Скай Клири

Жажда подлинности: Как идеи Симоны де Бовуар помогают стать собой

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Мария Десятова

Научный редактор: Эдуард Сафронов

Редактор: Ольга Лебедушкина

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Мария Ведюшкина

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайн обложки: Алина Лоскутова

Корректоры: Ольга Бубликова, Татьяна Мёдингер

Верстка: Андрей Фоминов

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

В книге упоминаются социальные сети Instagram и/или Facebook – продукты компании Meta Platforms Inc., деятельность которой по реализации соответствующих продуктов на территории Российской Федерации запрещена как экстремистская.

© Skye C. Cleary, 2025

This edition published by arrangement with The Curious Minds Agency GmbH, Louisa Pritchard Associates and The Van Lear Agency LLC

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

* * *

Посвящается Али

Моя философия должна проистекать из жизни.

«Дневник студентки-философа», том 1

Введение

Как стать подлинным бунтарем

Во мне что-то бушует, и мне от этого страшно, я чувствую напряжение, которое изнуряет меня. Но я соглашаюсь на это великое приключение – быть собой.

«Дневник студентки-философа», том 2

(Cahiers de jeunesse)

«Просто будь собой». Можно подумать, это и в самом деле просто. Было бы просто, этому не приходилось бы учить. А учить, как выясняется, нужно. Мы жаждем подлинности именно потому, что она встречается до боли редко и ее трудно достичь. В конце концов за подлинность приходится бороться. Эта книга призвана помочь в ее поисках.

Подлинность сейчас девальвирована, размыта как понятие почти до потери смысла. Что значит «просто быть собой», остается лишь догадываться. В пособиях по лидерству нас учат имитировать подлинность, обещают раскрыть ее «секреты», которые помогут добиться профессионального успеха. Опра Уинфри говорит, что, если бы знала, насколько прибыльное дело – быть самой собой, стала бы таковой намного раньше. Брене Браун, написавшая популярную книгу «Дары несовершенства»[1], определяет это свойство так: «Быть естественным – значит каждый день заново забывать о том, что думают другие, и принимать себя такими, какие мы есть». Не ориентироваться на шаблонные представления о том, какими мы должны быть, – это, конечно, хорошо, но как нам узнать, кто мы на самом деле? Чтобы обеспечить свое счастье, мы, по идее, должны принять свою подлинную сущность. Но в чем она состоит и есть ли она у нас в принципе?

Раз уж мы собрались использовать слово «подлинность», хорошо бы уточнить, что под ним подразумевается, – это то, что у нас уже есть, или то, чего мы должны достичь? Стоит задуматься, как получить доступ к подлинности, как ее добиться и как изменится жизнь, если мы зададимся целью обрести себя. Можно ли считать воплощением подлинности рэп-певицу Лиззо, громко заявляющую о любви к себе и отрицающую стандарты красоты, навязанные другими? Или подлинность воплощает философ Анджела Дэвис, когда отважно отстаивает свои убеждения, выступая против несправедливости в виде сексизма, войн и тюремного заключения? А может быть, надо пойти от противного и присмотреться к явной неподлинности – безудержной лжи политиков, сплетням и злословию коллег и приятелей, селфи популярных блогеров, безупречным благодаря фотофильтрам? Как мы определяем, что все это противоположность подлинности?

Французская экзистенциалистка Симона де Бовуар считала подлинность основополагающим элементом смысла жизни. Однако она имела в виду вовсе не набор тривиальных призывов быть верным своей истинной сути. Для де Бовуар никакой неизменной «сущности» в нашем бытии нет, поскольку сегодня мы всегда не такие, как вчера. Де Бовуар придерживалась концепции «существование предшествует сущности»: сперва мы появляемся на свет, а потом всю жизнь создаем себя (свою сущность){1}. Она полагала, что нет никакого «подлинного “я”», которое необходимо открыть в себе, а есть лишь живое, изменчивое «я», которое мы создаем, выбирая из множества вариантов. Иными словами, мы представляем собой творческое ничто.

Стать подлинным означает создать свою сущность. Созидание здесь – самое важное. Мы не открываем себя, мы себя создаем. Подлинность – способ выразить свою свободу: осознать и признать, что мы свободны; ясно понимать, что мы вольны, а что не вольны выбирать применительно к себе, своим обстоятельствам и окружающим; и наконец, возможность использовать свою свободу как инструмент для формирования себя. Наше «я» не продукт цепочки обезличенных причин и следствий. Сотворение себя – вид искусства, акт целенаправленного выбора.

Подлинность – это поэтическая одиссея, непрерывный процесс самосозидания и самообновления, полный неповторимых рифм и ритмов, строк и строф, отступлений от темы и промахов. Нет никаких четких стилистических правил и предопределенных целей, которыми необходимо на этом творческом пути руководствоваться. Свою подлинность нужно выстраивать самим. И все будет зависеть от того, как мы ее выстроим.

* * *

Подлинность – постоянный поиск, но она не может быть достигнута в одиночку, и на то есть две основные причины. Первая состоит в том, что у подлинности в том смысле, в котором ее понимает де Бовуар, есть этическое измерение. Мы делим мир с другими людьми, взаимодействуем с ними и примерно понимаем, чего они хотят от нас и чего мы хотим от них. Иногда другие возвышают нас. Иногда создают нам препятствия. Как бы то ни было, наша жизнь неразрывно связана с окружающими. Вторая причина: мы можем находить что-то свое в историях других людей, даже (или, пожалуй, особенно) в их ошибках и заблуждениях. Познавая себя, других и свои возможности для развития, мы крепнем и закаляемся на пути к самореализации.

Подлинность состоит в том, чтобы прокладывать собственные пути, но это не значит, что можно идти напролом и творить что угодно. Для Симоны де Бовуар свобода без ответственности бессмысленна. Ответственность означает осознание, что все мы связаны между собой и живем в конкретном времени и месте. Философия де Бовуар уникальна тем, что она, как никакая иная, помогает человеку разрешить конфликт между полетом на волне собственной свободы и необходимостью лавировать среди других людей, пытающихся делать то же самое.

Де Бовуар писала: «Наша жизнь будет ценной до тех пор, пока мы находим ценной жизнь остальных, выражая это в любви, дружбе, негодовании, сострадании»{2}. В отличие от любви, дружбы и сострадания, которые почти непременно встречаются во всех списках важных человеческих свойств, негодование здесь редкость. Де Бовуар имела в виду негодование по поводу засилья несправедливости в мире. Именно поэтому сострадание к другим так важно для подлинности, и именно из него рождается бунт – протест против гнета и стремление отстоять право каждого человека на свободное созидание своей жизни.

До начала Второй мировой войны Симона де Бовуар склонялась к пацифизму, но, наблюдая распространение фашистской идеологии и воочию видя ужасы фашизма, осознала всю важность гуманизма, солидарности и сопротивления. Она прожила в Париже весь период нацистской оккупации. Ее спутник жизни Жан-Поль Сартр девять месяцев провел в лагере для военнопленных. Многие из ее друзей пропали при невыясненных обстоятельствах. Де Бовуар создала отряд сопротивления, но через некоторое время распустила его, поскольку в других подпольных группах начались аресты, после которых люди исчезали бесследно. В 1939 году она писала: «История завладела мною, чтобы уже не отпускать»{3}. Точно так же захватила и не отпускала ее до самого конца жизни этика подлинности.

Этическое измерение подлинности Симона де Бовуар выражает через понятие интерсубъективности, то есть умения считаться друг с другом и уважать чужую свободу. В одном из самых провокационных своих эссе под названием «Нужно ли сжечь маркиза де Сада?» де Бовуар исследует интерсубъективность в сексуальном садизме. Известный либертин XVIII века маркиз де Сад получал удовольствие от жестокости в сексуальных отношениях, насилия и пыток.

Де Бовуар видела проявления подлинности у де Сада в том, что он устанавливал собственные правила, не считался с общественными условностями и со всей страстью предавался своим излюбленным занятиям (как писательству, так и садизму). Но с экзистенциальной точки зрения де Сад не обладал подлинностью, поскольку путал свободу и власть. Он вменил скандал себе в обязанность, игнорировал социальное неравенство, лишал свободы жертв, превращая их в пассивные объекты своего желания, и действовал как тиран.

Вывод Симоны де Бовуар состоит в том, что де-садовский эгоизм можно принять за проявление верности себе. Но такой образ жизни не учитывает взаимосвязанности наших существований. Путь к подлинности не может быть эгоистичен и направлен исключительно вглубь. У подлинности есть моральное измерение, поскольку мы сосуществуем с окружающими. Экзистенциальная свобода предполагает ответственность перед другими, потому что все мы принадлежим к роду человеческому.

Противники экзистенциализма часто обосновывают свою позицию так: если мы вольны сами выбирать собственные нравственные ценности, а обретение подлинности состоит в том, чтобы принять свободу и пользоваться ею, и ничто не мешает нам эксплуатировать других, что заставит нас поступать нравственно? Об этом спрашивает Ф. М. Достоевский в «Братьях Карамазовых»: если Бога нет (то есть если за нами никто не надзирает), стало быть, все позволено? Де Бовуар пыталась разрешить этот конфликт и старательно выстраивала этику, основанную на свободе. Неизменное противостояние этому «все позволено» – одна из отличительных особенностей философии де Бовуар, выделяющая ее среди философов-экзистенциалистов.

Во всех своих работах – от ранних романов до поздних автобиографий, внушительных философских трудов и множества эссе – она очерчивала возможность подлинной жизни, предполагающей взаимосвязь с другими. В конце концов, подлинность означает смелость быть честным с самим собой. Подлинность требует ясного, незатуманенного взгляда на себя. Стоит только присмотреться к себе пристальнее, и мы непременно увидим, насколько зависимы от других. Мы обнаружим, что обогащаем жизнь окружающих или становимся помехой для их намерений.

Как же обрести подлинность в экзистенциалистском смысле, который вкладывает в это понятие де Бовуар? Стремитесь быть творчески мыслящим бунтарем, борющимся за идею. Эта идея – свобода. Чтобы прийти к подлинности, необходимо освободиться не только от внешнего гнета, но и от тех цепей, в которые заковываем себя сами. Мы загоняем себя в плен страха, тревоги и стремлений вписаться в общество. Надеваем маски, угодные окружающим, но зачастую прячем какие-то части своего «я» и от себя самих – те части, которые чем-то смущают. Подлинность наделяет нас свободой снять маски, которыми мы прикрываемся, защищая себя. Она дает возможность строить то будущее, которое выберем.

Бунтуя, ставя на кон само свое существование, рискуя поступить так, как считаем правильным, мы творим себя – превращаемся в творческих бунтарей. Отважиться на такое – волнующий шаг. Но для этого придется потрудиться. Начать думать дважды. Действовать, не следуя бездумно чужим ожиданиям. Совершать поступки, осознавая, что наша жизнь тесно сплетена с остальными. Действовать, беря на себя ответственность за то, кем мы станем.

* * *

Я узнала о Симоне де Бовуар при самых неожиданных обстоятельствах. Я сидела на четырехчасовой вечерней лекции по программе MBA, вникая в тонкости корпоративного управления. Когда внимание аудитории стало ослабевать, а кто-то и вовсе начал клевать носом, преподавательница невольно ускорила темп. А потом, заговорив громче, спросила совсем о другом.

«Насколько вы на самом деле свободны на работе?» – услышала я и вскинула голову. Что за странный вопрос? Какое отношение имеет свобода к технике ведения совещаний? Преподавательница тем временем с жаром рассказывала о Симоне де Бовуар, Жан-Поле Сартре и о том, как они отстаивали идеи свободы, подлинности и ответственности человека за свой выбор. Она говорила о том, как организации любят создавать иллюзию свободы, однако на работе выбор у большинства людей только один – смириться с имеющимися условиями или уйти. Считается, что мы должны мыслить нестандартно – уметь выходить за рамки, – однако в действительности это почти никогда не приветствуется. Вот теперь я включилась полностью и ловила каждое слово.

Экзистенциалисты призывали нас создавать свои личные моральные ценности, продолжала она, но на работе мы вынуждены либо исповедовать корпоративные ценности, либо рискуем не вписаться в команду. Нас муштруют, ориентируясь на корпоративную культуру, и берут в штат, исходя из того, будем ли мы ей соответствовать. Независимо от результатов нашей трудовой деятельности эта практика противоречит экзистенциалистской идее о том, что человек есть постоянное изменение и становление, зачастую неожиданное и непредсказуемое. Теперь я чувствовала легкое головокружение. Я не успела поесть перед занятиями, но дело было не в этом. Эта лекция и правда была головокружительной.

О французских экзистенциалистах Симоне де Бовуар и Жан-Поле Сартре я к тому моменту что-то знала, но очень отрывочно и поверхностно. Помнила, что де Бовуар подняла волну феминизма своей книгой 1949 года «Второй пол» – радикальным манифестом, бросавшим вызов угнетению женщин. И о том, что не меньше, чем идеями, она прославилась личной жизнью – принадлежностью к интеллектуальной элите, проводившей время в парижских джазовых клубах и кафе, и длительными скандальными отношениями с философом и донжуаном Сартром.

Жизнь и философия де Бовуар отличались от моей удручающе тривиальной жизни как небо от земли. В профессии я состоялась, но выгорела дотла и была в тупике. К двадцати семи я выстроила карьеру международного арбитражного трейдера и управляла собственным портфелем ценных бумаг и валют. Я провела на Уолл-стрит шесть лет, но потом моя рабочая виза H-1B закончилась, и я вернулась в Австралию, организовала себе домашний офис и продолжила торговать на американском и европейском рынках ценных бумаг из Сиднея.

Год, когда я пробыла финансовым вампиром – сидела ночами, не сводя глаз с блумберговского терминала, и тянула деньги из дыр в рыночной структуре, меня надломил. Тогда как раз лопнул пузырь доткомов, компьютерные алгоритмы сузили спреды, что повлекло за собой увеличение риска и падение прибыли. Я надеялась, что MBA станет для меня обратным билетом в мир живых и ступенькой к новой карьере. Я не знала, куда податься. Какое-то время заигрывала с журналистикой, потом отработала несколько лет в небольшой консалтинговой компании, параллельно занимаясь докторской диссертацией.

Все это время я состояла в подавляющих меня в интеллектуальном и профессиональном плане отношениях с человеком, который не понимал моих устремлений. Неизменно со всех сторон я сталкивалась с давлением. Мне подсовывали книги с названиями вроде «Правила. Как выйти замуж за мужчину своей мечты и сохранить любовь навсегда». Чего ждет общество от меня, почти тридцатилетней одиночки, было понятно: найти любовь, выйти замуж, родить детей и жить долго и счастливо до конца дней своих. Но я подозревала, что это ложная формула счастливой жизни.

Экзистенциализм вошел в мою жизнь, когда я не просто в нем нуждалась, а, сама того не подозревая, жаждала его. Когда со всех сторон уже не нашептывали, а истошно трубили про тикающие часики, для меня, задыхавшейся под гнетом общественных ожиданий, экзистенциализм с его речами о свободе, ответственности и тревоге стал глотком свежего воздуха, пробуждением – или по крайней мере побуждением прожить оставшуюся часть жизни не как сомнамбула.

Осознанно существовать во взрослом мире так же обманчиво трудно, как и быть собой. Философия Симоны де Бовуар импонировала мне как подход к тому, как нужно жить и любить и как добиться значимой подлинности в мире, где мы постоянно вынуждены продаваться – ради работы, ради одобрения друзей, ради профиля в соцсетях – и заполнять пустоту бесчисленными селфи и статусной атрибутикой.

Де Бовуар пробудила меня к жизни, потому что сама была амбициозной, живой и жизнерадостной. Она обладала блестящим умом, которым не кичилась, и природным обаянием. Она была предана философии и пошла против воли родителей, желавших, чтобы дочь приобрела какую-нибудь более практичную профессию, например стала библиотекарем. Семья де Бовуар не была состоятельной. У Симоны не было приданого, поэтому работать ей пришлось бы в любом случае, но она и сама хотела работать, поскольку желала полагаться только на себя. У нее был постоянный спутник жизни – Жан-Поль Сартр, – но она любила и других. И ее философия показалась мне более тонкой и полной оттенков, чем у ее современников-мужчин. Так, де Бовуар доказывала, что контекст имеет значение. Для женщины ситуация будет в корне отличаться от того, с чем приходится сталкиваться мужчинам, а значит, и доступные решения тоже будут разными.

Я разочаровалась в жизни. Чужие ожидания загоняли меня в угол, припирали к стенке и перекрывали свет. Я хотела знать, как смотрела на мир Симона де Бовуар и как бы она посмотрела на мир, оказавшись на моем месте. Я не собиралась ее копировать, мне нужно было разобраться в ее подходе и понять, как и мне добиться большей осознанности в решениях и их последствиях. Я хотела творить себя, но мне нужно было опереться на философские рассуждения де Бовуар, чтобы мои действия были подлинными. Я думала, что, изучив ее идеи, избавлюсь от гнета чужих ожиданий, не позволяющего вздохнуть. Так начались мои попытки понять философию подлинности Симоны де Бовуар, которые продолжаются и сегодня, и эта книга посвящена тому, что мне удалось найти к настоящему времени.

* * *

Кем была Симона де Бовуар? Французским философом, писательницей и активисткой. Она родилась в 1908 году, выросла в Париже, изучала философию в Сорбонне – в те времена, когда женщин только начали допускать к получению образования наравне с мужчинами. Она запоем читала Карла Маркса, Розу Люксембург, Эдмунда Гуссерля, Мартина Хайдеггера, Серена Кьеркегора, Готфрида Вильгельма Лейбница и Георга Вильгельма Фридриха Гегеля. Она училась бок о бок с теми, кто впоследствии, как и она, станет величайшими интеллектуалами своей эпохи. В их число входили Жан-Поль Сартр, Морис Мерло-Понти и Симона Вейль.

Де Бовуар была девятой представительницей женского пола и самой молодой среди всех когда-либо сдавших экзамен agrégation – высокоавторитетное, предполагающее суровую конкуренцию квалификационное испытание для потенциальных преподавателей, которое проводилось в Высшей нормальной школе{4}. Она стала одним из самых известных и читаемых философов в истории. Американская писательница и драматург Лоррейн Хэнсберри предположила, что «возможно, “Второй пол” окажется самым важным произведением [двадцатого] века ‹…› И мир уже больше никогда не будет прежним». Сара Бейквелл называла «Второй пол» «самым преобразующим из всех экзистенциалистских трудов», а когда де Бовуар скончалась, ее соотечественница философ Элизабет Бадентер воскликнула: «Женщины, вы стольким ей обязаны!»{5} Вышедший в 1954 году роман Симоны де Бовуар «Мандарины» удостоился Гонкуровской премии, самой престижной награды французской литературы.

Однако называться философом Симона де Бовуар не желала{6}. Она скептически относилась к участию в элитарной, как она считала, традиции, требующей с фанатическим усердием создавать «бред под названием “философская система”», чем и занимались другие философы, не исключая Сартра{7}. Ее больше интересовали «живые» жизненные подходы и практические экзистенциальные решения{8}. В том числе поэтому она стала автором романов, автобиографических произведений и даже написала пьесу.

«Второй пол» начинается с вопроса о том, кого считать женщиной{9}. Ответ оказался настолько сложным, что исторический и философский анализ растянулся у де Бовуар почти на тысячу страниц. Между тем на этот массивный труд у нее ушло чуть больше года. За усердие и трудолюбие Симону прозвали Castor – «бобр». Кроме того, в этом прозвище обыгрывается созвучие фамилии Бовуар английскому названию бобра – beaver{10}. (Был ли здесь, кроме прочего, сексуальный подтекст, неизвестно[2]. Де Бовуар своего отношения к этому прозвищу не высказывала, но, судя по всему, оно ее не задевало.)

И вот, корпя, как бобр, над «Вторым полом» в 1940-х, де Бовуар остро ощутила неравенство между полами. Она осознала, как ей повезло получить образование и выстроить преподавательскую карьеру, хотя хорошие учебные заведения стоили семье дорого. Симона усердно училась. Благодаря уму и происхождению (буржуазная белая семья, принадлежащая к среднему классу) у де Бовуар был выбор, которого большинство женщин были лишены. Но своим привилегированным положением она сумела распорядиться правильно. «Нет, я не только не страдала из-за принадлежности к женскому полу, а скорее соединяла начиная с двадцати лет преимущества двух полов», – писала де Бовуар{11}.

В 1970-х годах она рассказывала в одном интервью о том, как работа над «Вторым полом» изменила ее собственные взгляды:

[Работающая женщина – например, секретарь] не могла просто посидеть в кафе и спокойно почитать книгу – к ней обязательно кто-то начинал приставать. Ее вряд ли пригласили бы на вечеринку ради «ее мыслей». Она не могла оформить кредит или владеть имуществом. Я могла. Что еще важнее, я посматривала свысока на женщин, не находивших финансовых средств и душевных сил демонстрировать независимость от мужчин. Пусть даже не формулируя это для себя, я считала: «если я могу, то и они могут». Но занимаясь изысканиями для «Второго пола», я осознала, что мои привилегии – это результат моего отказа, по крайней мере в некоторых принципиальных отношениях, от собственной женственности{12}.

Одна из ключевых идей философии де Бовуар состоит в том, что мы заброшены в мир и выстраиваем свое бытие за счет выбора. Если нам препятствуют в выборе, это угнетение; если мы сами выбираем поступиться свободой, это нравственное фиаско{13}. «Второй пол» превратился в двухтомное исследование того, как – и в результате угнетения, и вследствие принятия этого угнетения женщинами – женщина становится вторичной по отношению к мужчине (а ее положение безусловно было таковым и в 1940-х годах, когда Симона де Бовуар создавала свою книгу, и зачастую таковым остается и по сей день).

Самый революционный и одновременно самый известный тезис де Бовуар – «Женщиной не рождаются, ею становятся»{14}. О смысле этих слов спорят со времен выхода первого издания книги, но более или менее сходятся в одном: если пол – биологическая данность, то гендер – социокультурный конструкт, хотя сама де Бовуар во «Втором поле» термин «гендер» не использовала{15}. С точки зрения де Бовуар, женщина становится женщиной под давлением общества, которое вынуждает ее определенным образом вести себя. Это давление включает в себя и воспитание, и ожидания со стороны представителей социального круга, и даже самоцензуру, направленную на соответствие стереотипам. Всего этого достаточно, чтобы заставить человека действовать, жить и даже выглядеть именно так, а не иначе.

Однако из наличия матки как такового совершенно не следует, что женщина должна заниматься преимущественно домашним хозяйством, а мужчина – быть добытчиком. Де Бовуар доказывала, что ложная логика, придающая чрезмерное значение биологическому началу и сводящая предназначение женщины к рождению детей, использовалась для того, чтобы подчинить женщину мужчине в социокультурном (и как следствие – финансовом) отношении.

Сентенцию о том, что женщиной не рождаются, ею становятся, можно толковать и по-другому: нас не создают женщинами, у нас есть потенциал превратить себя в женщину. Во «Втором поле» де Бовуар интересовали оба измерения: понимание того, как внешние силы загоняют нас в рамки традиционных представлений, и наша свобода творить себя. «Второй пол» заканчивается призывом к женщинам действовать – противостоять гнету, принимать свою свободу и жить подлинной жизнью, следуя собственным замыслам и строя собственную карьеру.

Де Бовуар прославилась тем, что переосмыслила роль женщины не только теоретически, но и на практике, опираясь на свои принципы в повседневной жизни. Из нее растили истовую католичку и примерную дочь, она мечтала стать монахиней, но приверженность католицизму сохраняла недолго. Де Бовуар отказалась от традиционного для женщин пути, предполагающего замужество и детей. И в то же время она хорошо понимала переживания других женщин и смогла поделиться своими идеями о том, как выбрать либо традиционную, либо альтернативную дорогу и идти по ней в согласии со своей подлинной сущностью, свободной и сильной, а не потому, что другого не дано.

Симона де Бовуар написала «Второй пол» в 1949 году, всего через пять лет после того, как француженки отвоевали себе право голоса: в принятии закона о всеобщем избирательном праве Франция ощутимо отставала от Новой Зеландии, установившей его первой из всех стран мира в 1893 году, Соединенных Штатов (1920) и Великобритании (1928). Во время Второй мировой войны женщинам пришлось взять на себя роли, традиционно отводившиеся мужчинам. Борьба за возможность голосовать началась задолго до войны, но уже после, обладая правом голоса, феминистки продолжили сражаться за равенство на рабочих местах и в семье.

Потрясения и тяготы Второй мировой создали почву для солидарности – для того, чтобы сплотиться и сообща бросить вызов сложившимся представлениям о месте женщины в обществе. В Европе, Северной Америке и других регионах мира поднималась новая волна феминизма, несущая более широкий доступ к образованию и средствам контрацепции, а также спустя еще некоторое время возможность развода по взаимному согласию сторон. Без этих и других прав женщины не смогли бы стать хозяйками собственной судьбы.

В 1975 году де Бовуар выразила радость по поводу того, что ее работа нашла отклик у такого количества обычных женщин и активисток, включая иконы феминизма Бетти Фридан, Глорию Стайнем и Кейт Миллетт. Де Бовуар не была основоположницей феминистского движения, однако философ Юлия Кристева считает, что именно она очертила, выкристаллизовала и приблизила феминистскую революцию середины XX века{16}. Работа де Бовуар побуждала бороться за право женщин распоряжаться своим телом, за их доступ в профессиональную и политическую сферы и за трансформацию отношений между полами.

* * *

Времена Симоны де Бовуар во многом отличались от наших. Она пережила две мировых войны, у нее не было вайфая, социальных сетей и стримингового телевидения. Но идеи де Бовуар не теряют актуальности в том числе и потому, что они рождались в чрезвычайно мрачное время, исполненное политических бурь. В нашей жизни по-прежнему хватает потрясений, не только политических, но и экзистенциальных: перед многими разверзлась пропасть бессмысленности существования. Четко расписанным готовым рецептам, которые предлагают религия, семья, общество или руководство, доверия мало. Нередко кажется, будто мы погружаемся в мир постправды. Нам необходимо окинуть свою жизнь критическим взглядом, и Симона де Бовуар может нам в этом помочь. Задача моей книги – рассказать, что мы можем вынести из философии де Бовуар, чтобы по-новому взглянуть на свою жизнь и обрести подлинность.

В экзистенциализме – и, в частности, в экзистенциализме де Бовуар – нет строгих правил. Даже в определении своей философии экзистенциалисты расходились во мнениях. Для этого философского направления важны такие темы, как личный опыт, свобода, подлинность, ответственность, индивидуальность, тревога, смерть, вовлеченность, конкретные действия и поиски смысла жизни.

Расцвету экзистенциализма в 1940-х способствовали не только работы де Бовуар и Сартра, но и Карла Ясперса, Габриэля Марселя, Мартина Хайдеггера, Мориса Мерло-Понти, Альбера Камю и других. Популярность экзистенциализма объясняется в том числе признанием важности индивидуальной свободы, коллективной ответственности и абсурдности мира, в котором возможно такое варварство, как война.

Серией эссе и лекций в конце Второй мировой, когда нацистов выдворили из Франции, де Бовуар и Сартр начали «экзистенциалистское наступление», как они его называли{17}. Обращаясь к трудам Симоны де Бовуар, я продолжаю экзистенциалистское наступление на поверхностную литературу по прикладной психологии и сопротивление поиску быстрых решений. Я не даю рецептов и не гарантирую результатов. Однако я намечаю отправную точку, первый шаг к тому, чтобы увидеть и понять тиранический характер чужих требований и почувствовать те цепи, в которые мы заковываем себя сами во имя любви, долга и других оправданий, помогающих нам снять с себя ответственность за собственную свободу.

Экзистенциалистское мышление – не лайфхак. Это не инструкция, как стать победителем в жизни. Экзистенциализм – не диванная философия, а осознание того, что каждый волен создавать смысл жизни и ценности, деятельно участвуя в жизни мира, сопротивляясь угнетению, ограничивающему наши возможности, и, наконец, выходя и действуя, а не только размышляя о том, что можно было бы сделать. В трудах де Бовуар ясно прослеживается мысль, что окружающие люди – условие нашего существования. И если мы дорожим собственной свободой, то должны дорожить и чужой. Считать иначе – значит обманывать себя.

Симону де Бовуар критикуют за то, что она смотрит на мир сквозь очки белого среднего класса. Да, она действительно практически не затрагивает некоторые темы, в частности расизм, поэтому, чтобы заполнить эти пробелы, нам придется обратиться к другим мыслителям. Чтобы получить более глубокий анализ, включающий структурный расизм и теорию интерсекциональности (пересечения дискриминаций), можно обратиться к работам белл хукс, Одри Лорд, Гаятри Спивак и других – тех, кто знает расстановку сил в обществе на личном опыте. И тем не менее де Бовуар многое сделала для того, чтобы выявить структурные принципы угнетения и свободы. Она была глубоко обеспокоена материальным неравенством, поэтому сосредоточивалась, среди прочего, на половой, возрастной и классовой дискриминации.

Мы живем в мире, охваченном расовым и экономическим неравенством, подверженном пандемии коронавируса, изменениям климата и природным катастрофам, – в мире, где необходимо осознать нашу взаимосвязанность и пересмотреть отношение к себе и друг к другу. Де Бовуар указывает на способы осмыслить свое положение в этом сумбурном мире, где столько уродливого и отвратительного и где так трудно бывает разглядеть красоту жизни. Многие люди борются с несправедливостью и пытаются что-то изменить, но немало и тех, кто пребывает в неопределенности, не понимая, как быть, что менять, и менять ли, и как лучше действовать.

Экзистенциализм де Бовуар дает нам возможность стать ответственными людьми, способными изменить мир к лучшему. Среди мощных когнитивных инструментов, которые она предлагает, – умение понять, над чем мы властны, а над чем нет, способность выбирать перспективные цели и посвящать себя им, способность учитывать существование других людей при принятии решений и не скрывать от себя самих жизненные противоречия и конфликты.

Эта книга не пошаговое руководство «Двенадцать правил подлинности»{18}. Это введение в философию, являющуюся обоснованием подлинности, и исследование того, как стремление к самореализации обогатило жизнь реальных женщин. Я буду приводить примеры успеха и неудач, которые переживала сама де Бовуар, другие женщины и лично я на своем пути к подлинности{19}. Как вы узнаете из этой книги, я не раз сбивалась с этого пути. Однако мои поиски продолжаются, и опираюсь я в них прежде всего на идеи Симоны де Бовуар, но преимущественно – и это самое важное – на мои собственные идеи. Оставаясь верными идеям де Бовуар, нужно начать этот путь самостоятельно.

Я пишу эту книгу, потому что размышления де Бовуар о подлинности изменили мою жизнь к лучшему. Думаю, философия Симоны де Бовуар может изменить и вашу жизнь – точнее, вы сами можете изменить собственную жизнь, если проникнетесь основной идеей этой философии. Она помогает понять возникающие перед нами вызовы и осознать необходимость неустанно делать выбор, касающийся нас самих и всего, что нам дорого. Можно научиться этому, осваивая философию де Бовуар и адаптируя ее к требованиям сегодняшнего дня.

* * *

«Быть искренним не так-то просто», – рассуждает один из персонажей романа Симоны де Бовуар «Мандарины». Отчасти именно поэтому так трудно «просто быть собой». Как нам выразить себя, передать наше мировосприятие и мироощущение, почувствовать крутые повороты жизни на пересечениях с жизнями друзей, врагов, любимых – и делать это искренне, подлинно?

Эта книга о подобных противоречиях – несоответствиях между тем, как мы создаем себя, как влияют на этот процесс другие люди и как мы влияем на их жизни, – и о том, как мы могли бы сообща переделать мир, ориентируя себя на подлинность. Структура этой книги отчасти заимствована из «Второго пола», где рассматриваются факты и мифы, касающиеся женщин, с примерами из реального жизненного опыта.

Первую часть посвящена ряду ключевых составляющих человеческого бытия – экзистенциальному взгляду на то, что нам подвластно, а что нет; некоторым способам формирования и регламентирования женственности; юности как времени, когда наши решения и выбор особенно влияют на окружающий мир.

Во второй части исследуется, каким образом напряженность между нами, другими людьми и окружающим миром проявляется в конкретных жизненных ситуациях. Мы творим себя, состоя в интерсубъективных и взаимных отношениях с друзьями и любимыми. Брак и родительство отягощают многих бременем традиций и чужих требований, но мы можем своими решениями и выбором изменить мир так, чтобы эти жизненные роли не уничтожали нашу свободу. Старение также не повод прекращать творить себя и создавать мир, способный нейтрализовать дискриминацию. Но даже смерть исподволь влияет на наше существование, заставляя настойчиво искать в нем смысл.

В части третьей я фокусируюсь на выборе проектов: как понять, какие из них станут поддержкой в поисках самореализации, а какие собьют с пути. Нарциссизм (самолюбование), мистицизм (самоотречение) и стремление к счастью способны отвлечь от подлинного пути, а бунтарские замыслы – наоборот, ключ к освобождению себя и других людей от самосаботажа и угнетения, чтобы возможно было свободно строить свою подлинную жизнь и подлинный мир вокруг.

Называя что-либо – взаимоотношения, жизнь, счастье – подлинным, я подразумеваю нечто по-настоящему значимое. Речь о том, наполнены ли наше существование, становление, действия, выбор, поступки, отношения подлинностью. То есть представляют ли собой наши истинные намерения не эгоистичный порыв, а подтверждение уникальности личности и ее положения в мире.

Книгу нельзя назвать всеобъемлющим обзором философии де Бовуар. Я действовала избирательно, сосредоточиваясь на темах и стратегиях, которые считаю особенно актуальными для нашей сегодняшней жизни. Моя работа обращается и к биографии де Бовуар, и ее идеям не только потому, что временами само ее существование было бунтом, но и потому, что она описывала свою жизнь и размышляла о ситуациях, в которых оказывалась, как философ. Она побуждает нас поступать так же. В своих письмах, дневниках, мемуарах и прочих текстах де Бовуар делится глубоко личными подробностями, и эти грани ее публичного образа помогают нам понять ее мысли.

Меня как философа учили не обращать внимания на личную жизнь мыслителей: неважно, кем был теоретик и как он себя вел, главное, что в своих рассуждениях он приходил к верному заключению. Предполагалось, что важны только идеи, аргументы и доказательства в пользу сделанных выводов. Если говорить о таких абстракциях, как философия математики, личность философа действительно имеет минимальное отношение к делу. Принципиально ли для философии математики Готлоба Фреге, что ее автор был антисемитом? Скорее всего, нет.

Но когда речь идет о человеческой природе, все это выходит на первый план, поэтому «биографические отступления» вполне оправданны. Конечно, рассказывать, как можно было бы жить, – это совсем не то же самое, что проживать жизнь самому. Но знание о выборе и действиях, которые де Бовуар совершала, о ее успехах и неудачах одновременно воодушевляет и дает понимание того, что для нее значило добиться подлинности. Неустанно борясь с представлениями других людей о том, как ей надо жить и действовать, она рекомендует так же бороться и нам. Присмотревшись к ее жизни, мы получаем шанс предвидеть те или иные вызовы, которые могут возникнуть и перед нами.

Почему так важна де Бовуар? Философский канон полон мужских голосов, со всеми сопутствующими представлениями, предубеждениями и оптикой. Женщины, лишенные доступного мужчинам образования, родившиеся и росшие под гнетом или с детства ощущавшие себя вторым сортом, в своем философствовании отталкиваются от иного опыта и имеют другую точку зрения. У многих женщин сегодня больше возможностей, чем во времена де Бовуар, – особенно у белых представительниц Запада, к которым отношусь и я, и тем не менее мы до сих пор сталкиваемся с вызовами, которых для мужчин не существует.

В 2021 году, когда я пишу эти строки, Поправка о равенстве прав в Соединенных Штатах, гарантирующая равные юридические права всем гражданам независимо от пола, по-прежнему ратифицирована не всеми штатами. В этом же году Техас запретил почти любые аборты на сроке больше шести недель, то есть когда женщина зачастую еще не подозревает о беременности. Верховный суд Соединенных Штатов (на момент написания моей книги) этот запрет не отменил[3]. белл хукс писала когда-то: «Столько слов любви, которые предлагают нам великие люди, оказываются непригодными, когда мы вплотную сталкиваемся с действительностью»{20}. Учитывая, что окружающая действительность далека от идеала, женщины вынуждены сопротивляться как никогда активно. Надеюсь, что примеры, которые я привожу в книге, помогут вдохновить на борьбу и других людей.

Один из нескольких автобиографических трудов де Бовуар начинается с вопроса: «Почему я – это я, а не одна из миллиардов других вероятностей?» Ее поражает, что ей выпало жить именно этой жизнью. «Если бы я не родилась, никаких вопросов не было бы. А значит, за отправную точку придется брать неоспоримый факт, что я все-таки существую»{21}. Как часто мы бросаем бездумно: «Я сегодня сама не своя». Но можно задуматься и деконструировать эту фразу. Она поднимает важные вопросы: каким образом и почему мы стали теми, кем являемся, и как нам быть, когда мы это поймем?

Жан-Поль Сартр сказал как-то, что сам он не обладал подлинностью, но указывал путь к подлинности другим. Вот и я тоже не утверждаю, что достигла подлинности. Но с того момента, как экзистенциальная философия де Бовуар перевернула мои представления о жизни, которой я жила, я пытаюсь жить подлинной жизнью. Как правило, я делаю собственный выбор, а не подчиняюсь чужому. Я не всегда знаю, насколько точны принятые мной решения, – иногда это выясняешь, только совершив выбор. И да, я делаю множество ошибок.

Но подлинность оценивается не по успеху и неудачам. Подлинность раскрывается в намерениях и их воплощении на практике. Подлинность – процесс, в ходе которого мы отважно принимаем свою свободу, делаем решительный шаг в жизнь и создаем собственную сущность и свой мир. Отправляясь в поход за подлинностью, мы утверждаем свободу для себя и других, творим мир, в котором стоит жить.

Однако подлинная жизнь – еще и стремление к абсолютно недостижимому идеалу. Это бесконечный процесс. Существование в состоянии «и еще чуть-чуть». Призрачная цель, исчезающая, словно тающие снежинки на теплой коже. И если вы думаете, что добились подлинности, то это точно не так. Подлинность не сертификат, который можно повесить в рамочке на стену. Подлинность – путь, а не конечная цель.

Зачем же гнаться за недостижимой целью? Затем, что отказаться от стремления к подлинности – значит обречь себя на метафизическое голодание. Отказавшись от подлинности, мы истощаем ту составляющую нашего бытия, которая простирается за пределы текущего момента. Для де Бовуар поиски подлинности – это вопрос бытия и небытия. Не стремясь создавать себя, мы рискуем превратиться в пассивный объект, на который мир и общество будут воздействовать без нашего согласия{22}.

Экзистенциализм – не набор практик, а язык для осмысления задач, которые задает нам жизнь. Это не учение, которое нужно исповедовать, а платформа, состоящая из знаний и представлений, с которой каждому из нас предстоит совершить прыжок{23}. Куда именно мы прыгнем – каждый решает для себя. Экзистенциализм де Бовуар взыскателен и требователен. Это не терапия, он не принесет комфорта или душевного покоя, но может помочь точнее настроиться на осмысленную, целеустремленную, яркую жизнь. Подлинность не гарантирует счастья, но мы гарантированно не добьемся подлинности, если не найдем в себе сил ступить на этот отважный путь. И я пришла к выводу, что никаким другим путем истинного счастья не достичь.

Часть I

Годы становления

Экзистенциальная система мышления

Как только мы соглашаемся рассматривать личностную перспективу, в которой тело определяется исходя из понятия существования, биология становится абстрактной наукой.

«Второй пол»

После президентских выборов 2016 года в Соединенных Штатах я услышала от знакомой: «Хорошо, что победил мужчина. Женщины слишком эмоциональны для того, чтобы управлять страной». Это пример одного из самых устойчивых гендерных мифов: женский мозг и гормоны якобы обусловливают склонность к истерии, а значит, их обладательницы не подходят на ответственные должности в государственном и частном секторах. Кроме того, руководитель не должен вести себя «как женщина» (что бы это ни значило){24}. Де Бовуар много писала о мифах – или мистификациях, как она часто их называет, – касающихся женщин. Мистификации – это ложные представления о том, кто мы и какими должны быть. Проблема в том, что эти иллюзии мешают нам быть подлинными.

К мифам такого рода относится и предположение, что людям присущи врожденные абсолютные качества: женщин принято считать эмоциональными, а мужчин – рациональными, поэтому из вторых получаются лучшие президенты и руководители, чем из первых{25}. Подобные представления в конце концов превращаются в жесткие структуры угнетения. Каждому важно понимать, что в наших жизненных обстоятельствах обусловлено средой, а что мы можем контролировать. Вам, наверное, доводилось слышать молитву о душевном покое: «Боже, дай мне разум и душевный покой принять то, что я не в силах изменить, мужество изменить то, что могу, и мудрость отличить одно от другого». Де Бовуар была атеисткой и не нуждалась в молитвах, но она пыталась отделить факты о природе человека от мифов. А отличить подвластное нам от неподвластного невероятно сложно, поскольку допущения, предубеждения и предрассудки переплетаются с фактами.

Современная наука исследует и иногда находит решение для некоторых из этих сложностей, таких, например, как противоречие между свободой воли и детерминизмом. Есть свидетельства в пользу того, что, несмотря на частичную детерминированность бытия, мы явно способны преодолевать свои инстинктивные порывы и, вероятно, даже обучать мозг созданию новых связей{26}. И если в какой-то степени работа мозга все же запрограммирована, в экзистенциальном плане наибольший интерес представляет диапазон человеческой свободы.

Заблуждения по поводу того, что можно контролировать, а что нет, порождают множество проблем, в том числе искаженные представления о себе и других, ограничивающие наши возможности. Чтобы создать лучшие и более четкие перспективы и смыслы, нужно разоблачать мифы и механизмы их действия. Жить подлинной жизнью получится только в том случае, если мы точно определим, на что в состоянии повлиять, и затем будем следовать своему пути максимально осознанно. К сожалению, патриархальная культура всегда старается ограничить способность женщины к подлинной жизни{27}. К счастью, полностью искоренить подлинность не удается, поскольку наш жизненный опыт не всецело определяется обстоятельствами.

* * *

«Экзистенциальная система мышления», как называет ее де Бовуар, может помочь нам разоблачить распространенные мифы и разобраться в собственных обстоятельствах{28}. Де Бовуар описывает природу человеческого существования как сочетание свободы и фактичности. Свобода – это движение к бытию и в то же время незавершенное, непрестанное существование. Фактичность – это данности, факты нашей жизни, которые мы не выбираем на момент рождения: родители, тело и мозг, окружение и социальное положение.

Симона де Бовуар учит, что мы являем собой не только фактичность (тело и обстоятельства), но и трансценденцию (цели и намерения). Мы становимся свободными, трансцендируя, то есть преодолевая свою фактичность: задаемся вопросами о самих себе, делаем решающий выбор, стремимся к своим целям и вовлекаемся в окружающий мир. На этом основана экзистенциалистская идея «существование предшествует сущности», означающая, что, попав в этот мир, каждый решает сам, кем ему стать.

Однако мы появляемся на свет в разных обстоятельствах и с отличными друг от друга телами. Мы растем в разнообразной обстановке. Мы по-разному интегрируемся в социум. Этические проблемы возникают, когда мы оказываемся лишены (или сами себя лишаем) свободы и тонем в фактичности. Погружение в фактичность де Бовуар называет имманентностью. Проявление свободы представляет собой трансценденцию. (Под трансценденцией я подразумеваю преодоление фактичности.)

Чтобы жить подлинной жизнью, мы должны трансцендировать свою фактичность, стремиться в будущее, свободно идти к самостоятельно поставленным целям – проектам, как называет их де Бовуар. Человеческое существование подразумевает самопроизвольное проецирование себя в мир. Мы ставим перед собой жизненные цели и движемся к ним. Проекты – это деятельность, которая привносит в нашу жизнь согласованность, позволяет найти смысл и оправдание жизни. Такая активность может воплощаться в чем угодно – карьере, страсти, хобби, домашней или общественной работе, творчестве, – но она будет подлинной только в случае, если отражает личный выбор и способствует коллективной свободе.

Противоположность подлинности – неподлинность, иногда ее еще называют «самообман» или «недобросовестность», что (в экзистенциалистском смысле, в противоположность юридическому) означает отрицание собственной или чужой свободы. Самообман проявляется в том, что человек, возможно, и хотел бы жить иначе, но ничего для этого не делает, не способен трезво оценить свои жизненные обстоятельства или не считает себя ответственным за совершенные поступки{29}.

В сборнике связанных между собой рассказов «Анна, или Когда главенствует дух» (Anne, ou quand prime le spiritual) Симона де Бовуар анализирует серию примеров самообмана. Героиня одного из рассказов, Шанталь, демонстрирует окружающим свой глянцевый гламурный образ. Самообман здесь заключен в неспособности взглянуть правде в глаза и попытках манипулировать восприятием других. Но внутренний монолог Шанталь обнаруживает пропасть между ее частной и публичной жизнью{30}.

Самообман – не только создание фальшивого образа, но и отказ от себя ради кого-то еще. Героиня другого рассказа, Марсель, мечтает раствориться в великой любви. Ее самообман превращается в одержимость тем, чтобы быть примерной женой, поддержкой и опорой мужу, и превращает в фальшивые добродетели покорность и готовность терпеть не устраивающий ее секс: «Каждый из пронзающих насквозь толчков Дени она принимала со страстным повиновением и, чтобы он смог овладеть ею целиком и полностью, позволила сознанию уплыть в ночную темноту»{31}.

Самообман – это и отрицание ответственности за собственную жизнь, когда мы полагаем, что наш выбор и последствия совершенных поступков ничего не значат. Дени берет на себя некоторые обязательства – например, женится на Марсель, – но не считает, что чем-то связан. Он уверен: все происходящее с нами просто «случается», в действительности никакого выбора у человека нет, и остается только слепо покориться судьбе.

Персонажи сборника «Анна, или Когда главенствует дух» показывают, что, как писала де Бовуар во «Втором поле», «подобная позиция[4] внушает сомнения и не оправдывает себя»{32}. Марсель чахнет в отношениях с тираном Дени. Сам он пребывает в отчаянии и депрессии. Рассказ завершается словами Маргерит, сестры Марсель, сокрушающейся, что два ее любимых человека «так и умрут, не узнав и не полюбив ничего настоящего»{33}. Когда же мы воспринимаем мир подлинно – приветствуем свою свободу, принимаем ответственность за свой выбор, отказываемся уничтожать себя во имя иллюзий и фальшивых кумиров, – перед нами открываются прекрасные возможности.

Экзистенциальную систему мышления де Бовуар – фактичность, трансценденцию, свободу, самообман – можно представить на примере: фактичность означает родиться в англоязычной семье, а трансценденция – решить изучать французский. И хотя французский никогда не станет для вас родным (поскольку никто не может изменить обстоятельства своего появления на свет), преодолеть пределы своей англоязычной фактичности вполне возможно. Вы в состоянии свести свою свободу к минимуму за счет самообмана, если будете преуменьшать способность к изучению французского разными отговорками вроде «возраст уже не тот» или «ума не хватит». А можете проявить свободу, постаравшись добиться беглого владения французским. Постепенно вы станете билингвом, человеком, свободно говорящим на двух языках. Правда, если вам запрещают учиться, уверяют, что ничего не получится, отказывают в базовых средствах обучения (библиотеках, доступе в интернет), вы теряете возможности для проявления свободы.

Можно было бы возразить, что допущение, будто свободу можно ограничить извне, – тоже самообман. Но если сделать вид, будто ограничений вообще не существует, получится как в сцене из фильма ужасов, когда злодей отпускает пленника на все четыре стороны, предварительно отрубив ему ноги. Так же обстоит дело с меритократией и привилегиями для белых: из-за проявлений системного расизма упорный труд для очень многих людей вовсе не является залогом успеха.

Если вы не вольны распоряжаться своей свободой, речь не может идти о свободе в полном смысле слова. Нужно быть свободным от гнета, чтобы обладать свободой в стремлении к подлинности. Это значит, что закрывать глаза на структуры, не позволяющие людям реализовать свою свободу, – тоже самообман. Сила философии де Бовуар в том, что она признает: человеческое существование – сложное смешение конфликтов между свободой и фактичностью. Со своей фактичностью мы ничего поделать не можем, но быть свободным означает иметь возможность управлять своей жизнью, преодолевая обстоятельства.

* * *

Человек не появляется на свет как tabula rasa, наделенный абсолютной свободой. Хотя нам приходится создавать сущность с нуля и сочинять жизнь как стихотворение, мы пишем его не на пустых листах, находящихся в вакууме. Наш мир – это мешанина человеческой истории, над которой возвышается прочная социокультурная конструкция. В этих условиях мы и осуществляем свой путь к подлинности.

Де Бовуар доказывала, что одной из основ этого социокультурного конструкта является миф, низводящий женщину до положения второго пола. Женщину воспринимают через отношения с мужчиной как универсальным началом. Мужчины выполняют сущностную роль (Субъект), женщины – несущностную (Другой){34}. Термин «Другой» (именно так, с большой буквы) обозначает лицо, которому отказано в субъектности.

По мнению де Бовуар, процесс «отчуждения» – определение одних людей через других и противопоставление им – глубоко человеческий. Разделение на «своих» и «чужих» происходило и происходит у представителей разных слоев общества, рас, религий, классов, возрастов, обладателей разных способностей и сексуальных предпочтений. Оказавшийся Другим сразу по нескольким параметрам испытывает гораздо более серьезные последствия разделения. Вопросы, поставленные де Бовуар во «Втором поле», таковы: почему женщина столь часто оказывается Другим по отношению к мужчине? Почему женщины безоговорочно подчинились мужчинам? Почему взаимоотношения между полами упорно стремятся к неравенству? Как мужчинам удается так успешно угнетать женщин?{35}

Для себя люди являются субъектами, для других – объектами. У де Бовуар, как и у Сартра, человек – это «бытие-для-себя», тогда как объект, например камень, – это «бытие-в-себе». Ключевое различие в том, что человек разумен, то есть представляет собой трансцендирующее сознание, способное задаваться вопросами о себе и побеждать свою фактичность. Камень ничем подобным не обладает. Мы признаём свое бытие-для-других, понимая, что для остальных являемся объектами. Мы не можем испытывать чувство неловкости в отношении камня, но вполне можем испытывать его в отношении людей. В идеале мы даже в состоянии достичь бытия-с-другими, то есть солидарности и дружбы.

У каждого может возникнуть конфликт между бытием-для-себя и бытием-для-других – личной самооценкой и пониманием, что нас оценивают другие. Чрезмерная сфокусированность на бытии-для-себя – это эгоцентризм, из-за которого другие, скорее всего, сочтут вас невыносимыми. Чрезмерная сфокусированность на бытии-для-других в ущерб бытию-для-себя позволит другим вытирать о вас ноги и грозит окончательной потерей индивидуальности.

Угнетение умаляет человека до бытия-в-себе, уподобляет его камню и лишает всяческих претензий на бытие-для-себя. Оно низводит человека до объекта, лишает его субъектности и исключает из взаимного бытия-с-другими. Женщины выступали Другими по отношению к мужчинам не только в экономическом плане, в силу соответствующей зависимости от мужчин, но и в экзистенциальном, и этот расклад обычно играл мужчинам на руку.

Когда человек утверждается в мире и пытается разобраться в своем бытии, он сталкивается с препятствиями, будь то опаздывающий поезд метро, пассажиры, пытающиеся втиснуться в вагон в час пик, или собственные желания и потребности, такие как голод или нужда в бесплатном вайфае. Окружающие объекты могут быть внешними, неподвластными нам, как опаздывающий поезд, а могут пассивно нам подчиняться, как, например, сочный персик, которым можно владеть, съесть его или раздавить. Обращаясь с Другими как с объектами, мы вступаем в противоречие с их свободным сознанием, представляющим такое же, как и у нас, устойчивое бытие-для-себя.

Симона де Бовуар в своей философии делает из этого два вывода. Первый: угнетая другого, мы обращаемся с ним как с объектом, подлежащим обладанию, потреблению или уничтожению, а не как с подлинным субъектом. Второй: взаимодействие с объектами вроде персиков не дает глубокого понимания себя. Чтобы разобраться в себе, нужны другие люди. Только другие свободы, другие субъектности могут раскрыть те аспекты бытия, которые мы не разглядели сами.

Жан-Поль Сартр вывел из этой дистанции между бытием-для-себя и бытием-для-других формулу «ад – это другие»{36}. Симона де Бовуар признавала, что другие могут быть как друзьями, так и врагами, в зависимости от того, как человек воспринимает контакт. Подлинно человеческие отношения подразумевают доброжелательность и уважение, так как требуют взаимного признания другого лица как субъекта, преодоления жажды присваивать и контролировать друг друга. Они невозможны без постоянной борьбы с намерением поместить себя в центр вселенной. Де Бовуар считала подлинные взаимоотношения лучшим из достижений человечества{37}. Риск состоит в том, что мы не знаем, окажутся ли эти отношения взаимными, какими бы они ни были – романтическими или платоническими. Но если от нас не зависит, будут ли окружающие относиться к нам как к Другому, наше отношение к окружающим зависит именно от нас.

* * *

Миф о «вечной женственности» стал одной из попыток устранить конфликт между бытием-для-себя и бытием-для-других и при этом избежать рискованности и уязвимости подлинных отношений. Вечная женственность – идеализированный образ женщины как бытия-для-других: кроткой, щедрой, добродетельной и отзывчивой спутницы мужчины. Как отмечала де Бовуар, вершинным проявлением этого идеала выступает Дева Мария{38}.

Говоря, что женщиной становятся, де Бовуар имела в виду, что подчиняться мифу о вечной женственности в основном приучает цивилизация. Именно приучает: женщины учатся вживаться в отведенные им роли под нескончаемый поток наставлений о том, как надлежит соответствовать идеалу. Подчиненное положение женщины прописано в глубоко заложенных культурных сценариях, продолжающих диктовать и современное поведение.

Миф о вечной женственности поддерживают и мифы творения в христианской, иудейской и исламской традициях. Во второй главе Книги Бытия утверждается, что Ева была создана для Адама, чтобы стать его покорной служанкой. Адам был сотворен первым, и потому его присутствие в этом мире первично, а присутствие Евы вторично. Таким образом создается прецедент, согласно которому мужчина становится мерой всего мира, универсальным человеком, творцом, а женщина – комфортной, приятной компаньонкой. В экзистенциальной парадигме Адам – сущностное создание, а Ева – несущностное. Она – приложение к мужчине, подчиненный (впрочем, ненадежный) Другой, созданный из него и для него.

По де Бовуар, миф о вечной женственности разрушает взаимоотношения между полами, так как мужчины хотят видеть в женщине Другого. Они пытаются свести фактичность, согласно которой женщины всегда вторые, а мужчины первые, до уровня порабощения. Однако укротить женскую трансценденцию целиком и полностью не удается, и это раздражает мужчин, которые хотели бы контролировать женщин{39}. Конфликт порождают посягательства на то, что мужчинам не принадлежит, – женскую свободу. Подобными заблуждениями в какой-то мере объясняется, почему мужчины так одержимы идеей контроля над женским телом и так жаждут заставить женщин замолчать.

За то, что она бросила вызов мифам вроде идеала вечной женственности и не пожелала им соответствовать, Симоне де Бовуар пришлось расплачиваться. После выхода «Второго пола» на сорокаоднолетнюю писательницу обрушилась лавина похвал и ненависти. Де Бовуар открыто рассказывала о женском опыте, подробно рассуждая, среди прочего, на такие табуированные темы, как менструация, половое созревание, секс и угнетение женщин.

Одни читатели горячо восхищались ее искренностью и храбростью. Вторых шокировало обнародование такого количества интимных подробностей, касающихся женского тела. Третьи критиковали де Бовуар за то, что она недостаточно осветила разнообразие женского опыта – в частности, обошла вниманием темнокожих. По словам самой де Бовуар, недовольные, особенно мужчины, не стеснялись в выражениях, осыпая ее колкостями и бранью, и не жалели желчи: «Неудовлетворенная, холодная, ненормальная, пережившая сотню абортов, нимфоманка, лесбиянка – я была всем, и даже родившей вне брака. Предлагали вылечить меня от фригидности и утолить мои вампирские аппетиты»{40}.

Философ Альбер Камю, лауреат Нобелевской премии по литературе 1957 года и в прошлом друг де Бовуар, утверждал, что она «выставила на посмешище французского самца»{41}. Кто-то называл ее произведение порнографией. Вспоминая в более поздних мемуарах о реакции на «Второй пол», де Бовуар отмечала разгул двойных стандартов: для мужчины обсуждать женское тело нормально, а женщину за то же самое заклеймят как развратницу. «Можно было подумать, что ни Фрейда, ни психоанализа не существовало. Какая демонстрация общего цинизма под предлогом бичевания моего!» – писала она{42}.

«Второй пол» явно задел мужчин за живое и извлек на свет множество комплексов: а что, если их превосходство над женщинами незаслуженно; а вдруг они не так хороши в постели, как надеялись; неужели женщины способны получать сексуальное удовлетворение и без них? Некоторые боялись, что книга поможет женщинам осознать: им вовсе не обязательно терпеть недостойное поведение мужчин.

В неоконченном комментарии 1957 года Лоррейн Хэнсберри вспоминала противоречивую реакцию на «Второй пол» в Соединенных Штатах. По ее свидетельству, американцы восприняли книгу серьезнее, чем американки. Мужчины, поддерживающие идею равноправия, ею восхищались. Некоторые из них, даже не соглашаясь с де Бовуар, отнеслись с достаточным уважением к ее труду, признавая «его колоссальный вес и несомненную гениальность», как писала Хэнсберри. Нашла книга преданных поклонниц и среди женщин. Одна знакомая Лоррейн Хэнсберри, актриса и драматург, к ужасу режиссера-мужчины, читала «Второй пол» вслух своим коллегам, «просвещая» их между выходами на сцену. Иные читательницы штудировали книгу с карандашом, видя на ее страницах свое «освобождение» и призывы к «égalité, fraternité, liberté – pour tout le monde!»[5]. Однако многие женщины, даже образованные и придерживающиеся феминистских взглядов, отнеслись к труду де Бовуар прохладно и критиковали его за излишнюю жесткость в том, что касалось брака и материнства, и за чрезмерную озабоченность сексом. «Я видела, как четко и трезво мыслящие типичные американки (не терпящие и презирающие наиболее возмутительные проявления кодекса мужского превосходства), поморщив какое-то время лоб над книгой, откладывали ее в сторону и больше к ней не возвращались»{43}.

Ватикан, видимо, счел «Второй пол» слишком опасным, чтобы просто отложить в сторону, поэтому в 1956 году внес его (вместе с романом «Мандарины») в ныне упраздненный список запрещенных книг{44}. Иногда, впрочем, черный пиар – тоже пиар: «Второй пол» продавался на диво хорошо. За первые пять месяцев было напечатано около 55 000 экземпляров – огромный тираж для любой книги, а уж для философского сочинения в 1949 году просто запредельный. С тех пор книгу перевели почти на сорок языков и издают миллионными тиражами{45}.

И все равно де Бовуар находилась в привилегированном положении. Немалому числу представительниц ее пола отказ соответствовать идеалу вечной женственности – мужским стандартам, определяющим, какой должна быть женщина, – может стоить жизни. –[6]. Темнокожие американки всегда страдали больше, чем белые, – еще со времен рабства, когда им не принадлежало даже собственное тело. Если с белыми женщинами могли обращаться как с объектами иногда, то темнокожие были вещью в самом буквальном смысле, и наследие этого «белого взгляда» не изжито по сей день.

* * *

На пути прогресса часто встают и мифы, связанные с биологией. Обычно биологию привлекают для объяснения различий между полами. У животных самца и самку, как правило, определяет их роль в размножении, хотя исключения есть и здесь. Сравнивая себя с животными, мы можем что-то узнать о биологических процессах у живых существ. Но о смысле человеческого бытия биология ничего нам не скажет.

Экзистенциализм предлагает собственный ответ на вопрос, чем отличается человек от всех прочих животных: они действуют инстинктивно, а человек трансцендирует. Де Бовуар во «Втором поле» доказывала, что человек идет на риск, чтобы преодолеть свое естественное состояние, выходит за пределы данных ему обстоятельств и ищет в жизни смысл{46}. (Животные тоже думают, чувствуют, образуют социальные связи, но, насколько нам известно, не умеют философствовать.) Быть человеком – значит деятельно преодолевать факты своего существования так, чтобы создавать смысл.

«Как только мы соглашаемся рассматривать личностную перспективу, в которой тело определяется исходя из понятия существования, биология становится абстрактной наукой»{47}, – писала де Бовуар. Биология задает факты нашей жизни, но не смысл. Смысл рождается из того, как мы живем, что делаем и как поступаем. Мы создаем этот смысл, совершая выбор, будучи обладателями доставшихся нам от рождения половых органов в обществе, где этим органам приписываются определенные ценности.

Биология, разумеется, способна порождать сложности и конфликты между фактичностью и свободой. Физиология то и дело встает на пути к насыщенной жизни и самореализации. В двадцать лет менструальные боли донимали меня так, что в перерывах на работе я сворачивалась в позе эмбриона под столом или на полу в ближайшем туалете. Многим женщинам менструация доставляет если не мучительную боль, то неудобство; роды оборачиваются если не угрозой для жизни, то жестокой пыткой, а кормление грудью если и не изнуряет, то ощутимо выматывает{48}. Тем не менее благодаря развитию технологий, контрацептивам и медикаментам со всем этим удается справляться успешнее. Мне лично, как выяснилось, хватает либо противозачаточных, либо одной таблетки анальгетика раз в месяц, чтобы забыть о боли.

Нас определяет не только вид тела, которым мы обладаем. Важно также, что мы с этим телом делаем и что нам позволено и удается с ним делать. Проблема женщин в том, что значимость нашего тела – значимость нашей биологии – в основном определяют мужчины, чья власть основана на мифах. Мифы, связанные с биологией, часто служат орудием оправдания несправедливости, но основой социальных систем ценностей биология выступать не может.

Еще одним потенциальным мифом, препятствующим подлинности, де Бовуар считает психоаналитические теории. Теория, что женщины думают иначе, поскольку у них «женский мозг», распространена, при всей ее недоказанности, довольно широко. В продвижении этой идеи Симона де Бовуар обвиняет основоположников психоанализа во главе с Зигмундом Фрейдом. Фрейд, как известно, полагал источником множества женских проблем отсутствие пениса (эта мысль гораздо больше говорит о самом Фрейде, чем о женщинах). Фрейд не исследовал ни широкий контекст причин, позволивших мужчинам утвердить свое господство, ни воздействие социоэкономических структур, ни роль выбора и ценностей.

Фрейд и психотерапевт Альфред Адлер описывали детей как существ, которые стремясь идентифицировать себя с отцом или матерью, мечутся между маскулинностью и феминностью. Де Бовуар относит эти теории к мифам и более вероятной причиной детских неврозов у девочек видит другую: они разрываются между стремлением проявлять свободу и быть «хорошей девочкой». Хорошие девочки стараются соответствовать критериям вечной женственности. Хорошие девочки делают, что велено; первыми ни с кем не заговаривают, заботятся о том, чтобы выглядеть привлекательно, держатся скромно и всегда улыбаются.

В перечне мифов, преграждающих путь к подлинности, числится у Симоны де Бовуар и исторический материализм и, в частности, теория homo economicus Фридриха Энгельса. Она состоит в том, что средства производства и, следовательно, обусловленное ими устройство общества и разделение труда между полами зависели от орудий труда (равно как и от материалов и технологий). Соответственно, в каменном веке мужчинам больше подходила охота, а женщинам – работа более мелкими орудиями вроде копалок или приспособлений для плетения. Позже, с появлением плуга и интенсификацией земледелия, некоторые народы поработили Других, чтобы возделывать поля, и установили право частной собственности, позволяющее распоряжаться рабами. Мужчины имели дело с более крупными орудиями, которые приносили больше прибыли, и потому их труд стал считаться более ценным – по поверхностным и ограниченным финансовым меркам, – чем женская работа по хозяйству и забота о семье.

Ту же идею отстаивает и автор одного из самых известных исторических исследований неравенства «Происхождение патриархата» (1986) Герда Лернер. Она относит становление патриархата к процессам, происходившим в период с 3100 до 600 годов до н. э. Неравенство росло с развитием земледелия, утверждает Лернер, по мере того как мужчины получали власть над землей и женским телом (и телами детей) как экономическими ресурсами, которые тогда объединялись с частной собственностью{49}.

Частная собственность и законы о наследовании закрепляли неравенство, принуждая женщин к зависимости от мужчин, поскольку сами женщины почти никаких прав на материальные ценности не имели. Эти законы институционализировали патриархальную семью и представление о женщине как своего рода активе. Со временем кабальные отношения между мужчиной и женщиной стали традицией. Мужчины продолжали трансцендировать – изобретать, созидать, осуществлять, рисковать собой – и превращать эту деятельность в ценности, ассоциирующиеся с мужественностью. Большинство женщин застревали в якобы данной от природы фактичности – необходимости обихаживать и кормить себя и других – и оказывались лишены возможности создавать свою подлинную сущность.

Симона де Бовуар выделяет два основных исторических фактора, которые способствовали изменению положения женщин в XX веке: свободу от непременного участия в воспроизводстве (продолжении рода) и свободу участия в производстве. Технологии свели на нет почти все физические различия между мужчинами и женщинами, касающиеся рабочих задач. Контрацепция предоставила многим мужчинам и женщинам возможность не обзаводиться большой семьей или обходиться без семьи в принципе – хотя в этой области все по-прежнему сильно зависит от культурной и классовой принадлежности. Некоторым привилегированным женщинам можно было не работать, но те, кто зарабатывал наемным трудом, попадали под двойной гнет: право на работу не гарантировало соблюдение трудовых прав. Им платили меньше, поручали скучные рутинные задачи, подвергали дискриминации и сексуальным домогательствам.

Эти тенденции только усиливали господство мужчин над женщинами. Однако де Бовуар доказывала, что такие теории, как homo economicus, поверхностны и абстрактны, поскольку не объясняют, каким образом одних только орудий труда оказалось достаточно, чтобы перейти от коммунитаризма к индивидуализму. Они не объясняют, как именно частная собственность привела к угнетению женщин и почему разделение труда основывалось на подчинении и закабалении, а не на дружбе.

Если физические различия обусловлены биологией, то различия во власти – порождения культуры. Хотя многие считают мужское господство естественным просто потому, что «так было всегда», это мнение является искажением действительности и средством угнетения. Столь же абсурдно было бы утверждать, что люди всегда умирали от болезней, а потому искать способы лечения и изобретать вакцины незачем. Симона де Бовуар призывает правильно понимать глагол «быть» применительно к женщинам в высказываниях типа «женщины [суть] кроткие». «Быть» здесь означает не «должны быть», а «стали»{50}.

Пусть человек не властен над своей биологией, психологией или историей, мы можем (или, по крайней мере, должны иметь возможность) создавать рабочие места и должности, использовать технологии для того, чтобы преодолеть историческое неравенство в области разделения труда. Сводить людей к их фактичности – это угнетение, безнравственность и расчеловечивание. Человеку свойственно желание стремиться за пределы данности. Быть человеком – значит задаваться вопросами о своем бытии, искать причины для него, оправдывать свое существование. Иными словами, трансцендировать.

* * *

Фрейдистские теории в большинстве своем сейчас развенчаны{51}. Однако в современной культуре находит отражение множество биологических, психологических и исторических теорий, которые продлевают жизнь вредным мифам и препятствуют подлинности. Юваль Ной Харари в своем бестселлере по версии The New York Times «Sapiens. Краткая история человечества» соглашается с де Бовуар (хотя и не упоминая ее), что ролями, правами и обязанностями мужчин и женщин наделяет культура, а не биология. В то же время он утверждает, что для господства мужчин над женщинами все же должно быть биологическое основание, не отрицая при этом, что свидетельств для такого основания у нас нет.

Хотя мужчины действительно в среднем мускулистее, признает Харари, женщины во многом оказываются сильнее – в том числе в умении выдерживать голод, болезни и усталость{52}. Более того, между мускулами и социальной властью практически нет корреляции, а если есть, то зачастую обратная. На высшие ступени политической, религиозной и законотворческой иерархии обычно поднимаются не самые мускулистые и сильные и уж тем более не самые эволюционно успешные мужчины.

Согласно ряду теорий, мужчины добились господства благодаря большей агрессивности: предполагается, что повышенный уровень тестостерона усиливает враждебность. Однако точно неизвестно, в самом ли деле мужчины агрессивнее женщин. По результатам некоторых исследований, женщины агрессивнее мужчин, но мужчина в состоянии причинить больший физический вред{53}. Если рядовому бойцу агрессия, возможно, и вправду помогает приблизить победу, то полководцу, считает Харари, больше необходимы выносливость, организаторские способности, умение руководить, объединять усилия и оценивать обстановку с точки зрения противника. Свидетельств превосходства мужчин над женщинами в этих умениях у нас нет.

Другие популярные теории основываются на том, что мужчинам приходилось соревноваться с другими мужчинами за женщин ради продолжения рода, а женщинам необходима была мужская защита на время беременности и первых лет жизни ребенка. Однако никаких объективных оснований рассчитывать на мужчин в чем-то, кроме спермы, у женщин не было. Многие животные – слоны, львы, пятнистые гиены и бонобо – формируют матриархальные сообщества, где самки помогают друг другу заботиться о детенышах, пока самцы соперничают между собой. Но животные, конечно, не могут диктовать людям, как обустраивать социум.

Пользуясь экзистенциалистской терминологией Симоны де Бовуар, толкать женщин на путь, не являющийся результатом свободного подлинного выбора, – то есть не допускать их к ролям, маркированным как мужские, – значит радикально уничтожать их попытки жить подлинной жизнью. Но когда же начинается внедрение стереотипов? Очень, очень рано. К шести годам дети уже начинают считать, что девочки глупее мальчиков, что им хуже даются естественные, точные и технические науки (STEM)[7], хотя по оценкам и в стандартных тестах девочки мальчиков обходят{54}. Сторонники неравенства могли бы утешить себя тем, что, даже если в среднем способности к STEM у мужчин не выше, отдельные мужчины все-таки преуспевают в этой области больше, чем основная масса женщин, однако и на этот счет надежных доказательств нет{55}.

Теории, провозглашающие мужчин более способными к STEM, по определению являются сексистскими, поскольку игнорируют социоэкономические и культурные факторы, целенаправленно препятствующие желанию девушек делать карьеру в этой области. Кремниевая долина, в частности, славится своей враждебностью к тем, кто не вписывается в шаблоны. Дисциплины STEM по-прежнему считаются мужской прерогативой, но исключительно из-за значимости, которую им приписывают мужчины, а не из-за врожденных биологических различий. Как объясняла Симона де Бовуар, «создавая универсальные ценности – под которыми я подразумеваю, например, математику, – мужчины часто ставили на них печать исключительности, маскулинности, мужского занятия ‹…› очень тонко и коварно»{56}.

Сделать решительный шаг к равенству возможностей – праву каждого быть значимым и востребованным, подлинному восприятию себя – означает устранить путаницу в ценностных установках, требующих от мужчин маскулинности, а от женщин – феминности. Такие ценности, как способности к математике и естественным наукам, должны, отмечала де Бовуар, стать универсальными. Мы не можем изменить систему ценностей в одночасье, но продолжать бороться с мифами необходимо, поскольку здесь изменения возможны и, когда они произойдут, это и будет настоящая революция.

* * *

На третьем курсе колледжа в Австралии я записалась в университетский полк подготовки армейского резерва. На человека, готового служить, я была не похожа совершенно – в армию шла в надежде заработать денег, получить абсолютно новый опыт и завести друзей. Когда в первый день я разбирала винтовку – старую железяку образца Второй мировой, – зрелище было не для слабонервных.

Из этого испытания я, до тех пор не державшая в руках ничего серьезнее водяного пистолета, вышла в царапинах, ссадинах, с волдырями на пальцах и ноющими мышцами. Но это меня не остановило. Во время обучения я ощущала поддержку и ободрение множества потрясающих учителей и наставников (в основном мужчин). Большинство женщин, пришедших на подготовку одновременно со мной, в последующие годы отсеялись, а я осталась в качестве своеобразного символа, одна за всех. Я гордилась собой, поскольку проходила подготовку и сдавала зачеты наравне с мужчинами, даром что они были физически крупнее и сильнее.

В двадцать лет я получила звание лейтенанта. Меня назначили командиром взвода. В тренировочном лагере под мое начало поступали тридцать новобранцев, которых я обучала навыкам ориентирования. Однажды на таких сборах я представилась кадровому сержанту вдвое старше меня, прибывшему в мое подчинение, – протянула ему руку, здороваясь. Он ее в ответ не пожал – смерил меня взглядом, расхохотался и ушел. Как уже говорилось, я мало напоминала военного. Я эту выходку оставила без внимания, сосредоточилась на деле и свою работу выполнила на отлично. В конце сборов этот сержант сказал, что недооценил меня, и извинился за неуважение. Я бы даже поверила в искренность этих извинений, если бы затем он не попытался пригласить меня на свидание. Я отказалась.

На сборах спустя неделю, которую мы провели в буше, где рыли и закапывали ямы, прочесывали густые заросли и спали под полиэтиленовыми тентами, настало время отправляться в пятнадцатикилометровый марш-бросок. Мы двигались обратно к казармам, у каждого бойца – снаряжение и разгрузка общим весом в двадцать восемь кило. Путь долгий, тяжелый, но я уже проделывала его в боевой выкладке не один раз. Когда мы построились, сверху пришел приказ всем женщинам сдать рюкзаки в машину и марш-бросок совершать налегке. Только женщинам.

Я закипела от ярости и адреналина. Как была, в пыльных ботинках, в зелено-коричневой камуфляжной раскраске, в вонючей, насквозь пропотевшей и пропылившейся за эту неделю форме, будучи на пределе, но изо всех сил стараясь сохранять самообладание, я обратилась к командиру. Я сказала, что женщины вполне способны выдержать марш-бросок и нормативы у них должны быть такие же, как у мужчин.

Командир, симпатичный дружелюбный мужчина средних лет, мог бы возмутиться наглостью девицы, посмевший обсуждать приказ, но ему хватило терпения объяснить, что решение продиктовано интересами здоровья и безопасности в связи с жарой и прочее и прочее. Приказ женщинам снять рюкзаки не был личной прихотью командира – рекомендация исходила от врачей (не помню сейчас, мужчин или женщин). Но приказ отмене не подлежит: если я не подчинюсь, растолковал командир, мне светит трибунал.

На меня бросали ободряющие взгляды и вставали рядом в знак солидарности. Но это была армия. Неподчинение было чревато серьезными последствиями. «Ну какая тебе разница?» – шепнула одна из боевых подруг, снявших рюкзак. «Радоваться надо, что нам полегче будет», – подала голос другая. Если бы приказ по моей просьбе все-таки изменили, часть женщин наверняка разозлилась бы. Я не хотела, чтобы на меня точили зубы. И мученицей за идею становиться тоже не хотела.

Сдавшись, я сбросила рюкзак. Но стыд был тяжелее любого груза, и мне было вдвойне труднее держаться и вести за собой остальных под десятками любопытных взглядов. Все эти пятнадцать километров я на каждом шагу подавляла слезы обиды и злости на то, что меня посчитали не равной остальным, и горечь поражения оттого, что я подчинилась, чтобы не раздувать конфликт.

С иной точки зрения, я и вправду должна была бы обрадоваться, что ко мне предъявили заниженные требования. Если предлагают более легкий путь, почему бы им не воспользоваться? Симона де Бовуар знала, как велик соблазн пойти путем наименьшего сопротивления. Уклоняться от свободы очень заманчиво, поскольку тем самым мы избегаем мук трансценденции. Но, избегая свободы, мы становимся пассивными и можем подчиниться свободе других людей{57}.

В то время я не знала о де Бовуар и не была знакома с ее идеями, но приказ меня задел, потому что зачеты по физической подготовке мы сдавали наравне с мужчинами. Я знала, что марш-бросок мне по силам, и хотела, чтобы и остальные в этом убедились. Мне нужно было, чтобы новобранцы увидели: я командую ими по праву и женщина может быть легитимным лидером.

Однако отменить приказ я не могла. Как и свою женскую физиологию. Выбор предлагался простой: либо выполнять приказ, либо не выполнять и быть готовой к последствиям. Много позже философия Симоны де Бовуар помогла мне осознать: в этой бинарной (или/или) оценке того инцидента с марш-броском недоставало ключевого понимания: приказ был сексистским. Он был основан на представлении о том, что из-за определенных биологических особенностей женщина уступает мужчине в силе, а потому требовать от нее нужно меньше. То же представление предписывает оберегать женщин, если понадобится, даже против их воли.

Философия де Бовуар объяснила мне, что экзистенциальная проблема, с которой я столкнулась в том марш-броске по австралийской глубинке, состояла в отчуждении – меня назначили Другой. Отчуждение нивелирует человека до грубых стереотипов, не принимающих в расчет, что каждый из нас представляет собой нечто гораздо большее, чем может вместить жесткий шаблон. Меня свели к имманентности – фактам, связанным с моим телом. Приписываемую мне женскую слабость поставили выше готовности выполнять работу и желания иметь доступ к тем же возможностям, что и у мужчины. Со мной обошлись как с Другим, которого нужно оберегать от него самого.

Для де Бовуар мы есть то, что делаем. То, кем мы станем, определяется нашими поступками{58}. В моем примере поступком был марш-бросок в боевой выкладке. Мужчинам дали возможность оценить себя и позволить оценить себя другим. У женщин эту возможность вырасти, познать и преодолеть себя, открыть в себе какие-то умения отобрали. То есть мне, по сути, сообщили, что я свои способности оцениваю неверно.

Насколько труден будет марш-бросок для каждого из бойцов, зависело от многих факторов – физических данных, целей, силы воли, но никак не от половой принадлежности. Одни были крепче физически, другие – психологически. Сказать наверняка, что марш-бросок с боевой выкладкой окажется слишком тяжелым для женщин, но выполнимым для мужчин, было невозможно. Когда в середине марша кто-то из новобранцев стал выбиваться из сил, я предложила понести его рюкзак. Он подумал, но все-таки отказался. Я поняла: выглядеть слабее женщины слишком унизительно, платить такую цену он был не готов.

Я до сих пор размышляю иногда, какие еще варианты действий у меня были на том марш-броске. Отказаться снять рюкзак? Просить, чтобы мужчинам тоже приказали – или хотя бы разрешили по желанию – облегчить выкладку? Начать кампанию по борьбе с сексистскими правилами? Будь у меня достаточно храбрости и терпения, я бы сделала все вышеперечисленное. Вместо этого я ушла из армии, обретя свободу строить карьеру там, где меня не будут ограничивать (по крайней мере, так неприкрыто) только потому, что я женщина.

Мифы о женских способностях объясняют, почему женщинам до сих пор платят меньше, чем мужчинам, за одинаковую работу: женщин нередко считают менее компетентными. По той же причине их зачастую просто не слушают: они якобы сами не знают, что для них лучше; от них нельзя ожидать рационального мышления, потому что для их сознания в приоритете потомство; решения нужно принимать за них; их мнение ничего не значит. Наша культура по-прежнему неустанно укрепляет эти мифы.

