Валерио Эванджелисти

Плоть и кровь Эймерика

Великий инквизитор

Valerio Evangelisti

IL СORPO E IL SANGUE DI EYMERICH

В оформлении обложки использована иллюстрация Василия Половцева

Перевод с итальянского: Марина Яшина

© 1996 Arnoldo Mondadori Editore S.p.A., Milano

© 2015 Mondadori Libri S.p.A., Milano

© Марина Яшина, перевод, 2025

© Василий Половцев, иллюстрация, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

1. Заражение

Ночной Ястреб прошел вглубь подземного коридора и ногтем большого пальца начертил на двери круг. Тут же открылось маленькое окошечко, в котором появился глаз, уставившийся на гостя суровым взглядом.

– Кто? – высокий голос явно принадлежал Клекстеру.

Вместо ответа Ночной Ястреб только присвистнул.

– Пароль?

– Превосходство.

– Входите.

Ястреб и его люди один за другим протиснулись сквозь толпу в центральном зале Клаверны, где было уже не протолкнуться. Стоявшие у стен Клудд, Клалифф, Циклоп и Клокард время от времени просили окружающих потесниться и пропустить тех, кто вошел, но тщетно. У многих на белых плащах виднелись большие пятна пота. Но тяжелее всех приходилось Вампирам и Ужасам, окружившим императорскую сцену, – они были облачены в тяжелые черные одежды, а головы скрывались под капюшонами.

К Ночному Ястребу подошел Перкинс и подергал его за полу красного плаща.

– Кто это? – он показал на тучного мужчину в пурпурно-золотом платье, который что-то оживленно обсуждал с Клалиффом.

– Да ты его знаешь, – фыркнул Ястреб. – Это Сэм Грин, Имперский Маг. А тот, в зеленом, рядом с ним, – Сэм Ропер, Знатный циклоп из Клаверны 297. Фактически второе лицо Клана.

На самом деле Перкинс слышал имя этого человека, но видел его впервые. Представление об организационной структуре Невидимой Империи почти полностью сложилось у него в голове.

Вдруг Циклоп включил крест, сделанный из неоновых труб, рядом с алтарем. Голоса тут же стихли, помещение озарил красноватый свет.

Имперский маг в сопровождении сановников пересек зал и поднялся на сцену. С благоговением поцеловал флаг Конфедерации, окинул взглядом стоящих в первых рядах и протянул вперед левую руку с растопыренными пальцами. Повисла гробовая тишина.

– Братья клансмены, благородные Клыцари Ку-клукс-клана, – зазвучал баритон Мага, – я официально объявляю Клонклав Клаверны номер один города Атланты, королевства Джорджиа, открытым. Прежде чем начать, Клудд прочитает молитву.

Весь в черном, как и полагается священнослужителю, Клудд благочестиво соединил пальцы.

– Господи, милосердный и всемогущий! Благослови нас, клансменов, всегда сражаться за добро и не дай свернуть с пути истинного. Благослови нашего Императора, Имперского Мага и всех высших

сановников правительства Невидимой империи. Ты научил нас жертвовать собой и бороться за торжество справедливости. Смиренно просим помощи Твоей в делах наших, и да прославится через это имя Твое во веки веков. Аминь!

– Аминь! – согласно повторили все собравшиеся.

Ночной Ястреб, подошедший к сцене и присевший за столик, два раза ударил молоточком.

– Братья клансмены, – снова взял слово Имперский Маг, – этот Клонклав в отличии от предыдущих омрачен плохими известиями. В наши ряды проник грязный лазутчик, прислужник негров и жидов Вашингтона. Его имя известно каждому – Стетсон Кеннеди…

Перкинс вздрогнул. Оказывается, разведгруппа Клана под руководством Клоканна уже узнала его настоящее имя. Спасибо, что есть большой капюшон, под которым можно спрятать лицо и эмоции.

– Выяснить, под какой маской скрывается этот негодяй, теперь уже вопрос не дней, а часов, – голос Имперского Мага дрожал от гнева. – Нам пришлось пригласить на Клонклав только тех клансменов, в чьей вере мы не сомневаемся, и оставить без внимания недавно присоединившихся. Это неприятное, но вынужденное решение.

Перкинс вздохнул с огромным облегчением. Значит, его считают клуксером, «в чьей вере не сомневаются». Дэну Дюку, генеральному вице-прокурору Джорджии, это должно понравиться.

Добавив еще несколько угроз в адрес Стетсона Кеннеди, Имперский Маг перешел к завершающей части своей речи.

– Все это не помешает нам сейчас, в конце 1952 года, по-прежнему вершить правосудие, чем Клан занимается уже почти девяносто лет; никто из еврейских политиков не смог отобрать у нас это право. Но позвольте мне передать слово гостям, членам Клана из других штатов и округов, которые почтили уважаемое собрание своим присутствием.

Первым взял слово доктор Э. Дж. Пруитт, Великий дракон союзного Клана из Алабамы, за ним – Дж. Б. Стоунер, Клигл из Теннеси. Их речи с обилием общих фраз нагнали скуку на клуксеров, в общем-то привыкших к подобным церемониям. Более того, Стоунер осмелился высказать предложение отправить всех негров в Африку, чем немало рассердил аудиторию.

– Ну уж нет, – проворчал кто-то за спиной Перкинса. – Если все негры уедут в Африку, кто будет делать самую тяжелую работу?

Зал уже почти не слушал ораторов, когда Клифф Картер, Ночной Ястреб, несколько раз ударил молоточком и призвал к порядку:

– Прошу тишины! Сейчас на сцену выйдет особенный гость, – он указал на поднимавшегося по ступенькам человека в красно-зеленом облачении. – Доктор Ликург Пинкс, Имперский император Клыцарей Ку-клукс-клана из Монтгомери!

Перкинс впервые слышал это имя, но, взглянув на Пинкса, сразу понял: тот – человек необычный. Большинство клансменов с типичной внешностью южан, склонных к полноте, имели грубые лица и манеры, тогда как в Ликурге не было ничего от героев «Рождения нации» Гриффита [1]. Напротив – тонкие, резкие черты, острая бородка, холеные светлые усики и выразительные голубые глаза. Настоящий южный джентльмен, да еще моложе большинства собравшихся, если не считать детей. Перкинс смотрел на него с удвоенным вниманием.

– Говорят, что мы, члены Клана, ненавидим негров, – голос Пинкса оказался неожиданно хриплым. – Но это совсем не так. Мы хорошо относимся к послушным неграм, которые работают на совесть и ведут себя, как полагается. У меня самого много таких, я забочусь о них и стараюсь, чтобы они были счастливы, – вдруг голос Пинкса стал выше на октаву. – Но сегодня негры все чаще забывают свое место. Подстрекаемые евреями с Севера, они претендуют не только на право голосовать, а хотят, чтобы их дети ходили с нашими в одни школы и даже в университеты! В то же время еврейская клика не позволяет белым южанам сделать карьеру, на которую они могут рассчитывать по праву и положению!

Очевидно, у Пинкса с этим было связано что-то личное. Клансмены заинтересовались и стали слушать выступающего с большим вниманием, казалось, уже почти угасшим.

Сделав выразительную паузу, Пинкс заговорил более спокойно.

– Я биолог. Еще два года назад работал в Калифорнийском технологическом институте и считался одним из самых перспективных исследователей. Изучал врожденные аномалии негров и всякую гадость, которая есть в их крови от природы. Это не понравилось моим боссам-евреям, и профессор Паулинг, руководитель группы, вышвырнул меня. Запомните его имя. Профессор Линус Паулинг.

По залу прокатился недовольный ропот. Причиной его была не симпатия к Пинксу, казавшемуся слишком странным и чужим, а ненависть к ученым-северянам, которые здесь, на юге, смеют устанавливать свои порядки.

– Как это ни печально, но нужно смотреть правде в глаза, – продолжал Пинкс. – В наши дни биология, как и медицина, находятся под контролем евреев и коммунистов. Скоро среди врачей и ученых не останется ни одного белого протестанта-южанина, и нам придется доверить своих детей этим грязным выродкам, зараженным всеми отвратительными болезнями их рас. Поверьте мне, недалек тот час, когда нас будут лечить темнокожие доктора.

Среди слушателей снова поднялся гул – на этот раз от возмущения.

Пинкс пригладил усики, встал по стойке смирно и снова повысил голос.

– К счастью, Клан начеку и все так же, как и столетие назад, готов защищать наших женщин и детей от афро-еврейской нечисти. Именно Клан спас Юг в 1867 году. И сегодня только он может уничтожить коммунистического спрута. Вперед, Ку-клукс-клан! Пришла пора нанести настоящий удар!

Толпа с таким энтузиазмом встретила заключительные слова Имперского императора, что завибрировали стекла. К Пинксу, который под маской сосредоточенности скрывал самодовольство, подошел Маг Сэмуэль Грин и не без зависти обнял своего коллегу под звуки торжественного «The Old Rugged Cross» в исполнении Клудда. Гимн с готовностью подхватили все присутствующие.

После нескольких малозначащих выступлений собрание закончилось, клуксеры потянулись к выходу.

Речь Пинкса очень впечатлила Перкинса. Надо бы побольше узнать об этом человеке, столь сильно отличающемся от остальных. Но с такой важной персоной просто так не сведешь знакомство.

Он направился к выходу на Уайтхолл-стрит, раздумывая, не стоит ли заехать в Монтгомери, когда на помощь неожиданно пришел Клифф Картер.

– Эй, Перкинс! – Ночной Ястреб спустился со сцены и, подойдя поближе, шепнул: – Не уходи. Через полчаса Клыцари собираются в кафе Винго. Придут Имперский Маг и сегодняшние гости.

– Надо быть наготове? – глаза Перкинса загорелись, но на лице тут же мелькнула тень разочарования.

– Нет. Ни оружие, ни униформа не нужны. Мы просто поговорим.

В коридоре, убирая в шкафчик свой плащ с капюшоном, Перкинс увидел других членов опергруппы Клана, в которую его недавно приняли. Один из них, некий Нэйтан Джонс, попросил сигарету.

– Тебя тоже вызвали в «Черную гору»?

– Да, – ответил Перкинс. – Картер сказал, что туда и эти, из других штатов, придут.

– Мы же от скуки сдохнем. Подвезти тебя?

– Нет, я на машине.

Когда что-то намечалось, Перкинс должен был сообщать Дэну Дюку о месте встречи клансменов. Он остановился на Пичтри-стрит, заметив телефонную будку, которая стояла подальше от дороги. К счастью, прокурор оказался дома и сразу взял трубку.

– Я иду в кафе «Винго». Они называют его «Черной горой». Это незапланированное собрание.

– Вылазка? – забеспокоился Дюк.

– Нет. Сегодня там будут гости. Вы слышали что-нибудь о докторе Ликурге Пинксе?

В трубке повисла тишина.

– Дай подумать, – наконец прервал молчание Дюк. – Это не его выгнали из клиники за эксперименты на цветных пациентах? Но он же из Клана, который соперничает с вашим.

– Видимо, они с Грином договорились. Пинкс сидел в тюрьме?

– Нет. Он проводил свои опыты с разрешения одной госструктуры, просто руководитель его научной группы был не в курсе. Стет, мне прислать подмогу?

– Не нужно. Вряд ли там будет опасно. Хотя можешь отправить кого-нибудь записать номера машин.

«Винго» оказалось забегаловкой на востоке Атланты, открытой всю ночь. К тому времени, как Перкинс туда добрался, многие Клыцари уже заняли места за столиками, сдвинутыми вместе. Имперский Маг сидел между Имперским императором и Великим драконом Пруиттом, а перед ними стояло полдюжины бутылок дрянного бурбона. От слишком густого дыма слезились глаза, что, похоже, очень раздражало Пинкса.

– Здешний повар – крайне нахальный негр, – возмущался Маг. – Он отказался нам прислуживать – нам, клансменам!

– Почему же вы не проучили его? – поинтересовался Пруитт.

– Хозяин сказал, что ему сложно найти замену, – Маг грустно покачал головой. – Он пообещал держать этого ниггера подальше от нас.

– Я бы никогда, – презрительно задрал подбородок Пинкс, – никогда не прикоснулся к еде, которую приготовил незнакомый негр. Учитывая, носителями скольких заболеваний они являются…

Перкинс сидел в самом конце стола, между Ночным Ястребом и таксистом по имени Слим. Он заказал гамбургер и выпил пару стаканчиков, молча слушая кто что скажет.

Болтали обо всяких пустяках – чем больше появлялось пустых бутылок, тем оживленнее становился разговор. Вдруг Перкинс вздрогнул, во второй раз за сегодняшний вечер услышав свое настоящее имя.

– Если мы не поймаем этого Стетсона Кеннеди, нам придется приостановить свою деятельность, – Грин уже успел набраться и решил пожаловаться Знаменитому циклопу Сэму Роперу. – На прошлой неделе он сообщил кодовое слово ведущим радио-шоу «Супермен». Теперь над нами смеются даже дети.

– Новых людей приходит все меньше и меньше, Ваше величество, – хмуро добавил Ночной Ястреб. – Если так и дальше пойдет, скоро никто не захочет вступать в наши ряды.

Зря он это сказал. Грин не любил упоминать при гостях о слабости своего Клана, поэтому бросил на Ястреба красноречивый взгляд и сменил тему.

Прошло больше часа, прежде чем перешли к главному. Почти все это время Пинкс сидел молча и ничего не пил. Лишь сооружал на столе перед собой сложные конструкции из стаканов и столовых приборов. А когда увидел, что большинство присутствующих – и всего-то не больше дюжины – осоловели от выпивки, не смог сдержать кипящий внутри гнев.

– Я обратился к вам с просьбой о помощи, но до сих пор не получил ответа! – прошипел он, глядя на Грина. – Это означает отказ? – его голос звучал еще более хрипло, чем обычно.

– О, я совсем забыл, – смущенно отозвался Имперский Маг. – Напомните, о чем именно вы просили?

– Для начала о том, чтобы здесь перестали курить и открыли окна. Или я хочу слишком многого?

Изумленный Маг кивнул Ночному Ястребу. Тот, ворча себе под нос, отправился открывать единственное окно, которое выходило не на улицу.

Немного успокоившись, Пинкс уставился на Грина своими фарфоровыми глазами.

– Если не ошибаюсь, Батон-Руж – это ваша территория.

– Да, единственный наш район в Луизиане, если не считать Новый Орлеан, – нахмурился Имперский Маг. – А в чем дело?

– Здесь слишком много народу, – процедил сквозь зубы Пинкс, оглядываясь по сторонам. – Я просил вас о личной встрече, а вы притащили меня на вечеринку, – низкий голос выдавал его ярость.

– Я предполагал, что в вашем деле понадобится помощь моих людей. Потому и позвал их сюда.

– Мы можем поговорить наедине?

– Да, конечно. В моей машине.

– Тогда чего мы ждем?

Раздраженный Грин поднялся и вышел вслед за Пинксом. Прошло почти двадцать минут; Клыцари убивали время, допивая бурбон. Перкинс болтал с водителем такси, пытаясь выведать хоть что-нибудь полезное.

– На следующей неделе мы разберемся с парочкой профсоюзных активистов, которым не дает покоя лесопилка Кастаньо, – у Слима заплетался язык. – А потом займемся темнокожими таксистами, которые, несмотря на закон, возят белых женщин. Одного из них я знаю лично, и он дорого мне заплатит.

– А причем тут Батон-Руж? – рискнул спросить Перкинс.

– Понятия не имею, даже не знаю, где это. С чего вообще Маг слушает какого-то молокососа?

– Ну, он Имперский император Монтгомери, – заметил Клыцарь по имени Микс.

– Там Клан очень маленький, – вмешался Ночной Ястреб, явно раздосадованный тем, что Грин не взял его с собой. – Пустая трата времени.

Наконец вернулся Имперский Маг, один. Он был очень взволнован. Сел, схватил бутылку, обнаружил, что она пуста. Нетерпеливо махнул рукой и крикнул:

– Выпить! – потом прошептал, медленно выговаривая каждое слово. – Боже мой… Этот Пинкс точно псих.

– Что-то случилось, Ваше величество? – участливо поинтересовался Ночной Ястреб.

– Случилось?! Не то слово! – Грин встал, не дожидаясь, пока ему принесут бурбон. – Только давай об этом не здесь. Отвези меня домой.

На какой-то миг Перкинс испугался, что больше ничего не узнает, но быстро нашелся:

– Не подвезете? У меня машина барахлит.

– Перкинсу можно доверять, – кивнул Грину Ночной Ястреб.

– Ладно, – согласился Имперский Маг, направляясь к двери. – Только пошевеливайтесь.

Троица вышла, оставив в кафе клуксеров, которые допивали последний бурбон. Поначалу Грин молчал, но когда Ночной Ястреб свернул на Айви-стрит, не смог сдержать раздражения:

– Вот придурок! Я думал, он хочет договориться о слиянии кланов. А у него, оказывается, просто крыша поехала.

– Чего ему надо? – спросил Картер.

– От нас? Чтобы мы позволили ему кое-что сделать в Батон-Руж. А собирается он, ни много ни мало, устроить там эпидемию!

Перкинс вздрогнул.

– Вы шутите, Ваше величество? – спросил Картер, поворачиваясь к Магу.

– Если бы. – Грин устало откинулся на спинку сиденья. – Он говорит, что есть болезнь, которой болеют только черномазые, и у многих из них она уже в крови. Хочет воспользоваться этим, чтобы устроить бойню.

– Наверняка врет, – проворчал Картер.

– Он показал мне фотографии больных негров. Кошмар какой. Глаза выпучены, сосуды на лицах толстые, как веревки. Везде кровь. От этой болезни разрываются вены, не знаю почему. Но после такого мне долго кусок в горло не полезет.

– Ну, неплохо бы и местных черных немного проучить, – нахмурился Ночной Ястреб.

– Ты не понял, – пожал плечами Грин. – Пинкс не собирается исправлять негров. Он хочет, чтобы они все сдохли – те, кто живет к югу от Батон-Руж.

– Но почему Батон-Руж? – с трудом сглотнул Перкинс. Внутри у него все похолодело.

– Потому что там открыли штаб-квартиру Общества, которое будет помогать цветным развиваться, NAACP. Да и район там малярийный, а болезнь, судя по всему, распространяется только в таком климате. – Грин помолчал. – Вы поняли? Этот придурок хочет, чтобы негры дохли, как мухи, и просит нашей поддержки! Это сейчас-то, когда среди нас полно шпионов, а проклятые федералы следят за каждым шагом!

– Что вы ему ответили, Ваше величество? – Ночной Ястреб был поражен и даже сбавил скорость.

– Чтобы держался от нас подальше. Для работы нужны негры, а не трупы. Но его не переубедить. Я ему пытался втолковать, что не надо заниматься всякой хренью, белым от этого пользы не будет. А он засмеялся и ушел.

– Проучить его, как думаете?

– Это сложно. Подумать только, в Монтгомери у Пинкса есть поддержка. Надо обязательно предупредить наших в Батон-Руж. Пусть будут начеку и докладывают обо всем, что он делает. И другие кланы Луизианы поставить в известность. Остается только надеяться на то, что этот придурок передумает. – Грин тихонько присвистнул и пробурчал: – Имперский император! Какое идиотское название!

В ту ночь Перкинс спал плохо. Утром сразу позвонил Дюку и сказал, что есть важные новости. Они договорились встретиться в одиннадцать часов в Смит-Палас, где находился кабинет одного ушлого адвоката, служивший им чем-то вроде конспиративной квартиры.

– Бред какой-то, – выслушав Перкинса, сказал прокурор, энергичный молодой человек с открытым лицом. – И все же это вполне в духе Пинкса. Если бы не его фанатизм, он мог бы стать очень уважаемой фигурой в научных кругах.

Перкинс ненадолго задумался, щурясь от солнца, льющегося в кабинет через полукруглое окно.

– А вы точно знаете, за что Пинкса уволили из Калифорнийского института?

– Более-менее. Его руководитель, профессор Паулинг, обнаружил, что Пинкс намеренно заражает цветных пациентов. Выгнал его и даже пытался посадить, но тут вмешались люди из правительства, только не спрашивай, кто именно. Они были заинтересованы в экспериментах Пинкса и сделали все, чтобы он не сел.

– Ясно. А мне чем лучше заняться?

– Можешь съездить в Батон-Руж? – Дюк нахмурил лоб.

– Да. Я же вроде как продаю энциклопедии. А в Клане скажу, что издательство отправляет меня в командировку на несколько дней.

– Хорошо, – Дюк отодвинул стопку бумаг и сел на край стола из красного дерева, стоявший посреди комнаты. – В Батон-Руж найди агента ФБР Хью Клеггса и скажи, что это я тебя послал. Я давно его знаю, мы познакомились много лет назад в Лафайете. Думаю, ему можно доверять.

Перед отъездом Перкинс заглянул в одно ветхое здание, где собирались члены рабочего движения Коломбо – небольшая нацистская группировка, к которой он присоединился после внедрения в Клан. Руководитель группы, фюрер Гомер Лумис – невероятно болтливый толстяк с квадратной физиономией сказал, что никогда не слышал о Ликурге Пинксе и никого не знает в Батон-Руж. Однако поделился с Перкинсом позывным главы Корпорации «Шлюмберже» в городе Хоума – единственным человеком, с кем были знакомы в Луизиане рабочие Коломбо.

Утром следующего дня Перкинс приехал в Батон-Руж на машине с багажником, битком набитым энциклопедиями, продавать которые не собирался. На заднем сиденье лежала пачка «Южного прогноза» – ультраконсервативной газеты Бирмингема. Называясь представителем этого издания, Перкинс не раз получал возможность проникнуть в самые закрытые круги общества, отличавшиеся крайней расовой нетерпимостью.

Хотя у него по-прежнему все холодело при мысли о том, что может случиться, если ему не удастся предотвратить опасность – непонятную, а потому тревожащую, – страха Перкинс не испытывал. В детстве, проведенном в Джексонвилле, он насмотрелся немало ужасов, которые творил Клан, что во многом предопределило его решение стать тайным агентом; в этом он видел свою миссию. Стетсон Кеннеди остался в прошлом. Теперь был Джон С. Перкинс, человек с раздвоившейся личностью – фанатичного клансмена, чью маску он носил ежедневно, и мстителя, который скрывался внутри, ожидая нужного момента, когда Клану можно будет нанести сокрушительный удар.

Под палящим солнцем Перкинс ехал по живописным улочкам Батон-Руж в поисках телефонной будки. Увидев свободную, нашел в телефонной книге адрес ФБР.

Едва успев переступить порог кабинета Клеггса, Перкинс прямо с ходу спросил: «Вы знаете некоего господина Аяка?», чем немало шокировал агента.

– Нет. Что еще за Аяк, черт его дери? – озадаченно ответил тот, поглаживая идеально выбритый подбородок.

– Если бы вы сказали – да, и господина Акайя тоже, я бы ушел, – улыбнулся Перкинс. – Аяк означает «Я клансмен».

– Понимаю, – улыбнулся Клеггс. – Значит, вот вы какой, Кеннеди. Дюк сообщил мне по телефону о вашем приезде, – агент подошел к столу и отодвинул громоздкий вентилятор. Указал на кресло. – Садитесь, мистер Кеннеди. Чем могу быть полезен?

Разговор получился коротким. После звонка Дюка Клеггс запросил информацию о Ликурге Пинксе, однако не смог найти никаких следов присутствия его группировки в городе. Местный Клан доставлял немало хлопот, но был связан с Грином и Ропером, а не с Пинксом. Ни эпидемий, ни подозрительных заболеваний в городе не отмечалось.

– Что вы теперь собираетесь делать? – спросил Клеггс, провожая Перкинса до дверей и пожимая руку.

– Не знаю, если честно. Наверное, поеду в Хоуму – это единственная зацепка, которая осталась.

– Удачи! И будьте осторожны. В тех районах штата легко подцепить малярию.

Перкинс пробыл в Батон-Руж еще несколько часов. Купил местную газету, но не нашел в ней ничего интересного; поужинал в баре – в такой вполне могли заглядывать клансмены, – но услышал лишь болтовню на довольно безобидные темы; заглянул в больницу, убедился, что вспышек заболеваний нет. Наконец около семи вечера снова отправился в путь, собираясь переночевать в каком-нибудь мотеле поближе к пункту назначения.

Миновал Аддис, Плейкемин и Сеймурвиль. После Уайт Касла от жары стало совсем нечем дышать, а дома встречались все реже. За окном мелькали стволы деревьев, от сырости покрывшиеся мхом, темные пятна стоячей воды, засыпанные гниющими листьями. То и дело приходилось включать дворники, чтобы очищать лобовое стекло от раздавленных мошек, которые роились вокруг. В воздухе стоял гул от их жужжания.

Перкинс хотел остановиться в Дональдсонвилле, но было еще не темно, он решил, что не очень устал и может ехать дальше. Нездоровая влажная духота становилась совершенно невыносимой.

Пьер-Парт напоминал город-призрак, его пустынные улицы заливал лунный свет. Уже давно мимо не проезжала ни одна машина, и Перкинс начал опасаться, что случайно свернул не туда. Рубашка намокла от пота, а в душе поселилось странное беспокойство. Он решил остановиться в ближайшем мотеле.

Вывеска первого попавшегося по дороге не горела – похоже, он был заброшен. Перкинс проехал еще несколько миль, пока легкий туман с болот не начал заволакивать дорогу. Гробовую тишину нарушало лишь жужжание вездесущих мошек. Было так душно, что хотелось снять рубашку. Останавливала только боязнь быть искусанным.

Где-то недалеко от Наполеонвилла Перкинс увидел второй мотель. На этот раз вывеска светилась, а с веранды доносился скрип кресел-качалок, в которых расположилось семейство негров. У Перкинса невольно вырвался вздох облегчения. Он оставил машину на пустынной площади и направился к ним.

Лишь когда оставалось пройти несколько метров, ему стало понятно – здесь что-то не так. Никто из темнокожих не обернулся, чтобы взглянуть на гостя. Одни смотрели на землю, другие – на усыпанное звездами небо и продолжали раскачиваться. Старик, словно напевая, бормотал что-то нечленораздельное.

На веранде сидели пожилая пара, две пары помладше и трое детей. Чувствуя, как колотится сердце, Перкинс нерешительно подошел ближе. И увидел, какие у негров лица.

Сначала в глаза бросились желтушные пятна на темной коже. Но еще страшнее были синяки от лопнувших капилляров, особенно вокруг глаз и на лбу. На лицах взрослых пульсировали набухшие вены, словно под кожей шевелился клубок жирных червей. И все же в глазах теплилась жизнь, а рты были открыты. По губам детей текли тонкие струйки крови.

Перкинс с трудом справился с желанием вернуться к машине и уехать отсюда куда-нибудь подальше. Но раз эти люди живы, им нужна помощь, как и любому больному. Сколь бы отвратительным ни был их недуг.

– Мистер, я могу вам чем-нибудь помочь? – спросил он, подходя к напевающему старику.

Тот медленно повернул голову, будто это стоило ему огромных усилий. Маска из вен пульсировала и шевелилась.

– Наш мотель очень хороший, – едва слышно сказал он. – Замечательный.

– Не сомневаюсь. – Перкинс с трудом проглотил слюну. – Как вы себя чувствуете?

– Здесь всегда много народу, – продолжал бормотать старик. Затем кашлянул, и по подбородку потекла красноватая слюна.

– Сейчас я вызову врача. – Краем глаза Перкинс заметил, как пожилая женщина с трудом повернула голову и пытается что-то сказать.

– Говорите, мэм. – Он положил руку ей на плечо. – Сможете?

В горле у старухи что-то забулькало. Она выставила вперед челюсть, зашевелила губами, за которыми виднелись беззубые десны:

– Это лучший… лучший мотель в штате… Точно вам говорю.

Несколько секунд Перкинс стоял неподвижно, чувствуя, как по спине бегают мурашки. Потом поднялся по ступенькам и толкнул входную дверь.

Она оказалась не заперта. В холле бегали дети, негромко перекрикиваясь. Их лица покрывала сеть алых жилок. Телефона не было.

Перкинс закрыл дверь и бросился к машине. Когда двигатель завелся, резко вдавил педаль газа в пол. Сердце колотилось как сумасшедшее, воздуха не хватало.

Лившийся со лба пот обжигал глаза. Едва успев разогнаться, Перкинс заметил старого негра, который ехал на велосипеде, виляя из стороны в сторону. Дал по тормозам, чтобы спросить, не нужна ли ему помощь, но снова увидел ту же кровавую маску. Не выдержал и понесся вперед.

Увидев огни Лабадивилля, Перкинс вздохнул с облегчением. Но оказалось, источник света – один, и очень яркий. Это горел крест, высотой метров пять, из банок с керосином, прибитых к балкам; от него шел густой дым.

Въезд в город охраняли несколько человек в капюшонах – их форма немного отличалась от принятой в его Клане. Один из клуксеров, откидывая капюшон, направился к Перкинсу. Тот остановился и увидел женское лицо с тонкими чертами лица и распущенными волосами цвета соломы.

– Здравствуйте, незнакомец, – женщина поприветствовала Перкинса с легким французским акцентом. Потом посмотрела в машину. – Гляди-ка! Вы журналист «Южного прогноза»? Очень вовремя.

– Что-то случилось? – Перкинс пытался собраться, но голос предательски срывался.

– Не то слово! – вдруг очень резким тоном ответила женщина. – Бог наказывает местных негров. Они подыхают от проклятой болезни, которая у них в крови. Так и напишите. Рано или поздно это должно было случиться. Сам Бог показывает нам превосходство белого человека. Правильно я говорю?

Перкинс хотел улыбнуться, но вместо улыбки получилась лишь зловещая ухмылка. Такая же, как у стоящей перед ним женщины.

2. Башня правосудия

Отец Арно де Санси, настоятель доминиканского монастыря в Каркассоне, изучал тонкие строгие черты лица стоявшего перед ним человека.

– Так сколько вам лет? – приподняв одну бровь, спросил он на чистом языке ок.

– Тридцать восемь, – Эймерик растянул в улыбке сжатые губы. – Я родился в 1320 году.

– Всего тридцать восемь! – нахмурился отец де Санси. – А вы уже стали Великим инквизитором Арагона! Я полагал, что, согласно требованиям Климента V, эту должность не может занимать человек моложе сорока лет.

Эймерик слегка развел руками.

Стоявший в нескольких шагах сеньор де Берхавель посчитал своим долгом вмешаться.

– Отец Эймерик был назначен одним из последних указов папы Климента V. И арагонцы признали дальновидность его выбора.

– Сеньор нотариус, это мне известно. – Отец де Санси перевел взгляд на поблескивающие воды реки Од, которая лезвием разрезала долину с уже пожухшей растительностью и устремлялась к подножию крепости. – Я читал сопроводительное письмо аббата де Гримоара. Но вы должны понять мое, стариковское, удивление.

– Ну, не такой уж вы старик, – мясистое лицо сеньора де Берхавеля расплылось в улыбке. – Но если вам все же нужен тот, на кого можно опереться, лучше отца Николаса Эймерика не найти.

Разговор происходил на насыпном валу Каркассонской крепости, у входа в крытую галерею. Отсюда было рукой подать до круглой Башни правосудия, которую занимала канцелярия Инквизиции. Только что пробил Девятый час; послеобеденную духоту едва облегчал легкий ветерок.

– Простите, отец приор, – начал раздражаться Эймерик, – но я хотел бы узнать, зачем меня вызвали. В столовой говорить об этом вы не захотели.

– Вы очень проницательны, хотя и молоды, – вздохнул старик, а его голубые глаза, окруженные сеточкой морщин, лукаво блеснули. – Однако действительно пора поговорить о серьезных вещах. Сеньор нотариус, вы к нам присоединитесь?

– Прошу прощения, святой отец, но я должен присутствовать на допросе. – Де Берхавель слегка наклонил голову на толстой шее.

– Тогда увидимся позже в Башне правосудия.

Старик быстро зашагал по крытой галерее, Эймерик последовал за ним. Через бойницы в толстой каменной стене, тянувшейся по правую руку, можно было разглядеть высоченные постройки, проходы и укрепления в самом центре крепости. В воздухе чувствовался резкий запах серы.

– Сейчас мы войдем в помещение, где очень многолюдно, – предупредил отец де Санси, остановившись в конце галереи. – Но смею вас заверить, его постоянно окуривают.

– Зачем вы это говорите? – насторожился Эймерик. – Здесь по-прежнему бывают случаи Черной смерти?

– К сожалению, да. Хотя и довольно редко, – с этими словами отец де Санси открыл дверь.

От дыма факелов, тошнотворной вони и какофонии голосов Эймерик почувствовал удушье. Круглый зал с очень высоким потолком занимал целый этаж Башни правосудия. В помещении стоял полумрак – его освещала лишь пара маленьких окон в глубоких нишах за каменными скамьями. На них ожидали своей очереди люди разных сословий – крестьяне в грубых холщовых туниках, торговцы в вышитых тюрбанах; мелкие адвокатишки в черном платье держали на коленях свитки.

А в центре зала, где за заваленными бумагами столами сидели деловитые молодые доминиканцы, было настоящее столпотворение. Десятки мужчин и женщин хотели узнать, зачем их вызвали, спросить о задержанных или немедленно поговорить с инквизитором. Обычно в ответ они слышали лишь сказанные с раздражением общие фразы. Когда толпа напирала слишком сильно, в дело вмешивалась пара стражников, награждая ударами стоявших в первых рядах.

Поначалу появление приора и Эймерика осталось незамеченным; потом один доминиканец, увидев их, вскочил на ноги, а его примеру последовали остальные.

– Чем мы можем служить вам, отец де Санси? – юноша старался перекричать гомон толпы. Все сразу затихли. Некоторые крестьяне опустились на колени; у кого была шляпа, тот почтительно ее снял. Во многих глазах промелькнул страх.

– Продолжайте работу, – улыбнулся приор. – Мы с нашим знаменитым гостем идем в мой кабинет.

Толпа расступилась, освобождая проход в дальний конец зала, где в нише большого неиспользуемого камина скрывалась маленькая дверца. При входе Эймерику пришлось нагнуться. За его спиной кто-то услужливо закрыл дверь.

Несколько секунд они шли в темноте, потом свернули в маленькое помещение, куда свет падал сверху.

– Вот мое пристанище, – с улыбкой произнес отец де Санси. – Не очень удобное, зато вдалеке от любопытных ушей.

Комната полукруглой формы была довольно узкой, но с очень высоким потолком. По краям двух бойниц в середине стены когда-то молотком выбили кирпичи, сделав настоящие окна, которые пропускали достаточно света, чтобы разглядеть заваленный бумагами стол, несколько стульев и сумки с книгами и документами, висевшие на стенах.

Сев за стол, приор указал Эймерику на скамью. Потом наклонился вперед и неожиданно серьезно начал:

– Аббат де Гримоар очень хорошо отзывался о вас. Но мне этого недостаточно. Вы храбрый человек? И насколько храбрый?

– О храбрости человека судят по его поступкам, – ответил Эймерик, нахмурившись, но не выказывая удивления. – До сегодняшнего дня храбрости мне хватало.

– Хороший ответ, – заметил старик. Его лицо немного смячилось. – Может, вы действительно тот, кто нам нужен. Но я должен предупредить, что для нашего поручения – если вы согласитесь его выполнить – понадобится много мужества.

– Я вас слушаю, – Эймерик был краток.

Пару минут собеседники изучали друг друга взглядами. В маленьких глазах старика инквизитор увидел хитрость, мудрость и проницательность. Значит, придется взвешивать каждое слово и не показывать свои чувства. Ну что ж, ему не привыкать.

– Вы слышали о Кастре? – спросил приор.

– Да. В этом городе останавливаются паломники по дороге в Сан-Джакомо-ди-Компостелла. Но я никогда там не был.

– Как раз туда вы и поедете. Если уж из Арагона вызвали инквизитора вашего ранга, можете догадаться, насколько серьезно дело.

– Ересь? – Эймерик выгнул бровь.

– В том числе. Уцелевших катаров не так много, как раньше, но они продолжают делать свое дело. Кастр, как и весь Лангедок, никак не может забыть о своей давней независимости и не испытывает желания подчиняться французскому королю. Это благодатная почва для ереси. Сколько бы катаров мы ни сжигали, тут же появляются новые.

– Возможно, вы сжигаете недостаточно много, – ледяным тоном сказал Эймерик.

– Знаю, что вас считают неумолимым, – губы приора тронула улыбка, – но уверяю, мы тоже не сидим без дела. Нет, проблема не в обычной ереси.

– А в чем же?

– Похоже, в Кастре появился новый культ, основанный на осквернении крови. Нечто колдовское, дьявольское, невообразимое. Его приверженцев называют масками, но это общее слово, которое в тех краях используют, говоря обо всем, что пугает. И до сих пор мы ни одного из них не поймали.

По телу Эймерика пробежала дрожь, будто в этом влажном помещении со спертым воздухом ему вдруг стало холодно.

– Осквернение крови? Вы имеете в виду священную кровь?

– Нет. Я мало что могу вам рассказать – мы почти ничего не знаем. По всей видимости, они разносят болезнь, которая заражает кровь и быстро приводит к смерти. Нечто вроде чумы – местные называют ее «Красной смертью».

– Колдовство, – пожал плечами Эймерик. – Простите, отец Арно, неужели в Каркассоне, Тулузе или Авиньоне не нашлось инквизитора, способного расследовать это дело? Зачем вы вызвали меня из Арагона?

– Ваше недоумение вполне понятно, – на тонких губах старика снова появилась улыбка. – Вас вызвали по двум причинам. Во-первых, вы не француз и не окситанец, поэтому будете судить непредвзято.

– Мне кажется, это недостаточное основание, – холодно возразил Эймерик. – Даже в этой крепости найдутся священники из разных городов.

– Действительно: инквизитор, которого я послал в Кастр до вас, отец Хасинто Корона, – из Вильядолида. Но есть и вторая причина. По словам аббата де Гримоара, вы обладаете немалым политическим талантом. Это правда?

– Не знаю. Только мне непонятно, как это может быть связано с сектой кровожадных еретиков.

– Вы когда-нибудь слышали о Симоне де Монфоре? – снова нахмурился отец де Санси.

– Если не ошибаюсь, он победил альбигойцев в прошлом веке?

– Именно. Возможно, вам известно, что после крестового похода Симон де Монфор оставил управлять Кастром своего брата Ги, которого позже сменил его сын Филипп. Потомок Филиппа, Отон де Монфор, до сих пор правит городом. Его владения включают также Безье и собственно Каркассон.

– Ну и что? – не стал скрывать раздражение Эймерик. Его выводила из себя манера старика вести разговор – испытывать подробностями терпение собеседника, заставляя гадать, когда же приор, наконец, доберется до сути.

– Наверняка вы знаете, – продолжал тот как ни в чем не бывало, – что другая ветвь рода Монфор управляет Бретанью.

Инквизитор кивнул.

– Что ж, – заканчивать отец де Санси, видимо, не собирался, – в 1341 году, в один из самых щекотливых моментов войны, которую Франция уже пятьдесят лет ведет против Англии, Жан де Монфор, сводный брат герцога Бретани, вступил в союз с Эдуардом III. После смерти Жана его жена, а теперь и сын продолжают пользоваться поддержкой Плантагенетов. На самом деле, можно сказать, что сын Монфора управляет французскими землями по доверенности, тем более что он – граф Ричмонда, а Эдуард для него своего рода опекун. – Немного помолчав, приор спросил прямо: – Что вы думаете о продолжающейся войне?

– То же, что и Церковь, – ответил Эймерик с легкой улыбкой.

– Восхищаюсь вашей осторожностью, – кивнул старик, пристально глядя на инквизитора, – но со мной вы можете говорить без утайки. В чем, на ваш взгляд, заключается интерес Церкви в данной войне?

Несколько мгновений Эймерик колебался, гадая, насколько откровенным стоит быть.

– Официальная позиция Авиньона – нейтралитет, – наконец решился он. – Оба короля – католики. Однако Эдуард Английский, воспользовавшись своим выгодным положением, присвоил себе право самому назначать высшее духовенство. Объективный интерес папства заключается в победе французов, хотя после разгрома при Пуатье и пленения короля Иоанна II это кажется маловероятным.

– Именно так. Церковь заинтересована в победе Франции, – во взгляде приора теперь читалось откровенное самодовольство. – В конечном счете Бретань может сыграть ключевую стратегическую роль, так как это своего рода естественный мост в Англию. Вряд ли Жан де Монфор отречется от Эдуарда III, особенно теперь, когда французская армия истекает кровью, а Францией управляет дофин.

– Здесь-то нам и понадобится Монфор из Кастра, – улыбнулся Эймерик.

– Вы приятно удивляете меня, отец Николас, – в голосе старика послышалось уважение, которого раньше не было. – У Отона де Монфора достаточно титулов, чтобы претендовать на герцогство Бретани; в прошлом он уже пытался им стать, правда, недостаточно настойчиво. Я думаю, следует подпитывать желание Монфора снова заявить свои притязания. Это может нам пригодиться. Если англичане потеряют Бретань, им тяжело придется во Франции.

– Но есть еще Карл де Блуа, который тоже боролся за бретонское наследство. Два года назад он вернулся из английского плена и твердо намерен получить власть над родной землей.

– Вижу, вы хорошо осведомлены. Правда, Карл де Блуа – аскет, чуть ли не святой. А святые в Бретани нам не нужны. Тогда как Монфор из Кастра – свой человек до мозга костей. Конечно, это не значит, что мы забудем про Блуа. Всегда лучше иметь в рукаве запасную карту.

Эймерику начал нравиться этот остроглазый старик – похоже, его логика была столь же гибкой, как у него самого.

– В целом все понятно. Но прошу объяснить, какое это имеет отношение к кровавой секте, о которой шла речь.

– О, самое прямое, – невозмутимо сказал приор. – Отона де Монфора и его приближенных подозревают в связях с сектой. Точнее в том, что они сами – маски, которых люди так боятся.

– Это возможно? – одна бровь Эймерика поползла вверх.

– Не думаю. Но – да или нет – по сути не столь важно, как то, что их таковыми считают. При следующем появлении масок мы опасаемся восстания. Как вы понимаете, оно сильно расстроит наши планы.

– Какой смысл поднимать восстание в Кастре? Рядом и Авиньон, и Каркассон… Недовольных легко усмирить.

– Так было еще несколько лет назад, – вздохнул старик. – Однако теперь на южные деревни часто нападают банды бывших наемников из армий Эдуарда и Иоанна. Среди них восставшие легко найдут себе союзников, пусть и не самых приятных. К тому же наместник Кастра, Гийом д’Арманьяк, вынашивает тайные планы захватить власть в свои руки. Воспользовавшись ситуацией, он может занять место Монфора – а Гийом далеко не такой преданный нам человек. Тогда мы потеряем не только Бретань, но и фактический контроль над землями.

Несколько секунд Эймерик молчал, разглядывая сумки с книгами и документами.

– В общем, – наконец резюмировал он, – моя задача не в том, чтобы уничтожить осквернителей крови. Главное – развеять подозрения, нависшие над Монфором.

– Мы надеемся, – отец де Санси чинно сложил руки, – что эти две задачи не противоречат друг другу. В противном случае нам останется только полагаться на вашу мудрость.

– Надеюсь, что не разочарую вас. – Эймерик поднялся.

– Когда вы намерены отправиться в путь? – Приор тоже встал.

– В ближайшее время, если вам больше нечего мне сказать.

– Вы не хотели бы взглянуть на маску?

– Вы же говорили, что не поймали ни одного. – Эймерик остановился в дверях.

– Есть один подозреваемый. Просто мы не знаем, считать его палачом или жертвой.

– Как это?

– Следуйте за мной, и вы все увидите сами.

Старик быстро засеменил к маленькой двери. Эймерик поспешил за ним. Они снова прошли через набитый просителями зал, где воцарилась хрупкая тишина. Но вместо того чтобы свернуть в крытую галерею, приор направился к одному из стражников позади сидящих за столом доминиканцев и прошептал «люк», не обращая внимания на толпу.

Огромный рыжеволосый парень, видимо, фламандец, молча кивнув, проводил Эймерика и отца де Санси к нише, занавешенной потертой тканью. Отодвинул ее, пропустил монахов внутрь, а сам остался снаружи.

Они оказались в маленьком закутке, где вместо пола зияла большая яма. Из нее торчали концы лестницы.

– Придется спуститься, – сказал приор. – Другого входа нет.

Старик поднял рясу, согнулся и полез вниз. После некоторого замешательства Эймерик последовал за ним.

Лестница уходила в глубину всего на несколько ступеней, но сюда уже не долетал шум из зала. Комнатушка внизу, без окон и бойниц, оказалась лишь немного больше верхней. От дыма закрепленных на стенах факелов слезились глаза. К столбу, поддерживающему свод, был прикован мальчик. Он сидел на земле, в собственных экскрементах, лишь кое-где виднелись пучки соломы да стояла щербатая миска – по всей видимости, инквизиция уготовила ему суровое обращение.

Опираясь на алебарду, рядом дремал стражник в доспехах, который тут же любезно поспешил подойти к приору.

– Чем могу служить, святой отец?

– Он что-нибудь говорил? – Де Санси сделал шаг к пленнику.

– Нет, только бредил, как обычно, – пожал плечами солдат. – Я думаю, он умирает.

Эймерик посмотрел на заключенного. Это был

мальчишка лет пятнадцати, очень бледный, в изорванной и залитой кровью крестьянской одежде – очевидно, его долго пытали. Пленник тяжело дышал, уставясь глазами в пустоту. По лицу землистого цвета текла кровь. Жизнь ощущалась только в пульсации странно вздутых вен на висках.

– Как дела, друг мой? – добродушно спросил его приор.

Мальчик не ответил. Тогда старик своей тонкой рукой распахнул лохмотья на груди. Костлявое тело, перетянутое цепями, было изрезано глубокими ранами с запекшейся кровью. Приор молча впился ногтями в один из порезов, откуда тут же потек алый ручеек.

Пленник вздрогнул и прищурил глаза. Издал какой-то звук – видимо, стон, только очень хриплый. Чуть-чуть зазвенели цепи.

– Я спросил, как дела, – невозмутимо прошептал приор, глядя на кровь, стекающую по пальцам. Потом перевел взгляд на Эймерика. – Вас это смущает?

От неожиданности инквизитор не сразу нашелся, что ответить.

– Нет, падре. Однако по правилам подобные вещи должны совершаться светской рукой.

– Вижу, вам не чуждо право, – улыбнулся старик, вытирая пальцы о черный капюшон. Потом повернулся к пленнику. – Почему ты не хочешь говорить? Тебе необходима помощь врача. Только от тебя зависит, получишь ты ее или нет.

Заключенный мотнул головой, откидывая с лица длинные волосы соломенного цвета. Хотел что-то сказать, открыл беззубый рот, но из него потекли лишь красноватые слюни. Задыхаясь, он несколько раз кашлянул. Наконец, капая слюной, смог прохрипеть несколько фраз.

– Свободные от тела… Свободные от тела… Больше не слуги Иалдабаота…

Эти слова отняли у него последние силы. Набухшие вены на висках пугающе запульсировали. Мальчик задрожал, глаза закатились. Короткий вздох – и голова упала на грудь, а изо рта потекла кровь.

– Умер, – констатировал отец де Санси, пощупав вялые конечности. – Впрочем, когда его привели, было уже ясно, что он не жилец.

Эймерику не терпелось уйти отсюда. За время службы в инквизиции ему приходилось быть свидетелем и даже виновником гораздо более ужасных смертей, но это зрелище казалось каким-то грязным, непристойным. Противен стал и сам старик с испачканными кровью руками – как будто он тоже заразился неизвестной болезнью. А большего отвращения у инквизитора не вызывало ничего на свете.

– Лучше я пойду, – резко бросил он, поворачиваясь к лестнице.

Приор удивился, но ничего не сказал. Отдал распоряжения стражнику, поднялся наверх и поспешил за Эймериком, который, не дожидаясь своего спутника, быстрым нервным шагом пересек канцелярию и миновал крытую галерею.

Только выйдя на край насыпного вала, инквизитор почувствовал, что тошнота отступила. Он остановился и набрал полные легкие свежего воздуха. Тут наконец его догнал приор и встал рядом.

– Вы сказали, – Эймерик старался говорить спокойно, не желая показывать обуревавшие его эмоции, – пленник может быть как жертвой, так и палачом. Что вы имели в виду?

Запыхавшийся отец де Санси медлил с ответом, вглядываясь в лицо инквизитора, словно хотел прочитать его мысли.

– Мальчика взяли под стражу, – наконец прервал молчание старик, – по обвинению в том, что он пил человеческую кровь, хотя все признаки заражения Красной чумой были налицо. Мы не знаем, маска он или жертва, если, конечно, маски существуют. Обвиняемый так ничего нам и не сказал.

– А теперь уже тем более ничего не скажет, – Эймерик окинул взглядом залитые солнцем окрестности, чтобы избавиться от ощущения сырости, впитавшейся в каменные стены. Потом повернулся к приору. – Отец Арно, вы сообщили достаточно. Я постараюсь выполнить задание, если такова воля Церкви. Но поеду один и прямо сейчас.

– Один? Вам нужны сопровождающие!

– Отряд привлечет внимание, а я хочу приехать в Кастр тайно. Прошу вас позволить мне не надевать рясу в дороге.

– Хорошо, – приор озадаченно кивнул.

– Также прошу вас разрешить мне носить оружие, несмотря на запрет ордена.

– Меч?

– Нет, просто кинжал.

– Я не только разрешаю вам взять его с собой, но и рекомендую незамедлительно воспользоваться им в случае необходимости. Когда вы едете?

– Прямо сейчас. Я уже приказал оседлать лошадь.

– Но тогда ночь застанет вас в дороге, а это опасно.

– Я тоже могу быть опасным, если нужно, – улыбнулся Эймерик.

Приор не ответил, но глаза говорили о том, что он в этом не сомневается.

Не прошло и часа, как Эймерик рысью пустил коня по каменистой дороге, с западной стороны огибавшей горный хребет под названием Черные горы. Жара еще не спала, поэтому он снял плащ и убрал его вместе с рясой и сандалиями в седельную сумку, оставшись в простой саржевой рубахе, перетянутой кожаным поясом, да грубых холщовых штанах. Войлочная шляпа с широкими полями, хоть и доставляла немало неудобств, но скрывала тонзуру. Тяжелые сапоги были крепко обмотаны веревкой на лодыжках.

Вскоре рубашка на спине намокла от пота. Солнце раскалило камни плато, покрытого зарослями испанского дрока – никакой другой растительности тут не было. Яркие лучи слепили глаза, позволяя разглядеть лишь темный профиль крепости Ластур – мощного укрепления из четырех замков, которое много лет назад взял Симон де Монфор во время наступления на катаров.

