Спасите меня, Кацураги-сан! Том 17

Глава 1

Сайка ещё не проснулась, а я всё ещё ходил по квартире взад-вперёд, напрочь ошарашенный произошедшим. Теодор Гебреус не стал рассказывать подробности. Всю информацию он изложил кратко и тезисно.

Судя по всему, финальная схватка с «Фебрис-12» произойдёт на территории России. И в ней примут участие сразу все члены группы «Двенадцать». Даже те, кто за этот регион не отвечает. Другими словами, Россией займёмся не только мы с Игорем Щербаковым, но и господа с остальных континентов.

И этот факт меня даже немного напрягает. Уж больно нехорошо начали себя вести Родригес с Шепардом. Они ставят под удар всю нашу командную работу. Причём, как назло, именно в тот период, когда от наших действий будет зависеть всё. Если тот же Родригес в ответственный момент испортит процесс нашей борьбы с «Фебрис-12», это может привести к катастрофе.

Странно, что генеральный директор «ВОЗ» так до сих пор и не рассмотрел моё сообщение. Мы сильно рискуем из-за того, что в команде начинается такой разлад.

После окончания конференции Теодор Гебреус сообщил, что в течение ближайшего часа нам пришлют электронные билеты на самолёт до Владивостока. Всю транспортировку будет оплачивать «ВОЗ», там нас встретят, а куда повезут после — вопрос. Эту тему раскрывать не стали. Возможно, её по какой-то причине решили скрыть даже от нас.

Ведь нам на этой конференции, несмотря на обилие вопросов, до сих пор так и не сообщили, где конкретно обнаружили самый крупный осколок метеорита. Но, раз мы летим во Владивосток, очевидно, что основной очаг находится где-то на востоке России прямо на территории, за которую я отвечаю.

Однако перед отъездом я должен разобраться с Кацураги Казумой. Я пообещал дяде, что помогу двоюродному брату. Хотя и без обещания обязательно сделал бы это.

Вот только кроме перелёта и встречи с Казумой у меня есть ещё масса других проблем. Нужно объяснить ситуацию Сайке и остальной семье, организовать работу своей частной клиники и выяснить, как лучше поступить с «Ямамото-Фарм».

Я ведь не знаю, на какое время мне придётся покинуть Японию. Возможно, имеет смысл уволиться вместо того, чтобы уходить в отпуск, который продлится чёрт знает сколько. «ВОЗ» может попросить главного врача оформить мой отъезд как командировку, но это лишь моё предположение. Ещё на самой первой встрече с Гебреусом в Австралии генеральный директор предупредил нас, что в какой-то момент нам, возможно, придётся уволиться с наших текущих рабочих мест. И, вероятно, такой момент настал.

Пытаясь состыковать все эти пункты в своей голове, я вновь взглянул на спящую Сайку и понял, каким стрессом может оказать для неё мой отлёт. Я ведь фактически сбегаю в другую страну сразу после свадьбы.

Это хорошо ещё, что мне удалось разобраться с ускоренным ростом плода всего три дня назад. В противном случае мой вылет мог бы поставить её здоровье и нашего будущего ребёнка под угрозу.

Я быстро покидал минимум своих вещей в чемодан, затем добрался до тайника с артефактами и принялся думать, что мне стоит взять с собой.

И трактат «Кэйтэки-сю», и компас, и танто могут мне пригодиться в России. С трактатом и компасом проблем не возникнет, а вот пронести танто вместе с багажом — это очень большая проблема. На него придётся составлять специальную декларацию, ожидать разрешение на вывоз. И даже если мне позволят взять с собой холодное оружие, в перевозку может упереться другой закон.

Не уверен, как это работает в Японии, но во многих странах, если такой предмет имеет историческую ценность, может потребоваться разрешение министерства культуры. А у меня меньше суток до вылета. Гебреус сказал, что покинуть свои страны мы должны уже сегодня.

Что ж, очевидно, танто придётся оставить. И я даже знаю, как лучше поступить, чтобы он не валялся без дела в моей служебной квартире.

Я прошёл на кухню и набрал номер Рэйсэя Масаши. Хирург не отвечал мне минут пять, но моя настойчивость дала свои плоды.

— Да… Алло, Кацураги-сан? — простонал он. — Сколько сейчас времени? Разве вы не должны быть со своей супругой?

Голос у Рэйсэя был уставшим. И я догадываюсь почему. Скорее всего, мои родственники и коллеги праздновали практически до утра. Ради этого мне пришлось закрыть первый филиал клиники на одни сутки. Сегодня весь удар на себя принимают специалисты из корпуса, что располагается через дорогу.

Очевидно, хирург уснул несколько часов назад, поэтому едва соображал, что я пытаюсь до него донести.

Я тут же схватил артефакт «компас», направил на Рэйсэя дистанционный поток лекарской магии и быстро привёл его в порядок. Странно, что он сам не додумался ещё вчера себя «очистить» от излишеств праздника.

— Рэйсэй-сан, слушайте меня внимательно. Начиная с завтрашнего дня вы становитесь временно исполняющим обязанности главного врача клиники «Кацураги», — заявил я. — Под вашим контролем будут находиться оба филиала.

— Погодите-погодите, Кацураги-сан! — перебил меня он. — Вы чего, сами ещё протрезветь не успели? Какой временно исполняющий? Какой главный врач? Что вы несёте?

— Рэйсэй-сан, я сейчас не шучу. К сожалению, не могу объяснить вам, что происходит, поскольку не имею права этого делать. Но мы с Купером Уайтом покинем страну на неопределённый срок.

— Как это — на неопределённый срок? — напрягся Рэйсэй. — Сколько это? Месяц? Год⁈

— Насчёт года сильно сомневаюсь, но несколько недель нас точно не будет в Токио, — произнёс я. — Вы остаётесь за старшего лекаря. Понимаю, что вам с Дайго Рэном придётся несладко, но у нас с Уайтом-сан нет иного выбора.

— Понял-понял, Кацураги-сан, — произнёс Рэйсэй. — Если не можете — не говорите. Я не буду задавать лишние вопросы.

— Но я буду стараться всё время быть на связи. В какие-то моменты буду исчезать, но сразу после этого буду перезванивать вам, чтобы ответить на все вопросы, — успокоил его я.

— Честно говоря, я даже не знаю, как реагировать… — вздохнул Рэйсэй. — Боюсь, я просто не потяну. Я проходил обучение, чтобы замещать заведующего отделением хирургии ещё в клинике «Ямамото-Фарм». Но всё-таки должность Ясуды Кенши и главного врача — это совершенно разные вещи!

— С бухгалтерией вам поможет ваша жена, — произнёс я. — Уверен, она вообще сможет взять всю работу, связанную с этой частью, на себя. За всем остальным обращайтесь к кардиологу из второго филиала. До того, как я перевёл туда Купера Уайта, он контролировал всю работу соседнего корпуса.

Что ж, инструкции Рэйсэю Масаши я дал. Он, конечно, запросто может допустить несколько ошибок, но я не думаю, что за время нашего отъезда они с Дайго Рэном развалят всю клинику. Да и не это меня сейчас должно беспокоить. И без того проблем хватает.

— Ах да, Рэйсэй-сан, ещё кое-что, — произнёс я. — Лекарский кувшин, который стоит в конференц-зале я тоже оставляю для вас с Дайго-сан. Пользуйтесь, копите в нём ману. Это поможет вам в самые тяжёлые дни. Кроме того, как появится свободное время, свяжитесь с моей женой. Она передаст вам лекарский танто. О методике его работы я вам уже рассказывал. Может, пригодится на операциях, если придётся совершать хирургическое вмешательство прямо в стенах нашей клиники. Но лучше так не рисковать. Танто будет вашей козырной картой на чёрный день.

— Спасибо вам большое, Кацураги-сан. Немного успокоили, — выдохнул он. — С таким арсеналом я точно справлюсь. Можете на меня рассчитывать, я вас не подведу. Даю слово.

Закончив разговор с Рэйсэем Масаши, я сразу же проверил свою электронную почту, но билеты на неё так до сих пор и не пришли.

Я всё рассчитывал поскорее их увидеть, чтобы определить, сколько у меня ещё есть времени на решение всех задач. И в этот момент до меня дошло, определить самое ближайшее время отлёта можно и другим способом. Вряд ли «ВОЗ» будет заказывать нам с Купером отдельный самолёт.

Достаточно посмотреть расписание всех ближайших рейсов до Владивостока.

Я потратил всего пять минут, чтобы выяснить, что сегодня по этому маршруту направится лишь два самолёта. Один в шесть вечера, а второй уже ближе к полуночи.

Получается, что минимум семь часов у меня есть.

Закончив сбор чемодана, я разбудил Сайку и сообщил ей неприятные новости. Поначалу она не верила моим словам, как и Рэйсэй Масаши, но вскоре поняла, что я не шучу. Однако отреагировала моя супруга совсем не так, как я ожидал.

Она тут же вскочила и засуетилась по квартире, пытаясь придумать, что мне нужно с собой взять. Никаких слёз, никакой паники, и это при том, что я её покидаю в первый же день после свадьбы, а у неё из-за беременности вовсю скачут гормоны.

Лучшей реакции я и ожидать не мог!

— Не суетись, все вещи я уже собрал. Но мне ещё нужно сгонять в Центральную Токийскую больницу. Что-то случилось с Казумой-куном, — объяснил я. — Как только разберусь с ним, сразу же вернусь. Так что перед моим вылетом мы ещё увидимся.

К счастью, задавать лишних вопросов она не стала. Ей хватило объяснения, что у меня важная командировка в Россию. У Сайки не было причин сомневаться в моих словах. Мы в принципе никогда не страдали от недостатка доверия друг к другу.

Спускаясь к выходу из здания, я вызвал такси и сразу же направился в Центральную Токийскую больницу. С допуском в отделения у меня проблем возникнуть не должно.

Обычно в клиниках есть огромное количество зон, куда не пускают никого, кроме медицинского персонала и пациентов, которых они сопровождают. Никаких родственников, посторонних лиц и в том числе врачей из других медицинских учреждений.

Но как решать эту проблему я придумал очень быстро. Поскольку эта клиника косвенно помогает нам в борьбе с «Фебрис-12», у меня есть специальный допуск, который был сделан, чтобы я имел возможность посещать инфекционное отделение. Однако есть одно «но».

В этом допуске не указано, какое отделение я посещать могу, а какое — нет.

Я доехал до больницы, накинул белый халат и подошёл к регистратуре.

— Простите… — удивлённо взглянула на меня одна из регистраторов. — Чем-то могу вам помочь?

— Кацураги Тендо, — я показал ей свой допуск. — Мне нужно знать, в каком отделении находится Кацураги Казума. Он поступил в клинику сегодня утром.

И, разумеется, мой план сработал. Регистратор сразу же сообщила, что Казуму перевели из приёмного отделения скорой медицинской помощи в хирургический стационар. Диагноз назвать она не смогла, поскольку доступа к записям у неё не было, но я уже получил главную наводку.

Через пару минут, используя свой пропуск, я добрался до отделения и вскоре нашёл лечащего врача Казумы.

— Ничего себе, Кацураги-сан! — воскликнул он. — Вот уж не ожидал вас здесь увидеть. Помните меня? Шигараки Хидео, — мужчина поклонился.

Точно, ещё осенью мы пересеклись на экзамене в «Хиджиката-Медикал». Боролись за получение диплома хирурга. Кажется, тогда нас поставили друг против друга, и я победил, но в итоге Шигараки всё равно смог получить диплом.

— Помню, Шигараки-сан, я очень рад вас видеть. Но, к сожалению, прибыл я не для того, чтобы повидаться, — произнёс я. — У вас лежит мой двоюродный брат. Кацураги Казума. Я хотел бы узнать, что с ним.

— Так это ваш брат? — удивился Шигараки. — Я даже не обратил внимание на фамилию. В данный момент чувствует он себя не очень, но мы следим за его состоянием. Он поступил с жалобами опоясывающей боли. Поднялась температура, рвало несколько раз. Ещё до приезда скорой он потерял много жидкости, поэтому из-за резкого спада давления дело чуть не дошло до состояния шока.

— Острый панкреатит? — предположил я.

— Да, быстро же сообразили, — удивился Шигараки. — Операцию уже провели. Пришлось удалять абсцессы, которые образовались на поджелудочной. Уж не знаю, как он в таком возрасте умудрился так довести орган.

Зато я догадываюсь. Вспоминая, как обычно питался Казума… Он ведь сутками работал за компьютером, ел полуфабрикаты и заварные супы.

— Он уже пришёл в себя после операции? — поинтересовался я.

— Пока нет. Однако не беспокойтесь, состояние стабильное. Единственная проблема в том, что у него вся пищеварительная система сбоит. Желчный проток не в самом лучшем состоянии. В пузыре есть камни, но их немного, и они небольшие, поэтому удалять желчный мы пока что не решились. Но если состояние не нормализуется, возможно, в ближайшие месяцы придётся планово провести и вторую операцию.

— Позволите мне его проведать? — спросил я.

— Не положено, — ответил Шигараки. — Но вам я отказать никак не могу, Кацураги-сан. Только одна просьба — недолго. Не хочу, чтобы мне влетело от заведующего отделением.

Поблагодарив Шигараки, я прошёл в палату, где лежал Казума. Он уже вышел из наркоза, но тут же провалился в сон. Я бегло осмотрел его брюшную полость «анализом» и сделал вывод, что с этого момента за моим братом нужен глаз да глаз.

Я убрал воспаление, ускорил заживление ран и восстановил дренаж желчевыводящих путей. Но этого всё ещё недостаточно. За его состоянием лучше наблюдать в динамике. А меня рядом не будет.

Что ж, похоже, придётся ещё немного поднапрячь Рэйсэя Масаши.

Прежде чем покинуть хирургическое отделение, я попросил Шигараки Хидео, чтобы тот хотя бы изредка пускал в палату моего коллегу Рэйсэя. Тот пообещал, что проблем с этим не возникнет, если он не будет заявляться сюда слишком часто.

С чистой совестью я покинул центральную больницу, и в этот момент мне пришло сообщение от «ВОЗ».

Как я и думал, наш самолёт отправится в Россию ровно в восемнадцать часов. Пока я метался между своей квартирой и клиникой, прошла уже половина оставшегося времени.

Следующие несколько часов пролетели, как один миг. Я вернулся в квартиру, попрощался с Сайкой, подхватил вещи и рванул в аэропорт. По пути связался с Эитиро Кагами и попросил, чтобы тот решил вопрос насчёт проживания Сайки.

Ведь, если меня в городе не будет, её могут выселить из служебной квартиры. В крайнем случае она, конечно, может пожить с моими родителями, но я не хочу стеснять ни её, ни их.

А Эитиро обязательно разберётся с этим вопросом. Уж на него я точно всегда могу положиться.

В зале ожидания аэропорта я встретил Купера Уайта, который с момента конференции мне так ни разу и не позвонил. Австралиец выглядел так, будто его только что из гроба достали. Видимо, ему тоже пришлось пометаться, чтобы успеть на самолёт.

— Не думал я, что этот момент наступит так быстро, Кацураги-сан, — вздохнул он. — У меня такое ощущение, будто мы с вами летим не в командировку, а на войну.

Частично я его понимал. Но у меня были смешанные чувства. С одной стороны, я ощущал нарастающее напряжение из-за предстоящей работы с «Фебрис-12», но с другой стороны, мне не терпелось поскорее посетить Россию.

Повидать Родину спустя целую жизнь… Неописуемое чувство. Кажется, будто каждая клетка головного мозга в данный момент выделяет дофамин.

Когда была объявлена посадка на самолёт, на мой телефон пришло сообщение от Игоря Щербакова — врача-хирурга, ответственного за Европу и западную часть России.

«Доктор Кацураги, если у вас есть время, пожалуйста, перезвоните мне. Это срочно».

Я пропустил Купера вперёд, а сам позвонил Щербакову через защищённый мессенджер группы «Двенадцать».

— Что случилось, доктор Щербаков? — спросил я.

— Прошу вас, подготовьтесь морально, доктор Кацураги, — прошептал он. — Я уже на месте. Здесь творится чёрт знает что. С таким мы ещё точно ни разу не сталкивались.

— Конкретнее. О чём вы говорите?

— Пациентов очень много. Даже сывороток не хватает, — произнёс он. — Но самая большая проблема в другом…

Он замолчал, на фоне послышались чьи-то шаги. Видимо, Щербаков не хотел разговаривать при посторонних.

— «ВОЗ» умолчала о том, что здесь на самом деле творится, доктор Кацураги. И я догадываюсь почему. Если бы наши коллеги узнали заранее, что их ждёт, никто бы сюда не полетел. Даже несмотря на договор. Думаю, мне нельзя этого делать, но всё же расскажу вам. Чтобы вы были готовы.

Глава 2

Слышать такие слова от Игоря Щербакова было особенно тревожно. Я много раз общался с ним дистанционно и взаимодействовал лично на олимпиаде медиков в Австралии. Он — совсем не тот человек, который будет попусту нагнетать обстановку. А если учесть, что он сам уже находится на месте и получает информацию из первых рук, думаю, его словам можно верить.

— Рассказывайте, доктор Щербаков. У меня осталось немного времени. Вылет уже через двадцать минут. Считайте, что через два часа я буду на месте. Лететь тут недолго. Не беспокойтесь, о чём бы вы мне ни рассказали, я не передумаю. Прибуду к вам в любом случае, — уверил его я.

— Дело в том, доктор Кацураги, что самый крупный осколок метеорита уже нашли. Он приземлился глубоко в лесах за Владивостоком. Теперь, когда его обнаружили, неподалёку от места его падения «ВОЗ» и наши военные организовали несколько научно-исследовательских лагерей. Несколько групп уже совершили вылазку к метеориту и взяли образцы почвы, грунтовых вод, растений и ткани найденных трупов животных, — произнёс Игорь Щербаков.

— Простите, что перебиваю. Главный метеорит уже изучили? Взяли образцы для исследований? — уточнил я.

— Нет, до него так и не добрались. Было принято решение возвращаться на базу и изучить то, что уже удалось собрать. Наши коллеги решили действовать аккуратно. Однако им удалось собрать осколки метеорита, которые разбросало по всему лесу, — Щербаков выдержал паузу. Я услышал, как он тяжело вздохнул, а затем продолжил уже чуть тише. Я едва мог различить его голос: — Вирус обнаружили везде. Во всех собранных образцах. Животные, почва, вода — он оказался повсюду. Но и это не самое страшное. Почти все участники группы заболели, несмотря на качественные костюмы биологической защиты. Прямо сейчас я лично наблюдал нескольких из них. На этот раз симптомы у всех одинаковые. Кровавая рвота, массивное поражение лёгких и признаки острой почечной недостаточности.

Список, мягко говоря, ужасающий. В таких ситуациях сложно даже определиться, с чего начать лечение. Особенно, если у врача нет лекарской магии и приходится пользоваться обычными препаратами.

И желудочно-кишечное кровотечение, и пневмонию, и воспаление почек нужно лечить разными препаратами. И некоторые из них не сочетаются или могут быть противопоказаны при наличии сопутствующих заболеваний.

К примеру, повреждение почек часто лечится гормональными препаратами. Но их нельзя использовать при кровотечении из пищеварительного тракта, так как гормоны лишь усилят дефекты слизистой.

С пневмонией вообще вопрос спорный! Ещё во времена ковида врачи делились на две группы. Одни считали, что ковидную пневмонию нужно лечить гормонами, а другие были категорически против этой идеи.

И сложно сказать, кто из них прав. Гормоны снизят иммунитет и позволят вирусу распространиться. Но если их не использовать, воспалительный процесс убьёт человека даже быстрее, чем вирус, которым он инфицирован.

И это я рассуждаю только на примере одного препарата. А таких несоответствий может быть несколько. «Фебрис-12» будто знает, как усложнить процесс лечения. Будто он действует целенаправленно, а не случайным образом.

— И знаете, что самое ужасное, доктор Кацураги? — спросил Игорь Щербаков. — Как только эти симптомы появились у сотрудников научно-исследовательской группы, по всем уголкам мира те, кто уже заразился «Фебрис-12», начали испытывать то же самое. Почти у всех кровотечение, пневмония и болезнь почек.

Проклятье… А ведь я уже подмечал, что вирус понимает человеческую речь. У меня было подозрение, что он делает это, анализируя головной мозг заражённого. Но может оказаться, что это совсем не так.

— Наши инфекционисты вынесли предположение, что вирусные частицы могут общаться между собой даже дистанционно, — произнёс Щербаков. — Будто как только мы приблизились к ядру метеорита, вирус сразу дал нам сигнал, чтобы мы больше туда не лезли. Местные микробиологи и вирусологи подозревают, что это начало конца. У нас нет технологий, которые смогут совладать с таким организмом.

Теперь понятно, почему Щербаков сказал, что многие врачи сразу же передумали, если бы осознали, куда и зачем им приказано лететь. Большинство просто отчаются и решат провести время с родными в ожидании неминуемого конца.

К тому моменту, когда рассказ Щербакова был окончен, я уже должен был пройти в самолёт. Купер Уайт явно начал нервничать и всё время меня поторапливал. Думаю, он начал подозревать, что мне сейчас сообщают далеко не самые лучшие новости.

— Я искренне благодарен вам, что рассказали мне всю правду, Игорь Алексеевич. Мы с доктором Уайтом уже проходим в самолёт. Скоро присоединимся к вам и попробуем все вместе решить эту проблему, — произнёс я.

Закончив беседу с Игорем, я проследовал за Купером в салон. Мы заняли места и приготовились к перелёту. Не обмолвились и словом. Я ждал, когда самолёт взлетит, а пассажиры отвлекутся, чтобы аккуратно пересказать Куперу всё, что мне удалось узнать.

Лететь нам на этот раз действительно недолго. После полёта в Индию и путешествия в Австралию через Тихий океан этот маршрут — сущие мелочи. Я в пробке между «Ямамото-Фарм» и своей клиникой дольше стою.

Через десять минут после взлёта я поведал Куперу всё, что рассказал мне Игорь Щербаков.

— Да будь я проклят! — каким-то невероятным образом умудрился шёпотом воскликнуть Купер Уайт. — Это что же получается, «Фебрис-12» получил доступ к морфогенетическому полю?

— К какому-какому полю? — искренне удивился я.

Уникальная ситуация. Обычно мне приходится всем объяснять свои мысли, но в этот раз я действительно не понял, что подразумевал Купер Уайт. Похоже, это какая-то научная теория, которая есть здесь, но при этом она отсутствовала в моём мире.

— А ты никогда о нём не слышал? Некоторые сокращённо называют его информационным полем, но это не совсем правильное понятие, — пояснил Купер. — Существует теория, что всё в мире связано между собой через незримое поле информации. Оно представляет из себя что-то вроде ещё одной оболочки Земли. Причём им пользуются не только люди и живые существа в целом. Но ещё и неживая природа.

Так… Что-то мне начинает подсказывать, что Купер начитался каких-нибудь лженаучных статей или теорий заговора. Хотя, если учесть, что мы с ним являемся магами в мире, где никто о существовании подобных нам не знает… Мне ли тогда об этом судить?

— Так и в чём смысл этого морфогенетического поля? — поинтересовался я.

— Ну… — Купер задумчиво почесал затылок. — Предполагается, что мы его не чувствуем, но при этом неосознанно можем получать оттуда информацию. К примеру, этим объясняются различные озарения, навязчивые мысли, сходства в поведении совершенно разных народов. Возможно, «Фебрис-12» имеет доступ к этому морфогенетическому полю? И с помощью него обеспечивает обмен информации между своими частицами?

— Если честно, Купер, это всё абсолютно антинаучно, — произнёс я. — В нашем мире такого точно нет. Уж кому, если не магам об этом знать, верно же?

— А что насчёт «Фебрис-12»? — спросил мой коллега. — Как ты объяснишь его поведение? Почему у всех пациентов начали появляться одни и те же симптомы сразу же после того, как к ядру метеорита приблизилась научно-исследовательская группа?

— У меня есть предположение, Купер, — произнёс я. — И в каком-то смысле его даже можно совместить с твоей теорией. Может оказаться, что этот вирус обладает магическими способностями, как мы с тобой. И у него действительно имеется некое поле, через которое он может общаться. Правда… Есть один нюанс, который противоречит этой теории.

— Эх, вечно ты ищешь противоречия, — вздохнул Купер. — А я уже думал, что смог объяснить, как работает «Фебрис-12». Хотя бы самому себе. Так в чём несостыковка?

— Каждый раз, когда я лечил больных с этой инфекцией, мне приходилось использовать лекарскую магию. Зная, какова мутационная изменчивость вируса, он уже давно должен был создать иммунитет против моей силы. Но этого не случилось, — объяснил я. — Точнее, в организме одного пациента вирус постепенно учился противостоять мне, но другим штаммам он это не передал. А если бы у них действительно была дистанционная связь, после первого же контакта со мной или тобой «Фебрис-12» стал бы абсолютно невосприимчив к магии.

— Ты прав, здесь моя теория хромает. Что ж, думаю, нет смысла сидеть и гадать. Подождём ещё несколько часов. Скоро сами примем участие в исследованиях. Там уже будет видно.

— Надеюсь, моя история не заставила тебя засомневаться в нашей работе? — спросил я. — Не появилось желания сразу же после прибытия в Россию сесть на самолёт до Токио или даже до Сиднея?

— Вот ты, значит, какого обо мне мнения? — прищурился Купер. — Даже не сомневайся, Тендо. Я уже принял решение. Даже если придётся рисковать собой, всё равно пойду до конца. Если подумать, кто может с этим справиться, если не мы? Выскочка Родригес? Сильно сомневаюсь.

Хорошо, что Купер понимает, какая на нас лежит ответственность. Пусть другим об этом ничего не известно, но если уж мы обладаем лекарской магией, нам нельзя отсиживаться в углу.

Меня смущает только предсказание Манасэ Досана. Я всё ещё уверен, что смогу изменить будущее, которое он видел. Но если вспомнить его слова о том, что я стану последним лекарем… Становится немного тревожно за судьбу Купера Уайта. Если всё пойдёт по сценарию, который предвещали лекари прошлого, из России я могу вернуться один.

Но в этом знании — моё преимущество. Я смогу предотвратить катастрофу, зная заранее, сколь велика она может оказаться.

Когда самолёт прибыл во Владивосток, я рассчитывал, что нас встретят и сразу же отвезут в научно-исследовательский лагерь. Однако как только мне удалось поймать связь, я обнаружил сообщение в чате группы «Двенадцать», в котором утверждалось обратное.

Как оказалось, пока мы летели, в лагере произошёл какой-то инцидент, из-за чего его временно закрыли и на вход, и на выход. «ВОЗ» скинула нам адрес отеля, где мы с Купером можем остановиться до завтрашнего утра. Коллеги пообещали, что ситуация должна разрешиться, и уже на следующий день нас заберут на новое место работы — за пределы Владивостока.

— Подумать только! — возмутился Купер. — Могли бы хоть какого-то сопровождающего нанять. Я всё понимаю, но всё же австралийцу и японцу не так уж и просто адаптироваться в России. Интересно, здесь хоть кто-нибудь говорит на английском?

— Говорят, Купер. И многие, — усмехнулся я. — Но не беспокойся, я свободно говорю на русском, если ты уже забыл. Заселимся в отель без проблем.

Ох уж эти старые добрые стереотипы о моей Родине… Чуть ли не треть населения Земли думает, что мы живём в вечной мерзлоте среди медведей, пьём водку сутки напролёт и играем на балалайке. Хотя стоит отметить, такие стереотипы затронули не только Россию. О многих странах люди судят только по слухам.

К примеру, я много раз слышал, что те же австралийцы чуть ли не живут вместе с кенгуру. Хотя… Вспоминая бывшую супругу Купера, можно прийти к выводу, что это не такой уж стереотип. Правда, тот случай с кенгуру скорее исключение из правил.

Пройдя несколько проверок, мы, наконец, смогли покинуть аэропорт. Меня аж потряхивало от мысли, что я оказался в родных краях. Сам я в прошлом мире был родом не из Владивостока, но много раз бывал в этом городе.

А тут есть, на что посмотреть. Город раскинулся среди бухт Японского моря. Со всех сторон окружён островами, мысами и лесными массивами.

Эх, жаль, что мы приехали сюда из-за «Фебрис-12». В противном случае я бы с радостью провёл Куперу экскурсию. Как минимум залив Петра Великого точно стоило бы посетить! Правда, австралийца бы сильно удивил тот факт, что японский врач так хорошо разбирается в местной культуре и географии.

Ну, ничего. Отложим на потом. Разберёмся с инфекцией — и можно будет всю страну пересечь! А на это потребуется не один день и даже не одна неделя. Вот в такой отпуск я бы с удовольствием отправился.

Я поймал такси, и мы направились в отель, где нам уже забронировали места. Все улицы и люди казались мне жутко знакомыми. Будто я никогда и не покидал Россию. И что больше всего меня поразило, я почти не заметил существенной разницы между моей Российской Империей и местной Федерацией. Такие же люди, такие же города. Только вездесущей магии нет, и система правления совсем другая.

Мы заселились в соседние номера и думали выспаться перед поездкой, которая может состояться завтра утром, но организм взял своё. Даже лекарям нужно есть.

На первом этаже располагался ресторан, в котором мы и решили перекусить. Однако не успели мы занять столик, как я заметил одинокую фигуру, что сидела в другом конце зала. Очень знакомое лицо. Я даже сразу не смог определить, кто это передо мной.

— Тебе тоже кажется, что мы с ним где-то уже встречались? — спросил Купер.

— Читаешь мои мысли, — не отрывая взгляда от, казалось бы, незнакомца, произнёс я. — Погоди-ка… Я вспомнил. В лицо мы его видели лишь однажды, но общаться приходилось куда чаще. Так и не понял, кто это?

Купер помотал головой.

— Это — Эдвард Шепард. Американец, — объяснил я. — Видимо, его тоже заселили в этот отель.

— Тот самый? Из нашей группы? — удивился Купер. — Точно! А ведь я тоже видел его вживую всего один раз. Когда уже подводились итоги олимпиады. Он всегда вёл себя тихо. Очень неприметный человек.

— Однако этот неприметный зачем-то поддерживает бунты Родригеса, — отметил я. — А знаешь, что? Давай-ка к нему подсядем. Может, вживую он нам скажет больше. А если где-то неподалёку окажется Родригес, можно будет сразу разобраться, с чего это вдруг они затеяли рассорить группу «Двенадцать» и «ВОЗ».

Мы подошли к столику, Шепард медленно поднял взгляд, затем вздрогнул и удивлённо уставился на нас. Я заметил, как расширились его зрачки. Такое впечатление, будто он решил, что мы с Купером собрались его поколотить.

— Добрый вечер, доктор Шепард, — поприветствовал американского коллегу я. — Узнали нас?

— Вас трудно не узнать, — тут же взял себя в руки он. — Кацураги и Уайт. Я так понимаю, вас тоже не пустили сегодня в лагерь?

— Нет, — коротко ответил Купер и по-хозяйски расположился за столиком рядом с Шепардом, лишь после этого спросив: — Вы ведь не против, если мы поужинаем вместе с вами?

Шепард утвердительно кивнул, а затем произнёс:

— Если вы ищете доктора Родригеса — его со мной нет. Он только час назад вылетел из Мексики.

— А с чего вы взяли, что мы ищем именно его? — присаживаясь напротив Шепарда, спросил я.

— Странно, что именно вы задаёте мне этот вопрос, доктор Кацураги, — нахмурился Эдвард. — Из-за вашего письма генеральному директору у нас возникло много проблем. Гебреус пригрозил, что позаботится о том, чтобы нас не только выгнали из группы, но ещё и лишили медицинских лицензий.

Ага, так значит, моё сообщение всё же дошло до директора, и он даже успел принять меры. Это радует. Я был уверен, что он просто проигнорировал мою жалобу.

— На мой взгляд, вы с доктором Родригесом действительно подвергли риску успех нашей группы. Хотя на деле нам стоит, наоборот, сплотиться и действовать сообща, — сказал Шепарду я.

— Я никак не буду это комментировать, — произнёс американец, тяжело вздохнул, затем потянулся к стакану с водой, чтобы промочить горло, но тут же одёрнул руку, выхватил из кармана пиджака платок и громко закашлялся. — Прошу прощения, мне придётся отойти.

Купер выглядел удовлетворённым. Ему понравилось, что мы поставили его на место. Однако я, наоборот, захотел вернуть Шепарда назад.

Мой «анализ» успел уловить, что на платке, в который он вынужденно сплюнул мокроту, были пятна крови.

Глава 3

— Доктор Шепард, подождите одну минуту! — крикнул я, заставив коллегу остановиться, затем вышел из-за стола, нагнал американца и шёпотом задал вопрос: — С вами всё в порядке?

— С чего вы вдруг обо мне беспокоитесь, доктор Кацураги? — несколько раз прокряхтев, ответил вопросом на вопрос он. — Кажется, вы уже ясно дали понять, как мы друг к другу относимся.

— Ничего подобного. Я лишь пытался разобраться в наших взаимоотношениях. Затевать очередной конфликт в мои планы не входило, — произнёс я. — Однако я заметил, что у вас на платке кровь. Уж извините, если лезу не в своё дело, но вы ведь сами понимаете, насколько серьёзным может быть этот симптом?

— Вы правы лишь в одном, доктор Кацураги, — нахмурился он. — Это — не ваше дело.

Высказав своё мнение, Эдвард Шепард почти бегом покинул ресторанную зону отеля и исчез в коридоре, что вёл к номерам.

Я вернулся за столик, как раз к этому моменту уже принесли наш с Купером заказ.

— Что это было? — спросил меня коллега. — Ты чего за ним рванул, Тендо? Пусть валит, раз не хочет нормально общаться со своими коллегами. Это их с Родригесом проблемы!

— Нет-нет, дело не в этом. Ты случайно не заметил никаких проблем с его здоровьем? — поинтересовался я.

— Ну он подкашливал — это да. Больше я не обратил внимания, чтобы с ним было что-то не так.

— Я заметил кровь на его платке, — подметил я. — Сам понимаешь, как можно интерпретировать симптом «кровохарканье».

Просканировать магией я его не успел, так что пока нельзя достоверно сказать, не причастен ли к этому «Фебрис-12», но обстоятельства наводят на определённые мысли.

— Кровохарканье? — вскинул брови Купер. — Да тут может быть всё, что угодно. От туберкулёза до болезней сердца!

— Или «Фебрис-12», — добавил я. — Но сваливать всё на этот злосчастный вирус тоже неправильно. Если честно, я просто хотел ему помочь. Какое бы дерьмо они с Родригесом не воротили, мы всё равно одна команда. И чем нас больше — тем лучше. А если Эдвард Шепард выйдет из игры, кому-то придётся взять на себя его роль. Нагрузка увеличится. Сейчас генеральный директор вряд ли станет искать новых членов в нашу группу. Теперь уже не до того.

Сейчас все силы брошены на ликвидацию угрозы в регионе. И пока прогнозы не самые благоприятные…

— Согласен с тобой. Но общаться конкретно с этими двумя американцами, как я понял, абсолютно бесполезно. Они ополчились против нас и стоят на своём мнении, как стадо баранов, — пожал плечами Купер Уайт. — Кстати, Тендо, а ведь раньше, если я не ошибаюсь, у тебя была способность автоматически выявлять заболевание. Разве нет? Если бы Шепард болел, ты бы это почувствовал.

— Ты что-то путаешь. До такого я ещё не дошёл. И вряд ли наша магия вообще подразумевает такие возможности, — отметил я.

— Нет, ты не понял. Как-то раз ты мне рассказывал, что твой «анализ» довольно часто сигнализирует, если рядом находится человек с заболеванием. Мой тоже так иногда делает, но я так и не понял, в чём тут закономерность.

— Закономерность тут предельно простая. Смотри, если заболевание острое, «анализ» сообщит об этом сразу. Но если речь идёт о хроническом — он запросто может его проигнорировать. Плюс ко всему есть дополнительная сложность. Чем сильнее мы становимся, тем реже наша магия реагирует на болезни лёгкой и средней степени тяжести. Она решает, что эти патологии не стоят нашего внимания. Дурацкие условности наших магических каналов. А силы у нас с тобой примерно одинаковые. У тебя «клеточный анализ», у меня всё вплоть до «молекулярного».

Рассказывать про новообретенный «генетический анализ» я не спешил. Купер Уайт — очень любопытный человек. Будет мучить меня вопросами до самого утра. Пока ему об этом знать не следует.

Лучше расскажу ему, когда он станет чуть более опытным. Из-за вируса мне пока что так и не удалось полноценно развить школу лекарей. Обучать их приходится в «полевых» условиях.

Закончив ужин, мы с Купером разошлись по своим номерам, условившись, что проснёмся завтра не позже шести утра по местному времени. Сигнал от «ВОЗ» может прийти в любой момент. В том числе и ночью. Пока что неизвестно, во сколько нас заберут в научно-исследовательский лагерь.

И ведь мы до сих пор не знаем, что там произошло. Почему его закрыли и полностью изолировали даже от группы «Двенадцать»?

Вернувшись в номер, я написал сообщение Игорю Щербакову, который уже вторые сутки работал в лагере, но тот не ответил. А когда я попытался ему позвонить, связь тут же прервалась. Видимо, в лагере установили глушилки.

Надеюсь, там не произошло глобальное распространение вируса, из-за которого по итогу заболели все, кто находятся в лагере. А людей там немало.

Ближе к полуночи, когда я уже собрался лечь спать, в мою дверь кто-то постучал. Для обслуживания номеров уже, мягко говоря, поздновато. Может, Куперу не спится?

Я подошёл к двери, но прежде, чем её открыть, вспомнил о существовании глазка. И заглянув в него, обнаружил, что в коридоре стоит Эдвард Шепард.

Ну… Приехали. И зачем же он ко мне припёрся посреди ночи? Если бы я сейчас был в своём прежнем мире, мог бы и поднапрячься. Всё-таки там у нас часто возникали конфликты между членами знатных семей, которые порой не гнушались вогнать нож в своего соперника. И часто делали это безнаказанно.

Но я сильно сомневаюсь, что Шепард может пойти на такое. Нет должной мотивации, другая страна, очевидцы обязательно найдутся.

Хотя стоит учитывать, что в условиях, когда вирусная инфекция угрожает всему миру, люди могут вести себя неадекватно. И, как я понял, местных жителей уже предупредили об угрозе. По городу все ходят в масках. Скорее всего объявили, что идёт волна нового штамма вируса гриппа или ковида. Ложь во благо, так сказать.

Вот только в данном случае эти маски абсолютно бесполезны, если вирус даже через костюмы биологической защиты умудряется проникать.

Я отстранился от наплывших мыслей, которые заполнили мою голову, и всё же открыл дверь Шепарду. Эдвард сначала отвёл взгляд, а затем поднял голову, набрался решимости и произнёс:

— Доктор Кацураги, позволите войти? Мне нужно с вами поговорить.

— Странно. После нашей последней встречи в ресторане мне показалось, что вы наоборот изо всех сил желаете избежать общения со мной, — подметил я.

— Простите, — вздохнул он. — Я вспылил. Но мне нужно с вами посоветоваться. Насчёт того, что вы уже видели. Насчёт своего здоровья. Думаю, мне нужна помощь.

Ну, он не оставил мне выбора. Если человек просит о помощи, я всегда иду навстречу. Если уж якудзе помогал, значит, и Эдварду Шепарду помочь обязан.

— Проходите, — сказал я и отошёл от двери, позволив коллеге пройти в мой номер.

— Извините, если потревожил ваш сон, — кивнул он, а затем попытался изобразить японский поклон.

— Не стоит. Мы сейчас в России. Здесь наши традиции не актуальны. Тем более, я свободно говорю на английском, — ответил я и указал Шепарду на стул около небольшого кофейного столика. — Присаживайтесь и рассказывайте, что вас привело ко мне в столь поздний час.

— Вы и сами уже знаете, почему я пришёл. По крайней мере, догадываетесь, — произнёс он. — Я уже неделю кашляю кровью, доктор Кацураги. Работы было очень много, никак не мог посвятить хотя бы пару дней своему здоровью. Как только начал обследоваться, меня сразу же вызвали сюда. Пришлось лететь без точного диагноза.

— Что успели сделать? — спросил я. — Какие обследования прошли?

— Скажу сразу — это не «Фебрис-12». Уже перепроверил, — ответил он. — Я, если честно, не последовал клиническим рекомендациям и стал проходить обследования не в том порядке, в котором нужно. Сам себе назначил микроскопию мокроты на туберкулёзные палочки, а затем попросил коллег, чтобы сделали мне бронхоскопию. Уж больно эти симптомы похожи на рак лёгкого.

— Но рак, как я понимаю, не обнаружили? — уточнил я.

— Нет. Ни на рентгене, ни при бронхоскопии. Микроскопия тоже не показала наличие палочек туберкулёза в мокроте. Но кровь всё равно откуда-то течёт, — сказал Шепард.

Выглядел коллега совсем понурым. Я пока не спешил использовать «анализ», чтобы поставить диагноз, поскольку в таком случае Шепард не поймёт, каким образом я сделал такой вывод. Лучше для начала его поспрашивать. Всё-таки кровохарканье является одним из самых важных симптомов, от которого можно попасть практически в любую группу заболеваний.

— Итак, давайте обобщим. Онкологию и туберкулёз вы уже исключили, — произнёс я. — «Фебрис-12» тоже. Но что насчёт других пневмоний? Рентген лёгких не показал никаких изменений?

— Конкретно пневмонию не показал, — ответил Эдвард Шепард. — Но что-то рентгенолога смутило. Он хотел пересмотреть снимок ещё раз, но я улетел. Пока что с ним больше не связывался. Поэтому и решил обратиться к вам.

— Почему именно ко мне? — уточнил я.

Эдвард Шепард замялся. Он явно испытывал сильный внутренний конфликт. С одной стороны, Родригес убеждал его свидетельствовать против меня и «ВОЗ», но с другой у него не осталось иного выхода, кроме как искать коллег, которые смогут ему помочь.

— Я наслышан о вас, доктор Кацураги, — произнёс он. — Мне приходилось общаться с другими врачами из Японии. Почти все вас знают. Если отрицательные отзывы и есть, то, по словам ваших коллег, они фальшивые.

Быстро же он переобулся! Как только осознал, что речь зашла о его здоровье, сразу же решил прибежать ко мне. Что ж, ладно, мы не гордые. Вернее — гордые, но не настолько, чтобы отказывать нуждающимся.

— Получается, что все заболевания лёгких мы можем исключить, но с небольшим нюансом. Что-то ваш рентгенолог недоглядел, — произнёс я. — Наследственных заболеваний ранее вам не диагностировали, доктор Шепард?

— Да вообще-то ни одного пока не было. А какие вы имеете в виду? Пороки развития лёгких? — спросил он.

— Не только. Вообще-то кровохарканье ещё может вызывать муковисцидоз и наследственная телеангиоэктазия, — пояснил я.

— Нет-нет, таких болезней у меня в семье точно не было. Да и я этим ранее не страдал, — объяснил он.

Осталось совсем немного вариантов. Такие симптомы так же могут появляться при лейкозе или при коагулопатиях — заболеваниях, приводящих к нарушению свёртываемости крови. Хотя… Есть ещё кое-что.

Ладно, пора уже прекратить расспрос и приступить к осмотру. Благо базовый набор инструментов у меня при себе есть.

— Снимите верхнюю одежду, доктор Шепард, — попросил я. — Прослушаю ваши лёгкие и сердце. Лишним не будет.

Эдвард спорить со мной не стал. Мигом скинул рубашку, а потом по моей просьбе улёгся на кровать. Как только я приложил головку фонендоскопа к его грудной клетке, мой «анализ» сразу подключился к работе.

Я мигом обследовал кровь американца, пытаясь найти злокачественные клетки крови, но всё оказалось в норме. Лишь небольшая анемия из-за хронического кровотечения в лёгких. Я решил не тратить время попусту и сразу же после этого начал рассматривать его лёгкие и сердце.

И, как ни странно, с лёгкими и бронхами всё было в порядке. А вот сердце с сосудистой системой оплошали.

— Вот и причина всех ваших проблем, — слушая неправильный тон биения сердца, произнёс я. — ЭКГ или эхокардиографию давно делали?

— Лет пять не делал, если честно, доктор Кацураги, — признался Шепард. — Работы всегда очень много. На всех медосмотрах просил коллег подписать мне нормы и убегал на приём.

— Понимаю вас. Сам делаю точно так же, — усмехнулся я.

Как и большинство врачей в мире. Хотя не буду говорить за весь мир, но в России так поступали многие. Нагрузка была столь велика, что все «благополучно» плевали на своё здоровье и продолжали работать.

— А что вы там услышали? — поинтересовался Шепард. — Я сам себя пытался выслушать, но так ничего и не заметил. Ну… Вы сами понимаете. Врачу себя лечить противопоказано!

— Это вы верно подметили. А я, вообще-то, услышал у вас признаки митрального стеноза, — произнёс я.

Сужение отверстия между левым предсердием и левым желудочком сердца. Клапаны в этом случае тоже уплотняются и очень плохо регулируют поступление крови. Из-за этого она задерживается в предсердии и возникает…

— Лёгочная гипертензия, — сказал я. — Скорее всего, именно в ней заключается ваша проблема. Из-за митрального стеноза кровь в малом кругу кровообращения застаивается, затем в лёгких происходит разрыв связей между артериями и венами. Это и служит причиной кровохарканья. Другими словами, лёгкие у вас в полном порядке. Пока что. Но если не займётесь своим сердцем, проблема будет только нарастать.

— Доктор Кацураги… — поднимаясь с кровати, произнёс он. — Я об этом как-то не подумал. Правда, не знаю, откуда у меня взялся порок сердца… Но всё же — спасибо вам!

Он протянул мне руку, рассчитывая, что я отвечу на его рукопожатие, но тут же её одёрнул.

— Ой, простите. Я каждый раз забываю, что…

— Нет проблем, — поймав его руку, ответил я. — Как я уже и говорил, мы сейчас не в Японии. Мне знакомы традиции других народов, не беспокойтесь.

Лечить я его не стал. Лишь чуть-чуть нормализовал давления в сосудистой системе, но само заболевание не убрал. Это будет слишком подозрительно. Пусть обратится к кардиологу, когда вернётся в Соединённые Штаты.

— Мне очень стыдно, — неожиданно заявил он. — Я повёлся на поводу у Мэтью Родригеса и… Нет, не буду сваливать всю вину на него. Нужно было думать своей головой. В общем, я поступил неправильно, доктор Кацураги. Но я даю вам слово, что больше не буду свидетельствовать против вас.

— Это радует, — прямо сказал я. — Но не спешите с выводами. Может быть, когда доктор Родригес вернётся, вы снова измените своё решение.

— Нет, — твёрдо сказал он. — Вашу помощь я не забуду.

Больше мне ему было нечего сказать. Как ни крути, а я всё равно не стал ему доверять. Время покажет, сдержит он своё слово или нет.

Эдвард Шепард покинул мой номер, а я улёгся спать. Однако до будильника нам с Купером так доспать и не удалось. Ровно в пять утра нам обоим пришло сообщение, что машина уже ждёт нас внизу.

Видимо, ситуацию в научно-исследовательском лагере решили, и теперь нашу троицу туда могут впустить. Я, Уайт и Шепард вышли к отелю, где нас встретил сопровождающий и провёл к автомобилю «УАЗ Патриот». Нам не сообщили, куда конкретно мы едем, но я сразу понял, что машина движется к северу от Владивостока. Именно там, судя по всему, располагался лагерь.

Наблюдая за живописной природной Дальнего Востока России, я заметил, как начали сгущаться тучи. Спустя час после того, как мы покинули город, начался дождь. Но я хорошо умел отличать обычные дождевые тучи от грозовых. Ещё из прошлой жизни эта способность пригодилась. Было дело, когда за мной охотилась группа грозовых магов, когда всю неделю город мучили ливни. Пришлось научиться различать разновидности облаков, дождевых и грозовых туч.

Грозовые тучи, как правило, имеют вид башни с выпуклыми частями, напоминающими цветную капусту. И это только один признак из множества.

Как я и предсказывал, когда мы добрались к лагерю, в округе уже вовсю гремел гром. Мы остановились у контрольно-пропускного пункта, и к нам сразу же ринулись охранники.

И что-то мне подсказывало, что они так спешили не для того, чтобы нас проверить.

— Николай, врачей привёз? — бросил подбежавший к нам солдат нашему водителю.

— А кого же ещё! А что случилось-то? — спросил водитель.

— У нас проблема. Врачей в округе нет. Все ушли в лабораторию. Вызвать некого. А одного из наших бойцов…

В этот момент шарахнула молния, и я не услышал, что произнёс солдат. Но предчувствие у меня было нехорошее. Я протиснулся между передними сидениями и, перейдя на русский язык, спросил солдата:

— Ещё раз повторите, что случилось с вашим товарищем?

— Так это… Молния в него ударила! — заявил боец.

Я мигом выскочил из машины, не дожидаясь досмотра и проверки документов, и заявил:

— Срочно ведите меня к нему!

Глава 4

— Вы сможете провести меня к пострадавшему без проверки документов? — перейдя на русский язык, спросил я.

Двое солдат переглянулись, пытаясь решить, как им правильнее поступить. Я понимал, что им может влететь, если меня пустят на защищённую базу, не удостоверившись, что я — настоящий Кацураги Тендо. Но из-за проверок мы потеряем достаточно времени. Сейчас лишние минуты могут стоить жизни пострадавшему.

— Если сомневаетесь, стоит ли меня пускать, найдите носилки и вынесите пострадавшего сюда. Я окажу ему помощь за чертой лагеря. Идёт? — предложил я.

— Он и так за чертой лагеря. Мы просто не уверены, можем ли мы довериться вам. Мы же не знаем наверняка, врач вы или нет, — заявил один из солдат.

— А кто ещё мог приехать на эту базу, кроме врача или военного? — спросил его я. — Я, по-вашему, похож на военного?

— Всё в порядке, Сергей, — вмешался водитель, который привёз нас сюда из Владивостока. — Я уже проверял их документы. Эти трое — точно врачи. Кого там хоть молнией-то ударило?

— Лёху, — ответил солдат. — Стоял под деревом. Молния через ель прямо в него прошла!

— Всё, меньше слов — больше дела, — подытожил я. — Ведите меня к нему.

— Мне пойти с тобой? — прикрываясь от дождя своей же сумкой, спросил Купер Уайт.

— Нет, я сам справлюсь, — шёпотом ответил я. — Лучше отвлеки пока что Шепарда. Уведи его в лагерь. Пока пройдите проверку документов. Сам понимаешь, не нужно, чтобы он видел, как я его лечу.

— Понял, сейчас всё сделаю! — кивнул Купер и удалился к Эдварду.

Я же пошагал вслед за военными. Пришлось обогнуть ограждения и пройти под ливнем к другому концу лагеря. Там и лежал пострадавший. Военные занесли его под навес, чтобы укрыть от дождя. От одежды мужчины до сих пор шёл дым.

Пережить удар молнии — это редкость. Хотя в истории много людей, которым удавалось оправиться после столь сильной электротравмы. Бывали даже случаи, когда человек отделывался лёгкими ожогами. Тут уж как повезёт.

Но такое происходит нечасто. Обычно у человека нарушается работа сразу нескольких систем, которые напрямую зависят от электрического тока, который в нашем организме тоже выполняет определённые функции.

В целом, как удар молнией, так и обычная электротравма наносят три вида урона. Повреждение непосредственно электрическим током, ожоговое поражение из-за высоких температур и тупая травма, возникающая из-за энергии, с которой ударяет электрический ток.

Уже издалека я смог поверхностно осмотреть тело пострадавшего солдата и понял, что в одном ему повезло — тупой травмы нет. А ведь могло оторвать конечности. Правда, делать выводы ещё слишком рано. Из-за удара могло разорвать лёгкое или кишечник — такое тоже бывает.

— Нам повезло, я привёл врача, — сказал ведущий меня солдат своему сослуживцу, который всё это время следит за состоянием пострадавшего товарища. — Как он? Живой?

— Живой пока, но дышит еле-еле. Я пытался прощупать его пульс. Не могу понять, что с ним происходит. Пульс или совсем не ощущается, или ускоряется до каких-то неадекватных значений!

— Позвольте мне, — протиснулся между солдатами я и присел рядом с пациентом.

Да… Я ошибся, парню крупно не повезло. Тупой травмы нет, зато все остальные присутствуют. «Анализ» показал множество повреждений почти во всех органах, которые подвержены действию электрического тока.

Однако я смогу его спасти. Только придётся продумать подходящее объяснение насчёт того, как мне удалось это сделать без оборудования и лекарственных препаратов.

Думаю, это будет нетрудно. Как только закончу процесс лечения, сообщу, что солдат отделался лишь небольшими ожогами, а нарушения дыхания и пульса — следствие шока, который вскоре пройдёт.

Но для начала нужно потрудиться, чтобы его спасти.