* * *

Феминизм облагодетельствовал немногих привилегированных. Но даже феминизм во многом подчиняется правилам, созданным мужчинами, и поддерживает институциональный статус-кво. Он превозносит личный успех, выдвигая в качестве идеала некий недостижимый «баланс» и обвиняя тех, кому не удается его соблюсти. Суперженщин, которые гонятся за этим идеалом, одна из героинь романа де Бовуар «Недоразумение в Москве» описывает так:

Худо-бедно имеют профессию, якобы хорошо одеваются, занимаются спортом, содержат в идеальном порядке дом, замечательно воспитывают детей; хотят доказать, что состоялись во всех отношениях. А на самом деле разбрасываются, ничего толком не добившись{59}.

Это звучит слишком драматично – в действительности многим женщинам удается преуспеть сразу в нескольких областях, – однако и здесь обнаруживается дилемма, которая по-прежнему стоит перед женщинами: феминизм недооценивает те структуры, которые препятствуют успеху, он увеличивает интерсекциональный разрыв между привилегированными и эксплуатируемыми и лишь декларирует коллективную справедливость и равенство{60}.

Неизвестно, что сказала бы Симона де Бовуар по поводу современного положения дел, но, подозреваю, она была бы крайне разочарована нашим «прогрессом». Каждые шестьдесят восемь секунд кто-то из граждан Соединенных Штатов подвергается сексуальному домогательству, и в 90 процентах случаев этот кто-то – женского пола{61}. По всемирной статистике, физическое или сексуальное насилие испытала на себе как минимум каждая третья из ныне живущих женщин{62}. У женщин в два раза выше, чем у мужчин, вероятность оказаться жертвой торговли людьми{63}. От рук родственников погибает в два раза больше женщин, чем мужчин; от рук полового партнера – в четыре раза больше{64}. У женщин статистически выше вероятность жить беднее мужчин, поскольку в среднем они зарабатывают меньше и заработки их менее стабильны{65}. Особенно уязвимы цветные женщины, поскольку сталкиваются с большим числом структурных барьеров на работе и испытывают все физические и эмоциональные тяготы расового насилия{66}. Женщины реже – намного, удручающе реже, чем мужчины, – управляют компаниями и государствами, и еще реже среди таких женщин встречаются цветные{67}.

Мифы усложняют положение женщин по-разному. Некоторые женщины, особенно привилегированные белые, обходят или преодолевают многие из препятствий, проанализированных Симоной де Бовуар. Но многим помимо тех же препятствий приходится сталкиваться с еще более серьезными, совокупными вызовами. Де Бовуар можно в определенной степени упрекнуть в тех же ошибках, которые присущи и представительницам раннего американского феминизма: его активистки добивались избирательного права и других прав для белых женщин, а продолжить борьбу за то же самое для цветных не потрудились{68}. Некоторые белые феминистки забывают о цветных женщинах и сейчас.

Прежде чем продолжить разговор о философии де Бовуар, обратимся ненадолго к критике ее работы. Некоторые оппоненты считают, что она слишком много внимания уделяла препятствиям, сдерживающим преимущественно привилегированных белых женщин, и недостаточно глубоко рассматривала эти препятствия на пересечении возрастных, классовых, расовых и других различий, порождающее еще более жесткое – или, пользуясь известным термином Кимберли Креншоу, интерсекциональное – угнетение.

Философ и активистка Анджела Дэвис утверждала, что в своем анализе Симона де Бовуар недооценивает сложные варианты пересечения дискриминаций. Дэвис приводит много примеров расового, полового и классового угнетения – указывая, в частности, на то, что в историческом плане белому мужчине не могли предъявить обвинение в изнасиловании темнокожей женщины, поскольку темнокожая считалась заведомо согласной на это соблазнительницей, а также на то, что белые женщины очень часто несправедливо относились к темнокожим мужчинам{69}.

Это продолжается и до сих пор: вспомним, например, Эми Купер, белую жительницу Нью-Йорка, которая в 2020 году пожаловалась в полицию на темнокожего мужчину Кристиана Купера (однофамильца. – Прим. ред.), который наблюдал за птицами в парке. Он попросил ее взять собаку на поводок в зоне, не предполагавшей свободного выгула домашних животных. Эми заявила, что этот человек ей угрожает.

По-прежнему творят беззаконие и белые мужчины: вспомним полицейского из Оклахомы Дэниела Хольцкло, который в 2013–2014 годах подверг сексуальному насилию как минимум тринадцать афроамериканок. Он выбирал уязвимых женщин с криминальным прошлым из бедных районов, рассчитывая, что их жалобы никто не примет всерьез.

Еще одним поводом для критики де Бовуар стало то, что она ошибочно считала основой угнетения именно пол, тогда как свободу и фактичность человека формирует множество других факторов. белл хукс, восхищаясь Симоной де Бовуар как мыслительницей, также критиковала ее за недостаточное внимание к интерсекциональности: «Пока де Бовуар рассматривает по отдельности вопросы класса, расы и гендера – искажая тем самым истинную действительность человеческого бытия, – я повторяла и буду повторять: мы не поймем, что значит быть мужчиной или женщиной, если не сможем критически и пристально исследовать пересекающиеся друг с другом системы господства»{70}.

Некоторые оппоненты недовольны тем, что де Бовуар сбрасывает со счетов свою принадлежность к белой расе. В книге «Против белого феминизма» (Against White Feminism, 2021) адвокат, правозащитница и писательница Рафия Закария подчеркивает, что не все женщины находятся в одинаково невыгодном положении, поскольку у белых есть преимущество в виде расовой принадлежности. Закария считает, что де Бовуар должна была знать, насколько тяжелее приходится цветным женщинам, а демонстрировать неосведомленность значило игнорировать их страдания.

Наконец, находятся те, кто порицает де Бовуар за умолчание о проявлениях расизма со стороны белых женщин. Профессор английского языка Кэти Гласс считает, что де Бовуар упускает из виду склонность белых женщин маргинализировать цветных, неспособность к эмпатии и нежелание подключать цветных женщин к политической борьбе. Тем не менее та же Гласс утверждает, что в философии де Бовуар все-таки имеется «возможность коалиции», поскольку эта философия отвергает фиксированные сущности и идентичности, на которых зачастую и основывается угнетение{71}.

Действительно, анализ де Бовуар не касается всех женщин во всех жизненных ситуациях, и цветным женщинам как социально-демографической прослойке и правда не отводилось центральной роли в работе. Трудно представить себя в чужом положении и тем более – говорить от чужого лица. Однако критика де Бовуар в адрес привилегированных женщин, которые защищали патриархат и поддерживали угнетение посредством экономической эксплуатации, для того времени была достаточно радикальной.

Более того, Симона де Бовуар осознавала свою привилегированность и понимала, что многие женщины поставлены в гораздо более жесткие и жестокие рамки, чем подобные ей представительницы западного общества. Во «Втором поле» де Бовуар открыто признает, что со своими угнетателями женщины – особенно привилегированные белые женщины – связаны прочнее, чем друг с другом{72}.

Де Бовуар признавала всеобъемлющий характер расизма в Америке. Она искренне восхищалась произведениями Ричарда Райта и приводила цитату из его мемуаров «Черный» как иллюстрацию того, насколько труднее темнокожим американцам пробиться на то поле, где ведут свою игру белые{73}. (Отметим, впрочем, что цитирует она все же черного мужчину.)

Не укрылись от внимания Симоны де Бовуар и несправедливое обращение с женщинами в сельской местности, где их низводят до положения «вьючных животных»{74}, а также эксплуатация работниц секс-индустрии и ужасные условия их труда{75}. Кроме того, она указывала, что мужчины инфантилизируют угнетаемых, диктуя им, что думать и как себя вести, а за неповиновение наказывая{76}. Также она с тревогой смотрела на то, как в патриархальных обществах сталкивают между собой непривилегированные группы людей, подавляя солидарность и увеличивая гнет.

В более поздних интервью Симоны де Бовуар спектр известных ей вариантов угнетения расширился. Она сознавала, что в результате классовой борьбы автоматически отвоевать права для всех без исключения не получится. «Угнетение женщин, разумеется, принимает разные формы, в зависимости от классовой принадлежности, – говорила она. – Кто-то становится жертвой сразу по двум фронтам, как, например, работающие жены представителей рабочего класса»{77}. Историк литературы Мерил Альтман доказывает, что де Бовуар не закрывала глаза на интерсекциональный гнет, но в своих философских работах сосредоточивалась на эксплуатации труда{78}.

Я долго размышляла над претензиями цветных женщин к Симоне де Бовуар, взвешивая, стоит ли мне вообще о чем-то писать. Будучи белой представительницей среднего класса, я не хотела перекрывать моральный кислород другим, создавая впечатление, будто важна только история моей борьбы. Какие-то перспективы я просто не смогу объять и представить себе, поскольку сама ничего подобного не испытала. Даже если я до сих пор сражаюсь с патриархальным гнетом, моя расовая принадлежность наделяет меня властью и определенными привилегиями, которых у многих нет.

Но если я буду молчать только потому, что родилась белой – и этот факт своего существования изменить не могу, – никакого прока никому не будет и ни о какой подлинности с моей стороны тут не может быть и речи. Недооценивать умеренную несправедливость – значит двигаться в сторону согласия с большей несправедливостью. Поэтому я решила распорядиться своим голосом и своими привилегиями с пользой, присоединиться к критике со стороны цветных женщин и постараться писать, отдавая должное выстраданному ими. Думаю, от собственных тягот и мук вполне можно оттолкнуться, пытаясь понять тех, кому наша жизнь показалась бы отдыхом. Симона де Бовуар не уставала повторять, что каждый из нас обязан бросить вызов комплексу угнетения, который направлен именно на него, а значит, надо ежедневно оценивать обстоятельства и что-то предпринимать.

Идеи Симоны де Бовуар нашли отклик далеко не у всех женщин и не во всех контекстах. Она писала «Второй пол» во времена, когда распространение информации даже приблизительно не могло сравниться с сегодняшним днем, поэтому ошибки и недочеты были неизбежны. И все же ее работа вызвала и вызывает резонанс{79}. Большинство проблем, на которые она указала, по-прежнему распространены достаточно широко, чтобы мы вновь и вновь могли обращаться к ее философии, признавая при этом, что кто-то сталкивается и с более серьезными препятствиями.

Важно исследовать природу этого разнообразия препятствий, чтобы в результате лучше понять собственные переживания и жизненный опыт. Мы живем в мире, и без того перенасыщенном смыслами и структурами, которые созданы другими. Увидев какие-то закономерности в том, чему сопротивляемся, можно будет наметить пути для выхода за рамки запретов.

Многие препятствия представляют собой проблему не только «женскую». Такие же барьеры встают и перед некоторыми мужчинами, особенно теми, кто отклоняется от традиционных паттернов маскулинности. И хотя основное внимание Симоны де Бовуар было направлено на белых западноевропейских женщин, принадлежащих к среднему классу, ее идеи могут служить парадигмой для более широкого осмысления социальной справедливости. Призыв существовать и действовать служит для всех женщин руководством по борьбе с несправедливостью по отношению к ним самим и другим людям.

* * *

Человеческое существование устроено гораздо сложнее, чем его отражают порой апелляции к биологии, психоанализу, историческому материализму или другие интерпретации. Многие из этих теорий рассматривают мир через мужскую оптику и только вводят людей в заблуждение относительно того, что им подконтрольно, а что – нет, создают мифы, обеспечивающие дальнейшие условия для угнетения. Цель Симоны де Бовуар была в том, чтобы охватить человеческое бытие во всей его полноте, дать понять, что человек больше, чем биология, больше, чем совокупность частей тела, движимая скрытыми сексуальными импульсами или различными нейронными связями, больше, чем наша общая история. Все эти составляющие тоже играют роль, но обретают значение лишь тогда, когда мы присматриваемся к тому, как живут люди в конкретных обстоятельствах, внутри своей ситуации и руководствуясь определенными ценностями. Мы можем назвать кого-то мастером своего дела или, наоборот, недостаточно компетентным, можем сказать, что человек ведет себя достойно или, наоборот, неэтично, но определить сущность человека по его телу или репродуктивным функциям – или, пользуясь термином де Бовуар, по его фактичности – не получится.

Женщинам всегда трудно было трансцендировать – иными словами, управлять собственной жизненной траекторией. Двадцать первый век, как мы убедимся в последующих главах, бросает новый вызов женщинам, желающим жить подлинной жизнью. Некоторые утверждают, что неравенство – результат жизненного выбора, но Симона де Бовуар показывает, что все отнюдь не так просто. Мифы загоняют многих в ловушку, изменяя архитектонику мира, в результате чего одним становится проще схватывать все на лету и стремиться вверх, а другим оказывается чрезвычайно трудно достигнуть подлинности. На этом каркасе выстраивается жизненный опыт, и хотя изменить происходившее раньше мы не в состоянии, вполне можно развенчать старые мифы и создать новые подлинные нарративы.

Возможно, некоторым людям покажется, что их мир станет хуже оттого, что они начнут уважать других как живых существ со всеми их недостатками и слабостями. Но беспокоиться не стоит. По мнению Симоны де Бовуар, человеческий опыт станет более глубоким и интересным, когда освободится от лжи и обмана, наполнится четким пониманием того, что нам подвластно, а что – нет. В идеальном мире мы будем воспринимать друг друга – и себя – как подлинно свободных. С точки зрения де Бовуар, если мы будем жить более свободно, это будет лучше для всех, поскольку межсубъектные отношения богаты, насыщенны, полны приключений и, самое прекрасное, истинны{80}.

Намного проще сбросить рюкзак и пойти путем наименьшего сопротивления или упасть, с томным вздохом лишаясь чувств, в надежные – и стискивающие железным обручем – объятия принца на белом коне, но все это – не подлинная жизнь. Симона де Бовуар учит, что, начав жить свободно, избавившись от утешительных, анестезирующих и подавляющих мифов, таких как идеал вечной женственности, мы сможем добиться подлинной жизни. И даже если не освободимся от всех мифов, вопреки им будем стремиться к подлинности.

Представление о поисках подлинной самореализации формируется в детстве, поскольку наша общечеловеческая история, ожидаемая судьба и мифы обусловливают то, как пройдут наши ранние годы, и определяют, кем нам позволительно, а кем запрещено стать. Как демонстрирует Симона де Бовуар во «Втором поле», наиболее коварно мифы проникают к нам через культурные традиции и общественные силы, которые толкают и тянут ребенка в разные стороны, разрывая на части и внедряясь в дорефлексивное мышление.

Детство

Женщиной не рождаются, ею становятся.

«Второй пол»

В один прекрасный день мой четырехлетний сын изрек: «Мама ходит на йогу, а папа – на работу». Вдохнув поглубже и стараясь не выдать возмущения и обиды, я объяснила, что на йогу ходят оба, и мама, и папа, и на работу тоже – оба. Как он додумался до своего заявления, мы понятия не имели (возможно, подхватил в детском саду) – зато знаем точно, что общество незаметно для нас со всех сторон и на каждом шагу навязывает гендерные сценарии. Отсюда вопрос: может ли человек надеяться на подлинную жизнь, если он изначально помещен в инфраструктуру, которую не выбирал?

Симона де Бовуар доказывала, что в процессе воспитания девочек приучают к неподлинности, самообману. Их растят «для мужчины», внушают им, что их тело – пассивный объект желания, который необходимо преподносить так, как диктует мужской взгляд; что их роль – угождать другим, сидеть смирно и тихо наблюдать, как мужчины занимаются своими делами. Быть женщиной – значит принимать эту ограничительную форму женственности. Однако она заключает в рамки и мужчин, поскольку их учат проявлять жесткость и силу и подавлять любые намеки на уязвимость. Быть мужчиной – значит принимать эту ограничительную форму мужественности. Под воздействием мифов у женщин чрезвычайно часто развивается необоснованный комплекс неполноценности, а у мужчин – необоснованная мания величия, и все вместе тонут в самообмане.

Основополагающий тезис экзистенциализма о том, что «существование предшествует сущности», означает, что никакие гендерные особенности, природа, идентичность при рождении в нас не заложены. Еще это значит, что в ребенке не содержится будущий взрослый. Нет никакого зародыша сущности, которая прорастает по мере взросления, словно цветок из семечка. Люди – «прирожденные экзистенциалисты», поскольку свобода – не то, чем мы обладаем или что приобретаем, свобода – то, что мы есть{81}. И хотя младенцы не размышляют и не подозревают о своей свободе, Симона де Бовуар утверждает, что человек свободен, даже если сам того не осознает{82}.

В книге «За мораль двусмысленности» (Pour une morale de l’ambiguïté, 1947) де Бовуар выдвигала идею, что в качестве первоисточника человеческого существования выступает заброшенность в этот мир. Ребенок попадает в мир важных материй, который он не выбирал, который был создан без него и который навязывает ему ценности, обычаи и языки, также выбранные не им. Дети полностью зависят от своих воспитателей, которые представляются им всемогущими. Внимание, которым окружают детей воспитатели, заставляет ребенка осознать, что он существует и подвергается оценке окружающих. Детям крайне важно, кого увидит в них воспитатель – ангела или демона, героя или неудачника. Воспитатели формируют представления детей о том, что хорошо и что плохо, с помощью вознаграждения, наказания и обучения.

В детстве человек преимущественно пребывает в состоянии зависимости от других и неведения. Это не обязательно плохо. Беззаботное детство – здоровое детство, и оно может быть периодом безопасности. Дети в здоровой среде осознают, что их действия не особенно сказываются на окружающем мире, и чувствуют себя свободными, поскольку на них не давит груз ответственности{83}. Именно поэтому некоторые люди, у которых было здоровое, счастливое детство, так ностальгируют по тем временам блаженного неведения. Вырастая, дети покидают теплые объятия воспитателей.

Поскольку ребенок не выбирает свой мир, его не терзает страх ответственности, и это, по выражению де Бовуар, дает ему «метафизическую привилегию»{84}. С точки зрения де Бовуар, на детей нельзя возлагать моральную ответственность до тех пор, пока они не начнут принимать осознанные решения, а свою жизнь воспринимать как синтез прошлого, настоящего и будущего. Происходит это примерно в подростковом возрасте. До тех пор ребенок обычно пользуется свободой в рамках, обозначенных другими.

В младенческом возрасте все проходят одни и те же этапы: ребенок рождается, его вскармливают молоком, а потом отлучают не только от груди или бутылочки, но и от того, что его носит и перемещает воспитатель. Тело – призма, через которую человек впервые узнает себя и свое положение, открывает в себе объект пристального внимания воспитателей и учителей и субъект, способный выбирать собственные действия.

Гендерной дифференциации здесь не предполагается. В том, как младенец взаимодействует с миром при рождении, нет различий, обусловленных полом. Дети обычно познают мир с помощью глаз, ушей и осязания, а не половых органов. Если взрослым кажется, будто они видят в девочке признаки женственности, такие как пассивность и эмпатия – в противовес рациональности и активности у мальчиков, – это потому, что они подходят к девочкам с собственной оптикой и установками.

Хотя споры о том, что играет первостепенную роль, природа или воспитание, не утихают до сих пор, исследование, проведенное психологом Барбарой Ротман, говорит в пользу отстаиваемой Симоной де Бовуар версии аккультурации. Гендерная социализация набирает обороты уже в младенчестве: ручки девочек называют крохотными, нежными, цепкими, тогда как у мальчиков видят кулачки и «крепкую хватку». Беседуя с женщинами, которые заранее узнавали пол будущего ребенка, и с теми, которые оставались в неведении, Ротман обнаружила, что гендерные стереотипы начинают действовать еще в утробе. Женщины, вынашивавшие мальчиков, описывали их движения в животе как сильные, энергичные, сравнивали с чередой подземных толчков. Будущие мамы девочек такими эпитетами пользовались редко. Только о девочках говорилось, что они ерзают, и только их движения описывались через отрицание – «не буйные, не слишком энергичные, не чрезмерно активные». Женщины, не знавшие пол будущего ребенка, употребляли аналогичные слова без всяких гендерных шаблонов{85}.

Подтверждением анализа де Бовуар могут служить и результаты работы нейробиолога Джины Риппон. Риппон обнаруживает едва заметные свидетельства структурных половых различий в мозге младенцев. Большинство исследований либо не находит разницы, либо она оказывается слишком мала для того, чтобы можно было делать какие-то значимые выводы. Младенческий мозг, доказывает Риппон, – это скорее «церебральнаая губка», которая впитывает сигналы из окружения и очень пластична. Но стереотипизация с рождения упаковывает человека в «биосоциальную смирительную рубашку», как называет ее Риппон, разновидность «связывания мозга»{86}. Исходя из концепции де Бовуар, важно, что от воспитания ребенка зависит, отважится ли он трансцендировать или будет робеть и не решаться, и проблема в том, что связывание мозга толкает мальчиков на то, чтобы быть отважными, а девочек – чтобы быть робкими{87}.

Отлично иллюстрирует это связывание мозга известная загадка: «Отец и сын попадают в аварию, отец умирает, сына отвозят в больницу. Входит врач и говорит: “Я не могу оперировать пострадавшего ребенка, это мой сын”. Как такое возможно?» (Если вы эту загадку не знали, попробуйте догадаться сами.) Я впервые услышала эту загадку в компании женщин, и тогда правильный ответ дали только треть присутствующих.

Позже я протестировала ее на моих собственных друзьях. –[8]? Ребенок приемный? Погибший отец – священник? -?[9] Все это, конечно, тоже возможно. Да, загадка специально составлена так, чтобы в роли врача мы представляли именно мужчину, и тем не менее то, что самый простой ответ (врач – женщина, мать ребенка) многим (даже адептам феминизма) не приходит в голову, наглядно демонстрирует имплицитные предубеждения относительно женских ролей.

Во «Втором поле» Симона де Бовуар отмечает, что мальчиков ориентируют на свободу, а девочек – на вторичность по отношению к мужской свободе. Мальчиков побуждают быть активными, заниматься спортом, испытывать себя в состязаниях и соперничестве, поэтому у них, доказывала де Бовуар, нет конфликта между тем, что они делают, и тем, какими им полагается быть, между ожиданиями окружающих и желанием самоутверждения, пока они придерживаются сценария мужественности, который во многом носит ограничительный характер.

Мальчиков поощряют принимать свою свободу и самоутверждаться ради себя самих, тогда как у девочек возникает ощутимый конфликт между желанием самоутвердиться и чужими ожиданиями. Из-за этого на пути у девочек появляется гораздо больше препятствий, чем у мальчиков{88}. Симона де Бовуар признавала, что у цветных и представителей маргинальных слоев конфликты такого рода проявляются неизмеримо острее. Двадцатилетний герой романа Ричарда Райта «Сын Америки» (1940), темнокожий и очень бедный, обретает себя как независимый субъект, но оказывается в чуждом, незнакомом мире, где он является Другим и многие двери для него закрыты. Он знает, что из-за цвета кожи никогда не сможет сесть за штурвал самолета и подняться в небо{89}.

Если белых мальчиков воспринимают как детей, то черных – как более взрослых и более опасных. Отчуждение по отношению к черным доводят до того уровня, когда гендер становится признаком угрозы. Вспомним Майкла Брауна, Трейвона Мартина, Тамира Райса[10]. Белые мужчины убили этих мальчиков только потому, что те были темнокожими.

Вспомним также темнокожую олимпийскую гимнастку Симону Байлз, выполнившую в 2021 году элементы, которые судьи, как утверждается, сочли слишком опасными для женщин и в наказание занизили ей баллы{90}. Хотя некоторые мужчины выполняли на соревнованиях те же элементы, Байлз не позволил этого искусственный потолок, не дающий женщинам возможности быть настолько великолепными.

Впрочем, некоторые подвижки все же есть. В 2019 году в Великобритании запретили к показу рекламу, содержащую гендерные стереотипы. В частности, речь шла о рекламе творожного сыра, в которой мужчины не замечают, как конвейерная лента увозит их детей, из чего следует, что ребенка на отца оставлять нельзя. Запретили и рекламу «Фольксвагена», где мужчины были представлены в ярких образах астронавтов и параатлетов, а женщинам достались пассивные роли – они или сидят с колясками, или спят. В книгах – например, в серии о Ясмин, созданной Саадией Фаруки и Хатемом Али, – девочки появляются в ролях и строителей, и исследовательниц, и звезд футбола, и модниц, и кулинаров. Диснеевские мультфильмы «Храбрая сердцем» (2012), «Холодное сердце» (2013) и «Моана» (2016) расшатывают стереотипы, касающиеся девочек и их интересов, а «Лука» (2021) студии «Пиксар» показывает мальчиков в многозначных ситуациях, таких как демонстрация своей уязвимости, обретение друзей, отказ от токсичной маскулинности.

Подобные инициативы бросают вызов гендерным стереотипам и делают шаги в правильном направлении. Но шаги эти слишком ничтожны для того, чтобы подвести к настоящей трансформации, крайне необходимой всем. Истории, которые мы рассказываем, требования к внешнему облику, организация занятий рисуют для мальчиков и девочек разные картины мира.

Эти различия по-прежнему неустанно формируют у девочек представление о собственной неполноценности. В частности, классические сказки «Золушка», «Белоснежка», «Спящая красавица», «Рапунцель» учат нас, что девочкам положено смиренно (а то и в забытьи, без сознания) дожидаться спасения, пока мальчики, рискуя собой, сражаются с драконами и ведьмами. Де Бовуар признавала, что эти истории в равной степени обусловливают поведение как мальчиков, так и девочек{91}. Традиционные сказки сочиняли мужчины для мужчин, чтобы создать героические идеализированные образы самих себя.

Внешний вид также регламентируется. У одной из нянь-подростков, которых я приглашала сидеть с моим маленьким сыном, были длинные волосы, и, когда она решила сделать стрижку, парикмахер с ней работать отказался, заявив, что волосы у девочек должны быть длинными. Так она и ушла из салона – в слезах и с мокрой головой. Во время карантина из-за COVID-19 мой сын, наоборот, решил не стричься, хотя все – не исключая меня – то и дело говорили, что он слишком оброс. Я ловила себя на том, что сама бессознательно попадаю в силки связывания мозга.

Гендерный регламент по-прежнему существует и в одежде. В короткометражном фильме под названием «Не моя ответственность» (2020) певица и автор текстов Билли Айлиш говорит, что ее внешний вид критикуют всегда, как бы она ни оделась. Она чувствует на себе неодобрительные взгляды на каждом шагу. Женщин постоянно сковывают противоречивые строгие требования и моральные претензии, предъявляемые к внешности. Эссеист Лиза Селин Дэвис доказывает, что сейчас гендерное разделение у американских детей более явное, чем прежде. В XIX веке (и ранее) мальчики играли в куклы и носили платья. В 1970-х рынок предлагал мальчишеские наряды и девочкам, однако «девчачья» одежда для мальчиков – это по-прежнему очень узкая ниша. Девочек с маскулинным поведением называют девчонками-сорванцами, феминизированных мальчиков – неженками. Быть похожим на девочку – оскорбление, быть похожей на мальчика – достоинство. Девочкам мальчишеский мир приоткрыт, девичий мир для мальчиков все так же социально неприемлем. Как утверждает Дэвис, эта регламентация так сильна и насаждается настолько незаметно, что дети подчиняются стереотипам уже в трехлетнем возрасте. Вторя идеям де Бовуар, Дэвис заявляет: «Если мы перестанем навязывать ложные ярлыки мужественности и женственности чертам характера и поддержим неоднозначность, стресса будет гораздо меньше»{92}.

Регламентируются и эмоции. Всем известно, что «мальчики не плачут». И «истинные леди не злятся». Нейтральное выражение женского лица ошибочно расценивают как «стервозное», поскольку, как доказывала нейробиолог Лиза Фельдман Барретт, в женских лицах люди видят больше негатива, чем в мужских. Предполагается, что женщина должна лучиться счастьем и радостью, и отсутствие улыбки на женском лице воспринимается как маркированный эмоциональный отклик – злоба или осуждение. Когда женщина все-таки злится, ее воспринимают как скандалистку или сумасшедшую. Когда злится мужчина – и даже убивает кого-то в гневе – это «просто не его день»{93}. Для цветных женщин дела обстоят еще хуже{94}.

* * *

Пытаясь во «Втором поле» дать определение женщине, Симона де Бовуар перечисляла вероятные критерии. Та, у кого есть матка и яичники? Та, кто носит юбку? Но некоторых женщин критикуют за недостаток женственности, несмотря на все наличествующие анатомические половые признаки. Мы используем гендерное понятие «женщина» не только для описания пола, но и для оценки, например во фразе «ты не настоящая женщина». То есть и половые органы не являются достаточным основанием для того, чтобы четко и недвусмысленно классифицировать кого-то как женщину.

–.

–{95} -[11]. Симона де Бовуар писала: «Отрекаясь от женских свойств, женщина не приобретает мужских. –[12]{96}.

Считая, что каждый из нас представляет собой неповторимый синтез интенций прошлого, настоящего и будущего, Симона де Бовуар видела значимое различие в том, какие половые органы человек получает при рождении – женские, мужские или является гермафродитом. Кроме того, она полагала, что биологический пол позволяет четко разделять категории в спорте:

Спортсмены не ставят своей целью достижение результатов, не зависящих от их физических возможностей, они стремятся к таким достижениям, на которые способен их организм. Чемпион в наилегчайшем весе ценится не меньше чемпиона тяжелого веса; чемпионка по лыжному спорту не считается ниже мужчины-чемпиона, который бегает быстрее ее, они просто соревнуются в разных категориях{97}.

--[13] – хотя сама Симона де Бовуар в своем философствовании не заходила настолько далеко.

–-[14]. Методы планирования позволяют делать целенаправленный выбор, касающийся беременности, а не идти на поводу у биологических процессов. Наука помогает людям с ограниченными возможностями вести желаемый образ жизни и добиваться поставленных целей. – [15]

Согласно философии Симоны де Бовуар, изменить или стереть свое прошлое мы не в состоянии – мы тащим его за собой, как чугунный шар на цепи, – однако прошлое не определяет наше будущее. –

–[16], для меня служит отношение де Бовуар к своей соседке, описанное в автобиографии и психологической драме «Гостья», первом романе де Бовуар, вышедшем в 1943 году. – {98} -[17]. Соседка несчастна и все время плачет: гитлеровцы изгнали ее из страны, продержав до этого в концлагере, она живет в бедности, ей нравятся мужчины, но мужчин она не интересует.

–[18]. Де Бовуар порицала любой гнет и выступала за свободу выбора в преодолении человеком своей фактичности – лишь бы этот выбор не попирал свободу других. –[19]{99}.

Так что же такое женщина? Согласно де Бовуар, мы не можем сказать, что она такое, потому что исчерпывающего конкретного ответа просто нет. Нет той сущности, к которой женщину можно свести. Нет никакого женственного или мужественного природного начала. Женщину нельзя сводить к гормонам и половым органам, поскольку есть еще насыщенный социальный контекст, многоплановая фактичность и жизненный опыт, которые женщину формируют. –[20].

Женщина, как и мужчина, – трансцендирующее сознание. Но женщине, в отличие от мужчины, неустанно и несправедливо навязывают роль Другого{100}. Де Бовуар говорила, что даже привилегированные женщины (включая ее саму) все равно хотя бы отчасти оказываются в том же положении, что и остальные{101}. Нас определяет выбор, который мы делаем исходя из половых и гендерных реалий нашего тела, и мы заблуждаемся – находимся в плену самообмана, – если думаем, что это не так.

* * *

Де Бовуар не разделяла идею Фрейда, что проблемы девушек проистекают из зависти к пенису. По мнению де Бовуар, корень многих проблем скорее в том, что дети видят: с обладателями пениса обращаются иначе. Девочек приучают воспринимать себя как кукол, задача которых – нравиться другим. Это порождает у них комплекс неполноценности, который может быть если не разрушительным и вредным, то по крайней мере фрустрирующим.

Тем не менее де Бовуар все же склонна чрезмерно педалировать символическое значение пениса. Так, например, в способности мальчиков мочиться стоя она усматривает трансценденцию, а в том, что девочки вынуждены мочиться сидя, – имманентность{102}. Но даже не соглашаясь с этой интерпретацией способов мочеиспускания, мы все равно можем принять точку зрения Симоны де Бовуар, что мировоззрение у разных людей может очень сильно различаться в зависимости от того, какие части тела у них имеются – или предполагаются.

Половое созревание еще больше обостряет различия между мальчиками и девочками, поскольку, с точки зрения де Бовуар, подростковый период – это время, когда перед ребенком уже открывается взрослая жизнь с ее свободой и ответственностью. Пубертат – одновременно и пробуждение, выход в большой мир, и пугающий кризис, когда подросток барахтается в волнах нравственного выбора без спасательного круга воспитательской опеки.

Согласно философии экзистенциализма, человек – это бытие и ничто. Это значит, что мы существуем (ведем свое бытие), но при этом не завершены (мы ничто, поскольку в каждый момент нашего существования в нас отсутствует наше будущее «я»). Подростковый период – время, когда дыра в центре бытия и лишенная изначального смысла вселенная призывают каждого наполнить этот мир смыслом. Некоторые дети чувствуют этот экзистенциальный страх еще до подростковых кризисов, но в пубертате, когда тело меняется и они обретают чуть больше самостоятельности, страх становится ощутимее. В подростковом возрасте человек ставит под сомнение те смыслы, которыми его кормили с ложечки в детстве, и принимается создавать собственные.

Взросление требует разрыва с детской подчиненностью и неведением, но Симона де Бовуар полагает, что мальчикам и девочкам этот разрыв преподносят по-разному. От мальчиков и в дальнейшей жизни ждут того же, к чему их приучали в детстве, – уверенности в себе, смелости, стремления к преодолению границ. Девочек приучают к женственности – инаковости, пассивности, покорности.

У мальчиков-подростков не возникает разлада с самими собой, поскольку им оказывается проще стремиться стать теми, кем собираются стать. Девочка-подросток, по словам де Бовуар, ощущает мучительное расхождение между ожидаемой от нее женственностью и «человеческим уделом»{103}. Она разрывается между человеческим желанием устремиться в будущее, утверждая себя как независимый субъект, и давлением социума, требующего низвести себя до состояния объекта и с улыбкой отступить на второй план.

Как считает политолог и феминистка Айрис Марион Янг, девочек не побуждают и не дают им возможности на практике развивать физические навыки, как мальчикам. Мальчикам положено говорить «я могу», девочкам – спрашивать «можно?». Девочек учат быть скромными – не слишком застенчивыми, но и не слишком решительными. В результате они попадают в ловушку самосбывающегося пророчества, поскольку недооценивают собственный потенциал, не вкладываются всем существом и энергией в достижение поставленных целей и закономерно терпят неудачи. Этот замкнутый круг подрывает их веру в свои физические способности и укрепляет в ошибочном убеждении, что девочки не способны быть на одном уровне с мальчиками. Отсюда обидное «у тебя бросок, как у девчонки».

* * *

В подростковом возрасте девочки претерпевают отчуждающую метаморфозу, в ходе которой тело перестает им подчиняться, разделяет их с самими собой и своими желаниями, заставляя их следовать традиционной женской участи – замужество, материнство, а затем смерть. К менструациям зачастую до сих пор относятся как к чему-то стыдному и секретному.

Симону де Бовуар потрясения, обрушившиеся на ее тело во время полового созревания, повергли в ужас. Она боялась выбираться из-под одеяла по утрам. При мысли о растущей груди она испытывала отвращение. Увидев как-то утром кровь на своем белье, перепугалась до смерти. Когда мать объяснила ей, что происходит, у нее отлегло от сердца, но, когда вечером отец шутя намекнул на ее состояние, она готова была провалиться сквозь землю от стыда{104}.

В детстве отец не уставал хвалить ее – «У Симоны мужской ум, она мыслит как мужчина, Симона – мужчина», – однако в отрочестве все по-прежнему обращались с ней как с ребенком{105}. Глядя на младшую сестру, которая только хорошела и становилась все изящнее, Симона думала, что разочаровывает отца и тот недоволен ее воображаемым уродством.

Безопасный и надежный мир ее детства рушился, оставляя один на один с неоднозначностью взрослой жизни. Она бунтовала против необоснованных и кажущихся безрассудными решений родителей. Она сопротивлялась, когда ей говорили «ты обязана», указывали, что можно и чего нельзя, и пытались навязать свою волю. Она разрывалась между желанием говорить правду и вести себя, как положено девочке, то есть держать свое мнение при себе. Она обнаружила, что и родителям свойственно ошибаться, однако это не мешает им играть на ее чувствах и навязывать груз вины. Под их взглядами, меняющимися с покровительственных на подозрительные, она терзалась сомнениями в себе{106}.

Когда девочки достигают возраста амбиций, независимости и уверенности в своих умственных способностях, принуждение подчиниться требованиям классической женственности – то есть нравиться мужчинам и быть желанной для них – усиливается. Женщин побуждают маскировать свой естественный облик косметикой, украшениями, краской для волос, одеждой, подчеркивающей одни выпуклости и прячущей другие. На это уходят силы и время{107}.

В моем отрочестве давление было примерно таким же, но выглядело не столь драматично. На каждом шагу я сталкивалась с призывами «следить за собой» в угоду окружающим. Все считали (и до сих пор считают) своим долгом высказаться насчет моего веса. Мне твердили: «Ешь давай!» – а когда я ела, ужасались: «Куда столько? Тебя же разнесет!» Я прошла разные стадии отсутствия интереса к еде и избавления от съеденного. От желчи у меня жгло пищевод, болели зубы и опухали веки, зато кожа сияла.

Симона де Бовуар объясняла, что причинение себе вреда – вполне закономерный, хотя и неподлинный способ, к которому прибегают некоторые девушки, пытаясь изменить свою участь пассивной добычи, приманки для мужского взгляда. Членовредительство – порезы, прижигания или как в случае с одной из подруг де Бовуар, которая рассекла себе ногу топориком, чтобы не идти на скучный прием, – это садомазохистский бунт: садистский, поскольку девушке доставляет удовольствие истязать свое тело, и мазохистский, поскольку боль воспринимается как вознаграждение. Калеча себя, девушка утверждает, что никто не сможет обидеть или возненавидеть ее сильнее, чем обижает и ненавидит себя она сама. Но, с точки зрения де Бовуар, членовредительство – это неподлинность, поскольку, даже если таким образом девушка протестует против объективации, она в то же время соглашается считать себя куском плоти, обреченным на подчинение. Я не стала бы издеваться над собой, если бы не воспринимала себя объектом, над которым можно и нужно издеваться{108}.

Симона де Бовуар объясняет членовредительство лишь частично. Так, она ничего не говорит о том, почему калечат себя мужчины и мальчики. Между членовредительством, регламентацией и одержимостью самоконтролем существует тесная взаимосвязь, которую я не до конца понимаю, но не сомневаюсь, что в ближайшее время она из современной культуры не исчезнет. И все же де Бовуар помогла мне хотя бы в первом приближении разобраться в терзаниях моего отрочества и желании управлять своим телом в угоду другим.

Может быть, я и не переживала бы так из-за этого диктата, если бы не волосы. «Сходи уже в парикмахерскую, пусть что-нибудь сделают с твоими лохмами», – говорил папа. «Ноги надо брить», – заявляли школьные подруги. «Брей подмышки», – велела мама. «Вот тебе телефон моего мастера, она и не с такими густыми бровями справляется», – делились подруги постарше. «Брей везде», – требовали парни, с которыми я встречалась. Все как в стихотворении Камиллы Рейнвилл «Они сказали – будь леди» (Be a Lady, They Said), которое читала Синтия Никсон в вирусном видеоролике 2020 года. В нем подробно перечисляются все безжалостные противоречивые месседжи, регламентирующие внешний вид и поведение женщины и порицающие ее независимо от того, что она выберет{109}.

В юности меня удручало, что телесная естественность может считаться настолько стыдной, неприличной и неуместной. Но я поддавалась давлению – выщипывала, брила, эпилировала, удаляла воском и лазером, стараясь не плакать от боли. Столько мучений во имя соответствия, в надежде стать в буквальном смысле шелковой, добиться гладкости, достойной социального одобрения, загоняющего тебя обратно в детскую допубертатную оболочку.

Я подозревала, что предаю себя, но мне не хватало духу взбунтоваться, отстаивая свою волосатую подлинность. Сейчас, замечая у женщин волосы под мышками, я понимаю, до какой степени впитала сексистские установки, когда сначала все-таки испытываю удивление и только потом оно сменяется глубоким восторгом перед людьми, которым все-таки удалось отделаться от сексистской социализации в тех моментах, где я перед ней по-прежнему пасую.

Брила ли что-то Симона де Бовуар, неизвестно, но думаю, вряд ли. В одном интервью она сказала, что в детстве «намеренно не заботилась о внешности, потому что эта забота ассоциировалась с родителями и их мещанством»{110}. Во время войны она в основном носила тюрбан, поскольку предпочитала тратить свои скудные заработки на еду, а не на уход за волосами.

Я белая обладательница совершенно, как мне всегда казалось, непримечательных абсолютно прямых волос невыразительного мышиного цвета. И только теперь я понимаю, каких издевательств я (как и де Бовуар) избежала. Меня никогда не подвергали дискриминации из-за прически, как цветных женщин. Подавляющему большинству темнокожих женщин приходится что-то делать со своими волосами, чтобы не получать нареканий на работе, – в противном случае они рискуют потерять место из-за выговоров, никак не связанных с выполнением должностных обязанностей. Из-за прически их часто воспринимают как менее компетентных и профессиональных работников (правда, стандарты и нормы отличаются в зависимости от сферы деятельности).

Темнокожих школьников часто отстраняют от занятий или оставляют после уроков из-за того, что в естественном виде их волосы или прически в виде косичек или дредов расцениваются (обычно белой администрацией) как нарушение школьного устава. Правила, регламентирующие прически, принимают в качестве нормы волосы белых, что является пагубным расистским предубеждением, соответствие которому требует от темнокожих немалого напряжения физических и душевных сил{111}.

Неудивительно, что многим детям никак не удается приспособиться ко множеству этих указаний и ожиданий, касающихся внешности, и как-то сбалансировать их между собой. Де Бовуар говорила, что каждый человек справляется с конфликтом между внутренними и внешними ожиданиями по-своему. Одни стараются не думать о расхождениях и уходят с головой в работу и серьезные дела. Некоторые молодые женщины погружаются в мазохизм, поскольку, стирая себя, превращая себя в объект, выглядят в чужих глазах ослепительно прекрасными идолами. Иные девушки в принципе не задаются вопросами о своей объективации, продолжая принимать передаваемые из поколения в поколение ценности как должное. Есть и такие, кто впадает в нарциссизм, возводя уход за собой в культ; кто-то ищет поддержку, спасение и подпитку самоуважения у друзей; кто-то исследует собственную сексуальность. Но есть и те, кто бунтует, пытаясь отстоять независимость, контролировать обстановку и ощущать себя сильными. Нарушение запретов приносит человеку экстатическое упоение от того, что он рискует свободой, но «уловка-22» состоит в том, что своим протестом он еще настойчивее превращает себя в объект – только уже не восхищения и похвал, а порицания и недовольства.

* * *

Вырабатывание комплекса неполноценности у женщин не только наносит травму им, но пагубно влияет и на мужчин. Женская неполноценность означает, что существование мужчины опирается не на положительную величину – свободу, а на отрицательную, на отсутствие свободы у Другого, и гордиться здесь ему нечем{112}. Как доказывает писательница Иджеома Олуо, это незаслуженное превосходство вредит всем: «Вознаграждая мужскую белую посредственность, мы не только отнимаем у белых мужчин стимул стараться и проявлять воображение, но и вынуждены препятствовать успеху женщин и цветных, чтобы обеспечивать обещанное белое мужское превосходство»{113}.

Тот же феномен необоснованного превосходства учит мужчин скрывать страх. белл хукс утверждала, что патриархальная система приучает мужчин не выказывать ранимость и обиду и трансформировать фрустрацию в агрессию и самоутверждение. Эти уловки подрывают человеческие отношения и часто взаимосвязаны с тиранией и насилием. Кроме того, они обедняют эмоциональную жизнь мужчин{114}.

Собственно, господствующие гендерные нормы угрожают не только психологическому, но и физическому здоровью мужчин. Вспомним пандемию COVID-19. Как показывает статистика, мужчины значительно реже носили маски, чаще заражались коронавирусом, реже обращались к врачу с жалобами на симптомы и чаще умирали – и все это имеет непосредственное отношение к сложившимся представлениям о мужественности{115}.

Такие представления транслируют не только мужчины. Когда бывший в то время кандидатом в президенты Джо Байден выложил в своем Твиттере видеоролик, в котором надевает маску с подписью: «Маска важна. Маска спасает жизнь», телеведущая и политический обозреватель Томи Ларен перепостила ролик, написав: «Осталось еще сумочку к ней подобрать, Джо»{116}. Комментарий подразумевал, что маска, предполагающая заботу о себе и других, – это признак слабости, женственности и недостойно мужчины. Подобные установки загоняют и мужчин, и женщин в ловушку саморазрушительных сексистских шаблонов.

У детей возникает диссонанс между самоопределением и определением со стороны других. Де Бовуар считает ответственными за укрепление этого диссонанса часть женщин (преимущественно привилегированных белых), признавая, что представители маргинализованных слоев не могут разделять эту ответственность в той же мере. Разница в положении белых женщин и цветного населения, согласно де Бовуар, состоит в том, что темнокожие мужчины и женщины «восстают против своей судьбы, тем более что никакие преимущества не компенсируют ее жестокости, [белую] женщину же приучают к тому, чтобы она примирилась со своей участью»{117}.

Иными словами, если маргинализованные слои к подчинению принуждаются, то женщин настраивают на жертвенность и вассальную зависимость исподволь. Для привилегированных женщин подчинение по-прежнему вопрос выбора, но подпорченного манипуляцией. Цена, последствия и плюсы подчинения сильно рознятся в зависимости от конкретных ситуаций. Если привилегированных женщин манят песни сирен (сирены не всегда женского пола) о патриархальной защищенности, то темнокожим такой компенсации не предлагают. У многих цветных женщины выбора просто нет, поскольку системное неравенство гарантированно ведет к тому, чтобы вопрос о выборе собственной судьбы перед ними не стоял. Подростковый возраст – это ознакомление с возможностями и ценой подчинения и бунта.

* * *

Бездумно повиноваться уготованной судьбе – распространенный способ снять с себя ответственность за создание собственного будущего. Но это – тот самый самообман, который заставляет прятаться в тени других, замкнуться в состоянии инфантильности и не признавать собственную свободу.

Воспитатель-экзистенциалист должен выстроить для ребенка трамплин к созиданию себя в подлинном ключе: к тому, чтобы реализоваться как самостоятельная личность, уверенно взять будущее в свои руки, смотреть на мир здраво и отважно, пользоваться свободой ответственно, самоутверждаясь, а не превращая себя и других в объекты. Как писала Симона де Бовуар, «именно в этом и заключается трогательность материнской любви в правильном ее понимании. Мы должны знать, что не создаем для других ничего, кроме отправной точки, и тем не менее должны намечать ее себе как цель»{118}.

Объяснений, почему дети вырастают такими разными, предлагается много. Но если отбросить нюансы, станет понятно: с момента появления на свет ребенок подвергается культурному воздействию, направляющему его в русло определенной роли. Роли эти сильно отличаются у разных женщин в зависимости от класса, расы, возраста, здоровья, этнической принадлежности, сексуальной ориентации и гендера.

Героиня романа де Бовуар «Прелестные картинки» Лоранс, родившая дочь, говорит: «Воспитать ребенка не значит сделать из него прелестную картинку»{119}. Однако именно этим воспитатели сплошь и рядом и занимаются. Экзистенциальный вызов состоит в том, чтобы растить и социализировать детей в нравственно здоровом ключе; мы должны признавать необходимость вхождения в социум, не загоняя при этом детей и подростков в узкую колею чужих ожиданий.

Мучительные терзания переходного возраста можно преодолеть, помогая подросткам стать одновременно беззаботными и мудрыми, добиваться целей, гармонирующих с их интересами, и освобождаться из-под спуда чужих суровых требований. Мы должны создавать для всех детей возможность стремиться в открытое перед ними будущее и выбирать жизненный путь самим. Эта экзистенциальная свобода может позволить детям преодолеть и комплекс неполноценности, и манию величия и поддержит их в подлинном становлении. Переучиваться трудно, однако в идеале каждый человек должен чувствовать уверенность в себе на пути к самореализации, гордиться тем, кем он является, и радоваться тому, кем он выбирает стать.

Как учит нас Симона де Бовуар, пусть мы не можем изменить время и место своего рождения и не выбираем родителей, для подлинного существования жизненно важен выбор, который мы делаем в рамках этой данности. Чтобы реализовать себя, нам нужны другие сознания, и тогда подлинный друг вполне может стать надежным проводником к подлинности. Друзья могут вести один другого к новым возможностям, поддерживая и вселяя уверенность. Подлинный друг – неважно, друг-соперник, близкий друг или любые сложные сочетания того и другого, – способен помочь справиться с бурями взросления и не только с ними.

Часть II

Состояния

Дружба

В тот момент, когда ты признаёшь у меня сознание, ты знаешь, что я тоже признаю таковое у тебя. Это все меняет.

«Гостья»

С точки зрения Симоны де Бовуар, дружба не только возможна и важна, но и являет собой ключ к подлинности. Дружба – это стержень, на котором держится «подлинно моральная позиция», как называет ее де Бовуар{120}. Но опорой для подлинности может служить только конструктивная и мотивирующая дружба. И хотя дружеские отношения требуют взаимного признания, взаимность, согласно Симоне де Бовуар, не обязательно должна выражаться одинаково или в равной степени, чтобы быть подлинной.

Описывая взаимное признание, де Бовуар использует термин «интерсубъективность», обозначающий тот момент, когда человек обнаруживает, что не является центром Вселенной; когда он осознает, что существуют другие люди, со своей внутренней жизнью, ничуть не менее реальной и драматичной, чем его собственная{121}. Взаимное признание подразумевает следующее: хотя каждый человек – субъект и другие люди для него объекты, в перспективе других сам он также является объектом, и это нужно осознать и принять.

Чтобы участвовать в интерсубъективных отношениях, нужно умерить эгоцентризм и себялюбие. Очевидное, казалось бы, требование, однако, чтобы его выполнить, придется преобразовать свои взаимодействия с другими. По образцу экзистенциальной дружбы – конструктивной, полной взаимоотдачи и сотрудничества – строятся и остальные виды подлинных отношений.

Существование – это постоянная борьба между устремленностью в жизнь и умением оставлять пространство для других. Другие люди жизненно важны на нашем пути по созданию себя, поскольку мы осознаем и утверждаем свое существование посредством взаимодействия с другими. Без других, оставшись в полном одиночестве, мы рискуем впасть в заблуждение относительно себя и окружающего мира.

Два главных персонажа романа Симоны де Бовуар «Гостья» – Франсуаза и Пьер – разговаривают о том, насколько важна интерсубъективность для осмысленной жизни:

– В тот момент, когда ты признаёшь у меня сознание, ты знаешь, что я тоже признаю таковое у тебя. Это все меняет.

– Возможно, – согласилась Франсуаза. Она в замешательстве разглядывала дно своего стакана. – Словом, дружба – это означает, что каждый отрекается от собственного преобладания. А если один из двоих отказывается отречься?

– В таком случае дружба невозможна, – сказал Пьер{122}.

Дружба, определяющая подлинно моральную позицию, дается нелегко. Как мы уже знаем, сознательное существование, согласно Симоне де Бовуар, непременно подразумевает отчуждение: я – это я и совершенно точно не ты. Такое осознание может вести как к дружбе, так и к вражде. В этом и подвох. Эпиграфом к роману «Гостья» служит цитата из Гегеля, иллюстрирующая эту динамику: «Всякое сознание стремится к смерти другого».

Гегель доказывал, что самосознание подразумевает признание другими людьми. Проблема в том, что окружающие воспринимают нас так, как мы себя воспринять не можем, то есть какая-то часть нашего бытия непроницаема для нас самих и прозрачна для других. Если одна из целей жизни – максимально познать себя, чтобы реализоваться в полной мере, то знать, что думают о нас другие – как они нас видят и слышат, как относятся к нам и реагируют на нас, – также важно.

В идеале они просто высказали бы начистоту, что о нас думают, но невозможно знать наверняка, говорят ли нам правду, поэтому надеяться на полноценное знание не приходится. Тем не менее люди все равно делают такие попытки, тем самым подливая масла в огонь психологических сражений за часть своего бытия, которой владеют другие. По Гегелю, эта динамика ведет к ожесточенной моральной борьбе{123}. В этом заключается гегелевская диалектика раба и господина: в отношениях двух людей один пытается возобладать над Другим. Если в этом противостоянии оба окажутся равны, у них сложатся отношения взаимности, причем не обязательно дружеские, эти двое могут и враждовать. Однако, если одному все-таки удается утвердиться над Другим, их взаимодействие превращается в отношения угнетения.

Кому-то это покажется надуманным. Не все воспринимают чужое мнение как посягательство, вынуждающее с боем возвращать свое. Но в действительности концепция эта не такая уж фантастическая. Людям довольно часто небезразлично чужое восприятие и хочется контролировать впечатление, которое они производят на окружающих.

Представьте себе, что с кем-то познакомились. Вы беспокоитесь о том, каким ему кажетесь. Хотите, чтобы о вас думали хорошо – или хотя бы не думали плохо. Гадаете, как воспринимает вас этот человек. Пытаетесь посмотреть на себя его глазами. При этом и сами его оцениваете, вынося суждения и формируя мнение. Чем больше для вас кто-то значит, тем важнее, что он о вас думает. Чем больше хочется, чтобы он думал о вас хорошо, тем больше желание управлять тем, что о вас подумают. Такие отношения могут быстро свестись к собственническим конфликтам.

Главная героиня романа Симоны де Бовуар «Мандарины» Анна разговаривает на праздничном вечере с мужчиной, и тот сообщает, что его предостерегали относительно нее. Она пытается не придавать значения тому, что говорили другие, и борется со своим желанием это узнать: «Но взгляды [других людей] – кто может устоять перед этой головокружительной бездной?»{124}

Разумеется, полная зависимость от чужого мнения не является здоровой, однако не заботиться о нем совершенно и в принципе не принимать в расчет чужие взгляды – значит игнорировать и то ценное, что можно почерпнуть у других. (Жизнь в непроницаемом пузыре саморефлексии – это еще и основной признак нарциссизма, но о самосаботаже мы поговорим чуть позже.) Конфликт между желанием и невозможностью знать мнение окружающих может очень сильно фрустрировать.

Глубоко неподлинная дружба показана в «Гостье». В этом романе гегелевская диалектика раба и господина демонстрируется в действии: мы наблюдаем, как желание управлять чужим мнением порождает психологический садомазохизм, поскольку такое господство превращает Другого в объект и пренебрегает его субъектностью. Героиня «Гостьи», капризная красавица Ксавьер, приезжает в Париж к своей подруге Франсуазе и ее мужу Пьеру. Ксавьер страшно завидует взаимоотношениям Франсуазы и Пьера и желает, чтобы и тот, и другая принадлежали ей безраздельно. Когда Пьер теряет из-за Ксавьер голову, Франсуаза, чувствуя себя чужой, спит с бойфрендом Ксавьер – Жербером (на тот момент Ксавьер и Жербер уже порвали друг с другом, и тем не менее).

Ксавьер роется в письменном столе Франсуазы, обнаруживает письмо от Жербера с компрометирующими подробностями и приходит в ярость. Франсуаза с трудом выносит груз вины. Она рвется поговорить с Ксавьер, но та ее избегает. Симона де Бовуар писала:

…в маниакальном наслаждении Ксавьер, в ее ненависти и ревности воплощался скандал столь же чудовищный, столь же неотвратимый, как смерть. Рядом с Франсуазой и вместе с тем независимо от нее существовало нечто вроде приговора без права на помилование: возвышалось свободное, безусловное, непримиримое чужое сознание. Это было полнейшим отрицанием, как смерть…{125}

Эта дружба, хоть и осложненная интимными связями, демонстрирует, насколько губительна для подлинных отношений борьба за власть. Подобные конфликты вспыхивают не только в накаленной атмосфере запутанных открытых союзов. Недавно одна моя подруга, сходив без меня на вечеринку, обронила: «Мы много о тебе говорили!» Мне отчаянно захотелось подробностей. Это жгучее любопытство происходило от стремления вернуть себе те взгляды на мое бытие, которые достались моей подруге. Она хотела сделать мне комплимент? Или она показывала свою власть надо мной, дразня тем, что обладает знанием, которого у меня нет? Она ведь не предлагала поделиться услышанным. Попросив ее рассказать, о чем они там говорили, я рисковала бы занять подчиненное положение в наших отношениях. Я признала бы тем самым ее господство, обеспеченное властью, которую возымел надо мной ее секрет.

Симона де Бовуар, как и Гегель, замечает в таких ситуациях неожиданный поворот: в действительности у подчиненного больше власти, чем кажется, поскольку второй получает свое господство только благодаря его подчинению. Власть подруги надо мной зависела от интереса к сказанному на вечеринке. Так что господину подчиненный нужен больше, чем подчиненному – господин. Судя по тому что я до сих пор обдумываю ту фразу, гадая, что скрывает от меня подруга, и желая управлять ее мнением обо мне, власть она обрела. Но это перетягивание каната – когда подруга демонстрирует власть надо мной, обеспеченную ее знанием, и когда я отказываюсь признать за ней эту власть – осложняет нам возможность общаться друг с другом в подлинном ключе.

В романе «Гостья» в сетях этой борьбы за власть запутываются и Ксавьер, и Франсуаза. Ксавьер хочет, чтобы Франсуаза была у нее на побегушках. Франсуаза сопротивляется и в конце концов доходит до убийства, оказавшись не в силах больше выносить неприятие со стороны подруги. Для создания подлинных отношений необходимо преодолеть конфликт между желанием контролировать другого человека и необходимостью отпустить.

Присутствовал этот конфликт и в открытых отношениях Симоны де Бовуар и Сартра, которые сама она называла «по сути своей, глубокой дружбой». Сартр гораздо активнее своей подруги пользовался возможностью спать с кем захочется, но все-таки делал это с изначального ее разрешения. Их уникальная договоренность предполагала деятельное и добровольное участие обоих. Правда, некоторые считали, что де Бовуар поступается своими желаниями в этом союзе ради Сартра.

Однако вполне возможно, что она предложила такую форму отношений, поскольку Сартр, любивший соблазнять, к сексу как таковому был равнодушен и потому не мог ее удовлетворить{126}. Другому своему любовнику, Нельсону Олгрену, де Бовуар писала о Сартре так: «В сексуальном смысле у нас не было полной гармонии, в основном из-за него: его не слишком интересует секс. Он человек пылкий, темпераментный – но только не в постели. Я интуитивно поняла это очень быстро, несмотря на свою неопытность, и постепенно мы сочли излишним – чтобы не сказать неприличным – продолжать спать друг с другом»{127}. Пытаясь побороть ревность, де Бовуар и Сартр заключили пакт о прозрачности. Они будут рассказывать друг другу интимные подробности своих «побочных» связей, то есть второстепенных по отношению к их «основному» союзу{128}.

«Гостья» – вымысел, но лишь отчасти. В основу сюжета романа легли отношения Симоны де Бовуар и Сартра с Ольгой и Вандой Козакевич, которые слились в книге в единый образ Ксавьер. Де Бовуар посвятила роман Ольге, которая была одной из ее студенток. Она была импульсивной, прелестной, очаровательной и без ума от Симоны. «Ее чувства ко мне очень скоро достигли высокого накала, и я не сразу осознала в полной мере, что это означает»{129}.

–{130} -[21], пока Ольгой не увлекся Сартр. Но когда Ольга пожелала остаться с Сартром в платонических отношениях, на друзей обрушились неослабевающие волны ревности и обиды. Де Бовуар вспоминает, какую власть пылкая, ребячливая Ольга обретала над Сартром и как Сартр старался не допустить ее главенства:

…Сартр в ее присутствии тоже поддавался беспорядочным эмоциям. Он испытывал беспокойство, радость, приступы ярости, которых не ведал со мной. Болезненное чувство, которое я из-за этого испытывала, было больше чем ревность: временами я себя спрашивала, не покоится ли все мое счастье на одном большом обмане?{131}

Пытаясь оправиться от неудачи с Ольгой, Сартр завоевал ее сестру Ванду. Сартр сам говорил, что Ванда для него не более чем утешительный приз: «Женщина, которую я любил, отвергла меня, поэтому я взял в оборот ее абсолютную копию, только помоложе… Ванде было всего двадцать два! То, что надо для моего эго»{132}.

«Большой обман», который так тревожил Симону де Бовуар, заключался в том, что Сартр, возможно, отводил ей не основное место в своем сердце, тогда как для нее он был на основном. Она считала, что в их глубокой дружбе они на равных, и в то же время ее точили сомнения. И они были небеспочвенны. Полиамория Сартру явно давалась проще, чем Симоне, однако платить за свободу ему приходилось прозрачностью.

Если между собой Сартр и де Бовуар должны были быть предельно честны, то другим они лгали не раз – например, о том, с кем каждый из них проводит время, – чтобы избежать неловких объяснений. Одной из своих женщин Сартр говорил, что не всегда полностью искренен с Симоной. Как-то в интервью он признал, что лжет всем своим женщинам, «особенно Бобру» (де Бовуар){133}. Но Сартр и не претендовал на подлинность. И если самообман шел вразрез с его философией, то обманывать других эта философия ему никак не запрещала{134}.

История с сестрами Козакевич была не первой и не последней в череде ситуаций, в которых Симоне де Бовуар и Сартру приходилось бороться с ревностью и желанием контролировать своих любовников, но де Бовуар признавала впоследствии, что зря сочинила для «Гостьи» трагический финал{135}. Хотя ее и мучила неразбериха с Ольгой, Вандой и Сартром, она сожалела о том, что посчитала подлинным способом разрешения конфликта убийство. Сюжет «Гостьи» показывает, что наши взаимоотношения чаще являют собой нехватку взаимности и конфликт разгорается там, где могла бы расцвести подлинная дружба.

* * *

Уединение ценно, когда это результат свободного выбора, но у многих этого выбора нет, и многие одиноки. Социальные сети, вроде бы помогающие поддерживать связь с друзьями, порой только обостряют ощущение изоляции. Пандемия COVID-19 многим из нас напомнила, насколько важно общаться «вживую», и доказала, что ради избавления от одиночества люди готовы рисковать жизнью, своей и чужой{136}. Одиночество классифицируется как эпидемия и причиняет здоровью такой же ущерб, как выкуривание пятнадцати сигарет в день{137}. Как выразилась научный журналист Лидия Денворт, «мы то и дело упоминаем о борьбе и выживании наиболее приспособленных, однако на самом деле это выживание самых компанейских»{138}.

В 2018 году в Великобритании учредили должность министра по делам одиночества, задачей которого стало бороться с соответствующей эпидемией. В 2021 году такую же должность в связи с распространяющейся социальной изоляцией, усилившейся еще больше из-за пандемии COVID-19, создали в Японии. В японском языке для человека, умершего в одиночестве, существует отдельное слово – кодокуси, вошедшее в употребление, когда тело одного 69-летнего скончавшегося обнаружили лишь спустя три года после смерти. У него был настроен автоплатеж за коммунальные услуги, и когда на банковском счете, с которого списывалась оплата, закончились деньги, к нему явились домой. Но обнаружили только скелет, объеденный дочиста жуками и червями{139}.

Конечно, никто не заводит друзей только ради пользы для здоровья. Мы дружим с кем-то, потому что в большинстве своем являемся социальными существами, которым нравится общество других. Однако необходимо отметить, что в экзистенциальном смысле дружба бесценна. Нам необходимо иногда оставаться одним, чтобы взращивать в себе независимость, свободу, творческое начало и покой. Но порой одиночество превращается в смерть при жизни – в безмолвии, темноте и безнадежности. Отчасти именно поэтому Симоне де Бовуар так нравился ее союз с Сартром: он оставлял ей возможность для уединения и в то же время не давал почувствовать себя одинокой. Раздельное проживание позволяло Симоне пользоваться всеми благами общения с партнером без груза обязанностей, которые подразумевает сожительство{140}.

Приобретая массовый характер, одиночество образует плодородную почву для пропаганды, теорий заговора и тоталитаризма{141}. Когда мы одиноки, наше мышление становится изолированным. Одиночество отрезает нас от других – от тех, кто будет держать в тонусе, открывать возможности, указывать на недостатки, которые не разглядим сами, и помогать задаваться вопросом, подлинную ли жизнь мы ведем.

Простой бытовой пример: я могу заниматься бегом и одна, но гораздо лучше получается бегать с подлинным другом. Если кто-то из нас начинает выдыхаться, более быстрый не станет дразнить или упрекать более медленного. Более быстрый может скакать вокруг медленного, чтобы рассмешить и помочь открыть второе дыхание. А может, наоборот, убежать вперед, если договорились работать каждый в своем темпе. Но обычно мы бежим рядом, подбадривая друг друга чем-нибудь вроде: «В темпе идешь, молодец!» Если у одного развяжется шнурок, другой всегда предупредит, пока тот не споткнулся. И всегда придет на выручку, если товарищ упадет или его укусит змея (в Австралии такая опасность реально существует, но меня пока миновала).

Неподлинный друг будет занят исключительно собой, используя меня как инструмент, чтобы самоутвердиться за мой счет – покрасоваться на моем фоне или высмеять меня, если бегает быстрее. Деструктивная борьба за главенство – верный признак того, что отношения недостойны называться подлинной дружбой. Мне ничто не помешает называть этого человека приятелем, включать его в круг тех, кто мне небезразличен, считать больше чем знакомым, но подлинным другом он для меня не будет. Тем не менее я не стану отказываться от возможности со временем превратить это приятельство в подлинную дружбу.

Под взглядом подлинного друга у нас четче обозначаются зоны роста и развития. От подлинного друга можно ждать конструктивной осмысленной критики, когда нас заносит в переносном смысле или когда мы вот-вот оступимся в самом буквальном значении, как в моем примере с бегом. Друг нужен мне, чтобы замечать то, что я не увижу сама. Я разберусь в происходящем полнее и глубже, если смогу обсудить свое поведение с тем, кого волнует мое благополучие. Решать, что правильно, а что нет для конкретного человека и его тела, каждый по-прежнему будет сам, но общение – особенно когда можно сравнивать наши поступки, привычки и приемы лично – помогает учиться друг у друга и друг на друге.

* * *

Неподлинная дружба превращается в игры власти. Подлинная дружба над этими играми возвышается. Примером самых подлинных взаимоотношений в жизни Симоны де Бовуар была дружба с Элизабет Лакуэн (в мемуарах фигурирует как Заза Мабий). Познакомились они еще детьми. Две обладательницы исключительного ума, склонные к соперничеству в учебе, быстро стали подругами. Преподавательницы называли их «неразлучные»{142}.

Они разговаривали о школе, книгах, учителях, о мире. Как-то раз, с блеском сыграв на отчетном фортепианном концерте пьесу, которую мадам Мабий считала для своей дочери слишком трудной, Заза, торжествуя, показала матери язык. Симона глубоко зауважала подругу за самодостаточность и умение не преклоняться перед авторитетами: «В моих глазах это был подвиг, окруживший Зазу ореолом славы. ‹…› Бойкость и независимость Зазы меня завораживали»{143}. Заза укрепляла уверенность Симоны, получившей возможность ускользнуть от властного родительского взгляда и посмотреть на себя глазами той, кем восхищалась и с кем себя отождествляла. Эта дружба избавила де Бовуар от одиночества и помогла понять, что жизнь у нее вполне стоящая.

С Зазой Симона де Бовуар обнаружила, что близкий друг способен подарить чувство собственного достоинства, что благодаря ему возможно казаться себе цельным, чувствовать, что тебя слышат и ценят, он создает опору и каркас для твоей жизни и позволяет лучше разобраться в себе и других. Это очень волнующе – чувствовать уважение и признание друга, когда совместные переживания и эмпатия придают сил, когда вы приносите друг другу новые идеи и ценные мысли и вместе открываете мир.

Хотя дружить способны представители обоих полов, Симона де Бовуар предполагала, что дружба с женщиной окажется глубже дружбы с мужчиной, поскольку женщин приучают к большей откровенности{144}. На первый взгляд идея может показаться гендерным стереотипом или чрезмерным упрощением, однако ее подтверждают многочисленные исследования. Социолингвист Дебора Таннен выяснила, что девочки и женщины разговаривают друг с другом больше, чем мальчики и мужчины, – чаще, дольше и о более личных вещах, что располагает и к душевной близости, и к душевным терзаниям{145}.

Дружба с Зазой научила Симону де Бовуар, что иногда поводом для ликования может стать просто сам факт существования другого. «Восторг, восторг! – писала она. – Дружба необъятна, как мое сердце, и ей не будет конца»{146}. Конец все-таки наступил – в 1929 году, когда Заза в возрасте двадцати одного года умерла, вероятно от менингита или энцефалита. Де Бовуар была безутешна и – возможно, потому, что идеализировала память о Зазе, – положила модель этой дружбы в основу своей концепции подлинных взаимоотношений.

Хотя мы не знаем, сколько продлилась бы дружба де Бовуар с Зазой или как она закончилась бы, если бы не оборвалась так трагически, именно она, судя по всему, заставила Симону задуматься о том, что в дружбе важно освобождать друг друга от навязанных самим себе пут, мешающих обрести подлинность. Если Франсуаза и Ксавьер душили друг друга собственничеством, то дружба с Зазой освободила Симону от обязанности быть примерной дочерью, а Зазу дружба с Симоной побудила воспротивиться догматам буржуазного католичества (если не на деле, то по крайней мере мысленно). Разница между двумя этими дружескими отношениями заключается в интерсубъективности. Заза и Симона сумели возвыситься над своим соперничеством в учебе до уровня взаимного уважения.

Однако в восприятии друг друга взаимность совсем не обязательно должна быть равноценной. Заза не была в таком восторге от Симоны, как та от нее. Как-то раз, когда им было по восемнадцать, они полночи проговорили о прошлом, сидя в ночных рубашках в саду под сосной. «Я любила вас», – призналась де Бовуар Зазе, подразумевая то время, когда обе были младше, хотя с тех пор ее привязанность не уменьшилась. В своих воспоминаниях де Бовуар пишет, что Заза, для которой друзья, включая Симону, значили не так много, восприняла это как откровение{147}. Как следует из романа «Неразлучные», сюжет которого основан на отношениях Симоны с Зазой, де Бовуар давно предполагала, что не так важна для Зазы, как та для нее. В романе де Бовуар рассказывает, как ранило и огорчило Сильви (списанную с нее самой), что Андре (прототипом для которой послужила Заза) понятия не имеет о ее чувствах.

Асимметричная дружба не редкость. Согласно результатам одного исследования 2016 года, взаимными можно признать 53 % дружеских отношений, то есть, если вы составите список своих друзей, лишь половина из них включит вас в аналогичный собственный список. Люди не всегда точно определяют, кто им друг, поскольку сама мысль о том, что они кому-то могут не нравиться, бьет по самооценке{148}. Так что главное не количество друзей и знакомых, а качество отношений с ними.

Иногда люди довольно долго живут в неведении, кто и насколько им друг. Хотя асимметричность дружбы обозначается не так быстро и резко, как отсутствие взаимности в романтических отношениях, осознание того, что человек, которого ты считаешь другом, тебя в свою очередь другом не считает, может больно ранить. Симона де Бовуар сумела эту асимметричность принять. Ей не нужна была ответная любовь Зазы, она настолько восхищалась подругой, что ей достаточно было восторга от того, что они вместе{149}.

В тридцать восемь Симона де Бовуар сама оказалась на месте Зазы, когда получила от своей подруги Виолетт Ледюк рукопись, в которой говорилось, что ее автор сильно привязана к Симоне. Де Бовуар ответила, что ей странно быть настолько драгоценной для другого человека, что чувства Ледюк основаны на мираже и быстро иссякнут и что сама Симона этим не польщена и не обеспокоена.

Многие решили бы, что после этого отношения невозможны. Но, как и в дружбе с Зазой, де Бовуар полагала, что разница в чувствах с ее стороны и со стороны Ледюк никак не препятствует подлинным взаимоотношениям. Де Бовуар считала, что они с Ледюк равны. Они относились друг к другу с доверием и уважением. Их подлинные отношения основывались на умственной и эмоциональной близости, сочувствии, понимании и душевной приязни{150}.

Подлинная дружба – не сделка и не инструмент, и нигде не сказано, что участники должны вкладываться в нее и получать от нее одинаково. Конечно, какая-то взаимность необходима для того, чтобы отношения существовали, однако в подлинной дружбе взаимность подразумевает признание каждого как свободного субъекта.

Древнеримский поэт Овидий считал: Si tempora fuerint nubila, solus eris, что означает «если наступят мрачные времена, ты останешься один». Распространенное толкование этого изречения – успех притягивает друзей, неудачи отталкивают. Если именно так и происходит, это верный признак того, что вы окружены поверхностными людьми, которые воспринимают вас как объект и для которых главное – урвать побольше.

Более того, если дружба основывается только на удовольствии и выгоде, у вас не будет значимых связей, которые способны выдержать испытания и серьезные вызовы и принести утешение в грусти и горе. В полуавтобиографическом романе «Под стеклянным колпаком» Сильвия Плат описывает случай, когда на банкете после кинопоказа в Нью-Йорке они с коллегой наелись черной икры и авокадо с крабами под майонезом. Результат – пищевое отравление. «Ничто так не сближает, как совместная рвота», – писала Плат{151}. Совместно пережитое – неважно, веселое, вроде вечеринки, или кошмарное, вроде того, когда приходится по очереди во время рвоты придерживать волосы подруги по несчастью, – в большинстве случаев создает прочные узы дружбы.

А вот эгоистического самомнения подлинная дружба не терпит, и именно из-за требования отказаться от него она так труднодостижима: чтобы побороть желание контролировать другого, нужно прекратить погоню за той составляющей своего бытия, которая видна только другим. А для этого придется открыться другому и показать ему свои слабые места, так что дружба еще и опасна. Уязвимость не всегда оправдана: чем ближе мы друг другу, тем больше смотрим и видим глазами друг друга и тем сильнее наша обоюдная власть.

Симона де Бовуар обожала произведения Джейн Остен, в которых изображен целый спектр дружеских отношений. Отличной иллюстрацией идеи подлинной дружбы может служить роман 1815 года «Эмма». Главная героиня, богатая красавица Эмма Вудхаус, становится ужасной подругой для бедной, невежественной и внушаемой Гарриет Смит. Возомнив себя непревзойденной свахой, Эмма ловкими манипуляциями заставляет Гарриет отказать возлюбленному Роберту Мартину и дожидаться предложений от мужчин из более высоких слоев, которые влюблены в саму Эмму. Из-за вмешательства Эммы Гарриет раз за разом оказывается в унизительном положении и испытывает душевные муки.

В прочтении де Бовуар это означает, что собственничество и желание управлять всеми мешают Эмме выстроить подлинную дружбу с Гарриет. Эмма превращается в подлинную подругу, только отказавшись от самомнения, то есть перестав считать, будто она лучше других знает, что для них хорошо. Она осознает, что наделала, и идет к Роберту спасать его отношения с Гарриет. Именно в этот момент Эмма отказывается от «золотого правила» (поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой) и берет на вооружение «платиновое» (поступай с другими так, как они того хотели бы сами). Второе правило велит нам обращаться с другими как с субъектами, даже если мы с ними не согласны.

Подлинные друзья не навязывают себя, уважают взгляды друг друга и спокойно относятся к разногласиям. Именно так они преодолевают порочную гегелевскую диалектику господина и раба. Люди часто ждут от друзей тождественности, поскольку так они чувствуют себя увереннее и им живется спокойнее. Однако подлинная дружба заключается не в том, чтобы стать похожими или с чем-то смириться. Подлинная дружба побуждает открывать сердце, не ограждать разум от бросаемых ему вызовов и задаваться вопросами о собственном бытии.

Подлинный друг, писала Симона де Бовуар, «является одновременно и объектом, позволяющим девушке преодолеть границы своего “я”, и свидетелем, возвращающим ей это “я”»{152}. Эту связь можно представлять как эластичный трос банджи: подлинная дружба влечет нас новыми, упоительными, окрыляющими и пугающими путями, но при этом удерживает и страхует, поскольку нас принимают такими, какие мы есть, а не выгадывают, что мы можем дать.

В наше время, когда отношения постоянно подвергаются риску из-за политических разногласий, которыми наполнены социальные сети, полезно вспомнить утверждение культуролога Лилы Ганди, что лучшая дружба – это что-то вроде космополитизма, когда люди взаимодействуют в плоскости социальной инклюзии, уважая различия между ними. Ганди опиралась в этой концепции на древнегреческую идею филоксении, то есть дружелюбия по отношению к чужим. Когда нам трудно определиться, с кем солидаризироваться, «утопическое мышление указывает путь к подлинному космополитизму, – писала она, – всегда допускающему рискованное появление тех, кто не вполне подпадает или еще не подпадает под действие привилегий, на которых держится наша самоидентификация и безопасность»{153}. Ганди отстаивала идею, на которую де Бовуар только намекнула: дружба не обязательно должна быть между равными, и в ней важен не номинальный статус, а наш подход друг к другу.

* * *

В 2018 году я вела трехнедельный курс по философии любви для группы заключенных{154}. Мои обязанности университетского преподавателя предполагали участие в программе занятий философией в местах лишения свободы. Эта работа включала организацию практикумов для волонтеров, среди которых мог быть кто угодно – от активистов до студентов-философов, а то и пожилых профессоров. Мы слушали отзывы бывших заключенных, которым изучение философии помогло найти душевные силы; обменивались опытом с теми, кто уже преподавал философию в тюрьмах; перенимали методику «Театра угнетенных» Аугусту Боаля и внедряли его приемы на занятиях. (Методика Боаля – попытка хотя бы частично разрушить иерархические рамки в аудитории, создавая пространство, в котором у каждого есть право на достоинство и действие, а также обеспечить свободу мысли, идей, выражения и обмена мнениями. Я этот практикум тоже прошла.)

Меня встретила теплая, душноватая, но чистая аудитория, залитая ярким белым светом длинных люминесцентных ламп на потолке. Узкие высокие окна в невероятно толстых стенах больше напоминали щели. Вскоре в помещение вошли пятнадцать мужчин в бежевых тюремных робах-комбинезонах. Мы с двумя ассистентами преподавателя вскочили и принялись радостно здороваться с ними за руку, сияя приветственными улыбками, которые, подозреваю, не особенно скрывали нашу нервозность. Мужчины расселись по стульям, которые мы заранее составили в круг в неловкой попытке воплотить методику Боаля. Мы хотели создать безопасное, лишенное оценочных суждений и иерархии пространство, отгораживающее этих заключенных на три часа от их повседневной реальности.

Я, конечно, не рассчитывала добиться всего этого, просто передвинув несколько стульев, но нас учили извлекать из наших скудных ресурсов максимум, и мы надеялись хотя бы обозначить эту аудиторию как пространство, где люди, с которыми постоянно обращаются как с объектами, получают возможность хотя бы ненадолго проявить субъектность. Я не знала, за что отбывают срок слушатели моего курса. Мне не разрешалось спрашивать, а им не разрешалось сообщать.

