Игорь Гребцов

Избранные стихи и проза

Издано при финансовой поддержке

Московской городской ветеранской организации

© Гребцов И.Г., 2023

© Издательство «У Никитских ворот», 2023

Я солдат

Мы уходили…

Я этого забыть не мог…

И помню, как вчера

Война подковами сапог

Гремела у двора;

Как плакала старушка-мать,

Как хмурился отец,

Как приходилось отступать

Измученным вконец.

А сзади орудийный гром

И дом, где счастлив был.

И этот сад, и этот дом

Я с детства полюбил.

Здесь каждый кустик и овраг

Понятны и близки…

И это хочет вырвать враг

И разнести в куски.

Мы уходили в грозный час

К востоку от реки.

И молча провожали нас

Седые старики.

Но знали, что недолго ждать,

Что мы вернёмся вновь,

Что эта хищная орда

Поплатится за кровь.

1942 год

Мне шагать…

Что ж, расстались… У меня другое —

Мне сегодня отвечать за мир,

Срезанный свинцовою пургою,

Вздыбленный разрывами в эфир.

Мне шагать по выжженным просторам,

Заглушая в сердце боль тоски,

Город отвоёвывать, который

Разнесён врагами на куски.

Буду драться беспощадно, злобно,

Чтоб вернуться, чтобы встретить вновь.

Ненависти к ворогу подобна

Сила нашей дружбы и любовь.

1942 год. Сталинград

В землянке

В землянке тесно и темно,

На дверце – узкое окно,

В печурке бегает огонь…

Мой друг, возьми свою гармонь, —

Печаль и радость не таи,

Кругом – друзья, кругом – свои.

Я эту песню сберегу

На счастье – нам, на зло – врагу,

Она вела богатырей,

В ней – думы Родины моей.

А ты поёшь: «Метёт пурга,

Снаряды, пули на пути,

Но нам Отчизна дорога,

А сердце требует идти —

И молча шли мы на врага»…

А завтра? Завтра снова в бой,

Рванётся воздух голубой

От взрывов яростных атак,

И, отступая, дрогнет враг.

Тогда-то в грохоте, в бою

Я вспомню песенку твою.

Она в неистовом огне

Зажжёт всё лучшее во мне —

Обрушусь я, как ураган,

С упорством русских на врага.

1942 год. Под Сталинградом

«Сюда свела их общая дорога…»

Сюда свела их общая дорога —

От Дальнего Востока до Москвы, —

В те дни, когда безропотно и строго

С врагом сражался город у Невы.

Они верны и дружбе, и приказу, —

Напряжены, как боевые дни;

Они друг друга понимают сразу

Без разных слов, без лишней болтовни.

Такие принимают смерть в бою

Лицом к лицу за Родину свою.

1942 год. Фронт

Клянёмся

Когда орудия гремят,

Когда огонь кругом,

Родной земли простор примят

Немецким сапогом,

Когда за каждым бугорком

Таится смерти яд,

Когда орудуют штыком,

Гранатой говорят, —

Клянёмся! Клятвой боевой,

Как в прежние года;

Враги заплатят головой

За наши города.

У нас не дрогнут руки, нет —

За Родину свою!

Мы знаем радости побед,

Достигнутых в бою.

1943 год. Курская дуга

Наша дружба

Однополчанину-другу

Василию Перевозчикову,

погибшему под Сталинградом

Он сказал, что пора,

И рванулись в атаку ребята,

И родное «ура»

Прогремело над склонами гор,

Пронеслось над рекою

Могучим тройным перекатом,

Взбудоражив окрестный

Зелёный лесистый простор.

Шли вперёд и вперёд…

Но немецкая хищная пуля

Подкосила комвзвода,

Ведущего нас, и комвзвод

Пошатнулся, упал.

Под пылающим небом июля

Кто-то крикнул: «Убит!..»

Кто-то крикнул: «За мною, вперёд!»

Отомстим же, друзья!

И в атаку бросаемся яро,

И «ура» над горой

Прогремело опять и опять.

И не выдержал враг

Штыкового стального удара,

И смешался, и дрогнул,

И в панике бросился вспять.

Наша дружба роднит

Все народы востока и юга.

Пусть трепещут враги,

Пусть узнают фашисты-враги,

Что у нас встанут в строй

Все бойцы за товарища-друга,

Что у нас вступит в бой

И один за друзей дорогих.

1942 год

«Папа, папа!»

Мы проходили по селу, где враг

Порушил жизнь, испепелил жилища,

Где смерть гуляла по полям вчера,

Где каждый дом – кладбище, пепелище.

Берёзы, напоённые свинцом,

Указывали ветками на запад…

И девочка

Увидела бойцов,

Ручонками всплеснула: «Папа, папа!..»

Что довелось познать ей в жизни той,

Какие в душу ей запали тени?..

И перед девочкою-сиротой

Наш ротный опустился на колени.

На горизонте города горят.

Мы уносили ненависть на запад…

А за плечами:

– Папа, папа, папа! —

Товарищ мой, мы шли сюда не зря!

1943 год. 2-й Украинский фронт

Вместе побеждать

Пронеслись, процокали

Конники в строю.

О залётном соколе

Песенку спою.

Песенку сердечную,

Ото всей души:

Ой вы, зори вешние, —

Очи хороши.

Милого отправила

В дальние края,

Милого прославила

Родина моя.

Скачет любо-дорого,

Сабля наголо.

Вот схлестнулся с ворогом

В битве за село.

Горевать не стану я —

Это просто грусть.

Пишет: «Жди, желанная,

Победим – вернусь!»

Не удержишь силою,

Не хочу я ждать,

А поеду к милому

Вместе побеждать.

1943 год

Матери

Мама, почему тебе не спится —

Думается, что ли, о былом?..

И мелькают, и мелькают спицы,

И ложится шарфик под столом.

У окна, тропинки заметая,

Тихо, тихо ветерок поёт.

Обо мне, наверно, вспоминаешь,

Мама – вдохновение моё.

Вспоминаешь? Да? – И мне теплее.

Вижу огонёк в твоём окне.

Звёзды гаснут. Облака светлеют.

Тень твоя всё ниже на стене.

Ляг. Укройся. Я вернусь, родная.

Ты обнимешь у ворот меня…

Утро. Зайчик на стене играет

Вестником безоблачного дня.

1944 год. Румыния

Гвардейцы

Горячие были ребята:

С такими не страшно идти, —

И роща снарядами смята,

И смерть караулит в пути,

И музыка – посвист шрапнели,

И бой закипает вдали…

А песни какие мы пели!

А письма какие прочли!

Так жили. И горе, и радость

Делили, как хлеб, пополам.

Ломали стальные преграды,

Ходили в ночные дела…

А утром, лишь зорька родится

И солнце, как жёлтый пятак, —

Опять от станицы к станице

Дорогой гвардейских атак.

Душевные были ребята:

С такими идти да идти…

И драться умели, как надо,

И песни у них на пути.

1943 год

Друзьям

И я из тех, и я ничем не хуже,

И я любому хоть сейчас под стать…

Я знаю, и по мне дивчина тужит,

Тоскуют сёстры, всплакивает мать.

Я знаю, и по мне в далёком крае,

Где трудятся, где тоже жаркий бой, —

Товарищи частенько вспоминают

И пишут в письмах: «Мы идём с тобой».

Мы все идём. Родные побратимы,

Друзья мои, любимые мои,

Жестокою войной не раз крутимые,

Прошедшие суровые бои,

Вернувшиеся после жаркой сечи

Из госпиталя не на фронт – домой,

Изведавшие прелести картечи, —

Вы все со мной, вы все всегда со мной.

Мы все идём. И наш союз един —

Без вас, друзья, врага не победим.

Я помню, нас встречали партизанки

И рядом становились, чтобы в бой…

Какая гордость в девичьей осанке

И радость несравненною судьбой.

Веками не состарятся те даты,

Когда под пули и снарядный вой

Вперёд бросались русские солдаты —

По-русски – нараспашку – головой.

Далёкий горизонт в дыму чернеет.

Темнеют опалённые снега.

Здесь сибиряк отважный Чингикеев

Обрушил гнев на лютого врага.

И Василенко, несмотря на заметь,

На вздыбившийся непогоды вал, —

С семнадцатью отважными бойцами

Железную дорогу занимал…

Когда-нибудь в простом семейном круге,

Припоминая прежние дела,

Расскажем о товарище и друге,

Стаканы поднимая со стола.

1944 год. Фронт

У переправы

Ивану Чигодайкину

Тиса. Ночь у переправы.

Чьи-то голоса.

Беспокойные дубравы,

Хмурые леса…

Тишина. А за рекою

В камышах – стрелки,

И обманчивым покоем

Дышит от реки.

В путь опасный, в путь далёкий

Нам с тобой идти…

Завтра мы Дунай широкий

Встретим на пути.

1944 год. Венгрия

К нам чИчаева едет

Сибирской сказительнице – автору сказа «О Зое»

Тишина на переднем крае.

Письма пишет домой солдат

И грустит: сторона лесная,

Енисейская – мать родная —

На тебя посмотреть бы рад.

Да нельзя! Только очень-очень

(Карандаш сломался в руке)

Сибиряк беспокойный хочет

Поклониться родной реке…

Рядом тихо поёт пехота,

Та, что брала вчера города.

Командир сообщает: – Рота,

К нам Чичаева едет сюда!

И повеяло чем-то близким,

Словно рядом родная мать, —

Нашим – хвойным, лесным, сибирским, —

Так и хочется всех обнять.

Так и хочется в небо кинуть

Шапку. Всё за это отдашь!

…Вот она идёт от машины,

Вот заходит она в блиндаж.

Неторопко идёт. Спокойно,

С головы снимает платок.

Поклонилась солдатам стройным,

Затихает речей поток.

И поведала нам про Зою,

Про её дела велики…

И подёрнулись очи слезою,

На приклады легли кулаки.

А Ионовна – ближе, краше —

О бессмертии говорит:

– Отомстите за Зою нашу;

Отомстите, богатыри!

И в атаку пошла пехота —

Беспокойный, лихой народ.

– В бой за Родину! – крикнул кто-то.

– Отомстим за Зою! Вперёд!

Тишина на переднем крае.

Снова пишет домой солдат:

«Сторона ты моя лесная,

Я увидел тебя, родная,

За тебя – и в огонь и в ад!»

1943 год. Степной фронт

Сердце солдата

Товарищ, мы дорогою одной

Прошли от Сталинграда. За Дунаем

С тобою на чужбине край родной —

Сибирские просторы вспоминаем.

Берёзовые рощицы и сад,

И юность, как весеннее цветенье,

И блеск озёр, и горный водопад,

И соловья полуночное пенье;

И жизнь, и труд, и радость бытия,

И девушку, что ожидает где-то…

О, Родина великая моя,

Ты всей душой солдатскою согрета.

1944 год. Фронт

«Дочка моя, я сегодня обрадован снова…»

Стихи-письмо, написанное по просьбе однополчанина

Дочка моя, я сегодня обрадован снова,

Радостью этой с тобой поделиться спешу.

Дочка моя, для тебя я отцовское слово

Возле коптилки февральскою ночью пишу.

Вижу тебя подрастающей, ласковой, милой,

С пухленьким личиком, с искрами солнечных глаз.

Помню, как мама тебя на руках выносила,

Как от тебя на прощанье давала наказ.

Помню, как ты мне махала ручонкой в дорогу,

Как улыбалась, далёкая радость моя…

Только тогда, дорогая, твой папа был строгий —

Он уходил, чтобы счастье твоё отстоять.

Сердце солдата заботой Отчизны согрето,

Сердце солдата присяге и клятве верно…

Солнце встаёт, и земля наполняется светом.

Дочка моя, и тебе это солнце дано!

Счастье моё, мы с тобой повстречаемся скоро

В нашем сибирском, безбрежном и вольном краю.

Спи, дорогая. Я – страж необъятных просторов,

Радость твою я в последних боях отстою.

1944–1945 годы. Румыния, Венгрия

Спасти

Сёстрам милосердия

Солнце купается в синеве.

Раненый воин припал к траве.

Перед глазами поплыли круги:

– Травушка-муравушка, от пули сбереги.

Душно. От боли губы свело.

Солнце! Солнце за тучи зашло.

Ветер прохладой жажду сковал —

В губы горящие целовал…

Девушка видит: пришла беда,

Смерть стоит на солдатском пути.

Девушка с сумкой спешит туда —

Спасти!

В сердце – ласка, тревога – в груди,

Сотни смертей у неё впереди.

Он незнаком ей и не был ей мил,

Душу её не ласкал, не томил…

Девушка шепчет:

– Травка, расти,

Товарища надо от смерти спасти.

И, словно внемля её словам,

Травушка-муравушка поднялась…

1945 год. Госпиталь

Золотая Русь

Песня

Родина любимая,

Край мой звездоокий,

Я к тебе с поклоном

В песне обращусь.

И ответ желанный,

Как бы ненароком,

Слышу от тебя я,

Золотая Русь.

Припев:

Нам идти сегодня

По чужим краям…

Что ж, друзья, споём о ней!

Дорогая сердцу

Русская земля, —

Нет тебя милей.

За тебя, родная,

В стуже сталинградской

Грудью принимали

Мы неравный бой.

Мы тебя прославили

Удалью солдатской,

За тебя сражаемся

На земле чужой.

Припев.

Бурею ворвались мы

В логово вампира.

Торжествуй, Победа,

Взятая в боях.

И, как символ Правды,

Ты встаёшь над миром

В славе легендарной,

Родина моя.

Припев.

1945 год. Братислава

Песнь о дожде и солнце

1

Дождь хлестнул по крышам Братиславы,

Звонко барабаня о гранит…

Бой идёт. И где-то за Моравой

Залп орудий в воздухе гремит.

Дождь хлестнул по окнам, как скаженный,

Режет воздух влагой навесной…

Залп орудий у предместий Вены,

Словно гром, разбуженный весной.

…Ночь. Иду по городу. Горланю:

– Высь небес, раскрой своё хайло!

Баню! Баню! Баню!!

Алло! Алло! Алл-о-о-о!!

Дуй вовсю, неистовствуй, работай,

Отмывай следы фашистских лап.

Гей, в атаку на «ура», как роты —

Цап! Цап! Цап!

Эй, наддай,

Грохочи и щёлкай.

Вот сюда —

По углам и щёлкам.

Бей в карниз,

Омывай перила —

Смело вниз,

Водяная сила.

На поля

Вырывайся быстро…

Цель – земля,

Капля – пуля – выстрел!

На завод —

Прочь с пути гнилое.

Пусть придёт

Мо-ло-до-е-е!

Дождь, стучи,

Спутник мой, приятель,

Ты пришёл

Кстати.

Хватит!

Попрощайся с Братиславой —

Отправляйся за Мораву.

2

Утро. Солнце, по эфиру

Разбросав свои лучи,

Шло с Востока. Символ Мира.

Счастье – угнетённым, сирым.

Трепещите, палачи!

Хлынуло потоком по долинам,

Окрапленьем вянущих полей…

То Россия солнцем-исполином

Посылала Правду по земле.

И словак по улицам горланит:

– Солнце, солнце – ты моя звезда.

Настанет

День Свободы, Мира и Труда!

Дуй вовсю, неистовствуй, работай,

Выметай следы фашистских лап!

Цап! Цап! Цап!

Счастье улыбается в лазури.

Кто-то запел:

«Как ярко светит солнце после бури…» —

Неаполитанский напев.

3

Яничко, Яничко,

Ты наше солнышко.

Ждем мы тебя, как солнца с неба.

Ян Ботто. «Смерть Яношика»

Встал над миром Яношик храбрый —

Взял зверюгу рукой за жабры:

– Гей, словацкие племена,

Хватит мыкать и горевать.

Наша помощь ещё нужна,

На врага будем все вставать.

Гей, о братья! Рази и бей

Тех, кто нашу культуру жёг,

Силы чёрные в прах развей

И обрушься, как горный поток.

Яношик в бой ведёт.

Песня над нами льётся.

Вперёд! Вперёд! —

Словацкое воинство бьётся.

Яношик песню поёт:

– Радостный день настанет.

Гнусный фашизм умрёт.

Братья мои, славяне,

Только вперёд, вперёд!

23 апреля 1945 года. Братислава

Братиславе

Посвящается Яну Поничану[1]

В твоих лесах твои я слушал песни.

О Яношике храбром пели нивы, —

Неведомою силой, как кудесник,

Меня манил напев высококрылый.

Я песню о свободе жадно слушал,

Я радость пил губами Янко Краля —

Та песня покорила мою душу,

Над головою вольно пролетая.

Я с вами был, о Костра песнепевный,

Мне Поничан твои поведал были…

А ныне ты, о город мой весенний,

Воспрянул. Нас с тобою породнили.

Я видел Фране Краля… Сколько силы!

Душевной силы, благородства, света.

Его душа легендою раскрылась.

О, Фране Краль, ты был всегда поэтом!

Я с Бунчаком по городу бродяжил,

И город, беспокойный и красивый,

Вставал навстречу сказочным пейзажем,

Всплывал из мрака ласковым мотивом.

Я за тебя в Герое-Сталинграде

Нёс смерть врагу на крыльях-исполинах,

Чтоб в первомайском радостном параде

Ты б разогнул притиснутую спину.

Чтобы твоя культура и наука

Над миром воссияли – величаво,

Чтобы твои мозолистые руки

Воспели труд, дерзание и славу.

…О, Яношика край, я сердцем, силой,

Душой солдата, помыслом поэта

Тебе хочу свободы и рассвета,

Чтоб солнце никогда не заходило,

Чтоб золотились по равнинам нивы, —

Дождём омыты, солнцем отогреты.

В твоих лесах твои я слушал песни.

О Яношике храбром пели нивы.

Неведомою силой, как кудесник,

Меня манил напев высококрылый.

3 мая 1945 года. Братислава, госпиталь

Памяти друга

Поэма

Он ждал труда, как воздуха…

П. Антокольский

Но, быть может, счастлив

ты в любви

Потому, что он не долюбил.

С. Щипачёв

1

Где-то за туманами

Плавает заря.

…Я в бою у Волги

Друга потерял.

Близкий. Синеокий.

Первый раз в бою…

Повстречал безропотно

Он судьбу свою.

Молодой. Весёлый.

Ласковый такой…

Словно на прощанье

Он махнул рукой;

Словно в путь далёкий

Уходил в века;

Словно он кому-то

Говорил: «Пока!»

И упал, руками

Обнимая высь.

– Ой, друзья-товарищи!.. —

Оборвалась жизнь.

В сердце кровь ударила,

Зубы злоба жжёт…

И друзья-товарищи

Ринулись вперёд.

2

Зашумела буря,

Хмуря небосвод, —

Закружила ворога

В смертный хоровод.

Закружила ворога —

Кровь за кровь!

Всколыхнулась ненависть

И любовь.

Грозами сплетаются

Облака,

С неба низвергается

Дождь-река.

Ой вы, тучи хмурые,

Ой, гроза…

За твои за синие,

За глаза;

За твою за молодость

И за то,

Что тебе останется

Лишь мечтой.

3

Сколько горя горького

Принесла война…

Утро. Над равниною

Тишина.

Ветерок ласкается

Возле ног…

– Где ты? Что с тобой сейчас,

Мой дружок?

Боль легла туманом

На глаза,

И с ресниц скатилась

Горькая слеза.

Рукавом смахну её:

– Ничего!..

Мы врагу припомним

За него;

Мы врагу покоя

Не дадим.

Ты, товарищ, с нами —

Впереди.

И как будто вторя

Тем словам,

Разговор гармоника

Завела.

Всхлипнула басами:

Грусть, грусть, грусть…

Тихо стало, тихо.

Пусть играет, пусть.

4

«Девушка любимая

Друга ждёт,

Думает, что счастье

С ним найдёт;

Думает, что вместе

Им идти,

Что не разойдутся

Их пути.

И откуда силушки

К ней идут:

На работе первая —

Любит труд.

На неё ребята,

Ой, глядят,

Вечерком у пруда,

Ой, сидят.

Думают, гадают,

Ждут-пождут:

– Мы с тобою встретимся

Во саду.

А она пропела им

У реки:

– Не топчите, хлопцы,

Каблуки!

…Девушка любимая

Друга ждёт,

Думает, что счастье

С ним найдёт;

Думает, что вместе

Им идти…

А война разрознила

Их пути».

5

Без конца и края

Плакала гармонь.

У солдат на сердце

Пламенел огонь.

Степь качнулась, тихая,

Поплыла…

А гармонь-гармошка

В бой звала.

Ой вы, тучи хмурые,

Ой, гроза…

За твои за синие,

За глаза;

За твою за молодость

И за то,

Что тебе останется

Лишь мечтой.

6

А когда с рассветом

Вспыхнул бой —

Встал перед глазами

Облик твой.

Золотая юность

У крыльца…

Горе поседевшего

Твоего отца.

Материны слёзы,

Трепет рук…

Что же натворил ты,

Друг мой, друг?

Девушка далёкая

У окна

Плачет, убивается:

– Ой, война…

Штормом разразился

Бой-гроза.

За твои за синие,

За глаза;

За твою за молодость,

За мечты,

Чтобы стало явью,

Что наметил ты.

7

Над могилой вьются

Ковыли.

Над тобой склонился я

До земли.

Голову мне гладит

Ветерок.

Шелестят берёзки

У дорог.

Колос наливается

По полям.

Листьями играются

Тополя.

И, как бы на счастье,

У реки

Подняли головки

Васильки.

Затопили полюшко

Синь-цветы:

– Расскажи, товарищ,

Про свои мечты

И поведай думы

Мне свои.

Что хотел свершить ты —

Не таи.

А передо мной

Твоё лицо:

– Я хотел, как радости,

Быть бойцом;

Я хотел вампира

Сокрушить,

Недруга проклятого

Задушить;

На штыке отточенном

Нёс я зло,

Чтобы счастье прежнее

Расцвело;

Чтоб вздохнули вольно

Милые края…

А мечтал, товарищ,

О Победе я!..

Он умолк навеки,

Всё сказав.

Васильки-цветочки,

Как глаза,

Вспыхнули на полюшке —

Синь-простор.

Поднималось солнышко

Из-за гор.

8

Я стоял и слушал…

А весна вокруг.

Я стоял и слушал

Над тобой, мой друг.

И хотя не дожил ты

До минуты той, —

Знай, что мы расправились

С лютою бедой;

Знай, что к нам вернётся

Счастье-бирюза,

Словно твои милые

Синие глаза.

И о чём мечтал ты,

И за что страдал,

И за что у Волги

Жизнь свою отдал, —

Знай, что на просторах

Зацветут сады.

Встанет мир над миром

Вечно молодым.

И не будет больше

Горя и беды.

Мы, мой друг, залечим

Ран земных следы.

9

Над землёй рождалась

Свет-заря…

…Я в бою у Волги

Друга потерял.

Смелый. Синеокий.

Над губою пух.

Повстречал безропотно

Он свою судьбу.

…А бывало, выплывет

Тишина,

Про него гармоника

Пела нам.

И теплом повеет

Синь-простор.

Оживёт с друзьями

Разговор.

Песня взбудоражит

Те мечты…

И как будто снова

Рядом ты,

И как будто легче

Стало на душе,

И удел солдатский

Хорошел.

Солнечные блики

По земле горят.

Плавает над нами

Свет-заря.

Плавает над нами

Свет-заря.

Про него, ушедшего,

Люди говорят.

Май 1945 года. Братислава

Домой

Столбы бегут. Поля плывут,

Зеркальный лёд блеснул во рву.

Пыхтит, гремит, клубится пар…

– Наддай, наддай, эй, кочегар!

Ты расступись, тайга и бор, —

Даёшь простор, даёшь простор!

Далёкий дом. Плетень да ель,

А под окном метёт метель,

А у окна, к стеклу припав,

Слезами оросив рукав,

Сидит стара и сына ждёт.

Чуть дрогнет ставень:

– Кто идёт?

…А он в вагоне поутру

Торопит поезд ко двору.

Все сосны знал он наизусть:

– Скорей! – Легла на сердце грусть.

Минута – вечность, метр – верста..

А он не узнаёт места,

Где рос, где бегал по кустам.

Минута – вечность, метр – верста…

А дома ждёт старушка-мать.

О, сколько поезду стоять?

Минута – вечность… И – гудок,

Как бурной радости поток.

А сердце птицей из груди,

А сердце где-то впереди.

Вот поезд замедляет ход.

Вокзал. Перрон. Стоит народ.

Покинул на ходу вагон —

За сердцем вслед бегом, бегом…

1945 год

Если вдруг в вагоне…

Если вдруг в вагоне

Запоёт калека

Про людей, отдавших

Жизнь за Человека;

Про людей, служивших

Родине с любовью,

Землю замесивших

Собственною кровью;

Про бои-походы

В слякоть и туманы,

Про святые наши

Фронтовые раны…

И всплывёт из мрака

Самое родное:

Совесть фронтовая —

Братство фронтовое.

Если ты услышишь,

Как поёт калека

Про людей, отдавших

Жизнь за Правду века, —

Помни: он прорвался

Сквозь огни пожарищ,

Многое он сделал

Для тебя, товарищ;

Он своею грудью

Заслонил Россию.

…Ой вы, милы други,

Хлопцы боевые!

Вновь поёт калека.

Песнь та заронила

В сердце человека

Всё, что свято, мило.

Знаю, эта песня

Боль не успокоит…

Одари же друга

Щедрою рукою.

1945 год. В вагоне поезда

Я солдат

Я солдат. Я с зарёю встаю,

Когда стынет в тумане роса.

Я солдат. Я, как прежде, в строю —

Ухожу на завод, на леса…

И шинель не снимаю с плеча,

Гимнастёрка – мой лучший наряд.

Воля есть, кровь моя горяча,

Твёрже шаг мой и пристальней взгляд.

А со мной побратимы мои,

С ними горе и радость делил,

С ними шёл в грозовые бои

И Победы фундамент отлил.

Да, фашистский повержен Берлин,

Да, затихла над миром гроза,

И солдат незнакомый Франклин

Мне на Висле спасибо сказал.

Верю я – он не хочет войны,

Не обманет его Уолл-стрит,

Он – законный хозяин страны,

Для него солнце Мира горит.

Я его узнаю и сейчас:

Он дерётся за счастье, за жизнь.

– Друг Франклин, в добрый путь, в добрый час —

Фронтовой мой товарищ, держись!

Мне ж язык Вашингтона не нов,

И не страшен мне атомный бред.

Я солдат, я ответить готов —

Правдой дышит прямой мой ответ.

Я, Отчизна, как прежде, в строю,

А по первому зову – в поход!

Я солдат. Я с зарёю встаю,

Чтобы мирно трудился народ.

1948 год. Красноярск

Чтобы завтра…

Галинке

Дочка, примостившись на колени,

В час, когда с работы я приду,

Просит: напиши стихотворенье

О цветах, что выросли в саду.

Только в сердце у меня другое…

Что же мне сказать тебе в ответ?

Атомно-свинцовою пургою

Миру угрожает «новый свет».

Только как же это я сумею

Подыскать о васильках слова,

Если в небо смотрят батареи,

Наций попираются права,

Если над заморской стороною

Злобно ощетинились штыки,

В Бонне предрассветною порою

Маршируют новые полки…

И сегодня мне писать об этом!

Чтобы, силы тьмы повергнув в прах,

Завтра на планете все поэты

Написали б дочкам о цветах.

1953 год. Красноярск

Утро на Енисее

Утро на Енисее

Пока ещё чуть-чуть зелёные,

На мшистом берегу реки,

Весенним солнцем окрылённые

Леса прозрачны и легки,

И с веток капли звонко падают…

Впитав в себя весь мир лесной,

Иду – и, как мальчишка, радуюсь,

И вновь здороваюсь с весной.

А даль полей в тумане тонет,

Взбираюсь на уступы гор,

Передо мной, как на ладони,

Сибирский сказочный простор.

А там, внизу, ещё темнея,

Но оживая каждый миг,

Поток свинцовый Енисея

В тумане утреннем возник.

Я вижу залитый огнями

Мой город около реки,

Заводы, созданные нами,

Меня приветствуют гудками —

Весны просторы широки.

Руда

На ладонях в искорках руда,

Стиснутая тяжестью веков…

Сколько в ней заложено труда

Скреперистов и подрывников!

К ней ведут подземные пути

И зовут геройские дела…

Вот и мне бы тоже всё пройти

К песне, чтобы в искорках была.

Рассвет

Вокруг давно ни огонька…

Уж третий час идёт.

Ты начала издалека:

– Наверно, мама ждёт…

Потом, спокойствие храня

И глядя на звезду, —

Ты вдруг спросила у меня:

– Я, может быть, пойду?..

Но не уйти тебе никак!

И я ответил: – Нет!

– А мама?..

– Мама тоже так

Встречала свой рассвет.

Снег идёт

Снег идёт… Какой же он пушистый!

Все берёзы в жгучем серебре.

Снег идёт. И воздух чистый-чистый

Здесь вот – на Афонтовой горе.

Сколько здесь проложено тропинок,

Спето песен – вечно им витать, —

Что снежинок – маленьких пушинок —

Не хватило б, если сосчитать!

Снег идёт и на ресницах тает,

Умывая алую зарю.

Снег идёт. Тропинки заметает…

Только я их снова проторю.

На Енисее

Здесь, над таёжною сторонкой,

Просторы пробуждал гудок.

Хрустел под сапогами тонко

Весенний острый холодок.

Река приподнимала веки,

Набухнув от большой воды…

Да, наши северные реки

Вот-вот взломают, двинут льды.

К реке строители спускались

Встречать горячую страду.

О чём-то спорили, молчали,

Вновь говорили на ходу.

И, не сдержав своих волнений,

Прораб, взглянув на перевал,

Сказал:

– А знаете, здесь Ленин

На Шушенское проплывал…

И сразу стало тихо-тихо,

И даль ясна, и глубь до дна,

И не шумит уже Шумиха,

Шумиху спрятала волна.

И словно рядом с ними Ленин,

Так близко – руку протяни,

И словно вот он – день свершений,

И над рекой – огни, огни…

Мечта и явь слились навеки

В моей стране богатырей,

Как эти северные реки

С простором северных морей.

А на глазах росла плотина

(Нет, не угнаться за мечтой!),

И море реки воедино

Сбирало у плотины той.

И вот взыграло на просторе,

Неся малиновый рассвет,

Руками созданное море —

Ему ещё названья нет.

Оно пока ещё в намётках,

Пока ещё в мечтах оно,

Но в этот миг – такой короткий! —

Грядущее озарено.

И у парней светлели лица,

Глаза задорные зажглись…

Они по-ленински трудиться,

Дерзать, мечтать, гореть, учиться

На Енисее поклялись.

Ночь

Ночь очарования полна.

Спать в такую – просто невозможно.

Из-за туч холодная луна

Смотрит осторожно-осторожно.

Ночь неясных шорохов полна.

Вот они из леса нарастают,

Песня колокольчика слышна,

Сани на дорогу вылетают.

И летят, летят, летят они,

Снежный наст полозьями взрывая,

Колокольчик под дугой звенит,

За душу невольно задевая.

Снова наступает тишина.

Лунный свет на инее дробится…

Ночь очарования полна,

А в такую, право же, не спится!

Осень

Сок последний бродит под корою,

Пыль летит от высохшей травы…

Роща соревнуется с зарёю,

Ослепляя золотом листвы.

Днём и ночью движутся обозы,

По полям снуют грузовики,

И стоят притихшие берёзы

В инее, пришедшем от реки.

Ветер рвёт последние листочки,

Вытянулись к югу журавли…

Лишь грибы, упрятанные в бочки,

Сохраняют аромат земли.

И, укрыв зерно от непогоды,

Тракторы направив по стерне,

За чайком седые полеводы

Говорят о будущей весне.

Да озимка изумрудным цветом

Веселит похолодевший край…

Кажется, что по соседству где-то

С октябрём шагает дивный май.

Берёзка

Подожгла берёзку стройную

Осень – горькая разлучница…

Ой ты, сердце неспокойное,

Довелось с тобой намучиться.

Над прибрежными откосами

Пар белёсый поднимается, —

Знать, берёзка или росами,

Иль дождями умывается.

Но придёт зима суровая

С белоснежною обновою, —

Унесёт она с берёзоньки

Платье-кофточку шелковую.

А когда ветра студёные

Облака сорвут ненастные,

И когда над тихой кроною

Засияет солнце ясное, —

Ты оденешься старательно

В зелень краше злата-золота.

До чего же привлекательна

Расцветающая молодость!

Пробуждение

Ещё стремительные ели

Не отряхнули сон с ветвей,

Ещё не пели коростели,

Не заливался соловей,

Ещё внизу туман белёсый

Лежал у самого ручья,

И по-над задремавшим лесом

Заря была ещё ничья,

Ещё невест своих желанных

Солдаты видят в полусне,

И лишь ручья напев гортанный

Чуть пробивался в тишине, —

Он был как первый вздох природы,

Охваченной томленьем сна,

Стремились трепетные воды

Туда, где буйствует весна,

Туда, где спят ещё купавы,

До пят обрызганы росой,

Где травы, молодые травы,

Ещё не тронуты косой;

Туда, где шум листвы зелёной

И дуновенье ветерка,

Как нежный шёпот двух влюблённых —

Из века в век, издалека;

Туда, где молодым пшеницам

И наливаться, и цвести,

Журчащему ручью пробиться! —

Ему с весною по пути.

В лагере

Доносит ветер стон кукушки.

Июнь. Звенит пчелиный рой…

И на берёзовой опушке

Палаток полотняных строй.

Здесь, возле речки, за каптёркой,

Стоят в голубоватом мху

Цветы в защитных гимнастёрках

Со звёздочками наверху.

Здесь всё в цветенье, всё в движенье —

От листьев до подземных вод,

И даже марьины коренья

Равняются на первый взвод.

Здесь, под грибком, у телефона,

Застыл дневальный на посту.

