность, конечно, небольшая, процентов десять, но и ее отработать следовало до конца.

До того как все выяснится, он не собирался больше встречаться с этой девушкой. Это как минимум непрофессионально. Решили, что о том, что тело Волкова найдено, ее известит Мазаев, заодно пригласив Борисову на беседу. Костя сделал это сразу после совещания, и Зубов на время его разговора вышел из кабинета, настолько невыносима была ему мысль о том, что его коллега и напарник сейчас слышит ее звонкий голосок.

Он просто физически представлял, как ровная благожелательность сменяется в нем тревогой. А потом ужасом. Вот только чем был вызван этот ужас? Тем, что любимый дядя Сава все-таки найден мертвым, или тем, что это произошло раньше времени из-за незапланированного возвращения Кононова домой?

В телефонном разговоре Костя, разумеется, ничего ей не скажет про найденный шелковый шарф. Интересно, а она вообще уже хватилась пропажи? И если да, то тревожится ли из-за того, где именно могла его оставить? Как бы то ни было, шарф с «Климтом» был очень важной уликой, и воспользоваться им как козырем нужно с умом. С козырей ходят в нужный момент, это каждому опытному картежнику известно.

Зубов знал, что Велимира обязательно позвонит ему сама сразу после разговора с Мазаевым. Он стоял в коридоре Следственного комитета, смотрел в окно на уже полностью облетевшие ветви деревьев и ждал этого звонка, словно приглашения на эшафот. Ждал и все равно вздрогнул, когда зазвонил телефон.

– Алеша, дядя Сава… Его убили. – Велимира в трубке горько плакала, и Зубову потребовалось усилие, чтобы напомнить себе, какая она прекрасная актриса. Может сыграть все, что угодно, от девичьей наивности до искреннего горя. – Алеша, почему ты мне не позвонил? Я никогда не думала, что это так страшно – узнавать подобные новости от чужого человека. Оттого что казенные слова произносят сухим канцелярским голосом, они становятся еще страшнее.

– Я не мог вам позвонить, – таким же сухим канцелярским голосом сказал Зубов и откашлялся, потому что слова, с трудом выталкиваемые изо рта, царапали гортань. – Личные отношения с фигурантами дела запрещены, поэтому я официально отстранен от всего, что связано с расследованием, в той его части, которая имеет отношение к вам.

– К нам? – Голос Велимиры звучал растерянно. – К кому это «к нам»? Ты имеешь в виду мою семью или конкретно меня?

– Всю семью. – Зубов слегка кривил душой, потому что не хотел никаких разборок.

Пусть считает, что он отдалился из-за того, что бывал у них дома, а потом, когда все выяснится, он уже будет так далеко, что и не расспросишь. Это, конечно, при условии, что не она – организатор и вдохновитель двух убийств. А ведь все идет к тому, что именно она. Потому что Кононов был в Китае. Как бы Зубову ни хотелось выяснить, что это не так и алиби бизнесмена фальшивое.

– И что, мы не сможем увидеться, пока вы не раскроете это преступление? – Что ж, девица была настырной и умела добиваться своего.

Вот только он не даст заманить себя в ловушку. Теперь он понимает, что она спрашивает, чтобы быть в курсе расследования, а вовсе не потому, что ей хочется его увидеть. Он и раньше это подсознательно понимал, просто ему захотелось поверить в сказку. Вот он и поверил. Идиот!

Он отметил, что она тоже сказала «вы», хотя, может быть, имелась в виду следственная бригада, а не он лично. Или она все-таки поняла, что он сознательно создает дистанцию и теперь играет по новым заданным правилам. Если это так, то она еще хитрее и еще опаснее, чем он думал в самом начале.

– Да, видеться мы не сможем, – подтвердил он. – Это нарушение правил, чреватое дисциплинарным расследованием. Мне бы хотелось его избежать.

– Хорошо, – сказала она после некоторой паузы. – Будем избегать дисциплинарного расследования. Разумеется. Мне бы не хотелось стать источником неприятностей. Меня пригласили на беседу со следователем, хотя я понятия не имею, что еще могу ему сообщить. Оттого что дядю Саву нашли, в моих показаниях ничего измениться не может.

Может, еще как может. Сразу после того, как она узнает про оброненный на даче Кононова шарф. Узоры с этого проклятого шарфа сейчас мелькали в глазах Зубова яркими кружками и квадратами, создающими визуальный поток жидкого золота. Точно как на картинах Климта. Нет, не зря он всегда ненавидел живопись. После этого дела он будет ненавидеть ее еще больше, хотя это и кажется невозможным.

– Где его нашли?

Что ж, Костя поступил профессионально, не сообщив этой информации по телефону, а Велимира вовремя спохватилась и задала этот вопрос. Ведь она никак не может знать про кононовскую дачу, если делает вид, что там не была.

– Следователь расскажет, – скучным голосом сообщил Зубов.

– Хорошо. – Она опять ответила после короткой паузы, словно ей требовалось время, чтобы осознать их изменившиеся отношения. – Как скажешь. Скажете… Я тогда сначала съезжу к следователю, а потом уже сообщу о смерти дяди Савы бабуле. Как раз папа с мамой с работы вернутся. Да и дяде Светику надо позвонить. Лучше, если при оглашении новостей такого рода присутствует врач.

И повесила трубку.

Квартиру Савелия Волкова теперь осматривали более тщательно, чем это сделал Зубов две недели назад, и вполне легально, по постановлению. Впрочем, ничего нового в ней не нашли. Пропавших бриллиантов и изумруда, равно как и картины Григорьева, там не было. Лже-Малевич по-прежнему стоял в гостиной, где они с Велимирой его оставили в день их знакомства.

В памяти тут же возник тот образ, в котором он видел девушку в первый раз. Хвост из сотен африканских косичек, широченные джинсы и майка с голым животом. Стильная в обычной жизни Велимира, как потом выяснилось, оделась так, чтобы благотворно повлиять на свою двоюродную сестру. Тогда Зубов этого не знал, и открывшая дверь девица показалась ему наглой и вызывающе одетой.

А может быть, именно тогда ему и открылось ее настоящее лицо, а все, что было потом, с естественной прической, ненакрашенным личиком и скромным прикидом, как раз и было игрой, притворством, целью которого являлось заманивание майора Зубова в ловко сплетенные сети?

Он с трудом вынырнул из своих мыслей, вязких и липких, как расплавленный гудрон, и так же дурно пахнущих.

– Особых ценностей, которые бы потянули на полмиллиарда, тут нет и в помине, – подойдя, сказала Ниночка Шанина. Она смотрела на Зубова сочувственно, как и все в отделе. Кроме Никодимова, конечно. – Но, в принципе, есть что продать. Покойный знал толк в антиквариате. Несколько картин довольно неплохие, хотя я не специалист. Настоящим экспертам бы показать.

– Я отправлю фотографии Виктору Николаевичу Дорошину, – бесцветным голосом сказал Зубов. – Он прекрасно разбирается в живописи, да и жена у него искусствовед высшей марки.

– Драгоценностей нет, только картины и другие предметы антиквариата.

– У жены Волкова Нюточки драгоценности точно были, – все так же бесцветно сообщил Зубов. – Часть их она подарила Велимире Борисовой в качестве подарка к будущей свадьбе. А остальное, возможно, Волков отдал своей сестре или ее невестке. Дане Камаевой. Зачем ему женские побрякушки?

– Чтобы продать и жить ни в чем себя не ограничивая. На пенсию это, знаешь ли, затруднительно, – заметил сварливым голосом Никодимов. – Надо, кстати, выяснить, на какие средства жил покойный. Да еще так, чтобы пить виски «Макаллан» и фактически содержать бедного родственника Самойлова. Если выяснится, что он потихоньку распродавал коллекцию драгоценностей своей жены, а теперь их нет, значит, преступник все-таки успел их вынести.

Преступник… В этой квартире после смерти Волкова не было никого, кроме Велимиры Борисовой. Еще один аргумент не в ее пользу. Зубов снова сжал челюсти, услышав, как противно хрустнули зубы. Да он их скоро в порошок сотрет.

Вернувшись в отдел, Алексей вместе со всеми выслушал краткий отчет Мазаева, которому доверили встречу с Велимирой. По словам Кости, тому факту, что тело Волкова нашли на даче у Кононова, девушка вначале не поверила, а потом очень расстроилась. Найденный же на месте преступления шарф, предъявленный Мазаевым, и вовсе поверг ее в ступор.

– Этого не может быть! – воскликнула она, а потом замолчала, уставившись в окно, словно за ним скрывалось что-то невообразимо интересное. Костя проследил за ее взглядом. Там не было ничего, кроме голых черных веток на фоне синего неба. – Да, вот почему… Да, теперь я понимаю… Только совсем не знаю, что с этим делать.

– Что именно вы не понимаете? И с чем не знаете, что делать? – уточнил Костя.

– Нет. Ничего. Это не важно. Для вас не важно.

– Мы сами решим, что может быть важно для следствия, а что нет. Вы признаете, что шарф ваш?

– Да, признаю. Было бы глупо отрицать очевидное. Этот шарф создан в единственном экземпляре.

– При каких обстоятельствах вы оставили его на даче Клима Кононова?

– Я его там не оставляла. Я не была на даче Клима. Точнее, конечно, я там была. В последний раз, кажется, прошлым летом. Тогда отвозила бабушку и дядю Саву в гости к Климу. На шашлыки. И все. В этом году он звал, но они так и не выбрались. Дядя Сава был домоседом и редко соглашался на такие поездки.

– Но мертвым его нашли именно там. Для этого как минимум надо было согласиться на поездку на дачу. Вы знаете, кто, кроме вас, мог его туда отвезти?

Борисова пожала плечами:

– Сам Клим, но он три недели назад улетел в Китай. Еще, пожалуй, Илюша, но это тоже вряд ли могло произойти в отсутствие самого Клима. Хотя ключи от дачи у него, кажется, были.

Мазаев встал в стойку, как охотничий пес:

– У вашего друга Корсакова были ключи от дачи Кононова?

– Да. Илюша иногда туда ездил с друзьями. С разрешения Клима, разумеется.

– А у вас ключи были?

– Нет. Мне они ни к чему. Я отдыхаю на даче у родителей. И имею полную возможность возить туда же своих друзей.

Последнюю фразу она произнесла с горечью.

Дойдя до этого места в своем рассказе, Костя покосился на Зубова, а тот опять издал свой, уже ставший фирменным, зубовный скрежет.

– Если они с Корсаковым спланировали убийство, то ключи от дачи у них были, – сказал Костя. Он был очень доволен собой и своими результатами. Зубов его понимал, вот только сияющего коллегу ему хотелось слегка придушить. – И возможность под каким-то предлогом завлечь туда Волкова тоже имелась.

– И как это проверить? – задумчиво спросил Никодимов.

– Я тоже об этом подумал. – Голос Мазаева звенел. Ему явно не терпелось поделиться какими-то результатами, о которых коллеги еще не в курсе. – И запросил записи с видеокамер. Там на въезде в поселок установлены видеокамеры, которые фиксируют все въезжающие машины. Я посмотрел записи за несколько дней, начиная с исчезновения Волкова. В тот день я ничего интересного не обнаружил. Все машины, по словам сотрудников охраны, принадлежат владельцам домов. Посторонних не было. А вот в ближайшее к тому дню воскресенье… Впрочем, сами смотрите.

Он вывел на экран немного мутную, но все-таки хорошо различимую запись, на которой через поднятый шлагбаум периодически въезжали и выезжали машины. На видео была ночь. Время на записи показывало половину четвертого утра. Зубов слегка недоумевал, зачем они смотрят на картинку, на которой ничего не происходит, и вдруг замер. К шлагбауму подъехала знакомая ему машина – BMW с номерами Велимиры Борисовой. Шлагбаум дрогнул и поднялся.

– Ей открыли охранники? Они видели, кто сидит за рулем? – хрипло спросил Алексей.

– Нет, ночью охрана спит. Жильцы открывают шлагбаум пультами, которые у них на ключах.

– То есть она приезжала в дом Кононовых через несколько дней после смерти Волкова и у нее были ключи не только от дома, но и от въезда на территорию? Но зачем?

– Мы исходим из того, что Волкова убили сразу после исчезновения, но экспертиза не дала нам точного ответа на этот вопрос, – вздохнул Мазаев. – Может быть и так, что певца привезли на дачу Кононова и заперли там, уговорив или даже связав, а убили уже через несколько дней. Или убили сразу, а потом возвращались зачем-то на дачу. Может, хотели вывезти тело, но не смогли.

– Глупость. Какая-то несусветная глупость, – простонал Зубов.

– А с чего мы взяли, что за рулем машины Борисова? – подала голос Ниночка Шанина. В голосе звучала все та же проклятая жалость. К нему, Зубову. – Может быть, преступник взял ее машину, чтобы подставить.

– Нет, за рулем именно Борисова, – вздохнул Мазаев. Ему Зубова было жаль ничуть не меньше. – Вот смотрите.

Он щелкнул кнопками на компьютере, и изображение на экране стало крупнее. На размытой пиксельной картинке тем не менее было хорошо видно водителя BMW, точнее водительницу. Первым, что бросалось в глаза, был хвост, собранный из африканских дредов. За рулем своей машины сидела та самая Велимира, которая утверждала, что не была на этой даче с лета прошлого года.

* * *

Причастность Велимиры Борисовой сразу к двум убийствам не вызывала у следственной группы никаких сомнений. Однако непосредственно совершить эти самые убийства она точно не могла, а значит, теперь предстояло вычислить ее сообщника и найти неопровержимые улики, позволяющие отправить за решетку обоих.

Наиболее вероятным кандидатом в сообщники считался Илья Корсаков – незадавшийся жених Борисовой, ученик Савелия Волкова, один из немногих допущенных в его квартиру и к тому же имеющий ключи от дачи Клима Кононова. Все вместе это выглядело крайне подозрительно.

На разработку Корсакова бросили все основные силы. Исключение составлял лишь Зубов, из-за отношений с Велимирой разумеется. Он прорабатывал версию причастности к убийствам бизнесмена Кононова. Но его отъезд в Китай за день до совершения первого преступления подтверждался данными авиакомпании и свидетельствами людей, отправившихся в командировку вместе с Климом. И внезапная простуда дочери, из-за которой бизнесмен вернулся в Питер на две недели раньше срока, также нашла свое подтверждение у частного доктора, наблюдавшего девочку с рождения.

Похоже, что Кононов действительно говорил правду. Его запланированный отъезд использовали настоящие преступники для того, чтобы заманить Волкова на пустующую дачу, а неожиданное возвращение спутало им все карты. Если бы не оно, труп оперного певца пролежал бы там еще две недели, еще больше осложнив время определения гибели, если не сделав его полностью невозможным.

И это обстоятельство тоже работало не в пользу Велимиры Борисовой. То удивление, с которым она встретила известие, что Кононов уже в Питере, вполне можно было счесть неприятным. Другими словами, оно явно не входило в ее планы.

Зубов долго собирался ее забанить в своем телефоне, чтобы подсознательно не ждать все время звонка, но в то же время знал, что она больше никогда ему не позвонит. Это подспудное знание пришло неизвестно откуда и теперь жило в нем, наполняя отчаянием. Если она виновата, то не позвонит, потому что ее вывели на чистую воду и майор Зубов ей больше не нужен. Если не виновата (а на долю процента он все же допускал такую вероятность), то ясно, что Велимира никогда его не простит за то, что он поверил в ее виновность. Слишком гордая она, слишком независимая и самодостаточная.

Велимира Борисова, не успев стать настоящим, навсегда стала прошлым. Никакого будущего у майора Зубова в связи с этим обстоятельством не было. Что ж, ему не привыкать жить только сегодняшним днем. Вставать утром по будильнику, пить кофе, вглядываясь в серый четырехугольник окна, в котором виднеются лишь замызганный двор-колодец и кусочек свинцового осеннего неба, идти на работу – единственное, что имеет какой-то смысл.

Вечером возвращаться домой, проходя через кулинарный отдел супермаркета на Английском проспекте, съедать купленную там еду, не чувствуя ее вкуса, запивать стаканом чая или парой глотков чего покрепче и заваливаться перед телевизором, чтобы уснуть под какой-то очередной бессмысленный сериал. Без любви. Без людей. Без эмоций. Без боли. Да! Главное, чтобы без боли. К сожалению, эта часть ежедневной программы пока для него невыполнима.

Он и сам не заметил, как постоянная боль, вызываемая любым, даже самым отдаленным воспоминанием об Анне, теперь сошла на нет, уступив место боли совсем иного плана. Теперь он дергался, как от ожога, от всего, что напоминало о Велимире Борисовой. И ладно бы это оказалось связано с расследованием. Оно рано или поздно закончится. Нет, воспоминания, терзающие его острыми уколами, возникали, когда Зубов шел или ехал мимо мест, в которых они с Велимирой успели побывать, от звучащей из проезжающей мимо машины музыки, которую она слушала, даже от девчушки с дредами, случайно толкнувшей Зубова на улице и тут же извинившейся.

Дреды! Зубов остановился как вкопанный и уставился вслед прошедшей малолетке, по узкой спине которой, обтянутой курткой из дешевого дерматина, шуршали собранные в высокий хвост разноцветные африканские косички. Толкнувшей его девчушке было лет шестнадцать, не больше. Как и Агафье Борисовой, мечтающей о таких косичках, но не могущей себе их позволить из-за того, что она учится в Вагановском училище.

Чтобы доказать двоюродной сестре все неудобство таких косичек, Велимира и пошла на эксперимент с дредами, которые со стоическим терпением носила с неделю в рамках заключенного с Агафьей спора, мучась от зуда в голове, а потом сняла аккурат ко дню рождения бабушки, чтобы не являться на семейное торжество в таком малоприглядном виде.

Обо всем этом Велимира рассказала ему в тот самый день, когда они впервые ехали на дачу в Репино. Ну да. Зубов тогда изумился, увидев ее с «родными» волосами, и она рассказала ему про Агашино подростковое бунтарство, сложные отношения с родителями и мучения, которыми сопровождалось снятие косичек.

Велимира еще сказала, что снимать их было даже сложнее, чем заплетать, и на это ушло чуть ли не три часа. Стоп. Но этого не может быть. Внезапно Зубову стало жарко. Так жарко, что он прислонился к небольшому заборчику, установленному вдоль набережной реки Пряжки рядом с его домом, и расстегнул куртку.

В день, когда они ехали в Репино, на Велимире был тот самый шарф с рисунком под Климта, который теперь выступал в качестве основной улики против нее. Но дредов… дредов на ней уже не было. Она сняла их накануне того дня и вряд ли могла бы успеть снова заплести их, чтобы отправиться на дачу к Кононову, где был заперт то ли сам Волков, то ли его труп, и забыть там шарф.

Если на дачу приезжала Велимира, то это случилось до того, как она вернулась к своей обычной прическе, но тогда она не могла оставить на месте преступления шарф. Если шарф оказался на даче, значит, эта девушка с косичками в машине не Велимира Борисова. Да, она была так же одета, имела такую же прическу и приехала на машине Велимиры, но это была не она.

От сделанного открытия Зубову стало нехорошо. Или все гораздо проще и шарфов под Климта два? Тогда второй должен остаться у девушки, и она обязательно использовала бы это обстоятельство, чтобы заявить о своей непричастности к убийству. Однако она же этого не сделала. Точнее, Велимира, разумеется, заявила и Косте Мазаеву, и повторно допрашивающему ее Никодимову, что не была на даче Кононова и ничего там не оставляла. Но второй шарф она не предъявила, предпочла заявить, что где-то его потеряла. А что, если было именно так, как она говорит?

– Молодой человек, вам плохо?

Рядом остановилась старушка. Из тех самых интеллигентных питерских старушек, которые в любую погоду не выходят из дома без шляпки. Он непонимающе уставился на нее, осознав вдруг, что вид у него, по всей вероятности, совершенно дикий. Тридцативосьмилетний мужик в расхристанной одежде с полубезумным взглядом стоит, вцепившись в ограждение, и смотрит на реку.

– Нет, все в порядке, – проскрипел Зубов, отвечая на заданный ему вопрос. – Спасибо, что побеспокоились, бабушка.

– Если надо, то у меня есть валидол. – Старушка смотрела сочувственно. – И нитроглицерин. Я без них из дома не выхожу. От сердца надежное средство.

Надежное средство для сердца Зубову бы сейчас пригодилось. Оно билось неровными толчками, бухая в груди, как набат. Бух! Бух! Вот только эти симптомы вряд ли можно было снять нитроглицерином или валидолом. От предложенного лекарства Зубов отказался, еще раз вежливо поблагодарив, отлепился от ограждения и помчался обратно на работу, откуда ушел меньше получаса назад.

Костя Мазаев был еще на месте.

– Вы чего, Алексей? – уставился он на ввалившегося в кабинет Зубова. – Что-то забыли?

– Костя, мне нужна твоя помощь, – прохрипел тот. – Если я расскажу об этом Нелюдимову, он пошлет меня куда подальше, а то и вовсе отстранит от расследования. Скажет, что я выгораживаю любовницу. Но, Костя, черт подери, это не могла быть она. Там, на даче Кононова.

Теперь Мазаев смотрел на него как на буйнопомешанного.

– Алексей, мне было бы гораздо проще вам помочь, если бы вы внятно объяснили мне, что случилось. Я так понимаю, что речь идет о гражданке Борисовой Велимире Брониславовне.

– О ней. – Зубов плюхнулся на свой стул. – Смотри. Она не могла приехать на дачу с дредами и при этом оставить там свой шарф.

И он объяснил Мазаеву ход своих мыслей, стараясь говорить четко и понятно. Получалось с трудом.

– Да, я понимаю, – проговорил Костя, когда Зубов закончил. – Но Самойлова убили, когда Борисова еще носила дреды. Если убийство Волкова произошло в тот же день, то она могла оставить там шарф. А вы видели второй, который она так неосмотрительно тоже потеряла. Хотя странная привычка, конечно, – терять шелковые шарфы.

– Да пойми. Она в любом случае не могла приехать на дачу к Кононову в таком виде в ночь на воскресенье. Потому что в субботу вечером была уже с нормальными волосами. А видео, изъятое у охраны дачного поселка, зафиксировало ее машину именно под утро воскресенья. Шарф, скорее всего, один, и его оставили на даче именно тогда, когда и сняли видео. Вот только на нем не Велимира!

– Да, похоже, ее кто-то пытается подставить, – поразмыслив, согласился Костя. – Тогда получается, что, во-первых, все-таки нужно выяснить, сколько таких шарфов. Где, вы говорите, она его взяла?

– Их изготавливает какая-то подруга ее матери. Ты же понимаешь, что я не могу позвонить Ольге Андреевне, чтобы это выяснить.

– Ладно, я позвоню, – покладисто согласился Мазаев. Золотой парень. Просто золотой. – И, во-вторых, надо попросить Борисову вспомнить, при каких обстоятельствах пропал тот шарф, в котором она была на даче, а заодно уточнить, у кого есть привычка, а главное возможность без спроса брать ее машину.

– Я поговорю с ней, – решительно заявил Зубов.

– Может, лучше я…

– Нет, Костя. Мне необходимо самому это сделать. Я сразу должен был во всем разобраться, а не обвинять ее во всех смертных грехах.

– Не во всех, – заметил Костя рассудительно. – Только в одном. Да и то до конца неясно, в каком именно.

Зубов недоумевающе уставился на напарника. Все-таки иногда излишняя образованность – это недостаток.

– К семи смертным грехам относятся гордыня, жадность, гнев, зависть, похоть, чревоугодие и уныние. – Мазаев начал охотно объяснять, что имеет в виду. Зануда. – Убийство Самойлова и Волкова произошло либо из-за жадности, либо из-за зависти, либо, что маловероятно, из-за гнева.

– Да бог с ним, с гневом, – вздохнул Зубов. – Важно, что ее подставил какой-то гад, а я так легко поверил, что она может быть виновата. Кость, мне нужно с ней поговорить, даже если Никодимов после этого отстранит меня от расследования.

– Так поговорите, в чем проблема, – улыбнулся Мазаев. – Я с самого начала сомневался в ее виновности. Не тот типаж.

Зубова снова чуть не согнуло пополам, как при ударе под дых. Получается, что совершенно посторонний Велимире Костя сомневался в том, что девушка может быть причастна к преступлению. А он, Зубов, который провел с ней несколько прекрасных вечеров, дважды бывал на даче у ее семьи, держал ее в своих объятиях, всем телом чувствуя нежность и бархатистость горячей, влажной от занятий любовью кожи, поверил в ее причастность практически сразу. Поверил и рассыпался на тысячу маленьких Зубовых, механически выполняющих задачу ходить, дышать, говорить и работать, но неспособных собраться воедино.

Трус. Трус! Слабак и тряпка!

– Ты иди сейчас домой, Костя, – ровным от ненависти к себе голосом попросил Зубов.

– Да я еще не закончил. Хотел сегодня допоздна поработать, чтобы все бумаги разобрать. Копятся они, конечно, со страшной силой. Чуть запустишь – и все, похоронит под рухнувшей грудой дел.

Помнится, в тот самый день, когда Зубов впервые обратил внимание на рисунок Евы Бердниковой, сделав тем самым первый шаг к раскрытию совершенных ее сестрой Анной преступлений, он тоже критически рассматривал заваленный бумагами стол, представляя, что перед ним гора Кяпаз, способная обрушиться и преградить свободное течение реки Ахсу.

Надо же, за шесть лет он ни разу не вспоминал этих географических названий, а сейчас вспомнил, и это мимолетное воспоминание не ошпарило и не укололо, оставив его совершенно спокойным. Ничего, что имело отношение к Анне, его сейчас не беспокоило. Только Велимира и та сволочь, которая, совершив двойное убийство, посмела ее подставить.

Больше всего на свете Зубову хотелось первым вычислить этого человека. Вычислить, встретиться наедине лицом к лицу и с размаху впечатать в это лицо, точнее в рожу, свой кулак. Ну вынесут ему за это выговор, лишат премии. Подумаешь. Зато удовольствия сколько.