Я активировал «анализ» и первым делом осмотрел сердце больного. Ага! А вот и объяснение его ненормального пульса. Электрический ток повредил проводящие пути сердца, которые регулируют частоту сердечных сокращений. В итоге это привело к возникновению очагов «реэнтри». Зацикленных потоков электричества в миокарде, которые служат причиной развития аритмии.

В частности — фибрилляции предсердий. Именно это и возникло у пациента. Одно из самых грозных нарушений ритма. Сердце сокращается с бешеной скоростью, не успевает толком прокачивать кровь через главные сосуды, из-за чего мозг перестаёт адекватно кровоснабжаться, пульс растёт, а давление компенсаторно снижается.

Хорошо ещё, что повреждение не затронуло основные узлы, в которых генерируется нервный импульс. Тогда бы, наоборот, развилось медленное сердцебиение — брадикардия, затем блокада и, как следствие, остановка сердца.

Мне гораздо проще справиться с фибрилляцией, чем с блокадой. Даже если исключить магию, у обычных врачей всё происходит примерно по тому же сценарию. Фибрилляцию предсердий хотя бы можно остановить таблетками или инъекциями специальных антиаритмических препаратов. А блокаду никакими веществами не исправить. Остаётся только имплантировать кардиостимулятор.

В первую очередь я восстановил нормальную проводимость сердца, снизил пульс и повысил давление, а затем уже переключился на другие органы. Там, мягко говоря, тоже было над чем поработать.

С нервной системой было всё гораздо хуже. Чудо, что он вообще дожил до моего приезда. И центральная, и периферическая нервная система подверглись сильным повреждениям. Правая половина тела частично обездвижена. Ток прошёлся по спинному мозгу и вызвал парез.

Люди часто путают понятия «парез» и «паралич». Они сильно похожи, но суть у них всё же отличается. Паралич — это полная потеря двигательной активности в определённом участке тела, а парез — частичная. Можно сказать, что парез — это ослабление функции мышц из-за нарушения в нервах, которые отвечают за эти органы.

— Ну как, будет он жить? Может, нам лучше отвезти его в город, пока ещё не поздно? — не выдержал один из военных.

— Всё в порядке, не отвлекайте, — попросил я. — Он уже стабилизируется. Нам повезло, важные органы не пострадали. Дайте мне ещё несколько минут.

Пришлось солгать, но я был к этому готов. Я продолжил делать вид, что осматриваю больного и провожу реанимационные процедуры, а сам приступил к лечению нервной системы.

Купировать парез оказалось легко, поскольку он возник совсем недавно. Нервные клетки ещё не успели полностью омертветь. Но осталась ещё одна очень серьёзная проблема. Головной мозг.

Из-за изменения в сосудах в нём произошло нарушение кровообращения. К инсульту это не привело, зато возник отёк мозга. Плюс ко всему некоторые скопления нервных клеток в коре сильно пострадали. Если сейчас же не нормализовать состояние мозга, в дальнейшем это может привести к нарушению в работе органов чувств, ослаблению мышления или даже к слабоумию.

Я вывел лишнюю жидкость, снизил внутричерепное давление и вернул прежнее состояние головному мозгу.

Всё… Остались только ожоги. Но это уже — совсем мелочи. Ожоги третьей степени я залечил, а все остальные трогать не стал. Они и без моей помощи заживут. А то будет совсем уж подозрительно, что после встречи со мной пострадавший стал даже здоровее, чем до контакта с молнией.

Однако узоры на коже — фигуры Лихтенберга — останутся с ним навсегда. Эти диковинные образования возникают из-за термического воздействия электрического тока на кожу и мелкие капилляры. В дальнейшем солдата они никак беспокоить не будут. Единственный их недостаток — это косметический дефект.

— Всё, господа, — поднявшись с колен, произнёс я. — Если мне не верите, можете сами убедиться. Дыхание и пульс нормализовались. В сознание он придёт, но позже. Единственное, что сейчас нужно сделать — отнести его в лазарет и обработать ожоги. Хватит уже держать его под дождём.

— Фух… — с облегчением выдохнул его сослуживец. — Спасибо вам большое, э…

— Доктор Кацураги Тендо, — представился я. — Пойдёмте, я помогу обработать его раны в лазарете, но для начала мне нужно пройти проверку документов. Идите вперёд, я догоню вас чуть позже.

Солдаты подняли своего пострадавшего сослуживца и понесли в лагерь. Я же задержался у контрольно-пропускного пункта. Все мои документы проверяли очень долго. Затем ещё раз просмотрели содержимое сумки, чем-то просканировали телефон и даже сфотографировали меня, и лишь после всех этих процедур я смог пройти внутрь.

В целом лагерь оказался не таким большим, как я думал. Военные оградили опушку посреди леса площадью в полгектара. По окружности вдоль забора располагались палатки и здания военных, а в самом центре раскинулся массивный комплекс, в котором, судя по всему, работали учёные и врачи. Его явно не строили с нуля. Судя по всему, его составные части привезли на нескольких грузовиках, а уже после этого собрали сам научно-исследовательский центр.

Однако проходить в него я не спешил. Прищурился, чтобы рассмотреть горизонт сквозь непроглядную стену дождя, и вскоре обнаружил удаляющихся солдат, с которыми мы встретились снаружи лагеря. Последовав за ними, я нашёл лазарет, в котором не оказалось никого, кроме двух медсестёр.

Врачей не было. Куда они все пропали я до сих пор так и не понял, но сейчас меня это беспокоило меньше всего. Нужно убедиться, что медсёстры смогут обработать ожоги. А ещё лучше — сделать это самому.

— Кто это? — указав на меня, удивлённо спросила солдата светловолосая медсестра.

— Врач. Один из сотрудников научно-исследовательского центра, — пояснил он, а затем запнулся. Похоже, он уже успел забыть, как меня зовут.

— Кацураги Тендо, — представился я медсёстрам.

— Светлана, — улыбнулась мне одна из них, но я уже прошёл мимо неё к кушетке, на которую уложили солдата.

— Раздевайте его, — указав на пациента, велел я. — Аккуратно протрите его тело, только сами ожоги не трогайте. Он долго пробыл под дождём. Не хватало ещё, чтобы подхватил пневмонию. А затем приступим к перевязке.

— Есть! Сейчас всё сделаю, — засуетилась Светлана. — А… Доктор Кацураги, а промыть ожоги водой нам не стоит?

— Его уже и так всего промыло дождём. Мокрый насквозь. Раны давно охладились, можем пропустить этот этап, — произнёс я.

Мы со Светланой приступили к обработке ран. Я попутно несколько раз прошёлся антисептическим режимом лекарской магии по ожогам, чтобы исключить присоединение бактериальной инфекции, и вскоре боец был готов к этапу выздоровления.

Всё, теперь ему остаётся только отдыхать. Главное, время от времени менять повязки — и будет как новенький. К тому моменту, когда мы закончили, остальные солдаты уже ушли. Вторая медсестра прошла к другому пациенту, а Светлана продолжала крутиться вокруг меня и назойливо задавать вопрос за вопросом:

— А откуда вы к нам приехали? Вы ведь из России, да? Разговариваете совсем без акцента. Простите, если говорю лишнее. Просто очень интересно. Здесь собралось так много иностранных специалистов, но все в основном разговаривают на английском. Только некоторые на русском, и то он у них очень кривой.

— Светлана, — перебил её я. — Не думаю, что могу разглашать информацию о себе. Мне нужно присоединиться к своим коллегам. Я ещё только приехал и пока что не успел здесь освоиться.

— Если хотите, я могу показать вам, где тут что! К примеру…

— Не стоит, — стараясь как можно скорее удалиться от неё, твёрдо произнёс я. — Лучше проследите за солдатом. Я на вас рассчитываю.

Каким-то чудом мне удалось уйти от её расспросов и покинуть лазарет. Вновь оказавшись под проливным дождём, я обнаружил, что дверь в один из корпусов научно-исследовательского центра открыта. А внутри, если меня не подводит зрение, мельтешит доктор Щербаков.

О-о! Вот туда-то мне и надо. Наверное, Эдвард Шепард и Купер Уайт уже там.

Оказавшись около двери, я услышал, как внутри вовсю шёл какой-то спор. Шепард и Купер действительно были там, но в общем разговоре они пока что не участвовали. Похоже, их даже никто не заметил. Двое мужчин переговаривались с Игорем Щербаковым.

— Нет, мы не можем так поступить! — кричал Щербаков. — Я с вами не согласен. Это бесчеловечно. Мы должны что-то предпринять, Анатолий Викторович.

— Мы ничего не можем предпринять, Игорь Алексеевич. Если мы попытаемся их перевезти, заразятся другие люди, — ответил ему седовласый мужчина в белом халате. На его бейдже я прочёл фамилию и должность специалиста.

«Анатолий Викторович Сорокин. Главный инфекционист».

Между Щербаковым и Сорокиным стоял ещё один мужчина, но он лишь изредка высказывал своё мнение. Как я понял, он был микробиологом.

Прямо-таки полный комплект. Видимо, это русская группа, которая ранее отвечала за Европейский регион.

— Что здесь происходит? — спросил Купера я.

— А ты думаешь, я что-то понимаю? — пожал плечами он. — Они на русском разговаривают. Лучше ты мне скажи!

Щербаков заметил нашу троицу, затем указал на нас рукой и добавил:

— Видите, Анатолий Викторович? Наши коллеги уже прибыли. Давайте-ка спросим их мнение. Может, они тоже захотят с вами поспорить. К примеру, я сильно сомневаюсь, что доктор Кацураги поддержит вашу идею оставить трёх наших учёных на верную смерть!

— Даже не думайте им ничего рассказывать! — возразил Сорокин. — Пока что скроем эту информацию. Скажем им, что мы спорили на другую тему, отвлечём, а потом уже придём к окончательному решению.

— Вообще-то, я понимаю ваш язык, Анатолий Викторович, — встрял в разговор я, чем заставил Сорокина вздрогнуть.

Понимаю его удивление. Встретить японца, говорящего на русском, как на своём родном — задача не из лёгких.

— Ну ё-моё… — выругался Сорокин. — Ещё скажите, что вы об этом не знали, Игорь Алексеевич!

— Знал, — кивнул он. — Если я не смогу вас переубедить, то доктор Кацураги точно сможет.

— Расскажите, что у вас случилось? Это как-то связано с тем, что лагерь был закрыт целые сутки? — уточнил я.

— Эх… Ладно, — вздохнул главный инфекционист. — После посещения зоны около ядра метеорита у нас заболели несколько человек. И, как нам кажется, у двух групп совершенно разные штаммы. У одной группы симптомы проявились в течение трёх дней. Мы наблюдаем их в отдельном боксе без каких-либо проблем. Сыворотки уже ввели, состояние относительно стабильное. Но со второй группой проблема просто нерешаемая. Изначально новым штаммом болел только один человек. Но два врача, которые его наблюдали, заразились сразу же, несмотря на новые костюмы. Мы их уже несколько раз усовершенствовали. Эти не должны пропускать вирус ни при каких обстоятельствах. Другими словами, мы им даже сыворотку вколоть не можем. А сами они это сделать уже не смогут, даже если мы найдём способ передать им ампулы через дверь. Состояние не позволяет.

— Из-за этого нам пришлось на сутки закрыть лагерь, — сказал Игорь Щербаков. — Был слишком высок риск, что вирус успел передаться другим сотрудникам, поэтому нам пришлось проверить вообще всех, кто здесь работает. И учёных, и врачей, и военных. К счастью, этот новый штамм подхватили только трое.

— Это многое объясняет, — кивнул я. — Так причина вашего спора в них? Вы не знаете, как им помочь?

— Да, у нас есть план, но Анатолий Викторович не хочет ему следовать, — вступил в общую беседу микробиолог, который всё это время молчал. — Ах да, прошу прощения. Не представился. Семён Андреевич Романовский. Микробиолог и доцент кафедры иммунологии Московского центра…

— Это совершенно не важно, Семён Андреевич, — перебил его Сорокин. — Ближе к делу. Озвучьте свой сумасшедший план.

— Эм… — замялся Романовский. — Дело в том, что, по моему мнению, введение сыворотки сможет подавить новый штамм, и он станет менее агрессивным. Тогда мы сможем вывести их оттуда в другой центр с более продуманной системой защиты. Но для этого нужно как-то доставить им сыворотку.

— Теперь мне всё ясно, — вздохнул я. — А вы, значит, доктор Сорокин, решили отказаться от этой идеи и оставить их там умирать?

— А что мне ещё остаётся? Я не готов рисковать своими людьми! — воскликнул он.

— Тогда у меня есть встречное предложение. Мы всё же последуем идее профессора Романовского, — произнёс я. — Отправим одного человека. Но не вашего.

— А кого же? Военных? Кто вообще готов рискнуть собой и пойти на этот самоубийственный подвиг?

— Есть такой человек, доктор Сорокин, — произнёс я, затем собрался с духом и добавил: — Туда пойду я.

Глава 5

Главный инфекционист даже хохотнул, когда услышал моё заявление. Судя по всему, Сорокин решил, что высказанное мной — это сложный японский юмор.

Вот только отреагировал он неправильно. Я был абсолютно серьёзен.

— Вы? — когда повисло молчание, переспросил Анатолий Викторович. — Простите, может, я не совсем понятно объяснил, но единственное, что удерживает распространение вируса — это герметичная дверь, за которой лежат наши коллеги. Если вы пройдёте туда, с вами произойдёт то же самое.

— Нет, доктор Сорокин, это вы меня неправильно поняли, — тут же ответил я. — Это — не шутка. Я прекрасно осознаю, на какой риск мне придётся пойти. Но план у меня уже готов.

— И в чём же он заключается, разрешите поинтересоваться? — со скепсисом спросил Сорокин.

— Вы дадите мне четыре ампулы с сывороткой, — принялся объяснять я. — Затем я переоденусь в костюм биологической защиты и пройду в закрытое инфекционное отделение, к которому вы вынужденно перекрыли доступ. Введу сыворотку всем троим, проверю, в каком они состоянии, и постараюсь помочь, чем смогу.

— Вы же понимаете, что после этого вы гарантированно заразитесь от них? — спросил Сорокин.

— Да, такой риск есть, — кивнул я. — Именно поэтому я захвачу с собой четыре сыворотки, а не две. После этого сразу же введу себе последнюю ампулу и закроюсь в инфекционном боксе. В течение суток симптомы должны будут себя проявить. Если не проявят — передадите мне тест. А затем, если тест будет отрицательным — я выйду из бокса.

— А что будете делать, если он всё же будет положительным, доктор Кацураги? — обратился ко мне микробиолог Романовский.

— Тогда я останусь в боксе до тех пор, пока не выздоровею.

— Или пока не умрёте, — прямо сказал Сорокин. — Не подумайте, что я пытаюсь вас как-то обидеть. Просто хочу, чтобы вы осознавали, на какой риск собираетесь пойти.

— Значит, решено? — спросил Сорокина я. — Не будем терять времени. Давайте приступать, если больше нет возражений?

— Стойте! — воскликнул Игорь Щербаков, который всё это время переводил наш разговор Куперу Уайту и Эдварду Шепарду. — Доктор Уайт возражает.

Купер? Чего это он вдруг решил пойти против моего решения? Он ведь должен понимать, как никто другой, что это — единственный выход. Разумеется, я частично солгал Сорокину. На деле я буду орудовать лекарской магией и, возможно, даже смогу выйти сухим из воды. Если не мне рисковать, то кому? Остальные точно не переживут этот поход в закрытое отделение.

— Доктор Кацураги, лучше последуем вашему плану, но с одной корректировкой, — произнёс Купер Уайт. — Вместо вас пойду я.

Ну приехали. Только спора с Купером мне и не хватало. Очевидно, у него тоже есть лекарская магия, и он может провернуть тот же план, что и я. Но сил ему может не хватить.

— Почему вы решили изменить план? — спросил я. — В чём причина?

— Причина в том, что я уже перенёс инфекцию «Фебрис-12». У меня должен был выработаться хоть какой-то иммунитет, — произнёс Купер.

— Резонное замечание, — кивнул я. — Но мы не можем быть в этом уверены. А если учесть, что там нам предстоит столкнуться с новым штаммом, есть вероятность, что ваш иммунитет окажется бумажной стеной для этих вирусных частиц. Я настаиваю, доктор Уайт. Туда должен пойти я.

Купер заметил моё напряжение и сразу замолчал. Понимаю, что он хотел как лучше, но мне пришлось немного повысить голос, чтобы дать ему знать: моё решение уже не изменится.

— Что ж, доктор Кацураги, — произнёс главный инфекционист Сорокин. — Если вы уже готовы, давайте попробуем. Только не говорите потом, что я вас не предупреждал.

Купер Уайт и Эдвард Шепард покинули научно-исследовательский центр вместе с Игорем Щербаковым. Внутри остался только я, Сорокин и Романовский.

Сумки со своими вещами я отдал Куперу и попросил, чтобы он придержал их в своей комнате. А также уточнил, что в случае, если со мной что-то произойдёт, он может забрать артефакты.

Однако умирать я там не собирался. Мой план гораздо сложнее, чем может показаться на первый взгляд. И даже Купер не понимает, что я на самом деле задумал.

Меня провели к переходу в закрытый корпус центра, я надел защитный костюм, подобрал чемоданчик с сыворотками и уверенно кивнул своим коллегам.

— Запускайте, — попросил я.

Первая дверь открылась, я прошёл в небольшую комнату, где проводилась химическая очистка, и оказался в ней заперт на пару минут. Благодаря шлюзовой системе можно было не беспокоиться, что вирус выберется наружу из-за обычного открытия дверей.

Оказавшись в отделении, я сразу же ринулся к лежащим на койках врачам, пострадавшим из-за нового штамма. Но перед этим провернул один хитрый трюк, который заготовил заранее.

Раз костюма биологической защиты недостаточно, я покрою себя слоем лекарской магии. Через двойное ограждение «Фебрис-12» будет пробираться гораздо дольше. Но всё же проберётся, если я слишком много времени проведу среди заболевших.

Вся троица врачей была в ужасном состоянии. Почти никто из них не пришёл в себя, когда я прибыл на место. Я бегло проанализировал каждого из пострадавших и обнаружил, что вирус уже успел повредить сразу несколько органов. Всё, как и рассказывал Игорь Щербаков.

Кровотечение из вен пищевода, язвенное поражение желудка. Большая часть лёгких воспалена. Этих людей уже давно пора поместить под ИВЛ. С почками тоже беда. У одного из троицы, судя по всему, начала развиваться острая задержка мочи.

Я принялся вводить сыворотки заражённым коллегам и параллельно с этим приводил их организмы в порядок. Энергию приходилось экономить, поэтому я убирал лишь те симптомы, которые угрожают жизни. Всё остальное позже вылечат другие врачи.

Ведь мне предстоит ещё одно сложное дело, для которого потребуется очень много жизненной энергии. Но если всё получится, я буду знать, что у меня в руках есть одно из сильнейших орудий против «Фебрис-12», да и любого микроорганизма в целом.

— Доктор Кацураги, уходите оттуда в отдельный бокс! Скорее! — послышался голос Анатолия Викторовича Сорокина. В костюм была встроена рация, через которую я мог всегда поддерживать связь с русским коллегой.

Однако уходить ещё было рано.

— Дайте мне ещё десять минут. Я проверю их состояние, затем передам вам информацию и уйду, — произнёс я.

С другой стороны послышались недовольные возгласы Сорокина, поэтому я был вынужден отключить связь.

Главный инфекционист — мужчина с очень скверным характером. Тот ещё брюзга, но человек неплохой. Уверен, что он бы не бросил своих коллег на верную смерть, если бы смог придумать другой выход.

Ну, ничего. Для этого я сюда и приехал. Чтобы помочь остальным решить нерешаемое.

Кульминацией моего плана была полная перестройка генетического состава нового штамма «Фебрис-12». Я решил попробовать вызвать хаотическую поломку сразу всех последовательностей «ДНК» и «РНК». Тогда он потеряет возможность делиться. А если повезёт — сразу же погибнет.

Для вируса такое воздействие будет таким же опасным, как для человека огромное количество радиации. Даже хуже.

Приступив к работе, я понял, что сильно переоценил свои силы. Уже на втором человеке я почувствовал, что магия стремительно меня покидает. Но всё же довёл дело до конца.

Когда все вирусные частицы подверглись сильнейшим генетическим увечьям, я собрался с силами и рванул в находящийся рядом одиночный инфекционный бокс. Заперся в нём, присел на кровать и вновь включил рацию.

— Миссия выполнена, доктор Сорокин, — произнёс я. — Сыворотки всем ввёл. Себе введу через пару минут, когда сниму с себя костюм.

Смысла его носить особо больше нет. Войдя в бокс, я сразу же очистил воздух антисептической магией. Здесь вирусов нет. Сыворотку и вправду на всякий случай введу, но будем надеяться, что в итоге обошлось, и новый штамм ко мне не прицепился.

Иначе может получиться повторение той же истории, что и в прошлом мире. Заражусь, выделю антитела, найду способ передать коллегам формулу новой сыворотки.

А затем погибну.

Нет уж. Больше повторять этот подвиг я не стану. На этот раз попробую победить без самопожертвования. Мы ещё даже до ядра метеорита не добрались.

— Доктор Кацураги, ваш поступок достоин уважения, — произнёс Сорокин. — Я до последнего был уверен, что вы передумаете и не пойдёте на это ради моих коллег. Не знаю, получится из этого что-то или нет, но я заранее хочу поблагодарить вас за это.

— Получится-получится! — услышал я голос микробиолога Романовского. — Сыворотка должна ослабить штамм, и тогда…

Из рации послышался безудержный галдёж Романовского, с которым тут же начал спорить Сорокин. Я почувствовал, как заломила голова, и прервал связь. Здесь всё равно есть камеры. Они смогут проследить за мной даже без голосового контакта.

Я снял костюм, ввёл себе последнюю сыворотку и присел на пол, чтобы приступить к медитации. А чем мне ещё занять себя в ближайшие сутки? Нужно восстановить утраченную ману. Дать организму приступить к самодиагностике. Если выяснится, что я всё же заразился, мне понадобятся силы, чтобы себе помочь.

Я закрыл глаза и погрузился в медитативный сон.

Однако прочувствовать его мне так и не дали. Сорокин не успокаивался. Продолжал вызывать меня до тех пор, пока я ему не ответил.

— Анатолий Викторович, сколько можно? — устало вздохнул я. — Вы же прекрасно видите, что я медитирую. Это помогает мне успокоиться.

— Я всё понимаю, доктор Кацураги. Но не целые же сутки! Вы уже двадцать семь часов сидите неподвижно, — заявил он. — Я начал беспокоиться, что вы умерли прямо в этой позе!

Стоп, что? Двадцать семь часов? Я ведь только что закрыл глаза. Такого раньше не случалось.

— Я не заметил, как пролетело время, — признался я. — Наверное, заснул. Вымотался после перелёта.

Пришлось немного приврать. Хотя я и сам не знал причин столько долгой и глубокой медитации.

— Как ваше самочувствие? Есть какие-нибудь симптомы? — поинтересовался главный инфекционист.

— Пока что всё в порядке, — недолго подумав, ответил я. — Даже прилив бодрости чувствую.

— Ясно, значит, переходим к плану «Б». Подойдите к окошку, которое находится около раковины. Сейчас запустится конвейер, и мы передадим вам тест на «Фебрис-12», — произнёс Сорокин.

— Стойте-стойте, а что случилось с нашими коллегами? С теми тремя, которым я ввёл сыворотку? — спросил я.

Сорокин не отвечал мне почти минуту. Затем рация вновь включилась, и коллега произнёс:

— Завидую качеству вашего сна, доктор Кацураги. Мы уже всех вывезли отсюда. Они пришли в себя, сдали тесты, и они показали отрицательный результат. Не знаю, как это возможно. Романовский сейчас голову ломает у себя в лаборатории. Всё прошло даже лучше, чем он предполагал. Каким-то образом мы не просто ослабили штамм, мы его уничтожили! А пострадавших врачей перевезли за пределы научно-исследовательского лагеря. Дальше ими будут заниматься другие специалисты.

После пробуждения я едва мог сопоставить все полученные факты. Выходит, что я проспал больше суток. За это время все уже выздоровели и…

Что же это получается? Сила «генетического анализа» напрочь стёрла все микроорганизмы? А если задуматься, всё вполне логично… Скорее всего, мой план удался, но я в процессе потратил так много магии, что мой организм буквально впал в спячку. Хотя вариантов у меня много.

Вполне может быть, что, оказавшись на родной земле, мои магические каналы пережили перестройку, для которой им потребовалось больше времени на отдых.

Через пару минут в моём боксе раздался звук двигающегося конвейера. Хорошую систему придумали те, кто изобретал этот мобильный комплекс. Так можно передавать пациенту еду, лекарства и всё необходимое, при этом избегая прямого контакта с ним.

Правда, такое имеет смысл только при взаимодействии с «Фебрис-12». Обычно пациентов всё равно продолжают наблюдать лично, просто используют самые простейшие средства защиты от вирусов.

Я получил тест, собрал мазок из носа и ротоглотки и поместил полученный раствор на первый датчик. Затем проколол себе указательный палец, и кровь пошла на анализ вторым датчиком.

Ровно через десять минут результаты уже были готовы. Причём мне даже не пришлось их показывать на камеру, поскольку они передавались дистанционно на компьютер главного инфекциониста и в лабораторию Романовского.

— Обошлось, доктор Кацураги! — послышался из рации ликующий голос Анатолия Сорокина. — Обошлось! Чисто! Ни в крови, ни в мазках «Фебрис-12» нет. Господи, как же вам это удалось? А впрочем, об этом поговорим в следующий раз. Выходите к нам. Остальную часть инфекционного отделения уже дезинфицировали. Можете выйти без защитного костюма.

Поднявшись на ноги, я ощутил резкий прилив энергии. Хоть за сутки тело сильно затекло, мне всё равно казалось, будто я заново родился.

Пройдя через шлюзовую систему в главный зал, где и началась моя рискованная операция, я встретился с морем ликований. Меня встретили Сорокин, Романовский, Щербаков, а также Купер Уайт и Шепард.

Стоп. И не только они. Позади моих коллег стоял ещё один знакомый мне врач. Его трудно было не узнать. Темнокожий невролог из ЮАР — Адлай Иманати. Видимо, пока я сидел в инфекционном боксе, он уже успел добраться до нас прямиком из Африки.

— Доктор Кацураги! — воскликнул Сорокин и крепко пожал мою руку. — Не думал, что это скажу, но я искренне благодарен вам за то, что вы ослушались моих советов. Клянусь, я был уверен почти на сто процентов, что вы не переживёте этот поход. Но вы превзошли все мои ожидания.

— Спасибо за тёплые слова, доктор Сорокин, — улыбнулся я.

И поймал себя на мысли, что разучился пожимать коллеге руку. В Японии такое не практикуется. Все приветствуют друг друга и прощаются исключительно поклонами. Я уже привык к этим традициям, но всё же крепкое рукопожатие было мне ближе по духу, чем целый список поклонов, смысл которых меняется от угла сгибания тела.

— Всё-всё, отпустите доктора Кацураги! — вмешался Игорь Щербаков. — Он такое пережил… Ему точно нужно отдохнуть.

— Это вряд ли! — усмехнулся я. — Я двадцать семь часов проспал. Возможно, даже поставил какой-нибудь рекорд. Не беспокойтесь за меня, Игорь Алексеевич, мне осталось только принять душ, и я снова вернусь к работе.

На выходе из научно-исследовательского комплекса меня поймал Адлай Иманати.

— Доктор Кацураги, рад снова встретиться с вами, — произнёс он, затем замешкался, пытаясь понять, как правильно приветствовать меня — рукопожатием или поклоном. Поэтому я сразу протянул ему руку, чтобы африканец не испытывал лишних сомнений. — Мне рассказали, что тут произошло. Я приехал через шесть часов после того, как вы вошли в зону с заболевшими русскими врачами. Честно говоря, я впечатлён. Не стану лгать, на вашем месте я бы этого не сделал. Не потому, что не согласен с этим планом. Думаю, мне бы просто не хватило мужества.

— Благодарю, доктор Иманати. Дело не в мужестве. Просто больше туда идти было некому. Но всё это уже в прошлом. Лучше расскажите, как добрались? — спросил я.

— Сами понимаете, из ЮАР в восточный конец России путь не близкий, — усмехнулся он. — Мы прилетели одновременно с доктором Родригесом. Он тоже здесь — в лагере. Но мы с ним больше не пересекались после приезда. Видимо, он устал и решил отоспаться после перелёта. Поэтому и не пришёл вас встретить.

О! В этом я сильно сомневаюсь. Подозреваю, что Родригес просто не захотел меня видеть. Но рано или поздно нам всё равно придётся поговорить. Надеюсь, он не станет больше плести свои интриги. Выговор от генерального директора «ВОЗ» должен был его чему-то научить.

Закончив общение с коллегами, я прошёл в небольшую комнату, расположенную в одном из отделений комплекса, разобрал свой чемодан и принял душ. Помещения, куда селили врачей, даже комнатами назвать было нельзя.

Одна узкая кровать, прямо под ней шкафчики для вещей, а в метре от них душ и туалет. Но я прекрасно понимал, что в таком лагере не получится создать все условия для комфортной жизни. Всё-таки мы сюда не отдыхать приехали. Отпуск группе «Двенадцать» только снится.

Переодевшись в чистую одежду и белый халат, я решил исследовать остальные помещения комплекса и совершенно случайно забрёл в лабораторию, в которой трудился профессор Романовский и его коллеги.

Микробиолог был сильно встревожен. Мужчина стучал по клавишам ноутбука и даже не замечал, что я стою позади него. Я было решил заговорить с ним, но всё же не стал этого делать…

Мне захотелось понаблюдать за коллегой, поскольку вёл себя он очень уж странно.

Каждые несколько секунд он сворачивал вкладку с данными, пролистывал другую информацию, не относящуюся к работе. Затем доставал телефон, залипал в нём на несколько секунд и сразу же переключался на другое занятие.

Попить кофе, почитать, поработать, переговорить с коллегой, посмотреть в окно. И этот цикл повторился за пару минут раз десять — не меньше.

Кажется, я даже знаю, что происходит с профессором Романовским. У этого чудаковатого состояния даже имеется диагноз. Вопрос только в том, знает ли Семён Андреевич, что ему мешает работать?

— Профессор Романовский, — наконец окликнул я коллегу.

— Аа? — вздрогнул он. — Доктор Кацураги! Простите, я вас не заметил. Какими судьбами? Хотите обсудить результаты моих исследований?

— Да, я хотел уточнить, какой вы…

— Какой я сделал вывод насчёт произошедшего в инфекционном боксе? О, если хотите, я вышлю вам результаты на телефон. Пока что сам ломаю голову. Не понимаю, почему после введения сыворотки все сразу же выздоровели, — протараторил он.

— Скорее всего, новый штамм оказался…

— Слишком слабым, чтобы справиться с нашей сывороткой. Не успел выработать антитела. Я уже думал об этом. Как раз планирую проверить, как…

В этот момент мой слух автоматически отключился. Всё же я оказался прав. Романовский дважды меня перебил и закончил за меня мои же мысли. И это не было проявлением грубости или невоспитанности. Просто этот человек действительно страдал от диагноза, который я заподозрил у него, как только оказался в лаборатории.

СДВГ. Синдром дефицита внимания и гиперактивности. Обычно этот диагноз ставят детям, но часто бывает, что он возникает у взрослых. Либо же его просто поздно диагностируют.

Поведение Романовского идеально вписывалось в этот частично неврологический, частично психологический симптомокомплекс.

Отвлекается каждую минуту на другое занятие, поскольку работа, скорее всего, ему неинтересна. Постоянно дёргается, совершает лишние движения, старается говорить больше других, перебивает и заканчивает за коллегами фразы.

Любопытно. Не думал, что в медицине бывают такие люди. По моему опыту, обычно от СДВГ страдают работники творческой сферы. Но это не правило, скорее предрасположенность. Просто именно у таких людей возникает непреодолимый поток мыслей, который помогает в музыке, художестве или писательстве.

— Семён Андреевич, — на этот раз мне пришлось самостоятельно его перебить, чтобы перехватить инициативу в разговоре. — У меня вопрос. Я хотел бы изучить отчёт об исследовании всех вирусных частиц, которые обнаружили рядом с ядром метеорита. Меня интересует устойчивость к препаратам и антисептикам. А если вам удалось изучить их генетическую структуру, то я бы ещё и свойства новых штаммов с радостью изучил.

— Эм… — замялся Романовский. — Если честно, доктор Кацураги, с этим пока что ситуация обстоит туго.

— Почему же? — спросил я.

— Как это «почему»? — пожал плечами он. — Я ничего не успеваю! Мечусь туда-сюда, всё время в делах. А проводить анализ, о котором вы упомянули, нужно долго и с особым вниманием. Для этого нужно, чтобы меня никто не отвлекал.

Чёрт подери… Получается, что исследование вируса встало из-за того, что Романовский банально не может сконцентрироваться на своей работе!

Но винить его за это не стоит. Иностранные микробиологи ещё прибыть не успели, а сам он болен. Да, СДВГ — это настоящая болезнь, просто проявляться она может по-разному. У кого-то она едва заметна, у кого-то выражена так же, как у Семёна Андреевича.

Однако я могу ему немного помочь. Прежде чем попрощаться и покинуть лабораторию, я зарядил его головной мозг нейростимулирующей лекарской магией. Другими словами, заставил кору работать над чётко поставленными задачами.

Лечится пусть он у невролога, когда вернётся домой. Но здесь, если потребуется, я буду ускорять его мыслительную деятельность хоть каждый день. Для этого много магии не потребуется.

Романовский вернулся к работе, я вышел на улицу и…

Тут же наткнулся на Мэтью Родригеса. Коллега, отвечающий за Южную Америку, осмотрел меня сверху вниз. Сморщился, будто перед ним стоял не врач, а какое-то назойливое насекомое.

Чувствую, за этим взглядом последует не менее колкая фраза.

— Ну здравствуйте, доктор Кацураги, — хмыкнул он. — Думаю, нам с вами стоит поговорить. Хочу, чтобы вы объяснились. Давайте отойдём в сторону. Мне бы не хотелось, чтобы кто-то услышал, как вы позоритесь, изрекая свои беспочвенные аргументы.

Ох… Не стоял бы мир сейчас на грани уничтожения от пандемии, клянусь, я бы ему врезал.

Но ничего. Я и без рукоприкладства смогу разобраться с этим выскочкой.

Глава 6

— Тогда давайте переговорим между тех палаток, — я указал на пустое пространство между казармами и лазаретом. — Мне будет очень интересно услышать ваше мнение насчёт произошедшего скандала. Я пока так и не понял, чего вы добивались, начиная…

— Стойте! — перебил меня Мэтью Родригес. — Не здесь. Пойдёмте туда, куда вы сказали.

Ага, всё понятно. Родригес сказал, что хочет переговорить вдали от всех, поскольку «не хочет меня опозорить». Хотя на самом деле всё иначе. Он опасается, что другие специалисты узнают, какой бунт он затеял за несколько дней до общего сбора в России.

Оказавшись на месте, Родригес ещё несколько раз огляделся, убедился, что рядом никого нет, и тогда заявил:

— Выкладывайте свою тайну, доктор Кацураги. Я больше не собираюсь ждать и молча наблюдать за тем, как гибнут люди в моём регионе. В Бразилии уже сотни заражённых. Шепард еле-еле справляется с Мексикой, США и Канадой. Там ситуация ещё хуже. Сыворотки помогают каждому третьему. Все остальные мрут, как мухи. Расскажите, в чём ваша тайна. Почему все ваши пациенты выздоравливают? — спросил Мэтью Родригес. — Вы ведь что-то скрываете вместе с генеральным директором «ВОЗ», не так ли?

Проклятье! Да если бы я мог вылечить всех людей в мире, я бы давно уже это сделал. Но у меня нет таких способностей. Я даже об имеющихся рассказывать не имею права. Правда, Родригес уже очень приблизился к раскрытию тайны моих сил. К счастью, он пока что этого не понимает. Но уже задаёт вопросы, на которые я могу ответить только в том случае, если объясню ему, что такое лекарская магия.

А этого делать нельзя ни при каких обстоятельствах. Даже если он каким-то образом убедит весь лагерь, включая военных, что я что-то скрываю. Даже если добьётся моего исключения из группы «Двенадцать», что маловероятно.

Тайну магии я обязан сохранить. Она нужна в первую очередь для того, чтобы мы смогли разобраться с «Фебрис-12».

— У меня нет никаких секретов от вас и нашей группы, — спокойно ответил я. — Но я вынужден предупредить. Если вы продолжите доставать меня или других коллег, я отправлю ещё одно письмо Теодору Гебреусу. Своим поведением вы мешаете рабочему процессу. А мы тут, если вы не заметили, не в шашки играем. Мы жизнью рискуем, чтобы другие люди не пострадали. И если вы до сих пор не поняли, в моём регионе заболеваемость и процент смертности гораздо ниже из-за простой случайности. В Азию попал более простой штамм вируса. Плюс, как мне кажется, у японцев устойчивость к этому заболеванию гораздо выше, чем у остальных жителей Земли. В этом вся причина.

Разумеется, всё это — ложь. Но Родригесу нужно скормить хоть какую-то выдумку, чтобы он отстал.

— Я это уже слышал, доктор Кацураги, — нахмурился он. — Такой ответ меня не устроит. Вы пожаловались Гебреусу, рассчитывая, что я отстану. Да вы ненастоящий врач, если уж на то пошло. Даже Шепарда переманили на свою сторону! Когда я приехал, он отказался продолжать сотрудничать со мной. Что вы ему наплели? Дайте отгадаю, заплатили ему, да? В таком случае…

Надоел уже мне этот засранец.

Я воздействовал лекарской магией на его челюсти и заставил их сомкнуться ровно в тот момент, когда между зубами оказался язык.

Мэтью Родригес взвизгнул, как женщина, которой на улице задрали юбку, и тут же прикрыл рукой рот.

— Что такое? Язык прикусили? — рассмеялся я. — Поделом.

Родригес попытался что-то возразить, но не смог выдать ни единого слова. Травма языка — очень болезненное состояние. Язык — это один из пяти органов чувств, поэтому в нём находится огромное количество нервных окончаний. А если учесть, что изнутри он заполнен одними мышцами, любое его повреждение не оставит в покое даже самого крепкого и невосприимчивого к боли человека.

Я вовремя остановил поток магии, иначе бы привёл к тому, что Родригес откусил бы собственный язык, а это уже — практически смертельная ситуация.

Поскольку в языке много сосудов, кровотечение из него может закончиться трагедией. Поэтому шутить с этим органом не стоит. Чуть-чуть надавить на него Родригесу точно не помешает. Меньше будет нести всякую чушь. Но любое излишество в этом деле запросто может убить человека. Магией-то кровотечение остановить нетрудно, но обычными медицинскими методами это получится сделать не всегда.

— М-м-мф-мф! — промычал Родригес.

— Как мне повезло, что вы наконец-то заткнулись, — прямо сказал я. — А потому слушайте меня внимательно. Ситуация серьёзная. Я только что вышел из инфекционного блока, в котором несколько наших коллег чуть с жизнью не расстались. Лучше направьте свою энергию на пользу людям. Прекратите заниматься ерундой и искать себе врагов. Шепарда я не подкупал. Просто он понял, что сотрудничать с вами — себе дороже. Надеюсь, что эта ситуация вас хоть чему-нибудь научит. И да, хорошего вам дня, доктор Родригес.

Оставив коллегу мучиться от жуткой боли, я направился назад — к научно-исследовательскому центру, однако дорогу мне преградила выбежавшая из лазарета медсестра. Я уже встречал её ранее. Кажется, её зовут Светлана.

Удивительная история… А русские имена теперь откладываются у меня в голове с большим трудом. Настолько привык жить в Японии, что простейшие «Семён Андреевич, Анатолий Викторович и Светлана» запоминаются только в том случае, если я прилагаю дополнительные усилия.

— Доктор Кацураги! — воскликнула она. — Не могли бы вы пройти в лазарет? Мне нужно с вами поговорить. Дело очень важное, отлагательств не требует.

Неужели у того военного, которого ударила молния, начались какие-то осложнения? Я уверен на все сто процентов, что вернул его головной мозг и сердце в порядок. Ожоги остались, да, но это мелочи.

Хотя, если вдуматься, урон он получил довольно большой. Повреждений в важнейших органах было очень много. Возможно, я что-то упустил. «Анализ» не всесилен, как и любой аппарат «КТ» или «МРТ». Лучше перепроверить.

Я побежал вслед за Светланой в лазарет, однако она тут же остановилась у входа в помещение и повернулась ко мне лицом.

— Так что случилось? — спросил я. — Кому нужна помощь?

Уже в этот момент у меня появились подозрения. Что-то здесь не так. В лазарете за спиной Светланы работает русский врач. Зачем же тогда требуется моя помощь? Или же я неправильно трактовал слова Светланы?

— Доктор Кацураги, — медсестра начала взволнованно теребить халат, затем скрестила руки и произнесла: — А не хотите поужинать вместе сегодня вечером? Понимаю, у нас тут выбор небольшой, всего одна столовая. Но после неё мы можем пройти в мою комнату. У меня есть продукты. Могу, если что, приготовить нам…

— Светлана, вы кое-что не поняли, — перебил её я. — Спасибо, конечно, за предложение. Может быть, в другой ситуации я бы и согласился, но дело в том, что я женат.

Она удивлённо вскинула брови и отшатнулась от меня, затем перевела взгляд на мои руки.

— Но… Но на вас нет кольца! — воскликнула она.

— Я оставил его дома, — ответил я. — В Японии. Здесь постоянно приходиться контактировать с больными. Не хочу пачкать обручальное кольцо. Сами понимаете, только руки приходится отмывать по пять минут после каждого пациента. А тут ещё и с кольцом лишний раз возиться. Оно будет только мешаться.

— Ох… — вздохнула медсестра. — Простите, доктор Кацураги. Я неправильно поняла. Не нужно было мне говорить всё это. Я даже не знаю, как теперь…

— Забудем, — перебил её я. — Ничего страшного. Бывает. Сделаем вид, что этого разговора не было, хорошо? Думаю, вы и сами будете этому рады.

— Да, конечно, — она с облегчением вздохнула. — Давайте так и поступим. Мне правда неловко, что я начала всё это…

— Но я уже ничего не помню, — улыбнулся я. — Никакого разговора не было. Всё забыто. Никаких проблем, Светлана. Об этом никто не узнает. Лучше расскажите, как себя чувствует тот солдат с электротравмой?

— Ой, так он уже сбежал! — заявила она.

— Как это — сбежал? — вскинул брови я.

— Сказал, что за него некому дежурить на посту. Попросил передать вам благодарность, а затем исчез, — пожала плечами она. — Ожоги у него остались, но он всё равно не стал жаловаться на них. Будто ничего и не случилось.

— Это не очень хорошо, — вздохнул я. — Рад, что он всё-таки пришёл в себя, но у него оставались ожоги второй степени. С такими повреждениями ему всё же лучше наблюдаться у врача.

Будет гораздо лучше, если ему удастся госпитализироваться в клинику за пределами этого лагеря. Всё-таки большая площадь ожогов обычно требует транспортировки в стационар. Для госпитализации не обязательно иметь ожоги третьей или четвёртой степеней. Достаточно и второй, если ожог занимает большую площадь тела.

— Я передам ему, доктор Кацураги, — произнесла медсестра. — Как только зайдёт на перевязку, расскажу всё то, что вы сказали.

— Да я толком ничего и не сказал, — усмехнулся я. — Скажите, что у него может возникнуть нагноение ран. Бактериальное осложнение. Хотя зачем я это вам рассказываю? У вас же есть свой врач.

— Да он, если честно, не больно-то заинтересован в том, чтобы госпитализировать военных, — прошептала Светлана. — Он сам военный врач. Побывал в нескольких горячих точках. Изменилось видение того, что является настоящей болезнью, а что — пустяк, который можно и на ногах перенести.

— Тогда попрошу вас передать мне, если тому солдату станет хуже, но его не госпитализируют. Если такое случится, — пояснил я, — тогда мы его положим без ведома этого врача. Жизни и здоровье людей важнее его взглядов.

Не знаю, может, Светлана преувеличивает, но вообще-то, у нас тут не война. В солдата шарахнула молния. И что дальше? Дать ему аспирин и отпустить на службу? А этот врач не одурел ли часом? О моей магии ведь никто не знает. Местному военному врачу неизвестно, какие осложнения я уже успел предотвратить. После таких повреждений пациент может умереть в любой момент!

Ладно, разбираться с этим врачом у меня времени точно нет. Я и без того уже нажил себе врага. Не удивлюсь, если Мэтью Родригес явится посреди ночи, чтобы меня придушить. Я уже и к такому готов.

Закончив разговор со Светланой, которая безуспешно пыталась пригласить меня на свидание, я вышел из лазарета, прошёл вдоль казарм и тут же наткнулся на солдата, который встал прямо на моём пути.

Сначала я подумал, что это произошло случайно. Сделал шаг вправо — и он тут же переместился вслед за мной. Шаг влево — и он делает то же самое.

— Я чем-то могу помочь вам? — поинтересовался я.

— Можете, — кивнул солдат. — Прекратите лезть к моей девушке.

Да что же за дерьмо меня сегодня преследует⁈ Будто я исчерпал свой лимит удачи после похода в закрытое инфекционное отделение. Теперь ко мне лезут со всякой ерундой, к которой я не имею никакого отношения.

— Думаю, вы меня с кем-то перепутали, — произнёс я. — Девушек тут почти нет. А те, кто тут есть, меня слабо интересуют.

— Прекратите притворяться! — потребовал солдат. — Я слышал ваш разговор со Светкой. Вы договаривались о встречи. Думаете, что это всё шутки? Прилетели чёрт знает откуда и теперь можете творить, что вам вздумается? Нет, не выйдет. Я уже давно с ней встречаюсь. И не позволю какому-то японцу разрушить всё, что я успел построить за это время.

Ой дура-а-ак… Чем, интересно, он подслушивал? Это Светлана предложила мне встретиться, а я сразу же отказался. Ладно, не буду её сдавать. Как я уже и сказал, всякое бывает. Не хочу вникать в их взаимоотношения. Главное — поскорее избавиться от солдата, который уж больно настойчиво наступает на меня, хотя его задача — защищать врачей и учёных.

Вот! Яркий пример, что любовным отношениям на работе не место. Тем более у военных.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Александр, — нахмурился солдат.

— Сашка, значит, — сразу же упростил имя я, рассчитывая, что так наш разговор наладится гораздо быстрее. — Тебе послышалось, Саш. Если не веришь, сам поговори со Светланой. Я здесь работаю, и ваши до ужаса банальные интрижки меня не интересуют.

— Нет уж! — воскликнул солдат. — Раз попался, готовься отвечать за содеянное!

Сказав это, он тут же рванул на меня.

Ну чёрт раздери этот проклятый научно-исследовательский лагерь! Я только прибыл, а на меня уже накинулись все, кто здесь обитает. Сначала Анатолий Сорокин не хотел следовать моим советам, потом появился Мэтью Родригес, о котором и упоминать лишний раз не стоит. Следом ко мне сначала пристала Светлана со своими сомнительными идеями, и уже через десять минут появился её хахаль.

Не лагерь борьбы с «Фебрис-12», а какой-то дурдом!

— Последнее предупреждение, — позабыв обо всех неуместных в данном случае правилах приличия, процедил я. — Либо ты уйдёшь отсюда и больше не будет мне мешать, либо пожалеешь о том, что так настойчиво лез ко мне. Правильный вариант очевиден, или нужно подсказать?

Не прошло и секунды, а этот дурачок сжал правую руку в кулак и замахнулся, чтобы ударить меня.

Всё ясно. Значит, всё-таки нужно подсказать.

Я слегка ослабил мышцы его руки, чтобы кулак пролетел в паре сантиметров от моего лица, а затем сделал рывок вперёд и коснулся своим кулаком его живота.

Нужно было инсценировать удар, который я не планировал совершать. Наказание за агрессию последует через магические изменения в теле бойца.

Разумеется, сильно я ему вредить не буду. Прекрасно понимаю, что сейчас творится в его голове. Ревность, злость. Гормоны! Другими словами, дурь эту нужно убрать болью, которая продлится недолго. Постараюсь, чтобы часов через пять он уже смог вернуться к своей службе.

Как только его рука просвистела справа от моей головы, а мой кулак коснулся живота солдата, я активировал лекарскую магию.

И не сделал ничего особенного. Просто вызвал спазм желчновыводящих путей и кишечника. Из-за этого у бойца создалось впечатление, что причиной болевого синдрома стал мой удар. Которого на самом деле и не было вовсе. Я просто дотронулся до его живота — не более того.

Парень сразу рухнул на колени, затем перевалился на бок и сложился калачиком.

Поскольку всё это произошло перед лазаретом, врач и две медсестры сразу же выскочили наружу, чтобы подобрать бойца. Медик ещё умудрился взглянуть на меня осуждающе, будто это я виноват в произошедшем.

Хотя вся эта компания внимательно следила за нашей ссорой через окно. Вот ведь сволочи двуличные! Могли бы выйти и успокоить этого болвана. Но — нет! Ждали начала драки, чтобы потом обвинить во всём меня.

Правда, меня это не больно-то беспокоит. Пускай сочиняют какие угодно сказки. Я всё равно продолжу свою работу, несмотря ни на что.

Вернувшись в научно-исследовательский центр, я обнаружил, как Игорь Щербаков брызгает себе чем-то в нос. Затем чихает, сморкается и снова брызгает. Пока я наблюдал за этой картиной, мой коллега перевёл уже три платка.

— Ой! — заметив меня, воскликнул он. — Доктор Кацураги, вы подкрадываетесь, как тигр. Я даже не заметил, что вы уже рядом со мной.

— Что с вами случилось? — спросил Щербакова я. — Простудились?

— Стойте, нет! Нет-нет-нет! Только не думайте, что у меня «Фебрис-12»! Это не он. Совсем не он. Честное слово! — затараторил он.

— Да, если честно, я и подумать об этом варианте даже не успел. Но раз уж вы завели эту тему, я всё же поинтересуюсь, что с вами происходит, — произнёс я. — Уж больно нездоровый у вас вид.

— Да я уже замучился, доктор Кацураги! — признался Игорь Щербаков. — Сейчас вы надо мной посмеётесь, когда узнаете, что случилось на самом деле.

— Обещаю, что смеяться не стану, — сказал я.

— Ну… В общем, ещё два года назад я заболел ОРВИ. Сразу же начал лечиться, принимать противовирусные, муколитики, отхаркивающие — всё как всегда, — принялся объяснять он. — Но я добавил один препарат, который следовало бы держать от себя подальше. Капли для носа.

— Дайте-ка отгадаю, вы их принимаете уже два года, да? — поинтересовался я.

— Именно, доктор Кацураги, — вздохнул Щербаков. — Подсел!

А капли или спрей для носа — это настоящая фармакологическая катастрофа. Огромное количество людей никак не может излечиться от зависимости, которую вызывают эти препараты.

Да! Они действительно способствуют развитию зависимости. Дело в том, что насморк и заложенность носа — не такой уж и понятный для обывателей процесс.

Большинство людей думает, что нос закладывает из-за скопившихся соплей, а капли якобы пробивают этот засор.

Но всё работает совсем не так. На самом деле заложенность носа возникает из-за расширения сосудов, находящихся в носу. Эти сосуды увеличиваются из-за воспалительного процесса, растягивают слизистую носовых проходов и полностью перекрывают их просвет. И сопли тут совсем ни при чём. Часть соплей остаётся под затором, а часть чуть выше.

Именно по этой причине создали эти самые злосчастные спреи для носа, которые содержат в своём составе фенилэфрин или другие похожие вещества.

Эти лекарственные средства оказывают сосудосуживающее действие. Кстати, их ещё рекомендуют с большой осторожностью принимать людям с артериальной гипертензией, поскольку капли могут немного повысить давление.

Так что же происходит в итоге? Процесс лечения идёт хорошо, спрей способствует сужение сосудов, сопли выходят, заложенность исчезает на пару часов, но потом приходится использовать препарат ещё раз.

И так раз пять-шесть за сутки. Затем проходит неделя, человек уже полностью выздоравливает, но всё равно продолжает использовать спрей.

Но почему?

Да потому, что эта «зараза» вызывает привыкание ещё быстрее, чем какой-нибудь наркотик или алкоголь. Только взамен дарит не сомнительное удовольствие, а возможность нормально дышать. В итоге из-за постоянных использований спреев сосуды в носу пациента теряют возможность сужаться самостоятельно.

Наш организм по этому принципу и работает. Он очень ленивый! Зачем делать что-то, если это может выполнить кто-то другой? Примеров — уйма.

Нужно сузить сосуды? Не будем этого делать! Спрей справится сам.

Нужно получить удовольствие? Дофамин? Всё. Дофамин больше не вырабатывает. Его будут создавать алкоголь и никотин. А в самом худшем случае — наркотики.

Нужно заснуть? Хорошо, примем мелатонин. Пропьём его месяцок, разучимся вырабатывать собственный гормон сна и будем сидеть на этом препарате.