Повзводно двинется колонна

От полигона за версту,

Где боевые миномёты

Стоят на огневой черте,

Где орудийные расчёты

Ведут огонь по высоте.

А в это время на опушке,

Идущим воинам вослед,

Неугомонная кукушка

Кукует: – Жить вам тыщу лет!

Гвоздика

Песок. Пожухлая трава.

Трава едва-едва жива.

Земля суха, горька, примята,

Ветрами выпита она,

Ковыльных прядок седина,

Дымок над сопкой сизоватый…

И вдруг – гвоздика!

Да, гвоздика —

Среди камней, сухой травы,

На этом склоне полудиком

Под небом дивной синевы.

…А мне казалось, не дойду я

До перевала, до хребта,

А мне казалось – упаду я

Вон там, у первого куста.

Гвоздика же, дождей не зная,

Растёт, цветёт ветрам назло…

И я к вершине поднимаюсь

И чувствую, что повезло;

И чувствую: труднее было.

(И по спине прошёл мороз.)

И понял я, какая сила

В цветке, что не в теплице рос.

В первый класс

Ты сегодня встанешь рано-рано,

Милое сокровище моё.

Личико умоешь из-под крана

И наденешь платьице своё.

Мама белый фартучек набросит.

Книги взяв, ты скажешь на ходу:

– На часах давным-давно уж восемь.

До свиданья, мама, я пойду.

И братишка – пятилетний Вова

Выйдет провожать тебя тотчас.

– Вова, я иду сегодня в школу,

Понимаешь, Вова, в первый класс.

Научусь читать, и эту книжку

Обязательно тебе прочту…

И во все глаза глядит мальчишка

На сестрёнку… На свою мечту…

И ему – неведомая сила —

Хочется послушать тот урок,

Про который мама говорила…

Только не пришёл ученью срок,

Только лет покамест маловато…

Он стоит в печали пред тобой.

А тебе ну прямо жалко брата —

Так бы и взяла его с собой.

Только вот нельзя, не примут в школу.

И, кивнув ему в последний раз,

Скажешь: – Оставайся дома, Вова,

Я иду сегодня в первый класс.

Воспоминания

Твой далёкий голос снова слышу —

Вот письмо, оно как добрый гном…

Голуби слетаются под крышу

И воркуют над моим окном.

Голуби… И от воспоминаний

Не уйти, наверно, никуда.

Сани. Помнишь маленькие сани?

Рядом проносились поезда…

И мальчишка в старом зипунишке,

Выскочивший на простор зимы…

Помнишь или нет: того мальчишку

Яблоками угощали мы.

Я не знаю, где у детства грани.

Детский мир, улыбка детских глаз…

У мальчишки кованые сани —

Эти сани уносили нас.

Вот и всё. Но от воспоминаний

Не уйти, конечно, никуда.

Скрылись сани. Улетели сани…

Где-то рядом шепчется вода.

Да закат в речные перекаты

Бросил краснопёрых окуней…

Ох, закаты, летние закаты!

Помнишь, это было до саней.

А река плескалась сонно-сонно,

Тихо-тихо… Дивная река!

И двурогий месяц с небосклона

Выплыл и бодает облака…

Милый друг, я это словно вижу.

Вот письмо, оно как добрый гном.

Голуби слетаются под крышу

И воркуют над моим окном.

Аэропорт «Надежда»

Может быть, Надежда – имя женщины,

Что когда-то за душу взяла.

И его с далёкой со Смоленщины

На Таймыр, на Север увела.

И когда светло на удивление,

И когда не кажет солнце глаз, —

С ним она делила все лишения,

С ним делила радость, а подчас

С ним она ходила через снежные

Пурги, в снежном тереме жила…

А звалась та женщина Надеждою,

Наденькою для него была…

А быть может, он один, без женщины,

Что не станет никуда спешить, —

Прилетел на Север со Смоленщины,

Чтоб тоску в работе заглушить.

И когда светло на удивление,

И когда не кажет солнце глаз, —

Добрая надежда и горение

Вызволяли парня много раз.

Верил он, надеялся на лучшее

И во имя лучшего горел…

На висках вот изморозь колючая,

Только он душой не постарел.

Порт тянулся к небу предрассветному

И к себе все думы приковал…

В дни свершений, может быть, поэтому

Он его «Надеждою» назвал.

Северное сияние

Вот они расходятся над нами,

На закате северного дня,

Яркими сплошными веерами

Сполохи холодного огня.

А потом, сгущаясь в сонм летучий,

Отражаясь в голубой ночи,

Снова растекаются над кручей

Неба родниковые ключи.

И уж оторваться невозможно,

И навек прикован к высоте…

Кажется, неистовый художник

Смешивает краски на холсте.

Этюд

По дороге у брода скрипит колесница.

Перезябший возница торопит обоз.

От дождя проливного, от бешеных гроз

В камыши и чащобу попрятались птицы.

Я с котомкой бегу хорониться на стан

И сквозь щели смотрю на берёзу оттуда:

Не тебя ль, не тебя ли писал Левитан

На своих полевых золотистых этюдах.

Енисейское море

Песня

Сюда набегает волна штормовая,

Неистово бьётся о скалы прибой…

Вот белая чайка, над пеной взмывая,

Несётся стрелою в простор голубой.

Тайга отступила, понизились горы,

Пороги в подводное царство ушли.

Из южного порта в морские просторы

Заходят твои, Красноярск, корабли.

Заря разгоняет густые туманы,

И по-над тайгою желанный покой.

И стала отныне красавица Мана,

Зеркальная Мана морскою рекой.

Но ярче, чем самые жаркие зори,

Заблещут созвездья наземных огней.

Так здравствуй, моё Енисейское море,

Работай на радость и счастье людей!

Сюда набегает волна штормовая,

Неистово бьётся о скалы прибой…

Вот белая чайка, над пеной взмывая,

Несётся стрелою в простор голубой.

Весеннее

На берёзах набухли почки.

Ветер вертится, как юла…

Нас весна в голубом платочке

В рощу дивную увела.

И как будто по мановенью

Навсегда отняла покой.

А вокруг – такое цветенье,

А в груди огонёк такой,

Что не хочется расставаться,

Коли встретились у ольхи,

Коль в открытую грудь стучатся

Ненаписанные стихи…

Вечерело… Дневное солнце

Уплывало за небосвод.

Друг! Весна не имеет донца —

Значит, солнце опять взойдёт.

Бабье лето

Бабье лето выткало тенета,

Воздух свеж и чист,

Беспощадно жаркой позолотой

Полыхает лист.

Здравствуй, осень!.. День во мраке тает,

Мы сидим вдвоём.

Ветер-дворник листья подметает

В садике твоём.

Я не знаю: осенью суровой

Можно ли сберечь

На земле, под золотым покровом

Место наших встреч?!

Место, где мы свиделись впервые

На закате дня,

Где впервые губы огневые

Обожгли меня,

Где тебе о радости поведал,

Где ловил твой взгляд…

А теперь вот ветер-непоседа

Подметает сад.

Осень, осень – светлое окошко —

Я в твоём саду

Листьями засыпанные стёжки

Всё равно найду.

Лирические мелодии

«При одной лишь мысли мне теплее…»

При одной лишь мысли мне теплее,

Что меня, ушедшего с войной,

Встретишь ты и лаской отогреешь,

И гордиться станешь сединой.

А подругам скажешь: «Он моложе.

Сколько в нём чудесного огня…

Я люблю его морщинки тоже —

В них я вижу годы без меня».

«Речка серебрится под оконцем…»

Речка серебрится под оконцем,

Соком набухают тополя,

Сверху смотрит ласковое солнце

На мои сибирские поля.

И, быть может, в этот миг, когда я

Стыну в карауле на ветру, —

Ты на солнце смотришь, вспоминая

Нашу встречу в середине мая,

Ветерок на Красном том Яру.

Шёпот Енисея поутру.

«Ты в жизнь мою вошла, как входят в дом…»

Ты в жизнь мою вошла, как входят в дом,

И мир светлей, и музыка чудесней…

Мой мир заполнила исканьем и трудом

И зазвенела вдохновенно песней.

Ты рядом шла. И где бы ни был я —

Была моей звездою путеводной.

Иди со мной, кудесница моя,

С тобою мне привольно и свободно.

Иди со мной, подруга дум моих,

Моих мечтаний и страстей высоких.

Да зазвучит наш вдохновенный стих,

Зовущий в жизнь стремительным потоком.

«Я тебя всегда искал такую…»

Я тебя всегда искал такую:

Ласковую, светлую, мою…

Не взыщи, что в письмах не целую, —

Я к тебе любовь не утаю,

И не утаю, что часто-часто,

Скованный далёкой тишиной,

Верю я, что чувства не угаснут,

Если ты, незримая, со мной.

«Ты моя счастливая звезда…»

Ты моя счастливая звезда.

Видно, предназначено судьбою

В памятный тот вечер навсегда

Встретиться, заветная, с тобою.

И теперь… Теперь делить готов

Радости, невзгоды и печали, —

Чтобы нашу дружбу и любовь

Люди самой светлой называли.

«Ты сейчас сидишь у изголовья…»

Ты сейчас сидишь у изголовья

Колыбели спящего птенца,

И глаза с надеждой и любовью

Смотрят на родного первенца.

Ты ему поёшь о тех дорогах,

По которым хорошо идти:

У тебя, сыночек, счастья много,

Для тебя открыты все пути.

И они, как боевая слава,

Никогда не зарастут травой.

Спи, мой ненаглядный, спи, кудрявый, —

Солнце над твоею головой.

Подрастёшь и станешь гражданином.

А пока, воробышек, расти…

Будем мы гордиться нашим сыном,

Отправляя в дальние пути.

«Писем нет. И я не понимаю…»

Писем нет. И я не понимаю,

Почта ль виновата или ты?..

За окном – дороженька прямая,

Под окном – увядшие цветы.

Из окна смотрю с тревогой вдаль я:

Где ты? Что с тобой? – хочу я знать.

Сердце наполняется печалью,

И стихи рождаются опять.

«Я хочу, чтоб над волною…»

Я хочу, чтоб над волною

Зорька расцвела,

Я хочу, чтоб ты со мною

Счастлива была.

Самой светлою наградой

Стала ты в пути,

Мне легко с тобою рядом

По земле идти.

«И если ты по-прежнему всё та ж…»

И если ты по-прежнему всё та ж,

И если ты волнениям другого

Мои мечты о счастье не отдашь

И встретишь, как встречают дорогого, —

Тогда я твой. И нам с тобой идти,

Порывы вдохновенья познавая…

Ты первая тропинка на пути,

И в целом свете ты одна такая.

«Знаю: это будет в тихий вечер…»

Знаю: это будет в тихий вечер…

Постучу. Твои шаги легки.

Дверь откроешь. Бросишься навстречу —

Вспыхнут под бровями огоньки.

А потом, тревоги вспоминая,

Примостившись около огня,

Станешь мне рассказывать, родная,

Как ты тосковала без меня.

«Бывает лёгкая любовь…»

Бывает лёгкая любовь…

Но я завидовать не буду

Тем, кто теряет вдруг любовь,

Теряет здесь – находит всюду.

Так счастья не найдут они,

Навеки не сомкнутся руки,

Лишь, как по расписанью, дни

Да скука, что страшнее муки.

А я, привидев ту, одну,

Что ближе всех и всех роднее, —

Встречаю с ней весну-красну

И осень провожаю с нею.

Но если грусть нахлынет вдруг

И сердце не сдержать от дрожи —

Пожатье этих нежных рук

Любой награды мне дороже.

И радость к нам приходит вновь,

И словно падают преграды…

Бывает лёгкая любовь,

Бывает… Только мне – не надо!

«Наползают тучи сурово…»

Наползают тучи сурово,

А потом небосвод синеет…

Дождь омоет поля, и снова,

Снова солнце их отогреет.

Так и мы, пережив разлуку,

Как бы пройденному в награду,

Снова стиснем друг другу руки,

Чтобы к солнцу тянуться рядом.

«Снежок порхающий и колкий…»

Снежок порхающий и колкий.

Гудки, гудки, опять гудки…

И мне запомнился надолго

Прощальный взмах твоей руки.

И мне запомнился навечно

Твой отчего-то грустный взгляд

Да шёпот ласковый, сердечный:

– Вернись назад…

«Не забыть вовеки…»

Не забыть вовеки,

Помню, как сейчас,

Золотая осень

Обнимала нас.

Золотая осень —

Поздние цветы…

Я не знал, не ведал,

Что уедешь ты.

Я не знал, не ведал,

Да и ты сама, —

Что с разлукой этой

К нам придёт зима.

Что с разлукой этой —

Тягостной такой,

Ты возьмёшь навеки

У меня покой…

«Жизнь прожить – не поле перейти…»

Жизнь прожить – не поле перейти.

Мы ж с тобой полсвета отшагали,

Дочку и сыночка воспитали,

Радости и горести познали…

Жизнь прожить – не поле перейти.

А зима пусть злится в январе.

Всё равно настанет наше лето —

Много раз в стихах моих воспето

И любовью жаркою согрето.

А зима пусть злится в январе.

Что там впереди – покажет время.

Но и эти версты нам пройти

Суждено. Друг другу принести

Доброту, как водится, в пути.

Что там впереди – покажет время.

Милая, сегодня юбилей.

За тебя бокал свой поднимаю,

Доброго здоровья я желаю,

Светлая, хорошая, родная,

Пусть нам в радость станет юбилей!

1942–2000 годы

Люблю земное

Люблю земное больше с каждым днём…

Восходит солнце – я купаюсь в нём.

Растут цветы, я глажу их руками.

И воздух пью, как пьют вино – глотками.

И золотая, в жилках, стрекоза —

Доверчивая, смотрит мне в глаза.

Щебечут птицы – слушаю до ночи.

Пусть впереди зима, и дни короче.

И в прядь мою пускай вплетётся снег…

Люблю земное,

Грешный человек.

Здравствуй, море

Здравствуй, море – диво голубое,

Здравствуй, вековая благодать!..

Трепетным взволнованным прибоем

Ты меня приветствуешь опять.

Над тобою месяц проплывает,

Звёзды меркнут, и, светла, как сталь,

Лунная дороженька живая

Убегает в зыбчатую даль.

Мне понятен шёпот твой угрюмый,

Тяжкая порывистая речь, —

И тобой навеянные думы

Я сумею в сердце уберечь.

Море, море! Ты – моя отрада,

Я к тебе пришёл издалека,

И твоя звенящая прохлада,

Чуткое дыханье ветерка

Мне – сибиряку – напоминают

Дальние родные берега,

И перед глазами оживает,

Словно море, вечная тайга…

Так сижу у берега, немея,

Морем полонённый навсегда.

На востоке небо лиловеет,

Утро из тайги идёт сюда.

Здравствуй, утро – море голубое,

Здравствуй, вековая благодать!

Трепетным взволнованным прибоем

Ты меня приветствуешь опять.

У моря

Упало солнце за горой.

Зажглись полночные миры.

И огоньков пугливый рой

Присел на склон Дарсан-горы.

Внизу волшебная волна

Ласкала скалы и песок —

И говорлива, как струна,

И рокотлива, как басок.

Той песнею упоены,

Услышав чаек поздний крик, —

Нам в море, на простор волны,

Вдруг захотелось в этот миг.

А море Чёрное несёт

За валом вал, за валом вал…

Желанье странствовать растёт,

И в море я тебя позвал.

И вот упругая волна

Как бы на дно бросает нас,

Потом вздымает вверх она,

И сердце замирает враз.

Мы подставляем грудь ветрам.

Кругом вода, вода, вода.

Маяк подмигивает нам

У Ласточкиного гнезда.

А мы притихли на корме

И вновь глядим на берега —

Переливаются во тьме

Далёкой Ялты жемчуга.

Грёзы

Черноморье на ночь укачало

Корабли у самого причала.

Хорошо у моря в полнолунье

Слушать говорок волны-шалуньи.

Вот она несётся – буревая, —

Кружева на пляже вышивая;

А вон там прохладу расплескала

Изумрудным бисером на скалы.

Ветерок порхает еле-еле,

Соловейка рассыпает трели,

Белый цвет акация роняет —

Тонкими духами опьяняет;

Юношам и девушкам влюблённым

Розы отдают свои бутоны…

Хорошо у моря в полнолунье

Слушать говорок волны-шалуньи

И вдыхать небесную прохладу…

Ну а с сердцем – никакого сладу! —

Ведь под этим небом, за Алтаем,

Спит моя царевна молодая,

Спит и видит море голубое,

Спит и слышит говорок прибоя,

И меня, быть может, молчаливо

Замечает около залива,

Да губами нежными своими

Произносит суженого имя.

За плечами крылья вырастают,

А царевна шепчет: – Вылетаю!..

Ветер волны разбивает гневно…

Рядом опускается царевна.

Смотрит полевыми васильками,

Обнимает белыми руками…

Хорошо у моря в полнолунье

Слушать говорок волны-шалуньи.

Из окна вагона

Внизу чуть плещется река.

Зигзагами мелькают кроны

Белёсого березняка

И кедров матово-зелёных.

А даль уходит от окна —

И тёмная и голубая.

Остроконечная луна

Несётся,

Листья разрубая.

И вдруг затеплился восток,

Лес встрепенулся, полусонный,

Лучей стремительный поток

Обрушился на сосен кроны.

И вот незримая рука

Незримой кистью набросала

Цветной узор на облака

И звёзды вмиг затушевала.

Туман поднялся.

И роса

Вмиг засверкала самоцветом.

Из рощи птичьи голоса

Меня поздравили с рассветом.

Майский ветер

Майский ветер растопил снега,

Взбудоражил воды Енисея

И его крутые берега

Лютиками белыми усеял.

Оживает солнечный борок,

Уплывает облаков завеса.

Выметает майский ветерок

Листья прошлогодние из леса.

Майский ветер отворил окно,

Пробежал по комнате,

Играя,

Словно кахетинское вино

Молодых и старых опьяняя.

«Клокочет, пенится река…»

Клокочет, пенится река,

По камням прыгает, играя.

Плывут седые облака,

Вершины сосен задевая.

Прохладой дышат небеса.

Вдали едва видна дорога,

За ней раскинулись леса,

Позолочённые немного.

А рядом – золото полей —

Пшеница поднялась стеною.

И мне становится теплей.

И я спешу в село родное.

Тундра

Говорят, что тундра мертва,

В ней так пусто и так бело,

Только северная сова

Вечно ищет в снегах тепло.

Говорят, что тундра нема,

В ней рукой подать до беды.

Злая снежная кутерьма

Заметёт, мол,

Твои следы.

Вот и тундра!

А под крылом

Город крылья расправил сам.

Там, где каменных скал излом,

Трубы тянутся к небесам.

Вот оленьи бредут стада,

Вот охотники у костра,

Тянут ненцы из-подо льда

Сети, полные серебра.

А весной заалеет вновь

Бесконечной тундры простор —

И коврами своих цветов,

И глазами своих озёр.

«Блуждающий, прилёг я на траву…»

Блуждающий, прилёг я на траву.

А сумерки спускались тихо, сонно…

Вершины гор поплыли в синеву,

Сливаясь с почерневшим небосклоном.

И нечем было развести костёр.

И не уйти от липкого тумана…

Устал. Промок. И вдруг от дальних гор

Прорвался луч – нежданный, но желанный.

Скорей туда! Эх, мне б сейчас коня —

Понёсся б я быстрее пули, ветра.

Не шёл – бежал… Но свет ведёт меня

От этих гор за тыщи километров.

Туда бы не попал я никогда —

Вела меня Полярная звезда.

Вот так и мир: хоть сотни лет иди,

А края не найдёшь и не познаешь…

Но надо жить! Ты к свету пробиваешь

Ещё не проторённые пути.

Дымок костра

…Искры гаснут на лету…

Из песни

Дымок костра… О, дивный запах!

Через прошедшие года

Его я чувствую всегда,

Идущего на мягких лапах.

Трещат берёзовые ветки,

Танцуют язычки огня,

В полон берущие меня —

До каждой мысли, каждой клетки.

Уха вскипает. Пар клубится.

И гаснут искры на лету,

И слюнки потекли во рту,

И хочется ухой упиться.

В костре – волшебные виденья…

Мне хочется дымок вдыхать

И в мыслях над костром порхать…

О, эти дивные мгновенья!

И вот уже перед глазами —

Мои сибирские края,

Россия – родина моя

С её озерами, лесами,

С её бескрайними полями,

С её брусникой и жарками…

И я – песчинка мира – я.

Дочери

«Дочка, примостившись на колени,

Просит: напиши стихотворенье…» —

Я писал, – тому немало лет.

И сейчас те строки без волненья,

Доброго святого озаренья

Не могу читать, хотя и сед.

А сегодня дочке стало сорок.

Этот день всегда мне будет дорог,

Как солдату честь его полка.

За плечами лет прошедших ворох,

Только есть в пороховницах порох —

Значит, будет новая строка.

Сорок лет – не много и не мало…

Я горжусь, что дочка не искала

Лёгких и проторенных путей.

Никогда не жила вполнакала,

Человеком – Человеком стала!

Нужным для Отчизны и Людей.

С матерью горжусь, что у порога

Выбрала нелёгкую дорогу,

Окунулась в трудные дела.

Здесь для рифмы сказано: ей-богу,

Я хочу – не мало и не много:

Чтобы дочка счастлива была.

Чтоб она всегда гордилась сыном.

Сын же пусть подставит свою спину —

Ношу взгромоздит потяжелей.

Чтобы вырос добрым он детиной,

С бабушкой мы скажем Гоше-сыну:

– Отрок, ты усилий не жалей!

И, как говорится, в заключенье

Юбилейного стихотворенья

Пожеланий длинная строка:

– Творческих успехов, вдохновенья,

Всех твоих задумок исполненья,

Радости и счастья на века!

Ёлка

Ёлка залита огнями,

Огоньки как свечи,

И звезда горит над нами

В новогодний вечер.

Соберёмся мы у ёлки

(Здесь нам так привольно!)

И потрогаем иголки:

Больно иль не больно?

А на ветке, там, где вата, —

Затевают игры

И котята и мышата

С полосатым тигром.

От ерша большая щука

В тину уплывает,

Даже Моська – эта злюка —

На слона не лает.

А когда наскучат козы,

Щуки и глухарки,

Дед Мороз войдёт с мороза —

Принесёт подарки.

Ёлка залита огнями,

Огоньки как свечи.

Дед Мороз играет с нами

В новогодний вечер.

Дед мороз

Что-то есть особенное в сказке…

Зимний вечер,

Снежная гора…

Дед Мороз катает на салазках

Детвору из нашего двора.

Щёки у Мороза ярки-ярки.

Длинный посох в старческой руке.

За плечами для ребят подарки

В домотканом вышитом мешке.

Где здесь быль,

А где начало сказки? —

Всё смешалось, милое до слёз…

И летят, летят стремглав салазки:

К нам пожалуй, Дедушка Мороз!

Снегурочка

Все дороги вьюга-злюка замела,

Месяц выставил точёные рога,

Но Снегурочка

На ёлку к нам пришла,

Видно, девочке

Не страшна и пурга.

Отряхнула снег пушистый

У дверей,

Русы косы по-над шубкой

Развела.

И по лестнице наверх

Бежит скорей,

И сияющая в светлый зал вошла.

Музыканты заиграли

Веселей:

Каблуки, дружок-приятель,

Береги!

Но становится под шубкою

Теплей

Белой дочери

Мороза и Пурги.

И Снегурочка

Снимает шубку с плеч,

Начинает вместе с нами

Перепляс,

А на девочку

(Да ярче этих свеч!)

Сколько смотрит

Восхищённых в зале глаз.

Окружив её кольцом,

Сказали мы

(Нас, весёлых,

Невозможно ведь унять):

– Оставайся в нашем классе,

Дочь Зимы,

Научи-ка ты нас

Сказки сочинять.

Отвечает:

– Мне с такими по пути…

И под сводом

Раскололась тишина.

А не верите,

Мы просим вас зайти:

Вот сидит она

За партой

У окна.

Снежок

Сделав бешеный прыжок,

Улеглись метели.

Тихо падает снежок

На поля,

На ели.

В поле снега пелена —

Добрая примета:

Будет влажная весна,

Ласковое лето.

А наступят вечера,

И заря растает, —

За оградой детвора

Снежный ком катает.

И ребятам невдомёк,

Что сегодня небо

Как бы делает намёк

На обилье хлеба.

Зима

Надвигается зима,

Утепляются дома.

Небо сеет снег колючий!

На дворе сугроб… Такой!

И несутся злые тучи

Над уснувшею рекой.

За окном метель метёт,

Затянуло небосвод.

На стекле мороз-художник

Лепит ёлок хоровод.

Снег ложится на поля,

Вся белёшенька земля,

Снова пухом серебристым

Обрастают тополя.

А ребятам снег глубокий,

Вьюга-злюка – нипочём.

А мороз ребячьи щёки

Натирает… кирпичом.

Ой, зима, ой, зима,

Наша русская зима.

Снеговик

Возле школы, за оградой,

Слышен смех ребят.

Поселковые ребята

«Бабу» мастерят.

Поселковые парнишки

Лепят от души…

Под окном – тетрадки, книжки

И карандаши.

Ком за комом,

Ком за комом, —

Чуть пониже крыш…

Ну, такую разве дома

С братом смастеришь!

Брови – уголь,

Нос – картошка,

Волосы – бурьян,

Губы вылепил Серёжка,

А глаза – Иван.

Разогрелись щёки жарко,

Ветер – не беда.

Поработали недаром —

«Баба» хоть куда!

Из окна не наглядится

Зоя Ильина,

Так гордится,

Так гордится

Детворой она.

Ведь сама в родной сторонке,

В хуторе степном

Бегала наперегонки

С братом-шалуном.

А самой едва минуло

Девятнадцать лет…

И невольно улыбнулась

Этому в ответ.

Как училась и мечтала,

Как входила в класс,

Как учительницей стала

И ночей недосыпала —

Вспомнила сейчас.

И как будто ближе стали,

Ясные без слов, —

И надежды, и печали

Этих шалунов.

Обняла бы всех руками,

Вышла б к ним за дверь

И пошла б играть снежками,

Да нельзя теперь.

Сон

Наша Галя видит сон:

Весна идёт со всех сторон.

Вот пустили почки

Клейкие листочки,

Ручейки смеются

На дворе до ночки.

С юга, от границы,

Прилетели птицы,

Под окном у девочки

Начали гнездиться.

Солнышко сияет,

Лютик расцветает,

Наша Галя в платьице

В рощице гуляет…

А проснулась, как назло:

За окном белым-бело.

В классе

Вот к доске подходит Света,

Стала с тряпочкой в руке,

Слово ласковое «Лето»

Написала на доске.

Кто-то шепчет в уголке:

– Искупаться бы в реке!

Но за парту Света села.

И к доске идёт Фома,

Мальчик пишет белым мелом

Слово новое «Зима».

Шепчет другу рыжий Влас:

– Эх, на лыжи бы сейчас!

«День длиннее, ночь короче…»

День длиннее, ночь короче,

Льдинки точат берега

Ручеёк бежит, воркочет,

Топит вешние снега.

Трель скворца коснулась слуха,

Над землёй туман, как пар.

Слёзы льёт зима-старуха

С крыш на мокрый тротуар.

Да в соседнем парке ели

Заалели поутру,

Да опять помолодели

Сосны хмурые в бору.

И мечтает о наряде

Дочка с куклой у окна,

И в её лучистом взгляде

Так и светится весна…

Война меня не отпускает

Война меня не отпускает

Година за годиной тает —

Война меня не отпускает,

Хотя её я не зову —

Она во сне и наяву,

Она снарядами грохочет,

Она ежеминутно хочет

Напомнить город Сталинград,

Где – и спасение, и ад,

Где крепло фронтовое братство,

Товарищей моих богатство,

Где пополам делили мы

И хлеб, и холод той зимы,

Где повернули ход войны

Твои, Отечество, сыны!

…Година за годиной тает —

Война меня не отпускает.

Баллада об уроке

Двадцать три девятиклассника

московской школы № 56 вместе

с учителями ушли в ополчение

Июнь…

Немцы двинулись на восток.

В классе девятом проходит урок.

Учитель поднялся со стула, сказал:

– Иду к военкому… А там – на вокзал.

Хочу ополченцем уйти на войну,

Хочу постоять за родную страну…

И круто шагнул он за классный порог:

– С фронта вернусь – закончим урок!..

Парни с восторгом смотрели вослед —

Каждому было шестнадцать лет.

В окнах домов не гасился свет —

Парни держали военный совет.

Шёл разговор о народных полках…

Слёзы блестели у матерей на щеках.

Зорька сменила вечерний закат —

Парни отправились в военкомат.

Навстречу учитель. Уже политрук:

– Ребята! Братишки!! —

Пожатие рук.

– Товарищ учитель, мы прибыли в срок,

Вместе на фронте закончим урок!

А матери пишут вечерней порой:

«Сыночки, живыми вернитесь домой…»

Не каждый вернулся домой —

На восток,

Но ворогу задан был грозный урок.

Сестричка

Он только что выбыл…

Из огня…

И истекает кровью быстро.

– Сестричка, прошу —

Застрели меня,

Благословлю этот выстрел.

Она же шепчет:

– Родной, потерпи,

Мы спасём тебя…

Честное слово…

…А утром вырыта яма в степи —

Его пристанище и основа.

А рядом с холмиком тем лежит

Его

Нетронутая винтовка…

Сестричка плачет без остановки,

И чёрный ворон над ней кружит.

Баллада о связисте

Виктору Хохлову, фронтовому

связисту, писателю

Связист прохрипел в трубку:

– Есть! Связь…

И вдруг умолк.

Недобрая весть,

Печальная весть

Взбудоражила полк.

А связь с дивизией —

Вот она! —

Работает как часы.

…Залпом нарушена тишина

У прибрежной косы;

В атаку брошен стрелковый полк,

Навстречу – шквал огня,

Но провод работает —

Не умолк! —

Словами команд звеня:

– Ожил у берега пулемёт —

Дайте ему «прикурить»!

– Подавите вражеский дот!

– Атаку огнём прикрыть!

«Катюши» ударили. Полк опять

Ринулся на врага.

– Цель: высота сто двадцать и пять,

И пустятся фрицы в бега!..

А когда завершился бой,

Победу неся с собой, —

Связисты по «нитке» своей пошли —

Парня того нашли.

Он – бездыханный – в поле лежал,

Провод зубами зажал.

…Память, храни имена парней,

Таких, что гранита и стали прочней!

Санинструктор

Андрею Кондратьевичу Годовых

Друг Кондратьич, присядем рядом,

Вспомним прежние времена,

Как прикладом и как снарядом

Нас испытывала война.

Не забыть тебе сорок первый,

Грозный Северо-Западный фронт…

У солдат словно струны нервы,

Грохот взрывов и чей-то стон.

И у смертушки на краю

Ты спасаешь солдат в бою.

Ранен был.

Оклемался малость,

Отоспался в палате всласть,

И прибыть тебе предписалось

В Верещагино, в нашу часть.

Мы на фронт уезжали снова.

К Сталинграду пришла беда.

Жаркий бой у балки Грачёвой

Не забудется никогда.

Не забудутся Пять курганов,

Высота сто двенадцать и пять…

Несть числа перевязанным ранам,

Но вперёд под огнём ураганным

Ты, Кондратьич, ползёшь опять,

Вновь у смертушки на краю

Ты спасаешь солдат в бою.

Не забудем и переправу.

Помнишь, друг мой, как на Днепре

Тёмной ночью —

Не ради славы —

Плыли в лодке мы в сентябре.

В небе вспыхивали ракеты,

Озаряя речную гладь.

Взрыв!

Солдатская лодка, где ты? —

На воде ничего не видать;

На воде лишь круги от воронки —

Был солдат

И – солдата нет.

Над рекой посвист пули тонкий

И удары весла в ответ.

Вот и берег, где враг укрылся.

Укрепления как броня!

На десантников навалился

Шквал неистового огня.

Мне осколок царапнул шею —

Я лечу, лечу в пустоту…

А Кондратьич спешит скорее

Перевязывать рану ту.

И – вперёд!

И вперёд к высотам.

Справа, слева гремит «ура!»…

Так был ночью десантом с ходу,

С боем взят «пятачок» Днепра…

До Победы – такие вести —

Мы с Кондратьичем были вместе.

И Победа в мае пришла —

По домам солдат развела,

Но в боях рождённое братство —

Несравненное наше богатство.

Годы шли.

Повстречались вдруг —

В День Победы.

Всё шире круг

Побратимов наших солдатских.

И смыкаются сотни рук,

И слышнее сердечный стук,

И спасибо, Кондратьич-друг,

Говорим мы тебе по-братски!

Баллада о мастере

Памяти Льва Кербеля, автора памятника военкору, установленного у Дома журналиста

Там, впереди, закипает бой,

Снаряды сыплются градом…

Блокнот – с собой, «лейка» – с собой,

Что журналисту и надо!

Туда военкор держит свой путь.

Иного нет на свете:

О юном герое сказать не забудь

В дивизионной газете.

И о комбате промолви словцо,

Поднявшем солдат под горою;

О комиссаре, прошитом свинцом, —

Вечная память Герою…

А впереди фашистский Берлин.

Мысль беспокойна: что там?

И вот военкор у рейхстага один

Склоняется над блокнотом.

Это Мастер сумел подсмотреть,

Пройдя сквозь огни и воды, —

И в бронзу сумел военкора одеть

На многие-многие годы.

Памятник стал на веки веков —

Единый и многоликий…

А мы —

Обычай у нас таков! —

Несём военкору гвоздики.

А Мастер,

Прищурив левый глаз —

Не в облаках ли витает? —

Молча стоит около нас,

О чём-то своём мечтает.

– Спасибо, Мастер!

Так дерзай

В мире суровом и мглистом!

