Герман Шендеров, Сергей Тарасов

ЗНА́ТОК: Узы Пекла

Посвящается нашим мамам

В традиционной жизни села обладающие магическим знанием люди, связанные, как считалось, с иным миром (знающиеся с нечистой силой), занимают особое место. Как правило, и по сей день в большом селе или в нескольких рядом расположенных деревнях обязательно есть хоть один человек, который, по общему мнению, умеет колдовать. Таких людей называют знатками, знатухами или знающими. Это самое общее наименование, отражающее не оценочную позицию, а суть явления: эти люди ведают нечто, недоступное другим – обладают особым, тайным знанием, – и еще они знаются с потусторонними силами…

Из книги «Знатки, ведуны и чернокнижники. Бытовая магия на Русском Севере». А. Б. Мороз, Н. В. Петров

© Герман Шендеров, Сергей Тарасов, текст, 2025

© Тимофей Заяц, ил. на обл., 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Искупление

– Итак, вы хотите оплатить размещение на год вперед? – Продажница в брючном костюме открыла рекламный проспект на нужной странице. – А родственник себя обслуживает? Если он неходячий, то и цена, конечно, будет выше…

– Ходячий-ходячий, – заверила Маша, блондинка с торчащими зубами.

– Тогда подходит программа «Круглогодичная», на ней вы экономите до сорока процентов в сутки, всего сто сорок девять тысяч рублей.

– Маш, дорого выходит! – пожаловался Машин супруг, рано начавший лысеть одутловатый мужчина.

– Нормально! Не жадничай. Ты посчитай, Володь, выходит всего четыреста в сутки.

– Ну, твой отец, тебе и… – крякнул Володя. – Берем. Не везти же обратно его.

– Именно! – обрадовалась продажница. – Как зовут пациента?

– Демьян Григорьевич Климов, двадцать седьмого года рождения, – оттарабанила Маша.

– Ого! Так он у вас войну прошел?

– Ему всего четырнадцать было. Да, партизанил помаленьку. Он сам из Беларуси, из-под Минска, где карательные отряды были, ну, сами понимаете…

Все трое скорбно примолкли, точно отдавая дань уважения погибшим.

– Так, а чем у нас болеет Демьян Григорьевич? Артрит, деменция, сердечно-сосудистые, катаракта, диабет? – Ручка хищно нацелилась на многочисленные графы в бланке.

– Да, знаете, ничем. Артрит, конечно, возраст, сами понимаете. Передвигается с трудом, но в коляску нипочем не хочет. Зубов половина, но до сих пор крепкие и свои все, представляете?

– Ничего себе, у меня-то вон, видите, о, – продажница оттянула пальцем губу, демонстрируя золотые коронки. – Скажите, почему вы решили привезти Демьяна Григорьевича в центр «Долголетие»?

– Как бы… – Маша замялась. – Я, как шестнадцать стукнуло, в Москву сбегла из Можайска. Не общались особо. Деньги пересылала, и будет. Потом мама… – раздался натужный всхлип. – А недвижимость в Москве – сами знаете. Мы квартирку продали, думали – отца к себе заберем, но вот…

– Соболезную. Возникли проблемы со взаимопониманием?

– Ну… Дело в том, что папа – он колдун. – В ответ на недоуменный взгляд собеседницы Маша усмехнулась: мол, сами все понимаете. – Или знахарь, если хотите. «Зна́ток», так он себя называет. К нему, кстати, правда люди обращались – от бутылки отучить, порчу снять там…

– А венец безбрачия снимает? – полушутливо поинтересовалась продажница.

– Ой, да чего только не снимает… Так вот, шарлатанствовал помаленьку. Денег не брал, только бартером. Он вроде даже в Союзе отсидел за что-то такое, не помню, он не рассказывал. Там на поселении с мамой и встретился. И вот, перевезли мы его – и началось: обряды-ритуалы-заговоры, не продохнуть. Бабаек да домовых по углам ловит.

Маша смущенно хихикнула.

– Угу, – кивала продажница, делая заметки в бланке. – Буянит, значит?

– Не буянит, но… Володь, ну что ты молчишь, расскажи! – ткнула Маша мужа. Тот, будто очнувшись от глубокого сна, проморгался, откашлялся и заговорил:

– Да тут рассказывать нечего. Ну, таскает домой всякий хлам, талисманы из веток и шишек делает – вся квартира в этом гербарии, это ладно. Орет постоянно, что мы то домового не уважили, то, понимаешь, мусор на ночь глядя вынесли – какого-то хобыря якобы прикармливаем. А что она рыбу чистила и на всю квартиру вонь идет – это ему ничего… Ладно, тоже глаза закрыли – все-таки человек пожилой, имеет право на причуды. Но потом…

– Что потом?

– Мы ж его поначалу когда перевезли – думали, стерпится. Ну вот, кошку в дом притащил и по углам какие-то веники развесил – тоже пережить можно. А потом Лешенька родился… – Маша издала тщательно отрепетированный всхлип, – и папа как с цепи сорвался. То в кроватку что подбросит, то Лешеньку на руки – и ходит, пыльные углы ему показывает… А однажды, представляете, ночью не спалось, я встала, а он стоит над колыбелькой со свечой и шепчет что-то. И воск-то, воск – прямо в кроватку капает! Криксы, говорит, спать ему мешают. Ясно дело, что здесь только дом престарелых…

– Извините! – с неожиданным нажимом воспротивилась продажница. – У нас не дом престарелых. «Долголетие» – престижный реабилитационный центр на базе санатория для лечения суставов. Я понимаю, что говорят о подобных заведениях, вы наверняка думаете, что у нас здесь вонь, антисанитария…

– Нет-нет, ни в коем разе!

– Вы посмотрите сами – у нас обширная лесопарковая зона для прогулок, хвойный лес. Вдохните, вдохните! – Под напором этой приземистой женщины чета Симахиных послушно засопела. – Чувствуете? То-то ж. Современное оборудование, меблированные апартаменты, круглосуточное наблюдение, четырехразовое питание, сотрудники строго с профильным образованием, никаких дилетантов!

– Мы верим-верим, извините, просто… Стереотип такой, что отправлять родственника в дом престарелых – это…

– Правильное и мудрое решение, – продолжила за клиентов продажница. – Вы избавитесь от лишних хлопот, а ваш отец получит квалифицированную медицинскую помощь, уход и обслуживание. И трудности быта перестанут отравлять радость общения с пожилым родственником. А наш главврач… Александр Семенович, между прочим, – видный специалист в геронтологии и ревматологии в частности! Какие препараты он принимает?

– Да… Собственно, никакие, – Маша растерянно переглянулась с мужем. – Он сам какими-то травками-корешками лечится, чаи заваривает.

– Ох уж эти знахари! – по-доброму усмехнулась продажница. – Ничего, схему лечения мы подберем.

Демьян Рыгорыч не любил, когда его называли по имени-отчеству. Лучше просто Демьян, на худой конец дядька Демьян. Но как-то с возрастом все чаще окружающие почему-то поминали его по батюшке. Тот за свою жизнь только тем и отличился, что спьяну поколотил Демину мамку, а после повесился на осиновой балке в погребе. Его-то Демьян и увидел первым – покойник страшно хрипел, пучил глаза, шевелил синим вывалившимся языком и раскачивался на веревке, пытаясь схватить сына…

И вот опять:

– Демьян Григорьевич, вы присаживайтесь, и мы мигом вас докатим! – неестественно ласково проворковала санитарка, толкая его под колени сиденьем инвалидной коляски.

– Сам дойду, не калечный! – резко каркнул он и зашагал к главному корпусу. Белый, украшенный потрескавшейся лепниной, тот напомнил ему Дом культуры в райцентре. Опирался старик на грубо обтесанную осиновую трость, покрытую черной вязью сложных узоров, – шишковатая четырехпалая кисть дрожала от напряжения, шаги давались с трудом, но это всяко лучше, чем ехать, как убогому, в коляске. Левую руку убрал в карман, вдруг засмущавшись давно расплывшихся и поблекших лагерных наколок.

– А попрощаться? – виновато протянули родственники, застывшие у занюханной «вольво».

– Попрощалися! – буркнул старик и, не оборачиваясь, ускорил шаг, насколько позволяли больные суставы.

На входе в здание его, разведя руки в стороны, встречал тучный мужчина лет пятидесяти, в белом халате и в очках с крошечными линзами, всем видом походивший на крота-альбиноса.

– Здравствуйте, Демьян Григорьевич! – с театральной зычностью поприветствовал его «крот», протянул руку. – Добро пожаловать в наши хоромы!

– Здоровее бывали, здоровее бачили, – скрипнул Демьян, пожимая мягкую, будто тесто, ладонь.

– Ух, ну и хватка! Сразу видно – руками работали!

– А вы животом, мабыть?

– Аха-ха-ха-ха! Отличное чувство юмора! А я буду Александр Семенович Варженевский, главврач и директор сего почтенного заведения! С самого дня основания, между прочим, здесь. Еще при Брежневе практику проходил.

– А я, знаете, при Сталине того… практику.

– Эх-хе-хе! – Александр Семенович будто еще никогда в жизни не встречал такого искрометного шутника. – Ой, уморили, Демьян Григорьевич…

– Просто Демьян.

– Как скажете… Позвольте мне, Демьян Гр… Демьян-с, так вот, по-дворянски, позвольте провести для вас экскурсию и показать, где тут у нас что. Вы своим ходом? Не прикажете ли подать транспорт? – «крот» кивнул на очередную коляску – та стояла рядом со входом.

– Я, мабыть, кости разомну.

– Это вы по адресу!

Аристократические замашки главврача удачно сочетались с антуражем центра «Долголетие» – здание чем-то походило на помещичью усадьбу. Пахло, на удивление, недурно – лавандовым мылом и антисептиками.

– Обратите внимание, совершенно безбарьерная среда – никаких дверей, порогов и лестниц! Если устали – вот, пожалуйста, коридоры оборудованы перилами. Все для удобства. Здесь у нас дежурит медсестра, Елена Сергеевна, прошу любить и жаловать!

На громогласную презентацию из-за двери выплыла похожая на белугу женщина, выдавила «Здрас-с-сте» и вернулась восвояси.

– Тут выход во внутренний дворик, там беседка, фонтан, дорожки, даже поле для крикета.

– Для чаго?

– Не забивайте голову. Партнера по игре в нашем заведеньице отыскать все равно будет непросто. Ну да, прошу за мной, на третий этаж.

С услужливым «динь» распахнулись двери лифта. Демьян взглянул в кабину, окинул взглядом зеркало от пола до потолка, прочерченное посередине перилами и, как-то изменившись в лице, проворчал:

– Я, мабыть, пешки пройдуся, ноги яшчэ не отсохли.

– Ну вы, Демьян Григорич, кремень! – покачал головой главврач. – Давайте и я разомнусь с вами за компанию.

Каждая ступенька давалась с немалым трудом. Колени разве что не скрипели. Нависнув над лестницей, Демьян с трудом преодолевал пролет за пролетом, сопровождая подъем хриплым свистом из легких. Варженевский все порывался помочь, но старик отталкивал его тестоподобные ручонки.

Добравшись до третьего этажа, старик, изможденный, привалился к стенке. Тут же под колени его толкнуло сиденье коляски. Он было воспротивился, но рыхлая, слегка влажная рука опустилась на плечо, удержала.

– Будет-будет. Устали, поди. Давайте я вас покатаю. Тросточку вашу позвольте…

– Не чапа́й! – громко приказал Демьян, и его голос заметался по длинному пустому коридору. Грубо обтесанную осину, похожую на длинную, неровную, с острым концом щепу, он прижал к груди.

– Как скажете, уважаемый, я ее только переложить хотел…

На третьем этаже находились жилые помещения. К сильному, уже навязчивому запаху лавандового мыла примешивались нотки многократно замытых человеческих нечистот. Большинство дверей были закрыты, некоторые – наоборот, распахнуты настежь, демонстрируя упакованные в полиэтилен белоснежные кровати.

– Тут у нас располагаются нумера, – не прекращал разглагольствовать главврач, пыхтя и толкая коляску.

В одном из дверных проемов Демьян заметил движение, приподнялся рассмотреть. Пахнуло свежим дерьмом. Санитар, менявший подгузник еще совсем не ветхому на вид деду, брезгливо морщился. Вдруг, будто почувствовав взгляд Демьяна, резко рванулся к проходу и захлопнул дверь.

– Любопытной Варваре… – усмехнулся Варженевский. – Ревматоидный паралич. Полное поражение суставов. Страшное горе для семьи, конечно… Ну да пойдемте, я вас все же провожу в вашу номерулю!

Комнатка оказалась чистой и уютной.

– Вот, Демьян Григорьевич… Ах, прошу прощения, Демьян! Ваше пристанище. Тут вот тревожная кнопка у кровати – на всякий не дай бог, – тут пульт от телевизора. А вид какой из окна – сплошные деревья, насколько глаз хватает! Туалет, душевая. Кафель специальный, не поскользнетесь. Багаж ваш уже доставили, – всего багажа-то: заношенная спортивная сумка и маленькая фоторамка. Старая, дореволюционная еще фотокарточка с зазубренными краями была вставлена картинкой внутрь, а на обратной стороне каллиграфическим почерком – какие-то строчки.

Варженевский окинул фоторамку взглядом, занес руку, спросил:

– Позволите?

Не дождавшись ответа, поднес к лицу, сощурился близоруко и прочел без выражения вслух:

До свиданья, друг мой, до свиданья.

Милый мой, ты у меня в груди.

Предназначенное расставанье

Обещает встречу впереди…—

Есенина любите?

Варженевский было полез пухлыми пальчиками под стекло, чтобы перевернуть фотокарточку, но узловатая рука Демьяна тактично забрала рамку.

– Так, на память…

– Ох, это замечательно. А если вы поэзию уважаете – так у нас литературный кружок каждое воскресенье или, если Елизавета Валерьевна на больничном, тогда уж…

– Дозвольте я… – Демьян выразительно кивнул на свои вещи.

– Разумеется, уже ухожу, отдыхайте. – Главврач слегка поклонился и принялся отступать бочком к двери – на его тучную фигуру комната рассчитана не была. Демьян уже было принялся распаковывать сумку, как вдруг откуда-то из-за спины раздался тихий топот крошечных ножек – будто бежала крыса. Крыса в маленьких сапожках.

– Вы это слышали? – с притворным испугом спросил Варженевский, застыв у двери.

– Слыхал, не глухой. Гэта вы ногтями по косяку стукали.

– Прекрасно. Извините мне эту маленькую проверку, просто коллеги передали, мол, вы, говорят, колдун…

– Зна́ток я! – поправил старик.

– Все, не смею более мешать. Отдыхайте.

Первым делом Демьян тщательно осмотрел комнату. Та оказалась стерильна до болезненности – только лавандовым мылом пахнет.

Ни пыли, ни даже завалящего паучка.

– Недобра, без суседки хата, – крякнул Демьян, разбирая вещи. Фоторамку поставил у изголовья кровати.

На ужин подали оладьи, политые клейким сиропом, и чай. Чай привычно пованивал тряпками, а сироп оказался приторно-сладким, пришлось счистить ложкой. Таблетки «чтоб спалось крепче» Демьян спустил в унитаз.

За окном темнело. Вяло шумело хвойное море, по-городскому перекаркивались вороны у мусорных контейнеров.

Почистив зубы казенной щеткой, Демьян сполоснул лицо, подмышки и пах, сдернул покрывало с постели и улегся на белоснежную простыню. Сон не шел. Терзали обида на дочь и непутевого зятька. Терзала тоска по родной деревне, густому подлеску, грибам, малине и долгим прогулкам по ночной чаще. Тревога нарастала, копошась под ребрами, давила на легкие, заставляла сердце заходиться в тахикардическом танце. Тени под потолком сгущались, складывались в хищные крючья и кожистые крылья. В голове мелькали картинки одна гаже другой: полные мертвецов овраги, младенчик с пробитой головой, высокие белобрысые дьяволы в черной форме и бездонный жуткий кратер, в центре которого страшно клубилось…

– Вона ты где!

Жупка прятался за плоским телевизором на стене. Скрюченный, серый, размером с кроля, он просвечивал в лунном свете. В круглой дырке на месте лица растерянно перекатывалась горстка глаз. Демьян набрал воздуха в грудь и затараторил:

Чернобога псы стерегут врата,

Мост меж Навью и Явью,

Придите, псы, за ночною хмарью,

За убегшей тварью…

Договорить он не успел. Жупел тоненько запищал, с чмоканьем исчезая в стене. Малышу, конечно, было невдомек, что Демьян блефовал и ни собачьей шерсти, ни сушеной волчьей ягоды у него не было. Жупка еще вернется, попробовать чужие сны на зуб, но ближайшие две недели можно было не беспокоиться.

Вынув из сумки маленькую таблетницу, Демьян зачерпнул темный комочек сушеного пустырника с валерианой, закинул под язык и лег в постель. Уже засыпая, он слышал какой-то странный хруст, точно кто шею разминает, хотел было глянуть, но провалился в душный сон без сновидений.

Наутро страшно ныло левое колено. При попытке согнуть ногу боль растеклась по всему позвоночнику. Закатав штанину казенной пижамы, Демьян удивленно вскинул седые кустистые брови – и где он успел так садануться? Лиловый синяк расплывался на всю коленную чашечку, нога распухла и ощущалась чужой, будто деревянной.

На утреннем осмотре Варженевский аж присвистнул.

– Да у вас гемартроз, батенька! – Он почмокал пухлыми губами, смакуя страшное слово. – Да, гемартроз. Пропишем лечебную физкультуру и электростимуляцию. Заодно ибупрофен недурно бы для снятия болей. С него, конечно, в сон клонит, но и вы, считай, на каникулах, заодно отоспитесь. Наташенька, запишете?

Дебелая медсестра что-то лениво черканула в блокноте.

– А еще, Демьян Гри… А еще бы выдать вам ортопедические тапочки взамен этой… кирзы.

Главврач кивнул на видавшие виды Демьяновы сапоги.

– А як жеж я на улицу у тапках-то?

– А зачем? Вы посмотрите, какая холодрыга – ветер, тучи, дождь скоро пойдет. Осень обещает быть сырой. Будут ныть суставы…

Действительно, небо налилось угрожающим темно-лиловым, в цвет синяка на колене. Деревья качало из стороны в сторону, точно через рощу пробиралось что-то громадное и неуклюжее.

– Я бы, конечно, посоветовал вам пересесть на коляску… Демьян тут же замотал головой. – Ну, тогда тросточку вам подать?

– Не чапа́й! Сам возьму.

– Как скажете. Физиотерапию я поставлю в расписание, а вот с лечебной физкультурой придется обождать – специалист приезжает раз в месяц. У нас, к сожалению, большинство пациентов стационарные, спрос, как понимаете, невысокий…

– Я сам разомнуся, – махнул рукой Демьян, желая поскорее избавиться от навязчивого присутствия этого болтливого толстяка.

– Вот и славненько. Как спали на новом месте?

– Як младенец, – соврал Демьян. Перед внутренним взором некстати возникла картинка с детскими костями, запорошенными жирным черным пеплом.

Не зная, чем себя занять, Демьян расхаживал по своей нарочито дружелюбной, выкрашенной в пастельные тона тюрьме, пытаясь разработать колено.

Нога никак не сгибалась. Старик осторожно заносил ее над ламинатом и так же медленно опускал, перемещая едва на пару сантиметров. В очередной раз отняв подошву тапочки от пола, он хотел поднять ее выше – всего чуть-чуть, для проверки, но страх испытать вновь ощущение, как кости трутся друг о друга, остановил на полпути.

Демьян горько усмехнулся – когда-то он, пятнадцатилетний пацан, пробирался в оккупированные немцами деревни, воровал кур и даже резал глотки, рискуя в любой момент повиснуть в петле с табличкой «Я – партизан» на груди, а теперь боится согнуть ногу в колене. На глазах выступили слезы, он сцепил зубы, дернул изо всех сил ногой вверх, точно отвешивая кому-то пинка. В колене будто взорвался пиропатрон, дыхание сперло. Едва не упав, он схватился за перила и долго не мог отдышаться. Где-то на грани слышимости раздалось хриплое задушенное хихиканье, и Демьян еле удержался, чтобы не сломать злосчастную трость.

Отдышавшись, побрел дальше по этажу. На пути ему встречались редкие старички – еле передвигающиеся, буквально лежащие на своих ходунках, они уныло переставляли одеревенелые конечности, направляясь по им одним известному маршруту. Не без удивления Демьян отметил точно такие же, как у него, припухлости и гематомы на локтях и коленях. В одном из коридоров в него едва не врезался дюжий санитар с обезьяньим лицом, он толкал перед собой инвалидную коляску с иссохшей, похожей на куклу старушкой. Ту потряхивало в сиденье, в остальном же она оставалась неподвижна. Санитар так спешил, что Демьян едва успел заметить уже знакомые вспухшие синяки на локтях пациентки. Хмыкнул задумчиво.

Обед был далеко не королевский – сухой, как песок, творог, рыбная котлета с крахмалистым пюре, жидкий суп и несладкий компот. В отдельном стаканчике, как и в прошлый раз, лежали таблетки.

– Там ибупрофен и успокоительное, чтоб спалось покрепче! – бросила разносчица.

– Дякую, – ответил Демьян, но женщина уже ушла. Поковыряв без аппетита творог, он вновь выкинул содержимое стаканчика в унитаз.

Попытки уснуть ничего не давали. За окном бушевала гроза, рокотала, стучала по карнизам крысиными коготками, раскачивала деревья до натужного треска. Ныл уродливый обглодыш на месте безымянного пальца. Ни примитивный наговор «Кот-баюн, приходи, сон скорее наведи», ни валериана с пустырником делу не помогали. Демьян слепо сверлил потолок, думая о своем. За стеной раздались тягучие стоны, кто-то прошагал тяжелой поступью по коридору – наверное, санитар. Стоны умолкли.

Не так себе Демьян представлял старость. Большой хутор, бегающие по двору внуки и правнуки, сыновья, невестки и спокойная тихая смерть в собственной постели, с ней рука об руку. Что теперь толку корить себя? Отец всегда говорил: «Что сотворишь – не воротишь», и сам стал иллюстрацией своим словам – вон он, в трость осиновую зачуран. Тоже перед смертию видал всякое, знатким был, мабыть; потому и повесился.

Лет до тринадцати Дема не знал покоя. Пока остальные ребятишки беззаботно играли в реке, он и подходить к воде боялся: видел торчащую из нее шишковатую голову хозяина омутов – и действительно, в том месте потонуло немало сорванцов. Не понимал, как набирать воду из колодца, коли вспухшая склизкая тварь у него на глазах плевала ядовито-желтой слюной в ведро, стоило его опустить. А после люди мучились животом и сидели ночами в сортирах. Не хватало духу выбежать в поле в знойный полдень – сразу было видно, что баба в белом, кружащая средь колосьев, не петушков сахарных раздает. Так бы и прослыл Дема деревенским дурачком, что «видит всякое», если бы не бабка Купава с окраины Задорья.

Жили Дема с матерью небогато – вдова так и не решилась сызнова сойтись с мужиком, а потому тянула лямку одна за себя да троих ребятишек мал мала меньше. Как-то раз захворала у них корова – кормилица единственная. Брюхо раздулось; бедняга мычит, мучается, бордовым ходит, глаза больные, затуманенные. Тогда Демьян по наказу матери побежал к бабке Купаве – та была то ли фельдшером, то ли повитухой, а может, просто баба знающая, но среди местных ее считали ведьмой.

Попросил Дема хромую старуху о помощи, та схватила клюку, оперлась на посыльного и заковыляла. Дему в коровник с собой взяла – в подмогу. Купава подняла хвост скотине, мальчишке наказала держать, чтоб не брыкалась. Раздвинула коровье нутро, а оттуда на Дему чей-то глаз с куриное яйцо как зыркнет – так мальчонка в навоз и повалился. Спросила тогда бабка строго:

– Нешто побачил его?

Рассказал тогда Дема все – про колодезное чудище, про хозяина омутов, про повешенного батьку, что в подвале болтается и норовит с лестницы спустить. Бабка Купава выслушала, а на следующий день заявила маменьке, мол, забирает парня на год, на обучение. Мамка, конечно, в слезы, но Купаве перечить никто не смел. А пару лет спустя Дема вернулся домой и, наговаривая заветные слова, своротил балку в погребе. После взял щепу покрупнее, обстругал рубанком, нанес тайные символы и сделал себе палку, по болотам ходить…

В комнате кто-то был. Это Демьян почувствовал не по дуновению воздуха, не по шуму, не по теням – изменилось что-то в самой сути былья. Казалось, будто и буря за окном, и санитары за дверью – все растворилось, оставив его наедине с неведомым кошмаром.

Откинулась крышка вентиляции, чуть погодя звякнула, закрываясь. Что-то большое бесцеремонно вползло в палату. Демьян обмер, одной рукой подтянул к себе трость. Если не шевелишься, то, может, и не заметит. Кто знает, что за шатун тут бродит – место скорбное, грязное, переполненное смертями и болезнями, мало ли что могло завестись.

А меж тем нечто ползло по потолку, бросая длинные угловатые тени, напоминающие паучьи лапы. Шуршало по штукатурке, волочилось. Качнулась люстра, задетая ночным гостем. Демьян набрал воздуха в грудь, сжал челюсти, глаза сощурил – иногда, если что увидишь ненароком, прежним уж не станешь.

«Ну, если подползет, я его тростью-то ка-а-ак…»

Подползло. И понял Демьян, что не будет он злить это коленчатое, узловатое создание. Не просвечивал потолок через торчащие ребра, не проходило длинное тело насквозь через люстру – все оно здесь, духом и плотью.

Тварь с хрустом крутила головой, выбирая точку для атаки. Нацелилась, выстрелила на всю длину костистой шеей с тонким гребнем позвонков. Существо двигалось с хрустом, какой бывает, когда разминаешь костяшки пальцев. Пальцы и правда были везде – они покрывали морду создания целиком, раскрываясь, точно пасть. Грязные, кривые ногти с траурной каймой, сбитые костяшки, струпья и язвы.

Скованный ужасом, Демьян следил, как существо присасывается в поцелуе к его обнаженному локтю, и по руке разливается прохладное, почти приятное онемение. В какой-то момент создание даже показалось ему милым – желтые, рассыпанные по морде глазки, круглый серый череп, детские пальчики на месте зубов… Да и сосал он локоть Демьяна точно младенец сиську. Почему-то вдруг захотелось откинуться на подушку, прикрыть глаза и прижать нечто к груди, поглаживая по гребнистой спинке…

– Ах ты, собака!

Старик прикусил кончик языка; вкус крови отрезвил, прогнал тягучий морок. Трость тяжело опустилась на круглую серую голову, заставив тварь упасть с потолка на кровать. Демьян в панике засучил ногами, пытаясь сбросить неведомое чудище, но лишь сильнее запутывался в одеяле. Навязчивые пальчики тыкались со всех сторон, проникали под кожу беспрепятственно, словно в масло, зарывались под ребра и в позвоночник. Пузырчатое похрупывание накрывало со всех сторон, и было уже не различить, где трещат конечности паскуди, а где его, Демьяна, кости. Поняв, что, если сейчас ничего не предпринять, тварь сожрет его целиком, он принялся нараспев читать:

Чертушки-братушки,

Послушайте частушку,

Во мраке, во хладе…

Демьян почувствовал, как тварь навалилась ему на горло, мерзкие пальчики царапали зазубренными ногтями лицо, но нужно было читать дальше:

Во глубинном аде

Сидит царь-черт

Рогами свод подперт…

Обмотав длинную шею вокруг горла Демьяна, ночной гость затянул петлю, но последние слова успели вырваться натужным хрипом:

Черт, рогами шеруди,

От смерти огороди…

Тени в углах комнаты сгустились до чернильного блеска. Жадно шептали:

– Мы-ы-та, мы-ы-ыта…

Демьян одними губами выдохнул:

– Зуб даю…

Сверкнула молния за окном, огненная вспышка озарила комнату, посыпались искры, будто лампочка лопнула. Едва угадывающаяся черная лапа обрела четкие очертания, высунулась из темного угла, схватила хищную дрянь за голову да шмякнула как следует о стену. И тут же исчезла. А уродец скорчился на полу, перебирал в воздухе конечностями, как ребенок в истерике. Извернулся, подпрыгнул, встал не то на руки, не то на ноги, уставился мелким виноградом глаз на Демьяна. Тот уже стоял на кровати, выставив перед собой трость на манер шпаги. – Ну, сука, яшчэ хошь?

«Яшчэ» тварь не хотела. Хрустнула обиженно, сороконожкой взобралась по стене и нырнула обратно в вентиляцию. Звякнула решетка.

Обессиленный, старик упал на кровать. Дыхание долго не могло успокоиться. Даже три цветка боярышника не унимали зашедшееся точно в припадке сердце. Во рту что-то мешалось, болталось в десне, будто заноза. Подойдя к унитазу, Демьян сплюнул кровью. Ударился о фаянс крупный, с толстыми корнями резец и медленно поплыл куда-то по трубе. Старик с тоской проводил его взглядом. «Гляди ж ты, яшчэ выцыганили!» – он цыкнул с досадой тем местом, где раньше был зуб.

Остаток ночи Демьян проворочался без сна, пытаясь свыкнуться с новой дыркой в челюсти и ломая голову: как так, в доме престарелых – не в грязном бомжатнике, не в лесу, не в болоте, не на дне озера – самый настоящий воплотившийся паскудник? Не жупел, что нагоняет кошмарные сны, не вредный анчутка, что пакостит по мелочам, не злобная обдериха в душевой и даже не ночница! Нет, речь шла о самом настоящем телесном упыре! Вроде тех, что когда-то повадились ковыряться в хатынских оврагах, выискивая себе кусочек погнилее да послаще. Только этот предпочитал живых.

На утреннем осмотре главврач не присутствовал. Медсестра покачала головой, разглядывая синяк:

– Что же вы так, аккуратней надо…

Принесла мазь с бадягой, щедро нанесла на негнущуюся руку. Отсутствующий зуб заметила не сразу, а увидев, долго вздыхала и всплескивала руками:

– Ну как же так-то, Демьян Григорьевич? Что я теперь Александру Семеновичу скажу? Выпишем стоматолога из города, приедет, осмотрит…

Демьян едва замечал хлопочущую медсестру, думая о своем и невпопад кивая. Стоматолог ему, конечно, уже не поможет – протезами от чертей не откупишься. Сколько «мыт» ни береги, но коли завязался с Пеклом, то уж не поторгуешься: не на рынке.

Новая прогулка по центру «Долголетие» превратилась для Демьяна в настоящее расследование. Постукивая тростью и старательно переставляя неподвижную ногу, он вглядывался в лица товарищей по несчастью и находил клейма упыря на локтях, коленях и щиколотках.

Знахарством и костоправством Демьян раньше не брезговал и теперь опытным взглядом подмечал: у одной старушки позвоночник «склеился» и кожа на спине свисала складками, у другого – немощного деда в коляске – и вовсе обвисали и нос, и уши, лишившиеся хрящевой ткани. Все указывало на то, что упырь невозбранно доит целый центр, присасываясь к старикам, что благодарно принимали снотворное и успокоительное от вечерней санитарки. Ясно дело, откуда он тут такой. Суставы, артриты, артрозы и ревматизмы лечили, а болезнь – куда ей деться? Закон сохранения энергии, он и для Нави закон. Копилось-копилось, да и выплеснулось, как до краю набралось.

Можно было, конечно, оставить все как есть. Найти телефон, позвонить дочурке, будь она неладна, попросить перевести в другое заведение.

«Дудки! От немца не бёг, а тут стрекача задать удумал? Не ужо! Яшчэ повоюем!» Вернувшись в комнату, Демьян принялся рыться в сумке, выбрасывая вещи на пол – так и не удосужился разложить по шкафам. Летели в сторону носки, трусы, какие-то треники, майки… Есть! С сожалением старик оглядел едва ношенный свитер с елочками – жена покойная подарила, сама связала. Вздохнув, он потянул за ползущую петлю, распуская рукав…

Когда Демьян закончил, на полу покоилась горка темно-зеленой пряжи. Тусклое солнце за окном, стыдливо прикрываясь тучами, приближалось к горизонту. Нужно было торопиться. Быстро смотав пряжу в клубок, старик достал из сумки лезвие «Спутник» и слегка надрезал запястье. Закапала темная кровь, впитываясь в клубок. Сухие губы нараспев шептали:

Вейся, нить,

Да лейся, песня,

Покажи, Чур,

Где тропка чудесна,

Где навья дорожка,

Где не шмыгнет

Ни мошка, ни кошка…

Набухнув от крови, клубок подпрыгнул на ладони, упал на пол, покатился под стол, оставляя багровый след. Там крутанулся и направился вверх по стене. Ткнулся в решетку вентиляции, раз-другой, разочарованно шлепнулся обратно на стол.

– Э-э-э, не, брат. Давай-ка иную дорожку шукай, в гэту дырку я не улезу.

Клубок недовольно крутанулся и заскользил по коридору, издали напоминая раненого зверька, что волочит за собой внутренности. Схватив со стола солонку – разносчица забыла забрать – и загодя заготовленный уголек, Демьян поспешил за путеводной нитью. Клубок резво скакал по лестнице, старик как мог шагал следом, пересчитывая ступени тростью. Нога то и дело отзывалась перехватывающей дыхание болью. Левая рука вела себя не лучше, то и дело замыкая, да так, что Демьян чувствовал, как лучевая кость трется о плечевую. Изношенное сердце заходилось в припадке, легкие выплевывали влажные хрипы.

Миновав первый этаж, клубок покатился куда-то ниже, в подвал. Демьян последовал было за ним, но чья-то рука мягко опустилась на плечо.

– Демьян Григор… Простите, все никак не привыкну. Вы мне в отцы годитесь, а я фамильярничаю, – Варженевский глупо хихикнул. – А чего вы на ночь глядя по лестницам скачете?

Демьян, скрипнув зубами, развернулся к прилипчивому главврачу. Тот охнул и прижал ладонь к губам.

– Охохонюшки, я-то думал, Елена Сергеевна преувеличивает… Неужто упали и выбили? Или… Подождите, может, пародонтоз у вас? Как-то неожиданно, знаете… А, впрочем, что это я? Стоматолог приедет – разберется. Вы скажите, милейший, может, вам пока таблеточки от давления или укольчик, чтоб спалось лучше? Все что угодно…

– Знаете… – Демьян с сожалением взглянул на перила – клубка и след простыл. – Мне б костыль. Усе ж трость – это, ведомо, не тое… Железный, коли можно.

– Не знаю, как насчет железного, а вот алюминиевых у нас в достатке. Тросточку я тогда заберу?

– Не чапа́й. Память гэта, – тут Демьян был не совсем честен. Помнить такое не очень хотелось.

– Как скажете, тут вот у нас, в кладовой…

Повезло – костыль оказался легкий, трубчатый. В самый раз. А что алюминиевый, так то не беда. Твари с той стороны Смородины никакой металл не любят, кроме разве что золота.

– Так вам сподручнее будет. Может, вас проводить в нумер-то? Алеша! – Дюжий санитар тут же вынырнул словно из ниоткуда. – Проводишь пациента?

– Дякую, я ужо як-нибудь сам… Лепше вон, подышать выйду, костыль опробую заодно.

– Не простудитесь! – заботливо напутствовал Варженевский.

Демьян вышел на широкое крыльцо, вдохнул влажный лесной воздух. Точно так же пахло в бесконечных родных болотах, где он петлял, путая следы, заманивал немцев в топи, а там натравливал на фашистов оголодавшую и озлобленную лесную нечисть, что осталась без подношений, когда полыхали деревни. «Ведь не боялся ж тады! И нынче трястись неча!» – настраивал себя Демьян. Куда там! Это покуда он молодой да горячий был, мог и гыргалицу скрутить, и с мавкой до утра в озере плавать, и упырю сердце вынуть, а теперь… Нога не гнется, рука как деревянная, да еще зуб…

С тяжелым вздохом старик окинул взглядом кромку рощи, над которой еще полыхало зарево погибающего заката. Едва не наступил на табличку «По газонам не ходить», нагнулся, кряхтя, сорвал цветочек клевера и спрятал в нагрудный карман. Прихватил и веточку тонконогой рябины, росшей поодаль.

Ни главврача, ни санитара в коридоре уже не было. Воровато оглянувшись, Демьян спустился в подвал – бурая линия крови на ступеньках вела именно туда. Едва не заплутав в тускло освещенных коридорах, старик коротко свистнул и прошептал:

Чур-чур, узел свяжи,

Дорогу покажи…

Стоило ему это произнести, как что-то мягкое ткнулось в щиколотку – клубок. Схватив с пола ниточку, он последовал за покатившимся вперед проводником. Тот вскоре остановился у неприметной двери и безжизненно осел, выполнив задачу.

Без ручки, покрытая жестяным листом, дверь была заперта. У косяка зиял свищ замочной скважины. Демьян скрутил подошву с костыля, попробовал металл пальцами – остро.

– Ну, поехали, – выдохнул он бесшумно. Взял цветок клевера, растер в ладони, прижал к двери:

Не жива и не мертва,

Помогай разрыв-трава,

Разойдись-ка ты на два,

Как велят мои слова…

Язык – ключ, слово – замок. Аминь.

Скрипнул замок, и дверь поддалась. Демьян вошел и оказался в полной темноте. Единственным источником света оказалась россыпь желтых глаз в углу. Раздался недовольный то ли писк, то ли хрип, хруст хрящей и суставов, после чего глаза вдруг перескочили на потолок – тварь готовилась атаковать сверху.

Демьян отбросил осиновую клюку, скрутил крышку с солонки и сыпанул на тварь хорошую горсть соли.

– Поссоримся, видать! Примета такая!

Паскудник взвизгнул и замахал руками, стряхивая жалящий порошок с болезненно-серой кожи, не удержался и шлепнулся на бетонный пол, извиваясь, как придавленная мокрица.

Демьян не стал ждать, пока упырь придет в себя. Размахнулся костылем на манер копья, шагнул вперед, едва не закричав от боли, прострелившей колено, и вогнал острый конец прямо под торчащие ребра твари. Та жалобно заверещала на своем навьем наречии, беспорядочно зашевелились многочисленные пальцы на лице.

– Так-то, дрянь. Не таких утихомиривал! – довольно хмыкнул Демьян.

Бросившись на пол, он обвел пригвожденную к полу тварь угольным кругом, стараясь не попасть под хлещущие конечности и удары костистого хвоста. Недолго думая, добавил еще два круга на вентиляционные трубы под низким потолком, чтоб наверняка.

– Ну шо, говнючонок, пора до дому? – злорадно спросил Демьян.

Засучил рукава, уселся на пол, положил перед собой уголек. Ритуал предстоял небыстрый. Тварей навьих убить нельзя, ведь не живые они вовсе. Зато домой возвернуть – за милую душу. Чернобог-батюшка не любит, когда подданные его в Явь сбегают да воду мутят.

Без собачьей шерсти оно, конечно, тяжко будет, ну да сгорел сарай – гори и хата. Демьян, покряхтев, прицелился как следует и выбил себе костылем левый нижний клык. Тот сидел крепко, пришлось ударить не раз и не два. Наконец тот упал на бетонный пол – и то не весь, а обломок.

«Ну, на гэткую мелкую паскуду сгодится», – подумал Демьян, зажал осколок зуба в руке и принялся напевно читать, то и дело сплевывая натекавшую во рту кровь.

Чернобога псы стерегут врата,

Мост меж Навью и Явью,

Придите, псы, за ночною хмарью,

За убегшей тварью…

Заслышав эти слова, паскудь забилась еще пуще; выбрасывала перед собой длинные тонкие языки, хрустела костистой шеей, царапала бетон, но Демьян был непоколебим. Тьма сгущалась, становилась материальной, ощутимой, липла со всех сторон, точно мокрая собачья шерсть. Создание неистовствовало в кругу, чуя приближение своих тюремщиков.

Остры клыки,

Лапы быстры,

Придите из тьмы…

Демьян чувствовал, как дрожит реальность, открывая дорожку в Навь, слышал, как по Калинову мосту скребут звериные когти.

Приходите, псы,

За мясцом нечистым,

По берега…

Звякнул замок. Дверь за спиной распахнулась. Яркий луч фонаря ослепил, заплясал беспорядочно по подвалу. Вдруг направившись куда-то вверх, он с грохотом обрушился на голову Демьяну, и все вновь погрузилось во тьму.

Солоноватая дрянь высохла в горле, заставив закашляться. Глаза долго не могли привыкнуть к яркому белому свету. Тот лился из тяжелого фонарика Варженевского. Он смущенно развел руками.

– Вы уж извините, Демьян Григорьевич, что я вас так… по голове. Ну колдун-колдун, признаю, – закивал главврач. – А бизнес-партнера-то моего зачем? Хрящеед со мной, знаете ли, с самого открытия.

Демьян попытался дернуться, вскочить на ноги, но едва мог пошевелиться – всего его опутывала холодная окоченевшая плоть. Не сразу он заметил ритмичные сосущие звуки, раздающиеся из-за спины. Словно в подтверждение его догадки шершавые пальчики пощекотали шейный позвонок.

– А вы что думали, Демьян Григорьевич? Вы уж извините, я все же по имени-отчеству, мне так привычнее. Нет, убивать вас никто не собирается, мы же не звери… Да и кто за вас платить тогда будет? Между прочим, парализованный пациент приносит тысячу рублей в сутки. По программе «Тихая гавань», конечно же, меньше – до тридцати процентов экономия! Впрочем, это уже будет интереснее вашим родственникам, а не вам, – махнул рукой главврач. – Эх… Я вот как знал, что с вами будут проблемы! Надо было еще в первую ночь его подослать…

Демьян отчаянно замычал – челюсть и пальцы едва шевелились. Впившийся в спину уродец парализовал его, старик почти мог ощущать, как суставы и хрящи растворяются прямо под кожей, направляясь в желудок ненасытной твари.

– Понарисовали здесь всякого, – сморщился Варженевский. – Все, допартизанились, Демьян Григорьевич! Будете теперь лежать, кашки жидкие кушать, телевизор смотреть, подгузники пачкать… А трость…

Александр Семенович поднял с пола исчерченную символами клюку, взял в обе руки, приметился…

– Трость вам, пожалуй, больше не понадобится.

Демьян хотел было крикнуть: «Не чапа́й!», но промолчал. Да и не смог бы – челюсть не шевелилась.

Варженевский со всей дури саданул тростью по колену. Хрясь! Клюка осталась невредима, а толстяк запрыгал на месте, держась за отбитую ногу.

– Крепкая! – простонал он, растирая колено. – Лучше мы…

Главврач прислонил клюку к стене, наклонил на сорок пять градусов, а сам прыгнул сверху. Раздался треск. Трость, служившая Демьяну много лет, надломилась надвое.

– Вот так! – Варженевский торжествующе поднял обе половинки в воздух, после чего отшвырнул в сторону Демьяна, чьи конечности выкручивались и искажались под неуемным аппетитом нечистой твари.

А следом случилось странное. За спиной Варженевского замаячили чьи-то ноги, висящие в воздухе. Точно почувствовав что-то, главврач оглянулся и оказался лицом к лицу с висельником. Набухшие, тронутые разложением щеки, вывалившийся язык, закатившиеся глаза.

Варженевский завыл по-детски жалобно, но холодные руки прервали звук, сомкнулись на толстой шее, приподняли главврача в воздух. Засучили короткие ножки, слетели очки, раздался хрип, а следом послышался влажный хруст сломанного кадыка. Безжизненным мешком Варженевский свалился на бетон, выпучив глаза и высунув язык, точно передразнивая мертвеца.

А старик с тоскливой удовлетворенностью наблюдал за плывущим к нему по воздуху висельником. Пожалуй, впервые в жизни Демьяну не хотелось убегать от своего родителя. Лучше умереть от рук твари, прикинувшейся мертвым отцом, чем лежать парализованным в подвале и ждать смерти от жажды.

Упырь не замечал присутствия висельника, продолжая самозабвенно высасывать ликвор. Когда холодные руки сомкнулись на шее Демьяна, он спокойно закрыл глаза, принимая смерть. Последней его мыслью была бесплодная надежда, что, пока никто не сотрет угольные круги, нечисть так и останется запертой здесь, в подвале, неспособная больше никому причинить вред.

Максимка

Яркое летнее солнце едва-едва проникало в темный заболоченный овраг. Пари́ло пряными травами, обмелел затон, обрекая на смерть бесчисленных головастиков. У самого затона, внутри трухлявого бревна, прятался ни жив ни мертв Максимка. От ветра дрогнула паутина. Паук-крестовик недовольно замахал лапками, забегал по краю, защищая угодья от чужака. Максимка плюнул в центр паутины, и та задрожала, затряслась, но хозяин и не думал покидать насиженного места.

– У-у-у, дрянь! – шепнул Максимка.

Соседство паука Максимке, конечно, не нравилось, но оно всяко лучше, чем попасться на глаза Свириду. Тот рыскал где-то поблизости, хромал неуклюже, проваливаясь в мелкие лужицы, и пьяно ревел:

– А ну иди сюда, нагуленыш! Я тебя с-под земли достану, сучонок, ды взад закопаю! Падла мелкая!

Свирид был Максимке заместо отца. И замена эта ничуть не радовала обоих. Колченогий инвалид, казалось, был обижен на весь мир, но более всего на Максимкину мамку и самого Максимку, отчего обоим нередко доставалось на орехи. И если мамку Свирид поколачивал хоть и с оттяжкой, но зная меру, то самого Максимку бил смертным боем за все подряд. Куры потоптали огород – получай, Максимка. Если уронил ведро в колодезь, так неделю на пятую точку не сядешь. Никто был Свириду не указ – и на сельсовете его песочили, и мужики собирались уму-разуму поучить. Сельсовет только руками развел – инвалид, мол, да еще и ветеран, на восточных фронтах в голову ранен. И мужики туда же – отловили с дубьем, а он как давай ножичком играть, блатными словечками кидаться да корешами угрожать – те только поматерились да разошлись. Сколько раз Максимка мамку просил, давай, мол, выгоним его, а та ни в какую. Где она нынче мужика найдет, да еще с такой пенсией? И терпела. И Максимка терпел. Покуда спросонья в сенях бутылку самогонки не раскокал. Сердце в пятки ушло. Понял Максимка, что теперь-то ему несдобровать. Хорошо, если просто поколотит, а то этот и убить может – ему-то что, он ведь контуженый. И правда, проснулся Свирид к полудню, шел опохмелиться да день начать, глядь – а от бутыля одни осколки. Страшно взревел Свирид, Максимка аж от сельпо услыхал и припустил от греха подальше в подлесок. Ничего, побродит, повоет, а если повезет, то найдет, где опохмелиться, да и уснет до завтра. А там день пройдет, Свирид ничего уж не вспомнит.

– Ну, сучонок, где ты шкеришься? – неистовствовал Свирид совсем рядом. Максимка зажал рот, чтобы не выдать себя ненарочным вздохом. По лицу от страха катились слезы. Вдруг чья-то ладонь нежно, почти по-матерински провела по щеке – точно паутинка коснулась. Тьма зашептала комариным писком и шелестом листвы:

– Не плачь, детка, не рыдай, мама купит каравай. Ай-люли, каравай…

Максимка было дернулся – пущай уж лучше Свирид отлупит, чем узнать, кто это такой ласковый живет в трухлявом бревне. Да куда там! Ладонь плотно зажала рот, поперек живота перехватило и потянуло куда-то вглубь бревна – в узкую щель, куда Максимка даже ногу бы не засунул, а теперь проваливался весь. Ласковый голос продолжал шептать:

– Ай-люли, каравай! Ай-люли, каравай…

Демьян хоть в поле и не работал, а вставал все равно спозаранку – привычка, чтоб ее! Жил он бобылем – всю семью немцы пожгли, а отец и того раньше в петлю полез. Ни жены, ни детей Демьян не нажил. После войны, вдоволь напартизанившись по лесам да болотам, вернулся в родные края и занял заброшенный дом у самой кромки леса, там, где Вогнище начиналось. Вел хозяйство один, огородик маленький, да и соседи, бывало, приносили гостинец.

Рано поутру потянулся Демьян, попрыгал на месте, руками помахал, ногами подрыгал, чтоб кровь разогнать, зачерпнул полное ведро колодезной воды и умылся. Швырнул Полкану мясные обрезки со вчерашнего ужина и сам уселся трапезничать. Чай, три яйца вареных, краюха хлеба черного да пук зеленого луку. Только было Демьян захрустел белой головкой, как на улице раздался Полканов лай.

– Та каб табе… – ругнулся Демьян, вышел на свою околицу.

У ворот уже ждали, во двор заходить не осмеливались, и дело было, конечно, не в пустобрехе Полкане – этот и мухи не обидит, всего и толку что метр в холке да лай на том конце Задо́рья слыхать. Тут надо сказать, что Демьяна местные опасались, и неспроста: слыл он человеком знатким, да еще суровым. До сих пор ходили слухи о бывшем местном алкаше и тунеядце Макарке – тот с тяжкого похмелья залез было в окошко к Демьяну, чтоб поживиться горячительным. Что в ту ночь произошло в хате, не знает никто, зато на все Задорье был слышен пронзительный, полный запредельного ужаса вой. А на следующий день стоял Макарка c пяти утра у здания сельсовета, наглаженный-напомаженный, начисто выбритый и в военной форме – ничего приличнее, видать, не нашлось. А едва пришел председатель – бросился перед ним чуть не на колени и давай просить работу любую, хоть какую, а то, мол, «ночью висельник придет и его задушит». Председатель, конечно, посмеялся, но отрядил его на общественные работы: там подсобить, тут прибраться, здесь навоз перекидать. И со временем стал Макарка-тунеядец Макаром Санычем, народным депутатом, человеком уважаемым. Однако местные отмечали, что на дне голубых глаз все еще плещется какой-то неизбывный, глубинный ужас, заставлявший Макара Саныча нервно потирать шею каждый раз при виде Демьяновой хаты. А еще пить бросил – напрочь, как отрезало. Даже по праздникам. Говорит, от одного запаха горло перехватывает. Словом, слыл Демьян Рыго́рыч, или попросту дядька Демьян, местным знахарем – знатки́м то есть. Оно, конечно, мракобесие и противоречит идеологии просвещенного атеизма, но то больше в городах да по радио. В Задорье ты поди-найди фельдшера посередь ночи, коли зуб болит или скотина занемогла. А ведь бывают и такие дела, что и фельдшера, и участковые и даже народные комиссары руками разводят. И тогда шли на поклон к Демьяну Рыгорычу. Который, в общем-то, военным фельдшером по документам и числился, недаром на войне в полку у самого Космача служил.

– Цыц, Полкан! – гаркнул Демьян, и почти шестьдесят килограмм мышц, шерсти и зубов присмирели и плюхнулись на брюхо. У ворот стояло человек шесть, над бабьими платками блеснула кокарда на фуражке участкового. «Дрэнна!» – пронеслось в голове.

– Ну? И чаго мы тут столпилися?

Громко всхлипнула Надюха, мать Максимки. Это на нее Полкан взъярился – бабские дни у ней, видать. Младше Демьяна годков этак на пять, она запомнилась ему глупой брюхатой малолеткой, приехавшей после войны с какого-то села в строящееся Новое Задорье и польстившейся на городского хлыща-инженера. Тот так и не вернулся к Надюхе – то ли бросил и уехал обратно в свой Можайск, то ли просто сгинул куда, а Надюха осунулась, постарела, связалась с пьяницей Свиридом и обзавелась никогда не сходящими синяками на сбитых скулах. Сам Свирид стоял рядом с участковым и со скучным видом щурился, водил жалом – похоже, все происходящее его ни капельки не интересовало и больше всего ему сейчас хотелось опохмелиться. На левом его виске волосы росли клочками, окружая огромный розовый рубец над ухом шириной в ладонь.

– Максимка пропал, – пожаловалась Надюха. – Вчерась утёк, а домой так и не воротился. Як зранку пропал, так и… с концами.

Откашлялся мордатый участковый, приехавший по вызову из райцентра.

– Я б заявление принял, да только пока тут поисковую группу соберешь, пока то, пока се…

– А чаго утёк? – поинтересовался Демьян. От его взгляда не укрылось, как полыхнули глаза Свирида.

– Черт его ведает, сорванца, – нарочито небрежно отозвался пьяница. – Спужался не разумей чаго да и утёк.

– Ага, не разумей чаго, значит…

Неистовую ругань Свирида вчера слышало все Задорье.

– Дядька Демьян, помоги, а? Ничего не пожалеем – хошь мешок зерна, хошь браги бутыль, хошь…

– Вось яшчэ брагой раскидываться! – не сдержался Свирид. – Вернется твой неслух, жрать захочет да вернется…

– А откуль он вернется-то? – прищурившись спросил Демьян. – Не ты ль хлопчика-то спровадил?

– Да разве ж я… – Пьяница вдруг вспотел и побледнел. – Да он, собака, цельный пузырь раскокал. Я ему только наподдать хотел – для науки, а он уж дал деру. Я ж проснулся, самого колотит, трясет – у меня инвалидность, мне треба, а он… Ну, на мое место встань, а?

– На твое место встать здоровья не хватит, – отрезал Демьян.

Пропавший дитенок – это скверно. Места в округе дикие, топи да трясины одни. Шаг в сторону с тропинки, и уж ухнул по уши. Сколько всяких фрицев-то по оврагам да зыбунам лежит, разлагается. Злая земля, голодная. Тут и взрослому человеку запропасть как неча делать, а уж дитенку-то…

– Ну-ка признавайся, где мальчонку остатний раз бачил?

– Да хрен его знает, где-то вон… – Свирид неопределенно махнул рукой.

– Понятно… – Демьян сплюнул, плевок приземлился в шаге от сапога пьяницы.

Рванувшись вперед, зна́ток схватил деревянную клюку и уткнул ее рукоять в кадык Свириду, а другой рукой подхватил затылок, чтоб не вырвался. Заохали кумушки, промямлил милиционер: «Так-так, товарищи, поспокойнее…»

В мозгу жгло от вспыхнувшей злобы; зубы скрипели друг о друга, в глазах колыхался кровавый туман. Всплыли в глазах сцены из детства – мать с синяками, пьяная ругань в сенях, оплеухи, зуботы́чины… Демьян заглянул в выпученные мутные глаза пьяницы и прошипел в бороду:

– Коль проведаю, шо ты, грязь из-под ногтей, хлопчику сделал чего, так знай – одним сроком не обойдешься. До конца жизни под себя ссаться будешь, а конец придет скорехонько. Лежать тебе в земле, да висеть тебе в петле, на пеньковой на веревочке, ту пеньку ужо маслом с пекельной сковороды смазали, гребнем из мертвячьих ногтей прочесали, вьются три пряди-перевиваются, раз конец – сплел гнилец, два конец…

– Стой! Стой! Не губи, батька! – раздалось вдруг рядом. Чьи-то пальцы вцепились в локоть, потянули. Сквозь пелену гнева Демьян разглядел искаженное суеверным ужасом лицо Максимкиной матери. Та повисла на Демьяне, как отважная собачонка, не пускающая незваных гостей в дом. – Он не будет больше! Не губи…

Демьян выдохнул, помотал головой, прогоняя воспоминания. В мозгу эхом билось «батька-батька». Символы на клюке, казалось, сплелись в злорадную ухмылку. Зна́ток с омерзением – точно змею держал – отставил клюку в сторону, прислонил к изгороди.

– Ладно. Ну-ка мне в глаза погляди! – Свирид подчинился, свел мелкие зенки на лице Демьяна, нырнул в черные, словно хатынские топи, трясины глаз знатка. – Яшчэ раз ты на хлопца руку подымешь, так и доведаешься, как веревочку доплели. Зразумел?

Свирид задушенно прохрипел:

– Да зразумел я, зразумел…

Отпустив алкаша – тот все откашливался, пуча глаза, – Демьян обратился к Надюхе:

– Не реви. Сыщем мы твоего Максимку. Уж якого есть, но сыщем.

– Я вот маечку его принесла, шоб по запаху…

– Нешто я тебе собака якая? По запаху… От полежит-завоняется, тогда и шукать по запаху… – мрачно ответил Демьян, но майку все же взял.

– Батюшки-святы, Господи прости, – Надюха отшатнулась и принялась креститься.

Демьян поморщился:

– Давай без гэтага. Вось тут и представитель власти, а ты усе со своим мракобесием. Гагарин вон давеча в космос летал – не бачил ничога, а ты туды ж. Верно кажу, товарищ участковый?

Тот нарочито безмятежно жевал колосок и смотрел куда угодно, но не в сторону полузадушенного Свирида. Милиционер, хоть и неместный, про знатка был наслышан.

В хате Демьян успокоился, выдохнул. И чего он вызверился на жалкого пьянчужку? В изгибе клюки виделась ухмылка – «знаешь, мол, знаешь, да себе признаться не смеешь».

– Заткнись! – гаркнул он, отбросил клюку в угол.

Позавтракать не вышло, кусок в глотку не лез. Какой там завтракать, надобно мальчонку искать. Каждый час промедления может стоить хлопцу жизни. Да и, прямо сказать, ни на что особенно Демьян не надеялся. Уж кому, как не ему, знать, до чего голодны местные болота. Однако коль уж взялся за гуж…

– Хозяюшко-суседушко, выходи молочком полакомиться, молочко парное, с-под коровки доенное, на травке нагулянное. Выходи, суседушко, побалакаем, с тобою вдвоем позавтракаем…

Молоко было, конечно же, не парное, а обычное позавчерашнее из погреба. Демьян нюхнул – закисло. Ну да ничего, у него и суседка необычный, этому такое сойдет. Надобно только освежить. Перочинным ножичком Демьян скользнул по ладони – на крепкой крестьянской руке плелись узором несколько заживших порезов. Открылся новый, закапало в миску.

Окно задернул плотным покрывалом, и хата погрузилась во мрак. Снаружи завыл Полкан – жалобно, тягостно. И тут же под печкой что-то заворочалось, зашумело, точно кто-то резиновый мячик по полу катнул. Раздалось чавканье. Демьян поспешил отвернуться – суседки нередко бесились и начинали пакостить, если попадались на глаза. То ли не любили они этого, то ли нельзя им.

– Суседушко-хозяюшко, – напевно, по-старчески позвал Демьян, – угостись молочком парным да за судьбу-судьбинушку мне растолкуй. Коли жив Максимка – поди направо, коли не жив – на левую сторону.

Голодное чавканье продолжалось еще несколько секунд, потом прекратилось. Демьян вслушался. Сначала тельце суседки покатилось налево, причмокивая и оставляя влажные следы. Демьян вздохнул. Хоть бы тело найти… Но вдруг суседко подпрыгнул и покатился направо. А потом назад. А потом и вовсе принялся подпрыгивать на месте.

– Шо ж ты, хозяюшко, казать-то хочешь? Неужто не ведаешь али не уразумел? Давай знову. Коли жив – направо катись, коли мертв – налево.

Суседко, кажется, разозлился на недогадливость Демьяна – ударился с силой о пол и покатился теперь вовсе по кругу.

– Шо ж гэта значит? Застрял мальчонка? Ни жив ни мертв? Усе так, суседушко?

Суседка утвердительно подпрыгнул, ткнув Демьяна в бок. На рубахе сбоку осталось влажное пятно.

– Ну дзякуй, суседушко-батюшко, ступай с миром…

Запрыгало-укатилось что-то под печку. Демьян не удержался, бросил взгляд на отражение в отполированном до блеска чайнике.

В подпечник закатилось безрукое-безногое, в блестящей пленке слизи, похожее на подпорченную кровяную колбасу. Ну да ничего, нам и такой домовой сгодится, лишь бы порядок содержал!

«Ни жив ни мертв, значит, – задумался Демьян, почесал русую бороду. – Знать, прибрал его кто, по ту сторону Яви удерживает. Да тольки знать бы кто!»

Поплевал Демьян на ладони, замотал порез, собрал кулек. Сложил хлеба, соли. Подумав, размотал тряпицу, достал серебряный крестик, повесил на грудь. С неприязненной гримасой взял обструганную клюку – по всей длине палки змеились черные письмена. На такие если долго смотреть, то они извиваться начинают, как черви, чтоб нипочем не прочитать. Но абы кому лучше и не читать такое. И уж тем более, как ни хотелось Демьяну эту клюку закопать поглубже в огороде, однако мало ли дураков… С собой все ж сохраннее. Во дворе спустил Полкана с цепи, тот радостный – дурак дураком – принялся носиться по двору кругами, гоняя ворон.

– А ну сидеть, дурань! Со мной по́йдешь. Вдвоем оно всяко сподручнее!

Пес и правда встал как вкопанный и поспешил приземлить свой шерстяной зад.

– Дело сурьезное – человека шукаем. Усек?

Полкан согласно тявкнул, наклонил голову, ожидая команд.

– Ты мне башкой не верти. На, нюхай! – Пес зарылся носом в затасканную серую маечку. – Давай навперед беги, а я за тобой. Ну, пшел!

Перво-наперво пес остановился у тропинки, ведущей к Выклятому Млыну, – так называли запруду у старой мельницы. Речушка, крутившая колесо, иссякла – то ли плотиной чего перегородили, то ли просто срок вышел, однако на месте речушки теперь томно колыхалась затянутая тиной заводь, а от мельницы остались лишь гнилые сваи да громадное поросшее мхом и болотной тиной колесо. Деревенские поговаривали, что, если ночью прийти на запруду, то можно увидеть, как колесо будто вращается, мол, черти кости человеческие в муку перемалывают.

Дурь, конечно, несусветная – чего только народ не навыдумывает. Вон и агитаторы из города приезжали бороться с мракобесием. Говорили, что никаких чертей быть не может – все это выдумка поповская. Демьян с ними вслух, конечно, соглашался, однако лишний раз шастать у запруды задорьевским отсоветовал – мол, комаров там тьма-тьмущая, да и хоть без чертей, а колесо по ночам все же вертится. И нет-нет, но пропадали неслухи, ушедшие ловить к мельничному пруду головастиков. И сколько ни ныряли да ни шерудили по дну батогами, так никого и не нашли.

У самого пруда жизнерадостный Полкан присмирел – хоть и собака, а чувствует: гадкое место, недоброе. Летняя жара накрывала плотным одеялом, липла к спине мокрой рубахой, глушила пестрым разноголосым молчанием. Пищало комарье, гудели мухи, шелестела трава. И пес не тявкнет, и шума деревенского не слышно. Лес забрал свое, чужая земля нынче. Лишь колесо мельничное скрипит – то ли от ветра, то ли…

Вдруг булькнуло что-то в рогозе, пробежала волна по ряске на пруду. Один комар сел Демьяну прямо на нос полакомиться свежей кровушкой. В забытьи он хлопнул себя по носу, да не рассчитал силы – разбил в кровь, и сам засмеялся над своей неловкостью. Рядом щелкал зубами Полкан, ловил оводов и слепней.

– Гэй, пригожая, хорош блазнить! А ну покажись, биться не буду, обещаю…

Заскрипело мельничное колесо, зачерпнуло ил со дна да со шлепком швырнуло обратно в воду – и только. Ни ответа ни привета.

– Э-э-э, дорогая, так у нас дела не пойдут. Я погутарить пришел, а ты ховаешься. Ну-ка…

И на этом «ну-ка» земля под ногами Демьяна вдруг взбрыкнула, выгнулась кочкой и толкнула его под пятки, да так, что зна́ток полетел головой прямо в пруд. На поверхности вдруг появилось облепленное ряской лицо, да все какое-то невыразительное, гладкое что обмылок – только глазища чернеют. Перепончатые лапы уже обвивались вокруг Демьяновой спины, когда выбившийся из-под ворота крестик легонько стукнул фараонку в лоб. Та закричала так, что Полкан аж завыл, рухнул оземь и уши лапами прикрыл, а у Демьяна заныли зубы. Шлепнулся он лицом в воду, распугав лягушек, вдоволь наелся комариной икры; а фараонка меж тем отползла подальше и с опаской выглядывала из воды – так что видно было лишь заросшие ноздри.

– Да не… Тьфу, какая гадость… Да не ссы ты, говорю ж – погутарить пришел. А ну плыви сюды.

Водная нечисть осталась на почтительном расстоянии, но все же выползла из воды, залезла на мельничное колесо. Полупрозрачная кожа была облеплена жуками-плывунцами, водорослями и ряской; в длинных бледно-зеленых волосах запутался рачок, по левому глазу фараонки медленно ползла улитка. Тварь недовольно потирала лоб – там, где тела коснулся крестик, кожа разошлась и оплавилась до самой кости.

– А ты не гляди на меня волком. Сама на меня полезла. Як говорят комиссары, тебя бы за такие дела за шкирку и к стенке…

– У-у-у, жучара, все одно – всех утоплю…

– Эх, дура ты дура, Нинка. Все на немчуру охотишься? Так нема их, прогнали уж давно, а якие есть, те уж сгнили, поди.

– Есть, чую я, есть, ползают жуки, кусают! Всех здесь сложу, всех на дно утащу…

Демьян махнул рукой. Объяснять что-то паскуди – дело гиблое и пустое. Эти в своем мире-времени живут, свои страхи да кошмары вокруг видят. В башке у этой фараонки еще небось горящие дома, рев мотоциклов, стрекот пулеметов и хохот немцев, что тащат молодую девку к пруду: поглумиться и на дно бедную. Только оттого Демьян ее еще и не упокоил – жалко было дуру мертвую, что и пожить-то не успела. Помнил он костлявую девчушку с русой косой, как та все за мальчишками бегала и обижалась, если ее в игру не брали. Когда немцы пришли – Демьян в леса партизанить ушел, а как вернулся – полдеревни сгубили, до сих пор вон аукается.

– А шо, Нинка, много ль немцев на дно стаскала? Вот, скажем, на гэтай неделе?

– Мало-мало, шибко мало. Буду складывать, покуда вода уся не выплещется, тольки жуки поганые останутся…

– М-да, толку от тебя… Полкаша, ну-ка скажи, чуешь чего тут?

Пес со скукой почесал за ухом – ничем вкусным или интересным на заросшем пруду не пахло.

– Утоплю-ю-ю-ю, всех утоплю, – продолжала завывать фараонка вслед удаляющемуся Демьяну. Потом фыркнула, разбрызгав воду, и принялась кататься на колесе – в сущности, еще совсем девчонка, которой было не суждено вырасти.

Вторым местом, в которое строго-настрого было запрещено лазать местным сорванцам, был сгоревший амбар на Вогнище, тропинка к которому давно уж заросла ковылем. Еще на подступах к пожарищу Полкан жалобно заскулил и уселся на задницу, напрочь отказываясь идти дальше.

– Ну и чаго мы расселися? У, волчья сыть! – Демьян замахнулся было на пса клюкой, но удержал себя. Идти к амбару и ему не хотелось. Кабы не Максимка – и дальше б, как и все, обходил проклятое место стороной. – Ай, к черту! Вот и сиди тут.

Полкан с готовностью улегся наземь, проводил печальными глазами хозяина, который, по нехитрому собачьему разумению, шел на верную смерть.

Раздвигая заросли сорных трав, Демьян приближался к жуткому скоплению почерневших столбов и свай на выжженной поляне – трава здесь так и не проросла. Крыша обвалилась внутрь, накрыв собой черные бесформенные груды; по краям стояли обугленные бревна, похожие на казненных языческих идолов. От одного взгляда на это место передергивало. Демьян мысленно взмолился, чтобы Максимки – ни живого ни мертвого – здесь не оказалось. Подумалось, зачем кому-либо вообще приходить в это проклятое место? Но мальчишеское упрямство могло поспорить лишь с мальчишеским же любопытством, и если вся деревня обходит Вогнище стороной – как же не залезть и не посмотреть? Один такой уже разок залез. В прошлом году приехал этакий барчук из города. На всех свысока смотрел, игрушками не делился, то ему не так, другое не этак. Так ему местные задорские мальчишки бока-то и намяли, в наученье. И напоследок лепехой коровьей по башке приложили, чтоб неповадно было. А он возьми да разрыдайся, как девчонка, заблажил, отцом в райкоме грозился да сбежал куда-то. Искали его до вечера, к Вогнищу не ходили – не решались. В итоге кое-как уговорили Демьяна. Мальчонка оказался там, только седой уже. Выл, бился, вырывался и все про каких-то «черных» твердил. А хотя чего «каких-то», знали все, кто эти «черные».

Приезжал потом его отец из райкома, обещал всех распатронить, мол, парнишка-то умом тронулся. Отвели разгневанного папашу к пожарищу. Тот близко подходить не стал, так, издали все понял. Оно хоть и просвещенный атеизм и Гагарин давеча в космос летал, а все ж дурное место – его сердцем чуешь. А место-то было дурнее некуда, и даже Демьян со всеми своими заговорами да оберегами ничего сделать бы не смог. И не стал бы, пожалуй. Одно дело кикимор да анчуток по углам шугать, и совсем другое…

– Не гневайтесь, кумушки да матушки, в гости напрашиваюсь, дозволения прошу! – Голос дрогнул, Демьян поклонился, что называется, «в пояс». Вогнище не отвечало, лишь дрожал раскаленный воздух да гудела мошкара. Не пускают, значит.

Стоило сделать шаг, как шпарящее солнце, тяжелый дух медвяных трав, гудящий гнус – все это растворилось, исчезло, осталось за спиной. Внутри же лишенного крыши сарая было как будто темнее, точно тени, видимые лишь краем глаза, бросили таиться, заняли собой все пространство. В нос шибала тошнотворная вонь паленых волос. Под ногой Демьяна что-то хрустнуло, и он мысленно взмолился, чтоб это была не кость.

– Максимка? – позвал он больше для себя, чтобы было не так страшно под этим пологом упавшей тишины. – Тут ты?

Никто, конечно, не ответил. Ну да оно и к лучшему. Неча здесь людям делать, а тем более детям. Попятился Демьян да бегом прочь от Вогнища. А если уж Максимка там… Ну, знать, судьба его такая.

Дело близилось к закату. Какой бы мальчонка ни был удалой, а скитаться вторую ночь по лесам и болотам не каждый взрослый выдюжит, куда уж там мальцу! Полкан послушно ждал Демьяна на почтительном расстоянии от пожарища. Увидев хозяина, залебезил, завилял мохнатым помелом, принялся лизать руки.

– Ну буде-буде, предатель! Хайло с ведро, а на деле сявка трусливая.

Пес перевернулся на спину и подставил пузо – делал вид, что не понимает, о чем таком толкует хозяин.

– Ладно. Одно верное средство осталось.

Дома Демьян умылся как следует от тины и ряски. Пока умывался – решался, неужто и правда по-другому никак? Клюка стояла, похожая на вопросительный знак, подзуживала:

«Давай! Туда тебе и дорога! Признай уж, только так дела и делаются!»

Демьян пнул клюку, та упала и закатилась под лавку. Нет уж! Мы уж как-нибудь своими силами. Полкана Демьян оставил хату охранять. Крестик снял, на крючок под рушник повесил – а то лес не пустит, будет водить чужака кругами почем зря, да истинный свой лик не покажет. Тут хитрее все. Клюку тоже хотел оставить – эта дрянь если чем и поможет, так только за корягу какую зацепится, но оставлять таки рискованно. Лучше уж при себе.

Солнце медленно скрывалось за пиками сосен. Вышел Демьян к лесу – рубашка навыворот, шапка – набекрень, хоть и жарко, а порядок такой; сапоги – левый на правую ногу, правый – на левую. Хоть оно, конечно, и жмет, но потерпеть надобно. Отыскал зна́ток самую проторенную тропку, такую, чтоб ни травинки, сделал по ней три шага и – р-р-раз – сошел в сторону. А потом обернулся и спиной вперед зашагал. Ткнулся в дерево, сделал круг да пошел в обратную сторону. Там уперся, и вновь спиною.

Лес тут же сделался густой, темный, будто Демьян не только-только сошел с опушки, а уже добрый час пробирается через чащу. Кроны спрятали солнце, зверье обнаглело и шмыгало едва ли не под ногами; из-под кустов да кочек следили за Демьяном настороженные взгляды – нечасто люди осмеливались сходить на тайные навьи тропы, особенно в этих местах, где кровь германская с кровью белорусской мешалась, напитывая землю и ее бесчисленных детей, пробуждая древний, исконный голод из тех времен, когда человек входил в лес не охотником, но добычею.

Здесь следовало быть особенно осторожным – Демьян добровольно ступил на ту тропку, что лес подкладывает под ноги нерадивым грибникам, чтоб те до конца жизни скитались по бурелому, крича «Ау!». Чужая, нечеловечья территория – здесь лишь паскуди да нечисти вольготно, а Демьян почти физически ощущал, как все тут сопротивляется ему. Каждая веточка по глазам норовит хлестнуть, каждое бревно – подножку поставить, а каждый вдох как будто через подушку. Вдруг мелькнуло что-то розовое, живое в буреломе – не то спина, не то грудь.

– Погоди! – крикнул Демьян, и его слова разнеслись по нездешнему лесу повторяющимся, дразнящим эхом, переходящим в смех – «Погоди-и-и-ихихихихи!»

Демьян рванулся следом за мелькнувшим силуэтом, распихивая клюкой ветки и кустарники, лезущие в лицо, а смех никак не прекращался – знакомый до боли, гаденький, едкий, как щё́лок, он пробирался в мозг остролапой уховерткой, ввинчивался, что сверло.

– А ну стоять! – позвал, запыхавшись, зна́ток, но неведомый беглец лишь потешался над Демьяном. То и дело виднелись в просветах меж деревьев крепкие ляжки, подпрыгивали спелые груди с кроваво-красными сосками, развевалась черная – до румяных ягодиц – шевелюра.

«Нешто баба? – удивился Демьян. – Небось, кикимора морочит. От мы ее зараз и допытаем, куда Максимка запропастился».

– Погодь! Погутарить хочу! Постой!

– До свиданья, друг мой, до свиданья! – похабно хихикнула беглянка, и тут знатка будто молнией прошибло. Узнал он тот голос. И бабу ту узнал. Да только давно уж те крутобедрые ноги рачки обглодали, давно уж те синие глаза рыбы повысасывали. Никак не могло здесь быть Купавы. И все ж, видать, из его горячечных кошмаров просочилась она сюда – то ли память шутки шутит, то ли Навь его испытывает. Страшно заныл обглодыш на месте безымянного пальца, будто палец этот кто-то и в самом деле глодал, там, на дне пруда.

На бегу не замечал он, как солнце совсем утонуло в море колышущихся ветвей и уступило место бледной безразличной луне. И хотел бы Демьян остановиться, да ноги сами несли сквозь кустарники да чахлые деревца, по кочкам да пням, к самому болоту.

Легконогая бесстыдница стрекозой перепорхнула едва ли не по кувшинкам на плешивый островок в камышах. Девка оглянулась, расхохоталась, наклонилась, показывая Демьяну круглый зад. Засмотревшись на прелести, Демьян на полном скаку ухнул в заросший ряской зыбун по самую грудь. Нахлынувший холод мгновенно сковал конечности. Тотчас забурлило болото, пробуждаясь к трапезе.

Водные травы заплелись на ногах да на поясе, неудержимо потянуло вниз.

А девка чернявая зашерудила в какой-то луже, нащупала наконец, что искала, и потянула наружу. И пока та выпрямлялась, держа что-то на вытянутых руках, поднимался, казалось, лишь ее скелет. А кожа продолжала обвисать; груди сдулись, опустились едва не до бедер; лицо обрюзгло дряблой морщинистой маской, будто не приходилось более по размеру; выставленный напоказ срам терял форму, поростал седой жесткой мочалкой. По коже змеились вспухшие вены, проступали коричневые старческие пятна, а волосы белели и опадали наземь. На спине кожа и вовсе разошлась на полосы, открыла гребнистый позвоночник и воспаленное мясо – так выглядели спины у тех, кого немцы исхлестывали насмерть плетьми.

Когда Купава выпрямилась и повернулась к знатку, перед ним была уже древняя лысая старуха, слишком тощая для своей кожи. Именно такой Демьян увидел ее впервые. Разве что ржавая гайка на безымянном пальце появилась. На руках у Купавы возлежал грязный, морщинистый младенчик с потрескавшейся серой кожей. Был он такой жуткий, гадкий и болезненный, что стало ясно сразу – это никак не может быть живым. А скорее никогда живым и не было. Младенчик закряхтел-захрипел, как висельник, и ведьма сунула ему в пасть длинный обкусанный сосок; уродец зачавкал.

– Милый мой, ты у меня в груди. Предназначенное расставанье…

– Обещает встречу впереди, – машинально продолжил зна́ток, цепляясь то за траву, то за какие-то палки, но его неумолимо затягивала трясина.

– Не грусти и не печаль бровей, – шипела старуха, будто уголья в печке. – В этой жизни умирать не ново. Но и жить, конечно, не новей.

Демьян хотел было что-то ответить, оправдаться или на худой конец спортить напоследок ожившую ведьму, но болотные воды уже смыкались над макушкой. Там, в воде, он увидел, что за ноги цеплялись не ветки и травы, а костлявые руки сгнивших фрицев да волосья утонувших крестьянок. Плоть их отшелушивалась и окружала мертвецов грязным, будто пылевым облаком. Выпученные глаза утопленников смотрели с безразличной деловитостью, будто те ведро из колодца тянули. Но вдруг облики трупов снесло потоками грязных пузырей, и топь изрыгнула Демьяна на берег, мокрого да продрогшего. Следом болото выплюнуло клюку – такого добра нам, мол, даром не надо.

Откашливаясь, зна́ток слышал за своей спиной:

– Не, Демушка, на тот свет тебе рановато еще. Должок платежом красен, сам знашь…

Зна́ток обернулся – на островке вновь стояла обнаженная черноволосая красавица в венке из кувшинок. Младенчик капризно рвал зубами левую грудь; черная в лунном свете кровь струилась по животу.

– Ты иди, Демушка, добрые дела делай, грехи замаливай; оно, глядишь, тебе зачтется. Грех-то великий уже на тебе, не отмоисся. Не утечешь от-то. Так что ты жди меня, Демушка, я ж от тебя не отстану, предназначенное расставанье обещает встречу впереди…

Демьян уже не слушал, он бежал прочь. Прочь от проклятого болота, где не место живым; прочь от окаянной Купавы, которой не лежалось в могиле; прочь от жуткого младенца, приходящегося Демьяну… кем? Этого он не знал, а если и знал, то старался любой ценой отогнать от себя знание, что, подобно камню на шее, тянуло его вниз, в черную пучину, куда он осмелился заглянуть лишь однажды, одним глазком, и теперь эта тень всегда следовала за ним.

Демьян бежал без оглядки, не обращая внимания на хлещущие ветки и стремящиеся прыгнуть под ноги кочки, распугивая ежей, белок и прочую живность да неживность.

Остановили его лишь звуки тихой заунывной песни, льющейся откуда-то снизу, будто из ямы. Зна́ток замедлился, перебрался через торчащие на пути выкорчи и едва не скатился кубарем – перед ним оказался овраг с пересохшим ручьем. Зато болото кончилось, остались лишь отдельные лужи, полные гнилой стоячей водицы и дохлых головастиков. Песня лилась из полой утробы громадного прогнившего бревна, и здесь, на спуске, уже можно было различить отдельные слова:

Баю-бай, баю-бай,

Хоть сейчас ты засыпай…

Демьян облегченно выдохнул – нашелся Максимка. И не в желудке волка, не в трясине и даже не в лапах фараонки. Мальчонку сховал самый обыкновенный, безобидный по сути, бай, разве что малеха одичавший. Приглядевшись к логову бая, зна́ток, хоть и стемнело, а приметил остатки печной трубы и утопший в земле скат крыши. Хозяева, видать, дом бросили, а может, околели, и несчастный бай, похоже, остался привязан к месту и теперь пел свои колыбельные разве что лягушкам. А тут дите подвернулось – вот и увлекся. Но, вслушавшись, Демьян ускорил шаг, а старушечий фальцет продолжал тянуть:

Бай, бай, ай-люли,

Хоть сегодня да умри.

Сколочу тебе гробок

Из дубовых из досок.

Завтра грянет мороз,

Снесут тебя на погост.

Бабушка-старушка,

Отрежь полотенце,

Накрыть младенца.

Мы поплачем, повоем,

В могилу зароем…

На последнем куплете Демьян буквально врезался в бревно, отчего на сапоги посыпались личинки да жуки-короеды.

– Цыц, шельма! А ну давай сюды хлопца!

Бай – тщедушная фигурка, будто слепленная из тонких косточек, прелой листвы и паутины, осторожно повернулась; сверкнул пустой зев, заменявший обитателю Нави лицо.

Многосуставчатое создание осторожно передвинулось, загораживая лежавшего без движения Максимку. Все тело мальчика покрывала полупрозрачная тонкая пряжа. Одичавший бай продолжил песенку, и на глаза спящего Максимки легла еще одна нить тончайшей паутинки:

Баюшки-баю,

Не ложися на краю.