Эймерик, сухощавый и неврастеничный, легко переносил жару и даже любил ее. Но после переезда в Арагон она стала ассоциироваться в его сознании с чем-то потусторонним и коварным, скрывающимся в знойном мареве, которое колышется над землей. Чума, оставившая свой след в этих краях, где многие деревни опустели, больше не возвращалась; но все же инквизитору казалось, что воздух по-прежнему отравлен, и только дождь или холод могут вернуть ему чистоту. Правда, по словам приора, дождя не было уже много месяцев, и частые трещины на земле напоминали пересохшие губы человека, умирающего от жажды.

На этом участке река Орбиэль совсем обмелела, обманув надежду инквизитора напиться воды. Подъем казался бесконечным, лошадь с каждым шагом дышала все тяжелее. Позади осталась большая деревня, разграбленная и разоренная, видимо, бандой наемников из нерегулярного войска. Толстые стены домов из дерева и глины, называемых в тех краях остали, обгорели, двери и ставни были выбиты или сломаны. На задних дворах и на гумне валялись трупы домашнего скота – значит, мародеры искали деньги или ценные вещи, которые легко унести с собой. Похоже, после нападения на деревню прошло не больше трех дней.

Над тушами животных роились зеленые мухи, жужжа и перелетая с места на место. Они же облепили единственный человеческий труп, руки которого были прибиты к стропилам сарая. Вороны уже успели исклевать лицо, но судя по одежде, превратившейся в лохмотья, это был пастух. Наверное, он отказался говорить, где спрятано его жалкое добро.

Теперь Эймерик повел коня осторожнее, останавливаясь и прислушиваясь к каждому необычному звуку. Через некоторое время скудная растительность сменилась пышной зеленью буков и дубов, подарившей долгожданную прохладу. Эймерик окунулся в вековую тишину этих рощ. Совершенно один, вдалеке от людей, он всегда испытывал пьянящее чувство свободы. А каждая встреча с человеком, даже мимолетная и случайная, беспокоила и раздражала его. Он знал, что это неправильно, но ничего не мог с собой поделать. Мешала привычка считать всех врагами, пока не будет доказано обратное.

Если бы не жажда и льющийся ручьями пот, Эймерик сейчас чувствовал бы себя на вершине блаженства, наслаждаясь покоем и безмятежностью. Так прошел час. День клонился к вечеру, но низко висевшее над горизонтом солнце еще пекло. Отсюда, из рощи, гранит Черных гор казался усыпанным красноватыми прожилками, как будто в нем отражалось пламя гигантской жаровни.

Проехав еще немного, Эймерик увидел небольшое стадо баранов, вокруг которого бегала тощая собачонка.

– Да пребудет с вами Господь, странник, – крикнул ему худой как щепка пастух на диалекте Верхнего Лангедока.

– Что случилось с деревней? – Эймерик показал себе за спину.

Старик посмотрел в ту сторону. Все его лицо заросло седой бородой, а глаза были живыми и ясными.

– Вы о Кабардесе? Бедные, бедные люди. После Черной смерти – легочная чума. После легочной чумы – засуха. Там оставалось лишь три семьи, которые должны были содержать наемников капитана де Морлюса из Пик-де-Нор. Но они не могли столько платить, и три дня назад капитан разорил деревню.

– Вы сказали, наемники? – нахмурился Эймерик. – Но кому они служат? Англии? Королю Франции?

– Наверное, и сами не знают. С тех пор как англичане взяли в плен короля Иоанна, все стало так запутано. Капитан де Морлюс воевал с французами, а теперь не подчиняется никому. В Кабреспине живет Раймон де Канигу, который тоже был на службе у англичан. Есть еще Жан ле Вотур, Арман де Найрак, дон Педро де Барселона. У них теперь нет знамен, но есть крестьяне, у которых можно выпить всю кровь, до последней капли. Как делает самый жестокий из них, Отон де Монфор.

– Сеньор Кастра? – вздрогнул Эймерик.

– Да, сеньор Кастра, – пастух перекрестился. – Простите, путник, скоро стемнеет. Я хочу добраться до дома засветло.

– Конечно, только скажите, далеко ли до Кастра?

– Нет, но в темноте не стоит туда идти. Дорога опасна. Переночуйте где-нибудь и отправляйтесь в путь поутру.

– Последую вашему совету. Да пребудет с вами Господь, – Эймерик кивнул старику и сопровождаемый собачим лаем повел коня между баранами.

Солнце садилось, подлесок быстро заселяли тени. Но духота еще не спала, правда, воздух уже не был таким сухим. Инквизитор пожалел, что не попросил у пастуха воды. Неожиданно услышав столь резкие слова в адрес Отона де Монфора, он даже забыл о жажде. Оставалось только надеяться встретить какой-нибудь ручеек и омыть в нем лицо и руки.

Спустившись в ущелье, над которым возвышались внушительные скалы, инквизитор увидел перед собой каменистую равнину, окруженную вязами. Прямо по краю неплодородной, засушливой земли, в тени деревьев, стояли крестьянские домики с гумном и задними дворами. Тропинка, ведущая к деревне, почти заросла ежевикой. Не было слышно ни трелей птиц, ни жужжания насекомых, ни мычания домашнего скота.

Ничто не нарушало гробовую тишину, и это все больше тревожило инквизитора. Непроизвольно пригнувшись к шее лошади, левой рукой он стиснул ножны с кинжалом, которые висели на шее, незаметные в складках рубахи. Ранее приятное одиночество начинало его тяготить.

Деревня оказалась столь же пустынной, как Кабардес. Однако никаких следов разбоя Эймерик не заметил. Двери и ставни осталей – а их было всего шесть-семь, – прикрытые чьей-то рукой, выглядели целыми и довольно прочными. О том, что в деревне давно нет жителей, говорило только заросшее гумно. Не видно было и животных – ни живых, ни мертвых.

Эймерик занервничал еще сильнее. Торопливо проскакал мимо деревушки и заехал в рощицу; тени все сгущались.

Послышался шум воды. Инквизитор сошел с лошади, измученной жарой и жаждой не меньше, чем он, и привязал ее к стволу дерева. Потом, осторожно пробираясь среди зарослей, спустился к реке.

Не доходя до берега, встал на колени и выглянул из-за кустов. Чуть впереди, между деревьями мелькало что-то металлическое. Похолодев, инквизитор снова спрятался в листве, а потом осторожно высунул голову. Сомневаться не приходилось. По берегу реки, держа шлем в руке, шел какой-то человек. Журчание воды заглушало шаги.

Стараясь не шуметь, Эймерик поднялся и прошел немного вперед, прячась среди зелени. Солнце почти село, но кое-что еще удавалось разглядеть.

Мужчина был один. На голове из-под кольчужного капюшона, койфа, свисали очень длинные волосы, заплетенные в косички. Льняной ваффенрок доходил до колен. Висящий на плече меч чуть раскачивался, когда солдат шел по узкой полоске берега у воды.

Река – без сомнения, приток Орбиэля, – в этом месте разливалась и бурлила: возможно, в нее впадал какой-то ручей, который загораживали скалы. Внимательно приглядевшись, на противоположном берегу Эймерик заметил большой вооруженный отряд – опираясь на щиты и мечи, солдаты ждали своего товарища. На одеждах, в основном зеленых, виднелись знаки отличия – у всех разные. Вероятно, это были остатки наемной армии – сборище разбойников и проходимцев всех сословий.

Сейчас не самый подходящий момент, чтобы вступать с ними в разговор. Эймерик вернулся, отвязал лошадь и, очень надеясь, что она не заржет, повел ее под уздцы назад, к заброшенной деревне.

Ему совсем не хотелось ночевать в каком-нибудь доме, тем более в такую духоту. Но выбора не было. В темноте остали казались призрачными. Все они имели вытянутую форму, несколько окон, чтобы сохранить прохладу в жару, и почти плоские крыши.

Эймерик дошел до последнего дома, у которого оказались плотно закрыты двери и ставни. Но он и не собирался в него заходить. Повел лошадь на задний двор, где, как и ожидал, увидел хлев – пустой, с открытой дверью.

Света хватало, чтобы оглядеться. Хлев был большим и опрятным; утрамбованный земляной пол покрывала солома. Эймерик опасался, что его лошадь может рухнуть в любую минуту. К счастью, в яслях оставалось зерно. Правда, напоить животное было нечем.

Лошадь тихонько заржала, заставив Эймерика вздрогнуть, и уткнулась мордой в кормушку. Инквизитор с облегчением вздохнул, подобрал почти прогоревший факел, на котором еще оставалось чуть-чуть смолы. Снял с седла сумку и порылся в ней в поисках огнива.

После долгих мучений наконец удалось высечь искры. Смола загорелась. При свете факела оказалось, что хлев достаточно просторный, чтобы вместить не меньше десяти коров. Здесь даже стоял глиняный горшок с молоком. Инквизитор взял его, понюхал и осторожно отхлебнул. Молоко еще не скисло. Тогда он выпил содержимое до дна.

Утолив жажду, Эймерик внимательно посмотрел вокруг. Обнаружил второй горшок, побольше, с довольно грязной водой, которую человек пить бы не стал. Притащил его к лошади. Та, немного помедлив, опустила в него морду и тут же осушила, о чем возвестило довольное фырканье.

Факел догорал. Эймерик собрал всю солому и соорудил некое подобие кровати. А когда собрался лечь, заметил, что в дальнем углу стоят толстые доски – зачем они здесь? Может, это тайный вход для влюбленных? Пошевелил одну, и конструкция тут же с грохотом рухнула.

Вздрогнув от неожиданности, Эймерик увидел проем в стене – достаточно широкий, чтобы в него мог протиснуться не слишком толстый человек. Видимо, ему все-таки придется заглянуть в дом, тем более что вернуть тяжелые доски на место в одиночку вряд ли удастся.

Эймерик посветил в нишу факелом, просунул голову внутрь.

И не смог сдержать крик. На него смотрели шесть пар остекленевших глаз на бледных лицах, лишенных какого бы то ни было выражения.

3. Человек серпа

Не в силах поверить в происходящее, Перкинс бродил по больнице Нового Орлеана, где царили шум и суета. Мест не хватало, больных укладывали прямо на голые кровати, без матрасов, усаживали вдоль стен, устраивали на скамейках и диванах – в зависимости от тяжести состояния. Весь пол был закапан кровью, а к ее резкому аромату примешивался запах спирта. Как только пациент умирал, на освободившуюся кровать тут же переносили другого.

Медсестры плакали, а некоторые готовы были впасть в истерику. Врачи с непроницаемыми лицами ходили между пациентами, делая уколы, в эффективность которых и сами не верили. Священники, солдаты Национальной гвардии, даже бойскауты то и дело приносили новых заболевших.

В этом аду Перкинса больше всего поражало, что рядом с умирающими нет родственников, которые горевали бы или поддерживали своих близких. Похоже, болезнь выкашивала целые семьи темнокожих, невзирая на возраст. Даже стонов было не слышно – просто бессвязный бред вдруг стихал и наступала тишина, прерываемая металлическим стуком больничных каталок.

– Что с ними? – спросил Перкинс у пожилого врача, утомленно прислонившегося к стене. – Чем они все больны?

Тот посмотрел на него усталыми глазами.

– Это очень редкое заболевание. Мы считали, что оно исчезло – ну, почти исчезло, – ответил доктор, немного помедлив. – Оказывается, зря, – похоже, он был рад хоть немного отвлечься от происходящего вокруг.

– Исчезло? – переспросил Перкинс.

Врач пригладил седые волосы. На лбу блестели капли пота.

– Подробностей я говорить не могу, но это заболевание хорошо известно. Просто мы были уверены, что держим все под контролем. Оно генетического происхождения. Обычно проявляется еще в детстве. Название решено не сообщать, чтобы не вызвать панику.

– Оно встречается в этом регионе?

– Оно часто встречается в Африке, а здесь – нет.

Покачав головой, врач отошел от стены и направился к кровати больного. Он уже едва стоял на ногах.

Перкинс понял, что ему больше нечего делать в этом пристанище смерти.

– Тысяча пятьсот. Понимаешь? – Дэн Дюк в отчаянии смял лежащий перед ним листок бумаги. – Тысяча пятьсот! То есть каждый десятый негр здесь, в Луизиане! Каждый десятый негр умер от неизвестной болезни!

– Врач, – Перкинс уперся взглядом в стену, увешанную фотографиями разыскиваемых, – сказал, что болезнь очень даже известна.

– Да, мы знаем ее научное название, – проворчал Дюк. – Но в Америке она почти не встречается! И как ты объяснишь, почему от нее вдруг умерло столько народу?

– Кто-то намеренно вызвал вспышку, – хмыкнул Перкинс. И добавил: – А кто – и так понятно.

– Вот в этом-то все и дело. Болезнь не заразная. Она передается по наследству. Мораль басни такова, – выпрямился в кресле Дюк, – мы знаем, что виноват Пинкс. Но нам никогда этого не доказать, – в его голосе слышались ноты не столько гнева, сколько уныния.

Оба замолчали. Из окна в форме полумесяца было видно, как блестят раскаленные солнцем крыши Атланты. Но даже при таком ярком свете Перкинс не мог избавиться от запаха смерти, который преследовал его уже два дня. Казалось, тот присосался к коже, впился в нее, как насекомое или паразит. Сейчас Перкинс отдал бы все на свете за глоток холодного, чистого воздуха.

– По крайней мере, эпидемия закончилась, – наконец сказал он, больше для того, чтобы нарушить гнетущее молчание.

– Я же говорю, – покачал головой Дюк. – Это была не эпидемия. У определенного процента темнокожих определенный тип крови, и все они умерли в течение тридцати шести часов потому, что их вены вздулись, а потом лопнули. Хотя еще вчера никто не сомневался, что эти люди доживут до глубокой старости. Знаешь, в чем проблема?

– В чем?

– Такой же тип крови у десяти-двадцати процентов темнокожих Америки. И если это действительно сделал Пинкс…

– А это сделал Пинкс.

– Знаю, я просто так сказал, – Дюк потер глаза большим и указательным пальцами. – Если мы не остановим Пинкса, то он может сотворить такое же в другом штате. Жизни миллионов негров Америки теперь под угрозой, – он от души выругался.

– Вы объявили его в розыск? Разослали фотографии?

– Нет. Нельзя сеять панику. Гибель этих людей должна выглядеть, как несчастный случай – якобы, все дело в малярийных болотах. Иначе вспыхнут беспорядки или того хуже. Надо молчать. И искать Пинкса.

– Ладно, – Перкинс тяжело вздохнул, – значит, маскарад продолжается.

– Стет, ты поможешь нам?

– Всем, чем смогу. Но сначала местный Клан должен получить по заслугам.

– Разумеется, – Дюк безрадостно ухмыльнулся. – По сравнению с Пинксом люди Грина и Ропера просто ангелы.

Перкинс хотел что-то сказать, но передумал. Молча вышел из кабинета и зашагал по коридору, сгорбившись, будто постарел за одну ночь.

Неожиданный визит вызвал у Жака де Месниля замешательство и раздражение.

– Я занят. Хотя бы минут пятнадцать ни с кем меня не соединяй! – рявкнул он в трубку внутреннего телефона.

Сидевший за другим концом стола Ликург Пинкс раскладывал ровными рядами карандаши, кнопки и скрепки. Казалось, царивший тут беспорядок был для него просто невыносим.

Де Месниль на мгновение задумался, посмотрел на собеседника, вздохнул и начал.

– Ну, слушаю вас. Почему «Шлюмберже» должны вам помочь?

– Не «Шлюмберже», – сказал Пинкс низким хриплым голосом. – А ЦРУ…

– Не имеет значения, – нетерпеливо прервал его де Месниль. – Говорите.

– Потому что вы мне уже помогали, – Пинкс уставился своими неестественно голубыми глазами в черные радужки сидевшего напротив.

– Так я и думал, – де Месниль резко встал и подошел к окну, которое выходило на северное крыло здания. Положил руку на заметное брюшко. Потом обернулся. – Тогда мы считали вас нормальным, Пинкс. Мы не предполагали…

– Называйте меня доктором, – тихо заметил тот, перебивая собеседника.

На лице де Месниля заходили желваки. Он немного помолчал, прежде чем продолжить.

– Хорошо, доктор Пинкс, – в голосе слышался едва сдерживаемый гнев. – Когда мы спасли вас от скандала и тюрьмы, вы не были императором Клана и не устраивали подобных фокусов.

– Я проводил точно такие же опыты. На ниггерах. Для вас.

– Нет! Не такие! Те эксперименты были полезны для национальной обороны, а это просто… просто… – Месниль не мог подобрать слов.

– Точно такие же. На ниггерах. Для вас, – Пинкс понизил голос до шепота и хрипло добавил: – Мои убеждения нисколько не изменились. Они и тогда были прекрасно вам известны. Как вы покраснели. Присядьте, пожалуйста.

Де Месниль машинально повиновался. Потом опомнился, рассердился на самого себя и, сцепив пальцы на животе, постарался успокоиться.

– Вы же понимаете, что мы можем с вами сделать, если захотим? – он судорожно пошарил в пачке в поисках сигареты. Достал одну и поспешно затянулся.

– Я все равно успею рассказать правду, – не смутился Пинкс, поглаживая усики. – Представляю заголовки газет: «Сотни негров Луизианы погибли из-за экспериментов ЦРУ». Вряд ли вам это понравится.

Уже вполне овладевший собой де Месниль смотрел на струйку дыма из своего рта.

– А теперь конкретно. Что вы хотите?

– Прежде всего, чтобы вы перестали курить, – Пинкс выхватил сигарету из пальцев Месниля и потушил в пепельнице. – Ненавижу дышать всякой дрянью.

Наглость Пинкса не переставала изумлять де Месниля. Но этот раз он быстро нашелся.

– Перестаньте паясничать. Я спросил, что вам нужно.

– Другое имя, на какое-то время. И деньги на исследования. Взамен обещаю, что не буду применять на практике свои открытия без вашего разрешения.

Де Месниль помолчал. Ослабил узел галстука и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

– Денег вам никто не даст, – задумчиво сказал он.

– Я не прошу финансирования от ЦРУ. Пусть «Шлюмберже» просто платят зарплату. Можете нанять меня в качестве руководителя. Или заведующего лабораторией.

– Вы прекрасно знаете, это невозможно, – покачал головой де Месниль. – Из-за того, что вы, воспользовавшись нашим оборудованием, устроили в Хоуме, опустел целый район. Рано или поздно вас поймают.

– Но я не собираюсь здесь оставаться. Разве у вас нет филиалов в других штатах? Или за границей?

Мясистое лицо де Месниля смягчилось. Перспектива отправить этого придурка куда-нибудь подальше ему определенно нравилась. А там видно будет.

– Дайте подумать. Да, другие филиалы есть. И правда… Или вы хотите в конкретную страну?

– Нет. Но место, куда вы меня отправите, должно соответствовать определенным требованиям.

– Каким именно?

– Там должны быть темнокожие, – любезно улыбнулся Пинкс. – И чем больше, тем лучше.

Де Месниль нахмурился. Задержал изучающий взгляд на лице сидящего напротив человека, который невозмутимо смотрел ему в глаза. Неужели он и правда совсем чокнутый?.. А впрочем, кто ж его разберет?

– У нас есть интересы в Алжире, – предложил он. – Вас устроит?

– Алжир? – Пинкс широко улыбнулся. – Почему бы и нет? Алжир подходит. Вот туда и поеду, – добавил он, вставая из-за стола.

Де Месниль не стал пожимать протянутую ему руку.

4. Алый город

Первый испуг, хоть и очень сильный, прошел за несколько секунд. Глаза, которые выхватил из темноты свет факела, были широко открыты и принадлежали трупам, усаженным на солому спиной к стене. За свою жизнь Эймерик повидал столько всяких ужасов, что подобные пустяки его не трогали. И все же решил не заходить внутрь, а осмотреть помещение при свете догорающего факела.

Такие довольно большие комнаты на первых этажах – типичные для домов в горах, – в здешних краях называли сотули; в них хранили бочки, а иногда даже ставили кровати. Дверь около большого чана, видимо, вела на кухню.

Тела принадлежали трем мужчинам, двое из которых казались совсем молодыми, и трем женщинам неопределенного возраста, одетым в крестьянскую одежду. У всех было перерезано горло, но одежда и солома почти не испачкались кровью. Вероятно, их убили в другом месте, а потом перенесли сюда, не поленившись усадить рядом.

Факел затухал, лишая Эймерика возможности разглядеть что-нибудь еще. Сердце его перестало колотиться, но даже сама мысль провести ночь в хлеву теперь казалась невыносимой. Инквизитор подошел к лошади, которая слегка мотнула головой, взял сумку. Погасил факел и вышел на улицу.

Небо было безлунным. Долину окутал густой мрак. Тишину нарушали только стрекот сверчков и далекое журчание реки. Жара так и не спала, будто бы земля, напитавшись теплом за день, отдавала его в двойном размере. Пахло чем-то приторно сладким.

Сделав несколько шагов вслепую, Эймерик отыскал участок земли, покрытый травой, – сначала походил по нему ногами, потом ощупал руками. Темнота сделала инквизитора еще подозрительнее, чем обычно. Стоя неподвижно, он довольно долго ждал и напряженно прислушивался, прежде чем решился вытащить из сумки рясу и расстелить ее на земле. Потом лег, подложил сумку под голову, закрыл полами рясы ноги и грудь, чтобы под одежду не заползло какое-нибудь насекомое. Пусть лучше будет жарко.

В хлеву его наверняка покусали бы блохи или даже вши. Эта мысль отчасти утешала Эймерика. Келья в Сарагосе, где он жил, была одной из немногих в Арагоне – и даже во всей Европе – чистой от паразитов. Сама мысль о том, что эти твари могут ползать по его телу, вселяла в инквизитора невыносимый ужас. Они даже снились ему в кошмарах, став каким-то проклятием.

Но в ту ночь Эймерик спал довольно спокойно, несмотря на духоту, из-за которой дышалось тяжелее. Проснулся на рассвете, когда было уже немного прохладнее. И увидел, что лежит между двумя тонкими кипарисами на краю поля, засеянного рожью. На соседнем поле рос лен – необычная культура для такой горной местности.

При свете дня все постройки выглядели ничем не примечательными. Эймерик с содроганием подумал, что трупы могут быть и в других домах, но проверять не стал. Опустился на колени, прочитал молитву, а потом отправился в хлев и оседлал лошадь, довольно бодрую с виду.

Держа ее за уздечку, Эймерик осторожно подошел к зарослям у реки. Солдат не было, но дощатый мостик казался слишком узким и ненадежным, чтобы выдержать вес всадника верхом. Он дал лошади напиться и сам умылся в бурном потоке, встав коленями на камни. Потом пошел вверх по течению в поисках брода.

Немного восточнее, там, где подземные ручьи были недостаточно полноводны, Орбиэль сильно обмелел. Перебравшись на другой берег, Эймерик сразу увидел тропинку. Судя по обугленным веткам, помятой траве и обглоданным костям, здесь солдаты недавно устраивали привал.

Инквизитор вскочил в седло и отправился в путь; солнце снова начало нещадно палить. Черные горы – величественные, изрезанные ущельями, – впечатляли своей суровой красотой, но Эймерик был слишком взволнован увиденным, чтобы любоваться пейзажем. Мысли не давали ему покоя. Трупы, которые он нашел – дело рук наемников или кровожадных масок? Первое – вряд ли. Кроме печально известных наемников-арманьяков [2], солдаты не убивали женщин. Да, за пятьдесят лет войны рыцарский кодекс немного подзабылся, но главные запреты соблюдали члены любой армии и не только регулярной.

И потом, зачем солдатам усаживать тела на соломе? Нет, это явно какой-то зловещий ритуал. А широко раскрытые глаза? Значит, люди умерли внезапно, до смерти напуганные чем-то ужасным.

По спине побежал холодок, но Эймерик тут же взял себя в руки – в строжайшей самодисциплине ему не было равных. Он сжигал ведьм и колдунов всех мастей и расправлялся с сектами еретиков, которые казались непобедимыми. Отец Николас имел в своем распоряжении всю мощь светского аппарата, вооруженного жуткими инструментами и внушавшего страх. Каким бы страшным ни выглядел враг, сила была на стороне инквизитора.

Тропинка повернула, и перед ним внезапно выросло внушительное сооружение, захватившее в свое владение часть Черных гор, как будто стервятник свил здесь свое гнездо. Видимо, это Отпуль – грозная крепость, где обычно жил Монфор; оттуда шла дорога в Кастр. Толстенные стены, за которыми возвышалась колокольня, протянулись по всему отрогу и окружали большую часть города, всем своим видом говоря о том, что способны выдержать любую осаду.

Эймерик подошел к подножию крепости, и из-за деревьев тут же появились несколько вооруженных солдат. На коротких треугольных щитах и кольчугах красовался простой Красный крест на белом поле, как у крестоносцев. Инквизитор догадался, что это люди Монфора, по-прежнему использующие знаки отличия первого крестового похода против альбигойцев.

– Кто ты и что тебе здесь нужно? – спросил уже немолодой солдат с дубинкой – видимо, главный.

Говорить правду или нет? Внутреннее чутье подсказало Эймерику, что лгать не стоит.

– Я отец Николас Эймерик из ордена Святого Доминика, – ответил он, останавливаясь, – новый инквизитор Кастра.

– Вы можете чем-то подтвердить свои слова? – спросил удивленный солдат.

– Разумеется, – Эймерик порылся в седельной сумке и протянул ему письмо, подписанное отцом де Санси. – Вот, – он передал его солдату. – Оно от инквизиции Каркассона.

Тот взял свиток, переглянувшись с остальными. Поразительно, но солдат умел читать.

– Вы говорите правду, падре, – подтвердил он через некоторое время, отдавая письмо обратно. – Но почему на вас такое платье?

– Я хотел прибыть в Кастр тайно.

– Понимаю, – кивнул солдат. – Граф де Монфор, конечно, был бы рад вас видеть. Он сейчас в замке.

– Я нанесу ему визит чуть позже, когда переоденусь и приведу себя в порядок. Передайте графу мое почтение.

– Как прикажете, – солдат слегка поклонился. В его голосе слышалось глубочайшее уважение. – Мы все очень ждали, когда приедет настоящий инквизитор и освободит нас от колдовства масок.

– Масок? – строго спросил Эймерик. Услышав это слово, он вздрогнул. Пришлось натянуть поводья, чтобы удержать лошадь. – Вы что-нибудь о них знаете?

Солдат немного замялся.

– Знаю не больше других. Они не люди, а демоны, – он перекрестился. – Нападают на крестьян и выпивают кровь, всю, до последней капли.

– Я видел заброшенное селение неподалеку. И шесть трупов.

– Понимаю, о чем вы, – кивнул солдат. – Мы нашли их шесть дней назад. Во всех домах лежали тела. Отец Корона приказал закрыть двери и окна и ничего не трогать. Он говорил о болезни – но болезнь не может перерезать горло! Мы боимся, падре! – солдат упал на колени и склонил голову над мечом с крестообразной рукояткой. – Благослови нас! – остальные сделали то же самое.

Трусость всегда вызывала у Эймерика презрение. Дав свое благословение, он сухо добавил:

– Мне пора. А масок боятся не стоит. В лесах достаточно дров, чтобы сжечь их всех.

Пришпорив лошадь, Эймерик пустил ее в галоп. И услышал за спиной голос солдата: «Мы знаем, кто они…» – но остальные тут же заставили его замолчать. Инквизитор непроизвольно поднял взгляд на мрачные стены крепости. Потом пожал плечами и стал следить за изгибами тропы.

На этом отрезке пути больше не было спасительной тени, поэтому Эймерик спешил – хотя бы для того, чтобы побыстрее укрыться от палящего солнца. От жары и раздражающего ощущения, что воздух чем-то заражен, к горлу подступала тошнота. Он проделал совсем недолгий путь, а уже обнаружил шесть трупов. Если это дело рук секты, которую он должен уничтожить, то безумие у масок в крови.

Когда инквизитор миновал долину, изрезанную еще не пересохшими ручейками, его взгляду открылся вид на Кастр. Город стоял среди пурпурных полей – Эймерик решил, что это заросли шафрана, – на реке с неизвестным названием; крыши ярко блестели на солнце. Вокруг Кастра не было крепостных стен – лишь невысокие бревенчатые заграждения. Странно, однако город, по-видимому, считал себя в безопасности после быстрой сдачи крестоносцам Симона де Монфора.

Подъехав ближе, Эймерик увидел вдоль реки ряды красноватых домиков, возле которых кипела работа. Несколько мужчин, издалека казавшихся крошечными, в клубах пара помешивали в чанах длинными палками; другие возились у колес водяных мельниц.

Только вблизи инквизитор понял, чем они занимались. В чанах мокла ткань, ее время от времени переворачивали и ворошили; лопасти мельницы били по бесформенным тюкам, которые мальчишки периодически уносили, заменяя на новые. Видимо, главным занятием жителей Кастра было ткачество.

В город вел каменный мост – достаточно широкий, чтобы могли разминуться две повозки. При виде охранявших вход солдат с белым крестом на одежде, Эймерик подумал, не лучше ли привязать коня к дереву, а самому переодеться в доминиканское платье. Но желание остаться неузнанным, как всегда, было слишком велико. Он решил не менять одежду, а при необходимости показать рекомендательное письмо.

Однако солдаты не обратили на Эймерика никакого внимания – возможно потому, что он не вез с собой поклажи. Колокола пробили лауды, когда инквизитор по длинному мосту над все еще бурными водами въехал в город.

После тишины безлюдных долин у подножия Черных гор суета улиц Кастра ошеломила инквизитора. По дорогам, усыпанным соломой и пометом всевозможных животных, тащились вереницы телег, запряженных мулами или ослами; в них везли корм, тюки ткани, шерсть, рулоны сукна. Прохожих, спешивших по делам, было столько, что Эймерику пришлось сойти с лошади. Некоторые гнали больших баранов, подталкивая их сзади, из-за чего на каждом перекрестке возникал затор, и начиналась перебранка между пастухами и возчиками телег. Это очень забавляло ремесленников, которые, сидя на улице возле своих мастерских, громко комментировали происходящее или подбадривали криками одну из сторон.

В этой части города фасады домов, как правило двухэтажных и довольно неуклюжих, были ярко-красного цвета, а в сточные канавы стекали алые ручейки. Даже стена бенедиктинского монастыря, слева на углу, не избежала своей участи и раздражала глаз нестерпимой яркостью, резко контрастируя со строгой архитектурой здания.

Дойдя до грозного с виду, мрачного дворца, Эймерик понял, откуда взялось столько краски. На площади стояли в ряд огромные чаны. Горластые парни окунали в них рулоны грубой ткани и чесаной шерсти, а потом разматывали и вешали на веревки, натянутые рядом. Их руки были по локоть в краске. Мальчишки, в том числе сарацины, толкли в больших ступках корни растения, известного Эймерику под названием марена – заросли этой травы он заметил на подъезде к городу. К содержимому чанов добавляли полученный из корней пурпурно-красный сок, благодаря чему получался краситель, придающий ткани алый цвет.

Эймерик решил объехать площадь, и тут увидел, как четверо доминиканцев выходят из дворца и пытаются пробраться через толпу красильщиков.

Внимание инквизитора привлек старший из них. Это был мужчина плотного телосложения, почти ровесник Эймерика, с крупными чертами лица и темной бородкой. Инквизитор поймал взгляд умных глаз, и несколько мгновений монахи с любопытством изучали друг друга. Незнакомец словно почувствовал, что перед ним не просто странник. Эймерик уже намеревался подойти к собратьям и представиться, как один из рабочих вдруг взял моток шерсти, обмакнул в краску и бросил в доминиканцев, угодив точно в монаха с бородкой. На белой рясе расползлось большое красное пятно.

Раздался дружный хохот. Красильщики словно только этого и ждали, принялись швырять в монахов скатанные в шарики клочки ткани и пучки шерсти, мокрые от краски. Как ни старались доминиканцы уклониться от «обстрела» и как ни прибавляли шаг, с площади они ушли испачканные с ног до головы.

– Смерть слугам Монфора! – прокричал кто-то. Но веселье было сильнее ненависти, и неудержимый смех продолжал разноситься по площади.

Эймерик с яростью наблюдал за происходящим. Поначалу он хотел встать на защиту собратьев, но тогда пришлось бы выдать себя и, возможно, подвергнуться такому же возмутительному обращению. Отказавшись от этой идеи, инквизитор молча смотрел на их унижение, дрожа от гнева и бессилия. И невероятным усилием воли сдержал себя, когда стоявший рядом парень негромко сказал: «Да здравствуют bonhommes!» Эймерик бросил на красильщика один-единственный взгляд, но в нем было столько ненависти и ледяного обещания припомнить обиду, что парень удивился и не на шутку занервничал.

Позволив себе проявить эмоции таким безобидным с виду способом, инквизитор немного успокоился. Ведя лошадь под уздцы, он продолжил путь. Доминиканцы были уже далеко, на противоположном краю площади, и красным пятном выделялись на фоне хозяйственных построек. Очевидно, они спешили ко дворцу, грозно возвышающемуся над убогими домишками.

Судя по всем, там и находилось епископство. Однако догонять монахов Эймерик не стал, решив сначала оценить обстановку.

Прямо напротив сурового дворца стояла обычная таверна – скромная, невзрачная, с постоялым двором. Посетителей почти не было. Хозяйка, дородная женщина с грубыми чертами лица и вульгарными манерами, вытирала столы – всего штук пять, не больше; вместе со скамейками они составляли всю обстановку зала.

Увидев Эймерика, женщина выпрямилась и бросила на него оценивающий взгляд.

– Кухня закрыта, мессер, – низким голосом сказала она, подперев бедра руками. – Вам нужна комната?

– Да, но я могу подойти позже, ничего страшного, – инквизитор был преувеличенно вежлив. – Главное, позаботьтесь о моем коне, пожалуйста. Хорошо?

– Раймон! – крикнула женщина после минутного раздумья.

Из кухни выскочил бледный мальчишка лет двенадцати. Хозяйка показала на входную дверь.

– Займись конем сеньора, – приказала она. Потом обратилась к Эймерику: – Вы надолго собираетесь здесь остановиться? Если нет, то нужен аванс.

Порывшись в карманах рубахи, инквизитор достал кошелек и вынул несколько монет. Бросил их на стол между пустым кувшином и тарелкой с недоеденным бульоном.

– Это за жилье и за коня. Я бы хотел подняться прямо сейчас, если есть свободная комната.

– Конечно, есть. – Угрюмое лицо женщины немного подобрело. – Идите вверх по лестнице. В комнате все готово, обустраивайтесь. Вас проводить?

– Не обязательно. Только предупреждаю, что иногда могу отсутствовать – и достаточно долго. Но я заплатил вперед.

– Делайте, как вам нужно, мессер, – женщина взвесила на ладони кучку монет. – Вы торговец?

– Кто я – вы скоро узнаете, – ухмыльнулся Эймерик. – Позвольте спросить. Дворец напротив – это епископство?

– Да, там живет наш добрый епископ Тома де Лотрек. К сожалению, он уже очень старый и даже немного того… – хозяйка постучала указательным пальцем по лбу. – Раньше он был великим епископом и, возможно, остается им до сих пор. Но народ его больше не любит.

– Почему? – насторожился Эймерик.

– Сами поймете, пожив здесь. Этот город грешников разделился на три части – сторонники д’Арманьяка, Найрака и Монфора. Многие плохо относятся к епископу потому, что он поддерживает Монфора и борется с еретиками.

– А кого поддерживаете вы?

Несколько секунд женщина молча смотрела на инквизитора.

– Я скажу вам только потому, что вы не из этих краев. Сама я родом из деревни, там осталась моя семья. Если бы не Монфор, банды головорезов все бы разграбили и сожгли. В Кастре живет много народу, да, но люди бегут сюда из деревень, чтобы спастись от рутьеров. От этих негодяев нас защищают теперь только солдаты Монфора. Они мало что могут сделать, но без них было бы еще хуже.

Эймерик хотел расспросить хозяйку поподробнее, но передумал. Проверил, как мальчишка обращается с лошадью, снял седельную сумку и по лестнице с шаткими ступенями поднялся в отведенную ему комнату – единственную на верхнем этаже.

Зайдя внутрь и глянув по сторонам, Эймерик тут же понял – это то, что нужно. В соломе, конечно же, жили вши, но на другое инквизитор и не надеялся. Однако на стенах не было влажных разводов, а в полу – крысиных нор. Через большое окно проникало много света, солома под ногами выглядела свежей. У стены стояли два сундука, а под огромным распятием – небольшой столик, что было еще более необычным. Такая обстановка обещала сделать проживание удобным – редкий случай для подобного рода заведений.

Первым делом Эймерик встал на колени перед распятием и помолился. Потом снял светское платье, аккуратно свернул его и положил на сундук. Открыл седельную сумку, вытащил черный капюшон и белую рясу, очень сильно помявшиеся. Как мог разгладил складки рукой и надел. Решил остаться в сапогах, но снял шпоры.

Несмотря на ужасную усталость, инквизитор не рискнул лечь на солому, опасаясь паразитов. Растянулся на втором сундуке и закрыл глаза. Через несколько мгновений он уже крепко спал, хотя ложе было крайне неудобным.

Проснулся Эймерик незадолго до того, как пробило Шестой час, судя по свету из окна и грохоту с улицы. Поднялся, размял немного затекшее тело, достал из сумки бумаги, положил за пазуху и вышел, не удосужившись закрыть за собой дверь.

В таверне сидели несколько посетителей, пили вино и ели лепешки. Увидев Эймерика в доминиканском платье, они даже замолчали от неожиданности. Однако еще большим было удивление хозяйки, которая в тот момент выходила из кухни со второй порцией лепешек.

– Боже милостивый! – воскликнула она. – Ну вы и вырядились!

Эймерик остановился в центре зала. Сурово взглянул на сидевших за столами, потом посмотрел на женщину:

– Сеньора, меня зовут Николас Эймерик из Жироны. Сообщаю вам, что вы принимаете у себя нового инквизитора Кастра по поручению Священной Инквизиции Каркассона. За все неудобства вы будете вознаграждены должным образом.

Трактирщица, несомненно, с радостью отказалась бы от подобной чести, но тон Эймерика, хоть и вежливый, был настолько властным, что перечить она не осмелилась. Зато один из посетителей – молодой парень нахального вида – не удержался от язвительного замечания.

– Вот это да! Монах, живущий на постоялом дворе у таверны!

– И в таверне можно устроить суд, – слова Эймерика обрушились на головы захихикавших, как удар меча. – А гостей сделать первыми ответчиками.

Инквизитор повернулся и вышел на улицу. Через несколько шагов он уже был у епископства.

Широкую массивную дверь охранял совсем старый вооруженный солдат без знаков отличия. Он стоял, прислонившись к косяку, и даже не подумал выпрямиться, когда увидел Эймерика. Не говоря уже о том, чтобы поднять алебарду.

– Вы вместе с теми доминиканцами? – спросил стражник.

– Я Великий инквизитор Арагона, прибыл в Кастр с особой миссией. Доложите обо мне епископу.

– Епископ уже обедает. Приходите позже.

Эймерик нахмурился и, прищурившись, впился взглядом в старика.

– Вижу, что граф де Монфор отправил епископу всех непригодных к службе солдат, – он медленно выговаривал каждое слово, едва сдерживая гнев. – Я велел тебе доложить обо мне Тома де Лотреку. Не заставляй меня повторять приказ.

– Эй, успокойтесь, – опомнился солдат. – Если вы знакомы с епископом, идите без доклада. Там, в конце галереи, найдете его и других монахов.

Старик еще не успел договорить, а Эймерик уже шагал по темному коридору дворца, украшением которого служили простые сундуки. Слуг было не видно. За большой деревянной дверью послышались голоса и звон посуды. Эймерик подошел и бесцеремонно ее распахнул.

За длинным столом сидели прелат преклонного возраста в пурпурном облачении и доминиканцы, так бесславно ретировавшиеся с площади красильщиков. Они разглядывали жареного поросенка, которого перед ними на подносе держали двое молодых слуг. При виде незнакомца лицо епископа стало серьезным, но тут же снова расплылось в улыбке, даже шире прежней.

– Какой приятный сюрприз! Еще один доблестный брат ордена Святого Доминика посетил нас! И какое подходящее время он выбрал!

Эймерик поклонился хрупкому старику, кожа которого белизной напоминала воск. Правила требовали поцеловать кольцо, но хозяина и гостя разделяли стол, двое слуг и поросенок. Инквизитор посмотрел на доминиканцев – монахи тоже улыбались. Взгляд самого тучного был настороженным. Эймерик понял, что тот узнал его. Трое других, помоложе, казалось, видели незнакомца впервые и были не очень-то ему рады.

– Вы уже успели переодеться? – заметил инквизитор нарочито язвительным тоном. И тут же обратился к епископу. – Монсеньор, передаю вам почтение от приора Каркассона, отца Арно де Санси.

– О, святой человек! – просиял епископ. – Падре, отведайте с нами этого чудесного поросенка. И передайте дорогому приору, что я здоров, и мое почтение в свою очередь.

– Монсеньор, думаю, наш брат – не простой посланник, – очень серьезно сказал толстый доминиканец, глядя на Эймерика. – Или я не прав?

– Правы, – инквизитор поджал губы. Он понял, кто это. – Полагаю, вы – отец Хасинто Корона.

– К вашим услугам, – поклонился тот. – Хасинто Корона Гутьеррес из Вальядолида.

– О, вы – кастилец. Я – каталонец из Жироны. Меня зовут Эймерик, Николас Эймерик.

– Значит… – отец Корона открыл от изумления рот, но тут же взял себя в руки, сглотнул и переспросил: – Вы и есть тот самый знаменитый Эймерик, инквизитор Королевства Арагон?

– Мне льстит, что вы обо мне слышали. Я прибыл сюда, чтобы принять на себя руководство инквизицией Кастра. Разумеется, временно.

– Но у нас уже есть инквизитор – отец Корона. – Епископу, по-видимому, не терпелось начать обед. От его улыбки не осталось и следа.

– Я очень рассчитываю на помощь отца Короны при выполнении данного мне поручения, – заверил Эймерик чуть мягче. – Я должен провести определенное расследование и надеюсь справиться с этим как можно быстрее. Дела не позволяют мне надолго покидать Арагон.

– Какое расследование? – один из доминиканцев решил выразить всеобщее любопытство.

– Вижу, вас ждет вкусный обед, и мне не хотелось бы злоупотреблять вашим терпением. Если

позволите разделить с вами трапезу, я объясню суть своей миссии.

– Прошу вас, – снова повеселел епископ. Потом повернулся к слугам, все еще стоявшим как вкопанные с тяжелым блюдом. – Принесите тарелку и бокал.

Хозяин дворца явно не привык отказывать себе в удовольствиях – скатерти и салфетки были сделаны из тонкой ткани, кувшины для вина – из серебра, рядом с ножами лежали маленькие трезубцы – Эймерик хоть и слышал о них раньше, но видел впервые. Зал с большим потухшим камином освещали многочисленные свечи, источавшие приятный аромат.

Эймерика всегда раздражала чрезмерная утонченность, и, садясь за стол, он не смог сдержать гримасу. А когда поднял глаза, заметил, что это не ускользнуло от внимания отца Короны. Правда, понять, разделяет его взгляды кастилец или нет, инквизитору не удалось.

– После обеда вам приготовят комнату, отец Николас, – сказал епископ, – если, конечно, вы не предпочтете остановиться у наших добрых отцов-бенедиктинцев, которые будут рады принять вас, – старик, очевидно, надеялся, что Эймерик выберет второе.

– Благодарю вас, монсеньор, – инквизитор омыл пальцы в чаше с водой. – Я поселился на постоялом дворе, напротив, и прекрасно там устроился.

– В таверне? – лицо епископа выражало одновременно изумление и возмущение. – Вы? Но вы подвергаете свою жизнь опасности!

– Почему?

– Видите ли, магистр, – вмешался отец Корона. – Наше присутствие нравится здесь далеко не всем – я говорю о противниках Монфора, а их большинство. Вы сами недавно стали тому свидетелем.

Эймерик оценил, что доминиканец без тени смущения вспоминает столь постыдный эпизод. Подождав, пока слуга наполнит его тарелку мясом, инквизитор заговорил:

– Отец Хасинто, возможно, свиньи, среди которых вырос и этот поросенок, ненавидят людей и готовы укусить их в любой момент. Но держу пари, если стадо увидит, как кто-то из них будет сожжен, такое желание сразу пройдет.

Сидевшие за столом вздрогнули.

– А если поросят слишком много? – нахмурился отец Корона. – Вы ведь не можете сжечь всех.

– Этого и не потребуется. Сожгите одного, а при необходимости еще парочку. В конце концов у уцелевших поросят исчезнет желание обливать людей краской.

Доминиканцы помоложе покраснели. Отец Корона ничего не ответил, но лицо его стало очень серьезным. Один только епископ, похоже, не понял аллегории.

– Отец Николас, вы не можете жить на постоялом дворе. Это недостойно.

Эймерик пристально посмотрел на него, слегка прищурив глаза.

– Достоинство определяется не ситуацией, а тем, как вы себя в ней ведете. Возможно, скромные священнослужители, коими являемся мы, не достойны сидеть в столь богатой столовой. Но если бы мы прочитали молитву и поблагодарили Бога за пищу, как того требуют правила, наша вина, вероятно, была бы меньше.

Повисло смущенное молчание.

– Благодарим Тебя, Господи, за… – через некоторое время пробормотал епископ, кашлянув и положив ложку на стол.

– Не стоит, монсеньор, – отец Корона прервал его резким жестом. – Отец Николас прав, исправлять ошибку уже поздно. – Он обратился к Эймерику, который спокойно ел, не обращая внимания на маленький трезубец: – Магистр, расскажите нам, с какой миссией вы здесь?

– Задача, на первый взгляд, проста… – инквизитор вытер рот вышитой салфеткой. – Искоренить секту еретических преступников, называемых маски.

Епископ сделал глоток вина и так закашлялся, что пришлось выпить еще два бокала.

– Значит, в Каркассоне знают о масках, – пробормотал один из молодых доминиканцев.

– Не только в Каркассоне, – ответил Эймерик. – Даже в Авиньоне. Задание дал мне лично аббат де Гримоар – как известно, он самый близкий человек нашего святого отца Иннокентия.

– По поводу так называемых масок я отправил несколько докладов, – сказал отец Корона. – И объяснил, что, на мой взгляд, кровопийц не существует. Один лишь бенедиктинский аббат, похоже, верит в эту историю. Наверняка из-за его писем вас и вызвали.

– С аббатом я не знаком. Однако отец де Санси показал мне пленника, который умер, истекая кровью и вызывая какое-то божество. А здесь, в крестьянском доме на склоне Черных гор, я сам наткнулся на шесть обескровленных трупов.

– Жертвы рутьеров, – пожал плечами отец Корона, – остатки английской армии до сих пор бродят по деревням. А раз убитые казались обескровленными, видимо, у них была чума…

– Красная смерть.

– Именно. Говорят, что болезнь распространяют маски, но это не доказано. Я сам расследовал гибель крестьян у Черных гор. Кроме того, что они не хотели содержать наемников, почти все страдали от неизвестной болезни. Это объясняет и бледность их кожи, и перерезанное горло.

– Отец Хасинто! – епископ долго сидел с недовольным видом и, наконец, не выдержал. – Неужели вы хотите испортить наш обед разговорами о смерти и болезнях?! Отец Николас, лучше расскажите нам, с какими специями в Арагоне запекают поросят?

Что-то рассеянно ответив, Эймерик замолчал, а епископ пустился в описание кухни Верхнего Лангедока, критикуя низкое качество местных вин.

Обед, сопровождаемый преимущественно монологом старика, затянулся до Девятого часа, став для Эймерика настоящей пыткой. Когда последнюю миску с соусом тщательно выскребли, он первым выскочил из-за стола.

– Монсеньор, прошу прощения, но должность обязывает меня встретиться с сеньорами и знатью Кастра. Я забираю с собой отца Корону, который должен многое мне рассказать.

Епископ, прерванный Эймериком на полуслове, на миг оторопел, а потом широко улыбнулся.

– Как видите, отец Николас, ваше расследование обещает стать недолгим, а миссия – завершиться в очень скором времени. Так вы действительно отказываетесь от моего гостеприимства?

– Спасибо, монсеньор, но я предпочитаю таверну, – Эймерик холодно кивнул и вышел из зала, чуть ли не подталкивая в спину отца Корону. В галерее он остановился и впился в доминиканца взглядом. – Выходя на улицу вместе, мы по-прежнему рискуем быть забросанными всякой дрянью?

– По меньшей мере насмешки нам обеспечены, – кивнул отец Корона.

– Это невыносимо. – Эймерик поджал губы. – Сколько у епископа солдат?

– Только этот бедолага у двери – почти глухой и почти слепой.

– Только он один? – голос инквизитора задрожал от гнева. – И вы не приняли никаких мер? Идемте.

Они подошли к дверям, возле которых стоя дремал старик-стражник, опираясь на алебарду. Инквизитор так тряхнул его за плечо, что тот чуть не упал. Эймерику были отвратительные любые проявления слабости, болезни, физического несовершенства.

– Проснись, солдат. Дай мне свой меч.

– Что? – спросил старик, поворачиваясь к Эймерику правым ухом.

– Меч! – инквизитор быстро расстегнул ремень, не дожидаясь протеста. Потом надел на рясу и поправил ножны.

Отец Корона тронул его за руку. Эймерик резко дернулся назад, как змея, и мгновенно напрягся всем телом. Но тут же опомнился.

– Что?

– Наш орден запрещает носить оружие, магистр, – заметил несколько удивленный отец Корона.

– Да, как доминиканцы мы не можем носить оружие. Но инквизитор имеет право делать все, что нужно для успешного выполнения миссии. Я взял этот меч как инквизитор, не как доминиканец.

Эймерик ждал ответа, но отец Корона предпочел промолчать.

– Где живет наместник? – спросил магистр.

Старый солдат смотрел на них, словно не понимая, что происходит.

– На площади красильщиков, – ответил за него отец Корона. – Утром, когда вы нас видели, мы как раз выходили из его дворца.

– Я предпочел бы вас не видеть. Кроме христианских добродетелей человек должен сохранять достоинство, – с этими словами Эймерик направился к реке, по дороге куда менее людной, чем утром. – Но скажите, отец Хасинто. Во время вашего пребывания здесь вы арестовывали еретиков?

– Семью катаров и еврея, которого я потом отпустил. Думаю, что и катаров стоит освободить. Среди них нет ни Совершенных, ни bonhommes, как здесь говорят. Простого покаяния, возможно, сурового, будет достаточно. В Кастре катаризм почти вымер. Это всего лишь способ сопротивления Монфору и, в более общем смысле, королевству Франции.

– Где содержатся катары?

– Самая большая тюрьма находится прямо под дворцом наместника, Гийома д’Арманьяка. Как раз сегодня утром я ходил туда поговорить с заключенными. Есть еще одна, рядом с епископством. Но там слишком мало места, чтобы держать целую семью крестьян.