А нынче, пожалуйста, принимай

Поклон от нас, журналистов.

Комиссар

Фёдору Ивановичу Царёву

И когда захлебнулась атака,

И бойцы залегли по кустам,

И когда пулемёт не затакал, —

Комиссар появляется там,

Где решается замысел боя,

Где – «Вперёд!» иль «Ни шагу назад!»,

И, как водится, он за собою

Увлекает в атаку солдат.

И – «Ура!» над полями-лесами,

И – «За Родину, Сталина – в бой!»,

И, как водится, знамя над нами,

И, как водится, мы – за тобой.

Дрогнул враг.

Он поспешно отходит.

Он бежит по лесам, по полям…

Бой окончен.

Победа приходит

С горем, с радостью к нам пополам.

Бой есть бой…

И товарищей наших

Комиссар провожает, скорбя

Над могилой.

И пишет на павших

Наградные листы от себя.

И ему, потерявшему друга

В том бою, в том кромешном огне,

Надо в дальний посёлок Заструга

Сообщить о потере жене.

И сидит он в раздумьях тревожных

Над письмом, что ему отсылать…

Но утешить вдову невозможно,

Невозможно и не написать.

Вот и солнышко краешком встало,

И солдаты бригады в строю…

То письмо ему, друг мой, досталось

Тяжелей, чем атака в бою.

И ещё.

По горячему следу,

Чтобы истине торжествовать, —

Приказал комиссар за победу

Самых храбрых ему представлять

К награжденью.

Таких вот, как Мишин, —

Рядовой, а характером сталь…

И о подвигах ярко напишет:

Этих – к ордену, тех – на медаль.

…Годы мчатся.

И после Победы,

Выбирая дальнейший свой путь,

Комиссар, много в жизни изведав,

В журналисты решился шагнуть,

Чтобы словом горячим и делом

Обжигать молодые сердца,

Чтобы битву вести с беспределом

И за Правду стоять до конца.

И когда фронтовая поверка

Сводит нас за единым столом, —

Сила слов комиссара не меркнет

О сегодняшнем и о былом.

На Прохоровском поле тишина

Третье ратное поле России продается отечественному и зарубежному капиталу.

Из газет

На Прохоровском поле тишина…

Здесь вечным сном сыны страны уснули.

В земле осколки, каски, фляжки, пули

Оставила минувшая война.

На Прохоровском поле тишина.

На Прохоровском поле тишина.

Здесь шли бои, здесь люди умирали.

Над павшими знамёна преклоняли,

Навек запоминая имена.

На Прохоровском поле тишина.

На Прохоровском поле тишина…

Солдаты спят, не ведая, что поле

По дьявольской, по сатанинской воле

Уж продано!

Уж пропито!

До дна!

Кто этот хищник, плюнувший туда?

Кто святотатство совершить тут мог?

Пускай его, о, покарает Бог! —

Такому нет прощенья никогда.

На Прохоровском поле тишина.

Она страшней,

Тревожней,

Чем война.

Баллада о пушке

Где лес у городка произрастал —

Орудие легло на пьедестал.

Оно врага разило наповал.

Снаряд фашистский пушку миновал.

Она прошла полсвета, полземли,

и вот цветы на пьедестал легли.

Гнездо синица в пушке той свила

И жизнь своим наследникам дала.

То не снаряды жаркие летят —

Синички-крохи из ствола глядят.

С таким стволом готов я мирно жить,

А коль война – он может послужить.

Баллада о сердце

Виктору Кожемяко, рыцарю пера

Сердцу жаркому стало больно…

Может, надо сказать:

– Довольно! —

Не горю, дескать,

И не волнуюсь,

И во всём врачам повинуюсь.

Только это не жизнь, а мука,

Только это не песнь, а скука, —

Тлеть,

Забившись в сырую нору…

Разве гордым такое впору?!

И тогда —

Знаю, и минуты

Не стучать ему в тишине, —

Сердце к людям рванулось,

Будто

Душно сердцу наедине,

И – пылает оно в огне,

Сердце, раненное на войне.

Сын полка

Леониду Кузубову, поэту

Есть такое гордое поверье:

Сын родился – роду несть конца…

Перед ним распахнуты все двери,

Перед ним раскрыты все сердца.

Ну, а коль придёт беда к Отчизне —

Сыновья уходят на войну.

Мать-земля для них дороже жизни,

Постоять готовы за страну.

…В памяти моей мальчишка бравый,

Помню я его с военных дней,

Он не раз ходил —

Не ради славы! —

В тыл врага с котомкою своей.

Приносил он то, чему цены нет,

Побывав у чёрта на рогах…

Карту командир пред ним раскинет:

– Покажи, штабы где у врага?

И по дотам и штабам ударят

Так, чтоб не осталось ничего.

А комдив заметит:

– Ай да парень! —

И представит к ордену его.

Тот поход по кручам и долинам

Близкую победу предвещал…

А однажды Лёньку, словно сына,

Маршал Жуков чаем угощал.

Над Берлином нашей славы стяги,

Над планетой – Мира торжество.

И, как говорится, на рейхстаге

Есть автограф друга моего…

Клеветникам победы

В чём мы жили так, а в чём не так,

Новые мальчишки разберутся,

Но не троньте памяти атак,

А не то погибшие проснутся.

Марк Максимов

Когда уйдёт последний ветеран

В тот мир, где тишина и немота,

Где не страдают от военных ран,

Где безгранична тьма и пустота;

Где над тобою звёздные миры,

И лунный свет, и солнечный восход,

И не нужны застолья и пиры,

И не нужна прохлада горных вод;

…Когда ж уйдёт последний ветеран —

Я поднимусь над сонмищем лжецов,

Чтобы призвать к ответу подлецов —

Клеветников-иуд из разных стран.

Они порочат тех, кто был со мной

В боях у Волги, в сечах у Днепра,

Кто в сорок пятом майскою весной

Спас человечество,

Ещё вчера

Влачившее в неволе жребий свой.

И вот – освобождённое тобой.

Я буду бить наотмашь, буду рвать

Их вымыслы, их подлые слова,

Я стану в них проклятия метать,

Испепелив наветы их дотла.

И, убедившись, что вставал не зря, —

Вернусь к своим товарищам-друзьям.

Нас всё меньше

Нас всё меньше и меньше —

Уходят друзья-ветераны.

То ли сердце болит,

То ль болят наши старые раны.

А снаряды всё ближе,

Всё ближе и ближе ложатся,

Нет окопа, где можно б

К земле от осколков прижаться;

Нет товарища-друга,

С которым в атаку ходили

И с которым в землянке

По-братски краюху делили;

Нет комбата, который

Укажет к победе дорогу,

Нет любимой, которая

Встретит, как мать, у порога…

Нас всё меньше и меньше.

И на фронтовую поверку

Не пришёл мой товарищ —

И солнце закатное меркнет.

И тревога в груди.

Обесценены наши награды.

Нам не так уже много,

Не так уже много и надо, —

Лишь жила бы страна,

Лишь бы внуки любили Отчизну,

За которую мы

Не жалели здоровья и жизни,

И которую мы

Поднимали из пепла и пыли,

И которую мы

Пуще жизни на свете любили,

И которую мы

Не позволим отринуть в забвенье,

И верны мы ей будем

До последнего сердцебиенья.

Новогоднее

За словом рождается новое слово…

В просторной и светлой избе бригадира

Сошлись по душам побеседовать снова

Герои труда и поборники мира.

За окнами ветер играет порошей.

Снежок… Урожайная это примета!

Весёлою шуткой, улыбкой хорошей

Беседа друзей в час вечерний согрета.

Идёт разговор: мол, большими делами

Отмечен был год. Вспоминаются даты…

А ёлка горит золотыми огнями,

И ломится стол от всего, чем богаты.

Все гости за круглым столом разместились,

И наш бригадир наполняет бокалы.

Вот стрелки над цифрой двенадцать застыли.

И лампа горит стосвечовым накалом.

– Друзья! Поднимаем заздравную чашу

За то, чтобы жили мы краше и краше,

За счастье детишек и ваших, и наших,

За Родину самую мирную нашу!

Мы тост поднимаем за тех, кто на Волге

Возводит плотины – бесстрашен и стоек,

За тех, кто в таёжном сибирском посёлке

Готовит леса для больших новостроек.

За тех, кто стоит в пограничном дозоре,

Кто мир утверждает своими руками,

За тех, кто сегодня находится в море,

За тех, кто сегодня находится с нами…

За словом рождается новое слово…

В просторной и светлой избе бригадира

Сошлись по душам побеседовать снова

Герои труда и поборники мира.

Эстафета мужества отцов

Из тумана сумрачного, мглистого

Снова наползает ураган…

Океан волнуется неистово —

Ну какой он Тихий океан?!

За волной волна к причалу катится,

Пляшет по Курильской по земле,

Тросы не выдерживают натиска —

И баржа теряется во мгле.

Только не теряются отважные,

Всё собрав в едином кулаке.

Как одно, упрямо бьётся каждое

Сердце четырёх на пятачке.

И когда провизия кончается,

И когда водицы ни глотка —

Смелая четвёрка не сгибается,

Да и бронь баржовая крепка!

Нет, они не знали, что геройские

Ими совершаются дела, —

Просто выполняли комсомольские

Порученья. Родина дала!

Просто продолжали службу Родине.

И, попав в стихии оборот,

Не считали, сколько ими пройдено.

Верили, их Родина спасёт.

Сорок девять дней борьбы и мужества.

Над стихией – звёздные огни…

– Парни, как вам в океане служится?

– Выдержим, – безмолвствуют они.

Выдержим! У нас такая Родина,

Что не нам пред бурей отступать,

Нашими отцами столько пройдено,

Что за семь недель не рассказать.

И они – пока двадцатилетние,

Видевшие мало на веку, —

Говорят о Зое, о бессмертии

И о тех, кто там – на берегу.

А волна всё выше поднимается —

Только выше выдержка бойцов.

Ими в океане принимается

Эстафета мужества отцов.

Учительница

Анне Васильевне Ворошиловой

Я живо вспоминаю первый класс.

Село родное. Тополя у школы.

И нас – таких задорных и весёлых,

И Вас…

Звонок. И мы бежим, не чуя ног,

Под мышки, под ремни тетрадки пряча.

Вы входите, и – первый наш урок,

И первый слог, и первая задача.

Вы говорите: – Это заучи…

Неведомые дали открывали.

А вечером у пышущей печи

Вы чеховского «Ваньку» нам читали.

И словно детство – вот оно, бери!..

Но за плечами испытаний годы.

Всё было: и суровые походы,

И тьма ночей, и яркий свет зари.

И вот сейчас, когда я вижу Вас —

И поседевшую, и молодую, —

Я живо вспоминаю первый класс

И тропку к нашей школе, ту, крутую,

Которая нас в эту жизнь вела —

На добрые, на гордые дела.

И если в этой трудной жизни я

Хоть что-то сделал и чего-то стою, —

Учительница первая моя,

Я Вам обязан. Раннею порою

Вы научили этому меня

У нашего – у школьного – огня.

Вот почему я помню первый класс.

Село родное. Тополя у школы.

И нас – таких задорных и весёлых,

И Вас…

У костра

Непогодь. Осенняя пора…

Выбиваясь из последних сил,

Грузовик едва-едва с утра

Километров семь наколесил.

И хотя снежок сечёт до слёз, —

Семеро смеются: – Это да!..

Неизвестно, кто кого привёз:

Нас ли он, иль мы его сюда?!

…Вечер тёмный полог распростёр.

Завтра подниматься на заре.

В небо искры выбросил костёр,

И вскипает чайник на костре.

Чай готов. Поужинать пора.

Семеро садятся у костра.

Пьют чаёк. И все заботы дня,

Трудности, что завтра посетят,

Словно искры яркого костра,

Угасая, в темноте летят.

И уже забыт нелёгкий путь.

Из-за туч на мир глядит луна.

Утром на работу. И вздремнуть

Не мешало б… Только не до сна.

И хотя они из разных мест,

Но несут к огню со всех сторон

Письма от застенчивых невест,

Карточки от беспокойных жён.

– А моя приехала со мной

Из Москвы…

– Браток, да так верней!

– Сына подарила мне весной.

– Сын-то с ней?

– Ну да, а с кем же… с ней!

– А у нас на Волге, говорят,

Листья облетели у берёз…

– Понимаешь, третий год подряд

Первым на Кубани наш колхоз…

Разговор покрыл охрипший бас:

– Кабы нам антоновку с Днепра…

Видно, вся Россия в этот час

Собралась в Сибири у костра.

Цветок

Памяти Василия Перевозчикова

Припомним, друг, страду пороховую,

Военных дней безудержный поток…

И вот уже чрез каску фронтовую

Проклюнулся навстречу дню цветок.

Он поднимает голову всё выше,

Святую нашу память теребя…

Мой милый друг-однополчанин,

Слышишь? —

Цветок стал обелиском для тебя.

Новый век

Рукоплещет мир, узнав о чуде, —

В небо устремился Человек.

Люди, дорогие наши люди,

Это в дверь стучится Новый век…

Новый век… Ну что нам расстоянья! —

Человек в далёкий мир летит.

Скоро ты услышишь, Мирозданье,

Как звезда с звездой заговорит.

Скоро голос разума с Венеры

Примет наша матушка-Земля…

Слава вам, полётов пионеры

И творцы стального корабля.

Времён связующие нити

Друзья, товарищи, не рвите

Времён связующие нити.

Мы не отступим от велений —

Преемственности поколений.

…С ордой сражались подле Дона

Донского Дмитрия колонны.

Переполох во вражьем стане —

В лесную глушь завёл Сусанин.

На запад выметал французов

Фельдмаршал Михаил Кутузов.

Крушил белогвардейцев стаи

Василь Иванович Чапаев.

Настало время мирных планов —

В забой позвал шахтёр Стаханов.

Война… Предзимнею порою

В бессмертие уходит Зоя.

В сиянии победных звуков

На Мавзолее маршал Жуков.

И – у грядущего на страже:

– Поехали! – Гагарин скажет.

Он к звёздам устремится, в небо, —

Где Человек ещё и не был…

Но есть иных мастей порода

(Семья, и та – не без урода).

К подобным наше поколенье

Испытывает лишь презренье.

Мы ж не отступим от велений —

Преемственности поколений.

Друзья, товарищи, не рвите

Времён связующие нити!

Тётка Марья

Поэма

Иванами да Марьями

Гордилась ты всегда.

Из песни

1

Сорок третий.

Сталинград.

Февраль.

День и ночь в степи метёт пурга.

Русского штыка и танка сталь

Подавила хищного врага.

Ти-ши-на…

Колонна пленных вдаль

Растянулась, может, на версту…

О, февраль!

Короткий наш февраль,

Обозначивший

Побед черту!

Не поёт над головой свинец.

Дружно отсыпаются полки.

Сталинградских битв настал конец,

Тишина у матушки-реки.

Фронт ушёл далёко-далеко,

И в немой оглохшей тишине

Дышится привольно и легко,

Словно бы идёт конец войне;

Словно бы свалилась с плеч гора,

Словно завершилась та война…

И…

«Вперёд за Родину!

У-ра-а!»

Тишина…

Какая тишина!

2

И в такой вселенской тишине

Старшина принёс посылку мне:

– Получай, солдат, и будь здоров!

И…

Навек забудь про докторов…

Старшина у нас шутник большой.

Улыбнулся.

Руку протянул.

Как по званию ему меньшой,

Я тотчас, конечно, козырнул:

– Очень рад посылке, очень рад!

На холсте читаю:

«В Сталинград,

Храброму солдату», —

На холсте

Значатся такие вот слова.

(Надпись та простая,

Буквы те —

В памяти,

Которая жива!)

Развернул посылку —

Письмецо.

Кровь стрельнула на моё лицо.

Вчитываюсь я:

«Сыночек мой,

Посылаю варежки, носки,

Тёплое белье, сынок, носи,

Возвернись живым к себе домой».

Подпись:

«Тётка Марья»

В уголке.

Дрогнуло послание в руке.

Я кручу письмо и так и сяк,

И повдоль смотрю, и накосяк,

Ни села,

Ни улицы в нём нет,

Дома нет,

Куда б послать ответ.

Просто:

«Тётка Марья».

3

Кто ж она?

Может быть, солдатская жена?

Может быть, и муж её, и я

Защищали волжские края…

Оба мы – на фронте, на войне,

Только почему посылка мне?

Значит…

Значит, думаю,

Она

Вовсе никакая не жена,

А вдова,

Каких полным-полно…

И в глазах моих темным-темно.

Ох, война, проклятая война!..

Вдовушками полнится страна.

Участь вдовья – в хате тишина,

И во веки вечные одна.

Да синичка утром у окна

Ждёт щепотку вдовьего пшена…

Что же ты наделала, война?!

Ну, а может,

Сын погиб в бою

За Отчизну милую свою,

И она,

Судьбу свою кляня,

Сыном нарекает вот меня.

Кто же ты, родной мой человек? —

Буду помнить я тебя свой век.

…Тёплые вещички разделили,

Фляжку из посылочки распили

За здоровье тётки.

Ну, а я

На восток смотрю в её края…

4

Здесь у нас, на Волге,

Тишина.

Далеко на западе —

Война.

Там, у Курска,

В эти дни и ночи

Залпами война ещё грохочет.

Отдохнувшим нашим батальонам

Подана команда:

«По вагонам!»

Значит…

Значит, едем мы туда,

Где ещё военная страда.

И в пути-дороге, и в боях

Тётку Марью вспоминаю я.

5

«Тётка Марья!» – я шепчу в траншее.

Автомат мой, как всегда, на шее.

«Тётка Марья! – я во сне кричу. —

Адрес твой, – кричу, —

Узнать хочу!»

«Тётка Марья! – я твержу во поле. —

Ты ж молчишь…

Доколе?

О, доколе?!

Мне бы знать твой адрес,

Твой посёлок…»

У виска проносится осколок

От снаряда…

Только снова я

На восток смотрю

В её края.

6

Многое в боях с врагом изведав,

Возвернувшись, наконец, с победой

В дальние и близкие края, —

И поныне вспоминаю я

Тётку Марью.

Там,

Под Сталинградом,

Весточка её была наградой

Для меня,

Бойца,

В годину ту —

На своём,

На боевом посту.

7

…Пули и осколки завывают,

Снятся сталинградские бои…

Мне и нынче руки согревают,

Тётка Марья, варежки твои.

Плотогоны

Штабеля – к сосне сосна.

Берегов крутые склоны.

И зовёт, зовёт весна:

В путь-дорогу, плотогоны!

В дымке, в мареве село.

Ветерок струится свежий.

И смолистое весло

Енисея волны режет.

А кругом, кругом леса.

Пароход плывёт к причалам.

Новостроек корпуса —

Жизни мирное начало.

А плоты плывут, плывут:

Лес для Волги, лес для Дона…

А гудки зовут, зовут:

– Эй, быстрее, плотогоны!

И вечерняя заря

Над рекой в тумане тает.

На плотах костры горят,

На кострах уха вскипает.

И молва из края в край:

Поработали на славу!

Пятилетка, принимай

Наш подарок – леса лаву!

По земле идёт весна.

Сосны падают со звоном.

Повторяет вся страна:

– Слава нашим плотогонам!

Антонина Петровна

Поэма

1

Заря-заря…

Метели звуки.

Мелькает в воздухе снежок.

Твои натруженные руки

Мороз нечаянно обжёг.

Дохнул в лицо твоё.

Степенно

Забрался под тулупчик твой,

Коснулся твоего колена

Рукой колючей, снеговой…

И пусть лютует непогода, —

Пусть вьюга бесится сильней, —

Но год от года, год от года

Тебе и легче, и трудней.

Ведёт знакомая дорога,

Торопишься: скорей, скорей!..

Снег отряхнула у порога.

Мороз остался у дверей…

2

Родная моя, Антонина Петровна,

Как подвиг воспеть твой?

Какими словами?

Идёшь ты дорогою трудной, но ровной,

Не гнёшься под северными ветрами.

И без сожаленья, и без сожаленья

Напасти встречаешь, что душу тревожат.

А я продолжаю. Но гложет сомненье:

Не громко ли – подвиг?

И всё же, и всё же…

…Возьмём пограничника.

Ночь у заставы.

Враги приближаются скрытной тропою.

Короткая схватка. Победа. И – слава!

И можно писать представленье к Герою.

Моряк.

Океана солёные волны

Ревут и дробятся о дикие камни…

Родная моя, Антонина Петровна,

Какие слова подыскать для тебя мне?

Вся жизнь на виду у народа, что спросит.

У ветра степного,

У жаркого солнца…

А если, не дай бог, телёнка подкосит, —

И ночью, и днём не оставишь питомца.

И вдруг осенило:

А жизнь-то какая!

Направилась только, и вот – Сорок Первый…

Над Родиной кружит фашистская стая,

Народ напрягает и силы, и нервы.

И муж твой, Петровна, уходит в солдаты,

Туда, где запели военные трубы…

А маленький Сеня – сыночек твой пятый —

Качается в зыбке, смеётся беззубо.

И подвиг начался без лишнего грома,

И без фотографий в районной газете,

А просто: на ферме колхозной и дома,

Где есть и заботы, и малые дети;

Где по вечерам,

Примостясь у огарка,

Латаешь штанишки до ночи глубокой…

И вот озаряются светом неярким

Твои поседевшие пряди до срока.

На кухне гремит сковородником дочка.

Рассвет занимается.

Сына качаешь.

И, глядя на бледные пухлые щёчки,

Ты песню о счастье ему напеваешь.

И всё ничего,

Лишь бы муж твой служивый

Вернулся, когда отгремит канонада…

Письмо.

Ты дрожащей рукой его вскрыла —

И словно на плечи упала громада;

И щёки твои побелели, и словно

Ушла из-под ног у тебя половица…

Родная моя, Антонина Петровна,

Приляг. Отдохни. Но тебе не лежится.

И снова на ферму.

Работа залечит

Глубокую рану. Без дела труднее.

Накормишь коров.

Подоишь. А под вечер

Спешишь к ребятишкам – скорее, скорее…

А я повторю: пограничник, чьё имя

Знакомое, скажет:

– Спасибо, родная,

За то молоко, что делами твоими

У нас на столе.

Ты для всех нас святая…

Моряк, что идёт по волнам-океанам,

В часы, когда все перепутались краски,

На вахту встаёт, как всегда, неустанно,

Согретый твоею заботой и лаской.

И я, написав эти скромные строки,

С друзьями из Омска, Рязани и Ровно

С приветом сердечным,

С поклоном глубоким

К тебе прихожу, Антонина Петровна.

3

…Вошла, передохнув с мороза,

И дверь захлопнула рывком…

Пора идти за молоком,

И умная корова Роза

Тебя приветствует кивком.

И тянется к тебе пеструха,

И норовит лизнуть сама…

А за стеной натужно, глухо

Ворчит и сердится зима.

Но ей заказана дорога

Сюда. Пусть бесится она

Там, за стеной.

А у порога

Вот-вот проклюнется весна.

Соки земли

Этюды

Часть I

В русском лесу

Влюблённая

Было это давно. Неподалёку от чистоструйной речки рос лес. И в один прекрасный день в этом лесу рядом с проклюнувшимся дубочком на свет божий явилась берёзка. Они в летнюю пору, не мешая друг другу, поднимали свои зелёные кроны к солнцу, любуясь разнообразной формой листвы и разноцветьем коры.

– Какая ты нарядная и светлая, – шептал листьями дуб.

– А ты, мой добрый сосед, – отвечала ему берёза, – такой статный и величавый…

А годы между тем шли и шли. В лесном массиве выросли корпуса пансионата. Стволы дуба и берёзы становились всё толще и толще. И настало время, когда «талии» дуба и берёзы приблизились вплотную, а затем, становясь всё более полными, слились, образуя некий дубо-берёзовый ствол.

И дуб, и берёза, пустившие разветвлённые корни в земную твердь, питались одними и теми же соками матушки-земли. Каждый из них не пытался урвать большую часть. Жили по принципу: тебе половина и мне половина. А когда кто-то из них заболевал, другой спешил на помощь…

Отдыхавшие в пансионате люди часто приходили к влюблённым дубу и берёзе полюбоваться этой сказочной парой. Дуб, чьи две ветви, как две руки, словно бы обнимавшие постаревшую, как и он, берёзу, прижимавшие её к «груди», шелестя листвою, тихо-тихо говорил:

– Люди, любите и берегите друг друга.

Много повидавшая на своём веку берёза в знак согласия кивала своими ветвями.

Перебралась-таки

В берёзовой роще рос одинокий дуб. Шли годы, и однажды на достаточной высоте от земли ствол дуба разошёлся на рогулькообразные ветви, ставшие как бы удвоенным продолжением ствола дерева. Со временем ствол и два его ответвления становились всё толще, и настало время, когда его нижнюю часть невозможно было обхватить руками человека.

И вдруг на том месте, где дуб раздвоился, появился росток. Он поднимался ввысь между двумя стволообразными отростками.

И однажды летом, проходя мимо дуба, я ахнул: у деревца, поднявшегося из середины рогульки дуба на добрый человеческий рост, листва… рябины. Не дуба, а именно рябины. Откуда?

Долго я гадал, пытаясь выяснить, как это могло случиться? И наконец пришёл к выводу, что косточка рябины упала на раздвоенное место дуба, приклеилась, прижилась, пустила, как уже было сказано, росток на коре дуба. Он стал расти, поднимаясь всё выше и выше. А я, глядя на это чудо природы, невольно припомнил слова русской народной песни:

Но нельзя рябине

К дубу перебраться…

Видно, сиротине

Век одной качаться.

На сей раз не оправдались слова песни. Рябинушка перебралась-таки к дубу, и он, принявший её в свои объятия, делился с ней соками земли.

Верная

В знакомом мне лесу, на нижнем его ярусе, куда я любил ходить за грибами, неподалёку от реки росла берёза. Она появилась здесь, судя по всему, давным-давно. А вокруг значительно позднее выросли пять дубков, своими пышными вершинками едва достигавшие «плеча» статной берёзы. Плотным кольцом окружили они русскую красавицу.

Как-то, проходя мимо, я невольно остановился и долго любовался и берёзой, и дубками, которые, как мне показалось, склоняли к ней свои «головы», а то и преклоняли «колени» и тем самым признавались ей в любви. А то вдруг заводили весёлый хоровод вокруг молчаливой берёзы и, напоённые ветрами, своей шелестящей листвой распевали лесные песни.

Но берёза ни единым листочком, ни единой веткой не давала знака молодым ухажёрам на возможную взаимность. Она стояла, устремив свой «взгляд» куда-то далеко-далеко. Я попытался выяснить – куда, но за моими плечами был луг; примыкавший к реке, а за ней – на взгорке избы деревеньки. Берёза, как мне показалось, с нескрываемым укором смотрела на те избы. И тогда я приблизился к берёзе и к пяти дубкам, плотно окружавшим её.

То, что я увидел, стало ответом на возникшие у меня вопросы. Между берёзой и одним из пяти окружавших её молодцев-дубков виднелся мощный пень. Его тёмная кора свидетельствовала о том, что когда-то на этом месте рос дуб-великан, своими размерами значительно превосходивший растущие вокруг берёзы дубки. Но невесть кем и неизвестно когда был он срублен. И рос тот дуб всего-то в полушаге от берёзы.

Я ещё раз оглянулся и посмотрел на деревушку, в сторону которой был обращён гневный взор берёзы. Она, в кои-то годы потерявшая своего суженого, продолжала с тем же нескрываемым укором смотреть на хаты деревушки.

И стало ясно мне, почему она вот с таким укором смотрела на те избы и почему не отвечала взаимностью на знаки ухажёров-дубков.

Рябина

Вот уже много дней звучит в моих ушах русская народная песня: «Что стоишь, качаясь, тонкая рябина…» Иду ли на излюбленное место рыбалки, ловчусь ли, как заметил поэт, «перехитрить ерша» или забираюсь в берёзовую рощу, где встречаюсь с чудом природы – белыми грибами, над которыми колдую с ножичком несколько минут, сохраняя в земле их живительные корешки, а в ушах: «…го-ло-вой скло-ня-ясь до са-мо-го ты-на…»

С чего бы это прикипела ко мне чуть грустноватая русская песня? Чем вызвана она?

Разгадка – проще простого. Ещё в июне, проходя мимо развесистых кустов рябины и, как всегда, любуясь белоснежными «блюдцами» соцветий, из которых ближе к середине осени появятся кисти горьковато-кислых ягод, я на этот раз не мог не обратить внимания на то, что рябиновые заросли почему-то не цвели. «Видимо, отдыхают», – мелькнула успокоительная мысль. Но проходили дни, недели, я шёл в другие лесные заросли, приближался к отдельно росшим колкам, где то и дело возвышались тонкие стволы рябины с их причудливыми листьями, и вновь обнаруживал отсутствие на них белоснежных соцветий.

В чём дело? Почему за всё рыбацкое лето и грибные походы мне так и не довелось увидеть те самые белые цветы, о коих поётся в другой песне: «Ой, рябина кудрявая, белые цветы…»

Знающие люди, с которыми я встречался, объяснили мне горькую участь рябины в этом году так: в период, когда обычно появляются первые соцветия, невыносимо жаркие солнечные лучи погубили проклюнувшиеся было завязи, и они, так и не выпустив белоснежных лепестков, опали. Так ли оно или нет – не знаю. Видимо, тому могли быть и другие причины. Только и в городе, как и в знакомых мне лесных местах, в то знойное лето я так и не увидел цветущую рябину…

Может быть, поэтому так упорно преследует меня эта грустная песня. Ну, ладно, с некоей хитринкой в глазах подумал я, ладно – не будет у меня на этот раз бодрящего напитка, который… помните песню: «И вина бочонок целый на рябине настою». Ладно! Обойдусь! Но вот наши лесные певчие, от чьих голосов мы нередко приходим в восторг, что своими песнями сопровождают нас по лесам-лесочкам, – как они перемогут приближающуюся зимушку? Ой, как же голодно будет пернатым без этих плодов!

И тут мне припомнились стихи Марины Цветаевой:

Красной кистью

Рябина зажглась,

Падали листья, —

Я родилась…

Мне и доныне

Хочется грызть

Жаркой рябины

Горькую кисть.

Нет-нет, припомнившиеся стихи Цветаевой не оборвали во мне всё ещё звучащую песню. Они только усилили боль от сознания того, что год от года наша родная русская природа скудеет и скудеет. Не мы ли сами в этом виноваты? И есть ли этому предел?..

Калина

Не случайно наша калина красная воспета и поэтами, и художниками, и музыкантами. А как её, несравненную, величают в народе: и калинкой-малинкой, и калинушкой, и чудо-лекарем. От многих болезней избавляют её сочные горьковатые ягоды.

Ну, а наш дважды Краснознамённый ансамбль имени Александрова прославил это деревце на весь мир. Помните?

Калинка, калинка, калинка моя!

В саду ягода малинка, малинка моя!

А как тут не вспомнить знаменитую шукшинскую «Калину красную» с её берущей за сердце песней!

Я много раз видел, как роскошно цветёт калина. Долго-долго простаивал у издавна знакомого, широко разросшегося, чудесного кустарника калины – и не мог налюбоваться. Как заворожённый смотрел я на цветущее чудо природы: какому же здесь быть урожаю! Такого густого и опьяняющего аромата мне не доводилось вдыхать никогда!

Я стоял и думал: наступит осень, ударит первый морозец, и приду я сюда с лукошком, чтобы осторожно, кисть за кистью, собрать ярко-красные плоды, часть их превратить в варенье, другую заложить в холодильник, обязательно в морозильную камеру, и зимой, отказавшись от непомерно дорогих пилюль в наше окаянное время, малыми дозами калинушки лечить своё солдатское сердце, раненное, как сказано в одном из моих стихотворений, на войне.

Так думал я, стоя у чудо-кустарника. Но всё порушило жаркое засушливое лето. Прохожу как-то значительно позднее мимо развесистых кустов калины, останавливаюсь там, где ещё сравнительно недавно были блюдцеобразные соцветия, чем-то напоминавшие соцветия рябины, – и вижу, что появились вроде бы те самые и в то же время какие-то не такие гроздья плодов. Что же это случилось? Половина их, как и положено в это время, пока ещё зеленые, другая половина – коричневые и величиной с мелкие-мелкие бусинки. Дунул ветерок, и бусинки посыпались в траву.

– Что же произошло с тобой, милая? – обращаюсь я к кустам калины. – Скажи мне, почему так разнятся твои плоды?

Положил я на ладонь несколько таких бусинок, из которых могли бы вырасти сочные ягоды. Смотрю на них – высохли.

Обо всём этом дома рассказал жене. Она подвела меня к домашней древовидной розе, за которой ухаживала, как за малым дитём. И поведала такую историю. На древовидной розе, скажем, вечером может появиться завязь будущего огромного цветка – крохотный бутончик. Пройдёт несколько дней, и в одно прекрасное утро вспыхивает шаровидный ярко-красный цветок. Весь день он будет радовать глаз, а на следующее утро отпадёт. Затем на другой ветке народится завязь, и вновь вспыхнет цветок-однодневка. И так изо дня в день.

Но при чём тут калина, осыпавшая коричневые плоды?

Жена тогда заметила: если на одной из веток древовидной розы появятся две завязи и обе начнут дружно развиваться, то в какой-то миг одну из них роза «отстрелит». Не может она прокормить обе завязи. Вот и приходится ради пышного цветения одного жертвовать другим…

Не так ли и моя калина в это архизнойное лето, сохраняя в каждой кисти до десятка пока ещё зреющих зелёных ягод, остальные осыпает в траву?..

В середине осени наведался я в свои рыбацкие места, где и произрастает моя калина. Знойное лето погубило большую часть её плодов: в траву осыпалась добрая половина возможного урожая. Но оставшиеся радовали глаз – были ярко-красными, манящими к себе проходившего путника. Они уже созрели, и лёгкий ночной морозец прошёлся по ним.