Покосившись на Мазаева, так некстати проявляющего сейчас служебное рвение, он достал телефон и набрал номер, который произнес бы без запинки, даже если бы его разбудили ночью после суточного дежурства и напряженного рабочего дня. Велимира взяла трубку сразу, словно держала в руках телефон в ожидании его звонка. Размечтался, придурок.

– Здравствуй…те, Алексей.

Он бы отдал пару лет жизни, чтобы снова услышать от нее имя «Алеша».

– Мира, мне нужно с тобой поговорить. Очень нужно. Это крайне важно. Мы можем встретиться?

Она помолчала, словно осмысливая даже не его слова, а коннотацию, в которой он их произнес.

– «Мира», «тобой»… Означает ли это, что я больше не подозреваемая? – спросила она наконец.

– Нет, – честно признался Зубов. – Но этот разговор нужен именно для того, чтобы окончательно снять с тебя подозрения.

Кажется, он опять сказал что-то не то.

– А-а-а, только для этого, – протянула она. – Тогда этот разговор можно отложить до завтра. Я вполне в состоянии побыть подозреваемой в двойном убийстве близких мне людей до следующего утра. Тем более я на даче у родителей и не собираюсь ехать в город, чтобы узнать то, что я и так знаю.

– Мира, я сам приеду. Можно? – безлошадный Зубов понятия не имел, как будет добираться до Репино. Видимо, на электричке. – Мне нужно тебя увидеть.

– Зачем? – Она снова немного помолчала, перед тем как задать этот вопрос, видимо важный, потому что голос ее дрогнул.

Теперь замолчал Зубов, не зная, как на него ответить. Как сказать ей, что у него перед глазами до сих пор стоит ее облик. Тот самый, когда она впервые открыла ему дверь волковской квартиры. Как сказать, что он не может избыть наваждение от той их незабываемой ночи, которую они провели вместе.

Что он до последней мелочи помнит, как она, после того как все случилось между ними, стояла у окна, в которое светила растущая, но кажущаяся огромной луна. Как голые ветки, стучащие под напором ветра в окно, казались уютными и тихими, будто плюшевыми. И он, Зубов, испытывал в этот момент долгожданное чувство покоя, впервые с того самого вечера, как он узнал о том, что Анна безумна.

Как сказать ей о своем горе, в котором он жил с того момента, и о своей любви, которую, как он думал, он уже не в силах больше испытать, но, оказывается, смог. И вообще, возможно ли в телефонном разговоре выразить всю свою неожиданную нежность и всю тоску, которая гнула его к земле на протяжении нескольких бесконечных дней, когда они не виделись.

– Мне нужно тебя увидеть, – снова повторил Зубов и замер в ожидании ответа, кажется даже перестав дышать.

И начал снова только тогда, когда услышал ее легкое и невесомое: «Приезжай».

Сострадательный Костя вызвался отвезти его в Репино. И тактично уехал сразу же, как только высадил Алексея у нужных тому ворот.

Глава восьмая

Вся семья Борисовых была, разумеется, в сборе. Дверь Зубову открыла Велимира. Отступила на шаг, пропуская его в прихожую. Лицо у нее было непроницаемое. Бронислав Петрович появился на пороге кабинета, коротко кивнул и снова скрылся, явно не желая пожимать незваному гостю руку. Кутаясь все в ту же шаль, из гостиной вышла Ольга Андреевна, громко фыркнула, даже не поздоровавшись, и тут же, по примеру мужа, ушла обратно. Сердятся. Понятно.

– Молодой человек! – послышался из дальней спальни голос Веры Афанасьевны. – Добрый день. Пройдите, пожалуйста, ко мне. Будьте так добры.

Что ж, старая балерина – единственная, кто помнит о нормах приличия. Возможно, она сейчас оторвет ему голову, но поздороваться – это святое. Алексей скинул куртку и ботинки, уныло прошлепал в сторону нужной комнаты, чувствуя, как прогибаются и скрипят под ногами половицы пола.

Пол тут был деревянный, оставшийся со времен строительства дома, и Зубов почему-то обрадовался, что во время ремонта и перестройки здания его не изменили. Оставили таким, как было при Петре Павловиче. И какое ему дело до этой семьи и их пола? Уму непостижимо.

Бабушка Велимиры ждала его, стоя у окна. В руках она держала тонкую сигарету, вставленную в мундштук, правда незажженную.

– Всю жизнь мечтала курить, но никогда не могла себе этого позволить, – сказала она, поймав изумленный взгляд Зубова.

– Здравствуйте, Вера Афанасьевна.

– Всю жизнь мечтала курить, но балет, в моем представлении, исключает курение. Конечно, мне не нужно было, как Саве, беречь голос, но дыхательная система в моем деле тоже имела огромное значение. Существует целая методика трехфазного дыхания при подготовке артистов балета. Не слышали?

Зубов признался, что не слышал.

– Балерине необходимо дышать ритмично и медленно. И грамотно выдыхать, чтобы избавляться от ненужного отработанного воздуха. Его требуется удалять из легких весь, без остатка, чтобы обеспечить поступление большего объема свежего, насыщенного кислородом. Какое уж тут курение. Рождение и кормление двух детей тоже исключали курение полностью. А потом Петруша болел. Да и вообще, он, как врач, курение никогда не приветствовал, а мне так иногда хотелось. Запретный плод, как известно, сладок.

Она засмеялась, но невесело.

– Сейчас, казалось бы, кури – не хочу. Ни карьеры, ни осуждения Петруши. Так теперь здоровье не позволяет. Вот иногда балуюсь тем, что стою у окна с мундштуком в губах и представляю себя Холли Голайтли.

Признаться, Зубов понятия не имел, кто это. И, разумеется, старая балерина сразу это заметила.

– Стыдно не знать один из самых культовых образов американского, да, впрочем, и мирового кинематографа двадцатого века, созданный непревзойденной Одри Хепберн. Вы что, «Завтрак у Тиффани» не смотрели?

Разумеется, не смотрел. От американского (и мирового) кинематографа Зубов был так же далек, как от живописи. Пожилая женщина вздохнула.

– Ладно, поговорить с вами я хотела совсем не об этом. Мира рассказала мне, что вы ей вовсе не жених.

Зубов внутренне похолодел. Ну вот его и разжаловали. Впрочем, сам виноват. Жаловаться не на кого. Несмотря на то что о своем фиктивном жениховстве он не забывал ни на минуту, сейчас ему стало так больно, как будто невеста и впрямь разорвала помолвку. Не фиктивную, а самую настоящую.

– Признаться, меня это расстроило, потому что вы мне понравились. Да. Я бы хотела сказать, что вы обманом проникли в наш дом, но, насколько я понимаю, обмана никакого не было и из всех обитателей этого самого дома истинную причину вашего появления здесь скрыли только от меня. Странно, очень странно. Я всю жизнь заслуживала большего доверия, знаете ли. Да и на роль убийцы двух человек гожусь в меньшей степени, чем кто бы то ни было. – Зубов изобразил на лице то, что принято называть деятельным раскаянием, и его гримасы не остались незамеченными. – На вас, молодой человек, я не сержусь. Вы меня не знаете, в отличие от членов моей же семьи, которые сочли необходимым держать меня за дуру. Впрочем, на них я не сержусь тоже. Ими двигала забота о моем здоровье и моих нервах. Я никак не могу им объяснить, что гораздо крепче, чем им кажется. Ладно, разговор не обо мне. Вы обидели Миру, Алексей. Это низко – обижать женщину, которая вам доверилась. Как вам вообще в голову могло прийти, что моя внучка может иметь отношение к убийству двух людей? Близких, замечу, людей, один из которых вообще заменил ей деда.

Зубов молчал, потому что эта сцена не предполагала ответных реплик. Да и что он мог сказать в свое оправдание?

– Что вы молчите? – пожилая дама требовательно повысила голос.

Зубов откашлялся. И почему он так перед ней робел? На своем веку он разговаривал с тысячей свидетелей и родственников преступников и жертв. Но только Вера Афанасьевна Борисова вызывала в нем робость, сковывающую язык и делающую движения корявыми и неловкими. Из-за «Завтрака у Тиффани», что ли?

– Настоящий преступник сделал все, чтобы в убийствах, точнее в их организации, конечно, заподозрили Миру, – ответил он. Голос повис в темной комнате, освещенной лишь светом, попадающим в нее снаружи, от уличного фонаря, висевшего справа от крыльца. Зубов только сейчас осознал, что старая балерина не включила свет. – Мне понадобилось время, чтобы это доказать.

– Доказать? – Ох уж эти иронические нотки в ее голосе!

– Сначала понять самому, а уже потом доказать. Но сейчас я уверен в том, что Миру подставили. И сделал это кто-то из тех людей, что были на вашем дне рождения, Вера Афанасьевна.

Если родные и считали нужным ее щадить, то Зубов решил говорить прямо. Не потому, что ему было не жаль бабушку Миры или он не опасался за ее здоровье. Нет, просто он был уверен, что она действительно гораздо сильнее, чем кажется.

– Почему? – требовательно спросила она.

– Потому что в этот день Мира приехала сюда в своем шелковом шарфе, который подбросили на тело… – он замялся, – жертвы. И его могли забрать только отсюда. Кроме того, он знал, что она какое-то время носила дреды, и…

– Дреды? Что это?

Ну да. В «Завтраке у Тиффани» такое, наверное, не покажут.

– Африканские косички. Их заплетают много-много, а потом собирают в хвост.

– Знаю, дурацкая мода. Значит, вот как они называются. И что? Моя внучка носила дреды? Зачем?

– Это она сама вам пусть объяснит. Когда мы с ней познакомились, а это было в тот день, когда произошли два убийства ваших знакомых, она была еще с косичками, а вот в тот день, когда шарф забрали и потом подкинули на дачу Кононова, – уже нет. И еще. Этот человек имел возможность взять ее машину. Вера Афанасьевна, вам не приходит в голову, кто бы это мог быть?

– Из тех людей, которые были на моем дне рождения, никто, – сказала старуха как отрезала. – Мой сын и его дети, равно как и дети Танечки Камаевой, не могли так поступить. Они очень добрые и порядочные люди.

– Особенно Танечка, – пробормотал Зубов, еле слышно, но Борисова, конечно, услышала.

– Да-да, Танечка. Она несчастный человек. Немного нервный из-за всего, что ей пришлось пережить, но сердце у нее доброе.

– А что такого ей пришлось пережить? – не выдержал Зубов. – Смерть мужа? Так и вы ее пережили. И моя мама, которая вырастила меня одна, но на людей не бросалась.

– Бабушка, я войду? – В дверях стояла Велимира.

Зубов не слышал, как она приблизилась, и дернулся так, словно через него пропустили электрический разряд.

– Входи, конечно. Молодой человек как раз рассказывает мне, что наконец разобрался, что ты ни в чем не виновата. Многовато времени понадобилось.

– Ну разобрался же.

Зубов снова перестал дышать. Это что же получается, она на него не сердится? Не придется умолять о прощении, стоять на коленях, танцевать лезгинку с розой в зубах?

– Мира, он говорит, что тебя хотели подставить и что это сделал кто-то из нашего круга. Первое мне очевидно, второе кажется редкостной глупостью.

– Второе тоже очевидно, бабуля. – Велимира вздохнула. – Подставляют всегда своих, потому что для этого есть возможность. И как ты до этого додумался?

Теперь она смотрела прямо Зубову в глаза. Он не отвел взгляда, рассказал обо всем, что увидел на видео, и о собственных выводах.

– Интересно, – задумчиво сказала Велимира. – Теперь я понимаю, почему ты приехал. Тебе надо узнать, кто мог взять мою машину.

Голос у нее стал такой грустный, что у Зубова впервые в жизни защемило сердце.

– Я приехал, потому что больше не могу тебя не видеть, – признался он. – Хотя про машину – это действительно важно. Но про нее тебя мог спросить кто угодно. К примеру, Костя Мазаев или следователь.

– Молодые люди, шли бы вы в комнату Миры, – вмешалась в разговор Вера Афанасьевна. – Я устала и хочу отдохнуть. Это очень утомительно – присутствовать при выяснении отношений. Я увидела и узнала все, что считала нужным. И хотя ситуация не располагает к удовлетворению, я довольна увиденным и услышанным. Со всем остальным вы, Алексей, непременно разберетесь. Я уверена. Идите. И, пожалуйста, больше Миру не обижайте.

– Бабуля!

– Не буду!

– И вот еще что. – Пожилая дама царственным жестом пресекла их возгласы. – Мира того не знает, потому что вы уехали вместе. В день моего рождения, помимо нашей семьи и Камаевых, тут был еще один гость. Он приехал, когда все остальные уже разъехались. Раньше был занят, но оставить меня без поздравления не мог. Так он сказал. Это я к тому, что, если Мира забыла свой шарф, то забрать его могли не только гости, с которыми вы сидели за столом, но и он.

– И кто это был? – спросил Зубов и даже не удивился, услышав ответ.

– Илюша Корсаков.

Они с Велимирой вышли из комнаты и поднялись на второй этаж, где располагалась ее комната. В прошлые свои приезды Алексей туда не поднимался.

– Мира, прости меня, – начал он, но девушка не дала ему договорить.

Сначала она зажала ему рот мягкой ладошкой. У нее была изумительно нежная кожа, и пахло от ладони тоже изумительно – лавандой и подтаявшим снегом. Откуда-то Зубов знал, как пахнет тающий снег. Он бы долго-долго тыкался носом ей в ладошку, но стоило ему замолчать, как Мира убрала ее и тут же накрыла его губы своими. Поцеловала.

Алексей ответил на поцелуй с такой жадностью, с какой, наверное, умирающий в пустыне путник припадает к воде в долгожданном оазисе, до которого он брел долгие дни. Господи, как же он по ней соскучился и как бы он жил, если бы она его не простила. Нет, он бы не жил. Он бы окончательно умер, и больше ничто на свете никогда его бы не спасло.

– Я так по тебе соскучилась, – простонала она. – Я не могла к тебе сама прийти. Боялась, что ты меня не пустишь. Ты по телефону был такой холодный, такой далекий, чужой…

– Прости меня.

– Нет, я не сержусь. Сначала, конечно, мне стало очень обидно. Я так на тебя разозлилась, что решила, что больше никогда не стану с тобой разговаривать. Но потом я подумала немного и поняла…

Она неожиданно замолчала. Зубов снова ее поцеловал. Очень нежно. В самый краешек мягких губ.

– Что ты поняла?

– Что тебе, когда ты узнал об этих подброшенных уликах, стало еще хуже, чем мне. Я-то точно знала, что ни в чем не виновата. А ты этого не мог знать наверняка. А верить в чужую невиновность – неблагодарное занятие, особенно после того, что случилось с этой твоей прежней женщиной. Анной.

Анна. Имя отдалось в груди каким-то глухим, очень далеким отзвуком, как эхо, затихающее вдали, или гром, звучащий в том момент, когда гроза ушла. Надо же, совсем недавно Зубов находился в самом ее эпицентре, а теперь она бушует где-то далеко-далеко отсюда. Стоп, Алексей был уверен, что при Мире никогда не упоминал этого имени. Он легонько отстранился и пытливо заглянул Велимире в глаза.

– Ты знаешь про Анну. Откуда?

Она потупилась.

– Прости, я, наверное, не должна была. Но мне стало невтерпеж узнать, что случилось в твоей жизни. Что натворила та женщина, которую ты так любил и из-за которой испытываешь эту невероятную боль.

Боль? Благодаря Велимире Борисовой Зубов больше не испытывал никакой боли.

– Ты сказал, что хрупкая женщина, похожая на лань, может оказаться убийцей-психопаткой. И еще я знала, из какого города ты приехал. Поэтому залезла в интернет и нашла все, что имело отношение к той давней истории.

Внезапно Зубову стало любопытно. Он сам никогда не гуглил то, что имело отношение к Анне. Оно и понятно. Человек, получивший химический ожог, никогда добровольно не полезет в кислоту снова. Но ведь интернет все помнит, и про убийства, совершенные Анной, действительно много писали.

– И что именно ты прочитала?

Велимира внимательно уставилась ему в лицо, но в его голосе действительно не звучало ничего, кроме любопытства. Она передернула плечами, как будто ей внезапно стало холодно.

– Все эти жуткие подробности убийств, которые совершила та женщина. И то, что после суда она оказалась в психиатрической больнице. Алеша, милый, это было шесть лет назад. Ты все эти годы ждешь, что ее вылечат?

Он покачал головой:

– Нет, вылечить ее нельзя. Только временно стабилизировать состояние. Но никто не может дать гарантию, что срыв не произойдет снова. И тем более никто не скажет, когда именно это может случиться. Анна в клинике пожизненно.

И снова упоминание этого имени не всколыхнуло ничего в его душе. Как странно. Зубов вдруг вспомнил, как в его юношеские годы мама зачитывалась модным тогда психологом Дейлом Карнеги. И он тоже прочитал. Ну как прочитал, просмотрел одним глазом. Его тогда девушки и танцы волновали гораздо больше, чем какая-то там психология.

Так вот в той книжке, которая, кажется, называлась «Как перестать беспокоиться и начать жить», была одна фраза. Зубов запомнил ее практически дословно, потому что даже тогда, когда он был юн и беззаботен, она зацепила его, заставила задуматься. Правда, много лет он о ней не вспоминал, но вот сегодня вспомнил.

Звучала она так: «Изолируйте прошлое! Пусть мертвое прошлое хоронит своих мертвецов… Изолируйте вчерашние дни, которые освещали глупцам путь к могиле. Груз будущего, прибавленный к грузу прошлого, который вы взваливаете на себя в настоящем, заставляет спотыкаться на пути даже самых сильных. Изолируйте будущее так же герметически, как прошлое… Будущее в настоящем… Нет завтра. День спасения человека – сегодня».

Да. День его спасения действительно сегодня. И заключается оно в Велимире Борисовой, которую он может обнимать и целовать, когда ему заблагорассудится. Он примерился и тут же снова это сделал. Уж очень хотелось. Поцеловал и сказал счастливым голосом:

– Давай больше не будем об этом говорить. Пусть мертвое прошлое наконец хоронит своих мертвецов.

– Это Голсуорси, – сказала Велимира, и Зубов опять ее не понял.

– Что?

– Это цитата из Джона Голсуорси. Точнее, из его романа «Сага о Форсайтах». Щас, погоди.

Она порылась в телефоне и продекламировала четко и с расстановкой.

– «“Пусть мертвое прошлое хоронит своих мертвецов” – это изречение было бы убедительнее, если бы прошлое когда-нибудь умирало».

Значит, Дейл Карнеги украл чужое изречение. А может, и не украл, а просто процитировал. По крайней мере, смысл, который психолог в него вкладывал, нравился Зубову больше, чем цитата этого, как его, Голсуорси, вот как. То, что будущее наступает сегодня, его устраивает больше, чем мысль, что прошлое никогда не умирает. Если верно последнее, то от Анны ему не избавиться никогда.

– Неправильно, – покачала головой Велимира, с которой он поделился своими мыслями. Ему постоянно хотелось всем с ней делиться. – Будущее наступает сегодня, но прошлое – часть нас, и оно никогда не исчезнет насовсем. Анна всегда останется с тобой, ведь та боль, которую ты пережил, узнав, что твоя возлюбленная – серийная убийца, сделала тебя тем человеком, которым ты являешься сейчас. Взрослее, мудрее, сильнее. Ты был бы совсем другим, Алешенька, а мне ты нравишься сегодняшним. Таким, какой ты есть. Хотя мне невыносима мысль, через что тебе пришлось пройти. Ты такой…

– Какой? – улыбаясь, спросил Зубов, непроизвольно любуясь ею.

– Израненный. Так сильно израненный, что душа лохмотьями. Раньше была такая средневековая пытка, когда кожу на спине ремнями нарезали. Так вот у тебя душа такими ремнями нарезана.

Зубов только дивился, что Велимира так хорошо его понимает. Никогда он ей про это не говорил, а вот поди ж ты.

– Это все неважно, – проговорил он, снова обнимая девушку. – Теперь неважно. Мы же вместе.

– Мы вместе, – грустно сказала она и отстранилась. – Вот только дяди Савы и дяди Борика больше нет. И тот, кто их убил, вхож в наш дом. Мне трудно поверить, что это может быть Илюша. Но получается, что больше некому.

– Мы во всем разберемся, – заверил ее Зубов. – Ты слышишь? Я тебе обещаю. А пока скажи, у кого могут быть ключи от твоей машины? У Корсакова могут?

– Да, – кивнула Велимира, подумав. – Когда мы еще считались женихом и невестой, я отдала ему запасные ключи. Он иногда отгонял мою машину на станцию техобслуживания или подвозил меня куда-нибудь, а потом ехал по своим делам.

– И ты их не забрала? Когда вы расстались.

– Нет. Потому что мы остались друзьями и по-прежнему оказывали друг другу маленькие услуги. В том числе Илья пользовался моей машиной, когда его была в ремонте.

– И часто это бывало?

– Нет. Пару раз в год.

– В тот вечер, когда мы вернулись из Репино, со дня рождения твоей бабушки, он просил у тебя машину?

Теперь Велимира покачала головой.

– Нет, он мне в тот вечер даже не звонил. И в театре мы не виделись, потому что был выходной. Я понятия не имела, что кто-то ночью брал мою машину. Я оставила ее на парковке, пришла домой и легла спать. Может, по камерам видно, кто ее брал. Надо проверить.

– Разумеется, мы проверили, – вздохнул Зубов. – Высокая фигура в черном спортивном костюме и черной кожаной куртке. С африканскими дредами на голове и в темных очках.

– В очках? Ночью?

– Ага. Капюшон этот человек надеть не мог, потому что тогда были бы не видны дреды. Мира, Корсаков мог тебя с ними видеть?

– Конечно. Я же так и на работу ходила.

– А он знал, что ты их сняла?

– Нет. Я их сняла в пятницу вечером, уже после работы. А в субботу он приехал поздравлять бабулю, когда мы уже уехали из Репино.

– Похоже, очень похоже, – задумчиво буркнул Зубов. – Осталось только поведать все это моему начальнику. Хотя против того факта, что ты сняла дреды в пятницу вечером, а видео снято в ночь с субботы на воскресенье, даже он не сможет возразить. Мира, главным подозреваемым становится твой бывший жених. Тебя очень расстроит, если выяснится, что Самойлова и Волкова убил именно Корсаков?

– Расстроит, – кивнула Мира. – Но не потому, что он мой бывший жених, а потому что дядя Сава был его учителем. И вообще больно осознавать, что близкий тебе человек оказался убийцей. Ой, прости!

Она испуганно смотрела на Зубова, вид у нее был покаянный. Он снова прислушался к себе. Нет, не больно.

– Прекрати, – решительно сказал он, привлек Миру к себе, обнял так, что ее хрупкие косточки хрустнули под его пальцами, и поцеловал. – Как ты считаешь, мы можем уехать сегодня отсюда вместе? К тебе?

– Можем, – шепнула Мира. – И так и сделаем. Только не прямо сейчас. Давай еще немножечко поцелуемся. Я не могу от тебя оторваться. Совсем не могу.

Последнее прозвучало так жалобно, что Зубов прыснул со смеху. От ее слов, музыкой отдающихся в его ушах, у него немного кружилась голова. Он снова поцеловал эту женщину, которой, оказывается, действительно нравились его поцелуи. Трещал лед в его душе, разламывался на куски, оставаясь в его руках тонкими пластинками. И эти льдинки холодили руки и таяли, капая слезами на старинные, слегка рассохшиеся доски пола.

* * *

Алиби у Ильи Корсакова не было ни на ночь убийства Самойлова, ни на день исчезновения Волкова, ни на ту ночь с субботы на воскресенье, в которую зафиксировали визит неизвестного на дачу Клима Кононова, совершенный на машине Велимиры Борисовой.

В ту ночь, когда Бориса Самойлова задушили у ограды университета, оперный певец, по его словам, был дома, разумеется один. Подтвердить этот факт никто не мог. Опрошенные соседи певца не слышали никаких звуков из его квартиры, хотя обычно оттуда доносились раскатистые распевки для вокала.

Сам Корсаков объяснил это тем, что в тот день у него было два выступления подряд и он включил режим тишины, чтобы отдохнуть от звуков и полностью восстановить голос. Прямо скажем, не вовремя он принял такое решение. Для него не вовремя.

Во второй половине следующего дня, как раз в тот момент, когда Савелий Волков исчез из своей квартиры, Корсакова тоже никто не видел. С утра он появился в театре, на репетиции, точнее на индивидуальном занятии со своим концертмейстером Виктором Золотиловым. Занятие закончилось в два часа дня, сразу после этого Корсаков уехал из театра и больше там не появлялся. Спектаклей в этот день у него не было. В афише стояла не опера, а балет.

По словам певца, он вернулся к себе домой, по дороге заехав в супермаркет. Он подробно перечислил, что именно купил в этот день, однако расплачивался не картой, а наличными, так что подтвердить его присутствие в магазине оказалось невозможно. Камеры, установленные там, тоже не помогли. Записи за нужную дату оказались стерты.

– Так ведь уже три недели прошло, – устало объяснил директор супермаркета в ответ за несколько агрессивное замечание Зубова. – Если бы вы в течение недели попросили…

– Согласно установленному порядку, в розничной торговле, в том числе и в продуктовых супермаркетах, требуемый срок хранения видеозаписей составляет семь дней в локальной сети, – скучным голосом принялся объяснять Алексей. – По истечении данного срока вы обязаны весь видеоматериал перенести в центральное запоминающее устройство, после чего хранить в течение еще тридцати одного дня. Другими словами, еще примерно две недели эта запись должна быть в доступе.