Эймерик ничего не ответил. Тут монахи вышли на небольшую площадь, окруженную лавками красильщиков. Духота сделала совершенно невыносимой и без того отвратительную вонь от чанов и тканей. На улице работали всего несколько человек. Остальные, видимо, спрятались от жары в своих лавках и нашли себе дело полегче.

– Смотрите! Два таракана Монфора! – воскликнул один из парней, увидев доминиканцев.

Эймерик направился прямо к нему, положив руку на рукоять меча. Подойдя совсем близко, достал из ножен тяжелое грозное оружие нормандского образца – одно из тех, какими пользовались еще в прошлом веке, – и поднял над головой обидчика. Он опустил руку лишь тогда, когда парень согнулся настолько, что край его одежды окунулся в чан.

– Отведи меня к хозяину, – негромко приказал инквизитор.

Парень посмотрел по сторонам, но никто не собирался приходить ему на помощь. Все замерли, наблюдая за сценой.

– Пойдемте, – наконец сдался он.

Лавка хозяина оказалась неподалеку. Тот сидел на пороге вместе с подмастерьем и обсуждал качество пурпурной ткани, смотанной в большой рулон. Увидев подошедших, он со скучающим видом закатил глаза.

– Я занят. Что вам нужно?

Парень хотел что-то ответить, но Эймерик ему помешал. Остановился перед ремесленником – смуглым мужчиной с резкими чертами лица – и кончиком меча указал на мальчика.

– Это ваш ученик?

– А вам-то до него какое дело, монах? – грубо ответил мастер.

– Не до него, а до вас. Этот несчастный только что был отлучен от Церкви – и такое наказание постигнет любого, препятствующего Священной Инквизиции. Если в течение года наказание не будет снято, его признают еретиком и передадут гражданским властям Кастра. А потом сожгут. Однако отлучение от Церкви распространяется на всех, кто оказывает помощь и поддерживает этого человека. Отныне каждый добрый христианин должен проклинать его имя. Поэтому предупреждаю – если вы по-прежнему будете давать ему работу, то разделите его вину, а все ваше имущество отберут. Вам останется только ждать своей участи, такой же ужасной, как и у него. Я ясно выразился?

Толпа красильщиков и учеников, молча стоявших за спиной инквизитора, зароптала. Парень стал беспокойно озираться по сторонам, будто не понимал, в чем дело. Удивленным выглядел даже отец Корона.

– Это чьи законы? – Мастер не собирался признавать поражение. – Монфора? – презрительно спросил он.

– Это законы канонического права, – Эймерик смотрел на него сузившимися до щелочек глазами, из которых лился ледяной свет, – признаваемые всеми королями-католиками на земле. Теперь встань, как положено перед инквизитором, а потом поклонись и проси прощения за высокомерие. Или тоже будешь отлучен от церкви.

На лице ремесленника сначала появилось изумление, потом возмущение и, наконец, растерянность. Над площадью повисла гробовая тишина. Эймерик, опираясь на рукоять меча, равнодушно наблюдал за сменой выражений на грубом лице мастера. Наконец тот медленно встал со скамьи и опустился на колени, низко наклонив голову, – вероятно, от стыда.

– Ты сделал правильный выбор, – снисходительно одобрил инквизитор. – Сегодня четверг. В воскресенье жду тебя в церкви. Наденешь грубую льняную тунику и посыплешь голову пеплом. Потом встанешь на колени посреди прохода, чтобы тебя все видели.

Мастер наклонился еще ниже и ничего не ответил. Тогда инквизитор повернулся к главному виновнику, взмокшему от напряжения, как мышь.

– Что же до тебя… – начал он после долгой паузы, во время которой сверлил юношу взглядом.

Парень нырнул в толпу и, расталкивая людей, бросился наутек. Еще немного и он скрылся бы за углом, но путь ему преградили несколько вооруженных солдат – как раз в это время они вышли из дворца на краю площади. Бедолагу схватили и задержали.

К месту событий направился невысокий коренастый мужчина, одетый в светло-голубую, чуть ли не до пят, шелковую накидку, стянутую вышитым поясом. Его голову венчал широкий бархатный тюрбан с павлиньими перьями. У незнакомца были маленькие глазки почти без ресниц, длинный нос крючком нависал над мясистыми губами.

Толпа почтительно расступилась, открывая коридор прямо к Эймерику, который спокойно стоял с серьезным видом. Однако подошедший сеньор обратился не к нему, а к отцу Короне, явно смущенному и растерянному.

– Отец Хасинто, что происходит? Что за шум у меня под окнами?

– Добрый день, сеньор д’Арманьяк, – поклонился отец Корона. – Мне очень жаль беспокоить…

– Представьте меня, – сухо приказал Эймерик.

– Да, магистр, – монах сглотнул и начал, обращаясь к наместнику: – Это отец Николас Эймерик, Великий инквизитор Арагона, который прибыл в Кастр по поручению приора Каркассона, доминиканского монаха. Дело в том, что…

– Надеюсь, у вас есть полномочия, – перебил его д’Арманьяк, поворачиваясь к Эймерику.

– И я как раз собирался представить их вам, сеньор наместник, – Эймерик одарил его столь же пронзительным взглядом. – Это письма от отца де Санси и аббата де Гримоара из Марселя.

Казалось, последнее имя произвело на д’Арманьяка впечатление, однако властный тон он не смягчил.

– Рекомендации весьма солидные, и я с радостью их изучу. Однако предупреждаю, что в нашем городе запрещено носить меч без разрешения. Тем более представителю духовенства.

– А я, в свою очередь, – Эймерик расправил плечи и холодно улыбнулся, – напоминаю вам, что эдикт Филиппа Валуа 1329 года обязывает всех герцогов, графов, баронов, сенешалей, наместников, настоятелей, викариев, кастелянов, сержантов и других отправителей общественного правосудия королевства Франция подчиняться инквизиторам, предоставлять им охранные грамоты, помощь и защиту; в противном случае они рискуют лишиться своей должности. Да, я вооружен, но лишь потому, что вы не смогли обеспечить охрану инквизиции Кастра, позволив народу и еретикам насмехаться над ней. Это навлекает на вас подозрение в ереси, но я не буду ходатайствовать о вашем отстранении. Просто прошу вас выполнить свои обязательства и предоставить в мое распоряжение не менее шести вооруженных слуг. Тогда мне не придется больше ходить по улицам с мечом.

Обрюзгшая физиономия сеньора д’Арманьяка стала красной, как стены домов Кастра. Она выражала столь явное желание ударить инквизитора, что толпа затаила дыхание. Однако наместник справился с собой и, придав лицу фальшивое выражение, довольно спокойно сказал.

– Вижу, вы знаете законы наизусть. Следуйте за мной во дворец, нам нужно поговорить.

– К сожалению, у меня сейчас нет времени. Я остановился в таверне напротив епископства. Жду вас утром, – Эймерик несколько мгновений наблюдал за возмущенным лицом д’Арманьяка, а потом добавил. – А пока дайте мне охрану. И заприте этого отлученного от церкви в тюрьме. Я должен выяснить, общается ли он с еретиками.

Инквизитор резко развернулся и пошел прямо сквозь толпу; после недолгих колебаний отец Корона последовал за ним. Никто не преградил им путь. Более того, кто-то из мальчишек закричал: «Да здравствует инквизитор!» – и другие голоса подхватили эти слова.

– Не кажется ли вам, что вы перестарались? – спросил отец Корона, когда они вышли с площади.

– Перестарался? – Эймерик внезапно остановился и вопросительно уставился на доминиканца. – Лучше вы ответьте мне, почему позволяли наместнику относиться к себе без должного уважения. Я уж не говорю о простом народе, непостоянство которого должно быть вам известно.

– Не удивляйтесь возгласам в свою честь, – отец Корона, крайне смущенный, уцепился за последние слова, чтобы не говорить о себе. – Простой народ ненавидит короля Франции, а значит, и его наместника – не меньше, чем Монфора.

– Они должны понять, что мы не сторонники ни д’Арманьяка, ни Монфора. Мы церковь, над нами никто не властен, – голос Эймерика немного смягчился. – Вам еще многое предстоит узнать о ремесле инквизитора. К сожалению, обновленного руководства нет, но кое-что я постараюсь показать вам на своем примере. Давайте вернем этот меч и заглянем в таверну. Лучше поговорить там, где нет толпы и этой ужасной жары.

Едва завидев доминиканцев, хозяйка поставила на стол кувшин и в гневе двинулась навстречу.

– Посмотрите вокруг, мессер! Вы видите посетителей? Нет, все ушли! Они вас боятся – и пока вы здесь, никто не вернется. Уходите, или я разорюсь.

– Добрая женщина, успокойтесь, – Эймерик отступил на шаг. Порылся в поясной сумке и бросил на стол горсть монет. – Здесь вдвое больше, чем вы заработали бы за месяц, и, если нужно, я дам вам еще. Что скажете?

Хозяйка собрала монеты и недоверчиво пересчитала.

– А что я могу сказать, падре? – вдруг расхохоталась она. – Чувствуйте себя здесь как дома. Я полностью к вашим услугам.

– Не думаю, сеньора Эмерсенда, – засмеялся и отец Корона, – что отец Николас нуждается в тех же услугах, которые вы время от времени оказываете епископу, – женщина покраснела, а Эймерик бросил на собрата изумленный взгляд. – Лучше позаботьтесь о том, чтобы отца Николаса не беспокоили, и во время его разговоров с кем бы то ни было не пускайте сюда посетителей.

– Хорошо.

– На вечерне я обычно ужинаю супом без мяса, – предупредил Эймерик. – Если вы мне понадобитесь, я вас позову. Да, вот еще что – скоро наместник пришлет сюда солдат. Для моей охраны. Их надо будет покормить и где-нибудь разместить.

– У меня только три комнаты, кроме вашей, – сказала Эмерсенда, – но я могу устроить солдат в конюшне.

– Хорошо. За это тоже будет заплачено. А теперь идите и принесите нам кувшин вина.

Когда хозяйка удалилась, доминиканцы сели за один из столов.

– Магистр, вы действительно верите, – наклонился отец Корона к Эймерику, – что сеньор д’Арманьяк пришлет вам стражу?

– Конечно. Этот человек не глуп. Наместник прекрасно знает, что мне достаточно отправить в Авиньон записку, и он потеряет свой пост – а за него дорого заплачено. Так что д’Арманьяк не только даст нам охрану, но и придет сам. И будет очень сговорчивым.

– Я здесь уже несколько месяцев, – вздохнул отец Корона, – но не всегда мог рассчитывать даже на то, что он меня примет.

– Как вы стали инквизитором? – сурово посмотрел на него Эймерик. – Я спрашиваю, потому что, мне кажется, вы мало знаете о своих правах.

– Ну, на самом деле, это произошло недавно. Думаю, отцу де Санси нужен был в Кастре свой человек, какой-нибудь доминиканец, который не вызывал бы у Монфора беспокойства. Потом началась история с масками…

Из кухни с кувшином в руке вышел маленький Раймон. Замолчав, отец Корона потянулся к глиняным стаканам в углу стола. Мальчик начал размешивать вино и уронил кувшин так, что пурпурная жидкость брызнула во все стороны.

– Что такое?!. – привстав, рассердился Эймерик.

– Ветер, выходи из темницы! – закричал Раймон. Он был в экстазе, явно очарованный каким-то мистическим видением. Вдруг мальчишка выхватил спрятанный под рубашкой широкий нож. И бросился на инквизитора.

– Осторожно! – воскликнул отец Корона.

Эймерик едва успел увернуться. Потом ударил Раймона в живот – парень со стоном упал, не выпуская нож из рук.

Залез под стол. Эймерик отодвинул скамью и наклонился, защищая рукой лицо.

Мальчик больше не пытался его ударить. Он снова закричал: «Ветер, выходи из темницы!» и вонзил нож себе в горло. Из раны с бульканьем хлынула кровь.

Эймерик в растерянности поднялся. На белой рясе расплылись алые пятна. Мальчик, уже мертвый, смотрел на него с улыбкой; голова почти отделилась от шеи.

5. Секретное оружие

– Вот, посмотрите, – Жак Орчар передал бинокль Ликургу Пинксу.

Тот покрутил кольцо и настроил фокус. Площадь Правительства была залита полуденным солнцем. Стекаясь из многочисленных переулков Касбы, людская толпа огибала облезлую статую герцога Орлеанского и направлялась к прилавкам, где продавались колбаски из баранины, лимонад, пряное мясо ягненка и другая снедь. Старики переругивались, отвоевывая друг у друга места на скамейках под большими фиговыми деревьями, украшавшими площадь; некоторые сидели прямо на земле, отмахиваясь от назойливых мух. Обычный день жаркой алжирской весны 1962 года.

– Не вижу ничего особенного, – проворчал Пинкс.

– Да неужели? – язвительно воскликнул Орчар. – А сколько французов заметили?

– Вы правы, – Пинкс подрегулировал фокус и осмотрел площадь. – Ни одного.

– Их предупредили. Они знают, что здесь произойдет.

– Когда?

– Прямо сейчас.

В этот момент со стороны холма, за террасой, на которой они стояли, раздался свист летящего снаряда. Прогремел взрыв. За ним – еще три. Несколько мгновений – и площадь Правительства стала похожа на огненный шар с летящими во все стороны обломками. Ударная волна выбила стекла не меньше чем в сотне домов по соседству.

Поначалу в дыму ничего не было видно. Потом Пинкс разглядел столб пламени на месте газетного киоска, старика с оторванными ногами, падающую на колени женщину. Тут же беззвучно взорвался перевернутый автомобиль, изрешетив осколками дрожащий воздух. На земле остались лежать десятки тел.

– Отличный удар! – возбужденно крикнул Орчар. – Ублюдки из Касбы запомнят этот день!

Пинкс молча посмотрел на него и снова стал наблюдать за происходящим на площади. Полсотни арабов, угрожающе размахивая руками, окружили военного, видимо, решив сделать его козлом отпущения. Ему на выручку пришел французский офицер. Другие помогали раненым или плакали, уткнувшись лицом в стену. Третьи, судя по широко раскрытым ртам, что-то кричали. Но Орчар и Пинкс стояли слишком далеко и не слышали ни звука, а лишь смотрели на эту картину, которую тишина делала совершенно неестественной.

– Уходим, – бросил Орчар. – Скоро нас начнут искать.

Они сбежали по лестнице коттеджа и вышли на улицу. На белой стене дома красовалась надпись «ОАС [3] ПОБЕДИТ», а рядом привычная – «ФРАНЦУЗСКИЙ АЛЖИР». Несколько черноногих [4] неподалеку оживленно обсуждали случившееся.

– Что я вам говорил? – самодовольно заметил Орчар, когда они шагали по переулкам района Баб-эль-Уэд. – Все эти договоренности – ерунда. Мы сильнее.

– Я не увидел ничего особенного, – Пинкс остался равнодушным к его словам. – Просто теракт. Любой может такое устроить.

– Любой? – изумился Орчар. – В Париже, – заговорил он с жаром, – мы заявим о себе погромче, чем сейчас. Здесь люди нас полностью поддерживают.

– А армия?

– Армию надо поставить перед выбором, – нахмурился Орчар, – или – или. Только тогда мы поймем, на чьей она стороне.

В ответ Пинкс лишь покачал головой.

Они остановились у открытой террасы кафе на Авеню де ла Бузареа, самой фешенебельной улицы Баб-эль-Уэда. Вошли и заказали по пастису. За дальними столиками расположились двое торговцев, несколько унтер-офицеров Иностранного легиона и супружеская пара. Похоже, все они оживленно обсуждали взрыв на площади. Арабов в кафе не было.

– Мы способны на большее, но нам нужно оружие, – Орчар разбавил водой желтую жидкость, отчего та побелела и стала мутной. – Поэтому я и прошу вас о помощи.

Пинкс аккуратно поставил стакан в центр одной развернутой салфетки, потом, так же педантично, – в центр другой.

– Оружие? «Шлюмберже» всегда давали вам оружие. Даже слишком много, на мой взгляд.

– Да, но после Эвиана вы прервали все контакты. Только не говорите, что это не так.

– Эвианское соглашение [5] подписали всего три дня назад.

– Но минометы мы должны были получить еще вчера! Тот, из которого сегодня стреляли, – наша последняя шестидесятимиллиметровка.

Пинкс тяжело вздохнул. Долго смотрел на свой бокал, потом огляделся по сторонам. Улицы были почти пусты.

– Давайте начистоту, – наконец сказал он, снова поворачиваясь к Орчару. И тщательно взвешивая каждое слово, сообщил: – Агентство, в котором я работаю, считает, что ваше дело безнадежно. После Эвианских соглашений все уверены, что Алжир останется в руках алжирцев. Сколько бы вы их ни убивали, они не дадут вам захватить контроль над страной.

К удивлению Пинкса Орчар расхохотался.

– Официант, еще один пастис! – крикнул он. И снова понизил голос. – То, что было сегодня – это пустяки. Да что я вам объясняю – завтра сами все увидите. Весь Баб-эль-Уэд поднимется. Мы будем сражаться за каждый дом. Понимаете? Это станет смертельным ударом по мирным соглашениям.

Пинкс подождал, пока официант уйдет. Поднял стакан, к которому еще не притрагивался, и принялся рассматривать мутные переливы напитка.

– Может, я кажусь занудой, но вынужден повторить предыдущий вопрос. На чьей стороне армия?

– Армия, армия, – проворчал Орчар. – Армии придется делать выбор. Два дня назад я приказал ей уходить из Баб-эль-Уэда. Если она будет против нас, то тоже испробует нашего огня, – с этими словами он вытащил из кармана мятую пачку сигарет. Пошарил внутри, но Пинкс тут же разразился таким неестественно яростным кашлем, что Орчар оставил свою затею. Положил сигареты обратно в карман и посмотрел на американца, как на сумасшедшего. – Простите, – только и сумел выдавить он.

– Дым превращает людей в дымоходы, а самоуверенность – в пепел, – Пинкс рубанул рукой воздух. – Я верю тому, что вижу своими глазами. Ваши черноногие толпами уезжают отсюда, прямо сейчас. Армия не любит де Голля – но и вас тоже. Устраивать восстание слишком поздно. Это нужно было делать раньше, но и тогда шансы почти равнялись нулю.

– Значит, вы нам не поможете?

– Я этого не говорил, – голос Пинкса вдруг стал мягче. – До сих пор я высказывал точку зрения ЦРУ, а не свою собственную. Забудьте об оружии, оно вас не спасет. Но я могу изменить ход борьбы. Коренным образом.

– И как же? – Орчар уставился на него с недоумением.

Пинкс помолчал несколько секунд, поглаживая указательным пальцем левой руки тонкие светлые усики.

– Я сделаю так, что несколько тысяч арабов умрут в течение считанных часов. И ФНО [6] будет умолять о капитуляции.

– Атомная бомба?

– Никакого оружия, я же сказал, – Пинкс выпрямил спину, не сводя с Орчара фарфоровых глаз. Холодных и неживых, как у куклы. – Я хочу встретиться с Саланом. Срочно.

– С генералом? Вы с ума сошли!

– Тогда ничем не могу помочь. Желаю удачи вашему восстанию.

– Подождите! – Орчар схватил Пинкса за руку, когда тот уже вставал. – Это не шутка?

– Вы плохо меня знаете, если задаете такие вопросы.

– И вы не скажете, о чем собираетесь говорить с генералом?

Пинкс лишь поджал губы.

– Послушайте, – Орчара явно грызли сомнения. – Генерал не согласится встречаться с вами лично. Знаете, у него есть контакты в ЦРУ…

– Позвоните туда. Или, лучше, в «Шлюмберже».

– Хорошо, хорошо. Я не против. Но забудьте о генерале. Могу отвезти вас к тому, кто пользуется в ОАС не меньшим влиянием, чем Салан. К Гардесу или Пруньи, например. Что думаете?

Пинкс нахмурился, но потом кивнул головой.

– Хорошо. Когда?

– Сегодня. Но надеюсь, у вас действительно важный разговор.

– Действительно важный.

– В

ас, американцев, я всегда ненавидел, – процедил сквозь зубы Жан-Жак Пруньи, идеолог Секретной вооруженной организации. Он был в точности таким, каким представлял его Пинкс. Очень худой, бледный, с большим лбом, на который падали редкие светлые волосы. Говорил холодно, а в голосе слышалась плохо сдерживаемая агрессия. – Вы не способны верить в идеалы. И на нашу революцию вам всегда было плевать. А помогали нам только потому, что вас раздражал де Голль.

– Не спорю, но такова позиция моего правительства, – столь же холодно ответил Пинкс. – Что скажете о предложении, которое я сделал?

Вместо ответа Пруньи, заложив руки за спину, подошел к большому окну. Над заливом Кло-Салембье возвышалась Вилла Аркад, примерно в тридцати километрах от Алжира. От моря ее отделяло багрово-красное поле бугенвиллей, среди которых здесь и там виднелись пальмы. От красоты вида захватывало дыхание.

С первого же взгляда Пинкс понял, что они с Пруньи чем-то похожи, хотя тот был немного суетливым и слишком импульсивным. Роже Дегельдр понравился американцу гораздо больше – бывший военный мрачно сидел в углу и за все время произнес лишь пару слов. Но молчание обоих начинало выводить Пинкса из себя:

– Не заставляйте меня повторять свой вопрос! Так что вы думаете о моем предложении?

– Не уверен, что правильно вас понял, – резко обернувшись, сказал Пруньи. – От чьего имени вы говорите? «Шлюмберже»?

– Нет. От своего собственного.

– И утверждаете, что сорок процентов арабов из-за особенностей крови предрасположены к заболеванию, которое вы можете запустить по команде?

– Именно так.

– Мистер Пинкс, – Пруньи вышел в центр сдержанно, но с большим вкусом обставленного кабинета. – Вы считаете нас расистами. Но это неправда. ОАС никогда не была правым движением. Мы не говорим, что ненавидим арабов как таковых.

– Не говорите, а просто убиваете.

Тут впервые за все время в разговор вступил Дегельдр.

– Чушь! – возмутился он. – Мы сражаемся только со сторонниками ФНО!

– Лейтенант, – губы Пинкса расплылись в улыбке. – Давайте не будем никого обманывать. Сегодня утром я своими глазами видел, что устроил ваш Отряд Дельта на площади Правительства. Убивали всех подряд – без разбора.

– Это был не мой Отряд, а…

Пруньи прервал Дегельдра, положив ладонь ему на руку.

– Синьор Пинкс, – начал он, подходя к дивану, на котором сидел гость. – Эвианские соглашения поставили нас в шаткое положение, которого мы не хотели и не предвидели. Сначала мы просили, чтобы Алжир остался французским владением, потом потребовали независимости. Теперь сражаемся за то, чтобы отделить черноногих от арабов. Мы вынуждены бить по толпе. Но мы по-прежнему верны идее единства и в перспективе – социализма. Вы же, если я правильно понимаю, предлагаете устроить геноцид.

– Ошибочка! – закричал Пинкс. Его голос вдруг сорвался на визг. – Ошибки – вот что погубит вас, французов. Причем тут геноцид? Я же не призываю уничтожить всех арабов в Алжире. А просто предлагаю способ убить сразу многих. Как вы уже делаете, только больше. Понимаете?

Немного удивленный Пруньи сжал губы, молча глядя на американца.

– И не говорите мне ничего о расизме! – продолжал Пинкс. – Что с того, что я расист? С точки зрения биологии это вполне нормально. Я не собираюсь оправдываться, прикрываясь исторической необходимостью или вашим социализмом. Я могу помочь вам уничтожить тысячи арабов и поставить на колени как ФНО, так и Париж. Хотите или нет?

– Все это просто слова, – ответил Дегельдр. – А нам нужны факты. Вы готовы провести эксперимент?

– Разумеется, – голос Пинкса зазвучал спокойнее. – Один я уже провел в Луизиане, девять лет назад. Но нужно выбрать подходящий момент, какую-то особенную ситуацию, чтобы случившееся не привлекло внимания. Иначе во второй раз ничего не выйдет.

– У нас в Алжире ситуация уже давно особенная, – пробурчал Пруньи.

– Да, но этого мало. Орчар сказал, что завтра в районе Баб-эль-Уэд начнется восстание. Вот этим можно воспользоваться.

– Орчар просто смешон, – пожал плечами Дегельдр. – Толку от его восстаний не будет.

– Так зачем же вы разрешаете ему их устраивать? – видя, что его вопрос остался без ответа, Пинкс иронично улыбнулся. – Я сам вам скажу. Вы просто не знаете, что делать. ОАС приперли к стенке, а черноногие, на которых вы рассчитываете, толпами бегут из страны, – он махнул рукой. – Но все это неважно. Восстание Орчара – хороший отвлекающий маневр. Тут будет некогда думать о здоровье арабов.

– Что вам нужно для эксперимента? – после очередной долгой паузы спросил Пруньи.

– Четыре-пять человек, не больше. Оборудование у меня есть.

– Организуешь? – Пруньи посмотрел на Дегельдра.

– Да.

Ночью гремели взрывы, но город к этому давно привык. Потом наступила напряженная тишина, продлившаяся до рассвета. Едва в чистейшем голубом небе успело показаться солнце, как сразу стало жарко. В это время в Баб-эль-Уэд группы подростков-черноногих атаковали два армейских грузовика на улице Христофора Колумба. На земле остались лежать двое военных. Чуть позже на площади, где все казалось спокойно, жандармский патруль нарвался на автоматную очередь.

Однако настоящее сражение началось только после обеда, когда колонна танков на бешеной скорости пронеслась по авеню де ля Бузаре, изрешетив витрины кафе и фасады домов. Жители отстреливались из базук. Вторую волну армейской атаки удалось остановить ожесточенными очередями с крыш, где засели франтирёры ОАС. Через полчаса в небе начали кружить вертолеты Жандармерии, перед которыми стояла задача уничтожить снайперов, не слишком снижаясь. Один из вертолетов был вынужден повернуть обратно и улетел, оставляя за собой полосу дыма.

В этот момент по улицам района Эль-Биар мчался автомобиль. Дегельдр, сидевший за рулем, высунул голову из окна.

– Вот, началось дерьмо, которое придумал Орчар. Мы должны еще что-нибудь сделать?

– Нет, теперь только ждать, – ответил Пинкс. – Лучше бы в более безопасном месте.

– А грузовик?

– Бросим его где-нибудь. Никому и в голову не придет, что в нем перекись водорода.

Машину припарковали на бульваре Гуйемин. За ней остановилась красная «рено» с четырьмя молодчиками из Отряда Дельта: в униформе какой-то водопроводной компании, они выглядели, как вышибалы из баров, пользовавшихся дурной славой.

– Можете быть свободны, – отпустил их Дегельдр. Потом повернулся к Пинксу: – А вы – со мной.

Шагая по улицам в северную часть района, Пинкс смотрел, как по крышам и террасам кафе с винтовками в руках бегали молодые парни. Некоторые перетаскивали пулеметы и коробки с обоймами. Почти у всех на рукавах были повязки с кельтским крестом – символом подпольной армии.

Глухие звуки выстрелов звучали все отчетливее, над центром Баб-эль-Уэд поднимались клубы дыма. Вдруг над головами пронеслись четыре самолета и дали ракетный залп по центру квартала. Послышались взрывы. Осколки стекла звонким дождем засыпали улицы.

– T6,– пробормотал Дегельдр. – Думаю, скоро и их у Орчара заберут.

– Какое нелепое восстание, – заметил Пинкс.

Дегельдр схватил его за воротник рубашки и с силой припечатал всем телом к стволу пальмы. Лицо командира Дельты, свирепое от природы, в гневе было страшным.

– Слушай, американец. Это наше дело, и твоего мнения тут никто не спрашивает. А если что-то получается плохо, то только из-за вас, потому что вместо оружия вы даете нам дистиллированную воду…

– Не дистиллированную, а насыщенную кислородом; она называется перекись, – лицо Пинкса по-прежнему было бесстрастным.

Дегельдр еще несколько секунд сверлил его взглядом, потом покачал головой и разжал кулак.

– Идем. Пруньи нас ждет.

В районе Эль-Биар, освещенном лучами закатного солнца, казалось, все было спокойно, хотя люди с балконов со страхом наблюдали за пожаром в Баб-эль-Уэд; огромный столб дыма ветер уносил к порту. Пруньи, Дегельдр и Пинкс вышли из белой виллы, утопающей в зелени апельсиновых деревьев, и сели в машину. За рулем их ждал Жан-Клод Санчес, правая рука Дегельдра в Отряде Дельта. Грузный, смуглый и шумный болтун. Пинкс возненавидел его с первого взгляда.

– Объясни мне кое-что, – начал Санчес, стоило ему нажать на газ. – Если это волшебное оружие сработает, только если отравить водопровод, зачем нам перекись водорода? Ведь от любого яда эффект будет один и тот же.

– Полностью согласен, – закивал Дегельдр. – По-моему, мы просто зря теряем время.

Пинкс вздрогнул, его голос зазвучал на целую октаву выше обычного.

– Видимо, иметь дело с набитыми дураками – моя судьба, – он посмотрел на Пруньи. – Объясните своим друзьям. А то меня они не понимают.

– Если мы, – прочистил горло Пруньи, – отравим водопровод, то и арабы, и французы умрут. Этот господин уверен, что перекись убьет только арабов, а белые останутся в живых.

– Чушь, – Санчес покачал головой. – Я врач и кое-что понимаю. Есть ее выпить, тебе в любом случае станет плохо, белый ты, черный или желтый.

– Но я использовал минимальную концентрацию, – Пинкс был на грани, в том числе из-за ужасной духоты в машине. – Ниже порога опасности.

– Да, правда, – подтвердил Дегельдр. – И все равно, это самый тупой способ убивать, о котором я когда-либо слышал. Если станет известно, что мы отравляем водопровод, арабы будут пить минералку или воду из колодцев. Они же не дураки.

– Они – нет, – согласился Пинкс. И уже немного спокойнее добавил: – Я пытаюсь объяснить вам, что использовал перекись только потому, что вы меня торопили. Если и другие вещества, их много. Одни добавляют в воду, другими дышат. Их невозможно выявить, и эффект у всех один. Тысячи мертвых арабов.

– Хватит, – отмахнулся Пруньи с видом человека, которому все эти разговоры надоели до чертиков. – Скоро сами убедимся.

Проезжая по улицам Эль-Биар, они видели, как местные жители целыми семьями выходили на террасы с кастрюлями и сковородками и начинали стучать по железным перилам: два удара сразу друг за другом и три удара через паузу. Кто-то кричал в таком же ритме: «Алжир французский!» Вскоре вечер наполнился грохотом, а Баб-эль-Уэд внизу продолжал гореть.

– Вот больница, – наконец сказал Санчес. – Да, тут многолюдно.

Он остановил машину неподалеку от длинного низкого здания с оштукатуренными стенами. Над входом горела вывеска – больница Beau Fraisier. Возле машин скорой помощи что-то оживленно обсуждали стайки медсестер. У некоторых санитаров из-под халатов торчали штанины пижам.

Санчес высунулся из окна и остановил проходящую мимо монахиню.

– Сестра, что-то случилось? Я врач.

– О да, – девушка была бледна как мел. От волнения у нее дрожал голос. – У нас больше пятидесяти мертвых, многие больные в критическом состоянии. Главврач не знает, что делать.

– А в чем причина? Интоксикация?

– Нет, гораздо хуже. Тромбоз во всех частях тела. Вены не пропускают кровь. – Монахиня закрыла глаза. – Я никогда такого не видела. Это ужасно. Повсюду кровь.

Она хотела уйти, но Санчес снова спросил:

– Прости, сестра. Еще минуту. У всех пациентов такой диагноз?

– Нет, к счастью, не у всех. У половины, даже чуть меньше.

– У арабов?

– Почему вы об этом спрашиваете? – Монахиня прищурилась, с подозрением глядя на незнакомца. – Да, в основном у арабов. Но и у французов тоже.

Санчес нажал на газ. Отъехал подальше и, свернув в переулок, остановился. Оглянулся – прохожих не было – и уселся в пол-оборота к остальным.

– Как вы это объясните? – хмуро поинтересовался Пруньи у Пинкса.

– Что я должен объяснить? – Тот светился от гордости. – Все прошло по плану.

– Монахиня сказала, что некоторые французы тоже умерли.

– Да, такое возможно, – пожал плечами Пинкс, – но процент ничтожно мал. Не все ли вам равно? Раз они умерли, значит, в их венах текла плохая кровь. Может, их бабушки…

Договорить ему не дали. Тяжелый кулак Дегельдра ударил Пинкса в лицо, рассекая губу. Санчес вышел из машины, открыл заднюю дверь, схватил американца за шиворот и вышвырнул на асфальт.

– Что с ним делать? – спросил он у Пруньи. – Может, прикончить?

– Нет, оставь его. Карьере Пинкса в Алжире пришел конец.

Американец так и сидел на земле, пока машина, набрав скорость, не скрылась из виду. Кашлянул пару раз. Вытер рукавом рубашки кровь из разбитой губы. Потом встал, немного пошатываясь.

– Вы проиграете, – пробормотал он, неотрывно глядя вслед умчавшемуся автомобилю. – Вы уже проиграли. А я – нет.

Прихрамывая, он поплелся по дороге, сопровождаемый грохотом кастрюль о перила, который становился все оглушительнее. На Алжир спускалась ночь.

6. Подвал у реки

Наступило утро. Эймерик сидел за столом в таверне, которую теперь охраняли солдаты, присланные накануне вечером сеньором д’Арманьяком. Спал он на сундуке, утомленный раздумьями о причинах самоубийства Раймона. Казалось, мальчик вел вполне обычную жизнь и не состоял ни в каких сектах. Так, по крайней мере, утверждала Эмерсенда. Она была настолько расстроена, что не смогла ни отвечать на вопросы, ни готовить ужин.

Инквизитор уже успел сходить на мессу в церковь Святого Бенедикта Нурсийского, рядом с одноименным аббатством, где, стоя в глубине нефа, внимательно вглядывался в лица верующих. Именно такой способ расследования – оставаться невидимым и наблюдать издалека – нравился ему больше всего. А необходимость лично иметь дело с подозреваемыми и свидетелями неизменно вызывала у него раздражение.

Рядом с Эймериком, одетым в подаренную отцом Хасинто рясу, уже мокрую от пота – солнце нещадно палило с самого утра, – стояли трое столь же потных молодых людей, присланных из дворца епископа в качестве секретарей и писцов.

– Нам нужен нотариус, – заметил отец Корона, садясь рядом с магистром. – Мне поискать кого-нибудь?

– Нет, местным лучше не доверять. Я уже отправил сообщение сеньору де Берхавелю, нотариусу из Каркассона. Где хозяйка?

– Там, – отец Корона указал на кухню. – Сегодня ей вроде полегчало. Вчера ее расстроило случившееся само по себе, а не смерть мальчика. Похоже, она его не слишком любила.

– Позовите ее.

Эмерсенда вышла из кухни, все еще вычесывая вшей из волос. Выглядела она совершенно спокойной, хотя лицо было опухшим от слез, пролитых накануне.

– Садитесь, – Эймерик кивнул на скамью перед собой. – Это не официальный допрос, поэтому не буду требовать, чтобы вы поклялись. Но хочу услышать правду.

Женщина кивнула.

– Вчера вечером вы сказали, что у мальчика нет родителей. Как долго он на вас работал?

– Всю жизнь. Я его и воспитывала, правда, не по своей воле. Сеньор Пикье принес его мне совсем маленьким и умолял взять к себе. Дал немного денег, но ведь на них ребенка не вырастишь.

Отец Корона заерзал на скамье. Взглянув на него, Эймерик спросил:

– Кто такой сеньор Пикье?

– Управляющий замком графа де Монфора, – ответила Эмерсенда. – Сначала я решила, будто он очередной внебрачный сын графа. Но у него была не такая смуглая кожа, поэтому я подумала, что ошиблась.

– Это возможно? – Эймерик посмотрел на смущенного отца Корону.

– Да, в Кастре много внебрачных детей Отона де Монфора. И все знают, что сеньор Пикье заботится о том, чтобы пристроить их как можно лучше.

Эймерик покачал головой.

– Итак, вы усыновили Раймона, – инквизитор снова повернулся к женщине. – Где он жил? Вместе с вами?

– Нет, что вы! – угрюмое выражение лица Эмерсенды сменилось возмущенным. – Он же мне не сын! Раймон жил в одном доме на берегу Агута, в подвале. Хватит и того, что я давала ему работу.

– Вы можете отвести нас в этот дом?

– Могу, но сейчас мне некогда. Да я его и помню-то плохо.

Эймерик чувствовал растущую неприязнь к этой сварливой женщине и с нескрываемым облегчением дал ей выход:

– Послушай, Эмерсенда, – инквизитор говорил очень медленно. – Я могу предъявить тебе официальное обвинение в свя́зи с еретиком-убийцей. Если я это сделаю, тебя будут пытать, а потом сожгут. Так что лучше вставай и веди нас к дому. Поняла?

– Думаю, что монсеньор не допустит такого произвола, – не сдавалась Эмерсенда.

– Вижу, ты ничего не знаешь об инквизиции, – широко улыбнулся Эймерик. – Ни один епископ не вправе отдавать инквизитору приказы. А все попытки помешать караются лишением сана и обвинением в соучастии. Такое уже случалось, – магистр махнул рукой отцу Короне. – Доставьте эту женщину к сеньору д’Арманьяку и приготовьте к пытке веревкой.

– Я отведу вас куда угодно, – пробормотала заметно побледневшая Эмерсенда. – Просто я сомневалась, какой именно дом.

– А теперь вспомнила.

– Да.

– Отлично. Идем.

Женщина направилась к двери, Эймерик и отец Корона последовали за ней. Проходя по улицам, инквизиторы увидели, как изменилось отношение горожан. Пропуская доминиканцев, пастухи отгоняли баранов к стенам домов; ремесленники выходили на пороги мастерских, чтобы поздороваться; некоторые продавцы фруктов и овощей предлагали им брать любой товар, который лежал на прилавках.

Эймерик, оставшийся совершенно равнодушным к этим переменам, спросил отца Корону:

– Почему все дома красного цвета? От краски для тканей?

– Да, – кивнул отец Корона. – Когда марену высушивают и измельчают, ветер переносит пыль. Год за годом она оседает на фасадах, и они становятся красными.

На площади красильщиков некоторые мастера кивнули доминиканцам в знак приветствия. Другие молча проводили их взглядам. Но никто не посмел выкрикнуть что-то неуважительное.

– Они начали понимать, – удовлетворенно заметил Эймерик.

– Не тешьте себя иллюзиями, – покачал головой отец Корона. – Ненависть к королю Франции и Монфорам слишком глубока, чтобы ее можно было стереть так скоро. Теперь они просто вас боятся, но при первом удобном случае покажут истинное лицо.

– Пусть боятся. Этого достаточно, – сухо ответил Эймерик.

Вскоре они подошли к реке; вдоль нее стояли дома – одно- или двухэтажные, с ярко-красными стенами. Почти все крыши были крыты каменной черепицей, лишь некоторые – соломой. Но и камень алел, словно раскаленный на огне.

– Раймон жил тут, – сказала Эмерсенда с хмурым и безразличным видом.

Перед Эймериком возвышалась двухэтажная постройка с аркой, под которой находился вход в мастерскую красильщика, о чем говорила вывеска из кованого железа. Третий этаж, подвальный, спускался к реке; по ней то и дело проплывали лодки.

– Но это нежилое помещение, – удивился Эймерик.

– Мальчик спал в подвале, – грубо ответила Эмерсенда.

Эймерик бросил на нее суровый взгляд, но промолчал.

Хозяин – огромный рыжеволосый мужчина – стоял рядом с большим медным чаном, занимавшим почти всю мастерскую, и пристально наблюдал, как двое учеников и несколько детей – вероятно, его собственных – собираются положить в воду квасцы и гашеную известь для обезжиривания и закрепления цвета тканей.

Он встретил доминиканцев и Эмерсенду у порога.

– Осторожно, не коснитесь, – мастер показал на полотнища, которые висели на веревках, натянутых под потолком; с них сыпались алые капли. – Ткани окрашиваются. – Потом он обратился к Эмерсенде: – Я слышал о Раймоне. Жаль, иногда от него был толк. Придется искать другого помощника.

– Он на вас работал? – спросил Эймерик.

– Раймон жил в подвале, где я держу деревянные чаны для окрашивания пастелью. Грел воду и добавлял золу. Но только вечером – утром и днем он помогал Эмерсенде.

– У него были друзья?

Красильщик посмотрел на хозяйку таверны, как бы спрашивая взглядом, можно ли сказать правду.

– Нет, какие еще друзья? Иногда он играл с моими детьми, но им это совсем не нравилось. Единственным его другом, если так вообще можно сказать, была девушка, которая по воскресеньям приносила ему еду.

Эмерсенда слегка вздрогнула. Эймерик заметил ее волнение, но вида не подал.

– Что за девушка? – спросил он у ремесленника.

– Не знаю, падре, – здоровяк ненатурально сморщил лоб, явно говоря неправду. – Она всегда закрывала лицо и спускалась прямо в подвал. Я не присматривался.

– Покажите же нам этот подвал, в конце концов.

– Но… – казалось, хозяин удивился. – Там и смотреть-то нечего.

– Все равно покажите.

Ремесленник вышел из мастерской и свернул за угол дома. Узкий проход между двумя стенами, своей и соседской, выходил к реке и заканчивался небольшим, но довольно крутым склоном.

– Нужно немного спуститься.

Через пару шагов стал виден широкий, полукруглой формы вход в большой подвал, к которому вплотную подходила вода. Пол был ниже уровня земли, на нем стояли лужи. Вероятно, в дождливую погоду помещение затапливало.

– Такие подвалы есть во всех домах на берегу Агута, – объяснил отец Корона, перехвативший взгляд инквизитора. – Здесь полощут ткань, а готовое полотно грузят на лодки.

Они зашли в просторное, очень влажное помещение, где сильно пахло плесенью. В центре, в огромном деревянном чане, окруженном большими сосудами с красной краской, лежала груда тканей. В дальнем конце подвала, на возвышении, стояла большая глиняная печь. Возле нее валялся соломенный тюфяк, а за ним теснились горшки с разными красителями.

– Разве здесь можно жить? – голос Эймерика был абсолютно бесстрастным.

– Он же мне не сын, – пожал плечами красильщик. – Тут вполне нормально.

Инквизитор даже пожалел, что не успел познакомиться с этим мальчишкой, обреченным на такое тяжелое существование среди совершенно чужих людей. Но сейчас некогда было об этом думать.

– А когда вода поднималась, как он сюда попадал? – спросил Эймерик.

– Видите люк, падре? – красильщик указал на потолок. – Раймон слезал по веревке.

– А та девушка, которая закрывала лицо, тоже так спускалась?

– Не знаю, я не интересовался, – пожал плечами ремесленник. – Какое мне дело?

Эймерик едва сдержался, чтобы не дать волю вспыхнувшему гневу. Обогнув деревянный чан, прошел в дальний угол подвала, где стояла печь. Ловко запрыгнул на приступку. По ней ползало столько клопов, что он невольно отвернулся.

– Разве сюда вода не доходила? – спросил он.

– Нет, – ответил красильщик, оставшийся внизу. – Ни до кровати, ни до печки, даже когда река разливалась.

Отец Корона тоже забрался на возвышение и стал рыться в соломе.

– Что это? – несколько мгновений спустя спросил он, вытащив бронзовый браслет.

– Откуда я знаю? – проворчал хозяин. – У каждого есть свои вещи.

– Любопытно, – сказал отец Корона. – Тут изображена змея, кусающая свой хвост. Странный символ.

Но Эймерик его не слушал. Он изучал красители – точнее один, в самом большом – даже очень большом – сосуде, где жидкость была мутной и гораздо темнее, чем в остальных. Немного подумав, инквизитор обмакнул в нее указательный палец, поднес к свету и нахмурился, глядя на падающие на пол капли.

– Для приготовления краски вы используете куриную или бычью кровь? – спросил он, поворачиваясь к мастеру.

– Никакую, что вы, – изумился мужчина. – Только растение, которое называется марена. Мы отправляем ткани во Флоренцию, там другие красители не признают.

Эймерик понюхал палец.

– И все-таки это похоже на кровь, – он показал руку отцу Короне. – Вы согласны?

– Да, – доминиканцу хватило одного взгляда. – Без всяких сомнений.

Эймерик молча посмотрел на него. Ловко спрыгнул с приступки. Пройдя мимо красильщика и Эмерсенды, вымыл пальцы в чане. В воде растеклись красные завитки. Инквизитор вытер руку куском льна, перекинутым через бортик. И протянул его подошедшему отцу Короне. – Смочите в том сосуде и отдайте аптекарю. Я хочу знать, чья это кровь, – потом он повернулся к красильщику. – Ничего здесь не трогайте до моего распоряжения. Все понятно?

– Но мне нужно работать.

– Займитесь каким-нибудь другим делом. Если не согласны, я могу наложить арест на весь дом.

– Хорошо, хорошо, – раздосадовано ответил красильщик, повернулся и направился к выходу.

Но Эймерик обогнал его, преградил дорогу и пристально уставился прямо в глаза.

– Минуточку, друг мой, – в глухом голосе инквизитора ясно слышалась угроза. – А теперь ты расскажешь, что за девушка приходила к Раймону.

– Я уже объяснял…

– Ложь! – наконец-то Эймерик смог дать выход накопившейся ярости. Но говорил при этом фальшиво-спокойным, почти ласковым голосом. – Если ты не скажешь мне правду, еретик, то сегодня же вечером окажешься в Каркассоне в комнате для допросов. А утром твоя семья будет просить милостыню.

В глазах инквизитора горел убийственный огонь, и красильщик не выдержал.

– Я думаю, это дочь графа де Монфора, – он опустил взгляд. – Подопечная сеньора Пикье. Она всегда закрывает лицо. Ее прозвали «ведьмой». Раймон был внебрачным сыном графа.

– Хорошо, – Эймерик сделал глубокий вдох и, ни на кого не глядя, пошел к выходу. Он не чувствовал восторга от своего триумфа. Каждый раз, проявляя агрессию, магистр испытывал чувство вины, которое не сразу удавалось заглушить.

– Вы верите словам этого человека? – спросил отец Корона, догнав инквизитора в простенке между домами.

– Да. Все нити расследования ведут к Монфору. Мне нужно увидеть его как можно скорее. Тряпку вы забрали?

– Конечно.

– Сейчас же отнесите ее аптекарю, а потом приходите в таверну. После обеда мы с вами отправимся в Отпуль.

Эймерику было необходимо побыть одному. Пропустив телегу с овощами, он накинул капюшон, опустил голову и нырнул в толпу торговцев, детей, женщин, несущих на головах корзины с бельем, и попрошаек, которые сновали туда-сюда по грязным улицам вдоль красноватого ручейка, бегущего посередине дороги.

Завидев инквизитора, прохожие расступались и замолкали. Даже на площади красильщиков никто не осмелился выкрикнуть оскорбления в его адрес или помешать пройти. Пастухи так поспешно и рьяно принялись отгонять с дороги овечье стадо, что едва не снесли лавку с вином и напитками.

Но Эймерик, погруженный в свои мысли, не обращал на это внимания. Быстрым шагом подходя к таверне, он с досадой увидел толпящихся у входа вооруженных солдат со знаками отличия французской армии. Среди них выделялась коренастая фигура Гийома д’Арманьяка в роскошной желтой шелковой накидке с широкими рукавами, – по всей видимости, он раздавал приказы.

– Дорогой отец Николас! – наместник широко улыбнулся инквизитору. – Я должен извиниться перед вами за вчерашний вечер. К сожалению, я очень подозрителен по природе и не мог даже представить, что имею дело с таким выдающимся человеком, – он вдруг перестал улыбаться и понизил голос. – Мне жаль, что приходится говорить об этом в столь трагических обстоятельствах.

– О чем вы? – спросил Эймерик, сдержанно поклонившись.

– А, вы, наверное, еще не знаете. В ваше отсутствие здесь зарезали одного из ожидавших вас доминиканцев. Я тут же прибыл сюда, как только получил это печальное известие.

– Он еще там? – вздрогнул Эймерик.

– Да. Убил его, видимо, какой-то юноша, но нам еще не удалось…

Прежде чем наместник закончил фразу, Эймерик сорвался с места и влетел в таверну. Доминиканец в залитой кровью рясе лежал на столе; над ним склонился старый лекарь, одетый в черное. Остальные монахи стояли рядом. По белому как мел лицу несчастного было ясно, что поделать ничего нельзя.

– Ему недолго осталось, – констатировал врач. – Но, может, вы успеете провести последнее помазание.

– Этим займется кто-нибудь другой, – Эймерик

кивнул одному из доминиканцев. Тот поспешил выйти. – Вы можете сейчас говорить?

– Нет, – ответил врач.

Тогда инквизитор повернулся к вошедшему сеньору д’Арманьяку и спросил:

– Вы сказали, что убийце удалось скрыться. Как это все произошло?

– Я был рядом, – вмешался молодой доминиканец, в глазах которого стояли слезы. – Этьен вышел на улицу. Тут выскочил какой-то парень, ударил его ножом в спину и убежал. Нож остался у него.

– Рана оказалась смертельной, – авторитетно заключил врач.

– Значит, ему ничем не поможешь, – резким тоном заметил Эймерик. Потом посмотрел на д’Арманьяка. – Сеньор наместник, вы не могли бы подняться со мной в мою комнату? Я хотел бы поговорить с вами с глазу на глаз.

– Вы даже не помолитесь? – удивился врач.

Но Эймерик уже поднимался по ступенькам, а следом, любезно согласившись, послушно шел д’Арманьяк.

– Садитесь на сундук или на кровать, куда хотите, – предложил Эймерик, как только они вошли в комнату.

– Неужели вы живете здесь? – изумился наместник. – Это невозможно! Я был бы очень рад принять вас у себя во дворце.

– Мне больше нравится здесь, – сказанные очень сухим тоном слова прозвучали довольно грубо. – Что вы думаете об убийстве? Это сделали маски, катары или кто-то еще?

Казалось, столь прямые вопросы смутили наместника. Весь мокрый от пота, он тяжело опустился на один из сундуков.

– Ну, катары обычно не убивают. Они соблюдают свои запреты, хотя и не так строго, как раньше. Что касается масок, то я даже не знаю, существуют ли они на самом деле. Ваш уважаемый брат, отец Корона…

– Оставьте отца Корону в покое. Правда в другом, – не глядя на д’Арманьяка, Эймерик нервно прошелся по комнате. – Этот город заражен – весь, до самого последнего дома. Всего за два дня случилось два кровавых происшествия, а по дороге сюда я увидел, что деревни в округе завалены трупами. Кто же убийца сейчас? Выбор у нас огромный. Доминиканца могли зарезать маски, катары, те, кто ненавидит короля Франции, или те, кто верен королю Франции и ненавидит Церковь и так далее. В конце концов, ваш собственный наемник.