– Милая, славная, – шептал я, укладывая в лукошко спелые гроздья калины, – спасибо тебе и на этом. Ведь могло быть куда хуже.

«Калина красная, – думал я, – неужели и в следующую весну влага не напоит землю живительными соками, и ты, дорогая моя, не порадуешь людей щедрым урожаем?..»

Скрипичный ключ

Собрался я как-то на рыбалку, к которой меня, ещё пацана, пристрастил дедушка. Забросил в издавна полюбившемся местечке с помощью спиннинга две донки с приманкой на леща или на плотвичку. Приготовил на всякий случай подсачок. Проходит час. «Распечатался» второй, показывая свой «хвостик», но ни один из «сторожков» двух донок так и не дрогнул. «Видимо, – думаю, – лещ не пожаловал на излюбленное мною место подкормиться. А может, и погода не способствует клёву». Так нередко рыболовы объясняют дома то ли своё невезение, то ли бог весть что…

Август – грибная пора. Что ж, пойду пошукаю в лесу грибов для жаркого с картошкой. Ещё раз «зарядил» кормушку манкой, сменил насадки на крючках, укрепил спиннинги и отправился в соседний лесок.

Иду. Внимательно гляжу окрест себя. И – вот он! Шоколадную шляпку и ножку-бочоночек старательно прикрывает листком от дерева. Из-под шляпки глядят на меня лукавые глазки. Осторожно беру его – и в котомку. Потом второй. Потом сразу под осиной три подосиновика. Да такие крепенькие, что… Впрочем, не торопись, рановато, ещё поджарить надо…

Так вот иду, смотрю в основном под ноги. Кончился сплошной березняк, перемежающийся с осинками. Надвинулось, как говорят в Сибири, чернолесье – ельник да сосна. И то, что я увидел, невольно привлекло моё внимание.

Передо мной во весь свой огромный рост стояла сосна. Один из двух её стволов, раздвоившихся от основания дерева, причудливо изогнулся, и когда я посмотрел на него сбоку, он своими изгибами напомнил мне скрипичный ключ. По соседству, невесть как занесённые сюда, стояли осинки, листья которых, как и изогнутые стволы, рисовали в моём воображении нотные знаки: «до-ре-ми-фа…» А перед сосной на почтенном расстоянии возвышался клён. Он-то и стал в моём воображении дирижёром.

И вдруг… Или это только показалось мне? Нет-нет! Я стал вслушиваться. Что это? «Сказки Венского леса»? Но я-то не в венском, а в русском лесу. Музыка явно не гармонировала с окружавшим меня лесом. Хотелось чего-то другого, своего, близкого. И мне вновь показалось, что клён-дирижёр медленно опускает ветки-руки. Музыка смолкла. Зачем? Ну, нравится клёну-дирижёру Штраус, пусть его лесной оркестр исполняет то, что мне впервые довелось услышать в конце войны в Вене…

И тут я заметил, как ветви-руки клёна-дирижёра начали медленно подниматься. Лёгкий взмах. И – о чудо! Свиридов! Наш! Русский! Великий! Его непревзойдённая мелодия, рождённая пушкинской повестью «Метель». Неужели клён-дирижёр угадал мои мысли, мои желания? Да, и тут же отозвался на них, да так, что на глазах у меня выступили слёзы. А музыка, вызванная неожиданной встречей с сосной, изогнутой в виде скрипичного ключа, листочками – нотными знаками поблизости растущих осинок, набирала силу, и я стоял не шелохнувшись, заворожённый этим лесным оркестром.

В тайге

«Блуждающий, прилёг я на траву…» Этими словами начинается одно из моих стихотворений, которое я приведу далее. Такими же словами хочется мне начать и этот исповедальный рассказ. Я заблудился в тайге. Лето на исходе. Небо заволокло облаками. За ними где-то прячется солнце, а без него не ведаю, куда идти. Попробовал сориентироваться по деревьям, южная сторона которых имеет более внушительный вид… Я шёл, то и дело поглядывая на деревья. Наконец от усталости прилёг на траву в раздумье: что же делать? От становища, подле которого протекала речка, я уходил на север. Следовательно, возвращаться нужно строго на юг, что я вроде бы и делал. Значит… Значит, я мог миновать становище, оставив его где-то в стороне. Но в какой?

Между тем сгущались сумерки. Хотелось есть. Поднялся. Спустился в ложок, там, на моё счастье, протекал ручеёк. Набрёл на малину. Да такую рясную, что, утоляя голод, не мог не нахваливать эту дивную сочную ягоду. А она, словно понимая моё незавидное положение, опускала свои тонкие лозины всё ниже и ниже, тем самым как бы говоря:

– Ешь, путник, набирайся сил. У тебя путь длинный…

«Обрадовала», но и накормила. А холодные струи ручейка утолили жажду.

Проснулся, когда уже чуть забрезжил рассвет. Говорят: голод – не тётка. И снова малина кормила меня своим удивительным соком. Но не куковать же в тайге! Необходимо было сделать всё, чтобы выйти к своему становищу. Небось, там мои друзья-спутники уже всполошились. Может, и на поиски кого отрядили…

Поднялся я с травяного ложа и решил идти вдоль по течению ручья, авось он приведёт меня к знакомой речке, а там и становище искать будет проще. Иду. Всячески успокаивая себя, вспоминаю легендарную надпись царя Соломона на его золотом кольце: «Всё пройдёт», а на внутренней стороне кольца: «И это пройдёт». Так и в моём положении: рано или поздно доберусь я до своего становища. Бывало ведь и не такое. И всегда находился выход из трудного положения.

Наткнулся на грибное место. Каких только грибов тут не было! Заметил сыроежку. Само название гриба говорит о многом: можно-де и в сыром виде его потреблять. Так я и сделал.

К полудню наконец-то вышел я к речке, на которой, уверен – то ли ниже по её течению, то ли выше, – располагалось наше становище. Всё зависит от того, как далеко прошагал я в обратном направлении. Повеселел. И в то же время… загрустил. Вернусь – не миновать взбучки от друзей.

Добрался-таки. Взбучку, как и положено, получил. И растяпа-то я. И недотёпа. На слова мои дорогие друзья на сей раз не скупились. Я, естественно, молчал. Но вот что характерно: посыльного искать меня они не отрядили. Значит, верили, что не заблужусь в тайге. И на том спасибо.

А теперь, как и обещал, стихотворение, поводом для написания которого было моё таёжное блуждание:

Блуждающий, прилёг я на траву.

А сумерки спускались тихо… сонно.

Вершины гор поплыли в синеву,

Сливаясь с потемневшим небосклоном.

И нечем было развести костер.

И не уйти от липкого тумана.

Устал. Промок. И вдруг от дальних гор

Прорвался луч – нежданный, но желанный.

Скорей туда! Эх, мне б сейчас коня —

Понёсся б я быстрее пули, ветра.

Не шёл – бежал… Но свет ведёт меня

От этих гор за тыщи километров.

Туда бы не попал я никогда —

Вела меня Полярная звезда.

…Вот так и жизнь: хоть сотни лет иди,

А края не найдёшь и не познаешь…

Но надо жить! Ты к свету пробиваешь

Ещё не проторённые пути.

Не могу не добавить. Тайга, да ещё летом, когда поспевают ягоды и орехи, когда чуть ли не на каждом шагу грибы, – не даст путнику умереть с голоду. Ну, а если у тебя в кармане коробок спичек, тогда ты вообще кум королю. Только будь осторожен. Не нанеси ущерба тайге. Она живая, как и мы, люди. Она твоя кормилица и поилица. В трудную минуту протягивает тебе свои руки. Пожми их с благодарностью. Поклонись тайге-кормилице. Она того заслуживает… И как же верно сказал о русском лесе великий советский писатель Юрий Бондарев! «С детства я знаю, что деревья чувствуют прикосновение человеческих рук, ласковое поглаживание пальцев по коре, по листьям, отвечающим вам шелковистым, нежным теплом».

Подружки

Я возвращался с рыбалки. Дорога, по которой нужно было идти, делала довольно большой крюк. Решил, как это нередко бывало на фронте, спрямить угол и идти полем, густо поросшим золотистым зверобоем, девственными ромашками, звонкими цветами-колокольчиками, другой растительностью. Лес, вдоль опушки которого тянулась дорога, остался за моими плечами. На обширном поле кое-где встречался кустарник шиповника. Над моей головой то и дело гудели дикие пчёлы-труженицы, возвращавшиеся со взятком в свои жилища. Солнце ещё припекало и не спешило уходить за горизонт. И вдруг на моём, казалось бы, безлесном пути поднялись две берёзки выше моего роста. Они были столь красивы, столь нарядны, что я невольно остановился, любуясь ими. Стройные, кудрявые, стояли они рядышком, как неразлучные подружки. Лёгкий ветерок запутался в их листве, и мне почему-то почудилось, будто ведут они неторопкий разговор о чём-то своём.

Долго-долго стоял я подле них, любуясь их совершенными кронами. Мне хотелось разгадать, о чём могли беседовать эти две красавицы вдали от лесного массива, который я совсем недавно покинул, где росли такие же берёзы, только по соседству с ними были и сосенки, и дубочки, и клёны, порой заслонявшие друг друга своими пышными ветвями от солнечных лучей в утреннюю и вечернюю пору. Этим же двум подружкам хватало на весь день солнечного света, и оттого они, тянувшиеся ввысь, выглядели удивительно стройными.

Я стоял, слушал шелест листвы и всё так же пытался разгадать, о чём они, милые, шептались. Конечно же, думал я, не могла их, молоденьких, не волновать дальнейшая судьба. До лесного массива, где, как уже было сказано, произрастали дубочки и клёны, возможные суженые берёзок, далековато. Это, конечно, не могло не сказываться на настроении подружек. Усиливавшийся порыв ветра начал раскачивать руки-ветви моих красавиц, как бы подтверждая тем самым мою невесёлую догадку.

А я, так и не отходя от этой пары, продолжал размышлять. «Надо же быть такому, – думал я, – в самом центре ромашкового поля невесть из чего проклюнулись вот эти две берёзки. Как это могло случиться? Ветер ли занёс сюда берёзовый побег? Зверь ли на своей шкуре принёс то, что потом неожиданно проклюнулось? И вот уже несколько лет далеко от рощицы, которую я покинул, пытаясь спрямить свой путь, растут на воле эти две берёзки, две подружки…»

Я продолжал размышлять. Почему-то подумалось, что одна лишь сорока-белобока, сидевшая в роще на молоденьком дубочке, перелетая поле, может на минутку присесть на одну из берёзок и что-то пошептать ей на ушко, отчего она повеселеет и тотчас перескажет услышанное от сороки своей подружке. И та тоже повеселеет. «Ой, сорока, сорока, что же ты шепнула берёзке? Может, вселила надежду, что ветерок ли, зверь ли занесёт сюда семена других деревьев, и они, подымаясь всё выше и выше, будут расти и радовать подружек…»

Попрощался я с берёзками и зашагал к автобусной остановке.

Кедр

В ельнике – трудиться, в березняке – веселиться, в кедровнике – молиться.

Сибирская поговорка

Доводилось ли вам слышать, как стонет кедр? «Нет, – отвечает один, – не доводилось». «Что? Кедр? – слышу другой голос. – Да он же немой». Неверно! Кедр живой, и он может жаловаться на свою судьбу-судьбину шку.

…Как-то осенью журналистские дела занесли меня чуть ли не в верховья горной речки Хор, впадающей в Уссури. Уссурийская тайга богата кедровниками. Орех дальневосточного кедра отличается от сибирского, он значительно крупнее и несколько иной формы – не овально-круглый, а овально-плоский.

Забрались мы с проводником-удэгейцем, местным лесничим, в самую глухомань, где «кедры стройные растут, где белки скачут там и тут». Идём. Ведём неторопкую беседу об особенностях уссурийской тайги, в кою мой добрый спутник влюблён без памяти. Дышим настоянным на хвое хрустально-прозрачным воздухом. Красотища вокруг неописуемая. Одна сопка сменяется другой. В низинах журчат ручьи, вода в них вкусная и холоднющая до ломоты в зубах.

– Тайга наша, – ведёт свой рассказ удэгеец, – живо отзывается на заботу человека. Она дарит ему свои богатства. И не только кедровые орешки, которые ты, друг любезный, бери, но добрую половину оставь обитателям леса… Здесь и женьшень – корень жизни, и лимонник, и дикий виноград, и ягоды, и грибы, и многие лечебные травы… Да разве перечесть всего, что растёт в нашей матушке-тайге!

Задаю спутнику вопрос о том, стонут ли кедры? И о том, что кое-кто почему-то в это не верит.

– Прислушайся, мил человек, – отвечает мне удэгеец. – Взгляни вот на этот кедр. – И он рукой показывает мне дерево, вершина которого чуть ли не упирается в кромку облаков. И я вижу: примерно на уровне рук человека кора кедра-великана имеет множество вмятин. – Это шишкарь-браконьер своим колотом исполосовал ствол дерева, – поясняет удэгеец. – Вслушайся! То не ветер воет, то кедр стонет. Ему потребуется много времени, чтобы залечить раны, нанесённые человеком.

Я вслушался. И в самом деле – стонет кедр, стонет, клянёт свою судьбу и как бы говорит мне:

– Этот двуногий не только искалечил меня!.. Он ещё взял все орехи, не оставил ничего белкам и кедровкам… О-о-о!..

И тогда мой добрый проводник рассказал мне о таёжных трагедиях, разыгрывавшихся в тот период, когда либо дикие промысловики подчистую выгребали богатства кедровников, либо опять же и по вине браконьеров-промысловиков в тот или иной год в тайге случались неурожаи на кедровые орешки.

– Белки, другие зверьки и пернатые, – говорил удэгеец, – с осени заготавливают для себя орехи. Зима-то у нас длинная. Каким-то особым чутьём лесные заготовители определяют, есть ли в скорлупе орех, добротный ли он? Только такие они и носят в свою «кладовую». Но не дай Бог, если эту «кладовую», случайно наткнувшись на неё, порушит человек… Та же белка, заготовившая на зиму орехи, останется без пропитания. И тогда она, бедная, ищет подходящий сучок-рогульку, втискивает в неё свою шейку, понимая, что мгновенная смерть лучше смерти от голода, и кончает счёты с жизнью. Мне не раз доводилось такое видеть. И всегда мне было горько до слёз…

Мы долго шли молча, и каждый думал о своём.

И вдруг мой проводник встрепенулся. Он увидел поваленный кедр. Лицо его, изборождённое мелкими-мелкими морщинками, покрылось пятнами и, как мне показалось, задрожало.

– Подлец! Сукин сын! Да я бы его… – лесничий не договорил и опустился на комель поваленного кедра, обхватив руками его ветви. – Да за такое дело мало судить… Избить его колотом за срубленное им дерево ради орехов – и того будет для него мало!..

Я молча стоял у срубленного кедра и словно бы вновь услышал, как натужно стонали другие кедры – и пораненные колотом, и ещё не изведавшие на себе боли от их ударов. Все они, как мне показалось, поминали погубленное злым человеком дерево – огромный кедр уссурийской тайги.

Цветок

Ехал я в Волгоград. Впрочем, город этот на матушке-Волге, который довелось мне защищать, я и по сей день называю Сталинградом. Не было волгоградской битвы. Была битва Сталинградская! Нет города-героя Волгограда. Есть город-герой Сталинград!

На моё счастье, в дорогом сердцу городе жил закадычный дружок – Николай Суровцев. Вот с ним-то в один из ранних осенних дней и поехал я в Грачёвую балку – так назывались овраги в приволжских степях, где впервые пришлось понюхать запах пороха.

Наша рота располагалась на западном склоне балки, откуда я, командир отделения 252-й стрелковой дивизии, наводил проволочную связь штаба с наблюдательным пунктом на сравнительно ровном поле, которое мы, солдаты, называли «танковым». Такое название было не случайным. На переднем крае нашей обороны, как, впрочем, и на переднем крае противника, застыли подбитые советские и немецкие танки. Под одним из них был оборудован наблюдательный пункт.

Я и мои товарищи по очереди дежурили на НП, а когда наступали сумерки, менялись, уходя, а точнее – уползая в Грачёвую балку, на склоне которой было отрыто и обустроено нечто похожее на землянку. В ней мы отдыхали.

Связисты, как и пехотинцы, несли потери. Своих друзей – горько об этом говорить – хоронили мы на донной части Грачёвой балки. Туда и спустился я теперь, много лет спустя, с Колей-Николаем, оставив машину на ровном месте.

Шли мы молча, каждый думая о своём. И вдруг я увидел ромашку, которая возвышалась над солдатской каской. Каска – наша, такая же, как в то далёкое время была и у меня. Она своими краями вдавилась в землю. Верхняя её часть от солнца, ветров и дождей проржавела и опала. И вот через это отверстие проклюнулся цветок.

Я опустился перед ним на колени: «Милый, в память о ком из моих друзей, покоящихся здесь, ты поднял свою головку? Уж не в память ли о моём друге Васе Перевозчикове, который первым из моего отделения сложил свою голову на поле брани?»

Я смотрел на цветок, а набежавший ветерок вдруг качнул его головку. Мне показалось, что цветок словно бы слышит меня и кивком как бы отвечает: «Да, здесь покоится прах твоего друга. Это его каска». В это мгновение мой друг Коля Суровцев сделал снимок цветка, выглядывающего из каски. Это «мгновение», запечатлённое фотожурналистом ТАСС, я поместил на обложку книги стихов «Война меня не отпускает».

И в памяти моей возникло то далёкое осеннее утро, когда мы со всеми солдатскими почестями хоронили Василия, появившегося на божий свет, как и я, в далёкой Сибири.

Цветок же, словно угадывая мои горькие воспоминания, клонил свою головку всё ниже и ниже, и мне послышалось: «Следующей весной я снова пробьюсь через каску и опять живым обелиском застыну над прахом твоего боевого товарища».

– Спасибо, цветок, – прошептал я. И мне захотелось написать несколько стихотворных строк о проклюнувшемся через солдатскую каску цветке.

Припомним, друг, страду пороховую,

Военных дней безудержный поток…

И вот уже чрез каску фронтовую

Проклюнулся навстречу дню цветок.

Он поднимает голову всё выше,

Святую нашу память теребя.

– Мой милый друг-однополчанин,

Слышишь? —

Цветок стал обелиском для тебя.

Косуля

Младшему сержанту Михаилу Манжикову этот день запомнится на всю жизнь…

Рано утром он встал на лыжи и с группой воинов гарнизона отправился на прогулку. Мартовское солнце припекало, и под ногами похрустывал белый твёрдый наст. Солдаты обогнули опушку леса и двинулись в направлении к озеру, поросшему дубняком:

Время шло незаметно. Вот уже и семь-восемь километров за плечами. Ещё немного, и можно будет возвращаться домой. И тут…

Первым живой комочек заметил Манжиков. Что бы это такое?..

Он поспешил вперёд и увидел перед собой лежащую на снегу молоденькую косулю. Тоненькие ножки её были поранены о наст, она выбилась из сил и, заметив приближающегося человека, пыталась встать, но острые её копытца прорезали глубокий снег, и косуля вновь падала.

Подошли товарищи Михаила. Они окружили лежащую косулю, и та, силясь ещё подняться, тревожным взглядом смотрела на пришельцев.

Михаил молча передал товарищу лыжные палки, так же молча взял косулю на руки и пошёл в сторону военного городка. Так он шёл километра два. Потом его сменил рядовой Николай Кузьмин. Того, в свою очередь, подменил сержант Владимир Фофанов, затем рядовой Леонид Норейко и младший сержант Юрий Рассказов. А в километре от городка живая ноша вновь очутилась на руках Манжикова.

Первым делом нужно было накормить косулю. Солдаты раздобыли в санчасти глюкозу, притащили хлеб, сено. От глюкозы она отказалась, а вот хлеб и сено стала жадно обнюхивать.

– Отойдём, ребята, пусть спокойно поест…

Приближался вечер. Где устроить на ночь продрогшую косулю?

И на помощь пришёл старшина-сверхсрочник Пётр Степанович Нагаев. В прошлом опытный таёжник, уроженец Забайкалья, он охотно предоставил в распоряжение лесной красавицы сарайчик.

Прошла неделя. На днях я видел косулю. Она поправилась и доверчиво облизывала протянутую старшиной руку. И когда я задал Михаилу вопрос: что он намерен делать с косулей, младший сержант бросил на меня удивлённый взгляд:

– Как что?.. Вот окрепнет наша косуля, снежный наст растает, и выпустим её в тайгу…

В краю причудливых скал

«Столбы»… Кто из красноярцев не знает этот заповедный уголок – край причудливых скал?! Гигантские утёсы самых фантастических очертаний словно навеки застыли в чарующей тайге. Смотришь и диву даёшься! Вот огромный каменный «дед» с носом, усами и бородой. В дождливую погоду, если смотреть на «деда» со стороны его левой «щеки», кажется, что он весело смеётся.

На славу потрудилась природа и над другими «столбами», метко названными «перьями». Так и представляется чудовищная птица, пролетевшая давным-давно над тайгой и выронившая несколько перьев, которые вонзились в землю одно подле другого. Стоят они и своей красотой завораживают посетителей заповедника.

А вот – «первый столб». Поднимемся на него. С вершины нашему взору открывается изумительная панорама всего так называемого эстетического района «столбов».

Внизу, словно бескрайнее зелёное море, раскинулась сибирская тайга. Гребни гор, чередуясь со впадинами, создают картину шторма на море. Волны, волны… Куда ни посмотришь – всюду зелёные волны тайги.

Рядом с «первым», в каких-нибудь четырёхстах метрах от него, высится самый большой – «второй столб». Этот огромный монолит с десятком разветвлённых и разнообразных по приёмам и сложности ходов на него особо привлекает внимание туристов. На его вершине всегда прохладно.

Впервые восхождение на вершину «первого столба» было осуществлено в 1831 году. С этого момента здесь начинает развиваться увлекательный вид спорта – скалолазание.

«Столбы»… Кто только не побывал в этом чудесном таёжном уголке! Его посещали великий художник Василий Иванович Суриков, исследователь уссурийской тайги Владимир Клавдиевич Арсеньев, писатель Вячеслав Шишков. В книге отзывов оставили свои факсимиле известный полярный летчик Чухновский и художник Дени. Борис Григорьевич Чухновский, не раз побывавший на «столбах», подарил альбом своих фотографий Алексею Максимовичу Горькому, который восхищался красотой края причудливых скал.

Здесь начинали свой жизненный путь известные альпинисты братья Виталий и Евгений Абалаковы, назвавшие впоследствии «столбы» школой альпинизма.

Приезжие туристы не налюбуются бескрайними сибирскими просторами, дивными красотами, дикими каменными глыбами. Все они с восхищением говорят о гостеприимстве, взаимопомощи, товарищеской поддержке на «столбах». А таёжные стоянки! В них ушедшие далеко от эстетического района заповедника могли найти всё необходимое, начиная от хлеба, соли, спичек и кончая маленькой аптечкой…

Клён

Историю эту я услышал в одном из приамурских сёл.

…Шёл 1918 год. У развесистого клёна каратели банды атамана Семёнова расстреливали красного партизана.

Он гордо поднял голову и с презреньем посмотрел на белобандитов, обступивших его полукольцом. За спиной партизана стояло дерево. Свежий ветерок гулял в только что распустившейся его листве. О чём-то тихо шептали ветки клёна…

Грянул залп. Партизан упал. Несколько пуль впились ему в грудь. Несколько пуль принял на себя клён.

Каратели ушли. Они торопились. Бежали от возмездия за содеянное на ту сторону Амура, в Китай.

Жена партизана с малыми детьми оплакивали убитого мужа и отца-кормильца. Вырыла женщина могилу возле клёна. Схоронила мужа. А рядом посадила ещё один клён. Пусть растёт. Пусть нежно шелестит листвой над последним пристанищем родного человека.

Раненый клён поправлялся. Высаженный – рос. Подрастали и дети. И всякую весну приходили они с матерью сюда и высаживали возле могилы отца и мужа по клёну. По одному дереву от каждого.

Потом дети – кто замуж вышел, кто женился. У них появились свои дети. Менялась и жизнь. В селе образовался колхоз. В разговорах появились новые слова. Новые песни стучали в окна. И лишь одно сохранялось неизменным. Весной и дети, и внуки партизана вместе с матерями и бабушкой шли к тому, стареющему от ран, но ещё живому клёну и высаживали новые деревья.

Подросли клёны. Росли и внуки партизана. Потом и они сыграли на селе свадьбы. Зажили своими семьями. В их домах появились телевизоры. Жизнь-то ведь не останавливается, она вносит свои изменения, свои новшества. И только весенняя посадка клёнов у могилы мужа, отца, деда и прадеда оставалась неизменной…

А годы шли… Там, где ещё в Гражданскую войну стоял одинокий клён, шумит листвой кленовая рощица. А над ней, как знамя, возвышается старый клён. Израненный, но живой.

Разнотравье

О вологодском разнотравье я был наслышан от своего фронтового друга.

– Нет ничего на свете краше, – говаривал он, окая, – чем наши вологодские поля и луга. – И, выбросив руки вширь, он показывал этим и красоту, и необъятность родных ему с детства земель. Я слушал его и вспоминал свои родные сибирские просторы, по которым хорошо бы пробежаться босиком…

Наконец-то журналистские пути-дороги забросили меня в Вологодчину. И мы с моим другом-однополчанином встретились. Он стал доктором биологических наук, большим знатоком всего растущего и цветущего. С ним-то мы и отправились в это самое разнотравье.

То, что я увидел, не поддаётся никаким описаниям… Невольно вспомнились слова Пушкина: «Под голубыми небесами великолепными коврами, блестя на солнце, снег лежит…» Только здесь снега не было.

Было солнечное лето. А передо мной, уходя далеко за горизонт, стелились великолепные ковры золотисто-зеленоватых трав, от которых невозможно было отвести глаз.

Мой друг неожиданно для меня пал на траву, обхватив руками её, источающую дивные запахи! Я, не замедлив, повторил то же самое. И мы долго лежали молча, наслаждаясь ароматом неведомых мне трав. Высоко в небе плавилось солнце, звонко пели полевые птахи, завораживая нас своими песнями.

– Слушай!.. А как называются эти травы? – спросил я.

– Как называются, спрашиваешь, – отозвался мой друг. Он протянул руку к одной из травинок. – Вот эта называется житняком. Вслушайся в это слово – житняк! Так её назвал наш народ, усматривающий во всём растущем живые существа.

– Ну, а эта? – протягиваю я руку к рядом растущей травинке. – Как она называется?

– И у этой дивное название – овсяница луговая. Название идёт от овса, полезного и человеку, и нашим работящим лошадкам. Травка же эта, наряду с другими – лакомство для наших коровушек… Приведу название ещё некоторых трав. Вот эта – тимофеевка. Словно бы появился наш вологодский Тимофей-кудесник, несущий целую охапку этой травушки-муравушки и говорящий: быть тебе отныне тимофеевкой!

– А ещё какие травы произрастают на полях Вологодчины? – не унимаюсь я.

– К пахучим относятся мятлик луговой, полевица белая, клевер розовый, люцерна жёлтая… Да разве все наши травы можно перечислить! Они вольготно кормят колхозных и домашних коров, которые дают отменное молоко.

– Так, значит, вологодское масло, – задаю другу новый вопрос, – так высоко в мире ценящееся, – от этих трав, от разнотравья?

– Именно от этих трав. Они придают молоку и удивительные вкусовые качества, и дивный аромат. И всё это словно бы впитывается в наше вологодское масло. Вот почему мы так бережно относимся к богатствам наших полей и лугов. В знакомое тебе время кое-кто попытался кукурузой потеснить наше разнотравье. Над вологодским маслом нависла угроза. Хорошо, что это время быстро кончилось.

И мне захотелось, как бывало в детстве, взять косу и пройтись по этим зеленям. Но Есенин, сказавший: «Ты ли деревенским, ты ль крестьянским не был? Размахнись косою, покажи свой пыл», – опередил-таки меня. А коли я привёл две строки гениального поэта, не могу не привести конечные строфы замечательного стихотворения.

К чёрту я снимаю свой костюм английский.

Что же, дайте косу, я вам покажу —

Я ли вам не свойский, я ли вам не близкий,

Памятью деревни я ль не дорожу?

Нипочём мне ямы, нипочём мне кочки.

Хорошо косою в утренний туман

Выводить на долах травяные строчки,

Чтобы их читали лошадь и баран.

В этих строчках песня, в этих строчках слово,

Потому и рад я в думах ни о ком,

Что читать их может каждая корова,

Отдавая плату тёплым молоком.

Мы с моим другом поднялись и ещё долго смотрели на дивный ковёр вологодских трав. Они и в самом деле были золотисто-зеленоватыми. Под ветерком травы словно бы кланялись нам.

Дуб

Я люблю ходить в этот прибрежный скверик. Меня ожидает там удобная скамейка со спинкой, на которой можно приятно посидеть, глядя на речную гладь, почитать интересную книгу, наконец, посмотреть на могучий, чуть накренившийся в мою сторону дуб, раскинувшийся в добрых десяти метрах от скамьи.

Могучий дуб навевал мысли ещё и потому, что на ум невольно приходило стихотворение Михаила Юрьевича Лермонтова, которое начиналось такими словами: «Выхожу один я на дорогу; сквозь туман кремнистый путь блестит…» А заканчивается оно словами:

Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,

Про любовь мне сладкий голос пел,

Надо мной чтоб, вечно зеленея,

Тёмный дуб склонялся и шумел.

В этом скверике всегда звенели голоса мальчишек и девчонок. Они в свободное от занятий время бегали, играя, вокруг могучего дуба, порой весело напевая свою нехитрую песенку. Это было забавно смотреть и слушать.

В один из осенних дней накренившийся дуб спилили, отрезав до основания его комель, засыпав образовавшуюся яму свежей землицей. Видимо, опекуны сквера опасались, как бы не навредить играющим подле старого накренившегося дуба ребятишкам.

А между тем годы шли чередом. Я продолжал посещать свой любимый сквер. Без могучего дуба он словно бы утратил что-то. Но время, говорят, лечит.

Приближалась новая осень. Иду в свой скверик. И то, что я увидел, – буквально ошеломило меня. На том месте, где рос дуб, проклюнулись три отростка с явно дубовыми листьями. Что это? Неужели корневая система могучего дуба ожила? И сразу тремя отростками. Значит… Значит, через десять лет на этом «пятачке» будут расти три молодых дубочка! Не помешают ли они друг другу?

А мне припомнился рассказ моей жены. Она тогда подвела меня к своей любимой древовидной розе и сказала:

– Если на одной из веток розы сразу образуются две завязи, которые должны утром распуститься в два огромных цветка-однодневки, роза вторую завязь обязательно отстрелит. Она не в силах прокормить сразу два огромных цветка.

А тут три отростка будущих дубков. Не один, а буквально сразу рядом три. Как поступит с ними корневая система? Сумеет ли обеспечить их необходимым соком земли?

Этот нелёгкий вопрос встал передо мной. Но ответа на него следовало бы ждать доброе десятилетие, если не более того. Древовидная роза распускает цветок-однодневку. Дубы растут даже не только одно столетие, а и тысячелетие. Не отстрелит ли корневая система для сохранения подрастающего, тоже могучего дуба, как это сделала древовидная роза.

Поживём – увидим.

Анненские воды

На Дальнем Востоке бытует древняя полулегенда-полубыль.

В далёкие времена, гласит она, нивхскую охотницу Анну постигла тяжёлая болезнь. И племя искусных охотников и рыбаков изгнало женщину с берегов Татарского пролива. Она с бедной своей котомкой отправилась в глухие таёжные дебри. Вконец обессилевшая, страдающая от тяжелой болезни охотница через несколько дней случайно набрела на горячий источник, бивший из-под земли и образовавший небольшое озерко. Анна испила чуть солоноватую, приятную на вкус воду и сразу почувствовала некое облегчение.

А когда она искупалась в горячем источнике, словно бы сразу помолодела. И, как завзятая охотница, смастерила небольшой шалаш подле плодоносящего кедра. Поздно вечером легла на травяную подстилку с чувством наступившего облегчения и с мыслью, что, возможно, вернётся и к охотничьим занятиям. Утром ушла к озерку исцелять свой недуг. Вечером, основательно посвежевшая, возвращалась к своему шалашу. И так шли дни за днями. Минула вторая половина лета. Проклюнулась осень.

А к шалашу, словно бы на свидание с нивхской охотницей Анной, шли звери. Первым пожаловал к источнику красавец олень. Увидев шалаш и в нём женщину, он даже не испугался. Зашёл в источник по брюхо, искупался, попил водицы и так простоял до вечера.

Анна долго наблюдала за лесным обитателем, не мешая ему, как это делала и для себя, поправлять пошатнувшееся здоровье. Испив солоноватую с примесью таёжных трав и прочей растительности воду, олень мотнул рогами вышедшей из шалаша Анне и удалился в сторону кормилицы-тайги.

Однажды к таёжному озерцу пожаловала плутовка-лиса. Постояла, поглядела на шалаш, из которого, увидев красивого зверка, вышла охотница, показавшаяся плутовке знакомой. Именно эта женщина выстрелом из ружья ранила её, но охотница, подумала лиса, почему-то без оружия.

Значит, и она здесь лечится, и двинулась к озерку испить водицы, искупаться в источнике.

А Анна?.. Анна, наконец полностью исцелившаяся в таёжном источнике и возвратившаяся в свои родные пенаты, омываемые водами Тихого океана, поведала своему племени, что горячие источники воды, которые она обнаружила, вновь вернули ей здоровье, и она теперь становится в строй нивхских охотников.

А древняя полулегенда-полубыль завершается так. Анна продолжала приносить к становищу и шкурки белки, и мясо оленя, а также грибы и ягоды. А к озерку, названному племенем нивхов Анненские воды, она провожала каждого старика и старуху исцелять тяжёлые недуги.

