Петра Соукупова

Суперстранные дети

The original title: Klub divný ch dě tí

© Petra Soukupová, 2019

Illustrations © Nikola Logosová, 2019

© HOST – vydavatelství, s. r. o., 2019

© Тименчик К., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке. ООО «Издательский дом «Самокат», 2022

Часть первая

Странные

Мила

М Я странная, и я это знаю. Давно знаю, привыкла, что на меня иногда смотрят косо. Точнее, не то что привыкла, а видела, что люди считают меня странной, просто мне всегда было все равно.

Как-то раз, когда я еще ходила в садик, мне купили мороженое и я сидела с ним на лавочке и ждала маму, которая была то ли в магазине, то ли еще где, и тут увидела на крыше сороку. Вокруг было людно, но я отчетливо слышала, как сорока стучит коготками по жести, и стала смотреть, как она там снует туда-сюда.

А потом вдруг какая-то женщина мне говорит:

– Девочка, у тебя все в порядке?

Тогда я оторвалась от сороки и подняла глаза, а она показывает на мою руку, в которой я все еще держу мороженое: оно уже совсем растаяло и стекает по руке, капает на платье или в чем я там была, на землю. Видимо, я сама не заметила, как долго наблюдала за птицей.

Тут уже и мама вышла из магазина, и эта женщина ей сразу:

– С вашей девочкой все в порядке? Она сидела так, не шевелясь, очень долго! Ужасно странно! Я подумала, может, у нее какой-то приступ, мало ли что…

А я говорю:

– Мам, я наблюдала за сорокой вон там, – и показываю на крышу, но сорока, понятно, уже улетела.

Мама говорит этой женщине:

– Дети, сами понимаете… – А на меня смотрит таким своим взглядом типа: обязательно было так делать? Но я только плечами пожимаю, я же не нарочно.

– Точно все в порядке? – переспрашивает женщина, будто нам не верит.

– Разумеется, – отрезает мама. – А в чем проблема? Что она перепачкалась мороженым?

– Ну, извините, что беспокоюсь, – огрызается и эта тетка. Она такая противная, что ее смело можно назвать теткой, но я еще маленькая и побаиваюсь: вдруг мама прочтет мои мысли и увидит там эту «тетку».

– Ну ты и поросенок, – говорит мама беззлобно и протягивает мне салфетку.

– Мам, я странная? – спрашиваю я вдруг.

– Почему ты спрашиваешь? Из-за этой тетки?

– Не, не поэтому, – говорю я и не вру, ведь я и сама знаю, что я странная, только меня это не особо беспокоит.

– Дети в садике тоже так говорят, – признаюсь я.

– А кто именно?

– Элишка, Софичка, Аничка, Адам, Даниель, второй Даниель, Фанда. А, да, еще Йоганка.

– Все? А почему ты мне ничего не рассказываешь?

– Вот же рассказываю.

– Они тебя обижают? Завтра же поговорю с воспитательницами.

– Нет, не обижают, мам.

– Точно?

Я пожимаю плечами: да никто меня не обижает.

Тогда мы были еще маленькими, и даже Сашу никто не обзывал «вонючкой». Это началось позже, но я к тому времени уже привыкла. Или просто не обращаю внимания.

– Странная… странная… какое дурацкое слово! Все в чем-то странные. Все непохожи друг на друга, кто-то любит наблюдать за животными, а кто-то танцевать, так что никто не странный, и ты не делаешь ничего ужасного… конечно, когда не изгваздаешься вся в мороженом, – шутит мама и идет выбрасывать использованные салфетки и то, что осталось от мороженого, в помойку. А я подхожу к фонтану помыть руки. Я прижимаю струю воды ладошкой, чтобы, когда я отпущу руку, вода брызгала во все стороны.

Теперь я вся мокрая, и мама говорит в шутку:

– Ты какая-то странная! – И мы обе смеемся.

Но я понимаю, что мама просто пытается меня утешить, она и сама считает, что я странная. Они с папой часто на этот счет беспокоятся, не то чтобы я их подслушивала, но просто я действительно умею наблюдать и замечать. Само собой, я больше люблю наблюдать за природой, это куда интереснее, люди меня интересуют гораздо меньше, но если я вдруг случайно наблюдаю за людьми, то сразу замечаю, когда они ведут себя подозрительно, а родители, когда беспокоятся насчет моих странностей, всегда ведут себя подозрительно. Заходит, например, папа ко мне в комнату, и мы разговариваем о чем-то нормальном, ну не знаю, о коалах, скажем, но я замечаю, как папа барабанит ручкой или пальцами по столу. И мама туда же: она, когда нервничает, иногда на меня накричит, а потом сразу извиняется и смотрит таким долгим взглядом.

Или просто так приходит, как ни в чем не бывало, с какой-нибудь новой блестящей идеей, но я догадываюсь, что я опять натворила что-то не то. Например, однажды мама придумала, что я буду ходить в биологический кружок, раз я так люблю животных. Ну да, я их люблю, но в кружке скучно, можно делать только то, что велят, а с этими животными мы совсем не возимся и не играем. Все равно меня скоро оттуда выгонят, если из кружка можно выгнать, потому что в прошлый раз я выпустила ежика в сад погулять, а потом нам всем пришлось очень долго его искать, а Гонза, наш преподаватель, чуть не накричал на меня. Но ведь еж – дикое животное, ему лучше на природе.

Но главная моя странность в том, что, если я погружаюсь в свои мысли, время для меня течет по-другому. Родители это называют «она опять в своем мире» – а что, даже красиво. Раньше они говорили, что я опять задумалась, но это не совсем так, потому что я в такие минуты не думаю, а скорее наблюдаю. Просто, когда я в своем мире, время течет по-другому, как вот с этим мороженым. Я даже иногда могу заблудиться, потому что не замечаю, куда иду.

У магазина-то я подождать одна легко могу, потому что мама уверена, что я никуда не денусь. Но если уж я куда-то иду, тут и потеряться недолго. Однажды я уже терялась. Меня даже полиция искала. Я тогда была совсем маленькая. Я не особо помню, помню только, что ужасно плакала, когда меня догнала полицейская машина и полицейские выскочили и схватили меня. Правда, папа говорит, что ничего такого не было, меня нашла соседка, а не полицейские, так что не знаю.

Но к чему это я? Наверное, к тому, что часто жду маму у магазина. Ну, или не часто, но бывает.

И вот сегодня сижу я так, смотрю на голубей, крошу им остатки рогалика от завтрака. А на соседнюю лавочку садится какой-то пожилой дедушка и с трудом переводит дух, да и неудивительно, ведь на улице тепло, я в одной футболке и юбке, а на нем пальто и шляпа. И весь он как будто из старого кино. Голуби сразу разлетаются, это я вообще-то очень люблю, когда голуби взлетают совсем близко и поднимают вихрь, и полное ощущение, что птицы сейчас в тебя врежутся, но они никогда не врезаются. В зоопарке я особенно люблю павильон с индонезийскими джунглями, где свободно летают крыланы – это такие типа летучих мышей, только питаются фруктами – и тоже никогда в людей не врезаются.

А старик в пальто берет и достает откуда-то шиншиллу, не понимаю, где она пряталась, – наверное, в кармане. Шиншиллу я сразу узнала, хотя я не очень-то разбираюсь в грызунах, но у нас в школе живут две: одну назвали Пикачу (мальчишки), а другую – Шарлот (девчонки). Дурацкие имена.

Я смотрю, как шиншилла карабкается по дедушкиному рукаву и садится на плечо, издалека кажется, будто она ему что-то шепчет на ухо. Удивительно, какая умная шиншилла, вот Пикачу и Шарлот – глупые, и кусаются, и точно бы убежали, если их выпустить.

Пока я размышляю, как можно выдрессировать шиншиллу и не стоит ли и мне попробовать, к старику придвигается мальчик, который сидит тут же на лавочке, мальчик чуть помладше меня, но точно школьник, потому что у него школьный рюкзак. Мальчик берет детскую бутылочку из коляски, которая стоит рядом, и протягивает старику попить: видимо, это их общий дедушка – его и того малыша в коляске. Потом дедушка дает шиншиллу мальчику, а она и дальше ведет себя образцово, наверное, она и мальчика знает, привыкла к нему. Вот сейчас подойду и спрошу, как так выдрессировать шиншиллу, решаю я.

Но не успела я подойти, как появилась мама мальчика. Я ее знаю, однажды мы с папой заходили к ним домой, и папа с ней обсуждал что-то про стройку – мой папа юрист и занимается какими-то скучными строительными вопросами. Но женщину я хорошо запомнила, потому что у нее на щеке коричневое родимое пятнышко, скорее даже пятно, на самом деле оно довольно большое, прямо под глазом. Похоже на карту, на город на карте.

Но она меня не узнала, и я с ней не стала здороваться, все равно она не обращает на меня никакого внимания, смотрит только на мальчика и того старика. Видимо, это все-таки не их дедушка, потому что женщина очень сердится, что мальчик возится с шиншиллой. А мальчик, вообще-то он еще совсем мелкий, начинает канючить, что он хочет взять шиншиллу домой – мол, дядя ему ее подарит, а женщина говорит:

– Так не пойдет, извините. Пошли, Петя. – И тащит его за руку. Мальчик, кажется, вот-вот заплачет, а малыш в коляске уже по-настоящему плачет.

Старик на лавочке страшно закашлялся, как-то нехорошо его так оставлять, раз уж я подошла. Жалко, воды у меня с собой нет.

– Принести вам воды? – говорю я. – Я могу сбегать в магазин.

– Нет, спасибо, хорошая девочка. – Старик качает головой. Я пожимаю плечами: я пока ничего не сделала, только предложила.

– Тебе не нужна шиншилла? – говорит он.

– Конечно, нужна, – начинаю я. – Но…

– Я не могу больше ее у себя держать. Но она хорошая. Ее зовут Кусь. Не бойся, это прекрасный зверек.

У него такая сумка на колесиках, он вытаскивает из нее обувную коробку без крышки и ставит рядом со мной.

– Я ношу ее в кармане, но ты можешь посадить в коробку, пока не купишь что-нибудь получше. – Потом он просто встает и уходит.

Уходя, он снова закашлялся, а я так и сижу с этой шиншиллой, а в шиншиллах я совсем не разбираюсь, но не беда, найду в интернете, как за ней ухаживать. В отличие от других грызунов, которых я встречала, у шиншиллы мягкая шкурка и красивый хвостик.

Тут выходит моя мама и говорит:

– Господи, это еще что такое?

– Шиншилла.

– Чья?

– Моя, – говорю я.

Мама оглядывается по сторонам, будто ищет, чья это шиншилла.

– Мила, – говорит она. Так она называет меня, только когда злится, хотя это мое полное имя: я именно Мила, не Милена и не Милада, но обычно родители называют меня Мили, ну или Милушка. Но сейчас мама говорит:

– Мила, я тебе разрешила аквариум и черепаху. Если ты сейчас же не вернешь эту мышь, больше ни о каких животных не может быть и речи. Ты же знаешь, я терпеть не могу мышей.

Да, я знаю, только забыла. Мама терпеть не может мышей, а крыс по-настоящему боится. Как-то раз мы приехали летом к друзьям на дачу, и там мама увидела мышку и тут же вскочила на стул и завизжала – ну прямо сценка из «Тома и Джерри». И хотя это выглядело довольно смешно, я не смеялась. Было непривычно видеть, как мама чего-то так сильно боится, а уж забавную маленькую мышку тем более. Потом мы с папой просто вынесли мышь в сад и выпустили на волю, и она сразу бросилась от нас наутек. Но мама больше не хотела оставаться на этой даче. Похоже, они с папой даже поссорились из-за этого.

– Это шиншилла, – говорю я, хоть и понимаю, что это неважно.

– Неважно! Дома я ее не потерплю, и ты это прекрасно знаешь! Пойди и верни ее хозяину, а потом сразу домой. Покажи-ка, у тебя звук на телефоне включен?

Сейчас мне уже десять, и я, само собой, могу ходить одна, но только с включенным звуком на телефоне и при свете дня. Все равно я иногда немного теряюсь, но ведь я уже не маленькая, умею быстро сориентироваться и пользоваться гугл-картой, так что легко дойду, куда нужно. Поэтому теперь родители меня только в школу отвозят, а то я несколько раз сильно опаздывала, и наша училка Муравьедова не верила, что я не нарочно прогуливаю. Но про Муравьедову мне даже думать не хочется, не люблю я ее, и вообще.

– Ты меня слушаешь? Иди и верни это хозяину.

Мама говорит «это», будто у меня в руках трупик, или гнилой помидор, или еще какая-то гадость.

Потом она хватает свою сумку и быстро уходит, как обычно, когда очень злится. Я смотрю на шиншиллу. Она двигает носиком. Что мне с ней теперь делать, раз старик ушел, а я даже не знаю, как его зовут?

Но тут мне приходит в голову одна идея. Я встаю, осторожно сажаю шиншиллу в коробку и иду искать дом, где живет женщина с родимым пятном на лице. Я точно помню улицу, а дом, наверное, узна́ю. Правда, этаж не помню, зато помню, что на двери у них была маленькая наклейка с Микки-Маусом.

Петр

П По вечерам я даже радуюсь, что у нас есть Луцка, потому что мы живем в одной комнате, и пока она не заснет, мне не страшно. У Тома своя комната, и все равно он всегда засыпает моментально, так что толку мне от него никакого. А Луцка иногда долго не засыпает и зовет маму, и маме приходится идти к нам. Или лопочет без остановки, это меня успокаивает, и я засыпаю первым, но даже если Луцка засыпает раньше, я могу слушать ее дыхание, для того мне ее и подселили в комнату, потому что я боюсь. Так вот и вышло, что я делю комнату с младшей сестрой, а брату досталась своя. Но я и правда рад, что в комнате я по ночам не один и слышу ее дыхание.

Правда, часто и этого недостаточно, даже ее ровное дыхание не способно унять мое воображение: чем сильнее я стараюсь ни о чем не думать, тем сильнее думаю и не могу заснуть, и тогда единственное, что мне нужно, – это мама. Как младенцу. Даже если не гасить ночник, это не спасает: света от него мало, в комнате остается куча темных уголков. А верхний свет нельзя включать, если Луцка уже спит.

Иногда я так сильно боюсь, что не могу даже встать, потому что под кроватью, где, само собой, чернота, может укрываться нечто и оно схватит меня за ногу, как только я спущу ее вниз. А бывает, что я больше боюсь не того монстра, который живет под кроватью, а кого-нибудь другого, тогда можно вскочить и пулей добежать до спальни родителей. Правда, это совсем не по душе папе, потому ему тогда приходится переходить в мою комнату, а на моей кровати у него болит спина, видите ли. Но я обычно не обращаю на это внимания, потому что лежать и не спать один в своей комнате я просто не могу.

Тогда папа качает головой и говорит что-то типа:

– Такой большой мальчик, а боится темноты. Не дури и ложись к себе, смотри, как Том спокойно спит, а он в комнате совсем один и к тому же младше.

Или:

– Петя, монстров не существует, в кино их играют актеры.

Но, во-первых, я боюсь не темноты, а того, что в ней может скрываться. А во-вторых, я и сам знаю, что монстров не существует, и понимаю, что это актеры, я не маленький, вернее маленький, но вообще-то мне уже восемь лет и восемь месяцев, я просто маленького роста, самый низкий в классе, даже девчонки все выше. А всё потому, что у меня родители невысокие, особенно мама. Но дело не в этом. А дело в том, что ночью в темноте может скрываться все что угодно.

Как-то раз мне папа показал смешное видео, как Волан-де-Морт, то есть актер, который его играет, пьет из трубочки лимонад, он уже был загримирован и ждал съемок, поэтому ему пришлось пить через трубочку, чтобы не попортить грим. На видео он выглядит не так страшно, как в фильме, но мне бы все равно не хотелось, чтобы ночью он оказался в моей комнате.

А если папа думает, что мне легче от того, что он постоянно повторяет, как Том прекрасно спит и ничего не боится, хотя и младше, – то он ошибается. Но я ему в этом не признавался.

Сейчас мы сидим в ванне, и пусть я уже замучился играть, как резиновые зверики плывут на корабле в Англию и идут пить чай – ужасно скучно, – но я все равно рад, что сестра рядом. И по вечерам, когда начинает темнеть, я тоже не люблю оставаться один. У Тома еще уроки, он ходит на тренировки, а потом садится за домашку только после ужина, а Луцке уже пора купаться, поэтому я тут с ней.

– Ну, вылезай, Луцинка. – Приходит мама и начинает вытаскивать Луцку из ванны, это не так быстро, потому что Луцка не хочет и мама с ней играет. Интересно, что со мной или Томом она уже не играет, хотя раньше, когда мы были маленькие, тоже дурачилась, просто со старшими родители так не возятся.

Потом она уносит Луцку, чтобы одеть ее в пижаму, а я остаюсь в ванной один. Стиральная машина гудит, и это хорошо, потому что тишина мои страхи только подстегивает, хотя и машина порой издает довольно странные звуки.

Но сегодня это все не так важно, потому что со мной приключилась одна удивительная история, и хотя она скорее хорошая, но я все равно теперь боюсь еще сильнее. Я-то думал, что, раз мне почти девять, все наладится, и все правда как будто почти наладилось, потому что несколько раз я засыпал почти нормально, даже раньше папы. Несколько ночей вообще не просыпался. Заснуть, а потом проснуться ночью – еще хуже, и не только потому, что родители, когда ложатся или идут ночью в туалет, гасят у нас ночник и я просыпаюсь в полной темноте.

Да и к маме в кровать я давно не приходил, даже папа сказал «ну наконец-то, давно пора», и я уже думал, что с моим сном больше таких проблем не будет, но теперь не знаю. Сегодня я явно не усну.

А случилось вот что: я встретил волшебного старичка. Звучит как в сказке, но по-другому не скажешь. Да, я знаю, что волшебных существ не бывает, Деда Мороза там, монстров и так далее, – я не маленький. Но этот был настоящий волшебник, хотя выглядел как самый обычный старик, от него даже пахло по-стариковски. Он уселся на мою лавочку, когда я ждал маму у магазина и приглядывал за Луцкой, она спала в коляске, а мне было скучно, и я чуть не заснул там на солнышке. Я часто днем, стоит мне присесть, начинаю засыпать, особенно под какие-нибудь убаюкивающие звуки, а там как раз ворковали голуби. И вот я почти заснул, но тут этот старик: он сильно кашлял и, похоже, мучился от жары, мне стало его жалко, и я предложил ему малиновый морс из Луцкиной пластиковой бутылочки с единорогом. Мама вечно ворчит: мол, сдались вам эти пластиковые бутылочки, из них и пить-то невкусно, ну а в чем еще носить с собой питье?

А этому старичку явно так жарко – еще бы, он укутался как на Северный полюс и даже шляпу нацепил, а сам то и дело утирает лоб платком – ему наверняка все равно из чего пить. И действительно: он попил и доволен, сразу перестал кашлять, отдышался, а потом взял и вытащил из кармана пальто настоящую живую шиншиллу. В тот момент я, само собой, еще не знал, что это шиншилла, думал, просто толстая мышь с пушистым хвостом, но он объяснил, что это шиншилла. И еще сказал, что ее зовут Кусь, и предложил взять ее себе.

Вообще-то я не всегда понимаю, когда взрослые шутят, а когда нет, и на всякий случай промолчал, к тому же родители все равно не разрешили бы мне домашнее животное, но старик объяснил, что он уезжает и не может взять с собой шиншиллу, так что пусть я ее заберу – видно, что я хороший мальчик. Уж не знаю, такой ли я хороший, но нечасто что-нибудь вытворяю, это правда, и мне бы очень хотелось домашнее животное, поэтому я так и сказал: хотел бы, но мама не разрешит.

– Жалко, – сказал старик, и тут мама вышла из магазина и сразу такая: что это значит? Я ей все рассказал, но она ответила, что это полный бред, и вообще очень противно с этим старичком разговаривала: типа мы не можем брать животное у чужих людей, что это вообще за дурацкая идея? Видно, она разозлилась, к тому же проснулась Луцка и заплакала, тогда мама схватила меня за руку и потащила домой.

Ненавижу, когда она меня тащит, поэтому я вырвался и пошел сам и тоже всплакнул немножко, но так, чтобы мама не видела. Я злился, что она даже обсуждать не захотела и всю дорогу только повторяла, что это бред, нельзя брать животное у чужих людей, ага, как будто у знакомого мы бы взяли шиншиллу! Я так и спросил: а если бы мы познакомились с этим дедушкой, то могли бы взять у него Куся?

Но мама только головой покачала и сказала:

– Немедленно прекрати, а то сегодня без телевизора останешься.

Так что я на всякий случай помалкивал, но это ужасно несправедливо, ведь у меня могла бы быть прекрасная дрессированная шиншилла, она же совершенно ручная: старичок ее отпускал, а она даже не убегала, – так нет же.

А потом вдруг, когда мы уже были дома, кто-то позвонил в дверь, мама пошла открывать, но за дверью никого не оказалось, только стояла коробка с Кусем.

– Это еще что такое? – сказала мама.

Вот тут я и понял, что это настоящее чудо: значит, старичок был волшебник. А как иначе он мог узнать, где мы живем, и как Кусь смог бы сам сюда добраться? А еще мне сразу стало ясно, что мы должны взять шиншиллу – не оставлять же на лестнице. Видно, мама тоже это поняла, потому что когда я стал канючить и обнял ее (я знаю, она это любит), то она быстро сдалась и разрешила, но только пока мы снова не встретим того старика и не вернем ее. Но я-то знал, что мы никогда его больше не встретим, а потом мама добавила сердито, что зря я сказал, где мы живем, посторонним такое не рассказывают, пора бы уже понимать, мне же не пять лет, господи ты боже мой.

Но я ему ничего такого не говорил, так я маме и объяснил.

– Ой, не ври только, – сказала мама.

– Я и не вру, – сказал я.

– Значит, этот псих за нами следил? – нахмурилась она, а я тоже нахмурился: зачем она такого славного дедушку назвала психом? К тому же возле нашей двери нет таблички с фамилией – как бы он узнал, какая квартира наша? Он мог разве что увидеть, как мы заходим в дом, но не в квартиру же.

Тогда я решил соврать и сказал маме: да, прости, это я выболтал. А мама сказала, что я совсем дурачок, ведь опасно чужим людям называть свой адрес, и еще долго читала мне нотации. Я-то, конечно, не идиот и ничего такого никому не говорил и не говорю, но пришлось терпеть.

Папа тоже меня за это отругал, но зато потом мы отправились с ним в зоомагазин и купили все, что нужно для Куся, хотя родители все время повторяют, что мы завтра же пойдем возвращать шиншиллу, – интересно, как они собираются это делать? Можно разве что сесть на лавочку у магазина и ждать, когда старичок снова объявится.

А еще нужно шиншилле придумать новое имя, Кусем его разве что Луцка могла назвать.

Правда, мы пока купили только маленькую клетку, большая слишком дорогая, а зверек у нас ненадолго, думает папа. Я-то считаю, что все равно придется потом покупать большую, но молчу.

Так вот и получилось, что теперь у меня есть шиншилла – уже не Кусь, но пока еще я не придумал кто, и она суперская, я наблюдаю, как она прохаживается по новой клетке, пьет, роется в опилках, мы еще и песок для нее купили, потому что продавщица в зоомагазине сказала, что шиншиллы очень забавно валяются в песке.

Но самое удивительное, что этот старик, получается, сделал что-то сверхъестественное, а раз существует на свете такой старик, почему бы не существовать и другим сверхъестественным явлениям, всяким там монстрам, например? Понятное дело, что Волан-де-Морт в фильме – не Волан-де-Морт, а всего лишь актер, и Дарт Вейдер тоже, но может же быть просто кто-то страшный, не из кино даже. Например, я представляю себе существо с очень морщинистым лицом – как пальцы, когда их очень долго держишь в воде, или человека без глаз, с пустыми глазницами, как у скелета. Или какого-то ужасно худого и высокого человека с длинными-предлинными ногтями. Или черный вихрь, это просто такая черная масса, которая набрасывается на человека, высасывает всю кровь и забирает душу.

Все эти ужасы мне когда-то снились в моих ночных кошмарах.

А теперь я даже не могу пожаловаться родителям, ведь я им наврал, что сам проболтался старику, где мы живем, так что они уже вряд ли мне поверят. Наверное, сегодня я не засну.

К тому же я опять спал днем. Когда я возвращаюсь из школы и за окном еще светло, то стоит мне прилечь на кровать, как сон так легко приходит ко мне, как вот зимой бывает: выпьешь чего-нибудь теплого – и по телу приятно разливается тепло. Так и по мне разливается усталость, и я мгновенно засыпаю. Иногда мне дают поспать, иногда будят, но хоть по чуть-чуть я сплю почти каждый день.

– Вот он потом и не может заснуть, – говорит папа, который этого терпеть не может, поэтому, если я вдруг сплю, когда он приходит с работы, он сразу меня будит. В такие моменты я его не выношу. – И не смотри на меня так, опять ночью не будешь спать.

Тут приходит Том и забирается ко мне в ванну. Он вечно весь в синяках после тренировок, и один зуб у него выбит, ему будут ставить протез.

– Ну что, дебил? – говорит он мне.

– Ничего, идиот, – отвечаю я.

– Раз у тебя теперь есть мохнатая мышь, я выпрошу себе змею, – говорит он. – И запущу ее тебе в комнату.

Конечно, он постоянно так меня дразнит, мне плевать, но иногда он может ляпнуть что-то такое, что меня по-настоящему задевает за живое. Например, как-то он сказал, что слышит странные звуки в стене, и я потом их тоже услышал. А еще однажды ночью он навалил на меня всю мою одежду из шкафа, и я проснулся под всей этой кучей и долго не мог выбраться, он еще сунул туда своего огромного скользкого игрушечного жука, это было правда ужасно, хоть и давно, я еще был совсем мелким.

Настолько ужасно, что с тех пор он мне больше ничего серьезного не делал. Даже папа тогда на него накричал, хотя обычно кричит только из-за флорбола, так что, в общем-то, это было не зря, только у меня потом несколько дней дергался глаз от испуга. Собственно, из-за этого глаза папа на него и накричал, и вот поэтому Том мне больше ничего такого не делает, только дразнится.

Бродяга

П – Мальчишки, вылезайте уже, – заглядывает к нам мама в ванную. Я вылезаю первым, иду за ней на кухню, чтобы меня не услышали ни Том, ни папа, и говорю тихонько, что мне бы хотелось сегодня, в виде исключения, поспать у нее в кровати.

– Ну здравствуйте! Ты уже большой мальчик. – Мама всегда так говорит, но, по-моему, ей просто нечего возразить. – К тому же у тебя теперь есть зверек. Так в чем дело?

В чем дело? Ладно, тогда я клетку с уже не Кусем поставлю к самой кровати, пусть меня сторожит, может, все это специально так и задумано: волшебный старик дал мне шиншиллу, чтобы она охраняла меня от всех страшных вещей, которые происходят ночью, и от кошмаров, которые мне часто снятся. «Бродяга» – осеняет меня, это прозвище Сириуса Блэка, и мне кажется, шиншилле оно очень подходит. Я даже отправляюсь один в ванную чистить зубы, я так почти никогда не делаю – идти одному в темноте туда, где никого нет?! Я, конечно, сразу включаю свет, но этот момент, пока свет еще выключен и там только тени и очертания предметов, – иногда это так меня пугает, что я вообще стараюсь не заглядывать в темные комнаты. Но хуже всего эта лампочка в ванной: перед тем как зажечься, она несколько раз мигает, и мне всегда кажется, что в ванной происходит что-то странное.

Но сегодня я и с этим справляюсь. Спокойно, я абсолютно спокоен.

В ванную заходит Том и тоже начинает чистить зубы, мы стоим рядом перед зеркалом и пихаемся, потому что вдвоем тут тесно. Том сильнее, он занимается спортом, и к тому же выше, хоть и младший. За что мне такое? Почему мой младший брат может легко меня одолеть в драке?

– Да потому что ты заморыш, – говорит папа. – Тебе тоже надо заниматься каким-нибудь спортом.

Но я не хочу, и в школе на физкультуре я вечно последний, мне спорт не нравится, хватит с меня флейты, которую я тоже терпеть не могу.

В конце концов чистка зубов превращается в небольшую драку, но никто бы и не заметил, если бы Том не уронил мамин крем, который открылся и разбрызгался по полу.

– Мне все равно, кто это сделал, – произносит мама еще одну свою излюбленную нелепую фразу. – Убирайте вместе.

И вот мы вместе начинаем вытирать, а сами норовим хлестнуть друг друга по лицу грязными салфетками. Тут заходит папа и орет на нас по-настоящему:

– Немедленно спать!

Ну, значит, спать. Луцка уже лежит, и папа читает ей перед сном какую-то малышовую ерунду, неважно. Последний раз я заглядывал к Бродяге перед ужином: он ничего особенного не делал, просто спал, но теперь он проснулся и бродит по клетке, шуршит и роется в опилках. Так что, похоже, это подходящее имя. Он мешает нам слушать, поэтому папа предлагает переставить его на ночь в другое место, ну уж нет, я оставлю его здесь. Луцке все равно, она говорит, что очень устала и вот-вот заснет, и правда засыпает, как только папа выходит за дверь.

Везет же Луцке, она может заснуть за три секунды. Говорят, когда я был маленьким, то тоже хорошо спал, но я этого уже не помню. Теперь для меня каждый вечер стресс: я волнуюсь, что не засну, что мне будут сниться кошмары, что я вообще не смогу спать.

Недавно я прочел в интернете одну статью про девочку, которая жила в доме на колесах, и однажды, пока она спала, дом взорвался. Девочка выжила, но получила сильные ожоги, и теперь когда я закрываю глаза, сразу вижу эту обожженную девочку. Я еще чуть-чуть поиграл с Бродягой, но отпускать его бегать по комнате я пока боюсь, раз он меня еще плохо знает, поэтому я сделал для него загончик из Луцкиной книжки и дорожку с препятствиями из «лего». Потом он пописал на ковер, я вытер, как смог, и на всякий случай сверху прикрыл конструктором. В комнату заглядывает мама и шепчет, чтобы я ложился и что Том уже спит, тогда я сажаю шиншиллу в клетку и забираюсь в кровать. Мне кажется, что все пройдет гладко, но, как только я закрываю глаза, а Бродяга по-прежнему шуршит, мне становится страшно и кажется, будто ко мне что-то приближается. Приходится все время на него поглядывать и проверять, в клетке ли он и не превратился ли во что-то ужасное. Его клетка стоит в тени, а когда я решаю подвинуть ее к себе поближе, шорохи становятся громче. Вдруг я замечаю, что в коридоре стало темно, значит, мама тоже ложится, она всегда выключает всюду свет, кроме гостиной, где еще сидит папа, и теперь я еще больше нервничаю, потому что когда он ляжет, то уже во всей квартире будет темно, а этого я терпеть не могу, этого я больше всего боюсь. Когда родители спят, Том с Луцкой тоже, и только я не сплю, единственный в квартире, а может, и в целом доме, у меня такое ощущение, будто я вообще один во вселенной, и малейшие шорохи звучат жутко. А если по улице проезжает машина, то отсветы фар скользят по стенам и тени как будто оживают, а огромный Луцкин медведь, который сидит у нее на тумбочке, в такие моменты больше напоминает монстра с дырами вместо глаз, чем плюшевую игрушку.

Пока этого, правда, не случилось, папа еще не лег, но вот-вот ляжет, и чем сильнее я боюсь этого, тем сложнее мне заснуть. Я лежу с закрытыми глазами и прислушиваюсь к шороху шиншиллы – я не ожидал, что она еще будет так попискивать. И тут мне приходит в голову: а что, если Бродяга тоже не обычная шиншилла, а какая-нибудь сверхъестественная, причем злая? И я начинаю его бояться. Он вдруг уже не кажется мне милым, и я больше не хочу держать его у себя в комнате. Тогда я встаю и уношу клетку на кухню.

– Прости, – говорю я ему, а когда включаю на кухне верхний свет, Бродяга снова кажется мне милым, какой же я странный, что боюсь шиншиллы, ведь это мой зверек, а я вынес его из своей комнаты, он тут будет совсем один. Не уверен, что я хорошо поступил. Я стою и смотрю на Бродягу, босые ноги мерзнут на кухонной плитке, тут входит папа, в руке у него пустой бокал из-под вина, значит, точно ложится.

– Ты еще не спишь? – спрашивает он недовольно, но потом замечает клетку. – А я сразу сказал, что это ночной зверь. Мешает спать, да? Оставь его здесь и бегом в кровать, я тоже уже ложусь, – говорит он как ни в чем не бывало.

Тогда я оставляю на кухне клетку и возвращаюсь в свою комнату: вдруг у меня получится заснуть раньше, чем папа потушит свет. Но я знаю, что вряд ли. Хотя Бродяга в кухне и нас разделяют две двери, мне кажется, что я все равно его слышу, но это, конечно, невозможно, просто в голове все еще звучит этот шорох, и сам он так и стоит у меня перед глазами, будто нарисованный. Мы снова сталкиваемся с папой в коридоре, он уже в пижаме идет в спальню. Я стою и молчу, но папе все и так ясно, он качает головой и ложится сразу ко мне в кровать, а я иду к родителям в спальню, устраиваюсь рядом с мамой, которая бормочет ласково в полусне: «Спи, Петя, спи», и гладит меня по голове.

Когда мама рядом, я ничего не боюсь, даже пиджака, который висит здесь в спальне и смахивает на человека, и шиншиллы не боюсь, мне уже стыдно, что я ее принял за злого монстра. Тут я засыпаю быстро.

Утром я извиняюсь перед Бродягой и переношу его к себе в комнату, но вечером все повторяется снова: мне страшно, и я выношу его на кухню.

Мама еще не спит и удивляется:

– Ты же говорил, что хочешь держать его у себя?

А я отвечаю, что он мешает мне заснуть, и мама говорит:

– Всё-то тебе мешает, да, Петя?

В ту ночь я все-таки засыпаю у себя, но мне снится кошмар, сложно описать его словами, но там есть некое существо, которое издает звуки, похожие на шиншиллу, а потом оно превращается в Луцку, которая как-то странно ходит, как будто у нее вообще нет коленей. Я хочу убежать, но вокруг только лес и нет никакой тропинки, я не знаю, куда деваться, ужасно нервничаю. И от этого просыпаюсь. Некоторое время я не могу даже пошевелиться и протянуть руку к ночнику, который опять погашен (зачем родители это делают и когда?), но потом все-таки решаюсь и оглядываю комнату при свете. Луцка спит, я боюсь ее – никогда мне еще не снились кошмары с ней, я боюсь встать с кровати, боюсь снова заснуть, так и лежу. Но теперь-то я снова точно уверен, что и шиншилла, и старик – не добрые волшебники, а злые колдуны, и решаю вернуть шиншиллу хозяину, так она меня пугает, я больше не хочу держать ее дома.

Утром все снова хорошо, Бродяга выглядит как обычно, и я не хочу его никому отдавать.

А вечером все сначала: я ужасно боюсь его и того старика тоже. В ту ночь мне снится новый кошмар. А потом удается добежать до спальни родителей и улечься между ними. Сердце у меня при этом бешено колотится.

Утром папа злится. Он плохо спал. А я-то как раз выспался.

– Бери пример с Тома, – повторяет папа. – Разве он приходит к нам в кровать по ночам?

На это мне нечего сказать.

Днем я пробую уговорить маму поискать того старика, ведь она сама хотела, чтобы я вернул шиншиллу, но единственное, что нам удается, это повесить объявление около магазина, где мы его встретили.

– У меня нет времени шляться по городу и ждать, что мы на него случайно наткнемся, – говорит мама. – И ты не будешь шататься один по улицам в поисках какого-то сумасшедшего.

А вечером у меня поднимается температура. Так что мне можно сразу ложиться к маме в кровать. Я слышу, как родители спорят, папа считает, что у меня нет никакой температуры и я притворяюсь, но я так не умею, хотя было бы классно. Луцка, узнав, что мне можно спать у мамы, плачет, но ей-то что, ведь она все равно мгновенно засыпает, а потом спокойно спит всю ночь, ей вообще хоть бы хны.

В результате я разболелся и сижу дома целую неделю. Днем это здорово: можно валяться в кровати, рисовать и смотреть фильмы. Бывают вечера, когда я про Бродягу особо не вспоминаю, но кошмары мне все равно снятся, правда, не каждую ночь. А потом я снова перебираюсь в свою кровать, и всё опять как обычно. Так что, может, шиншилла тут и ни при чем, но я бы все равно лучше вернул ее тому старику, на всякий случай. Я пробовал даже выпустить ее на улицу: если она волшебная, то легко найдет дорогу к своему прежнему хозяину. Но она только подбежала к калитке и начала там хрумкать листьями одуванчика, и когда я вернулся в сад проверить, она никуда не делась, а так и ждала у двери. Мне понравилось, что она такая умная и знает, где теперь живет.