– Это регламент, а не закон, – огрызнулся директор, впрочем довольно тревожно. Этот майор мог доставить ему ощутимые неприятности. Ну если захочет, конечно. – У нас четыре камеры установлены только на входе. Это примерно один гигабайт информации в час. Не считая залов прикассовой зоны. Мы четыре диска в двести пятьдесят гигов каждый заполняем за десять дней. Нет у нас технической возможности месяц хранить записи со всех камер.

Зубов только рукой махнул. Связываться с наказанием магазина за нарушение регламента он не будет. Жалко время тратить. Следствию это все равно не поможет. После магазина Корсаков, по его словам, оставался в своей квартире, где приготовил еду, а потом весь вечер смотрел сериал «Шаляпин».

– Скажите, а у вас что, никакой подруги нет? – не выдержал Зубов. – Вы все свое свободное время один проводите?

– Вас совершенно не касается моя личная жизнь, – сообщил Корсаков. Он вообще оказался достаточно надменным господином, уверенным в своей исключительности. Зубов не без удовольствия подумал, какой удар по его надменности нанес отказ Велимиры выйти за этого надутого индюка замуж. – Я – артист, и мне необходимо время, чтобы побыть наедине с собой. Это что, преступление?

Следствию удалось установить, что дама сердца у Корсакова все-таки есть, хотя к театру она никакого отношения не имеет. Певец вообще оказался изрядным сердцеедом. После расставания с Велимирой он целый год встречался с молодой преподавательницей вокала Мариной, затем познакомился с искусствоведом Галиной, с которой даже съехался, хотя и на непродолжительное время, а сейчас вот уже почти два года состоял в отношениях с учительницей русского языка Светланой, работающей в гимназии при Русском музее.

Зубов переговорил с ней, приехав в гимназию на большой перемене. Светлана подтвердила, что в интересующие следствие дни они с Корсаковым действительно не встречались, поскольку поссорились. Интересно, что инициатором ссоры был как раз оперный певец, и повод для нее казался надуманным не только Зубову, но и самой Светлане.

– Вы знаете, он в тот день приехал ко мне и будто искал повод, чтобы сорваться, нахамить мне и уехать, хлопнув дверью, – рассказала она Зубову, то и дело поглядывая на часы, чтобы не опоздать на урок. – Признаться, я на него сильно обиделась и даже дала себе зарок, что несколько дней не буду выходить на связь, чтобы проявить характер и показать, что со мной нельзя так обращаться. Конечно, я переживала все это время. Мне давно уже казалось, что Илья встречается не только со мной, что у него есть еще одна женщина. Просто она, кажется, замужем и встречи с ней довольно трудно организовать так, чтобы держать их в тайне. Однако через пару дней Илюша позвонил сам, был необычайно мил, легко попросил прощения за свое поведение и пригласил к себе. Я решила не нагнетать. В конце концов, он творческий человек, может позволить себе приступы плохого настроения. А никаких конкретных поводов для ревности у меня нет. Так, просто предчувствия.

«Тот день» как раз выпал накануне убийства Самойлова, а прощения певец попросил двумя днями позднее. Другими словами, подтвердить его алиби на время двух убийств Светлана не могла.

– Если он планировал убийство заранее, то как раз обеспокоился бы обеспечением себе алиби, – рассудительно заметил Костя Мазаев, когда они обсуждали сложившуюся ситуацию.

– А как ты его обеспечишь, если тебе нужно отлучиться для того, чтобы задушить человека, а потом успеть вынести немалые ценности из его квартиры? – откликнулся Никодимов. – В таких случаях о ложном алиби приходится просить, а это чревато. Как ты думаешь, Алексей, эта училка способна дать ложные показания ради своего возлюбленного?

– Не думаю, – покачал головой Зубов.

– Вот именно. А так он был уверен, что она ему не позвонит и не припрется к нему домой в самое неподходящее время, потому что смертельно обижена. И в такой ситуации можно ехать куда хочешь и делать что хочешь. А на все вопросы ответ один: я был дома. И точка. Опровергнуть это никто не сможет.

Логика в этих словах была, тем более что сам Корсаков выбрал именно ту манеру поведения, о которой говорил Никодимов. Он прямо заявил и Зубову, и следователю, что алиби требуется тому, кто намерен совершить преступление, а он совершенно невиновен, а потому никакое алиби ему не нужно.

Не было его и на ту ночь, когда кто-то на машине Велимиры приезжал на дачу Кононова. После того как Корсаков вернулся из Репино, где поздравлял с днем рождения Веру Афанасьевну, он заехал к своей подруге Светлане, не без приятности провел у нее вечер, но на ночь оставаться отказался и около полуночи уехал домой.

– А бывает так, что Корсаков остается у вас на всю ночь? – спросил Зубов у женщины.

– Да, и довольно часто. Когда я отправляю дочь к бабушке. У меня ребенок от первого брака, – пояснила та. – Дочка. Ксюша. Пять лет. Точнее, Илья никогда не приходит ко мне, если Ксюша дома. Он терпеть не может детей и все эти сюсюкания и заигрывания. Ксюша гостила у бабушки, но в воскресенье утром я должна была ее забрать довольно рано, чтобы отвезти в театр на детский спектакль. А Илюша по выходным не любит рано вставать, поэтому он предпочел уехать и лечь спать в своей постели.

«Знаем мы, куда он на самом деле поехал», – мрачно подумал Зубов. Впрочем, и здесь Костя Мазаев внес свои коррективы.

– От Светланы Корсаков уехал в районе полуночи, – отметил он. – Допустим, он доехал до дома, припарковал свою машину. То, что она в интересующую нас ночь с субботы на воскресенье стояла на месте, подтверждают камеры на доме. Дальше ему нужно было как-то добраться до автомобиля Борисовой. В его аккаунте такси такого адреса, кстати, нет. Как и в ночь убийства Самойлова. А такси на улице не поймаешь.

– Можно зайти в любой бар, выпить там рюмку водки и попросить вызвать машину, а расплатиться наличными, – махнул рукой Зубов. – И все. Такой заказ не отследить. И ни один бармен этого не вспомнит спустя уже пару дней.

– Согласен. Но все равно не сходится.

– Что у тебя не сходится?

– Ну посудите сами. Вот Корсаков приезжает домой и ставит машину. Это примерно половина первого ночи. Дальше он идет в какой-то бар, вызывает такси и едет к дому Борисовой. Там он пересаживается в ее машину и отправляется в Петергоф. Кстати, зачем? Волков уже длительное время мертв, найти его не должны, потому что владелец дачи в длительном отъезде.

– Чтобы подставить Велимиру. Это как раз ясно.

– А зачем ее подставлять? И почему именно ее? Это же рискованно – снова ехать туда, где ты совершил убийство. Но хорошо, пока опустим этот вопрос. Он приезжает к дому Борисовой максимум в четверть второго ночи, берет машину и едет в Петергоф. По ночным улицам это меньше часа. Итак, в два ночи, максимум половине третьего он должен появиться в дачном поселке, но на камере зафиксировано время в половине четвертого. Где он ездил еще час?

– Да где угодно, – махнул рукой Никодимов. – Поднялся домой, дольше просидел в баре, поехал более длинным путем, кружил по дорогам.

– Он и должен был подняться домой или хотя бы остановить машину в каком-нибудь укромном месте. – Зубов вздохнул. Костя – хороший опер, но опыта у него все-таки маловато. – Ему нужно было где-то переодеться в темное и нацепить парик с дредами. От Светланы он уезжал в голубых джинсах, белой рубашке, клубном пиджаке и дорогом пуховике сверху – в таком же точно виде, в котором приезжал к Вере Афанасьевне. Так что все сходится. Лишний час на конспирацию. Самое то.

– И все-таки зачем он вообще туда поехал? – не сдавался Мазаев.

– Не знаю. Мог увидеть в Репино забытый Велимирой шарф и решить, что неплохо бы подбросить улику, уводящую следствие по неверному следу. А заодно и отомстить. За то, что Велимира отказалась выходить за него замуж. Не зря же он и первое убийство совершил возле института, где она училась.

– Спустя четыре года? – усомнился Костя. – Если его так задел ее отказ, то почему он ждал так долго?

– Мог подспудно ждать удобного случая. – Зубов пожал плечами. – А ответ на вопрос «зачем» я тебе дам такой. Рано или поздно труп Волкова все равно нашли бы, да и поиск убийцы Самойлова никто не останавливал. Навести подозрение на кого-то другого – вполне стандартный ход.

– Вы как хотите, а я убежден, что он ни при чем и его подставляют, – мрачно буркнул Мазаев.

Он всегда мрачнел, когда коллеги сомневались в его компетентности или высмеивали выдвигаемые им версии.

– Вот еще что, – сказал он, перекладывая какие-то бумаги на своем столе. – Вы, Михаил Николаевич, попросили меня отработать жену Клима Кононова, так я это сделал.

– Так это когда было? – искренне удивился следователь. – Была версия, что к убийствам причастен Кононов, который улетел в Китай позже, уже после убийств, а жена его покрывает. Но мы же уже убедились в том, что это не так, да и убийцу, с большой долей вероятности, вычислили. Ясно как белый день, что это Корсаков. Так что жена эта нам теперь без надобности.

Мазаев выдвинул челюсть вперед, как делал всегда, когда собирался проявить свое упрямство, ставшее уже в отделе притчей во языцех, и стал похожим на бульдога.

– Я привык работу доводить до конца, – заявил он твердо. – Вы велели отработать, я отработал. А уж что с результатами делать, это вам решать. Мое дело – доложить.

– Ну… И что там у нас с результатами?

– Кононова Вероника Венедиктовна, 1994 года рождения. На шесть лет младше мужа. Не работает. Воспитывает пятилетнюю дочь Татьяну.

– А то, что она моложе мужа, имеет какое-то значение? – не понял Никодимов.

– На мой взгляд, да. Но вам решать.

Знаменитое упрямство, да. Зубов улыбнулся. Он сам когда-то был такой же. Пока не укатали сивку крутые горки.

– Ты, Мазаев, докладывай по существу дела. Если, конечно, есть о чем докладывать. – Никодимов начал сердиться. – А то у меня все твои интеллигентские штучки уже вот где сидят.

Он провел ребром ладони по горлу, показывая, где именно у него сидят «штучки», связанные с Костиным академическим происхождением. Для Зубова оно было скорее в плюс, а не в минус. Уж Мазаев совершенно точно знал про «Завтрак у Тиффани», и про писателя Голсуорси тоже. Впрочем, минувшую ночь такое сокровище, как Велимира Борисова, провело не в мазаевских объятиях, а в зубовских, так что это еще бабушка надвое сказала. Про плюсы и минусы.

Вспомнив о минувшей ночи и обо всем, что ее сопровождало, Зубов довольно улыбнулся, как кот, вдоволь наевшийся сметаны. Предстоящая ночь обещала быть не менее приятной, так что улыбка его стала еще шире, не оставшись незамеченной Никодимовым-«Нелюдимовым», который, как известно, не любил, когда люди улыбаются.

– А ты чего лыбишься? – напустился он на Алексея. – Вы с Мазаевым словно сговорились меня бесить с утра пораньше. Так что там с этой Кононовой?

– У Вероники Кононовой есть любовник, – доложил Костя, вытянувшись в струнку и сведя вместе задники ботинок. По-военному. Только что каблуками не щелкнул.

– Любовник? И что? Какое это имеет отношение к следствию? Какое, я тебя спрашиваю? У всех баб есть любовники. Они так устроены, и это не новость. Если ты по молодости лет думаешь иначе, то это твои проблемы. Жизнь поправит.

– Я, несомненно, думаю иначе, – твердо сказал Костя. – Опираясь на опыт собственной семьи, к примеру. Но дело не во мне и не в моем отношении к семье и браку. Дело в том, что у Вероники Кононовой есть любовник, с которым она встречается втайне от мужа. И этот любовник гораздо моложе Клима Кононова. По описанию соседей по дачному поселку, он даже младше самой Вероники, которой, напомню, тридцать лет.

– Погоди. – Никодимов стал слушать более внимательно. – Ты хочешь сказать, что она с этим мужиком встречается на даче?

– Да, на даче. Но приезжают они нечасто, раз в месяц, а иногда и еще реже. Правда, за минувший год они дважды проводили на даче по два-три дня. Эти даты совпадали с командировками Клима Кононова, я проверил. В первый раз в начале февраля он уезжал в Беларусь. И тогда Вероника с этим молодым человеком провела на даче два дня. А потом в июле, когда Кононов улетал в Индию, они прожили в Петергофе три дня.

– Так, и соседи могут этого человека описать?

– Сказали, что опознать, наверное, смогут, хотя и не уверены. Он особенно не светился. Предпочитал находиться внутри дома. А описание… Оно довольно общее. Молодой, высокий, достаточно стройный… Лицо обычное, симпатичное вроде. Под такое описание кто угодно подходит. К примеру, я.

– А когда Кононов улетел в Китай, они на дачу приезжали? – Зубов подался вперед, потому что сейчас было горячо, очень горячо. – Почему наш убийца не боялся отправиться туда вместе с Волковым? Был уверен, что никого там не застанет?

– Глядите в корень, Алексей. – Ничто не могло лишить Костю его безупречных манер. – В те даты, в которые Клим Кононов был в Китае, его жена на даче не появлялась ни разу. А вот какого-то мужчину один из соседей видел. Правда, со спины. Подтвердить, что это был именно тот человек, с которым туда приезжала Вероника, он не может, но говорит, что похож.

– Это что же получается, – медленно проговорил Никодимов. – У нас еще один подозреваемый появился? Этот самый любовник Кононовой? Но ему-то зачем убивать Самойлова и Волкова?

– Затем же, зачем и всем остальным, – усмехнулся Костя. Лицо у него было торжествующее из-за того, что он все-таки смог привлечь внимание коллег. – Клим Кононов – ученик Волкова, часто бывал в доме. Мог знать про ценности, хранимые обоими родственниками, рассказать жене, а Вероника, в свою очередь, – поделиться этими сведениями со своим любовником.

– Ты установил, кто это?

– Нет, пока не успел.

– Так что тут устанавливать-то? – медленно сказал Зубов. – Все и так ясно как божий день. Молодой, высокий, подтянутый, не раз бывавший на даче и даже имеющий от нее ключи, владеющий информацией о ценностях. Скорее всего, это наш фигурант Корсаков.

– Думаешь? – прищурился Никодимов.

– Да. Мне его любовница Светлана говорила, что подозревает Корсакова в параллельной связи с другой женщиной. И та – замужем, поэтому они вынуждены встречаться нечасто и под покровом большой секретности. Вы верите в подобные совпадения?

– Я – нет!

– Вот и я не верю.

– А я верю, – упрямо заметил Мазаев.

– Имеешь полное право. Но все сходится. Задумав убийство Волкова, Корсаков сразу решил использовать дачу Кононовых, от которой имел ключи. В его силах было сделать так, чтобы в отсутствие мужа Вероника там случайно не появилась. Думаю, дамочка полностью находится под его влиянием. Кстати, становится понятно, зачем убийца возвращался на дачу в ту ночь, когда оставил там шарф Велимиры. Если он узнал, что дочь Кононовых разболелась и Вероника собирается вызывать мужа из Китая, то ему понадобилось срочно съездить на дачу, потому что именно там он спрятал украденные у Самойлова ценности. Так что против Корсакова появилась еще одна улика.

– И тоже косвенная, – не сдавался Костя.

– Да, в суд на арест с такими уликами не выйдешь, – согласился следователь. – Так что, парни, вот что я вам скажу. Ройте землю, но найдите хотя бы одно неопровержимое доказательство вины этого оперного певца. Это понятно?

Алексей и Костя синхронно кивнули.

– А ты, Мазаев, молодец, – снизошел до похвалы Никодимов. – В твоей цепкости кроется кой-какая польза. Не бросил разработку Кононовой, хотя в этом вроде уже и не было никакого смысла. Вот и запомни на всю жизнь: дьявол кроется в мелочах. И распутывать такие мелкие зацепки нужно всегда, потому что за ними может стоять большая удача. Понял?

Костя подтвердил, что понял, хотя по его выдвинутой вперед челюсти Зубов видел, что в справедливости той версии его юный коллега по-прежнему сомневается. Ну и пусть. Время покажет, кто прав. Пока же вокруг шеи оперного певца и незадачливого жениха Велимиры все туже затягивалась петля закона.

Глава девятая

Из-за Корсакова они опять немножко поссорились. Точнее, ссорой это, конечно, не назовешь. Просто Велимира была уверена, что ее бывший жених не способен совершить двойное убийство, и расстроилась из-за того, что Зубов этого не понимает. А он, в свою очередь, огорчился из-за того, что ее так волнует судьба Корсакова, несмотря на то что они уже четыре года как расстались.

– Ты что, считаешь, что я за него заступаюсь из-за того, что у нас когда-то были отношения?

Велимира смотрела на Алексея с таким возмущением, как будто такого не могло быть в принципе.

– Ну да, – признался он. – А из-за чего еще?

– Из-за того, что Илюша – порядочный человек, который не может совершить двойное убийство. Он даже таракана, по-моему, убить не в состоянии. Да, у него есть свои недостатки. Он ужасно избалован и эгоистичен, мало приспособлен для семьи и быта, и я во многом не вышла за него замуж именно потому, что прекрасно понимала, что буду обслуживать его талант до конца своих дней и даже спасибо в ответ не получу. Илюша убежден, что мир вращается вокруг него и ради него, но это не повод считать его убийцей.

– Мира, ты закрываешь глаза на очевидное, потому что не хочешь в это верить. Но это позиция страуса, а ты не страус.

– Я – не страус, – согласилась молодая женщина. Даже сейчас, в момент ссоры, Зубов не мог ею не любоваться. Рассерженная, она была еще более хороша из-за яростно сверкающих глаз. – Но то, что тебе кажется очевидным, я вижу натянутой на глобус совой. Вот перечисли все обстоятельства, на которых ты строишь свою версию.

– Пожалуйста, – легко согласился Зубов. Лишний раз перечислить доказательства никогда не вредно. – Корсаков знаком с обеими жертвами и вхож в дом Волкова. Он знает, что у них хранятся серьезные ценности. У него есть ключи от дачи Кононова, более того, он не раз там бывал. Кстати, еще и потому, что встречается с женой этого Клима. Он был на вашей даче в тот день, когда у тебя пропал шарф. Он знал, что ты нарастила дреды, но был не в курсе того, что ты их сняла. У него есть запасной ключ от твоей машины. Этого мало?

– Мало! – воскликнула Велимира и снова повторила с уже меньшим накалом: – Мало. Это все, как вы изволите говорить, косвенные улики. То, что Илюша регулярно бывал у дяди Савы и был знаком с дядей Борей, вовсе не свидетельствует о том, что он собрался вдруг их убить. Он не испытывал никаких материальных трудностей, которые вдруг заставили бы его пойти на такую безумную жестокость. У дяди Бори дома он никогда не был, так что о хранящейся там картине Григорьева и бриллиантах ведать не мог.

– Он мог увидеть объявление на «Авито» и решить, что ценности в квартире у Волкова.

– Ага, а дядю Борю он зачем тогда убил? И в его комнату влез зачем? О том, что там на стене висит Григорьев, он понятия не имел. Если вставать на твою точку зрения, то это убийство вообще лишено смысла.

Пожалуй, в ее словах прослеживалась безупречная логика, вот только отказываться от версии причастности Корсакова к преступлению Зубов с такой легкостью не собирался. В конце концов, другого подозреваемого у них нет. Если допустить мысль, что молодой оперный певец невиновен, то какой-то белый бычок из-за угла выглядывает. Как говорится, эта сказка хороша, начинай сначала.

– Меня огорчает, что жена Клима ему изменяет, потому что он – отличный мужик и хороший муж. Он в доску расшибается, чтобы у его семьи все было, и изменять ему подло. Точнее, это при любом раскладе подло, – немного подумав, уточнила Велимира. – Но я очень сомневаюсь, что ее любовник – Илюша. Во-первых, он дружен с Климом и вряд ли стал бы отбивать у него жену. Как я уже говорила, Илюша – порядочный человек. А во-вторых, Илье важно, чтобы женщина была моложе его.

– Ну так Вероника Кононова – не ровесница своего мужа. Ей ровно тридцать, как и Корсакову.

– Да, но ей не меньше. А у Илюши прямо пунктик на этом. Ты мне поверь, я же его хорошо знаю.

– И на этом основании я должен вычеркнуть его из списка подозреваемых?

Любое упоминание о том, что с Корсаковым ее связывали особые отношения, доводило Зубова до исступления.

– Из списка можешь не вычеркивать, – милостиво разрешила Велимира. – Но проверить нужно все хорошенечко. В том числе и с кем роман у Вероники. Вот я просто убеждена, что не с Ильей.

Зубову вдруг пришло в голову, что она просто ревнует, и от этой мысли ему стало нехорошо.

– Мира, он встречается с женщинами. И не с одной.

– Ну конечно, встречается, – немного удивилась постановке вопроса Велимира. – Он нормальный тридцатилетний мужик. А то, что не с одной, так его моральный облик, признаться, меня вообще не волнует. Он не мой муж. Но некая, скажем так, неразборчивость в связях не делает его преступником. И то, что он приезжал поздравлять бабушку, не говорит о том, что он украл мой шарф. И брал мою машину только потому, что у него есть ключ.

– А кто тогда украл твой шарф? – поймал ее на слове Зубов. – На дачу ты приехала в шарфе. Значит, исчезнуть он мог только оттуда. Кто его забрал? Твой папа? Мирон? Или Татьяна Камаева, или ее сыновья? А может, Дана?

– Алеша, я не помню, уехала я домой в шарфе или оставила его на даче. Может, он в театре пропал.

Она тут же осеклась, потому что пропажа шелкового шарфа в театре неминуемо опять приводила к Илье Корсакову. И никому больше.

– Ладно, разберемся, – смилостивился Зубов. – Облыжно никого обвинять не станем, не беспокойся. Если Корсаков виновен, то мы это докажем. А если нет, то пусть себе гуляет подобру-поздорову.

Разговор с Вероникой Кононовой поручили Зубову. Во-первых, потому что у сосунка Кости Мазаева для этого еще маловато опыта. А во-вторых, и это было всем известно, майор Зубов не падок до женских чар: не доверял дамам и не велся на их хлопанье ресниц, округление ротика и прочие женские глупости, уводящие от сути дела. Когда он позвонил, чтобы назначить встречу, Кононова, сославшись на маленького ребенка, попросила приехать к ним домой.

– Вероника Венедиктовна, а ваш муж дома? – уточнил Зубов.

Разговор, который его интересовал, невозможно было правильно выстроить при муже.

– Нет, в офисе. Танюшка поправилась, так что он снова днюет и ночует на работе. – Зубов отметил, что в голосе женщины проскользнула горечь. – Мне ребенка не с кем оставить, няни у нас нет, так что вам придется приехать ко мне.

– Я приеду, – покладисто согласился Зубов. – При условии, что ребенок даст нам поговорить.

– Она спит днем. Я ее в районе двух уложу, и до четырех у нас будет время для разговора.

Что ж, двух часов Зубову должно хватить, чтобы вывести Илью Корсакова на чистую воду. Однако когда он приехал в роскошную квартиру на Петроградке, явно переделанную из бывшей коммуналки, то беседа пошла совсем не так, как он предполагал. Вместо двух обещанных ему часов он не провел там и десяти минут, потому что после первых же вопросов отвечать на все остальные Вероника Кононова отказалась.

Нет, сначала все складывалось хорошо. Ребенок уже спал, и хозяйка квартиры провела майора на кухню и даже сварила ему кофе. Он с любопытством оглядывался по сторонам, отмечая и размеры квартиры, в которой кухня занимала метров тридцать, не меньше, и роскошь современного, но все-таки с сохранением элементов старины убранства.

Поставив перед Зубовым крохотную, очень стильную, выполненную из тончайшего фарфора чашечку кофе, Кононова сварила еще одну, села напротив него и закинула ногу на ногу.

– Я вас слушаю.

Она выглядела совершенно спокойной, хотя и знала, что Зубов расследует два убийства, одно из которых к тому же произошло на их с мужем даче.

– Вероника Венедиктовна, вы состоите в любовной связи с гражданином Корсаковым?

Что ж, ему удалось ее удивить. Вероника дернулась так сильно, что пролила кофе, со стуком поставила свою крошечную чашечку на блюдце и уставилась на Зубова.

– Простите, что?

Одним из важных качеств в работе сыщика является терпение, и Зубов обладал им в полной мере.

– Илья Корсаков – ваш любовник?

– Конечно нет! – нервно воскликнула Кононова и затеребила край кухонной скатерти. – Илья – приятель моего мужа. Не друг, конечно: у них довольно большая разница в возрасте – когда Илюша поступил в консерваторию, Клим ее уже окончил.

Что ж, еще одна женщина называла Корсакова Илюшей. У Велимиры эта привычка явно осталась с того времени, когда они с певцом были женихом и невестой, а у Вероники Венедиктовны она откуда?

– Они знакомы через Савелия Игнатьевича Волкова. Это учитель Клима, и Илюши тоже. Хотя да, вы ведь знаете. В общем, они иногда общались, потому что много лет приятельствовали. Клим даже дал Илюше ключи от нашей дачи, чтобы тот мог приезжать, когда ему нужно. Хотя это вы ведь тоже знаете. В общем, мы с Илюшей видимся пару раз в год, не более того. Никаких других отношений между нами нет и быть не может.

– Почему же? – Зубов внимательно следил за ее реакцией.

Перед тем как ответить, Кононова немного помолчала. Пауза была такой крошечной, что Зубов ни за что не заметил бы ее, если бы не ждал.

– Ну хотя бы потому, что я – замужняя женщина. А Илья, напомню, приятель моего мужа.

– Вероника Венедиктовна, один из ваших соседей по даче дал показания, что несколько раз в год вы приезжаете туда в сопровождении молодого человека, с которым остаетесь на несколько дней. И ночей тоже. По интересному стечению обстоятельств это происходит именно тогда, когда ваш муж уезжает в командировки. А описание этого человека совпадает с данными Корсакова. Вы по-прежнему утверждаете, что не состоите с ним в любовной связи?