По заутрене мороз,

Снесем Ваню на погост…

– Цыц, кому сказал! – Демьян ткнул клюкой в бая, и тот беззащитно затрепетал лапками, пятясь и пытаясь отмахнуться.

«Смертные колыбельные», что пели малятам в голодные годы, люди уже и не помнили, а вот баи еще как. Но страшнее всего было то, что, спетые ими, они и правда начинали действовать.

Навий неуверенно пропищал что-то на одной ноте, а потом все же вымолвил:

– На что он тебе? Он нико́му не нужный…

– Гэта яшчэ кто сказал? – удивился зна́ток.

– Он мне сам сказал… Я его сны видел и долю его прочитал. Страшная доля, лихая… Отчим мамку-то по голове обухом хватит да и прибьет совсем. Максимка-то не сдержится да загонит тому нож в пузо. Приедут, заберут Максимку, да на северах грязной заточкой глотку за пайку хлеба перережут… Хай лучше тута, со мной засыпает да сны бачит… Без боли и страданий. Навсегда, – напевно отвечало создание, а потом вновь затянуло:

Ай-люли, люли, люли.

Хоть сегодня же помри.

В среду схороним,

В четверг погребем,

В пятницу вспомянем

Поминки унесем…

Взглянул Демьян на мальчика и понял – так оно действительно и будет. Как он Свирида ни стращал, тот все равно примется за свое и либо совсем убьет Максимку, либо погубит его. Если только не…

– Отдай мне его. Перепишу я его долю.

– Перепишешь? – с недоверием спросил бай. – Переписать дорого выйдет, да толку с того? Тебе ль не знать – твоя-то вон писана-переписана. Все одно – не ты с ней, а она с тобой сладит, не мытьем так катаньем. А хочешь, так сам кладись сюда. Я и тебе проспеваю. У тебя ж, Демьян, одна боль впереди, из года в год, да с каждым годом горше.

– Нет уж, я яшчэ помыкаюсь. Давай сюды хлопчика, а не то я к тебе сам залезу. А там ужо не обрадуешься.

Бай осторожно подтянул бледное тело мальчика к краю бревна. Когда Демьян уже протянул руку, паскудник вцепился в запястье – слабенько, но хватко, как умирающая старушка.

– Тебе, Демьян, не передо мной ответ держать. Сам знаешь, якой уговор. Сполна расплатишься, а за тобой должок немалый числится, я ведаю. Мы все ведаем.

Демьян вырвал руку, поскорее схватил Максимку и принялся сдергивать с него липнущую к рукам паутину. В первую очередь с глаз, смежившую веки вечным сном, с горла – остановившую дыхание; вытянул через глотку длинную плотную нить, оплетавшую сердце. И мальчуган закашлялся, задышал, судорожно дернулся, открыл глаза, увидел Демьяна и разрыдался у того на плече.

– Ну буде-буде… Большой уж совсем. Почапали домой, к мамке…

Зна́ток быстро поменял сапоги местами, и тут же по ногам разлилось почти небесное блаженство – наконец-то правый был на правой ноге, а левый на левой. Шапку Демьян потерял еще в болоте, так что оставалось только вывернуть рубаху, но было не до того – уж брезжил рассвет, а коли новый день по ту сторону леса встретишь – так уж там и останешься, вовек не выйдешь. И Демьян побежал, прижимая к себе Максимку, оскальзывался на стенках оврага, спотыкался и бежал дальше, пока наконец неожиданно посреди бурелома их не выкинуло на опушку.

– Выбрались! Гляди ж ты, выбрались! – шептал Демьян, щурясь на восходящее из-за горизонта солнце.

Мать Максимки рассыпалась в благодарностях, зна́ток только головой мотал – не положено, мол, словами благодарить. Та поняла по-своему, принесла какие-то бумажные рубли, но и денег Демьян за работу не брал – только гостинцы можно. Кое-как собрала по дому немного муки, сала да еще всякого по мелочи.

Максимка – уж здоровый лоб – лип к мамке как кутенок и сглатывал слезы, а вот Свирид, похоже, был не шибко-то рад возвращению пасынка. Он, конечно, потрепал Максимку по холке, но все как-то больше оглядываясь на Демьяна, и зна́ток был уверен – стоит ему уйти со двора, как Свирид продолжит свои измывательства. И кто знает, может, и прав был бай, мотать парнишке срок где-нибудь в Магадане, покуда он, такой дерзкий да резвый, не наткнется кадыком на бритвенное лезвие. Судьбу мальчонки нужно было менять. И Демьян уже знал как: незаметно, покуда выносил из оврага, ощупал Максимкино темя – родничок едва-едва, но прощупывался.

«Видать, знатком быть на роду написано».

– Слышь, малой, а годков-то тебе скольки?

– Двенадцать, – всхлипывая, ответил тот.

«Двенадцать, – мысленно повторил Демьян. – Одно к одному. Всего на год меня тогдашнего, выходит, младше…»

– А скажи-ка, Максимка, бачил чаго там, в бревне? Я пришел, гляжу, ты лежишь, сопишь в две дырки, як убитый. Можа быть, было там чего?

Мальчик не ответил, но по энергичным кивкам зна́ток понял – перед его глазами все еще маячила безглазая рожа бая с пастью, набитой прелой листвой. «Ну уж точно так ему суждено!»

– Ну чаго, родители, – с усмешкой обратился Демьян к Надюхе и Свириду. – Поздравляю. Знаткой он у вас.

– Да як же! У него вон и значок октябрятский есть, и в школу ему в сентябре, – ахнула мамаша. – Не треба ему гэта. Не согласная я. Ну, скажи ему!

Ткнула Свирида в бок. Тот поперхнулся, выдавил:

– Ну то человек знающий, ему виднее.

– Жить он у мине будет, – отрезал Демьян, и от него не скрылся выдох облегчения Свирида. – Беру хлопца к себе на полное содержание. Сможет вас навещать, но не чаще раза в неделю. Слышишь, Максимка? Будешь у меня обучаться?

Тот посмотрел полными слез глазами на мать, обернулся на отчима и, коротко помолчав, кивнул. Возможно, что там, внутри полого бревна, под паутиной смертной сени видел он сны о своем будущем, слышал, что шептал бай, и где-то в глубине души знал, чем бы закончилась его история, останься он жить с матерью.

– Ну тады сутки вам на сборы да прощания, а завтра раницей жду тебя, Максимка, у своей хаты. И близко не подходи, а то Полкан тебя покуда не знает – порвет.

Вернувшись домой, Демьян потрепал по ушам Полкана. Тот, увидев хозяина живым и здоровым, радостно заворчал, что трактор. Зна́ток бросил негустые «гостинцы» от Максимкиной семьи на стол, стащил рубаху, с ненавистью зашвырнул клюку на печь – хоть ты синим пламенем гори – и включил керосинку. Заварил себе чай с травами и мятой, впервые за день закурил; с удовольствием вдохнул тяжелый дым от крепкого самосада. Взглянул вдаль, на темные прогалины между соснами. Кажется, в одной из них мелькнула бледная женская фигура – не то с черными, не то с седыми волосами. Вместе с ветром до слуха его донеслись мелкие, будто горох покатился, издевательские смешки.

– Я от немца утёк, да от батьки утёк, а от долга-то и подавно утеку, – задорно срифмовал Демьян и пустил в сторону леса густое сизое облако дыма.

Жена председателя

Вот уж вторую неделю жил Максимка у Демьяна. Приперся с утра пораньше с полным узелком барахла – и откуда столько взял? Потом выяснилось, что мать ему напихала одеял да полотенец. Будто у Демьяна одеял не было. Зна́ток – бобыль бобылем, с малятами никогда особого общения не имевший, – находился в постоянном тревожном раздражении. Хлопчик до того рос как бурьян в поле – мать трудилась в колхозе, а Свирид вспоминал о Максимке, только когда с похмелья кулаки чесались. Чумазый, настороженный, недоверчивый и молчаливый, мальчонка походил на дикого зверька. Этакий волчонок: как к столу придет, еду хвать – и на печку. Потом ничего, пообвыкся, даже обращаться начал, Демьяном Рыгорычем кликать. Это зна́ток сразу пресек:

– Никакой я табе не Рыгорыч. Демьян и усе тут. А лепше – дядька Демьян.

Со временем мальчишка проникся к знатку доверием, даже показал свои мальчишеские сокровища: калейдоскоп, фашистскую кокарду с мертвой головой, пустую гильзу от трехлинейки и коробок с какими-то осколками.

– Гэта шо?

– Зубы молочные! Во! – Максимка ощерился, продемонстрировав ровные ряды мелких жемчужин. – Я их сюда собираю, а когда в город поеду – в аптеку сдам, грошей заплатят, лисапед куплю.

– И комаров налови, тоже сдашь! – усмехнулся тогда Демьян.

Полкан к пареньку отнесся сперва как к чужому – едва завидев во дворе Максимку, начинал его облаивать, а то и норовил цапнуть за ногу. Суседко тоже распоясался, уж как Демьян его ни умасливал, даже сметанку ставил, все одно – норовил посередь ночи залезть парнишке на грудь, отчего тот принимался стонать и задыхаться.

Взять Максимку в ученики Демьян взял, но к педагогической работе оказался совершенно не готов. Поначалу предпринимал робкие попытки, спрашивал издалека:

– А шо, Максимка, в Бога веруешь?

– Да ну… Выдумка гэта. Гагарин вон летал, никого не бачил, – отвечал парнишка Демьяну его же словами.

Не знал Демьян, как подступиться к щекотливой теме. Обрушить на двенадцатилетку груз накопленных знаний – о русалках да лешаках; о древних и темных силах, что дремлют под тонким пологом, отделяющим Явь от Нави, – у него не хватало духу. Под вечер, бывало, усаживал Максимку перед собой за стол, высыпал из банки на клеенку сухие травы и принимался рассказывать:

– Гэта вот святоянник, им… врачуют. А гэта – мать-и-мачеха, на случай, ежели… А вот смотри, если фигу показать – это не просто так, а чтоб паскудь мелкую распугивать…

Максимка кивал-кивал и начинал клевать носом. Демьян уж думал, что много он на себя взял – судьбу переписывать, да только раз ночью проснулся от страшного крика.

– Дядька! Дядька! – неслось с печки.

Демьян вскочил в одних портках, подбежал к печи. Забившись в угол, Максимка закрывал лицо одеялом и мелко дрожал.

– Чаго развопился? Ну?

– Дядька… тут гэта… страшидла, – ответил Максимка и смутился – сам понимал, как нескладно это звучит.

– Страшидла, значится? А якое оно?

– Не знаю… Темно было. Мелкое такое, рук-ног нема и глаза пустые. Я проснулся, а он у меня на груди сидит и душит, прям душит!

Демьян вздохнул, не то обреченно, не то облегченно. Придется таки обещание выполнить.

– Не страшидла гэта, а суседко. Домовой, значит.

– А чего он такой… жуткий?

– Якой уж есть. Дом-то мне чужой достался, с наследством, значит. Вот и суседко такой… Особенный.

– А чем особенный?

Зна́ток скривился – не с такого бы начинать знакомство с Навью. Как бы так сформулировать, чтоб не всю правду-матку? Вымолвил смущенно:

– Да ничем. Бабья разве что не любит, и то тольки ежели крови у них. А так он смирный.

– Так он это… черт? Черт, выходит?

– Не черт – черти не с Нави, а… из другого места, короче. И черта табе не дай боже когда встретить. А суседко паскудь, выходит. Да тольки вины его в том нема. И ты его не пужайся да не обижай. Он для бабья зловредный, а так – суседко як суседко. На мужиков зла не держит. Якой уж есть. Так шо, нешто прям бачил его?

– Как тебя, дядька, честное пионерское!

– Ну, раз бачил, так знай – судьба твоя такая нынче, знатком быть.

– Колдуном, значит? – У Максимки аж дыханье сперло от перспектив; ночной страх мгновенно смыло азартным любопытством.

– Колдуны уроченье колдуют да с чертями братаются, а знатки – знают. А больше ничего и не треба.

– Выходит, Свирида я того, заколдовать не здолею? – разочарованно протянул мальчишка.

– Ты здолеешь узнать, почему такого робить не велено. Усе, спи давай. Завтра начнем обучение.

И судьба как будто услышала планы Демьяна и подкинула ему тему для первого урока. С раннего утра у дома стоял, стыдливо мял в руках шапку председатель колхоза Кравчук Евгений Николаевич, не решаясь шагнуть во двор. Гремя цепью, у будки свирепствовал Полкан.

– А ну цыц! – громыхнул Демьян из окошка, и пес замолк. – Погодь, зараз выйду я!

Максимку даже громогласный лай Полкана не разбудил: дрых за троих. Будить его Демьян не стал, вышел было сам, но спохватился, забрал с собой клюку. Мало ли что.

– Утречко доброе, Демьян Григорьевич, здравствуйте! – поздоровался председатель, отирая лоб панамкой – с самого рассвета на Задорье навалилась жара.

Председатель был невысокого росточка, молодой в общем-то, чуть за тридцать, мужичок с выбритыми до синевы округлыми щеками и московским выговором. Поблескивал на рубашке красный значок, топорщился бумагами кожаный портфель под мышкой.

– Доброй ранницы, и вам не хворать, товарищ председатель. Какими судьбами к нам, к антисоветским элементам, пожаловали?

Председатель опасливо огляделся по сторонам, понизил голос:

– Ваше, Демьян Григорьевич, участие требуется. Вы, как мне передали, в народной медицине кое-что разумеете, в травках всяких, и вообще…

– Травки всякие? Разуме-е-ею! – громыхнул Демьян, да так, чтоб на всю округу, намеренно потешаясь над председателем. Тот аж присел, зашипел нервно:

– И ни к чему так горлопанить, вы же взрослый человек! Я к вам пришел кон-фи-ден-циально, чтоб вы понимали.

– А на партсобрании меня мракобесом и контрреволюционным элементом тоже клеймил конфиденциально? А?

Председатель как-то весь съежился, присмирел, опустил глаза на начищенные туфли. Демьян сжалился:

– Ладно, выкладывай, чаго там у табе за беда приключилась?

– Ситуация… весьма щекотливого толка. Вы же знаете мою жену, Аллочку?

Аллочку знало все Задорье. Женщиной Аллочка была видной, всем на зависть – толстая коса до пояса, фигура песочными часами, крупная грудь и смазливое личико, правда всегда презрительно сморщенное, точно на носу у Аллочки постоянно сидела невидимая муха. Многие мужики ее добивались, завороженные полнотелой, плодородной красотой, но та оставалась неприступна, иных и на порог к себе не пускала.

«Не для тебя, – говорила, – моя ягодка росла».

Все гадали – а для кого же? Ответ оказался неожиданным. Занесло по распределению к ним молодого москвича-функционера Евгешу, суетливого маленького человечка. Тот всё собрания устраивал, активность наводил, пионерские галстуки вешал, агитации-демонстрации. Деревенские посмеивались, едва ли не дурачком его считали. А Евгеша тут подсуетился – колхозу трактор новый дали, там похлопотал – и новый клуб открыли заместо сгоревшего старого. Везло ему как-то совершенно сверхъестественно: со всеми он мог договориться, кого надо подкузьмить метким словцом, кого надо умаслить и даже в домино всегда нужную костяшку доставал. Поселился он в клубе, в красной комнате, и деревенских, значит, принимать начал, на добровольных началах. А тут глядь, уже не Евгеша, а Евгений Николаевич, председатель колхоза, со значком «Заслуженный работник сельского хозяйства» и кожаным портфелем. Повезло ему и с Аллочкой – зачастила она к нему в красную комнату. Глядь – а у ней уж и живот наметился, и председатель все больше не в красной, а в Аллочкиной комнате обретается. Мать ее ругалась страшно, но все одно, дите-то уж в пузе, никуда не денешься, так что дала благословение. Родила Аллочка двойню, здоровых таких, щекастых крепышей. А как иначе с такими-то бедрами? Сама стала примерной женой председателя, прям как Крупская для Ленина, обеды ему носила, и сама значок нацепила октябрятский – другого не нашла. Стала ходить важная, надменная пуще прежнего, партбилет получила, устроилась кем-то там по воспитательной работе. В дома заходила, следила, а не процветает ли где антисоветчина и мракобесие, детишек по школам разогнала.

Словом, нашла баба свое место в жизни.

– Ну знаю. И шо она? Нешто захворала?

– Да страшно сказать… – Евгений Николаевич перешел на сдавленный шепот, – я уж и акушера из города зазвал, а он только руками разводит – не видал такого никогда.

– На кой акушера-то, дурань?

– Так фельдшером ты у нас по документам числишься!

– А, точно… Дык, може, ее того, в больницу, в райцентр?

– Нельзя в больницу.

– Да як же…

– Нельзя, говорю ж, – бессильно всхлипнул председатель. – Погибает она, Демьян Григорьевич. Помоги, а? Наколдуй там чего. Я ж знаю, ты можешь! Наколдуй, а? И вообще – ты фельдшер, мать твою так!

– Матушку не поминай… Скольки раз табе говорить, не колдун я. И не был никогда. – По лицу Демьяна пробежала невольная гримаса. – Давно страдает твоя благоверная?

– Да уж четвертый день, считай. Как в субботу слегла, так и…

– А чаго с ней? Головой мучается, животом али по женской части…

– Всем. Сразу, – упавшим голосом сообщил председатель, будто крышку на гроб положил. – Помоги, а?

Вскоре Демьян уже был у дома, где жили председатель с женой и престарелой матерью Аллочки, которую никто иначе как «баба Нюра» не называл. Было ей не так уж и много годков – то ли пятьдесят, то ли под шестьдесят, – но пережитая фашистская оккупация наложила на вдову несмываемый отпечаток, какую-то вековую, тяжелую дряхлость; согнуло ее, затуманило взгляд свинцовой тьмой. Пряталась в свое время на болотах, пока Старое Задорье в Вогнище превращали… Из деятельной, живой бабы война превратила ее в молчаливую богомолицу, редко покидавшую жилище.

Максимку Демьян взял с собою – пущай учится, раз уж занятие подвернулось. Глазами Бог парня не обделил, глядишь, и в черепушке чего найдется.

– Дядька Демьян, а мы бесов гонять будем?

– Бесов? Ишь куды хватил. Не, брат. Лечить будем. По-людски. Оно, знаешь, народными методами такое вылечить можно, шо не всякий профессор сдюжит. Не за каждым кустом, знаешь ли, бес ховается. Вот табе урок нумер раз: перво-наперво причину надобно искать в человеке.

Но, только зайдя в дом, Демьян растерял всю браваду. Воздух казался вязким, жирным от кислого запаха рвоты с железистой примесью крови. Так пахли внутренности вскрытых фашистских душегубок – разило смертью. Жена председателя лежала в красном углу. Вместо икон на полочке горделиво глядел вдаль бледный как поганка бюстик Ильича. В тон ему была и Аллочка, разве что губы покрыты темно-бордовой коркой. Когда-то первая красавица на все Задорье, сейчас же все ее тело было выгнуто судорожной дугой, белые груди бесстыдно вздымались воспаленными сосками в потолок, мокрые от пота и мочи простыни сбились, свешивались на пол. Демьян машинально прикрыл рукой глаза Максимке:

– Рано табе яшчэ…

Подошел, отыскал простынку почище и прикрыл стыдобу.

Руки и ноги бедной женщины были крепко-накрепко привязаны к кровати тряпицами. Аллочка же ни на что не реагировала, металась в одной ей видимой тягучей дреме; глубоко запавшие глаза широко распахнуты, взгляд в даль несусветную, как у контуженой, зубы стучат и скрежещут – того и гляди язык себе оттяпает. Максимка вспомнил, как пару лет назад Алла Георгиевна, к которой неровно дышали все мальчишки, а нынче вот эта самая скорчившаяся безумица, повязывала ему галстук на линейке, посвящая в пионеры; вздохнул, с сочувствием поглядев на бледного председателя. Кравчук дрожал, умоляюще лебезил перед знатком:

– Вот, и так с самой субботы. Ребятишки мои кричат, плачут – я их в клуб пока отселил. Тещу тоже хотел, да она упертая…

– Тещу? – переспросил Демьян, огляделся. Едва успел заметить, как мелькнула чья-то тень в закутке; донеслись до него зажеванные до неразличимости слова молитвы. – И прям вот так с субботы? А что в субботу было?

– Так это ж… субботник. В клубе прибиралась, потом дома еще, старье повыкидывали… А ночью вот скрутило. Полощет из всех отверстий, никого не узнает, ничего не понимает, только вон корежит ее…

– Хм-м-м…

Демьян задумался. Максимке выдал тряпицу, чтоб промокнуть несчастной лоб. Все ее тело покрывали градины жирного холодного пота. По лицу ползла болезненная гримаса, будто что-то ядовитое и многоногое перемещалось под кожей, вызывая тут и там болезненные спазмы. Губы беспрестанно шевелились.

– И шо, с тех пор не говорит?

– Если бы, – вздохнул Евгений Николаевич, – бывает, такой фонтан красноречия открывается, что и не заткнуть. Я потому хоть детей пока…

Закончить фразу председателю не дала благоверная – завернула такую конструкцию, что даже у Демьяна, наслушавшегося разных выражений и от партизан, и от красноармейцев, запылали щеки. Запоздало он закрыл Максимке уши, а поток сквернословия и не думал иссякать. Хуже того, Аллочка крыла матом Ленина, Сталина, Хрущева и весь ЦК КПСС, вместе взятый, с Крупской и Гагариным в придачу. Доставалось и супругу – каждый раз, когда по его душу вылетало очередное нелестное словечко, Кравчук стыдливо прятал голову в плечи.

– Вот потому, – сказал, – к врачам и нельзя. Меня же потом… сам понимаешь.

– Понима-а-аю, – протянул Демьян. На болезнь это никак не походило. Пахло от всего этого гадко, грязно, дурным умыслом и злой волей. Незнамо кто пожелал недоброго председателю – завистник ли, конкурент или обделенный участком колхозник, одно было ясно: испортили бабу основательно, так, чтоб не только тело, но и разум, и всю семью заодно сгубить, под самый корень, значит.

– А ну-ка…

В момент особенно залихватского пассажа о том, чем положено красноармейцам чистить винтовки заместо шомпола, зна́ток втиснул рукоять клюки меж зубов Аллочки. Та начала было яростно грызть дерево, потом вдруг застыла; зрачки как провалились в череп. Хриплое дыхание сбилось.

– То-то ж, милая, опознала братца своего? Максимка, кружку мне любую – быстро!

Максимка метнулся к столу и вернулся с эмалированной железной кружкой. Демьян вывернул рукоять клюки так, что челюсть у Аллочки разошлась совершенно неправдоподобным образом; раздался хруст, по краям рта побежали ручейки крови.

Протиснувшись пальцами меж зубов, зна́ток принялся ковырять в глотке председателевой жены. Стоявший рядом Максимка невпопад с интересом подумал, куда же делся безымянный палец знатка.

– У, гадина скользкая… Ну зараз мы тебе… Курва драная, мля… Я не про вас, Алла Георгиевна.

Едва Демьян выдернул пальцы из глотки, как председателева жена выплюнула клюку и так клацнула зубами, что, кажется, даже прикусила язык. Крови стало больше.

– Кружку сюды! – скомандовал зна́ток и бросил на дно посудины что-то круглое, окровавленное. Это круглое развернулось и оказалось похожим на червяка. Оно капризно разевало маленький ротик и даже, кажется, издавало звуки. Опознать их не было никакой возможности, но Демьян готов был поклясться – это звучало как проклятия. Глядя в кружку, он мрачнел на глазах.

– Ну что? Вы ее… вылечили? – недоверчиво спросил Евгений Николаевич. Круглое личико его стянуло брезгливой гримасой, когда он взглянул на существо, извлеченное из Аллочки.

– Тут не лечить, тут отпевать треба, – прогудел Демьян. Весь он был в своих мыслях.

– Какой отпевать? Вы о чем? Да и не положено у нас в Союзе ритуалы эти… Погодите-ка! – он осекся, до него дошел смысл сказанного. – Вы что же, говорите, моя Аллочка…

– Я яшчэ ничего не кажу, – оборвал его зна́ток, продолжил, будто сам с собой говорил: – Жорсткое уроченье наклали, могучее. Я одного достал, а их в ней до черта и того больш. Живцом ее изнутри сжирают – и тело, и душу ее, шоб потом зусим ночога не осталось. Знатный чаровник поработал. Я одну выну – их двое внутри зробится. Я выну с десяток – а они уж в сотню помножились.

– Так что, дядька Демьян, помрет она? – с детской непосредственностью спросил Максимка.

Председатель побледнел.

– Зараз як дам в лобешник. Ишь, помрет… Я ей дам – помрет! – разозлился Демьян, разогнулся, крякнул. – Ты, Евгеша…

Евгешей председателя не называли уже лет пять. Но сейчас он не обратил внимания на фамильярность, лишь кивнул.

– Ты, Евгеша, молоком ее пои.

– Да как же, она ж не дается…

– Через силу пои! Вот как материться начинает – а ты ей прямо из кувшина в рот. Або воронку какую вставь, я не знаю, як в трактор. Ей сейчас силы нужны, много сил. А я…

Поняв, что Демьян собирается уходить, председатель вцепился ему в локоть.

– Куда вы? Молоко? И все?

– Не шуми! Справить нешто надо. Пойду покажу, – Демьян приподнял в руке кружку, – одному знакомому. До рассвета обернусь.

– Обещаете?

– Мое слово – кремень, – кивнул Демьян. – Не прощаюсь, побачимся яшчэ. Максимка, пошли.

Мальчонка бросил обтирать лоб Аллочки тряпицей, выронил край простыни – сорванец таки не удержался на голую бабу поглядеть – и дернул следом за наставником.

Долго шли молча. Зна́ток задумчиво тер подбородок, и так и этак приглядывался к червячку в кружке, даже клюку разок выронил. Максимка было хотел поднять, но был остановлен окликом:

– Не чапа́й!

Вскоре за спинами осталось Задорье. Солнце вовсю палило в затылки, Максимка даже снял маечку, повязал ее на голову на манер панамы. Наконец, заметив, что Демьян больше не гипнотизирует кружку, осмелился спросить:

– Дядька Демьян, а мы куды идем?

– Туды, откуль гэта дрэнь вылезла. Ну, я так разумею. Видать, позавидовал кто крепко нашему старшине, нашкодить вздумал. Нашкодить-то по-всякому можно, а они, вишь, самый страшный метод избрали – обратились к киловязу.

– Киловяз – гэта кто? Зна́ток вроде тебя?

– Порчун гэта по-нашенски. А киловязом-то на северах кличут, не тутошний он…

– Так он зна́ток вроде тебя, выходит?

– От щас как дам по уху! Зна́ток – он тем занят, шчоб порядок был. Чтоб ни паскудь не лютовала, ни народец почем зря ее не раздражал. А ежели путем усе, то и не вмешивается вовсе. А колдуны да порчуны – тут другое дело…

Демьян замолк ненадолго, будто что обдумывал. Максимка терпеливо ждал продолжения урока.

– Колдуны, Максимка, они не с Навью, они с чем похуже знаются. С теми, кто поглыбже да поголоднее. С теми, от кого и паскудь с воем разбегается.

– Гэта кто ж такие?

По лицу знатка пробежала смутная тень, глаза затуманились; в них отразились блики горящих деревень и масляный блеск топких трясин.

– Кто гэта, дядька Демьян?

– А ты шо, в колдуны податься решил? Не? Вось и не суй нос.

Максимка недолго помолчал, переваривая услышанное, потом спросил:

– Так мы сами до такого вот… порчуна идем?

– До такого, да не такого, – неопределенно пробормотал Демьян, потом все же пояснил: – Сухощавый – он вроде как былой киловяз. Ране страшный дед был, всю округу вот так держал, в кулаке. Ежели кто отомстить кому хотел иль напакостить, так те к нему шли. Такую порчу закручивал, ни в одной церкви не отмолишь. А потом зубья подрастерял, состарился, одряхлел. Яда-злобы да гонору не убавилось, а вот силы уже не те, зато опыту хошь отбавляй. Покажем ему нашу добычу – глядишь, признает свою работу.

Дом Сухощавого оказался на самом краю соседней вёски – уж и не с людьми больше, а на болоте. Один край покосившейся избы сползал в хлюпающую трясину на месте огорода. На бревнах сруба обильно росли поганки. У завалинки Демьян застыл, приостановил Максимку – тот было рыпнулся к калитке.

– Куды, дурань? К порчуну без приглашения? Гляди!

Зна́ток указал клюкой на поблескивающие в воротцах шляпки гвоздей, торчащие иглы да булавки. Пустая конура у самого входа голодно дышала угрожающей пустотой. Мол, только сунься.

– Так скорчит, вовек не разогнешься.

Клюка требовательно стукнула по дереву раз-другой-третий. В хате закопошились, дернулась желтая от пыли занавеска, мелькнула чья-то тень.

– Мирон, выходи, разговор есть! – позвал зна́ток.

– Демьяшка? – проскрипело из окошка. Высунулась бледная рожа старика с ввалившимися щеками. Седая щетина росла беспорядочными клочьями и залезала едва ли не на лоб. – А ну пошел нахер отсюда, пока печенку не выплюнул!

– Да погоди ты, я…

Серые глазки Сухощавого нервно осматривались, нижняя челюсть дрожала, заскорузлые пальцы судорожно барабанили по наличнику.

– Я кому сказал! Прокляну – до конца жизни в говнах ходить будешь! И пацаненка забери. Кыш! Вон отсель, я кому…

И вновь Демьяну пришлось прикрыть уши Максимке – Сухощавый в выражениях не стеснялся. Вот сколько Демьян его помнил – был то самый вредный дед от Минска до Смоленска, а может, и еще далече. И с возрастом характер его ничуть не улучшился. Много они с Демьяном крови друг у друга попили – один проклянет, другой снимет и вернет сторицей. Один бесов натравит, другой их гоняет. Словом, бытовала меж Демьяном и Сухощавым хорошая такая, крепкая вражда. И по матушке они друг друга поминали не раз. Однако было на сей раз в поведении вредного старика что-то неправильное, необычное…

– …а коли еще хоть раз на порог сунесся – я тебе твою клюку в дупу по самые…

Несолоно хлебавши, Демьян с Максимкой отошли от хаты киловяза, присели на поваленное бревно. Зна́ток задумчиво пожевал сорванный колосок.

– Неладно чагось с ним, – произнес задумчиво. – Раньше, поди, выскочил бы – поругаться да попререкаться, а тут даже не плюнул вслед. Странное дело…

– А по-моему, дядька Демьян, – предположил Максимка, – спужался он шибко. Ты глаза его бачил?

– А чаго? Обычные зенки, дурные, як и должно. Нешто, думаешь, он нас напужался?

– Не, дядька. Он кого пострашнее ждал, а тута мы приперлись.

– Кого ж страшнее-то? Немца, шоль? – задумчиво предположил зна́ток, окинул взглядом горизонт. – Вось чаго. А давай-ка мы его до заката покараулим, поглядим, с чего его так трясет. Залезай-ка вон на стог да гляди в оба два. Як чаго увидишь – свисти.

Сам же Демьян привалился к стогу сена спиной, завернул рубаху – а то вся морда сгорит – и задремал.

Снились ему крутые откосы громадного котлована – с такой гадкой воронкой посередине, что ни плюнуть, ни внутрь взглянуть мочи нет. А следом раздался жуткий, нечеловеческий крик – так мог визжать младенец в печи, свинья с ножом в глотке; баба, из которой дитя наживую вырезают. И где-то совсем рядом, кажется, только обернись – хохотала Купава, и девичий смех-колокольчик то и дело переходил в сиплое старушечье карканье…

– Проснись, дядька! Проснись, дядька Демьян, скорее!

Зна́ток открыл глаза. Темень такая, хоть глаз коли. По небу широкой полосой рассыпался сахар созвездий.

– Вон тама, гляди! – шептал мальчонка. Сощурившись, Демьян еле-еле выцепил взглядом фигуру, бредущую по дороге – ровно к хате Сухощавого. И сердце пропустило удар-другой: голова фигуры вздымалась высоко над крышей домишки, а бледная луна озаряла голову верзилы, будто нимб. В руке он что-то нес.

– Ховайся в сено, быстро! – прошипел зна́ток.

В каждом движении тощих долговязых конечностей, в дерганых и неловких шагах, в странном ритмичном шорохе Демьян узнавал – не человек это вовсе и не навий даже.

– Во связался, старый хер…

– Дядька, а шо гэта за страхолюдина? – прошипел Максимка на грани слышимости.

– Мытарь, – отрезал зна́ток, явно не желая ничего объяснять.

А Мытарь дошел до калитки, переложил ношу из руки в руку – у него и правда был с собою мешок – и настойчиво стукнул в дверь. Раз-другой. Та отворилась, да с такой прытью, что, пожалуй, произошло это без участия хозяина дома. Пригнувшись почти в половину роста, ночной гость вошел в хату, и из окошек послышались жалобные стариковские мольбы:

– Не надо! Не губи! Да будь ты человеком! Отдам я тебе все, отдам, дай отыграться…

– Сиди здесь тихо! – пригрозил зна́ток Максимке, а сам перехватил клюку покрепче да двинулся к хате киловяза. Застыл у калитки – шляпки гвоздей все еще угрожающе блестели.

– Чур меня, чур меня, чур. Во имя Отца, Сына и Святого Духа, – прошептал Демьян, перекрестился. Добавил на всякий случай: – За Родину, за Сталина.

И, зажмурившись, шагнул через порог. Выдохнул. Кажется, ничего не произошло. Вдруг в конуре вспыхнули два злобных огонька. По двору разлилось, будто раскаленное масло, утробное рычание.

– А ну-ка цыц! – наудачу бросил Демьян, и тварь в конуре действительно затихла. Погасли злобные огоньки. Зна́ток шагнул в приоткрытую дверь и замер на пороге, завороженный зрелищем.

На скамье сидел полураздетый, в исподнем, старик с открытым настежь ртом. Над ним, склонившись в три погибели – будь то человек, сломал бы хребет – нависал ночной гость. В длиннопалой руке он сжимал клещи и теми ворошил в окровавленной пасти Сухощавого. Раздался омерзительный, скребущий по самым нервам хруст, и верзила облегченно выдрал клещи из стариковского рта. Повертев в руках желтый, с обломанными корнями, зуб, Мытарь бросил его со стуком в раскрытый мешок, где лежало не меньше пуда таких же, желтых и обломанных зубов.

Увидев Демьяна, Сухощавый замычал, и верзила тотчас повернулся в его сторону. Не в первый раз зна́ток смотрел в лицо твари, пришедшей из таких глубин, что и словами не выскажешь, однако дрожь сама вцепилась в позвоночник, тряханула, как кутенка. Демьян волевым усилием взял себя в руки, не отвел взгляда от жуткой образины: пасть твари будто выворачивалась наружу и разрасталась, как плесень, во все лицо. Оттого щеки, подбородок, переносицу твари покрывали скопления крупных человеческих зубов – клыки и моляры вперемешку. Из-под широких надбровных дуг, также покрытых зубами, белели блеклые безразличные глазища.

– Ну приве-е-ет, Дёма, – протянул трубно Мытарь. И где звук только умещается? Не во впалой же, с торчащими ребрами груди… – Нешто за товарища долг отдать решил? Своих не хватает?

Сухощавый воспользовался передышкой между пытками – сплюнул кровь на дощатый пол, промычал что-то жалобно. Демьян старался не терять лица:

– А что, много задолжал-то товарищ?

– Ни много ни мало, а все оставшиеся.

– Прям-таки усе? – удивился зна́ток, лихорадочно соображая, что можно предпринять. Он бы и на кикимору так вот без подготовки с голыми руками не сунулся, а уж на эту тварь… – Чем же он жевать будет?

– Тю, не больно-то ты зна́ток! Коли у киловяза зубья кончились, то ему жевать и незачем – ждут его уже. Все замученные да спорченные, все обманутые да хворями сморенные – все ждут, почет да уважение воздать, как говорится. Вот я сейчас оставшиеся-то зубья приберу и…

– Я оыам! – силился что-то сказать старый колдун, отпихивая ногами экзекутора – тот уже щелкал клещами над левым нижним клыком.

– Отдашь-отдашь. Вот щас и отдашь! – крякнул Мытарь. С хрустом вцепился ржавыми клещами в зуб, потянул.

– Погодь! – воскликнул Демьян. – Щас я до кладбища сбегаю, полну жменю тебе и снесу!

– Дурня не включай. Зубы тольки у живых работают, а у мертвяков они так, кость бесполезная.

– Ну давай хоть поручусь за него?

– А за тебя кто поручится, Дёма? Со своими долгами сперва расплатись. Купавка-то тебе приветы передавала. Скоренько свидишься.

Перед взором знатка возникла та баня с Вогнишча: под руками, казалось, вновь извивается разгоряченное тело, и дышит смрадом Пекло, и душу рвет крючьями – на зуб пробует. И воронка на самой, что ни на есть, глубине преисподней… Демьян судорожно сглотнул и не нашелся что и ответить пекельному посланцу. Тот, ухмыльнувшись, вновь отвернулся к колдуну.

– Дяденька! – раздалось из окошка. Над подоконником выросла любопытная Максимкина морда.

– А ну пшел отседа! – рыкнул Демьян. Не хватало еще ученика втянуть. Но тот не внял словам наставника. Тварь заинтересованно обернулась, не разжимая клещей.

– Дяденька! Вам зубья потребны?

– Ну… допустим, потребны. А что, свои предлагаешь? – ощерилось создание.

– Так точно. Предлагаю.

– Не смей, дурень! – рыкнул зна́ток, но Мытарь уже оторвался от Сухощавого, всей своей длинной ломкой фигурой перетек к окну.

– А ты знаешь, зачем нам зубы? – Образина осклабилась жуткой зубастой ухмылкой. – Мы те зубья в батоги да плети вкручиваем, а теми батогами и плетьми колдунов хлещем, что душу свою не уберегли. Чем сам себя-то никто больнее не грызет…

– Души нема. Ее попы выдумали! Мне так в школе говорили…

– Беги, малахольный, беги, кому говорю!

Демьян было рванул наперерез к окошку, но тулово твари извернулось, выросло стеной между знатком и Максимкой – не пройдешь.

– Души, значит, нет… – Ухмылка зубодера растянулась, дошла почти до самого затылка. – Что ж, и с тобой дела вести можно. Открывай-ка рот…

– Зачем? Зубы-то вось они…

Что-то со стуком посыпалось на подоконник.

– Вось, забирайте. Черт с ним, с лисапедом…

Демьян перегнулся через торс – мягкий, склизкий, будто подгнившее мясо, – взглянул на то, что высыпал Максимка. На замызганном платочке лежали мелкие белые жемчужинки. «Молочные», – догадался зна́ток.

– Подойдет, нет?

– Подойде-е-ет, – прошелестела тварь, слизывая зубы длинным, похожим на кишку языком. – Знай теперь, Максимка, и на тебя теперь в аду есть твоя личная плеть.

– А гэта уж мы яшчэ побачим, да, дядька Демьян?

– Ага, – ошарашенно выдохнул зна́ток. Сухощавый тоже глядел во все глаза, даже рот забыл закрыть. А пекельный стал растворяться в воздухе, превращаться в черную дымку, которая тонкой струйкой вытекала в окно. Демьян был готов поклясться, что заметил в курящемся дыму несколько белых точек. Мытарь испарился.

– Ну-ка, залезай… – Демьян подал руку Максимке.

– Игыа! Тьфу! Игла! Иглу достань з подоконника! – крикнул Сухощавый.

Демьян осторожно вытянул загнутую ржавую цыганскую иглу с хищно блестящим острием. Та гнулась в разные стороны, все норовила прошить пальцы. Ухватив Максимку за ворот, зна́ток с легкостью втянул мальчишку в хату. Поставил перед собой, оглядел, спросил:

– Жив?

Тот кивнул, а через секунду получил такую оплеуху, что у Демьяна самого аж в ушах зазвенело.

– Дядька, за что?

– За дело! Ты, собака, куды полез? А ежели он бы тебя с собой забрал? Ты крещеный, нет?

– Ай, дядька, перестань!

– Крещеный, спрашиваю?

– Нет, дядько… Ай, больно!

– А ежели он бы тебя, некрещеного, самого в тот мешок посадил, а?

– Ухо, дядька, ухо…

– Хорош! – рявкнул Сухощавый. Пальцы Демьяна, выкручивавшие уже синее Максимкино ухо, ощутили укол, разжались. – Чаго его таперича поучать?

– Яшчэ раз…

– Да хорош, говорю, мальчонку кошмарить! – Хозяин хаты наконец поднялся с лавки, выпрямился. Выглядел он, прямо сказать, не ахти – казалось, будто кожу сняли с какого-то другого старика, повыше и побольше, а потом натянули на плюгавый, горбящийся скелет, и так получился Сухощавый. Серые, недобрые глаза сидели глубоко в черепе; один безбожно косил. – Чай ему до Пекла далеко, выдюжит еще как-нибудь…

– Ага, ты-то выдюжил, – ворчал Демьян. – Пошто Пеклу в долги влез? Хоть дельное чего?

– Дельное-дельное, – стушевался Сухощавый, пожевал губами. – Мазь он мне от радикулита носит. Вишь, разогнуться не могу…

– Нашел за чем бесов гонять…

– С мое скрюченный походишь – хошь в постелю с ними ляжешь. Хотя ты вроде и…

– Ладно-ладно, – спешно перебил его Демьян, – не до твоих болячек. Мы по делу.

– По делу? А шо, в дупу дорогу не нашли? – крякнул Сухощавый. – Ладно уж, коли выручили – выкладывайте, чаго у вас там.

– Кружку не потерял? – рыкнул зна́ток на Максимку. Мальчик спешно достал тару с червячком. Тот извивался и непрестанно матерился на своем червячьем языке. – Ну что, узнаешь? Твоя работа?

Сухощавый принял кружку – на тыльной стороне ладони расплылась синюшная наколка в виде вроде бы черта.

«Как есть киловяз», – подумал Максимка.

Старик склонился над кружкой; вывернул голову, чтоб взглянуть на червячка косящим своим глазом.

– Могучая гадость. Не абы как портили, со злобой, с ненавистью. Заморить хотели. Ни, я такого уж давно не вязал. Я-то чаго – корову спортить, или там шоб до ветру постоянно хотелось, а гэта… Тут смертию смердит.

– Снять сможешь?

Сухощавый пригляделся. Достал червячка, лизнул. Скривился.

– Не, такое не сдюжу. Уж больно крепкая хворь. Такая и меня прикончит, и от хозяина не отцепится. Не возьмусь. Тут уж тот снимать должон, кто портил.

– А вызнать, кто портил, можешь?

– Ну, Демьяшка, кабы не мальчонка – послал бы тебя знаешь куды… Эх, была не была.

Сухощавый выудил мозолистыми пальцами червячка, зажмурился и… закинул его в рот. Старика скрючило, он осел на пол. Под бледной кожей явственно перекатывалось что-то большое, черное. Максимка дернулся, запричитал:

– Дедушка, что с вами?

– Воды ему лучше набери – вон, в ведерке.

Максимка вернулся с кружкой холодной до ломоты в зубах водицы, а Сухощавого уже выворачивало на доски. Изо рта лилась серая, как сигаретный пепел, слизь. Оказываясь на полу, она не растекалась, а рассыпалась и проваливалась прямо насквозь, куда-то под землю.

Проблевавшись, старик вцепился в кружку и принялся пить жадными глотками. Осушив кружку, припал к ведру и еще добрые минуты три голодно лакал, пока воды не осталось на самом дне. Отвалившись от жестяного бортика, киловяз уселся прямо на пол, помотал головой. Проблеял хрипло:

– Крепкая хвороба. Крепкая. С кровью. С ненавистью. Гэта вам не понос недельный. Не снять тебе гэта, Демьян, никак. Кажи, хай гроб готовят. Не спасти…

– Да як же ж не спасти? Шо ж там такое-то?

– Самое дужное уроченье из всех, якие есть, – горько ответил Сухощавый. – Крепче ненависти не бывает, потому как из любви выросла. Не простое гэта проклятие, Демьяшка, а материнское…

– Вот табе и урок нумер раз…

Брови знатка сами собой сошлись над переносицей.

На обратном пути Демьян все больше помалкивал, чесал русую бороду, глубокомысленно хмыкал. Понемногу рассветало. Мелкая нечисть, вдоволь набегавшись и накуражившись, искала убежища в норах, под кустами и на крышах хат.

– Бачили, дядька Демьян? Эк драпанула! – попискивал восторженно мальчонка, провожая взглядом тощую шишигу. А следом принимался шумно зевать после бессонной ночи.

– Угу… – только и мычал тот в ответ, погруженный в мысли.

Максимка смекнул что-то, спросил осторожно:

– А шо, материнское проклятие – гэта зусим дрянно? Выходит, баба Нюра ведьма? А сама усе молилась да с иконами…

– В том-то и дело, что ниякая не ведьма, – ответил Демьян и принялся скорее не объяснять, а рассуждать вслух. – Оно ж как обычно? Коли кто спортил – отшептал, отмолил да забыли. А коли порчун нашелся, то и ему на орехи достанется. Другое дело, коли оно родовое – тут уж весь род чистить надо, до самых до могил; все, что разложиться не успело. Но и гэта ясно. А вот с кровными уроченьями… с ними тяжче всего.

– Почему?

– Да бо, шо Нюрка-то никакая не ведьма – ее нос к носу хоть с Мытарем поставь, все равно ничаго не убачит, потому шо обыкновенная она, як веник березовый. Но даже обыкновенный человек иногда так может возненавидеть, шо тама, – зна́ток со значением ткнул тростью в землю; та ответила столбиком пыли, – почуют. И помогут. Они вообще, знаешь ли, – надо не надо, а помогать любят. Да только спросят потом так, шо мало не покажется. И вот такую порчу никому нипочем не снять, покуда тот, кто портил, сам не одумается.

– Так нам нужно всего лишь бабу Нюру уговорить! Она ж гэта точно случайно, не со зла, да, дядька Демьян?

– Хотел бы я верить. Хотел бы…

Председатель встречал их под указателем на Задорье – в семейных трусах, валенках и шинели на голые плечи. В зубах подрагивала папироска. Едва завидев знатка и его подмастерье, побежал навстречу.

– Ей ночью хуже стало… Я к вам, а вас нету… Всех на уши поднял – никто ничего не знает, ушли, мол, и все тут! – затараторил круглый человечек с укором.

– Сказал же, до рассвета обернусь, – огрызнулся Демьян. – Побалакать кое с кем треба было.

– И? Что? Сказал чего ваш консультант?

– Сказал… – Зна́ток не знал, что говорить. Коли игоша бы молодую жену сосать повадился, или жупка на полатях появился, тут все ясно – с глаз долой, пинком под зад. А тут… – Много чаго казал. Табе того знать не надобно. Ты лучшей гэта…

– А идите вы, Евгений Николаевич, головастиков наловите! – неожиданно выпалил Максимка, угадав настроение наставника.

– Головастиков? – удивился председатель.

– Ага, зелье буду варить, – подтвердил Демьян, одобрительно глянув на Максимку. – Змеиная кожа, совиное перо… Во, головастики закончились. Сбегаешь? Там вон, у мельницы их шмат…

– Я… Если меня в таком виде, – засмущался Евгений Николаевич, запыхтел папироской, сплюнул. – А, к черту! Ради Аллочки… Я сейчас! Мигом!

– Побольше наловите! Полный сачок потребно! – крикнул вслед Максимка.

Демьян ничего говорить не стал, лишь усмехнулся довольно в бороду – а парень-то далеко пойдет.

В доме председателя царил хаос. Осколки посуды повсюду, с потолка свисает драная простыня, пахнет кислятиной. Посреди хаты валялся бюстик Ленина. Вождю ополовинили череп по самые брови и откололи нос, как египетскому сфинксу. Всюду поблескивали пятна бурой жижи, в которой что-то лениво извивалось. Аллочку заметили не сразу. А как заметили – Демьян даже Максимке глаза забыл прикрыть. На потолке в самом углу висела, расставив ноги, аки паучиха, нагая жена председателя. Бешеные глаза смотрели каждый в свою сторону – зрачки с булавочную головку. Все тело опутывали вздувшиеся темные жилы, а из выставленного наружу женского срама стекала какая-то темно-багровая дрянь.

– Сама себя переваривает… – только и успел выдохнуть Демьян, когда Аллочка с жутким визгом бросилась на непрошеных гостей.

Максимку отбросила грязной пяткой, да так, что тот о печку саданулся. Накинулась на Демьяна. Измазанные, будто сажей, зубы защелкали у самого его кадыка, а глотка Аллочки не переставала непостижимым образом изрыгать матерщину пополам с угрозами:

– Я тебе, такому-растакому, кишки через дупу выну, хер отгрызу, глаза твои поганые высмокчу…

Зна́ток было замахнулся клюкой, но обретшая какую-то нечеловеческую силу Аллочка легонько от нее отмахнулась, и та отлетела на другой конец хаты. Пришедший в себя Максимка было рванулся за ней, но Демьян успел прохрипеть:

– Не чапа́й!

Аллочка все наседала на Демьяна, рвала ему ногтями грудь и лицо, кусала выставленные перед горлом локти. В капельках слюны, под кожей, в уголках глаз неистово кружились черви.

– Максимка! Рушник мне якой дай! – кое-как выдавил зна́ток. – Хошь пасть заткну, шоб не кусалась!

Мальчонка ринулся к печке – но куда там, все разбросано, где что лежит – не разберешь. Сунулся на полати и ойкнул – оттуда вдруг вынырнуло чье-то пучеглазое морщинистое лицо.

– Баба Нюра… это ж вы! – Мальчишка отшатнулся от безумного взгляда старухиных глаз. А баба Нюра примерилась, спрыгнула с края печки – подошла к дочери. Растрепанная, простоволосая. Поглядела на Аллочку, склонила голову. В темных глазах искрило сумасшествие.

– Не о том я Господа просила. Не о том, – шептали старухины губы.

– Как же так, Нюрка, а? Ты ж мать! – рычал Демьян, отбиваясь от одичавшей Аллочки.

– А нехай и мать! – Голос бабы Нюры набирал силу. – Сказано в Писании: кто розги жалеет – тот ненавидит дитя свое. А она… якое она мне дитя? Безбожница, шлюха комсомольская! Значки нацепила, галстух… Молчала я, покуда большевики церкву рушили; молчала, пока они Христа на Ильича заменяли… Но чтоб родная дочь!

Баба Нюра содрогнулась всем телом от всхлипа.

– Я эти иконы от прабабки сохранила! Сперва от краснопузых, опосля от немцев прятала! Як зеницу ока берегла! На них яшчэ твоя прапрабабка молилась! А гэта сука их в печь, в горнило, мать ее, мировой революции! А в красный угол, значит, этого… Будь ты проклята, потаскуха! Подстилка большевистская! Будь проклята и ты, и вымлядки твои в галстучках! Нет у меня больше дочери!

– Максимка, рушник, скорее! – подгонял Демьян. Челюсти Аллочки скребли по кадыку, цепляли кожу – еще на полногтя и…

Хрясь!

Нож вошел Аллочке глубоко в шею, мерзко скребанул о позвонки и вышел аккурат под подбородком. Аллочка застыла на мгновение, будто не веря в произошедшее, вывернула голову – до хруста, на самом пределе своей анатомии. Черные от текущей из нутра дряни губы натужно прошептали:

– Мама…

И Аллочка тяжело грохнулась на Демьяна. Черные прожилки отлили из-под кожи, та даже порозовела, став выглядеть в смерти живее, чем при жизни. Мышцы на лице бедной жены председателя разгладились, наполнились неким умиротворением. Старуха с чавканьем выдернула длинный, сточенный до толщины шила, нож из шеи дочери, отшатнулась. Всхлипнула всей грудью.

– Боже! Боже… Дочушка! Что же я… Господи!

Глаза бабы Нюры метнулись в угол – куда-то за спину застывшему с полотенцем в руке Максимке и вверх, в красный угол.

– Господи, ты пришел прибрать меня? Господи?

А дальше старуха завизжала. Завизжала так, будто горела заживо, будто пришли разом и немцы, и большевики, как если бы само ее существование стало таким кошмарным и невыносимым, что не оставалось ничего иного, кроме как визжать. Пуча глаза, она глядела в угол и вжималась в печь все сильнее, будто кто-то шел прямо на нее. Дрожащая рука метнулась в вырез над массивной грудью, сдернула нательный крестик, и тот потонул в кровавой луже. Вторая рука, вопреки воле хозяйки, медленно направляла нож прямо в глаз старухе. И казалось, что движение ножа каким-то странным образом синхронизировано с шагами того ужасного, невидимого, от кого вжималась в печь баба Нюра. Демьян не успел выбраться из-под тела Аллочки – в секунды все было кончено. Старуха ввела тонкое лезвие себе в глаз и вдавливала до тех пор, пока оно не уперлось во внутреннюю стенку черепа. После – медленно сползла по печке на пол. Труп ее дернулся несколько раз, грубо, неестественно, точно кто ее встряхивал, пытаясь разбудить. Застывший старухин взгляд обратился к Демьяну. И вдруг из мертвой глотки вырвалось нечто, похожее на гадливые смешки одной лишь утробы – точно говяжьи легкие смеются. Послышался голос, до боли знакомый:

– Предназначенное расставанье обещает…

– Заткнись! Заткнись, тварь! – рыкнул зна́ток, вывернулся из-под Аллочкиного трупа. Забрал у Максимки полотенце и вбил его бабе Нюре в самую глотку. Схватил с пола еще какую-то тряпку, потом еще и еще – и давай ими набивать старухину пасть, как карманы яблоками. Челюсть раскрылась на совсем уж противоестественный градус, на грани вывиха.

– Дядька Демьян, ты чаго? – спросил мальчонка, наконец осмелившись.

– Чаго? – обернулся Демьян, злой, взъерошенный.

– Зачем ее… полотенцами? Она ж… ну, усе она.

– В смысле? Ты не… – зна́ток продолжать не стал. Лишь обернулся вновь на старуху. Та была мертвее мертвого. Тряпки пропитались текущей из глазницы кровью. Второй глаз потерял всякое выражение, на него уселась муха и принялась ехидно потирать лапки – мол, ничего ты мне не сделаешь. – Она…

– Вот! Принес! Полное ведерко! – радостно воскликнул кто-то за спиной. Потом Евгеша ойкнул, выронил ведро, бросился к измученному телу жены, обнял и завыл. Горько и безутешно. На дощатом полу колотили хвостиками, не желая умирать, бессчетные головастики.

Заложный

Мощные кроны едва защищали от палящего полуденного солнца: даже в самом дремучем буреломе приходилось постоянно щуриться и закрывать лицо ладонью. А в лесу во всю мощь царствовало лето – стрекотали кузнечики в траве, шмыгали под кустами обнаглевшие жирные зайцы, и бегали по деревьям белки, и повсюду жужжало неутомимое комарье – Демьяну и Максимке даже пришлось надеть накомарники, чтоб спасаться от кровососов.

– А гэта белян-трава, – голосом школьного учителя рассказывал Демьян, показывая хлопцу пучок сорванной травки, – она табе и от морока спасет, и от сглаза…

– Ну, а если мне, скажем, одноклассник чаго дрянного сказал, то морок буде? – зевая, спросил Максимка, но при этом честно старался разглядеть и запомнить белян-траву: остролистый кустик с локоть росточком с пожухшим от жары цветком. Зна́ток тебе не Анна Демидовна из школы, может и ухо выкрутить, и подзатыльником проучить.

– Морока не будет, дурень, а сглаз может и быть. Коли твой одноклассник от души пакость ляпнет – так можешь и на гвоздь наступить, и захворать. Коли ненависть есть, злоба настоящая – тоды и сглаз получится, а то и чего похлеще.

– А, ну да… – Максимка присмирел, задумался.

Из-за произошедшего с Аллочкой, председательской женой, все Задорье вот уж неделю гудело, что твой улей. Первым делом прибежал Макар Саныч, народный депутат и зампредседателя. Поохав по-бабьи, вызвал из райцентра участкового и опергруппу. Те приехали аж часов через пять – когда трупы двух женщин уже сковало хваткой стылой смерти.

Пока тела выносили, знатка допрашивали, усадив на тот самый злополучный топчан, где провела последние свои дни Аллочка. Председатель выл в сторонке, вгрызаясь зубами в испоганенные Аллочкиными выделениями простыни, – его позже забрали приехавшие санитары. Демьяна опрашивал оперативник, долго, упорно, записывая каждое слово в планшетку и косясь недоверчивым глазом. А тот все спрашивал: «Нешто, думаешь, брешу, а, повытчик?» Просидели до глубокой ночи – уже брезжил за полями рассвет. В конце концов с Демьяна Григорьевича Климова взяли подписку о невыезде. И то – по большому блату и личной просьбе участкового: мол, боевые заслуги, герой-партизан. Сам, поди, тоже понимал, чуть что – по больницам не наездишься. А так утащили бы в СИЗО в райцентре, и сидеть бы знатку в темнике.

– Дядька Демьян, думаете, они на вас чаго грешат?

– Да мне откуль то ведать, Максимка? Няхай там пишут свои писульки, мне оно по барабану. Я что бачил, то сказал.

«Ага. Так они и поверили!» – подумал тогда Максимка. Старуха прокляла дочь, а опосля убила и себя, и ее. Даже в свои двенадцать лет Максимка понимал, что советским милиционерам в эпоху просвещенного атеизма такая отмазка что с гуся вода, а Демьян Рыгорычу вон вроде как и побоку вся ситуация. Идет себе, травинку жует.

Они шагали дальше по тропинке в лесу. Стёжка была совсем старая и почти незаметная, заросшая – Максимка удивлялся, как зна́ток умудряется видеть лес будто насквозь, находить эти десятки тропок, человечьих и звериных, гулять по ним, словно по городскому проспекту. Тут любой лесник заблудится.

– А это, глянь, вербена лимонная. У нее лекарских свойств нема, просто для чая добрая. Давай нарвем, я тебе сегодня вечером заварю… – Зна́ток опустился на колени сорвать растение.

– Дядька Демьян, а что за Пекло такое?

Широкая спина знатка содрогнулась.

– А ты чегой-то спросил?

– Ну вы тогда с Сухощавым говорили, и этот, шо у мене зубы забрал…

– Зубы твои в закладе – вернем, а ты про то больше не поминай, а то яшчэ раз ухо выкручу! Понял, не? Или яшчэ хошь?

– Понял, понял… – Максимка потер до сих пор ноющее ухо. Пальцы у знатка сильные, так схватится – хоть извертись, не отцепишься.

Двинулись дальше по тропе. Лес начал редеть, вдали забрезжил выход на пашню. Демьян присел на завалившуюся сосну, запрокинул осточертевший накомарник, скрутил мастырку и закурил, пуская клубы душистого дыма из самосада. По дереву над головами вскарабкалась рыжая белка, сверкнула черными глазками. Пристально разглядывая мальчика, зна́ток вздохнул.

– Ну давай еще пытай, чего хотел, дурень бедовый. Не люту́ю больше, слушаю. Учить тебя надо, молодь.

Максимка задумался. Пока можно, надо спрашивать. А чего? В голове сотни вопросов, и все вроде бы важные.

– Дадька Демьян, а что за Навь такая, о которой вы всю дорогу кажете? И Явь?

– А, то просто совсем. Гляди, Явь – это мы, наш мир. Ты, я. Вокруг погляди – то все Явь. Все, шо видимо.

– А Навь?

– А Навь – то, шо невидимо. Всем, кроме нас с тобой, а мы с тобою, хлопчик, Навь как раз и видим. Вот оно как вышло. Дышла тока нема.

Максимка еще раз задумался. Зна́ток, решив, что вопросов больше нет, тщательно затушил окурок и сложил в карман, объяснил:

– Чтоб ничего не увязалось.

Подхватил трость, поднялся-потянулся и побрел дальше. Максимка догнал его, спросил:

– Дядька Демьян, а мне тута в школе казали, что скоро люди на Луну полетят! Правда иль нет? И чего они там увидят, на Луне?

Зна́ток встал как вкопанный, пожевывая травинку. Сплюнул ее и сказал с удивлением:

– Как чего? Чертей!

Тут уже остановился Максимка:

– Як чертей? Откуль черти-то?

– Ну дык знамо… На Месяце-то черти живут. Оно вроде как солнце ихнее. На нашем солнце – анделы, на их – черти.

Максимка так и остался стоять, переваривая услышанное: оно, конечно, зна́ток ему раньше не брехал, но черти? На Луне? Вспомнилось, как к ним в клуб приезжали с телескопом, чтобы, значит, ребятня могла на звезды посмотреть. Видел Максимка и Луну: щербатая, чуть желтая, как сыр. И никаких чертей. Хотя, кто знает, может, они там в кратерах прячутся? Как всякие шишиги и кикиморы в канавах да под корнями. Что же тогда будет с космонавтами?

Максимка так зафантазировался, что потерял знатка из виду. Думал звать, да увидел просвет меж деревьями. Дернулся на свет и оказался на широкой, распаханной колесами тракторов просеке. Демьян стоял у самого края и нервно ковырял тростью землю. За просекой виднелось широкое поле, засаженное бульбой. Там копошились люди – рановато для сбора и поздно для посадки. Люди и одеты были странно – все как один в униформе, в перчатках, не похожи на колхозников. С другой стороны поля, где дорога, в дрожащем мареве поблескивали борта чьих-то незнакомых автомобилей и новенький трактор «Беларусь».

– Это шо яшчэ такое… – нахмурился Демьян и быстро зашагал между гряд посаженного картофеля.

Максимка поспешил следом. При взгляде на чужаков Максимка сразу понял – ученые! И явно городские, может, из самого Минска приехали. Есть пара знакомых колхозников, но остальные явно нездешние, человек десять. Безошибочно вычислив главного, Демьян уверенным шагом направился к нему.

Интеллигентного вида мужчина лет шестидесяти задумчиво разглядывал откопанные клубни картофеля, непрестанно поправляя очки на носу. Рядом стоял колхозник, собутыльник Свирида, дядька Богдан – и что-то долдонил ученому на ухо, а тот кивал и все поправлял очки, будто боясь уронить с длинного носа.

– Добрый день, – непривычно вежливо поздоровался Демьян. – Привет, Богдаша.

– Здрассте, – отозвался Богдан, глянув на знатка с той смесью скрытой неприязни и подобострастной опаски, которую Максимка уже привык замечать у многих в Задорье. – Чего это вы пожаловали?

– Да вот, гуляли, увидели… Думаем, шо это тут… Познакомишь?

– А, простите! – встрепенулся ученый и протянул знатку руку. – Семен Григорьевич, агроном. Из НИИ картофелеводства Самохвалова мы.

– Я тоже Рыгорыч, тольки Демьян. А по якому поводу гулянка?

– Это колдун местный, Семен Рыгорыч, – влез Богдан. – Зна́ток.

– А, колдун… – хохотнул городской агроном. – Колдунов нам только не хватало. Материализму учим! Коммунизм строим! А у вас тут колдуны разгуливают!

Демьян воткнул клюку в землю и бросил на колхозника быстрый тяжелый взгляд. Тот едва не отшатнулся. Максимка вспомнил, как Богдаша со Свиридом, разговевшись, его на пару шпыняли для забавы.

– Не колдун я, Семен Рыгорыч. Так, натуралист-естествоиспытатель. Я, можно так казать, тоже своего рода агроном.

– Ну тогда, может, вы скажете, что у вас с урожаем происходит? – кивнул Семен Григорьевич себе под ноги.

Демьян присел на корточки, вытащил клубень. Максимка углядел через плечо горсть каких-то пожухших, мятых картофельных клубней, поблескивающих от белесой слизи. Демьян сдавил один пальцем, и тот развалился, что твоя каша.

– И так вся посадка! – с досадой воскликнул агроном. – А причины непонятны! Ни паразитов найти не можем, ни в почве ничего – уже несколько бактериологических проб взяли. Где ни копни – всю бульбу этой гадостью разъело. Уже думали химпроизводство в Селяничах остановить…

– Ага-а… Ага, вот как… – пробормотал зна́ток, катая в пальцах комочки склизкого крахмала; понюхал, едва не лизнул. – Не полудница гэта… Не полевик, не луговик… А кто ты таков?

– Чего он там? – спросил агроном недоуменно. Мальчик пожал плечами, а Богдан оттянул Семена Григорьевича за рукав и что-то горячо зашептал тому на ухо.

Демьян поднялся на ноги, хорошенько отряхнул руки и вытер о штаны. Снял накомарник, сунул его за пояс и взялся крутить вторую за сегодня мастырку. Чертыхнулся, понюхав пальцы, и выкинул табак с бумагой вместе. Посмотрел на агронома с колхозником, отошедших в сторону, вопросительно глянул на Максимку, тот вновь пожал плечами.

– В общем, тут такое дело… – сказал вернувшийся Семен Григорьевич. – Вы меня, как бишь вас…

– Демьян Рыгорыч.

– Вы меня, Демьян Рыгорыч, извините, но шли бы вы своей, так сказать, дорожкой. Здесь важная работа идет, а я как коммунист с попами, колдунами и прочими мракобесными элементами знаться не хочу.

– Да как вам угодно, товарищ, – Максимка явственно услыхал, как зна́ток скрипнул зубами, глянув в сторону болтливого колхозника.

– Один вопрос можно?

– Не думаю. Идите.

– Да не будь ты як пляткар, ты ж дорослый мужик! Не слухай сплетни эти деревенские, я знахарь, травки завариваю, скотину врачую. Нешто я на ведьмака похож? Скажи мне одно, агроном, и мы уйдем. Местность тут размывало подчас? Сель какая али шо?

Агроном вопросительно поглядел на Богдана. Тот сплюнул, ответил нехотя:

– Ну было дело, ручьем, мабыть, там края и подмыло. И шо?

– Да ничего. Бывай, агроном.

– Вам бы в медицинский! Профессию получили бы, людям помогали! – крикнул в спину Семен Григорьевич, на что Демьян пробурчал под нос что-то вроде «уж разбежался, тольки лапти зашнурую».

Они обогнули все поле по кругу, миновали «Беларусь» с автомобилями (Максимка потрогал толстые шины трактора, за что получил по рукам от помрачневшего знатка) и подошли к ручью, действительно подъевшему растекшимися водами краешек поля. Вместо пологого берега теперь над водой нависал земляной обрыв, похожий на гигантскую пасть. Тут зна́ток прополоскал измазанные черноземом сапоги, помыл руки и задумчиво поглядел в воду, отражающую чистое синее небо с парой плывущих облаков.

– Так, малой. Слухай сюды и все запоминай, уразумел?

– Уразумел, дядька, – отрешенно кивнул Максимка, разглядывая лес и текущую из него воду – словно кран прорвало. Все вдруг стало каким-то зловещим, хоть и день на дворе. Вроде и бор такой же – стволы, веточки, листочки; солнышко светит, водица течет – вяло так, будто бочка протекла; но отчего-то волоски у Максимки на шее стали дыбом. Спустя секунду до него дошло – тихо-то как! Не гудела вездесущая мошкара, не звенел комариный писк, молчали в ветвях птицы, и даже ручей тек бесшумно – будто звук уходил в землю.

– Шо, почуял, да? Так вот, слухай. Хотя… Я табе на бумажке запишу, все шоб наизусть заучил, как Лукоморье, дуб зеленый. Ладно… В землю черную кинуто, до семи дней все пахано, да семью днями взрощено, то колосинкой взошло, да сытостью пошло, иже кормлен тем плодом и колосом…

Зна́ток говорил еще много и долго, певуче, как певичка Лариска из Дома культуры в райцентре. Некоторые слова он растягивал, а другие, наоборот, – обрубал, будто по-немецки. За все время зна́ток не бросил ни взгляда в сторону чащи, все смотрел в воду, рисуя на ней что-то концом трости и продолжая свой заговор. А Максимка глянул в лес и ахнул.

Зловещий до того, он стал теперь темным и дремучим, кроны деревьев набрякли тяжелыми ветвями и надвинулись на растекшийся ручей, отбрасывая хищные, крючковатые тени на лица. Меж стволами сосен и елей дохнуло холодом. Солнце потускнело, свет его стал не ярко-желтым, а белым – как лампа у стоматолога. Заныли зубы. Тут деревья раздвинулись, в чаще леса прорезалась узкая тропка, и Максимка увидал, как по ней медленно и будто бы даже боязливо спускается сухонький, поросший рыжей шерстью уродец, похожий на обезьянку. Разве что морда у него была такая, что не дай бог во сне привидится – точно кто голову человечью просолил и на солнце оставил, как воблу: запавшие глазки, потрескавшаяся кожа, мелкие зубки, торчащие из-под стянутых зноем губ. Максимка вздрогнул, но с места не двинулся – знал, что, коли Демьян не велит, стой да жди. Обезьяноподобное существо подобралось к самому краю обрыва, вскрикнуло – совсем как зверек – и извлекло из рыжей шевелюры какую-то жердь, стукнуло ею по земле. Демьян предупредительно взялся за клюку.

– У мене тоже, вишь, посох есть, зна́ток, – скрипнуло создание – вблизи маленькое, не больше ребенка. – Ща как дам!

– Давай-ка без шуток, палявик. Я к тебе с добром.

– Ага, вы, люди, к нам тока с добром и ходите! Вона усе поле мне перерыли! – Полевик махнул посохом в сторону виднеющихся вдалеке фигур агрономов.

Зна́ток хитро сощурился.

– Так а ты чаго в лесе забыл, а? Ты ж не леший якой.

– А я гэта… А я у лешего в гостях, зразумел, да?

– На кой ему такие гости сдались? Темнишь ты, полевой. Чаго брешешь-то? Излагай як есть, я с добром пришел, говорю же, – и Демьян выложил из карманов табак, бумагу для самокруток, спички. – Слышь, хлопчик, есть чего в карманах?

Максимка высыпал на плоский большой камень свои богатства – игрушку-калейдоскоп из дома, карандаш, горсть семечек. Полевик навис над камнем; быстрым, юрким движением схватил игрушку и вернулся на свой насест на обрыве – точь-в-точь обезьянка из мультика, совсем даже не страшная. Поглядев в калейдоскоп, полевик крякнул от удовольствия:

– Эк диво якое… Лады, беру. И табак твой беру. Кажи, чаго хотел.

– Это ты мне говори, какого беса ты в лесу забыл.

– Та неуютно мине там…

– А чаго урожай бросил?

Полевик почесал в затылке, поправил бороду и горестно рассмотрел подарки. Наконец решился сказать:

– Да там энтот… Немец.

– Якой немец? – Глаза Демьяна тут же превратились в щелки, зубы сомкнулись.

– Ну немец. Забили его тады, на войне. Там и ляжить.

– И шо? Их много где лежит, да не одни, а с компанией.

– Дык и я так бачил, не чапал он мине, спал себе и спал. Дремал, не тревожил. А ща вона як, ручей разлился, немец прачнулся. И давай буянить, фриц клятый. Всю бульбу сапсавал, трошки усе забирал, мине выгнал. Слышь, зна́ток, так ты, может, того, поможешь мине чем? – воодушевился полевик, широко раскрыв такие же странные глаза с оранжевыми зрачками. – Не могу я поле свое кинуть.

– Табак забирай, а игрушку вертай обратно хлопцу. Помогу, мабыть, чем смогу.

Полевик с неохотой протянул калейдоскоп обратно, но не удержался и глянул разок в окошко – аж припискнул от удовольствия. После такого принять игрушку обратно Максимка не смог.

– Забирай. Подарок!

Полевик недоверчиво взглянул сначала на Максимку, потом на калейдоскоп, после уставился на Демьяна; в оранжевых угольках глаз застыл вопрос: «Можно?» Зна́ток пожал плечами. Полевик было дернулся прочь, когда его догнал зычный окрик:

– Должен будешь! Зразумел? Не мне, а ему!

Существо кивнуло, а зна́ток посмотрел на Максимку как-то по-новому; мелькнуло в насмешливо-снисходительном взгляде что-то похожее на уважение.

– Неужто заложный? – пробормотал Демьян по дороге домой. Максимка навострил уши.

– А заложный – гэта кто, дядька?

– Мертвец неупокоенный, – кратко ответил зна́ток.

Во дворе Максимка потрепал по холке Полкана – тот, попривыкнув к мальчику, стал ласковым, что кутенок. Вошли в дом. От стука двери суседко укатил за печку, но Максимка успел краем глаза заметить безрукую и безногую тень, круглую, что колобок. Он до сих пор, бывало, ночевал на груди у Максимки, но теперь ощущался не как гирька, а скорее как котенок. Разве что глаза лучше резко не открывать, а то потом долго не уснешь.

Зна́ток расстелил кровать и Максимкино лежбище на печке, бросил:

– Ща спать, без споров. В полночь обратно идем. Як раз луна на убыль пошла, сёдня, значит. Попозжа усе скажу.

Максимка улегся на печку, долго ворочался под храп Демьяна. Тот уснул сразу, стоило прислонить голову к подушке – партизанская привычка. Максимка же вертелся, слушал, как суседко катается по углам. Наконец прикемарил. Ему вновь приснился тот же сон, что он теперь видел постоянно, – нелегкая, но зато короткая жизнь, кабаки и «малины», зоны и пересылки, а еще блестящая заточка где-то далеко, в Магадане, которая втыкается ему в глотку. Течет кровь, торчит наружу сизая трахея, которую он пытается зажать, недоуменно вращая глазами… Бай рассказал ему во сне много всякого. Так рассказал, что не забудешь.

– Максимка, вставай! – В избе было темно, Демьян тряс его за плечо. – Идти нам треба.

Мальчик, зевая, слез с печки. Демьян уже заварил чая на керосинке, соорудил пару бутербродов с кровяной колбасой – гостинец за возвращенную из лесу корову. Снаружи темень хоть глаз выколи. Рассыпанное стекло Млечного Пути скрылось за взбухшими, будто шматы плесени, облаками.

– Польет скоро… К утру, мабыть. В общем, слухай внимательно, – говорил Демьян, шамкая с полным ртом. – Мертвец заложный – не шутки. Я б тебя брать не стал, но вучить треба, да и помощь сгодится. Коли гэта мертвец и впрямь…

– Дядька, а шо за нябожчик такой, чем он от обычного мертвяка отличается?

– Паскудь и нежить уся, даже коли не зусим разумна, себя осознает. Кто-то як звери, кто-то почти как люди – одних шугануть можно, с кем и договориться полюбовно. Со всеми можно уговор свой иметь. Гэты же… Гэта зло, Максимка. Немыслящее, слепое. Не понимает оно, шо померло уже, вот и гадит. Опойца в землю зарытый засуху вызывает – воду из земли сосет. Самогубец шептать будет, усе деревья в округе виселицами станут. А насильник… Но гэта рано тебе пока. Все заложный себя поганит, потому как ни жив ни мертв, а лежит в земле и злится, и с ума сходит. Чем дальше – тем хужее. А тем паче немец он, ненавидит он нас. Потому поле и портит, а потом, как в силу войдет, припрется сюда, в Задорье, или в соседний колхоз. В колодезь залезет, перетравит всех к чертовой матери. Или скотину давить начнет. А может и хату спалить – шибко немец это дело любил. Так шо потребно нам его упокоить зараз, покудова он ходить не начал.

Посидели молча, жуя бутерброды и прихлебывая чай.

– Эх, думал, скончились вороги на родной земле, а они, бач, як грыбы пасля дождю. Скольки ж я их перебил… Ладно, збирай лопату.

– А на кой лопату?

– Откопать его треба.

Вооружившись шанцевым инструментом, они отправились в сторону оскверненного поля. Ночь тихая и безветренная, облака нависли над деревней, готовые обрушиться оглушающим потоком. Тишина была звенящая, натянутая как струна.

– В карманах есть что железное? – спросил Демьян.

– Не-а…

– На, возьми, – зна́ток высыпал ему в жменю горсть болтов да гаек. – Запомни – всегда носи с собой железо. И соль. И ладанку трымай, на грудь повесь. Запомни: морочить будет – не дергайся. Слабый он яшчэ, тольки кошмарить и умеет. Надобно его до первых петухов продержать, не дать в могилу вернуться. Днем-то он силу и растеряет.

– А чего ж мы его сразу днем не выкопали? – удивился Максимка.

– Шоб тот же агроном тебя потом особистам сдал как вредителя? Наше ремесло, брат, оно такое, не всем знать надобно, что там да почему – ни пса не поймут, только бед наживешь.

Рассовав по карманам болты в пригоршне соли и повесив на шею шнурочек с терпко пахнущей ладанкой, Максимка ощутил себя персонажем гоголевских «Вечеров на хуторе близ Диканьки».

Спросил у Демьяна, читал ли тот, но зна́ток был слишком погружен в размышления.

Раскинувшееся за лесом поле казалось призрачным – перекопанные агрономами гряды вздыбились, как после немецкой бомбардировки, а чахлые кустики походили на несчастных, вкопанных по пояс привидений. Из лесу гулко ухала сова, и чаща казалась сплошной темной пустотой, сомкнувшей деревья так плотно, что там ни зги не видно. Дошли почти до самого ручья.

– Здесь полевик сказал копать…

– А як откопаем – шо потом?

– Перенесем, вестимо. В овраг куда-нибудь, а лучше на перекресток, шоб дорогу не нашел. Домовину бы, конечно, для ирода соорудить, но придется так…

Зна́ток поплевал на руки, отыскал мох на дереве, повернулся лицом на восток и взялся копать. Максимка помогал как мог – оттаскивал камни, рубил корни; крепкий Демьян за несколько минут ушел в землю, что крот. Вот вроде в деревне на людях хромает, на клюку опирается, а в самом силы хоть отбавляй. И не такой уж он старый, со Свиридом одного возраста. «Борода только все портит», – думал Максимка, заодно представляя, как было бы хорошо, будь Демьян его батькой.

Чернозем копать оказалось легко, но вскоре началась глинистая почва. Лопата увязала в ней, скользила, будто вырываясь из рук. Заметив это, зна́ток азартно крикнул:

– Копай-копай! Не хочет он, шоб мы евонную могилу ворошили. Копай, не спыняйся!

Максимка продолжил, чувствуя, как пот катится по спине, пропитывая рубаху. Руки уже болели, на ладонях наметились волдыри, да и лопата и впрямь будто взбесилась, рвалась из скользких пальцев. Но тут под штыком что-то показалось в лунном свете, ярко вспыхнуло серебром.

– Дядька!..

– Шо такое? О! Здесь он, да! – Демьян присел на корточки в яме, разглядывая находку.

А это была фляжка, круглая и красивая, только чуть ржавая и потемневшая от времени. Когда Демьян счистил с нее землю, Максимка увидел выбитую сбоку свастику и надпись: Gott mit uns.

Демьян при виде добычи грязно выругался, Максимка аж рот раскрыл – даже от Свирида он таких слов не слыхал.

Тут же со стороны леса донесся странный рокот. Максимка навострил уши и выбрался из раскопанной ямы, оглядел темную чащу.

– Что там? – без интереса спросил Демьян, вертя в руках фляжку покойника.

– Да будто слышал что-то… Нияк, гром. О, опять!

По сумрачному полю вновь разнесся этот звук. Максимке он напомнил некую мелодию, пока нескладную и тихую, но все нарастающую. Ему показалось, что в мелодии он может различить человеческие голоса, говорящие на непонятном языке. Хотя не, почему непонятном? Он же учил в школе немецкий. Вот «солдаты», вот «шагают»… То ли Анна Демидовна хорошо учила, то ли были у него способности к языкам, но Максимка быстро понял, что раздается из леса: немецкий военный марш. Гулкий, ритмичный и жуткий до оторопи, он набирал силу на припеве:

– Ли-и-иза-ли-и-иза…

Демьян вылез наружу, отряхивая руки. С ненавистью поглядел в ту сторону, откуда доносилась музыка.

– Чертовщина…

Марш набирал силу быстро, стал таким громким, что его, поди, было слышно и в деревне. Деревья на опушке зашевелились, там промелькнули блики фонарей, и явственно залаяла овчарка. Почему-то Максимка был уверен, что это именно овчарка. Раздался рев мотоциклетных моторов, чьи-то отрывистые грубые окрики. Демьян пригнулся, уставившись туда широко раскрытыми, неверящими глазами.

– Да не може быть такого…

– Дядька, шо гэта там?

– Немцы! Опять немцы! – заорал Демьян и схватил Максимку за шиворот, потащил за собой. – Беги, дурань малолетний! Война началась!

Они побежали, побросав лопаты; зна́ток только и успел, что клюку схватить. Ноги увязали в земле, а громкая музыка за спиной подстегивала, заставляла бежать быстрее через поле к противоположной лесной опушке. А затем Максимка услыхал тонкий свист, такой пронзительный, что уши заложило, и совсем рядом что-то гулко ударило в землю. На голову посыпались комья развороченной земли.