– Падре! – Д’Арманьяк вздрогнул. – Уверяю вас, что я…

– Не отвечайте, – рассеянно кивнул Эймерик, – я просто привел пример. Сомнений нет только в том, что обе смерти – Раймона и монаха – связаны со мной. В первом случае я должен был стать жертвой, во втором – получить четкое предупреждение. Вы с этим согласны?

– Может быть, вы и правы.

– Не «может быть». Так и есть. Правда в том, что этот город болен, он, как гадюка, убивает жертву своим ядом. Интересно, его стены красны от краски или от крови?

– До вчерашнего дня Кастр был довольно тихим городом, – д’Арманьяк начал раздражаться.

– Тихим? Конечно, все делали вид, что он тихий, и не замечали, сколько здесь развелось сект еретиков, партий, группировок. В действительности это спокойствие – просто трупное окоченение.

– И что вы предлагаете?

Эймерик застыл на месте. Мрачное выражение его лица сменилось презрительно-насмешливым. Значит, вызов брошен. Инквизитор уже предвкушал удовольствие от предстоящей битвы и возможности поиграть своими мускулами.

– Прежде всего заменить единую силу множеством отдельных.

– Это неосуществимо, – покачал головой д’Арманьяк.

– Было бы неосуществимо, если бы я насильно попробовал заставить мне подчиняться. Но каждую отдельно взятую силу можно разделить – еще и еще, пока у нее не иссякнет энергия. Помните, что говорил Господь? «Я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее» [7]. Надеюсь, вы меня понимаете.

Д’Арманьяк переменился в лице. Теперь на нем была написана не фальшивая вежливость, а явный интерес и даже восхищение.

– Почему вы говорите мне это, отец Николас? Может, я представляю одну из сил, которую вы хотите разделить и ослабить?

– Разумеется, представляете, – Эймерик сел на сундук. Наклонился вперед и с некоторым напряжением на лице продолжил: – Но силы, стоящие за вами и за мной, в целом могут мирно сосуществовать. Корона Франции сегодня очень слаба. В отличие от Церкви, которая способна пережить крах империй. Если Франция захочет восстановить свою власть, она сможет сделать это только благодаря тому, что отношения между Церковью и Плантагенетами хуже, чем кажутся.

– А какая мне выгода от ваших идей?

– Все очень просто, – ответил Эймерик, оценив откровенность собеседника и улыбку, которую тому не удалось сдержать. – Репутация Монфоров настолько запятнана, что на них уже нельзя рассчитывать. Если у них и есть сторонники, то только потому, что Монфоры верны Церкви и поддерживают относительный порядок. Человека, сочетающего в себе оба этих достоинства, мы можем найти в вашем лице. Объединяйтесь со мной, ведь я, как и вы, представляю королевскую власть. Тогда через несколько месяцев д’Арманьяки будут править Кастром как настоящие землевладельцы, а не простые наместники.

Инквизитор понял, что попал точно в цель. Сеньор д’Арманьяк немного помолчал, словно размышляя.

– И как, – наконец спросил он, – вы предлагаете действовать?

– Во-первых, я собираюсь издать приказ, который вы поможете обнародовать. В нем будет сказано, что каждый, кто сообщит о ереси, о какой бы секте ни шла речь, получит награду, а тот, кто этого не сделает, понесет наказание. Таким образом сосед донесет на соседа и начнет за ним следить; даже семьи разделятся на лагеря. Не сомневайтесь, совсем скоро мы распутаем клубок гадюк.

– Вряд ли от ваших угроз будет большая польза.

– Одних угроз мало. Нужен пример, и очень убедительный. Позвольте еще раз процитировать Евангелие. «Кто не пребудет во Мне, извергнется вон, как ветвь, и засохнет; а такие ветви собирают и бросают в огонь, и они сгорают» [8]. Тот, кто не знает, чью сторону принять, должен понимать, какая участь его ждет.

– Что вы имеете в виду? – д’Арманьяк выгнул бровь. – Надеюсь, не…

Эймерик пристально на него посмотрел. И кивнул.

– Да, именно.

В этот момент в комнату без стука зашел отец Корона.

– О, простите, пожалуйста, – остановился он на пороге. – Я думал, вы один.

И хотел было выйти.

– Нет, останьтесь, – попросил Эймерик. – Что нового?

– Я узнал о случившемся…

– Да-да. Вы были у аптекаря?

Отец Корона посмотрел на д’Арманьяка, потом снова на Эймерика.

– Конечно. По его мнению, это человеческая кровь.

– Кровь? – наместник вскочил на ноги. – О чем вы говорите?

Эймерик ему не ответил.

– Я так и думал. Даже не сомневался, – он снова принялся ходить по комнате. – Сеньор д’Арманьяк, маленький Раймон был маской или был связан с масками. Второе вероятнее. Это еще больше убеждает меня в необходимости преподать урок гадюкам Кастра.

– Но здесь не устраивали аутодафе по крайней мере лет десять.

– Аутодафе? – перепросил отец Корона изменившимся голосом, подходя к Эймерику. – И кого вы хотите послать на костер, магистр?

– Вы говорили, что арестовали еретиков.

– Да, семью катаров.

– Надеюсь, суд уже был.

– Да, и я признал их виновными. Но это бедные крестьяне, жертвы немногих уцелевших bonhommes. Я приговорил их к шести месяцам строгого заключения.

– Исполнение приговора – дело светской власти, – Эймерик, скрестив руки на груди, медленно чеканил слова. – Мы только судим. Эти люди признаны виновными в укоренившейся ереси и не покаялись. В таких случаях гражданским законом предусмотрено строгое наказание – смерть на костре. Думаю, сеньор д’Арманьяк согласен.

Наместник хотел возразить, но передумал и лишь слегка поклонился.

– Магистр, послушайте меня! – Отец Корона был явно взволнован. – Эти люди не заслуживают смерти.

– Зато этот город заслуживает их смерти, – холодно возразил Эймерик. – Конечно, мы будем умолять сеньора наместника проявить снисхождение. Однако я чувствую, что переубедить его нам не удастся.

На лице сеньора д’Арманьяка промелькнуло недоумение, сменившееся едва заметной улыбкой.

– Я тоже так думаю. Правда, – он снова стал серьезен, – есть одна сложность, отец Николас. Для аутодафе нужно согласие епископа и землевладельца.

– О епископе не беспокойтесь. А к графу де Монфору мы с отцом Короной поедем после обеда. Когда вернемся, передадим вам его согласие.

Д’Арманьяк снял украшенный перьями тюрбан и низко поклонился.

– Жду вас, отец Николас, и жду текст вашего приказа. Теперь, если позволите, я пойду. Надеюсь, вы не забудете свои слова о возможности соединить достоинства в одном лице.

– Будьте спокойны, сеньор, – поклонился в ответ Эймерик.

Когда д’Арманьяк вышел, инквизитор посмотрел на отца Корону, крайне расстроенного всем происходящим.

– Любопытная фигура, – сказал он. – Не слишком умен, но хитер. По крайней мере, понимает, в чем его выгода.

– Магистр, вынужден повторить, что арестованные мною еретики не заслуживают смерти. Да, я не добился от них полного раскаяния, но они просто не понимают, в чем их вина. Во многих горных деревнях даже приходские священники едва-едва осознают разницу между катаризмом и христианством.

Неожиданно строгое и замкнутое лицо Эймерика стало доброжелательным.

– Отец Хасинто, – он подошел к собрату и на мгновение положил руки ему на плечи. – Успокойтесь и доверьтесь мне. У меня две цели: внушить д’Арманьяку, что теперь он здесь самая значимая персона, и понять, как местная знать относится к аутодафе. Я хочу выяснить, насколько они попустительствуют ереси, – Эймерик слабо улыбнулся. – Как видите, я не собираюсь посылать арестованных на костер. Мне нужен он сам, и все. Но сейчас я не буду рассказывать о своих замыслах – они сложны и касаются наших сеньоров.

– Д’Арманьяк, безусловно, самый грозный из них, – с облегчением вздохнул отец Корона.

– Вероятно. Поэтому его нужно было обезвредить первым. Одного доминиканца он уже убил. Не поговори я с ним, он стал бы покушаться и на нас.

– То есть вы предполагаете… – с крайним изумлением начал отец Корона.

– Не предполагаю. Я уверен, – Эймерик направился к двери. – Идемте, надо узнать, что с телом этого бедняги. Заодно посмотрим, приготовила ли нам Эмерсенда поесть. Шестой час давно прошел, пора ехать.

Внизу оставался лишь один доминиканец, молодой безбородый парень, все еще очень взволнованный. Он сказал, что труп отправили в аббатство, где его будут отпевать. Эймерик отпустил юношу и подозвал Эмерсенду, которая ходила из зала в кухню с таким видом, словно обслуживала несуществующих клиентов.

Она с облегчением услышала, что инквизитор просто приказал ей принести поесть, а не стал возвращаться к утреннему разговору и объяснять свое странное поведение. Если Эмерсенда и удивилась, то никак этого не показала. Подала соленую свинину под луковым соусом и хлеб. И не запротестовала, когда Эймерик заставил ее и солдат д’Арманьяка, ожидавших на улице, попробовать первыми.

Инквизиторы быстро и неохотно поели – солнце стояло в зените, жара и влажность были невыносимы. Погруженный в собственные мысли отец Николас рассеянно и односложно отвечал на вопросы отца Короны. Доев, резко встал и пошел в конюшню, где сам оседлал свою лошадь. Отец Корона отправился во двор епископа, откуда вскоре вывел за уздечку тощую клячу в дешевой сбруе. Но Эймерик, равнодушный к животным, казалось, не заметил жалкого вида лошади.

Они выехали из города, пустынного в этот жаркий час, где стояла нестерпимая вонь сточных вод и краски. Когда справа показались красноватые стены монастыря, Эймерик ненадолго остановился.

– Как зовут аббата?

– Жоссеран де Найрак, – ответил отец Корона. – Он двоюродный брат Ги де Найрака, одного из сеньоров города, и брат Армана де Найрака, который сражался на стороне англичан, командовал наемниками. Но не общается ни с тем ни с другим. Или они не хотят поддерживать с ним отношения.

– Почему?

– Когда познакомитесь с аббатом, сами все поймете. Он не совсем безумен, но что-то вроде того.

Ничего не ответив, Эймерик пришпорил лошадь.

Солдаты на мосту через Агут, изнывающие от жары, никак не отреагировали на их появление. Лишь офицер кивнул в знак приветствия. Оставив город за спиной, монахи поскакали между полями марены и шафрана, под беспощадно палящим солнцем.

Эймерик молчал либо ограничивался короткими фразами. Одиночество было ему жизненно необходимо, и постоянно находясь в компании кого-либо, он очень страдал, даже если спутники его не раздражали. В таких случаях он начинал грубить в ответ, надеясь избавиться от докучливых собеседников.

К счастью, отец Корона хорошо чувствовал настроение инквизитора, поэтому не торопил и без того едва плетущуюся лошадь, а держался в нескольких метрах позади. Так они ехали до тех пор, пока впереди не показались лесистые долины и величественный профиль Черных гор, окутанных знойным маревом.

В тени первых же деревьев Эймерик пришел в хорошее расположение духа, придержал коня и дождался отца Корону.

– Скоро мы встретим первую из пяти сил, правящих в Кастре, – довольно объявил он.

– Кто же остальные четыре?

– Епископ, наместник, аббат и этот Ги де Найрак, о котором вы говорили, – Эймерик поджал губы. – Марионеток много. Важно понять, кто дергает за ниточки.

– Разрешите замечание, магистр? – прищурившись, сказал отец Корона.

– Конечно.

– Мне кажется, вы играете людьми, как фигурами на шахматной доске. Кроме того…

– Продолжайте же. Кроме того?

– Вы словно не обращаете никакого внимания на съеденные пешки. На Раймона и нашего доминиканца, – отец Корона посмотрел на Эймерика, опасаясь, что сказал слишком много. – Разумеется, я не хочу…

– О, я совсем не обижаюсь, мой друг, – улыбнулся тот. – В ваших словах много правды. Но мы служим большому делу, гораздо более значимому, чем судьбы отдельных людей, поэтому можем казаться циничными. Говоря вашим языком, мы вынуждены играть на огромной доске, где ценность каждой отдельной фигуры преходяща.

Ответ, похоже, не удовлетворил отца Корону, и он собирался возразить. Но тут на дороге появились четверо верховых; на одеждах всадников красовался красный крест на белом поле. Один из них, в широком черном плаще, явно страдал от жары больше остальных; он жестом приказал доминиканцам остановиться.

– Доброе утро, преподобные отцы. Куда вы направляетесь?

– В замок Отпуль, – столь же вежливо ответил Эймерик. – Мы хотели бы навестить сеньора графа де Монфора.

– Граф всегда рад принять у себя служителей церкви, – сказал офицер. – Пожалуйста, следуйте за мной. Мы вас проводим.

Вскоре всадники свернули с тропинки на очень широкую и утоптанную дорогу, которая плавно огибала гигантские дубы, а потом поднималась по склону горы. Здесь уже можно было наблюдать признаки активной жизни, столь редкие в долине. На обочинах сидели нищие, в тени деревьев бегали дети, крестьяне с трудом тащили груженые тележки вверх по склону, тут и там стояли часовые. Оказалось, на горе кипит жизнь, почти незаметная снизу.

– От войны и чумы многие укрылись здесь, – объяснил отец Корона, – и стали работать рядом с замком.

Эймерик не ответил. Он смотрел на вдруг открывшийся взгляду отрог скалы, который грозно возвышался над головами. Его опоясывали внушительные стены с массивными башнями.

– Неприступная крепость, – сказал магистр.

– Граф Отон гордится тем, что может выдержать любую осаду.

Несколько раз повернув, они подъехали к коридору из гигантских скал, между которыми росли кустарники и испанский дрок. На вершинах, в доспехах, искрящихся на солнце, стояли часовые. Они наблюдали, как по пыльной дороге со скрипом тащатся вверх повозки, как спускаются и поднимаются путники, опираясь на трость, как крестьяне подгоняют волов или свиней. Вокруг раскинувшейся на скале крепости жизнь кипела не менее бурно, чем на улицах Кастра.

Эймерика уже начало раздражать, что они так медленно едут по узкой каменистой тропке, как вдруг ее сменила широкая дорога, ведущая к самой крепости. Единственной прорехой в ее невероятно мощных стенах, намного более высоких, чем обычно, были огромные укрепленные ворота, защищенные сторожевыми башнями и бесчисленными затворами, сейчас открытыми. Несколько торговцев поставили прилавки у самых ворот и предлагали, хвастаясь качеством, свои товары бесконечному потоку людей, который тек мимо без остановки.

Во главе с офицером инквизиторы без всяких задержек вошли в крепость. Справа они увидели ряды невысоких домиков с соломенными или деревянными крышами; за ними возвышались церковь и колокольня. Крестьяне направлялись именно туда. Под аркой левой башни, через дверь с несколькими засовами, можно было пройти в отдельное крыло крепости. Офицер сошел с лошади, поговорил с охранявшими вход солдатами гарнизона и пригласил доминиканцев внутрь; его подчиненные остались снаружи.

Инквизиторы оказались на большой площади, засыпанной соломой, где очень сильно пахло конским навозом. Прямо на них маленькими окнами смотрела трехэтажная могучая сторожевая башня. Дальше стояли конюшни и несколько хозяйственных построек.

– Здесь живет сеньор де Монфор, – офицер показал на каменный фасад. – Можете оставить мне лошадей и пройти к нему.

– Вы не будете о нас докладывать? – спросил Эймерик.

– Это не обязательно. Граф распорядился немедленно пропускать любого священнослужителя, не соблюдая обычных формальностей.

Подходя к дверям, Эймерик кивнул в сторону большой группы солдат, стоявших у фонтанчика в углу площади.

– Никогда не видел таких длинных бород и волос. Одежда как лохмотья, доспехи совсем старые.

– О, это точно не солдаты графа. Вероятно, ему нанес визит какой-нибудь местный наемник – рутьер.

– Разве Монфор не должен защищать крестьян от таких людей?

– Должен. Но с некоторыми из них у графа хорошие отношения. Особенно с теми, кто делится добычей.

Инквизиторы переступили порог башни, когда церковный колокол пробил Девятый час. К ним тут же подошел учтивый слуга.

– Добро пожаловать, преподобные отцы, – низко поклонился он. – Надеюсь, ваше путешествие было приятным.

– Да, спасибо, – ответил Эймерик. – Можем ли мы увидеть графа?

– Сейчас он беседует с капитаном де Морлюксом, но скоро освободится. А пока я могу предложить вам перекусить или показать, где уборные.

– Спасибо, добрый человек, это необязательно. Мы просто подождем.

– Тогда я провожу вас наверх.

Внизу было темно и пусто, как и обещал суровый вид башни. Стражники болтали или играли в кости. Инквизиторы поднялись по широкой лестнице, по бокам которой горели несколько факелов, бросая тень на круглые своды. Но убранство верхних помещений разительно отличалось от скупой обстановки первого этажа.

Яркий свет позволял любоваться высоким, резным кессонным потолком. На обитых шелком стенах, украшенных бархатными драпировками, висели изысканные фламандские гобелены. Стулья были обтянуты красной кордовской кожей. Аромат незнакомых цветов заглушал вонь, шедшую со двора.

Слуга подошел к одному из пяти стоявших в зале лакеев и показал на дверь. Тот скрылся за ней и почти сразу вернулся.

– Сеньор граф закончил беседовать с капитаном де Морлюксом, – объявил он доминиканцам. – Он вас примет с минуты на минуту.

– Неожиданная роскошь в наши дни, – шепнул Эймерик отцу Короне, когда слуга отошел.

– Да, немногим удалось оправиться от бедствий последних лет. Но не позволяйте внешнему лоску себя обмануть. Сеньор де Монфор прежде всего воин.

Они продолжали молча разглядывать большую галерею, когда открылась маленькая дверца, спрятанная в обивке. При виде существа, появившегося оттуда, да еще так неожиданно, Эймерик вздрогнул.

Это была молодая девушка лет двадцати пяти или шести, настолько высокая, что ей пришлось нагнуться, проходя в дверь. Голубое платье до пят не скрывало худобу длинных рук и ног – они напоминали кости, обтянутые тонкой прозрачной кожей. Но сильнее всего поражало лицо девушки. Удлиненный череп желтоватого цвета венчали редкие волосы. Рот с тонкими губами походил на короткую щель, а огромные голубые глаза навыкате были такими светлыми, что инквизитор едва смог разглядеть зрачок. Кожу уродливого лица покрывал замысловатый узор из алых жилок, которые спутывались в клубки на лбу и на висках.

Эймерику казалось, что перед ним какая-то рыба, отдаленно напоминающая человека. Но хуже того, он смотрел на девушку, как на воплощение ужасной болезни, сплетение нервов и вен, где пульсировал безымянный недуг, и это заставляло бешено колотиться его сердце.

Шок первых мгновений прошел, а девушка, задыхаясь, тем временем направилась к доминиканцам. Почти тут же из дверцы выбежал худощавый мужчина в черном и замахал рукой; послышался странный звон.

– Сеньорита Софи, пожалуйста! Ваш отец может вас увидеть!

Как успел заметить Эймерик, незнакомец сжимал в кулаке длинную тонкую цепочку, закрепленную на одной из лодыжек уродливого создания. Девушка открыла рот, словно собираясь что-то сказать, но потом повернулась и направилась к дверце. Человек в черном бросил взгляд на доминиканцев и последовал за ней. Дверца захлопнулась.

– Глазам своим не верю. – Эймерик вытер лоб тыльной стороной ладони.

– Печально, не правда ли? – покачал головой отец Корона. – Это Софи де Монфор, одна из дочерей графа. А мужчина с ней – управляющий замком, сеньор Пикье.

– Чем она больна?

– Никто не знает. Бедняжка такой родилась, и все думали, что она скоро умрет. Во всяком случае, граф на это надеялся. Но как ни странно, Софи до сих пор жива. Люди ее боятся, считают ведьмой. Помните, красильщик утром говорил об этом?

– А вы ничего мне не сказали!

– Просто не успел. По-моему, за обедом и по дороге вы не хотели разговаривать.

– У нее нормальная речь? – спросил Эймерик, задумавшись на мгновение.

– Да, совершенно нормальная. И с головой все в порядке. Но граф не хочет…

Отец Корона прервался, потому что открылась большая дверь. Из нее вышел человек с суровым лицом и, держа под мышкой украшенный перьями шлем, направился к лестнице. За ним появился лакей.

– Преподобные отцы, – сказал он инквизиторам, – сеньор граф де Монфор просит вас войти.

7. Заговорщики

Назвать этот бар «неуютным» значило бы сделать ему комплимент. Замызганная красная обивка, грязные стекла, желто-зеленая стойка, густой дым… только завсегдатаям могло все это нравится. Единственное, что радовало, – здесь не было пьяных, ведь подавали лишь кофе. Правда, между столиками расхаживали размалеванные проститутки, а на табуретах сидели какие-то парни довольно грозного вида. Но это мелочи.

Даже в тот вечер бар Ryder’s Coffee House, один из самых захудалых в квартале Вьё Карре в Новом Орлеане, пустовал. Заканчивался август 1963-го, стояла ужасная духота. Некоторые посетители пили кофе на улице, убеждая себя в том, что там легче дышать. Но в конце концов почти все уходили в другие бары, где подавали пиво, которым было легче освежиться, чем дерьмовым кофе.

Гай Банистер, казалось, единственный из присутствующих, не обращал внимания на жару. В неизменной белой рубашке и черном костюме с серебристым галстуком, он потягивал кофе, как воду со льдом. С сидевшего напротив Дэвида Ферри пот лился в три ручья. Бедняга так измучился, что сдвинул свой немыслимый парик из светлых волос, и капли пота свободно стекали на его накрашенные брови.

Место в конце стола, ближе к стойке, занимал Клей Шоу, которого порой называли Клеем Бертраном; изнывая от жары, он то и дело вытирал ладонью лоб под белыми волосами, странно сочетающимися со смуглой кожей. Джонни Роселли, правая рука Сэма Джанканы, тоже взмокший с головы до ног, удивленно озирался вокруг, словно не мог понять, как его занесло в такое задрипанное заведение.

– До чего тяжело дышать, – пожаловался Ферри, совсем разомлев. – Духотища.

– Тяжело во всех смыслах, – Банистер поставил чашку кофе. – Мы не предполагали, что тренировочный лагерь прихода Сент-Томмани закроют. У нас забрали половину взрывчатки и почти все оружие.

– Понятно, чего добивается правительство, – кивнул Шоу. – Мы ошибались. Они не будут высаживаться на Кубу, а собираются расправиться с антикастровскими группировками.

– Ну, все не так однозначно, – Банистер поднял правую руку, на которой красовались четыре великолепных кольца. – Нашу деятельность пока никто не запретил. Президент в курсе того, что в действиях моего агентства нет ничего противоправного. Он не возражает.

– Это все разговоры, – пожал плечами Ферри. – Кеннеди – предатель. Он дает нам небольшую свободу только потому, что сейчас бессилен. Хорошо это или плохо, но он взял на себя ответственность за высадку в бухте Кочинос и не может так быстро поменять курс. Однако при первой же возможности Кеннеди отвернется от нас. Закрытие лагеря было предупреждением.

– Тогда остается одно. Нанести Кастро удар до того, как президент полностью изменит свою линию, – Банистер обвел глазами собравшихся. – Понимаете, о чем я? Поставить Кеннеди перед свершившимся фактом.

– Мы пытались, – замотал головой Ферри. – Революционный фронт Кубы и ваша Альфа-66 уже взорвали несколько советских кораблей в гавани Гаваны. И к чему это привело? Инцидент не просто замяли – Кеннеди чуть ли не извинился перед русскими! А теперь закрывает наши лагеря.

– Думаю, мистер Банистер говорит немного о другом, – Клей Шоу закурил сигарету, пятую за время встречи в баре. Затянулся, прищурив глаза. – Имеется в виду удар настолько решительный, что он поставит крест на любой возможности мирно сосуществовать с коммунистами.

Банистер кивнул и перевел взгляд на единственного, кто еще не сказал ни слова:

– Роселли, что вы об этом думаете?

– Синьор Джанкана, – негромко начал гангстер, с видом человека, который слишком долго ждал своей очереди, – просит передать, что вы ему надоели. Уже два года наша организация по вашему поручению готовит покушения на Кастро. Вы заставляете нас пробовать самые идиотские способы. Отравленные сигары, мыло, которое провоцирует инфаркт, всевозможные ядовитые порошки. Чушь какая-то. Мы вам не цирк, ищите других клоунов, – Роселли посмотрел на Ферри. – И, если я не ошибаюсь, Карлос Марчелло придерживается такого же мнения.

Ферри нехотя кивнул. Он не любил публичных упоминаний о своих отношениях с главой мафии Нового Орлеана.

– На самом деле, сейчас речь идет не о покушении на Кастро, – Банистер немного смутился.

– Тем лучше, – Роселли сделал вид, что собирается вставать. Тут же двое его людей за столиком у двери вскочили на ноги. – Повторяю, забудьте о нас. Мы согласились помочь ЦРУ в обмен на услугу, но игра уже не стоит свеч. К тому же в последнее время на нас стали оказывать давление – из-за Кеннеди. Так что мы с вами больше не работаем.

Роселли поднялся и вместе с охранниками, не попрощавшись, вышел из зала.

– Дело плохо, – молча проводив гангстера глазами, покачал головой Банистер. – Значит, надо действовать как можно быстрее. Мы теряем доверие.

– Объясните конкретно, что вы задумали, – Шоу бросил взгляд на свой «Ролекс». – У меня мало времени, надо еще успеть на деловую встречу.

– Я и сам до конца не определился. Но снова устраивать покушение на Кастро, думаю, не стоит. Мы убедились, что это почти невозможно. Вот если бы случилось какое-то происшествие с большим числом погибших, в котором мы могли обвинить администрацию Кеннеди, и никому ничего не удалось бы доказать…

– Тогда еще больше людей будут симпатизировать Кастро, а не наоборот, – возразил Ферри.

– Какое нам дело до их симпатий? – пожал плечами Банистер. – Главное, что Кеннеди снова поссорится с Кубой.

– Но у нас забрали почти все оружие.

– Мы найдем другое. Да и потом, разве то, что вы прикарманили, лежит не в… Как называлась та компания из Хоумы, которая поддерживала ОАС?

– «Шлюмберже», – ответил Шоу. – Но у них есть только легкое вооружение. Я так и не понял, что вы задумали.

Банистер замолчал, будто его внезапно осенила какая-то мысль. Потом щелкнул пальцами.

– Помните парня из «Шлюмберже»?.. Того, который помог украсть пушки, потому что хотел отомстить ОАС… Не могу вспомнить его имя.

– Ликург Пинкс, – Шоу потушил сигарету и тут же снова закурил. – Я хорошо его знаю. Он работает вместе со мной в International Trade Mart. Занимается Латинской Америкой.

– Да-да. Разве не он рассказывал, что может устроить на Кубе эпидемию или что-то подобное?

– Именно, это у Пинкса идея фикс. Он со странностями.

– Со странностями или нет, но если его метод продуктивен, он нам подходит, – просиял Банистер. – Устроить эпидемию и обвинить в ней администрацию Кеннеди… Вот будет удар для президента! – Он помолчал, рисуя в мыслях прекрасную перспективу, и добавил: – Нужно обязательно встретиться с этим Пинксом.

Офис Банистера находился на Лафайет-стрит, 531, в вычурном сером здании под названием Ньюман Билдинг, через дорогу от штаб-квартиры Управления военно-морской разведки, которому подчинялся Банистер. А совсем рядом, на Сент-Чарльз-авеню, 300, стоял так называемый «масонский храм», где размещалось ЦРУ. Банистеру выпала честь работать в непосредственной близости от своего руководства.

Пинкс вошел в кабинет с выражением недоверия на лице. Пожал руку Банистеру, но демонстративно проигнорировал Ферри, который, насколько знал Пинкс, был гомосексуалистом. Его раздражали светлый парик и нелепые накрашенные брови, делавшие из Ферри клоуна. Пройдя мимо, Пинкс решительным шагом направился к Шоу, сидевшему в кресле в дальнем углу. Тот как раз собирался снова закурить.

– Прошу вас. Не курите здесь, – Пинкс взял сигарету из пальцев Шоу и выбросил в окно.

Тот хотел было запротестовать, но Банистер его опередил:

– Вам, наверное, известно, почему я вас вызвал, – он показал Пинксу на кресло. – Вы сказали, что можете устроить эпидемию.

– Слово эпидемия здесь неуместно. Я бы назвал это иначе.

– Мы вас слушаем.

– Вам о чем-нибудь говорит термин «серповидноклеточная анемия»? – спросил Пинкс, аккуратно поправляя складку брюк.

Переглянувшись, все покачали головами.

– Так я и думал. Жители этой страны – совершенно необразованные люди.

– Серповидноклеточная анемия. Что это такое? – спросил Банистер, начиная терять терпение.

– Это генетическая аномалия эритроцитов. Широко распространена среди темнокожего населения Северной и Центральной Африки, на Ближнем Востоке, в Центральной Америке, в Юго-Восточной Азии. В США ее носителями, не подозревая об этом, являются около двадцати процентов негров. Чаще всего анемия встречается в малярийных районах, например, в Южной Луизиане, как своего рода естественное противоядие от малярии. Заболевшие малярией не могут заразиться серповидноклеточной анемией и наоборот.

– Любопытно, – сказал Банистер. – Значит, вы можете сделать так, чтобы эта эпи… это заболевание распространилось на Кубе?

– Дело не в распространении, – вздохнул Пинкс. – Вижу, мне следует говорить еще проще. Есть заболевание как таковое, то есть серповидноклеточная анемия, и есть предрасположенность к этому заболеванию. Я называл процент предрасположенных к анемии, который в Северной Африке среди представителей негроидной расы доходит до сорока, и такие люди есть во всем мире. Это понятно?

– Вполне.

– Добавлю кое-какие подробности. Много лет назад я работал с неким профессором Паулингом, коммунистом из Калифорнии. Мы обнаружили, что и само заболевание, и предрасположенность к нему возникают, когда в эритроцитах крови есть аномальный гемоглобин. Мы назвали его гемоглобином S. Если у человека все эритроциты такого типа, то он болен серповидноклеточной анемией. Если же их тридцать-сорок процентов, то появляется предрасположенность к ней. Это передается по наследству.

Теперь Банистер, Ферри и Шоу ловили каждое слово.

– В общем, – сказал Банистер, – у большого процента негров есть такая предрасположенность. Верно?

– Да, я объясняю это уже десять минут.

– А как протекает заболевание?

– Эритроциты принимают серповидную форму, из-за чего кровь перестает нормально циркулировать и не насыщается кислородом. Человек испытывает болезненные ощущения, начинается лихорадка, потом возникают тромбозы во всех частях тела. Грубо говоря, закупоренные такими эритроцитами сосуды надуваются и лопаются, а ткани поражает некроз. Это приводит к смерти, обычно очень мучительной.

Впечатлительный Ферри заметно побледнел.

– И нет никаких лекарств? – едва слышно спросил он.

– Нет. Жизнь больного можно продлить постоянным переливанием крови, как при талассемии, но вылечить его нельзя. Такие люди не доживают до зрелого возраста.

– Это нам не подходит, – покачал головой Банистер. – Мы не можем позволить, чтобы жертвами заболевания стали дети. Те же антикастровцы…

– Значит, вы ничего не поняли! – раздраженно воскликнул Пинкс. – Мое предложение касается взрослых людей, которые являются носителями анемии. Я намерен сделать так, чтобы она проявилась именно среди них.

– А это возможно? – Шоу откинулся на спинку кресла, продолжая терзать карман, где лежала пачка сигарет.

– Конечно. Я так уже делал, – Пинкс снова постарался взять себя в руки, немного расслабился в кресле и пригладил светлые усики указательным пальцем. – У человека с анемией деформация эритроцитов происходит при нехватке кислорода. Это связано с тем, что в условиях гипоксии гемоглобин S полимеризуется и придает эритроцитам серповидную форму. Поэтому больные серповидноклеточной анемией не могут подниматься высоко в горы, а в самолете дышат из баллона. – Губы Пинкса расплылись в широкой улыбке. – И я нашел решение. Снизить содержание кислорода. Анемия проявится, в результате чего вены носителя гемоглобина S лопнут. А это, как я уже говорил, касается двадцати-сорока процентов негров, в зависимости от региона проживания.

– Значит, на Кубе…

– Даже на Кубе. Не знаю, какой точно процент, но он должен быть высоким.

– Идея действительно отличная, – поднял руку Банистер. – Но как уменьшить содержание кислорода?

– О, есть много способов, – улыбка Пинкса стала еще шире. – В 1952 году я использовал окись углерода. Хватило выброса с завода «Шлюмберже» – не настолько мощного, чтобы поставить под угрозу жизнь обычных людей, но губительного для предрасположенных к анемии. Это привело к массовым смертям. Власти держали всю информацию о случившемся в секрете, но кто-то из вас наверняка в курсе дела. А в прошлом году в Алжире я закачал перекись водорода в трубы клиники…

– Перекись водорода? – удивился Банистер. – Но разве от нее количество кислорода в крови не увеличивается?

– Да, но от его избытка снижается вентиляция легких. В результате кислорода в крови становится меньше. Как я уже говорил, в Алжире последствия были громкими. Жаль, что французы такие дураки, – поморщился Пинкс.

– А что вы бы стали делать на Кубе?

– Повторяю, есть тысяча способов. Просто дайте мне зеленый свет, с остальным я разберусь.

– Ну, что думаете? – Банистер оглядел коллег.

– Отличная идея, и говорить нечего, – согласился Ферри после короткой паузы.

– Да, – подтвердил Шоу. – Просто и гениально.

– Хорошо, – Банистер улыбнулся. – Мистер Пинкс, вы теперь один из наших.

Неделей позже Ликург Пинкс, насвистывая, вышел из лифта на верхнем этаже International Trade Mart – солидного здания в самом центре Нового Орлеана. Не обращая внимания на секретарей, направился прямо в кабинет Клея Шоу – огромный, занимающий добрую половину этажа.

Пинкс сразу заметил кислые физиономии сидевших за столом в центре комнаты, напротив эркера во всю стену. Это его насторожило. Пожал руку Банистеру, даже не взглянул на Ферри, кивнул типу по имени Дэвид Атли Бишоп, лидеру антикастровцев, связанному с ЦРУ, и сел напротив Шоу. Тот поспешно потушил сигарету.

– У меня отличные новости, – начал Пинкс, внимательно следя за выражением лиц. – Я нашел способ передать анемию белым. Совсем скоро я закончу исследования.

– Мне жаль, Ликург, – покачал головой Шоу после долгого неловкого молчания. – Наш проект отменен.

– Почему? – Пинкс вытянулся в кресле.

Вместо ответа Шоу кивнул на Банистера.

– Я как раз говорил об этом, – немного побледнев, сказал тот. – Президент почувствовал, что мы готовимся. И наложил вето. Абсолютное.

– Вот так всегда, – голос Пинкса сорвался на визг. Он поерзал в кресте, как курица на насесте. – Видимо, мне суждено иметь дело с организациями, в которых царит бардак. Никакого порядка, никакой дисциплины. Одна пустая болтовня.

– Вынужден признать, что вы правы, – нехотя кивнул Банистер. – Но ЦРУ не всегда может самостоятельно решать, какую политику проводить. Существуют определенные правила и проверки. Пока у власти нынешняя администрация, мы бессильны.

– Проблема в Кеннеди, – проворчал Бишоп.

– Тогда уберите его с дороги! – заявил Пинкс. – Есть Кеннеди, нет Кеннеди, – какая разница?! Не понимаю, почему мы не можем нанести Кастро удар.

– Ликург, поверь мне, – вмешался Шоу. – Сейчас это невозможно. И говорить нечего.

– Не думайте, мистер Пинкс, – поднял руку Бишоп, – что Компания не ставит перед собой такую задачу. Кстати, Дэвид, как идет подготовка того парня?

– Отлично, – ответил Ферри. – Он даже не подозревает, как мы собираемся его использовать.

– Ли Освальд? – спросил Бишоп.

– Давайте без имен, пожалуйста, – Банистер махнул рукой и повернулся к Пинксу. – В любом случае, мы не отказываемся от вашего проекта. Просто надо немного подождать. А пока продолжайте исследования и будьте наготове.

– Мои исследования требуют проверки в ходе экспериментов, возможность провести которые я, видимо, никогда не получу, – Пинкс поднялся. – Думаю, нам с вами больше не о чем говорить.

– Не спешите, Пинкс, – Шоу поерзал в кресле. – Я только что назначил вас руководителем нашего филиала «Парминдекс» в Латинской Америке. На финансировании мы экономить не будем.

– Слабое утешение, – резюмировал Пинкс. Пересек кабинет, открыл дверь и вышел, не попрощавшись.

– И ведь не скажешь, что он не прав, – Бишоп уставился на опустевшее кресло. – Но главная проблема остается. Это Кеннеди.

– Мы разберемся с этим, вот увидите, – пообещал Ферри и, повысив голос, добавил: – Дайте нам пару месяцев. Вопрос будет решен.

8. Плоть и кровь

– Проходите, проходите же, мои добрые монахи! – воскликнул граф де Монфор, протягивая руки. – Слыханное ли дело, чтобы два добрых брата покинули мой замок без даров?!

Эймерик даже немного испугался, – а вдруг граф захочет его обнять? И с опаской посмотрел на хозяина замка. Это был крупный мужчина с красным, довольно грубым лицом, черной окладистой бородой и длинными кудрявыми волосами. Под густыми бровями прятались маленькие черные глаза, искрившиеся иронией.

– Вижу здесь своего друга, отца Хасинто! – все так же громогласно продолжал граф. – Говорите же, падре, кого вы привели ко мне сегодня?

Эймерик оглядел богатые, расшитые золотом одежды графа, широкие рукава на подкладке, туфли с очень длинными загнутыми носами. Однако сам зал был далеко не таким роскошным, как предыдущий, и гораздо более мрачным. Несколько сундуков, ничем не инкрустированных, большой, но строгий стол из орехового дерева, пара кожаных стульев перед потухшим камином. Как будто обстановкой замка занимались два совершенно разных человека.

– Это отец Николас Эймерик, сеньор граф, – представил гостя отец Корона. – Великий инквизитор королевства Арагон, который прибыл в Кастр со своей миссией.

– Хорошо. Да, мне что-то такое говорили. Однако одет он как нищий, – граф затрясся от оглушительного хохота. Потом, едва сдерживаясь, добавил: – Прошу меня извинить. Я знаю, что это доминиканское платье. Просто я привык к бенедиктинцам Кастра, которые могут поспорить элегантностью с королем Франции, если он еще не покинул наш мир.

– У каждого ордена – свои традиции, – ответил Эймерик с каменным лицом.

– Да, понимаю, – граф подошел к столу. – Присаживайтесь, прошу вас. Я прикажу принести вино.

– Спасибо, не беспокойтесь, – отказался отец Корона.

– Ну что вы?! Монах без вина – как воин без оружия, – граф снова засмеялся, еще громче прежнего. – Разве я не прав?

– Вижу, духовенству этих земель не свойственно воздержание, – нахмурился Эймерик.

– Я бы не осмелился сказать подобное в присутствии отца Хасинто, который собирается стать святым, – улыбнулся граф. – Однако надо признать – привычки моей солдатни куда более невинны, чем у бравых монахов Кастра или епископа Лотрека, – с этими словами он повернулся к отцу Короне. – Он все еще развлекается с той хозяйкой таверны?

Монах смущенно махнул рукой.

– Я ведь говорил, – заключил граф, – чем старше человек становится, тем чаще ведет себя как свинья. Хорошо, что есть индульгенции, – он снова захохотал.

Непривыкший к подобным беседам – уж слишком они не соответствовали той жизни, которую он вел, – Эймерик пребывал в замешательстве. Но решил пока играть по чужим правилам, не переступая определенных границ.

– Пожалуй, я не откажусь от вина.

– Прекрасно, падре! Надеюсь, вы останетесь и на ужин. Он вас не разочарует.

– Спасибо, но в такую жару я предпочитаю вообще не ужинать. Однако попрошу вас дать мне ночлег на сегодняшнюю ночь, если это возможно.

– Разумеется. Для вас и отца Короны у меня всегда найдется место.

– К сожалению, – Эймерик бросил взгляд на собрата, – отец Корона должен передать в Кастр мои сообщения и вскоре уедет. Останусь только я.

– Как пожелаете, – граф поднялся, подошел к двери и что-то сказал одному из слуг. Потом вернулся к столу. – Вино подаст моя жена. Заодно познакомитесь, – он сел. – Раз вы приехали сюда из Кастра, а путь неблизкий, значит, намереваетесь сообщить мне нечто важное. Или просто хотели посмотреть, какой я есть?

На сей раз Эймерик не дал графу смутить себя неожиданным вопросом в лоб. Он уже понял, в какой манере тот привык вести разговор.

– Вы знаете, что в Кастре полно еретиков?

Отон де Монфор нахмурил брови. Медленно сжал кулак, не менее увесистый, чем большая булава.

– Конечно, знаю! Как же я их ненавижу! Может, даже больше, чем мой предок Симон. Слабаки, неженки, которые только и мечтают избавиться от своего тела, чтобы летать в воздухе, как перышки, – граф уставился на Эймерика взглядом блестящих глаз, полных негодования. – Я люблю жизнь, падре! Люблю нашу Церковь – она умеет понимать и прощать инстинкты плоти. Вы знаете, что катары совершают самоубийства – настолько они ненавидят собственное тело?!

– Знаю. Значит, сеньор граф, вы не будете возражать, если я показательно накажу – справедливо, но сурово – еретиков Кастра?

– Разумеется, не буду, даже если приговор окажется очень суров. Что вы предлагаете?

– Костер, – ответил Эймерик после недолгой паузы. – Но для этого мне нужно ваше согласие.

– Ну наконец-то! Наконец-то появился инквизитор, который чего-то стоит! – от громкого крика графа задрожали стены. Потом он немного понизил голос. – Простите, отец Корона. Я не хотел вас обидеть. Но слова вашего собрата – музыка для моих ушей.

– Мне нужно, чтобы вы дали письменное согласие, – напомнил Эймерик.

– Вы его получите. Можете не сомневаться.

Только граф собрался встать, как дверь открылась. Вошел прежний слуга, держа бутылку вина в одной руке и три серебряных кубка в другой, а вслед за ним – маленькая темноволосая женщина, лет за сорок, в очень длинном черном платье.

Эймерик внимательно наблюдал, как она подходит к столу, следя за действиями слуги. На морщинистом лице графини лежала печать грусти. Потухшие глаза, увядшая кожа, резкие черты лица без всякого выражения не придавали ей привлекательности. Она удивительно походила на мужа – только казалась бледной копией яркой живой картинки.

– Это моя жена, Коринн де Монфор, – объявил граф, пока слуга разливал вино. – Сеньора, поприветствуйте наших гостей – отца Эймерика и отца Корону.

Женщина несколько секунд смотрела на двух доминиканцев, потом смущенно поклонилась. И быстро направилась к двери.

– Вы не останетесь с нами, сеньора? – сказал граф, немного повышая голос. – Я ведь знаю, дела Церкви вас всегда интересовали.

– Мне нужно отдать приказы слугам, – пробормотала женщина. Снова быстро поклонилась и поспешила к выходу. Шла она совершенно бесшумно.

– Вот, теперь вы представляете себе, какая у меня жизнь, – вскричал граф, даже не пытаясь говорить тише. – Я женился на камне, на женщине холодной, как лед. Которая не способна родить мне мальчика.

Коринн на мгновение остановилась, а потом неслышно скользнула к дверям. Быстро повернула ручку и исчезла, не оглянувшись.

– Теперь она пойдет плакать, – проворчал граф. – Она только это и делает! Не женщина, а фонтан.

«Может, сейчас подходящий момент, чтобы спросить об уродливой девушке?» – подумал Эймерик. Нет, еще рано. Неизвестно, как отреагирует граф.

– То есть вы дадите согласие на аутодафе? – инквизитор решил ограничиться одним вопросом.

– Именно так. И не я один. Если останетесь ночевать здесь, завтра вместе съездим к епископу и аббату. Увидите, они не будут возражать.

– Я уже получил разрешение наместника, сеньора д’Арманьяка.

– Мерзкий лицемер! – нахмурился граф. – Если позволите, сейчас я вам о нем расскажу, но сначала выпьем вина.

Беседу, продолжавшуюся почти час, помогли поддержать еще две бутылки слабого, неароматного напитка. Монфор прошелся по всем знатным людям Кастра, которых поголовно ненавидел, а потом подробно описал последние события, сопровождая рассказ криками удивления или отвращения. Ни о жене, ни о дочери он не сказал ни слова.

Граф, хоть и показался Эймерику всегда утомительно одинаковым и довольно заурядным человеком, вполне годился для того, чтобы использовать его в своих целях. Когда последняя бутылка опустела, инквизитор выразил желание идти отдыхать.

– Но сначала я попрошу у вас письменные принадлежности, – добавил он. – Мне нужно написать пару писем, которые отец Корона отвезет в Кастр.

– Можете воспользоваться кабинетом моего управляющего, сеньора Пикье, – ответил граф. – Вы точно не будете ужинать?

– Благодарю вас, я не голоден.

– Очень жаль, – в голосе Монфора слышалось искреннее огорчение. Как многие деятельные люди, граф умел видеть и ценить интеллект, чувствуя невысказанную потребность во взаимодополнении двух этих качеств. – Надеюсь, что смогу насладиться вашей компанией завтра утром во время нашего путешествия. Однако должен предупредить, встаю я очень рано.

– В Сарагосе, – улыбнулся Эймерик, – я просыпался к лаудам, а порой и к заутрене.

– Если об этом узнают бенедектинцы Кастра, вас сочтут сумасшедшим, – ответил граф, напоследок снова разразившись громким смехом.

После традиционного обмена любезностями Эймерика и отца Корону передали на попечение слуги, который отвел их в маленькую комнатку, выходящую в галерею. Обстановка этого тесного помещения была тщательно продумана: гобелены на стенах, факелы с ароматной смолой, свежие цветы на полу. На инкрустированной серебром столешнице стояла чернильница с гусиным пером и лежали многочисленные, тонкой работы, листы бумаги.

Эймерик исписал два листа мелким почерком, сложил их, указал адрес и отдал отцу Короне.

– Здесь текст моего приказа, передайте сеньору д’Арманьяку. Второе письмо для приора Каркассона, отца де Санси. Печати у меня нет с собой. Поставьте свою и отдайте послание с тем, кому доверяете.

– Поручу одному из доминиканцев. Но вы действительно хотите остаться в крепости?

– Да, здесь совершенно безопасно, – раздался голос у них за спиной.

Это говорил одетый в черное человек, который час назад держал на цепочке Софи де Монфор. Окинув мужчину пристальным взглядом, Эймерик заметил, что тот еще молод. Лицо с довольно тонкими чертами гладко выбрито. На коротких волосах выстрижена челка, как у доминиканцев. Его можно было принять за священника, если бы не отсутствие тонзуры.

– Добрый вечер, сеньор Пикье, – поздоровался отец Корона.

– И вам добрый вечер, отец Хасинто. Уже уезжаете?

– Я должен передать несколько писем. Надеюсь добраться до Кастра не слишком поздно.

– Счастливого пути.

Когда отец Корона вышел, Пикье молча уставился на Эймерика.

– Вы не ужинаете с графом? – спросил немного раздраженный инквизитор.

– Нет, обычно нет. Я хотел бы поговорить с вами. Можно?

– Это же ваш кабинет, – ответил Эймерик, указывая на кресло. – Вы знаете, кто я?

– Да. Отец Николас Эймерик из Жироны. Уже два дня о вас здесь столько разговоров, – Пикье сел и положил руки на колени. – К тому же, мы виделись днем, в галерее, – так как Эймерик молчал, управляющий продолжил. – Девушка – это Софи де Монфор, одна из дочерей графа.

– Знаю. Другие девочки похожи на нее?

– Нет. Жанна и Филиппа нормальные. Только первенец носит следы брака, которого не должно было быть. Вас познакомили с графиней Коринн?

– Да. Я заметил, что она очень похожа на графа. Они двоюродные?

– Хуже, намного хуже, – Пикье потер веки большим и указательным, как будто то, что ему предстояло сказать, требовало огромных усилий. – Да, Коринн – дочь Анри де Монфора, дяди графа. Брак с Отоном стал возможен только с разрешения епископа де Лотрека, ему за это хорошо заплатили. Да и девушка уже была беременна. Но, видимо, Коринн – не родная, а приемная дочь Анри, которую тот усыновил по настоянию брата, Гилбера, желавшего избавиться от незаконнорожденного ребенка. А Гилбер – отец Отона де Монфора.

– То есть граф и его жена – родные брат с сестрой, – вздрогнул Эймерик.

Пикье кивнул, ничего не ответив.

Эймерик тоже немного помолчал, задумавшись.

– Зачем вы мне это говорите? – наконец спросил он. – Что вам нужно?

– Я боюсь за жизнь Софи. Вы видели, что я держу ее на цепочке, как животное. На самом деле у нее очень чувствительная душа, просто оказавшаяся в неправильной оболочке, – Пикье глубоко вздохнул. – Вы недавно приехали и еще не слышали, что о ней говорят. Ее боятся, считают ведьмой, дьявольским отродьем. На нее выливают всю ненависть, которую питают к Монфорам. С тех пор как здесь начали происходить непонятные события, обвинений стало во много раз больше. Софи хотят сжечь. Вы слышали о масках?

– Да. Секта осквернителей крови.

– Сначала так называли Софи. Так говорят emmasqué – «в маске» – про тех, кто заколдован, – Пикье казался все более взволнованным. В его голосе появились истерические нотки. – Теперь вы понимаете, почему вспоминают испорченную кровь? Все знают, что Софи родилась такой из-за кровосмешения. И верят, что она заражает тех, к кому приближается. Я очень за нее боюсь, очень.

Эймерик почувствовал неясное беспокойство. Мрачная загадка, которую он начал разгадывать, разбудила его природное отвращение ко всему болезненному, неномальному, уродливому. Хотелось уйти, но он понимал – это пока что самый важный разговор из тех, какие у него здесь были.

– То есть вы опасаетесь, что люди причинят ей зло.

– Люди – нет. Все слишком боятся графа. Никто не посмеет навердить его дочери.

– А кто тогда? Сильнее графа никого нет.

– Теперь есть. Вы.

Повисла пауза. Эймерик закрыл глаза и медленно провел рукой по подбородку.

– Если я правильно понял, вы испугались, что я могу попасть под влияние слухов, которые ходят вокруг Софи де Монфор.

– Именно так.