Лицо Вероники побелело, словно накрахмаленная простыня, на которой какой-то шутник нарисовал углем глаза и брови, а алым кармином рот. От нее исходил острый животный запах страха.

– Да, я утверждаю, что не состою с Ильей в любовной связи. И на дачу с ним никогда не приезжала. А наш сосед – грязный сплетник. Я даже знаю, о ком вы говорите. Это Спиридонов из двенадцатого дома. Тот самый, что регулярно подглядывает в подзорную трубу за тем, как я хожу по участку. Особенно летом, когда я в купальнике. А при встрече плотоядно улыбается, облизывает губы и еще иногда шепчет непристойности. Такому верить – себя не уважать.

– Вероника Венедиктовна, допустим, я вам поверил. И Илья Корсаков действительно не ваш любовник. Тогда с кем вы проводите время в вашем загородном доме, когда ваш муж в отъезде?

– Это вас совершенно не касается. – Эти слова Кононова выплюнула с каким-то даже шипением, словно гремучая змея, почувствовавшая угрозу и готовая защищаться. – Почему вы вообще копаетесь в моей личной жизни?

– Вы правы, ваша личная жизнь меня совершенно не касается. Более того, она мне совершенно неинтересна. Правда, есть маленькое «но». На вашей даче нашли труп человека. На той самой, замечу, даче, на которой периодически довольно бурно проистекает ваша личная жизнь. И человек, который подозревается в убийстве, сильно смахивает на вашего любовника.

Теперь Кононова снова выглядела озадаченной.

– Погодите, я не поняла. Вы что, подозреваете в убийстве Илюшу Корсакова?

– Да, он входит в перечень подозреваемых. – Зубов старался, чтобы это прозвучало солидно.

– Но я еще раз повторяю вам, что он – не мой любовник. И я никогда не приезжала с ним на дачу. Так что, если вы подозреваете его в убийстве, я тут точно ни при чем. И мои… друзья тоже.

– Тогда вам тем более нечего скрывать. Вероника Венедиктовна, назовите мне имя человека, с которым вы состоите в любовной связи, чтобы я мог проверить и убедиться, что это точно не Корсаков.

На последних словах он заметил, что взгляд у его собеседницы стал совершено бешеный, и в следующий момент почти полная чашка кофе полетела ему в голову. Он едва успел увернуться. Хрупкий фарфор с размаху впечатался в стену и с тонким звоном распался на отдельные кусочки, посыпавшиеся на пол. На бежевом шелке обоев растеклось отвратительное коричневое пятно, оставляя потеки кофейной жижи.

– Убирайтесь, я ничего вам не скажу. И если вы посмеете повторить всю эту дребедень про меня и Илюшу моему мужу, то я подам на вас в суд за клевету. И поверьте, я его выиграю.

Зубов покачал головой.

– Нет, проиграете. Клевета – это, конечно, уголовно наказуемое преступление, которое квалифицируется как распространение заведомо ложных сведений, порочащих честь и достоинство другого человека или подрывающих его репутацию. Однако ее сущностный признак – умысел. У меня, Вероника Венедиктовна, нет никакого умысла порочить вашу репутацию. Я лишь в силу своих должностных обязанностей расследую совершённое преступление. Два преступления. Так что в сведениях, которые я озвучиваю, нет клеветы, а лишь попытка докопаться до истины.

– Я сказала, уходите!

– Вероника Венедиктовна, может так статься, что вскоре вы пожалеете о своем отказе поговорить со мной, но будет уже поздно. Подумайте еще раз.

– Я хорошо подумала. Разговаривать с вами я не стану, потому что ни в чем не виновата. И больше не смейте являться сюда со своими глупостями. Слышите?

– Ну как знаете.

Вернувшись в отдел, Зубов был вынужден признаться Никодимову в том, что «миссия провалена». Ничего он от Кононовой не добился. Ничего не узнал.

– Ты как считаешь, есть у нее любовник или сосед действительно солгал? – спросил Никодимов, выслушав краткий отчет майора.

– Есть. В этом сомневаться не приходится. Вот только она горячо уверяла, что это не Корсаков.

– Еще бы она призналась, что это он. – Следователь усмехнулся. – Ты сам посуди, хочется ли этой бабенке ссориться с мужем? Сам говоришь, что квартира у нее огромная, плюс загородный дом, плюс возможность не работать, плюс деньги на всякие шмотки-тряпки. Ясно же, что всего этого можно в момент лишиться, если муженек узнает, что она крутит шашни с его приятелем. Тут любая соврет.

– И все-таки я считаю, что нужно поставить телефон Кононовой на прослушку. Жаль, что заранее не сообразили это сделать. Ясно же, что она сразу после моего ухода кинулась звонить любовнику. Вот и узнали бы, кто это.

– Никто нам не даст растрачивать ресурсы на то, чтобы прослушивать какую-то неверную жену, – покачал головой Никодимов. – Возьми бумагу и отправляйся в компанию, предоставляющую услуги сотовой связи. Возьми распечатку звонков за сегодня. Ты же знаешь, во сколько от нее ушел. Вот и выясни, кому она звонила примерно в это время.

Зубов так и сделал – и уже в конце дня держал в руке лист бумаги, на котором черным по белому было написано, что в 14:33, то есть через минуту после того, как за ним с треском захлопнулась дверь кононовской квартиры, Вероника Венедиктовна позвонила Илье Корсакову. Конечно, содержание этого разговора узнать не представлялось возможным, но сам факт был налицо. Именно Корсаков оказался тем первым человеком, к которому бросилась неверная жена Клима Кононова после ухода полицейского опера.

– Скажешь, и это не доказательство? – спросил Зубов у Кости Мазаева.

– Скажу, – упрямо бросил тот с некоторым вызовом в голосе. – Вы, Алексей, обвинили ее в любовной связи с человеком. Разумеется, после вашего ухода она позвонила ему, чтобы об этом сообщить. Не вижу в этом ничего странного. Простое дружеское участие.

– То есть ты реально считаешь, что, находясь в состоянии стресса, женщина кинулась звонить не любовнику, а едва знакомому человеку, чтобы предупредить, что им интересуется полиция? Да никогда в это не поверю. Плохо же ты знаешь женщин, Костя.

– Да и вы, как я погляжу, не лучше. – Мазаев усмехнулся. – И с психологией вы, Алексей, тоже явно не дружите. Кононова рискует своей благополучной жизнью, которая может оборваться, если муж узнает о ее связи на стороне, значит, она очень дорожит своим любовником. Встречаются они крайне редко. Об этом мы знаем от соседа по даче. Я уверен, что Вероника находится в полной психологической зависимости от этого человека. Настолько сильной, что она не решается ему звонить первой, даже если происходит что-то экстраординарное. Думаю, что связь у них односторонняя. Это он звонит ей, когда считает необходимым. И она побоится вызвать его гнев своим рассказом, что к ней приходила полиция. Испугается, что он ее бросит. Зачем ему потенциальные неприятности. Так что нет, любовнику она позвонить не могла. Решила, что дождется его звонка или назначенной встречи, чтобы между делом сообщить о вашем визите. Да еще и под соусом, что полиция подозревает Корсакова.

– Очень ты умный, как я погляжу, – проворчал внимательно слушающий Костины доводы Никодимов.

Мазаев даже бровью не повел.

– Кроме того, она не считает нужным предупреждать своего любовника, потому что уверена, что ему, в отличие от Корсакова, ничего не грозит. Кто он, мы не знаем, в убийстве его не подозреваем, так чего суету поднимать. Лучше искренне попытаться помочь другу семьи. Хорошему парню Илюше, который попал в переплет.

В Костиных устах все сказанное звучало очень логично. Да и Велимира утверждала, что ее бывший жених не мог ни встречаться с Вероникой Кононовой, ни убить. И почему он опять думает о Велимире? И мало того, еще и полагается на ее мнение там, где речь может идти только о голых фактах.

– В общем, Костя, подключайся. Ты первым установил, что у Кононовой вообще есть любовник, – ты и выясняй, кто им может быть, если не Корсаков, – вздохнул Зубов.

– Глупости это все, – повысил голос Никодимов. – Только время впустую потратит. Потому что это Корсаков, к бабке не ходи. Так что ты, Мазаев, не ищи черную кошку в темной комнате. Ее там нет. Лучше добудь неопровержимые доказательства, что эта бабенка спит именно с оперным тенорком этим.

Да. У оперного певца Ильи Корсакова был именно тенор, в отличие от Клима Кононова и их общего учителя Савелия Волкова. Эти двое обладали густым баритоном. Баритоном!

– Мы упустили из виду одно обстоятельство, – выпалил Зубов, волнуясь.

– Какое? – Никодимов смотрел недовольно, потому что был уверен, что упустить ничего не может.

– Кто-то звонил Велимире Борисовой с телефона Савелия Волкова. К тому моменту Волков, по результатам экспертизы, был мертв уже две недели, так что звонить он точно не мог. Но Велимира с уверенностью говорит, что не могла перепутать его голос. У Волкова очень характерный баритон. Баритон, понимаете. Если убийца забрал его телефон и специально позвонил Борисовой, чтобы запутать следствие, то он должен был сымитировать голос Волкова. Но Корсаков не мог этого сделать. У него тенор. Клим мог, а Илья – нет.

Во взгляде Мазаева Зубов снова прочитал то ли жалость, то ли легкое превосходство. Быстро мальчишечка развивается, семимильными шагами идет, скоро подметки на ходу отрывать будет.

– Алексей, вы когда-нибудь слышали про ИИ?

– Про что? – Зубов окончательно почувствовал себя сбитым с толку.

– Про искусственный интеллект. Если загрузить в специальную программу запись с настоящим голосом Волкова, то потом она выдаст любой текст, сказанный именно этим голосом. Так, что отличить будет невозможно. И для этого он мог записать разговор с Савелием Игнатьевичем, когда они вдвоем ехали на дачу Кононова, которая и стала для Волкова последним пристанищем. А мог поступить еще проще и использовать записи оперных спектаклей с его участием. В общем, настоящий убийца хотел, чтобы Велимира считала, что ей звонил Волков, и с помощью искусственного интеллекта сделал имитацию его голоса. Вот и все. А тенор у него самого, баритон или бас, не имеет никакого значения.

Да что ж ты будешь делать. Еще и искусственный интеллект. Зубову вдруг стало нестерпимо жалко себя, а в своем лице и всю российскую полицию в целом. С нынешним уровнем техники и всяческих гаджетов преступники вышли на совершенно иной уровень. Собирать неопровержимые улики теперь еще труднее.

– Я вам без всякого искусственного интеллекта скажу, что этого человека надо искать в окружении Велимиры, – буркнул он. – Убийство Самойлова он совершил у университета, который она окончила. На место убийства Волкова он подбросил шарф, который украл у нее, да еще и приехал ради этого под Петергоф на ее машине и в ее образе. Звонок с телефона Волкова, да еще и его голосом, поступил тоже ей. Так что убийца – кто-то из своих, вхожих в дом, как говорится. И лично мне это не нравится.

– Думаешь, что эта девчонка все-таки имеет отношение к убийству? – Никодимов аж вперед подался, так понравилась ему эта идея.

– Нет, уверен, что не имеет, – отрубил Зубов. Никодимова ему иногда хотелось придушить, хотя это и было уголовно наказуемым деянием. – Но я считаю, что ей может угрожать опасность. Преступник явно выделяет ее среди всех остальных членов семьи. Как будто мстит за что-то. Если это все-таки Корсаков, то тогда понятно, за что именно. Она отвергла предложение стать его женой и отменила уже назначенную свадьбу. Но если это кто-то другой, то мотив этой глубокой неприязни еще нужно установить. А саму Велимиру обезопасить.

– Преступник наш – человек сугубо рациональный, – снова вмешался в разговор Мазаев. – Мстить за что-то Борисовой он может только походя. Так, в довесок. Основной его мотив – жажда наживы. Он очень любит деньги или остро в них нуждается. Самойлова он убил, чтобы завладеть принадлежащими ему ценностями. А Волкова – чтобы тот не выдал его, потому что мог догадаться о личности преступника. У Борисовой нет никаких ценностей, и она понятия не имеет, кто убийца. Так что пока она этого не знает, ей ничего не угрожает.

Хотел бы Зубов обладать уверенностью в том, что Костя с его наукой психологией прав. Но беда была в том, что уверенности как раз не существовало. От мысли, что Велимире угрожает опасность, он переставал дышать.

«Сегодня же поговорю с ней и объясню, что до конца расследования мне стоит переехать к ней, – решил он про себя и тут же почувствовал, как ему становится легче. – С утра буду отвозить ее в театр, а вечером забирать. И вообще все время буду рядом. А когда выпадут дежурства, уговорю ночевать в Репино, у родителей».

– Можно идти? – нетерпеливо спросил он у Никодимова, бросив взгляд на часы.

Ему требовалось срочно увидеть девушку. Никодимов кивнул, показывая, что совещание окончено и все свободны. Алексей сдернул со спинки стула куртку и стремглав выскочил из кабинета.

* * *

Зубову не давали покоя слова Кости Мазаева. Точнее, та их часть, которая касалась рациональности убийцы. Если он действительно совершает действия, подчиняющиеся четкой логике и здравому смыслу, то зачем возвращался на дачу Кононовых, где совершил убийство и оставил труп?

Изначально Зубов считал, что он приехал, чтобы подбросить шарф Велимиры, но это действительно выглядело дикостью. Конечно, жажда мести толкает на любые глупости, но месть в этом случае получалась так себе, хиленькая. Ну отвлек этот шарф внимание следствия на пару-тройку дней, и что? Все равно довольно быстро выяснилось, что на даче была не Велимира. И все-таки убийца туда приезжал. Зачем?

Ответ на этот вопрос был только один. Именно на даче Кононовых он держал украденные у Самойлова ценности, считая, что у него в запасе достаточно времени, чтобы решить, куда их перепрятать. Раз он так считал, значит, был уверен, что ни сам Клим, ни его неверная женушка там не появятся. И если о командировке бизнесмена в Китай могло знать значительное количество людей, то о планах вздорной Вероники только один – ее любовник.

Именно он мог удержать женщину, на которую, если верить Косте и его психологии, имел неограниченное влияние, в городе. Только он мог узнать от любовницы, что ее ребенок заболел и Кононов, узнав об этом, намерен срочно вылететь домой. Из-за этого раннего возвращения он и вернулся в ту ночь на дачу за ценностями. И найденный за пару часов до этого шелковый шарф Велимиры был слишком большим искушением, чтобы не попытаться ее подставить.

Итак, на дне рождения Веры Афанасьевны были Ирина Введенская, Святослав Борисов, его жена Мария Николаевна, их дети Мирон и Агафья. Так, идем дальше. Также возможность утащить шарф была у Татьяны Камаевой, ее сыновей Игоря и Олега, а еще у Даны, жены старшего сына.

После того как вечеринка закончилась и гости разъехались, на даче также побывал Илья Корсаков. Ну и Вера Афанасьевна, а также Бронислав Петрович и Ольга Андреевна Борисовы в доме остались тоже, хотя и глупо предполагать, что они, пусть даже и совершив убийство Волкова, решили подставить свою дочь и внучку. Кроме того, саму Велимиру Зубов со счетов списывал, но четко осознавал, что остальные участники следственной группы делать этого не станут.

Как бы то ни было, кража шарфа и оставление его на месте преступления были большой, если не главной ошибкой преступника. Шелковый шарф «под Климта» четко ограничивал список потенциальных подозреваемых. Без этого он мог бы быть гораздо шире, и в него входили бы и соседи Самойлова по коммунальной квартире, и театральные знакомства Волкова, и еще бог знает кто. Но шарф… Забрал его только кто-то из очерченного круга лиц.

Да, зря этот мерзавец решил свалить все на Велимиру. Если бы не эта нелепая попытка отомстить, он не нацепил бы парик с дредами, не взял бы ее машину и не подставился бы сам. Интересно, он сам-то понимает, как глупо просчитался?

Отомстить… Слово крутилось в голове, но не оформлялось ни во что конкретное. Зубов бы голову дал на отсечение, что на дне рождения Веры Афанасьевны слышал что-то важное, проливающее свет именно на желание отомстить Велимире. Но вот что именно это было? Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза, чтобы последовательно вспомнить обо всем, что произошло в тот день с момента, как он перешагнул порог дома в Репино. Подобный метод всегда ему помогал.

В своих воспоминаниях, довольно приятных, он успел дойти ровно до того места, как его представили вдовствующей балерине, и тут его оторвал от них ворвавшийся в кабинет вихрем Костя Мазаев.

– Алексей, вы не представляете, что я нашел!

Зубов резко открыл глаза. Голос Кости звучал так возбужденно, что не оставалось никаких сомнений в том, что старлей действительно обнаружил что-то важное. Воспоминания же можно отложить на потом.

– Выкладывай.

– Я начал проверять все контакты Вероники Кононовой, чтобы найти ее любовника…

– При условии, что это не Корсаков.

– Ну да. При условии, что это кто-то другой. Я запросил в сотовой компании данные не за один день, как сделали вы, а за последние два месяца. В основном Кононова звонила мужу, родителям, своей родной сестре, живущей в Вышнем Волочке. Эти телефоны я вычеркнул сразу.

Костя говорил очевидные любому оперу вещи, но Зубов не стал его прерывать. Парень еще учится, не надо подрезать ему крылья.

– Еще Кононова очень активно пользуется доставками, так что часто общается с курьерами, их номера определить сложнее, но я это сделал. Тем более что курьеры, как правило, звонят один раз. Они же все время меняются. В общем, осталось всего несколько повторяющихся телефонных номеров.

– Костя, ты нашел ее любовника или нет? – Зубову надоело ждать. Малосущественные детали его утомляли.

– Нет. Никакого мужчины среди тех контактов нет.

– Значит, и нет никакого другого любовника. Только Корсаков.

– Номер Корсакова среди исходящих звонков встретился один раз. Сразу после вашего визита. А среди входящих – вообще ни разу. Это, к слову, ни о чем не говорит, кроме того, что они общались не по телефону, а по какому-нибудь мессенджеру. Получить из них детализацию звонков напрямую невозможно. Звонки в таких случаях осуществляются через интернет по VoIP, а не через телефонные линии. Это означает, что мобильный оператор видит эти звонки только как часть интернет-трафика, без каких-либо деталей о самих звонках. И увидеть историю разговоров можно, только заполучив в руки телефон Кононовой и войдя в соответствующее приложение.

– То есть с Корсаковым она тоже могла общаться таким способом. Так что наличие только одного звонка не вычеркивает его из списка подозреваемых.

– Да, но если они всегда разговаривали через мессенджер, то почему предупредить его об опасности она решила по обычному телефону? – заметил Костя. – Не сходится. Но речь сейчас не об этом.

– Переходим к существу вопроса. – Зубов вздохнул. – Если ты нашел в распечатке звонков не любовника, то кого?

– Ирину Введенскую, – выпалил Костя и радостно засмеялся, увидев изумленное лицо Зубова.

– Кого?!

– Дочь Бориса Самойлова, проходящую сейчас по делу о сбыте крупной партии наркотиков. Они с Вероникой Кононовой созваниваются минимум четыре раза в неделю. Причем инициатором разговора всегда выступала Кононова. Введенская никогда не звонила ей первая.

– Клиентка? Или подруга?

– Разбираться надо. Но совпадение нехорошее.

Да, Ирину Введенскую следствие совершенно выпустило из виду, посчитав, что ею должно интересоваться соседнее ведомство. Дамочке грозил немалый срок, но вовсе не за убийство отца и дальнего родственника. А на каком основании они решили, что Ирина никого не убивала? Только на том, что она так и не решила свои финансовые проблемы? Так могла просто не успеть. В конце концов, на реализацию краденой картины и бриллиантов нужно время и трудно сделать это, находясь под колпаком у ведущей расследование полиции.

– Вот что, Костя, – подумав, сказал Зубов. – Давай-ка съездим к этой самой Ирине и поговорим с ней. Неважно, подруга она или поставщик наркоты. И в том и в другом случае она может знать, с кем Вероника Венедиктовна крутит роман. А заодно выясним ее алиби на ту ночь, когда кто-то переодетый под Велимиру взял ее машину и приехал на дачу. На всякий случай… Может, это что-то прояснит…

– Поехали. – Костя с готовностью двинулся к дверям. – Никодимова в известность ставить будем? И куда ехать – домой или на работу?

– Время дневное, так что поехали салон ее посмотрим. А Никодимову потом расскажем. По итогу. Не хочется на нравоучения время тратить.

Дизайнерский салон Ирины Введенской оказался закрыт. Более того, на стекле входной двери висела надпись, что помещение сдается в аренду. Видимо, то ли из-за долгов, то ли понимая неминуемость ареста, дамочка решила свернуть бизнес.

– Ну что? Домой?

– Да, тут не больно и далеко.

Однако и по домашнему адресу Введенской дверь им никто не открыл. Между тем в квартире явно кто-то был. Там негромко играла музыка, а еще шумела вода в ванной. Да, точно.

– Не нравится мне все это, – проговорил Зубов, ощущая, как у него немеет затылок. Так было всегда, когда он своей интуицией опера чувствовал неладное. – Давай-ка зайдем, Кость.

– Как зайдем, если нам не открывают? Не дверь же ломать. Весь дом взбаламутим. А санкции у нас нет, между прочим.

Затылок уже не просто онемел, а наливался холодом. В квартире что-то происходило, что-то очень плохое, это Зубов знал точно. Какая, к черту, санкция? Он не успел объяснить Косте все, что думает по поводу его правильности, потому что этажом ниже сначала открылась, а потом хлопнула дверь и раздался возмущенный мужской голос:

– Да что же это она себе позволяет!

По лестнице затопали шаги, и перед сыщиками предстал полный мужчина лет пятидесяти в джинсах и свитере. Лицо у него было таким возмущенным, что только что пар из ноздрей не шел.

– Здрасьте, пожалуйста. К этой шалаве еще и гости ходят. Прекрасно. Будете свидетелями.

– Свидетелями чего? – быстро спросил Зубов, делая едва уловимый знак Косте не спешить с доставанием служебного удостоверения.

– Ущерба, разумеется. – Мужчина просто пылал гневом. – Или вы сантехники? Эта мадам все-таки удосужилась вызвать?

– Нет, мы не сантехники. А что случилось?

– Жена пришла домой, а нас заливает. Вот ведь дал бог соседку сверху. То музыка у нее грохочет, то вечеринки, то скандальные выяснения отношений, то она во время секса орет так, что приличным людям слушать стыдно. А теперь нате вам, пожалуйста. Еще и потоп.

Что ж, похоже, пришло время доставать удостоверение. Что Зубов и сделал.

– Майор Зубов. Следственный комитет. Поподробнее объясните, пожалуйста. Что у вас случилось?

– Я же говорю. Моя жена пришла на обед домой. Она всегда так делает, работает неподалеку. В школе. Открыла дверь, а в коридоре все плавает. Воды по щиколотку. Она позвонила мне и бросилась наверх. К соседке этой, чтоб ей ни дна ни покрышки. А та не открывает. Я, конечно, пока домой ехал, сразу позвонил в аварийку, чтобы воду перекрыли, так они же пока почешутся. Я раньше их успел.

– Когда ваша жена обнаружила протечку?

– Протечку? – Голос мужчины начал вибрировать от накала эмоций. – Вы это называете протечкой? Да это натуральный потоп. Кстати, а Следственный комитет тут при чем?

– У нас есть вопросы к женщине, прописанной в этой квартире. Вы ее знаете?

– Предпочел бы не знать, – фыркнул мужчина. – Впрочем, близко не знаком. Видел несколько раз, когда пытался призвать к порядку. Был в хамской манере оскорблен. Ее зовут Ирина. Фамилию не знаю. В домовом чате ведет себя тоже вызывающе. Не удивлен, что ею заинтересовались правоохранительные органы. Давно пора. Да где же эти сантехники?! Воду ж надо срочно перекрывать!

Зубов еще раз позвонил в звонок, а потом начал стучать в дверь.

– Ирина Борисовна! Вы дома? Откройте.

Внизу стукнула дверь подъезда и на лестнице затопали тяжелые мужские шаги. Вскоре на площадке появились те самые сантехники, к которым так взывал сосед снизу. Двое.

– Ну что? Хозяйка не нашлась?

– Нет. Делайте что-нибудь, боже ты мой! – Мужчина начал заламывать руки. – Весь ремонт к чертям собачьим. И мебель. Все прахом пойдет. Все.

– Майор Зубов, Следственный комитет. – Теперь удостоверение Алексей сунул уже под нос сантехникам. – Может один из вас спуститься в подвал и перекрыть воду, а второй остаться с нами и вскрыть дверь. Инструменты есть?

– Инструменты-то есть. – Один из мужиков опасливо покосился на дверь. – Но без разрешения хозяев стремно как-то. Отписываться потом будем долго.

– По закону в ряде ситуаций сотрудники экстренных служб, полиции, Росгвардии и других правоохранительных структур имеют право войти в жилое помещение без согласия собственника и даже взломать дверь, – скучным голосом прилежного ученика сообщил Костя Мазаев. – В данном случае это условие соблюдено. Мы с Алексеем Валерьевичем имеем право войти в жилое помещение, чтобы спасти жизнь или имущество граждан, а также для установления обстоятельств несчастного случая.

– Да-да, спасение имущества в данном случае просто необходимо, – закивал сосед снизу. – Это, конечно, при условии, что еще есть что спасать. Вот уж действительно несчастный случай, обстоятельства которого обязательно нужно установить, чтобы эта безголовая кукла оплатила весь нанесенный нам ущерб.

– Кстати, жильцы обязаны обеспечить доступ в квартиру сотрудникам коммунальных служб для осмотра оборудования и устранения аварий. – Мазаев все-таки был удивительным занудой. – Так что вы тоже имеете полное право войти в помещение.