Иногда я с ней играю, и мне не лень, скажем, чистить ей клетку. Это только мама думает, что мне надоело возиться с шиншиллой, поэтому я хочу ее вернуть, но всё совсем не так. Просто я считаю, что в тот день случилось что-то сверхъестественное, и, пожалуй, лучше бы оно не случалось, хоть у меня и не появилось бы тогда домашнее животное. А теперь у меня есть шиншилла, только вот я боюсь, что недостаточно ее люблю, но и избавиться от нее по-плохому я не могу, она тогда мне точно отомстит, да и не хочется вообще-то. Я просто хотел бы, чтобы она была обыкновенной, чтобы тот старик был обыкновенным и чтобы сверхъестественные явления вообще не существовали бы, чтобы кошмаров не существовало бы, чтобы я мог засыпать так же легко, как все. Или чтобы я мог спать у мамы в кровати каждую ночь и папа бы не сердился, и чтобы не нужно было ходить в школу каждый день, и чтобы Луцка не доставала меня со своими глупыми играми в кукол или принцесс. Но ничего со всем этим не поделаешь.

А после каникул я пойду в четвертый класс, и уже в сентябре наш класс должен поехать в «лесную школу» – это когда усылают на целую неделю куда-то за город, чтобы все там учились на открытом воздухе, а жили бы на какой-нибудь турбазе, – вот это настоящая проблема.

Но у милы есть подруга

М Я сижу в кабинете и жду, пока родители закончат беседу с училкой пани Муравьедовой. Вообще-то фамилия у нее не Муравьедова, а Бумавьедова, но я про себя называю ее так, потому что у нее очень длинный нос и выражение лица, как у муравьеда. И еще потому что я ее не люблю и знаю, что ей бы это прозвище не понравилось.

Я их не слушаю, все равно вечно одно и то же: я отвлекалась на уроке. Ну конечно, со мной такое случается и в школе, и нужно внимательно следить за тем, чтобы внимательно слушать на уроках – ха-ха! – и я стараюсь обычно. Но сегодня у меня новая ручка, и когда ей пишешь, она выпускает чернила такими тоненькими нитями, очень красиво, и вот я за этим наблюдала, за этими волокнами чернил, и вдруг оказалось, что я не слушаю уже добрых полчаса или, в общем, как-то долго.

Муравьедова то и дело вызывает родителей в школу, она просто меня не любит, а иначе с чего бы? Ведь я учусь далеко не хуже всех в классе, хоть и часто не слушаю на уроке или отвлекаюсь. Не понимаю, почему нужно все время устраивать эти разборки. Как-то я говорила об этом с мамой, и она сказала, что некоторые думают, что таким детям, как я (то есть просто странным), не место в обычной школе, они должны ходить в специальные школы или учиться по индивидуальной программе. Но мне это не нужно, у меня-то одни четверки, а иногда даже и пятерки, например по математике, а по природоведению я вообще могла бы учиться лучше всех в классе, потому что больше всех знаю о животных. Не учусь, правда, но мне это вообще по барабану.

Размышляя так, я наблюдаю за листочком на дереве, который, кажется, вот-вот упадет. Наконец он отрывается и медленно планирует вниз, пока не скрывается из виду, и тогда я отворачиваюсь.

– И не стоит ей сторониться других детей, – слышу я голос Муравьедовой. – Ей нужно найти друзей, – говорит она, и я снова перестаю слушать, потому что опять все по кругу. Я легко могу завести друзей, если бы захотела, но я не хочу, люди меня не очень-то интересуют. Мне куда интереснее природа, и животные, и мир в целом. А девочки из класса обсуждают только парней, видео на ютубе, одежду и каких-то певцов, скука смертная… К тому же у меня есть одна подружка, просто она не из школы.

– Мили, – слышу я мамин голос и вижу, что лицо у нее грустное. Видимо, она окликает меня уже не в первый раз.

– Ты меня слышишь?

– Ага. Мы уже уходим?

– Да.

Мы прощаемся с училкой, она улыбается, но даже я понимаю, что эта улыбка фальшивая, да и родители тоже притворяются. Мы идем по тихому школьному коридору, мамины туфли чудно́ поскрипывают, а папины стучат, только я ступаю бесшумно, как индеец. Родители спешат – я знаю, что они не любят таскаться сюда и выслушивать, какая я странная. А я честно стараюсь, правда, это не всегда получается, но родители у меня хорошие, они не сердятся, во всяком случае на меня точно не сердятся.

Мы все садимся в машину. Мне хочется мороженого, потому что прохожие вокруг едят мороженое и сейчас самая мороженная погода – хотя уже сентябрь, но я все еще хожу в школу в легкой куртке, а возвращаюсь днем вообще в одной футболке. Я предлагаю родителям поесть мороженого, но папа говорит, что ему еще надо обратно на работу, а мама – что у нас дома есть домашнее клубничное эскимо, это тоже очень вкусно, но я больше люблю в рожке. Мне ужасно нравится смотреть, как этот рожок наполняют мороженым из автомата. Вот когда я вырасту, то буду подрабатывать в киоске с мороженым, но родителям лучше об этом не рассказывать, они решат, что это дурацкая подработка.

Родители, конечно, знают, что я немного странная, но некоторые вещи предпочитают не замечать, например, что, когда я смотрю на реку, мне очень тяжело удержаться и не пойти в воду, так она меня притягивает к себе. Или что мне нравится, когда у меня по руке ползет какое-нибудь крупное насекомое и щекочет лапками. И вообще что я люблю крупных насекомых.

Хотя об этом они уже, пожалуй, догадываются: недавно я дала одному шершню сесть на руку, просто протянула руку и сосредоточилась, и он послушно сел. Иногда мне кажется, что я умею разговаривать с животными, но в этом я тоже родителям лучше не буду признаваться – тогда вот мама увидела шершня и страшно перепугалась.

Когда я вырасту, я заведу себе пауков-птицеедов, мохнатых таких. Я как-то раз была в зоопарке на выставке птицеедов – оказывается, им даже не нужен большой террариум, хватит обычной коробки, я разговаривала там со смотрителем в их павильоне, и он объяснил, что птицееды, наоборот, любят небольшие пространства. Поэтому и в зоопарке их поместили в маленькие террариумы, и некоторые были сплошь затянуты паутиной – в жизни такого не видела.

Мама тогда все время простояла в дверях – ей не хотелось смотреть на пауков вблизи, она сказала, что ей станет плохо, и пока я живу с ней, про насекомых лучше забыть. Так что это вторая вещь, про которую мне лучше забыть: про грызунов – и вот про насекомых. Но в отличие от всяких там мышей, про насекомых я забыть не могу, поскольку насекомые – мои самые любимые.

– Мили, – говорит мама мягко, – на уроках надо слушать внимательно, ты же знаешь.

– Угу, знаю. Я постараюсь.

– Хорошо, – говорит мама.

– Может, тебе стоит попробовать с кем-то пообщаться? Вдруг это не так плохо? – говорит папа. Я знаю, что папу больше беспокоит, что я ни с кем не дружу и все время одна. Потому что сам папа – человек веселый, у него куча друзей, он, видимо, считает, что без друзей грустно. Но мне совсем нет, честно.

К тому же у меня теперь есть подружка.

– У меня же есть подружка. Катка.

Ведь я им уже говорила. Папа фыркнул, но тихонько, а мама на него выразительно глянула.

– Ах, ну да, Катка. Хорошо. И как у нее дела? – спрашивает папа.

– Не знаю, – отвечаю я. Откуда мне знать, я про такое не спрашиваю, но, если бы что-то было не так, она бы, наверное, сказала. Хотя необязательно. А может, и сказала бы, а я пропустила бы мимо ушей.

– Позови ее как-нибудь к нам в гости, а? – говорит мама. – Ты же уже давно с ней дружишь.

– Ок, позову, когда увижу.

Хотя думаю, что Катка не захочет в гости, потому что она не любит чужих. В этом мы непохожи, я вот против людей ничего не имею: ни чужих, ни знакомых, мне просто с ними обычно скучно. А она стесняется.

– Может, прямо сегодня? Я купила ватрушки и могу вам приготовить десерт из мороженого.

Этим можно Катку заманить, она же любит сладкое, думаю я, а потом начинаю смотреть в окошко.

– Ну что? Придет она сегодня?

– Не знаю.

– Так напиши ей или позвони.

– У меня нет ее телефона, – говорю я честно, да и зачем он мне, мы никогда не созваниваемся. Я вижу, что папа опять покачивает головой, что-то ему не нравится.

– А в какой она школе?

– Не знаю.

– А что ты вообще про нее знаешь? – сердится папа, но мама кладет ладонь на его руку и смотрит на него как-то многозначительно.

– Мили, а как вообще выглядит эта твоя Катка? – осторожно спрашивает мама, и тут до меня доходит, что родители, похоже, считают, что я Катку выдумала, что это моя воображаемая подружка. Одинокие люди, которые не умеют дружить, так иногда делают: заводят себе воображаемых друзей.

Но Катка не воображаемая, она настоящая.

Дело в том, что хоть родители и возят меня в школу, потому что, когда я ходила сама, то часто опаздывала, но из школы не забирают – у меня же есть телефон, и я уже не маленькая. К тому же родители знают, что я после школы не люблю торчать целый день дома. Конечно, в какие-то дни я хожу на кружки: на рисование и на гимнастику – но некоторые дни у меня свободные. И в последнее время я часто хожу в наш парк, там есть одно такое место в самой глубине, куда уже нельзя заходить, оно за забором, но в заборе есть лазейки. И за ним парк уже кончается, там настоящие заросли, а внизу шоссе, то есть сначала бетонная стена, а под ней машины. Оттуда открывается очень красивый вид – ты словно повелитель мира, даже этих маленьких машинок внизу. На стене можно сидеть, я так раньше делала, но потом родители узнали и запретили мне, но я все равно туда хожу, только на стену больше не забираюсь. Там есть еще такое тайное местечко, вроде гнездышка – туда уже никто не доходит, и тропинок нет: просто такая поросшая травой ямка, где очень хорошо валяться, и много насекомых, за которыми можно наблюдать, и птицы летают. Если долго сидеть не шевелясь, а я так умею, начинаешь замечать всякую живность, а звук машин доносится как будто совсем издалека. Однажды я там даже видела ежа с ежонком.

А недавно я пришла, а в моем укрытии сидит на свитере девочка постарше меня и читает книжку. И жует при этом шоколадный батончик, хотя и так толстая. Она глянула на меня злобно, как будто это ее место, а не мое, и говорит:

– Вали отсюда.

– Сама вали, – огрызнулась я, хотя я не против, чтобы она осталась, только пусть меня не прогоняет, а так мне по барабану, но надо же было что-то ответить.

Она только головой покачала и стала дальше читать, видно, подумала, что я просто уйду. Но я сажусь неподалеку и не обращаю на нее внимания. Она не понимает, что мне-то все равно, тут она или нет, а я просто начинаю наблюдать за насекомыми: кажется, сегодня много ос, целых три я успела насчитать. Ос я тоже люблю, но шершней еще больше.

– Ты нарочно это делаешь? – вдруг закричала на меня девочка, а я вообще не понимаю, о чем она. Точнее, наверное, ей кажется, что я ее как-то нарочно игнорирую.

– Нет, я смотрю на ос, я не слышала, что ты сказала.

Она посмотрела на меня таким взглядом, как все обычно смотрят. Но потом – а так делают как раз не все – просто пожала плечами.

– Значит, ты просто так сидишь и наблюдаешь за осами?

– Сегодня да. Иногда я чем-нибудь другим занимаюсь.

– Меня достали эти осы.

– Они слетаются на сладкое.

– Вот именно.

Я думаю, что ей не стоит есть столько сладостей, раз она такая толстая, но она уже открыла новый пакетик конфет. И протянула мне. Вокруг пакетика вьется оса. Я взяла одну конфетку.

– Это было такое хорошее место, но ос тут стало слишком много, – сказала она. – Я просто хотела спокойно почитать. Почему у меня не может быть своего местечка, где можно спокойно почитать?

– А ты не носи сюда сладости, – сказала я.

– Но я хочу есть сладости! – рассердилась она. – Почему меня все с этим вечно достают? А осы прилетели только сейчас, это ты их приманила, – набросилась она на меня, но я только обрадовалась: значит, она тоже признаёт, что у меня с животными особая связь.

– Тогда я их переманю, – решительно говорю я, будто знаю, как это сделать. Но потом я и правда кое-что придумала. Да, осы любят сладкое, но еще больше мясо – они ведь хищники. Как-то летом я ела бутерброд с ветчиной, и на него прилетела оса, тогда я разделила ветчину на малюсенькие кусочки, она один подхватила и унесла. А потом прилетела новая, так я и кормила этих ос, пока не пришли родители и не велели мне прекратить.

И тут мне пришло в голову попробовать найти их гнездо, я люблю осиные гнезда и шершневые тоже – правда, шершневых гнезд я никогда не видела вживую. Тогда я разложу там вокруг всякой еды, которую осы любят, и они не будут прилетать сюда, в мое укрытие, и доставать Катку. То есть в тот момент я еще не знала, что ее зовут Катка.

Поскольку у меня с животными и, главное, с насекомыми особая связь, думаю, осы поймут, чего я от них хочу. Не то чтобы я их собиралась приручить, хотя в каком-то смысле и так.

Нашла я осиное гнездо на дереве, оно висело как огромная чудна́я шишка или какой-то фрукт – но похожий на головку ребенка, перевязанную серыми бинтами.

Я стала разглядывать гнездо, в тот первый день мне нечем было ос кормить и я просто наблюдала, как они влетают в гнездо и вылетают. Потом я села на травку под деревом и принялась с ними разговаривать – конечно, не вслух, я же не сумасшедшая, а потом закрыла глаза и под их приятное жужжание заснула.

Когда я проснулась и вернулась в свое укрытие, девочки там уже не было.

Но на следующий день она снова там появилась, а я прихватила с собой целую упаковку ветчины, которую нашла дома в холодильнике, чтобы отвадить ос. Девочка пожала плечами.

– Только смотри осторожнее, чтоб они тебя не покусали, – сказала она. – Надеюсь, у тебя нет аллергии на укусы.

Нету, к тому же осы меня никогда не кусают, ни в коем случае. Само собой, с ними нужно быть осторожнее: если я, скажем, босиком наступлю на осу, она меня все-таки укусит, а так нет.

Я накрошила ветчину вокруг осиного гнезда, а потом вернулась в укрытие, где Катка сидела и читала.

– Ну что?

– Ничего. Они будут меньше прилетать.

– Было бы здорово, мне тут очень нравится.

– Мне тоже. Я уже давно нашла это место.

Она посмотрела на меня.

– Мне свалить?

Я покачала головой:

– Мне все равно.

– Я хочу почитать.

– Мне все равно.

– Я Катка, – сказала она.

– А я Мила, – сказала я.

Потом она снова достала батончик. И на него прилетела одна-единственная оса, да и то когда Катка уже почти доела.

И потом осы уже стали прилетать гораздо меньше, отчасти и потому, что уже осень, но, думаю, не только поэтому.

Катка

К Я люблю такие зеркала, в которых видно только лицо, потому что лицо у меня вполне ничего, и это странно, лицо не толстое, хотя вообще я вся толстая. А вот дома в ванной, например, у нас большое зеркало, там видно до пояса, и это ужасно. Я стараюсь не смотреть в него, но все равно взгляд невольно туда падает, и настроение сразу портится. К тому же утром, когда я захожу в ванную умыться, мне уже страшно хочется есть, так что я прямиком отправляюсь завтракать и стану еще толще.

За столом уже сидит мама и мой ужасный братец, у меня на завтрак мюсли с йогуртом, хотя гораздо вкуснее со сметаной, но сметана очень жирная, поэтому я ее не ем, все равно мне бы мама не разрешила, даже если бы я захотела.

А брат уплетает рогалики с нутеллой, ненавижу его: он может есть все что угодно и не толстеет, а я, наоборот, хоть питайся одними овощами и фруктами, все равно буду толстая. Брат худой в маму, а я, видимо, в папу, но не уверена, я давно его не видела, он нас бросил, так мама говорит, а потом переехал куда-то, кажется в Словакию. Последний раз мы виделись лет шесть назад, и тогда он не показался мне особенно толстым, но, может, я тогда просто еще не обращала на это внимания.

Мама спрашивает, что мы сегодня будем делать, брат говорит, что он, само собой, пойдет на баскет, а у меня сегодня теннис – ненавижу, я плохо играю, и, по-моему, это пустая трата времени. Но мама считает, что всем нужно заниматься каким-нибудь спортом. Сама она ходит по вечерам на пробежки, она и мне предлагала бегать с ней – ага, конечно. Ондре-то легко, ему нравится заниматься спортом, а я терпеть не могу, особенно теннис.

– А на что ты хочешь ходить? – обычно говорит мама. – На спорте можно найти друзей, – добавляет она, у меня-то с друзьями не очень, я больше люблю читать, и маму это беспокоит.

Я бы хотела ходить на синхронное плавание, потому что мне нравится нырять, и в воде мне никогда не холодно, всё из-за того, что я толстая, понятное дело. Но зато я могу купаться дольше всех, и летом даже в ледяном озере в горах мне было классно. Но, конечно, ни на какое синхронное плаванье меня не возьмут, толстым там не место, так что я помалкиваю, а лучше вообще не заниматься спортом, приходить из школы и спокойно себе читать. Сейчас я как раз читаю один очень хороший детектив, моего любимого писателя: там одни и те же герои, которые расследуют каждый раз что-нибудь новенькое, но и обычная жизнь их тоже описывается, и это мне нравится, правда, на всякий случай я заворачиваю книги в обложку, потому что мама как-то сказала, что детективы, которые я читаю, не для детей. Но потом поправилась: не для такой юной барышни, как я. Вообще-то мама просто вечно всем недовольна, я тут читала очень красивый роман о любви, а мама сказала, что не понимает, зачем я читаю подобную ерунду, и я расстроилась, потому что я люблю романы о любви почти так же, как детективы. А в этой книге, которую я сейчас читаю, есть и про любовь, поэтому она мне особенно нравится. Если книга в обложке, мама обычно вообще не замечает, но если уж там есть что-то, что точно маме не понравится, секс там или какие-то отвратительные убийства, то я прячу ее в портфеле или под кроватью.

Сегодня я не могу вернуться из школы и спокойно почитать, потому что мне надо на теннис. И в четверг тоже. А в среду – на гитару, это чуть лучше, чем спорт, но у меня тоже не особо получается. Хорошо еще, что сегодня у нас уроки до половины первого, а теннис в четыре, так что между можно и почитать.

Я заворачиваю свой завтрак: яблоко и темный рогалик с ветчиной без масла – эх! – и иду одеваться. С одеванием сейчас просто: пока еще тепло, я могу ходить в леггинсах и длинной футболке, но зимой приходится носить джинсы, ужасно противно: они мне жмут, и я себе кажусь в них очень толстой.

Пока я одеваюсь, в комнату заглядывает Ондра и говорит:

– Эй, пончик, что ты делаешь сегодня после школы?

Ненавижу, когда он меня называет «пончиком», он это назло.

– Что, что. На теннис иду, я же сказала.

– Понятно, – говорит он. – Ну ладно. – И уходит.

Что это было? Почему он вообще влезает ко мне в комнату, я никогда к нему не лезу. Правда, это скорее из-за того, что у него там живет паук, которого я боюсь. Как-то раз Ондра сделал ужасную гадость: поставил коробку с пауком у моей кровати, пока я спала, и когда я проснулась, то первым делом увидела паука, страшно перепугалась и закричала.

Перед уходом я все-таки смотрюсь в большое зеркало в коридоре, но всё ровно так, как я себе и представляла: я ужасно толстая, и мне ничего не идет. Леггинсы я ношу только черные, и все равно ноги в них толстые, единственный предмет одежды, который мне нравится, – это такой большой свитер, который носил мой дядя, когда был молодым, я нашла его в шкафу у бабушки. И сейчас я, пожалуй, опять его надену, ну и пусть в нем жарко. Потом я хватаю сумку и выхожу, а книжку несу в руке, потому что можно прокатиться две остановки на автобусе и немного почитать. По утрам я езжу на автобусе, чтобы не опоздать, а из школы хожу пешком.

Еще издалека я вижу, что на остановке стоят Алице, Дениса и Яна, мои одноклассницы, которых я терпеть не могу, а они – меня. Они все худые и красивые, у них всегда супершмотки, Алице носит такие короткие футболки, что видно живот, у всех у них, естественно, айфоны. И они вечно надо мной смеются. Вообще-то они над многими смеются, потому что эта троица у нас – королевы класса, и все мальчишки хотят встречаться только с ними, то есть с какой-нибудь одной из них.

В общем, я нарочно замедляю шаг и пропускаю один автобус, время еще есть. Хотя бы почитаю чуть-чуть.

Иногда я читаю и на уроках, но только если уж очень увлекательно и я не могу оторваться, ну или на географии и природоведении, потому что там скука смертная и можно особо не слушать. Есть, конечно, и другие скучные предметы, скажем математика или физика, но там лучше внимательно слушать, иначе ничего не пойму, а заниматься потом с мамой – врагу не пожелаешь. Мы иногда так ссоримся из-за этого, что я расстраиваюсь до слез.

В школе, к счастью, ничего особенного не происходит, я даже успеваю дочитать книгу – супер. Ведь дома меня ждет следующий детектив из этой же серии, и можно не прерываться.

Сегодня я читала и на переменах, всех это почему-то ужасно раздражает, а сами трещат только о контрольных: что там будет или было. Или о парнях – это уже интереснее, но мне никто из класса не нравится, мне нравится… Нет, лучше не буду говорить, это тайна, к тому же он уже в девятом, а до таких парней далеко даже Алице с Яной и Денисой, а мне и подавно. Зато у меня с собой классная книжка, так почему бы не почитать на перемене? Только вот иногда кто-нибудь подходит и вырывает книгу у меня из рук или выкидывает что-нибудь еще такое же остроумное.

И вот я спешу домой к следующей книжке, я еду на автобусе, чтобы поскорей, это последний детектив из моих запасов, завтра придется в библиотеку. Все интересные книжки, которые у нас есть дома, я уже прочитала, но это не страшно, я люблю ходить в библиотеку, мне нравится там рыться, иногда я торчу там по три часа кряду или беру десять книг разом.

Перед тем как начать читать, я делаю себе рогалик с маслом, в школе я почти ничего не ела, потому что на обед были кнедлики, я их не ем, только один себе позволила, поэтому я очень голодная. Но главное, я очень люблю есть спокойно одна, когда на меня никто не смотрит, а рогалик с маслом – вообще мое любимое. Поэтому я намазываю маслом сразу два, переодеваюсь в треники и домашнюю толстовку и устраиваюсь на диване в кухне с рогаликами и книгой. Такие минуты для меня, пожалуй, самые счастливые, я успеваю немного понаслаждаться, но тут слышу ключ в замке. Эх, наверное, мама.

Но всё гораздо хуже: это брат с друзьями, что уже само по себе ужасно, но самое страшное, что с ними еще Матей, а он мне нравится. Он единственный из друзей брата не тупой, но на мне же треники, а в руке рогалик, а они все вваливаются в квартиру и пялятся.

– Ты же сказала, что у тебя теннис! – возмущается брат.

А кто-то спрашивает:

– Ты играешь в теннис? – и ржет. Видимо, такая толстуха, как я, не может играть в теннис.

– Ага, вылитая Серена Уильямс, правда? – говорит брат, и мне хочется его убить. Остальные ржут, кроме Матея, сразу видно, что он не такой, как все.

– Теннис в четыре, – говорю я и понимаю, что голос у меня такой, будто я вот-вот расплачусь.

– Пофиг, мы пойдем в комнату, – махнул рукой брат. И зачем вообще тогда было начинать? – Только возьму что-нибудь поесть. Вы будете?

Остальные есть не хотят, и я собираюсь тоже пойти к себе в комнату, не хочу оставаться на кухне. Но не успеваю я уйти, как брат говорит:

– Ты тут все съела. Ну ты и саранча, – все опять ржут, и Матей тоже.

– Я съела только два рогалика, дебил, – говорю я и опять чуть не плачу, надо сваливать поскорее. Я убегаю к себе в комнату, там мне уже лучше, плакать я не буду. Ну почему мне достался такой ужасный брат, почему?

Я еще слышу в соседней комнате его слова:

– Она все время только читает и жрет.

Потом они говорят о своих компьютерных играх и смеются, но все равно не могу тут больше, я снова переодеваюсь и беру теннисную ракетку. Лучше пойду почитаю на улице. Они мешают мне читать, к тому же я не хочу встречаться с Матеем, хоть он мне и нравится, но говорить с ним у меня не выходит, я этого не умею.

Когда я выхожу из своей комнаты, к счастью, уже переодетая, и начинаю обуваться, из комнаты брата как раз выходит Матей.

– Давай задай им, – говорит он и показывает на ракетку, он говорит без сарказма, и я его за это люблю. Я же знала, что он не такой, как все. Правда, я не могу ничего придумать в ответ, но это не страшно.

– Тебе нравится теннис? – спрашивает он. Ого, он со мной реально разговаривает.

– Нет, не нравится, – выдавливаю я из себя, но не сразу, так что теперь он уж наверняка думает, что я тормоз.

– Ты чего там делаешь? – выглядывает брат. – Ты чего, разговариваешь с моей сестрой? Зачем?

– Да нет же, блин, иду в тубзик, – говорит Матей и проходит мимо. – О чем с ней разговаривать? Она же мелкая, – добавляет он, а я, к счастью, уже обулась и побыстрее выскакиваю за порог, даже не успеваю сказать брату, как я его ненавижу. И ведь дело не в том, что я мелкая, то есть младше их. С Алице или Денисой Матей с братом охотно бы болтали, все оттого, что я толстая, но даже это не главное, вот Радка тоже толстая, а у нее куча друзей, и она даже встречается с Михалом из «Б». Все-таки главное, что я странная, потому что люблю читать, хотя на самом деле это они странные, раз не любят. Потому что чтение – лучшее занятие на свете. Когда я вырасту, я не буду ходить ни на дурацкий спорт, ни на гитару, буду приходить с работы и читать, потому что это настоящее счастье. А они все пусть катятся ко всем чертям, особенно Матей, да и брат с мамой тоже.

Все это я думаю, пока иду по улице, и мне ужасно грустно: никто меня не понимает, и у меня никогда не будет парня.

В киоске с сигаретами и газетами я покупаю один «Твикс» и один «Марс». Плевать, что я толстая, даже будь я худой, разговаривать с людьми я все равно не умею и предпочитаю читать, а это никому неинтересно. Я расплачиваюсь, сажусь на лавочку, достаю книжку, грызу батончик и читаю. Но мимо все время ходят люди и мешают сосредоточиться, мне хочется побыть одной, поэтому я беру вещи и иду в парк, но книгу не убираю, а читаю прямо на ходу, я так иногда делаю, когда момент особенно захватывающий.

Тут в меня врезается какой-то мужик, он даже «прости» не говорит – но разве перед детьми не нужно извиняться?

Я останавливаюсь и смотрю ему вслед, тогда он тоже оборачивается.

– Чего зыришь? Надо было на дорогу смотреть, – говорит он. А сам пялится в телефон так же, как я в книгу. К тому же я шла прямо, никуда не сворачивая, это он в меня врезался, еще и хамит.

Я захожу в парк, сворачиваю на боковую тропинку и ищу там подходящее местечко, где можно устроиться поудобнее, и вскоре нахожу: это такая зеленая лужайка среди кустов. Я стелю на траву свитер и сажусь. Вот здорово, что я открыла такое хорошее место: тут никого нет и звуки доносятся будто издалека. У меня в запасе еще целый час, теннис от парка недалеко. Наконец-то, впервые за день, мне хорошо, я могу спокойно читать, и никто мне не помешает.

Так я читаю до тех пор, пока вдруг не появляется какая-то мелкая девчонка. Кажется, я в жизни не видела таких красивых девочек. Но она странная, даже по одежде – как будто ее мама одевает: джинсы, какие сейчас вообще не носят, свитер с картинкой и еще дурацкие очки. И ведет себя как-то странно. Потом до меня доходит. Она как будто не знает, что красивая, или ей на это наплевать. Вот этим она и странная.

У катки есть домашнее животное?

М Вот так обстоит дело с Каткой. Кроме того, что я знаю, как ее зовут и что она учится в седьмом классе и очень быстро читает – каждый раз, когда я ее вижу, она уже с новой книгой, – мне больше ничего о ней неизвестно. Ну разве что еще она не любит насекомых, но это неудивительно, их почти никто не любит.

Бывает, мы просто встречаемся на нашем месте, она читает, а я занимаюсь своими делами, то есть иногда просто пялюсь.

Это она так говорит. Ты просто пялишься. Но она это не со зла, ведь она и сама странная: во-первых, она все время читает. А еще все время ест. И меня угощает, но мне обычно не хочется, и я отказываюсь. А потом просто одна из нас встает и уходит. В общем, я не уверена, что ей стоит приходить к нам в гости, что родителей это успокоит.

– Ну, она толстая и много читает, – говорю я родителям. – Она учится в седьмом классе, но не в нашей школе, а в какой, не знаю.

– В седьмом, да? И о чем же она разговаривает с пятиклашкой? – снова начинает папа, а мама ему тихонько говорит:

– Перестань.

– Мы не особо разговариваем, – говорю я. Мог бы догадаться, я ни с кем особо не разговариваю.

Тем временем мы приезжаем домой, папа сразу едет обратно на работу. Мама открывает калитку.

– Ты домой или еще погуляешь?

– Еще погуляю.

– Тогда звук на телефоне. И до восьми дома.

Сразу видно, что родители у меня супер, мама даже не спросила про уроки. Но я сделаю вечером, когда вернусь, если они и есть.

Мама ждет, пока я включу звук на телефоне.

– И пригласи Катку, ладно? – говорит мама. – Я бы хотела с ней познакомиться. Может и прямо сегодня прийти.

Вид у нее при этом слишком серьезный: видимо, она боится, что мне придется признать, что Катки не существует.

Но я говорю «ага» и правда собираюсь Катку позвать. Если увижу. Раз родителям это так важно. Но, может, сегодня она и не придет на наше место. Мы никогда специально не договариваемся, а иногда я собираюсь туда, но не дохожу, потому что отвлекаюсь на что-то другое.

Но сегодня я прихожу, и Катка уже там, она снова читает новую книгу с сэндвичем вприкуску, а вокруг нее вьется оса.

– Привет.

– Привет.

Оса все никак не улетает.

– Можешь ее отогнать? – просит Катка. – Ужасно мешает.

Но у меня не получается – не то чтобы животные всегда меня слушались.

– Пойду домой, может, хоть в библиотеку зайду по дороге, – говорит Катка и захлопывает книгу. – Здесь невозможно сидеть.

Я вижу, что она злится, и спрашиваю, что случилось, но она говорит, ничего. Ну, раз ничего, значит ничего.

Катка собирает вещи и встает, и тут я вспоминаю мамину просьбу. Но мне не хочется признаваться, что родители считают ее выдуманной.

– А хочешь к нам в гости? Там можно почитать в саду. У нас есть такой маленький садик. И ос там нет. А мама обещала сделать десерт из мороженого.

Она смотрит на меня удивленно. Но потом пожимает плечами.

– Ну, можно как-нибудь…

– А сейчас не хочешь?

– Как, прямо сейчас? – изумляется Катка.

– Ну… ты же хотела уходить.

– Не знаю… Я собиралась в библиотеку.

– У мамы много книжек, можешь взять у нас что-нибудь почитать.

– Да? Правда? – Катка очень оживилась.

Тут я замечаю в небе какую-то птицу, я хорошо знаю птиц, в городе в это время года, понятное дело, больше всего горлинок, голубей и дроздов, а за городом в поле можно встретить стаи галок. Но эта птица крупнее – похоже, хищная. Наверное, пустельга.

– Ну так что? – слышу я через какое-то время Каткин голос. – Алло? Ты тут?

Я отрываю взгляд от птицы.

Катка хмурится.

– Ладно, пошли к тебе. Только ненадолго, и еще я посмотрю вашу библиотеку.

Птица уже улетела, я встаю и радуюсь, что Катка идет со мной и родители увидят, что у меня есть подруга. Конечно, она сможет взять что-нибудь почитать, почему нет? Я не очень-то люблю читать: буквы у меня перед глазами скачут, приходится очень сильно сосредотачиваться, а это тяжело. У меня, скорее всего, легкая форма дислексии – такое нарушение чтения. Ничего серьезного, но нужно все время тренироваться, а мне скучно.

Когда мы приходим домой, мама искренне радуется.

– Значит, ты и есть Милушкина подруга, очень приятно, рада познакомиться.

– Я тоже, – говорит Катка, но я почти уверена, что это не так. Хоть я еще ее в тот момент плохо знаю, но мне правда кажется, что она очень стеснительная. Однажды мы шли вместе, и какая-то мамаша с младенцем обратилась к нам, а Катка покраснела до ушей, когда с ней заговорили, хотя женщина всего-навсего спросила, как пройти на площадь. Потом она мне объяснила, что не любит разговаривать с чужими, а моя мама для нее как раз чужая.

Потом мама уходит готовить десерт из мороженого, а Катка тем временем осматривает нашу библиотеку, а потом шепчет мне:

– Спроси, могу ли я взять что-нибудь почитать.

И я иду спрашивать.

Мама кивает:

– Конечно, почему бы нет?

Потом она приносит мороженое с печеньем, шоколадным соусом и взбитыми сливками и спрашивает у Катки, что она хочет взять почитать, Катка показывает ей книжку под названием «Умолкнувший оратор», а еще «Аэропорт».

– Ты такое читаешь? – удивляется мама.

А Катка отвечает, что любит детективы, а вторая книжка просто выглядит интересно.

У мамы почему-то все еще удивленный вид, ну а что такого? «Аэропорт» – это, видимо, что-то о самолетах, а «Умолкнувший оратор» – странное название, конечно, но на обложке какие-то пожилые дяденьки, так что, скорее всего, скука смертная.

– А родители знают?

– Естественно, – говорит Катка. – И в библиотеке мне разрешают брать книги во взрослом отделе.

– Ну ладно… Идите есть мороженое.

И мы все идем в сад.

Мама садится с нами и всё выспрашивает. В какой школе Катка учится? (В обычной районной.) Правда, что она любит читать? (Ага, очень любит.) А что любит? (Сейчас детективы, а раньше приключенческие романы, старые.)

– А вот Мили не читает, хотя я в детстве читала очень много, – говорит мама, и я перестаю слушать, просто смотрю по сторонам и сливаюсь с природой. Но мама, похоже, заметила, что я снова в своем мире, и переводит разговор на животных, это такая безопасная тема, на которую со мной можно разговаривать часами.

Мама спрашивает, любит ли Катка животных так же, как я. Катка пожимает плечами: мол, вряд ли. Хотя мы об этом никогда не говорили, но, наверное, она поняла по этим осам и вообще.

– А Мили очень любит, правда?

– Ага…

– У нее есть черепаха и аквариум, да, Мили? А еще две кошки живут в саду. Но больше всего она любит насекомых, этого я вообще не могу понять. Представь себе, она хотела бы завести паука.

Катка смотрит на меня как-то странно.

– Паука?

– Я заведу птицеедов, когда вырасту.

Она по-прежнему смотрит странно.

– Что такое?

– Ничего. Просто… ничего.

– Катка, а у вас есть дома какое-нибудь животное? – спрашивает мама.

– Да, – отвечает Катка, и вид у нее несчастный. – То есть у моего брата.

– Да? И кто? – спрашиваю я. А ведь мне никогда и в голову не приходило спросить, есть ли у Катки брат, а уж тем более держит ли он домашних животных.

– Птицеед, – грустно говорит Катка, а я так и подскакиваю.

– Нет, не может быть!

– Да, и он отвратительный.

– Ничего себе! – восклицает мама. – У вас дома птицеед? – Будто раньше не верила, что такое возможно.

– Катка, пожалуйста-пожалуйста, можно на него как-нибудь посмотреть? Мам, я могу как-нибудь пойти к Катке?

– Ну, конечно, Катка спросит дома, и если родители разрешат, то можно.

– А прямо сейчас нельзя? – спрашиваю я у Катки.

– Ну… я не знаю.

– Почему нет? – спрашиваю я.

– Мили, это неприлично, Катка спросит у родителей, этот паук никуда не убежит… во всяком случае, я надеюсь, – говорит мама. В другое время я бы посмеялась над этой шуткой, но сейчас не могу понять: в чем проблема? Мы уже съели мороженое, мама видит, что Катка настоящая, зачем нам тут еще зря торчать, когда я могу посмотреть на живого птицееда? И, может быть, даже взять его в руки. Хотя это вряд ли, пауки этого не любят. Некоторые еще терпят, и, конечно, у меня с насекомыми особая связь, но он же меня не знает. Так что скорее попозже, когда мы уже немного познакомимся. Надеюсь, я смогу посмотреть на него не раз.

– Катка, пожалуйста!

– Да, я спрошу.