Кленовый лист

На моём столе четыре кленовых листка, найденные в соседнем сквере. Мысленно креплю их на стволе дерева. Большой листок тычинкой прикрепляю к самой нижней толстой ветке. Именно она, будучи крохотным деревцем, выбросила на свет божий этот листок. Со временем клён поднимался всё выше и выше, и листок с каждым годом становился более обширным.

Второй и третий листки креплю на среднюю часть клёна. Они, эти листики, также становились год от года более широкими.

Последний листок, естественно, прикрепляю на самый верх клёна. Он, этот листок, уже опавший, пока ещё содержит в себе соки земли. Через желтизну так и проступает чуть заметная зелень. Он, крохотный, впервые родился в этом году.

И тут мне захотелось как-то очеловечить, что ли, сам кленовый листок. Так же, как это я сделал в своих этюдах в «Правде», а затем и в изданной в семнадцатом году книге «Соки земли».

Смотрю на обратную сторону листка и вижу разбегающиеся от тычинки во все стороны листка выпуклые жилки, а от них туда-сюда тянутся нитеобразные отростки, по которым и текут соки земли. Они-то и напоминают человеческую кровяную систему. Какая удивительная гармония природы и человека!

На моём столе рядом с кленовыми листьями и листья других деревьев. Как и у кленовых, обратная сторона их увековечена теми же жилками и разбегающимися от них нитеобразными отростками, напоминающими, повторюсь, кровеносные сосуды человека. И здесь ощущается гармония всего сущего на земле.

Поэты, писатели и художники в большей части воспевают берёзку. Кленовые аллеи украшали и дворянские усадьбы в царские времена, и ныне наши грады, скверы и сады. В Москве кленовыми деревьями украшен Кутузовский проспект.

Клён… И невольно на ум приходит стихотворение Сергея Есенина. Приведу его с некоторым сокращением.

Клён ты мой опавший, клён заледенелый,

Что стоишь, нагнувшись, под метелью белой?

Или что увидел? Или что услышал?

Словно за деревню погулять ты вышел

И, как пьяный сторож, выйдя на дорогу,

Утонул в сугробе, приморозил ногу…

…Сам себе казался я таким же клёном,

Только не опавшим, а вовсю зелёным…

Что можно добавить к этому? Разве то, что поклониться великому русскому советскому поэту.

Русский лес взывает о помощи

Эпилог

Так случилось, что все шестидесятые и добрую половину семидесятых годов довелось мне быть собственным корреспондентом газеты «Советская Россия» сначала по Дальнему Востоку, потом по Поволжью. Моя дорогая редакция несколько раз посылала меня в Болгарию: то в канун очередного юбилея освобождения Красной Армией этой братской славянской страны от фашизма, то по другой какой-то причине. Заботливые хозяева выделяли мне машину и гида. И я колесил по стране из одного конца в другой, встречался с «братушками» (так я называл своих гостеприимных хозяев, встречавших меня).

Так было и в ту очередную поездку в Болгарию. Едем мы через знаменитую Казанлыкскую долину роз к священному и для нас, и для болгар месту – Шипке. Поём в три голоса русские песни, кои мой гид Рита и водитель Иван знают, может быть, даже лучше, чем я. Дорога делает поворот, и за ним справа наплывает на нас берёзовая рощица. Я попросил своих спутников остановиться. Вышел из машины – и к берёзам. Боже, как же они в те минуты напомнили мне родную Сибирь! Подошёл я к трём берёзам, росшим почти от одного корня, погладил их листву и на минуту припал к белому, как парное молоко, стволу берёзы. Возвращаюсь к машине, а из неё доносится:

Я трогаю русые косы,

Ловлю твой задумчивый взгляд…

Над нами весь вечер берёзы

О чём-то чуть слышно шумят.

Берёзы, берёзы,

Родные берёзы не спят…

– Ой, ребята, какие же вы славные! – Так с песней и миновали мы берёзовую рощицу. Впереди – Шипка…

Полагаю, что не найдутся у нас такие люди, которые не смотрели хотя бы раз фильм Василия Шукшина «Калина красная». Многое в нём волнует сердца, западает в душу, будоражит память. Но меня всякий раз, когда я смотрю «Калину…», с какой-то неистребимой силой завораживают те кадры, где Шукшин ласково разговаривает с белоствольными сестрёнками-берёзками, поглаживая их нежную кору. И сразу – спазм сдавливает горло.

Берёза… Русская красавица… Почему именно она чаще всего привлекает внимание писателей и художников, да и просто каждого из нас, живущих на просторах России? Почему?

Когда я вернулся с войны в родной Красноярск, куда перебрался из глубинки Сибири ещё в канун «сороковых-пороховых», мне довелось довольно часто встречаться со своим дорогим наставником, известным русским советским писателем Сергеем Венедиктовичем Сартаковым, автором романа-эпопеи «Хребты Саянские», многих других романов и повестей. Встречался я с ним уже и в Москве в последние годы его долгой творческой жизни (светлая память о нём!). Так вот, он рассказывал мне, что в детстве и в юности познал многие ремёсла: гнул из берёзы дуги для лошадиной упряжи. Под этими дугами весело заливались колокольчики, и невольно звучала в ушах заунывная песнь ямщика. Ещё из той же берёзы гнал Сергей дёготь; дома или в лесу разжигал печь или костёр с помощью берёзовой коры. Краснодеревщики – а Сартаков и им был – любили берёзу, особенно карельскую, самая прекрасная мебель из карельской берёзы выходила. На даче Сергея Венедиктовича всё было сделано его умелыми руками.

Берёза была любимым деревом крестьян земли Русской. Берёзовые дрова обогревали их семьи в лютые зимние холода. Оглобли для саней или телег мастерили только из берёзы, и они были долговечны. А берёзовый сок! Мы, ребятня, бежали в Генералиху (так называлась рощица подле села Ужур) и подставляли бутылочки или какую ни на есть ёмкость к надрезу берёзоньки, которая, как это поётся в песне, щедро поила нас берёзовым соком. Ну а уж ещё берёзовые веники! В баньке по-чёрному мой дедушка, плеснув на раскалённые камни ковшик водицы, в обжигающем пару стегал себя берёзовым веничком. Чтобы пар не обжигал руки, надевал холщовые рукавицы. Затем выскакивал на мороз и долго катался по снегу. И снова в баньку, снова веничком берёзовым по спине да по груди. А затем рушничок на шею – и к самовару, подогретому на берёзовых угольках. И с поговоркой «Чай не пьёшь, какая сила…» одну кружку крепкого да горячего за другой.

И все это берёза, берёзонька наша русская…

К чему это я?

А вот к чему. В моих лесных рассказах довольно часто упоминается это светлоликое деревце. То она, берёзонька, влюблённая, то гордая и верная, а то две берёзки, две подружки, о чём-то своём шепчутся… Что поделаешь, неравнодушен я к берёзе. Она наша святыня. И нам, людям земли Русской, следует беречь берёзу, холить её, ласкать, памятуя слова Есенина: «И страна берёзового ситца…» А ещё припоминается мне не единожды читанный роман патриарха русской советской литературы Леонида Максимовича Леонова «Русский лес».

Каким же провидцем был этот великий литератор, великий гражданин своего Отечества! Двадцатый век – железный век. Крестьянская Русь превращается в индустриальную державу. Машины заполоняют города и сёла. Берёзка, дышавшая свежим воздухом, ощутила на своих «лёгких» гарь, копоть и смрад. Надо спасать берёзку, спасать природу, ту самую, о которой у Леонова сказано так: «…Нет ничего благодатнее на свете, чем перволетняя ширь той поры, когда повсюду выступают узоры полевых цветов, ещё не познавших ни острия косы, ни зимней стужи, когда вразброд и ещё шёпотом учится речи народившаяся листва, хотя пряный ледяной холодок струится пока с лесных опушек, – когда ещё не ясна конечная цель всей этой одуряющей заманки, но уже всему дано по капельке опробовать медок жизни, и уже прогрелась на солнце несмятая трава, и, что бы ни ждало впереди, хочется мчаться по ней босыми ногами, всё вперёд и вперёд, пока не остановится сердце!..»

И вот в эту-то благодать!.. И я вновь и вновь обращаюсь к великому писателю, к тем его страницам, которые… Нет, нет, – мой пересказ будет лишь бледным отражением того, что написал гений.

Вслушайтесь в эти строки леоновской прозы, которую хочется пить – не напьёшься, читать – не начитаешься:

«Нет, Поля ещё помнила их, – только не глазами, а, пожалуй, поверхностью исколотых пальцев. И оттого, что Таиска принялась описывать, сколько жизни вложил Иван Матвеевич в эту крохотную рощицу, она спросила у тётки в упор о том, что так мучило её всё время пребывания тут: за что же, если он такой, бранят её отца?

– А как же, как же не бранить-то его?! – горько посмеялась горбатенькая. – За то и бранят, что лес бережёт.

– От кого же он его бережёт… от народа? – враз насторожилась Поля, и в голосе как бы струнка прозвенела, естественный отголосок постоянного стыда перед теми счастливцами, чьих отцов не бранят никогда.

– Не от народа, а от топора, Поленька. У топора глаз нету, – тотчас ответила Таиска. – Железный он, на рукоятку надетый.

– Интересно, как же ему стеречь его приходится, лес… С ружьем, что ли, вокруг ходит?

– Разве обойдёшь его весь-то! Вот он и пишет книжки про то, что всё меньше остаётся лесу у нас. Сама же сказала, что уж за Пустоша принялися…»

Или вот ещё. Не могу не привести слова пророка:

«В остальном, кроме мелочей, всё обстояло благополучно. В прошлую зиму окончательно дорубили и ту часть Облога, что ещё оставалась перед речкой Горынкой, так что теперь с Шабановой горы, которая возвышается над пристанью, стала видна дылдистая труба новой электростанции…» Обратите внимание на слова «кроме мелочей»… Они говорят о многом.

А ещё подумалось мне вот о чём. В детстве я с мамой ходил в нашу ужурскую Генералиху за грибами. И никто нас тогда не останавливал, никто не спрашивал: имеем ли мы право заходить в лес или не имеем? Лес был наш, общий.

А что будет завтра? Что станет после того, как войдёт в силу Закон о лесе? Ведь у нас министерство лесного хозяйства упразднили. Всё отдали толстосумам. Останется ли лес нашим? И рисуется мне такая картина из будущего.

Захотелось мне в Генералиху за нашими сибирскими груздями. Беру лукошко. Иду.

– Стой! – слышу. – Предъяви пропуск. Лес этот – частная собственность, а я охраняю его.

– Но ведь он наш, общий!

– Был общим, стал частным. Следует заплатить хозяину за вход в лес…

– А кто хозяин?

– Не твоё дело! Может, сам господин Абрамович…

И мне захотелось обратиться к живущим на земле:

– Люди добрые, наш русский лес взывает о помощи! И не только от топора, не только от пожаров, но и от хищных господ, кои, что называется, скупают всё на корню. Захочу-де – вырублю лес и продам. Захочу – буду брать оброк с людишек. Спасите же, люди добрые, нашу гордость и святыню, наш русский лес!

Часть II

У лесного плёса

Вместе отобедали

Есть что-то удивительное в зимней рыбалке. Воздух чист, и он словно бы звенит. Снег под ногами поскрипывает. Сидишь над лункой, лёгкими движениями зимней удочки пытаешься неведомое тебе подлёдное существо соблазнить схватить мормышку или металлическую блесну. Порой это удаётся, порой нет. А время неумолимо движется к обеду. Вытягиваю из рюкзака металлический термос, банку с кашей и колбасой, хлеб и сыр. Сижу, жую. И вдруг на мою шапку, пикируя, садится нечто. Цвинькнула. Э, да это лесная синица! Посидела, посидела она на моей шапке, и прыг на рукав полушубка. Смотрит на меня просящим взглядом.

Боже мой, да ты, лесная птаха, голодная! Снегу-то вокруг вон сколько намело. Попробуй найти что-либо съестное. Мну в ладони кусочек сыра, вытягиваю руку. Моя милая синичка тут же перемещается с рукава полушубка на протянутую ладонь и демонстрирует свой недюжинный аппетит.

Я же буквально замер. Не шелохнусь. И думаю: как же ты, птаха, хороша в своей доверчивости к человеку! Впервой ли ты вот так садишься на ладонь и вместе с городским пришельцем утоляешь свой голод? Скорее всего, у тебя, милая, есть опыт, и ты не раз находила понимание у этого двуногого существа, приходившего в твоё царство порыбачить и отдохнуть от городской суеты. Не бойся, дружочек, мне спешить некуда. Своей доверчивостью ты покорила моё сердце, наполнила этот пасмурный денёк такой радостью, о которой можно лишь мечтать. И даже если я сегодня вернусь домой с пустыми руками, у меня будет повод рассказать моим близким и друзьям о встрече с тобой, моя лесная чудо-птаха.

Кивнула на прощанье

В тот денёк клёв был отменный. Возле моей лунки, которую я просверлил у берега, поросшего красноталом, ивняком да рябинками, образовалась горка краснопёрых окуней и серебристых плотвичек.

И… что это? Отказываюсь верить своим глазам. От берега по рыхлому снегу не идёт, а словно бы плывёт что-то длинное, хвостатое, черноватое и пушистое о четырёх лапах. Неужели ондатра? Но откуда она здесь, у этого льдом покрытого заливчика большого рукотворного водоёма от сравнительно небольшой речушки? Что гонит её к человеку?

А ондатра, словно бы и не обращая на меня внимания, приближается. Она «рулит» прямёхонько к горке моей рыбы. А я гляжу на неё и шепчу: «Не бойся, бери, сколько нужно, сколько унесёшь!» И ведь, подхватив зубами пару окуньков, что посолиднее, плывёт с ними к берегу, скрывается за нависшим надо льдом красноталом, где, возможно, у неё убежище. Проходит несколько минут, и из-за краснотала вновь плывёт моя красавица. Видимо, окуньки ей понравились, а запас, как известно, карман не тянет. Зима-то лишь только в зародыше. Впереди голодная пора. И зверушка подхватывает ещё пару окуньков и плывёт по снегу к своей норе.

А потом… Подгребает моя красавица к лунке, тычет свою мордашку в воду и с наслаждением лакает её. Попила она свежей водицы, отряхнулась и, может, это только показалось мне, кивнула на прощанье: дескать, спасибо за угощение. Поплыла она по рыхлому снегу туда, где прятала добытых ею рыбёшек, оставив меня в раздумье: откуда же появилась эта ондатра возле покрытого льдом заливчика? Вроде бы в этих местах, удалённых от селений, никто из моих знакомых рыболовов ондатры не видел. Но я-то видел! Буду рассказывать – на смех поднимут: заливаешь, мол, рыбацкую байку. Возможно, ондатра сбежала из зверофермы и, там привыкшая к человеку, уже на новом, непривычном ей месте пожаловала вот ко мне…

Хорёк по-амурски

До рассвета остаётся ещё добрый час, а мы трясёмся в газике по ухабистой дороге, ведущей на Даргу – один из многочисленных протоков Амура. Дорога длинная, и разговор в машине, конечно же, о рыбалке.

– Эх, тайменя бы заарканить, – вслух мечтает мой товарищ и в который уже раз начинает рассказывать, как он однажды с трудом вытянул из-подо льда краснопёрого красавца. – Килограммов двенадцать было, не меньше, – утверждает он.

– Стоп-стоп! – гремит его сосед. – Месяца два назад ты рассказывал мне о полупудовом таймене. Что же это получается? Припиской занимаешься?

– Никакой приписки, – с деланой серьёзностью вступает в разговор шофёр и продолжает с явной усмешкой: – Всё очень даже просто. За эти два месяца таймень успел подрасти и набрал недостающие килограммы.

В машине дружный хохот.

Но вот и знакомый мысок, за которым небольшая проточка. Спешим на лёд, и дробный перестук пешен оглашает морозный воздух.

Каждый усаживается поудобнее, опускает блёсны в лунки и со знакомым для истинных рыбаков нетерпением ожидает подхода хищника. В отличие от подмосковных водоёмов, где гораздо позже доводилось мне рыбачить зимой, на Амуре блёсны делаются по-особому. Мормышка или однокрючковая блесенка – не для амурского хищника. Своими очертаниями дальневосточная блесна напоминает металлическую рыбёшку, к носу и хвосту которой припаяны крючки, а то и тройнички. Леска крепится за колечко в середине блесны. От лёгкого движения рукой то вверх, то вниз такая блесна становится желанной приманкой и щуке, и сигу, и ленку, и уже упомянутому мною тайменю. Хищник, полагая, что это небольшая рыбёшка, хватает её, и тогда довольно прочная леска натягивается, свидетельствуя о том, что хищник не только подошёл к блесне, но и схватил её. Тут уж, как говорится, не зевай. За такой миг амурский рыбак готов отдать «полцарства»…

Но проходит час. Давно уже рассвело. Ослепительный снег искрится под лучами щедрого дальневосточного солнца. А вот подлёдных щедрот пока ещё нет.

– Не «стучит»? – спрашивает сосед.

– Нет! Воду «грею»…

– А ведь самое время, – растягивает слова сосед.

«Самое время» на амурском льду ничем не ограничено. Если «не стучит» до обеда, это «самое время» ожидается рыбаками после полудня. И движется «самое время» аж до заката солнца. Рыболовы Амура в таких случаях шутят: «До обеда не брало, а после обеда как отрезало». Оптимисты!

Вдруг за мыском показался газик. Он круто разворачивается к нам и останавливается неподалёку от моего соседа.

– Ну как, – слышен бас из машины, – подходы есть?

– Вы – первый…

Машина недовольно стрельнула газом и помчалась дальше.

Обедаем молча. Уже к концу нехитрой трапезы мой товарищ замечает:

– Боюсь, от «хорька» сегодня мы не уйдём.

Это тоже чисто амурское выражение: вернуться с «хорьком» – значит вернуться домой без вожделенного улова. Но мы снова идём к своим лункам, священнодействуем «махалками», как здесь называется рыболовная снасть, буквально глотаем чистый морозный воздух и не теряем надежды.

А когда краешек солнца коснётся горизонта земли, садимся в машину и снова трясёмся на ухабистой дороге. И – воспоминания, воспоминания… Да какие! Послушаешь – у всех всегда были одни сплошные удачи. Конечно же – удачи! Уже сама поездка на рыбалку, чистый воздух, которым словно бы и не надышишься, деревья, стоящие в куржаке, – разве всё это для настоящего природолюба не удача?! А уловы? Сегодня не повезло – повезёт завтра. Нередко каждый из нас возвращался с добрым десятком отменных сигов, с парой ленков, а то и с тайменем, о котором разговоров на целый год. Наконец, на льду бывает и такое, что запоминается надолго не хуже, чем рекордный улов. Ну, хотя бы то, о чём я уже рассказал…

Машка

Кошка Машка, откормленная особа светло-серого цвета, живёт в местах, куда я чаще всего выезжаю на рыбалку. Удивительно умное существо. Часов не имеет, но твёрдо знает, что, скажем, к пяти ноль-ноль рыболовная братия возвращается к автобусной остановке со своих насиженных мест. Машка первой встречает нас, ластится, заглядывает в глаза, разевает рот и облизывается в предвкушении чего-то съестного. Это она разговаривает с нами на своём кошачьем языке.

И каждый из нас, естественно, делится с Машкой мелкой рыбёшкой. Я даже специально не отпускаю мелочь в воду, если та же плотвичка со спичку заглатывает насадку с крючком, после чего она не жилец, и собираю такую рыбёшку в специальный пакетик для Машки. Ест, урчит, а потом несколько рыбёшек в зубы – и бегом в своё убежище. Видимо, для котят или для своего ухажёра.

Иное дело зимой. Темнеет рано. К трём часам мы один за другим тянемся к автобусной остановке, встречаемые опять-таки не имеющей часов Машкой. Но вот что любопытно. Хитрая Машка, коя не остаётся без моего подношения, видимо, приметила меня. И однажды зимой… Впрочем, не станем забегать вперёд, а всё по порядку.

В тот памятный денёк я решил посидеть на льду водоёма сравнительно недалеко от дома, где и проживала Машка. Размотал зимнюю удочку. Насадил на мормышку мотыля, опустил леску в просверленную коловоротом лунку. Сижу, подразниваю охочих на насадку подлёдных обитателей. То окунишка клюнет, то плотвичка, а то и «царь» для ухи – о двух острых шипах его величество ёрш. Словом, на льду подле меня скапливается горка всякого рода рыбёшки.

Но что это? О мои валенки кто-то трётся. Посмотрел – Машка. Надо же! Пожаловала прямо на лёд. И как она усекла, что на сей раз я решил порыбачить менее чем в полуверсте от её дома? И не только этим был я удивлен. Казалось бы, чего проще – обойти меня со спины и прямиком к кучке лежащих на льду рыбёшек. Так нет, сначала этак вежливо решила попросить у меня, ласкаясь о мои валенки, получить моё разрешение полакомиться пойманной снедью, а уже потом… Потом не просто получить разрешение, но обязательно принять ту или иную рыбёшку из моих рук. Кладу удочку, беру плотвичку и подношу к усатому рту Машки. Поморгав глазами, она, опять-таки вежливо, берёт рыбёшку за голову и не торопясь уплетает её. Затем вторую. Следом – ещё одну. Урчит, то и дело поглядывая на меня своими голубоватыми глазками.

Ну, а потом – спросите? Потом ждёт, как это бывало всегда, чтобы я поднёс ей на ладони ещё пару рыбёшек, а она, вежливо кивнув мне в знак благодарности, возьмёт в зубы и, сделав полукруг подле меня, уйдёт к своему дому. Кому-то достанутся и эти рыбёшки. Кому? Спросите у Машки…

Утиная свадьба

Так случилось, что весной я очутился за городом, где и прожил несколько дней. Неподалёку от моего жилища находилось овального очертания озеро, на одном из концов которого возвышался небольшой островок, поросший берёзками, елями и мелким кустарником.

Погода благоприятствовала прогулкам, и я раза три в день подходил к озеру, ещё покрытому тонкой корочкой льда. По дороге мне частенько встречалась белка, перебегавшая узкую тропинку. За зиму она изрядно похудела, но прыгала с ветки на ветку довольно шустро. «Э, милая, – всякий раз думал я, – какая же ты тощая… Ничего, подружка, за весну и лето ты поправишься, наберёшься сил, и у тебя появятся малыши и станешь ты заботливой мамой…» А на придорожной сосне усердно работал дятел, добывая для себя пропитание. Тук-тук-тук! – разносилось окрест.

Берега неширокого, но довольно продолговатого озера были в эту пору безлюдными. Лишь только один я несколько раз в день приходил сюда посидеть на скамеечке и подышать свежим воздухом. Южная часть озера уже стала прогреваться апрельским солнцем. Там, где кромка льда была покрыта опавшими с осени и потемневшими листьями деревьев, кое-где образовался пока ещё узенький заберег чистой воды. Я знал, что озеро зарыблено, – в нём водился карп, карась, возможно, ротан, – и валявшейся у берега сучковатой палкой стал крошить прибрежный ледок, кое-где даже подступавший к самому берегу. К этому меня подвигнула давняя рыбацкая привычка: создавать обитателям водоёмов более сносные условия жизни за счёт притока кислорода сквозь лунки, просверленные мною. Палка была длинная, ледяная корочка тонкая, и вскоре возле берега на добрую сотню метров образовалась полоска воды.

Озеро было пустынным. Лишь две вороны, перелетая с места на место, пытались найти что-то для утоления голода, да за моими плечами дятел продолжал свою работу на сосне. Начало темнеть, и я побрёл в своё временное жилище.

Рано утром я вновь пришёл к полюбившемуся мне водоёму. Примерно в середине, против островка, на кромке льда я неожиданно для себя обнаружил пару уток. Когда они прилетели сюда – на закате ли вчерашнего дня или на утренней зорьке, – не знаю. Серенькая утица и её спутник селезень расположились, как уже было сказано, на кромке льда, который под их тяжестью прогибался, и под ними темнела лужица воды. Они усердно, явно не замечая меня, прихорашивались своими плоскими клювами.

– Смотри, какая я модница, – словно бы говорила серенькая утица. – Не правда ли, я очень даже хорошо выгляжу?

– А я, дорогая моя подруга, рыцарь без страха и упрёка. Со мной ты не пропадёшь!

Я долго любовался этой влюблённой парочкой и посетовал, что не прихватил с собой несколько кусочков хлеба.

И тут моё внимание отвлекла чёрная собака, пробегавшая мимо и с вожделением посматривавшая на пару уток. Видимо, у неё разыгрался аппетит, но до дичи было всё же далековато, да к тому же чёрного охотника пугала ледяная вода. А попробовать утятины псу ой как хотелось! И он таки сообразил: сделал полукруг, по мостику перебрался на островок, очутился как бы в тылу уток. Лёд там подступал вплотную к берегу, и пёс стремительно прыгнул на него. Тонкий ледяной панцирь не смог выдержать тяжести собаки, и, окунувшись всем телом в холодную воду, несолоно хлебавши, она была вынуждена повернуть к спасительному берегу.

Увлечённый неожиданным зрелищем, я и не заметил, как в дальней части озера на лёд опустилась ещё одна пара уток. Понял это лишь тогда, когда знакомый мой селезень с криком поднялся в воздух и полетел в сторону появившихся уток. Мне показалось, что это были именно две уточки. Невеста же селезня осталась на кромке льда, ничем не проявляя своего беспокойства. А я, грешный, подумал: ишь ты, бабник! Заметил пару «юбок», оставил свою подругу, которой, небось, клялся в любви и верности, и кинулся ухаживать за пришлыми…

Вскоре я понял, что догадка моя ошибочна. Селезень и две прилетевшие на озерко утки взмыли вверх, сделали круг, и, когда они пролетали надо мной, я увидел, что пришлая пара – не утицы, а такие же, как и моя парочка, утки, прилетевшие, видимо, на свадьбу. Однако селезень упорно отгонял их от своего, как ему казалось, озера, а они не хотели покидать будущий «родильный дом» и, в конце концов оторвавшись от назойливого преследователя, куда-то улетели. Моему селезню не оставалось ничего другого, как вновь опуститься к своей терпеливой подруге. Он, победитель, распушил перья на красивой грудке:

– Смотри, подруга, какой я храбрый и какой я верный!

А утка, как мне показалось, благодарно кивнула ему серенькой скромной головкой, крякнула и приблизилась к своему покровителю.

Но вот селезень снова нахохлился и тут же взмыл над озером. Я поднял голову в ту сторону, куда полетел этот самый покровитель, и вновь увидел в дальнем краю озера ту самую пару, которую только что гонял мой знакомец. А он своим грозным видом заставил пришельцев снова подняться в воздух. «Ишь ты, разбойник, – подумал я. – Мало тебе места. Приватизировал весь водоём и теперь не пускаешь сюда дальних сородичей!..»

Погоняв пришлых уток, селезень вновь прилетел к покорно ожидавшей его утице. Грудь колесом. Весь его вид как бы говорил: «Не волнуйся, подруга, здесь, на этом озерке, и появятся наши детишки».

Наконец ледок под утками прогнулся и осел настолько, что они бултыхнулись в воду и поплыли в мою сторону. Я ещё раз посетовал, что не было в моём кармане кусочка хлеба. «Ничего, милые, – подумал я, – завтра обязательно приду сюда с хлебом и снова буду любоваться вашей дружной парой… Только вот следует ли вам гонять с этого озерка прилетевших на свадьбу, как и вы, уток?»

На следующий день я отправился к озеру с несколькими кусочками хлеба в кармане. Мне казалось, что я встречу свою свадебную пару на том же месте. Почему-то именно оно было облюбовано моими знакомцами, защищавшими озерко от пришельцев. Но каково было моё удивление, когда на освободившейся за ночь ото льда водной глади подле островка я обнаружил мирно плавающую пару уток. «Не похожи на моих», – мелькнуло в уме. Бросив взгляд на дальний конец озера, я увидел ещё одну пару уток. Так вот же они, мои! А эти, что у островка, видимо, пришлые, которых и гонял вчера селезень!

Что же произошло? И почему мой агрессивный селезень не гоняет пришельцев с водоёма? Ведь ещё вчера он несколько раз заставлял новичков покинуть занятую ими территорию. Может, тогда он и его утица обсуждали возможность перебраться в дальний конец озерка? И не потому ли селезень гонял пришельцев? А может быть, за прошедший вечер и ночь эти две пары уток нашли приемлемый для них компромисс? Не люблю это слово, но что поделаешь…

– Мы с моей подругой будем занимать полюбившийся нам дальний конец озера, – возможно, сказал мой добрый селезень прилетевшей паре. – Ну, а вы, так уж и быть, располагайтесь на нашем месте.

Мир между двумя парами был восстановлен.

Я же покормил хлебом и своих уток, и пришлых, пожелав им всего самого доброго.

На другой день рано утром я уезжал. Однако мне очень хотелось бы ещё раз побывать на этом водоёме и понаблюдать, как заботливые мамаши будут выгуливать своих пушистых малюток.

Утка-мама покидает худое место

Испытывают ли наши водоплавающие и лесные обитатели радость или горе? Вопрос, по-моему, риторический. И ответ на него может быть один: да, испытывают. Впрочем, не будем спешить.

…Как-то, гуляя по набережной, названной в честь великого украинского поэта Тараса Григорьевича Шевченко, у кромки бетонного откоса Москвы-реки я заметил утку, а рядом с ней крошечных – ну прямо-таки молоденькие воробышки! – утят. Их было пять. И они, как и сама утка-мама, что-то искали в прибрежных водорослях, то и дело протягивая в воду свои клювики.

На другой день я пришёл к заветному парапету уже с кусочком хлеба. Мои крохи и их заботливая мама были на том же месте, у прибрежных водорослей, продолжая дружно искать в них личинки или что-то другое, вполне съедобное. «Милые, – подумал я, – сегодня вы, возможно, впервые почувствуете вкус нашего русского хлеба».

Я бросил кусочек в воду, потом второй, третий… Я предполагал, что утка-мама первой кинется к этому лакомству. Но нет! Она, заметив, что я набросал в воду несколько кусочков хлеба, подплыла к одному из своих малышей и подтолкнула его в направлении к тому месту, где плавали хлебные кусочки. Потом к другому, третьему… И они поняли, поплыли, но кусочки эти были не для их маленьких клювиков, и тогда я бросил в воду хлебные крошки. Малыши с аппетитом стали их подбирать. А мама не делала даже и попытки приблизиться к плавающим на воде кусочкам хлеба… И почему-то мне припомнилась моя мама Павла Васильевна (вечная ей память!), у которой нас было трое. Она на свою не бог весть какую зарплату время от времени приносила домой конфеты, чаще всего это были «подушечки». Делила их всем поровну, и когда я пытался протянуть ей несколько конфеток, обычно говорила:

– Игорёк, я свои уже съела…

Впрочем, вернёмся к уткам.

Однажды, довольно долго прогуливаясь по набережной, я заметил, как утка уводила своих малышей к бетонной приступке, образованной ещё при строительстве набережной, и, усевшись на неё, брала крох под свои крылья. Кто знает, возможно, именно здесь и вывела она на свет божий своих утят.

На следующий день меня снова потянуло к моим подопечным. Прихожу. Вижу утку… Но что это? Рядом с ней не пять, а только три её крохи. Куда же подевались ещё две? Троица крошечных утят так и жмётся к матери. И у неё самой, как заметил я, вид совершенно иной. Что случилось? Ведь ещё вчера в это же вечернее время на этом же месте я видел всё семейство. А вот теперь вижу встревоженную и, как мне показалось, опечаленную утку-маму. Кто мог похитить её малышей? Ворона? Такое не исключено: слишком малы утята. Кто ещё? Выдра? Она, как правило, охотится ночью…

Я стоял у парапета и терялся в догадках.

На этот раз вечером моя горемычная утка-мама увела своих малышей на другую приступку у стенки набережной. Наверное, подумал я, прежняя её «хатка», в которой и случилась эта беда, отпугнула мою утку, и она вынуждена была искать для себя и своего семейства новое пристанище.

А на следующий вечер я не обнаружил своих подопечных ни у знакомых водорослей, ни у новой «хатки»-при-ступки. Видимо, подумалось с грустью, моя утка-мама увела своих крох куда-то подальше от худого места.

Разнежилась

Закинул я удочку. Присел на раскладной стульчик и размечтался. Хорошо бы, думаю, поймать язя. Уж больно он красив. Окунишки, честно говоря, изрядно надоели. Морока с ними. Надо чистить от чешуи, которая словно бы прилипла к бокам этих хищников. То ли дело язь, плотвичка или лещ с их посеребрённой чешуёй. Чиркнул ножичком, и её как не бывало…

Мечтаю, а на поплавок поглядываю. Солнце ярко светит. Птицы поют. И припомнились мне строки одного из любимых мною поэта Василия Фёдорова. В лучшей из его поэм есть такие слова:

Избрал я место наудачу

У каменного голыша,

Сижу за кустиком, рыбачу,

Ловчусь перехитрить ерша.

С настойчивостью непонятной

Мечтаю о его клевке

И всё смотрю,

Как луч закатный

Разнежился на поплавке.

И вдруг на кончик моего поплавка, на который я то и дело посматриваю, садится красивая бабочка. Сидит, разнежилась, как тот самый «луч закатный», о котором говорится в поэме поэта-сибиряка. Сидит, о чём-то своём думает. Хорошо ей под лучами полуденного солнышка. И… И в это время поплавок стремительно нырнул и беспечная бабочка, не успев взлететь, своими крылышками распласталась на водной глади. Пытается подняться, но никак не может. Погибает моя красавица.

А я, припекаемый солнцем, сидел в одних плавках. Не раздумывая, не хватаясь за удилище, чтобы вываживать на бережок возможного язя, я бросаюсь в воду спасать бабочку. Подхватил её, промокшую, ладошкой, и на бережок.