– Ладно, – крякнул сантехник постарше. – Юрка, ты иди в подвал, перекрывай стояк. А я дверь открою. Подсоблю органам. Замок тут нехитрый. Управлюсь.

Управился он действительно быстро. Зубов толкнул отпертую дверь, шагнул в коридор и чертыхнулся, моментально промочив ноги. Воды здесь было выше щиколотки. В ней плавали ботинки. Те самые, в которых Ирина приезжала на дачу в Репино: один зеленый, другой бордовый с квадратными фиолетовыми носами. Почему-то при виде этих ботинок Зубов сразу понял, что Введенской нет в живых.

Думать о сухости собственных ног в такой ситуации было уже глупо.

– Разуйся и закатай штаны, – отдал он короткое распоряжение Мазаеву, который все еще топтался на лестничной площадке. – Сантехник, как вас там, заходите тоже, вам не страшно, вы в резиновых сапогах. Скорее всего, дверь в ванную комнату тоже придется ломать. Сосед, а вы стойте, где стоите.

Сам он пошагал как был по коридору в сторону ванной комнаты, которая, к его огромному удивлению, оказалась не запертой. Обычно люди закрываются в ванной. Впрочем, Введенская живет одна, может себе позволить принимать ванну, не думая о любопытных глазах. Он рванул эту незапертую дверь, в общем-то прекрасно понимая, что именно увидит.

Представшая его глазам картина оказалась именно такой, как он думал. Ирина Введенская, обнаженная, лежала в доверху наполненной ванне, вода в которой имела бледно-бурый цвет. В первый момент он отстраненно подумал, что крови в воде слишком мало, но потом понял, что она просто разбавилась за счет бьющей из крана струи. Интересно, почему Ирина не выключила воду? Надеялась, что ее успеют спасти?

Если она и питала подобные надежды, то им не суждено было сбыться. Голова несчастной женщины сползла по краю ванны. Под водой находились и рот, и нос.

– Умерла? – Голос стоящего за плечом Кости прозвучал жалобно.

Сантехник же, тоже разглядевший, что происходит в ванной, выдал длительную матерную руладу. Хоть в обморок не упал, уже хорошо. Зубов сделал еще шаг, опустил руку в воду и приложил пальцы к шее. Пульс, разумеется, не нащупывался. Неудивительно. Судя по температуре воды, прохладной невзирая на то, что из крана продолжала течь горячая, и по количеству воды на полу, смерть наступила несколько часов назад.

– Звони Никодимову, – вместо ответа скомандовал он. – Надо тут все хорошенько осмотреть.

Он вышел из квартиры, чтобы позвонить Велимире. Она заслуживала первой узнать о том, что случилось. На площадке маялся сосед.

– Что там? Вы подтвердите, что мне нанесен значительный ущерб из-за действий этой безответственной гражданки?

– По поводу ущерба – это вам в страховую, – сказал Зубов, у которого ныли все зубы.

Аж челюсть сводило. Несмотря на многолетнюю работу опером, к виду смерти он так и не привык. А еще всегда немного сердился на самоубийц, потому что искренне считал жизнь самым главным подарком, от которого негоже отказываться при любых обстоятельствах. К примеру, сам он, как бы ни было ему тяжело из-за болезни Анны, никогда всерьез не рассматривал возможность наложить на себя руки. Слабость это. Слабость и трусость.

– Если, конечно, у вас застрахована квартира, потому что в противном случае делать ремонт вам придется за свой счет, – уточнил он.

– Почему? Эта особа меня залила и будет нести ответственность за свою безалаберность. Я, знаете ли, если необходимо, до Верховного суда дойду.

– Хоть до Международного, – вздохнул Алексей. – Эта особа ничего возместить вам не сможет, потому что умерла.

– Как умерла? – Мужичок даже задохнулся от подобного известия. – Позвольте, как она могла умереть? Она же совсем молодая.

– Молодые тоже умирают, – сообщил Зубов. – Вы бы, гражданин, шли к себе. Вас там жена ждет. Воду наверняка собирает. Вы бы ей помогли. И насчет страховой я серьезно. А здесь вам делать нечего.

– Умерла… Нет, какая чудовищная несправедливость. – Сокрушаясь по этому поводу, сосед побрел вниз, причем расстройство его, как понимал Зубов, вызывал не сам факт смерти Ирины Введенской, а то обстоятельство, что, мертвая, она никак не могла оплатить ему ремонт.

Дождавшись, пока за мужиком этажом ниже закроется дверь, он позвонил Велимире и все ей рассказал. Девушка сначала помолчала, а потом заплакала.

– Бедная Ирка, – просипела она наконец, хлюпая носом. – И жизнь у нее была нескладная, и смерть. Ушла за отцом, которого так яро ненавидела. Алеша, а ты уверен, что она покончила с собой? Просто на нее это так не похоже. Она оставила предсмертную записку?

– Я пока не знаю, – признался Зубов. – Жду ребят, чтобы все осмотреть. Там в квартире воды считай по колено.

– Ты промочил ноги?

– Это неважно. – Он чуть усмехнулся. – В нашей работе приходилось даже по пояс в болото проваливаться, не то что промочить ноги в квартире с утопленницей.

Он отметил, что назвал Введенскую утопленницей, хотя та покончила с собой, перерезав вены. Или она все-таки умерла оттого, что утонула, лишившись сознания от потери крови? Ладно, экспертиза покажет. Приехали Никодимов и Ниночка Шанина, а вслед за ними участковый и двое сотрудников из местного отдела полиции. Можно теперь приступать к неприятной, но необходимой работе.

Ниночка молча протянула Зубову резиновые сапоги и шерстяные носки. И то и другое на два размера больше, чем он носил. Все остальные уже были в резиновых сапогах, которые на всякий случай хранились в управлении в шкафу. Подготовились.

– Переобуйся, а то простудишься.

– Отдай Косте, а то он босой, – отказался Зубов. – Еще поранится чем-нибудь. А я пусть в мокрой, но в обуви.

– Предсмертная записка есть? – спросил Никодимов. – Мазаев, ты уже успел посмотреть?

– Успел, – ответил Костя. Голос у него был какой-то странный. Зубов глянул с любопытством. Видать, Костя что-то нашел, пока он сам разговаривал с Велимирой. – Предсмертной записки нет. Только телефон потерпевшей в кухне на столе. Он не запаролен, и на нем открыта звуковая запись. Введенская не написала, а наговорила свою предсмертную записку. Точнее, кто-то захотел, чтобы мы так подумали.

– Что ты имеешь в виду? – не понял Никодимов.

Да и Зубов, признаться, тоже не понял.

– У Введенской айфон, – сказал Костя, как будто это все объясняло. – Он так устроен, что в его диктофонные записи нельзя загрузить сторонний файл. Однако присланные файлы, ну там по почте или в любом из мессенджеров можно скачать и экспортировать в папку «Файлы». Так вот эта запись, заменяющая предсмертную записку, сохранена именно в файлах, а не в диктофоне.

– Ну и что? – опять не понял следователь. – Какая разница, где ее сохранять?

– Ну вот представьте себе, Михаил Николаевич, что вы решили покончить с собой и наговариваете на телефон предсмертную записку.

– Тьфу-тьфу. – Никодимов размашисто перекрестился.

Зубову стало смешно.

– Хорошо, представьте Введенскую, которая наговорила предсмертную записку на диктофон на телефоне, уже зная, что в самое ближайшее время ей предстоит лечь в наполненную ванну и перерезать себе вены. Зачем ей импортировать запись в папку «Файлы» и удалять ее в самом диктофоне? Это же глупо.

– Допустим. И что?

– А то, что сделанная запись поступила на ее телефон из какого-то другого источника. Ее сделал какой-то человек, прислал на телефон Введенской, сохранил в файлы, а потом удалил их переписку. И все.

– То есть ты хочешь сказать, что Введенская наговорила объяснение, почему уходит из жизни, кому-то другому? И этот человек спокойно переслал ей сделанную запись, даже не пытаясь ее удержать?

Все-таки Никодимов иногда проявлял чудеса тупости. Зубову давно уже было понятно, что именно пытается объяснить Костя.

– Искусственный интеллект? – спросил он. – Запись, сделанная кем-то другим и пропущенная через программу, чтобы зазвучать голосом Ирины?

Мазаев кивнул.

– Я хочу сказать, Михаил Николаевич, что Ирина Введенская не резала себе вены и не собиралась кончать с собой. Ее убили.

Глава десятая

И все-таки это тоже были косвенные доказательства. Убийца оказался крайне предусмотрительным. На ноже, которым перерезали вены Введенской, нашли ее отпечатки пальцев. Нож валялся на полу в ванной комнате, ровно в том месте, где ему и положено находиться после того, как он выпал из руки Ирины.

Все выглядело так, словно женщина действительно покончила с собой, бросила нож на пол и, потеряв сознание, сползла вниз так, что ее голова оказалась под водой.

– А на самом деле? – напряженно спросила Велимира, которой Зубов рассказывал все это, потому что ей было интересно слушать, а ему рассказывать.

– А на самом деле я думаю, что он утопил несчастную, когда она принимала ванну. А потом инсценировал ее самоубийство, переслав заранее заготовленный звуковой файл с предсмертной запиской.

– И что она там говорит?

– Что она не знает, как жить в сложившейся ситуации. На ней огромный долг, который ей никогда не простят, деньги взять негде, впереди серьезный тюремный срок, и она предпочитает покончить со всем разом.

– Алеша, а может, ее убили те бандиты, которым она задолжала деньги за наркотики?

Зубов покачал головой:

– Вряд ли. Бандитам нет нужды имитировать ее самоубийство, возиться с голосовым сообщением. Зачем? Они бы просто вошли в квартиру, ударили несколько раз ножом, и все. Да и не нужна им ее смерть. Им нужны пятьсот миллионов, которые она задолжала. Ее квартира, комната умершего отца, лже-Малевич, которого никто не тронул… Все это могла бы реализовать живая Ирина, а не мертвая. Не говоря уже о том, что не надо скидывать со счетов шансы найти картину Григорьева и бриллианты.

Велимира грустно улыбнулась:

– А их можно найти?

– Мы ищем, – коротко ответил он.

– Но, может, Ирка, правда, покончила с собой?

– Может. Но история со звуковым файлом выглядит очень странно. И еще на мойке в кухне стоят тщательно вымытые два бокала из-под шампанского, а в мусорном ведре бутылка из-под него же. Кто-то был в квартире Ирины перед ее смертью. Если это был какой-то обычный гость, то он вряд ли стал бы тщательно мыть бокалы и стирать отпечатки пальцев с бутылки, перед тем как ее выбросить. А этот человек очень постарался не оставить следов.

– Тогда экспертиза покажет, после смерти ей разрезали руки или нет?

Зубов снова покачал головой.

– Нет, к сожалению. Да, в теории края посмертных ран обычно бледнее краев ран прижизненных, поскольку кровоизлияние в них отсутствует, однако это крайне ненадежный признак. Я специально поинтересовался у Ниночки Шаниной, это наш эксперт, ты ее видела. Она сказала, что особые затруднения как раз возникают тогда, когда раны нанесены сразу после смерти. Определить время нанесения повреждений практически невозможно. Да и смерть в любом случае наступила оттого, что Введенская утонула. А специально ее держали под водой или нет, с точностью установить невозможно.

– Но Ирка не могла не сопротивляться, когда ее топили. Любой человек бы сопротивлялся, а она особенно. У нее бойцовский характер. Был.

Голос Велимиры сорвался на всхлип.

– Я думаю, что она действительно сопротивлялась и залила водой пол в ванной. Именно поэтому преступник и оставил открытой воду, чтобы потом скрыть потеки на полу, которым неоткуда было взяться, если бы Введенская добровольно решила покинуть этот мир. Он ничем не рисковал, привлекая внимание соседей снизу, потому что был точно уверен, что жертва уже мертва и никому ничего не расскажет.

– Но зачем понадобилось ее убивать? – воскликнула девушка между всхлипами.

Зубов помолчал, не торопясь отвечать. На самом деле вариантов было всего два. Первый – если Ирина Введенская была заодно с убийцей своего отца. Она сама спланировала преступление, чтобы получить доступ к деньгам, в которых так отчаянно нуждалась. И потом они просто не поделили эти самые деньги. Не смогли договориться, и ее подельник хладнокровно избавился от своей сообщницы, которая не учла, что после двух убийств ему ничего не стоит совершить третье.

Эта версия, признаться, нравилась Зубову. Она давала ответ на мучащий его вопрос, кто утащил шарф из дома Борисовых в Репино. У Введенской была возможность это сделать на всякий случай, и Велимиру она, мягко говоря, недолюбливала, хотя Зубов и не понимал за что.

Впрочем, нельзя было скидывать со счетов и другую версию, по которой неведомый преступник действовал самостоятельно, на свой страх и риск, а Введенская просто стала следующей его жертвой. Тогда вопрос, за что именно он ее убил, пока оставался без ответа. Ирина вычислила, что именно он совершил преступление? Она шантажировала его в глухой надежде получить деньги? Она грозилась его выдать?

– Слушай, Алеша, нам нужно поговорить с Олегом! – воскликнула Велимира уже твердым голосом, не дождавшись его ответа.

– С Олегом? – удивился он. – Ты имеешь в виду младшего Камаева?

– Да. Он же айтишник. Он может нам рассказать про искусственный интеллект. Вдруг выяснится, что можно с помощью какой-то программы получить изначальный голос того, кто на самом деле наговаривал прощальную записку. Голос дяди Савы мы таким образом проверить не можем, потому что я же его не записала, а Иринину запись легко.

– Хорошая мысль, – одобрил Зубов. – Вот только зачем нам Камаев? Я попробую через Никодимова отправить запись нашим спецам. Правда, это будет долго.

– А Олег, если техническая возможность есть, сразу нам поможет, – заверила Велимира. – Ничего секретного же в этой записи нет. И вообще, Олег – член семьи.

Напоминать ей, что все члены этой семьи находятся под подозрением, Зубов не стал.

– Звони, – сказал он, вставая с дивана. – Если он дома, то поедем. Запись я себе скопировал.

По правде сказать, на этом диване, стоящем в гостиной квартиры Велимиры, он бы провел если не всю оставшуюся жизнь, то весь оставшийся вечер и ночь точно. Они приехали сюда после того, как Велимира привезла ему на квартиру Введенской сухие носки и ботинки, принадлежащие ее отцу, а потому имеющиеся в ее квартире.

– Я решила, что нельзя ходить с мокрыми ногами: ты простудишься, – заявила она серьезно, когда он с умильным выражением лица стоял как баран и смотрел на протянутый ему пакет.

С тех пор как умерла мама, никто о нем не заботился, а Велимира только что сделала это, причем без всяких просьб и так легко и обыденно. Его ботинки и впрямь уже никуда не годились. Алексей был не уверен, что их вообще удастся спасти после того, как они провели в воде больше двух часов. Именно столько времени у них ушло на то, чтобы осмотреть квартиру Введенской.

За это время кончился зарядивший с утра дождь, по-осеннему холодный и напитывающий одежду сыростью. Даже солнце выглянуло, но все равно тащиться с мокрыми ногами вредно для здоровья. Конечно, планировалось, что, после того как они все закончат, Костя Мазаев переобуется в свою оставшуюся сухой обувь, а Зубов вернется в отдел в резиновых сапогах. Вот только и домой потом пришлось бы добираться в них же, поскольку его ботинки высохнуть точно не успели бы. То еще было бы зрелище – шагающий по питерским улицам мужик в резиновых сапогах на два размера больше. Приехавшая Велимира спасла его от подобного если не позора, то дискомфорта точно.

У Бронислава Петровича размер обуви оказался такой же, как у Зубова, и ботинки сели как влитые. Хорошие дорогие ботинки немецкой фирмы Lloyd, сшитые из мягкой телячьей кожи. Никогда в жизни у Зубова не было таких ботинок.

Сейчас, собираясь с визитом к Олегу Камаеву, он снова с сомнением посмотрел на них, стоящих в коридоре. Другой-то обуви в наличии по-прежнему не имелось. Его собственные, «ноу нейм», ботинки, купленные по какому-то случаю в торговом центре два года назад и изрядно побитые жизнью, стояли сейчас в углу и выглядели жалко и скукоженно.

– Я снова вынужден взять обувь твоего отца, – сконфуженно сказал Зубов. – Или давай заедем ко мне домой, у меня там есть запасные ботинки.

– Вот еще, время терять, – дернула точеным плечиком Велимира. – Если они тебе впору, то и носи спокойно. Папа не будет против, я уверена. Он про них вообще забыл. Это мы с ним перед прошлым Новым годом ездили покупать всем подарки, есть у нас такая традиция, и он купил себе новую пару, потому что ужасно любит эту фирму. Оставил у меня, потому что на работу спешил, и забыл. Раз за год не вспомнил, значит, не так уж они ему и нужны. Так что забирай.

Вот еще. Алексею Зубову не нужны были подачки, пусть и в виде дорогих ботинок.

– Я верну, – твердо заявил он. – В целости, сохранности и чистом виде. И извинюсь перед твоим отцом. А сейчас правда жалко время терять. Но ты не позвонила. Вдруг Олега нет дома.

– Да негде ему быть, – отмахнулась Велимира. – Этот компьютерный гений работает из дома, так что сутками на улицу не выходит. В эру доставок еды из супермаркетов и ресторанов он может себе это позволить.

– Но Савелия Игнатьевича он все-таки проведывал, – напомнил Зубов. – Для этого тоже нужно выйти из дома. И еще, он же молодой парень. Должны же у него быть увлечения, компании, друзья, девушки, наконец.

– Понятия не имею про его девушек, – беззаботно отозвалась Велимира. – Но он сейчас дома, голову даю на отсечение. И вообще, мы ничем не рискуем, если его нет дома, сядем в машину и вернемся. Тут езды-то пятнадцать минут. И пешком столько же, если дворами срезать.

Камаев-младший действительно оказался дома.

– Фью, – удивленно сказал он, открыв дверь. – Вот уж кого не ожидал увидеть, так это тебя, Мирка. Да еще и с кавалером. Вы какими судьбами? Только не врите, что проходили мимо.

– Нет, мы специально, – заверила Мира. – Можно?

– Да, проходите, конечно.

Он сделал шаг в сторону, и Велимира, а вслед за ней и Зубов, переступив порог, оказались в большой и очень светлой прихожей, от которой отходил длинный коридор со множеством дверей. Ремонт здесь был сделан добротный, стоимость материалов Зубов мог оценить даже своим не очень тренированным глазом.

Интересно. Олег – ровесник Велимиры. Та, конечно, тоже живет в большой квартире в центре, но ей она досталась от родителей, переехавших на дачу. Камаев подобной щедростью своей мамаши похвастаться вряд ли может. Брат – бизнесмен помогает? Или специалисты ИТ-сферы действительно зарабатывают так хорошо, как об этом говорят?

– Проходите в гостиную. Вискарика накатим.

Велимира скинула ботинки и уверенно двинулась вперед. Видимо, знала расположение комнат. Зубова опять неприятно кольнула мысль о том, что и этого молодого человека ей когда-то прочили в женихи. Пусть только Татьяна, но и ее брат вроде не возражал. Он почувствовал, что у него снова портится настроение.

Расстегивая молнию на ботинках Бронислава Петровича и аккуратно пристраивая их перед одежным шкафом, Зубов непроизвольно оглядывался по сторонам. За первой дверью налево располагалось что-то вроде кабинета. По крайней мере, там стоял огромный стол, на котором виднелось то ли три, то ли четыре компьютера. Стол был чудовищно завален какими-то бумагами и железками. Что ж, видимо, именно так выглядит рабочее место айтишника.

Справа были двери в туалет и ванную. Слева располагалась кухня, большая и выполненная с безукоризненным вкусом. В старом доме ничто не намекало на современный стиль, хоть в ремонте, хоть в мебели. Все здесь было сделано под старину, хотя и по последнему слову техники. Да, на свой бытовой комфорт Камаев-младший денег не жалел.

Велимира повернула направо, где напротив кухни находилась гостиная. Здесь стоял какой-то бесконечный угловой диван, так и зовущий завалиться на него с ногами, а напротив – громадный телевизор во всю стену, на котором сейчас застыл кадр из какой-то игры. Зубов в них не разбирался. Перед диваном, на небольшом столике, валялись джойстики. Значит, наш мальчик любит компьютерные игры.

– От игры оторвали. На рекорд шел, – прокомментировал его догадку Камаев. Впрочем, по лицу его блуждала веселая улыбка, так что, видимо, огорчен он был не очень. Или виду не подавал.

– Прости, но рекорд подождет. Мы по делу, – отрезала Велимира.

– Да я не против. С утра сижу. Из дома не выходил, даже не жрал ничего, – все с той же улыбкой ответил Олег.

По всему было видно, что парень он легкий, не занудный, в отличие от своего чересчур серьезного старшего брата. Подойдя к стоящему в углу комнаты буфету «под старину», он вытащил два пузатых бокала и бутылку виски. Алексей посмотрел и вздрогнул. «Макаллан».

– Мирка, тебе не предлагаю, ты ж за рулем не пьешь.

– Не пью, – подтвердила Мира.

– Если лимон нужен или лед, то можно в кухне пошерудить.

– Не надо, я так, – махнул рукой Зубов.

Пить ему не хотелось, но для наведения контакта это могло оказаться полезным. В его работе вообще часто приходится, как говорится, жертвовать печенью.

– А я вообще теплый виски люблю. Правда, предпочитаю старый добрый «Джонни Уокер». А этот дядюшка презентовал. Две бутылки отвалил с барского плеча. Ему Клим целый ящик привез незадолго до своей поездки в Китай, вот он и поделился с любимым племянником.

– Когда? – невзначай уточнил Зубов.

– Когда я в последний раз у него был. Борик тоже стал гундеть, что ему надо, а дядя Сава наотрез отказал. Сказал, что залиться по брови можно чем-нибудь подешевле, чем виски за полтинник бутылка.

Он протянул Зубову стакан, и до Алексея донесся сильный запах одеколона, которым пользовался Олег. Он даже закашлялся, таким резким оказался этот запах. Зубов взял стакан и сделал глоток. По языку и нёбу растекся ровный вкус с нотками изюма и сухофруктов, а еще немного дерева, что ли. Алексею, напрочь лишенному романтики, показалось, что он, как в детстве, облизывает спичечный коробок. Он покатал виски на языке, ощущая аромат яблок с корицей. Хороший напиток, да. Жаль, что каждый день пить такой не будешь.

– Так какое у вас дело? – спросил Олег, с удобством расположившись на диване и делая знак гостям, что они тоже могут присаживаться.

Велимира коротко объяснила суть вопроса, с которым они пришли.

– Ирка умерла? – с каким-то веселым изумлением переспросил Олег. – Ну надо же. Никогда она мне не нравилась. Хоть и влюблена в меня была как кошка.

– Это когда она в тебя была влюблена? – удивилась Велимира. – У тебя, Олежек, мания величия. Ты убежден, что в тебя все влюблены.

– Ну почему же все. Ты – нет, – коротко хохотнул Олег. – Я же с Иркой в одном классе учился. Ух, как она бесилась, когда узнала, что маман мечтает нас с тобой поженить. Бегала за мной по пятам, только что портфель не носила. Но в ней и тогда грации было как у слона. Мне такие рослые девицы никогда не нравились. Но пару раз у нас было. Жалко ее стало.

Зубова слегка передернуло от пустой бравады, прозвучавшей в этих словах.

– Олег, можно звук, пропущенный через искусственный интеллект, вернуть обратно к первому его звучанию? – спросила Велимира. – Ты извини, но для вечера воспоминаний настроение не то. Нам бы по делу поговорить.

– А кто ж его знает? – опять рассмеялся Камаев. – Нет, я врать не буду, искусственным интеллектом баловался, но глубоко не погружался. Мне для работы ни к чему. Я больше в играх изменение голоса использовал, в режиме реального времени.

– Объясни, – попросил Зубов.

В последнее время он все чаще чувствовал себя отстающим рядом с Костей Мазаевым. Вот уж кто был всесторонне развит и разбирался во всем, в том числе и в искусственном интеллекте. Не будет ничего плохого, если он завтра блеснет на планерке знанием, полученным от Камаева.

– Ну приложений, которые меняют голос, на самом деле не очень много. Я ж так понимаю, вас серьезные проги интересуют, а не те, с которыми школьники балуются. Есть такая штука, Voice.ai. Это генератор, который помогает изменять голос в режиме реального времени. Благодаря настраиваемым голосовым стилям этот инструмент позволяет звучать как знаменитости или персонажи фильмов. Ну и записать это тоже можно, если хочется. Но я не записывал. Так, пару раз в игре общался. То голосом Брежнева, то Гоблина.

– Нет, Брежнева с Гоблином нам не надо, – помотал головой Зубов.

– Вторая программа – MagicVox. Она позволяет менять голос в играх, а также в приложениях для прямых трансляций. Она с телефона не работает, с компа только. Но в ней больше сотни фильтров с различными эффектами. Хочешь возраст изменить – заговоришь как старичок. А хочешь – голосом Дарта Вейдера.

– Нет, Дарт Вейдер – тоже типичное не то.

– Есть еще Voicemod, тоже в режиме реального времени работает. Используют ее геймеры и создатели видеоконтента в основном. Она дает возможность наложить фильтр на свой голос и создать демонический эффект или заговорить как робот или, к примеру, бурундук. Конвертировать мужской голос в женский и наоборот. Там есть своя база с тысячей звуковых эффектов, клипов и мемов, но можно и свои файлы загрузить, а потом делиться ими с пользователями.

Зубов навострил уши. Это уже теплее. Он заметил, что Велимира записывает что-то, создав заметку в своем телефоне. Молодец девочка.