– Ну позвони прямо сейчас своему брату, а? Или напиши.

Что тут такого? Почему ему вообще быть против? Если брат не дома, значит я на паука только посмотрю, не буду открывать террариум и всякое такое, я же не дурочка.

– Он сейчас на тренировке, – говорит Катка.

– До которого часа? – спрашиваю я. А мама опять:

– Мили, перестань немедленно. – Слово «немедленно» она произносит таким тоном, что лучше помалкивать.

– Ну, я пойду, – говорит Катка, а я на нее дуюсь. – Я спрошу, – обещает она мне, но я все равно злюсь.

Почему мы просто не можем пойти и подождать, пока ее брат вернется с тренировки? Я встаю и ухожу в дом и уже не слушаю, что говорит мама. Скорее всего, объясняет Катке, что я странная и иногда веду себя ужасно, хотя сейчас она сама виновата. Я сижу и смотрю на свой аквариум: там сомик чистит стекло, а остальные просто плавают, и тут мама стучит в дверь. Она знает, что я злюсь и не хочу ее видеть, я даже не говорю «войдите», – все равно она войдет, а стучит просто так, для виду. Но она стучит второй раз.

– Войдите, – тогда уж говорю я.

Но входит не мама, а Катка.

– Пошли сейчас, если хочешь.

Я вскакиваю, я так рада, что как будто даже понимаю, почему люди иногда от радости обнимаются. Я, конечно, не бросаюсь обниматься, но, наверное, в такой момент я была бы не против, если бы кто-нибудь так сделал. Интересно.

– Но по дороге я все равно зайду в библиотеку, – говорит Катка.

Нас трое

М Мы шагаем рядышком на автобусную остановку и молчим, да и о чем нам говорить? Мне не терпится увидеть паука, такое чувство, как будто у меня день рождения, я пытаюсь представить, что это за вид, как он будет выглядеть, даст ли себя погладить, а может, я впервые в жизни посажу себе на руку настоящего огромного паука. Я подпрыгиваю вокруг Катки на остановке, автобуса мы ждем бесконечно долго.

– Может, пойдем пешком? – спрашиваю я, но тут подъезжает автобус.

Мы заходим и видим, что прямо у двери сидят три девочки. Заметив их, Катка начинает вести себя очень странно. Она здоровается – значит, они знакомы, – а мне шепчет:

– Слушай, пойди сядь где-нибудь там, ладно? – и показывает вперед.

– Зачем?

– Просто пойди и сядь.

Я не понимаю, но сажусь впереди у окошка, чтобы она могла сесть рядом. Но Катка проходит чуть дальше и остается стоять. Я думала, что она хочет поболтать со своими одноклассницами и поэтому отогнала меня, но она стоит вообще в другом месте.

Так мы и едем, но потом девочки встают, подходят к ней и заводят разговор. Видно, это совсем не ее подружки, потому что говорят они с Каткой очень противно. И называют ее «кабанчиком». Еще я расслышала, как они говорят, что от нее воняет, и спрашивают, когда она последний раз мылась. Катка отвечает: «Очень смешно», – но голос у нее такой, будто она вот-вот заплачет, девочкам это тоже явно слышно. И тем громче они смеются. Тогда я встаю и подхожу к ним.

– Оставьте ее в покое, – говорю я.

Я не боюсь, что надо мной будут смеяться, потому что надо мной часто посмеиваются, ну то есть не часто, но бывает, и мне плевать.

– Чего-чего? – говорит одна из них. – У Кабанчика нашлась умственно отсталая защитница? – Она поворачивается к остальным: – Я знаю эту, моя сестра ходила с ней в биологический кружок, она просто взяла и выпустила всех зверей на улицу.

Вранье, но это сейчас неважно.

– Сестра сказала, что она умственно отсталая, – объясняет она им.

– А у тебя зубы как у лошади, – говорю я. – И мерзкий прыщ.

Остальные две ржут, а Катка говорит мне:

– Перестань.

– Я? Пусть они перестанут. Зачем вы нас обзываете? Мы просто едем в библиотеку.

Теперь они все три так заржали, будто это самая удачная шутка на свете.

– Эй, иди садись, – командует мне Катка, как будто она главная.

– Смотрите-ка, наш Кабанчик нанялась нянькой для дебилов.

– Я никакая не нянька, – отрезала Катка, могла бы вообще-то сказать, что и я не дебилка. К счастью, нам выходить, и девочки только выкрикивают нам вслед «кабанчик», и «отсталая», и еще что-то в том же духе.

Мы снова идем молча рядом, но от праздничного настроения не осталось и следа. Катка, кажется, вот-вот заплачет. Она шагает очень быстро.

– Подожди меня, ты слишком быстро идешь.

– Ну и не ходи за мной! – Она поворачивается ко мне и почти кричит.

Я останавливаюсь как вкопанная. Почему она так гадко со мной разговаривает? Я же хотела ей помочь, а она за меня даже не заступилась.

– Почему ты просто не могла сидеть и помалкивать?

– Я хотела тебе помочь! А ты им позволила меня обзывать.

– Меня они тоже обзывают, и что дальше? Ты только всё испортила. Я пришла к вам в гости, когда ты попросила, веду тебя к нам смотреть отвратительного паука, хотя у меня ужасный брат, только потому, что хотела тебя порадовать, а ты не могла просто посидеть тихо.

Это ужасно несправедливо, ведь я старалась ей помочь, а она на меня так мерзко кричит.

– Никуда я с тобой не пойду!

– Ну и не надо! Отлично!

– А ты не ходи больше на мое место в парке! – кричу я еще.

– Да плевала я на твой парк! Подавись им!

– Ты толстая!

– А ты умственно отсталая!

Потом я поворачиваюсь и ухожу, пусть она катится ко всем чертям. В какой-то момент я все-таки оборачиваюсь, Катка уже ушла, ее нигде не видно. Мне вдруг делается ужасно грустно. Наверное, это всё из-за птицееда, из-за того, что я его не увижу, а с чего бы еще?

Я возвращаюсь домой пешком, мама расспрашивает про паука, я, к счастью, в птицеедах хорошо разбираюсь, так что могу все выдумать, и только когда она спрашивает, как зовут Каткиного брата, я в замешательстве. Мама качает головой:

– Мили, ну ты и фрукт, – говорит она, но в хорошем смысле: просто, мол, я немного не от мира сего.

Потом я иду играть с черепахой и делать уроки, но мне все еще грустно, только тогда до меня доходит, что это не из-за паука. Но странно, ведь Катка не была моей настоящей подружкой, мы просто иногда встречались и даже не разговаривали толком. И она так противно на меня наорала. Правда, я на нее тоже. Я знаю, что толстым не стоит говорить, что они толстые, – это все равно что людей в очках называть очкариками, а людей без дома – бомжами.

На следующий день у меня как раз нет кружков, я прихожу на наше место и сижу там до самого вечера. Я представляю, как Катка придет, и я скажу ей, что она не толстая (хотя это и неправда), и мы снова будем дружить, пусть у нас это значит просто быть рядом.

Но Катка так и не приходит. Я жду долго, пока не начинает темнеть и мне не звонит мама: она сердится. Единственное, что было хорошего за день, это птенец сороки, которого я нашла в парке. Он совершенно не боялся людей и скакал за прохожими. А когда я его покормила, он потом вообще от меня не отлипал, перья у него на солнце отливали голубым. Вот только с ним я на какое-то время и думать забыла про Катку.

Я бы взяла птенца домой, но за пределами парка он только еще чуть-чуть поскакал и полетел за мной, а потом вернулся обратно.

На следующий день у меня кружок, и в парк я не иду, но еще через день я снова прихожу на наше место, а Катки опять нет. Но я ведь совсем не то имела в виду, я просто злилась. Конечно, она может сюда приходить, когда хочет, это вообще-то наше место, а не мое. И хоть мы почти не разговаривали, все равно, по-моему, мы дружили.

В конце концов я написала записку и оставила ее на видном месте, а по дороге домой подумала, что завтра можно зайти в библиотеку, ведь Катка часто туда ходит. Может, я ее там застану и мы снова начнем дружить. Жалко, что я раньше не догадалась.

На следующий день я только быстро забегаю на наше место, моя записка там так и лежит, буквы расплылись, так что прочесть ее уже невозможно. А потом иду к библиотеке, сажусь на лавочку рядом и наблюдаю, как люди входят и выходят. Мне сложно сосредоточиться на людях, даже голова начинает болеть, но Катки все нет. И вдруг я вижу знакомое лицо, я не сразу понимаю, откуда его знаю, но потом до меня доходит: это же тот самый маленький мальчик, которому я когда-то принесла шиншиллу.

Я подхожу к нему.

– Привет, – говорю я.

– Привет, – говорит он, – я тебя не знаю и с незнакомыми людьми не разговариваю.

– Как поживает твоя шиншилла? – спрашиваю я, потому что мне правда интересно, как там его шиншилла. Мне немного стыдно, что я не поинтересовалась раньше, ведь все это было уже давно. Кажется, еще до каникул.

Но он вдруг набрасывается на меня, чуть не кричит:

– Откуда ты знаешь, что у меня есть шиншилла? Откуда ты знаешь?

– Ну… это же я тебе ее принесла.

Он уставился на меня.

– Как принесла? Эта шиншилла же была у старика…

Тогда я ему рассказываю, как было дело: как я принесла шиншиллу к ним, позвонила в дверь и спряталась этажом выше. А когда они ее забрали, ушла. Мальчик почему-то ужасно радуется.

– Вот здорово! – говорит он. – Ты просто ее взяла и принесла.

– Ну да…

Но потом он опять начинает ужасно злиться.

– А почему ты не сделала это по-нормальному? Почему ты не могла дать ее мне лично в руки?

– Не знаю, я думала, что твоя мама не разрешит. Если бы я осталась там, она, скорее всего, сказала бы, чтоб я забрала шиншиллу обратно. Но я не могла ее взять и думала, что ты хочешь.

– А я-то думал, что она попала к нам каким-то чудесным образом!

Я пожимаю плечами.

– А какая разница? Главное, что она у тебя есть.

– Большая разница! Все знают, что чудес и волшебства не бывает, а это случилось, так что я боялся, что может произойти и что-нибудь другое, понимаешь? Скажем, даже и плохое. И моя шиншилла сверхъестественная или заколдованная, или еще что-то в таком духе.

Сначала я чуть не засмеялась над ним, что он верит в такую ерунду. Но потом заметила: для него это всё очень серьезно, и все-таки он еще маленький, и вообще-то я понимаю, о чем он. Ведь все люди боятся разного, я вот, например, боюсь слишком громких звуков. Мне ужасно неприятно, например, когда рядом стройка или пилят деревья. Еще я очень боюсь, что мы на машине попадем в аварию или сорвемся в реку. Может, и правда каждый чего-нибудь да боится, так, во всяком случае, говорит мама.

– Прости, я об этом не подумала, – говорю я серьезно. – Тут не было никакого волшебства.

– Это очень хорошо, – говорит мальчик и садится на лавочку, а я сажусь рядом, все равно мне делать нечего. Мы немного посидели так рядом молча, как будто чужие, и я уже подумала, что разговор окончен. Я рада, что у той шиншиллы все хорошо, – кстати, а как ее зовут?

– Как зовут шиншиллу?

– Бродяга. А я Петр. А ты?

– Мила.

– Как батончик «Мила»?

– Точно.

Он не первый так говорит, но, похоже, первый, кто не считает это за суперостроумную шутку. Во всяком случае, сам он не смеется.

– Честно говоря, я Бродягу немного боялся. То есть я его, конечно, люблю и забочусь о нем, – спохватывается он, как будто я взрослая и буду его ругать. – Но по ночам я его боялся, а днем нет.

– Ясно… – говорю я, больше мне сказать нечего.

– Так что я реально очень рад, что теперь понял, как это всё было. Просто супер. Хотя бы одной проблемой меньше.

– А какие еще у тебя проблемы? – спрашиваю я. Петр молчит, я было решила, что он меня не услышал.

– Лесная школа, – отвечает он все-таки чуть погодя.

– В смысле, что делать с шиншиллой?

Думаю, я могла бы взять ее на пару дней к нам, если очень надо, мама как-нибудь переживет.

– Нет, не в этом дело, она спокойно останется дома.

Тут перед библиотекой появляется та женщина с родимым пятном, его мама, с ребенком на руках.

– Петя, – говорит она. – Разве ты не должен был прийти за нами в библиотеку? А, ты тут с подружкой? Вы знакомы?

– Да… – начинает Петр. Но не успевает он что-то добавить, как мама перебивает его:

– Ну приходи потом, – и скрывается внутри.

Мы сидим рядом и, поскольку его мама помешала нашему разговору, поначалу снова молчим.

– Я вообще много чего боюсь, часто не могу заснуть от страха. И совсем не могу спать в незнакомом месте, – через некоторое время говорит Петр.

Я не сразу понимаю, к чему это он. А к тому, что лесная школа – для него и есть незнакомое место.

– Так не езжай просто. Ведь это необязательно.

– Нет. Родители хотят, чтобы я поехал, и все одноклассники поедут. Ну или почти все. И надо мной будут смеяться. Мне уже девять, а я верю в монстров. Ну то есть не верю, но с этим все сложно. Понимаешь?

Я понимаю, но не знаю, что посоветовать кроме того, чтобы он просто туда не ехал.

– А тебе не плевать, что над тобой будут смеяться? – говорю я.

Он смотрит на меня так, как будто я совсем не догоняю, в общем-то, так и есть. Я в лесные школы не езжу, потому что не хочу проводить с одноклассниками и учителями все дни напролет, там ведь нельзя делать что заблагорассудится, и мне никогда даже в голову не приходило, что кто-то надо мной из-за этого смеется. То есть, может, и смеется, но мне совершенно все равно. Если мне не говорят в лицо всякие гадости, чего уже давно не случалось, мне глубоко плевать. Но как это всё объяснить Петру?

И тут появляется Катка, она выходит из библиотеки с полной авоськой книжек, а одну несет в руке.

Я вскакиваю – я так рада ее видеть. И она тоже, во всяком случае, похоже на то. Я боялась, что наша встреча будет странной, раз мы так гадко друг на друга кричали, но мы обе делаем вид, что ничего не произошло, и это здорово.

– Что ты с ума сходишь? – говорит мне Катка, но по-доброму. – Почему ты не приходишь на свое место? Я прихожу, а тебя никогда нет.

– Я тоже приходила, а тебя не было, тогда я решила, что точно найду тебя здесь.

Катка кивает, в смысле да, понятно.

– А это кто? – показывает она на Петра.

– Петр, – отвечаю я.

– Ты тоже хочешь посмотреть на паука?

– Что? Какого еще паука?

– Птицееда, – объясняю я.

– Фу! Нет! Ненавижу пауков. Он у тебя с собой? – Петр вскакивает. Похоже, он боится не только монстров.

– Я тоже его терпеть не могу, – говорит Катка. – Нет, конечно, он у меня не с собой, бр-р. Ну что, пошли или ты чего-то ждешь? – обращается она ко мне, как будто мы давно договорились.

– Может, лучше посмотрите на шиншиллу?

Я качаю головой, ну уж нет.

– Как-нибудь в другой раз, – говорю я, и правда, я бы на нее с удовольствием посмотрела, но гораздо сильнее я мечтаю увидеть птицееда.

– Ну… – говорит Катка. – А зачем на нее смотреть?

– Не знаю, – говорит Петр. – Она ручная и очень смешно валяется в песке. Это называется «купается».

Это, конечно, интересно, но мне уже не терпится поскорее пойти к Катке.

– Да, с удовольствием, как-нибудь. А сейчас нам пора. Ну пока! – говорю я Петру, но он тоже встает с лавочки.

– Тогда я с вами.

– Да?

– Да.

– А тебе можно одному ходить, когда уже темнеет? – интересуется Катка. – Сколько тебе лет?

– Девять, я просто маленького роста, но я уже не малыш и могу ходить один. Я напишу маме, что пойду с вами.

Он вытаскивает телефон. Я пожимаю плечами и смотрю на Катку: не знаю.

– Это твой друг? – тихонько спрашивает Катка. Петр отстает на пару шагов, он идет медленно, потому что пишет эсэмэску.

– Не знаю, – отвечаю я честно. – Я однажды принесла ему шиншиллу.

– Чего-чего? – удивляется Катка.

– Эй, я с вами не пойду, – окликает нас Петр. – Мама не разрешает, она же вас не знает. Мне надо обратно в библиотеку.

Мы останавливаемся.

– Ну, ты же все равно боишься пауков, – говорю я.

– Я не боюсь, они просто противные.

– Вот видишь.

– Может, еще как-нибудь встретимся, – говорит Катка.

– Ага, ну пока. – Петр поворачивается и бредет обратно к библиотеке. А мы наконец можем спокойно идти смотреть на паука, о Петре мы больше не разговариваем.

– Брата, скорее всего, нет дома. Так что ты только посмотришь на паука, и всё, ладно? И мы точно не будем открывать дверцу. Я его реально боюсь.

– Да, конечно, как скажешь, – говорю я, хотя я-то надеялась, что смогу его потрогать. Интересно: какой он на ощупь? Конечно, не всех птицеедов можно трогать, некоторые могут обжечь своими волосками. И неизвестно еще, насколько он жестокий хищник, хотя вряд ли очень опасный, ведь ее брат еще подросток. Почему это кому-то можно держать дома паука-птицееда, а мне нет? Но раз уж мы с Каткой теперь опять дружим, может, мне удастся когда-нибудь потрогать его или взять на руки. Я снова начинаю подпрыгивать вокруг Катки от нетерпения.

– Успокойся, ладно?

Тут нас догоняет Петр.

– Я с вами.

Ни я, ни Катка уже не спрашиваем его, как это ему разрешили. Мне, например, это просто в голову не приходит.

– А помнишь, ты говорила про лесную школу… – начинает Петр.

– Боже, терпеть не могу лесную школу, – говорит Катка. – Я ездила только однажды, во втором классе, и с тех пор уже никогда… бр-р-р.

– Вы что, просто не ездите, и всё? – говорит Петр, как будто мы несем что-то несусветное.

– Да, – говорим мы хором.

– Везет же вам.

Птицеед

M Но, когда мы приходим, оказывается, что дверь не заперта, и Катка замирает на месте. Смотрит на нас.

– Видимо, брат дома.

Мне неважно, так я ей и говорю, но у Катки такой вид, будто у нас серьезные неприятности. Но все равно мы заходим в дом и разуваемся. Катка стучится в дверь, на которой красуются надписи «Вход воспрещен» и «Карается смертью».

Из комнаты доносятся звуки компьютерной игры, и с первого раза никто не отзывается, только со второго.

– Отвали, пончик! – кричит Каткин брат.

Но Катка поворачивает ручку и заглядывает в комнату, а мы остаемся ждать в прихожей.

– Я тут с друзьями, они хотят посмотреть на паука, можно?

– Нет, он спит, – говорит парень даже не оборачиваясь.

– Проходите, – зовет нас Катка.

– Да отвалите вы все от меня, – говорит он и ставит игру на паузу.

И только теперь наконец на нас смотрит.

– Это что еще такое? – показывает он на нас.

– Мила и… Петр.

– Пончик, бедняжка, тебе велели присмотреть за детишками? Сорян, детки, – поворачивается он к нам.

– Ты все-таки ужасный идиот, – говорит Катка. – Покажи им паука, понял? Идите сюда. – Она показывает на маленький террариум, который стоит у парня на столе, и я сразу подхожу. А Петр прячется за мной.

– Что это за вид? – спрашиваю я.

Каткин брат уставился на меня.

– А ты что, в них разбираешься?

– Ага.

Я правда разбираюсь, у меня есть про них книга, и я читала много в интернете. Я не решила пока, какого бы мне больше хотелось иметь – древесного или норного: у древесных мне ужасно нравится паутина, но, наверное, для новичков и подростков больше подходит какой-нибудь мирный норный вид.

– Вот только он-то в них не разбирается, он завел этого паука только потому, что это круто. Он вообще им не занимается, – говорит Катка.

Ну да, паукам и не нужен какой-то особый уход, только кормить и следить, чтобы в террариуме было достаточно тепло и влажно, им не требуется присутствие человека, они не знают, кто их хозяин, думаю я, но вслух не произношу.

– Он хотел только выпендриться перед дружками. Даже не назвал его никак.

– Пончик, хочешь, чтобы я его на тебя бросил?

Понятно, что брат не бросит паука на Катку, животное же может покалечиться, впрочем, Катка, наверное, сама это понимает, но лучше закончить этот разговор.

– Ну что, покажешь мне его? – говорю я.

– Ладно…

Он приоткрывает дверцу, чтобы я могла посмотреть. Оказывается, это розовый птицеед, здорово! Это самый мирный вид, его можно взять на руки, и вообще он восхитительный.

– Но он ничего не делает, просто спит, я же говорил.

– А ты берешь его когда-нибудь на руки?

– Нет, – говорит он. – Это же не кролик, чтобы его тискать.

Это я понимаю, но некоторые неагрессивные виды, то есть которые не нападают сами, терпят, когда их берут на руки. Правда, этот паук, видимо, к такому не привык, так что не стоит пробовать. Или стоит?

– Прямо никогда-никогда?

– Нет. Если нужно его переместить, я сажаю его в коробку.

– Даже не думай до него дотрагиваться, – говорит Катка. – Ты что, совсем психованная? Всё, посмотрела, можем уходить?

Но я не обращаю на Катку внимания, ведь я в жизни не видела ничего подобного так близко, это самое прекрасное животное на свете.

– Покормишь его? Можно?

– Можно, да. – Каткин брат смотрит на меня. – Но я кормил его совсем недавно, не уверен, что он уже проголодался.

– Пауки могут есть без остановки, если есть что.

– Больно умная, а? Что у тебя за странная подружка? Впрочем, неудивительно, ты и сама чокнутая, – говорит он Катке. Но я не обижаюсь, ведь я правда разбираюсь в насекомых. И вообще в животных. И странная я тоже. Петр и Катка стоят в сторонке.

– Идите посмотрите, как он будет есть, это самое классное, – говорю я им.

Петр делает шаг вперед и останавливается, а Катка не двигается с места.

– Ха-ха, посмотрел бы я на это, – говорит Каткин брат и пугает ее: – Бу-у-у, паук сейчас тебя сожрет.

Потом он берет двух сверчков и бросает в террариум. Я наблюдаю, как птицеед готовится к нападению, встает и выставляет хелицеры, а потом набрасывается и хватает сверчка. Он нападает молниеносно, сверчок не успевает даже шевельнуться. Потом паук держит добычу и выпускает на нее специальную жидкость, чтобы переварить, потому что у него очень узкое горло – собственно, такая трубочка, – он не может проглотить сверчка целиком, поэтому размачивает его, а потом как бы выпивает.

– Фу, – говорит Петр, – меня сейчас стошнит.

– Пошли отсюда, – зовет его Катка, – подождем снаружи.

Они выходят из комнаты. А Каткин брат над ними смеется.

– Эй, а ты что не уходишь? – спрашивает она меня.

– Хочу еще немного на него посмотреть, можно?

– Ага… но я пойду играть.

Он включает игру. А я наблюдаю, как паук чистит хелицеры после еды, а потом залезает в свою норку. Больше всего на свете мне бы сейчас хотелось, чтобы мне было уже пятнадцать, или сколько там Каткиному брату лет, и родители бы мне тоже разрешили завести паука.

– Ты реально любишь пауков?

– Это мои любимые животные.

– Жалко, что ты такая мелкая, я бы тебе его отдал.

Я тупо уставилась на него: он серьезно? Птицееды живут долго, зависит, конечно, от того, самец или самка, и от вида, но самка легко доживет до того времени, когда я вырасту и смогу ее взять.

Я так и смотрю на Каткиного брата, а он спокойно себе играет, неужели он это всерьез сказал? Он оборачивается.

– Чего ты пялишься? Я бы правда лучше завел игуану или кого-нибудь такого. Ну иди уже, а?

Тут в комнату заглядывает Катка.

– У нас проблемы.

Что поделаешь? Приходится идти. Петр в прихожей поспешно обувается.

– Мне надо скорее домой, – объясняет он мне, тогда я тоже быстро одеваюсь, и мы идем.

– Он сказал маме, что пойдет домой, а сам увязался за нами, – жалуется Катка.

Но мне все равно, я сейчас могу думать только о птицееде.

Мы выходим из подъезда, Катка спустилась с нами вниз, чтобы открыть дверь, на улице уже почти совсем темно. Петр говорит, что ему нужно бежать, но мне не хочется, хочется идти спокойно и переваривать впечатления. Такой чудесный вечер, светят фонари и стоит легкий туман, мне все равно, идти одной или с Петром, но я просто хочу пешком, а не бегом.

– Так позвони маме, и я тебя провожу до дома.

Но тут появляется его мама, она очень сердится.

– Что это значит? – кричит она на Петра, а потом обрушивается на меня:

– Ты Петина подружка? Нельзя же так просто брать и уводить его куда-то!

А потом и на Катку:

– Девочки, я вас вообще не знаю, так не пойдет! В следующий раз подойдите ко мне и спросите разрешения, но так не делают.

– Но мы вообще не знали… – начинает Катка, но никто ее не слушает.

– Я уже не маленький, могу и сам до дома дойти! – спорит Петр, но это бесполезно.

– Значит, ты больше не боишься темноты?

– На улице фонари!

– Теперь ты такой смелый, да?

– Да! Тут мне не страшно!

– Но я тебе не разрешала! Ну-ка пошли! – Она хватает его за руку и тащит прочь, а он оборачивается и машет нам рукой как ни в чем не бывало, тогда я тоже машу.

– Что это было? – говорит Катка, но я не очень понимаю, что она имеет в виду, да и неважно, я больше не хочу ни с кем говорить. Я прощаюсь и иду домой и по дороге думаю про паука и про то, как Каткин брат мне его отдаст. Кажется, это лучший день в моей жизни.

Но когда я прихожу домой, оказывается, что мама ужасно злится, потому что я забыла написать, что задерживаюсь, а уже темно и поздно. Моя мама обычно не очень-то на меня кричит, но сегодня накричала, а когда я ей рассказываю, что Каткин брат, когда я подрасту, может отдать мне этого паука, вообще никак не реагирует. Она только повторяет, что мне нельзя ходить вечером так поздно, в конце концов я теряю терпение и мы ссоримся. Мама говорит, что, видимо, меня вообще не стоит отпускать гулять, но я без этого не могу и говорю ей, что она злая. А она – что думала, что со мной можно о чем-то договариваться, но, видно, никакие договоренности со мной не работают и придется как-то по-другому. Я ужасно злюсь: зачем она мне испортила такой день? И снова вспоминаю, как паук напал на сверчка, как он красиво двигается, как переступает лапками…

– Ты меня слушаешь, Мила?

– Нет, – признаюсь я. – Но перед этим долго слушала.

Мама махнула рукой и ушла, а я уже снова ее люблю. Я ложусь спать, и у меня опять праздничное настроение.

Осиное гнездо

M На следующий день, когда я ухожу на гимнастику, мама, к счастью, не велит мне потом сразу вернуться домой. Видимо, вчера она все-таки не всерьез говорила, что не будет меня пускать гулять. Но на случай, если вдруг она все еще злится, я говорю, что у меня включен звук на телефоне, и обещаю вернуться вовремя, а она только кивает. Может, правда все дело в том, что она занята. Мама работает из дома, и когда она сидит за компьютером, то сама не замечает ничего вокруг. Так что кто бы говорил.

Когда я прихожу на наше место, там уже сидят Катка и Петр.

– Привет! – вскакивает Петр.

Не понимаю, откуда он взялся. Катка только руками разводит.

– Он поджидал меня у дома и попросился с нами.

– А что вы тут делаете? Что мы будем делать?

– Я же тебе говорила, я читаю, а Мила просто сидит и смотрит. – Катка открывает книгу. – Ничего интересного мы тут не делаем.

– Эх, жалко, я не взял блокнот и карандаш, а то мог бы порисовать…

– Ну да, – говорит Катка, – жалко.

Петр смотрит на меня – мол, что я на это скажу, а я – на него. После гимнастики я особенно люблю сюда приходить, потому что там приходится очень сильно сосредотачиваться и внимательно следить за тренером, я от этого очень устаю, так что мне хочется лечь на траву и смотреть на небо и на деревья. Сегодня ветер, и по дороге я видела стаю птиц, которых подхватил порыв ветра и так закрутил, что это было похоже на торнадо из птиц – пока они не выбрались из него и не улетели.

– Ну так что? – спрашивает Петр.

Я ложусь на травку.

– Дай мне немного спокойно поваляться, а потом я тебе покажу осиное гнездо. Прямо огромное.

Я смотрю на небо, листочки на деревьях дрожат на ветру, вокруг тишина, и я слушаю, как они шумят. Катка переворачивает страницу и начинает шуршать чем-то сладким, угощает нас тоже, Петр берет.

– Короче, я решил, что в эту лесную школу тоже не поеду, – говорит он вдруг.

– Супер, – говорит Катка. – Только не болтай, ты нам мешаешь.

– А что мне еще делать?

– Ну я не знаю. Зачем ты сюда пришел?

– Потому что вчера с вами было весело…

– Да? Мой братец тебе понравился? Или этот отвратительный паук? Или как на тебя потом мама накричала? – недоумевает Катка, а я встаю.

– Кстати, как зовут твоего брата? – Я вспомнила, что мама спрашивала.

– Ондра, а что?

Я пожимаю плечами.

– Он ужасно противный, – говорит Катка. – Вот была бы у меня сестра! Лучше младшая. Или младший брат.

– Хм, ну это тоже так себе удовольствие, – говорит Петр. – Сестра бы тебя вечно доставала, а ругали бы всегда тебя, как старшую. А младший брат точно так же может доводить.

Он ложится на траву.

– Ну, по крайней мере, они не могли бы так издеваться надо мной, раз они младше. Ты издеваешься над своими?

Петр качает головой.

– Нет, но сестра еще маленькая, а брат… ну, скорее он надо мной издевается.

– Можем поменяться, я бы хотела маленькую сестричку, – предлагает Катка.

– Я своего брата на твоего с удовольствием поменяю, – поспешно соглашается Петр.

– Я пошутила, к сожалению, так не пойдет, – говорит Катка. – Если бы даже было возможно, такого ужасного брата, как у меня, все равно врагу не пожелаешь.

Все-таки, по-моему, она несправедлива к Ондре, он вполне ничего.

– Катка, ну на самом деле, не станет же он кидать в тебя паука, – говорю я.

Она смотрит на меня так, будто не понимает, о чем я.

– Ну, грозился, но это же была шутка.

– Понятное дело, не станет кидать, паук же огромный.

– Да не потому что огромный, а потому что для паука это опасно!

– Скорее потому, что люди не бросаются друг в друга пауками.

Ах, ну да, и правда. Я как-то об этом не подумала.

– Всё понятно: раз у него есть паук, ты теперь думаешь, что он классный, да?

– Нет… ну или да. Нормальный парень, – говорю я, вслух это звучит странно, не помню, чтобы я кого-нибудь когда-нибудь называла «нормальным парнем». Но я слышала, что люди так говорят.

– А мне не показалось, что он нормальный… – Петр встает на Каткину сторону. Голос у него очень сонный, а через некоторое время он и правда засыпает.

– Вот видишь, – победоносно говорит Катка, но мне все равно. – Что ты так улыбаешься? Да ты в него влюбилась, Мила!

– Конечно нет, – говорю я, но Катка настаивает, что видела, как я улыбаюсь, почти так же нежно, как смотрела на паука, и это ужасно тупо, потому что ее брат – идиот и все равно считает меня чокнутой любительницей пауков.

– Но он же сам их любит.

– Не любит! Он завел паука только потому, что его дружок купил ящера, и ему тоже захотелось выпендриться. Он не любит пауков, ты и то о них больше знаешь.

Ну, я правда о них знаю очень много, что тут сравнивать, ведь это мой главный интерес в жизни: насекомые и пауки.

– Мне кажется, ты к нему несправедлива, – говорю я, хоть я и не влюбилась. Наверное. А вдруг Катка права, и я влюбилась?

– Ты его видела пятнадцать минут! Ты ничего не знаешь о моем брате, не говори тогда, что я к нему несправедлива. Вообще тупость какая-то, я ухожу.

Она берет книгу и встает.

Но я не хочу, чтобы она обижалась и уходила, мы же только-только помирились, к тому же мне хочется еще когда-нибудь посмотреть на паука. Я встаю и иду за ней.

– Нет, погоди, ты права, – говорю я ей, хотя так и не думаю. Я знаю, что братья и сестры на самом деле любят друг друга, даже если постоянно ругаются или дерутся.

– Я все равно пойду, – говорит Катка.

– Подожди, я покажу тебе осиное гнездо. – Мне хочется ее порадовать.

– Меня осиные гнезда не интересуют.

– Но оно правда прикольное, вот увидишь.

Мы смотрим друг на друга, наверное, Катке тоже не хочется снова ссориться, или не знаю. Во всяком случае, она неожиданно соглашается:

– Давай, только по дороге на остановку, а потом я поеду домой.

Вот только Петр все еще спит. Катка говорит, что, наверное, не стоит оставлять его тут одного, приходится будить.

– Ты хочешь пойти с нами посмотреть на гнездо?

– Да, конечно, – говорит он, на лице у него отпечаталась трава.

И мы идем, вот только мне казалось, что оно немного в другом месте, приходится поискать. Я вроде бы запомнила деревья вокруг, но его как будто там просто нет. Потом все проясняется, когда мы находим упавшее гнездо на земле.

Я чуть не плачу из-за того, что оно упало и развалилось. Правда, гнездо все равно очень любопытное, и зато можно заглянуть внутрь. Мы с Петром тыкаем туда палочками, но внутри еще остались осы, так что лучше не стоит. Заберу его домой, когда все осы вылетят или погибнут.

Потом мы идем через парк на автобусную остановку, и я размышляю, удобно ли сейчас спросить у Катки, когда можно к ним снова прийти, или взять у нее телефон Ондры, чтобы я смогла с ним напрямую договориться. Но потом решаю, что, пожалуй, сейчас не лучший момент. Катка с Петром снова обсуждают лесную школу, а нам навстречу идет парень на костылях, он странно ходит, ноги у него кривые. Я наблюдаю за ним, потому что у него такие необычные ноги и мне интересно, как он на них ходит. Иначе я бы его вообще не заметила.

А когда мы проходим мимо, он гаркает на меня:

– Чего пялишься? – Я аж испугалась. Потом он оборачивается, за ним идут еще трое каких-то парней. Похоже, они его преследуют. Катка с Петром ничего не замечают, но я отчетливо это вижу.

А потом парень на костылях сворачивает с главной дорожки на узкую тропинку среди зарослей кустарника. А эти трое за ним.

– Погодите, – говорю я Катке и Петру. – Нам нужно вернуться. Там творится что-то неладное.

– Что?

– Кажется, там кого-то собираются избить.

Я смотрю на них: похоже, они предпочли бы идти дальше своей дорогой.

– Пойдемте, их тоже трое.

– А ты умеешь драться?

– Нет. Но если нужно, я хорошо кусаюсь.

– А я умею царапаться, – говорит Петр.

– Я ничего не умею и вообще не дерусь, – говорит Катка. Но мы все равно бежим туда, куда свернули парни.

Франта

Ф Я бы хотел быть роботом. Ну, может, не целиком, но с телом, как у робота. Я как-то видел в одном фильме, как парню вживили чип, который потом управлял его телом, сначала он был в инвалидном кресле, а потом смог нормально ходить. А главное, научился драться как суперниндзя, хотел бы я так. Фильм, правда, закончился тем, что этот чип потом полностью завладел человеком, и это уже было не классно, поскольку означало конец человечества. Фильм, конечно, был не для детей, но это неважно, я могу смотреть все что угодно, Михал это никак не контролирует, а мама тем более: она радуется, если у нее получается написать имейл на компьютере, она вообще в этом всём не шарит. В смысле в компьютерах.

Само собой, я понимаю, что таких чипов не бывает и что я останусь инвалидом навсегда, да мне и не на что жаловаться, я же хожу, пусть плохо и с костылями, но зато не в инвалидном кресле. Когда я прихожу в больницу на лечебную физкультуру и всякое такое или когда лежал на операции, я видел кучу людей в инвалидных креслах, даже совсем маленьких детей. Я видел, как они на меня смотрят, – они всё готовы отдать, чтобы быть как я. Я так смотрю на здоровых.

Но даже в те моменты, когда я понимаю, что мне еще повезло, я злюсь не меньше. Мама с Михалом постоянно пытаются что-то с этим сделать, даже водили меня к психологу, но я не стал с ним разговаривать. Я ни с кем не разговариваю. Это все ужасно несправедливо, и я хочу быть роботом.

Каждый раз, когда они распекают меня за очередную выходку, в конце концов приходят к тому, что мы все должны быть рады, что я вообще хожу, и мне следовало бы уже вести себя нормально. Но потом у них все равно заканчиваются аргументы. Потому что они сами видят, что не так уж всё радужно.