Делалось это из тех соображений, что люди смогут лучше взаимодействовать друг с другом, на какое-то время освободившись от своего прошлого там, где будет неважно, что они совершили или не совершили. Я понимала, что никогда не пойму в полной мере происходящее в жизни моих учеников. Я не знала ничего о них самих и о том, что они делали прежде, но как организаторы процесса мы сосредоточились на том, чтобы учить их и слушать их философские дискуссии, пытаясь симулировать атмосферу интерсубъективности в нашем пусть и очень ограниченном, но вполне конкретном пространстве.

Сидя в этом кругу – с одной стороны узкие окна, за которыми поблескивают башни небоскребов, а с другой – стеклянная стена, за которой безмолвно прохаживаются надзиратели в черных бронежилетах, – мы беседовали о женщине-философе Диотиме из Мантинеи. Диотима – одна из главных персонажей «Пира», написанного Платоном около 385–370 годов до н. э. В этом диалоге компания пирующих мужчин, слегка захмелевших после многочисленных возлияний, разглагольствует о любви. Это вымысел, но многие полагают, что он основан на реальных событиях и прототипами послужили реальные люди, а значит, под псевдонимом Диотимы могла скрываться реальная женщина, жившая в Древней Греции. И хотя сама Диотима на пиру не появляется – туда допускались только мужчины, – звезда вечера Сократ пересказывает остальным свою беседу с ней.

Диотима описывает Сократу лестницу к знанию, на которой страстное влечение к какому-либо человеку – самая нижняя и примитивная ступень. Чтобы познать истинную красоту, нужно преодолеть вожделение и подняться выше, научившись сначала видеть красоту в любом теле, затем красоту в любом уме, пока не доберемся наконец до вершины и не постигнем истинно прекрасное. «Ведь, увидев его, – говорит Диотима Сократу, – ты не сравнишь его ни со златотканой одеждой, ни с красивыми мальчиками и юношами ‹…› если бы кому-нибудь довелось увидеть прекрасное само по себе прозрачным, чистым, беспримесным, не обремененным человеческой плотью, красками и всяким другим бренным вздором ‹…›?»{155}

С точки зрения Платона, постижение подобной красоты приближает человека к эвдемонии – процветанию и благополучию, – считавшейся у древних греков главной целью жизни. Лучшие взаимоотношения – те, в которых участники ведут друг друга вверх по этим ступеням. Они обучают друг друга, обсуждают добродетели, помогают двигаться к успеху и выясняют, что должен делать хороший человек. Именно так древнегреческие философы видели ключевые составляющие истинной дружбы.

– Ну, что думаете? – спросила я слушателей. Они молчали. Кто откинулся на спинку стула, кто, наоборот, склонился над розданными распечатками. Одни застыли в раздумьях, словно статуи, другие беспокойно ерзали. Я не торопила, расслабляясь в тишине. Наконец один из слушателей поднял руку и уточнил:

– В каком смысле «красивыми мальчиками и юношами»?

– То есть Сократ был геем? – подхватил другой. На меня уставились десятки недоумевающих глаз. Я объяснила, что в Древней Греции однополый секс обычно осуждался. Сократ в «Пире» хладнокровно ставит на место домогающегося его Алкивиада – молодого и неотразимого (по крайней мере в собственных глазах) политика, который, пьяный и безутешный, является на пир под самый конец.

Однако обычно древнегреческим мужчинам приходилось действовать с оглядкой: принимая от старшего деньги или услуги, более молодой рисковал быть замеченным и обвиненным в проституции{156}. Любовным – эротическим – отношениям следовало предпочитать «платонические», то есть отношения наставника и ученика, и именно эту дружбу древнегреческие мыслители, такие как Платон и Аристотель, называли «филией», или братской любовью.

– Мы тут тоже как братья, – заявил один из заключенных, прирожденный философ и учитель, всегда готовый перевести с академического языка на более понятный. – Мы помогаем друг другу. Поддерживаем. Заботимся.

Несколько голов осторожно кивнули в знак понимания.

– Типа броманс? – предположил кто-то.

Зал грохнул.

– Да, именно! – подтвердила я, стараясь сдержать смех, потому что слушатель действительно попал в точку. Хотя Диотима рассуждает в основном о мужской дружбе, она не исключает, что женщины с равным успехом могут состоять в интеллектуальных отношениях с мужчинами. Она не просто сообщает Сократу, что путь к познанию истинной красоты открыт и мужчинам, и женщинам, – именно она разъясняет почтенному Сократу, одному из величайших мыслителей в истории западной философии, суть этих ступеней познания. «Во все эти таинства любви можно, пожалуй, посвятить и тебя, Сократ. Что же касается тех высших и сокровеннейших, ради которых первые, если разобраться, и существуют на свете, то я не знаю, способен ли ты проникнуть в них», – поддевает его Диотима{157}.

Мы обсудили, насколько хороша изложенная Диотимой идея дружбы. Большинство слушателей сошлись во мнении, что не все друзья соответствуют таким высоким идеалам – и не стоит этого от них ждать. Кто-то из слушателей считал дружбу иерархической структурой, кто-то – континуумом эмоциональной дистанции между близостью и безразличием. Один из слушателей признал, что когда-то у него был опыт такой редкой высокой дружбы, как описанная Диотимой, где каждый заботился об успехе другого. Он не рассказывал, куда делся этот друг, но сообщил, что, потеряв к одиннадцати годам всех, кто был ему дорог, сделал себе татуировку в виде надписи «Любовь меня не любит».

Подлинная дружба, писала Симона де Бовуар, основывается на свободе, чувстве, которое «не зависит ни от каких не имеющих к нему отношения правил, когда переживающий его человек может быть искренним и ничего не бояться»{158}. Мои слушатели не были ни свободными, ни бесстрашными. Рассчитывать на полную искренность – нашу и их, – учитывая гнетущую обстановку за стеклянной стеной, было бы самонадеянно. Большинство слушателей составляли неблагополучные темнокожие, часть которых, по их собственным словам, не окончили среднюю школу.

Если бы я, привилегированная белая женщина, что-то сказала или сделала не так, меня в худшем случае попросили бы покинуть учреждение и больше не возвращаться, и программе обучения это навредило бы. Если бы оплошность совершил кто-то из них, в лучшем случае их ждало бы унижение, а в худшем – камера-одиночка и увеличение срока. Какой-то выбор у них все-таки был – приходить ли на занятия, участвовать ли, вести ли себя доброжелательно. Но по большому счету набор опций был крайне ограничен. В предлагаемых обстоятельствах и при подобном неравенстве позиций о подлинной взаимности или интерсубъективности и думать не приходилось, но мы понимали, чем каждая сторона рискует, и мне в этом виделось достаточное взаимное расположение.

В своих отзывах о курсе и лично мне слушатели говорили, что чтение и обсуждение философских текстов дало им бесценный опыт, позволяющий отвлечься от мыслей о заключении и поработать мозгами так, как им давно не доводилось. Один из слушателей сказал, что впервые за долгое время почувствовал, что смог оторваться от своей повседневной жизни. Другой признался, что не помнит, когда в последний раз кто-то интересовался его мнением о чем бы то ни было. Многим понравились «свобода мысли» и непростые дискуссии. Они говорили, что им полезно было выслушать и лучше понять друг друга, стать взаимно внимательнее и уважительнее. Группа буквально искрила любознательностью и желанием узнать больше о философии, все слушатели до единого просили продолжить занятия. (В этом и состояла задача программы, ведь чем больше заключенных повысят уровень образования, тем меньше вероятность, что они угодят в тюрьму снова{159}.)

Они вдохновляли и меня. На занятиях по методике «Театра угнетенных» было задание прочитать философский текст и пересказать своими словами. Самый впечатляющий пересказ получился, когда двое студентов прочитали часть речи Диотимы в виде рэпа, который сочинили на ходу, вскочив на стулья. Дословно сейчас не вспомню, но тогда меня поразило, как точно они все уловили, как творчески и с умом воспроизвели.

Под конец курса я случайно услышала, как один из учеников спрашивает мою ассистентку: «И вы нас совсем не боитесь? Большинство – там, – он кивнул на окна, – считают нас чудовищами». Помощница ответила, что не боимся. Конечно, я нервничала перед началом – в основном от страха перед неизвестностью, – но во время преподавательской подготовки к нам приходили студенты из числа бывших заключенных, и мы знали, что наша задача на занятиях со слушателями – учить, а не судить. Мы увидели, как тюрьма грубо низводит человека до состояния объекта, определяя его через прошлое и отнимая у него будущее, а это, согласно идеям Симоны де Бовуар, является моральным насилием.

Мы попытались создать атмосферу, подразумевающую, что слушатели, хоть и находятся в крайне имманентном положении, лишающем их почти всякого выбора, все-таки по-прежнему могут взаимодействовать друг с другом как незавершенные, неоднозначные субъекты, у которых есть будущее за стенами тюрьмы.

Не знаю, увидимся ли мы с кем-то из них снова, но на тех немногих занятиях, в те немногие часы они взаимодействовали друг с другом (и полагаю, что и я вместе с ними) не только как философы в первоначальном смысле слова – «любители мудрости», – но и в духе подлинной дружбы: раскрывая друг другу сердца и мысли, вдохновляясь и проявляя интерсубъективность, способствуя взаимному успеху и в процессе становясь мудрее. Возможно, некоторые относились так друг к другу и прежде, но целенаправленные философские рассуждения о дружбе дали им новую парадигму, позволяющую более четко осмыслить свои связи с окружающими.

* * *

Обучение заключенных – занятие непривычное, однако оно позволяет убедиться, что разница в положении, возрасте, жизненном опыте не помеха дружбе. Встретить человека, абсолютно равного нам во всем, маловероятно, поэтому самое главное – создать взаимоотношения, основанные на интерсубъективности. А возможность для интерсубъективности есть всегда, даже когда люди не равны или, если на то пошло, не совсем свободны.

Еще один вывод о дружбе, который можно сделать из этой истории, заключается в том, что важна не продолжительность интерсубъективной связи, а качество. Долгая дружба не обязательно значит близкая. По де Бовуар, хотя время создает больше возможностей для интенсификации связей, долгая дружба часто основывается на привычке. Люди принимают за подлинную привязанность совместный опыт или общее прошлое – обучение в одной школе, например, или принадлежность к одной спортивной команде. Любой человеческий контакт таит в себе возможность для дружбы и сотрудничества, возможность взаимного внимания и участия. Нам ведь всем хочется, чтобы нас по-настоящему слышали, понимали и считались с нами? Насколько это получится, зависит не только от нас, но великодушно протянуть руку другому – неплохое начало.

Вдохновляясь идеями Мишеля Фуко, художница и активистка Надежда Толоконникова писала: НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ТОЛОКОННИКОВОЙ НАДЕЖДОЙ АНДРЕЕВНОЙ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ТОЛОКОННИКОВОЙ НАДЕЖДЫ АНДРЕЕВНЫ «Тюрьма – это отражение окружающего общества. Если мы не изменим и то и другое, мы все окажемся в своего рода тюрьме»{160}. Именно к этому представлению, но не столь четко выраженному, приближалась в своих работах Симона де Бовуар. Мы должны видеть друг в друге свободную субъектность, чтобы обосновывать свое существование и понимать самих себя{161}. Хотя слушатели-заключенные были физически лишены свободы и я ничего с этим обстоятельством поделать не могла, на занятиях у них появлялись лазейки для интеллектуальной и нравственной свободы, а значит, для взаимности.

Взаимности мешает отчуждение. Де Бовуар называет стремление противопоставить Другого себе следствием «захватнических свойств человеческого сознания», установкой, используемой, чтобы возвыситься над другими, и далеко не всегда мы отдаем себе в этом отчет{162}. Мы (преподаватели) пытались нивелировать свое превосходство, упраздняя стандартную иерархию внутри класса и создавая простор для свободы мысли. Практикум в тюрьме показал, что в самой значительной степени меня от моих слушателей отличает привилегированность и везение. Я очень старалась избежать отчуждения слушателей-заключенных, и это позволило нам (в какой-то мере) установить контакт.

Симона де Бовуар показывает, что подлинная дружба побуждает нас совершенствоваться и потому не только приятна и полезна, но и меняет мир к лучшему. Разлад начинается, когда люди выискивают друг в друге недостатки, пытаясь самоутвердиться или видят в других орудие, ресурс, средство, чтобы расширить и обогатить свой мир за их счет вместо того, чтобы воспринимать каждого из них как самоцель.

Хотя нам и так приходится смириться с невозможностью знать все, что о нас думают другие, и расстаться с желанием добыть недостающий фрагмент нашего бытия, которым владеют другие, для подлинных отношений с друзьями необходимо перестроиться полностью – отказаться от эгоцентризма и развивать интерсубъективность. Все человеческие связи непрочны и ненадежны, но в каждой заложена вероятность дружбы. Если Франсуаза видит в Ксавьер помеху, которую нужно устранить, чтобы Франсуазе жилось комфортнее, то Эмма, Заза и мои слушатели-заключенные показывают нам другие пути, уводящие от враждебности и приближающие к взаимности, подлинной дружбе и единению на более высоком уровне.

Романтическая любовь

Идеально было бы любить женщину так же, как мужчину, то есть как человека, чисто и просто, без страха, без принуждения, без обязательств.

После «Второго пола». Беседы с Симоной де Бовуар

В письме к американскому писателю Нельсону Олгрену, с которым у нее был бурный роман, Симона де Бовуар признавалась: «Если мне и есть чем хвастаться, так это нашей любовью. Просто я очень хочу, чтобы мы были не только любовниками, но и друзьями и как можно больше знали друг о друге»{163}. Однако ни друзьями, ни любовниками остаться не получилось. Олгрен вознамерился жениться на де Бовуар. Она любила его, но не хотела вступать в брак, оставлять Сартра и переезжать в Чикаго. Может быть, именно этот конфликт между сексом и дружбой и привел де Бовуар к выводу, что влюбленность для женщины всегда чревата страхами, принуждением и обязательствами?

В известном фильме «Когда Гарри встретил Салли» (1989) главный герой произносит реплику, которая стала классической: «Мужчина и женщина не могут быть друзьями, потому что им всегда будет мешать секс». Гарри имеет в виду то, что или мужчина захочет заняться со своей подругой сексом, или женщина влюбится в своего друга и тогда дружба обречена. В этом утверждении есть доля истины, пусть даже сформулированной в чрезмерно обобщенной и гетеронормативной форме. (Похоже, именно это противоречие и стало причиной напряженных отношений де Бовуар, Сартра, Ольги и Ванды Козакевич, о которых говорилось в предшествующей главе.)

Тем не менее сводить межличностные отношения к животным импульсам было бы слишком упрощенно и цинично. С экзистенциалистской точки зрения мы являемся не только животными, но и несем в себе намерения и замыслы. Отождествление взаимоотношений с инстинктами ведет к деградации человеческого в нас, обнулению способности к сознательному выбору и решениям высшего порядка.

Из произведений Симоны де Бовуар и изучения ее биографии следует, что вершина романтических отношений – подлинная любовь, то есть та, которая основывается на интерсубъективности дружбы. И хотя сама де Бовуар не проводит четкой границы между любовниками и друзьями, она все же полагает, что любовники представляют себе совместное будущее не так, как друзья. В письме к Сартру она размышляла: «Отношения с кем бы то ни было черпают силу в том, видите ли вы друг друга вместе в будущем ‹…› Связка “трансценденция, будущее, работа сознания” проявляет свою глубочайшую истинность в области романтических чувств»{164}.

Однако на свете существуют мифы, которые подлинных взаимоотношений с любимыми. Принципиально важно вырваться из этих силков, не позволив страстям взять верх или избавившись от ложных представлений о том, какой должна быть любовь. Только тогда мы будем вольны любить подлинно.

Во «Втором поле» Симона де Бовуар писала: «Подлинная любовь должна была бы быть основана на взаимном признании двух свобод»{165}. Любить подлинно означает уметь признавать свободу любимого человека, то есть видеть и уважать в нем личность, а также способствовать взаимному росту и процветанию. Подлинные любящие великодушны и щедры друг к другу и миру. И они вместе трансцендируют к общим ценностям и целям.

Эта уникальная картина любви совершенно не похожа на традиционное понимание романтических чувств, предполагающее розыск «второй половинки». В подлинной любви очень мало «розысков» и гораздо больше выбора. Идеал любви как единения или слияния двух человек, совместно компенсирующих нехватку или избыток каких-то свойств друг у друга, был обозначен как минимум пару тысяч лет назад в платоновском «Пире».

Один из персонажей диалога, комик и драматург Аристофан, рассказывает фантастическую историю: когда-то человек выглядел совсем не так, как сейчас. У него было по два лица, по четыре руки и ноги. Однажды одно из этих созданий взобралось на гору Олимп с намерением посягнуть на власть богов. Зевсу это очень не понравилось, и в наказание он рассек каждого из перволюдей надвое. С тех пор человек несовершенен, неполон, и именно поэтому, найдя наконец «того единственного», влюбившись в свою «родную душу», «половинку», мы будто бы обретаем цельность. И именно поэтому мы иногда жить не можем без своего любимого: разлука рассекает нас пополам.

Идея «половинки» – одна из самых пагубных составляющих представления о романтической любви в нашей культуре. Предполагается, что цельным каждого может сделать только другой человек, причем совершенно определенный, и что любовь – это судьба, которую получится найти, если глядеть в оба и пользоваться приложениями для знакомств. С точки зрения философии де Бовуар, поиск любви как средства обрести цельность – самообман. Это бегство от ответственности за самореализацию. В понимании де Бовуар, такая ловушка подстерегала ее и в отношениях с Сартром. Осознание того, что она перекладывает на него задачу наполнения жизни смыслом, побудило ее к литературному творчеству, и она начала писать «Гостью»{166}.

Каждый человек – сложный синтез бытия и ничто, означающий, что мы состоим из прошлого, которое тянется за нами, действий и намерений в настоящем и возможностей будущего. Будущее – это «еще не», пробел в центре нашего бытия, остающийся там до самой смерти. не любовь, а смерть.

Наши будущие возможности означают, что мы никогда не будем завершенными при жизни, не говоря уже о том, чтобы сделать завершенным другого человека. Любое ощущение целостности и завершенности иллюзорно и мимолетно. Мы не пустые емкости, которые можно наполнить монетами, будто автомат в казино, и оставить дожидаться «того самого единственного» любовного жетона, который сорвет джекпот. В то же время мы и не являемся статичными фигурами, высматривающими единственный, стыкующийся с нами фрагмент пазла.

Экзистенциалистская концепция «существование предшествует сущности» предполагает, что в нашем бытии нет ни одного раз и навсегда зафиксированного элемента, идеально соответствующего другому бытию. Даже если в какой-то момент люди и совпадут, нет никаких гарантий, что совпадут и их будущие «я». Человеку свойственно преодолевать и перерастать себя, а значит, мы постоянно меняемся, порой меняя также свои предпочтения и пристрастия.

Еще один миф, касающийся любви, состоит в попытке свести все к биологии. В частности, Шопенгауэр в работе «Мир как воля и представление» утверждает, что любовь – это «сладострастная иллюзия», коварно склоняющая человека к продолжению рода. Но подобные концепции не объясняют, почему некоторым хочется секса без всякой любви, почему некоторые любят друг друга, не желая секса, или почему некоторых влечет к тем, с кем они не могут или не хотят продолжать род.

Принцип любви как биологического процесса применяется и на некоторых вечеринках для знакомств. Где-то, например, участникам предлагают нюхать пропахшие потом футболки в надежде переложить всю трудную работу по определению подходящего партнера на феромоны{167}. Новые отношения часто полны эйфории, и хотя феромоны могут сыграть свою роль – как и изначальная искра влечения, проскакивающая при взгляде на чью-то фотографию в профиле на сайте, – нейрофизиологи выяснили, что уровень «любовных» молекул и гормонов вроде нейротрофинов и кортизола взлетает только на начальном этапе отношений и примерно за двадцать четыре месяца сходит на нет{168}.

Приложения для знакомств существуют за счет надежды, что от твоего единственного, твоей истинной любви тебя отделяет всего пара касаний экрана. Да, приложения великолепно справляются с задачей создания новых пространств для поиска знакомых – особенно с конкретными вкусами и предпочтениями, – но это не ключ к успеху в любви. Они не облегчают пребывание в отношениях, они не могут и не должны совершать выбор за нас.

В одном из самых оптимистичных эпизодов фантастического сериала «Черное зеркало» под названием «Повесь диджея» показан мир, в котором приложение симулирует годы неудачных знакомств и определяет «идеально подходящего партнера». Приложение симулирует модель отношений, пока пара не преодолеет все препятствия в 998 ситуациях из 1000, что дает ей 99,8 % вероятности «успеха» в реальной жизни. Однако в реальной жизни эти отношения не гарантированы. Если люди вольны вступить в отношения, они вольны и выйти из них – в этом состоит экзистенциальный подвох.

Даже если приложения, запахи с феромонами или списки из тридцати шести вопросов на первом свидании действительно помогают потенциальным влюбленным найти партнера по интересам, это лишь первая часть проблемы. Отношения – не только поиск и обретение пары, это режим бытия-с-другими. Наши близкие отношения, разные варианты нашего бытия с другими формируют то, кем мы станем.

Симону де Бовуар к этому выводу привел (среди прочего) роман американской писательницы-трансценденталистки[22] Луизы Мэй Олкотт «Маленькие женщины». Героини романа, по словам де Бовуар, знали, что ум и добродетель важнее денег{169}. Особенно нравилась Симоне Джо Марч, которую Олкотт ставила выше других, более красивых или добродетельных сестер. Де Бовуар импонирует живой, дерзкий ум Джо, Симона страстно отождествляет себя с ней из-за любви девушки к чтению. Именно Джо вдохновила де Бовуар на сочинение рассказов.

Героини отчасти автобиографичных «Маленьких женщин» обладают некоторой свободой в выборе будущего мужа, однако замуж им все-таки нужно выйти непременно, и по крайней мере одной из них – за богача, который будет обеспечивать и остальную часть семьи. Женщинам редко позволялось жить независимо, поэтому любовь (как путь к замужеству) была ключевой стратегией для спасения себя и родных от нищеты.

С решением Мег Марч выйти по любви за бедного учителя остальные скрепя сердце смиряются, как и с сопротивлением Джо Марч замужеству. Внезапное решение Эми Марч выскочить замуж за Лори – богача, который ее, возможно, не любит и которому некоторое время назад отказала Джо, – общество принимает гораздо благосклоннее. Де Бовуар в свое время сердилась на Олкотт за это замужество Эми, но признавала правильным то, что Джо в конце концов выходит за доброго и умного мужчину, который ее понимает. Брак, в котором людей связывают какие-то иные узы, кроме любви, де Бовуар считала пародией. Себе в партнеры она тоже хотела человека, который превосходил бы ее, и полагала, что нашла такого в Сартре.

Страстная любовь всегда входила в спектр человеческих взаимоотношений в западном обществе, но, за исключением последней пары сотен лет, ее было принято искать вне брака. До наступления Средних веков большинство браков обычно заключалось по расчету. Куртуазная любовь изменила ход вещей. Трубадуры воспевали дам сердца в стихах и песнях, а рыцари сражались за воздушные поцелуи и платки красавиц, значительно превосходящих их по знатности. До финала эти отношения доходили редко, но для идеализации любви как добродетели хватало и фантазий.

В конце XVIII века началась эпоха Романтизма с большой буквы. Романтики – художники, музыканты, архитекторы, поэты и философы – восставали против одержимости Просвещения рационализмом и наукой. Провозглашаемое Просвещением главенство здравого смысла и незыблемых правил казалось им скучным, и они в противовес превозносили страсть, эмоции и сексуальное влечение. Так в обиход вошло и стало мейнстримом понятие романтической любви.

Романтики воплотили фантазии куртуазной любви в жизнь. Брак как кульминация любви предполагал единение возлюбленных друг с другом, с природой и Господом. В идеале тела и души возлюбленных должны были слиться в единое духовное целое в гармонии с божественным порядком вселенной, создавая вечный союз. Подразумеваемое присутствие в этом союзе Бога как неотъемлемой составляющей обеспечивало браку, заключенному по любви, законность перед церковью.

Таким образом, романтики вернули былое уважение личной привлекательности и чувствам, затем капитализм (по крайней мере теоретически) провозгласил уважение к индивидуальным правам и частным решениям – таким как выбор, с кем встречаться и с кем заключать брак, – а феминизм повел борьбу против обращения с женщиной как с собственностью. В результате сейчас многие стали свободнее, чем когда-либо прежде, имея возможность выбора, вступить в отношения или отказаться от них.

* * *

Я выросла с желанием найти своего единственного, полюбить его и жить с ним долго и счастливо. С одним из моих бывших парней мы постоянно заваливали друг друга подарками, чувствительными стишками и заверениями в том, как мы друг друга хотим. Но это не отменяло вечных споров о том, сколько времени нужно проводить вместе. Он говорил, что любимые должны быть друг для друга в приоритете, и в его понимании это означало быть рядом по максимуму. Меня же, если предполагалось ради его общества пренебрегать друзьями, родными и работой, это не устраивало. Я хотела большего равновесия и обижалась на попытки давления. Он говорил, что я жестокая, черствая, боюсь обязательств, которые накладывает совместная жизнь, и недостаточно сильно его люблю. Отношения накалялись до предела. Мы оба злились. Иногда мне становилось страшно.

Как-то раз я подумывала, не прыгнуть ли в сад из окна. Там было невысоко, так что разбиться не грозило, но я могла сломать лодыжку, и тогда пришлось бы звать его на помощь, чтобы отвез меня в больницу. Он, конечно, упивался бы своей ролью рыцаря в сияющих доспехах и ожидал благодарности.

Мы зависли, словно живое воплощение гегелевской диалектики господина и раба, в противоборстве, где каждое сознание воспринимает другое как угрозу. Я была напугана и отчаянно хотела сбежать. Он говорил, если я уйду, между нами навсегда все кончено. Он угрожал разорвать отношения столько раз, что я сбилась со счета и мне хотелось, чтобы он наконец исполнил угрозу. Я бежала – так, будто вырвалась из зыбучих песков. Он меня догонять не стал. Я не вернулась.

В то время я только знакомилась с философией де Бовуар и узнавала о том, как опасна страсть, вышедшая из-под контроля. Обычно страсть считают положительным явлением, особенно в любви. Глянцевые журналы обрушивают на головы читателей лавины статей о том, как поддержать огонь страсти. Страстная любовь может быть романтичной, особенно на ранних этапах. Любовь вызывает ощущение, что вы созданы друг для друга и что ни с кем, кроме вашего возлюбленного, вы этого чувства не испытаете, – точь-в-точь как в мифе Аристофана. Но переполняющая нас страсть плоха тем, что низводит нас к животным инстинктам. Де Бовуар полагала, что человек – это нечто большее, чем системы механических или химических факторов.

Поначалу мне льстило внимание моего парня, но, когда серьезность, собственничество и ревность начали душить наши отношения, оно стало пугать. Симона де Бовуар предполагала, что страстная любовь может быть мучительной, поскольку изымает человека из окружающего мира, изолирует его: «С пылающим страстью человеком невозможен никакой разговор, никакое взаимодействие. В глазах тех, кому нужно единение свобод, он предстает чужаком, помехой»{170}.

Де Бовуар доказывала, что человек, исключительно и упорно сфокусированный на своей страсти – эротической, политической или какой-либо иной, – рискует впасть в частичный нигилизм. (Частичный – потому что при полном нигилизме даже страсть утратила бы для него значение.) Люди, одержимые страстью, часто превращаются в тиранов, когда фрустрированы невозможностью соединиться с предметом страсти. Не умея воспринимать интересы другого человека, считая его лишь средством или препятствием к воплощению страсти, одержимые становятся непереносимыми.

Я была лишь каналом для страсти моего парня и задыхалась от требований отчитываться, где нахожусь без него, и попыток отдалить меня от друзей. Я отношу себя к счастливицам, сумевшим выбраться из этой трясины прежде, чем нас обоих утянуло бы на дно.

Хотя одержимый человек пытается контролировать мир, завладевая объектом своей страсти, в действительности он попадает от него в зависимость. Счастье моего парня, которое наш романтический союз был призван, по его представлению, скрепить печатью, стало зависеть от меня. Проблема в том, что условия этого союза диктовал он, от меня требовалось подчиняться и он обвинял меня в том, что я не дотягиваю до романтического идеала, а это никак нельзя назвать подлинной любовью.

Один человек не может по-настоящему завладеть другим, и любые попытки этого добиться являются насилием. В этом случае он обращается с Другим как с объектом, а не со свободным субъектом. Даже если вы подчините себе кого-то физически, сознание его все равно будет вам неподвластно. Отчасти этим и объясняется ревность. В метафизической мечте о единении нет места третьему, поскольку это противоречит всему, что подразумевает классический идеал любви – двух человек, которые, дополняя друг друга, образуют единое целое.

Это представление лежит в основе моногамного брака, и именно поэтому, по крайней мере в Соединенных Штатах, измена считается одним из самых страшных преступлений против семейной жизни. Отчасти она ранит так больно потому, что задевает лично, заставляя искать виноватого, часто ошибочно. Человек, которому изменили, может чувствовать себя никчемным, раз не сумел удовлетворить нужды другого, или неспособным правильно сделать выбор в любви. Как доказывала психотерапевт Эстер Перель, если исторически мужчинам внебрачные связи обычно прощались (а то и считались нормой), то современный Запад склонен их порицать, поскольку люди обличают сексистские двойные стандарты, всегда оправдывавшие мужскую измену и осуждавшие женскую{171}.

Определению подлинной любви, предложенному Симоной де Бовуар, мы с моим парнем категорически не соответствовали сразу по нескольким пунктам. Он не признавал мою свободу. Его представление о любви как о слиянии в одно целое требовало моего повиновения. Я не понимала, как, идя на уступки, не чувствовать себя придатком к нему и не ущемлять себя. У нас не получалось выйти из режима перетягивания каната. Наши ожидания, касающиеся любви и друг друга, разделяла пропасть. Мы не могли договориться о том, как вместе ставить цели и формировать ценности в окружающем нас мире. Требовать большего, чем партнер готов отдать, и давать больше, чем партнер готов принять, одинаково пагубно для отношений.

С точки зрения Симоны де Бовуар, одержимые страстью люди способны внушать одновременно восхищение и ужас. Можно восхищаться той гордостью, с которой одержимый человек преследует объект своей страсти. И быть объектом желания может означать ощущение своей особенности, избранности и противопоставленности всему и всем. Но мой парень любил не меня, а свою любовь. И боготворил любовь, а не меня. (У меня было полно недостатков, о которых он мне часто и подробно рассказывал.) Сотворение кумира из любви или любимого чревато разочарованием.

Де Бовуар говорила о склонности женщин возводить мужчин на пьедестал и желании побыть принцессой, которую спасает прекрасный принц. Отмечала она и опасность благоговения мужчины перед женщиной: в этом случае женщину не низводят до объекта, а, наоборот, возвышают до средства, приближающего самого мужчину к тому или иному идеалу, например божественному. Хотя преданность считается добродетелью для обоих полов, равно как альтруизм и щедрость, чаще всего она находит воплощение именно в женском идеале повиновения. Симона де Бовуар видит проблему преданности в том, что она грозит превратить отношения в религию, а любимого – в божество, которому любящий добровольно начинает служить.

В крайнем своем проявлении такой вассал любви полностью отказывается от собственного мира и растворяется в любимом, принимая его друзей, интересы и мнения. Когда божество трансцендирует, он трансцендирует вместе с ним. И этому беззаветно преданному служителю неважно, что он не является самостоятельным субъектом, главное, что он нужен тому, кто таковым является, и в этом заключается его самореализация. Проблема в том, что в действительности это не совместная жизнь, а жизнь предмета преклонения.

Героиня романа де Бовуар «Мандарины» блистательная певица Поль отказывается от карьеры ради любимого, считая свою жертву высочайшим проявлением любви. Польщенный Анри почти не протестует. А потом Поль приходит в ярость оттого, что он смеет пренебрегать ее советами и принимать собственные решения. Поль считает, раз она пожертвовала своей карьерой, это их общая жизнь, а не его личная. Литературный успех любимого Поль тоже вменяет себе в заслугу: «Это я создала Анри, создала его точно так же, как он создает персонажи своих книг, и знаю его не хуже, чем он знает их»{172}. То, что начиналось как романтическая страсть, завершается вспышками тирании и обид. Анри, устав от всего этого, бросает Поль ради женщины помоложе.

Поступок Анри благородным не назовешь, да и Поль переходит все границы, но де Бовуар хочет предостеречь нас от ловушки, в которую попадает именно Поль, решившая, что, поступаясь карьерой, она сможет контролировать Анри. Мы наблюдаем классическое для гегелевской диалектики господина и раба развитие событий: Поль идет в рабыни к не желающему этого господину и, требуя, чтобы он принял ее повиновение, сама становится тираном{173}. Она занимается психологическими манипуляциями, превращая свое великодушие в оружие, и хочет управлять Анри, внушая ему чувство вины и ведя себя так, будто он перед ней в долгу за ее самоотверженность.

Такая истовая преданность, как у Поль, не отвечает критериям подлинной любви, предлагаемым Симоной де Бовуар, поскольку, подчиняясь другому, человек искажает собственную свободу и скрыто нарушает чужую. С другой стороны, страстная одержимость подчиняет чужую трансценденцию своей. Хотя в любовном великодушии как таковом ничего плохого нет, приведенные примеры – я со своим парнем, Поль и Анри – демонстрируют, что чрезмерные вложения в отношения могут быть вредны. Эти стратегии не подразумевают признания свободы другого, поскольку нацелены на обладание Другим или его присвоение, а не на то, чтобы просто быть с ним. Подлинная любовь предполагает, что каждый человек определяет себя сам и сам за себя отвечает, отказываясь мериться силами и взаимодействуя с другим на равных, как с таким же свободным человеком. «Таким образом, любовь – это отказ от любого обладания, от любого смешения», – писала де Бовуар{174}.

Как же нам избежать смешения? Подростком де Бовуар рассуждала в своем дневнике, что для любящих вполне естественно стремиться к родству душ, однако, осознавая абсурдность абсолютного единения, мы чувствуем себя более одинокими. Позже она подчеркивала в первую очередь необходимость совершенствовать дружбу, а не стремиться к единению. Дружба означает строительство отношений, основанных на интерсубъективности, взаимности, равенстве, нежности, приязни и правилах, на которые добровольно соглашаются участники этих отношений. Она исключает обращение друг с другом как с собственностью. Перестав бороться за главенство в паре, любящие получают возможность проявлять больше взаимной чуткости.

Действие единственной пьесы де Бовуар «Лишние рты» (Les Bouches inutiles) происходит в осажденном бельгийском городке. Запасы еды заканчиваются. Власти издают указ об изгнании из городка всех женщин, детей, стариков и больных, чтобы солдаты (мужчины) протянули на оставшихся припасах подольше, обороняя город. Изгоняемые «лишние рты» – по патриархальному сексистскому определению военных – этот указ обрекал на пытки, насилие, рабство или гибель от рук врага, осадившего город. Зачинщиком выступает один из олдерменов города, Луи. Его жена Катрин негодует:

ЛУИ, вполголоса: Катрин, жена моя.

КАТРИН: Нет, не жена. А орудье, которое человек, поломав, выбрасывает за ненадобностью на свалку ‹…› Умереть – это куда ни шло, ты же просто стер меня из мира ‹…› выкинул, будто очередной камень, и ты не что иное, как та самая слепая сила, которая меня сокрушает{175}.

Когда Катрин пытается заколоть Луи кинжалом, он понимает, каким был глупцом, обращаясь с людьми, и со своей женой в том числе, как с расходным материалом. Печально, что одумывается он только в непосредственной близости смерти, и тем не менее, давая ему отпор, Катрин уравновешивает и очеловечивает их отношения, чем утверждает их подлинность. Луи отказывается от своего плана, осознавая, что без людей город просто незачем будет защищать. Симона де Бовуар видит непростую задачу любви в том, чтобы удержаться на грани между бытием-для-себя и бытием-для-любимых, стремясь к гармонии между противоречащими друг другу крайностями – тонкой и хрупкой гармонии, которая никогда не будет данностью и которую постоянно приходится воссоздавать.

Симона де Бовуар не хотела быть моделью для подражания. Она говорила, что считать ее отношения с Сартром идеальными нелепо, каждая пара должна вырабатывать собственные договоренности и стиль. И все-таки де Бовуар и Сартр стремились к подлинности в своих отношениях. Не отказываясь от разнообразных проектов и многочисленных друзей, друг для друга они оставались на первом месте. Их принципами были взаимные уважение к свободе и поддержка, они вместе трудились над воплощением задач и ценностей, которые, по их мнению, должны были обогатить мир. Они решили, что пользоваться своим договором ради секса было бы слишком мелко для их свободы, поэтому «предоставили» друг другу свободу любить других.

Однако их открытые отношения породили хаос и страдания – в основном для других любовников, которые хотели большего, чем готовы были им дать де Бовуар и Сартр. Эвелин Рей[23], расставшись с Сартром и де Бовуар, покончила с собой в тридцать шесть, у Бьянки Биненфельд[24] случился нервный срыв. Много было и других разбитых сердец. Нельсон Олгрен после ухода де Бовуар написал в Harper’s Magazine, отмечая бездушность заключенного Сартром и де Бовуар договора: «У человека, способного любить побочно, просто случается вывих сознания. Как может любовь быть побочной? Побочной по отношению к чему?»{176}

Иногда любовниками де Бовуар и Сартра становились их студенты. Насколько нам известно, все студенты по определению были старше принятого тогда во Франции возраста согласия. Но некоторые критики доказывают, и небезосновательно, что связь со студентами была злоупотреблением властью со стороны де Бовуар и Сартра, педагогическим фиаско и этически сомнительным предприятием{177}. Сомнительно было это поведение и с точки зрения подлинности. Хотя де Бовуар и Сартр признавали свободу своих второстепенных любовников, им, судя по всему, не приходило в голову, что в этих побочных связях они никаких совместных целей и ценностей не создают. Утвердив ценности, приемлемые для себя самих, они навязывали их другим, а тем оставалось либо соглашаться, либо уходить. У второстепенных любовников не было полномочий вырабатывать или принимать ценности совместно с де Бовуар и Сартром. Это значит, что заключенный де Бовуар и Сартром договор любить друг друга мешал им строить подлинные отношения с побочными любовниками. Более гибкий договор, допускающий изменения и рост, создал бы возможности для множества подлинных отношений.

Позже де Бовуар осознала, что они с Сартром вели себя не лучшим образом и причиняли людям боль: «Так что наши отношения отнюдь не безупречны – не более, чем любые прочие, – поскольку в них мы порой не очень хорошо обходились с другими людьми»{178}. Она корила себя за Бьянку Биненфельд и в письме к Сартру заявляла: «Я думаю, это наша вина ‹…› мы ей навредили»{179}. В одной из автобиографий де Бовуар признавала, что ее договор с Сартром – оставаться парой и иметь побочные связи – был системной ошибкой, поскольку в этом случае страдали побочные любовники{180}. Сартр между тем никакого сожаления или ответственности, судя по всему, не ощущал.

Однако в отношениях друг с другом у де Бовуар и Сартра обычно царили нежность, радость, доверие и (в большинстве случаев) прозрачность. И хотя в чем-то они расходились – например, в том, что касалось радикальной свободы, – в важных вопросах они были единодушны, поддерживали друг друга и оказывали друг на друга глубокое влияние. Они не жили вместе, поэтому в основном были свободны от традиционных гендерных ролей и бытовой рутины. Они читали и критиковали работы друг друга, вместе вырабатывали концепции и принимали решения.

Хотя свобода занимала центральное место в их союзе и они ею пользовались, в подлинных отношениях не приходится отстаивать абсолютную свободу просто ради нее самой. Де Бовуар не ратовала ни за либертинаж, ни за гедонизм. Тем не менее в их подходе есть принципы, которые стоит взять на заметку: обоюдное согласие с условиями взаимоотношений; осмысление традиций и обычаев (таких как моногамия) или значения общности; умение задаваться вопросом, что важно для каждого из участников отношений. Однако последний вопрос они с большей тщательностью адресовали себе, но не тем, кто попадал в более широкую орбиту их любви.

На первый взгляд подход де Бовуар к любви может показаться холодным и черствым, поскольку он не учитывает ситуацию, когда один из участников отношений лишается абсолютной свободы – например, если заболеет – и не может отвечать взаимностью. Это заблуждение, поскольку мы смотрим в этом случае не на характер любви, а на действия любовников.

Так, например, когда Сартр на закате своих лет слег и оказался не в силах себя обслуживать, за ним ухаживали де Бовуар и ближайшие друзья. Это никак не противоречило ее философии, поскольку она не требовала аналогичных действий по отношению к себе. Проблема возникает, когда в паре нет уважения, когда участники злоупотребляют щедростью друг друга, пользуются слабостью или посягают на имеющуюся у другого свободу выбора. Де Бовуар не играла роль покорной женщины, чтобы потом манипулировать Сартром.

Однако примеры нарушения принципов ее философии в их отношениях все же имелись. Во время Второй мировой войны домашние хлопоты – походы за продуктами и готовку – брала на себя де Бовуар, поскольку Сартр умел разве что яичницу пожарить. (И судя по всему, не собирался осваивать что-то еще.) Когда из-за проблем со здоровьем врачи запретили ему пить, а он запрет проигнорировал, де Бовуар стала разбавлять его виски и не позволяла друзьям тайком передавать ему спиртное, посягая тем самым на его свободу пить как заблагорассудится.

Тем не менее забота и щедрость имплицитно содержатся в концепции подлинной любви у де Бовуар. Вопрос стоит так: что бы вы сделали для дорогого друга в беде? Если вы тяжело – возможно, смертельно – больны и ваш близкий человек заботится о вас и варит вам суп, это не значит, что один из вас нарушает свободу другого. Взаимность не требует, чтобы вы из последних сил доползли до кухни и тоже варили партнеру суп, – она означает, что вы помогали бы партнеру, если бы в беде оказался он, а не вы. А вот если вы не готовы помогать, это тревожный сигнал.

Де Бовуар и Сартр проводили время порознь, встречались с друзьями и вместе, и отдельно, и у каждого имелись собственные дела и занятия. Де Бовуар, например, любила пешие прогулки, а Сартр терпеть не мог находиться на открытом воздухе. Сартр какое-то время содержал де Бовуар, когда та писала одну из своих книг, но, во-первых, если бы ей понадобилось найти работу, она бы это сделала, а во-вторых, их договор предполагал делиться друг с другом всем. Де Бовуар тоже снабжала Сартра деньгами, когда он в них нуждался. И оба они поддерживали финансово многих своих друзей.

Об отношениях де Бовуар с Сартром говорится так много, что остальные ее романы уходят в тень, а это неправильно. На подлинную любовь ее вдохновляли связи и с другими мужчинами, в числе которых были писатель Нельсон Олгрен, журналист Жак-Лоран Бост и кинорежиссер Клод Ланцман. Вдохновляли ее и женщины. Отрицая сексуальные связи с представительницами своего пола, де Бовуар говорила все же, что состояла с ними в близких отношениях, которые не были эротическими для нее, хотя из этого уточнения следует, что другие участницы могли воспринимать их иначе.

Кроме того, она отказывалась прямо и искренне заявлять о своих сексуальных пристрастиях, поскольку ее «признание» могло задеть других близких ей людей и им было бы больно. – [25]{181}.

–-{182}.

–-[26].

* * *

Бытие-с-другими – существенная часть подлинной жизни, но это не значит, что обязательно нужно влюбляться или состоять в паре с кем-то. Подлинная жизнь вполне возможна без романтической любви. Есть люди, которые считают себя аромантиками, асексуалами или в принципе остаются вне чувственных отношений, выстраивая более значимые для них эмоциональные связи с друзьями, родными и домашними животными.

В 2019 году актриса Эмма Уотсон заявила, что она «сама себе партнер» и очень счастлива. Отстаивает самодостаточность и рэпер Лиззо, когда поет о любви к себе, о ценности дружбы; о том, что не нужно терпеть отношения, в которых нам плохо; и что за чувством собственного достоинства и значимости нужно обращаться только к себе. Моя подруга Люси совершенно счастливо живет одна с животными, которых она спасла, и содрогается от одной мысли, что кто-то захочет обнять ее иначе как по-дружески, в знак приветствия.

Однако доминирующим нарративом на Западе по-прежнему остается голливудское клише, что любовь делает нас цельными, любовь – это всё и где-то есть наша вторая половинка, которую – если повезет – мы найдем. Даже если вы не покупаетесь на идею «суженого», «того самого единственного» или сказочное диснеевское «и жили они долго и счастливо», мысль о том, чтобы найти себе кого-то, чтобы не страдать от одиночества, или по крайней мере того, с кем можно будет дожить до старости, звучит заманчиво. Очень легко забить себе голову растиражированными мифами (или захлебнуться, как выразилась Эмма Уотсон, «в чертовом потоке посланий подсознанию») о том, какой должна быть любовь{183}.

Тем не менее наотрез отказываться от эротической любви причин нет. Де Бовуар говорила о ее эмоциональной интоксикации, которая отвлекает любящих от себя самих и позволяет больше ориентироваться друг на друга. Тем самым растворяются границы между людьми и создается некое парадоксальное ощущение, будто они вправду являют собой единое целое. Любящие воспаряют над полем битв за главенство, оставляя его далеко внизу. Тем самым они могут без отказа от личной свободы превзойти себя, даря свои тела друг другу, и в то же время не потерять себя, прощупывая границы своего бытия в свободном взаимообмене.

Секс – это прекрасно, однако есть множество других вариантов значимого и глубокого совместного времяпрепровождения, которые могут быть ничуть не хуже, а то и лучше. Моя подруга Сабина, по ее словам, наибольшую близость к своему партнеру ощущает, когда они вечером под вино и виски вместе читают книгу. В этом книжном клубе на двоих они обсуждают свои впечатления, уважая мнение друг друга, – и много смеются. Это интеллектуальное опьянение – осознание сходств и различий в мыслях и взглядах – помогает им лучше узнать и понять друг друга, себя и свой мир. Обсуждения в «книжном клубе» рождают некую интерсубъективную коммуникацию, основанную на взаимности и сотрудничестве, в которой не требуется, чтобы кто-то один оказывался прав, был умнее, побеждал или доминировал в дискуссии.

Подлинные взаимоотношения направляют власть в здоровое русло – сотрудничества, мотивации, исследования{184}. Эти отношения подразумевают щедрость – для де Бовуар это означает, что оба отдают себя целиком, но с ощущением, будто это им ничего не стоит. Оба доверяют друг другу, ценят и уважают друг друга как самостоятельные личности, добровольно выбирающие быть вместе и постоянно пересматривающие этот выбор. Они живут общей жизнью, но не растворяются в ней без остатка.

Конечно, в романтической любви все непросто: трудно бывает разобраться, как начать отношения и с кем. А когда найдешь подходящего вроде бы партнера, попробуй узнай наверняка, что он на самом деле думает, чего хочет от отношений, какие у него намерения и долго ли эти отношения продлятся. Вполне понятно, что люди хотят надежности и согласия, хотят слиться в органическое целое, как в легенде Аристофана.

Но стоит задуматься: как бы мы любили, если бы смогли избавиться от наслоений истории и общественных ожиданий? Что, если бы все выработали здоровый скепсис к традиционным сценариям отношений и освободились от инстинктивного желания держаться за надежное? Кто-то может возразить, что тогда воцарится хаос, но, как доказывает де Бовуар, выстраивая отношения на наших собственных условиях, мы повышаем их подлинность и обогащаем ими вселенную. Меньше будет разочарований из-за несоответствия шаблонным идеалам, меньше насилия, меньше желания выпрыгнуть в окно. Акценты сместятся с борьбы за главенство на совместное созидание.

Симона де Бовуар показывает, что подлинная любовь требует от влюбленных согласия с неопределенностью и наличием дистанции как неотъемлемым условием отношений. А еще лучше – не просто соглашаться, а искать в дистанции радость, приветствовать и любить неоднозначность, инаковость, свободу. Поиск подлинности требует осознания, что романтический союз с «половинкой» абсурден: он предполагает любовь к отличию другого человека от нас и его отдельности. Подлинная любовь не означает предоставление отношений воле судьбы. Подлинная любовь – это активное участие, осознанный выбор строить отношения вместе.

* * *

Мой нынешний партнер занимается командным спортом, и в самом начале наших отношений я ревновала, когда он проводил время с командой, а не со мной. Некоторые девушки игроков предъявляли своим парням ультиматум: либо они, либо спорт. Часто побеждал спорт. Я же разрывалась на части, поскольку ультиматумов ставить не хотела, а хотела поддерживать его увлечение, но и сидеть на скамеечке в ожидании было скучно.

И только начав читать произведения де Бовуар, я поняла, как с этим справиться: пока он пропадал на тренировках и играх, я погружалась в собственные дела: встречалась с друзьями, занималась духовными практиками, читала книги, работала над диссертацией. Иногда я уходила в походы по незнакомым местам. Примириться с тем, что у моего партнера другие приоритеты, было эмоционально тяжело; приходилось тщательно следить за собой, чтобы не попасть в ту же ловушку, в которую угодил тот мой бывший. Я изо всех сил усмиряла желание быть для него главной и гнала от себя мысли о том, что если это не так, значит, он меня не любит. Предоставив ему возможность свободно решать свои задачи, я поставила и себе нетривиальную цель – научиться распоряжаться свободой. И хотя нас подстерегает масса соблазнов запереть друг друга в клетке любви, подлинные отношения учитывают конфликт между бытием-для-себя и бытием-с-любимым. В идеале нужно найти баланс между занятиями, которым вы предаетесь вместе и порознь.

Симона де Бовуар приводит мало примеров подлинных отношений – отчасти потому, что каждая пара должна выработать индивидуальные принципы самостоятельно. Отношения будут отличаться в разные периоды жизни участников. Однако некоторые подсказки де Бовуар все же дает, анализируя произведения Стендаля, романтика-гуманиста, писавшего о подлинных героинях.

Стендаль тоже небезупречен, поскольку его героини любят самозабвенно и сам он восхищается женской преданностью и желает ее. Но это не помешало Симоне де Бовуар позаимствовать у него для своей концепции подлинной любви представление о том, что личности, уважающие свободу друг друга, смогут полноценно, насыщенно и интересно жить и любить{185}. Женщины, которыми Стендаль восхищается в своих романах, умны, развиты и держатся с мужчинами на равных. Они сами себе субъекты со своими интересами и будущим и не зависят от мужчин. Матильда де Ла-Моль в «Красном и черном» отвергает и клеймит высшее общество. Критикует свое окружение и искренняя и великодушная госпожа де Реналь. Подлинные герои Стендаля взаимно признают друг друга в любви, и от этого им живется лучше и интереснее.

Примером трансцендирующего независимого субъекта, свободного от угнетения, де Бовуар называет и актрису Брижит Бардо (употребляя ее известный псевдоним ББ). Бардо, знаменитая своей ослепительной, откровенно сексуальной красотой, была признанным секс-символом 1950–1960-х. В изображении де Бовуар, ББ предстает сверхподлинным страстным созданием. Она финансово независима. Любовь – лишь один из ее интересов. Она утверждает равенство полов, поскольку самодостаточна, эмансипированна, отвергает социальные условности и не поддается мифам о женственности. Для нее как будто бы нет ничего невозможного. ББ демонстрирует, что можно быть подлинной и предаваться развлечениям, что в борьбе за главенство тоже есть простор для игры. Де Бовуар писала о ББ: «В любовных играх она в равной степени и охотник, и добыча. Мужчина для нее такой же объект, как и она для него»{186}.

Подлинная любовь предполагает признание друг друга свободными и соответствующие действия. Чрезмерная серьезность и посягательство на свободу любимого – прямая противоположность подлинной любви. Но, как показывает аналитический портрет ББ, созданный де Бовуар, подлинность не означает, что в сексуальных отношениях нет места для игры – главное, чтобы те, кто соглашается на эти игры, вели себя конструктивно. Даже БДСМ-отношения могут быть подлинными, если участники взаимодействуют на условиях, на которые они соглашаются осознанно (без принуждения и эксплуатации), и вольны без ущерба для себя из этих отношений выйти или передумать.

Подлинно любящие идут к значимым для них индивидуальным целям, но при этом считаются друг с другом и поддерживают друг друга на этом самостоятельном пути. Поддерживать в таком случае – значит вместе справляться с окружающим миром и открывать возможности друг для друга, стоять плечом к плечу, а не сталкиваться лбами. Подлинная любовь – это непросто, поэтому оба участника отношений должны работать над ней вместе – или, если понадобится, выходить из союза. Но подлинная любовь вполне возможна и стоит того, чтобы воплотить ее в жизнь. «Наш удел – идти на риск и муки. Но ведь нам никто не обещал покоя», – писала де Бовуар{187}.

Любовь не уготована нам и не может быть найдена, она создаваема. Проблема в том, что людям часто хочется перевести это свободное творчество в супружество, которое как раз не свободно и для творчества в нем мало простора. Брак таит в себе череду ловушек, особенно если люди вступают в него слабыми и жадными, а не сильными и щедрыми{188}. Брак тоже оставляет возможности для подлинности, но, чтобы ими воспользоваться, придется пересмотреть подход к этому институту, глубоко укорененному в разных эпохах и культурах.

Супружество

Говорят, что брак принижает мужчину, и нередко это действительно так, но он почти всегда губит женщину.

«Второй пол»

Одного бокала было явно недостаточно, чтобы преодолеть это замешательство. Бар в Бруклине. Ярко освещенный дальний зал, выходящий на пивной дворик. Я читаю лекцию по философии брака (двухчасовое занятие в формате семинара) для получающих дополнительное образование. И как только я предлагаю перейти к вопросам, в первом ряду, не дожидаясь окончания фразы, сразу же выстреливает вверх рука – так резко и высоко, будто хочет достать до луны.

– Что-то вы не то говорите. Почему это брак не работает? Всегда работал, – доказывает поднявший руку.

Это высокий мужчина со снежно-белыми волосами, сияющими не слабее люминесцентных ламп на потолке. Он сидит, я стою, но чувствую себя так, будто это он возвышается надо мной. Я боюсь выступлений перед публикой и каверзных вопросов, загоняющих меня в угол. За несколько лет до этого на моих глазах закончился скандальным разводом брак моих родителей, так что о супружестве мне говорить трудно.

– Для многих не работает, – отвечаю я.

В Соединенных Штатах сочетается браком около 50 % взрослого населения и едва ли половина супружеских пар доживает до тридцатилетней – жемчужной – годовщины{191}. Эта статистика ничего не говорит о том, сколько людей терпят и мучаются в несчастливом браке, сколько браков сохраняются из нежелания что-то менять, из апатии, из боязни одиночества или бедности или просто из страха перед неизвестностью, которая ждет там, за чертой развода.

Традиционная модель «пока смерть не разлучит нас», определяющая брак в терминах подчинения, повиновения, ведения домашнего хозяйства и исполнения супружеского долга, – это гибель для подлинных отношений. Однако традиционный брак по-прежнему считается настолько священным, что любое сомнение в нем вызывает гнев, как у слушателя на моем занятии.

– Зачем нужно заключать брак? – спрашиваю я группу. В ней и мужчины, и женщины, разных возрастов, от миллениалов до бумеров, семейный статус неизвестен. Самый распространенный ответ – это готовность взять на себя обязательства, и это удивительно, поскольку серьезность и ответственность в отношениях можно демонстрировать и не оформляя их официально. Отчего же именно в браке обязательства становятся более весомыми и ощутимыми?

Обязательства в экзистенциальной философии – понятие сложное. С одной стороны, свобода – ключевая составляющая подлинной жизни. Брак, писала де Бовуар в отрочестве, безнравственен, поскольку запирает наше будущее бытие в клетке предписанного уклада{192}. Обязательства – это проблема не только потому, что никто не застрахован от ошибок, но и потому, что, давая обещание, мы добровольно ограничиваем свою свободу. Связывать себя неким выбором на всю оставшуюся жизнь нелепо: как можно обязать к чему-то свое будущее «я», которому еще предстоит расти и меняться и которое может по прошествии времени захотеть чего-то или кого-то другого? Где гарантия, что человек, с которым вы вступили в брак, не опротивеет вам через неделю – и тем более через тридцать лет?

Однако полная свобода от обязательств тоже чревата проблемами. Наши обязательства определяют, какими мы станем. В пьесе де Бовуар «Лишние рты» приемный сын эшевена Жан-Пьер, влюбленный в свою сводную сестру Клариссу, заявляет, что «любые обязательства – это тюрьма»{193}. Эту мантру он использует как предлог отстраниться от событий и оправдать гражданскую и любовную апатию. Он отказывается от отношений с Клариссой, опасаясь своей любовью к ней подавить собственную свободу. Ему отвратителен диктат городских властей, и, не желая пачкать руки их политикой, он отказывается от почетной должности в совете.

Затем Жан-Пьер обнаруживает, что совет причислил Клариссу к «лишним ртам» и собирается, как и остальных женщин, детей, больных и стариков, выдворить ее из города, за стенами которого изгнанников наверняка будут насиловать, угонять в рабство и убивать. Вот чем оборачивается его отстраненность. Если бы он согласился на должность в совете, мог бы не допустить этого бесчеловечного указа. Он осознает свою ошибку:

ЖАН-ПЬЕР: Мне незачем жить, если ты умрешь. Я люблю тебя, Кларисса.

КЛАРИССА: Вчера ты говорил, что это слово для тебя ничего не значит.

ЖАН-ПЬЕР: Это было вчера? Теперь кажется, что давным-давно!

КЛАРИССА: Вчера. Вчера ты меня не любил.

ЖАН-ПЬЕР: Я не смел любить тебя, потому что не смел жить. Эта земля казалась мне оскверненной, и я не хотел мараться. Глупая гордыня.

КЛАРИССА: Сегодня она кажется тебе чище?{194}

Теперь Жан-Пьер понимает, что, уклоняясь от действия и любви, он выставляет себя трусом и, отмалчиваясь, становится сообщником грядущего истребления горожан, в числе которых будет и Кларисса. Жан-Пьер и Кларисса борются с советом города за отмену указа. Им это удается – вместо того, чтобы изгнать так называемые «лишние рты», совет вооружает всех жителей, и те собираются сообща оборонять свой город.

Основная мысль пьесы де Бовуар: пусть мы не знаем, кем станем и чего захотим в будущем или как все сложится с нашими обязательствами, мы все равно обязаны действовать. В одном из ранних дневников де Бовуар рассуждала так: «Нужно создать что-то вроде своего абстрактного портрета и сказать себе: чаще всего я пребываю в таком-то состоянии, чаще всего мне хочется того-то, а значит, мне подойдет то-то»{195}.

Но в браке супруги очень часто приходят не столько к сотрудничеству, сколько к противоборству. Де Бовуар считала брак лотереей – и хотя на первый взгляд такое сравнение кажется слишком безнадежным, доля истины в нем есть: вероятность «успеха» в браке (учитывая, что разводом, по статистике, заканчивается почти половина) такая же, как при подбрасывании монетки. Отчасти пессимизм де Бовуар объясняется тем, что она считала брак одним из наиболее ярких проявлений гегелевской диалектики (когда встречаются два сознания, борются за главенство и, если одно одолевает Другое, они вступают в отношения господина и раба). Гегель видит выход в зрелом, основанном на любви союзе, представляющем собой синтез, в котором «каждый из двух лиц – это орган в составе единого живого целого»{196}. Де Бовуар видит выход в подлинной любви.

* * *

Исторически женщины мирились с подчинением мужу, поскольку оно позволяло им справиться с некоторыми проблемами выживания – финансовыми и социальными. До недавнего времени для большинства женщин остаться без мужа означало жить в нужде, быть парией в обществе и иметь низкооплачиваемую бесперспективную работу, доходы от которой несопоставимы с тем, что мог получить мужчина. Технически у нас всегда есть выбор, но большую роль играет контекст, в котором мы этот выбор делаем. Да, женщины во многом сами позволили себя закабалить, но, когда альтернатива грозит самому твоему существованию, выбор нельзя назвать справедливым.

Хотя самым популярным ответом на вопрос о мотивах заключения брака на моих занятиях по философии супружества действительно были обязательства, не могу сказать, что любовь, стабильность, медицинская страховка, признание, визы и налоги намного от них отставали. Упоминались также секс, семья, дружба и дети. Да, в браке есть немало преимуществ – экономических, социальных, моральных и психологических.

Поддержка со стороны властей – семейная медицинская страховка, социальные и налоговые льготы – поощряют оформление отношений. Федеральных законов, дающих привилегии супружеским парам, в Соединенных Штатах насчитывается больше тысячи{197}. Одиночкам эти экономические выгоды недоступны, зато на стигмы общество не скупится: на холостяков и незамужних порой смотрят с подозрением (хотя иногда за этим прячется зависть). Если одних людей вознаграждают за согласие на брак, то другим, наоборот, препятствуют или запрещают оформлять отношения, если те не вписываются в традиционную цисгендерную гетеросексуальную модель.

Один из ключевых принципов, лежащих в основе традиционного брака, – регламентировать, кому с кем спать, хотя на практике это преимущественно означает регламентировать, с кем спит женщина. Аристотель, философ чрезвычайно сексистский, утверждал, что коль скоро человек рождается от одной женщины и одного мужчины, значит, и человеческое общество естественнее всего строить вокруг гетеросексуальной нуклеарной семьи. Кроме того, он приветствовал браки по расчету, поскольку основная цель человека – продолжить род, а симпатизировать тому, с кем это удается сделать (не говоря уже о том, чтобы любить его), совсем не обязательно.

Аристотель прав в том, что брать на себя пожизненные обязательства, основываясь только на нежных чувствах и влечении, – безумие, однако объяснять все одной только биологией в корне ошибочно. Аристотель утверждает, что мужчина «по своей природе более призван к руководительству, чем женщина», «у мужчины отвага проявляется во властвовании, у женщины – в повиновении», а также что мужчине, в отличие от женщины, молчание «украшением не служит»{198}. Как справедливо замечала Симона де Бовуар, это чушь: нет никакой женской или мужской природы, это просто выдумки, призванные удержать женщин в узде{199}. Они больше говорят о положении женщин и о том, кто захватывает и кто уступает власть в определенных обстоятельствах, чем о склонности повелевать, присущей якобы какому-то одному из полов от природы.

В традиционной концепции брака муж, которому отводится руководящая функция, обеспечивает жене защиту и финансовые ресурсы, а жена занимается хозяйством, воспитывает детей и ублажает мужа в постели. На Западе, а теперь все больше и в других частях света брак воспринимается как вершина романтического идеала. Герой одной из новелл де Бовуар, Жан, делает предложение Элен – и для нее все моментально меняется: «Пропало это чувство внутренней пустоты, неопределенности. Больше не нужно было думать, куда податься или что толку оставаться здесь. У нее как будто появилось особое, предназначенное специально для нее место на земле, с которым она совпала точь-в-точь»{200}.

Брак может давать человеку ощущение завершенности, поскольку это конкретная самореализация двух отдельных личностей, соединяющих свои жизни в одну. Предполагается, что в браке по любви – в противоположность браку по расчету – культивируется нежность, уважение и близость, хотя они могут характеризовать и другие отношения помимо супружеских. Институт брака призван страховать нас от неудачи в любви, поскольку теоретически это священные нерушимые узы, обязывающие влюбленных сохранить отношения, даже если их чувства изменятся. Именно поэтому де Бовуар говорила, что супружеская любовь – не любовь в чистом виде: будь она любовью, ей не нужно было бы официальное оформление. Когда любовь уходит, остаются в лучшем случае товарищество и совместный быт{201}.

Одна из сюжетных линий в повести де Бовуар «Сломленная» представляет собой хронику медленного и мучительного разрушения брака и души героини по имени Моника, узнавшей, что муж ей изменяет. Ее дочь Люсьенна говорит ей: «Но, мама, когда после пятнадцати лет брака перестают любить жену, в этом нет ничего особенного. Если бы было наоборот, вот это было бы удивительно!»{202} Есть люди, которые любят друг друга всю жизнь, возражает Моника. Люсьенна отвечает, что они притворяются.

Это чрезмерное обобщение, поскольку многие супруги действительно любят друг друга. Более того, именно в силу того, что чувства изменчивы, брак оказывается островком твердой почвы в бушующем море романтических страстей и тумане неизвестности, ожидающей в будущем. Брак может выступать сильнодействующим лекарством от одиночества, обеспечивая человеку статус и ощущение востребованности. Поддержка от того, кто обязался оказывать ее до конца своих дней, очень греет душу. Де Бовуар склонна считать, что брак часто представляет собой конкретизированное проявление счастья. Он может выступать убежищем, домом, где удается скрыться от внешнего мира – где ты свой, обосновался и живешь.

Фундаментальное неравенство супругов в браке сохраняется до сих пор, поскольку в среднем силы, отдаваемые карьере, ведению хозяйства и заботе о детях, распределяются между мужем и женой неравномерно. Хотя на Западе законодательство движется в сторону обеспечения равноправия, женщины статистически чаще мужчин делают перерывы в работе ради ухода за детьми, тем самым тормозя карьерный рост, снижая доходы и ощутимо сокращая пенсионные накопления – больше одного миллиона долларов убытка на женщину, по некоторым подсчетам{203}. При такой установке супруги легко съезжают на накатанные рельсы традиционных гендерных ролей, предполагающих, что после рождения детей женщина прервет карьеру (а то и совсем от нее откажется) и будет сидеть с потомством дома. Хозяйство и дети часто считаются менее важной работой (или, по крайней мере, работой иного сорта), чем оплачиваемая.

Если в семьях из рабочего класса многие женщины не покладая рук трудились на производстве, традиционный гетеросексуальный брак представителей среднего или высшего класса отводил жене целомудренную и добродетельную роль покровительницы домашнего очага, что непременно обещало и счастье, и самореализацию. Но такого рода сказки лишь приводят женщину к тому, что ее поглощают домашние заботы и удовлетворение желаний мужа.

Де Бовуар видела, что в ловушку этой подмены, которая формирует представления людей о себе уже не первое тысячелетие, попадаются все{204}. Женщины повинуются мужчинам, а мужчины повинуются обществу, поскольку их прочат на роль добытчиков и требуют от них финансовой состоятельности. Так как труд женщины редко достойно оплачивался и ценился, ее успех в жизни зависел от преуспевания ее мужа, и поэтому ей внушали, что нужно выбирать наилучшее из брачных предложений. В результате супружеские отношения выстраивались на манипуляции, соблазнении и лести.

Конечно, институт брака развивается. Юридические, медицинские и социальные перемены – такие как развод по взаимному согласию; дело «Обергефелл против Ходжеса» в Верховном суде, послужившее легализации однополых браков в США; включенность женщин в профессиональную деятельность; доступность методов планирования – отменили вынужденную необходимость оставаться в опостылевшем браке.

Признание в обществе и финансовое благополучие женщины уже не зависит целиком и полностью от того, замужем ли она и за кем. Женщина, живущая одна, уже не так стигматизирована, как раньше. Хотя структурные проблемы по-прежнему остаются, у женщин стало больше карьерных возможностей, и в некоторых семьях супруги успешно распределяют между собой обязанности добытчиков и воспитателей.

Однако часто в гетеросексуальном браке женщина берет все функции на себя, работая полный рабочий день и одна ведя домашнее хозяйство. Представление о роли женщины как дающей, а мужчины как берущего неистребимо{205}. –[27].

Основная проблема в любом браке возникает тогда, когда обязательства вынуждают супругов жертвовать трансценденцией. Это самая опасная грань брака: она ставит под угрозу не только независимость человека, но и его личность. Монотонность и бессодержательность в браке могут метафизически калечить человека, стесняя его свободу. Брак в таком случае играет на руку преимущественно мужчине, поскольку, когда львиная доля обыденных и скучных хозяйственных забот приходится на жену, у мужа высвобождается время для достижения своих целей в профессии или увлечениях. Хотя многие женщины работают и могут обеспечить себя сами, объем домашних дел, которыми нужно заниматься в придачу к оплачиваемой работе, не уменьшается.

* * *

Планируют, организуют и выполняют большинство рутинных домашних дел по-прежнему женщины, особенно после замужества{206}. Даже когда пандемия COVID-19 усадила многих по домам, невидимый женский труд – хозяйственные дела и уход за детьми – не стал заметнее и не способствовал большему равноправию в распределении обязанностей{207}. Конечно, холостяки тоже занимаются домом, но в разнополых парах при совместном проживании женщины в среднем тратят почти вдвое больше часов в неделю на дом и хозяйство, чем мужчины{208}.

Де Бовуар считала домашний труд напрасным, поскольку он бесконечен: едва закончишь со стиркой, тут же оказывается, что накопилась новая. Вознаграждения нет, благодарности мало (или тоже нет), а изматывает сильно. Де Бовуар доказывала, что домашняя работа – занятие отрицательное, поскольку победы в ней не предвидится и ничего ценного в ее процессе не производится. Домашние дела – так же, как посещение душа или туалета, – неотъемлемая составляющая повседневности. Можно возразить, что на свете полно недолговечных произведений искусства, воссоздающихся раз за разом, – блюда высокой кухни, театральные представления, записки и подношения, сгорающие в пламени Храма на фестивале Burning Man[28]. Но домашние обязанности – другое, это манихейское предприятие, как называет его де Бовуар во «Втором поле»: нескончаемая битва чистоты и грязи, где добиться абсолютной чистоты можно, лишь истребив всю грязь до последней пылинки.

Пятна грязи и комки пыли – вездесущие демоны, которых нельзя одолеть раз и навсегда. Даже если избавиться от них на какое-то время, они неизбежно появляются снова. Каждый день битва начинается заново – грязная посуда, нестираная одежда, еда, которую нужно готовить, предварительно спланировав меню. В каждый момент бытия нас подстерегает очередное проявление упадка, и, пока существует жизнь, этого не остановить.

Домашняя работа не приносит славы. В ней едва ли что-то есть от доблестного труда ради высшего блага. Вести эту битву изо дня в день, считает де Бовуар, может нравиться только жалкому, даже злобному садомазохисту (подозреваю, все-таки больше мазохисту), поскольку им движет желание подчинить себе врага, которого подчинить нельзя{209}. И то, что многие женщины работают еще и вне дома, только обостряет несправедливость.

Когда я выложила в Твиттере статью о том, насколько больше работы по дому выполняют женщины по сравнению с мужчинами, в комментарии слетелись мужчины и начали доказывать мне, что женщинам нужно просто перестать так надрываться. Зерно истины в этом набившем оскомину доводе, возможно, есть, но для этого нужно, чтобы обязанности делились поровну и требования к мужчинам и женщинам тоже предъявлялись одинаковые. Поскольку работа по дому всегда считалась женским делом, предполагает де Бовуар, некоторые женщины просто не позволяют себе расслабиться и мучаются, если дом оказывается в таком состоянии, в котором его стыдно показать посторонним. И действительно, как свидетельствуют эмпирические данные, за порядок и чистоту в доме спрашивают преимущественно с женщины, а не с мужчины{210}.

Этот строгий спрос, считает де Бовуар, ведет к тому, что общество вменяет в обязанность женщине взваливать на себя быт, а она, если хочет быть «настоящей женщиной», должна эти ожидания усвоить{211}. Под «настоящей» женщиной де Бовуар подразумевает созданный мужчинами традиционный идеал жены, которая делает все, как велит мужчина, и не жалуется на это. Многие мужчины только рады переложить основную массу работы по дому на женщину, ведь мало кому нравится выполнять одно и то же изо дня в день. Мы крепко сидим на крючке традиций. Реальность такова, что кому-то нужно обеспечивать приемлемый для жизни уровень быта, и зачастую именно женщина платит ту цену, которая требуется, чтобы поддерживать гармонию и не служить мишенью для осуждающих взглядов.

Кто-то может возразить, что обитать в более или менее чистом пространстве и регулярно питаться – это жизненная необходимость, поэтому важно, чтобы в доме было чисто и уютно. Это правда, но иногда трудно определить, где заканчивается борьба с запущенностью и начинается фанатизм. Патриция Хилл Коллинз[29], в отличие от Симоны де Бовуар, подчеркивала плюсы: как ни изнурительна неоплачиваемая работа по дому, кого-то из темнокожих женщин она может наделять силой и властью – и даже выступать разновидностью бунта, – если в результате они получают возможность семейные узы, воспитывать детей и учить их, как выживать в этом враждебном мире{212}.

Хотя де Бовуар была права, называя домашнюю работу скучной, она все же не учитывает, насколько важно то, как мы к этой работе относимся: домашние обязанности можно превратить в положительное совместное предприятие – когда люди, сообща создающие беспорядок, сообща его устраняют, стараясь делать это как можно эффективнее, чтобы высвободить время для других, более увлекательных дел. Мой друг, философ Гэри Кокс, рассказывал, что расценивает работу по дому как почву для личного роста: «Уборка и мытье в основном на мне, это для меня как фитнес. Приводя в порядок окружающее пространство, я параллельно привожу в порядок мысли. И всегда стараюсь повысить эффективность. Найти более быстрый способ или оптимизировать расстановку – тогда удастся сэкономить побольше времени для писательства и велоспорта».

* * *

Помимо хозяйственных дел в традиционном браке есть еще одна составляющая, которую он превращает в повседневную обязанность, – регулярный секс. Симона де Бовуар принадлежала ко многим женщинам-философам, считающим брак аналогом узаконенной проституции. Хотя Мэри Уолстонкрафт, например, брак одобряла, но доказывала, что женщинам нужно получать образование и иметь возможность работать, чтобы не приходилось «продаваться» замуж или торговать собой на улице{213}.

Другие говорили, что проституция даже достойнее брака, поскольку предполагает более честный и справедливый обмен. Так считала Элоиза, женщина-философ из средневековой Франции. Ее историю излагают по-разному, но бесспорные факты таковы: Элоиза и ее наставник Пьер Абеляр полюбили друг друга, она забеременела и была вынуждена обручиться с ним, хотя замуж отчаянно не хотела. В какой-то момент дядя Элоизы оскопил Абеляра. Что к этому побудило, точно неизвестно, однако мы легко можем представить, как уязвлены были родные Элоизы, узнав, что она забеременела от своего учителя и стала его тайной супругой.

Абеляр, не вынеся надругательства, удалился в монастырь, и хотя Элоиза обвиняла его в предательстве их дружбы, они продолжали переписываться. Элоиза признавалась, что предпочла бы остаться его любовницей, а не женой, поскольку брак связывает людей независимо от того, любят ли они друг друга, и это ее удручает{214}. Они представляли свой будущий союз как равноправное партнерство, основанное на интеллектуальной и эротической дружбе и признании достоинств друг друга. Представления Элоизы – хороший пример подлинных отношений: Элоиза и Абеляр любили друг друга чувственной любовью, но не связывали себя договором.

Существует много противоречащих друг другу клише, касающихся женских сексуальных аппетитов: одни утверждают, в частности, что женщины от природы или биологически менее заинтересованы в сексе, а другие, что брак – единственный способ как-то обуздать женскую сексуальность. Де Бовуар обоснованно доказывала, что имеет смысл внимательнее присмотреться к тому, как исчезает чувственность в браке. Секс встроен в самые основы брака и был его изначальным оправданием. В браке секс становится повинностью. Представление о том, что существует обязанность обеспечивать секс и право его требовать, омерзительно, поскольку превращает тело в машину{215}. Вместо влечения и порывов страсти супругам достается очередная домашняя обязанность, пополняющая бесконечный ряд долгов и обязательств.

Супружеский секс в конце концов превращается во «взаимную мастурбацию», утверждает де Бовуар, поскольку супруги используют тело друг друга как орудие для удовлетворения{216}. Хотя я бы сказала, что и взаимная мастурбация может быть чрезвычайно приятной, де Бовуар имеет в виду, что супружеский секс легко становится противоположностью сексуальности. Кто-то – из вежливости, неловкости или стеснительности – смиряется с механистичностью и скудостью ощущений. Кто-то подозревает у себя сексуальное расстройство и бежит к врачам за силденафилом и флибансерином, отправляется или осваивать новые приемы на практики достижения оргазма, или – к психотерапевтам, надеясь либо разжечь пламя заново, либо научиться жить с разочарованием. Кто-то ищет утешение в порно или заводит роман. Однако никакая секретная техника оргазма или волшебное число оргазмов в неделю не гарантирует сексуального благополучия в браке. Сексуальное влечение – феномен гораздо более сложный и обширный, складывающийся и из физиологического желания, и из психологического. Де Бовуар предполагала, что осознание своего положения важно и в браке, а традиционный брак не способствует эротическому раскрепощению и расцвету женщины{217}.

Даже если женщина независима и отношения строятся на взаимном уважении, эротическое влечение в браке может пропасть, поскольку супруг всегда рядом, нравится нам это или нет. Мы не успеваем соскучиться и возжелать. Видеть человека каждый день – замечательно, он становится родным и близким. Но психологическая близость и родство способны легко уничтожить близость эмоциональную и физиологическую.

* * *

Но если институт брака настолько пропитан несправедливостью, зависимостью, бесправием, почему он до сих пор жив?{218} В отрочестве Симона де Бовуар надеялась когда-нибудь выйти замуж и думала, что это будет для нее наивысшим счастьем{219}. Но вскоре она изменила свои представления. Замуж она так и не вышла, хотя и Сартр, и писатель из Чикаго Нельсон Олгрен предложение ей делали и она часто называла и того и другого своими мужьями, а себя – их женой. Отказ Сартру она объясняла тем, что, несмотря на все возможные удобства и на то, что их как супругов отправят преподавать в один и тот же округ, она опасается в конце концов ему опротиветь. В 1947 году она заявляла в письме к Олгрену: «Я и вправду считаю брак паршивым институтом, так что, если любишь мужчину, не выходи за него замуж – испортишь все»{220}. Впрочем, она в любом случае не оставила бы ни Сартра, ни Париж, поэтому для Олгрена все и так было испорчено.

Неприятие брака тем не менее не помешало де Бовуар состоять с Сартром в отношениях, очень его напоминающих. Они в шутку называли свой союз «морганатическим браком» и пародировали традиционные пары. Иногда они наряжались и выходили в свет, изображая чету американских миллионеров, именуя себя «мистер и миссис Морган Аттик», а иногда «парой небогатых чиновников, господином и госпожой М. Органатик, лишенных честолюбия и довольствовавшихся малым»{221}.

Своими пародиями они утверждали реальность своего союза и подчеркивали свободу в противовес необходимости соблюдать условности в большинстве браков. Разница между их браком и традиционным состояла в том, что они не жили вместе, но всегда были друг для друга неотъемлемой частью жизни, даже если влюблялись в кого-то еще{222}. Возможно, появление детей заставило бы Симону передумать, но она решила, что воспитание детей будет несовместимо с писательством{223}.

Даже если супруги финансово независимы, брак побуждает его участников принимать друг друга как должное. Если они любят друг друга, то обычно вопреки браку, а не благодаря ему. Проблема, в понимании де Бовуар, состоит в том, что мы путаем любовь и состояние. Состоять в браке – значит проживать его как есть, без раздумий. Нерефлексируемые отношения не обладают ценностью. Любовь к человеку не будет подлинной, если у вас нет выбора – быть с ним или нет. Постоянство и незыблемость, на которых держится большинство браков, – это проклятие для основного принципа подлинной жизни в представлении де Бовуар. Подлинность требует задаваться вопросами о себе и окружающем мире, то есть не только о правительстве, политике, законах и несправедливости, но и об институте брака.