Кстати, последний случай касается вообще любых гормонов. Стоит показать организму, что можно не трудиться и получать это вещество в виде таблеток, и он сразу же отключает части организма, отвечающие за синтез нужных гормонов.

Я не стал уделять много времени Щербакову. Его проблему и болезнью-то назвать сложно. Но всё же решил помочь ему, поскольку русский хирург мне импонировал, и я не хотел, чтобы столь мелкие проблемы мешали ему работать.

Я сузил лекарской магией сосуды в его носу, но добраться до рецепторов так и не успел. В комнату влетел профессор Романовский. Выглядел он, мягко говоря, встревоженным.

— Вы… Вы не представляете, что случилось! — прокричал он. — Сорокин ещё не знает. Да вообще никто ничего не знает!

— Успокойтесь, Семён Андреевич, — попросил я. — Расскажите кратко, что произошло?

— Кому-то нужно будет полететь на Сахалин, когда мы разберёмся со всеми делами. Там наши врачи обнаружили… Ох!

Романовский утёр пот со лба, а затем, нервно улыбнувшись, добавил:

— Вы даже не представляете, КОГО мы там нашли!

Глава 7

Мы с Игорем Щербаковым замерли в ожидании откровения, которое собирался высказать нам Семён Романовский. Обычно сразу могу хотя бы предположить тему будущей беседы, но Романовский выглядел настолько потрясённым, что я начал теряться в догадках.

— Наши врачи в Южно-Сахалинске обнаружили человека, невосприимчивого к вирусу «Фебрис-12», — торжественно объявил он. — Пока что информацию ещё не уточнили, но я подниму этот вопрос на собрании, которое состоится через полчаса. Кто-нибудь из группы «Двенадцать» должен будет отправиться и проверить, правда это или ошибка тестирующих приборов. Всё-таки у нас оборудование и реактивы гораздо лучше, чем у коллег из Южно-Сахалинска. Пока слишком уж радоваться не будем, но факт остаётся фактом — у нас появился шанс создать более совершенную сыворотку.

— Господи, вы не шутите? — выпучил глаза Щербаков. — Если это правда, ситуация может кардинально измениться.

— Какие тут могут быть шутки⁈ — воскликнул Романовский. — Хотя, признаюсь, я сам оторопел, когда получил эту информацию от сахалинских коллег.

— Погодите, Семён Андреевич, — произнёс я. — Что подразумевается под невосприимчивостью к вирусу? Какие конкретно исследования провели на Сахалине? Как его вообще выявили?

Вопросов у меня было много, но, подозреваю, Романовский и сам не знает ответы на половину из них.

— Мне сказали, что он сам пришёл в больницу. Пожаловался на какие-то симптомы, не имевшие никакого отношения к вирусу. Это не столь важно. Как я понял, он проходил полное обследование в связи с наличием аутоиммунного заболевания, поэтому у него брали анализы крови на антитела. Лабораторные приборы выдали значения, которые показались нашим коллегам подозрительными, поэтому они сделали дополнительный анализ. Проверили развёрнутый перечень циркулирующих в крови антител и таким образом определили, что в его крови есть белки, которых ранее ни у кого не обнаруживали, — объяснил Романовский. — Повезло, что в той клинике работает один из инфекционистов, которые состоят в нашей группе. Он сразу же отправил результаты анализов в главную лабораторию «ВОЗ», и там уже поняли, что на самом деле эти антитела идеально подходят к рецепторам «Фебрис-12».

— Тогда получается, у этого пациента может быть приобретённый иммунитет, — подметил я. — К примеру, как у доктора Уайта. Возможно, он просто переболел лёгкой формой «Фебрис-12». Такое встречается редко, но всё же подобные случаи уже регистрировали. Именно благодаря им мы и имеем наши нынешние сыворотки и вакцины.

— Кстати, и вправду, — кивнул Игорь Щербаков. — Чем тогда эта находка так вас удивила?

— Всё верно, доктор Кацураги, вы правы. Если бы там обнаружили только антитела, то разводить такой шум-гам не пришлось бы, — ответил Романовский. — Однако на этом дело не закончилось. Наши коллеги провели дополнительные испытания. Изучили клетки этого пациента и поняли, что «Фебрис-12» априори не может к ним присоединиться. Как бы вирус не менялся, организм этого человека всегда будет отторгать инфекцию и выделять новые антитела. Кстати, титр этих антител очень высок. Его кровь ещё перепроверили несколько раз и поняли, что уровень иммунных белков всё время держится примерно на одном уровне.

А вот это уже совсем другой разговор. На такое даже моя магия неспособна. Точнее, чисто теоретически я бы мог перенастроить чьи-то клетки с помощью «генетического анализа», но это слишком энергозатратно. Да и нельзя быть уверенным, что после моих модификаций человек не пострадает.

— Похоже, мы имеем дело с какой-то аномальной мутацией, — произнёс я. — Получается, что этот человек не приобрёл иммунитет. Он с ним родился.

— Именно, доктор Кацураги! Вот об этом я как раз и говорю, — улыбнулся Романовский. — Нам крупно повезло, что мы его обнаружили. Находка абсолютно случайная. Но раз нам удалось найти такого человека методом простого планового обследования, то практически наверняка в мире есть ещё люди с врождённым иммунитетом.

— Да, но продолжать поиски не имеет смысла, — заключил я. — Нам хватит и одного человека с иммунитетом. Главное, чтобы это не оказалось ошибкой.

— Поэтому и нужно съездить туда самостоятельно, — произнёс Романовский. — Ещё раз сделать ему тест на «Фебрис-12» уже нашим оборудованием. А заодно взять у него материал, чтобы сделать анализ ДНК.

Мне для этого оборудование не понадобится, но для остальных врачей всё равно взять придётся. Надо будет поднять на собрании вопрос, чтобы туда направили именно меня. Осмотрев его «анализом», я смогу получить гораздо больше информации. Если всё получится, это станет прорывом.

Изучив все его клетки и антитела, можно будет восстановить генетический код «Фебрис-12». Да, вирус постоянно меняется, но у него должно быть стабильное генетическое ядро, которое управляет всеми остальными функциями. Ведь каким-то образом организм этого пациента умудряется блокировать абсолютно любое присоединение изменчивого вируса!

Определим последовательность генов в ядре и получим ключ к победе.

Закончив беседу, мы переместились в главный зал, где собрались все сотрудники научно-исследовательского комплекса. Сначала выступил Романовский и рассказал о произошедшем всем остальным коллегам.

Я заметил, что Мэтью Родригес на протяжении всей истории пожёвывал язык. Видимо, до сих пор легче не стало после небольшого наказания, которое я ему устроил.

Между тем, я понял, что найденный пациент с иммунитетом очень кстати подходит под мою ложь, которую я поведал Родригесу, чтобы тот от меня отстал. Теперь он более охотно поверит, что у японцев имеется врождённая способность бороться с вирусом.

— Что ж, спасибо, что поделились с нами новостями, Семён Андреевич, — поблагодарил коллегу главный инфекционист Сорокин. — Мы обязательно направим туда наших сотрудников для взятия анализов у пациента, но пока что стоит это отложить, поскольку у нас появилось другое неотложное дело. Я тоже вынужден сообщить вам новость, коллеги. Вот только у меня она плохая.

Члены группы «Двенадцать» заметно напряглись, когда услышали эти слова.

В этот момент я осознал, что на протяжении всего собрания Сорокин и Романовский говорили на английском языке, поэтому все иностранные коллеги их прекрасно понимали. Я уже настолько привык переключаться между языками, что порой даже не сразу понимаю, на каком конкретно разговаривают окружающие меня люди.

— Детекторы, которые расставили сотрудники первой группы вокруг зоны падения метеорита, передали, что где-то в районе ядра происходят изменения, — продолжил Сорокин.

— Какого рода изменения? — поинтересовался Купер Уайт.

— Детекторы перестали фиксировать вирусы. Их концентрация резко упала, и зона, окружающая ядро, стала безопасной. Предположительно безопасной, — сказал главный инфекционист.

— Так это же хорошо, разве нет? — спросил Эдвард Шепард. — Почему тогда вы сказали, что новость плохая?

— Смотрите, по идее это может означать, что количество вируса в ядре иссякло, и скоро «Фебрис-12» ликвидирует сам себя. Но мы должны это проверить. В этом и заключается плохая новость. Нужно направить туда новую группу. Предыдущая так и не смогли добраться до ядра, но это, возможно, получится сделать вам.

— «Возможно», «предположительно», — процитировал Сорокина Мэтью Родригес. — Как мы можем идти туда, если не знаем наверняка, насколько это вообще безопасно?

Родригес частично прав. Но иного выхода у нас нет. Хотя я уверен, что он перебил Сорокина лишь для того, чтобы ещё раз показать свой характер. Этому человеку очень нравится делать вид, что он умнее всех.

— А мы и не узнаем, если не проверим, доктор Родригес, — сказал я. — Эту вылазку к ядру нужно осуществить в любом случае. Я согласен с доктором Сорокиным, — я перевёл взгляд на главного инфекциониста. — Сколько всего у нас детекторов, Анатолий Викторович?

— Ровно шесть. Как раз по одному на каждого из вас. Разумеется, вы пойдёте с охраной, разделитесь на пары «врач и военный» и выдвинетесь к детекторам. Ваша задача — взять полученные образцы, затем загрузить в детекторы новые реактивы и перенести оборудование ещё ближе к ядру. Возможно, у нас наконец-то появится шанс понаблюдать за ним вблизи.

А дело набирает обороты. Мы можем получить возможность взаимодействовать с ядром, а затем ещё и встретимся с пациентом, у которого оказался врождённый иммунитет. Если сложить всё это вместе, то может получиться план по уничтожению вируса.

Также можно попробовать уничтожить ядро лекарской магией, но я ещё не знаю, как оно отреагирует на неё. В данном случае моя сила может наоборот навредить.

Неизвестно, что случится, если вирус из метеорита выработает иммунитет к лекарской магии. В теории это может привести к ещё большим проблемам.

— План ясен, — кивнул Адлай Иманати. — Но я думаю, никто не будет возражать, если я задам один резонный вопрос. А что мы будем делать, если вирус там всё же есть, и мы все заразимся, как и первая группа?

— К сожалению, от этого мы не застрахованы. Мы все знали, на что шли, — заключил Сорокин. — Однако на этот раз мы не наступим снова на одни и те же грабли. После возвращения все сдадут тесты и на сутки останутся в инфекционных боксах.

— А что же вы сами туда не пойдёте? — вновь съязвил Мэтью Родригес. — Почему отправляете нас?

Шепард что-то шепнул своему американскому коллеге. Видимо, попросил его не затевать ссору, но Родригес лишь отмахнулся.

— Доктор Родригес, скажу прямо, меня предупреждали насчёт вас, — нахмурился Сорокин. — И я не позволю вам закатывать скандалы и подначивать других на бунт. Все эти планы придумываю не я. Всё согласуется с руководством «ВОЗ», в том числе и с генеральным директором. Я отчитываюсь перед ним регулярно.

— И всё же я… — вновь растягивая каждое слово и размахивая указательным пальцем, принялся спорить американский врач.

Да что ж с ним такое? Опять сделать так, чтобы он язык прикусил? Это нужно прекратить. Нам предстоит опасная экспедиция, все и без того напряжены, а он нагнетает ещё сильнее. Если это продолжится, кто-нибудь из врачей примет его позицию и откажется выполнять приказы «ВОЗ».

— Более того, доктор Родригес, — решил я вступиться за Анатолия Викторовича. — Этим научно-исследовательским центром руководит доктор Сорокин. Давайте не будем забывать, что мы здесь гости.

— Гости⁈ — хмыкнул Родригес. — Да на нас вся эта группа и держится!

— Вот именно, — кивнул я. — Именно поэтому нужно собраться и сделать то, что от нас требуется. Каждый из нас оставил за своей спиной семью, друзей и других близких людей. Может, вы хотите всё бросить и рискнуть их жизнями? Мы должны продолжать.

Услышав мои слова, все врачи, кроме Родригеса, одобрительно закивали. Кажется, мне удалось поднять их боевой настрой.

— Золотые слова, доктор Кацураги, — кивнул Сорокин. — Значит, решено. На этом собрание можно заканчивать. Пора приступать к подготовке. Завтра ровно в шесть утра выдвинетесь к ядру.

Остаток дня мы посвятили сборам. Каждому выдали комплект защитных костюмов. Мы проверили их герметичность, а ближе к вечеру пришли в лабораторию, где Семён Андреевич Романовский провёл для нас небольшую лекцию, объясняя, как работают детекторы.

Оборудование оказалось довольно компактным. В одиночку его переносить трудно, но если учесть, что с нами пойдут военные, мы сможем довольно быстро перетащить каждый детектор непосредственно к ядру.

На следующее утро мы погрузились в машину, и нас увезли в тот самый лес, куда упал метеорит. Я рассчитывал увидеть огромный кратер, но там его не оказалось, поскольку ядро при падении потеряло скорость. Если кратер и есть, то он глубоко в лесу, и на расстоянии десяти километров его не видно.

— Какая же здесь природа! — восхищённо воскликнул Адлай Иманати, когда мы высадились и начали переодеваться в защитные костюмы. — Мне приходилось летать в другие страны, но познакомиться с флорой шанс так и не выдался.

Тут я полностью согласен с африканцем. Природа России может впечатлить даже больше, чем экзотика его родных краёв.

— Соберитесь, доктор Иманати, — сделал ему замечание Мэтью Родригес. — Мы не в туристический поход отправились.

Уже в начале нашей экспедиции между Родригесом и Иманати чуть не завязалась перепалка. Только этого нам не хватало. Мне уже начинает казаться, что Мэтью специально хочет всех рассорить. Как будто он на стороне вируса выступает, а не на нашей!

Надеюсь, что «Фебрис-12» ещё не научился контролировать людей. Но если такое когда-нибудь вскроется, Родригес будет первым, в ком я заподозрю предателя.

Разделившись на пары, мы направились каждый по своему маршруту. До детекторов предстояло пройти семь километров, а затем ещё три до самого ядра.

Со мной направился уже знакомый мне военный, вместе с которым мы спасали солдата, поражённого молнией. Если память мне не изменяет, зовут его Николаем. Первые полчаса мы шли молча, но вскоре он нарушил молчание.

— Что-то у меня дурное предчувствие, доктор Кацураги, — произнёс он. — С тех пор как меня сюда перевели, мне всё чаще кажется, что к семье я уже не вернусь.

— Не накручивайте себя попусту, Николай, — посоветовал я. — Стресс только помешает выполнять работу и притупит бдительность.

Стресс, между тем, бывает разным. Одно дело, когда человек на адреналине справляется с любой экстренной задачей, и совсем другое, когда обилие стрессовых гормонов расходует все резервы нервной системы, и выполнять даже самую простую работу становится практически невозможно.

— Сложно себя не накручивать после того, что случилось с предыдущей группой. Почти всех моих сослуживцев, которые помогали расставлять детекторы, уже увезли отсюда в другой стационар. Мне тогда «повезло». Я слёг в лазарет с пищевым отравлением, и меня с собой не взяли, — произнёс солдат. — Понимаю, нельзя так говорить, но я был даже рад, что мне не пришлось туда идти. Но судьба распорядилась иначе. В итоге всё равно не миновал я вторую экспедицию.

Мне пришлось воздействовать лекарской магией на нервную систему Николая, чтобы привести его в порядок. К тому моменту, когда мы добрались до детектора, он уже перестал галдеть о потенциальной опасности, и тогда настало время переходить ко второй фазе нашей экспедиции.

Мы с Николаем подняли детектор и потащили его к точке общего сбора. Через сорок минут мы оказались на месте. Опередить нас успел только Игорь Щербаков со своим сопровождающим. Остальные подтянулись чуть позже.

Точка сбора находилась на небольшой опушке неподалёку от выгоревшего леса.

— Вот мы и на месте, — указав на деревья, заключил я. — Если верить карте, за этой лесополосой находится ядро метеорита. Судя по всему, деревья выгорели в тот момент, когда он сюда рухнул.

Настал решающий момент. Самая рискованная часть нашей операции. Группа «Двенадцать» в полном составе выдвинулась к ядру. Однако, когда мы оказались в десяти метрах от места падения, я резко замер. Моё тело само остановилось. Ноги будто вросли в землю.

Вот теперь и меня посетило плохое предчувствие. Мой «анализ» уловил, как к нам что-то приближается. И никто, кроме меня, разумеется, больше этого не чувствовал.

Я сконцентрировался, использовал «массовый анализ» и осмотрел всю окружающую нас территорию.

Проклятье…

От метеорита, как только мы приблизились, начали исходить волны вирусных частиц. Будто он решил таким образом избавиться от незваных гостей. Я сразу узнал последовательность «ДНК» и «РНК» этих вирусов.

Тот самый штамм, который чуть не убил наших коллег буквально за сутки. От него не спасут даже защитные костюмы!

И ведь я даже не могу предупредить коллег. Что я им скажу? Что могу чувствовать присутствие вируса? Нет. Операцию нужно довести до конца.

Но мне придётся найти способ спасти всю группу. До столкновения с волной вирусов считанные секунды…

А на кону жизни двенадцати человек.

Глава 8

Жаль, что наука не скакнула до уровня, когда вирус можно определить с помощью портативного прибора. По аналогии со счётчиком Гейгера, который используется для подсчёта ионизирующих частиц.

Тогда мы смогли бы остановиться и временно отступить. Но наши детекторы работают совсем по другому принципу. Они берут образцы почвы под собой и анализируют воздух, который проходит через их камеру. Затем с помощью специальных реактивов происходит реакция с вирусом, и только потом детектор передаёт сигнал в научно-исследовательский центр.

Хотя чего уж тут говорить про детекторы? Даже Купер Уайт, судя по всему, не почувствовал приближение вируса. Наверное, потому что у него нет «молекулярного анализа». Иначе никак уловить присутствие «Фебрис-12» не получится.

Проклятье, а ведь Купер мог бы мне сейчас помочь! Но я не могу просто крикнуть ему что-то из разряда: «Эй, Купер, активируй антисептическую магию! Сюда летит волна вируса!»

Мне пришлось искусственно ускорить своё мышление магией, чтобы успеть придумать план действий. Время для меня будто замерло в этот момент.

Через моё сознание пролетели десятки вариантов действий. Но под нашу ситуацию подходил только один. Спасти и себя, и коллег я смогу лишь в том случае, если воспользуюсь своим артефактом.

На моей спине висел рюкзак со всем необходимым оборудованием для настройки детектора. Туда же перед выходом закинул компас и трактат «Кэйтэки-сю». Как знал, что пригодится!

Я быстро скинул с себя рюкзак, просунул в него руку и нащупал артефакт «компас».

— Вы чего, доктор Кацураги? — спросил меня Николай. — Забыли что-то?

— Да, — солгал я.

А затем решил воспользоваться заблуждением Николая, чтобы остановить всю группу. К тому моменту они уже успели пройти мимо нас и приблизиться к вирусной волне.

— Стойте! — крикнул коллегам я. — У меня проблема. Кажется, я забыл один из реактивов для заправки детектора.

Группа резко остановилась, Мэтью Родригес развёл руками и воскликнул:

— Просто прекрасные новости, доктор Кацураги! И что теперь? Хотите сюда ещё одну ходку сделать?

Этот болван ещё и возмущается! Знал бы он, что в данный момент я пытаюсь спасти ему жизнь.

— Дайте мне пару минут, коллеги. Лучше перепроверю сейчас, пока мы не добрались до самого метеорита, — произнёс я и схватился за компас.

«Анализ» ревел, в ушах в бешеном ритме отбивал пульс. Стекло моего защитного костюма запотело изнутри из-за учащённого дыхания.

Я установил магический контакт с компасом, а затем провернул свой главный манёвр. Включил рацию и с помощью неё направил магический поток сразу во всех членов нашей группы.

А поскольку Купер и сам имеет лекарские способности, с ним с помощью компаса я мог установить телепатическую связь.

— Купер, сейчас же накрой всю группу куполом из лекарской магии. На нас движется «Фебрис-12»! — произнёс я.

— Вот чёрт! — случайно выругался вслух Купер, чем привлёк к себе всеобщее внимание.

Я же в этот момент принялся создавать защитные оболочки внутри костюмов для каждого врача и военного. Точно такой же барьер я делал, когда вводил сыворотки заразившимся врачам в закрытом инфекционном блоке.

Как только моя магия пришла в действие, нас накрыло вирусной волной. Никто этого, разумеется, не видел и не чувствовал. Зато у меня уже начала голова раскалываться из-за вопящего «анализа». Будто в моих ушах кто-то включил сирену.

Я сразу же понял, что нам нужно всего лишь продержаться какое-то время. «Массовый анализ» показывал, что эта волна конечная. Оно и логично, ведь ядро метеорита не может производить «Фебрис-12», как на заводе.

Тем более, долго этот вирус не просуществует. Даже эта суперинфекция не способна длительное время выживать за пределами человеческого организма. Чтобы существовать в неживой природе, этот вирус создаёт что-то вроде защитных спор. Но споры заразить человека не могут, поскольку они являются неагрессивной формой микроорганизма. А если я прав, и это колония специально выплеснулась, чтобы избавиться от нашей группы, значит, в ней точно находятся исключительно активные частицы вирусов.

Нужно потерпеть ещё немного, тогда они погибнут, а споры унесёт ветер.

— Доктор Кацураги, вы долго ещё будете копаться? — решил поторопить меня Родригес. — Может, мы тут пока лагерь разобьём? Жаль только мясо с собой не захватили, а то можно было бы…

Хлоп.

Я снова соединил его челюсти, заставив прикусить язык. Но не стану скрывать, был соблазн просто снять с него защитную оболочку и оставить на «съедение» вирусу.

Голова потяжелела, будто в неё залили свинец. Я почувствовал, как тело начало пошатываться. Я держу защиту всего несколько секунд, а энергия уже практически на исходе.

Вот теперь ситуация точно безвыходная. Как только у меня кончится мана, все, кроме Купера, откроются и тут же заразятся.

Нет. Нельзя этого допустить! Мы ведь уже так близко к финальной точке. Я не могу здесь проиграть. Мне бы хотелось умереть на родной земле, но не сегодня. Не сейчас!

В этот момент рядом с моей рукой, держащей компас, появилось что-то горячее. Я почувствовал приток магических сил. Но откуда?

И меня посетило осознание. Я вспомнил слова своего предка, который рассказывал мне о «Кэйтэки-сю». Точно, он ведь говорил, что эта книга поможет мне только в самый отчаянный момент, когда шансов уже не останется.

Трактат выплеснул немного накопленной в нём силы, а затем, полностью иссякнув, затух. И этого оказалось достаточно. Я продержал защиту ещё несколько секунд, и «анализ» утихомирился, сообщив тем самым, что опасность миновала.

Получается, и этот момент был предсказан Манасэ Досаном и лекарями его времени. Трактат помог мне, как он и говорил.

— Всё, обошлось! — воскликнул я, дав тем самым Куперу сигнал, чтобы он отключил и свою защиту тоже. — Нашёл их, — добавил я и достал из рюкзака несколько колб с реактивами.

На этот раз Родригес не смог выкинуть очередную колкость, поскольку был слишком занят своим уже дважды прикушенным языком.

Мы продолжили путь к ядру метеорита. Уже на подходе к кратеру я ещё раз воспользовался «массовым анализом», но больше вирусных частиц не обнаружил. «Анализ» фиксировал, что в ядре есть ещё несколько колоний, но они гораздо меньше и находятся в спящем состоянии. Похоже, предыдущий ход нашего «противника» сыграл против него же. Теперь вирус защитить свой дом уже не сможет, так как потратил все свои резервы.

Всё-таки я оказался прав, когда предполагал, что «Фебрис-12» умеет считывать человеческие мысли. Скорее всего, когда первая группа заразилась, коллективный разум вируса сразу же получил информацию о том, что будет происходить в этой зоне. Когда расставили первые детекторы, по словам Романовского, вирус перестали фиксировать рядом с ними.

Наверное, специально перестал распространяться, чтобы не позволить нам его изучать.

Невероятный организм! Я бы даже восхитился им, если бы он не представлял для человечества такую угрозу. Насчёт вирусов учёные всегда вели споры, пытаясь определить, живые эти существа или нет. Большинство склоняются к мнению, что вирус — это промежуточное звено между живой и неживой природой.

Но, чёрт возьми, эта дрянь даже умудрилась создать что-то вроде коллективного разума, нашла способ обороняться, защищать свои границы и даже отпугивать тех, кто несёт потенциальную угрозу. Не могу представить, через какой процесс эволюции должен был пройти этот микроорганизм, чтобы превратиться в то, с чем мы теперь имеем дело.

— Одуреть можно… — прошептал Купер Уайт, увидев массивное ядро метеорита. — Поверить не могу, что мы так близко от источника этой инфекции.

— Разглядывать этот камень будем через камеры. Тут лучше не задерживаться, — посоветовал коллегам я. — Расставляем детекторы, меняем реактивы и уходим отсюда, пока ещё не поздно.

Все приступили к работе, а я попутно изучал ядро «анализом». Старался касаться его своим сознанием максимально аккуратно, чтобы не передать ему информацию о своей магической силе.

Интересно… Судя по данным «анализа», вирусные частицы располагаются особыми узорами внутри этого ядра. Чем-то напоминает нейронные цепочки в головном мозге.

Стоп! Так вот в чём дело…

Я неожиданно для себя нашёл ответы на вопросы, которые мучили меня долгое время. Похоже, в этом ядре находится что-то вроде командного центра. Теперь понятно, почему неделю назад заболевшие «Фебрис-12» начали испытывать одни и те же симптомы одновременно по всему миру.

Мы с Купером предполагали, что таким образом вирус попытался нам пригрозить. Видимо, это ядро может передавать информацию другим вирусам, но вернуть её обратно колонии могут только при непосредственной связи с этим метеоритом. Именно поэтому, когда я лечил заразившихся лекарской магией, вирус не смог передать возможность создать иммунитет против неё.

Закончив расстановку детекторов, мы направились назад. Всю дорогу я «оглядывался» назад с помощью магии, поскольку опасался, что мы можем попасть под новую волну, но этого, к счастью, так и не произошло.

— Фух… — с облегчением выдохнул Игорь Щербаков, когда мы забрались в машину. — Теперь нам остаётся только надеяться, что мы не подхватили вирус.

— По крайней мере, с нами не случилось того же, что с членами первой группы, — подметил Эдвард Шепард. — У них ведь симптомы проявились при первом же контакте с вирусом буквально в течение нескольких минут. Наверное, всё-таки обошлось.

Мы с Купером переглянулись, явно думая об одном и том же. Ведь наши коллеги даже не догадываются, что все наши жизни ещё несколько часов назад висели на волоске. Если бы я не взял артефакты, если бы нам с Купером не хватило хотя бы жалкого процента маны — все были бы уже мертвы.

Вспоминая, как тревожился Николай по пути к ядру, я задумался, что после такого невольно поверишь в шестое чувство или интуицию. Возможно, некоторые люди обладают какими-нибудь зачатками магии, благодаря которым ощущают надвигающуюся угрозу.

Да уж, в такие моменты я начинаю жалеть, что в этом мире магия практически отсутствует. Нам бы точно не помешал какой-нибудь провидец, которых в моём мире было пруд пруди. Хотя добрая половина этих провидцев были теми ещё шарлатанами.

Вернувшись в научно-исследовательский лагерь, мы все сдали тесты на «Фебрис-12». Я смог вздохнуть с облегчением только после того, как у последнего члена нашей группы загорелся индикатор отрицательного результата.

Я не стал анализировать тела коллег, поскольку потратил слишком много энергии, а в дороге она всегда могла пригодиться. Так что пришлось полагаться на обычные тесты.

В лагерь в этот день мы так и не прошли. Следующие тридцать шесть часов мы проверил в мобильном инфекционном боксе, который к нашему приезду вывезли за пределы научно-исследовательского центра.

Когда очередное тестирование показало, что мы чисты, нам наконец-то позволили вернуться в лагерь.

Первым делом члены группы разбрелись, чтобы принять душ. Всё-таки мы целый день провели в защитных костюмах, таская тяжёлые детекторы по пересечённой местности. После такого хотелось поскорее смыть с себя пот и накопившуюся усталость.

Сразу же после этого группа «Двенадцать» в полном составе направилась в лабораторию, где нас встретили ликованием.

— Удалось, господа! — воскликнул Сорокин. — Поверить в это не могу, но у нас всё получилось. Семён Андреевич только что установил связь с последним детектором. Теперь мы можем собирать информацию прямо из ядра метеорита.

— Это — переломный момент, — произнёс Романовский. — Как только соберём достаточно информации, ядро можно будет уничтожить. Точно так же, как мы утилизируем мелкие осколки метеорита.

— Уничтожить? — переспросил я. — Семён Андреевич, а сколько у нас примерно времени до этого момента?

— Всё зависит от того, как быстро детекторы соберут нужную нам информацию, — ответил он. — А потом можно будет и от ядра избавиться. Скорее всего, через неделю. Но это решать не мне, а Анатолию Викторовичу.

— Да, я обговорю этот вопрос с руководством «ВОЗ», — кивнул Сорокин. — А почему вы спрашиваете, доктор Кацураги? Думаете, его ещё как-то можно использовать?

— Нет, меня просто интересует дальнейший план действий, — солгал я.

На самом деле факт будущей утилизации метеорита меня сильно напряг. Просто у меня возникло ощущение, что единственный способ разобраться со всеми вирусами разом — это поработать над их командным центром. Заставить его дать команду всем частицами «Фебрис-12», распылённым по миру, самоуничтожиться.

Точно… А ведь я действительно мог бы это сделать с помощью «генетического анализа». Только для этого нужно знать последовательность самых главных генов, которые влияют на жизнеспособность «Фебрис-12» и способность вируса к бесконечной адаптации.

И единственный способ узнать эту последовательность — обследовать того пациента из Южно-Сахалинска. Однако, если ядро утилизируют, тогда мне уже не удастся это провернуть. Значит, нужно поспешить на Сахалин.

А потом ещё придётся придумать способ, как пробраться к метеориту снова. Вряд ли меня отпустят туда просто так, без объяснения причины. Но это уже мелочи. Сейчас главное успеть реализовать все этапы моего плана.

— Кстати, результаты с прошлой позиции детекторов я уже полностью обработал, — сказал Романовский. — К концу дня разошлю их всем членам группы. Можете ознакомиться. Думаю, на основе их мы сможем придумать, как создать более устойчивые защитные костюмы.

— Не прошло и полугода! — фыркнул Сорокин. — Я думал, что вы уже никогда не подготовите эти данные.

О как! Значит, моя помощь с лечением СДВГ всё же помогла Романовскому. Меньше отвлекался, больше работал, и вот результат. Хорошо, что я обратил внимание на его симптомы. Новые костюмы нам точно могут пригодиться.

Мы с группой ещё целый час обсуждали план дальнейших действий, затем большая часть врачей разошлась по инфекционным отделениям, где лежали заболевшие с менее агрессивным штаммом «Фебрис-12».

Я задержался у Романовского, чтобы первым ознакомиться с результатами исследований, но нас отвлёк чей-то крик.

— Помогите! — послышалось снаружи. — Беда! Срочно соберите группу… Ай!

Человек, который кричал, судя по звуку, повалился на землю. Мы с Романовским и Сорокиным выскочили на улицу и обнаружили окровавленного мужчину.

— Васильев⁈ — воскликнул Сорокин. — Что случилось?

У моих коллег даже словарный запас кончился от удивления. Васильев был весь изодран. Всё тело покрыто рваными ранами. Не знаю, кто его так потрепал, но это чудо, что ему удалось добежать до нас в таком состоянии.

Романовский побежал в лазарет, чтобы сюда принесли носилки.

Я присел рядом с пострадавшим и принялся осматривать его раны. Судя по форме повреждений, его явно кто-то драл. На укусы точно не похоже.

Такие следы оставляют только когти. Я сразу же принялся стягивать магией сосуды и убирать попавшие в раны бактерии. Сращивать раны пока что не буду. Их придётся зашивать. Благо у нас есть Игорь Щербаков. Хирург он первоклассный, быстро справится.

— Медведь… — прошептал Васильев. — На нас с Калугиным медведь напал. Меня подрал. Его, кажется, тоже.

— В смысле «кажется»⁈ — воскликнул Сорокин. — А где Калугин сейчас?

— Он в глубь леса убежал. Не знаю, зачем он туда рванул. Видимо, с испугу, — протараторил Васильев. — Сержант помог мне сюда доковылять. Медведя мы спугнули, но я боюсь, что он с Калугиным может пересечься. Если, конечно, он ещё жив.

Странно. Медведи редко нападают без веской причины. Что-то тут не так.

— Не будем терять времени, — произнёс я. — Коллегу нужно спасать. Я возьму одного солдата и пойду в лес. Попробую найти Калугина. Если он ранен, без помощи он назад уже не вернётся. Кровотечение остановлю и притащим его сюда. Где вы с ним разминулись?

— В западной части леса, где мы осколки метеорита собираем, — произнёс Васильев. — Оборудование показало, что там всего один камень остался. Я его так забрать и не смог, нас медведь отвлёк. Вас туда любой солдат проведёт.

— Хорошо, тогда найду Калугина и заодно камень этот разыскать попытаюсь, — сказал я и рванул к выходу из лагеря.

К лесу меня сопровождал Николай, с которым мы уже успели за последние дни сработаться. Как только мы добрались до леса, я воспользовался «массовым анализом», чтобы обнаружить Калугина.

И вскоре поймал сигнал. Он был настолько далеко, что я даже не мог уловить точные жизненные показатели. Но одно меня удивило больше всего.

В глубине леса я ощутил присутствие двух раненых.

Странно… Если первый Калугин, то второй тогда кто?

Глава 9

Из-за того, что мне пришлось сильно увеличить дальность действия «массового анализа», всё, что я улавливал, было очень смазанным. Но факт остаётся фактом. Я чувствую сразу двух пострадавших. И оба, как мне кажется, теряют кровь. Пока что это всё, что я смог определить, но уже с этим можно работать.

— Николай, а Васильев с Калугиным точно вдвоём ходили камни собирать? — уточнил я. — Только они и один сопровождающий солдат?

— Да, абсолютно точно, — кивнул он. — Два учёных и мой сослуживец Прохоров. Меня как раз на контрольно-пропускной пункт поставили дежурить в этот момент. Я видел, как они ушли. А почему вы интересуетесь?

— На всякий случай. Мало ли, вдруг мы кого-то забыли, — ответил я.

Странно. И кто же ещё может быть в лесу? Так близко к охраняемой зоне! Сильно сомневаюсь, что сюда забрёл какой-нибудь грибник.

Мы с Николаем продолжили путь в глубь леса. Я лишь изредка активировал «массовый анализ», чтобы определять маршрут, но в целом старался экономить энергию, которая ещё может пригодиться для спасения Калугина.

Через полчаса мы набрели на то самое место, где, судя по всему, и произошло столкновение с медведем. Я воспользовался «массовым анализом» ещё раз и…

И понял, что всё это время магия нагло мне врала. Вернее, не договаривала один очень важный факт.

— Там… Там кто-то есть! — воскликнул Николай и указал рукой на кусты.

Да я уже и без него знаю, что здесь кто-то есть. Последние пятнадцать минут, пока я не использовал «массовый анализ», мы шли навстречу второму пострадавшему. Вот только им оказался не Калугин. И даже не человек.

— Твою-то мать… — выругался Николай, медленно протягивая руки к своему автомату. — Медведь.

Из-за большого расстояния «анализ» сообщил мне, что в радиусе моего магического восприятия есть два пострадавших организма. Но одним из них оказался тот самый бурый медведь, на которого вышли учёные.

Я сразу понял, что это именно он по ранению. Судя по данным «органного анализа», в его правой грудной мышце застряла пуля. Похоже, Прохоров всё же открыл по нему огонь, но об этом Васильев не упомянул. Понимаю, что солдат выполнял свою задачу — защищал учёных, но меня эта картина не устроила. Не вижу смысла палить по медведю, если есть способ избежать столкновения с ним.

Правда, такой способ есть только у меня.

Медведь издал рык, но не спешил приближаться. Николай тут же вскинул автомат, но я поднял правую руку и произнёс:

— Стойте. Не двигайтесь.

— Вы с ума сошли, доктор Кацураги? Он сейчас и нас порвёт! — воскликнул Николай.

— Доверьтесь мне. Я знаю, что делаю. Если он побежит на нас, тогда открывайте огонь. Пока что не спешите, — попросил я.

Но медведь на нас не побежит, в этом я уверен на сто процентов. Я сделаю всё необходимое, чтобы он ушёл.

Николай хоть и не хотел меня слушать, но всё же ненадолго опустил автомат. Я тем временем активировал «харизму», выпустил успокаивающие феромоны и вслед за этим направил лекарскую магию на нервную систему медведя, чтобы его утихомирить. Понимаю, что это всё со стороны выглядит очень странно, и у Николая ещё будут ко мне вопросы, но расстреливать зверя я не хочу.

Тем более, ещё не факт, что автоматная очередь его остановит. Шкура у него толстая. Её едва-едва пробила одна пуля.

Будет безопаснее, если я разберусь своими силами.

Как только медведь перестал рычать, я оценил количество оставшихся сил, убедился, что у меня останется достаточно энергии, чтобы помочь Калугину, и приступил к лечению медведя.

Да, возможно, кто-то посчитал бы меня сумасшедшим, если бы узнал, чем я тут занимаюсь. Но увечить дикую природу мне не хотелось. Тем более я уже выяснил причину нападения медведя. Как я и предполагал, набросился он не без причины. В десятке метров за его спиной я улавливаю жизненные ауры трёх живых существ.

Там у него берлога, в которой, судя по всему, находятся медвежата. Он просто защищает свою территорию. Я даже вижу, где лежит тот самый осколок метеорита, который пытались подобрать Васильев с Калугиным. Как раз на полпути от моего текущего местоположения до его берлоги.

Я принялся восстанавливать мышечную ткань и повреждённые сосуды, в ходе чего крепкие волокна выдавили пулю самостоятельно.

Николай, к счастью, этого не заметил, иначе бы у него появилось ещё больше вопросов.

Осталось лишь ещё немного надавить на нужные рычаги в его нервной системе и… Готово.

Медведь сделал два шага назад, ещё раз взглянул на нас, но уже без агрессии. А затем развернулся и пошагал в сторону берлоги.

— Это… Это что сейчас было? — удивлённо спросил Николай. — Что вы с ним сделали, доктор Кацураги?

— Одна японская техника взаимодействия с дикими зверьми, — солгал я. — Буду очень признателен, если вы сохраните увиденное в тайне.

— Я никому не расскажу, обещаю. Но… Но вы же сейчас его взглядом отпугнули! — воскликнул солдат. — Кому расскажешь — не поверят!

— Вот поэтому и не рассказывайте, — сказал я. — Запомните это место. На обратной дороге захватим осколок метеорита.

Оборудование для этого я захватил. По-хорошему метеорит лучше подбирать в защитном костюме, но я и без него справлюсь. Сначала выжгу весь «Фебрис-12», а затем уже специальными прихватками перемещу его в контейнер.

Но сначала — Калугин.

Мы пересекли лес, и вскоре я обнаружил вжавшегося в толстый ствол дерева учёного. Он весь трясся, стоял на одной ноге. И как только мы появились в поле его зрения, испугался и даже собрался убежать. Но тут же всхлипнул от боли, обхватил ногу, сполз на землю и только после этого осознал, что к нему пришла подмога.

— Медведя прогнали, — подбежав к нему, сразу же обнадёжил я. — Опасность миновала. Сейчас отведём вас в лагерь. Но для начала — покажите рану.

— Да рана-то — чёрт с ней! — махнул рукой Калугин. — Этот Винни Пух хренов, кажется, ногу мне сломал!

Я осмотрел правую голень Калугина и обнаружил, что рана действительно была не очень большой. Клок плоти медведь вырвал из икроножной мышцы, но в целом кровотечение несерьёзное. Оно уже практически остановилось самостоятельно. Мне пришлось лишь чуть-чуть ускорить образование тромбов, чтобы немного помочь сосудам справиться с повреждением.

Но большеберцовая кость, конечно, пострадала сильно. Ещё бы чуть-чуть, и осколок кости вышел наружу. Но обошлось закрытым переломом, хоть и со смещением.

Даже не могу сходу понять, как можно было получить такую травму. Такое впечатление, что медведь на него наступил, когда Калугин пытался от него уползти.

— И вы со сломанной ногой пробежали пол леса? — постоянно осматриваясь, спросил Николай.

— Сам не знаю, как у меня это получилось! — простонал Калугин, пока я накладывал ему шину.

Пришлось пользоваться подручными средствами. Толстой крепкой ветвью и тряпками, которые я сделал из порванной штанины учёного.

— Я бежал до тех пор, пока не убедился, что медведь от меня отстал, — принялся рассказывать Калугин. — А потом спрятался, восстановил дыхание и почувствовал адскую боль. С тех пор с места так и не сдвинулся. Стоял тут, боялся, что он всё-таки меня найдёт, а я уже убежать не смогу.

— Такое бывает из-за всплеска адреналина, — сказал я. — Организм мобилизовал все силы, чтобы выжить. Человек, как и любое животное, в экстренной ситуации может сотворить такое, чего сам от себя никогда не ожидал.

Я отключил болевые рецепторы в ноге Калугина, а затем, прежде чем затянуть самодельную шину, слегка помог костным обломкам занять более правильное положение. Для этого пришлось воздействовать на нужные мышцы и связки, чтобы те сами натянули и сдвинули кости в правильном направлении.

После этого мы с Николаем взяли Калугина под плечи и повели в сторону лагеря. Когда мы вернулись на поляну, где и произошёл инцидент с медведем, я ненадолго отделился от спутников и загрузил осколок в контейнер. Причём, как оказалось, в нём вообще не обнаружилось вирусных частиц. Повезло. Не только мне, но и медведю. «Фебрис-12» мог и на него переключиться. Мы уже знаем, что эта зараза даже в растения забираться умеет, не говоря уже о животных.

Как только мы вернулись в лагерь, двое солдат погрузили Калугина на носилки и отнесли в лазарет, где уже приступил к работе Игорь Щербаков. Но зная, как он орудует иглой, думаю, Васильева он за время нашего похода уже заканчивает штопать.

После благополучного возвращения обоих пострадавших я наконец-то смог пообедать, после чего мы с Купером встретились в моей комнате, и я рассказал ему всё, что мне удалось узнать о ядре метеорита. Нам ведь так и не удалось переговорить после возвращения с той экспедиции.

Теперь, когда Купер Уайт узнал весь заготовленный мой план, может было продумать детали его осуществления. Кроме того, мне пришлось всё-таки поделиться с ним откровением о своих новых способностях. Ведь «генетический анализ» был ключевым фактором в уничтожении «Фебрис-12».

— Всё ясно. Сначала едем к пациенту с иммунитетом, получаем последовательность главных генов и перепрограммируем командный центр вируса до того, как ядро утилизируют, — подытожил Купер Уайт. — Звучит даже слишком хорошо. Не могу поверить, что у нас есть полноценная тактика!

— Да, только одна поправка, — сказал я. — Вдвоём на Сахалин мы не отправимся.

— А это ещё почему? — удивился Купер.

— Не хочу оставлять лагерь без лекарей. На мой взгляд, это плохая идея. Если здесь что-то случится, ты сможешь оказать помощь врачам или военным, — произнёс я. — Думаю, будет лучше, если со мной в Южно-Сахалинск направится Щербаков. С местным мне будет проще.

Я и сам в каком-то смысле местный, но всё равно эта страна немного отличается от той, в которой я жил в прошлой жизни. Да и пациент сильно напряжётся, если к нему домой вдруг заявится японец и австралиец. А уж если взять с собой Адлая Иманати, то вообще получится шокирующая комбинация.

— Ладно, если ты считаешь, что так будет лучше, спорить не стану, — согласился Купер Уайт. — Но у нас всё ещё остаётся большущий пробел в плане. Допустим, ты зафиксируешь с помощью того пациента нужную последовательность генов. Но что дальше? Как проникнуть к метеориту?

— Я уже подумал об этом, пока бродил по лесу, — ответил я.

— Пф! — усмехнулся Купер. — То есть ты ходил спасать учёных от медведя и ещё при этом умудрялся думать на посторонние темы? Ты никогда не перестанешь меня удивлять. Извини, что перебил. Продолжай.

— Добро на ещё одну экспедицию получить будет трудно, — сказал я. — Даже если доктор Сорокин разрешит мне это сделать, ему всё равно придётся отчитаться перед «ВОЗ». То есть сначала он запросит разрешение у руководства, а затем уже даст его мне. Поэтому нужно начинать с верхушки. Я свяжусь с Теодором Авраамом Гебреусом лично. И попробую его убедить. У нас с ним контакт налажен. Думаю, мне удастся что-нибудь ему наплести. А что конкретно — обдумаю во время поездки в Южно-Сахалинск.

Однако я не договорил Куперу, что я задумал на самом деле. Точнее — как я собираюсь убедить генерального директора.

Мне этот план не очень нравится, но в крайнем случае придётся воспользоваться комбинацией «компаса» и «контроля». Этим навыком я не пользовался уже давно. Возможность активировать эту силу у меня восстановилась. Сначала попробую уболтать Гебреуса самостоятельно, но если он даст отказ — воспользуюсь козырем.

— Допустим, — кивнул Купер. — А что дальше? Просто представь. Если всё получится, сразу же после твоей поездки «Фебрис-12» исчезнет с нашей планеты. Как ты это объяснишь? Наверняка тебе будут задавать вопросы. В первую очередь «ВОЗ».

— Сразу после нашего визита ядро метеорита утилизируют. И гибель вируса, скорее всего, свяжут именно с этим, — объяснил я. — А дальше пусть микробиологи ломают голову, каким образом уничтожение ядра повлияло на весь вирус в мире. Это нас уже не касается. Самое главное, что мы полностью избавимся от него.

Окончательный план готов. Всё разложено по полочкам. Дальше остаётся только следовать ему и вносить корректировки, если что-то выйдет из-под контроля.

А это обязательно случится. Я уже давно привык, что почти из любой проблемы вырастают сразу две. Как головы у гидры.

Закончив диалог с Купером, я направился в лазарет, где как раз закончил работу Игорь Щербаков. Он оказался не против направиться в Южно-Сахалинск со мной, если эту идею одобрит Сорокин.

Я решил не откладывать этот разговор в долгий ящик и сразу же пошёл в научно-исследовательский центр, где трудились Романовский и главный инфекционист. И уже там случилась первая проблема.

Как я и говорил. Головы гидры.

В лаборатории шёл активный спор между Сорокиным и Мэтью Родригесом.

Кто бы сомневался… Как знал, что он ещё что-нибудь выкинет. Но я не хотел попусту тратить время и, проигнорировав коллегу по группе, сразу же подошёл к главному инфекционисту.

— В чём дело, доктор Кацураги? — выпалил Сорокин. Он всё никак не мог успокоиться после ссоры. Которая, между тем, лишь встала на паузу.

— Я пришёл сообщить, что хотел бы направиться на Сахалин к пациенту с иммунитетом. Игорь Алексеевич согласился лететь туда со мной, — произнёс я. — Думаю, что нам нужно как можно скорее закончить с этим делом, чтобы у нас появилась возможность создать новые сыворотки.

— Боже, и вы туда же… — устало протёр глаза Сорокин.

— В смысле? — не понял я.

— В смысле — доктор Родригес пришёл ко мне с теми же требованиями! — взмахнув руками, прокричал Сорокин. — Но я не могу разослать всю группу. Изначально планировалось, что туда полетит только один Игорь Алексеевич.

— Я уже сказал вам, что меня не устраивает такой расклад, — нахмурился Родригес. — Я уже давно подозреваю, что от меня и моего региона утаивают качественные препараты. Поэтому я хочу лично присутствовать при заборе анализов у пациента с иммунитетом.

— Знаете, что? — после недолгого молчания произнёс уже вымотанный Анатолий Викторович. — Допустим, я могу отправить туда двоих. Но троих — точно нет. У нас в отделении ещё десять человек с «Фебрис-12». Кто-то должен заниматься и ими. Я один с этим не справлюсь, а инфекционистов из других стран сюда не пришлют, поскольку они сейчас заняты работой с вирусом в ваших регионах.

Только не это. В любой другой ситуации я бы пошёл работать в стационар, пока другие обследуют пациента в Южно-Сахалинске. Но мне нужно присутствовать там лично. Не факт, что мне удастся скопировать последовательность генов из тех материалов, которые они привезут. Для этого мне требуется живой человек и «генетический анализ».

Родригес даже не подозревает, насколько он на этот раз запорол весь план. Из-за его выходки мы рискуем проиграть эту войну. От него вреда в сто раз больше, чем пользы. Как он вообще умудрился пройти собеседование с Гебреусом ещё тогда — в Австралии?

И ведь самое неприятное, что мне нельзя пользоваться «контролем» раньше времени. Если сейчас я потрачу эту способность на Родригеса, то потом, возможно, провалюсь на разговоре с генеральным директором.

И что мне тогда останется? Сбегать из лагеря и на своих двоих добираться до ядра метеорита, где меня засекут камеры детекторов? Бред. Такой вариант даже не рассматривается.

Если я ничего не предприму, он точно отправит Родригеса, чтобы тот успокоился и хотя бы пару дней не мозолил ему глаза.

Точно… У меня ведь есть железный аргумент, против которого даже Родригес не попрёт. Вернее, попрёт, но ничего сделать не сможет, поскольку на моей стороне будет не только Сорокин, но и «ВОЗ».

— Анатолий Викторович, — произнёс я. — Но я обязан отправиться туда. Этого требуют условия, на которых был заключён договор между мной и руководством группы «Двенадцать».

— Какие ещё условия⁈ — тут же встрял Родригес.

— Я отчитываюсь за этот регион. Азия — это зона моей ответственности. И восточная часть России — не исключение, — произнёс я. — Генеральный директор будет ждать информацию от меня. И я не могу передать её с чьих-то слов.

У Родригеса аж нижняя челюсть отвисла. Он хотел возразить, но ничего не мог придумать.

— Вообще-то, вы правы, доктор Кацураги, — заключил Сорокин. — На том и закончим разговор. Вы полетите с Игорем Алексеевичем завтра утром.

— А я… — попытался продолжить спор Мэтью.

— А вы, доктор Родригес, — перебил его Сорокин, — если хотите, можете написать на меня хоть сто жалоб. Генеральному директору, президенту, да хоть в «ООН»! Решение принято, и пересматривать я его больше не буду. Всё, расходимся, господа!

Мы с Родригесом одновременно покинули лабораторию, но на этот раз он больше не язвил. По пути к комнатам коллега не произнёс ни слова. Готов поспорить, что сейчас он отойдёт от шока и всё равно напишет пару ласковых в «ВОЗ». Но репутацию он себе уже подпортил. Слушать его никто не будет.

Я всё никак не мог понять, с чего вдруг он так взъелся на меня. Только из-за этой истории про липовые сыворотки, которые якобы поставляют в Южную Америку?

Вряд ли. Такое ощущение, что за его агрессией кроется что-то ещё. Но его выходки и мотивация — это последнее, что меня сейчас беспокоит. Сейчас куда важнее выспаться перед завтрашним перелётом. В Южно-Сахалинске мне понадобится много сил.

На следующее утро Игорь Щербаков получил у Сорокина распечатку, в которой был описан маршрут, адрес и вся информация о нашем пациенте, включая его выписки из амбулаторных карт. Пока военные везли нас в аэропорт Владивостока, мы с коллегой изучали полученные документы.

— Дмитрий Сергеевич Дорничев, — прочитал вслух Щербаков. — Род деятельности — писатель. Ого! Интересно. Писателей я ещё не лечил. Так… Адрес глянем попозже. Кажется, он где-то на окраине города живёт. Придётся ещё от аэропорта долго добираться. Но ничего страшного, мне сказали, что он уже предупреждён о нашем визите и сможет встретиться с нами в любое время.

— Есть что-то интересное по его историям болезни? — спросил я. — Хронические заболевания? Аллергии, операции?

— Ничего особенного, — ответил Щербаков. — Он почти никогда за помощью не обращался, как я посмотрю. Одна госпитализация с переломом десять лет назад, удаление аппендицита шесть лет назад, и до лета прошлого года он больше никуда не обращался.

— А что случилось летом? — спросил я. — Профессор Романовский ведь упоминал, что он наблюдался по поводу какого-то аутоиммунного заболевания, в ходе чего и обнаружились антитела к «Фебрис-12».

— Да, здесь это описано, — кивнул Игорь. — Только никаких подробностей насчёт его заболевания нет. Диагноз так и не выставили. Наблюдался в связи с подозрением на системную красную волчанку, но этот вариант отмели. А почему вас так заинтересовал его анамнез, доктор Кацураги?

— Не хочу ничего упустить, — ответил я. — Важна каждая деталь. Мы ведь пока что не знаем, из-за чего он вообще родился с этим иммунитетом. Есть вероятность, что синтез антител передаётся сцеплено с каким-нибудь заболеванием.