– Ну и есть еще Murf.AI. Его я, признаться, не пробовал. Ни к чему мне. Но он вначале работал только в качестве генератора речи по тексту, а потом разработчики добавили в него функцию изменения голоса. В нем, говорят, можно создавать реалистичные голоса на основе звуков из видео, подкастов и аудиокниг, а также текстов презентаций. И также копировать свой голос в форму цифрового персонажа для последующей озвучки по тексту. Готовую запись можно пересылать, а также обрабатывать и снова переозвучивать. Правда, это дорогое удовольствие. Бесплатной версии нет.

– Охотясь за полумиллиардом, можно позволить себе и платную, – вздохнула Велимира.

– А хотите попробовать?

– Что именно? – не понял Зубов.

– Ну, скажем, поменять ваши голоса местами. – Олег коротко хохотнул. – Чего постигать голую теорию, если можно попрактиковаться.

– Меня последняя программа заинтересовала. Но ты же говоришь, что ею не владеешь.

– Запомни, дорогой Миркин жених, нет такой программы, которую не освоил бы Олег Камаев. Причем в очень короткий промежуток времени.

– Но она же платная.

– Ерунда. Сорок долларов. Заплачу.

Зубов даже позавидовал немного этой его уверенности.

– Если не жалко времени и денег, давай попробуем, – ответил он.

– Разумеется, не жалко! – воскликнула Велимира.

– Тогда сидите, я загружу комп, все подготовлю и вас позову.

Камаев отставил в сторону свой бокал, легко поднялся с дивана и исчез в коридоре.

– Подождите, это быстро, – раздался его голос со стороны входной двери, где, как помнил Зубов, располагался рабочий кабинет.

Воспользовавшись предоставившейся возможностью, Зубов тоже встал с удобного дивана, подошел к креслу у окна, в котором расположилась Велимира, и поцеловал ее. Он скучал по этой девушке даже в ее присутствии.

– На какие средства он так шикует? – тихонько спросил он, обведя рукой комнату. – Брат помогает?

– Понятия не имею, – откликнулась Велимира, с некоторым трудом отрываясь от его губ. – Может, и помогает. Но, вообще-то, Олег сам неплохо зарабатывает. Ты же знаешь, сейчас нехватка айтишников, так что он ушел из банка, где работал, и берет заказы везде, где может. Он эту квартиру купил пару лет назад, а до этого с тетей Таней жил. Что, как ты понимаешь, было довольно непросто.

Зубов представил Татьяну Игнатьевну и невольно рассмеялся. Ну да. Молодец парень, сумел пробиться в жизни. Не зря его на даче в Репино Ирина Введенская попрекала тем, что ему повезло в жизни больше, чем ей. На правах влюбленной бывшей одноклассницы попрекала, значит.

– Готово, можете идти, – услышали они звонкий голос Олега.

* * *

Играться с искусственным интеллектом оказалось очень, как сейчас модно говорить, залипательно. Сначала Камаев нажал на какие-то кнопки и наговорил в микрофон стишок «В лесу родилась елочка», который затем программа воспроизвела голосом фрекен Бок из мультика про Карлсона, потом голосом Брежнева, а потом голосом Шаляпина, причем не просто продекламировала, а еще и напела.

Потом Олег предложил попробовать Зубову. Тот замешкался, не зная, чего хочет. Ему вдруг пришла в голову шальная мысль признаться Велимире в любви, но вот закавыка, он никак не мог определиться, чей голос для этого подходит лучше. Ну не Шапокляк же. Он клял себя, что так и не выяснил, какая у Велимиры самая любимая книга. Или нет, лучше фильм. Тогда можно было бы взять главного героя и наложить его голос на свои слова, идущие от сердца.

Да, над словами лучше хорошенько подумать, чтобы не прозвучало банально или, наоборот, слишком выспренно. Да и не хочет он нарушать интимность момента присутствием Камаева-младшего. Тот, конечно, парень неплохой, но все-таки первое объяснение должно произойти между ними двумя, без свидетелей.

– Ты чего застыл? – Велимира толкнула его в бок, не подозревая о мечущихся в голове Зубова мыслях.

– Не придумал, что сказать.

– Да какая разница, – махнул рукой Олег. – Тут ведь вся штука в том, что сказать можно что угодно. Хоть таблицу умножения.

– Давай я. – Велимира протянула руку и взяла со стола микрофон. – Дважды два – четыре. Семью семь – сорок девять. На улице ноябрь, а зимы совсем не чувствуется. Так странно. И то, что в душе все равно весна, хотя вокруг так много горя.

Голос ее поехал немного вниз, словно ей стало стыдно, что она занимается такой ерундой.

– Это не ерунда, – поспешно вклинился Зубов. – Это следственный эксперимент.

– Эй, ты его не порти, – возмутился Олег и отобрал микрофон. – Я ж не спец по этой программе. Не знаю, может она сразу два голоса изменить или только один.

– Так давай попробуем.

Камаев стал послушно нажимать на какие-то кнопки и фильтры, после чего из колонок полился знакомый всем россиянам голос советского диктора Левитана. Размеренный, торжественный и немного печальный.

«Дважды два – четыре. Семью семь – сорок девять. На улице ноябрь, а зимы совсем не чувствуется. Так странно. И то, что в душе все равно весна, хотя вокруг так много горя. Это не ерунда. Это следственный эксперимент», – объявил «Левитан» с той же интонацией, с которой он произносил знаменитое «От советского информбюро».

Вся троица вне собственного желания покатилась со смеха.

– Олежек, а ты голос дяди Савы можешь сделать? – спросила Велимира.

Олег сразу перестал смеяться.

– А где я исходник возьму? Дяде Саве микрофон в руки уже не вложишь.

На взгляд Зубова, прозвучало довольно цинично.

– В интернете есть арии из опер, которые он пел.

– Так это же искать надо. – Голос у Олега стал недовольный. – Ты же знаешь, что я – не поклонник оперы.

– Олежек, пожалуйста, давай попробуем. – Велимира молитвенно сложила руки. – Это недолго. Я знаю, где можно взять запись «Риголетто». Ее Нюточка очень любила. Дядя Сава там был особенно хорош.

– Ладно, – смягчился Камаев, – сейчас сделаем.

Минуты три он священнодействовал перед своим компьютером, после чего по комнате поплыл густой баритон, который Зубов сразу узнал, хотя слышал лишь единожды, во время телефонного звонка, когда он с Волковым договаривался о встрече. Знать бы, что тому угрожает опасность… Зубов тогда не ждал бы вечера, а сразу побежал на встречу, а потом пришла бы Велимира, застала дядю дома и не дала бы ему отозваться на приглашение неведомого убийцы на дачу к Кононову. Впрочем, история не знает сослагательного наклонения. Да и к тому же тогда они с Велимирой неминуемо разминулись бы.

От одной только мысли о подобной перспективе Зубова моментально прошиб пот.

– Так. А обратно можешь откатить? – требовательно спросила Велимира, которая, в отличие от сыщика Зубова, четко помнила, зачем они сюда пришли.

– Куда обратно?

– Ну чтобы дядя Сава снова превратился в меня.

– Пожалуйста, – Камаев пожал плечами. – Фильтры убираешь и все.

– Дважды два – четыре, – произнесла своим голосом Велимира из колонки.

– Нет, не так, – прервала живая обладательница голоса. – Если сделать запись с фильтрами, прислать ее мне по Ватсапу, а потом я перекину тебе обратно, ты загрузишь в программу и вернешь первоначальное звучание. Так можно?

– Можно, – пожал плечами Олег. – Какая разница. Я загружу измененный голос, а потом наложу фильтр с твоим собственным. В чем проблема? Вот, я могу ваши голоса местами поменять. Смотри.

Он снова пощелкал кнопками.

– Дважды два – четыре. Семью семь – сорок девять. На улице ноябрь, а зимы совсем не чувствуется. Так странно. И то, что в душе все равно весна, хотя вокруг так много горя. – Эти слова теперь произнес голос Зубова, а Велимира продолжила: – Это не ерунда. Это следственный эксперимент.

– Да нет же, не так. В данном случае ты просто поменял голоса, образец которых у тебя уже загружен. А если ты знаешь, что голос был изменен, но его образца у тебя нет? Можно просто вернуть запись к первоначальному звучанию?

– А, вот ты о чем. Теперь понял. Нет, так нельзя. Если файл записан, то откатить обратно не получится. По крайней мере, в этой программе.

– А в другой?

– А других я не знаю. – Олег развел руками. Получилось чуть картинно. – Извини, подруга. Я сразу сказал, что не шибко большой спец в этом вопросе. Если вам надо, то можете найти тех, кто разбирается лучше.

– Надо же, на моей памяти ты впервые признался, что кто-то может шарить вот в этом всем лучше, чем ты. – Велимира звонко рассмеялась. – Обычно ты гораздо самоувереннее.

– Omnia fluunt, omnia mutantur. – Олег снова развел руками. – Все течет, все изменяется. Если тебе прям ни жить ни быть надо, ты спроси у Мирошки.

– У Мирона? – удивилась Велимира. – А он-то тут при чем?

– Да при том, что твой двоюродный братец плотно подсел на искусственный интеллект.

– А ты откуда знаешь?

– Да оттуда. – Олег пожал плечами. – Он пару месяцев назад так же, как и вы, приходил ко мне, спрашивал, что к чему. А потом на курсы поступил.

– На какие курсы?

– На онлайн-программу при Сеченовском университете. «Data Science в медицине».

– Так Сеченовский институт же в Москве.

– Подруга, не тупи. Я же сказал, что это онлайн-обучение. Его из любой точки земного шара можно проходить. Плати бабки и учись.

Зубов бы предпочел, чтобы он называл Велимиру как-нибудь иначе, не подчеркивая на каждом шагу их давнее знакомство.

– Странно. Светик ничего не говорил, – пробормотала она.

– А родители и не знают, – снова коротко хохотнул Олег. – Он денег на учебу у меня занял. Я дал, я добрый.

– А зачем это ему?

– Говорит, что хочет после института устроиться на работу в Алмазовский центр. Там открыли центр искусственного интеллекта в медицине. Да и вообще, подруга. Мирон – уже взрослый мальчик. Не обязан обо всем докладывать. Ты вот, подруга, обо всем родителям рассказываешь? Вот про этого бойфренда они когда узнали?

Он снова рассмеялся.

– Ладно, мы пойдем, – бросил Зубов сквозь стиснутые зубы. – Спасибо. Помог. Без дураков.

– Обращайтесь. – Олег выключил компьютер и встал из-за стола. – Еще виски?

– Нет, спасибо.

Они вышли из кабинета и оказались в прихожей.

– Я в туалет заскочу, – сообщила Велимира.

Зубов вспомнил, как оглашение натуралистических подробностей работы организма сердило маму Олега, Татьяну Игнатьевну Камаеву. Ему же нравилось, что Велимира – девушка без комплексов. Она скрылась за дверью, ведущей в санузел. Совмещенный и довольно большой. Интересно, а за второй дверью что? Свой вопрос он задал вслух.

– Бытовка, – объяснил Камаев и любезно распахнул вторую дверь.

За ней Зубов увидел стиральную и сушильную машины, корзину для белья, гладильную доску, на которой стоял утюг, и еще кучу полок с каким-то барахлом. А что? Удобно. Нечего сказать. Зубов кивнул и нагнулся, чтобы надеть свои ботинки. То есть не свои, а Бронислава Петровича Борисова.

Ботинки все-таки были чудо как хороши. Их тонкую, чуть шелковистую кожу даже трогать было приятно. Пока он застегивал их, взгляд упал на стоящие рядом ботинки Камаева. Тоже довольно дорогие, брутальные, грубые, на толстой рифленой подошве, оставившей на элегантной плитке пола мутные лужицы грязной воды.

Зубов подумал, что если бы Олег Камаев был женщиной, то сразу бы вытер эту неопрятную лужу, не оставил засыхать. Но он не женщина.

– Алеша, ты можешь подать мне мою сумку? – послышался из ванной голос Велимиры.

Звучал он довольно напряженно:

– Ничего не случилось?

– Нет, просто маленькая женская авария.

Ох уж эта ее непосредственность. Передавая сумку, Зубов с печалью подумал о том, что этой ночью ему вряд ли придется заниматься с ней любовью. Маленькая женская авария лишала его этой возможности. Ну и ладно. У них впереди еще много ночей. И дней, и утр, и вечеров, и… От подобных перспектив у него закружилась голова.

Велимира вышла из ванны, быстро сунула ноги в свои ботинки, натянула поданную Зубовым куртку, перекинула сумку через плечо.

– Ладно, Олег, мы пойдем. Бывай.

– И вам не хворать, – усмехнулся он. – Заходите, если что.

Вместе с притихшей Велимирой Зубов спустился по лестнице, вышел из парадной, проследовал до ее машины, уселся на пассажирское сиденье.

– Ты чего?

Она молчала, уставившись в лобовое стекло невидящим взглядом, словно и не слышала его вопроса.

– Мира!

Девушка вздрогнула, завела машину и тронула ее с места.

– Нет, ничего. Задумалась.

Видимо, их маленький следственный эксперимент слишком задел ее чувства. Она же храбрая и решительная, словно маленький оловянный солдатик, но Зубов знал, что под напускной бравадой скрывается тонко чувствующая и ранимая душа. Бедная девочка. Она на самом деле очень тяжело переживает эти три подряд приключившиеся смерти знакомых ей людей. И то, что поиск преступника ведется среди ее ближнего круга, ей тоже дается нелегко. Но ничего. Скоро все кончится. Они обязательно найдут улики против Ильи Корсакова, арестуют его и закончат следствие. И тогда, может быть, она перестанет так мучиться.

В молчании они доехали до места назначения. Велимира насуплено смотрела на дорогу, о чем-то размышляя, а Зубов просто любовался ее профилем, даже по сторонам не смотрел, и опомнился только тогда, когда машина въехала во двор-колодец. Велимира привезла его к нему домой, а не к себе.

– Я думал, мы сегодня ночуем у тебя, – осторожно заметил он, расстроившись, что сейчас ему придется остаться одному.

– Алешенька, извини, пожалуйста, но переночуй сегодня дома, – рассеянно бросила она, думая о чем-то своем.

Ну да, женская авария. Говорят, в такие дни у представительниц прекрасной половины человечества меняется настроение. Ладно, если она хочет побыть одна, он не будет настаивать.

– Хорошо, только подожди немного, я переобуюсь и верну тебе ботинки Бронислава Петровича. Или поднимись ко мне, если хочешь.

– Да бог с ними, с ботинками. – Алексей вдруг осознал, что у нее совсем измученный вид. Практически больной. – Потом отдашь. Алеша, ты только не обижайся, но мне сейчас срочно нужно уехать. Я должна проверить… То есть узнать… Неважно.

– Ладно, – покладисто согласился он и вылез из машины. – Тогда до завтра. Да?

– До завтра, – легко согласилась она и тут же тронула машину с места, даже не дождавшись, чтобы он закрыл дверь.

Зубов быстро захлопнул ее, покачав головой. Нет, когда он на ней женится, то обязательно проведет краткий курс лекций на тему безопасности дорожного движения.

Когда он на ней женится! Меньше месяца назад Алексей Зубов был уверен, что не женится никогда. И когда он впервые увидел Велимиру Борисову с этими жуткими дредами и фигуркой, болтающейся внутри чересчур широких штанин, он даже предположить не мог, что она займет такое место в его жизни. Ему не нравились женщины, способные ходить в широких штанах и собирать африканские косички в высокий хвост. Просто все они не были Велимирой Борисовой. Вот в чем дело.

– Я на ней женюсь. – Он произнес эти слова вслух, катая их на языке, словно пробуя на вкус.

Во рту стало сладко, словно он облизал ложку с медом. Бушевавший с утра и снова затихший было дождь припустил с новой силой. Зубов еще какое-то время постоял во дворе-колодце, задрав голову к небу, словно не чувствуя бьющих по лицу дождевых струй. В данный момент он чувствовал себя совершенно счастливым.

Он и сам не знал, сколько времени провел, замерев посредине двора, но потом все же пошел домой, стащил с себя одежду, кинул ее в стирку, бережно вымыл ботинки Бронислава Петровича, поставил их сушиться на предусмотрительно расстеленную в коридоре газету. Улыбнулся тому, что гораздо аккуратнее Олега Камаева.

Принял душ, делая воду все горячее до тех пор, пока не стало совсем невозможно терпеть, растерся жестким полотенцем докрасна, чтобы не подцепить простуду. Ни к чему она сейчас была, ой ни к чему. Есть не хотелось, поэтому, отбросив полотенце, голый Зубов дошагал до своего дивана и рухнул на него, подмяв подушку под голову. Через мгновение он уже крепко спал.

Разбудил его телефонный звонок. Зубову снился прекрасный сон, в котором они с Велимирой целовались под соснами на берегу Финского залива. Внутри сна Алексею было так хорошо, что просыпаться категорически не хотелось. Он зарывался в подушку все глубже, пытаясь удержать столь приятное сновидение, но телефон звонил, ввинчивая острые гудки внутрь черепной коробки.

Окончательно проснувшись и осознав, что звонить могут по работе, он рывком сел на диване и, не глядя на экран, схватил телефон.

– Да. Зубов. Слушаю.

– Алеша, Мира с тобой?

Он не сразу понял, что чересчур спокойный голос в трубке принадлежит Брониславу Петровичу. Такой голос бывает только тогда, когда человек очень волнуется, более того, он до смерти напуган. Алексей отнял телефон от уха и посмотрел на экран.

«Борисов Б. П.» – было написано там.

– Бронислав Петрович, это вы? Что-то случилось?

– Алеша, – монотонно повторил голос в трубке. – Мира у тебя?

– Нет. Мы попрощались… – Он снова посмотрел на экран, теперь определяя время. Половина второго ночи. – …в районе восьми часов вечера. Она привезла меня домой и уехала.

– Куда?

Зубов растерялся:

– Я не знаю. Я думал, что домой. Она сказала, что ей надо побыть одной.

– Почему? Вы поссорились?

– Нет. Мы не ссорились. Бронислав Петрович, что случилось?

– Мира должна была сегодня идти с матерью в театр. Но днем она позвонила и отменила поход. Сказала, что с Ирочкой произошло несчастье и ей надо поехать к тебе. Она пообещала матери, что вечером обязательно позвонит. Но не позвонила. Сначала мы не волновались, потому что она ведь к тебе поехала. Рядом с тобой с ней ничего не может случиться. Но когда мы вернулись из театра, я пошел вместо нее, так вот мы вернулись, и маме, Вере Афанасьевне, стало плохо. Мы вызывали скорую. У нее случился сердечный приступ. Впервые в жизни. Она никогда не жаловалась на сердце. А тут ей стало плохо, и она принялась твердить, что с Мирой что-то случилось. Оля позвонила ей, чтобы успокоить маму, но Мира не берет трубку.

Зубов снова тупо посмотрел на часы.

– Бронислав Петрович, сейчас половина второго. Она спит, скорее всего.

– Она бы проснулась от звонка. Она никогда не выключает телефон на ночь. Все-таки ее бабушка – уже пожилой человек, да и вообще. Она терпеть не может оставаться без связи. А тут мы не смогли дозвониться. Я, чтобы успокоить маму, сел в машину и поехал в город. Но дома ее нет, Алеша. Вот я и решил, что, может, она у тебя. Но ты говоришь, что ее нет.

Голос его упал до шепота. До Зубова стало доходить. Миры нет дома? Но где она может быть ночью? Они расстались более пяти часов назад. Куда она могла отправиться, если не домой?

– Она так и сказала, что ей нужно побыть одной? – спросил Бронислав Петрович.

– Да. Точнее, нет. Это я так решил. Мы должны были провести ночь у нее. Мы изначально так планировали, но потом она привезла меня домой и сказала…

Ч-черт, что же она сказала? Что ей надо срочно уехать, потому что она должна что-то проверить или что-то узнать. Да. Точно. Именно так она и сказала. Но что проверить? Что узнать? Идиот! Почему он не уточнил, что она имеет в виду? Почему не поехал вместе с ней? От ужаса, что за пять с лишним часов с Велимирой могло случиться что-то непоправимое, Зубов покрылся холодным потом.

– Бронислав Петрович, вы у Миры дома?

– Да. Я не знаю, как вернуться в Репино, если я ее не найду. Мама этого не переживет, да и Оля тоже.

Голос у Борисова стал совсем растерянным.

– Оставайтесь там. Я сейчас приеду.

Никогда еще майор Зубов так остро не жалел, что у него нет машины. Впрочем, такси приехало быстро. Зашнуровывая свои грубые, практически солдатские ботинки, он кинул быстрый взгляд на борисовские «ллойды», стоящие на чистой сухой газетке. Что-то мелькнуло в голове, но тут же ушло. Ботинки сейчас не имели никакого значения.

Рухнув на заднее сиденье такси, Зубов велел себе сосредоточиться на самом важном. Что-то произошло сегодня вечером, после чего Велимира изменила их общие планы. Собираясь к Олегу Камаеву, они планировали потом вернуться к ней домой и провести приятную ночь. Почему она передумала? После каких слов Олега это произошло?

Он закрыл глаза и стал шаг за шагом воспроизводить в своей голове все, что случилось с того момента, как они перешагнули порог камаевской квартиры. Подъезжая к дому, где его ждал Бронислав Петрович, Зубов четко знал, какие слова Олега послужили спусковым крючком. Велимира резко погрустнела, погрузилась в задумчивость и отвезла его домой, после того как узнала, что Мирон Борисов заинтересовался искусственным интеллектом и пару месяцев назад поступил на курсы, где обучают работе с ИИ.

Мирон Борисов – студент-медик и чемпион Санкт-Петербурга по тхэквондо. Зубов вспомнил бицепсы парня, производящие впечатление. Ему нужны были деньги. В частности, даже для оплаты курсов он влез в долг к Олегу Камаеву. Понятно, что последний не бедствовал, но все-таки рано или поздно долг надо отдавать. Где студенту, живущему с родителями-врачами, взять денег, если они остро нужны?

Почему бы и не у друга семьи, жалкого пропойцы, владеющего дорогими картинами, крупными бриллиантами и природным изумрудом? Как будущий врач, Мирон хорошо знает анатомию человека. Как спортсмен, вполне может затянуть удавку на шее. А еще утопить женщину и перерезать ей вены. И со всеми тремя жертвами он был хорошо знаком. И на даче Кононова, скорее всего, бывал. Да и вообще, почему бы это именно ему не быть тем самым таинственным любовником Вероники?

Борисов ждал Алексея в коридоре. По крайней мере, дверь он открыл сразу после того, как Зубов нажал на кнопку звонка. Вид у него был взволнованный.

– Бронислав Петрович, звоните вашему брату.

– Светику? В два часа ночи?

– Да. Наплевать на то, что ваш брат не выспится. Звоните. Мне нужно знать, дома ли его старший сын. И если да, то когда он пришел.

Глава одиннадцатая

Мирона Борисова дома не оказалось. Ничего не понимающий спросонья Святослав Петрович не мог вразумительно сказать, почему его сын не ночует дома и где его можно найти. Дозвониться Мирону не удавалось, потому что телефон абонента упорно был вне действия сети.

– Славка, я не понимаю, зачем тебе Мироша, – растерянно произнес Святослав Петрович. – Он сегодня пошел куда-то с друзьями. Кажется, в какой-то клуб. Мы не ограничиваем его свободу и с того момента, как ему исполнилось восемнадцать, разрешаем ночевать вне дома. Ну ты же понимаешь. Компании, друзья, девушки.

– Я понимаю, – согласился его старший брат. – Светик, я тебя очень прошу, постарайся найти Мирона. Это очень важно. У меня Мира пропала.

– И ты думаешь, что Мирон в курсе, где она может быть? – удивился Святослав Петрович. – Славка, с Агашей она, конечно, близка, и я очень ей благодарен, потому что без Миркиного облагораживающего влияния наша дочь вообще была бы невыносима, но Мирон…

– Светик, пожалуйста, сделай так, как я прошу. Это очень важно.

– Ладно. – Святослав Петрович совсем растерялся. – Я сейчас попробую обзвонить его самых близких друзей. Телефоны у Маши, разумеется, есть. Только для этого мне придется ее разбудить.

– Разбуди.

– Господи, да что случилось-то? – Младший брат Велимириного отца, кажется, начал понимать всю серьезность ситуации.

– Я не знаю, что случилось, но Мирка пропала сразу после того, как узнала, что у твоего сына есть тайны, и решила с ними разобраться.

– Тайны? У Мирона? Разобраться? Славка, ты вообще понимаешь, что несешь? Это какая-то ахинея.

– Ахинея или нет, мы потом узнаем, а пока моя дочь пропала, – проскрежетал Бронислав Петрович. – Если бы речь шла о твоей дочери, тебе бы было до политесов?

– Об Агаше? Господи, а Агаша-то тут при чем?

– Да ни при чем тут Агаша! – не в силах сдержаться, заорал Борисов-старший. – Ищи Мирона и перезвони мне.

Однако до утра найти парня так и не удалось. Друзья Мирона по институту мирно спали дома и не знали, где он. А у товарищей по спортивной секции не отвечали телефоны.

– Я, пожалуй, на дачу вернусь, – сказал Зубову Бронислав Петрович. Он словно враз постарел и, казалось, даже стал ниже ростом. – Там мама и Оля с ума сходят. Да и вообще, вдруг Мира там появится. Если произошло что-то, что ее расстроило, то она точно приедет в Репино. Она всегда так поступает. Там ее убежище. С детства так повелось. Им дед, то есть мой отец, когда они с Олегом и Иринкой были совсем маленькие, сделал шалаш по дороге к заливу, прямо под соснами, и они там прятались и играли. А потом, когда уже подросли, любили забираться на заброшенную дачу Ридингера. Оля переживала всегда, там же рушилось все на глазах, а Мирку туда тянуло со страшной силой.