– Бомбы! – орал Демьян. – Бомбы скидывают! Знов война!

И снова свист, и повторный взрыв, от которого уши заложило уже так, что Максимка на бегу начал колотить ладонью по уху. По шее стекала кровь. Они вбежали в лес, Демьян поскользнулся, упав на зад, и с непривычными интонациями, по-бабьи стал причитать:

– Война! Война! Снова война!

– Дядька, да якая война, ты глянь: пусто же там!

Демьян удивленно уставился на пустырь. А там не было ничего – ни звуков немецкого марша, ни света фонарей, ни развороченных от взрывов воронок в земле. Максимка похлопал по ушам: их прочистило, будто и не заложило минуту назад от разрывов падающих бомб.

– А… – смущенно промолвил зна́ток. – Морочит нас немчура, значить.

Он пожевал губами, вытащил из кармана заранее заготовленную мастырку и пробормотал, прислонясь к дереву:

– Ни свечей, ни темной ткани нема. Но зараз заговор прочту, нож закопаю, глядишь, и отвяжется.

– Дядька Демьян, так нас призрак морочит?

– Нету призраков, не бывает! А ты слушай мине уважливо. Заложный мертвец – зло! Глядеть на него нельзя, уразумел?

Максимка кивнул.

– Размовлять с ним нельзя. Коли чаго предложит – не бери. На уговор идти нельзя. Вообще ничего нельзя, разумеешь? И пальцами чапать не смей! Только через рогожу. Гэта зло, а зло надобно изничтожить. И никаких переговоров с фашистами!

Максимка вновь махнул головой, а потом услышал плач из леса. Тонкий, но смутно знакомый. Потряс головой, думая, что у него опять что-то со слухом.

– Ты ща стой и не мешай, пока я заговор читать буду. И запоминай все!

Демьян раскопал руками ямку в земле, достал из кармана старый сточенный кухонный нож. Принялся что-то бормотать, делая пассы ладонями над землей.

А Максимка оглянулся на настойчивый плач, ставший еще более заунывным и громким. Что это? Плач раздавался совсем неподалеку, буквально за тем кустом. Мальчик сделал шаг, еще один, заглянул за куст. Нет, чуть дальше.

Он раздвинул руками лапы ельника, шагнул на тропку, ведущую вглубь леса. Остановился на секунду, слушая шепот Демьяна за спиной. А плач усиливался, раздались крики – жалобные и такие знакомые.

– Максимка!..

– Мамка? Мамка, гэта ты?

Он рванулся по тропе, побежал сквозь густую траву, спотыкаясь и едва видя что-то перед собой в глухой чащобе. Максимка бежал, надеясь, что не провалится ногой в какую-нибудь рытвину. А плач все усиливался.

– Максимушка, помоги мне, где ты?

Он выскочил на поляну, освещенную каким-то желтым чахоточным светом – будто фарами автомобиля. Посреди поляны торчала избушка, старая и покрытая мхом, с завалившейся набок трубой. Максимка оглянулся в сторону раздающихся криков и увидел, как на поляну входят, не обращая на него никакого внимания, немцы. Блестящие начищенные сапоги с грубыми носами, хлопающие польты – как крылья летучих мышей, паук свастики обвивал их плечи. Главный немец, в фуражке и с погонами, напоминал внешне Свирида. Он толкал перед собой мать Максимки, раздетую и избитую до крови, и злобно покрикивал:

– Schneller! Los, ihr, Untermenschen! [1]

Мать оглянулась, увидела Максимку и вновь закричала:

– Максимка, сынок, помоги мне!

А он встал как вкопанный и мог лишь молча наблюдать, как немцы втолкнули его мамку внутрь избы. Она было дернулась наружу, но солдаты подняли автоматы. Офицер, похожий на Свирида, закрыл за ней дверь избы, припер ее тяжелым чурбаком и каркнул:

– Anmachen! [2]

Один из солдат, с тяжелым ранцем огнемета за спиной, поднял раструб оружия и с громким щелчком что-то нажал. Максимка явственно запомнил этот холодный щелчок и последовавший за ним истошный крик мамки.

Из раструба, похожего на пожарный брандспойт, вырвалась длинная струя пламени, ярко осветившая всю поляну, и ударилась о стену избы. Та мгновенно занялась огнем. Пламя соскочило со стены на траву, охватило крышу домишки, покрытую зеленым мхом; окна со звоном лопнули, и через одно из них наружу полезло охваченное огнем существо, визжащее от боли, кричащее без остановки:

– Максимка! Максимка, сынок, помоги!

Под довольный хохот немцев Максимка наконец бросился к избе.

Демьян закончил свой заговор, неуверенный, что тот вообще подействует без свечей и ткани. Он забросал нож, которым обычно срезал грибы, землей и сидел в ожидании результата. Закурил, втянул с удовольствием душистый дым самосада, устало приземлился на траву. Потер занывшую вдруг култышку на месте безымянного пальца – вспомнились фронтовые байки про фантомные боли.

И лишь тогда понял, что ученика рядом нет.

– Максимка! Хлопчик, ты где?

В ответ из непроницаемо темной чащобы недовольно ухнула сова. Он тяжело поднялся на ноги, выбросил самокрутку. Захомутал-таки заложный Максимку. И где его теперь шукать?

Демьян рванулся сквозь лес, раздвигая ветви лапника, стараясь бежать по тропе и разглядеть следы, оставленные мальчиком. Вот ветка сломанная, вот шишка раздавленная. Близко он, близко! Со стороны поля опять раздался громкий звук марша, на этот раз «Эрика» – его он не раз слышал, будучи партизаном – любила немчура под музыку позверствовать. Демьян потряс головой, твердя себе – это все морок, морок, это все ненастоящее. Зна́ток предполагал, что мертвец будет его морочить, но одно дело понимать разумом, а совсем другое – сердцем. Вблизи раздался звук проезжающего мимо «Айнхайтса» – рев этого мотора он бы узнал из тысячи. Демьян припал на колени, пошарил в поисках оружия. У него была одна лишь клюка. И то хлеб.

Хлопнула дверь автомобиля (какие автомобили вообще ездят по глухому лесу?), и чужой голос властно произнес по-немецки:

– Haben gerade noch einen Jungen getroffen.[3]

– Ja, man sieht – er liebt seine Mutti [4],– ответил ему другой голос. – Na dann – selberschuld.[5]

Демьян скрипнул зубами, удобнее перехватив клюку. Судя по всему, немцы были совсем рядом – рукой дотянуться. Один из фрицев пристроился к кусту – видимо, помочиться. Зажурчала струя. Ну, немчура, держись.

Демьян хотел было выскочить и врезать клюкой тому, что поближе, но в последний миг передумал: толку морок палкой колотить? А вот на Максимку могли вывести.

Он сидел тихо, стараясь не выдать своего присутствия – как-то сами собой вспомнились все партизанские навыки, все те дни, проведенные в лесу, когда он, будучи мальчишкой на пару лет старше Максимки, воевал с фашистами.

Немец наконец закончил свое грязное дело, отошел, вновь хлопнул дверью и отдал приказ второму (наверное, водителю). Машина затарахтела, тронулась по лесу, непонятно как виляя среди стволов деревьев, расстояние между которыми не превышало трех шагов.

Демьян шагал следом, стараясь держаться в кустах. Он видел автомобиль, разгоняющий фарами темень, – тупоносый немецкий «Айнхайтс», отличный внедорожник.

«Маета гэта усе, – уговаривал себя зна́ток. – Не може так „Айнхайтс“ по лесу ездить». Но не отпускало жуткое ощущение, что все взаправду, что война не кончилась, а все остальное ему лишь привиделось – и Купава, предложившая немыслимое ради Победы, и заколотый штык-ножом оберст, и сама она – Великая Победа, за которую он каждое Девятое мая выпивал пару рюмок водки…

А была ли она, Победа?.. Можно ли вообще победить их, сжигающих заживо целые деревни, разбивающих черепа младенцев, насилующих молодых девок? Ощеривших острые зубья штыков, украшенных свастикой? Как победить зубастый механизм с мотострелковыми батальонами, с воющими над головой самолетами, вооруженными до зубов веселыми солдатами, похожими на явившихся из Пекла бесов? Была ли Победа?

«Да як, як можно победить самого Сатанаила?» – вспомнились ему его же собственные слова.

«Айнхайтс» взрыкнул двигателем и остановился. Демьян увидел залитую светом поляну: света было так много, будто над головой сияло солнце или горели прожекторы. Посреди поляны был вырыт глубокий ров. В него вереницей спускались люди, много людей – все грязные, без одежды. Если кто-то поскальзывался на глине, его поддерживали другие. И стар, и млад – не виднелось ни единого мужчины, одни женщины, старики и дети.

– Постойте! – воскликнул Демьян, но на него никто не обратил внимания. – Пачакайте, братцы! Вы чаго творите? Вы куды?

А они продолжали спускаться. Когда один крепкий еще старик заартачился, его саданул прикладом по лицу фашист, стоявший у края рва (только сейчас Демьян обратил внимание на фрицев, окруживших ров). Старик упал прямо на груду людей, те зашевелились, не отталкивая его, а наоборот – впуская в свои объятия, пускай и оголенные, но не униженные, не раздавленные, просто молча принимающие надвигающуюся смерть. Дети вопили пуще всех, а голые матери пытались их успокоить, закрывали ладонями глаза. От детского воя трепетали листья в лесу, но птицы молчали, лишь нетерпеливо перебирали лапками по ветке вороны – так много, что деревья казались черными.

Из «Айнхайтса» вышел офицер в черной приталенной форме и кожаном плаще, рослый и белобрысый. На плечах погоны гауптмана. Он зыркнул из-под фуражки, украшенной орлом, и коротко скомандовал:

– Zugig-zugig! Söldner! Bereit halten! [6]

Безликие солдаты, черт которых Демьян не мог различить, вскинули оружие. Их каски ярко блестели в нездешнем свете, и лица немцев казались бесстрастными алебастровыми масками.

За спиной командира Демьян увидел другого, молоденького унтер-офицера. Тот дрожал, глядя широко раскрытыми глазами на людей в яме; прошептал что-то белобрысому на ухо, тот отмахнулся. Унтер повысил голос:

– Herr Hauptmann, das sind doch Zivilisten! Was tun wir? Wir gehen vor Gericht! [7]

– Lesen Sie noch einmal die Erlass über Ausübung der Kriegsgerichtsbarkeit im Gebiet «Barbarossa», Untersturmführer Hirschbeck! Diese Zivilisten helfen den Partisanen, wir haben jedes Recht darauf. Also jetzt keine Angst vor dem Militärgericht! [8]

– Aber was ist mit dem obersten Gericht, herr Hauptsturmführer? [9] – унтер кивнул подбородком вверх, в небо. – Gilt es dort auch eine Kriegsgerichtsbarkeitserlass? [10]

Гауптман оттолкнул унтера, подошел ближе к краю ямы и зычно скомандовал солдатам:

– Feuer! [11]

Застрекотали «шмайссеры». Люди повалились друг на друга, как тряпичные куклы; те, кому повезло не попасть сразу под пули, пытались укрыться под телами сыновей, матерей, жен и отцов. Пули пронзали тела людей насквозь, кто-то тщился отползти; солдаты подскакивали к ним и добивали короткими очередями сверху, наклонив автоматы. Если один из несчастных продолжал дергаться, офицер метким выстрелом добивал его из пистолета в голову. Несколько человек, отчаявшись, дернулись к краю. Демьян увидел Максимку – пацан карабкался по телам, разинув рот, и порывался проникнуть в брешь между двумя солдатами. Тут один из фрицев обернулся, заметил ребятенка и нажал на спуск: голова хлопца взорвалась кусочками мозгов и черепа; на рубашку Демьяна попало несколько окровавленных зубов.

Он завыл, бросился на автоматчика, но промахнулся и сам скатился в яму, съехал вниз, в барахтающееся, умирающее безумие. Его били по бокам, врезали больно прямо в лоб. Кто-то молился, шептал на ухо; со всех сторон жадно дышали и хрипели умирающие, а знакомый голос Надюхи звал по имени Максимку. Кровь лила отовсюду, пачкала руки, лицо, одежду; люди выли в унисон под аккомпанемент раздающихся над головой выстрелов. Офицер поймал его взгляд, скривился в уродливой, нечеловеческой ухмылке – кожа поползла на подбородок, открывая зубья, бесконечные ряды зубьев в темном провале неровной пасти. Рука в перчатке вскинулась; дуло пистолета уставилось знатку в лоб. Но тут что-то произошло. Демьян увидел возникшего за спиной гауптмана молодого унтер-офицера: тот вскинул автомат и нажал на спуск. Череп офицера разлетелся кровавыми брызгами; унтер повел стволом влево, в сторону солдат, и начал косить их очередью.

Оставшиеся в живых люди в яме закричали громче, увидев надежду на спасение, полезли наверх. Но в сторону дезертира, будто пули, сорвались с поводков несколько овчарок: унтеру пришлось отступать в лес. Патроны «шмайссера» косили сослуживцев, те яростно отстреливались; стрекотал пулемет. С досадой Демьян глядел, как парнишка-унтер повернулся и пробежал мимо деревьев, в сторону поля – спасать собственную жизнь.

«Через лес трэба было, а тут ты як мишень!» – подумал отстраненно зна́ток.

Далеко он не убежал – чей-то меткий выстрел сбил с головы унтера фуражку, и его фигурка потонула в бурьяне.

Немцы отряхивались, приходили в себя; массовая казнь возвращалась на свои окровавленные рельсы. Солдаты отделяли раненых от выживших, гортанно с досадой покрикивали. Теперь подстреленных деревенских добивали с удвоенным усердием – вымещали злобу. Погребенный под телами своих односельчан – мертвых и умирающих, сжатый со всех сторон, Демьян не смог даже повернуть голову, когда солдатик – безусый, с пушком на верхней губе, деловито замахнулся прикладом. Оглушительный грохот врезался точнехонько в висок; тьма ослепила Демьяна, звук удара превратил прочие звуки в натужный комариный писк.

И все пропало.

Застонав, Демьян поднялся на ноги и понял, что стоит совершенно один посреди ночного леса, по самую шею в глубоком овраге. Все исчезло – и яма, наполненная казненными, и свет прожектора-солнца, и немцы с оружием. Морок развеялся, забросив Демьяна в какую-то глухомань – подальше от цели, подальше от Максимки.

Ладанка на груди порвалась, из нее струйкой сыпался заговоренный песок, смешанный с солью. Клюка лежала под ногами, на рукояти появилась глубокая зарубка – видать, обо что-то он ею все же саданул. Он мало что помнил, только вопли, стоны, распахнутые в ужасе рты. И молоденького унтер-офицера, попытавшегося остановить злодейство.

Держась за голову, Демьян выбрался из оврага и побрел по заброшенной вёске куда-то вглубь леса.

Максимку он нашел спустя несколько минут. Мальчишка сидел у ствола старой осины, плакал навзрыд и корябал пальцами ее белесую кору. Видать, он этим долго занимался – вон, все ногти обкорнал до крови, а кора разодрана в лохмотья.

– Мамка! Мамка… – ныл Максимка, как малое дитя.

– Ну-ка, ну-ка… – Зна́ток убрал его окровавленные пальцы от несчастного дерева.

– Мамка, не помирай! Я тебя люблю, мамка, не надо! Ну будь ласка, мама! Хошь, я домой вернуся, только не помирай, мама!

Демьян обхватил ладонями его русую голову, взлохматил сильнее непокорные вихры. Уткнулся носом в макушку.

– Ты чаго, хлопчик? Ну ты чаго, а? Увидал там чего-то, да?

Максимка всхлипнул и поднял глаза. В его взгляде появилась некоторая осмысленность.

– Дядька Демьян? А як же?.. Як же все оно? Я тута бачил…

– Морок гэта, Максимка. Не палохайся, хлопче, ты чаго, родной?.. Ну ты што, не плачь, сына.

Максимка всхлипнул в его плечо, а потом заревел с удвоенной силой, схватился пальцами за воротник рубахи.

– Дядька, я такое видел! Мамку! Ее в хату запихнули и… и…

– Сожгли, да? – спросил Демьян, заскрипев зубами от злости.

– Сожгли… А вы откуль знаете?

– А я, Максимка, от этих тварей и не такого навидался. Я от них горя стока увидал, что тебе и не снилося. А хошь я тебе сказку расскажу, хлопче? Про Аленку-девчушку, а? Или про стрельца и рыбака. Я сказок много знаю, у мине работа такая.

– Да не надо мне сказку, дядька, – ответил Максимка, утирая слезы. – Не малыш ужо. Так шо, это нам немец голову морочит?

– Ага, он, фриц клятый. Помер, в землю улегся, да все угомониться не может.

В лесу раздался шорох, залаяли собаки; меж деревьями заметались лучи фонарей. Демьян прижал голову мальчика к своему плечу, зашептал:

– Тише, тише, не гляди туды.

На поляну вышел первый гитлеровец, высокий, плечистый фашист в кожаном плаще, за спиной болталась винтовка. Он наклонил голову, и под каской зна́ток увидал оскаленный череп с лохмотьями высохшей кожи – изъеденные червями губы, выеденные кротами глазницы, зубастую пасть, черный язык, выпавший наружу, как змеиный хвост. Следом за ним на поляну выползали другие упыри, хрустя негнущимися суставами.

Некоторые из них держали на поводках таких же полусгнивших, рвущихся вперед овчарок – из-под торчащих ребер по земле волочились белые, обескровленные кишки.

– Тш-ш, не смотри, – сказал зна́ток Максимке,

перехватывая крепче клюку. – Хозяюшка Смертушка, отвяжи, отлепи, отвяжи мертвячину от мине, тута оставь, за мной не пущай… – бормотал он, зная, что на такую ерундовину фриц не купится. Чай заложный – не какой-нибудь заплутавший паскудник.

Демьян поднялся на ноги. Максимка так и сидел, уставившись в землю, не в силах обернуться и посмотреть, что творится у него за спиной. Мальчонка весь дрожал от ужаса.

– Ну! Чаго гляделки пыришь? – прикрикнул Демьян на скелета с винтовкой. – Хошь, по мордам дам, а? Палку видал? Знашь, сколько я вашему брату черепов ею проломил, знашь, нет? И каска не спасла. Все обратно ляжете, як миленькие.

Мертвец в немецкой форме молча скалился на него. И остальные тоже – обступили поляну кругом, вскинули фальшивые автоматы. Десяток жутких фигур, сгнивших, ненастоящих, вымороченных, с поблекшими знаками различия на форме. Но они все нереальны, цирк шапито на выезде. А где ж сам главный фриц? Где заложный?

Уже знакомый Демьяну унтер-офицер неслышно вышел из-за деревьев, словно бы материализовался из ниоткуда на поляне. Белобрысый и бледный до синевы, с зачесанными назад волосами – так, чтобы не видно было жуткую рану на макушке от осколка или пули, когда-то разворотившей половину черепа. Тот самый дезертир.

Офицер сказал, шамкая и с трудом произнося слова на русском:

– Ихь бин унтерштурмфюрер Пауль Хиршбек. Вы шпрехен… Что я есть… лиген земля?

Когда он говорил, изо рта у него валились комками извивающиеся белые опарыши. Офицер смахивал их тыльной стороной ладони.

– А ща узнаешь, немчура поганая!

Демьян бросился вперед и замахнулся для удара клюкой. Немец отвел плечо на какой-то сантиметр, и зна́ток ухнул вперед. Чиркнуло по плечу лезвие наградного кортика. Не плотью, памятью, Демьян почувствовал гравировку: «Моя честь – верность». Рванулся к противнику с новой силой, но в локоть с утробным рычанием вцепилась пасть дохлой овчарки. Пахну́ло гнилью. Крови не было, лишь холод разлился вверх по плечу, норовя добраться до сердца.

– Врешь, не возьмешь! – взрыкнул Демьян, перехватил клюку левой и размозжил череп проклятой шавки надвое; рукоять покрыл слой раскисших мозгов. Новый рывок к унтеру дался нелегко – упыри так и норовили насадить на штыки. Немец смиренно ждал, подготовив оружие к бою. Но – в последний момент отшатнулся прочь, а потом под ногами затрещало, оглушительно взорвалось, и знатка отшвырнуло назад, как кутенка. Он врезался плечом в ствол дерева, из легких вышибло воздух. Со всхлипом он сполз на землю, ничего не видя и не слыша, ощущая только давно забытый и режущий ноздри запах пороха. Шашку динамитную взорвал?.. Так, в беспамятстве, он пролежал не то несколько секунд, не то целый час. Когда пелена перед глазами спала, а гул в голове развеялся, зна́ток пошарил рукой в поисках верной клюки – ее не было. Он с трудом поднялся на ноги, кряхтя от боли, и огляделся.

Клюку держал в руках немец, сидящий на бревне. Он задумчиво разглядывал узоры на дереве, водил по ним пальцами. Его приспешников поблизости не оказалось, солдаты с собаками исчезли. В сером мареве грядущего рассвета виднелась лишь щуплая мальчишеская фигурка – бок о бок с силуэтом мертвеца. С похолодевшим сердцем Демьян услышал Максимкин голос:

– Sie sind damals im Krieg gestorben. Und das Krieg ist vorbei. In neunzehnhundertfünfundvierzig.[12]

– Welches Jahr ist es? [13]

– Шестьдесят пятый, герр Пауль. Фюнф унд э-э-э зэхцигь, – прилежно отвечал Максимка. – Sie wollen mich töten? Und Onkel Demyan? [14]

Мертвец грустно покачал головой, надел на голову фуражку. Посмотрел на мальчика горящими – как у пса в темной будке – глазами.

– Nein. Ich bin ein Söldner, kein Henker. Mein Volk hat schon genug getan. Und wir werden alle dafür in Hölle landen. Mein Sohn… der war so alt, wie du. Meine Frau… Elise! Meine liebe Elise! [15]

Демьяну показалось, что фриц заплакал. Зна́ток медленно подкрадывался, думая, как бы выхватить у немца клюку. Надо подобраться похитрее – быстрый же, что твоя вошь.

– Максимка! – шикнул зна́ток из-за дерева. – Псст, хлопчик!

Максимка обернулся и едва заметно мотнул головой – не надо, мол. В руках у него зна́ток разглядел пучок травы.

– Meine Liebe… Ich hab ein Brief geschrieben – an meine Frau und an meinen Sohn. Hab aber zu Ende nicht geschafft. Kannst du es für mich fertig machen? Erzählen, wer ich wirklich war. Es liegt an meinem Körper. Schicke es nach Deutschland, Leipzig, an die Familie Hirschbeck.[16]

И протянул бледную руку. Максимка ее нерешительно пожал. Демьян не верил своим ушам. Мальчишка о чем-то договорился с заложным? Да быть не может!

– Ja, mache ich! [17]– спешно ответил Максимка. – Was soll ich schreiben? [18]

– Erzähle denen, dass ich wie ein Mensch gestorben bin. Dass ich als ein Soldat gestorben bin. Die Befehle… Sag denen, dass ich nicht zu einem Ungeheuer geworden bin. Nicht, wie die… Sag denen, dass ich die liebe. Und immer geliebt habe. Ich werde kein Böses mehr machen. Ich bereue, was ich getan habe. Aber jetzt wird Ruhe…[19]

– Максимка! Спиной не вертайся, иди взадпятки!

Максимка медленно попятился.

Стало куда светлее. Занимался рассвет, и темень сменялась призрачными очертаниями стволов осин, сосен и елей, появляющихся из мрака; Максимка и зна́ток увидели, как в робком солнечном свете немец расползается на куски, словно дым из мастырок Демьяна. Можно было смотреть прямо сквозь мертвеца.

Он выронил клюку и отходил назад, не поворачиваясь спиной, и через несколько шагов, когда от немца не осталось ни следа, Максимка услышал слабый печальный шепот:

– Ich bereue alles. Und jetzt – ab in die Hölle – wo ich hingehöre.[20]

В утреннем лесу было влажно от росы, терпко пахло смолой, хвоей, мхом – чем угодно, только не дымом от сгоревшей дотла избы.

На плечо Максимке легла рука Демьяна. Зна́ток задумчиво смотрел в то место, где пару минут назад находился его заклятый враг, унтер-офицер гитлеровской армии. Пауль Хиршбек, отказавшийся подчиняться сатанинскому приказу.

– Як ты это зробил? Я ж говорил – нельзя с ним размовы вести, дурень ты.

– Вот, дядька, белян-трава, – Максимка продемонстрировал пучок каких-то мятых листьев. – Вы мне утром показывали, казали, от морока поможет. Ну я и нарвал…

– Хм… Лады, экзамен сдан заочно. Тольки на нее еще заговор надобно знать. Здается мне, немчура сам нас услыхал и зразумел, что неживой он.

– И шо теперь, дядька?

Демьян поморщился от боли, помассировал отбитое плечо. Через рубаху сочилась юшка. Посмотрел на пальцы мальчика, все в засохшей крови.

– А теперь домой, лечиться и спать. Откопаем ужо завтра. И пахаваем его, так и быть, як следует – не усим же пред Богом грешными ходить.

Где-то далеко, за лесом, через просеку заголосил петух. И тучи, будто облегченно выдохнув, пролились на землю очищающим, библейским ливнем.

Анна Демидовна с интересом смотрела на необычную парочку – своего ученика из школы и местного знатка, про которого слухи ходят один другого любопытнее.

– Письмо написать? В ГДР?

– Агась, Анна Демидовна, – закивал Максимка. – Город Лейпциг, Элиза Хиршбек. Про мужа ее, вот я написал на листочке. И фотографию надо отослать в письме.

Он отдал учительнице фотокарточку. Та почти не пострадала за время, проведенное в земле, – была накрепко зашита во внутренний карман плаща. Черно-белая картинка запечатлела молодого блондина в обнимку с симпатичной женщиной, у их ног сидел такой же белобрысый и щекастый мальчик лет семи, сжимающий игрушечный грузовик. Красивая семья.

– Хорошо, я напишу, – хмыкнула учительница. – И даже отправлю с почты, завтра как раз в райцентр еду.

– Вы нас сильно обяжете, – прокряхтел странно молчаливый зна́ток. Демьян на кой-то ляд вырядился сегодня, надел выходной костюм, только туфель не нашлось, брюки поверх сапог. И медальку «За отвагу» прицепил. – Анна Демидовна, да?

– Все верно, Демьян Рыгорыч. – Она улыбнулась и поправила прядь волос за ухо. – Позвольте узнать, а вы чему мальчика учите?

Максимка с удивлением смотрел на Демьяна – тот весь налился краской, побагровел под взглядом учительницы немецкого, того и гляди лопнет от натуги.

– Медицине учу, вот, – выдохнул, придумав, зна́ток. – Как врачевать, отвары всякие, кости править. В медицинский его потом отправлю учиться. А пока он мне как сынка, ну и помогает по работе, скотину там лечить, травки заваривать…

Анна Демидовна радостно рассмеялась. И в самом деле, слухи зачастую оказываются куда интересней действительности.

– Это хорошо, врачи стране нужны, но и немецкий нужно учить. Хаб ихь дас рихтиг гезагт, Макс?

– Йа, фрау Гринюк, – привычно ответил Максимка. В школе он учился на пятерки только по немецкому языку.

– Может, чаю выпьете?

– Нет, нет, дякую, мы не голодные! – невпопад ответил зна́ток и, взяв Максимку под локоть, потащил того на улицу. – Спасибо вам огромное! До свидания, Анна Демидовна!

– Да не за что, мне несложно. Удачи вам, – закрыв дверь, она посмотрела в окошко на две удаляющиеся фигуры – молодого, но уже седого, мужчины, опирающегося на узловатую трость, и верткого мальчишки, который без остановки что-то рассказывал. Пожав плечами, учительница села писать письмо в Германию.

А Демьян шел молча, размышляя о чем-то своем, пока Максимка говорил про школу и пятерки по немецкому и про то, какая хорошая училка Анна Демидовна. Зна́ток внезапно прервал монолог:

– Слухай, хлопчик, скажи-ка мне… Кхм, кое-что.

– Да, дядька?

– А она не замужем?

– Хто?

– Анна Демидовна твоя, хто! – Демьян вновь покраснел и вытер платком выступивший на лбу пот – наверное, от жары.

– Да нет вроде… А вам зачем?

Зна́ток не ответил, продолжая шагать в сторону дома и думая о чем-то своем. Над Задорьем в зените стояло солнце – жаркое, живое, бесстрастное, как и ангелы на нем, безразличные к людским печалям.

Нечистая деревня

– Да твою ж дивизию! – завопил Федорыч, выкручивая баранку руля и роняя пепел с папиросины на широкую грудь, обтянутую тельняшкой. – Чтоб я еще хоть раз тут поехал! Чтоб хоть раз!..

Асфальтированная трасса Минск – Москва кончилась, ушла в сторону, и старенький грузовик-полуторка вот уже полчася трясся по разъезжей колее. Сидевшие в кабине Демьян и Максимка держались за что попало, но и от этого толку было чуть: от каждого рывка по паршивому шляху их швыряло по всему салону. Федорыч матерился, со злобой дергал рычаг переключения скоростей, мотал туда-обратно руль, уходя от рытвин и ям на дороге.

Старый грузовичок ехал в деревню со смешным названием Малые Сычевичи – в семидесяти километрах от Задорья.

А началось все так: в обед к дому знатка подъехал, фыркнув глушителем, потрепанный ГАЗ-АА. Из кабины вылез хромой водила и безапелляционно заявил, мол, Демьяну позарез нужно ехать с ним.

Максимка-то подумал, что почту привезли – нелюдимый угрюмый Федорыч числился почтальоном, развозил между глухими выселками посылки, продукты, пенсию; в общем, был вроде деревенского курьера. И вот кому-то внезапно приспичило увидеть знатка в такой дыре, как Сычевичи.

– А чаго там? – вякнул Максимка.

– Чаго-чаго… По твоей части шо-то, колдун-ведун ты наш, – мрачно отвечал Федорыч, трепя Полкана за холку; тот даже не тявкнул – сам ткнулся лобастой башкой в широкую ладонь, признал. – Бабки с Сычевичей жить не могут, как тебя видеть хотят. Мне денег уплочено туда и обратно тебя доставить.

– Не колдун я, – привычно поправил Демьян.

– А мне якая разница? Ты хоть груздем назовись, главное – в кузов полезай.

В общем, так и тронулись, оставив Полкана на суседку. Вроде и недалеко, но, как съехали с трассы, Максимка с каждой минутой все больше жалел, что напросился с Демьяном – от таких виражей зад, казалось, превратился в один большой синяк. Водитель мрачно молчал, то и дело приподнимаясь на сиденье, чтоб выжать сцепление. Зна́ток едко откомментировал:

– А ты завсегда так, вприсядку, или тольки с пассажирами?

– Хошь – высажу, пешком пойдешь, на своих двоих.

– Дак, мож, мне идти и не треба? Ты бы хоть рассказал, что там стряслось.

– Сами все скажут, – рыкнул Федорыч, – Да не боись, заплотют табе, шарлатан.

– Ты за помелом-то следи, товарищ мичман.

– А ты меня не пугай! Пуганые мы! В одной сумке кишки, в другой – треугольники. Во, видал? – Федорыч стукнул по ноге, где от колена тянулся железный протез. – Мне одна твоя «коллега» травки пихала да отвары, я мазал-мазал – ни хрена. Вот ногу и отняли – гангрена.

– А как мазал? После заката? А крестик ты сымал? А на месяц глядел? Так-то, мож, к фельдшеру надо было идтить?

– Может, и надо было, а я на вашего брата-шарлатана повелся, вот и…

Демьян поморщился, давая понять – разговор окончен. Федорыч закурил очередную папиросу, позыркал мрачно сквозь дым, но долго молчать не смог, протянул Демьяну лопатообразную ладонь, обезображенную наколкой-якорем.

– Лады, ты не злись, я сгоряча. Твоя правда. Не поверил я. Не мазал ни хрена. И к фельдшеру не поехал. Мне уж и жизнь не мила была, такого наглядевшись, одно спасение – глаза залить… Нормальный ты мужик, пусть и дурной маленько. Мир?

– У нас двадцать лет мир, Федорыч. А ногу я твою не чапал.

– Не трогал – твоя правда. И мир давно, тоже не врешь. Дай-ка пацану яблоко, вон, в кармане лежит.

Максимке сунули большое красное яблоко, тот захрустел, разглядывая панораму за окном – скачущую картинку из берез, елей и кустов, наросших поверх глубокой заболоченной канавы.

Дорога стала чуть ровнее, ГАЗ повернул, и в лесу возникла широкая прогалина, за которой ярко заблестело серебром нечто массивное и шумное. Максимка аж высунулся в окно, чтоб разглядеть лучше.

– Дядька, а это шо там?

– А-а, это ГЭС ихняя местная. Гидроэлектростанция, во! – ответил Федорыч. – Ща получше видать буде. Она малая совсем, правда, но зараз расширяют, новую турбину строят. Вам, кстати, тоже электричество дает. Наша Рыбчанка весь край кормит.

С пригорка видно было и правда лучше. Федорыч подрулил к краю нависающего над ГЭС обрыва, остановил машину. Максимка рассматривал сооружение, казавшееся ему колоссальным, немыслимым – ничего подобного он ни разу в жизни не видал. Река Рыбчанка врезалась в дамбу и спадала из шлюзов шумным белым потоком, размывающим землю у берегов, крутящим турбины внутри дамбы. Шлюзы выглядели как три жадных дыры, с хлюпаньем всасывающие и выбрасывающие воду – от висящей в воздухе водной взвеси разглядеть их было сложно, но Максимка каким-то мальчишеским чутьем проник в глубины мощного механизма, узрел вертящиеся внутри него сотни шестеренок, подшипников, толстых зубчатых колес. Увидел – и в испуге отпрянул обратно. Он как-то успел больше попривыкнуть к лесной нечисти, чем к бездушным и самостоятельно работающим механизмам, созданным руками человека.

Демьян, видать, почуял то же, что и он, проговорил вполголоса:

– М-да-а, тут Бога нет… Да и дьявола тоже нема.

Под дамбой, у разрытого русла измельчавшей реки, копошились несколько человек в рабочей униформе. Рядом с ними в грязи лежал здоровенный серебряный цилиндр с могучими лопастями. Увидев грузовик, рабочие замахали руками. Федорыч дернул за рычаг и нажал на газ, сказал:

– Поехали-ка отседа подобру-поздорову. Секретный объект, мабыть.

Деревня разительно отличалась от обширного, цветущего жизнью Задорья. Маленькая, посреди глухого леса, с пришибленными к земле перекошенными избами. Не деревня даже, а вёска.

Располагалась она в низине, куда машина спускалась, скользя шинами по закисшей стежке. В конце концов Федорыч остановился, устало махнул рукой:

– Туда вам! За поворотом деревня, по правому галсу… Не поеду дальше. А то потом хрен вылезу.

– Обратно-то приедешь? – спросил Демьян, пожимая руку старому матросу.

– А то! Тока через три дня буду, ты уж тут бабок ублажай, шоб поболей заплатили. О-о-о, нахмурился знову! Да не зыркай ты так, а то яшчэ проклянешь ненароком!

Водила хохотнул, удобнее устраивая протез на педали газа и примеряясь, как бы сдать обратно по дороге. Демьян ухмыльнулся, показал кукиш.

– Ехай ужо. Попутного ветра, товарищ мичман!

– Бывай, товарищ партизан.

Взяв еще по яблоку от Федорыча, направились в сторону Сычевичей. Грязищи было и впрямь море разливанное, аж сапоги засасывает. «Оползень, что ли?» – подумал Максимка. Будто с холма вода стекает.

– Ты это, слышь, хлопче, в разговор не лезь, – сказал зна́ток, жуя яблоко. – С бабками я гутарить буду.

– А я шо, дядька, я ж всегда…

– Знаю я твое «всегда»: то немца заболтаешь, то бесу зубы подаришь. Помалкивай лучше.

Вот и вёска, Малые Сычевичи. Выпрыгнули из-за поворота и сразу вызвали чувство уныния – до того хаты было видно сверху, с пригорка, а вблизи они оказались еще более невзрачными, похожими на землянки. В основном срубы из прогнивших бревен, заросших мхом, да посередке заброшенная церковка без креста. Разделяли Сычевичи две улицы, наполненные черной слякотью – не проберешься, ноги не измарав. Над деревней тянулась линия электропередачи, рядом со столбом сидел и лаял на искрящийся провод одинокий трехлапый пес, грязнющий, как поросенок. Демьян остановился, оглядел избы – с заваленными набок заборами, трухлявыми бревнами и раскрошившимися трубами они казались едва ли не заброшенными. Зна́ток сплюнул, поежился – в низине было непривычно прохладно для лета.

– Чот, кажись, мичман нас не по тому адресу привез…

– Э-э-эй, есть кто?! – звонко крикнул Максимка, приложив ладони ко рту.

Хлопнула дверь. Из одной хаты вышел пожилой мужик в душегрейке и кубанке, с кустистыми бровями и растрепанной бородой. Он сразу полез за папиросами, пробормотал под нос:

– Вот дуры старые…

– Уважаемый! – окликнул его Демьян. – А где усе-то?

Мужик окинул их взглядом исподлобья, прикуривая папиросу от спички.

– А вы яшчэ кто такие?

– Демьян Рыгорыч, с Задорья приехали.

– А-а, колдун! Тебя не хватало… Клиентура твоя вся там сидит, ждет не дождется, – мужик показал пальцем за спину.

– Спасибо, – вежливо сказал Максимка, хотя мужик ему совсем не понравился.

– Ваше спасибо на хлеб не намажешь. Чаго приехали-то? Бабкам головы морочить своим мракобесием, да?

– Нас позвали – мы и приехали. Стало быть, надо кому-то, – меланхолично и спокойно отозвался Демьян, внимательно разглядывая неприветливого мужика. – А коли кому надо – то и проблема наблюдается, так?

– Вумный шибко? Ну иди, общайся, – хмыкнул абориген и, не протянув руки, ушел налево по улице. За ним увязался пес-калека, заскакал вокруг, разбрызгивая грязь.

Демьян шагнул в избу, пригнулся, чтоб не удариться лбом о низкую притолоку. Вошедший следом Максимка услышал дребезжащие голоса:

– Серафимовна жива бы была – мигом бы ему уши пооткручивала, сынку такому… Ишь какой!

– Это ж надо! Да я тут всю жизнь, у меня здесь и родители, и бабка с дедом, и внучок – царствие ему небесное; лихоманка взяла…

– День добрый, хозяюшки! – громко поздоровался Демьян, прерывая беседу; приложил к виску ладонь шутливо. – Демьян Рыгорыч из Задорья по вашему приказанию прибыл!

Несколько взглядов сразу вперились в них; Максимка даже отступил за спину знатка: старухи и сами походили на ведьм. Землистая кожа, какие-то тряпки-тулупы-телогрейки – и это посередь лета, запавшие губы, выцветшие глаза.

– Ох, Демьян Рыгорыч, приехал-таки, мы ужо и не чаяли!

Тяжело, с явным усилием они поднимались со скамей, кланялись, чуть ли не скрипя хребтами. Максимка от неожиданности вздрогнул – с печи свесилась маленькая сухонькая ручка с желтыми ногтями; тоже будто поприветствовала знатка.

– Зъявился – не запылился.

– Гляди, як вымахал-то! А я тебе, Дема, от таким помню! – Старуха показала каким; Демьян смутился – таким он, пожалуй, даже сам себя не помнил. – А я баба Марфа, Бондаренко, памятаешь мине, нет?

– А хто гэта у нас тут таки? Помочник подрастает? – Пахнущие старостью и лекарствами руки потянулись к Максимке, тот вжался в стену избы. – Добра-добра! Иди, маленький, я табе тут пряник назапасла…

Старухи заохали, неповоротливо засуетились, наполнили небольшое пространство избы гостеприимной суматохой, так, что и не сосчитать, сколько их; Максимка, смущенный, торчал под защитой широкой спины Демьяна, но и тот, кажется, был не в своей тарелке и что-то вежливо бурчал в ответ на вопросы и предложенные угощения.

– А я вам зараз чайку заварю, на малиновом листе – сама собирала. – У нас тут вось блинцы – с творогом да с грибами. Чего ж вы стоите – частуйтеся!

– Так, спокойнее, матушки! Давайте-ка поначалу дела обговорим. Ну-тка сказывайте, шо у вас тут за напасть?

– Ой, така напасть, така напасть, шо хоть узелок на плечо – и куды глаза глядят! – вновь заохали старухи, замахали руками и затараторили наперебой:

– Трахтор сам по себе ездит – прям по огородам! Я было вышла по шеям надавать, а там у кабине – никого! Я домой, перекрестилась, а его и след простыл – тольки колея тянется…

– А черти! Черти-то! В окна стукают, рожи корчут, а давеча у Ильинишны курей потаскали!

– Черти? – удивленно приподнял Демьян кустистую бровь.

– Черти-черти! Сами они в церкве старой обитають, бывает – всю ночь барагозят, огни жгуть да матерятся. Всю ночь не уснуть – страх-то якой!

– А полудница по полям шастает! Высоченная шо каланча, выша-а-агивает, колосья аж жгет, прямо-таки жгет! Страшна шо смерть, а на голове куколь!

– С дамбы это они взбеленились, истинно вам говорю, с ней все началося! – трясла бульдожьими брылями одна особенно бодрая старушка – тут она и с одеяльцем, тут и с чаем, тут и с блинами, за троих поспевает. – Как ее построили, так я чуяла – беда буде. Они – «електроток, електроток», тьфу! Да он даром нам не нужон – електроток ваш!

– Главно дело, – вмешалась другая, – ну построили и построили, чаго ее телепать-то? Ан нет, нонче сызнова шо-то роют, копают, возют, вот бесы-то и проснулися.

– Да-да, чистая правда! Дамба ихняя – гэта мельница дьяволова! Как есть бесовщина! Кресты-то посымали да чертей напустили! Оне внутрях сидят и турбину гэту крутят, а по ночам тут куражатся…

От галдежа деревенских старух у Демьяна заломило в висках: какие-то тракторы, какие-то черти, полудница да еще дамба сверх всего. Мозг старательно пытался уцепиться хоть за какую-то ниточку информации.

– А все Никодимка-бестолочь, это он дозволил; ему нашу землю вверили, а он ее дьяволам красным распродал…

– Погодите, дамы, – вмешался зна́ток, услышав хоть что-то похожее на зацепку, – а Никодимка – это не тот, с папиросками? Который вышел тока, перед нами.

– Он, милай, он, больше некому, – хором заблеяли старухи. – Председатель он тутошний, да только председать ему уж не перед кем будет – все разъехались, как нечисть взбеленилась, одни мы остались. Но гэта наша земля – на ней и стоять будем. Немец не прогнал, а уж дьяволово отродье и подавно не прогонит…

– Зна-а-аток, зна-а-аток, – вдруг позвал слабый голос с печки, – подойди ближе, зна́ток.

Старушки почтенно расступились, пропуская Демьяна к печи; следом за ним шмыгнул и Максимка. Сухонькая ручка – та самая, что привиделась Максимке – откинула одеяло, и на свет появилось высохшее старушечье лицо. Седые пряди едва скрывали лысое темя, зато верхняя губа щедро поросла серым волосом; маленькие темные глаза глядели пристально, даже хищно. Рот открылся – ни единого целого зуба, – и вместо слов наружу посыпался сухой кашель. Тут же подлетела бабка, подала кружку воды; существо на печке принялось жадно хлебать. Сзади зажурчал услужливый шепоток:

– Дорофеевна гэта, хозяйка, значится. Мы у ней собираемся – ее як удар хватил, она с тех пор и не ходит…

– Цыц, сороки! – сипло скомандовала Дорофеевна. – А ты лучшей мине послухай, зна́ток. Смерть пришла в Сычевичи, как есть смерть. Никодимка-бестолочь зъехать агитирует, но мы не уедем. Тут наш дом, тут нам и помирать; чай мне недолго ждать осталось. Знак мне был! Бачила я смерть, зна́ток: кобылица бледная, страшенная. Я ночью чую: копыта, шо ль? Думаю: кого на ночь глядя принесло, выхожу, а там она – стоит, на мине поглядает. Белая, як мел, тольки очи чорны и светится уся, светится, як пламя, тольки холодная. Она на мине своими буркалами так – зырк, будто запомнила – воды похлебала из корыта и прочь пошла. Тут-то мине и разбило… Добра, что Марфа наутро нашла, а то так бы и околела. То смерть мине отметила, зна́ток, зразумел? Недолго мне осталось, так что проси чего хошь: хошь – дом тебе отпишу, хошь – все, шо в доме. Скотину всю забирай, все одно ухаживать некому. Тольки дай моим старухам век свой на родной земле дожить. Хотели к Сухощавому с просьбой пойти, но он, грят, зубы порастерял; а тебя, хлопчик, мы с детства знаем, тебе веры больше! Сдюжишь, а, Демьян Рыгорыч?

– Зробим, хозяюшка. Но вы тоже раней часа на тот свет не збирайтесь, добро? А, да, вот… – Демьян пошарил в бесчисленных карманах своей куртки, вытащил какой-то кулек. – Вот настой, утром пейте натощак, кипятком заваривайте. А про награду потом уж обговорим.

– Добра, добра, сына… – закивала старуха, пряча травяной настой под подушку. – А мы потопаем, да, хлопчик? Хата-то есть свободная, переночевать?

– Да уся вёска пустая! – всплеснула руками та бодрая бабуля, что все совала им блины. – Где хотите селитесь! Мы вам вопратку свежую принесем, лазню затопим!

– От баньки не откажемся, – не стал прибедняться зна́ток, – а перекусить можете и туда принесть.

Тут Дорофеевна свесилась с печи, вцепилась в плечо Демьяна неожиданно хваткими пальцами и посмотрела ему в глаза.

– Ты тольки мине не подведи, Дема.

– Не подведу, – спокойно ответил он, выдержав взгляд старухи. – Всю паскудь зраз изведу, каковая найдется!

Выйдя на гантак, Демьян спросил у бодренькой старушки, которая взялась их сопровождать:

– Вас как звать-величать, сударыня?

– Ой, да якая я сударыня, – засмущалась покрасневшая бабуля. – Баба Клава я, Лексевна.

– Баб Клав, нам бы бражки надобно.

Та аж перекрестилась, да и сам Максимка с удивлением уставился на знатка. Никак издевается?

– Бражки? Нешто для храбрости?

– Баб Клав, обижаешь! Для дела требуется.

– О хоспади… А скока ее надо-то, бражки той?

– Бутылку, – сказал зна́ток и, подумав, добавил: – И махорки.

– Ох, где ж ее взять-то… Не гонит уж никто. Разве что у Ильинишны запас… Принесу я!

– А церкву покажете?

– Так вон она, тама. Тольки заколочена она уж лет этак…

– Ну, чертям, я так понимаю, оно побоку. Проверим.

Баба Клава показала хату для ночевки, сама ушла за брагой и махоркой.

– Ну шо, хлопчик, прогуляемся до церквы, на чертей глянем? – подмигнул Максимке зна́ток.

– Дядька Демьян, а на кой бражка-то?

– Проверю кой-чаго.

Церковь стояла на слякотном пятачке посередь Сычевичей; со скрипом вращался ржавый петушок-флюгер, приделанный каким-то шутником на притворе; выбитые окна храма зияли темнотой. На деревянной крыше кучковались стайкой вороны, хрипло перекрикивались в сгущающихся сумерках. Демьян обошел строение по кругу – против часовой стрелки.

– Шо там, дядька?

– Да ничога. Странно все как-то… Якая паскудь куру воровать станет? Ну она ее задавит, спортит, заставит яйца тухлые нести, но шоб красть? Ни разу такого не видал…

– Они ж сказали: черт…

– Чертям в Явь ходу нет. А вообще и впрямь интересная чертовщина тут вырисовывается.

В глаза бросились несколько смазанных следов, ведущих к выбитому окну. Демьян взглянул на толстый амбарный замок в двери, почесал голову.

– Максимка, заберешься, не?

– Делов-то! – ухмыльнулся тот и в две секунды ловко, как обезьянка, забрался через окно внутрь церкви. Додумался даже предварительно на раму набросить лежащую рядом ветошь, чтоб не порезаться об осколки – зна́ток в который раз его мысленно похвалил.

– Ну? Чаго видать? – крикнул Демьян.

– Да темно тут… Ну вот шо бачу – окурки валяются, бутылки, банки консервные вскрытые… Куски шерсти всякой…

– Шерсти? – беспокойно переспросил зна́ток.

– Ага, собачья али волчья, не ведаю…

– Слышь, хлопчик, а принюхайся – серой пахнет, не?

– Да чем тут тольки не смердит… – откликнулся удаляющийся голос ученика – тот, видать, пошел вглубь помещения.

– Максимка, ты далече не уходи! Шерсть ту понюхай – вонючая она шибко?

Вдруг Максимка тонко вскрикнул, и Демьян, сам не поняв как, оказался уже внутри заброшенной церкви; даже рук не порезал. Проморгался, привыкая к темноте. Усыпанный мусором пол, алтарь завален набок, на стенах надписи похабные. Аналой весь разломан, ступени амвона усыпаны пустыми бутылками. Бесы куражились?..

– Максимка, ты хде?

– Дядька, я видал чегой-то, – пискнул Максимка.

Демьян повернулся на голос, увидел испуганные глаза, глядящие сквозь него.

– Дядька, сзади!

Из темного угла кто-то ухнул по-совиному, и метнулась волосатая рослая тень. Ни зги не видать было в заброшенной церкви – и все же бросились в глаза обломанные рога, грязный свиной пятак и торчащие наружу зубья – наворованные у колдунов. Тень дернулась влево-вправо, но на пути стоял Демьян. Тогда нечто с силой врезалось в Демьяна, сбило с ног, опрокинуло на мусор и бутылочные осколки, огрело знатка по почкам с такой силой, что тот со стоном растянулся на полу. Одним прыжком тень выскочила в окошко, так же странно ухнув напоследок, будто издеваясь. Опираясь на трость и растирая спину, Демьян поднялся на ноги. К нему подбежал Максимка – слава богу, цел!

– Дядька, ты как? Сильно больно дал? Я его як побачил, так спужался…

– Да харе болтать, гляди, куда он убег!

Но за окном было уже никого не видать. От церкви тянулись следы копыт. А где-то вдалеке, уже на окраине опустевшей деревни, зна́ток разглядел и самого беглеца перед тем, как тот нырнул в лес. Буро-волосатый, здоровый, что твой медведь, и со свиным рылом – он на секунду обернулся, и Демьяну показалось, что он пересекся взглядом с нечистым.

– Это черт был, дядька?.. Настоящий черт?

– Да якой черт, бес разве что. А так хрен его и знает… Бесы курей не воруют. Разве что потомство ведьмино выкармливают… Да и не несутся от тебя, как со спины по хребту стукнут… – Он еще раз с гримасой помассировал бок.

– И что дальше делать будем? – Ученик едва не подпрыгивал от возбуждения. – Вы как, дядька, нормально?

– Получшей ужо… Пойдем-ка мы лучше в баньке попаримся, хлопче, я себе ушиб распарю. И покумекать надысь.

В баню Демьян долго стучался да напрашивался, но банник даже не пошумел для порядку – как вымершее все. Максимка предлагал уже так войти, но зна́ток строго предостерег:

– Тебе коли шкура дорога – ни на погост, ни в баньку, не напросившись, лезть не смей. То не людская территория, а их – навья. Мы тут гости, они – хозяева. А уж банька и подавно.

Так и стояли, пока не пришла Лексевна и не зашла в баню первой – на хозяйских правах. Зажгла электрический свет – видать, дешевый, из-за ГЭС, раз даже в лазню провели. Тогда уж и Демьян с Максимкой посмели переступить порог. После в парилке зна́ток неодобрительно гудел:

– Понавешали своих лампочек, аж нечисть поразбегалась. Нешто печи недоставало? Чаго тут глядеть-то?

Попарившись, помывшись и переодевшись в чистое (Лексевна принесла одежду своих померших на войне мужиков), сели ужинать.

Ели жареную на сале бульбу и косились зачем-то в окно: там, над мрачными Сычевичами, плыли темные облака, лаял пес на обступившую деревню чащобу леса да возвышался силуэт церквы, видный из каждой точки маленькой вёски. Стемнело рано, опустился на землю холодный мрак, и даже в хате было не по-летнему прохладно. Суседка местный на приветствие не среагировал и вообще себя казать не спешил. А может, бросил он хату вовсе – с шишигами связался да на болота сбег. Демьян без остановки натирал ушибленную бочину – у него после встречи с Хиршбеком еще плечо толком не зажило, а теперь новые побои. На столе стояла бутыль белесой бражки, рядом – махорка, в газетку завернутая.

– Дык на кой нам бражка-то? – спросил с набитым ртом Максимка.

– Прожуй сперва, а то в рот муха залетит. И слова вучи – ты як заговаривать-то будешь?

Максимка кивнул. Он уже знал, что слова бывают разные. В устах знатка, произнесенные в верном порядке, слова приобретают особую силу. Он тщательно прожевал, запил сладким чаем и спросил:

– Дядька, а где вы палец потеряли? На войне, да?

Потерев култышку на месте безымянного пальца, зна́ток промолчал и хмуро уставился в окошко.

– Дядька Демьян, – не унимался Максимка, – а якое слово самое что ни на есть дужное?

– Аминь. Как сказано – так буде, – в своей манере лаконично ответил зна́ток и поглядел на старенькие наручные часы «Победа». – Так, отрок, ты поел, ты сыт? Пора нам до лесу прогуляться.

«Як всегда – ночью», – недовольно подумал Максимка и начал собираться.

Дорога вся раскисла, что твой жур – грязь так засасывала сапоги, что, казалось, ступи не туда – и ухнешь по уши. Зато по следам беса идти оказалось довольно легко. Демьян захватил из дому свечку на блюдце и нес ее перед собой, освещая дорогу; Максимка тащил банку. Когда достигли опушки, зна́ток сказал:

– Ставь сюды, на пень прямо, – сам положил газетку с махоркой, раскрыл – чтоб запах пошел. – А сами пошли сховаемся где-нить да поглядим, что тута за дрянь такая лазит.

– И все, больше ничего делать не надо?

– Да не, не треба боле ничога. Гэта ж бес, на бражку приманится як миленький. Засекай зараз, – Демьян сунул под нос Максимке часы, тот с трудом разглядел стрелки – полпервого ночи. – Коли бесенок тут блазнит, минут через пяток прибежит бражку лакать – они до всякой сивухи охочи. А мы его клюкой по мордам!

Сели в засаде – за близлежащим штабелем полусгнивших от сырости дров. Время шло, Максимка до рези в глазах вглядывался в лесную чащу. Демьян спокойно курил махорку, по-солдатски сложив ладонь лодочкой – чтоб угольком не светить. Выполз месяц из-за туч, дав немного света. Но бес все не являлся.

– Неладное нешто здесь творится, ой неладное, – пробормотал Демьян.

– А чаго так, дядька?

– А того. Коли бес на бражку не прискакал, так одно из двух: либо бес чой-то такое творит, что не до браги ему, то ли не бес гэта вовсе. Хоть и не может быть, шоб и впрямь чего такое здоровое лазило – не могут они в Явь попасть: им притвор печки мал…

– Чаго? – недоуменно переспросил Максимка.

– А, рано тебе яшчэ такое знать, – отмахнулся зна́ток. – Ты тольки одну вещь запомни – бесенок малый проникнуть в наш мир может да дел тут натворить, они тута як тараканы всегда лазают, бывают и во-о-от такие крохотные, с твой ноготок. Но шоб такая тварь, с рост человеческий – впервые вижу! Не может быть такого! А коли и вовсе обосновался б тут черт настоящий, как бабки говорят, – тута бы на месте деревни здоровенный котлован был с ямой посередке до самого земного ядра. Не черт это и не бес.

– Кто ж тогда?

– Думаешь, мало их, тварей Пекельных? Тут хоть Сухощавого спрашивай, хотя и тот, поди, не всех ведает, а тольки самых верхних.

– А ниже там кто?

– Много будешь знать… – Демьян шутливо замахнулся для подзатыльника. – Ну-ка лучше приглядись, чуешь чего?

Максимка прислушался к себе. Он уже научился распознавать некоторые знаки в окружающем мире – то ли зна́ток сумел чему научить, то ли сам он окреп в своем умении. Там, в поле и в лесу с немцем, он и впрямь чуял нечто, что не объяснить словами; и когда у Сухощавого ждали курьера из Пекла, тоже екало так странно в глубине души. И зубы ныли. Здесь же он не ощущал ничего.

Ученик пожал плечами:

– Не-а.

– То-то же. И я ничога не чую. Пустота какая-то… – Зна́ток зевнул, почесал обрубок безымянного пальца. – Но я так и думал, хошь и видал в церкви – ну какой тут бес, право слово? Думал: будет нечисть якая, так и той тут нема…

Размышляя, Демьян чесал бороду и внимательно глядел в сторону леса, пытаясь высмотреть, что же за паскудь там такая сховалась. Максимка проследил за его взглядом, но не увидел ничего, кроме очертаний стволов елок да березок, терявшихся в темноте непролазной лесной чащи. Ничего. Нахмурившись, зна́ток кивнул своим размышлениям и промолвил:

– Ладно, хлопче, почапали спать – утро вечера мудренее. Завтре разберемся, шо тут за бесовщина творится.

Демьян проснулся ночью по малой нужде. Лежал некоторое время в темноте, глядя в потолок и слушая посапывание спящего Максимки. Наконец поднялся прогуляться на улицу до ветру, захватив табак и спички.

Ночью в Сычевичах не так уж и мрачно. С востока гурьбой катились пузатые дождевые тучи, но над деревней небо было ясным и глубоким, с россыпью мигающих звезд и щербатым полумесяцем. Свежо – зна́ток пожалел, что не надел куртку.

Он отошел в сторону от дома, расстегнул ремень на штанах. И застыл с открытым от удивления ртом, уставясь на поле между лесом и вёской.

Там над травой плыла страшная кобылица, описанная Дорофеевной. Плыла, будто не касаясь копытами земли, – с атласной переливающейся шкурой, с пылающей мертвым светом шелковистой гривой. Зеленоватое холодное сияние исходило от лошади, как от болотных огоньков, что горят на мертвецких сердцах, отбрасывая блики в темном поле. Глаза, темные и умные, глядели прямиком в душу. Предвестница смерти прядала ухом, издавала мерное ржание; а еще она шагала в сторону замершего Демьяна, угрожающе помахивая пушистым хвостом. Каждый шаг копыта будто втаптывал в землю оставшиеся годы жизни – один, второй, третий.

Зна́ток попятился назад, а когда лошадь прибавила ходу, то и вовсе рванулся бегом к хате, чуть не запутавшись в расстегнутых штанах. Ворвался в избу, запер дверь и выдохнул, стараясь не разбудить Максимку. Сердце колотилось как бешеное. В голове роились путаные пугливые мысли: «Что ж это я теперь, умру? Так ведь всяко умру. Или теперь скорее? А коли зараз прям? Вон как сердце долбит – а ну как инфаркт?!»

Пожалуй, впервые в жизни – пережив и фрицев, и Купаву, и много еще чего другого – зна́ток по-настоящему испугался смерти. Не погибели от лап какой-нибудь кикиморы, не лютого смертоубийства от рук фашистов, а такой вот банальной, спокойной даже смерти, когда сердечко раз – и привет. Перед глазами стояла длинная морда вестницы погибели. Буквально заставив себя, через силу Демьян выглянул в окно – лошадь удалялась в сторону леса, мерно перебирая копытами.

«Вроде пронесло. Отметила она меня али нет? Поди разбери!»

Зна́ток схватил со стола солонку и насыпал соли под дверь, у окон и, подумав, вокруг их с учеником кроватей. Прошептал заговор со свечкой (Максимка заворочался и что-то пробормотал во сне) и сел на кровать. Посмотрел еще раз в окошко. Кобылицы не было видно. «Вот те на, не выдумала Дорофеевна!»

Ложась спать, он прошептал молитву и крепко сжал ладанку на груди. «Чертовщина в Сычевичах непонятная, где такое встретишь яшчэ?» – подумал он, засыпая.

Максимку разбудило играющее радио. Кое-как пытался подпевать Демьян:

Я гляжу ей вслед,

Ничего в ней нет,

А я все гляжу,

Глаз не отвожу…

Зна́ток, раздетый по пояс, тягал пудовый чурбан: играл мышцами и легко перекидывал импровизированный снаряд из ладони в ладонь. Заметив, что ученик проснулся, Демьян грохнул чурбаном о пол, улыбнулся с непонятной грустью:

– Доброй ранницы! В здоровом теле – здоровый дух! Надо б нам тоже радиолу в дом приволочь, не скушно буде.

– Ага, можно, – Максимка широко зевнул. Поставив ноги на пол, удивился при виде рассыпанной соли. – Гэта вы солью напорошили?

– Я-я. Ночью гости приходили. Нехорошие… – задумчиво сказал зна́ток, выключая радио. – Поди умойся, да работать пора. Нам тама бабки блинцов натаскали – подкрепись.

Максимка поплелся во двор – к бочке. Зна́ток крикнул в спину:

– Слышь, Максимка, а как певца звать?

– Иосиф Кобзон…

– Анна Демидовна его слухает, як думаешь?

Максимка пожал плечами. Чего Демьян Рыгорыч к этой Демидовне привязался?..

На улице слегка моросило, сырость была такая, что хоть в стакан наливай. Отправились прогуляться по деревне. Заглянули в гости к Дорофеевне – той совсем стало плохо, даже разговаривать не могла. Бабки суетились рядом, с платками, суднами и лекарствами; в общем переполохе на знатка с учеником и не обратили внимания. В общем, не до них было.

– Вы идите тама с чертями разбирайтеся, поплохело ей, – бормотала Марфа, выталкивая их наружу. – С сердцем шо-то… Слухай, зна́ток, а мож, чаго посоветуешь, кстати? Травку якую, а?

– Валидолу и нитроглицерина, – буркнул Демьян на пороге. – И врача годного.

– Поговорку слыхал? Врач – исцелися сам! – блеснула эрудицией бабка. – Не нада нам коновалов тута, управимся.

Дверь избы захлопнулась, изнутри донесся горестный стон Дорофеевны.

– Ей же в больницу надо… – сказал потом Максимка, шагая рядом с Демьяном по улице.

– Так-то да, не помешало бы. Но мы кто такие, шоб людей жизни учить? Они поболе нас эту землю топчут. Умные! – с горечью крякнул Демьян. – День добрый, бабуль, у вас тоже сердечко прихватило?

У крайней избы на лавке сидела бабка, держась за грудь, – Агаповна, кажется. Максимка уже стал их различать. Маленькая, подслеповатая, в кургузом платочке, она щурилась в сторону леса и заполошно целовала нагрудный крестик.

– Ой, божечки, чаго ж гэта деется-то…

– Вы чего, бабуль?

– Да сами гляньте! Опять поле жгеть! Полудница!

– Твою мать, да чаго у вас тута за бесовщина такая! – аж вскрикнул Демьян, проследив за пальцем Агаповны.

На поле, у лесной чащобы, крутилась высоченная, как будто на ходулях, женская фигура в белом платье до пят. Маленькую по сравнению с телом голову покрывал наспех повязанный куколь. Под ним зиял пустыми глазницами череп – издали вроде даже как козлиный. Может, такое ощущение возникало из-за повисшей в воздухе стылой взвеси, но жуткая баба вертелась так, что от нее веером брызги летели – брызги огня. От сырости трава не загоралась, огонь сразу гас; белесая фигура крутилась-крутилась, а затем резко замерла, заметив наблюдателей. Совершила театральный низкий поклон – от движения из широко разинутой пасти выкатился длиннющий, как змея, розовый язык. Агаповна охнула со страху, вцепилась в руку Максимки. Раскрывший от удивления рот, он увидал, как полудница напоследок подняла руки и выплюнула из рукавов очередную порцию пламени, что прокатилось по полю, оставляя за собой дымящийся след. Хлопчик даже услышал протяжный огненный гул.

Чудовище на поле гулко захохотало, довольное устроенным представлением, и оборотилось спиной. Несколькими быстрыми прыжками полудница достигла лесной опушки. Перед тем как она скрылась в кустах, случайные зрители увидели, что она горбатая, что верблюд, как если бы у нее в спине был спрятан мешок.

Демьян с Максимкой переглянулись. Агаповна все крестилась без остановки, читая молитву Николе Заступнику, шугливо косилась на них – как бы прося покончить с напастью.

– М-да-а, во дела… – Зна́ток с несвойственной ему растерянностью почесал бороду, ошеломленно глядя на обугленную землю вдалеке.

– У вас тут вся паскудь с Беларуси, шо ль, обосноваться решила? Черти, лошадь белая, полудница яшчэ… А банника нема.

– И так кажный день… – пискнула бабушка. – Хоть какое чудище да явится.

– Вы, бабуль, тут не сидите. Идите-ка домой. А то мало ли яшчэ якая сволочь припрется…

Проследив, чтоб Агаповна ушла до дому, отправились к опушке – поглядеть следы чуда-юда, когда на пути им попался председатель Никодим. Мужик стоял на крыльце клуба, мрачно попыхивая папиросой, и глядел волком. С издевкой крикнул:

– О, граждане чародеи! Ну как, много рублев у бабок выколдовали?

– И тебе не хворать, товарищ, – вытягивая сапоги из месива, Демьян кое-как подошел к председателю. – А ты шо это, никак нас поджидаешь?

– Делать нечего, – буркнул Никодим. – Но разговор имеется.

– Так говори.

Демьян присел на упавший забор, поставил рядом трость и полез за табаком. Максимка разглядывал окрестности – все как и вчера: безлюдное, упадочное, только из трубы избы бабки Дорофеевны валил ленивый дымок. И не поверишь, что пять минут назад своими глазами наблюдал, как жуткая белая тетка огнем плюется.

– Ты это, слышь, колдун…

– Да не колдун я, сколько вам раз…

– Не перебивай, – поморщился председатель. Разговор ему явно удовольствия не приносил. – У меня предложение деловое. Сколько тебе бабки пообещали?

– Хер да ни хера. Я не за деньги, а допытливости ради.

– Так, харэ мне тут воду мутить. Сколько тебе надо? Щас… погодь.

Никодим вытащил из кармана стопку денег, отсчитал оранжевые рубли, желтые трешки, синие пятаки и сунул их Демьяну. Тот даже не пошевелился.

– Ну ты че? Бери! Тут… десять, двадцать… тридцать пять рублей! Хоть рубаху новую купишь, мальчонку в школу к зиме оденешь!

– Взятку, шо ль, предлагаешь?

– Да какую взятку, дурной ты! Я тебе денег даю, шоб ты уехал и не путался под ногами! Ну хошь, полтинник дам? У меня в хате есть, одной купюрой…

– А чего ж ты, председатель, так от нас избавиться хочешь? Никак замыслил чего супротив партии и народа? А ты ща видал, кто к вам из лесу в гости ходит?

Никодим со злобой сплюнул под ноги.

– Ну и дурак! Хто там ходит-то, мракобесы? Ладно, некогда мне тут с вами… Не хошь – не бери.

Председатель еще раз сплюнул – вместе с папиросой, и вернулся в здание клуба. Демьян весело шлепнул ладонями по коленям.

– Во чудила! Ты видал, Максимка?

– Видал… У меня мамка в месяц пятьдесят рублей получает.

– Да заладили вы со своими паперками никчемными! Видал, как он вел себя? Чагой-то тут неладно… Давай-ка знову в засаду.

Демьян с Максимкой прошли в сторону леса, обогнули деревню и вернулись проулками обратно. Тут спрятались в соседней с клубом полуразрушенной избе. В ней тоже было грязно, за потемневшей от копоти печкой скопился мусор из мокрых журналов «Маладосць» и разбитых банок под засолку. Демьян зачем-то заглянул в печку – внутри зашуршало.

– Мыши, шо ль?

– Не-е, – с ухмылкой сказал зна́ток. – То анчутка шебуршит. На пустую избу позарился. Малой совсем, полудохлый, як таракан.

Расселись по углам в избе. Демьян выглядывал в окошко, Максимка пытался читать журналы. Ничего интересного, одни новости про засевы, успехи партии и белорусский чернозем. Из головы не шла белесая фигура, танцующая на поле.

– Т-с-с, пшел вон!

Максимка подобрался тихонько к окну и выглянул наружу. И впрямь – пошел! Воровато оглядываясь, председатель шагал к лесу; под мышкой он тащил здоровенный сверток.

– Гэт куды он?

– А вот ща, хлопче, и проследим. Зараз погодим немного, и пошли. Демьян от нетерпения закурил. Вот Никодим исчез в лесу, вот пробежал по лужам трехлапый пес. Протелепала куда-то местная бабка с коромыслом; Марфа – вспомнил Максимка. Гаркнула с церкви ворона.

– Ну усе, давай следом.

Потрусили быстро в сторону опушки. А в лесу Максимке стало как-то уныло – не такой совсем жизнерадостный лес, как в родном Задорье: квелый, сырой, помирающий будто. И… пустой, что ли? Как если б не хватало в нем чего-то живого. Ни малины дикой, ни грибов, хотя и сыро. Деревья вон хилые, тонкие, птиц почти нет, все не зеленое, а серое, и солнца не видать, один белый круг на пасмурном небосводе. Не светит, а так, видимость одна – для порядка.

– Давненько сюда лешак не заглядывал, – пробурчал недовольно зна́ток.

Следы сапог председателя вели через буераки и валежник, Демьян легко вычислял его путь даже там, где следы терялись – по сломанным веткам ельника, по едва придавленным кочкам мха у корней деревьев – сказывалось партизанское прошлое. Один раз зна́ток остановился, задумался. Максимка ткнулся ему в спину.

– Чего там?

– Да хитрый он, петляет. Видать, есть, на кой ховаться. Давай-ка лучше на муравьишек глянем.

– На кого?

Демьян с загадочной ухмылкой присел на корточки и уставился на огромный, с половину роста, муравейник в логе. Максимка сел рядом, с недоумением глядя на насекомых – не зная, то ли издевается зна́ток, то ли всерьез.

– У нас, брат, ремесло такое, что лес знать надобно, – рассуждал Демьян, – и обитателей его. Когда лешака нема и спросить совета не у кого, ты гляди внимательно кругом. Вот муравьи – гэта кто? Много их, они кучкой думают, поэтому один муравей дурной, а муравейником они умные. А коли человек рядом есть, то и идут они к нему, тянутся – у человека же на привале и сахарок найдется, и матерьял всякий для стройки. Так шо, зараз потеряли мы след, то поглядим за муравьем – муравей мудрый, выведет, куда надо.

И впрямь – Максимка увидал, что муравьиная дорожка ведет не абы куда, а по четкой траектории. Черная вереница из марширующих мурашей петляла промеж сосновых стволов, вытекала из лога и вела в глухую чащу, где деревья стояли густо, вплотную друг к другу.

Шли по муравьиному следу недолго. Вскоре деревья чуток расступились, меж ними выглянула небольшая прогалина. Демьян остановился и пригнул рукой голову Максимке, зашипел:

– Тихо щас!

Максимка увидел поляну. Посредине стояла треугольная палатка зеленой армейской раскраски, чадил дымом костерок, из покрытого сажей котелка аппетитно тянуло тушенкой. У костра сидели трое в накинутых на плечи плащ-палатках, а к ним спиной стоял председатель и что-то неразборчиво шипел на троих лесников:

– Куда вы… мать вашу! Сказано было – ночью! Это шо за самодеятельность? Афоня, твою-то мать! Обратно в часть захотели?

Те, потупившись, выслушивали ругань. Наконец, когда председатель «выдохся», один заискивающе спросил:

– Дядька, а ты нам консервы принес? Жрать уж совсем неча.

– Принес, – буркнул Никодим и вывалил на землю из свертка кучку блестящих банок. Троица сразу с довольными возгласами их расхватала, парни сноровисто начали вскрывать консервы ножами.

– А чаю? А табаку?

– Чай завтре, папиросы вот, нате, хоть закурись, покуда с ушей не закапает. Сахара на, кило с дому взял. И яблок авоську…

– Скок нам тут еще сидеть-то? – спросил третий, косой и лопоухий малорослый парень – он с высунутым от усердия языком открывал банку армейским штык-ножом.

– Сколько надо – столько и просидите. Или че – обратно захотели?

Трое замотали головами – мол, не, не хотим. Никодим удовлетворенно кивнул и направился обратно. Демьян прижал голову Максимки еще ниже к земле, тот постарался даже не дышать. Демьян погладил ствол стоящего рядом кустарника, и тот благосклонно сомкнул ветки, загородил знатка и ученика. Никодим прошел мимо, не обратив на них внимания. Демьян с Максимкой посидели еще некоторое время под кустарником, потом зна́ток потрепал его за ухо, сказал:

– Лады, свезло нам – не заметил. Вставай, по́йдем.

– Куды по́йдем?

– А туды и по́йдем, знакомиться с товарищами. Коли шо – ты сынка мой, зразумел?

Демьян выпрямился, громко кхекнул и шагнул на поляну, раздвинув кусты руками. Сидевшие у палатки парни застыли с открытыми ртами и с ложками в руках, уставившись на гостей.

Максимка понял, что они ненамного его старше – ну лет на шесть-семь, не больше. У того лопоухого вообще вся морда в прыщах. А здоровый Афоня встал резко и шагнул навстречу Демьяну.

– Э, вы кто такие?

– У мине такой же вопрос, – прищурился Демьян. – Я тут с сынком пошел в грибы, а в лесу якие-то личности странные заседают. Вы шо, хлопчики, браконьеры?

Рослый сразу поник.

– Та не, студенты мы… Экспедиция у нас.

– Кспидиция, гришь? По рябчику, небось?

– Ты шо, дядь, какой рябчик! У нас и оружия нема, сам погляди! – Афоня обвел рукой поляну, палатку, костер, а двое его товарищей согласно закивали с набитыми ртами. – Биологи мы, лес изучаем.

– А чего изучаете?

– Ну флору там, фауну…

– Гэта да, фауны тут в лесах навалом. А шо, доку́менты есть у вас, не? А шо, хлопцы, я гляну, чаго у вас там в палатке?

Не получив еще разрешения, Демьян смело залез в палатку, поворошил там, сев на четвереньки и выпятив зад.

– О, баллоны якие, ящики всякие… Это вам для кспидиции надобно?

– Ага, – кивнул Афоня, переглядываясь с товарищами. Лопоухий нервно крутил в ладонях нож, Максимка хотел уже позвать Демьяна, но тот выполз из палатки; отряхнул ладони.

– А в ящиках чаго?

– Да мелочи всякие для работы… Ты гэта, дядька, не обессудь, заняты мы тута. Вы, может, того, дальше в грибы пойдете?

– Да пойдем, чего б не пойти? – с веселым хохотком согласился зна́ток. – Бывайте, биологи! Консервы-то с чем?

– Говядина… – вякнул косой и лопоухий.

Обратно шли в молчании. Только Демьян все хихикал под нос, как дурачок, будто шутку смешную вспомнил.

Максимка не удержался, спросил:

– Дядька Демьян, так шо, правда браконьеры они какие?

– Та не-е, – отмахнулся зна́ток. – Из таких дураков браконьеры як из нас грибники.

– О, глядите! – Максимка цепким мальчишечьим взглядом высмотрел странный клок на дереве, схватил его. – Это ж та шерсть, якую я вчера в церкви видал! Ну точно такая же пакля!

– Не удивлен даже… – Демьян взял клочок шерсти, понюхал, как собака. – Бесовья вроде, да? Мы таких бесов… Пачакай чутка.

Максимка все не мог связать в одну цепочку Никодима, и странных ребят в лесу, и беса из церкви, увиденную сегодня полудницу – как оно все в голове у Демьяна Рыгорыча увязалось? Но раз сказал ждать – значит, надо ждать.

По дороге домой услышали звук работающего трактора. «Беларусь» с покрашенными белой краской нижними окошками выехал из-за поворота и, раскидывая толстыми шинами грязь по кюветам, промчался на полной скорости мимо. Максимка на него даже внимания не обратил, а Демьян застыл с отвисшей челюстью, глядя вслед трактору.

– Дядька, ты чаго? – дернул его за рукав Максимка.

– Почудилось, наверное… В кабине как будто пусто.

Трактор повернул за угол и, фыркнув выхлопом, исчез в глубине деревни. Вскоре его тарахтение умолкло.

– Ох уж я дурачина стоеросовая! – воскликнул Демьян. – Ну все ж ясно теперь окончательно! Трактор пустой, хах! Бесы по церквам скачут, полуденница, итить ее в дышло! Ну-тка за ним!

Пошли по глубоким следам от протекторов. Они привели к открытому сараю – внутри никого, однако вокруг натоптано. Дверь трактора прикрыта, но не захлопнута. Двигатель еще горячий. Демьян забрался в кабину, посмотрел там, потрогал рукоятки и панель. Поскреб зачем-то ногтем выкрашенные нижние окошки на дверях, хмыкнул с таким видом, будто понял чего. А уже собравшись вылезать, нашел на полу какой-то предмет и быстро сунул его в карман.

– Максимка, как у тебя фамилия?

– Губаревич.

– Элементарно, Губаревич! – Демьян отряхнул руки, выпрыгнул наружу. – А теперь домой.

В хате их ждала Лексевна в компании с бабкой

Марфой. Встречали накрытым столом, да таким, что у Максимки аж слюнки потекли: тут тебе и блины с киселем, и сметана, и пирог, и бульба в масле с рыбкой. Только сами бабули сидели мрачные, зыркали так странно.

– Вы чаго там робите, где блукаете? – с ходу накинулась Марфа. – Бражку присвоили; в лесу бродите; в церкви шарили. С паскудью нечистой якшаетесь, да? Ты, малой, кушай, кушай, худой якой, – тут же увещевала она Максимку, суя тому в рот жирными пальцами рыбий хвост. Максимка с трудом отнекивался.

– Вы мине наняли – я работу делаю, – Демьян бухнулся на стул, взял блин и обмакнул в миску со сметаной. – Иль нам обратно ехать? Ну, послезавтра Федорыч буде, дайте переночевать… Дык я Дорофеевне зарок дал…

– Зубы не заговаривай, Дема! – насупилась бабка, таки сумев всучить Максимке рыбу. – Работаешь – работай! Тольки давай без чернушества вашего! Мы люди верующие, хоть и церква без кресту стоит, о хоспади, грех-то якой! – Они синхронно перекрестились с Лексевной. – А про Купаву и ваши делишки с ней мы все слыхали, все знаем: слухами земля полнится.

Демьян поморщился, как от зубной боли.

– Слухи ваши подколодные мине не треплют. Треба буде – пред Богом отчитаюсь. А вы либо робить мне дайте и слово исполнить, либо я до дому, до хаты поехал.

– Не, ну ты делай, как знаешь… – пошла на попятный Марфа. – Но того, с нечистым не заигрывайся!

– Было б у вас тут с кем заигрываться… А вопрос такой, теть Марфа: шо там за разговор был про дамбу и Никодимку?

– О, да то история старая! – махнула рукой успокоившаяся бабуля.

– Как дамбу построили, у нас давай всю деревню выселять – в Минске и Могилеве квартиры давали. Ну туда внук мой зъехал, Шурка, помнишь такого? Ну а мы с Дорофеевной остались – наша земля, мы отсюдова никуда…

– Гэта я уже слыхал. А сейчас чего?

– А зараз Никодимка снова давай агитировать! – подхватила Лексевна. – Сулит нам квартиры свои минские, мол, там лепше, все устроились ужо, пенсию в руки приносят, и унитазы прям дома стоят, фаянсовые.

– Херня какая! – внезапно матюкнулась Марфа. – Мы-то знаем, шо стервецу выжить нас надо, но во, дулю ему! – Бабка продемонстрировала кукиш. – Никуда мы не уедем! Нам и тута добре!

– Так, может, того, и правда вам уехать, не? – вякнул из угла Максимка, и на него уставились три тяжелых взгляда.

– Кхм… – перевел на себя внимание зна́ток. – А Никодиму такая беда на кой черт? Чего он суетится?

– Дык вредитель он. Как в пионеры подался – так пропал парень, бесам прислуживать стал, тем, что в турбинах.

– Дорофеевна там как? Получше стало?

– Да куда там лучше, совсем плоха. Как бы отпевать скоро не пришлось.

– Поня-ятно, – протянул зна́ток. – Вы меня простите, дамы, но у нас тут рабочий момент. Побалакать надобно, наедине.

«Дамы» засобирались, охая и уговаривая все съесть да про баньку не забывать. Выпроводив бабок, Демьян упал на кровать и замурлыкал под нос:

А у нас во дворе

Есть девчонка одна…

– Дядька Демьян, вы чаго такой веселый вдруг?

– Просто… Слышь, ты зачины усе выучил?

– А то! – Максимка вытащил из-за пояса смятую тетрадку в линейку – не такую толстую, как у знатка, но уже исписанную кривыми строчками заговоров. – Вот, все могу прочитать.