— Хм, а ведь правда… — задумался Щербаков. — Всё-таки хорошо, что со мной в итоге отправили вас, а не доктора Родригеса. Только не говорите ему, что я это сказал.

— Я с ним вообще стараюсь лишний раз не разговаривать, — усмехнулся я.

Вскоре машина остановилась в аэропорту, билеты уже были куплены. Мы сели на борт и всего за полтора часа добрались до Южно-Сахалинска. Расстояние здесь примерно такое же, как от Владивостока до Токио.

На протяжении всего пути мы продолжали обсуждать потенциальные причины развития иммунитета. Хоть Щербаков и хирург, на темы других специальностей он тоже неплохого поддерживает разговор.

Хотя, если бы он не разбирался во всей медицине в целом, ему бы и не удалось дойти до финала олимпиады в Австралии и стать частью группы «Двенадцать».

Прибыв в Южно-Сахалинск, мы вызвали такси и поехали к дому Дорничева. Пациент жил на самой окраине города в частном доме. В итоге ехали мы даже дольше, чем летели. Под конец дорога нам уже наскучила, и мы начали делать ставки на тему того, какое заболевание может оказаться у нашего пациента.

Всё-таки неспроста же он начал проходить это обследование?

Дом Дмитрия Дорничева стоял на отшибе, вдали от соседей. Мы с Щербаковым постучались в дверь, но нам почему-то никто не открыл. Не хотел я тратить энергию, но всё же придётся воспользоваться «массовым анализом». А вдруг ему стало плохо? Тогда придётся искать способ, как проникнуть в дом.

От этого человека, возможно, зависит судьба всего человечества. Так что лучше перестраховаться.

Но всё обошлось. Активировав «массовый анализ», я обнаружил живого человека на заднем дворе.

— Возможно, он в огороде работает, — предположил я. — Смотри, какой у него участок! Тут соток тридцать — не меньше.

Обойдя территорию с другой стороны, мы прошли через калитку и оказались прямо перед нашим «клиентом». Как я и думал, Дмитрий Сергеевич стоял к нам спиной и увлечённо сажал картофель. Обычно его посадка на Дальнем Востоке начинается в мае, но иногда сдвигается на начало июня.

— Дмитрий Сергеевич! — позвал пациента Щербаков. — Вам звонили из научно-исследовательской лаборатории. Мы приехали взять у вас анализы.

Мужчина разогнулся, отложил лопату, затем размял спину и повернулся к нам.

И ответ на вопрос, который мучил нас с Игорем всю дорогу, показал себя сам.

Теперь понятно, что у него за заболевание. Мы с Щербаковым оба не угадали.

Глава 10

— Приветствую вас! — утерев пот со лба, произнёс Дмитрий Дорничев. — Простите, не ожидал, что вы приедете так рано. Увлёкся огородом, пока ещё силы есть.

Важное уточнение, за которое точно имеет смысл зацепиться. «Пока силы есть». Значит, он и вправду не просто так начал обращаться за помощью в местную больницу. Странно только, что ему до сих пор не выставили правильный диагноз. Ведь он очевиден.

Достаточно хотя бы раз взглянуть на его кожу — и ответ придёт сам. Подозреваю, что врачи были перегружены, а как только обнаружились антитела к «Фебрис-12», все сразу же бросились заниматься только ими. А про основное заболевание забыли.

Хотя пока что не стану спешить с выводами. Для начала стоит самостоятельно изучить его тело «анализом».

— Ничего страшного, — сказал Игорь Щербаков. — Мы с доктором Кацураги не торопимся. Можем подождать, когда вы будете готовы к сдаче анализов.

— Долго ждать не придётся, — сказал Дорничев. — Проходите в дом, можете присесть в гостиной. Я умоюсь и подойду к вам.

Пациент прошёл в ванную комнату, а мы расположились на небольшом диване. Всё необходимое оборудование для взятия анализов у нас было с собой. Но меня начало беспокоить, не стоит ли всё же продолжить обследование в клинике.

Наш пациент, хоть и крепится, но чувствует себя всё же не очень хорошо. Мне уже приходилось видеть таких больных, и не раз. Местные врачи пропустили очевидные симптомы.

— Вы выглядите обеспокоенным, доктор Кацураги, — шёпотом спросил Игорь Щербаков. — С вами всё в порядке?

— Со мной-то всё хорошо. Но вас разве не смутил цвет кожи Дмитрия Сергеевича? — спросил я.

— Обычный загар. Учитывая, что он копается в огороде целыми сутками, несложно предположить, что он заработал его, сажая картошку, — пожал плечами Игорь.

— Обратите внимание, когда он вернётся. Возможно, свет падал не под тем углом, и вы упустили эту деталь, — сказал я. — У него не просто загар. Кожа буквально бронзового цвета. Сами понимаете, что это означает.

— Да ладно… — вскинул брови Щербаков. — Так что же за ерунда тогда получается? Сначала у него заподозрили аутоиммунное заболевание, потом отмели этот вариант. А на деле оно всё-таки есть?

— Очевидно, есть, — кивнул я. — Но как вышла такая путаница, лучше поинтересоваться у врачей, которые наблюдали его в местной клинике. Кстати, в выписке указана больница, в которую он обращался?

— Сейчас, одну минуту, — Щербаков принялся судорожно листать выписки Дорничева. — Погодите, вот же! Он ходил в обычную поликлинику.

— Понятно… — вздохнул я. — Почему-то я решил, что он был у профильного специалиста. Дайте отгадаю, его даже не эндокринолог осматривал, верно?

— Нет, обычный участковый терапевт, — заключил Щербаков.

Вот и сложилась вся цепочка. Осталось только расспросить самого Дорничева, и всё встанет на свои места.

Как раз к тому моменту, когда мы закончили обсуждать выписки, пациент вернулся из ванной комнаты и присел в кресло напротив нас с Игорем Алексеевичем.

— Извиняюсь за ожидание. Ну так что, приступим? — обратился к нам Дорничев. — Я, правда, сегодня позавтракал. Не подумал, что это может повлиять на анализы. Надеюсь, это не сильно страшно.

— Те анализы, которые будем брать мы, от еды не зависят, — сказал я. — Но прежде чем приступить к осмотру и забору материалов, давайте немного поговорим. Мне бы хотелось узнать, в связи с чем вы обращаетесь в поликлинику, начиная с лета прошлого года.

— Понимаете, в чём дело — у меня весь день, как правило, распланирован. С утра занимаюсь в огороде, вечером пишу книги. Так и живу. Энергии требуется много. И физической, и умственной. Раньше справлялся без каких-либо проблем. А начиная с прошлого года, начал чувствовать себя совсем обессиленным. Просыпаюсь с трудом, работаю с трудом. Еле-еле поддерживаю себя кофе и теми таблетками, которые мне посоветовали в нашей поликлинике. Мне всего сорок лет, а чувствую себя так, будто мне уже давным-давно пора на пенсию.

— Сможете вспомнить точное время, когда заболели? — спросил я. — Хотя бы ориентировочно. Всё началось прошлым летом, или симптомы возникали и раньше?

— Да как-то размазано всё, сложно вспомнить даже точный месяц. Как-будто всё к этому шло, но когда началось — сказать невозможно, — объяснил Дорничев.

Ага… Ещё один яркий признак так называемой «бронзовой болезни». Пациенты редко могут сказать, когда произошли ключевые изменения в их организме, которые и повлекли за собой все эти неприятные симптомы. А симптомов этих должно быть много. Сильно сомневаюсь, что слабость, снижение работоспособности и изменение цвета кожи — это единственные жалобы Дмитрия Сергеевича.

— А как обстоят дела с пищеварением? — поинтересовался я.

— Худо, — кратко ответил он. — Год назад такого не было. А в этом году начались боли в животе. Тошнит очень часто, особенно когда чувствую слабость. Пару раз даже рвало.

— И всё это независимо от того, что вы едите, верно? — уточнил я.

— Да моему желудку уже совсем без разницы. Питаюсь правильно — плохо, переедаю или недоедаю — тоже плохо. Как будто от пищи это совсем не зависит, — объяснил он.

— Картошку любите? — спросил его я.

Дорничев удивлённо вскинул брови.

— Конечно, люблю! Сами видели, сколько у меня её посажено, — усмехнулся он.

А это и неудивительно. В Южно-Сахалинске очень распространено выращивание картофеля. В моём мире этот город на одной картошке и держался.

— А как вы его едите? — спросил я. — Солите?

— Соли всегда много добавляю, есть за мной такой грешок, — кивнул он.

Игорь Щербаков смотрел то на меня, то на Дорничева, пытаясь понять, как вообще весь наш разговор свернул к картофелю и способам его употребления.

А я задал этот вопрос не просто так. Меня интересовала не картошка, а соль. И ещё один балл в копилку окончательного диагноза. Если мои догадки верны, заболевание, от которого страдает Дмитрий Дорничев, вызывает сильную потерю натрия. Из-за этого снижается давление, возникает чувство слабости, меняется сердечный ритм, а пациент инстинктивно пытается это компенсировать. И потому увеличивает потребление соли, которая, собственно, и является главным поставщиком натрия.

Так уж устроен наш организм, что ему во всём нужен баланс. Много соли употреблять — плохо, будет повышаться давление, и разовьются отёки. Мало соли — тоже плохо. Вот передо мной сидит яркий пример человека, у которого острый недостаток натрия.

— Дмитрий Сергеевич, не постесняюсь спросить, а какие вам вообще за этот год выставили диагнозы в районной поликлинике? — спросил я.

— Так, — Дорничев задумался, а потом принялся загибать пальцы. — Вегетососудистая дистония, хронический гастрит, остеохондроз, фотодерматит.

Я с трудом сдержался, чтобы не ударить себя ладонью по лбу. Ну всё, как я и думал. Попал Дмитрий Сергеевич далеко не к самому лучшему терапевту. Половины этих диагнозов вообще не существует. А второй половины у Дорничева нет.

Хронический гастрит в наше время есть практически у всех, и он никак не объясняет симптомы, из-за которых нарушилось пищеварение пациента.

Фотодерматит… М-да. Этот диагноз существует и подразумевает воспаление кожи, вызванное ультрафиолетовым светом. Вот только у Дорничева не фотодерматит. И дело даже не в загаре. Сам смысл его заболевания кроется в другой системе органов.

А остеохондроз с вегетососудистой дистонией вообще в других странах не существуют. Эти диагнозы ставят в основном только в России. И в целом остеохондрозом ещё можно назвать дистрофические изменения в позвоночнике, но вот второй диагноз — это практически анекдот.

Вегетососудистая дистония на языке русских врачей расшифровывается примерно так: «Хрен знает, какой диагноз ему поставить!»

Чаще всего этим диагнозом обзывают любую слабость, головокружение и изменения давления у молодых людей, которым ещё рановато страдать от настоящих хронических заболеваний.

Не спорю, иногда его удобно использовать как временный диагноз. К примеру, человек пришёл на приём, пока что симптоматика расплывчатая, неясная. Врач назначает обследование, ставит вегетососудистую дистонию, а уже после полученных анализов меняет её на настоящий окончательный диагноз.

Но наблюдаться годами с этим несуществующим заболеванием — полный бред.

Я пробежался сразу несколькими видами «анализа» по телу Дорничева, изучил все имеющиеся отклонения. И сделал окончательный вывод.

— Дмитрий Сергеевич, не стану спорить с местными врачами. Возможно, они видят картину иначе, — аккуратно сформулировал свою мысль я. — Но диагноз у вас другой. Он всего один. И вся симптоматика, которая вас беспокоит, возникла из-за него. Речь идёт о болезни Аддисона. Или, как её называют иначе — «бронзовая болезнь».

— Так он всё-таки был прав! — воскликнул Дорничев. — Вот ведь зараза…

— Кто «он»? — не понял я.

— Изначально меня наблюдал другой терапевт. Он мне и посоветовал пройти обследование на наличие аутоиммунных заболеваний. Но в итоге его почему-то уволили, или он сам перевёлся в другую клинику, и дело до полноценных обследований так и не дошло. И после этого меня взял под крыло другой врач, — объяснил Дорничев. — Спустя год я вспомнил о прошлых назначениях и попросил меня на них отправить. В итоге я каким-то боком попал к инфекционисту, и потом всплыла эта история с антителами к вирусу.

— Погодите, так вам рассказали про вирус? — удивился Щербаков.

— Да, но я подписал договор о неразглашении, не беспокойтесь, — ответил Дмитрий Сергеевич.

Теперь всё понятно. Болезнь Аддисона — это первичная надпочечниковая недостаточность. Другими словами, люди с этим диагнозом страдают от уменьшения количества гормонов, продуцируемых надпочечниками.

Адреналин, кортизол, альдостерон и другие гормоны перестают вырабатываться. Из-за этого происходит снижение давления, нарушение пищеварения, и возникает общая слабость.

Цвет кожи меняется по другим более сложным причинам. Из-за гормонального сбоя происходит изменение синтеза меланина — пигмента, который отвечает за окраску человеческой кожи.

Это заболевание может возникнуть из-за генетической предрасположенности, которая и запускает аутоиммунную реакцию — агрессивное действие иммунитета против своего же организма.

Но довольно часто его приобретают те, кто перенёс туберкулёз. Именно поэтому Дорничева и отправили к инфекционисту. Туберкулёз не обнаружили, зато запустили цепочку, которая привела к открытию врождённого иммунитета к «Фебрис-12».

Иронично получается, но в каком-то смысле мы будем обязаны заболеванию Дмитрия Сергеевича за появление рабочих препаратов от «Фебрис-12», а также шансу раз и навсегда избавиться от командного центра вируса.

— Доктор Кацураги, Игорь Алексеевич, а что мне теперь делать-то с этим заболеванием? — спросил Дорничев. — Оно вообще как-то лечится?

— Лечится, — кивнул я. — Но, как правило, не вылечивается.

— Это как? — нахмурился пациент.

— Вам нужно госпитализироваться в эндокринологическое отделение, — пояснил я. — Там вас обследуют, составят план лечения, который будет состоять из правильной диеты и приёма заместительной гормональной терапии. Качество жизни у вас значительно улучшится, и если будете придерживаться рекомендаций, заболевание вас больше не побеспокоит.

— Лечь в больницу я не могу. Я отказ от госпитализации уже написал, когда мне предложили полечиться в стационаре, — помотал головой он. — Мне книгу дописывать надо. А картошка? Картошкой кто заниматься будет? Я тут один живу, за меня всю работу никто не сделает. Нет-нет, даже не уговаривайте. Лучше как-нибудь на дому.

Зря он так упёрся. Всё, о чём он так беспокоится, не будет иметь смысла, если он потеряет возможность вставать с кровати. А такое запросто может произойти, если заболевание перейдёт в следующую стадию. Тяжёлое течение болезни Аддисона — страшное состояние.

Такие пациенты не могут даже набраться сил для выполнения обычных бытовых дел вроде мытья посуды или похода в магазин. Стремительно худеют, теряют силы, а затем может даже наступить смертельный исход из-за гипотензивного шока. Давление падает, мозг и сердце перестают питаться — и всё, конец.

— Ладно, давайте для начала возьмём ваши анализы, — подытожил я.

А после ещё раз попробую его уговорить.

Игорь Щербаков достал шприц и забрал кровь из вены Дмитрия Сергеевича. Я собрал слюну для генетического исследования, а затем уже собрался воспользоваться своей силой, чтобы скопировать ту самую последовательность генов, но…

«Генетический анализ» отказался включаться. Меня аж передёрнуло, когда я осознал, что моя новая сила не активируется. Ведь энергии я накопил достаточно. Хорошо выспался, позавтракал. Что не так⁈

Но когда вместо «генетического» включился обычный «анализ» и показал мне сосуды Дорничева, я понял, что на самом деле случилось.

— Лови его! — крикнул я Щербакову, когда пациент начал падать с кресла лицом прямо на кофейный столик.

Мы вовремя подхватили Дорничева, предотвратив травму, но тот уже был без сознания.

«Генетический анализ» не включился, потому что магия пыталась показать мне, что сейчас есть дела поважнее. У пациента рухнуло давление, что в итоге привело к обмороку.

Такое случается при болезни Аддисона, причём довольно часто. Видимо, перенервничал из-за встречи с нами, вот и пошла нервная система на пару с эндокринной портить сосудистый тонус.

— Что… Что с ним происходит⁈ — воскликнул Щербаков. — Надеюсь, это не аддисонический криз?

— Нет, — укладывая Дорничева на диван, произнёс я. — Обычный обморок, давление упало.

Аддисонический криз — это резкое ухудшение состояния надпочечников, острая недостаточность. Но до такого Дорничев ещё не дошёл и не дойдёт. Я позабочусь о том, чтобы он пришёл в порядок в кратчайшие сроки.

— Вызывайте скорую, Игорь Алексеевич, — велел я. — Придётся госпитализировать.

— Но он ведь написал отказ, — напомнил мне Щербаков.

— Сейчас он отказаться уже не сможет, — заметил я. — Вызывайте. Я прослежу, чтобы ему не стало ещё хуже.

Пока Щербаков вызывал скорую, я увеличил тонус сосудов пациента, чтобы головной мозг и сердце получали нормальное питание, затем осмотрел надпочечники и понял, что с ними я ничего поделать не смогу.

Лекарской магией можно вылечить практически всё что угодно, но взрастить заново железистую ткань, которую уже уничтожила иммунная система, у меня не выйдет. Это как если бы я попытался человеку без руки сделать новую конечность, не прибегая к использованию протезов.

Скорая прибыла ровно через двадцать минут. Мы помогли фельдшерам погрузить Дорничева в машину, а затем запрыгнули в неё сами. Пришлось объяснить медикам, что мы врачи, и показать наши удостоверения, благодаря которым мы имели право действовать в пределах любой клиники России.

Машина скорой привезла нас в областную клиническую больницу и вскоре после осмотра пациента в приёмном отделении Дорничев был госпитализирован в терапевтическое отделение. Разумеется, в эндокринологию его сходу никто класть не будет. Сначала обследуют в терапии, а потом уже переведут в специализированное отделение.

— Думаю, дальше они сами разберутся, — заключил Щербаков, когда мы присели в фойе, чтобы глотнуть кофе из местного автомата. — Пора возвращаться. Сейчас позвоню Анатолию Викторовичу, он достанет нам билеты на обратный самолёт. Может, получится улететь уже сегодня.

Этим заявлением Щербаков меня ошарашил. Поначалу я даже не понял, почему он вдруг решил вернуться в научно-исследовательский лагерь, раз мы до сих пор не закончили со своей главной задачей.

Но вскоре до меня дошло, что он-то свою задачу выполнил. Материалы собраны, Дорничев в стационаре, и мы можем улетать отсюда. Однако я так и не скопировал последовательности генов. Как ни крути, а мне придётся задержаться, чтобы довести дело до конца.

— Не спешите, Игорь Алексеевич, — попросил я. — Время ещё есть. Думаю, мы собрали недостаточно информации.

— Разве? — пожал плечами Щербаков. — Если вы говорите о местных анализах, то проблем с этим не возникнет. Анатолий Викторович запросит выписку со всеми результатами обследований. Нам не обязательно присутствовать здесь лично.

— А я не хочу доверять эту задачу врачам, не имеющим отношение к группе «Двенадцать», — высказался я. — Помните, что произошло с ним в прошлый раз? Ему даже болезнь Аддисона выставить не смогли! Хотя на это способен любой студент-медик. Да чего уж там… Бронзовая болезнь даже в школьной программе упоминается. Давайте дождёмся завтрашнего утра. Убедимся, что все анализы собраны правильно, а уже после этого улетим.

— Ваша правда, — недолго подумав, сказал Щербаков. — Тогда я отзвонюсь Сорокину и скажу, что мы задержимся. Согласен, если уж браться за дело, то лучше довести его до конца.

Пока Игорь Алексеевич связывался с Сорокиным, я прошёл в терапевтическое отделение и договорился с заведующим, чтобы тот дал мне доступ к палатам пациентов. Воспользовался этим моментом, чтобы посетить Дорничева. Его уже успели стабилизировать, но из-за слабости Дмитрий Алексеевич уснул.

Я присел рядом с ним и на этот раз успешно включил «генетический анализ». На копирование всех генов, влияющих на образование антител, ушло чуть больше получаса. В процессе мне начало казаться, что моя голова превратилась в современный компьютер. «Анализ» буквально записывал в мою память все цепочки ДНК и РНК, которые меня интересовали.

Когда копирование подошло к концу, я покинул палату и ещё несколько минут сидел в ординаторской, пытаясь понять, что мне это дало.

— Чёрт… — шёпотом выругался я.

«Генетический анализ» сообщил мне две новости. Хорошую и плохую. Во-первых, мне всё же удалось получить то, ради чего я сюда прилетел. Теперь я знаю, что лежит в основе «Фебрис-12» и как его уничтожить. И это не может не радовать.

Но есть и тёмная сторона у этой информации. Образование антител против «Фебрис-12» напрямую связано с болезнью Аддисона. Другими словами, эти антитела убивают не только вирус, но и надпочечники.

А это означает, что сыворотку на основе них мы получить не сможем. Если будем вводить такой препарат пациенту с «Фебрис-12», вирус погибнет, но после этого произойдёт острое повреждение надпочечников.

Принцип «одно лечим, другое калечим» использовать не имеет смысла. Так мы половину людей убьём, а вторую сделаем инвалидами.

Но в целом, если мой план удастся, то нам эти препараты и не нужны. Когда вирус исчезнет, нужда в сыворотках и вакцинах отпадёт сама.

Главное — проследить, чтобы Романовский совместно с другими лабораториями не пропустил то, что я обнаружил. А то я их знаю! Сейчас второпях создадут сыворотку и начнут колоть её людям. Из благих побуждений погубят только больше жизней.

Закончив свои размышления, я осознал, что покинул Игоря Щербакова почти на целый час. А он даже не стал меня искать. Странно, неужели до сих пор разговаривает с Сорокиным?

Я прошёл в фойе, но своего коллегу там не обнаружил. Затем обратился к медсестре, которая сидела в приёмном отделении, чтобы выяснить, куда пропал Игорь Алексеевич.

— Доктор Щербаков? — переспросила она, пытаясь вспомнить, кто это такой. — А-а! Хирург, который прибыл вместе со скорой? Так его вызвали в отделение на операцию.

— Как «вызвали»? — удивился я. — Он ведь тут не работает. Мы сюда по другому делу прибыли.

— Да, Игорь Алексеевич сказал то же самое, но наши сотрудники его уговорили. У нас сейчас хирургов не хватает, один в отпуске, второй на больничном, а все остальные в операционных. А в отделение поступил пациент с острой хирургической патологией, — объяснила девушка.

— У меня тоже есть хирургическое образование, — сказал я. — На каком этаже отделение, куда ушёл мой коллега? Я ему помогу.

Надо поддержать Щербакова. Ещё неизвестно, какие вообще условия в этой клинике.

Медсестра провела меня на третий этаж, я быстро переоделся в хирургический костюм, который пришлось позаимствовать у другого хирурга. Он оказался мне по размеру. Что ж, надеюсь, русский коллега не обидится, когда узнает, что кто-то пользовался его одеждой. В данном случае здоровье пациента важнее выглаженного костюма.

Приблизившись к операционной, я почувствовал, как мой «анализ» взревел. Такое впечатление, будто за стеной человека не оперируют, а рубят, как в мясной лавке. Да что там вообще творится⁈

Я быстро обработал руки, надел перчатки и вбежал в операционную. И обнаружил, что Игорь Щербаков оперирует пациенту в одиночку. Без ассистентов. Весь стол и инструменты были запачканы кровью. Казалось, что она бьёт из больного фонтаном. Неужели артериальное кровотечение⁈

Увидев меня, хирург с облегчением выдохнул, а затем прокричал:

— Доктор Кацураги! Слава богу! Пожалуйста, помогите мне. Я не справляюсь!

Глава 11

Я подбежал к хирургическому столу и мигом активировал «анализ», чтобы понять, что вообще здесь творится.

Крови много, ей заполнена вся брюшная полость. Пациенту уже ввели наркоз и экстренно подготовили к операции, но я готов поклясться, что с таким ранением он был без сознания уже в тот момент, когда его сюда привезли.

Или это не рана?

— Аневризма брюшного отдела аорты разорвалась, доктор Кацураги, — произнёс он. — Сердечно-сосудистого хирурга нет. Сказали, что должен приехать из другой больницы. Но у нас счёт на минуты.

— Понял, приступаем! — кивнул я и схватился за инструменты.

Даже с учётом того, что пациента оперируем мы с Щербаковым, шансы на выживание предельно низки. Тут даже лекарская магия не даст никаких гарантий на выживание.

Аневризма — маленький мешочек, образовавшийся из-за ослабления сосудистой стенки, и это самая настоящая бомба замедленного действия. Конечно, всё зависит от месторасположения аневризмы и её размеров. Порой люди проживают с этим образованием всю жизнь и никогда не вспоминают об аневризме или вовсе о ней ничего не знают.

Но есть несколько особо опасных мест, в которых разрыв аневризмы может с огромной вероятностью привести к летальному исходу.

Головной мозг, грудной и брюшной отдел аорты.

В данном случае нам с Игорем Щербаковым приходится иметь дело именно с аортой, а точнее — с той частью, что проходит через брюшную полость. Аорта — самый крупный сосуд в организме, который идёт прямиком из сердца.

Несложно представить, насколько опасно кровотечение из столь крупной артерии!

Но в данном случае пациенту ещё относительно повезло. Разрыв аневризмы грудного отдела практически всегда приводит к моментальной смерти. В случае с брюшной шансы на выживание гораздо выше, но всё зависит от скорости госпитализации, начала операции и опытности хирургов.

Именно поэтому Щербаков и сказал, что прямо сейчас счёт идёт на минуты.

— Давление нестабильное. Всё ещё падает, — произнёс Игорь Алексеевич, занимаясь подготовкой сосуда к оперативному вмешательству. — Доктор Кацураги, если мы ничего не исправим, он умрёт у нас на столе уже через пять минут!

Я понял, что участвовать в самой операции мне нет смысла. Доверю основную работу Щербакову. Разделим обязанности пополам. Я буду ассистировать и попутно поддерживать состояние мужчины, чтобы он дожил до момента, когда ему установят эндопротез.

Больше всего меня удивил тот факт, что отделение сосудистой хирургии в этой больнице есть, все необходимые материалы и инструменты есть, а хирурга — нет! Да пока другой врач приедет из ближайшей больницы, пациент уже погибнет. Не успеет он завести машину, а человека уже не будет.

Кроме того, мы с Щербаковым даже не сосудистые хирурги. По сути, мы сейчас выполняем работу, на которой даже никогда не специализировались. Я-то просто ассистирую, а вот Игорь Алексеевич вполне может попасть под статью, если с пациентом что-то случится.

Хотя в данном случае ситуация очень спорная. Нас могут осудить и за действие, и за бездействие. К врачам в России часто относятся даже слишком сурово. Возможно, это одна из причин, почему они быстро выгорают и перестают оказывать должное качество медицинской помощи.

Не хочу сказать, что такое происходит со всеми поголовно, но неприятных случаев встречается довольно много. В этом плане, как лично мне показалось, в Японии система устроена несколько лучше.

Но я бы ужился в любой системе. Всё, что мне нужно — это пациент и белый халат.

Пока я думал, моя магия автоматически поддерживала сердце и головной мозг больного. Нужно было увеличить давление, но я делал это локально — лишь в определённых сосудах. В противном случае я своими действиями могу лишь усилить кровотечение.

Операция проводилась через широкий доступ. Пришлось рассечь стенки живота вдоль белой линии.

— Так, спокойно… — занервничал Игорь Щербаков и начал шептать себе что-то под нос.

— Что не так, Игорь Алексеевич? — спросил я.

— Доктор Кацураги, я ведь впервые провожу такую операцию, — произнёс он. Голос мужчины дрожал. — Боюсь ошибиться. На ваш взгляд, что нужно делать дальше? Я опасаюсь, что могу пропустить какой-нибудь важный этап.

— Так, успокойтесь, — твёрдо велел я. — Слушайте меня внимательно и делайте то, что я скажу. До этого момента вы всё делали правильно. Времени у нас мало, но всё равно старайтесь чрезмерно не спешить. Любое неверное действие может стоить ему жизни. Вы меня поняли?

Я бы мог провести операцию сам, но тогда мне придётся и одновременно контролировать состояние больного лекарской магией, и проводить ювелирные манипуляции на сосудах. Так шанс выживания у пациента будет гораздо ниже.

— Да, доктор Кацураги! — закивал Щербаков. — Я готов выполнять ваши указания.

— Отлично, тогда приступаем. Зажимы на двух концах от кровотечения установлены. Кровотечение уже остановлено, но это временно. Сейчас ваша задача удалить участок сосуда, на котором находится аневризма. Постарайтесь не упустить тромбы. Их нужно убрать вместе с аневризмой.

Я внимательно следил за каждым движением Щербакова. Пока что он всё делал правильно. Вскоре аневризма вместе тромботическими наложениями, отложениями холестерина и прочими патологическими «осадками» была удалена.

Игорь поступил правильно, вовремя взял себя в руки и откорректировал мои указания. Когда заметил, что одну из стенок сосуда ещё можно сохранить, удалил лишь поражённую часть.

— Всё верно, — кивнул я. — Продолжаем. Теперь устанавливаем протез.

Мы перешли к самой сложной части. Нужно грамотно наложить швы, чтобы после завершения операции не возникло нового кровотечения.

Помню, ещё в прошлом я показывал студентам-лекарям, как я провожу подобную операцию. Чаще всего их волновал вопрос, почему не отмирают органы, которые находятся ниже зажима. Ведь по логике брюшная аорта полностью перекрыта хирургическим инструментом, и кровь в часть внутренних органов и нижние конечности больше не поступает.

Но наш организм гораздо хитрее, чем кажется. Мне порой кажется, что в нём всё продумано даже на случай таких операций. Существует целая система «дополнительных» сосудов, которые связывают систему кровообращения даже в обход главных артерий. Поэтому даже сейчас органы ниже зажима получают достаточно крови.

Вскоре операция была завершена. Я на всякий случай прошёлся лекарской магией по аорте и «спаял» все те места, где могло бы возникнуть ещё одно кровотечение.

— Так, вроде готово, — заключил Щербаков. — Дальше?

— Дальше снимаем зажимы. Только очень медленно! — велел я. — Если снять зажимы слишком резко, кровь из верхней половины тела устремится на полной скорости вниз, и это может привести к резкому перераспределению крови. А нам не нужно, чтобы пациент умер уже после завершения операции, верно?

— Да, я всё понял. Начинаю снимать зажимы, — объявил он.

Всё прошло гладко. Кровь прошла по новому сосуду с адекватной скоростью, а мы с Щербаковым приступили к завершающим этапам. Осталось немного «прибраться» в брюшной полости. Убрать истёкшую кровь, чтобы не образовалось спаек, а затем уже зашить операционную рану.

— Я здесь, коллеги! — влетел в операционную запыхавшийся сердечно-сосудистый хирург, которому следовало быть здесь ещё два часа назад. — На каком этапе операции?

— Операция завершена, — произнёс я. — Сожалею, что вам пришлось нестись сюда через весь город. Но мы с коллегой будем рады, если вы проконтролируете состояние пациента в послеоперационном периоде.

— Ч-что? — удивлённо вскинул брови он. — А вы кто такие? Мне сказали, что все хирурги заняты, и сейчас пациента поддерживают два практиканта.

Практиканта? Хм… Поначалу я подумал, что это чья-то шутка. Но нет. Похоже, кто-то из медсестёр сказал это специально. И это очень мудрое решение. Готов поспорить, если бы ему сказали, что здесь работают два хирурга, он бы даже сюда не поехал.

Мы с Игорем передали пациента коллеге и покинули операционную. Я чувствовал себя так, будто из меня магическим пылесосом достали всю жизненную энергию. Со стороны могло показаться, что я всю операцию только и делал, что командовал Щербаковым и подавал ему инструменты.

Но на самом деле жизнь пациента держалась исключительно на моей магии. Этому человеку было суждено сегодня погибнуть, но так уж совпало, что мы с Игорем Алексеевичем задержались в Южно-Сахалинске по моей инициативе.

И это спасло одну жизнь. Да, всего одну, но разве этого мало?

Мы прошли в ординаторскую. Щербаков упал на диван и прикрыл лицо руками.

— Простите, доктор Кацураги, я чуть не облажался, — простонал он. — Не думал, что сегодня мне придётся проводить операцию на сосудах. Всё-таки это совсем не мой профиль.

— Вы отлично справились для человека, который знает сердечно-сосудистую хирургию только в теории. Передохните немного. Я сейчас пойду за кофе. Если хотите, могу и вам захватить, — предложил я.

— Думаю, кофе будет лишним, — помотал головой он. — Я лучше немного вздремну. Спасибо вам ещё раз за помощь, доктор Кацураги. Вы вовремя взяли ситуацию под контроль. Я уже был готов смириться с тем, что пациента не спасти. Больше никогда не позволю себе так поступить.

Я направился в фойе с мыслями о том, что сегодня все получили важный урок. Ещё не помешало бы разъяснить главному врачу этой клиники, что нужно регулировать маршрутизацию пациентов более качественно. Если в скорой уже знали предварительный диагноз, нужно было везти человека в другую клинику.

— Вот он, — услышал я голос дежурной медсестры.

Она указала на меня пальцем, и ко мне тут же подбежала зарёванная женщина. Глаза краснющие, а кожа бледная, словно мел.

— П-простите, пожалуйста, мне сказали, что это вы оперировали моего мужа. Мне ничего не говорят. Сосудистый хирург приехал только сейчас. Я своими глазами видела, как он влетел в отделение и…

— Успокойтесь, тише, — перебил её я. — Это вашего мужа привезли на скорой два часа назад?

— Да-да! С аневризмой аорты, — уточнила она.

— Он жив, всё в порядке. Операция прошла успешно, — сказал я.

— Операция уже прошла? — не поверила она. — Мне сказали, что вы только поддерживаете его состояние до приезда хирурга.

— Нет, мы с коллегой уже установили протез. Аневризма удалена. Вашему мужу определённо придётся полежать в стационаре, поскольку он потерял много крови. Но, уверяю вас, его жизни больше ничто не угрожает, — объяснил я.

— Господи, спасибо вам большое, — прижав руки к груди и с трудом сдерживая слёзы, проговорила она. — Мы ведь давно уже знали об этой аневризме. Но нам говорили, что удалить её можно в плановом порядке. Мы всё тянули, тянули… А сегодня у моего мужа день рождения. Мы сидели, праздновали, он ничего не пил, ничем не нагружал желудок. А эта чёртова аневризма лопнула, несмотря ни на что!

— Можете считать, что сегодня у вашего мужа второй день рождения, — сказал я. — Пусть бережёт здоровье. Передайте ему мои слова.

— Как же? — удивилась женщина. — А вы разве не будете вести его дальше?

— Я здесь оказался случайно. Уже завтра уезжаю, — ответил я.

— Всё равно спасибо вам большое ещё раз, — повторила она. — Дай бог и вам здоровья!

Жена пациента вернулась к скамье, а я едва смог сдвинуться с места. До чего же всё-таки непривычно… Манера речи, отсутствие поклонов. Насколько же я отвык от мест, где когда-то родился и вырос. О России у меня остались только смутные воспоминания. Будто это было и не со мной вовсе.

Следующие несколько часов я общался с заведующими и главным врачом, который по счастливой случайности дежурил в неврологическом отделении.

Готов поклясться, что в эту ночь меня возненавидела вся областная больница, потому что я стал для них настоящей занозой в заднице.

Но у меня было право диктовать свои условия, поскольку я отвечал за этот регион, и я не мог этим не воспользоваться. Полный порядок я здесь навести не смогу, но раздать пинков — это запросто.

В поликлинике целый год вели Дмитрия Дорничева, лечили непонятно от чего и чуть не угробили пациента, гены которого могут спасти мир. Вслед за этим я столкнулся с отделением сердечно-сосудистой хирургии и пришёл в ужас от организации работы в стационарах этой больницы.

Главный врач пытался со мной спорить, но я всё же смог продавить его авторитет, пригрозив, что всё произошедшее попадёт в мой отчёт и будет отправлено не только в Минздрав Российской Федерации, но ещё и в «ВОЗ».

Разумеется, я просто его припугнул. Если я действительно сообщу об этом, сразу же полетят головы. Главного врача уволят, как и большинство заведующих, распустивших клинику.

Будем надеяться, что эта профилактическая беседа принесёт свои плоды.

Этой ночью так и не лёг спать. Когда я закончил разбираться с верхушкой клиники, уже начало светать. Игорь Щербаков проснулся и начал договариваться с Сорокиным насчёт самолёта.

Я же заглянул в палату к Дмитрию Дорничеву. Он не спал. Но выглядел крайне подавленным.

— Доброе утро, Дмитрий Сергеевич, — поприветствовал его я. — Как самочувствие?

— Доброе? Серьёзно? — надулся он. — Я столько отказов от госпитализации написал, а вы всё равно умудрились меня положить! Похоже, в этом году с урожаем у меня точно ничего не удастся.

— Зато вы будете жить, — прямо сказал я.

— Признайтесь честно, доктор Кацураги, — вздохнул он. — Вы так беспокоитесь обо мне, поскольку мой организм чем-то важен для борьбы с этой инфекцией.

— Нет, мне важна ваша жизнь, как и жизнь любого из моих пациентов, — сказал я. — Если вы мне не верите, могу пообещать вам, что после того, как всё закончится, я доведу вас до конца. Сам назначу правильное лечение и избавлю вас от симптомов вашей болезни навсегда.

Дорничев долго смотрел мне в глаза, затем протянул правую ладонь и произнёс:

— По рукам. Если сдержите своё обещание, я напишу о вас в одной из своих будущих книг. Могу ещё мешок картошки в Японию отправить.

— Нет, давайте обойдёмся без картошки, — ответив на его рукопожатие, произнёс я. — Но если вышлете книгу с автографом, я буду очень признателен.

Что ж, похоже, даже после окончания эпопеи с «Фебрис-12» мне, возможно, придётся задержаться в России на недельку. Но не могу сказать, что меня такая перспектива угнетает. Скорее даже наоборот. Неизвестно, когда я в следующий раз смогу ещё раз побывать на Родине.

Лучше насладиться ей по максимуму перед возвращением в Японию.

Когда я покинул палату Дорничева, меня тут же поймал Щербаков и сообщил, что до вылета у нас меньше трёх часов. Значит, нужно спешить. В аэропорт лучше пребывать хотя бы за полтора часа до вылета.

К вечеру мы уже были во Владивостоке. Ждали военных, которые вновь заберут нас в научно-исследовательский лагерь. Неожиданно мне позвонил Купер Уайт.

Странно, он ведь должен знать, что я скоро прибуду. Либо ему забыли сообщить, либо у него разговор, который не требует отлагательств.

— Да, Купер, в чём дело? — ответил я. — Мы уже ждём маши…

— Они утилизирует его завтра, Тендо, — перебил меня Купер Уайт. — Ядро метеорита.

— Что⁈ — воскликнул я.

Обернулся, заметил, как удивлённо смотрит на меня Игорь Щербаков, и сразу же отошёл от него, оправдавшись, что мне звонит жена.

— Почему так быстро? — спросил Купера я. — Романовский с Сорокиным говорили, что у них уйдёт неделя на сбор данных с детекторов.

— Да. Но Романовский решил переработать и справился за двое суток, — заявил Купер Уайт.

Чёрт подери… А ведь произошедшее — это следствие моих действий! Проклятье, если бы я знал, что лечение СДВГ приведёт к такому результату, я бы никогда не стал помогать профессору Романовскому.

До моего вмешательства в его нервную систему он работал, как черепаха. И что в итоге? Он перевыполнил план. Сделал недельную норму за два дня.

Придётся срочно звонить Теодору Гебреусу. Только «компас» я оставил на базе на тот случай, если артефакт понадобится Куперу. Придётся подождать ещё пару часов.

— Не бойся, Купер, — произнёс я. — Как приеду, сразу же свяжусь с генеральным директором.

От перестановки слагаемых ничего не изменится. Генетическая последовательность уже прописана у меня в памяти. Мне остаётся только добраться до метеорита — и победа будет за нами.

Так даже лучше. Мы убьём вирус ещё быстрее и тем самым спасём гораздо больше жизней.

Вскоре нас подобрали военные и повезли в лагерь. Всю дорогу я думал, с чего начать разговор с генеральным директором. Даже если я буду использовать «контроль», всё равно имеет смысл высказывать логичные аргументы.

Зачем мне нужно к метеориту? Что я хочу там найти?

Точно! Я ведь изучил почти все материалы, которые дал мне Романовский. Там были описаны все найденные куски метеоритов. Все, кроме ядра. Детекторы там стоят, но замеры до сих пор никто не сделал.

А значит, я могу поставить под сомнение, что этот кусок является настоящим ядром. Учёные пришли к этому выводу, поскольку посчитали его самым большим осколком упавшего метеорита. Но ведь ранее и его найти никто не мог.

План созрел, пора приступать к его реализации.

Как только мы приехали в лагерь, я доверил Игорю Щербакову передать все данные и материалы Сорокину лично, а сам рванул в дальний конец базы, где меня никто не может подслушать. Перед этим перехватил артефактный компас у Купера, с которым даже не стал лишний раз разговаривать, чтобы не терять драгоценные минуты.

Убедившись, что меня никто не видит и не слышит, я набрал номер Теодора Авраама Гебреуса. Позвонил ему по прямой линии через зашифрованное приложение группы «Двенадцать».

Я уже знал, что ему говорить. Был готов воспользоваться «контролем», если придётся. Но…

Тишина.

Генеральный директор не взял трубку. Я попытался позвонить ещё раз, а затем ещё и ещё. Ладно, понимаю, он может быть занят. Перезвонит мне позже, но… Что, если прямо сейчас Гебреус обговаривает план уничтожения метеорита? Отдаёт команды военным, разъясняет, как правильно его утилизировать.

Я не могу ждать. Не может весь мой план провалиться банально из-за того, что генеральный директор проигнорировал мой звонок!

Тогда я решил пойти на одну хитрость. Ему необязательно брать трубку, чтобы попасть под влияние моей магии. Когда у него раздаётся звонок, у нас уже настраивается канал связи. Им я и воспользуюсь, чтобы заставить руководителя ответить на мой вызов.

Я ещё раз набрал номер генерального директора «ВОЗ», сжал в левой руке компас, а затем послал лекарской магией чувство желания. Изменил баланс нейромедиаторов, чтобы создать любопытство.

Прошло полминуты, и…

— Да, доктор Кацураги, у вас что-то срочное? Я сейчас на совещании, — послышался голос Теодора Гебреуса.

— Доктор Гебреус, этот разговор нельзя откладывать. Нам нужно срочно переговорить с вами, — настоял я.

— Ладно, — на некоторое время наступила тишина, послышался звук скрипящей двери. Видимо, он покинул конференц-зал. — Слушаю вас.

Я понял, что времени у нас мало. Нет смысла рисковать. Если мои доводы не понравятся Гебреусу, он может бросить трубку и больше не ответит на мой звонок. Потому я сразу активировал «контроль» и принялся разъяснять причины, по которым стоит отложить утилизацию метеорита.

— Я проведу замеры, — в заключение сказал я. — Проверю, не является ли предполагаемое ядро лишь ещё одним крупным осколком. Если выяснится, что мы ошиблись, придётся искать настоящее ядро в другом месте.

— Хорошо, доктор Кацураги. Думаю, я смогу изменить свой приказ, — произнёс он. — Только прошу вас сделать всё как можно быстрее. Завтра утром вы делаете замеры. Завтра же их проанализируют, и в этот же день метеорит будет утилизирован.

— Я согласен на эти условия. Благодарю за понимание, доктор Гебреус.

Я положил трубку и упёрся спиной в стоящее позади меня дерево. Силы были на исходе. Я потратил слишком много энергии за эти сутки. Немного придя в себя, я пришёл к Куперу и рассказал обо всём, что произошло.

Мы решили не рисковать, поэтому коллега поделился со мной всем запасом своей магической энергии. Только я мог предотвратить катастрофу. Точно так же, как и в прошлой жизни.

Но на этот раз я не погибну. На этот раз я смогу вернуться к близким мне людям.

На следующее утро я погрузился в машину, и Николай повёз меня к метеориту. Я пообещал Сорокину, что после возвращения проведу в инфекционном боксе столько, сколько потребуется. Хоть неделю. Главный инфекционист не понимал, зачем мне потребовались эти замеры, но идти против приказа «ВОЗ» не мог.

Прибыв на место, я попросил Николая остаться в машине. Незачем ему лишний раз рисковать. Затем надел защитный костюм и бегом рванул к ядру.

Вот и пригодились мои ежедневные тренировки! Придётся пробежать десять километров по пересеченной местности.

Но меня это не пугало. Я нёсся, не чувствуя усталости. Вот и всё. Война с «Фебрис-12» скоро подойдёт к концу. Осталось совсем немного.

Однако, когда я оказался в сотне метров от метеорита, трактат «Кэйтэки-сю» в моём рюкзаке вспыхнул, и я услышал голос своего предка Манасэ Досана.

— Пророчество всё ещё не изменилось. Всё идёт по тому же сценарию, который мы и предсказывали.

Я начал замедляться. Чуть не влетел лицом в дерево, пытаясь затормозить.

И в этот же момент осознал. Всё это время за мной следили. Не предки, не боги, а живой человек, стремившийся к метеориту одновременно со мной.

Глава 12

Я замер, почувствовав, что мне предстоит столкнуться с последним препятствием на пути к спасению человечества от «Фебрис-12».

Человек, что следил за мной, практически не скрывался. Похоже, он пронёсся сквозь леса с той же скоростью, что и я. Пытался не отставать от меня, но при этом держался на расстоянии, чтобы я заметил его лишь когда достигну своей цели — ядра метеорита.

Вскоре я почувствовал знакомые колебания жизненной энергии. Это говорило о том, что мне уже доводилось пересекаться с этим организмом. И тогда из-за деревьев появился он. Тот, кто решил мешать мне до самого конца.

Не знаю, как этому человеку удалось здесь оказаться, но факт остаётся фактом. Передо мной появился врач, ответственный за Южноамериканский регион. Мэтью Родригес.

Он протёр стекло защитного костюма, а затем взглянул на меня так, будто перед ним стоял не коллега по группе «Двенадцать», а злейший враг, которого стоит зарубить мечом или же сжечь на костре.

В этом практически девственном лесу я чувствовал себя так, будто оказался в древние или хотя бы средневековые времена. Здесь нет никаких законов. Нет морали. И первый встречный человек может убить тебя в этой глуши, и никто не найдёт твоё тело.

Родригес ощущался не просто врагом, а смертельной опасностью. От него исходила аура ненависти. И я до сих пор не знал, из-за чего она вообще возникла.

Но не мог позволить ему следовать за мной. Я должен перепрограммировать ядро метеорита, заставить его отдать приказ всем вирусным частицам сломаться. Исчезнуть навсегда и погрузить «Фебрис-12» в анналы истории. Только Мэтью Родригес не должен этого видеть.

Да, изначально я планировал провести здесь замеры, обмануть всех, а на самом деле параллельно с измерением метеорита провести все магические манипуляции. Но делать это при Родригесе невозможно. Он вмешается в любые мои действия. В этом я уверен на все сто процентов.

— Давно не виделись, доктор Кацураги, — первым поприветствовал меня Родригес. — Вы после возвращения из Южно-Сахалинска даже не удосужились пообщаться со своими коллегами. Эдвард Шепард и Адлай Иманати остались недовольны. Будьте уверены — начиная с сегодняшнего дня, они тоже будут подозревать неладное, как и я.

Врёт. Врёт ведь, зараза! Иманати и Шепард доверяют мне после того, как я помог им обоим. Не думаю, что они перешли на его сторону.

— Прекратите нести чушь, доктор Родригес, — ответил я. — Лучше объясните, что вы здесь делаете? И как оказались около ядра метеорита? Я ехал сюда с Николаем вдвоём. Кто вас привёз?

— Я ехал с вами, — заявил он. — Забрался в кузов. Анатолий Викторович Сорокин всё равно не даёт мне больше никаких указаний. Видимо, не доверяет мне. Вот он и не заметил, как я исчез. А вашему сообщнику Николаю я сказал, что тоже планировал посетить это место. Пришлось солгать. Рассказал ему, будто меня тоже направили вместе с вами в последний момент. Местным военным запрещено влезать в дела врачей. Он и не стал со мной спорить.

— Стоит ли мне уточнять, что вы повели себя, как последняя скотина? — прямо спросил я.

— Простите… Что⁈ — удивился Мэтью Родригес.

— Что слышали, — повторил я. — Вы обманули руководство, военных и коллег. Непонятно только, зачем вы вообще пошли на это. Я бы мог предположить, что вы чей-то шпион. Но какая страна будет действовать против себя и целого мира? Такое даже террористы не совершают. Что с вами не так, доктор Родригес?

— Вы ещё спрашиваете, что со мной не так? — удивлённо повторил он. — Может, думаете, почему я проследил за вами до ядра метеорита? Шпион, говорите? Очень смешно! Вы настолько слепы, доктор Кацураги, что у меня даже слов нет!

Родригес прокричал на весь лес, и я даже невольно проверил среду «анализом», будто опасаясь, что голос коллеги мог разбудить вирус. Однако Мэтью ничего не смущало. Он продолжил свой монолог, не опасаясь, что на нас мог выйти дикие звери.

— Не притворяйтесь, доктор Кацураги. Вы ведь давно знаете, что разрушили мою карьеру. И решили на этом не останавливаться. Я не стал упоминать это при других коллегах. Но вообще-то вы всю жизнь мне пустили под откос! Ещё до олимпиады в Австралии, — заявил он.

Проклятье, да о чём он вообще говорит⁈ Мне сейчас нужно как можно скорее добраться до ядра, а я вынужден торчать в десяти метрах от него с Родригесом, который несёт какую-то ахинею!

— Можете мне не верить, но я совершенно не понимаю, в чём вы меня обвиняете, — произнёс я. — Если скажете прямо — нам обоим будет гораздо проще.

— Вы украли мою статью! — заявил он. — Не знаю как, но вы совершенно точно это сделали.

— Какую ещё статью? — нахмурился я.

— Про сочетание миелодиспластического синдрома с липодистрофией! — воскликнул он. — Я уже начал её писать, когда вы опубликовали свою статью.

— И в каком же месте, по-вашему, я её украл⁈ — крикнул я. — В Индии на самом деле существовал такой пациент. Арджун Манипур Кирис. Я лично наблюдал его целую неделю и выяснил, что он страдает от этих двух диагнозов. Почему вы решили, что я украл идею у вас?

— Потому что именно в этот момент я тоже работал над такой же темой! — медленно приближаясь ко мне, прошипел Мэтью Родригес. — Я уже закончил писать статью, но ничего из этого мне так и не пригодилось, потому что вы встряхнули весь мир своим открытием! Стали известнейшим человеком в медицинском обществе. А затем… Сколько же раз я пытался подловить вас на олимпиаде в Австралии. Договаривался с судьями, чтобы усложнить вам вопросы. Но вы всё равно добрались до финала. Если бог существует, я не понимаю, почему он так надо мной издевается! Почему я вынужден переживать такие испытания⁈

Вот уж действительно, даже мне захотелось обратиться к богу или к богам. Чтобы узнать, какого чёрта этот идиот Родригес такой мелочный⁈ Что мне дала эта статья? Всемирное признание? Да. Деньги? Нет. Какие-то новые возможности? Сомнительно.

Да, я написал эту статью, стал известным и получил возможность коммуницировать с другими врачами-иностранцами, которые заинтересовались во мне. Но в итоге все наши связи обрубились из-за появления «Фебрис-12».

И, если честно, я бы понял, почему Родригес затаил на меня обиду, если бы не ситуация с вирусом. Сейчас ведь совсем не время для таких перепалок. Он прекрасно знает о том, что происходит в мире. И всё равно продолжает свою войну против меня.

Я долго не мог понять, почему Мэтью Родригес так взъелся на меня, а ответ на вопрос всё это время лежал на поверхности, но найти его было невозможно, поскольку я мыслю логично, а он — нет!

Начать такое противостояние, подвергнуть риску весь мир и сделать всё это из-за статьи, которую я опубликовал раньше него… Насколько же это мелочно! Какая же зависть или жадность должна руководить человеком, чтобы довести его до такого.

— Вернитесь в машину, доктор Родригес, — попросил я. — Это последнее предупреждение. Вы уже опозорились на весь мир. Остановитесь, пока ещё не поздно.

— Никто не узнает о нашей перепалке, если из этого леса выйдет только один человек. Я всегда могу солгать и сообщить, что вас убил вирус. Или медведь. А что? Зверь вполне мог ударить вам по затылку, не оставив никаких следов, кроме повреждения мозга.

— Вы что, угрожаете мне? — нахмурился я.