Героиня романа Симоны де Бовуар «Прелестные картинки», безупречно воспитанная девушка по имени Лоранс, выходит замуж за вроде бы идеального во всех отношениях мужчину. Она делает блестящую карьеру в рекламе, у нее две прелестные дочери, и спустя десять лет брака, в котором она получает хороший секс, чувствует безопасность и покой, и бурный роман длиной в полтора года она понимает, что сыта по горло своей идеальной буржуазной жизнью, аккуратно уложенной в форму и залитой желатином из привычек. Она размышляет:

Почему, собственно, этот мужчина, а не другой? Странно. Оказываешься всю жизнь с кем-то в одной упряжке только потому, что в девятнадцать лет встретила именно его. ‹…› но все же удивительно, что это так важно и в то же время случайно. Никаких особых оснований. (Но ведь у всех так.) Существуют ли родственные души где-нибудь, кроме литературы?{224}

Взрослея, Лоранс думает, что свободно выбирает свою жизнь, но впоследствии осознаёт: для нее все было расписано заранее. Она кажется себе поездом, который катит по проложенным рельсам, потому что ее жизненный путь мало чем отличается от других. Супруги задают одни и те же вопросы, сталкиваются с одними и теми же проблемами, приводят те же доводы, ведут те же беседы, и, даже если доводы кажутся свежими, это все равно та же песня на новый мотив. «Люди взаимозаменяемы», – говорит Лоранс своему любовнику Люсьену, возмущая его этим настолько, что он готов ее ударить{225}.

Тем не менее брак ценен. В том или ином виде он существует в человеческом обществе повсеместно, хотя правила и нормы ощутимо варьировались и варьируются. Брак не всегда соединял только мужчину и женщину и не всегда заключался пожизненно. Он не всегда предполагал любовь, секс, совместное проживание, объединение доходов, имущество или статус. Мало того, супругами совершенно не обязательно становились живые существа.

В китайских и суданских призрачных браках официальным супругом может считаться человек, уже почивший, однако на свадьбе и в семейной жизни покойного замещает его живой родственник. У индейцев Тихоокеанского Cеверо-Запада, в частности у жителей долины Белла-Кула и у квакиутлей, если две семьи хотели породниться, но не состоящих в браке людей в этот момент не находилось, одним из супругов могла быть признана собака или чья-то нога{226}. Сегодня люди сочетаются браком со статуей Свободы, Эйфелевой башней, вокзалами, аттракционами и голограммами персонажей аниме. Женщина, вышедшая замуж за свой грузовик, утверждает, что с сексом у них в браке все отлично. (На момент написания этого текста браки с неодушевленными объектами не имеют юридической силы.)

Одна из альтернатив традиционному браку – временное соглашение. Я имею в виду заведомо временное, а не брак, распавшийся в результате развода. В начале своих отношений де Бовуар и Сартр договорились – на каменной скамье возле Лувра – пробыть вместе два года. И хотя этот договор не был санкционирован государством и не имел правового обеспечения, психологической силой он обладал. Его стороны хотели близости и свободы без риска погрязнуть в обязанностях и рутине.

У де Бовуар были сомнения, но она доверяла Сартру и убедила себя не беспокоиться понапрасну. Она не уточняет, почему сомневалась, хотя знала, что на Сартра можно положиться и что он не станет ей вредить. «С ним любой проект был не пустой болтовней, а некоей реальной данностью, – писала она. – Если бы однажды он сказал мне: “Встретимся ровно через двадцать два месяца в 17 часов в Акрополе”, я была уверена, что найду его в Акрополе ровно в 17 часов двадцать два месяца спустя»{227}. Договоренность в основном удалось соблюсти, через два года они решили сделать ее пожизненной и действительно сохраняли предельно теплые и близкие отношения до конца своих дней.

У временного брака есть свои преимущества: он позволяет супругам регулярно пересматривать отношения, не обнадеживает в том, что супруг уже «никуда не денется», и открывает возможность расстаться без скандала. А как же тогда дети? Ребенку будет гораздо лучше с заботливыми и любящими родителями, живущими раздельно, чем в «полной», но неблагополучной или токсичной семье. Де Бовуар отмечала, что любимых, окруженных заботой детей, растущих вне брака, ничуть не меньше, чем недолюбленных и брошенных на произвол судьбы в браке.

Многие браки оказываются недолговечными, так не честнее ли будет из этого и исходить? Да, но для этого нужны мужество и силы, поскольку сама идея недолговечности супружества бьет по ощущению безопасности и надежности, которое обеспечивает традиционный брак. Заданный для любви конечный срок убивает надежность и романтику. Отношения – это не абонемент в спортзал, в них нужно каждый день подтверждать свое участие заново, как в первый раз.

Хотя решение жить вместе и любить друг друга в идеале должно быть свободным и постоянным, человек стремится гарантировать долговечность этого решения с помощью ряда структурных факторов и договоренностей. Жившая в XVIII веке французская феминистка, аболиционистка и драматург Олимпия де Гуж, которую де Бовуар считала одной из немногих известных истории икон феминизма, утверждала, что «брак – это могила доверия и любви»{228}. В попытке спасти любовь и доверие от брака де Гуж пропагандировала добровольные союзы, в которых у обоих партнеров будут равные права и обязанности по отношению к собственности, наследству и детям.

Де Гуж полагала, что такое равенство поможет людям формировать более реализуемые отношения и создавать более счастливые семьи. Свою концепцию брака она изложила в декларации 1789 года, включив в нее готовый шаблон договора о брачном партнерстве. Выглядела эта «Форма общественного договора между Мужчиной и Женщиной» так:

Мы, [фамилия] и [фамилия], заключаем союз по собственной воле до конца наших дней и покуда не иссякнет взаимное намерение на следующих условиях: мы признаем, что добровольно объединяем свои состояния, чтобы владеть ими сообща, оставляя, однако, за собой право разделить их между нашими детьми и лицами, к которым мы можем питать особую приязнь, обоюдно соглашаясь, что наша собственность непосредственно принадлежит нашим детям, независимо от того, с кем они прижиты, и что все они без исключения имеют право носить фамилии признающих их отцов и матерей. Мы чтим закон, запрещающий отказываться от собственной плоти и крови. В случае, если наш союз закончится разводом, мы обязуемся разделить наше имущество и выделить детям долю, оговоренную законом. Если же союз сохранится, тот, кто скончается первым, оставит половину своей собственности детям, если же он умрет бездетным, за ним по праву унаследует оставшийся супруг или супруга, если только усопший не завещает половину общего имущества тому, кому сочтет нужным{229}.

Де Гуж предвидела нападки со стороны недовольных. Она догадывалась, что «лицемеры, ханжи, клирики и вся остальная братия» отвергнут ее предложение как немыслимое, но надеялась, что оно все же заложит моральную почву, на которой умные люди смогут выстроить более реализуемый брак.

Четыре года спустя де Гуж была казнена на гильотине за подстрекательство к мятежу. Ее преследовали не за взгляды на брак, хотя они, возможно, усугубили дело. На нее ополчились за публикацию радикальных идей. Она разочаровалась в революции и призывала определить форму государственного правления путем референдума, где среди вариантов для голосования предлагалась бы и конституционная монархия. Этого оказалось достаточно, чтобы обвинить де Гуж в роялизме, а поддержка монархии каралась в это время смертной казнью{230}.

Хотя де Бовуар не рассматривала гражданские союзы как вариант, а к браку относилась крайне скептически, ее философия все же оставляет простор для подлинности в браке, который в этом случае действительно схож с «гражданским союзом». Для де Бовуар определяющим было наличие выбора в том, как мы организуем свои отношения. Независимо от того, оформляем ли мы их официально, жизненно важны установки, с которыми достигшие возраста согласия люди подходят к этим отношениям, а также их осмысленность и сознательность. Подлинный брак, с точки зрения де Бовуар, – это такой союз, в котором партнеры равны, честны, щедры и смело принимают имманентно присущие таким отношениям риск и неоднозначность.

Неопределенность присутствует в любых отношениях, но защищаться от нее свидетельством о браке – напрасный труд. Брак никого не спасает. Брак – это ситуация, неизбежно создающая конфликт между бытием-для-других и бытием-для-себя, однако подлинность требует между ними баланса. Подлинный брак должен основываться на свободе выбора. Подлинный брак должен заключаться не по необходимости и не потому, что будущих супругов к этому подталкивают, а потому, что они хотят быть вместе. Чувства могут быть подлинными только в том случае, если они выражаются свободно{231}.

В массовой культуре пример брака, который становится подлинным, мы наблюдаем в фильме 2005 года «Мистер и миссис Смит». Джон и Джейн Смит в исполнении Брэда Питта и Анджелины Джоли состоят в браке уже несколько лет. Оба независимы финансово, работают полный рабочий день, детей у них нет. Джейн каждый вечер встречает Джона с ужином. Он думает, что она готовит эти ужины сама, однако это не так. А еще они банально ссорятся из-за штор. Когда семейный психолог на приеме интересуется, как часто они занимаются сексом, Джейн отвечает: «Я не поняла вопроса». Ее ответ говорит о застое в браке, в котором оба супруга выполняют свои обязанности как служебные. Обоим уже опостылела эта скучная семейная жизнь.

И тут оказывается, что у обоих есть другая, более захватывающая жизнь: они оба наемные убийцы, но выясняют это, только получив задание убить друг друга. Безуспешно пытаясь устранить заказанного, каждый из них от раза к разу узнает больше о прошлом, об опыте и умениях супруга, анализирует его сильные стороны, проникается к нему уважением и постепенно переходит к взаимодействию с ним на равных. В результате их союз только крепнет и они, объединившись, сражаются уже не друг против друга, а плечом к плечу против своих заказчиков. С экзистенциалистской точки зрения, лишь когда их отношения начинают строиться на дружбе, искренности и взаимопонимании, они получают возможность взаимодействовать в подлинном ключе. «Нам придется переговорить все наши разговоры заново», – говорит Джон, осознав, что все сказанное ими с первой встречи – сплошная ложь.

* * *

Иногда я задумываюсь, свободно ли выбрала свой брак, или это была уступка внешнему давлению? Не могу сказать со стопроцентной уверенностью, что меня к этому не понуждали. Когда я съехалась со своим бойфрендом, отец сказал: «От слова “сожительство” меня мутит». Это замечание задело меня за живое, и я до сих пор чувствую холод этого метафорического клинка, с которого капает яд осуждения. Я вышла замуж из-за глубоко укорененного во мне желания быть принятой обществом? Отчасти да. Однако с экзистенциалистской точки зрения важно уметь в истинном свете видеть, что нас держит, рассматривать альтернативы и делать решающий выбор с учетом стороннего влияния и вопреки ему.

Нам с партнером не нужен был брачный договор, чтобы заявить о желании быть вместе. Мы опасались, что договор убьет романтику и только все усложнит. И тем не менее аргументы «за» тоже имелись: совместная ипотека, меньше суеты и путаницы, когда дойдет дело до детей или переездов за границу, да и фамилия мужа мне нравилась больше моей. Но это были не более чем логические обоснования, удобные и банальные. Я вышла замуж, потому что мне хотелось чего-то более динамичного, чем отношения как таковые. Мне нужен был решающий, жизнеутверждающий скачок в будущее, твердое «я выбираю тебя», и пусть все об этом знают. Как Жан-Пьер и Кларисса в «Лишних ртах» де Бовуар, хотела с кем-то объединить силы, чтобы вести жизненную борьбу сообща.

Если бы я не открыла для себя де Бовуар, на сторонний взгляд все было бы точно так же: я в том же самом розовом платье, жених в том же костюме, тот же шоколадный торт с марципановой глазурью в том же летнем саду. Но внутренне я ощущаю удовлетворение, пусть и с примесью тревоги. Мой брак, в свете идей де Бовуар, требует разбираться с подобными большими выборами и вместе принимать такие решения, касающиеся нашего союза, которые будут укреплять создаваемые нами цели и ценности.

Мы с мужем стараемся признавать свободу друг друга в рамках нашего договора. Надеюсь, когда наши личностные границы подвергнутся серьезному испытанию, мы сможем все обсудить и договориться о том, что подходит каждому из нас. А если договориться не получится, важно знать, что мы вольны не только в своем выборе быть вместе, но вольны и уйти.

На человека всегда будет что-то давить, толкая его в ту или иную сторону. Родительские нравоучения. Друзья, сияющие от счастья и удовлетворения в день свадьбы. Невероятно трудно бывает порой отделить внешнее влияние от подлинных желаний – то, над чем мы властны и над чем не властны, – поэтому необходимо яснее осознавать давление и создавать общество, в котором люди смогут делать иной выбор без ущерба для себя и жить искренне в браке или вне его.

* * *

А теперь вернемся к тому, с чего начиналась эта глава. После занятия в пабе один из слушателей подошел ко мне и сказал, что его жена предлагает сделать отношения открытыми. И он озадачен, рассержен и разочарован тем, что я не защищала на занятии традиционный брак. Его чувства вполне понятны, учитывая, что изначально они с женой о таком не договаривались.

Я не знала, что ему ответить, не повторяя уже сказанного на занятии. Сейчас, оглядываясь назад, думаю, нужно было объяснить ему (при условии, что жена искренне хотела что-то поменять, а не просто провоцировала его на расставание), что решение жены обсудить с ним такую возможность говорит не только о неудовлетворенности сложившимся положением дел, но и о том, что ей хватает мужества и доверия ему это предложить. Он мог бы выяснить, как она видит их брак: чего ей недостает, с чем ей трудно справиться. Может быть, ее не устраивает распределение хозяйственных дел? Может, ей не хватает времени на себя или на друзей? Может, она хотела бы, чтобы он ворвался в спальню в костюме пожарного? (Ну, например.)

В подлинных отношениях партнеры признают свободу друг друга, поэтому жена вполне может захотеть чего-то другого, нет ничего странного в том, что она меняется сама и меняются ее желания. Традиционный брак плохо принимает перемены, но все-таки он на это способен. Жена отваживается на переоценку отношений. Хочется надеяться, что муж сможет подняться над своим уязвленным эго и исследовать новые возможности совместно с женой. Он волен как пуститься на поиски вместе с ней, так и завершить отношения. «Нередко, чтобы обнаружить имеющиеся у нас возможности, приходится развестись», – писала де Бовуар{232}. Однако в предложении, сделанном женой моего слушателя, столько же шансов для развода, сколько и для невероятной душевной близости и честности.

Адриенна Рич[30] писала: «Достойные человеческие взаимоотношения – то есть такие, в которых два человека имеют право употреблять слово “любовь”, – это процесс, тонкий, бурный, часто пугающий обоих участников. Процесс совершенствования правды, которую они могут друг другу сказать»{233}. Да, это трудно, и да, это может пугать, но правда и в самом деле способна вскрыть все сложности и все вероятности данных отношений. Лгать – значит упустить их из виду, пожертвовать захватывающей драмой правды ради унылой драмы обмана. Таким образом, брак превращается в обещание поддерживать субъектность друг друга всеми силами. И быть честными.

Однако стандартные свадебные клятвы, как правило, представляют собой лишь пустые слова или выдают желаемое за действительное. Глупо ждать, что два человека будут одинаково устраивать друг друга на протяжении всей жизни. Это слишком большая ответственность. Если бы мы, обмениваясь кольцами, понимали, что брак создан не для соответствия возвышенному идеалу «единого целого» и что в браке отношения предрасположены (но не обязаны) терять способность к дальнейшему развитию, у супругов было бы больше шансов выстроить подлинный брак, динамичный и живой.

В подлинном браке жизнь проживается сообща так, чтобы супруги не пытались заточить друг друга в отношениях, как в темнице. Могут, конечно, возникнуть опасения, что слишком большая свобода, наоборот, подталкивает к отдалению друг от друга. Такое возможно, но и держать другого слишком близко опасно не меньше – объятия могут стать удушающими.

Меня иногда спрашивают, как повлияло изучение философии на мой брак. «Замужняя экзистенциалистка? Это что-то новенькое!» – поддразнивают некоторые. «Ничего, пока держимся», – смеемся в ответ мы с мужем. Здесь, как водится, лишь доля шутки. Влияние экзистенциализма проявляется в том, что мы воспринимаем свои отношения как негарантированные, как бы мы ни старались их закрепить. То, что помогает сейчас, не обязательно будет помогать всегда. Как сказала философ Джудит Батлер, «мы всегда можем расстаться, поэтому стараемся держаться вместе»{234}.

Представления о подлинности помогают нам с мужем не считать друг друга данностью. Изо дня в день я заново признаю и ценю его свободный выбор быть со мной и свой выбор быть с ним. В этом случае незыблемый статус в качестве центральной оси брака уступает место более гибкому подходу, который учитывает хрупкость жизни и любви и побуждает нас творить, активно признавать себя ответственными за поведение в рамках договоренностей и искать способы постоянно обновляться самим и обновлять свои отношения. Мой брак далек от идеала, но это не завершенное произведение, а творческий процесс поиска самореализации. Говоря на языке экзистенциализма, мы становимся. Сообща.

Так происходило и у Симоны де Бовуар с Сартром. Они говорили, что ощущают единство, и де Бовуар часто называла Сартра своей жизнью, своим счастьем, своим абсолютом. В письме к нему она признавалась: «Вся новизна, романтика и счастье моей жизни связаны с тобой, мой милый спутник, сопровождающий меня уже двадцать лет»{235}. До конца своих дней они поддерживали друг друга и вместе обсуждали все свои идеи. Они радовались, что нашли и вдохновляют друг друга, даже не вступая в брак. Однако им было проще – у них не было ответственности за детей.

Материнство

Жизнь этой женщины наполнена смыслом, благодаря этому она даст ребенку максимум, требуя от него минимум; именно такая женщина, добиваясь успеха в своих начинаниях, побеждает в борьбе, познает истинные человеческие ценности, она же будет и лучшей воспитательницей для потомства.

«Второй пол»

Возможность выбора для женщины – как в материнстве, так и в других жизненных областях – была и остается подвержена мифологизации и ограничивается неподвластными ей социальными, экономическими и юридическими факторами. Это означает, что какие-то решения принимаются исходя из неверных посылов, ввергающих в обстоятельства, к которым мы не готовы, и подрывающих борьбу за подлинность.

Казалось бы, странно обращаться за советами по материнству к Симоне де Бовуар, не имевшей личного опыта воспитания детей. (Опеку над своей приемной дочерью Сильви ле Бон Симона де Бовуар оформила, когда та была уже совсем взрослой, – чтобы назначить ее своей душеприказчицей.) Де Бовуар возмущали двойные стандарты: ее бесконечно критиковали за то, что у нее нет детей, и часто спрашивали, не ощущает ли она себя ущербной из-за этого. Она отвечала: «Чтобы писать о воронах, не обязательно быть вороной»{236}, мужчину ведь почему-то никто не осуждает за отсутствие детей. Сартра ни разу не спросили, ощущает ли он себя ущербным из-за того, что не стал отцом.

Де Бовуар тонко чувствовала сложность материнства и остроту идущей в душе матери борьбы между восприятием себя как отдельной самостоятельной личности (со своими желаниями и потребностями) и новообретенной ролью воспитательницы беспомощного иждивенца, о котором ей придется заботиться ближайшие плюс-минус восемнадцать лет. Мать часто разрывается между бытием-для-себя и бытием для ребенка. К этому добавляется неизбежный конфликт между тем, чего ждет и требует от женщины-матери общество, и тем, как она сама видит свою роль и место в этом обществе. Например, экономические стимулы и поддержка могут подтолкнуть женщину обзавестись детьми, даже если она предпочла бы заняться чем-то другим, например философией.

С точки зрения Симоны де Бовуар, решение иметь ребенка будет подлинным, если это активный выбор родителя. А для этого требуется не только свобода от мифов, касающихся родительства, но и свобода совершить осознанный выбор. Де Бовуар не рассматривала в своих книгах искусственное оплодотворение, ЭКО или приемное родительство, но если человек приходит к ним в результате активного выбора, это, исходя из ее философии, подлинная возможность. Беременность и рождение детей не по принуждению будут подлинными. Для подлинности жизненно важна возможность выбора.

Таким образом, матерью женщину делает выбор в пользу материнства. Как сформулировала философ Сара Раддик, «всякий, кто берет на себя ответственность об удовлетворении детских потребностей и делает этот труд существенной частью своей жизни, может называть себя матерью»{237}. Де Бовуар придерживалась схожих взглядов. Поскольку мы создаем свою сущность посредством выбора, родителями мы становимся не в результате предоставления яйцеклетки или спермы или собственно родов. Человек становится матерью или отцом, выбрав заботу о ребенке и воспитание его.

Быть родителями новорожденного – это одновременно прекрасно и страшно, поскольку явившийся на свет человек несет в себе целые миры возможностей и провалов. Феминистка и культуролог Жаклин Роуз, опираясь на работы Ханны Арендт и Адриенны Рич, писала, что «каждый новорожденный – это высшее проявление антитоталитаризма», ведь любой новый человек воплощает в себе новое начало, в котором таится творческий потенциал{238}.

Но, воплощая в себе огромные возможности, младенец по той же самой причине представляет огромную угрозу для сложившегося порядка. Арендт писала, что «террору нужно, чтобы с рождением каждого нового человеческого существа в мире не появлялось и не заявляло о себе новое самостоятельное начало»{239}. Некоторые воспитатели действительно применяют к новорожденному истинно тоталитарный подход, да и в принципе в мире прилагается масса усилий, чтобы дети гарантированно встраивались в предлагаемые условия и вырастали послушными винтиками. Другие, наоборот, видят в младенце воплощение дорефлексивного тоталитарного террора, намеренное создать для себя новый мир, и воспитателям ничего не остается, как стать его послушными орудиями.

Новоиспеченного родителя необходимость иметь дело с дорефлексивной тоталитарностью ребенка отталкивает. Неприятие возникает, когда рушится привычный уклад и мы оказываемся в незнакомой ситуации или открываем новые перспективы в знакомой. Эта турбулентность дезориентирует, поскольку мы не всегда знаем, как поведем себя в незнакомой ситуации, к чему приведут наши действия, как все сложится, когда осядет пыль; какие обязанности придется взять на себя и какие договоренности выполнять, придя к новой парадигме. Именно поэтому люди так держатся за традиции и заведенный порядок: однообразие дает хотя бы какую-то защиту от неопределенности, пусть и иллюзорную.

Новорожденный попадает в мир, в создании которого не участвовал; в руки воспитателей, которых не выбирал; в абсурд существования, не имеющего заведомо заложенного в нем смысла. Родители – неважно, биологические, суррогатные, приемные, – тоже оказываются в реальности, к которой их почти никак не готовили. Адриенна Рич вспоминает, как, читая книги для родителей, обнаруживала там архетипическую мать, настолько далекую от драмы ее собственного жизненного опыта, что с таким же успехом она могла бы читать об астронавтах:

Никто не упоминает о психическом кризисе рождения первенца, о раскапывании давно и глубоко зарытых мыслей о собственной матери, о смеси силы и бессилия, о том, что, с одной стороны, чувствуешь себя порабощенной, а с другой – открываешь в себе новые физические и психические возможности, обостренную чувствительность, которая может приводить в восторг, и озадачивать, и утомлять{240}.

Порой психический кризис у новоиспеченной матери выливается в клиническую депрессию, требующую вмешательства врачей и медикаментозного лечения, а нередко и в хроническое недосыпание. Однако в большинстве случаев опыт материнства – это сложная и неоднозначная смесь блаженства и страдания, воодушевления и нервного истощения, успехов и неудач, свободы и обреченности. Проблема в том, что общество имеет тенденцию рассматривать матерей в бинарных категориях, деля их только на плохих и хороших.

Одна крайность – идеальная мать, которая наслаждается своей ролью и считает материнство легким и даже чувственным (так мне говорят, по крайней мере). Другая крайность – плохая мать, неумелая и неспособная заботиться о ребенке: де Бовуар ссылается на древнегреческий миф о Медее, которая убивает своих детей, а затем и себя. Еще плохая мать может быть жестокой, как злая мачеха в сказках{241}. Вспомним мачеху Золушки и бессердечную королеву в «Белоснежке».

Между этими крайними точками умещается целый спектр кризисов: отчаяние, неопределенность, захлестывающее чувство вины из-за неумения делать то, что вроде бы должно даваться совершенно естественно. Все это – свидетельства отчуждения, означающие, что мать перестает существовать для себя и должна безраздельно принадлежать другим.

Де Бовуар предполагала, что и утренняя тошнота при токсикозе – тоже элемент отчуждения, и это экзистенциальная реакция, а не физиологическая{242}. Де Бовуар не шутила, но явно ошибалась. В утренней тошноте гораздо больше повинны гормоны, чем страх. Тем не менее появление детей действительно затягивает некоторых родителей в трясину экзистенциального страха. Не избежала этого и я.

* * *

Мне трудно выделить особенно удручающие моменты моего материнства, но к ним совершенно точно относится утро после очередной, почти бессонной ночи в долгой веренице таких же бессонных ночей. Сын плакал и никак не успокаивался. Пришла мама – принесла мусаку, усадила сына в коляску и повезла на прогулку. Но через несколько минут вернулась, потому что он все не унимался. Я покормила его, поменяла подгузник, измерила температуру. Все в порядке. Но он заходился в плаче так, что его вытошнило на мое плечо и на диван.

С младенцем на руках я пошла на кухню за полотенцами и моющим средством. На обратном пути, одной рукой прижимая к себе надрывающегося ребенка, в другой удерживая бумажные полотенца и спрей, каждую секунду грозящие выскользнуть из стиснутых пальцев, я почувствовала под ногой что-то теплое и сырое. Я посмотрела вниз. Оказывается, мы не заметили, что подгузник на сыне лопнул, и теперь коричневая субстанция стекала по его ноге, словно лава по склону вулкана, оставляя дорожку на мне и на ковре.

«Что же, теперь понятно», – сказала мама. Мы рассмеялись. Она взяла сумку. «Я пойду. У тебя и так дел по горло, не буду мешать», – заявила мама и удалилась, оставив меня разгребать это все. Смех мой был, как написал когда-то Серен Кьеркегор, по сути плачем. На маму я не обижалась: ребенок все-таки мой и заботиться о нем мне, а не ей.

Я вымыла сына, переодела в чистое и уложила на игровой коврик, где он впился завороженным взглядом в мягкую обезьянку, раскачивающуюся на арке под электронную песенку. Содрала с себя испачканную одежду и обтерла грязную кожу. Обезьянка перестала качаться. Сын снова заплакал. Я тоже. Раздетая, я стояла на четвереньках и омывала ковер чистящим средством и слезами, потому что не могла побороть жалость к себе и ощущение всеми покинутости. Образ идеальной матери, которой мне так отчаянно хотелось стать, размазывался по ковру.

Никогда еще экзистенциалистские принципы не были для меня так очевидны: мой сын не выбирал, рождаться ему или нет, и, судя по всему, даже не хотел рождаться, а я чувствовала себя отчужденной, одинокой, виноватой в том, что сделала этот выбор за него. Муж работал весь день, а ночью мирно отсыпался, я же вскакивала от малейшего шороха, даже с берушами и в другой комнате (квартирка у нас, правда, была маленькая). Я состояла в группе мам, но все они явно справлялись несоизмеримо лучше меня – по крайней мере, так выходило по их словам. «А у меня тогда почему ничего не получается?» – недоумевала я. Моя двоюродная сестра Клодия призналась как-то, что после появления ребенка наконец поняла, зачем живет на этой земле. Почему же у меня такого осознания не возникало? Где это прекрасное, счастливое, удовлетворяющее чувство, которого я ждала?

Экзистенциальный терапевт Наоми Стадлен, по ее словам, знала, что обзаведение потомством – это совершенно нормальный и естественный процесс: «и если мне трудно, значит, это со мной что-то катастрофически не так»{243}. Она отмечала, что в материнстве очень много недосказанности, поскольку очень многое в нем сложно описать – да еще описать точно. Матери не только изолированы физически, но и оказываются отрезаны от смысла переживаемого, и облечь этот смысл в слова – задача нелегкая.

Возможно, «беременным» или «мамским» мозг становится не из-за того, что гормоны подавляют умственные способности, а наоборот: переживания увлекают мать в неведомые для нее сферы, превосходящие все усвоенное прежде. Одна из клиенток Стадлен, мать полугодовалого ребенка, рассказывала, как чувствовала себя за столом в гостях: «Поговорить о том единственном, что меня в тот момент волновало, я не могла. И даже если бы начала, меня бы все равно никто не понял»{244}.

Я чувствовала себя так же и приходила в замешательство оттого, что матерью стала по собственному выбору, но реальность застала меня врасплох. Забота о ребенке поглощает мать – а иногда и отца – целиком, вынуждая жертвовать значительной частью жизни. В возрасте за шестьдесят Симона де Бовуар уже с уверенностью говорила, что ей повезло избежать всех этих трудностей: «Я искренне рада, что мне удалось без этого обойтись. Я каждый день себя с этим поздравляю»{245}.

* * *

Материнство не просто, писала де Бовуар, поскольку на мать ложится тяжкий груз ответственности, практически порабощая ее{246}. Эту аналогию с порабощением нельзя назвать корректной, поскольку она размывает границу между рабством и сексизмом и не учитывает, что темнокожим женщинам приходилось еще хуже, чем белым{247}. И тем не менее, даже с оговоркой, что Симона де Бовуар не упоминала о еще более трудной доле цветных женщин, приходится признать, что материнство по-прежнему заковывает многих женщин в кандалы предопределенности. Хотя сами понятия, касающиеся свободы, гендерному делению не подлежат, границы личной свободы все же очерчиваются гендером.

Симона де Бовуар полагала, что материнский инстинкт не стоит превозносить. Иметь детей, казалось бы, совершенно естественно: в конце концов, человек – животное, а продолжение рода гарантирует выживание вида. По мнению де Бовуар, стремление внушить женщине, что ее врожденное призвание и высочайшее предназначение – быть лишь матерью и хранительницей очага, напоминает скрытую рекламную кампанию, которая длится уже не первую тысячу лет.

Одна из уловок угнетения, доказывала де Бовуар, состоит в том, чтобы представить положение угнетаемого как естественное и сделать вид, что мы не можем идти наперекор природе. Прикрываясь тем, что «так заведено природой», женщин заманивали – если не толкали – в бытие-для-других в ущерб бытию-для-себя, то есть приучали сидеть дома с детьми – с ранней молодости до глубокой старости. Ограничения, касающиеся методов контрацепции, навязывают девушкам роли, в которых безапелляционные решения за них принимают другие.

Провоцирование женщины к бесконечному рождению детей – и к заботе о других в принципе – это уловка, к которой продолжают прибегать, как и во времена, когда об этом писала Симона де Бовуар. Сейчас это называют «второй сменой», «умственной нагрузкой», «сверхурочными», подразумевая все семейные дела и организационные вопросы, которые приходится решать семьянину после возвращения домой с оплачиваемой работы. Львиная доля этих забот ложится на мать{248}.

Вспомните наш разговор о существовании и сущности: биология – непреложная составляющая существования, однако человек определяется не ею. Человека определяют поступки, то, как мы трансцендируем обстоятельства и как участвуем во взаимоотношениях. Из сказанного де Бовуар о материнстве следует, что апелляция к материнскому инстинкту – это подмена понятий. Как и апелляция к безусловной материнской любви.

Когда я была беременна, подруги рассказывали, что я полюблю ребенка как никого другого в этом мире, включая и мужа. Тогда мне в это верилось с трудом, но вскоре после рождения сына обнаружилось, что в этом есть немалая доля истины. Но не с первого взгляда я прониклась к нему любовью, и даже не с какого-то из последующих за первые полгода. Я не понимала, как можно любить кого-то, кто так тебя выматывает и требует столько внимания. Когда сын засыпал, я ощущала себя так, словно меня выпустили на свободу.

Я его еще очень плохо знала, но к выбору родить ребенка подходила очень ответственно, и он быстро стал для меня самым главным человеком в мире. Такой маленький, такой беззащитный, со своими складками, он казался мудрым старцем, и я в шутку называла его Бенджамином Баттоном. Его беззубые улыбки и узнавание, мелькавшее в направленном на меня взгляде, были мне наградой. В эти мгновения у меня теплело на душе.

Проблема в том, что общество эксплуатирует эти чувства – редкие или не очень, – поскольку некоторые матери и вправду пребывают в почти перманентном состоянии блаженства и тонко чувствуют своего младенца, внушая другим матерям идеалы безусловной любви и квиетизма. Как писала Жаклин Роуз:

Чего требуют от матерей, ожидая от них излияний концентрированной любви и преданности на ребенка ‹…› Вообще-то, когда любви ждут или требуют, можно не сомневаться, что речь идет о чем угодно, только не о любви. Как предписание действовать спонтанно, то есть намеренно вызывать состояние, которое может возникнуть лишь непроизвольно, требование любви разрушает свою цель и уничтожает само себя{249}.

Это обязательство – любить своих (и чужих) детей и целиком отдавать себя им – преподносится как суть женского существования. Быть женщиной – значит давать и любить безусловно, приносить себя в жертву, из чего следует, что идеальная женщина – это не полноценный человек, поскольку ее определяет та часть собственного бытия, которую она отдает другим.

Вирджиния Вулф называла исполнительницу таких обязательств «домашним ангелом» или «гением домашнего очага», ссылаясь на стихотворение поэта Викторианской эпохи Ковентри Патмора, который в качестве идеала женственности выводит образцовую домашнюю прислугу, эталон почтительности и покорности мужу, полезную тем, что приближает мужчину к Господу{250}.

Вулф находила, что этот злокозненный ангел – «та, которой хотели бы видеть женщину мужчины ‹…› идеал женственности» – всегда следовала за ней тенью и нашептывала, что нужно быть отзывчивой и душевной. Вирджинии Вулф пришлось изгонять из себя этого ангела, чтобы получить возможность писать свободно, правдиво, открыто, не ощущая необходимости кому-то угождать. Это было убийство в целях самозащиты: если бы она не разделалась с этим ангелом, ангел прикончил бы ее саму, вырвав сердце из ее творчества{251}.

Убить в себе домашнего ангела – по-прежнему трудная задача для женщины. Философия Симоны де Бовуар помогает различить и другие схожие призраки: нас приучают считать самоотверженную любовь ангельской, но в действительности требование отдавать себя, пока из нас не выпьют все соки, – от лукавого, поскольку уводит нас прочь от подлинности. Чувства нельзя требовать, поэтому наигранная любовь – это далекий от подлинности фарс.

* * *

Сизифов труд – неотъемлемая часть должностных обязанностей матери, но мы не всегда представляем себе заранее, на что подписываемся. Роды мучительны. В кормлении грудью свои трудности – трещины и кровоточивость сосков, болезненное воспаление и закупорка протоков, не говоря уже о проблемах кормления в общественных местах. Иногда я чувствовала себя механизмом жизнеобеспечения при крохотном хрупком тиране.

Я часами просиживала, сгорбившись в кресле в темноте, укачивая и кормя до ломоты в руках и сведенных плеч. Я вырабатывала молоко, словно корова. Я могла бы прекратить вскармливание, но в австралийской культуре того времени очень активно продвигался постулат «лучше всего грудное молоко». Хорошая мать – та, что кормит грудью. Влияние идей естественного родительства[31] давило на женщин и в Соединенных Штатах. Одна моя подруга признавалась: «С первым ребенком я из-за [естественного родительства] все время чувствовала себя неправильной».

Сизифова пытка, которой матери подвергаются изо дня в день, состоит из испачканных подгузников, срыгиваний и бесконечного плача, в котором крохотные слезинки сливаются в полноводные реки. Когда фаза младенчества останется позади, она превратится в ком организационных забот: запись в школу; запись на внешкольные занятия; сопровождение на тренировки, в гости и на дни рождения; покупка подарков и продуктов; приготовление завтраков, обедов и ужинов; договоренности с нянями; Пасхальный Кролик и Зубная фея; уборка в доме; принятие экстренных мер, когда вдруг оказывается нечего надеть, потому что случился сбой со стиркой или ребенок резко вырос и все вещи стали вдруг малы; запись к стоматологу и другим докторам; планирование прививок на пятницу, чтобы не пропускать лишнего в садике-школе и на работе, если вылезет побочная реакция и ребенку придется несколько дней отлеживаться; регламентирование времени, проводимого за телефоном и компьютером; придумывание наград за поедание полезных овощей и наведение порядка. Вы придете почитать классу книгу вслух на день рождения сына? Вас вносить в список дежурных на школьном карнавале? Участвуете в ярмарке домашней выпечки? Нет, конечно, не обязательно, просто некоторым родителям это в радость. И все это зачастую в придачу к основной работе{252}.

Как сказала одна моя подруга, «с ребенком тяжелее всего первые сорок лет» – и действительно, весь период материнства (но острее всего это чувствуется до восемнадцатилетия отпрыска) превращается в изматывающие попытки дотянуться до недостижимой планки. Материнство по-прежнему порой состоит из постоянных жертв и периодических провалов в уныние и ужас. Де Бовуар признавала, что оплачиваемая работа «вне дома», хоть и способствует независимости женщины, неизбежно ее изнуряет{253}.

Неудивительно, что многие матери делают перерыв в карьере или совсем уходят с работы, чтобы как-то справляться с тревогой, чувством вины, стрессом, или потому что без отпуска по уходу можно разорваться между работой и ребенком, или заработок не покрывает оплату няни или яслей. Сказать, что ребенок требует многого, – это практически ничего не сказать. Он требует великодушия и самоотречения на долгие годы.

При проведении вирусной рекламной кампании 2014 года производитель поздравительных открыток American Greetings объявила о вакансии исполнительного директора, предполагавшей работу на полный день, без выходных, без оплаты, без перерывов, страховки и отпуска. В длинном списке служебных обязанностей – управление как минимум десятью проектами одновременно с неиссякаемым терпением и неизменной жизнерадостностью. Они провели собеседование с откликнувшимися на вакансию. Услышав во время видеоконференции все эти подробности, кандидаты неизменно говорили: «Это бесчеловечно!» или «Это же издевательство!»

Когда соискателям наконец сообщали, что под «самой тяжелой работой в мире» подразумевается материнская, они понимающе кивали и, прослезившись, начинали петь дифирамбы своим потрясающим матерям. Реклама призывала отправить маме открытку на День матери. А что, хорошая ведь идея? Однако помимо восьми миллионов просмотров реклама собрала массу упреков именно в том, на что указывала еще Симона де Бовуар: в укреплении мифа об идеальной матери, формирующего стереотипный образ материнской – но не отцовской – доли.

Признательность во взаимоотношениях ребенка и родителя сильно перекошена, выровнять ее крайне трудно, а если и удается, то ненадолго. Но жаловаться мать не должна. Никогда. Жалобы – признак плохой матери. Откуда же взялась эта до боли ошибочная установка? Некоторые философы утверждают, что жалобы – проявление слабости, мягкотелости, женственности, а обременять других своими страданиями – верный способ утратить и самоуважение, и уважение окружающих.

Аристотель писал: «Люди мужественные по природе не любят делать своих друзей участниками своей печали ‹…› Женщины же и женоподобные люди любят таких сострадальцев»{254}. Более достойным, надо полагать, будет тот, кто умеет подавлять и скрывать досаду (что, конечно же, выглядит чрезвычайно полезным для психики!). Аристотелю вторил и Иммануил Кант: «…поэтому лучше, если никто не будет отягощать друга собственными бедами, а вынесет их сам. Коль скоро дружба между двумя людьми с обеих сторон благородна, то каждый в этом случае не будет отягощать другого своими делами»{255}. Друзьями и Аристотель, и Кант выглядят, мягко говоря, никудышными.

Фридрих Ницше призывал женщин замолчать, опасаясь, что излишние знания о них разрушат загадку и очарование идеальной женщины: «А я думаю, что настоящий друг женщин тот, кто нынче возопит к ним: mulier taceat de muliere!» – что означает «женщина да молчит о женщине»{256}. Тем не менее к чести Ницше надо сказать, что опасности такого замалчивания он тоже признавал: «Будем же говорить только о нем, вы, мудрейшие, хотя и это дурно. Но молчание еще хуже; все замолчанные истины становятся ядовитыми»{257}.

По милости этих гендерных стереотипов, во многом определявших западный философский канон, женщины оказываются под двойным ударом. Симона де Бовуар доказывала, что очень многие недостатки, приписываемые женщинам, – это непосредственный результат препятствий, которые ставят на их пути мужчины. Женщин критикуют за то, что они недостаточно усердно занимаются карьерой, тогда как на них давит стеклянный потолок, выстроенный и укрепляемый мужчинами. Их обвиняют в лени и отсутствии стремлений, при этом приковывают к дому. После рождения ребенка их упрекают в том, что они слишком рано сбегают от него на работу, – или в том, что они слишком долго с ним сидят. Сидящих дома с ребенком считают бездельницами, хотя у них, бывает, за весь день ни минуты свободной не найдется. Повсюду женщин порицают за жалобы и хвалят за умение стоически выносить страдания, превознося терпение как добродетель.

Последствия такого замалчивания не только несправедливы, но порой в буквальном смысле смертельны. Женщинам (и темнокожим обоего пола), как правило, меньше стремятся облегчить физическую боль – в силу расовых и гендерных предубеждений, касающихся болевых ощущений и порога боли. Эти предубеждения распространяются и на матерей{258}. В Соединенных Штатах каждый год сотни женщин умирают при родах и более 50 000 оказываются на грани смерти, причем от года к году эти показатели растут{259}.

Мою подругу Джейми во время беременности постоянно рвало. «Еще до исхода первого триместра я потеряла 20 % собственного веса. Первый врач в приемном покое сказал, что надо лечиться от расстройства пищевого поведения», – вспоминала она. Врачи отмахивались от нее, полагая, что она преувеличивает или выдумывает. Но никакого пищевого расстройства у нее не оказалось. Это была неукротимая рвота беременных, и она едва не довела подругу до повреждения почек из-за острого обезвоживания.

У темнокожих женщин вероятность скончаться от осложнений при родах в четыре раза выше, чем у белых, а темнокожие новорожденные в два раза больше белых рискуют умереть – в первую очередь из-за бесчисленных проявлений дискриминации, с которыми сталкиваются темнокожие матери{260}. Как утверждает культуролог Микки Кендалл, причиной тому является «недостаток медицинского ухода в тех сообществах, где материнство считается грехом, а не таинством». В Америке к темнокожим матерям зачастую относятся далеко не так трепетно, как к белым. Представление о них по-прежнему тесно связано с отвратительными стереотипами вроде «нарожали ради пособий» или «что за родительская безответственность», что являет собой прямую противоположность мифа об идеальной матери{261}.

Отрицание боли и переживаний не дает матерям открыто и честно обсудить проблемы, разобраться в них и попробовать найти решение{262}. Франц Кафка утверждал, что «внутренний мир можно только ощутить, но не описать», но это то самое бездействие, которое в перспективе ведет в тупик. Идеальную мать по-прежнему возносят на пьедестал, откуда она смотрит свысока на мытарства тысяч реальных матерей.

Конечно, жаловаться не всегда хорошо, но иногда это полезно, особенно если жалобы позволяют выявить и признать общие переживания уязвимых людей и помочь улучшить их жизнь. Привлекать внимание к общим страданиям, тем более в обстоятельствах, которые трудно или невозможно изменить, – навык, достойный того, чтобы его культивировать{263}. Нужно уметь откровенно высказываться и слушать друг друга, не порицая остальных за их переживания. Так мы поможем переломить сложившиеся представления о материнстве и способствовать сдвигам в общественном отношении к нему. Пока человек боится, что за честность его накажут или отвергнут, подлинный выбор невозможен.

* * *

До рождения сына муж говорил, что наша жизнь совсем не обязательно должна измениться после появления ребенка. Я скептически хмыкала и думала: зачем же тогда вообще заводить детей? И муж действительно сделал все, чтобы жизнь осталась прежней – по крайней мере, у него: не стал брать положенный ему оплачиваемый отпуск по уходу, работал полный день, как и раньше; пропадал на тренировках почти каждые выходные и иногда вечерами по будням, а еще спал каждую ночь и отлично высыпался.

Что же делать, объяснял муж, он-то не может кормить грудью, так что меня он не заменит. Я знала, что он говорит это не из вредности, но не понимала, что им – как и мной – движут традиционные гендерные нормы и он цепляется за привычный и потому более надежный уклад. «Я чувствовал, как на меня давит необходимость быть идеальным отцом, – рассказывал он мне позже. – Работать усерднее и быть супердобытчиком казалось мне самым легким вариантом, ведь это я умел и точно знал, что приношу семье пользу». До сих пор не очень понимаю, как в эту формулу вписывался спорт, но, пока бремя ухода за детьми ложится на женщин, будет сохраняться гендерное неравенство, мешающее подлинным отношениям, поскольку оно требует, чтобы женщина отдавала себя семье.

Решение о ребенке мы принимали вместе с мужем, а значит, и ответственность должны были нести вместе, но муж сопротивлялся, увеличивая свое свободное время и утверждая свою трасценденцию за мой счет. Я же стремительно двигалась к нервному срыву. В конце концов я не выдержала и признала, что у меня – вопреки собственным ожиданиям и ожиданиям окружающих – не получается быть идеальной матерью. «А как же моя команда, ребята на меня рассчитывают, я не могу их подвести», – запротестовал было муж, но, едва договорив, сам осознал, что дома у него тоже команда, которая на него рассчитывает.

Конечно, мужчина не может кормить грудью, зато может брать на себя другие дела, связанные с детьми. Неслучайно у нас только один ребенок: еще раз пережить это одиночество и ощущение, что тебя все бросили, я не рискнула. Я не хотела, чтобы меня низводили до репродуктивной функции, заставляя поступаться всей остальной жизнью. Винить кого-то другого в своем выборе – проявление самообмана, но мне было крайне трудно примирить свой выбор с реальностью родительских будней. Если все тяготы будут доставаться мне одной, меня это не устраивает, и я уже убедилась, что никто не собирается разделять со мной этот подвиг так, чтобы я не чувствовала, будто отказываюсь от бытия-для-себя. Некоторые мамы уверяли, что все эти трудности вскоре забудутся и я захочу еще детей. Но, хотя сын у меня замечательный, память все же не в состоянии стереть кошмар самого первого этапа. Мне, к счастью, никто не запрещает пользоваться контрацептивами, и я могу принимать решения, определяющие мое будущее, но многие женщины этого базового права лишены.

Чтобы родительство было подлинным выбором, этот выбор должен быть свободным, в том числе и от мифов об идеальной матери и отце и от манипуляций, касающихся разнообразия материнского опыта. Стать родителями – обязательство, возлагающее на сделавшего выбор ответственность за ребенка и перед ребенком{264}. И если методы планирования будут недоступны и наличие у женщины выбора не будет приветствоваться и поддерживаться обществом в целом и отдельными людьми, этот выбор окажется сильно ограниченным.

Симону де Бовуар в семнадцать лет ужаснули нелегальные аборты. «То, что происходит в моем теле, касается меня одной», – писала она{265}. В дальнейшем де Бовуар только укрепилась во мнении, что женщина должна иметь право выбора. Она считала необходимость разрешить аборты настолько важной, что посвятила ей первые десять страниц главы о материнстве во «Втором поле». Запрет методов планирования ведет вовсе не к тому, что женщины перестают к ним прибегать. Запрет переводит их в разряд классовых и расовых преступлений, совершаемых теми, кто располагает средствами и может при необходимости съездить туда, где запрещенное доступно. Остальных – и без того незащищенных представительниц общества – этот запрет только ставит под еще больший удар, обрекая на риск для жизни и муки, с которыми сопряжены подпольные операции. После выхода «Второго пола» в офис Симоны де Бовуар стали стекаться письма и посетительницы с просьбой подсказать, к кому обратиться по поводу прерывания беременности{266}.

В 1971 году де Бовуар вместе с другими 343 женщинами, ранее прерывавшими беременность, подписала манифест, призывающий легализовать методы планирования и сделать их доступными для всех представительниц женского пола. Это был личный протест. И в то же время политический. Своими действиями Симона де Бовуар выражала солидарность и негодование. В заявлении о том, почему она подписала манифест, де Бовуар объясняла, как важно изменить отношение к женщинам и их ответственность перед законом{267}.

Право женщин распоряжаться собственным телом по-прежнему остается под угрозой в разных странах мира. Около 700 миллионов женщин репродуктивного возраста живут в государствах, где аборты запрещены или сильно ограничены{268}. В 2018 году один американский политик высказался по поводу женщин, отстаивающих право на аборты, так: «Я понимаю, им кажется, будто это их тело. На мой взгляд, оно само по себе, я бы сказал, что они – ну вроде “хозяина”»{269}. Он хотел, чтобы женщины брали письменное разрешение на аборт у своего полового партнера, подразумевая, что тело беременной женщины принадлежит эмбриону и оба они – беременная и плод – должны находиться под контролем мужчины. Иными словами, он имел в виду, что тело женщины предназначено для обслуживания мужских желаний.

Контрацепция устраняет преграды на пути женщины к свободе, но просто легализовать ее недостаточно. Даже при наличии приемлемых контрацептивов право женщины на аборт нужно еще и уважать. В советской и постсоветской России второй половины XX века аборты были легальны и доступны. Но поскольку государство поддерживало деторождение, с женщинами, шедшими на аборт, обращались плохо.

Антрополог Мишель Ривкин-Фиш описывала клиники того времени как малоприятные места, где процедура аборта часто сопровождалась унижением человеческого достоинства пациенток. По ее словам, происходило это потому, что врачи не считали нужным церемониться с женщинами, пришедшими на аборт{270}. Хотя в ряде сообществ отсутствие детей считается позором для мужчины и его могут из-за этого сторониться, ничем серьезным отказ от отцовства ему не грозит. Это поразительно, учитывая, что за те три четверти года, которые длится беременность у женщины, мужчина способен зачать хоть несколько сотен детей.

* * *

Пока женщин наказывают за выбор в вопросах деторождения, подлинность останется под вопросом. Слишком часто общество, в котором запрещены аборты, оставляет матерей без поддержки, поскольку права и интересы детей, уже покинувших утробу, его не волнуют. Симона де Бовуар отмечала, что этот выбор – согласиться стать матерью или отказаться – ставит под сомнение женское тело как таковое: священная, как ей когда-то внушали, способность рожать детей оборачивается проклятием. Во многих юрисдикциях женщина, решившаяся на аборт, оказывается преступницей, вынужденной отвечать за беременность, которая не была всецело ее личным выбором, а это уже извращенная мораль{271}.

К деторождению принуждают не моральные принципы, а самообман. Принуждать к материнству и пополнять мир нежеланными детьми, часто обреченными на нищету и лишения, – это жестоко, и, с точки зрения Симоны де Бовуар, такая политика – прямое следствие мужского страха перед женской свободой. Самообман кроется в лицемерных утверждениях, провозглашающих зародыш самостоятельным существом; в ситуациях, когда мужчина требует, чтобы женщина жертвовала своим телом ради его желаний, а потом наказывает ее за свои нравственные просчеты и непредусмотрительность. Средства контроля рождаемости принципиально важны для подлинности, поскольку они позволяют женщине трансцендировать свои природные функции и превратить родительство из подчинения и капитуляции в яркое и увлекательное начинание.

Если родительство является осознанным выбором, для подлинных взаимоотношений между родителем и ребенком открываются возможности, при которых, как предполагала Симона де Бовуар, родитель не отказывается от трансценденции. В этом случае родитель не растворяется в своей роли, а продолжает существовать как для себя, так и для ребенка. Когда выбор родить ребенка не исключает других интересов, ребенок может быть одновременно ответственностью, являющейся результатом свободного выбора, и участником подлинного взаимодействия. Родителю не придется думать, что, занимаясь чем-то помимо ребенка, он его предает. Как писала Симона де Бовуар, «жизнь этой женщины наполнена смыслом, благодаря этому она даст ребенку максимум, требуя от него минимум; именно такая женщина, добиваясь успеха в своих начинаниях, побеждает в борьбе, познает истинные человеческие ценности, она же будет и лучшей воспитательницей для потомства»{272}.

И тем не менее преуспеть во всем одинаково женщинам не удастся. Как сказала Мишель Обама, «только и слышно “чтобы можно было жить полной жизнью”… Нет, все и сразу нельзя. ‹…› Это обман. Иногда недостаточно “не бояться действовать”, можно и прогореть»{273}. Однако де Бовуар признавала, что женщина, которая хочет ребенка, должна быть вольна его родить.

Кроме того, Симона де Бовуар предупреждала о том, как важно отделять решение продолжить род от решения сочетаться браком, поскольку нуклеарная семья – это патриархальный механизм, эксплуатирующий бесплатный женский труд{274}. Де Бовуар справедливо признавала, как невероятно трудно растить детей без поддержки, но не упоминала о том, что матери-одиночки часто пользуются трудом других матерей – своих собственных мам или малооплачиваемых нянь. И этот порочный круг не разорвать.

Через несколько лет после выхода книги «Не бойся действовать» муж Шерил Сэндберг[32] умер, и она осталась работающей матерью-одиночкой с двумя детьми на руках. В одном из своих постов в соцсетях она признала, как трудно «не бояться действовать» одиноким родителям и вдовам: «Раньше я этого в полной мере не осознавала. Я и подумать не могла, как трудно добиваться успеха в работе, когда у тебя такой завал дома»{275}.

Моя подруга Джейми, овдовевшая мать двух сыновей, говорит иногда, что порой почти физически чувствует, как ее пожирает отчаяние: «Вдовство – это кошмар наяву. Воспитывать детей, вынужденных как-то переживать горе, которое они никакими словами выразить не могут, это постоянные душевные муки». Если к вечеру все трое еще живы, говорит она, день удался. Большинство мало зарабатывающих или одиноких матерей, вынужденных выживать совсем или почти без помощи, никогда не воспринимают здоровье и жизнь как данность, и то, что общество о них не заботится, – это издевательство.

Чтобы все мы могли выбирать свое подлинное будущее – предполагающее брак и детей или нет, – нужны перемены в обществе. Может быть, нам удастся переломить наметившуюся на Западе тенденцию к индивидуализации и обособлению семьи? Симона де Бовуар мечтала о таком обществе, которое поддерживает матерей и позволяет привлечь более широкий круг людей к уходу за детьми, давая тем самым возможность преодолеть пренебрежение со стороны социума, угнетающее и пагубное для всех, кроме самых привилегированных{276}.

Объединение сил для ухода за детьми позволит родителям продолжать свой путь к самореализации как в рамках своей воспитательской роли, так и за ее пределами. Отпуск по уходу за детьми, дающийся матерям, только укрепляет гендерные стереотипы, побуждая мать сидеть дома, а отца работать как прежде. А вот отпуск по уходу, который может взять любой из родителей, как в Скандинавских странах, оставляет простор для выбора обоим – и матери, и отцу. Эти меры включают и оплачиваемый отпуск по уходу, и гибкое трудовое законодательство и рабочий распорядок, а также варианты ухода за детьми, не создающие новый виток угнетения за счет эксплуатации осуществляющих уход.

* * *

Теперь, постепенно становясь все самостоятельнее, мой сын, думаю, прощает мне, что я забросила его в этот мир, не спросив, – по крайней мере, насколько может прощать одиннадцатилетний мальчик. Симона де Бовуар научила меня пересматривать представления о материнстве, и это послужило опорой, когда я чувствовала себя всеми покинутой. Быть родителями подростка для многих оказывается еще труднее, чем нянчиться с младенцем, поскольку ощущение собственной значимости от того, что можешь заботиться о беспомощном ребенке, перевешивает и депрессию, и перегруженность, и недосып{277}.

Мне, как не сумевшей самореализоваться во взаимодействии с младенцем, но обнаружившей массу интересного в наших с сыном взаимоотношениях после младенчества, с трудом верится, что подростковая стадия будет еще хлеще. Но теперь я вооружена тем, что почерпнула у де Бовуар, и, надеюсь, лучше подготовлена к наступлению переходного возраста. По крайней мере, я могу сказать: «Пока все идет хорошо». Надеюсь, мы с сыном сможем выстроить свою жизнь так, чтобы наши отношения по-прежнему основывались на взаимности и мы могли рука об руку добиваться каждый своей самореализации.

Подлинное родительство требует большей осведомленности, признания и понимания тех титанических усилий, которыми даются дети. Ему необходимы контекст, в котором человек выбирает и не выбирает заводить ребенка, а также все, что говорится и умалчивается о родительском опыте. Мы как общество и как отдельные личности должны отважиться на открытое высказывание правды о материнстве, иначе впадем в самообман, будем лгать себе или друг другу, скрывая истину или отворачиваясь от нее и надеясь, что все обойдется.

Если мужья будут глубже вовлекаться в семейные дела, а матери – проявлять сестринскую солидарность, то вместе мы сможем развенчать миф об идеальном родителе и трансформировать коллективное понимание не просто материнства, но и родительства. До этих пор нам бесполезно ждать каких-либо перемен в принятой в западном обществе «недобросовестной рекламе», которая пропагандирует и идеализирует материнство, но не предлагает никакой реальной поддержки матерей. Политика, проводимая в социально-экономической области и сфере здравоохранения, не позволяет в полной мере отразить так называемую суть материнства в повседневном опыте женщины.

Понимать, где именно люди оказываются брошенными на произвол судьбы, полезно, поскольку таким образом опровергается представление о том, что матери должны преуспевать во всем и что в материнстве можно двигаться только по заданной траектории, размеченной указателями «идеальная мать» и «плохая мать». Осведомленность о том, какие проблемы и трудности возникают у воспитателя, придаст материнской роли многомерность и позволит матерям стать полноправными хозяйками своего жизненного опыта, а не заложницами или рабынями.

Осведомленность подведет нас к пониманию родительства как становления, то есть бесконечного процесса, который нельзя воплотить в навсегда заученной роли. Вместо того чтобы пытаться стать идеальными и неизбежно терпеть фиаско, родителям лучше воспринимать свою задачу как обязательство развивать основанные на любви взаимоотношения с ребенком. Единственно верного пути к идеальному материнству не существует так же, как и единственно верного представления об участии в детско-родительских взаимоотношениях.

Нам пора перестать относиться к материнству как к статичному идеалу и вместо этого сделать основной упор на формирование связей. Материнство нужно рассматривать как постоянный процесс, предполагающий, что детско-родительские отношения необходимо непрерывно выстраивать, перестраивать, развивать и взращивать – часто совершенно неожиданными способами.

Симона де Бовуар предполагала, что ядром отношений между родителями и взрослеющими детьми должна быть дружба. Главная героиня романа «Мандарины» Анна плохо ладит со своей дочерью-подростком, но, когда они начинают воспринимать друг друга как равных, отношения гармонично превращаются в дружбу. Стать подлинным родителем – значит поддерживать ребенка на пути к самодостаточности и к тому, чтобы он, повзрослев, смог заняться самореализацией. Не нужно быть ребенку лучшим другом (набиваться в друзья, чтобы почувствовать себя моложе, в принципе опасно). Стать подлинным родителем – значит учитывать разницу в возрасте и опыте, но при этом признавать субъектность ребенка и помогать ему добиться благополучия.

Родительство – это урок запланированного старения, подготовка к тому дню, когда благоденствие ваших детей уже не будет зависеть главным образом от вас, и это будет хорошо. Может быть, мы и не в состоянии полностью устранить заложенную в родительском опыте неоднозначность, но можем помочь друг другу внести некоторую ясность в эту неразбериху. Можем ради общего блага признать и помочь друг другу осознать присущую человеческому состоянию экзистенциальную заброшенность и увидеть возможности помимо отчаяния. «Отнесемся бережно к нашему будущему и не дадим воображению обеднить его», – писала Симона де Бовуар{278}. И хотя воображение жизненно важно на любом этапе нашего существования, в пожилом возрасте им часто пренебрегают, а ведь именно на этой стадии подлинность оказывается для многих вполне досягаемой.

Старение

Казалось бы, нет ничего более ожидаемого, чем старость, но нет ничего более неожиданного.

«Старость»

Чем старше мы становимся, тем больше понимание благополучия смещается у нас от биологического выживания к экзистенциальному процветанию. Нам нужно продолжать свои поиски реализации. Всем необходимо найти в жизни смысл, даже – а может, и тем более – пожилым. Существование без цели – просто времяпрепровождение, праздные шатания живого трупа. Симона де Бовуар переосмыслила пожилой возраст как жизненный этап, отличающийся от зрелости, но тоже полный возможностей{279}.

Содержащийся в кризисе старости вопрос де Бовуар формулирует так: «Могу ли я стать другим, оставаясь самим собой?»{280} Иными словами, кто этот человек, в которого я превращаюсь, – тот, кто старится у меня на глазах, хотя я по-прежнему ощущаю себя молодым? Де Бовуар рассматривала множество способов, которыми старость лишает нас власти над самоопределением, – это может быть дряхление организма или то, как общество определяет старение за нас и от нашего имени.

Опыт старения сильно отличается у разных людей, но по поводу своего старения Симона де Бовуар была настроена пессимистично, и этот пессимизм побуждал ее писать о старости много и подробно. Она рассуждала об этом жизненном этапе в мемуарах, во «Втором поле» и в шестисотстраничном труде, который так и назвала – «Старость» (La Vieillesse, 1970). Работа над ним, которую она вела на седьмом десятке жизни, должна была помочь ей побороть страх перед старением и дать высказаться еще более старшим, которых на ее глазах лишали голоса, игнорировали или представляли в ложном свете. Больше всего ее беспокоили многочисленные клише и ложь, касающаяся старения, а также нередкая табуированность самой темы старости и отношение к ней как к чему-то стыдному. Одной из главных целей своей жизни Симона де Бовуар считала развенчание мифов, и «Старость» – одна из ее попыток раскрыть правду о старении{281}.

В книге Симона де Бовуар довольно безжалостно описывала пожилой возраст как этап, на котором человек дряхлеет, усыхает, съеживается, скрючивается и рискует не выдержать нервозности, тревоги и прогрессирующего склероза. С точки зрения де Бовуар, старение тянет из человека силы, гасит пламя задора и энтузиазм, взамен оставляя смесь усталости, скуки, апатии, лени, печали, пустоты, одиночества и уныния. Для любого другого возраста эти факторы были бы нехарактерны – по крайней мере, в совокупности и постоянстве, – но на склоне лет в них уже не видят ничего необычного, поэтому старость становится, как называет ее Симона де Бовуар, обескураживающе «нормальной ненормальностью»{282}.

На шестом десятке де Бовуар почувствовала, что ею «завладела болезнь, оставляющая неизгладимые отметины, и от нее уже не вылечиться», и от будущего она ждала одних несчастий{283}. Она так боялась ожидания смерти, что нередко задумывалась о самоубийстве. Так чувствуют себя далеко не все, но многие действительно пытаются избежать старения. Однако тех, кто не умрет молодым – покончив с собой, от болезни или несчастного случая, – старость настигнет обязательно.

Симона де Бовуар каталогизировала неизбежные факторы старости в попытке понять, над чем она властна, а над чем – нет. Один из факторов заключается в том, что старение – это что-то «непознаваемое». Де Бовуар, ссылаясь на Сартра, определяет непознаваемое как «бытие, рассматриваемое извне и тем самым сковывающее любой мой выбор»{284}. Старение ограничивает выбор, поскольку эйджистские представления закрывают возможности для возрастных – в частности, возможности работы. Старение вынуждает нас жить в реальности, плохо поддающейся нашему пониманию. Между нашим внутренним ощущением и неуловимыми взглядами окружающих часто разверзается пропасть.

«Француженка, писательница, шестидесятилетняя – вот мои обстоятельства, которые я проживаю. Но в окружающем мире эти обстоятельства существуют в объективной форме, которая от меня ускользает», – рассуждала де Бовуар{285}. Старение – обстоятельство, существующее вне нас; мы стары с точки зрения других. Есть, конечно, набившая оскомину фраза, что нам столько лет, на сколько мы себя ощущаем, но это чрезмерное упрощение. В нашем самоопределении участвуют и окружающие.

Иногда человек настолько хорошо приспосабливается к жизни, что возраст ему и вправду безразличен. Де Бовуар приводила в пример Лу Андреас-Саломе, писательницу-философа и психоаналитика родом из России, дружившую в свое время с Ницше, которая не замечала увядания, пока в шестьдесят не осталась без волос после тяжелой болезни. Если бы не подобные катастрофы вроде потери волос, мы, наверное, чувствовали бы себя вечно молодыми{286}.

Но если мы окажемся не готовы к старению, оно может вызвать кризис самоидентификации. Страх смерти способен преследовать человека в любом возрасте, поскольку смерть витает над нами всегда, а вот старость маячит для большинства где-то далеко впереди, так далеко, что кажется призрачной. Мы седеем и лысеем не в одночасье: сперва – украдкой, тайком – становится серебряным или пропадает безвозвратно один волос, потом еще и еще. К тому времени, как де Бовуар свыклась с сорокалетием, ей исполнилось пятьдесят. А в пятьдесят ее уже называли пожилой. И ей очень не нравилось, когда собеседник говорил ей, что она похожа на его мать{287}.

С возрастом отчуждение усиливается в геометрической прогрессии. Словно толпа непрошеных гостей, вознамерившихся поселиться здесь навечно, нас вдруг окружают до этого нам неведомые ожидания общества. Иногда пожилых воспринимают настолько Другими, что превращают едва ли не в отдельный вид. Де Бовуар доказывала, что при всем декларируемом почтении к возрасту в действительности это ближе к угнетению: личность стареющего отходит на второй план, субъектность отрицается.

Симона де Бовуар предлагает свое объяснение эйджизма – дискриминации по возрастному признаку, – анализируя его с точки зрения понятий «экзис» (exis) и «праксис» (praxis). Взрослые преимущественно являют собой праксис, то есть действие, трансценденцию, направленное стремление к определенным намеченным целям. Пожилых воспринимают и обращаются с ними как с экзис, а значит, обрекают тонуть без сил, без целей в трясине имманентности, медленно тянущей их на дно, к смерти.

Хотя детей тоже воспринимают как экзис – бытие, а не действие, – с ними обращаются не так, как с пожилыми. В ребенке видят потенциал, скрытое будущее, «а в старике – только смертника с отсроченным приговором»{288}. С пожилыми по определению обращаются как с неживыми – то есть как с экзис, – и они сами порой начинают относиться к себе как к экзис, привыкая к апатии. Они по-прежнему вполне способны на праксис, пусть и по-иному, чем более молодые, однако эту их способность зачастую просто не замечают.

Там, где людей оценивают по экономической эффективности, как во многих капиталистических обществах, возраст дегуманизирует человека. Чем ниже его продуктивность, тем большей обузой он представляется обществу. Чем человек старше, тем большим изгоем он становится и тем больше его представляют «лишним ртом» (вспомним название пьесы де Бовуар).

Когда-то козырем пожилых были знания и мудрость, но теперь, в эпоху стремительного технического прогресса, знания старшего поколения обычно считаются устаревшими, поэтому возраст из преимущества превращается в недостаток. Эти мотивы по-прежнему распространены в политической риторике. В речах, касающихся заботы о пожилых, отчетливо прослеживается преобладающий интерес к быстрой прибыли, котировкам, легким победам, а не к долгосрочным операциям, требующим длительного труда и ответственности. Многие привыкли считать, что пожилые уже не приносят пользы обществу, хотя в действительности они активно и плотно занимаются уходом за детьми, волонтерством и другим важным трудом{289}.

Симоне де Бовуар казалось странным такое невнимание к пожилым. В конце концов, своим отношением к старикам сегодня мы закладываем отношение к нам самим на склоне лет. Но в современном капиталистическом обществе богатые и сильные не боятся упасть в вырытую ими же яму{290}. Они знают, что у них есть средства избежать большинства неприятностей старения, и потому приносят менее привилегированных в жертву на алтарь биржевых котировок. Иногда в эту ловушку самообмана попадает молодежь, высмеивая и ни во что не ставя пожилых. Но, упражняясь в отчуждении, они упускают из виду, что все мы проходим один и тот же жизненный путь, а значит, когда-нибудь все-таки состаримся (если не умрем раньше). С обоими вариантами бывает довольно страшно свыкнуться.

* * *

Препятствия, встающие перед пожилыми, – такие как дискриминация при поисках работы – составляют то, что де Бовуар называет «практико-инертностью», вторым неизбежным фактором старения{291}. Сартровский термин «практико-инертность» Симона де Бовуар применяла к ситуациям, в которых выбор отвердевает, превращаясь в разновидность фактичности. Практико-инертность – это результат предшествующей человеческой деятельности, формирующей наши возможности пользоваться свободой в настоящем. Практико-инертность – праксис (практическая деятельность), который наполняет нашу жизнь инертностью.

У практико-инертности есть внутренняя и внешняя грани. Внешняя – это юридические, политические, культурные, общественные системы, в которых мы живем, а также окружающая среда. Эти системы необходимы для нашего блага, многим они добавляют свободы, но они могут и дискриминировать, мешая благополучию немалого числа людей.

Один из примеров внешней практико-инертности – глобальное потепление. Парниковый эффект – следствие того, что мы выбрали ископаемое топливо. В результате тают ледники, повышается средняя температура окружающей среды и возникают различные катаклизмы вроде сильных бурь, аномальной жары или лесных пожаров. Глобальное потепление вносит в нашу жизнь инертность, поскольку препятствует передвижениям, нарушает планы и лишает доступа к электроэнергии, пище и воде.

Внутренняя практико-инертность – это совокупность совершенных нами ранее выборов: навыки, знания, взаимоотношения, обязанности, вкусы, интересы и занятия. Эти свойства, или фактичность, определяют положение человека и служат базисом для его проекций во внешний мир. Практико-инертность является экзистенциалистским представлением о том, что личность – это совокупность действий, кульминация прошлого, образ того, кем человек стал и каким его видят окружающие.

Если взять за основу метафору жизни как стихотворения, то бумага и стол под ней – это политические, юридические и прочие системы, в рамках которых мы существуем. Наша деятельность – это написание слов чернилами на бумаге. Когда чернила высыхают, остаются отпечатки, которые образуют постоянно трансформирующийся фундамент жизни. Если нас поражает инертность и мы перестаем записывать слова (то есть конструировать свою сущность), стихотворение закончено.

Особенно сильно практико-инертность давит на пожилых, ведь чем старше человек, тем шире его прошлое и у́же его будущее, тем более косным он кажется остальным и тем ограниченнее его возможности. Все это связывает пожилых по рукам и ногам, замедляя их становление и зачастую останавливая его окончательно. Старость стигматизирована: считается, что пожилые не желают и не способны меняться («старого пса не выучишь новым трюкам»). Практико-инертность – сторона бытия, которая маячит за нашей спиной, неподвижная, как чернильные строки на листе.

Симона де Бовуар полагала, что в том числе поэтому пожилые склонны к консерватизму: когда жить остается всего ничего, уже не так интересно неизведанное и неопределенное{292}. Старые привычки становятся для практико-инертного человека внутренними установками. Рутина успокаивает, дает ощущение надежности. Паттерны поведения придают жизни осмысленность. Привычки позволяют не тревожиться о будущем, поскольку повторение одного и того же изо дня в день обещает, что завтра будет таким же, как вчера. И когда конец жизненного пути приближается, эти повторы создают видимость комфорта.

Кроме того, привычки схожи с рефлексами: они извлекают из памяти нужный алгоритм, не дожидаясь, пока мы погрузимся в напряженные раздумья или зададимся вопросом, как поступить. Рутинные действия обеспечивают ощущение контроля над жизнью, позволяя вырваться из стагнации. Привычки приобретают некую поэтичность, оживляющую прошлое. Вспомним, например, японские чайные церемонии, в которых ритуал становится разновидностью искусства, или медитативную практику разравнивания песка граблями в буддистских садах. Такую же уверенность и ощущение покоя дают и доведенные до автоматизма повседневные действия.

Однако культ этого автоматизма таит в себе опасности. Цепляясь за привычки, человек превращается в брюзгу и склеротика, тиранящего окружающих, которые чувствуют себя обязанными потакать желаниям старшего. Нежелание отступить от ритуала хотя бы на шаг – это риск стать живым трупом, бредущим по инерции по натоптанной тропинке, но уже ничего значимого не совершающим.

Де Бовуар описывала экзистенциальную проблему пожилого человека так: «Чтобы двигаться вперед, он должен постоянно отрываться от прошлого, которое удерживает его все крепче: поступь его тяжела»{293}. Но это не значит, что продвижение вперед невозможно. Джулия Чайлд[33] написала свою первую кулинарную книгу в пятьдесят. У автора «Маленького домика в прерии» Лоры Инглз Уайлдер[34] первая книга вышла в шестьдесят пять. Бабушка Мозес (Анна Мари Робертсон)[35] начала писать картины в семьдесят восемь и знаменитой стала уже в последние десятилетия жизни. Художница Лучита Уртадо[36] провела свою первую персональную выставку и вошла в сотню самых влиятельных людей мира по версии журнала Time в 2019 году – в возрасте девяноста восьми лет. Практико-инертность – не приговор, целиком и полностью определяющий будущее человека. Привычки можно изменить, а глобальное потепление замедлить, но задачи это сложные и требующие больших усилий.

Третий неизбежный фактор старения, который отмечала Симона де Бовуар, – трансформация нашего отношения ко времени. В молодости все кажется новым, восхитительным и неизведанным. Мы заняты настоящим и торопимся в будущее, которое широко простирается перед нами. Но чем старше становимся, тем меньше встречается нового, меньше крупных происшествий, меньше открытий, переворачивающих наши представления и отпечатывающихся в памяти{294}.

Симону де Бовуар можно без особой натяжки обвинить в эйджизме. В тридцать она пообещала себе, что к сорока откажется от секса. Ей казалось, что в таком возрасте уже неприлично флиртовать, привлекать внимание и с кем-то спать. Об одном из таких приступов злостного эйджизма она вспоминала так: «Я терпеть не могла “старых кляч”, как я их называла, и обещала себе, когда моя шкура поизносится, сдать ее на свалку»{295}.

Но на пороге сорокалетия ее планы отправиться на свалку нарушил Клод Ланцман, редактор выпускаемого Сартром и де Бовуар журнала Les temps modernes. Когда мужчина младше нее на семнадцать лет позвонил ей и пригласил в кино, Симона согласилась, а потом, положив трубку, расплакалась. Ее тело говорило «нет». Воображение говорило «да». Воображение победило. И, закрутив роман с Ланцманом, она вскоре обнаружила, что не такая уж она старая кляча, как ей представлялось. «Я с новой силой пылко устремлялась навстречу счастью», – писала она{296}.

И тем не менее из года в год старение пугало Симону де Бовуар больше, чем смерть. В своих мемуарах под названием «Сила обстоятельств», вышедших, когда ей было пятьдесят пять, она говорила, что ее замыслы умирают в зародыше и связи с миром слабеют. Она по-прежнему путешествовала, читала лекции, строила планы, но уже не с такой горячностью и уже не так энергично устремлялась в бесконечное. «Задор, который побуждал меня рваться вперед, иссяк ‹…› Короткий отрезок будущего передо мной – это тупик. Я сознаю собственную конечность»{297}.

Если бы у Симоны де Бовуар была впереди еще сотня лет здоровой полноценной жизни в окружении любимых людей (а ведь вполне может статься, что в не столь далеком будущем средняя продолжительность человеческой жизни будет именно такова), она бы, по ее собственному мнению, с упоением открывала новые горизонты и пускалась в новые предприятия, несмотря на страх старости. Больше всего в старении Симону де Бовуар угнетало то, что тускнеют воспоминания о друзьях – Альбере Камю, Альберто Джакометти, Морисе Мерло-Понти. То, что удавалось восстановить в памяти, было лишь «холодной имитацией», которая, как она прекрасно понимала, никак не отражала полноцветной и полнокровной действительности их отношений{298}. Возможно, именно поэтому, предполагала де Бовуар, пожилые так любят рассказывать о своем прошлом: так они поддерживают легенду о себе и пытаются увековечить себя как личность, которой они когда-то были, в отношениях, в которых когда-то участвовали.

* * *

Я не считаю себя старой, но сейчас, на пятом десятке, малейшее изменение в моем теле меня шокирует. Когда я встретилась с другом, которого не видела со времен колледжа, и он сказал мне: «Ты вообще не изменилась! Совершенно такая же, только вот тут пара морщинок!» – я хотела сказать ему, чтобы не издевался, но вместо этого выпалила: «Ха! И ты тоже!»

Некоторое время назад я поинтересовалась у офтальмолога, что у меня с глазами. «А сколько вам лет? – уточнил он и усмехнулся: – Ну да, зрение обычно падает в числе первых». Я ахнула. Его ответ пронзил меня, словно гвоздь, забитый в крышку гроба. Этим дело не кончилось. Книга под названием «Манифест менопаузы» в подарок от подруги – еще один гвоздь. Похмелье после одного-единственного бокала – тоже гвоздь. Боль во время занятий йогой, если переусердствовала на растяжке, – опять гвоздь. Нельзя сказать, что все это исключительно возрастные изменения, но каждое из них я воспринимаю как удар, наносимый временем.

Симона де Бовуар отмечала, что в некоторых обществах к пожилым, главным образом – мужчинам, относятся с почтением. Там считается, что человек, достигший вершины жизни, ближе к божественному началу, или, по крайней мере, его чтят как обладателя бесценных знаний и опыта. В конфуцианстве старость и мудрость – синонимы. У древнекитайского философа Лао-цзы старость подается как добродетель и мужчины в возрасте за шестьдесят приравниваются едва ли не к святым. Римский политик и историк Марк Порций Катон Старший, доживший до восьмидесяти пяти, считал, что с каждым годом мужчина становится все мудрее и авторитетнее. Аристотель полагал, что возраст несет с собой фронезис, то есть благоразумие, побуждающее соблюдать нравственные принципы{299}.

Однако пожилых, особенно женщин, почитали не всегда. В XXV веке до н. э. древнеегипетский философ и поэт Птаххотеп сокрушался, что старость – это горе и зло{300}. Афродита говорит Гомеру, что боги ненавидят старость. Гораций сравнивает старость с горьким лекарством, прощается со счастьем и готовится встречать лютую зиму. Старость печалила даже Эпикура, который вроде бы достиг атараксии (покоя и уравновешенной безмятежности){301}. В некоторых древних сообществах пожилых людей принято было изгонять; где-то старики совершали самоубийство в ходе особой церемонии, где-то добровольно погребали себя заживо. В Римской империи стариков порой топили. Де Бовуар указывала, что во многих обществах жизнь ловит дряхлеющее тело в капкан неподобающего немилосердного страдания{302}.

Современное общество по-прежнему боится и стыдится старения и немощи. Учитывая дискриминацию, которой подвергаются пожилые при поисках работы, а также то, как их выдавливают на пенсию, высмеивают за забывчивость и нерасторопность, считают неспособными осваивать новое или работать с передовыми технологиями, стоит ли удивляться тому, что старость стараются отсрочить любой ценой. В 2019 году мировой рынок средств омоложения оценивался примерно в 110 миллиардов долларов и демонстрировал стремительный рост{303}. Одни компании модифицируют ДНК в надежде обратить старение вспять, другие обращаются к цифровому пространству в поисках «виртуального бессмертия». Философы – например, Дэвид Чалмерс – утверждают, что когда-нибудь мы сможем загружать сознание в виртуальное облако, освобождаясь от обузы в виде бренного тела.