– Молодец, благодарность тебе от всего Советского Союза. Ну ты давай збирайся, ща по́йдем бесов наших пужать.

– Мы ж только пришли!

– Бесы нас чакать не станут, у них тоже обед по расписанию.

Извечную свою клюку Демьян оставил в хате. На вопросительный взгляд пояснил:

– Не понадобится.

И снова в лес – вот только пришли, не понимал Максимка, чего там опять делать? На улице смеркалось, на удивление рано для лета, и серость дня сменилась наступающей темнотой. Весело посвистывая, Демьян брел по полю к опушке. Стало уже морозно малость, со склона журчал ручей, и в стылом полумраке вырисовывались силуэты деревьев… Мерно переступая копытами и наклонив голову, из леса вышла лошадь.

У Дорофеевны в хате Марфа полоскала в ведре тряпку, пропитанную гноем и человеческими выделениями. Умирающая старуха стонала, не открывая глаз; от кашля у нее на губах выступила желтая пена. Дорофеевна бормотала иногда про коней бледных, про смерть; звала давно сгинувшего на войне сына Лешку. Бабки внезапно столпились у окна, заохали.

– Марфа, Марфа, подойди, смотри, шо творится-то знов!

Та выглянула на улицу. На поле, в густой полутьме, что-то светилось. Старуха прищурилась, напрягла глаза – и впрямь, как будто светлячок витает вдалеке. И становится все больше, приближаясь.

«Никакой там не светлячок!» – с суеверным страхом поняла Марфа.

Это ж лошадь! Только светящаяся, что твой призрак. Значит, не привиделось Дорофеевне? Ходит лошадь страховидная вокруг деревни, гибель предвещает?

Огромная такая, гривой трясет, а вокруг отсветы бликуют красивыми всплесками мертвенного свечения. Шкура аж переливается вся, движется во тьме, создавая ощущение, будто животное плывет над землей, не касаясь ее копытами.

А навстречу чудовищному силуэту шел, ничего не боясь, Демьян.

Марфа подумала: «Вот и все, Дема, не увидимся мы боле». А потом задернула шторы и сказала всем:

– Неча туда пялиться! Бесовщина гэта все, вот он с ней по-бесовски разберется.

Максимка подумал было, что Демьян рехнулся. Он смело шагал прямо к сияющей зеленоватым светом страхолюдине – не с заговором на губах, а продолжая насвистывать надоевшую песенку Кобзона. Без клюки, без ладана.

А подойдя вплотную, достал яблоко из кармана и сунул кобылице в морду. Та осторожно приняла лакомство одними губами – привычная к гостинцам, видать. И тут Максимка осознал, что, несмотря на светящуюся атласную шкуру, всполохи потустороннего света и жуткий ореол близкой погибели, это всего лишь… животное. Которое с удовольствием схрумкало яблоко и понюхало пальцы знатка. Благодарно фыркнуло и покосилось лиловым глазом на мальчика.

Демьян, широко улыбаясь, почесал лошадь за ухом. Шлепнул по крупу несильно и показал Максимке ладонь, которая теперь тоже слабо светилась в полутьме:

– Видал?

– Гэта шо ж, она… – но Максимка не успел договорить – на тропке в лесу, откуда вышло животное, кто-то зашуршал в кустах и негромко выматерился.

– Стоять! Гэта, як его… Хэндэ хох! – неожиданно заорал во всю глотку Демьян, отчего лошадь взбрыкнула от неожиданности, встала на дыбы и заржала.

Видимо, поняв, что раскрыл себя, тот, кто прятался в кустах, ломанулся бежать, и Демьян рванул за ним.

Ученик побежал следом, вглубь леса, вдоль ручья, путаясь ногами в полусгнившем валежнике. Впереди пыхтел Демьян, который ориентировался в темноте, как летучая мышь. Максимка же пару раз чуть не сломал ноги, едва не провалившись в лог, – ям тут хватало. Беглец, судя по всему, тоже не избежал этой участи – рухнул в один из оврагов, заверещал, пытаясь выкарабкаться. В сгустившемся полумраке Максимка увидел знатка, который стоял над ямой и почему-то смеялся:

– Ну шо, товарищ бес, вот ты и попался!

А в яме ворошился тот самый – со свиной харей, весь в растрепанной шерсти, здоровый и крепкий. Наклеенные по краям пасти зубья теперь белели среди палой листвы. «Бес» стонал и глухо кричал – из-за накладной морды вопли казались совиным уханьем:

– Не трожь, не трожь, я ногу вывернул, а-а-а!

– Я тебе ща не тока ногу выверну, а и шкуру твою наизнанку заодно! – кричал на него Демьян. – Ты чаго тут народ пугаешь, ирод, под трибунал захотел?

– Это председатель все, не виноватый я, дядька, не бей! Никодим все придумал!

Максимка подошел ближе, встал рядом с Демьяном. Упавший в овраг «бес» снял маску – обнажилось потное лицо, такое знакомое. Афоня! Тот студент-биолог!

Афоня плакал, как дитя, утирал сопли и переводил жалобный взгляд с знатка на Максимку и обратно. Нога его лежала под неестественным углом; Максимка присвистнул – да он ее не вывернул, а сломал, поди. По лесу, як заяц, не поскачешь, особенно по такой темени.

– Копыто сраное… – ныл Афоня, снимая и отбрасывая с подошвы закопченную дочерна металлическую кружку. Сейчас он выглядел совсем не бесом, а запаршивевшим скоморохом в нелепом костюме из коричневой пакли, местами оборванной.

– То-то, урок тебе буде. Ты какого хрена меня бил, биолух?

– Та испужался я, дядька! Я ж не со зла, вот вам крест!

– Крестишься, а сам в церкви мусора накидал и на стенах писал похабщину, – назидательно сказал Демьян. – Ты шо, студент, не определился – с Богом ты иль с коммунизмом?

– Та не я это… То до меня еще намялякали…

– Ладно, давай выползай. За руку тягай, – зна́ток протянул ладонь.

Вытащили «студента» наружу. Тот вжимал голову в плечи – ожидал, что будут бить. Плаксиво проблеял, обращаясь почему-то к Максимке:

– Ну ты-то мне веришь, малой? Не хотел я зла, вот клянусь!

Максимка пожал плечами. Он сам пока ничего не понимал – но было жутко интересно.

Зна́ток отвесил «студенту» крепкую затрещину, у того аж голова мотнулась, как у матрешки. С тихим «ай!» Афоня схватился за висок, Максимка ему даже посочувствовал – удар у знатка что у медведя.

– То тебе за церкву, – пояснил Демьян. – И мы в расчете, так и быть. Давай сказывай: ты кто таков, чаго тут забыл?

– Курсант я…

– Откуда?

– С военной части, под Гомелем… И парни тоже оттудова. С гауптвахты нас забрали.

– А тут вы как оказались?

– Бак-тер-иологи-чес-кая опасность, – с трудом выговорил по слогам Афоня и в ответ на вопросительные взгляды объяснил: – Мы вроде как эти, санитары-поджигатели. Нас месяц назад сюда спровадили, под ответственность Никодима. Деревню сжечь надо перед затоплением – так делают, когда населенные пункты всякие топят. Ну, когда дамбу открывают. Озеро тут будет вместо низины.

– Та-ак, вот это новости, – протянул Демьян. – И шо дале?

– Ну, на губе вообще хреново жить, – рассказывал Афоня, – жрать нечего, дрочат каждый день, бьют почем ни попадя. Припухали мы там так, что… Эх, Красная армия, туды ее налево… Приехал Никодим, договорился там с наччасти – нас ему в подчинение отдали, выдали смесь горючую, огнеметы и костюмы специальные, шоб деревню жечь. А тут бабки эти уезжать никуда не хотят – ну, Никодим и говорит нам, мол, я за вас, ребят, договорюсь, шо вы тут якобы работу важную делаете, буду вас кормить-поить, а вы, мол, в лесу посидите малость… Ну и бабок этих надо шугануть, шоб они сами согласились уехать, – якобы тут черти всякие живут. У Максимки будто вспыхнуло что-то в голове. Конан Дойль, «Собака Баскервилей»! Он же читал!

– Вы лошадь фосфором обмазали! – воскликнул он, и Демьян с довольным видом потрепал его по плечу – догадался сам, чертяка.

– Ага, – горестно кивнул Афоня, с гримасой поправляя ногу. – Обмазали… Фосфорный состав для розжига нужен. Никодим коняшку привел, мы ее в лесу держим. Бабок лошадью знатно так шуганули, но они уезжать все одно не хотят. Упертые как ослицы.

– А костюм откуда? – кивнул Демьян на бесовскую одежду.

– Дык это, он же в клубе раньше всякие культурные мероприятия вел. Остались костюмы разные. У меня еще один есть.

– Так ты полудницу играл! – ахнул Максимка. От всей новой информации голова шла кругом, а Демьян лишь кивал, словно во всем давно разобрался. Ну точно – аглицкий сыщик Холмс!

– Ага, я полуденница… В бабу со страшной мордой рядишься, вниз под одежку огнеупорный костюм и ранец огненный за спину – ну, которые нам в части дали для работы. Через рукав шланг – шоб огнем пыхать.

– Ну ты, брат, даешь… Тебе в актеры надо! А трактор кто завел?

– Да Ванька в нем ездил. Ну, ушастый который. Он малой просто шкет, сховался внутри так, будто трактор сам по себе катался. Стекла покрасил там снизу. Во-о-от… Ну а в церкви мы по очереди дежурили. Орали там, бесились. Как сказано было!

– И курей у старух воровали? – строго спросил зна́ток.

Афоня лишь виновато шмыгнул носом.

– М-да-а, набедокурили вы тут… Давай сюда лапу свою, шину наложу. А потом к твоим пойдем.

Двое других курсантов быстро поняли ситуацию, потупили взоры, принялись в два голоса оправдываться. Над костром снова пыхтел котелок; пахло вкусно.

– Никодим скоро придет, – уведомил лопоухий Ванька. – К полуночи обещался. – Гэта добре. У меня к нему разговор сурьезный. Сходи-ка за лошадью – она там, небось, в лесу совсем очумела, бедолага.

– Та она привычная.

– Чего готовите? – спросил Максимка, подсаживаясь к костру.

Демьян даже попробовать не дал всех вкусностей, что принесли домой Лексевна с Марфой, – в лес потащил.

– Та супчик куриный… – виновато ответил Юрка, помешивая в котелке ложкой. – Готов уже. Бери миску, подливай. Вон хлеб, лук, чеснок бери. Сальце есть.

Максимка только налил миску супа, и тут из лесу вышел Никодим. Уставился на мальчонку. С края поляны выскочил Демьян и так дал председателю по уху ладошкой, что тот аж скатился мордой вниз, к самым Максимкиным ногам. Председатель замычал и пустил струйку слюны. Юрка, не обращая внимания, продолжил прием пищи – видать, привык к дракам в казарме. В ветвях удивленно ухнула сова.

– Ну чаго, товарищ председатель, скушал? Кашу заварил – как теперь расхлебывать будешь?

– Че?.. – только и смог произнести Никодим.

– А вот че! – Демьян с удовольствием наподдал ему ногой по заднице, но больше бить не стал. – Давай оправдывайся, дурак. Будем думать, чего с вами робить.

Никодим кое-как поднялся, сел на зад. Поднял свою упавшую кубанку, водрузил на голову и с опаской глянул на знатка. Вздохнул горестно.

– Все уж понял, да?

– А то! Твои солдатики ужо все доложили по форме, считай.

– Курсанты они…

– Да хоть генералы, мне все одно. Давай кажи, на кой черт ты усю гэту байду выдумал.

– Я ж все ради них, дур старых… Ну чего им тут делать, в деревне этой? – Никодим махнул рукой в сторону Сычевичей и помассировал ушибленную голову. – Ох и больно ты мне по уху дал, зна́ток… Там у них в городе квартиры уже стоят, ждут не дождутся. С водопроводом, с канализацией нормальной! Пенсию на дом приносят! Все подруги рядом – вышла на лавочку и сиди себе болтай. Нет, они Дорофеевну все слушают… Ох, Дорофеевна же…

– А шо с ней? – вскинулся зна́ток.

– Да померла она… Час назад. Сердце не выдержало. Старенькая совсем была.

Максимка подумал, что сейчас Демьян опять ударит председателя, даже руку протянул, чтоб удержать. Но зна́ток только сжал крепко кулаки и сказал, пристально глядя на Никодима из-под кустистых бровей:

– Ты ж понимаешь, что на тебе грех?

– Он во всем виноват! – неожиданно отозвался Афоня из палатки.

Юрка согласно кивнул, не прекращая есть.

– А вы вообще замолкните, курокрады! Ну дык шо робить будем с тобой, Никодимка?

Никодим повесил голову. Сказал тихо:

– Моя вина, да… Дорофеевна мне как мамка была, не хотел я этого. Не думал, что ее так лошадь испугает. Я ж, понимаешь… Ради них все, клянусь! Вот хоть в КГБ меня сдай – не хотел я!

И председатель тихо, искренне заплакал. Все молчали, даже Юрка прекратил черпать ложкой в миске. Афоня глухо произнес из палатки:

– Слышь, дядька… Не хотели мы их насильно тащить, а то их бы всех инфаркт хватил. Прикладами их, шоль, из дому выгонять, як немчура? Еще огнеметы эти. По доброй воле хотели шоб. Им тут правда не жизнь. Пущай бы жили в городе, в палисадничках там ковырялись. Опять же хозяйство, а им некоторым уж под сотню.

Демьян достал из кармана предмет, найденный в тракторе, бросил тому самому мелкому Ваньке – тот как раз вернулся с лошадью и стоял, слушая разговор:

– Держи папиросы свои, потерял в кабине.

– Вы тогда и догадались? – спросил Максимка.

– Ну, скорее, убедился. Только ума не приложу, шо с гэтыми товарищами делать. В КГБ вас за шкирку, як вредителей и шпионов?

– Не надо… – сказал Ванька и, подумав, добавил: – Пожалуйста. У меня мамка болеет, не выдержит, если на дисбат залечу.

Никодим вновь вздохнул, комкая в руках кубанку. Демьян прищурился:

– В хороших квартирах, гришь, жить будут?

Лексевна стояла у окна, прижав к лицу ладони и глядя сквозь раздвинутые пальцы. По полю что-то бежало будто на четвереньках, быстро приближаясь.

– Марфа, гля, гэта шо? Нияк человек?

– Ну-ка отойди, погляжу.

Едва она это сказала, как стекло взорвалось сотней осколков – и как только не посекло? Тут же открылась печная заслонка, и по избе заметалось пламя – как живое. Катался огненный колобок, не поджигая, но стреляя во все стороны жгучими искрами. Сорвался с крюка ухват и поддел Лексевну под обширный зад. Колотились в ящике ножи да ложки, просясь наружу, хлопали ставни и тумбы, летало по избе полотенце, скручиваясь в жгут и хлеща во все стороны.

– Наружу, быстро! – сориентировалась Марфа, выгоняя кумушек. В сенях, провожая старух, полопались банки с закрутками на зиму. Огурцы да помидоры покатились за старухами следом до самого порога.

Снаружи и вовсе творилось какое-то светопреставление: на поле закладывал виражи трактор, гоняясь вперегонки со старой телегой без одного колеса. В телегу, конечно же, никто запряжен не был. Дымили трубы давно заброшенных изб, ведро само по себе вычерпывало из колодца воду и плескало на дорогу; трехлапый пес исступленно тявкал на электростолб, хлещущий во все стороны проводами.

– Батюшки-батюшки, да что же гэта!

– Ильинишна, гля, не твои куры-то?

По огороду внаглую бродили пестрые птицы, средь них гордо вышагивал петух. Лексевна почти ощутила, как последняя темная прядь под платком окрасилась в серый: все как одна куры были без голов. Обрубленными шеями они невозмутимо пытались склевать горох. Обезглавленный петух заквохтал не пойми чем, кое-как взлетел на конек крыши, загородив луну, и во все свое кровоточащее горло закукарекал.

Тем временем бежавшая через поле фигурка приблизилась; в ней Лексевна с изумлением признала председателя. Никодим – голый, в чем мать родила, исходил пеной и перебирал конечностями, как заправский скакун, а на шее у него, свесив ноги, сидело что-то маленькое, черненькое, покрытое шерстью…

– Сгинь! Сгинь, нечистый! – замахали юбками старухи. Но нечистый не сгинул. С веселым гиканьем он пришпорил Никодима своими мелкими острыми копытами, и тот поддал ходу, направляясь прямо на бабок. Паскудник правил «скакуном», тягая того за уши; у него самого головы не было – вместо нее торчал огромный выпученный глаз на тонкой ножке с пальцами заместо ресниц.

– Изыди! Слезь с него, бес! – голосила Агаповна, дальняя родственница председателя.

– Про-о-о-очь, старые! Про-о-о-очь отседа! Моя это деревня, моя! – завыл в ответ председатель. – Всех сгною, всех в Пекло заберу!

– Отче наш, иже еси… – залепетала Марфа.

– На-ка это выкуси! – ответил в рифму председатель, встал во весь рост и затряс, чем природа наградила. В глазах Никодима плескался ужас вперемешку со стыдом, красный он был как рак.

– У хату! Назад! У хату! Там иконы! – велела Лексевна, принявшая в отсутствие Дорофеевны командование на себя.

Бабки набились в темную хату, зажались в красный угол, без остановки крестились. Домашняя утварь не унималась, но кое-как удалось ее запереть в сенях; только дергалась придавленная сундуком ожившая скатерть.

Вдруг помытая по православной традиции, желтая и усохшая Дорофеевна открыла слипшиеся веки, с хрустом расправила тонкие птичьи ручки; старухи завизжали. Выкрутившись каким-то немыслимым образом, так, что голова оказалась промеж бледных старушечьих колен, она встала в гробу и теперь глядела на старух из-под сбившегося на бедрах савана.

– Ох, батюшки… – только и сумела произнести Лексевна.

Дорофеевна расплылась в беззубой улыбке; лицо растянулось так, что того и гляди лопнет. На синих губах выступили черные кровяные пузыри. Еще раз с хрустом провернувшись вкруг себя, Дорофеевна зашлась в безумном, макабрическом плясе, выбрасывая далеко вперед сморщенные лодыжки и задирая саван сверх всякого приличия – как распутницы из фильмов американских. Мертвая прокашлялась какой-то желчью, разогревая слипшиеся голосовые связки, и запела:

Из-за леса, из-за гор

Показал мужик топор,

Да не просто показал…

– Батюшки святы! – грохнулась в обморок Марфа; тут же умывальник заботливо плюнул на нее водицей.

– Вали-и-ите отседова, кошелки старые, пока целы! А кто останется – со мной в могиле плясать будет, покуда черви не сожрут! – веселилась Дорофеевна. – И, запевай! Эндель-мендель-гендель-ду…

Побледневшие старухи прижались к стенам, крестясь и закрываясь иконами от вселившегося в Дорофеевну беса. В посмертном веселье крутилась покойница, расшвыривая предметы, кидалась угольями из печи; наконец, выдрала ногтями из гроба два гвоздя и со всей дури загнала себе по одному в каждый глаз; только брызнула в стороны темная кровь.

– Здесь очи не пригодятся боле! – стращала Дорофеевна.

– Бежим! Бежим отсюда! Знатка отыскать надобно! – осенило Лексевну, и бабки принялись разбирать баррикаду, уворачиваясь от беснующегося трупа. Будто приглашая спасаться, заиграли в заброшенной церкви колокола. Обрадовалась было Лексевна, да вспомнила – комиссары-то колокол уж лет как двадцать на переплавку пустили. С высокого стога сена за творящимся шабашем и мечущимися по деревне старухами наблюдали зна́ток и ученик.

– Курей жалко, – протянул Максимка.

– Усе одно – в город их не возьмешь, пришлось бы тут оставить. А так хоть на дело пошли, – махнул рукой Демьян. – А тушки мы потом соберем да Полкану сварим, на неделю хватит.

– А этот… их не заморит совсем?

– Кто, анчутка-то? То ж мелкий пакостник – молоко там скуксить али еще чего. Это его вишь с куриных голов так раздухарило – долго голодный сидел. Давай-ка и правда его присмирим, а то как бы бабки не околели.

Демьян сложил оба кулака в фиги и каким-то неведомым образом хлопнул в ладоши. Тут же попадали и безголовые куры, и жуткий кадавр Дорофеевна – как и положено мертвым. Один лишь председатель продолжал наворачивать по полю круги.

– А Никодима не отпустим? – жалостливо спросил Максимка.

– Та не, пущай побегает яшчэ, башку проветрит, шоб мыслей дурацких меньше в ней крутилось.

Утро наступило незаметно – в какой-то момент черное небо просто сменилось серым; без петушиного кукарекания. Тогда Демьян ловко съехал на спине со стога, помог спуститься Максимке, взъерошил ему волосы, намазал щеки сажей. Сам скривил лицо так, будто его удар хватил, надорвал рубаху, измазал припасенной куриной кровью и оперся на клюку, как глубокий старик.

– Ну як, похоже, что бес нас одолел?

– Похоже, дядька! – засмеялся Максимка.

– Ну тады почапали! Ток морду не такую веселую нацепи.

В таком виде они доковыляли до хаты Дорофеевны. На скамейке – не смея зайти внутрь – сидели бабки, все бледные до синевы. Конвульсивно скрюченные пальцы сжимали иконы и распятья.

– Простите, матушки, – уронил голову на грудь Демьян. – Не сдюжил я. Больно силен черт оказался. Заломал нас только в путь.

– Як же так, батюшка? – охнула Марфа. – Неужто нияк?

– Нияк. Силен, собака. Я ему «иже на небеси», а он мне… В рифму тоже, значит. Сказал, кажную ночь такое буде. Да с каждой ночью хуже.

– Что ж нам теперь-то…

– Уезжайте отседова, чертово теперь это место. Будут тут под водой бесы турбины крутить да фараонок за бока щипать. Усих заморят, кто останется.

– Дык чаго же, Демьянушка, ничога поделать не можно? – комкая платочек, спросила со слезами Лексевна.

– Та ничога тут не поделать… Уезжать вам надо. Подальше – лучше в город. Там сейчас гэта, як ее… урбанизация – нечистой силы нема совсем. И врачи там, медицина… – Демьян кивнул на окна хаты, где еще подергивался труп Дорофеевны. – В город вам надо, всем… А то уморит совсем. Надо только Никодима найти – тут он где-то бегает…

– У мене в Могилеве квартира, – пискнула одна.

– А у мене в Минске, – отозвалась Марфа.

– Ну дык и чаго вы тут забыли?! Езжайте! Проклята деревня!

Максимка и Демьян стояли на пригорке, дожидаясь Федорыча. Видно было, как бабки суетятся, выносят из хат пожитки – скоро за ними должен приехать транспорт. А потом из лесу выйдут санитары-поджигатели – жечь хаты, отгонять остатки техники, готовить Сычевичи к планомерному затоплению. Скоро все здесь станет глубоким озером.

Им навстречу поднялся Никодим, ставший немного пришибленным после знакомства с анчуткой. Демьян смотрел на него насмешливо, попыхивая самокруткой и крутя в руке трость, – врезать, что ли, напоследок? Так, для острастки.

– Это, слышь, колдун… – смущенно обратился председатель, поправляя на голове кубанку. Ему все казалось, что на шее у него кто-то сидит.

– Не колдун я, нияк вы, собака, не навучитесь. Зна́ток я, зна-ток! Чаго хотел?

– Ты мне помог, а я виноват… Дорофеевна тебе не заплатила, а я… В общем, денег ты не берешь, так что держи. Это мне от мамки досталось украшение, вот… Оно бабское, конечно, но, мож, хоть на толкучке сдашь.

Никодим сунул в руки Демьяну красную бархатную коробочку. Зна́ток открыл, и Максимка ахнул – изнутри блеснуло искрами нечто красивое, переливалось топазовыми брызгами света.

Демьян захлопнул коробочку и посмотрел на председателя.

– От души подарок-то?

– От души. Ну и ты того… Прости меня. Не хотел я зла.

– Раз от души – возьму.

– Спасибо тебе… это… зна́ток.

– Бывай, товарищ председатель.

Никодим горько усмехнулся и начал спускаться к деревне – помогать бабкам с переездом. За ним привычно поковылял трехлапый кабыздох.

Позади на склоне рыкнул мотор – Федорыч явился вовремя. Остановил полуторку на изломе дороги, приветственно высунул татуированную руку в окно и крикнул:

– Ну шо там, товарищ партизан? Бабок ублажил?

– Здоро`во, товарищ мичман. Ублажил – в сказке не сказать.

– Ну тады полезайте – домой вас повезу!

Максимка окинул взглядом Сычевичи – опустевшую, сиротливую вёску, даже без плешивого домового. Спросил у знатка:

– Дядька Демьян, а отчего у нас в Задорье так много… паскуди? И проклятий всяких. И заложных. А тут анчутка один на всю деревню… Почему так?

Тот пожевал губами, затушил окурок и сунул в карман.

– А вот насчет этого, хлопче, я и сам задумался. Но сдается мне, есть виновник… Разберемся, сынку, – зна́ток взлохматил ладонью светлые вихры Максимки.

Свадьба

Смешная че-е-елка,

Половина неба в глазах!

Иде-ет девчо-онка

С песней на устах…

Анна Демидовна подпевала Кобзону, чей мягкий баритон лился из радио, и привычными движениями крутила ручку немецкого «Зингера» – подарка от бабушки.

Шить и вязать ее тоже научила бабушка; женщины Задорья язвительно называли Анну Демидовну за глаза модницей, видя очередное платье или зимний полушубок. А школьной учительнице Анне Гринюк льстило быть модницей, нравилось ощущать себя женственной и красивой, щеголять по деревне в новых платьях, пошитых по выкройкам не из «Колхозницы», а из гэдээровских журналов – благо профессия позволяла их выписывать без лишних вопросов. Поэтому раз в два-три месяца Анна Демидовна ездила в райцентр и покупала на невеликую учительскую зарплату отрезы поплина, ситца, шелка и крепдешина, а по выходным дням сидела за «Зингером», стрекотала иглой, жала на педаль и создавала себе новые наряды. На пальцах не успевали заживать темные укольчики – наперсток мешался и не давал чувствовать ткань.

Десять лет назад в Союз приехал Иосип Броз Тито в компании с женой Йованкой, и все советские женщины повально подхватили броскую моду югославской «первой леди». Анна Демидовна еще помнила, как мама, вздыхая, смотрела на фотографии Йованки в газетах; с первых же заработанных на стажировке денег тогда еще Аня – никакая не Демидовна, не доросла – купила отрез ткани и сшила матери ровно такой же жакет, как у югославской первой леди.

Ей после того в семье прочили карьеру великого советского модельера, но Аня продолжила учиться на педагога – шить ей нравилось под настроение, не хотелось превращать увлечение в рутину. Именно карьера педагога и привела ее сюда, в Задорье. По распределению.

Критически рассмотрев получившийся кусок поплинового платья, Анна встала, потянулась до хруста – размять затекшую спину. Шутливо обозвала себя старухой, со вздохом распустила волосы и поглядела в зеркало. «Ну а что, вообще зря я так себя!» – подумала с усмешкой. В зеркале отражалась худенькая, как камышовый стебель, блондинка с задоринкой в глазах и вздернутым кверху носом. И не скажешь, что двадцать восемь лет и замужем была…

Вдруг в дверь постучали.

На пороге стоял мальчишка из школы, сын работников колхоза Земляниных. Землянин-младший переминался с ноги на ногу и поправлял большую не по размеру кепку.

– Тебе чего, Леш?

– Дзень добры! Анна Демидовна, вас там того, гэт самое, к председателю вызывают.

– К председателю? – удивилась Анна. – А товарищ Кравчук уже поправился разве?

– Та не к тому-у! К Сизому… к Макар Санычу, он у нас зараз за председателя! Вы в клуб идите! – бросил мальчишка напоследок и рванул прочь – играть в лапту с друзьями.

Репутация у Макара Саныча была… своеобразная. Макаркой Сизым Носом местная детвора его прозвала недаром – трезвым его видели, пожалуй, только если в люльке. Нигде не работал, тунеядничал, ходил по Задорью и окрестным деревням, канючил бражку. А потом в одну ночь будто подменили человека – ни капли в рот, за себя взялся, приходил к тогдашнему председателю и прямо-таки требовал дать ему работу, любую, хоть самую сложную. Нынче Макар Саныч уже не алкаш подзаборный, а народный депутат, но у людей память долгая – так и остался за глаза Сизым Носом, тем более что нос у него и правда был крупный, пористый, фиолетовый – как перезревшая клубника.

До клуба Анна добралась быстро – благо тот в трех домах. И. о. председателя ждал в коридоре, обмахивая кепкой потное от жары лицо. При появлении учительницы он подскочил, зашептал:

– Анна Демидовна, вы меня простите, шо так получилось…

– Макар Саныч, вы о чем? И чего в коридоре стоим?

– Да там того, энтот, гость из столицы, поразумлять с вами желает… Вы, главное, не волнуйтесь! Добре?

Из кабинета раздался громкий окрик, будто сторожевая овчарка залаяла:

– Товарищ исполняющий обязанности председателя, разговорчики! Долго вы будете женщине голову морочить? Приглашайте ко мне!

– Пожалуйте… – Макар Саныч указал на дверь и утер лоб платком из нагрудного кармана.

Анна тоже, не пойми зачем, достала из сумочки

платок и принялась комкать его в руках. Вошла в кабинет.

За письменным столом, спиной к окну, сидел китель – с погонами, блестящими пуговицами, широкой ременной пряжкой, а на столе лежала страшная васильковая фуражка с красной звездой на кокарде. Всех сил у рассудка Анны хватило лишь на то, чтобы пискнуть три пугающие буквы: КГБ.

Когда глаза попривыкли к бьющему из-за спины кителя слепящему солнцу, над наглухо застегнутым воротником вырисовалась темная безликая голова, на столе появились руки – крепкие, узловатые, с крупными костяшками; одна нетерпеливо поигрывала карандашом.

– Гражданка Гринюк? – тем же гавкающим тоном осведомился незнакомец.

– Я… – пискнула Анна.

– Данке шон. Зитцен, битте! Присаживайтесь, говорю, вы что, немецкий забыли?

– Зихь зетцен, – машинально поправила Анна блеющим голоском, присела на краешек стула.

Теперь она смогла разглядеть лицо чекиста, но лучше не стало – у того по щеке змеился белесый шрам, обычно, наверное, незаметный, только сейчас чекист немного улыбался, и шрам превращал его улыбку в сардонический оскал. От ее взгляда улыбка поблекла, вытянулась в тонкий дефис.

– Что, пригож? – хмыкнул чекист и смущенно отвернулся – полез за какой-то стопкой бумаг. – Это мне немчик под Берлином саперной лопаткой подрихтовал.

– П-простите. Вы герой. Мабыть, и не бывает героев без шрамов, – от волнения в речь влезли просторечия, за которые Анна Демидовна сама ругала учеников.

– Забудем. Моя фамилия Жигалов, зовут Элем Глебович, майор Комитета государственной безопасности. Слыхали про такое учреждение?

Анна Демидовна сглотнула.

– Да вы не переживайте так. Воды? – Он налил в стакан из стоявшего на столе графина.

– Нет, спасибо. – Платочек в руках Анны уже представлял собой жалкое зрелище. – Какое имя у вас необычное…

– Имя и впрямь необычное – Энгельс-Ленин-Маркс. Да вы не волнуйтесь, я не кусаюсь, – грустно усмехнулся Жигалов, на мгновение опять будто оскалившись. – Хотя, честно сказать, по делу я сюда приехал серьезному и важному.

Майор взял из стопки небольшой бумажный треугольник и положил на стол. Анна тупо уставилась на него, не узнала сразу – такие треугольники слали солдаты за неимением конвертов, а спустя секунду прочитала адрес и вспомнила – письмо Хиршбека, точно!

– Вы написали? – мягко и даже будто сочувственно спросил Жигалов.

– Я… Нет, я перевела.

– Ага, перевели, значит… Вы же учительница немецкого, так?

Она кивнула. Жигалов откинулся на спинку стула, почесывая пальцем усы. Отпил из стакана, пригладил темные с сильной проседью волосы.

«Лет сорок, а уже седой…»

– Жара-то какая, да? – после минуты молчания произнес Жигалов.

– Да, жарко… Товарищ майор, меня теперь арестуют? Я разве что-то нарушила? В ГДР же отправляли…

– Вы поймите, гражданка Гринюк…

– Можно Анна Демидовна, мне так привычнее.

– Так вот, вы поймите, Анна Демидовна, что отправлять-то в ГДР письма можно и даже нужно. Мы теперь по одну сторону, так сказать. Но вот содержание… Да вы вот вслух прочитайте! Только переведите, пожалуйста, обратно на русский.

Анна вытащила письмо из конверта и прочла: «Семейству Хиршбек. Ваш любящий муж и отец Пауль Хиршбек нашел упокоение на поле битвы 17 июля 1944 года. Он не был палачом и погиб как воин, быстрой и безболезненной смертью за благородный поступок. Просил передать Элизе, что мамины драгоценности спрятаны в доме под полом, где старый комод. Малышу Стефану – чтобы всегда оставался человеком и никогда не смел поднимать оружие на безвинных».

С каждой прочитанной строчкой Анна приходила все в больший ужас – какую несусветную глупость она совершила, отправив это странное письмо. Еще и с фотокарточкой.

– Ну и как вы это объясните? – хмыкнул в усы майор Жигалов, забирая письмо.

– Я… я не знаю, что сказать, товарищ Жигалов, – первоначальный испуг прошел, сменившись настоящим страхом – теперь, когда Анна Демидовна понимала, по какому поводу приехал чекист. А тот, в свою очередь, будто пытался усыпить ее бдительность. Смягчился, не гавкал и не ухмылялся по-волчьи, как в начале разговора. Стал похож на обычного чиновника – усталого немного, но с угрожающими васильковыми петлицами на форме.

– Мне кажется, Анна Демидовна, вы – хороший, честный советский гражданин и вряд ли затеяли какую-нибудь антисоветскую агитацию. Характеристика у вас безупречная, пионерка-комсомолка, отличница… разве что развод, конечно. Да и обидно за вас немного – столько лет учились, преподавательская практика, а там, в Магадане, кому немецкий нужен? Сами подумайте? Вы вот мне скажите, Анна, вы деревья рубить умеете? Умеете?

– Нет, – горло ей будто перетянуло удавкой, «нет» вышел еле слышный.

– М-да-а-а. А вот, может быть, стряпать умеете, а? На ораву зеков? Справитесь? – Темные глаза сверлили без тени пощады; учительница с ответом не нашлась. – Похоже, Анна Демидовна, в Сибирь вам никак нельзя, вы вон девушка южная, солнцелюбивая, на вредителя непохожая. Думается мне, что вы стали жертвой чьих-то злонамеренных манипуляций. Вы же сами сказали – вы письмо не писали, только перевели, так?

– Так.

– Вот и ответьте мне, пожалуйста, на вопрос: кто ж вас надоумил написать эту чушь и отнести на почту?

И Анна Демидовна рассказала про Демьяна с Максимкой, про их визит и просьбу отправить письмо семье Хиршбек в Лейпциг. О том, что, по сути, совершает на них донос, она поймет лишь запоздало – выйдя из кабинета, а сейчас у нее в голове была картинка одинаковых бритоголовых людей в серых ватниках, что валят бесконечный, безбрежный лес. Жигалов кивал и быстро черкал в блокноте, потом вдруг перебил:

– Как фамилия у этого вашего Демьяна Рыгорыча?

– Климов…

– А у мальчишки?

– Губаревич.

– Чем Климов занимается?

Анна пожала плечами.

– Он вроде как знахарь местный, заместо врача – амбулатории-то у нас нет. Люди к нему обращаются, он помогает…

– Ага, а должность у него какая?

– Фельдшером числится, но это так, на бумаге… А так просто знахарь; его еще по-другому местные знатким называют, или знатком.

– На бумаге, значит? Антисоветский мракобесный элемент, так и запишем. Еще и тунеядец. А вы с ним в каких отношениях состоите?

– Ни в каких, просто знакомы, – по непонятной даже для себя самой причине Анна Демидовна зарделась.

– Ладно, Анна Демидовна, мне с вас нужно расписку взять и вот тут в бланке увидеть вашу подпись. Это подписка о невыезде; в течение месяца вам запрещено покидать Новое Задорье. В город не требуется, я надеюсь?

– В город – нет. А надолго это? А в райцентр?

– В райцентр можно, – секунду подумав, ответил майор. – Но не часто. Насчет того, как долго, ничего не могу сказать, пока с Климовым не разберемся. Мальчишка чего с вашим знахарем дружит? Родственник?

– Нет, там у мальчика в семье все сложно, поэтому Демьян… Климов ему с учебой помогает, чтоб тот на профессию врача потом пошел.

– Вот как, да… Тогда, Анна Демидовна, больше к вам вопросов не имею.

– Все, я могу идти? – робко спросила та, поднимаясь со стула.

– Ступайте. И впредь думайте, что и кому вы пишете. Ах да, Макар Саныча позовите, пожалуйста. Всего доброго!

Учительница удалилась, и в кабинет из-за двери сразу сунулся сначала нос, а потом и лицо и. о. председателя целиком.

– Вызывали, Элем Глебович?

– Вызывал, товарищ Петренко. Давай без панибратства, мы с тобой в баню не ходили, чтоб по имени-отчеству якшаться. Проходи, присаживайся.

Макар Саныч сел туда, где минуту назад была Гринюк, но держался он явно увереннее. Налил воды и двумя глотками осушил стакан, тем самым показывая, чей кабинет-то на самом деле. Жигалов ухмыльнулся своим фирменным оскалом и уставился пристально, как голодный ящер; Петренко немного побледнел.

– Климов Демьян что за птица? Не тот ли гражданин, из-за которого месяц назад два трупа образовались при загадочных обстоятельствах? Твой предшественник еще после того в дурдом отправился? А ты, значит, обязанности исполняешь. Тот Климов-знахарь?

– Дык, знамо дело, он.

– Та-ак, интересные дела у вас тут творятся. Круговая порука, што ль? Рука руку моет, да, Макар Саныч?

– Мы ж не по имени-отчеству, – парировал председатель. – И никаких рук никто у нас отродясь не моет. Все честь по чести – я свое место сам заработал.

– Да не напрягайся ты! Шутковать я люблю. Говорят, ты раньше любитель выпить был?

– Что было, то быльем поросло. – Макар Саныч гордо поднял выбритый до синевы подбородок.

– Уважаю, коли не звездишь. Значит, слушай сюда, дел у нас сегодня с тобой невпроворот, так что нечего рассиживаться. Приведи-ка мне… – Майор выложил на стол листок с выписанными фамилиями жителей Задорья, – вот этих вот товарищей. Прям семьями. И Климова, Климова-то перво-наперво, с мальчонкою сразу. Не будем филонить – до темноты управимся.

– Не здолею сегодня. И завтра никак. Послезавтра.

Столь бескомпромиссный отказ до того удивил Жигалова, что он даже разозлиться забыл, лишь спросил:

– И чем обосновано?

– Свадьба сегодня у дочки, – пояснил председатель. – Не придет никто, товарищ майор. И завтра полдня откисать будут, после принятого, значит. Дочка уже в ЗАГСе с зятем будущим, в райцентре. Зараз домой едут, справлять будем. Там столы ужо накрыли, гости ждут…

– Хм… Культурное мероприятие, значит? Так и я прогуляюсь, погляжу, как вы тут живете. Какие анекдоты про генсека в ходу, а, председатель?

– Анекдотов не жалуем, товарищ майор.

– Вот ты так всем и скажи – песни можно, анекдоты сегодня в загашнике чтоб держали.

– Тогда вы бы без формы приходили, шо ль… Не то народ вас побачит да бояться будет.

– В штатском приду. А ты мне угол выделил для ночевки? Молодец, благодарность тебе от органов внутренних дел! Дочке-то сколько лет?

– Двадцать сполнилось, Василиной звать.

– А жениху? Хороший парень-то?

Макар Саныч почему-то едва заметно поморщился.

– Да хлопчик-то гарный… Двадцать шесть ему, егерь, в лесхозе работает. Валентин Эдипенко.

– А чего так морщишься, будто лимона сожрал? – удивился Жигалов.

– Та сирота он, без роду без племени. И дурной малость. Был жених полепше, да Васька вцепилась в Вальку своего – его, грит, батька, кохаю. Ну а я кто, шоб супротив любови идти? Она у меня дивчина горячая, глядишь, в петлю еще залезет. Так шо мир им да любовь, как грицца.

– Вижу, хороший ты мужик, председатель. Покажи мне напоследок, где телефон тут у вас.

Дождавшись, пока Макар Саныч уйдет, Жигалов снял черную карболитовую трубку и набрал странный номер. На другом конце провода ответили мгновенно.

– Алло, Минск на связи? Майор Жигалов беспокоит! Код: «Ключник вскрыл замочную скважину». Остапчук, ты, что ль? Здоро-ово, брат! Да по-прежнему, как говорится – у нас все впереди, и эта мысль тревожит. Слышь, Остапчук, Гавриленко у себя? Соедини с ним, будь добр. Давай, брат, и тебе здоровья, – послышались щелчки, Жигалов послушно ждал. Щелчки кончились. – Алло-алло! Товарищ полковник, здравия желаю, майор Жигалов на связи! Да, так точно! До Нового Задорья добрался, выявил взаимосвязь с другим делом по двойному убийству, Кравчук и второй. Так точно… Да, думаю, с письмом это как-то связано – отправителю Гринюк передал письмо наш фигурант. Так точно, подозреваемый есть. Демьян Григорьевич Климов, 27-го года рождения. Да, тот самый, сын полка который. С мальчишкой тоже связан, посмотрите в деле… С Гринюк говорил, насчет нее подозрений не имею – она здесь явно невольный исполнитель. Она письмо переводила. Никак нет, товарищ полковник, помощь пока не требуется. Религиозный культ? Бес его знает, конечно, но в целом похоже. Бардак здесь какой-то нехороший, приглядеться надо. Так точно, товарищ полковник. Вас понял, продолжаю работу, переключаюсь на дежурного. Остапчук, брат, номер запиши – это клуб местный. Как трубку возьмут, Жигалова зовите, я под своим именем. Код: «Мастер замков запер дверь». Давай, удачи. Маришке привет!

Майор повесил трубку и посидел немного, поглаживая усы, скрывавшие уродство – неудачно прооперированная рассеченная губа. И фриц постарался на славу, хоть бы пулей или снарядом, а то – саперкой, сам теперь ходячий анекдот. Усы на службе носить можно, а вот бороду никак, так что второй шрам от симпатичных учительниц не скроешь.

«А жаль», – мысленно посетовал Жигалов.

Майору предоставили маленький угол в бараке – хоть и комната мала, зато в одиночестве, вход отдельный, да и все удобства имеются. За стенкой выл соседский ребенок, на улице мычала корова, жрущая редиску с чужого огорода. Гуси гогочут, собаки лают. Майора вновь посетила навязчивая мысль, что его сюда спровадили с глаз долой, подальше от начальства. Ну и черт с ними, он отпуск давно не брал, а тут деревня – загляденье, как на картинах Репина.

Он достал из чемодана штатскую одежду, снял и аккуратно повесил форму, туда же – кобуру с табельным ПМ. Фуражку с васильковым околышем положил на печку. Надел брюки, рубашку, коричневый клетчатый пиджак. На лацкан прицепил орден Красной Звезды, который в пехоте ласково звали Красной Звездочкой. Вот и все, можно и на свадьбу. Он почему-то надеялся увидеть там Анну Демидовну – больно в душу запали ее синие глаза.

На спортплощадке возле школы поставили несколько столов буквой П, обильно уставленных соленьями, вареньями и, конечно же, пузатыми бутылями с горилкой. С соседних домов шли люди с домашним квасом, караваями, креплеными настойками. Жигалову подмигнул сидящий на пеньке безногий дед с баяном в руках – седой как лунь и вдобавок одноглазый.

– Папироски не будет, сынку?

– Держи, отец, – Жигалов дал сигареты со спичками. – Где ж тебя так потрепало?

– На Белорусском фронте, где ж яшчэ. Осколками. А тебе? – Дед указал на шрам.

– Меня подальше, под Берлином. И смех и грех – саперной лопаткой, прям по всей фотокарточке.

Дед протянул крепкую ладонь.

– Знакомы будем, вояка. Афанасий Яковлевич, Землянин я. Не с планеты Земля, а фамилие такое – Землянин.

– Элем Глебович, Жигалов. Веселый ты старик, однако.

– А то! Ща рюмашку опрокину и забауляцца буду – заслухаешься, усе деуки в пляс пойдуть! – Землянин рванул баян, тот траурно вздохнул – «тря-я-ям». – А ты откуль будешь?

– Да я так, отца невесты знакомый, – покривил душой майор. – А что, Афанасий Яковлевич, молодожены-то где?

– Дык с райцентру едуть, у нас-то расписаться негде – токо тама. Ща приедуть, и – эх! – гульнем, яквстарь!

У школьного крыльца Жигалов приметил Анну Демидовну – яркую, стройную, заметную в своем изящном платье цвета молодой листвы. Она о чем-то перешептывалась с бородатым мужиком в белорусской лянке и пиджаке. Тот опирался на трость, но как-то неестественно, так, что большая часть веса все равно приходилась на ноги, будто и не хромой он вовсе, а прикидывается. На лацкане мужика висела медалька «За отвагу»; сам он был рослый, крутоплечий, но сутулился, что твой горбун. И борода клоками – как у лешего, будто нарочно растрепана.

«Ба! Да это ж и есть знахарь!» – понял Жигалов. А у училки, видать, совесть взыграла – догадалась, что сдала сегодня Климова, прискакала с повинной. Или советуются о чем-то? Неужто и впрямь пособники? Вон у Климова какой вид озадаченный. Майор решительно направился к парочке.

– Здравия желаю, Анна Демидовна. Вижу, не рады меня снова видеть. Но придется, работа у меня такая, – хохотнул Жигалов, обращаясь к учительнице, но разглядывая ее собеседника. – Познакомите с товарищем?

– Здравствуйте… Да, Демьян, познакомься, это Элем Глебович.

– Демьян Рыгорыч, – коротко представился зна́ток, не менее пристально оценивая Жигалова. Глаза его не понравились майору – хваткие, внимательные, но постоянно ускользающие. – Имя-то какое… Вы к нам по службе, Элем Глебович, али как?

Жигалов покрепче сжал ладонь знахаря, норовя покатать костяшки, но тот не давался – надо ж, лапа что тиски железные, хоть и четырехпалая, как подметил майор. Несколько секунд они мяли друг другу руки, а потом одновременно отпустили. Анна Демидовна едва заметно закатила глаза, вздохнула.

– А от вас ничего не спрячешь, да? Так точно, майор госбезопасности Жигалов, – выложил он все карты на стол. – По делу к вам, в Задорье. По вашу, кстати, душу, Демьян Рыгорыч, тоже…

Но тут со всех сторон раздались крики – «Едут, молодожены едут!» – и все поглотила радостная какофония; разговор пришлось прервать. Звенели колокольца, бешено ревел клаксон, тарахтели моторы. На школьный двор вынырнула полуторка поселкового почтальона с развевающимися позади кабины разноцветными лентами, следом новенький ЗАЗ-966, а уже за ними – мотоцикл с самодельной люлькой. Там, в уже порядком запыленном белом платье, визжала радостно невеста – свисала по пояс, показывая всем тонкую полоску золота на пальце, а жених едва-едва удерживал новоиспеченную супругу, чтобы та не выпала под колеса. В самом конце свадебного поезда плелись запряженные в украшенные телеги клячи. Гости в телегах кричали, колотили в бубны, звенели снятыми с велосипедов звонками; шум стоял – аж уши закладывало.

Из люльки выпрыгнул жених, здоровенный белобрысый паренек в нарядном костюме. Потом без видимых усилий вытащил из люльки невесту, подбросил на руках – та расхохоталась; у самой волосы – как солома, и смех звонкий, как ручеек или колокольчик. Красотка!

Тут же и дед Афанасий растянул баян и удивил майора неожиданно молодым звонким голосом:

Как-то летом на рассвете

Заглянул в соседний сад,

Там смуглянка-молдаванка

Собирает виноград.

Я бледнею, я краснею,

Захотелось вдруг сказать:

«Ста-а-анем над рекою

Зорьки летние встречать».

– Про партизан песня, – с грустной улыбкой сказала Анна Демидовна.

– А по мне – так про любовь, – отозвался знахарь, подмигнул.

«Ну точно пособница. Жаль», – подумал Жигалов.

Из «запорожца» выбрался весь блестящий от пота Макар Саныч. Майор уже знал, что служебный автомобиль достался Санычу от Кравчука, того, что теперь стены в психушке калом мажет. Следовательно, что? Следовательно, у Петренко может быть свой интерес в происходящем – вон какой карьерист, аж пить бросил.

– Ну-кась, кольца покажь! – крикнул Петренко, и невеста с улыбкой продемонстрировала кольцо, а жених чего-то засмущался. – Ну все, зараз точно – обручилися! Ты, Валентин, дочу мою береги, зразумел? – Макар Саныч так хлопнул жениха по спине, что тот, здоровенный бугай, пошатнулся.

– Разумею я, батька…

– Медовухи пожалте, – сунулась сбоку грузная некрасивая тетка – жена Макара Саныча, Людмила. Молодые пригубили медовухи, остаток выплеснули за плечо; поднесенный каравай оба поцеловали. От фотографического взгляда Жигалова не ускользнуло рассеянное состояние жениха – пару стопок уже замахнул, что ль, на радостях? Двигается как сомнамбула, под ноги пялится…

Подошел и Демьян, поздравил молодых, пожал руку жениху, кивнул невесте. Шепнул что-то председателю, тот порозовел от удивления:

– Шо, правда? Можно?

– Пей, – сказал Демьян, – но тольки до завтра.

«Ого, да у них все серьезно – борьба с алкоголизмом!»

Молодожены, взявшись за руки, под выкрики и поздравления исполнили обряд: прошли вокруг стола по часовой стрелке и сели рядышком на скамью. Перед ними стояла одинаковая посуда и столовые приборы, два фужера красного цвета. Две горящие (так рано?) свечи. И зачем-то яичница в сковородке; Жигалов спросил у тетки рядом, на кой ляд, та пояснила – традиция, мол, надо им одной ложкой все яйца съесть. На крепкий и счастливый брак.

«Да, не добрался еще просвещенный атеизм до сельской местности!»

К молодоженам незаметно подошел знахарь, кашлянул еле слышно, и свадебная суматоха подутихла: на Климова уставилось множество глаз. Даже баянист перестал играть и приподнялся на пеньке в попытке разглядеть Климова из-за спин собравшихся.

– В общем, кхм, я шо хотел сказать… Вы за дурость не принимайте, но меня сегодня Макарка… Макар Александрович попросил.

– Свадебный заговор надобно прочесть! Пред Богом шоб, як молитва! – вставила жена председателя.

– Да, Людмила Олесевна… А я заговоры знаю малясь, так шо вось. Заместо попа побуду сёдня.

Жигалов аж присвистнул – тут до Минска-то сто километров всего, а мракобесие цветет и пахнет. Тем временем новоиспеченная теща, обжигая пальцы и успевая кое-как креститься, сняла горящие свечки, слепила их в одну и быстро подожгла. Демьян одобрительно кивнул, принимая воскового уродца. Повернувшись к молодоженам, он вложил свечу им в руки – так, чтобы воск потек и склеил их руки вместе, а после – быстро-быстро затараторил, так что до Жигалова донеслись лишь последние строки:

– Я не свечки палю, а два сердца соединяю, на хлеб-соль за столом, на хорошую жизнь, на семейное счастье. Аминь.

– Ура-а-а! – завопил одноглазый баянист и без предупреждения заиграл «Свердловский вальс».

Все-таки удачно подвернулась эта свадьба – раз в десять эффективнее любых допросов. Жигалов, как обычно на оперативной работе, старался лишний раз не делать поспешных выводов, а просто собирал информацию – сопоставлять факты он будет потом. Но уже сейчас было ясно, что версия полковника Гавриленко про религиозный культ имеет смысл. Уж больно это двойное убийство (или самоубийство?) напоминало какой-нибудь языческий ритуал, да и слухи про Задорье ходили один другого гаже – мол, и нечисть тут под каждым кустом, и «блазнится» здесь чего-то на пепелище, что после немцев осталось, и в пруд носу сунуть не смей. Все это походило на какой-то намеренно дурацкий и бессмысленный, а оттого лишь более действенный устав секты: «Верую, ибо абсурдно». И, похоже, центральную фигуру этакого «иерофанта» здесь занимал Климов. Вон, у него и мальчишка-алтарник имеется – некий Губаревич.

«Так и запишем: промывает мозги молодежи», – мысленно отметил майор.

Где Губаревич, кстати? Никакого пацаненка поблизости не видать. Гости стали рассаживаться. Тем временем Макар Саныч оттянул жениха в сторону и, держа того за пуговицу пиджака, что-то втолковывал. По глазам было видно, что и. о. председателя уже принял на грудь грамм сто, а то и двести.

«Вот тебе и трезвенник!»

Жигалов прислушался.

– Ты, Валя, пойми, это ж доня моя, я ж ее на вот этих вот руках… Я как щас помню, домой пришел – а она там в люльке колупается, слюни пускает, пузыри…

– Макар Саныч, свадьба ж, – слабо сопротивлялся жених.

– Да ты послушай! Чтоб ты понимал, на что я ради нее… Я вам квартиру выхлопотал. В райцентре. Однушка – с унитазом, балконом, ванной. Налей – и хошь плещись, як дельфин. Я сюрприз хотел, ты не говори только…

«Где квартиру взял?» – хотелось майору заорать в красную рожу народного депутата да еще лампу в зенки его бысстыжие направить, но он сдержался – продолжил слушать. Жених, кстати, почему-то довольным не выглядел, скорее даже огорошенным.

– Макар Саныч, да мы бы здесь у меня как-то сами… – отнекивался он.

– Да знаю я, как вы сами! Ты ж при лесхозе! У вас там барак на десять человек мужичья, носки и табак! Я ж знаю, что ты сирота, откуда тебе жилье взять?

– Ну поначалу так, там простынкой отгородились, потом, может быть…

– Ты, зятек, заканчивай. Не обижай меня. На-ка, лучше выпей со мной, все ж таки я тебе зараз за батьку, считай.

И от избытка чувств Макар Саныч прослезился.

Жигалов перестал подслушивать, отошел в сторону; со всеми здоровался, запоминал имена и лица – будто фотограф. Гости уже вовсю выпивали, чокались рюмками за здоровье молодых; жениха, наконец, отпустили, и теперь они с невестой ели яичницу одной ложкой. От майора не укрылось, что на женихе будто лица нет – точно ему не квартиру посулили, а путевку на Соловки. Под столами шныряли собаки, подбирая объедки. Потихоньку темнело, закатное солнце окрашивало белые скатерти в ярко-багровый цвет. Подняв взгляд, майор увидел сидящего на дереве чумазого пацана – тот болтал голыми пятками и грыз стибренное со стола яблоко. А под деревом, опершись на ствол, бранилась на чем свет стоит пьяная баба с желтым, уже заживающим фингалом.

– Ты, негодник такой, а ну слазь, кому говорю!

– Мамк, да не пойду я до дому. У нас с дядькой Демьяном уговор.

– Ты гляди, он мать не слушает! Твоему Демьяну Свирид накостыляет щас!

– Дак няхай попробует, вон он стоит, чаго шу-

кать? Мам, ты иди до дому сама, а? Поспи маленько, а? Будь ласка, мам!

– Максимка!

– Ну мама!..

От грустной сцены Жигалова отвлек безногий дед, которому поставили на пенек бутыль горилки; пришлось выпить, за Победу, конечно же. Стоило опрокинуть рюмку, как гортань ожгло, а под ложечкой крутануло – забористая. Вдруг в ту же секунду крутившиеся у столов шавки, будто сговорившись, как оглашенные ломанулись с воем по улице. Нежившийся на солнышке толстый черный котяра вдруг зашипел на майора и сиганул к школе. Упорхнула прочь стая птиц. Жигалов удивленно огляделся – чего это с животными? Тем временем Климов, стоявший поодаль, подобрал с земли какой-то предмет.

– Максимка, ты видал, чаго они спужались? – крикнул он мальчику на дереве и только тут заметил стоящего неподалеку Жигалова. – О, здрасте снова, товарищ майор.

– Что это там у вас?

– Так, фитюлька, – знахарь сунул найденный предмет в карман пиджака – что-то похожее на маленькую, из тонких прутьев, метелку. – Следите за мной, шо ль?

– Работа у меня такая – следить. Надо всегда быть настороже.

– Ну да, знавали мы вашего товарища…

– Это вы на что сейчас намекаете? – сощурился Жигалов.

– Да так…

– Нет уж, договаривайте, товарищ знахарь.

– Зна́ток я, зна-ток! Когда ж вы, ек-макарек, научитесь?

– Не переводите тему. Что вы имели в виду?

Жигалов и сам не заметил, как оказался с Климовым в словесном клинче, хотя и планировал лишний раз не «светиться»; на них уже оборачивались. Знахарь, или зна́ток, как его там, ухмыльнулся в бороду, но глаза у него были холодные, злые – как шляпки гвоздей, какими гроб заколачивают.

– Ты ж в НКВД служил, майор, на войне-то? Ну так ты разумеешь, о чем я… Заградотряды – знашь такое слово?

– Демьян Григорьевич, прекратите! – Подошедшая Анна Демидовна потянула Демьяна за рукав; тот не шелохнулся.

– Да что ты знаешь обо мне, мракобес деревенский?

– Кой-чего знаю… О таких, як ты. Чаго шныряешь тут, кого шукаешь, гэпэу на выезде?

– Демьян Григорьевич!.. Элем Глебович!

– Анна Демидовна, прошу, не влезайте в мужской разговор! – прикрикнул на учительницу майор и сразу пожалел об этом – та отступила назад, глядя на них обоих с отвращением.

– Ну и дураки! Обоим по сорок лет в обед, а сами хорохорятся, как петухи в курятнике!

Резко повернувшись на каблуках, она пошла прочь. Тем временем свадьба набирала обороты. Наконец захмелевшие гости созрели – послышались первые выкрики «горько!», а вскоре они слились в грохочущий хор. Майор и Демьян еще недолго посверлили друг друга взглядами – точно в гляделки играли, а после, не сговариваясь, тоже принялись наперегонки драть глотку: «Горько! горько!» Неловко поднялись со своих мест молодожены, кое-как взялись за руки, но гости требовали большего. До Жигалова донеслось смущенное невестино:

– Народу-то сколько… Неловко как-то.

– А ты фатой прикройся, чтоб срамоту не разводить, – квакнула сидевшая рядом теща. Молодые улыбнулись друг другу, Василина накинула на голову жениха фату – из дешевой ткани, а оттого непрозрачную, плотную, что твоя скатерть; два силуэта под тканью слились в один.

– Гэт чаго там, товарищи? – крикнул кто-то. – Чой-то там деется?

Гости заохали и принялись креститься, позабыв напрочь о научном атеизме: фата надулась в сизой полутьме, как воздушный шар, а потом опала вниз. Через секунду, запутавшись в фате, показалась и невеста – цветом лица она теперь сравнялась с платьем, большие темные глаза испуганно бегали, будто кого-то или что-то искали.

– А где Валька-то? Под стол убёг? – пьяно хохотнул Макар Саныч.

– А я… А он… Мы… – беспомощно пролепетала невеста.

Тесть, ничтоже сумняшеся, заглянул под стол. Никакого жениха там, конечно же, не оказалось. Принялись вертеться, оглядываясь, и прочие гости.

– Ой, божечки! Иисус Спаситель! – всплеснула руками теща.

– Пропал!

– На Кавказе, я слыхал, бывает, невесту похищают, а у вас… – пробормотал Жигалов, вроде как обращаясь к Климову, но тот, оказывается, уже целеустремленно куда-то топал, даже не опираясь на свою клюку. Мальчишка спрыгнул с дерева и догонял знахаря.

А гости уже вовсю хохмили про украденного жениха. В общем-то, убежать Валентин мог легко – нырнул под стол, а там, пока суматоха – в кусты, через забор – и привет. Только вот как это сделать незаметно от невесты? Жигалов прошелся до забора, с интересом поковырял наполовину отломанную доску. Дела-а…

– Неужто сбег зятек? Со свадьбы? – за спиной появился председатель. – Вот те на-а, Люська! А я ж говорил! И тебе, Васька, говорил!

Васька-Василина размазывала по лицу потекшую тушь; гости наперебой пытались утешить невесту, выдавая шутки одна другой скабрезней. Несостоявшаяся теща и вовсе покраснела, надулась, ловила ртом воздух, как рыба, будто сейчас взорвется от возмущения. Жигалову подумалось, что ситуация пусть и нехорошая, но по-своему комичная.

– Па-а-па!

– Ну ты чего, доча? – Макар Саныч обнял Василину.

– Батько, не убежал о-он! Бать, найди его, пожа-алуйста! – рев невесты поднялся на октаву выше – да так, что резануло по ушам. – Папа, я его люблю!

Макар Саныч, немного протрезвев от произошедшего, вперился в Жигалова и принял максимально серьезное выражение лица.

– Товарищ майор, тут…

– Да-а-а, ситуация. Что, жениха отыскать надобно? – спросил он у невесты, та кивнула, всхлипнув. – А куда он сбег-то?

– Не в «лесхоз» точно, закрыт он на ключ, – отозвался кто-то из гостей.

– В общем, давайте так. Гости пусть пьют-гуляют, и вы тоже нюни не распускайте, особенно вы, девушка, – Жигалов потрепал невесту за безвольную ручку. – Никуда ваш супруг уже от вас не денется – все, окольцован. Да и разве от такой красы убежишь? Ну-ка отставить слезки: у нас же свадьба, а не похороны!

«Надеюсь», – мысленно добавил Жигалов. Все эти ритуалы со свечами, странная смерть жены и тещи Кравчука, а теперь еще это исчезновение откровенно дурно пахли. Очень дурно – чертовщиной. Или даже хуже того – антисоветчиной. Майор присел на коленки перед невестой, заговорил тихо – так, чтобы прочие гости не слышали:

– Вы не волнуйтесь, главное – найдется жених, уж от меня-то не скроется. Вас же Василиной зовут?

– Больше Васькой кличут… – Невеста смотрела на него как завороженная. Вернее, на шрам на щеке.

– Бросьте, ну какая вы Васька! Уже замужняя почти женщина, вам не к лицу. Он сказал хоть чего? Ну, Валентин, когда убегал.

– Дядька… да не казал он ничога! И не сбегал никуды. Его покрали!

– Что? – Жигалов невольно хохотнул от абсурдности услышанного. – Покрали? Кто покрал?

– А я не бачила… Ручищи сунулись под фату, во-о-от такие длинные, волосатые, и шмыг! Дернули, а его як не бывало! Вот вам крест! – Василина мелко перекрестилась, и за ней жест повторила мать.

Жигалов поморщился.

– Ты шо мелешь, доча? – возмутился Макар Саныч. – Какие руки, куда дернули?

– Лучше уж не крест, а честное пионерское, – майор махнул рукой Санычу, призывая того заткнуться. – Та-ак… Значит, руки дернули жениха? А дальше что?

– Ничего… Я из-под фаты вылезла, и усе.

– Василина, а вы выпивали сегодня? – Жигалов посмотрел на стол: да, выпивала.

– Да она на донышке тольки! – воскликнула несостоявшаяся теща. – У нас один Макар пьющий!

– Чего-о? Да я уж лет десять как…

– Молчи, ирод! Весь день квасишь! А вы, товарищ майор, мине послухайте. В сторонку вас можно? А ты не мешайся, дочу утешай! – Жена Саныча отвела майора на пару шагов и прошептала: – Нехороший у нас зятек-то, Валька, дурной. С нечистью якшается!

– Да что вы говорите? – Жигалов изобразил живой интерес. – Каким же образом?

– Каким-каким… В лес он ходит, ясно? Ох, сердце мое материнское… Говорили мы Ваське, что не дело это, но не слушает она стариков. Сколько уговаривали, а ей все побоку – люблю его, грит, жить без него не могу. Она Макара уболтала, а я ж тоже не железная…

– А нечисть ваша тут при чем?

– Та при том! Вы слухайте серьезно, товарищ майор, не смейтесь – тут вам не Минск. В общем, есть у Вальки место заколдованное в лесу, туды он гуляет, и все о том знают. Проклятое место, нехорошее – топь это.

– И что за место, где?

– Да там, откуда он вышел!

– В смысле? – Жигалов окончательно запутался. Опять заиграл вальс неугомонный дед Афанасий, и люди пошли в пляс; крикнули тост, майору и теще сунули в руки по рюмке – ничего не поделаешь, пришлось выпить. В голове зашумело, ударило в ноги приятной слабостью. Жигалов приземлился за стол рядом с угрюмым плечистым мужиком, жевавшим курицу.

– А вот в том смысле! – по-мужски занюхав луковицей со стола, продолжила жена Саныча. – Сирота ж он. Вышел из лесу, когда годков пять было – чистый, упитанный, будто на убой его там кто кормил. Родителей его мы знаем – мать на Вогнище осталась, а отец у него партизан был, унес с собой в лес младенчика еще – успел забрать из дому. Там-то в лесу отца и убили, а мальчонка пропал – як под землю сгинул. Война как кончилась, так и вышел он из лесу, с топкого места за ручьем. Все то место знают, проклятое оно…

– И что, часто он туда шастает?

– Да только там и бывает! Макар говорит, за тем и в егеря пошел, шоб из лесу носа не казать. Оборотень он! Волки его выкормили! Все верно про него говорят!

– Оборотни только в погонах бывают, Людмила Олесевна, – отшутился Жигалов и развернул женщину за плечи. – Вы лучше Василину успокойте, совсем девка раскисла. Гостей по домам не распускайте, думается мне, я с вашей бедой быстро разберусь. Будет женишок вам!

Жигалов вздохнул и вытер пот со лба. Да уж, и впрямь не столица, про диалектический материализм тут и слыхом не слыхивали. Майор наложил себе в тарелку пару картофелин, котлету – хоть перекусить перед розыскными мероприятиями. А может, ну его?.. Нет уж, Жигалову теперь самому стало интересно, что там за место такое, куда жених ходить повадился. Может, и знахарь здесь как-то повязан. Кстати, а куда это он делся?

– Уважаемый, что за место такое топкое у вас в лесу? За ручьем которое? – обратился он к мрачному мужику по соседству.

– Уважаемые у вас в кабинетах сидят, а мене Свирид звать. На север по главной дороге направление, там налево сворот, его сразу видно. Як через ручей переедешь, там пешки в лес километр, вось и болото. В общем, недалека тут. А табе оно на кой?

– Военная тайна.

– Та-айна… – протянул Свирид, облизывая жирные пальцы, исколотые синими перстнями. – Тож мне тайна! Вальку-фраера пошукать решил? Не надо оно табе. Не наш он хлопчик. Мож, оно так и лучшей.

– А чего так?

– Так кто ж яшчэ в лесу як лешак якой сидит? Его, грят, и зверь слушается, и волк не тронет. Он же ж в лесу как дома, а у нас ему как в лагере – радости никакой.

– Так егерь же, – растерянно протянул Жигалов.

– Какой егерь! Да баба у него там! Лесная баба в болоте живет, страшенная стерва, кажут; вот он к ней грешить и повадился. Обручен с ней фраер браком бесовским – с ней Валька на болотах забавляется, а она после чертенят рожает. Вот табе и весь расклад, служивый. – Свирид шумно высморкался и кинул куриные кости под стол, вытер руки о штаны.

– Так а сбежал тогда зачем? – наплевав уже на диалектический материализм, Жигалов честно пытался разобраться хотя бы в этой мракобесной логике.

– Дык обручен же с той бабой! Якое ему свадьба, раз он сам бес почти? Мож, спужался, шо она его в бараний рог… Ты лучше гэта, выпей со мной. За нас с вами, за хер с ними!

Пришлось и с этим накатить. Чувствуя уже не совсем приятное опьянение, Жигалов направился к Макару Санычу – взять ключи от машины или мотоцикла, когда его опять окликнул неугомонный дед-баянист.

– Афанасий Яковлевич, я больше не пью.

– Та не-е, сынку, я табе сказать кое-что хотел. По великому секрету!

– Весь внимание.

– Слухай сюды, – дед понизил голос. – Ты ж жениха шукать собрался?

– Ну да.

– Не треба.

– Чего бы это?

– А то! Ты мине як фронтовик фронтовика выслухай. Дрянное то место, там и до войны всякое деялось, а уж опосля… Табе Олесевна, небось, наплела, что Валька-егерь волколак или яшчэ чаго, да?

– Ну было такое. С атеизмом вы тут, в поселке, не дружите, я погляжу.

– А як же с ним подружишься, коли чертовщина кажный день? Вот Валька чего туда пошел, як думаешь?

– Ну?

– Так силы свои пополнять, чтоб Васька не очухалась. Ведьмак он, точно тебе говорю, колдун гребучий, Василинку заворожил.

– Зачем?

– Так як же ж! За ним ни гроша, а она за ним як кошка волочится! А Макарка Сизый Нос-то зараз за председателя – там сразу и жильем обеспечит, и должность подсуропит послаще. А когда-то на бутылку наскрести не мог…

Жигалов поморщился. Деревенские байки начинали ему надоедать.

– Эдипенко там может быть?

– Гэта ты сам гляди, но не советую я табе по ночи никуды ехать, послухай дедушку Афанасия. Сиди, водку пей – завтре жених сам зъявится. Чаго соляру жечь зазря?

Отмахнувшись от очередного предложения выпить, майор отправился к Макару Санычу за ключами. Тот уже был вдрызг пьян, сидел и рассказывал безутешной дочери, как он ее «во-о-от такую крохотулю на руках носил». Не допросившись ключей у пьянчуги, майор получил их в итоге от матери невесты. После тихонько прокрался к мотоциклу, пока снова кто-нибудь не предложил «накатить за здоровье молодых». Свадьба, слегка поутихшая после бегства жениха, снова входила в пьяный раж: кто-то ссорился, другие веселились; билась посуда «на счастье», раздавались пьяные крики и радостный гомон. За пределами спортплощадки, освещенной школьными фонарями, было уже темно – хоть глаз коли.

Жигалов завел мотоцикл «Минск», поехал по деревне. Кто не гулял, разошлись по домам – в некоторых окнах уже горел свет. Майор остановился возле «лесхоза», проверил замок, поглядел в окна. Обошел вокруг и заглянул через дырку в заборе во внутренний двор. Пусто, один трактор стоит. Придется, видать, до лесу таки прокатиться, благо недалеко.

В наступивших сумерках лес казался гигантской черной стеной, окружившей Задорье. От поднявшегося ветра деревья угрожающе кивали макушками, мол, иди-иди, дурак, себе на погибель; слышался утробный свистящий гул, словно где-то бесконечно далеко великан играл на трубе. Дорога истончилась до тропинки, а вскоре и вовсе пропала. Жигалов доехал до поворота, остановился у ручья – дальше пришлось идти пешком. Мотоцикл глушить не стал – оставил гореть фару, чтоб хоть что-то видать: меж сосновыми стволами было темно, как в подземельях Лубянки. Жигалов хмыкнул, увидев пятна грязи с ручья, ведущие в чащу. Все сошлось: дуралей и впрямь отправился в лес – и на кой только?

– Эй! Эдипенко, ты здесь? Женишок, ау!

В ответ ухнула неясыть, перепорхнула с ветки на ветку. Выругавшись, майор прошел немного по тропинке вглубь леса: луч света от мотоциклетной фары здесь будто отрезало, и Жигалов оказался один в кромешной темноте. Пришлось зажечь спичку.

– Эдипенко! Я знаю, что ты здесь, выходи! Это Элем Глебович, я на свадьбе у тебя гулял. А ну кончай дурить!

Глаза немного привыкли, майор углядел петляющую меж стволов тропу. Туфли увязали в размякшей почве, проваливались в мох. Жигалов чертыхнулся – не хватало еще в топь залезть. Он спустился, скользя по грязи, со склона в прогалину, огляделся. Здесь деревья стояли реже, выглянул полумесяц, озарив мертвенным сиянием заросли кустов, валежник, упавшие деревья с корнями, торчащими, как старушечьи пальцы. Дальше лес редел, виднелось широкое темное болото, покрытое ряской.

– Эдипенко, твою мать! Слушай сюда: я майор госбезопасности! Если не выйдешь на счет «три», я твою задницу на британский флаг порву. Ра-аз! Два-а!.. – считал майор, осторожно продвигаясь вперед со спичкой в пальцах.

Дохнуло ветерком в спину, и спичку задуло. На секунду показалось, что не ветер это – будто дохнул кто, стоя аккурат за плечом. Чувствуя, как мурашки прокатываются по позвоночнику, майор поджег еще одну спичку; прямо из-за плеча вновь шутливо дунули, и огонек погас.

По привычке хватаясь за пояс, где должна была висеть кобура с оружием, он резко развернулся и уткнулся носом в мягкую темноту. Почувствовал кислый запах застарелого пота и сырой земли; прижавшаяся к лицу темнота на вкус была как грязные пальцы, за которые мамка била, если Элемка начинал их сосать – в далеком-далеком детстве. Из глаз сами собой брызнули слезы, отчего-то захотелось рыдать, и майор в самом деле завыл, что младенец, но тут его погладила по голове нежная ладонь. Прикосновение было такое ласковое, что любые страхи и горести развеялись, в голове стало пусто-пусто – и наконец-то можно вдоволь сосать грязные пальцы, и никто не шлепнет по губам. Жигалов повис на руках у странного молчаливого существа, макушкой достающего до нижних ветвей сосен.

Существо с улыбкой покачало уснувшего майора, тыкая ему в лицо огромным, с морковь, соском. Жигалов, не открывая глаз, слепо нашарил сосок губами и жадно зачмокал.

Лесная баба потеребила вторую грудь, набухшую от молока, и медленно побрела в болото. Сквозь негу краем глаза майор видел ее тумбообразные и покрытые черным волосом ноги; от ступней оставались глубокие отпечатки – раза в три больше человеческих.

– Дядька, ты ж казал, она его цыцкой пришибет. А тут пожалела, шо ль? – спросил Максимка. Среди деревьев белела, отороченная жировыми складками, широкая спина уходящей гыргалицы.

– Вишь, паскудь паскуди рознь. Так-то она обычно мужиков вдругорядь и правда цыцкой зашибает, а тут, вишь… Фронтовик он, видать, а гыргалица сама воевала. Он ей як сынок. Ты лучше скажи, соль рассыпал, где я сказал? А то сами зараз цыцкой огребем.

– Так точно, дядька!

– Гляди мне! Ну, пошла потеха! – выпрыгнув из засады, Демьян зычно крикнул: – Эй, дылда! Человека брось!

Гыргалица остановилась, неторопливо повернулась к людям. Осклабилась: с перекошенных синих губ повалила пена. Майор на ее руках захныкал и покрепче ухватился зубами за сосок.

– Куды Вальку дела, дура? – негодовал зна́ток. – А я ж ему казал! Со свадьбы утягнула, гэта ж надо учудить! Ладно гэтот, он сам пришел, а к людям-то на кой лезть?

Лесная баба завыла горестно, опуская майора на землю. Тот свернулся в клубочек и, не найдя сиську, захныкал, снова принялся сосать палец.

Гыргалица, набычившись, враскоряку пошла на противников; огромные груди раскачивались при каждом шаге, а ноги утопали по щиколотку в болотистой почве, выворачивая комья грязи.

– Слухать она не собирается… Работаем, хлопче!

Максимка достал кадку запасенной из дому соли и быстро высыпал остатки, замыкая защитный круг. Гыргалица карабкалась вверх по склону, ставила ноги меж обнаженных древесных корней, чтобы не скользить в грязюке. Тут она резко остановилась, будто ударившись лбом о твердое стекло. Взвыла и взялась обходить – вдоль ее пути то и дело встречались полосы щедро рассыпанной соли.

Зна́ток в это время достал с кармана мешочек и высыпал из него на ладонь ингредиенты для заговора, за которыми пришлось заскочить до дому: сушеную волчью ягоду и отрезанный у Полкана клок шерсти. Рычащей от злости гыргалице приходилось идти по узкой тропинке меж белых дорожек. Максимка старался не смотреть на пугающую размерами фигуру чудовища; белесые глаза лесной бабы бешено вращались, обещая лютую смерть любому, до кого та доберется.

– Максимка, ну-кась подсоби!

Ученик с третьего раза поджег спичку – руки тряслись от волнения. Приблизил огонек к ладони Демьяна, взглянул вопросительно:

– Больно ж будет?

– Жги давай! А потом замыкай ее, як я тебе казал. Не оплошай тольки, не то враз сиськи отведаешь.

Сор на ладони Демьяна вспыхнул от огонька, зна́ток поморщился и быстро забормотал заговор:

Чернобога псы стерегут врата,

Мост меж Навью и Явью,

Придите, псы, за ночною хмарью,

За убегшей тварью…

Гыргалица уперлась в очередную невидимую преграду – буквально в пяти шагах от них. Максимка схватил кадку Демьяна, бросился вкруг жуткой бабы, следившей за ними мертвыми белесыми зенками. Зна́ток от боли повысил голос:

Остры клыки,

Лапы быстры,

Придите из тьмы…

Прежде чем гыргалица успела сообразить, Максимка высыпал соль, замыкая второй защитный круг – вокруг нее самой. Лесная баба бросилась на ученика, но ударилась лбом о невидимый барьер и отшатнулась. Демьян уже почти кричал; сор на его руке догорел, превратился в сажу.

Приходите, псы,

За мясцом нечистым,

По берегам каменистым,

По ямам смолистым…

Максимка услышал страшный грохот, как если бы сотня солдат маршировала подкованными железом сапогами по тротуару. Мрак сгустился, полумесяц в небе потускнел. Среди древесных стволов заметались тени, еще более густые, чем тьма, и раздался гулкий собачий лай.

– Глядеть на их не вздумай! – прервал заговор Демьян, и Максимка тут же зажмурился, но так оказалось еще страшнее. Запахло дохлой псиной, уши прорезал страшный, неестественный вой – так, наверное, выла бы собака, если ее разрезать надвое да вывернуть наизнанку. От этого воя хотелось опростаться всеми кишками и помереть, но почему-то Максимка был уверен, что и в этом случае почувствует на себе остроту их клыков.

Где-то рядом корчился от боли Демьян – волчьи ягоды и шерсть должны прогореть до конца, иначе заговор не сработает. Пустота, наполненная звуками чуждого мира, продолжала расширяться, оттуда рвались в Явь создания, еще более кошмарные, чем гыргалица.

– Стойте! Хорош! Да спыняй ты, Демьян!

Кто-то кричит. Зачем, что ему нужно? Максимка с трудом поднял голову, осторожно разлепил глаза, чтобы остались только щелочки, и увидел жениха, Валентина. Его нарядный свадебный костюм был напрочь изгваздан – с плеча свисала какая-то тина, на лицо налипла болотная ряска. Жених тормошил знатка за плечо и причитал:

– Демьян, остановись! Молю, прекрати!

Зна́ток умолк, затушил землей огонек на ладони. Навь еще угрожающе побурлила совсем рядом, но звуки становились тише, а силуэты псов заскулили, потеряв ориентир. Топот сапог будто свернул в сторону, начал затихать. Холодная тьма отступила, заструилась черными ручьями дыма под ногами.

– Дякую, дякую, Демьян Рыгорыч! – Валентин тряс здоровую руку знатка; тот еще мало соображал – приходил в себя после ритуала. – Не погубил мамку. Век должен буду!

Гыргалица застонала, протянув длинные руки к Валентину. Тот безбоязненно заскочил в защитный круг и обнял чудовище – насколько хватило рук. Головой он едва доставал ей до груди.

– Ну шо ты, мама, спужалася? Усё хорошо буде, не палохайся. Тьфу ты, упеленала, як младенца, насилу выпутался. Ну тишей-тишей…

– Слышь, Валя… – угрожающе начал Демьян, баюкая обожженную руку.

– Прости, прости, Демьян Рыгорыч! И ты, малой, прости. Виноватый я, и она виновата!

Гыргалица сунула жениху сиську, тот со смехом увернулся.

– Уж скоро сам батькай стану, а она меня все накормить пытается! Ты пойми, Демьян Рыгорыч, она ж меня спасла от немцев, выходила, выкормила. Не хочет сына отпускать, вишь як.

– А меня ваше горе колышет? Нельзя ей к людям, а людям сюда нельзя – таков уговор был!

– Не повторится такого, от те крест! Она, мабыть, на свадьбу тайком прошуршала – поглядеть да благословить, видать, а там Сизый Нос про квартиру в райцентре ляпнул – вот она и не удержалась, свистнула прям из-под фаты. Боится, верно, что уеду в город, одну ее оставлю.