– Вы меня недооценили.

– Так легко поддаться предубеждению, если не знаешь подробностей, – махнул рукой Пикье.

– Я не это имел в виду, – Эймерик наклонился вперед. На его губах мелькнула тень улыбки. – Вы недооценили меня, когда решили со мной поговорить. Вас интересует не столько то, что я собираюсь сделать, сколько то, что знаю. Или я ошибаюсь?

– Не ошибаетесь, – не стал отпираться Пикье, – но я сказал вам правду. Я боюсь за Софи и готов спасти ее любой ценой, если ей будет угрожать опасность.

– Тогда честно ответьте на мои вопросы, не пытаясь ничего у меня выведать. Инквизитор здесь я, а не вы. Хорошо?

– Да.

– Граф прячет свою дочь, – начал Эймерик, откинувшись на спинку кресла, – но каждое воскресенье она ходит в Кастр, закрыв лицо. Вы это признаете?

– Кто вам сказал? Красильщик?

– Просто отвечайте. Вы это признаете?

– Да, признаю.

– И ходит, видимо, с вашего разрешения.

– Не только, – ответил Пикье после недолгого замешательства. – Я бы не смог отпускать Софи без согласия ее матери. Каждое воскресенье сразу после мессы граф уезжает на охоту и возвращается только к вечерне. Мы с графиней разрешали Софи выйти и сопровождали ее в Кастр, в мастерскую красильщика. Она надевала платье служанки, а лицо закрывала вуалью.

– И там встречалась с маленьким Раймоном, своим незаконнорожденным братом.

– Раймон не был ее братом. Двенадцать лет назад я заставил всех поверить, что он сын графа, только чтобы его побыстрее взяли на воспитание. Но это неправда.

– Кем же он был? – спросил Эймерик бесстрастным голосом, сумев скрыть удивление.

Вместо ответа Пикье вскочил на ноги.

– Падре, я все расскажу, но сначала прошу, идемте со мной. Иначе вам будет трудно понять.

– Куда вы хотите меня отвести?

– К Софи. Поговорите с ней. И тогда вам все будет понятно.

При мысли о том, что ему предстоит снова увидеть это несуразное существо, Эймерик похолодел. Образ Софи уже успел ледышкой врезаться в его сознание. Однако нужно было как-то с собой справиться.

– Хорошо, – сказал инквизитор, стараясь голосом не выдать свои чувства. – Но что об этом подумает граф?

– Монфор ничего не узнает. Он ужинает внизу. Обычно по меньшей мере час.

Пикье вышел в пустую галерею. Поднял шторку, скрывающую потайную дверь и начал возиться с замком. Задвижка щелкнула. Дверь беззвучно распахнулась.

Пропустив Эймерика вперед, Пикье закрыл ее за собой. Они оказались в коротком узком коридоре с голыми стенами, где горел всего один факел. В конце виднелось пятно яркого света.

– Следуйте за мной.

Здесь стоял странный, очень сладкий запах. Инквизитор и Пикье прошли коридор и оказались в комнате Софи де Монфор.

Девушка лежала на слишком короткой для нее кровати и напоминала груду костей, завернутых в голубой шелк. Услышав шум, она зашевелилась, но Эймерик отвел взгляд, чтобы как можно дольше не смотреть на это лицо. Убранство комнаты было очень бедным, льняная обивка во многих местах порвалась и почернела от дыма факелов. Кроме кровати здесь стояли только столик и стул.

– Софи, это отец Николас, доминиканец из Арагона. Он пришел тебя навестить.

Эймерик услышал звон цепочки – она была закреплена на кольце, вбитом в стену. Потом поднял глаза на Софи. И снова вздрогнул от вида выпученных голубых глаз, желтой кожи с замысловатым рисунком вен и ужасающе длинных костей. Правда, сейчас внешность девушки уже не казалась такой пугающей, как в первый раз.

– Добро пожаловать, падре, – негромкий голос Софи был хриплым, но как ни странно, довольно приятным. – Вы можете на меня смотреть?

– Да, графиня.

– Не называйте меня так. – Девушка поднялась и села на край кровати. Она напоминала большое насекомое, расправившее клешни. – Графу бы не понравилось.

Эймерик тем временем пришел в себя и думал о том, что сказать. Как всегда, вид физических недостатков вызвал у него отвращение, которое мешало сосредоточиться.

– К вам часто заходят? – спросил он.

– Нетрудно догадаться, что никогда. Кто, по-вашему, захочет меня видеть без острой необходимости?

– Я же здесь.

– У вас наверняка есть на то причины, но мне все равно приятно. – Казалось, у девушки свело язык. Странно мотнув головой, она заговорила снова. – Я привыкла к своему виду, ведь я такой родилась. Многие годы я боялась, что отец меня убьет, однако он вроде бы отказался от этой затеи. Главное, соблюдать правила: меня никто не должен видеть – ни он, ни посторонние.

Эймерик задумался. В этих глазах, так напоминающих рыбьи, он заметил проблески ума – болезненного, глубоко запрятанного, привыкшего к изоляции.

– Кто о вас заботится?

– Мать и сеньор Пикье – мой единственный друг. Да мне и нужно-то совсем немного. Как ни странно, мое бедное тело работает хорошо, если не считать пары неприятных срывов. Нужно просто часто отдыхать, – смех Софи напомнил металлический скрежет.

Снова почувствовав себя не в своей тарелке, Эймерик вспомнил слова, которые раньше говорил часто, а теперь – почти никогда:

– Утешьтесь, вы будете вознаграждены за ваши страдания. Однажды ваша душа найдет покой в…

Случившееся дальше ошеломило инквизитора. Софи вдруг выпрямилась, на ее лице появилась жуткая гримаса.

– Замолчи, священник! – прокричала она, трясясь от гнева. – Не надо лгать! Твоя дьявольская Церковь обещает воскрешение тел! Понимаешь? Тел!

В этот момент Софи походила на извивающуюся змею; ее рот был полон слюной. Побледнев, Эймерик отшатнулся. Пикье бросился к девушке.

– Успокойся, Софи! Прошу тебя, успокойся! – уговаривал он, положив руки ей на плечи.

– Успокоиться? Эти проклятые священники, слуги Иалдабаота, говорят, что мой дух никогда не будет свободен, что он воскреснет в плену этого ужасного тела. Даже смерть не избавит меня от страданий. Они хотят отобрать у меня не только жизнь, но и смерть!

Эймерик похолодел. Он отрешенно рассматривал вены на желтушной коже, которые, казалось, пульсировали все вместе. Потом направился к двери.

– Эти богохульства я больше слушать не намерен, – заявил он, чувствуя невольное облегчение от возможности снова стать самим собой.

Поспешно миновав короткий коридор, Эймерик потянул ручку двери, которая легко открылась, и вышел в галерею. Его тут же догнал запыхавшийся Пикье.

– Падре, прошу вас, забудьте все, что слышали!

– Я слышал не что иное, как ересь, – Эймерик бросил на управляющего презрительный взгляд. – И могу за это наказать.

– Но постарайтесь ее понять! – Пикье прислонился к стене, обливаясь потом. – Она такая чувствительная, а живет в этом ужасном теле. Нет муки хуже.

Эймерик молчал, но его ледяной взгляд говорил красноречивее слов.

– Умоляю вас, падре! – со слезами на глазах упрашивал Пикье. – Сжальтесь над этим созданием. Она ненавидит свое тело, потому что оно уродливо, а душа ее прекрасна. Мы все так думаем. Зачем наказывать? Каждый день ее жизни и так наказание.

– Не забывайте, вы разговариваете с инквизитором. Своими словами она открыто призналась в катарской вере. И не только она. Вы тоже.

– Катарской вере! – управляющий вдруг вздрогнул, словно задетый за живое. Раздосадовано потер глаза. – Катарской вере?! Но я ненавижу катаризм! – Он хрипло рассмеялся. – Катаризм – это насмешка, это грубое и грязное искажение самых благородных и древних верований, утерянных, но… – Пикье не договорил, заметив угрожающий огонек в глазах инквизитора.

– Утерянные верования? – спросил Эймерик с суровой жадностью. – Интересно, о каких это верованиях вы говорите?

Пикье как будто оставили силы. Он замолчал и привалился к стене, опустив глаза. На лбу блестели капли пота.

Эймерик молча наблюдал за ним, словно издалека.

– У вас и у вашей подопечной теперь есть только один шанс избежать костра, – сказал он. – Отвечайте на мой вопрос. Повторяю. Кем Софи приходился Раймон?

Пикье оглянулся, разрываясь между страхом и надеждой.

– Я не могу об этом говорить. Нас кто-нибудь услышит.

– Здесь никого нет. Отвечайте, сейчас же!

– Раймон был ее сыном.

У Эймерика перехватило дыхание, словно его ударили в живот.

– Но это невозможно, – наконец выдавил он.

– И все же это так. Она родила его двенадцать лет назад, когда ей было четырнадцать. А годом раньше – другого ребенка. Софи – совершенно нормальная женщина.

– Никакая она не нормальная, и вам это прекрасно известно, – Эймерик вдруг снова похолодел. – А кто отец? Неужели вы?

– Да.

– Но как вы могли…

– Софи имеет полное право считать себя нормальной. Даже если это не так, – Пикье поднял глаза на инквизитора. – Вы меня понимаете? Я смог заглянуть в ее душу, увидеть красоту, спрятанную в этом ужасном теле. Никто кроме меня не сделал бы ее счастливой, хоть и ненадолго. Я просто обязан был так поступить.

– А что сказал граф?

– Он ее прятал, и это сыграло нам на руку. О беременностях знала только мать. О рождении Раймона и Жуэля – тоже.

– Жуэля?

– Это второй сын. Я пристроил обоих в семьи в Кастре, как обычно делал с незаконнорожденными детьми графа…

Пикье осекся. В галерею вошли двое слуг со свечами.

– Мы искали вас, падре. – Они подошли к Эймерику. – Сеньор граф приказал проводить вас в комнату и узнать, не нужно ли чего.

– Нет, не нужно. Иду. – Эймерик сурово посмотрел на Пикье. – Надеюсь, вы понимаете, что мы не закончили.

– За себя я не переживаю. Сжальтесь над сами знаете кем.

Ничего не ответив, Эймерик последовал за слугами, которые привели его в маленькую спальню без окон, на том же этаже. Она находилась рядом с уборными, однако в комнате приятно пахло свежими цветами и сеном. Оставшись один, инквизитор внимательно осмотрел постель и не нашел никаких следов вшей или других паразитов.

Раздеваясь, он подумал о том, что всегда с пренебрежением относился к своему телу, считая его чем-то чуждым и даже постыдным. Возможно, Софи так неприятна ему, потому что напоминает о собственных ощущениях? Только в ней это доведено до крайности? Но эти мысли быстро сменились другими, гораздо более мрачными, связанными с событиями минувшего дня. Он так устал, что забыл помолиться и задуть свечу.

Его разбудил колокол, бивший Первый час. Когда инквизитор вышел из комнаты, многочисленные слуги уже убирали в залах вчерашнюю солому и разбрасывали новую.

– Граф ушел на мессу вместе с графиней, – сообщил ему лакей. – Он просит подождать его внизу.

Воздух был чист и свеж. Эймерик прогулялся до конюшен. К нему тут же подвели лошадь, сытую и отдохнувшую. Инквизитор едва успел закинуть седло на круп животного, как жизнерадостный баритон волной окатил его сзади, заставив вздрогнуть.

– Куда это вы сбежали вчера вечером, падре? – на сеньоре Монфоре было дорожное платье из зеленого шелка и кожаный кафтан. Штаны, тоже зеленые, так плотно обтягивали мощные ляжки, что обрисовывался каждый мускул. – Не иначе, уединились с какой-нибудь служанкой.

– Вы очень далеки от правды, – слегка поклонившись, ответил Эймерик.

– Я скоро буду готов. Подождите немного.

Вопреки обещанию, ожидание затянулось. Наконец они отправились в путь в сопровождении офицера с четырьмя солдатами, одежду которых украшал крест. На площади перед крепостью кипела жизнь и толпился народ, приходящий и уходящий.

– Наверняка вам интересно, куда идут все эти люди, – сказал граф, спускаясь по каменистой тропинке рядом с Эймериком.

– Да, внизу не слишком-то многолюдно, – ответил инквизитор, глядя на крестьян, попрошаек и солдат, которые уступали им дорогу, кланяясь и приветствуя.

– Сначала чума, потом остатки армий превратили Отпуль в маленький город, где нам стало тесно. Те, кому удалось здесь укрыться, стараются использовать каждый клочок земли и что-нибудь вырастить, не спускаясь с Черных гор. Время от времени я прогоняю их в долину, где более плодородные земли. Нужно же и епископу с кого-то взымать десятину. Кстати, я вот еще о чем хотел сказать…

Такие разговоры не слишком интересовали Эймерика. Он слушал графа, болтавшего без умолку, из одной только вежливости, но испытывал почти физическую потребность остаться одному или хотя бы получить возможность каким-нибудь вопросом остановить поток слов, приправленных оглушительным смехом и отборной руганью.

Чем ниже они спускались, тем жара становилась сильнее, и знойное марево, напоминающее рябь, повисло над землей. Раздраженный Эймерик думал только о том, сумеет ли избавиться от этого болтуна, приехав в город, как вдруг разговор принял неожиданный оборот.

– Теперь вы понимаете, почему я презираю компанию дворян и предпочитаю общаться с сомнительными личностями вроде капитана де Морлюкса. У дворян кровь как вода. Кстати, вы видели мою дочь, похожую на паука…

– Вашу дочь? – встревожась, переспросил Эймерик.

– Да, эту уродину по имени Софи. Не отрицайте. Я знаю, что вчера вы заходили к ней в комнату. У моей крепости есть глаза и уши. И как она вам?

– Только по настоянию сеньора Пикье…

– О, этот бездарь! – перебил сеньор де Монфор, в очередной раз расхохотавшись. – Однако он довольно полезный. Умеет вести счета. Но лучше скажите о моей так называемой дочери.

Уже во второй раз за несколько часов ситуация выходила из-под контроля Эймерика. Он понимал, что нельзя давать другим вести игру и позволять застать себя врасплох.

– Почему «так называемой»?

– Потому что она совсем на меня не похожа! – Граф громко выругался. – А если уж и искать сходства, то с этим привидением, ее матерью. Но вы мне так и не ответили. Что вы о ней думаете?

– У нее опасные мысли, – осторожно заметил Эймерик.

– Мысли? Мысли могут быть только у думающего существа. А не у лягушонка. – Граф придержал коня и внимательно посмотрел на инквизитора. – Я знаю, что все считают ее ведьмой. Это позорит мое имя. Вы могли бы избавить меня от нее? Аккуратно, не привлекая внимания.

– Сеньор граф, я – не убийца, – Эймерик оцепенел.

– О, я не это имел в виду. Думал, может, где-нибудь подальше отсюда устроить суд, который вынесет ей приговор, не вовлекая в процесс меня. Точнее, я хочу быть свободен от любых обвинений. Мне кажется это вполне возможным, учитывая, скольким Церковь обязана Монфорам.

Эймерик почувствовал, как в нем закипает ярость, но сдержался. Более того – заговорил спокойно и размеренно, а в его голосе явно послышались льстивые нотки.

– Поддержка, которую вы оказываете Церкви, неоценима. Если появится необходимость в жестком решении, мы попросим вашего совета. Но сейчас у меня нет права предъявлять вашей дочери обвинение в чем-либо, тем более в колдовстве, несмотря на ее неосторожные слова.

Граф был явно доволен таким ответом. А инквизитор, как всегда, наслаждался тем, что, думая одно, а говоря другое, сумел заставить собеседника поверить в свою искренность.

На какое-то время сеньор де Монфор стал менее разговорчивым – может, разомлел от жары, а может, выяснил, что хотел. Эймерик рассказал о маленьком Раймоне, пытаясь понять, знает ли граф, чей это сын, и известно ли ему о том, какие узы связывают его дочь с сеньором Пикье. Однако, сделав несколько намеков, решил, что нет.

Внезапно среди полей марены и шафрана появился Кастр, как далекая красная полоса, обожженная солнцем. Только тогда граф нарушил свое молчание.

– Отец Жоссеран – странный человек. Вы знакомы? – спросил он, вытирая струившийся по лицу пот.

– Нет.

– Не будь он священником, я бы назвал его сумасшедшим. Но все равно он куда менее опасен, чем его брат Ги, не скрывающий симпатию к англичанам. Если бы солдаты Эдуарда дошли до наших мест, Ги сразу перешел бы на их сторону и выступил против меня.

– Вы очень спокойно об этом говорите.

– А что тут такого? Побеждает тот, кто сильнее. Пока не доказано иное, самый сильный здесь я. И старик Ги это прекрасно знает.

Когда граф, инквизитор и охрана проезжали по мосту через Агут, дежурившие на нем солдаты вскочили и выстроились у перил. Монфор обменялся парой слов с капитаном гарнизона, поинтересовавшись, как идет взимание пошлины за проезд, а потом направился в город. Эймерик последовал за ним.

На улице, ведущей к аббатству Святого Бенедикта, всадники наткнулись на толпу людей. Заметив графа, некоторые поспешили удалиться, а уходя, то и дело оборачивались, словно боялись удара сзади. Но большинство собравшихся не обратили на Монфора и Эймерика никакого внимания. Они были увлечены речью глашатая, стоявшего в середине толпы, и время от времени перебивали его гневными восклицаниями:

– Будь проклят этот доминиканец!

– Почему бы не сжечь ведьму, а добрых людей оставить в покое?

– Убийцы – Монфоры. Они думают, что мы этого не знаем?

Кивнув графу и обнажив мечи, стражники направили коней прямо в толпу. Короткое изумление – и люди бросились врассыпную, толкая друг друга. Один споткнулся, другой потерял шляпу.

– Священник! – крикнул кто-то. – С каких это пор кровосмешение больше не грех?

Эймерик разглядывал убегавших. На мгновение встретился глазами с молодым человеком, который в первый приезд инквизитора в Кастре говорил: «Да здравствуют bonhommes!» Эймерик покосился на графа, но тот, казалось, не слышал выкрика.

Посреди улицы остался один глашатай, пожилой мужчина с перекинутым через плечо небольшим барабаном и красно-белым пером на широкополой шляпе.

– Что ты тут делаешь? – спросил граф, подходя ближе.

– Читаю указ по распоряжению сеньора д’Арманьяка.

– Наверное, тот, который я ему послал, – заметил Эймерик.

– Прочти нам, – приказал граф.

Старик развернул листок и начал громоподобным голосом, как будто вокруг все еще стояла толпа.

– Мы, Николас Эймерик, по милости Божией инквизитор еретических грехов и представитель апостольской власти, призываем вас, жителей Кастра, во имя Святой Троицы, избавиться от зла, которое укоренилось в этом городе и стало причиной скорби и кровопролития по вине дьявольских наклонностей нескольких извращенных людей. Поэтому приказываем сообщить нам, нашим братьям или епископу, имена тех, кто словами или действиями проявил враждебность к святой Римско-апостольской католической церкви, нарушил ее учение или совершил преступления против Господа и против людей. Имя того, кто подчинится и выполнит свой долг, останется в тайне. А уклонившиеся будут признаны виновными в том же грехе, что и преступники, будут так же судимы и подвергнутся такому же наказанию. Писано в Кастре 13 июля 1358 года, на седьмом году понтификата папы Иннокентия.

– Вам стоило пообещать денежное вознаграждение, – заметил граф. – Это город купцов.

– Посмотрим, кто победит, купцы или Церковь, – сухо ответил Эймерик.

Тем временем они подошли к аббатству. Небольшой клочок земли перед воротами был вымощен камнем. Высокие стены внушительного строения покрывала красная пыль. Среди вершин дубов – по всей видимости, внутри аббатства находился большой внутренний двор, – возвышалась колокольня, квадратная в основании, высокая и изящная. Прочные ворота на многочисленных входах, кроме тех, которые, скорее всего, вели к конюшне, были закрыты. Бенедиктинцы явно не хотели, чтобы внутрь заглядывали любопытные.

Главный вход, тоже запертый на несколько засовов, располагался под огромной аркой с толстой решеткой. Сбоку стояла сторожевая будка. Туда и направился граф, передав своего коня и лошадь Эймерика страже.

Гостей встретил очень церемонный молодой высокий монах и провел через маленькую дверцу за будкой прямо во двор аббатства.

– Настоятель сейчас в гостевом доме, если пожелаете, мы пройдем туда.

– Казначей здесь? – спросил граф.

– Отец Теодор? Скорее всего, в главном зале монастыря.

– Давайте отведем отца Николаса к аббату, а потом вы проводите меня к отцу Теодору.

Когда они шли по двору, где раскидистые деревья дарили тень и прохладу, Эймерик заметил, что у молодого бенедиктинца не было тонзуры, как предписывается его орденом. А ряса казалась шелковой и мягко шуршала при каждом движении.

Под вековым дубом перед внутренним двориком, у входа в центральную часть аббатства, стояли человек десять юношей в синем и красном светском платье. Они оживленно болтали между собой и то и дело смеялись.

– Вы даете кров светским? – с любопытством спросил Эймерик.

– Нет, что вы, – улыбнулся бенедиктинец. – У нас вообще нет места, где можно разместить странников, и дома призрения тоже нет. Это слуги.

– Как у вас их много.

– По пятеро на монаха, – пошутил граф. – А уж сколько служанок, – и расхохотался.

Бенедиктинец бросил на него укоризненный взгляд, но отвечать не стал. Эймерик тоже промолчал, лишь нахмурился.

Гостевой дом представлял собой невысокое здание, притулившееся к западной стене аббатства. За большой входной дверью тянулся длинный коридор, где через равные промежутки стояли мраморные скамейки. Стены были расписаны фресками из жизни святого Бенедикта, сделанными талантливой рукой, но уже чуть-чуть поблекшими.

– Вот аббат, – юноша показал на босого старика в поношенной рясе, перед которым на скамейке лежало несколько увесистых томов. Его лицо с тонкими чертами окаймляла очень длинная седая шевелюра и не менее длинная борода. На носу аббата блестели две линзы в деревянном каркасе, заканчивающемся за ушами. Эймерик видел такую диковину только при дворе Арагона пару лет назад.

– Отец Жоссеран, я привел вам гостя. Это известный Николас Эймерик, инквизитор. Вы о нем слышали, – скороговоркой выпалил Монфор, словно ему не терпелось побыстрее откланяться.

– О, доминиканец! – вскричал аббат, и улыбка озарила его лицо. – Но я не вижу змеи.

– Какой змеи? – изумился Эймерик.

– Ну, я пойду, – граф направился к выходу, держа под руку молодого бенедектинца. – Мне нужно увидеть отца Теодора, – послышался сдавленный смешок.

– Змеи, которая спасает от укусов, – аббат не обратил внимания на уход Монфора. – Понимаете меня?

– Нет, – ответил Эймерик.

– Числа. Двадцать один, шесть и девять. Они почитают змею.

– Кто они?

– Огненные звери. – Аббат опустил глаза и доверительным тоном добавил: – Двадцать один, шесть. Звери, которых здесь называют масками.

9. Невидимый агрессор

Шагая под палящим солнцем по площади Революции, доктор Мануэль Лимонта представлял себя каплей кофе, скользящей по белой тарелке. Позади остался огромный комплекс Кубинской национальной библиотеки, справа – памятник Хосе Марти. Здание, куда направлялся Лимонта, находилось за дворцом Революционных вооруженных сил Кубы, окруженным узкой полоской зелени.

Поднимаясь по лестнице, Лимонта немного волновался. Впервые вызванный в Министерство внутренних дел, он ожидал бесконечных проверок на входе. И не ошибся. Сначала представительная женщина в военной форме с таким же смуглым цветом кожи проверила документы, убедившись, что он именно тот, кого ждут. Потом пришлось заполнить очень длинную анкету. Наконец унтер-офицер привел его в кабинет для дактилоскопии. Через тридцать секунд, оставив отпечатки пальцев, Лимонта получил пластиковую карточку, которая открывала доступ к самым секретным кабинетам.

Когда со всеми формальностями было покончено, доктор миновал лестницу и три длинных коридора и подошел к двери кабинета лейтенанта Ахенора Эскасены Риверы, руководителя Центра документации и информации Министерства.

Кубинец постучал. Дверь открыл Эскасена лично, и, видимо, это следовало считать большой жертвой с его стороны. Какой бы широкой ни была оливково-зеленая форма, в нее едва помещался живот – огромный, как у борца сумо. Эскасена пожал вошедшему руку и указал на стул. А сам, весь мокрый от пота, тяжело опустился в маленькое кресло за комично крошечным столом. Пружины сидения громко заскрипели.

– Ну? – спросил Эскасена без всякого вступления.

– Это не лихорадка Денге, – ответил Лимонта. – И даже не желтая лихорадка.

– Уже хорошо, – офицер вздохнул с облегчением. – Вы поняли, в чем дело?

– Да. В аденовирусе. Это обычный вирус, вызывающий простуду.

– Хм… Зачем ЦРУ понадобилось вызывать на Кубе вспышку подобной инфекции? Но судя по выражению вашего лица, все не так просто.

– Я пока не могу ничего утверждать с полной уверенностью, – Лимонта вытер пот платком, так как в кабинете было нечем дышать, – но есть недавние исследования, правда, только на эмбрионах. Меня тоже смутило, что кто-то специально устроил эпидемию аденовируса. Если бы на одной фабрике в Санта-Кларе не заболело больше ста человек, мы бы даже не обратили внимания.

– Продолжайте.

– Сначала я вспомнил, что при определенных условиях аденовирус может быть канцерогенным. По тестам сразу стало понятно, что это как раз наш случай. Много дней я думал, в чем же дело, и наконец меня осенило. Сама простуда на первый взгляд безобидна, но вирус может играть роль транспортного средства – вот что страшно. Видимо, мы имеем дело с трансдукцией.

– С чем, простите? – Эскасена высунулся из-за стола.

– С трансдукцией, – Лимонта невесело улыбнулся. – Вы наверняка знаете, что вирусы обладают способностью проникать в клетки, неся с собой собственный генетический материал. На практике вирус – не что иное, как цепочка ДНК или РНК. Он может заменить гены, которые есть в клетке, на собственные. Потом они будут передаваться дочерним клеткам. Это явление было открыто двадцать лет назад, в 1952-м, но до сих пор не до конца изучено.

– Вы хотите сказать, что у нас родится несколько поколений кубинцев с простудой?

– Если бы только это, – улыбка Лимонты стала еще печальнее. – Но, думаю, все намного хуже. Теоретически в вирус можно загрузить ДНК определенного типа. Добравшись до клетки и попав внутрь, он заменит ДНК клетки на ту, которую несет с собой, – Лимонта понизил голос. – Как вы понимаете, таким образом за короткое время можно поменять генетическое наследие человека. А оно ведь передастся потомкам.

– Вы нашли этому подтверждение? – круглое лицо Эскасены теперь выражало тревогу.

– Да, – уныло кивнул Лимонта. – Я не верил, что подобное реально осуществимо. Но результаты тестов оказались просто ужасающими, – при мысли о том, что ему предстоит сказать, он сглотнул. – У всех людей, заразившихся простудой, теперь есть ген гемоглобина S. Мы называем его S-гемоглобинопатией, или геномом серповидноклеточной анемии. Вы что-нибудь о ней слышали?

– Десять лет назад, – сказал побледневший Эскасена, – группа гусанос [9] из Флориды хотела устроить на Кубе вспышку заболеваемости этой…

– Серповидноклеточной анемией.

– Да, точно. Насколько я знаю, их остановило вмешательство Кеннеди, которого вскоре убили. Но ведь говорили, что анемией могут болеть только темнокожие.

– Это действительно так. Однако сейчас речь идет не о болезни, а о предрасположенности к ней. У меня самого есть ген гемоглобина S.

– Продолжайте, – внимательно глядя на Лимонту, Эскасена почувствовал неловкость.

– Когда-то по меньшей мере сорок-пятьдесят процентов кубинцев имели предрасположенность к анемии. Теперь таких, как я… нас чуть более четырех процентов.

– И гусаносы пытаются увеличить численность носителей, маскируя свои действия под эпидемию простуды. Верно?

– Да, но есть еще кое-что. Из 108 выявленных случаев 72 заболевших – белые. Понимаете, что это значит?

Эскасена с трудом поднялся, опираясь руками на стол. Подошел к шкафу.

– Хотите пива? – предложил он.

– Спасибо, с удовольствием.

– Если я сейчас не выпью, то отдам концы. – На самой нижней полке стояло пластиковое ведерко, заполненное уже изрядно подтаявшими кубиками льда. Офицер сунул в него руку и выловил две скользкие стеклянные бутылки без этикеток, с длинным горлышком. – Давно прошу холодильник, – вздохнул он. – Но говорят, в кабинете не положено.

Толстяк открыл бутылки, подцепив крышки краем замка, и защелкнул дверцу. Протянул одну бутылку Лимонте. И снова втиснулся в кресло.

– Уф, теперь лучше, – не спеша отхлебывая пиво, Эскасена прикрыл глаза. Набрякшие веки окаймляли необычайно длинные ресницы. – Расскажите поподробнее. Как распространяется эта анемия?

– Я уже говорил, что до сих пор заболевание считалось наследственным. Если у обоих родителей есть гемоглобин S, то из четырех детей один, скорее всего, будет здоровым, двое – носителями этого же гена, а четвертый умрет от серповидноклеточной анемии. Если же оба родителя больны анемией, то все их дети родятся больными и не доживут до подросткового возраста.

– А если один родитель является носителем, а второй нет?

– Половина детей будет здоровыми, половина наследует ген гемоглобина S в крови.

– Впечатляет, – Эскасена сделал еще один глоток. – Но вот интересно – откуда этот ненормальный ген взялся? С чего-то же все началось…

– Конечно, – хмыкнул Лимонта, – но этого мы никогда не узнаем. Если бы можно было вернуться в прошлое на много веков назад… Лет на тысячу… Я думаю, примерно тогда появился первый человек с мутировавшим геном гемоглобина. Потом у него родились дети. Скорее всего, дело было в Северной Африке, так как там больше всего носителей гена S.

– А родители этого человека были здоровыми, как вы считаете?

– Да, но случился какой-то генетический сбой. Скорее всего, из-за кровосмешения. Учитывая, что мутация гена серьезная, вероятно, имел место инцест между братом и сестрой. Но повторяю, точно мы никогда не узнаем, – Лимонта посмотрел на бутылку, нагревающуюся у него в руке. – А теперь произошел и второй сбой. Но в нашем случае – намеренный. Если, конечно, мои выводы правильные.

– Что бы вы порекомендовали в такой ситуации? – спросил Эскасена после долгого молчания.

– Все довольно просто. Против аденовируса есть вакцины. Они не дают стопроцентной гарантии, что человек не заболеет, но сохранят ДНК клетки.

– Значит, на этот раз мы выиграли битву? – Эскасена явно почувствовал облегчение.

– Да. Но нужно кардинально поменять методику работы. Мы были готовы отразить попытки распространения различных заболеваний на Кубе. Однако сейчас столкнулись не с заболеванием, а с предрасположенностью к нему. То есть с бомбой замедленного действия, которую можно взорвать в подходящий момент. В этом и загадка.

– Какая загадка?

– Серповидноклеточной анемией нельзя заболеть по команде. Само по себе наличие гемоглобина S не влечет за собой серьезных последствий, как показывает мой собственный пример. Очевидно, кто-то придумал способ спровоцировать анемию в нужное время.

– Вы можете предположить какой?

– Нет, даже не представляю. Но если мы изучим статистику, то в ближайшие месяцы или годы обязательно найдем подсказки. На Кубе или где-то еще.

Эскасена снова прищурился. Он подумал о первом заболевшем человеке, который жил много веков назад и изменил кровь миллионов людей. Несмотря на жару, толстяка зазнобило.

Привычно хриплый голос Ликурга Пинкса вдруг стал писклявым, как всегда бывало в моменты раздражения.

– Я же говорил, что Куба меня не устраивает! Там все начеку, у них есть специальная служба по борьбе с биологической диверсией. CIDMI или что-то подобное. Кому только пришла в голову эта гениальная идея?

– ЦРУ оказывало давление, мистер Пинкс… – кашлянул Дэвид Атли Бишоп, директор «Парминдекс», сидевший за другим концом стола. – Они хотели немедленных результатов. Я думал, мы сможем оправдать их ожидания…

Пинкс нервно погладил бородку, которую снова отрастил. В ней уже появилась седина.

– На ЦРУ мне плевать, – сказал он, делая акцент на каждом слове. – Мы достаточно сильны, чтобы найти других заказчиков. Но надо предлагать проверенный продукт, а испытания проводить в абсолютно безопасных условиях. И вместо этого из всех возможных мест для тестирования вы выбрали единственное, находящееся под строгим наблюдением!

– Если позволите, господин президент, – включился в разговор Гомер Лумис, генеральный директор «Парминдекс», поднимая палец. – Я согласен, что выбор Кубы ошибочен. Однако эксперимент удался. Аденовирус оказался подходящим носителем для передачи белым предрасположенности к анемии. Наш продукт прошел проверку.

– Нет, пока нет, – замотал головой Пинкс. – Мы не знаем, насколько будет устойчив ген гемоглобина S. Необходимы дальнейшие эксперименты. Но на этот раз мы сами выберем место, где их проводить, а не ЦРУ.

– У вас есть идеи? – спросил Лумис.

– Я не могу все делать сам, – проворчал Пинкс. – Нам нужно изолированное сообщество белых людей в любой стране Латинской Америки, где есть представительство «Парминдекс». Закрытая группа, подальше от любопытных глаз. Религиозная община, банда анархистов, да что угодно.

– Господин президент… – обратился к Пинксу один из руководителей, круглолицый смуглый мужчина.

– Да, доктор Мурелес.

– У меня есть на примете подходящий вариант. Сообщество достаточно многочисленное, что гарантирует точность результатов, а их изоляция от внешнего мира позволит действовать в условиях абсолютной секретности.

– Отлично, доктор Мурелес. – Тонкие губы Пинкса растянулись в улыбке впервые с начала разговора. – Расскажите мне об этих подопытных кроликах.

10. Второе аббатство

Золотые завитки пыли клубились в ярких лучах утреннего солнца, пробиравшихся сквозь листву во дворик таверны. Хозяйка хлопотала на кухне. За дальним от двери столом Эймерик беседовал с отцом Хасинто. Он рассказывал о встрече с аббатом Жоссераном, иногда поглядывая на стражников, стоявших у входа.

– Сначала я решил, что старик совсем спятил. Он повторял эти числа – двадцать один, шесть и девять – и все время улыбался. Потом я понял, что у него такой способ вести беседу, передавая зашифрованные сообщения со ссылками на патристическую литературу и Евангелие. Он прекрасно знает Климента Александрийского, Оригена, Тертуллиана, Василия Кесарийского. Цитирует Библию и любимых авторов. Конечно, его слова звучат странновато, но они вовсе не лишены смысла.

– А это тоже что-то значит? – отец Корона показал на два больших тома, которые Эймерик положил перед собой, между кувшином и кружкой вина.

– В определенном смысле – да. В монастыре нет библиотеки, и отец Жоссеран раскладывает книги повсюду. На одной из скамеек я заметил «Adversus Haereses» Иринея и «Philosophoumena» Ипполита [10]; как раз они-то и были мне нужны. Когда я попросил разрешения их взять, он отдал мне книги, широко улыбаясь. В этой улыбке читалось одобрение. Он понял, что я обо всем догадался.

– Надеюсь, вы и мне объясните, – отец Корона платком вытер пот, текущий по шее и капающий с бороды.

– Для этого я вас и позвал, – Эймерик посмотрел на дверь. – Главное, чтобы мы успели поговорить. С минуты на минуту за мной зайдет граф, мы с ним приглашены на обед к епископу. Который час?

– Скоро пробьет Шестой.

– Хорошо. Тогда позвольте задать вам вопрос.

В этот момент из кухни вышла Эмерсенда и направилась к ним. Против обыкновения она выглядела расстроенной и усталой. Глаза были красны от пролитых слез.

– Преподобные отцы, простите меня! – ее голос дрожал. Потом, на одном дыхании, она выкрикнула. – Я больше не могу! Больше не могу!

Эймерик решил, что хозяйка говорит об отсутствии посетителей.

– Что случилось? – нахмурился он. – Разве я вам мало плачу?

– Дело не в этом, – Эмерсенда рухнула на скамью. – А в вашем приказе.

– О чем вы?

– В нашем городе многие желают мне зла. Понимаете, они знают, что я на стороне Монфора, и рассказывают всякие истории обо мне и епископе…

– Это меня не касается.

– Нет, постойте, – на глаза Эмерсенды навернулись слезы. – В наши дни таким одиноким людям, как я, особенно трудно живется. Мне приходится молча делать то, к чему не принуждают других. Недавно мимо окна моей кухни проходил Амальде, который живет рядом с домом каноника и ухаживает за его огородом, и мы разговорились…

– Вы злоупотребляете моим терпением! – вышел из себя Эймерик.

– Падре, подождите. Сегодня утром я подумала вот о чем. В городе некоторые со мной не здороваются. Я сначала не придала значения – решила, может, из-за того, что вы у меня живете. А Амальде сказал – эти люди хотят убедить вас, что я сообщница ведьмы, и Роберт…

– Давайте помедленнее. Кто такой Роберт?

– Красильщик, хозяин подвала, где жил Раймон. Он единственный из красильщиков не входит в гильдию, потому что ненавидит bonhommes и поддерживает связь с бенедиктинцами Сидобре…

– Я ничего не понимаю, – Эймерик посмотрел на отца Корону. – Что еще за бенедиктинцы Сидобре?

– Сидобре – это плато к востоку от Кастра. Оно принадлежит дому Найраков, там добывают гранит. В местечке под названием Бюрла, на склонах плато, находится второе аббатство Святого Бенедикта Нурсийского, подчиняющееся тому же аббату. Оно больше того, где вы были, и монахов там тоже больше.

– Вы говорили о bonhommes, – Эймерик бросил суровый взгляд на Эмерсенду. – Вы имеете в виду катарских главарей, которых называют Совершенными?

– Да. Их на Сидобре много, они там прячутся. Все красильщики Кастра – катары, и ремесленники, и их ученики. Только Роберт да еще несколько человек не хотят иметь с ними дело. Поэтому его ненавидят, а заодно и меня – ведь я была его… ведь я его друг.

– Вижу, у вас нет недостатка в компании, сеньора, – улыбнулся отец Корона. Гневный взгляд Эймерика заставил его замолчать.

Затем инквизитор резко встал. Подошел к Эмерсенде и уставился на нее в упор, сузив глаза до щелок.

– Женщина, у тебя есть только один способ избежать пыток. Расскажи мне всю правду – последний раз говорю. Почему тебя считают сообщницей ведьмы?

– Потому что я помогала Роберту и Раймону готовить ей кровь. – Губы Эмерсенды задрожали. Она закрыла лицо руками и разразилась рыданиями.

Эймерик вздрогнул. Резко повернул голову к отцу Короне и изумленно на него посмотрел. Потом снова пронзил взглядом хозяйку.

– Готовить кровь? – переспросил он, нахмурившись. – О чем ты говоришь?

– Люди капитана де Найрака почти ежедневно приносили нам кровь, – продолжая плакать, призналась Эмерсенда. – Мы переливали ее в сосуд в подвале. Каждое воскресенье за ней приходила Софи.

– Что она делала с кровью?

– Я не знаю. Клянусь! Но после ее ухода сосуд был пустым.

– Ложь! – Эймерик с такой силой ударил рукой по столу, что женщина вздрогнула, а кувшин и кружки заходили ходуном. – Ты прекрасно знаешь, что она делала. Пила? Или купалась в ней?

Эмерсенда зарыдала еще громче.

– Мы не заходили за ней в подвал, – воскликнула она. – Поверьте мне, я правда не знаю.

– Вряд ли она могла выпить всю кровь, – заметил отец Корона. – Тот сосуд просто огромный. Размером с небольшую бочку.

Эймерик принялся расхаживать туда-сюда за спиной Эмерсенды, рассеянно скользя взглядом по закопченным стенам зала.

– Ты все рассказала? – спросил он, помолчав.

– Да, падре. Все. – Женщина вытерла слезы рукавом холщовой рубашки, грязной и заштопанной.

– Откуда солдаты приносили кровь? Из Отпуля?

– Нет, с Сидобре. Это рутьеры капитана де Найрака. Они редко появляются в городе, потому что не ладят с людьми графа. Еще два года назад они воевали на стороне англичан.

– То есть этим грязным делом занимаются два года.

– Я не знаю, договаривался Роберт.

– Ступай! – Эймерик еще немного постоял за спиной Эмерсенды, уставясь в ее затылок, и сел. – Иди на кухню, ни с кем не разговаривай, и ни шагу оттуда, – приказал он. – Поняла?

– Умоляю вас, падре, – Эмерсенда встала, немного шатаясь, – я добрая христианка, а не…

– Прочь.

Как только хозяйка ушла, Эймерик пристально посмотрел на отца Корону; выражение лица инквизитора не предвещало ничего хорошего.

– А теперь объясните, почему вы мне ничего не рассказывали, – процедил он сквозь зубы.

– Потому что… потому что я не считал это таким важным.

– Все это?

– Нет, не все, – со вздохом ответил отец Корона после недолгого замешательства. – Я действительно не знал, что Софи де Монфор ходит в город, что она мать маленького Раймона, что рутьеры из Сидобре приносят кровь. Но о кровосмесительном браке Монфора, катарской вере большинства красильщиков и о том, что местное духовенство живет в роскоши и погрязло в разврате, мне было известно.

– И вы ничего не сделали?! – сурово упрекнул его Эймерик. – Вы же инквизитор! Могу я узнать почему?

– Позволите говорить откровенно? – отец Корона поднял на собрата ясный взгляд.

– Более того, я приказываю вам это.

– Я не совсем уверен в виновности этих людей. Нет, дайте мне объяснить… Красильщиков и остальных ремесленников города объединяет с катарами ненависть к королю Франции. Они отождествляют монархию с жестокостью и жадностью графа де Монфора и с невежеством сеньора д’Арманьяка – дворянина, проигравшего англичанам и не способного навести порядок на своих землях. Разве не те же самые настроения заставляют парижских богачей противостоять дофину и вызывают волнения крестьян на севере?

– Но катаризм – это ересь, это грех против Церкви!

– А что такое Церковь для этих людей? – с жаром заговорил отец Корона. – Они видят лишь ее развратное, похотливое лицо, наблюдая за жизнью местного духовенства, а причиной тому – коррупция и пороки; Авиньон погряз в них при попустительстве самого Папы. Катаризм, в основе которого лежат пренебрежение телесными страданиями и материальными лишениями, обещает им очищение, а что мы можем им предложить?.. Вы не согласны?

Эймерик ответил не сразу. Налил в кружку вина и медленно сделал глоток.

– Я понимаю, о чем вы, – сказал он уже не так сурово, – но прежде чем объясню свою точку зрения, хочу, чтобы вы были со мной полностью откровенны. Мне пришлось самому и довольно долго раскрывать секреты дома Монфоров. Вы не предупредили меня ни о чем. Я хочу знать – почему? И не повторяйте, что у вас не было времени.

На лице отца Короны появилось неподдельное смущение.

– Это правда, я мало рассказывал, – признался он, сглотнув пару раз. – Приехав сюда, я так же, как и вы, отправился в Отпуль. Ко мне тоже подошел сеньор Пикье и повел к Софи…

– Что же дальше?

– Не хватит слов, чтобы описать, какое сострадание вызвало у меня это бедное существо. Девушка такая чувствительная, нежная, а они заперли ее в крошечной каморке без окон. К тому же отец ненавидит дочь и не скрывает своего намерения ее убить!.. – голос отца Короны задрожал. – Признаюсь, я испугался, когда вы приехали. Считал вас непреклонным, жестоким, бесчеловечным. Да, вас действительно возмутили условия, в которых жил Раймон, но вы лишь рассердились и больше ничего. Вы нагоняете на людей страх.

Такие слова удивили Эймерика, но совсем не обидели. Он сделал еще один глоток и поставил кружку.

– Вы боитесь, что я причиню вред Софи, а она этого не заслуживает, – спокойно сказал он.

– Даже если заслуживает, она уже достаточно страдает.

Эймерик вздохнул.

– Бедный отец Хасинто, – обычно сурово сжатые губы Великого инквизитора тронула едва заметная улыбка. – Как вы наивны. Это ремесло уж точно не для вас.

– Почему вы так говорите? – казалось, такие слова задели отца Корону.

– Потому что вы слишком легко позволяете себя обманывать. Нет, я не о Софи. Помните, что произошло в галерее Отпуля?

– Когда Софи вышла из маленькой дверцы? Да.

– Пикье держал ее за цепочку. А чтобы заставить пойти обратно, так резко дернул, что девушка чуть не упала.

– Да, но…

– Вы считаете, так поступил бы преданный и заботливый человек, за которого выдает себя Пикье? А?

– Он боялся, что ее увидит граф, – нахмурился отец Корона.

– Если бы граф находился поблизости, – покачал головой Эймерик, – поведение Пикье было бы оправданно. Однако мы с вами никого не видели. Он мог просто подойти к Софи и взять ее за руку. Но, видимо, Пикье не привык так делать. Странновато для человека, который всем рассказывает, какой он хороший.

Пораженному словами Эймерика отцу Хасинто было трудно признать, что тот прав.

– Когда мы пришли к Софи, – сказал он, – переживания Пикье показались мне искренними. Он боялся, что я обвиню девушку в колдовстве.

– Передо мной он разыгрывал тот же спектакль. Хотел перестраховаться, и с вами ему это удалось. Со мной – нет, потому что я от природы недоверчив. Как видите, черты моего характера, так испугавшие вас, позволили мне здраво оценить происходящее.

– Возможно, – отец Корона позволил себе улыбнуться. – Надеюсь, они помогут вам понять корни так называемого катаризма красильщиков, о котором я недавно говорил.

– Понять – да, но не оправдать. Даже в этом случае, – в голосе Эймерика снова зазвучали металлические нотки, – вы грешили наивностью. Люди могут стремиться к чистоте, но это не значит, что они хороши. По словам Эмерсенды, «хорошие» красильщики уже собираются выдать неверных. Готов поспорить, они были бы в восторге, если бы увидели Софи де Монфор на костре. Именно потому, что, как вы справедливо заметили, причина их катаризма – в ненависти к графу и остальной знати, – Эймерик развел руками и подпер подбородок. – Послушайте моего совета, отец Хасинто. Не доверяйте никому, а особенно тем, кто хочет выглядеть особенно добродетельным в глазах других. Человек не может быть идеальным – жизнь не дает нам таких возможностей.

Отец Корона, вероятно, собирался что-то возразить, но в дверях вырос массивный силуэт.

– Что я вам говорил? – громогласно воскликнул гость. – Таверна – вот самое подходящее место для монахов. Именно поэтому я их так люблю и одариваю!

Довольно неохотно встав, Эймерик последовал за графом де Монфором. Епископ устроил обед в роскошной столовой. На белоснежной скатерти с вышитыми краями сверкали золотые и серебряные кубки и кувшины. Посреди зала возвышалась чаша – тоже золотая, – в которой гости могли помыть руки. В качестве закуски подали паштет, потом – сыры, дичь, птицу и рыбу. На десерт – всевозможные сладости.

За обедом граф и епископ оживленно обсуждали дела. Епископ считал, что десятина очень мала, а граф сетовал на жадность наместника, который потребовал выплачивать взнос на выкуп короля из английского плена. Они решили побыстрее выселять крестьян из Отпуля, чтобы те снова возделывали земли между Кастром и Черными горами. А требования наместника граф собирался удовлетворить, введя новый налог на окрашивание тканей, часть которого покрывала бы убытки прелата.

Эймерик рассеянно слушал, отвечая, лишь когда к нему обращались. Ел мало и почти не притронулся к кушаньям в глиняных горшках. Ему было тошно от жары и сильных запахов, наполнявших зал.

Только когда подали десерт, Эймерик вдруг спросил епископа, нимало не заботясь о том, что разговор за столом шел совсем на другую тему:

– Вы уже знаете, что я готовлю аутодафе?

– Аутодафе? – старик посмотрел на него с изумлением. – Какое аутодафе?

– Да, я и забыл! – громко расхохотался уже довольно пьяный граф. – Этот шутник, отец Николас, хочет устроить костер для еретиков. Будто сейчас недостаточно жарко.

– Да вы просто одержимы этой идей! – епископ вытаращил глаза. – На днях я уже слышал, что вы собираетесь кого-то сжечь. Почему бы вам не занять свои мысли более приятными вещами?

– Отец Николас настроен быть жестоким, – вмешался граф. – Но, монсеньор, подумайте хорошенько. Вместе с каким-нибудь еретиком-крестьянином на костер можно отправить и парочку евреев.

– Разве действительно есть необходимость…

– Пусть отец Николас поправит меня, если я ошибаюсь, – продолжал граф, – но, по-моему, имущество приговоренных к сожжению отходит Церкви в лице епископа. А среди местных евреев есть богачи.

– И правда, – на морщинистом лице монсеньора де Лотрека появилось озорное выражение, – богатство неверных оскорбляет добрых христиан, живущих в бедности. Если распоряжаться имуществом буду я, то смогу спасти многих страждущих. Как вы на это смотрите, падре? – повернулся он к Эймерику.

– Сеньор де Монфор прав, – ответил инквизитор, собравшись попробовать что-нибудь из сладкого. – Имущество осужденных на костер передается Церкви. Но мне нужно ваше официальное согласие.

– Да, конечно, я вам его даю, – тут по веселому лицу епископа пробежала тень. – Но сейчас я подумал, что площадь перед епископством – единственная достаточно большая в городе. Вы же не будете сжигать людей у меня под окнами?

– Я рассчитывал на двор аббатства.

– Да, да. Отличная мысль! Туда влезут все горожане Кастра, и еще останется место!

– Замечательно, – по губам Эймерика пробежала хитрая улыбка. – Мне нужны дрова, солома, ветки, масло и много мотков веревки.

– Я вам все предоставлю, – заверил граф. – Когда это понадобится?

– Дня через два-три.

– Так скоро? – глаза Отона де Монфора широко раскрылись от удивления.

– Да. Чем быстрее мы преподадим урок жителям этого города, тем лучше, – Эймерик посмотрел на епископа взглядом, в котором читалась насмешка. – А Церковь в вашем лице получит то, что ей причитается.

– Хорошо, – граф согласно кивнул. – Вам все подготовят. Пришлите мне в замок подробный список.

– Благодарю вас, – Эймерик поднялся. – Но мне пора. Сейчас уже, наверное, Девятый час, а у меня еще много дел.

Выйдя из дворца, инквизитор перешел через залитую солнцем улицу и вернулся в таверну. За столом в одиночестве сидел отец Корона, погруженный в размышления. Перед ним лежали остатки завтрака.