Потому что на самом деле я, конечно, не хожу. Не знаю, как это лучше назвать, но это точно не ходьба. Без костылей я падаю, левая нога вообще бесполезная, а правая немногим лучше. Лечебную физкультуру я терпеть не могу, она все равно не дает никаких результатов. Я тысячу часов делал всякие упражнения, и ничего не улучшается, хотя врачи говорят, что может. А уж операции я вообще больше делать не буду, это очень больно.

Я бы хотел посидеть дома и не ходить сегодня в школу. Но я не знаю, как это провернуть, потому что на прошлой неделе выяснилось, что у меня есть какие-то прогулянные уроки, и теперь за мной дома глаз да глаз. Разве что попробовать окунуть градусник в теплый чай, типа у меня температура? Да, попробую, все же так делают. Я встаю и пытаюсь найти градусник, но где он хранится, я не знаю, так что просто подхожу к маме и вздыхаю, как мне плохо.

Миша тут же говорит, что тоже не пойдет в школу, что ему тоже плохо.

– Ешь, пожалуйста, и оставь эти штучки, – говорит ему мама, а мне дает градусник.

Я вставляю градусник в рот, но не включаю, а жду, пока мама сядет за стол к остальным, а потом быстро макаю градусник в чашку с чаем, которая стоит около раковины, наверное ждет Михала.

Градусник пищит, я быстро вставляю его обратно в рот, он горячий, я подхожу к маме и протягиваю ей. Мама смотрит, а потом показывает мне, на нем 68,7.

– Ты хочешь сломать градусник?

– Я не пойду в школу, – говорю я и ужасно злюсь: дурацкий горячий чай, дурацкий градусник.

– Пойдешь-пойдешь, но я могу вас подбросить, – предлагает Михал, пьет свой горячий чай, а я иду одеваться.

Я перешел в новую школу и ненавижу ее. Зачем нужно было переезжать? Ну да, мы теперь живем в своем доме, и в саду у нас есть батут, но мне-то что? Мне пришлось перейти в другую школу, и там ужасно.

– Нет, не пойду, я плохо себя чувствую. У нас сегодня только такие предметы, которые я сам легко догоню.

– Франта, перестань и иди завтракать, я приготовила вафли.

Но я просто молча иду одеваться.

Когда я написал это эпичное сочинение про то, как мы попали в страшную аварию, всюду куча крови и всякое такое, погибли мама, Михал и брат, а мне парализовало ноги, было жутко смешно. Девчонки стали виться вокруг меня, и все старались быть со мной поласковее: столько карточек покемонов я в жизни не получал. Но это длилось дня два от силы, потом училка вызвала меня к доске и перед всем классом спросила: разве Миша из второго «Б» не мой брат? Зачем же я пишу такие вещи? И добавила, что хотела бы пообщаться с моими родителями. А потом рассказала всем, что у меня такое с ногами с рождения и вся моя семья жива, а сочинение, заметила она, нужно было написать о том, как я провел лето, но, само собой, по-настоящему, поэтому она ставит мне за него «тройку».

Маме действительно пришлось прийти в школу, папе, конечно, нет, он живет в Усти и не потащился бы сюда из-за такой ерунды. А ко мне все стали подходить и спрашивать, как это понимать, но я всех послал лесом. В моем прошлом классе был Зденек, я даже точно не помню, за что его буллили: то ли из-за одежды, то ли у него никогда не было денег и нормального телефона. А может, это никак не связано с внешними признаками, скорее с чем-то внутренним. Вот Мики, к примеру, тоже не модный, но никто его не буллит. А может, люди просто выбирают себе кого-то слабого. И в прошлой школе это был Зденек, а здесь в новом классе я не собираюсь таким быть, поэтому я сказал, что покемонов никому не верну, но зато могу дать списать на контрольной по математике, потому что математика мне реально хорошо дается, и даже не приходится зубрить. Математичка у нас психованная, она на каждом уроке дает контрольные, ну или почти на каждом. Она это называет «небольшая самостоятельная»: там может быть всего один пример или два. А оценки за них учитываются как за большие контрольные. Но для меня-то это пустяки, говорю же.

А что им было делать? Кто захочет драться с калекой и отбирать у меня карты? Ну, мне же лучше, так что покемонов мне оставили, а я потом за это помог им немного с примерами. Первый раз я всё решил правильно и все радовались, и казалось, что всё будет ништяк. Но я-то знаю, что так не бывает и что парни со мной общаются только потому, что им меня жалко, или чтобы покрасоваться в глазах девчонок, да и для девчонок я все равно что кукла. В общем, второй раз я нарочно решил пример неправильно, а потом они за мной пришли. Это такая компания вокруг Гонзы, он у них за главного, у него всегда последние айфоны и крутые шмотки, он мажет волосы гелем и играет на ударных, но очень тупой. А вокруг крутятся еще три-четыре парня. И вот они-то за мной и пришли, типа что это все значит, а я сказал, что буду решать за них примеры разве что в обмен на новые карточки покемонов, даром я ничего делать не собираюсь. А они такие: ну ладно – и принесли мне новых, а я опять решил неправильно, мне просто было интересно, что они будут делать.

А они ничего не сделали, только сказали, что я кретин, а девчонки на меня пялились, как это я посмел пойти против Гонзы. Но мне было весело, я же ничего такого не сделал, а Гонза мог бы и сам решить этот пример, ведь он ерундовый, нечего быть таким тупым. А на следующей контрольной все опять повторилось, а потом я очень натурально раскаивался и говорил, что мне очень жаль, больше такого не будет, но снова решил неправильно, в смысле новый пример. Почему люди такие глупые? Как Гонза мне вообще еще может доверять?

И, похоже, Гонзе это уже надоело, я прямо видел, как у него руки чешутся. Но тупо же драться с калекой. А я решил: ладно, мне все равно, я не боюсь драться, пока еще я не испытывал ничего хуже, чем боль в ноге после операции. И сам на него надвинулся так, что ему пришлось отбиваться, но он это делал очень осторожно. Ну, конечно, я же бедненький, и девчонки вокруг кричали, чтобы он оставил меня в покое.

– Блин, перестань, Хвала, не зли меня, – сказал он мне под конец и ушел. А у меня губа разбилась, но внутри, так что я просто кровь проглотил.

Ну а потом стало совсем невесело, потому что они перестали обращать на меня внимание, хотя я их иногда провоцировал, так просто, смеха ради.

А теперь в школе не то чтобы происходит что-то ужасное, но там просто скучно, поэтому мне неохота туда идти. Лучше побыть дома.

Но я одеваюсь, и Михал нас подбрасывает до школы, Михал мне даже больше папа, чем папа, потому что мы с ним живем уже девять лет, а папу я вижу где-то раз в месяц, когда получается. Я вообще-то люблю у него бывать, потому что я тогда один, без Миши, и папа мне, само собой, всё разрешает и, наверное, на Рождество подарит мне десятый айфон. Но Михал тоже нормальный – конечно, не всегда, как и все родители, тоже иногда злится из-за полной ерунды, и у него есть, как у каждого родителя, свой свод нелепых правил, которые нужно соблюдать, например, что за едой не разговаривают (это для меня не проблема), на лестнице нужно гасить свет (ерунда какая-то, вот еще об этом все время помнить!) или супом не хлюпают (это проблема скорее для Миши).

В общем, в результате я просто иду в школу.

Когда я вхожу в класс, все смотрят какое-то видео на ютубе, а я замечаю, что телефон Гонзы валяется у него на парте, и незаметно беру его. Пароль я, разумеется, знаю, Гонза сидит впереди меня наискосок, так что я сто раз видел, как он разблокирует телефон, я сую айфон в карман и выхожу в туалет. Там я пишу нескольким девчонкам из контактов, что они мне нравятся и я хочу с ними встречаться, а одной уродине – что с ней я встречаться не буду. Времени у меня в обрез, я подкладываю телефон в карман Гонзиной куртки в гардеробе, возвращаюсь в класс и делаю вид, будто только что пришел. Гонза ищет мобильный, я ему скажу попозже, что видел его в гардеробе, или он сам проверит в куртке, сейчас все равно уже звонок на урок.

Потом я подумал, что надо было все-таки сказать, чтобы насладиться этим зрелищем, когда до него всё дойдет, но на перемене Гонза сам находит телефон и просто в шоке. Потом он подходит к Маркете и говорит ей, что это не он написал, она плачет, а Гонза идет ко мне.

– Это ты сделал, да, Хвала?

Я не могу сдержать смех, говорю, что нет, а сам смеюсь, и Гонза реально дико злится.

– Тебя никто не учил, что чужие телефоны трогать нельзя?

Конечно, мне все это говорят, но люди не следят за своими вещами, и я ничего не могу с этим поделать. Раз это так элементарно, то сами виноваты. Я вот уверен, что мой пароль на телефоне точно никто не знает. Зато я знаю и мамин, и папин – может, мне это еще пригодится.

Гонзе приходит сообщение.

– Придурок, скольким людям ты написал? – Потом он читает и еще больше злится. Он подходит ко мне вплотную.

– Я тебя где-нибудь подстерегу. И плевать я хотел, что ты на костылях, понятно?

Вроде понятно. Он не хочет меня избивать в классе, потому что перед людьми стыдно, но изобьет где-нибудь на улице, где никто не видит. Ну и пусть. А я сниму его на видео. Да, супер, отличный план. А потом выложу на ютуб. Теперь я даже жду этого.

И вот я плетусь от автобусной остановки по нашему лесопарку и слежу, чтобы они не отставали. На остановке вышли несколько человек, но тут уже почти никого нет, только какая-то девочка на меня пялится, а потом я сворачиваю с дороги на тропинку, надо идти аккуратнее, здесь с костылями не так просто. Телефон я держу наготове и, когда слышу, что они приближаются, останавливаюсь и включаю камеру. Я вожусь с этим сто лет, ведь опереться мне не на что и нужно держать один костыль, но в конце концов у меня получается. Только они уже подошли совсем близко.

Гонза вырывает у меня из рук мобильный.

– Блин, ты хотел это снять, ну ты и псих.

Он бросает мой телефон в траву, так что это всё теперь не имеет смысла, но раз уж они сюда пришли, то не дадут мне просто так уйти, ничего не поделаешь. Все трое стоят в двух шагах от меня, вид у них серьезный – наверное, думают, что я испугаюсь.

– Страшно, да? – наоборот, говорю им я. – Чего вы ждете? Только болтать и умеете?

Тут Гонза меня толкает, и я, разумеется, падаю, в этом-то и проблема: со мной сложно драться. Конечно, можно бить ногами лежачего, но им боязно, они недостаточно разозлились. Вижу, что их это ужасно бесит, и не могу удержаться от смеха: вот, значит, как вы мне задали.

И тут появляется та девочка, которая до этого на меня пялилась, и как закричит:

– Что вы делаете? Оставьте его в покое!

А за ней еще одна очень толстая и маленький мальчик.

Гонза и компания уставились на них и потом просто говорят:

– Валите отсюда.

Я тем временем подбираю свой телефон и встаю. Может, в конце концов что-то из этого и получится.

– Не отвалим! А если вам так хочется драться, деритесь с нами.

– Что ты мелешь? Зачем нам драться с вами?

А девочка так и стоит, вид у нее очень боевой. Хотя вторая ей говорит:

– Мила, я ни с кем драться не собираюсь, и ты тоже.

А мелкий вообще как будто вот-вот заплачет.

– Сами валите отсюда, – поворачивается толстая к Гонзе.

– А иначе что? – задирается Гонза. – Что ты нам сделаешь, слониха?

И вдруг толстая девочка как даст ему по морде.

– Валите, – говорит она им, и они ее реально боятся!

А я это снял на видео, супер.

После этого Гонза с дружками, само собой, смываются.

– Пофиг, пошли отсюда, – говорят они, как будто это их решение, смешно. Гонза грозит мне кулаком: мол, он меня убьет – ну конечно, девчонка дала ему по морде, и я это заснял, отлично, все получилось.

Видео

M – Ты что, снимал? – поворачивается Катка к тому парню. – Дай сюда. – Она протягивает руку.

– Ну уж нет, ни за что, – отвечает парень. – Получилось классно, не бойся, – смеется он. – Ты просто взяла и дала ему по морде, офигеть.

Я тоже не ожидала такого от Катки, но хорошо, что этим всё и закончилось, они ведь хотели избить мальчика с больными ногами.

– Удали это видео, быстро! – кричит Катка, на лице у нее выступают красные пятна, но парень совершенно спокоен, он прячет телефон в карман, перехватывает костыль свободной рукой и ковыляет себе дальше.

– Эй, стой! – Катка преграждает ему дорогу. – Я не хочу быть ни на каком видео. Я серьезно!

Кажется, было бы правильно с его стороны удалить это видео, раз Катка против, ведь мы его спасли.

Но не успеваю я это сказать, как вмешивается Петр:

– Удали, раз она просит, мы же тебе помогли.

– Ха-ха, ну конечно, первоклашка, без тебя бы мне крышка.

– Мне девять, я просто маленького роста. Я в четвертом классе.

– Да какая разница, – отмахивается парень. – Эй, пропустите, ладно? Спасибо, конечно, за помощь, но я вас не просил. А теперь всё, дайте дорогу.

Но Катка не отходит.

– Слушай, на видео я, так что, если я не разрешаю, ты не имеешь права его никому показывать. Понятно? По закону.

– Да, понятно.

– А если ты это сделаешь, то нарушишь закон, и я пожалуюсь твоим родителям.

– Ты же даже не знаешь, как меня зовут.

– Тебя очень сложно вычислить, конечно, ты абсолютно такой, как все. – Катка показывает на его ноги.

Это его разозлило.

– Катитесь все трое к черту! Чего вы лезете вообще? Оставьте меня в покое!

– Тогда удали видео!

– Не удалю, оно мое, и я с ним сделаю что захочу, а потом скажу, что ты мне разрешила. Так что у тебя ничего не получится. Да что ты вообще взъелась? Это же супервидео, ты была крутая.

– Я просто не хочу, чтобы меня снимали, понимаешь? – Катка злится так же, как в тот раз на меня, или даже сильнее.

– Но я тебя уже снял!

Он пытается ее обойти, но Катка не сдается, так они толкаются, пока он опять не падает. Катка замирает:

– Прости…

– Оставьте меня в покое! Идите своей дорогой! Валите отсюда!

– Сначала отдай телефон!

Он снова смеется.

– Ни за что! Раньше я бы, может, еще уступил, но теперь точно нет.

Тогда Катка опускается на колени рядом и пытается вытащить телефон у него из кармана, он сопротивляется, но в конце концов ей это удается, она сильнее.

– Скажи пароль.

– У вас будут большие проблемы, – говорит мальчик.

– Это у тебя проблемы: ты снимал меня на видео, хотя я была против! Ты просто идиот. Ну, как хочешь. – Она кладет его телефон в карман, поворачивается и уходит. Я не знаю, что делать, ведь ничего страшного не случилось, это же правда было супер, как Катка дала ему по морде, почему она теперь такое устраивает? Но мальчик тоже неправ, ведь мы ему помогли.

Петр говорит:

– Я иду с Каткой.

А я с мальчиком остаюсь одна, как-то тупо уходить, пока он не встал.

– Но мы же реально тебя спасли.

– Ну да, конечно. Толстуха, ты и малыш – настоящие супергерои.

– Эй, не надо так Катку называть.

– Почему это?

– Потому что она хорошая, – говорю я. – Я же тебя не называю хромоножка.

– Хромоножка – это еще ничего.

– Называть тебя так?

Он качает головой.

– Лучше всего Франта. А ты?

– А что я?

– Тебя как зовут?

– Мила.

– Странноватое имя, нет?

– Как батончик…

– Какой еще батончик? Просто странное имя.

– Я и есть странная.

– Видишь, а я вообще, – говорит мальчик, и впервые с тех пор, как я его увидела, он показался мне классным, ну или не то чтобы прям классным, но вполне ничего.

Некоторые время мы идем вместе, получается довольно медленно, но мне неважно, только вот Катку с Петром мы теперь уже точно не догоним.

– Если хочешь, я поеду с тобой за телефоном к Катке, – говорю я Франте, вообще-то я надеюсь увидеть там паука.

Но он только ухмыляется:

– Я никуда не поеду, я иду домой.

– А как же телефон?

– Ну, может, завтра. Мне пофиг.

На остановке мы прощаемся, он садится в автобус и уезжает. А я думаю, надо ли идти к Катке, мне уже неохота ни с кем разговаривать, на сегодня с меня довольно людей и разговоров, поэтому я возвращаюсь к упавшему осиному гнезду, чтобы еще его поразглядывать.

Ф До какого-то там телефона мне дела нет, у меня всё автоматически сохраняется на iCloud, так что я спешу домой, чтобы обработать и загрузить видео. Я накладываю на него музыку и немного обрезаю, чтобы лучше смотрелось, чтобы было только действие без болтовни, и даже убираю, как они обзывают эту толстушку «слонихой», хотя она меня так разозлила, что я сначала даже думал оставить – с какой стати она забрала у меня телефон? Но в конце концов обрезал.

Я, конечно, понимаю, что придется потом это видео удалить и что у меня будут неприятности, но мне плевать. Я чуть не смеюсь от радости, когда вижу готовый ролик на ютубе, и сразу же посылаю ссылку в нашу классную группу, где мы обсуждаем контрольные и всякое такое.

А потом тут же выхожу из чата, не хочется читать их дебильные реакции. Я включаю RDR2 и играю, пока не приходит мама и не заставляет меня выключить и делать уроки. Она говорит, что ей не нравится эта игра – ха-ха, это она еще ничего толком не видела, – и разве она не просила меня в нее не играть. А я говорю, что это другая игра, я ее только потестил, и мама права, она скучная.

– Ну, я рада, – говорит она с облегчением, – по-моему, эта игра не для детей.

– Да, наверное, ты права, мам, – говорю я смиренно. Мама гладит меня по голове и уходит. Смешно, как родители верят всему, чему хотят верить. Потом мы играем с Мишей в «Фортнайт», и я совсем забываю про это видео, а вспоминаю только вечером, когда лежу в кровати, но телефона-то у меня нет. Миша мне свой не дает, потому что он дурак, при том что я никогда не копаюсь в его телефоне, там и смотреть-то нечего. Но включать комп мне уже неохота, все равно завтра обо всем узнаю. Мне даже не терпится в школу, наверное, впервые в жизни. А еще не терпится встретиться с той девочкой. Нам же придется встретиться, раз у нее мой телефон, и я знаю, что она будет злиться, но на это мне как раз и интересно посмотреть.

Про ту странную я вообще не вспоминаю, и про мелкого тоже.

К Ненавижу, когда меня кто-то незаметно фотографирует или снимает на видео, на всех фотках, а уж тем более на видео я выгляжу ужасно. Правда как слониха, те парни были правы. Я дала ему по морде не потому, что они собирались избить мальчика на костылях, а за то, что он назвал меня «слонихой», хотя я такая и есть.

Во втором классе у меня было прозвище «пышка», а потом «жиртрест», в смысле что я жирная, – меня даже Гана так называла, моя подружка, с которой я сидела за одной партой. Я это ненавидела, но поделать ничего не могла, потому что чем больше человек раздражается, чем больше показывает, что ему обидно, тем охотнее остальные продолжают. Они как хищники: чувствуют слабость в человеке и еще сильнее хотят его сожрать. Я про такое где-то читала, и, по-моему, это очень похоже на правду.

Потом кличка как-то со временем сошла на нет, но это не значит, что я про нее забыла или что мне это задним числом кажется более смешным или нормальным.

Я размышляю об этом всю дорогу домой, и мне мерзко на душе, я знаю, что не надо было отбирать у него телефон и толкать его, чтобы он упал, но что мне оставалось делать? Теперь придется как-то выкручиваться.

– Он точно не из нашей школы, – говорит Петр. – Я бы его заметил.

– И не из нашей. Остается только Милина, но она его тоже не знает, так что непонятно.

Вообще-то Мила меня тоже разозлила – сначала с моим ужасным братом. Она-то единственный ребенок, братьев и сестер у нее нет, значит, ничего в этом не смыслит. Если она и правда в него влюбилась, то я не уверена, что смогу с ней еще дружить. Хотя ежу понятно, что моему брату она никогда не понравится, ему нравятся обычные дуры, потому что он и сам обычный дурак. И хотя Мила на самом деле, по-настоящему красивая, вернее могла бы быть красивой, если бы ее это интересовало, но она-то не обычная дуреха, и как раз поэтому ей нет дела до того, красивая она или нет, – значит, она не может понравиться моему брату. Наверное.

А еще Мила меня выбесила тем, что не пошла с нами, а осталась с тем парнем на костылях. Пусть делает что хочет, я не намерена постоянно решать чужие проблемы, я еду домой – наконец спокойно почитаю. А по дороге куплю себе горячий лангош с сыром.

– Пойдем еще куда-нибудь? – предлагает Петр.

– Куда, например?

– Не знаю… ну типа не сразу домой.

– Я как раз собираюсь сразу домой и почитать.

– А мне еще не хочется.

Я пожимаю плечами: что мне с этим делать? Я собираюсь домой читать.

– Хм.

Вид у него грустный, точно так же он первый раз тут стоял и меня поджидал, не могу же я ему сказать, чтобы он не ходил за мной, если ему хочется. Он выглядит так мило, наверное, из-за того, что такой маленький, я тоже думала, что он во втором классе. Вообще-то я люблю маленьких. Я была бы хорошей старшей сестрой, если бы мама родила еще ребенка от кого-нибудь из тех мужчин, с которыми она раньше все время знакомилась и некоторое время встречалась. Но теперь она так больше не делает.

– Хочешь, приходи завтра, пойдем вместе отдавать ему телефон?

– Ага, – кивает Петр, но вид у него все равно недовольный, он машет мне на прощание рукой и уходит. Я еще немного помучилась, что надо было с ним куда-нибудь пойти, но куда, да и что нам делать? А потом все-таки иду домой и погружаюсь в очень трогательную книжку про ветеринара, как он лечит зверей, и забываю обо всем на свете.

Если бы мне хорошо давалась биология, я бы стала ветеринаром. Мы бы жили с Матеем в домике в деревне, я бы лечила зверей, а по вечерам мы бы разговаривали о том, как прошел наш день, а потом лежали бы рядышком на диване и читали, касаясь друг друга ступнями, мечтаю я. А время от времени он бы наклонялся ко мне и целовал, просто так.

Но, вероятнее всего, я буду работать в библиотеке, и это тоже здорово.

П Вчера мама тащила меня всю дорогу домой за руку, как какого-то малыша, а за ужином рассказала папе, как она за меня волновалась и так далее. А папа сначала отмахнулся, что я уже не маленький, и я было подумал, что мне повезло, но потом повернулся ко мне и сказал: хорошо, мол, что я уже такой самостоятельный, значит, и лесная школа мне нипочем, раз я могу шататься по городу почти до самой темноты.

Тогда я сказал, что в лесную школу не поеду, как и советовали Катка с Милой.

– Я никуда не поеду.

Но папа посмотрел на меня снисходительно:

– А это не тебе решать, Петян.

– Я бы хоть сейчас поехал в лесную школу, – сказал Том таким тоном, как будто его лишают лучшего развлечения на свете, а папа ответил:

– Я знаю, Томи.

А Том показал мне язык – понятно, он, как всегда, лучше меня. Я тоже показал ему язык: ну-ну. Ведь и он наверняка тоже чего-нибудь да боится, вот только я пока не выяснил чего.

Прошлой зимой мы с Томом ездили на три дня в горнолыжный лагерь, там были еще другие мальчишки с его флорбола. И зачем только мне нужно было ехать с ними, не понимаю, ведь я говорил родителям, что не хочу, но они меня не слушали.

– Вы же там будете вместе, – уговаривали они. – Ты справишься, тебе там будет очень хорошо спаться на свежем воздухе и после лыж, вот увидишь.

И я поверил, что так и будет, и с Томом мне будет нормально, но у него там были свои друзья, мы даже ночевали в разных комнатах. Все эти три ночи я не мог сомкнуть глаз, а потом засыпал днем: засыпал на фуникулере, так что однажды у меня даже палки упали вниз, засыпал после обеда. Но как только вечером темнело, я уже заснуть не мог. Понятно, что ненадолго я все-таки засыпал, но мне снились кошмары, к тому же какой-то мальчик у нас в комнате говорил во сне – я думал, с ума сойду от страха. По дороге домой я заснул в автобусе, а когда мы доехали, меня никак не могли добудиться. И это длилось всего три дня, а как я выдержу целую неделю?

– Завтра пойдем покупать тебе новые ботинки, чтобы ты успел их разносить перед лесной школой, – сказала мама. – Хорошо?

Как будто она серьезно спрашивает моего согласия.

Я уже не спорю, но все равно не поеду, правда, еще не придумал как. Вечером, лежа в кровати, я стараюсь не вспоминать паука, которого мы видели, уж лучше придумывать, что делать с лесной школой, раз с родителями бесполезно говорить. Мне приходит в голову, что я могу нарочно легко одеваться и больше времени проводить на улице по утрам и вечерам, когда уже холодно, чтобы простудиться. А если и это не выйдет, можно за несколько дней съесть что-нибудь испорченное. Не хочется пока думать, что именно, лучше уж простудиться.

Наутро я одеваюсь как обычно, но сразу за углом снимаю толстовку и иду в школу в одной футболке. Холодно, но не ужасно.

И, конечно, я не пойду с мамой покупать никакие ботинки. Так что после школы я не возвращаюсь домой, а просто шляюсь по городу. И вдруг оказываюсь неподалеку от дома Катки. Может, пойти куда-нибудь с ней и с Милой, раз мне все равно делать нечего?

Катка меня не сразу узнаёт, но потом разрешает пойти с ней и с Милой. С ними немного скучновато, в следующий раз возьму с собой блокнот для рисования. Но в конце концов становится нескучно, когда мы встречаем парня на костылях и его врагов. Правда, этот на костылях напоминает мне Тома: он разговаривает с нами, как Том обычно со мной, как будто я дурачок, а он король мира, хоть я и старше. В смысле старше Тома, а не этого парня.

Поэтому, когда Катка отнимает у него телефон и уходит, я, разумеется, иду с ней.

– Ты молодец, – говорит мне Катка.

А потом спрашивает, как мы познакомились с Милой, и я рассказываю ей о шиншилле и о том, как я ее боялся. Теперь, когда всё уже позади, мне самому смешно: как я мог вообще ее бояться?

А Катка говорит:

– Знаешь, я тоже часто боюсь чего-нибудь, что вычитаю в книге. Например, гигантских кусачих слизняков, которые могут и кожу прокусить. Такие были в одной книжке, я знаю, что их не бывает на самом деле, но все равно, когда просыпаюсь ночью, мне страшно.

Без этих подробностей я бы обошелся, но вообще-то я даже рад. Надо же, другие люди, причем старше меня, тоже боятся вымышленных чудовищ.

Нас четверо

M Когда я захожу в класс, то сначала ничего не замечаю, просто потому, что я вообще на людей особо не обращаю внимания. К тому же в гардеробе я вдруг вспомнила, что у нас было домашнее задание по английскому, а я его не сделала, хотя папа меня вечером спрашивал про уроки. Я не врала, а просто забыла, так что придется теперь делать.

Я сажусь за парту, достаю рабочую тетрадь и задумываюсь, но тут ко мне подходят Наталия с Вероникой и говорят:

– Эй, Мила, давно ты дружишь с шестиклашками?

Я вообще не понимаю, о чем они, ни с кем я не дружу, понятное дело, так что просто молча пялюсь на Наталию с Вероникой.

– Она опять не в теме, – говорит Наталия.

– Ужас вообще, – говорит Вероника, и они уходят.

Вскоре меня окликает Макс, точнее сначала кидает в меня ластиком, иначе бы я не заметила, – они так часто делают.

– Слушай, эта твоя подружка реально стремная, – говорит он и поворачивается обратно к своим дружкам, и они дальше смотрят в телефоны и смеются.

Тогда я встаю и иду выяснять, в чем дело.

Они показывают мне ролик, как Катка дает по морде тому парню, и я там тоже на видео есть, и Петр. Парни смеются:

– Блин, круто, да?

– Где вы это взяли?

– Где-где. Где обычно видео берут, алё?

Я вырываю у него из рук телефон: как это, откуда у него?..

Но он сразу забирает обратно.

– Спокойно, ладно? Это с ютуба, чего ты так нервничаешь?

Он снова показывает мне ролик, я ничего не понимаю.

– А кто его туда выложил? Как это возможно?

– Какой-то Frantas, – говорит кто-то, я вижу, что это написано там, рядом с роликом.

– Ты не знаешь, кто это? Чего так уставилась? – снова говорит Макс. – И вообще, что ты тут торчишь?

Понятно, мне тут нечего больше делать. Как Франте это удалось, ведь его телефон у Катки, а она бы точно не разрешила? Впрочем, неважно, как именно, а важно, как он вообще посмел. Я ужасно злюсь: так нельзя, я видела, как Катка рассердилась из-за этого видео, а она моя подруга. А этот Франта, который тоже притворялся другом, вдруг такое сделал – а мы ведь хотели ему помочь и, собственно, помогли. Свинья.

– Кыш, Зингерова, – говорит мне Макс. – Не беси меня тут.

Я и сама не знаю, почему все еще стою у его парты.

Тут кто-то говорит:

– А я знаю, кто это, это новенький из шестого, тот, у которого ноги странные. У него еще другие ролики тут есть.

– Как из шестого?

– Ну да, из шестого, по-моему, из «А», потому что тот, кому дали по морде, точно ашка. Но не уверен. Я только пару раз его видел, он странный.

– Ну понятно, дружок Зингеровой, как иначе?

– Он учится у нас в школе? – удивляюсь я. Как это я ни разу его не замечала? Хотя на самом деле вполне возможно. Видимо, я и правда совсем ку-ку, и только мне одной кажется, что со мной все нормально.

– Наблюдательность, – стучит мне Макс по лбу, но мне не обидно. Значит, Франта учится у нас в школе в шестом. Я выхожу из класса и иду его искать.

В шестом «А» его нет, в «Б» тоже. Я уже собираюсь вернуться в свой класс, потому что звенит звонок, но тут вижу, как он идет по коридору. Я поджидаю его и размышляю, что сказать. Когда я злюсь, мне тяжело говорить, мысли скачут, единственное, что я твердо знаю: нельзя так поступать. Я смотрю на него, а он улыбается.

– О, Мила, – говорит он, – я и не знал, что ты в нашей школе.

Он уже подошел ближе, а я по-прежнему не знаю, что сказать. Как он может так улыбаться мне, раз он нас предал? Он подходит совсем вплотную, а я все еще молчу, тогда он говорит:

– Что такое? Почему ты молчишь?

И тут я даю ему по морде, со мной такое впервые, но самое странное, что он начинает дико ржать. Я убегаю обратно в класс, домашку по английскому я так и не успела, но мне уже все равно, бедная Катка, каково ей будет, когда она узнает про ролик?

K Наверное, впервые в жизни я себе на видео не кажусь отвратительной и толстой. Я пересмотрела его три раза подряд, тот парень отрезал «слониху», и ролик прикольно смонтирован, но главное, я не выгляжу на нем тупо. Даже не верится, может, выложу у себя – такой он крутой, мне уже три человека с утра сказали, что это супер.

Даже Дениса, а она из наших классных королев больше всего меня ненавидит, потому что когда-то хотела встречаться с моим братом и думала, что дружить со мной выгодно, раз у меня брат в девятом, но потом Ондра ей сказал, что не будет с ней встречаться, с тех пор она меня возненавидела. И мальчишки из класса, которые обычно только отбирают у меня книгу, чтобы куда-нибудь зашвырнуть или спрятать, сказали, что я крутая, а когда я утром вошла в класс – тогда я еще ничего не знала, – они смотрели на меня по-другому. Конечно, не все, но многие из тех, которые до сих пор надо мной только смеялись или просили списать домашку. Такое ощущение, что я бы могла сегодня после школы даже пойти с ними гулять, я представляю себе, как мы сидим на лавочке где-нибудь во дворе и все смеются над моей шуткой, но я же начала читать новую прекрасную книгу, так что, пожалуй, все равно с ними не пойду.

То есть пока что меня никто и не звал. К тому же нужно вернуть телефон тому парню, видимо, его зовут Франта, и я уже обещала Петру встретиться после школы. Значит, почитать не получится, но с телефоном я быстро разберусь, а потом наконец-то буду читать. Ох нет, сегодня же у меня теннис… Настроение у меня сразу портится: почему ни дня нельзя пожить спокойно?

Пока я размышляю обо всем этом, математика заканчивается, и нам нужно перейти в другой класс на чешский. А в коридоре возле лестницы стоят мой ужасный братец и Матей. Я, конечно, к ним не подхожу, но смотрю на Матея и снова вспоминаю про теннис: ведь последний раз мы виделись перед теннисом. В следующем году он перейдет в старшую школу, и я буду видеть его очень редко, может, они вообще будут учиться с моим братом порознь и перестанут дружить. Надо что-то предпринять, пока он еще тут, но впереди почти целый учебный год, и когда я похудею, а это случится уже скоро, я начну с ним разговаривать. А сейчас все равно поговорить не получится, ведь там мой брат.

И пока я так украдкой на него поглядываю, Матей вдруг машет мне рукой и подзывает к ним, но я не пойду, я качаю головой и тоже машу в ответ, типа привет, всё ок. Но всё совсем не ок, надо было подойти, какая же я нелепая и всегда буду нелепой, я никогда не похудею и со мной никогда не захочет встречаться парень вроде Матея, и ролик тоже нелепый, никто со мной из-за него не начнет дружить. И снова я мечтаю только о том, чтобы оказаться где-нибудь в тишине с книгой и ни о чем не думать, но тут Матей кричит мне:

– Я тебя видел, это было супер!

А второй друг брата показывает мне большой палец, и я чувствую, что краснею, вечно у меня эти пятна выступают на щеках, и кричу:

– Спасибо!

Правда, прозвучало это как какой-то мышиный писк, не знаю, в общем, ужасно прозвучало, и вот я поворачиваюсь и иду на чешский и чувствую себя ужасно и прекрасно одновременно… «Я тебя видел, это было супер».

Весь чешский я мечтаю о том, как подхожу к Матею и мы начинаем разговаривать, а потом он говорит: «С тобой так классно разговаривать, пойдем гулять после школы». Мы идем гулять на речку и там целуемся, но тут учительница мне делает замечание, потому что я понятия не имею, что мы делаем, а наша чешка очень противная и совсем меня не любит, хотя я столько читаю, могла бы это ценить.

Но, несмотря на замечание в дневнике и пусть даже у меня сегодня теннис, все равно день просто отличный.

П У нас в школе запрещены телефоны, точнее, их надо оставлять в запертом шкафчике, так что я обычно даже не беру с собой телефон – и до обеда ни о чем не подозреваю. Я жду себе Катку у ее дома, там ни клочка тени, и мне так жарко в одной футболке, что сразу ясно: так я точно не простужусь. Что бы такого съесть испорченного, раз так? Однажды я выпил скисшее молоко, и меня тут же вырвало. Да, но мне-то нужно придумать что-то, чтобы не вытошнить это сразу.

Хотя можно выпить скисшее молоко за день до отъезда, пусть родители увидят, что меня рвет и так ехать нельзя. Что ж, неплохая идея, правда, меня уже заранее от нее тошнит.

Наконец приходит Катка, ей нужно зайти домой за теннисной ракеткой, а потом мы можем идти.

– Но куда?

– Наверное, в Милину школу, где ему еще учиться?

– Но уже три, он, скорее всего, давно дома.

– Может, он остается на продленке. Ну, или хотя бы выясним, как его зовут.

– А купим опять лангош по дороге? – предлагаю я, потому что не обедал. Мы с Томом не обедаем в школе, ведь мама сидит дома с Луцкой и может сама готовить, так что и на продленку мы тоже не остаемся. Но я теперь не возвращаюсь после школы сразу домой назло родителям, вчера они из-за того, что сорвалась покупка ботинок, опять велели мне после школы сразу домой, но это ничего не значит. Папа все равно на работе, а потом возит Тома на тренировки, а у мамы Луцка, вообще-то я считал, что никого особо не беспокоит, где я и что делаю. Но если они злятся, то тем лучше, меня тоже бесит, что они отправляют меня в лесную школу, когда я не хочу. А теперь мне еще из-за них придется пить скисшее молоко.

– Да, давай купим лангош, хорошая идея. А что это ты так скривился? – говорит Катка.

Мы покупаем по лангошу с сыром и уплетаем их на лавочке у ларька, а потом отправляемся к школе имени Масарика. Ужасно жарко, поэтому по дороге мы еще съедаем по мороженому. Возле школы мы начинаем расспрашивать ребят, которые выходят оттуда, сначала мы не знаем, как описать того мальчика, но потом уже говорим просто «такой со странными ногами и на костылях». Его зовут Франта, а фамилия у него Хвала, и потом мы выясняем, где он живет и что на продленку он не остается, так что идем искать его дом.

– Слушай, Катка, а что можно съесть, чтобы потом несколько дней было очень плохо?