Люди стали жить дольше, и, возможно, однажды технологии действительно позволят нам преодолеть фактичность старения и смерти. Но сейчас, когда я пишу эту книгу, старость по-прежнему уготована всем нам. Эликсир молодости не найден, и еще рано этого ждать, затаив дыхание. Нас все так же перемалывает мельница жизни, «жернова» человечества, как их называет Симона де Бовуар{304}.

Многие люди пытаются обмануть биологические процессы, принимая меры еще до того, как начнут заметно стареть. На шестом десятке де Бовуар сообщала: «Я хожу к парикмахеру примерно дважды в месяц – на укладку и окраску. Моя седина как раз самой неопрятной стадии – “перец с солью”. Шиньон искусственный, своих волос у меня негусто»{305}. И хотя я не согласна с тем, что стадия «перец с солью» – это неопрятно, многие красят волосы, а также делают маникюр, маски для лица, выщипывают седую растительность. В этом уходе ничего плохого нет. А вот более серьезное вмешательство – такое как инъекции токсинов – вызывает больше опасений. Рынок пластической хирургии, предлагающий и уколы ботулотоксина типа А (ботокса), и инъекционные имплантаты (филлеры), и подтяжку лица и живота, и липосакцию, приносит миллиардные прибыли. Женщины тратят на подобные процедуры в семь раз больше мужчин{306}.

* * *

Феминистки твердят, что женщины должны любить свое тело таким, какое есть, или, по крайней мере, уважать и поддерживать друг друга в возможности выбирать самим. Освобожденная женщина, согласно этому распространенному мнению, не считается со взглядами окружающих и не заботится о сексуальной привлекательности. Ей все равно, большая у нее грудь или маленькая и не слишком ли открыта; она не переживает, что на ее лице слишком яркий макияж или он вообще отсутствует; ее не беспокоит, соответствует ли ее внешний вид представлениям тех, кто сейчас меряет ее оценивающим объективирующим взглядом. Де Бовуар признает, что мы ориентируемся на эти взгляды, причем с возрастом все больше.

«Ты себе что-то делала?» Имеется в виду пластика. «Нет, все свое, родное». Многие не хотят признаваться, что где-то что-то подправили. Кто-то стыдится возраста или думает, что предает тем самым феминистские принципы. Одним стыдно, что они стараются выглядеть моложе своего возраста, хотя это вроде бы заботить не должно. Другие не хотят признаваться себе и окружающим, что время не щадит и их. Не хотят, чтобы их считали старыми и относились к ним отчужденно, и потому любыми средствами маскируют признаки увядания. Эти признаки часто выбивают почву из-под ног, запуская порочный круг вины и отвращения к себе из-за старения. Становится страшно, что вершина пройдена, все хорошее позади и теперь только вниз по наклонной. Каждая морщинка сигналит об утратах, потерях, упущенном времени, и все это не добавляет оптимизма{307}.

Симона де Бовуар тоже пережила это отвращение. В пятьдесят с небольшим зеркало демонстрировало ей, что «над глазами нависло, под глазами – мешки, лицо располнело, а чего стоит этот печальный вид, который придают морщины вокруг губ!»{308}. Ей хотелось разбить все свои зеркала, как графине де Кастильоне, итальянской аристократке XIX века, позировавшей придворным фотографам. Графиня запретила любые зеркала в доме, чтобы не видеть, как увядает ее красота. Глядя на свое отражение, Симона де Бовуар вспоминала – все более и более смутно, – какой была раньше, и сокрушалась об атрофии не только плоти, но и страсти, желания противиться смерти и наслаждаться жизнью.

В 2016 году The New York Times напечатала заметку Деборы Спар (тогдашнего ректора Барнарда, нью-йоркского женского колледжа, в котором я преподаю) с признанием, что она разрывается между желанием оставаться верной принципам феминизма и подавать правильный пример более молодым женщинам, с одной стороны, и прибегнуть к помощи пластической хирургии, чтобы избежать эйджизма, – с другой{309}. Беда в том, справедливо отмечает Спар, что пожилые женщины попали в ловушку дилеммы: мы делаем что-то потому, что это делают все, так что, если все разом прекратят коллективные действия, будет только лучше.

В том, чтобы изменить фактичность своего тела, ничего заведомо плохого нет, это пример экзистенциальной трансценденции к иному будущему. Но косметическую хирургию отравляют эйджизм, сексизм и классовый подход. И когда одни совершенствуют тело, чтобы выглядеть моложе, это отражается и на тех, кто так не поступает, – видимые признаки увядания становятся дискриминацией по возрастному признаку и потерей востребованности.

Я попробовала поколоть ботокс пару раз, но потом прекратила. Я не узнавала собственное лицо, и мне казалось, что я предаю и себя, и других. Да и денег это стоило совершенно неприличных. Чем старше я становлюсь, тем труднее сопротивляться искушению попробовать еще, тем более когда видишь, как ровесницы, наоборот, все молодеют. Но мне делается не по себе, когда я разговариваю с обладательницами неподвижных лиц, как у степфордских жен[37]. Не хватает микромимики и неуловимых нюансов подлинной живой беседы. Странно видеть на лицах пустоту, отсутствие сложности, которое ставит под вопрос существование. Такое чувство, будто у меня отнимают одну из составляющих взаимности{310}.

Ложь насчет косметических процедур создает не меньше проблем, чем их проведение, поскольку навязывает окружающим фальшивые стандарты внешности. Это как инсайдерский трейдинг – сделки с использованием конфиденциальной информации, которая от кого-то скрывается, а немногим избранным позволяет получить эксклюзивное преимущество и потому вредит тем, кто не может позволить себе участие. А лгут многие, как умолчанием, так и на словах.

В прекрасном фильме «Блондинка в законе» (2001) проблема улучшения внешности превращается в фарс: Брук Уиндем – тренер по фитнесу, которую берется защищать в суде главная героиня, будущий адвокат Эль Вудс, – даже под страхом смертной казни за убийство, которого не совершала, не может признаться в том, что сделала липосакцию. Да, тех, кто не скрывает факт «доработки», осуждают и стыдят – как осуждали Дебору Спар{311}.

Заметка Спар в The New York Times вызвала бурную полемику в Барнарде. Некоторые студентки были разочарованы. Если женщина, занимающая такое положение, как Спар, поддается давлению общества, внушающего, что старение нежелательно, – если даже ей не хватает уверенности в себе, чтобы этому противостоять, – значит, надежды никакой? Других ее откровенность, наоборот, обнадежила.

Философ Марта Нуссбаум к терзаниям по этому поводу не склонна. В своей книге «Осмысленное старение» (Aging Thoughtfully) Нуссбаум доказывала: «Глупо накладывать вето на все косметические процедуры, просто заклеймив их как “неестественность”». Отказываясь поддаваться ненависти к себе, которую взращивает в нас общество, считающее увядание некрасивым, Нуссбаум заявляет: «Я буду делать косметические процедуры каждый день». Ботокс, филлеры, IPL-процедуры для лица абсолютно нормальны и приемлемы, говорит Нуссбаум, поскольку они нужны для красоты, а не для омоложения «и недорого стоят»{312}. Кому как. Пара сотен долларов или около того в месяц для очень многих выглядит довольно ощутимо. Отметим также, что избавление от морщин в понятие красоты, по Нуссбаум, тоже входит, а это подозрительно похоже на омоложение.

«Старость» Симоны де Бовуар Марта Нуссбаум отвергает полностью как возмутительную и лживую книгу. Нуссбаум утверждает, что де Бовуар этой работой только закрепляет стигмы, несправедливость и фатализм, поскольку преподносит возраст как нечто, с чем ничего нельзя поделать. А Нуссбаум занимается спортом, ведет активную жизнь и не чувствует, по ее собственным словам, никаких особенных метаморфоз, никакого нежелательного воздействия возраста. Это замечательно, что Нуссбаум может позволить себе отсрочить возрастные изменения, однако в своей отповеди она недооценивает имеющиеся у нее привилегии. И хотя де Бовуар действительно подчеркивала негативные составляющие старения, она усердно боролась с эйджистскими стереотипами и призывала всех к деятельности и вовлеченности в жизнь.

Ее подход вполне совместим и с рассуждениями Спар, и с позицией Нуссбаум, поскольку, как писала де Бовуар, «хотим мы того или нет, в конце концов мы все равно сдаемся на милость стороннего взгляда»{313}. Симона де Бовуар считалась с тем, что каждый существует в своем уникальном контексте, который давит на нас совершенно определенным образом. Я не знаю, как будет выглядеть мое будущее и какие задачи придется решать. Но я думаю, де Бовуар по-прежнему будет нашептывать мне в ухо со своим грассирующим французским акцентом, что свобода не отменяет ответственности, то есть необходимости учитывать, как отразится мой выбор на других людях.

Омолаживающие процедуры могут быть неподлинными, если это прикрытие, очередная маска, размытая тень, отбрасываемая из глубин нашей личной пещеры ради создания иллюзий, которые затем становится все труднее и дороже поддерживать. Обычно эти процедуры только подчеркивают наше увядание, а еще искушают схитрить и срезать с их помощью путь к спасению, отказываясь от подлинной борьбы с эйджизмом.

Вообще-то, рассуждая о старении, хорошо бы уточнить, о чьем старении мы, собственно, говорим. Вопрос о том, маскировать ли увядание, актуален только для располагающих средствами – деньгами или свободным временем. На восприятие старости сильно влияет классовая принадлежность: не все могут выкладывать тысячи долларов ежегодно на омолаживающие процедуры. Старость и бедность, писала де Бовуар, часто являются тавтологией. Для женщин из более консервативных и сексистских обществ, а также для бедных и маргинализованных людей где бы то ни было старение всегда выглядит более мрачным. «Утрата» красоты и молодости превращает стареющих женщин в невидимок; их считают не опытными, а допотопными, не хранительницами пережитого, а пережитком. Но чем большим престижем, властью и имуществом человек обладает, тем надежнее он защищен от превратностей старения и тем более гладким, плавным и удобным будет его путь через преклонные годы.

* * *

Ситуация со старением изменится только тогда, когда все мы признаем, что старение – это нормально и в нем нет ничего некрасивого или стыдного. «Чтобы справиться с “кризисом идентичности”, нужно безоговорочно принять свой новый образ», – писала Симона де Бовуар{314}. С годами я осознала, что это тяжело и мучительно, но совершенно необходимо. Жизнь на склоне лет меняется – и это на самом деле нормально.

Это не значит, что нужно отвергать медицинские достижения, позволяющие увеличить продолжительность жизни и лечить болезни. Менять следует наше отношение к старости как к чему-то ненормальному и делающему человека ущербным. Причем добиваться этого нужно не попытками чем-то себя занять, чтобы отвлечься от неизбежного, хотя находить себе занятия тоже важно. Надо принять фактичность своего увядающего тела, признать, что старение – просто этап нашего пути к самореализации, создающий новые обстоятельства, но не определяющий, как мы должны себя вести.

В книге «Второй пол», которая вышла, когда Симоне де Бовуар было сорок с лишним, она предполагала, что менопауза наносит сокрушительный удар по жизни женщины. Биологическая встряска и без того достаточно сурова, но психологическое состояние может оказаться гораздо более мучительным испытанием. Менопауза знаменует внезапный переход к новой жизни, однако и тогда возможны колебания от упоения новой жизненной фазой до скорби об уходящем времени.

Де Бовуар писала, что менопауза лишает женщин не только способности к деторождению, но и женственности и сексуальной привлекательности. Заявление вроде бы откровенно эйджистское, но де Бовуар просто облекла в слова уже сложившееся отношение к женщинам такого возраста. Мы действительно живем в эйджистском обществе, которое по-прежнему расценивает женщину как сексуальный объект. И пока мы не избавимся от этого несправедливого слияния эйджизма с сексизмом, менопауза будет связывать женщин экзистенциальными путами и оставаться этапом, на котором, по словам Симоны де Бовуар, «тоска хватает за горло, и женщине кажется, что жизнь прошла, хотя до смерти еще далеко»{315}.

У старости можно найти множество преимуществ – если захотеть поискать. Мудрость, опыт, более глубокое понимание себя – это навскидку. Кому-то этот этап приносит облегчение. Когда гормональные бури остаются позади, женщина может порадоваться избавлению от менструаций{316}. (Правда, де Бовуар писала это, вряд ли успев испытать на себе симптомы менопаузы.) Меньшая включенность в общество тоже бывает преимуществом. Возникновение подобной дистанции – повод снять с себя некоторую часть общественных ожиданий и обязательств. А еще можно не особенно заботиться о том, чтобы вызывать симпатию у окружающих{317}.

Древнегреческая поэтесса Сапфо жаловалась, что с годами ее кожа одрябла, волосы побелели, сердце уже не так горячо и ноги не так резвы. Однако, говорила она, зрелость несет с собой дары, которые в молодости не ценятся, – не только мудрость, но и более искушенный взгляд на мир. «Эрот подарил мне красу, которую не разглядишь при блеске дня: терпение и жажду жизни, у юных еще не созревшие»{318}.

Старость открывает возможности и для большей подлинности. Она позволяет человеку укрепить взаимоотношения с самим собой. Пожилые могут больше прислушиваться к своим потребностям и меньше чувствовать себя в долгу перед окружающими. Экзистенциальный ключ к старению – продолжать ставить себе новые цели, плотно взаимодействовать с миром и не прекращать поиски самореализации. Какой смысл существовать на Земле, если бредешь по ней живым трупом? Но изменить ощущения от перехода в категорию пожилых за счет одной только смены собственного отношения не получится. Нужно менять мир, чтобы пожилым было проще с ним серьезно взаимодействовать.

«Дожить до старости – это подарок, – говорила мне мама. – Смотри, сколько людей трагически погибает молодыми. Важно, как ты этот период проходишь, как уживаешься с тем, что не можешь контролировать». Практико-инертность бывает нелегко сдвинуть с места. Эйджистские взгляды становятся постоянными вашими спутниками, а время толкает к могиле всех без исключения. На склоне лет оставаться активным и творческим человеком важно как никогда, но сил на это уходит гораздо больше, чем прежде. Говоря словами Симоны де Бовуар, «есть только один способ сделать так, чтобы старость не выглядела нелепой пародией на нашу прежнюю жизнь: преследовать цели, которые наполняют наше существование смыслом, – приверженность отдельным людям, группам, делам, общественной, политической, умственной или творческой работе»{319}.

Открывать новые пути прогресса, ведущие к более совершенному миру, – это лучший способ вовлечь человека в общество. Причем способ этот предназначен для всех. Для кого-то выход на пенсию – долгожданный отдых и возможность вырваться наконец из той жизни, в которой ты крутился как белка в колесе, но того, кому работа приносит отдачу и радость, уход на покой может подкосить, а общество зачастую пенсионеров не поддерживает. Симона де Бовуар справедливо предполагала, что принудительно отправить пожилого человека на пенсию – все равно что выбросить его на свалку.

Важно, чтобы у старшего поколения имелась возможность заниматься различными делами – работой, хобби, искусством, волонтерством, состоять в различных ассоциациях. Таким образом у людей остается простор для того, чтобы оставаться активными участниками общества и избавиться от одиночества, уныния, тоски. Марта Нуссбаум доказывала, что общество, заинтересованное в справедливом отношении к пожилым, должно отменить возраст обязательного выхода на пенсию, чтобы у тех, кто хочет продолжать работать, была такая возможность. Кроме того, следует совершенствовать инфраструктуру – здравоохранение, системы социальной поддержки для пенсионеров, комфортный общественный транспорт. Последний позволяет людям, которые уже не могут водить машину, не терять мобильности и продолжать заниматься важными для них делами{320}.

На склоне лет трудно находить новые цели в жизни. Чтобы не выпасть из жизненного потока и сохранять яркий и убедительный смысл существования, нужны ощутимые усилия. Де Бовуар старение не радовало, но в основном ей удалось с ним примириться. Она писала книги и публиковалась в том числе и в довольно зрелые годы, хотя к восьмому десятку, принимаясь за новую работу, говорила: «Время мое, кажется, уже на исходе»{321}. Зато она стала большей активисткой, чем когда-либо прежде; адаптировала свои идеи к новой аудитории – вспомним хотя бы экранизацию «Сломленной» – и признала себя феминисткой, которой отказывалась именоваться большую часть жизни.

Симона де Бовуар рекомендует рассуждать так: «Мне уже не так долго осталось. Я должна сказать последнее, что мне нужно сказать, причем поскорее»{322}. Я бы советовала не ждать до старости, чтобы себе об этом напомнить. Мудрость преклонного возраста способна приблизить человека к подлинности больше, чем на любом другом жизненном этапе. В пожилом возрасте он меньше подвержен иллюзиям более ранних лет. И поскольку старость приближает нас к смерти, к концу нашего становления, потенциально она может привести нас в ту точку, где мы окажемся ближе к самореализации. «Ее труднее принять, чем притворство, – писала де Бовуар, – но если ее достигнуть, она может нас только осчастливить. Отметание фетишей и иллюзий – это самый истинный, самый ценный из всех вкладов, вносимых возрастом»{323}. Однако смириться с морщинами – это совсем не то же самое, что смириться с грядущей смертью. Мысль о пустоте, о чернильно-черной бездне, о непредвиденном одновременно манит и ужасает.

Смерть

Чем они могли заниматься другим, если не пить, не смеяться, не заигрывать? Раз уж они остались в живых, значит, следовало жить.

«Мандарины»

Симону де Бовуар воспитывали как примерную католичку, поэтому в юности жизнь и смерть виделись ей в розовом свете. С Господом ей было хорошо. Она ложилась на пол, скрещивала руки на груди и грезила о белоснежных ангелах и лазурных небесах, где у нее тоже будут мерцающие крылья, на которых она станет летать среди цветов и в солнечном сиянии.

В пятнадцать Симона прочла «Русалочку». Андерсеновская героиня отказывается от бессмертной души ради любви и превращается в морскую пену, тихо оседающую на безлюдном берегу. Эта сказка развеяла восторженные иллюзии де Бовуар. От мысли об исчезновении, превращении в ничто у нее шел мороз по коже и выступали слезы ужаса. Осознав, что бог никакой роли не играет, что он для нее мертв и что она сама тоже когда-нибудь умрет, Симона, не сдержав отчаяния, принялась кататься в истерике по ковру. «А как живут другие люди? Как мне теперь жить?» – в смятении спрашивала она себя

Мысль о полной аннигиляции преследовала Симону де Бовуар на протяжении всей жизни. В двадцать и тридцать смерть казалась ей запредельным кошмаром. Позже она желала, чтобы смерть наступила безболезненно. Она надеялась, что узы, удерживающие ее на земле, постепенно истончатся и она сможет проникнуться безразличием к грядущему уходу. Иногда она задумывалась о самоубийстве – покончить со всем, лишь бы прекратить жуткое ожидание. А иногда, наоборот, сетовала, что время летит слишком быстро и короткие часы во весь опор мчат ее к могиле{324}. В документальном фильме, снятом на ее седьмом десятке, де Бовуар размышляла об этой отчаянной противоречивости своего отношения к смерти: «Может быть, потому, что в юности ‹…› мы кажемся себе так и или иначе вечными, мысль об исчезновении противоречит всему, что происходит в нашем сознании, всем нашим переживаниям и убеждениям»{325}.

И хотя Симона де Бовуар так и не примирилась до конца со своей смертностью, она все же наметила несколько вариантов подлинного отношения к смерти. Можно воспринимать смерть как избавление от проблем и мук или отрицать саму ее реальность, но подлинное отношение к нашей смертности означает храбро смотреть смерти в лицо, упорно выбирать жизнь и сохранять оптимизм в борьбе за выбор и стремление к самореализации.

* * *

Симона де Бовуар не соглашалась с тезисом Хайдеггера, что подлинность – это бытие-к-смерти. Бытие-к-смерти есть осознание, что подлинная жизнь возможна только в том случае, если мы открыто признаем неизбежность своей кончины. Да, ограничение в виде смерти структурирует нашу жизнь, формирует и придает ей неотложность, но, с точки зрения де Бовуар, «каждый шаг к смерти – это жизнь»{326}. Мы живем не ради смерти. Мы живем ради жизни. Для Симоны де Бовуар подлинность – это бытие-ради-жизни.

Бытие-ради-жизни не отрицает ни неотвратимость смерти, ни ее предначертанность. Отрицание неотвратимости люди демонстрируют часто: это и одержимость омолаживающими процедурами; и отказ писать завещание или оставлять заблаговременные распоряжения на случай кончины, что создает немало хлопот и головной боли наследникам; и вредные привычки, и безрассудство в попытках доказать, что смерть – это вообще не про них. Но подлинное отношение – то, при котором мы приветствуем смерть как судьбу и утверждаем свое существование, невзирая на нее.

Смерть – не только естественный факт и финишная черта человеческой судьбы, но и неизменное приглашение возлюбить свою смертность – и чужую тоже. Де Бовуар описывала этот конфликт между существованием и смертностью так: «Существование не должно отрицать смерть, которую носит в своей сердцевине; оно должно утверждать себя как абсолют во всей его конечности; человек либо реализуется в течение времени, либо не реализуется вовсе. Он должен относиться к своим деяниям как к конечным и распоряжаться ими абсолютно»{327}.

Де Бовуар приходит к обоснованному, на мой взгляд, выводу, что бессмертие могло бы какое-то время нас позабавить, но быстро прискучило бы. Более того, именно бренность выступает условием наполнения жизни смыслом, поскольку придает нашим действиям вес. Главный герой романа де Бовуар «Все люди смертны» Реймон Фоска выпивает эликсир бессмертия. Фоска жаждет жить вечно, опасаясь, что его гуманистический проект – строительство дружного и мирного общества, в котором всем будет хорошо, – умрет вместе с ним. Одержимый сильнейшим комплексом бога, он уверен, что только ему по силам осуществить этот проект. Но он снова и снова терпит неудачу. В конце концов Фоска осознает, что бессмертие не делает его всемогущим, всеобщий мир – такая же вечная иллюзия, как и он сам.

Существование Фоски, зависшее между жизнью и смертью и проникнутое унынием и инертностью, становится страшным проклятием. «Я живу, и в то же время у меня нет жизни. Я никогда не умру, и у меня нет будущего. Я никто. У меня нет ни своей истории, ни лица», – жалуется Фоска{328}. Он ходячий мертвец. Если смертные погружены в бурный поток жизни, то Фоска утопает в тоске, наматывая бесконечные абстрактные круги. Он ничем не рискует, ему не грозят неудачи, потому что у него всегда будет следующая попытка, следующий друг, следующая любовь. У его действий нет значимых последствий. Над Фоской даже закон не властен, поскольку он может убить кого угодно, а его самого убить нельзя.

Он пытается забыть о своем бессмертии, но все, с кем он знаком и к кому начинает испытывать какие-то чувства, умирают. Он вечно одинок. Порой он надеется, что любовь возродит его, подарив то, что можно будет защищать и ради чего страдать. Но когда череда возлюбленных теряется в бесконечности, все ухаживания, фиаско, истории становятся одинаковыми. Он знал слишком много женщин, вдыхал аромат слишком многих роз и встретил слишком много вёсен.

Услышав историю Фоски, Регина какое-то время надеется, что его бессмертный взгляд обессмертит и ее, запечатлев навеки. Но она быстро понимает, что в контексте вечности останется одной из миллиардов. Как травинка на лугу, неотличимая от таких же травинок, растущих рядом, Регина оказывается сведена к абстракции, неотличимой от всех остальных возлюбленных Фоски.

Роман заканчивается истошным воплем Регины, осознавшей, что бренность – это проклятие, из-за которого ее существование оказывается быстротечным и ненадежным. Она не написала книг, не родила детей, которые хранили бы о ней память. Фоска забудет ее. «Никто не вспомнит тот неповторимый вкус жизни на ее губах, тот огонь в ее сердце, красоту алого пламени и его фантасмагорические тайны»{329}. Только смерть положит конец ее мукам.

* * *

Несмотря на трагический финал, роман «Все люди смертны» призывает осознать, что именно рискованность наших поступков придает жизни остроту и желанность. Поступки несут в себе вероятность смерти и потому обеспечивают жизни бесконечную ценность. Ограниченность времени вызывает душевные муки, но вместе с тем создает ощущение неотложности – жгучее желание участвовать в жизни.

Бессмертие – что-то вроде страховки: можешь совершить какую угодно ошибку, у тебя всегда будет следующая попытка. Наличие страховочной сетки лишает любое действие риска, однако заодно отнимает у нас и потенциальное вознаграждение за выбор – необратимый, бесценный, неприкосновенный. Поэтому лучше возлюбить свою бренность.

Некоторым людям утешение дает религия: если верить в счастливую жизнь в мире ином, смерти можно не бояться. Мать Симоны де Бовуар Франсуазу перспектива смерти повергала в ужас, и она отчаянно ей сопротивлялась. Для истовой католички это было неестественно, и окружающие недоумевали. Она не боялась самого момента смерти или того, что последует за ней, ее страшило, что этой жизни больше не будет.

Представления о бессмертии существуют разные – от выхода через Жемчужные врата до описанного Диотимой в платоновском «Пире» увековечения в детях или творческого бессмертия, которое обеспечивают произведения искусства или книги, переживающие своего автора, как в случае Симоны де Бовуар. Но какими бы представлениями о бессмертии мы ни руководствовались, «когда дорожишь жизнью, бессмертие не примиряет со смертью», – предостерегает де Бовуар{330}. Это все равно что не хотеть, чтобы заканчивались полюбившаяся книга или фильм, даже если знаешь, что есть продолжение и оно тоже прекрасно. С экзистенциалистской точки зрения неважно, атеист вы или верующий; смерть делает каждый момент жизни бесценным, потому что, насколько нам известно, у конкретного временного отрезка и конкретной сложившейся ситуации есть только одна итерация. И что произойдет потом, наверняка не скажет никто, это чистая лотерея.

Но если телесного бессмертия желать не стоит, чем плохо верить в бессмертие души? Что было бы, если бы де Бовуар не разочаровалась в религии? Другой философ, знакомая де Бовуар, активистка и мистик Симона Вейль, доказывала, что вера в бессмертие души – это отвлекающий маневр.

Де Бовуар и Вейль встретились в колледже. Узнав, что Вейль рыдает над новостями о массовом голоде в Китае, де Бовуар «позавидовала сердцу, которое может биться вот так, на целый мир». Но когда восхищенная де Бовуар нашла повод заговорить с Вейль, та заявила, что сейчас отчаянно необходима революция, ведь только она положит конец голоду. Де Бовуар возразила, что людям всегда и везде нужен прежде всего смысл жизни. «Сразу видно, что вы никогда не голодали», – отрезала Вейль, выставляя де Бовуар заносчивой мещанкой{331}. Больше они не разговаривали. Вейль умерла от остановки сердца в 1943 году в возрасте тридцати четырех лет, возможно, во время голодовки солидарности с жертвами войны.

Между тем, хотя Вейль смотрела на все с религиозной точки зрения, она приходит к тому же выводу о смерти, что и де Бовуар: концепции бессмертия и загробной жизни вредны, поскольку лишают смерть ее ценнейшего предназначения. Неважно, бессмертна ли душа на самом деле. В практических целях, писала Вейль, «нужно безраздельно принимать смерть как уничтожение»{332}. Иначе, если только мы не стоим у стенки под прицелом расстрельного взвода, слишком просто впасть в самодовольство.

Но изводить себя мыслями о том, сколько еще осталось, не стоит – лучше просто продолжать жить. Вспомним, например, Сократа, который, сидя в тюрьме в ожидании смертного приговора, учился играть на лире. Вейль предлагала всем нам представить себя Сократом, которому грозит скорая гибель, и брать пример с него – не обязательно осваивать лиру, но жить и учиться до последнего вздоха{333}.

Сократу безразлично, что у него уже не будет возможности продемонстрировать свою виртуозную игру друзьям или сыграть на концерте. Он не видит причины отказываться от жизни только потому, что надвигается смерть. Мы все должны четко и ясно признать свою смертность и извлечь максимум из своего пребывания на земле. Смерть напоминает о том, что не нужно принимать жизнь как данность и что нужно любить имеющуюся у нас вселенную здесь и сейчас.

* * *

В 1946 году Симона де Бовуар, пошатываясь, возвращалась домой на рассвете после ночной попойки с Камю и Сартром. Сартр посмеивался – его забавляло, что днем ему предстоит читать лекцию об ответственности писателя. Де Бовуар оплакивала человеческую судьбу. Перегнувшись через перила моста над Сеной, она воскликнула со слезами: «“Не понимаю, почему мы не бросаемся в воду!” – “Ну что ж! Давай бросимся!”» – сказал Сартр и, последовав моему примеру, пролил несколько слез»{334}. Они никуда не бросились. Добрались до дома и успели до лекции подремать пару часов. Однако роковой прыжок имел все шансы состояться.

Вопрос, который задала де Бовуар, наклонившись над Сеной, можно считать основополагающим: если в жизни нет изначально присущего ей смысла, зачем себя ею утруждать? Если приходится смиряться со своей смертностью, почему бы не покончить с ней разом, и чем скорее, тем лучше?

Велик соблазн впасть в нигилизм: если всем суждено пойти на корм червям, ничто не имеет значения. Все наши потуги заведомо тщетны, следовательно, и беспокоиться о чем-то бессмысленно. И хотя это представление отражает неоднозначность человеческой судьбы, оно охватывает далеко не всю картину.

Никто не просит, чтобы его рожали. И иногда действительно кажется, будто каждый вздох приближает нас к смерти. Это правда. Нигилисты – считающие, что смысл жизни сводится к nihil, ничто, нулю, – правы в том, что мы существуем на этом свете без всякой абсолютной причины. Тем не менее, предполагала де Бовуар, «нигилист знает, что он жив»{335}. Мы трансцендируем к собственным целям, тем самым утверждая свое существование и создавая причину здесь оставаться.

Героиня романа Симоны де Бовуар «Мандарины», блестящий психоаналитик Анна, говорит своему мужу Роберу: «Нет ничего настолько важного, как может показаться; все меняется, все заканчивается, а главное, в конечном итоге все умирают». Анна высказывает ту самую беспечную нигилистическую точку зрения: все мы умрем, а значит, ничто по-настоящему не важно.

Робер критикует Анну за то, что она пользуется отсутствием смысла жизни как удобным предлогом сбежать от своих проблем. Он обвиняет ее в том, что она, по сути, умерла прежде смерти. Его контраргумент: «Раз ты живешь, значит, ты выбрала веру в жизнь ‹…› Ты что-то любишь, что-то ненавидишь, из-за чего-то негодуешь, чем-то восхищаешься: из этого следует, что ты признаешь жизненные ценности»{336}.

Тем не менее Анна оказывается в замкнутом круге сизифова труда: она катит на гору свой камень и приходит в отчаяние из-за своего знания. В отличие от Сизифа, она не может представить, каково это – быть счастливой. Она мучительно бредет сквозь пустоту своей жизни. «Смерть уничтожает все, – говорит она. – Сколько в нем беспристрастия и милосердия, в отблеске смерти!» Когда-то жизнь и мир вокруг казались ей восхитительными и бескрайними, но теперь она чахнет в тоске. «Земля оледенела, небытие вновь завладевает ею», – думает Анна{337}.

Анну больше ничего не связывает с земной жизнью и другими людьми. Ее бурный роман рушится. Дочь выросла и в ней уже не нуждается. Работа наскучила. Если прежде Анна ощущала необычайную душевную связь с мужем, теперь ей кажется, что он будет так же счастлив с любой другой женщиной. Отрезанная от окружающих, стареющая Анна сокрушается: «Каждый в одиночку заключен в собственном теле со своими артериями, которые затвердевают под усыхающей кожей, со своими печенью и почками, которые изнашиваются, и своей кровью, которая бледнеет, со своей смертью, которая незаметно созревает в нем, отъединяя его от всех остальных»{338}. Уход из жизни представляется избавлением от тоски.

* * *

Тому, кого все угнетает, видится безнадежным и однообразным, смерть может показаться гораздо предпочтительней бессмысленного болота жизни. Многие и вправду активно выбирают смерть: в Соединенных Штатах самоубийства занимают десятое место в списке самых распространенных причин смерти. В 2017 году было совершено почти 1,4 миллиона попыток ухода из жизни, из них около 50 000 успешных, если, конечно, это слово здесь уместно. Цифры растут. За последние двадцать лет доля самоубийств в Соединенных Штатах увеличилась на 33 %, а в мире за последние полвека – на 60 %. Самоубийства уносят больше жизней, чем убийства{339}.

В самом начале работы над книгой я узнала, что один из моих близких друзей покончил с собой, проиграв в долгой борьбе с посттравматическим стрессовым расстройством, заработанным в бытность миротворцем в конфликтных зонах на Ближнем Востоке. Он обращался к врачам, хотя выбор у него был ограничен: услуги психиатров не покрывала страховка, а на оплату из своего кармана у него не хватало денег. Кроме того, как ему сообщили, пациент со склонностью к самоубийству – это слишком высокий судебный риск.

Мой друг обивал пороги кабинетов психотерапевтов и психиатров, перепробовал все доступные ему способы лечения – йогу и медитацию (и сам стал инструктором), психостимуляторы, седативные препараты, трансчерепную магнитную стимуляцию, электрошоковую терапию, лечение в стационарах, множество веществ. «Я практически лабораторная крыса», – говорил он.

Я пыталась помочь – разговаривала с ним, вытаскивала на танцы и в кафе, посылала черновики, уговаривала написать что-то самому или снять фильм, звонила по его просьбе психиатрам и убеждала его принять. Они отказывали, а мне советовали, если я действительно считаю, что он собирается свести счеты с жизнью, звонить спасателям. Друг говорил, что в ближайшее время ничего такого не сделает, и умолял не сдавать его в психиатрическую клинику, потому что там его ждет ад, где ни на секунду нельзя уединиться и нет ничего человеческого. Хуже этого ничего не может быть, уверял он, там его страдания и жажда уйти из жизни только усилятся.

«Я бомба замедленного действия», «мне нечего терять», «я рецепт катастрофы» – это тоже его слова. Он стоял на краю пропасти и рассказывал всем, кто готов был слушать, что собирается прыгнуть, но никто не знал, как оттащить его от края. Последней его надеждой был отвар, изготавляемый шаманами – он просил жену подарить ему на Рождество участие в церемонии. Но он до нее не дотянул. За два дня до Рождества жизнь окончательно сломила моего изнуренного сорокадвухлетнего друга.

Как-то раз он предположил, что экзистенциалисты, наверное, презирали бы его, раз он так мучается, но все никак не покончит с собой. Я ответила, что нет, потому что зачастую для того, чтобы остаться, нужно больше сил и мужества, чем для ухода. Но поскольку мы свободны, то вольны сделать выбор. Причиной необратимого выбора может быть радикальное неприятие абсурдности человеческого существования.

Сейчас мы лучше разбираемся в психических заболеваниях, чем во времена Симоны де Бовуар. Если в нашу фактичность входят такие обстоятельства, как депрессия и посттравматическое стрессовое расстройство, то в случае смерти от рака отчаяние и желание уйти в небытие могут завладеть нами без нашего выбора. Но де Бовуар смерть интересовала именно с точки зрения выбора, и в контексте рассуждений о свободе она самоубийство осуждала.

* * *

Де Бовуар считала, что самоубийство не может быть подлинным выбором, если являет собой реакцию на нигилизм. Она предостерегает против самоубийства, поскольку оно крадет нашу свободу. Выбирая смерть, вы, возможно, несправедливо обходитесь со своим будущим «я», для которого, может быть, все наладится и оно еще будет благодарить вас за то, что вы преодолели трудные времена и теперь вам живется лучше{340}. В «Этике двусмысленности» де Бовуар описывает девушку, которая, страдая от несчастной любви, принимает смертельную дозу таблеток. Но ее находят друзья, вызывают врачей и спасают ей жизнь. Если после этого она станет счастливее, значит, по мнению де Бовуар, они поступили правильно, поскольку девушка просто приняла поспешное решение.

Но если она попытается покончить с собой снова, то друзья и врачи, мешающие ей проявить свободу выбора, становятся, согласно концепции де Бовуар, тиранами, поскольку только продлевают ее мучения. Так что, как ни горько признавать, определяющий экзистенциалистский момент заключается в том, что другие люди не могут отвечать за выбор, сделанный девушкой: это ее, и только ее решение.

Если этот пример вас коробит, давайте возьмем другой: Симоне де Бовуар написала пожилая больная и парализованная женщина, измученная тем, что врачи упорно ее «вытаскивают», не давая умереть. Почему свободная любовь дозволена, а свободная смерть – нет, недоумевала женщина. «И действительно, почему? С какой стати?» – вторила ей де Бовуар{341}.

Вывод Симоны де Бовуар в обоих случаях, касающийся и девушки, и пожилой женщины: у человека есть выбор. В попытке прекратить невыносимые страдания он может прийти к совершению необратимого поступка. Моему другу, ушедшему из жизни, справиться не удалось. Все последнее время он находился в состоянии, подобном трансу, под действием сильнодействующего препарата. Он держался, сколько мог, ради жены, но в какой-то момент почувствовал, что перепробовал и исчерпал все. «В голове как будто пожар, – говорил он. – Качество жизни как у инвалида. Так жить нельзя».

Философия де Бовуар научила меня, что я должна быть рядом как преданная подруга, но продлевать его муки против его воли – это не моя ответственность и не мое право. Быть подлинным другом – значит осознавать, что он делает подлинный выбор и что его планы – это не прихоть, а результат многолетних размышлений.

Мой друг не раз говорил мне, что хочет умереть этично, то есть так, чтобы это не стало ни для кого неожиданностью. Устроить прощальную вечеринку, чтобы мы все поняли. Он ее не устроил, и от этого мне досадно и больно. В день своего ухода он строчил мне радостные сообщения о том, что собирается дарить жене на Рождество носки с напечатанным на них своим фотопортретом, и мы обменивались хохочущими смайликами. Но я не могу сказать, что его уход стал для меня полной неожиданностью.

Даже терзаясь мыслями о том, как еще могла бы помочь, пока он был жив, я все-таки не уставала напоминать себе, что отправить его в клинику – не в моих полномочиях. Может быть, мое отношение к его выбору когда-нибудь изменится, но сейчас мне все еще сложно поверить в произошедшее и признать его выбор.

* * *

Героиня «Мандаринов» Анна, уже готовясь воспользоваться коричневым пузырьком с синильной кислотой, украденным у ее подруги Поль, слышит голос своей дочери за стеной. И, опомнившись, задумывается о том, как отразится ее смерть на остальных людях.

Смерть, как и старение, «неосуществима», то есть мы видим, как умирают другие, но не можем увидеть мертвым себя. Попытки представить собственную смерть – труп, похороны, отсутствие в дальнейшей жизни – это лишь вялая игра воображения. Нам не дано знать – до самого последнего момента, пока не станет слишком поздно, – как это будет, как и в какое время произойдет. И из-за этого абсолютного неведения о том, что несет с собой смерть в том или ином субъективном смысле, нам чрезвычайно трудно с ней примириться. Мы можем только вообразить, как воспримут нашу смерть другие.

Анна выбирает не умирать. Она беспокоится о том, как повлияет ее уход на тех, кого любит и чье счастье ей дороже всего. Ее осознание, что нужно подумать и о других, не значит, что их чувства должны быть превыше чувств человека, размышляющего о самоубийстве. И все-таки этот выход на край бездны показывает, что смерть – не сугубо личное событие.

Подлинный выбор признает наши взаимосвязи с другими. Мы существуем внутри сети отношений, где к нам постоянно обращаются и куда-то нас зовут. Даже самоубийство, которое, казалось бы, касается только самого человека, задевает окружающих настолько остро, что их нельзя не принимать во внимание. Анна осознает, что ее смерть не принадлежит ей, потому что умрет она, а переживать ее смерть придется им. «Приговоренная к смерти, но и приговоренная к жизни – на какой срок?» – спрашивает она себя{342}. И хотя она выбирает жизнь, смерть как вариант выбора тоже не отменяется и остается с ней навсегда.

Несмотря на те редкие случаи, когда самоубийство может являть собой подлинный выбор, для большинства из нас гораздо более трудная проблема – как жить, если и жизнь, и смерть неизбежны. Еще одна героиня «Мандаринов», Поль, советуется с Робером, стоит ли ей принять синильную кислоту. И когда Робер отвечает: «Никакой синильной кислоты!» – она спрашивает: «Но как тогда мне жить?»

Вопрос Поль мучил и Симону де Бовуар. Однозначного ответа на вопрос, как стремиться к бытию-ради-жизни, не существует. Каждый из нас должен сам решать, ради чего жить – ради собственного будущего «я», ради любимых, ради выбранных им самим целей и так далее.

В «Мандаринах» ключевым доводом против самоубийства оказывается оправдывающая существование Анны привязанность к дочери и внучке. Этого недостаточно, чтобы сделать ее счастливой, но вполне хватает, чтобы вернуть ее к жизни. «Раз мое сердце продолжает биться, надо, непременно надо, чтобы оно билось ради чего-то, ради кого-то», – решает она.

Симона де Бовуар говорила впоследствии, что возвращение Анны к той же самой пресной обыденной жизни должно было восприниматься как фиаско. Анна возвращается к рутине, которая не дает ей самореализации; она не уверена, что эта череда «бесчисленных завтра, завтра, завтра» того стоит. Выбор Анны не преподносится как безоговорочно подходящий всем. Де Бовуар писала: «Я показала людей [таких как Анна], одержимых надеждой и сомнениями, вслепую ищущих свой путь, и задаюсь вопросом: что же я все-таки доказала этим?»{343}

Доказала она то, что жизнь не только способность дышать. Жить – значит активно осознавать ценность продолжаемого существования. Другие люди не всегда наполняют нашу жизнь радостью, но они на это способны и могут придать ей смысл. Не стоит недооценивать нашу склонность любить, заводить друзей, получать удовольствие от вещей, замыслов и событий и соизмерять свою жизнь с этими привязанностями. Это прямая противоположность некоторым буддистским воззрениям, согласно которым именно привязанности – главная причина наших страданий. Для Симоны де Бовуар привязанности, наоборот, составляют смысл и источник ценностей. Ради привязанностей стоит потрудиться, даже если они несут нам страдания.

* * *

Каким образом человеку, переживающему смерть другого, справиться со своими муками в подлинном ключе? Как пишет Симона де Бовуар в эссе «Мой писательский опыт», когда мы испытываем сильную боль – например, от потери близкого и любимого, страдание обрушивается на нас сразу с двух сторон: по причине сокрушающего несчастья как такового и по причине горя, в результате чего человек ощущает себя в этих страданиях невыносимо одиноким. Поэтому, когда мы пишем, говорим, читаем о смерти – опыте, который объединяет всех, – у нас появляется возможность сплотиться, почувствовать себя теснее связанными с другими и не такими покинутыми. Де Бовуар обнаружила, что делиться печалями и признаваться в душевной боли иногда помогает.

Сама де Бовуар пыталась справиться с переживаниями по поводу смерти матери от рака, изливая свои размышления на бумаге. (Она часто писала о кончине своих любимых, в том числе Сартра – в «Прощании», Зазы – в «Неразлучных» и некоторых других книгах.) Де Бовуар обвиняли в непочтительности за то, что она делала записи у смертного одра матери, и порицали за то, что воспользовалась ситуацией ради личной выгоды. Но для Симоны де Бовуар писательство было чем-то вроде благословения{344}. Писательство утешало и лечило, поскольку слова позволяли сохранить проникнутые любовью воспоминания о друзьях и близких. Протоколирование событий помогало отрефлексировать собственную смертность, разобраться с мыслями о самоубийстве и справиться с горем. Помощь читателям в переживании их собственных потерь была лишь побочным эффектом:

Если вы умеете писать, писательство само по себе преодолевает это разобщение. Зачастую писатели изображают болезненные переживания не потому, что создают литературу из всего, что попадается под руку, не гнушаясь кощунством, как иногда говорится, а потому, что так они преодолевают свое горе, свою боль, свою печаль. То же самое происходит и с читателем, поскольку он уже не замыкается в своем горе или муках и ему становится легче их вынести{345}.

Этот тип коммуникации особенно важен, когда мы имеем дело с самоубийством, поскольку оно словно рассеяно в обществе: нередко оказывается, что в круге знакомых у покончившего с собой были и другие самоубийцы{346}. Кто-то подумает: я не отвечаю за то, как остальные будут справляться с моей смертью, они вольны относиться к смерти как пожелают. Но это верно лишь отчасти: Симона де Бовуар напоминает, что мы отвечаем и друг за друга, поскольку живем в обществе.

Выбрать жизнь – поступок ценный уже тем, что так мы отвращаем других от суицида. Поговорив о смерти и боли, можно спасти чьи-то жизни – как нашу собственную, так и чужие. И хотя в страдании человек чувствует себя оторванным от остальных и не таким, как все, делиться своими переживаниями – значит давать друг другу понять, насколько мы важны и насколько важно решиться жить.

* * *

Мир ежедневно требует от нас согласия принять очередное завтра, но сдаваться на милость повседневности – не слишком хорошая идея. Де Бовуар показывает, что смерть подстерегает нас на каждом сделанном (или несделанном) шаге в будущее, такое неоднозначное и сложное. Свое решение продолжать жить мы регулярно подтверждаем заново, каждый раз, когда совершаем усилие, иногда невыносимо мучительное, чтобы написать новую строчку поэмы нашего существования.

Жизнь всегда балансирует между бытием и ничто, вероятностью смерти и поводом прожить еще один день, утверждением нашей свободы и принятием хаоса нигилизма и апатии. Жизнь уязвима и хрупка. Неизбежность смерти нависает над нами вечной тенью. Поиск способов жить с неопределенным будущим – осуществлять его, ставить под сомнение, упорно стремиться к самореализации – ценен сам по себе. Это и есть смысл подлинной жизни, свободно движущейся к подлинной смерти.

Когда Сартр скончался от отека легких в возрасте семидесяти четырех лет, Симона де Бовуар сказала: «Его смерть нас разлучает. Моя смерть нас не воссоединит. Таково положение дел. Замечательно уже одно то, что мы сумели так долго прожить в гармонии»{347}. Теперь они похоронены рядом на кладбище Монпарнас в Париже. Пусть мы умираем поодиночке, но жить мы должны вместе – жить, а не просто существовать – так, будто мы намерены продолжать в том же духе и после ухода в небытие.

«В конце концов, выжить означает непрестанно вновь начинать жить», – писала Симона де Бовуар в «Мандаринах»{348}. Пока еще бьются наши сердца, каждый из нас должен сам отвечать на вопросы «как?», «зачем?», «ради кого?», «с кем?». Симона де Бовуар призывает нас непрестанно начинать жить снова и отважно встречать все наши завтра. Этот подход перерастает и ее жизнь, и ее философию.

В следующем разделе мы рассмотрим еще несколько идей Симоны де Бовуар, касающихся того, как найти себе проект для самореализации и как понять, какой проект будет достойным. Когда мы пытаемся оценить свою жизнь, ориентируясь на бытие-для-себя в ущерб бытию-для-других, отрекаемся от себя в погоне за бытием-для-других или стремимся к счастью как к самоцели, мы занимаемся самосаботажем. Стремление к подлинности требует внимательного анализа этих отвлекающих факторов и противостояния им. Однако противостоять им в одиночку недостаточно. Этика Симоны де Бовуар предлагает отважиться на бунт и прокладывать тропу не только для себя, но и для других, чтобы каждый мог отправиться в путь, ведущий к подлинной самореализации.

Часть III

К обретению себя

Самосаботаж

Я больше не задавалась вопросом, что делать. Делать все, что я давно хотела: избавляться от заблуждений, находить правду, высказывать ее, объяснять мир и, быть может, даже помогать его преобразовывать. ‹…› все оставалось возможным.

«Воспоминания благовоспитанной девицы»

Забывать о себе, подчиняясь автоматизму архетипов, – значит уходить от подлинности, а мы делаем это сплошь и рядом. Согласно Симоне де Бовуар, одни занимаются самосаботажем, творя кумира из любимого или бездумно растворяясь в традиционных ролях жены или мужа. Другие предают свою свободу, преклоняясь перед собственным идеализированным образом (нарциссизм) или духовными силами – религией, астрологией и прочими псевдонауками (мистицизм).

Нарциссизм и мистицизм не всегда представляют проблему сами по себе. Но они могут создавать почву для неподлинности в силу чрезмерной сосредоточенности на бытии-для-себя в ущерб бытию-для-других или, наоборот, бытию-для-других в ущерб бытию-для-себя. Как добиться подлинности, если любое действие создает конфликт между этими двумя режимами – бытием для себя и для других? Де Бовуар советует: «Современная женщина не способна на великие свершения главным образом по одной причине: ей не удается забыть о себе. Но для того чтобы забыть о себе, человеку необходима твердая уверенность в том, что он себя обрел»{349}. Если забудем о себе преждевременно, мы себя потеряем.

За измену себе ради кумира можно сильно поплатиться. Поиск спасения у высших сил (бога, верховного правителя, духовного гуру) означает уход от подлинности, утверждает де Бовуар, поскольку это разновидность самосаботажа. Добровольное подчинение во имя веры предполагает безропотное и безусловное доверие к чьей-либо безоговорочной власти.

Такое подчинение побуждает человека не задаваться важными вопросами о мире (или ловко подводит к тому, чтобы не принимать их в расчет), и это несет в себе опасность. Одной из наиболее пагубных форм самосаботажа является преклонение перед духовными целителями. Многих духовных лидеров точнее было бы назвать руководителями сект, поскольку с целительством у них не все четко и ясно, и во многих случаях вместо него мы наблюдаем издевательства и манипуляции подчиненными ради собственной выгоды.

Это не значит, что любой вид мистицизма непременно представляет собой самосаботаж. Симона де Бовуар приводит в пример подлинного мистика – Терезу Авильскую. Тереза была католической монахиней XVI века. Спустя сорок лет после смерти ее канонизировали, и сейчас она входит в число святых покровителей Испании. Кроме того, она была первой из четырех женщин, удостоившихся звания Учитель Церкви: это звание (на 2020 год) носят тридцать шесть святых, чей богословский вклад католическая церковь оценивает как наиболее весомый и верный.

Святая Тереза развивала свое философское учение в процессе мистических медитаций, но из скромности утверждала, что всего лишь передает слово Господа, который мог с таким же успехом выбрать вместо нее кого-нибудь другого. Будучи мистиком, она философствовала осторожно и смиренно, называя себя грешной, испорченной, порочной, несовершенной и низкой, чтобы мужчины у власти не заподозрили в ней конкурентку.

Однако мысли святой Терезы были настолько глубоки и смелы, что ее рассуждениями о самопознании вдохновлялся Рене Декарт, скорее всего знакомый с ее трудами. Взяв за основу похожую риторику, он выкристаллизовал из нее свою знаменитую максиму «Я мыслю, следовательно, существую» – и не удосужился сослаться на методологию Терезы{350}.

Терезе Авильской часто нездоровилось. Она падала в обмороки, ее одолевала лихорадка, два года она пролежала парализованной, страдала, судя по всему, от эпилепсии и ревматоидного артрита, ее несколько раз едва не похоронили, сочтя мертвой. Несмотря на эти трудности, она сумела сделать себя хозяйкой собственной жизни. Занятию, которое выбрала для самореализации, она предавалась со всей страстью, но – по крайней мере, по мнению Симоны де Бовуар – не позволяла страстям себя подчинить. Де Бовуар считала святую Терезу своего рода экзистенциальной героиней и призывала «восхищаться силе ее веры, проникающей в самую глубину ее плоти»{351}.

Вера и вправду проникла в самые сокровенные глубины ее естества – да, вы всё верно поняли. Неслучайно знаменитая барочная статуя авторства итальянского скульптора Бернини называется «Экстаз святой Терезы». Статуя, находящаяся в одной из римских капелл, изображает Терезу, полулежащую в истоме на облаке у ног ангела, который направляет в ее грудь золотую стрелу. В рассеянном дневном свете, проникающем сквозь специальный люк в потолке, золотятся лучи, символизирующие божественное сияние, белеет запрокинутое в экстазе лицо святой и вырисовываются жадно хватающие воздух губы. Скульптор вдохновлялся сочинением самой Терезы Авильской, в которой она описывает свою встречу с божественным так:

Я увидела в его руке длинное золотое копье с железным наконечником, который пылал, будто охваченный огнем. Этим пылающим копьем ангел пронзал мое сердце снова и снова, пока не проник в самое мое лоно. А извлекая, унес с собой самое сокровенное, что у меня было. И оставил меня объятой любовью Господа, словно пламенем. Боль была такой жгучей, что я не сдержала стона, но сладость этой муки так упоительна, что я не в силах пожелать, чтобы она прекратилась{352}.

Не все видят в этих строках – как и в скульптуре Бернини – эротический подтекст, но его трудно там не заподозрить. Тереза и сама не могла определить точно: «Я не уверена, что понимаю, когда любовь духовна, а когда к ней примешивается чувственность, и как об этом заговорить»{353}.

Экзистенциальной героиней Симона де Бовуар считает святую Терезу потому, что оргиастические жесты были проявлением ее свободы. Скрывая личные плотские чувства в тени, она анализирует свои отношения с богом и наделяет смыслом, выходящим за рамки ее личной реальности и объединяющим их с общечеловеческим опытом жизни и смерти. Переживания святой Терезы не сводились к ее собственному наслаждению: она воплощала духовный экстаз, который дарили отношения с божественным.

Святая Тереза стала монахиней против воли отца, хотя поступить наперекор ему стоило ей немалых душевных мук. Она думала, что монашеское служение поможет ей обрести себя, но хотела реализации не только для себя одной. Бунтовала против протестантской Реформации и испанской инквизиции. Писала философские сочинения, реформировала орден кармелиток, основала собственный орден и учреждала монастыри, которые претворяли ее философские принципы в жизнь. Ее называли упрямой и непокорной – за нарушение указа, запрещающего женщинам преподавать, – и неоднократно обвиняли в ереси.

Святая Тереза безусловно достигла невероятных успехов, однако подлинный мистицизм, который она, по мнению Симоны де Бовуар, демонстрирует, отделяет от сектантского фанатизма довольно тонкая грань. Жестокое обращение, манипуляции, эмоциональный шантаж нарушают условия, необходимые для подлинности. Но есть еще один важный фактор. Святая Тереза побуждала читателя думать самостоятельно. Она придерживалась мнения, что зло таится в неосмысленности, в бездумных импульсивных поступках, в скудоумии, поэтому призывала молиться в наиболее подлинном для молящегося ключе. В одном совершенно экзистенциалистском сочинении она советует никогда не забывать о собственном ничтожестве, быть начеку, чтобы не поддаться на дьявольские козни самообмана, а также всегда оставаться скромными и открытыми для обучения, интроспекции и самопознания{354}.

Самое восхитительное в святой Терезе и подобных ей женщинах то, что завоеванное ими уважение социума они использовали для великих дел, в частности основания новых сообществ, куда люди могли бы обращаться за поддержкой и советом. Недомогания и немощь стали для Терезы Авильской поводом для трансформации себя и структуры своего мира. С точки зрения Симоны де Бовуар, духовность святой Терезы не была оправданием нарциссизма. Тереза Авильская освободилась от женской судьбы и, трансцендировав свою гендерную участь, приняла участь общечеловеческую, которая в ее время касалась исключительно мужчин, чтобы в результате значимым образом изменить мир к лучшему.

Святая Тереза реализовывала свою свободу через конкретное участие в делах современного ей мира. Она не прославляла загробную жизнь и не пускалась в умозрительные абстрактные рассуждения о ней, вместо того чтобы проживать жизнь земную. Тереза Авильская учит нас, как важен этот мир, и убеждает, что независимо от нашей религиозности все мы отвечаем за то, чтобы принимать в нем деятельное участие. Мы должны намечать себе конкретные цели и задачи и работать над тем, чтобы всем на этом свете жилось лучше.

Еще одна экзистенциальная героиня, которую приводит в пример Симона де Бовуар, – доминиканский мистик и Учитель Церкви Екатерина Сиенская, жившая в XIV веке. Екатерина была храброй подвижницей, миссионеркой и миротворцем, проповедовала помощь ближнему, была советницей у пап и монарших особ. Ей удавалось совмещать духовую жизнь с общественной.

Хотя Екатерина Сиенская не была экзистенциалисткой, некоторые ее сочинения содержат зерно экзистенциальной подлинности – например, приверженность борьбе за истину в противовес пассивности. Екатерина писала: «Мы должны провозглашать истину открыто и не скупясь, не позволяя страху заставить нас умолкнуть»{355}. Однако и опасность высказывания в открытую она чувствовала очень тонко, поэтому подчеркивала, что здоровая доза благорасположенности способна подсластить горькую истину. Этот совет пригодится всем: говори правду, но с любовью и радостью. И будь при этом осторожен. Не превращай правду в дубину, которая крушит врагов направо и налево.

Симона де Бовуар считала, что выбирать пути для самореализации должен сам человек, а не бог, но и святая Екатерина призывала, по сути, к тому же: из сказанного ею следует, что рвение к подлинности может изменить мир к лучшему, однако для этого порой необходимо что-то разрушить: «Если ты тот, кем должен быть, тебе по силам поджечь всю Италию»{356}. Направляя всю свою энергию на дела, которые считала своим призванием – заботу о бедняках, преподавание, советы папам, – святая Екатерина ощущала, что обретает себя.

Именно мистицизм позволил обеим святым распоряжаться своей свободой, проникнуться уверенностью в себе и избежать комплекса неполноценности{357}. Екатерина Сиенская открыто усомнилась в равенстве полов – она заявила в молитве, что принадлежность к женскому полу мешает ей, поскольку мужчины смотрят на женщин свысока. И тогда Господь, по ее словам, подтвердил ей, что мужчины и женщины равны. Святая Екатерина и святая Тереза разделяли веру Господа в равенство полов. И обе дерзали высказывать свои взгляды. Они посвятили себя делам, выходящим за рамки традиционных женских ролей, отрицали единоличную власть мужчин и увлеченно трудились над своими гуманитарными задачами. Бытие-для-себя и бытие-для-других сливались воедино в труде на благо общества.

О мусульманских мистиках Симона де Бовуар не писала, однако и в исламской традиции имеются великие мудрецы и духовные лидеры, полностью отвечающие ее критериям подлинности. Жившая в Басре (Ирак) VIII века рабыня Рабия аль-Адавия аль-Кайсия аль-Басрия – или просто Рабия – стала мудрецом-аскетом и почитается в суфизме как святая. Она бросала вызов патриархальным традициям и обрядам, не считала нужным следовать общепринятым правилам – в частности, выходить замуж, несмотря на многочисленные предложения. Она утверждала себя как равную мужчинам – как на интеллектуальном, так и на духовном поприще.

Кроме прочего, Рабия призывала людей мыслить самостоятельно. Она советовала держаться подальше от религиозных институтов и развивать собственные, личные отношения с Аллахом на основе любви, а не наказания и награды, что в ее время было очень радикально{358}. Она отвергала осаждающих ее претендентов на руку и сердце, кого-то порицая за сладострастие, а кому-то устраивая философские испытания, чтобы претендент сам понял, почему она не выйдет за него замуж{359}. (В телесериале «В лучшем мире» Рабия показана одной из тех немногих людей, которые удостоились попадания на небеса.)

Однако если Рабия дожила до восьмидесяти, то другим героиням пришлось сильно поплатиться за свою отвагу. Жанну д’Арк сожгли на костре. Екатерина Сиенская навлекла на себя немало гнева, на нее даже покушались, но умерла она в конце концов, судя по всему, от анорексического истощения. Других женщин, не сумевших убедить окружающих в своей связи с богом, притесняли, пресекая их попытки обрести себя. Де Бовуар приводила в пример знаменитых монахинь – святую Анджелу из Фолиньо и святую Маргариту Марию Алакок, живших в XIII и XVII веках соответственно и не достигших подлинной свободы, поскольку они не стремились к трансценденции, а обеспечивали личное спасение за счет внимания Господа, на каждом шагу твердя, что «избраны» Им. Вера была для них лишь оправданием квиетизма и пассивности.

Когда Мария Алакок вылизывала чужую рвоту, а святая Анджела, отпив воды, которой вымыла ноги прокаженного, почувствовала в горле струп и проглотила его как гостию на причастии, обе полагали, что демонстрируют таким образом свое рвение. Я бы сказала, что демонстрировали они отсутствие разума – или, по крайней мере, нелепые и отчаянные попытки привлечь внимание. Де Бовуар же считает эти попытки проявлением нарциссизма. Если святая Тереза приумножила свою свободу, то святая Мария и святая Анджела подобными поступками свою свободу уничтожили. Они превратили свое тело в жертвенник, издевались над собой и никому этим нелепым и бесполезным самоистязанием не помогли.

* * *

Нарциссическое расстройство личности диагностируется у людей, обладающих чрезмерным чувством собственного величия, лишенных эмпатии и жаждущих восхищения от окружающих. Хотя многие люди не являются патологическими нарциссами, у многих проявляются черты нарциссизма. Философия Симоны де Бовуар объясняет, почему некоторые люди в различных ситуациях ведут себя как нарциссы. Дело не только в том, что они не ощущают свою ценность и ищут ее подтверждения в чужих глазах. Нарциссизм – это экзистенциальная реакция – побег от необходимости вырабатывать самодостаточность и собственные нравственные ценности. В отличие от тех, кто становится чужим эхом, подчиняясь супругу или партнеру, нарциссы подчиняются идеализированному образу себя.

Де Бовуар рассматривала нарциссизм как кризис личности, процесс, представляющий собой бегство в состояние отчуждения{360}. Иными словами, проблема возникает, когда человек назначает свой образ главным смыслом жизни и этим упивается. Если он растворяется в собственном отражении, бредит этим идеализированным образом и готов на что угодно, лишь бы оказаться в центре внимания, о какой подлинности может идти речь? Одним нужно признание публики, и он собирает толпы подписчиков в соцсетях. Другие ищут внимания у врача, психоаналитика, гадалки, тайного любовника. Нарциссизм – это стратегия, позволяющая человеку почувствовать себя любимым и желанным за счет внимания любого, кто готов смотреть и слушать, пусть даже за деньги.

Но если мы вольны сами создавать свою сущность, может быть, нарциссизм – это тоже вариант подлинного выбора бытия-для-себя? Симона де Бовуар считает, что это исключено. Хотя нарциссизм и кажется просто способом повысить самооценку и собственную ценность, в действительности он подтачивает изнутри, поскольку высасывает из жизни смысл. Нарциссизм искушает спрятать реальный облик под маской. И эти маски становятся настолько комфортными, что мы забываем об их существовании и тратим время на культивирование неподлинного образа. Приукрашенные и обработанные всевозможными фильтрами посты в социальных сетях – тоже маски, за которыми люди прячутся, создавая у окружающих ложное представление о себе.

Нарциссизм может проистекать из отчаянного желания создать цельный, связный образ себя. Экзистенциальная проблема в этом случае возникает потому, что эта цель отрицает развитие и дискретную природу становления. Де Бовуар объясняла такую склонность желанием утвердить себя как некое подобие бога{361}. Ощущение, что мир вращается вокруг тебя, действительно опьяняет. От него кружится голова и как будто захватывает дух, но в действительности это головокружение от недостатка кислорода. Нарциссы отсекают себя от остальных, но связи с другими – это и есть те каналы, по которым к нам поступает воздух.

В литературе по прикладной психологии постоянно рассказывают, как полюбить себя, но такая любовь не менее опасна, чем нарциссизм. Нас редко побуждают обратиться внутрь себя, а если такое все-таки случается, мы, как правило, делаем это поверхностно и неподлинно. В частности, капитализм внушает нам, что деньги и собственность дороже и ценнее искренних эмоциональных связей с окружающими. белл хукс утверждает, что мы превратились в общество массового потребления, живущее по приземленной версии знаменитой максимы Декарта, которую художница Барбара Крюгер в одном из произведений перефразировала так: «Я покупаю, следовательно, существую». Боюсь, хукс и Крюгер не ошиблись. К нам изо всех отверстий лезет реклама, убеждающая, что для утоления духовного голода достаточно просто покупать, покупать и покупать. Нам внушают, что путь к себе вымощен кассовыми чеками. «Любви может недоставать, зато магазинов в избытке», – сетует хукс{362}. А еще всегда можно запостить очередное селфи.

Симона де Бовуар полагала, что в конечном итоге нарциссический подход к жизни лицемерен: нарцисс хочет, чтобы другие люди ценили его, но сам он может ценить только себя. Его отношения с миром лишены взаимности. Нарциссы, судя по всему, не способны на подлинную любовь, доказывала де Бовуар, ибо они слишком высокомерны и поверхностны, и жадность в них сильнее щедрости и великодушия.

Архетипичного нарцисса Симона де Бовуар выводит в романе «Все люди смертны». Его главная героиня Регина – «псевдоактриса», поскольку она зациклена на себе и смысл ее существования заключается в том, чтобы добиться славы. Стать знаменитой она пытается не через подлинное совершенствование своей игры, а через постели влиятельных мужчин. Кто-то относится к актерской профессии как к ремеслу и способу заработка, кому-то игра на сцене тешит самолюбие. Подлинный же артист старается стать истинным творцом. С помощью своего искусства он трансцендирует, служит проводником для творческого замысла, взывает к другим и создает новые возможности и идеи.

Нарциссы вроде Регины пытаются имитировать подлинность. Они жаждут признания не за действия, а за одно свое присутствие. Они не способны забыть о себе настолько, чтобы превзойти себя. Возможность завоевать славу в соцсетях – стать знаменитым, почти ничего не делая или просто создав уникальный или диковинный онлайн-образ, – воспринимается как удобный короткий путь к известности, избавляющий от необходимости подлинной работы.

Регина жаждет славы, известности, толп обожателей, а раскрывать истину о человеческой жизни в своих спектаклях ей не интересно. Она прекрасно понимает, что делает, и все атрибуты актерства ей ненавистны – и грим, и наигранные улыбки, и фальшивый голос. Она знает, что к чему, и тем не менее занимается самосаботажем, обрекая себя на имманентность и тоску.

Вы можете не согласиться с мнением Симоны де Бовуар о ее героине. Собственно, лепка искусственного образа тоже требует много труда, времени, сил и мастерства. Но для де Бовуар ключевое различие – в намерениях. В красивой картинке для соцсетей ничего плохого нет, но если за ней стоит маниакальная гонка за подписчиками и поклонением, а не желание создать что-то значимое, это тревожный звонок. Когда мы ставим перед собой задачу в первую очередь завоевать чужое одобрение, а не высказать то, что ценно для нас, вряд ли здесь можно говорить о подлинности.

Сбор лайков под селфи дает возможность почувствовать себя не таким одиноким, но искать в подписчиках и их реакции средство самоопределения – стратегия коварная. Мы используем ее, пытаясь избежать риска и страданий, сопряженных с самоопределением в подлинном ключе. Даже если фотография или особо удачный пост взорвут интернет, рано или поздно ажиотаж все равно спадет, и мы снова останемся наедине с пустотой и снова будем искать способы оседлать неуловимого скакуна славы.

Социальные сети не нарциссичны сами по себе, но могут подпитывать нашу склонность к нарциссизму. Каждый твит, пост, хэштег, стори должны сопровождаться мысленным вопросом: открываем ли мы новые возможности и делаем ли шаг к свободе для себя и других, создаем ли новый взгляд на мир. Если нет, то лучше убрать палец с кнопки «Поделиться». Стоило бы внести это отдельным пунктом в пользовательское соглашение при создании аккаунта в социальных сетях.

* * *

Каюсь, я пользуюсь фильтрами для фото в соцсетях. И, признаюсь откровенно, надеюсь на лайки и перепосты, когда пишу в Твиттер. Симона де Бовуар, возможно, обвинила бы меня в том, что я разбазариваю свою свободу попусту, поскольку никакого блага для общества мои действия не несут. Что толку разглагольствовать о движениях #MeToo и #BlackLivesMatter, если не собираешься выходить на марши, жертвовать деньги и волонтерствовать? Если за твоими словами не следуют поступки, значит, соцсети нужны тебе лишь для того, чтобы создавать фальшивый поверхностный образ, заполнять жизненную пустоту бессмысленным шумом и отлынивать от подлинной самореализации.

Хотя соцсети вполне могут выступать важной организационной платформой и пространством для протеста, они чересчур часто заполнены дезинформацией и отвлекают нас от действительно важных вещей. Излагая свое видение нарциссизма, Симона де Бовуар предупреждает о том, как опасно искать определение своей ценности и достоинства у других людей. Мы должны бороться с зашоренностью, которую создает у нас чрезмерная сосредоточенность на себе, и учиться смотреть сквозь черное зеркало телефона.

Мы саботируем себя, подавляя способность выстраивать искренние взаимоотношения с другими и окружающим миром. С точки зрения Симоны де Бовуар, люди, подобные ее героине Регине, погружаются в нарциссизм, потому что отрезаны от непосредственного участия в происходящем вокруг. Их воспитывали как пассивные объекты обожания, призванные пленять и очаровывать, а отсюда всего один шаг до обожания себя. Де Бовуар предполагала, что этим объясняется феномен любви девочек к куклам: многие куклы воплощают образ идеальной женщины. Но прелестные, бессловесные, покорные куклы исподволь внушают, что объективация – это нормально{363}.

Движение #MeToo пролило свет на то, какой ценой дается женщинам стремление избежать самосаботажа. Привилегированные, богатые и знаменитые звезды сделали достоянием гласности проблему, касающуюся очень многих людей, занимающих куда менее привилегированное положение, – это и обслуживающий персонал, и уборщики, и работники без трудового договора – все, кто каждый день терпит домогательства на работе вдобавок к домогательствам и жестокому обращению дома.

Карьера и заработок многих женщин во многих отраслях деятельности находится в зависимости от властных нарциссов-мужчин (а иногда и женщин), распоряжающихся приемом на работу. Многие мужчины требуют сексуальных услуг взамен и наказывают женщин, пытающихся сопротивляться. Очень многих женщин ценят не как талантливых работниц, а как объект, отражающий мужское господство, которое существует только благодаря женской покорности{364}.

Симона де Бовуар считает эту практику (ценить человека за тело и оказываемые услуги сексуального характера, а не за таланты) порочной, поскольку объективация закрепляет гнет навсегда. Человек, рассматриваемый как сексуальный объект, который нужно завоевывать и которым можно обладать, отчуждается от собственного тела. Женщины – иногда и мужчины, но женщины чаще – становятся средством достижения сексуальных целей, а не целью-в-себе. В результате женщина оказывается между двух огней: либо она саботирует карьеру и совершает социальное самоубийство, либо занимается самосаботажем, решив играть по мужским правилам. Этот выбор далек от справедливого.

Соглашаясь на требования мужчин, женщины становятся соучастницами собственной и чужой объективации и эксплуатации. Принимая свою инаковость, они укрепляют представление о том, что мужчинам позволено так поступать. Даже если женщина не станет «платить за вход», она все равно будет принадлежать к сфере, в которой господствует жесткий мужской взгляд. Женское тело формируют, манипулируют им и используют ради выгоды и удовлетворения других. Либо женщина играет в эту игру, чтобы добиться успеха, либо ее вышвыривают прочь. Оба варианта – это саботаж подлинных поисков самореализации.

На мнение Симоны де Бовуар, что сексуальная объективация способствует дальнейшему угнетению женщин, указывает в биографической работе «Становление де Бовуар» философ Кейт Киркпатрик. Она считает эту идею одной из самых сильных и оригинальных у Симоны де Бовуар. Именно поэтому де Бовуар боролась с сексистской рекламой и унижающей визуальной образностью. Реклама, эксплуатирующая женское тело, поощряет у мужчины отношение к себе как к хозяину, а к женщине – как к объекту, которым можно распоряжаться ради выгоды (главным образом мужской) или удовольствия.

Как справедливо отмечала Симона де Бовуар, основная масса рекламы вряд ли тянет на то, чтобы называться искусством. Заявлять, что сексуальная объективация в рекламе – проявление свободы слова, просто нелепо. Обычно люди смотрят рекламу не по собственному активному выбору. Реклама нарушает свободу человека от навязывания ему тех или иных изображений. Де Бовуар писала: «Есть смысл в том, чтобы выступать против образов. У детей тоже имеются глаза, и эти образы отпечатываются в их сознании. Если мы не допустим, чтобы эти образы внушали им презрение к женщине, это уже будет победа»{365}.

* * *

Мы должны делать что-то помимо слабых попыток просвещать женщин, которые мирятся с современными разновидностями патриархата. Необходимо вырабатывать «антисексистский рефлекс», как его называла де Бовуар{366}. Важно создать такие культурные условия, в которых сексизм (в частности, насилие над женщинами со стороны мужчин) окажется недопустимым, а все восстающие против несправедливости будут ощущать поддержку. Нужно предоставить людям возможность в правовом поле бороться с несправедливостью и защищать свою жизнь и достоинство.

Оценивающий мужской взгляд склоняет женщину к нарциссизму как к стратегии выживания. Как утверждает Симона де Бовуар, мириться с мужской объективацией женщину побуждает, кроме прочего, страх раствориться в общей массе, оказаться каплей в море других людей, если она не будет никому принадлежать{367}. Нарциссизм – стратегия бегства от страха непризнания другими. Де Бовуар отмечала один из распространенных способов почувствовать себя менее отчужденным: оригинальничать вовсю и преувеличивать свою неповторимость в тщательно спланированной кампании по самопродвижению.

Тренд XXI века в этом жанре – интернет-сообщество с хэштегом #NotLikeOtherGirls, где женщины хвастаются тем, насколько они не похожи на других (читай «насколько они их превосходят»). Другие девушки скупают косметику, одежду и туфли на каблуках, а #NotLikeOtherGirls инвестируют в биткоин, играют в видеоигры и носят кроссовки. Обличая гендерные стереотипы, касающиеся женственности, #NotLikeOtherGirls только закрепляют клишированные представления о «других женщинах». В терминологии Симоны де Бовуар #NotLikeOtherGirls – это копирование мужского взгляда на «других» женщин, принижение других, чтобы привлечь внимание к собственной уникальности.

Создать почву для нарциссизма рискуют не только актеры, рок-звезды и инфлюенсеры из социальных сетей. В самовлюбленности и неискренности Симона де Бовуар обвиняет и писательниц{368}. Этого очень боюсь и я, особенно когда пишу о личных переживаниях. Я опасаюсь, что читателю мои уязвимости покажутся отвратительными или надуманными или что я опускаю важные философские доводы, примеры и перспективы, чтобы избежать критики.

Я поделилась с коллегами по писательской группе своей историей о занятиях в тюрьме. Один из участников заявил, что я не имею права писать о заключенных, раз сама никогда не отбывала срок. Другой возразил, что личного опыта у меня никто не отнимет. Напоминаю себе об этих разногласиях постоянно, как и о том, что не от меня зависит, как будут судить о моем успехе. Могу только осторожно двигаться вперед наперекор опасениям, что меня будут оценивать и, возможно, признают неудачницей. Меня постоянно сопровождает синдром самозванца, который, как демон, принимается нашептывать, что я не имею права писать ни о чем, да и вообще только изображаю из себя философа в красивых туфельках.

Святая Тереза Авильская писала: «Пусть читатель запасется терпением – терплю же я [себя], когда пишу о том, чего не знаю. И впрямь, иногда я возьму бумагу, а сама – дура дурой, не знаю, что сказать, как начать»{369}. Но это не останавливало святую Терезу, и она продолжала – без гордыни, оставаясь уязвимой, понимая, что может ошибаться, но все равно высказываясь о том, что ей удалось понять. Ее установка совпадает с моей, но философия Симоны де Бовуар предполагает, что в моем случае не обошлось без доли нарциссизма – пусть не махрового (хочется надеяться), но все же нарциссизма, проявляющегося в ранимости и сосредоточенности на себе.

Мой страх проистекает из желания выглядеть хорошим, вдумчивым, мыслящим писателем. И я не раз пускалась в самосаботаж, отказываясь от тех или иных возможностей из-за боязни показаться какой-то не такой. Я, например, до ужаса боюсь любых публичных выступлений, поэтому отказалась от приглашения выступить в авторитетном подкасте: а вдруг я не соображу, что сказать; вдруг скажу не те слова, забуду важные мысли или просто буду выглядеть глупо.

Это разновидность нарциссизма, потому что и выступления на публике, и эта книга не обо мне как личности. Святая Тереза отлично это знала, и ее слушали именно потому, что во главу угла она ставила свои идеи, а не себя. Я понимаю, что должна в первую очередь выступать проводником философских идей, но мне по-прежнему трудно отвлечься от себя, освободиться от образа, который я хочу создать. С позиций подлинности уживаться с этим конфликтом, с этой двойственностью можно, и нужно отважно идти на сознательный риск, допускающий вероятность поражения, потому что это разновидность трансценденции.

* * *

Симона де Бовуар не избежала обвинений в нарциссизме. Она написала четыре автобиографии и множество книг с внушительной автобиографической составляющей – например, рассказом о смерти матери. Она публиковала личные дневники и письма. Поначалу она боялась писать о себе, опасаясь показаться самонадеянной, но друзья и Сартр переубедили ее{370}.

Когда на восьмом десятке она оглядывалась на свою писательскую карьеру, ей пришлось отбиваться от обвинений в нарциссизме и доказывать, что, говоря о себе, она делилась опытом, касающимся многих других: «Там, где у меня сказано “я”, на самом деле очень часто подразумевается “мы” или “кто-то”, что относится не ко мне одной, а ко всем моим современникам, ко всему моему веку»{371}. Она считала, что ее «я» выходит за пределы неповторимой индивидуальности и может относиться к универсальному человеческому опыту. «Настолько глубоко войти в чужую жизнь, чтобы люди, услышав мой голос, подумали, будто разговаривают сами с собой: вот чего я желала»{372}.

Как уже известно, ей это удавалось с переменным успехом. Ее голос не настолько подходил на роль универсального, как она надеялась: цветные женщины, менее привилегированные, обладающие другими способностями, не видели себя в ее произведениях{373}. Что же помешало Симоне де Бовуар увидеть ограниченность своего анализа? Нарциссизм? Когда я спросила экзистенциального психотерапевта Леона Гарбера, была ли, на его взгляд, Симона де Бовуар нарциссичной, он ответил: «Вне всякого сомнения».

В доказательство Гарбер приводит слабую эмпатию де Бовуар к любившим ее людям, а также крайне бунтарские импульсы в ее желании опрокинуть систему и уничтожить властные структуры. Он считает, что любой, кто пишет многотомные автобиографии, заслужил место на шкале нарциссизма. Кроме того, Симоне де Бовуар была свойственна гиперфиксация на смерти и беспокойство о том, как же мир будет существовать дальше, когда ее не станет. В одном из мемуаров она призналась, что надеется обессмертить себя своими работами. Тогда после ухода в мир иной она, хоть и не обретет любовь Бога, оживет «в миллионах [читательских] сердец»{374}.

Хотя де Бовуар была порой близорука по отношению к переживаниям некоторых женщин и не всегда осознавала ограниченность своего мышления, писателю все равно не возбраняется делиться своим видением мира. Начав писать о себе, де Бовуар обнаружила, что ее работы находят отклик у многих людей (это происходит и сегодня, как мы теперь знаем), поэтому она продолжила свое занятие. Об этом отклике она узнала из лавины писем, которые присылали ей читатели. Многим она отвечала. Эти эпистолярные беседы, полные взаимной признательности, подтверждали, что ее голос важен для читателя. В 1972 году одна корреспондентка де Бовуар размышляла: «Почему я вам все это пишу? Потому что я ни с кем не чувствовала такой душевной близости, как с вами, мадам. Вам удается выразить в своих книгах весь спектр эмоций»{375}.