— Нет, доктор Кацураги, я всего лишь выдвигаю требования. Хочу, чтобы вы сообщили миру, что это я был автором той статьи, — Родригес достал из-за спины тяжёлый деревянный прут. — Также я знаю, что вы приехали сюда исключительно ради того, чтобы написать новую статью. Вы вознамерились описать метеорит. Решили на основе «Фебрис-12» подняться в глазах общественности. Хотя распространять информацию о вирусе запрещено! Вы ведь с самого начала увидели во мне врага. Начали писать жалобы в «ВОЗ», чтобы меня отстранили от работы в группе «Двенадцать».

Он сошёл с ума. Не знаю, что случилось с этим человеком, но он готов пойти на всё, лишь бы навредить мне. Мало того, что он несёт полнейшую чушь, он ещё и наступает на меня с оружием. Ветвью, которую он подобрал, можно запросто разбить голову даже самому крепкому человеку.

И я чувствую, что Родригес не просто так угрожает мне. Он на самом деле готов стать убийцей.

Боги! Из-за чего⁈ Из-за своих ненормальных фантазий? Я бы списал всё на нарушения психики, но мой «психоанализ» только исследовал его нервную систему. И не нашёл никаких серьёзных отклонений.

Другими словами, Мэтью Родригес отдаёт себе отчёт о своих действиях. Он с медицинской точки зрения абсолютно нормален. Но им руководит желание избавиться от меня.

Вот только он допустил серьёзную ошибку. Всё это время я отступал от него назад. Шаг за шагом. Но я делал это не потому, что боялся своего врага. Моей магии можно было бы обезвредить Родригеса в любой момент, но я решил дождаться удобной ситуации.

И через десять минут разговора она всё-таки наступила.

— Значит, вы хотите убить меня, доктор Родригес? — подытожил я.

— Если придётся — я это сделаю, — заявил он. — Нет. Думаю, я точно это сделаю. Мне хватит сил переступить эту черту. Как говорится, врач — самый опасный преступник. Ведь мы заранее знаем, как подстроить убийство таким образом, чтобы никто и никогда не нашёл улик.

А ведь я много раз проверял этого психа своей магией. Он уже выкидывал нечто подобное, но я думал, что он неспособен на убийство. Однако всё оказалось совсем иначе.

Мэтью Родригес — потенциальный убийца. Но это не делает его психически больным человек. Люди убивают друг друга испокон веков, как и любые другие животные. Просто он способен сделать это, не лишаясь рассудка.

Но он допустил ошибку. Теперь все узнают, что он вознамерился натворить. Ведь…

— Этот монолог слышали все члены группы «Двенадцать», — заявил я.

— Ч-что? — усмехнулся он. — Что вы несёте, доктор Кацураги?

— А вы не заметили, как я завёл вас в глубь леса? — улыбнулся я. — Смотрите внимательно, за моей спиной стоят детекторы, которые вы же вместе со мной и другими членами группы расставляли вокруг ядра метеорита. Мне стало очень интересно, помните ли вы, что эти детекторы ещё и камерами видеонаблюдения оснащены? Или же вы совсем не ознакомились с информацией, которую нам передаёт «ВОЗ»?

Я не мог разглядеть лица Родригеса через маску защитного костюма, но почувствовал его тревогу «анализом».

Он был в ужасе. Коллега оторопел, не мог двигаться, хотел выпалить очередную тираду, оправдать себя. Но его губы застыли. Мужчина, кажется, впервые в жизни осознал, что его не просто обыграли.

На этот раз его уничтожили. И речь даже не о репутации врача. На камеры заснято, как он угрожал мне убийством и следовал за мной с оружием в руках.

Это ещё повезло, что этот кретин не смог украсть огнестрельное оружие у военных. Неизвестно, чем бы тогда закончилась наша встреча. Хотя если калибр небольшой, человек может пережить много выстрелов. Ситуация чем-то напоминает раненного медведя. А уж если у человека имеется лекарская магия… Нет. У Мэтью Родригеса не было шансов.

— Ну? В чём дело, доктор Родригес? — спросил я. — Теперь перед камерами действовать совсем не хочется? А они ведь транслируют в прямом эфире. И профессор Романовский наблюдает за происходящим постоянно. А сейчас, готов поклясться, перед монитором собрались все члены группы «Двенадцать». Вы облажались.

Настал идеальный момент, чтобы поразить своего врага. Я сжал сонные артерии Родригеса, ослабил мозговое кровообращение всего на пару секунд и заставил его потерять сознание. Камеры это зафиксировали, но со стороны казалось, будто Родригес упал в обморок, когда осознал, что его преступление раскрыли.

— Чёрт… — выругался я, когда тело моего коллеги упало на землю.

Мне пришлось подойти к нему и проверить пульс, чтобы коллеги не подумали, что я бросил Родригеса без сознания.

Но беспокоился я совсем не об этом. Меня истязало чувство разочарования. Я был уверен, что Мэтью Родригес искренне беспокоится за свою страну и за континент Южной Америки. Он ведь твердил об этом почти каждый день. Всё время упрекал, что ему не оказывают поддержки. Заявлял, что я получаю гораздо больше помощи, чем он.

Пусть вёл он себя недостойно, но мне хотя бы казалось, что у него хорошая мотивация — помочь людям.

Но теперь мне всё ясно. Помощь людям была соусом, под которым скрывалось жареное, но уже подгнившее мясо. И этим отвратительным блюдом являлся доктор Родригес.

Я оставил своего коллегу, прошёл к метеориту и вдохнул полную грудь фильтрованного воздуха. Этот момент, наконец, настал. Примерно в такой же ситуации и закончилась моя прошлая жизнь. Я попытался спасти мир от супербактерии, но ради победы пожертвовал собой.

Однако на этот раз всё будет иначе. Я мысленно обратился к вирусу:

«Ты падёшь „Фебрис-12“. И уже очень скоро. Эта война подходит к концу. Противник из тебя был серьёзный, но ты не успел нанести много вреда человечеству. Любая волна гриппа унесла больше жизней, чем ты. А про ковид вообще упоминать не стоит».

Сильнейший вирус в мире, который так и не успел показать себя. Люди даже не поняли, что он существует. Границы не закрылись, паника не началась. Произошедшее вряд ли войдёт в историю. «Фебрис-12» будет засекречен теми странами, которые работали над ним. Может, уже в двадцать втором веке эти документы рассекретят, и люди узнают правду.

Но не сегодня.

Я достал из своей сумку рулетку, чтобы приступить к измерению ядра. Но на деле, пока я мерил космический камень, моя магия на генетическом уровне меняла главные вирусные частицы. Передавала им новый сигнал — перестроить ДНК всех собратьев на планете.

Довести вирус до самораспада, чтобы она исчез навсегда.

На этот процесс я потратил всю свою энергию. Маны ушло гораздо больше, чем я думал. В какой-то момент она закончилась, но магия всё равно продолжила твориться. Не знаю, почему, но я впервые смог действовать даже против законов магической энергии. В моём мире такое было невозможно.

Не знаю, почему мне удалось это сделать здесь, но вскоре я почувствовал необычайную слабость. Однако в тот момент битва была уже завершена. Вирус проник сквозь мой костюм, пропитал всё моё тело, но сделать ничего не смог. Ведь я переписал его генетический код.

В моей памяти толком даже не отпечаталось, как я шёл назад. Но обрывки воспоминаний остались в моей голове. Я закончил измерять метеорит, сообщил на камеру одного из детекторов, что камень является настоящим ядром, и его действительно можно утилизировать.

А затем выдвинулся назад. Подобрал тело лежащего посреди выжженного леса Мэтью Родригеса и дотащил его до машины, в которой сидел Николай.

К тому моменту к нам успела подъехать группа военных, которые явились за моим коллегой. В итоге Родригес с нами никуда не поехал. Его поместили в другую машину и увезли. Но не в научно-исследовательский лагерь. Думаю, ситуация с ним теперь будет обстоять гораздо сложнее.

Ведь он организовал не просто преступление. Родригес пытался убить меня. Думаю, по законам США его будут ждать несколько лет тюрьмы. В ближайшие лет пять он меня точно больше не побеспокоит.

По дороге в лагерь я всё же заснул. Или потерял сознание. Мне так и не удалось определить, что случилось со мной после завершения битвы с вирусом. Но я точно переписал историю. Точно опроверг предсказания Манасэ Досана и других лекарей древности. Теперь вирус не навредит миру, и я не стану последним лекарем.

Однако в моей голове застряла одна фраза. И с ней я проснулся в больнице где-то за пределами научно-исследовательского лагеря. На этот раз не в роли врача, а в роли пациента.

И фраза, которую высказал мой предок, звучала так:

«Тебе не хватило имеющейся магии, Кацураги Тендо. А потому тебе пришлось сократить срок своей жизни, чтобы справиться с той инфекцией».

И перед тем, как связь с Манасэ Досаном исчезла навсегда, он добавил:

«Теперь ты смертельно болен».

Глава 13

Я догадывался, что этим всё может закончиться. Когда на перестройку вирусных генов ушли все мои силы, а магические каналы напряглись до максимума, я решил, что процесс сотворения этой магии может меня убить.

Практически это по итогу со мной и случилось. Я выжил и даже чувствую себя сейчас вполне неплохо. Но последними словами мой предок дал понять, что я нанёс своему организму слишком серьёзные повреждения.

«Смертельно болен».

Это очень растяжимое понятие. В современной медицине им уже никто не пользуется. Что, интересно, стало с моим телом? Какое заболевание я себе вызвал? Онкологию? Порок сердца? Или повредил головной мозг?

Хотя, если учесть, что в момент перегрузки я использовал «генетический анализ», могла произойти отдача, которая нарушила работу моих генов.

В таком случае может случиться вообще всё что угодно. Настоящая лотерея болезней.

Я осмотрелся, убедился, что в моей палате больше никого нет, и только после этого позволил себе воспользоваться магией. Аккуратно активировал «самоанализ», чтобы выяснить, что произошло с моим организмом.

И ничего, кроме обычных признаков усталости, обнаружить не смог. Истощённая нервная система, жировая клетчатка и мышцы потеряли часть органического материала, будто я последние несколько недель совсем не питался.

Странно… Но о какой смертельной болезни шла речь? Даже магические каналы работают прекрасно. Кажется, будто я полностью восстановился после того, что со мной случилось. Может, Манасэ Досан всё-таки ошибся? Он ведь оказался неправ, когда сказал, что шансов спасти человечество у меня нет.

Да, организм и вправду немного износился. Если, к примеру, изначально мне было суждено прожить лет восемьдесят, то теперь этот срок сократился до семидесяти пяти. Но это не столь высокая цена за спасение мира. Если бы я этого не сделал, то всё равно в итоге погиб бы из-за «Фебрис-12». Мелочи.

Что ж, видимо, придётся наблюдать за собой и искать скрытое заболевание, которое до сих пор даже себя не показало. Всё-таки будет, мягко говоря, обидно, если я погибну уже после того, как «Фебрис-12» исчез с лица земли.

Я вышел из палаты, чтобы выяснить, где сейчас нахожусь. Как только появился в коридоре, проходящая мимо меня медсестра вздрогнула и выронила кипу историй болезни.

— Ой! Вы проснулись? — удивлённо прошептала она. Затем резко повернулась и крикнула постовой медсестре. — Аня! Передай Алексею Георгиевичу, что пациент из четвёртой палаты пришёл в себя!

Пришёл в себя? Интересно, сколько же я спал?

— Простите, а сколько времени прошло с того момента, как я оказался в этой больнице? — спросил я. — И, кстати, где я вообще нахожусь?

Очевидно, что в России, но в каком городе?

— Вам сейчас нельзя беспокоиться, — настояла медсестра. — Пожалуйста, вернитесь в постель. Лечащий врач скоро вас осмотрит.

Спорить смысла нет. Чувствую я себя хорошо, но отказываться от советов местных врачей и медсестёр не стоит. Я прекрасно знаю, как это раздражает персонал, когда пациент начинает творить всё, что ему вздумается.

— Я сейчас же вернусь в палату, — кивнул я. — Но всё же ответьте, пожалуйста, на мои вопросы.

— Хорошо, — согласилась медсестра. — Вы во Владивостоке. В терапевтическом отделении областной клинической больницы. А с момента, когда вас к нам привезли, прошло уже пять дней.

— И всё это время спал? — вскинул брови я.

— Всё верно, — коротко ответила девушка. — Остальное вам расскажет Алексей Георгиевич.

Я не стал больше допытывать медсестру и вернулся в палату. На самом деле чувствовал я себя даже слишком хорошо. Особенно для смертельно больного человека, который продрых пять дней подряд.

Странно, и ведь я даже в сознание не приходил. Возможно, организм отключился, чтобы восстановить силы, а заодно и автоматически излечить то заболевание, о котором говорил Манасэ Досан? Что ж, это было бы удобно.

«Анализ», ты бы хоть какой-нибудь отчёт в моей памяти оставил! А то теперь приходится гадать, проявит себя эта болезнь или нет. Но интуиция подсказывает, что так просто мне не отделаться. Что-то зреет внутри. Но что конкретно — вопрос.

Я вернулся в палату, раскопал свой телефон и обнаружил, что в нём уже десятки пропущенных звонков. Первым делом я позвонил Сайке, успокоил её, объяснив, что со мной всё хорошо.

Пришлось придумать ерундовый диагноз, из-за которого мне пришлось госпитализироваться.

— Лучше расскажи, как у тебя самочувствие, Сайка-тян? — спросил я. — За эту неделю ничего не изменилось?

— Ещё как изменилось! — воскликнула она. — Он начал толкаться. Иногда кажется, что он меня сам на бок переворачивает во сне.

Толкаться? Вообще-то, ещё рановато для такого. При первой беременности можно почувствовать движение только после двадцатой недели. Значит, плод продолжает ускоренно расти. Но раз он просто толкается, а не пытается выбраться наружу, значит, я всё же замедлил его рост до адекватных значений.

После разговора с Сайкой я связался с родителями, а затем напоследок связался с ещё одним человеком, который всё это время был участником проекта «Двенадцать», но в Россию не прилетал.

Инфекционист клиники «Ямамото-Фарм» Окабэ Акира.

— Алло⁈ — послышался крик старика. — Кацураги-сан, вы надо мной издеваетесь? Почему вы позвонили мне только сейчас⁈ По какой-то причине «ВОЗ» перестали сообщать мне информацию, я места себе не нахожу.

— Всё в порядке, Окабэ-сан, — глядя в окно на шумный русский город, произнёс я. — Мы сделали это. «Фебрис-12» больше нет.

— Вы, должно быть, шутите? — после долгой паузы прошептал Окабэ Акира. — Но почему тогда мне до сих пор никто ничего не рассказал?

— Сам не знаю. Так уж вышло, что я почти неделю лежал в отключке. Но проблема решена. Пока что не распространяйтесь на эту тему. Раз «ВОЗ» решили умолчать об этом, значит, на то есть причины, — произнёс я.

Дверь в мою палату открылась, и на пороге появился силуэт врача-терапевта.

— Я позже вам перезвоню, Окабэ-сан, мне нужно отойти, — произнёс я и положил трубку.

— Так вы и вправду проснулись, доктор Кацураги? — спросил врач и удивлённо потёр седые усы. — Присядьте, пожалуйста. Расскажите, как себя чувствуете.

Я взглянул на бейдж, висящий на его халате.

«Сергеев Алексей Георгиевич».

Его точно не было среди членов группы «Двенадцать». Должно быть, это один из сотрудников областной клиники. Обсуждать с ним тему вируса точно не стоит. Правда, я не знаю, как ему объяснили мои коллеги тот факт, что я потерял сознание. Нужно вести диалог аккуратно, чтобы не сболтнуть лишнего. Вируса уже нет, но сохранять тайну о том, что он существовал, всё равно нужно.

— Самочувствие отличное, Алексей Георгиевич, — произнёс я. — Готов к выписке.

— Не спешите так, доктор Кацураги, — улыбнулся он. — Мой коллега Игорь Алексеевич попросил, чтобы я тщательно вас обследовал.

— Доктор Щербаков? Так это он меня сюда направил?

— Да, вместе с Анатолием Викторовичем Сорокиным, — ответил Сергеев. — Сейчас Игорь Алексеевич работает в этой клинике. Временно. А доктор Сорокин скоро прибудет сюда, чтобы вернуться к своим обязанностям. До того, как отправиться в командировку, он работал инфекционистом в нашей клинике на постоянной основе.

Он знает слишком много фамилий. Щербаков, Сорокин. И даже не задаётся вопросом, что японский врач делал с его коллегами где-то в лесах за пределами Владивостока.

— Не беспокойтесь, доктор Кацураги, — улыбнулся Сергеев. — Я догадываюсь, о чём вы сейчас думаете. Не знаю, что скрывает наше министерство здравоохранения, но мне чётко дали понять, что вам не стоит задавать лишних вопросов. Однако вопросы, касающиеся вашего состояния, меня всё-таки интересуют. Вы спали пять дней! Именно спали. Мы выполнили вам электроэнцефалограмму и поняли, что вы не в коме. Это был самый обычный крепкий сон. Я, честно говоря, впервые с этим столкнулся.

Проклятье! А я ведь понятия не имею, что со мной делали, пока я был в этом состоянии.

— Алексей Георгиевич, а магнитно-резонансную томографию головного мозга мне случайно не выполняли? — спросил я. — Насколько я знаю, в таких ситуациях неврологи назначают её в обязательном порядке.

— Выполняли, доктор Кацураги, — кивнул он. — Но случилась неудача. Стыдно признать, но наш аппарат МРТ сломался во время обследования. А другого у нас нет. Я собирался направить вас в другую клинику сегодня, чтобы провести обследование там, но вы неожиданно пришли в себя.

Фух… Значит, магический центр всё-таки не обнаружили. Думаю, что поломка — это не просто удачное совпадение. Скорее всего, я зря переживал. Видимо, при контакте электромагнитных волн с моим магическим центром прибор вышел из строя. Выходит, что мою магию никто не мог обнаружить изначально.

Но если он направит меня в другую клинику, и МРТ сломается там, тогда у местных врачей точно появятся подозрения.

— Думаю, переживать не о чем, — сказал я. — Немного перетрудился, перелёт из Японии дался тяжело. Вот моя нервная система и не выдержала.

— Я бы так не сказал… — прикусив кончик шариковой ручки, произнёс Сергеев. — Анализы у вас всё ещё не возвращаются в норму. Я бы хотел, чтобы вы проконсультировались с нашим гематологом. Почему-то количество клеток вашей крови продолжает расти.

Я обследовал себя лишь «органным» и «гистологическим анализом», чтобы не расходовать силы. Но остальные режимы использовать не стал. А следовало бы. Похоже, у меня нашли какие-то отклонения в общем анализе крови.

— У вас нет никаких хронических заболеваний? — поинтересовался Алексей Георгиевич. — Мы сделали запрос в министерство здравоохранения вашей страны, но нам передали, что вы никогда не наблюдались в клиниках. Только обращались насчёт пневмонии ещё в детстве.

— Нет, хроническими заболеваниями не страдаю, — помотал головой я. — Алексей Георгиевич, а могу я взглянуть на свои анализы?

— Разумеется, — кивнул он и протянул мне мою историю болезни.

Я бегло пролистал обследования, которые меня совсем не интересуют. ЭКГ в норме, биохимия крови тоже в норме, электроэнцефалограмма показывает состояние глубокого сна, а вот общий анализ крови…

Да! Вот где есть, на что обратить внимание!

Эритроциты, лейкоциты и тромбоциты подлетели, как и СОЭ — скорость оседания эритроцитов. Подъём не критичный, но тенденция к увеличению количества клеток крови точно есть.

И это плохо. Очень плохо. Знаю я пару заболеваний, которые так себя проявляют. И они действительно не лечатся. Но бить тревогу пока что рано. Если бы у меня было что-то серьёзное, «самоанализ» уже давно оповестил бы меня об этом.

— Возможно, мой вопрос покажется вам странным, — произнёс я. — Но как часто мне ставили капельницы? Я ведь не мог пить, когда находился в этом состоянии.

— Мы следили за тем, чтобы у вас не было дегидратации, доктор Кацураги. Можете изучить биохимию — там всё прекрасно видно. Натрий и калий в норме. До обезвоживания дело не дошло.

Я задал этот вопрос не просто так, но Сергеев сразу понял, к чему я клоню.

Дело в том, что показатели крови могут меняться в зависимости от количества жидкости в организме. То есть, если я получал недостаточно физиологического раствора, кровь могла стать гуще, из-за чего и возникла такая погрешность в анализах.

Бывает и наоборот. Если человек выпивает слишком много жидкости, показатели крови изменяются, поскольку оказываются «разбавленными».

— Алексей Георгиевич! — крикнула вбежавшая в палату медсестра. — У нас поступил срочный пациент.

— Какие жалобы? — спросил он.

— Боли в животе, — ответила она.

— Боли? Почему тогда не в хирургию? Его хирурги вообще осматривали? — спросил он.

— Осматривали и не нашли никаких признаков острой хирургической патологии. Ну вы их знаете. Сказали, что хронические панкреатиты не берут — и кинули его к нам, — объяснила девушка.

— Доктор Кацураги, я зайду к вам позже, — произнёс Сергеев. — Сами понимаете — работа кипит.

Алексей Георгиевич покинул мою палату, и я тут же услышал, как он бросил кому-то:

— Ага! Так и думал, что вы прохлаждаетесь, Игорь Алексеевич! Лучше бы положили пациента в своё отделение. У меня работы по горло!

Как только Сергеев удалился, в мою палату вошёл мой коллега по группе «Двенадцать» Игорь Щербаков.

— Слава богу! — выдохнул он. — Так вы всё-таки пришли в себя, доктор Кацураги! Мы очень за вас волновались, — он запер за собой дверь, а затем добавил: — Думали, что вы заразились «Фебрис-12» после контакта с метеоритом. До сих пор не понимаю, зачем вы туда отправились, хотя профессор Романовский очень вас хвалил. Сказал, что благодаря вашим замерам мы убедились в том, что более крупных кусков метеорита в мире больше нет. Тьфу, да о чём я вообще говорю!

Щербаков набрал воздуха в грудь, ещё раз перепроверил, не подслушивает ли нас кто-то, затем вернулся к моей кровати, сел на стул и широко улыбнувшись, произнёс:

— Его больше нет, доктор Кацураги. Вы не представляете, что случилось. Нет… Вы не поверите, если я расскажу. Но это правда. Сразу после того, как вы замерили метеорит, тем же вечером его уничтожили. И сразу после этого все люди, которые страдали от «Фебрис-12», выздоровели.

— Все? Разом? — изобразил удивление я.

— Даже те, кто уже был на смертном одре, — закивал Щербаков. — Мы целые сутки созванивались с врачами по всему миру. Все твердили одно и то же. Признаки вирусной инфекции исчезли. Нашим коллегам осталось только купировать остаточные явления. «ВОЗ» до сих пор ломает голову, почему это произошло. Никто не понимает, но это явно было как-то связано с ядром.

Значит, у меня получилось. Хоть я и знал, что это должно было произойти, у меня всё равно возникло чувство, будто гора с плеч свалилась. Мой план удался.

— Получается, что нашей группы «Двенадцать» больше не существует? — спросил я.

— Официальный приказ ещё не вышел, но нас начали расформировывать. Научно-исследовательского лагеря больше нет, — рассказал Щербаков. — Наши коллеги улетели домой. Из всех членов группы в России остались только вы, доктор Кацураги.

— Кстати! — вспомнил я. — А что с Родригесом?

— Этот ублюдок получил по заслугам. Вся ваша перепалка была записана на камеры детекторов. Военные его задержали, и мы сразу же выслали в министерство США эту видеозапись. Теодор Гебреус лично позаботился о том, чтобы Родригес лишился лицензии. Но этим его наказание не ограничится. Сами понимаете, он несколько раз нарушил устав группы «Двенадцать». Подверг риску коллег. Учитывая, что он знает о существовании «Фебрис-12» и может разболтать об этом в качестве мести, ему вполне может грозить срок.

— Но это уже не наши проблемы, — заключил я. — Пусть сами думают, как с ним поступить. Родригеса нужно было отстранить очень давно. Я ведь предупреждал генерального директора. В каком-то смысле он сам виноват, что до этого дошло.

— Игорь Алексеевич! — в мою палату вбежал Сергеев. — Ну и как это понимать? У того пациента явно есть признаки острой хирургической патологии. Я понятия не имею, что у него за диагноз. Сейчас ему сделают УЗИ брюшной полости. Проверим, кто из нас прав!

Моя палата превратилась в проходной двор. Хотя это даже к лучшему. В роли пациента мне здесь некомфортно. А поэтому…

— Вы не будете против, если я помогу вам с этим пациентом? — спросил Сергеева я.

— Это даже не обсуждается, доктор Кацураги, — помотал головой он. — Вы ещё сами должны находиться под наблюдением.

— Мне будет хуже, если я буду бесцельно валяться в палате, Алексей Георгиевич, — подметил я. — Давайте в качестве исключения я поработаю с вами хотя бы часок. Мне нужно размяться. Разогнать кровь, так сказать. Вы же не хотите, чтобы я от скуки заснул ещё на целую неделю?

— А что? Это неплохая мысль, — кивнул Щербаков. — Доктор Кацураги — очень хороший специалист. Соглашайтесь, Алексей Георгиевич. В таком случае и я осмотрю пациента вместе с вами ещё раз.

— В качестве исключения — ладно, — вздохнул Сергеев. — Тогда идёмте скорее за мной. Пациент сейчас лежит в первой палате.

Я быстро переоделся и накинул белый халат.

Мы с Щербаковым проследовали за Алексеем Георгиевичем. Как раз в этот момент больному закончили выполнять УЗИ.

— Ну, что у нас тут? — спросил Сергеев УЗИ-диагноста. — Удалось что-нибудь обнаружить?

— Никаких отклонений, — заявил тот. — Поджелудочная железа, желчный, печень, почки — всё в норме. Непохоже, что ему требуется хирургическая помощь.

— О чём я и говорил, — прошептал Щербаков.

— Не могу больше терпеть, — держась за живот, прохрипел молодой мужчина. — Меня выворачивает уже третьи сутки. После еды становится ещё хуже. Ничего внутри не держится. Ещё и в спину отдаёт.

— Может, невролога позвать? — решил посоветоваться с нами Сергеев. — Возможно, рвота у него из-за болевого синдрома, а на деле там передавило какой-нибудь корешок нерва?

— Подождите, мы ещё не собрали достаточно информации, — произнёс я и прошёл к пациенту. — А ФГДС ему пока что не делали?

— Он привёз свежую распечатку с собой, — сказал Сергеев. — Выполнял в частной клинике всего два дня назад. Там ничего особенного нет. Обычный гастрит.

Гастрит таких болей не даёт. Что-то здесь не так. Пока что не стану пользоваться «анализом». Попробую поставить диагноз без его помощи.

Я взглянул на историю болезни и прочёл имя больного.

«Фёдор Николаевич Жирков».

— Фёдор Николаевич, соберитесь, пожалуйста, и ответьте на мои вопросы, — попросил я.

— Хорошо, только на бок лягу, — произнёс он. — Мне так легче.

Пациент перевернулся на левый бок и поджал ноги. Колени практически в грудь упёрлись.

А вот это — интересный симптом! Не все пациенты так делают. И это определённо не случайность.

— Почему вы заняли такую позу? — поинтересовался я.

— Так меньше болит, — ответил мужчина. — Ещё вчера спасало положение лицом вниз. После работы упал на подушку — так и уснул. Но на утро стало ещё хуже, поэтому и вызвал скорую. Испугался, что у меня какой-нибудь панкреатит или аппендицит.

— Не беспокойтесь, этих заболеваний у вас точно нет. Но лучше расскажите подробнее, с чего всё началось, — попросил я.

— Да меня уже этот кошмар беспокоит почти полгода, — произнёс он. — Просто сейчас терпеть стало совсем уж невозможно. Тошнота, рвота, боли в животе после еды, а иногда и натощак.

— В рвоте не замечали желтоватых вкраплений? — спросил я.

— Конечно, замечал! — кивнул он. — Меня всё время тошнит желчью. Из-за этого горечь во рту нестерпимая.

— Странно, но судя по УЗИ с желчным пузырём и печенью никаких проблем нет, — подметил Алексей Георгиевич.

— Дело не в желчном пузыре, — заявил я. — Судя по симптомам, патология находится в районе двенадцатиперстной кишки. Ведь желчь вырабатывается именно в неё. Но по какой-то причине обратная перистальтика забрасывает её в желудок. А в норме такого быть не должно.

Обратная перистальтика — это неправильное сокращение органов пищеварительного тракта. Из-за неё и возникает рвота, изжога, запоры и многие другие симптомы заболеваний желудка и кишечника.

Но в данном случае проблема совсем в другом.

Я прощупал живот пациента. Он был мягким, ненапряжённым, но мышцы показались мне очень слабыми.

— Спортом занимаетесь? — спросил я.

— Нет, — помотал головой пациент. — С моей работой я даже не двигаюсь толком. Постоянно за компьютером сижу. Из-за этого сколиоз развился.

— О чём я и говорю! — вмешался Сергеев. — Надо всё-таки вызывать невролога. Возможно, из-за сколиоза всё это и случилось.

— Нет-нет, стойте, Алексей Георгиевич, — попросил я. — Вы частично правы, но невролог нам не нужен.

Слабый пресс, сколиоз, сидячий образ жизни. Я уже знаю диагноз. Осталось только проверить его «анализом».

Я заглянул в брюшную полость пациента и тут же обнаружил причину болей, о которой догадался по одному лишь диалогу с больным.

— В терапевтическом отделении вам точно делать нечего, — заключил я. — Это и вправду хирургическое заболевание.

— Что? — удивился Щербаков. — Доктор Кацураги, вы уверены?

— Да, но оно не по вашей части. С желудочно-кишечным трактом всё в порядке. Подозреваю, что проблема в сосудах, — объяснил я.

— В каких ещё сосудах? — не понял Сергеев.

— Посмотрите внимательно на позу, которую занимает пациент. Если сложить все симптомы и его поведение, начинает создаваться впечатление, что на его двенадцатиперстную кишку что-то давит.

— Синдром верхней брыжеечной артерии… — хлопнул себя по лбу Игорь Щербаков.

— Именно, — кивнул я. — Или, как его называют иначе, синдром Уилки.

— Подождите, а что это вообще такое? — напрягся пациент.

— Это состояние, при котором двенадцатиперстная кишка зажимается между брыжеечной артерией и брюшной аортой. Между двумя важнейшими сосудами. В итоге кишка сдавливается, её функция нарушается, отсюда у вас и возникают все эти симптомы. Другими словами, проблема вовсе не в пищеварительном тракте.

— И как это лечить? — испугался мужчина. — Вы же не отправите меня домой?

— Я лишь могу посоветовать вашему лечащему врачу, — я перевёл взгляд на Сергеева, — вызвать сюда сосудистого хирурга. Он даст все рекомендации. Скорее всего, вас госпитализируют. Сначала назначат лекарственные препараты. Но, не буду лгать, возможно, придётся провести небольшую хирургическую операцию. Довольно лёгкую, не беспокойтесь.

В данном случае обычно рассекают связку Трейтца — складку, на которой висит кишечник. Тогда двенадцатиперстная кишка изменит своё положение, и симптомы исчезнут. Для этого даже широкий разрез не делается. Всё можно провести обычным проколом и введением эндоскопа.

Щербаков и Сергеев остались в палате дожидаться сосудистого хирурга. Вскоре, когда были проведены дополнительные обследования, мой диагноз подтвердился. Именно с этой новостью ко мне и заглянул Игорь Алексеевич.

— Доктор Кацураги, вы как всегда на высоте, — покачал головой он. — Скажу честно, у меня и в мыслях не было, что у него может быть это заболевание.

— Ничего особенного, я просто несколько раз вёл таких пациентов. Сразу узнаю позу, облегчающую боль, — ответил я.

— Вообще-то, я пришёл к вам не для того, чтобы рассказать о результатах обследований. Мы с доктором Сергеевым посовещались и решили сделать вам одно предложение. Уверен, вас оно заинтересует.

Глава 14

— Честно говоря, Алексей Георгиевич очень удивлён тем, как вы сходу поставили диагноз тому пациенту с синдромом верхней мезентериальной артерии, — произнёс Игорь Щербаков. — Мы бы хотели предложить вам задержаться ещё на неделю в нашей клинике. С главным врачом уже переговорили, у нас получится провести вас через программу обмена врачей. Наши коллеги немного с вами поработают, а затем уже вы вернётесь в Японию.

— Вы правы, — кивнул я. — Предложение и вправду интересное. А что насчёт моего пребывания в стационаре? Меня выпишут?

— Насчёт этого не беспокойтесь, — ответил Щербаков. — В первую очередь именно поэтому Алексей Георгиевич и захотел, чтобы вы задержались. Сможете продолжить обследование, а заодно у вас появится возможность поработать с нашими коллегами. Языковой барьер для вас отсутствует полностью, так что никаких проблем возникнуть не должно.

И вправду хорошая мысль. За эту неделю мне бы хотелось разобраться с несколькими делами прежде, чем возвращаться в Токио.

К примеру, выяснить, что за болезнь пытается во мне развиться. Было бы здорово закончить с ней и прилететь домой уже полностью здоровым.

Кроме того, я бы с радостью побыл в России ещё немного. Интересно взглянуть, как идёт работа у местных врачей, а заодно помочь тем из них, у кого возникают проблемы с диагностикой заболеваний.

Но и это ещё не всё. Есть другая причина задержаться. Я ведь ещё после возвращения из Южно-Сахалинска принял решение, что проведу в России одну или две недели даже тогда, когда «Фебрис-12» окажется ликвидирован.

— В таком случае я с радостью приму ваше предложение, — сказал Щербакову я. — Но мне бы хотелось попросить об ответной услуге. Получится ли как-нибудь организовать перевод Дмитрия Дорничева из эндокринологического отделения южно-сахалинской больницы сюда — к нам?

— Это… странная просьба, — удивлённо вскинул брови Игорь Щербаков. — Вы ведь говорите про того пациента с иммунитетом? Зачем он вам тут понадобился?

— Я пообещал ему, что доведу его до конца. Лично или дистанционно. Но раз уж мне в любом случае предстоит задержаться, было бы здорово проследить лично за тем, как ему подбирают правильную терапию, — объяснил я.

— О вашем обещании я помню, но, если честно, я даже не думал, что вы говорили об этом всерьёз, — сказал Щербаков. — В целом оформить такой перевод возможно. Пока что наши допуски от группы «Двенадцать» ещё работают, и мы можем отдавать приказы клиникам, не объясняя при этом никаких причин. Но вопрос в том, согласится ли сам пациент на такое путешествие?

— Согласится, Игорь Алексеевич, — уверил его я.

Дмитрий Дорничев после разговора со мной смирился с тем, что ему придётся провести много времени в стационаре, но только при том условии, что я лично проконтролирую процесс его лечения.

Пока что не уверен, но, может быть, у меня даже получится полностью излечить болезнь Аддисона. Такого на моей памяти ещё никто не делал, да и я сам не рисковал проводить столь сложные манипуляции лекарской магией. Но хотя бы попытаться точно стоит. Если магия не справится, тогда хотя бы грамотно подберу ему диету и составлю схему приёма препаратов гормональной заместительной терапии.

Вскоре после завершения разговора я прошёл в ординаторскую, куда передали мои личные вещи из научно-исследовательского лагеря, а Щербаков показал, где находится душевая комната для персонала.

Кормили в больнице по три-четыре раза в день, а спать можно было в палате, за которой я до сих пор был прикреплён, так что по итогу я оказался обеспечен всеми удобствами.

Сбылась моя мечта! Наконец-то я могу буквально жить на работе. Ура!

Разумеется, эти мысли граничили с сарказмом, но я был не против пережить такой опыт. Честно говоря, устал я возиться с этим вирусом. Хочется вернуться к чему-то приземлённому, к нормальной клинической жизни.

Облагородив свою палату и переодевшись в свой халат, я вместе с Алексеем Георгиевичем Сергеевым прошёл к главному врачу, у которого подписал все необходимые бумаги для временного трудоустройства в главную клинику Владивостока.

Ближе к вечеру наступило затишье. Поток пациентов прервался, врачи дневной смены разошлись по домам, а в терапевтическом отделении остались только мы с Сергеевым. Алексей Георгиевич чем-то напоминал мне старого заведующего терапией из клиники «Ямамото-Фарм». Накадзима Хидеки тоже работал больше всех и дежурил чуть ли не каждую вторую ночь, несмотря на свой возраст.

Да, есть много таких людей в нашей профессии. Вроде и семьи есть, и с друзьями хочется повидаться, но какая-то необъяснимая привычка требует «жениться» на своей работе.

Я тоже всегда таким был, лишь в Японии решил немного отстраниться от всей этой волокиты и завести настоящую семью. Одну жизнь без семьи прожил. Уж во второй точно можно попробовать построить судьбу иначе!

— Доктор Кацураги, а могу я задать вам один… Эм… Неудобный вопрос, — разливая нам чай, произнёс Сергеев.

— Конечно, спрашивайте всё, что вам интересно, — ответил я.

— А это правда, что у вас в Японии медицина не такая уж и хорошая, как о ней говорят? — спросил Сергеев. — Понимаю, вопрос звучит обидно. Просто Япония входит в десятку стран с лучшей медициной, но мой коллега, побывав у вас, много раз упоминал, что у вас очень неудобная система.

— Не беспокойтесь, ваш вопрос меня не обижает, — улыбнулся я. — Есть две причины, по которым ваш знакомый так высказался. Во-первых, наши системы здравоохранения очень сильно различаются. Я бы даже сказал — кардинально. А во-вторых, у нас, как и у вас, большую роль играет удача. Можно попасть к хорошему врачу, можно попасть к плохому. Такое, как мне кажется, бывает во всех странах.

— Насчёт последнего согласен. А системы-то у нас в чём отличаются? — заинтересовался Сергеев.

— Начнём с того, что в России медицина полностью бесплатная, — произнёс я. — Да, здесь есть частные клиники, но при этом люди имеют возможность получить бесплатную помощь абсолютно в любой ситуации. Что бы ни случилось.

— Система «ОМС», — кивнул Сергеев. — Обязательное медицинское страхование.

— В Японии существует подобная система, но страховка покрывает лишь часть медицинских услуг. Всё остальное пациенты оплачивают самостоятельно, — объяснил я. — Плюс ко всему у нас не так уж и много широкопрофильных больниц. В основном страну заполнили частные клиники. То есть не всем удаётся прийти на приём к терапевту, а затем направиться к какому-нибудь кардиологу. Нет, для второй консультации придётся искать другую клинику. Хотя лично я в своей частной клинике стараюсь держать как можно больше врачей разных специальностей.

— Понял вас, доктор Кацураги, — вздохнул Сергеев. — Если честно, на слух система не кажется уж слишком отличной от нашей. Меня в целом здесь всё устраивает, но на прошлых местах работы я настрадался очень сильно. В основном из-за проблем с оборудованием. Кстати, как у вас дела с финансированием клиник? Техника работает? Сбои происходят редко?

— Опять же зависит от руководства, — сказал я. — Если главный врач находит способ зажать деньги и закупить дешёвое оборудование, конечно же, возникают проблемы!

— Вы прямо-таки в точку попали, — кивнул Алексей Георгиевич. — В этой клинике у меня таких проблем нет, но по молодости я работал в другом конце России и… Вы даже представить себе не можете, какие там были проблемы с финансированием. У меня создавалось впечатление, что главный врач все бюджетные средства на завтрак жрёт! Иначе я не могу объяснить, куда можно растратить такие суммы. Вот, к примеру, — он устроился поудобнее и приготовился рассказывать мне о своём опыте, — однажды я остался дежурить на ночь. Поступает пациент с фибрилляцией предсердий. Я созваниваюсь с дежурным кардиологом, и тот говорит, что нужно срочно проводить дефибрилляцию. Спрашивает меня, есть ли у нас в клинике дефибриллятор. Я вспоминаю, что такой аппарат точно висел в реанимации. Сразу же отчитываюсь, что смогу провести эту манипуляцию, несусь туда и… Что вы думаете?

— Он не работал? — предположил я.

— Хуже, — ответил Сергеев. — Это был муляж. В коробке было пусто. Лишь создавали иллюзию оснащённости клиники для проверяющих. А на деле даже столь нужного оборудования на месте не оказалось.

— Пришлось восстанавливать ритм лекарственными средствами? — спросил я.

— Да, но вы сами понимаете, как обстоят дела с фибрилляцией. Риск смерти у пациента с такой аритмией порой бывает слишком высок. Амиодарон вводить было уже слишком поздно, поэтому пришлось обойтись дигоксином. Еле-еле восстановил пациента, но потом всё равно пришлось перевозить его в другой город.

Понимаю, о чём он говорит. Такие ситуации действительно бывают. Амиодарон — один из важнейших антиаритмических препаратов. Но его можно использовать только в первые часы после срыва сердечного ритма. Позже он может только усугубить ситуацию. А дигоксин препарат хороший, но на нём одном далеко не уедешь. Ритм замедлится, но восстановится ли при этом правильная сократимость миокарда — вопрос.

— Не думайте, что такие ситуации возникают только в России, — успокоил его я. — Мне, к примеру, однажды довелось столкнуться с ситуацией, когда в клинике вырубилось всё электричество, а в аппаратах ИВЛ были выключены аварийные аккумуляторы. Если бы мы не догадались, в чём проблема, несколько пациентов точно не пережили бы ту ночь.

Мы ещё долго беседовали с Сергеевым, обсуждая недостатки и достоинства двух систем здравоохранения. Но вывод был очевиден. Везде есть свои подводные камни. К примеру, та же самая хвалёная система «ОМС» и бесплатная медицина в России в итоге обходится людям даже дороже, чем «наполовину платная» медицина в Японии.

Препараты и некоторые дополнительные обследования по итогу дешевле приобретаются за иены, чем за рубли.

Но в то же время в России гораздо проще вызвать скорую, взять больничный или оформить льготы. В Японии половина этих услуг предусматривается только в самых экстренных случаях.

Наш диалог уже в районе двух часов ночи прервала дежурная медсестра.

— Алексей Георгиевич, вас вызывают в приёмное отделение, — произнесла она. — Скорая привезла двух пациентов.

— С какими симптомами? — спешно накидывая халат, спросил он.

— Фельдшер скорой передал, что оба пациента с признаками обострения бронхиальной астмы, — объяснила медсестра.

— П-ф-ф… — шумно выдохнул Сергеев. — Сразу двое с астмой? Такого я давно не видел. Опять, что ли, поля в районах опыляют какой-нибудь дрянью? — он перевёл взгляд на меня. — Вы со мной, доктор Кацураги?

— Разумеется, — кивнул я. — Разделим пациентов, затем сопоставим мнения и решим, куда их госпитализировать.

Мы с Сергеевым быстро спустились в приёмное отделение, куда скорая только что доставила экстренных больных. Фельдшер о чём-то громко ругался с дежурной медсестрой.

— А что мы должны были им вколоть⁈ — выругался мужчина. — У нас за ночь уже двенадцатый вызов. А запас препаратов — не резиновый.

— Вы опять за своё, Андрей Евгеньевич? — обращаясь к фельдшеру, нахмурился Сергеев. — Только не говорите, что у вас закончился запас стероидов. Никогда в это не поверю.

— Стероиды мы без назначения врача не вводим. Этот урок я хорошо усвоил, — фельдшер решил поспорить ещё и с Алексеем Георгиевичем.

— Ой, да бросьте! — махнул рукой Сергеев. — Я не виноват, что в прошлый раз кто-то из скорой умудрился ввести дексаметазон пациенту с гипертоническим кризом! Я был вынужден написать жалобу на ваше отделение, поскольку пациент чуть не скончался уже у меня в палате!

— Того парня уволили, а нас всех за его ошибку штрафуют уже третий месяц, — продолжил наступать фельдшер. — Главному врачу я лично сказал, что сам никакие стероиды вводить больше не буду — и точка.

— Успокойтесь оба! — прервал их спор я. — Нас пациенты ждут. Давайте будем вести себя профессионально.

М-да, а ведь и вправду не так уж и сильно отличается Россия от Японии. Те же самые бесконечные конфликты, разборки и интриги. Вот без этого мы бы точно смогли помочь большему количеству людей.

— А это ещё кто такой? — указав на меня, спросил фельдшер, но я, проигнорировав его, направился к пациентам, у которых предполагалась бронхиальная астма.

Я занялся молодым мужчиной, а Сергеев взял на себя второго пациента — женщину лет пятидесяти пяти.

— Ранее с бронхиальной астмой наблюдались? — спросил пациента я.

— Да… — прохрипел он. — Мне ещё в двенадцать лет выставили этот диагноз.

Выпалив эту фразу, парень вновь закашлялся и принялся жадно глотать воздух.

Я быстро прослушал его лёгкие, осмотрел состояние бронхов «анализом» и обнаружил, что в просвете дыхательных путей скопилось много слизи. Стандартная картина. Так называемая слизистая пробка. Из-за неё пациенты с бронхиальной астмой, как правило, могут вдохнуть, но затем не могут выдохнуть, так как слизь не выпускает воздух наружу. Это явление называется экспираторной одышкой.

В лёгких, судя по данным аускультации, сухие свистящие хрипы. Тут даже фонендоскоп не нужен, чтобы услышать, как он дышит. Хрипы слышно чуть ли не с порога приёмного отделения.

Я велел медсестре ввести внутривенно глюкокортикостероиды, чтобы убрать тяжёлый приступ, а затем передал пациенту ингалятор с сильнодействующим лекарственным средством. Комбинацию того же стероида с препаратом, расширяющим бронхи. Сразу после этого принялся оформлять направления для госпитализации в пульмонологическое отделение.

В целом бронхиальную астму можно полечить и в нашей терапии, но тяжёлое обострение — ситуация серьёзная и крайне опасная для жизни. Будет лучше, если им займутся узкие специалисты.

— Не могу больше! — услышал я вой женщины, которую осматривал Сергеев. — Пустите меня на улицу подышать. Пожалуйста, хоть к окну отведите, не могу больше!

— Сидите спокойно! — велел Алексей Георгиевич, а затем повернулся к медсестре и произнёс: — Вызывайте пульмонолога. Эту пациентку тоже госпитализируем туда.

— Стойте! — попросил я. — Не спешите. Возможно, мы допускаем ошибку.

— В каком это смысле? — не понял Сергеев. — Какую ошибку, доктор Кацураги?

— Вы сами сказали, что ситуация странная. Сразу два человека с бронхиальной астмой. Посмотрите внимательно на поведение пациентки, — отметил я. — Это не похоже на тот диагноз, который вы хотите выставить.

Алексей Георгиевич больше ничего не ответил. Лишь отошёл в сторону и позволил мне заняться больной. В это время медсёстры уже подготовили каталку и собрались везти второго пациента в пульмонологию. Прежде чем лечь на кушетку, он вновь закашлялся, а затем сплюнул почти прозрачную мокроту.

И резко задышал полной грудью.

— Лучше… Сейчас намного лучше, — прошептал он. — Спасибо большое.

Он рухнул на кушетку и прикрыл глаза, пытаясь собраться с силами.

— У этого парня точно приступ бронхиальной астмы, Алексей Георгиевич, — сказал я. — Хрипы сухие, мокрота отошла, и сразу стало лучше. И в анамнезе уже есть выставленный диагноз. А что у этой пациентки?

— Да не было у меня никогда никакой астмы… — простонала женщина. — Ни у кого в семье нет таких проблем.

Вот именно это меня и смутило. Как правило, бронхиальную астму выявляют гораздо раньше. Чтобы это заболевание проявило себя аж после пятидесяти лет — это уж совсем казуистика.

Пациенты часто путают между собой астму и ХОБЛ. Второе заболевание действительно проявляется в позднем возрасте, но причина его в другом. Чаще всего из-за большого стажа курения.

Но и ХОБЛ у этой пациентки совершенно точно нет. Она ведёт себя не так, как обычно это делают лёгочные больные. Астматики экстренно ищут свой ингалятор, пытаются откашляться, выдохнуть воздух, но уж точно не мечутся по комнате в поисках источника кислорода.

Такой симптом свойственен другим больным.

— Скажите, что вам тяжелее даётся, — спросил пациентку я, — вдох или выдох?

— И то, и то, — держась за грудь, произнесла она. — Будто вообще воздуха вокруг нет… Душно!

Смешанная одышка! Ещё одна причина отметить, что проблема не в лёгких. Я принялся выслушивать её лёгкие, параллельно осматривая её грудную клетку «анализом».

— Хрипы совсем другие, Алексей Георгиевич, — произнёс я. — Влажные. Местами дыхание клокочущее. Скажите, а мокроту вы сплёвывали?

— Да, мне часто приходится это делать, — судорожно глотая воздух, произнесла пациентка.

— И какого она цвета?

— Да вот — как костюм вашей медсестры, — указав за дежурную, пояснила она. — Розовая.

Розовая мокрота. Значит, в ней имеются примеси крови.

— Когда отхаркиваете, дышать становится легче? — уточнил я.

— Нет, совсем нет, — покачала головой она. — Что со мной, доктор? Меня положат?

— Положат-положат, — кивнул я, а затем перевёл взгляд на Сергеева. — В кардиологическое отделение. Тут у нас «сердечная астма». Скорее всего, развилась левожелудочковая недостаточность, а вслед за ней и лёгочная гипертензия.

— Что ж, обсудим это после госпитализации, — кивнул Алексей Георгиевич. — Сделаю, как вы советуете, доктор Кацураги.

Пока пациентку госпитализировали, я ещё раз осмотрел её сердце, чтобы убедиться в своей правоте. Да, ошибки быть не может. Это точно сердечная астма, вот только ничего общего с бронхиальной она не имеет.

Когда пациенты были распределены по отделениям, мы с Сергеевым вернулись в ординаторскую, и Алексей Георгиевич сразу принялся засыпать меня вопросами:

— Доктор Кацураги, с чего вообще вы сделали такие выводы? Насчёт молодого человека мне всё ясно. Но как вы поняли, что у этой пациентки другое заболевание?

— Розовая мокрота, смешанная одышка, попытки искать источник кислорода, да и сердце не в порядке. Судя по всему, миокард ослаб после перенесённого инфаркта, — ответил я.

— Погодите, но она ведь сказала, что у неё не было инфаркта, — подметил Сергеев. — С чего вы пришли к такому выводу?

— Если пациентка отрицает наличие инфаркта, ещё не факт, что у неё его не было. Видимо, перенесла на ногах. Пересмотрите плёнку ЭКГ. Видно плохо, но следы рубцов там есть, — объяснил я. — А теперь вдумайтесь сами. Инфаркт поразил левый желудок, тот стал хуже сокращаться. Из-за этого начало подниматься давление в малом круге кровообращения, который проходит через лёгкие. Как следствие, лёгочная гипертензия. А из неё — сердечная астма. Потому и кровь попадает в мокроту. Мысль уловили?

— М-да… — Сергеев скинул с шеи фонендоскоп и устало плюхнулся на диван. — Век живи — век учись.

Терапевт выглядел разочарованным. Похоже, его расстроил тот факт, что я, в отличие от него, смог выставить правильный диагноз. Но опять же, в совершённой ошибке нет его вины. Через него проходит огромный поток пациентов. Не трудно ошибиться.

Тем более, даже если бы женщину госпитализировали в пульмонологию, после ряда обследований всё равно был бы выставлен верный диагноз. Как ни крути, она бы в любом случае попала к кардиологам.

— Спасибо вам за помощь, доктор Кацураги, — произнёс Сергеев. — Время уже позднее. Вам, наверное, лучше стоит вернуться в свою палату. Поспите. Если произойдёт что-то срочное и мне понадобится ваша помощь — я позову.

Спорить с терапевтом я не стал. Взял папку со своей историей болезни и направился в палату. Сон не шёл, поэтому я решил ещё раз заняться «самоанализом». Странно, но к концу дня я начал чувствовать слабость. Обычно я так быстро не устаю. Видимо, эта таинственная болезнь всё-таки начинает себя проявлять.

Я вновь осмотрел своё тело магией, но так ничего и не обнаружил. Зато в папке с историей болезни лежали свежие анализы крови, которые я сдал несколько часов назад. И когда передо мной предстали новые результаты, я почувствовал, как по спине побежал холодный пот.

Показатели увеличились. Эритроциты, тромбоциты и лейкоциты подлетели ещё сильнее. Но теперь я не мог списать это на обычную погрешность. Воды я сегодня выпил достаточно.

И симптомы уже начали проявляться. Это не может быть простым совпадением. Кажется, я догадываюсь, что со мной происходит.

— Вся проблема в костном мозге, — прошептал себе под нос я.

Картина очень напоминает одно известное мне заболевание. Но один вопрос так до сих пор и остался без ответа.

Почему я всё ещё ничего не вижу своим «самоанализом»?

Почему моя магия решила скрыть от меня тот факт, что у меня развивается онкологическое заболевание костного мозга?

Глава 15

Что-то явно пошло не так. Такое впечатление, что моя магия перестала правильно функционировать. При этом пациентов я осматриваю без проблем. Всё, как и раньше. Диагнозы подтверждаются, лечение идёт гладко — больные остаются довольными.