– Я поднимусь к себе, немного почитаю. Спущусь примерно через час. Будьте готовы к этому времени, мы пойдем допрашивать красильщика Роберта.

Но отдохнуть Эймерику не удалось. Стоило ему погрузиться в чтение Иринея, как в дверь постучали.

– К вам гость, – объявил отец Корона.

– Пригласите.

В комнату вошел коренастый мужчина, с ног до головы одетый в черное.

– Как приятно снова видеть вас, отец Николас! – пухлое лицо осветила приветливая улыбка.

– Сеньор де Берхавель! – Эймерик встал. – Я вас очень ждал. Доехали хорошо?

После недолгого обмена любезностями Эймерик присел на сундук и предложил нотариусу место рядом.

– Рассказывайте, какие новости привезли от отца де Санси?

– Гонец доставил ваше послание, – сообщил де Берхавель. – Но приор не стал посылать ответное письмо, опасаясь, что оно попадет в руки врагов.

– Мудрая предосторожность. Вокруг Черных гор полно разбойников.

– Он поручил мне передать ответы на ваши вопросы. Прежде всего, на главный.

– И?

– Требуется согласие понтифика. Но отец де Санси говорит, что беспокоиться не о чем – он его получит. Предложенное вами уже было сделано несколько раз в прошлом веке. Известнее всего события в Безье, но можно вспомнить и Лавор, и Кассе, и другие. Если вы считаете необходимым действовать подобным образом, он дает вам полную свободу.

– Отлично! – глаза Эймерика засверкали. – А что он ответил на второй вопрос?

– И здесь отец де Санси полагается на вас. Бретани нужен Монфор, какой – неважно. Женщина, возможно, будет даже лучше, чем мужчина. У Карла де Блуа есть только один сын – незаконнорожденный, по имени Жан. Если кровь Блуа и Монфоров снова будет смешана браком, в законности их притязаний на герцогство не останется сомнений.

– Я подумаю об этом, – нахмурился Эймерик. – А пока у меня есть поручение. Вы очень устали?

– Да, порядком.

– Остановитесь здесь и займите любую свободную комнату. Хозяйка – она сейчас на кухне, под арестом, – обрадуется новому постояльцу. После того как отдохнете, сходите к епископу – он живет напротив. Мне нужно письменное подтверждение его согласия на аутодафе – попросите бумагу от моего имени. Такое же согласие нужно получить от графа де Монфора – он у епископа в гостях – и наместника, сеньора Д’Арманьяка. Стражники у входа в таверну объяснят, как его найти. И еще кое-что, – Эймерик прищурился. – Не указывайте в тексте имя и число осужденных, даже если вас об этом попросят.

– Сделаю. Вы уходите?

– Я должен допросить одного красильщика, а потом съездить в монастырь… очень странный монастырь. Вернусь поздно.

Когда сеньор де Берхавель удалился, Эймерик вернулся к отрывку из «Adversus Haereses» и провел в комнате еще полчаса. Потом прочитал несколько молитв, немного привел себя в порядок и спустился вниз. Вскоре они с отцом Короной подошли к дому красильщика у реки.

– Давай не будем зря тратить время, – сказал Эймерик Роберту. – Красильщики Кастра просят твою голову. Получат они ее или нет, зависит от твоих ответов.

– Но это они – катары! Я же добросовестно…

– Мне уже все известно. Софи де Монфор приходила сюда каждое воскресенье, а ты давал ей человеческую кровь, которую приносили солдаты капитана де Найрака. Сам догадайся, какое наказание тебе грозит.

– Чего вы от меня хотите? – набычился коренастый рыжеволосый здоровяк, потный от духоты мастерской, где стояла невыносимая вонь.

– Где тот большой сосуд, который был здесь вчера утром?

– Его больше нет.

– Куда ты его дел? – буравя красильщика полными ярости глазами, Эймерик угрожающе расправил плечи.

– Не я, – пробубнил себе под нос Роберт. – За ним пришли два монаха. Бенедиктинцы из Сидобре.

– Ты их знаешь?

– Нет, но видел много раз. Они часто приезжали вместе с рутьерами. В воскресенье они тоже приходили и забрали с собой графиню.

– Куда?

– Думаю, на Сидобре. Во всяком случае, ушли в ту сторону. Я никогда не спрашивал.

Взгляд Эймерика помутнел, но это спокойствие казалось еще страшнее гнева.

– А теперь слушай меня внимательно. От того, скажешь ты правду или нет, зависит твоя участь. Кто это все устроил? Кто придумал собирать кровь, водить туда-сюда Софи де Монфор и все остальное?

– Управляющий графа, – красильщик опустил глаза, но ответил без колебаний. – Несколько лет назад.

– Сеньор Пикье?

– Да.

– Как он вел себя с Софи? Как влюбленный?

– Что вы, конечно, нет, – Роберт поднял на инквизитора круглые от изумления глаза. – Он с ней как со скотиной обращается. Особенно, когда у графини припадки.

– Какие припадки? – нахмурился Эймерик.

– В воскресенье вечером они возвращались в город. Я не видел лица сеньориты из-за вуали, но, похоже, она была не в себе. Странно размахивала руками, говорила что-то бессвязное. Они то и дело останавливались, чтобы она немного очухалась.

– А Раймон?

– Он часто плакал, но до него никому не было дела.

– Тебе тоже?

Красильщик не ответил.

– Думаю, этот несчастный сказал нам почти все. – Инквизитор посмотрел на отца Корону. – Как добраться до Сидобре?

– Тут недалеко. Верхом меньше часа.

– Тогда едем немедленно. С этой минуты, – Эймерик бросил на красильщика ледяной взгляд, – за каждый миг жизни, который тебе дарован, благодари сначала Бога, потом меня. Понял?

– Вам нужны имена катаров Кастра? – на грубом и тупом лице красильщика страх сменился надеждой. – Я всех назову!

Эймерик не ответил и вышел из мастерской вслед за отцом Короной.

Монахи вернулись на постоялый двор, оседлали лошадей и направились к северным воротам города. Им предстояло обогнуть Агут – его воды краснели то ли от бликов полуденного солнца, которое огромным пылающим шаром висело в небе прямо над головой, то ли от алой краски, стекающей в реку.

– Здесь живет сеньор де Найрак, – отец Корона показал на изящное трехэтажное здание с элегантными двухстрельчатыми окнами на самой окраине. – Глава проанглийской партии и пример для подражания всей знати Кастра.

– Если я не ошибаюсь, – сказал Эймерик, глядя на основательное, но грациозное строение, – Ги де Найрак – брат аббата Жоссерана и предводителя банды наемников.

– Именно так. Если не считать старого Жоссерана – он, как вы сами убедились, наполовину сумасшедший, – Найраки – очень сплоченное семейство. Все они живут у гранитных месторождений Сидобре, которыми владеют. По сути, капитан де Найрак охраняет территорию от имени брата Ги, не позволяя Монфорам завладеть землями.

– Полагаю, что Найраки тоже хотели бы управлять городом.

– Возможно, но они не заявляют открыто о своих намерениях. Найраки намного богаче Монфоров и пользуются симпатиями самых состоятельных людей Кастра. Но Монфоры имеют преимущество в военном плане, а еще у них есть крестьяне, которые на них работают. Между семьями сложилось определенное равновесие.

Отец Хасинто и Эймерик, не задававший больше вопросов, миновали окраины города, где высились недостроенные стены. Еще один знак политической и социальной борьбы, от которой страдала Франция. В мае того года вышло подписанное дофином распоряжение соорудить стены и укрепления вокруг всех городов, торговля в которых шла по рекам. Но выполнению этого приказа помешали начавшиеся во многих районах севера крестьянские восстания, потому что работы велись за счет новых налогов. Когда сеньор де Монфор, по словам отца Хасинто, узнал о беспорядках, получивших название «жакерия», он повелел приостановить строительство, рассудив, что до вступления на престол слабого и слишком молодого короля еще очень долго, а крестьяне приносят ему прибыль прямо сейчас и выжимать из них последние соки неразумно.

Дорога, недолго тянувшаяся по ровному берегу Агута, привела всадников к гранитному плато неправильной формы, изрезанному трещинами. Река скрывалась в глубоких ущельях между скалами, образовавшимися в результате оползней. Огромные глыбы выглядели так, словно какой-то великан набросал их друг на друга, не заботясь об устойчивости. Между камнями пробивалась молодая поросль, нежная, как легкий зеленый пух.

Довольно широкая дорога огибала скалы. Было видно, что по ней часто ездили. Доминиканцы поскакали вперед, с беспокойством поглядывая на возвышающиеся над головами валуны, которые, казалось, вот-вот упадут. На одном из них, кое-где поросшем кустиками зелени, они увидели первых часовых.

– Кто это? – спросил Эймерик. – По оружию понять невозможно.

– Наверняка люди капитана де Найрака, – отец Корона приветливо помахал им рукой. – Нам ничего не должно угрожать.

Какое-то время инквизиторы ехали молча, не сводя взглядов со скал. Вдруг из перелеска вышли двое солдат и преградили путь. Крепко сбитые, с загорелыми лицами и густыми бородами, одетые в обычное платье – выцветшие ваффенроки до колен. На щите одного из них, видимо, когда-то был изображен леопард – символ Плантагенетов, – от которого остался только нечеткий силуэт.

– Стойте! – приказал старший из рутьеров, поднимая руку. – Это земли сеньора Ги де Найрака, да хранит его Бог.

– Мы направляемся в Бюрла, в монастырь Святого Бенедикта, – ответил отец Корона. – Мы безоружны.

– В монастырь? – солдат казался озадаченным. – Но сегодня суббота. Церемония проводится в воскресенье днем.

Отец Корона собрался что-то возразить, но в разговор вмешался Эймерик.

– Мы знаем и будем в ней участвовать. Но нам надо заранее обсудить некоторые вопросы с отцами аббатства. Как видите, мы – доминиканцы.

– Ладно, можете ехать. Бог с вами.

Солдат махнул товарищу, и оба повернули коней.

– Простите за любопытство, – Эймерик догнал их. – Сеньор Ги де Найрак когда-нибудь присутствовал на церемонии?

– Нет, никогда, – ответил рутьер помоложе на языке ойль, то и дело вставляя английские словечки. – Наш капитан, Арман де Найрак, тоже. Но там бывают их друзья.

– Сеньор д’Арманьяк, например?

– Его я никогда не видел. Приходят купцы с главой своей гильдии, адвокаты, нотариусы, некоторые владельцы мастерских. В общем, – заключил солдат со злобой в голосе, – те, кто в Кастре живут, как дворяне, хотя на самом деле из простых.

– И долго длится церемония?

– Не спрашивайте нас. Мы только охраняем аббатство – и все.

– Спасибо, и поможет вам Господь.

Эймерик и отец Корона продолжали путь вдоль ущелья; время от времени до них долетали брызги воды, плещущей в отполированные рекой скалы. Всадники молчали, пока не отъехали довольно далеко от солдат.

– О какой церемонии он говорил? – спросил отец Корона.

– Не знаю, – хмуро ответил Эймерик. – Точнее, догадываюсь, но хочу сначала проверить свою идею.

Отец Корона понял, что магистр снова в том угрюмом настроении, когда его лучше не беспокоить. Попридержав лошадь, он поехал следом.

Молчание длилось недолго. Горы вдруг расступились, ущелье закончилось, и дорога снова стала ровной. У изгиба реки, между каштановой рощей и буковым лесом, вокруг церкви в романском стиле стояло несколько двух-трехэтажных строений.

– Вот аббатство, – объяснил отец Корона. – А в этом большом доме рядом в свое время располагался двор Аделаиды из Тулузы.

– Кто сейчас там живет?

– Скорее всего, никто. Он принадлежит Найракам, но теперь его, по-моему, используют монахи.

– Подойдем поближе, не привлекая внимания, – сказал Эймерик. – Хочу немного оглядеться, пока нас не заметили.

Спешившись, они отправились в аббатство по узкой дороге, скрытые от чужих глаз толстыми стволами каштанов. Отсюда уже были хорошо видны большие окна церкви, изысканная лепнина, очень богато украшенные капители. Строения, к которым вела охраняемая колоннада с закрытыми воротами, поражали обилием орнаментов – неподобающих, а местами и вовсе легкомысленных. Внимание Эймерика сосредоточилось на доме Аделаиды.

– Что вы видите на крыше?

– Флюгер, наверное, – ответил отец Корона, присмотревшись. – Круглой формы.

– И он ничего вам не напоминает?

– Ну… змею. Да, свернувшуюся змею.

– Точно. Змея кусает свой хвост. Такой браслет мы нашли в вещах Раймона.

– Вы правы. И что это значит?

– Это пытался сказать нам аббат Жоссеран, – ухмыльнулся Эймерик. – Помните? Цифры. Двадцать один, шесть и девять.

– Да. Вы собирались объяснить, когда нас прервали.

– Он имел в виду книгу чисел Ветхого Завета. Глава двадцать первая, стих шестой. Цитирую по памяти: «И послал Господь на народ ядовитых змеев, которые жалили народ, и умерло множество народа из сынов Израилевых» [11]. Стих девятый: «И сделал Моисей медного змея и выставил его на знамя, и когда змей ужалил человека, он, взглянув на медного змея, оставался жив» [12].

– Вы хотите сказать, – отец Корона с удивлением уставился на магистра, – что флюгер наверху – змея на знамени?

– И не только. Если я прав, то эта тайна уходит корнями в далекое прошлое, и разгадать ее будет непросто, – Эймерик ускорил шаг. – Идемте. Мы достаточно посмотрели, пора обнаружить свое присутствие.

За колоннадой виднелись небольшие возделываемые огородики. Вокруг огромного красного кирпичного здания, которому опускающееся за горы солнце придавало мрачный оттенок, стояли конюшни и какие-то другие постройки. Но пройти дальше доминиканцы не успели.

Стоило миновать рощу, как навстречу вышел очень молодой монах с длинными каштановыми волосами. Он был одет в белую рясу с горностаем, подвязанную золотым поясом.

– Да пребудет с вами Бог, – юноша поспешил преградить путь незнакомцам. – Что вы хотите?

– Мы из нищенствующего ордена доминиканцев, – начал Эймерик церемонным, столь не свойственным ему тоном. – Мы проездом в ваших краях. Не могли бы вы дать нам ночлег до завтра? Наши лошади истощены.

– Об этом не может быть и речи, – взгляд бенедиктинца стал холодным. – У нас строгие правила. Аббатство не принимает гостей.

– Мы все прекрасно понимаем, – смиренно опустил голову Эймерик. – Но мы уже были у отца Жоссерана…

– Да хранит Господь доброго отца Жоссерана, – иронично улыбнулся монах, – но наши правила незыблемы. Мы не можем принять вас, в монастыре запрещены гости.

– Я говорил не о монастыре, – Эймерик указал на дом Аделаиды Тулузской. – Разве нельзя получить приют в этом жилище? Полагаю, ваши ограничения его не касаются.

– Вы ошибаетесь, – раздраженно возразил юнец. – Правила везде одинаковые. Уходите.

– Подождите, – Эймерик порылся в кармане рясы и достал маленькую изогнувшуюся змейку, которая принадлежала Раймону. – Думаю, это о чем-то вам скажет.

– Что же вы молчали? – изумился монах. Его голос сразу стал намного мягче. – Но разве вам не говорили, что приходить можно лишь в воскресенье, после Девятого часа? Кто вас послал?

– Адвокат из Кастра… – Эймерик замялся.

– Ах, сеньор д’Абриссель. Сожалею, но он неправильно вам объяснил.

– В таком случае извините нас. Мы вернемся завтра, – Эймерик хотел запрыгнуть в седло, но снова повернулся к бенедиктинцу. – Брат, прошу прощения. Люди капитана де Найрака не ждут нашего возвращения. Не могли бы вы оказать нам услугу?

– С радостью. Что вы хотите?

– Пусть кто-нибудь из молодых монахов проведет нас через караулы. Переночует в аббатстве Кастра, а завтра мы вместе сюда вернемся.

– Даже не знаю… – бенедиктинец замешкался. – Мне нужно спросить…

– Пожалуйста.

– Ну, поскольку вы близко знакомы с сеньором д’Абрисселем, – наконец согласился монах, – это возможно. Ждите здесь. Я узнаю, не собирается ли кто-нибудь съездить в Кастр. Только не пытайтесь пройти через ворота, – строго добавил он.

– Не беспокойтесь.

– Что будем делать? – отец Корона схватил Эймерика за руку, едва монах успел отойти. – Заходим?

– Нет, нет, – инквизитор с раздражением отнял руку. – У меня совершенно другой план. Ждем здесь, спокойно.

Совсем скоро юноша вернулся. Он привел с собой бенедиктинца еще моложе себя, с хитрым лицом и несколько высокомерной манерой держаться.

– Монах Гвискар должен отправиться к аббату Жоссерану, но сейчас нет лошадей. Может ли он воспользоваться вашей?

– Конечно, – ответил Эймерик. – Отец Хасинто с радостью разделит с ним седло.

Прощание было столь же кратким, как приветствие. Молодой Гвискар уселся позади отца Короны, аккуратно расправив рясу, вышитую серебром. Инквизиторы неторопливо поехали по берегу Агута. Жара все еще действовала на нервы, но с наступлением сумерек в ущелье начали сгущаться тени.

Эймерик держался бок о бок с лошадью отца Короны, стараясь ничем не выдать свое ликование.

– У вас совсем не такая ряса, как у вашего собрата, – бесстрастным тоном сказал он. – В Кастре я видел и другие. Разве это разрешено правилами ордена?

– К счастью, да, – в голосе Гвискара звучала дерзость, видимо, свойственная монаху от природы. – У нас нет столь жестких ограничений, как у доминиканцев. Иначе мы не смогли бы собрать в школе на Сидобре детей из лучших городских семей. У нас куда меньше требований к платью, все намного свободнее.

– Что вы имеете в виду, говоря «свободнее»?

– Что мы не отказываем себе в некоторых удовольствиях – до определенных пределов, конечно. Но и этих пределов быть не должно.

– Почему?

– Потому что тело, – начал объяснять юноша с видом опытного богослова, – это всего лишь бесполезная оболочка. Важен лишь дух. Так зачем переживать о том, как мы используем тело? Рано или поздно оно сгниет.

– И душа будет свободна.

– Не душа, – в тоне монаха слышались нотки превосходства. – А дух, который является частью Бога в нас. Душа – это посредник, тело – препятствие. Поэтому давайте его использовать, как хочется.

– Красиво сказано, – заметил Эймерик, придав голосу оттенок восхищения. – Это слова аббата Жоссерана?

– Нет, они из… это просто логические заключения. Впрочем, некоторые умерщвляют свою плоть, чтобы возвысить дух. Еще один способ достичь цели. Как можно скорее избавиться от оболочки, в которой мы заперты.

– Да, вы правы. Гностические тезисы очень логичны.

– Значит, вы знаете?.. – вздрогнул юноша.

– Конечно, знаю, – кивнул Эймерик. – Я показал вашему собрату змейку, не так ли, отец Хасинто? Но сейчас давайте поспешим. Спускается ночь.

Охранявшие вход в ущелье солдаты зажгли костры на вершинах скал. Они не заметили путников, а может, им просто было не до них. Судя по пьяным голосам, распевающим военные песни, часовые уже изрядно захмелели и, возможно, готовились к набегу на какую-нибудь деревню.

Всадники вернулись в Кастр незадолго до повечерия, когда таверны закрывались, а припозднившиеся прохожие спешили домой, чтобы не попасть в руки дозорных наместника. Проехав мимо дома Найраков, где уже были закрыты ставни, инквизиторы свернули на площадь красильщиков – там работали всего две мастерские. Дорога, ведущая в монастырь, поворачивала налево, но Эймерик направил коня прямо к дворцу сеньора д’Арманьяка.

– Куда вы? – спросил отец Корона. – Давайте я покажу путь.

– Эй! – запротестовал Гвискар. – Если я задержусь допоздна, аббат меня не впустит.

– Не волнуйтесь. Это займет пару минут.

Дверь в дом наместника была распахнута настежь; возле нее ярко горели факелы. У колонны стояли двое караульных, готовых встретить любого незваного гостя.

Эймерик обратился к тому, кто превосходил другого роскошью одеяний и количеством перьев, решив, что он старший.

– Вы меня узнаете?

– Да, падре. Вы инквизитор.

– Сеньор д’Арманьяк дома?

– Да, но не уверен, можно ли его беспокоить.

– Я приказываю вам. Увидите, он спустится.

Немного поколебавшись, офицер скрылся за дверью. Эймерик тем временем подошел к лошади отца Короны. Резким движением схватил Гвискара за плечи и дернул на себя. От неожиданности юноша закричал и повалился спиной на землю.

Как раз в этот момент спустился сеньор д’Арманьяк в зеленом шелковом халате.

– Что случилось, отец Николас? – спросил он, с изумлением наблюдая за происходящим.

Эймерик выпрямился в седле.

– У меня есть для вас добыча, сеньор наместник, – он кивнул на юношу, лежащего на земле. В холодном голосе звучала жестокость. – Прошу вас поручить его вашему палачу на время, достаточное для того, чтобы подготовиться к признанию. Я могу на это надеяться?

– Да, – кивнул все еще пораженный наместник, – разумеется. Но в чем он должен сознаться?

– Это мое дело, – сухо возразил инквизитор. – Оставьте его палачу на ночь, но запретите использовать воду и огонь. Утром я приведу нотариуса. Хочу, чтобы пленник был готов ответить на вопросы.

– Будет сделано, – сеньор д’Арманьяк кивнул солдатам, которые подхватили до сих пор не пришедшего в себя монаха и потащили внутрь.

Эймерик одобрительно кивнул, попрощался с наместником и рысью поскакал к таверне, не обращая внимания на своего спутника. Отец Корона следовал за магистром весь дрожа, словно тот оставлял за собой ледяной след.

Случайно оказавшиеся поблизости прохожие с точно таким же неприятным чувством поспешили вернуться к своим делам.

11. Самоубийство

Доктор Мурелес незаметно юркнул в кусты на краю посадочной площадки Порт-Кайтума. Чтобы добраться до маленького «Оттера», на котором он прилетел, пришлось бы пройти мимо одномоторной «Цессны», арендованной конгрессменом Лео Райаном и группой журналистов.

Когда между двумя ангарами с правой стороны появился грузовик, Мурелес сразу понял, как события будут развиваться дальше. Люди Джонса, похоже, думали, что он приехал вместе со всеми – с депутатом, журналистами и родственниками. Пусть так, даже очень неплохо.

Из грузовика выскочили четверо мужчин. Ларри Лейтон с винтовкой М1 в руках – Мурелес знал только его – подошел к «Цессне» не сразу. Сначала сделал несколько выстрелов издалека, потом подбежал к самолету вместе с остальными.

Из укрытия было хорошо видно, как Лео Райан рухнул на колесо. Раздались крики, заглушаемые выстрелами. Тут же из люка вывалилось тело Рона Джаверса из «Хроник Сан-Франциско», за ним – Дона Харриса из NBC. Напарник последнего Боб Браун продолжал размахивать камерой, ошалев от происходящего. Один из людей Джонса приставил к его голове дробовик. Во все стороны брызнули кровь и мозги.

Надо сматываться отсюда. Мурелес бросился к реке Кайтума, прямо через джунгли, не обращая внимания на царапины от веток. Дважды проваливался в болотную жижу, но кое-как выбирался. Наконец вдали заблестела река; катер Бишопа по-прежнему был пришвартован к упавшему стволу дерева. Несколько секунд – и Мурелес запрыгнул внутрь.

– Забудь про самолет! Уходим, сейчас же! – крикнул он. Видя, что Бишоп застыл в нерешительности, стал сам развязывать веревку.

– Значит, ты был прав. Они обо всем догадались.

– Запускай двигатель. Ну же! – Мурелес в упор посмотрел на Бишопа. И когда тот выполнил приказ, добавил. – Да, догадались. Но атаковали Райана. Решили, что мы с ним.

Через минуту катер отчалил от берега и стал набирать скорость, оставляя след на мутной воде. Вздохнув с облегчением, Мурелес прислонился к стенке каюты.

– Мы сделали это!

– Куда плывем? – спросил Бишоп, усевшись за руль.

– Куда угодно. Лишь бы подальше от Джонстауна. Тем более, наши люди, которые там остались, знают, что нужно делать.

П

реподобный Джим Джонс поправил солнечные очки и взял микрофон.

– Такое уже случалось в истории, – начал он негромким, спокойным голосом. – С Иисусом Христом, Че Геварой, Мартином Лютером Кингом. Не стоит удивляться, что пришла и наша очередь.

Голос Джонса, льющийся из динамиков по бокам большого натянутого шатра, казался еще печальнее, чем был на самом деле. Тем временем, туда выстроилась длинная очередь прихожан Народного храма – детей, их родителей и стариков. Кое-кто плакал, но большинство были спокойны. Ослепительные солнечные лучи золотили бликами крыши лачуг.

– Мы не нужны миру империализма, не нужны миру богатых, – продолжал Джонс. – Они и знать не хотят, что наш эксперимент по созданию общины, живущей по законам социализма, оказался успешным. Они отравили нас, испоганили нашу кровь. И думают, что победили. Нет, дети мои, они не смогут победить нас, никогда.

Марселин положила руку на плечо говорящего, потом принесла таз с Kool-Aid [13], смешанным с цианидом, и поставила на стол. Мария Кацарис протянула ей ковш. Женщины кивнули родителям с младенцами, приглашая подойти поближе.

– В смерти заключено великое достоинство. Огромное достоинство, – руки Джонса, державшие микрофон, немного дрожали. – Мы ждали подобной проверки. Много раз представляли, какой она будет. Мы знали, что правительство никогда не позволит нам жить спокойно. Теперь, когда пришло время умереть, дети мои, давайте приветствовать этот миг с радостью. Через несколько мгновений, я уверен, мы окажемся в другом месте, где до нас не дотянутся руки ЦРУ. Где нас не будут пытаться отравить.

К столу подошла темнокожая женщина с младенцем на руках; она плакала. Марселин взяла шприц, лежавший рядом с тазом. Мать поцеловала малыша в затылок и быстрым трепетным жестом протянула девушке.

У той тоже потекли слезы. Она взяла новорожденного, погладила его по голове и плеснула цианид в рот. Маленькое тельце лишь чуть-чуть дернулось. Следом подошли другие матери с младенцами.

– Мы были счастливы, – Джонс устало навалился на спинку плетеного кресла. – Никому не причиняли вреда. И что же? Нас оклеветали, обо мне стали писать всякую чушь. Но и этого оказалось мало. Помните, когда Линда Мертл заболела простудой? Когда у нее стали кровоточить вены? Они заявили, что мы ее бьем! Мы разрешили нас сфотографировать, а они всем сказали, что сделали это тайком. Вот тогда я все понял. Они слишком сильны, слишком безжалостны, чтобы мы могли им противостоять. В этой жизни.

Пришла очередь детей постарше, стоявших тут и там небольшими группками. Их было почти триста. Большинство – достаточно взрослые, чтобы осознавать значимость момента. Другие просто увлеченно играли в то, что считали игрой. Все как один встали в колонну. Строгая дисциплина общины научила их быть послушными. Они только время от времени оборачивались, чтобы встретиться глазами с родителями или увидеть их грустные улыбки.

Немного покашливая, дети пили Kool-Aid с цианидом из бумажных стаканчиков. Потом расходились в разные стороны, чтобы умереть на какой-нибудь пыльной улочке между лачугами. Некоторые падали прямо на ходу, как сбитые кегли. Многие матери не могли сдержаться и бежали обнимать детей в последний раз.

– В смерти заключено огромное достоинство, – повторил Джонс надтреснутым голосом. – Это знали великие святые – Святой Франциск, Святой Петр, Ленин, Че. Но тому, кто хотел нас уничтожить, плевать на наше достоинство. Сначала они прислали зараженную еду и одежду. Потом сам Дьявол, Мурелес, со свитой депутатов и журналистов приехал проверить результаты своих действий. Они хотели, чтобы мы умерли как в цирке, перед камерами. Но мы их разочаруем. Да, мы умрем, но это будет наш выбор. Мы умрем до того, как Красная смерть заставит лопнуть наши вены.

Пришла очередь взрослых. У кого-то в глазах стояли слезы – хотя может, это давала о себе знать странная простуда, которую две недели назад подхватили все жители Джонстауна. У пяти-шести человек были набухшие вены и желтушный цвет лица – предвестники смерти. Тела многих несчастных уже лежали совсем недалеко от деревни, у самых джунглей. Именно Мурелес, представившийся эпидемиологом посольства США в Гайане, настоял на том, чтобы трупы не хоронили и не кремировали.

Первой яд приняла пожилая темнокожая женщина. Поднося стакан к губам, она посмотрела на преподобного и улыбнулась. Потом выпила жидкость одним глотком.

– Мать, мать, – всхлипнул Джонс в микрофон. – Мать, мать, мать, мать, мать, мать, мать.

Крепко сбитый мужчина взял со стола шприц и воткнул себе в руку. Он умер только через пять минут. Одни падали, пройдя несколько метров, и замирали, глядя на солнце и ожидая, пока яд сделает свое дело. Бумажные стаканчики закончились, пришлось принести еще. Вскоре на утоптанной земле двора лежали тела примерно трети прихожан Народного храма.

– Мы еще увидимся, – бормотал Джонс. – Да, дети мои, мы снова встретимся в объятиях Господа. Его чистая кровь заменит нашу зараженную. Господь подарит нам новую жизнь. Спасибо, Боже, что принимаешь нас к Себе. Спасибо за Твою кровь. Мы жертвуем Тебе наши бедные тела. Единственное, что у нас осталось.

Лоуренс Шахт, врач Джонстауна, принес из своего кабинета пластиковую канистру, наполненную Kool-Aid с цианидом, и передал ее Марселине. Она разлила яд по тазам и бумажным стаканчикам.

– Лори, мой бедный Лори, – шептал Джонс. – Ты единственный понял, что скрывается за этой простудой. А мы не верили тебе, пока не стало ясно, что ты прав. Но было слишком поздно. Лори, сын мой, тебя ждет награда в другом месте. Мы скоро увидимся, старина Лори.

Доктор приветливо кивнул ожидавшим своей очереди, взял стаканчик и выпил так медленно, словно смаковал изысканный ликер.

Во дворе и между домишками лежала сотня трупов. Многие в обнимку. Пожилая женщина умерла, стоя на коленях возле тела маленькой девочки. Чуть меньше ста человек, еще не выпивших яд, толпились вокруг Марселин, которая раздавала стаканчики.

Охранники с дробовиками тоже подошли поближе. Многие из них положили оружие и встали в очередь с остальными.

– Прощайте, дети мои, – Джонс поднес микрофон к губам. – На Небесах мы воссоединимся с Малькольмом Иксом и Мартином Лютером Кингом. Мы задаемся тем же вопросом, что и они. Почему в Америке нет социальной справедливости? Почему?

Когда в живых осталось шесть или семь человек, не считая охранников, Марселин Джонс выпила яд. Замерла на несколько секунд, глядя на мужа, и упала на колени. Потом пришла очередь дряхлой старушки, которая помогала раздавать стаканчики после того, как яд приняла Мария Кацарис.

– Мать, – монотонно повторял Джонс. – Мать, мать, мать, мать, мать.

В этот момент к нему подошел один из охранников, приставил пистолет к виску и выстрелил.

Остававшиеся в живых верующие закричали. Одни бросились бежать в джунгли, провожаемые выстрелами в спину. Другие, парализованные ужасом, получили пулю в затылок.

– Кто-то должен был это сделать, – пробормотал охранник, озадаченно глядя вслед беглецам.

– Надо их догнать, – сказал его напарник, поднимая винтовку. – Доктор Мурелес четко приказал. Живым из Джонстауна не должен уйти никто.

– В джунглях мы их ни за что не найдем, – пожал плечами первый охранник, крепкий мужчина, видимо, начальник. – Все равно они там сгинут. Вокруг на десятки километров только лианы да зыбучие пески. Пойдем отсюда.

– Сколько? – от гнева губы Ликурга Пинкса побелели. Он вцепился в подлокотник кресла дрожащей рукой и снова воскликнул: – Сколько?

– Да не так уж и много, мистер Пинкс, – сокрушенно признался Бишоп. – Человек десять, возможно, меньше.

– Десять? Я же приказывал – чтобы ни одного! – Пинкс испепелил Мурелеса презрительным взглядом. – Разве нет, кретин?

– Мы не виноваты, – пролепетал тот. Мурелес боялся Пинкса и ничего не мог с собой поделать. – Одна женщина, Гиацинт Прас, оказалась слишком стара и больна, чтобы присоединиться к остальным. Она осталась в деревне и ничего не видела. Пятерым или шестерым удалось скрыться в джунглях. Никому бы не…

– Мурелес, вы врач, – голос Пинкса вдруг стал спокоен и холоден, как лед. – Что может произойти, если аденовирус с модифицированной ДНК распространится по США?

– Это предположение, которое требует…

– Отвечайте. Что может произойти?

– Я предпочитаю об этом не думать, – ответил Мурелес, опустив голову.

– Тогда я сам скажу. Через десять-пятнадцать лет семьдесят процентов жителей США будут носителями гемоглобина S. И я говорю не о неграх. А о белых, желтых, красных, всех остальных. О вас и обо мне.

Бишоп наконец рискнул поднять глаза на Пинкса.

– Какие будут приказания?

– Приказания? Приказать я могу, а что толку? Во-первых, убить всех выживших в Джонстауне. Во-вторых, если вдруг кто-то из них останется в живых, использовать все наше влияние и скрыть тот факт, что Америка находится на грани генетической катастрофы. Благодаря двум сидящим здесь идиотам.

– Ну, второе вполне реально, – слабо улыбнулся Мурелес, – если вдруг не получится первое. Ведь серповидноклеточная анемия считается побежденной, и в крови белого человека ее никто не будет искать.

– Достаточно одной нелепой случайности, – тихо пробурчал Пинкс, глядя убийственным взглядом на Мурелеса. – Одной проклятой нелепой случайности, и вся правда выплывет наружу. Молитесь, чтобы этого не произошло.

12. Темница ветра

Еще не пробил Первый час, а уже стало понятно, что воскресенье будет самым жарким днем из всех, что Эймерик провел в Кастре. Воздух наполняли миазмы сточных вод вместе с отвратительной вонью из красильных мастерских, хотя те были еще закрыты. Как в лазарете, где под грязными одеялами лежат потные тела, съедаемые болезнью.

Все это действовало Эймерику на нервы, поэтому он прибавил шаг, оставив позади дом сеньора д’Арманьяка и направляясь в сторону церкви, стоявшей за дворцом епископа. Туда же неспешно шли несколько женщин, одетых в черное, – до мессы было еще долго.

Эймерик не сомневался, что осужденный на публичное покаяние ремесленник придет пораньше, пока на улицах мало людей. Так и оказалось. Мужчина в льняном балахоне до пят, с головой, посыпанной пеплом, осторожно пробирался к церкви, прижимаясь к стенам домов, в надежде, что его никто не заметит.

Инквизитор улыбнулся. Он знал, что ремесленник не посмеет ослушаться. Даже в городе еретиков вроде Кастра отлучение от Церкви – слишком тяжкий груз для любого, кто не хочет уезжать. А у красильщика здесь наверняка была не только работа, но и семья.

Эймерик догнал его возле строгих, без всякого орнамента, контрфорсов правой стороны фасада. Почувствовав, что кто-то положил руку ему на плечо, красильщик вздрогнул. А когда увидел инквизитора, лицо его приобрело землистый оттенок.

– Я пришел, как вы велели, – нехотя выдавил он.

– Нисколько не сомневался, – Эймерик старался выглядеть суровым, но справедливым. – Скажи, ты хочешь избавиться от этого унижения?

– Говорите, я слушаю, – ответил ремесленник тоном человека, не привыкшего упускать свою выгоду.

– Мне известно, что среди вас, красильщиков, большинство – катары. Не отрицай, я знаю, о чем говорю. Можешь устроить мне встречу с одним из них?

– С кем?

– С самым авторитетным, тем, кто общается с Совершенными Сидобре. Думаю, такой есть. Называют его Filius major или Filius minor.

– Он не согласится, даже не надейтесь, – хмыкнул ремесленник, не думая, что таким образом подтверждает свою связь с еретиками.

– Но я хочу встретиться с ним не как инквизитор. Просто поговорить о деле, как мужчина с мужчиной.

– Почему он должен вам верить?

– Ты уговоришь его поверить мне.

– Нет, нет, он и слушать меня не станет, – немного подумав, красильщик решительно покачал головой.

– Не торопись с ответом, – Эймерик сверкнул глазами. – Я ведь могу сделать все что угодно. Отобрать твое имущество, посадить в тюрьму твою семью или подвергать тебя публичному бичеванию каждое воскресенье. Полномочия инквизитора безграничны.

– Хорошо, я попытаюсь, – красильщик вгляделся в безжалостное лицо инквизитора и опустил глаза. – А мне что за это будет?

– Получишь мое прощение, – усмехнулся Эймерик. – Мало тебе?

– Ладно, – после недолгого колебания согласился ремесленник, – я постараюсь. Где вы хотите с ним встретиться?

– В таверне Эмерсенды, в Шестой час. Если он не придет, тем хуже для него. И для тебя.

– Я выполню вашу просьбу. Что мне делать теперь?

– Можешь идти домой и убрать пепел с волос. Но с этого дня ты обязан с уважением относиться к представителям духовенства и регулярно ходить в церковь, участвуя в таинствах, иначе покаяние, которое я наложил на тебя, снова вступит в силу. А к нему добавятся и другие наказания.

– Обещаю, – неуверенно пробормотал красильщик.

– И последнее. Во вторник в монастыре Святого Бенедикта состоится особенная церемония. Об этом объявят глашатаи. Приходи обязательно.

Не дожидаясь ответа, Эймерик повернулся и пошел по улице, уже немного более оживленной. Отец Корона и сеньор де Берхавель ждали его в дверях дворца д’Арманьяка.

– Вы пунктуальны, – одобрительно заметил инквизитор. – Скоро услышите откровения, которые вас очень удивят.

– Допрос будет проводиться со всеми обычными формальностями? – спросил нотариус.

– Да, но, надеюсь, мы быстро закончим. Этот Гвискар показался мне слабовольным. Увидите, он быстро расскажет все, что знает.

Двое караульных у входа сразу впустили инквизиторов, объяснив, что сеньор д’Арманьяк велел выполнять все их приказы; сам наместник еще спал. Интерьер дворца не шел ни в какое сравнение с роскошью Отпуля, однако пространство до атриума украшали великолепные гобелены и сундуки из ценных пород деревьев. Правда, времени любоваться убранством не было. Сопровождавший солдат указал на коридор слева – очень узкий, с голыми стенами. В конце его виднелась решетка, а за ней уходила вниз крутая извилистая лестница, которая, очевидно, вела к камерам.

– Вы отцы-инквизиторы? – спросил пожилой тюремщик, бессчетное число раз поворачивая ключ в замке. – Мы вас ждем. Мастер Бернар провел всю ночь с новым заключенным, и теперь ему не терпится передать его вам с рук на руки.

– Кто такой мастер Бернар? – поинтересовался Эймерик.

– Палач. Он хорошенько поработал, используя грузы и веревки. Я отведу вас в камеру.

– Нет, нет, – на лице Эймерика появилась брезгливая гримаса. Даже самому себе он не признавался, что пытки, на которых приходилось присутствовать, вызывали у него смешанные чувства влечения и отвращения. И то, и другое было ему неприятно, и по возможности он старался всего этого избегать. – Пусть светская рука делает свое дело, а мы займемся своим. Здесь есть комната для допросов?

– Конечно, есть. Там сеньор д’Арманьяк судит обычных людей. Я вас провожу.

Тюремщик повел их к другой лестнице, но спускаться не стал, а остановился на мокрой площадке, огражденной перилами.

– Эй, ты! – крикнул он кому-то внизу. – Приведи монаха! – потом взял со стены факел и осветил деревянную дверь. – Комната здесь, – кивнул он. – Сейчас я пойду вперед и зажгу факелы.

Эймерик и его спутники вошли следом и оказались в небольшом помещении, пол которого покрывала трухлявая солома. Под распятием стоял длинный стол с тремя стульями. По бокам – еще два столика, где возле чернильниц с длинными гусиными перьями лежали стопки бумаги.

– Стражников нет? – спросил Эймерик, горя нетерпением услышать признание пленника.

– Наместник нечасто устраивает допросы. Обычно правосудием занимается граф де Монфор. Я скажу солдатам, которые приведут заключенного, чтобы остались.

– Пока никого не впускайте. Нам нужно выполнить некоторые формальности. Я всех позову, когда мы будем готовы.

– Как прикажете, – тюремщик поклонился и вышел, закрыв за собой дверь.

Отец Хасинто и сеньор де Берхавель опустились на колени в центре зала. Эймерик приказал им поклясться, что все услышанное они будут хранить в тайне, а потом оправдал их дальнейшие действия на случай, если придется снова прибегнуть к пыткам. Встал на колени сам и получил отпущение грехов от отца Короны.

После того как с формальностями было покончено, сеньор де Берхавель занял место за боковым столом, где лежала бумага и стояла чернильница. Эймерик объявил, что, учитывая исключительность дела, допрос будет проводиться тремя представителями инквизиции вместо четырех, требуемых процедурой. Потом позвал тюремщика и сел за стол под распятием, рядом с отцом Хасинто.

Вскоре вошли двое солдат, тащивших за собой совершенно голого юношу, в котором было трудно узнать наглеца Гвискара. Несчастный не мог стоять на ногах, и стражники волокли его за руки. Казалось, на теле монаха нет ни ран, ни даже царапин. Только руки слишком длинны, а ноги неестественно вывернуты. На локтях и на коленях виднелись кровоподтеки, как будто сосуды и мышцы порваны.

– Оставьте его там, – Эймерик показал на середину комнаты. Его голос звучал немного суше, чем хотелось бы, – значит, инквизитор нервничал, но держал себя в руках.

Стражники резко выпустили запястья пленника, и тот повалился на пол лицом вниз. Задергался, как большое насекомое, издав жалобный стон. Видимо, у него не было сил даже кричать.

– Да он совсем плох, – покачал головой отец Корона. – Сможет ли обвиняемый отвечать на вопросы?

– Конечно, падре, – ответил один из солдат. – Он просто очень ослаб.

Эймерик порылся в столе и нашел книжечку, обтянутую козьей кожей.

– Пусть поцелует Евангелие, – пока солдат исполнял приказ, инквизитор внимательно смотрел на пленника. – Если у тебя нет сил стоять, то по крайней мере сядь. Хорошо. А теперь отвечай. Клянешься ли ты на этой священной книге рассказать всю правду о содеянном и о том, свидетелем каких противоречащих христианской вере деяний ты был?

Юноша поднял мутные глаза и попытался что-то сказать. После некоторых усилий ему это удалось.

– Клянусь, – хрипло прошептал он. На лбу блестели капли пота.

– Нотариус, пишите, – продолжал Эймерик. – Coram Nicolau Eymerich, eductus de carceribus, et personaliter constitutus Guiscardus…[14] Как твое полное имя?

– Гвискар де Л’Эспинуз, сын Жозефа.

– …Qui est homo statura parva, imberbis, habens cicatricem in facie ex parte dextera, et delato sibi iuramento veritatis dicenda…[15] Дальше вы знаете. – Вдруг в голосе Эймерика, официальном и монотонном, зазвучала ярость: – А теперь отвечай, несчастный. Как давно ты состоишь к секте наассенов?

Бледное лицо юноши искривилось, как будто его ударили изо всех сил.

– Два года, – отрешенно пробормотал он, сглотнув несколько раз; слезы текли по щекам, смешиваясь с потом.

Взгляд Эймерика просветлел. Он глянул на отца Корону и нотариуса, которые были крайне изумлены.

– Я так и думал, – кивнул он, стараясь скрыть самодовольство. Сделал театральную паузу, а потом небрежно добавил, словно разгадка тайны оказалась для него сущим пустяком. – Вы, наверное, хотите узнать, кто такие наассены.

– Я тоже.

Это сказал сеньор д’Арманьяк, появившийся на пороге. Он был одет в длинный, до пят, халат из бирюзового шелка, с широкими рукавами и вышитым подолом.

– Не знаю, могу ли я участвовать…

– Проходите, сеньор, присаживайтесь, – ответил Эймерик. – Процедура этого не допускает, и в другой ситуации мне пришлось бы заставить вас присягнуть в качестве свидетеля. Но сейчас я сделаю исключение. Нам необходимо ваше присутствие как представителя светской власти.

Когда наместник сел, инквизитор повернулся к нему, позволив себе улыбнуться, что делал очень редко.

– Наассены, или, если хотите, офиты, – это те, кого здесь называют масками. Но, если следовать Библии, правильнее говорить о них «пылающие змеи». Не так ли, Гвискар?

– Мы христиане! – юноша ощутил прилив гордости, и это выглядело довольно комично, учитывая, что он сидел на полу совершенно голый. – Истинные христиане!

– Нет, вы просто еретики. Хотя ваша ересь действительно связана с христианством, – Эймерик встал, подошел к пленнику и повернулся к нему спиной. – Наас на иврите означает «змея». Наассены были гностической сектой, с которой вели непримиримую борьбу Отцы Церкви. Об этом говорят Ириней, Ипполит, Епифаний. Гвискар, не расскажешь нам о своей вере?

Монах задумался. Его нижняя губа дрожала, и он никак не мог с этим справиться. Хотел вытереть нос, но руки не слушались. Наконец начал говорить – почти без всякого выражения, то и дело кашляя.

– Бог родил мысль, потом соединил с другой мыслью, своим Сыном, и так родилась первая женщина, то есть Святой Дух. Но из женщины сочилась роса, называемая Софией, которая забралась в воду и обрела тело. У Софии был один сын, от которого родилось еще шесть. Один из них, Иалдабаот, был злым, и именно он создал землю…

– Какая немыслимая чепуха! – воскликнул отец Корона.

– Не чепуха, а богохульство, – возразил Эймерик. – Однако в этих словах есть кое-что знакомое. Узнаете? Катары отождествляют Дьявола с Богом Ветхого Завета, создателем материи. То же самое делают эти самозваные наассены, только они называют его Иалдабаотом. И признают добродетель змея, потому что он восстал против Иалдабаота, то есть Бога Ветхого Завета.

– Мы не катары! – запротестовал пленник из последних сил.

– Вы действительно не катары. Вы их прародители. Вас с ними объединяет ненависть к истинной Церкви, а прежде всего – к человеческому телу, которое держит в плену «anemos» – то есть ветер, дух.

– Ветер, выходи из темницы, – пробормотал отец Корона.

– Совершенно верно, – Эймерик кивнул. – Когда Раймон пытался меня убить, он выкрикнул именно такие слова – видимо, ритуальные для этих еретиков.

– Мы не еретики, – сквозь слезы пролепетал пленник. – Наша вера очень древняя. И мы не катары.

– Да, да, ты прав. Вы не катары. Но вы и не наассены, – Эймерик с презрением посмотрел на юношу, потом вернулся к столу. – Хоть они и называют себя в честь этой древней секты, но похоже, мало что о ней знают. Точнее, путают отдельные идеи разных течений. Вчера сей недостойный монах поведал нам теорию, что телу надо потакать, так как это раскрепощает душу. Типичное убеждение другого гностического течения – карпократиан, а не наассенов – те проповедовали абсолютное воздержание. А бронзовую змею Моисея использовали ператы, еще одни гностики.

– И что это значит? – отец Корона, видимо, совсем запутался.

– Кто-то, имеющий весьма поверхностные знания о гностицизме, истолковал учение по-своему. Со времен настоящих наассенов прошло тысячелетие. Так что маски – это переосмысленные наассены. Скажем так, продукт интеллекта.

– Полагаю, вы думаете об аббате Жоссеране. По вашим словам, он прекрасно знает патристическую литературу.

– Он слишком хорошо ее знает. И не допустил бы таких грубых ошибок при желании возродить гностицизм. Нет, с самого начала, поняв, с чем мы имеем дело, я догадался, что за этим стоит человек достаточно культурный, но не безупречно образованный. Гувернер, наставник, а не философ. Из всех известных нам фигур на эту роль лучше всего годится сеньор Пикье.

– Могу подтвердить ваши слова, – вмешался сеньор д’Арманьяк. – Пикье был библиотекарем аббата Жоссерана, прежде чем тот решил перенести библиотеку в монастырь Сидобре. Только потом граф де Монфор назначил его управляющим.

– Значит, часть тайны мы раскрыли, – вздохнул Эймерик. – А этот еретик объяснит остальное, – инквизитор повернулся к пленнику и заговорил со злобой в голосе. – Теперь ты расскажешь нам о Софи де Монфор и церемонии, которая каждое воскресенье проводится в вашей обители греха.

Казалось, этот вопрос взволновал молодого человека намного больше, чем остальные.

– Я мало что знаю… – пробормотал он; кожа на изуродованных руках и ногах покрылась испариной.

– Поднимите его! – приказал Эймерик солдатам.

Когда пленника схватили за подмышки, он пронзительно закричал. Висящие в воздухе ноги изгибались под таким немыслимым углом, что на них было страшно смотреть.

– Хватит! – повелел Эймерик. – Оставьте его.

Несчастный замертво повалился на пол. Ударился лбом, из которого снова полилась кровь.

Инквизитор медленно обошел распростертое тело, глядя на него без всякой жалости.

– Ты же понимаешь, что не выдержишь больше пыток, – равнодушно сказал он. – Тем более что на этот раз твою плоть, которую ты так презираешь, будут мучить раскаленные щипцы. Агония может длиться часами.

– Я все расскажу, – прошептал юноша. Он пошевелился, но продолжал лежать, уткнувшись лицом в пол.

– Говори. Так будет лучше для тебя. Итак, в чем заключается церемония?

– В том, чтобы пить кровь, – прошептал пленник.

– Так я и думал. Софи де Монфор пила кровь, которую приносили люди капитана де Найрака.

– Нет, нет. Это гости пили кровь Софи. А она – уже потом, в городе.

Эймерик встал как вкопанный.

– Я правильно понял? Гости Найраков, богачи Кастра, пили кровь этого чудовища?

– Да. Разрезали вену и пили.

– А вы, монахи? – голос инквизитора стал хриплым. – Тоже?

– Да, – зарыдал юноша.

По залу прокатился ропот изумления. Даже сеньор де Берхавель перестал писать и вытер лоб рукой.

Эймерик старался скрыть волнение, но лицо его побледнело.

– Зачем вы это делали?

– У Софи зараженная кровь. Если ее не выпускать, она умрет. Так говорил сеньор Пикье.

– Значит, вы пили ее кровь, а она – ту, которую собирали рутьеры. Вы давали ей здоровую кровь вместо зараженной.

– Да.

Повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь рыданиями юноши.