Впрочем, относить де Бовуар к нарциссам – все равно что пытаться указать женщине ее место. Не делиться своим опытом и переживаниями было бы для Симоны де Бовуар самосаботажем. Писательство же являло собой ее подлинные поиски самореализации, которые позволили помочь многим другим людям.

Кейт Киркпатрик отмечала, что Симона де Бовуар на протяжении всей жизни подвергалась нападкам, которые обесценивали ее труд и выставляли потерпевшей поражение как женщину, мыслителя и человека. Когда ей было двадцать восемь, отец высмеивал ее произведения и кричал: «Ты старая сморщенная черносливина ‹…› Тебе уже не хватает мозгов, даже чтобы думать, – где уж там написать приличную книгу! Всех достижений в жизни – быть подстилкой для Червяка». «Червяком» отец де Бовуар называл Сартра, возмущаясь его нежеланием жениться{376}. Когда известность де Бовуар стала расти, журналисты и любители упражняться в остроумии называли ее посредственностью, «Гранд-Сартрез», «Нотр-Дам де Сартр», музой Сартра, его ученицей, посланницей, поклонницей, нянькой, биографом, ревнивицей и отъявленной лицемеркой{377}.

Разговоры с Сартром тоже вызывали у нее сомнения в себе, мысли об интеллектуальной и душевной ущербности. Как-то раз во времена учебы в Сорбонне де Бовуар и Сартр дискутировали на философские темы в Люксембургском саду, и Сартр не оставил камня на камне от ее доводов. Она увидела, что годами плутала в дебрях предубеждений и легкомыслия, при этом неоправданно задирая нос. От Сартра же она узнала, что не оригинальна и в ее идеях нет искры, а еще он относился к ней снисходительно, как к ребенку. Интеллектуальный мир предстал перед ней в итоге «неким ворохом [идей], в котором [она] разбиралась на ощупь»{378}.

Иногда Сартр сталкивал де Бовуар со своими другими партнершами – якобы это должно было послужить для нее стимулом и вдохновением. В своих мемуарах де Бовуар упоминала «Камиллу» (Симону Жоливе). Камилла была немного старше де Бовуар – лощеная красавица и актриса, начитанная, активно пишущая. Одно время она работала в доме свиданий, где в ожидании клиентов стояла обнаженная у камина, читая Мишле или Ницше. «Нередко, чтобы встряхнуть мою леность, [Сартр] ставил [Камиллу] мне в пример: она пишет ночи напролет, она изо всех сил старается что-то сделать из своей жизни, и она в этом преуспевает», – вспоминала де Бовуар{379}.

Сартр был не чужд такого непозволительного поведения. В опубликованном интервью с де Бовуар 1974 года он сообщал, что его никогда не привлекали некрасивые женщины: «В отношениях мне нравилось, когда женщина хороша собой, потому что это развивало у меня тонкость чувств»{380}. Одна из подруг де Бовуар сказала ей, что Сартр ее [Симону] тиранит. У нее были основания так говорить, но де Бовуар и слышать об этом не желала{381}. «Сартр никакой не тиран», – утверждала она{382}.

Де Бовуар завидовала независимости Камиллы и высокому мнению о ней Сартра. Но она знала, какова цена этой свободы: за нее заплачено отсутствием любви и работой в публичном доме. Де Бовуар уверяла себя, что обязательно будет писать, нужно только время{383}. И если в процессе работы ей случалось впасть в ступор, она напоминала себе обещание не торопиться: «В каждой новой книге я дебютирую. Я сомневаюсь, падаю духом, работа прошлых лет уничтожена, мои черновики настолько бесформенны, что мне кажется невозможным продолжать». Но рано или поздно слова набирали силу и мощь и сами мчали автора вперед: «Каждая страница, каждая фраза требует свежего изобретения, небывалого решения. Процесс творчества – это приключение, это молодость и свобода»{384}.

* * *

Симона де Бовуар сумела оправиться от самосаботажа, несмотря на все нападки других людей, ставящих ей подножки и тянущих в разные стороны, не дожидаясь, пока у нее появится возможность творить себя в подлинном ключе. Например, она была избирательна в том, с кем проводить время – с родными меньше, с друзьями (и Сартром) больше, – твердя про себя полную, исконную версию обычно перевираемой поговорки: «Кровь завета гуще воды в материнской утробе». Мы не выбираем родных, зато можем выбрать близких, то есть тех, кем окружаем себя сами. Для этого, возможно, придется отдалиться от токсичных людей, которые подавляют нас наиболее деструктивным образом – особенно если это делается под прикрытием любви, долга или необходимости быть суровым с тем, кому желаешь добра.

Считать ли критику Сартра по отношению к Симоне де Бовуар конструктивной или деструктивной – вопрос открытый, но сама де Бовуар воспринимала его критический, однако более проницательный взгляд как мотивацию. Возможно, ему удавалось ее стимулировать именно потому, что в этом взгляде чувствовалось, кроме прочего, уважение или признание ее ума. Может быть, его слова рождали у Симоны желание доказать обратное или, наоборот, подтвердить его правоту и не разочаровать. При этом она не считала, что уступает ему во всем: она восхищалась его мышлением, но выражал он свои мысли, по ее мнению, неуклюже.

Ее поражало отношение к этому самого Сартра: он знал о своих недостатках, но они его не беспокоили. Он четко понимал, что хочет сделать. У него была непоколебимая вера в себя, в свои жизненные силы, в свой грядущий успех{385}. Оценивая собственное положение, Симона де Бовуар понимала, что и Сартр, и ее сверстники превосходят ее как мыслители еще и потому, что у них было в два раза больше времени на учебу, чем у нее. Кроме того, они мужчины, а значит, получили более качественное образование, больше упражнялись в философских дискуссиях и яснее представляют себе, чем хотят заниматься и о чем писать.

Симона де Бовуар перестала терзаться и дала себе время. Ей хватило благоразумия сосредоточиться на учебе и потенциале для развития. Это очень важный сдвиг восприятия, поскольку он снимает груз с настоящего и позволяет направить энергию на будущее. Де Бовуар задалась целью удовлетворять свою любознательность, исследовать мир и помогать менять его к лучшему:

Передо мной простерлось вполне определенное поле деятельности ‹…› Я больше не задавалась вопросом, что делать. Делать все, что я давно хотела делать: избавляться от заблуждений, находить правду, высказывать ее, объяснять мир и, быть может, даже помогать его преобразовывать. ‹…› все оставалось возможным{386}.

Де Бовуар претворяла свои сомнения в текст. Начав работать над романом «Гостья», она так больше и не прекращала писать. Она верила в то, что ей было что сказать, и укрепляла в себе уверенность, чтобы иметь возможность высказаться. Однако война вынудила ее сделать шаг назад и посмотреть на жизнь под другим углом. Увидев окружающую ее беду, она осознала: ничто нельзя принимать как данность. Писательство – не панацея, оно не спасет от отчаяния, но поможет справиться с неопределенностью человеческого положения, осмыслить разрыв между муками и радостью жизни, между реальным и кажущимся{387}.

Симона де Бовуар научилась отдавать себе должное там, где этого заслуживала. Встретившись на одном званом ужине с писательницей Колетт Одри и философом Жаном Валем, она сама поразилась тому, как непринужденно ей удается вести беседу с такими вроде бы важными и серьезными людьми, и осознала, что видимость может быть иллюзией{388}. Многие кажутся серьезнее или умнее, чем есть, но это просто внешний лоск, создающий поверхностное впечатление.

Де Бовуар протестовала, когда ее идеи приписывали Сартру и другим. Так, например, ее «Старость» критиковали как вторичную работу, однако она доказывала, что все ее рассуждения абсолютно оригинальны{389}. Многие не слушали, но ей важно было уметь постоять за себя. Подлинность означает утверждать свою свободу, защищать себя и опровергать домыслы общественности.

Противоядие от комплекса неполноценности – взаимность. Нужно окружать себя теми, кто будет готов поддержать нас и в то же время не даст расслабиться. И мы должны быть добры к себе. Важно сознавать, что для разных людей открываются разные двери. Можно открывать двери для себя и других и участвовать в коллективных проектах, направленных на то, чтобы учиться, проявлять любознательность и искать истину.

Осознание свободы как конечной цели отчасти состоит в том, чтобы понять, где найти ресурсы для счастья или набраться уверенности для противодействия тому, что, на наш взгляд, сделает нас несчастными. Подлинное счастье зависит не от того, что мы имеем или кто мы такие; оно состоит в том, чтобы действовать и творить. С точки зрения Симоны де Бовуар, счастье не падает с неба, мы должны пытаться выстроить его сами{390}. Ни счастье, ни несчастье не являются данностью, поэтому отношение к счастью как к «заслуженному» или «незаслуженному» – это самосаботаж. Между тем такое отношение не редкость. В Декларации независимости Соединенных Штатов стремление к счастью названо «неотъемлемым правом», а от права на стремление к счастью практически рукой подать до права на счастье как таковое. Но это не что иное, как миф.

Счастье

Чего стоит счастье, если оно не только не открывает истину, а, наоборот, прячет ее?

«Сила обстоятельств»

Когда-то слово «счастье» значило совсем не то, что сейчас. В русском языке его возводят к «причастный» или к «хороший + часть», то есть «удачная судьба». В английском happiness происходит от древнескандинавского happ, как в happen (случаться, происходить), тоже обозначавшего удачу. Судьба – богатство, здоровье, счастье – находилась в руках бога или богов, а счастье (happiness) – то, что с человеком случалось. Теперь же мы в основном привыкли понимать под счастьем более или менее скоротечное ощущение радости. Однако с точки зрения философии счастье – это нечто более существенное. Древние греки говорили об эвдемонии – благополучии или процветании. В философском смысле счастье – не столько наслаждение моментом, сколько благополучное течение жизни в целом. Именно от этого понимания счастья отталкивалась и Симона де Бовуар.

Во «Втором поле» анализ возможностей фокусируется на понятии свободы, а не счастья, однако во многих других работах тема счастья затрагивается постоянно. Подлинное счастье, предполагала де Бовуар, – особый вид благополучия, проистекающий из гармонии с миром. Гармония при этом подразумевает отнюдь не смирение и квиетизм: она требует всецело принимать свою свободу, отвечать за свою жизнь, искать истину, выстраивать настоящие связи с миром и окружающими. Проблема для большинства состоит в том, что мы окутаны густой пеленой, которая застит глаза и отвлекает от подлинного счастья. Взгляд Симоны де Бовуар был устремлен сквозь эту пелену.

Идея подлинного счастья у де Бовуар основана на экзистенциалистском представлении о том, что мы постоянно разрываемся между субъектностью для себя и объектностью для других, мы то хозяева своей жизни, то придавлены ее гнетом. Мы не можем диктовать условия окружающему миру, не можем стать всемогущим центром вселенной, но можем попытаться принять неопределенность этих конфликтов и промежуточных положений и наслаждаться ими. Этот зазор между субъектом и объектом, между порывом и подавленностью и есть пространство существования. Говоря словами Симоны де Бовуар, «я воспринимаю [этот зазор] как победу, а не как поражение. Он означает, что человек, тщетно пытаясь стать богом, заставляет себя быть человеком, и если это существование его устраивает, он в точности совпадает с самим собой»{391}.

В эссе 1946 года де Бовуар приводила в пример Жан-Поля Сартра как счастливого на тот момент человека. Он был удовлетворен своим существованием, не расходился сам с собой и пребывал в гармонии с миром; не ждал, что радость ему обеспечит кто-то другой; проявлял воображение и отдавал дань всем своим страстям – писательству, женщинам, виски (не обязательно в этом порядке).

Сартр ни о чем особенно не тревожился. Смерть его не страшила, он видел в ней необходимое и важное условие жизни. Он четко знал, что ему нравится. Он предпочитал свежим овощам и фруктам консервы, и, как выразилась Симона де Бовуар, «клубы табачного дыма и духота многолюдных баров были ему милее, чем чистый горный воздух или морской бриз»{392}. Самое главное, Сартр ценил свободу и умение ею распоряжаться и был уверен в том, что у остальных тоже есть возможность быть счастливыми.

Однако Симона де Бовуар не осознавала, что Сартр нередко был счастлив за чужой счет. За ним тянулась череда несчастных – в основном – его бывших женщин. Он не подвергался дискриминации по расовым, половым или классовым признакам. Его никто не выгонял из кафе и не мешал пить виски, ему не свистели вслед на улицах, он мог не опасаться насилия или проявлений ненависти. Так что счастье Сартра не только сомнительно с этической точки зрения, но и попросту недостижимо для многих даже сегодня.

Тем не менее в той концепции подлинного счастья, которую выводит Симона де Бовуар, важно, что она неразрывно связана с необходимостью отвечать за свою жизнь, распоряжаться своей свободой и обеспечивать свободу другим. Повелевать свободой, писала де Бовуар в «Этике двусмысленности»,

…значит повелевать проявлением бытия в радости существования. Чтобы идея освобождения наполнилась конкретным смыслом, нужно, чтобы радость существования утвердилась в каждом человеке в каждый момент. Движение к свободе обретает свою истинную плоть и кровь в мире, сгущаясь в удовольствие, в счастье{393}.

Если мы не испытываем любви к жизни, если она не приносит нам счастья, зачем мы здесь? Может быть, чтобы научиться любить ее по-настоящему, но тогда нужно учиться как можно скорее. Если мы будем брести по жизни на автопилоте и бесконечно гнаться за деньгами или внешней атрибутикой, не вкладывая душу ни во что, все сделанное нами останется бессмысленным и напрасным. Где нет радости, не будет и смысла. С таким же успехом можно и не жить.

* * *

Принято считать, что экзистенциализм – это не про счастье. Его темы – смерть, тревога, горькая суровая истина. Отчасти мрачная репутация объясняется тем, что свою популярность эта философия обретала во времена лишений и ужасов Второй мировой войны. Популярность экзистенциализма виновата и в том, что его зачастую трактовали неверно. Именно это отчасти побудило Сартра выступить в 1945 году со своей знаменитой ныне лекцией «Экзистенциализм – это гуманизм»: он надеялся объяснить суть учения массовой публике, но впоследствии, наоборот, опасался, что чересчур все упростил.

Примерно в то же время пыталась оправдать экзистенциализм и Симона де Бовуар. В эссе «Экзистенциализм и народная мудрость» (1945) она доказывала, что представления о счастье искажаются цинизмом и доморощенными прописными истинами популярной культуры. В число этих избитых истин входят такие клише, как «цель жизни – счастье», «мы все заслуживаем счастья», «не будь слишком амбициозным», «выбирай по себе», «не геройствуй», «все мы в конце концов умрем, поэтому какая, по большому счету, разница», «надеяться так же бесполезно, как и отчаиваться».

Очень удобный пессимизм, поскольку он обеспечивает человеку алиби в случае бездействия. С точки зрения де Бовуар, народная мудрость мрачнее, чем экзистенциализм. «Меня обвиняют в пессимизме, потому что я отвергаю ложь и бегство от действительности; но в этом отказе содержится надежда – надежда, что от истины будет польза. И это более оптимистичное отношение, чем выбор в пользу равнодушия, невежества или притворства»{394}.

Со времен Симоны де Бовуар народная мудрость во многом изменилась. Тем не менее один миф по-прежнему неотвязно нас преследует: счастье – это цель (а то и самая важная цель) жизни. Современные прописные истины на футболках и обложках блокнотов учат нас: «Don’t worry, be happy» («Не беспокойся, будь счастлив»), «ЕСТЬ, СПАТЬ, полный отпад! ПОВТОРИТЬ». Реклама трубит: «Купи – и будет тебе счастье! Поезжай – там тебя ждет счастье! Получи диплом / работу / нужное подчеркнуть – это ключ к счастью!»

Хотя от базового уровня материальной обеспеченности (читай «денег и того, что на них можно купить») ощутимо зависит выживание и благополучие, полагать, будто большее количество вещей означает больше счастья, – величайший миф. Капитализм, писала Симона де Бовуар, опирается на иллюзию, вынуждающую человека забыть о поиске подлинного смысла жизни{395}. Капитализм продает бесконечные способы от этого отвлечься. Вся маркетинговая отрасль занимается разработкой все новых и новых стратегий по внушению, что именно эта безделушка принесет нам счастье и для наивысшего счастья нужно покупать и покупать.

Из того же исходит и быстрая мода, убеждающая многих, что гардероб нужно обновлять каждый сезон. А порождает она в результате огромные свалки и загрязнение окружающей среды. Химикаты, использующиеся при производстве одежды, отравляют землю. Реки чернеют от смеси красителей, канцерогенных соединений и тяжелых металлов, которую сливают в них производители одежды.

Быстрая мода, игровые автоматы, постоянно обновляющиеся ленты соцсетей; галочки в мессенджерах, обозначающие, что сообщение прочитано; приплясывающие точки, показывающие, что собеседник печатает ответ, – все это вырабатывает у нас зависимость от приливов дофамина, которые вызывает новизна. Эти краткие моменты формируют дорефлексивную привычку поглощать стимулы, позволяя корпорациям высасывать из нас деньги и информацию.

У многих возникает неутолимая жажда приобретательства. Де Бовуар с полным на то основанием утверждала, что товары, обещающие немедленное вознаграждение (к таковым относятся алкоголь, наркотики, новости, фильмы, социальные сети), служат только тому, чтобы отвлекать нас от подлинной самореализации. Нехватка воображения побуждает к безалаберности, подливая масла на дорожку, по которой мы скользим к падению. Эти отвлекающие факторы мы используем как топливо, потому что, как говорила де Бовуар, нам не хватает «внутреннего огня»{396}. Когда мы ищем в них спасения, они сводят наше бытие к «пульсации пустой жизни», как характеризовала ее де Бовуар, а это плохо, поскольку бежать от себя – самообман, как и скатываться в пассивность и бездействие{397}.

Отчасти проблема одержимости потреблением объясняется желанием новизны, у которого сбиты ориентиры. В эссе «Взгляд экзистенциалиста на американцев» (An Existentialist Looks at Americans) де Бовуар критикует людей (в первую очередь американцев, хотя они, конечно, такие не одни), одержимых неутолимой лихорадочной жаждой нового. Постоянная погоня за все новыми и новыми впечатлениями, уничтожающая то, что было раньше, опасна. Наши нынешние действия важны, но только в контексте жизни в целом, как синтез настоящего с прошлым и будущим. Подлинность призывает выстраивать искренние отношения со всеми тремя временами.

Чрезмерно сосредоточиваясь на удовольствиях настоящего, мы начинаем воспринимать жизнь как бесконечную череду маленьких смертей, которыми оборачивается каждое прожитое мгновение. Подразумевала ли Симона де Бовуар маленькую смерть в переносном – посторгазмическом – смысле или только в буквальном, трудно сказать. Конечно, жизнь как череда оргазмов – это, наверное, классно. Здоровая доза наслаждения очень важна для хорошей жизни. Но если потакать своим животным инстинктам постоянно, перепархивая из одного бессознательного состояния в другое, существование становится бессмысленным.

Симона де Бовуар говорила, что такое бездумное порхание превращает жизнь в «бесцельный полет», лишает ее основательности и глубины, плоти и крови, оставляя одни «иссохшие кости». Отбрасывая прошлое и будущее, мы заодно хороним настоящее, поскольку выносим каждому мигу смертный приговор еще до того, как успеваем его прожить{398}. Героиня романа «Прелестные картинки», сотрудница рекламного агентства Лоранс, объясняет это так:

Люди хотят нового – без риска; забавного – с гарантией солидности, достоинств – по дешевке. Перед ней всегда одна проблема: завлекать, удивлять, успокаивая; вот магический предмет, он потрясет вашу жизнь, ничего не потревожив{399}.

Для счастья никакого магического продукта или алхимической формулы не существует. Общество, навязывающее оптимизм, как товар, сперва заставляет людей почувствовать себя потерянными, а затем продает средство, позволяющее на какое-то время от этой потерянности избавиться. Об «огорошивающем чуде под названием Америка» де Бовуар писала: «Чтобы прижиться здесь, нужно по-настоящему сдаться; а чтобы быть счастливым – намеренно ослепнуть. У американцев многое изменилось бы, прояви они готовность признать, что на земле существует несчастье и что несчастье не нужно априори считать преступлением»{400}.

Тем не менее для многих счастье превращается в ложного идола. Допустим, вы решили, что счастье – ваша цель. И тогда первым делом вы думаете о том, что же сделает вас счастливым. Какие имеются неудовлетворенные потребности? Какие пустоты жаждут заполнения? Что доставит удовольствие? Что облегчит боль (исходим из того, что вы не мазохист)?

Симона де Бовуар утверждает, что в таком случае вы превращаете себя в объект. Вы уже сосредоточены на поверхностном эгоистическом интересе и обращаетесь со своим «я» как со статичной вещью. Вы ищете в этом застывшем – и к тому же несуществующем – вместилище какие-то желания и нужды. А вокруг целые склады товаров, хищно дожидающихся, когда вы достанете кредитку и начнете наполнять себя хламом, от которого внутренняя пустота почему-то лишь разрастается.

Хотя кажется, что эгоистическим интересом объясняется едва ли не все, экзистенциалистская философия полагает, что эго не предопределено заранее. «Я» – это не вещь, оно начинается с нуля, с ничто. Но человек – творческое ничто. Мы устремляемся вперед, в мир, без предопределенного интереса или проектов (хотя немалое их количество нам навязывается).

Если оглянуться назад, может показаться, что ваша жизнь была предначертана, однако в действительности любая жизненная траектория – это результат последовательности решений. Каждый из нас волен принимать или отрицать свою свободу, признавать возможность выбора как факт существования и решительно брать на себя ответственность за собственную судьбу. Счастье – не значимая в экзистенциальном смысле цель, оно является личным интересом, а это уже детерминизм.

* * *

Одержимость счастьем приобрела глобальный характер. Счастье часто увязывают с экономическим ростом. Как сказала экономист Кейт Раворт, «мы впали в зависимость от бесконечного роста и теперь это экзистенциальный экономический вопрос нашего времени»{401}. Для правительств большинства стран главным показателем коллективного благосостояния служит ВВП. Каждый год 20 марта, в Международный день счастья, ООН выпускает Всемирный доклад о счастье, в рейтинге которого помимо экономического роста представлены такие параметры, как продолжительность здоровой жизни, социальная поддержка и благотворительность.

Симону де Бовуар эта бесконечная гонка за счастьем беспокоила потому, что она угрожает ощущением неполноценности и разочарованием. Героиня романа «Мандарины» Анна сокрушается, что отсутствие четкого определения счастья само по себе угнетает и делает человека несчастным. Возьмем социальные сети, излучающие отфильтрованное постановочное счастье, и инфлюенсеров, которые зарабатывают умением казаться счастливыми благодаря продвигаемой за деньги продукции. Эта культура создает коллективную маску счастья и достатка, подразумевающую, что у несчастливого человека жизнь не удалась. Понятно, откуда появился бешеный спрос на антидепрессанты и книги по прикладной психологии: нам внушают, что счастье должно быть у всех, и мы ищем быстрые решения, если оно почему-то отсутствует.

Кто-то полагает, что счастье можно «привлечь». Книга Ронды Берн «Тайна» разошлась тиражами почти в тридцать миллионов и стала одним из главных мировых бестселлеров. В ее основе учение под названием «новое мышление», провозглашающее примат разума над материей в самом экстремальном смысле. Чтобы быть счастливым и успешным, нужно действовать по формуле «проси, верь, получай». Визуализируйте желаемое, и оно воплотится в вашем реальном мире. Тем же принципом руководствуются любители делать «доски желаний»: полистайте глянцевые журналы, нарежьте картинок супермоделей и дизайнерской одежды, наклейте на плакатик, повесьте перед глазами и разглядывайте, тогда ваши мечты визуализируются и осуществятся. Всё это попытки добиться исполнения своих желаний, молясь богу или каким-то еще суррогатным силам, на которых держится вселенная.

Помогает ли позитивное мышление становиться счастливее, неизвестно: свидетельства на этот счет расходятся. По результатам одного исследования оказалось, что монахини-католички, отличавшиеся оптимистическим складом характера, жили дольше, чем пессимистки{402}. В ходе другого исследования было установлено, что у практикующих медитацию любящей доброты[38] лучше получается соскочить с «гедонистической беговой дорожки» – то есть меньше тяготиться жизнью и больше ей радоваться, – чем у тех, кто не медитирует{403}. Еще одно исследование показало, что у пессимистов уровень кортизола выше, чем у оптимистов, то есть пессимисты больше сконцентрированы на собственных переживаниях, чем оптимисты{404}. Также выявлено, что среди перенесших госпитализацию из-за острой сердечной недостаточности оптимисты оказываются физически более активными и менее склонными к рецидивам, чем просто благодарные пациенты{405}.

Позитивное мышление способствует здоровью, но и крепкое здоровье немало способствует позитивному мышлению. Тем более что отчасти все это может объясняться эффектом плацебо. Режиссер Лулу Ванг воплотила эту идею в фильме «Прощание» (2019), основанном на автобиографических событиях. Героиня фильма, девушка по имени Билли, узнает, что у ее бабушки Най Най терминальная стадия рака легких и жить ей осталось несколько месяцев. Родные Най Най решают скрыть от старушки диагноз. Билли же разрывается между преданностью семье и традициям, с одной стороны, и чувством вины из-за вранья и подделки медицинских документов – с другой. Семье удается сохранить тайну, и, как сказано в титрах, через шесть лет после постановки диагноза прототип Най Най все еще жива. (Не знаю, видела ли она фильм, – может быть, она уже не пребывает в неведении.) Не то чтобы фильм как-то напрямую пропагандирует позитивное мышление, но он точно заставляет задаться вопросом, сколько прожила бы бабушка, если бы знала о смертельном диагнозе.

С той же дилеммой столкнулась Симона де Бовуар. Ее мать Франсуаза умирала от саркомы. По словам де Бовуар, болезнь долго не удавалось диагностировать из-за врачебных ошибок. Врачи твердили Франсуазе, что это воспаление брюшины – тоже серьезно, но излечимо – и что она идет на поправку. Симона скрыла от матери роковую правду, а потом корила себя за малодушие.

Однако Франсуаза и сама все чувствовала: она знала, что ей день ото дня становится хуже; она отказалась принимать священника и всех прочих, кто мог бы развеять иллюзию, что ей еще жить и жить; а после ее кончины Симона нашла блокнот с записью: «Я хочу, чтобы меня похоронили очень просто. Не нужно ни цветов, ни венков, пусть лучше за меня как следует помолятся»{406}. Сколько можно продержаться на молитвах? Неизвестно. Но Франсуаза все это время знала, что умирает.

* * *

У многих скептиков способность позитивного мышления влиять на реальность вызывает большие сомнения. Оптимизм необходим, чтобы двигаться к цели. Например, нужно верить, что усердные занятия помогут сдать экзамен, а тренировки – пробежать марафон и что, практикуясь, вы освоите тот или иной навык. Однако чрезмерный оптимизм может снизить мотивацию к достижению целей, если начать пожинать психологические плоды успеха (релаксацию, радость, снижение артериального давления и частоты пульса) прежде, чем вы чего-то достигнете{407}. Например, можно хоть сейчас поздравить себя с миром во всем мире и почувствовать прилив счастья, но в понимании Симоны де Бовуар это счастье не будет подлинным, поскольку основано на иллюзии.

Неисполнение визуализируемых желаний сильно разочаровывает. Если мы не делаем ничего, чтобы добиться своих целей, нам остаются только инерция и затянувшееся несчастье. Ожидание магического вознаграждения блокирует ощущение счастья, достигнутого в результате собственных усилий. Оптимизм, как наркотик, может на какое-то время поднять наше настроение, но, если не знать меры, на него точно так же подсаживаешься и становишься зависимым. Токсичная позитивность в конечном итоге может только навредить, поскольку мы упускаем пользу целенаправленного действия – например, отказа от привычки выдавать желаемое за действительное.

Неплохой способ подготовиться к тому, что не все в жизни бывает гладко, – снизить ожидания и представить себе наихудший вариант развития событий, ведь в этом случае вы будете приятно удивлены, если все-таки добьетесь желаемого. Стоики называют такую стратегию premeditatio malorum – «предвидение бед», позволяющее представить возможные лишения и начать больше ценить то, что имеем.

Токсичный оптимизм может отравлять даже сильнее, чем неудовлетворенность и разочарование. Когда я дочитала «Тайну» Ронды Берн до слов «ничто не появится в вашей жизни, пока вы не призовете это с помощью настойчивых мыслей», мне захотелось выкинуть книгу в мусорное ведро. То есть люди гибнут в автомобильных авариях, на войне, от геноцида и прочих катастроф, потому что приманили их в свою жизнь собственными мыслями? «Частота их мыслей совпадала с частотой события», – пишет Берн, утверждая, что в нашу жизнь приходит то, о чем мы выбираем думать{408}.

Философский анализ Симоны де Бовуар дает нам более подходящие инструменты для понимания таких событий: угнетенные часто притворяются счастливыми, поскольку именно этого от них ждут{409}. Утверждать, будто угнетенные сами виноваты в своем положении, – это чистое лицемерие. Оно не учитывает намеренную эксплуатацию, лишающую человека свободы выбора, и снимает ответственность с тех, чей выбор негативно сказывается на других.

Феминистка Сара Ахмед доказывала, что «у счастья имеются глубокие несчастливые последствия»{410}. Все эти формируемые у нас в сознании картины со счастливыми домохозяйками, счастливыми рабами, домашней идиллией используются, чтобы оправдать угнетение этих групп общества. Казалось бы, подобные сюжеты – пошаговые рецепты счастья, однако в действительности у большинства людей они, наоборот, это счастье только разрушают. Слишком многие предпочитают предаваться бесплодным фантазиям, принимая пассивность – молчание, застой, бездействие, рутину – за подлинное счастье ради опеки, защищенности и отсутствия конфликтов{411}.

С аналогичным виктимблеймингом (склонностью обвинять самого пострадавшего) столкнулась и Одри Лорд[39], перенесшая операцию по удалению молочной железы. В одном медицинском журнале она прочитала о враче, утверждавшем, что у счастливых людей рак не развивается. Она начала винить себя: что, если она и вправду устроила себе эту болезнь сама? Но потом Лорд осознала, что обвинять пострадавшего – значит скрывать правду жизни. Проще убеждать людей радоваться своему отчаянному положению и относиться к нему с оптимизмом, чем сделать так, чтобы им жилось лучше.

Учитывая, что в мире по-прежнему существуют расизм, сексизм, загрязнение окружающей среды, жестокость и издевательства, неравенство, несправедливость, бездомность, самоубийства и алчность, Лорд задается вопросом: «Какое же бесчувственное чудовище способно быть счастливо всегда?» Выход, который она предлагает, – быть начеку и распознавать любой обман, оскверняющий нашу жизнь: «фальшивое счастье, фальшивую грудь ‹…› фальшивые ценности». Подлинное счастье можно обрести в борьбе за правду о нашем положении. Говоря словами Лорд, «единственные по-настоящему счастливые люди, которые мне когда-либо встречались, – это те, кто изо всех своих жизненных сил борется с этими смертями, осознавая глубокое фундаментальное несчастье, которое нас окружает, в то самое время, когда мы пытаемся не дать ему нас поглотить»{412}.

* * *

Моника, героиня романа Симоны де Бовуар «Сломленная», интересуется у своей подруги Изабель, счастлива ли та. Изабель отвечает: «Я себя об этом не спрашиваю, так что, наверное, да» – и говорит, что счастье – это когда ей нравится просыпаться утром{413}. Однако отсутствие отвращения к жизни и необходимости задумываться о том, счастлив ли ты, – это поверхностное представление о счастье. Если вам некогда предаваться размышлениям, это еще не значит, что вы счастливы в подлинном смысле.

Женщинам издавна отводилась роль созидательниц счастья, в котором мужчины и дети будут купаться. Но счастливы ли сами женщины, исполняя эту роль, значения не имело. У женщин нет модели счастья, которая была бы их собственной и позволяла понять, успешно ли они способствуют счастью остальных.

Делать других людей счастливыми – занятие, в которое можно уйти с головой. Моника из «Сломленной», следуя прописанному для нее социальному сценарию, посвящает жизнь созданию счастья для мужа и детей. Однако столь же неподлинным, как счастье, к которому принуждают посредством угнетения, оказывается счастье, основанное на подчинении. Забота тоже может стать токсичной, если ради счастья других вы жертвуете собой.

Для семьи Моники это заканчивается плохо. Когда муж уходит, а дочери вырастают, разъезжаются и не особенно стремятся поддерживать с ней отношения, начинает шататься и рушиться само основание ее счастья. Она настолько привыкла воспринимать себя только как мать и жену, что не представляет, как можно существовать без мужа и детей. «Мир – хаос, и сама я утратила четкий облик. Как жить, не веря ни во что, не веря в себя самое?» – недоумевает она{414}. Ошибка Моники (и многих других) состоит в убеждении, что ее счастье зависит от других.

Ту же ошибку совершила в отрочестве и Симона де Бовуар, влюбившись в своего ветреного дальнего родственника Жака. Когда ей казалось, что он готов позвать ее замуж, она была на седьмом небе. Когда у нее закрадывалось подозрение, что он собирается жениться на другой, она не помнила себя от отчаяния. Ее хрупкое счастье полностью находилось в его коварных руках. И когда она призналась преподавательнице философии, что слабо верит в супружескую любовь, та спросила с тревогой: «Вы полагаете, Симона, что женщина может состояться вне любви и брака?»{415} Де Бовуар приняла этот вызов, решив, что в таком случае будет искать счастья без Жака. Решение было правильным: Жак женился на другой, стал отцом пятерых или шестерых детей, и Симона часто видела его в барах – пьяного, одинокого, плачущего. Когда она случайно встретилась с ним двадцать лет спустя, он воскликнул: «И почему я не женился на тебе?» Он умер в сорок шесть – от истощения{416}.

* * *

Родственнику Симоны де Бовуар явно хватало проблем, в число которых входило и безденежье, однако подлинного счастья на деньги все равно не купишь, поскольку оно состоит не в том, что мы имеем или не имеем, а в том, что делаем. В своем первом философском эссе «Пирр и Киней» (Pyrrhus et Cinéas, 1944) де Бовуар рассуждает о древнегреческом полководце Пирре. Его советник Киней спрашивает, что он будет делать после очередной победы, и Пирр отвечает, что сразится в следующей битве. А потом? Еще в одной. И еще, а потом уйдет на покой. Киней спрашивает, почему тогда не уйти на покой прямо сейчас. Киней – эпикуреец, его интерес – как можно больше покоя и как можно меньше боли и страха. Однако война спокойной и безболезненной не бывает. Киней между тем задает правильный вопрос: «Зачем вообще что-то делать?»

Имущество, друзья, партнеры, дети, статус, подписчики в соцсетях, деньги, привилегии тоже могут приносить счастье. Но сами по себе они его не содержат и если приносят, то зачастую ненадолго. Выиграв в лотерею, человек какое-то время летает как на крыльях, но рано или поздно (обычно рано) эйфория проходит. Подарок, который привел нас в неописуемый восторг, становится обыденностью, частью обихода, и мы забываем ту невероятную радость, которую он дарил нам поначалу.

То же самое нередко происходит и с романтической любовью. «У нас всего пять чувств, и они так быстро притупляются», – жалуется персонаж «Мандаринов» Анри. Объективно его жизнь удалась: значимая, престижная, хорошо оплачиваемая работа в журналистике, красивые женщины, любящие друзья, – и, несмотря на все это, Анри испытывает непреодолимое желание разорвать в клочья расстилающуюся перед глазами бесконечную лазурь неба и моря, а заодно и нежную кожу своей юной подруги. Он этого не делает. Он не психопат. Просто он изнывает от скуки и безделья. Получив желаемое, мы привыкаем к полученному как к норме и забываем, что не нужно считать его само собой разумеющимся.

В современной психологии это называется гедонистической точкой отсчета, подразумевающей, что у нас имеется некий устойчивый уровень счастья. В зависимости от того, что мы обретаем, что с нами происходит и в каких обстоятельствах мы оказываемся, ощущение счастья усиливается или слабеет, но затем мы обычно возвращаемся к нашему изначальному уровню удовлетворенности. Поскольку существование предшествует сущности, Симона де Бовуар с этой идеей предопределенной точки отсчета не согласилась бы, но она предлагает нам собственное объяснение этого феномена. Счастье – это не факт жизни, а побочный эффект трансценденции к намеченным целям:

Человека нельзя наполнить, он не сосуд, покорно дожидающийся, пока его чем-то нальют. Его удел – превосходить все, что ему дано. Стоит ему этого добиться, и полнота остается в прошлом, оставляя «постоянную пустоту будущего» ‹…› Поскольку человек – это проект, его счастье, как и его удовольствия, тоже может быть только проектом{417}.

Самореализация – постоянно отдаляющаяся цель, и нам трудно разобраться, по какой дороге к ней идти. Аристотелевская концепция эвдемонии предполагает сосредоточиться на том, кто мы есть, на имеющихся талантах и применить их с пользой. Симона де Бовуар, в отличие от Аристотеля, готовых решений не предлагает. Никуда не двигаясь, самореализоваться не получится, поскольку стремление к самореализации – бесконечный путь к драгоценной трудноуловимой цели. Однако мы можем заниматься значимой деятельностью, которая насытит нашу жизнь подлинным счастьем. Анна в «Мандаринах» говорит, что нельзя выдать другому заранее заготовленное спасение, смысл жизни, «но зачастую людей отделяет от счастья какая-нибудь ерунда, глупость»{418}. Анна становится психотерапевтом, чтобы помогать людям больше узнавать о возможностях радости, которые у них есть.

Симона де Бовуар учит нас, что хорошо было бы осознать: счастье скрыто не в самих целях, а в стремлении к ним и умении, достигнув, двигаться дальше. Эта идея смещает фокус с достижения на благополучие. Как бы ни были сомнительны Пирровы победы с этической точки зрения, ответ полководца – что после очередного триумфа он отправится в новый поход – это подлинность. Обретение не принесет счастья, потому что мы всегда будем хотеть большего. Не принесет счастья и бездействие, поскольку тонуть в имманентности не значит существовать. Больше всего возможностей для подлинного счастья можно отыскать в движении к целям, которые заставляют нас напрячь воображение; в неопределенности, которая таится между освоением мира и подчинением ему, а также в пространствах, в которых мы создаем свою сущность.

* * *

В студенчестве Симона де Бовуар отчаянно желала жить значимой, плодотворной, счастливой жизнью, но при этом боялась душевной близорукости. Она беспокоилась, что в погоне за счастьем станет равнодушной, самодовольной и черствой; терялась в догадках, что все-таки понимать под счастьем – жизнь приятную, спокойную, или полную успехов, или преисполненную переживаний, или кипучую, опьяняющую желанием власти над своим будущим. В какой-то момент она предположила, что счастье должно быть желанным, и определила его как «полноту страсти без желания – равновесие и покой – восторг, который не знает о том, что он конечен»{419}.

Посещала ее и другая мысль: учитывая, сколько в мире страданий, может быть, счастье – это привилегия? Возможно, оно доступно лишь немногим избранным, признанным достойными, или тем, кто идет правильными путями к правильным свершениям? Иногда Симона де Бовуар откровенно горячилась: «Если оно придет, берите, – ценно только то, в чем есть жизнь, – от него нелепо отказываться и нелепо его искать»{420}.

В конце концов она пришла к выводу, что почти ничего из перечисленного выше не имеет отношения к счастью. В одном из поздних мемуаров она пишет, что так и не освободилась до конца от жажды счастья, хотя и сознавала, что эта одержимость мешает ей серьезно заняться политикой{421}. От этого и предостерегает созданная Симоной де Бовуар концепция свободы: нельзя, чтобы стремление к счастью превращалось в эгоизм, самопожертвование или желание немедленного результата без учета дальнейших последствий.

Тем не менее несчастье других не отменяет нашего собственного счастья. Де Бовуар соглашалась с Альбером Камю, уверявшим ее, что нам не должно быть стыдно ловить счастье при любой возможности, несмотря на происходящее в мире: «Счастье, оно существует, это важно; зачем от него отказываться? Принимая его, ты не отягчаешь несчастье других, даже напротив, это помогает бороться за них»{422}.

Еще один вопрос, который часто упускают из виду: насколько ценно с моральной точки зрения или оправдано стремление к счастью и можно ли приравнивать счастье к хорошей жизни в целом. Как уже упоминалось во введении, Симона де Бовуар приводила в пример маркиза де Сада как человека, обретавшего счастье нравственно сомнительным способом, то есть за счет возбуждения, щекотания нервов и подогревания тех ощущений, которые охватывали его, когда он мучил других. Для него счастье состояло в преступном упоении. Де Бовуар справедливо порицает де Сада за чрезмерную универсализацию своих страстей – в частности, предполагающую, что зло возбуждает всех.

Однако де Бовуар извлекает важные уроки из «черного», как она его называет, стоицизма де Сада, означающего, что иногда мучение может превращаться в наслаждение{423}. Поражение можно превратить в победу – все зависит от того, как посмотреть на происходящее. Две героини де Сада, Жюстина и Жюльетта, – осиротевшие сестры, над которыми непрестанно издеваются. Жюстина хочет вести праведный образ жизни, но ее то и дело наказывают, пытают и жестоко насилуют. Жюльетта в аналогичной ситуации становится нимфоманкой и безжалостной убийцей. Фактичность обстоятельств у обеих сестер одинаково кошмарна, однако смысл, которым каждая из них наполняет свою жизнь, кардинально различается.

Намерения, с которыми человек подходит к происходящему, могут существенно различаться: Жюльетта принимает свое положение, Жюстину оно уничтожает. Де Бовуар не имеет в виду, что нужно предаваться распутству, и все же, как демонстрируют персонажи де Сада, смысл жизни у разных людей даже в одинаковых обстоятельствах будет очень разным. Один почтет порку за честь и получит от нее удовольствие, другим она принесет унижение и боль.

Симона де Бовуар вовсе не хочет сказать, что Жюстина была бы счастливее, отнесись она к своему положению так же, как Жюльетта. Утверждать, что Жюстине нужно было просто смириться, – значит обвинить жертву. Де Бовуар выдвигала более важную идею: подлинное счастье касается не только нашей собственной свободы, но и свободы других. Наше благополучие и счастье тесно связано с окружающими. Нечего ожидать, что угнетенные будут счастливы. В кошмарном положении оказались обе сестры, и выход из него только один – в том, чтобы никто никого не угнетал и не истязал.

Во время Второй мировой войны Симона де Бовуар искала счастье в простых вещах – красоте утра, чудесной погоде, писательстве, но самое главное – в сообществе. Она была счастлива, что у нее есть друзья, когда они ей нужны, и что она может побыть одна, когда ей это необходимо. Одиночество и компания напоминали ей о том, как хорошо, что существуют люди, что у нас есть общий мир и что все мы живы. Это мотивировало ее к работе над тем, чтобы каждый был волен выбирать самореализацию, при этом не угнетая других.

* * *

Еще один путь к подлинному счастью (в дополнение к тому, чтобы пытаться управлять собственной жизнью, считаясь с другими) – разобраться как следует в собственном существовании. Хотя познать себя целиком и полностью мы не сможем никогда, «трезвое понимание не приносит счастья, но способствует ему и придает смелость», – писала Симона де Бовуар{424}.

Самопознание может помочь человеку осознать свое положение, задуматься над тем, чем он хочет заниматься и чего хочет от жизни, а также исследовать возможности для счастья. Де Бовуар призывает нас не уподобляться сломленной Монике, а стремиться жить без иллюзий, отдавая себе полный отчет в происходящем:

Нет, в самом деле; больше всего я люблю вовсе не пылкую веру ‹…› Я люблю изнуренный энтузиазм [elan], поиск, желания, особенно идеи. Ум и критику, изнеможение, поражение. Тех, кто не позволяет себя одурачить и изо всех сил старается жить невзирая на отсутствие иллюзий{425}.

Экзистенциализм Симоны де Бовуар помогает четко осознать наше истинное положение. Он мотивирует к тому, чтобы отважиться взглянуть на свое существование без прикрас. Может быть, в неведении и иллюзиях жить спокойнее, но правда дает гораздо большее удовлетворение. Даже если беспристрастный трезвый взгляд не принесет счастья, ясность все-таки подготовит для счастья почву. Чтобы обрести подлинное счастье, важно освободиться от навязанных нам чужих представлений о нем, от ложных кумиров и коммерческого садизма, увлекающего нас в ловушку неоправданного потребления и последующего разочарования. Освобождаясь от этих отвлекающих факторов, мы готовимся брать руководство своими проектами в собственные руки, чтобы свободно создавать собственное счастье. Счастье – побочный эффект активного участия в жизни, когда мы выпутываемся из тугих пелен, вылезаем из уютного мягкого кокона, чтобы исследовать свое существование и восстать против несправедливости. Экзистенциальное блаженство – в правде, а не в незнании.

Бунт

Измени свою жизнь сегодня. Не ставь на будущее, действуй сейчас, не медли.

«После “Второго пола”»

Подлинно значимая жизнь открывается в бесконечный бескрайний космос. «Обогащенный знаниями разум устремлен к пустым небесам, которые ему предстоит населить», – писала де Бовуар{426}. Экзистенциализм дает силы совершить рывок ввысь и заполнить свои небеса замыслами. Но многих связывают по рукам и ногам тысячи крупных и мелких факторов, мешающих стать подлинными творцами своей жизни. Для Симоны де Бовуар путы, ограничивающие свободу, являют собой критическую в моральном отношении ситуацию. Эти путы формируют угнетение.

Пока существует гнет, пока нам подрезают крылья, никто не сможет по-настоящему реализоваться в морально подлинном смысле, потому что, согласно де Бовуар, наша свобода зависит от свободы других. Цель экзистенциальной этики – искоренить гнет, поскольку, как пишет де Бовуар, «нет и не может быть справедливости в несправедливости»{427}.

Подлинной реакцией на гнет должен стать бунт, то есть социально-политическая борьба против несправедливого мироустройства. Мы должны сообща трудиться над тем, чтобы выстроить новые устои мира – основанные на свободе, а не на гнете. И это вполне в наших силах. Симона де Бовуар пришла к убеждению, что именно эта перестройка и составляет «подлинную задачу феминизма»{428}.

В идеальном мире мы наблюдали бы «коллективное преображение», при котором угнетенные восстали бы, угнетатели прекратили бы гнет и все свободы пришли в согласие{429}. Все свободы были бы нацелены только на буйный рост – ввысь, в открытое небо, – и необходимость в бунте отпала бы.

Но все не так просто. Бунтуя, мы рискуем вмешаться в чужую свободу, пусть даже не желая этого. Можно ли бунтовать нравственно? И как действовать в подлинном ключе и при этом нравственно, если наши главные проекты никак не связаны с избавлением от гнета?

Существуют веские возражения против идеи превратить бунт в цель: многим людям просто не до бунта, им важнее выжить, стать выносливыми и осмотрительными{430}. И тем не менее смирение с кошмаром продлевает кошмар. И хотя с кошмарным положением примиряются многие, несчастье и страдание сами по себе не являются доблестью.

Симона де Бовуар осознавала, что человечество пока не создало идеальной политической парадигмы, способной решить все проблемы общества. Угнетение может существовать и существует во всех системах. Что же нам делать? Ответ де Бовуар являет собой воплощенную квинтэссенцию экзистенциализма: придется действовать в условиях неопределенности. Мы не можем ждать, пока кто-нибудь предложит идеальное решение, поскольку такого решения просто нет. Так что нужно разбивать по кусочку (а иногда и крушить) наши системы, чтобы изменить их к лучшему, даже если у нас пока нет полного списка готовых ответов. «Если для того, чтобы взять на себя обязательства, дожидаться абсолютного совершенства, то никого никогда нельзя любить и никогда ничего не сделаешь», – говорит один из персонажей де Бовуар в «Мандаринах»{431}. Нужно нырять в этот водоворот – и действовать.

* * *

В юности Симона де Бовуар чувствовала себя морально обязанной бунтовать против несправедливости. Она называла себя «благовоспитанной» девицей, но это не мешало регулярно нарушать родительские распоряжения – просто так, ради удовольствия. Она высовывала язык на фотографиях – иногда это забавляло родителей, иногда огорчало. Но то, что подобные проделки часто сходили ей с рук, только разжигало ее мятежный дух.

Бунт против родителей стал для Симоны де Бовуар хорошей тренировкой, поскольку ей нравилось бросать вызов элитистским ценностям. Она выросла в убеждении, что интересы буржуазии совпадают с интересами других классов, и, попытавшись бороться за интересы низших сословий, не могла взять в толк, за что ее распекает отец, а мать рыдает и молится о спасении ее души{432}.

Когда Симона делилась с родителями своими мыслями и заботами, они приходили в ужас и уверяли ее, что она неправильно понимает и слишком усложняет жизнь{433}. Кроме того, ее глубоко разочаровывали знаменитые писатели – такие как Поль Клодель и Андре Жид, – которые бунтовали против собственных родных, своих традиций и унаследованных истин, но совершенно никак не выступали против текущего положения дел и не были заинтересованы ни в настоящем бунте, ни в социальных решениях.

В семнадцать на де Бовуар снизошло откровение. В попытке произвести впечатление на Жака, того самого родственника, в которого влюбилась, Симона отправилась на лекцию Робера Гаррика. Он преподавал французскую литературу и был основателем группы в рамках движения «Общественные команды» (Les Equipes Sociales), которое занималось культурным обменом между студентами из привилегированных сословий и молодыми рабочими. Группа задавалась целью преодолеть с помощью дружбы классовые различия, невежество и эгоизм.

Симону де Бовуар это вдохновило настолько, что она отчетливо почувствовала: делом ее жизни должна стать защита интересов других. «Домой я вернулась в возбуждении ‹…› властный голос внутри меня говорил: “Моя жизнь должна чему-то служить! Все в моей жизни должно чему-то служить!” Я вдруг совершенно явственно увидела: меня ждут бесчисленные задачи, я вся целиком страшно нужна; если я растрачу себя по мелочам, то не выполню своего предназначения и нанесу ущерб всему человечеству», – вспоминала она{434}.

Уже каких-нибудь пару лет спустя после этого откровения Симона де Бовуар напишет в дневнике, что ее больше интересует личность и смысл бытия, чем общество{435}. И она действительно не один год занималась главным образом своим внутренним миром и карьерой, однако Вторая мировая война вынудила ее изменить точку зрения.

* * *

Симона де Бовуар особо обозначила ряд мифов и конфликтов, которые, по ее мнению, полезно различать тому, кто намерен избавить от оков гнета себя и других. Одно из таких заблуждений – «что-либо делать бесполезно, все равно ничего не добьешься». Да, действие нередко оказывается напрасным. Например, движение #Women Supporting Women («Женщины поддерживают женщин») задумывалось как демонстрация женской силы и единства на черно-белых селфи, которые будут выкладывать женщины. К движению присоединялись миллионы, в том числе такие знаменитости, как Габриэль Юнион, Деми Ловато, Натали Портман, Хлои Кардашьян, Галь Гадот и многие другие.

Беда в том, что никто понятия не имел, чего, собственно, предполагалось в итоге добиться. Прославить женщин, побуждая друг друга делиться фотографиями в надежде, что это поможет профилактике рака? Найти предлог, чтобы выкладывать еще больше откровенных селфи? Или присоединиться к турецкому движению против фемицида и семейно-бытового насилия – в поддержку Стамбульской конвенции, призванной предотвратить насилие, защитить жертв и призвать убийц к ответу? Может быть, хэштег подразумевал все вышеперечисленное, а может, и ничего, мы об этом уже не узнаем, поскольку изначальный замысел был погребен под лавиной хаотично вбрасываемых селфи.

Этот феномен получил название «слактивизм» – от slacker (бездельник) и activism (активизм). Приверженцы этого «диванного активизма» делают ровно столько, сколько нужно, чтобы обозначить причастность, но недостаточно, чтобы действительно что-то изменить. Их хватает только на то, чтобы в буквальном смысле пошевелить пальцем – и все, можно переходить к следующему пункту актуальной повестки.

В конечном итоге все эти хэштеги работают только на саморекламу. Они позволяют человеку почувствовать себя героем, борцом за равенство полов (или другой вариант равноправия и справедливости), но главной для него остается собственная репутация. И все же эти движения дают людям возможность привлекать внимание к тем или иным событиям и явлениям и обозначать собственную позицию. Но чтобы превратить диванный активизм в подлинный, нужно сделать решительный шаг и от привлечения внимания перейти к реальной правозащите.

Предполагая, что наши действия все равно ни на что не повлияют, мы отступаем от подлинности. Пораженчество сродни прорицательству, попыткам предопределить смысл и результат наших действий. Де Бовуар писала: «Каким бы ни было текущее положение дел, оно никогда не подразумевает какой-то один вариант будущего, поскольку откликаться на это положение дел человек волен как угодно. Откуда ему знать наверняка, что мир, война, революция, справедливость, счастье, поражение или победа невозможны?»{436} Сдаться – это выбор. Выбор, который формирует и укрепляет нарративы, отдаляющие будущее от успеха. Сдаваясь, даже не попытавшись, мы уничтожаем любые варианты до появления их возможности.

«Замерев или действуя, мы все равно оставляем след, – писала де Бовуар. – Любой отказ – выбор, в любом молчании содержится голос. Пассивность – тоже воля; чтобы не выбирать, мы все равно должны выбрать не выбирать. Избежать выбора невозможно»{437}. Отстраниться, держаться в стороне, оставаться безучастным, не касаться политики – всё это политические позиции и одновременно бегство от истины и жизни. Отстраненность – уход от подлинности, поскольку человек в равной степени отвечает как за действие, так и за бездействие. Бездействуя, мы теряем себя.

Побывав в 1947 году в Соединенных Штатах, де Бовуар писала об американцах так: «Больше всего меня поражает и вместе с тем обескураживает, что они настолько апатичны, притом что не слепы и всё сознают»{438}. Она видела, что американцы порицают гнет, нищету, расизм и фашизм. Однако отдельный представитель государства, обладающего мировой властью, чувствует себя, как заметила де Бовуар, деморализованным, как будто у него лично никакой власти нет и он никак не отвечает за то, что творится в мире.

Когда нас шокируют жуткие новости, мы цепенеем, каменеем и к следующей кошмарной истории переходим, уже не дрогнув. Вакханалия окружающей нас ненависти изо дня в день высушивает наши эмоции. Де Бовуар называет это явление «столбняком воображения» и приходит к выводу, что «перед нами, наверное, окончательная стадия деморализации страны, – когда все происходящее становится привычным»{439}.

Однако, подвергая риску других, мы сами становимся частью проблемы, оказываясь в ответе за приумножение общечеловеческих страданий. Наше благополучие зависит от благополучия других. Как говорит один из персонажей «Мандаринов», «…история далеко не радужна. Но так как ускользнуть от нее нет никакой возможности, надо искать наилучший способ жить, а он, на мой взгляд, никак не в уклонении»{440}. Поскольку все мы связаны между собой, участвовать в борьбе за свободу – наш моральный долг. Пока существуют угнетение и нечистоплотная государственная политика, апатия делает нас столь же виновными в нечестных решениях, как если бы мы принимали их сами.

Давайте верить, что бунт возможен. И это не попытка выдать желаемое за действительное. История знает бунты, увенчавшиеся успехом. Стихийные забастовки 1968 года, Occupy Wall Street, #BlackLivesMatter, #Womens-March, #MeToo, #TimesUp, #Take AKnee и другие движения по-настоящему что-то меняют. Участвуя в них, люди сообща добиваются того, чтобы их услышали. Наша подлинность зависит и от того, верим ли мы в способность бунта что-то изменить, однако необходимо разбавить этот оптимизм здоровой дозой реалистичного осознания, что диванного активизма тут совершенно недостаточно. Поверить, что перемены к лучшему возможны, – лишь первый шаг к тому, чтобы их осуществить.

* * *

Еще один миф, который, как доказывала Симона де Бовуар, позволяет принимать и оправдывать угнетение, – это концепция «естественности» неравенства, означающая, что мы не должны и не сможем устранить несправедливое расслоение общества{441}. Против естественных, природных явлений – пандемии, например, – бунтовать бессмысленно. Это позиция уступки: да, мы по-прежнему можем испытывать маленькие радости, пока жизнь продолжается, но бунтовать против вируса не получится, потому что у него, в отличие от человека, никаких моральных принципов нет (хотя, конечно, можно протестовать против политики, которую проводят власти в ответ на пандемию).

И когда мы принимаем то, что системы угнетения – явление такого же «естественного» порядка, мы получаем закономерный результат. Зачем бороться с дискриминацией при приеме на работу, если женщины «от природы» предназначены к неоплачиваемому домашнему труду? Зачем протестовать против несправедливости в оплате труда и распределении материального благосостояния, если свободным рынком все равно движет невидимая рука, которая неизбежно расставит всех по своим «естественным» местам?

В этом самоубаюкивании нет ни слова о ключевых составляющих нашего контекста: например, о том, что многие экономические системы позволяют немногим избранным обогащаться за счет эксплуатации масс. Убеждение в естественности гнета минимизирует силу нашей свободы, предполагая, что люди не способны к выбору по разным причинам. У вируса нравственных аспектов нет, а вот у нашего отклика на него – есть. Мы можем восстать против страха и эгоизма. Подлинное действие, когда мы имеем дело с неукротимым безликим вирусом, – не стенать по поводу обязательного ношения масок и принудительного вакцинирования (как делали некоторые), а помнить о благополучии других и действовать соответственно.

Пример такого рода мифологии – американская мечта. Если будешь тянуть себя за волосы достаточно сильно, то по естественному закону вселенной получишь награду и окажешься на вершине, добившись богатства и успеха. А если не окажешься, значит, недостаточно старался или от природы недостаточно достоин. Представление о том, что вопиющее неравенство – неизбежный результат совершаемого выбора, не учитывает привилегий и структурного угнетения, отрезающих одним доступ к тем возможностям, которые есть у других. В расчет не принимается, что свободу ограничивают обстоятельства.

В 1945 году де Бовуар побывала в Португалии, где под властью диктатора-националиста Антониу ди Оливейры Салазара многие голодали и жили в нищете. Однажды вечером, когда она ужинала на открытой террасе с богатым португальцем, их окружила стайка детей-попрошаек и Симона дала им монетку.

Спутник де Бовуар пришел в ярость и попытался эту монету отобрать. Потрясая вилкой над блюдом морепродуктов под изысканным соусом, он доказывал Симоне, что она напрасно швыряется деньгами, эти оборвыши потратят их на сигареты и леденцы. Отобрать монету де Бовуар не позволила, а о происшедшем впоследствии размышляла так: «Каждый проглоченный мной кусок был глумлением над нищетой этих детей ‹…› [Богачи] их боятся, потому что прекрасно знают: их собственное богатство нажито за счет позорной эксплуатации»{442}.

Можно усмотреть в этой сцене пример того, как богач объясняет чужую нищету предположительно «естественной» склонностью бедняков к бездумному расточительству. Если это действительно так, мы наблюдаем отвратительную патерналистскую склонность свысока указывать менее привилегированным на то, как им тратить деньги.

Более того, негодование и презрение в ответе богача выдает самообман. Он почувствовал угрозу, поскольку боялся осуждения за то, что не пытается облегчить участь бедняков, хотя у него есть для этого средства. Чтобы снять с себя ответственность, он конструирует миф: бедняки сами заслужили свою бедность, поэтому их страдания не его забота и он может спокойно наслаждаться своим дорогим ужином на глазах у голодных детей, не испытывая никаких угрызений совести. Если бедность естественна и закономерна, то, если не дать денег, естественный порядок все равно сохранится. Симона де Бовуар видела в его черствости подтверждение тому, что он знает правду об угнетении этих детей и прекрасно осознает свое соучастие в нем.

Из тех же соображений люди отказываются давать деньги бездомным, считая, что те спустят все на спиртное или наркотики, или упрекают молодежь, поедающую тосты с авокадо вместо того, чтобы откладывать на первый взнос для ипотеки. Быть безработным, получать за свой труд гроши и не иметь возможности оплатить жилье – неестественно. В таком положении можно оказаться и в результате собственного выбора, но зачастую это следствие того, как организуют жизнь общества более привилегированные его слои.

* * *

Третий миф, на который указывала де Бовуар, состоит в том, что угнетенные, обретя свободу, примутся в отместку угнетать своих бывших угнетателей{443}. На подобном глубинном страхе мести основан системный расизм: белых якобы вот-вот начнут угнетать и, когда цветные отвоюют свободу, на белых наденут оковы.

Симона де Бовуар считала страх мести совершенно безосновательным, поскольку нынешний закон составлен так, чтобы оберегать угнетателей, иногда разрешая им даже убивать безнаказанно. И когда угнетенный пытается защититься, его часто наказывают несоразмерно – просто за то, что дерзнул сопротивляться своему положению.

Еще один довод в пользу того, что предполагаемая месть – миф: угнетатели и угнетенные – не четко очерченные бинарные категории, а пересекающиеся области (именно в этом и состоит концепция интерсекциональности). Осознание того, что у каждого человека складывается собственный, только ему присущий набор пересекающихся идентичностей, ведет к пониманию, что одни люди подвергаются более сильному гнету, чем другие. А другие выступают в качестве и угнетателей, и угнетенных.

Когда угнетение одной группы слабеет, ее представители иногда действительно начинают угнетать сами, но в основном они продолжают угнетать уже угнетенных, и не в отместку, а по инерции, в силу апатии или безразличия. Так, например, многие женщины и мужчины среднего класса освобождаются от домашней работы, ухода за детьми и других скучных повседневных обязанностей, как только начинают достаточно зарабатывать, чтобы заплатить за этот труд другим. Привлечение исполнителей со стороны – это еще не эксплуатация, однако, если домашним работникам недоплачивать или вынуждать работать в неприемлемых условиях (а такое бывает часто), она возникнет{444}.

Кто-то оказывается соучастником угнетения не из-за порочности, а из-за невежества. Де Бовуар доказывала, что ребенок, кричащий нацистские лозунги (сегодня он скорее будет бросаться расистскими или гомофобными оскорблениями на игровой площадке или в соцсетях), не виновен, а невежественен. Виновны угнетатели, которые и накачали его идеологией ненависти. Кроме того, Симона де Бовуар высказывала мысль, что белые женщины зачастую сами содействуют собственному угнетению. И хотя они тоже могут поступать так по неведению, де Бовуар относила их к добровольным жертвам. Между ребенком и женщиной все-таки есть разница, и взрослый должен понимать больше.

Ученая и специалист по гражданскому праву Кимберли Креншоу описывала эти сложные пересечения гнета через метафору подвала{445}. Все ущемленные – будь то по расовому признаку, гендерному, классовому, половому, возрастному, по способностям или подвергающиеся другим видам дискриминации – громоздятся в нем друг на друге. Тяжелее всего приходится тем, кто в самом низу, поскольку на них приходится все бремя гнета. Наверху свободнее и легче.

Самые привилегированные выбираются через люк в потолке и обретают свободу, но для этого им, как правило, приходится карабкаться по головам более угнетенных, и тогда вслед за ними выбираются другие оказавшиеся ближе к вершине. Тем, кто находится у самого дна, гораздо труднее вскарабкаться повыше и уж тем более выбраться. В этом образе отражена двойственность положения многих представителей общества, поскольку, находясь в этом подвале и испытывая гнет, они в то же время сами давят на Других, находящихся еще ниже.

Де Бовуар наблюдала крайние проявления расизма, классовой дискриминации и сексизма в Америке 1940-х, однако их можно заметить и сегодня, в том числе в полицейском произволе по отношению к непривилегированным слоям и очевидной снисходительности приговоров по уголовным делам, когда преступление совершается белым против темнокожих. Белым понадобилось немало лет, чтобы начать ценить жизнь черных и сколько-нибудь значимо протестовать против их гибели.

Термин BLM (Black Lives Matter – «Жизни темнокожих важны») возник в 2013 году, когда Алисия Гарза, Патрисс Куллорс и Айо Томети инициировали волну протестов против оправдательного приговора полицейскому, убившему Трейвона Мартина. Но подлинного размаха движение достигло только в 2020 году, после убийства Джорджа Флойда, – возможно, потому что во время пандемии COVID-19 больше людей сидели в соцсетях и возмущались оголтелым расизмом, демагогией и несостоятельностью мер борьбы с пандемией{446}.

Страх угнетателей оказаться угнетенными породил альтернативное движение – #AllLivesMatter («Все жизни важны»). Оно противостоит движению BLM на том основании, что забота о жизни темнокожих ведет к притеснению белых (так называемый «расизм наоборот»). Де Бовуар отмечала, что угнетатели часто борются за неизменность существующего порядка, чтобы сохранить уже имеющуюся у них свободу и власть, позволяющую им угнетать и эксплуатировать. Если исходить из названия, #AllLivesMatter призвано отстаивать свободу для всех, однако хэштег этот обманчив. Движение направлено на защиту свободы одних за счет ограничения свободы Других. Для Симоны де Бовуар такое явление, как, допустим, подлинный фашист, не существует, поскольку «свободу, заинтересованную только в отрицании свободы, признавать нельзя»{447}.

* * *

Почему же фашизм, даже ограничивающий свободу, так привлекает некоторых? Начнем с того, что эта идеология дается без труда – по крайней мере, ее сторонникам. Четвертый миф, обозначенный Симоной де Бовуар, – культ овеществления[40] (например, такого как национализм или традиционализм), к которому люди прибегают, осознавая, что сберечь имеющуюся систему, апеллируя к свободе, не получится. Поборники традиции желают отстоять цивилизацию, институты, памятники, так называемые «объективные» ценности и доблести, вписывающиеся в их мировоззрение.

В Соединенных Штатах до сих пор сохраняется больше тысячи памятников и символов Конфедерации. Возвеличивание Конфедерации основано на убеждении, что превосходство белой расы – «естественно и нравственно» (обратите внимание, опять отсылка к «естественному»). С начала протестов BLM часть этих символов успели снести. Кроме того, протесты послужили толчком к переменам на международном уровне.

На волне протестов BLM бельгийцы посмотрели свежим взглядом на памятники королю Леопольду II. Леопольд II был печально известен как жестокий эксплуататор-садист, который в XIX веке колонизировал Конго, чтобы наживаться на торговле слоновой костью и каучуком. Его режим насаждал рабство, практиковал геноцид, сексуальное насилие и пытки, чтобы сохранить власть. И хотя многие бельгийцы подключились к протестам и принялись громить памятники, не меньшее число подписывало петиции в защиту статуй короля, аргументируя свою позицию, кроме прочего, необходимостью сохранять традиции и историческое наследие.

Как отмечала Симона де Бовуар, защитники памятников приводят в качестве довода и художественную ценность статуй: «Они ведь красивы сами по себе»{448}. И действительно, когда в 2017 году протестующие ополчились на памятники конфедератам, президент США написал в Твиттере: «Горько видеть, как рвется в клочья история и культура нашей великой страны с уничтожением наших прекрасных статуй и памятников»{449}.

Посмотрим правде в глаза: защитники памятников ценят вовсе не сами статуи, а то, что они олицетворяют. Статуи – это напоминание о системе и обществе, которые давали одним людям возможность низвести других до состояния вещей. Возносить тех, кто творил злодеяния, на пьедестал и называть в их честь улицы и магистрали – вместо того, чтобы признать несправедливость злодеяний и почтить их жертвы, – безнравственно и порочно.

Важно признавать прошлое как живой динамичный процесс, всегда связанный с будущим. Де Бовуар высказывала идею, что прошлое – неотъемлемая часть человеческой жизни и, «если бы за плечами у нас оставалась голая земля, мы и впереди видели бы одну лишь унылую пустыню»{450}. Чтобы понимать настоящее, нужно интегрировать в сегодняшние действия прошлое. Необходимо учиться на прежних ошибках и неудачах, чтобы учитывать нынешние действия и намерения. Если будем отрицать значение прошлого, если нам будет безразлично, о чем заботились и к чему стремились предшественники, мы создадим все предпосылки для того, чтобы последователям стало точно так же безразлично то, о чем сейчас заботимся мы. Но ведь текущими действиями движет надежда на будущее.

Симона де Бовуар, наверное, согласилась бы с ученым и борцом за права человека сэром Джеффом Палмером, что сносить неугодные статуи не выход, поскольку это означает вымарывать страницы истории{451}. Честнее будет просвещать зрителей, допустим, устанавливая рядом с памятником информационные таблички, рассказывающие о непростой истории, которую он отражает. Просветительский подход обладает достаточной силой, чтобы напоминать о необходимости порвать с эксплуататорскими привычками, помочь сохранить честную память об истории и осознать, что никто – в том числе и увековеченные персонажи – не может быть исключительно плохим или исключительно хорошим и каждый представляет собой клубок противоречий и двусмысленностей.

К этому примирению с историей можно относиться как к примирению с травмой. Журналистка Изабель Уилкерсон в книге «Касты» рекомендует прорабатывать психологическую травму, связанную с открытием мрачной истории своей страны, так:

Вы не забьетесь в угол с чувством вины или стыда от сделанных открытий. ‹…› вы займетесь самообразованием. Вы будете говорить с людьми, которые прошли через то же самое, и со специалистами интересующего вас профиля. Вы узнаете о последствиях и препятствиях, вариантах и методах лечения. ‹…› Затем вы примете меры предосторожности, чтобы защитить себя и последующие поколения, и будете работать над тем, чтобы эти напасти, в чем бы они ни состояли, никогда не вернулись в вашу жизнь{452}.

Чтобы встретить будущее нравственно, необходимо отважно признать прошлое таким, какое оно было, без искажений, и с учетом накопленных знаний подстраховать настоящее. Если мы этого не сделаем, цивилизация, как справедливо отмечала Уилкерсон, уподобится прекрасному старинному особняку, выстроенному на прогнившем фундаменте. Снаружи он, возможно, будет даже красив, но внутри с первого же взгляда станет понятно, что он вот-вот развалится – однако все будут считать себя ни при чем, ведь их просто не было на свете, когда его строили.

* * *

Блаженное неведение – пятый миф, обозначенный де Бовуар. Угнетатели часто убеждают себя, что у угнетаемых все хорошо, поэтому ни освобождать их, ни просвещать о собственном положении не надо. Угнетатели утверждают, что угнетенным так лучше: свобода их поглотит, нарушит без всякой нужды их покой и всем будет плохо{453}.

Именно на этой идиотской мифологии основываются такие действия, как газлайтинг, когда в результате целенаправленной манипуляции человек начинает сомневаться в своем восприятии, рассудке, памяти, теряет уверенность в собственном опыте. Такое отношение часто усваивают и угнетенные: они могут не подозревать о своем подчиненном положении и об имеющихся возможностях, могут считать свое положение естественным и не видеть смысла в бунте. Иногда люди настолько сживаются со своим положением и им настолько затуманивают разум иллюзии, что они просто не замечают решетку своей клетки или то, что небо открыто только другим.

У этого обмана есть отдельная разновидность, когда угнетатели рассказывают угнетенным, что все необходимые им свобода и счастье у них есть. Бывший муж моей подруги Оливии внушал ей, что она должна быть счастлива в своей «золотой клетке» (по его выражению), а если она жалуется, это просто черная неблагодарность. И много лет блеск этих золоченых прутьев ослеплял ее.

Угнетенных часто наказывают за «неправильное» стремление к счастью, расставляя для них двойные капканы. Делай то, что велит угнетатель, тогда тебя не накажут и ты будешь счастлив, а если ты делаешь это, но счастья почему-то нет, значит, сам виноват. Подобные убеждения не просто лицемерны, но и чудовищно неподлинны. Этот посыл искажает ситуацию угнетения и преподносит ее в ложном свете.

Когда муж Оливии при мне принялся поливать ее оскорблениями, а она стояла, как статуя, и безропотно дожидалась, пока этот поток иссякнет, я спросила: «Тебе это все как с гуся вода?» Она беспомощно и смиренно пожала плечами: «А что такого, он всегда так». Лавина беспочвенных обвинений, которую обрушивал на нее муж, была для Оливии привычной. Ежедневное унижение стало нормой. Разводиться муж не хотел, угрожал скрыть сбережения и активы, так что в итоге Оливия оказалась бы на улице. Он пытался заставить ее молчать, беря с нее обещания никогда никому не рассказывать об этих стычках – точнее, об оскорблениях, лжи и подозрениях на уровне конспирологии, сыплющихся на нее градом.

«Я чувствую себя мухой, увязшей в плотной липкой паутине его жизни, – признавалась она впоследствии. – Все, что остается, это едва заметно трепыхаться, показывая, что я еще жива. Все мои мысли и чувства смывает цунами его праведного гнева. Если я говорю, что мне плохо, он заявляет, что сама виновата, потому что я эгоистичная мразь и к тому же психичка».

Оливия пыталась уйти от мужа семь раз, но в итоге оставалась – по многим причинам, включая и так называемую «ловушку невозвратных затрат»: они ведь уже столько прожили вместе, зачем же все ломать? Инерция, словно психологический асбест, окутывает нас, создавая ощущение безопасности, и одновременно отравляет. Вернувшись к мужу, Оливия иногда спрашивала меня: «Ты теперь меня презираешь?» Я отвечала, что к возвращению отношусь скептически, но не уставала повторять, что это ее выбор и я ее решение уважаю. Поскольку я переживала за Оливию, ее благополучие не было моим подлинным выбором.

Когда угнетенный все же выбирает сопротивление своему положению, «именно тогда в действительности и возникает движение эмансипации», – писала Симона де Бовуар{454}. Оливия понемногу накопила и решимость, и финансовую подушку, чтобы навсегда вырваться из этого круговорота страданий. «Это было на тысячу процентов правильное решение. Жалею только о том, что не сделала этого раньше», – говорит она много лет спустя. Теперь она сама себе хозяйка. И самостоятельно занимается поисками самореализации. Теперь она взращивает себя, а не нарциссизм своего бывшего мужа.

* * *

Пример Оливии демонстрирует двойственность действия – в частности, как обеспечить свободу другим, не превращаясь при этом в благородного рыцаря или спасителя, и не усугубить и без того тяжкое положение. Подлинный бунт максимизирует свободу и тем самым подразумевает повышение сознательности – просвещение людей о возможности их соучастия, о тирании, мифах и о гнетущем восприятии себя, например, о комплексе неполноценности, который уже является самосаботажем. Важно привлекать внимание людей к их подчиненному положению. Повышение сознательности помогает задуматься о свободе и учит силе этой свободы. Повышение сознательности – это разновидность бунта, поскольку угнетение душит правду.

Герой романа «Мандарины» Анри использует свой литературный журнал как площадку для того, чтобы рассказывать читателям-рабочим о классовом гнете. В конце Второй мировой войны он строит планы: «Не навязывать людям свои мнения, а научить их судить обо всем самостоятельно»{455}. Для философов-экзистенциалистов роль учителя заключается не в том, чтобы диктовать, а в том, чтобы побуждать студентов думать и решать самостоятельно. Точно так же и заключенные на моих занятиях по философии в тюрьме не хотели и не нуждались в том, чтобы их спасали. Это значило бы лишать их агентности – способности действовать самостоятельно, – которую у них и так отнимала пенитенциарная система. Делом учителей было слушать и служить им опорой в обучении.

Можно ли назвать этот подход снисходительным? Да. Неправда, что угнетенные не подозревают о гнете и так и останутся в неведении, если им не расскажут те, кто предположительно более просвещен. И тут мы возвращаемся к проблеме этичного бунта: как бунтовать, чтобы не принести больше вреда, чем пользы, и не ограничить свободу еще сильнее?

Симона де Бовуар ясно указывала, что решиться противостоять неподобающему обращению должны сами угнетенные. Навязывать им свободу против их собственной воли – значит толкать их на новый круг угнетения. Возвращаясь к своему мужу, моя подруга Оливия делала то, что ей в тот момент было нужно для выживания. Моя же роль заключалась в том, чтобы открыть ей глаза на угнетение, помочь понять, что над ней издеваются, но с сочувствием отнестись к ее капитуляциям, поддержать ее морально и финансово – этого было достаточно, по крайней мере в том конкретном случае.

Однако во многих ситуациях этого достаточно не будет. У жертв торговли людьми или полицейского произвола, например, просто не хватит сил противостоять своим угнетателям. В этом случае наш моральный долг – вмешаться, чтобы остановить притеснение.

В эссе под названием «Могут ли угнетенные говорить?» философ Гаятри Чакраворти Спивак приводит пример, показывающий, насколько сложными бывают конфликты, связанные со сторонним вмешательством. У индусов существует традиция сати, предполагающая самосожжение вдовы на погребальном костре покойного мужа. Местная традиция принуждала к этому женщин, британские законы объявили ее преступлением, мнением самих женщин никто не интересовался.

Из эссе Спивак мы узнаём, что рискуем впасть в высокомерие и «белое спасительство»[41], предполагая, что элита и интеллектуалы могут выступать от имени угнетенных и должны устанавливать правила и издавать законы, по которым они будут ими руководить. Традиции, обрекающие человека на самоубийство, – это чудовищное угнетение, поскольку они крадут его свободу. Но нужно следить за собой, чтобы не занять покровительственную позицию, не преподносить угнетение как норму и не высказываться за тех, кто находится в менее привилегированном положении, а создавать простор для того, чтобы они были услышаны. В некоторых ситуациях необходимо содействовать устранению внешних составляющих гнета, но при этом необходимо уважать свободу людей, отстаивающих свою независимость и борющихся за нее. Иногда для этого приходится помолчать и не делать ничего{456}.

Симона де Бовуар признавала, что и вмешательство, и молчание – это выбор, который скажется на других людях. Ее позиция напоминала подход, позже сформулированный Урсулой Ле Гуин так: «Моя работа заключается не в том, чтобы прийти к окончательному выводу и просто его изложить. Я вижу свою работу в том, чтобы держать двери открытыми или открывать окна. Но кто будет входить и выходить из этих дверей, что будет видно из окон – я понятия не имею»{457}.

* * *

Еще один заведомо присущий бунту конфликт состоит в том, что идей, достойных борьбы, существует множество. Учитывая, что время и силы у нас ограничены, как выбрать, за что бороться в первую очередь и что именно делать, тем более когда причины борьбы противоречат друг другу? Невозможно восставать против каждой несправедливости. Трудно разобраться, с чего начать, и еще труднее разобраться, как поступить, чтобы не усугубить и без того тяжелое положение угнетенных.

Поскольку участие требует политических действий, для начала нужно определиться, на какой мы стороне. Если не желаем поддерживать статус-кво, это уже первый шаг, но кроме этого нужна альтернатива – то, на что этот статус-кво предполагается сменить. Нам нужно выступать за что-то. А выяснить, какая сторона – твоя, не всегда легко. Де Бовуар случалось ошибаться.

Так, например, в 1970-х она побывала апологетом крайне опасной идеи. Вместе с Сартром, Мишелем Фуко, Роланом Бартом, Жаком Деррида, Жилем Делёзом, Жаком Рансьером, Жан-Франсуа Лиотаром и многими другими она подписала петицию против закона о возрасте согласия, в которой заявлялось: «[Французский закон] должен признавать право детей и подростков вступать в отношения с любым человеком, которого они выберут»{458}. Петиция была составлена как реакция на заключение в тюрьму трех мужчин, совершавших сексуальные действия ненасильственного характера по отношению к детям двенадцати и тринадцати лет.