Катка смотрит на меня удивленно.

– Зачем?

Я мотаю головой: мол, ничего, просто так.

– Наверное, стухшее мясо, – говорит она в конце концов. – Но лучше так не делай, это правда отвратительно.

Мы доходим до той улицы, на которой должен жить Франта, и прочесываем ее взад и вперед. Нам сказали, что у них в саду батут, но батуты почти у всех. Потом ищем фамилию на звонке и в конце концов находим. Мы звоним, долго ничего не происходит, но потом кто-то отпирает и выглядывает маленький мальчик.

– Вам кого?

– Мы к Франте, он дома? – говорит Катка.

Мальчик убегает, и слышно, как он зовет:

– Франта-а-а! К тебе пришли!

Снова долго ничего не происходит, наверное, на костылях сложно спускаться по лестнице, и наконец он появляется.

– Привет, – говорим мы и смотрим друг на друга. Я жду, что они снова начнут спорить из-за того видео.

Но Катка говорит:

– Тебе повезло.

– Да? – говорит Франта. – Правда классно?

Катка улыбается, я вообще ничего не понимаю.

– Да, классно. Но не стоило это делать.

– В следующий раз я спрошу разрешения.

– Следующего раза не будет. Больше меня не снимай.

– Ну конечно. Хотя… ты же играешь в теннис? – Франта смеется. – Давай снимем супервидео, как ты играешь!

– Ни за что. – Катка вдруг становится серьезной.

– Погодите, – говорю я. – Ты что, это видео куда-то выложил?

Я поворачиваюсь к Катке:

– И тебя это не бесит?

Катка пожимает плечами.

– Покажи.

Тогда они мне показывают, я тоже там есть на секунду, выглядит правда прикольно, и Катка там очень крутая. Я поворачиваюсь к Франте: он такое натворил и еще смеется – но, похоже, никто не против. Почему взрослые вечно говорят, что нужно соблюдать какие-то правила? Это же было неправильно, а вдруг стало правильно. Тогда почему я должен слушаться родителей и ехать в лесную школу, если я не хочу?

– А тебя не смущает, что Катка была против?

– Я знал, что получится классно. К тому же я не люблю, когда другие мне говорят, что можно, а что нельзя. А где Мила?

– Не знаем, мы обычно специально не договариваемся, а просто иногда встречаемся на нашем тайном месте, в глубине парка прямо над шоссе.

– И сейчас туда пойдете?

– Наверное, – Катка смотрит на часы, – у меня еще есть время.

– Тогда я с вами, – говорит Франта, ковыляет в прихожую, берет ключ и запирает за собой дверь.

– Надеюсь, ты мне телефон возвращаешь не севший.

– Надеюсь, ты не хочешь тоже получить по морде, – говорит Катка, а он смеется даже чересчур громко, как будто это так остроумно.

M Я лежу на траве с закрытыми глазами и слушаю насекомых и птиц, солнце греет мне лицо, я слышу, как кричит птица, и открываю глаза: она пролетает высоко надо мной, похожа на чайку по силуэту. И вскоре исчезает из виду. Я смотрю на солнце, и потом у меня перед глазами пляшут темные пятна, я снова закрываю глаза, жмурюсь и вижу разные образы, кажется, я сейчас засну, так мне хорошо, я ни о чем не думаю и ничего не хочу. Видимо, я по-настоящему засыпаю, потому что вдруг слышу голоса очень близко, а когда открываю глаза, из зарослей выглядывает Катка, за ней Петр, а чуть позже и Франта.

Я вскакиваю.

– А тебе что здесь надо?!

Уж этому типу тут точно не место, не понимаю, зачем его Катка сюда привела. Я поворачиваюсь к Катке.

– Ты что, не знаешь?

– Что?

– То видео!

– Ах, видео… ну да, знаю.

Я уставилась на нее: она знает про ролик, и Франта все равно здесь? Не понимаю.

– А как он тогда тут оказался? – Я показываю на Франту.

А Катка на это:

– А тебе ролик не понравился?

Я совсем сбита с толку: при чем тут это? Вообще ничего не понимаю. Я перевожу взгляд с Катки на Франту, как будто это поможет, но у меня такое ощущение, будто я смотрю фильм на незнакомом языке. И надеюсь, что вот еще чуть-чуть посмотрю и пойму.

– Ей понравился ролик. Так что зря ты врезала мне по морде, – через некоторое время говорит Франта.

– Ты дала ему по морде?

– Да, из-за тебя.

– Спасибо, – говорит Катка.

– Боже, как трогательно, – говорит Франта.

– Чего-чего? – говорю я. – Я вас не понимаю.

– Я не обиделся, – говорит мне Франта весело.

– И тебя не бесит, что девчонка младше тебя дала тебе по морде? – впервые за все время произносит Петр.

– Нет, – пожимает плечами Франта. – Мне кажется, это круто, все боятся мне что-нибудь сделать.

– А ты что, хочешь, чтобы тебе кто-нибудь что-нибудь сделал?

– Ну… иногда да, – говорит Франта и вдруг становится серьезным.

Но я их дальше не слушаю, я запуталась. Снова оказалось, что я совсем не понимаю людей, аж голова разболелась. Как представлю, что мне придется дальше вникать, в чем тут дело, так больше всего хочется, чтобы они все трое ушли и оставили меня одну.

– Мила? – Катка хлопает меня по плечу. – Мне пора, пока. До завтра, да?

Я киваю, и хорошо, что они уходят.

– У тебя есть еще время? – спрашивает Франта, но у меня, главное, нет никакого желания общаться, так что я мотаю головой, пусть они уже уходят.

– А у тебя? – обращается он к Петру. – Ты играешь в RDR2? Или хотя бы в «Фортнайт»?

П – Нет, я в компьютерные игры особо не играю, разве что в «Майнкрафт», – говорю я. – Родители это не любят, и мы с братом почти не играем. А все игры, в которые мы хотим поиграть, папа тщательно контролирует, так что какой-нибудь RDR2 он бы мне точно не позволил. Наверное, даже и «Фортнайт» тоже.

– Хм, ну тогда пойдем ко мне?

– В смысле?

– Пошли ко мне домой, потупим немножко в комп.

– Ну ок, – говорю я в шоке. Надо же, Франта на два года старше меня и разговаривает со мной нормально, и мы пойдем к нему играть на компе, как будто мы друзья.

– Я хотел вам еще кое-что сказать, – вдруг решительно говорю я, пока Катка с Милой не ушли, а меня не покинула отвага.

– В пятницу я убегу из дома.

Часть вторая

Вместе

Катке это не нравится

M – Классно, – говорит Франта.

– Чего? – говорит Катка. – С чего вдруг?

– Я не хочу в эту лесную школу, а родители меня не слушают, так что я убегу.

Катка переводит взгляд с Франты, который смеется, на меня.

– Мила, ты нас уже опять не слушаешь?

Но я как раз сейчас случайно услышала, вот только я уже не хочу их слушать, ладно, я странная, но они сегодня кажутся мне гораздо более странными. Я больше так не могу, поэтому я молча поворачиваюсь и бегу не останавливаясь до самого дома, огибаю сад, чтобы не заходить через главный вход и никто бы меня не увидел. Я вхожу через заднюю калитку, ложусь в наш гамак и немного раскачиваюсь, чтобы перед глазами мелькали ветки деревьев, но успокоиться уже не могу. Почему люди так себя ведут и говорят такие вещи? Почему Катка не разозлилась на ролик, хотя до этого устраивала из-за этого такую истерику, почему ее не разозлило, что он выложил видео против ее воли? А Франта? Как он мог выложить видео на ютуб, если Катка была против? А Петр почему хочет убежать из дома, вместо того чтобы просто сказать родителям, что в лесную школу не поедет, – а Франте кажется, что это «классно»? Убежать из дома классно? Я задумываюсь, что имел в виду Франта. Правда не понимаю. Но потом я решаю, что это еще выяснится, потому что мы наверняка будем это обсуждать, хотя, конечно, убегать не будем, потому что из дома просто так не убегают.

– Так ты серьезно? – говорит Катка, когда мы на следующий день встречаемся все вчетвером на нашем месте. Похоже, ей не кажется, что это классное приключение, о котором прикольно поговорить.

– Да, – говорит Петр. – Я убегу. Иначе мне пришлось бы съесть что-нибудь испорченное, а это мне не под силу.

Не понимаю, о чем он, но это неважно.

– А как ты себе это представляешь?

– Ну, убегу прямо перед лесной школой.

– А куда?

– Этого я еще не знаю.

– А что ты вообще знаешь?

Петр с Каткой оба хмурятся, а Франта смеется.

– Я просто не хочу в эту лесную школу, а они меня заставляют, я не люблю спать в незнакомом месте, точнее, я вообще там не сплю, неважно. А одноклассники надо мной смеются, что я всего боюсь. Я просто не хочу туда ехать и не поеду! – Вид у Петра становится по-настоящему сердитый, а обычно милый.

– Значит, ты не хочешь ехать в лесную школу, а вместо этого готов куда-то поехать совсем один?

Петр молчит, но по лицу видно, что он готов.

– Я могу поехать с тобой, легко, – говорит Франта. – Если на выходные только. Скажу дома, что еду к папе, а сам поеду с тобой.

– Я с вами, – говорю я. Сама не знаю, почему я это сказала, но в этот момент кажется, что ничего другого мне не остается. Катка смотрит на нас всех, как на сумасшедших.

– Вы все с ума посходили?

– Поехали с нами, – говорит Франта. – Так будет веселее.

Катка стоит и покачивает головой, как какая-то птица.

– Вы понимаете, что это не просто какой-то турпоходик с палатками?

– В палатке мне спать нельзя, я очень легко простужаюсь, а потом у меня болят суставы и я вообще не могу ходить, так что нет, в палатке не получится, – говорит Франта. – Там должна быть нормальная кровать.

Мы все втроем уставились на него.

– Ну конечно, поедем куда-нибудь, где есть кровати, легко. Вы собираетесь вломиться в чужой дом или как? – кипятится Катка.

– Я думал поехать к моей тете в Стражек, потому что у нее два дома и один стоит пустой, – говорит Петр.

– А он стоит отдельно? – спрашивает Франта.

– Нет, он на том же участке, что и второй дом. Но я думал прокрасться туда ночью.

– Ну конечно, и никто потом не заметит, что в доме кто-то есть.

– Тетя точно нет, она плохо видит, я собирался там скрываться.

– Но теперь так не пойдет, нас же четверо, она нас точно заметит. Или кто-нибудь из соседей. Нужно найти что-то не в деревне.

– Стоп, как это четверо? Нас не четверо, и я вообще надеюсь, что вы бросите эту затею, – говорит Катка.

Но у меня есть идея получше. На летних каникулах мы с родителями ездили в горы, жили в пансионе, там была красивая горная речка, и место смешно называлось, какое-то птичье название… Точно, вспомнила! Совиная гора или как-то так, но точно что-то с совой. А если подняться на холм за этим пансионом, там уже заканчивалась деревня, а за деревней располагался старый заброшенный летний лагерь с домиками и двумя большими зданиями, где, видимо, было что-то типа столовой и умывальных комнат. Лагерь этот выглядел так, словно там еще вчера кто-то был, как будто вчера наступил конец света и люди просто оттуда испарились, например там была столовая со столами и стульчиками. А в окнах, которые, правда, были все разбиты, на ветру развевались занавески. В домиках сохранились даже матрасы, а на кроватях были вырезаны надписи типа «я люблю Ленку» или «В + П» или «Я убью тебя, Краб» и всякие картинки, и, когда мы уходили, ветер хлопал дверями. Очень крутое место, но маме там не понравилось, она сказала, что мне одной туда нельзя. А жаль, потому что мне хотелось его как следует обследовать. Так что было бы здорово теперь туда вернуться и всё облазить.

Я им об этом рассказываю, то есть не о том, что лагерь выглядит так, будто там вчера внезапно все вымерли, а просто что это подходящее место для наших целей.

– Кровати, да еще с матрасами, ну просто отлично. – Франта снова смеется.

– Я иду домой, без толку с вами спорить, – говорит Катка.

Но Петр ее останавливает:

– Поехали с нами, без тебя будет не так классно.

– Ага, – поддакиваю я. Не уверена, что без Катки будет не так классно, мне просто не терпится поехать в это суперместо и наконец-то там всё облазить, но я понимаю, что, если хочешь кого-то уговорить, нужно что-то такое говорить.

– Поехали, а то мелкий будет каждую ночь плакать, – говорит Франта.

– Плакать будешь ты, – говорит ему Петр, но мы все слышим в его голосе страх.

А Катке, похоже, не до шуток.

– Перестаньте, пожалуйста, реально!

Никто из нас троих ничего не отвечает, тогда Катка поворачивается и уходит. Мы переглядываемся, но молчим, даже не окликаем ее.

– Так что нам нужно взять с собой? – через некоторое время говорит Петр. – У вас есть спальники?

K Я выбираюсь из зарослей на дорожку и иду на автобусную остановку. Сейчас я должна бы пойти к родителям Милы и Петра и, видимо, Франты и рассказать им всё, потому что вдруг с ними что-нибудь случится, а я знала об их планах и никого не предупредила. Но когда я представляю, что мне придется пойти к незнакомым людям и такое им рассказывать, я сразу понимаю, что никогда этого не сделаю. И все равно я бы не смогла: ведь, хотя Мила, Петр, да и Франта – странноватые, все-таки они мои друзья. Вот до чего я дошла: такие у меня теперь друзья. Ну а как, если я и сама странная, правда, не настолько, чтобы думать, что убежать из дома – это лучший выход, если не хочешь ехать в лесную школу.

Пока я размышляю о том, как мне предотвратить их побег, но при этом не оказаться предательницей, я вдруг вижу на остановке Матея, он сидит на спинке лавочки, уткнувшись в телефон. Вот теперь я могу к нему подойти – не могу, а должна, и, переходя улицу, я представляю, как он обрадуется, увидев меня, как я сяду рядом, он обнимет меня за плечи, а потом мы поцелуемся, и он скажет: «Катка, я всегда знал, что ты классная». Жалко, что я редко представляю себе наш конкретный разговор и, когда подхожу, не могу придумать ничего другого, кроме «привет».

– Привет, – говорит Матей и дальше пишет что-то в телефоне. Он улыбается, а потом поднимает голову.

– Что такое?

– Ничего, – говорю я.

Я роюсь в рюкзаке и ищу книгу, не знаю, что еще делать, открываю книгу, но читать, само собой, не могу, слишком волнуюсь, ну скажи же что-нибудь, что угодно, или сядь рядом, спокойно, мы просто ждем автобус, говорю я сама себе.

В конце концов я сажусь на самый краешек скамейки, но не на спинку, и делаю вид, что читаю. Наверняка я опять покраснела. Зачем я к нему подошла? Я украдкой поглядываю на него, чтобы он не заметил, но тут он резко встает, я даже вздрагиваю от неожиданности.

К нам подходит девушка, я ее не знаю, но она худая и с красивыми ногами, она здоровается с Матеем, и они целуют друг друга в щеку.

– Ну что, идем?

Матей говорит «да», а потом поворачивается ко мне:

– Ну пока.

Они уходят, держась за руки, и я слышу, как она спрашивает:

– Кто это?

– Никто, младшая сестра Ондры, – говорит Матей.

Я смотрю им вслед и больше всего на свете мечтаю исчезнуть. Но у меня хватает сил только на то, чтобы забраться в подошедший автобус и поехать домой. Хоть бы там никого не было – но там, как назло, брат и мама, которая освободилась пораньше, и когда я вхожу, она как раз переодевается для пробежки.

– Пойдешь со мной побегать? – бросает она так дружелюбно, как будто я с ней хоть раз бегала, как будто мы не ссорились из-за этого сто раз и я не говорила, что я ни за что не буду бегать, тем более по улице, чтобы меня там кто-нибудь увидел. Я качаю головой, не могу произнести ни слова, может, я никогда больше не буду говорить, так мне грустно.

– А тебе бы стоило, – говорит мама, – вот увидишь, как у тебя поднимется настроение.

Вот уж точно не поднимется, даже пицца бы меня не спасла, а уж тем более пробежка, это только испортит настроение вконец.

– Пойдем, это весело. Ты же никогда даже не пробовала.

– Катка не может, мам, а то еще похудеет ненароком, куда это годится? – встревает брат, который проходит мимо в свою комнату с двумя бутербродами с колбасой.

– Почему вы просто не можете оставить меня в покое? – кричу я на них обоих и убегаю в свою комнату. Жалко, что у меня нет ключа, я бы заперлась.

Мама заглядывает ко мне:

– Катка, необязательно таким тоном, ладно? Что случилось?

– Ничего, – говорю я, а что мне маме сказать? Мама красивая, в молодости подрабатывала моделью на модных показах, так что она ничего не знает о том, каково это – быть толстой, она-то могла встречаться с любым парнем, с которым ей захочется. Все равно она тоже считает, что я странная и что чтение – никчемная забава. Наверное, и меня саму считает никчемной, раз я такая некрасивая.

– Ну ладно, тогда я пошла. В школе всё в порядке? – спрашивает мама скорее для вида, в школе у меня всегда всё хорошо.

– Да, нормально, – говорю я.

– Тогда что случилось? Из-за парня?

– Нет! Ничего не из-за парня!

– А-а-а…

– Мам, иди уже, пожалуйста, отсюда, – говорю я вдруг быстрее, чем успеваю подумать.

– Ах так, ну извини, что интересуюсь, – обижается она. – Прости, что позвала тебя с собой бегать. Я ухожу. И не кричи на меня так больше, ясно? С меня и так хватает, а вы уже не маленькие, могли бы уже вести себя по-взрослому, и, раз ничего не случилось, тогда вынь посуду из посудомойки и пропылесось тут.

Вот так всегда, всё заканчивается этим. Потому что она с нами одна и с нее хватает, она очень устает, а нам бы стоило подумать о ней иногда, а не доставлять ей лишние хлопоты. Но ведь я просто хотела побыть одна.

Когда она уходит, я решаю, что все-таки убегу с ними, ведь тут все равно никто не будет по мне плакать. А может, когда выяснится, что мы пропали, и нас начнут искать, Матею станет стыдно, что он сказал, что я никто, представляю я. Может, и брату станет стыдно, что он вечно меня доводит. К тому же я прочитала множество приключенческих книг о выживании в дикой природе, так что могу быть ребятам полезна, и вообще это будет настоящее приключение, как в книгах. Мама постоянно твердит, что лучше бы я, вместо того чтобы все время читать, хоть раз что-то испытала на себе. Вот и испытаю. Пусть посмотрят тогда.

У меня нет телефона ни Милы, ни Петра, и в социальных сетях их нигде нет, зато есть Франта, тогда я пишу ему, что поеду с ними. Он посылает мне в ответ штук тринадцать смайликов и еще больше больших пальцев.

– Реально супер, мелкий плачет от счастья, – добавляет он еще.

А я иду искать спальник, но не могу найти.

Петр будет петей

M – Не страшно, у нас есть спальники, – говорит Петр, когда мы встречаемся снова. – Я могу и четыре взять, на всех.

– На меня не надо, у меня есть свой, почти новый, – говорю я.

– Да? И как ты это сделаешь? Возьмешь утром в школу три спальника, и родители не заметят? – говорит Франта Петру.

– Нет, конечно, вы вечером подойдете к нашему дому, и я вам их сброшу из окна, вы куда-нибудь припрячете, а после школы заберем.

– А мы пойдем в школу? Если выехать прямо с утра, то уже после обеда мы будем в нашем укрытии еще до того, как родители поймут, что нас нет.

– Но меня родители отвозят в школу, – говорю я, – и каждый раз ждут, пока я не зайду в здание.

– Ну тогда зайдешь, а потом выйдешь.

– Нет, это глупо, слишком подозрительно: дети, которые утром, в школьное время, куда-то едут без взрослых. Так нас все запомнят. И кто-нибудь из учителей может нажаловаться родителям. Нет, в школу мы пойдем уже с вещами, а потом сразу поедем, – говорит Катка.

Мы все киваем, в смысле что она права, так мы и сделаем.

– Кто что скажет дома?

– Я скажу, что ночую у тебя, – говорю я Катке. Правда, я думаю, что родителям это покажется подозрительным, потому что я никогда ни у кого не ночевала. Но когда я потом вечером сказала об этом за ужином, папа по-настоящему обрадовался, а мама стала планировать, что испечет мне с собой маффинов, а может, еще соленые палочки, и оба они улыбались. Я поняла, что они вздохнули с облегчением – наконец-то я веду себя нормально, ночую у подружки, – и тоже улыбнулась. Я рада, что они радуются и что было так легко их обмануть.

– Я напишу родителям письмо, которое они найдут уже вечером, – говорит Петр. – Объясню им, почему я так поступил, и пусть меня не ищут. Но они все равно будут меня искать, разумеется, поэтому я напишу еще, что поехал к тете в Стражек, чтобы направить их по ложному следу.

У Франты мы не спрашиваем, он уже придумал, что как будто поедет к папе.

– А ты? – спрашивает Петр у Катки. – Скажешь, что ночуешь у Милы?

Катка пожимает плечами.

– Думаю, мама не помнит, как зовут моих подружек, так что все равно, что сказать.

Правда, мне кажется, что Катка тоже вряд ли ночует у подружек, а может, у нее их вообще нет, как и у меня.

– А еще мы разделимся. По парам. Каждая пара поедет своим путем. И замаскируемся. Во-первых, переоденемся, чтобы быть не в той одежде, в которой утром уходили в школу. Еще ты снимешь очки, – показывает Катка на меня, – а ты… – Она показывает на Франту. Франта ухмыляется: понятно, что с ним ничего особо не сделаешь, раз он на костылях и с больными ногами. – Ну, ты хотя бы можешь переодеться. А я распущу волосы, я никогда не ношу распущенные, и на фотках они всегда убраны.

Мы смотрим на Катку, хорошая идея. Не буду лучше признаваться, что без очков ничего не вижу.

Катка пожимает плечами.

– Ну а как? Если вы хотите остаться там хотя бы на одну ночь, нужно все продумать. Я читаю много детективов, – объясняет она.

– А я? – спрашивает Петр. – Мне нужно тщательнее всего поменять внешность, потому что меня начнут искать еще в пятницу. А вас только в субботу.

– Меня вообще в воскресенье, – говорит Франта. – Потому что папа с мамой друг с другом не разговаривают и даже не переписываются, так что меня начнут искать, только когда я не вернусь от папы.

– В смысле никогда-никогда не переписываются?

– Нет, – говорит Франта грустно. Но сразу же добавляет: – Но мне пофиг.

Похоже, ему не совсем пофиг, но он не хочет об этом не только говорить, но даже думать, и сразу оборачивается к Петру:

– Так что с тобой сделаем?

Мы все смотрим на Петра: можно ему надеть мои очки, но у меня зрение минус четыре, он точно ничего не увидит, так что я даже не предлагаю.

– Может, постричься? – говорит Петр.

– Да… хорошая идея, – говорит Катка.

Дело в том, что у Петра довольно длинные для мальчика волосы, скорее как у девчонки, чуть короче моих. И вдруг у меня появляется отличная идея.

– Наоборот, – говорю я.

– Что наоборот?

– Пусть Петр будет девочкой.

Франта смеется, а Катка шикает на него, чтобы он перестал, а сама внимательно оглядывает Петра, легонько треплет его по волосам, хоть он и увертывается, ему не нравится.

– Волосы у тебя как у девчонки, можешь надеть девчачью одежду, Мила тебе что-нибудь даст свое, и никто тебя не раскусит. Они же будут искать мальчика. Мила, отлично придумано.

– Переодеться в девчонку? Ужасная идея, – говорит Франта.

– А что такого? Что в этом плохого?

– Ну… быть девчонкой, – говорит Франта.

– Девчонкой, разумеется, быть куда лучше, чем парнем, – говорит Катка.

– Ага, – говорю я, хоть и не уверена в этом: скорее одинаково.

– Ну, понятно, девчонки другого не скажут. А ты сам готов переодеться в девочку? – Франта поворачивается к Петру, и тот пожимает плечами.

– Ну… юбку, конечно, я не стану надевать, но розовую толстовку легко. И причесать меня можете как девчонку. Зато я буду хорошо замаскирован.

– А на людях мы будем называть тебя Петра?

– Фу, нет. Но можно Петя – это нормально, так могут звать и девочку, и мальчика.

Франта смотрит на него, а потом начинает улыбаться.

– Ну ты и псих, но это прикольно, я сниму видео, как вы из него делаете девочку.

– Зачем это? – спрашивает Катка.

– Это будет весело.

– У тебя странные представления о веселье, тебе не кажется?

– Мне все равно, можешь снять, – говорит Петр.

– Ну уж нет: нам нельзя брать с собой телефоны, иначе нас по ним быстро найдут, – говорит Катка. – Надеюсь, это всем понятно?

– Тогда я никуда не еду, – говорит Франта, – без телефона.

Все молчат. Вообще-то, наверное, даже лучше, если Франта не поедет с нами, он бы всех задерживал со своими костылями. К тому же нам явно придется долго идти пешком, и у него заболят ноги. Но и жалко, конечно, ведь мы это планировали все вместе. Пока я это все обдумываю, Франта встает – до этого он сидел на земле – и говорит:

– Ну, я пошел.

И уходит.

Поначалу всем немного странно, что он просто взял и ушел.

– А еще тебе можно покрасить волосы, – через некоторое время говорит Катка.

– О, можно же всем покрасить волосы. Это сильно меняет внешность.

Мы переглядываемся, улыбаясь, – гениальная идея. Потом договариваемся, что все покрасимся в черный, чтобы не покупать разную краску, потому что у нас у всех волосы скорее светлые. Катка утверждает, что она умеет красить волосы, потому что видела, как это делает мама, и можно у них дома, потому что в пятницу после школы ни брата, ни мамы там не будет. Мы встретимся сразу после школы, у меня пять уроков, у Катки – шесть, у Петра всего четыре, но ничего, он подождет, покрасимся, а потом пойдем на автобус, только вот теперь мы не знаем, как разделиться, раз нас уже трое, а не четверо.

– Тогда я поеду один, а вы вдвоем, – говорит Петр.

– Чушь, они будут искать одинокого ребенка, тебе нельзя одному.

– Тогда я сама, а вы вдвоем, – говорю я.

– Так тоже не пойдет, – говорит Катка, – ты сама? Да ты туда просто не доедешь.

Пожалуй, она права, я не смогу так долго оставаться сосредоточенной, я бы точно забыла выйти на нужной остановке или села бы не в тот автобус. Кстати, об автобусах. Однажды я видела, как дверями защемило голубя – видимо, он уже был покалеченный и не успел вылететь. К счастью, какой-то мужчина раздвинул двери руками и голубь выпал, именно выпал, а не вылетел наружу. Пока автобус отъезжал, я еще видела, как он скачет по дороге.

– Вот видишь? – Катка машет рукой у меня перед носом. – Ты опять витаешь в облаках, ты не сможешь ехать одна.

– Тогда я с Милой, а ты сама, – предлагает Петр.

Вид у Катки по-прежнему недовольный.

– Все равно боязно, что вы вдвоем не справитесь, – говорит она.

Но тут вдруг возвращается Франта.

– Что-то вы меня не особо уговаривали, а?

Мы уставились на него.

– Чтобы я поехал с вами.

Не понимаю, к чему он это, сам же сказал, что не поедет.

– К счастью, я все придумал и поеду с вами. На автобусе мы поедем с тобой, – он показывает на меня, – а вы вдвоем, – показывает он на Петра и Катку. – Все-таки ты самый ценный экземпляр, это все ради тебя затевается, так что тебе не стоит излишне обращать на себя внимание и ехать со мной. – Он показывает на свои ноги.

Я рада, что Франта с нами поедет, у меня такое ощущение, что без него было бы как-то не так, что бы это ни значило.

– Ладно, а что ты в итоге придумал с телефоном? – спрашивает Катка.

– Что-что. Я просто сниму видео, как вы будете его причесывать и переодевать, это же будет еще здесь, а потом телефон где-нибудь оставлю.

– Можно у Катки, мы там будем красить волосы после школы.

– Супер! Еще и волосы красить! – говорит Франта. Правда, у него-то волосы и так черные-пречерные.

– В черный цвет, – добавляет Петр.

До завтра, до завтра

M – Да пофиг, я не хочу краситься, мне главное – снять ролик. Это будет целая серия приготовлений к побегу. А когда мы вернемся, я все это выложу, и мы станем знаменитыми.

– Ну, слава нам в любом случае обеспечена, если нас будет искать полиция, не думаешь?

Франта помолчал, а потом сказал:

– Тем более. Всем будет только интереснее смотреть, как мы готовились к побегу. У нас будут тысячи просмотров, круть.

Не знаю, что на это сказать, видимо, это любимое развлечение Франты – снимать всякие ролики.

– Нам нужно купить карту. И ты должна показать точно, где это находится.

Я показываю им на гугл-картах. Я уже искала дома и почти уверена, что это там, где я думаю.

– Значит, найдешь это место? Точно? – спрашивают они у меня.

Я говорю:

– Ну да, и сверюсь с картой, если что.

– У тебя не будет с собой телефона.

– Ах да.

– Давайте просто распечатаем, например, у меня, – говорит Катка.

– Или можно у меня, – предлагает и Франта.

– Или можно просто перерисовать, – говорит Петр, вытаскивает из портфеля тетрадку и кладет на землю. Потом он берет Каткин телефон и начинает по карте рисовать план, хотя, по-моему, проще было распечатать.

– Да забей, не будешь же ты рисовать прямо тут на земле, – говорит Катка. – Мы правда лучше распечатаем.

Но потом мы вдруг лишаемся дара речи: мы смотрим, как Петр рисует, – это похоже на чудо, я никогда не видела вживую, чтобы кто-то так рисовал. Я смотрю, как круто у него получается, и меня даже начинает клонить в сон: со мной такое бывает, когда что-то очень красиво или приятно. Петр рисует три плана: от мелкого, на котором ближайшие города, до крупного, где уже только этот лагерь и несколько соседних домов, а потом переворачивает страницу и начинает всё сначала. Я замечаю, что Франта его снимает.

Вскоре всё готово, тогда только Петр смотрит на Франту и хмурится, потом переводит взгляд на нас:

– Что такое?

Франта выключает камеру.

– Круто, – говорит он.

– Офигеть, ты так классно рисуешь, – удивленно говорит Катка. – Ты ходишь в художку или что-то в этом роде? Где ты так научился?

– Не знаю, как-то само, – говорит Петр, – художку я бросил, мне не нравится рисовать, что скажут и когда скажут. К тому же родители считают, что музыка важнее, теперь я хожу на флейту, а рисовать могу сам по себе.

Петр вырывает две страницы.

– Один для нас, – говорит он и протягивает его Катке, – а один для вас, – и протягивает мне. – Вот только я не знаю, кто как поедет, но, если что, я еще дорисую потом.

Он хочет убрать свою тетрадку обратно в портфель, но Катка говорит:

– Покажи.

Петр протягивает ей тетрадь, и мы вместе листаем, в ней полно прекрасных картинок. Правда, прекрасных, пожалуй, не совсем подходящее слово: там есть, к примеру, женщина с растекшимся глазом, или такая зияющая рана на ноге, или зловещий подъезд с уродливой плиткой и мрачной лестницей, или ребенок с неестественно искривленной ногой, как будто сломанной, а еще бассейн с гигантской медузой, которая выбирается из него наружу, хотя, само собой, настоящая медуза так бы не смогла. Или жуткая шиншилла, скорее похожая на труп шиншиллы из преисподней.

– Кто это?

– Это когда я еще боялся Бродяги, – говорит Петр, как будто немного стыдясь.

– Блин, – говорит Франта, – это всё ты нарисовал, серьезно?

– Конечно. Это мои сны или просто то, что я представляю себе по ночам, но больше сны, – говорит Петр, забирает тетрадку и прячет в портфель.

Я складываю и убираю наш план, размышляя о том, хотела бы я, чтобы мне приснилась женщина с растекшимся глазом? Конечно нет, кому такое понравится.

– Так что? Еще что-то сегодня делаем? Или пойдем по домам, собираться?

Больше нам ничего не приходит в голову, по дороге мы еще раз всё с начала повторяем, то есть думаю, что всё повторяем. Я перестаю их слушать, потому что на небе красивые тучи, которые несутся очень быстро, хотя ветер не такой уж сильный, мне хочется побыть одной и спокойно ими полюбоваться, так что я нарочно отстаю.

– До завтра, встретимся после школы, – говорим мы друг другу, как будто это какое-то тайное заклинание. – До завтра, до завтра.

Я возвращаюсь на наше место и наблюдаю за тучами долго, пока не начинаю замерзать, ведь я лежу на земле. Думаю я при этом только о тучах, ну, может быть, еще немного о гигантской медузе, потому что, хоть я и очень люблю животных, но только не медуз.

Вечером я собираю вещи в школьный рюкзак, увы, приходится оставить дома все учебники и тетради на завтра, но ничего не поделаешь. Уже лежа в постели, я вспоминаю, что нужно взять одежду для Петра, и нахожу ему красные джинсы и розовую толстовку с огромной пчелой, которую мне как-то купила мама, чтобы меня порадовать.

П Я лежу в кровати, но, наверное, не засну, не потому что боюсь, а потому что волнуюсь насчет завтра. На полу в комнате лежит мой чемодан, куда мама мне начала собирать вещи для лесной школы. Я вынул оттуда кое-что, что может мне пригодиться. Письмо я уже написал, но еще не придумал, куда его положить, чтобы нашли только вечером. Ну хотя бы не очень рано, чтобы мы успели доехать до нашего заброшенного лагеря, который мы теперь называем «Совиной горой», потому что там неподалеку Совиная гора. Там есть еще несколько гор с птичьими и звериными названиями, например Зябличья, Оленья или Жаворонкова гора.

Сначала я подписался так, как меня называют дома: «Петя». Но потом зачеркнул и написал: «Петр».

Хоть я и попросил родителей не волноваться, но сам-то, понятное дело, боюсь, ведь это все равно ночевка не дома, а я это ненавижу, зато я буду с Каткой, Милой и Франтой, а они гораздо более мне друзья, чем одноклассники, с которыми бы мне пришлось ехать в лесную школу. Так что это все-таки не так ужасно, как лесная школа, а раз у меня есть только эти два варианта, так уж лучше выберу этот, убегу из дома. Я все еще злюсь на родителей, что они меня заставляли, будут знать теперь.

Собирая вещи, я стараюсь ничего не забыть. Но вот расческу, скажем, я не беру, она мне не нужна, а зубную пасту и щетку – да, и даже небольшое полотенце и мыло, хотя это вряд ли понадобится. Потом до меня доходит, что я в своем письме не упомянул, что направляюсь к тете в Стражек, но не могу придумать, как это вставить, чтобы это не выглядело слишком подозрительно, письмо мне и так нравится, и я оставляю все как есть.

Еще я нахожу наши спальники и выбрасываю их из окна в сад, потом сам проскальзываю наружу и прячу их за мусорные баки, Катка должна их вечером забрать и отнести к себе. Перед тем как идти в ванную, я проверяю, и их действительно там уже нет. Невероятно, у нас правда пока все получается.

– Что ты тут болтаешься? – говорит папа. – Ты что, выходил на улицу?

– Ага, – говорю я и показываю пучок травы, – я ходил нарвать Бродяге травки.

Вот я гений, что догадался нарвать травы.

Только думаю, что сегодня я не усну от волнения и от того, что они рассматривали мои рисунки, ведь они так оживили в моей памяти все мои сны. Сам я никогда не пересматриваю свои рисунки, а теперь я лежу в кровати и пытаюсь не думать о той ране, в которой было видно живое мясо. Вместо этого я размышляю о том, как я завтра буду притворяться кем-то другим и что надо взять с собой чистую тетрадку, куда я смогу делать зарисовки из нашей поездки, не в тетради же для снов рисовать. И вдруг прямо чувствую, как на меня наваливается усталость, и засыпаю совершенно спокойно, давно я так легко не засыпал. Правда, ночью я просыпаюсь от какого-то кошмара, но вспомнить его не могу, так что мне нестрашно включить ночник, а на улице уже начинают петь птицы – это мой самый любимый звук ночью, потому что он означает, что утро уже близко.

Ф Я собираю немного вещей, главное – взять таблетки от боли, я совсем не уверен, что пройду столько, сколько нужно по плану, и всем и так придется меня ждать. Они явно не особо хотят брать меня с собой, но и прогонять неловко, раз уж я с ними. В любом случае мне все равно, почему именно они не хотят меня прогонять, главное, что не прогонят, потому что я хочу поехать, будет весело, я люблю движуху.

– Значит, всё в силе, и ты едешь к папе сразу после школы, да, Франта?

– Да.

– А вернешься в воскресенье вечером?

– Ага.

– Отлично, ну хорошо проведи время там.

Мама дает мне пятьсот крон на автобус и карманные расходы.

– И возьми куртку, а то простудишься, не только толстовку.