– Я не могу понять, – наконец сказал Эймерик. – Почему вы хотели сохранить жизнь Софи?

– Дело не в этом.

– А в чем?

– Софи нас не волнует. – Монах чуть приподнял голову. Все его тело дрожало. – Мы хотели, чтобы ее больная кровь заменила нашу.

– Но зачем?

– Сеньор Пикье говорил, что так мы оскверним кровь наших потомков, а они – своих. Когда-нибудь Красная смерть, которая течет в жилах людей, уничтожит все человечество. И с царством материи будет покончено, – Гвискар впервые осмелился поднять на инквизитора лихорадочно блестевшие глаза. – В тот день царству Иалдабаота придет конец. Навсегда. Человек, заключенный в темнице собственного тела, избавится от него, и сможет воссоединиться с духом, царствующим на небесах.

– Боже мой, – изумленно пробормотал д’Арманьяк. – Это чудовищно!

Волнение Эймерика сменилось болезненным отвращением, словно он прикоснулся к какой-то липкой мерзости.

– Это не просто чудовищно! Это работа дьявола! Это самое ужасное богохульство, которое когда-либо слышал Создатель, – он наклонился, схватил юношу за волосы и приподнял его голову. Тот застонал. – Ты понимаешь, какое преступление совершил? Ты весь в крови, твоя душа испачкана кровью!

– Мы никогда никого не убивали, – запротестовал монах, видимо еще сохранивший крупицу прежней дерзости.

– Правда? А как же крестьяне, истекающие кровью в руках наемников, которых послала ваша секта? – Эймерик вспомнил шесть бледных тел в хижине на Черных горах, в начале спуска в этот ад.

– Они материальные люди. Их убивать не грех.

– Что это значит? – спросил отец Корона, все больше удивляясь.

Эймерик отпустил голову монаха и выпрямился.

– Наассены делили людей на ангельских, то есть духовных, и материальных. Считали последних простыми телами, не тронутыми Божественной росой, – он повернулся к сеньору д’Арманьяку. – Я закончил. Возвращаю вам этого несчастного.

– Он будет на вашем костре, – мрачно пообещал наместник.

– Нет, это слишком достойная смерть для него. Не хочу вмешиваться в ваши решения, но если презренный еретик истечет кровью в руках вашего палача, это станет справедливым наказанием за его вину.

– Очень мудро, – ухмыльнулся сеньор д’Арманьяк. Потом кивнул солдатам. – Отведите пленника в камеру. Пусть мастер Бернар ждет моих распоряжений.

После того как охранники и тюремщик вышли из комнаты, таща за ноги измученного монаха, Эймерик подошел к нотариусу.

– Вы дописали протокол?

– Да, – ответил сеньор де Берхавель. – Но нет заключения.

– Неважно. Запечатайте, как есть, и отдайте посыльному. Надо, чтобы отец де Санси получил его как можно скорее.

– Будет сделано, магистр, – нотариус собрал бумаги и направился к двери.

– К вам, сеньор, у меня тоже есть просьба, – повернулся Эймерик к наместнику. – Мне нужны дрова, масло, ветки и все остальное для аутодафе.

– Но ведь граф де Монфор обещал вам предоставить необходимое, – заметил отец Корона.

– Да, но этого недостаточно. Костер будет огромным. Потребуется очень много дров. И свежесрубленных тоже.

– Зачем вам сырые дрова?

– Так надо.

– Сделаю все, что в моих силах, – сеньор д’Арманьяк поднялся на ноги. – Но предупреждаю, придется дорого заплатить.

– Имущество осужденных покроет ваши расходы. В убытке не останетесь, можете не сомневаться. И еще…

– Слушаю.

– Я хочу, чтобы свидетелями казни стали все жители Кастра. Поэтому прошу издать приказ, который обязывает всех горожан старше девяти лет явиться в монастырь Святого Бенедикта Нурсийского во вторник утром. Кто не придет, будет признан виновным в ереси и предан суду.

– Хорошо, падре. Но не кажется ли вам, что вторник – немного рановато?

– Думаю, что вы справитесь. И если выполните мои распоряжения, то помимо вознаграждения я обещаю забыть о смерти одного доминиканца, которую должен бы расследовать.

Сеньор д’Арманьяк вздрогнул, но тут же взял себя в руки.

– Во вторник у вас будет все, что нужно. Я сейчас же издам приказ, – он слегка поклонился.

– Благодарю вас, сеньор.

Эймерик с усмешкой проводил наместника взглядом. Потом посмотрел на отца Корону.

– Ну, что думаете? Я говорю о допросе.

– Даже поверить не могу, – покачал головой доминиканец. – Придумать план по осквернению крови всего человечества, поколение за поколением, до его полного исчезновения! Это же безумие! Да разве такое можно осуществить?

– Не знаю, можно или нет, однако подобная мысль довольно хорошо вписывается в логику извращенных религиозных убеждений, охвативших город. Идемте. Я расскажу вам обо всем по дороге.

При виде инквизиторов люди на площади, болтавшие между собой в тени, замолкали и бросали на монахов косые взгляды. Однако никто не проявлял враждебности – наоборот, стоящие поблизости почтительно здоровались и снимали шапки.

Эймерик не удостоил лавочников даже взгляда.

– Вы, наверное, сами замечали, как часто религиозные убеждения подспудно выражают чаяния разных слоев общества, – сказал он идущему рядом отцу Короне. – Здесь, в Кастре, сначала чума, а потом война стали причиной того, что у жителей зародилось особенное стремление – избавиться от столь хрупких смертных останков и навсегда избежать страха и страданий. На этой благодатной почве и распространились учения, проповедывающие умерщвление или истязание плоти как искупление, которое позволит окончательно избавиться от телесных мук. Однако у каждого сословия сформировались свои религиозные убеждения. Красильщики и бедные ремесленники обратились к катаризму, однако состоятельные горожане не могли довольствоваться таким примитивным вероисповеданием. Тогда Пикье увлек их собственной гностической теорией, достаточно сложной, причудливой и притягательной. И они ее приняли.

– Но его учение чудовищно!

– Зато удовлетворяет сословие, которое, презирая тех, кто ниже, всегда завидовало тем, кто выше. Предметом зависти к дворянству, помимо всего прочего, могут считаться свобода поведения и, скажем так, определенный вкус к извращениям. Их и позаимствовал Пикье из двух разных ересей, соединив в придуманной им вере. Поэтому местные толстосумы без колебаний отправили детей в монастырь на Сидобре. А если кто-то и не хотел, то подчинился, чтобы не стать изгоем.

– Неужели никто из жителей Кастра не уберегся от ереси?

– Крестьяне, – подумав, сказал Эймерик. – Но они живут не в Кастре.

Тем временем инквизиторы пришли к таверне, возле которой днем и ночью дежурили солдаты д’Арманьяка. Эймерик обратился к старшему – тот, сидя на земле, играл со своими людьми в кости.

– Ко мне никто не приходил?

– Нет, падре, – он вскочил на ноги.

– Идите. Сегодня вы мне больше не понадобитесь.

Солдаты собрали кости и ушли. Эймерик посмотрел, не направляется ли кто из прохожих в сторону таверны.

– Уже, наверно, Шестой час? – спросил он отца Корону.

– Скоро пробьет.

– Тогда человек, которого я жду, вот-вот появится. Если, конечно, он согласился прийти.

В таверне хлопотала Эмерсенда, очевидно, считавшая, что период ее заточения на кухне истек. Эймерик совершенно о ней забыл, не стал упрекать в нарушении приказа, а просто спросил:

– Что нового?

– Ничего. Правда, я тут кое-что вспомнила…

– Потом. А сейчас принеси лимонада, если есть, и займись своими делами.

Эймерик и отец Корона сели за стол; Эмерсенда поставила перед ними кувшин, в котором плавала лимонная кожура. Ожидание затянулось, а между тем чудовищная жара забралась даже в это полутемное помещение. Как только колокола пробили Шестой час, в дверях появилась тень.

Вошедший оказался тем самым юношей, который кричал «Да здравствуют bonhommes!» на площади красильщиков, а потом съязвил по поводу кровосмесительного брака графа во время чтения приказа. Инквизитор, хотя и не ожидал увидеть именно его, не слишком удивился. Встретив гостя холодным взглядом, кивком предложил ему сесть.

На этот раз Эймерик смог рассмотреть парня получше. Тот выглядел лет на двадцать пять, даже меньше. Одет был не как подмастерье, а в простую черную тунику, подпоясанную обычной веревкой. На лице с резкими чертами лежала печать строгости. Почти наверняка он был Совершенным, то есть катаром, который отказался от всех плотских желаний и вел крайне аскетичный образ жизни.

Юноша подошел к инквизиторам, однако садиться не стал.

– Не знаю, зачем вы меня позвали, но думаю, это ловушка, – решительно начал он. – Мы с вами враги.

– Разумеется, – холодно ответил Эймерик. – Надеюсь, рано или поздно я увижу тебя на костре вместе с дружками. Но теперь у нас появился общий враг.

– И кто же? Мой враг – это вы.

– Не только я. Ты прекрасно знаешь, что в Кастре есть и другая секта, чем-то похожая на вашу. Однако эти люди вас презирают. Я имею в виду наассенов.

– У нас нет с ними ничего общего, – на мгновение строгое, но спокойное лицо юноши вспыхнуло гневом. – Они закоренелые грешники, дети Дьявола. И скорее похожи на вас.

– Сейчас речь не обо мне, – Эймерик сдержал ироническую улыбку. – Поговорим о деле. У меня под арестом семья катаров. Во вторник они заживо сгорят на костре.

– Их агония будет короткой, а ваша – нет, – юноша снова вышел из себя. – Вы будете вечно гореть в аду за свои преступления! Проклятая тварь, слуга Дьявола, змея во плоти! – он помахал перед лицом Эймерика сжатым кулаком и тут же обуздал свой гнев.

– Возможно, но до этого еще далеко, – спокойно ответил инквизитор. Он чувствовал слабости собеседника, и это удваивало его силу. – Давай поговорим о настоящем. Я могу освободить твоих друзей и избавиться от секты наассенов, которая тебя так раздражает. Как ты на это смотришь?

– Что за дьявольскую хитрость вы задумали? – нахмурился юноша.

– Я не стану ничего объяснять, ты все равно мне не поверишь. Скажу так. Сейчас я хочу уничтожить наассенов. С вами, катарами, разберусь позже – и ты увидишь, что я бываю безжалостен. Но это в будущем. Теперь же я предлагаю тебе жизнь семьи катаров в обмен на жизнь членов другой секты.

Отец Корона посмотрел на магистра с изумлением. Юноша тоже выглядел озадаченным.

– Что вы имеете в виду?

– Во вторник в аббатстве Святого Бенедикта, – Эймерик смотрел катару прямо в глаза, – произойдет сожжение, о котором я говорил. Для богачей соорудят помост. Кроме сеньора д’Абрисселя там соберутся

нотариусы, врачи, представители духовенства. Все, кто в Кастре имеет вес, не являясь дворянином, – инквизитор подался вперед. – Ты так же хорошо, как и я, знаешь, что они маски.

– Понятно, – во взгляде юноши промелькнула ненависть. – И что?

– Помост сделают непрочным, неустойчивым. Я задержу приезд осужденных. По моему сигналу ты со своими людьми толкнешь возвышение так, чтобы оно рухнуло прямо на дрова и солому. В этот момент солдаты наместника зажгут огонь. Маски, которых вы ненавидите, сгорят вместо осужденных – а тех мы освободим.

Отец Корона открыл рот. Но его удивление не шло ни в какое сравнение с изумлением юноши, который не верил своим ушам. Потеряв дар речи, он не сразу нашелся, что сказать в ответ.

– Вы с ума сошли, – с трудом выдавил парень.

– Нет, конечно, сам знаешь.

– Но у вас ничего не выйдет. Если помост рухнет, тем, кто упал, помогут выбраться из огня. Солдаты не позволят богачам сгореть.

– Предоставь это мне. Я никогда не бросаю слов на ветер.

– Нет, – покачал головой юноша. – Это безумие.

– Дело твое, – махнул рукой Эймерик. – Если не согласишься, семью катаров сожгут, а потом и всех вас. А если примешь мое предложение, я не только отпущу их, но и заключу с тобой перемирие.

– С чего вдруг такое великодушие?

– Тут речь вовсе не об этом. Я сказал перемирие, а не мир. Просто в данный момент меня больше интересует уничтожение наассенов.

– Почему я должен тебе верить? – Юноша глубоко вздохнул.

– Даю слово.

– Этого мало.

– Клянусь перед Богом, – торжественно пообещал Эймерик, поднимая руку.

– Хорошо. – Юноша направился к двери. – Я не могу сразу ответить. Сначала надо поговорить с остальными. Если во вторник мы придем в монастырь, значит, согласны, – с этими словами он повернулся и вышел.

– Магистр! – воскликнул пораженный отец Корона. – Как вы могли…

– Друг мой, – ухмыльнулся Эймерик. – Никогда не верьте словам. Они обманчивы.

– Но вы только что заключили договор с еретиками! И поклялись его исполнять!

– Нет. Я просто поклялся, не уточняя, в чем именно. А думал о своем. Совсем не о том, во что верит этот наивный юнец.

– Но мне кажется, что это… – снова ахнул отец Корона, – не очень честно.

– Неужели вы никогда не научитесь, отец Хасинто? – покачал головой Эймерик, иронично глядя на собрата. – Когда инквизитор имеет дело с еретиком, ни о каких добродетелях – честности, верности, откровенности – не может быть и речи. Его задача – уничтожить врага любыми средствами. Инквизитор имеет право обманывать, лгать, давать ложные обещания. Потому что перед ним не человек, а слуга дьявола, зачастую столь же хитрый, как его покровитель. А перед слугой дьявола честность превращается в слабость, откровенность ведет к снисходительности, а верность – к попустительству. Все понятно?

Отец Корона не нашелся, что ответить. Эймерик посмотрел на улицу, потом встал и пошел на кухню.

– Разыщу сеньору Эмерсенду. Пора обедать. Еще предстоит сделать кое-что важное.

– Вы мне расскажете?

– Конечно. Сегодня воскресенье, помните? Днем Софи идет в мастерскую красильщика, а потом ее везут на церемонию на Сидобре. Хочу перехватить девушку до отъезда в монастырь и поговорить с сопровождающим.

– С Пикье?

– Не думаю, что с ней поедет он, – не добавив больше ни слова, Эймерик вошел в кухню.

Обед был скромным – из ягод, овечьего сыра и плохого виноградного вина. Поев, инквизитор поспешил выйти из-за стола.

– Вы знаете сеньора де Найрака? Ги, а не Армана, – спросил он у отца Короны.

– Видел пару раз. Сеньор Ги де Найрак не любит священников, тем более доминиканцев.

– Сходите к нему и пригласите на аутодафе во вторник. Пусть передаст приглашение своему брату, капитану, и лучшим из рутьеров. Думаете, он придет?

– Возможно. Ги де Найрак довольно странный.

– Скажите, что аббат Жоссеран обещал присутствовать на сожжении. А лучше представьте дело так, как будто идея пригласить братьев исходит именно от аббата.

– Но это неправда!

– Разумеется. И что же?

Не дожидаясь ответа, Эймерик вышел на улицу. В это время дня город казался почти безлюдным. Только двое нищих стоически выдерживали безжалостную жару. Над землей стояло мутно-тусклое марево, в котором клубились вонючие испарения сточных вод.

Возле мастерской Роберта никого не было видно. На солнце сушились рулоны тканей, а между ними стоял паланкин. Подойдя ближе, Эймерик заметил за занавесками чьи-то судорожные движения – будто там, в слишком маленькой клетке, было заперто большое животное. Инквизитор представил себе знакомый силуэт с очень длинными конечностями, пытающимися найти удобное положение. По телу магистра пробежала дрожь. Он встретился взглядом с двумя огромными глазами, в которых читался страх и безумие, но в следующую секунду их скрыли складки занавески. Эймерик прошел мимо. На берегу реки вполголоса болтали двое солдат Монфора.

Эймерик молча вошел в лавку. В углу на табурете сидел Роберт, опершись локтями на край большого деревянного чана, занимающего почти все помещение. Рядом в черном шелковом платье стояла женщина. Услышав шаги, она повернула к вошедшему измученное невыразительное лицо в обрамлении седых волос, наполовину скрытое вуалью. В безжизненных глазах мелькнул ужас.

Как и предполагал Эймерик, Софи сопровождала ее мать, Коринн де Монфор.

– Добрый день, графиня, – почтительно поклонился инквизитор. Потом повернулся к Роберту, сурово глядя тому в глаза. – Исчезни. И до вечера чтобы я тебя здесь не видел.

Красильщик вскочил и быстро пошел к двери.

– Я не хочу с вами разговаривать! – вздрогнув, воскликнула Коринн.

– А я хочу, – не дожидаясь приглашения, Эймерик сел на табурет, который занимал Роберт. – Останьтесь, пожалуйста, – попросил он графиню, намеревавшуюся уйти. – Увидите, беседа будет полезна нам обоим.

– Не представляю, о чем мы можем говорить.

– О вашей дочери, Софи, – Эймерик показал рукой на улицу. – Я видел ее там, она извивалась в паланкине.

При слове «извивалась» на обычно бесстрастном лице Коринн мелькнула боль.

– Вы говорите о ней, как о животном. Это делает пропасть между нами еще больше.

– Я не тешу себя иллюзией, что она преодолима. Но мы можем попытаться понять друг друга, ведь у нас есть общие интересы. Вы заботитесь о Софи. Это отличный повод, чтобы заключить сделку.

– Жизни моей дочери ничто не угрожает, – Коринн де Монфор презрительно пожала плечами. – Тем более вы, бедный тщеславный священник.

– О, лично я на это и не претендую, – Эймерик едва заметно улыбнулся. – Но я смиренный слуга инквизиции, которую кое-что интересует. Например, секта наассенов, которые пьют кровь Софи, а Софи – кровь убитых крестьян, – лицо доминиканца вдруг стало жестким. – Как видите, я все знаю, даже о сумасшедшей идее погубить человечество. Так что оставьте свое чванство. Оно здесь неуместно.

Коринн резко опустила глаза, словно хотела скрыть слезы.

– Инквизиция уже отобрала у меня внука, – голос ее звучал спокойно, однако в нем слышался упрек. – Теперь хочет забрать и Софи.

– Отобрала у вас вну… – вопросительно повторил Эймерик. Потом осекся. Вспомнил камеру в Каркассоне, прикованного к столбу мальчика с кровавой маской на лице, отца де Санси, воткнувшего ноготь в его рану. – Это был сын Софи? Брат Раймона?

Коринн кивнула.

– Да, – подтвердила она, поднимая на инквизитора взгляд, полный достоинства. – Его звали Жуэль. Я знаю, кто вам его отдал.

– Кто?

– Мой муж Отон.

Эймерик, не ожидавший такого поворота событий, замолчал. Почему он сам не догадался, что тот мальчик имеет отношение к происходящему? Оказывается, под ничем не примечательной внешностью этой женщины скрывается немалая сила. Надо сразу ее сломать, жестко и решительно.

– Вы сказали «мой муж». А должны были – «мой брат».

Удар пришелся в цель. Вся гордость графини вдруг куда-то исчезла, сменившись растерянностью. Но глаза остались сухими, потому что она столько плакала из-за своего греховного брака, что у нее не было больше слез.

– Вы знаете, – пробормотала она, опустив голову.

– Знаю и не виню вас, – Эймерик всегда придерживался такой тактики – не нападать на побежденного врага. Потому что человек, загнанный в угол, непредсказуем в своем отчаянии. – Тяжесть чудовищного греха, довлеющего над вами, – намного мягче сказал инквизитор, – можно облегчить. Не бойтесь, доверьтесь мне.

Коринн будто застыла на несколько секунд. А потом начала говорить – каким-то детским голосом, словно впервые раскрывая душу.

– Я тогда была совсем ребенком. Мне и в голову не приходило, что узы нашего брака богопротивны. Отон же прекрасно это знал. Как и все вокруг, включая епископа.

– Когда вы это поняли?

– Далеко не сразу. Я была очень наивной. Но чувствовала – что-то не так. Мои сомнения подтвердились, когда родился первенец, мальчик. Он выглядел ужасно. Никто не хотел его крестить, даже епископ, который благословил наш брак. Ребенку так и не дали имени. Один каноник сказал, что я вышла замуж за брата, поэтому у меня, скорее всего, не будет здоровых детей. Но разве я могла поговорить об этом с Отоном? Вы знакомы с ним, но не знаете так хорошо, как я. В гневе он ужасен.

– Понимаю. А Софи?

– Бедная девочка! При рождении она выглядела еще уродливее, чем мальчик, – Коринн говорила без остановки, словно избавляясь от тяжелой ноши, которую молча несла все эти годы. – Отон верил, что ребенок будет нормальным, и мы не скрывали беременность. Поэтому девочку нельзя было никому отдать. Я думала, она проживет недолго. Мы все так думали.

– Но случилось иначе.

– Она боролась. Отон не хотел, чтобы ее кто-нибудь видел, и запретил выходить из комнаты. Лет в шесть Софи начала чувствовать себя плохо. Но к этому времени я очень привязалась к ней и не могла допустить смерти моей дочери. Так как причиной болезни была плохая кровь, я решила, что она выживет, если я дам ей новую кровь.

– Где вы ее брали?

– Тогда это было легко. Шла война, Отон с капитаном де Морлюсом ушли вместе с французскими войсками. Везде валялись незахороненные трупы. Чего-чего, а крови хватало. Я думала, что стоит Софи выпить кровь, как она сразу поправится.

– Но вы ошиблись, – прищурился Эймерик.

– Да, – теперь Коринн говорила словно сама с собой, опустив глаза. – Ей нужно было делать это постоянно. Со временем я поняла, что Софи тяжело жить на высокогорье. Даже в Отпуле, хотя тут не очень высоко, у нее случались припадки каждые шесть-семь дней. И тогда моей дочери требовалась новая кровь, причем все больше.

– Когда появился сеньор Пикье?

– Софи было двенадцать. Пикье служил библиотекарем у аббата Жоссерана и долгое время жил в Александрии, в Египте. Я посчитала, что Софи нужно образование, и обратилась к нему. Отон, приехавший домой между битвами, назначил его управляющим. Невозможно было поверить, что этот юноша в нее влюбится.

– Влюбится?

– Вы правы, я неправильно выразилась. Пикье она просто заинтересовала. А вот Софи действительно его полюбила. У Пикье были свои цели, на которые я тогда не обратила внимания. Он почти сразу узнал о ее болезни и постоянной потребности в крови. Его это нисколько не смущало. Меньше чем через два года после приезда Пикье в крепость они обвенчались на тайной церемонии. Отон все еще был в отъезде.

– А вы?

Тут Коринн не выдержала и разрыдалась.

– Я готова на все ради счастья своей дочери. Она такая умная, такая чувствительная. Я согласилась на брак только потому, что Софи этого хотела. Может быть, единственный раз в своей несчастной жизни она почувствовала себя нормальным человеком.

Эймерика восхищала сидевшая перед ним женщина, но он не мог позволить себе подобную слабость.

– Как вы оказались связаны с наассенами?

– Это была идея Пикье, как вы уже поняли. Он всегда стремился попасть в высший класс. Думал, что монашеское платье поможет ему проникнуть в недоступные круги. Софи была его инструментом. И остается им.

– Как вы могли с этим согласиться?

– Софи нужна кровь, она живет только благодаря этому. Когда войны прекращались, мне тяжело было ее находить. Пикье помогал моей дочери оставаться в живых. Я смирилась, хотя сама всегда оставалась христианкой.

– И считаете, что это нормально? – Эймерик строго на нее посмотрел.

– Нет, разумеется, нет. Но зато Софи жива, – Коринн сглотнула, чтобы сдержать рыдание. – Она – единственное, что у меня есть.

Эймерик встал, нахмурился. Принялся ходить туда-сюда, заложив руки за спину. Потом остановился перед Коринн.

– Вы знаете, что ваш муж попросил у меня голову вашей дочери?

– Зверь! – женщина подняла заплаканные лихорадочные глаза. – Он всегда этого хотел! Я бы убила его своими руками, если бы…

– Если бы?

Коринн поморщилась. По глазам было видно, что ее осенила догадка.

– Так вот чего вы хотите, – прошептала она.

– Нет, – покачал головой Эймерик. – Этого хотите вы. Я лишь могу заверить вас в безнаказанности.

– О, моя участь меня не волнует.

– Зато волнует меня, – прошептал себе под нос Эймерик. – Сохранить жизнь вашей дочери – почти невыполнимая задача. Но я могу это сделать. Однако взамен попрошу очень и очень многое. Гораздо больше, чем вы упомянули.

– Говорите, – в грустных глазах Коринн мелькнул проблеск надежды. – Я готова на все.

Эймерик снова стал мерять комнату шагами. И продолжал говорить, будто не слышал слов графини.

– Не только ваш муж хочет смерти Софи. Весь Кастр этого требует. Чтобы избежать костра, ей нужно исчезнуть – уехать далеко и надолго. Тогда о ней все забудут.

– Конечно! Мы поедем, куда вы скажете.

– Нет, вы – нет. Вам придется попрощаться с Софи. Я говорю не о переезде, а об изгнании. За пределы Франции.

– Но я должна быть рядом. Она умрет через несколько дней, если…

– Я повторяю, это невозможно, – Эймерик властно махнул рукой. – Можете назначить ей любого сопровождающего, но сами останетесь здесь. И еще. Вы должны поклясться, что будете готовы беспрекословно повиноваться любому приказу, исходящему от Церкви. У нас есть на вас планы.

– Я живу ради Софи. Сама я давно мертва. С тех пор, как поняла, что совершила грех, который Бог никогда не простит.

– Любой грех можно искупить, – голос Эймерика стал мягче, но в нем по-прежнему слышалась суровая мудрость. – Подумайте об этом. Если вы согласитесь преданно служить Церкви, для вас начнется новая жизнь, свободная от воспоминаний о прошлых грехах. Софи будет далеко, но останется жива, а может быть и счастлива. Кто знает, вдруг однажды вы снова встретитесь?

– Как я могу вам доверять? – дрожащим голосом спросила Коринн, в глазах которой снова зажглась надежда. – Церковь уже убила Жуэля.

– Никто не знал, что он ваш внук, кроме настоящего убийцы. Вы понимаете, кого я имею в виду. Вы должны мне доверять. Иначе – костер для Софи, а для вас – жизнь с Отоном, виновником всех ваших грехов. Жизнь, полная раскаяния и стыда, – Эймерик помолчал. – Итак, вы согласны?

Повисла долга тишина. Казалось, воздух мастерской раскалился – почти нестерпимо.

– Согласна, но при одном условии, – кивнула Коринн.

– Каком? – с недоверием посмотрел на нее инквизитор.

– Что Пикье вы тоже спасете. Кроме меня он единственный, кто может позаботиться о моей дочери.

– Вы просите слишком многого. Пикье – самая темная фигура в этой истории.

– Знаю. Ненавижу его и прекрасно понимаю, что он совсем не любит Софи. Но он ее муж, он заинтересован в том, чтобы она была жива. Если я не могу сопровождать ее в изгнании, то пусть рядом будет хотя бы он.

– Хорошо, – подумав минуту и вздохнув, сказал Эймерик. – Но согласны ли вы взамен выполнить все наши требования, даже если они покажутся вам неприятными или странными?

– Да. За жизнь дочери и ее мужа – да, согласна.

– Мудрое решение, – Эймерик едва сдержал охватившее его ликование. – Но пока ни о чем у меня не спрашивайте. Сначала вы должны убрать с дороги последнее препятствие. Сделайте это сами, не прибегая к моей помощи.

– Но после того, как… После того как Отон умрет… Меня схватят.

– Укройтесь вместе с Софи в аббатстве на Сидобре и не выходите оттуда ни под каким предлогом. Даже во вторник, когда монахи отправятся в Кастр. Я заберу вас оттуда.

Эймерик слегка поклонился и, обойдя чан, направился к двери. Коринн встала и побежала следом. Схватила его за руку.

– Но что мне делать сейчас? Сегодня воскресенье, Софи нужна кровь.

Подавив природное отвращение, Эймерик не стал отдергивать руку.

– Мы оба знаем, где ее найти, – сказал он, спокойно глядя в глаза графини. – Пусть лучше ваша дочь пьет кровь недостойного отца, чем кровь бедного крестьянина. – Потом, увидев ужас, написанный на лице женщины, добавил: – Представьте, что ваш муж пожертвовал жизнью ради своей дочери. Умирая, он совершит тот акт любви, на который был не способен при жизни. Разве все мы во время причастия не пьем кровь Отца?

Эймерик быстро пошел прочь, а обезумевшая графиня, рыдая, побежала к паланкину.

Жара была невыносимой.

13. Термобарические снаряды

Спецкор «Nouvel Observateur» Жан-Поль Марик заметил, что египетский офицер отчаянными жестами просит его подойти. Встал и нехотя направился в его сторону.

– Что случилось?

Египтянин кивнул на коренастого лейтенанта-морпеха, стоявшего рядом.

– Ни я, ни мои люди не говорим по-английски, – сказал он на несколько неуверенном французском. – Может, вы поймете, что ему нужно.

Американец посмотрел на Марика с явным облегчением. Это был крупный приятный мужчина. Видимо, он уже отчаялся объяснить что-либо египтянину.

– Как кстати вы здесь оказались. Передайте этим людям, что сегодня вечером мы сбросим на иракцев несколько ТБС. Пусть не боятся. Они похожи на атомные бомбы, но не опасны… для нас, разумеется. Радиации не будет.

Марик перевел. На лице египтянина появилось изумление. Он собрался о чем-то спросить, но журналист его опередил.

– ТБС? – удивился он. – Впервые слышу эту аббревиатуру.

– ТБС означает «термобарические снаряды», – похоже, пехотинцу приходилось повторять это в сотый раз. – Подарок нашей авиации для Саддама. Их сбрасывают с парашютом, – парень сопровождал объяснение активной жестикуляцией. – На определенной высоте снаряд взрывается, высвобождая этиленоксид и второй снаряд, который вспыхивает через несколько секунд. Аэрозольное облако воспламеняется. В результате в воздухе выжигается весь кислород. Понятно?

– Мой приятель хотел бы знать, каковы последствия, – сказал Марик, переведя слова американца египтянину.

– Объяснить не так-то просто, – морпех схватил себя за горло и высунул язык. – Оказавшиеся в аэрозольном облаке задыхаются. За считанные секунды, – он немного подумал, а потом добавил. – Но это не атомная бомба. Египтяне могут быть спокойны. Правда, в ближайших к иракцам подразделениям ребята почувствуют небольшую нехватку кислорода. Но опасности нет.

В ту ночь в лагере египтян никто не спал. Солдаты не сводили глаз с неба, тускло освещенного луной. Примерно в двадцати километрах от них окопавшиеся в песке иракцы с ужасом ждали привычной ковровой бомбардировки, дрожа от холода, голода, жажды. Марик, сидевший рядом с офицером, уже несколько дней с нарастающим чувством тошноты следил за их агонией. Ему была отвратительна сама мысль не только о диктаторе, который посылал людей на эту бойню, но и о тех, кто с ледяной решимостью эту бойню устраивал.

– Кажется, начинается, – офицер показал на небо.

Гул низко летящего Б-52 напоминал шум приближающегося поезда метро. Все замерли в ожидании полуминуты абсолютного ужаса, когда дрожит земля, а пустыня взрывается столбами пламени. На этот раз весь горизонт загорелся беззвучно и таинственно. Появившееся огненное облако немыслимых размеров растаяло через несколько секунд.

Марик почувствовал легкое головокружение и посмотрел на офицера. Тот был бледен.

– Какая же это война? – пробормотал француз бескровными губами.

Тридцать ночей в одно и то же время небо совершенно беззвучно вспыхивало от края до края. Наконец иракская армия сдалась. Марик видел, как солдаты, словно насекомые, выползают из своих нор, из разрушенных водопроводов, из каких-то невероятных дыр в земле. Совсем мальчишки, которым еще велика военная форма, ветераны, повидавшие немало смертей, дряхлые хромые старики, толстобрюхие горожане в рваной униформе. Давно брошенные собственными офицерами. Саддам Хусейн принес их в жертву, союзники устроили побоище. Это были жалкие остатки тех, кого еще недавно называли дьяволами.

Через несколько дней Марик с другими журналистами ехал по шоссе, соединяющему Ирак с Кувейтом. Повсюду валялись перевернутые вверх дном брошенные обгоревшие машины – но нигде никаких трупов. Только в покосившемся прицепе грузовика они увидели десятка два мертвых овец. Ни у одной не было ни ран, ни ожогов. Словно чья-то гигантская рука схватила их за горло и сжала изо всех сил – рука смерти. Наверняка солдат постигла та же участь. Он знал какая.

– Потрясающее зрелище, а?!

Марик обернулся. Это сказал американский медбрат, с которым он познакомился в начале войны.

– Что вы сделали с телами? – спросил он.

– Ты бы их видел, – ответил тот. И недовольно пробурчал себе под нос: – Некогда нам с иракцами возится. У нас и своих неприятностей хватает.

– Каких неприятностей? Ваших погибло не больше сотни.

– Я не об этом, – покачал головой американец. – Попробуй выяснить, почему за последние дни экстренно отправили домой девятьсот морпехов. Эта война и нам еще аукнется.

– О чем ты?

– Сам разбирайся. Если тебе позволят, конечно. Такое узнаешь! Мало не покажется.

Подземный бронированный кабинет Пентагона, где председатель Объединенного комитета начальников штабов Пауэлл проводил конфиденциальные встречи, назывался «Танк». Эти стены были неуязвимы ни для какой системы прослушивания и ни для какого оружия, которое не оставило бы на них даже царапины.

Вечером 13 марта 1991 года Пауэлл провел в «Танке» совещание с руководителями различных спецслужб США. Но удивляло не это, а то, что среди военных оказался гражданский человек, который никогда раньше в Пентагоне не появлялся – молодой азиат, явно чувствовавший себя здесь не в своей тарелке.

– Господа, – начал Пауэлл. Кроме стоящего в центре стола из стекла и металла, вокруг которого заняли места участники совещания, в кабинете больше ничего не было. – Прошу меня извинить, но я не могу назвать имя приглашенного мною человека. Сегодня безопасность страны находится в его руках, я даже думаю – исключительно в его, – Пауэлл обратился к гостю. – Доктор, сообщите нам результаты своих исследований.

– Мне было поручено, – начал тот, прокашлявшись и поправив очки в золотой оправе на тонкой переносице, – осмотреть девятьсот солдат, которых вернули из Ирака в обстановке секретности. Поставить диагноз оказалось нетрудно. Все они страдают от заболевания, очень редко встречающегося среди белых. Речь идет о серповидноклеточной анемии.

– Это нам известно, – заявил Дик Керр, заместить директора ЦРУ. – Есть ли у них шансы выжить?

– Мы поддерживаем их жизнь с помощью переливаний крови. Но в долгосрочной перспективе я бы сказал, что шансов нет.

Среди присутствующих пробежал легкий ропот. Пауэлл поднял руку:

– Доктор, объясните, пожалуйста, этим господам, в чем заключается самый тревожный аспект дела.

– Тревожных аспектов, на самом деле, много. Но один вызывает наибольшее недоумение. Случайно серповидноклеточной анемией заразиться невозможно. Это генетическое заболевание. В крови должен быть гемоглобин под названием гемоглобин S. Значит, эти девятьсот солдат имели генетическую предрасположенность.

– Продолжайте.

– Численность их подразделений составляла в общей сложности 1211 человек. Выходит, три четверти солдат были носителями гемоглобина S. Но это еще не все. Серповидноклеточная анемия наблюдается исключительно у представителей не европеоидной расы. При этом среди морпехов, служивших по контракту, шестьдесят процентов белые.

– Господа, вы понимаете всю серьезность дела? – Пауэлл обвел присутствующих взглядом.

Начальник армейской разведки G2-Dienst, пожилой мужчина с козлиной бородкой, кашлянул, чтобы привлечь внимание.

– Генерал, вы считаете, что Саддам Хусейн может иметь в распоряжении бактериологическое оружие, способное изменить гены американцев?

– Это было первое предположение, которое я решил проверить. Но потом доктор выдвинул другую гипотезу, и она, к сожалению, подтвердилась, – Пауэлл кивнул на азиата.

– После того как гемоглобин S был обнаружен в крови военнослужащих, я решил выяснить, не имеет ли подобное явление отношения к гражданскому населению, – теперь доктор говорил более непринужденно, хотя время от времени поправлял очки. – Если да, то это могло остаться незамеченным. Никому не придет в голову проверять белых американцев на предрасположенность к серповидноклеточной анемии. В качестве исходного материала я использовал анализы пациентов из клиники, которую возглавляю. Оказалось, что у двух третей пациентов в крови есть гемоглобин S.

– Позвольте задать вопрос, доктор, – хриплый голос главы G2 казался раздраженным. – Допустим, мы согласимся с вашим утверждением о том, что предрасположенность к анемии у белых могла быть не замечена. Но у определенного процента людей с гемоглобином S должны были родиться дети, не просто предрасположенные к анемии, а больные ею. Не так ли?

– Да, так, – азиат улыбнулся. – Понимаю, к чему вы клоните.

– Как в США могли не заметить подобное явление?

– Это логичный вопрос, – кивнул доктор. – Я изучил статистику детской смертности в США. Процент ранних смертей из-за тромбоза довольно значителен, а тромбоз – одно из самых заметных проявлений анемии. На практике рост смертности игнорировали из-за очень раннего возраста умерших. К тому же никто не рассматривал анемию в качестве реальной причины. Это казалось невероятным.

– Не могу поверить, – пожал плечами Пол Вулфовиц из Министерства обороны, – что руководители здравоохранения не заметили увеличения младенческой смертности от тромбоза.

– Они заметили, – возразил доктор. – Но объяснили это ростом процента курящих молодых американок.

– В общем, господа, – Пауэлл навалился на спинку кресла, широко раскинув руки на столе. – Можно сделать вывод, что происходит генетическая модификация, которая охватывает более двух третей американцев, а мы не знаем ее причин. Какие есть предложения?

– Могу я задать доктору еще один вопрос? – поинтересовался глава G2.

– Пожалуйста.

– Почему предрасположенные к анемии военнослужащие заболели? Чем это было вызвано?

– Еще один умный вопрос, – улыбнулся доктор. – У носителей гемоглобина S анемия возникает при падении давления кислорода. Именно тогда эритроциты приобретают характерную серповидную форму. Я выяснил, что пострадавшие солдаты были на передовой в тот момент, когда мы атаковали иракцев аэрозольными бомбами…

– Термобарическими снарядами, – пояснил Пауэлл. – Они выжигают кислород в атмосфере.

– Именно. Наши войска стояли достаточно далеко, чтобы не пострадать при взрывах. Но после бомбардировки процент содержания кислорода в воздухе снизился. Этого было достаточно, чтобы эритроциты изменили форму и болезнь проявилась. Простая случайность, которая позволила представить полную картину происходящего.

Повисла долгая, гнетущая тишина.

– Повторяю свой вопрос, – наконец нарушил молчание Пауэлл. Лицо его было мрачным. – У вас есть предложения?

– Мне кажется, выход очевиден, – пробормотал себе под нос глава G2.

– Слушаем, мистер Пинкс.

– Скрыть все, скрыть всю информацию, – Ликург Пинкс взмахнул костлявой рукой. – Если она просочится, мы не только посеем панику среди населения, но и дадим козыри в руки наших врагов.

– Согласен с вами, – кивнул Пауэлл. – Но скрыть генетическое изменение, которое затрагивает большинство американцев, будет непросто.

– На какое-то время это вполне возможно, – нахмурился Пинкс, поглаживая седую бородку. – Что же касается долгосрочной перспективы… Как сказал один экономист, в долгосрочной перспективе мы все умрем.

14. Аутодафе

В понедельник Эймерику предстояло очень много дел. Рано утром за ним прислали из аббатства Святого Бенедикта. Привезли дрова от графа де Монфора, и монахи не знали, куда их деть. Придя в аббатство, инквизитор спросил о графе, но его никто не видел. Приказ отправить обещанное был дан накануне.

Эймерик распорядился, где лучше поставить повозки с дровами и соломой, присланные Монфором и, чуть позже, сеньором д’Арманьяком. Одиннадцать возов заняли весь двор, так, что по нему было ни пройти, ни проехать. Это вызвало у монахов крайнее возмущение. Даже обычно равнодушный к происходящему аббат Жоссеран изъявил желание поговорить с инквизитором и адресовал ему письмо из нескольких библейских цитат. Пришлось обратиться к самому епископу, который приказал беспрекословно выполнять все требования инквизитора, даже самые странные.

Двор аббатства представлял собой огромный прямоугольник. Со стороны дороги его ограничивал дом призрения и длинный корпус конюшни. На углу располагались уборные. У главного входа стояла сторожевая будка, через которую Эймерик проходил два дня назад. Между конюшней и домом призрения тоже был вход из города, а к самой конюшне с улицы вели три подъезда.

Эймерик приказал оставить открытым только главный вход и одну из дверей конюшни. Остальные велел запереть снаружи, а для надежности навесить цепи. Однако наибольшее удивление монахов вызвало требование снять лебедку у второго входа, которая регулировала подъем и спуск решетки.

В самом центре двора росли шесть больших дубов, отбрасывающих благостную тень. Слева находился гостевой дом, справа – очень высокая стена. В южной части располагалось здание капитула  [16], где проходили службы. Оно соединялось с трапезной и было отделено узким проходом от двухэтажной колокольни, куда вела лестница из клуатра [17]. С западной стороны возвышалась стена, за ней тянулся малолюдный переулок.

Эймерик внимательно осмотрел окна строений, с удовлетворением убедившись, что все они прочно зарешечены. Потом, не слушая новых протестов аббата и монахов, запер выходившие во двор двери гостевого дома, здания капитула и трапезной, оставив открытыми только те, которые позволяли переходить из одного помещения в другое. И забрал себе все ключи.

Таким образом, во двор теперь можно было попасть только через главные ворота, а к кельям, где жили монахи, капитулу и клуатру вел лишь узкий проход между колокольней и трапезной. Эймерик отправился к сеньору д’Арманьяку, где получил людей, которые помогли ему с последующими приготовлениями. Они отвели лошадей в другое место и перенесли лишнюю солому – а ее действительно было очень много – в конюшни. Затем соорудили в центре двора костер – необычный, если не сказать странный.

По приказу инквизитора сначала на землю сложили сырые дрова, потом покрыли их соломой. Все это залили маслом, что вызвало изумление отца Короны.

– Но ведь от масла лучше гореть не будет, – засомневался он.

– У меня есть свои планы, – ответил Эймерик тоном, не допускающим возражений.

На политую маслом солому положили большие чурбаки – точнее, поставили вертикально, связав веревкой по нескольку штук. Для осужденных приготовили шесть кольев, но их установке Эймерик уделял меньше всего внимания. Тогда как особенно беспокоился о соломе, привезенной в огромном количестве. Он приказал расставить тюки по всему периметру двора, водрузив друг на друга, так что их высота доходила до половины стены, а у построек – до крыши. Потом, видя, что соломы осталось еще достаточно, велел завалить ею проход между колокольней и трапезной, тем самым перекрыв единственный способ попасть из двора в заднюю часть аббатства.

Помогавшие инквизитору солдаты решили, что он сошел с ума. А когда тот приказал облить маслом тюки соломы у стен и срезать ветки деревьев, которые были выше ограждения, сомнений ни у кого не осталось.

Вечером установили помост для знатных горожан, между конюшней и костром, затем – два возвышения поменьше справа и слева от кучи дров, для сеньоров де Найраков и епископа Лотрека. Больше всего времени Эймерик посвятил устройству самого большого помоста, договорившись о чем-то со старшим над солдатами. А в ответ на возражения отца Короны, который критиковал и сами конструкции, и все расположение, лишь раздраженно молчал.

Наконец инквизитор отправился на обед к сеньору д’Арманьяку, задержавшись у того до повечерия. Отец Корона с сеньором де Берхавелем долго ждали его в таверне. Но когда Эймерик вернулся, разговаривать не захотел, а ограничился коротким вопросом:

– Есть новости от графа де Монфора?

– Похоже, он заболел, – ответил нотариус. – Его не видели со вчерашнего дня.

– А жена и дочь?

– Они были в городе, но куда отправились, не знаю.

Рассеянно кивнув, Эймерик поднялся к себе в комнату. Долго молился, распростершись на полу перед распятием. Потом на несколько часов забылся чутким, беспокойным сном.

Проснулся с рассветом и, полный нервного возбуждения, спустился вниз. Пекло уже вовсю, на улице – ни ветерка. Значит, костер будет хуже разгораться, зато его легче развести.

Инквизитор надел чистую выглаженную рясу и, несмотря на жару, черный плащ и скапулярий. Тщательно выбрился – впервые за время пребывания в городе. Выйдя из таверны, остановился под навесом.

Окинул взглядом дворец епископа и красноватые фасады домов. Его охватило такое сильное волнение, что в горле встал ком. Еще несколько часов – и он наконец насладится финальным аккордом своего тщательно выверенного плана. Однако сделанное им будет настолько трагичным, что это станут обсуждать повсеместно. А инквизитору хотелось быть лишь свидетелем событий – незаметным, невидимым среди его главных героев. Сейчас – улыбнулся про себя Эймерик, – он не отказался бы превратиться в бестелесное скопление духа, парящее во вселенной. Но сегодня ему предстояло выйти на первый план, вести церемонию и смотреть своим жертвам прямо в глаза.

К счастью, совесть инквизитора была спокойна – точнее, почти спокойна, – ведь он ни на шаг не выходил за рамки жестких правил, строгих предписаний, догм и взглядов, которые принял как свои собственные. Нет, чувство вины не помешает постановке пьесы, которую просто необходимо сыграть в этом городе; в конце концов, она полностью созвучна его внутренним ощущениям.

Солнце только-только начало подниматься над горизонтом. Навстречу Эймерику из дворца епископа шли двое молодых доминиканцев – это их собрата убили в таверне. Инквизитор о них почти позабыл. Монахи несли большое знамя, в центре которого был нарисован крест из сучковатого дерева, слева – ветка оливы, а справа – меч. Их обрамляла вышитая надпись: «Exurge Domine et Judica causam tuam. Psalm 73» [18].

– Установить его во дворе аббатства, магистр? – спросил один из доминиканцев.

– Нет. Унесите на колокольню. Знаете, как туда попасть?

– Нет.

– Идите через заднюю часть аббатства. Вход в колокольню – на углу клуатра. Через двор пройти не пытайтесь. Он закрыт.

Монахи отправились выполнять распоряжение. Вскоре колокола пробили Первый час. Ставни домов начали распахиваться, и на улице появились прохожие. Услышав пожелания доброго утра, инквизитор решил вернуться в таверну.

Тем временем из своей комнаты спустился отец Корона.

– Вы по-прежнему не хотите поделиться своими планами? – по лицу доминиканца было непонятно, что он чувствует.

– Я не стану ничего рассказывать. Поверьте, отец Хасинто, так будет лучше.

– А какая участь ждет семью катаров, которых вы хотели казнить?

– Я освободил их прошлой ночью, – пожал плечами Эймерик. – Они не должны расплачиваться за чужие грехи. Вы же сами сказали, это просто бедные крестьяне.

– Знаете, как называют вас здесь, в Кастре? – улыбнулся отец Хасинто.

– Нет.

– Святой Злодей. Потому что жители до сих пор не понимают, хороший вы или плохой.

– Скоро меня никто не будет никак называть, – раздраженно махнул рукой Эймерик.

Хмурая Эмерсенда подала лепешки, а к инквизиторам спустился сеньор де Берхавель, одетый в элегантное черное одеяние с широким воротником и облегающие штаны. Закончив скромный завтрак, они все вместе направились к выходу. На пороге Эймерик окликнул хозяйку таверны.

– Не приходите в аббатство, что бы ни случилось. Ясно?

– Но вы же сами приказали…

– Я и без вас помню свой приказ. Делайте, что сказано, оставайтесь здесь.

– Хорошо, – Эмерсенде явно не хотелось пропускать столь важное событие, как казнь.

Улицы оживали. Хотя до аутодафе еще оставалось больше двух часов, люди шли к аббатству целыми семьями, громко разговаривая. Приводить детей было запрещено, но некоторые несли на носилках стариков. Туда же направлялись группы бегинок с тяжелыми четками. Несколько продавцов напитков несли доски, из которых можно сделать прилавок.

Возле дворца д’Арманьяка было многолюдно. У дверей стояли оруженосцы и слуги. Солдаты наместника, человек сорок, выстроились перед зданием. Заметив доминиканцев, они с металлическим лязгом опустились на одно колено и склонили головы. Эймерик кивнул им, благословляя.

– А вы не боитесь, что солдаты бросятся на помощь богатым горожанам, когда поймут, что те приговорены? – негромко спросил отец Корона.

– Сеньор д’Арманьяк заверил меня в обратном, – ответил Эймерик. – Но так или иначе солдаты не сыграют значимую роль. Что бы ни происходило, они останутся за монастырской оградой.

Сеньор де Берхавель, знавший о планах инквизитора больше отца Короны, бросил на монахов странный взгляд, но промолчал.

У единственного входа в аббатство царили шум и суета. Здесь уже собралась толпа. Эймерик пробрался к сторожевой будке и назвал сторожу, крайне взволнованному, свое имя.

– Что вам приказано? – сухо спросил инквизитор.

– Впустить всех, кто придет, а потом войти самому. По вашему знаку закрыть ворота и разобрать лебедку, как у второго входа. Запереть на замок выход из будки и бросить ключ за ворота.

– Не дай вам бог сделать что-нибудь не так. Я буду следить за каждым вашим шагом.

– Я все исполню в точности, но как мы выйдем?

– Через конюшни и через клуатр.

– Да, но там все завалено соломой.

– Солому уберем, – безапелляционно заявил Эймерик. – Отец Жоссеран и монахи знают. Я боюсь нападения катаров со стороны, сюрпризы нам не нужны.

– Тогда зачем мне выбрасывать ключ?

– Я договорился с солдатами д’Арманьяка. Они его подберут.

Эймерику пришлось еще раз повторить сказанное удивленным распоряжениями монахам, которые окружили его, едва завидев. Многие из них были очень молоды, явно из аббатства на Сидобре. Успокоить их и объяснить свои требования оказалось непросто. Но волнение понемногу улеглось.

Тут к инквизитору подошел монах и сказал, что его спрашивает какой-то человек.

Эймерик нахмурился. Посмотрел на отца Корону.

– Кто бы это мог быть?

– Вон он, за костром, – монах показал за высокое сооружение из дров посреди двора. – Он просит вас подойти.

Эймерик направился к незнакомцу, отмахиваясь от всех, кто приставал с вопросами. Отец Корона и сеньор де Берхавель наблюдали, как инквизитор подошел к невысокому человеку в поношенной одежде; черный капюшон закрывал его лицо до самого подбородка.