Сейчас представляется очевидным, что правильным выбором было бы выступать против педофилии. Но де Бовуар и Сартр пытались отстоять свободу детей перед родителями и законом. И их, судя по всему, не беспокоило, что они одновременно борются за свободу взрослых пользоваться детской уязвимостью. Свобода означает не только право на участие в отношениях, она означает также право быть ребенком, непринуждение к согласию на что-то, чего ребенок пока не понимает или не может вообразить, гарантию того, что обладающий некими полномочиями злоупотребит своей властью над ним, и, наконец, отсутствие страха наказания. Впоследствии де Бовуар осознала, что они с Сартром очень узко понимали свободу.

Еще один промах де Бовуар состоял в том, что поначалу она поддерживала Мао Цзэдуна, поскольку возлагала надежды на социализм, считая его наилучшей возможностью добиться равенства полов, а также исходя из того, что женщины получат работу, только когда будут трудоустроены все мужчины.

За несколько десятилетий пребывания у власти Мао погубил более 45 миллионов человек. Сейчас кажется очевидным, что правильнее было бы не поддерживать Мао. Собственно, когда выяснилось, что социалистическое общество угнетает людей не меньше, чем капиталистическое, Симона де Бовуар осознала: чтобы переосмыслить традиционные гендерные роли и ожидания, недостаточно просто сменить собственность на средства производства с частной на общественную. Тем не менее она продолжала верить, что при капитализме гендерное равноправие невозможно.

Трудности выбора сторон Симона де Бовуар показала в романе «Мандарины». Два журналиста, Анри и Робер, в послевоенное время спорят, публиковать ли обличительную статью о советских лагерях. Анри мучают сомнения, поскольку он считает неправильным обнародовать то, о чем имеются лишь обрывочные сведения и проверить факты практически невозможно. Но и скрывать правду, пусть даже фрагментарную, тоже неправильно.

Молчание превращает Анри в соучастника, пособника творящих несправедливость. Закрывать глаза на правду, даже глубоко спорную, – значит лгать посредством умолчания. Но, критикуя коммунистический режим, Анри рискует попасть под преследование за поддержку фашизма. То есть, какую бы позицию он ни занял, все равно будут негодующие и ощущающие себя так, будто их предали. Кто-то из участников полемики напоминает, что нельзя приготовить яичницу, не разбив яиц, имея в виду, что цель оправдывает средства. Однако Анри это не убеждает: «Но кто же все-таки ест эти яичницы? Разбитые яйца сгниют и отравят землю»{459}. Вычисления и подсчеты не помогут, арифметика здесь бессильна.

Робер пытается оправдать молчание тем, что злодеяния существуют повсюду. Но это Анри не утешает, ведь, если порочны обе стороны, человечество обречено. Анри принимает решение не молчать, потому что «либо есть смысл в том, чтобы говорить, либо ни в чем нет никакого смысла»{460}. И хотя затем его предсказуемо обвиняют в оправдании фашизма, его решение – подлинный выбор. Анри сделал то, что считал правильным на личном и этическом уровне, привлекая внимание к вопиющему нарушению прав человека. Дилемма Анри свидетельствует, насколько трудным бывает выбор, однако зачастую подлинным решение делает именно решимость, проявление отваги.

Иногда одна причина для борьбы окажется главнее других, и вполне достойные поводы могут отойти на второй план. Очевидная опасность выбора одной идеи в ущерб другим состоит в том, что так можно упустить довольно значимое. Симона де Бовуар считала жизненно важным не разменивать одни идеи на другие – в этом случае легко скатиться к тактике, позволяющей довольствоваться мелкими, ничего не значащими победами. При наличии выбора Симона де Бовуар призывает вставать на ту сторону, которая содействует всеобщей свободе, и избегать позиций, порождающих новые расколы и идеологическую одержимость{461}.

Возьмем, например, вакцинацию и связанные с ней сомнения – вакцинироваться или нет. С точки зрения концепции Симоны де Бовуар, человек должен сам выбирать, что делать, когда речь идет о его организме, но при этом обязан учитывать, что мы живем в обществе и несем ответственность перед окружающими.

Взрослые, выбирающие вакцинацию, ответственны за то, чтобы уважать личный выбор и выступать за совокупное здоровье, благополучие и свободу. Вакцинация способствует всеобщей свободе, поскольку, когда большинство будет вакцинировано, общество избавится от смертоносного вируса и люди смогут взаимодействовать между собой, не опасаясь потенциально смертельной болезни.

Взрослые, выбирающие не вакцинироваться (в противоположность представителям уязвимых категорий, которым вакцинация противопоказана по медицинским причинам), ответственны за то, чтобы осознавать заразность вируса, не подвергать риску окружающих и не вторгаться туда, где может произойти его распространение. Кроме того, они должны принять последствия своего решения не вакцинироваться – в частности, соблюдать дистанцию и надлежащим образом носить маски. Ответственность человека, выбравшего не вакцинироваться, возрастает еще больше, если принять в расчет такие возможные последствия этого решения, как нагрузка на систему здравоохранения из-за болезней, которые можно было бы предотвратить.

Люди, наиболее невежественные, имеющие наименьший доступ к надежным данным, последними поймут смысл вакцинации и предпримут что-то для того, чтобы сохранить здоровье себе и другим. Симона де Бовуар признавала, что наиболее угнетенные часто в последнюю очередь присоединяются к борьбе за коллективную свободу. Их средства к существованию – и нередко само существование – напрямую зависят от того, чтобы не рисковать сильнее, чем они уже рискуют. Это значит, что для находящихся в привилегированном положении (к их числу де Бовуар относила и себя) крайне важно осознать свою причастность и занять ту или иную позицию, даже если тем самым они подвергают себя опасности или рискуют оказаться осмеянными, как Анри со своим журналом{462}.

У Симоны де Бовуар было четкое представление о справедливости: «В конце концов мы должны покончить с любым гнетом»{463}. Эта борьба может принимать много разных форм. Каждый должен сам решить, какие брать обязательства, а это зависит от имеющихся у него возможностей, от хватки, расторопности и сложившегося лично у него уникального положения дел.

* * *

Допустим, гнет нужно устранить любой ценой, но как быть, если свободе препятствуют другие люди? Наилучшее решение – просвещать, развенчивать мифы. Прочие возможные решения – принимать юридические и политические меры, направленные на перестройку инфраструктуры общества{464}. Можно также проявлять любовь к обществу, подавать достойный пример, демонстрировать высокие моральные принципы, участвовать в мирных протестах, вести себя доброжелательно. Все это отличные стратегии. Но вопрос вот в чем: как быть, если любовью к угнетателям не удается добиться свободы? Если политические и юридические меры не освобождают угнетенных, потому что разрабатываются угнетателями на благо угнетателей?{465}

Хотя нужно сохранять ясность суждений и не позволять затуманить свой разум, Симона де Бовуар считала, что гнев и негодование иногда необходимы, а то и жизненно важны. Порой бунт не может быть мирным, поскольку угнетенных не услышат, пока они не нарушат гармонию статус-кво.

В своих взглядах на гнев Симона де Бовуар не одинока. Философ Маиша Черри доказывала, что «лордианский гнев», как она его называет, то есть гнев в духе Одри Лорд, направленный на расизм, но подразумевающий сочувствие и эмпатию, «обладает особой силой, достаточно мощной, чтобы противостоять самым могущественным существующим в мире системам и воздействию»{466}. Философ Джудит Батлер писала: «Демократии требуется сильный вызов, а его не всегда бросают вполголоса ‹…› Когда тебя не слышат десятилетиями, вопль о справедливости неизбежно окажется громким»{467}.

Однако Батлер делает принципиально важную оговорку: насилие плохо тем, что порождает и санкционирует дальнейшее насилие. Новая несправедливость повышает степень жестокости мира, а наша взаимозависимость означает, что насилие по отношению к другим превращается в насилие по отношению к нам самим. И хотя насилие должно быть самой последней, крайней мерой, Симона де Бовуар предполагала, что в некоторых ситуациях прибегать к нему будет подлинно, поскольку свободу мы выявляем и проверяем относительно других людей и в конфликте с другими{468}.

Из этой точки зрения де Бовуар следует, что с теми, кто препятствуют свободе, бывает необходимо обращаться как с объектами, если так нужно для высшей цели. «Мы обязаны уничтожить не только угнетателя, но и тех, кто ему служит, даже если они делают это по неведению или по принуждению», – писала де Бовуар{469}.

Прибегать ли к насилию как способу бунта – вопрос щекотливый, и де Бовуар он доставлял немало терзаний. Высказываясь в пользу насилия, Симона де Бовуар приводит несколько макиавеллиевский аргумент: угнетенные применяют силу, чтобы добиться власти и чтобы, обретя власть, творить добро. Очевидная проблема этого довода, как и всех макиавеллиевских идей, состоит в том, что моральное освобождение с использованием силы – это шаг к очень спорному представлению о том, что «кто сильнее, тот и прав».

Но в «Этике двусмысленности» де Бовуар писала, что отказывать другим людям в свободе возмутительно, а значит, если для борьбы с несвободой понадобится насилие, каким бы возмутительным оно ни было, значит, воспользоваться любыми доступными средствами и бороться – это оправданный вариант. Угнетенные вправе требовать свободы, однако права требовать власти над другими у них нет. Отстаивать свободу, посягая на других, – это трагедия и парадокс, но иногда его невозможно избежать.

Пацифисты могут высказаться против доводов де Бовуар в защиту насилия, однако в этом случае они окажутся в довольно сомнительной компании. Первыми о том, что угнетенные не должны прибегать к насилию в борьбе за свободу, заявят угнетатели. Предполагается, что угнетенные оправдывают насилие, а угнетатели – нет. Угнетатели немедленно призовут действовать цивилизованно, чтобы таким образом попытаться избежать насилия со стороны угнетенных, протестующих против своего положения. Зачастую те, кто призывает к цивилизованным методам и ненасилию, – это угнетатели, почувствовавшие угрозу и желающие нейтрализовать оппозицию, обломать зубы несогласия тем, кто по праву возмущен несправедливостью{470}.

* * *

Философия Симоны де Бовуар учит нас, что мы не достигнем подлинности, пока все не станут свободными, поскольку любая свобода, опирающаяся на угнетение, порочна. Вместе с тем она учит нас жить и обретать подлинность в этом сложном и неопределенном мире. Каждый миг содержит возможности для того, чтобы осознать свое положение, творить себя, взаимодействовать с другими на позициях подлинной дружбы. Это и есть подлинность как процесс: создавать свою сущность, взаимодействуя с другими в борьбе за то, чтобы вместе конструировать наш общий мир.

Давление, вынуждающее поддерживать статус-кво, огромно. Однако, как показывает Симона де Бовуар, мы и сами находим массу пропитанных самообманом доводов в оправдание своего нежелания бороться с гнетом. Многие из этих доводов основаны на мифах. Очень легко впасть в апатию, плыть по течению, поглощать наспех слепленные теорийки, уверяющие, что наше положение уготовано природой и традицией. Эти теорийки служат угнетателям, считающим, что мир и покой, гармония и счастье предназначены немногим избранным. Но, отказываясь от своей агентности перед лицом этой лжи, мы предаем подлинность. Важно видеть и понимать эти оправдания, чтобы призывать людей задуматься о своих убеждениях. Знать и продолжать угнетать – или соучаствовать в угнетении – значит действовать неподлинно.

Мы всегда рискуем потерпеть неудачу или получить непредвиденные последствия и не можем отгородиться от неоднозначности действия. Неудачи – жизненный факт, но он никак не оправдывает стремления избежать ответственности. «Вряд ли есть на свете более печальная добродетель, чем смирение», – писала де Бовуар{471}. Действия всегда совершаются в тумане двусмысленности и риска, поэтому приходится учитывать их парадоксальность, искать альтернативные точки зрения, прислушиваться к несогласным, быть готовыми изменить мнение, если окажется, что мы ошиблись, и тем не менее действовать{472}. Если в итоге мы все же поступим неверно, то будем делать все возможное, чтобы исправить ошибку и в следующий раз поступить лучше.

Симона де Бовуар советовала не казнить себя слишком сильно из-за этой неоднозначности. «Страдать из-за подобных противоречий бесполезно, забыть о них – значит обманывать себя», – писала она, призывая искать середину{473}. Момент экзистенциального бунта не определяется ни успехом, ни размахом. Он осознается, когда мы преодолеваем себя и сложившееся положение дел, чтобы выстроить свой мир. Эта вероятность заложена в каждом моменте. Мы живем подлинной жизнью в любой момент, в который выбираем взбунтоваться против данности ради свободы.

Путь – не только к бунту против несправедливости, но и к подлинности – заключается в том, чтобы пробовать, ошибаться и пробовать снова. Вот что предлагала Симона де Бовуар:

Терзания [déchirement] – это цена, которую человек платит за свое присутствие в мире, за свою трансценденцию и свободу. Если он попытается их избежать, он будет потерян навеки, поскольку тогда он не сделает ничего, а то, что сделает, будет ничем. Он должен оставить любые мысли о покое и принять свою свободу. Только такой ценой он получит возможность по-настоящему превзойти данность (это и есть истинная этика) и по-настоящему задать цель, в которой он превзойдет себя (это и есть единственная верная политика). Только такой ценой его действие оставит отпечаток в мире, и мир, в котором он действует, будет наполнен смыслом, будет человеческим{474}.

В аналогичном ключе высказывался Джеймс Болдуин, призывая нас не отрицать свою сложность, потому что «лишь в этом хитросплетении двойственности и парадокса, в этом голоде, опасности, мраке мы можем отыскать одновременно и себя, и ту силу, которая освободит нас от себя самих»{475}.

И хотя не стоит надеяться, что власть имущие по доброй воле откажутся от гнета ради равенства, бунт часто меняет положение дел. Именно так и были завоеваны многие гражданские права – хотя нам еще многого предстоит добиться. Как показывает история, борьба за равенство всегда далека от идеала, но текущая ситуация может улучшиться. Симона де Бовуар оптимистично полагала, что нам все же удастся добиться равноправия{476}. Главное – не сдаваться. Для подлинной жизни важно выработать у себя бунтарский дух. Личное политично, политика отражается на нашем повседневном существовании, так что цена подлинной жизни – участие.

В идеале человечество должно объединиться и, встав плечом к плечу, повинуясь общему руководящему голосу, бороться с гнетом, добиваясь мира и благополучия. Но сказать, очевидно, проще, чем сделать. Как показывают примеры активистов вроде Греты Тунберг и организаторов движения #BlackLivesMatter, объединить разрозненные голоса в общий хор – тяжелейшая задача. Поскольку каждый из нас свободен, никого нельзя заставить уважать других и заботиться об окружающих. Свобода ведет всех к разным целям, и поэтому проекты часто конфликтуют друг с другом.

Ничто гложет всех нас. Все мы дрейфуем в этом мире вместе, и все оказываемся в неоднозначных ситуациях. Жизнь чем-то похожа на аттракцион «Автодром»: мы находимся на одной площадке, представляющей собой человеческую жизнь. Наши свободы носятся по этой площадке, сталкиваясь друг с другом бамперами-проектами. Двигаясь самостоятельно, но во взаимосвязи с остальными, питаясь энергией от электропроводящего потолка над головой, олицетворяющего нашу экосистему, мы отскакиваем от барьеров.

Хотя в каких-то обстоятельствах Симона де Бовуар поддерживала насилие и месть, она безоговорочно соглашалась, что гораздо лучше просвещать и прощать. Прощать – не значит забывать или позволять виновным уходить от ответственности. Прощать – значит еще больше стараться понять положение и мотивы друг друга, уважать друг друга и стремиться не ронять общечеловеческое достоинство. Взаимность и сотрудничество – это серьезные шаги к интерсубъективности.

Справедливость требует взаимности в отношениях с окружающими – взаимного уважения друг к другу как к свободным субъектам. И хотя желание не иметь ничего общего с другим человеком вполне нормально, Симона де Бовуар настаивала бы на том, что интерсубъективность – учитывая взаимосвязанность человека и окружающей среды – неизбежна, важна и выгодна для всех нас. Базовый уровень уважения, признающий свободу других людей, даже если мы с ними не согласны, даже если мы с ними враждуем, – необходимое условие не только для построения справедливого и правильного общества, но и для подлинной свободы.

Симона де Бовуар доказывала, что мы подобны камням в арке общества: наши свободы поддерживают друг друга, не давая обрушиться{477}. И даже если мы никогда не составим идеальную конструкцию, уважение к другим не исключает самоуважения. Наоборот, чем крепче и надежнее каждый камень, тем крепче вся арка. Именно поэтому, чтобы добиться подлинности, необходимо взрастить в себе бунтарский дух. Мы бунтуем не ради бунта, а потому, что наша трансцендентная свобода дает нам силы взаимодействовать с миром в положительном ключе.

Мы способны на бунт, а бунт способен изменить наш индивидуальный и общий мир к лучшему. Однако ответственность за бунт ложится на плечи каждого независимо от других. Можно принять эту роль и пойти на бунт, а можно проигнорировать, но и это будет выбором. В идеале нам не придется бунтовать, поскольку другие люди окажутся лишь препятствиями, но не угнетателями. Тем не менее, как отмечала Симона де Бовуар, бунт – это освобождение, потому что

…он атакует внутри каждого из нас то, что нам наиболее близко, и то, что кажется самым надежным. Он ставит под сомнение сами наши желания, сами разновидности нашего удовольствия. Не избегайте этих сомнений, ведь подняв, возможно, бурю в нашей душе, они разобьют какие-то из наших оков и распахнут разум для новых истин{478}.

Мы не знаем, какими будут эти новые истины, но встречать новые возможности – это пусть и немного пугающе, но восхитительно. Обретя свободу действовать в положительном ключе, эффективно, творчески дерзновенно, мы – как обещает нам философия Симоны де Бовуар – станем поэтами своей собственной жизни{479}.

Словарь ключевых терминов

Самообман (недобросовестность). Отрицание собственной или чужой свободы. Мы занимаемся самообманом, когда пытаемся не замечать правды, касающейся нашей жизни или положения, когда отрицаем, что у нас есть выбор, или когда отказываемся от ответственности за свои действия.

Бытие-для-себя / бытие-в-себе. Два режима существования. Бытие-для-себя – сознательное существование, как свойственно человеку. Этот режим утверждает бытие посредством действия, выбора и проявления свободы. Бытие-в-себе – пребывание только в том, что дано, например как в случае с камнем. То, что пребывает в этом режиме, не может изменить себя и не обладает возможностями, которые имеются у обладающего бытием-для-себя.

Фактичность. Данные – или невыбираемые – факты нашей жизни, в число которых входят наши родители, полученные при рождении тело и мозг, а также окружающие нас другие люди.

Имманентность. Застревание в фактичности или отрезанность (либо самостоятельное отсечение себя) от свободы.

Интерсубъективность. Основанные на взаимности отношения, при которых люди признают и уважают свободу друг друга.

Миф (мистификация). Разновидность угнетения, создающая и увековечивающая мифы и ложь с целью воспользоваться доверием, невежеством, наивностью людей, чтобы продолжать их угнетать.

Практико-инертность. Рукотворные структуры и системы, влияющие на нашу устремленность в мир, а также создающие напряжение и конфликты между нами, окружающими людьми и средой.

Проекты. Выбираемые нами самими цели – в том числе конкретные действия, продвигающие к этим целям, – которые обеспечивают смысл, связность и обоснованность нашей жизни.

Трансценденция (фактичности). Проявление нашей свободы в стремлении к выбранным нами целям в открытом будущем.

Непознаваемое. Наше бытие в глазах других; сторона, с которой мы не видим себя сами и которая формирует контекст нашего выбора. Ключевые примеры – старость и смерть.

Благодарности

Хочу выразить глубочайшую благодарность хотя бы части из огромного множества тех, кто поддерживал меня в непростой работе над этой книгой. Спасибо моему великолепному редактору Анне де Врис и прекрасному агенту Тиссе Такаги за точную правку, смелые идеи и веру в наш проект. Спасибо Алексу Брауну, Джонатану Бушу, Алиссе Гамелло, Эрику Майеру, Даниэль Прилипп, Саре Туайт, Дори Уайнтрауб и всей команде издательства St. Martin’s Press. Спасибо Джейми Ломбарди за ее экзистенциальную дружбу и здравый взгляд, за то, что прошла со мной по этой головокружительной грани, и за то, что смеялась со мной над этим безосновательно притихшим и нелепым миром. Александре Бабин спасибо за то, что болела за меня с самого начала работы, за невероятно доброжелательное чтение черновиков и за дружбу в целом. Цзи Кан спасибо за то, что всегда была рядом с бокалом просекко, когда он был мне нужен – и особенно когда я не подозревала, как он мне нужен. Моему мужу Нику и моему сыну спасибо за несказанную прекрасность, обаяние и любовь. Спасибо моей маме Джулии, самому сильному человеку, которого я знаю. Джону Каагу, Хезер Уоллес и Марин Руш спасибо за внимательное чтение и бесценные консультации. Гэри Коксу спасибо за полезнейшие экзистенциалистские беседы в переписке. За интеллектуальную щедрость спасибо моим дорогим друзьям и коллегам – Мерил Альтман, Софии Аксельрод, Дэвиду Бейкису, Грейси Бьялецки, Элисон Клири, Леону Гарберу, Барбаре Грин, Саманте Роуз Хилл, Скотту Барри Кауфману, Алисии Лагуардия-Лобьянко, Алекс Брук Линн, Гордону Марино, Монике Маккарти, Кейтлин Окс, Кэтрин Спиллейн, а также Реган Пеналуна, Тане Пьячентини, Каи Пильюччи, Массимо Пильюччи, Роббу Роби, Дженнифер Сирс, Ричарду Саймондсу, Найджелу Варбертону, Анне Уотерс, Грейс Уэббер, Люси, Оливии и Сабине. Спасибо Mc Dowell Fellowship за возможность поработать в их резиденции на завершающем этапе написания книги. Спасибо профсоюзу совместителей Барнард-колледжа UAWLocal2110 за грант на повышение профессиональной квалификации совместителей. Спасибо писательскому семинару Sackett Street Writers, а также моим преподавателям из университета Маккуори – профессору Роберту Спиллейну, Энн-Мари Муди и Стивену Сегалу – за наставничество и ценные уроки, за вдохновение и поддержку в самые первые дни этой одиссеи.

Избранная библиография и рекомендуемая литература

Algren, Nelson. “The Question of Simone de Beauvoir.” Harper’s Magazine, May 1965: 134–36.

Altman, Meryl. Beauvoir in Time. Leiden & Boston: Brill Rodopi, 2020.

Appignanesi, Lisa. Simone de Beauvoir. London: Haus Publishing, 2005.

Arendt, Hannah. On Violence. San Diego, New York, London: Harvest/HBJ, 1970 [Арендт, Х. О насилии / Пер. с англ. Г. М. Дашевского. – М.: Новое издательство, 2014].

______. The Origins of Totalitarianism. 1951. Cleveland: Meridian, 1962 [Ханна Арендт, Х. Истоки тоталитаризма / Пер. И. В. Борисовой, Л. А. Седова и др. под ред. М. С. Ковалевой. – М.: ЦентрКом, 1996].

Arp, Kristana. The Bonds of Freedom: Simone de Beauvoir’s Existentialist Ethics. Illinois: Open Court, 2001.

Ascher, Carol. Simone de Beauvoir: A Life of Freedom. Sussex: The Harvester Press, 1981.

Bair, Deirdre. Simone de Beauvoir: A Biography. New York: Summit Books, 1990.

Bakewell, Sarah. At the Existentialist Café. New York: Other Press, 2016 [Бейквелл, С. В кафе с экзистенциалистами. Свобода, бытие и абрикосовый коктейль / Пер. с англ. И. В. Митрофанова. – М.: Эксмо; Бомбора, 2023].

Bauer, Nancy. Simone de Beauvoir, Philosophy, and Feminism. New York: Columbia University Press, 2001.

Beauvoir, Simone de. Adieux: A Farewell to Sartre. 1981. Trans. O’Brian, Patrick. New York: Pantheon Books, 1984.

______. All Men Are Mortal. 1946. Trans. Friedman, Leonard M. New York: W. W. Norton & Company, 1992 [де Бовуар, С. Все люди смертны / Пер. Е. Н. Березиной, Г. А. Соловьевой. – М.: Азбука, 2010].

______. All Said and Done. 1972. Trans. O’Brian, Patrick. New York: Paragon House, 1993.

______. America Day by Day. 1954. Trans. Cosman, Carol. Berkeley: University of California Press, 1999.

______. The Blood of Others. 1945. Trans. Moyse, Yvonne and Roger Senhouse. Victoria, Australia: Penguin Books, 1964.

______. Brigitte Bardot and the Lolita Syndrome. 1959. New York: Arno Press & The New York Times, 1972.

______. Diary of a Philosophy Student: Volume 1, 1926–27. Urbana and Chicago: University of Illinois Press, 2006.

______. The Ethics of Ambiguity. 1948. Trans. Frechtman, Bernard. Secaucus, New York: Open Road, 2018.

______. “Existentialism and Popular Wisdom.” Trans. Timmermann, Marybeth. Philosophical Writings. 1945. Eds. Simons, Margaret A., et al. Urbana and Chicago: University of Illinois Press, 2004.

______. “An Existentialist Looks at Americans.” Philosophical Writings. 1947. Eds. Simons, Margaret A., et al. Urbana and Chicago: University of Illinois Press, 2004.

______. “An Eye for an Eye.” Trans. Arp, Kristana. Philosophical Writings. 1946. Eds. Simons, Margaret A., et al. Urbana and Chicago: University of Illinois Press, 2004.

______. Force of Circumstance I: After The War. 1963. Trans. Howard, Richard. New York: Paragon House, 1992 [де Бовуар, С. Сила обстоятельств / Пер. Н. А. Световидовой. – М.: Флюид, 2008].

______. Force of Circumstance II: Hard Times. 1963. Trans. Howard, Richard. New York: Paragon House, 1992 [де Бовуар, С. Сила обстоятельств / Пер. Н. А. Световидовой. – М.: Флюид, 2008].

______. Inseparable. Trans. Smith, Sandra. New York: Ecco, 2021 [де Бовуар, С. Неразлучные / Пер. с фр. И. Кузнецовой. – СПб.: АСТ, 2021].

______. Les inséparables. Paris: L’Herne, 2020.

______. The Inseparables. Trans. Elkin, Lauren. London: Vintage, 2021.

______. “Introduction to Women Insist.” Trans. Timmermann, Marybeth. Feminist Writings. Eds. Simons, Margaret A. and Marybeth Timmermann. Urbana, Chicago, and Springfield: University of Illinois Press, 2015.

______. “It’s About Time Woman Put a New Face on Love.” Flair, 1950: 76–77.

______. “Jean-Paul Sartre.” Trans. Timmermann, Marybeth. Philosophical Writings. 1946. Eds. Simons, Margaret A., et al. Urbana and Chicago: University of Illinois Press, 2004.

______. Les Belles Images. 1966. Trans. O’Brian, Patrick. New York: G. P. Putnam’s Sons, 1968 [де Бовуар, С. Прелестные картинки / Пер. Л. А. Зониной. – М.: Азбука, 2009].

______. Letters to Sartre. Trans. Hoare, Quintin. New York: Arcade Publishing, 1992.

______. The Mandarins. 1954. Trans. Friedman, Leonard M. London and Glasgow: Fontana Books, 1960 [де Бовуар, С. Мандарины / Пер. Н. А. Световидовой. – М.: Ладомир, 2005].

______. Mémoires II. Collection Bibliothèque de la Pléiade. Paris: Gallimard, 2018.

______. Memoirs of a Dutiful Daughter. 1958. Trans. Kirkup, James. New York: Harper Perennial, 2005 [де Бовуар, С. Воспоминания благовоспитанной девицы / Пер. с фр. М. Аннинской, Е. Леоновой. – М.: Согласие, 2004].

______. Misunderstanding in Moscow. Trans. Keefe, Terry. “The Useless Mouths” and Other Literary Writings. 1992. Eds. Simons, Margaret A. and Marybeth Timmermann. Urbana: University of Illinois Press, 2011 [де Бовуар, С. Недоразумение в Москве / Пер. Н. Хотинской. – М.: Эксмо, 2015].

______. “Moral Idealism and Political Realism.” Trans. Cordero, Anne Deing. Philosophical Writings. 1945. Eds. Simons, Margaret A., et al. Urbana and Chicago: University of Illinois Press, 2004.

______. “Must We Burn Sade?” Trans. Michelson, Annette. The Marquis De Sade. New York: Grove Press, 1953 [де Бовуар, С. Нужно ли сжечь маркиза де Сада // Очень легкая смерть. Повести. Эссе. – М.: Республика, 1992].

______. “My Experience as a Writer.” Trans. Mann, Debbie. “The Useless Mouths” and Other Literary Writings. 1979. Eds. Simons, Margaret A. and Marybeth Timmermann. Urbana: University of Illinois Press, 2011.

______. Old Age. Trans. O’Brian, Patrick. London: Deutsch, Weidenfeld and Nicolson, 1972.

______. Philosophical Writings. Eds. Simons, Margaret A., et al. Urbana and Chicago: University of Illinois Press, 2004.

______. “Poetry and the Truth of the Far West.” Political Writings. Eds. Simons, Margaret A. and Marybeth Timmermann. Chicago: University of Illinois Press, 2014.

______. Political Writings. Eds. Simons, Margaret A. and Marybeth Timmermann. Chicago: University of Illinois Press, 2014.

______. “Preface to Divorce in France.” Trans. Timmermann, Marybeth. Feminist Writings. Eds. Simons, Margaret A. and Marybeth Timmermann. Urbana, Chicago, and Springfield: University of Illinois Press, 2015.

______. The Prime of Life. Trans. Green, Peter. Cleveland and New York: The World Publishing Company, 1962 [де Бовуар, С. Зрелость / Пер. Н. А. Световидовой. – М.: Эксмо, 2018].

______. “Pyrrhus and Cineas.” Trans. Timmermann, Marybeth. Philosophical Writings. 1944. Eds. Simons, Margaret A., et al. Urbana and Chicago: University of Illinois Press, 2004.

______. “The Rebellious Woman – an Interview by Alice Schwartzer.” Trans. Timmermann, Marybeth. Feminist Writings. 1972. Eds. Simons, Margaret A. and Marybeth Timmermann. Urbana, Chicago, and Springfield: Illinois University Press, 2015.

______. The Second Sex. 1949. Trans. Borde, Constance and Sheila Malovany-Chevallier. New York: Vintage Books, 2011 [де Бовуар, С. Второй пол / Общая ред. и вступ. ст. С. Айвазовой. – М.: Прогресс; СПб.: Алетейя, 1997].

______. “The Second Sex: 25 Years Later: Interviewed by John Gerassi.” Society 13.2 (1976): 79–85.

______. She Came to Stay. 1943. Trans. Moyse, Yvonne and Roger Senhouse. New York & London: W. W. Norton & Company, 1999 [де Бовуар, С. Гостья / Пер. Н. А. Световидовой. – М.: Эксмо, 2021].

______. A Transatlantic Love Affair: Letters to Nelson Algren. New York: The New Press, 1998 [де Бовуар, С. Трансатлантический роман: письма к Нельсону Олгрену, 1947–1964 / Пер. И. Мягковой при уч. А. Зверева. – М.: Искусство, 2003].

______. “Two Unpublished Chapters from She Came to Stay.” Trans. Gautheron, Sylvie. Philosophical Writings. 1979. Eds. Simons, Margaret A., et al. Urbana and Chicago: University of Illinois Press, 2004.

______. “The Urgency of an Anti-Sexist Law.” Trans. Timmermann, Marybeth. Feminist Writings. Eds. Simons, Margaret A. and Marybeth Timmermann. Urbana, Chicago, and Springfield: University of Illinois Press, 2015.

______. The Useless Mouths. Trans. Stanley, Liz and Catherine Naji. “The Useless Mouths” and Other Literary Writings. Eds. Simons, Margaret A. and Marybeth Timmermann. Urbana, Chicago, and Springfield: University of Illinois Press, 2011.

______. A Walk through the Land of Old Age: A Documentary Film. Trans. Hertich, Alexander. Political Writings. 1974. Eds. Simons, Margaret A. and Marybeth Timmermann. Urbana, Chicago, and Springfield: University of Illinois Press, 2012.

______. Wartime Diary. 1990. Trans. Cordero, Anne Deing. Urbana and Chicago: University of Illinois Press, 2009.

______. “What Is Existentialism?” Trans. Timmermann, Marybeth. Philosophical Writings. 1947. Eds. Simons, Margaret A., et al. Urbana and Chicago: University of Illinois Press, 2004.

______. When Things of the Spirit Come First. 1979. Trans. O’Brian, Patrick. New York: Pantheon Books, 1982.

______. “Why I’m a Feminist: Interview with Jean-Louis Servan-Schreiber” Questionnaire. 1975. Accessed Jul 1, 2021. https://www.youtube.com/watch?v=c3u1A0Mrjjw.

______. The Woman Destroyed. 1967. Trans. O’Brian, Patrick. New York: Pantheon Books, 1969 [де Бовуар, С. Сломленная / Пер. Б. Арзуманяна. – М.: Эксмо, 2021].

______. “Women, Ads, and Hate.” Trans. Timmermann, Marybeth. Feminist Writings. 1983. Eds. Simons, Margaret A. and Marybeth Timmermann. Urbana, Chicago, and Springfield: University of Illinois Press, 2015.

Beauvoir, Simone de, Margaret A. Simons, and Jane Marie Todd. “Two Interviews with Simone De Beauvoir.” Hypatia 3.3 (1989): 11–27.

Ben-Ze’ev, Aaron. The Arc of Love: How Our Romantic Lives Change over Time. Chicago: The University of Chicago Press, 2019.

Ben-Ze’ev, Aaron, and Ruhama Goussinsky. In the Name of Love: Romantic Ideology and Its Victims. Oxford and New York: Oxford University Press, 2008.

Bergoffen, Debra B. The Philosophy of Simone de Beauvoir. Albany, NY: SUNY Press, 1997.

Brison, Susan J. “Beauvoir and feminism: interview and reflections.” The Cambridge Companion to Simone de Beauvoir. Ed. Card, Claudia. Cambridge and New York: Cambridge University Press, 2003.

Butler, Judith. Gender Trouble. New York: Routledge, 1990 [Батлер, Д. Гендерное беспокойство: Феминизм и подрыв идентичности / Пер. К. Саркисова. – М.: V-A-C Press, 2022].

______. The Force of Nonviolence. New York: Verso, 2020 [Батлер, Д. Сила ненасилия: сцепка этики и политики / Пер. с англ. И. Кушнаревой. – М.: Издательский дом Высшей школы экономики, 2023].

Cacopardo, Max. Jean-Paul Sartre and/et Simone de Beauvoir / Société Radio-Canada. 1967. Brooklyn, NY: First Run/Icarus Films, 2005.

Card, Claudia. The Cambridge Companion to Simone de Beauvoir. Cambridge and New York: Cambridge University Press, 2003.

Cherry, Myisha. The Case for Rage. New York: Oxford University Press, 2021.

Coffin, Judith G. Sex, Love, and Letters. Ithaca: Cornell University Press, 2020.

Cooper, Anna Julia. The Voice of Anna Julia Cooper. 1892. Eds. Lemert, Charles and Esme Bhan. Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 1998.

Cox, Gary. How to Be an Existentialist. London and New York: Continuum, 2009.

Daigle, Christine, and Jacob Golomb, eds. Beauvoir and Sartre. Bloomington: Indiana University Press, 2008.

Davidson, Maria del Guadalupe, Kathryn T. Gines, and Donna-Dale L. Marcano, eds. Convergences: Black Feminism and Continental Philosophy. Albany: SUNY Press, 2010.

Deurzen, Emmy van. Psychotherapy and the Quest for Happiness. London: SAGE, 2009 [ван Дорцен, Э. Психотерапия и поиски счастья / Пер. с англ. А. Багрянцевой. – М.: ИОИ, 2017].

Doeuff, Michele Le. “Simone de Beauvoir and Existentialism.” Feminist Studies 6.2 (1980): 277–89.

______. Hipparchia’s Choice. Trans. Selous, Trista. Oxford: Blackwell, 1991.

Evans, Ruth, ed. Simone de Beauvoir’s The Second Sex. Manchester: Manchester University Press, 1998.

Friedan, Betty. It Changed My Life. Cambridge: Harvard University Press, 1998.

Frye, Marilyn. The Politics of Reality. New York: Crossing Press, 1983.

Fullbrook, Edward, and Kate Fullbrook. Sex and Philosophy. London and New York: Continuum, 2008 [Фуллбрук, Э.; Фуллбрук, К. Секс и философия. Переосмысление де Бовуар и Сартра. – Гуманитарный центр, 2014].

Garcia, Manon. We Are Not Born Submissive. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2021.

Gines, Kathryn T. “Sartre, Beauvoir, and the Race/Gender Analogy: A Case for Black Feminist Philosophy.” Convergences: Black Feminism and Continental Philosophy. Eds. Davidson, Maria del Guadalupe, Kathryn T. Gines and Donna-Dale L. Marcano. Albany: SUNY Press, 2010.

______. “Simone de Beauvoir and the Race/Gender Analogy in The Second Sex Revisited.” A Companion to Simone de Beauvoir. Eds. Hengehold, Laura and Nancy Bauer. Hoboken: Wiley Blackwell, 2017.

Glass, Kathy. “Calling All Sisters: Continental Philosophy and Black Feminist Thinkers.” Convergences. Eds. Davidson, Maria del Guadalupe, Kathryn T. Gines and Donna-Dale L. Marcano. Albany: SUNY Press, 2010.

Gothlin, Eva. “Simone de Beauvoir’s Notions of Appeal, Desire, and Ambiguity and Their Relationship to Jean-Paul Sartre’s Notions of Appeal and Desire.” Hypatia 14.4 (1999): 83–95.

Gouges, Olympe de. “The Rights of Woman.” Trans. Cole, John. Between the Queen and the Cabby. Ed. Cole, John. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 2011.

Hansberry, Lorraine. “Simone de Beauvoir and The Second Sex: An American Commentary.” Words of Fire. Ed. Guy-Sheftall, Beverly. New York: The New Press, 1995.

Harari, Yuval Noah. Sapiens. New York: Harper Perennial, 2014 [Харари, Ю. Н. Sapiens. Краткая история человечества / Пер. Л. Сумм. – М.: Синдбад, 2022].

Hecht, Jennifer Michael. Stay. New Haven: Yale University Press, 2013.

Heinamaa, Sara. “Simone de Beauvoir’s Phenomenology of Sexual Difference.” Hypatia 14.4 (1999): 114–32.

Hengehold, Laura, and Nancy Bauer, eds. A Companion to Simone de Beauvoir. Hoboken: Wiley-Blackwell, 2017.

Heter, T Storm. “Beauvoir’s White Problem.” Hypotheses: Chиre Simone de Beauvoir. Jan 24, 2021. Accessed July 1, 2021. https://lirecrire.hypotheses.org/3404.

hooks, bell. All About Love. New York: HarperCollins, 2000 [белл хукс. Все о любви: как научиться любить и говорить с сердцем напрямую / Пер. с англ. О. Захватовой. – М.: АСТ; Времена, 2021].

______. “True Philosophers: Beauvoir and bell.” Beauvoir and Western Thought from Plato to Butler. Eds. Mussett, Shannon M. and William S. Wilkerson. New York: SUNY Press, 2012.

Irwin, William. The Free Market Existentialist. West Sussex: Wiley Blackwell, 2015.

Kaag, John. Hiking with Nietzsche. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2018.

Khader, Serene. Decolonizing Universalism. Oxford: Oxford University Press, 2019.

King, Deborah. “Multiple Jeopardy, Multiple Consciousness: The Context of a Black Feminist Ideology.” Signs 14.1 (1988): 42–72.

Kirkpatrick, Kate. Becoming Beauvoir. London: Bloomsbury, 2019.

Kruks, Sonia. Simone de Beauvoir and the Politics of Ambiguity. New York: Oxford University Press, 2012.

______. “Simone de Beauvoir and the Politics of Privilege.” Hypatia 20.1 (2005).

Leighton, Jean. Simone de Beauvoir on Woman. Rutherford: Fairleigh Dickinson University Press, 1975.

Lorde, Audre. The Cancer Journals. San Francisco: Aunt Lute Books, 1980.

Lundgren-Gothlin, Eva. Sex and Existence. Trans. Schenck, Linda. Hanover: Wesleyan University Press, 1996.

Mann, Bonnie, and Martina Ferrari, eds. On ne naît pas femme: On le devient: The life of a sentence. New York: Oxford University Press, 2017.

Manne, Kate. Down Girl. New York: Oxford University Press, 2018.

Marino, Gordon. The Existentialist’s Survival Guide. San Francisco: HarperOne, 2018.

Marso, Lori Jo. Politics with Beauvoir. Durham: Duke University Press, 2017.

Moi, Toril. “Acknowledging the Other: Reading, Writing, and Living in The Mandarins.” Yale French Studies 135–136 (2019): 100–115.

______. Feminist Theory and Simone de Beauvoir. Oxford & Cambridge: Blackwell, 1990.

______. Simone de Beauvoir. Oxford and Cambridge: Blackwell, 1994.

______. What Is a Woman? And Other Essays. Oxford and New York: Oxford University Press, 1999.

Mussett, Shannon M., and William S. Wilkerson, eds. Simone de Beauvoir and Western Thought from Plato to Butler. Albany: SUNY Press, 2012.

Nelson, George. “Angela Davis.” New York Times T-Magazine, New York, Oct 19, 2020. Accessed Aug 27, 2021. https://www.nytimes.com/2020/10/18/t-magazine/angela-davis.html.

Nussbaum, Martha C., and Saul Levmore. Aging Thoughtfully. Oxford: Oxford University Press, 2017.

Okely, Judith. Simone de Beauvoir. London: Virago, 1986.

Penaluna, Regan. How to Think Like a Woman. New York: Grove Atlantic, forthcoming 2023.

Perel, Esther. State of Affairs. New York: HarperCollins, 2017: 39 [Перель, Э. Право на «лево». Почему люди изменяют и можно ли избежать измен / Пер. с англ. З. Мамедьярова. – М.: Эксмо; Бомбора, 2021].

Rich, Adrienne. Of Woman Born. New York: W. W. Norton & Company, 1995.

______. “Women and Honor.” On Lies, Secrets, and Silence. New York: W. W. Norton & Company, 1979.

Rodgers, Catherine. “Elisabeth Badinter and The Second Sex: An Interview.” Signs 21.1 (1995): 147–62.

Rose, Jacqueline. Mothers. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2018.

Rouch, Marine. “Le Deuxieme Sexe: une publication en plusieurs etapes.” Hypotheses: Chиre Simone de Beauvoir 2019. Accessed Jul 2, 2021. https://lirecrire.hypotheses.org/1565.

______. “Vous Ne Me Connaissez Pas Mais Ne Jetez Pas Tout De Suite Ma Lettre. Le courrier des lecteurs et lectrices de Simone de Beauvoir.” Genre de l’archive. Constitution et transmission des mémoires militantes. Ed. Blum, Francoise. Vol. 2–9517903–3–3. Paris: CODHOS, 2017. 93–108.

Ruddick, Sara. Maternal Thinking. Boston: Beacon Press, 1995.

Sanos, Sandrine. Simone de Beauvoir. New York: Oxford University Press, 2017.

Sartre, Jean-Paul. Existentialism Is a Humanism. 1946. Trans. Macomber, Carol. New Haven: Yale University Press, 2007 [Сартр, Ж.-П. Экзистенциализм – это гуманизм // Сумерки богов: Ф. Ницше, З. Фрейд, Э. Фромм и др. / Сост., общ. ред. и предисл. А. А. Яковлева. – М.: Политиздат, 1989].

Schwarzer, Alice. After The Second Sex. Trans. Howarth, Marianne. New York: Pantheon Books, 1984.

Shaw, Devin Zane. Philosophy of Antifascism. New York: Rowman & Littlefield, 2020.

Simons, Margaret A. Beauvoir and The Second Sex. Oxford: Rowman & Littlefield, 1999.

Simons, Margaret A., Jessica Benjamin, and Simone de Beauvoir. “Simone de Beauvoir: An Interview.” Feminist Studies 5.2 (1979): 330–45.

Solomon, Robert C., and Kathleen M. Higgins, eds. The Philosophy of (Erotic) Love. Lawrence: University Press of Kansas, 1991.

Spivak, Gayatri Chakravorty. “Can the Subaltern Speak?” Can the Subaltern Speak? Ed. Morris, Rosalind. New York: Columbia University Press, 2010.

Srinivasan, Amia. The Right to Sex. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2021 [Шринивасан, А. Право на секс: феминизм в XXI веке. – М.: АСТ, 2022].

Teresa of Avila. The Book of My Life. Trans. Starr, Mirabai. Boston and London: New Seeds, 2011.

______. The Interior Castle. Trans. The Benedictines of Stanbrook. London: Thomas Baker, 1921 [Тереза Авильская. Внутренний замок / Пер. с исп. под ред. Н. Трауберг. – Брюссель: Жизнь с Богом, 1992].

Tidd, Ursula. Simone de Beauvoir. London: Routledge, 2004.

Vintges, Karen. A New Dawn for The Second Sex. Amsterdam: Amsterdam University Press, 2017.

______. Philosophy as Passion. Trans. Lavelle, Anne. Bloomington: Indiana University Press, 1996.

Webber, Jonathan. Rethinking Existentialism. Oxford: Oxford University Press, 2018.

Wilkerson, Isabel. Caste. New York: Random House, 2020 [Уилкерсон, И. Касты: истоки неравенства в XXI веке / Пер. с англ. М. В. Пономаревой. – М.: Эксмо, 2022].

Young, Iris Marion. On Female Body Experience. Oxford: Oxford University Press, 2005.

Zakaria, Rafia. Against White Feminism. New York: W. W. Norton & Company, 2021.

Сноски

1

Браун Б. Дары несовершенства: Как полюбить себя таким, какой ты есть / Пер. А. Иваняковой. – М.: Альпина нон-фикшн, 2015.

2

В английском языке у beaver есть сленговое значение «женские половые органы» и «лобковые волосы». – Прим. пер.

3

24 июня 2022 года Верховный суд США предоставил штатам право самостоятельно принимать законодательные акты о запрете абортов. – Прим. ред.

4

Неподлинность. – Прим. науч. ред.

5

«Равенство, братство, свобода – для всех!» (фр.). – Прим. ред.

6

В связи с принятием Федерального закона от 5 декабря 2022 г. № 478-ФЗ «О внесении изменений в Федеральный закон “Об информации, информационных технологиях и о защите информации” и отдельные законодательные акты Российской Федерации», в котором идет речь о запрете пропаганды нетрадиционных отношений и смены пола, мы были вынуждены скрыть часть текста с согласия автора.

7

STEM (science, technology, engineering, mathematics) – международный термин, используемый для обозначения группы связанных между собой теоретических и технических дисциплин в образовательном контексте. – Прим. ред.

8

В связи с принятием Федерального закона от 5 декабря 2022 г. № 478-ФЗ «О внесении изменений в Федеральный закон “Об информации, информационных технологиях и о защите информации” и отдельные законодательные акты Российской Федерации», в котором идет речь о запрете пропаганды нетрадиционных отношений и смены пола, мы были вынуждены скрыть часть текста с согласия автора.

9

В связи с принятием Федерального закона от 5 декабря 2022 г. № 478-ФЗ «О внесении изменений в Федеральный закон “Об информации, информационных технологиях и о защите информации” и отдельные законодательные акты Российской Федерации», в котором идет речь о запрете пропаганды нетрадиционных отношений и смены пола, мы были вынуждены скрыть часть текста с согласия автора.

10

Майкл Браун – 18-летний афроамериканец, убитый полицейскими в городе Фергюсоне 9 августа 2014 года. Трейвон Мартин – 17-летний афроамериканский подросток, убитый белым мужчиной в Санфорде в 2012 году. Тамир Райс – 12-летний афроамериканский подросток – был застрелен полицейскими в Кливленде в 2014 году за то, что размахивал игрушечным пистолетом. Истории всех троих легли в основу международного общественного движения BLM (Black Lives Matter – «Жизни темнокожих важны»). – Прим. ред.

11

В связи с принятием Федерального закона от 5 декабря 2022 г. № 478-ФЗ «О внесении изменений в Федеральный закон “Об информации, информационных технологиях и о защите информации” и отдельные законодательные акты Российской Федерации», в котором идет речь о запрете пропаганды нетрадиционных отношений и смены пола, мы были вынуждены скрыть часть текста с согласия автора.

12

В связи с принятием Федерального закона от 5 декабря 2022 г. № 478-ФЗ «О внесении изменений в Федеральный закон “Об информации, информационных технологиях и о защите информации” и отдельные законодательные акты Российской Федерации», в котором идет речь о запрете пропаганды нетрадиционных отношений и смены пола, мы были вынуждены скрыть часть текста с согласия автора.

13

В связи с принятием Федерального закона от 5 декабря 2022 г. № 478-ФЗ «О внесении изменений в Федеральный закон “Об информации, информационных технологиях и о защите информации” и отдельные законодательные акты Российской Федерации», в котором идет речь о запрете пропаганды нетрадиционных отношений и смены пола, мы были вынуждены скрыть часть текста с согласия автора.

14

В связи с принятием Федерального закона от 5 декабря 2022 г. № 478-ФЗ «О внесении изменений в Федеральный закон “Об информации, информационных технологиях и о защите информации” и отдельные законодательные акты Российской Федерации», в котором идет речь о запрете пропаганды нетрадиционных отношений и смены пола, мы были вынуждены скрыть часть текста с согласия автора.

15

В связи с принятием Федерального закона от 5 декабря 2022 г. № 478-ФЗ «О внесении изменений в Федеральный закон “Об информации, информационных технологиях и о защите информации” и отдельные законодательные акты Российской Федерации», в котором идет речь о запрете пропаганды нетрадиционных отношений и смены пола, мы были вынуждены скрыть часть текста с согласия автора.

16

В связи с принятием Федерального закона от 5 декабря 2022 г. № 478-ФЗ «О внесении изменений в Федеральный закон “Об информации, информационных технологиях и о защите информации” и отдельные законодательные акты Российской Федерации», в котором идет речь о запрете пропаганды нетрадиционных отношений и смены пола, мы были вынуждены скрыть часть текста с согласия автора.

17

В связи с принятием Федерального закона от 5 декабря 2022 г. № 478-ФЗ «О внесении изменений в Федеральный закон “Об информации, информационных технологиях и о защите информации” и отдельные законодательные акты Российской Федерации», в котором идет речь о запрете пропаганды нетрадиционных отношений и смены пола, мы были вынуждены скрыть часть текста с согласия автора.

18

В связи с принятием Федерального закона от 5 декабря 2022 г. № 478-ФЗ «О внесении изменений в Федеральный закон “Об информации, информационных технологиях и о защите информации” и отдельные законодательные акты Российской Федерации», в котором идет речь о запрете пропаганды нетрадиционных отношений и смены пола, мы были вынуждены скрыть часть текста с согласия автора.

19

В связи с принятием Федерального закона от 5 декабря 2022 г. № 478-ФЗ «О внесении изменений в Федеральный закон “Об информации, информационных технологиях и о защите информации” и отдельные законодательные акты Российской Федерации», в котором идет речь о запрете пропаганды нетрадиционных отношений и смены пола, мы были вынуждены скрыть часть текста с согласия автора.

20

В связи с принятием Федерального закона от 5 декабря 2022 г. № 478-ФЗ «О внесении изменений в Федеральный закон “Об информации, информационных технологиях и о защите информации” и отдельные законодательные акты Российской Федерации», в котором идет речь о запрете пропаганды нетрадиционных отношений и смены пола, мы были вынуждены скрыть часть текста с согласия автора.

21

В связи с принятием Федерального закона от 5 декабря 2022 г. № 478-ФЗ «О внесении изменений в Федеральный закон “Об информации, информационных технологиях и о защите информации” и отдельные законодательные акты Российской Федерации», в котором идет речь о запрете пропаганды нетрадиционных отношений и смены пола, мы были вынуждены скрыть часть текста с согласия автора.

22

Луиза Мэй Олкотт вместе с отцом, писателем Эймосом Бронсоном Олкоттом, принадлежала к литературному течению трансценденталистов, созданному членами бостонского «Трансцендентального клуба». – Прим. ред.

23

Эвелин Рей (1930–1966) – киноактриса, режиссер. Сыграла роль Эстель в телевизионной экранизации пьесы Сартра «За закрытыми дверями» (1965). – Прим. ред.

24

Бьянка Биненфельд (Бьянка Ламблен) (1921–2011) – писательница, автор скандальных «Мемуаров девушки, сбитой с толку», описывающих ее отношения с Сартром и де Бовуар (1993). – Прим. ред.

25

В связи с принятием Федерального закона от 5 декабря 2022 г. № 478-ФЗ «О внесении изменений в Федеральный закон “Об информации, информационных технологиях и о защите информации” и отдельные законодательные акты Российской Федерации», в котором идет речь о запрете пропаганды нетрадиционных отношений и смены пола, мы были вынуждены скрыть часть текста с согласия автора.

26

В связи с принятием Федерального закона от 5 декабря 2022 г. № 478-ФЗ «О внесении изменений в Федеральный закон “Об информации, информационных технологиях и о защите информации” и отдельные законодательные акты Российской Федерации», в котором идет речь о запрете пропаганды нетрадиционных отношений и смены пола, мы были вынуждены скрыть часть текста с согласия автора.

27

В связи с принятием Федерального закона от 5 декабря 2022 г. № 478-ФЗ «О внесении изменений в Федеральный закон “Об информации, информационных технологиях и о защите информации” и отдельные законодательные акты Российской Федерации», в котором идет речь о запрете пропаганды нетрадиционных отношений и смены пола, мы были вынуждены скрыть часть текста с согласия автора.

28

Burning Man («Горящий человек») – ежегодное мероприятие, проходящее в пустыне Блэк-Рок в штате Невада (США). – Прим. ред.

29

Патрисия Хилл Коллинз (1948) – американский социолог, создательница теории «черного феминизма». – Прим. ред.

30

Адриенна Рич (1929–2012) – поэтесса, эссеистка, классик современной американской литературы. – Прим. ред.

31

Естественное родительство – популярная теория конца XX – начала XXI в. (в книге автор использует одно из многочисленных ее обозначений attachment parenting – «родительство привязанности»), согласно которой новорожденный должен расти в постоянном физическом и психологическом контакте с родителями, особенно с матерью. – Прим. ред.

32

Шерил Сэндберг – американская предпринимательница, миллиардер, автор мирового бестселлера «Не бойся действовать. Женщина, работа и воля к лидерству» (Альпина Паблишер, 2023). – Прим. ред.

33

Джулия Чайлд (1912–2004) – американская телеведущая, шеф-повар, автор кулинарных книг. – Прим. ред.

34

Лора Инглз Уайлдер (1867–1957) – американская писательница, автор серии детских книг «Маленький домик в прериях». – Прим. ред.

35

Анна Мари Робертсон (Бабушка Мозес) (1860–1961) – художница, представительница американского примитивизма. – Прим. ред.

36

Лучита Уртадо (1920–2020) – известная американская художница. – Прим. ред.

37

Отсылка к фантастическому фильму «Степфордские жены» (1975; ремейк 2004), в котором всех домохозяек города заменили андроиды. – Прим. ред.

38

Медитация любящей доброты (метта-молитва) – одна из известных практик йоги. – Прим. ред.

39

Одри Лорд (1934–1992) – темнокожая американская писательница и поэтесса, феминистка, активистка борьбы за гражданские права. – Прим. ред.

40

Овеществление (реификация) – термин К. Маркса, обозначающий форму социальных отношений, при которой отношения между людьми приобретают видимость отношений между вещами. Реификация порождает обезличение, деперсонификацию человека. – Прим. ред.

41

Термин, отсылающий к стихотворению Р. Киплинга «Бремя белых». Образ «белого спасителя» (White Savior), который стоит выше представителей других рас и культур, стал одним из клише классического американского кинематографа ХХ века. – Прим. ред.

Комментарии

1

Симона де Бовуар писала, что «сущность не предшествует существованию» [здесь и далее цит. по: де Бовуар, С. Второй пол / Общая ред. и вступ. ст. С. Айвазовой. – М.: Прогресс; СПб.: Алетейя, 1997], но Жан-Поль Сартр ввел в употребление более афористичный вариант – «существование предшествует сущности» [Сартр, Ж.-П. Экзистенциализм – это гуманизм // Сумерки богов: Ф. Ницше, З. Фрейд, Э. Фромм и др. / Сост., общ. ред. и предисл. А. А. Яковлева. – М.: Политиздат, 1989].

2

Beauvoir, Old Age, 601.

3

Beauvoir, The Prime of Life, 285 [здесь и далее цит. по: де Бовуар, С. Зрелость / Пер. Н. А. Световидовой. – М.: Эксмо, 2018].

4

Moi, Simone de Beauvoir, 23. Sanos, Simone de Beauvoir, 11–13.

5

Hansberry, Simone de Beauvoir, 129–133. Bakewell, At The Existentialist Cafe, 21 [Бейквелл, С. В кафе с экзистенциалистами. Свобода, бытие и абрикосовый коктейль / Пер. с англ. И. В. Митрофанова. – М.: Эксмо; Бомбора, 2023]. Статья в Le Nouvel Observateur была озаглавлена Femmes, vous lui devez tout! и цитата в статье приводилась в той же формулировке, означая в переводе «Женщины, вы обязаны ей всем!», однако Бадентер поправила цитирующих: в действительности она сказала: Femmes, vous lui devez tant! («Женщины, вы стольким ей обязаны!») (Rodgers, “Elisabeth Badinter and‘The Second Sex,’ ” 147).

6

В одном интервью Симона де Бовуар сказала: «В любом случае Сартр – философ, а я нет, и я никогда, собственно, не хотела быть философом. Я очень люблю философию, но философских трудов у меня нет. Мое поприще – литература. Меня интересуют романы, мемуары, эссе, такие как “Второй пол”. Но философией ничего из этого назвать нельзя» (Simons, Benjamin, and Beauvoir. “Simone de Beauvoir: An Interview,” 338).

7

Beauvoir, The Prime of Life, 178 [де Бовуар, С. Зрелость].

8

Beauvoir, “What Is Existentialism?,” 324. Философ Нэнси Бауэр доказывала в отношении метода де Бовуар, изложенного во «Втором поле», что «основная задача заключается не в том, чтобы “овладеть им”, а скорее в том, чтобы понять привлекательность и силу философских абстракций применительно к повседневной жизни» (Bauer, Simone de Beauvoir, 10).

9

Beauvoir, The Second Sex, 3 [Симона де Бовуар. Второй пол].

10

Так прозвал де Бовуар в 1929 году Рене Майо, с которым она дружила до встречи с Сартром. «Бобры общительные, – объяснил он, – и у них есть созидательные способности» (Beauvoir, Memoirs of a Dutiful Daughter, 323 [здесь и далее цит. по: де Бовуар, С. Воспоминания благовоспитанной девицы / Пер. с фр. М. Аннинской, Е. Леоновой. – М.: Согласие, 2004]). Философ Кейт Киркпатрик предположила, что Майо и де Бовуар связывали романтические отношения, хотя физическую близость с Майо Симона отрицала (Kirkpatrick, Becoming Beauvoir, 86).

11

Beauvoir, Force of Circumstance I, 189 [здесь и далее цит. по: де Бовуар, С. Сила обстоятельств / Пер. Н. А. Световидовой. – М.: Флюид, 2008].

12

Beauvoir, “The Second Sex: 25 Years Later,” 79–80.

13

Великолепный анализ тонких различий между угнетением и нравственным провалом см. в We Are Not Born Submissive (2021) Manon Garcia.

14

Beauvoir, Second Sex, 283 [де Бовуар, С. Второй пол]. Во французском оригинале сказано: On ne naît pas femme: on le devient Как заметила Кейт Киркпатрик, несмотря на безусловную принадлежность этих слов Симоне де Бовуар, вдохновением для них послужила идея Альфреда Фуллье, писавшего: «Человек не рождается свободным, а становится», а кроме того, де Бовуар высказывала и более революционные идеи – в частности, что угнетению женщин способствует их неустанная сексуализация (Kirkpatrick, Becoming Beauvoir, 53).

15

Kirkpatrick, Becoming Beauvoir, 262. Beauvoir, “Why I’m a Feminist: Interview with Jean-Louis Servan-Schreiber”. Размышления о цитате «Женщиной не рождаются, ею становятся» см. в Mann and Ferrari’s On Ne Naît Pas Femme: on le devient (2017).

16

Kristeva, Julia. Beauvoir Présente. Paris: Pluriel, 2016.

17

Beauvoir, Force of Circumstance I, 38. [де Бовуар, С. Сила обстоятельств]

18

Как писал философ Гордон Марино по поводу экзистенциалистских рекомендаций, «[мыслители-экзистенциалисты] не предлагают пошаговый план, помогающий справиться с ощущением несостоятельности, или список действий, которых нужно избегать. Они не расписывают подробно стратегию выхода из депрессии, они лишь советуют, как сохранить нравственные и духовные ориентиры, когда кажется, что мы тонем» (Marino, The Existentialist’s Survival Guide, 31).

19

Говоря о подлинности, часто ссылаются на рассуждения Хайдеггера об Eigentlichkeit – «бытии собственно, или подлинно собой» – в «Бытии и времени» (1927), однако аналогичные понятия встречались у многих других философов и до него. В 390 году н. э. Блаженный Августин популяризовал идею внутреннего состояния, проповедуя обратиться к себе, отыскать внутри себя Господа, а затем превзойти себя: «Вне себя не выходи, а сосредоточься в самом себе, ибо истина живет во внутреннем человеке; найдешь свою природу изменчивой – стань выше самого себя». В XIX веке Макс Штирнер призывал обрести себя, Фридрих Ницше скандировал: «Стань самим собой!» – а Серен Кьеркегор связывал подлинность с самостоятельностью: «Миру, пожалуй, всегда не хватало тех, кого можно назвать настоящими индивидуальностями, не хватало настоящих субъективно ориентированных личностей, тех художников рефлексии, независимых мыслителей, которые так отличны от крикунов и начетчиков». (См.: Saint Augustine. Of True Religion. Trans. Burleigh, J. H. S. South Bend, IN: Gateway Editions, 1953: 69 [Августин Блаженный. Об истинной религии. Теологический трактат. – Мн.: Харвест, 1999]; Stirner, Max. The Ego and His Own. 1844. Trans. Byington, Steven T. Ed. Martin, James J. Mineola, New York: Dover Publications, Inc., 2005 [Штирнер, М. Единственный и его собственность / Пер. с нем. М. Л. Гохшиллера, Б. В. Гиммельфарба; вступ. ст. Д. С. Хаустова. – М.: РИПОЛ классик, 2019]; Nietzsche, Friedrich. Thus Spoke Zarathustra. Trans. Kaufmann, Walter. New York: The Modern Library, 1995: 239 [Ницше, Ф. Так говорил Заратустра / Пер. с нем. Ю. Антоновского, К. А. Свасьяна. – М.: Эксмо, 2006]; Kierkegaard, Søren. Concluding Unscientific Postscript Vol 1. 1846. Trans. Hong, Howard V. and Edna H. Hong. Princeton: Princeton University Press, 1992: 66 [Кьеркегор, С. Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам»: мимически-патетически-диалектическая компиляция, экзистенциальный вклад Иоханнеса Климакуса / Пер. Н. Исаевой, С. Исаева. – М.: Академический проект, 2021].)

20

hooks, All About Love, xxv [белл хукс. Все о любви: как научиться любить и говорить с сердцем напрямую / Пер. с англ. О. Захватовой. – М.: АСТ; Времена, 2021].

21

Beauvoir, All Said and Done, 1.

22

По словам философа и экзистенциального терапевта Эмми ван Дорцен, «подлинность жизни предполагает “признавать” свою жизнь такой, какая она есть; признавать свою человеческую ответственность, но самое главное, не отгораживаться от жизни с ее перипетиями, а отважиться “вовлечься” в нее – сохраняя связь с действительностью и не закрывая на нее глаза» (Deurzen, Psychotherapy, 158 [ван Дорцен, Э. Психотерапия и поиски счастья / Пер. с англ. А. Багрянцевой. – М.: ИОИ, 2017]).

23

Философ Торил Мой, вдохновляющаяся идеями де Бовуар, предполагает, что писательство – это призыв присоединиться к умственному путешествию: «Хороший читатель остается собой – он не отказывается от собственных взглядов, убеждений, принципов без тщательных раздумий, но при этом всегда готов рассмотреть точку зрения автора, попытаться увидеть то, что видит он, и отправиться в путешествие следом за ним» (Moi, “Acknowledging the Other,” 108).

24

Например, Анке Самуловиц с соавторами установили, что представление о женщинах как истеричных, эмоциональных и чувствительных, а о мужчинах как о терпеливых и стойких широко распространено и основывается не на биологических различиях, а на гендерных нормах (Samulowitz, Anke, etal. “ ‘Brave Men’ and ‘Emotional Women’: A Theory-Guided Literature Review on Gender Bias in Health Care and Gendered Norms Towards Patients with Chronic Pain.” Pain Research & Management, 2018).

25

Beauvoir, The Second Sex, 266 [де Бовуар, С. Второй пол]. Я говорю о женщинах в третьем лице, а не в первом или втором, потому что надеюсь, что среди читателей будут не только представительницы женского пола. Кроме того, я с осторожностью использую местоимение «мы», поскольку понимаю, что ни де Бовуар, ни я не можем говорить от имени всех женщин во всех без исключения обстоятельствах. Тем не менее во Введении ко «Второму полу» де Бовуар отмечает, что называть женщин «они» (а не «мы») – плохая привычка, утверждающая вторичность женщины по отношению к мужчине, поскольку она отучает нас (женщин) полагать себя субъектом.

26

См., например: Libet, Benjamin. “Unconscious Cerebral Initiative and the Role of Conscious Will in Voluntary Action.” The Behavioraland Brain Sciences 8.4 (1985): 529–39; Doidge, Norman. The Brain That Changes Itself. New York: Penguin Books, 2007.

27

Философ Карен Винтгес доказывала, что разбор, проведенный де Бовуар, дает нам инструментарий для анализа патриархата, который Винтгес сравнивает с многоголовым чудовищем гидрой, поскольку патриархат так же уродлив, живуч и многолик, и чтобы сражаться с различными проявлениями его могущества, требуется множество разных стратегий (Vintges, A New Dawn, 13).

28

Beauvoir, The Second Sex, 68 [де Бовуар, С. Второй пол].

29

Философ Гэри Кокс определял подлинность как принятие своей свободы и ответственности: «Подлинный человек всем своим существом откликается на часто повторяющийся в экзистенциализме призыв осознать реальность ‹…› То есть подлинность состоит в том, чтобы принять человеческую действительность такой, какая она есть, и жить соответственно, а не строить иллюзии, пытаясь выдать эту действительность за другую, сказочную, где мечты сбываются без усилий, долги отдавать не нужно, рыцари в сияющих доспехах всегда прискачут на помощь и все мы будем жить долго и счастливо» (Cox, How to Be an Existentialist, 82).

30

Beauvoir, When Things of The Spirit Come First, 6.

31

Beauvoir, When Things of The Spirit Come First, 33.

32

Beauvoir, The Second Sex, 756. [де Бовуар, С. Второй пол]

33

Beauvoir, When Things of The Spirit Come First, 212.

34

Beauvoir, The Second Sex, 6. [де Бовуар, С. Второй пол]

35

Манон Гарсия, вдохновляясь идеями де Бовуар, доказывала, что «патриархат, как и все структуры социального доминирования, создает механизмы самосохранения, к которым относится и подчинение женщин» (Garcia, We Are Not Born Submissive, 204).

36

Sartre, Jean-Paul. “Huis Clos.” Trans. Gilbert, Stuart. Huis Clos and Other Plays. 1944. London: Penguin Books, 2000 [Сартр, Ж.-П. За закрытыми дверями / Пер. Л. Каменской. – М.: АСТ; Фолио, 1999]. Реплика персонажа сартровской пьесы Гарсена «Ад – это другие» стала одним из самых известных изречений Сартра. Позже Сартр пояснял, что имел в виду: «Если наши отношения с другими испорчены или перевернуты, другие будут адом ‹…› В основе же своей другие – это самое важное, что у нас имеется для понимания себя» (Contat, Michel, Michel Rybalka, and Jean-Paul Sartre. The Writings of Jean-Paul Sartre. Trans. McCleary, Richard C. Vol. 1. Evanston: Northwestern University Press, 1974).

37

Beauvoir, The Second Sex, 159 [де Бовуар, С. Второй пол].

38

Beauvoir, The Second Sex, 197 [де Бовуар, С. Второй пол]. Термин «вечная женственность» введен не де Бовуар. Она лишь ссылается на ряд писателей, таких как Гёте, который в «Фаусте» говорит о вечной женственности, зовущей мужчину к небесам.

39

Beauvoir, The Second Sex, 213, 273 [де Бовуар, С. Второй пол].

40

Beauvoir, Force of Circumstance I, 187 [де Бовуар, С. Сила обстоятельств].

41

Beauvoir, Force of Circumstance I, 187 [де Бовуар, С. Сила обстоятельств].

42

Beauvoir, Force of Circumstance I, 187 [де Бовуар, С. Сила обстоятельств].

43

Hansberry, Simone de Beauvoir, 129–30.

44

Сильви Ле Бон де Бовуар писала, что 14 июля 1956 года Ватикан внес в список запрещенных книг «Второй пол» и «Мандарины» за создание «пагубной атмосферы» и распространение «медленного яда» (Beauvoir, MémoiresII, XIII, перевод мой – Скай Клири).

45

Число изданных экземпляров «Второго пола» см. в Rouch, Le Deuxième Sexe.

46

Beauvoir, The Second Sex, 72–73 [де Бовуар, С. Второй пол].

47

Beauvoir, The Second Sex, 46 [де Бовуар, С. Второй пол].

48

Beauvoir, The Second Sex, 42 [де Бовуар, С. Второй пол].

49

Lerner, Gerda. The Creation of Patriarchy. Oxford: Oxford University Press, 1986: 8, 221. Есть некоторые основания предполагать, что гендерная дискриминация начала проявляться еще в VI тысячелетии до н. э. Частично вдохновляясь де Бовуар, антрополог Марта Синтас Пенья со своей научной группой взяла на себя труд проверить, подтверждают ли тезис Лернер археологические данные. Проанализировав захоронения в Испании возрастом до 8000 лет, они обнаружили, что мужских могил там вдвое больше, чем женских, то есть у женщин было меньше шансов на погребение после смерти. Больше признаков физических травм на мужских останках и больше оружия в мужских могилах указывало на то, что мужчины больше женщин участвовали в насильственных действиях. В наскальной живописи тоже чаще изображали мужчин, чем женщин. Преобладание мужчин в захоронениях и искусстве неолита означает, что в культурном отношении мужчины ценились и почитались больше женщин, а также позволяет говорить о становлении идеологии мужской власти. Если бы гендерные различия были исключительно биологическими, история не знала бы такого разнообразия гендерного неравенства в разных сообществах. Сугубо биологические различия не объясняли бы, почему женщины сейчас, получив больше свободы, добиваются в жизни не меньшего, чем мужчины (Cintas-Peña, Marta, and Leonardo García Sanjuán. “Gender Inequalities in Neolithic Iberia: A Multi-Proxy Approach.” European Journal of Archaeology 22.4 [2019]: 499–522).

50

Beauvoir, The Second Sex, 12. [де Бовуар, С. Второй пол]

51

В одной активно цитируемой статье из Psychological Science за 1996 год доказывалось, что «в пользу всей фрейдовской системы или отдельных составляющих ее догм нет буквально ни одного довода, ни научного, ни из терапевтической практики» (Crews, Frederick. “Review: The Verdict on Freud.” Psychological Science 7.2 (1996): 63–68). Хотя многие по-прежнему возносят Фрейда на пьедестал, в его наследии больше культурно провокационного и умозрительного, чем научного. В своей книге «Фрейд. Создание иллюзии» (2017) Крюс утверждает, что Фрейд был типичным кокаинистом, которого слава заботила больше, чем научная строгость. См. также: Against Freud: Critics Talk Back (Todd Dufresne, 2007). Фрейд и сам не ожидал, что его идеи станут так популярны. Прибыв в 1909 году в Нью-Йорк, он предположительно сказал своему другу и коллеге Карлу Юнгу: «Они не догадываются, что мы несем им чуму» (Lacan, Jacques. Écrits. Trans. Fink, Bruce. New York: W. W. Norton & Company, 1996: 336 [Лакан, Ж. Написанное. Том I / Пер. с фр. А. Черноглазов. – М.: Ad Marginem, 2024]).

52

Harari, Sapiens, 172 [Харари, Ю. Н. Sapiens. Краткая история человечества / Пер. Л. Сумм. – М.: Синдбад, 2022].

53

См., например: Archer, John. “Sex Differences in Aggression between Heterosexual Partners: A Meta-Analytic Review.” Psychological Bulletin126.5 (2000): 651–80.

54

См., например: Reardon, Sean F., et al. “Gender Achievement Gaps in U. S. School Districts.” Stanford Center for Education Policy Analysis.2018. Accessed July 20, 2021. http://cepa.stanford.edu/wp18–13; Voyer, Daniel, and Susan D. Voyer. “Gender Differences in Scholastic Achievement: A Meta-Analysis.” Psychological Bulletin 140.4 (2014): 1174–1204; Bian, Lin, Andrei Cimpian, and Sarah-Jane Leslie. “Evidence of Bias against Girls and Women in Contexts That Emphasize Intellectual Ability.” The American Psychologist 73.9 (2018).

55

Как показали итоги исследования с участием 1,6 миллиона учащихся (в основном из США), и дисперсия, и медианное значение у мужчин и женщин по предметам STEM, таким как математика и естественные науки, были меньше, чем по предметам, не относящимся к STEM, таким как гуманитарные и общественные науки. Если бы гипотеза о вариабельности была верна, мужчины должны были бы преобладать в профессиях, не относящихся к STEM, а это не так. Исследователи заключают, что при равной вероятности получения достаточно высоких оценок для карьеры в области STEM у мальчиков и у девочек гендерные представления, такие как стереотипы и отрицательная реакция, перекрывают девочкам путь в эту область гораздо сильнее, чем мальчикам.

56

Schwarzer, After The Second Sex, 45.

57

Beauvoir, The Second Sex, 10 [де Бовуар, С. Второй пол].

58

Beauvoir, The Second Sex, 270 [де Бовуар, С. Второй пол].

59

Beauvoir, Misunderstanding in Moscow, 226 [здесь и далее цит. по: де Бовуар С. Недоразумение в Москве / Пер. Н. Хотинской. – М.: Эксмо, 2015].

60

Критику элитистского феминизма см. в Rottenberg, Catherine. The Rise of Neoliberal Feminism. Oxford: Oxford University Press, 2018.

61

“Scope of the Problem: Statistics (Analysis of the Department of Justice, Office of Justice Programs, Bureau of Justice Statistics, National Crime Victimization Survey, 2018)”: Rape, Abuse & Incest National Network, 2019. Accessed July 20, 2021. https://www.rainn.org/statistics/scope-problem.

62

“Violence against Women Prevalence Estimates, 2018.” Geneva and New York: World Health Organization, 2021. Accessed July 20,2021. https://www.who.int/publications/i/item/9789240022256.

63

“Global Report on Trafficking in Persons 2018.” Vienna: United Nations Office on Drugs and Crime, 2018: 10. Accessed July 20, 2021. https://www.unodc.org/documents/data-and-analysis/glotip/2018/GLOTiP2018BOOKwebsmall.pdf.

64

“Global Study on Homicide 2019.” Vienna: United Nations Office on Drugs and Crime, 2019: 11. Accessed July 20, 2021. https://www.unodc.org/documents/data-and-analysis/gsh/Booklet5.pdf.

65

Boudet, Ana Maria Munoz, et al. Gender Differences in Poverty and Household Composition through the Life-Cycle: A Global Perspective. Washington, D.C.: UN Women and the World Bank, 2018. Accessed July 20, 2021. https://www.unwomen.org/en/digital-library/publications/2018/4/gender-differences-in-poverty-and-household-composition-through-the-life-cycle.

66

Coury, Sarah, et al. “Women in the Workplace 2021.” LeanIn.Org and McKinsey, 2021. Accessed July 20, 2021. https://www.mckinsey.com/featured-insights/diversity-and-inclusion/women-in-the-workplace.

67

И мужчины, и женщины, когда их просят нарисовать руководителя, почти всегда рисуют мужчину. Кроме того, по некоторым данным, молодые люди реже, чем старшее поколение, считают, что мужчины и женщины одинаково годятся на руководящие роли. В 2020 году генеральные директора-женщины побили новый рекорд представленности – 7 % в списке Fortune 500, притом что, согласно исследованиям, когда начальников оценивают по критериям, которые опрашиваемые считают качествами хорошего руководителя, женщины оказываются более эффективными лидерами, чем мужчины. Между тем в 1995 году в списке не было ни одной женщины, стало быть, это прогресс? Однако в списке «самых инновационных руководителей» журнала Forbes 2019 года числилось девяносто девять мужчин и одна женщина, генеральный директор Ross Stores Барбара Рентлер, на семьдесят пятом месте. Волна возмущения в Твиттере побудила Forbes пересмотреть методологию оценки, которая до тех пор была чрезвычайно узкой и полна критериев, отражавших ориентированность на белых мужчин, – например, стоять во главе компании стоимостью не менее 10 миллиардов долларов. См.: Murphy, Heather. “Picture a Leader. Is She a Woman?” The New York Times, Mar 16, 2018. Accessed July 20, 2021. https://www.nytimes.com/2018/03/16/health/women-leadership-workplace.html;“The Reykjavik Index for Leadership2020–2021.”Kantar, 2020. Accessed July 20, 2021. https://www.womenpoliticalleaders.org/wp-content/uploads/2020/11/The-Reykjavik-Index-for-Leadership-2020-Report-2–1.pdf; Zenger, Jack, and Joseph Folkman. “Research: Women Score Higher Than Men in Most Leadership Skills,” Harvard Business Review. (Jun 25, 2019). Accessed July 20, 2021. https://hbr.org/2019/06/research-women-score-higher-than-men-in-most-leadership-skills;“The Data on Women Leaders”: Pew Social Trends (September 13, 2018). Accessed July 20, 2021. http://www.pewsocialtrends.org/fact-sheet/the-data-on-women-leaders/.