Точно, надо взять теплую куртку, чтобы вечером и утром не замерзнуть.

«Пап, я не приеду, заболел, просто насморк, тогда до следующих выходных, ок?» – пишу я папе, уже лежа в постели, но потом решаю, что лучше послать завтра после школы, а вдруг он все-таки возьмет и напишет маме? И наши планы окажутся под угрозой.

Конечно, я знаю, что он не будет писать маме, они никогда не переписываются. Наверное, они друг друга ненавидят, никогда друг о друге не обмолвятся даже словом и, по-моему, уже год точно не виделись. У папы нет машины, чтобы за мной заезжать, и с тех пор как я могу ездить сам, они даже не пересекаются, так почему вдруг именно завтра они друг другу напишут? Нет, хватит думать о том, чего быть не может. Понятно, я не такой дурак, чтобы считать, что родители должны жить вместе: ведь у мамы есть Михал, и у них вместе Миша. Михал нормальный, да и я уже не ребенок, но просто раньше мне казалось, что родители могли бы хотя бы нормально разговаривать друг с другом, что мы могли бы все втроем сходить, скажем, в кафе и поговорить, что я мог бы какие-то вещи говорить им обоим вместе, а не каждому отдельно, но они так никогда не делают, а я уже большой, и что теперь? Ничего. В конце концов я отсылаю все-таки папе эсэмэску сразу.

А утром запихиваю в рюкзак свою осеннюю куртку и еле застегиваю, такой он набитый.

К Я прячу Петины спальники у нас в подвале и иду собираться. Прикидываю, сколько взять с собой книжек. Наверное, хватит двух. На всякий случай беру еще свою любимую книгу о собаке, которая заразилась бешенством и стала убивать людей, книга очень страшная, я точно не буду ее перечитывать, разве что когда-нибудь позже, но нужно иметь под рукой любимую книгу, даже если не хочешь ее перечитывать.

За ужином я наблюдаю за мамой и братом: они едят и разговаривают о турнире, который предстоит брату в выходные, а на меня не обращают никакого внимания. У меня на ужин только йогурт, и, самое удивительное, мне даже не хочется есть, и мама меня хвалит за то, что я не наедаюсь на ночь. Это единственное, что ее волнует. Не слишком ли я много ем, не слишком ли я много читаю и хорошие оценки. Когда я ей сказала, что переночую у Яны вместе с Денисой, она ответила, что супер, она такие девчачьи посиделки обожала, пусть я хорошо проведу время.

– Надеюсь, ты не берешь с собой книжку, – добавляет она под конец.

– Нет, – отвечаю я и в тот момент терпеть ее не могу.

М – Значит, ты уже из школы не вернешься? И все это потащишь в школу? – говорит утром мама, собирая мне сумку с едой.

– Да, не вернусь, – говорю я, и мне вдруг становится грустно, что я правда не вернусь и что мне приходится маме врать, хотя это даже не вранье, я сегодня действительно не вернусь. Я подхожу и обнимаю ее, и мама радуется, потому что я нечасто так делаю, и говорит:

– Если тебе вечером станет грустно, мы за тобой заедем, не бойся.

Такое мне даже в голову не приходило.

Сумка с едой очень большая, приходится часть переложить в рюкзак, а часть оставить в школе – жалко, конечно, но нам не стоит брать с собой лишнее.

В школе я сегодня, само собой, совсем не могу сосредоточиться, и к Катке потом несусь почти бегом.

Мы с Петром ждем Катку у ее дома и сравниваем, кто что взял с собой. Приходит Франта, и мы ждем все втроем, я только ненадолго отвлекаюсь, когда смотрю на двух голубей, которые клюют землю. И думаю, что надо было брать все маффины и один накрошить птицам, но потом решаю, что нечего жалеть, можно же и потом им скормить, когда мы вернемся, и еду не придется выбрасывать.

Наконец приходит Катка с краской для волос, которую она купила по дороге, и мы все поднимаемся к ней. Я только тут вспоминаю про паука, удивительно, как я могла про него забыть. Теперь мне не терпится его наконец снова увидеть. Но Катка говорит, что одной в комнату брата ей нельзя – может, попозже. Мы сразу начинаем красить волосы, сначала Петру – ему важнее всего, потом мне, потому что у меня волосы короче, а на Катку уже краски не остается.

– Ничего страшного, – говорит она. – Значит, у меня будут не черные волосы.

– Хоть у кого-то, – говорит Франта, который все это снимает на видео.

Мы смываем краску, ванна становится вся черной, а у нас черные пятна на руках и на голове. Петр тем временем надевает мои штаны и кофту с пчелой, а я снимаю очки, и когда мы потом с ним смотримся в зеркало, я вижу там двух незнакомых девочек. И не потому, что без очков я плохо вижу.

– Неплохо, – говорит Франта, а Катка потом оттирает нам лбы ватными дисками с каким-то лосьоном, чтобы смыть краску, но она не смывается, ну и не беда.

Пока Катка причесывает Петра по-девчачьи, я наконец без спросу иду смотреть на паука. Он спит – и даже во сне восхитительный. Надеюсь, что Каткин брат, имя которого я уже забыла, так что, видимо, не влюбилась, и правда когда-нибудь мне его отдаст.

«Ты будешь моим», – говорю я ему про себя. Он даже не шелохнулся, но я знаю, что мы друг друга понимаем. А Петр с новой прической выглядит уже совсем как девчонка: на голове какие-то заколки, которые Катка нашла дома. Катка распустила хвост и вдруг оказалась сама на себя непохожа, у нее красивые длинные волосы.

– Может, тебе тоже переодеться? Мы вот все в чем-то необычном, – говорит Франта, и я только тогда замечаю, как он забавно одет, как будто идет в первый раз в первый класс.

Сначала Катка говорит, что у нее ничего, кроме леггинсов и свитеров, нет, но потом мы находим у нее в шкафу платье в цветочек.

– Нет, платье ни за что, – говорит Катка, – я такое не ношу, это тетя мне купила, но я бы такое в жизни не надела.

– А почему ты не носишь такие платья? – спрашиваю я.

Я, например, не очень люблю носить платья, потому что мне как-то неуютно без джинсов или штанов, такое ощущение, как будто я не до конца одета.

– Почему, почему… – говорит Катка, а я правда не понимаю.

– Но сейчас нужно, – уговариваем мы ее. Убедительнее всех оказывается Петр, который говорит, что у него вообще розовая кофта и девчонская прическа, так что Катка может и платье надеть.

Катка качает головой.

– Оно наверняка мне мало. Ну, как хотите.

Она надевает платье и выглядит в нем очень красиво, я ей так и говорю.

– Ну конечно, – фыркает она.

– Нет, правда, норм, – говорит Франта.

– Если мне кто-то еще хоть что-то скажет, я обратно переоденусь в свою обычную одежду, – говорит Катка, и у нее снова на лице красные пятна, так что, видимо, она не шутит.

Поэтому мы замолкаем. Потом мы с Петром меняемся обувью, он мне отдает свои обычные мальчишеские кеды, а я ему – свои желтые, теперь Петр смахивает на какую-то тропическую птицу, не знаю точно на какую. Наконец я снимаю очки, мы все берем рюкзаки и спальники и готовы выходить. Франта делает селфи в зеркале, чтобы мы все вчетвером попали, и идет в Каткину комнату оставить там телефон. На улицу мы выходим все вместе, а потом разделяемся, я иду с Франтой медленно, потому что быстрее он не может. Мы вдвоем поедем на автобусе до городка Ческа-Липа, а Катка с Петром – до Либерца с другой остановки.

Птица

M – Слушай, дай мне хотя бы свои очки, раз ты все равно их сняла, – говорит Франта. Я даю ему очки, и, кажется, теперь никто из нас не видит нормально.

Вскоре Франта спотыкается и чуть не падает, так что очки лучше снять.

По дороге на остановку больше ничего интересного не происходит, только какая-то девочка несет в переноске кошку – скорее всего, кошку. В автобусе тоже все обычно. Мы садимся назад, и я всю дорогу смотрю в окно, правда, без очков мне не очень хорошо видно, зато изнутри ползает муха, она бьется в стекло и пытается выбраться наружу. И вот я просто наблюдаю за мухой, надо ее спасти, когда мы будем выходить, а Франта играет на телефоне в какую-то игру.

Мы съедаем по маффину и выходим на вокзале в чужом городе, я спасаю муху, Франта сначала считает, что я псих, но потом помогает мне, и муха улетает. Я рада и вижу, что он в итоге тоже рад, хоть и ворчит «глупая муха».

Нам нужно пересесть на другой автобус, в расписании на вокзале ничего не понятно, но у нас написано на плане, во сколько наш автобус и куда нам ехать, так что мы справляемся и садимся в правильный. Теперь нам ехать совсем недолго. В автобусе мы почти одни, поэтому я надеваю очки и смотрю в окно на холмы, покрытые хвойными лесами, издалека это похоже на бархатистый зеленый ковер. Мне не терпится оказаться в лесу, я так люблю бродить по мягкой хвое. Вдруг Франта меня трясет:

– Приехали, выходим.

Мы поспешно выходим, еле-еле успеваем, автобус отъезжает, мы стоим на остановке, а вокруг ничего. Вдалеке виднеется деревня, но здесь пока только часовенка и пустой дом с большой вывеской «На продажу». Мы сверяемся с планом, там остановка нарисована на краю, но все-таки в деревне, а не так далеко.

– Видимо, мы вышли на одну остановку раньше.

– Эта называется «Травник, перекресток».

– А должна называться просто «Травник».

– Ах, вот оно что. Я увидел «Травник» и испугался, что мы проедем.

– Понятно, – говорю я, мне и правда понятно, к тому же вид у Франты становится очень несчастным.

– Ничего страшного, – говорю я.

– А мне чего, тупой автобус, тупая остановка, зачем она тут вообще?

Он начинает пинать урну, наверное, надо что-то сказать, но мне нечего, так что я просто жду, когда он успокоится и перестанет. Тем временем я нашла птичье перо, большое, почти как голубиное, но черное и блестящее, я прячу его в карман кофты, и мы пытаемся разобраться с расписанием.

– Кажется, будет еще автобус в шесть.

– Да?

– Не уверен.

– У тебя же есть телефон, посмотри там, – приходит мне в голову. – Стоп, нам же нельзя брать с собой телефоны, – вспоминаю вдруг я и хмурюсь.

– Я вынул симку. Так что интернета там нет, и расписание я посмотреть не могу. Я взял его, только чтобы снимать видео. По этому телефону нас никто не найдет.

– Ты снова наврал.

– Да, – признается он. – Ну и что?

Ничего, думаю я и молчу.

– Тогда пошли. Просто пойдем на нужную остановку. Но лучше не идти по шоссе, это слишком бросается в глаза. Давай пойдем другой дорогой. Вот этой, – он показывает на какую-то дорогу. – Так мы срежем, а направление правильное.

Я, конечно, не уверена, та ли это дорога, но проверить это можно, только если по ней пойти, так что мы отправляемся в путь.

Вскоре появляются дома, а потом и табличка с названием деревни, мы сходим с дороги и идем прямо через поле за домами, чтобы нас заметило как можно меньше людей. Видно, что по такой поверхности Франте идти тяжело, но ничего не поделаешь. Я пытаюсь следить внимательно, не увижу ли что-то знакомое, но пока нет, и вдруг раздаются какие-то странные звуки: похоже на треск или хлопки.

Мы останавливаемся. И снова.

Мы стоим, вокруг абсолютная тишина, мы оглядываемся по сторонам, вдалеке проезжает машина, и снова этот треск.

– Идем посмотрим, что это, – говорит Франта и идет в том направлении, откуда слышится звук. Круто, что он так сказал, потому что мне тоже любопытно. Мы идем мимо участков и слышим опять и опять этот звук, он приближается, так что, видимо, мы движемся правильно. И действительно, вскоре в окне одного домика мы вдруг замечаем какого-то деда, он держит в руках ружье и стреляет – вот что это были за звуки. Правда, звучат они совсем не как выстрелы.

– Пневматическое ружье, – говорит Франта. В кого он стреляет и почему, мы понимаем не сразу. Но, притаившись и постояв немного, мы видим, как на рябину прилетает птица и – бабах! – дед стреляет, птица улетает, а он что-то бормочет себе под нос, слов не разобрать.

Франта говорит что-то, но я его не слушаю, я смотрю на этого дедка, он снова заряжает ружье. Как он может стрелять в птиц, зачем? Это же их еда, что тут такого, пусть он так не делает.

– Пусть он так не делает, – говорю я вслух, и сердце у меня колотится.

– Пошли отсюда, – говорит Франта тихонько, – пока он нас не увидел.

Но я не удержалась и закричала:

– Перестаньте! Перестаньте, нельзя так делать, оставьте птиц в покое!

Потом мы видим, что дед направляет ружье на нас, и Франта тянет меня оттуда прочь. Дед ругается, но не стреляет, а когда мы чуть позже оглядываемся, то видим, что он исчез и даже окно закрыл.

– Ты с ума сошла? Ты нас выдала с потрохами.

– Но так нельзя!

– Да? И чего ты добилась?

Мы смотрим друг на друга. Зачем он со мной так противно разговаривает, я сама знаю, что это бесполезно, что ребенок против взрослого ничего не может, но неужели он хотел это так оставить и уйти? Да, я нас выдала, но дело же не в нас, так что это неважно. И вот мы так стоим, уставившись друг на друга, и вдруг слышим шорох в кустах, как будто там еж или какой-то другой мелкий зверек.

– Ты слышишь? – шепчет Франта. Я киваю, мы смотрим на кусты и ждем, что оттуда кто-то вылезет, но ничего не происходит, а шорох не смолкает.

– Давай посмотрим, – говорит Франта, а я уже раздвигаю ветки и вижу там птичку, кажется, это дрозд, он расправляет и складывает крылья и мечется по кругу. Зрелище ужасное, он весь в крови, открывает клювик, но не издает ни звука. Видимо, у него прострелено горло, там больше всего крови. Он нас боится, но у него нет сил убежать, так он и крутится в кустах, пока я не беру его в руки. Сначала он пытается вырваться, но не может, я чувствую в руке его маленькое теплое тельце, он умирает и странно дергается.

– Ты будешь вся в крови, – говорит Франта, но сам тоже гладит птичку.

– Мы должны что-то сделать.

Франта смотрит на меня как на маленькую и говорит:

– Он умирает, ты же видишь.

Да, я знаю, он прав, уже поздно нести птичку к ветеринару, и самим не спасти.

– Подождем тут с ним, пока он умрет.

Мы садимся, я держу дрозда в руках, а он мечется. Потом он затихает, и я уже думаю, что он умер, но вдруг он пошевелился и снова начинает дергаться, расправляет крылья и ничего не может, он мучается, ему больно. И, наверное, не может дышать, раз у него дыра в горле.

Надо бы его добить, приходит мне в голову, чтобы он не мучился так долго, животных нужно убивать быстро.

– Надо бы его добить, – говорит Франта, но я молчу, потому что кто из нас с этим справится?

А птичка вдруг как будто приходит в себя, падает с моих колен и пытается убежать и все так же растягивает крылья, она нас боится, понимаю я. Мало того, что умирает, так еще к тому же нас боится. Нам надо уйти, уйти и оставить ее тут, но мы же не можем так ее бросить, она все равно умрет, я ничего не сделала и только смотрю на умирающую птичку, надо ее добить, она умирает. Но как, кто ее убьет? Франта, он мальчик и старше, пусть он, а я отвернусь.

Я смотрю на Франту, а он – на меня, и оба мы в этот момент понимаем, что думает другой.

Франта говорит:

– Не знаю, наверное, надо просто ударить камнем или палкой, один удар, и всё, а как еще?

Голос у него дрожит, но я не могу ему никак помочь, я оглядываюсь в поисках того, чем можно убить птичку, которая все еще борется, и ничего вокруг не вижу. Но у Франты есть костыли, я поворачиваюсь к нему, Франта снова понимает меня без слов и качает головой: нет, так не пойдет. Тогда я ищу камень и больше всего на свете желаю, чтобы птичка умерла, умерла сама до того, как мы найдем. Но дрозд не умирает, мы стоим над ним, у Франты в руке камень, достаточно большой, чтобы убить одним ударом. Я хочу сказать, чтоб он уже это сделал, хочу, чтобы это поскорее закончилось, Франта вздыхает и делает шаг к птичке. Я зажмуриваюсь, но ничего не происходит, я жду какого-то ужасного звука, но Франта просто бросает камень в траву, перехватывает костыль и говорит:

– Она и так вот-вот умрет, точно.

Я смотрю на него.

– Прости, – добавляет он и качает головой.

Тогда мы уходим, но через несколько шагов я оборачиваюсь, мне хотелось бы видеть, что птичка уже лежит и спокойно умирает или уже умерла, но она по-прежнему мечется. Я делаю три шага назад, хватаю камень, замахиваюсь, я целюсь в голову, но с первого раза не попадаю, бросаю еще раз, раздается точно такой звук, как я ожидала. Теперь ей точно конец, это ведь небольшая птичка, к тому же умирающая, а я швырнула изо всех сил, теперь уж наверняка, но посмотреть я не осмеливаюсь. Я встаю, птичье тельце не шелохнется, у меня рябит в глазах, я зажмуриваюсь и снова вижу птичку, наверное, она так и будет стоять у меня перед глазами всегда. Во рту у меня горький привкус, я сглатываю, но он остается. Я открываю глаза, Франта стоит и смотрит на меня. Я мечтаю, чтобы его тут не было, чтобы я могла убежать отсюда, мечтаю, чтобы этого никогда не было. Мне хочется побежать в другую сторону и не подходить к нему, но я не в силах пошевелиться, а он подходит ко мне, перекладывает костыли на одну сторону, подскакивает совсем близко и обнимает меня, мне это неприятно, я не хочу, чтобы он тут был, и пытаюсь вырваться, но он не отпускает. Я легонько отталкиваю его, но страшно, что он упадет, поэтому я уступаю и начинаю плакать.

– Ты молодец, Мила, ты правда лучше всех на свете.

Но мне все равно, дело не во мне, дело в этом живом существе, я реву из-за птички, из-за того, что она погибла.

Франта все держит меня, а я реву, из носа у меня течет прямо на его рубашку, наконец он меня отпускает и говорит:

– Прости, я больше не могу так стоять. – Он перекладывает один костыль на другую сторону и опирается на оба, а я наконец вытаскиваю из кармана носовой платок и сморкаюсь. Я хочу домой, хочу быть одна.

Франта смотрит на меня и говорит:

– Если хочешь побыть одна, иди вперед, просто по этой дороге, никуда не сворачивай, а потом где-нибудь меня подождешь.

И это, пожалуй, лучшее, что я слышала в жизни.

Я бегу по дороге, она вскоре становится совсем лесной, даже шаги на ней не слышны, я бегу как можно быстрее, чтобы все это исчезло. Останавливаюсь только тогда, когда не могу больше ни бежать, ни дышать. В тишине леса слышно только мое дыхание. Я оглядываюсь назад, уже вечереет, свет меняется, Франту не видно, я медленно иду обратно, в лесу много поломанных веток, кустиков травы и черники, на каждом шагу мне мерещится в них та птичка. Я снова бегу, но внезапно понимаю, что все равно, бежать, идти или стоять, все равно, закрыть глаза или смотреть на лес, – я убила птичку. Я поступила правильно, но от этого не убежать.

Через какое-то время я наконец вижу Франту и радуюсь, а когда он предлагает передохнуть и перекусить, я съедаю еще один маффин, хотя только что была уверена, что в жизни уже не смогу ничего проглотить.

– Судя по плану, мы довольно близко.

– Надеюсь, – говорит Франта, – далеко мне уже не дойти.

Я глянула на него украдкой, пока он не видел, и поняла, что у него что-то болит. Но мне сейчас нет до этого дела.

П – Девушка, – окликает Катку водитель, когда мы садимся в автобус, – у вас из кармана что-то выпало.

Это наш план. Вот был бы облом, правда, я, наверное, смог бы по памяти нарисовать еще один, так что не так уж и страшно.

Катка говорит «спасибо» и краснеет до ушей. Потом мы садимся назад, я сижу у окошка, потому что Катке все равно.

– Я буду читать, – говорит она мне, а я могу смотреть в окно, но я смотрю не в окно, а на свое отражение, мне нравится, как я выгляжу. Пожалуй, мне хотелось бы быть кем-то другим. Для девчонки я не слишком маленького роста, и, если бы я был девочкой, мне бы не пришлось оправдываться, что я чего-то сильно боюсь или плачу, девчонкам можно плакать, и папу бы не волновало, что я такой слабый и не занимаюсь спортом, да, жалко, что я не девчонка.

В Либерце мы пересаживаемся на другой автобус и едем совсем недолго, а потом ждем следующего на маленьком вокзале на окраине какого-то города. Кроме нас там почти никого нет, мы перекусываем на лавочке, Катка читает, а я просто глазею по сторонам. Вокруг довольно гадко, широкое шоссе, машины. Единственное, что там есть интересного, это завод, из трубы которого красивыми клубами вьется белый дым. Я вытащил блокнот и решил его нарисовать, Катка замечает, что я рисую, перестает читать и смотрит.

– Ух ты! Невероятно, Петя, – говорит она, когда я дорисовал, так, будто я и правда сотворил что-то шедевральное, хотя это всего лишь набросок.

– Хочешь? – спрашиваю я ее.

– Конечно, – говорит Катка, и я выдергиваю лист.

– Жалко складывать, – замечает она, тогда я оставляю рисунок вложенным в тетради. Она снова берется за книгу, а я смотрю на дым, и мне хорошо. Тут и солнце выходит из-за туч, оно греет мне лицо, я закрываю глаза и, кажется, вот-вот усну. Я облокачиваюсь о свой рюкзак, почему бы и не поспать, совсем чуть-чуть, но тут что-то заслоняет мне солнце, и я открываю глаза.

В нашу сторону идут два парня, они старше нас, то есть даже старше Катки, в руках у каждого по банке пива и сигарете, по-моему, они не настолько взрослые, чтобы пить пиво, но не знаю. Они подходят к нам, Катка их тоже заметила, прячет книгу в рюкзак.

– Привет, девчонки, – говорит один из них, и я не могу удержаться от улыбки, точно, я же девочка, только разговаривать мне не стоит.

Они подсаживаются к нам, то есть к Катке, мне приходится отодвинуться на самый краешек. Я жду, что она их отошьет, типа, чего они к нам прицепились или что-то в этом роде, и они уйдут, но Катка молчит, только слегка краснеет.

– Что это ты читаешь? – спрашивает ее один из парней.

– Да так, ничего, какую-то ерунду в школе задали, – говорит Катка.

– В каком ты классе?

– В восьмом, – врет она. И я понимаю, что она врет, чтобы казаться старше, – очень глупо, по-моему.

– Куда едете?

– В… Либерец. – На этот раз Катка правильно сделала, что соврала. Я смотрю на нее, типа отлично, но она вообще не обращает на меня внимания.

– Тогда вам на вторую платформу и, кажется, только через час. Может, куда-нибудь сходим пока? На площади сейчас ярмарка. Попьем лимонада, а?

Катка смотрит на часы.

Я качаю головой, но никто меня не замечает.

– Ну что, пошли?

– Не знаю, – говорит Катка. – Наверное, нет…

– Это близко, купим мороженого, чего такого? Пошли.

– А ты что думаешь? – наконец поворачивается Катка ко мне, и я выразительно мотаю головой, с ума она сошла, что ли? И кручу пальцем у виска.

– Ну, время у нас есть, поедим мороженое… А тут чего делать?

Я сажусь и завожу руки за спину, я никуда не пойду.

– Нет, мы не пойдем, – говорит парням Катка. – Сестра не хочет. – Она это так говорит, будто я во всем виноват.

– Ты не хочешь мороженого, девочка? – обращается ко мне один из них и смеется, как будто это шутка.

Я снова мотаю головой.

– Ты что, не умеешь говорить? Она немая?

– Нет, просто не очень разговорчивая.

– Хм, жалко. А может, оставишь тут сестру и пойдешь одна с нами?

Я жду, что Катка скажет нет – конечно нет, но она молчит и смотрит на меня.

– У нас полчаса еще, я принесу тебе мороженое. Последишь пока за рюкзаками, ладно?

Совсем с ума сошла? Тут я вскакиваю, хватаю свой рюкзак и убегаю – пусть идет, но я не буду сидеть и следить за вещами. Я знаю, во сколько у нас автобус, вернусь на платформу попозже и сам поеду в этот лагерь. Мила с Франтой наверняка уже там. Зачем Катка разговаривает с этими идиотами? Только зря нас выдает. И зачем ей обязательно с ними идти за каким-то дурацким мороженым? Ну и пусть.

За торговым центром я останавливаюсь, все равно скоро придется возвращаться. Часов у меня нет, как бы не пропустить автобус. Я сажусь на асфальт, чтобы отдышаться, я очень злюсь, но почему? На самом деле я знаю почему: я считал, что она с такими парнями никогда не станет разговаривать, потому что как раз такие всегда меня доводят, да и ее тоже. А раз она этого не понимает, значит она глупая, ну и пусть, плевать, ничего ей больше не скажу.

Тут появляется Катка.

– Чего ты с ума сходишь? – говорит она мне.

– Это ты с ума сходишь. Зачем ты с ними разговаривала? – рявкаю я на нее. И зачем она делает вид, что не понимает?

– Я же им ничего про нас не сказала и не собиралась. А ты чего убегаешь?

– А я не сторож твоих вещей.

– Мог бы тогда пойти с нами. На ярмарку.

– Да сдались мне какие-то ярмарки, мне уже не пять.

– В чем дело? – Катка смотрит на меня как на чужого.

Может, она правда не понимает? Может, всерьез считает, что это были классные парни, может, девчонки вообще этого не понимают?

– Мы же не должны были ни с кем разговаривать.

– Но они первые начали.

– Не надо было поддерживать с ними разговор.

– Ну сорян, мне просто хотелось раз в жизни побыть нормальной, а не грубить им сразу. Что тут такого?

– Не понимаю, зачем тебе ходить с какими-то идиотами за мороженым.

– А почему нет-то? Тебе какое дело, с кем и куда я хожу?

– Потому что ты вела себя странно.

– Ну и? Тебе-то какое дело?

На это мне нечего сказать – и правда, какое мне дело? Тогда я произношу единственное, что приходит в голову, хотя это звучит странно и не уверен, что хоть что-то объясняет:

– Я думал, что мы тут вместе.

Катка качает головой.

– Ну пошли, они все равно уже свалили.

Но когда мы возвращаемся к лавочке, наших спальников там нет. Да, я был прав, что они идиоты, но никакой радости от этого не испытываю. Я вижу, что Катка украдкой плачет, но делаю вид, что не замечаю.

K Когда мы возвращаемся, а наших спальников и след простыл, я чувствую себя самой тупой на свете. Как я могла подумать, что эти парни хотели со мной просто пообщаться, что, если я надену платье и распущу волосы, а это, кстати, дико неудобно, если водитель автобуса называет меня «девушкой», а эти двое – а у одного из них такие красивые глаза, синие как море, – зовут пить лимонад, это означает что-то хорошее. Но это ничего не означает, а я гадко обошлась с Петром, и теперь у нас украли спальники только потому, что я была такой дурой и стала с ними разговаривать. Теперь Петр может меня попрекать, что это я во всем виновата. Но он ничего такого не говорит, только предлагает перекусить, у него в рюкзаке есть завтрак на сегодня, мол, его мама делает потрясающие сэндвичи с ветчиной.

– Да?

– Да, такого вкусного сэндвича с ветчиной ты в жизни не пробовала.

Не понимаю, что в этом может быть такого чудесного: булка, масло, ветчина, и всё тут, но с удовольствием беру половинку, и это, оказывается, реально лучший сэндвич с ветчиной, который я когда-либо ела.

Я спрашиваю, как она их делает, но Петр только пожимает плечами.

– Не знаю, никогда у мамы не спрашивал.

Мы сидим и едим, делая вид, что ничего не произошло, я рада, что Петр не сказал мне ничего про спальники, но мне хочется извиниться.

– Слушай, Петя, с этими парнями… – начинаю я. Но он перебивает:

– У меня еще есть целая шоколадка с орешками, будешь?

Я отвечаю: конечно, – и вздыхаю с облегчением, что больше не придется об этом говорить.

И когда мы потом идем через лес на остановку и уже начинает смеркаться, я чувствую, что Петру страшно, и беру его за руку, хотя и сама побаиваюсь: а что, если нас там в кустах подстерегает убийца?

П – Не бойся, – говорит мне Катка, а я чувствую, что ей тоже страшно, и боюсь еще сильнее, но, к счастью, лес скоро заканчивается и впереди уже маячат какие-то дома. Судя по плану, мы уже близко.

Совиная гора

Ф Всю оставшуюся дорогу мы, как ни странно, ни разу не сбиваемся с пути, как будто хорошо знаем эти места, и вскоре приходим к цели. Ноги у меня уже болят нереально, а Мила на меня вообще не смотрит, она идет на несколько шагов впереди и время от времени поджидает, но не смотрит, а я и рад, потому что сам не знаю, что ей еще сказать, мне уже не терпится встретиться с остальными, и они бы как-нибудь ее утешили, потому что я утешать не умею. В первый момент я как-то понял, что делать, но теперь уже не знаю, а главное, мне нужно сесть, а еще лучше лечь.

Когда лагерь виднеется издалека, мне кажется, что он норм, но потом мы подходим ближе и видим три больших здания и штук двадцать домиков, которые стоят полукругом, а в центре – флагшток. На нем развевается какая-то рваная тряпка, видимо, обрывки флага, некоторые окна выбиты, где-то колышутся на ветру занавески, перед одним из домов навалена мебель: груда стульев и несколько столов.

Я смотрю на Милу: неужели она серьезно считает, что мы здесь можем ночевать? Она, конечно, сказала «заброшенный лагерь», но по ее словам выходило, что тут здорово… Это по-разному можно назвать, но точно не здорово. Я бы даже сказал, что все это довольно жутко.

– Мы будем ночевать в этом жутком месте? – спрашиваю я, но Мила не смотрит на меня, тогда я подхожу к одному из домиков и заглядываю внутрь. В нем правда есть двухъярусные кровати и на них матрасы, в домике сухо и не так много мусора, я вышвыриваю несколько пустых бутылок и сажусь, мне надо вытянуть ноги и отдохнуть. Мила стоит в дверях нашего домика, а потом ложится на другой матрас, поворачивается лицом к стене и сворачивается калачиком, тогда я вытаскиваю телефон и играю в «Сабвей сёрферс» – скучища, но офлайн почти всё скучно.

Так я играю, пока не слышу голоса.

– Они пришли, – говорю я, но Мила даже не шелохнулась, тогда я встаю и выхожу наружу.

– Это что, шутка? – сердится Катка. – Это смахивает на какой-то отвратительный лагерь призраков.

Тут дунул ветер и раздался какой-то грохот – мы сначала пугаемся, но потом понимаем, что это на сквозняке хлопают двери домиков.

– Я здесь спать не буду ни за что, – говорит Петр.

За моей спиной наконец-то появляется Мила.

– Мила, ты реально с дуба рухнула! – набрасывается на нее Катка. – Почему ты нам сразу не сказала, что тут все так мерзко?

Мила молчит.

– Что такое? – спрашивает Катка.

– Мне кажется, что тут норм, – говорю я тогда. – В домиках сухо. И вообще.

– Эй, с вами что-то случилось по дороге?

Сначала я хочу посмотреть на Милу, как она отреагирует, но тут же понимаю, что не стоит этого делать, и говорю:

– Нет, ничего, а с вами?

Только тогда я смотрю на Милу, а она смотрит на меня и, кажется, рада, что я ничего не сказал.

– Нет, – говорит Петр.

– У нас случилось. Украли спальники, – говорит Катка. – Это я во всем виновата.

Я бы с радостью уступил бы ей свой, ведь она девочка, но не могу, из-за ног. Я даже Миле бы свой спальник не уступил. Ну, или Миле, может, и уступил бы.

Мила возвращается в домик, а Катка идет за ней.

Снова дует ветер и раздается хлопанье дверей.

– Я здесь не буду спать, – говорит Петр. – Я ухожу.

– Да? И как же? Через этот лес или вон тот?

Вокруг лагеря сплошные леса.

– Успокойся, мы будем в домике все вчетвером, подставим стул под дверь или что-то в этом роде, чтобы никто не мог войти.

– Но я не людей боюсь. То, чего я боюсь, точно не остановится перед запертой дверью, – говорит Петр.

Мне почему-то вспоминается тот его рисунок с женщиной с растекшимся глазом. Двери хлопают на ветру, я смотрю на Петра, он выглядит как девчонка и, похоже, вот-вот заплачет. Вся эта история затевалась из-за него, а сам он, видимо, предпочел бы сейчас убежать домой.

– Давайте разведем костер, пошли за хворостом, – предлагаю я, и мы отправляемся на опушку леса собирать хворост. Петр все время оглядывается по сторонам, если бы не это, я бы в жизни до такого не додумался, не знаю, почему мне порой приходят в голову подобные вещи, но так бывает, и в тот момент мне кажется, что это лучшая идея на свете.

К – Не сердись, – говорю я Миле, когда вижу, что она обиделась. – Да, тут довольно гадко, я, видимо, ожидала чего-то другого, но не страшно, – добавляю я, а сама думаю, что надо было остаться дома и читать. Что я тут буду делать, думаю я, зачем я сюда притащилась, может, еще не поздно вернуться домой, вдруг будет какой-нибудь вечерний автобус до города, Петр наверняка поехал бы тоже.

– Мила, ты хочешь домой? Мы еще можем уехать.

Но Мила не реагирует, повернулась ко мне спиной, лица ее мне не видно, может, она спит или снова думает о своем. На одной кровати написано «Ф + П», и вообще все исписано, я глянула на Милу, она лежит не шелохнется. Тогда я достаю из рюкзака карандаш, выбираю пустой кусочек и пишу с нажимом «М + К» – в смысле «Матей плюс Катка», а потом начинаю распаковывать вещи, нужно же приготовить какой-то ужин, посмотреть, что у кого есть с собой, и так далее.

– Мила, какая у тебя еда с собой?

Молчит.

Я наклоняюсь над ней и проверяю, не спит ли она. Не спит. Смотрит в стену и, хоть и видит, что я над ней нависаю, не двигается.

– Что-то случилось? Ты плохо себя чувствуешь?

Она еле заметно мотает головой.

– Франта тебя обидел? Я его убью.

Мила мотает головой уже резче. Нет, ничего, ничего.

– Тогда что такое?

– Ничего, – кричит она на меня. – Оставь меня в покое!

А потом встает и просто выбегает из домика. Я достаю из рюкзака лимонное печенье, ложусь на одну из кроватей, кладу под голову спальник и начинаю читать, иначе тут вообще невозможно находиться. Но сосредоточиться не получается, надо бы пойти их поискать, вдруг они тут потеряются, куда подевались мальчишки и что случилось с Милой, зачем я здесь и чем всё это закончится? Спальники мы уже профукали, нам грозят крупные неприятности. Надо было бы немедленно отправиться домой, но даже я не пойду через лес в темноте, ведь ни у кого из нас нет телефонов, а значит, и фонариков. Как я могла забыть фонарик?

Я задираю голову: там, на втором ярусе кровати, снизу тоже куча надписей. Сплошные «я тебя люблю», сердечки, «убью» и «К – придурок», а еще «Ничего не бойся».

Снаружи хлопают двери. Кричит какая-то птица. В остальном абсолютная тишина. Мне страшно. И вдруг я слышу Милины крики.

П Только что Франта нормально собирал хворост, а потом вдруг раз – и его нет. Сначала я внимательно оглядываюсь по сторонам и прислушиваюсь, но ничего не слышу. Мне делается нехорошо. Но потом до меня доходит, что он нарочно спрятался, ну конечно, куда еще ему деваться? Тогда я кричу, что очень смешно и пусть уже вылезает. Но я и сам по своему голосу слышу, как мне страшно, ведь я думаю, что он исчез, его что-то забрало, что-то утащило, и сейчас оно утащит и меня тоже. «Перестань, Петр», – говорю я сам себе, это не какой-нибудь фильм ужасов, его не уволок дух леса или демон, в голове у меня проносится мысль о моем черном вихре. Перестань-перестань, собирай хворост. Я наклоняюсь и собираю дальше, но сердце у меня колотится. А Франты нигде нет, я бросаю ветки и иду посмотреть туда, где видел его в последний раз, в том направлении. Вдруг с ним что-то случилось, вдруг он упал и потерял сознание, лежит там и не может ответить или вообще вернулся в лагерь. И тут я слышу совсем с другой стороны, как хрустнула ветка, и вижу его лицо среди деревьев, в первую секунду мне кажется, что это чужой человек, я пугаюсь, кто-то за мной следит, но это длится совсем недолго, это Франта, он лыбится – рот до ушей – и снимает меня на видео. Я чуть не плачу от облегчения, что он не исчез, и одновременно от злости, зачем он так со мной, и, не дожидаясь, пока он ко мне подойдет, я подбегаю к нему, вырываю телефон из руки и швыряю на землю, а потом толкаю Франту со всей силы так, что он падает навзничь.