– А как она проникла-то? Пригласить ее должны были. Это ты подкинул? – Демьян показал найденный на свадьбе предмет – веточки чертополоха, скрученные вместе прядкой черных волос.

– Шо гэта? – прищурился Валентин.

– Скрутка ведьмина, дурак! Подбросили ее, шоб твоя мамка навестить смогла. Иначе нияк ей не явиться, без разрешения. Кто напакостил так?

– Мама, кто ж тебя пригласил? – Жених задрал голову посмотреть гыргалице в глаза, но та по своему обыкновению молчала.

Максимка поежился при мысли, каково это – стоять так близко к лесной бабе. А Валентину ничего, будто и впрямь мать обнимает, а не чудище какое. А лицо у того чудища было мокрое от слез. Великанша всхлипнула и погладила «сына» по голове. Поглядела волком на Демьяна, прижала к себе покрепче Валентина. Без слов было ясно, что она хочет сказать – не отпущу!

– Ну ты чего, мама, я коли перееду, то буду в гости ездить, гостинцы привозить…

Гыргалица замотала головой и зарыдала пуще прежнего.

– Дядька Демьян, не пустит она его, – тихо сказал Максимка, – так и будет нам в Задорье концерты устраивать.

– Да-а… – смущенный слезами женщины, даже такой, Демьян почесал бороду. – Нехорошо это – мать с сыном разлучать. Мать не бросают…

Валентин крепко обнимал гыргалицу, шепча что-то успокаивающее, словно уже прощаясь; та по-медвежьи не то рычала, не то всхлипывала. Зна́ток решительно сказал:

– Слышь, Валентин! Ты ей скажи, шоб больше такого не повторялось. А я с Макаром сегодня побалакаю – должок за ним. Авось чего и придумаем, шоб тебе не уезжать никуды. Да на тебе и лесхоз, куда ехать, верно?

Тот ошалело кивнул.

– Дядька, а с ним чего делать будем? – Максимка кивнул на сладко посапывающего в рогозе чекиста.

– Шо-нить придумаем. Есть у меня идея…

Раздался громкий звон, отозвавшийся в похмельной голове похоронным набатом. Жигалов еле разлепил глаза, огляделся в недоумении. К горлу подкатила тошнота, майор с трудом удержался, чтобы не наблевать прямо на скатерть. Оказалось, он спал, сидя на стуле и повесив голову на грудь. Звенел пустой стакан, по которому колотил вилкой сидевший напротив за столом и. о. председателя. Макар Саныч встал, пьяно пошатнувшись, и громко оповестил:

– С-секундочку внимания, та-ва-ри-счи!

Оставшиеся гости – многие уже разошлись – повернулись к Макар Санычу. Во главе стола сидели молодожены – счастливая невеста и жених в свежем костюме явно с чужого плеча. Жигалову сунули в руку залапанный стакан вина, при виде которого он с трудом подавил очередной приступ тошноты. Это ж сколько он выпил?..

– Как я здесь… Гхм… Что случилось?

– Тс-с, тост говорят! – зашикали на него.

В Задорье уже светало – наступило утро, и во всю глотку заголосил петух в соседнем дворе. В умат пьяный Макар Саныч высоко поднял рюмку.

– В о-общем так! Свадебный подарок от меня! Ва-алентин, ты мне таперь хто? Праильна, сын! А я заради деток во, любому! – Макар Саныч потряс кулаком в пустоту. – Так шо, сына и доча, вам жалую от отцовского сердца… дом в Задорье! А табе, сына, да-авно пора должность, шоб начальством был, а не этим, как его… игорем…

– Егерем, – подсказали ему со смехом.

– Во, да! Так шо, сына, будешь таперь начальником лесхоза. Или яшчэ яким начальником… Ко-ороче, за молодых! Го-орько!

Нетрезвые жених и невеста принялись целоваться, на этот раз уже без фаты. Жигалов недоумевал – вроде же Саныч квартиру в городе подарить обещался. Хорохорился перед зятем? Или он это и вовсе выдумал? Мысли слиплись, как остывшие котлеты на блюде. Все выпили, Жигалов тоже пригубил в надежде избавиться от головной боли, но зря – от вкуса алкоголя желудок взбунтовался и бил полундру. Не смог почему-то выпить и Макар Саныч – дважды подносил стопку к губам, морщился, потом все же сдался, поставил обратно на стол; тоскливо поглядел на рассветное зарево. Жигалов подавил очередной бунт во внутренних органах, огляделся: гости болтали, смеялись, тянули какую-то заунывную песню. У пенька в обнимку с баяном громогласно храпел Афанасий Яковлевич.

– Ну шо, як самочувствие, товарищ майор? – На скамью рядом приземлился Демьян. Он так ехидно улыбался в бороду, что у Жигалова аж кулаки зачесались.

– А, знахарь… А что вчера было?

– Зна́ток, а не знахарь! А вчера ты напился в крендель, майор. Шо, непривычный к нашей горилке? Давай лучше самогону, от него башка не так хворает. – Демьян разлил по рюмкам мутной жидкости из бутылки. Левая ладонь у него была перебинтована. – Ты-то вчера и водки бахнул, и винища сверху накатил!

– Мы с вами… на «ты» не переходили.

– А вот давай по одной пропустим и перейдем. Шоб поправило тебя, а?

– Не хочу… – вяло отказывался чекист.

Демьян ухмыльнулся, в его глазах заиграли веселые искорки.

– Как это не хочешь? А за здоровье молодых?

Вновь раздались пьяные крики «Горько! Горько!». Майор обреченно поглядел на рюмку.

Сказ о молодце и ведьме

Психиатрическая больница в райцентре расположилась на пустыре, в отдалении от автобусной остановки. Чтобы попасть туда, необходимо было проехать через ворота, крашенные зеленой краской, потом еще километр трястись по неасфальтированной дороге, и вот он – главный корпус стационара. Окна забраны толстыми решетками, сквозь которые на улицу тоскливо смотрят местные дураки. Восемь утра, в пищеблоке готовят завтрак; у черного хода курит водитель-экспедитор, наблюдая, как двое молчаливых пациентов из небуйных выгружают этажерки из фургона с надписью «Хлеб».

Водитель вытер вспотевшее лицо платком – уже душно, несмотря на раннее утро. Глянул на небо – с запада катились к городу пухлые темные тучи, предвещавшие дождь к обеду: вот и конец долгой жаре. Водитель раздумывал – глянуть, что ли, на психов? Так, для забавы. Подойдя к окну, он приподнялся на цыпочки и уставился внутрь, через мутное стекло, сложив ладони лодочкой.

По коридорам ходили, шепча или, наоборот, крича, дураки: у каждого из них имелся свой голос, нашептывающий на ухо бредовые мысли и гениальные идеи, способные перевернуть мир. Кто-то, не слыша внутреннего голоса и костенея от инъекций галоперидола, стучался головой о стену – таких уводили в отдельную палату и привязывали к койке, ширнув в задницу димедрола для душевного спокойствия. Другие, напротив, расслаблялись и радовались отсутствию голосов, бегали по палатам, заглядывали в «наблюдалки» и корчили рожи. В коридорах витал терпкий запах хлорки – ею медсестры мыли палаты каждое воскресенье, чтоб хоть немного перебить зловонный дух сотни не слишком чистоплотных – душ под шлангом раз в неделю – бедолаг, запертых в этих стенах. Таков он был, мужской психиатрический диспансер номер семь. Евгений Кравчук, бывший председатель Задорья, а ныне – тоже «дурак», стоял в очереди к раздаточному окошку столовой, уставившись в стену остекленевшими глазами. В руке он сжимал клочок бурой ткани, которую время от времени прикладывал к носу, принюхиваясь: а ну как получится уловить запах Аллочки? Грязную простыню у него уже, конечно, пытались отобрать, но обыкновенно спокойный пациент махом становился буйным, а уж за последний клочок дрался как лев, так что врач в итоге махнул рукой – хай нюхает, невелика беда.

– Следующий! – из раздаточного окошка грохнули подносом. На подносе миска с сечкой. Из каши стоймя торчала ложка, сбоку лежал размякший сухарь – давнишнего хлеба, не того, что привезли сегодня.

Евгеша – так его прозвали уже здесь, в больнице, – уселся за стол, без интереса поковырялся в каше. Пациент-разносчик с чаем из «блатных» осклабился ему в лицо и дал размашистого щелбана, да так, что Кравчук отшатнулся и заскулил, хватаясь за лоб:

– За шо-о-о?

– Шоб ты, председатель, морду не кривил. Тута тебе не ресторация, жри чаго дают, белоручка, мля.

– Товарищ, а мне хлеба яшчэ можно? – спросил псих по фамилии Васелюк, угодливо лыбясь черными пеньками зубов. – А сала? Сальце есть?

– Ишь че захотел, сальца ему! – хохотнул разносчик, удаляясь. – Нету сала! Сало – уд сосало, зразумел?

Васелюк вздохнул, глядя тому в спину; он останавливался у каждого стола и шутковал над товарищами по несчастью – кому между делом по щеке ладошкой шлепнет – чтоб пайка наружу, а кому ухо выкрутит. Администрация на такие выходки смотрела сквозь пальцы. Васелюк отпил-таки желтого и теплого, как моча, чая, после вновь затянул свою вечную канитель:

– Сало не сосало, во чудак! Бач, скока поговорок про сало есть! Грязь – не сало, помыл, и отстало… Богу слава, попу кусок сала… – Васелюк огляделся, вытащил из носка замусоленный и потемневший шматок, кинул в рот и зашамкал: – Кому щего, а цыгану шала…

– Замолчи-и… Заткни-ись! – Кравчук прижал к ноздрям кусок ткани, в надежде вернуться в прошлое, к живой жене и детям. А где дети? Где его дети?!

– Шало – вшему голова, во! А ты щиво не ешь? Ну и ладно, мы ш шалом пошуем, – Васелюк деловито придвинул к себе миску Кравчука. Евгеша был не против – лишь бы тот замолк со своим салом.

Ему в последнее время было постоянно не по себе. Поначалу, с непривычки, срабатывали седативы и он сидел в счастливой и безвременной прострации, не помня ни себя, ни как он здесь оказался. Со временем организм, похоже, выработал иммунитет, и теперь Кравчук пускай не вполне осознавал, где он, как долго здесь и вообще кто он такой, но при этом ощущал себя запредельно, бесконечно несчастным. Прежде ясный и до мелочей понятный мир опрокинулся с ног на голову, стал, как говорят на Западе, сюрреалистичным. Слово это он вспоминал почти три дня, а когда вспомнил, удивился – оно подходило под описание буквально всего его существования. Приходилось вставать по звонку, слушаться сестер и санитаров, терпеть унизительные процедуры. Он вдыхал по ночам запах из простыни, ослабевающий с каждым днем, и тихо, тоскливо выл в стену. Васелюк вдруг бросил ложку на стол. Уставился на проходящую мимо медсестру – Акулину, одну из немногих нормальных работниц заведения, не склонных к безразличному и ставшему обыденным садизму. Фигуристая и черноволосая, она озарила его белоснежной улыбкой. От такого внимания Васелюк оживился.

– Шала-а! Шала, Акулинка, шала дай! Ну дай! – Он тыкал пальцем в рот с почерневшими зубами, попытался схватить сестру за руку, но та увернулась. – Шала, Акулин, ну будь ты щеловеком! Ну дай мне шала, шматочшек вщего! Щутощек!

– Не дам! Здравствуй, Женечка! – бросила она Кравчуку, который на секунду оторвался от простыни и улыбнулся в ответ – Акулина ему нравилась. Да и называла ласково, Женечкой, совсем как его Аллочка.

– Акулинка, ну не шаднищай!..

Медсестра игриво потрепала Васелюка по сальным волосам и юркнула среди столов с сидящими за ними психами, гнувшими головы над мисками. Васелюк подскочил, погнался за ней следом, но свернул миску с кашей, да сам и поскользнулся на липком месиве – врезался лбом о край стола, завыл. На макушку ему полился чай из опрокинувшегося чайника. С соседнего стола подскочил раскосый дылда Цыренов, затряс Васелюка за грудки и зло закричал ему в морду:

– Ты че, не вдупляешь, тута люди кушають, дура ты?! Какое шало, идиеть, када нас тут нопланетяне в плену держат? Откуды шало у нопланетян? Ты соображай бестолковкой шо-нить, не? Э, дурак?!

Бурят Цыренов был ярым последователем теории об инопланетном мировом правительстве и плоской Земле. Он высказывал несколько раз весьма оригинальную теорию, что, мол, планета наша – она как медаль, имеет две стороны, и вот на верхней живут люди, а на той – инопланетные буржуи, что утаскивают к себе под землю честных граждан, чтобы над ними измываться и опыты ставить. Васелюк же думал только о сале да об Акулинке, поэтому дал оппоненту по рукам, вырвался и заскакал на четвереньках в сторону выхода, истошно вопя:

– Шало не шошало, шам ты шошал! Дура японская! Акулинка, щтой!

– Кто японский, я японский? Я бурят! Э, иди сюда! – Цыренов погнался за любителем сала, попутно опрокинув с чьего-то стола очередной чайник и пару шлемок. Психи, недовольно ворча, начали подниматься из-за столов, хватать табуретки – плевать, с кем драться, лишь бы повод был; то были не забитые городские психи. Местные дураки вполне могли набить морду.

Кравчук продолжал нюхать свой клочок простыни. Он не замечал, как в столовую вбежали обеспокоенные санитары. Он не замечал, как началась драка, а рядом с разбитой головой упал на кафель бурят Цыренов. Он ничего не замечал вплоть до того момента, как ему заломили руки и поволокли в палату. Тут он, на свою голову, взялся кричать и вырываться, боднул санитара лбом в нос, так что тот самый разносчик – Белянович, кажется – так саданул ему под ребра, что нормально вдохнуть Евгеша смог только минут через пять. Втолкнули головой вперед в «наблюдалку».

В палате Кравчуку вкололи седатив, примотали ремнями к сетчатой кровати и оставили пялиться в потолок – впрочем, как и всегда.

– Бушь яшчэ брыкаться, не? То-то же, мля! Охренели зусим, суки!

В коридоре завязалась новая драка, и санитар убежал прочь. Драгоценный клочок куда-то задевался в гуще драки. Кравчук остался в палате в компании с двумя дураками – вечно привязанным и оттого вечно смердящим стариком Тимохой, до полусмерти избившим свою бабку в приступе белой горячки, и тихим сумасшедшим по фамилии Быков, который считал себя реинкарнацией товарища Сталина. Кравчук ощутил эффект димедрола: по рту и горлу распространилось вяжущее, как от хурмы, онемение, потянуло в медикаментозный сон. Нет, не спать! Евгеша задергался в путах, но санитар свое дело знал – найтанул так, что на сантиметр не сдвинешься. Председатель завыл, забился затылком о спинку кровати, пуская меж зубов белую пену. От отчаяния хотелось помереть или, наоборот, убить – кипящая ярость перебила димедрольную негу, и в мутной голове родился план мести клятым санитарам. Глотку им вскрыть, сукам! Растоптать, башку разбить о подоконник!

– Ты не рыпайся, хлопчик, – ласково прошептал с соседней кровати старик Тимоха, – все одно ж тока хуже буде. Ща придуть ведь и яшчэ чаго в жопу вколют, покрепше.

– Да пошел ты-ы! – Кравчук вытянул вперед голову в попытке уцепиться зубами за ремень, но не смог дотянуться. – Слышь, Быков! Отвяжи меня!

Быков не отреагировал, молча отвернулся к стене. Дурака обижало, когда его звали Быковым, а не по партийной кличке – товарищем Сталиным.

– Су-уки-и! – завыл Кравчук в коридор, откуда доносились приглушенный мат и звуки борьбы – в диспансере начался настоящий бунт. – Я вам всем… Да я член партии, слышите! Эй, вы! Я на вас жалобу напишу, сволочи драные! В КГБ, в ЦК напишу! Слышите?..

– Слышу, слышу, Женечка, – раздался вкрадчивый бархатный голос, от звука которого Кравчук мгновенно угомонился и обмяк в своих путах, вспотевший от усилий. Он тяжело дышал, глядя на вошедшую в палату медсестру. – Я здесь, не волнуйся, родной!

Акулина как обычно была в белом халатике на размер меньше, обрисовывающем пышную грудь и тонкую талию. Двигалась она нарочито медленно, как манекенщица, будто стремясь показать все свои прелести: точеные ножки в колготках, круглую попу и тонкую лебединую шейку; каждый раз, как она наклонялась, пуговицы на груди едва не лопались от натуги. По плечам рассыпались угольно-черные волосы – если б была блондинкой, подумал Кравчук, то вылитая Аллочка. Он облизнул онемевшие от инъекции губы, уставился на медсестру.

– Акулина… Отвяжи меня, милая!

Она заливисто рассмеялась, как над смешной шуткой. Поставила на тумбочку поднос с препаратами и присела рядом, заботливо укрыла пациента одеялом. Тимоха внезапно захрапел, что трактор – уснул, старый. Быков тоже не подавал признаков жизни.

– Ну как я тебя отвяжу, дурачок, коль ты лечишься еще? Я тебе только душевно помочь могу, – она взяла с подноса стеклянный шприц, набрала прозрачной жидкости из ампулы и пощелкала ноготком. – Чтоб ты в себя пришел, домой к деткам вернулся здоровым. Меня вот учили – добрее к людям надо быть. Мы ведь все как? Каждый в своем аду варится.

– Да-да, верно говоришь! Это ад! Акулинка, ты тут одна нормальная, ей-богу! Ты чисто ангел, Акулина, чисто ангел… Отвяжи, дай я сбегу. Мне домой, к детям надо… Я тут… Я тут не могу уже, – он жалобно всхлипнул, наблюдая за шприцем в тонких пальцах медсестры. – И меня кололи уже сегодня! Не надо больше! Ну пожалуйста!

Задумчиво поглядев на Кравчука, девушка неожиданно отложила шприц.

– Знаешь, Женечка… – Она одна звала его Женей. – А ведь ты мне тоже помочь можешь. Если захочешь. А я тебе взамен помогу.

– Я?.. – растерянно пробормотал дурак. – Как?

– Поверь – можешь, Женечка. О, придумала! – Она улыбнулась, будто ее только сейчас озарило идеей. – Думается мне, твоя помощь платой и станет за свободу-волюшку. Ничего на свете просто так не бывает, сам знаешь.

– Плата? Ей-богу, Акулинка, проси, чего хочешь, я ж только тут дурак, а вообще я член партии. С писят третьего! Отвяжи, отпусти, мне домой надо! – Он вновь начал дергаться, рвать проклятые ремни, но сразу замер и обмяк, стоило Акулине ласково погладить его за ухом. Девушка соскользнула на пол, как кошка, положила голову ему на живот, посмотрела в глаза – пронизывающе да так пристально, что заворожила председателя. От ее прикосновений по телу пробежал ток. Он только сейчас заметил, что очи у нее синие и бездонные, как пучина морская, и столь же стылые: будто разбиваются где-то в Арктике вековечные льды, крошатся айсберги – такая сила сокрыта в ее взгляде. Мощь неумолимой стихии, воющей свирепой вьюги. Рокот падающей с гор лавины, сокрушающей все на своем пути.

– Не передумал еще? – каким-то глухим, не своим голосом вопросила медсестра. – Плата требуется – я предупредила. Согласен?

– Проси, чего хочешь… – прохрипел Кравчук, не в силах оторваться от гипнотизирующего взгляда. – Все отдам! Только освободи, отвяжи!

– Ну так согласен? – уточнила Акулина.

– Согласен-согласен! На все согласен!

– Тогда придется тебе, Женечка, сначала сказку выслушать.

– Какую такую сказку?

– Про лихого молодца, да про ведьму хромую, да про должок старый, – ее напевный голос, вновь ставший мурлычущим и ласковым, ручейком лился в уши, и Кравчук сам не заметил, как с края рта у него поползла струйка слюны. Не брезгуя, Акулина вытерла ее пальцем. Кравчук заметил, что безымянный палец у медсестры уже занят какой-то неприметной гайкой, подумал невзначай: «Эх, жаль, замужем». – Думается мне, интересная сказка выйдет. Готов слушать?

– Готов, ангел мой… – выдохнул председатель. – Готов!

Акулина деловито кивнула и зачем-то взяла с подноса железные щипцы. Улыбнулась дураку.

– Тогда слушай, милый. Попал как-то к одной деревенской знахарке мальчонка в ученики…

ХРЯСЬ!

Было то до войны еще. Жила в белорусской деревне, в доме на окраине, хромая старуха.

Звали бабку Купавой. Ее всякий знал и обращался за помощью – кому скотину подлечить, кому вещь пропавшую найти. Кликали ее кто знахаркой, кто знаткой или знатухой, а кто и ведьмой обзывался. Жила Купава в Задорье уж столько лет, что даже местные старики помнили ее дряхлой да хромой, покуда сами под стол пешком ходили. Любили ее не шибко, но уважали – без знатки в деревне никак.

Кажут, была как-то раз у знатухи ученица, да пропала – в Минск уехала, бросила старую в Задорье. Так и жила Купава бобылихой, вечно одна-одинешенька в доме на отшибе, но на тяжелую долю не жаловалась. Однажды прибежал к Купаве мальчонка с соседней малой вёски, Демка Климов. Слыл Дема деревенским дурачком, что «видит всякое». Жили они с матерью небогато – вдова после самогубства мужа так и не решилась сызнова сойтись с мужиком, а потому тянула лямку за себя и троих малых ребятишек. Как-то раз захворала у них корова – кормилица единственная. Брюхо раздулось; бедняга мычит, мучается, жидким ходит, глаза больные, затуманенные. Тогда Демьян по наказу матери побежал к бабке Купаве. Та еще удивилась – тринадцать лет хлопцу, а сам як пришибленный. За дурачка его считали. Купаться в речке боялся, бо видал там огромную шишковатую голову, наблюдавшую за плавающими ребятишками. Воды из колодца брезговал набрать, видя, как вспухшая склизкая тварь плюет в ведро, стоит то в колодезь опустить. За такие причуды Дему не любили, считали малахольным – а он-то на деле, как старуха сразу увидала, был не так-то прост.

ХРУМ!

В общем, попросил малой Дема хромую старуху о помощи, та схватила клюку, оперлась на посыльного и заковыляла. Дему в коровник с собой взяла – в подмогу. Купава подняла хвост скотине, мальчишке наказала держать, чтоб не брыкалась. Раздвинула коровье нутро, а оттуда на Дему чей-то глаз с куриное яйцо как зыркнет – так мальчонка в навоз и повалился. Спросила тогда бабка строго:

– Няужо побачыл его?

Он кивнул. И выложил все как на духу – про колодезное чудище, про хозяина омутов, про повешенного батьку, что в подвале болтается в петле и норовит всякого пришедшего с лестницы спустить. Бабка Купава выслушала, а на следующий день приковыляла к дому Климовых и заявила мамке, мол, забирает парня на год, на обучение. Знаткий он! Мамка, конечно, в слезы, но Купаве перечить никто не смел. Так и зажили они вдвоем – малой мальчуган да старая колдунья, два сапога на леву ногу.

ХРУСТЬ!

Он ее сначала побаивался. Про Купаву в деревнях слухи ходили один другого жутче, да и сама она не походила на безобидный божий одуванчик: из-под верхней губы желтый клык торчит, как у Яги, лицо скукожилось, что абрикос сушеный, сама горбатая да хромая. Даже летом, в самую жару, в шаль закутана, в десяток юбок да тряпок.

Но дома у страшной ведьмы Деме понравилось. Мать у него была неряхой, а тут краса, да и только – ни в одном углу пылинки не сыщешь. Он уже поздней понял, что в суседке дело, тот порядок наводил, но и бабка Купава отличалась чистоплотностью. В избе на окраине все было строго. Поел? Тарелку помой. Домой с улицы пришел? Руки сполосни. Помои понес выбрасывать? Тащи в овраг, неча рядом с домом грязь разводить. На крыльце подмети, в стайке за коровой убери, в огороде сорняки прополи… А еще забор надо подлатать, и дров наколоть, и на крыше черепицу перебрать. Заданий хватало.

СКР-Р-РЯМ!

К вечеру Дема так уставал, что без задних ног валился в постель. А утром, просыпаясь по крику петуха, думал: все, придушу тварь горластую. Благо готовила Купава вкусно – ток глаза распахнешь, а пахне як – иван-чаем душистым, блинами с вареньем, бульбой на масле и в зелени, и мясо парное всегда на столе, если поста нет. Никаких щей пустых, как у мамки дома.

Ритуалам бабка его поначалу не учила, больше наставляла. Присядет рядом за стол, травки разложит да давай спрашивать: «Як гэта трава завецца, а вот гэта як?» У Демы голова кругом шла, он-то думал, услышит чего про нечисть, что видит вокруг, а тут надо гербарий всякий знать! Что твой ботаник, ей-богу! Но бабка была непреклонна. Дала ему тетрадь с названиями, наказала учить все строго, а еще заговоров и зачинов написала страниц двадцать. И все надобно вызубрить, как стихи, чтоб как Отче наш скороговоркой вылетало. Однажды ночью напала бессонница, мальчик не спал, ворочался с боку на бок долго после полуночи. Услыхал шорох в бабкиной комнате – он сам-то ночевал на кухоньке у печки. Повернулся набок, глянул, а там… глядь, фигурка девичья, в чем мать родила, крадется к выходу, лунным светом освещенная. Он даже глаза кулаком потер и ущипнул себя за кожу: кемарю я уже, что ли? Ан нет, сна ни в одном глазу, а девка та, молодая да стройная, как стебелек, надела сапоги и тихо, стараясь не скрипеть петлями дверей, выскользнула на улицу.

ТЬКРХР-РУ!

«До ветру, шо ль, пошла?» – подумал Дема. Пока незнакомки не было, он вскочил с кровати и заглянул в комнату Купавы – оповестить старуху, что по ее избе ночью девка посторонняя шастает. Только той в кровати не оказалось. Одеяло откинуто, шаль и юбки шерстяные рядом лежат кучей. Трость у стены стоит. И никого, как испарилась знатка.

Дема юркнул обратно к себе в постель, затаил дыхание. Вскоре дверь избы отворилась, и стройная девчушка тихо-тихо прошмыгнула в бабкину комнату. Внимательно прислушиваясь, он различил, что та забралась в постель…

КР-РХРЯМ!

Место так и прозвали – Выклятый Млын. Максимка с детства помнил, что ходить сюда не велено, но с Демьяном, оказывается, везде можно. Выклятый, бо проклято все, а Млын – потому что мельница тут старая, вся уже трухлявая, одно колесо да сваи уцелели, да и те того гляди рухнут от старости и пропитавшего их гнилья. Речушка, крутившая огромное колесо, давно иссякла – булькает затянутая ряской спокойная заводь да лягушки квакают. Зна́ток с учеником, несмотря на надетые накомарники, ежеминутно отмахивались от трещащих в воздухе паразитов – тут комарья столько, что и сожрать могут. Так и парят кругом, кровососы. И то утро еще, а скоро так налетят, что продыху не будет.

Демьян воткнул в землю лопату. Внимательно поглядел на запад, где собирались темные грозовые тучи, буркнул:

– Навальница к обеду грянет… Надо б нам хутчей все зробить, а то вымокнем до нитки.

– А чаго сюды пришли, дядька? – Максимка без интереса поковырялся палкой в тине, затянувшей запруду. – Вы ж говорили, к церкве идем, купола откапывать.

– А зараз сам и побачишь. О, вот и она, красуня наша!

Из тины прямо около Максимки вынырнула женская голова, облепленная ряской и грязью, осклабилась острыми рыбьими зубьями. Мальчишка даже удивиться не успел – только ойкнул, упав на зад.

– Не ждал, да? – засмеялся зна́ток. – Ну, привет, Нинка! Как ты тута поживаешь? Много жуков поутопляла?

Максимка, оторопев, разглядывал лицо выплывшей из запруды женщины. Собственно, и разглядывать-то нечего – лица как будто и нет вовсе. Не морда, а стесанный рубанком кусок хозяйственного мыла, а на морде – глазищи черные, яростные, горящие злобой безумной. Женоподобная тварь чуток выволокла тело из омута на берег, хлюпнула перепончатыми лапами прямо около ботинок Максимки: тот боязливо подтянул ноги. Чудище распахнуло широкую крокодилью пасть, прошипело:

– Вс-сех убью… Потоплю-ю…

– Ну-ну, парнишку не жахай, дура водяная! – прикрикнул Демьян.

– Гэт-та кто, д-дядька? – от неожиданности Максимка начал заикаться.

– А гэта, хлопче, Нинка-фараонка. Давно пора табе с ней зазнакомиться. Да, Нинусь?

Фараонка молча бултыхнулась обратно в воду – лишь мелькнул темный силуэт в зеленом омуте, – а спустя минуту вынырнула и ловко взобралась на мельничное колесо, заскрипевшее под ее весом. Максимка увидел, как с ее тела осыпаются в воду всякие мелкие рачки и улитки, налипшие кусочки водорослей; поняв, что, по сути, нагло разглядывает голую бабу – пущай и мертвую, – отвел взгляд, зарделся. Нинка потрясла головой, обратила к людям мертвый ненавидящий взгляд. Просипела, с трудом выговаривая человеческие слова:

– Чаго хотел, зна́ток?

– Повитаться пришел, казал же. Хлопца запомни – свой он, зразумела? Не жук!

Она медленно кивнула, внимательно оглядела ученика. Максимка сглотнул собравшуюся во рту вязкую слюну.

– Немцев-то много потопила? Ну, жуков в смысле? – спросил Демьян.

– Мало… Шибко мало. Усе яшчэ кусають. Всех утоплю, – с этими словами русалка юркнула в воду и пропала насовсем. Мельница заскрипела, грозя обрушиться не сегодня, так завтра, – колесо медленно пошло по кругу, баламутя грязную воду.

– Вот и побалакали, даж не попрощалась, – вздохнул зна́ток. – Лады, с Нинкой ты знаком таперь, почапали к Вогнищу быстрее – вона ужо тучи якие.

Грозовой фронт и впрямь стал ближе, охватил кусок неба клубящимся бочагом, в котором мерцали извилистые молнии.

У места под названием Вогнище Максимка испугался еще больше. Ему даже не понадобилось входить на пепелище, чтобы понять – нехорошее тут место, гиблое. Зубы заныли так, что ученик схватился за челюсть и замотал головой, словно говоря – не пойду! Впрочем, Демьян его и не гнал, сам встал как вкопанный, задумчиво глядя на черные останки сгоревшего амбара. Потер щеку, скривил лицо. Из амбара будто кто ухнул, мелькнула уродливая темная фигура – или показалось, от тучи тень упала? Максимка пугливо отступил назад. Демьян взял его за плечо и направил по старой дороге, густо заросшей папоротником и травой. Привычно потрепав ученика за волосы, зна́ток указал пальцем:

– Шагай скорее, хлопче, на месте мы почти. Тама храм старый, за поворотом.

И зашагал сам, так скоро, что не угнаться. Не оглядываясь на жуткий амбар. А шли они, как уже знал Максимка, к разрушенной церкве, что на месте Старого Задорья, сожженного почти дотла нацистами; половину-то деревни заново отстроили после войны, понаставили бараков советских вместо изб. Только церкву, как недовольно известил Демьян, уничтожили не немцы. Ту еще большевики взорвали во время Гражданки. Подложили в фундамент десяток кило тротилу – и привет. Еще и на кинокамеру сняли…

Собственно, от церквы ничего и не осталось. Две полуразвалившиеся стенки да кусок фундамента. Травы по пояс, в ней кузнечики стрекочут так громко, что уши закладывает. Всюду молодой березняк и осина – глядишь, еще дюжину лет дождать, и все кругом лесом зарастет. На стенах кучковались вороны, каркали и переступали лапками, отчего осыпалась на землю кирпичная пыль. Демьян шикнул на птиц, те неохотно сорвались и полетели черной стаей в сторону темнеющей на горизонте грозы.

– Тута пошукать треба, под куполом як раз… Ну шо, копаем! – Зна́ток поплевал на руки и вонзил лезвие лопаты в землю – прямо посреди бывшей церкви.

Пока Демьян вгрызался шанцевым инструментом в почву, Максимка разглядывал руины. Выкопал мыском ботинка прогнивший до черноты обломок иконы с изображением какого-то святого; бросил обратно в траву. Прогулялся от одной стены до другой, считая шаги. На глаза попалось забавное дерево – его ствол раздваивался рогаткой, а ровно посерединке восходило утреннее солнце. Максимка присвистнул.

– Чаго там? – Уставший Демьян поставил лопату, вытер платком пот со лба.

– Дядька, вы гляньте, як дерево странно растет!

– Вот ты, брат, молодец! – с неожиданным задором похвалил Демьян. Подошел ближе, глянул с одного места, с другого – как ни повернись, все равно солнце посередине окажется, будто привязанное. – Вочи у тебя зоркие! Такую штуку нашел! – Демьян даже языком цокнул, будто завидуя. – Дякую, – Максимка даже смутился, что эта, собственно, мелочь привела знатка в такой восторг.

– А что, дерево якое дивное, да?

– А то! Гэта ж осина, колдовская дрэва. Осина всегда прямо растет. А тут, гляди, рогаткой, и так, что солнце ровно посредине стает. И на святом месте… – Демьян на секунду задумался, потеребил бороду. – Знаешь чего, хлопче? Пакуль я там копаю – ты ветку от осины сруби. Вон ту, вяликую.

– На кой? Палку мне, як у вас, зробите?

– Та не, нашто палку? – улыбнулся зна́ток. – Рогатку тебе состругаем! Так шо давай секи, вот ножик трымай.

Рот у Максимки открылся от удивления буквой «о»; он смог издать только восторженное «ух ты-ы!» и ринулся к ветке. Демьян добродушно усмехнулся и продолжил рытье. А ученик, высунув язык от усердия, взялся пилить ножиком ветку – чтоб дотянуться, пришлось залезть на приступ шаткой кирпичной стенки. Солнце на востоке поднималось, ярко светя в противовес наступающей с запада непогоде. От туч и солнечного света творилось беспокойное волшебство: предметы отбрасывали зыбкие, подвижные тени, а насекомые в траве трещали все громче, словно испугавшись грядущей бури. Демьян копал, неутомимо орудуя лопатой.

– Дядька Демьян! – крикнул Максимка.

– Шо табе, хлопче?

– Кто ж такая гэта Купава?

Зна́ток сплюнул на землю, фыркнул, как вепрь.

– Шо, уши лишние? Накрутить?

– Чего сразу накрутить-то… – Максимка сумел отпилить ветвь ровно так, как требовалось, радостно воскликнул: – Срезал!

– Молодец! А про бабку Купаву… Ох, вот и я нашел! – воскликнул и Демьян, упал на колени, принялся ковырять землю пальцами.

– Чего? Оно? – Ученик соскочил вниз, подбежал к знатку, силясь разглядеть то, за чем они сюда пришли.

– Оно, Максимка, оно!

В руках зна́ток держал грязную пластинку меди, неровно обломанную по краям, – Максимка даже испытал разочарование от ее неприглядного вида. Он-то представлял себе, что у церквей купола и впрямь златы да пригожи, а тут просто медяшка гнутая, так еще и в земле вся, в зеленой ржавчине. Однако Демьян держал ее, как великую драгоценность, ласково стирал тряпицей грязь.

– Гэта шо, купол и есть? – буркнул мальчик.

– Купол-купол, больше нечему быть. Хорошая вещь! Намоленный церковный купол. Они ж, как церкву подорвали, сюда кусок и упал, значит. – Демьян бережно завернул медную пластинку в тряпку, глянул на запад. – Давай-ка збирайся, да домой потопали, пока под дождь не попали. Ветку свою не забудь. Будем дома, значить, арсенал готовить.

– Дык чаго с Купавой-то? – напомнил Максимка и прикрыл на всякий случай уши.

Явно пребывавший в хорошем настроении Демьян недовольно крякнул. Достал табаку, бумагу, свернул быстро самокрутку – в дороге подымить.

– Ладно, горе луковое, слухай да запоминай – повторять не буду. Жила как-то в деревне старуха одна. Звали ее кто знаткой, кто знахаркой – от слова «знать». Коммунисты ее, шоб мракобесие не плодить, в документах обозначали повитухой либо фельдшером – как и меня, кхм. И попал к ней в ученики хлопчик один малой – чуть тебя старше…

ХРЯМ!

С тех пор каждую ночь Дема не мог уснуть, пока девка с соседней комнаты не выбежит из дому. Он быстро смекнул, что ей в туалет как приспичит ночью – не может сдержаться, бедная. А где ж Купава тогда?..

«Дык то Купава и есть!» – рассудил он своей простой деревенской логикой. Раз бабка исчезает, пока девки нет дома, а позже опять появляется – значит, девка и есть Купава! Диалектический материализм, как в сельсовете учат! И думать тут нечего. Только как-то не укладывалась в голове такая разница: смурная да хромая бабка днем и стройная легконогая девка ночью…

Днем знатуха пихала его в плечо, щурилась синим глазом и кряхтела, опираясь на трость:

– Ты чаго гэта, хлопчик, не высыпаешься, шо ль? Болит у тебя, може, чаго? Думается мне, неладно ты себя чуешь.

– Та не, баб Купава, я того, умаялся просто, – отнекивался он. А как сказать, что он полночи девку голую ждал, что мимо пробежит, а опосля еще и… подумать-то стыдно. – Работы много.

– Ишь яки нежный! Ты вот настоя выпей, шоб крепче спалось. Глаза-то вон краснющие, – ненастоящая старуха подозрительно косилась, а он только улыбался и разводил руками, чуть не валясь с ног от усталости – спать и впрямь хотелось.

Однажды ночью девка перевернула в темноте ведро, чертыхнулась. Дема едва не захихикал, услышав старухин голос, только не такой хриплый, девичий. Ну точно – она же, она и есть! Дивчина зыркнула в его сторону – сверкнули во тьме внимательные синие глаза, – а он делано захрапел, забурчал, будто во сне, и перевернулся набок. Девка же выскочила на улицу.

ХР-РУМ!

«А может, ритуалы ведьмовские она там совершает по ночам?» – размышлял Дема перед тем, как уснуть, и долго, в подробностях представлял эти ритуалы – как девка в одних лишь сапогах исполняет бесовские пляски на болотах да братается с чертями. Оно и не мудрено – на днях Деме стукнуло четырнадцать, правда, бабке он о том ничего не сказал, постеснялся.

Меж тем знатуха брала ученика с собой, как где понадобится какая помощь по ремеслу. В основном, что простое подворачивалось – там подержи, здесь принеси, покуда она там шепчет под нос свои заговоры. Дема пялился в горбатую старушечью спину и сам не верил, что там, под грудой одежды, скрывается гибкая девичья фигура. Один раз анчутку поймали в печке: Дема вовремя паскудь схватил за хвост и держал цепко, пока знатка его отчитывала да чихвостила за то, что в сараях пакостит. Другой раз пошли зашкодившегося банника усмирять – с тем сложнее оказалось. Банник хоть и мирный совсем, но может и головешкой плюнуть и по заднице стегнуть. Дема по глупости было влез под лавку, так ему банник уголек под рубаху запустил – и пошла потеха. А сам банник так и сидел под полками и выл страшно, пуча влажные грустные глазищи и размахивая руками-вениками. Выскребли его клюкой да отчитали сначала зачином, после молитвой, дух мигом присмирел.

А потом в село явился кумельган.

ХР-Р-РЯ!

Пришла к бабке Купаве делегация из стариков местных. Давай все выть, причитать, шапками оземь бить. Говорят, мол, лошадей кто-то изводит, мучает и кусает, гриву рвет – тогда, до войны, в Старом Задорье много лошадей держали, табун целый в двести голов. А они, сказывал местный староста, после того чужака людей к себе не подпускают, дерганые становятся, а еще жеребята родятся уродливые да чахлые, дохнут на третий день. Попа с Огородников вызвали, он молитву читал и кадилом махал, так посля того еще хуже стало, раздухарилось чудище пришлое.

Купава сразу смекнула, что к чему, да ответила селянам – это ваших лошадок, говорит, нечистый портит! Кумельган его зовут, а берется он вот откуль: ежели скотоблудец какой помер, так он опосля кумельганом нарождается из Нави. Наказание ему такое за грех и беспутство при жизни. А может, и не наказание вовсе, а радость одна…

Вспомнили тут же селяне скотоблудца того – Сенька-дурачок, ловили его не раз, когда к скоту приставал со штанами спущенными. Помер недавно, так его и отпевать по-божески никто не стал, ирода срамного. Кому он сдался? Похоронили, да и ладно, и черт с ним. Знатуха покивала, все верно – его рук дело. И черт с ним, правильно сказали.

– Разберусь я! Соли мне принесите, хлеба, молока, еще гостинцев яких от души. А зараз идите ужо, идите!

Выпроводила селян насилу, а сама села травки свои перебирать, заговоры шептать под нос. Дема спросил – баб Купава, когда пойдем кумельгана этого воевать? Она только отмахнулась. Спи, говорит, я сама разберусь, без сопливых.

КХР-РЯСЬ!

Как полночь наступила, на улицу выскользнула тонкая женская фигурка. Не в тулупе на босу грудь, как обычно, а в одежде. Дема полежал немного, а сна ни в одном глазу. Чертыхнувшись, поднялся и начал одеваться. Нет уж, к кумельгану он ее одну не пустит. Бабку Купаву, может, и отпустил бы, но не ту синеглазую, что по ночам тут шастает. Пошарил по хате, чего бы из оружия взять. Нашлась только соль, железяки всякие – железо вещь сильная, он уже знал. Рассовал все по карманам, ремень вытащил из штанов и намотал на кулак, чтоб пряжкой вдарить, коли понадобится, по лбу побольней. Да и пошел за Купавой в лес.

А в лесу сумрачно было, слякотно немного. Осень уже почалась. Зато на слякоти отпечатки сапог четко видны, следить – одно удовольствие. Дема, сколько себя помнил, любил по лесам блуждать, поэтому шел как по проспекту городскому. Тут трава примята, там кустик погнут, а вот и след «бабкин» виден. Так и прошел он километра три за речку, через мост, пока не услышал женский вскрик спереди. А спереди болото, топкое такое, широкое. Тут еще, говорят, гыргалица бродит – баба лесная. Дема уж подумал, великанша Купаву и схватила. Надо выручать! Он бросился вперед, а там…

КХ-КХ-ГХ-ХРУМ!

– А что далей-то было, дядька Дема… Демьян? – воскликнул сидевший с распахнутым ртом Максимка – так захватила его эта история. Где-то за печкой зашебаршился суседка, недовольный тем, что интересная сказка оборвалась на полуслове. Дождь за окном набирал силу, бился в стекла мокрыми порывами ветра.

– Да погодите вы, ща расскажу, – хохотнул зна́ток. – Сказка тольки начата! Покажь значалу, шо ты там выстрогал.

Ученик отдал ему получившуюся рогатку – несуразную, с торчащими в стороны обкусышами. Демьян вздохнул и забрал у него нож, взялся сам обстругивать деревянные заусеницы – медленно и равномерно, крепко сжимая рукоять в жилистых руках. На пол падала ровная белая стружка.

– Эх, молодежь… Меня бы батя за такую рогатку… Хотя не дай бог никому такого батю. – Демьян почему-то покосился на стоящую в углу клюку. – Ладно, гляди. Вот тут и тут ровнее строгать треба, шоб потом заноз не было, зразумел?

Максимка кивнул, преданно глядя на учителя. Ему не терпелось услышать продолжение.

– А не хочешь спросить, зачем я купол начищал?

На столе лежал кусок купола – отполированная до блеска пластина меди, сияющая золотыми отблесками в свете электрической лампочки. Демьян отшлифовал ее до такой степени, что теперь в ней можно было увидеть свое отражение.

Максимка честно помотал головой – не, мол, неинтересно. Зна́ток вздохнул.

– Эх, дурань малолетний… А гэта ж купол церковный! Святая вещь! Он в небо смотрел, анделов крылатых отражал; потому и сила в нем особая, божья. Такая вещь любую тварь, хошь Навью, хошь пекельную, ежели не убьет, так покорчит знатно. Вот оно, мое оружие супротив нечисти, и есть. Тольки работает всего раз. Зразумел?

– Ага, дядька. Дык что там дальше-то?

– Погодь. Яшчэ вопрос есть, важный. Шоб твое оружие силу имело, ты должен сам в него верить. Скажи-ка мне, только честно, не кривя душой – во что ты веришь, Максимка?

Ученик крепко задумался. А во что он верит, и впрямь? Вопрос с подковыркой, он это понимал – нельзя сказать, мол, я верю в то, что трава зеленая, или в то, что в немецком всякое существительное с заглавной буквы пишется – хоть стол, хоть стул, хоть дворняга блохастая. Или в то, что у чекиста Жигалова морда – краше в гроб кладут. Но надо было что-то более важное сказать, значимое.

– В диалектический материализм? – вякнул он, понимая, что городит чепуху, но Демьян в ответ широко улыбнулся.

– Молодец, брат, уловил идею! Так шо, веришь в материализьм гэты?

– Да честно, дядька, я даж не ведаю, шо гэта…

– Но вам в школе такое говорили, да? О том, что Бога нет, вам на уроках говорят, гэта я слыхал. Атеизм – тоже вера, тольки там заместо Бога коммунисты Маркса и Энгельса посадили. Антивера, так сказать. А яшчэ чаго табе там казали, в школе вашей? Ну давай, вспоминай. Что ты любишь, чем горишь всем сердцем? Вот шо тебе нравится, думай! В чем уверен?

Под градом вопросов у Максимки в голове носились и сталкивались сотни противоречивых мыслей – он уже и думать забыл про историю бабки Купавы и мальчика Демы. Во что он верит? В чем уверен? Что имеет реальное значение? Что важно?

– Гагарин… – пискнул он под внимательным и тяжелым взглядом знатка.

– Что Гагарин?

– Гагарин в космос летал… Я знаю. У меня дома журналы есть. И плакат.

– И про мериканцев на Луне ты спрашивал… – пробормотал Демьян. – И про Спутник казал. Мож, и сойдет такая байда… Коли ты веришь, конечно.

Почесывая в раздумьях бороду, он ушел в прихожую и вернулся с тяжелым ящиком – Максимка знал, что там у него лежит старая ружейная дробь. Ружья нема, а дроби полный ящик.

– А дробь на кой нужна?

– Есть одна мыслишка… Зараз зробим кое-шо, буде табе такое оружие, што все черти по лавкам разбегутся. Глядишь, получшей моего купола даже. А ты давай пока слухай историю дальше.

Он сел напротив ученика и приготовился рассказывать. За печкой шевельнулся суседко, показал на секунду круглый влажный бок: ему, видать, тоже было интересно.

– Пришел, значит, Дема в болото, а там…

ХР-РЯМС!

…а там девка визжит, отползая от нависшей над ней огромной фигуры. Дема поначалу подумал – лошадь на задние копыта стала да ходит! Ну натуральная коняшка, ток прямоходящая, як человек. Это и есть, значит, кумельган?

Самого Дему было не видать – он стоял за спиной у кумельгана, и тот его не замечал, а девке не до того было: она отползала назад, елозя по дерну оголившимися ляжками. Одежда на ней была вся разорвана, торчал сосок из прорехи в мужской рубахе. «Красивая, зараза!» – подметил про себя Дема, подходя к кумельгану и разматывая ремень на кулаке. Тут бить смысла нет, вон какой здоровый. Надо по-другому такую гниду воевать.

КХР-РЕ!

Кумельган гулко захохотал, будто разом лошадь ржет и человек смеется. Меж крепкими ногами торчал толстенный, надутый кровью уд, с конца капало на землю. Круп у кумельгана весь лоснился от вонючей пены – воняло от него, как от помойной ямы. Дема тихо, стараясь не наступить на ветку, подкрадывался сзади.

– …во имя Отца, и Сына, и Святага Духа… – бормотала девка, видать, от испуга позабывшая все свои заговоры. А глаза-то синющие якие, аж блестят в темноте! А титьки якие!..

– Я тваяго Батьку бачил тама, няма у тваяго Батьки власти нада мной! – Кумельган разговаривал странно, будто воды в рот набрал. Впрочем, оно понятно – пасть-то лошадиная. – Твой Батька мяне сюды направил, воли мне дал. Я твой гаспадар тапер, покорися мне, девка! Поклонися мне, стань як собака! Задом стань, курва, самадайка! Коленем, локтем в землю преклонись, покорися ми…

– Ага, щас! – отозвался из-за его спины Дема и накинул ремень на морду страхолюдине.

Р-РЯС-СЬ!

Кумельган дернулся вперед, и как-то само собой получилось нечто вроде узды – чудищу пришлось встать на четвереньки, как обычной лошади, а Дема оказался у него на спине. Завопил, как дурак:

– Апо-о-орт!

Взбрыкнув и завизжав, кумельган рванулся в лес – прямо в болото гыргалицы. Сзади донесся крик девки:

– Дема, сто-ой!

– Я тебя, осеменитель, ща самого преклоню, як собаку! – кричал весело Дема, с трудом удерживаясь на спине кумельгана. Тот брыкался, прыгал и орал:

– Пусти-и! Отпусти мяне, вымлядак!

– Каб ты здох, сярун лесной!

– Ууу, лайно паганае, ну пагади мяне!

Дема увидел болото – булькающую трясину, из которой торчала здоровая кривая коряга. Не разбирая пути в ярости, кумельган на полном ходу влетел в топь; в лицо ударила вонючая вода, Дема даже хлебнул малясь. Уцепился за корягу, полез наверх, а вслед за ним поволокся и начавший тонуть кумельган. Повернувшись, Дема увидал щелкающие лошадиные зубья, выпученные глаза. Пнул в морду, но кумельган тонуть не желал – упрямо лез на кочку, цеплялся за трухлявую корягу, что начала трещать под его весом, грозя потопить обоих.

– Я табе башка крутить буду… – тяжело дыша, угрожал кумельган. Видно, и у навьев силы не безграничны. Изогнувшись, он врезал мальчику копытом по лбу, у того аж в голове заискрилось. Поднялся еще выше, погружая в трясину мускулистые ноги, клацая зубами.

Держась за ушибленный лоб, Дема оглянулся беспомощно. Нет, никто не выручит. Тут он вспомнил про соль, собрал из кармана горсть и высыпал прямо в фиолетовые лошадиные глаза. На тебе, маркитун ляснутый!

Дальше он помнил только жалобный вой кумельгана, что отшатнулся и беспомощно барахтался в болоте. Паскудник тонул, погружаясь в мутную воду, крича, вскидывая вверх копыта. В конце концов осталась лишь лошадиная морда, жадно хватавшая воздух, но вскоре исчезла и она. Дема крепче обхватил корягу, чувствуя, что теряет сознание.

ХР-РУМ!

Неясно было, как Дема спасся из трясины, но пришел он в себя уже на лесной опушке, в сухом месте. Светало; в деревьях над головой голосили птицы.

– Живой… Свезло нам, что гыргалицы поблизу не было. Она мужиков-то не очень… Хотя, може, она-то его в болото и уволокла?.. – услышал он голос рядом. Дема попробовал подняться, но ласковая рука удержала его на земле.

– Полежи еще. Голова небось кружится?

– Ага…

– На, попей.

– Холодно… – пожаловался он, отпив из фляжки. – Башка болит, мочи нет.

– Ну таперича терпи. Такому черепу ничего не станется. Дурак стоеросовый! – Показалось или он правда услышал в ее голосе улыбку? – На кой драться полез? Я б сама управилась. Хотя, думается мне, зна́ток из тебя славный выйдет, хоть и дурной… И то польза.

Г-ГХР-РЕ-ЕМ!

– Ага, бачил я, як ты справлялась. Он тебе едва не снасиловал!

– Мы на «ты» уже? Вчера еще бабой Купавой звал…

– А мине када обманывают – я на «ты» перехожу.

– Кто это тебя обманывал?

– Да ты и обманывала! Бабкой прикидывалась, хлусила! А сама…

– А сама что?

– А сама молодая и, гэта, пригожая…

Демьян покраснел. Девушка только хмыкнула. Он повернул голову, морщась от боли – на лбу вылез здоровенный шишак, затылок ломило. Она сидела на сосновом корне, дивная такая в серых лучах рассвета, замотанная в тряпки: «Шоб сиську было не видать, значит», – смекнул Дема. Сурьезная такая да строгая, он аж залюбовался. Волосья черные, глазища синие, лицо что на картинке с плакату.

ГР-Р-РЯ!

– Так ты… – Он прочистил горло. – Ты Купава и есть?

– Не совсем. Не Купава я.

– А кто же?

Девушка вздохнула, глянула в сторону деревни, где над домами вставало красное солнце.

– Подымайся, охламон. Домой поковыляем. А по дороге я и скажу все, так и быть. На плечо мне обопрись. Ну-ка, за грудь не чапа́й! А то по лбу снова получишь!

ХРУМ-ХРЯСЬ-ХР-Р-РЯМ!

Голова у Демы кружилась так, что, казалось, звезды сейчас с неба посыплются – хоть и утро уже. Начала Купава так мягко и напевно, что Дема, казалось, плыл по реке из ее голоса:

– Имени своего не могу тебе раскрыть, не обижайся уж. Нельзя нам, особливо женщинам. Вам, мужью, проще, а нас за истинное имя всяка дрянь дернуть может, як за косу. Вот так и зови, Купавою.

Демьян кивнул, не понимая пока, куда девка клонит. Обижаться он пока тоже не собирался.

– Мою наставницу, здается, тоже не Купавой звали. Можа быть, и ей имя от ее наставницы перешло, не ведаю того. Я к ней вообще сироткой попала. Родителей моих советская власть раскулачила; мелкими кулаками мы считались, зажиточными. А большевики колхоз в Задорье создавали, двенадцать лет тому назад. Как щас помню – приехали на конях, важные такие, в фуражках и куртках кожаных, бумагами машут с печатями синими. Нам, грят, советская власть дозволила с кулачьем бороться. Батьку мироедом обзывали. Давайте, мол, нам то-то и то-то по списку да и валите прочь из дому, манатки збирайте. Батька супротивляться начал, дал одному комиссару по кумполу, так ему бока намяли и увезли насовсем; в Соловки попал, там, поди, и сгинул. А у мамы и до того не все дома были – наследственное у нее, а уж после особливо. Она хату и пожгла, дурная. Мол, не доставайся ж ты никому.

ТР-РЯСЬ!

Дема хотел сказать что-то сочувственное, но в голову будто соломы набили. А Купава продолжала рассказывать – будто не ему, а себе:

– Я ночью проснулась – хата горит! И мамка сидит, в красный угол пялится с улыбкой безумной. Я глянула – а там черт стоит, в огнище! Рогатый такой, с хвостом, и хохочет, прям заливается. Иконы-то все сгорели, вот он и выполз из Пекла прямиком; к нам-то зайти не может, а к себе манит. Я мать трясу, а она ни в какую, лыбится, дура, а черт ее блазнит: пойдем, знаткая, со мною в Пекло, я тебя любить буду целую вечность. Я спалохалася, страшно было – жуть! Мамку с собою тягаю, а она отмахивается, иди, мол, не мешай; смотрит, дура, на черта глазами масляными, что твоя кошка мартовская. Я выбежала с дому, дыма наглоталась, только фотокарточку схватить успела – и ту не с родителями, а с Есениным. А мать там и осталась; с чертом, значит, ушла. Сдается мне, черт ее обманул. Самогубцев в Пекле истязают цельную вечность. Вот он ее и любит вроде как – плетьми из зубьев грешников по спине хлещет до конца веков. Я утром на вогнище стою, грязная, без обуток, в одной сорочке, а люди мимо ходят с лицами каменными. Я ж дочь кулака, кто со мной заговорит? Мы ж по бывшей волости главные считались, батьку многие не любили. Его прадед еще крепостных держал…

– Крепостничество – тормоз модернизации! – изрек Дема вбитую школьными агитаторами фразу.

– От, и ты туда ж. В общем, думается, мне от матери знаткость и передалась. Или от деда, отца ейного – тот тоже, кажут, странный был. Его так вообще колдуном считали, а большевики за антисоветчину свезли куда-то. Глядишь, с батькой на зоне повидалися. Тесть с зятем, – вздохнула. – Знаткость – это ж дело такое. Можешь сам себя убедить, что нет в тебе ничего, и она уйдет почти, станешь обычным со временем. Ну будешь в карты выигрывать да слышать иногда чего; зубы прихватит вдруг резко. В общем, задавить можно в себе знаткость, жить по-людски. Коли сам захочешь сильно.

– И что? Это я мог, выходит, к тебе в ученики не идти?

– Ты не мог. Уж больно глазастый оказался, – недовольно буркнула Купава. – И я вот не смогла. Бачила с детства, як и ты, всякое. Видала лик мамкин потом, как мимо пепелища шла, – она руками махала, пырилась из углей прогоревших. Просила с Пекла ее забрать. Обманул меня черт, говорит, сманил к себе… Мамку-то жалко, а чего делать? А чем помочь-то ей, раз сама себя обрекла на проклятье? Позже я костомаха однажды встретила и еще всякую пакость. Шишигу видала…

ТР-Р-ХРУМ-М!

Как раз в тот момент что-то шмыгнуло меж колосьев – ночная нечисть пряталась по норам.

– Дом сгорел дотла, жить было негде, да свезло мне. Знахарка местная пожалела, взяла к себе ученицей. Я уж думала, кости будем править, скотину лечить… А она, оказалось, видит то же, что и я! Всех бесов знает! Купава ее и звали.

– Як тебя! – воскликнул стукнутый ученик. Купава поглядела на него с жалостью.

– Она, конечно, не колдуньей была, а просто знаткой, людям помогала. И мне наказала такой же быть, с бесами не связываться. С чертями коли уговор держишь – в Пекле окажешься. Нельзя с Пеклом дел иметь, ты это попомни. Надо честным быть с собой, Богом и людьми. Все трудом и учебой постигается, засеки себе на носу. Дема постучал себе по носу – мол, засечено.

– Чего дальше? А дальше просто. Пару годов прошло. Старенькая она была ужо, Купава-то. Выучила меня, чему могла, да преставилась себе тихонько. Я крышу-то над печкой разобрала, как велено, и понеслась душа в рай. А я одна у тела осталась – думала, чего ж теперь делать-то, в город ехать? Отца искать? Он один раз письмо прислал, с тех пор ни слуху ни духу. Я у нечисти спросила, дык те мне сказали, что отца моего в бараке зарезали. Может, и обманули… Нечистым только волю дай, так они уши тебе трубочкой завернут. Не верь им ни в жизнь!

Дошли до хаты. Дема едва-едва доковылял до своего лежбища, свалился как подкошенный; голову крутило как на карусели. Его вырвало – Купава едва успела поставить ведро. После положила его голову себе на колени и продолжила рассказ. – Схоронила я бабку Купаву по славянской традиции – под порогом, чтоб стерегла она меня, от людей недобрых обороняла. А сама наутро одежу ее надела, горб смастрячила из тряпок да вышла в село к людям. Дай, думаю, проверю, как отнесутся? Мне еще суседко допомог, прихорошил добре, так что я и впрямь як Купава стала. Люди-то простые, они глядеть глядят, а дальше носа не видят, чего ожидают – того и бачут. Никто подмены и не заподозрил…

– Кроме меня! – с глуповатой гордостью поправил Дема.

– Да. Кроме тебя. Ну и спросили, где ученица, я и соврала – так, мол, растак, уехала, курва такая, в город, бросила меня, старую. Студентка таперь в университете минском. Селяне повздыхали, гостинцев дали. Так я и поняла: а кому я, сирота, нужна-то? Да еще с такой родословной – кулаки одни да дворяне бывшие в роду. И сумасшедшие. А тут, глянь, я все умею, все могу уже. С голоду не помру уж точно. Я сама знаткая! И не хуже бабки Купавы, та по старости лет заговариваться начала, ошибки делать. А я молодуха, сил полно, любую паскудь рогом загну! Книжки разные читаю, учусь – ты дома видел. Ты про кумельгана не говори ничего, то случайно вышло, он меня, собака, врасплох застал. На грудь не пялься, ирод! Я тебя к матери обратно спроважу!

– Да ни в жисть…

– Ага, ни в жисть. Так и поверила. Ох, откуда ж ты взялся на мою голову… Ладно. О чем я? А, про возраст. Коли б я честно сказала, что Купава померла, а я таперь заместо нее знатка новая, так надо мной все посмеялись бы. Ну якая знатка из девки молодой? А к возрасту у нас всегда доверие… Я и тебе скажу – коль сам станешь когда знатком, всегда прикидывайся старше, чем ты есть. Нибыть старик ты, зразумел? Шоб на людях солидней казаться.

Дема кивнул, мол, урок усвоен.

– Ох, засиделись мы, уж петухи пропели. Ложись спать давай, я тебе отвара зроблю, поправишься скоро. Шишку твою вмиг залечим. Да вот еще. Пошли-ка, ко мне в кровать ложись, там помягче, я у печки вздремну. Давай-давай! Зараз чайку сварю в самоваре, блинцов напеку, ты подреми пока, Дема.

– А сколько… Сколько тебе-то?

– Чего? Годков? Эх ты, разве ж такое у женщин спрашивают? Двадцать три сполнилось. А тебе на кой знать? Давай, спи уже. И да, слушай, спасибо тебе… Выручил сегодня, молодец. Но учиться тебе еще много надо, зразумел?

Прохладная рука Купавы нежно погладила ученика прямо по шишке, но вместо боли пришла какая-то отупляющая легкость – будто ангел махнул крылом, и тот погрузился, наконец, в глубокую, как колодец, дрему без сновидений.

С-СР-Р-РКР-РЯ!

Сквозь сон Дема слышал, как она стряпает на кухне, копается в своих книжках и подметает пол. Подумал, каково ей было эти пару месяцев – приходилось ведь прикидываться старухой не только на улице, но и дома. И только по ночам, пока он спал, она могла быть сама собой… Поутру Купава выгнала его с кровати, сказав: подлечился уже, хорош балдеть. И начался вроде бы обычный распорядок жизни, с ранними подъемами, с бесконечной работой и учебой, только вот теперь знаткая перестала скрываться – ходила по избе в образе девки, а как просители придут – за минуту превращалась в старуху, ученик только и успевал дверь открывать. Дема не переставал удивляться искусству перевоплощения; впрочем, учитывая помощь суседки, он не сомневался, что и знаткое ремесло тут замешано.

СТР-РУМ!

За избавление от кумельгана их щедро отблагодарили – Купава устроила пир из блинов и киселя, даже пирог брусничный спекла. Потом летний пост почался, одной рыбой да бульбой питались, а то и пустой капустой, як скотина какая. Купава в Бога верила, блюла церковный устав. Удивлялась еще, когда Дема всякое говорил, чего от коммунистов наслушался. Не злилась, а именно что удивлялась – ей такие вещи были в новинку. Она и не слыхала толком про Марксов и Энгельсов всяких.

Раз с утра просители явились – корову сыскать. Дема отправился в лес да сам ее нашел, привел к хозяевам – буренка всего-то заплутала в трех соснах, увлеченная нежным клевером и кашкой. Получил в гостинец банку творога и лукошко клубники. На обратной дороге нарвал целый букет полевых цветов: тюльпанов, ирисов, колокольчиков. Зашел в продмаг, упаковал все в газету, чтоб красиво смотрелось. Тряпку спросил и сапоги начистил до блеска. В общем, явился домой как жених, при всем параде.

КХРУМ!

– Ты чего это?

– Да вот, гэта, порадовать тебе хотел… На, держи! Подарок!

Она расставила цветы по горшкам, поставила на стол творог с клубникой. Хмыкнула задумчиво.

– Ну, порадовал, дзякуй… А зачин тот выучил, что говорила?

Дема закатил глаза. Опять зачины клятые! Вот будто не о чем еще поговорить!

ХР-РУСТЬ!

Зачины он, к слову, выучил почти все. Мог и полевика с лешим призвать на разговор, и уроченье снять, и анчутку отогнать сильным словом. Зачины только и отлетали от зубов, он заучивал их на манер стихов: «У Лукоморья дуб зеленый…» Заговоры читал едва ли не лучше наставницы. А вот с травками путался, временами даже крапиву от белой яснотки едва отличал. И вместо отваров получались не снадобья, а непонятное варево – не понимал он, когда что сыпать, когда мешать, когда и вовсе не трогать. Да и как тут поймешь, когда эта дивчина к печке не подпускает, постоянно кашеварит там чего-то?

– Звучный голос у тебя, тебе бы в военные! – довольно цокала языком Купава, слушая, как он читает заговоры.

Времени немного прошло, и как раз на Петров пост, летом, война-то и началась. Германия на СССР напала. Дема слыхал там раньше по радио в клубе, мол, пакт Молотова – Риббентропа, «финка», раздел Польши, война в Европе, но никогда всерьез не воспринимал. Кто там воюет, с кем, мне-то на кой эта беда? Война шла где-то далеко, будто в ином измерении. Да и какая война, когда они тут анчуток гоняют и кумельганов в болотах топят?

КХР-РЯМС!

Но не тут-то было. Зашел он как-то в клуб, а там селяне столпились у радио, слушают перезвон колокольчиков, як сдурели все. Дема спросил было, что случилось, так на него все зашикали. Он замолк, прислушался, вытягивая голову из-за спин односельчан. Колокольчики перестали звенеть. Сменивший их зычный мужской голос раскатисто декламировал: «Внимание! Говорит Москва! Передаем важное правительственное сообщение… Граждане и гражданки Советского Союза! Сегодня в четыре часа утра без всякого объявления войны германские вооруженные силы атаковали границы Советского Союза…»

– Ох, батюшки… – Одна женщина рухнула в обморок, но на нее никто не обратил внимания. Мужики стояли, уставившись на радио воспаленными глазами, сжав кулаки, все как один ловя каждое слово. «Началась Великая Отечественная война советского народа против немецко-фашистских захватчиков. Наше дело правое, враг будет разбит! Победа будет за нами!»

И все замолкло. Радиола зашуршала помехами. Люди стояли как вкопанные, переглядывались. Начали перешептываться, сначала вполголоса, а потом все громче:

– Гэта шо ж такое? Гэта где ж они?

– Знамо дело – Украина. Киев, Житомир, Севастополь… Молотов ужо вещал седня…

– Ох божечки, шо ж таперь буде?..

– Молчи, старая! Думать надо! Староста где? А председатель?

– С наркомом говорят по телефону!

– Зови Ильича, он партийный!

– Твой Ильич тока с горилкой в партии! Председатель где?!

– Я тоже партийный, и шо с того?

– А зараз кто речь толкал? Молотов знову?

– Левитан гэта, дурная ты баба!

– Во гамон якой… Украина ж поблизу с нами.

ТР-Р-РЯСЬ!

Дема тихо выскользнул из клуба, побежал домой – докладывать новости. На крыльце уже услышал, что дома гости. Остановился, прислушался, приложив ухо к щелке. Мужской голос быстро, со злостью выговаривал:

– Война началась, дура! Ща знаешь, шо будет? Не твои эти книжки да травки! Говорил же – замуж за меня иди! Со мной тебя никто не тронет! Ни черт, ни немец! Я киловяз, а не потроха собачьи!

– Уходи, Мирон… Не хочу я с тобой. И не буду! Война так война…

– Дура! Куда ты со своим этим… идьетом малолетним?

– Уж найду куда!

Дема кхекнул погромче, постучался и вошел. За столом сидела Купава, комкая в руках полотенце. Над ней нависал пожилой мужик из соседней деревни, которого Дема уже пару раз видал – Мирон Сухощавый. Ходили слухи, что он колдун. Только не тот колдун, что порчу снимает, а как раз из тех, кто ее накладывает. Порчун, значит. Сухощавый обернулся к ученику, скривил тонкие губы в презрительной усмешке:

– А-а-а, явился не запылился! Ладно, оставлю я вас, парочку идьетов.

– Кто идьет, а у кого и своя голова есть, – спокойно ответил Дема, глядя в глаза Сухощавому. Он его почему-то совсем не боялся.

– Цыц, щенок! Я на тебя плюну – заживо сгниешь! – Колдун поправил пиджак, зыркнул из-под бровей так, что Дема оторопел. – Знатким себя возомнил, малец? Ну дык я зараз покажу, якая знаткость бывает… Скручу в рог бараний, погублю!

– Мирон, не смей! – поднялась с места Купава. – Я тоже кой-чего умею!

Сухощавый плюнул на пол да вышел наружу. Во дворе еще выматерился грязно, будто проклял напоследок.

– Дурень ты… – только и сказала Купава, аккуратно стирая с пола плевок тряпкой. – Няможна ему прям в очи глядеть. Это ж порчун, он с чертями братуется. Ему твой взгляд – что дорожка в душу.

– Пущай заходит. Як зайдет, так и вылетит. Ты слыхала, что война почалась?

– Слышала… Садись чай пить.

Дема присел за стол, схватил ватрушку.

– А он тебя замуж звал?

– Звал-звал, да я отказала. С чертями мне не по пути. Ты ешь давай, да будем думать, как жить нам дальше. Ох, плохо будет…

Что будет-то?.. Ученик молча жевал и прихлебывал чай. В клубе громко включили «Интернационал», загремевший по деревне:

Вставай, проклятьем заклейменный

Весь мир голодных и рабов…

ТР-РЯМС! Немцы добрались до Беларуси быстро – не прошло и месяца. Рано утром в Задорье въехала, как к себе домой, мотострелковая рота. Деревня наполовину опустела. Все мужики заранее ушли в леса, а кто остался, те стали полицаями. Не по доброй воле, просто так потребовалось – якобы в целях разведки. Позже фашисты перевешали половину ложных полицаев, и всем стало ясно, что гитлеровцы шуток не любят. Дема отсиживался в доме на окраине. Купавину хату немцы обходили стороной – где заговоры помогли, а где и верный суседко будто огородил избу невидимой стеной. Но все равно кто-нибудь да совался к ним. Однако при виде кособокой бабки солдаты уходили, со злости ломая то плетни на заборе, то замок в сарае. Старуха беспомощно кричала им в спину проклятья. Раз в неделю Дема выбирался в клуб: новости послушать, переговорить с кем из местных и взять немного еды. Там расквартировали офицеров. Из пузатого медного проигрывателя играли немецкие шлягеры, гитлеровцы сидели с расстегнутыми ремнями и в кителях нараспашку, выпивали шнапс. Заметив мальчика, офицеры подзывали его со словами: Junge-Junge! Даже давали ему шоколад, как будто с некоторой жалостью. Меж собой они разговаривали:

– Echt Schade für den Kleinen. Wenn die Schutzstaffeln ankommen – die legen hier alles platt. Echt mieß ist das ganze! [21]

– Nun ja, Krieg ist Krieg. Hauptsache – damit hamma nix zu tun.[22]

– Das sagst du! [23]

ДРЯСЬ!

Дема еще не знал, что эти-то – обычные военные вермахта и они во сто крат лучше тех людей с волчьими глазами и собачьими повадками, которые придут позже. Он не знал, что ожидает Задорье в дальнейшем. Не знал про судьбу деревни Хатынь, где жила его двоюродная бабка по матери. Не мог и предполагать, что война продлится не год, не два и даже не три. Но в его душе уже зрело ощущение скорой и непоправимой беды. Однажды ночью у них в сарае остался Макарка – пьяница, каких свет не видал, а нынче партизан Белорусского фронта. Приполз вечером по полю, спасаясь от патруля, а Купава, добрая душа, его и прикрыла. Как совсем темно стало, Дема отнес ему сала с хлебом.

– И чаго вы там, в лесе, робите?

– Воюем немца! – с полным ртом отвечал Макарка. – Вчерась вот колонну расстреляли, так они по нам как дали потом с пулемету! Еле ноги унес. Слышь, малой, а попить есть чего?

Дема налил ему кваса.

– А горилки нема?

– Нема. И не малой я ужо, пятнадцатый год пошел. Слухай, Макар, а в четырнадцать к вам берут?

– А то! Сын полка будешь! Збирайся утром, да пошли. Родину защищать треба, шо тебе тут сидеть с бабкой старой, як у бога за пазухой? Давай, малой, нам людей треба. Ружжо дадут, як у меня! – партизан любовно погладил потертую «мосинку».

ХР-РУСТЬ!

Поутру Дема собрал все свои малые пожитки, надел великое по размеру кожаное пальто, доставшееся от батьки-самогубца. Проколол дырку в ремне, затянул потуже на поясе. Проснувшись, Купава села за стол, внимательно оглядела ученика. Он же, словно хвастаясь, подбоченился.

– Ты куда эт собрался, хлопчик?

– В лес, немца воевать.

Девушка сузила глаза; зрачки блеснули злобой и отчаянием.

ЧР-Р-РОКС!

– Партизанить решил? А обо мне ты подумал? Что со мной будет?

– Дык мы немца повоюем, он и утечет. Я ж, гэта, за тебя воевать пошел.

– За меня? А меня ты спросил? Мож, и не надо мне, штоб за меня воевали? Ну-ка сымай, сымай это все! – Она попыталась схватить ученика за ремень, но он отпрыгнул.

– Ты за меня, шо ль, спалохалася? Та ничога со мной не станется, я ж в лесу як волк, Купава!

– Ты не волк, ты кутенок! Тебя там загрызут, как ты не поймешь, дурань?

– Сама ты щенок и сама ты дура! А я мужик, мне не страшно, зразумела? Я лешака, водяника позову, они допоможут! Вся нечисть за нас встанет!

Он выскочил из избы, испугавшись, что она и впрямь заставит его остаться. На улице было пасмурно, из распухших и мутных, как холодец, туч лил мелкий дождь. У сарая уже стоял Макарка с винтовкой за плечом, с опаской поглядывавший в сторону деревни, где пока еще спали немцы; только дремал, сидя на завалинке, одинокий постовой, укрывшись черным плащом.

– Идти нам треба, малой! – шикнул партизан.

– Идем ужо, я готов… – Дема обернулся в сторону избы, сморгнул накатившую слезу – не так он надеялся распрощаться с наставницей. Тут дверь хлопнула, и наружу выскочила Купава в легком платьишке, наскоро накинутом на плечи. Макарка охнул при ее виде – уж точно не молодую девку он ожидал увидеть.

– А где старуха-то, малой? Гэта шо за дивчина у вас в хате?

– Молчи…

Он зашагал навстречу девушке, чувствуя, как на губах расцветает улыбка – сама собой, становясь все шире и шире. Пожалел, что под рукой нет цветов. Он бы дарил ей цветы каждый день.

КРЯСЬ!

Купава сжимала авоську, где лежали банки с закрутками, консервы, варенье. Сунула ему в руки, буркнула:

– Вот, бери. Шоб там с голоду не помер. И тетрадку с заговорами возьми, забыл…

– Дзякуй, милая. Ты меня, гэта, прости за «дуру»…

– Коль еще раз милой назовешь – по лбу получишь, – сказала она вроде бы строго, но не в силах сдержать улыбку. – И не звиняйся, я тебя тоже обозвала.

– Ну шо, значит, прощаемся? Ты про меня матери скажешь?

– Скажу… А ты не забывай, где твой дом. И где тебя всегда ждут.

– Не забуду, Купавушка, никогда не забуду, вот те крест. Дзякуй тебе за все…

– Ладно, беги уже, обормот, – она вытерла слезы ладонью, толкнула его в плечо – иди, мол, а то разревусь.

На негнущихся ногах он повернулся к Макарке, который с открытым ртом наблюдал за прекрасной незнакомкой. Но тут внезапно знатка подбежала сзади, обняла ученика крепко-крепко, уткнулась в затылок и прошептала:

– Акулиной меня звать. Это мое имя настоящее.

Всучила ему что-то незаметно. Дема взглянул: фотокарточка, а на ней – мужик какой-то кучерявый. И стишки какие-то на обороте.

– Гэта хто?

– Есенин. Мама шибко его любила, батька аж из Москвы автограф выписал. Окромя этого, у меня от них ничего и не осталося. Драгоценность семейная. А коли ты теперь моя семья, получается, то пусть у тебя хранится…

– Да я ж на войну, куда…

– Вот и вернешь. Сам вернешься – и фотокарточку вернешь.

И теперь в самом деле ушла прочь, пряча глаза.

ХРУСЦЬ!

Короткими перебежками, на полусогнутых, а иногда и ползком, застывая и выглядывая из травы в сторону постового, они с Макаркой добрались до опушки леса. Там уже выпрямились и зашагали спокойно сначала по дороге, а затем и по петляющим звериным тропам, постепенно углубляясь во влажную от дождя чащу, заваленную мокрым валежником. Макарка вручил ему кобуру с пистолетом, сам щелкнул затвором винтовки – щелчок отозвался в тишине леса угрожающе, глухо, как закрывшаяся крышка гроба. Дема поежился, ухватился покрепче за авоську с продуктами от Акулины. Идти до партизанского полка им предстояло еще сутки.

– А чаго дальше-то, дядько? – воскликнул Максимка.

– А дальше, э-э-э… Погодь, давай глянем, чаго там вышло у нас.

Демьян взял получившийся снаряд для рогатки. Это был миниатюрный «Спутник-1» – они сначала наварили шариков из свинцовой дроби, потом приплавили к ним оловом мелкие ножки, и получился сателлит. На корпусе каждого Максимка, щурясь, накалякал красной краской звезду. Вышли натуральные маленькие Спутники. Хоть сейчас в космос запускай.

– Запуляй-ка за порог. Вон, по бутылке целься. Як раз дождь кончился.

Максимка открыл дверь и выглянул на улицу – и впрямь дождь прекратился, а он за прослушиванием сказки даже и не заметил. Собрав «усики» снаряда вкруг резинки, он натянул жгут и прицелился; высунул краешек языка. Отпустил резко: миниатюрный Спутник ударил о бутылку на плетне, та с громким звоном расшиблась в осколки, рассыпавшиеся по лужам. Полкан тявкнул из своей будки, как бы одобрив выстрел. Демьян тоже одобрительно кивнул:

– О, брат, глазомер у тебе отличный! Тебя бы к нам в полк – снайпером бы стал. Собирай таперича – шоб Полкан не поранился.

– Дядька Демьян, так чего там дальше-то было с Купавой и Демой? – спросил Максимка, засовывая рогатку за пазуху. – И каким Дема партизаном был?

– Ну, Дема годным партизаном стал. Он же таки всю нечисть лесную знавал. Да и знает до сих пор… А Купава… – Зна́ток пальцами причесал бороду, отвел взгляд. – Так она померла потом!

– Как померла? От чего вдруг? – Ученик даже удивился такому резкому повороту событий.

– Немцы… – Демьян пожал плечами – он явно не хотел это обсуждать.

– То бишь вы… Дема потом домой вернулся, а Купава уже мертвая? – Максимка прищурился – чего-то наставник недоговаривал.

– Агась, так и было. Вернулся, а она померла ужо. Тут и сказочке конец, кто дослушал – молодец.

Спрятав глаза, Демьян повернулся к своему драгоценному церковному куполу, продолжил начищать его тряпкой, хотя дальше, казалось бы, некуда – тот и так блестел, будто сделан из чистого золота. Максимка попробовал спросить:

– Так и чего это, вся история? А клюка у вас откуда?

– Все, больше нечего сказывать. А клюку я позжей состругал. Не мешай, хлопчик. Лучше поди вон, Полкана накорми.

ХРЯ-Я-ЯСЬ!

– Ну вот и все! Вот и сказочке конец, – Акулина отложила на поднос окровавленные щипцы, – а кто дослушал – молодец! А ты молодец, Женечка, ой какой молодец! Ох как ты мне помог!

– Как вше? А што дашше? – спросил Кравчук, тараща стеклянные глаза. Меж его губ сочилась на подбородок алая и вязкая, как варенье, кровь; Акулина заботливо промокнула ее полотенцем. Кровь стекала и на подушку, пропитала весь матрас, капала багровыми вязкими каплями на пол.

– А дальше вернулся сучонок с войны, побитый да поломанный… Через год, седой наполовину, выполз из леса. Я же любила, понимаешь? У меня никого до него и не было. Я его выходила, выкормила, все ради него сделала, дура. Отблагодарил он знатно, спору нет… Обманул он меня, Женечка, бросил с тяжким бременем, одну оставил супротив всех. А за платеж, Женечка, спасибо, век помнить буду. Зубки у тебя – ну просто чудо, не простые, а прямо-таки золотые. Думается, пользы от них много будет…

Акулина бросила в карман последний, тридцать второй зуб, и широко улыбнулась, обнажив розовые голые десны. У нее самой не имелось ни единого зуба – а председатель раньше и не замечал. Странная медсестра вытерла окровавленную ладонь о полотенце. Алая кровь забрызгала все вокруг, будто кто разбил банку вишневого варенья.

– Хто ты? – закричал внезапно прозревший Кравчук и задергался в ремнях. – Хто ты тахая? У-а-а-а, памаги-ите!