Но «самоанализ» мне лжёт. Его показатели не совпадают с результатами местной лаборатории. Я бы мог списать это на ошибку аппаратуры, но не могли же лаборанты ошибиться дважды? Тем более, Манасэ Досан меня предупредил, и теперь я знаю, что мой организм рано или поздно должен дать серьёзный сбой.

Судя по общему анализу крови, у меня серьёзные нарушения в костном мозге. При этом «самоанализ» молчит, будто со мной всё в порядке. Ну и куда делся мой двойной инстинкт самосохранения? Раньше я пытался защитить себя сам, и в этом мне помогала автоматическая помощь со стороны магии.

Но теперь всё пошло наперекосяк. Теперь ей будто стало плевать на наше общее с ней здоровье. Такое ощущение, что участок головного мозга, который отвечал за «самоанализ», сломался и навсегда потерял свою функцию.

Что ж, возможно, он ещё восстановится, но ждать этого я не могу. Придётся обследовать себя привычными для любого врача методами. Кровь, моча, пункции, ЭКГ, УЗИ и прочие методы инструментальной или лабораторной диагностики.

Неожиданно, просматривая свою историю болезни, я почувствовал резкую слабость. Захотелось спать, как никогда раньше. И даже кофе не помогло. Значит, лучше и вправду вздремнуть, а потом уже приступать к определению своего диагноза.

Однако «вздремнуть» не получилось. Меня вырубило на восемь часов. Но, к счастью, в терапевтическом стационаре и приёмном отделении за это время ничего не случилось. Сергеев ни разу не заходил и не пытался привести меня в чувство, значит, и сам, скорее всего, заснул после того инцидента с двумя астматиками.

Утром я с новыми силами принялся изучать свою историю болезни.

Однако перед тем, как прочесть анализы, я мысленно отметил для себя несколько важных моментов. Ведь этой ночью появились новые симптомы. Кроме слабости меня до самого утра мучила сильная потливость. Простыни и подушка промокли насквозь, хотя высокой температуры у меня не было.

За ночь я проснулся несколько раз и чувствовал при этом нехватку воздуха. Будто у меня самого развилась сердечная астма. Ночное потоотделение и одышка… Весомые симптомы, которые можно отнести ко многим заболеваниями крови.

А анализы не меняются. Концентрация клеток крови просто чудовищная.

Я решил принять душ прежде, чем продолжить свою работу над собой и другими пациентами.

— Доктор Кацураги, с вами всё в порядке? — обратился ко мне Алексей Георгиевич. Мы пересеклись с ним в коридоре около ординаторской. Мужчина выглядел уставшим. Будто и не спал вовсе. Скорее всего, всю ночь изучал различия бронхиальной астмы от сердечной. — Простите, что не заглянул к вам. Переутомился.

— С моим самочувствием всё в порядке, — солгал я. — Хочу принять душ и приступить к работе.

— Вы тоже сильно не переусердствуйте, — попросил Сергеев. — Всё-таки сейчас вы в первую очередь пациент и только потом — врач.

Не привык я столько внимания уделять своему здоровью, но в текущей ситуации приходилось разделять время пятьдесят на пятьдесят. Ведь если я погибну, и семья останется без меня, то тысячи пациентов будут лечиться стандартными методами, а не лекарской магией.

Я прошёл в душевые, чтобы смыть с себя весь пот, выделившийся за ночь. И тут же столкнулся с новыми симптомами.

Кожа зудела. Поначалу я даже подумал, что плохо настроил температуру воды, поэтому обжёгся, но затем перепроверил её ладонью и понял, что вода чуть тёплая.

Через несколько минут после мытья жжение пошло по всему телу. В руках и ногах появилось покалывание, а лицо начало гореть.

Мало того, во время чистки зубов я обнаружил, что на зубной щётке остаются следы крови, будто у меня стоматит. Хотя с ротовой полостью ранее у меня проблем никогда не возникало. Я всегда корректировал здоровье зубов с помощью лекарской магии. А то у японских стоматологов можно и половину своей зарплаты оставить!

И напоследок, обтираясь полотенцем, я нашёл несколько синяков на боках и голенях.

— Плохи мои дела… — вздохнул я.

Похоже, заболевание уже начало переходить на новую стадию. Причём комплекс всех этих симптомов мне хорошо известен.

Вернувшись из душевой в ординаторскую, я ещё раз обобщил всё, что было мной замечено и понял, какой конкретно у меня диагноз. Теперь сомнений точно быть не может.

Судя по анализам крови и симптомам, у меня истинная полицитемия. Клетки костного мозга ошибочно полагают, что в крови недостаточно эритроцитов, лейкоцитов и тромбоцитов и начинают ускорять процесс их деления. В итоге этих компонентов крови становится слишком много, и это проявляется не самыми приятными симптомами.

К счастью, это не онкологическое заболевание костного мозга. Но в то же время оно может со временем перерасти в различные формы лейкоза. А даже если не перерастёт, нарушение работы крови «подарит» мне множество других неприятных заболеваний.

Можно сбиться со счёта, если начать перечислять все симптомы истинной полицитемии.

Если я проигнорирую это заболевание, через какое-то время у меня увеличится селезёнка, из-за этого возникнут боли в животе, и он вздуется.

Параллельно разовьётся язвенная болезнь желудка, которая сама по себе может причинить немало проблем.

Следом запросто может появиться мочекаменная болезнь, которая приведёт к нарушению работы почек и нижних мочевыводящих путей.

И всё это — лишь часть от общей картины!

Кроме того, с таким заболеванием меня рано или поздно настигнет подагра, печёночная недостаточность, тромбоз глубоких вен и даже тромбоэмболия лёгочных артерий.

А уж последнее состояние с высокой вероятностью может привести к смерти.

Только излечить себя придётся втайне ото всех. Если местные гематологи выставят мне истинную полицитемию, это информация сразу же попадёт в Японию, и тогда меня замучают с обследованиями.

Нет, я решу проблему сам. Здесь — в России. У меня осталось пять-шесть дней, чтобы со всем разобраться. Только есть одно весомое неудобство. «Самоанализ» не работает, а это означает, что мне придётся лечить себя вслепую. Мысленно представлять поражённые клетки крови и приводить их в порядок. Долго, муторно и методично.

Возможно, имело бы смысл попросить о помощи другого лекаря. К примеру, Купера Уайта. Его «клеточного анализа» хватило бы для того, чтобы полностью восстановить мой костный мозг. Но он уже в Японии. Вызывать его обратно в Россию я не хочу, а возвращаться в Токио больным — решение ещё более неприятное. Сайка сразу почувствует, что со мной что-то не так. Расскажет об этом моим родителям. Как они отреагируют на такую новость — тоже вопрос. Не хватало ещё, чтобы отца или мать схватил инфаркт. Да и беременность Сайки может осложниться из-за стресса.

Нет, я обязан сохранить это в тайне. Это моя личная война с собственным организмом. Если уж с суперинфекцией справился, значит, и с самим собой смогу совладать.

Я собрался с силами и направился помогать Алексею Сергееву. С собой решил ещё немного повременить. Тем более, у меня появилась идея, как облегчить себе задачу и гарантированно излечить свой костный мозг. План довольно сложный, местами болезненный, но всё же к успеху он меня приведёт однозначно.

— Алексей Георгиевич, как обстоят дела с пациентами? — спросил я. — Сегодня экстренных случаев больше не было?

— Нет, но если хотите чем-то себя занять, можете пройти в седьмую палату, — произнёс он. — Там лежит пожилая женщина. С моей самой нелюбимой патологией. Возьмёте историю болезни — и сами всё поймёте. Может быть, вам удастся подобрать ей правильное лечение. Готовый диагноз уже есть, но с препаратами выходит туго. Никак не могу составить работающую схему.

— Как зовут пациентку? — уточнил я.

— Зинаида Николаевна Звонарёва, — ответил Сергеев. — Семьдесят девять лет. Сразу скажу, жалобы у неё на давление. Но есть большой нюанс и…

— Не рассказывайте, я сам разберусь, — перебил его я. — Если появится другой срочный пациент — сразу сообщите. Я пока её осмотрю. Но перед этим хотел уточнить, Алексей Георгиевич, есть ли в нашей больнице гематологическое отделение?

— Конечно, — кивнул он. — Гематологи у нас хорошие. А вы… Почему интересуетесь? Из-за своих анализов?

— Да, — ответил я. — Хотел узнать, можно ли будет сделать в ближайшие два дня пункцию костного мозга.

— Думаю, я без проблем смогу договориться с заведующим гематологией, но вы ведь понимаете, что после этого не сможете продолжать работать? Я, если честно, думал, что мы сделаем пункцию в конце недели, потом вы отлежитесь в хирургии и отправитесь долечиваться домой — в Японию.

Понимаю, почему Сергеев так подумал. Это логичное умозаключения для обычного врача без лекарских способностей. Пункция обычно берётся из грудины и, как показывает опыт, не всегда операция проходит безболезненно даже с учётом анестезии. Врачам приходится проделывать в кости отверстие, чтобы извлечь оттуда костный мозг, отвечающий за кроветворение.

Рана образуется приличная, с ней уже не поработаешь. Но, думаю, я быстро заживлю её с помощью магии и продолжу трудиться. Понимаю, что нужно себя восстановить, но уж больно хочется позаниматься русскими пациентами. Тут случаи порой бывают куда интереснее, чем в Японии. Русский народ умеет попадать в приключения, из которых выбираться получается только через больницу. И такое свойственно не всем странам. Далеко не всем.

Тем более, мне ещё Дорничева лечить. А обещание я сдержать обязан, как и всегда.

— Нет, Алексей Георгиевич, пункцию я хочу сделать в ближайшие дни и продолжить работу. Это не обсуждается, — твёрдо сказал я. — Договаривайтесь.

Я не стал выслушивать возражения и сразу же направился в седьмую палату, где лежала старушка с жалобами на давление.

— Доброе утро! — поприветствовал её я. — Не пугайтесь, я — помощник доктора Сергеева. Пришёл ещё раз вас осмотреть.

— Здравствуйте, — прокряхтела она, держась за голову. — Простите, доктор, подняться никак не могу. Давление совсем уже в покое не оставляет.

— Расскажите, что не так с давлением? — спросил я. — Как оно вас обычно беспокоит?

Может показаться, что артериальная гипертензия — это невероятно типичное заболевание, которое беспокоит чуть ли не половину человечества. Обычно его лечение для любого врача проще, чем «два» на «два» помножить. Но бывают и особые случаи. Индивидуальные особенности течения этого заболевания, к которым требуется особый подход.

— Да замучилась я, доктор. Летает давление то вверх, то вниз! — заявила она. — Просыпаюсь утром, а давление уже выше ста пятидесяти. Пью таблетку. Совсем чуть-чуть принимаю, минимальную дозировку. А оно уже через пару часов падает ниже сотни.

— А без таблеток происходит то же самое? — поинтересовался я.

— Да, порхает оно из стороны в сторону, — ответила она. — Таблетки иногда помогают, а иногда делают ещё хуже.

Всё ясно. Теперь я понимаю, что имел в виду Сергеев, когда говорил, что в седьмой палате лежит пациентка с его самой нелюбимой патологией.

Неофициально некоторые врачи называют это состояние нестабильной артериальной гипертензией. В данном случае даже препараты назначать сложно, поскольку давление постоянно меняется, и есть риск сбить его вплоть до шокового состояния.

— Я бы не стала ложиться в больницу, поймите меня правильно, — сказала Зинаида Николаевна. — Терпела бы себе спокойно дома. Всё равно помру рано или поздно. Но с внуками ещё посидеть хочется, понимаете? А тут ещё и правнучка недавно появилась. Ну как в такой ситуации можно себя запускать?

— Понимаю вас, — кивнул я. — Себя вообще запускать не стоит. Ни в какой ситуации. Обещаю, что с внуками вы ещё посидите. Сейчас со всем разберёмся.

На самом деле ситуация и вправду опасная. Из-за таких скачков давления происходит нарушение тонуса сосудов. Это может привести и к инфаркту, и к инсульту, и даже к нарушению работы почек.

Я заранее знал, что происходит с женщиной. Пришлось включить «анализ» всего на пару секунд, чтобы убедиться в своей правоте.

Хроническое нарушение мозгового кровообращения. Сосуды, питающие головной мозг, ослабли. Сосудистый центр в продолговатом мозге работает со сбоями. Из-за этого давление скачет то вверх, то вниз. Обычные препараты от гипертонии тут не помогут.

— Я составлю список лекарств, — сказал я. — Если вдруг мне вы не доверяете, можете потом обсудить со своим лечащим врачом. Он его изучит. Ещё недельку полежите — и вам станет легче. Но важно, чтобы вы и дальше продолжали принимать эти таблетки, уже после выписки. Тогда ситуация с давлением станет гораздо лучше.

— Я вас раньше здесь никогда не видела, — сказала она. — Но я вам верю. Составлю себе списочек, обещаю. Буду принимать все таблетки в строго назначенные часы!

Присев напротив женщины, я принялся составлять список. Ей понадобится несколько препаратов для улучшения мозгового кровообращения. В основном ноотропы. Многие врачи спорят, что эти таблетки не имеют доказательной базы, но я много раз убеждался, что эффект от них есть. Порой даже очень внушительный.

Кроме того, нужно будет принимать статины — препараты для снижения холестерина. Атеросклероз сосудов — одна из главных причин нарушения работы многих органов, в том числе и головного мозга.

Перед тем как покинуть палату, я всё же поделился с ней своей жизненной энергией и восстановил проходимость нескольких артерий. Без моей помощи простыми таблетками она будет ещё очень долго приводить себя в порядок.

Но так процесс пойдёт гораздо быстрее. Уже после выписки почувствует себя другим человеком.

Вернувшись в ординаторскую, я заметил, что на мой телефон пришло несколько смс-сообщений. И все они были от генерального директора «ВОЗ». Теодор Авраам Гебреус сделал обращение ко всем членам группы «Двенадцать».

«Уважаемые коллеги, с большой радостью спешу вам сообщить, что наш проект достиг своей цели. С этого дня группы „Двенадцать“ больше официально не существует. „Фебрис-12“ уничтожен. Наши микробиологи и инфекционисты провели контрольные исследования по всему миру. После того как мы разобрались с ядром неподалёку от города Владивостока, принадлежащего Российской Федерации, все вирусные частицы исчезли. Мы продолжим изучать причину этого феномена, но больше ваша помощь нам не потребуется. Я хочу от души поблагодарить каждого, кто внёс свой вклад в борьбу с этой инфекцией. В течение двух недель вам будут перечислены деньги за помощь в этом нелёгком деле. Более того, я обещаю, что все члены проекта „Двенадцать“ могут в любой момент обратиться ко мне через мессенджер, и я помогу с любым вопросом. Напоследок я хотел бы пожелать, чтобы вы не теряли связь друг с другом. Как показала практика, группа „Двенадцать“ — это не просто объединение людей для борьбы с потенциальной пандемией. Это — группа лучших врачей мира. Возможно, ваша помощь нам ещё понадобится когда-нибудь. Но мы все будем молиться, чтобы причин для этого больше не появилось».

Прекрасная речь. У меня аж сердце дрогнуло, когда я вспомнил всех тех, кто боролся с вирусом плечом к плечу со мной. И врачи, и учёные, и военные — все внесли свою лепту.

— Доктор Кацураги! — отвлёк меня от размышлений влетевший в ординаторскую Алексей Георгиевич. — Вы уже закончили с пациенткой Звонарёвой?

— Да, конечно, — кивнул я. — А что случилось?

Сергеев выглядел встревоженным.

— В приёмное отделение поступили два пациента, — сказал он. — Синие!

— В смысле — пьяницы? — уточнил я.

— Нет, вы не поняли! — помотал головой он. — Они — пьяные, да. Но я имел в виду другое. Они буквально синие. Кожа — синяя!

Глава 16

Работа в областной клинической больнице Владивостока оказалась в каком-то смысле даже интереснее, чем в клинике «Ямамото-Фарм». Тут из ряда вон выходящие ситуации происходят почти каждый день. Прошло всего двое суток с того момента, как я стал сотрудником этой клиники, но за это время я успел увидеть такие ситуации, с какими уже не работал очень давно, либо не сталкивался вовсе.

Мы с Алексеем Георгиевичем вновь спустились в приёмное отделение, и перед нами предстала просто умопомрачительная картина.

На скамье перед дежурной медсестрой сидят двое мужчин. Правда, «сидят» — это неподходящая формулировка. Им даже сидеть толком не удаётся. Покачиваются, падают друг на друга, но пока что ещё возвращаются в исходное положение.

А насчёт кожи Сергеев не соврал. Действительно синяя. А точнее, голубоватая, будто их акварельными красками кто-то измазал.

— Да иди ты, Петрович! — простонал один из них. — Это твоя идея была…

Разговаривали эти двое с большим трудом. Состояние тяжёлого алкогольного опьянения налицо. Но интуиция мне подсказывает, что если этиловый спирт у них в крови имеется — это большое счастье. Судя по тому, что я вижу, есть вероятность, что водка им жизнь спасла.

Правда, нам ещё предстоит поработать над тем, чтобы с ними в дальнейшем ничего не случилось. «Анализ» вопит, как не в себя. Моё заболевание не замечает, зато этих двоих требует осмотреть в экстренном порядке.

— Алкотестером уже проверили их? — спросил дежурную медсестру я.

— Проверили, конечно! — воскликнула она. — Два с половиной промилле у одного, два и шесть у другого. Хорошо приняли на грудь — ничего не скажешь.

— Всё равно это никак не объясняет цвет их кожи, — сказал Сергеев. — Я впервые вижу, чтобы спирт вызывал такие изменения.

— А тут дело не в спирте, Алексей Георгиевич, — ответил я. — Вернее… В спирте, но не в том, о котором вы подумали.

Я подошёл к пьяницам и принялся осматривать их тела «анализом». Ситуация почти достигла критической отметки. Ещё немного — и один из них точно бы расстался с жизнью.

Печень и почки работают на пределе. Головной мозг выходит из строя, но держится исключительно за счёт того, что в крови пациентов присутствует два бьющихся друг с другом вещества. Оба вызывают опьянение, но одно хочет убить употребивших быстро, а второе — медленно.

— Рассказывайте, господа, что употребляли? — спросил я. — Только честно. От этого зависят ваши жизни.

— Коктейли! — заявил мужчина, и второй тут же начал ржать, как конь.

Ясно, выпытать из них информацию так просто не выйдет. Придётся немного поработать над ними лекарской магией. Я помог печени и почкам ускорить вывод спиртов, а затем стимулировал деятельность головного мозга. Нужно добиться от них ответа, причём экстренно. Я уже понял, что выпили эти умники, но без подтверждения информации им могут не оказать помощь, которая им сейчас требуется. А взять диагноз с потолка я не могу — его нужно как-то обосновать.

— Спрашиваю ещё раз, что вы пили? — повторил я.

— Водку мы пили. Со вчерашнего дня, — признался один из пациентов.

— А потом? — спросил я.

— А потом водка почему-то кончилась, — он звучно икнул. — И тогда Петрович сбегал в магазин.

Сбегал в магазин? Это плохо. Если где-то продаётся отравляющее вещество, придётся срочно сообщить об этом в соответствующие инстанции. Не хватало ещё, чтобы отравились и другие любители выпить.

— И что принёс Петрович? — спросил я.

— Да ничё я не принёс! — простонал второй пациент. — У меня денег не хватило. Мне друг из соседнего гаража предложил «коктейль». Синюю такую фиговину. Сказал, что можно выпить по сто граммов — и всё будет как надо. Понимаете, доктор?

— Твою ж… — услышал я шёпот Сергеева. — Вы что, антифриз выпили⁈

Наконец-то. Именно этого признания я и пытался добиться.

— А чего такого? Тот же спирт. Мы ж не дураки какие-то! — заявил алкаш. — На водке написано, что в ней содержится этиловый спирт. В антифризе тоже что-то… Вроде этиловая ерундень какая-то. Короче, то же самое!

А вот и нет. Совсем не то же самое. В антифризе содержится этиленгликоль. Двухатомный спирт. По строению он похож на этиловый, но для организма он куда опаснее. При отравлении этим веществом в большинстве случаев наступает летальный исход.

Сначала после употребления эффект такой же, как и от этилового спирта. То же привычное опьянение. Видимо, эти двое выпили, обрадовались, что смогли получить то, чего так желали, и направились развлекаться. Вот только долго их развлечения не продлились, поскольку вслед за первой стадией отравления наступила вторая. Мнимое благополучие. Повезло, что они не уснули, а именно так обычно и происходит, когда люди по ошибке или специально употребляют этиленгликоль.

И к нам они уже попали на третьей стадии. Наступил период интоксикации. Тошнота, рвота, головная боль, изменение цвета кожи и повреждение почек.

ОЧЕНЬ сильное повреждение почек. Главные органы выделительной системы можно необратимо уничтожить этим веществом, и тогда уже никакой медик помочь не сможет.

Но жизнь с этими двумя поступила иронично. Они смешали обычную водку с антифризом. Ирония заключается в том, что этиловый спирт служит противоядием при отравлении этиленгликолем. Он замедлил действие последнего и таким образом спас двум болванам жизнь.

Честно говоря, это, наверное, первый случай на моей практике, когда водка спасла жизнь человека. Не думал, что когда-нибудь столкнусь с такой ситуацией! Пожалуй, существует всего два случая, когда этиловый спирт может помочь человеку. При отравлении метиловым спиртом и при отравлении этиленгликолем.

Правда, в обеих ситуациях отравление происходит из-за желания выпить этиловый, так что, как ни крути, главным убийцей всё же является именно он.

— Нужно срочно госпитализировать их в нефрологию. А лучше — в реанимацию, — сказал я Сергееву. — Промыть желудок, вызвать рвоту, дать слабительное и… — пожал плечами. — И ввести этиловый спирт вместе с глюкозой.

— Ура! — хором воскликнули синие господа.

— Чего «ура»? — крикнул я в ответ. — Вы чуть на тот свет не отправились. Три дня вам спирт поколят, и на этом «удовольствие» закончится. В крайнем случае сделаем гемодиализ. Велика вероятность, что почкам сейчас приходится очень тяжко. Придётся перепроверить их состояние по анализам мочи. В туалет-то давно ходили, господа?

— Да только что, — ответил Петрович. — Когда в больницу шли.

Что ж, это хорошо. Если бы наступил этап анурии — полного отсутствия мочеиспускания — нужно было бы срочно тащить их на диализ. Этот симптом означал бы, что почкам уже настал конец.

Пьяниц госпитализировали, а мы с Сергеевым вернулись в ординаторскую.

— М-да, вот подумайте только, доктор Кацураги! — воскликнул Сергеев. — Люди ведь вообще не ценят свою жизнь. Травят себя всякой дрянью, спиваются и даже не думают о том, как им изначально повезло. Вы ведь знаете, какова вероятность нашего рождения?

— Если учесть все факторы, примерно один к четырём сотням триллионов, — ответил я.

— О! Так вы знаете? — удивился Алексей Георгиевич. — Вот именно, доктор Кацураги. Это же просто немыслимая цифра. Вероятность, что я сейчас спрыгну с третьего этажа, прокручусь на голове, а затем встану на ноги и пойду дальше работать — и то выше, чем рождение одного конкретного человека. А они свою жизнь гробят, причём целенаправленно… Эх! Грустно всё это.

Смысл этой теории заключается в том, что при оплодотворении может сложиться огромное количество разных организмов. Вариантов — крайне много. Но сталкивается именно одна конкретная яйцеклетка и один конкретный сперматозоид. И на этом чудеса случайности не заканчиваются. Затем между ними происходит сложный процесс обмена генетической информацией.

Даже если представить, что какая-то женщина может рожать детей от одного мужчины сотни или тысячи лет, скорее всего у них никогда не появится двух одинаковых детей, если не учитывать рождение близнецов.

Каждый человек уникален. И это ещё одна лишняя причина беречь свою жизнь. Других таких, как мы, просто не существует и существовать не будет.

Пока я размышлял на эту тему, Сергеев разговаривал с кем-то по телефону.

Положив трубку, он произнёс:

— Я учёл ваше требование, доктор Кацураги, — заявил он. — Вы готовы?

— Это вы о чём, Алексей Георгиевич? — не понял я.

— Как это? О стернальной пункции, — ответил Сергеев. — Мне позвонил заведующий гематологическим отделением. Сказал, что у вас есть три часа. В это окно вам могут сделать пункцию уже сегодня. Только… Вы ведь знаете, какие условия нужно соблюсти перед операцией? Это ведь операция, а не какая-то пятиминутная манипуляция.

— Конечно, Алексей Георгиевич, — кивнул я. — Сегодня я не завтракал, ничего, кроме воды, не пил. Мочевой пузырь и кишечник пусты.

— Лекарства?

— Ничего не принимал. Только пил воду. Я с самого утра надеялся, что именно сегодня мне проведут эту процедуру. Я готов. Полностью, — ответил я.

— Отлично, тогда мы с вами временно прощаемся. Идите в гематологическое отделение. Вас там встретят. Я сейчас ещё раз позвоню и предупрежу их, — объяснил Сергеев. — Только ради всего святого, доктор Кацураги, если уж хотите приступить к работе после операции, пообещайте, что сделаете это завтра. Не надо обслуживать пациентов с раной на груди. Она у вас и завтра не затянется, но всё-таки…

— Обещаю, — кивнул я. — Спасибо за помощь, Алексей Георгиевич.

Я по привычке поклонился, чем сильно удивил Сергеева. Но с привычками уже ничего не поделать. Изначально, когда я работал в больнице Камагасаки, доктор Номура постоянно отчитывал меня за то, что я невежливо к нему обращаюсь. Лишь через несколько дней до меня дошло, что я время от времени забываю совершать традиционный поклон, когда того требует ситуация.

А теперь всё наоборот. Уже не могу сдержать поклоны, так как они стали железобетонной привычкой.

Я скинул халат и направился в гематологическое отделение. Там меня встретил мужчина лет сорока. Высокий, стройный. Он всё время поправлял свои очки, будто даже с их помощью не мог меня разглядеть.

— Я так понимаю, вы и есть доктор Кацураги, о котором предупреждал Алексей Георгиевич? — спросил он.

— Всё верно, — ответил я и на этот раз протянул собеседнику руку.

Мужчина пожал её и произнёс:

— Виктор Николаевич Потапов. Заведующий гематологическим отделением. И так уж вышло, что я единственный в нашей клинике, кто умеет проводить пункцию. Так что сегодня над вами буду трудиться я. Вы захватили с собой свежий общий анализ крови?

— Да, конечно, — ответил я и протянул Потапову распечатку. — Взгляните — и сразу поймёте, зачем мне так срочно понадобилась пункция.

— П-ф-ф… — вскинув брови, выдохнул он. — Да, доктор Кацураги, не самая приятная картина. Простите, я ведь могу говорить с вами прямо? Понимаю, что вы — мой пациент, но всё же с врачом хочется беседовать без лишних утаек.

— Не беспокойтесь, если я узнаю от вас плачевный диагноз, мой рассудок не пошатнётся, — прямо сказал я.

— Такое впечатление, что у вас намечается лейкоз, доктор Кацураги, — заявил он. — Я уже много раз видел такую картину. Но ещё есть вероятность, что костный мозг не успел претерпеть критические изменения. Теперь мне даже немного стыдно. Я спорил с Алексеем Георгиевичем, потому что думал, что вы из собственной прихоти желаете сделать стернальную пункцию. Уж простите, доктор Кацураги. Стоило отнестись к ситуации внимательнее.

— Всё в порядке, я же прекрасно понимаю, что в больнице перегружены почти все, — сказал я. — Если вы свободны, я готов приступить к процедуре прямо сейчас. К операции я уже подготовился.

— Тогда не будем медлить. В вашем случае каждая минута может быть на счету.

Медсестра провела меня в палату. Там я снял верхнюю одежду, мне вкололи транквилизатор, после чего я улёгся на кушетку и почувствовал, как моё сознание уже начало путаться.

Но это ещё даже не наркоз. И это чрезвычайно важно отметить, поскольку я хочу запустить особый режим работы «анализа». Даже в состоянии сна мне стоит контролировать своё состояние. Следить за работой гематолога.

И дело не в том, что я ему не доверяю. Нет. Просто мне кажется, что так я смогу возобновить деятельность своего «самоанализа». Может, во время операции он сможет снова включиться?

Когда я закончил настройку магического центра и открыл глаза, то обнаружил себя в операционной. Однако оказалось, что ситуация обещает быть гораздо проще. В общий наркоз меня погружать не будут. Но в каком-то смысле правильны оба варианта. В Японии эту процедуру часто проводили под общей анестезией, а в России решили под местной.

Потапов вошёл в операционную и принялся подготавливать мою грудь. Сначала обработал место прокола антисептиком, после чего ввёл местный анестетик и дождался, когда я полностью потеряю чувствительность.

— Это будет не очень приятно, доктор Кацураги, но думаю, вы потерпите, — произнёс он. — Я постараюсь закончить быстрее.

— Не торопитесь. Ни боли, ни крови я не боюсь, — ответил я.

— Ха-ха! — рассмеялся гематолог. — А я тороплюсь не из-за этого. Просто после вас меня ждёт ещё пять пациентов. Хочется успеть домой хотя бы до полуночи.

Страны разные, а врачи перерабатывают везде одинаково. Всё-таки разговоры о разной медицине не всегда имеют смысл. Да, где-то качественнее оборудование. И да, где-то врачей обучают более тщательно. Но перерабатывают по итогу все. Такова особенность профессии. Выгореть рискует каждый специалист.

Потапов подготовил специальную иглу, нащупал точку на грудине, которая располагалась на уровне третьего-четвёртого межреберья, а затем ввёл её в кость.

Да… Стоит отметить, манипуляция крайне болезненная даже с учётом анестезии. А я порой думал, что пациенты жалуются на неё попусту. Хотя уверен, всё зависит от опытности гематолога.

После введения иглы Потапов присоединил к ней шприц и вытянул с помощью него примерно полмиллилитра костного мозга. Затем сразу же заклеил место прокола стерильной салфеткой.

Ничего зашивать в данном случае не надо. Вся зона прокола заживёт самостоятельно. Тем более, я смогу залечить её своей магией, если она будет мне мешать.

— Вот и всё, доктор Кацураги, — произнёс Потапов. — Результат постараюсь подготовить в ближайшие двое суток. Исследование костного мозга мы делаем быстро. Сейчас, пожалуйста, посидите в палате под присмотром медсестры хотя бы полчаса, а потом уже мы переведём вас назад в терапевтическое отделение.

— Благодарю за помощь, Виктор Николаевич, — сказал я и тут же провалился в сон.

Либо транквилизатор подействовал слишком сильно, либо организм и вправду ослабел из-за развивающейся болезни, но бодрствовать я больше не мог.

Проснулся через пару часов только для того, чтобы на своих двоих перейти в терапевтическое отделение, а затем снова заснул.

Ничего, продержусь. Как только у меня на руках будет результат обследования костного мозга, я сразу же смогу перестроить свои клетки и вернуть им былое здоровье.

А пока что придётся перетерпеть симптомы опаснейшего заболевания.

Я проспал до самого утра. Но встал относительно бодрым. Послеоперационная рана почти не ныла. Я был полностью готов к работе. Умылся, позавтракал, созвонился с Сайкой и родителями, после чего прошёл в ординаторскую, чтобы узнать, есть ли у Сергеева для меня работа, но вместо него нашёл Игоря Щербакова.

— Доктор Кацураги, а я как раз вас и хотел найти! — заявил он. — У нас травматолог на больничном, а вы, насколько я знаю, неплохо разбираетесь во всех медицинских сферах. Можете пройти со мной в диагностическое отделение? У нас там… Особая ситуация.

— Помогу, без проблем, — кивнул я. — А что случилось-то?

— Да там один человек, скажем так… Сам того не желая, присел на шпагат. А вернуться в прежнее состояние уже не может.

Глава 17

— Сам того не желая, сел на шпагат? — удивился я. — Как такое вообще возможно?

— Да я тоже не могу этого понять! — воскликнул Щербаков. — Это всё, что передали из приёмного отделения. Сейчас пациента уже повезли в диагностическое, чтобы сделать рентген. Надо придумать, что с ним делать дальше.

Что ж, тут не поспоришь. Если человек каким-то образом и в самом деле умудрился, будучи абсолютно неподготовленным, сесть на шпагат, я даже с трудом могу представить, какие повреждения ему пришлось пережить.

Связки, сухожилия, суставы — всё могло подвергнуться изменениям. А если учесть, какие травмы могли получить сосуды и нервы из-за смещения костных структур, лучше помочь этому пациенту как можно скорее.

Там один только болевой синдром может свести человека с ума.

Я направился вслед за Игорем Алексеевичем в диагностическое отделение. Стоны были слышны даже издалека. Похоже, пациента как раз пытались поместить в рентген-аппарат. Разумеется, в положении лёжа, ведь стоять он уже не мог.

— Пожалуйста, стойте! Не могу больше! — прокричал мужчина. — У меня сейчас ноги отвалятся, если вы продолжите!

— Стоп! — крикнул я медсёстрам. — Перестаньте его туда заталкивать. Почему он всё ещё жалуется на боль? Ему ввели хоть какие-нибудь болеутоляющие?

— Вообще-то… — растерялась медсестра. — Игорь Алексеевич сказал, что нужно сделать ему рентген тазобедренных суставов. Поэтому мы и поспешили, чтобы…

— Всё нормально, это моя промашка, доктор Кацураги, — вздохнул Щербаков. — Нужно было уточнить, что пациента следует обезболить. Внутривенно вводим болеутоляющее! — скомандовал он. — Ждём, когда станет легче, а уже после этого делаем рентген.

Пока медсёстры возились с обезболивающим, я осмотрел больного «анализом», а затем решил расспросить его о произошедшем.

— Как вы оказались в этой позе? — спросил я.

— Только не думайте, пожалуйста, что я перепил и решил выдать такой трюк сам! — ответил мужчина. — Я трезвый. Меня с работы сюда привезли. Я клиенту машину чинил. Но допустил очень глупую ошибку… Ужасную.

Он аж поёжился, вспомнив, что с ним произошло. А я тем временем начал догадываться. Похоже, пациенту повезло. Очевидно, что его чем-то придавило. Обошлось шпагатом, хотя могло придавить насмерть.

— Я забрался под машину, которая висела на подъёмнике, — признался он. — Инструменты хотел поднять, нагнулся и… и прямо в этот момент, как мне уже потом рассказали коллеги, плохо закреплённая машина начала потихоньку наклоняться вперёд, затем слетела с него и передним бампером шарахнула меня по заднице! Ну… В итоге я в такой позе и присел. Сначала даже сознание потерял от боли. Потом пришёл в себя уже в скорой. Меня напарник мой сопровождал, который, сволочь такая, и виноват во всём этом! Это он машину не закрепил!

— Успокойтесь, — попросил я. — Давайте пока что сконцентрируемся на лечении. Кто виноват в произошедшем, разберётесь позже. Это уже не в нашей компетенции. Самое важное сейчас — вернуть вашим ногам прежнее состояние.

— Вы уж постарайтесь, пожалуйста, доктор, — взмолился мужчина. — Я только-только нашёл себе достойную работу. Мне семью кормить надо. Я даже не уверен, что смогу позволить себе длительный больничный. А уж инвалидность… Нет, я не могу остаться калекой.

— Вы им не останетесь, — помотал головой я.

— Да у меня ноги, как у пластиковой куклы разошлись! — воскликнул он. — Это вообще можно как-то исправить?

— Говорю же вам, сейчас мы всё сделаем, не переживайте. Но в стационаре вам всё равно придётся полежать какое-то время. Нужно будет дать суставам и связочному аппарату восстановиться, — объяснил я.

Пациенту ввели анестезию, затем начали готовить к рентгену, но снимки меня не интересовали. Я уже увидел всё, что мне было нужно. «Анализ» показал, в чём кроется проблема.

Больному вывихнуло оба тазобедренных сустава. К счастью, связки и сухожилия остались целы, но их сильно растянуло. Однако растяжение лечить проще, чем разрыв. Если бы ему разорвало связки, пришлось бы потратить гораздо больше времени на лечение. Он бы и за месяц, возможно, не смог бы выйти из больницы.

А так… Навскидку, ему придётся пролежать тут недели две-три.

— Простите, доктор Кацураги, я немного сглупил, — признался Щербаков, изучая снимки. — Нужно было сразу обезболить и приступить к вправлению суставов.

— Не сочтите за оскорбление, но выглядите вы очень плохо, Игорь Алексеевич, — подметил я. — У вас что-то случилось?

— Нет, всё в порядке, — покачал головой он. — Просто я не спал уже несколько дней. Так уж вышло, что я тоже договорился поработать во Владивостоке пару месяцев, но не уточнил, сколько работы на меня взвалят. Тут врачей сильно не хватает. Я постоянно мечусь между отделениями. Голова туго соображает в последнее время.

Такое ощущение, что здесь везде врачей не хватает. В Южно-Сахалинске была точь-в-точь такая же проблема. Хотя по статистике из медицинских университетов выпускается огромное количество врачей. Так куда же они потом исчезают? Неужели меняют профессию? Ответ на этот вопрос я точно не получу. Тут требуется тщательное расследование, которым, по-хорошему, стоит заняться местному министерству здравоохранения.

После того как рентген подтвердил вывих двух тазобедренных суставов, мы добавили ещё анестезии и вправили конечности нашему пациенту. Этот процесс очень болезненный, поэтому без анестезии обойтись было нельзя. Вправлять тазобедренные суставы я уже давно наловчился. В прошлом мире мне это приходилось делать нечасто, зато совсем недавно мы с Рэйсэем Масаши уже повторяли эту технику, когда у нас оказалась пациентка с нарушением мышечного тонуса. Из-за судорог ей вывихнуло ногу, поэтому техника вправления была ещё свежа в моей памяти.

— Спасибо большое, доктор Кацураги, — поблагодарил меня Щербаков. — Дальше я сам.

— Знаете, как дальше вести больного? — на всякий случай уточнил я.

— Да, конечно. Покой, приём противовоспалительных препаратов и… Думаю, хондропротекторы тоже не помешают, — подметил он.

— Согласен с вами, — кивнул я. — В клинических рекомендациях информации об этом нет, но, на мой взгляд, препараты, защищающие костную и хрящевую ткань, точно лишними не будут. Всё-таки суставы тоже были повреждены. Благо обошлось без переломов, но суставные поверхности наверняка немного стёрлись, и это тоже поспособствует возникновению болевого синдрома.

Пока Игорь Щербаков занимался дальнейшим ведением пациента с травмой суставов, я прошёл в терапевтическое отделение, где меня тут же поймал Алексей Георгиевич Сергеев.

— Доктор Кацураги! — удивился он. — Вы что, и вправду поднялись на ноги сразу же после стернальной пункции? Я был уверен, что вы решите и сегодня отлежаться!

— Ерунда, доктор Сергеев, — отмахнулся я. — Самочувствие у меня замечательное.

— Да? — вздохнул он. — А вот Виктор Николаевич так не думает. Доктор Потапов сейчас изучает клетки вашего костного мозга. Заключение будет готово уже через несколько часов.

— Быстрее, чем он обещал, — подметил я. — Гематологи у вас работают очень оперативно.

— Наверное, потому что ситуация с вашим здоровьем гораздо серьёзнее, чем вы полагаете. Если бы вы напрямую подчинялись мне, я бы уже давно отстранил вас от работы, — произнёс Алексей Георгиевич. — Но вместо этого спешу сообщить, что в отделении эндокринологии вас ждёт пациент, которого вы просили сюда доставить.

— Дмитрий Дорничев? — вскинул брови я. — Отлично! Я уже давно его жду.

— И зачем он вам так срочно понадобился? — пожал плечами Сергеев. — Разве лечение бронзовой болезни не могут расписать в Южно-Сахалинске?

— Я дал обещание, Алексей Георгиевич, — пробегая мимо коллеги в сторону лифта, произнёс я. — Так что придётся его сдержать. И да, это означает, что в ближайшие несколько часов в терапевтическое отделение я не вернусь.

Войдя в лифт, я принялся анализировать имеющийся запас жизненной энергии. Магии у меня — хоть отбавляй. Тело немного ослабло, но силы лекаря никуда не делись. Думаю, имеет смысл попробовать один трюк, который недавно пришёл мне в голову.

Мне ещё ни разу в жизни не приходилось такое делать, но попробовать я обязан. Если ничего не получится, хуже Дорничеву не станет. Но если получится — это будет первый за всю историю лекарей эпизод удачного излечения болезни Аддисона. Полного излечения.

Ради этого стоит рискнуть. Нужно попробовать вылечить человека, гены которого спасли мир от пандемии.

— Доктор Кацураги⁈ — удивлённо воскликнул Дмитрий Дорничев, когда я вошёл в его палату. — Ну вы меня, мягко говоря, заставили поволноваться!

— Чем же? — не понял я.

— Так я думал, что вы своё слово не сдержали и уже вернулись в Японию, — пожал плечами Дорничев. — Мне никто не сообщил, зачем меня переводят в другую клинику. Я думал, что мной займутся другие врачи, которые лучше разбираются в этом заболевании. Но, как оказалось, это всё был ваш тайный план!

— Не сказал бы, что это план тайный. Скорее спонтанный, я его всего пару дней назад выдумал, — усмехнулся я. — Лучше расскажите, как у вас самочувствие? Есть какие-то изменения после того, как вам начали проводить терапию в больнице Южно-Сахалинска?

— Определённо есть, — кивнул он. — Как видите, мне даже разрешили работать!

Только сейчас я обратил внимание, что Дорничев лежит с ноутбуком на коленях. Видимо, продолжает писать книгу даже в стационаре. Что ж, могу его понять. Трудоголизм не лечится.

— А что вы так удивляетесь? — спросил меня он. — Мне жить на что-то надо. Если я месяц проторчу в клинике и не напишу ни строчки, есть мне будет нечего. Была бы картошка, но и ту пришлось бросить. Ох, больно вспоминать, что мне пришлось её бросить…

— Не мучайте себя, — попросил я. — Зато сможете жить спокойно. Картошку можно и в следующем году посадить, а вот здоровье вы восстановить уже не сможете, если продолжите запускать своё заболевание. Давайте перейдём к делу…

Я открыл его историю болезни и пробежался глазами по диете и лекарственной терапии, которую назначили ему в Южно-Сахалинске. И, честно говоря, рекомендации были отвратительными. Вроде я давал эндокринологу советы, а он всё равно вставил сюда обычный шаблон с минимумом лечения. Всё, что здесь написано — увеличить употребление соли и принимать стероидные гормоны. Ни дозировок, ни кратности приёма — ничего! Как пациент должен разобраться с этим, мне не ясно.

— Так, слушайте меня внимательно, Дмитрий Сергеевич, — произнёс я. — Сейчас я распишу вам план лечения и лично передам его здешнему эндокринологу. Однако он может поменять его, если вдруг в процессе стационарного лечения вам станет лучше.

Я на всякий случай решил уточнить эту деталь, ведь если мой план удастся, Дорничеву вообще не понадобится никакое лечение. Он сможет сразу выписаться и отправиться к себе домой. Но лучше перестраховаться и вписать сюда грамотные рекомендации.

Во-первых, диета. Обогатить рацион поваренной солью, пять-десять граммов в сутки. Добавить витамин С — аскорбиновую кислоту. Причём в высоких дозах. Этот витамин нужен, поскольку он ускоряет синтез глюкокортикостероидных гормонов, которых как раз и не хватает Дмитрию Дорничеву. Кроме того, диета должна включать в себя большое количество белков, а также растительных и животных жиров. Он сильно похудел за последние несколько лет. Дефицит массы тела нужно обязательно восполнить, чтобы он снова окреп.

Во-вторых, терапия лекарственными препаратами. В первую очередь, это глюкокортикостероиды и минералокортикоиды. Гормоны, которые влияют на обмен веществ и работу почек. И то — это краткий перечень их функций. На деле же эти вещества управляют чуть ли не всем организмом.

Также в условиях стационара можно добавить левотироксин и инсулин — гормоны щитовидной и поджелудочной желёз соответственно. Уж больно сильно его анализы отстают от нормы. Лучше описать эндокринологам все способы коррекции, если мой план не удастся.

— Я проведаю вас ещё и завтра, Дмитрий Сергеевич, — произнёс я. — А пока — отдохните.

И я погрузил пациента в сон. Разумеется, я не собирался уходить от него раньше времени. Но и колдовать при нём не мог. Слишком уж сложные манипуляции мне предстоят. Он может заподозрить, что я делаю с ним что-то странное. Будет лучше, если в этот момент пациент будет спать.

Я подготовил магические каналы к упорной работе, уселся напротив Дорничева и погрузил свой взгляд в его надпочечники.

А от них, стоит отметить, осталось не так уж и много здоровой ткани. При первом осмотре я сделал вывод, что нарастить их никак не выйдет. Всё-таки лекарская магия на это не рассчитана. Но… Мне ничего не мешает искусственно создать патологию, чтобы воспользоваться ей в своих целях, а затем остановить процесс распространения образовавшейся за счёт моих действий болезни.

Я придумал, как ускорить рост клеток надпочечников. Можно временно отключить ограничители деления. Каждая клетка, как правило, имеет свой срок службы. Она не может делиться бесконечно. Если, конечно, речь не идёт об опухолевых клетках.

Да… Именно это я и решил провернуть. Временно сделать клетки надпочечников опухолевыми, дать им жизненную энергию, ускорить рост, а затем обрубить весь процесс, когда надпочечники будут восстановлены.

Навредить Дорничеву я таким образом не смогу, поскольку моя магия быстро вычислит злокачественные клетки и тут же их уничтожит. Другими словами, «одарить» пациента онкологией, к счастью, не выйдет. А значит, стоит попробовать спасти его столь необычным способом.

Я приступил к делу. Как только все факторы роста активировались, а блокирующие гены и другие тормозящие деление вещества прекратили свою работу, надпочечники начали расти прямо у меня на глазах.

Поначалу я даже не поверил, что процесс идёт настолько хорошо. Мне даже пришлось экстренно прерывать деление, чтобы органы не выросли слишком большими.

Всё… Готово! И на весь процесс я потратил чуть больше четверти своей магии. Надпочечники Дорничева вновь находятся в том же состоянии, в каком и были в те времена, когда пациент был полностью здоров.

Но это ещё не всё. Процесс лечения на этом не закончен. Теперь я должен изменить работу его иммунной системы. Если всё оставить, как есть, вскоре его антитела снова уничтожат надпочечники, и все мои труды пойдут насмарку. Однако за синтез так называемых аутоантител отвечают гены. Но я их уже знаю. Просканировал ещё при прошлом осмотре, поэтому понимаю, куда нужно бить.

Этот процесс отнял у меня чуть больше энергии, чем я думал, однако уже через полчаса работа подошла к концу. Надпочечники восстановлены, а гены, отвечающие за синтез антител к собственным тканям, полностью дезактивированы.

Получается, что я только что лишил его иммунитета к «Фебрис-12». Но Дмитрию Дорничеву он больше не нужен. Теперь, когда вируса нет, я не вижу смысла сохранять ему это заболевание. Да, оно помогло целому миру. Но надобность в нём уже отпала.

Я вышел из палаты Дмитрия, выдохнул с облегчением, а затем почувствовал глубокое удовлетворение. Можно сказать, что я перешагнул очередную ступень, до которой никогда в жизни ещё не добирался. Болезнь Аддисона, которая ранее казалась мне неизлечимой, теперь можно убирать с помощью лекарской магии.

И что самое важное — я могу обучить этому своих лекарей из частной клиники. «Фебрис-12» больше не будет мешать моей цели — создать с нуля лекарскую школу и воссоздать в этом мире новое поколение целителей.

Правда… Перед этим желательно самому не умереть от развивающегося заболевания крови.

Стоило мне вспомнить о моём костном мозге, как на мой телефон пришло смс-сообщение от Виктора Николаевича Потапова. Точно, я ведь вчера оставлял ему свои контактные данные.

Гематолог сообщил:

«Результаты биопсии готовы. Можете изучить их с любого компьютера, доктор Кацураги. Могу порекомендовать вам лечение, но ничем обнадёживать не стану. Думаю, лучше вам поскорее вернуться в Японию и продолжить наблюдение уже там».

Идея хорошая, но я уже поставил себе цель — вернуться полностью здоровым. В целом, больше меня здесь ничего не удерживает. Я помог нескольким отделениям, полностью исцелил Дмитрия Дорничева, который, кстати, теперь должен мне книгу со своим автографом.

Осталось только разобраться со своим здоровьем.

Я расположился в ординаторской, открыл вкладку с результатами биопсии и распечатал заключение Потапова. Затем сообщил Алексею Георгиевичу, что хочу отдохнуть несколько часов. Его это совсем не удивило, поскольку он уже знал мой диагноз.

Оказавшись в палате наедине с собой, я внимательно изучил распечатку и запомнил наизусть перечень вышедших из-под контроля стволовых клеток.

— Болезнь Вакеза, — вслух произнёс я. — Истинная полицитемия. Всё-таки я был прав.

До лейкоза дело ещё не дошло, но это лишь вопрос времени. Мана у меня осталась, на Дорничева я потратил примерно половину своего запаса. Остатков должно хватить, чтобы перепрограммировать клетки костного мозга.

На самом деле, человек, у которого нет возможности пользоваться магией, мог бы отдаться панике, узнав о таком диагнозе. Всё-таки заболевания костного мозга очень смертоносны, склонны к прогрессии и лечатся очень туго. Одними препаратами не обойтись. Чтобы полностью излечить болезнь, нужно пережить пересадку костного мозга. Но и это сделать не просто. Для начала нужно найти подходящего донора и надеяться, что операция пройдёт успешно.

В некоторых странах такие манипуляции проводят бесплатно, но чаще всего это влетает в копеечку.

— Ну что, Кацураги Тендо? — шёпотом произнёс я. — Пора ещё раз изменить будущее.

Однажды я уже пошёл вразрез с предсказанием Манасэ Досана. Значит, смогу сделать это ещё раз.

Но теперь лечить себя было гораздо труднее. «Самоанализ» не работал, и магию приходилось направлять вслепую. Единственное, что мне помогало — это распечатка с точным описанием всех патологически изменённых клеток.

В данном случае доктор Потапов выступал в роли моих глаз.

Лечение я проводил в положении лёжа. На всякий случай разделся и закрыл глаза. И сделал это не зря. Работа предстояла долгая, а в мою палату несколько раз заходили Сергеев и Щербаков. Проверяли моё самочувствие. Сегодня я опять поработать не смогу, но ничего. Компенсирую это завтра.

Этой ночью мне предстоит бороться за свою жизнь.

Я перебирал клетки одну за другой. Стоит ли вспоминать, что их там миллионы? Придётся пройтись по каждой. Перебирать их, как морские песчинки. Адски утомительное занятие, но иного выбора у меня нет.

И ведь костный мозг находится не только в грудине, откуда бралась биопсия. Всё гораздо сложнее. У человека он находится в основном внутри тазовых костей, рёбер, грудины, костей черепа, внутри длинных трубчатых костей, и в ещё меньшей степени — внутри тел позвонков. Короче, придётся пройтись по половине своего скелета, чтобы полностью себя исцелить.

Так прошла целая ночь. Излечил одну кость, затем посвятил часть времени медитации и восстановлению, затем перешёл к следующей кости, и цикл вновь повторился.

Мне удалось закончить работу лишь к шести утра. Но, несмотря на усталость, я чувствовал мощнейший душевный подъём.

Победа! Это — победа!

Моё тело полностью восстановилось. И понял я это благодаря неожиданно активировавшемуся «самоанализу». Заболевание его блокировало, но как только я выздоровел, все утерянные силы ко мне вернулись.

Я проспал несколько часов и поднялся ближе к обеду. Настроение было великолепное, и я решил повысить его ещё сильнее, выпив чашку крепкого кофе в ординаторской.

И каково же было моё удивление, когда я случайно услышал диалог двух врачей из эндокринологического отделения.

— Мне интересно, кто продал дипломы этим идиотам из Южно-Сахалинска? — спросил один из медиков. — У этого Дорничева нет никакой бронзовой болезни. Надпочечники в норме, иммунитет ведёт себя адекватно. Мужик просто в огороде перетрудился, а они раздули из этого чёрт знает что!

Отлично! Значит, им всё же удалось обнаружить плоды моих вчерашних трудов. Получается, зря я расписывал план лечения. Дорничев сам придёт в себя, и ему даже не придётся сидеть всю жизнь на таблетках.

Однако на этом хорошие новости подошли к концу. Мне впервые за долгое время позвонил Эитиро Кагами — заведующий поликлиническим подразделением «Ямамото-Фарм».

— Кацураги-сан, меня хорошо слышно? Связь ловит? — обеспокоенно спросил он.

— Конечно, я же не в лесу нахожусь, — усмехнулся я. — Рад вас снова слышать, Эитиро-сан. Скоро увидимся, примерно через три-четыре дня я буду в Токио.