– Ты чего? Это была просто шутка, – только и успевает сказать он, пока я не набрасываюсь на него и не начинаю колотить. Может, для тебя и просто шутка, думаю я, а вслух кричу:

– Почему ты такой?!

– Почему ты такой?! – кричу я и кричу, обрушивая на него град ударов, он отбивается, так мы деремся, пока он не стукает меня посильнее, это отрезвляет, мне больно, я опускаю руки и встаю.

– Слушай, я не хотел. Это же была всего лишь шутка.

Из губы у него течет кровь, я даже не знал, что умею так драться, по его глазам я вижу, что он правда не хотел, что это действительно для него всего лишь шутка.

– Я не хотел тебя напугать, – говорит он.

– Да? А чего же ты хотел? – говорю я, потому что не понимаю. Чего он мог добиваться, кроме как напугать меня, ведь я и так всего боюсь. А развеселить он мог разве что только сам себя, так что, хоть я и вижу по глазам, что он не нарочно, но все равно он так со мной поступил. И еще к тому же снимал это на видео.

– Я хотел прикольнуться.

– Для тебя это, может, и прикол.

– Слушай, но я бы все равно скоро вылез, – ухмыляется он. – Ну да, возможно, я хотел тебя разозлить, но в шутку. – Он пожимает плечами. – Ну а что такого? Да, я такой. Такой никчемный.

– Ты что, думаешь, раз у тебя больные ноги, тебе все можно?

Он уставился на меня.

– Ты вообще не понимаешь, о чем говоришь, мелкий, так что заткнись.

Я опять злюсь. Я вдруг понимаю, как это все устроено. Я снова его толкаю и готов опять драться.

– Ты думаешь, только у тебя бывают проблемы? Лучше бы у меня были больные ноги, чем представлять в темноте такие вещи, которые вижу я, лучше не ходить, чем не спать, лучше бы я был нормальным, пусть и с костылями, но ты в этом ничего не понимаешь, да, ты никчемный, но не из-за ног, а из-за того, что ты злой, а это твой выбор.

– А ты совсем идиот, да? – говорит мне Франта. – Идиот и трус.

– А ты злюка, который всех ненавидит за то, что они здоровы, а ты нет. А сам ничего не понимаешь.

Мы снова начинаем драться, и теперь становится понятно, что раньше он меня щадил, потому что сейчас по-настоящему больно, а я не умею драться.

– Мальчики! – слышу я голос Милы. – Мальчики, перестаньте!

Франта вскоре действительно утихомиривается, потому что Мила все кричит и кричит. Мы встаем с земли и смотрим друг на друга, переводим дух, у меня гудит в голове и болит рука. Франта весь в крови.

– Это просто кровь из носа, ничего страшного. – Он вытирает лицо рукавом.

– Почему вы дрались?

– В шутку, – говорю я.

– Правда?

– Ага, – подтверждает Франта.

Тут прибегает и Катка.

– Что вы тут кричите? Вы дрались? Что случилось?

– Ничего, – говорим мы с Франтой.

– Мы собираем хворост, – добавляю я.

Мы начинаем собирать дальше, но Катка не оставляет нас в покое. Она встает перед нами и не дает пройти.

– Перестаньте уже, вы все трое. Я не знаю, что вы друг другу сделали, и не знаю, почему ты так странно себя ведешь, но я не собираюсь с вами оставаться, если вы не постараетесь себя вести хоть чуть-чуть нормальнее!

– Но я всегда странная, – подает голос Мила.

– Сегодня ты особенно странная, а мы тут все в этом твоем безумном лагере призраков, если бы ты нам его сразу описала как есть, мы бы никогда сюда не приехали, потому что тут отвратительно и жутко. Но мы тут и уже не можем с этим ничего поделать, так что соберитесь немного и перестаньте драться, пойдемте готовить ужин или, не знаю, что хотите. Чего вы хотите?

Мы стоим так все вчетвером и смотрим друг на друга: а чего мы вообще хотим? Тут снова подул ветер, и опять это хлопанье дверей. Нужно что-то сделать с этими дверями, чтобы они так не бились, иначе ночь будет ужасной, правда, в тот момент я уже понимаю, что ночь в любом случае будет ужасной. Надо кого-нибудь уговорить не спать, потому что я не засну, а один не спать я не смогу.

– Не сердись, – говорю я Катке. – Мы собирались разжечь костер.

– И поесть, – добавляет Франта.

– Я не более странная, чем обычно, мне просто грустно, – говорит Мила.

– Нам всем грустно, что мы не дома, но мы уже здесь и сегодня точно не можем с этим ничего поделать, так что просто… пойдем.

Мы все принимаемся собирать хворост.

Когда Катка не смотрит и отходит в сторонку, я отдаю Франте его телефон.

– Нам же нельзя было брать с собой телефоны, – говорю я. На секунду у меня мелькает надежда, что нас по нему найдут и не придется тут ночевать.

– В нем нету симки. По этому телефону нас не найдут. А видео с тобой я удалю, ок? – говорит он.

– Да мне по барабану, – говорю я. И это правда.

Мы отомстим за птичку

M Грустить по дому мне даже в голову не приходило, не понимаю, почему им тут не нравится, здесь же так прекрасно. Пока они разводят костер, я, конечно, тоже собираю немного хвороста, но они все время говорят, обращаясь и ко мне тоже, о еде и о всяких других глупостях, а я не хочу ни с кем разговаривать и сообщаю им, что пойду лучше исследую лагерь. Наконец-то я могу заглянуть и в те большие здания, куда меня родители летом не пустили. Под ногами у меня хрустят осколки стекол. Чего мне скучать по дому, мы же туда вернемся через два дня? Мне грустно из-за птички, она уже никогда никуда не вернется.

Похоже, я забрела в какую-то игровую комнату, на полу там разбросаны фишки из игры «Приятель, не сердись», валяются сломанное поле и книги и стоят распоротые кресла. Я сажусь в одно из них и слышу, как где-то капает вода. Я закрываю глаза – опять эта птичка, открываю – в углу валяется какая-то тряпка и тоже смахивает на птичку, закрываю, открываю, уже почти совсем темно, и остальные меня зовут. Я подхожу к окну и вижу, что горит костер, а они меня ищут.

– Где ты была? – рявкает на меня Катка. – Почему ты от нас прячешься?

– Я, наверное, заснула.

– Как это? Ты заснула в этих развалинах? Зачем ты вообще туда пошла?

– Просто так… посмотреть.

– А что же ты нам не сказала, куда идешь?

Я пожимаю плечами, зачем мне им это говорить, я же не тайком туда пошла.

– Почему ты молчишь? Что случилось? Что ты ей сделал? – поворачивается она к Франте.

– Ничего.

– Ну конечно, так я и поверила, – говорит Катка.

– Ты прямо как мама, – говорит Франта.

– Вот именно, я вам не мама! – кричит на него Катка.

– А почему же ты тогда кричишь на Милу? – говорит Франта. – И на меня тоже?

– Я не собираюсь о вас заботиться, до меня тоже никому дела нет, почему вы сами не можете о себе позаботиться? И катитесь вы все к черту, раз никто из вас не говорит мне, что случилось, ну и пожалуйста.

Франта смотрит на меня, Катка это замечает и только головой качает, тогда я говорю:

– Я убила птичку.

Катка поворачивается ко мне.

– Чего-чего?

– Ей пришлось, – говорит Франта. – Птица все равно умирала. По крайней мере, так она меньше мучилась.

– Господи, бедная, – говорит Катка и делает шаг ко мне, наверное, тоже хочет обнять, но я пячусь назад.

– А почему она умирала? Она была больная? – спрашивает Петр.

– Какой-то дед ее подстрелил, – отвечает Франта.

– Он просто стрелял в птиц – не моргнув глазом, как будто это не живые существа, – говорю я. – У этой птички было прострелено горло.

– Тогда прости, – говорит Катка. – Теперь-то я понимаю, что ты хочешь побыть одна.

Но мне вдруг больше не хочется быть одной, мне уже все равно, я могу легко пойти с ними к костру, и я проголодалась.

– Можешь поджарить на костре хлеб и сосиску.

И я жарю хлеб и сосиску.

– Будут только две заостренные палочки, мне надоело их обстругивать, – говорит Франта. – У меня уже мозоль на ладони.

Он возвращает Петру его маленький складной ножик-рыбку, у меня тоже такой был, когда я была маленькой, но потом потерялся.

Не беда, что у нас только два вертела, мы жарим по очереди и едим, а костер красиво горит. Люблю смотреть на огонь, почти так же, как на воду, и, кажется, все это любят, по крайней мере, папа так говорил.

– А что вы с ним сделали, с этим дедом? – спрашивает Петр. – С тем, что стрелял по птицам?

Мы уставились на него, а потом Франта вдруг стал обнимать Петра и так навалился, что они оба рухнули с лавочки – эту лавочку они где-то отыскали, пока я спала.

– Ты чего?

– Ты просто гений, – говорит Франта. – Мы должны этому деду отомстить за птичку. Чтоб неповадно было. Проникнуть в дом и выкрасть ружье, например.

– Ни за что, – говорит Катка. – Очнитесь, мы же скрываемся, и мы не будем ни у кого красть ружья и заниматься другими подобными глупостями. Вы совсем психи, все трое.

– Ну, значит, по дороге домой, – машет рукой Франта, – неважно. Но мы отомстим за смерть птички.

Когда Франта смотрит на меня, согласна ли я, я улыбаюсь, и он тоже. И у меня вдруг появляется такое странное ощущение, такая радость на душе, как когда я смотрела на паука, как будто всё вдруг прекрасно и так, как должно быть.

– Я завтра утром возвращаюсь домой, – говорит Катка. – С меня хватит, вы все ужасные: один другого хуже, я вообще не понимаю, что я тут делаю с вами.

Она встает и уходит в домик. Мы остаемся у костра втроем и дальше смотрим на огонь, потом Петр говорит:

– Кто пойдет за ней?

– Зачем? – удивляюсь я. Не понимаю, зачем за ней идти, ведь она ушла потому, что, наверное, хотела побыть одна.

– Давай ты? – говорит Франта Петру. – Меня она меньше всех переносит.

– Но за это ты со мной ночью будешь не спать, – говорит Петр.

– Легко, – отвечает Франта.

– Клянешься?

– Ну да, – пожимает он плечами, а Петр встает и собирается идти в домик.

– Слушай, дай мне свой телефон, это наш единственный фонарик.

– Ладно. – Франта порылся в кармане и включает на телефоне фонарик.

Петр заходит за Каткой внутрь, а мы остаемся у костра одни, и, когда я смотрю на Франту, он тоже переводит взгляд на меня, но потом мы опять смотрим в разные стороны.

П – У тебя с собой телефон? – говорит Катка, увидев меня. Тогда я ей все объясняю: он не мой, и в нем нет симки, так что нас по нему не найдут.

Непохоже, чтоб Катку это сильно обрадовало, она делает вид, что собирается дальше читать. Вообще-то я не знаю, что ей сказать, я даже не понял толком, почему она злится, может, ей тут не нравится, то есть даже точно, тут и правда хуже, чем я ожидал, но в целом не так уж и страшно.

– Все-таки тут не так страшно, – говорю я ей тогда. Она смотрит на меня.

– Ага, тут офигенно.

Я молчу, а она добавляет:

– Это вообще была плохая затея, и нам надо было вернуться домой.

Но сейчас, ночью, это все равно невозможно. А завтра посмотрим. Если я продержусь эту первую ночь, то продержусь и вторую, и так было бы лучше, чтобы родители увидели, что я не такой уж трус и могу обходиться без них, и дело вообще не в этом. Хотя дело было как раз в том, что я не хотел ночевать не дома без них в незнакомом месте, но теперь-то я как раз в такой ситуации, что уж.

– Я думаю, это была плохая идея, – говорит Катка.

– Почему? Ведь всё супер.

Она смотрит на меня.

– Правда?

Я пожимаю плечами.

– Ну… нормально, нет?

Катка не сводит с меня глаз.

– Петя, – называет она меня по имени. – Ведь ты сам видишь, что это безумие. Поехали утром домой.

Ну не знаю, посмотрим, как пройдет ночь.

И все равно нужно отомстить тому деду, который подстрелил птичку, это уж точно. Но лучше об этом сейчас даже не заговаривать, чтобы не выводить Катку из себя.

Катка открывает книжку и придвигает ее поближе к свечке.

– Не сердись на меня за то, что я убежал от тебя тогда на вокзале и у нас украли спальники, – говорю я, потому что это единственное, на что она правда могла разозлиться.

Но Катка смотрит на меня как-то странно.

– Господи, неважно. Просто мне это все в целом кажется уже как-то чересчур… Наверное, мне просто не хотелось, чтобы вы ехали без меня, я думала, что будет весело, что это будет приключение, что будет классно, но нет. И я хочу домой. Видимо, я слишком нормальная, скучная и хочу домой.

– Я бы тоже хотел быть нормальным, – говорю я.

– Ну, ты и есть нормальный.

– Нет, – я качаю головой.

Катка пожимает плечами.

– Я хочу почитать.

Она открывает книгу, и я оставляю ее в покое.

Ночной гость

П Посреди домика мы поставили стул, а на него свечку, не понимаю, как так получилось, что у нас есть свечки и нет фонариков, единственный фонарик – на Франтином телефоне, а он на нем играет. Мила смотрит, как он играет, но когда я присматриваюсь, то вижу, что она просто так пялится в пустоту. Я рисую при свете свечи, видно плохо, но это не страшно, а Катка читает у другой свечки. И хотя тут почти как в лесной школе, разве что холоднее, меньше света и никаких учителей, мне совершенно спокойно, тем более Франта обещал, что будет со мной не спать, а если заснет, я его разбужу. Я вспоминаю про родителей: наверное, они уже меня ищут, может, даже заявили в полицию, и в новостях показывают мою фотографию… Мне немного стыдно, что мама из-за меня беспокоится, но в то же время я радуюсь, что и папа беспокоится, и надеюсь, и Том. Надеюсь, они теперь думают, что, хоть я и не так хорош, как они бы хотели, все-таки лучше, когда я с ними, чем когда меня нет. И еще надеюсь, что они больше не будут заставлять меня делать то, что я ненавижу. В целом я рад, что я здесь, что мне это реально удалось, что тут со мной Катка, которая мне нравится, и Мила тоже, хотя с ней сложнее. Да и Франта не такой уж плохой, разве что чуть-чуть, но все равно он мне друг, мы играли с ним на компе.

Но вдруг я слышу за дверью какой-то странный звук. Сначала я думаю, что мне показалось, что это ветер шелестит ветками или что-то в этом роде, но потом звук повторяется. У меня колотится сердце. Там кто-то есть.

– Вы это слышали? – шепчу я.

– Что?

– За дверью кто-то есть.

Снова этот звук, такой странный шорох.

– Вот опять!

– Какой-то зверь. Наверное, еж, – говорит Катка, но голос ее звучит неуверенно, я и сам понимаю, что это не еж.

– Ежи такие звуки не издают, – говорит Мила. – Они пыхтят и громко чавкают.

Франта встает и включает фонарик. То есть мы все встаем.

– Значит, какой-то другой зверь.

– Лиса.

– Бешеная.

Я вспоминаю, как дедушка однажды нам с Томом рассказывал, что животное, зараженное бешенством, не боится человека и может подойти и укусить. Тогда придется ехать в больницу и колоть уколы в живот, а это очень больно. Мне становится нехорошо, но по-другому, чем от страха.

Снова шорох, уже у самой двери. Кто-то за дверью, кто-то совсем близко, и тут он еще и зарычал, совсем не как лиса. Или скорее захрипел.

– Это не зверь, – шепчет Мила, но мы и так уже все поняли.

– Что будем делать? – шепчет Катка.

Мы переглядываемся, да, дверь мы подперли стулом, но я-то знаю, что мы ничего не можем сделать. Оно что-то о нас знает и сейчас проникнет внутрь – стул там или не стул – точно так, как я это себе представлял: протиснется через щелку под дверью или выломает дверь. Можно, конечно, вылезти в окно и убежать, но что нам это даст, там лес и темнота.

Опять хрип, я закрываю глаза, пусть это уже будет здесь, так еще хуже, кто-то хватает меня за одну руку, потом за другую. Тут это начинает колотить в дверь и продолжает хрипеть, а мы все стоим и держимся за руки. Я открываю глаза и вижу, что все боятся, Катка чуть не плачет, Франта побледнел, и даже Миле, похоже, ясно, что это хуже, чем просто животное. Вдруг звук меняется: как будто оно хочет зареветь и не может, я больше не в силах это выдержать, ни секунды больше этого страха, убежать невозможно, а что тогда делать? Я вырываюсь от Катки, выхватываю у Франты телефон, на котором все еще включен фонарик, он аж пошатнулся.

– Подожди, что ты делаешь? – говорит он, а я говорю, что мне нужен фонарик, и бросаюсь к двери.

Кто-то из ребят кричит мне, чтоб я не делал этого, но я уже не могу остановиться, отодвигаю стул, я готов увидеть Волан-де-Морта, растекшиеся глаза, я готов к гигантским медузам и всему, что только могу себе представить, открываю дверь и свечу телефоном наружу, а передо мной стоит мужик, он жмурится от фонарика и хрипит, на нем ужасные отрепья, а в руке бутылка.

– Это мое место, – удается ему наконец прохрипеть. – Это мое, это мое! – почти кричит он и замахивается на меня, и я уже совсем не знаю, что делать, я схожу с ума от страха, хотя и вижу, что это обычный человек. На вид это просто человек, но что, если нет? Что, если он только прикидывается и хочет утащить меня в лес? Что, если он вырвет мне сердце? Я уже ни о чем не думаю и просто со всей силы обеими руками толкаю его, он шатается, валится навзничь со ступенек и остается там лежать.

Некоторое время никто ничего не говорит, а я просто перевожу дух. Но потом этот человек начинает храпеть, ничего ужаснее я в жизни не слышал, храп звучит жутко, и я снова выглядываю в темноту, и это опять все тот же я: вижу в лесу всех своих монстров. Уж лучше закрыть дверь, я поворачиваюсь к остальным и чувствую, что меня разбирает смех, сам не знаю почему, я смеюсь. А они на меня смотрят.

– Ты крутой, – говорит Франта. – А я это даже не снял на видео.

Он тоже смеется, и Мила улыбается, только Катка не улыбается и смотрит на меня как-то странно.

Мы снова придвигаем к двери стул, Франта все время повторяет, как круто, что я не боялся. Я, конечно, не стал ему говорить, как я ужасно боялся и до сих пор боюсь, хотя – и это я уже давно понял – иногда, когда я очень сильно боюсь, то больше уже просто не могу, и от этого меня клонит в сон, вот и сейчас так. И хотя Франта все еще говорит о том, как мы завтра пойдем мстить тому деду, который подстрелил птицу, и что можно ему устроить, я ложусь на кровать и закрываю глаза – вдруг засну. Только вот ужасно холодно без спальника, тогда я надеваю вторые штаны и вторую толстовку и снова ложусь, я сворачиваюсь калачиком, остальные уже умолкли. Тот мужик снаружи все еще страшно храпит, но этот храп звучит как-то успокаивающе, пусть бы даже это был не человек, а что-то другое, сейчас оно все равно спит, значит, я тоже могу спать, я закрываю глаза. «А не холодно ему там, на земле, раз мне холодно даже на матрасе в домике?» – думаю я. И тут же засыпаю.

K Когда этот мужик падает, раздается такой особенный звук, такой глухой стук, и я понимаю, что он мертв. В этот момент время останавливается, я смотрю на Петра, он стоит там, выглядит как девчонка и только что убил человека. Что мы будем делать, как это вообще могло случиться, как получилось, что я здесь, а главное, что теперь делать? Я читала одну книгу о мальчиках, которые по ошибке кого-то убили, а потом их отправили в исправительную колонию, это было ужасно, я даже не дочитала до конца. И теперь так будет с нами. Почему мы не уехали, зачем мы вообще тут оказались? Я себе представляла, что тут будет классно и весело, приключение, что я всем покажу, что способна не только читать. Ну почему я не осталась дома с книжкой? Почему я не уговорила Петра поехать в эту несчастную лесную школу, пусть бы он там плакал с утра до вечера, зато не убил бы человека, почему я раз в жизни не поступила правильно? Теперь я тут, с этими тремя психами, и хоть я их люблю, но не смогла добиться, чтобы они меня слушались, а я ведь старшая, значит, мне за всё отвечать. Что теперь делать? Надо вызвать полицию, но у нас нет ни одного работающего телефона. Это я им сказала не брать телефоны, чтобы нас не могли найти, я это придумала, так мне теперь и надо, мне просто хотелось иметь друзей, впервые в жизни я подумала, что у меня есть друзья, и вот чем все это закончилось.

А когда этот мужик где-то через тысячу лет, по крайней мере, мне так показалось, наконец захрапел, для меня это прозвучало как самая прекрасная музыка на свете, хотя это и был на самом деле жуткий храп. Видимо, у него сильный насморк, но это неважно, главное, он жив, ничего с ним не случилось, я прямо чувствую, как по мне разливается облегчение, как бывает зимой, если забраться в теплую ванну. А они смеются и болтают как ни в чем не бывало, и я понимаю, что им это даже в голову не пришло, я смотрю, как они радуются, ведь все так боялись, когда кто-то ходил вокруг домика, а теперь всё позади. Я, конечно, тоже боялась, потому что этот человек издавал дико странные звуки, я боялась, что кто-то пришел нас убивать, и тоже радуюсь, но смеяться не могу, пора с этим всем покончить. Надо их уговорить вернуться домой как можно скорее, пока правда не случилось что-то ужасное.

Потом Франта начинает говорить о мести, и все трое придумывают, что можно сделать тому деду: выкрасть у него ружье, разбить окна, проколоть шины. И вдруг я понимаю, что мне остается только одно.

– Хорошо, – говорю я. – Мы ему отомстим, только нужно всё как следует спланировать. Завтра мы всё придумаем, а теперь давайте ложиться.

Конечно, я ужасно хотела, чтобы они уже все замолчали, но вообще-то я не шучу. Они все равно меня не послушают, если я попрошу их ничего не делать, я не смогу их удержать: хоть мы и друзья, но каждый делает что хочет. Я вижу, как они радуются, когда представляют, как напакостят этому деду, – мне остается только всё придумать так, чтобы ни с кем ничего страшного не случилось. Я теперь буду их командиром. Я старше всех, и раз уж я допустила, чтобы всё это произошло, раз уж мы все тут, значит кто-то должен всеми руководить, а кому еще, как не мне?

– Потом, когда мы это провернем, можно возвращаться домой. А сейчас давайте спать, – повторяю я.

Все трое меня слушаются и начинают укладываться. Я замечаю еще, как Мила и Франта смотрят друг на друга. Наверное, влюбились, мелькает у меня мысль.

Я тоже ложусь, но мне ужасно холодно, так что приходится нацепить всю одежду, которая у меня с собой есть. Я глянула на Петра, который сделал то же самое, а теперь лежит съежившись, значит, ему все еще холодно. Я бросаю ему свою куртку. Сначала он даже не шелохнулся, наверное, уже спит, придется встать и накрыть его курткой. Но потом он повернулся и бросил мне ее обратно. Ну ладно. В конце концов, если бы он не убежал с автовокзала и я не пошла его искать, у нас бы не украли спальники.

Я лежу так некоторое время, но думать об этом мне больше не хочется, хоть я и понимаю, что, скорее всего, неправа.

У костровища

M Утром, когда я просыпаюсь, в домике тепло, сквозь щели внутрь проникают лучи солнца, несколько секунд я блаженствую, но потом вспоминаю про птичку и вчерашний жуткий вечер. Хоть все закончилось хорошо, мне уже не классно, хочется выйти на улицу, но там же тот мужик, мне нужно пописать, надеюсь, он еще спит. Я вылезаю из спальника, Катка уже проснулась и читает, Петр тоже не спит, рисует. Только Франта спит. Интересно, во сне он выглядит совсем по-другому, но и все так, наверное: у Франты такой вид, что мне почему-то хочется его погладить, не знаю, как мне вообще такое приходит в голову.

Я смотрю в окошко домика, солнце светит ярко, как будто еще лето, а в траве блестит роса на нитях паутины, которой тут видимо-невидимо, уже осень, бабье лето, и день просто чудесный. Тучки на небе как будто нарисованы. Я выхожу на улицу, я просто не могу иначе, бывают такие минуты, когда единственное, что мне надо, – это выйти на воздух.

Я осторожно приоткрываю дверь, ищу глазами спящего мужика, но его там нет. Он сидит около нашего костровища, на нашей лавочке, и, когда я выглядываю, смотрит на меня. С секунду мы пялимся друг на друга. А потом он как будто машет мне рукой. Я отступаю назад, в домик.

– Что такое? – спрашивает Катка, которая уже тоже встала.

– Этот дядька сидит у костровища, – шепчу я.

– А как он выглядит?

Я пожимаю плечами:

– Вроде нормально.

– Тогда пошли туда все вместе.

Мы хотим разбудить Франту, но он уже и сам проснулся и выбирается из кровати. Петр снимает одежду, на нем была куча всего. Франта делает что-то с телефоном, а Катка говорит:

– Ты хочешь снять видео?

Но Франта качает головой:

– Просто выключаю, чтобы не сел, – и бросает телефон обратно на кровать.

Перед тем как открыть дверь домика, мы переглядываемся – мы готовы к бою.

Выходим. Мы смотрим на него, а он – на нас. Потом машет нам рукой, типа чтобы мы садились. Не уверена, что мы хотим к нему подсесть.

Вдруг он как захрипит, невозможно разобрать слова, потом откашливается. Только со второго раза у него получается сказать внятно:

– Не бойтесь.

И снова нам кивает, чтобы мы садились, а потом поворачивается к нам спиной, роется в своей сумке, и мы видим, что сзади на затылке у него в волосах присохшая кровь. Но не совсем засохшая. А примерно так, как если бы он вчера разбил голову.

Я смотрю на остальных и вижу, что мы все думаем одно и то же.

– Вы в порядке? – Петр делает шаг вперед и показывает на его голову. Дядька как будто не понимает, что Петр имеет в виду, тогда к нему подходит и Катка.

– У вас сзади голова разбита. Вам не больно?

Он трогает голову и шикает, потом смотрит на руку, на которой осталось немного крови.

– Вам не нужно к врачу? – спрашивает Катка.

Мужик вытирает кровь о штаны, машет рукой, а потом показывает жестами, что напился и упал. И пожимает плечами.

– Бывает, ничего страшного, – хрипит он.

Мы переглядываемся, а потом смотрим на него. Похоже, он ничего не помнит.

– Я вас вчера напугал, да? Устроил тут дебош, небось? – хрипло шепчет он. – Я не хотел. Не бойтесь.

– Нет-нет, всё нормально, – поспешно говорит Франта.

– Нужно промыть рану.

– Да ладно…

– Погодите.

Петр заходит в домик, там у нас есть бутылка воды, и вскоре возвращается с мокрой тряпочкой.

– Да плюнь, – хрипит мужик, но Петр начинает ему аккуратно протирать голову вокруг раны. Мы смотрим. Когда мы подходим к мужику близко, то чувствуем, как от него воняет, он довольно грязный.

Рана выглядит как маленькая красная запятая, Петр бросает тряпку в костровище.

– Надо бы рану перевязать… чем-то.

– Надену кепку, вот, глядите, отлично. – Он и правда нацепил грязную шапку. Потом вытащил из сумки кусок хлеба и помидор не в самом лучшем виде. И принялся за еду.

– Подождите, хотите с нами поесть? У нас куча еды, – выпаливает Катка. И смотрит на нас, и мы бросаемся к нашим вещам. Мы выносим все свои припасы, которых у нас и правда завались, и угощаем его – пусть берет что захочет. Он загребает кучу всего и набрасывается на еду как голодный волк, мы наблюдаем за ним и тоже перекусываем.

– Вы тут живете? – спрашивает Франта. Он кивает и показывает на один из домиков. Но вчера мы заглядывали во все и никого не видели, так я ему и говорю. Он машет рукой в сторону леса и разводит руками, наверное, это значит, что он был в лесу. При этом он запихивает маффин, который испекла мама, целиком в рот.

– Возьмите всё, – говорит Катка. – Оставьте себе на потом. Тут у меня еще батончики. – Она вытряхивает из рюкзака целую россыпь батончиков.

– Вы так добры, – сипит мужик. – Если как следует поесть, то и ночью не замерзнешь, – шепчет он. А потом машет рукой: – Ну что, дети, главное, что жив, правда?

– У вас есть спальник? – спрашивает Петр. Мужик качает головой. – Я отдам вам свой.

Мужик улыбается, как будто Петр пообещал ему самый лучший в мире подарок, зубы у него совсем черные, а некоторых не хватает. Но тут Петр застыл и морщится как от боли. Он переводит взгляд с меня на Франту, и до меня доходит. И до Франты, видимо, тоже.

– Слушай, я не могу, мне нельзя спать в холоде, у меня же ноги… сорян, – говорит он.

– Понятно, – говорит Петр, а меня даже не спрашивает.

Но я встаю, иду в домик и выношу свой спальник. Я вспоминаю про родителей, я знаю, что это дорогой спальник, помню, как папа его покупал, приговаривая, что как это вообще спальник может столько стоить? Он даже называл цену, но это я уже не запомнила.

Я протягиваю его дядьке. Он его гладит и обнимает. Приятно, когда кто-то радуется такой простой вещи, как спальник.

– Ну и ну, – хрипит он. – Ты правда мне его подаришь?

Я киваю.

– Дети, вы лучшие гости, которые ко мне когда-либо приходили.

Скорее уж мы единственные гости, которые сюда забредали, но это неважно. Петр встает.

– Я вчера вас толкнул. Я просто очень испугался. Вы упали и разбили голову… простите меня, пожалуйста.

Мужик таращится на Петра, и мне на секунду кажется, что он рассердился, но потом он качает головой:

– Ну и видок у меня небось вчера был, а?

Он встает и укладывает мой спальник на землю возле костровища, там грязно, я бы лучше положила на траву, чтобы не испачкать, но он уже не мой, чего уж. Мужик ложится на спальник и закрывает глаза.

– Дети, не пейте много, ни к чему хорошему это не приведет, – говорит он напоследок и вскоре начинает храпеть.

Мы садимся обратно на лавочку и доедаем свой завтрак. Солнце то светит нам в лицо, то прячется за тучки, которых уже значительно больше, чем когда я проснулась.

Мы долго молчим, а потом Франта говорит:

– Ну что, пойдем к тому деду с ружьем?

Он смотрит на меня, и я улыбаюсь, но не потому, что хочу туда идти, а просто так, он тоже улыбается. У Франты зубы будто нарисованные, ровные и все одинаковые, я вообще люблю зубы, мне нравится, что они сначала спрятаны внутри, а потом – оп, и уже снаружи.

– Само собой, – говорит Петр, он вдруг ничего не боится или, по крайней мере, делает вид.

– Да, – говорит Катка, – только без глупостей! Нужно всё сделать по-умному.

Я вообще-то не уверена, что стоит этому злому деду как-нибудь пакостить, разве что отобрать у него ружье, из которого он стреляет. Но он же может и новое купить, а птичке, которую я убила, это жизнь все равно не вернет, да и всем остальным, которых он наверняка уже подстрелил тучу. Но я вижу, что Франта хочет мстить, и Петр тоже – наверное, так должно быть, а может, они считают, что я хочу мести, и делают это ради меня. И это приятно. И приятно, что мы собираемся куда-то все вместе, у нас хорошее настроение, никто не ссорится и не дерется, и я краем уха слушаю, что́ они планируют, но больше думаю о том, что я бы с удовольствием тут прилегла на травку и так бы и лежала. Я даже думаю, не признаться ли в этом, но, наверное, не стоит, если они правда делают это ради меня, особенно Франта.

Даже Катка, которая вроде бы вчера была против мести, теперь рассуждает о том, что нужно сначала покараулить и понаблюдать за дедом, что́ он будет делать, устроить так, чтобы он нас не увидел, всё просчитать заранее, тут главное себя не выдать.

Тем временем мы собираемся, вещи оставляем в лагере, почти всю еду отдаем тому мужику на лавочке, остальное складываем в домике, так что, похоже, мы еще сюда вернемся, хоть это и не обсуждается.

Еще до того, как мы отправляемся в путь, начинает накрапывать. Но у нас у всех есть куртки, у меня и Петра даже непромокаемые, значит, дождь нам не помеха. Вообще-то мне дождь не помеха и без куртки, я иногда промокаю до нитки, но оно того стоит, потому что, когда сильно льет, особенно летом, когда целые потоки дождя, это ужасно красиво. Но сейчас это даже не настоящий дождь.

Мила странная?

M И вот мы идем, а они всю дорогу обсуждают, что и как они устроят этому деду, но я их не слушаю, я наслаждаюсь лесной прогулкой. Я нашла перо сойки, я люблю всякие красивые перья, но это особенно удачная находка: его было почти не видно, но я все-таки заметила и бережно прячу в карман. Время от времени я смотрю на Франту, я рада, что мы останемся тут еще на день, потому что мне с Франтой нравится, хоть я и не очень-то разбираюсь в играх, в которые он играет на телефоне, и не понимаю видео, которые он снимает. Вчера, например, он мне показывал ролик, как его брат делает трюк на скейте и больно расшибается, а еще видео, как его отчим вешает люстру и у него ничего не получается, – но мне нравится, когда он мне улыбается. Я смотрю на него, он остановился.

– Мне нужно немного отдохнуть, – говорит Франта. – Я не могу столько ходить. – Он садится на землю и вытягивает ноги. – Но вы идите вперед, придете раньше и сможете начать наблюдение.

– Нет, мы подождем.

– Нет, нормально, идите, правда, – говорит Франта как будто сердито.

Катка пожимает плечами.

– Ну ладно.

– Но я бы тоже хотела отдохнуть, – говорю я.

Франта молчит, только плечами пожимает, и я сажусь рядом.

Потом я замечаю, как он морщится, меняя позу, наверное, ему больно.

– Тебе больно?

– Нет, – говорит он, но мне кажется, он врет, и еще я думаю, что, может быть, стоит ему сказать, что мне вообще-то все равно, отомстим ли мы тому деду. Птичка все равно уже мертва, а я бы лучше понаблюдала за муравейником, который нашла возле нашего домика, облазила бы еще раз весь лагерь или просто лежала бы на травке и смотрела на ветки.

Я ложусь на спину и смотрю на листву. Франта тоже ложится, может, и он любит смотреть на кроны деревьев, как они шевелятся на ветру. Мы лежим рядом, но когда я сосредотачиваюсь на деревьях, то мне кажется, что я тут одна и всё так, как должно быть.

– Я бы лучше осталась здесь, чем мстить тому деду. И у тебя тогда не болела бы нога, – говорю я.

– У меня ничего не болит.

– Ради меня необязательно это делать.

– А кто сказал, что я это делаю ради тебя? – Франта садится.

Он вдруг смотрит на меня злобно. Не знаю почему. Потом встает и ковыляет дальше, тогда я тоже встаю.

– Подожди. Что случилось?

– Ничего, а что? Какое тебе дело вообще?

– Ну просто… не хочу, чтобы у тебя болели ноги, – говорю я, не знаю, что еще сказать, не знаю, какое мне дело. Наверное, мы друзья, а друзьям есть дело друг до друга, ему тоже есть до меня дело, почему он спрашивает?

– Мои ноги – не твоя проблема. Чего ты ко мне пристала? Оставь меня в покое, я же к тебе не лезу, и вообще ты странная.

Хоть я и знаю, что странная, мне это говорили многие, я и сама могу так о себе сказать, но сейчас, когда он это произнес, это вдруг звучит ужасно. Будто он сказал что-то обидное, и у меня почему-то наворачиваются слезы, хотя я не часто плачу, почти никогда. То есть из-за птички я, конечно, плакала, но обычно я не реву из-за того, что мне кто-то что-то не так сказал, сама не понимаю, что происходит.

– И что ты все время зыришь? – добавляет Франта, и я убегаю от него и вскоре догоняю Катку с Петром.

– А где Франта? – спрашивает Катка, а я говорю «не знаю», точнее, скорее кричу.

– Что такое? Вы что, опять поссорились?

– Не знаю, – повторяю я, но уже спокойнее.

– Он наговорил тебе гадостей, да? – говорит Петр.

Я пожимаю плечами. Хоть он и говорил гадости, мне не хочется им в этом признаваться. Катка почему-то смотрит на меня изучающе.

Мы идем дальше и подходим к окраине поселка, я им издалека показываю нужный дом, то есть мне кажется, что это он, только вот он заперт, и на окнах – ставни. Но Катка все равно говорит, что мы будем наблюдать, и назначает каждому место за кустами, я ложусь прямо в траву.

– Не обращай внимания, – говорит мне Катка, когда Петр отходит он нас на свой наблюдательный пункт. – Все мальчишки ужасные.