На него наваливалась пульсирующая боль, окрасившая мир в красный цвет – и белые стены палаты, и жуткое существо напротив. Стали багровыми кровати со спящими дураками, тумбочка, потолок, коридор, виднеющийся из «наблюдалки», ежели башку с койки свесить. Горло рвало острыми когтями, из разодранного, пустого рта наружу рвался вопль. Кравчук распахнул красную пасть, внутри которой трепыхалась глотка с булькающей, клокочущей кровью. От истошного крика на соседней кровати пошевелился до того крепко спавший Быков.

– Я еще вернусь, Женечка, – с грустной улыбкой Акулина поцеловала председателя в щеку. – У нас же уговор, помнишь? Ты мне плату, а я тебе – свободу. Скоро ты выйдешь отсюда…

На вопли дурака в палату ворвались двое санитаров. Не обращая никакого внимания на медсестру, они нависли над кроватью, удивленно переглянулись:

– Слышь, у него зубов нема…

– Э, олухи, подъем! – заорал санитар на двух спящих психов – Тимоху и Быкова. – Кто это сделал, сознавайтесь!

– Вош ше она, это она шделала! – пялился в пустоту бывший председатель.

Когда он шамкал, изо рта у него густым потоком стекала кровь, брызгала мелкими капельками в лицо склонившемуся санитару, что испуганно пучил зенки.

– Совсем очумел уже, шиза… Ты кого там бачишь? А ну просыпайтесь! Вставай, Быков! – Санитар в приступе ярости взялся тормошить проснувшихся дураков; те моргали в недоумении. – Он сам себе зубы, шо ль, выдрал? Где зубы, суки ляснутые?

Махнув ручкой напоследок, Акулина вышла из палаты. В кармане она сжимала полную пригоршню зубов – здоровых, не гнилых, за каждый из которых черти пол-Пекла продадут. Резцы, моляры, клыки – и все целые. С широкой улыбкой Акулина направилась к выходу из дурдома, приплясывая немного и даже подпрыгивая от радости. По дороге ей попался дурак Васелюк. Он замахал руками:

– Акулинка, ты! У меня сало забрали! Дай сала!

– Не дам! – Акулина игриво показала язык. – Нету сала!

– Ну да-ай!.. Не жадничай, кусочек всего! – кричал Василюк ей в спину. Под возгласы сумасшедшего, болтающего с пустым местом, черноволосая да синеглазая красавица покинула психиатрический диспансер. На улице она расхохоталась и, как школьница, запрыгала по лужам, отражающим тысячи бликов июльского солнца. Дождь давно кончился, и в голубом небе плыли какие-то когтистые, изорванные грозою облака, похожие на злорадно хохочущих, рогатых чертей.

Зоотехник

Зоотехнический участок находится всего в пяти километрах от Нового Задорья, так что работники добирались туда на велосипедах. Доярок подвозил обычно поселковый почтальон Федорыч, который подсаживал их в кузов своей полуторки в семь утра у клуба, а вечером забирал обратно; а если не забирал, то идти все равно недалече, главное – дорогу не сокращать по Вогнищу, посреди которого амбар сгоревший. Или через болото, где того и гляди – ухнешь по самые уши. И Млын стороной обходи… В общем, шагай себе по дороге, в лес не заворачивай, коли бед не хочешь. Год назад, как приехал с города новый участковый зоотехник, скотоферма ожила; подтянулись люди, местные и набранные по распределению из райцентра, а дохлые коровки окрепли, внезапно начав приносить молока столько, что все в деревне диву давались. Зоотехник, правда, не всем по нраву пришелся – строгий однорукий дядька в очках и с красным носом картошкой, вечно сердитый и всклокоченный, часто ночевавший на участке, хоть ему и выделили угол при бараке. Звали его Остап Власович Полищук. Девки-доярки его Профессором кликали; шептались в деревне, мол, у Профессора целый учебник есть по животноводству. Сам написал!

Профессор по утрам, как все работники соберутся, любил организовать летучку. При бывшем директоре такого не было, все приходили да работали, а тот, бывало, на службе и носу не казал. Полищук сразу взял быка за рога: потребовал ежеутренней явки у себя в кабинете. Приходили ветврачи, младшие зоотехники, иногда даже бригадиры трактористов с близлежащего МТС – больно им нравилось послушать, как Профессор подчиненных распекает да про планы разглагольствует. Планы партии никого особенно не волновали, только вот красноречивый Полищук мог такую речугу задвинуть, что потом весь день думаешь, как же так получается: стало быть, Юрка Гагарин в космос полетел благодаря животноводству? Ледокол «Ленин» исключительно стараниями животноводов на воду спущен, атомную электростанцию они же создали? В устах Остапа Власовича все звучало логично. В последний июльский день так все и было – и ругань, и монолог про партию.

В кабинет администрации участка битком набились отраслевики, селекционеры, среди них затесалось несколько человек с машинно-тракторной станции. Кто выше по должности, те сидели на стульях, а остальные – рядком вдоль стенок.

Остап Власович одернул серый костюм левой рукой – культя правой безвольно висела в подвязанном рукаве. Поправил на носу бифокальные очки, из-за которых его глаза казались неестественно круглыми. Этими самыми глазами уставился он на заместителя:

– Иванец, где племенная книга?

– Дык это, Остап Власович, у вас ведь была… – Зам поежился под взглядом, сглотнул слюну и, не спрашивая, налил себе воды из графина на столе, отчего начальник вмиг рассвирепел.

– Воду поставь, растратчик! Новая книга где? – рявкнул главный зоотехник. – С четверга допроситься не могу!

– А, дык пишется яшчэ, Остап Власович! Сёдня трошки подрихтую, вот вам крест…

– Отставить крест! – Полищук заорал так громко, что все в кабинете вздрогнули, а трактористы заухмылялись – шибко они это дело любили. У них-то свой начальник был, не такой строгий.

– Мракобесия не хватало! Я табе, Иванец, неделю прошу мне новую книгу принести! Не-де-лю! Иль мне к твоей шкуре санкции применить, вредитель?

– Н-не надо, Остап Власович, сегодня будет го…

– Надо не сегодня, а вчера! Позавчера! – Полищук грохнул кулаком по столу, отчего зазвенела пробка в графине. – У меня вот товарищ есть, Новожилин, с завода нового в Витебске. Он знаешь як кажет у себя? Все полимеры просрали!

– А полимеры – гэта шо за беда? – спросил кто-то из трактористов.

– Неважно! Главное, что просрали! А просрал кто? Кто мой заместитель?

Иванец по-черепашьи спрятал голову в узких плечах.

– Остап Власович, – вступился за зама один из младших зоотехников, Петруха по фамилии Землянин, – там дело-то в новом загоне, на него описи нет. Ну который третий, у леса. К нему не ходять, люди палохаются… Вот мы их поголовье сосчитать и не можем толком, они тама брыкаются все, кусаются, копытами машут – пол у них якой, не разберешь. А здоровые якие, сволочи! Вчера Таньку один чуть за руку не тяпнул!

– Да гэта шо за бычки такие? – спросил из угла ветврач. – У них бешенство, мабыть? Агрессивные шибко. Як волки якие! Тяжко с ними работать, товарищ директор, тяжко.

– Отставить бешенство! Все с ними в порядке! Так, Петр, тебе партийная задача – сегодня же всех сосчитать, где телки, где бычки, и мне принести на стол к вечеру. Весь приплод шоб был, вся нумерация! Зразумел?

Петька Землянин горестно кивнул. В третий загон ему явно идти не хотелось.

– Схожу зроблю…

– Отставить! Не «схожу зроблю», а «так точно»! Вас бы в мой полк, оглоедов, я бы вас научил Родине служить! – Полищук потряс обрубком конечности, отчего рукав пиджака развязался, упал мятой кишкой вдоль тела. – Я за вас на войне руку отдал! Кровь проливал, паскуды! – Еще один хлесткий удар по столу, и тут даже трактористы попятились к выходу – а ну как швырнет стаканом в морду? – Я вам на участке за год приплод втрое поднял! Удой вдвое повысился! Я, инвалид, пашу тут за вас всех, днюю-ночую! Рабочие места есть, деньги государство плотит, скотина вся здоровая, сильная! Чаго яшчэ треба, а? Уважение ваше где? Где, я спрашиваю, уважение к ветерану?

– Да уважаем мы вас, Остап Власович… – глухо сказал один из зоотехников.

– Незаметно! Хочется про настоящее уважение услышать? А? Хочется? Ну зараз я вам покажу, как меня ученые с городу уважают!

Разбушевавшийся директор полез в ящик стола, достал оттуда бумажный лист. Театрально потряс им в воздухе и кинул провинившемуся заместителю:

– На, читай! В голос читай, шоб усе слышали! Из Минского НИИ прислали год назад, мне, лично в руки, с бандеролью! Громче читай!

Заместитель разгладил листок, прочистил горло и начал читать для присутствующих:

– Кхе… «Уважаемый Остап Власович! Пишет вам аспирантка Минского НИИ животноводства и сельского хозяйства Чернявская А. М. Кхм… Прежде чем писать официальное обращение, мне хотелось бы лично выразить Вам уважение и благодарность за Ваш эпохальный труд – учебник «Племенное животноводство» за 1935 год. Ваш учебник зачитан мной до дыр! И благодаря Вашей книге, Остап Власович, я и увлеклась такой замечательной наукой, как селекция животных. Кх-кхе… А официальное обращение заключается вот в чем. Для Вашего нового места работы у нашего НИИ есть экспериментальный семенной материал, который значительно улучшит количество и качество приплода. Не пугайтесь слова «экспериментальный» – в нашем НИИ он уже опробован и дает отличные результаты; при использовании данного материала повышается не только отел, но и удой при лактации! По распределению рассылки семенного материала Ваш зоотехнический участок стоял сто четвертым в очереди, но я, увидев Вашу фамилию, решила внести Вас в числе первых. Я искренне считаю, что именно Вы – тот ученый, который сумеет применить на деле инновацию нашего государства. Кхе… Семенной материал высылаю вместе с письмом, он в термосе при бандероли. Жду ответного письма с отчетом о результатах».

Люди уважительно кивали, слушая заместителя. Отложив письмо, Иванец вытер платком вспотевший лоб. Полищук забрал листок, бережно сложил и сунул обратно в ящик стола.

– Видали, якие мне письмы пишут с институтов? Мне, сюды, в Задорье! Инвалиду! А все почему? Да бо я вот этой рукой все зробил, один, сам!.. Все сам! Я вам про партию, думали, сказывать буду? Да нам партия все дала, партия за ради нас, крестьян и рабочих, все делает! Но это все, покудова мы сами не покладая рук трудиться будем! Работать, а не прохлаждаться, аки буренки на выпасе. Работать надо – такова наша зарука! Так что все, все свободны, в смысле не свободны, а вольно! За работу! Петр, а ты шагом марш в третий коровник, книга шоб к вечеру была готова!

Люди потянулись на выход из кабинета, Петруха горестно почесывал затылок.

Полищук сел, налил себе из графина воды, которая не была водой, опрокинул полстакана. Фыркнул и скушал огурец из ящика стола – там у него завсегда закуска припасена. В том же ящике лежала стопка писем от аспирантки Минского НИИ Чернявской А. М. С ней у Профессора завязалась живая переписка про методы селекции, гибридизацию и искусственный отбор. Больше всего Полищуку нравилось, когда Чернявская начинала хвалить его старый учебник, написанный еще до войны. А семенной материал и правда дал свои результаты, Чернявская не обманула. Приплод втрое повысился, где такое видано? Телята как на подбор! Непривычно, конечно, что семя в термосе присылают да бандеролью, но оно и ладно. Главное в науке – результат! На душе полегчало, как всегда после утренней выволочки. Полищук довольно крякнул, подлил себе еще из графина и глянул в окно – из администрации видны здания скотофермы, МТС и соседней агротехнической станции. Год тому назад все виделось совсем в других тонах, куда более мрачных.

Однорукий инвалид, ветеран войны, он приехал в Задорье в прошлом июне, бросив квартиру в Минске и жену-изменщицу. Думал здесь спиться, в глухой деревне-то, утопить тоску в горилке. Ан нет, по приезде получил письмо, прислали материал, деньги выделяют на скотину. Сам того не заметив, деятельный по натуре Полищук втянулся в работу, начал развивать местную отрасль.

– И на Марсе будут яблони цвести! – произнес он маленький тост и уже взялся за стакан, как в дверь постучали.

– Остап Власович? – В приоткрывшуюся щелку сунулась голова заместителя.

Тот явно был испуган, аж позеленел весь от бледности.

– Да, слушаю! Чаго табе, Иванец?

– Там у нас гэта, ЧП случилось…

– Шо-о-о?

– ЧП у нас! Петрухе Землянину теленок пальцы отхватил!

– Чаго-о-о? – И так кажущиеся огромными за очками глаза зоотехника увеличились еще больше.

– Его уже в больницу в райцентр собрались везти, перевязали чем нашли!

Полищук выскочил во двор. От третьего коровника двое работников вели, поддерживая, Петруху – тот стонал, подгибая локоть перевязанной бинтами руки, покрасневшими и наложенными наспех. Полищук выругался при виде увечья. Петруха-то теперь, как и он, леворучка: пальцы у парня отсутствовали начисто, окромя большого. Уже подъехал один из трактористов, вопящего от боли младшего зоотехника принялись грузить в кабину. Бинты разбухли от крови, на землю падали ярко-красные капли.

– Петька, Петро! – Полищук схватил подчиненного за грудки. – Что случилось, как ты так?!

– Да я, Остап Власович, просто сена ему кинул в стайку, а он хвать! – и пальцы мне отгрыз, что твою моркву, – слабым голосом отвечал Петруха. – Я назад, а они все давай из стаек ломиться, як ополоумевшие. Еле убег…

– Гэта як же ж, это чаго ж… – бормотал Полищук.

Петруха ойкнул, баюкая забинтованную руку. Трактор завелся и поехал по полю, фыркая выхлопными газами. Стоявший рядом Иванец сказал:

– Инвалид же буде, дай Бог ему здоровья… Остап Власович, а кто буде в третьем загоне работать? Туда ж никто ходить не хочет.

Не ответив, Полищук отправился обратно в кабинет – допивать содержимое графина. Настроение, такое солнечное с утра, оказалось в край испоганено.

Труп бычка в курятнике выглядел странно. Максимка подумал, что таких он и не видал ни разу – лысый весь, без шерстки. Кожа лоснится, под ней бугры мышц, хотя еще и не бычок даже, а так, теленок малый. И зубья торчат острые, что у твоего котяры. Голова вся раскромсана, в темной засохшей крови. Сидевшие на насестах куры кудахтали, хлопали крыльями. Демьян ерошил бороду, как всегда делал в раздумьях. Максимка уже угадывал его мысли – теленок вломился в курятник? Где такое видано?

– Учора, гришь, подстрелил его? – спросил Демьян у колхозника Сеньки. – И он куру жрал?

– Вот те крест, зна́ток! – Сенька размашисто перекрестился. – Я и сам глазам не поверил! Ночью завопили, всполошились все. Я ружжо схватил и сюды, а тут гэта сволочь курицу жует, дверь вынесла! – Колхозник показал на сломанную дверь курятника. – Ладно бы волк, но теленок? И на меня так зырк глазищами страшно… Ну я и пальнул со страху сразу. С дуплета не завалил его, пришлось топором добивать, он кричал яшчэ так, як бы не бык он вовсе, а дите малое. Я чаго тебя и позвал, зна́ток. Шо за диво такое?

– Тут покумекать треба… Но с тем, что диковина гэта, спорить не стану.

– Дядька Демьян, гляди! – Максимка указал на хвост – будто крысиный с виду.

В курятнике стояла густая полутьма, лишь с улицы через дверную щель падал солнечный свет. И вот аккурат там, где ложился луч солнца, лежал телячий хвост и будто бы дымился, что бикфордов шнур.

– Глазастый ты мой! – Демьян привычно потрепал ученика за волосы. – Ну-ка, Сень, подсоби мне! А то я намедни руку обжег, болит малясь.

– А чаго робить-то?

– За копыто бери, я за другое, да потягали на вулицу. Надобно на солнце его повялить.

Вдвоем зна́ток и колхозник выволокли бычка, оказавшегося довольно тяжелым, из курятника во двор, на солнечный свет. Тут-то труп и задымился весь; на глазах у всех лысая шкура зашипела, как если б на сковороде пеклась, начала съеживаться. Завоняло так противно, что все трое отшатнулись.

– Чуешь, серой несет, яйцами тухлыми? – закрывая нос рукавом, спросил Демьян. – Не к добру гэта…

А труп тем временем разлагался настолько быстро, что Максимка едва успевал замечать все изменения. Вот кожа вся скукожилась, лопнула в нескольких местах, провалилась вдоль ребер сухими лохмотьями. Внутри быка зашипели органы, распространяя еще более мерзкий смрад, отчего вокруг трупа повисло зловонное облако; тут же в глазах зарябило от налетевших на пиршество мух. Следом и кости начали распадаться, превращаясь в пыль, как дрова, сожженные в пепел. Не успел Максимка и моргнуть пару раз, как телячий труп уж истлел, лишь осталась на земле булькающая и неимоверно вонючая лужа блевотного цвету.

Побледневший Сенька перекрестился три раза, зашептал молитву.

– Да святится имя Твое… Да избави нас от лукавого…

– Верно делаешь, что молитвы читаешь, – помрачневший зна́ток ткнул в лужу клюкой, тут же брезгливо вытер ее о траву. – Шо ж за напасть такая знову, откуда?

– Стал быть, не ведаешь ты, зна́ток?

– Понятия не имею. Но доведаюсь, ты уж не сумлевайся. А откуда у вас тут телки-то могут быть?

– Дык то знамо – со скотофермы, откуда ж яшчэ, Демьян Рыгорыч?

– С участка зоотехнического?

– Да, я ж на окраине живу, тута до участка километра два, коли прямо идти, по лесу. Оттуда он, верно табе кажу. У мине у всех соседей две буренки, и всех телят их я знаю – нету там такой пакости, и быть не может. А про скотоферму слухи всякие ходют!

– Знаю я твои слухи, – отмахнулся зна́ток, – но на участок прогуляемся, глядишь, есть и в слухах правда. Ты давай-ка, Сеня, про то, что бачил зараз, больно не распространяйся никому, зразумел?

– Да ни в жисть! – Сенька снова перекрестился, возбужденно кивая, и стало ясно: сегодня же про жуткого бычка узнает все Задорье. Демьян только вздохнул. Пошли к зоотехническому участку прямо – через лес, ничего не боясь. Зна́ток в пути сетовал на то, что и нечисти, и пекельных тварей, и проклятий в Задорье стало столько, что не развернешься – вона, люди уже боятся по грибы-ягоды ходить, и это посередь лета. В лесу ни души не видно, а подосиновики под ногами гниют.

– А чаго оно так, дядька? Мы, когда в Сычевичи ездили, там на всю вёску один анчутка был. И тот полудохлый, в печку заховался.

– От табе и вопрос на засыпку, ты будущий зна́ток или кто? Думай, Максимка, думай! Сдается мне, треба кому-то, шоб мы тут с тобой бегали, то одних спасали, то других. Там починишь – сразу здесь сломается. Думаешь, ведьмину скрутку на свадьбе кто подкинул, а? А кто ручьем поле размыл и немчика разбудил?

– Кто?

– Дед Пихто! Пришли уже. Слыхав я, тут директор новый, шибко строгий, ты стой да помалкивай, покуда я балакать буду.

Максимка грустно кивнул. Он уже привык, что зна́ток его то и дело затыкает, слова не дает сказать. А он разве чего плохого хоть раз сделал? Только помог – вон хотя б с тем же Сухощавым.

Демьян вошел в одноэтажное административное здание, огляделся и грохнул кулаком в самую солидную дверь с золоченой табличкой.

– Хто там? Войдите, чаго долбитесь?!

Прокашлявшись, зна́ток отворил дверь и вошел. Максимка тенью юркнул следом.

По центру обширного кабинета в кресле восседал вдрызг пьяный однорукий мужик, взиравший на гостей сквозь толстые линзы очков. Водки на столе было не видать, но разило в помещении так, что даже привычный зна́ток сморщился.

– Гэта… Товарищ директор?

– О-остап Власович я! Полищук!

– Остап Власович, ага… У мине тута вопрос к вам, по животноводству.

– По жи-вы-тны-вы-дству? – пьяно прожевывая слова, переспросил Полищук. – По нему можно, товарищи! Я всю жызь вложил… вложил… или вклал? В общем, всю жизнь этому жы-вы-тны… посвятил! Ради партии, науки для, во!

– Да я слыхал, про вас много доброго в деревне кажут.

– А ты сам хто такой? – прищурился пьяница в пиджаке. – А то тута ужо приходил один… ик!.. с утра, допытал мине.

– Меня Демьян Рыгорыч звать, я ветеринар с деревни, коллега ваш. Вопрос к вам важный, говорю.

– Якой вопрос? Задавай! – Остап Власович потянулся к графину, где явно не вода была налита. – У вас, случаем, бычок с участка не сбегал? – хмуро спросил Демьян.

Директор ему явно был неприятен, да и Максимка чувствовал себя здесь неуютно – будто бы дома оказался, в компании с перебравшим лишку Свиридом.

– Бычок? Якой бычок?

– Лысый такой… до курятины охочий.

Опрокинув стакан горилки и даже не поморщившись, главный зоотехник выдохнул и воскликнул:

– Нема у нас таких! Ошиблись вы!

– Ага, ошиблись, значит?..

– Да! Давайте-ка, т-варщ-щи, кру-угом и шагом марш на выход! Ходют тут, ходют, работать не дают… С утра спозаранку приходил ужо один! Вон отседа, я сказал!

Демьян молча покинул кабинет, Максимка скользнул следом, бросив взгляд на пьяницу-инвалида. Тот бормотал что-то себе под нос, копался в ящике стола, перебирал помятые бумажки. Во дворе зна́ток огляделся, будто ища кого. Из ближайшего загона доносилось коровье мычание, на бревне у крыльца сидели и курили несколько работников. Демьян махнул им рукой.

– Иванец, ты ли это? Подь сюды, родной.

К ним засеменил маленький сгорбленный человечек в грязном от навоза переднике.

– Демьян Рыгорыч, вы у нас какими судьбами?

– Да дело есть одно, срочное. Чаго гэта у вас начальник такой окосевший, кстати?

– Дык третий день ужо квасит. Как Петрухе Землянину пальцы оторвало – так он и начал.

– Пальцы оторвало? – Зна́ток вопросительно изогнул бровь.

– Ну да, теленок откусил.

– Теленок откусил?!

Будто поняв, что явно сболтнул лишнего, Иванец засуетился, опустил голову.

– Так гэта, ЧП у нас было. Участковый приезжал с райцентра, сегодня поутру еще приходили с проверкой, важный человек один. Нам гэта, предприятие остановить хотят… До конца разбирательства.

– А чагой-то за теленок такой, что человека за руку тяпнул?

– Обычный теленок, голодный был, мабыть…

– Ну ты мне покажь хоть, шо за телята у вас тут такие оголодавшие. Не кормите, шо ль?

– А вы… гэта… официально, да? – Иванец мял в руках передник и старательно отводил взгляд.

Демьян схватил его за воротник, притянул к себе и поглядел в глаза. Максимка услышал зловещий шепот:

– Ты, Иванец, забыл, шо ль, кто я такой? Ну дык я напомню, за мной не заржавеет!

Иванец громко сглотнул.

– Та як не помнить, помню… Ну пойдем, покажу телят, чаго б и не? Сапоги не загваздайте тольки.

Все вместе они прошли в загон. В стайках мотали рогатыми бошками буренки, пахло сеном и навозом. Иванец подхватил ведро корма.

– Ну пройдемся, шо ль, телята да быки в конце самом. Покормлю заодно.

– Тут постой. Смотри кругом, все запоминай, – коротко приказал Демьян ученику.

Максимка остался в одиночестве у входа. Прошелся до стайки, подкинул сена косящей фиолетовым глазом корове. Под ней сидела на стульчике доярка в фартуке и платке. Не сразу признал он в ней Таньку, соседку, она в ту же школу ходила на несколько классов старше.

– Малой, ты, шо ль? – воскликнула девушка, ловко сжимая корове соски – в цинковое ведро бились струйки парного молока. – Ну привет!

– Дзень добры. А ты тута робишь?

– Агась. Хошь молочка? На, угощайся!

Танька приподняла ведерко, протянула мальчику – он с удовольствием глотнул и вытер «усы» с верхней губы.

– Летом подработать устроилась, на каникулы, – говорила доярка, продолжая доить корову. – А чаго б и не, коли платят хорошо? И стаж трудовой. У нас предприятие передовое стало, люди с самого Минску приезжают! Машка вон рекордсменка! – Девушка шлепнула буренку по крупу.

– А-а… А я, гэта, на ветеринара хочу учиться поступить.

– Ага, слыхали мы, якой ты ветеринар, со знатком заякшался, – хохотнула Таня. – Слышь, малой, а какой он из себя, Демьян Рыгорыч?

– Такой… Своеобразный, – запнувшись, чтоб не ляпнуть лишнего, подытожил: – Хороший мужик, не обижает мине…

– Ну раз не обижает – то добре. А тут вы чаго забыли?

– Бычок у вас сбег, кусачий такой, лысый весь. Не бачила таких?

Улыбка у Таньки пропала, она серьезно посмотрела на Максимку.

– Ну бачила разок… Кусачие – это да, один меня ухватить пытался. Тольки вы не там пошукать решили. Нема их тута, они в другом хлеву – у леса который, тайный.

– Тайный? А где?

– А вон тама, не ошибетесь. Но вы туда не ходите, нехорошее то место.

«Знала б ты, скольки раз я гэта слышал», – с какой-то взрослой усталостью подумалось Максимке.

– Ладно, малой, мне робить надо. Мамке привет! – Танька отвернулась и продолжила дойку.

Вернулись Демьян с Иванцом.

– Ну чаго там, дядька?

– Та ничога… Бычки як бычки, рук точно не кусают.

– Дядька, мне сказать кой-чего надо… – Максимка кашлянул и красноречиво посмотрел на стоявшего поблизости Иванца.

– Зразумел. Давай, Иванец, покеда, пойдем мы.

– Вы звиняйте, коль ничем помочь не смог, – развел руками работник фермы.

– А ты звиняй, что спужал тебя. Мир? – Демьян намеренно пожал руку с такой силой, что Иванец скривился. – Ну бывай, заместитель!

По дороге домой Максимка рассказал Демьяну о том, что услышал от Таньки. Зна́ток хмыкнул.

– Так и чуял, что брешет Иванец, як дышит. На его совести буде. Значится, коровник у леса, гришь?

– Ну сказала, шо тама. А вон он, кажись, – Максимка указал в сторону лесной опушки, где в отдалении от скотофермы стояло одинокое длинное здание, деревянное, с покрытой шифером крышей.

– Во як, да? Оттудова к Сеньке гэта беда и могла прискакать… Тады вечером прогуляемся, глянем, шо там за телята живут. А мне зараз надобно по делам сходить.

Дома Демьян тщательно выгладил брюки старым утюгом, надел пиджак и прицепил медальку. Вместо рубахи же напялил лянку без воротника, но с красным вырезом. Одеколоном надушился так, что аж суседко фыркнул за печью. В процессе зна́ток напевал под нос песенку – с ним такое в последнее время часто случалось. Максимка с интересом наблюдал за его сборами.

– Дядька, вы на свиданку, шо ль, собралися?

– Цыц, молодежь! Не на свиданку, а на важную деловую встречу!

– А встреча с Анной Демидовной, небось?

– Ничога от тебя не утаишь, хлопче, – ухмыль-

нулся Демьян, поправляя пиджак и критически разглядывая себя в зеркало. – Ну як я, пригож?

– Тама грязюка после дождя. Туфли почистите и тряпочку с собой возьмите, – посоветовал ученик. – И борода у вас як у лешего, расчешите хоть иль постригите.

Перед свадьбой Вальки-егеря Демьян купил в продмаге штиблеты, а то, говорит, сапоги одни, должны же у мужика быть и туфли на выход. С тех пор так ни разу не надеваны, но сейчас же встреча деловая, стало быть, и повод есть. Приодевшись и насвистывая песенку, зна́ток причесался, а потом стоял полчаса у зеркала с ножницами, неловко обстригая бороду. Не выдержав его мучений, Максимка отложил книжку и спрыгнул с печки. Отобрал ножницы и помог постричься – теперь зна́ток выглядел как с картинки в журнале. Помолодел разом лет на десять. Рука только в бинтах после заговора супротив гыргалицы.

– Клюку брать с собой не треба, а то як дед дряхлый. И хромать не надо, спину прямо держите, – деловито наставлял Максимка. – Анна Демидовна такого не терпит, мы в школе всегда с прямой спиной сидим за партой. Да не горбитесь вы, ну!

– Ты гэта, говори, да не заговаривайся, сам разберусь, – проворчал Демьян, глянул снова в зеркало. – Нашелся советчик! Сиди лучше зачины читай, все-то выучить не можешь. Я к вечеру приду, к тому хлеву прогуляемся.

– Добре, жду, – Максимка улегся обратно на печку, в нетерпении раскрыл почти дочитанную книжку – «Страну багровых туч» популярных писателей Стругацких, про космонавтов и покорение планеты Венеры.

Максимка погрузился в книгу и обо всем забыл.

Анна Демидовна ждала у клуба, в легком платьице и туфельках – Демьян в очередной раз подивился, откуда у нее столько платьев. Он резко – как револьвер – выдернул из-за спины букет тюльпанов в газете, смущенно сунул учительнице. Та погрузилась носом в цветы; прикрыла глаза, вдыхая аромат.

– Откуда знаете, что тюльпаны люблю? Максимка доложил?

– Дык… гэта… я ж спец по травам, по цветам. Ведаю, якие цветы женщины любят! – Он поправил бумажный сверток под мышкой, куда упаковал вино и гостинцы.

– Если б знали, так бы одеколоном не поливались. Як сдурели вы, ей-богу! Фу, Демьян Григорьевич, от вас же так вкусно всегда лесом пахнет, травой скошенной. На кой духариться-то?

– Да мне, честно кажучи, самому не падабается, – признался зна́ток.

– Ну вот на будущее вам – если еще на свидание позовете, то так не делайте. Так что, куда идем? – Учительница подхватила Демьяна за локоть. – А что это за кулек у вас? А что с рукой?

– Служебная травма…

Идти в Задорье было особо некуда, разве что в клуб, да и там заняться нечем – одна пыль да стулья. Разве что в библиотеке сидеть да на пару книжки читать.

Зна́ток потащил Анну Демидовну в поле, придерживая за локоток, когда та спотыкалась на каблучках. Но ей нравилось – полдень, солнце слепит, цветы полевые колышутся. Отошли к сеновалу, присели на завалинке.

Демьян развернул на бревне сверток с овощами

и бутербродами, поставил рядом бутылку домашнего вина, два стакана – за спасенный от заблудшей кикиморы погреб с закрутками. Открыл лукошко спелой клубники. Стесанный пень, служивший столиком, был весь изрезан инициалами – сколько Демьян себя помнил, здесь молодежь всегда свиданки устраивала.

– Ну шо, за встречу? Чем богаты, как грится.

– Какой предусмотрительный мужчина! А это все ваше, с огорода?

– Не, у мине огорода, можно сказать, и нет, не люблю я в земле копаться. Гэта мне люди приносят, за работу. Вы кушайте, Анна Демидовна, а то совсем худенькая.

Она съела ягоду, облизнулась.

– Вкусно! Нравится мне у вас. И ребятишки в школе хорошие. Как там Губаревич поживает?

– Максимка-то? Учится, гм. Добрый ветеринар буде.

– Хороший он мальчишка, вы не обижайте его.

– Гэтага приблуду обидишь… А хотите покажу кой-чаво? Вот, гляньте сюды, снизу.

Учительница наклонилась, прищурилась.

– Вот тута надпись, видите? Гэта батя мой, когда с мамкой гулял, ножиком вырезал. Тута же сидели лет так сорок назад.

– Как мило! А сейчас они где? Ой, простите! – Учительница заметила тень на лице Демьяна. – Они умерли, да?

Зна́ток поскреб ногтем бороду, вздохнул. Разлил вино по стаканам и постарался закрыть бутылкой другие инициалы, тоже старые, но чуть свежее родительских – с литерами «А» и «Д».

– Мать у мине во время войны погибла, с братом и сестренкой малыми. Немцы их, того… Отец еще до войны помер, самогубец он был. Ну давайте о плохом не будем, выпьем за встречу.

Они пригубили из стаканов, глядя друг на друга. Синхронно улыбнулись. Зна́ток подумал, что мало с какой женщиной бывает приятно просто молчать.

– Ох, чутка не забыл, дурань! – Демьян хлопнул себя по лбу, полез в карман пиджака. – У мине ж для вас подарок!

– Подарок? Интересно… Но, может, не надо?

– Надо! Гэта от души, Анна Демидовна…

Та все же немного испугалась поначалу – нешто вот так, с бухты-барахты замуж позовет?

Бархатная коробочка, полученная Демьяном от председателя в Сычевичах, так и наводила на мысли о кольце. В солнечном свете блеснуло, брызнуло синими переливами света, отразившимися на лице Анны Демидовны. Ее взгляд, прикованный к подарку, за несколько секунд сменился от опаски и недоверия к испугу и, наконец, к восторгу. Она удивленно уставилась на знатка.

– Да вы шутите! Это… это мне?!

– Ну не мне же! Вам, Анна Демидовна, вам. Возьмите.

Она осторожно, будто боясь повредить такую красоту, выудила из коробочки сапфировый кулон на цепочке – небольшое элегантное украшение из золота, с переливающимися синим цветом камнями, повторявшими узором созвездие Плеяды, или, по-простонародному, – Бабы. Тонкая цепочка струилась в ладонях десятками звеньев, как змея, кулон ярко блестел на солнце, такой махонький и хрупкий на вид, грозя ускользнуть между пальцев и пропасть насовсем.

– Это… колье? Ой, нет же, кулон, да?

– Я даж не ведаю, як зовется, – хмыкнул Демьян. – Гэта мне за работу дали, гостинец добрый. Да вы примерьте на шейку, не стесняйтеся. Ваша вещь, носите.

Еще раз вопросительно глянув: «Мне, правда мне?» – Анна Демидовна открыла застежку на украшении, перекинула через шею. На губах ее расцвела счастливая улыбка. Наконец замотала головой.

– Нет, не могу, это же дорого очень, не могу принять.

– Обижаете, Анна Демидовна, – прогудел Демьян. – От души же.

– Ох ну… Ладно. Застегнуть поможете?

Он встал за спиной, застегнул колье на тонкой шее, ласково убрал ладонью светлые волосы. Захотелось наклониться и поцеловать в выступающий позвонок, но зна́ток себя одернул.

– Ну как вам? – засмеявшись, Анна Демидовна подскочила и закрутилась – платье поднялось маленьким вихрем, обнажив стройные ноги. – Эх, зеркальце бы…

– Вам к лицу, – улыбнулся Демьян, присаживаясь и разливая вино. – Пригожим девчатам украшения идут… Но у мине к вам просьба, Анна Демидовна.

– Ох, теперь уж не откажешь, – хохотнула та. – Ну уж выкладывайте.

– Носите… как вы сказали, кулон? Дык вот, носите его почаще, добре? А лучшей и вовсе не сымайте. Оно заговоренное. Я над ним слова прочитал.

– Заговоренное? Простите, что прочитали?

– Ну да, оберег такой. Слова я прочитал, сила в нем. Защитит вас от…

– От чего защитит, Демьян Григорьевич?

– От нечистой силы, – выдохнул он, понимая, как глупо, наверное, сейчас выглядит в ее глазах.

С какой-то кривой улыбкой Анна Демидовна потеребила кулон. Глянула на знатка будто с сожалением – как на юродивого.

– Вы понимаете, что сейчас говорите?

– Да я-то разумею… Анна Демидовна, давайте так. Вы можете просто одолжение мне сделать? Я вас сердечно прошу – будь ласка, носите кулон. Думайте, шо на мою душу такая блажь напала. Во, блаженный я, да! И гэта просьба моя взамен за подарок – апранайте дома, на работу, коли в магазин идете. Можно и под кофтой сховать… Иль не надевайте, а в сумочке таскайте. Можете так зробить? Заради меня, а?

– Вы на блаженного не похожи…

– В том-то и дело… – буркнул он и залпом допил вино. – Не блаженный я ни разу, вот вам и тяжко слухать по-сурьезнаму.

– А с Жигаловым это как-то связано?

– Може и связано. Я не пойму, чего ему от меня надобно. Шукал меня тута намедни, гэпэу минское, да мы с Максимкой в лесу были. Зараз опять дозваться не может, надо бы сходить до клубу, погутарить наконец. Не то он, скотина, не отстанет.

– Ну так вы сходите, погутарьте, а то и меня уже вызывали на допрос, я вам говорила, – строго сказала учительница. – Жигалов человек серьезный, дважды не повторяет. Не надо скрываться, к тому же вы под следствием! И меня подведете заодно!

– Схожу-схожу… Прям завтре и схожу, обещаю. Слово даю! И вас то дело никак не коснется – тоже обещаю. Я мужик простой, мое слово – кремень, кого угодно спросите.

Анна Демидовна поглядела на него внимательно и облегченно вздохнула – поверила. Окинула задумчивым взглядом цветущий луг, их столик из бревна, заставленный «гостинцами», еще раз коснулась кулона, что отбрасывал синие блики. После оглядела знатка, взяла стакан и сама отпила немного вина, закусила ягодкой – будто решившись на что-то для храбрости.

– Хорошо! Раз обещаете, то ладно, я вам верю. А знаете что? Какое-то мрачное свидание у нас, Демьян Григорьевич! А я ведь за подарок так и не отблагодарила.

И она, наклонившись, быстро поцеловала знатка. Он от неожиданности выронил стакан, а потом неловко обнял ее за плечи; чурбак под Демьяном перевернулся, и оба рухнули в сено. Первой засмеялась учительница:

– Какой же вы неловкий, Демьян Григорьевич!

– А можно на «ты» наконец? – ухмыльнулся он, стряхивая с ее платья солому.

– Можно… Тебе можно.

– Вот и славно, – резюмировал зна́ток, привлек ее к себе и поцеловал уже крепче, с душой.

Домой зна́ток явился довольный, с улыбкой во все тридцать два зуба. Максимка к тому времени уже успел дочитать книжку, сварить Полкану похлебку и выучить наизусть два зачина.

– Як встреча? – лукаво спросил ученик.

– Як съезд партии – успешно состоялась. Давай збирайся, чаю выпьем да пойдем – работать треба! – Демьян сбросил пиджак и брюки, переоделся в повседневные штаны, но рубаху не снял.

– Анна Демидовна про меня ничего не говорила?

– Казала табе по лбу щелбана давать каждый раз, як плохо учиться будешь. Ну-ка, лоб готовь! – Демьян шутливо хрустнул пальцами.

– Я зачины выучил, дядька!

– Чаго суетишься тады, раз выучил? Чайник ставь.

Зажгли керосинку, поставили кипятиться воду.

– Иван-чай нынче хорош, – довольно сказал зна́ток, насыпав полную кружку с мелиссой и листочком мяты. За окном сгущались сумерки, Задорье погружалось в сизый мрак. Полкан тоскливо гавкнул в темноту.

– Дядька Демьян, а я давно спросить хотел…

– Спрашивай, раз хотел, – добродушно ответил зна́ток, разливая чай по кружкам.

– А чаго б нам всю паскудь разом не почикать?

– В смысле?

– Ну вы… кажный раз всех як жалеете, вот. Чаго б не бить ту пакость, шоб их меньше стало? Под корень всех извести.

– А чаго б твоего отчима, Свирида, не прибить? – задумчиво спросил Демьян.

– Вы чаго гэта? – испугался Максимка, хотя мысль ему понравилась.

– Ну як чаго? С него ж проку як с козла молока: алкаш, тунеядец да дебошир. Пользы с него ноль, а вреда – пальцы кончатся загибать. Взять его да прибить. Так немцы и зробили, поганцы. Евреи им плохие – их взять да пришибить всех разом. Решить еврейский вопрос – гэтак Гитлер порешал у себя в Рейхе. А чаму б и не, а? Всех разом – чик, и все! Под корешок!

– Нет, ну гэта ж… э-э-э… – даже растерялся Максимка от такой постановки вопроса.

– А вот то-то же, Максимка. Не ты решаешь, кто хороший, а кто плохой. То Бог уже судит. А ты, в силу своего разумения, должон быть справедливым, но не жестоким. Человеком быть! Мине, думаешь, гыргалицу не хотелось кончить, шоб потом хлопот не иметь? Хотелось, врать не стану! Дык тогда бы Валька на суку повесился, следом невеста его удавилась, а потом ужо и Макарка – я гэтаго дурня знаю, мы с ним в засадах сиживали, бывало. Вот и считай, что ты гыргалицу убил – а вся семья в гробу. А так мы ей внушение сделали, глядишь, и без барагоза обойдется. Верно?

Максимка кивнул.

– Ну ладно, ты чаек допивай, да пойдем телят смотреть. Рогатку не забудь!

Ученик сунул за пояс рогатку с мешочком «спутников», выходя из дому. Они зашагали по дороге прямо в лес, шумевший ветвями деревьев во мраке. Зна́ток нес клюку на плече. Млечный Путь рассеялся в безоблачном небе мириадом звезд; Демьян сказал, что это Бог невзначай соли рассыпал. Демьян вообще был будто навеселе, шел пружинистым шагом, чуть не подпрыгивая.

За полосой леса открылось пшеничное поле агрофермы, на окраине которого, у дальней опушки, стоял коровник. Здание освещал один-единственный фонарь над воротцами, работавший, судя по всему, от дизельного генератора. Демьян замедлил шаг, шикнул на ученика – мало ли, вдруг тут сторож сидит. Прокрались аккуратно, пригнувшись, к зданию. Максимка подбежал ближе, огляделся, после уже встал во весь рост и свистнул знатку:

– Нема тут никого, дядька!

– Добре, сынку! – Демьян выбрался из пшеницы. – Эх, фомку не взял я, дурань. Пошукай лом какой, замок крякнуть.

Максимка пошарил рядом, наткнулся на ржавый кусок арматуры и приволок к двери в загон.

– Сойдет?

– Самое то! – Зна́ток взвесил в руке арматурину. – Ну шо, ломаем да смотрим, чаго они там прячут? Ты как, не против советское имущество портить?

Максимка покачал головой.

– Тады поехали!

Зна́ток вдел арматурину в дужку амбарного замка, навалился всем телом. С громким звуком «скр-р-рям!» замок перекосился, дужка лопнула, и запор грохнулся оземь. Дверца отворилась с недобрым скрипом.

– Вот и все… Пошли.

Изнутри хлев был тускло освещен голою лампочкой под потолком. В углу гудел вполсилы толстобокий, покрашенный в зеленую краску генератор; к нему тянулись шланги от топливных чанов. Помещение, разделенное надвое усыпанным сеном продолом, представляло собой длинные ряды коровьих стаек, внутри которых переминались с ноги на ногу тени животных. При звуке отворившейся двери бычки и телки замычали, начали подниматься на ноги. Под желтым светом слабосильной лампы их жилистые голые спины казались завялившейся под солнцем дохлятиной.

– Ого, сколько ж их тут… – протянул Максимка. – Мы вот куда седня ходили с утра – там куды меньше коровок было.

– Есть такое… – Зна́ток почесал в затылке. – Давай-ка глянем, шо там за страшидлы. Максимка шагнул вперед, но Демьян схватил его за плечо, задвинул себе за спину. – За мной держись.

Из первой же стайки на них зыркнула оскаленная морда – прям как у сегодняшнего трупа. Шерсти нет, кожа блестит в тусклом свете лампы. Зубья як у волка. И глазищи громадные, алые, от злобы кровью налитые. Бесноватый теленок застонал – точь-в-точь как пьяница с похмелья, угрожающе склонив башку, отчего зна́ток с учеником шарахнулись назад. Теленок грохнулся растущими рожками о перегородку, едва не сорвав ее с петель.

– Гэто шо ж, они все такие? Вообще все?.. – растерянно пробормотал зна́ток, глядя на другие стойла. А оттуда высовывались перекошенные морды, у многих из которых Максимка заметил острые рога – совсем не бычьи, а длинные и черные. – Их тут голов писят, коли не больше…

– Бо-о-ольше! – раздался за спиной гулкий возглас, отчего зна́ток с учеником вздрогнули и резко повернулись. – Куда больше!

У открытых ворот стоял главный зоотехник. В единственной руке он неловко сжимал ружье-вертикалку, придерживая цевье культей. Остап Власович пьяно щурился сквозь очки, и Максимка опасливо поежился – а ну как пальнет сдуру. Демьян привычно загородил мальчика широкою спиной.

– Коль пулять начнет – беги, зразумел? – бросил он кратко.

– А куды бежать-то, дядька? – печально спросил Максимка.

– На халеру забыли тут, жулики? – Зоотехник махнул ружьем, и Демьян инстинктивно пригнулся, зачем-то выставив перед собой клюку. – Бычков моих попортить решили?

– Слышь, да они у тебе и так порченые! Ты глянь на них!

– Нормальные… Порода такая.

– А ты в курсе, что твоя порода на солнце горит, як бумага под лупой?

– У них аллергия! – не растерялся Полищук. – Говорю ж – порода новая, кспириминтальная! И вообще – харэ лясы точить! А вас я ща…

– Чаго ты нас? – прищурился Демьян. – В милицию сдашь? Ну давай, дерзай, светило науки! С удовольствием завтре прогуляюсь до отдела. Давай, вяжи нас!

Полищук замолк, задумался крепко, но ствол ружья не опустил, внимательно следя за незваными гостями. Максимка подумал, что раз он фронтовик, то и стрелять должен уметь, пускай и пьяный в зюзю.

В это время телята в стойлах совсем очумели от близости людей: ближайшие принялись бодать перегородки, яростно мыча и даже порыкивая, а те, что подальше (да меньше и младше) – заблеяли, почти как обыкновенные козы или овцы. Максимка, оглянувшись, с испугом заметил, что один бычок – почему-то трехглазый – выломал доску из ограды, просунул башку и теперь фыркал, елозя жуткой харей в двух шагах.

Увидев это, Полищук ухмыльнулся.

– Ну-ка, назад!

– Чаго?

– Назад, взад-пятки идите, я сказал!

Демьян вглубь жуткого загона пятиться не захотел, и зоотехник пальнул им под ноги. От гулкого выстрела все трое едва не оглохли, в нос ударила пороховая гарь. А телята будто обезумели, начали ломиться из стаек еще сильнее, с визгом бросаясь на ограду. Раздвоенные копыта, больше похожие на когти, со скрежетом царапали дерево. Телята в задних рядах вставали на дыбы, да так и оставались стоять – будто им на двух ногах оно сподручнее.

– Назад, а то пристрелю! – заорал зоотехник. – Это ИЖ-59, у меня второй выстрел есть! Урою, падлы!

Зна́ток с учеником попятились в темноту вдоль продола. Полищук же отступил за ворота, продолжая целиться, и крикнул уже с улицы:

– Никто мне помешать не сможет, слышите, вы?! Я тута главный!

И, бросив на землю ружье, он принялся запирать ворота – хоть и одной рукой, но довольно шустро.

– Он нас тут запереть хочет! – ахнул Демьян, рванулся вперед. Он, наверное, успел бы добежать, если б не услышал жалобный вскрик Максимки:

– Дядька!.. Помоги!

Максимку схватил за подол рубахи один из телят, практически выломавший дверцу стойла. Фыркая и вертя башкой, уродец тянул его на себя, пока Максимка пытался отбиться. Яростно завопив, Демьян обрушил теленку на холку свою клюку, и тот завизжал, скрылся в стойле, будто ему кувалдой вдарили, а не деревянной палкой. С собой теленок утащил кусок Максимкиной рубахи, и теперь танцевал и бесновался с добычей; остальные пытались отобрать трофей.

А ворота в этот момент закрылись, оставив их в полутьме хлева, наедине с беснующимися в стойлах уродцами. Демьян разбежался, врезался в воротину плечом, но бесполезно – Полищук запер их снаружи.

– Сволочь, он той же арматурой петли и закрыл, – простонал в отчаянии зна́ток.

– Дядька, чаго робить-то будем?

– Чаго-чаго?! Рогатку доставай, стрелять будешь. Вона уже двое выползли!

Два теленка уже и впрямь вылезли наружу – перемахнули через расшатанную оградку. Один – с выкрученными, будто коряги, конечностями, второй – с длинным, болтавшимся меж передних ног языком. Сейчас они, пошатываясь, бежали по продолу, склонив головы с острыми рогами, и громко ревели. Максимка натянул резинку рогатки до отказа, так, что заболели пальцы от напряжения, и выпустил одному в морду. «Спутник» пронзил бычка с той же легкостью, с какой горячий нож входит в масло; с истошным визгом рогатый урод завертелся на месте, путаясь в ногах-корягах, а из образовавшейся дырки повалил знакомый дым, вонявший серой и тухлятиной. Похожий на бычка ублюдок разлагался на месте: шкура слезала клочьями с костей; обнажились лопатки, суставы, хрящи и сухожилия, а на землю сыпалась смрадная дрянь, составлявшая его внутренности. Сделав еще два неверных шага, теленок споткнулся и упал, мигом превратился в груду разлагающегося мяса.

– Чагой-то он? Як под солнцем? – удивился Максимка.

– Не под солнцем, а под небушком. А ты ж в космос веришь, в небушко? Вот оно и помогает.

Вдохновленный, мальчик зарядил второй снаряд. Следующий телок (хотя какой, к чертям, телок, подумал Максимка, раз он его самого вдвое больше) затормозил, глядя на погибающего собрата; длинный язык любопытно обшарил дырку в черепе. Тут подскочивший Демьян хрястнул ему что есть силы по лопатке тростью. Хоть клюка и деревянная, но у парнокопытной твари что-то хрустнуло в спине, и она отскочила назад, заверещала с обидой – задние ноги безвольно обвисли.

– Отбились… – выдохнул зна́ток, отступая к воротам. – Мать их так, вон еще лезут!

– Дядька, у меня снарядов не хватит, шоб всех перебить!

– Погодь, сообразим шо-нить… А «спутники» твои робят, когда надо, молодец! Вон по тому пульни яшчэ!

Максимка выстрелил снова, а потом еще – с первого раза промахнулся.

Взвизгнув, рогатое лысое чудище – как будто пятиногое – пропало во тьме коровника.

– Э, брат, что же ты мажешь… – покачал головой Демьян.

Из темноты к ним приближались остальные; половина уже успела выбраться из стаек, а другим помогали освободившиеся, расшатывая, ломая деревянные оградки. Их многоголосое то ли мычание, то ли рычание смешалось в один монотонный гул, в котором можно было различить отдельные всхлипывания – это более мелких собратьев бычки затаптывали насмерть, а то и рвали на куски, по-волчьи вгрызаясь в плоть и мотая мордами. В темноте загона блестели десятки алчных глаз, и вся эта стая неотвратимо приближалась – медленно, зловеще.

– Ниче-ниче, и на вашего брата буде управа, – хекнул Демьян, размял коротко губы и затараторил быстро-быстро над не пойми откуда взявшейся горсткою соли в ладони.

– Всякой твари по паре, а что промеж – кыш, да вон, як крыса с лодки, як хвори с водки. Встань стоймя да не тронь мя. Слово моё – замок!

Произнеся это, зна́ток сделал несколько шагов вперед и сдул соль с ладони, и та образовала идеальный полукруг, отрезая их с Максимкой от толпы телят.

Те застыли ненадолго. Первый нерешительно занес уродливую голову над соляной дорожкой и ткнулся в нее длинным лиловым языком, слизал целую полоску начисто. А затем совершенно беспрепятственно ее переступил.

Шагнул второй бычок, с куриными лапами вместо копыт. Демьян отшатнулся, но в спину уперлась дверь коровника – отступать было некуда. Рядом пучил глаза Максимка.

– Чаго оно не сработало-то? Гэта ж соль!

– Не навьи они, видать. И не пекельные. А как будто что… промеж. Як гибрид какой.

– И что ж робить?

К испугу Максимки, зна́ток едва заметно пожал плечами – в глазах его плескался ужас, какого раньше ученик не видывал. Чтобы прервать это жуткое молчание, он глупо спросил:

– Стрелять, дядька?

– Стреляй уж… Толку-то?

Тут Максимка не промазал – мазать некуда, когда перед тобой больше полусотни мишеней. Убитый теленок упал, начал мгновенно разлагаться, а остальные сразу растерзали его останки. Между людьми и жуткими телятами оставалось не больше двадцати шагов. Они наступали общей массой, не спеша, держась копытом к копыту.

– Ты гэта, Максимка, звиняй мине, коль чем обидел, – упавшим голосом промолвил зна́ток. – Я ж не со зла, а научить табе хотел. Ты мне як сынок стал…

– А вы мне як…

– Эй, есть там кто, внутри?! – раздался совсем рядом голос, и зна́ток с учеником услышали, как снаружи кто-то вытаскивает из петель арматурину, запершую ворота.

– Откройте нам, откройте, они нас сожрут! – со всей силы зна́ток с учеником забарабанили в воротину кулаками, оглядываясь назад.

Створки ворот распахнулись, и двое обреченных вывалились наружу, на вожделенную свободу, в свет луны и фонаря перед хлевом. На них с удивлением уставился майор Жигалов, открывший ворота; а когда он поднял голову и увидел бычков, то непроизвольно вскрикнул и потянулся за пистолетом в кобуре.

– Ну здрасьте, товарищ чекист, – ошалело произнес Демьян, поднимаясь на ноги и помогая встать Максимке. Оба едва могли поверить в свое спасение.

– Климов! – взвизгнул майор. – Это что еще за чертовщина?! Какого черта, я спрашиваю?

Три дня Жигалов страдал от самого сильного похмелья в своей жизни. Он даже и не помнил, чтоб столько пил на злополучной свадьбе. Впрочем, он вообще мало чего помнил из того дня.

«Вот и построил оперативную сеть, показался перед людьми, данные собрал. Нажрался в итоге, как свинья!» – выговаривал себе самокритичный майор, выпивая рассолу. Хотя о работе он не забывал. На третьи сутки, немного оправившись, явился в клуб и отзвонился в Минск – выслушать пару ласковых от начальства. Гавриленко устроил такую выволочку, что Жигалову пришлось отбрехаться, мол, заболел я, товарищ полковник. Буркнув на прощание что-то про выговор без занесения, полковник положил трубку. Климов никак не хотел являться на очную беседу. «В лесу они! На Вогнище пошли!» – отвечал Макар Саныч. «Нету их, товарищ майор! Шатаются где-то со своим знахарем», – говорила мать Губаревича – колхозница с заплывшим глазом. Жигалов думал: ладно, потерплю до завтра, а потом уже оперативную группу вызову, будем брать секту. Хотелось, чтоб действительно секта тут была. За такое повышение дадут и премию. Еще и Кравчук в психбольнице совсем с глузду съехал – все зубы себе вырвал и спрятал непонятно где, идиот. Весь кровью истек, чуть не помер. А майор как раз намеревался в райцентр съездить, поболтать с бывшим председателем… Теперь уж не погутаришь, покуда он в больнице откисает. А потом работника скотофермы укусил бычок. Жигалов даже не удивился – на фоне происходящих в Задорье событий такое казалось вполне нормальным. Ну как укусил… Все пальцы, окромя большого, отчекрыжил. С мясом. Да еще и проглотил вдобавок. Странно-таки для травоядного, тем более теленка.

– Слухи ходют, товарищ майор, што тама на ферме тако-о-ое творится! – с широко распахнутыми глазами говорил вечером в кабинете Макар Саныч.

– Какое такое, товарищ исполняющий обязанности? – Майор привычно взял блокнот с карандашом. – Давайте по порядку.

– А вот вы сами сходите да спросите! Я-то человек маленький, а вы разом усе и узнаете. Не буду ж я вас мракобесием потчевать!

«Действительно, мракобесия у вас хватает», – мрачно подумал Жигалов. От идиота Макар Саныча, да и от всего Задорья уже чуть ли не тошнило – хотелось уехать поскорее. От деревни тянуло чавкающим болотом (почему-то в последние дни ему снилось болото), мерзкой гнилью да вонючей, черной гарью. По ночам он просыпался у себя в комнате, услышав явственный плач младенца из печки. Вскочив, распахивал затвор – пусто, конечно же. Ветер, что ли, дует так странно в трубе? Только ляжешь, а с улицы начнет выть то ли собака, то ли лисица: только не видно никого. А иногда, просыпаясь, он видел падающую из окна длинную тень, будто бы дерево ветками шевелит. Жердь такая высокая склонилась и заглядывает в окошко круглой головой. Только вот никаких деревьев у окна нет.

«Гиблая деревня, страшная», – совсем не атеистично думал Жигалов, сидя в тесной комнатушке за чисткой табельного оружия. Чудится всякое… Днем хорошо, солнце светит да гуси-куры по улице бегают, а по ночам словно другой мир – за порог выйти боязно. Нет, он-то не боялся, он же материалист, но честно пытался понять, откуда такие ощущения у него, атеиста во втором поколении. Значит, никаких долгих расследований, надо не распутывать клубок, а по-македонски узел рубить: сюда опергруппу, Климова в СИЗО мариновать, покуда не расколется; всяких председателей и училок на допросы всей гурьбой – выяснять, что за чертовщина тут творится. Может, у них капиталисты над всей деревней психотропные препараты распыляют? Для экспериментов своих бесчеловечных?

«Так и сделаем. Завтра на Климова опергруппу вызову, а сам к увечному поутру прогуляюсь. Глядишь, чего и вскроется», – рассудил Жигалов, засыпая вечером четвертого дня после приезда. И стараясь не обращать внимания на плачущего в печке младенца. Странно, конечно: на улице ветра нет, а в трубе гудит и гудит…

К девяти утра Жигалов сбегал в клуб и сделал важный звонок. Затем отправился к дому Земляниных. На лавочке у хаты его встретил уже знакомый безногий баянист Афанасий Яковлевич – старик сидел, щурился на солнышке, рядом стояла початая бутылка самогона.

– О, друже, дзень добры! – воскликнул старый фронтовик. – Какими судьбами?

– Здорово, отец. Петр Землянин здесь проживает?

– А где ж яшчэ? Сынок гэта мой. Тольки его дома няма – в больнице ляжить, в райцентры.

– Ага, как же я не догадался… А здоровье у него как?

– Инвалид таперь, шоб их ферму чорт побрал… Усе пальцы хлопцу на правой оторвало, и не разумею, куды ему теперь? – Афанасий Яковлевич развел руками и налил себе еще стопочку. – У мяне ног няма, Петька беспалый, эх… Шо за напасть такая?

– И как состояние у него?

– Ну, лечится, жить будет. Може, пенсию дадут по инвалидности.

– А чего стряслось-то? Правду говорят, что бык его укусил?

– Да не бык даже, а телок! Правильно про их ферму кажут – бесовщина там деется. Сколько лет божий свет копчу – ни разу такого не бачил, шоб телята людям пальцы откусывали. Выпьешь со мной, а? За Победу, стопарик?

– Не, Афанасий Яковлевич, я с того дня не- пьющий.

– Завязал? Ну як знаешь…

Поразмыслив, Жигалов решил прогуляться до зоотехнического участка – пообщаться с тамошним директором. По дороге майор подивился, что в разгар лета в лесу нет ни одного грибника; и это после дождя вчерашнего! Ладно бы деревня была образцово-показательная, но такого не наблюдается. Да и любят старики по грибы-ягоды ходить.

Главный зоотехник, однорукий инвалид по фамилии Полищук, был немного навеселе, как показалось майору. С утра спозаранку, сволочь! Показав зоотехнику красное удостоверение, майор осведомился, какого черта тот квасит на службе.

– Дык я ж гэта… у мине несчастье, вот! Третьего дня чэпэ было, работнику все пальцы начисто – того, чик! – Полищук воровато забегал глазами, поправил культю в рукаве пиджака.

– Петр Землянин – родственник ваш?

– Н-н-нет…

– Тогда откуда такое сочувствие? Или вы повод нашли? Так это уже алкоголизм, товарищ, а алкоголизм у нас лечат: сами знаете, какими методами. Пить бросайте, товарищ директор! Да, и не мне вам про социалистическую сознательность рассказывать. Вы член партии с какого года?

– С тридцать пятого. Но я меру знаю, товарищ майор!

– Вот, пораньше меня даже партийный! А знали бы меру – не сидели бы пьяным на рабочем месте. Что молодежь подумает, которая на участке работает? Дома, иногда, по праздникам – можно… Но не на службе! Понятно вам?

– Понятно, товарищ майор… – понурился зоотехник. – Впредь на работе ни капли. Слово коммуниста!

– Ладно, верю. Что с Земляниным случилось?

– Да бык укусил…

– У быка бешенство, что ли?

– Да там неясно, якой бык-то. Бычков у нас немного, но не один он.

– Бык-осеменитель?

– Да пока не, там в стайках телята одни. У нас же коровы в основном, сами понимаете; самцов не держим почти. Все на искусственном оплодотворении.

– Прогуляться туда можно, посмотреть?

– Конечно, конечно, товарищ майор! Зараз зама позову, он вам усе покажет!

Суетливый заместитель по фамилии Иванец отвел Жигалова в загон, где действительно были одни коровы, только в самом конце топталось несколько хилых телят. Крупный рогатый скот миролюбиво жевал сено и флегматично поглядывал на посетителя в погонах.

– Какой из них Землянину пальцы откусил? – требовательно спросил Жигалов.

– А кто их знает, товарищ майор, – отвечал Иванец, разводя руками и стараясь не смотреть в глаза, что не понравилось майору. – Мы ж за всеми не следим, а Петруха сам в лекарне, оттеда не укажет.

– Значит, надо его сюда везти, чтоб он сам пальцем ткнул?

– Пальцем ужо не получится, товарищ начальник, – хихикнул Иванец. – Звиняйте уж за каламбур.

Плюнув, Жигалов вернулся в клуб. Чутье прожженного гэбиста подсказывало, что ему напропалую лгут, но не хватало еще тут с коровами разбираться: на то свои службы имеются. Глядишь, как-то оно и связано с событиями в Задорье, но, скорее всего, объяснение простое, как три рубля – ворует Полищук, крутит свои делишки номенклатурные, вот и весь сказ.

Может, производство какое держит мелкое – станок там фрезерный или еще чего, вот парню пальцы-то и намотало. Не того уровня рыба, чтоб за ней целый майор КГБ бегал. Расхищением народного имущества попахивает или контрафактом, а вот государственной безопасностью вряд ли. Он отправился обратно по той же дороге, вдоль поля и лесополосы, когда услышал раздававшиеся с опушки леса знакомые голоса. Мгновенно оценив ситуацию, майор пригнулся, шмыгнул в заросли пшеницы на другой стороне дороги. Прислушался:

– Дядька, а як же ж этот зачин читать, коли его двое мудрецов составили?

– Дык он вдвоем и читается, половину один, половину второй. Так цельный заговор выходит, а иначе никак – его тольки двое могут сотворить. Гэта ж почти молитва, считай. Ее валаамские иноки составили, Сергий и Герман: то грецкие священники были, рукописи писали всякие; пришли они, значит, в Великий Новгород в десятом веке и давай чудеса творить, Валаамскую обитель основали. А их словы над нечистью силу имеют, якая не у каждого святого найдется. Поэтому ты начало заговора учи, а уж конец я и сам помню…

Голоса удалялись. Жигалов выглянул из пшеницы: выйдя из лесу, по дороге к зоотехническому участку шагали два силуэта, Климова и его подручного, Губаревича. «Раз эти двое тут – то повязаны они как-то с Полищуком», – смекнул Жигалов.

Короткими перебежками, стараясь сильно не отставать, он переместился по пшеничному полю ближе к скотоферме; благо рядом еще и агроферма стоит, так что пшеницы тут хватало. Приблизившись к краю поля, он пожалел, что не взял с собой бинокля. Однако и отсюда можно было разглядеть, что знахарь с учеником вошли в здание администрации, как и сам майор незадолго до того. Вскоре они вновь появились на пороге, поговорили с работником (насколько мог разглядеть Жигалов – с Иванцом) и вошли в тот же загон, куда зам отводил майора.

«Значит, ищут чего-то, как и я. Либо дела у них тут свои антисоветские. При чем тут культ религиозный – бес их разбери, но проследить надобно».

Выйдя из коровника, Климов и Губаревич отправились обратно, но теперь уже не через лес, а просто по дороге. Майор чувствовал себя довольно глупо – ему приходилось в состоянии полуприседа бежать через пшеницу, останавливаться, выглядывать аккуратно на дорогу, чтобы его не заметили. Пришли эти двое в итоге к себе домой. Чутье говорило Жигалову: продолжай слежку, не прекращай! Здесь и сейчас можно столько информации собрать, что на любом допросе ткни в морду – и расколется Климов как миленький. Поэтому майор быстро сбегал до клуба, взять плохонький бинокль из стола Макар Саныча, и уже на выходе, взявшись за ручку двери, услышал, как разговаривают на пороге Климов и Гринюк:

– Откуда знаете, что тюльпаны люблю? Вам Максимка доложил?

– Дык… гэт самое… я же спец по травам, по цветам. Знаю, якие цветы женщины любят!..

Жигалов отпустил ручку, прислушался внимательнее. Вот те на, вот удача! Не спугнуть бы их…

– Если б знали, так бы одеколоном не поливались. Як сдурели вы, ей-богу! Фу, Демьян Григорьевич, от вас же так вкусно всегда травками пахнет, куда так духариться? – это говорила дура-учительница.

– Да мне, честно казать, самому не падабается, – отвечал знахарь.

– Ну вот на будущее вам – если еще на свидание позовете, то так не делайте. Ну что, куда идем?

«Эх, разочаровали вы меня, Анна Демидовна», – подумал Жигалов. Подождав пару минут, майор выглянул в окно. Двое шли на окраину поля, знахарь придерживал девушку за локоть. Да уж, там к ним, к сожалению, никак не подкрасться, придется смотреть издалека. Хоть бинокль есть, и то хлеб.

Отойдя на другую сторону поля, Жигалов присел на пенек, настроил бинокль председателя и уставился на парочку. Те сначала сидели и просто разговаривали. Выпили вина, Климов сунул учительнице какую-то коробочку с блестящей безделушкой, а Гринюк аж запрыгала от радости, дура. Потом начали целоваться. Тут Жигалов горько сплюнул, убрал бинокль и задымил кубинской сигаретой, хотя курить почти бросил. Вот как, да? Ничего у тебя с ним нет, Гринюк Анна Демидовна, тридцать седьмого года рождения? Вот на втором допросе и расскажешь… Все расскажешь…

Эти двое еще долго там в сене обжимались, пили вино и разговаривали, а как начало темнеть – пошли по домам. Жигалов решил продолжить слежку за знахарем – уж вряд ли училка сегодня еще чего отчебучит. Климов зашел к себе в хату, и здесь чутье не подвело – спустя какие-то полчаса они с Губаревичем вышли на улицу. Климов переоделся, сменил праздничную одежку на сапоги и свою обычную куртку с множеством карманов. И он снова опирался на палку, притворяясь стариком. «На дело пошли? Ну вот здесь я вас и подловлю, с поличным!» – Жигалов погладил кобуру с пистолетом, висящую на поясе. Майора захватил азарт ищейки, не хотелось ни спать, ни есть, только раскрыть наконец странное дело. А раскрытие, судя по всему, маячило уже не за горами. В темноте следить за парочкой оказалось сложнее; благо слух у Жигалова был хороший, и он слышал, как мальчик со знахарем перешептывались. Затем они нырнули в заросли пшеницы. Жигалов понял, куда они направляются – в большой загон у леса, на который он и сам сегодня обратил внимание. Поэтому просто пробрался следом по полю, выйдя в паре десятков метров, и увидел уже, как Климов вскрывает амбарный замок на воротах. «Не бережешь ты себя, знахарь: вот и еще одно дельце, за которое тебя можно на пару лет на зону засандалить», – майор уже едва ли не потирал руки в предвкушении.

Чуть только эти двое, знахарь с учеником, вошли внутрь, он выпрямился и уже собрался идти следом – брать с поличным, – как вдруг из кустов в лесополосе появилась еще какая-то фигура. Жигалов застыл, положив руку на кобуру; не обращая на него внимания, новый участник действия проследовал к сараю, слегка пошатываясь при ходьбе. Он, судя по всему, тоже выжидал появления Климова и Губаревича. В единственной руке человек держал ружье.

«Ба! Так это ж Полищук! А он чего тут забыл посреди ночи? Да еще с ружьем?»

История становилась все более загадочной. Встав в раскрытых воротах, Полищук вскинул оружие и что-то крикнул: Жигалов с трудом мог расслышать со своей позиции лишь обрывки фраз – всякий бред про бычью породу, которая на солнечном свете горит. Затем Полищук внезапно пальнул из ружья; тут уж майор вздрогнул, но, судя по продолжившейся беседе, никого не убили. Зоотехник попятился назад, бросил ружье и резво закрыл ворота тем самым куском арматуры, которым Климов сломал замок. Далее Полищук подхватил свое ружье и поковылял по дороге в сторону администрации.

«Черт… За ним бежать, что ль? Эти двое все одно заперты, пора брать всю их шайку», – Жигалов уже собрался преследовать зоотехника, когда услышал раздавшиеся из коровьего загона леденящие душу вопли и жуткое, не животное совсем, мычание. Вмиг переменив решение – не убежит инвалид с территории Советского Союза, – Жигалов рванулся к загону, крикнул, вынимая арматурину из петель:

– Эй! Есть там кто, внутри?

– Откройте, они нас сожрут! – заколотили кулаками с той стороны под аккомпанемент тех самых пронизывающих воплей: будто одновременно корова мычит и волчица воет.

Он вытащил железяку из петли и отступил назад. Ворота резко раскрылись. Под ноги Жигалову упали перепуганные до смерти Климов с Губаревичем – на них лица не было, будто помирать собрались. Майор уж хотел сказать что-нибудь издевательское, но тут поднял глаза и увидел то, чего, собственно, испугались двое деревенских мракобесов.

– Здрасьте, товарищ чекист…

– Климов! – заорал он, судорожно вынимая табельный пистолет. – Это что еще за чертовщина?!

Жигалов сделал несколько беглых выстрелов, и трое выскочивших наружу бычков повалились прямо под ноги, мгновенно начав дымиться и испаряться столь мерзкой субстанцией, что к горлу подкатило все съеденное накануне. Майор брезгливо отпихнул пяткой морду рухнувшего на туфли уродливого теленка, сделал шаг назад, держа под прицелом остальных. Они не ломились больше из загона, держались с опаской внутри, но их было очень, очень много; с екающим от страха сердцем майор машинально пытался их подсчитать.

– Стреляй, майор, стреляй! – истошно заорал знахарь, и Жигалов выпустил оставшуюся обойму в мелькающие внутри загона дьявольские рогатые тени. «Так-клак-так» – телята падали как подкошенные, но их место тут же занимали новые, которые неумолимо перли огромной массой из-за ворот. Кажется, те поняли, что за пределами коровника ничего им такого не грозит, и с угасающей робостью выходили по двое-трое за ворота; лезли прямо на него. Жигалов закричал, как кричал когда-то на фронте, чтобы заглушить страх; отступая, он машинально достал из внутреннего кармана кителя запасную обойму, отработанным тысячу раз движением выхлестнул использованную – с глухим стуком она упала на землю – и вставил новую в ПМ. Верный «Макаров» работал без перебоев. Жигалов уперся коленом в землю для устойчивости, глядя в колышущуюся внутри загона массу мишеней. Отработанные за десятки лет навыки стрельбы давали о себе знать. Да и не промажешь тут – некуда.

– На, сука, на! – выкрикивал он под мерное «так», и очередной уродец падал рылом наземь. – На, сука, подыхай!

– Максимка, стреляй! – крикнул сбоку знахарь. Боковым зрением Жигалов увидел, что мальчишка выстрелил из рогатки, и от ее снаряда, на удивление, очередной бычок – с раздвоенной по вертикали пастью, как у рака, – тоже упал, задергал копытами и в мгновение ока превратился в смердящую, визжащую от боли массу.

– Дохни, сука, дохни! – «Так-клак», две вспышки, и еще пара чудовищ рухнули.

– Майор, патроны есть яшчэ? – спросил знахарь.

– В кармане глянь!

Климов залез ему в карман, вытащил коробочку с патронами – Жигалов любил все свое носить с собой. Подняв отстрелянную обойму, знахарь сноровисто ее зарядил, патрон к патрону, протянул Жигалову; тот быстро сменил. Справа Губаревич пальнул еще одним снарядом вглубь загона, и очередной выбежавший на улицу теленок – без головы, с одной лишь пастью заместо шеи – рухнул, прокатился тушей по пыли двора. Его клыкастая пасть остановилась около Жигалова, тот врезал по ней каблуком, дробя кости, которые после смерти уродца стали хрупкими, как хворост, хрустнули под подошвой и превратились в гнойнистую жижу.

– Бегите, мля! – крикнул он гражданским; пародии на животных в загоне сгруппировались и двигались теперь единой уродливой грудой, от которой явно непросто будет отбиться.

– Хлопче, давай рогатку, – крикнул знахарь своему ученику.

– Чаго? – уставился с недоумением Губаревич.

– Утекай, мля, дурань! Рогатку отдай! И «спутники» давай сюды.

Климов отпихнул мальчишку в сторону поля – беги, мол, а сам присел на колено рядом с майором, который продолжал целиться в шевелящуюся внутри загона массу теней. Натянул резинку, стрельнул, попал; Жигалов с удивлением увидел, что снаряд просто отскочил от бычка, не причинив никакого вреда. А до того гибли, как от пуль…

– Бес их подери, у меня ведь его веры нет… – выдохнул знахарь. – У Максимки ток в руках рогатка робит… Как и у тебя пистоль твой.

– Чего с ними делать, знахарь? – процедил сквозь зубы майор.

– Зна́ток я, зна-ток, сколько табе говорить?

– Да хоть ведун, как нам живыми отсюда уйти, кретин? У меня десяток патронов всего!

– Туда пуляй… – Знахарь махнул рогаткой внутрь помещения.

– Куда?

– Есть у меня идейка одна. Пуляй, майор, прямо вон, в чан с топливом. Тольки не промахнись.

Еще одна гадина, стегая по бокам тремя хвостами, выскочила из коровника. Понеслась, наклонив башку; Жигалов походя хлестнул ей пулей в лоб, и та повалилась наземь, зарычав, замычав в предсмертных судорогах. Майор сделал несколько шагов вперед, оказавшись совсем рядом со сгрудившимися существами, разглядел в неверном свете лампы топливные чаны, про которые сказал знахарь; вскинул пистолет и продырявил ржавый бок баллона. Маслянистое вещество потекло на сено. Знаток тем временем рванул какую-то тряпку, чиркнул спичкой и поджег. Скомкав горящую ткань прямо так – голыми пальцами, – Демьян размахнулся и швырнул свой снаряд точнехонько в лужу. Вспыхнуло. Жигалов увидел, как занялось пламя в полумраке загона, как заметались там тени рогатых уродов, принявших облик телят. Те заржали в унисон, почуяв скорую смерть.

– А вот теперь убегаем! – крикнул он, поворачиваясь к знахарю.

Тот замешкался – принялся закрывать ворота, еле справляясь с напором стада. Тогда майор побежал сам; бежал что есть сил до тех пор, пока сзади не полыхнуло пламенем, не ударило в спину взрывной волной. Он упал лицом в бурьян, перекатившись по армейской привычке, и застыл, слушая рев огня за спиной. Будто война и не кончалась. «Что же я натворил? Взорвал целый хлев с коровами, дурак. Гавриленко меня под суд отдаст».

Чувствуя горечь во рту, он уперся локтями в пыльную землю, поднялся. Поодаль катался знахарь, сбивая язычки пламени с куртки; весь грязный, с безумными глазами, он смотрел на взорванный загон; на его лице отражались блики полыхающего пожара. В свете ярко горевшего коровника Жигалов видел его, как среди бела дня – бородатого, сгорбившегося мужика, вовсе непохожего на лидера религиозного культа. Он скорее напоминал адски усталого от своей работы человека.

– Теперь ты мне все объяснишь, сволочь бородатая! – Жигалов схватил знахаря за грудки, но тот болтался в руках, как безвольная кукла, не отрывая взгляда от огня. Оттуда раздавались истошные вопли сгоравших заживо тварей.

– Чаго табе разъяснять, дурань столичный? – лениво спросил Климов.

– Какого хрена тут происходит? – заорал ему в лицо Жигалов. – Кто это, мать твою так, такие? Что это за гады, мля? Что вы тут выращиваете?

К ним подошел Губаревич, тоже весь чумазый с ног до головы.

– Дядька, вы як? – пискнул мальчишка.

– Живой вроде… А ты?

– Да я ж пораньше убег… Телки вроде все сгорели тама, я видел. Вона, догорают.

Жигалов отпустил Климова, посмотрел на обоих. Стряхнул с кителя пыль. Оглянулся: криков больше не раздавалось, тут и там тлели трупы телят, успевших недалеко отбежать от горящего хлева. Немного огня перекинулось на поле, но пожара вроде не предвиделось. Пшеница, прелая после вчерашнего дождя, погасила пламя.

– Надеюсь, вы сможете объяснить, что это было, товарищи, – уже более официально произнес майор, хотя его до сих пор трясло.

– Да долго табе такое объяснять, товарищ майор, – Климов поскреб грязную бороду. – Лучше показать… Давай-ка до администрации прогуляемся – сдается мне, Полищук там отсиживается. А уж там его сам и спросишь.

В здании администрации горело электрическим светом единственное окно – директорское. А дверь кабинета с золотой табличкой была заперта. Демьян не стал долго церемониться – вышиб ее плечом с разбегу. На полу зазвенели детали вывороченного с мясом замка, зна́ток ворвался внутрь и закричал:

– Ну шо, сволочь, говорить будем чи як?

Выглянувший сзади Максимка увидел, что Полищук сидит в кресле со снятой туфлей и пытается нащупать большим пальцем ноги спусковой крючок ружья. Само ружье-вертикалку он поставил таким образом, что дуло уперлось ему прямо в раскрытый рот. При появлении Демьяна, Максимки и Жигалова зоотехник испуганно вытаращил глаза и едва не уронил ружье.

– Себя кончить хочет, – прокомментировал Жигалов.

– Я табе ща кончу! – подбежав к Полищуку, зна́ток ногой выбил ружье и так дал кулаком по макушке, что у зоотехника слетели очки. – Я табе, сука, башку зараз сам откручу, пуля не понадобится!

– Ну-ка, товарищ, без самоуправства, – подскочивший майор оттащил его в сторону. – А вот ружье мы сразу изымем. Губаревич, оружие забери!

Не сразу поняв, что обращаются к нему (по фамилии его кликали только в школе), Максимка схватил ружье. Отскочив ко входу, ученик с жадным любопытством наблюдал за происходящим. Двое мужчин – оба рослые, злые – нависли над главным зоотехником, сжав кулаки, в готовности набить морду.

Полищук нашарил рукой очки, надел их – правая линза разбилась, – и попробовал продемонстрировать остатки гордости:

– А вы коровник подпалили, я видел! Порча советского имущества…

– Тут уж я разберусь, кто чего попортил! – ревел майор. – Ой как разберусь, поверь! Сидеть тебе – не пересидеть, гражданин. Давай сразу чистосердечное признание, чтоб облегчить вину, а то я тебе такой аттракцион устрою – завоешь, мля!

Полищук поник, опустил плечи. Всхлипнул – понял, видать, что деваться некуда, даже на тот свет не сбежишь от советской власти.

– А же ради науки все… Не просто так все было!

– Давай рассказывай. А лучше рассказывай и сразу пиши! Климов!

– Да, товарищ чекист?

– Найди ручку и бумажку ему. Будем допрос проводить, с пристрастием. Губаревич, в коридор выйди.

– Товарищ майор, гэта помощник мой, он завсегда со мной, от него польза есть, он сметливый, – не согласился зна́ток. – Разумный хлопец!

– Ладно, пускай слушает, чего уж тут… – махнул рукой чекист. – А ты давай пиши, сука! Пиши и рассказывай!

– Чаго казать-то?..

– Что это за твари, откуда взялись?

– Телята гэта, новая порода. Я ж этому сказал! – Полищук кивнул на Демьяна. – Кспириминтальная…

– Ты что-то про это знаешь? – уточнил майор у знатка.

Тот покачал головой:

– Не больше твоего, майор, медалью своей клянусь.

– А чего вы пришли сюда средь ночи?