Зубов слушал вполуха, потому что его не интересовали какие-то там ветхие руины. Куда она отправилась, высадив его из дома? Где они с Мироном могли встретиться? Куда поехать? Почему она не сообщила о каких-то своих догадках ему, Зубову? Впрочем, последнее было как раз понятно. Не хотела, чтобы ее дражайшая семья оказалась опять в эпицентре подозрений. Решила, что все выяснит сама, а уже потом… Кстати, что потом? Сообщит в полицию? Поможет скрыть следы преступления? Отправится по следу украденных ценностей, чтобы помочь их получше спрятать? Фу ты, что за чушь в голову лезет.

– Поезжайте, – решительно сказал Зубов Бориславу Петровичу. – Я с самого утра на работе попробую пробить телефон этого вашего Мирона по своим каналам. И если Мира вдруг объявится, сразу звоните.

– Разумеется, вы… ты тоже.

До самого утра Алексей так и не смог заснуть. Что успело случиться с Велимирой, если она попала в руки к убийце? Проклятое воображение рисовало воистину страшные картины. Ни с Самойловым, ни с Волковым преступник не церемонился, да и погибли они практически сразу. Держать их взаперти ему не требовалось. Так почему он, Зубов, надеется, что в этот раз негодяй поступит иначе? С момента, как Мира высадила Алексея у парадной, прошло уже десять часов. Срок вполне достаточный для того, чтобы избавиться от угрозы, которую она представляла, раз и навсегда.

От одной только мысли, что он потерял ее так же, как и Анну, у него сводило все тело и обручем боли сжимало голову.

– Соберись ты. Слабак! Тряпка, – сквозь зубы приказывал себе Зубов в сотый, наверное, раз, остановившись напротив мутного окна, выходящего в двор-колодец. Всю ночь он метался по квартире загнанным зверем, то и дело замирая перед кухонным окном, словно за ним можно увидеть проблеск надежды на сером, темном, осеннем, ночном небе. – Она жива! И даже не смей думать иначе.

Выныривая из-под толщи отчаяния, он пытался включить логику, без которой для любого сыщика труба дело. Логика нашептывала ему, что преступник не может убить Миру, пока не выпытает у нее, что известно ему, Зубову. То, что он не жених, а сотрудник Следственного комитета, давно было ясно уже всем. Секрет Полишинеля. Вот как это называлось.

Он активно принимал участие в следствии и успел попасться на глаза всем чадам и домочадцам этого семейства, а также их друзьям и знакомым. Они с Мирой в последнее время встречались почти каждый день, а значит, по мнению преступника, она могла делиться с ним очень многим, что могло бы вывести на след преступника. Она-то делилась, только вот он никак не мог сделать из всего сказанного правильные выводы. Глупец! Ничтожество!

В восемь утра Зубов был уже на работе, где, как ни странно, обнаружил восседающим за своим столом Костю Мазаева.

– Ты чего в такую рань? – спросил он, испытывая невыразимое облегчение оттого, что больше не один.

– А вы? – вопросом на вопрос ответил Костя. – Мне бы надо одну версию проверить.

У этого парня опять появились новые версии.

– А у меня Велимира пропала. Уехала вчера вечером и исчезла. Телефон выключен. Родители волнуются.

Родители волнуются. Можно подумать, он сам не волнуется. Хотя нет. Это называется иначе. Он с ума сходит от беспокойства и тревоги.

– Борисова? – деловито уточнил Костя.

Как будто могла быть вторая Велимира, по поводу которой майор Зубов терял покой, сон и вообще разум.

– Да.

– Я не понял, вы что, поссорились?

– Да не ссорились мы! – заорал Зубов, все нервы которого были на таком пределе, что говорить спокойно он не мог. Хотя чего орать? Мазаев ни в чем не виноват. – Мы были вечером у Олега Камаева, и тот рассказал нам об очень странном поведении Мирона Борисова. Понимаешь, похоже, что парень годится в подозреваемые. И вот мы вышли от Камаева, Мира привезла меня домой и уехала под предлогом, что ей надо побыть одной и в чем-то разобраться. А я, дубина стоеросовая, ее отпустил. Хотя прекрасно видел, что она расстроена.

– Погодите. Не надо посыпать голову пеплом, это не конструктивно, – остановил его причитания Мазаев. – Объясните толком. Зачем вы ездили к Камаеву?

Зубов объяснил. И про долги, в которые залез Мирон, тоже. И про карате, которым занимался парень. Или джиу-джитсу? А, нет, тхэквондо. Хотя какая сейчас разница.

– Костя, ты можешь раздобыть пеленг его сотового телефона? Надо понять, где эта малолетняя скотина может быть.

– Алексей, подождите, пожалуйста. Я вам должен кое-что рассказать.

– Не сейчас, Костя. Я должен не сидеть сиднем, а искать Миру. Потом расскажешь, а если тебе так не терпится, то поведай о своих открытиях Никодимову.

– Алексей! Сядьте и выслушайте меня! – В голосе Мазаева появились повелительные нотки. С такими, видимо, его отец-профессор обращался к своим подчиненным и студентам. Почему-то сразу невольно хотелось вытянуться во фрунт и прищелкнуть каблуками. – Понимаете, мне все это время не давала покоя одна мысль. Я все думал: почему труп Волкова оставили у ограды университета? Почему его вообще убили именно в этом месте?

– Потому что Велимира там училась. Мы же это обсуждали.

Никакой университет сейчас не интересовал Зубова. Совсем.

– Да нет же, – терпеливо продолжал Костя. – Мы действительно с вами это обсуждали. Попытка бросить тень на Борисову вторична, она не имеет никакого отношения к цели убийства. И к способу тоже. Убийце требовалось задушить Самойлова там, где это было безопасно, понимаете? Сделать это у того на квартире он не мог. Скорее всего, Самойлов его бы в свою комнату просто не пустил. Мы же помним, что он был человек крайне осторожный, хоть и беспробудный пьяница. Да и квартира коммунальная. Соседи могли услышать. И, кстати, услышали. Помните, вы сказали, что мне надо проверить соседских детей? Мол, вдруг Самойлов с ними дружил.

– Да, и что?

– А то, что я вчера вечером наведался в ту коммуналку и выяснил, что Борис Аркадьевич крайне привечал соседского мальчугана Славку, девяти лет от роду. И в ту ночь, когда убили Самойлова, этот самый Славка вставал ночью в туалет, и когда он был там, то не запер дверь. У них в сортире замок заедает, и пацан испугался, что застрянет и придется перебудить весь дом. В общем, он видел, как в квартиру вошел какой-то человек, ключом открыл дверь комнаты Самойлова и скрылся внутри.

Зубов подался вперед.

– Какой человек? Описать мальчишка может?

– Смутно. Ребенок. Он так описывает, что подойдет к кому угодно. Молодой дяденька. Высокий и накачанный. Все.

– Похоже на Мирона Борисова.

– Да не делайте вы скоропалительных выводов, Алексей. Давайте вернемся к месту убийства. Итак, это не могла быть коммуналка. К себе домой он тоже вряд ли мог Самойлова пригласить, тот бы не принял приглашение, так что оставалось только одно – убить того на улице. Но сделать это можно лишь в совершенно безопасном месте. Куда не выходят окна соседних домов. Школа и университет не в счет – там ночью никого нет.

– В университете есть охранник. – Зубов слушал с внезапно проснувшимся интересом, потому что в Костиных словах был смысл.

И почему он сам об этом никогда не думал? О том, что территория университета как место первого убийства выбрана не просто так.

– Ночной охранник там делает вечерний и утренний обход, а все остальное время дрыхнет в своей каморке. В том-то и дело. Но знать это могут далеко не все.

– Ну-ка… – Зубов даже вперед подался. Костины слова смогли разогнать туман глухой тоски, в которой он пребывал, и вызвать живой интерес. – К чему это ты клонишь? Рассказывай.

– В общем, я решил, что не буду бросать отработку сотрудников университета, которые могли либо иметь отношение к убийству, либо знать убийцу. Я исходил из того, что быть в курсе распорядка обходов и рассчитать все так, чтобы выбрать идеальное время для убийства именно в этом месте, могут только сотрудники. Я отрабатывал их связи и знакомства, но потихоньку. Во-первых, чтобы не привлекать внимание и не спугнуть убийцу. А во-вторых, времени особо не было. Никодимов другими заданиями закидывал так щедро, что не разгуляешься.

– Костя, – простонал Зубов. – Выкладывай уже. Времени совсем не осталось.

– Так я и выкладываю. В общем, сначала я отработал Илью Матросова, третьего охранника, потому что он идеально подходил. Преступление вообще случилось не в его смену, а после того, как он с работы ушел. Да и он бывший военный. Сам он, как и его друзья, приемами владеют. Но там все чисто оказалось. Потом наступила очередь Витька, того самого, который утром на смену заступил, но и у того все прозрачно. И только потом руки дошли до Базыкина. Того самого Ивана Федоровича, который труп нашел и нас вызвал.

– Так его вроде сразу отработали, – не понял Зубов. – Дед как дед. Подрабатывает на пенсии. Характеризуется сугубо положительно. Внуков любит. Жены побаивается.

– Ага. Внуков у него двое. Шестилетняя Манька и пятилетний Ванька. В честь деда назвали.

– Константин!

– Внуки у него от старшей дочери. Я выяснил. Ей тридцать шесть лет, она довольно поздно замуж вышла и родила. Ну по нашим меркам, конечно.

Зубов застонал. Частные тонкости семьи Базыкиных его совершенно не интересовали. А в это время где-то, возможно, мучат Велимиру.

– И кроме этой дочери, у Ивана Федоровича еще есть сын двадцати шести лет. Тоже весьма положительный, как и вся остальная семья. Работает менеджером по продажам в строительной компании. Вот только знаете, с кем он учился в одной школе? Не в одном классе, а в параллельном, но все же.

– Ну говори, говори.

– С Ириной Введенской и Олегом Камаевым.

Зубов с размаху плюхнулся на стул, рядом с которым стоял, чуть не промазав мимо. Вот бы позору было, если бы он упал на пол.

– Да ты что?!

– Ага. – Костя широко улыбался. – Я так рано приехал, чтобы позвонить этому самому Вите Базыкину и подъехать к нему. Отчего-то мне кажется, что он недавно виделся с кем-то из своих однокашников и разговор заходил о месте работы его отца.

Зубов чувствовал себя так, словно туман, окружавший его последние несколько недель, рассеивался быстро-быстро, снимая пелену, надежно укрывавшую все вокруг от назойливого взора. Густая и непроглядная завеса, скрывающая мир, на глазах таяла, растворяясь в голубой бездне, оставляя после себя лишь слабый след в виде блеска росы.

В голове всплыло название старого приключенческого фильма, который Зубов, будучи подростком, любил смотреть по телевизору снова и снова. «Когда расходится туман»[4] – вот как он назывался. Известно же, что туман – не что иное, как скопление мельчайших капелек воды, парящих в воздухе. Как только солнечные лучи добираются до них, начинается волшебное превращение. Костя со своим въедливым характером и вниманием к деталям как раз и оказался таким вот солнечным лучом.

Все, что до этого туман надежно скрывал, теперь было видно отчетливо, ярко, выпукло, складывалось в единую картину. И оставалось только скрипеть зубами, что все эти отдельные части пазла не складывались так долго. Как? Как он мог быть таким слепым?

Олег Камаев! Племянник Савелия Игнатьевича, хорошо знакомый с дальним родственником Бориком. Он же даже не скрывал, что был у Волкова одновременно с Самойловым, а значит, наверняка мог слышать, как мужчины обсуждали продажу бриллиантов, а также спорили из-за Малевича. Возможно, Волков предлагал выставить на продажу картину Григорьева, а Самойлов отказывался.

Скорее всего, именно тогда ему пришла в голову мысль избавиться от алкоголика, чтобы прибрать к рукам хранимые у него ценности. И мизансцена убийства вырисовалась быстро, ведь у его бывшего школьного приятеля отец работал охранником в университете промышленных технологий и дизайна, два раза за смену обходя вверенную территорию, на которой ночью никого не было.

Скорее всего, он знал то место, потому что в этом университете училась Велимира, а Олег ухаживал за ней, мечтая, чтобы девушка вышла за него замуж. А она отказалась, да еще заявила, что они совершенно разные люди. Не оценила по достоинству, а может, зная живой характер Миры, еще и посмеялась. Вот тебе и повод отомстить.

Олега Камаева Мира и Агафья встретили в кафе накануне того дня, когда девушка сняла дреды. То, что на день рождения бабушки она заявилась в своем обычном обличье, наверняка чуть не сбило его планы, но ему все равно позарез нужно вернуться на место убийства Волкова, чтобы забрать спрятанные на даче ценности, ведь стало известно, что Кононов возвращается из Китая. Откуда известно? Как Камаев вообще заполучил ключи от дачи? Что ж, на эти вопросы нетрудно получить ответ.

– Костя, ты гений, – серьезно проговорил Зубов и быстро озвучил молодому коллеге все мысли, распирающие его голову. – Ты можешь не только быстро узнать, встречался ли сын Базыкина с Камаевым, но и выяснить у Вероники Кононовой, не с Олегом ли она так страстно обжималась на даче, пока ее муж ездил в командировки?

– Сделаю, – кивнул Костя. – А как он заманил Самойлова к университету? Да еще ночью.

Зубов немного подумал.

– Виски, – наконец сказал он. – Он сам проболтался нам с Мирой, что дядюшка с барского плеча подарил ему две бутылки, а вот Борику отказал. Понимал, что давать алкоголику дорогой виски бессмысленно. Скорее всего, Олег позвонил Самойлову и предложил поделиться. Отдать одну подаренную бутылку. Или распить ее вместе. У того разум отключался, когда речь шла об алкоголе. Две бутылки, понимаешь? Одну я видел у него дома, практически полную. А вторая осталась на месте убийства, у Самойлова, который пил из нее, запрокинув голову, когда ему накинули удавку на шею.

– Годится, – кивнул Костя. – А Волкова он зачем убил?

– Думаю, что дядюшка был в курсе наклонностей своего младшего племянника. Татьяна Игнатьевна говорила, что он был слишком строг к Олегу, хотя Игоря в детстве любил. Видимо, понимал, что мальчонка вырос без руля и ветрил. Узнай Савелий Игнатьевич о странной смерти Борика, да еще о найденной рядом бутылке «Макаллана», быстро бы все понял. Вот Олег и заманил его под каким-то предлогом к Кононову на дачу, убил и оставил там тело и ценности, будучи уверенным, что там почти месяц никто не появится. Клим в отъезде, а Веронику он полностью подчинил себе.

– Хорошо. А Введенская? Или вы думаете, что она обо всем догадалась?

Зубов закрыл глаза и представил себе квартиру, в которой был накануне вечером, и свои мысли по поводу того, на какие средства одинокий молодой человек мог купить, отремонтировать и обставить все на подобном уровне. На смену пришла другая картинка. Сидящая за накрытым столом в Репино Ирина Введенская, с прищуром, зло бросающая Камаеву-младшему: «Или из-за того, что тебе повезло в жизни больше, чем мне, ты чувствуешь себя заговоренным от неприятностей? Так это временно, я тебя уверяю».

Почему она так сказала? В чем Олегу Камаеву повезло? Да еще в сравнении с ней, с Ириной? Ответ был настолько очевиден, что Зубов даже зажмурился.

– Камаев тоже торгует наркотиками, – заявил он Мазаеву. – Более того, думаю, что и Введенскую в это втянул тоже он. Она же была в него влюблена, делала все, что он скажет. И когда попала на крупную сумму и искала выход, он наверняка отказался ей помочь. И знаешь что? Теперь он пытается втянуть в эту мерзость еще и Мирона.

– С чего вы взяли?

– С того, что он одолжил парню крупную сумму на учебу, втайне от родителей, заметь. Так что когда попросит вернуть, да еще и с процентами, у Мирона выхода не будет. А это расширение рынка сбыта. Новый вуз, новая спортивная секция. Вот ведь сволочь. И еще ботинки…

– Что ботинки? – снова не понял Костя.

– Он сказал нам, что с утра резался в компьютерную игру и вообще не выходил из дома. Но с ботинок, стоящих в прихожей, натекла целая лужа. Он выходил, причем утром, потому что ближе к обеду дождь кончился. Ладно, это все потом. Сейчас нужно выручать Миру.

– Пойдем к Никодимову?

Зубов покачал головой.

– Некогда. Пока это все наши подозрения, которые еще надо проверить. Ты выясни то, что я просил. У сына охранника и у Вероники Кононовой. Позвонишь, я на телефоне.

– А вы куда?

Но Зубов не ответил, достал из сейфа кобуру с пистолетом, выскочил из кабинета. Для начала нужно вернуться к Камаеву домой. Вдруг он там, и Велимира тоже. Если, конечно, высадив Зубова у дома, она отправилась именно к Камаеву. Но почему? Он понятия не имел. Или она все-таки поехала к Мирону, а уже тот рассказал о делишках Олега?

Он был примерно на середине пути, когда у него зазвонил телефон.

«Велимира Борисова» – светилось на экране. Он так и не переименовал ее контакт во что-то менее безликое, более подходящее к его истинному отношению к ней. Ну ничего. Как только он ее найдет, так сразу и переименует.

– Мира, я слушаю! – закричал он, схватив трубку. – Ты где?

– Я в Репино, – услышал он ставший родным голос и облегченно вздохнул. Господи, жива. – Леша, ты можешь приехать?

– Конечно. К тебе домой? Ты приехала к родителям?

В голове мелькнула мысль, что очередные его выкладки опять оказались бредом. Он выдает желаемое за действительное. Ну нельзя же, в самом деле, подозревать одного фигуранта этого дела за другим.

– Нет, я не у родителей. Меня привез сюда Мирон и держит в каком-то доме. Он хочет, чтобы ты приехал, Леша.

– В каком доме? Мира! Где ты?

– Я не знаю. Какой-то заброшенный дом.

– Так как же я приеду? Куда?

Так все-таки Мирон Борисов. Милый мальчик, продолжающий традицию деда. Спортсмен и чемпион.

– Он скинет геолокацию.

– Мира, дай ему трубку.

– Нет, он не будет с тобой говорить. Лови геолокацию и приезжай. Леша, он говорит, чтобы ты приезжал один.

Зубов заскрипел зубами.

– Конечно, я буду один. Мира, с тобой все в порядке?

– Да, только приезжай быстрее.

Разговор оборвался, но телефон тут же пискнул снова. Пришла геолокация. Это была платформа в Репино. И еще одно сообщение: «Когда приедешь на платформу, жди нового сообщения. Я должен быть уверен, что ты один».

Зубов развернулся и помчался в другую сторону. Ему нужно срочно попасть на Финляндский вокзал. Он уже садился в электричку, когда позвонил следователь Никодимов. Но Зубов скинул звонок. Сейчас ему не до Никодимова. Он должен срочно разобраться с похитителем Миры сам.

* * *

Он успел на электричку, уходящую в девять сорок утра, и спустя сорок пять минут стоял на платформе в Репино, оглядываясь по сторонам и прикидывая, что делать, если очередное сообщение с геолокацией не поступит. Ладно, будем разбираться с неприятностями по мере их наступления.

Достав из кармана телефон, Зубов отбил сообщение на номер Велимиры: «Я на платформе. Один». Спустя мгновение его мобильник звякнул, принеся ответ: новая точка на карте, а именно берег Финского залива, а вовсе не какое-то здание, жилое или заброшенное. И что это может значить?

Скорее всего, Мирон хотел убедиться, что Зубов приехал действительно один, а где это проще сделать, чем не на хорошо просматриваемом побережье. Скорее всего, искомый дом, в котором он держит Миру, находится неподалеку. Что ж, пока двинемся по указанному адресу.

Идти предстояло минут пятнадцать. На ходу Зубов разглядывал карту. Да, пожалуй, он прав. Назначенное ему место представляло собой пляж, наверняка пустынный в это время года. Домов поблизости не имелось. Да, в этой точке он будет виден как на ладони.

Алексей ускорил шаг. Найти Миру нужно как можно быстрее. Что делать дальше, он пока не знал. Победить чемпиона Санкт-Петербурга по тхэквондо в рукопашной схватке? Пожалуй, шансов на это у Зубова совсем немного. Он прижал руку к туловищу, почувствовав под мышкой привычную тяжесть кобуры с пистолетом. Если он им воспользуется, отписываться придется долго. Вообще-то, оружие должно храниться в сейфе и использоваться по особым случаям. Впрочем, кто будет спорить с тем, что сегодняшний случай особый? Если только начальство, но на его мнение Зубову сейчас уж точно плевать.

Он преодолел примерно половину пути, когда ему позвонил Бронислав Борисов.

– Ну что, есть новости? – спросил он измученным от переживаний голосом. – Вы… говори, Алеша. Я вышел на улицу, чтобы не волновать жену и мать. Они совершенно расклеились, а я их успокаиваю. Кто-то же должен держать себя в руках.

– Новостей нет, – фальшивым голосом сообщил Зубов, вовсе не собираясь рассказывать, что находится неподалеку от борисовского дома.

Сначала дело, а потом уже сантименты. Бронислав Петрович сейчас ничем не поможет ни ему, ни дочери. Вот и пусть сидит рядом с женщинами. Там от него больше проку.

– Звонил Светик. Мой брат. Мирон вернулся домой. Был с друзьями по спортивной секции на какой-то базе отдыха. Забыл зарядку, поэтому телефон сел, а он не смог его зарядить. Он не видел Миру со дня рождения моей мамы. И вчера вечером она ему не звонила.

Вот так номер. Конечно, Мирон мог и соврать про то, что Мира не выходила с ним на связь, но факт оставался фактом. Сейчас мальчишка находился дома, в Питере, а вовсе не на пляже в Репино, чтобы убедиться в том, что майор Зубов прибыл туда один. Что это значит? То, что скинутая геолокация – это обманка? Попытка выманить Зубова из города, подальше от того настоящего места, где прячут Миру, или на берегу Финского залива его ждет кто-то другой?

– Алеша, ты ведь сообщишь мне сразу, как что-то узнаешь? Самое тяжелое – быть в неведении. Ты ведь понимаешь.

Голос сорвался, и в ухо ударили гудки. Алеша… Бронислав Петрович впервые обращался к Зубову так, как звала его Мира. А до этого мама и… Анна. Воспоминание об Анне мелькнуло и пропало, не принося боли, вытесненное совершенно другой мыслью, ожегшей, как удар плетью. От этого удара Зубов даже остановился.

Алеша… Да, с самого первого дня Мира звала его именно так. Но когда она позвонила сегодня утром, чтобы вызвать сюда, в Репино, то называла совсем иначе. «Леша, ты можешь приехать?» – спросила она. И что из этого следует? Только одно. Звонила ему не Велимира, а преступник, использовавший искусственный интеллект, чтобы разговаривать ее голосом.

И он, дурак, сразу этого не понял, прямиком отправившись в расставленную ему ловушку. Пустынное место на пляже… Его вызвали туда, чтобы напасть и ликвидировать, а вовсе не для того, чтобы убедиться, что он приехал один. Никто не собирается отводить его к Велимире. Он в курсе всего того, до чего догадалась она. Или преступник думает, что в курсе. И ему нужно успеть от него избавиться до того, как он поделится своим знанием с коллегами.

Его Велимира никогда не согласилась бы в этом участвовать. Или, разговаривая с ним, дала бы какой-нибудь знак. И поэтому негодяй подделал ее голос, как до этого голоса Савелия Волкова и Ирины Введенской. Следующий вывод, который следовал из сказанного, был неутешительным. Если Велимира ему больше не нужна, значит, скорее всего, она уже мертва.

Зубов еле удержался, чтобы не застонать. Нет, ему нельзя так думать. Он должен мыслить ясно и четко, а для этого нужно верить, что девушка жива и ждет, пока он ее освободит. Но где она его ждет? Не на пляже. Это совершенно ясно. Значит, на пляж он не пойдет. Он должен вычислить это место и отправиться туда, пока убийца подстерегает его на пляже. Сколько у него времени? Зубов глянул на часы.

В указанной точке, судя по навигатору, он должен оказаться через восемь минут. Еще минуты две преступник не будет волноваться, считая, что он просто замешкался. Итого десять. Дальше он потратит пару минут, чтобы отправить сообщение и дождаться ответа. А потом? Что он будет делать потом? Если исходить из того, что Велимира жива, то он бросится туда, где ее держит, чтобы еще раз использовать в качестве приманки.

Да, для преступника живая девушка – гарантия того, что майор Зубов будет плясать под его дудку. Прячет он ее неподалеку, это тоже ясно. Значит, накинем еще четыре минуты на то, чтобы негодяй добрался до места. Итак, у Зубова двенадцать минут, чтобы его опередить. И половина минуты уже прошла.

Где ее искать? Зубов внезапно почувствовал, что покрывается холодным потом оттого, что драгоценное время утекает сквозь пальцы, как пляжный песок. Так, спокойно. Когда он вчера разговаривал с отцом Миры, тот сказал что-то важное. Да, Зубов тогда отмахнулся от этой информации как от второстепенной, а сейчас вспомнил.

Велимира, дочь Самойлова Ирина и Олег Камаев – ровесники. Сейчас всем троим по двадцать шесть лет. Точнее, Введенской было двадцать шесть, но сейчас это неважно. Когда они были маленькие, дед построил им шалаш по дороге к заливу, в котором они прятались и играли, а когда они стали старше, то полюбили забираться на какую-то заброшенную дачу. Да. Так. Дачу Ридингера.

Зубов, хоть и не был коренным петербуржцем, но про это здание слышал. Двухэтажный деревянный дом с мезонинами, построенный на рубеже девятнадцатого-двадцатого веков, представлял собой один из немногих сохранившихся примеров дореволюционной дачной застройки Репино, в те годы носившего имя Куоккала.

История дома началась в конце XIX века, когда генерал-майор Николай Ридингер, сын героя Отечественной войны Александра Ридингера, купил в Куоккале крупный участок земли, застроив его дачными домами. Один из них приобрел купец первой гильдии Иван Крючков, известный в Санкт-Петербурге производитель варенья, владевший оптовыми и розничными лавками на территории Апраксина двора.