68

Темнокожие женщины, в отличие от остальных борцов, которые о них то и дело забывали, часто боролись за свободу для всех рас и полов. Так, например, философ Кэтрин Гинес подчеркивает, что на съезд в Сенека-Фолс – первую конференцию по правам женщин в Соединенных Штатах – темнокожих женщин не приглашали (Gines, “Sartre, Beauvoir, and the Race/Gender Analogy,” 36). В XIX веке активистка Соджорнер Трут высказывалась против рабства и за права женщин, а философ Анна Джулия Купер доказывала, что «это не противопоставление образованной женщины и необразованной, белой женщины и черной, смуглой, краснокожей, это даже не противопоставление женщины мужчине ‹…› когда раса, цвет кожи, пол, положение осознаются как случайность, а не жизненная суть ‹…› тогда урок женщины усвоен и дело выиграно – не белой женщины, черной, краснокожей, а просто любой женщины или любого мужчины, которые молча корчатся под гнетом вселенской несправедливости» (Cooper, The Voice of Anna Julia Cooper, 107–108).

69

Nelson, “Angela Davis.”

70

hooks, “True Philosophers: Beauvoir and bell,” 235.

71

Glass, Calling All Sisters, 228; Heter, “Beauvoir’s White Problem.”

72

Beauvoir, The Second Sex, 8 [де Бовуар, С. Второй пол].

73

Beauvoir, The Second Sex, 148, 343–344, 736 [де Бовуар, С. Второй пол].

74

Beauvoir, The Second Sex, 154 [де Бовуар, С. Второй пол].

75

Beauvoir, The Second Sex, 610 [де Бовуар, С. Второй пол].

76

Beauvoir, The Second Sex, 639 [де Бовуар, С. Второй пол].

77

Schwarzer, After The Second Sex, 71.

78

Altman, Beauvoir in Time, 128, 204.

79

По подсчетам историка Марин Руш, в архивах Национальной библиотеки Франции хранится 20 000 некаталогизированных писем к Симоне де Бовуар от массового читателя. Как выяснила историк Джудит Коффин, прочитавшая около тысячи этих писем, они приходили от представителей самых разных слоев. «Среди авторов были и мужчины, и женщины, и старые, и средних лет, и молодые, и респектабельные, и бунтари, – писала Коффин. – Письма слали со всех концов франкоговорящего мира, включая Северную и Западную Африку, слали из Скандинавских стран, Восточной Европы, Латинской Америки, Соединенных Штатов, Англии, слали с соседних парижских улиц ‹…› Аудитория де Бовуар сметала не только государственные границы, но и границы классов и барьеры образовательного багажа: письма приходили от писателей состоявшихся и начинающих, учителей, студентов, школьниц, социальных работников, рабочих, врачей, психологов и психоаналитиков, домохозяек». Конечно, не все они были согласны с анализом де Бовуар, и многие из полученных ею писем не дожили до наших дней, однако среди оставшихся оказалось очень мало обидных, а широчайший разброс читателей позволяет предположить, что она многих побудила задуматься о своем положении (Coffin, Sex, Love and Letters, 8–9; Rouch, “Vous ne me connaissez pas,” 93).

80

Beauvoir, The Second Sex, 273 [де Бовуар, С. Второй пол].

81

Sousa, Ronnie de. “Natural-born existentialists.” Aeon. Dec 18, 2017. Accessed July 20, 2021. https://aeon.co/essays/how-evolutionary-biology-makes-everyone-an-existentialist.

82

Beauvoir, The Second Sex, 284 [де Бовуар, С. Второй пол].

83

См., например: Ferracioli, Luara. “Carefreeness and Children’s Wellbeing.” Journal of Applied Philosophy 37.1(2019): 103–17. Accessed July 20, 2021. https://onlinelibrary.wiley.com/doi/full/10.1111/japp.12382?af=R.

84

Beauvoir, The Ethics of Ambiguity, 36.

85

Rothman, Barbara Katz. The Tentative Pregnancy. New York: Penguin, 1987: 129–130.

86

Rippon, Gina. The Gendered Brain. New York: Vintage Arrow, 2019: 153–55, 357.

87

Джонатан Уэббер исследовал изложенную де Бовуар (и Францем Фаноном) концепцию «седиментации», заключающуюся в том, что информация и ценности, впитываемые из среды, откладываются в нашем сознании, словно твердые частицы на речном дне за долгие периоды времени. Аналогия описывает, как различные ожидания, в которых воспитывают детей, формируют их жизненные цели, понимание, установки и по мере взросления подталкивают к соответствию гендерным стереотипам. Чем больше у нас накапливается отложений, тем труднее нам направить жизнь в новое русло. Не то чтобы это было совсем невозможно, однако сделанный выбор цементирует наше прошлое и превращает нас в тех, кто мы есть, – но не в тех, кем мы становимся. Эти отпечатки возникают зачастую так незаметно и постепенно, что мы не отдаем себе отчета, когда они образуются у нас и когда мы навязываем их другим (Webber, Rethinking Existentialism, 4).

88

Beauvoir, The Second Sex, 311 [де Бовуар, С. Второй пол].

89

Beauvoir, The Second Sex, 311–12 [де Бовуар, С. Второй пол].

90

Macur, Juliet. “A Risky Move Only Biles Tries Is Little More Than Its Own Reward [Sports Desk].” The New York Times. May 25, 2021.

91

Beauvoir, The Second Sex, 200 [де Бовуар, С. Второй пол].

92

Tramontana, Mary Katharine. “Why Do We Still Have ‘Girl Stuff’ and ‘Boy Stuff’?” The New York Times, Nov 18, 2020.

93

Barrett, Lisa Feldman. How Emotions Are Made. New York: Houghton Mifflin Harcourt, 2017: 228; “Lisa Feldman Barrett Discusses ‘Resting Bitch Face.’ ” Washington, D.C.: Politics and Prose Bookstore,2017. YouTube. Accessed July 20, 2021. https://www.youtube.com/watch?v=whWbVc6vUhg.

94

Философ Маиша Черри сообщает, что темнокожих женщин, подающих голос, часто воспринимают неверно, ошибочно стереотипируя как «излишне агрессивных, угрожающих, крикливых, диких» (Cherry, Myisha.“Gendered Failures in Extrinsic Emotional Regulation; Or, Why Telling a Woman to ‘Relax’ or a Young Boy to ‘Stop Crying Like a Girl’ Is Not a Good Idea.” Philosophical Topics 47.2, 2019).

95

Beauvoir, The Second Sex, 3–4 [де Бовуар, С. Второй пол].

96

Beauvoir, The Second Sex, 724 [де Бовуар, С. Второй пол].

97

Beauvoir, The Second Sex, 345 [де Бовуар, С. Второй пол].

98

Beauvoir, The Prime of Life, 328 [де Бовуар, С. Зрелость]; Beauvoir, She Came to Stay, 136 [здесь и далее цит. по: де Бовуар, С. Гостья / Пер. Н. А. Световидовой. – М.: Эксмо, 2021]. В романе «Гостья» беседующие об этой соседке сначала говорят о ней в мужском роде, а затем переходят на женский, подчеркивая, что гендерная категория рода может быть подвижной.

99

-– – -* (Serano, Julia. Whipping Girl. Emeryville: Seal Press, 2009: 18–20). -*. Так, например, философ Кэтлин Сток писала: «Практически не принимается во внимание, что во “Втором поле” Симона де Бовуар совершенно очевидно говорила только о женщинах и их невольных столкновениях с социальной системой, с рождения подгоняющей их под невозможные идеалы женственности» (Stock, Kathleen. Material Girls. London: Fleet, 2021: 296). – –*.

* В связи с принятием Федерального закона от 5 декабря 2022 г. № 478-ФЗ «О внесении изменений в Федеральный закон “Об информации, информационных технологиях и о защите информации” и отдельные законодательные акты Российской Федерации», в котором идет речь о запрете пропаганды нетрадиционных отношений и смены пола, мы были вынуждены скрыть часть текста с согласия автора.

100

Beauvoir, The Second Sex, 16–17 [де Бовуар, С. Второй пол].

101

Schwarzer, “The Rebellious Woman,” 197; Beauvoir, The Second Sex, 4 [де Бовуар, С. Второй пол].

102

Beauvoir, The Second Sex, 287 [де Бовуар, С. Второй пол].

103

Beauvoir, The Second Sex, 348 [де Бовуар, С. Второй пол].

104

Beauvoir, Memoirs of a Dutiful Daughter, 99–101 [де Бовуар, С. Воспоминания благовоспитанной девицы].

105

Beauvoir, Memoirs of a Dutiful Daughter, 121 [де Бовуар, С. Воспоминания благовоспитанной девицы]. Курсив Симоны де Бовуар.

106

Beauvoir, Memoirs of a Dutiful Daughter, 111 [де Бовуар, С. Воспоминания благовоспитанной девицы].

107

Beauvoir, The Second Sex, 369 [де Бовуар, С. Второй пол].

108

Beauvoir, The Second Sex, 366–67 [де Бовуар, С. Второй пол].

109

“Be a Lady They Said” by Camille Rainville Featuring Cynthia Nixon. Feb 26, 2020. Vimeo. McLean, Paul (Director) and Rothstein, Claire (Producer). Accessed July 20, 2021. https://vimeo.com/393253445.

110

Beauvoir, Simone de. “Observer Picture Archive: My Clothes and I, 20 March 1960 with Cynthia Judah.” Ed. Whitmore, Greg: The Guardian, 2019. Accessed July 30, 2021. https://www.theguardian.com/theobserver/2019/mar/17/observer-archive-my-clothes-and-i-by-simone-de-beauvoir-20-march-1960.

111

Arefin, D. Sharmin. “Is Hair Discrimination Race Discrimination?” American Bar Association-Business Law Today (Apr 17, 2020). Accessed July 20, 2021. https://www.americanbar.org/groups/business_law/publications/blt/2020/05/hair-discrimination/; Koval, ChristyZhou, and Ashleigh Shelby Rosette. “The Natural Hair Bias in Job Recruitment.” Social Psychological & Personality Science (Aug 2020). The CROWN Research Study: Dove, 2019. Accessed July 30, 2020.https://www.thecrownact.com.

112

Mader, Mary Beth. “The Second Sexuality.” A Companion to Simone de Beauvoir. Eds. Hengehold, Laura and Nancy Bauer. Hoboken, NJ: Wiley-Blackwell, 2017.

113

Oluo, Ijeoma. Mediocre. New York: Seal Press, 2020: 6.

114

hooks, bell. The Will to Change. New York: Atria Books, 2004: 31.

115

Cassino, Dan, and Yasemin Besen-Cassino. “Of Masks and Men? Gender, Sex, and Protective Measures During COVID-19.” Politics & Gender 16.4 (2020): 1052–62; Reny, Tyler T. “Masculine Norms and Infectious Disease: The Case of COVID-19.” Politics & Gender 16.4 (2020): 1028–35; Palmer, Carl L., and Rolfe D. Peterson. “Toxic Mask-ulinity: The Link between Masculine Toughness and Affective Reactions to Mask Wearing in the COVID-19 Era.” Politics& Gender 16.4 (2020): 1044–51.

116

Lahren, Tomi. “Might as well carry a purse with that mask, Joe.” Twitter. Oct 5, 2020. Accessed July 30, 2021. https://twitter.com/TomiLahren/status/1313312828670046208?s=20.

117

Beauvoir, The Second Sex, 312 [де Бовуар, С. Второй пол].

118

Beauvoir, Pyrrhus and Cineas, 123.

119

Beauvoir, Les Belles Images, 223 [здесь и далее цит. по: де Бовуар, С. Прелестные картинки / Пер. Л. А. Зониной. – М.: Азбука, 2009].

120

Beauvoir, The Second Sex, 159 [де Бовуар, С. Второй пол].

121

Beauvoir, The Second Sex, 159 [де Бовуар, С. Второй пол].

122

Beauvoir, She Came to Stay, 302 [де Бовуар, С. Гостья].

123

Hegel, G. W. F., Phenomenology of Spirit. 1807. Trans. Miller, A. V. Oxford: Clarendon Press, 1981: 114.

124

Beauvoir, The Mandarins, 43 [здесь и далее цит. по: де Бовуар, С. Мандарины / Пер. Н. А. Световидовой. – М.: Ладомир, 2005].

125

Beauvoir, She Came to Stay, 291 [де Бовуар, С. Гостья].

126

Fullbrook and Fullbrook, Sex and Philosophy, xiii [Фуллбрук, Э.; Фуллбрук, К. Секс и философия. Переосмысление де Бовуар и Сартра. – Гуманитарный центр, 2014].

127

Beauvoir, A Transatlantic Love Affair, 208 [здесь и далее цит. по: де Бовуар, С. Трансатлантическая любовь / Пер. И. Кузнецовой // Иностранная литература. 1998. № 7].

128

Beauvoir, The Prime of Life, 24 [де Бовуар, С. Зрелость].

129

Beauvoir, The Prime of Life, 24 [де Бовуар, С. Зрелость].

130

Rowley, Tête-à-Tête, 60.

131

Beauvoir, The Prime of Life, 209 [де Бовуар, С. Зрелость].

132

Gerassi, John. Talking with Sartre: Conversations and Debates. New Haven & London: Yale University Press, 2009: 221.

133

Rowley, Tête-à-Tête, 337–338.

134

Сартр писал: «У меня не было Тошноты, я не подлинен, я остановился на границе обетованных земель. Но я хотя бы на них указываю, другие смогут туда отправиться. Я – перст указующий, в этом моя роль» (Sartre, Jean-Paul. War Diaries: Notebooks from a Phoney War 1939–1940. Trans. Hoare, Quintin. London&NewYork: Verso, 1984: 62 [Сартр, Ж.-П. Дневники странной войны, сентябрь 1939 – март 1940 / Пер. с фр. О. Волчек и С. Фокина. – СПб.: Владимир Даль, 2002]). О взглядах Сартра на ложь см.: Sartre, Jean-Paul. Being and Nothingness. 1943. Trans. Barnes, Hazel E. New York: Washington Square Press, 1992: 89 [Сартр, Ж.-П. Бытие и ничто: опыт феноменологической онтологии / Пер. с фр., предисл. В. И. Колядко. – М.: Республика, 2004].

135

Beauvoir, Force of Circumstance I, 270 [де Бовуар, С. Сила обстоятельств].

136

По оценкам правительства США, цена одиночества доходит – в виде нагрузки на систему здравоохранения – до 7 миллиардов долларов в в год. “The Health Impact of Loneliness: Emerging Evidence and Interventions.” Washington, DC: The National Institute for Health Care Management, 2018. Accessed Jan 16, 2021. https://www.nihcm.org/categories/the-health-impact-of-loneliness-emerging-evidence-and-interventions; Meisters, Rachelle, et al. “Does Loneliness Have a Cost?: A Population-Wide Study of the Association between Loneliness and Healthcare Expenditure.” International Journal of Public Health 66.581286 (2021).

137

“The Loneliness Epidemic.” Rockville, MD: Health Resources & Services Administration, 2019. Accessed Jan 16, 2021. https://www.hrsa.gov/enews/past-issues/2019/january-17/loneliness-epidemic.

138

Renken, Elena and Lydia Denworth. “Survival of the Friendliest: How Our Close Friendships Help Us Thrive.” NPR (February 22, 2020). Accessed Jan 16, 2021. https://www.npr.org/sections/health-shots/2020/02/22/807742275/survival-of-the-friendliest-how-our-close-friendships-help-us-thrive.

139

Onishi, Norimitsu. “A Generation in Japan Faces a Lonely Death.” The New York Times, Nov 30, 2017. Accessed Jan 16, 2021. https://www.nytimes.com/2017/11/30/world/asia/japan-lonely-deaths-the-end.html.

140

Beauvoir, All Said and Done, 215.

141

Как и Симона де Бовуар, Ханна Арендт признавала, что одиночество может мешать полноценной жизни, но Арендт, в отличие от де Бовуар, акцентировала в первую очередь политическую опасность одиночества. Она разделяла одиночество, изоляцию и уединение. Если изоляция – это физический отрыв от человеческого общества, то одиночество – это разрыв эмоциональных связей, при котором человек может чувствовать себя одиноким даже в толпе. Развивая идеи Арендт, философ Саманта Роуз Хилл доказывала, что организованное одиночество – это идеальная почва для тирании и тоталитаризма, поскольку оно расшатывает способность выносить суждения: «В одиночестве ум человека притупляется, поскольку он не может бесконечно вести диалог с самим собой. Идеологическое мышление отдаляет нас от мира живого жизненного опыта, морит голодом воображение, отрицает плюрализм и разрушает пространство для значимого взаимодействия между людьми». Одиночество распахивает перед тоталитарными руководителями двери для тиранических решений и создания сообществ, «избавляющих» нас от одиночества. Hill, Samantha Rose. “WhereLoneliness Can Lead.” Aeon, October 2020. Accessed Aug 28, 2021.https://aeon.co/essays/for-hannah-arendt-totalitarianism-is-rooted-in-loneliness.

142

Beauvoir, Memoirs of a Dutiful Daughter, 92 [де Бовуар, С. Воспоминания благовоспитанной девицы].

143

Beauvoir, Memoirs of a Dutiful Daughter, 87 [де Бовуар, С. Воспоминания благовоспитанной девицы].

144

Beauvoir, Memoirs of a Dutiful Daughter, 143 [де Бовуар, С. Воспоминания благовоспитанной девицы]; Schwarzer, After The Second Sex, 120.

145

Tannen, Deborah. You’re the Only One I Can Tell. New York: Ballantine Books, 2017: xii. Хотя женщины делятся сведениями и переживаниями больше мужчин, это не значит, что они больше сплетничают, как часто утверждают те, кто под этим предлогом пытается помешать женщинам разговаривать друг с другом. См.: Robbins, Megan L., and Alexander Karan. “Who Gossips and How in Everyday Life?” Social Psychological and Personality Science, 11.2 (2020): 185–195.

146

Beauvoir, Diary of a Philosophy Student Vol 1, 311.

147

Beauvoir, Memoirs of a Dutiful Daughter, 258. [де Бовуар, С. Воспоминания благовоспитанной девицы]

148

Almaatouq, Abdullah, etal. “Are You Your Friends’ Friend? Poor Perception of Friendship Ties Limits the Ability to Promote Behavioral Change.” PLoSOne 11.3 (2016).

149

Возможно, неслучайно персонаж Сильви была тезкой еще одной близкой подруги Симоны де Бовуар, Сильви ле Бон. Де Бовуар посвятила ей последнюю часть своей автобиографии под названием «Все сказанное сделано» (фр. Tout compte fait) и писала о ней так: «Мне нравились ее порывы и ее злость, ее серьезность, ее веселье, ее ужас перед обыденностью, ее бескорыстная щедрость» (Beauvoir, All Said and Done, 63).

150

Фрагменты письма были опубликованы в Lecarme-Tabone, Éliane, andJean-LouisJeanelle, eds. Simone de Beauvoir. Paris: L’Herne, 2013: 127. Перевод мой (Скай Клири). Цит. по: Beauvoir, Simone de. “Importante correspondence à Violette Leduc.” Sotheby’s, 1945–1972. Accessed Aug 27, 2021. https://www.sothebys.com/en/buy/auction/2020/livres-et-manuscrits/importante-correspondance-a-violette-leduc.

151

Plath, Sylvia. The Bell Jar. New York: Buccaneer Books, 1971:36 [Плат, С. Под стеклянным колпаком / Пер. В. Л. Топорова. – СПб.: Северо-Запад, 1994].

152

Beauvoir, The Second Sex, 355 [де Бовуар, С. Второй пол].

153

Gandhi, Leela. Affective Communities. Durham & London: Duke University Press, 2006: 31.

154

По условиям преподавательского договора я не имею права раскрывать название тюрьмы и имена заключенных, но рассказывать о самом опыте разрешается.

155

Plato. Symposium. Trans. Gill, Christopher. New York: Penguin, 1999: 49 [здесь и далее цит. по: Платон. Пир / Пер. С. К. Апта // Платон. Соч. в 4 т.: Т. 2 / Под общ. ред. А. Ф. Лосева, В. Ф. Асмуса, А. А. Тахо-Годи. – М.: Мысль, 1993].

156

Plato. Symposium, xiv [Платон. Пир].

157

Plato. Symposium, 47 [Платон. Пир].

158

Beauvoir, The Second Sex, 511 [де Бовуар, С. Второй пол].

159

Результаты большинства исследований указывают на четкую обратную корреляцию между образованием и рецидивизмом. См., например: Hall, Lori L. “Correctional Education and Recidivism: Toward a Tool for Reduction.” Journal of Correctional Education 66.2 (2015): 4–29; Gerber, Jurg, and Eric J. Fritsch. Prison Education and Offender Behavior: A Review of the Scientific Literature. Huntsvile, TX: College of Criminal Justice, Sam Houston State University, 1993.

160

Tolokonnikova, Nadya*. Read and Riot: A Pussy Riot Guide to Activism. San Francisco: Harper One, 2018: 173.

* Внесена в реестр иностранных агентов.

161

Beauvoir, The Ethics of Ambiguity, 91.

162

Beauvoir, The Second Sex, 66 [де Бовуар, С. Второй пол].

163

Beauvoir, A Transatlantic Love Affair, 208 [де Бовуар, С. Трансатлантическая любовь].

164

Beauvoir, Letters to Sartre, 183; Beauvoir, The Second Sex, 511 [де Бовуар, С. Второй пол].

165

Beauvoir, The Second Sex, 706 [де Бовуар, С. Второй пол].

166

Beauvoir, The Prime of Life, 252 [де Бовуар, С. Зрелость].

167

Практика обнюхивания ношеных футболок на площадке для знакомств подсказана исследованием, согласно которому на наш выбор полового партнера влияют определенные молекулы, содержащиеся в запахе тела. См.: Wedekind, Claus, et al. “MHC-Dependent Mate Preferences in Humans.” Proceedings: Biological Sciences 260.1359 (1995): 245–49.

168

Emanuele, Enzo, et al. “Raised Plasma Nerve Growth Factor Levels Associated with Early-Stage Romantic Love.” Psychoneuroendocrinology31.3 (2006): 288–94; Marazziti, Donatella, and Domenico Canale. “Hormonal Changes When Falling in Love.” Psychoneuroendocrinology 29.7 (2004): 931–36.

169

Beauvoir, Memoirs of a Dutiful Daughter, 89 [де Бовуар, С. Воспоминания благовоспитанной девицы].

170

Beauvoir, The Ethics of Ambiguity, 65.

171

Perel, State of Affairs, 39 [Перель, Э. Право на «лево». Почему люди изменяют и можно ли избежать измен / Пер. с англ. З. Мамедьярова. – М.: Эксмо; Бомбора, 2021].

172

Beauvoir, The Mandarins, 194 [де Бовуар, С. Мандарины].

173

Beauvoir, The Second Sex, 696 [де Бовуар, С. Второй пол].

174

Beauvoir, The Ethics of Ambiguity, 67.

175

Beauvoir, The Useless Mouths, 70–71.

176

Algren, “The Question of Simone de Beauvoir,” 136.

177

Амия Шринивасан (Amia Srinivasan) не упоминает де Бовуар, но приводит подходящий к ее случаю довод в Sex as a Pedagogical Failure. The Yale Law Journal 129.4 (2020).

178

Schwarzer, After The Second Sex, 53.

179

Beauvoir, Letters to Sartre, 389.

180

Beauvoir, Force of Circumstance I, 125 [де Бовуар, С. Сила обстоятельств].

181

Schwarzer, After The Second Sex, 84, 113.

182

Avery, Daniel. “71 Countries Where Homosexuality Is Illegal.” Newsweek (2019). Accessed Aug 27, 2021. https://www.newsweek.com/73-countries-where-its-illegal-be-gay-1385974.

183

Ruiz, Michelle. “The Young Women of Hollywood Are Single and Loving It.” Vogue 2019. Accessed Aug 29, 2021. https://www.vogue.com/article/emma-watson-ariana-grande-selena-gomez-celebrate-being-single.

184

Smith, Janet Farrell. “Possessive Power.” Hypatia 1.2 (1986): 103–20.

185

Beauvoir, The Second Sex, 261 [де Бовуар, С. Второй пол].

186

Beauvoir, Brigitte Bardot, 17, 20.

187

Beauvoir, The Useless Mouths, 81.

188

Beauvoir, The Second Sex,566 [де Бовуар, С. Второй пол].

191

Kreider, Rose M., and Renee Ellis. Number, Timing, and Duration of Marriages and Divorces: 2009. Washington, DC: U. S. Census Bureau,2011: 11. Accessed Aug 27, 2021. https://www.census.gov/prod/2011pubs/p70–125.pdf. По данным более поздних исследований, теперь в брак вступают позже или не вступают в брак совсем. См.: Barroso, Amanda, Kim Parker, and Jesse Bennett. “As Millennials near 40, They’re Approaching Family Life Differently Than Previous Generations.” Washington, DC: Pew Research Center, 2020. Accessed Aug 27, 2021. https://www.pewresearch.org/social-trends/2020/05/27/as-millennials-near-40-theyre-approaching-family-life-differently-than-previous-generations/; Horowitz, Juliana Menasce, Nikki Graf, and Gretchen Livingston. “Marriage and Cohabitation in the U.S.”: Pew Research Center, 2019. Accessed Aug 27, 2021. https://www.pewresearch.org/topics/marriage-and-divorce/.

192

Beauvoir, Diary of a Philosophy Student Vol 1, 246.

193

Beauvoir, The Useless Mouths, 50.

194

Beauvoir, The Useless Mouths, 66.

195

Beauvoir, Diary of a Philosophy Student Vol 1, 246.

196

Hegel, G. W. F. “A Fragment on Love.” The Philosophy of (Erotic) Love. Eds. Solomon, Robert C. and Kathleen M. Higgins. Lawrence: University Press of Kansas, 1991: 120.

197

“Defense of Marriage Act: Update to Prior Report.” Washington, DC: U. S. Government Accountability Office, 2004. Accessed Aug27, 2021. https://www.gao.gov/products/GAO-04–353R.

198

Aristotle. Politics. Trans. Jowett, Benjamin. New York: Random House, 1943: 75–77 [Аристотель. Политика / Пер. С. А. Жебелева; Под ред. А. И. Доватура. – М.: Юрайт, 2024].

199

Beauvoir, All Said and Done, 458.

200

Beauvoir, The Blood of Others, 140.

201

Beauvoir, The Second Sex, 510 [де Бовуар, С. Второй пол].

202

Beauvoir, The Woman Destroyed, 246 [де Бовуар, С. Сломленная / Пер. Б. Арзуманяна. – М.: Эксмо, 2021].

203

Sabbia, Lorna, and Maddy Dychtwald. “Women & Financial Wellness: Beyond the Bottom Line.” Merrill & Age Wave, 2019: 20. Accessed January 2, 2019. https://mlaem.fs.ml.com/content/dam/ML/Registration/Women-Age-Wave-White-Paper.pdf.

204

Beauvoir, The Second Sex, 522 [де Бовуар, С. Второй пол].

205

По некоторым данным, современная молодежь отличается более консервативным и предполагающим меньшее равноправие представлением о гендерных ролях, чем в конце XX века. По результатам исследования 2014 года, около половины участников (и треть участниц) в возрасте от 18 до 24 лет полагали, что «женщине лучше заниматься домом, а мужчине – добиваться успеха за его пределами». Fate-Dixon, Nika. “Are Some Millennials Rethinking the Gender Revolution? Long-RangeTrends in Views of Non-Traditional Roles for Women. ”University of Texas at Austin: Council on Contemporary Families, 2017. Accessed Aug 27, 2021. https://contemporaryfamilies.org/7-fate-dixon-millennials-rethinking-gender-revolution/.

206

Lachance-Grzela, Mylène, and Geneviève Bouchard. “Why Do Women Do the Lion’s Share of Housework? A Decade of Research.” Sex Roles 63 (2010): 767–80; Mixon, Bobbie. “Chore Wars: Men, Women and Housework.” Virginia: National Science Foundation, 2008.

207

Collins, Caitlyn, et al. “COVID-19 and the Gender Gap in Work Hours.” Gender, Work and Organization. 28.S1 (2020): 101–12.

208

Ramey, Valerie A. “Time Spent in Home Production in the 20th Century: New Estimates from Old Data.” Cambridge, MA: National Bureau of Economic Research, 2008: 56–58.

209

Приготовление еды де Бовуар все же считает не таким адом, поскольку простор для творчества там больше: поиск и обретение ингредиентов, возможно, с необходимостью торговаться; придумывание рецептов, методов обработки и подачи; доведение до совершенства сложных творений, которые требуют мастерства, терпения, проб и ошибок, особенно когда речь идет о выпечке или десертах. Тем не менее, поскольку готовка – это все та же рутинная, повседневная, неоплачиваемая домашняя обязанность, она вовлекает человека в манихейскую схватку так же коварно и быстро, как остальные дела по дому (Beauvoir, The Second Sex, 476–80) [де Бовуар, С. Второй пол].

210

Thebaud, Sarah, Sabino Kornrich, and Leah Ruppanner. “Good Housekeeping, Great Expectations: Gender and Housework Norms.” Sociological Methods & Research (2019): 1–29.

211

Beauvoir, The Second Sex, 734 [де Бовуар, С. Второй пол].

212

Collins, Patricia Hill. Black Feminist Thought. New York: Routledge, 2000: 46.

213

Wollstonecraft, Mary. Vindication of the Rights of Women. London: The Remnant Trust, 1792.

214

Solomon and Higgins, The Philosophy of (Erotic) Love, 52.

215

Beauvoir, The Second Sex, 465 [де Бовуар, С. Второй пол].

216

Beauvoir, The Second Sex, 467 [де Бовуар, С. Второй пол].

217

Beauvoir, The Second Sex, 457 [де Бовуар, С. Второй пол].

218

Beauvoir, The Second Sex, 511 [де Бовуар, С. Второй пол].

219

Beauvoir, Diary of a Philosophy Student Vol 1, 78.

220

Beauvoir, A Transatlantic Love Affair, 128 [де Бовуар, С. Трансатлантическая любовь].

221

Beauvoir, The Prime of Life, 21–22 [де Бовуар, С. Зрелость].

222

Как отмечала Сьюзан Брайсон, эта идея идет вразрез с концепцией де Бовуар, что любящие вольны меняться сами и менять свои отношения: «Как же любовь может быть одновременно “существенной” (необходимой, постоянной и неизменной) и подлинной?» (Brison, “Beauvoir and Feminism: Interview and Reflections,” 201).

223

Beauvoir, The Prime of Life, 67 [де Бовуар, С. Зрелость].

224

Beauvoir, Les Belles Images, 138 [де Бовуар, С. Прелестные картинки].

225

Beauvoir, Les Belles Images, 138 [де Бовуар, С. Прелестные картинки].

226

Некоторые примеры могут показаться нелепыми, но нам не стоит подходить ко всему миру с меркой западных ценностей – независимости и индивидуализма, выражающихся, кроме прочего, в выборе партнера без одобрения родителей, в вовлеченности, в оплачиваемой работе у обоих супругов. Философ Серена Хадер доказывала, что нам нужно остерегаться этноцентризма и культурного лицемерия, поскольку ни запад, ни север не освободили женщин от гнета и потому не могут служить образцом справедливости. В некоторых сообществах для женщины крайне важно войти в семью через замужество – по религиозным и культурным мотивам, а также из соображений безопасности. С точки зрения Хадер, независимость не единственный путь к благополучию. Жизненно важен личностный индивидуализм – свобода от гнета и свобода выбора из ряда возможностей. Для большинства населения мира работа – это изнурительный, чудовищно плохо оплачиваемый труд на эксплуататора, поэтому заниматься ею добровольно, если у тебя нет такой необходимости, нелепо, но у кого-то выбора просто нет (Khader, Decolonizing Universalism, 59).

227

Beauvoir, The Prime of Life, 24 [де Бовуар, С. Зрелость].

228

Gouges, “The Rights of Woman,” 36.

229

Gouges, “The Rights of Woman,” 37.

230

Через несколько дней после казни де Гуж одна французская газета сообщила: «Олимпия де Гуж, от рождения имевшая буйное воображение, возомнила, что ее бредни продиктованы самой природой. Она метила в государственные деятели – надо полагать, закон покарал эту заговорщицу за то, что она забыла о добродетелях, приличествующих ее полу». Однако не все были такими сексистами. Пожелавший остаться неизвестным парижанин писал: «В произведениях, которые она публиковала и ставила на сцене, де Гуж пыталась разоблачить злодеев. Те не могли ей этого простить, и за свою неосторожность она поплатилась головой» (Mousset, Sophie. Women’s Rights and the French Revolution. New York: Routledge, 2017: 97–99). И только почти двести лет спустя ее буйное воображение, добродетели, приличествующие ее полу, и неосторожность наконец оценили по достоинству и назвали как подобает – необычайным мужеством. Ее идеи включили в Декларацию ООН о ликвидации дискриминации в отношении женщин, а модель брака оказалась вполне жизнеспособным вариантом для многих. Совсем недавно в значительной мере схожую схему, основанную на договоренностях двух заботящихся друг о друге людей, достигших возраста согласия, предложила философ Элизабет Брейк, назвав ее «минимальным браком» (Brake, Elizabeth. Minimizing Marriage. New York: Oxford University Press, 2012). Но проблемы остаются даже в минимальном браке: он дискриминирует тех, кто не состоит в супружеских отношениях, а забота – понятие довольно расплывчатое. В конце концов, традиционный брак тоже был призван «позаботиться» о женщине, однако в действительности только зажимал ее в тиски и вынуждал прозябать в невежестве. Философ Брук Сэдлер выступала против официального брака – даже минимального, – но за сожительство, считая сожительство более гибким, поскольку оно подразумевает персонализированные договоренности, меньший диктат властей по поводу ориентации и занятий участников, а также сбрасывает бремя патриархата, которое все еще несет традиционный брак (Sadler, Brooke J. “Re-thinking Civil Unions and Same-Sex Marriage.” The Monist 91.3/4 [2008]: 578–605).

231

Beauvoir, The Second Sex, 511 [де Бовуар, С. Второй пол].

232

Beauvoir, “Preface to Divorce in France,” 248.

233

Rich, “Women and Honor,” 188.

234

Butler, Judith. “Judith Butler on Rethinking Vulnerability, Violence, Resistance.” Verso Blog Mar 6, 2020. Accessed Aug 28, 2021. https://www.versobooks.com/blogs/4583-judith-butler-on-rethinking-vulnerability-violence-resistance.

235

Beauvoir, Letters to Sartre, 472. В английском переводе французское petit передано как «маленький». Я [Скай Клири] заменила «маленький» на «милый», поскольку в данном случае это скорее ласковый эпитет, а не указание на рост Сартра.

236

Cacopardo, “Jean-Paul Sartre and/et Simone de Beauvoir.”

237

Ruddick, Maternal Thinking, xii.

238

Rose, Mothers, 78.

239

Arendt, The Origins of Totalitarianism, 473 [цит по: Арендт, Х. Истоки тоталитаризма / Пер. И. В. Борисовой, Л. А. Седова и др. под ред. М. С. Ковалевой. – М.: ЦентрКом, 1996]. Хотя рассуждения Арендт применимы и к опыту воспитания детей, говорила она все же о нацизме и о том, как тоталитарное мышление открещивается от чуда новизны.

240

Rich, Of Woman Born, 35–36.

241

Beauvoir, The Second Sex, 192 [де Бовуар, С. Второй пол].

242

Beauvoir, The Second Sex, 541 [де Бовуар, С. Второй пол].

243

Stadlen, What Mothers Do, 1.

244

Stadlen, What Mothers Do, 15.

245

Schwarzer, After The Second Sex, 54, 76.

246

Simons, “Two Interviews with Simone de Beauvoir,” 18–19.

247

См., например, Gines, “Sartre, Beauvoir, and the Race/Gender Analogy” and King, “Multiple Jeopardy, Multiple Consciousness.”

248

Термин «вторая смена» ввела Арли Хохшильд в одноименной книге, вышедшей в 1989 году (Hochschild, Arlie Russell, and Anne Machung. The Second Shift. New York: Penguin Books, 2003 [Хокшилд, А. Р. Вторая смена. Работающие семьи и революция в доме = Работающие семьи и революция в доме / Пер. с англ. И. Кушнаревой; науч. ред. А. Космарского. – М.: Издательский дом Высшей школы экономики, 2020]). Термин «умственная нагрузка» (mental load) появился в 2019 году с легкой руки французской рисовальщицы комиксов Эммы (Emma. “Do You Want Me to Do It? (No).” Jan 17, 2019. Accessed Jan 16, 2021. https://english.emmaclit.com/2019/01/17/do-you-want-me-to-do-it-no/).

249

Rose, Mothers, 77.

250

Patmore, Coventry. The Angel in the House. 1891. Ed. Morley, Henry. London, Paris & Melbourne: Cassell & Company, 2014. www.projectgutenberg.org. Accessed Jun 22, 2021. https://www.gutenberg.org/files/4099/4099-h/4099-h.htm.

251

Woolf, Virginia. Killing the Angel in the House. New York: Penguin, 1995: 3–5; Woolf, Virginia. The Pargiters. New York: New York Public Library & Readex Books, 1977 [цит. по: Вулф, В. Женские профессии / Пер. И. М. Бернштейн. – М.: Художественная литература, 1989].

252

Навеяно криком души в Фейсбуке* (Friedberg, Sarah Buckley. “Society to Working Moms.” Facebook*. Apr 18, 2019. Accessed Aug 27, 2021.)

* Деятельность Meta Platforms Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская.

253

Beauvoir, The Second Sex, 523. [де Бовуар, С. Второй пол]

254

Aristotle. The Basic Works of Aristotle. New York: Random House, 1941: 1092 [цит. по: Аристотель. Никомахова этика / Пер. Н. В. Брагинской // Аристотель. Соч.: в 4 т. – М.: Мысль, 1983].

255

Kant, Immanuel. “Friendship.” Trans. Infield, Louis. Lectures on Ethics. London: Meuthen & Co., 1930: 204 [Кант, И. Лекции по этике / Пер. с нем. А. К. Судакова и В. В. Крыловой. – М.: Республика, 2005].

256

Nietzsche, Friedrich. Beyond Good and Evil. 1886. Trans. Zimmern, Helen. Auckland: The Floating Press, 2008: 217 [Ницше, Ф. По ту сторону добра и зла / Пер. Н. Н. Полилова // Собрание сочинений в 2-х томах. Т. 2. – М.: Мысль, 2000].

257

Nietzsche, Thus Spoke Zarathustra, 116 [Ницше, Ф. Так говорил Заратустра].

258

Hoffman, Kelly M., et al. “Racial Bias in Pain Assessment and Treatment Recommendations, and False Beliefs About Biological Differences between Blacks and Whites.” PNAS 113.16 (2016). Accessed Aug 27, 2021. https://doi.org/10.1073/pnas.1516047113; Kiesel, Laura. “Women and Pain: Disparities in Experience and Treatment.” Harvard Health Blog Oct 9 2017. Accessed Aug 26, 2021. https://www.health.harvard.edu/blog/women-and-pain-disparities-in-experience-and-treatment-201710091256.2

259

“Severe Maternal Morbidity in the United States.” Centers for Disease Control and Prevention, 2014. Accessed Jan 12, 2019. https://www.cdc.gov/reproductivehealth/maternalinfanthealth/severematernalmorbidity.html; Martin, Nina, and Renee Montagne. “U. S. Has the Worst Rate of Maternal Deaths in the Developed World.” (2017) NPR. Accessed May 2, 2019. https://www.npr.org/2017/05/12/528098789/u-s-has-the-worst-rate-of-maternal-deaths-in-the-developed-world; MacDorman, Marian F., et al. “Recent Increases in the U. S. Maternal Mortality Rate.” Obstetrics & Gynecology 128.3 (2016): 447–55. В этих и других исследованиях отмечается тенденция к занижению сведений о смертности среди рожениц в Соединенных Штатах.

260

“Infant Mortality.” Centers for Disease Control and Prevention, 2016. Accessed Feb 28, 2019. https://www.cdc.gov/reproductivehealth/maternalinfanthealth/infantmortality.htm; “Pregnancy-Related Deaths by Race/Ethnicity.” Centers for Disease Control and Prevention, 2017. Accessed Feb 28, 2021. https://www.cdc.gov/reproductivehealth/maternal-mortality/pregnancy-mortality-surveillance-system.htm.

261

Kendall, Mikki. Hood Feminism. New York: Penguin, 2020: 233.

262

Темнокожих женщин не защищают даже богатство, слава, образование и положение в обществе. И у Бейонсе, и у Серены Уильямс возникали угрожающие жизни осложнения при родах. А как полоскали британские СМИ Меган Маркл, державшуюся за свой беременный живот, хотя тот же самый жест в исполнении Кейт Миддлтон вызывал у них исключительно умиление… Daily Mail, выдававшая сиропные заголовки вроде «Беременная Кейт нежно баюкает живот с малышом», годом позже возмущалась: «Меган Маркл когда-нибудь руки с живота убирает? ‹…› Что это – гордость, тщеславие, позерство или, может, особые практики выстраивания связи с ребенком в духе нью-эйдж?» Когда у социолога Тресси Макмиллан Коттом на пятом месяце беременности начались боли в животе, она обращалась к врачам трижды за пару дней, но ее упорно выпроваживали. Сначала врачи говорили, что это нормальное явление для человека с лишним весом, затем подозревали запор, затем пищевое отравление. На самом деле все три дня у Коттом продолжались схватки, в результате она родила дочь, которая вскоре скончалась. Медсестры затем отпускали комментарии вроде: «Что же вы ничего не сказали?» и «Имейте в виду, мы ничего сделать не могли, вы ведь не сообщили, что у вас схватки». Коттом отмечает, что это практика обвинения жертвы наблюдается повсюду: «Врачи систематически отрицают само наличие боли у темнокожих женщин, ставят менее серьезные диагнозы, отказываются облегчать и лечить боль, а для системы здравоохранения мы просто строчки в отчете. Так к нам и относятся» (Cottom, Tressie McMillan. Thick: And Other Essays. New York: The New Press, 2019, 82–86). Когда темнокожая врач Сьюзан Мур обратилась в 2019 году в Индиане за медицинской помощью по поводу COVID-19, белый врач-мужчина и персонал, по словам Мур, заставляли ее ждать лекарств несколько часов, обращались с ней как с наркоманкой и попытались выписать ее раньше срока. В результате болезни она скончалась, но перед смертью успела заявить: «Вот так и убивают черных. Отправляют домой, и они не знают, как бороться за свою жизнь» (Nirappil, Fenit. “A Black Doctor Alleged Racist Treatment before Dying of COVID-19.” The Washington Post, Dec 24, 2020).

263

Великолепные философские размышления в защиту жалоб см. в Norlock, Kathryn J. “Can’t Complain.” Journal of Moral Philosophy 15.2 (2018): 117–35.

264

Beauvoir, The Second Sex, 566 [де Бовуар, С. Второй пол].

265

Beauvoir, Memoirs of a Dutiful Daughter, 190 [де Бовуар, С. Воспоминания благовоспитанной девицы].

266

Beauvoir, Force of Circumstance I, 191 [де Бовуар, С. Сила обстоятельств].

267

Beauvoir, Simone de. “Pourquoi Nous Avons Signe.” Le nouvel observateur. April 1971: 43.

268

“The World’s Abortion Laws.” Center for Reproductive Rights, 2021. Accessed Aug 27, 2021. https://reproductiverights.org/worldabortionlaws.

269

Lyons, Joseph D. “Justin Humphrey Is the Oklahoma ‘Hosts’ Lawmaker.” Bustle, Feb 14, 2017. Accessed Aug 27, 2021. https://www.bustle.com/p/who-is-justin-humphrey-the-oklahoma-lawmaker-made-waves-for-his-hosts-comment-37966.

270

Rivkin-Fish, Michele. “Conceptualizing Feminist Strategies for Russian Reproductive Politics: Abortion, Surrogate Motherhood, and Family Support after Socialism,” Signs 38.3 (2013): 573.

271

Beauvoir, The Second Sex, 525 [де Бовуар, С. Второй пол].

272

Beauvoir, The Second Sex, 568 [де Бовуар, С. Второй пол].

273

Lawler, Opheli Garcia. “Michelle Obama Is Done with the Gospel of ‘Lean In.’ ” The Cut, Dec 2, 2018. Accessed Feb 28, 2019. https://www.thecut.com/2018/12/michelle-obama-lean-in-becoming-book-tour.html. Скептическое отношение Мишель Обамы к философии «не бояться действовать» (lean in) находит поддержку и у ученых. В 2020 году Леонора Риссе опубликовала результаты исследования, основанного на опросах 7500 австралийцев. Как оказалось, ключевые индикаторы, ассоциируемые с «пробивным характером», – уверенность в себе, амбиции, дерзость, экстраверсия, внутренний локус контроля – повышают вероятность карьерного роста для мужчин, а не для женщин. «В совокупности эти результаты образуют очень удручающий рецепт карьерного успеха: будь уверенным в себе, будь амбициозным – и будь мужчиной», – мрачно резюмирует Риссе (Risse, Leonora. “That Advice to Women to ‘Lean in’, Be More Confident… It Doesn’t Help, and Data Show It.” The Conversation 2020. Accessed Aug 27, 2021. https://theconversation.com/that-advice-to-women-to-lean-in-be-more-confident-it-doesnt-help-and-data-show-it-146998).

274

Schwarzer, After The Second Sex, 73.

275

Sandberg, Sheryl. “On Mother’s Day, We Celebrate All Moms.” Facebook*. May 6, 2016. Accessed Aug 27, 2021.

* Деятельность Meta Platforms Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская.

276

Beauvoir, The Second Sex, 568 [де Бовуар, С. Второй пол].

277

Luthar, Suniya S. and Ciciolla, Lucia. “What It Feels Like to Be a Mother: Variations by Children’s Developmental Stages.” Developmental Psychology 52.1 (2016): 143–54.

278

Beauvoir, The Second Sex, 765 [де Бовуар, С. Второй пол].

279

Beauvoir, Old Age, 604.

280

Beauvoir, Old Age, 315.

281

Beauvoir, All Said and Done, 463; Beauvoir, Old Age, 8.

282

Beauvoir, Old Age, 319.

283

Beauvoir, Force of Circumstance II, 378 [де Бовуар, С. Сила обстоятельств].

284

Beauvoir, Old Age, 323–24.

285

Beauvoir, Old Age, 324. Курсив Симоны де Бовуар.

286

Beauvoir, Old Age, 320.

287

Beauvoir, Force of Circumstance II, 377–78 [де Бовуар, С. Сила обстоятельств]; Schwarzer, After The Second Sex, 83.

288

Beauvoir, Old Age, 244.

289

В Румынии примерно 93 % бабушек так или иначе нянчатся с внуками. В США, Великобритании, Китае, Швеции, Нидерландах, Дании, Франции, Венгрии и других странах с внуками сидят более 50 % (Janta, Barbara. Caring for Children in Europe. European Union: RAND Europe, 2014: 11. Accessed Sep 4, 2021. https://www.rand.org/content/dam/rand/pubs/researchreports/RR500/RR554/RAND_RR554.pdf); Ko, Pei-Chun, and Karsten Hank. “Grandparents Caring for Grandchildren in China and Korea.” The Journals of Gerontology 69.4 (2014): 646–51. Accessed Sep 4, 2021. https://academic.oup.com/psychsocgerontology/article/69/4/646/616809; Chamie, Joseph. “Increasingly Indispensable Grandparents.” YaleGlobal Online Sep 4, 2018. Accessed Sep 4, 2021. https://archive-yaleglobal.yale.edu/content/increasingly-indispensable-grandparents).

290

Beauvoir, Old Age, 13.

291

Beauvoir, Old Age, 415.

292

Beauvoir, Old Age, 465. Тому есть научное подтверждение: в ходе исследования результатов голосований на выборах в Британии с 1964 по 2010 год было выявлено усиление консервативности (то есть склонности голосовать за те партии, которые сохранят статус-кво) по мере повышения возраста голосующих (Tilley, James, and Geoffrey Evans. “Ageing and Generational Effects on Vote Choice.” Electoral Studies 33 (2014): 19–27. Accessed Aug 27, 2021. https://www.sciencedirect.com/science/article/abs/pii/S0261379413000875).

293

Beauvoir, Old Age, 425.

294

Ускорение хода времени в субъективном восприятии с возрастом подтверждают и эмпирические данные, однако пока неизвестно, чем это обусловлено – биологическим старением или социокультурными факторами (Wittmann, Marc, and Sandra Lehnhoff. “Age Effects in Perception of Time.” Psychological Reports 97.3 (2005): 921–935. Accessed Aug 27, 2021. https://doi.org/10.2466/pr0.97.3.921–935).

295

Beauvoir, Force of Circumstance II, 1 [де Бовуар, С. Сила обстоятельств].

296

Beauvoir, Force of Circumstance II, 7 [де Бовуар, С. Сила обстоятельств].

297

Beauvoir, All Said and Done, 34.

298

Beauvoir, Old Age, 409.

299

Beauvoir, Old Age, 103, 124, 134.

300

Beauvoir, Old Age, 104; Ptah-hotep. The Instruction of Ptah-Hotep. 2414–2375 BCE. Trans. Gunn, Battiscombe. London: John Murray, 1912: 41.

301

Beauvoir, Old Age, 112, 136.

302

Beauvoir, Old Age, 309.

303

Franck, Thomas. “Human Lifespan Could Soon Pass 100 Years Thanks to Medical Tech, Says BofA.” CNBC 2019. Accessed Aug 27, 2021. https://www.cnbc.com/2019/05/08/techs-next-big-disruption-could-be-delaying-death.html.

304

Beauvoir, Old Age, 604.

305

Beauvoir, Simone de. “Observer Picture Archive: My Clothes and I, 20 March 1960 with Cynthia Judah.” Ed. Whitmore, Greg: The Guardian, 2019. Accessed Jul 30, 2021. https://www.theguardian.com/theobserver/2019/mar/17/observer-archive-my-clothes-and-i-by-simone-de-beauvoir-20-march-1960.

306

По состоянию на 2016 год ежегодные траты на рынке пластической хирургии в Америке составляли свыше 16 миллиардов долларов (“More Than $16 Billion Spent on Cosmetic Plastic Surgery.” American Society of Plastic Surgeons, April 12, 2017. Accessed Aug 27, 2021. https://www.plasticsurgery.org/news/press-releases/more-than-16-billion-spent-on-cosmetic-plastic-surgery).

307

Присказка, что у мужчины есть срок выдержки, а у женщин – срок годности, по-прежнему в ходу. В комедийном ролике 2016 года под названием «Последний день вдувабельности» (Last F**kable Day) Эми Шумер, Джулия Луи-Дрейфус, Тина Фей и Патрисия Аркетт устраивают пикник на берегу реки под живописным пологом калифорнийского леса. Они празднуют выход Джулии Луи-Дрейфус в голливудский тираж. Она объясняет, что достигла того возраста, когда СМИ перестают подавать ее как сексуальный объект, способный вызвать вожделение. И ей больше не светят роли женщин, к которым можно испытывать романтические чувства, теперь ее удел – асексуальные персонажи в фильмах с названиями типа «Во что бы то ни стало» или «Благими намерениями». “Last F**kable Day (ft. Tina Fey, Julia Louis-Dreyfus, and Patricia Arquette).” Inside Amy Schumer. Comedy Central, 2015. Accessed Aug 27, 2021. https://www.youtube.com/watch?v=XPpsI8mWKmg.

308

Beauvoir, Force of Circumstance II, 378 [де Бовуар, С. Сила обстоятельств].

309

Spar, DeboraL. “Aging and My Beauty Dilemma.” The New York Times, Sep 25, 2016. Accessed Aug 27, 2021. https://www.nytimes.com/2016/09/25/fashion/aging-plastic-surgery-feminism.html.

310

Я аплодирую храбрости актрисы Жюстин Бейтман, которая преподносит увядание женщины как норму и разоблачает сексистский подтекст представлений о том, что мужчину возраст наделяет властью, а женщину власти лишает. Лишиться звания молодой и красивой, пишет Бейтман, – это «страшная досада, которая отравляет, кажется, каждую клеточку женского тела». «Как будто нарочно придумано, чтобы заставить меня умолкнуть, скрыться, затихнуть, стереть саму себя – и все это именно тогда, когда я нахожусь на пике ума, опыта, уверенности. Какой легкий способ подрезать мне крылья и не дать добиться чего-то еще» (Bateman, Justine. Face. NewYork: AkashicBooks, 2021).

311

Это характерно не только для Америки. Увеличение груди, липосакция, подтяжка живота популярны, например, и в Бразилии, а пластика век – в Японии. “ISAPS International Survey on Aesthetic/Cosmetic Procedures Performed in 2017.” International Society of Aesthetic Plastic Surgery, 2019. Accessed Nov 1, 2020. https://www.isaps.org/wp-content/uploads/2019/03/ISAPS2017_InternationalStudyCosmeticProceduresNEW.pdf.

312

Nussbaum, Aging Thoughtfully, 20–21, 120.

313

Beauvoir, Old Age, 323.

314

Beauvoir, Old Age, 330.

315

Beauvoir, The Second Sex, 619, 625. [де Бовуар, С. Второй пол]

316

Beauvoir, The Second Sex, 619. [де Бовуар, С. Второй пол]

317

Beauvoir, Old Age, 542.

318

“A Translation of Sappho’s ‘Old Age Poem’ by J. Simon Harris.” The Society of Classical Poets, Jul 6, 2018. Accessed Aug 27, 2021. https://classicalpoets.org/2018/07/06/a-translation-of-sapphos-old-age-poem-by-j-simon-harris/.

319

Beauvoir, Old Age, 601.

320

Nussbaum, Aging Thoughtfully, 196, 207.

321

Beauvoir, After The Second Sex, 89.

322

Beauvoir, Adieux, 188.

323

Beauvoir, Old Age, 547.

324

Beauvoir, Force of Circumstance II, 379 [де Бовуар, С. Сила обстоятельств].

325

Beauvoir, A Walk Through the Land of Old Age, 363.

326

Beauvoir, The Ethics of Ambiguity, 127; Beauvoir, Pyrrhus and Cineas, 114.

327

Beauvoir, The Ethics of Ambiguity, 127.

328

Beauvoir, All Men Are Mortal, 26 [цит. по: де Бовуар, С. Все люди смертны / Пер. Е. Н. Березиной, Г. А. Соловьевой. – М.: Азбука, 2010].

329

Beauvoir, All Men Are Mortal, 22 [де Бовуар, С. Все люди смертны].

330

Beauvoir, A Very Easy Death, 91.

331

Beauvoir, Memoirs of a Dutiful Daughter, 239 [де Бовуар, С. Воспоминания благовоспитанной девицы].

332

Weil, Simone. The Notebooks of Simone Weil. 1956. Trans. Wills, Arthur. London: Routledge, 2003: 492 [Вейль, С. Тетради. Т. 3: февраль – июнь 1942 / Пер. с фр., сост. и примеч. П. Епифанова. – СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2019].

333

Weil, Simone. Gravity and Grace. 1947. Trans. Crawford, Emma and Mario von der Ruhr. London and New York: Routledge, 2003: 153 [Вейль, С. Тяжесть и благодать / Пер. с фр. Н. В. Ликвинцевой. – М.: Русский путь, 2008].

334

Beauvoir, Force of Circumstance I, 110 [де Бовуар, С. Сила обстоятельств].

335

Beauvoir, The Ethics of Ambiguity, 57.

336

Beauvoir, The Mandarins, 360 [де Бовуар, С. Мандарины].

337

Beauvoir, The Mandarins, 359, 607 [де Бовуар, С. Мандарины].

338

Beauvoir, The Mandarins, 607 [де Бовуар, С. Мандарины].

339

McGinty, Jo Craven. “The Numbers: Around the World, Suicides Rise in Spring.” Wall Street Journal, Apr 20, 2019.

340

К такому же выводу приходит в своем великолепном углубленном философском анализе аргументов за и (преимущественно) против самоубийства философ Дженнифер Майкл Хехт. Цитируя Дэвида Юма, она доказывает, что «коль скоро “в обширной системе вещей существует бесконечное разнообразие тайных связей и ассоциаций”, никто не знает, на что он окажется способен когда-нибудь в необозримом будущем» (Hecht, Stay, 138).

341

Beauvoir, All Said and Done, 97.

342

Beauvoir, The Mandarins, 610 [де Бовуар, С. Мандарины]. Согласно результатам одного исследования, женщины, у которых имеются несовершеннолетние дети, реже совершают самоубийства: возможно, любовь к детям или по крайней мере ответственность за них служит для матери веской причиной оставаться в живых (Hecht, Stay, 153).

343

Beauvoir, Force of Circumstance I, 271 [де Бовуар, С. Сила обстоятельств].

344

Beauvoir, All Said and Done, 119.

345

Beauvoir, My Experience as a Writer, 297.

346

Abrutyn, Seth, Anna S. Mueller, and Melissa Osborne. “Rekeying Cultural Scripts for Youth Suicide: How Social Networks Facilitate Suicide Diffusion and Suicide Clusters Following Exposure to Suicide.” Society and Mental Health 10.2 (2020): 112–35.

347

Beauvoir, Adieux, 127.

348

Beauvoir, The Mandarins, 234 [де Бовуар, С. Мандарины].

349

Beauvoir, The Second Sex, 740–41 [де Бовуар, С. Второй пол].

350

Mercer, Christia, “Descartes’ Debt to Teresa of Ávila, or Why We Should Work on Women in the History of Philosophy.” Philosophical Studies 174 (2017): 2539–2555.

351

Beauvoir, The Second Sex, 712–13 [де Бовуар, С. Второй пол].

352

Teresa of Ávila, The Book of My Life, 225.

353

Тереза Авильская подразделяла любовь на две разновидности, которые иногда невозможно различить, – сугубо духовную и другую: «Она тоже духовная, но с примесью наших плотских чувств и слабости, и тем не менее это достойная любовь, которая, между родными и друзьями, кажется дозволительной» (Teresa of Ávila, The Way of Perfection. Trans. Peers, E. Allison. Grand Rapids, MI: Christian Classics Ethereal Library, 1964: 31).

354

Teresa of Ávila, The Interior Castle, 26–28 [здесь и далее цит. по: Тереза Авильская. Внутренний замок / Пер с исп. под ред. Н. Трауберг. – Брюссель: Жизнь с Богом, 1992].

355

Catherine of Siena, Catherine of Siena: An Anthology. Ed. Noffke, Suzanne. Vol. 1. Arizona: Arizona Center for Medieval and Renaissance Studies, 2012: 231.

356

Scudder, Vida D., ed. Saint Catherine of Siena as Seen in Her Letters. New York: E. P. Dutton & Co., 1906: 305.

357

Beauvoir, The Second Sex, 659 [де Бовуар, С. Второй пол]. Равенство всех в спасении входило в число постулатов, привлекавших людей в христианство, когда оно еще только зарождалось. Так, например, в Послании к Галатам 3:28 говорится: «Нет уже Иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе».

358

Vintges, A New Dawn, 99–101.

359

Ahmed, Leila. “Feminism and Cross-Cultural Inquiry.” Coming to Terms. Ed. Weed, Elizabeth. London: Routledge, 1989: 149.

360

Beauvoir, The Second Sex, 667 [де Бовуар, С. Второй пол].

361

Beauvoir, The Second Sex, 669 [де Бовуар, С. Второй пол].

362

hooks, All About Love, 72 [белл хукс. Все о любви: как научиться любить и говорить с сердцем напрямую].

363

Beauvoir, The Second Sex, 668 [де Бовуар, С. Второй пол].

364

Beauvoir, The Second Sex, 219–220 [де Бовуар, С. Второй пол].

365

Beauvoir, “Women, Ads, and Hate,” 275.

366

Beauvoir, The Urgency of an Antisexist Law 266.

367

Beauvoir, The Second Sex, 671 [де Бовуар, С. Второй пол].

368

Beauvoir, The Second Sex, 677 [де Бовуар, С. Второй пол].

369

Teresa of Ávila, The Interior Castle, 26 [Тереза Авильская. Внутренний замок].

370

Beauvoir, Force of Circumstance II, 184–85 [де Бовуар, С. Сила обстоятельств]; Beauvoir, The Prime of Life, 251–52 [де Бовуар, С. Зрелость].

371

Beauvoir, My Experience as a Writer, 291.

372

Beauvoir, The Prime of Life, 445 [де Бовуар, С. Зрелость].

373

Специалисту по биоэтике Розмари Гарленд-Томсон концепция самоидентификации и превращения в женщину, изложенная Симоной де Бовуар, помогла осознать себя как женщину с ограниченными возможностями: «Мысль о том, что наше восприятие себя и представление окружающих о нас определяет культура, дискурс, взаимоотношения в обществе, а не правильность или неправильность нашего тела, поразила меня будто молния. ‹…› То, что всю жизнь было моим личным изъяном, внезапно стало изъяном общественного уклада. Получается, стать инвалидом – это по сути переход такого же порядка, как стать женщиной. Только если статус “женщина” был из тех, на которые я претендовала, а он предъявлял требования ко мне, то от статуса “инвалид” я всегда бежала» (Garland-Thomson, Rosemarie. “The Story of My Work: How I Became Disabled.” Disability Studies Quarterly 34.2 [2014]). Тем не менее, как уже говорилось в части I, некоторые темнокожие женщины сочли труды Симоны де Бовуар бесполезными. См., например: Oyewumi, Oyeronke. “Family Bonds / Conceptual Binds.” Signs 25.4 (2000): 1093–98.

374

Beauvoir, Memoirs of a Dutiful Daughter, 142 [де Бовуар, С. Воспоминания благовоспитанной девицы].

375

Coffin, Sex, Love and Letters, 242.

376

Bair, Simone de Beauvoir, 197.

377

Kirkpatrick, Becoming Beauvoir, 190, 212, 396.

378

Beauvoir, Memoirs of a Dutiful Daughter, 343–44 [де Бовуар, С. Воспоминания благовоспитанной девицы].

379

Beauvoir, The Prime of Life, 61 [де Бовуар, С. Зрелость].

380

Beauvoir, Adieux, 300.

381

Beauvoir, Wartime Diary, 187.

382

Beauvoir, The Rebellious Woman, 198.

383

Beauvoir, The Prime of Life, 62 [де Бовуар, С. Зрелость].

384

Beauvoir, Force of Circumstance II, 377 [де Бовуар, С. Сила обстоятельств].

385

Beauvoir, Memoirs of a Dutiful Daughter, 343 [де Бовуар, С. Воспоминания благовоспитанной девицы].

386

Beauvoir, Memoirs of a Dutiful Daughter, 345 [де Бовуар, С. Воспоминания благовоспитанной девицы].

387

Beauvoir, The Prime of Life, 478–79 [де Бовуар, С. Зрелость].

388

Beauvoir, Wartime Diary, 176–77.

389

Beauvoir, All Said and Done, 131.

390

Beauvoir, Letters to Sartre, 170.

391

Beauvoir, The Ethics of Ambiguity, 13. Курсив Симоны де Бовуар.

392

Beauvoir, Jean-Paul Sartre, 230–32.

393

Beauvoir, The Ethics of Ambiguity, 135.

394

Beauvoir, All Said and Done, 462–63.

395

Beauvoir, The Ethics of Ambiguity, 87.

396

Beauvoir, America Day by Day, 387.

397

Beauvoir, The Ethics of Ambiguity, 25.

398

Beauvoir, An Existentialist Looks at Americans 303, 310–311.

399

Beauvoir, Les Belles Images, 51. [де Бовуар, С. Прелестные картинки]

400

Beauvoir, Poetry and Truth of the Far West 36; Beauvoir, America Day by Day, 64.

401

“Kate Raworth on economics in the time of an environment and climate emergency.” BBC Newsnight, May 2, 2019. Facebook*. Accessed June 19, 2021.

* Деятельность Meta Platforms Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская.

402

Danner, Deborah D., David A. Snowdon, and Wallace V Friesen. “Positive Emotions in Early Life and Longevity.” Journal of Personality and Social Psychology 80.5 (2001): 804–813.

403

Fredrickson, Barbara L., et al. “Open Hearts Build Lives: Positive Emotions, Induced through Loving-Kindness Meditation, Build Consequential Personal Resources.” Journal of Personality and SocialPsychology 95.5 (2008): 1045–62.

404

Jobin, Joelle, Carsten Wrosch, and Michael F. Scheier. “Associations between Dispositional Optimism and Diurnal Cortisol in a Community Sample: When Stress Is Perceived as Higher Than Normal.” Health Psychology 33.4 (2014): 382–91.

405

Huffman, Jeff C., et al. “Effects of Optimism and Gratitude on Physical Activity, Biomarkers, and Readmissions after an Acute Coronary Syndrome.” Circulation: Cardiovascular Quality and Outcomes 9.1 (2016): 55–63.

406

Beauvoir, A Very Easy Death, 101 [де Бовуар, С. Очень легкая смерть / Пер. Н. Столяровой. – М.: Прогресс, 1968].

407

Как выяснили психологи Хезер Барри Каппес и Габриэль Эттинген, позитивное фантазирование может вызывать отток энергии, то есть человек просто теряет кураж, необходимый для стремления к мечте. Чтобы этого не произошло, они предлагают придерживаться принципа WOOP (Wish, Outcome, Obstacle, Plan – желание, результат, препятствие, план), подразумевающего, что желать – это прекрасно, однако не менее важно учитывать вероятные препятствия и способы их преодоления и намечать план действий. См.: Kappes, Heather Barry, and Gabriele Oettingen, “Positive Fantasies About Idealized Futures Sap Energy.” Journal of Experimental Social Psychology 47.4 (2011): 719–29; Oettingen, Gabriele. Rethinking Positive Thinking. New York: Current, 2015.

408

Byrne, Rhonda. The Secret. Atria Books, 2006: 28 [Берн, Р. Тайна / Пер. Н. Олефир. – М.: Эксмо, 2022].

409

Beauvoir, America Day by Day, 241–2.

410

Ahmed, Sara. The Promise of Happiness. Durham and London: Duke University Press, 2010, 2.

411

Симоне де Бовуар вторит философ Мэрилин Фрай: «От угнетенных часто требуют улыбок и жизнерадостности. Подчиняясь, мы обозначаем таким образом свою покорность и согласие со своим положением» (Frye, The Politics of Reality, 2).

412

Lorde, The Cancer Journals, 75.

413

Beauvoir, The Woman Destroyed, 140 [д Бовуар, С. Сломленная].

414

Beauvoir, The Woman Destroyed, 252 [де Бовуар, С. Сломленная].

415

Beauvoir, Memoirs of a Dutiful Daughter, 224 [де Бовуар, С. Воспоминания благовоспитанной девицы].

416

Beauvoir, Memoirs of a Dutiful Daughter, 348 [де Бовуар, С. Воспоминания благовоспитанной девицы].

417

Beauvoir, Pyrrhus and Cineas, 98.

418

Beauvoir, The Mandarins, 53 [де Бовуар, С. Мандарины].

419

Beauvoir, Diary of a Philosophy Student Vol 1, 164.

420

Beauvoir, Diary of a Philosophy Student Vol 1, 165.

421

Beauvoir, The Prime of Life, 288 [де Бовуар, С. Зрелость].

422

Beauvoir, Force of Circumstance I, 162 [де Бовуар, С. Сила обстоятельств].

423

Beauvoir, “Must We Burn Sade?,” 87 [де Бовуар С. Нужно ли сжечь маркиза де Сада // Очень легкая смерть. Повести. Эссе. – М.: Республика, 1992].

424

Beauvoir, Force of Circumstance I, 192 [де Бовуар, С. Сила обстоятельств].

425

Beauvoir, Diary of a Philosophy Student Vol 1, 241–42.

426

Beauvoir, The Second Sex, 749 [де Бовуар, C. Второй пол].

427

Beauvoir, The Second Sex, 759 [де Бовуар, C. Второй пол].

428

Schwarzer, After The Second Sex, 116.

429

Beauvoir, The Ethics of Ambiguity, 96.

430

Srinivasan, The Right to Sex, 179 [Шринивасан, А. Право на секс: феминизм в XXI веке. – М.: АСТ, 2022]; Zakaria, Against White Feminism, 95.

431

Beauvoir, The Mandarins, 584 [де Бовуар, C. Мандарины].

432

Beauvoir, Memoirs of a Dutiful Daughter, 192 [де Бовуар, C. Воспоминания благовоспитанной девицы].

433

Beauvoir, Memoirs of a Dutiful Daughter, 193 [де Бовуар, C. Воспоминания благовоспитанной девицы].

434

Beauvoir, Memoirs of a Dutiful Daughter, 181 [де Бовуар, C. Воспоминания благовоспитанной девицы].

435

Beauvoir, Diary of a Philosophy Student Vol 1, 264.

436

Beauvoir, “Moral Idealism and Political Realism,” 180.

437

Beauvoir, Pyrrhus and Cineas, 180.

438

Beauvoir, America Day by Day, 94.

439

Beauvoir, Force of Circumstance II, 88–89.

440

Beauvoir, The Mandarins, 585 [де Бовуар, C. Мандарины].

441

Beauvoir, The Ethics of Ambiguity, 81.

442

Beauvoir, Political Writings, 26.

443

Beauvoir, The Ethics of Ambiguity, 90.

444

Schwarzer, After The Second Sex, 74.

445

Crenshaw, Kimberlé. “Demarginalizing the Intersection of Race and Sex: A Black Feminist Critique of Antidiscrimination Doctrine, Feminist Theory and Antiracist Politics.” University of Chicago Legal Forum. 1 (1989): 151–152.

446

Demby, Gene. “Why Now, White People?” NPR: Code Switch. June 16, 2020. Accessed Sep 1, 2021. https://www.npr.org/2020/06/16/878963732/why-now-white-people.

447

Beauvoir, The Ethics of Ambiguity, 91.

448

Beauvoir, The Ethics of Ambiguity, 91.

449

Trump, Donald J. “Sad to See the History and Culture of Our Great Country…” Twitter. August 17, 2017. Accessed Jun 1, 2020. https://twitter.com/realDonaldTrump/status/898169407213645824?s=20.

450

Beauvoir, The Ethics of Ambiguity, 91. Философ Сесиль Фабр доказывала также, что наш долг – выбирать для чествования и увековечения правильных людей, правильные дела и правильные способы увековечения и чествования (Fabre, Cécile and Nigel Warburton, “Philosophy Bites.” Cécile Fabre on Remembrance. 2016. https://philosophybites.libsyn.com/cecile-fabre-on-remembrance).

451

“Call for Plaques on Scotland’s Statues with Links to Slavery.” BBC News June 8, 2020. Accessed February 28, 2021. https://www.bbc.com/news/uk-scotland-edinburgh-east-fife-52965230.

452

Wilkerson, Caste, 14 [Уилкерсон, И. Касты: истоки неравенства в XXI веке / Пер. с англ. М. В. Пономаревой. – М.: Эксмо, 2022].

453

Beauvoir, The Ethics of Ambiguity, 84.

454

Beauvoir, The Ethics of Ambiguity, 87.

455

Beauvoir, The Mandarins, 26 [де Бовуар, C. Мандарины].

456

Философ Соня Крукс доказывала, что в том случае, когда обездоленные не могут говорить или действовать от собственного лица или ничего своими действиями не добиваются, сторонники поступят ответственно и толково, если воспользуются своими преимуществами или платформой, чтобы усилить голос угнетенных, однако во всех остальных случаях часто лучше оставаться в стороне, то есть молчать и не делать ничего (Kruks, “Simone de Beauvoir and the Politics of Privilege,” 185). Философы Мария Лугонес и Элизабет Спелман советуют белым женщинам участвовать в общественных делах, руководствуясь принципами открытости, дружбы, взаимной заботы и особенно скромности: «Вам нужно научиться ненавязчивости, умению не выпячивать себя, терпеть до слез на глазах, и в то же время быть готовыми усваивать все возможные уроки» (Lugones, Maria C., and Elizabeth V. Spelman, “Have We Got a Theory for You! Feminist Theory, Cultural Imperialism and the Demand for ‘the Woman’s Voice.’ ” Women’s Studies International 6.6 [1983]: 580).

457

Phillips, Julie. “Ursula K. Le Guin Was a Creator of Worlds.” Humanities Winter 2019. Accessed Aug 26, 2021. https://www.neh.gov/article/ursula-k-le-guin-was-creator-worlds.

458

“Lettre ouverte à la Commission de révision du code pénal pour la révision de certains textes régissant les rapports entre adultes et mineurs.” Archives Françoise Dolto 1977. Accessed Mar 1, 2021. http://www.dolto.fr/fd-code-penal-crp.html.

459

Beauvoir, The Mandarins, 358 [де Бовуар, C. Мандарины].

460

Beauvoir, The Mandarins, 397 [де Бовуар, C. Мандарины].

461

Beauvoir, The Ethics of Ambiguity, 89–90.

462

Beauvoir, “The Second Sex: 25 Years Later,” 80.

463

Beauvoir, The Ethics of Ambiguity, 89.

464

Философ Кристана Арп в своей книге «Узы свободы» (The Bonds of Freedom) критически отозвалась о позиции де Бовуар, касающейся насилия, поскольку полностью лишить другого человека свободы удастся, только убив его, однако можно ограничить его возможности, допустим, заключив его в тюрьму, чтобы предотвратить дальнейший гнет.

465

Философ Амия Шринивасан доказывала, что гнев – это жизненно важный способ обозначать несправедливость и давать о ней знать, а не просто быть о ней в курсе самому. С точки зрения Шринивасан, уговаривать людей не злиться – это попытка социального контроля. Противодействие гневу, даже если мы при этом сочувствуем жертве несправедливости, не только перекладывает ответственность на жертву, но и предполагает, что несправедливость не так уж страшна, раз сердиться из-за нее не следует. В качестве примера подобного противодействия Шринивасан приводит советы женщинам, как избежать изнасилования, снимающие моральную ответственность за подобное преступление с насильника и перекладывающие его на жертву. Это одна из функций «угнетения наоборот». В этом случае порочная логика состоит в том, что свобода одних людей от изнасилования посягает на свободу других людей насиловать (Srinivasan, Amia. “The Aptness of Anger.” The Journal of Political Philosophy 26.2 [2018]: 123–44).

466

Cherry, The Case For Rage, 5.

467

Ferber, Alona. “Judith Butler on the Culture Wars, JK Rowling and Living in ‘Anti-Intellectual Times.’” New Statesman Sep 22, 2020. Accessed Sep 5, 2021. https://www.newstatesman.com/international/2020/09/judith-butler-culture-wars-jk-rowling-and-living-anti-intellectual-times.

468

Beauvoir, The Second Sex, 343 [де Бовуар, C. Второй пол].

469

Симона де Бовуар сознавала, что, как француженка, она выступает соучастницей колониальной политики Франции. «Мне хотелось прекратить свое соучастие в [Алжирской] войне, но как?» – спрашивала она (Beauvoir, Force of Circumstance II, 91 [де Бовуар, C. Сила обстоятельств]). Она помогала алжирским жертвам пыток, но чувствовала себя практически бессильной, пока адвокат Жизель Халими не попросила ее помочь организовать кампанию за освобождение активистки Джамили Бупаша, участницы радикальной группы борцов за независимость Алжира, которую арестовали (и затем пытали и насиловали несколько недель) за преступление, которого, по ее словам, она не совершала (и свидетельств против нее у обвинителей не было). Симона де Бовуар изложила историю Джамили Бупаша в центральной газете «Ле монд» с расчетом изменить мнение общественности о войне за независимость Алжира. Когда Бупаша освободили, боевая группа, в которой она состояла, насильно переправила ее обратно в Алжир, но теперь Симона де Бовуар отказалась вмешиваться, поскольку не хотела выступать против бунта, который сама же поддерживала. Философ Соня Крукс доказывала, что де Бовуар объективировала Бупаша – поскольку сама решала, как преподносить случившееся с ней, и использовала ее историю для призыва к борьбе за еще более масштабное правое дело, – однако, возможно, ничего плохого в этой объективации не было, поскольку, по крайней мере в данном случае, даже если нас коробит от ее выбора, цель оправдывает средства (Kruks, “Simone de Beauvoir and the Politics of Privilege,” 194).

470

В поддержку борьбы словом, а не насилием высказывается немало философов. В частности, Ханна Арендт утверждала, что «с политической точки зрения недостаточно сказать, что власть и насилие – не одно и то же. Власть и насилие противоположны; абсолютное владычество одного из членов этой пары означает отсутствие другого» (Arendt, On Violence, 56 [Арендт, Х. О насилии / Пер. с англ. Г. М. Дашевского. – М.: Новое издательство, 2014]). Предполагается, что власть действует в русле разума и это отменяет необходимость насилия. Проблема этой логики в том, что в этом случае, если угнетенные прибегают к насилию, виноватыми оказываются они, а не угнетатели, даже если изначально именно угнетатели с помощью насилия создали ситуацию гнета.

Собственно, когда представители угнетенных групп борются с насилием путем насилия, наказывают в результате именно их. Бытовое насилие терпят (а то и считают допустимым или даже законным, в отдельных странах бытовое насилие исключено из числа уголовно наказуемых преступлений), а от пытающихся ему противостоять либо отворачиваются, либо игнорируют эти попытки. Грубое применение силы американской полицией считается допустимым, применение силы протестующими против этой грубости порицается, а любой намек на насилие карается еще большим насилием со стороны полиции. – ‹…›* ‹…› Этот белый просто тащился, глядя, как я молю о пощаде ‹…› мой страх подтверждал его превосходство как белого». Заключив сделку со следствием о признании вины в убийстве по неосторожности, она была осуждена на 41 месяц в мужской тюрьме, из них три месяца в одиночной камере, то есть в условиях еще более суровых, якобы ради ее защиты (Gares, Jacqueline. Free CeCe! Jac Gares Media, Inc., U.S., 2016).

* В связи с принятием Федерального закона от 5 декабря 2022 г. № 478-ФЗ «О внесении изменений в Федеральный закон “Об информации, информационных технологиях и о защите информации” и отдельные законодательные акты Российской Федерации», в котором идет речь о запрете пропаганды нетрадиционных отношений и смены пола, мы были вынуждены скрыть часть текста с согласия автора.

471

Beauvoir, The Ethics of Ambiguity, 28.

472

Соня Крукс, вдохновляясь работами Симоны де Бовуар, предложила термин «двойственный гуманизм» для обозначения самокритичного благонамеренного гуманизма, который борется с угнетением и расчеловечиванием, признает конфликты в политических действиях, принимает ответственность за неудачи и нацелен на постоянную самоперестройку (Kruks, Simone de Beauvoir and the Politics of Ambiguity, 33).

473

Beauvoir, Force of Circumstance II, 375 [де Бовуар, C. Сила обстоятельств].

474

Beauvoir, “Moral Idealism and Political Realism,” 190–191.

475

Baldwin, James. Notes of a Native Son. 1955. Boston: Beacon Press, 2012: 15 [Болдуин, Дж. А. Что значит быть американцем: художественная публицистика. – М.: Прогресс, 1990].

476

Beauvoir, The Second Sex, 764 [де Бовуар, C. Второй пол].

477

Beauvoir, “Pyrrhus and Cineas,” 140.

478

Beauvoir, “Introduction to Women Insist,” 251.

479

Во «Втором поле» Симона де Бовуар цитировала Артюра Рембо, который провозглашал, что, освободившись от рабства, женщины станут поэтами.

Content

Скай Клири
Жажда подлинности: Как идеи Симоны де Бовуар помогают стать собой

Введение Как стать подлинным бунтарем

Часть I Годы становления

Экзистенциальная система мышления

Детство

Часть II Состояния

Дружба

Романтическая любовь

Супружество

Материнство

Старение

Смерть

Часть III К обретению себя

Самосаботаж

Счастье

Бунт

Словарь ключевых терминов

Благодарности

Избранная библиография и рекомендуемая литература

Сноски