– К колхознику с агрофермы, Сеньке, такая тварь залезла в курятник, курицу сожрала; он ее и кончил с ружья, як шуму спалохался. Когда мы на солнце труп вытащили, он испарился за две минуты – ну ты сам зараз бачил, майор, они и от пуль твоих так же гибли. Сенька к нам обратился, рассказал про скотоферму. Ну мы и пришли поинтересоваться, тут уж я с данным товарищем погутарил да смекнул, шо неладное тут деется, бесовщина всякая. Яшчэ про Петруху Землянина доведались, шо он руки лишился. А доярка одна, Танюха, моему ученику поведала, мол, в том коровнике бычки интересные, незвычайные. Вот мы и пришли поглядеть…

– Вот как… – майор почесал затылок. – Ладно, а ты что скажешь, Остап Власович? Давай-ка без вранья – тут еще розыскные мероприятия будут вестись, от КГБ, так что если где соврешь – мы все узнаем, понял? А я тебе потом за дезу веселую жизнь на зоне организую, ты уж поверь. Сто раз попомнишь мои слова! Понял, не?

– Зразумел… – горестно кивнул Полищук.

– Выкладывай все как есть!

С тяжелым вздохом Полищук поглядел на всех троих и понял, что деваться некуда, – приперли к стенке. Снова поправил разбитые очки и начал сказывать:

– Я в Минске жил, работал завкафедрой в институте. Все хорошо было – жена молодая, дети уже взрослые, дача… Потом жена изменила, сука, и я, в общем, решил уехать. Уехал вот сюда, в Задорье – должность подвернулась, я и подумал – а чаго б и не? Самогоночка, девки-доярки, работа не бей лежачего. Раздолье, в общем. Думал, сопьюсь тут тихонько, а потом письмо прислали, с Минского НИИ. С термосом… В термосе семенной материал был, новый, кспириминтальный. Сказали на коровках испробовать.

– Письмо? С каким таким термосом? – отреагировал Жигалов.

– Да вот же оно, сами почитайте!

Полищук полез в ящик стола, достал стопку писем.

– Гэта мине аспирантка с институту писала, Чернявская.

– Чернявская? – спросил молчавший до того Демьян. – А имя у ней як?

– Не ведаю… Чернявская А. М.

– Акулина Михайловна? – едва не вскрикнул зна́ток, выхватывая письма из рук зоотехника. – Да быть того не може!

– Ты знаком с ней, что ли? – спросил Жигалов.

– Знаком, яшчэ як. Погодь минутку, майор.

Демьян быстро читал письмо, шевеля губами.

– «Пишет вам аспирантка Минского НИИ животноводства и сельского хозяйства Чернявская А. М… Для Вашего нового места работы у нашего НИИ есть экспериментальный семенной материал, который значительно улучшит количество и качество приплода… Семенной материал высылаю вместе с письмом, он в термосе в бандероли. Жду ответного письма с отчетом о результатах…»

Закончив читать, зна́ток поднял округлившиеся глаза; перед внутренним взором еще плясали загогулины аккуратного, до боли знакомого почерка – по исписанным таким почерком тетрадям он зачины и учил. Демьян побледнел, да так, что Максимка испугался – приступ у него, что ли?

– А конверт, конверт есть?

– Где-то остался… А вот он!

Демьян схватил конверт, только глянул на него и тут же заорал на зоотехника:

– Ты совсем на голову ляснутый, шо ль? Ты на обратный адрес смотрел хоть?

– А шо там?

– Какое, мля, НИИ Минское? Адрес отправителя – Задорье Старое. Нема такого адреса в СССР, сгорело оно, дотла! Немцы все выжгли. Так и зовется – Вогнище, Пожарище. Обратный адрес – амбар сгоревший, дурань! Табе из могилы письмо послали!

Жигалов подобрал конверт и, похолодев, убедился, что Климов прав. Адресом отправителя значилось буквально – Вогнище.

– Из могилы? – переспросил Полищук.

– Оттудова, прямиком с того свету! Зараз бы кончил себя с ружейки и прямиком туды отправился, в Пекло. В Пекле знаешь кто вечно терзается? Самогубцы, детоубийцы и порчуны да ведьмы, кто грехи не сбросил; вот ты бы там в котле по суседству и очутился. Считай, с покойницей ты пообщался, дурак! – Демьян в сердцах хрястнул кулаком по столу. – Акулина Михайловна Чернявская – гэта наставница моя, по-другому ее бабкой Купавой яшчэ звали. Она померла уж лет двадцать тому!

Максимка, знавший, кто такая Купава, чертыхнулся, не сдержавшись. Сжал крепче цевье ружья, уставился за окна, где ночь уже отступала, сменяясь холодным утренним блеском на горизонте. А загон почти догорел, дотлевал красными углями в темноте у леса.

– Я бы подумал, что розыгрыш какой-то… – пробормотал Жигалов – в его голове не укладывалось происходящее. – Если б сам тех тварей не видел.

– О, ты яшчэ многого не ведаешь, майор! Ну-ка, Полищук, сказывай дальше.

– Ну а дальше чаго… Матерьял хорош оказался. Я работникам раздал, они телок оплодотворили искусственно. Сам в корову по самое плечо… Так коровки все разом похорошели, оправились да столько молока давать стали, что к нам народ валом пошел на работу, предприятие поднялось. Тут и я за работу взялся, дай, думаю, принесу пользу Советскому Союзу на старости лет. Иванец вон помогал, но он не знает ничего: я ему перевод с повышением обещал, вот и обманывал он вас. – Полищук всхлипнул, опустив голову долу. – Так вот, мы участок за год в порядок привели, а телки телят нарожали уйму. Многие, правда, странные уродились, без шерсти, некоторые калечные, но здоровые все что рекордсмены. Я спрашивал, мол, откуль материал такой, а она не отвечает. Ну я-то знаю, оно так часто бывает – материал по всему Союзу распределяют, а быка того уж лет десять как в живых нет. Мне Чернявская опосля в другом письме написала, мол, надобно их далеко держать, в отдельном закрытом хлеву, а то у них аллергия на солнце поначалу. Я их и сховал подале, по ее указаниям… Там усе написано, вы почитайте.

– Все прочитаем, уж не переживай, – Жигалов собрал все письма, сунул в карман, – а ты пиши давай вкратце все, что сказал! Роспись не забудь в конце. Так, товарищи, а вы со мной пойдете – мне надо до клуба его отвести и наряд вызвать с райцентра. Так и быть, на ваше мракобесие пока глаза прикрою… – Он сосредоточенно помассировал виски пальцами. – Если полезными окажетесь.

– Слышь, майор, а ты мине подозревал в чем? – поинтересовался зна́ток.

Жигалов усмехнулся и сразу же сонно зевнул: в такт ему зевнули все остальные, даже Полищук.

– Да я и подозреваю – в агитации и деятельности контрреволюционной. Но вижу, что куда сложнее все. Ничего, разберемся. Пойдем. Написал? – спросил он у зоотехника. Тот кивнул, показал листочек с каракулями – объяснительная. – Для начала сойдет. Завтра еще писать будешь. Встал-пошел!

Полищук неохотно зашаркал к выходу в одном ботинке. Дверь так и оставили выбитой; вот работники утром удивятся, когда увидят спаленный дотла хлев и сломанный замок на двери кабинета директора. Жигалов уже выстраивал в голове цепочку планов по завтрашним действиям: все, лишь бы не думать о бескожих уродцах, сгоревших после взрыва.

К клубу шли поначалу молча, по дороге вдоль поля. Полищук смотрел под ноги и что-то бурчал, будто молитвы читал под нос. Максимка, зевая без остановки от усталости, так и нес ружье, которое Жигалов решил забрать в качестве улики. Демьян спросил у майора:

– Слышь, гэпэу, а чаго с нами таперь буде?

– Еще раз меня так назовешь – зубы будешь с земли собирать, понял?

– Зразумел, уяснил, – серьезно ответил зна́ток. – Ну дык чаго таки, ты на вопрос не ответил.

– Не знаю, думать надо… – признался майор. – Я в вашей херне еще лет десять разбираться буду.

– Да усе просто, могу табе зараз на пальцах пояснить.

– Ну так поясняй.

– Да тут и Максимка смогет. Вот у него вопрошай, усе скажет. А где не скажет – я подскажу.

– Кто это были такие? – робко спросил Жигалов у мальчика, чувствуя себя глупо и несуразно, но не в силах преодолеть внезапно возникшую веру – как в детстве, когда его бабка в церковь водила и заставляла молитвы читать у иконостаса.

– Телки-то? – Максимка, снова зевнув, едва не споткнулся о повисший с плеча приклад ружья; Жигалов от греха подальше отобрал у него вертикалку.

– Они, кто ж еще? Ну, говори, Максимка, – мягко проговорил Жигалов; сбоку на них покосился зоотехник, которому тоже было интересно узнать, что же за диво такое обитало у него в третьем загоне.

– Давай, кажи, як думаешь, Максимка, – подбодрил Демьян.

– Думаю, чертячьи то детки были…

– Кто-о-о?! – со скепсисом было протянул майор, но как-то неуверенно, отчего прозвучало, скорее, жалобно.

– Ну, отпрыски, сынки чертей от коров, – пояснил Максимка, как маленькому. – Чернявская ж на том свете, в Пекле, значится, да? Стал быть, у ней там черти есть, с которыми она это… братуется, значит, як ведьма. Вот она ему, – мальчик кивнул на зоотехника, – семя черта и отправила, шоб он коров оплодотворил. Так что телята те – полубесята вродь как. Верно я говорю, дядька?

– Эх, брат, не разочаровываешь ты мине! – довольный зна́ток потрепал его по загривку. – Я ж говорю – сметливый хлопчик!

– Какие черти, какие ведьмы? – возмутился Жигалов. – Я-то думал, вы мне про американцев расскажете, которые тут эксперимент проводят! Или про инопланетян, или, я не знаю уж… Но черти? Вашу мать, а! Какие, нахрен, черти?!

– Ну ты ж сам все видал, майор, – ласково сказал ему Демьян. – Иль ты собственным вочам не веришь? Ты ж не идьет, шоб про матерьялизьм опосля такого казать?

– Значит, мне та аспирантка не бычье семя присылала? Гэта я, выходит, вредитель, да? – тихо спросил Полищук, поправляя очки на носу и подходя ближе. Он склонился над мальчиком с полубезумной улыбкой.

– Ага! – радостно подтвердил Максимка. – Семя чертей то было! У вас чертенята и нарожались цельной гурьбой, а вы их в загон и заховали. Полон коровник бесят-телят. Бестелят, значится!

Полищук сделал всего одно движение – Жигалов и сам не понял, как так произошло. «Макаров» у него висел в расстегнутой кобуре, а руки у майора были заняты ружьем. Зоотехник протянул руку, ловко выхватил пистолет из кобуры и сунул дуло в рот.

– Стой! – закричали все одновременно.

Всхлипнув, главный зоотехник нажал на спуск. «Клак!» Во рту у него полыхнуло, щека вздулась, как воздушный шар, и разорвалась брызгами. Дергаясь в конвульсиях, Полищук рухнул наземь; из его головы непрерывной струей била вязкая кровь, разливалась темной лужицей. Рукав пиджака развязался, и наружу выкатилось что-то круглое, с узелком по краю. Штанины у зоотехника намокли, он дернул еще раз ногой в предсмертной судороге. Пока все стояли в остолбенении от случившегося, Демьян наклонился и поднял выпавший из рукава предмет. Кулек из срезанной кожи – не то свиной, не то телячьей, перемотанный прядью крепких, черных как смоль волос.

– Что там? – онемевшими от шока губами произнес Жигалов.

– Скрутка ведьмовская.

– Скрутка? Чего?

– Да, скрутка гэта, ты глухой, шо ль?! – рявкнул Демьян, а потом повернулся к полю – погруженному в первобытную тьму перед встающим красным заревом рассвета, шелестящему пшеничными стеблями. – Где ты, сука? Я знаю, шо ты тута, Акулина! Твои проделки? Покажись!

После его слов совсем рядом, будто в трех шагах, раздался ехидный старушечий смех. Будто обладательница не могла сдержаться, забавлялась после удачной шутки. Она прыскала хохотом, хихикала, веселилась что есть мочи, и вместе с ней веселился и мертвый Полищук – лицо зоотехника растянула неестественная рваная улыбка до ушей. Звук теперь доносился из залитой кровью глотки.

– Ну показалася я, Демушка! А тебе от того легчей? Вот она я. Хошь – режь, хошь – зубы дери или как тебе больше нравится! – кривлялся мертвый Полищук. – Да тольки я ж зараз не беззубая, Дема, у меня все зубки на месте, клац-клац! Слухаешь, как щелкают?

– Чаго табе от нас надо?!

– От вас – ни-че-го! А нас с тобою, Дема, ад ждет! «Акулина» плюс «Дема», «А» плюс «Д» – ад получается! Должок, Демушка, должок платежом красен! Вместе, вместе и вертать! – Звенящий смех удалялся, пропадал вместе с кровавой зарей над полем. – Настало время должок отдавать! Помнишь же, расставанье обещает встречу впереди!

Максимка вздрогнул от раздавшегося грохота: это Жигалов, не выдержав, высадил в голову Полищука оба патрона из ружья; та разлетелась на куски, как гнилой арбуз. Выхватил свой пистолет из обмякшей руки самоубийцы и закричал:

– Что ты? Что ты такое? Что за фокусы?

– Стреляй, стреляй, дурак! И с тобою позабавлюсь! – отозвался хохочущий голосок из кровавой каши, в которую превратилась голова зоотехника. Смех ослабевал, угасал, пока не пропал совсем. Над Задорьем во всю мощь встало взошедшее над горизонтом солнце, а трое стояли около трупа на дороге.

– Ты чагой-то, майор, мертвеца собрался арестовать? – серьезно, как у умалишенного, поинтересовался Демьян.

– Кто это был? Ты с кем разговаривал щас?! Говори!

– С Чернявской А. М. Которая ему вот письма строчила, – зна́ток кивнул на остывающий труп. – Она померла в сорок четвертом. И он тоже таперича помер: буде, дурань, с ней вечность в котле вариться. А я ему казал же ж!

– Боже мой, мля… – Жигалов сел на корточки у тела Полищука, глянул на него устало. – Подследственный умер, улики сожжены и затоптаны… Меня ж с вами на зону отправят. Гавриленко меня убьет…

– А я так живу, – прокомментировал зна́ток. – Так шо привыкай, раз в наше болото полез.

Домой вернулись молча. Жигалов в Задорье махнул рукой – идите вы, мол, куда хотите. А сам пошел в клуб, звонить в Минское КГБ и пытаться кое-как объяснить произошедшее. А еще вызывать труповозку из райцентра: не лежать же мертвецу посреди поля. Максимке явственно показалось, что у чекиста прибавилось седых волос на голове. Зна́ток с учеником шли домой.

– Дядька?..

– А? Чаго табе, хлопче?

– А то правда Купава была? Ну, Купава-Аку- лина?

– Она-она…

– Дык вы ж казали, что вы… гэт самое… ну…

– Чаго?

– Ну, добре вы с ней общались, дружили? Про якой должок она говорила? Да про Пекло? Она теперь навья, да?

Зна́ток промолчал, упрямо сжав зубы. Свернул быстро цыгарку и закурил, пуская клубы дыма в свежий утренний воздух. В деревьях щебетали проснувшиеся птицы, красное солнце окрашивало стены домов на улице в кровавый оттенок.

– Дядька?

– Умолкни, а? О, а гэта шо яшчэ за гости?

Около дома стоял незнакомый автомобиль – черный ГАЗ-21, блестящий, красивый, только с немного забрызганными дорожной грязью порогами. Сонный Максимка удивился: откуда в их деревне такой аппарат появился. Как только зна́ток с учеником приблизились, из машины вылезли двое в серых пиджаках. Громко хлопнули дверцами – тут уж Максимка проснулся окончательно и понял, что не к добру это. Со двора громко залаял Полкан, заметался, срывая цепь.

– Климов Демьян Григорьевич? – спросил один из «пиджаков», рослый, коротко стриженный и чем-то похожий на майора Жигалова.

– Ну я… – Демьян настороженно оглядел двоих, насупился. – Чаго треба?

Второй «пиджак» сунул ему под нос красную корочку.

– Комитет государственной безопасности. Придется вам с нами проехать, гражданин, – разговор есть.

– Серьезный разговор, – добавил первый «пиджак».

– Не рекомендуем сопротивляться, – чекист будто невзначай продемонстрировал висящую на боку коричневую кобуру с рукоятью пистолета – как у Жигалова, опять же.

– Дык, ребят, гэта… Мы ж с вашим коллегой тольки шо общались. Вы чаго?

– Садитесь в машину, гражданин.

И только Демьян хотел что-то возразить, как «пиджак» неуловимым движением дал ему кулаком под дых – зна́ток скорчился, испустив удивленный вздох. Второй же вытащил наручники и быстро, не успел Максимка моргнуть, сковал ему запястья за спиной. И издевательски поднял браслеты вверх, так что Демьян по-цыплячьи засеменил вперед, застонал от боли.

– Че, сука, будешь еще кобениться? Сидорович, наподдай еще! – Демьяну дали каблуком под колено, там что-то хрустнуло, и зна́ток жалобно вскрикнул.

– Отпустите его! – взвыл Максимка, бросившись одному из гэбистов на спину, но тот стряхнул его, как щенка. – Он ничего не сделал! Гэта я все виноват!

– Брысь! Виноват он… Когда виноват будешь, малой, – и за тобой приедем. Сидорович, пакуй пассажира!

Демьяна поволокли в черную «Волгу». «Пиджак» обратил внимание на Максимку.

– Слышь, малой, а где Жигалов? Майор Жигалов, Элем Глебович, знаешь такого?

– Отпустите его, дяденьки, он ничего не сделал! – завыл Максимка, размазывая слезы по щекам.

– Ага, понятно… Ладно, ты давай к мамке иди, не плакай. Держи барбарыску.

Мужик и впрямь сунул мальчику конфетку, а сам сел за руль «Волги». Машина рыкнула мотором, повернулась, разбрасывая из-под шин комья деревенской грязи, и направилась по дороге в сторону райцентра. Хоть глаза Максимки и были полны слез, он успел запомнить номера. Вошел во двор, обнял Полкана; тот заскулил и принялся облизывать ему лицо. Максимка содрогался в рыданиях; перед глазами стояло выражение лица Демьяна, беспомощного и ошеломленного, и как его волокут в страшную «Волгу», словно мешок картошки.

– Полкаша, хватит, буде тебе… – Полкан, чуя настроение мальчонки, зализал ему все щеки.

Немного успокоившись, Максимка поднялся на ноги, зашел в дом. За печкой шевельнулся суседко – словно бы сочувственно, давая понять, что ученик не один. Максимка выпил квасу, посмотрел в зеркало – там отражался покрытый пылью и грязью, повзрослевший за последние пару месяцев паренек. Подумал, что сказал бы сейчас на его месте Демьян. Наверняка промолвил бы что-то вроде «эх, где наша не пропадала!» или «у мине идея есть!».

Максимка робко улыбнулся себе в зеркало, показал язык. Надо к Жигалову идти. Или к Демидовне. Слезами горю не поможешь. Нужно вызволять знатка…

Задорье тем временем просыпалось. Кто-то выгнал гогочущих гусей на выпас, кто-то вел на луг посвежее самую обыкновенную – без клыков и с шерстью – буренку, кто-то колол дрова. Доносилось издалека «так»-«так»-«так». Максимка вслушался, и зубы заныли – в мерный стук топора вклинивался непрошенный «ад»-«ад»-«ад».

Чертов Угол

Тяжело дыша от переполнявшего ее гнева, Анна Демидовна остановилась на крыльце барака, где квартировался Жигалов. Несколько секунд она раздумывала, что сказать проклятому чекисту, а потом махнула рукой – будь что будет – и яростно постучалась. Не дождавшись ответа, она пнула дверь носком туфли.

– Элем Глебович, открывайте, это я, Гринюк! Я знаю, что вы здесь!

За дверью раздался недовольный рык – учительница раздраженно подумала, что майор всегда будто рычит, а не говорит, – и на пороге появился злой как собака Жигалов, весь растрепанный и грязный. При виде незваной гостьи он скривился, как от зубной боли.

– Вам-то чего от меня надо?

– Манерам бы вам поучиться, Элем Глебович! – чуть ли не крикнула ему в лицо Анна Демидовна.

– С себя начните!

– Что-о-о?

Жигалов вздохнул, почесал указательным пальцем усы. Учительница заметила, что седины на висках у майора прибавилось, да и в целом выглядел он как последний кабачный забулдыга – на лице сажа, растрепанные волосы в пыли, рубаха под кителем в бурых пятнах.

– Вы что, ранены?

– Нет. Ладно, не с того мы разговор начали. Проходите, – махнув рукой, Жигалов ушел в комнату.

Войдя, Анна Демидовна приятно удивилась царившей в помещении чистоте. Посуда вымыта, вторая смена одежды аккуратно висит на плечиках – тем более странно, что майор похож сейчас на вышедшего из драки уличного кота. Притом вышедшего не победителем. Майор сел на кровать, скрипнувшую под его весом, указал учительнице на стул у печки. Взяв кружку с чаем, шумно сделал глоток. Выжидающе уставился на посетительницу.

– Присаживайтесь. Тесновато, но чем богаты, как говорится. И выкладывайте скорее, с чем пришли – у меня времени в обрез.

Анна Демидовна присела, чопорно оправив юбку. Вскинула острый подбородок, бесстрашно уставилась в глаза майору.

– Скажите, вы как-то причастны к аресту Демьяна Григорьевича?

– К аресту кого-о-о? – Жигалов подавился чаем и громко закашлялся.

– Не прикидывайтесь этой, как ее, овечкой белой! Ко мне только что Губаревич прибегал, весь в слезах, доложил все о ваших кознях – что Демьяна увезли два бугая на черной «Волге»! Сказали, из органов, били его, бедного… А мальчонка перепуганный весь! Вы чего вытворяете? Гэпэу на выезде! – добавила она, вспомнив выражение Демьяна.

– Не обзывайтесь! Я представитель власти!

– Ну коль вы представитель – то и представляйтесь! Власть народу служит – так Ленин говорил. И вообще: власть – народу! Мы в социализме живем, в самой прогрессивной стране! – Анна Демидовна на ходу вспоминала все коммунистические лозунги. – А вы невинных в тюрьмы сажаете, где такое видано? Чего он вам плохого сделал? Зачем Климова упекли?

Майор смотрел на нее с распахнутым ртом, будто впервые в жизни увидел. Потом схватился за голову, запустил пальцы в грязные волосы.

– Так его взяли? – пробормотал майор. – Вот ведь черти заполошные! Как невовремя…

– Так это… не вы? – с надеждой спросила Анна Демидовна и, как при прошлой встрече с Жигаловым, достала платок из сумочки; принялась нервно мять его в руках. – А я знала, что не могли вы такое сотворить!

– Да я, я это, кто ж еще? Виновен, виновен по всем статьям! Это ж я опергруппу-то и вызвал… Е-кэ-лэ-мэ-нэ, кто ж знал, что все так повернется? Думал, успею отбой дать, и из головы вылетело… Я ж, дурак, его домой и отправил, а Павлов и Сидорович его, видать, уже поджидали… Ой, дура-а-ак, мля!

Жигалов звонко хлопнул себя по лбу.

– Вы вызвали? – совсем растерявшись, переспросила учительница и машинально добавила: – Не материтесь.

– Я, да, я, кто ж еще! – Он вновь хлопнул себя ладонями – теперь уже по вискам, да с такой силой, что учительница аж вскинулась – как бы не навредил себе.

– А… а зачем? – только и смогла вымолвить Анна Демидовна.

– А затем, что еще вчера все совсем по-другому было! Вы меня тоже поймите: у меня не то секта мракобесов, не то вредитель, а он еще и с зоотехником… Что ж теперь делать-то?

– Как «что делать»? Вызволяйте Демьяна Григорьевича, да побыстрее, пока ему ваши дуболомы последние почки не отбили!

– Так как его вызволять-то? Он у меня по делу проходит как особо опасный этот… вредитель и организатор подрывной деятельности. И рапорты на него вон – в Минске уже. Тут уж мои полномочия… – Майор развел руками, поднял взгляд на Анну Демидовну. В глазах той читалось разочарование вперемешку с презрением. Спросил внезапно:

– Водки будете?

– Нет уж, спасибо. С доносчиками и трусами не пью.

– Да ты… вы охренели? – взвился Жигалов. – Кто трус? Я трус? Да я под Берлином – вон! – ткнул пальцем в шрам на щеке. – За вас, за всех! Кто трус, я трус?

– Так чего ж сейчас задрожали? Натворили делов – и в кусты? А если Климова сейчас к стенке поставят, без суда и следствия? Как спать потом будете?

– Не бывает у нас без суда и следствия, – пробормотал майор, но уже с сомнением. – К стенке уж точно не поставят.

– Но ведь арестовать-то арестовали? – ехидно заметила Анна Демидовна.

Жигалов тяжело вздохнул, встал с кровати и заметался по комнате, принялся швырять вещи в чемодан и рассуждать вслух:

– Это ж в Минск ехать, с рапортом. А к кому я пойду? А вот к Родоченко пойду, он мне за тот конфискат еще должен… А чего Родоченко? Климов-то, поди, в кутузке, это к начальнику райцентра идти надо… А чего я ему скажу? Ладно, как-нибудь… Погодите. Анна Демидовна, а Губаревич-то где?

– Дома сидит… Ну в доме у Демьяна, в смысле. Мать-то его того, пьет. Вот он ко мне и прибежал жаловаться.

– Пускай сидит и носу на улицу не кажет, а то… – Жигалов понизил голос и с явной неловкостью произнес: – А то у вас, кажется, черти завелись.

Анна Демидовна нервно сглотнула, глядя в глаза майора, который, кажется, искренне верил в сказанное. Выглядел Жигалов еще более сумасшедшим, чем Демьян, когда рассказывал про свои заговоры на синие камни подаренного украшения. Она зачем-то коснулась висевшего на шее кулона.

– Какие черти, вы чего, Элем Глебович?

– Да самые натуральные черти в вашем Задорье обитают! Я за прошлую ночь чуть в Бога не уверовал, мать вашу! Под пулями да снарядами, честное пионерское, и не молился даже, а тут… А меня ж самого теперь посадят, поди, я ж трупу башку отстрелил и хлев сжег! А труп говорящий был! Ох, надо ж еще с клуба труповозку вызвать на Остапа… как его там?

– Какого трупа, какую труповозку?

– Обыкновенную, которая покойников возит! – рявкнул майор, с трудом закрывая защелку разбухшего чемодана. – Труп зоотехника в поле лежит.

– Зоотехника? – ахнула учительница. – Полищука, в смысле? Так он погиб?

– Его самого! Застрелился ночью… А потом я его застрелил… А, неважно! Ладно, Анна Демидовна, миленькая, могу я вам довериться?

Жигалов присел на корточки перед учительницей, положил ей на плечи широкие ладони, глянул так, что она обмякла вся под его безумным взглядом.

– Не знаю… Думаю, да… А в чем?

– Приглядите за Губаревичем, чтоб никуда не совался, – вот вам задача от государства, от партии и Родины, Анна Демидовна, родной вы мой товарищ. Мне надобно в Минск смотаться, чтоб Климова в лагеря не упекли. Глядишь, коли оправдаюсь и сам на зону не уеду, то вашего знахаря спасу. А без него вам, пожалуй, теперь тяжко придется…

– С чем тяжко-то?

– С чертовщиной вашей!

Жигалов вскочил и поволок чемодан на улицу, ударил углом о порог и некрасиво выматерился. Пистолет болтался в расстегнутой кобуре, норовя вывалиться наружу.

– А как вы уедете? – крикнула вслед учительница. – Автобус-то в среду!

– У председателя его «запорожец» экспроприирую! Вы, главное, держитесь тут! День-два, и я вернусь, обещаю! Не теряйте из виду! – И Жигалов исчез – убежал со своим чемоданом в сторону клуба, где был припаркован автомобиль Макара Саныча. Вскоре там рыкнул мотор, и машина унеслась в сторону минской трассы.

Анна Демидовна осталась одна, в полнейшей растерянности. Спрятала платочек и вновь потеребила кулон – тот переливался синими отблесками в свете падавшего из окна утреннего солнца, отбрасывал блики на лицо и стены комнаты. Уж точно не подобного приема ожидала учительница, когда шла в ярости домой к гэбисту, готовая рвать и метать из-за Демьяна.

– Сдурел он, что ли?.. – пробормотала Анна Демидовна, вставая. – Все они, что ли, сдурели?

Дома учительница собрала все, что есть съестного по соседям – сама она питалась как птичка. Понесла к избе знатка блюдо с драниками, куском пирога и сметаной. По дороге встретился задумчивый Макар Саныч – и. о. председателя озадаченно чесал лысину.

– Анна Демидовна, добры дзень! Вы, мабыть, бачили, куда мой автомобиль делся? Все в толк взять не могу – вчерась же у клуба оставлял. Мальчишки, шо ль, угнали?

– Машину Элем Глебович экспроприировал, – равнодушно ответила учительница, проходя мимо.

– Экс…про… шо? Гэта як? Жигалов? На кой она ему? Куда?

– Для государственных нужд. Вы у клуба ждите – скоро труповозка приедет.

– Якая труповозка?

– Которая покойников возит.

Макар Саныч растерянно уставился ей в спину. Анна Демидовна миновала клуб, свернула на перекрестке к крайней хате Задорья – то бишь к дому знатка. Там, за околицей, уже начинался лес, где постоянно пропадали Демьян с учеником. Подумав об этом и о странном поведении Жигалова, Анна поежилась. Черти, нечисть, заговоры всякие… Слишком часто она в последнее время о таких вещах слышит. Будто и впрямь творится в деревне что-то нечистое. У плетня учительница услышала голоса и надрывный лай Полкана.

– Максимка-а-а! – опасливо позвала Анна Демидовна.

– Полкан, фу! Свои гэта! – ругался Максимка, но пес все никак не унимался. Облаивал он заплаканную и неопрятную бабу лет этак от тридцати до пятидесяти. «Колхозница, наверное» – подумала учительница.

– Ну и чудище у вас в будке… Здравствуйте.

Женщина шмыгнула носом, но даже не повернулась. Максимка, судя по всему, неумело пытался ее утешать.

– Вы не палохайтесь так… Да шо ж такое с гэтым псом! Бачите, Анна Демидовна, вот, гостью даже на порог не пускает! Наказание с ним… А вы, Нина Павловна, не сумлевайтесь, я его пошукаю! Я ж, почитай, зна́ток ужо!

– Кого поищешь, Максим? – поинтересовалась Анна Демидовна.

– Та дитенок пропал, – ученик знатка, как бы храбрясь перед визитершей, помахал какой-то измятой тетрадкой. – Вона, у мине тут все зачины записаны, все как надо, по науке…

– А Демьян Рыгорыч скоро буде? – всхлипнув, спросила Нина Павловна. – Можно его попросить?

– Та нескоро, в том-то и беда.

– Вас Ниной Павловной зовут? – поинтересовалась учительница, ставя еду на чурбак у плетня и протягивая женщине носовой платок. – Вот, возьмите, он чистый.

– Дзякую… Агась, Нина Павловна, Ивашкевичи мы… С десятого дому.

– А раз ребенок пропал, почему в милицию не обратились?

– Обратилася, а толку? С них, ментов, як с козла молока – участковый вон с райцентра как раз приехал, побег в лес, пошукал малясь да вернулся, завтре, грит, кинолога запрошу из города, соберем поисковый отряд, будем народ на вашу девчонку поднимать… Дык то когда буде? Сам-то боится в лес ходить, бестолочь в фуражке. И в соседней вёске, грит, тоже вчерась дитенок пропал… Ой не к добру гэта усе, сердцем чую… – Визитерша тяжело задышала, явно собираясь разреветься вновь.

– Так, спокойствие! – скомандовала Анна Демидовна. – А может, самим поискать?

– Дык шукают уж, мужик мой да племянник старшой, остальных разве дозовешься – кто в колхозе, кто в райцентре. А зна́ток-то, знамо, раз корову может сыскать, он и доню мою найдет. Вона, гэтого в свое время сыскал же… – Максимка смущенно потупился. – Ой, горе мне-е-е, дуре, гэта ж я не углядела-а-а, – завыла баба, шатаясь на лавочке у плетня, – она ж в ванночке сидела купалась, махонькая совсем, я на минуту отвлеклась – а она ужо и убегла! Настюшка же маленькая якая, крохотулька совсем, пропадет за сутки-то!

– Я ж казал – найду я ее! – вскинулся Максимка.

– Да кого ты найдешь, дурань малой? – Нина Павловна только отмахнулась, встала и пошла прочь со двора, громко высморкавшись напоследок.

Учительница с Максимкой остались вдвоем. Полкан вдруг успокоился, сразу пропустил Анну Демидовну в хату. Та поставила на стол принесенную снедь.

– Bitte schön.[24]

– Danke sehr,[25] Анна Демидовна! – Мальчишка схватил драник и закатил глаза, пережевывая. – Вкусно як! Сами готовили?

– Ну а кто? Не домовой же, – соврала учительница.

– Анна Демидовна, суседко не готовит, – серьезно ответил Максимка, покосившись на печку, и там будто на секунду мелькнула быстрая тень; учительница почувствовала холодный озноб, быстро взглянула на печной притвор. И правда тень, наверное… Или причудилось.

– Кхм…

– А вы с Жигаловым поговорили?

– Да я вот только от него. В город уехал; пообещал, что в лепешку расшибется, а Демьяна Григорьевича вытащит. Ошибка это все, говорит. Постарается Жигалов – обещал, по-мужски.

– Дзякую, Анна Демидовна, – совсем по-взрослому кивнул ученик, – с нас причитается.

– Ты это брось! Причитается, ага, как же. Еще магарыч мне пообещай! А дочка-то у Нины Павловны где пропала? Я б сходила, помогла в поисках…

– Сходите, конечно! – закивал Максимка, обмакивая драники в крынке со сметаной. – Глядишь, чаго знайдете. Она, може, в поля утекла – за котенком каким али щенком. Настюшкой ее звать, пять годов сполнилось. Ничего, поблукает да выблудится, я так разумею. Мужики вона, глядите, на розыск идут, – он махнул рукой в окно, где вдалеке через поле шагали домашние Нины Павловны, – так что вы за ними поспевайте!

– А ты разве не пойдешь?

– Та не, дела у мине тута по хозяйству… Гэта ж Нинка не хочет, штоб я допомогал. Ну и ладно, сами как-то обойдутся… «Элем Глебович попросил, чтобы мальчик дома сидел», – подумала учительница.

– Ладно, Максим, тогда ты дома будь и никуда не ходи, понял? Дела странные творятся – вон, дети пропадают.

– Зразумел, – кивнул ученик, улыбнувшись с едва уловимой хитринкой в глазах.

Стоило Анне Демидовне выйти за порог, как Максимка развил бурную деятельность. Он собрал с хаты все полезное для розыска – тетрадки, свою тонкую и демьяновскую – толстую, разбухшую от записей. В правый карман насыпал соли, в левый кинул горсть болтов и шурупов. На шею надел ладанку. За пояс сунул рогатку, рядом повесил мешочек «спутников» – после перестрелки на скотоферме их заметно поубавилось, надо будет потом с Демьяном еще смастерить. При мысли о знатке сердце кольнуло вящее беспокойство – не сгубили бы его там, в гэпэушных застенках. Помотав головой, Максимка отогнал гадкие мысли – не до треволнений, тут дите искать надо. Достав с холодного погреба крынку закисшего молока, Максимка зажмурился и осторожно полоснул по ладони знатковским перочинным ножиком, острым, что твоя бритва. В молоко упало несколько красных капель, разошедшихся по поверхности бурыми разводами. Наскоро обработав и перевязав руку, Максимка снял с постели плотное покрывало, занавесил им окно, чтобы в хате потемнело, как ночью. Вставая спиной к печке, он глухим от волнения голосом пробормотал:

– Хозяюшко-суседушко, выходи молочком полакомиться, молочко парное, с-под коровки доенное, на травке нагулянное да кровушкой моею сдобренное. Выходи, суседушко, побалакаем да с тобою вдвоем позавтракаем…

На улице неожиданно завыл Полкан – испуганно, жалобно. С замершим сердцем Максимка услышал за спиной чавканье; видать, сработало, слушается его суседко, признает за знатка, коль из угла выполз молочка полакать.

– Хозяюшко-суседушко, – сбивчиво, взволнованно продолжил Максимка, – угостись молочком парным, да за судьбу-судьбинушку мне растолкуй. Коль жива Настюшка – поди направо, коль не жива – на левую сторону.

Колобок уверенно прокатился направо, и Максимка облегченно вздохнул – жива девчонка, значит. А дальше-то что?

– Хозяюшко, а ты можешь… Помочь мне пошукать ее? Настюшку то бишь, малая ж зусим. Пропадет она тама, в лесе…

Их странный домовой прекратил чавкать, будто задумавшись. В отражении в боку пузатого чайника Максимка увидел, как к нему сзади медленно катится безногая и безрукая тень – что твой колобок; он зажмурился, крепче ухватился за рогатку, но с места не сдвинулся. Суседко прикоснулся к ноге, а затем запрыгал на месте, как резиновый мяч, как бы говоря – да, да, да!

– Вот и славно…

Быстрой, неуловимой для глаза тенью суседко прокатился к двери, выскочил наружу, впервые за долгие годы выйдя из дому. На улице в ужасе завыл Полкан, мельком увидев нечистого.

Максимка шагал сначала дорогой от околицы, после – заросшей тропой, а в конце концов уже пыхтя пробирался через бурьян, отмахиваясь от веток и нацепляв на одежду колючек. Пробуждалась мошкара, жалила щеки; подумалось с сожалением об оставленном в хате накомарнике. Совсем рядом, в кустах, шуршал молчаливый суседко. Стоило Максимке остановиться или повернуть не туда, как он принимался нетерпеливо подпрыгивать, издавать единственный звук, на который был способен, – протяжный низкий стон, как у тихо плачущего ребенка. Даже привычному к нечисти Максимке становилось не по себе от издаваемых домовым тягостных подвываний. Но все равно былой страшидла, которого он так боялся недавно, воспринимался теперь привычно, по-свойски, как и многое прочее. Они миновали Выклятый Млын с мельницей и русалкой, прошли мимо черных останков амбара, что торчали из земли, как обгоревшие пальцы мертвеца; Максимка сразу отвернулся, лишь бы не узреть ненароком его обитателей.

Здесь суседко повернул, направился дальше по той лесной дорожке, которой даже Демьян ни разу не водил ученика. Ну оно и к лучшему! Максимка и нечистый углублялись все дальше в чащу. Лес тут оказался странным, с буераками и глубокими оврагами, заваленными сухим валежником. Выбеленные на солнце стволы деревьев были лишены мха и листьев по самую макушку, словно сильно обгорели в свое время. Повисшее в зените светило безжалостно жарило в темечко, и Максимка зевнул, чувствуя, что едва держится на ногах; тяжелым грузом навалилась и бессонная ночь на скотоферме, и все вчера пережитое, а еще перед глазами маячило изумленное лицо знатка, когда его волокли за шкирку в черный автомобиль. Почему-то увиденные ночью бестелята совсем не пугали – такого добра они со знатком уже навидались вдоволь и кое-как попривыкли. А вот воспоминание о гэбистах пугало по-настоящему. Куда похлеще страшидлы из-под печки, скачущего поблизости.

«И куды он меня тащит?» – сонливо подумал Максимка, спотыкаясь о вывернутые наизнанку корни и едва поспевая за пружинисто прыгавшим суседкой. Тот демонстрировал то один влажный розовый бок, то другой, не показываясь ни разу целиком – как мячик резиновый, только склизкий весь какой-то.

Лес постепенно редел, стволы деревьев расступались, и впереди показалось место, похожее на задорьевскую вёску: Максимка увидел перекошенный и обгоревший столб с путаницей проводов; ушедший мордой в землю, проржавевший до трухлявой крошки грузовик, за ним следом сгнивший остов телеги… В низко расположенной, заросшей чертополохом и пустоцветом лощине чернели десятка два домов, вернее, их останки, выгоревшие пуще, чем проклятый амбар, – одни трухлявые бревна фундамента.

«Старое Задорье», – понял Максимка. Раньше-то, до войны, деревня располагалась чуть поодаль, тремя районами, это потом гитлеровцы все пожгли; после сорок пятого года больше половины Задорья заново отстроили, потому у задорчан в основном бараки заместо изб. Бывшие же пожарища так и остались раскиданы, и дорожки к ним все быльем да травой поросли… Так ему мамка говорила, да с детства запрещала сюда ходить – и в Вогнище, и к Выклятому Млыну, да еще некий Чертов Угол упоминала. Это, стал быть, он самый и есть – Чертов Угол. Проклятое место, очередное пожарище да пепелище, людьми навеки покинутое.

Максимка устало приземлился на ушедшее в землю колесо телеги, потер лоб – не уснуть бы прямо здесь. Над верхушками сияющего сиренью чертополоха скакал суседко – идем, идем дальше! Сам же звал! Но Максимка сполз наземь, чувствуя, как слипаются глаза. Поспать бы совсем чуток, глядишь, никуда Настюшка не денется за час-то… Он разлегся на брусьях бывшей телеги, посмотрел в небо – чистое, с двумя плывущими в зените перистыми облаками. Одно напоминало очертаниями знатка с неизменной клюкой в руке, другое походило на старую, скрюченную в неизбывной злобе ведьму. Сглотнув, Максимка перевел взгляд на бывшую деревню, уничтоженную двадцать лет назад немцами. Глядя на руины домов, заросшие сиреневым соцветьем чертополоха и молодыми березками, он почувствовал, как дает о себе знать уже знакомая зубная боль. Маскимка встал, оглянулся: не от присутствия суседки ведь зубы болят, к нему-то он привык. Есть тут еще кто-то. Или что-то… Солнце заслонила не пойми откуда взявшаяся туча – минуту назад небо было совершенно ясным. И похолодало, как тогда, при появлении палявика. Резко стемнело, и развалины изб стали выглядеть еще более мрачными и чуждыми, словно случайно попали сюда из другого мира.

– Суседушко-хозяюшко, – позвал Максимка, приседая на одно колено и вытаскивая рогатку, – кажи мне, друже, есть тут кто? Мы не одни?

Спустя секунду нечисть подпрыгнула над кустами, показался на секунду склизкий шар – да, есть.

– Ты мне поможешь? Защитишь меня? Помоги мне, суседко-хозяюшко, век благодарен буду…

Еще один прыжок – да, помогу.

– Дзякую, друже… Эй ты, выходь, кто бы ты ни был! – позвал Максимка сначала в сторону развалин, а затем повторил клич в лес позади. Его голос звонко разнесся в тишине гулким эхом – в сожженной деревне не было слышно даже треска кузнечиков и чириканья птиц. Мертвое все. Кусты на опушке шевельнулись, и Максимка быстрым движением запустил туда «спутник»; снаряд исчез, и следом раздался громкий мат. Максимка зарядил второй «спутник», прицелился.

– Выходь, а не то пристрелю!

– Ты чаго, малой, зусим на голову ляснутый? Чаго стреляесся? Выхожу я, выхожу! – Кусты зашуршали.

На опушке оказался Сухощавый. Тот был одет в армейский плащ и резиновые сапоги, за спиной рюкзак. Киловяз угодливо улыбнулся Максимке, обнажив почти голые десны; его лицо, высохшее, темное и скукоженное, как изюм, пыталось скорчить дружелюбную мину, но от глаз не скрылось, как фальшиво бегают хитрые зенки – Сухощавый поочередно глядел то на заряженную очередным «спутником» рогатку, то в кусты, где скрывался суседко.

– Вооружен-то як! И с духом сговориться сумел, гляди-ка. Суседко у табе там, шо ль, в кустах заховался? Як ты его из дому-то выманил? Ну дае-е-ешь! Прям настоящий зна́ток! Ну-кась, дай гляну, шо за ружжо у тебе дивное такое, – киловяз протянул руку к рогатке, но Максимка недоверчиво отступил на шаг.

– А вам тута чаго треба? Чагово потеряли тут?

– Да, можа, того же пошукать решил, шо и ты! Ты сам-то шо потерял, не девка ль твоя сюда утекла, а то ты пацан ужо большой! Девок щемить уж в самый раз! Маркитун якой вырос, струк небось конский, – с ехидным хохотком Сухощавый присел на корточки, сорвал травинку и завертел ее между парой оставшихся передних зубов, белых и блестящих – киловяз явно за ними следил, ухаживал, а десна рядом кровоточила: один зуб явно был вырван недавно. Странно, но разговаривал он чисто и ясно – не шепелявил даже, хоть сейчас на радио. «То ли приноровился, то ли наколдовал», – подумал Максимка.

– Ты шо гэта, хлопче, девчонку с Задорья шукаешь тута?

– Ну да, – признался Максимка, внимательно наблюдая за киловязом, – после всего услышанного о Пекле и колдунах доверия тот не вызывал никакого.

– Дык и у мине, гэта, в вёске моей, – Сухощавый махнул рукой в сторону, где находилась его деревня, – мальчонка запропал, годков пяти. В луже кораблик пускал, мать отвлеклась – а его уже и нет. Мамка шибко просила отыскать, в ноги бросалась. Шо я, без сердца совсем, шо ль? Пошел вось искать пропажу.

– А у нас тоже пятилетняя заблукала. Суседко сюда привел… А вы, гэта, не тольки порчу накладываете?

Сухощавый показушно всплеснул руками, словно говоря – ты дурной, што ль?

– Ты за кого мине держишь, пацан? Дема табе нарассказал такое, да?

– Ну вы ж порчун, – с сомнением произнес Максимка, косясь на страшного деда, про которого местные только шепотом говорят.

– Не порчун, а киловяз. И шо? Я обязан кажному встречному-поперечному вдоль и поперек вред нести? Ну было дело – килу клал на людей, коли надо… Мине попросили – ребятенка отыскать, и шо я таперь, чудовище якое, сожрать его должон? Я тоже, табе скажу, отцом был… Была у мине и семья, и доченька-золотце и жена-красавица, и любил я так, шо хоть на луну вой да стенку пярдоль. А шо я в карты сыграть люблю да чертей обыгрываю – так то за ради пользы, для людей все. Ты Дему-то слушайся, он мужик годный, но знай, шо я постарше него буду, и напраслину он на мине возвел, зразумел, малой?

Максимка недоверчиво кивнул.

– Дай-ка сюды ружжо свое, – Сухощавый требовательно протянул руку. – Дай, не сикайся!

Максимка отдал рогатку. Киловяз повертел ее в руках, посмотрел, хмыкнул задумчиво и вернул обратно.

– Годное ружжо, я табе кажу, хлопче; устрельное, какую хошь тварь сшибет, глядишь, даже и пекельную якую мелкую. Сила в ней есть, покуль сам в то веришь. Вера-то в табе есть?

– Ну, Гагарин в космос летал, Бога не бачив…

Сухощавый расхохотался и хлопнул его по плечу, так что Максимка едва устоял на ногах – в жилистых руках киловяза чувствовалась былая сила.

– Бога нет, гришь? Ну-ну, Пекло-то верно есть, я табе так кажу! Давай-ка перекусим – рано яшчэ нам в баню идти. Чертов Угол тольки по ночам гостей принимает.

– Якая-такая баня? – спросил Максимка.

– А, дык ты ничога не знашь, да? Ну садися, я табе все скажу, як. А где Демьян-то? Няужо сам табе одного сюда пустил?

– А он в ЧК…

– В яком-таком ЧК?

– Кэгабэ его забрало… Сёдня…

Они сели рядом, двое так непохожих друг на друга людей – одному под семьдесят, второй только жить начал. Максимка сперва взялся сказать свою историю – как пришли в коровник истреблять семя дьяволово, как чекист им помог и как двое молодчиков увезли Демьяна на черной «Волге».

Сухощавый поохал, похмыкал, достал колоду потрепанных карт и раскинул на пеньке – за Демьяна узнать. Два расклада из трех выдавали «казенный дом», а третий – и вовсе ерунду какую-то. Вздохнул, ловко – только и успевай за пальцами – перемешал колоду и вышвырнул на пень новый расклад, теперь на пропавших детей. Вгляделся в выпавший результат – валет и дама червей поверху, да трефовый туз побоку.

– Так, тута дом без хозяина, а тут, знащма, гэта самая – вещь потерянная. Да, верно мы пришли – здеся детишки заблукали, а во якая мразь их утащила – не разумею. Все одно – до ночи ждать надобно, так шо посидим, побалакаем.

Сухощавый распаковал объемистый рюкзак, выложил на пенек рыбку и пару луковиц, и сала шмат, и белый хлеб, да кваса литр; Максимка взахлеб, доверившись, взялся сказывать всю историю. И про бая в лесу, и про жену председателя, и про заложного… И про Сычевичи, и Жигалова на свадьбе, и до бестелят вчерашних дошел – все как есть выложил. Киловяз внимательно слушал, кивал; на моменте с выстрелом в голову мертвому зоотехнику глаза его расширились, он спросил:

– Ты уверен, шо так и было усе? Труп ожил да говорил гласом женским, прям при табе?

– Да вот вам… – Максимка чуть не сказал «вот вам крест», вытащил из-за пояса снаряд для рогатки. – Вот вам «спутник», дядька Сухощавый! Клянуся я!

– Мине Мирон звать, так и кличь – дядька Мирон. И ты, значит, малой, сам, своими ушами слыхал, шо она там грит, с того свету? Не почудилось табе? Можливо, показалося табе чаво, а?

– Да сам все слыхал, дядька Мирон! Своими очами бачил, как тот труп балакал, губами шевелил!

Хмыкнув с сомнением, Сухощавый отрезал мальчику еще сала, налил квасу. Уминая за обе щеки, Максимка спросил:

– Дядька Мирон, я тоже спросить давно хотел, да у Демьяна как-то неудобно было.

– Неудобно на потолке спать – одеяло падает, – усмехнулся киловяз, обнажив голые десны. – Спрашивай чаго хошь, у мине секретов нема.

Ученик набрал в грудь воздуха, прежде чем задать вопрос:

– А зачем мы такие, знаткие, есть вообще?

Сухощавый хохотнул – будто ветка хрустнула.

– Ишь ты, знать все хошь, да? Да низачем. Повезло нам просто боле, чем прочим. Те все под Богом ходят али под партией – чаго сверху велят, то и делают. А мы – сами себе голова, потому как зрим в самый, что ни на есть, корень, всю правду-матку, так ее растак! Оттого и знаткие мы, на то и воля наша!

Максимке ответ понравился: Демьян бы наверняка опять что-нибудь про судьбу загнул – да, мол, сила большая дана, чтоб ответ держать больше прочих. А Сухощавый действительно говорил как есть, без обиняков и умолчаний.

– Ну, чаго глядишь? Спрашивай яшчэ, не стесняйся уж.

Максимка давно уж заприметил у старого киловяза расплывшуюся наколку на тыльной стороне ладони: рогатый черт, опутанный колючей проволокой, а ниже – на костяшках – странная надпись: «НЫРОБ».

– Дядька, а шо за Ныроб такой? Гэта черт?

– А, гэта? – Сухощавый, глянув на ладонь, отмахнулся. – То не черт, то Пекло настоящее, тольки не под землею, а ближей – на Урале. Исправительно-трудовой лагерь, мать его так… И лагерь гэтот страшный, для самых… Неважно, в общем, молодой ты яшчэ такое знать. Там бы мне и кончиться в мазу, так шо пришлось вона с чертями побрататься. А те и килу насылать выучили, и след вынимать и много яшчэ чаго. Здесь бы я был колдун, порчун или ча- роуник по-нашему, а там, на Урале, таких киловязами кличут. Как отсидел, в Беларусь вернулся, а родня-то меня… Не было, в общем, у меня больше родни. Так в Задорье и осел. Все, больше вопросов нема?

– Есть. Расскажите про Пекло. Про настоящее.

Сухощавый посерьезнел.

– Гэта дельный вопрос. Чаго узнать хошь?

– Ну вот, на кой черту гэтому зубы ваши треба?

– А, так то не черт был, а так, курьер. Настоящие черти – то особая статья. А Мытарь – так его величать – хоть и пекельная тварь, да все ж так, на побегушках. Шастает по дорожкам меж Явью, Навью и Пеклом, долги собирает, гнида пархатая. А зубы знатких – то валюта гэткая у них, у пекельных. Они, черти, из них плети мастерят, коими грешников в Аду хлещут. На кажного грешника – по такой плети. И вот, покуда живешь да с чертями братаешься, так они кажный твой зуб р-р-раз – и в дело. А как все зубы растерял – так и готова твоя персональная плеточка.

– А когда вы с чертями в карты играете, вы, гэт самое, братуетесь с ними, да?

– То пущай ведьмы хошь братуются, хошь пярдолятся, хошь хлусят перед ними, а я их вот так вот – вокруг пальца! Я знашь скока силы у чертей в свое время отыграл? Мухлевать треба уметь! Хошь, и тебе научу? – Киловяз кивнул на лежащую на пеньке колоду.

– Не-а… Так чагой там про Пекло и колдунов?

– В общем, гляди. Да-а-а уж, заморочил табе голову Дема. А можа быть, и сам не знает. Он-то зна́ток, с Пеклом дел не имеет, пущай и приспособил себе помощничка такого… – Сухощавый кивнул в сторону кустов, где скрывался от глаз суседко.

– А чаго с суседкой не так?

– Все с ним так, тольки ваш дух домашний – не суседко никакой. Он у вас, коли крови бабские почует – такое устроит… Табе лучше и не знать. Хотя Дема-то бобылем живет, ему какая разница, хе-хе. Надо ж додуматься – в домового такую тварь взять! Игошу, мля!

– Какого-такого игошу?

– Да обыкновенного. Баба як напярдолится всласть, а рожать неохота – она к повитухе сходит, али травок всяких нажуется, или там, допустим, проволокой… И дитенка скинет да прикопает, где попало, – неотпетого да некрещеного. От он себе мамку-то новую искать и начинает. А як найдет – высосет досуха, як павук муху. Помню, была у мине як-то одна любительница…

– Так шо там про Пекло да колдунов? – перебил Максимка.

– Слухай, короче. Мы, киловязы да колдуны, с чертями уговор заключаем. А уговор такой – покуда колдуешь да портишь, черти табе – подмога и друзья. А шоб колдовать, зубов треба. Знаешь же, когда говорят «зуб даю»? От оно оттуда и пошло: ты черту зуб, а он тебе – хошь клады подземные, хошь бабу пригожую, хошь еще чаго… Ну а як зубы все – так и кончилась жизня, вся вышла. Тут самое-то важное – грехи успеть передать, с чертями вместе. Тогда отмучаешься в Пекле, изотрется-искрошится плетка твоя, мытарства пройдешь – и на небушко; бо, коли грехи отдал, то не киловяз ты боле, а так, грешник простой. А коль грехи тяжкие больно – так ни мытарств, ни небушка тебе не видать. Будешь мыкаться в тушке своей, покудова не истлеешь, да и опосля не лучше.

– Потом в Пекло, да?

– Щас, разбежался. Пекло внутре-то самой огонь разжигает. Чертям-то твоим домой охота али к другому какому колдуну – козни творить да людей портить, а вы грехами вот так связаны – не пускает ни их, ни тебя. Так вот ты, получается, меж двух огней – по земле душой неупокойной ползаешь, пресмыкаешься, як тварь якая – ни голоса у тебе, ни тела, мука одна. А Пекло с тобою, як друзья твои закадычные, на спине сидят, да хлещут и грызут тебя, да ненавидят пуще немцев, что судьба вам такая на пару выдалась. Разумеешь, не?

Максимка кивнул. Что-то щелкнуло, сложилось в его голове, как мозаика.

– Так, мож, Купава-то того? Грехи не успела отдать?

– Выходит, так. Еретница она, проклята навеки. Ляжит где-то… А черт ее и знает, где она ляжит, я и сам искал, для интересу. Но закопал ее кто-то далеко да глубоко. Знаешь, я як думаю – раз уж слыхал ты голос ее, то и разложилась она, стал быть, истлела полностью, до косточек. Одно в толк взять не могу – откуль она зубы взяла, шоб письма зоотехнику слать и прочие пакости творить? У нее-то зубов нема – все черти отняли, они гниды жадные, – и Сухощавый, как-то фальшиво скосив глаза, потер челюсть с кровоточащей десной. – В толк взять не могу, где взяла она их!

– В зубах, значит, вся сила?

– Ага. Ну то пока живой, мертвыми-то зубами много не наколдуешь, тольки на плеть и годятся. Вон у тебе их скока, пасть полная, да все живые… Всю жизнь можешь с чертями в карты играть. Давай в дурачка перекинемся? Иль в преферанс? – Киловяз ловко перетасовал колоду меченых карт, но ученик отрицательно мотнул головой – не хватало еще с колдуном-картежником за игру садиться. В карты-то он играть умел, Свирид учил как-то. Помолчали.

Максимка сидел и прикидывал – какой бы еще вопрос позаковыристей задать: отвечал Сухощавый куда охотнее Демьяна. Тут его осенило:

– Дядька Мирон, а с баней-то гэтой шо? И почему ночи ждать надо?

– Тьху ты! И чему тебе только Демьяшка учил? Напрашиваться хоть умеешь?

Максимка пожал плечами – вроде вспоминалось что-то такое, как Демьян бормотал всякое перед входом в баню в Сычевичах.

– Тю, темнота. Баня, Максимка – гэта нечистое самое место, не людское. Ты шо думаешь, мы вениками хлестаться да в пару-дыму сидеть сами выдумали? То колдуны стародавние, кто в Пекло ходить умел, там и подглядели.

– Гэта на кой?

– Так як же ж? Душа-то она после мытарств куда – на небушко. Вот и человек – помучается, помыкается, потомится в пару да дыму, мочалкой потрется, веничком похлещется и чище станет, душой и телом. Да тольки плата за то небольшая есть.

– Якая?

– А такая! Баня-то – штука паганская, яшчэ до того, как Бог пришел на нашу землю. А як пришел – всех старых божков в леса да на болота согнал, а ведьмы да колдуны по баням попрятались, тута, в банях обряды черные совершали. Бо и считается, раз надумал сделку с Пеклом заключить – иди в баню. Сквознячок ма-а-ахонький там дует, аж из самого Пекла в любой баньке. А яшчэ тута бородавки срезают, порчу наводят, молодые пярдолятся во грехе, а бабы после плод скидывают. Дрянного много, словом. Вот всяку паскудь гнилую туда и тянет, а банник всем заправляет, навроде начальника он там. Следит, шоб ни оттуда, ни туда ничего не шастало. Днем-то яшчэ ладно, разве шо павуки по углам. Ну гэта коли крестик сымешь да напросишься. А ночью банник дверцу-то для других отворяет: паскудь да грешники к нему помыться да покуражиться ходят. И коли душа человеческая ночью порог бани переступит – не быть живу. Банник о каменку спалит или обдериха – жена банникова – кожу с живого снимет; не наше то время, словом.

– А мы туда як же…

– Дык на то ты и знаткой, шоб нечистых не палохаться. Ты давай-ка кушай, не стесняйся; у мине и так зубов нема, я сала пососу, и сыт ужо. Як чуял, шо табе встречу, пожрать назапас.

Донельзя умаявшийся Максимка пытался вдоволь наесться, но уже падал от бессилия: глаза слипались сами по себе, невыносимо хотелось спать. Заметив это, киловяз сказал:

– Ты, гэта, поспи малость, зна́ток херов. Я уж табе разбужу, не сумлевайся, як понадобится в баню идти. Вечор ужо наступает – гляди, ночь якая пригожая буде.

Максимка с облегчением улегся в мягкую траву, пару минут наблюдал за Млечным Шляхом, следующим по небосводу: чудилось, будто бы все дурацкие людские судьбы повинуются его движению в космосе. Звезд казалось так неисчислимо много, что Максимка быстро потерял себя, пытаясь их сосчитать. Вместо привычного видения о Колыме и о вскрытом злыми людьми животе ему приснился Демьян. Тот будил его, грубо тряся за плечо:

– А ну вставай, неслух! Вона ночь на дворе, на дело пора!

– Якое дело? – сонно отвечал Максимка.

– Мериканцев спасать! Бери рогатку-то.

И вышли они с Демьяном из дому, а там по небу рассыпалась крупная соль Млечного Шляха, огромным куском сыра свисала набухшая, сочная Луна.

– Вона, туды нам треба!

Откуда ни возьмись, посреди двора появилась самая настоящая ракета. Демьян затолкал Максимку внутрь, после чего залез сам. Внутри было тесно, как в гробу. А это и оказался самый настоящий гроб – вон шляпки гвоздей торчат и доски. Гроб задрожал и с гулом оторвался от земли. Максимку вжало в «пол», корчился от перегрузок Демьян. А вскоре гроб приземлился на неровную, каменистую поверхность. Крышка отвалилась. В черном небе синела огромная, необъятная голубая планета, а неподалеку, в одном из кратеров, прыгали смешные, похожие на пупсов в своих огромных скафандрах американские космонавты. К ним со всех сторон из темных каверн и щелей ползли долговязые рогатые тени.

– Ату их, Максимка! Стреляй!

И Максимка заряжал в гранату свои «спутники» и запускал их в лунных чертей. Те, получив снаряд, рассыпались на пыль и тлен, похожий на черное конфетти. Один из американских космонавтов заметил их с Демьяном и принялся размахивать своим звездно-полосатым флагом: тута мы, мол! Демьян уже спешил на помощь, передвигаясь огромными прыжками. «Гравитация-то на Луне ниже», – вспомнил Максимка, и принялся прыгать сам. Заняли круговую оборону. Американцы что-то возбужденно кричали на своем, а черти все наседали и наседали. Чернел горизонт, ощетинившись сотнями рогов.

– Дядька Демьян, «спутники»-то усе! – крикнул Максимка, заряжая последний.

– Як так «усе»? Шоб у Советского Союза да «спутники» усе? Вона, учитесь, обормоты! – Демьян указал пальцем вверх.

С неба – или с Земли, тут как поглядеть, – действительно приближался громадный спутник. Четырехлапый, круглый, с красной звездой на борту – точная копия Максимкиных, только в сотню раз больше. Встав на четыре ноги, как диковинная какая-нибудь водомерка, спутник открылся, и на лунную поверхность спрыгнул улыбающийся…

– Гагарин! – выдохнул восторженно Максимка.

Гагарин одарил его своей знаменитой белозубой улыбкой и жестом фокусника вынул из-за спины пулемет «Максим». Максимкин железный тезка громко застрекотал, загремел, выплевывая пули одну за другой бесконечным потоком в черную массу, и та редела, взрываясь тут и там красными всполохами. Американцы радостно подпрыгивали, точно какие-нибудь жевуны из книжки Волкова, радующиеся освобождению от Гингемы, а черти скалили рожи, шипели, извивались, но никто не спрятался от метких выстрелов Гагарина – все получили по своей доле пулеметной ленты. Когда Гагарин опустил пулемет, Максимка рванулся к космонавту. В голове роилось столько вопросов, столько всего хотелось сказать, но он только и успел прокричать:

– Юрий Лексеич, Юрий Лексеич!

Но тот будто не слышал. «Пространство-то безвоздушное!» – догадался Максимка и просто застыл перед кумиром. А Гагарин вдруг погрустнел и засобирался, повторяя:

– В Новоселово мне надо, в Новоселово… Ждут меня там. В Новоселово…

Максимка хотел было спросить, про какое-такое Новоселово говорит Гагарин, и… проснулся. Его разбудил Сухощавый. Глаза киловяза возбужденно сверкали, ярче, чем сияние звездного неба. Максимка уткнулся лицом в траву, попробовал сохранить чудный сон, но киловяз требовательно тряхнул его за плечо.

– Идти треба! Вставай ужо!

Сухощавый сунул ему в руки теплый термос.

– На, очнись!

Максимка недовольно буркнул, сел, выпил; налитый в термос чай и впрямь приободрил. Сухощавый присел перед ним на корточки, спросил серьезно:

– А знаешь, чаму яшчэ к бане няможна днем ходить?

– Не-а, – сонно мотнул головой Максимка, с удовольствием допивая сладкий чай: Демьян ему термоса не давал.

– А то немцы, сволочи, по всей деревне мин понаставили, по сию пору избавиться не могем. Кады отступали – мин поразбрасывали, шоб, значит, Красная армия на воздух повзлетала. Местные-тка значалу ходили – своих по-человечьи похоронить, да и сами в клочья разлетелись, эх! А в ночи вам, знающим, все видать лучшей; я табе дорогу укажу, и ты туда ногу ставь, шагу в сторону не делай; а коль сделаешь, то заново почнем шагать. – И, повернувшись, киловяз подтолкнул мальчонку вперед: иди, мол.

– Что ж я, первый пойду? – струхнул вдруг Максимка.

– Так ты ж знаткой! И зрение у тебя получшей моего. Али мне пекельных позвать, шоб дорогу казали?

– А як же ж я мины-то побачу?

– Ужо не пропустишь, поверь! – усмехнулся Сухощавый.

И Максимка несмело направился по дороге через испепеленную деревню. Путь лежал к перекошенной, горелой, но лучше остальных сохранившейся приземистой избе. В лунном свете все кругом казалось сказочным, как во сне. Только сказка была страшной. За ним – след в след – осторожно шагал Сухощавый, шепотом подсказывая, куда лучше ставить ногу. Дорога светилась сиреневыми всплесками чертополоха – казалось бы, в лунном сиянии он не должен так ярко блестеть, но Максимка видел все ясно, как при свете дня. Он залюбовался, задумался; ткнулся мыском сапога в твердую кочку, а та блеснула в свете луны железным боком, звякнул капсюль внутри обнажившейся мины, и следом грохнуло по ушам оглушительным звоном. И все кончилось, потонуло в слепящем, заполнившем все вокруг свете и звуке. Максимка умер. Его разбудил Сухощавый. Глаза колдуна ярко блестели в свете полной луны. Он возбужденно тормошил ученика за плечи.

– Приснилось чаго? – взволнованно спросил киловяз.

– Померли мы… Я, да и вы, наверное, – Максимка попробовал перевернуться на другой бок – больно уж сладко спалось.

– Гэта ладна! Даже отлична! Просыпайся давай, значит, второй раз верно дойдем!

«Второй раз?» – захотелось спросить Максимке, но он молча поднялся, собрал свое добро и зашагал вперед. Где-то внутри еще дрожал заячий страх перед повторением страшного видения уже в реальности – а ежели то сон вещий был? Не удержался-таки, крикнул себе за спину:

– Дядька, а чаго гэта было?

– А-а, да то я табе в квас дурмана подмешал, – махнул рукой Сухощавый, мол, все в порядке. Вроде так и надо.

– Чаго подмешали? – изумился ученик.

– Травы дурной, шоб ты наперед заглянул мальца. Вот и смерть свою скорую во сне побачил – молодец якой.

Максимка тщательно протер глаза: яркий сон с гибелью на мине не отпускал, запечатлелся, как негатив. То, что Сухощавый опоил его какой-то дрянью, откровенно злило. Возникло желание пустить старого киловяза вперед – пусть сам таперича своими лаптями мины проверяет. Внимательно глядя под ноги на сей раз, Максимка услышал крик совы из лесной чащи; поднял голову и тут же ударился носком о бок железной банки, блеснувшей в серебристом свете. Звякнуло, грохнуло, в глаза брызнул слепящий свет: Максимка вновь умер. На сей раз он проснулся сам. Встал, злобно посмотрел на Сухощавого: тот уж сам задремал, прислонившись к пеньку.

– Травы дурной намешали мне, да? – Максимка ткнул киловяза в плечо, хотя больше всего хотелось врезать ему по лбу.

– А ты откуль знаешь? – Сухощавый зевнул и потер глаза.

– Там мина! И там! Коли я третий раз помру – ухожу до дому, ясно?

Сухощавый только усмехнулся.

– Норовистый ты пацан! Ладно, глядишь, двух раз хватит. Али яшчэ покемаришь?

– Нет уж! Пойдемте! Помрем так помрем – вдвоем веселее! – зло рявкнул Максимка.

Обойдя две увиденные во сне мины, третьей они не встретили. Максимка, меж тем, мучился мыслью: это еще сон или уже нет? В таких мыслях он и сам не заметил, как доковылял до бани. Выстроенная по старинке – с глухими стенами да единственным оконцем, она являла собой по сути грубый сруб без трубы. Покрытая сажей избенка, стоявшая поодаль от прочих домов – чтобы в случае пожара в бане пламя не перекинулось на прочие здания, – пережила своих соседей и сохранилась лучше прочих: тут даже дверь имелась, трухлявая, гнилая, на ржавых петлях. Под ногами на гантаке что-то захрустело; Максимка понял, что это кости мелких животных – птиц, белок, зайцев. Тут все было ими завалено, дверь с трудом открывалась.

– Ну шо, у банника разрешения просить не станем, не за тем пришли. Не палохайся, коль чаго побачишь, – тута место гиблое, гиблей некуда.

Сухощавый бесцеремонно толкнул дверь, и они оба зашли внутрь – в темную баню, простоявшую безлюдной последние двадцать лет. Тотчас дверь захлопнулась за спиной, отсекла луч лунного света. Они оказались в кромешной темноте. Во тьме раздался гадкий смех.

В диспансере скучно. Иногда вдруг кто буянить начнет, тогда и веселье начинается. В остальное время гляди себе в стенку да слюни пускай – ты дурак, важных дел у тебя нет.

Сегодня утром санитар кормил его через трубочку. Кравчук лежал молча и глядел в потолок: в последнее время белизна потолка его интересовала больше, чем окружающий мир.

– Сука, куда ж ты зубы заховал, признавайся? В жопу, шо ль? – от скуки интересовался санитар, но Кравчук молчал, как партизан. Ему вообще многое стало безразлично; мир сузился до воспоминаний о чудной женщине с синими глазами, что рвала ему зубы – один за другим, с жутким «ХРЯСЬ!» выдирая их из пасти. Всякий раз, просыпаясь по ночам, бывший председатель начинал выть и биться о стену головой: за то его, беднягу, привязали намертво к кровати, оставили в «наблюдалке» под круглосуточным присмотром персонала. Ему больше не нужна была грязная окровавленная тряпка, он умолял позвать санитарку Акулину, то и дело сбиваясь на куда более простую в произношении «Аллу». Никто не ведал, что за Алла-Акулина такая, хотя сумасшедший Васелюк и пара других психов утверждали, что таковая в больнице реально работает. Главврач даже пытался отыскать санитарку с таким именем, настолько уверенно дураки стояли на своем – может, какая студентка из приходящих на лето?

Синие-синие глаза, как прозрачная антарктическая лавина, как бескрайнее море, что волнуется и плещет волнами, сливаясь оттенком с блистающим синевой небом… Они преследовали Кравчука во сне и наяву. Просыпаясь, он вновь видел Акулину пред собой, как живую.

Поэтому сегодня в обед, обнаружив ее, сидящую на краю кровати, он не удивился, а привычно улыбнулся, обнажил изуродованные, но немного зажившие десны:

– Ты-ы-ы! Мне шанитар шкашал, што тебя нет!

– Его самого нет, – хохотнула Акулина, поправляя колготки на худых икрах, – а я – вот, сижу себе, живехонька да здоровенька.

– И где ш ты была? Што было ш тобой?

– Много дел было, прости… С нашим общим знакомцем увиделась – обозначила ему, что живая. Но теперь я твоя, и только твоя. – Акулина сверкнула белозубой улыбкой – у нее-то все зубы на месте. Кокетливо поправила полную грудь, выпадавшую из откровенного декольте униформы; Кравчук жадно наблюдал. Она склонилась сверху, погладила его по щеке, осклабилась хищно. Изо рта у нее пахло неожиданно неприятно – будто горелым мясом и паленым волосом.

– Ты рашкажешь мне вшю ишторию? – пробормотал он, стараясь не потерять сознание – вколотый димедрол давал о себе знать.

– А я знала, что тебе сказка понравится! Скажу, конечно, куда ж я денусь? А потом я тебя освобожу, как и обещала – уж я-то свое слово завсегда держу, – откуда ни возьмись, в руках Акулины появилась измазанная чем-то бурым ножовка. Усевшись едва ли не на самое лицо Кравчуку – так, что он мог подглядеть под юбку, и тот не знал, куда от стыда прятать глаза, – открыла оконце и принялась пилить решетку. Посыпались вниз хлопья белой краски и ржавчины.

– На чем мы кончили? На том, как Дема в партизаны ушел? В сорок первом году, так? Слушай теперь конец сказки моей: пришел как-то, спустя год, партизан Дема к Акулине домой… В сарае она его нашла, грязного да напуганного, приполз ночью…

Она обнаружила его у себя в сарае – забитого, испуганного, сжимающего винтовку. Присев на чурбак у входа, Акулина сбросила личину бабки Купавы и устало спросила, сгорбив плечи:

– Совсем погано?

Он просто кивнул. Акулина рассматривала его и поражалась, как человек может измениться всего за год: Дема вырос и возмужал, стал плечистым парнем – сажень в плечах – с двумя толстыми, как кувалды, кулаками. Лицо его заострилось по-птичьи, стало недоверчивым, пугливым; от каждого шороха Дема палохался, беспокойно выглядывал в щель сарая – а ну как немцы с деревни проведали да идут сюда?

– Не бойся, – сказала ему Акулина, – никто сюда не придет – мою хату еще не каждый заметит. Лейтенант у них, конечно, глазастый, но не из карателей. Не сдаст.

– Все равно все они суки, – прошептал Демьян, – ненавижу их!

– Господи! Да ты седой весь! – только сейчас заметила Акулина. Демьян вновь молча кивнул. Его волосы, пускай и не полностью седые, покрылись серебром, блистающим в свете падавших из щелей сарая утренних лучей солнца; молодой зна́ток напоминал одуванчик.

– Что же с тобой случилось?

– Много чаго, Акулинка… Сказать – не пересказать. А есть чаго пожрать?

Она молча кивнула и ушла домой – за худым хлебом и овощами. Окромя того, в деревне ничего не осталось. Немцы устроили такую продразверстку, что коммунистам и не снилось. Двое, зна́ток и знатка, молча отобедали. Демьян ел руками, как животное; Акулина хотела упрекнуть, но слова не сказала, внимательно наблюдая за каждым его движением.

– Когда мылся в последний раз?

– Давно. Як мамка там?

– Ничога, держится… Братик твой, Захарка, тоже в партизаны рвется; отговариваем его.

– Верно, неча ему там робить, малой зусим, – отвечал Демьян, уминая хлеб и запивая квасом. – Я потемну к мамке пойду.

– Повидаться?

– Ага! И палку надо состругать по обычаю; пригодится она мне.

– Колдовскую палку? – испугалась Акулина, перекрестилась. – Ты с чертями забратался?

– Та не, якие черти, – отмахнулся Демьян. – Так, то отряд навьей тропкой проведу, то припасы немчуре спорчу. Вось, думаю, сподручное что-то надо, шоб ежели что – раз по хребтине!

– А где ж ты во́зьмешь гэтую палку?

– Знаю место, – отрезал зна́ток, дав понять, что больше ничего не скажет.

Как стемнело, он ушел, а вернулся уже и впрямь с какой-то клюкой, покрытой вязью символов. Акулина, взглянув на трость, сразу почуяла в ней силу: дух там сидел, причем злой дух да беспокойный, полный страшной силой, но меж тем покорившийся Деме.

– Это еще что?

– Считай, батька мой. Ты только не чапа́й, – Демьян бережно поставил палку в угол.

Акулина хмыкнула, но не стала переспрашивать – расскажет сам, как захочет.

– С мамкой повидался?

– Ага… Корова у нас подохла-таки; я мамке марок немецких дал, с солдата снял; она у лейтенанта на еду выменяет. И огурцов твоих отнес да гостинцев – мыла там, консервов, конфет…

– А Захарка что?

– По лбу ему дал – пускай грамоте учится. Дважды два не знает, а туда же – в солдаты намылился.

Спать ему Акулина постелила рядышком, в хате – у печки, где он всегда ютился. Дема ворочался полчаса, фыркал, а потом зашел к Акулине в комнату.

– Слышь, Акулина!

– А?

– А есть якой заговор або способ, шоб усю гэтую сволочь с Беларуси изгнать?

Она молчала, глядя на него – темный силуэт вырисовывался на фоне дверного проема, напряженный, полный злобы и решимости.

– Не знаю, может, и есть какой-нибудь способ…

– Так можно, того? Разом всех их чик – и прогоним, а? Всех, разом!

– Дорого то стоит, Дема…

– Як дорого?

– Дороже денег. Не расплатимся мы…

Он презрительно фыркнул.

– Да я, шоб их поушибать, шо хошь отдам! Хошь, душу продам? Не так она и дорога мне. Ты знаешь, чаго я повидал?

– Не знаю, – боясь услышать правду, Акулина зарылась в одеяла, перестала дышать. – Не говори, молчи!

– А я табе и скажу! Мы в деревне одной отрядом проходили. Идем колонной – а там пепелище сплошное, все дымится. Людей в домах живьем спалили, клянуся! А кто спасся – те по лесам разбеглись. А потом подходим ближей – овраг такой, знаешь, а там трупов полно, друг на дружку все свалены, и ляжит там школьница в форме, учебники рядом, блуза порвана, и тоже уся в крови; як порося резали – все забрызгано… На животе ей «Швайне» вырезали. Знаешь, чаго то по-немецки значит? Свинья!

– Хватит! Замолчи! – вскрикнула Акулина, зажимая уши.

– Не нравится табе? Яшчэ рассказать, не? Дык придумай шо-нибудь! – сказал Дема и ушел обратно к себе на постель, где еще долго ворочался.

Полежав еще в раздумьях, она вышла на улицу – как есть, в панталонах и рубахе. Дема громко стонал во сне, дергал ногами, будто от кого-то убегая; он больше не поджидал ее по ночам, как раньше. Она-то все помнила, как он год назад лежал у печки, уставившись блестящими от возбуждения глазами и ожидая, пока она выскочит ночью за дверь. У гантака всегда стояла банка свиной крови, на такой случай. Акулина подлила туда молока, отнесла банку к опушке леса, где в овраг всегда сливали помои, и села на пенек. Медленно завела купальскую песню, постепенно смешивая ее слова со словами заговора:

Купалинка-Купалинка, темная ночка,

Темная ночка, где ж твоя дочка?

Темная ночка, где ж твоя дочка?..

Лес молчал, не реагируя на напевный мотив. Акулина чуяла, что навьи ее слышат, только засели в стыдливом ожидании, не смея и показаться на глаза знающей. И леший, и палявик, и прочая вся нечисть: все они молчали. Даже громкоголосые шишиги и кикиморы замолкли. Акулина повысила голос:

Моя дочка в садочке розу, розу полет,

Розу, розу полет, белы ручки колет.

Ну выйди ж ты, леший-батюшко,

на разговор честной…

Молчание. Лишь сосны шелестят ветвями да удивленно ухнула сова, почуяв непривычную тишину. В небесной пустоте вертится-крутится Млечный Шлях. Акулина встала с чурбака, плюнула презрительно:

– А ведаете, кто вы, господа-товарищи? Все вы – трусы! Немчуры спужалися? Гэта ж ваша земля, ваш дом! Ну и пошли вы знаете куды? Без вас разберусь, за всех ответ держать буду; а вы в долгу у меня вечном!

Сова согласно ухнула. Сплюнув еще раз, знатка ушла домой, спать.

Наутро Акулина засела за книги. Дема молча сидел на кухне, выглядывал в окно – ему не нравилась расквартированная в Задорье рота гитлеровцев. Один немец, в каске да униформе, вообще прошел рядом, у плетня, поправляя на плече «шмайссер» – Дема тут же схватился за винтовку.

– Патруль гэта, он тут кажное утро ходит, – успокоила его Акулина.

Она отложила книгу – ерунда это все, надо к знающим обращаться. А кто у нас знающий? Разве что… Нет, только не он! А к кому ж еще?..

Знатка вновь взялась за свои книжки. Но в книгах правды не сыщешь, тем паче она их все перечитала по два раза минимум. Есть другой способ… Попросив Дему подержать табуретку, Акулина залезла на антресоль. Там лежали старые, выцветшие и склеившиеся от времени тетради ее наставницы – покойной Купавы. Читать их – то еще удовольствие, конечно. Купава-предшественница была плохо обучена грамоте, писала как на душу ляжет, да еще и чернила размылись, приобрели нечитабельный вид. Многое зачеркнуто, многое вырвано и скомкано – вот там и надо глядеть, там самое ценное, чего даже старая знатуха боялась. Но Акулина помнила, что Купава по-старушечьи стремилась все фиксировать, записывать каждую мелочь вроде списка просителей, надоя коров в деревне, принесенных гостинцев… Записи знатухи напоминали домовую книгу. Вот и оно! Пустые страницы – уж Акулина-то давно знала такой способ скрыть записи. То, значит, старенькая Купава молоком написала на бумаге, чтоб никто посторонний не прочел. Тут, видимо, инструкция именно для нее, любимой ученицы Акулины. Просветив огнем листочки с написанными молоком строчками, Акулина цокнула языком и спрятала найденное за пазуху. Написано там и впрямь нечто странное, такое, чего во всем свете не сыщешь.