Дачу после его смерти унаследовали дочери, продавшие ее в конце 1920-х. В 1930-х здесь размещался один из корпусов пансионата «Дачи Лотт», а впоследствии – один из корпусов санатория «Репино». Затем в нем были оборудованы квартиры для сотрудников санатория, но примерно с 2015 года сначала большая часть дома, а позже он весь целиком стояли заброшенными.

Видимо, именно тогда, одиннадцать лет назад, его и облюбовали трое подростков с дачи неподалеку. В 2019 году дом законсервировали и присвоили статус объекта культурного наследия, что не мешало ему благополучно разрушаться. Года два назад он, кажется, был продан и снова стал частным владением. За двадцать с небольшим миллионов рублей его купил какой-то крупный бизнесмен, строящий дороги и фитнес-клубы.

Новому владельцу выделили семь лет, чтобы провести восстановительные работы, стоимость которых должна была обойтись в три-четыре раза дороже самой покупки. И на данный момент работы там были, разумеется, не начаты. И неудивительно – статус объекта культурного наследия всегда несет для любого инвестора дополнительные сложности.

Обо всем этом Зубов думал уже на бегу, выстроив в навигаторе маршрут до здания и включив таймер. До нужной точки ему еще четыре минуты, если идти средним шагом. Бегом оставалось не больше минуты. Что ж, будем считать, что с пляжа убийца тоже не пойдет, а побежит. Все равно, минут семь у него, Зубова, в запасе. Вполне хватит, чтобы оглядеться и приготовиться.

Телефон, благоразумно переведенный в беззвучный режим, затрясся. Неужели убийца заволновался раньше? Звериная интуиция у него, что ли? Но нет, пришло сообщение от Кости Мазаева. Итак, незадолго до убийства Бориса Самойлова Олег Камаев встречался со своим одноклассником Витьком, среди прочего речь шла о синекуре, которую представляла работа охранника университета. И да, молодым любовником Вероники Кононовой, с которым она ездила на дачу под Петергоф, пользуясь командировками мужа, был именно Камаев-младший.

Впереди виднелся нужный Зубову дом. Вокруг было пустынно и тихо. Да, семь минут, может восемь, но он должен уложиться в шесть. Можно написать Мазаеву, чтобы прислал группу. Но если Камаев вернется сюда, то ребята все равно не успеют. А если решит бросить Велимиру и скрыться, то это и вовсе бессмысленно. Зубов решил, что не будет ничего писать Косте, и выключил телефон. Вдруг у Камаева есть возможность запеленговать его местонахождение? Кто их знает, этих айтишников, на что они способны.

Дача действительно была законсервирована, но скрытый вход с оторванными досками Зубов нашел довольно быстро. Его не могло не быть. Вряд ли Велимира зашла сюда добровольно, а затащить ее в окно довольно сложная задача даже для тренированного убийцы.

В доме было темно, тихо и пахло пылью. Зубов остановился, чтобы глаза привыкли к полумраку, прислушиваясь к звукам старого дома. Тот кряхтел и вздыхал, словно был живым существом, сокрушающимся по поводу своей тяжелой судьбы. Веранда зияла снятыми на хранение витражами, сохранившиеся печи горделиво приосанивались, показывая, что не имеют никакого отношения к царящей вокруг разрухе. Перегнившие перекрытия зияли чернотой, повсюду валялся мусор, доски и какие-то кирпичи.

Зубов быстро обходил дом, стараясь не шуметь и понимая, что времени остается все меньше. Велимиру он нашел в третьей по счету квартире. Той, что с башенкой. Девушка лежала на куче какого-то тряпья в той же одежде, что накануне, когда они расстались, и то ли спала, то ли была без сознания, но точно жива. Это Зубов увидел сразу, потому что грудь ее ритмично вздымалась.

Алексей подскочил ближе, легонько погладил по щеке.

– Мира.

Она что-то промычала во сне, скорее всего наркотическом, но не открыла глаза. Ладно, с этим можно разобраться позже. По расчетам Зубова, Камаев должен был очутиться здесь минуты через три. Конечно, можно встретить его направленным на дверь дулом пистолета, но рисковать Зубов не стал. В конце концов, мерзавец знает этот дом гораздо лучше его самого, а дать ему убежать нельзя.

С сожалением бросив взгляд на Велимиру, которую хотелось взять на руки и унести отсюда подальше, он бдительно проверил, не оставил ли следов на полу. Нет, все чисто. Алексей вышел из комнаты и укрылся в соседней за косяком двери, достал пистолет и снял его с предохранителя. Если ему только покажется, что Мире грозит опасность, он выстрелит на поражение. И пусть даже потом его судят.

Время растянулось и казалось застывшим. Что ж, Камаев сейчас пытается понять, почему Зубов не появился на пляже, и решает, что ему делать. Алексей был уверен, что он не бросит Велимиру тут. Обязательно вернется. Она слишком ценный трофей, к тому же много знает.

Все органы чувств у него были сейчас напряжены до предела, поэтому Алексей легко распознал едва слышный скрип песка под ботинками подходящего, нет, подкрадывающегося к дому человека. Он был уверен, что Зубов не в курсе про этот дом. Слишком маленькая вероятность, что за время их недолгого знакомства Велимира про него вспомнит. Она и не вспомнила. Если бы не мимоходом оброненная Брониславом Петровичем фраза, Зубова бы здесь сейчас не было. Он снова вздрогнул оттого, как много в жизни зависит от случайности.

Камаев не думал, что Алексей знает про этот дом, и все-таки был настороже, как опытный, узнавший вкус крови зверь. Зубов застыл, чтобы не выдать себя даже полувздохом. Ему было нужно, чтобы зверь попал в приготовленный для него капкан. Шаг. Еще шаг. Он не увидел, но почувствовал, что Камаев подошел к порогу той самой комнаты, где лежала Велимира. До стоящего в двух шагах, руку протяни и коснешься, Зубова донесся удушающий аромат его одеколона, и он в душе возблагодарил бога, что терпеть не мог парфюм и никогда им не пользовался. Главное – не закашляться.

Шаг. Еще шаг. Камаев был теперь внутри комнаты, но достаточно далеко от Велимиры. То что надо. Зубов совершил прыжок. С грохотом посыпались какие-то доски, которые он задел. Мгновение – и он уронил Камаева на пол, навалившись на него всем телом. Про пистолет, который он по-прежнему держал в руке, даже не вспомнил.

Алексей Зубов в свободное от работы время ходил в спортзал. Он делал это не ради внешности. Та не имеет значения, если тебя совершенно не интересуют отношения с женщинами. Редкие случайные связи не в счет. И нормативы, которые время от времени приходилось сдавать по работе, его тоже не интересовали. Их сдавали все, даже весящий сто двадцать килограммов Коля Зайцев из соседнего отдела. Сотрудников не хватает, так что на нормативы все давно смотрят сквозь пальцы.

Просто в свободное время Зубову было нечем себя занять и, чтобы не одуреть от сериалов и убить время в выходные, он иногда баловался на тренажерах, купив абонемент спортклуба неподалеку от дома. Нет, он не думал о рекордах, но был в хорошей физической форме. Достаточно хорошей, чтобы, будучи ослепленным яростью, справиться с убийцей, задушившим трех человек.

Камаев не ожидал нападения, но сдаваться просто так не собирался. Он попытался скинуть с себя Зубова, изворачивался и пинался, да еще и попытался укусить руку, прижимавшую его к полу. Но бороться даже с равным себе противником не то же самое, что накинуть удавку на двух пожилых людей и утопить в ванне влюбленную в тебя женщину. Нет, не то же самое.

В какой-то момент Алексей изловчился, отбросил пистолет, завел Камаеву руки за спину и защелкнул на них наручники. Поднялся, отплевываясь от попавшей с пола в рот трухи. Вытер прокушенную губу, с которой сочилась кровь. Камаев встал на карачки, пытаясь тоже подняться. Алексей пинком отправил его обратно на пол, поднял пистолет и показал его матерящемуся Олегу.

– Я тебя пристрелю, гнида, если еще раз дернешься.

– Не посмеешь. – Камаев криво улыбнулся. – Ты как тут оказался? Неужели Мирка про этот дом напела?

– Нет. Бронислав Петрович рассказал.

– А-а-а. Надо было и его пришить. И жену его. И старуху. И дом поджечь. Как же я их всех ненавижу.

– А за что ты их ненавидишь, Олег? – Зубов достал телефон, включил его и набрал номер Мазаева. – Костя? Я задержал Камаева. Да, при похищении им человека. Записывай адрес. Отправляйтесь сюда и еще скорую пришли. Тут Мира без сознания. Этот гад ей что-то вколол. Похоже, наркотики. Не удивлюсь, что из той же партии, что и у Введенской. Ага. Жду.

Камаев снова грязно выругался.

– Так за что ты их ненавидишь, Олег?

– За то, что у них с детства все было. Ах-ах, папаша – медицинское светило, мамаша – балерина Мариинского театра. С золотой ложкой во рту росли. Славик и Светик. Гниды первостатейные. Как и дети их. Мирочка-солнышко. Все ее любили с самого рождения. Не то что меня. Дядя Сава с нее пылинки сдувал, а сука-Нюточка, жена его, вообще боготворила. Игоря они еще хоть как-то терпели, а меня с детства ненавидели. Не могли простить, что мама меня больше всех любила.

Ух ты, оказывается, какие там застарелые детские комплексы. Зубов улыбнулся. Нехорошо улыбнулся. Недобро. Не сулила его улыбка Камаеву ничего хорошего.

– Ты хотел на Мире жениться, чтобы им всем отомстить?

– Понимаешь, – кивнул Камаев. – Я бы на ней женился, а потом измывался бы всласть. Подчинил бы себе. Показывал бы свое превосходство над всей их гнилой семьей. И дядя Сава хотел, чтобы я на ней женился. Обещал даже квартиру нам купить. А она только посмеялась надо мной. Сказала: то, что мы вместе выросли, ничего не значит и мы совершенно разные люди. Принцесса.

К этому слову еще прилагался эпитет. Очень грязный. Зубов со скучающим лицом встал, подошел к Камаеву, поднял его, как куль с тряпьем, посадил, прислонив спиной к стене, а потом сделал то, что давно мечтал, думая о встрече с убийцей, – с размаху впечатал кулак прямо в центр этого красивого лица со следами порока. Камаев повалился на пол, завизжав в голос.

– Лежачего бьешь. Не имеешь права.

– Да по хрен мне. И на мои права, и на твои, – сообщил ему Зубов. – Я бы тебя вообще с удовольствием убил, но предпочитаю, чтобы тебя на зоне оприходовали. Там таких наглых красавчиков, работников мышки и клавиатуры, очень любят. Ты там про подчинение много узнаешь. Давай рассказывай. Времени у нас много. Пока еще ребята приедут. Как раз успеешь.

Он снова покосился на лежащую в углу Миру. Та ровно дышала во сне. Вот и славно. С остальным врачи разберутся.

– Про что рассказывать?

– Про убийства. Ну и про то, где картина Григорьева и камешки. Два бриллианта, весом в десять и сорок шесть карат, а также крупный природный изумруд. Куда ты их дел, когда с дачи Кононова вывез, явившись туда под видом Велимиры и оставив ее шарф, который на даче спер?

– С шарфом красиво получилось, – ухмыльнулся Камаев. – Я ж приготовился. Парик с дредами купил, чтобы все на нее подумали. Приехал бабку поздравлять, а дреды-то она, оказывается, сняла. Пай-девочка не хотела мамушку и бабушку расстраивать внешним видом. Но мне уже прикид некогда менять. Я решил, что никто такие мелочи не заметит. Я ж не знал, что ты – мент, думал, просто трахатель очередной. Жениться бы я вам все равно не дал, конечно, но это я на потом оставил. Ника позвонила, что супружник ее возвращается, а я-то знал, что у него на даче труп дяди Савы и камешки с картиной припрятаны. Ну, я взял у Мирки машину и рванул. Ключи-то давно сделал. Она мне как-то давала машину, я и изготовил дубликат на всякий случай. Думал угнать ее тачку и в озере утопить. Чтобы знала. А то BMW у нее. Цаца поганая. А тут еще лучше получилось. Если б не ты, ее бы арестовали.

– Про убийства рассказывай.

Все оказалось еще банальнее и проще, чем Зубов предполагал. Про то, что отец выставил на продажу драгоценные камни, Камаеву рассказала Ирина. У нее как раз начались неприятности с поставщиками наркотиков. И, помимо отца, она бросилась за помощью к Камаеву, в которого была влюблена, а он не рвал с ней отношения, чтобы держать на коротком поводке.

Разумеется, любить он ее не любил, но периодически спал с ней и даже оставался ночевать. Именно Камаев втянул Ирину в торговлю наркотиками. Сам он занимался этим давно и на заработанные деньги купил и шикарно обставил квартиру, говоря семье, что получает хорошую зарплату как айтишник. На самом деле разовые заказы не давали бы ему возможности сводить концы с концами, но никто этого не понимал.

Самойловские драгоценности Олегу не были нужны. Денег ему хватало, но Ирина, которой он отказался помогать, честно рассказала отцу, зачем ей нужны полмиллиарда рублей, и проболталась о том, что Камаев занимается наркотиками. Тот рассказал обо всем Волкову, и дядя Сава позвал племянника к себе на серьезный разговор. Это и была та самая последняя встреча, о которой Камаев рассказал следствию, умолчав лишь о том, что послужило для нее поводом.

На ней присутствовал и Самойлов. Он сказал, что погасит долги дочери, но Камаев должен оставить ее в покое. Волков же решительно приказал племяннику прекратить свою преступную деятельность, иначе он сообщит в правоохранительные органы. Олег решил, что от обоих стариков нужно избавляться.

Убить Самойлова оказалось нетрудно. Олег сказал ему, что даст часть денег для Ирины и под этим предлогом назначил встречу в нелюдном месте, вручив бутылку «Макаллана», к которой пьянчужка сразу же и припал. Камаев распрощался с ним, а потом напал из-за забора. Пьяный Самойлов не ожидал этого, да и сопротивляться не мог.

Из-за патологической жадности Камаев не мог оставить у Самойлова в коммуналке бриллианты. Да и не хотел, чтоб они достались Ирине. Поэтому, вытащив у дяди Борика из кармана ключи, под утро он проник в коммуналку, где попался на глаза соседскому мальчишке, но не знал об этом. Найти алмазы и висящую на стене картину оказалось нетрудно.

Камаев рассчитывал, что на идентификацию жертвы без документов уйдет несколько дней. Впрочем, для Савелия Волкова это уже ничего не меняло. Позвонив дяде Саве по телефону, Камаев сказал ему, что Ирина пыталась покончить с собой на даче Кононовых и ее нужно срочно забрать оттуда, пока не случилось беды.

– Борик мертвецки пьян, его невозможно транспортировать, а меня она не послушает, – сказал он Савелию Игнатьевичу, и тот, разумеется, согласился поехать с ним.

Ирина Введенская быстро поняла, кто убил ее отца, и снова заявилась к Камаеву, чтобы шантажом получить у него деньги. Она угрожала выдать возлюбленного, если он откажется ей помочь. Да и за светившую ей решетку не хотела отправляться в одиночестве. Или всему виной оказалась ревность? Ирина узнала от своей подруги Вероники, что та встречается с Олегом, и пригрозила, что расскажет об их связи Климу Кононову.

Камаеву не оставалось ничего другого, как утопить ее в ванне, а затем инсценировать самоубийство, используя искусственный интеллект для создания голосовой предсмертной записки. Когда рассказ дошел до этого места, приехали зубовские коллеги и скорая. Впрочем, все остальное было понятно и так.

– Последний вопрос, – сказал Зубов, наблюдая, как Миру аккуратно кладут на носилки. – Как Мира поняла, что это ты?

– Так она в ванной парик с дредами нашла, – усмехнулся Камаев. – Я его там в ящик кинул и забыл, а она полезла туда зачем-то, нашла и сперла. Я-то сразу не понял, зачем она у тебя сумку попросила, а это чтобы парик спрятать. Она хотела к матери моей поехать, чтобы предупредить. Жалела ее. А я хватился, что парика нет, позвонил ей, узнал, что она к матери моей двинула, ну и перехватил в подъезде. По голове дал, а потом уже в машине инъекцию сделал, чтобы она вырубилась, но сразу не сдохла. Мне надо было понять, куда ты девался и рассказала ли она тебе про парик. Я ее сюда привез, пока она в отключке была, а как в себя пришла, стал про тебя выспрашивать. А она молчит. Чистый партизан. Смешно даже. Я ее снова уколол, чтобы не рыпалась. Думал, за пару дней из нее наркоманку сделаю, то-то мамочке с папочкой и бабуле – суке старой радости будет. А сам тебя стал выманивать. Это нехитрым делом оказалось. Голос-то ее у меня был, вот я его и наложил на свой. Ты и не понял, что не с ней разговариваешь.

– Да в том-то и дело, что понял, – вздохнул Зубов, размахнулся и снова впечатал кулак в ненавистную рожу Камаева.

– Алексей! – заорал Никодимов.

– Можете служебку писать, – сообщил Зубов, развернулся и вышел на улицу, чтобы сесть в машину скорой вместе с Велимирой.

Эпилог

Ноябрь в этом году выдался еще и бесснежным. На газонах зеленела трава, даже ночью отметка термометра не опускалась ниже нуля, а днем и вовсе было почти тепло. По такому случаю решили в последний раз в этом году разжечь мангал и пожарить шашлыки.

Зубов вызвался помогать, но Ольга Андреевна замахала руками:

– Да что ты, для Славика это практически священнодейство. Он сам, никого не подпустит.

– Тогда давайте я помогу хотя бы стол накрыть.

– Мира поможет. Не мужское это занятие.

В кухню вошла Велимира, таща большой самовар. Зубов рванулся к ней, забрал пузатое чудище. Все ему казалось, что она еще очень слаба, хотя из больницы ее выписали еще во вторник, а сегодня суббота и они вместе приехали в Репино на семейный обед.

– Папа сказал, что самовар тоже растопим на улице. На шишках. Алеша, ты можешь шишек набрать?

Ради нее он был готов на что угодно, не только собирать шишки.

– Маша привезет пироги. Она до них мастерица. У меня никогда не получаются такие пышные пироги, как у нее, – пожаловалась Ольга Андреевна.

– Неправда, я на дне рождения Веры Афанасьевны ел ваши пироги, они были очень вкусные, – улыбнулся Зубов.

– Вот попробуешь ее, мои перестанешь хвалить, – улыбнулась будущая теща.

– Не перестанет, он вежливый, – сообщила Велимира, примерилась и чмокнула Зубова в щеку.

Она то и дело его целовала, а еще мурлыкала как кошка, совершенно не обращая внимания на окружающих. Зубов сначала стеснялся, а потом перестал. Ему очень нравилось, что она открыто заявляет на него свои права. В том, что эти права существуют, он даже не сомневался.

Вскоре стол был накрыт, мясо нанизано на шампуры, самовар набит шишками. Оставалось только дождаться гостей. Впрочем, долго ждать они себя не заставили. На участок, шурша шинами, вползла большая машина Святослава Петровича, из которой выбрались он сам, его жена и Мирон с Агафьей. Зубов даже не думал, что он будет так рад их видеть.

– Молодой человек, не стойте столбом, доставайте пироги, они в багажнике, – распорядилась Мария Николаевна. – Славик, Оля, Вера Афанасьевна, здравствуйте. Мира, детка, как ты себя чувствуешь?

– Прекрасно я себя чувствую, – отозвалась Велимира. – В понедельник на работу выхожу. Еще бы все перестали обращаться со мной так, словно я хрустальная ваза.

Зубов принес пироги. Выглядели они действительно так соблазнительно, что он даже слюну сглотнул. Женщины в этой семье умели готовить. И с этим ему повезло.

– Вы должны нам все рассказать, – все так же повелительно сообщила Мария Николаевна. – Мы ужасно переживали из-за Миры. И очень рады, что все наконец кончилось. Бедный Савелий Игнатьевич, какую же змею он пригрел на своей груди. И как хорошо, что Нюточка этого не увидела.

– Маша, не кудахтай, – строго велела Вера Афанасьевна. – В том, что случилось, вина Савы, несомненно, есть. Все это огрехи воспитания. Видел же, что Таня портит мальчишку, но ничего не предпринял. Самоустранился. И вот результат. Таня, конечно, совсем почернела от горя, бедняжка.

– Еще бы, – фыркнул Светик. – Любимый сыночек в тюрьме. Трех человек убил и Миру похитил. С таким непросто смириться. Если честно, кого мне жалко, так это Игоря с Даной. Будут теперь прыгать вокруг безутешной матери, а она обязательно этим пользуется.

– Не осуждай, – отрезала Вера Афанасьевна. – Это проще всего. Поможем, что в наших силах. Славик уже предложил свои услуги в организации похорон Савы, Борика и Ирочки. Но Игорь отказался. Сказал, сам все сделает.

– А бриллианты и изумруд нашли? – спросила Агафья. – Вот бы одним глазком посмотреть на такие огромные камни.

– Нашли. И картину тоже. Олег спрятал их в кладовке в своей квартире. Камни положил на дно ящика с инструментами, а картину засунул между стеной и стеллажами.

– И кому они теперь достанутся?

– Самойлов в своем завещании отписал все своей дочери Ирине, а единственной наследницей той осталась ее мать. Несчастная женщина, никакие ценности не заменят ей дочь, – вздохнул Бронислав Петрович.

– Расскажи, как ты Олега скрутил, – с горящими глазами обратился к Зубову Мирон.

Восемнадцать лет, с виду здоровый лоб, а глаза еще почти детские, любопытные. Спортсмен. Чемпион. Будущий врач, продолжатель семейных традиций. И лицо открытое, славное. И как только Зубов вообще мог его подозревать.

– Да вообще ужас, – вмешалась в разговор Велимира. – Я когда очнулась и узнала, что он один в Репино отправился, чуть с ума не сошла. А если бы Олег его подкараулил и убил?

– Не убил бы, – уверенно заявил Зубов и улыбнулся. – Ты же сама сказала, что как раз в Репино за меня спокойна, потому что это самое безопасное и комфортное место на земле. И оказалась права.

Чудесный это был вечер. Как ни странно, среди этих, еще совсем недавно совершенно посторонних людей он чувствовал себя так свободно, будто знал их тысячу лет. Вера Афанасьевна больше не казалась ему высокомерной, а Мария Николаевна язвительной. А братья Бронислав и Святослав, Славик и Светик, очень любят друг друга, и их жены прекрасно ладят между собой и со свекровью.

Мирон был прекрасно воспитан, а Агафья обожала Велимиру, просто в рот ей смотрела. И никаких трудностей в связи с ее переходным возрастом Зубов тоже не заметил. Это была большая, дружная и интеллигентная семья, в которой все стояли горой друг за друга. Он будет счастлив стать ее частью.

Пока убирали посуду и водружали на стол пышущий жаром самовар, вкусно пахнущий шишками, старая балерина поманила Зубова за собой. Они вышли из гостиной и дошли до ее комнаты. Там она подошла к стоящему у стены очень стильному секретеру, выдвинула ящик и достала маленькую коробочку, в которой лежало обручальное кольцо из красного золота. Простое, но массивное и дорогое.

– Алексей, я хочу отдать вам кольцо моего мужа. Петя носил его не снимая с самого дня нашей свадьбы, и я хранила его все эти годы как память о нем. Мне будет приятно знать, что его так же, не снимая, будет носить муж моей старшей внучки. Достойный человек, который ее спас. А ей я отдам свое. Они покупались в паре и были свидетелями большого счастья. Пусть у вас будет так же.

Сконфузившийся Зубов с легким трепетом принял коробочку из ее рук.

– Я еще не сделал Мире предложения, – сказал он чуть растерянно. – Не купил помолвочное кольцо. Но я исправлюсь, честное слово. И сразу же попрошу у Бронислава Петровича и Ольги Андреевны ее руки. Как я понимаю, ваше согласие я только что получил. Правда, я не знаю, согласится ли Мира.

Старая балерина засмеялась:

– Молодой человек. Да она решила, что выйдет за вас замуж, сразу, как только увидела. Я же вас предупреждала, что в таких случаях сопротивляться бесполезно.

– Да я и не сопротивляюсь, – тоже засмеялся Зубов. – Вера Афанасьевна, я хочу, чтобы вы знали. Это не я спас Миру, а она меня. Когда-нибудь я расскажу вам эту историю.

– Мира мне уже давно все рассказала, – пожилая женщина ласково погладила его по руке. – Любая боль проходит, Алеша. Даже самая сильная. Я это по себе знаю. Я так любила своего мужа, что после его смерти много лет чувствовала себя живым трупом. Не жила, а существовала, механически делая то, что должна. И вот сейчас осталась лишь светлая грусть, а я снова живу. Счастливо живу. А буду еще счастливее, когда вы с Мирой подарите мне правнуков. И знаете, что мне больше всего не терпится?

– Что же? – спросил Зубов, откровенно любуясь ею.

– Увидеть Миру в подвенечном платье и подаренном Нюточкой гарнитуре. Крупные голубые топазы, такие бледные, что цвета практически не видно, в окружении маленьких бриллиантов. Конечно, это не бриллианты несчастного Борика, все гораздо скромнее, зато они очень пойдут к ее глазам. Практически идеально.

– Скоро увидите, – пообещал Зубов.

И тогда старая балерина его поцеловала.

Примечания

1

Читайте об этом в романе Людмилы Мартовой «Мадам будет в красном». – Здесь и далее прим. ред.

2

Читайте об этом в романе Людмилы Мартовой «Вишня во льду».

3

Читайте об этом в романе Людмилы Мартовой «Уравнение с тремя неизвестными».

4

Фильм Юрия Вышинского 1970 г. по одноименной повести Анатолия Клещенко.

Content

Людмила Мартова
Из ледяного плена

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Эпилог

Примечания