И тоже уходит, а я размышляю, правда ли это, что мальчишки ужасные. Ведь вчера Франта вел себя совсем по-другому, он был хорошим и нормальным. В какие-то дни они ужасные, а в какие-то – хорошие? Почему так?

На рябину слетаются птицы и клюют ягоды, и я пытаюсь сосредоточиться на этом, на птицах, как они прилетают и улетают, чтобы не пришлось думать о Франте, но до конца у меня не получается. Когда он наконец появляется, я смотрю на него, но он даже не взглянул в мою сторону, а Катка подзывает его к себе.

Дождь усиливается. Он уже не накрапывает, а льет по-настоящему, хорошо еще, у меня есть куртка, потому что становится холодно, а мы здесь, кажется, надолго, и потом я не смогу переодеться и залезть в теплую ванну.

У меня даже мелькает мысль, как здорово было бы сейчас поехать домой и залезть в теплую ванну, но тут приезжает на машине тот дед. И, увидев его, я сразу понимаю, что мы должны ему отомстить, пусть это глупость и месть ни к чему не приведет, но что-то сделать нужно. И я отсюда не уеду, пока мы как-нибудь ему не насолим.

K Франта садится рядом.

– Нормально? – Я показываю на его ноги.

– Что вы все заладили? – рявкает он на меня. – Я не какой-нибудь бедняжка, оставьте меня в покое!

Я вижу, как он злится.

– Это Мила тебе сказала? – спрашиваю я. – Что ты бедняжка?

Хотя вряд ли, конечно, потому что Мила так людей не оценивает.

– Зачем ей это говорить? Каждый и так видит, разве нет? Я всего лишь урод, бедняжка, все так на меня смотрят.

Я молчу, конечно, я услышала, что он сам себе противоречит, но, наверное, лучше сейчас не обращать на это внимания. Я размышляю, что ему ответить, можно ли сказать, что каждого мучает что-то свое: я, например, толстая – но, кажется, это слабовато, ведь он правда не может нормально ходить, что гораздо хуже, наверное. К тому же я могу похудеть, мама все время это твердит, просто нужно больше заниматься спортом. Так что я сама виновата – значит, это другое.

– Так ведь? Вы даже не хотели брать меня с собой, – ворчит он. Я смотрю на него, и вдруг меня осеняет, что ему ответить.

– Мила это так не воспринимает.

– Ну да, конечно, – говорит он.

– Да, конечно, – повторяю я. – Она вообще о таких вещах не задумывается.

– Да, потому что она сама ущербная.

Тут я разозлилась, что он о Миле так говорит.

– Ты удивишься, но девочкам важнее, какой ты человек, а не то, как ты выглядишь. Так что, пусть ты и умный, и остроумный, но ведешь ты себя по-свински, поэтому тебя люди не любят, а не потому, что ты… ходишь на костылях. Идиот.

Я отхожу от него. Мальчишки на самом деле ужасные, я это сказала не только для того, чтобы утешить Милу: им важнее, как девочки выглядят, а не какие они сами по себе, их интересуют только красивые дуры, и хоть Мила и хорошенькая, и даже красивая, она не дура, поэтому все так сложно.

Но потом мне приходит в голову, что, может, Франта чувствует себя, как я вчера, когда у нас украли спальники. Но только Мила-то – хорошая. И я возвращаюсь к нему и говорю, чтобы он не боялся.

– Чего это? – говорит он.

– Ну… Милы, – говорю я, потому что не знаю, как еще это объяснить, а он на меня пялится.

– Не пялься и просто не будь таким противным, вот и всё, – говорю я и ухожу.

Я отхожу чуть дальше и прячусь за кустами, проверяю, на месте ли Мила, Петра мне не видно, он на другой стороне. Хорошо, что я не стала с Франтой дольше говорить, потому что минуты через две приезжает красная «шкода», из нее выходит какой-то дед, захлопывает дверцу и идет в дом.

Месть

K Ко мне подползает Мила.

– Если он снова начнет стрелять по птицам, – говорит она и показывает на рябину, куда они слетаются, – я не буду тут просто так лежать и смотреть на это.

Мне нечего ответить, остается только надеяться, что он не будет стрелять и мне не придется с ней драться.

Вскоре дед выходит. Он переоделся, теперь он направляется в одну из теплиц, их там две, и заходит внутрь.

Ко мне подползает Франта.

– Мне холодно. Давайте уже. Сейчас можно забраться в дом и выкрасть у него ружье.

Я думаю, стоит ли им говорить, что, даже если украсть у него ружье, этим ничего не исправить, он может купить новое и, скорее всего, так и сделает и будет дальше стрелять по птицам, мы ничего не можем поделать, и решаю сказать.

– Он купит себе новое. И все равно будет стрелять.

– Ну и? А что еще делать?

Теперь я размышляю, стоит ли им говорить, что ничего, нет смысла что-то делать.

– Я пойду туда и заберу у него ружье, – встает вдруг Мила, приходится силой пригибать ее обратно к земле.

– Не дури. Ты точно туда не пойдешь.

– Я должна что-то сделать, я найду ружье и заберу его, может, он купит новое, а может, и нет. А пока не купит, не убьет еще несколько птиц, которых иначе застрелил бы, не знаю, мне все равно, я туда пойду. – Мила пытается вырваться.

– Перестань, успокойся, нужно посоветоваться и решить всем вместе.

Я отправляюсь за Петром, но он уже сам ползет к нам.

– И что теперь? – спрашивает он. – Он в теплице, копается там.

Из-за дождя мы все мокрые насквозь, я смотрю на них и понимаю, что нашим приключениям пришел конец, достаточно сделать последний шаг – я не знаю, наверное, забрать ружье, – и готово, можно возвращаться домой. Утром в лагере я этого не сказала, поэтому мы там оставили свои вещи, но я уже хочу домой и вижу, что они тоже, даже Франта с Петром готовы сдаться. Дождь уже льет вовсю, а не просто накрапывает, это настоящий осенний дождь, у меня промокла вся одежда, и я вижу, что подходящий момент настал, теперь надо только, чтобы Мила уступила, и дело с концом.

– Я иду забирать у него ружье, – говорит Мила.

– Поехали домой, – говорю я. – Плюньте вы на этого деда и поехали домой.

– В смысле – совсем домой? Не в лагерь?

– Да, домой, – говорю я, – все равно костер уже не развести, холодно и, не знаю… Ты хочешь еще тут оставаться? – обращаюсь я к Петру и надеюсь, что он скажет «нет», но даже если он скажет «да», я буду дальше их уговаривать. Я не намерена дальше растягивать этот бред, мне надоело нести за них ответственность, надеюсь, что этот дождь, который уже превратился в самый что ни на есть ливень, их убедит, что возвращаться в сырой холодный лагерь – плохая идея. Надеюсь, что сейчас каждый представляет себе свою комнату и любимую еду, телефон и все остальное, я представляю, как лягу в кровать, заберусь под одеяло и буду читать в тепле и есть чипсы, вот бы уже прямо сейчас.

Петр качает головой.

– Не особо, – говорит он так, будто ему стыдно признаться, но мне так и хочется его обнять – от радости. Правда, радоваться рано, надо еще отсюда выбраться, пока этот настрой не прошел.

Франта смотрит на Милу, а Мила – на него.

– Я никуда не пойду, пока не заберу у него ружье, – говорит Мила.

– Да, я тоже, – поддакивает Франта.

– Хоть как-то нужно ему насолить, – встает на их сторону Петр, и у меня уже нет сил убеждать их, что месть бесполезна. Но я точно не могу допустить, чтобы Мила или вообще кто-то из них взял в руки оружие: понятно, чем это закончится.

– Ладно. Я пойду туда и заберу ружье. А потом мы сразу едем домой. Договорились?

Все по очереди кивают.

– А как же вещи в лагере? – говорит Франта. – Я оставил там телефон.

И хотя я сама там оставила свою любимую книгу, но говорю, что после что-нибудь придумаем, а сейчас под таким дождем уже туда не потащимся.

– Забираем ружье и идем ловить попутку до города, а потом на автобусе домой. Понятно?

Я говорю это таким тоном, что никто не осмеливается сказать мне хоть слово, кроме «ага», ну и хорошо.

Дед все еще копается в теплице, я отправляю всех обратно по местам.

– Если что, свистите мне.

– Я не умею свистеть, – говорит Петр.

– Но тогда заухай как сова, – говорит Франта и ухает.

– Сова так не ухает, к тому же днем она не ухает вообще, – говорит Мила. – Но сороку изобразить легко, – добавляет она и делает как-то так «кх-кх-кх».

Я задумалась, услышу ли я изнутри сороку, но потом махнула рукой, поскорей бы с этим покончить. Я жду, когда остальные спрячутся, а потом ползу к дому, мне противно, холодно и страшно, я вся промокла, но если уж делать, то быстро, и, главное, пусть мы наконец отсюда свалим.

В доме тепло, он затопил электрический камин. Я начинаю искать ружье, но его нигде не видно, в шкафчики мне залезать неохота, еще рыться тут, это будет совсем тупо, вот бы оно лежало где-то прямо на глазах, но нет, придется искать. Я заглядываю под кровать, хлопья пыли от моего дыхания разлетаются по полу, но ружья там нет. И только через некоторое время, когда мне кажется, что прошло уже не меньше получаса, я наконец его нахожу: оно прислонено к стене за кроватью у изголовья.

Когда я хватаю ружье и собираюсь выходить, я вдруг слышу, что Петр кричит. У меня чуть сердце не останавливается.

M Я стою под деревом и разглядываю крону, нащупываю в кармане соечье перышко и вожу им по лицу, пока меня не начинает клонить в сон. Вдруг слышу, как Петр изображает сороку, но Катка не выходит, она все еще в доме, я тоже изображаю сороку – ничего. Не знаю, что теперь делать. Вдруг Петр начинает кричать, и вскоре Катка открывает окошко сбоку, выбрасывает ружье, а потом вылезает сама. На секунду задумывается, потом бросает ружье там и бежит к Петру, рядом с которым стоит тот дед. Надеюсь, он ничего им не сделает, мне хочется подбежать, но нас-то с Франтой он видел, я так только все испорчу.

Опять трещит сорока, это уже Франта, он машет мне, чтобы я подошла к нему.

П Я, конечно, пытаюсь изобразить сороку, но у меня не очень-то получается, и когда дед выходит из теплицы и идет к дому, я не знаю, что делать, и начинаю кричать. Он останавливается и поворачивает ко мне. Я лихорадочно размышляю, что ему сказать, и вообще стоит ли с ним разговаривать, раз я одет как девочка, а на самом деле мальчик, но пока просто ору, как можно более по-девчачьи.

– Что ты тут орешь? – набрасывается на меня дед. Понятно, что мне страшно, но его я боюсь гораздо меньше, чем монстров в темноте. Я начинаю хныкать, потому что не знаю, что еще делать, а пока просто тяну время, жду, когда появится Катка.

– Да что с тобой такое? Говори давай, не то я тебе так всыплю – своих не узнаешь.

– Нога, – пискнул я.

– А я при чем? – говорит дед.

Но тут за его спиной появляется Катка, я так радуюсь, что он это видит по моему лицу и сразу оборачивается.

– Что тебе надо? – рявкает дед на Катку, потому что она идет со стороны его сада.

– Простите, нам нужна помощь. Моя сестра… – Она показывает на меня и замолкает, не зная, что́ я уже наплел, но я-то еще ничего не придумал.

– Я подвернула ногу, – хнычу я как девчонка.

– А я при чем? – повторяет дед.

– Вот я как раз вас искала… Не могли бы вы посмотреть?

– Да что я там увижу? Я же не доктор.

Мы все трое молчим, только я, само собой, чуть-чуть всхлипываю, как будто мне очень больно.

– Откуда вы? Где ваша дача?

– Далеко, мы тут катались на велосипедах. – Катка машет рукой в сторону леса. – Мы бросили там велосипеды и оттуда шли пешком, а теперь вот сестра споткнулась и не может ходить, да?

– И что мне с вами делать?

– Не могли бы вы нас подбросить до города? – вдруг говорит Катка. Я удивленно смотрю на нее, неужели она правда хочет, чтобы он нас подвез?

– Ну уж нет.

– Мы заплатим. А что нам делать? У нас даже телефона с собой нет, чтобы позвонить родителям. И все равно их нет дома, они не смогли бы за нами приехать.

– Хм, ладно, – говорит дед. Я всхлипываю. Он смотрит на меня. – Ладно, – повторяет он. – Я пошел за ключами.

И уходит.

– Зачем ты попросила его нас отвезти? – шепчу я.

Катка пожимает плечами.

– Ну какая разница, ловить попутку или с ним? Я вся промокла и хочу поскорее отсюда уехать.

– А что с ружьем? Ты успела?

– Наполовину, мне пришлось бросить его в саду, – тихонько отвечает Катка, а сама ищет глазами Милу с Франтой, и показывает им жестами, чтобы они не высовывались. Но тут уже возвращается дед и открывает машину. Вообще-то я даже рад, что наконец-то в машине, где сухо. А вскоре и тепло.

Теплицы

M Мы с Франтой отползаем и наблюдаем издалека, как Катка идет говорить с дедом и как он потом возвращается к дому и запирает его. А потом Катка с Петром, который притворяется, что у него что-то с ногой, садятся в его машину и уезжают. Я не очень-то понимаю, зачем они с ним поехали, но выглядит как будто сами захотели, так что, видимо, всё в порядке. Все равно нам всем нужно добраться до автобусной остановки в городе.

– Поехали тоже? – спрашивает Франта, но мне нужно еще за ружьем, я объясняю ему, что Катка не успела и что нельзя так оставлять ружье, он его сразу найдет.

Я прошу Франту подождать, и он кивает.

Ползти мне уже не нужно, я просто захожу на участок и подбираю ружье под домом. Но окошко, через которое Катка вылезла, все еще приоткрыто, я хочу его закрыть, насколько возможно, но тут мне приходит в голову, что я могу оставить этому деду сообщение, чтобы он понял, почему исчезло ружье. Я забираюсь внутрь, и на застеленной постели укладываю на подушке два пера крест-накрест: соечье и то черное, которое я нашла позавчера, оно так и лежит у меня в кармане кофты.

Я вылезаю обратно, прикрываю окно, беру ружье и ухожу. Ну всё. Теперь можно и домой. Когда мы выходим на грунтовую дорогу неподалеку от того места, где мы в прошлый раз убили птичку, Франта говорит:

– Погоди.

И хотя это для него не так-то просто, подбирает несколько камней. Потом размахивается и бросает камень в теплицу. Одно стекло разбивается, в окружающей тишине это очень громкий неприятный звук. Франта пережидает немного, а потом швыряет еще один камень. И еще. Ужасно, звон стекла такой оглушительный, что, кажется, его должно быть слышно во всем мире – как выбрасывать банки в контейнер для стекла, только еще хуже. Мне хочется зажать уши, но вместо этого я откладываю ружье и тоже собираю камни, пусть уж мы с этим поскорее управимся. Я знаю, что Франта это делает ради меня, и хоть я этого и не хочу, все равно это так работает, мы разбиваем все стекла на обеих теплицах, это минутное дело, каркасы теплиц теперь торчат там как какие-то диковинные пауки.

– Подожди еще чуть-чуть, – говорит Франта и зачем-то поворачивает назад. Он что, хочет это снять на видео? Он давно ничего не снимал. Я не понимаю, но иду за ним. Франта быстро подходит к забору и перелезает его гораздо ловчее, чем я, как будто у него есть суперспособности.

– Потому что у меня руки сильные, – говорит он.

Потом он ковыляет к разбитым теплицам, подбирает там с земли осколок, заворачивает его в носовой платок и прячет в карман.

– Зачем тебе осколок?

Он пожимает плечами:

– Сам не знаю, наверное, на память или типа того.

– Я думала, ты будешь снимать видео на телефон, – говорю я.

Он качает головой.

– У меня нет с собой телефона.

Тогда все понятно, но Франта еще добавляет:

– Все равно это не для всех, хоть бы и было миллион просмотров. Все, что мы тут пережили, мне не хочется снимать. Лучше, когда это остается только между нами, понимаешь?

Кажется, понимаю, но не уверена. Вот какая разница между этим и всем остальным, что Франта снимал раньше? Но это сейчас не очень важно. Главное, нам надо уходить отсюда, так что мы снова перелезаем через забор и идем к шоссе, а я по дороге закидываю ружье в какой-то прудик, несколько пузырьков – и оно тонет на дне.

Мы с Франтой переглядываемся и смеемся, и когда мы доходим до шоссе, у меня такое чувство, будто я сама птица и вот-вот взлечу.

Потом мы долго ждем, пока мимо проедет хоть одна машина. Когда наконец она показывается, мы дружно поднимаем руки, машина тормозит, и мы садимся. За рулем такой седоватый полный мужчина.

– Садитесь, – говорит он.

А когда машина трогается с места, он нажимает кнопку, и двери оказываются заблокированы.

– Я видел вас в новостях, дети, – говорит водитель. – С вами все в порядке? Ничего не случилось?

– Мы в полном порядке, – говорит Франта, и это правда, у нас все отлично.

– Вы добросите нас до вокзала?

– Нет, я доброшу вас в полицейский участок, что скажете?

– Ок, ладно, – говорит Франта.

Потом мы уже едем молча, Франта придвигает руку к моей руке, и мы касаемся пальцами, а потом беремся за руки, не знаю, зачем так люди делают, но я не против.

П Мы едем, я время от времени хнычу, в конце концов у меня же вывихнута лодыжка. Дед жует бутерброд с колбасой, только тут я понимаю, как проголодался.

– Спасибо вам, – говорит Катка.

– Что вы делали на улице в такую погоду?

– Когда мы выехали, дождя еще не было. У нас собака убежала. То есть сестры собака, правда?

Я киваю, вид у меня все еще удрученный.

– А вы ее не видели?

– Кого?

– Собаку. Мохнатую, черную, вот такую примерно. – Катка показывает руками небольшую собачку.

– Понимаете, мы ее подобрали на улице, и она очень пугливая: пугается, когда слышит необычный звук, например. И когда сестра ее позавчера выгуливала, там кто-то пускал петарды или что-то в этом роде. А Дарк, так мы его назвали, потому что он весь черный, испугался, вырвался и убежал. Поэтому нам пришлось бродить под дождем.

Дед молчит: видимо, он удовлетворен объяснением.

Но Катка продолжает:

– Понимаете, кто-то этого пса просто взял и оставил в лесу привязанного, так мы его и нашли.

– Он был такой худой, бедняга, видимо, он там провел несколько дней, – говорю я, чтобы тоже что-то сказать и потому что это весело. Я стараюсь говорить как девчонка, но вообще-то, похоже, это уже неважно, раз он сразу не раскусил, значит и правда думает, что я девочка, и мой голос не кажется ему подозрительным.

– Да, его там оставили, чтобы он умер от голода. А мы его нашли, он так к нам бросился, как будто узнал, и мы его отвязали, но мы понимали, что родители нам не разрешат держать дома собаку. А пес увязался за нами и шел до самого дома, и там мы уже обнаружили, что у него на шее ужасная рана, наверное, он пытался убежать и разодрал себе шею цепью, на которую его посадили, просто такая кровавая рана. Его специально посадили на цепь, чтобы он ее не перегрыз. И вот нам пришлось оставить его на улице. А на следующий день, когда мы шли в школу, он нас поджидал и опять шел за нами по пятам, и мы стали уговаривать родителей, ведь нельзя же ему на улице. И родители в конце концов разрешили его взять, только с условием, что ветеринара мы должны оплачивать сами, но это ничего, правда?

Я энергично киваю: конечно, ничего.

– А у сестры как раз был день рождения, и она его себе пожелала в подарок, этого пса.

– Ага, это был самый лучший подарок на день рождения, мой песик.

– А в этой ране на шее у нашего песика мухи отложили яйца, – добавляет Катка.

Я смотрю на нее, и у меня перед глазами сразу возникает картина, она уже нарисована в моей голове: мушиные личинки в теле собаки.

– Доктору пришлось их вынимать пинцетом.

– Знаешь что? Помолчи-ка лучше. Что за гадости!

– Почему? Вы что, не любите животных? – говорю я, а Катка хмурится.

– Люблю, больше всего люблю, к примеру свиное жаркое, это мое любимое животное, – гогочет дед. – Или отбивная, даже не обязательно свиная, я с удовольствием съем и куриную, так что наоборот, я всех животных очень даже люблю, – несет он дальше.

Я не выдерживаю и говорю:

– У одного моего друга есть попугай. Знаете, что попугаи такие же умные, как собаки? Хоть это и птица.

Дед посмеивается.

– Ну конечно!

– Да, честно, так и есть. А, например, сороки, если одна из них умирает, остальные ее оплакивают и приносят в клюве стебельки травы и всякое такое. Устраивают ей настоящие похороны. Вы это знали?

Катка снова смотрит на меня выразительно, чтобы я заткнулся. Таращит так глаза.

– Нет, не знал, и мне это неинтересно. Эти сволочи мне все ягоды сжирают.

– Им же надо что-то есть, – говорит Катка.

– Но не ягоды в моем саду, – говорит дядька уже серьезно. – Впрочем, я нашел на них управу, не волнуйтесь.

Хорошо, что тут нет Милы, мелькнуло у меня в голове. Если бы я тогда оказался на ее месте, ни за что не смог бы подстреленную птичку убить. Я представляю себе эту сцену и прямо ненавижу этого деда.

– Вы ужасный человек, – говорит Катка, как будто читает мои мысли. Я смотрю на нее, она вся красная.

– Чего-чего? Что это ты себе позволяешь? – Дед оборачивается и замахивается на нее, но она отклоняется в сторону. Машина петляет по шоссе.

– Ах вы паршивки, я вас везу, а вы, значит, так? Валите отсюда.

Он останавливается на обочине.

– А мы и сами не хотим с вами ехать!

– Вот и катитесь отсюда, идиотки.

Мы поспешно вылезаем, и, только сделав несколько шагов, я вспоминаю, что мне надо хромать, но слишком поздно, дед как заорет:

– Так, стоп, что это значит? Вы что, меня разыгрывали, мерзавки?

Он собирается тоже вылезти из машины, и мы несемся со всех ног подальше в поле.

Он вылезает и кричит нам вслед:

– Вот попадитесь мне еще раз, я вам так задам, лгуньи проклятые! А если увижу эту вашу шавку, ногами запинаю!

Потом он садится обратно, хлопает дверью и уезжает. Мы переглядываемся.

– Вы были правы. Наверное, стоило устроить ему что-нибудь похуже, – говорит Катка.

– Ну хоть что-то мы сделали, – говорю я.

– Ружье мне пришлось бросить прямо у домика, он точно его найдет. Надо бы вернуться и довести дело до конца. Он ужасно меня разозлил.

Меня тоже, но уже очень холодно. И я страшно проголодался, я по утрам особо не ем, вот и сегодня почти ничего не съел, а как пах этот его бутерброд с колбасой… ну и вообще всё это мне уже надоело.

– Ты же сама говорила, что мстить бесполезно.

– Ну да…

Вид у Катки несчастный.

– Бесполезно, но все равно я бы с радостью это сделала.

– Давай сначала встретимся с Милой и Франтой, а потом решим.

– Да, наверное.

Мы возвращаемся на шоссе и идем по обочине к городку – к счастью, тут уже недалеко.

– Слушай, а про этих сорок откуда ты взял?

– Мне Мила рассказывала.

– Понятно, – говорит Катка. – Кто ж еще?

– А классная история про собаку и мушиные личинки.

– Это я, наверное, где-то вычитала, – отмахивается Катка, но я ей не верю.

– Да ты сама это придумала, правда?

– Не знаю… может быть. Неважно.

– Не, это суперистория.

Катка пожимает плечами, типа ничего особенного, но я вижу, что щеки у нее опять залились румянцем.

– Мне хотелось его заговорить, чтобы он нам поверил и не удивлялся, почему мы крутились около его дома.

– Мы можем вместе нарисовать комикс, – приходит мне в голову идея. – Об этих мушиных яйцах.

– Думаешь?

– Ага. И про собаку. Или еще про что-то. Понимаешь? Ты придумаешь, а я нарисую.

Катка улыбается.

– Да, можно, конечно.

Я тоже улыбаюсь, потому что это классная идея и мы наконец-то дошли до города.

– А теперь пойдем купим что-нибудь поесть, – предлагает Катка. – И заодно спрячемся от дождя.

Мы заходим в круглосуточный магазинчик и там покупаем чипсы, печенье, лимонад, шоколадные батончики и вообще накупаем такую кучу всего, будто делаем запасы на два дня, а потом устраиваемся на ступеньках какого-то дома на площади, чтобы на нас не капало. Льет ужасно, у меня промокли ноги и очень холодно, но ничего не поделаешь, это все скоро кончится, и мне уже все равно, пошлют родители меня в лесную школу или нет, хотя лучше бы было, конечно, заболеть и остаться дома. Но сейчас мне кажется, что я как будто теперь не один, хоть это звучит тупо, я же никогда не был один, ну и ладно.

Мы сидим с Каткой и едим печенье, вокруг ни души, как всегда в сильный дождь, мир выглядит пустым. Мы с Каткой – единственные выжившие на всей планете, и я уже снова вижу в голове картинку, так и чешутся руки ее нарисовать. Но не успеваю я сказать Катке, чтобы она придумала к картинке свою историю, как подъезжает полицейская машина и останавливается прямо перед нами.

Увидимся

Ф Мы с Милой сидим в полицейском участке в какой-то приемной или что-то в этом роде, но нас тут заперли, гудит люминесцентная лампа, а в остальном стоит полная тишина. Плохую ногу мне приходится положить на лавку, и все равно ужасно больно, таблетки я оставил в рюкзаке в лагере, но уж как-нибудь выдержу, нам сказали, что скоро за нами приедут. Дома приму таблетку и поиграю на компе, поскорей бы уж. Мила сидит напротив и смотрит отсутствующим взглядом, как она любит, но я и рад, не хочу с ней сейчас разговаривать, не знаю, о чем говорить, но мне понравилось, как она пошла за ружьем и, главное, как мы разбили теплицы. Все-таки месть не бесполезна, это классно. Я разворачиваю свой осколок и смотрю сквозь него на свет лампы, мне хорошо.

Поэтому, когда новые полицейские заводят к нам Катку с Петром, я все еще улыбаюсь. И один полицейский даже говорит мне:

– Что тут такого смешного?

Я пожимаю плечами: конечно, кое-что есть, но вряд ли ему бы это пришлось по вкусу.

Потом они оставляют нас вчетвером, и у Катки с Петром, к счастью, оказывается куча еды, хотя газировки маловато, она у нас быстро кончается, но это не беда.

– Дорога ок? – спрашивает Катка.

– Норм, – говорю я, Мила молчит, а потом мы передаем по кругу пакетик чипсов. Я рассказываю им, кто нас довез и как он нас сразу узнал и привез прямо в участок, так что мы даже не смогли купить себе ни рогалик, ничего, а полицейские нам дали только по стаканчику воды.

– А зачем вы поехали с этим ужасным дедом? – спрашиваю я. Катка хмурится.

– Это было такое внезапное решение, но плохое. Он правда ужасный.

– И нужно было насолить ему посильнее, – добавляет Петр.

– Да?

– Наверное, – вздыхает Катка.

Мы с Милой переглядываемся, и Мила говорит:

– Похоже, мы ему еще кое-что сделали.

И когда я рассказываю до конца, мы уже все улыбаемся.

– Так что всё хорошо, – говорю я.

И Катка повторяет:

– Всё хорошо.

Некоторое время нам и впрямь хорошо, мы грызем печенье и батончики, но потом слышно, как подъезжает машина и останавливается перед участком. Я сразу думаю, что это кто-то из родителей, и, судя по лицам остальных, они тоже. Все подбегают к окну, само собой, зарешеченному, как будто мы какие-то преступники, – нет, это просто еще одна полицейская машина, но мы вспомнили про родителей, и нам уже не так хорошо: ведь, скорее всего, нас ждут большие неприятности. Теперь мы сидим в полной тишине, раздается только шорох фантиков, и, судя по часам, мы тут уже целый час, значит, скоро чьи-нибудь родители приедут, и я предчувствую, что сегодня на компе мне не поиграть. Вообще говоря, я не очень-то рад, что мама сейчас приедет, то есть думаю, что мама, потому что у папы нет машины.

Мне бы хотелось вернуть всё назад, чтобы мы снова не думали о родителях и наказаниях, которые нас всех ждут. Мне хочется, чтобы всё это приключение закончилось по-другому, а не так, что мы тут все сидим и боимся родителей. Мне хочется, чтобы и конец был такой же суперский, как всё это было в целом, ведь суперским может быть даже что-то жуткое или гадкое, потому что, когда что-то происходит, это всегда супер. Может, единственное, что я бы вырезал, – это смерть птички, но она все же была и стала частью нашей истории. Я ерзаю на лавке и вдруг что-то колет меня в кармане, сначала я не понимаю, что это, а потом вспоминаю про осколок разбитой теплицы. Теперь я знаю, что́ нам нужно сделать, да, это классная идея.

– Нам надо друг друга порезать, – говорю я.

– Чего-чего? – говорит Катка.

– Ну, мы можем друг друга порезать – скажем, я Петра, а Петр тебя, а ты Милу и так далее.

– Зачем? – Катка смотрит на меня так, будто я правда сошел с ума.

– Ну типа чтобы не забыть или просто чтобы это нас объединяло, даже когда мы не будем вместе, такой знак на память, – объясняю я, но вслух это звучит не так прекрасно, как у меня в голове, там это, наоборот, звучит все лучше и лучше. И я уже решаю, что, раз они не понимают, я не смогу им это объяснить.

– Ты настоящий псих, да? – Катка стучит себя по лбу и смотрит на меня неприязненно.

– А чем? – говорит Мила.

Тут мне становится невероятно хорошо, она поняла, я уже хочу предложить свой осколок, конечно, сначала его надо помыть, хоть он и выглядит довольно чисто.

– У меня же есть ножик, – говорит вдруг Петр и вытаскивает его из кармана.

– Ты что, сдурел? Почему ты не мог промолчать? – обращается Катка к Петру. – Зачем ты им даешь нож? Хочешь, чтобы они друг друга порезали?

– Мне кажется, это хорошая идея, – говорит Петр, даже удивительно, никогда бы о нем такого не подумал. Хотя он уже удивил меня вчера в лагере, похоже, не такой уж он и нюня.

– Отлично, – говорю я.

Но Катка вырывает ножик у него из руки.

– Ни за что, вы не будете друг друга резать, и точка.

Так что все равно приходится достать осколок, хотя его стоит помыть, это я им тоже говорю, тогда Катка возвращает нам ножик.

– Вы психи, это полное безумие, вы что, хотите побрататься кровью? Что за дурь вообще?

Тут уже мне делается нехорошо, еще эту кровь друг об друга мазать – фу! Я вообще не это имел в виду. Но Катке я не стану объяснять, это бесполезно, она ничего не понимает.

– Ну что, кто начнет? – говорит Петр.

– Я порежу тебя, – предлагаю я.

– А я тебя, – говорит Петр.

– А меня кто? – спрашивает Мила.

– Я Милу не буду резать, – мотает головой Петр.

Я смотрю на Милу. Мне тоже не хочется. Петра легко, а ее нет. Но раз уж я это придумал, значит придется мне.

– Не будешь же ты резать девочку, – говорит мне Катка, и она права.

– Почему бы и нет? – говорит Мила. – Почему он не может меня порезать?

– Ты хочешь, чтобы он тебя порезал? – обращается Катка к ней.

Мила кивает.

– Ага, это хорошая идея, у нас навсегда останется об этом напоминание, это хорошо.

– Напоминание – это фотка там или еще что-то, необязательно резаться!

– Но как раз если что-то такое сделать, что-то большее, чем просто фотка, это будет ценнее, понимаешь? – говорит Мила, и мне кажется, что это лучшая девчонка на свете.

– Это полный бред, – говорит Катка. – Вы все с приветом.

Она отсаживается от нас подальше.

– Начинай ты. – Я протягиваю Миле ножик, я уже его открыл.

– А где? – говорит Мила.

– Не знаю, об этом я не подумал.

– Руки резать опасно, – говорит Катка и снова подсаживается к нам. – Руки резать я вам не дам.

– К тому же это сразу заметят родители, – говорит Петр. И правда, так что лучше ногу, где-нибудь под штаниной.

Тут заходит полицейский.

– Что это вы тут дурите с ножиком? – Он отбирает у Милы ножик. – Здесь нельзя держать такие вещи. У вас есть еще ножики, что-то острое или опасное?

Мы дружно качаем головами, разумеется, нет, и Катка тоже молчит о моем осколке, наконец полицейский и сам качает головой.

– Странные вы дети, да?

И уходит. А мы смеемся, потому что мы правда странные дети, прямо суперстранные. И я снова достаю из кармана осколок. Катка опять стучит себя по лбу, хотя уже не так зло, но, думаю, не стоит ее спрашивать, будет ли она с нами резаться.

– Ну что, поехали? – спрашивает Мила. Я протягиваю ей осколок.

– Осторожнее, он острый со всех сторон.

Я заворачиваю штанину своей хорошей ноги, Мила трогает ее, как будто гладит, а потом режет. Сначала совсем не больно, она делает это быстро, рана открывается и выступает кровь, а потом начинает болеть, довольно сильно, но не беда, струйка крови течет по ноге вниз.

– Фу, мне плохо, – говорит Петр. Он действительно весь побледнел, и вид у него такой, как будто его вот-вот вырвет, – значит, с ним отменяется. Мила закатывает свою штанину, у нее белая гладкая нога, не хочу об этом думать, у меня немного дрожат руки, уж не знаю, оттого ли, что я нервничаю, или оттого, что болит порез. Но неважно, я режу ей ногу, но не так сильно, как она мне, потому что кровь выступает не сразу и не течет вниз ручейком, как у меня.

– Меня от вас тошнит, – говорит Катка и дает нам бумажные платочки, мы прижимаем их к порезам, а потом смотрим друг на друга, всё правильно. Хотя мне реально довольно больно. И тоже немного мутит.

Я вытираю осколок, заворачиваю его обратно в платок и сую в карман. Никто из нас и словом не обмолвился о том, что Петр сначала хотел с нами, а потом передумал, только Катка его похвалила:

– Ты хоть нормальный.

А он пожимает плечами.

Потом мы еще некоторое время сидим и молчим, и я чувствую, как кровь все еще стекает в ботинок, но смотреть мне не хочется. Зато у Милы кровь уже остановилась, это хорошо.

В комнату заглядывает полицейский.

– Ну что, допрыгались? Родители приехали. Я бы на их месте вам так задал – неделю бы не смогли сидеть. – Он качает головой: мол, нас ждут крупные неприятности.

Мы подходим к окну, на парковку въезжает наша машина, из нее выходит мама, а за ней папа – вот это да! – они приехали за мной оба, и даже в одной машине. Я стучу по стеклу и машу им, я реально очень рад видеть их обоих, но они мне даже не машут, и по тому, как они на меня смотрят, я понимаю, что неприятности меня и правда ждут. Еще какие. Но это нестрашно, наказания скоро кончатся, а это останется, мы снова встретимся на нашем месте и придумаем что-нибудь еще.

– Ты, иди сюда, – говорит мне полицейский.

– Пока, – говорю я всем, но смотрю на Милу.

– Увидимся, – говорит Мила, и она права.

Мы увидимся.

Петра

Петра Соукупова (род. 1982) – одна из самых успешных современных чешских писательниц. У нее уже вышло шесть взрослых книг и три детские («Бертик и чмух» 2014, «Кто убил Снежка?» 2017, «Суперстранные дети» 2019). Номинировалась и получала множество премий. За детскую книгу «Кто убил Снежка?» и взрослый роман «Лучше для всех», которые вышли одновременно, Петра Соукупова была выдвинута сразу в двух номинациях на чешскую книжную премию «Магнезия Литера» (2018). Ее книги регулярно оказываются на первых местах в рейтингах бестселлеров, они переведены на четырнадцать языков. Соукупова также работает как сценарист и драматург.

Никола

Никола Логосова (род. 1992) закончила ателье иллюстрации и графического дизайна в Высшей школе прикладного искусства в Праге. Занимается книжной иллюстрацией, графикой, плакатами и авторскими книжными проектами – например, выпускает зины о путешествиях. За свою иллюстраторскую работу Никола получила множество премий. Подробнее о творческой деятельности художницы на ее личном сайте: http://www.nikolalogosova.cz/

Content

Петра Соукупова
Суперстранные дети

Часть первая Странные

Мила

Петр

Бродяга

Но у милы есть подруга

Катка

У катки есть домашнее животное?

Нас трое

Птицеед

Осиное гнездо

Франта

Видео

Нас четверо

Часть вторая Вместе

Катке это не нравится

Петр будет петей

До завтра, до завтра

Птица

Совиная гора

Мы отомстим за птичку

Ночной гость

У костровища

Мила странная?

Месть

Теплицы

Увидимся

Петра

Никола