Присел на свой раскладной стульчик, который всегда бывает в моём рюкзаке или, по-фронтовому, в «сидоре», смотрю на бабочку, которая прилипла к моей ладошке. Шевелит бусинкой-головкой – значит, живая. Значит, будет ещё летать. Надо лишь обсохнуть. А она, милая, глазки свои на меня навострила и что-то хочет мне сказать. Только вот не понимаю – что, не знаю языка бабочки. Впрочем, догадываюсь: благодарит меня за спасение.

Ладошка моя начала высыхать. Крылышки бабочки тоже. И в одно мгновенье моя красавица приподняла их, покрутилась на моей ладони и, часто-часто замахав крылышками, вспорхнула и закружилась над моей головой. Она долго не улетала от того места, где я сидел, то присаживалась на кончик сухой ветки за моей спиной, то снова взмывала над моей головой, словно бы ещё и ещё раз благодарила меня за спасение на своём бабочкином языке…

А я совсем забыл о стремительной поклёвке, о том, что поплавок скрылся под водой и его нет на водной глади. Расскажи такое заядлому рыболову, – рассмеётся и не поверит. Но было именно так. И тогда я наконец кинулся к своему удилищу.

Потянул на себя и чувствую, что на крючке кто-то сидит. Удилище согнулось, и по тому, как сопротивляется этот «кто-то», понимаю – на крючке крупная рыбина. Вываживаю – солидный окунище. А ведь мне так хотелось поймать язя. И по тому, как гнулся кончик удилища, как где-то там, в глубине водоёма, сопротивлялось что-то живое, мне казалось, что вот он – язь-язище. Однако в тот денёк я явился домой без язя с одной лишь думкой: приду снова к этому излюбленному месту порыбачить, увижу спасённую мною бабочку. Присядет ли она и на этот раз на мою ладошку? Не знаю, не знаю… Но очень хотелось бы. Ведь мы, как-никак, породнились…

Налимья уха

Как-то поведал я своим друзьям – заядлым рыболовам – о том, что случилось со мной на знакомом водоёме, и они чуть ли не единодушно заявили:

– Такого быть не может! Это из области рыбацких баек.

И лишь один, подумав, сказал:

– Может. Но крайне редко.

…Середина июля. Стоит несусветная жара. В такое время лещ, давно уже отнерестившийся и переболевший, идёт на свои излюбленные места подкормиться. Потому-то и решил я посидеть на леща в тенёчке от росших у водоёма деревьев. Это было моё излюбленное место. Косячок лещей нередко подходил сюда, и я уж пару-тройку сковородообразных рыбин приносил домой. И на этот раз потянуло меня именно сюда… Но за два часа не было ни одной поклёвки. Значит, не пожаловали сюда эти удивительно красивые водные обитатели.

Наконец, утратив всякие надежды поймать леща, смотал я леску, отцепил поводок с крючками, заменил его на хорошо «играющую» в воде блесну и решил попытать счастья на хищника. В этих местах водится щука, окунь. Может, повезёт. Не с пустыми же руками возвращаться домой…

После многих «холостых» забросов спиннингом – рывок, и натянувшаяся леска пошла в сторону. Кто-то есть!

Сердце учащённо забилось. Начинаю вываживать, но по тому, как катушка с трудом наматывает леску, догадываюсь: на блесне что-то крупное. Минут двадцать я то сбрасывал часть лески, и рыбина уходила от меня куда-то в глубину, то вновь сматывал леску на катушку, пытаясь подтянуть к берегу неведомого для меня хищника. А в том, что это был хищник – щука, судак или почти килограммовый окунь, – у меня сомнений не было. Положил подле себя подсачок. Такую рыбину без этого необходимого орудия лова брать рискованно – оборвёт леску и уйдёт с блесной.

Но вот рыбина, утратившая силы, подошла к берегу. И наконец она – в моём подсачке. Смотрю – и глазам своим не верю. Налим! Но ведь любой рыбак знает: налим кормится только ночью. Днём он уходит в свои норы и спит до заката солнца.

Неужели и такое может быть? Взглянул на пасть налима: в ней нет тройничка от блесны. Где же он? Присмотрелся: два крючка тройничка вцепились в «подбородок» налима. Значит, не налим охотился за моей блесной, а блесна, вернее её тройничок, зацепила налима.

Что заставило этого ночного хищника крутиться в непосредственной близости от берега, да ещё в такое жаркое время, – не знаю. Но приготовленная дома уха из налима, у которого самое вкусное – его печень, была на диво хороша.

На зорьке

Есть что-то волнующее и неповторимое в только что зарождающемся утре. Ещё и солнце не прорезало краешек горизонта, ещё тёплая летняя ночь наполняет всё окрест загадочным полусветом, но уже в кустах соседней рёлки осторожно бросила своё первое коленце камышовка, ей отозвалась пеночка, и – пошло. Еле уловимый ветерок пробежал по траве, по тёмной глади реки, и она чуть заискрилась под лучами далёких мерцающих звёзд.

– Пора…

Мой спутник Александр Васильевич Скрибков, поджарый, с острым внимательным взглядом человек, бросает папироску в догоревший костёр и ещё раз смотрит на часы. Четыре утра. Мы садимся в лодку и, не включая мотор, на вёслах, идём к намеченному месту. Бросаем носовой якорь, и лодка разворачивается по течению.

Лёгкий туман стелется по-над рекой. Ночь отступает, и вода надвигается на нас сплошным матово-свинцовым наплывом, – ни волны, ни ряби. Лишь облака да зелёные берега отражаются в широком плёсе реки.

Мнём хлеб, делаем насадку на крючки и забрасываем спиннинги. Течение сносит грузила поводков, и они располагаются где-то дальше от лодки. Священная минута наступила. Теперь всё внимание на кончик спиннинга, который в любую минуту может дрогнуть, затрепыхаться, и тогда – не зевай…

Наползает туман, и соседние берега то вдруг тонут в лёгкой дымке, то чётко проявляются. Над головой просвистел табунок уток. Мой сосед бросает равнодушный взгляд вослед им: пора утиной охоты прошла. С криком пронеслась чайка, плюхнулась в воду у берега, взмыв вверх с рыбёшкой в клюве. Справа от нас ударила рыбина.

– Верхогляд бьёт, – всегда острый взгляд Александра Васильевича сейчас чуть задумчив, мечтателен. – Верхо-гляд, – повторяет он, явно мечтая о чём-то. – Не за горами пора блеснения…

С каждой минутой нетерпение нарастает. Чувство единения с природой обретает, казалось бы, свою осязаемость, когда в тебя вливается и нарождающееся утро, и этот невесомый туман, и матовый блеск реки. Но пока ещё не наступила та минута, которая способна заставить сердце биться учащённо. Не наступила.

И вдруг… Или это только показалось мне… Нет, нет, не показалось. Вот кончик спиннинга дрогнул снова. Осторожно беру древко в руки и жду. Жду! И – длинная потяжка. Резко, рывком беру спиннинг на себя.

– Есть!

Да, я чувствую, как там, в воде, далеко от меня, крючок наткнулся на что-то упругое, и это что-то метнулось в сторону.

– Не спешите. Подтягивайте осторожно, не давая слабины, – по праву опытного спиннингиста советует мой спутник.

Вот он, быть может, и единственный за весь день, но такой неповторимый миг, ради которого часовое сидение что единая минута. Теперь уже явственно чувствую, как там, на глубине, ходит огромная (ох уж эти рыбаки!) рыбина, оказывая мне сопротивление своими сильными толчками, приходящимися на кончик титанового удилища.

У самой лодки рыба зарывается глубже. Александр Васильевич приготовил подсачок и ждёт. Мелькнуло широкое сковородообразное тело чёрного леща-горбача. Он уходит от лодки. Леса натягивается и дрожит. Лёгким движением товарищ мой подводит подсачок к рыбине, и она уже в лодке.

Через час такого же красавца выудил и мой спутник. Потом на его крючок «сел» красавец сазан.

Включаем мотор и следуем к базе. Ветер бьёт в лицо. Солнце нещадно обжигает плечи. Хорошо…

След на земле

Мы ехали к озеру Танцующих хариусов.

Виктор Ефимович Давыдов, работник Ягоднинской автоинспекции, успевал и следить за дорогой, объезжая то и дело встречающиеся нагромождения камней, и переключать скорость, и рассказывать:

– Это геологи так окрестили озеро. Почему, спрашиваете? Хариусы в нём на рассвете танцы устраивают. Прыгают стаями над прозрачной да холодной водой…

Дорога забирала всё выше и выше. Кедровые стланики цеплялись своими крепкими корнями за каменистые скаты гор. По обочинам встречались причудливых форм и очертаний лиственницы. Мороз и ветер, видать, крепко потрудились над ними. Но стоят они наперекор всему, нежатся под лучистым летним солнцем. А левее, в распадке, бежит речушка со смешным названием – Сухоха.

– Она порою высыхает, – заметил Давыдов. – Вот кто-то и подсмеялся над ней… Су-хо-ха…

Часа через три мы достигли возвышенности. Показалось небольшое озерко, возле которого стоял домик об одно окно.

– Кудиновка…

Я почему-то не придал никакого значения этому слову, произнесённому моим спутником. Видимо, так называлось озерко или эта местность. Между тем мы подъехали к домику, вышли из машины и приоткрыли дверь. На деревянных нарах отдыхали двое. Один из них, заслышав шум, приподнял голову:

– Заходьте…

Давыдов присел на краешек нар и обратился к лежавшему:

– Кудинов… не приезжал?

«Кудиновка… Кудинов…» – подумал я и спросил, как это следует понимать?

– Живёт у нас, – начал Давыдов, – бывший работник автоинспекции Иван Тихонович Кудинов.

На Севере он давно. Заядлый охотник. Большой любитель природы… Словом, милейшей души человек, который и трудится, и отдыхает со смаком… Так вот, много лет назад задался он целью поставить у озера этот домик. Сначала здесь возник добротный шалаш. Потом из плавника натесал Кудинов брусьев и начал мастерить хату. Два отпуска потратил он на это дело. Кое-кто даже подшучивать стал над причудами домостроителя.

Но вот дом вырос, и сюда летом потянулись ягоднинские охотники. Всем им находилось место, всех их одинаково гостеприимно привечал проводивший здесь свой отпуск старший госавтоинспектор Кудинов… А несколько лет назад он вышел на пенсию и уехал на Большую землю. Помнится, кто-то хотел купить у него этот домик, на что Иван Тихонович ответил: «Не торгую» и добавил, что оставляет домик тем, кому дорога наша колымская природа… Сохранились здесь и добрые традиции, заведённые ещё Кудиновым: покидая жилище, оставь соль, хлеб, спички, дрова…

Давыдов замолчал, собираясь с мыслями. Потом повернулся ко мне и добавил:

– С отъездом Кудинова и стали у нас в Ягодном называть это отдалённое место «Кудиновкой». Порой можно услышать: «Куда собрался?» – «На Кудиновку». «Откуда?» – «С Кудиновки».

– Где же сейчас Иван Тихонович?

– В Ягодном… Уехал было на «материк» да и заскучал. И потянуло старика в места, где след на земле оставил. Приехал, а тут и имя его на карту просится…

Попив крепкого горячего чайку, мы с Давыдовым нырнули в машину и поехали к знаменитому озеру Танцующих Хариусов. Там заночевали, а рано утром вышли на бережок озера любоваться танцами этих хладолюбивых существ.

Бегущие… Озёра

Чего здесь больше – воды или земли? Если посмотреть с высоты птичьего полёта, под крылом «Ила» откроется захватывающая картина. Сотни – тысячи – миллионы озёр словно бы на нет сводят эту северную твердь! Видимо, поэтому Чукотку издавна называют страной миллионов озёр.

Но вот вы на суше. Заботливые учёные-мерзлотоведы с самой восточной научно-исследовательской станции предлагают вам резиновые болотные сапоги с высоченными и широченными голенищами и добрую дюжину байковых портянок. За окном нетерпеливо урчит гусеничный вездеход, не боящийся ни грязи, ни воды. И – в путь!

Тундра открывается с холма. Насколько хватит глаз – вода и земля. Но здесь, на тверди под ногами, картина словно бы меняется: земли становится больше, чем воды. И на этой земле растут карликовые берёзки, о которых каждый из нас читал ещё в школьных учебниках географии. Четыре листка, сорванные с берёзки, едва закрывают копеечную монетку. А по соседству с крохотной берёзкой тянет свои озябшие ветки брусника, торчат стебельки оранжево-жёлтой морошки, воспетой поэтом-сибиряком Петром Дравертом:

Опьяняющим солнечным соком

Налились и желтеют янтарно…

И, верна неизменчивым срокам,

Смотрит осень на них светозарно.

Скоро жёлтые полосы лягут

На сырой кочковатой дорожке,

Но тебе наших северных ягод

Принесу я в таловом лукошке.

На созданье болотного лона

Не смотри вопрошающе-хмуро…

Ты забудешь бананы Цейлона,

Ананасы долин Сингапура…

Что мальтийские нам апельсины,

Виноград тихоструйного Дона,

Золотые лимоны Мессины

Или вишни садов Альбиона…

Только тут, на просторах Сибири,

Наклонившихся к тундрам великим,

Зреют лучшие ягоды в мире,

Ароматом подёрнуты диким.

Знаю, утром в остывшем стакане

Побродив мельхиоровой ложкой,

Ты пошлёшь меня в зыбком тумане

За оранжево-жёлтой морошкой.

Да, сентябрьская тундра живописна. В складках прячется ещё зелень, а на взлобках траву охватил пожар, и она являет собой все краски осени.

Рядом плещется озеро. За ним – второе, далее – третье. Конца-края им нет.

– Крутая волна, – замечает наш спутник учёный-мерзлотовед. – Высокий берег разрушается, а рыхлые породы откатываются волнами вон туда, образуя там шлейф…

Да, тундра «населена» бегущими озёрами. Словно живые существа, передвигаются они по ней, непрестанно взаимодействуя с вечной мерзлотой.

Как образуются озёра в тундре? Что они таят под собой? Как в условиях сложного теплообмена формируется вечная мерзлота? Как, наконец, покорить её?.. На все эти вопросы впервые в истории и пытаются ответить учёные, изучающие «дыхание» вечной мерзлоты. Они, и только они, способны сказать строителям дороги, где и как её строить, как возводить на вечной мерзлоте дома.

Малым рекам – большую жизнь

Эпилог

Малые реки… Именно возле них, впадающих в средние, а те, в свою очередь, в большие, – и селились люди с давних времён. Об одной такой речушке и хочется мне поговорить в завершающем рассказе. И не только об этом.

Долго не мог уснуть. Почему-то вспоминалось детство. Родное село Ужур. Речка Ужурка. Примыкающий к селу лесной массив Генералиха, в коем с мамой брал влажные и скользкие сибирские грузди, прятавшие свои «блюдца» под высохшей травой. Увидишь подле берёзки бугорок, покрытый травой, – под ним груздь…

Как давно это было. Особенно памятна речка Ужурка. Неширокая. Неглубокая. Чистейшая. И мы, пацаны, бродили по ней местами по колено, местами по грудь. Но были и ямы, о каждой из которых мы знали. Именно в таких местах соревновались – кто достанет дно «с ручками», то есть с поднятыми вверх руками. Многие из нас доставали. Потом, оттолкнувшись ото дна, всплывали, восторженными криками оглашая окрестность. Кое-кому из нас матери запрещали это делать, говорили, что в этих ямах вода ходит кругами и засасывает любого человека.

В Ужурку, как раз посреди села, впадал ручеёк Чернавка, вода в котором была ключевой и наши матери носили её домой на коромыслах в вёдрах для приготовления еды и чая. Источником Чернавки был бьющий из-под земли ключ. Он, этот ключ, берёт начало у возвышающейся, как нам казалось, довольно далеко от села крутолобой горы. На эту лысую гору мы любили забираться, соревнуясь, кто первым достигнет её вершины. С вершины горы село как на ладони. Вот извилистая Ужурка, уходящая в степной простор, в обозримом пространстве которого – железнодорожный мост. Туда мы ходили зимой на лыжах. Ровная поверхность замёрзшей Ужурки позволяла нам соревноваться: кто из нас первым добежит до возвышающегося моста, откуда в центре села виден купол церкви. И каждый из нас обязательно всматривался и находил свой дом… Доброе, весёлое было время. Особенно летом, когда каждый из нас строил планы, становившиеся общими, и мы порой уходили далеко за Генералиху и к вечеру, уставшие, возвращались домой.

Однако вернусь к Ужурке, в ямах которой мы ловили пескарей. И не только. У соседа была лошадка, дававшая его семье возможность жить и которую он доверял нам, отряжая нас в ночное. Мы шли к одной из ям Ужурки, своим берегом примыкавшей к поляне, заросшей густой травой. Лошадка, хорошо поработавшая за день на соседа, в ночь паслась на берегу речушки, пощипывая травку и набираясь сил. Мы же, разведя костёр, забрасывали в яму закидушки на налима, лески для которых плёл дедушка из конского волоса. Мы знали, что налим на кормёжку вылезает из своих нор ночью. Днём он никогда не попадался нам на закидушки или удочки. Мы пекли на углях костра картошку и смачно уплетали её с шаньгой или калачом, которыми подкармливал нас хозяин лошадки.

Часа через два-три бежали мы к речке и проверяли, не сидят ли на наших закидушках налимы. Нас было трое, и поэтому весь улов делили поровну. За полночь возвращались мы домой с повеселевшей лошадкой и уловом. Двери наших квартир не ведали никаких замков. Они были всегда просто закрыты, даже и тогда, когда в квартире никого не бывало. И ни о каком воровстве в те добрые времена мы и знать-то не знали. Это сейчас в квартирах металлические двери. Но это так, к слову.

Я уже писал, что днём налимов в Ужурке мы не ловили. Это и так, и не так. И когда я ныне рассказываю своим друзьям о ловле налимов руками, они, посмеиваясь, говорят:

– Ну и мастак же ты заливать!..

Однако налимов, этих скользких и миролюбивых существ, ловили мы действительно и своими руками. Как помнится, мой дружок по школе Аркаша Холкин первым вытянул из норы трёхсотграммового налима. Я и наш закадычный друг Серёга Казанцев стояли на берегу Ужурки и наблюдали за действиями одноклассника. Он же шёл по воде вдоль берега и правой рукой нащупывал норы. Но вот Аркашка остановился, минуты три-четыре что-то делал, и в его поднятой руке уже извивался налим.

После этого и я с Серёгой полезли в воду и стали искать норы. Они бывали и под берегом речки, и под камнями, порой и на середине Ужурки. Сунешь в одну из таких нор руку и почувствуешь что-то скользкое и холодное. Налим! Самым сложным оказалось взять его. Аркашка советовал не спешить: надо, говорил он, сначала погладить налима по головке, нащупать его жаберные крышки, запустить большой и средний пальцы под них. И только после этого осторожно вытягивать налима из норы.

Ловили мы и раков. Бредёшь, бывало, по реке, а под ступнёй твоей – рак. Берёшь его, милого, и в котомку. Под ногами попадались и пищуги. Подобных рыбёшек я не встречал нигде. Длинненькие и плоские, они имеют колючки по бокам головки, как у ерша. Их мы не брали. Подержим в руке – и отпускаем с богом. Проку от них мало…

Рассказывая о чистейшей Ужурке, я мог бы поставить точку. Но не хочется. И вот почему. По рассказам сибиряков (да и не только сибиряков!), я узнаю, что в таких речушках, как Ужурка, загаженных промышленными стоками, теперь не только налимы, но и пищуги не обитают. О раках, любящих чистейшую воду, и говорить-то не приходится. Поэтому и хочется мне буквально крикнуть: люди добрые, подумайте о судьбе малых рек! Ведь без них не было бы Волги, Енисея, Амура. Они, и только они, собирают воды воедино, создают жизненный простор обитателям водного царства. Малым рекам нужна большая жизнь.

Во имя спасения малых рек надо бить в большой колокол. Они, наши малые реки, безмолвствуют. Впрочем, прислушайтесь повнимательнее к плеску их волн. Они как бы говорят:

– Люди, спасите нас! Без нас вы не сможете жить нормально и вольготно!

Сибирь – Дальний Восток – Поволжье -

Подмосковье

От Волги до Дуная

Фронтовые были

По зову сердца

21 июня 1941 года второкурсники Красноярского педагогического училища имени Горького, старейшего среднего учебного заведения города на Енисее, отмечали завершение учёбы. Будущие учителя начальных классов и воспитатели детских садов пригласили на свои торжества кое-кого из первокурсников. В их числе оказался и я, написавший стихотворение по этому поводу. Девушки надели свои лучшие наряды. Парни – галстуки. Торжества начались вечером в актовом зале. Директор педучилища вручал выпускникам дипломы, поздравляя каждого из них. Настроение собравшихся было приподнятым. Затем состоялся праздничный концерт, в котором принимали участие и выпускники и студенты, окончившие первый курс.

Торжества, естественно, затянулись. После официальной части и скромного студенческого ужина в столовой все мы направились на берег Енисея. То и дело слышался смех, шутки, песни. Мы, первокурсники, по-хорошему завидовали нашим старшим друзьям, начинавшим свою самостоятельную жизнь. Кто-то предложил прогуляться по городу, заглянуть в знаменитый парк, история которого насчитывала не одну сотню лет. К счастью красноярцев, получилось так, что при строительстве поселения красивый сосновый бор был сохранён, а впоследствии, очутившийся в центре города, был превращён в зону отдыха…

С восходом солнца, как и было задумано, все мы разошлись по комнатам общежития. А когда проснулись, услышали по радио выступление Молотова.

Война! Фашистская Германия напала на нас. Могли ли мы, воспитанные комсомолом, а ещё ранее с гордостью носившие пионерские галстуки… могли ли мы, наконец, воспитанные в любви к своему Отечеству, ожидать, когда нам, ещё не достигшим призывного возраста, пришлют повестки из военкоматов? Да такого вопроса у многих из нас в тот день и не могло быть! Враг напал на нашу Родину, значит, наше место в рядах Красной Армии. И мы пошли в военкомат.

– В армию, когда надо будет, призовём, – сказали нам. – А вот на полувоенные сборы в пионерском лагере желающие могут записаться.

Почти месяц мы, сменившие свои цивильные костюмы на брюки и гимнастёрки, получившие хлопчатобумажные пилотки с вырезанной из консервной банки звёздочкой, осуществляли многочасовые марши, на стрельбищах пытались обязательно поразить центральный круг мишени, делали всё возможное, чтобы бросить самодельную гранату как можно дальше.

Потом нас распустили. «Ждите», – сказали. А тут в здании нашего педучилища разместился госпиталь. Всё необходимое имущество училища и нас, теперь уже второкурсников, погрузили-посадили на баржу. Стало ясно, что мы плывём в Енисейск. Вот там-то, в Енисейске, я после очередного своего заявления в военкомат был призван в армию и направлен в Красноярск в военное училище связи, перебазированное на берег Енисея из Киева.

Не стану описывать то, чем занимались курсанты военного училища. Всё тем же, чем занимались мы в пионерском лагере на полувоенных сборах, только с прицелом на то, что каждый из нас по окончании курса обучения станет младшим лейтенантом. Но офицерами многие из нас, в том числе и я, так и не стали.

В один из июньских дней 1942 года мы были построены на плацу, и начальник училища не в приказном порядке, как это мог бы сделать, а в виде просьбы обратился к нам:

– Кто из вас хотел бы в качестве рядовых, а возможно, и младших командиров, отбыть в действующую армию, прошу сделать два шага вперёд.

Шагнули многие. Шагнул и я.

А вскоре с каждым из нас состоялись индивидуальные беседы, которые проводил комиссар училища. И наша отобранная, сравнительно небольшая группа была направлена на запад, в город Верещагине, что на Урале, в 252-ю стрелковую дивизию, которая после участия в Московской битве была отведена на отдых и пополнение. Там я, как уже получивший некоторые знания и накопивший опыт давать проволочную связь, был назначен командиром отделения роты связи, и мне присвоили звание младшего сержанта.

Затем нас погрузили в вагоны, и мы поехали в юго-западном направлении. Уже в пути нам стало ясно, что мы едем к Волге.

Высотка младшего сержанта

У меня хранится тетрадь, прошедшая со мной по военным дорогам от Волги до Дуная. Кроме сочинённых мною в пору войны стихотворений и других заметок, в ней наклеены фотокарточки, подаренные фронтовыми друзьями, в большинстве своём – из роты связи Харьковско-Братиславской Краснознамённой орденов Суворова и Богдана Хмельницкого 252-й стрелковой дивизии. Есть среди них фотографии и моих товарищей по дивизионной газете «Боевая красноармейская», редактор которой в начале сорок четвёртого предложил мне место литературного сотрудника, коим до этого был поэт-калмык Давид Кугультинов, неожиданно отозванный в политотдел армии и, к сожалению, так и не вернувшийся в родную часть.

Когда бывает особенно трудно, когда обуревают грустные думы, я вынимаю из письменного стола этот изрядно потрёпанный самодельный «сборничек». И невольно вспоминаются далёкие-далёкие годы, в которые, думаю, многие из нас, запечатлённые на пожелтевшей от времени фотобумаге, живые и мёртвые, сделали своё самое главное дело – выстояли и победили.

В этих заметках я не претендую на полноту изложения событий нескольких месяцев оборонительных и наступательных боёв под Сталинградом. Слишком мала высотка младшего сержанта, чтобы писать не то что за фронт, на котором в сорок втором всё висело, что называется, на волоске, но даже и за свою роту связи. Наконец, в рамках пусть и нескольких десятков страниц невозможно уместить всё, что помнится о друзьях-товарищах, с кем свела война, о ком я, познавший «прелести» крупповской стали, но оставшийся в живых, не могу не рассказать.

Многие из нас (в том числе и те, кто учился в военном училище связи) понюхали пороху именно под Сталинградом, в районе Грачёвой балки – так по-местному называются там овраги. Впереди, в нескольких километрах от нашего переднего края, была железнодорожная станция Гумрак. С аэродрома, расположенного неподалёку от неё, к нам ежедневно наведывалась «рама» – самолёт-разведчик и корректировщик, а вслед за ней – тяжёлые «юнкерсы» и «хейнкели», начинённые бомбами. И начинался «концерт».

Мы знали, что неподалёку от нас находится северо-западная окраина Сталинграда, полыхающая ночными отблесками пожаров. Каждый на себе ощутил, что наступило время самых напряжённых оборонительных боёв. Нам говорили, что враг делает всё возможное и даже невозможное, чтобы спихнуть в Волгу соседнюю с нами 62-ю армию генерала Чуйкова. Созданная ещё летом сорок второго 66-я армия, в которую вошла и наша дивизия, сдерживала фашистов на значительном участке фронта. Но не только сдерживала, она ещё и контратаковала, чтобы вынудить противника отвлечь резервы, предназначенные для разгрома соседней армии. Эти контратакующие удары по врагу стоили нам многих жизней. Чуть позднее, когда мы перешли в наступление, мой товарищ – поэт Сергей Тельканов читал мне стихотворение «Грачёвая балка».

Война здесь тогда обошлась с нами круто,

Швыряла в нас тонны свинца и тротила.

Почти полдивизии за трое суток

Она, как бурьян, беспощадно скосила…

Здесь, в районе Грачёвой балки, закалялось наше товарищество. Не знаю ничего прочнее фронтовой дружбы, когда и кусок хлеба или глоток воды – пополам, и самокрутка канского табачка – на двоих, а если потребуется – и жизнь за друга многие из нас готовы были положить.

Все мы, конечно же, понимали, что бои будут жаркие, что кто-то там, впереди, сделает свой последний шаг.

Говорят, первая потеря друга воспринимается особенно тяжело. Видимо, в этом есть свой резон. Но привыкнуть к потерям друзей невозможно. Поэтому и первая, и последующие, к сожалению, неизбежные в условиях войны потери оставляли в сердцах каждого из нас незаживающие раны.

Для меня первой такой потерей была гибель сержанта Василия Перевозчикова. Среди нас, связистов, он вроде бы ничем и не выделялся. Разве только тем, что к делу относился более серьёзно, всегда был сосредоточенным, подтянутым. Был он с Урала. Алёша Агеев, Сергей Журавченко, Георгий Пушкин, Павел Живодёров – все они, как и я, сибиряки. Но Урал, частенько говаривали мы, чалдоны, – родной брат Сибири. Может быть, и поэтому дружба наша славянская крепла не по дням, а по часам. И невольно вспоминаются возгласы: «Славяне, вперёд!»

Будничны дела у связиста. Размотал катушку провода, устроился поудобнее в окопе или, если повезёт, в блиндаже и кричи себе в трубку: «“Берёза”, “Берёза”, я – “Сосна”, как слышите? Приём». Подзывай, когда надо, командира на связь, следи, чтобы линия работала исправно, не зевай, если атака противника достигнет твоего рубежа… Вот, собственно, и всё.

Но снаряды и мины не спрашивают разрешения, где им падать. Взрываются и там, где проложена «нитка» связи. Она, естественно, рвётся. И тогда…

– Перевозчиков, на линию!

– Кузьменко, устранить порыв!

И Вася Перевозчиков, и Володя Кузьменко, и я, и ещё кто-то другой, где ползком, а где и во весь рост, если складки местности позволяли, отправлялись по линии связи.

Бывали случаи, когда за день многие из нас по нескольку раз уходили, как мы говаривали, «в неизвестное», отыскивали место повреждения связи, скручивали отброшенные взрывом, а ещё хуже – смотанные гусеницами танков концы проводов. Потом подключались к «нитке» и проверяли, работает ли связь в оба конца…

Никогда не забуду день гибели Васи. Поздно вечером, на вторые сутки боёв в Грачёвой балке, я возвращался с наблюдательного пункта, расположенного в районе подбитых танков, куда чаще всего приходилось давать связь. В нескольких сотнях метров от наблюдательного пункта, где можно было идти во весь рост, и встретились мы с Перевозчиковым.

Обменялись рукопожатиями, поговорили о том о сём. Бросилась в глаза большая, чем обычно, сосредоточенность Васи. Потом он протянул мне руку и проговорил с какой-то отрешённостью:

– Ну, мне пора. Прощай…

– Почему это – «прощай»? До свиданья, – ответил я.

Мог ли я думать тогда, что через полчаса, вернувшись в балку, где мы отдыхали, узнаю о гибели своего товарища?

– Только что сообщили с НП: осколком мины убит Василий Перевозчиков, – с трудом произнёс Дмитрий Филатов.

Эта весть больно ударила по сердцу. Припомнилось его «прощай». Резанула мысль: неужели предчувствовал? Долго казнил я себя: почему после того «прощай» не задержал друга, не отправил его обратно, не…

Василия Перевозчикова мы похоронили в Грачёвой балке со всеми полагающимися ему – по его солдатскому рангу – воинскими почестями. В моей тетради появилось стихотворение, посвящённое другу:

…Отомстим же, друзья!

И в атаку бросаются яро,

И «ура» над полком

Прогремело опять и опять.

И не выдержал враг

Сокрушительного удара,

И смешался, и дрогнул,

И в панике бросился вспять.

Наша дружба роднит

Все народы востока и юга…

Пусть трепещут враги,

Пусть узнают фашисты-враги,

Что у нас встанут в строй

Все бойцы за товарища-друга,

Что у нас вступит в бой

И один за друзей дорогих…

Со спазмом в горле читал я эти несовершенные строки над могилой своего товарища…

Выше я уже назвал имя Дмитрия Филатова. Самый маленький среди нас, он, как и положено, стоял в строю роты, когда она имела редкую возможность строем следовать во второй эшелон, на левом фланге.

– Я маленький, – бывало, шутил Дима, – меня пуля не поймает.

Но пуля «поймала» Филатыча, как все мы любовно называли Дмитрия. Ранение оказалось лёгким, кажется, в руку. Уходить солдату от нас не хотелось. Понимал: если направят в госпиталь – прощай, рота. Паренёк добился, чтобы не отправили в госпиталь, а оставили в медсанбате дивизии. Откуда, известное дело, можно вернуться в свою роту, к друзьям. Так оно и случилось. Вскоре левый фланг роты снова занимал неунывающий Филатыч.

А между тем за огненными сентябрём и октябрём последовал не менее огненный ноябрь. В одну из ноябрьских ночей нашу дивизию сменила другая, и мы с наступлением темноты двинулись на север. Никто, кроме высшего командования, не мог тогда и знать-то, что наш марш-бросок (днём дивизия всеми возможными средствами маскировала своё местонахождение), переброска других воинских частей, скрытное от глаз противника сосредоточение крупных сил артиллерии (в том числе знаменитых «Катюш») в район станицы Клетской – всё это осуществлялось в рамках подготовки к наступлению.

И вот – 19 ноября сорок второго года… Начало, возможно, самой крупной в истории Великой Отечественной войны Сталинградской битвы. Танковые части и матушка-пехота, прорвав оборону противника, в считаные дни окружили более чем трёхсоттысячную фашистскую армию, штурмовавшую город на Волге.

Мы стремительно наступали по степным просторам междуречья. Приближался декабрь. В степи, на пронизывающем до костей ветру, мне, сибиряку, пятнадцатиградусный мороз казался куда нестерпимее таёжных сибирских сорокаградусных. Снежная пурга с песком слепила глаза, затрудняла ориентирование на местности.

В этой связи вспоминается такой случай.

В одну из ночей сержант Николай Пустовитов и рядовой Дмитрий Филатов, о ранении которого я уже рассказал, тянули провод на наблюдательный пункт полка. Ветер ли, несущий песок, или не очень точные ориентиры, полученные связистами, вывели их к проступившему во мраке ночи силуэту домов, расположенных на окраине небольшого хуторка.

Парни залегли: о хуторе, когда им ставилась задача, разговора не было. Командование ожидало возвращения разведчиков, но те запаздывали. Поэтому наблюдательный пункт, где следовало установить телефон, решено было расположить на одном из курганов, находившемся достаточно далеко от хутора.