— Я потому вам и звоню, Кацураги-сан, — перешёл на шёпот он. — У нас возникли проблемы. Министерство здравоохранения заинтересовалось, почему вы так долго отсутствуете на работе. Честное слово, мы с главным врачом пытались объяснить им, что это связано с вашим… Ну, с командировкой, о которой все молчат.

— И? Министерство ведь прекрасно понимает, чем я тут занят. Он же сами и отправили меня в эту командировку, — ответил я.

— Не знаю, в чём дело. Видимо, там изменилось руководство. Пока вас не было, губернатора Токио уволили. Того, который заправлял якудзой. Так что во всех организациях полетели головы, Кацураги-сан, — объяснил Эитиро Кагами. — Я звоню, чтобы предупредить вас. Минздрав настаивает, чтобы вас тоже уволили. По их словам, вы слишком долго отсутствовали на рабочем месте. А должность у вас руководящая, так что…

— Я понял вас, Эитиро-сан. Дайте подумать, — перебил коллегу я.

Хм… Министерство явно перегнуло палку. Я бы мог сообщить об этом в «ВОЗ», и ситуацию сразу же поправят, но…

А может быть, мне и вправду стоит уйти из «Ямамото-Фарм»?

Глава 18

Вопрос сложный. После завершения эпопеи с «Фебрис-12» я хотел оставить клинику «Ямамото-Фарм» и полностью сконцентрироваться на обучении других лекарей, но…

Есть два весомых аргумента против этой затеи. В ближайшие несколько недель мне понадобится много денег, поскольку я собираюсь приобрести ещё несколько зданий, чтобы расширить свою клинику и создать больше филиалов. А моя заработная плата в «Ямамото-Фарм» очень мне в этом способствует. Там я на данный момент получаю приличные суммы.

Более того, мне бы хотелось уйти самостоятельно, предварительно закончив со всеми своими делами. А тут получается, что меня просто выкидывают и даже не объясняют причину!

Нет, это уже дело принципа. Не знаю, что там творит министерство здравоохранения, но я должен с этим разобраться.

— Эитиро-сан, а с какой стати они вообще решили, что я нахожусь в другой стране без особой надобности? — спросил я. — С чего вдруг такие выводы?

— Пару минут, Кацураги-сан, я открою документ, который они нам выслали. Может, я что-то упустил… — произнёс он. — Простите, если задаю неуместные вопросы, но чем конкретно должно объясняться ваше присутствие в Российской Федерации?

В одном сотрудники министерства правы. Да, моя работа по программе «Двенадцать» уже подошла к концу. Больше «ВОЗ» не требуется моя помощь. Но ведь я заключил договор с местным министерством. Главный врач этой клиники сказал, что он уже отправил эту информацию в Токио.

Программа обмена специалистами между нашими странами действует, и чисто теоретически я действительно могу работать в России даже в том случае, если взамен отсюда в Японию никого не отправляли. Это — формальности. В документах всё это фиксируется без каких-либо проблем.

Но проблемы всё же возникли.

— В жалобах министерства что-либо о программе обмена говорится, Эитиро-сан? — уточнил я.

— Нет, совсем ничего. Тут просто сказано, что вы должны были вернуться к своим рабочим обязанностям три дня назад, — произнёс он. — Акихибэ-сан пытался с ними договориться, но они начали вносить кучу реформ в систему здравоохранения и решили избавиться от «лишних» сотрудников. Но вы, чёрт подери, далеко не лишний! И вся наша клиника это прекрасно понимает.

Ага… Не удивлюсь, если вскоре и мне придёт письмо о том, что я больше не могу продолжать деятельность главного врача в своей частной клинике. Странно. Я действовал в соответствии с законами, но всё равно кто-то решил меня осудить.

— Я разберусь с проблемой со своей стороны и сразу же вам перезвоню, Эитиро-сан, — сказал я. — Спасибо, что предупредили.

— Вы хоть скажите, как у вас дела, Кацураги-сан? — поинтересовался он. — Мы очень переживаем. Точнее… Я переживаю. Окабэ-сан мне всё рассказал. О том, чем вы на самом деле занимались всё это время. Если честно, я был в шоке.

— Стойте… — перебил его я. — Он что, совсем спятил⁈ Кому он ещё рассказал об этом?

Мы не для того подписывали договор о неразглашении. Так один человек может рассказать другому, а потом по цепочке узнает весь мир. Последнее, что нам нужно — это паника уже после победы над «Фебрис-12».

Врачам в некоторых странах и так ни черта не доверяют. Ведь до сих пор находятся идиоты, которые считают, что ВИЧ придумали фармакологи в своих корыстных целях. Ага, а Земля на самом деле плоская, и люди произошли от инопланетян. Конечно же, никак иначе.

— Кацураги-сан, клянусь, я никому об этом не расскажу. И Окабэ-сан тоже. Это я виноват. Начал слишком на него давить, потому что по отчётам из министерства понимал, что он знает, зачем вы улетели в Россию, — объяснил Эитиро Кагами.

— Я с ним ещё поговорю, когда вернусь домой, — ответил я. — А вы, Эитиро-сан, ждите звонка. Я сейчас же разберусь с проблемой касаемо моего потенциального увольнения.

Закончив беседу с Эитиро Кагами, я направился к главному врачу. Странно, я уже который день почти не пересекаюсь с Алексеем Георгиевичем. Куда же делся наш главный терапевт? За него трудятся другие сотрудники, я всячески стараюсь им помогать, но меня всё же напрягает тот факт, что заведующий пропал без следа. Никто даже не говорил, что он ушёл на больничный или в отпуск.

Хотя в отпуск бы в данной ситуации его никто не отпустил. Слишком уж много пациентов. И слишком мало врачей.

— Антон Александрович, — поприветствовал главного врача я. — Добрый день.

— А, доктор Кацураги! — улыбнулся он. — Присаживайтесь, — мужчина указал на кожаный диван, который стоял напротив его рабочего стола. — Могу чем-то помочь?

— Я лишь хотел уточнить, отправили ли в Японию информацию о том, что я заключил договор с вашей клиникой. Мне тут пришло сообщение, будто меня собираются увольнять. Странно, учитывая, что мы с вами грамотно оформили документ, — высказал я.

— И вправду странно, — нахмурился он. — Я уже работал с иностранными врачами, и всё было в порядке. Мне известно, как заполняется эта форма. Сразу после того, как вы подписали бумаги, я передал их своему секретарю. Одну минуту, сейчас я её позову, — главный врач поднял трубку стационарного телефона, а затем воскликнул: — Наталья! Зайдите ко мне. Срочно.

Наталья появилась буквально через секунду. Это и неудивительно, ведь она работала в соседнем кабинете. Правда, готов поклясться, что когда я проходил к главному врачу, она собирала пасьянс на компьютере. И как только она смогла от него оторваться? У неё ведь даже не возникло вопросов, зачем я решил пожаловать к руководителю клиники.

— Вызывали, Антон Александрович? — спросила женщина.

— Что с договором по поводу доктора Кацураги? — тут же спросил он. — Вы отправили его в министерство здравоохранения Японии?

Глаза Натальи забегали. И более красноречивого ответа я уже и не рассчитывал получить. Она может даже не отвечать — и так уже всё понятно.

— Ну… Вы обычно даёте месяц на отправку, поэтому я ещё не успела их отсканировать и…

— Какой ещё месяц⁈ — крикнул главный врач. — Какой месяц, если доктор Кацураги остался с нами всего на одну неделю⁈

— Вообще-то, я… Меня не предупреждали! — пыталась оправдаться она.

— Ты хочешь другое место работы подыскать? Или как? — насупился главный врач.

— Спокойно, — поднял правую ладонь я. — До меня уже дошло, что у вас тут случилось. Забыли отправить документы. Бывает, понимаю. Тогда давайте решим проблему через компромисс.

— Что вы имеете в виду, доктор Кацураги? — не понял главный врач.

— Отправьте заявление в течение суток. Объясните министерству моей страны, что вышла ошибка. Но сократим длительность моего пребывания здесь до пяти дней. Другими словами, я улечу завтра в обед. Билеты у меня уже есть, — произнёс я.

На деле билеты я ещё не покупал, но проверил, что они имеются в наличии. Из Владивостока в Токио летает не так уж и много людей.

Главный врач со мной спорить не стал. Он опасался, что я затею скандал, а потому согласился на моё предложение. Однако, как мне кажется, Наталья за свою забывчивость сегодня ещё получит.

Что ж, заслужила! Уж за пять дней точно можно было отправить мой договор. Всё-таки в двадцать первом веке живём. Отсканировать документы — пять минут. Отправить — несколько секунд. И всё! Министерство в курсе, почему я задерживаюсь.

Покинув кабинет главного врача, я вновь набрал номер Эитиро Кагами и объяснил ему ситуацию. Он пообещал, что снова свяжется с министерством и передаст им эту информацию.

Меня, честно говоря, произошедшее мало беспокоило. Разобраться с проблемой надо, но если господа из министерства упрутся и всё равно захотят меня убрать из «Ямамото-Фарм»… Что ж, удачи им в этом! Больше времени появится на работу в частной клинике.

Но, думаю, никаких проблем после повторной отправки документа уже не возникнет.

Послезавтра я уже смогу снова вернуться к своим рабочим обязанностям. Но больше всего мне интересно узнать, как обстоят дела в моей клинике, которой в данный момент заправляет Рэйсэй Масаши и его супруга. Он за всё время моего пребывания в России позвонил всего пару раз. Видимо, хирург неплохо справляется, раз у него больше не возникло вопросов.

— Доктор Кацураги! — позвала меня медсестра терапевтического отделения. — У нас тут небольшая проблема.

— Что случилось? — спросил я. — И где Алексей Георгиевич? Куда он пропал?

— Так в этом проблема и заключается, — ответила девушка. — В поликлиническом отделении сразу три терапевта ушли на больничный из-за ковида. Он сейчас ведёт приём, поэтому нагрузка на других врачей возросла. Но к нам поступает постоянный пациент доктора Сергеева. Он должен принять его самостоятельно. Алексей Георгиевич спрашивает, сможете ли вы провести приём за него?

Боги, а ведь фраза «провести приём» кажется мне уже чем-то фантастическим. Будто я не занимался этим делом несколько лет. Раз мне осталось работать всего лишь двадцать часов, отказывать Сергееву я не стану. Тем более мне и вправду хочется посидеть на приёме в качестве обычного участкового терапевта. Я уже очень давно не работал в кабинете.

— Передайте Алексею Георгиевичу, что я его заменю, — ответил я. — Пусть бежит в стационар. В какой кабинет мне нужно пройти?

— Через переход на первом этаже справа от приёмного отделения вы попадёте в поликлинику. Затем на третий этаж в триста пятый кабинет. Там вас будет ждать… — она осеклась.

— Толпа пациентов, — закончил за неё я и усмехнулся.

— Всё верно, — улыбнулась девушка.

— Не беспокойтесь за меня. В Японии очереди порой даже в три-четыре раза длиннее, чем в России. Для меня это не проблема.

Я пошагал в поликлинику, и по пути мне встретился бегущий Сергеев. Терапевт лишь с благодарностью мне кивнул, но ничего сказать так и не успел. Уж не знаю, что у него там за пациент такой срочный, но бежал он к нему со всех ног.

Я с таким сталкивался, когда работал в России в прошлом мире. В Японии такое почти не наблюдалось, но здесь это очень свойственная черта, как для врачей, так и для пациентов. Некоторые больные сильно привыкают к врачам и просят, чтобы именно они вели их на протяжении всего заболевания.

Да и с врачами бывает такая же ситуация. Специалист лечит определённую группу пациентов и старается уделять больше внимания именно им, поскольку их истории болезни уже отпечатались у него в голове настолько чётко, что он сможет наизусть повторить каждый результат анализа.

Оказавшись в поликлинике и заняв место в кабинете, я тут же обнаружил, что не хватает кое-чего фундаментально важного. Медсестры. Что ж, ладно… Мне не привыкать к дефициту кадров. Такие проблемы и в Японии порой случались.

Я начал приём, и стоило мне принять одного пациента, как поток полетел через меня практически незаметно. Мозг перешёл в режим автопилота. Очередь заканчивалась стремительно, и я понимал, что это связано с привычками, которые я наработал в Японии. Дело в том, что в России на приём одного пациента выделяется пятнадцать минут.

А в некоторых учреждениях Японии… Три.

Абсурд. Полный абсурд. Что система России, что система Японии. Проклятье, да мне, может быть, одному пациенту нужно выделить буквально минуту, а второму полчаса! Время приёма зависит от врача лишь частично.

Как я могу торопить человека, который пришёл ко мне с жалобами на серьёзное заболевание? Не мне спорить с министерством и законами тех или иных стран, но на мой взгляд, это очень непрофессионально. Слушать чьи-то указы о нормах времени приёма — чистый бред. Врач сам должен решать, сколько выделить времени тому или иному пациенту.

В этом плане я сильно абсолютизирую. Либо нужно лечить человека как следует, либо не работать врачом вовсе. Других вариантов быть не должно.

Вылечить заболевание наполовину так же глупо, как быть наполовину беременной.

Когда половина пациентов уже отправилась на обследования или домой, ко мне зашёл крепкий молодой человек. Я сразу почувствовал, будто его что-то тревожит. Хотя «анализ» сходу не показал никаких серьёзных отклонений.

Поздоровавшись и присев напротив меня, он заявил:

— Буду честен, доктор, я готов дать взятку. Только решите, пожалуйста, этот вопрос. Я так больше не могу.

Он положил на стол папку с медицинскими документами, а в ней лежал свёрток пятитысячных купюр. Примерно тридцать тысяч рублей, если определять на глаз.

— Во-первых, уберите деньги, — попросил я. — Расскажите о своей проблеме без взяток.

— А где доктор Сергеев? — нахмурился он. — Он обещал, что…

Мужчина сразу замолчал.

Ага… Всё ясно. Обещал, что сделает что-то за вознаграждение? Что ж, Алексея Георгиевича я знаю совсем недавно, поэтому не могу сказать наверняка, способен ли он на такое. Да и меня это не касается, если уж на то пошло.

Ну и что же этот молодой человек от меня хочет? Готов поспорить, что ему нужен больничный. Сколько ему? Лет девятнадцать? Молодой и здоровый. Других причин давать взятку я не вижу.

Я посмотрел в компьютер, чтобы прочесть имя пациента, после чего произнёс:

— Кирилл Андреевич, давайте поговорим откровенно. Что конкретно вы от меня хотите? Скажу сразу, о вашей попытке дать взятку я никому не расскажу. Деньги в карман уберите и будем считать, что этого не было.

— Эх, — вздохнул он, но всё же спрятал купюры. — А без денег вы вряд ли станете мне помогать. Вы на это не пойдёте.

Пока он говорил, я достал из папки документы и принялся их изучать.

А! Вот оно что! Направление на медицинское обследование. Судя по печати, из военного комиссариата. Или из другой военной организации.

Другими словами, скорее всего, парень хочет откосить от службы.

Стоп…

Я достал из папки снимок стопы и обнаружил, что там явно прослеживаются признаки двустороннего плоскостопия третьей степени. Если память мне не изменяет, с таким диагнозом в армию не берут. Странно, тогда зачем же он принёс деньги?

— Как я могу к вам обращаться? — спросил пациент.

— Доктор Кацураги.

— Доктор Кацураги, скажу прямо, я с детства мечтал поступить в военную академию. Нашёл особенно интересную для меня. В Санкт-Петербурге. Военно-космическую. Скоро начнутся сборы, мне нужно пройти медицинскую комиссию. Но вы ведь понимаете, что меня с плоскостопием туда не возьмут?

Вот теперь всё встало на свои места. Я ошибся. Всё в точности до наоборот. Он не откосить хочет. Он желает поступить туда, куда его не возьмут по состоянию здоровья.

Весь организм у него функционирует прекрасно, придраться не к чему. Но плоскостопие действительно имеется. А это для военнослужащего — проблема серьёзная. И не только для военного.

Заболевание это почти всегда приобретённое, но наследственность играет большую роль. Если с возрастом формируется стопа со сглаженным изгибом, человеку придётся много страдать. Любому!

Из-за неправильного положения костей начинает страдать стопа. Затем нагрузка перераспределяется неправильно, и всю работу берут на себя колени. Затем тазобедренные суставы. А вслед за ними — позвоночник.

Грубо говоря, половина скелета начинает изнашиваться. И ведь это только начало! Из-за увеличения нагрузки на позвоночник могут возникать головные боли. А кроме них может развиться расстройство многих внутренних органов.

Заболевание совсем не пустяковое, каким может показаться на первый взгляд.

— И что же вы хотите, Кирилл Андреевич? — спросил я. — Чтобы я написал вам другой диагноз?

— Ну чего вам это стоит? — взмахнул руками он. — Мне ноги в военно-космической академии не понадобятся. Там требуются совершенно другие навыки. Пожалуйста, доктор Кацураги, ну пойдите мне навстречу. Не хочу я идти в инженеры или…

— Погодите, — перебил его я. — Снимите обувь. Покажите стопы.

Мне показалось, что парень говорит серьёзно. Он уже настроился и не хочет отказываться от своего решения. Это дорогого стоит. Одно дело, если бы он хотел придумать себе диагноз. Другое — избавиться от него.

Плоскостопие так просто не лечится.

Не лечится, если им занимается не лекарь.

Кирилл снял носки и кроссовки, а затем поставил стопы на пол. Я присел, чтобы осмотреть ноги, а затем нажал на его голеностопный сустав и активировал лекарскую магию.

— Чуть-чуть потерпите. Сейчас может немного жечь, — сказал я.

Затем отключил все болевые рецепторы, заставил кости занять правильное положение и уже после этого вернул стопе чувствительность.

— Не знаю, кто вам делал рентген, но получается какая-то ерунда, — сказал я.

— В каком это смысле? — удивился юноша.

— Нет у вас никакого плоскостопия. Видимо, рентген сделали неправильно. Я сейчас дам вам направление, пройдёте обследование ещё раз, — объяснил я.

— О! — обрадовался он. — А потом сразу к вам?

— Нет. После этого пойдёте к хирургу. Терапевты плоскостопием не занимаются. А по своей части я своё заключение вам дам.

Кроме плоскостопия болезней у него больше никаких не было. А если учесть, что и это заболевание я вылечил, парень теперь точно сможет поступить в военную академию. Других противопоказаний у него нет.

— А хирург точно не станет возмущаться, что со мной что-то не так? — насторожился он.

— Не будет, как только увидит снимок. Да у вас и по ногам видно — всё в порядке. Ступайте, Кирилл Андреевич. И деньги больше никому не суйте, — велел я. — Не занимайтесь такой ерундой. И не рискуйте. За это могут и вас осудить, и врача.

Пациент поблагодарил меня за помощь и покинул кабинет. Вслед за парнем пришли ещё несколько пациентов, а затем очередь закончилась.

На долю секунды я решил, что мне стоит задержаться, чтобы дождаться тех пациентов, которых я отправил на анализы, но потом до меня дошло, что в России система работает иначе.

Здесь анализы делают гораздо дольше, поэтому, как правило, больной не может за одни сутки пройти сразу всё обследование. Придётся прийти ещё раз, чтобы узнать результат.

Закончив с приёмом, я вернулся в стационар и отчитался перед Сергеевым.

— Спасибо, что подменили меня, доктор Кацураги, — поблагодарил он. — Кстати, мне тут сообщили, что вы… Уже завтра улетаете, да?

— Всё верно, — ответил я. — Вышла небольшая накладка. Придётся отчалить раньше.

— Что ж, в таком случае заранее хочу сказать вам спасибо за всё. За эту неделю я многому от вас научился. Проработал в медицине тридцать лет и даже не думал, что мне придётся узнать для себя что-то новое.

— Если понадобится помощь — пишите сюда, — я протянул Алексею Георгиевичу клочок бумаги, на котором был написан адрес моей электронной почты. — Всегда буду рад помочь.

— Вы, главное, не забудьте документы из гематологии! — подметил он. — И берегите своё здоровье. Обязательно продолжите лечение в Японии!

Документы из гематологии я в итоге забрал, чтобы не вызвать подозрений, но надобности в них теперь уже нет. Я здоров! И готов возвращаться в Токио.

У меня впереди ещё много работы.

На следующий день Игорь Щербаков взял отгул, чтобы проводить меня до аэропорта.

— Обязательно прилетайте в Японию, если появится свободное время, — сказал я. — Серьёзно. У вас ведь есть семья?

— Да, — кивнул Игорь. — Детей нет, но жена есть.

— Заглядывайте к нам в гости. Я всегда буду рад принять вас. Покажу страну. Как вы уже поняли, с языковым барьером проблем не возникнет!

Игорь Алексеевич пообещал, что вырвется в ближайшее время. После недолгой беседы я попрощался с ним и направился к таможне. Перед возвращением в Японию нужно пройти ещё несколько проверок.

Но когда я вошёл в самолёт, с меня будто целый груз упал.

Вот и всё. Закончились мои приключения в России. «Фебрис-12» уничтожен, Дорничев вылечен, моё здоровье восстановлено. Пора возвращаться домой, как бы странно это ни звучало.

Родина моя здесь. Но дом теперь находится совсем в другом месте.

Размышляя о пройденном пути, я и не заметил, как самолёт приземлился в Токио. В аэропорту меня встретила Сайка. Я сильно удивился, заметив, как она изменилась за это время. Казалось, передо мной был совсем другой человек.

Живот сильно увеличился, а внутри него жизненная энергия чувствовалась куда мощнее, чем прежде.

— С возвращением, Тендо-кун! — обняв меня, произнесла Сайка. А затем показала небольшую коробку. — У меня для тебя сюрприз.

Глава 19

Сайка вручила мне упаковку хорошего кофе и горький шоколад. В Японии принято дарить небольшие подарки в разных ситуациях. К примеру, после долгого расставания.

Однако, как я уже догадался, сюрприз заключается совсем не в этом подарке. Вместе с упаковкой Сайка протянула мне распечатку УЗИ.

— Прости, не могла больше сдерживаться. Хотелось, чтобы ты всё узнал сразу же, как вернёшься, — улыбнулась она.

Я быстро пробежался глазами по протоколу исследования, убедился, что с плодом всё в порядке, и лишь после этого заметил, что в заключении уже указан пол ребёнка.

— Мальчик? — вскинул брови я.

— Да! У нас будет сын, Тендо-кун, — закивала Сайка. — Ты доволен?

— Глупый вопрос! — рассмеялся я. — О чём ты говоришь, Сайка-тян? Я бы в любом случае был доволен!

Но всё же я рад, что первым ребёнком будет именно мальчик. Наследник, которого я обучу всему, что знаю. Таким образом я продолжу род Кацураги. Род, который был создан ещё древними лекарями Японии, но вскоре потерял своё могущество.

Получается, что я возрождаю не только орден лекарей, но ещё и возвращаюсь к корням своей семьи.

По пути домой я завёл с Сайкой разговор, к которому готовился уже очень давно. Когда у меня выдавалась свободная минута в научно-исследовательском лагере, я вёл расчёты и пытался прикинуть, хватит ли мне средств, чтобы перевести мою семью на новый уровень жизни.

И, как оказалось, я уже готов. Это никак не ударит по моему бюджету.

— Хватит нам ютиться в служебной квартире, — произнёс я. — В ближайший месяц я собираюсь закрыть все свои долги в клинике «Ямамото-Фарм», выбрать человека, который займёт мою должность заведующего, а затем уволиться.

— Уволиться? Ты правда хочешь уйти из этой клиники? — удивилась Сайка. — Но ты ведь добрался почти что до вершины! Думаю, ещё немного, и тебя сделали бы главным врачом.

— Сомневаюсь, что эту должность быстро мне отдадут, а если это и случится — тогда я точно потеряю интерес к своей работе в «Ямамото-Фарм». Я уже отдалился от пациентов. Полдня я вожусь с бумагами, принимаю одного-двух человек и на этом — всё. В итоге я весь день сижу с мыслями о том, как бы поскорее попасть в свою клинику.

— Но ведь ты там тоже занимаешь руководящую должность, — отметила она.

— Да, но там у меня есть возможность самостоятельно определять, сколько я приму пациентов, и кроме того… — я выдержал паузу, взглянул на таксиста, а затем жестом показал Сайке, что мы продолжим этот разговор дома.

Сайка в курсе моих способностей, но обсуждать их при других людях — не вариант.

Оказавшись дома, я продолжил рассуждения.

— В моей клинике есть ещё несколько таких же лекарей, как я. Ты помнишь, я тебе уже рассказывал о них немного. В дальнейшем я собираюсь расширить сеть своих частных клиник и обучить больше людей тому, что умею сам, — кратко объяснил я. — А это означает, что мне понадобится больше времени. Как только я покину «Ямамото-Фарм», у нас в любом случае отберут служебную квартиру. Так что переезжать придётся, как ни крути. Тем более, сколько можно здесь тесниться?

— Ты прав, Тендо-кун. Это пока что нас двое. А когда появится ребёнок, хотелось бы, чтобы он рос уже в нашей собственной квартире, — согласилась Сайка.

— Не в квартире. В доме, — поправил её я. — Как тебе такая идея? Я бы хотел жить поближе к земле. Все эти бетонные коробки сильно угнетают.

— Хочешь купить дом на окраине? Или за городом? — удивилась она.

— Нет, это будет слишком неудобно. У меня есть другая идея. Помнишь моего заведующего? Эитиро Кагами. Он ещё читал речь на нашей свадьбе.

— Конечно, помню, — кивнула Сайка.

— Он живёт в районе Тиёда. В самом центре Токио. Там в основном частные дома. Красивые, надёжные, с небольшим участком земли. Можем приобрести дом неподалёку от семьи Эитиро, — произнёс я. — Оттуда открывается отличный вид на дворец императора!

Сайку моё предложение поразило. Она явно обрадовалась, но ей трудно было поверить, что мы можем себе позволить такую покупку. Но я уже всё рассчитал.

Ещё одного месяца в «Ямамото-Фарм» и дохода от двух филиалов моей клиники сполна хватит, чтобы приобрести дом, не влезая при этом в кредиты. И даже останется приличная сумма для расширения клиники.

И это я ещё не учитываю деньги, которые вскоре переведут мне сотрудники «ВОЗ». Как я понял, сумму за работу с «Фебрис-12» мы должны получить приличную.

Разобрав вещи и приняв душ, я сразу засел за ноутбук, чтобы выяснить, продают ли в Тиёде дома в данный момент. И, как оказалось, объявлений было достаточно. Не меньше десяти. Есть из чего выбирать.

Я отметил для себя несколько домов, а затем принялся подробнее изучать инфраструктуру района. Оказалось, что Тиёда, как и остальные специализированные районы Токио, по сути своей является отдельным городом. Другими словами, живущие там люди непосредственно выбирают мэра и членов местного совета.

Получается, что Токио, грубо говоря, это — не город, а совокупность граничащих друг с другом небольших городов. Двадцати трёх специализированных районов. И Тиёда — главный из них. Там и дворец императора, и целая масса достопримечательностей, из которых я при желании смогу черпать жизненную энергию. И ещё один плюс — плотность населения в Тиёде совсем небольшая. В этом районе живёт чуть больше шестидесяти тысяч человек.

Мы с Сайкой договорились, что займёмся осмотром домов в ближайшие выходные. После ужина я связался с Эитиро Кагами, чтобы выяснить, а нужно ли мне вообще завтра приходить на работу? Может, меня уже уволили!

Но оказалось, что на этот раз письмо из России дошло до Министерства здравоохранения, и те, наконец-то, от меня отстали.

Возвращаться в клинику после столь длительного перерыва было непривычно. Я едва сходу вспомнил всех своих подчинённых, которые то и дело встречались мне в коридоре. «Ямамото-Фарм» набрала слишком много молодых специалистов, и контроль каждого из них был той ещё проблемой. Но, быть может, пока я отсутствовал, они уже научились работать без ошибок?

Нет, не научились.

После первых трёх часов рабочего дня ко мне в кабинет завалились сразу три молодых врача. Первый умудрился открыть одному пациенту сразу два больничных, второй попытался поднять больному иммунитет, зачем-то назначив стероиды, которые наоборот снижают активность иммунитета, а третий…

А третий — наш гомеопат, Хибари Котэцу.

— Рад, что вы вернулись, Кацураги-сан! — воскликнул он. — Мне нужно срочно вам кое-что сказать!

— Только не говорите, что опять кого-то лечили мочой… — прошептал я.

— Нет-нет, я к вам совсем по другому поводу. Я только что закончил дежурство в терапевтическом стационаре. Там у Такеды Дзюнпея и Окабэ Акиры проблема с каким-то пациентом. Они уже неделю не могут выставить диагноз, а больному становится всё хуже и хуже. Они просили позвать вас на помощь, — объяснил он.

Целую неделю? Без диагноза? Странно. Учитывая, что в стационаре постоянно работают такие терапевты, как Такеда или Фукусима. Эти господа щёлкают болезни как орешки. А уж если к ним Окабэ Акира подключился, то проблем вообще быть не должно. Инфекционист знает толк в грамотной диагностике.

Кстати, странно, а почему терапевтическое и инфекционное отделения работают вместе? Что же у них там за пациент такой…

— Спасибо, что предупредили, Хибари-сан, — кивнул я. — Вы торопитесь?

— В целом нет, у меня приём только через два часа начнётся, — ответил он.

— Посидите, пожалуйста, в моём кабинете, пока я помогаю в отделении, — попросил я. — Если нужно что-то подписать, оставьте всё на углу стола. Если что-то срочное — звоните.

Я, конечно, мог дотерпеть до конца рабочего дня и лишь после этого направиться на осмотр пациента, но любопытство уже начало меня съедать. Если потерплю ещё хотя бы час — оно «сгрызёт» меня целиком.

Похоже, пациент там и вправду интересный. Возможно, без лекарской магии не обойтись.

Когда я добрался до терапевтического отделения, Такеда и Окабэ о чём-то оживлённо спорили около поста медсестры.

— Ну что, коллеги? — поклонившись им, произнёс я. — Рассказывайте, что у вас тут происходит?

— Кацураги-сан! — улыбнулся во весь рот Окабэ Акира и одновременно с Такедой поклонился мне. — Как же вовремя вы вернулись. У нас тут феноменальный случай. Мы уже сделали всё, что только можно. Понятия не имеем, что творится с этим пациентом. Стыдно это признавать, но лично я уже начал терять надежду.

— Расскажите всё с самого начала, — попросил я.

— Пациент Хироку Мацуда, пятьдесят лет, — начал описывать Такеда Дзюнпей. — Три недели назад лёг в кардиологическое отделение в связи с впервые возникшей фибрилляцией предсердий. Ритм стабилизировали, к концу второй недели госпитализации жалоб на сердце у него уже не осталось. Но в итоге он так и не выписался, поскольку возникли новые симптомы.

— Тоже в сердечно-сосудистой системе? — уточнил я.

— Нет. Лихорадка, — заявил Окабэ Акира. — Фебрильная. Держится на уровне тридцати восьми — тридцати девяти градусов. Практически постоянно. Как только у пациента поднялась температура и возникли высыпания на коже, его сразу же перевели из кардиологии ко мне — в инфекционное отделение. Я провёл всевозможные обследования. Посевы, микроскопию, ПЦР — чего только не проверял. Но признаков инфекции не нашёл. Хотя изначально думал, что у больного корь! Сыпь очень уж корь напоминает. Вы бы знали, какая тут шумиха началась, когда в кардиологи обнаружили у пациента эти высыпания. Чуть всё отделение с инфарктниками не эвакуировали!

Теперь понятно, почему над ним трудятся сразу два специалиста. Они ещё не поняли, из-за чего подскочила температура.

— Вы хотите сказать, что он уже целую неделю терпит фебрильную лихорадку? — удивился я.

— Всё верно, Кацураги-сан. Диагноз так и не сдвинулся с места. Лихорадка неясного генеза. Уточнить её у нас никак не получается, — произнёс Окабэ Акира.

М-да, знаком я с этой патологией. Каждый такой пациент — это большой «сюрприз». Никогда не знаешь наверняка, что с ним происходит на самом деле, пока не обнаружится затаившееся где-то в организме воспаление.

У кого-то находят инфекцию, у кого-то онкологию, у других — аутоиммунные заболевания. Вариантов — тьма! Но раз Такеда и Окабэ уже целую неделю не могут добраться до истины, значит, большую часть обследований они уже провели.

Попробую осмотреть его «анализом».

— Пойдёмте, я хочу взглянуть на пациента самостоятельно, — сказал я. — Он сейчас в сознании?

— Спит, — ответил Такеда. — Приходит в себя три-четыре раза в день, чтобы поесть или сходить в туалет. Но в последнее время у него даже в туалет добраться сил не хватает, поэтому пришлось установить мочевой катетер и просить санитарок, чтобы меняли ему подгузники.

Жаль, опрос мог бы помочь добраться до истины. Иногда разговор с пациентом даёт информации даже больше, чем любое современное инструментальное обследование.

Но будить пациента я не буду. Он сейчас и так сильно ослаб. А из-за лихорадки может снова обостриться аритмия. В таком случае мы можем запросто его потерять.

Я прошёл в палату, Такеда и Окабэ следовали за мной. Приступив к рутинному осмотру с использованием тонометра и фонендоскопа, я начал сканировать тело пациента.

Окабэ прав, сыпь и вправду почти точь-в-точь как при кори. Скорее всего, я бы и сам, увидев такого больного, принялся экстренно эвакуировать отделение.

Однако «анализ» подтвердил, что вируса у Хироку Мацуды нет. Более того, я даже не смог обнаружить другие инфекции. Желудочно-кишечный тракт в норме, почки и печень тоже. В крови бактерий и вирусов нет.

Проклятье… Да у него вообще ничего нет! Передо мной человек, у которого нет никаких предпосылок к развитию лихорадки. А вот это уже действительно странно. Может, у меня опять магия сбоит, и я не вижу чего-то, что на самом деле вызывает патологический процесс?

Маловероятно, но лучше перестраховаться и осмотреть все анализы и результаты обследований.

Я предложил коллегам перейти в ординаторскую и продолжить разговор уже там. В течение следующего часа я, Такеда и Окабэ были вовлечены в самый настоящий мозговой штурм.

— Ещё раз уточню, Окабэ-сан, вы уже проверили его на все инфекции, верно? — спросил я.

— ВИЧ, гепатиты, туберкулёз, малярию, тифы, кишечные инфекции — всё исключил. Все герпесы и прочие вирусы. Мазки, кровь, моча — я протестировал всё, Кацураги-сан, — перечислял Окабэ Акира.

— Пункцию спинного мозга делали? Ликвор брали? — уточнил я.

— Да, нейроинфекций не нашли, — ответил он. — И паразитов тоже не обнаружили. Кал чист. Колоноскопия никаких воспалений в кишечнике не показала.

— Ладно, значит, все инфекционные заболевания мы отметаем, — заключил я. Тем более и мой «анализ» их обнаружить не смог. Значит, и вправду проблема в чём-то другом.

— Онкопоиск проводили? — спросил я.

— Вот, держите, — Такеда Дзюнпей протянул мне толстую папку с кучей обследований, которые пришлось пережить Хироку Мацуде. — Если мы что-то забыли — напомните, пожалуйста. Но я сомневаюсь, что вам удастся найти пробел. Мы сделали всё, что могли.

И Такеда не солгал. Головной мозг, грудная клетка, брюшная полость и малый таз. Всё проверено компьютерным томографом и УЗИ. Простата тоже в порядке — никаких признаков злокачественных опухолей.

Кожу пациента я тоже осмотрел, как и скелет. Все родинки в норме, метастазов в костях нет. Онкологию тоже можно исключить.

— Биохимия крови в норме. Общий анализ показывает сильный воспалительный процесс, — сказал Такеда. — Мы консультировались с гематологом. Он тоже не нашёл ничего по своей части. Никаких лейкозов и прочих злокачественных заболеваний костного мозга. Кровь сама по себе в порядке.

— Вижу, и ЛОР его осматривал, — листая распечатки, произнёс я. — Пазухи в норме, глотка тоже. Так… Стоп, а стоматолог?

Возможно, в ротовой полости имеется скрытый воспалительный процесс.

— Заключение стоматолога не распечатывали, но оно есть в компьютере, — сказал Окабэ Акира. — Там тоже всё чисто. Тем более, пациенту делали КТ. Там видно и череп, и зубы. Пазухи и ротовая полость чисты, Кацураги-сан.

Вариантов практически не осталось. Все аутоиммунные заболевания и воспалительные процессы в соединительных тканях я тоже исключил. На волчанку его проверяли, да и симптомов её нет.

Тем более я пробежался взглядом по всем органам. Нет там воспаления! Нет — и всё!

Хм… А что, если у него «сломался» центр терморегуляции? Гипоталамус вышел из строя и начал творить невесть что? Такое чисто теоретически тоже может быть. А сыпь — следствие кровоподтёков, возникших из-за генерализованного воспалительного процесса.

Я оставил коллег ненадолго и вернулся в палату к Хироку Мацуде. Ещё раз осмотрел его организм, просканировал головной мозг всеми режимами «анализа». И как оказалось, только попусту потратил свою жизненную энергию.

С центром терморегуляции всё в порядке.

Вариантов остаётся немного. Возможно, мы что-то упустили. К примеру, генетические заболевания! Такую лихорадку может вызвать семейная средиземноморская лихорадка. Болезнь редкая, но всё же на всякий случай лучше проверить, нет ли у пациента и этого недуга.

Генетический тест ему, разумеется, в условиях «Ямамото-Фарм» никто сделать не мог.

Однако я могу быстро проверить пациента «генетическим анализом». И… Снова ничего. Никаких наследственных заболеваний я не обнаружил.

Проклятье… Да что же с ним происходит⁈

Я вернулся в ординаторскую, молча сел за свой стол и начал листать историю болезни. Затем сделал перерыв, позвонил Хибари Котэцу и уточнил, всё ли в порядке. Гомеопат сказал, что за это время никаких срочных дел не было, поэтому я могу спокойно продолжать трудиться в стационаре.

— Вариантов больше нет, Кацураги-сан, — прервал меня Такеда Дзюнпей. — Возможно, мы имеем дело с каким-то новым заболеванием.

Мы с Окабэ Акирой невольно переглянулись. Если бы этот пациент попал к нам ещё месяц назад, мы бы решили, что у него «Фебрис-12». Но этой инфекции больше нет, и вернуться она никак не сможет.

Я пролистал ЭКГ и результаты УЗИ сердца. Подумал, что воспалительный процесс может быть там. Вдруг мы пропустили перикардит или инфаркт? Как говорится: «Слона-то мы и не заметили!»

Но, к счастью, эта пословица оказалась неприменима к нашей ситуации. С сердцем всё в порядке. Только признаки нарушений ритма — больше ничего.

Я снова открыл общий анализ крови… Меня словно ударило током. В предыдущих анализах я не видел развёрнутых данных о лейкоцитах.

Да, все они были повышены, но особенно подлетели вверх эозинофилы. Признак аллергической реакции. Часто количество этих клеток увеличивается при наличии гельминтов, но никаких червей мы не нашли. Значит, остаётся только один вариант.

Очень мощная аллергия. Но на что?

В этот момент в моей голове что-то щёлкнуло, и я сразу понял, как напасть на след.

— Такеда-сан, Окабэ-сан, вы сказали, что лихорадка у пациента началась сразу после окончания лечения в кардиологическом отделении, верно? — уточнил я. — Раньше таких симптомов не было? Он не жаловался, что у него уже возникали такие эпизоды?

— Нет, Кацураги-сан, с ним это произошло впервые. А что? Вы что-то поняли? — с надеждой спросил инфекционист.

Понял. Значит, контакт с аллергеном произошёл в кардиологическом отделении. Именно там всё и началось.

Я открыл старую выписку и принялся изучать список препаратов, которые назначили больному. Большую часть таблеток он принимал и ранее. Ацетилсалициловая кислота, препараты от давления — всё это он пьёт уже несколько лет.

Но один препарат ему дали впервые.

— Такеда-сан, — обратился к терапевту я. — Хироку Мацуда продолжает приём амиодарона?

— Да, конечно, — кивнул он. — Кардиологи велели не прекращать приём антиаритмика, иначе может возникнуть новый приступ фибрилляции предсердий.

Вот оно!

Я откинулся на спинку стула и, тяжело выдохнув, провёл рукой по взмокшим волосам.

— Я нашёл причину, — сообщил коллегам я. — Это не инфекция и не онкология. Это — лекарственно индуцированная лихорадка. Другими словами, лихорадка, вызванная приёмом препарата. Проще говоря, у него непереносимость амиодарона.

Иначе это состояние называют «DRESS-синдром». Сочетание лихорадки и повреждения внутренних органов. Правда, возникает вопрос, почему в данном случае у пациента не проявились никакие изменения в печени, почках и других системах?

— Такеда-сан, пациенту уже начали давать глюкокортикостероиды? — поинтересовался я.

— Сразу же после того, как его перевели из инфекции, мы начали вводить ему гормоны внутривенно, — кивнул он.

А вот и ответ на мой вопрос. Ему вовремя назначили единственное правильное лечение. Без него он бы уже давно погиб.

Ситуация крайне неприятная, ведь такое может произойти с каждым. Это заболевание регистрируют редко, но от него никто не застрахован. Перечень препаратов, на которые может возникнуть такая реакция, очень длинный.

Антибиотики, обезболивающие препараты, антиаритмики, противовирусные, препараты от подагры, лекарства, замедляющие свёртываемость крови — и так далее. Перечислять можно очень долго.

— Какой у нас план? — спросил Окабэ Акира.

— Конкретно вам больше ничего делать не нужно, Окабэ-сан. Инфекции у пациента нет. А вот вам, Такеда-сан, необходимо связаться с кардиологами, объяснить им ситуацию и попросить, чтобы они пересмотрели свою схему лечения. Амиодарон нужно заменить другим антиаритмиком. И да, увеличьте дозировку гормональных противовоспалительных. Как только он перестанет принимать амиодарон, можно будет начать постепенное снижение их дозировки.

— Понял вас, Кацураги-сан, — кивнул Такеда Дзюнпей. — Так и поступим. Проклятье, Окабэ-сан, а мы ведь с вами даже не подумали на препараты!

— Хорошо, что вы вернулись к сегодняшнему дню, Кацураги-сан. Иначе бы пациент погиб по вине врачей, — заключил Окабэ Акира.

Да я и сам, честно говоря, с трудом поставил этот диагноз. Слишком уж хитрое сочетание симптомов. Причём даже «анализ» ничем не смог мне помочь. Если бы мы не поставили верный диагноз, я бы снизил лихорадку магией, но эффект продлился бы недолго.

Ведь лечить нужно не болезнь, а больного. Принцип, который сформулировал ещё Гиппократ, но его использовали как девиз многие русские врачи, такие как Михаил Яковлевич Мудров и Сергей Петрович Боткин.

Я закончил расписывать план дальнейшего лечения Хироку Мацуды, и сразу после этого мне позвонил главный врач.

— Добрый день, Акихибэ-сан, — поприветствовал его я. — Чем могу помочь?

— Кацураги-сан, вы уж простите за мою прямоту, но… Что вы творите? — спросил Акихибэ Шотаро.

— В каком это смысле? — не понял я.

— Вы вообще читаете документы, на которые ставите свою печать? — спросил он.

Это впервые на моей памяти, когда наш главный врач так сильно злится.

— Погодите, Акихибэ-сан, это какая-то ошибка. Я вообще никакие печати ещё не ставил. Мы с Окабэ-сан и Такедой-сан работает в стационаре. Поэтому…

Чёрт! Моя печать ведь осталась в кабинете.

А вместе с ней — Хибари Котэцу.

Ну, на этот раз я его точно прибью!

Глава 20

Я пообещал главному врачу, что в течение часа разберусь со сложившейся ситуацией. Но Акихибэ Шотаро и так уже понял, что вышла какая-то неурядица. Как руководитель, он человек очень понимающий.

Но я сейчас с него пример точно брать не стану. Понимания от меня Хибари Котэцу не дождётся. Если это и вправду он поставил печати на мои документы, обычным штрафом он уже не отделается.

Я пробежал через переход между зданиями и мигом поднялся в свой кабинет. Там как ни в чём не бывало сидел Хибари, зависнув в своём телефоне.

— Заведующего нет, — не глядя на меня, произнёс он. — Загляните позже.

— Хибари-сан, — захлопнув за собой дверь, произнёс я. — А какого чёрта здесь происходит?

Услышав хлопок закрывшейся двери в сочетании с моим голосом, Хибари Котэцу подпрыгнул на стуле и выронил из рук своей мобильный телефон.

— Ой, Кацураги-сан, прошу прощения, — протараторил он. — Я не ожидал, что вы так быстро вернётесь.

Быстро? Странно, мне показалось, что я провёл в стационаре чуть ли не полдня. Наверное, настолько углубился в раскрытие сложного диагноза, что потерял счёт времени.

А счёт времени — штука неоднозначная. Иногда наш мозг увлекается делом и не замечает, как проходят часы или даже сутки.

Но я сильно торопился, чтобы поскорее выставить диагноз. Обычно в такие моменты головной мозг создаёт иллюзию растянутого времени. Хотя у многих людей это работает сугубо индивидуально.

— Хибари-сан, у меня к вам есть вопрос, от которого зависит, будете ли вы продолжать свою деятельность в клинике «Ямамото-Фарм» или нет, — прямо сказал я.

Хибари Котэцу побледнел и напряжённо провёл рукой по своим крашеным волосам. На этот раз они были голубоватого оттенка, но я готов поклясться, что за последние три месяца он поменял цвет уже раз десять.

— Кацураги-сан, вы меня пугаете, — прошептал он. — Что я сделал? Я ведь просто сидел здесь, как вы и просили!

— Тогда сформулирую вопрос иначе. Где моя печать? — спросил я.

— Э-э-э… — он огляделся по сторонам, пытаясь понять, куда я обычно её кладу. Причём выглядело это так, будто он и вправду её ни разу не видел. — Кацураги-сан, я не знаю, честное слово. А что случилось?

Я молча прошёл мимо Хибари Котэцу, открыл ящик, в котором лежала печать и обнаружил лишь пустой футляр.

— А это вы как объясните? — спросил я. — Почему на стол к главному врачу попадают документы с моей печатью? Акихибэ-сан жалуется, что ему передают полную ахинею!

— Так я не знаю, куда она могла исчезнуть! Я её не трогал, клянусь! — отодвигаясь всё дальше и дальше от меня, произнёс он.

«Анализ» показывает, что он встревожен. Сердцебиение и частота дыханий сильно подскочили, но это связано с волнением. Он боится меня, поэтому так и реагирует. Но, как ни странно, Хибари Котэцу как будто бы не лжёт!

— Утром я проверял ящик, — произнёс я. — Печать лежала там. Потом я оставил вас на два часа в своём кабинете. Как она могла исчезнуть, если вы всё время сидели здесь?

— Н-не всё время… — прошептал он.

— Так, теперь мы ближе к разгадке, — кивнул я. — А куда вы отходили и на какой срок?

— Да сорок минут назад вышел… Покурить я вышел, Кацураги-сан! Ну что, неужели нельзя было? — растерялся он.

— А кабинет вы закрывали? — давящим, но вполне спокойным тоном, спросил я.

— Нет, кажется, не закрывал, — сглотнув застрявший в горле ком, заключил Хибари Котэцу.

— Что ж, а вот это уже — беда, — вздохнул я.

Если бы моя печать оказалась у Хибари Котэцу, ситуация разрешилась бы гораздо проще и быстрее.

Выходит, кто-то её стащил. Но кто, чёрт подери, и зачем⁈

Есть только один способ это выяснить. Нужно идти к главному врачу и изучить документы, на которые была поставлена печать. Возможно, таким образом я смогу выявить злоумышленника.

— Хибари-сан, для вас есть новое задание, — произнёс я.

— Только не увольняйте, Кацураги-сан, пожалуйста, я же…

— Нет-нет, я вас не уволю, — замотал головой я. — Распечатайте объявление, что заведующий отошёл и вернётся в течение часа. Повесьте его на дверь и закройте его на ключ. А затем приступайте к поискам.

— К поискам чего?

— Печати, разумеется! — воскликнул я и тут же направился на четвёртый этаж, где располагался кабинет главного врача.

К счастью, Акихибэ Шотаро оказался на месте. Я объяснил ему, что случилось у меня в кабинете, и тот на какое-то время даже потерял дар речи.

— М-да, сколько работаю — на моей памяти такое в первый раз, — покачал головой он. — Всякое было — и спирт медицинский воровали, и бумагу для принтера, и лекарства, но чтобы личную печать врача? Это уже перебор.

— В любом случае, эти документы не несут юридической силы, поскольку на них нет моей подписи. А подделать её довольно трудно, — произнёс я. — Акихибэ-сан, покажите мне, какие документы передавали вам на подпись. Я хочу понять, в чём логика злоумышленника.

Вообще система с таким количеством подписей стандартная для любой клиники. Некоторые документы подписывает врач и заведующий. Для некоторых требуется дополнительная подпись заместителя главного врача.

Но порой бывают и ситуации, когда заключение, направление или другой важный документ должен заверить своей печатью и подписью сам главный врач.

И какой-то идиот додумался наклепать целую пачку таких бумаг, воспользовавшись моим именем.

Уже через десять минут анализа переданных главному врачу документов у меня напрочь сломался мозг.

Тут вообще нет логики! Одно направление на реабилитацию в другую клинику, второе направление на госпитализацию. Причём ребёнка! А я детьми не занимаюсь. Такие документы подписывает только заведующий педиатрическим отделением, которое у нас в клинике очень слабо развито. Врачи там работают хорошие, но детей сюда редко приводят, так как клинка в основном заточена на сотрудников корпорации «Ямамото-Фарм».

В последующих документах вообще творился какой-то хаос. Фамилии у пациентов явно были выдуманные. К примеру, «Яхухохо»…

Несуразная фамилия, так ещё и без имени. В других направлениях имена пациентов вообще умудрились написать на английском или на латыни — чёрт разберёт!

А осмотры врачей — отдельная тема. Будто их заполнял ребёнок, который только-только научился писать.

Такое впечатление, что надо мной кто-то решил подшутить. Причём безвкусно и совершенно не догадываясь о том, к каким последствиям это может привести.

— Видите, Кацураги-сан? — усмехнулся Акихибэ Шотаро. — О чём я и говорил! Сущий бред. Вы уж извините, что я на вас накричал. Просто не мог понять, как ваша печать оказалась на этих писульках.

— Я скоро найду этого шутника, не беспокойтесь, — ответил я. — Если, конечно, он уже не покинул клинику.

А ведь мог. Такое мог провернуть какой-нибудь пациент, который затаил на меня обиду. Или обычный хулиган, каким-то образом прошедший мимо регистратуры.

Покинув кабинет главного врача, я решил активировать «массовый анализ», но тут же наткнулся на Ноду Такео. Фельдшер скорой смешно поклонился и произнёс:

— Кацураги-сан, у нас беда. Можете, пожалуйста, поднять своих коллег? И желательно службу безопасности.

— Службу безопасности? А что стряслось? — поинтересовался я.

— Стыдно признаться, но мы, кажется, психа потеряли, — прошептал он.

Да уж, хороший же у меня выдался первый рабочий день после возвращения из России. Сначала лихорадка неясного генеза, потом пропажа печати, а теперь ещё и потерянный псих?

Так, стоп… А что, если последние два пункта взаимосвязаны?

Ну конечно! Я отметил, что документы будто ребёнок заполнял. Но на самом деле это мог сделать неадекватный человек.

— Так, Нода-сан, расскажите мне всё. Чётко и кратко, — попросил я.

— Мы забрали пожилого мужчину, повезли его сюда, — принялся объяснять он. — У него были жалобы на головные боли. Плюс ко всему мне показалось, что у него начались судороги. Я решил, что это может быть инсульт или приступ эпилепсии. Приёмное отделение забито, поэтому мы привезли его в кабинет экстренного приёма. Пока Савада Дэйчи спускался, пациент уже сбежал вместе со своими вещами.

— С вещами? — уточнил я. — То есть он был готов госпитализироваться?

— Да, всё верно, — кивнул Нода Такео.

— Так, а с чего вы взяли, что он — псих? — спросил я.

— По дороге он начал нести какую-то чушь о том, что ему нужно срочно принять пациентов. Такое, конечно, бывает при нарушениях мозгового кровообращения, но уж больно у него была бессвязная речь, — объяснил фельдшер.

— Психиатра вызывали? Макисима Сакуя знает, что к нам поступил такой больной?

— Тут я провинился, признаю, — вздохнул Нода. — Мы торопились, сами психиатра не стали вызывать. Подумали, что Савада-сан это сделает за нас. Но ведь пока он дотащится до кабинета экстренной помощи, уже вся поликлиника развалится!

Это, между прочим, правда. Савада Дэйчи разговаривает, передвигается и работает, как самая медлительная черепаха.

Я ничего не ответил Ноде Такео и тут же рванул к центру клиники, чтобы «массовый анализ» захватил как можно большую площадь. Я настроил его таким образом, чтобы он искал пациента с нарушением психики.