– Может, это палач? – спросил нотариус.

– Не думаю, – засомневался отец Корона. – На вид уже в годах.

Эймерик показал гостю на колокольню, куда водрузили знамя с грубо нарисованным крестом, а потом с помощью жестов объяснил, как туда добраться. Старик в капюшоне пошел к выходу со двора, а инквизитор вернулся к нотариусу и отцу Хасинто.

– Кто это? – спросил последний.

– Потом узнаете, – хмыкнул Эймерик. – Считайте, что друг, который решил сделать нам сюрприз.

Они обошли двор, а монахи тем временем занимали места по обе стороны от будущего костра, возле которого должны были петь гимны. Возвышение для епископа, сеньоров де Найраков, богачей и немногочисленной знати, казались основательными и прочными. Однако они мало заботили Эймерика. Он подошел к тюкам соломы, уложенным вдоль стен, и пощупал в нескольких местах.

– Хорошо, что масло не высохло, – с облегчением вздохнул инквизитор. – А то я боялся.

– Я не знал, что масло поможет огню, – заметил сеньор де Берхавель.

– Отец Хасинто сказал мне то же самое, – ответил Эймерик, но ничего объяснять не стал.

Проход между башней и трапезной загородили, наставив друг на друга тюки соломы вдвое выше человеческого роста. Аббат Жоссеран и без того лишенный возможности беспрепятственно ходить по аббатству, стоял и разглядывал эту очередную неожиданную преграду. Эймерик с глубоким уважением поприветствовал старца, но тут же поспешно удалился, не слушая обращенных к себе слов.

– Пора занимать свои места, – решил инквизитор.

Монахи вместе с сеньором Берхавелем еще не успели выйти из двора, как раздалось бряцание доспехов. Это рутьеры, человек тридцать, верхом, в полном вооружении въехали в ворота аббатства, с угрозой оглядываясь по сторонам. Один из них держал выцветшее красное знамя, где была нарисована веточка дрока.

Эймерик понял, кто это, когда узнал солдата с леопардом на щите, которого уже видел в Сидобре.

– Замечательно, – пробормотал он. – Похоже, Найраки привели большую часть своих людей.

– Это те, кто убивает крестьян в окрестных деревнях, – сказал отец Корона.

– Да. Посмотрите на их лица.

Некоторые выглядели особенно свирепо, а нестриженные, очень длинные волосы, связанные лентами или заплетенные в косички, придавали им еще более пугающий вид. Эймерик догадался, что это арманьяки [19], самые жестокие из наемников, сражавшихся на службе у англичан. Один из рутьеров показался ему знакомым. И действительно, инквизитор вспомнил, что видел его на берегу реки, недалеко от дома с убитыми крестьянами, когда ехал в Кастр.

За рутьерами следовали сеньоры де Найраки. Хотя их лица Эймерику были незнакомы, он сразу понял, кто из них Ги, хозяин дворца, а кто Арман – командир наемников. Последний отличался от своих людей ярче начищенными доспехами, более полным обмундированием и длинными павлиньими перьями на шлеме. Однако хищный взгляд и жестокая складка рта выдавали в нем такого же отъявленного головореза.

На Ги был надет черный плащ поверх элегантного зеленого шелкового жакета. Логичным завершением жирных складок его обрюзгшего лица выглядел двойной, если не тройной подбородок. О кровных узах братьев напоминали хищный профиль и крючковатый нос; только у Ги были очень пухлые губы и толстые щеки.

Их жены, которые в окружении служанок и приближенных дам держались чуть в стороне, своим внешним видом тоже сильно отличались друг от друга. Утонченная, с очень бледной кожей супруга Ги была одета в длинное белое вышитое платье и голубую накидку с золотым орнаментом; вторая сеньора де Найрак, краснолицая, вульгарная, щеголяла в вызывающем желтом шелковом наряде, нижняя часть которого больше походила на штаны, чем на юбку.

– Рад познакомиться с вами, сеньоры, – магистр широко улыбнулся гостям. – Я Николас Эймерик, инквизитор. Не смел даже надеяться, что вы почтите нас своим присутствием.

– Вы же нас пригласили, – слова Армана прозвучали грубо, однако его тут же перебил Ги, исполнив самый сложный поклон, какой только мог сделать, сидя в седле.

– Для нас большое удовольствие встретиться с вами, отец Николас. Наконец-то в Кастре появился тот, кто может вершить правосудие. Когда правитель слаб, те, кто ему служат, мало на что способны.

– Я служу Церкви, а ее правитель – сам Господь Бог, – Эймерик столь же вежливо поклонился. – Поэтому она не так уж и слаба.

– Это зависит от ее союзников, – Ги де Найрак огляделся. – Найдется место для нас?

– Я специально установил этот помост, – Эймерик показал на возвышение слева от уложенных дров. – Чтобы вам было видно как можно лучше.

– С кем нам предстоит разделить эту привилегию?

– Только с аббатом Жоссераном. Епископ де Лотрек разместится напротив.

– А граф?

– Не знаю, с нами ли сеньор де Монфор, – покачал головой инквизитор. – Кажется, он очень болен.

– Какое горе! – Ги как-то сразу расслабился, опровергая собственные слова. – Пожалуй, нам пора пройти на свои места. Надеюсь, в скором времени мы с вами снова встретимся. Вы знаете, что я постоянно оказываю помощь монастырю на Сидобре?

– Знаю и благодарен вам за это, – Эймерик поклонился, стараясь скрыть вспыхнувшее в глазах возмущение.

Толпа за воротами становилась все больше, и сторожу едва удавалось ее сдерживать. Эймерик приказал никого не впускать до тех пор, пока не прибудут люди наместника. Увидев, что продавцы вина и лимонадов сооружают прилавки, он поспешил подойти к ним; отец Корона и сеньор де Берхавель едва поспевали следом.

– Все граждане Кастра должны присутствовать на казни, – сердито напомнил он. – Перенесите свои лавки во двор.

– Но так не принято, падре, – продавец возразил, сняв шляпу.

– Мне все равно. Делайте, как вам говорят, или я отберу весь товар.

Лавочники не посмели ослушаться.

– Иисус не хотел, чтобы торговали в храме, – удивленно сказал отец Корона. – А вы приказываете обратное.

Взволнованный, как никогда, Эймерик не ответил. Он быстро зашагал вдоль стены, чтобы, обойдя аббатство, зайти внутрь с противоположной стороны.

Повернув за угол, они увидели сеньора д’Арманьяка со своими людьми. Вместе с ним, опираясь на трость, шел епископ в фиолетовой шляпе с широкими полями. За ним – каноник, дьяконы, четверо слуг, несших пустой паланкин, и несколько бегинок.

Эймерик поздоровался с наместником и хотел поцеловать кольцо епископа, но тот убрал руку.

– Сеньор д’Арманьяк сказал, что вы не арестовали ни одного еврея, – де Лотрек был раздражен. – Вы решили надо мной посмеяться?

– Что вы, монсеньор, – притворно изумился инквизитор. – Разве вы еще не знаете? Граф де Монфор взял под стражу самых подозрительных. Их бросят на костер сразу после катаров.

Д’Арманьяк хотел что-то сказать, но Эймерик остановил его взглядом.

– Очень хорошо, – на губах старика заиграла привычная улыбка. – Я уж боялся, как бы этим убийцам Христовым не сошли с рук их прегрешения. Что мне нужно делать?

– Ничего, монсеньор. Специально для вас справа от костра я устроил помост. Располагайтесь там со своей братией. Чтение приговора – обязанность инквизитора.

– Очень интересно будет послушать. Мне нравятся хорошо сказанные слова.

На этот раз епископ позволил Эймерику поцеловать кольцо и направился к воротам. Сеньор д’Арманьяк со своими людьми остался.

– Значит, пора, – немного обеспокоенно сказал он.

– Да, – кивнул Эймерик. Потом посмотрел на солдат. – Вы предупредили, что их семьи должны оставаться дома?

– Конечно. Но все они с севера, и родных тут почти ни у кого нет. Я подробно объяснил, что нужно делать.

– Идемте на колокольню.

– Напоминаю, – сеньор д’Арманьяк повернулся к своему маленькому войску. – Кроме вас за пределами аббатства никого не должно быть. Когда появятся люди Морлюкса… – он посмотрел на инквизитора. – Полагаю, его вы тоже пригласили.

– Ему отправлено письмо. Как я понимаю, это вооруженная рука Монфора.

– Именно так. Когда появятся люди Морлюкса, – продолжал д’Арманьяк, обращаясь к солдатам, – ни в какие стычки не вступать. Просто убедитесь, что они зашли во двор. Кто останется в конюшне?

– Я, – ответил один из офицеров.

– Хорошо. Смотри на колокольню. В нужный момент я подам сигнал – сниму плащ и буду им размахивать. На происходящее во дворе внимания не обращайте. Ваше дело – следить, чтобы снаружи все было в порядке.

– Слушаюсь.

– Идемте же! – воскликнул Эймерик, теряя терпение.

Вслед за отцом Короной, нотариусом и наместником инквизитор подошел к задней части аббатства. Здесь, через большой проход, который никто не охранял, можно было зайти в клуатр. Миновав портик с изящными колоннами, процессия оказалась у ворот колокольни. Четыре очень крутых лестничных пролета привели их наверх. Там, наблюдая за толпой собравшихся горожан, стояли двое молодых доминиканцев, а также человек в капюшоне, закрывавшем лицо до самого подбородка. Сеньор д’Арманьяк с подозрением посмотрел в его сторону.

– Кто это? – шепотом спросил он у Эймерика.

– Не обращайте на него внимания. Это друг, который хочет остаться неузнанным.

Отец Корона тоже заинтересовался незнакомцем. Хотел подойти поближе, но тот отвернулся к стене, явно не желая, чтобы его беспокоили. Пожав плечами, отец Корона вернулся к перилам и встал рядом с Эймериком, обводившим двор лихорадочным взглядом.

Больше двух часов понадобилось жителям Кастра, чтобы разместиться во дворе, который оказался набит до отказа. Продавцам напитков не хватило места для прилавков, и они бродили среди оживленной толпы, обвешанные со всех сторон наполненными бутылями. Большая суматоха возникла, когда прибыли представители гильдии ремесленников – высоко поднимая свои знамена, они требовали почетного места. Пришлось пригласить самых главных из них подняться на возвышение для богатых горожан и встать рядом с врачами, юристами, торговцами и владельцами крупных мастерских. Только тогда они угомонились.

Эймерик с каким-то нервным удовлетворением отметил, что легко узнаваемые по красной веревке на поясе ткачи – а их гильдия была самой многочисленной – не стали требовать для себя особого места, а собрались возле помоста для богачей. С тревогой поискав глазами катарского юношу, Совершенного, инквизитор вздрогнул, когда наткнулся на него взглядом. Теперь можно было немного успокоиться, хотя все тело горело от нервного напряжения.

В аббатство прибыли несколько братств; поднимая свои знамена, монахи читали вслух молитвы. На казнь решили посмотреть нищие, бродяги, проститутки, носильщики, калеки – настоящие и фальшивые; в толпе шныряли подозрительные личности довольно странного вида. Приехали сюда и некоторые любопытствующие крестьяне в грубой рабочей одежде. Но самый большой переполох произвело появление рутьеров капитана де Морлюкса, человек пятидесяти; при виде их люди с криками ужаса заметались в разные стороны, шарахаясь от лошадей.

Капитан с недоумением глянул на колокольню, а потом принялся искать, куда бы ему встать. С вызовом посмотрел на помост Найраков, объехал справа приготовленные для костра дрова и направился к епископу, который сидел в большом кресле. Сойдя с лошади, Морлюкс демонстративно встал рядом, а его люди расположились позади, прижимая толпу к стене.

– Вот они, маски, – показал сеньор д’Арманьяк на помост, где расположились богачи. – Но вы уверены, что среди них нет ни в чем неповинных людей?

– В Ливне и Лахисе, – мрачно ответил Эймерик, не сводя взгляд от толпы, – тоже были невиновные. Однако Иисус предал мечу всех, никого не пощадив.

Отец Корона, вздрогнув, поднял на инквизитора изумленные глаза. Словно усомнился, в здравом ли тот уме.

Толпа изнывала от палящего солнца, поглядывая то на колокольню, то на входные ворота, через которые должны были ввести осужденных. Но никто не появлялся, и ожидание становилось невыносимым.

Эймерик, окончательно убедившись, что вошли все – а здесь не было только маленьких детей, тяжелобольных да тех, кто посмел ослушаться приказа, – кивнул монахам, стоявшим возле помоста аббата Жоссерана; напирающая толпа нарушала стройность их рядов. Инквизитор встал и медленно, поначалу дрожащим голосом, потом все увереннее, запел гимн – простой и вселяющий ужас:

Dies irae, dies illa,

Solvet saeclum in favilla:

Teste David cum Sybilla.

Quantus tremor est futurus,

Quando Iudex est venturus,

Cuncta stricte discussurus…[20]

Когда раздалось пение, толпа решила, что церемония начинается, но не увидев палачей, настороженно затихла. Однако у Эймерика были другие планы. Он посмотрел в сторону ворот и приложил руку ко лбу. Сторож, не сводивший с инквизитора взгляда, тут же исчез в будке с двумя помощниками и через несколько мгновений решетки ворот опустились. Скрежет заглушали слова гимна, громко подхваченные монахами, но те, кто стоял ближе всего, заволновались. Потом сторож появился снова и показал инквизитору тяжелую рукоятку лебедки, которую держал в руках. Достал из кармана рясы ключ, поднял его над головой и бросил через решетку. Эймерик кивнул.

– Пора? – спросил сеньор д’Арманьяк.

– Пора.

Пение прекратилось, Эймерик обеими руками схватился за перила и расправил плечи.

– Народ Кастра! – крикнул он.

Поначалу на него никто не обратил внимания. Заметив, что ворота закрыты, толпа взволнованно заколыхалась.

– Народ Кастра! – повторил Эймерик. И еще громче добавил: – Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Как он и ожидал, все перекрестились, в том числе самые недовольные. Тысячи глаз поднялись к верхнему ярусу колокольни.

Довольный тем, что удалось отвлечь на себя внимание людей, инквизитор сумел немного унять дрожь, которая сотрясала тело и причиняла почти физическую боль.

– Мы, Николас Эймерик, – его голос стал более уверенным, – инквизитор милостью Божией, призывая святое имя Господа нашего Иисуса Христа, всеславной Девы Марии и Святого мученика Петра, читаем вынесенный нами приговор, цитируя Священное писание.

Не ожидавшая такого начала толпа замерла в молчании. Гробовую тишину лишь время от времени нарушало ржание лошадей.

Дрожь Эймерика сменилась нечеловеческим возбуждением. Он почувствовал, как кровь прилила к голове, а мышцы напряглись до спазмов. Выпрямил спину еще сильнее.

– «И вышел Лот, и говорил с зятьями своими, которые брали за себя дочерей его, и сказал: встаньте, выйдите из сего места, ибо Господь истребит сей город. Но зятьям его показалось, что он шутит» [21].

Толпа начала роптать, все громче и громче. Но голос Эймерика, равнодушного к ее настроению, сосредоточенного, креп с каждым словом:

– «Солнце взошло над землёю, и Лот пришёл в Сигор. И пролил Господь на Содом и Гоморру дождём серу и огонь от Господа с неба, и ниспроверг города сии, и всю окрестность сию, и всех жителей городов сих, и произрастания земли. И встал Авраам рано утром и пошёл на место, где стоял пред лицом Господа, и посмотрел к Содому и Гоморре и на всё пространство окрестности и увидел: вот, дым поднимается с земли, как дым из печи».

Последние слова Эймерик прокричал. А когда толпа изумленно замолчала, нашел глазами молодого катара и поднял кулак к небу.

Это был сигнал. Красильщики во главе с Совершенным подошли к помосту, где располагались маски, и начали его раскачивать. Послышались вопли стоявших на нем людей, которые пытались ухватиться за деревянные перила.

Но помост рухнул не на костер, как Эймерик обещал катару, а в сторону конюшни. Бревна провалились, кто-то угодил прямо под них, а кого-то сильно побило. Крики стали еще громче.

В это время сеньор д’Арманьяк снял плащ и замахал им над головой. В конюшне тут же вспыхнул огонь и принялся пожирать солому. Вопли зажатых бревнами сделались оглушительными, когда длинные языки пламени стали лизать дерево. Но это было только начало. С пронзительным шипением огонь охватил тюки соломы, уложенные вдоль стен.

Отец Корона вскрикнул от ужаса. В мгновение ока двор превратился в ад, в котором две тысячи человек метались во все стороны в поисках выхода. Громкие вопли слились в один ужасный стон, заглушавший все остальные звуки.

Бледный как смерть инквизитор зачарованно смотрел на костер, который так тщательно подготовил. Отдельные маленькие кусочки увиденного складывались в чудовищную картину. Вот красильщики бегут к воротам и пытаются их выломать. Вот мать толкает перед собой мальчишек, а потом исчезает в горящей соломе. Вот кони, сбросив седоков, топчут попавших под копыта. Ги де Найрак падает с помоста и бегущие сбивают его с ног. Несколько монахов в попытке спастись взбираются на дрова, уложенные для костра. Вот Совершенный с ненавистью и отчаянием смотрит на колокольню, прежде чем толпа увлекает его за собой и швыряет на землю.

– Епископ! – закричал отец Корона, вцепившись в руку Эймерика. – Мы должны спасти епископа!

– Нет, – тут вперед вышел незнакомец и снял капюшон. – Оставьте его. Он виноват не меньше других.

– Отец де Санси!

Старый приор сурово посмотрел на доминиканца и перевел взгляд на толпу.

От пропитанной маслом соломы повалил густой дым, поднимавшийся вверх тяжелыми темными завитками. Охваченные пламенем люди в ужасе размахивали руками. Воздух наполнился нестерпимо едким запахом. Крики несчастных были неописуемы.

Эймерик продолжал завороженно наблюдать за происходящим внизу. Он видел, как монсеньор де Лотрек исчез среди обломков возвышения, а капитан де Морлюкс отчаянно бил по ногам, пытаясь потушить горящие штаны. Как в отчаянном крике широко разевает рот красильщик Роберт, а люди надеются спастись, забираясь на кучу дров для костра.

Но вот огонь перекинулся на веревки, которые связывали тяжелые чурбаки. Те рассыпались и покатились в разные стороны, сбивая несчастных с ног. Все тщательно возведенное сооружение рухнуло как карточный домик. А когда огонь охватил сырые дрова, вверх взметнулось черное облако, смешиваясь с дымом от соломы.

– Уходим! – прокричал, закашлявшись, сеньор д’Арманьяк.

Несмотря на слезившиеся глаза, Эймерик в последний раз посмотрел вниз. Двор накрыло одеялом едкого дыма, уходящего вверх столбом, в котором то и дело вспыхивали искры. Крики сменились стонами и хрипами – этот низкий, непрекращающийся звук напоминал вой ветра. Те, кому удалось выжить в огне, умирали от удушья.

Действительно, пора уходить. Монахи быстро спустились по лестнице; стены колокольни уже раскалились. Дышать было тяжело. Когда они вышли из клуатра, пошел дождь из пепла, а столб дыма полностью закрыл небо.

Они не сбавляли шаг, пока аббатство не осталось за спиной. Только тогда остановились и посмотрели друг на друга. Глаза инквизитора все еще горели лихорадочным блеском, а со лба тек пот. Остальные были бледны. Молодые доминиканцы, казалось, едва стояли на ногах и поддерживали друг друга, чтобы не упасть в обморок. У отца Короны дрожали губы, будто он хотел что-то сказать, но не мог. Сеньор д’Арманьяк пытался поправить воротник, но его не слушались руки. Берхавель озирался вокруг потерянным взглядом, в котором все еще читался ужас от увиденного.

Один лишь отец де Санси, хотя и был взволнован, сохранил присутствие духа.

– Встаньте на колени, – приказал он.

Все машинально повиновались. Старый приор быстро перекрестил их, отпустив грехи.

– Вы исполнили волю Божию. Очистили город. Как бы тяжело ни было, это необходимо. Отец Николас поступил мудро. Встаньте и подумайте о том, что теперь из пепла возродится новый Кастр, послушный заповедям Господа нашего.

Слова аббата принесли некоторое облегчение. Только отец Корона по-прежнему был очень расстроен, хотя старался этого не показывать.

Эймерик чувствовал себя разбитым, как будто только что перенес недолгую, но тяжелую болезнь. Пришлось собрать волю в кулак, чтобы действовать дальше.

– Идемте, – негромко сказал инквизитор. – Наша миссия еще не закончена.

Монахи подошли к закрытым воротам аббатства. Толпившиеся возле них солдаты наместника не сводили глаз с огромного черного облака, напоминавшего грозовое, которое скрывало солнце. Тут же собрались немногочисленные жители города, по разным причинам ослушавшиеся приказа и избежавшие ужасной смерти. Они были потрясены. Многие безутешно рыдали, оплакивая родственников. Другие словно потеряли рассудок и смотрели на ворота стеклянным, ничего не выражающим взглядом. Конюшня полыхала, как костер, на земле плясали желтоватые отблески.

Чтобы вывести капитана из оцепенения, сеньору д’Арманьяку пришлось потянуть его за рукав.

– Капитан! Соберите людей и следуйте за мной.

– Но мы не… Я…

– Капитан!

Не все солдаты быстро пришли в себя, но наконец построились по приказу офицера. Им немного полегчало после того, как отец де Санси отпустил грехи. Потом сеньор д’Арманьяк отдал несколько распоряжений. Привели лошадей для него самого, для Эймерика, приора, нотариуса и отца Короны; тот немного оправился от первоначального шока, хотя лицо его все еще выражало ужасную боль. В сопровождении солдат они рысью покинули горящее аббатство. Молодые доминиканцы остались у ворот, чтобы утешить отчаявшихся людей, которые напрасно прислушивались к шуму пожара – со двора не доносилось ни единого стона.

Над пустынными улицами города кружился пепел. Всадники скакали молча, а когда показался дворец Найраков, отец де Санси подъехал к сеньору д’Арманьяку:

– Теперь все это – ваше.

– Вы оставляете мне мертвый город, – мрачно отозвался наместник.

– Крестьяне быстро его заселят, – услышав разговор, Эймерик какое-то время держался с ними бок о бок. – Они-то ни в чем не виноваты.

Потом пришпорил коня и поскакал вперед.

В ущелье, которое река Агут вырезала в скалах Сидобре, на этот раз не было видно часовых. Вряд ли капитан де Найрак привел в Кастр всех своих людей. Скорее, оставшиеся здесь без офицеров солдаты не верили, что могут справиться с охраной наместника и решили не высовываться.

Поэтому всадники без помех продолжали свой путь под палящим солнцем, а вдали, за их спинами, тянулось к небу причудливое дерево из дыма, напоминавшее о том, что пожар в аббатстве еще не закончился.

Они добрались до Бюрла почти в Девятом часу, не испытывая никаких желаний – ни есть, ни возвращаться обратно. Монахов нигде было не видно. Оставшиеся в монастыре, вероятно, забрались выше в горы, чтобы разглядеть темное облако, заслонявшее горизонт. Ворота оказались распахнуты настежь, а во дворе никого не было.

Ведя за собой доминиканцев и солдат, Эймерик направился прямо к дому Аделаиды Тулузской, построенному в древнеримском стиле. Перед ним, на усыпанной желтыми цветами лужайке, стояла крытая повозка. Неподалеку паслись два мула и великолепная лошадь без упряжи.

Когда все спешились, Эймерик протянул уздечку одному из офицеров.

– Оставайтесь здесь. Если кто-нибудь появится, дайте знать.

– Да, падре.

Инквизитор вгляделся в суровое лицо солдата, пытаясь понять, какое впечатление произвел на него пожар. Но не смог.

– Еще кое-что. Выберите пятерых людей, самых надежных и крепких. Совсем скоро им придется отправиться в путь. Вы готовы возглавить отряд?

– Я уже не молод, – пожал плечами офицер, – но силы пока есть. Могу спросить, куда мы направимся?

– В Марсель, и добраться надо меньше чем за два дня. Вы будете сопровождать двух человек.

– Можете на нас положиться.

Эймерик, а следом за ним отец де Санси, отец Корона, наместник и нотариус, вошли в дом. Дверь была распахнута настежь. Через прекрасное окно с изящной мраморной отделкой в галерею лился яркий свет. Стены украшало лишь грубое изображение большой зеленой змеи, кусающей свой хвост. Под ним виднелась надпись: «a te pater et per te mater, duo immortalia nomina, aevorum sator, civis coeli, inclyte homo» [22].

Отец де Санси вопросительно посмотрел на Эймерика. Тот нехотя пояснил:

– Для наассенов Бог – Отец и Мать – в одном лице. А Змей – Моисеев, защищает от укусов. Это их символ, опознавательный знак.

Договорив, он торопливо вышел через маленькую дверь в дальнем конце галереи и оказался в квадратном дворике, куда выходил портик с колоннами. Остальные последовали за ним. В центре стояла большая чаша, с одной стороны от которой сгорбившись и утирая слезы сидела Коринн де Монфор, а с другой, скрестив на груди руки, стоял хмурый Пикье. Между ними, над чашей, склонилось костлявое тело Софи, сотрясаемое ритмичными вздохами. Ее головы почти не было видно, только слышался неприятный звук, напоминающий прерывистое чавкание.

Эймерик хотел подойти к девушке, но остановился и отвернул голову.

– Боже мой! Что она делает?

– Разве не видите? Пьет, – голос Пикье звучал насмешливо и нагло. – Да смотрите, не бойтесь.

Эймерик бросил на него ненавидящий взгляд, потом повернулся к Софи. Та, как большой паук, обхватила чашу, наполовину заполненную густой кровью. Время от времени поднимая голову, она снова опускала ее вниз и со звериной жадностью пила, дергая руками и ногами. Белое платье до пояса было запачкано кровью.

– Это уж слишком! – воскликнул сеньор д’Арманьяк, обращаясь к Пикье. Остальные от ужаса не могли выговорить ни слова. – Оттащите ее! Сделайте что-нибудь!

– Да она почти закончила.

Наместник вне себя от возмущения схватил Коринн за руку и яростно затряс.

– Остановите это, приказываю вам! Или я сам ее убью!

– Она не виновата! – женщина подняла лицо, залитое слезами. – Она не может иначе, это не в ее власти.

Софи перестала пить. Подняла голову, несколько раз моргнула. С подбородка ее уродливого лица капала кровь. Потом с большим трудом поднялась, расправляя конечности одна за другой.

Эймерик вдруг с удивлением поймал себя на том, что испытывает глубокое чувство вины перед этим измученным существом, которое может жить, только лишая жизни других. Теперь она казалась ему очень хрупким и нежным созданием, не лишенным своеобразной грации. И напомнила маленькую птичку с вырванными перьями и переломанными костями под прозрачной кожей.

По-видимому, отец Корона тоже почувствовал нечто подобное. Он подошел к Софи, помог ей встать и вытер лицо краем капюшона.

– Пока мы на этой высоте, ей не станет легче, – пожаловалась Коринн. – А как только спустимся вниз, Софи придет в себя и даже не вспомнит о произошедшем.

Эймерик посмотрел на нее, потом на Пикье. Его волнение прошло, и ненависть снова взяла верх.

– Жалкий пес! – воскликнул он. – Таких негодяев, как ты, свет еще не видел!

Пикье и глазом не моргнул.

– Еще один такой есть, и это – вы сами, – холодно сказал он. – Разве не вы уговорили графиню убить мужа и заставили Софи пить кровь отца? Или будете отрицать?

– Это правда? – сеньор д’Арманьяк удивленно посмотрел на Эймерика.

– Да, правда, и отец Николас поступил правильно, – приор вышел вперед и показал на колонны портика. – Видите эти цепи? Кто знает, сколько невинных людей ждали здесь, пока их зарежут. Рутьеры Армана де Найрака не только приносили кровь, но и приводили сюда пленников. Это так? – спросил у Коринн отец де Санси.

– Да, – она опустила глаза.

– Так пусть лучше в этот раз девушка выпьет кровь настоящего чудовища, своего отца. Но давайте о деле. Отец Николас, каков будет ваш приговор?

– Это не тот приговор, который я хотел бы вынести, – Эймерик нахмурился и скрестил руки. – Но графиня де Монфор согласилась служить Церкви на определенных условиях, и мне пришлось согласиться. Поэтому я осуждаю Софи де Монфор и ее мужа как еретиков, виновных в ужасных преступлениях, и приговариваю к изгнанию в Святую землю до скончания их века.

– В Святую землю? – воскликнула Коринн. – Но Софи умрет! Умоляю вас, отпустите меня с ней!

– Не забывайте про наш уговор. И не напоминайте мне, что вы были соучастницей всех этих чудовищных преступлений.

– Графиня права, – пришел в замешательство Пикье. – Как я смогу найти кровь в Святой земле, чтобы сохранить жене жизнь?

– Это не мое дело, – пожал плечами Эймерик. – Убивайте сарацинов или мавров. Но если я узнаю, – он повысил голос, – что в Святой земле кто-то пьет христианскую кровь, я доберусь до вас и там, и вы получите наказание, которого заслуживаете. Клянусь Богом.

Пикье пристально посмотрел на инквизитора и ничего не ответил.

– А теперь идите, – приказал Эймерик. – Солдаты ждут. Они отвезут вас в Марсель, откуда вы отправитесь в дорогу.

Все вышли из дома. Софи поддерживали под руки графиня и отец Корона. Офицер уже отобрал пятерых солдат и был готов выслушать распоряжения. Эймерик вручил ему записку.

– Вы будете сопровождать в Марсель Пикье и Софи де Монфор. Они поедут в этой крытой повозке. В городе отведете их к настоятелю аббатства Сен-Виктор и отдадите ему записку. Она послужит вам пропуском, – Эймерик строго посмотрел на офицера. – Если пленники убегут или с ними что-то случится, вы ответите жизнью.

– Слушаюсь.

Коринн обняла все еще не пришедшую в себя дочь, обливая слезами ее платье, которое было испачкано кровью. Отойдя в сторону, Эймерик и отец де Санси наблюдали за прощанием.

– Вы уверены, что эта женщина согласится выйти за Жана де Блуа? – с сомнением в голосе спросил Приор.

– Жизнь Софи в наших руках. Поэтому графиня сделает все, что мы попросим.

Между тем Софи разместилась в повозке, а Пикье уселся рядом. Солдаты запрягли мулов и отправились в путь. Эймерик подождал, пока они скроются из вида, вскочил в седло, а сеньор де Берхавель помог Коринн устроиться за спиной одного из всадников и сел на свою лошадь.

– Мне нужно составить протокол о сегодняшних событиях? – спросил он Эймерика, когда они спустились в ущелье.

– Нет, – ответил за него ехавший позади отец де Санси. – Лучше, чтобы от этого не осталось никаких следов – разве только в нашей памяти. Сеньор д’Арманьяк!

– Я вас слушаю.

– К вашим обязанностям королевского наместника добавится еще одна. Вы должны проследить за тем, чтобы не сохранилось ни одной записи о сожжении жителей Кастра.

– Это будет сложновато, – проворчал д’Арманьяк. – Город-то пустой.

– Скоро все изменится, вот увидите. А новые горожане не будут уметь ни читать, ни писать.

Эймерик, озабоченно сморщив лоб, придержал коня и поравнялся с приором.

– Моя миссия окончена. Я прошу у вас разрешения вернуться в Сарагосу.

– Отнюдь, – на морщинистом лице отца де Санси появилась хитрая улыбка. – Через два дня Папа ждет вас в Авиньоне. Он намерен поговорить с вами, а возможно, и задержать на какое-то время.

– Но я не вхожу в число его приближенных.

– Нет, дело не в этом. Никто не собирается отстранять вас от должности, которую вы занимаете в Арагоне. Однако понтифик считает, что пора закрепить инквизиционные процедуры, составив руководство, которое определило бы обязанности судей. Он искал человека, хорошо знающего право, и я позволил себе назвать ваше имя. Я ошибся?

– Нет, вы не ошиблись, – ответил Эймерик после недолгого размышления. – А что будет с судом Кастра? Вы его распустите?

– Конечно, нет. Ересь уничтожена, но как только город начнет расти, она появится снова. Это что-то вроде местного заболевания. Здесь останется отец Хасинто, который по мере сил будет бороться с еретиками. Он очень подходящий человек, тем более теперь, когда многому у вас научился.

Услышав эти слова, отец Корона вздрогнул и пришпорил коня.

– Простите, но я не уверен, что полностью разделяю методы отца Николаса.

– Методы не важны, главное – принципы, – строго посмотрел на него приор. – Любые средства оправданны, лишь бы господству Церкви никто не угрожало. Не так ли, отец Эймерик?

– Идеи свободы должны исчезнуть из сознания, – мрачно кивнул инквизитор. – Пока мы этого не добьемся, будем вынуждены проливать кровь. Тела не в счет, когда нужно спасать души.

Отец Корона только собрался возразить, как сеньор де Берхавель воскликнул:

– Послушайте! Ветер!

И действительно, впервые за месяцы засухи поднялся свежий ветер, свистевший между скалами и ворошивший сухие листья. Внизу, в долине, он разгонял последние облачка дыма и кружил вихри алой пыли. Лежавшая на граните тень Эймерика казалась предостерегающим перстом, который указывал на долину мертвых.

15. Маска Красной смерти

Уже давно опустошала страну Красная смерть. Ни одна эпидемия еще не была столь ужасной и губительной. Кровь была ее гербом и печатью – жуткий багрянец крови!

Сначала появлялись сильные боли, желтушный цвет лица, лихорадка и слабость. Потом набухали вены и возникали тромбозы. Кровь разливалась под кожей, а когда лопались сосуды головного мозга, наступала смерть. От первых симптомов до последнего вздоха проходило несколько часов, если человеку не делали переливаний. Но больных было слишком много, а чистой плазмы слишком мало с самого первого дня.

Причиной эпидемии стало загрязнение воздуха. По сравнению с прошлым годом выбросы промышленных предприятий, работающих на ископаемом топливе, увеличились. Концентрация углекислого газа в атмосфере возросла, а кислорода – снизилась. Это и послужило толчком к тому, чтобы скрытое генетическое заболевание пробудилось и охватило всю страну. Ужасным сюрпризом стало то, что виновник анемии – мутировавший гемоглобин – оказался в крови семидесяти процентов американцев.

Но президент США Просперос Дойл был по-прежнему весел – страх не закрался в его сердце, разум не утратил остроту. До того как разразилась катастрофа, возглавляемая им администрация работала над тем, чтобы окончательно отменить правила охраны окружающей среды, мешающие, по ее мнению, развитию промышленности. Но когда началась эпидемия, Дойл сразу оценил серьезность ситуации – безрассудным он не был. Однако, верный своей репутации волевого человека, не намеревался капитулировать перед случившимся и принимать непопулярные меры, которые могли лишить его симпатий среднего класса, чья поддержка гарантировала республиканцу успех.

Когда страна начала в буквальном смысле вымирать под натиском Красной смерти, из пятисот сторонников, здоровых и деятельных, Дойл сформировал кризисный штаб, работающий днем и ночью. Вместе со своими помощниками он укрылся в Белом доме, должным образом стерилизованном и снабженном достаточным количеством кислорода. Двери и окна запечатали, военные заблокировали внешние ворота. Существовал лишь один вход со стерилизационными камерами для немногочисленных гостей, которых приглашали в исключительных случаях.

Штаб с энтузиазмом приступил к работе, хотя снаружи поступали все более тревожные новости. Врачи, психологи, военные, инженеры, специалисты по коммуникациям должны были собираться ежедневно и не имели права выходить на улицу – ни по какой причине. Необходимость столь жестких ограничений диктовалась сложностью ситуации. Аномалия крови стала таким частым явлением, что набрать в команду только генетически здоровых людей было попросту невозможно. В Белом доме поддерживалась оптимальная концентрация кислорода, поэтому наличие предрасположенности к Красной смерти мало кого волновало. Но если бы кто-то из членов кризисного штаба вышел на улицу, никаких гарантий его возвращения не было.

Каждое утро президент Дойл по телевидению оповещал население о предлагаемых экспертами мерах по выходу из кризиса. К счастью, в последнее время на международной арене Америка не имела опасных врагов, поэтому можно было не форсировать события. Главный экономический конкурент, Германия, втянутая в бесконечную войну на Балканах с нацистской империей RACHE, угрозы не представляла. Как и Япония, сама оказавшаяся в западне Красной смерти. За границей даже ходили слухи, что американское правительство намеренно «экспортировало» эпидемию, чтобы не дать врагам воспользоваться слабостью Штатов и нанести им ущерб. Но в такой цинизм все же мало кто верил.

Не теряя способности мыслить здраво, Дойл не спешил немедленно закрывать загрязняющие воздух заводы, как предлагал один демагог из его партии. Вместо этого, по совету приближенных, он приказал переместить предприятия в другие штаты – Монтану, Дакоту, Миннесоту, Вайоминг, Мичиган и Юту, чтобы не останавливать производство и сделать воздух чище в самых густонаселенных районах страны.

Некоторые результаты такое решение действительно принесло – в прибрежных районах эпидемия пошла на спад. Но среди миллионов рабочих, которым пришлось переезжать на новые места, Красная смерть – или, говоря по-научному, серповидноклеточная анемия, – продолжала свирепствовать с небывалой силой. Однако многочисленный средний класс, чьи экономические интересы оказались почти не затронуты, вновь поверил в счастливое будущее. Теперь можно было спокойно решать проблемы по мере их поступления. А Дойл, вполне довольный собой, продолжал руководить страной из своего герметичного убежища. Если верить опросам общественного мнения, его популярность стремительно росла.

Правда, президент столкнулся с еще одной неприятной ситуацией – моральный дух его соратников постепенно угасал. Молодые, энергичные люди с трудом переносили продолжительное, почти тюремное заключение. Чтобы предотвратить кризис, на исходе пятого или шестого месяца изоляции Дойл предложил устроить грандиозный маскарад, который должны будут в прямом эфире показать все телеканалы страны.

Сценографию курировал лично вице-президент – молодой, утонченный южанин, избранный за свой просвещенный консерватизм. Он решил провести праздник не в большой гостиной, а в семи просторных комнатах, где жил президент. Выбрал для каждой из них свою цветовую гамму, интерьер и освещение.

Получилось впечатляюще. Дальнюю комнату на восточной стороне, например, задрапировали бирюзой, которую делал еще насыщеннее рассеянный бирюзовый цвет прожекторов. Во второй комнате гостей встречала пурпурная обивка и пурпурный свет. Третий зал был полностью зеленым, четвертый – оранжевым, пятый – белым, а шестой – фиолетовым.

Из последнего зала, Овального кабинета президента, убрали всю мебель. Стены задрапировали черным бархатом, который широкими складками ниспадал на черный ковер. Для освещения, разумеется, пришлось выбрать какой-то другой цвет. Вице-президент остановился на красном; его блики на стенах напоминали отблески жаровни и придавали помещению сюрреалистический вид, словно у вошедшего вдруг начались галлюцинации.

Здесь эстетическое чувство изменило вице-президенту. Немногие из гостей осмеливались заходить в эту траурную комнату, так остро напоминающую болезнь и смерть, подстерегающие снаружи. Сам Дойл, заглянув туда один раз, тут же с отвращением вышел. Конечно, ни о каких камерах для трансляции здесь не могло быть и речи.

Овальный кабинет вызывал неприятные чувства и по другой причине. Именно там, на верхушке металлического, неправильной формы цилиндра высотой полтора метра стоял главный воздухозаборник, снабжающий помещения кислородом. Устройство глухо, монотонно и противно гудело, а раз в час его железные легкие издавали очень громкий звук, заглушающий музыку и голоса.

В такие моменты собравшиеся не могли не думать о том, какую фальшивую жизнь они ведут здесь благодаря очистителю воздуха; у тех, кто был помоложе, чувства выдавала бледность, а те, кто был постарше и порассудительней, невольно проводили рукой по лбу, отгоняя какую-то смутную тревогу. Но как только шум затихал, замешательство таяло, и все возвращались к музыке и коктейлям, уверенные, что через час, при следующем вздохе прибора, не позволят дать волю сомнениям.

Костюмы сотрудников Дойля и членов их семей, великолепные, изысканные, были вдохновлены Средневековьем. Некоторые нарисовал сам президент, большой любитель исторических хроник. Здесь встречались рыцари в доспехах и со щитами; феодалы в пурпурных одеждах с золотой каймой; крестьяне в грубых холщовых рубахах и соломенных шляпах с широкими полями; ведьмы, на головах которых красовались филины, а на плечах – чучела кошек; кардиналы и епископы; и наконец, инквизиторы в бело-черном доминиканском платье; подрисованные карандашом брови придавали их взгляду пугающую суровость.

Все они бродили из одного зала в другой, и разный свет, перекрашивая лица, придавал картине сказочный эффект. Словно видения из фантастического Средневековья сменяли друг друга в такт пульсирующим аккордам оркестра, исполнявшего старинную музыку. Но потом раздавался оглушительный вздох аппарата, и сны на мгновение замирали, чтобы тут же возобновить свой причудливый танец.

Президент наблюдал за происходящим, крайне довольный собой. Вот, он показывает нации, что не теряет твердости духа даже в разгар самого ужасного кризиса в истории страны. Дойл выслушивал слова благодарности обступивших его помощников с таким видом, словно был отцом-благодетелем, от которого зависела их жизнь. И не сомневался, что миллионы американцев, смотрящих трансляцию в прямом эфире, разделяют это чувство и признательны ему за все, что он для них сделал.

Поэтому Дойл был немного раздражен, когда незадолго до полуночи сотрудник службы охраны прервал столь приятные мысли, сообщив о госте, который просил об аудиенции.

– Кто это?

– Директор разведки G2 из Форт-Майерс. Доктор Ликург Пинкс.

– Хорошо, – вздохнул Дойл. – Впустите. Только при условии, что он тоже в костюме.

– О, еще в каком, – охранник словно предвкушал эффект от появления Пинкса перед публикой.

Дойл отошел в сторону, чтобы уделить внимание иностранному журналисту. Поэтому не видел, как гости, едва заметив новую фигуру в костюме, шарахнулись от входной двери, словно боялись случайно коснуться вошедшего. По залам пролетел шепот, сменившись гулом удивления, неодобрения и, наконец, настоящего отвращения.

Действительно, новый гость – старик с острой бородкой и голубыми фарфоровыми глазами – как будто бросал вызов главному кошмару присутствующих. Он был одет в костюм Красной смерти. Фигуру скрывал пропитанный кровью саван, лицо под капюшоном казалось красноватым, вены – припухшими, готовыми вот-вот лопнуть. Умелый грим под симптомы, хорошо знакомые каждому жителю страны.

Заметив Пинкса, Дойл был настолько потрясен, что его подбородок задрожал от гнева. Он приказал операторам выключить камеры, а потом вдруг охрипшим голосом закричал:

– Как вы смеете? Как вы смеете так непристойно оскорблять нас?

Услышав эти слова, многие бросились в бирюзовую комнату, но при виде страшной маски каждого охватывал такой невыразимый ужас, что никто не осмеливался даже дотронуться до Пинкса. Тот, пройдя в метре от Дойла, вошел в пурпурный зал и направился дальше. Он шагал торопливо, но гордо и торжественно. При его появлении гости, словно охваченные суеверным страхом, боязливо прижимались к стенам.

Придя в себя, Дойл бросился за Пинксом и, миновав шесть комнат, догнал его в Овальном кабинете как раз в тот момент, когда аппарат издал очередной хриплый вздох. Пробило полночь.

Кулак Дойла угодил прямо в челюсть старика, голова откинулась назад. Капюшон упал, и президент увидел, что на Пинксе нет маскарадного костюма. Рубашка была залита кровью. На оголенной шее пульсировал клубок набухших вен, от которых под кожей растекались бурые пятна. Видимо, Пинкс хотел скрыть под саваном ужасные симптомы болезни, но кожа начала кровоточить и пропитала его насквозь.

– И вы тоже, Пинкс! – в ужасе воскликнул Дойл.

– Все, Просперос, все, – с трудом выдавил тот. – Это я и пришел вам сказать. Аденовирус…

Закончить он не успел. Изо рта вырвался хрип, а потом полетели брызги крови. Тело Пинкса качнулось и, повалившись на цилиндр воздухозаборника, стало сползать на пол. Однако руки вцепились в клапаны, торчащие из прибора.

Послушался глухой свист, говорящий о том, что регулярная подача воздуха прекращена.

– Боже мой! – воскликнул Дойл. Попытался разжать морщинистые руки, но не смог. Повернулся к гостям, которые заглядывали в дверь. – Не стойте же! Помогите! От этого зависит ваша жизнь!

Но никто не подошел. Дойл почувствовал сильную боль в груди, потом – в левой ноге, еще сильнее. Посмотрел на свои руки и ужаснулся. Вены набухали на глазах, вздуваясь под кожей безобразными узлами.

В следующую секунду президент Соединенных Штатов замертво упал на пол. Стоявшие в дверях даже не успели закричать. Все поняли, что Красная смерть настигла их, подкараулила, как разбойник свою жертву темной ночью, и сопротивляться бесполезно. Охваченные отчаянием, гости падали один за другим, заливая кровью пол, и умирали.

Над всем безраздельно воцарились Мрак, Гибель и Красная смерть.[23]

Примечания

1

«Рождение нации» – американский художественный немой фильм Дэвида Гриффита. Стал скандальным: его называли «самым спорным фильмом в истории США» и «самым отвратительно расистским фильмом в истории Голливуда». В фильме афроамериканцы показаны глупыми и сексуально агрессивными по отношению к белым женщинам, Ку-клукс-клан – героической силой, спасающей американские ценности, защищающей белых женщин и поддерживающей превосходство белых. Успех фильма поспособствовал возрождению Ку-клукс-клана, прекратившего существование в 1870-е годы.

2

Арманьяки – политическая и военная партия, сложившаяся во Франции во время Столетней войны, известная крайней жестокостью.

3

ОАС (франц. OAS, Organisation armée secrète) – Секретная вооруженная организация – ультраправая подпольная националистическая террористическая организация, действовавшая на территории Франции, Алжира и Испании в завершающий период Алжирской войны (1954–1962). Первоначально выступала против предоставления Алжиру независимости, а после подавления французскими властями путча в Алжире в апреле 1961 года выступила за свержение республиканского строя во Франции и установление военно-фашистской диктатуры.

4

Черноногие – алжирцы европейского (французского, испанского, а также иногда еврейского) происхождения, составлявшие значительную часть населения Алжира в период французской экспансии (1830–1962). Жизнь и быт черноногих имели своеобразный характер, отличный как от жизни и быта мусульманского населения Алжира и стран Магриба, так и от французского населения метрополии, поскольку к середине XX века большинство франкоалжирцев были уроженцами Алжира, и многие из них никогда не бывали во Франции.

5

Эвианские соглашения – соглашения, заключенные между Францией и Алжиром 18 марта 1962 года в городе Эвиан-ле-Бен и положившие конец Алжирской войне (1954–1962). Эвианские соглашения, несмотря на то что они представляли собой компромисс и содержали ряд серьезных уступок со стороны временного правительства Алжира Франции в экономической и военной областях, явились крупной победой алжирских патриотов, ибо они положили конец колониальной войне и привели к независимости Алжира.

6

Фронт национального освобождения – левая политическая партия в Алжире. В годы Войны за независимость (1954–1962) ФНО возглавлял национально-радикальное движение арабского населения страны против французского владычества.

7

Мф. 10:35.

8

Ин. 15:6.

9

Гусанос (исп. gusanos – черви) – прозвище, данное кубинскими революционерами оппозиции, в том числе покинувшей остров после 1959 года. Имеет явно выраженный уничижительный оттенок.

10

«Adversus Haereses» (Против ересей) – трактат Иринея Лионского (ок. 122–202), одного из первых Отцов Церкви, который является одним из главных источников по истории раннего христианства, так как в нем изложены принципы веры практически всех религиозных околохристианских учений того периода. «Philosophoumena» («Философские мнения, или Обличения на все ереси») – это общий ересиологический трактат III века, написанный, предположительно, Ипполитом Римским (ок. 170 – ок. 235), одним из самых плодотворных раннехристианских авторов, мучеником. В трактате рассматриваются различные течения и мнения греческой философии, предания языческой магии и астрологии, а также еретические учения, начиная с древнейших и заканчивая сектами II века.

11

Библия, Числа, 21:6.

12

Библия, Числа, 21:9.

13

Kool-Aid – популярный в США безалкогольный напиток, продающийся в виде порошка, который нужно растворить в воде. В 1978 году члены секты «Храм народов», основанной Джеймсом Уорреном «Джимом» Джонсом совершили массовое самоубийство, выпив Kool-Aid, в который был добавлен цианид. После этого в США и Канаде даже стала популярна идиома «Drinking the Kool-Aid» («хлебнуть Kool-Aid»). Это метафора, означающая «беспрекословную веру в какую-либо идею или учение, слепо, без критического анализа».

14

Перед Николас Эймериком стоит выведенный из тюрьмы и присутствующий лично Гвискар… (лат.).

15

Который есть человек небольшого роста, безбородый, имеющий шрам на лице с правой стороны, и который дал клятву говорить правду… (лат.).

16

Здание с большим залом, где братия собирается на молитвы.

17

Открытая обходная галерея, обрамляющая закрытый прямоугольный двор-колодец или внутренний сад монастыря или церкви.

18

Восстань, Боже, защити дело Твое. Псалом 73 (лат.).

19

Арманьяки противостояли партии «бургундцев». Война между этими двумя группировками получила название «Война арманьяков и бургиньонов». Партия сформировалась вокруг Карла, герцога Орлеанского, после того, как отец Карла, герцог Людовик Орлеанский, был убит в 1407 году по приказу герцога Бургундского.

20

Dies irae – один из самых известных григорианских распевов. В тексте секвенции описывается Судный день.

День Гнева, тот день

Расточит вселенную во прах,

Свидетели тому – Давид и Сивилла.

Все будет охвачено трепетом,

Когда явится Судия,

Дабы всех строго судить!

21

Бытие, 19 глава.

22

Отец и мать, два бессмертных имени, создатель веков, подданный небес, прославленный человек (лат.).

23

При переводе этой главы в первом и последнем абзаце использованы раскавыченные цитаты из рассказа Эдгара Аллана По «Маска Красной смерти» в переводе Р. Померанцевой.

Content

Валерио Эванджелисти
Плоть и кровь Эймерика

1. Заражение

2. Башня правосудия

3. Человек серпа

4. Алый город

5. Секретное оружие

6. Подвал у реки

7. Заговорщики

8. Плоть и кровь

9. Невидимый агрессор

10. Второе аббатство

11. Самоубийство

12. Темница ветра

13. Термобарические снаряды

14. Аутодафе

15. Маска Красной смерти

Примечания