– Выходит, мы проскочили НП, – заметил Пустовитов. – Но есть ли на хуторе люди?

Наконец ветер, тянувший со стороны домиков, донёс явно немецкий говорок. Сомнений не могло быть: на хуторе немцы. Более того, приглядевшись, связисты заметили возле одного дома замаскированные танки и пушку.

Решение созрело мгновенно: ползком отойти назад, метрах в трёхстах-четырёхстах от хутора подключиться к линии и доложить командиру роты капитану Макарову.

– Только что вернулись разведчики, – сообщил капитан. – Они установили, что на хуторе, оставленном местными жителями, обосновались немцы… Кстати, рядом со мной командир артдивизиона. Я передаю ему трубку.

– Сержант Пустовитов, приходилось ли вам корректировать огонь артиллерии?

– Наблюдать, как корректируют артиллеристы, приходилось.

– Через несколько минут наши орудия ударят по окраине хутора, где вы обнаружили танки. Сообщите, где разорвутся наши снаряды.

Огонь артиллеристов, корректируемый связистами, был точен. Затем хутор атаковал стрелковый батальон, занимавший позиции в полукилометре от связистов. Противник был вынужден отойти в степь…

Фельдшером роты связи довольно продолжительное время был мой добрый друг Андрей Годовых, направленный к нам вскоре после окончания Сталинградской битвы. В дни же Сталинградской битвы он был командиром санитарного взвода одного из стрелковых полков. Это он сохранил жизнь многим раненым воинам, вынося их с поля боя.

Вот как он рассказывал мне об этом:

– Я со своим санвзводом в составе санинструктора Ефремова, двух санитаров и двух одноконных повозок поднялся на гребень Грачёвой балки и направился за боевыми порядками наступающего батальона. Противник открыл сильный ружейно-пулемётный огонь. Наши подразделения залегли. Конные повозки пришлось сразу же укрыть на склоне балки.

Местность, по которой наступала пехота, была открытой. Для защиты от огня противника бойцы пользовались лишь бугорками да воронками от разорвавшихся снарядов. Но продолжали продвигаться вперёд. Появились раненые, и мы с санитарами стали оказывать им помощь – делать перевязки. Многих выносили, вернее сказать, вытягивали волоком, как придётся, только бы спасти. Большинство раненых вели себя мужественно. Мы лишь помогали им добраться до повозок. По расходам перевязочных материалов в моей сумке, полагаю, раненых был не один десяток…

А в конце ноября или начале декабря Годовых, меня и небольшую группу солдат и офицеров из других подразделений вызвали на командный пункт дивизии. Нас построили. Зачитали приказ о награждении орденами и медалями.

Одним из первых был вызван Годовых. Он подошёл к командиру дивизии полковнику Анисимову, как помнится мне, в телогрейке, надетой поверх гимнастёрки. Комдив поздравил Андрея Кондратьевича с высокой наградой – орденом Красной Звезды и приказал адъютанту прикрепить его не к гимнастёрке, а к телогрейке.

– Пусть и другие воины санитарной службы, – сказал комдив, – видят, что оказание медицинской помощи раненым, борьба за их спасение у нас приравнивается к боевым подвигам.

Весь период Сталинградской битвы Годовых носил этот орден. На телогрейке.

– Был и такой случай, – заметил в конце беседы мой побратим, с которым, кстати, в 1943 году мы форсировали Днепр в одной лодке. – Шёл бой. От сильного миномётного обстрела и бомбёжек крепко досталось и нам, медикам. А когда обстрел утих и самолёты противника улетели, товарищ указал на мой орден. У него оказалась отбита эмаль на двух углах звезды. Мне предлагали подремонтировать его, но я не стал этого делать – так и ношу орден, полученный под Сталинградом и «раненный» там же.

Мне тогда комдив вручил медаль «За боевые заслуги». Не могу не рассказать о самом старшем из нас, солдат и сержантов роты, – о Павле Васильевиче Живодёрове… Он был старшиной – и по званию, и по должности, и по возрасту. Нам было по восемнадцать – двадцать лет, ему – в два раза больше. Нам он, понятно, казался старым.

Как-то в последние дни Сталинградской битвы, в конце января сорок третьего года, увидел я у Павла Васильевича кисет, вышитый чьими-то умелыми руками.

– Какой красивый кисет у вас, товарищ старшина, – невольно вырвалось у меня.

– Да… Кисет, можно сказать, мировой. Дочурка вышила и прислала мне на фронт с подарками к моему сорокалетию.

Живодёров замолчал. Вытянул из кармана клочок газеты, ухватил из кисета щепоть махорки и свернул «козью ножку».

– Было это в конце сорок второго года, – затянувшись и выпуская колечки дыма, начал Павел Васильевич. – Зима стояла морозная, лютая. Да ты и сам помнишь. На что уж я – привычный к холодам сибиряк с Енисея, а и то поёживался под ветром. Вот в такой день и принесли мне маленькую посылку, а в ней оказалось тёплое бельё, шарф, рукавицы, кисет и самодельная фляжка со спиртом. И была ещё записка от дочки и жены. Тёплое бельё, рукавицы и сейчас согревают меня, и записка эта жива, храню и хранить буду… Хочешь – почитай.

Павел Васильевич бережно вынул из нагрудного кармана гимнастёрки сложенную вчетверо бумажку и протянул мне.

«Дорогой папочка, скоро тебе исполнится сорок лет, и мы с мамой сговорились послать тебе эту посылку… Будь здоров, любимый папочка, береги себя ради нас…»

– Останусь жив, приеду домой, выну кисет и вот эту записочку и скажу: сохранил я, милые мои люди, этот памятный ваш подарок, а вместе с ним и любовь к вам. Ваша забота помогла мне выжить в самые трудные минуты.

Слушал я старшину и с благодарностью вспоминал, как в конце сорок второго нечто подобное испытал и сам, но об этом позднее…

Милосердие… Наша победа стала возможной ещё и потому, что в тылу советские люди, работавшие по двенадцать часов в сутки, находили в себе силы, физические и духовные, чтобы связать варежки или носки, подобрать что-то из тёплой одежды, найти, сшить, смастерить, упаковать, отнести на почту или на сборный пункт и с добрым письмецом послать всё это порой совершенно незнакомому фронтовику!.. В этой связи не могу не рассказать и о том, чему был свидетелем уже после Победы.

В сентябре сорок пятого довелось мне побывать в родном доме. То, что я увидел, – не удивило: в комнате хоть шаром покати. Так или примерно так жило большинство семей сибиряков. Но до слёз меня растрогало тогда другое.

Сестрёнка Катюшка прибежала из магазина с краюхой хлеба. Мама тут же отрезала четвертушку, завернула в тряпицу и подала ей:

– Петровне…

Сестрёнка скрылась за дверью. А мама, присев рядом со мной, рассказала такую вот историю.

Стремительное продвижение немцев в начале войны по нашей территории срывало с насиженных мест людей и их предприятия, чтобы далеко на востоке страны, на новом месте, порою чуть ли не под открытым небом, развернуть производство всего того, что так необходимо было для фронта.

В Сибирь эвакуировались заводы и с Украины. Соседкой мамы была одинокая женщина, которую все звали Петровной. Вот к ней-то и подселили многодетную семью эвакуированных. Единственный кормилец был призван в армию и уехал на фронт. На руках поселившейся женщины осталось шесть душ – старшему едва минуло десять годков. А через несколько месяцев с фронта пришла похоронка. Женщина, подкошенная страшной вестью, рухнула замертво… И остались шесть круглых сирот. Их-то и приютила сибирячка Петровна.

– Вот мы, три соседки Петровны, все эти годы ежедневно и делимся чем можем с сиротами, – закончила мама.

У меня от этого рассказа горло перехватило. Так было! Да и могло ли тогда быть иначе?

Ну, а мы, солдаты Великой Отечественной? Могли ли мы позволить Гитлеру покорить наше Отечество, превратить нас, наших близких в рабов фашистского рейха? В сталинградских ли степях, на огненной ли Курской дуге, на Днепре ли, превращенном немцами, казалось бы, в неприступный «восточный вал», в Белоруссии ли с её знаменитой Беловежской Пущей – всюду мы защищали своё Единое Отечество, гнали на запад оккупантов, нарушивших нашу мирную жизнь. И с помощью людей трудового фронта, нашего Второго фронта, самоотверженность и милосердие которых не знали границ, мы и одержали Великую Победу.

Всё уходит. Стремительно уносятся и годы. Но товарищество и милосердие, рождённые общей бедой, сохраняются у живущих.

Тётка Марья

Было это в последний декабрьский день сорок второго года, ознаменованного окружением и началом разгрома немецких войск под Сталинградом. Наша 252-я стрелковая дивизия после тяжёлых оборонительных боёв в районе Грачёвой балки, вошедшая в 21-ю армию и освободившая к этому времени добрый десяток населённых пунктов, в том числе и хутор Вертячий, только что завершила ожесточённые бои в районе Пяти курганов. Во всех подразделениях, в том числе и в роте связи, состоялись торжественные построения и была зачитана телефонограмма о вынесении всем нам благодарности от Военного совета 21-й армии.

Дивизия после успешных боёв была на несколько дней выведена во второй эшелон. В этот последний день уходящего года я, как и многие мои однополчане, впервые за время наступательных боёв помылся в наскоро сооружённой баньке, сменил бельё. Так же впервые со своим небольшим отделением, дававшим связь на наблюдательный пункт командира дивизии полковника Георгия Ивановича Анисимова, расположился в землянке, сооружённой на скорую руку. Я и мои побратимы – Георгий Пушкин и Юра Бутыркин испытывали блаженство от того тепла в продуваемой ветрами сталинградской степи, которое исходило от пылающей печурки, предвкушая возможность отметить Новый год в более нормальных условиях.

А между тем наступал вечер. Георгий Пушкин ушёл к кухне за ужином на троих. Я подбрасывал в печурку собранные в соседней балке щепки от ящика из-под артиллерийских снарядов. Бутыркин прилег и, видимо, заснул. В это время в нашу землянку заглянул старшина роты Павел Васильевич Живодёров.

– Привет, сержант, – пробасил мой енисейский земляк, по возрасту годившийся всем нам в отцы. – Командир роты капитан Макаров приказал передать тебе вот эту «штуковину». – И он протянул мне какой-то свёрток. – Прощевай, мне надо занести такую же «штуковину» красноармейцу Агееву.

Я взял свёрток, приоткрыл дверцу печурки и при свете горящих щепок прочитал надпись на холщовой ткани: «На фронт Отечественной войны. Дорогому защитнику». Так это же посылка из нашего далёкого тыла! Возможно, из родной Сибири!

В это время в землянку спустился с котелками Пушкин. Проснулся и Бутыркин. И мы начали распаковывать принесённую старшиной «штуковину». Первым мы обнаружили письмо. «Дорогой сынок, – читал я неровные строчки, выведенные, скорее всего, старческой рукой, – посылаю тебе шерстяные варежки, носки и тёплое бельё моего покойного мужа. Желаю тебе возвернуться домой живым и невредимым». Подписано письмо было просто: «Тётка Марья». Обратного адреса мы так и не обнаружили. А вот в середине посылки из варежки торчала головка металлической самодельной фляжки, в которой что-то булькнуло.

Мы, как могли, поделили между собой тёплые вещички от добрейшей тётки Марьи, почему-то не сообщившей своего адреса. Возможно, та добрая душа не хотела обременять солдата ответом на высланную ею на фронт посылочку А вот ощущение тепла от доставшихся мне варежек я буду хранить до последних своих деньков. Самодельная же фляжка с русской водкой стала украшением нашего новогоднего «стола» в землянке. Новый год мы решили встретить, как и положено, в 24 часа. Мы знали, что офицеры роты именно в это время произведут новогодний салют из своих пистолетов. С первыми выстрелами подняли мы кружки и поздравили друг друга с наступлением Нового, 1943 года.

Вскоре мои дорогие друзья заснули. Мне же не спалось.

Между тем не спалось мне ещё и потому, что я, получивший посылку от незнакомой мне тётки Марьи, не сообщившей в краткой записке своего адреса, чувствовал себя обязанным как-то поблагодарить эту добрую душу за доставленное мне и моим побратимам тепло. Но как? Эти и другие думы буквально терзали меня.

Я не мог оставаться должником, хотя и знал, что не я один получаю подобные посылки из нашего глубокого тыла, где советские люди порой по суткам не выходят из цехов завода, чтобы обеспечить нас всем необходимым. Наконец, знал я и то, что труженики тыла свои кровные, заработанные трудом, переводили в Фонд обороны и просили на них выпустить самолёт или танк и затем вручали эти грозные машины лётчикам-героям или героям-танкистам. Во всём этом видел я нерушимую связь фронта и тыла, связь воинов и тружеников, делающих всё для нашей общей победы. И всё же, всё же, всё же… Меня и в сталинградской степи, и позднее, когда нашу дивизию, отдохнувшую после сталинградских боёв, перебросили в район, где уже летом разгорелась Курская битва, не оставляла мысль, что я вечный должник этой, повторюсь, не знакомой мне тётки Марьи, что мне следует как-то поблагодарить подобных людей за их заботу о солдатах, за их бескорыстие и доброту. И только сравнительно недавно, работая над новой книжкой стихов, я как бы выполнил этот свой долг, написав поэму «Тётка Марья». Эпиграфом к ней я взял слова известной песни: «Иванами да Марьями гордилась ты всегда».

P.S. Текст поэмы публикуется в этой же книге на стр. 148 в разделе «Война меня не отпускает».

Ой, Днипро, Днипро…

Уже после победного мая в чешском селении, где мы остановились на отдых, наткнулся я на старенькую, изрядно потёртую пластинку. Сначала попадались пластинки с вальсами Штрауса, рапсодиями Листа, дивными мелодиями Шопена. Эта же была невзрачной на вид, и я подумал, стоит ли её слушать? Но какая-то внутренняя сила подтолкнула меня… Я поставил пластинку на бархатный круг патефона, и комната неожиданно наполнилась звуками старинной русской песни, впервые услышанной мною в раннем детстве:

Э-э-эй, у-ух-нем! Э-э-эй, у-ух-нем!

Е-ещё ра-азик, е-ещё раз!..

Я закрыл глаза. Знакомая и любимая с детства мелодия ласкала слух, тревожила сердце. В эти минуты далёкая родина словно бы дохнула на меня неизбывным теплом, высветив на мгновенье мою Сибирь, мой Енисей, мою тайгу с её могучими кедрами и лиственницами. ярким и душистым иван-чаем. И я словно бы увидел избу свою в селе с кратким названием Ужур, свою поседевшую за многие годы ожидания маму, своих уже повзрослевших сестёр, товарищей своих по литературному кружку в районной газете, многие из которых в эти часы где-то празднуют Победу, а многие…

А музыка росла, ширилась. Зачарованный, я сидел и слушал… И невольно откуда-то из прошлого выплыли сравнительно далёкие дни и события тех дней.

…То было на Украине. Мы, небольшая группа солдат-связистов, подошли к широкому в районе чуть южнее Кременчуга Днепру – под стать моему Енисею! – и остановились неподалёку от берега. Была последняя сентябрьская ночь сорок третьего года. Измученные недавними тяжёлыми боями и многодневными переходами, мы осторожно, по одному, выползали к реке, на противоположном берегу которой был противник, и, припадая к воде, жадно глотали её прохладные струи. Потом, набрав во флягу студёной днепровской воды, возвращались под сень небольшой сосновой рощицы, что укрывала нас.

Мы знали, что минувшей ночью горстка бойцов нашей Харьковской Краснознамённой 252-й стрелковой дивизии во главе с лейтенантом Георгием Демановым с ходу на утлой лодчонке переправилась на правый берег Днепра, о чём я расскажу в другом очерке, и вот уже в течение суток удерживает небольшой пятачок прибрежной земли.

Знали мы и то, что сегодня ночью на правый берег, где шёл бой, будет брошена большая группа бойцов 932-го стрелкового полка. Перед нами же, связистами, была поставлена задача: вслед за большим десантом, под прикрытием ночи, навести связь, без которой невозможны дальнейшие боевые действия на правом берегу Днепра. Бобины с изолированным проводом, которые предстояло размотать и опустить на дно реки, были заблаговременно проверены на влагонепроницаемость, лодка ожидала нас в прибрежных кустах.

Томительно тянулось время ожидания. Как же прав поэт, сказавший, что «самый страшный час в бою – час ожидания атаки»! Каждый из нас в эти минуты думал о своём. Мне вновь и вновь привиделась моя Сибирь, припомнилось последнее письмо от мамы, в котором были и тревога за меня, и мольба невредимым вернуться домой. Я мысленно перечитывал давно уже заученные наизусть строчки письма, и мне от этого становилось спокойнее. В ответ на это письмо я написал стихотворение и послал его маме:

Мама, почему тебе не спится —

Думается, что ли, о былом?..

И мелькают, и мелькают спицы,

И ложится шарфик под столом.

У окна, тропинки заметая,

Тихо, тихо ветерок поёт.

Обо мне, наверно, вспоминаешь,

Мама – вдохновение моё.

Вспоминаешь? Да? – И мне теплее.

Вижу огонёк в твоём окне.

Звёзды гаснут.

Облака светлеют.

Тень твоя всё ниже на стене.

Ляг. Укройся. Я вернусь, родная.

Ты обнимешь у ворот меня…

Утро. Зайчик на стене играет

Вестником безоблачного дня.

Но всё же, всё же мы не могли не думать о предстоящей переправе, о том, как она сложится, о том, кому из нас доведётся ступить на правый берег, а кому…

Послышался шорох. К рощице, где ожидали мы последней команды, шёл стройный чернявый офицер, наш командир роты белорус Иосиф Цибутович.

– Что, братцы, – спросил капитан, – да вы никак… задремали?

Мы молча приветствовали своего командира, человека храброго и доброго.

– Знаю, – присаживаясь возле нас, произнёс капитан. – Знаю. Устали. Бои. Переходы…

И он неожиданно для нас чуть слышно запел:

У прибрежных лоз, у высоких круч

И любили мы, и росли.

Ой, Днипро, Днипро, ты широк, могуч,

Над тобой летят журавли…

Эта хорошо известная нам песня, которую в самые напряжённые минуты ожидания броска на противоположный берег реки, повторюсь, чуть слышно запел наш командир, словно заставила всех нас забыть невзгоды нелёгкой походной жизни, все минувшие и грядущие опасности. И словно бы к нам сюда, на ночной берег Днепра, пожаловала невесть куда улетевшая с началом войны юность.

А песня звучала всё увереннее. Мы поднимали усталые головы. Вот уже один, другой, третий подпевают командиру. И песня вскипает, как волны Днепра. Песня зовёт. Песня приказывает.

Ты увидел бой, Днепр, отец-река…

Мы в атаку шли под горой.

Кто погиб за Днепр – будет жить века,

Коль сражался он как герой…

А когда песня кончилась, когда оборвались последние её слова, командир встал, встали и мы.

– Пора!

Капитан назвал тех, кому предстоит плыть на правый берег, и вместе с нами пошёл к лодке. Помню, среди нас были ныне уже покойные волжанин Евгений Сластёнин, командир взвода, и военфельдшер Андрей Годовых. Мы ползком подобрались к замаскированной в кустах лодке и стали ждать, когда справа и слева от нас десятки таких же замаскированных лодок с матушкой-пехотой, которой на этот раз никак не обойтись без проволочной связи с командованием полка и дивизии, устремятся на противоположный берег.

И вот мы в лодке. Двое налегли на вёсла. Мы со Сластёниным на корме опустили провод с грузилами на дно реки.

Правый берег встретил нас огнём. Пехота завязала бой. Артиллеристы с левобережья поставили огненную завесу. Нам же, шедшим вслед за пехотинцами, на помощь пришли всё ещё звучавшие в ушах слова песни о Днепре. Песня повелевала, звала, возвышала…

О дальнейшем можно сказать коротко. Уже на правом берегу, подключив телефон к проводу, мы с огромным облегчением услышали голос нашего командира. Радости нашей, казалось, не было конца. Не помню, но Сластёнин, когда мы встретились с ним в Куйбышеве на Волге, куда я был переведён с Дальнего Востока в качестве собственного корреспондента газеты «Советская Россия», вспоминал, что я от радости плясал чуть ли не лезгинку. Возможно, так оно и было.

В течение двадцати дней связь работала исправно. Проложенная по песчаному правому берегу вглубь, она от мин и снарядов, естественно, нарушалась. Мы её быстро восстанавливали. Пехота-матушка, поддержанная артиллерией и авиацией, расширяла захваченный десантниками лейтенанта Деманова пятачок на правом берегу Днепра. А потом… Потом, сломив сопротивление врага, наша дивизия в составе 53-й армии устремилась вперёд. Правда, в другом месте. Наш пятачок был всего лишь отвлекающим внимание врага от соседнего плацдарма, на который скрытно перебрались полки нашей дивизии.

…В какой уж раз ставлю пластинку на диск патефона: «Э-э-эй, у-ух-нем! Э-э-эй, у-ух-нем!..»

Слушая эту старинную русскую песню на далёкой чужбине после нашего победного мая, я невольно всем сердцем, всем своим существом потянулся к родным местам. Я знал, что теперь мне предстоит дорога на восток. Это тогда, на Днепре, она пролегала только на запад. Теперь – только на восток. Домой.

Сказание о милосердии

Милосердие… Слово-то какое! Нет, не случайно девчонок, коим в годы Великой Отечественной доводилось выволакивать раненных в бою солдат из пекла, можно сказать, с того света, называли сёстрами милосердия. И хотя моё сказание не о них, но, как заметил великий советский поэт Александр Твардовский, – всё же, всё же, всё же…

…Так случилось, что в феврале сорок четвёртого, вскоре после победного завершения Корсунь-Шевченковской битвы, которую называли «малым Сталинградом», меня, в то время командира отделения роты связи 252-й Харьковской Краснознамённой стрелковой дивизии, перевели в редакцию дивизионной газеты «Боевая красноармейская» на должность литсотрудника или, как это было принято именовать, – военкора. Для меня такой крутой поворот судьбы оказался сущей неожиданностью. Шутка ли – военкор «дивизионки»! А за моими плечами лишь неполное среднее образование. Справлюсь ли? Сумею быть так же полезным, как в своём небольшом отделении связи? Там всё просто: катушку с кабелем за плечи и дуй на наблюдательный пункт. Подключил провод к телефону и время от времени продувай трубку, приговаривая: «“Берёза”, “Берёза”, я – “Сосна”. Как слышишь?» Прервалась связь от прямого ли попадания снаряда в провод или ещё почему-то, – «нитку» в руку и где ползком, где бегом – по линии связи. Скрутил провод, проверил, работает ли связь в оба конца, и сиди себе в окопе или траншее, склоняя эти самые «берёзы», «сосны», «ели»…

Совсем другое – быть военным корреспондентом дивизионной газеты. И хотя, не скрою, мелькнула было мысль, что выбор пал на меня, видимо, и потому, что с первых дней службы в дивизии посылал я в редакцию свои стихи и заметки, их публиковали, более того, вскоре после победы под Сталинградом моим стихам, да ещё и с «портретом», вырезанным художником Юрием Сухотинским по линолеуму, отвели целую страницу.

Припомнился и уже совсем неожиданный случай моей школьной довоенной жизни. Рано пристрастившийся к стихосложению, я, ученик начальных классов, показывал свои вирши любимой учительнице Анне Васильевне Ворошиловой. Однажды она, не говоря мне об этом, занесла моё стихотворение в районную газету «Победа социализма», и оно, к неописуемой моей радости, было опубликовано. Помню, я, пацан, готов был всем встречным-поперечным кричать: «Посмотрите, вон там вывешена газета, а в ней – моё стихотворение!»

И вот я – в редакции. Уже потом, через несколько дней ответственный редактор капитан Дмитрий Иванович Мотовилов поведал мне причину столь неожиданной смены места моей службы: литературного сотрудника «дивизионки», молодого поэта младшего лейтенанта Давида Кугультинова отозвали в политотдел армии, сообщив зам. ком. дивизии по политчасти полковнику Соколову о том, что Кугультинов в редакцию не вернётся.

– Возможно, Давида взяли в армейскую газету; он ведь в свои неполные двадцать лет по рекомендации Фадеева был принят в Союз писателей СССР. А может… – развёл руки редактор. – Ну, а ты не вешай нос. Не боги горшки обжигают. Коллектив у нас хотя и небольшой, но все газетчики. Поможем и тебе.

Забегая вперёд, замечу: уже после войны мне довелось встречаться с Давидом Никитичем в Красноярске. Потом были встречи с этим известным поэтом в Москве. Мы вспоминали о нашей 252-й стрелковой, о героических её людях, о друзьях-товарищах «дивизионки». А когда я подготовил свои воспоминания и воспоминания моих однополчан и издал довольно объёмную книгу, в ней нашлось место и поэме Давида Кугультинова «Через Днепр», и его воспоминаниям «Память», и его портрету…

Однако пора возвращаться в редакцию.

Вскоре, если память не изменяет – в середине марта, редактор «Боевой красноармейской» поручил мне несколько необычное дело. Впрочем, это тогда, в первые дни работы на новом месте, оно показалось мне необычным. Потом подобное и многие другие поручения стали для меня обычным явлением.

– Из политотдела, – сказал тогда Дмитрий Иванович (кстати, в редакции мы друг друга не навеличивали по званию, что для меня было неожиданностью), – из политотдела сообщили о том, что солдат-разведчик Анатолий Иванов получил мешок писем. И хотя сейчас уже вечер, бери моего Орлика, скачи в разведроту, найди Иванова и к утру привези добрую сотню писем.

(В скобках замечу, позднее и у меня появилась лошадка, на которой я добирался до командных пунктов полков, там её оставлял под присмотром своих друзей-связистов и шёл туда, где происходило что-то интересное для газеты. Расстался я со своим гнедым в районе Секешфехервара, где мне в группе, сколоченной начальником разведки дивизии Петром Храптовичем, пришлось с боем выходить из окружения. Но это так, к слову.)

Я вывел Орлика, вскочил в седло и выехал за околицу села, в котором располагалась редакция. Из лесу тянуло прохладой. В напоённом влагой воздухе гулко шлёпали подковы лошади. Было тихо и непривычно. Война, ещё совсем недавно грохотавшая своими мощными разрывами и пулемётными очередями, на какое-то время затихла, ничем не напоминая о себе.

Когда я подъезжал к деревушке, в которой располагалась рота разведчиков, на тёмном небе высыпали крупные звёзды. Разыскать командира капитана Бацина, с которым я был знаком ещё будучи связистом, для меня не составляло никакого труда. На мой вопрос, где Иванов, Борис Николаевич ответил, что он сейчас в соседней деревушке, и добавил:

– Хотя это и неподалёку, в полутора километрах, но оставайтесь-ка у меня. Утром он будет здесь.

Легко сказать – оставайтесь! Утром я должен привезти в редакцию сотню писем.

– Нет, я поеду… А вот перекурить зайду.

Мы вошли в чистую украинскую хату, присели на лавку, установленную вдоль стены. Бацин развернул кисет, вынул бумагу. По тому, как нервно подрагивали пальцы офицера-разведчика, как жадно затянулся он горьковато-едким дымком махорки, я угадывал, что какие-то затаённые мысли и чувства буквально распирают этого человека. Мне показалось, что душевное состояние капитана, которому я сообщил о цели моей поездки, имело непосредственное отношение к Иванову, к недавно полученным им письмам, и я попросил его рассказать о своём солдате.

Бацин привстал и, мягко ступая на носки сапог, прошёлся по комнате. «Волнуется», – подумал я, ещё пуще загораясь любопытством.

– Иванова я знаю вот уже более года, – капитан снова присел на скамью, затянувшись догорающей самокруткой. – Пришёл он к нам из госпиталя вместе с попутчиком-почтальоном. Почтальон начал раздавать солдатам письма. Собрались мои хлопцы в кружок, письма читают, а Иванов стоит в сторонке. Видит почтальон: вроде пригорюнился его спутник, подошёл к нему. Не вешай, говорит, носа – скоро и тебе принесу. Иванов почему-то тогда промолчал. А пареньком он оказался и смышлёным, и душевным. Ребята мои его полюбили за отзывчивость, за верность солдатскому долгу, охотно приняли в своё товарищество. А разведчики, сами знаете, народ требовательный. Потом мы начали замечать: как появлялся почтальон, Иванов куда-то уходил. И письма ему не шли. Поговорил я с ним как-то и узнал, что родные у хлопца остались на Украине: мать да сестра, а больше никого у него и не было. Эх и ругал же я себя тогда! Парень почти месяц в роте, а я этого и не знаю. Ну, думаю, ничего, вот скоро на Украину пойдём, вызволим мать и сестру Анатолия, и будет он, как и многие мои солдаты, получать желанные письма. Ребят, естественно, попросил оказывать больше внимания Иванову… А тут и горячие деньки подоспели. После освобождения Белгорода мы вступили на территорию Харьковской области. На нашем участке фронта нужен был язык. Ночью сходили мои хлопцы в поиск, но вернулись с пустыми руками. Хорошо хоть то, что один из разведчиков отделался лёгким ранением. Но поставленную задачу надо выполнять: дивизии было приказано взять хорошо укреплённые высоты. Начали сообща думать, как выполнить задачу. И дельную мысль подсказал Иванов. Есть, говорит, у меня план. Весь день он вёл наблюдение за передним краем противника и заметил выдвинутый вперёд и хорошо замаскированный окопчик противника. К нему из глубины обороны вёл ход, тоже хорошо замаскированный. Вот в этом окопчике и взят был язык без единого выстрела. Пикнуть не успел. В поиске участвовал и Анатолий. Пленный немец на допросе дал ценные показания, и в этот же день один из полков дивизии «оседлал» высоты. Во многих боевых операциях участвовал потом Анатолий. И чем ближе мы подходили к его родным местам, тем чаще он просился в разведку. Ранен был легко, отлежался в медсанбате – и снова в дело. Ребята мои с ним охотно ходили: идти в тыл врага сподручно лишь тогда, когда хорошо знаешь напарника, веришь – он не подведёт в трудную минуту, в беде не бросит. И вот соседняя дивизия освободила родное село Анатолия. Он обратился ко мне, и я отпустил его на денёк, знал, что догонит он нас обязательно. Явился Иванов к вечеру. Глаза ввалились. В тот вечер мы ничего от него не узнали. А утром подошёл он ко мне. Смотрю я на него, а у парня слёзы из глаз катятся. Здесь и рассказал обо всём.

А случилось действительно трагическое: фашисты повесили мать, она была учительницей, а сестрёнку угнали в Неметчину…

Бацин замолчал. Я только сейчас заметил, что в комнате было темно. Когда погасла «катюша» – не заметил. И только зажжённая капитаном спичка выхватила на миг посуровевшее лицо разведчика, на котором резче обозначились морщины. Он поднёс спичку к фитилю «катюши».

– В эти-то дни у разведчиков роты и появилась мысль написать об Иванове в Москву, на радио, – продолжал свой рассказ Борис Николаевич. – В письме мы, как могли, подробно описали его боевые дела, рассказали о постигшем парня горе. Ну и адрес Анатолия, конечно же, приписали – нашу полевую почту указали. Письмо наше, сказывают, было передано по радио на весь Советский Союз… Вот, собственно, и всё. Дальнейшее вам известно. Анатолий сейчас, думаю, читает письма.

Так вот откуда мешок писем!

Попрощавшись с Бациным, я выехал в соседнюю деревню. Да, я был убеждён в том, что Иванов всю эту ночь будет читать поступившие в его адрес послания. Орлик, изрядно утомившийся за дорогу, то и дело переходил на шаг. Поздно ночью въехал я в деревушку и начал разыскивать домик, в котором, как сказал мне Бацин, расположился начальник разведки дивизии майор Храптович. Нашёл его по светящемуся единственному на шесть-семь дворов окну.

– А, газетчик явился! – из-за стола поднялся бравый, опоясанный ремнями офицер – любимец разведчиков. В дивизии о нём ходили легенды.

Иванов сидел на стуле и читал письма. На столе и на полу лежали кипы надорванных конвертов, а ещё больше традиционных для того времени треугольничков. Рядом стоял мешок… Нет, никогда не забуду я эти человеческие документы тяжёлой военной поры. В каждом из них было то неподдельное русское милосердие, которое позволило нам в тяжелейшую годину выстоять и победить. Тысячи и тысячи людей отозвались на горе солдата. Прошло много десятилетий, а перед глазами и поныне те давние исписанные листки бумаги.

Учительница из Ярославля писала: «Дорогой Толя! Мне 65 лет. В сороковом году я похоронила своего мужа, вернувшегося с финской войны, а через год три моих сына ушли на фронт. Сейчас их нет. На всех получила похоронки… Толя, будь моим сыном. Кончится война – приезжай ко мне, я тебя буду ждать».

Сталевар Магнитки в своём письме называл Анатолия братом: «Приезжай, браток, у нас все будут тебе рады. Я и мои товарищи по работе желаем тебе остаться живым и невредимым. Будем ждать тебя с победой. А мы здесь, в тылу, сделаем всё, чтобы наша Красная Армия была обеспечена всем необходимым».

Писем таких было много. Сотни, тысячи простых человеческих сердец делились своим теплом с русским солдатом, потерявшим самое дорогое – мать. «У меня погиб брат, – писала девушка из Сибири. – Его тоже звали Анатолием. Теперь я буду тебя называть братом. Согласен?..»

Просматривая эти письма, я нет-нет да бросал взгляд на Иванова. Он читал, и лицо его вдруг озаряла улыбка.

Ближе к утру, когда моя полевая сумка и карманы были до отказа набиты письмами, я покинул деревушку, где для меня, может быть, впервые в таком гордом величии раскрыла тайны сила большой человеческой душевности и теплоты.

Нужно ли говорить, с каким восторгом читали эти письма мои товарищи по редакции.