К моему удивлению, таких обнаружилось сразу несколько. Но меня интересовал лишь один конкретный человек. И «анализ» сразу же выдал, что у него шизофрения. Этот мужчина должен быть сейчас прямо подо мной — в коридоре третьего этажа.

Я рванул к нему наперерез и…

Обнаружил, что источником этих магических колебаний был низкорослый старичок в очках и белом халате. На его шее висел фонендоскоп. Сам он вдумчиво вчитывался в какую-то распечатку.

Врач? Странно, не припомню, чтобы мне доводилось с ним пересекаться. Такой специалист у нас точно не работает.

— Добрый день, — встав у него на пути, произнёс я. — Мы с вами ещё не успели познакомиться. Меня зовут Кацураги Тендо.

Я поклонился, стараясь следовать всем правилам приличия. Мне было понятно, что передо мной тот самый «псих», но бросаться на него с обвинениями не стоит. Лучше подыграть ему, пока не прибудет Макисима Сакуя.

— Добрый-добрый! — улыбнулся во весь рот старик. — Хакито Така. Заведующий терапевтическим подразделением поликлиники. Странно, что мы с вами раньше не встречались, Кацураги-сан. А вы кем у нас работаете?

— Странно получается, — прищурился я. — Выходит, что у нас сразу два заведующих, поскольку я тоже занимаю эту должность.

— Беда-беда, — покачал головой он. — Опять, наверное, сверху что-то перепутали! — он многозначительно указал пальцем на потолок.

— Хакито-сан, а что у вас с халатом? — спросил я, взглянув на его правый карман. — Испачкались в чём-то?

Старик взглянул на халат и в панике начал оттирать фиолетовое пятно.

Я прекрасно знал, откуда берётся такой след. У него в кармане лежит моя печать, из которой потекли чернила.

Как раз в этот момент за спиной «коллеги» появился Макисима Сакуя и несколько фельдшеров скорой. Они тут же окружили старика, Макисима вопросительно взглянул на меня, и я ответил ему коротким кивком.

Без слов произнёс: «Это он, забирайте».

Макисима Сакуя ловко справился с пациентом. Убедил его, что внизу проходит конференция, на которую ему обязательно стоит прибыть. Затем попросил снять халат, пообещав, что его отстирают от чернил.

Фельдшеры увели пациента, психиатр шумно выдохнул и уже после этого приветственно поклонился мне.

— Да вы прямо-таки магнит для «моих» пациентов, Кацураги-сан, — произнёс он.

— А вы с ним уже знакомы? — уточнил я.

— Знаком. Он раньше работал заведующим терапией, ещё до вас, Ватанабэ-сан и Эитиро-сан. Но уволился ещё до выхода на пенсию, поскольку у него начала развиваться шизофрения. Мы её очень хорошо контролировали, но, судя по всему, произошёл рецидив.

Теперь понятно, зачем он пришёл в мой кабинет и стащил печать. Видимо, всплыли какие-то искажённые воспоминания о старой работе, и он решил ещё немного потрудиться в клинике.

Макисима поспешил к пациенту. Я же сделал крюк, оказался у кабинета экстренной медицинской помощи и, не показываясь на глаза больному и психиатру, немного поработал над его головным мозгом. Исправил работу нескольких нейромедиаторов, а затем наладил поток мыслей с помощью «психоанализа».

Да, это очень энергозатратно, но мне не хотелось бросать коллегу в беде. Шизофрения неизлечима, но как показывает опыт, иногда моей магии удаётся справиться даже с ней.

Наконец рабочий день подошёл к концу. Я отпустил Хибари Котэцу, разгрёб кучу документов, которые он, к счастью, смог правильно рассортировать, а затем направился в свою клинику.

Ох, как же давно я в ней не был! Надеюсь, Рэйсэй Масаши хорошо справился с возложенными на него задачами.

Как только я вошёл в клинику, меня тут же встретила закреплённая за мной лекарская жрица Хирано Юрика.

— С возвращением, Кацураги-сан! — воскликнула она. — Простите, мы очень хотели организовать вам праздник. Заказали еду, купили выпивку — всё стоит в конференц-зале. Но на нас навалилось столько пациентов, что Купер-сан, Дайго-сан и Рэйсэй-сан из своих кабинетов не вылезают.

— Выпивку? В клинику? — удивился я. — Благодарен, конечно, за тёплый приём, но торжество лучше в стенах медицинского учреждения лишний раз не устраивать.

Это — не «Ямамото-Фарм». У нас клиника маленькая, сюда могут заглянуть проверяющие, а мы даже не успеем скрыть признаки застолья. Всё-таки, на мой взгляд, корпоративы лучше проводить за пределами организации.

— Кацураги-сан! — воскликнул появившийся из своего кабинета Рэйсэй Масаши. — Я вас сразу «почувствовал»!

Это он, судя по всему, намекнул, что научился улавливать лекарскую ауру.

— Нам с вами многое нужно обсудить, но прямо сейчас я бы очень хотел, чтобы вы помогли мне с одним пациентом. Я сомневаюсь, стоит ли его госпитализировать, — объяснил хирург.

— На что жалуется? — спросил я.

— На боли в груди, нарушение ритма, — объяснил Рэйсэй. — Видите ли, клиническая картина не такая уж и серьёзная, а чувствует мужчина себя так, будто только что пережил фибрилляцию предсердий.

Странно. Либо мы имеем дело с симулянтом, либо Рэйсэй Масаши что-то упускает.

Я быстро заскочил в свой кабинет, переоделся и направился в кабинет коллеги.

На кушетке лежал молодой человек. Одной рукой он держался за голову, а второй за грудь.

— Свежее ЭКГ есть? — спросил коллегу я. — Успели сделать?

— Да, Кацураги-сан, держите, — Рэйсэй протянул мне плёнку.

Я пробежался по ней глазами и убедился, что серьёзный отклонений от нормы и вправду нет. Тахикардия. Судя по показаниям «анализа», давление чуть-чуть повышено. Ничего такого, что может требовать госпитализации.

— Как вас зовут? — обратился к пациенту я.

— Куросики Теппей, — морщась от боли, произнёс он. — Пожалуйста, сделайте что-нибудь с этим отвратительным чувством. Сердце будто кувыркается!

Он едва договорил и чуть не подавился собственной слюной. Пациент сдержал рвотный позыв, перевернулся на правый бок и снова прижал ладонь к голове.

«Кувырок сердца» — это очень серьёзный симптом. Как раз он и намекает, что в любом момент может произойти срыв ритма.

Не успел я продолжить осмотр, как в мой нос ударил специфический запах. Будто кто-то уксус пролил. Что ж, его я ни с чем не перепутаю.

— Рэйсэй-сан, а вы ничего не чувствуете? — прошептал я.

— Вы про запах? — поморщился он. — Ну, я уже предположил, что проблема может быть в нём, но… Всё же решил перестраховаться.

Эх! Всё-таки не привык ещё Рэйсэй Масаши работать терапевтом. С этим диагнозом встречается чуть ли не каждый врач. И по сути своей он не представляет из себя ничего серьёзного.

Но диагноз очень интересный! Каждому стоит знать, чем он чреват. Не только врачам.

Пациент не симулирует, но очень преувеличивает свои симптомы.

— Поднимайтесь, Куросики-сан, — обратился к больному я. — И рассказывайте.

— Что рассказывать? — не понял он.

— Как провели вчерашний день, разумеется, — произнёс я.

Ведь не просто так этот диагноз называют «праздничным»!

Глава 21

Куросики Теппей удивлённо смотрел на меня. Видимо, понял, что я раскусил, в чём суть его «болезни». Да, ему действительно плохо. И он, вероятнее всего, хочет, чтобы я открыл ему больничный. Прям по глазам читаю, что именно за этим он сюда и явился.

Но больничный открыть я не смогу. А если и смогу, в нём будет отметка, которая работодателей Куросики явно не порадует.

— Как я провёл вчерашний день? — пожал плечами он. — Ничего особенного. Был на дне рождения у друга. Мы немного повздорили, поэтому я переволновался, и, думаю, из-за этого у меня и начало шалить сердце.

— Я так понимаю, вы помирились и продолжили праздновать ещё и сегодня, да? — поинтересовался я.

— Эй! — пациент недовольно зыркнул на мой бейдж, а затем заявил: — Кацураги-сан, какое право вы имеете лезть в мою личную жизнь? Я вообще-то за помощью пришёл!

— И мы вам поможем, не беспокойтесь, — ответил я. — Однако вы на приёме у врача. А врач всегда собирает анамнез жизни и анамнез заболевания. Вы имеете полное право умалчивать о произошедшем, но от этого вам же будет хуже, поскольку я не смогу выставить вам правильный диагноз.

— Если вы намекаете, что я пил, можете сразу же отбросить эту теорию, — хмыкнул Куросики Теппей. — Я алкоголь вообще стараюсь не употреблять лишний раз.

— Странно, — нахмурился я. — Но я чувствую запах перегара.

И, если уж на то пошло, уже обнаружил в его крови молекулы ацетальдегида, которые появляются после преобразования этилового спирта печенью и являются главной причиной такого состояния, как похмельный синдром.

Правда, в данном случае мы имеем дело не с обычным похмельем. А с его разновидностью, если можно так выразиться.

«Синдром праздничного сердца».

Это состояние проявляется аритмиями, которые возникают из-за нарушения проведения электрического тока в миокарде. А на ток влияет сам этиловый спирт или его «последователь» — ацетальдегид.

Кстати, именно ацетальдегид и даёт всем известный запах перегара. Многие полагают, что источником запаха является сам спирт, но это не так.

— Перегар? Какой ещё перегар⁈ — воскликнул Куросики Теппей. — Я просто вспотел. Меня трясёт всего. Сердце кувыркается, дышать трудно!

— И мы это состояние с лёгкостью купируем, — попытался успокоить его я, затем попросил Рэйсэя подготовить лекарственные препараты.

Никаких противопоказаний для их приёма я не обнаружил. Дадим ему препараты калия и бета-блокаторы, чтобы снизить давление и стабилизировать сердцебиение. Всё остальное пройдёт само. Плюс я подтолкну печень лекарской магией, чтобы поскорее очистила организм.

Само по себе «праздничное сердце» редко выступает как опасный диагноз, требующий срочной госпитализации. Нарушения в сердце после выздоровления не остаются, и человек может снова жить, как и прежде.

Большинство случаев, когда на утро после пьянки перебравший алкоголя просыпается с дискомфортом в грудной клетке — это и есть тот самый синдром. Через это, к сожалению, проходили очень многие. Совсем не пьющих в мире по статистике не так уж и много, даже не смотря на активную пропаганду здорового образа жизни.

Однако есть и подводные камни. «Праздничное сердце» изредка может перерасти в серьёзную аритмию. Такое происходит в единице случаев, но я всегда стараюсь перестраховываться, даже если уверен, что человеку ничто не угрожает.

Но я не стану лепить ему ложный диагноз, если потребуется больничный. А он точно потребуется.

— Кстати, я сегодня пропустил один рабочий день… — произнёс Куросики Теппей, когда Рэйсэй выдал ему лекарственные средства.

Ну вот! О чём я и говорил!

— Потребуется больничный? — спросил я.

— Да, а есть какие-то проблемы? — продолжил испытывать моё терпение Куросики.

— Нет, больничный вам полагается. Но мне придётся проверить вас на алкотестере, — добавил я.

— Повезёте меня в стационар? — удивился он.

— Нет, мы недавно приобрели свой собственный аппарат. Специально для таких случаев, — объяснил я.

— Ладно! Убедили! — сжав кулаки, воскликнул пациент. — Ну перепил я вчера, да. И сегодня утром тоже пил. Не надо никаких обследований. Моего признания достаточно?

— Достаточно, — кивнул я. — Просто хочу уточнить, что в больничном листе будет указан специальный код. Ваш работодатель будет знать, что ваше заболевание связано с состоянием алкогольного опьянения.

— Чёрт подери! — выругался Куросики. — Ну чего вам стоит просто поставить мне какую-нибудь артериальную гипертензию⁈ В других клиниках мне так уже сто раз делали. Или вы денег хотите?

Да я бы с радостью пошёл навстречу и помог ему исправить сложившуюся ситуацию, но меня останавливало два момента.

Первое — меня и мою клинику потом могут за это очень сильно оштрафовать. Может быть, даже лишат лицензии меня или Рэйсэя Масаши. В современное время нужно быть готовым ко всему, поскольку некоторые пациенты умудряются включать диктофон на приёме, а затем использовать его против врача.

Второе — он с самого начала лгал и агрессивно разговаривал со мной и моим коллегой. Зачем мне идти навстречу тому, кто не пытается сделать того же?

А уж если говорить совсем честно, после того как он примет препараты и проспится, у него все симптомы как рукой снимет. Лучше взять один отгул. В Японии такое разрешается. При ОРВИ лёгкой или средней степени тяжести вообще больничный порой не открывают. Работодатель сам даёт разрешение побыть своему сотруднику дома три-четыре дня. По сути, это работает, как отпуск за свой счёт.

— Никаких денег мне не нужно, — твёрдо сказал я. — У вас лёгкое нарушение ритма из-за воздействия алкоголя. Больничный дать могу, но менять в нём ничего не буду.

— Что ж, ладно, — Куросики Теппей схватил таблетки, которые выдал ему Рэйсэй Масаши, и направился к выходу из кабинета. — Учтите, оплачивать этот приём я не стану! Пойду к другому врачу.

Что ж, не велика потеря. За таблетки из аптечки я бы в любом случае не стал денег брать. Пусть обращается в другую клинику. Если там врач пойдёт ему навстречу, готов поклясться, закончится это плачевно.

Я сразу вижу людей, которые могут доставить множество проблем. С ними лучше общаться строго по протоколу. Ни шагу влево, ни шагу вправо.

— Простите, Кацураги-сан, мне надо было сразу понять, что дело в алкоголе, — произнёс Рэйсэй Масаши. — Скажите, а у нас точно не будет проблем из-за него?

— Уверяю вас, не будет, — ответил я. — Главное, зафиксируйте его обращение в нашу клинику. Если придёт жалоба, нам будет что ответить.

А в плане будущего состояния здоровья, я проверил пациента «превентивным анализом». Он показал, что его состояние придёт в норму в течение двух-трёх часов.

После этого инцидента я прошёл в свой кабинет, помог коллегам принять оставшихся пациентов, и сразу после этого мы переместились в конференц-зал. Там меня поздравили с возвращением, но я всё же настоял провести банкет в другой раз. Лучше уж запаковать всю еду и отнести её домой.

Учитывая внеплановые проверки, это слишком опасно. А если сейчас ещё и этот пациент куда-то нажалуется, то нас за этот безобидный ужин точно прикроют.

Мои коллеги начали расходиться по домам. В клинике остались только я и Рэйсэй со своей женой.

— Ну, рассказывайте, как у вас шла работа в моё отсутствие, — попросил я.

Масами тут же представила мне все бухгалтерские отчёты, а хирург принялся пересказывать всё, через что ему пришлось пройти. Как оказалось, трудности в течение этого месяца возникали мельчайшие. Рэйсэй быстро адаптировался и смог справиться с возложенной на него нагрузкой.

Но…

— Это ещё не всё, Кацураги-сан, — произнёс он уже после того, как я похвалил семью «Рэйсэй» за помощь с клиникой. — Есть один нюанс, к которому вы, возможно, отнесётесь негативно.

— Рассказывайте всё, как есть, — ответил я. — Пришли какие-нибудь жалобы?

— Нет, — помотал головой он. — Так вышло, что я заключил один договор. Между нашей клиникой и другой организацией.

А вот это уже не очень воодушевляющие новости. Тут как повезёт. Договор может оказаться полезным, а может привести к проблемам.

— Рэйсэй-сан, давайте перед тем, как вы мне всё расскажете, я задам вам один вопрос. Почему вы мне не позвонили? Договор между организациями — это серьёзное дело. Даже если вы просто решили оформить заказ одноразовых перчаток.

— Понимаю, Кацураги-сан, — опустил взгляд он. — Просто пришли несколько человек, начали рекламировать свою корпорацию, а я… А я был очень занят! У меня была толпа пациентов. Мне показалось, что это абсолютно безобидный договор. И я расписался как временно исполняющий обязанности главного врача.

— О какой корпорации идёт речь? — спросил я.

— «Генетиро-Хелс», — ответил Рэйсэй Масаши.

«Генетиро-Хелс»? А это не та ли случаем корпорация, которая уже долгие годы конкурирует с «Ямамото-Фарм»? Точно! У нас ведь с ними было соревнование по производству препарата от рака. В итоге в «Генетиро-Хелс» создали новое химиотерапевтическое лекарство.

— Договор с фармакологической корпорацией… — протянул я. — Ну вы дали жару, Рэйсэй-сан! И что же по этому договору мы теперь им должны?

— Они будут поставлять нам свои препараты. У нас откроется своя аптечная точка. И мы имеем право выдавать только препараты их корпорации. И больше ничьи, — объяснил Рэйсэй Масаши. — А взамен они будут платить нам процент от продаж.

Что ж, в целом, пока что этот договор звучит не так уж и плохо. Своя собственная аптека нам точно не помешает. Да и препараты «Генетиро-Хелс» очень даже неплохие. Да, во многом отстают от «Ямамото-Фарм», но не существенно.

— Если учесть всё, что вы описали, у меня складывается впечатление, что я бы и сам заключил такой договор, если бы не был в России, — произнёс я. — Но почему-то мне кажется, что вы что-то мне не договариваете, Рэйсэй-сан. Где подвох?

— А подвох, к сожалению, есть, — зажмурился хирург. — Их препараты будут стоить почти в два раза дороже, чем те, что привозит нам нынешний поставщик.

— Наценка? Почти в сто процентов⁈ — воскликнул я. — Проклятье… Да у нас ведь пациенты разбегутся. Не каждый может позволить себе лекарства за такую цену. А некоторым больным приходится назначать по пять-семь препаратов за раз.

— Посмотрите на это с другой стороны, Кацураги-сан, — вмешалась в разговор Рэйсэй Масами. — Если препараты будут дороже, то мы будет получать хороший процент от корпорации.

— Какое-то время — да, — кивнул я. — Но потом всё загнётся.

— Почему? — не поняла бухгалтер.

— Как только пациенты поймут, что их в нашей клинике, прямо говоря, нагревают, они перестанут к нам обращаться. Количество посещений упадёт, доходы рухнут, и мы не сможем даже обеспечивать собственную клинику.

И я не преувеличивал. Так и случится, поскольку в Японии цена на препараты плюс-минус фиксирована. Даже наценка в пятнадцать процентов может отпугнуть некоторых больных. Но сотня… Это уже перебор.

К примеру, по всему Токио таблетки от давления стоят пятьсот иен, а у нас — тысячу! Причём только у нас. Мы же выставим себя жадными до денег идиотами.

— Договор придётся пересмотреть, — сказал я. — В ближайшее время посещу корпорацию «Генетиро-Хелс» и решу этот вопрос. Если, конечно, ещё не поздно что-то менять.

— Простите нас, Кацураги-сан, — одновременно поклонились Масами и Масаши. — Мы не хотели так вас подставить.

— Если хотите, можете лишить меня премии. Или даже зарплаты, — добавил хирург.

Ну, уж так далеко я не пойду. Я понимал, что иду на риск. Покидал страну, оставив целую клинику на человека, который никогда такой работой не занимался.

— Нет, Рэйсэй-сан, у меня для вас есть наказание пострашнее, — усмехнулся я. — Пусть ваша супруга научит вас внимательно вчитываться в документацию.

Учитывая, как он боится Масами, это будет даже страшнее, чем лишение заработной платы.

Я отпустил всех коллег домой, после чего прошёлся по своей клинике, забрал немного маны из конференц-зала, в котором кроме места силы теперь красовалась ещё и лекарская чаша, а затем собрался ехать домой.

Но меня отвлёк звонок Эитиро Кагами. В столь поздний час? Должно быть, что-то срочное.

— Да, Эитиро-сан, чем могу помочь? — ответил я.

— Кацураги-сан, у нас проблема. Сегодня в стационаре должен дежурить Кондо Кагари, но его прямо из ординаторской унесли в хирургическое отделение. Диагноз пока что не определили, но говорят, там точно — острый живот.

Ничего себе! Какая-то несчастливая у нас ординаторская. Вечно кому-то рядом с ней становится плохо.

— Хотите, чтобы я вышел вместо него? — предположил я.

— Больше никто на звонки не отвечает, — сказал Эитиро. — Да и, на мой взгляд, это будет справедливо, если учесть, как долго вы отсутствовали.

— Всё в порядке, я сейчас приеду, — ответил я, затем включил громкую связь и стал вызывать такси через приложение на телефоне. — Если честно, я и сам не против лишний раз подежурить. Уже соскучился по атмосфере, которая царит в нашем терапевтическом отделении.

К тому же скоро я уволюсь и уже вряд ли вернусь в клинику «Ямамото-Фарм». За оставшееся время нужно извлечь из неё всё!

— Только у меня будет к вам одна просьба, — садясь в такси, добавил я. — Мне нужно завтра уйти пораньше. Хотя бы часа на два-три. Дело в том, что мы с женой хотим посмотреть дома неподалёку от вас. Я уже назначил встречу.

— Так вы переезжаете в район Тиёда? — обрадовался Эитиро Кагами. — Значит, всё-таки послушались моего совета! Хорошо, Кацураги-сан, вы всегда идёте навстречу, так что этот вопрос мы решим.

А если останется время, заодно заскочу в «Генетиро-Хелс» и выясню, какого чёрта они подсунули нам такой договор. В целом, отказываться от сотрудничества я не стану, но проценты в бумагах точно стоит поправить.

Пока я добирался до клиники, в приёмном отделении пыхтела Тачибана Каори. Ей пришлось пару часов поработать сразу на два отделения. И на терапию, и на гастроэнтерологию.

— Наконец-то, Кацураги-сан! — с облегчением выдохнула она. — Я уж думала, что меня тут на части разорвут.

— Продержитесь ещё полчаса, — попросил я. — Мне нужно проверить Кондо-сана. Он сейчас в хирургии. Возможно, я смогу чем-то помочь.

— Кацураги-сан, простите, но ничего не выйдет, — помотала головой она. — К нам только что поступило два пациента. Один в моё отделение и один в ваше. К сожалению, второго я даже проверить не успела. Но там состояние очень уж странное! Советую вам в первую очередь осмотреть именно его.

Сомневаться в словах Тачибаны у меня нет смысла. Она — хороший специалист. Одна из пятёрки лучших терапевтов этой клиники. Так что придётся отложить посещение Кондо Кагари на потом. Думаю, с ним и наши хирурги смогут справиться.

Я поднялся в отделении и сразу прошёл в палату, где лежал Камия Джин. По пути я уже успел прочесть жалобы пациента, которые Тачибана отразила в истории болезни.

Головокружение, слабость, сонливость, кратковременная потеря сознания.

Оказавшись в палате, я обнаружил, что пациент уже закрывает глаза. С трудом борется со сном.

— Камия-сан! — крикнул я и потряс его за плечи, попутно активировав кору его головного мозга. Нельзя, чтобы он потерял сознание до того, как я соберу анамнез. — Вы меня слышите?

— Слышу… — вяло кивнул он. — Пожалуйста, помогите. Мне ещё никогда не было так плохо.

Молодой мужчина. Хронических заболеваний нет. Такое впечатление, что он отравился какими-то веществами или лекарственными препаратами.

— Что вы принимали в течение дня, Камия-сан? Таблетки, алкоголь, наркотические вещества? — принялся спрашивать я.

— Ничего особенного… — произнёс он. — Всего лишь… Пять литров воды.

И тут же потерял сознание.

Глава 22

Пять литров воды! Пять, чёрт подери! Да о чём же он думал? Это ведь чрезвычайно опасно.

Для людей, которые не понимают, чем это чревато, ситуация может показаться пустяковой. Ведь вода абсолютно безвредна для человеческого организма.

Но, как я всегда и говорил, во всём должна быть мера. Ничего абсолютно безопасного не существует. Любой избыток веществ, даже воды, может привести к очень серьёзным последствиям.

Как говорил мой учитель: «Есть два способа утонуть. Когда ты тонешь в воде, и когда вода тонет в тебе».

Формулировка может показаться странной, несуразной, но звучит она красиво, поэтому я её на всю жизнь и запомнил.

Первым делом я ускорил отток жидкости из головного мозга своего пациента, чтобы предотвратить самое главное осложнение водной интоксикации — отёк головного мозга.

К счастью, Камия Джин сразу же пришёл в себя, но на этом лечение ещё не заканчивалось. Работы предстоит много. Но для начала я должен выяснить, как он вообще умудрился довести себя до такого состояния. Всё-таки выпить пять литров воды не так уж и просто.

Вообще смертельной дозой воды для человека является примерно десять литров жидкости за сутки. Но ведь вопрос не только в том, сколько жидкости выпил человек, но ещё и как быстро. Если предположить, что кому-то взбрело в голову выпить сразу два литра за один час, эффект будет точно таким же. Всё зависит от массы и возраста человека, но я уверен практически на сто процентов, что такая скорость «пьющего» точно убьёт.

Крылатая фраза, которую используют в этом мире граждане России, резко приобрела совсем иной смысл.

«Губит людей не пиво, губит людей вода».

Кажется, это из какого-то кинофильма, произведённого в СССР. Но в моём мире была Российская Империя, поэтому возможности ознакомиться с этой картиной у меня не было.

— Камия-сан, — обратился к пациенту я. — Сейчас вы меня слышите? Стало чуть лучше?

— Кажется, я заснул… — промямлил он. — Сколько я проспал, Кацураги-сан?

— Всего несколько минут, не беспокойтесь, — ответил я. — Пока вы снова не заснули, я должен узнать, при каких обстоятельствах и с какой скоростью вы выпили эти пять литров воды. Сможете вспомнить? Пробелов в памяти нет?

— Нет-нет, — вяло помотал головой он. — Я всё прекрасно помню. Мои друзья решили устроить соревнование — кто сможет быстрее и больше выпить саке. Мне тоже хотелось с ними побороться, но алкоголь я не употребляю ни в каком виде. Я занимаюсь лёгкой атлетикой и стараюсь избегать вредных привычек. Поэтому предложил им альтернативу. Они пьют саке, а я пью воду. Победа должна была засчитаться в том случае, если я смогу употребить объём воды в два раза больший, чем объём выпитого ими напитка.

— Сколько длилось ваше соревнование? — спросил я.

— Три с половиной часа, — ответил он. — Мной овладел азарт. Друзья уже закончили, а я всё продолжал. Не думал, что это приведёт к таким последствиям…

Случаи отравления водой встречаются гораздо чаще, чем может показаться на первый взгляд. Обычно с такими жалобами поступают определённые группы пациентов.

Особенно это касается детей и людей с дефицитом массы тела. Они могут, к примеру, выпить слишком много жидкости в жаркий день. В итоге это приводит к точно такой же клинической картине.

Также в группу риска входят спортсмены. Особенно марафонцы, которым приходится выпивать большое количество жидкости, чтобы продержаться во время пробежки или уже после неё.

Однажды во время марафона, который проходил в США, на финише провели анализ крови всем спортсменам. И результаты исследования показали, что тринадцать процентов участников финишировали с гипонатриемией.

Другими словами, вода разбавила один из самых важных электролитов — натрий. Он влияет практически на весь наш организм. Из-за падения натрия может произойти остановка сердца и нарушение водного баланса в организме. Ведь именно натрий и калий «решают», куда должна идти вода, а откуда она должна выходить.

И где ей точно не место — так это в головном мозге и лёгких. А именно там при гипергидратации жидкость и начинает скапливаться.

Также от такого заболевания могут пострадать военные при интенсивной подготовке. Были случаи, когда солдаты не просто заболели из-за употребления большого количества воды, а погибли. Сразу после этого была составлена рекомендация — не выпивать более одного или полтора литров воды в час при сильном потоотделении.

Сам я как-то лично видел больного, который довёл себя до отёка мозга из-за приёма наркотиков. Ведь некоторые из них вызывают сильную жажду, а человек в неадекватном состоянии уже не может себя остановить.

Пока я убирал лишнюю жидкость из ног и головного мозга пациента, я заметил, как его ноги начали подёргиваться.

— Что… Что со мной происходит, Кацураги-сан? — испуганно спросил Камия Джин. — Я умру, да?

— Не в мою смену, — ответил я. — А она, к слову, началась только сейчас. Это судороги, Камия-сан. Из-за нарушения электролитного баланса. Но мы и с этим справимся. Сейчас я поговорю с медсёстрами, и они введут вам несколько лекарственных препаратов.

В частности, мочегонки и антагонисты рецепторов вазопрессина. Суть у этих препаратов одна и та же. Убрать всю лишнюю воду — это их единственная задача.

Убедившись, что моя лекарская магия полностью предотвратила все смертельно опасные сценарии, я покинул палату Камии Джина и прошёл к процедурной медсестре.

Передал ей весь перечень препаратов и несколько раз повторил, что этому больному ни в коем случае нельзя ставить никаких капельниц.

Его сейчас может убить любая такая манипуляция. Между прочим, существуют случаи и ятрогенной гипергидратации. Когда пациенты страдают по вине врачей. Медики назначают слишком много капельниц, или же медсёстры допускают ошибку и вводят чрезмерный объём растворов. В итоге пациент, который страдает от совершенно другого заболевание, плюс ко всему получает ещё и отравление самой обыкновенной водой.

Жаль, что об этом говорят слишком мало. Ведь большинство людей не понимает, что любое, даже самое полезное вещество, в избытке может принести человеку непоправимый вред.

Во всём нужен баланс.

Закончив с Камией Джином, я подошёл к дежурной медсестре и предупредил её, что отхожу в хирургическое отделение. Если поступит новый пациент или понадобится помощь уже госпитализированному, она меня обязательно вызовет.

Меня беспокоило произошедшее с Кондо Кагари. Наши хирурги, по словам Эитиро Кагами, поставили ему «острый живот».

Но острый живот — это временный диагноз. После обследований врачи должны определить, какая причина вызвала это состояние и приступить к операции, чтобы излечить пациента.

И чаще всего с острым животом справляются легко. Аппендициты, панкреатиты, холециститы и прочие заболевания хорошим специалистом купируются за несколько часов.

Но почему-то я чувствовал тревогу. Будто с Кондо Кагари должно произойти что-то, от чего я должен его спасти своими руками.

И такого рода сообщения от моей интуиции приходят ко мне довольно часто. Такого у моих коллег-лекарей из прошлого мира обычно не возникало. Я уже начал задумываться о том, нет ли у меня каких-то способностей к предсказанию, как у моего предка Манасэ Досана. Ведь эта сила преследовала меня всегда.

В прошлом мире я лишь чувствовал задатки к ней, но здесь она проявила себя во всей красе. Я интуитивно нахожу пациентов, нуждающихся в моей помощи, и понимаю, когда мне может угрожать опасность с тех самых пор, когда у меня был самый низший из «анализов». А сам я тогда работал самым обыкновенным терапевтом первого ранга.

Возможно, в далёком будущем я разовью эту силу и смогу предсказывать катастрофы гораздо лучше, чем Манасэ Досан. Буду заранее знать, когда возникнет очередная пандемия или появится новый штамм вируса наподобие «Фебрис-12».

Мне всегда казалось, что «молекулярный анализ» — это потолок, и дальше мне развиваться некуда. Но я ошибался. Лекарская магия практически не имеет потолка. И развивать мне её придётся до конца жизни, подобно обычным врачам, которые учатся до выхода на пенсию и даже после этого не перестают интересоваться вопросами своей профессии.

Размышляя об этом, я спустился в хирургическое отделение и обнаружил, как из операционной вывезли Кондо Кагари. Он ещё спал. Видимо, операция только что подошла к концу.

Я подбежал к хирургу, который оперировал моего коллегу, и понял, что мы с ним ещё не знакомы.

— Меня зовут Кацураги Тендо, — представился я. — Дежурный терапевт. Вы только что оперировали моего коллегу. Я бы хотел узнать, что с ним?

Молодой хирург опустил маску и устало улыбнулся мне.

— Ага! Знаменитый Кацураги Тендо, — усмехнулся он. — Не представляете, как я рад нашему знакомству. Давно хотел с вами встретиться.

Странно, но почему-то его приветствие показалось мне недобрым. За маской доброжелательности явно что-то скрывалось.

— Меня зовут Саката Йотей, — представился он. — Я устроился в «Ямамото-Фарм» совсем недавно. Пока вы были в командировке. А касаемо вашего коллеги — не переживайте. С Кондо-сан всё в порядке. Самый обыкновенный острый аппендицит. Без каких-либо атипичный форм и осложнений.

Зная, как обычно питается Кондо Кагари, я совершенно не удивлён, что у него возникла эта патология. Мы прожили вместе в стенах служебного здания практически полгода, если не больше. И за всё это время Кондо закидал в себя столько чипсов, фаст-фуда и полуфабрикатов… Я скорее должен удивиться, что аппендицит не развился у него гораздо раньше!

— Операция прошла гладко? — спросил я.

— Идеальнее операции у меня ещё не было, Кацураги-сан, — вновь улыбнулся Саката Йотей. — Можете его проведать, если хотите. Правда, он пока что не отошёл от наркоза.

Саката уже собрался уйти в ординаторскую хирургического отделения, но я так и не получил ответ на вопрос, который меня заинтересовал.

— Саката-сан! Забыл кое-что уточнить, — позвал его я.

— Да, Кацураги-сан?

— Вы сказали, что давно хотели со мной встретиться. Почему?

Тут дело явно не в моих заслугах. Нутром чую, что-то здесь не так.

— Вам ответить предсказуемо или честно? — спросил хирург.

— Разумеется, честно.

Он снял с себя шапочку, неспешно убрал её в карман хирургического костюма и лишь после этого дал мне ответ.

— Раньше на моей должности работал Рэйсэй Масаши, — произнёс Саката Йотей. — Вы бы знали, сколько раз я пытался устроиться в клинику «Ямамото-Фарм». Но мне постоянно отказывали, поскольку здесь работал Рэйсэй-сан. Я мечтал, чтобы он, наконец, уволился. Два года прождал. И как же мне повезло! Вы забрали его в свою клинику и открыли мне путь. Все эти годы я стоял в очереди в местном отделе кадров. Регулярно напоминал им о себе, уточнял свой адрес и номер телефона. Так что, Кацураги-сан, я вам благодарен, как никому другому. Рад, что вы убрали его с моего пути.

Закончив свой монолог, Саката ушёл.

А я почувствовал сильный дискомфорт. Очень неприятный человек! И что самое главное — опасный. Опасный, потому что не боится говорить правду. А такие люди, как он, умеют профессионально оперировать и правдой, и ложью.

Интуиция подсказывает, что Рэйсэю он принёс немало бед. Возможно, даже пытался подстроить его увольнение. Надо будет переговорить с моим коллегой чуть позже. Может, он расскажет о Сакате чуть больше. Заодно проверю, не подвела ли меня интуиция.

Я прошёл в палату Кондо Кагари и проверил его состояние «анализом». Сначала пробежался по основным показателям жизнедеятельности.

И вправду, аппендикс удалён. Послеоперационная рана ушита удачно. Но меня всё равно не покидает чувство, что с Кондо что-то не так.

Поэтому я погрузился взглядом в его брюшную полость, подключил самые сильные режимы «анализа» и… обнаружил то, что искал.

Чёрт подери! И как же Саката Йотей мог такое упустить⁈

Абсцесс. Пузырёк с гноем, возникший неподалёку от слепой кишки. Именно там совсем недавно находился червеобразный отросток. Видимо, патогенные бактерии мигрировали в другое место, что и привело к образованию ещё одного не менее опасного заболевания.

Если абсцесс лопнет, может возникнуть перитонит. А это уже состояние, которое может привести к смерти. Почему Саката его не удалил? Специально? Нет, зачем ему так поступать? Он ведь так держится за свою новую работу.

Похоже, дело в обычной невнимательности.

Что ж, тогда я могу сказать лишь одно. Замена Рэйсэю Масаши так и не нашлась. Этот человек рвётся не пациентов лечить, а деньги зарабатывать. А это совершенно разные вещи.

На мой телефон уже начали поступать сообщения от дежурной медсестры о том, что нескольким пациентам в терапевтическом отделении требуется помощь. Не экстренная, но за ночь её лучше оказать.

Поэтому я решил не медлить и поскорее долечить Кондо Кагари. Убить все бактерии в абсцессе, убрать гной, а затем восстановить целостность тканей — для лекарской магии не проблема.

Но если бы я не осмотрел своего коллегу сегодня, ситуация стала бы катастрофической. Ослабленный после операции, он бы вновь испытал симптомы острого живота. Или обычную интоксикацию. Сценариев много. И не в одном из них Кондо бы не избежал ещё одной операции.

Однако проводить одну операцию следом за другой… Слишком травматично для передней стенки живота. И тяжело для организма в целом. Один наркоз чего стоит!

Я бы высказал Сакате Йотею за эту феноменальную ошибку, но есть несколько причин, по которым я это сделать не могу.

Доказательств нет, я нашёл абсцесс «анализом». При этом я сильно тороплюсь. И, более того, проблема мной уже решена. Но в будущем стоит внимательно следить за действиями этого хирурга. Если он продолжит допускать такие ошибки, у нас смертность в хирургическом отделении возрастёт в разы!

Я вернулся в терапевтическое отделение, разобрался со всеми пациентами, после чего лёг спать. Решил выспаться, чтобы на следующий день встать пораньше и сделать всю работу, которая от меня требуется. Рабочий день сократится на три часа, так как мы с Сайкой собираемся смотреть наш будущий дом.

К счастью, на следующий день не произошло ничего примечательного. На этот раз даже никто из молодых терапевтов не накосячил, что удивительно. Правда, из-за больничного Кондо Кагари пришлось перестроить весь график дежурств, а потому мне в этом месяце добавилась ещё пара ночей в терапевтическом отделении.

После работы я помчался навстречу к супруге. Сайка ждала меня около здания со служебными квартирами. Нам повезло, и мы добрались до района Тиёда, преодолев все пробки.

— Тендо-кун, ты только посмотри! — заворожённо прошептала Сайка, рассматривая дома района, в котором мы решили приобрести недвижимость. — Здесь очень красиво. Всё-таки ты был прав! Тишина, покой, никаких соседей, которые могут залить водой или громко включить музыку. Да ещё и дома построены в традиционном стиле… Загляденье!

И это — правда. Я сам восхищался местной архитектурой. Всё-таки квартиры везде одинаковые. Даже в Японии они чем-то напоминают самую обыкновенную европейскую жилплощадь.

Около двухэтажного дома нас встретил риэлтор, с которым я договорился о встрече.

— Добрый день, Кацураги-сан, — он поклонился сначала мне, а затем Сайке. — По вам часы можно сверять! Как раз вовремя. Ну что, готовы осмотреть своё будущее жильё?

Сайка закивала и даже захлопала в ладоши. Однако как только риэлтор повёл нас к дому, меня что-то остановило.

А точнее, одновременно остановило и привлекло.

— В чём дело, Тендо-кун? — спросила Сайка, которая уже успела подняться на ступени. — Пойдём скорее!

— Кацураги-сан, должно быть, любуется фасадом, — улыбнулся риэлтор.

— Нет, Сайка-тян, — помотал головой я. — В этот дом мы не пойдём. Он нам не подходит.

Риэлтор не поверил моим словам.

— Вы… Вы шутите? — нервно усмехнулся он. — Что не так, Кацураги-сан?

— Скажите, а вот тот дом напротив продаётся? — поинтересовался я.

— Э-э-э… — протянул риэлтор. — Ну, вообще-то да, но вы ведь изначально хотели посмотреть этот.

— Идёмте туда, — предложил я. — Сайка-тян, думаю, я нашёл дом, который нам нужен.

Эта улица меня поразила. Жаль, что я не побывал здесь раньше. В ней загадок больше, чем у коморбидного пациента с несколькими патологиями!

И первую загадку я решу уже сейчас.

Глава 23

От улицы Нисияо, на которой располагался наш будущий дом, исходила крайне странная энергетика. В прошлый раз, когда я посещал район Тиёда, мне это заметить не удалось, поскольку дом Эитиро Кагами находится неподалёку отсюда, но на совсем другой улице.

Я сходу почувствовал, что в этом квартале происходит что-то странное. Будто между домами идёт активный обмен жизненной энергией. Я словно оказался на территории, где источники силы чередуются с местами, которые, наоборот, вытягивают магию.

Тот дом, который изначально мне приглянулся, относился ко второму варианту. Оказавшись рядом с ним, я почувствовал, что энергия из меня начала куда-то утекать.

Однако здание, что располагалось напротив, обладало совсем иной аурой. Мне даже сначала показалось, что за моей спиной расположился целый буддийский храм. Уж больно положительная была энергетика у этого места.

Но риелтор и Сайка, разумеется, этого не понимают. Они думают, что я принял решение посмотреть другой дом ни с того ни с сего.

Однако отказывать мне риелтор не стал. Мы перешли через дорогу и приступили к осмотру заинтересовавшего меня дома.

Интересно, что же такое должно было случиться на этой улице, чтобы здесь так сильно изменилась жизненная энергетика? Некоторые дома «чёрные», некоторые «белые».

Учитывая, что мы находимся почти в самом центре Токио неподалёку от дворца императора, можно предположить, что на это улице когда-то давно происходили исторические события, из-за которых и остались места силы и их антиподы — негативные точки. Возможно, какая-то война или восстание. Или, наоборот, раньше здесь располагался какой-нибудь храмовый квартал. В истории Токио, как и Японии в целом я не силён. С ней я пока что ознакомился лишь поверхностно.

— Ну что, Кацураги-сан? — спросил риелтор. — Готовы войти? Или всё ещё сомневаетесь на счёт дома?

— Пройдёмте, — кивнул я. — Расскажите пока об этом доме. Как обстоят дела с коммуникациями? Газ, электричество, вода — всё проведено?

— Разумеется, — ответил риелтор. — Сами посудите, стал бы кто-то продавать дом да двадцать пять миллионов иен, если в нём имеются какие-то недочёты?

Что ж, с этим заявлением ещё можно поспорить. Незнающему человеку запросто можно и шалаш за десяток миллионов продать. Лучше всё перепроверить самостоятельно.

Мы прошли в дом и начали изучать его изнутри. Он сразу же показался мне очень светлым. Не только за счёт окон, но и с точки зрения энергетической ауры.

Кухня, гостиная, туалет, три жилые комнаты. Этого нам с головой хватит на всю жизнь, даже если решим завести в дальнейшем ещё одного ребёнка.

Площадь дома составляла сто двадцать квадратных метров, но из-за японской традиционной архитектуры казалось, что пространства гораздо больше. Дело в том, что у большинства японцев дом, грубо говоря, вообще не делится на комнаты. То есть, имеется одна комната на первом этаже, одна на втором, а они уже в свою очередь поделены перегородками и раздвижными дверьми на небольшие помещения.

Сайка металась по дому, удивлённо разглядывая все «комнаты». Глаза у девушки горели, поскольку она в таких домах ещё никогда не жила. Здание хоть и выполнено в традиционном японском стиле, но обустроено в нём всё идеально. Хорошая мебель, дорогая техника, всё продумано — придраться не к чему.

Я лично перепроверил всё, что касалось качества проводки, водоснабжения и прочих нюансов, и тоже не смог найти никаких подводных камней. Хотя, если честно, я был готов взять дом, в котором ещё предстоит что-то отремонтировать.

Главное, чтобы у него была хорошая энергетика. А в этом здании магия струилась отовсюду.

— Скажите, а кто здесь жил ранее? — поинтересовался я у риелтора. — Сохранилась какая-нибудь информация или дом продаётся уже давно?

— Сохранилась, Кацураги-сан, это — не секрет. В доме жили врачи, но прожили они здесь недолго, так как им пришлось переехать в другую страну. Не знаю, чего им понесло в Южную Корею, но в Токио они надолго не задержались.

Теперь всё понятно. Личные дела и причины переезда прежних хозяев меня не касаются, но они явно оставили после себя очень положительную атмосферу. Выходит, я покупаю дом у своих коллег. Видимо, это судьба.

— Нам нужно несколько минут, чтобы посоветоваться, — уводя Сайку в прихожую, произнёс я. — Подождите немного.

Как только мы отдалились от риэлтора, я задал Сайке вопрос:

— Ну? Что скажешь?

— Тендо-кун, дом невероятный! — воскликнула она. — Но слишком дорогой. Ты уверен, что мы можем это потянуть.

— Без проблем, — уверил её я. — Лично мне он очень понравился. Если и ты согласна с моим решением, то начнём оформлять документы уже сегодня.

— То есть… Берём? — улыбнулась она.

— Берём, Сайка-тян. На оформление документов уйдёт недели три точно. Скоро уже сможем переехать, — ответил я.

Я сразу же сообщил риелтору, что мы готовы оформлять сделку. Я передал ему копии наших документов, и мы начали подготовку к покупке недвижимости.

Он предупредил, что будет связываться со мной почти каждый день и сообщать о процессе заключения сделки. Всё-таки хозяева живут за границей, поэтому оформление может занять время.

В служебную квартиру после этого возвращаться совершенно не хотелось. Я впервые увидел в Японии дом, в котором мне действительно было приятно находиться. До этого я рассматривал все свои жилища, как место для ночлега между предыдущим рабочим днём и последующим.

Сайка отправилась в служебную квартиру, но мои дела на этом не закончились. Я вызвал такси и поехал в другой конец делового района, где находился офис корпорации «Генетиро-Хелс».

В фойе здания около ресепшена меня встретила молодая девушка и тут же спросила:

— Добрый день, чем могу помочь? Вы записаны на приём к кому-то из наших…

— Нет, не записан, — перебил её я. — Моё имя — Кацураги Тендо. Я главный врач клиники «Кацураги». Мне нужно встретиться с человеком, который отвечает за составление договоров с частными клиниками.

— Подождите… Получается, вам нужно к заместителю генерального директора, — сказала она. — Без записи вряд ли получится к нему пройти. Но я могу позвонить секретарю. Возможно, получится найти свободное окно.

— Звоните.

Я был уверен, что никакого окна ждать не придётся. Раз эта корпорация так заинтересована в сделке со мной, значит, они захотят переговорить по первому моему зову.

— Вам очень повезло, Кацураги-сан, — вскоре произнесла девушка. — Заместитель генерального директора уже ждёт вас. Поднимитесь на двадцать второй этаж. Первый кабинет. Там вы встретитесь с Генетиро Дзито.

Тоже Генетиро? Видимо, корпорацией заправляет целая семья. В «Ямамото-Фарм» родственники генерального директора, как мне показалось, никогда не занимали другие должности.

Оказавшись в кабинете заместителя, я увидел молодого человека с небольшой бородкой. Он чем-то напомнил мне самурая, поскольку в фильмах именно такими из обычно и изображали.

— Здравствуйте, Кацураги-сан! — поклонился он. — А я всё жду, когда вы вернётесь из России. Присаживайтесь, пожалуйста. Ваш коллега уже рассказал вам о договоре, который мы заключили с вашей клиникой.

— Да, рассказал. Поэтому я сюда и приехал, — садясь напротив Генетиро Дзито, произнёс я. — И меня кое-что не устраивает.

Дзито тут же изменился в лице. Забеспокоился.

И это — хороший признак. Значит, всё ещё можно что-то изменить. Если бы договор был составлен так, что условия в нём оспорить уже невозможно, Дзито вёл бы себя куда более уверенно.

— В чём дело? — спросил он. — Я думал, что Рэйсэй-сан сообщил вам о том, что мы начинаем сотрудничать со следующей недели.

— Он рассказал об этом постфактум, поскольку я был слишком занят в своей командировке, — ответил я. — В целом, я был бы рад сотрудничать с вами. Но меня не устраивает наценка. Препараты слишком дорогие.

— Ну! — развёл руками мужчина. — Кацураги-сан, сами понимаете, наша корпорация предоставляет очень качественные лекарственные средства. С чего бы нам занижать цены?

— Вам не удастся меня обмануть, — прямо сказал я. — Мне удалось навести справки. В других аптечных точках цены на ваши препараты почти в два раза меньше. И только в моей клинике вы решили продавать их втридорога. Почему так?

Генетиро Дзито старался действовать уверенно, но в его поведении всё же читалась растерянность. Думаю, это была именно его идея. Решил поднять доход, подумав, что главный врач новой частной клиники окажется неопытным дураком. Но со мной такой трюк не прокатит.

— Кацураги-сан, в договоре прописано, что мы можем изменить условия позже. Это ведь обычная мера предосторожности! А вдруг ваша клиника в течение следующего года обанкротится? И все переданные нами препараты так и останутся на ваших складах, пока не истечёт их срок годности. Мы ведь тоже рискуем.

— Моя клиника не обанкротится, — спокойно ответил я. — Как раз наоборот, в ближайшее время она будет только расширяться.

— Расширяться? Что вы имеете в виду?

— Новые филиалы, новое оборудование и новый персонал, — заявил я. — До банкротства нам, мягко говоря, далеко. Если хотите, я могу показать вам наши отчёты. Увидите сами, сколько через наш проходит пациентов ежедневно. Думаю, числа вас удивят.

В этом действительно нет ничего такого. Если «Генетиро-Хелс» успокоится, прочитав нашу документацию, то мы все будем в выигрыше.

— Кацураги-сан, я бы с радостью изучил ваши отчёты, но у нас такое не практикуется, — ответил он. — Через такую наценку проходят все клиники, с которыми мы заключаем договор.

— И из-за этого договора число пациентов стремительно снижается. Обанкрочусь я только в том случае, если приму ваши условия, — произнёс я. — Давайте закругляться с этой темой. Если вы меня не слушаете, я поставлю вопрос ребром. Либо меняем условия и возвращаем стандартную наценку, либо я буду вынужден расторгнуть договор.

— Но вы ведь в курсе, что в случае расторжения вам придётся выплатить штраф? — спросил Генетиро Дзито.

Этот аргумент был его последним оружием против меня. Только на меня это не подействует. Его аргумент — это деревянный меч против моего стального доспеха.

— Я лучше выплачу штраф, чем потеряю кучу клиентов, а затем и клинику, — ответил я. — Ну что, значит, разговор прошёл зря? Расторгаем договор?

Мой ответ заставил Генетиро Дзито напрячься. Я понимал, что ему очень нужно сохранить наше сотрудничество. Скорее всего, «Генетиро-Хелс» хочет распространить свои препараты через частные клиники. И всё это для того, чтобы составить конкуренцию «Ямамото-Фарм». Меня эта внутренняя кухня мало интересует. Однако в случае расторжения договора, разумеется, сохранится риск для «Генетиро-Хелс», что я захочу работать с Ямамото Ватару. И тем самым я лишь усилю их конкурента.

— Стойте, Кацураги-сан, будь по-вашему! — воскликнул Дзито. — Я подниму этот вопрос на совете директоров и сразу же вам перезвоню. Обещаю, что мы обсудим это до конца недели. Так что, возможно, предыдущие условия ещё изменятся до того, как мы начнём вам поставлять препараты.

— А вот это, Генетиро-сан, уже совсем другой разговор, — сказал я и поднялся со стула. — Благодарю, что выслушали меня.

Поклонившись, я покинул здание корпорации и лишь после этого заметил, что всё это время до меня пытались дозвониться из министерства здравоохранения.

Любопытно… Неужто опять возникла какая-то сумятица? Если мне сейчас скажут о том, что я снова должен увольняться из «Ямамото-Фарм», я точно напишу на них жалобу на имя императора. В последнее время министерство работает слишком уж плохо.

— Алло, Кацураги-сан, мы никак не могли с вами связаться, — произнёс мужчина, когда я всё же набрал номер секретаря из министерства. — У нас к вам есть предложение. Можете, пожалуйста, приехать к нам прямо сейчас? Заключим договор.

Ещё один договор⁈ А министерству то что от меня нужно?

— Простите, я не совсем вас понимаю, — ответил я. — Объясните подробнее, о каком договоре идёт речь. Дело в том, что мне уже давно пора спешить на работу в клинику. Вопрос действительно срочный?

— Срочный, Кацураги-сан, — заявил мужчина. — Министр здравоохранения принял решение организовать соревнование частных клиник, за которым будет следить наша организация. Оно начнётся уже на следующей неделе. Клиника, которая победит, получит возможность финансироваться государством на протяжении целого года.

Ничего себе! Да я таким образом не просто расширюсь, я несколько районов смогу «захватить» своими филиалами. До этого я планировал открывать новые здания за средства, которые я получаю от уже имеющейся клиники.

Отказываться от такого точно не стоит. Но для начала лучше всё-таки уточнить условия.

— Я приеду через полчаса, — сказал я. — Ваше предложение меня заинтересовало.

Однако уже по пути в министерство здравоохранения я получил смс-сообщение от неизвестного номера. И его текст заставил меня насторожиться.

«Откажитесь от соревнования. Если не послушаетесь — будут последствия».

Мы приглашаем вас перейти на финальный том:

https://author.today/reader/469343

Самое интересное осталось напоследок!

Content

Спасите меня, Кацураги-сан! Том 17

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23