– Вот это будет газета – настоящий подарок солдатам и офицерам дивизии! – то и дело твердил редактор. Решили ни одного слова в письмах не править. Ответственный секретарь редакции Наум Николаевич Ивашина «загонял» их в набор либо целиком, если письмо было небольшое, либо в сокращённом виде, если оно занимало несколько страниц. Набирали и верстали полосы газеты наши военные полиграфисты – Василий Рупышев, Пётр Птица, Григорий Гришко.

К обеду вся дивизионная газета была заполнена письмами. На первую страницу художник Юрий Сухотинский вырезал по линолеуму портрет Иванова с привезённой мною его фотографии. Под портрет был поставлен небольшой рассказ о нём, подготовленный мною. Вторая, третья и четвёртая полосы были отданы письмам. А сверху на развороте по предложению заместителя редактора газеты поэта Сергея Алексеевича Тельканова был набран заголовок, или, как его называют газетчики, «шапка»: «Вся страна пишет русскому солдату Иванову».

Однако пора вернуться к письмам, полученным разведчиком Анатолием Ивановым. Они продолжали поступать. На какую-то часть их солдат мог ответить. Но ответить на многие-многие сотни и даже тысячи добрых посланий солдат при всём желании, естественно, не мог. Что делать?

И тогда, как помню, заместитель командира дивизии по политчасти полковник Соколов через политработников полков и батальонов обратился к солдатам и офицерам с просьбой помочь Анатолию Иванову. Письма были направлены в роты и батареи. Среди писем немалое количество от девушек, трудившихся в тылу ради фронта, ради победы. И кто его знает, как сложилась дальнейшая судьба тех, кто взялся помогать разведчику…

Домик на отшибе

Война стремительно уходила на запад. На иссечённых осколками бортах фронтовых автомашин красовались только что появившиеся плакаты, на которых был изображён улыбающийся боец Красной Армии, натягивающий новые сапоги. А под рисунком – долгожданные слова: «Дойдём до Берлина!»

С товарищем моим мордовским поэтом Иваном Чигодайкиным шли мы в один из батальонов дивизии. Наша «дивизионка» в это время была заполнена заметками и зарисовками о героях Ясско-Кишинёвской битвы…

Примерно за неделю до нашего с Иваном марш-похода в один из батальонов дивизии в «Боевой красноармейской» был напечатан небольшой мой очерк о Фёдоре Филипповиче Шабашове, тридцатилетием бронебойщике 924-го стрелкового полка – человеке внешне спокойном, но, судя по лихо закрученным усам, бывалом.

И тут необходимо небольшое отступление.

Дело в том, что в один из дней августовского лета по всему Второму Украинскому фронту прокатилась слава рядового Романа Смищука, в одном из боёв уничтожившего противотанковыми гранатами несколько «тигров» противника. О нём тогда писала фронтовая газета «Суворовский натиск». Сам же Смищук был из числа тех, кто в первые же дни войны оказался на оккупированной немцами территории. А когда на земли Молдавии ступила нога воинов Красной Армии, его, уже достигшего призывного возраста, поставили под ружьё, и он чуть ли не в первых боях вывел из строя несколько вражеских танков. А вскоре Роман Смищук стал Героем Советского Союза.

Я не исключаю, что подвиг Смищука оказал своё влияние на уроженца села Байка Сердобского района Пензенской области Фёдора Шабашова. Это он из «длинного ружья», как солдаты окрестили противотанковую бронебойку, подбил…

Впрочем, перескажу то, о чём писал я в те дни.

…Шабашов заметил, что вражеский пулемётчик мешает продвижению нашей пехоты. Бил он во фланг, и Фёдор хорошо видел его. Прицелившись, бронебойщик нажал спусковой крючок. Пулемёт замолчал, и пехота наша оседлала высоту.

А на другой день, окрылённый похвалой командира, Фёдор Шабашов первой же пулей заклинил башню вражеского танка. Грозная машина, не имея возможности вести прицельный огонь, вынуждена была развернуться. После очередного выстрела танк вспыхнул.

Солдат заметил, что на прямую наводку выдвигаются два немецких орудия, и перенёс огонь на одно из них. После первого выстрела он увидел, как гитлеровцы разбегаются. Ударил по второму, целясь в щит. Пушка замолчала.

В этом же бою Шабашов подбил ещё один танк противника.

Забегая вперёд, отмечу: Фёдор Филиппович Шабашов был удостоен звания Героя Советского Союза. Но в те августовские дни мы, рассказав на страницах «дивизионки» о подвиге бронебойщика, и знать-то не знали, что он представлен к высокой награде. Однако в том батальоне, куда мы шли, появились последователи Шабашова…

А между тем утро напоило травы росой, и они под щедрым солнцем переливались всеми цветами радуги. В воздухе плавали запахи созревающих яблок и груш. Над головой мелькали редкие паутинки приближающегося бабьего лета. В придорожной пыли стрекотали кузнечики. Мы шли по шляху, исполосованному гусеницами тяжёлых танков. Шли молча, наслаждаясь наступившей на мгновение тишиной.

Впереди показалась деревушка, зелёными усадебками разбросанная подле дороги. Ветерок бежал нам навстречу, и от домов тянуло густым фруктовым настоем. Молча, погружённые каждый в свои думы, миновали мы нестройный ряд домов, вышли на окраину, спустились в ложок и поднялись где-то уже за деревенькой.

И вдруг до слуха нашего донёсся еле уловимый крик. Мы остановились и прислушались. Теперь можно было различить зов, обращённый, видимо, к нам:

– Сы-ноч-ки-и!.. Сы-ноч-ки-и!..

Доносился он из дальнего конца лога, и, не сговариваясь, мы побежали туда. Тропинка, на которую мы ступили, забирала круто вправо, и за поворотом, в тупичке лога, показался домик, со всех сторон окружённый деревьями небольшого сада. Оттуда-то по тропе и бежал к нам человек, то и дело выкрикивая:

– Сы-ноч-ки-и!.. Сы-ноч-ки-и!..

Когда мы приблизились к нему, он молча поклонился нам, выпрямился и, отдышавшись, произнёс:

– Сыночки… будьте ласковы… зайдите до мэни!

Перед нами стоял совершенно седой, с окладистой бородой старик в холщовой рубахе и залатанных штанах.

– Дюже прошу… Вечор здесь фашистов турнули… Наши сынки гостили во многих хатах деревушки. А у мэни никого так и не было. – Старик передохнул и, словно оправдываясь в чём-то, добавил: – Хата моя, понимаете, на отшибе… А наши сынки погостили во многих хатах и погнали фрица далее…

Старческие глаза его излучали такое тепло, в них стояла такая жгучая просьба, что, не раздумывая, мы протянули ему руки и по тропинке пошли к домику. У порога нас встретила седая женщина. Увидев нас, она всплеснула руками:

– Батюшки!.. Наши!.. Родненькие!..

– Готовь, мать, на стол, – всё тем же взволнованным голосом, но уже с повелительным оттенком, проговорил старик. – А я малость преображусь…

От печи, через открытую дверь, тянуло запахом жареного картофеля и лука, на лице хозяйки дома было столько радости, что мы, не ожидая повторного приглашения, шагнули за порог. Старушка схватила рушничок, вытерла одну, потом другую табуретку и придвинула их к столу.

– Вот сюда сидайте, сюда, сюда…

Через несколько минут на пороге появился старик. На нём была красноармейская гимнастёрка времён Гражданской войны, вместо залатанных штанов – потёртые галифе. Старик вытянулся в струнку, бросил правую ладонь к будёновке и уже молодцеватым голосом произнёс:

– Рядовой красноармеец Иванов… – На миг смутился, ещё раз приложил руку к будёновке и добавил: – Дозвольте, товарищи командиры, войти?!

Мы подхватили старика под руки и усадили его на табуретку.

– Откуда у вас, отец, эта форма? – придвинувшись к старику, спросил лейтенант Чигодайкин.

Старик хитро глянул на него, неторопливо разгладил бороду, вытянул из кармана четвертинку водки, поставил её рядом со скворчащей сковородкой и подмигнул моему спутнику.

– Сначала, сынки, – сказал он, разливая жидкость по кружкам, – выпьем за тех, кто в праведном бою пал за нашу деревушку, за дорогих наших солдат и командиров.

Мы молча выпили.

– А теперь закусывайте, а я буду рассказывать. Форма эта более трёх лет покоилась у меня в погребе, в земле, в сундучке, – начал рассказ старик. – Мне скоро семьдесят стукнет. Воевал я и с японцем в Порт-Артуре, потом был в армии генерала Брусилова. А как революция грянула, вся наша рота перешла к красным. Били мы и Юденича, и Колчака… Потом вернулся в этой форме в свою родную деревушку. Переоделся в гражданскую одежонку, а форму эту берёг… Да вы кушайте, кушайте!..

Старик умолк. Потом посмотрел на наши ордена и медали, махнул рукой – дескать, была не была! – и полез в карман гимнастёрки, извлекая оттуда какую-то тряпицу.

– Здесь и мои награды. Егории… – Старик осёкся и уже скороговоркой добавил: – Вот только не знаю, можно ли их носить? Не знаю… – и развёл руками.

– Отчего же нельзя, – привстал мой товарищ. – Можно! – И помог старому солдату прикрепить к гимнастёрке «егории». Глаза у старика загорелись, словно он вторично получал свои боевые отличия за былую отвагу, за верное служение своему Отечеству. Он привстал, одёрнул гимнастёрку и, опустившись на табуретку, вилкой поддел жареную картошку.

Часа через два мы попрощались с гостеприимными хозяевами. Старик вышел нас проводить. Он прихватил кошёлку с яблоками, приготовленную загодя его старухой.

День был в разгаре. Роса сошла. На кустах сирени более чётко выделялись паутинки – свидетели приближающегося бабьего лета. Дружнее стрекотали кузнечики.

– Ну, сынки, до скорого свидания. – Старик обнял нас по очереди. Потом, обращаясь к Чигодайкину, сказал негромко: – Хорошо, что тебя зовут Иваном, а меня Ивановым. И деревушка наша издавна зовётся Ивановкой. На Иванах Русь наша стояла и стоять будет…

Долго ещё он махал нам вслед, прикрывая ладонью глаза от яркого солнца.

До батальона мы добрались в полдень. Мой добрый товарищ комсорг полка Максим Бабинцев проводил нас к бронебойщику Михаилу Гилевичу, который в недавнем бою из противотанкового ружья подбил немецкое самоходное орудие «фердинанд» и пушку. За этот подвиг младший сержант вскоре был удостоен ордена Славы третьей степени.

Вечером мы были в редакции. Рассказали товарищам о встрече в деревушке. И редактор сразу отозвался:

– И о бронебойщике, и о старике – в номер, – и добавил: – Только вот населённый пункт не указывать…

По Европе на коне

Эх, дороги… Вот уже и Украина, и Молдавия за плечами. Мы шагаем по дорогам Румынии. А мне, пишущему эти строки, приходит на память четверостишье советского поэта:

Тишина оглушена.

Бьют подковы в тишине.

Едет, едет старшина

По Европе на коне.

У меня, лейтенанта, мой гнедой под седлом. Но ныне он отдыхает, и я – на своих двоих.

Было это, если память не изменяет, в румынском городке Хуши. Вовсю светит солнце. Я, переночевав в одном из полков, возвращался в редакцию. В блокноте записи бесед с солдатами и офицерами, рассказы моих внештатных военкоров. Редактор, а пуще ответсекретарь требуют, чтобы на страницах «дивизионки» были заметки воинов. Но многим из моих военкоров писать недосуг. Вот и заполняю свой блокнот их рассказами, прошу подписаться, а уже в редакции готовлю их к печати. Наиболее интересные события фронтовой жизни, свидетелем которых был сам, подаю на страницах газеты за своей подписью.

Итак, я возвращался в редакцию, переполненный впечатлениями. Шёл не спеша, продумывая, как буду писать заметки. Шёл улицей городка. Она вывела меня на небольшую площадь. Сначала я, погружённый в свои мысли, и не заметил, что на площади маршировали люди, одетые в военную форму. Оторвала меня от размышлений команда, поданная на незнакомом языке.

Группа людей (а это были румынские солдаты; Румыния, как известно, повернула штыки против гитлеровцев), подчиняясь команде молодого румынского офицера, замерла по стойке смирно. Офицер шёл ко мне, чётко печатая каждый шаг. Я, естественно, остановился. Меня, с одной стороны, разбирало любопытство. С другой – и это было вполне объяснимо – гордость. Ведь румынский офицер направлялся ко мне, офицеру Советской Армии, чтобы о чём-то доложить. В памяти на мгновение воскресли события 19 ноября сорок второго года – начала Сталинградской битвы, – когда нашей дивизии и в районе станицы Клетская противостояли румынские полки, многие солдаты которых уже в первом бою сдавались в плен…

Но вот мы остановились друг перед другом. Я видел, что румынский офицер пытается быть серьёзным, но у него из этого ничего не получается. Он начал что-то говорить на непонятном мне языке. Я слушал его, тоже пытаясь быть серьёзным. И вдруг офицер произнёс на ломаном русском языке:

– Гитлер – капут! Антонеску капут! – и улыбнулся.

Я тоже улыбнулся, протянул ему руку, и мы обменялись крепкими рукопожатиями.

В редакции нашей «дивизионки», куда я добрался вскоре, рассказал своим товарищам о встрече с румынскими солдатами, не преминул сообщить, как офицер докладывал мне, вероятно, о том, что солдаты вверенного ему взвода занимаются строевой подготовкой. Слова офицера, сказанные по-русски, вызвали оживление.

– Смотри-ка, – заметил Наум Николаевич Ивашина, – этот румын понял, что отныне его главные враги Гитлер и Антонеску.

– Скорее всего, – отозвался редактор Дмитрий Иванович Мотовилов, – этот офицер, а если не он, то те, кто постарше, – по горло сыты войной. В течение многих лет геббельсовская пропаганда оболванивала покорённые фашизмом народы, вдалбливая в головы людей миф о так называемых «большевистских ужасах». Сегодня мне в политотделе рассказали вот что. Хозяин одного дома, во дворе которого расположились наши солдаты, уж больно внимательно рассматривал их. Когда же солдаты через своего товарища, знавшего румынский язык, спросили, что он ищет, тот простодушно ответил: «А нам говорили, что у русских на лбу рога». Вот так-то… Перед нами, друзья, отныне стоят новые задачи. Нам – и политработникам, и газетчикам – необходимо будет развернуть широкую разъяснительную работу среди мирного населения стран Европы, рассказывать об интернациональной политике партии и государства, разоблачать ложь и клевету гитлеровской пропаганды…

Мы знали своего редактора, газетчика с большим стажем, уральца, увлечённого своим делом, буквально влюблённого в свою газету, не позволявшего делать из неё «козьи ножки» для курева. И по тому, как горячо обсуждал он с нами, казалось бы, рядовой случай, понимали: с момента вступления наших войск на территорию европейских государств работы у нас прибавится.

Так оно и произошло. В освобождённых от гитлеровцев городах и посёлках вывешивались листовки и обращения командования к населению, в которых на конкретных и убедительных примерах раскрывалась правда о Стране Советов. Мне приходилось присутствовать на митингах и собраниях, которые устраивались чаще всего на центральных площадях городов. Выступали на них люди, владевшие языком страны. Разговор, как правило, шёл о простых житейских делах. Населению разъяснялось, что пришли мы сюда ради избавления человечества от коричневой чумы. Советская Армия никогда не воевала и не намерена воевать с народами европейских государств.

Как правило, румыны, венгры, словаки, чехи, австрийцы, на территории которых довелось быть воинам 252-й, встречали нас как своих освободителей. Бывали, конечно, и провокации. Органы Смерша пресекали их, как это было в районе Секешфехервара.

На страницах «Боевой красноармейской» наиболее яркие факты помощи населения, естественно, без указания имен и национальности, чтобы не раскрывать месторасположение дивизии, находили своё отражение. Так, сержант Александр Решетняк прислал заметку, в которой рассказывал, как в одном населённом пункте мальчик указал, где находятся фашисты. Это решило исход боя. Разведчики его отделения окружили гитлеровцев и без единого выстрела пленили их. В другой заметке рассказывалось, как старик провёл одно из подразделений глубокой ночью по знакомым ему тропам в тыл противника, что позволило практически без потерь овладеть высотами, хорошо укреплёнными позициями.

Однако вернусь к рассказу о той работе, которую проводили парторги, комсорги полков и батальонов, в том числе и наши нештатные военкоры. Они-то в этот период чаще всего обеспечивали редакцию интересными фактами, публикация которых находила живейший отклик в сердцах воинов дивизии. Это они в городках и посёлках осуществляли демонстрацию кинофильмов для населения. На такие импровизированные сеансы в кинотеатрах или прямо под открытым небом собирали людей различного возраста. И вот здесь они зачастую впервые узнавали о том, как живут их соседи в Советском Союзе, о чём они думают, какие беды им принесла война, как они ведут справедливую священную борьбу с фашизмом. По ходу показа фильмов осуществлялся перевод.

При политотделе был музыкальный взвод. Концертная группа возникла во второй половине сорок второго года, когда дивизия отражала атаки фашистов северо-западнее Сталинграда. Она включала и небольшой, из девяти человек, духовой оркестр. Возглавлял коллектив капельмейстер старший лейтенант Александр Шпитальник. Создателями литературно-музыкальных композиций были артисты-профессионалы Михаил Борисов и Владимир Дегтярёв. Оркестр и артисты нередко выступали на клубных площадках не только перед воинами дивизии, но и перед жителями освобождённых от противника населённых пунктов. «Боевая красноармейская», естественно, печатала информацию о таких выступлениях музвзвода.

Да, на долю советского воина выпала в минувшей войне великая освободительная миссия. «Будьте достойны этой миссии!» – не раз звучало со страниц нашей газеты. «Отныне и навсегда, – говорилось в одной из статей 5 декабря 1944 года, – наша земля свободна от гитлеровской нечисти. В этом – твоя заслуга, советский воин. Это ты, верный сын Отечества, непоколебимый интернационалист, несёшь освобождение народам Европы от фашистских пут. Будь же достоин этой великой миссии!»

Однажды к нам в редакцию заглянул заместитель начальника политотдела майор Пётр Иванович Манько. Моя первая встреча с этим человеком состоялась где-то в сентябре сорок четвёртого. Тогда меня удивили его гражданские награды на гимнастёрке – ордена Трудового Красного Знамени и «Знак Почёта». Уже позднее я узнал, что Манько, в прошлом начальник политотдела одной из железных дорог, в середине 1944 года добился-таки направления его на фронт – и вот он в нашей дивизии.

Пётр Иванович и подсказал тогда тему для одного из выступлений газеты:

– На днях комдив вручал ордена и медали солдатам и офицерам. Среди награждённых есть и такие, кто отмечен орденом Александра Невского. Подумайте, как можно использовать это на страницах газеты.

Предложение понравилось. Но писать о награждённых этим орденом – значит писать о командирах полков, батальонов, что противоречило неписаному закону: не называть на страницах газеты имена старшего командного состава. И это было оправданно – газета-то могла попасть в руки противника. Поэтому решили пойти по другому пути. 26 января 1945 года в «Боевой красноармейской» появился материал о том, как князь Александр Ярославич на реке Неве, при впадении в неё речки Ижора, разгромил шведских захватчиков и за эту победу был прозван «Невским». Рассказано было и об ордене, учреждённом в ходе Великой Отечественной, и о том, что группа офицеров недавно удостоена этой награды.

Лиха беда начало, как говорится в русской поговорке. 10 февраля газета разместила статью «Грюнвальдская битва», в которой рассказывалось о беспримерном мужестве и стойкости славянских полков, в составе которых рядом с русскими были литовцы, поляки, чехи, представители других славянских народов. Это они общими усилиями в 1410 году отразили ещё одно захватническое притязание псов-рыцарей, разгромили немецкие полчища Тевтонского ордена.

«Дивизионка», как, впрочем, и другие газеты, не могла не писать и о том, как следует вести себя на освобождаемых землях Европы. Вот почему статья «Русские солдаты за границей» нашла живейший отклик в сердцах солдат и офицеров. В ней, в частности, говорилось: «Разгромив армию Наполеона, русские войска в 1813–1814 годах воевали за границей, освобождая от наполеоновского господства европейские государства. Русская армия прошла многие страны и везде оставила о себе добрую память. Находясь вдали от своей родины, русские солдаты с достоинством берегли славу своего Отечества и свою солдатскую честь».

Мы, газетчики, понимали, что вдали от Родины воины нуждаются в постоянной и более полной информации о славных делах их отцов и матерей, сестёр и младших братьев, просто соотечественников, день и ночь кующих победу в тылу. Рубрика «Вести с Родины» стала появляться почти в каждом номере газеты. Мы по очереди ночью, когда по радио из Москвы передавались подобные заметки, садились за трофейный радиоприёмник и записывали их. Это были заметки о самоотверженном труде рабочих, колхозников и служащих, о жизни селян и горожан, о многочисленных патриотических пожертвованиях личных средств на именные танки и самолёты.

Чаще стали появляться в газете письма, полученные воинами дивизии от родных и близких. Газета охотно публиковала письма фронтовиков. Сошлюсь хотя бы на письмо командира одного из подразделений офицера Мартыненко в совхоз «Мичура». В нём командир, обращаясь к односельчанам храброго артиллериста Евдокима Антоновича Пермякова, рассказывает, что их земляк за проявленное мужество был награждён тремя орденами. Офицер благодарит мать Пермякова, воспитавшую бесстрашного воина.

…И, как поётся в песне, «а дорога дальше мчится, пылится, клубится, а кругом земля дымится, чужая земля»… Мы же с каждым днём уходили всё дальше и дальше на запад. Впереди был Дунай, на правом берегу которого Венгрия, на левом – Чехословакия…

И ещё. Со своим гнедым другом я расстался в Венгрии в районе города Секешфехервар. В начале сорок пятого большая группировка немецких танков была брошена в сторону Будапешта, чтобы попытаться деблокировать окружённых в столице Венгрии гитлеровцев. Мне в составе одного из полков дивизии, который был атакован, пришлось с боями выходить из окружения. Мой гнедой остался в венгерской деревушке, в коей и провёл я эту ночь перед внезапной танковой атакой немцев.

Братья мои, славяне!

В конце марта сорок пятого я был ранен и лежал в армейском госпитале в Будапеште. Продвигаясь вперёд за наступающими войсками, госпиталь где-то в конце первой декады апреля переехал в Братиславу. Весна буквально опьяняла каждого из нас и своим пробуждением природы, и близостью нашей Победы.

Будучи уже на ногах, я набрался храбрости и в Центральном комитете компартии Словакии попросил познакомить меня с местным поэтом, говорящим по-русски. Позвонили Яну Поничану.

– Он член нашей партии, бывал в Советском Союзе, – заметил принимавший меня работник ЦК. – С ним вы найдёте общий язык.

Так случилось, что Поничан тотчас пригласил меня к себе. Сотрудник секретариата проводил до квартиры. Мы поднялись на третий этаж. Нас встретил уже немолодой, чернявый, с проседью в волосах человек, улыбка которого сразу же располагала к нему. Он пригласил меня в свой небольшой кабинет, одну из стен которого занимали остеклённые стеллажи с книгами. У окна стоял письменный стол. Возле журнального столика – два кресла.

Появились графинчик с розоватой жидкостью, две рюмочки.

– Это наша национальная сливовица… За встречу, дорогой поручик, или, вернее, лейтенант!

Мы чокнулись и выпили.

– А ведь я в середине тридцатых бывал в твоей Сибири – на Енисее и Байкале. Изумительной красоты края! До сих пор нахожусь под впечатлением от славного моря – священного Байкала…

Вскоре наш разговор переключился на поэзию.

– Прочти что-нибудь из последнего, – обратился ко мне Поничан. И тут же добавил: – У нас нет формы обращения друг к другу на «вы», нет у нас, как у русских, и отчества. Поэтому называй меня Ян. Будем друг с другом на «ты».

Я прочитал написанное уже в госпитале под воздействием тоски по Родине стихотворение «Родная Русь», в котором были и такие строки:

Нам идти сегодня по чужим полям…

Что ж, споём, друзья, о ней, —

Дорогая сердцу русская земля,

Нет тебя милей.

– Оставь мне это стихотворение, я его переведу на словацкий язык.

Стихотворение это появилось в братиславской «Правде» 24 апреля. Я смотрел на публикацию в газете на незнакомом мне языке, где сверху значились мои имя и фамилия, а под стихотворением сообщалось, как перевёл мне Ян, о моей скромной персоне, урождённой в Сибири, прошедшей с боями от Волги до Дуная и очутившейся после ранения в стольном граде Словакии, – смотрел и глазам своим не верил.

Чуть ли не ежедневно я навещал Поничана. Время было трудное, и в госпитале я нередко выпрашивал у начхоза продукты и приносил их хлебосольному, но в те деньки порой сидящему, что называется, без хлеба и соли, поэту и его жене, которая удивила меня, чалдона, брючным одеянием. Ян читал мне по-словацки стихи классиков – Янко Краля, Яна Костры, Ботты, стихи своего друга Фране Краля, свои сочинения и тут же переводил их содержание на русский язык. Не скрою, я полюбил словацкую поэзию, воспевающую мужество и честь. Познакомил меня Поничан и с недавно написанным им стихотворением «Освобождение Братиславы», посвящённом Красной Армии, и я попросил у него подстрочник и размер строфы, чтобы сделать перевод.

Однажды Ян Поничан сообщил мне, что меня приглашают в редакцию газеты «Правда». Мы отправились туда пешком. По дороге Ян знакомил меня с достопримечательностями родного города. Принимал нас главный редактор Павел Бунчак. Здесь же я встретился с уже тяжело больным, но не сдающим позиций Фране Кралем, стихотворение которого «Партизанская» – о партизанах-словаках, оказывавших в сороковых-роковых вооружённое сопротивление фашистам, я перевёл на русский язык.

В те дни в «Правде» были напечатаны мои стихи «Сердце солдата» и «Братиславе». Последнее начиналось таким четверостишьем:

В твоих лесах твои я слушал песни.

О Яношике храбром пели нивы…

Неведомою силой, как кудесник,

Меня манил напев высококрылый…

И завершалось:

О, Яношика край, я сердцем, силой,

Душой солдата, помыслом поэта

Тебе хочу свободы и рассвета,

Чтоб солнце никогда не заходило,

Чтоб колосились по равнинам нивы —

Дождём омыты, солнцем отогреты.

Первомай я встретил в госпитале. До Победы – рукой подать. А 30 апреля вместе со своими словацкими друзьями я сидел в первом ряду Братиславского национального театра и смотрел праздничную композицию, которая стремительно разворачивалась на сцене. Я уже знал, что моя 252-я Харьковская Краснознамённая орденов Суворова и Богдана Хмельницкого стрелковая дивизия за освобождение столицы Словакии получила почётное наименование «Братиславская». Знали об этом и мои друзья, братья мои, славяне. И хотя я в первых числах апреля, когда шли бои за Братиславу, находился в госпитале, они и меня считали своим освободителем. Может быть, поэтому в ту композицию были включены и мои стихи. Их проникновенно на русском и словацком языках читал артист Йозеф Будский.

А 9 мая, в день нашей Великой Победы, я был выписан из госпиталя. Зашёл к Яну Поничану с цветами для его жены. У него за время наших встреч и бесед накопилось немало моих стихотворений и поэма «Памяти друга»… Забегая вперёд, отмечу, что мы и после войны переписывались. Я ему послал мою небольшую первую книгу «Солдаты мира». Это через многие десятилетия обернулось для меня неожиданным сюрпризом… Но об этом ниже. Расставания были с той грустинкой, коя присуща нам – славянам. Зашёл я и в редакцию «Правды». Друзья мои приготовили бокал пунша…

В родную дивизию и редакцию вернуться не довелось. Направили в редакцию газеты «Вперёд» 297-й Славянско-Кировоградской Краснознамённой стрелковой дивизии на должность ответственного секретаря. Затем длительная поездка – Транссиб забит эшелонами – на Дальний Восток. Последние залпы теперь уже Второй мировой застали меня там, откуда уезжал на фронт, – в Красноярске.

…А годы бегут и бегут. Мы довольно долго переписывались с Яном Поничаном, но потом переписка как-то оборвалась. Канун сорокалетия Победы принёс мне тот нежданный сюрприз, о котором писал выше. В Москву из Братиславы в начале 1985 года приехал Либор Кнежек и привёз книгу «Когда шли отряды», изданную в 1983 году в той самой «Правде», в которой в конце Великой Отечественной публиковались мои стихи. Два года я ничего не знал об этом.

– После кончины Яна Поничана, – рассказывал мне Либор, – я, его биограф, в его архиве обнаружил папку с твоими стихами. Приближалось сорокалетие Победы, и мои товарищи посоветовали мне составить из стихов той папки книгу. Печатать стихи решили как на русском, так и в переводе на словацкий язык. И вот эта книга, которую я дарю тебе…

Нужно ли говорить о том, что творилось в душе моей, когда я получил достаточно объёмную с прекрасными иллюстрациями художника Мирослава Динара книгу!

И вот – нет Советского Союза. Нет стран социалистического содружества. Распалась Чехословакия на Чехию и Словакию. Что называется, распалась связь времён. И из ещё недавно братских моему Отечеству стран подули холодные ветры. В Болгарии недобрые люди замахнулись на пловдивского Алёшу – русского солдата… помните: «…из камня его гимнастёрка, из камня его сапоги». Такие же недобрые люди появились и в Словакии. И у нас, в России. Я это с болью ощутил.

А потом?.. Потом пришло прозрение. Размышляя о той дружбе, которая веками соединяла славянские народы, я пришёл к выводу, что холодные ветры, как и холодная война, – мгновения истории человечества. Уж если народы Европы ломают границы!.. А у них – народов Европы – ещё свежа память о падении Парижа к ногам фюрера, о трагедии Варшавы, о руинах английских городов, над которыми висели «юнкерсы» и «мессершмитты»… И, однако, они объединяются. Так как быть нам, славянам? За плечами между нами не было войн! Напротив, в трудные годины мы шли друг другу на помощь. Чего стоит одна Шипка!.. Значит? Значит, нам сам Бог велел быть вместе.

Вот так-то, братья мои, славяне…

Красноярск – фронт – госпиталь в Братиславе, 1941–1945 годы

Примечания

1

Ян Поничан, Янко Краль, Фране Краль, Бунчак, Костра – словацкие поэты, с коими встречался или познал их творчество, находясь в госпитале после ранения. В Братиславе была издана книга моих стихов.

Content

Игорь Гребцов
Избранные стихи и проза

Я солдат

Мы уходили…

Мне шагать…

В землянке

«Сюда свела их общая дорога…»

Клянёмся

Наша дружба

«Папа, папа!»

Вместе побеждать

Матери

Гвардейцы

Друзьям

У переправы

К нам чИчаева едет

Сердце солдата

«Дочка моя, я сегодня обрадован снова…»

Спасти

Золотая Русь Песня

Песнь о дожде и солнце

Братиславе

Памяти друга Поэма

Домой

Если вдруг в вагоне…

Я солдат

Чтобы завтра…

Утро на Енисее

Утро на Енисее

Руда

Рассвет

Снег идёт

На Енисее

Ночь

Осень

Берёзка

Пробуждение

В лагере

Гвоздика

В первый класс

Воспоминания

Аэропорт «Надежда»

Северное сияние

Этюд

Енисейское море Песня

Весеннее

Бабье лето

Лирические мелодии

«При одной лишь мысли мне теплее…»

«Речка серебрится под оконцем…»

«Ты в жизнь мою вошла, как входят в дом…»

«Я тебя всегда искал такую…»

«Ты моя счастливая звезда…»

«Ты сейчас сидишь у изголовья…»

«Писем нет. И я не понимаю…»

«Я хочу, чтоб над волною…»

«И если ты по-прежнему всё та ж…»

«Знаю: это будет в тихий вечер…»

«Бывает лёгкая любовь…»

«Наползают тучи сурово…»

«Снежок порхающий и колкий…»

«Не забыть вовеки…»

«Жизнь прожить – не поле перейти…»

Люблю земное

Здравствуй, море

У моря

Грёзы

Из окна вагона

Майский ветер

«Клокочет, пенится река…»

Тундра

«Блуждающий, прилёг я на траву…»

Дымок костра

Дочери

Ёлка

Дед мороз

Снегурочка

Снежок

Зима

Снеговик

Сон

В классе

«День длиннее, ночь короче…»

Война меня не отпускает

Война меня не отпускает

Баллада об уроке

Сестричка

Баллада о связисте

Санинструктор

Баллада о мастере

Комиссар

На Прохоровском поле тишина

Баллада о пушке

Баллада о сердце

Сын полка

Клеветникам победы

Нас всё меньше

Новогоднее

Эстафета мужества отцов

Учительница

У костра

Цветок

Новый век

Времён связующие нити

Тётка Марья Поэма

Плотогоны

Антонина Петровна Поэма

Соки земли Этюды

Часть I В русском лесу

Влюблённая

Перебралась-таки

Верная

Рябина

Калина

Скрипичный ключ

В тайге

Подружки

Кедр

Цветок

Косуля

В краю причудливых скал

Клён

Разнотравье

Дуб

Анненские воды

Кленовый лист

Русский лес взывает о помощи Эпилог

Часть II У лесного плёса

Вместе отобедали

Кивнула на прощанье

Хорёк по-амурски

Машка

Утиная свадьба

Утка-мама покидает худое место

Разнежилась

Налимья уха

На зорьке

След на земле

Бегущие… Озёра

Малым рекам – большую жизнь Эпилог

От Волги до Дуная Фронтовые были

По зову сердца

Высотка младшего сержанта

Тётка Марья

Ой, Днипро, Днипро…

Сказание о милосердии

Домик на отшибе

По Европе на коне

Братья мои, славяне!

Примечания