– Отшукала чаго? – заинтересованно спросил Демьян.

– Не ведаю пока… Треба посовещаться кое с кем. Оставайся дома, никуды не выходь.

Обрядившись в старушечий наряд Купавы, она поковыляла в соседнюю вёску, к дому колдуна. Мимо медлительно проехал танк «Тигр»: громкое железное чудище, увязавшее в грязи тяжелыми гусеницами. Акулина отступила в пыльный бурьян у дороги, сгорбилась и уставилась под ноги. Сидевший на корпусе танка молодой солдатик, весь грязный с макушки до пяток, окинул ее усталым взглядом из-под каски. Дождавшись, пока бронированная машина проедет, Акулина направилась дальше – никому не интересная горбатая старуха с тростью.

Мирон Сухощавый вышел ей навстречу, будто ждал – в красной рубахе, довольный, с побритой мордой. Он распахнул объятия, но Акулина увильнула в сторону – не хватало еще с ним обжиматься.

– Чаго пожаловала? Таки замуж надумала? – Киловяз довольно блеснул улыбкой из тридцати двух зубов, чего у колдунов нечасто встретишь.

«В карты хорошо играет», – вспомнила Акулина. Каждый черт пред ним в долгу: тем и пробавляется, тем и живет, да Пекла потому и не боится ни капли. Все думает, что судьбу в преферанс обыграет.

– Уж я-то знаю, шо там, под твоими нарядами бабьими!

Киловяз облизнулся, как голодный кот на сметану, разглядывая старуху – он и впрямь знал, что там, под грудой ватников и шалей, скрывается молодая красавица.

– За кого замуж, за тебя? Да ни в жисть! Прошлая-то жинка куда задевалась, а?

– Куды надо задевалась. Якого хрена тады хошь? – посуровел Мирон. – У мине тута не двор проходной, ща не гляну на твои глазки красивые, духа с прикола спущу, он табе все моргала выколет, дура, мля.

– Только бабам грозить и можешь.

– От не надо, я с бабами добрый. Бачила, як на Веньку порчу навел? Ты тама три дни над ним шептала, шоб отговорить. И то вона – ходит, моргает налево.

– Все пакостишь, значит, по мелочи. Больше толку с тебя нема, прихвостень пекельный.

– А ты-то чаго можешь? Слабая совсем! Знаткой яшчэ зовется – одни книжки в голове!

– Ты-то сильный разве? Вся сила твоя – от чертей!

– Да якая разница? Да якое твое дело, малая? Чаго привязалась?

Акулина глубоко вздохнула. Каждый их разговор с Сухощавым кончался вот так.

– Я о подмоге просить хотела…

– Ты? О подмоге? Интере-е-есно! – развеселился порчун, приосанившись. – Помочь-то я могу, да не задаром. Вот, глядишь, хоть без свадьбы покувыркаемся!

– Шо-о-о? Ты про должок забыл? Напомнить?

– Шуткую, Купавушка! – махнул рукой киловяз, поморщился. – Сказывай, чего у тебя?

– Ты гэта… Ведаешь чаго про такое?

Акулина вытащила из-за пазухи, показала на сарай – мол, темное место надобно. Отойдя туда, под навес, она подожгла спичку, осторожно подсветила криво написанные строчки заговора. Стараясь не поджечь хрупкую бумагу, знатка водила огоньком под тетрадным листком, пока Сухощавый внимательно разглядывал появляющиеся на тонкой, как папиросной, бумажке витиеватые слова.

– Знаешь, чаво тута? Я половины понять не могу…

Сухощавый присвистнул:

– Кто писал?

– Купава-бабка, царствие ей небесное…

– Знаешь, коль она такое писала, пущай и молоком, то небесное царствие ей не грозит. Я, честно говоря, якой бы ни был – як ты казала, прихвостень пекельный? – но таких обрядов не совершал. Черная, черная вещь, – покачав головой, с брезгливым выражением лица киловяз вернул тетрадку Акулине. – Ты выкинь, а лучше спали; не треба табе такой пакости творить. Я и сам там не бывал, такого договора не робил. Хотя… Чаму б и не? А чаго табе неясно тама, малая?

– Дык гэта – нема тут половины. Як туды попасть, кого просить?

– Гэта табе уж по ходу дела объяснят.

– Яшчэ про «опосля» не пойму нияк. У ней везде «опосля» да «опосля», как заводная. А опосля чаго?

– Опосля грехопаденья ж. Дрянь такую нужно сотворить, чтоб от тебя и Бог и ангелы отвернулись. Тогда-то Пекло с тобой и забалакает. Бес-то, когда грешишь, – он рядом сидит да радуется. И вот коли человек знающий глаза скосит – беса-то и увидит. С ним, значма, и руки жать. Тольки гэта полдела. Ты ежели написанное на листках сотворишь – к гэтому первому греху такая цепь потянется – к земле пригнет, не разогнешься до конца жизни, да и опосля. Что ни зробишь – все худо будет, як проклятая станешь. Кажный шаг все одно – к Пеклу поведет. Уж на что я гневливый – никому такую долю не желаю. В прах тебя сотрет, в порошок.

– Так серьезно все? – спросила Акулина, бережно пряча драгоценную тетрадь. – А вдвоем можливо такой договор заключать, шоб на двух человек грех разделить?

– Да тут хоть на десятерых дели – всех придавит. Сурьезней некуды. С тобой не сойдет, пожалуй, ты-то безгрешная. Убийство, можа быть… Чистым душой туды ходу нема. Пойдешь на убийство-то, а, малая?

– Да ни в жисть! – в ужасе перекрестилась Акулина.

– Ну так и куды тебе с Пеклом якшаться, дура малахольная?

– А что, иначе согрешить никак нельзя?

– Почему же? Согрешить – гэта завсегда можно, – порчун подмигнул и ухватил знатку за локоть, увлек вглубь темного сарая. – Полчаса делов всего.

– Да пошел ты в баню!

– В баню? – хихикнул Сухощавый. – Так тебе туды и надобно, оттеда сквознячок и дует. Потому туды и посылают, шо грязнее места не сыщешь. Коли решилась, то в баньку и пойдем, вдвоем, пярдолиться! Ты ж девка яшчэ? Як раз кровь для обряда табе нацедим! Ну пойдемо, милая!

– Пошел ты… – Акулина выкрутилась из его крепких объятий, выбежала на улицу. Сухощавый расхохотался вслед.

– Ну куды ты? Допомоги ж просила!

– Знаешь шо?.. А я уж расхотела… Прощай, Мирон.

– Да чаго ты разобиделась? Я ж так, пошутковал! Эй, Купава!

Она повернулась и быстрым шагам отправилась обратно в Задорье. Аккуратно вырезанные из тетради листки скомкала да порвала на клочки мелкие и по ветру развеяла – чтоб даже соблазна на этакую дрянь не было. Ну его, этого Сухощавого, в баню с Пеклом вместе!

Обратную дорогу Акулина решила срезать через лес, где мельница старая, которую задолго до Гражданки забросили: ту мельницу еще ее дед отстроил, дворянин волостной. Одно колесо осталось да руины здания, позади в лесной чаще былая деревня с церковью взорванной. Речушка давно иссякла, так что вода стоялая; жабы квакают, комаров туча целая – вот уж от них, паразитов, никакой заговор не поможет. Акулина присела на берегу, поводила рукой по водной глади, будто здороваясь с водяником. Между плавающих кувшинок деловито скользили жуки-плавунцы, сновали в мутной водице мелкие рыбы. Было тут тихо и спокойно; летнее солнце висело в зените, а ветер с севера приносил небольшую прохладу, поднимая на поверхности воды слабую рябь.

– Дядька, не треба, будь ласка, не чапа́й! – раздался за мельницей отчаянный женский вскрик.

– Деващка, ты такой красивый! – хохотнув, с акцентом отвечал другой голос. – Hey, wo willst du hin? Warte doch! [26]

– Дядько, не тронь, я нявинная ясще!

Акулина оглянулась. Между ивами и желтым ракитником, которыми густо зарос берег, в отдалении мелькали человеческие фигуры. То было вдалеке, у самой мельницы.

Несколько человек в солдатской форме преследовали девчушку лет пятнадцати, хищно и целенаправленно, как волки загоняют насмерть испуганного олененка. Она была в сапогах и разорванном сером платье; озираясь, девчонка пыталась прикрыть полную грудь, неслась вдоль берега, а бегущие следом немцы хрипло смеялись. Один из них пальнул в воздух из «шмайссера», выстрелы прокатились над окрестностями тревожным колокольным набатом.

– Хальт, парасьенок! – властно крикнул стрелок.

Девчушка остановилась, поникла: ее плечи вздрагивали. «Ба, да гэта ж Нинка, Земляниных дочь!» – осознала Акулина. Лицо у Нинки все в веснушках, белое и по-деревенски широкое, что твое солнышко, покрытое рябыми пятнами. Она пыталась натянуть на грудь ткань разорванного платьица, но платье спадало, обнажало то сосок, то край белесого плеча. Возбужденно переговариваясь, трое гитлеровцев обступили ее кругом – деваться Нинке было некуда.

– Na, was für schmackiges Schweinchen haben wir den da! [27]– довольно молвил тот, что стрелял из автомата; рослый и белобрысый.

– Endlich ein bißchen Glück, Paul! Ich dachte, da sind nur die alte Fotsen im Dorf! [28] – со смехом отвечал ему второй, толстый и с лычками штабс-сержанта.

– Деващка, мы не делать вред, сними одежда, – говорил Нинке еще один, которого Акулина тоже узнала – то штабной адъютант Химерик, подлиза с рябой рожицей, что вечно крутится подле лейтенанта. Светловолосый, веснушчатый, в другое время он мог бы сойти за старшего брата Нинки. Адъютант со смехом схватил девчонку за зад. Она взвизгнула, дернулась в сторону, но немец успел рвануть на себя с треском оборвавшееся платье. Остальные довольно загоготали – Нинка осталась почти голая, в одних сапогах и трусиках. Она отступала назад, к воде, беспокойно оглядывалась.

– Дяденьки, не надо! Пожалуйста, не надо! – кричала она, как раненая птица, ступая все глубже в топкую воду пруда.

Оторопевшая поначалу, Акулина поднялась на ноги и решительно направилась в их сторону. Она еще не знала, что скажет или сделает, – просто шла, не думая о последствиях.

Верещащую в ужасе Нинку схватили, затащили на берег и перегнули раком через трухлявое бревно. Один держал руки, второй ноги, чтоб не брыкалась. Толстый гитлеровец содрал трусы, показалась бледная, с прыщами, подростковая задница. Толстяк с вожделением уставился на зрелище и принялся расстегивать ремень.

– Erst bin ich dran – als der ranghöher! [29]– отогнал его Химерик.

– Wie du sagst, Herr Ober [30],– ответил толстяк, отступая в сторону. – Nach dir geht’s ja weicher! [31]

– Дядьки, не на-а-адо… – хрипела снизу Нинка, когда на нее залез Химерик. В этот момент появилась Акулина. Она крикнула, надеясь, что ее голос звучит властно:

– А ну прекратить насилие! Я лейтенанту доложу! – В тот же миг она сама осознала, как глупо звучат ее слова здесь, у безлюдного пруда.

– Chimeric, du kannst ja die alte nehmen! [32] – расхохотался от неожиданности толстяк.

– Aber, Otto, du magst es doch bissl älter! [33]

Химерик слез с девочки, которая сразу свернулась клубочком на земле, и приблизился к возникшей из ниоткуда старухе. Он прищурился.

– Wenn sehe ich da! Die alte Perchta! [34]

– Chimeric, hör jetzt auf mit dem Scheiss! [35] – подал голос молчаливый Пауль.

И, не успела Акулина больше вымолвить ни слова, как ближайший к ней молчаливый немчик с размаху саданул ей прикладом в висок; наподдал сапогом в лицо. Кровь из рассеченной брови залила глаз. Когда Акулина проморгалась – перед ней висело в воздухе дуло винтовки. Там, в черноте посередине копошилась, воняла маслом и порохом ее, Акулины, смерть.

– Nicht hier! Oder willst du die danach selber zu der Grube schleppen? [36]

– Aber Herr Ober, ich wollte ja auch…[37]

– Klappe! Mach jetzt! Wir lassen dir schon ein bisschen Nachspeise…[38]

– Cremiges! [39] – расхохотался жирный Отто.

Пауль с явной неохотой отвел дуло автомата, рывком поставил Акулину на ноги и указал ей направление – туда, мол, иди. Акулина тяжело поплелась, куда показывал солдат. В голове гудело, мысли от удара слиплись в какую-то бесформенную кучу: Сухощавый, грех, немцы, Нинка. За спиной послышался чей-то гогот, а следом – резкий визг, как будто и правда поросячий. Пауль с досадой оглянулся – он явно не хотел пропускать все веселье. Они отошли от пруда, побрели медленно по тропинке вдоль бывшей мельничной пади. Акулина с трудом ступала с ноги на ногу. Голова кружилась, и ноги то и дело норовили запнуться о какой-нибудь корень; тогда солдат прикрикивал на нее: «Шнель!» – быстрее, мол. Они миновали руины взорванного храма, углубились в лес. И там еще глубже, по тем тропкам, которыми даже звери не ходят. Здесь Акулина почувствовала устойчивый сладкий запах – так обычно пахнут прокисшие на солнце звериные трупы, только вонь была куда сильнее. А когда знатка поняла, откуда исходит запах, ее затошнило.

Перед ней раскинулась заросшая грибами поляна, а посреди поляны разверстая дыра, похожая на свежевырытый окоп. Над ямой висел, гудя, целый сонм мух.

Потревоженные, они щекотным облаком накинулись на пришедших. Акулина принялась отмахиваться, а Пауль скомандовал:

– Hinlegen! [40] Лежать!

– Куды? – растерянно спросила Акулина.

Солдат показал стволом автомата – туда, мол, ложись. На дне ямы лежали трое – исклеванный воронами до абсолютной неузнаваемости труп с табличкой Partisan на шее и двое братьев из соседней деревни. Именно их, слезно умоляя, просили найти Акулину на прошлой неделе, но та спросила у домового и не пошла искать – оба уже были мертвы. Теперь они лежали здесь и, казалось, были беременны – настолько сильно им раздуло животы трупными газами. В черепе у каждого чернело по аккуратному пулевому отверстию, придавая близнецам еще большее сходство друг с другом. Акулину затошнило, в горле скопилась кислая желчь. Пауль нетерпеливо ткнул ее в спину стволом автомата.

Акулина ступила туфлей на край ямы, начала спускаться. Под подошвой осыпалась грязь – вниз, к белеющим трупам; Акулина перекрестилась. И тут с края поляны раздалось:

– Hey, Schütze, was machst du denn hier? [41]

Из-за деревьев показался молодой немец с лычками унтер-офицера. Он грозно уставился на солдата. Тот вскинул руку и даже образцово щелкнул каблуками и убрал автомат.

– Heil Hitler! Ich befolge den Befehl, Herr Unteroffizier! [42]

– Was für Befehl? Wurde dir befohlen einen Zivilisten zu erschießen? [43]

– Überhaupt nicht, Herr Unteroffizier! [44] – Пауль преданно пожирал глазами командира. – Mir wurde befohlen, diese Frau zur … Entsorgung in die Partisanengrube zu bringen.[45]

– Partisanen ist hier das Hauptwort. Sieht diese Frau als ein Partisan aus? [46] – назидательно спросил унтер-офицер. – Auf keinen Fall, Herr Ober! Aber ich habe einen Befehl von Chimeric erhalten! [47]

– Dieses Befehl wird abgebrochen. Dein Name war Paul, Söldner? [48]

– Jawohl! [49]

– Ja, ich kenne dich. Wir sind Namensvetter. Mein Name ist auch Paul.[50]

– Genau, sind wir, Untersturmführer Hirschbeck! [51]

– Lass jetzt die Alte los,[52] – молодой унтер махнул рукой, – die hat nichts getan. Und jetzt merke dir folgendes, Paul: wir töten keine Zivilisten. Wir kämpfen doch gegen Kommunisten, nicht gegen die Alten. Sie wollen doch nicht eines Tages aufwachen und sich schämen, dass sie ein Deutsche sind, oder? [53]

– Auf keinen Fall, Herr Untersturmführer! Darf ich gehen? [54] – Пауль сделал осторожный шаг назад.

– Erstmal sag mir, wo jetzt der Gefreiter Chimeric ist? [55]

– Das weiss ich nicht, Herr Untersturmführer! Darf ich gehen? [56] – с настойчивостью идиота повторил солдат.

– Geh doch, wo du hin willst, aber am besten zur Lage der Kompanie,[57] – устало отмахнулся унтер-офицер, и несостоявшийся палач Акулины скрылся в лесу.

Они остались вдвоем – немец и мнимая старуха. Акулина не понимала ни слова на этом лающем грубом языке, но догадалась, что, кажется, в этот раз смерть обошла стороной и голодная яма в этот раз осталась без лакомства; будто досадуя, неистово мельтешили мухи. Немного придя в себя, Акулина разглядела немца: светленький и симпатичный вроде, с немного торчащими ушами и умными голубыми глазами. Немец присел на корточки у края ямы, поморщился, заглянув внутрь:

– Es ist echt unglaublich, was wir hier tun. Die Versprechungen auf Plakaten und Transparenten in Deutschland sagten, dass wir Helden und Befreier werden würden. Aber hier ist alles anders. Wenn ich diese Gräben sehe – Hunderte von Gräben – frag ich mich, ob wir vielleicht die Bösen sind? Jeden Tag komme ich hierher, um sicherzugehen, dass diese Metzger nicht einfach zum Spaß jemanden erschießen würden. Heute hat es sich gelohnt. Verstehen Sie mich? [58]

Акулина, поняв только последний вопрос, помотала головой – нет, не смыслю по-немецки. Она сама с ужасом заглядывала в жуткий овраг. Разумеется, она раньше догадывалась о чем-то подобном, но никогда не видела вживую. Больше всего ужасал размер оврага – в него могла бы уместиться еще сотня-две таких вот «партизан». Повешенного Акулина не опознала, а близнецов видели последний раз, когда те ходили в лес – добыть еды. Взгляд ее переместился дальше – за овраг, к странной лысой полоске голой взрыхленной земли, будто кто-то собрался здесь, в лесу, окучивать огород. Сперва Акулина даже мысленно похвалила неведомого огородника – границы ровные да аккуратные, как по линеечке, и лишь запоздало – голова еще плохо соображала после удара прикладом – додумалась сравнить размер «огорода» с размерами рва. Те сходились тютелька в тютельку – даже в рытье ям чувствовалась немецкая педантичность. Ужас обуял Акулину, когда та осознала: «огород» закопали, когда яма оказалась полна страшным содержимым.

Немчик еще что-то балакал, часто повторял «шаде-шаде» и тыкал ей в лицо замусоленной фотографией – видимо, семьи. По центру фото белозубо щерился щекастый мальчуган с игрушечным грузовиком в руках. «Подрастает будущий фашист», – подумала Акулина. Окинула взглядом ямы – зарытую, уже сытую, и еще голодную, с тремя трупами. Вспомнила рассказы Демы; вспомнила, что там, на берегу пруда, двое выродков сию секунду насилуют Нинку, дочку ушедшего на фронт Афанасия Яковлевича, а третий уже, поди, спешит им на подмогу. Дикая ярость и злоба обуяли Акулину, склеили губы в тонкую щель, а лицо – в мертвую маску. Самым черным, самым дурным взглядом посмотрела она на немчика и произнесла со всей злостью, на которую только могло хватить ее некогда доброго сердца:

– Что, винишься? Каешься? Семья у тебя? Да будь ты проклят! Проклят и ты, и твоя семья, и вся твоя Германия! Не вернешься ты до дому николи, навеки здесь останешься, неупокоенным да неприкаянным! Не будет тебе прощения, ни на тым свете, ни на гэтым! В поле лежать будешь, под солнцем гнить! Птицы тебе очи повыклюют, а черви кишки твои выжрут, а сам ты так лежать и останешься, никому не нужный! Язык мой – ключ, слово – замок! Аминь! Напоследок она плюнула тому вроде как в лицо, но слюна оказалась слишком вязкой – приземлилась на начищенный до зеркального блеска сапог. Оставив застывшего в недоумении унтер-офицера стоять у ямы, Акулина заковыляла прочь.

«Нинка-Нинка, нужно Нинку выручать!» – билась в висках мысль. Ноздрей так и не покинула жуткая трупная вонь; казалось, мухи забрались внутрь головы и теперь щекочут череп своими лапками. На секунду ей даже почудилось, что одна заползла в глазное яблоко и теперь елозит там изнутри, и Акулина долго трясла головой и била себя по ушам – будто после купания, но муха никак не желала выходить. Потерявшись буквально в трех соснах, она шаталась от ствола к стволу, покуда ее не стошнило. Стало полегче.

«Сотрясение. Точно сотрясение. Холодное бы приложить», – думала она, но было не до того: сперва надобно спасти Нинку. Приложив подорожник к рассеченной брови, она зашагала в направлении пруда. А это куда? На север или на юг? Солнце садится или заходит? Да уж, удар у этого Пауля оказался что надо. Теперь Акулина и впрямь чувствовала себя старухой – кружилась голова, перед взором вспыхивали разноцветные круги. А еще как будто взгляд затуманивался, темнело в глазах. Или темнело в лесу? Дорогу к пруду Акулина нашла уже совсем на закате, когда проснулось знаткое чутье и открылись тайные навьи тропы, что вывели ее к руинам взорванной церквы, а там уже и млын брошенный недалече. Сновали под кронами сизые тени. Ивы тихо шелестели ветвями на сумрачном берегу пруда. Немцы уже ушли.

У берега сидела, обхватив руками колени, голая Нинка. По бедрам ее стекала тонкая струйка крови, теряясь в кровоподтеках и следах укусов, но Нинке было не до того: она пристально глядела вперед, на водную гладь пруда, сиреневую в вечерних сумерках. Вокруг роились комары, облепили голые плечи.

Акулина сбросила тяжелую личину бабки Купавы – сорвала все тряпки, ватники и шали. Села рядом, обняла Нинку за плечи, накинула один из бесчисленных платков, прикрывая наготу. Та всхлипнула, повернулась; лицо девушки напоминало лиловую маску, один глаз затек и не раскрывался. Акулина отшатнулась от безумной щербатой ухмылки – нескольких зубов не хватало.

– У мине братишка малой, Петька, дома один. Мамка в поле ушла, – Нинка улыбнулась еще шире, так, что верхняя губа лопнула – по щеке поползла струйка крови. – А я и осталася… Одна.

– Ну, буде табе, милая… – Акулина ласково погладила девчонку по щеке, стирая пальцами грязь. – Ты не одна боле, я с тобою. Все проходит; и гэта про́йде.

– Дык вот, я осталася, – будто не слыша ее, продолжала по-детски рассудительно говорить Нинка, – и пошла, значит, в сортир до ветру; Петька там в люльке угукал, на минутку его одного оставила. Захожу я, значит, в тувалет, присела. Чую – чегой-то щекочет за дупу и ползет прям с дырки, из дерьма. Глядь – а стенки все в тварях ползучих! В тараканах, жуках черных, каракатицах всяких. Ну я их и давай бить, тапком! Всех побила, до одного! Стены все в крови ихней, а я устала, значит.

Акулина сглотнула вязкую слюну. Ей стало не по себе от рассказа девочки; а еще изнутри головы било пульсирующим звоном, от которого вновь захотелось блевать.

– Так, продолжай…

– А чаго там продолжать? Эх… – по-прежнему глядя будто внутрь себя самой, Нинка махнула рукой. – Выхожу я, значит, с сортира, уставшая вся – стольки их поушибла. А тама все в жуках! В огороде ползают, в коровник заползли, море их, мирьяды, кишат прям, як каша-малаша шевелятся; я, значит, тапок беру и давай их бить всех! Все в крови ихней, я сама вона, забрызгалась уся, аж платье сняла, – она указала смущенно на свое окровавленное, искусанное, покрытое синяками тело, – ну шоб бить их сподручней было, значит. Перебила всех, значит, в огороде, в коровнике. Выхожу на улицу, за плетень, а там – глядь!

– И там жуки, да?

– И там! – закивала Нинка. – И там, тетушка, и там! Усе кругом в жуках! Чернющее усе от них, ползают всюду! Беру я, значит, тапок, и давай их бить усих; так устала, мочи нет. Добегла я, значит, до пруда, до Млына. И тута три таких жука больших ко мне привязалися. Я их тапком – на тебе, на! А тапком, значит, таких тварюг не поушибаешь. Одного бью – второй давай лезть да за сиську щипать. Второго бью – третий лезет и за ноги кусает… А первый тем часом между ножек тычется – больно так, мочи нет ту боль терпеть.

– А за́раз ты этих жуков видишь, Нин?

– Бачу, а як же? А ты, тетушка, не бачишь? Вона же они, кругом, повсюду! Черное усе от них. Одна бабочка ладная, – Нинка аккуратно сняла с волос капустницу и дунула – лети, мол, куда хочешь, – а жуки-то страшенные; можа быть, и ты, тетушка, жук? – и Нинка прищурилась подозрительно одним глазом – второй заплыл от побоев.

– Не жук я, Нинусь, – Акулина едва сдерживала слезы, глядя на изуродованное лицо девочки.

– Ну раз не жук, то и ладно – ты на стрекозу похожа. Я, значит, так разумею – коли тех жуков всех не поушибать, то нам жизни не буде никакой. Верно я кажу?

– Верно, милая, верно…

– Вона они, везде кругом ползают! – Нинка испуганно огляделась, стряхнула что-то несуществующее с колена. То, чего не могла разглядеть даже знатка. – Ой, кусают-то як! Треба бить их всех, бить!

Нинка вскочила, забегала вдоль берега, тряся голой грудью и дрыгая ногами. Закричала что есть мочи, взвизгнула окрест:

– Ой, як много их, як жалят-то болюче! Тетенька-стрекоза, спаси мине, будь ласка!

Акулина в ужасе увидела отметины между ног девушки: ее явно кусали что есть мочи за ляжки и прямо туда. Кровь все капала с нее, как с подвешенной свиной туши, текла по внутренней стороне бедра. Лиловые синяки покрывали все тело Нинки, белесое в сиреневых сумерках. Нинка запрыгала по берегу, отчаянно пытаясь что-то с себя стряхнуть. Она чесалась, дергалась, как умалишенная. Крикнула знатке:

– Тетенька, ну спаси мине! Я не могу ужо; шибко много их. Тетенька-стрекоза, не могу я боле терпеть! Останови это, прогони их!

Акулина поднялась на одеревеневших ногах; ее пугал взгляд Нинки, направленный не наружу, а вглубь себя. Та бешено вращала глазами, моргала невпопад, будто не вполне понимая, кто перед ней стоит. Она ласково взяла девочку за руку; та с трудом сфокусировала на ней взгляд. Акулина осторожно спросила:

– А что, Нинусь, пойдем, я тебя умою, вон ты какая замарашка? А? Идем? Нинка медленно кивнула. Ведя ее к воде, Акулина с жалостью глядела на калечную разумом девочку – не оправится, поди. Внутри нее уже не разгоралась, а полыхала чернейшим, смоляным пламенем лютая ненависть: к мерзкой троице насильников, к «совестливому немчику», да и вообще – ко всей нацистской мрази, пришедшей на родную землю. За каждый седой волосок на голове Демьяна, за каждый сантиметр той проклятущей ямы, за каждую каплю Нинкиной крови, за каждую секунду ее боли хотелось выдрать по живому трепещущему сердцу из фашистской груди и туда их – в пруд, покуда до берегов не наполнится. А там – вырыть еще один, и еще, как тот кошмарный «огород». И хотелось Акулине выть от бессильной ярости и переполнявшей ее злобы. Так выть, чтоб аж в Рейхе поганый фюрер чаем бы захлебнулся совсем. На что угодно она пошла бы, чтоб сдуло этих мразей прочь, чтобы извести их совсем – из Задорья, из Беларуси, из всего Союза – прямиком к чертовой бабушке. На что угодно, на любой грех. На любой… Акулина завела девочку в воду, умыла ей спину, погладила по телу, забрызганному грязью; та вздрогнула, и знатка, сама испугавшись, провела ей мокрой ладонью по бедру, чтобы смыть корку засохшей крови. Нинка дернулась, плюхнулась в воду, сжав бедра, и завыла в животном ужасе:

– Тетенька-стрекоза, все отдам, чаго хошь проси, тока не надо знову! Нема у мине сил больш, нема! Тетенька, будь ласка, не чапай! Не будь жуком!

– Не жук я, Нинусь.

– Як кажешь, тетка, то не чапай, як они, молю! – Девочка сжалась в испуге, сидя в воде и будто ожидая очередной порции мучений. – Не кусай так болюче! Не чапай тама!

Акулина кивнула, и Нинка успокоилась. Ласково умывая длинные светлые волосы девушки, знатка спросила:

– А ты, Нинусь, сильно жуков боишься?

– Шибко, шибко; не чапай, як они, больно так было! Не треба боле!

– Не чапаю, не бойся, милая. А хочешь, Нинусь, никогда больше не бояться? И чтоб боли не было? И жуков?

– Хочу, хочу, стрекоза милая; не пужай больш, будь ласка! Не будь жуком!

– Забудь про жуков, милая моя, – сказала Акулина и резко окунула Нинку в воду, цепко ухватившись за волосы. Спустя полминуты девочка задрыгалась; молодое тело рванулось наверх в желании выжить, но знатка налегла что есть сил, навалилась сверху. Забулькали пузыри выпускаемого из легких воздуха. Нинка сопротивлялась, рвалась из воды – откуда столько силы осталось, – а легшая сверху Акулина шептала:

– Две минутки помучайся, милая, и все жуки исчезнут.

Наверх всплыли два крупных пузыря, тело под руками дернулось. Акулина заплакала, но не отпустила; хотя больше всего в жизни ей хотелось отпустить. Нинка засучила руками, ударила мучительницу по ляжке. Та ухватилась еще крепче, как могла.

– Две минутки всего отмучайся… И никакой боли; я за тебя в Пекло уйду, а ты, милая моя, на небушко попадешь. Давай уже, ну!

Нинка дернулась напоследок и ослабла, испустила дух. Акулина оттащила труп в воду, поднимая ил со дна сапогами. Оттолкнула подальше, где глубина, и тело изнасилованной девочки отплыло, начало медленно погружаться ко дну. Ее недоверчиво распахнутые глаза отражали сиреневое вечернее небо, глубокое, как море, и столь же безразличное. Испустив рой пузырей напоследок, Нина, дочка колхозника Афанасия, исчезла навсегда, утопла в мутных водах Млына, запуталась там в рогозе да водорослях и больше не всплывала. Там она и пропала без вести, и никто не узнал о ее судьбе. Утирая слезы, знатка крикнула в пустоту:

– Довольны? Теперь есть на мне смертный грех. Ну, покажись, отродье пекельное!

Скосила Акулина глаза изо всех сил – ажно лоб заболел, и увидела: стоял по колено в воде долговязый, черный, страшный. Мытарь. В одной руке клещи хищно гнутые, вторая к Акулине тянется, а рожа – не рожа, а образина: зубья-зубья-зубья без конца, как будто никаких других органов ему и не надобно. За разросшейся на всю морду пастью белели как будто недоразвитые или атрофировавшиеся за ненадобностью зенки, ползли к самому затылку.

И сказала тогда Акулина желание свое заветное. Тут даже Мытарь не сдержал удивления – развел тощими руками, мол, не по званию мне твое задание. Однако ж научил, что надобно сделать, чтобы с высшими чинами побалакать; вынул из воды размокшую тетрадку старой бабки Купавы, совершенно целую, раскрыл в нужном месте – отсутствовавшие ранее страницы вырастали из середки, что поганки после дождя. И текст на них написан был уже не молоком, но кровью. Акулина читала, наполняясь ужасом: страшное дело предстояло, грешное – и, одновременно, решимостью – теперь она знала, что нужно делать. Имя нужного черта – поставленного главным над этой войной – втемяшилось в мозг, как тавром выжженное: Раздор.

Пропал Мытарь – будто растворился в ночной мгле. Акулина вышла на берег, села. Ударилась в слезы, навзрыд, отчаянно. К горлу подступил горячий ком, и знатка не сумела удержаться, ее стошнило вновь под ноги: изо рта полилась густым потоком желчь, бурая и вязкая, как кровь. При виде вытекшей наружу пакости затошнило пуще прежнего. Тяжело поднявшись на ноги, Акулина заковыляла к деревне. Над прудом жужжали комары. Летняя ночь навалилась тяжко, обняла землю тесными объятиями.

– На том история и кончается, – задумчиво сказала Акулина, откладывая в сторону ножовку; решетка на окне едва держалась, – а остальное уже за тобой – тебе сказку-то завершать. Хочешь ведь с Демой за Аллочку свою поквитаться?

Кравчук кивнул, с трудом удерживая слезы. Ему было жаль и Акулину, вынужденную сотворить такое, и бедную Нинку (ее отца, Афанасия, он знал), но больше того, до одури жалко себя за свою потерянную жизнь – и должность бывшую, и сыновей-близнецов, и не виновную ни в чем Аллочку, конечно же. А кто виноват?.. К кому он за помощью обратился?

– Демьян, ш-ш-шука… – просипел он беззубой пастью, сжимая кулаки.

– Да-да, это он, Женечка, Аллочку убил, – кивала Акулина; ее прохладные пальцы взъерошили гриву Кравчука, отросшую за месяцы нахождения в диспансере. – Он все твои беды создал; а я тебе скажу, как так сделать, чтоб ему плохо стало, чтоб он пожалел обо всем; доложу, кто ему, гниде, дорог, чем он взаправду дорожит. Знаешь, кто Дему боле тебя ненавидит?

– Кто?

– Я! – Акулина осклабилась белозубой улыбкой: теперь-то у нее каждый зуб на месте. – Все положу, лишь бы должок с него спросить! Душу бы продала, да души у меня больше нет, не в моей власти она; перезаложена по сто раз. Ну как, ты готов?

Кравчук молча кивнул. Акулина зашуровала тонкими, но сильными пальцами, освобождая дурака от ремней: один ремень ослаб, и Кравчук дернулся в путах раз, два, высвободил правую руку.

– Тише, тише, не торопись, милый, – хохотнула Акулина, ослабила другой ремень, а председатель выпростал вторую руку. – Сейчас ножки твои освободим, да прыгай в окошко, как кузнечик; не разобьешься, там травка понизу.

Он кивнул, в нетерпении ожидая, пока она его отвяжет. Стоило ему освободиться, как Кравчук вскочил, от души, крепко обнял Акулину; ему, правда, почудилось, что пахнет от нее тухлятиной и горелым. А кожа рыхлая, как земля. Он непроизвольно отпрянул, но Акулина не обиделась, сунула ему что-то в руку:

– Для дела тебе.

– Это щего?

– Возьми, – сказала она, – пригодится тебе, не потеряй. Это вещь важная – зуб киловяза настоящего. Сила в нем пекельная, немереная. Ты его при себе держи, и тогда никто тебе не указ!

– Жуб кого? – недоуменно спросил Кравчук, разглядывая странный подарок – в ладони у него и впрямь лежал зуб – кривой желтый резец, немного еще кровавый у корня.

– Колдуна одного знакомого… Неважно. Прыгай ужо, не медли! – Синеглазая медсестра чмокнула его в щеку, обдав напоследок ароматом гнилья и тухлых яиц. – Увидимся!

Кравчук взобрался на подоконник, толкнул ре-

шетку – та уродливой снежинкой полетела вниз; ему открылась долгожданная свобода. В глаза ударили лучи летнего солнца. Кравчук почти уже ступил наружу, как вдруг:

– Евгеша, ты куды собрался?

Бывший председатель Задорья оглянулся. На него смотрел, моргая от удивления, проснувшийся дед Тимоха, один из постояльцев дурдома. Акулины в палате не было, будто испарилась она. Кравчук с хитрой улыбкой приложил палец к губам – молчи, мол. Тимоха кивнул, подмигнул – утекай уже, стервец, а я тебя не видал.

Глубоко вдохнув, Кравчук сделал шаг вперед и выпрыгнул из окна – навстречу свободе.

Вспыхнула свеча. Стоило Максимке увидеть нечистого, как он взвизгнул от испуга, шагнул назад, пытаясь нашарить ладонью ручку дверцы.

– Дядька, там черт!

– Да якой же ж гэта черт, дурань? – засмеялся Сухощавый. – Ты б коли хоть мизинец чертов увидал – умишком бы уж тронулся! Ты глянь – гэта ж висельник!

Максимка пригляделся к смеющемуся существу, которое он сначала принял за черта: и впрямь, никакой то не черт, хотя чертей он ни разу не видел. Просто мужик в шапке-ушанке. Сам он был весь закопченный до черноты, как африканский нигра; а смеялся он и хрипел, отводя глаза, даже не глядя на гостей: как если б веселясь над чем-то, ведомым ему одному. Его шея была неестественно вытянута и на ладонь длиннее нужного – будто тот напряженно высматривал что-то вдалеке.

– И чаго он ржет? – поинтересовался Максимка.

– А бес его знает… Давай и спросим? Э, мужик!

Мертвец пугливо уставился на них, впервые по-настоящему заметив:

– Кто тута?

– Да мы же ж! Вона я, пред тобой стою! – Сухощавый сделал шаг вперед. – Няужо не бачишь?

– Иди отседова, хер старый! Не то я табе… – Мертвец дернулся вперед, но не сдвинулся и на метр – на шее натянулась веревка, изо рта сочилась густая темная пена.

– Чаго ты мне, по спине накостыляешь? Так ты ж дохлый!

– Кто дохлый, сука?

– Ты, дурань в шапке! Сканался зусим, коня двинул! Вот тибе веревочка и не пускает.

– Яка-така веревочка?

– А вот…

Сухощавый указал глазами на потолок, висельник в шапке проследил за его взглядом – от потолочной балки тянулась длинная бечевка, приковавшая его за шею к банной полке. Видать, повесился, понял Максимка, и отковаться не могет от веревки; так и мучится уже незнамо сколько. Сам себя на муки обрек, во дурак.

– Нема там ничога! – уверенно отвечал мертвец.

– Ну нема дык нема… Зато ясно, шо не в Пекле ты – веревкой привязан, покуль не стлеет, так и не откуешься. Самогубец ты, братка, до Страшного суда так и просидишь на лавке жопой.

– Ща встану – моргала повыколю, сука! Ты бабу мою пярдолил, гнида? А я из-за яе… Я из-за яе…

– Чаго? Удавился, да?

Висельник уставился на них, будто что-то вспомнив. Обернувшись к Максимке, Сухощавый подмигнул:

– Видал? Все они так. Баба ему изменила – а он в петлю полез. А зараз сам того понять не может. Смертушка – она вон как мозги выкручивает, набекрень.

– Дядька Мирон, а разве самогубцы не в Пекле сидеть должны?

– Ну ты чё, пацан, як не тутошний! Это в их Европах всё по строгим правилам: насильников, значится, в одну шеренгу, убивцев в другую. А у нас закон як дышло – и в Пекле то же самое, оно ж тоже нашенское. А ты запомни – все они, бабы, суки, не можно из-за них на себя руки накладывать. Будь мужиком!

– Сам ты сука… – мрачно сказал черный мужик в шапке. – А моя Аленка хорошая… У ней, знаешь, очи якие зеленые?..

– И сиськи небось тоже, того, зеленые, – хохотнул киловяз. – Млядь твоя Аленка! А звать-то тебе як, крэтын?

– Данилой при жизни кликали… – грустно ответил мертвец. – Тока я дохлый, походу. Я ужо зразумел, не повторяй.

– А детишек тута не бачил? Вот таких, малехоньких, мальчика с девочкой?

– Ну бачив раз…

– И хде они?

– Сюды их затягнули, а дальше я не бачив, мне так нагнуться не судьба, – Данила показал черным пальцем под потолок. – Баба их страшэнная волокла, вось сюды, под ноги мне утащила. Они супротивлялись, плакали, да я помочь не мог. Тама гляди – не промахнешься. Боле ничога не знаю.

– А чаго рагочешь, сена хочешь?

– Хрипел… Веревка горлу давит.

– Ясно – неинтересный ты.

Сухощавый деловито взял свечку с полки.

– Возьму?

– Да бери, не жалко.

Киловяз кивнул и показал Максимке глазами – иди, мол, за мной. Далее Сухощавый встал на четвереньки, выпятив костлявую дупу. И полез прямо под полок у ног мертвеца, освещая путь свечкой и матерясь; все было в паутине, шуршали в темноте крысы да косиножки всякие. Максимка нерешительно остановился у банной полки; Данила-висельник боле не обращал на него внимания и вновь погрузился в свой мир, начал хрипло хохотать – как сумасшедшие хохочут, не от радости, а так просто. Без света свечки стало совсем темно, хоть глаз выколи. Сухощавый недовольно крикнул из-под полки:

– Ну ты хде, малой? Долго табе ждать яшчэ?

Со вздохом Максимка полез под полок, в темноту, где уже вдалеке мерцал огонек свечи. Он полз, шустро двигая локтями и коленями по прогнившим доскам.

– А куда мы, дядька Мирон?

– В баню ползем!

– Мы ж и так в бане!

– А, дык то, где мы зараз были, не баня даже, а предбанник; баня-то настоящая далей буде, до нее тольки доползти треба. Ты давай там, гэта, не теряйся, на свет ползи.

Баня, предбанник… И о чем это он? Максимка послушно полз следом, собрав на себя всю паутину; совсем рядом шмыгнула крыса, ее собратья громко запищали из непроницаемой тьмы. Огонек свечи метался впереди, грозя погаснуть, но Сухощавый прикрывал его ладонями, ежеминутно оглядываясь на Максимку:

– Ну ты хде там, пацан?

– Да ползу я, ползу!

Максимка понял, что он устал. Что-то долго они ползут… Будто под землю давно ушли; баня-то размером с пяток саженей, а они уж сколько здесь? Крысы давно умолкли, не слышно было ничего, кроме пыхтения киловяза. Только огонек свечной мечется, больше ничего не видать.

– Дядька Мирон!

– Да чаго табе?

– А где мы ща?

– В бане, йоб тебя за душу! Не вздумай тока назад ползти – зусим потеряешься. Давай, ручками-ножками, и вперед!

И сам задвигался быстрее прежнего, так, что не угонишься, хоть и хрыч старый. Максимка тоже поднажал, пытаясь не отстать от киловяза. Световой круг мелькал впереди, он судорожно, чувствуя уже боль в коленях, догонял старика и думал, что никогда больше под банный полок не полезет. Тут свет пропал. Максимка остался один в кромешной тьме, напоминавшей пустоту космоса.

– Дядька, вы где?

– Заблукал, шо ль? – раздался смешливый голос киловяза. – Сюды ползи, огузок!

Он рванулся на звук голоса и туда, где в последний раз видел свечку, и внезапно выпал из-под банной полки. Сухощавый помог ему встать, отряхнул со спины налипшую паутину.

– А вот зараз мы в бане!

Увидев, куда они попали, Максимка захотел вновь забраться под полок. Перед ним была вроде как бывшая «черная» баня, только куда больше размером – ее края терялись во тьме, освещаемой всполохами пламени; будто бы там, вдалеке, работал громадный сталелитейный цех. Но то было видно под самым потолком с черными закопченными досками, едва различимыми из-за повисшего здесь вонючего пара; а если опустить взгляд, наткнешься на бесконечный ряд кривых бревенчатых стен вдоль длинных банных полок, на которых восседали в ряд уродливые фигуры – высокие, низкие, толстые и худые, но все, как один, потемневшие до черноты. Кажется, коснешься – и рассыплются в пепел, как угли перегоревшие. Стены образовывали причудливый лабиринт, терялись в клокочущей вспышками пекельного огня полутьме, а сидящие внутри уродцы шипели и переговаривались вполголоса, ополаскивали друг друга грязной водой из шаек и терли, терли свои тела пенящимися обмылками, сдирая кожу до серого, вываренного мяса. Максимка, распахнув рот от удивления, глядел на ближайшего урода – тот настолько настойчиво тер голову, что докопался до спекшегося белого мозга и шерудил в нем пальцами, покуда череп не зарастал обратно, и все начиналось сызнова.

– Зараз грешки все смою, да на небушко уйду… Надобно умыться по-людски, шоб грешков не осталося… – шептал другой посетитель странной бани, шоркая черную кожу на ноге так усердно, что обнажившаяся бедренная кость аж блестела, отполированная до идеальной белизны.

– Ну чаго ты не смываешься, да она ж сама напрашивалась, я ж на полшишака всего, ну уходи уже, уходи, оставь мине в покое! – хныкал третий, поблизости, пытаясь намылить огромного размера полусгнивший струк; от того так дюже воняло, что Максимку замутило.

В дыры слива стекала, закручиваясь спиралью, мыльная грязная вода. Кто-то хлестнул водой из черпака, на сапоги брызнуло; Сухощавый отскочил назад, брезгливо поморщился.

– Под ноги гляди, малой, не то подцепишь яшчэ чаго. Гля, якая антисанитария, йоб их за душу, вымлядков паганых. И откуль вас сюды стольки занесло? То было одного в год пускают, и то под честное слово, а то – аншлаг прямо!

– Гэта шо…

– Души гэта с Пекла. Грехи отмыть пытаются. Коли кто отмоет, отмытарствует – те на небушко, а кто нет – сгорят, сами Пеклом станут.

– Дядька Мирон, дык гэта, выходит, ребятишки здесь где-то?

– Стало быть, тут, – кивнул киловяз, внимательно разглядывая ряды черных стен и умывающихся посетителей. – Треба пошукать их скорей, покуль они сами умываться не начали.

Представив малых мальчика и девчонку, которые «моются» в подобной компании, Максимка сглотнул и первым сделал шаг в деревянный лабиринт из перекошенных, склизких стен. Сухощавый хотел что-то сказать, предостеречь, а потом махнул рукой и направился следом. Максимка дошел до поворота, свернул наугад налево, пытаясь держаться подальше от банных полок, где, как вороны на шесте, сидели рядком моющиеся, стонущие, шепчущие под нос грешники. Свернул еще раз, третий, шагнул за угол и оказался… там же, откуда пришли. Он узнал широкую банную полку, из-под которой выполз пять минут назад, намыливающего конский струк уродца, широкий слив для воды, напоминающий дырку отхожего места.

– Ага, вона как, да… – хмыкнул за спиной Сухощавый. – Гэтак мы далёко не ушагаем, пацан. Давай-ка иначе сделаем. Э, слышь, малахольный, а где банник тут у вас? Али обдериха хотя бы?

Грешник поблизости отвлекся от умывания своего хозяйства, испуганно поднял на них взгляд, только сейчас заметив. Глаза у него были выцветшие от усталости и белесые, явственно заметные на фоне закопченной черной кожи.

– Якая-такая обдериха?

– Хозяйка бани, крэтын, жонка банникова! – прикрикнул на него киловяз. – Шо ты, совсем разум потерял?

– А, хозяюшка… Дык тама она, всегда направо сворачивайте…

– У, я тебе!

Сухощавый замахнулся на него, грешник-насильник сжался, закрыв лицо руками.

– И откуль их всех надуло-то? – удивился Сухощавый. – Знать, тут Пекло ближе, чем я тумкал…

– Пекло рядышком, ага, всего-то ничего, – подобострастно кивнул грешник. – Коль побачишь кого с начальству – кажи им, дядька, шо я не насильничал ее – гэта самадайка сама хотела! Коли млядь не захочет – кобель не вскочит, сам знаешь.

– Хотела, як же, знаем мы вашу породу. Пшел под шконку, маркитун сраный! – крикнул на него киловяз, и насильник, смешно вертя закопченным до черноты задом, шустро заполз под полку, выглянул оттуда белыми вареными глазками. Сухощавый мстительно опрокинул шайку с кипятком. Вода брызнула вниз, ошпарила насильника, и грешный маркитун завопил от боли – черная кожа сползала с него кусками. Ошпаренный дергался на полу, шипя и дрыгая ногами.

– Пойдем, пацан; неча табе тут разглядывать.

– А за шо вы так его?

– Знасильник он – сам же слыхал. Поделом ему, гниде. Вообще нехорошая баня – я такого, чес-сказать, ни разу не видал, – признался Сухощавый, шагая по коридору между сгоревших душ грешников и стараясь не наступать в лужи, – коли и есть где гиблое место – дык гэта оно. Видать, сквозняком надуло. То тута, малой, здается мне, не сквознячок никакой, я табе кажу, а дырень цельная; бачил гэтых уродов? Не должно их тут быть. Банник не допустил бы.

– И банника, знач, нема? – спросил Максимка.

– Верно, верно, сметливый ты пацан! – Сухощавый взъерошил ему волосы, непроизвольно повторив жест Демьяна. – Банника я покуда не наблюдаю, хотя он и должен всю гэту погань отсюда метлой гнать. Но обдериха, кажут, здеся, ее и пошукаем. О, не твой ли дружок за нами увязался?

Максимка оглянулся: и впрямь, за ними аккуратно следовал суседко, прячась за углами и по-прежнему стараясь не показываться. В груди потеплело от благодарности – он понял, что суседко последовал за ним едва ли не в преисподнюю, лишь бы защитить, уберечь от опасности. От избытка чувств Максимка даже всхлипнул, подавил подкативший к горлу ком:

– Никогда боле тебя страшидлой не обзову… Колобком разве что.

Склизкий шар согласно подпрыгнул из-за угла и вновь пропал. Они шли по лабиринту из завалившихся набок, почерневших стен довольно долго – Максимка уже начал думать, что они заплутали. Не останавливаясь и не задумываясь, киловяз всегда сворачивал направо, и таких поворотов было уже с десяток. «А может, грешник нас обманул?» – подумывал уже Максимка, когда они наткнулись на нечто новое.

Стены расступились, и стало видно, откуда сияли вспышки пламени, похожего на вулканические взрывы. К противоположной стене необъятной бани с грешниками привалилась кособокая печь – огромная, чернющая каменка; из печного притвора полыхал жаркий огонь, озарявший все кругом красными всполохами. Воздух был пересушенный, драл глотку, будто сажей дышишь. Разом сперло дыхание, да и Сухощавый закашлялся хрипло. Максимка отступил назад и даже присел на корточки, чтоб вдохнуть. Тут-то он и заметил шевелящуюся груду – выглядела она настолько странно, что поначалу и не понять, что там такое. А когда разглядел получше – едва не блеванул под ноги от омерзения. Это были младенцы. Огромная куча-мала слипшихся, сваленных кучкой младенцев – да и не младенцев даже, а зародышей с миниатюрными ножками, ручками, с разинутыми маленькими ртами. Розовые глотки за беззубыми деснами издавали жалостливый плач, и куча перекатывалась туда-обратно огромным колобком, задевала краем горячий бок печи – тогда в воздух поднимался смрадный запах горелой плоти, а нерожденные младенцы пищали в унисон. Сухощавый склонился, прижимая ко рту рукав, и прошептал в изумлении:

– Ох ты ж, елки… Гэта шо яшчэ за халера такая?

«Дядька, пойдем домой?» – мелькнула малодушная мысль, но тут Максимка вспомнил, что где-то здесь, в преддверии Пекла, находятся двое малых ребятишек, ни в чем не виноватых.

– Гэта и есть аборты, да, дядька Мирон? – прохрипел он, осознавая значение недавно узнанного слова и в ужасе глядя на кучу людских зародышей, слипшихся друг с другом, как пластилин.

– Они самые… Аборты, мля… Ох ты ж елки… – весь словарный запас киловяза куда-то исчез – подобного кошмара и сам он явно не видывал за всю свою богатую биографию.

Груда вдруг вздыбилась, как волна морская, и покатилась на незваных гостей – прямо личиками по неструганым доскам. Сухощавый было выкрикнул какой-то заговор, но туша не шелохнулась, перла как танк. Врезалась в киловяза, приперев его к стенке. Тот сдавленно охнул. Когда груда отхлынула, на рубахе Сухощавого тут же распустились десятки кровавых «бутонов» – точно множество маленьких ротиков выхватили по куску мяса. А слипшаяся груда повернулась, вякнула что-то и поплыла на Максимку. Тот, согнав оцепенение, сыпанул перед собой соли из кармана, как учил Демьян, но слипшиеся младенцы безразлично прокатились по рассыпанным кристаллам, как огромный слизень.

– Бягай, дурань! Тут-то он на своей территории!

Максимка было рванулся направо-налево, но «аборты» как-то хитро растеклись, беря его в клещи – хоть на потолок лезь.

Вдруг перед искаженными постоянным плачем личиками подпрыгнул маленький склизкий мячик, и жуткая масса остановила свое движение. Суседко покатился сперва вправо, потом влево, а потом и вовсе закрутился на месте юлой, будто приглашая своих собратьев по несчастью в игру. Младенчики захохотали, да так, что у Максимки сердце пропустило удар, а суседко тем временем ловко перепрыгнул тушу и откатился вглубь деревянного тоннеля. Остановился, подпрыгнул на месте, мол, айда за мной. И кошмарное создание, состоящее из бабьих грехов, собралось обратно в кучу и поползло следом за новой игрушкой.

– Пригодился игоша твой, отвлек, – выдохнул киловяз, потирая грудак. – Ну шо, по́йдем глянем поближе, чаго там творится?

Печь, казавшаяся сперва нормального размера, все никак не приближалась, и стало ясно, что не печь это, а гора целая. А у подножия горы – мелкая совсем – суетилась еще одна фигура. Тоже черная, тощая, в каком-то тряпье, она, однако, отличалась от прочих грешников – чувствовалась в ее поведении деловитая суетливость. Приглядевшись, Максимка увидел страшную бабу – была она худая, как жердь, с желтыми кривыми зубами и зелеными глазищами, блестевшими в исходящем от печи свете. Одета не то в полотенца, не то в простыни и совсем крохотная, что твой карлик: Максимка осознал, что тетка ростом ему по пояс.

– Дядька Мирон, обдериха! Вона, там она! – воскликнул Максимка, указывая пальцем. Обдериха приоткрыла печной притвор кочергой – оттуда полыхнуло пекельным жаром, обдало всю баню так, что послышался гул пламени; а низкорослая баба никак не отреагировала: на морщинистом лице отразились все страдания Пекла, и оттуда, из печи, раздались истошные крики грешников. Обдериха с удовлетворением потерла руки и направилась к странной дровяной куче неподалеку.

– Вось так, вось и согреетесь нонче…

– Э, ты чаго там творишь, курва? – крикнул Сухощавый.

Обдериха оглянулась, ощерив густо облепившие десну зубы:

– А-а, якие люди к нам с Яви жаловали! Явился не запылился, колдун-млядун! Знаем мы тебе; ну ничога, скоро тоже там окажешься, сгрызут плоть твою черти, обглодают тебе до косточек! Позабавятся с тобою всласть, грехов-то на тебе поболе многих!

Тут Сухощавый даже разговаривать не стал – достал чего-то из кармана, перетер, сплюнул в ладонь с чертом Ныробом да промолвил два Слова; показал бабе кукиш с обгрызенным ногтем. Максимка удивленно наблюдал, как Обдериху скрючило в три погибели, прижало к полу. Она заверещала жалобно, а киловяз шагнул к ней и нажал подошвой сапога на голову. Склонился, спросил с кривой усмешкой:

– Ты мине шо, попутала с кем-то, сука старая? Я киловяз, а не струк собачий. Удавлю, сволочь! – и придавил сапогом так, что Максимка увидел, как маленькая голова обдерихи начала вжиматься в пол, как под прессом. А сама она заблажила, завизжала в ужасе.

– Дядька Мирон, стой! – воскликнул Максимка.

– Ты чаго, пацан, за гэту суку вступаться вздумал? – Сухощавый обернулся, и Максимка понял, что теперь киловяз совсем не похож на старика – плечи его раздались, борода укоротилась, седина вся пропала – в общем, он словно помолодел лет на тридцать. – Она, тварь такая, не зразумела, кто перед ней! Я с Пеклом на вась-вась всю жисть; а мине якая мразь указывать буде да угрозами кидаться, а? Да я ее!..

– Стой, дядька, не трожь ее; давай хотя б побалакаем значалу! Мы с Демьяном так не делаем…

– Да плевал я на твоего Демьяна!

– А на меня? – применил Максимка последний аргумент.

Киловяз поколебался, зыркнул на него из-под бровей. Поднял сапог.

– Лады, держи; бес знает, на кой она табе сдалась.

– Ну хотя бы ребятишек спасти, – рассудительно сказал Максимка. – Иль вы забыли, на кой мы сюды залезли?

– И впрямь, дурань я старый, – досадливо крякнул будто бы помолодевший киловяз и тут же прикрикнул на скорчившуюся у ног паскудь: – Слыхала, шо пацан сказал? Где дети, сука? Признавайся, тварь, а не то я башку табе отвинчу!

Обдериха поднялась на колени, дрожа и пугливо зыркая мелкими, похожими на блестящих жужелиц глазками. Неказистая, страшненькая да горбатая, она чем-то напомнила Максимке знакомого палявика – точь-в-точь такая же обезьянка из мультика, только не рыжая, а чернявая и вся растрепанная, со сморщенной недовольной рожицей. «Но глаза яркие, красивые», – невпопад подумал Максимка. Зеленющие!

– Вы его не слухайте, он вас не тронет, – стараясь не торопиться, успокаивающе произнес Максимка. – У нас в Задорье девчонка пропала, Настюшкой звать. И яшчэ хлопчик, как бишь его?

– Егорка, – буркнул Сухощавый, с отвращением глядя на навью тварь, что сидела скрючившись и едва ли не прижавшись к пышущей иномирным жаром печке; стоять рядом с печкой было, к слову, тяжко, Максимка вспотел весь с ног до головы и зажимал рот ладонью, чтоб не вдыхать горячий воздух, вонявший серой.

– Во-о-от, и Егорка… Не у вас ли они тута?

Обдериха гневливо открыла рот, будто бы для брани, но увидела зверское выражение лица киловяза; в ее полубезумной голове явно некая шестеренка встала на нужное место, и паскудь решила не связываться. Она ткнула тоненьким, как у ребенка, пальчиком за спину.

– Та вона, где остальные дрова…

Максимка кинулся в ту сторону. У стены за печкой были свалены в неряшливую кучу никакие не дрова – а кости, пожелтевшие да поломанные. Каких тут только не было – и человечьи, и звериные, даже коровий череп обнаружился. Вот так дрова! Там, среди костей, будто в шалаше, и прятались два маленьких тельца, прижавшихся друг к другу; их глаза блестели от испуга. Мальчик и девочка, в одном нижнем белье, грязные как чертята, маленькие, как крольчата, и все в поту, будто из бани. Хотя чего «будто»? С бани и есть!

– Настюшка, ты?

– Я, – пискнула девочка.

– Иди сюда, милая, я не обижу. И ты иди. Ты Егорка, да?

– Да, дядька…

– Да какой я дядька? Идите, идите сюды; вас родные обыскалися ужо. Домой вас отведу. Эх вы! Лучше места заховаться не нашли, шо ль? – спрашивал Максимка, вытаскивая детей из костяного развала.

– Ну вот и усе, вот и конец табе настал, сука драная. Зараз я тебе в рог бараний загну – любое Пекло Раем покажется, – с предвкушением ухмыльнулся Сухощавый, закатывая рукава и нависнув над обдерихой. Та сжалась в комок, пугливо закрыла лицо маленькими ручками. Приготовилась к смерти, значит.

Максимка, глядя на грязных дочерна детей, был в принципе согласен с Сухощавым – ему тоже хотелось прибить мелкое чудовище. Но неожиданно для себя самого он крикнул:

– Дядька Мирон, стой!

– Да чаго табе опять? Знову пожалел ее?

– Давай хотя б выслушаем ее!

– Да-да, вы мине-то послухайте! – затараторила обдериха, утирая сопли. – Я зараз осознала усе, с всем согласна, миленькие: порченая я!

– В смысле – порченая? – хмурясь, спросил Сухощавый.

– Ну, мужа у мине нема, значится. Сгубили моего банника, одна я осталася, вдовая да никому не нужная. А одна баба в доме – воз не идет, так кажут. Баню-то забросили, а печь-то горит-горит и разгорается. Раньше муж-то сам то прикроет, то откроет, а я и так и сяк, а она знай себе пышет, шо горн твой кузнечный; и говорят оттудова, шепчут мне беспрестанно голосами разными. Ну я и давай их слухать, дура. Баба ж я, вы мине пожалейте, ну? С мине спросу нема!

– Продолжай, говори!

– Ну вот, – продолжала обдериха, боязливо поглядывая на киловяза и молодого знатка, – они мне шепчут, значится, а я, дура, и давай прислушиваться. Распахни притвор пошире, кажут! Я и распахнула. А оне поперли – черные, горелые, и давай по лавкам рассаживаться да мыла требовать. Я туда-сюда, тут шайка, тут мочалка, да поди за всем успей. Уселась, притомилася, а оттуда с печи опять голос – «подтопи», говорят, «холодно нам тута». Я и подтопила – дровами. Они и говорят – ты чаго, совсем дурная, кто ж Пекло дровами топит? Нам плоти подавай да костей! Я могилы разрывала, крыс-мышей да хорей ловила-швыряла, а они: больше, больше надо! Я и взъерепенилась тады – а мне-то, говорю, оно на кой? Оне мне мужа и пообещали…

– Мужа? – одновременно спросили Сухощавый с Максимкой, переглянулись в недоумении. Максимка сжимал за плечи ребятишек, крепко, чтоб не сбежали куда.

– Ну да, мужа… – всхлипнула жалостливо обдериха. – У меня ж мужика-то двадцать лет и один год не было, как мой банник помер! Если бы вы, мужики, знали женскую тоску по сильному плечу… А они мне там, из печки, кажут – буде табе мужик, да такой, что ох! – все бабы нечистые обзавидуются. Вот я и топить-топить, шоб разгорелося…

– А младенец-то откуда? – спросил похолодевший от ужаса Максимка: он даже прикрыл детям уши, чтоб не слышали, не знали того, что скажет обдериха.

– Дык дите то мое. Баба нерадивая к повитухе придет, та травками напоит, яким-нибудь штырем пошерудит – и баба плод скинет, а оно усе под половицы. А мне их жалко, шо ж я, бессярдешная? Вот их и нянчу – якое-никакое, а дите. Я их, значится, в колобок скатаю, слеплю вместе, шоб не разбежалися – и баюкаю, песни пою. Тольки младшонький мой тож голосить стал, мол, растопи печь да растопи печь. Папку, видать, захотел… То ду́ши горелые, видать, в него вселились. Чертями яшчэ стать не успели, а ужо туды же… Хозяевам своим дорожку прокладывали.

– Темнишь ты… – с недоверием прищурился Сухощавый. – А дети-то тебе на кой сдались? Ты зачем, паскуда, с деревни Настюшку с Егоркой выкрала?

– Вот клянусь – не хотела я! Мине заставили! – едва не завыла обдериха, увидев мрачный взгляд киловяза. – Мне в уши с Пекла шептали-шептали; я ж завсегда у печки, слушаю их поневоле. Они и говорят – плохо оно все горит, души в нем нет. Ты с душой чего принеси, свежего, мягонького, детского…

– И ты принесла, значит? – мрачно спросил Максимка. – С деревни украла?

– Принесла, украла… – Обдериха понурилась, сгорбилась. – Виноватая я… Ну хошь, я сама туда, в печку, прыгну?

– Детей загубить хотела, курва? – просто спросил Сухощавый, поднимая кулак, а обдериха вновь сжалась в комочек. – Ну и поди в печь. В Пекло табе одна дорога, дрянь такая! Я хоть и сам грешный, но ты… Ты!..

– Дядько Мирон, а кто ж баней руководить будет? – устало спросил Максимка.

– Чаго?

– Ну вот вы в печь, то бишь в Пекло ее швырнете. Что с баней-то буде? Они ж сызнова полезут! – он кивнул на прикрытый сейчас притвор, откуда и впрямь будто раздавались человеческие голоса. – И эти уж никуда не денутся. И души горелые с абортами… Кто тут за главного останется? Так и продолжится ведь все…

Сухощавый задумчиво почесал макушку.

– Удивляешь ты меня, пацан. Откуда такой мудрости набрался только?

– От Демьяна – он научил. Дык, значит, некого в бане главным поставить?

– Некого…

– А тебе мужа надобно? – уточнил Максимка у обдерихи. Та просто кивнула – с потаенной надеждой.

– И к чему ты ведешь, малой? – прищурился Сухощавый.

– Дык просто мужа ей треба найти, вот и вся недолга, – рассудил Максимка. – Тоды и успокоится она, и притвор закроет, и счастлива будет. Бабского счастья шукает. Мужа ей треба – она тогда ласковая станет, да? Вот и банник у нас буде, всю тварь отсюда выгонит да за печью проследит.

Обдериха согласно закивала, будто не веря своему счастью, сжала мелкие кулачки. Мужик в доме будет!

– А где ж мы ей мужа возьмем? – спросил Сухощавый, задумчиво потеребив бороду. – Есть одна мысля…

Верный суседко вскоре привел висельника Данилу. Максимка сел подальше от печки, посадил ребятишек по бокам от себя – те, в край осоловелые, быстро уснули. Сухощавый сидел на корточках поблизости, курил махорку да отгонял изредка подползавших грешников – те то ли клянчили чего-то, как деревенские алкаши, то ли просто жаловались. Обдериха же просто уселась у притвора, не замечая пышущего оттуда жара, и недоверчиво поглядывала на внезапных благодетелей – и впрямь как маленькая обезьянка. Ее глазки мерцали зеленым во вспышках исходящего из Пекла пламени. Данила пришел, спотыкаясь об тянущуюся за ним веревку. Обгрызенная суседкой, она по ниточке отрастала, становясь все длинней – тянулась обратно к клятой балке. Домовой сразу укатился прочь, исчез с людских глаз. Висельник поглядел на людей, спросил:

– Ну? Где моя невеста?

Обдериха поднялась, распахнула объятия – была она Даниле едва по пояс:

– Вот же я, мой милый, суженый мой! Приди ко мне, стань мужем моим!

Разглядев, с кем его решили сосватать, Данила поморщился:

– А никого больше нету?

– Нету, заткнись! – шикнул на него Сухощавый. – Иль хочешь вечно на полке своей дупу просиживать? Глянь, якие очи красивые! Зеленые, как у Аленки твоей! И гэта не млядь!

– Млядь ты знаешь где побачишь? – вскинулся Данила. – Но глазки красивые, спору нет. Тольки уся страшная! Мужики, ну дайте невесту нормальную!

– Молчи, дурак! Али в петле остаться захотел? – разом зашикали на него Максимка и Сухощавый, подтолкнули к невесте. – Давай сватайся!

Поняв, что иных вариантов у него нет, Данила кхекнул, встал на колено, таким образом оказавшись с невестой на одном уровне. Обдериха так умильно заулыбалась, что мордочка ее скукожилась сотнями морщинок.

– А кольцо, кольцо-то есть у него? – испугался Максимка.

– Есть, я припас, – ухмыльнулся Сухощавый и вытащил из кармана два скрученных из рублевых купюр колечка. Сунул их Даниле; обдериха сделала вид, что не заметила.

– Это… Будешь моей женой?

– Буду! – громко крикнула обдериха, и ее радостный возглас пронесся по всей бане, отразился от деревянных стен лабиринта; грешники испуганно сгорбились на лавках, продолжая умываться.

– Ну, тады благослови Навь брак сей, да люби ее як сябе, да яшчэ пуще! – по-поповски забасил вдруг Сухощавый, но не удержался, ввернул едкое: – Да пярдоль ее як следует! Объявляю вас мужем и жаной!

Тряхануло всю баню и даже сам воздух: будто само мироздание согласилось с таким раскладом. От Данилы повалил густой черный дым, а сам он стал усыхать и уменьшаться; веревка упала наземь и сразу истлела. Когда дым развеялся, выглядел давешний висельник уже совсем иначе. Его всего сгорбило, скрючило; сажа отвалилась, обнажив морщинистую кожу. Ногти отросли и загнулись хищными крюками, а над клочковатой бородой только и зыркали огромные кошачьи глаза зеленого цвету. О прошлой ипостаси Данилы напоминала только длинная и переломленная в середине шея.

– Кто в баню мою повадился без спросу? – закричал новый банник, и грешники стали умываться еще быстрее – лишь бы успеть смыть все грехи, пока банник не выгнал. – Ну-ка пошли все отседова! Банный день в субботу, по одному пускаем!

Банник схватил потрепанную старую метлу у стенки и помчался вглубь бани – разбираться с непрошеными гостями. Оттуда начали выскакивать черные грешники. Все, как один, они стыдливо сжимали промежность и пробегали мимо, ныряли с разбегу в печь, притвор которой заблаговременно приоткрыла обдериха. Шустро так шмыгали один за другим, как пирожки на заготовку. Последними туда отправились клубы черного дыма, принимавшего будто человечьи очертания, – они вились от маленьких младенческих ротиков обдерихиного дитяти, которого банник яростно, с матерком, колотил метлой.

– Верно, туда вам и надо! – с неприкрытым счастьем хохотала нечистая. – Як вас муженек мой новый всех построил, всю тварь с дому выгнал! Идите обратно, в Пекло, откудова явились!

Банник яростно махал метлой, выгоняя всех посторонних из бани; сама баня уменьшалась в размерах, стены рушились, оседали друг на друга. Оседала и печь – из пышущего жаром вулкана она превращалась в обычную каменку. Когда последний грешник исчез в печи, Обдериха захлопнула заслонку, приперла крепче толстым бревном да отряхнула ладошки. Путь из Пекла был теперь закрыт; разве что свистел из-под неплотно вставшей заслонки искрами ма-а-ахонький сквознячок. Сухощавый взял на руки уснувшего Егорку, кивнул Максимке:

– Молодец ты, пацан; уважаю. Бери Настюшку, да по́йдем. Тут уж они без нас разберутся.

– Спасибо вам! Спасибо вам! Дякуем! – в унисон кричали им вслед банник и обдериха.

Ползти наружу с ребенком на руках оказалось еще сложнее. Максимке казалось иногда, что он потерялся под банным полком, застыл навсегда здесь, в густой тьме междумирья. Сухощавый изредка подавал голос спереди:

– Сюды ползи, тута я! Ты тока там, пацан, не потеряйся с девчонкой-то; где я вас потом шукать буду?

– Добре, – пыхтел в ответ Максимка и тащил за собой тяжелое не по годам тело Настюшки; пожалел даже, что не взял Егорку – тот похудее будет.

Девчонка проснулась раз и захныкала, не увидев ничего, кроме тьмы: Максимка утешил ее, как мог, спел песенку про «давайте-ка, ребята, закурим перед стартом…» Когда они наконец выбрались из бани, на улице стояло утро. Раскинулась в стороны Беларусь – зеленая, шелестящая ельником и березами, с пятнами желтых одуванчиков и сиреневого чертополоха. Максимка уложил тяжелую Настюшку на ступеньку у гантака бани, сам сел, отдыхая после трудов. Хотелось спать; в увиденное этой ночью самому верилось еще меньше, чем в бестелят на скотоферме. Еще откуда-то взялось странное желание закурить – то ли от песни, то ли потому, что так всегда делал Демьян, завершив какое-нибудь дело. Помявшись, он все же спросил:

– Дядько Мирон, а можно мне махорки?

– Табе? – удивился киловяз. – Не рано? А и ладно, я табе не мамка. На! Умеешь хоть?

Максимка втянул дым, закашлялся, из глаз хлынули слезы. Сухощавый со смехом отобрал самокрутку. От шума Настюшка проснулась, распахнула глаза с длинными ресницами. Глазам не веря, посмотрела на рассвет:

– Дядька, а мы не в бане?

– Да якой я тебе дядька… Не в бане мы – ща домой пойдем, к мамке твоей. Приснилось тебе! Ты спи давай дальше – я уж донесу.

– И мы с тобой, сынку, тоже до мамки пойдем, – непривычно ласковым голосом сказал Сухощавый еще спящему Егорке: тот пошевелился во сне, что-то угукнул.

– Дядька Мирон! – позвал Максимка.

– Чаго хотел?

– А мне-то чаго зараз делать? Куды мне?

– Наставник твой на киче? – деловито уточнил киловяз.

– Ага.

– Ну вот и будешь моим учеником, покуль его нет. Пошли!

Удобнее перехватив спасенного ребенка, киловяз направился в сторону Задорья. Встающее из-за горизонта солнце ярко освещало сожженную деревню.

Исповедь

Когда дверь за надзирателем захлопнулась, отсекая Демьяна от воли, на него не обратили особого внимания. В узком пространстве камеры каждый был озабочен своей бедой. Нары стояли в три яруса. На нескольких все еще спали, несмотря на утро. Проникавший из узкого решетчатого оконца свет едва разгонял дым от чадящих папирос. Воздух был спертый, с крепком душком ношеных портянок. Кто-то кашлял без остановки, стелились по камере невнятные шепотки. Шлепавшие картами по столу трое блатарей едва заметно зыркнули на вошедшего и вернулись к игре.

– Доброй ранницы! – по-армейски зычно гаркнул Демьян, перехватывая поудобнее выданный надзирателем матрас.

– Тише будь! – зашикали на него из-за стола. – Люди спят! Подь сюды!

Демьян пробрался к столу между шконками, бросил взгляд на карты: блатари играли в секу. Исходили паром кружки с темным, как смола, чифиром. Демьян почти кожей ощутил, как его осторожно изучают, ощупывают мажущими взглядами густую бороду, рубаху-лянку и старые, залатанные штаны. В ответ Демьян – бесхитростно и прямо – разглядывал блатарей.

– Матрас на ту шконку кидай, – обозначился сразу главный: тощий старикашка, похожий на палявика, кабы того с ног до головы искололи синюшными партаками. Худой, как палка, голый по пояс, с по-обезьяньи подвижными чертами лица. Из-под дергающихся губ то и дело поблескивала золотом фикса. – Ты шо, чьих будешь, хлопче?

– Тутошний я, мужик по жизни, – буркнул зна́ток, избавляясь от ноши. – С Задорья буду. А звать Демьян Рыгорыч Климов.

– Давай уж фамильничать не станем пока шо. Демой будем кликать, покуда погоняло в зубы не получишь, тем паче ты мне в сынки годишься, – старый вор наметанным взглядом определил, что никакой Демьян не дед, а еще вполне себе молодой мужик. – Я Фикса, будем знакомы. Ты покуль не садись, Дема, сказывай значалу, чаго натворил? Статья якая?

Зна́ток назвал статью. Сидевший рядом мелкий суетливый блатной присвистнул, между делом ловко тасуя замусоленные карты-стиры:

– Слышь, Фикса, сколь мотаюсь – ни разу такого не слыхал! Шо за статья такая у фраера?

– Погодь, Егоза, дай угадаю, – Фикса многозначительно зажмурился, будто перебирая в памяти весь Уголовный кодекс. – Чагой-то с религией связано, да, Дема?

– Точно. Нарушение законодательства о религиозных культах.

– Дык у нас же ж свобода вероисповедания! Как там в 52-й статье Конституции? Гражданам СССР гарантируется свобода совести… Темнишь ты, хлопче, не могли тебе за такое у каталажку упечь.

– Дык я взносы не платил, пять рублев в месяц – за то и упекли. Но это пока шо, мной КГБ занимается. Предлог у них такой. Дале не знаю чаго буде…

– Ох ты ж, якой гусь к нам в хату залетел! КГБ, религия! Ты митрополит, шо ль? – хохотнул третий вор – мощный, как трактор, с бычьей шеей и лицом, похожим на видавшую виды мясницкую колоду. Демьян на всякий случай занял позицию подальше от местного представителя «власти исполнительной».

– Ша, Каштан, не пужай хлопца! – шикнул на «быка» Фикса. – Не вишь разве – человек срока не отбывал, шуток наших не курил. Ты, Дема, присаживайся, побалакаем с тобой. Я на раздаче! В секу партеечку, а?

Он зашуршал колодой и хлопнул по скамье. Каштан и Егоза подвинулись, освобождая место; Демьяну сразу налили кружку густой жижи, сунули папиросу.

– Куришь? Махорку-то, небось, отобрали?

– Чужого не беру. И чифир не пью.

– Да то разве чифир? Это так, чаек! Курево бери – от души угощаю, браток!

Демьян закурил папиросу, ловко смяв в пальцах бумажную гильзу. Фикса все тянул свою фальшиво-доброжелательную лыбу, аж уголки рта подергивались. Раздал карты: от внимания Демьяна не ускользнуло, что раздают из какой-то другой колоды, да еще и на четверых, то есть и на него.

– Ты уж не обессудь за недоверие, но люди разные бывают, сам знаешь. Бывает такой фармазон заедет на словах, а на деле он – пыль и вша! Иль вообще бабе сикель целовал… А вдруг ты обманываешь нас, честных людей? Зараз прогон по крытке пустим через дорогу, у людей поинтересуемся, кто ты да что ты, а там уж спрос с тебя двойной буде, коль где обманул. Ну так шо ты, не утаил ничего?

Демьян пожал плечами. Ему особо скрывать было нечего.

– Не поп я. Зна́ток… знахарь с деревни. Скотину врачую, людям кости правлю. Чаго КГБ с меня надо – сам того не ведаю.

– Знахарь? О, знахарь – гэта ладно, а то у меня третий день спину ломит. А сам по нации кто? Раз местный, то белорус, выходит?

– Ага. Выходит, так.

– А откуль?

– С-под Минска.

– О, зема, значит! То-то я по говору родную душу услыхал. Я сам-то с Барановичей буду. Не поверишь – скольки тута чалюсь, второй месяц, а своих раз-два и обчелся; ну разве шо обиженные есть, а я от того огорчаюсь сильно, западло им руку жать. Минских на другую крытку отправляют, а у нас тут сплошняком все подряд, да с Киева народу много; вона, Каштан вообще немец поволжский. Фрицем бы звали, да он дерется враз, дурная морда, – Каштан при этих словах насупился и почесал разбитые кулаки. – Интернационал, короче! Ну так чаго ты, в картишки перекинемся разок? Банкует пусть Егоза, в тридцать шесть карт играем.

Тот уже вовсю шелестел колодою; карты так и мелькали в руках, ловкие пальцы успевали гладить каждую, точно гречу перебирали.

«Ага, а это у нас, значит, шулер!» – догадался зна́ток. Он послушно протянул руку к раздаче, понимая, что отвязаться не выйдет. За проигрыш он не переживал – все знатки в азартных играх удачу имеют. А вот вкрадчивый голос Фиксы, ухмылка Егозы, тупой и внимательный – как дуло берданки – взгляд Каштана ему решительно не нравились. Чуялся во всем какой-то гаденький подвох.

– А интерес какой? – осторожно спросил Демьян.

– О, так ты игрок! Интерес на кону – пачка та-

баку. Взамен… Ну шо с тебя взять? Рубаха мне твоя нравится, справная. Вот ее и отдашь. А коль не всадишь – я табе яшчэ колбасы сверху дам, копченой.

– Шоб отдать – значалу проиграть надо… – буркнул Демьян, разглядывая карты.

Раздали ему, конечно, за милый мой. Но знатка карта любит – с его комбинацией вполне можно было и пободаться. В секу он играл последний раз, когда партизанил. Никто с ним за игру садиться не хотел: все одно в дураках уйдешь. Еле-еле Демьян вспомнил правила, но куда раньше смекнул: колода у Фиксы была специальная, крапленая – вон как ловко в пальцах крутил, будто знал на ощупь каждую карту, где какая масть лежит.

Люди в «хате» просыпались: Демьян заметил, что многие сидели на шконках, свесив ноги и жадно наблюдая за предстоящим «забриванием» очередного фраера. Тут и знатким быть не надобно, чтоб схему понять – Фикса всех в пух и прах обыгрывал, а опосля шантажировал карточным долгом. А будешь артачиться – ату его, Каштан! В полутьме камеры виднелись бледные лица, босые пятки, покрытые наколками плечи. Сидельцы кучковались на нарах, приготовившись приветствовать нового товарища по несчастью.

– Гляди, Фома, как ща фраер последнюю рубаху проиграет…

– Тсс, он же слышит!

– Так и шо? Он в руки карты взял? Взял. На кон рубаху поставил? Поставил. Теперь уж от игры не отвертится. А карточный долг, как известно, – дело святое… За такое и глотку вскрыть можливо…

– Ша, брехуны! – гаркнул Фикса и обернулся к Демьяну, ухмыляясь: – Ну так чаго, Дема, пасуешь иль на второй круг идешь?

– Я пас, – нетерпеливо вякнул Егоза и скинул карты – на стол шлепнулся плохой расклад из разных мастей.

– И я, пожалуй, – пробурчал Каштан, даже не глядя в руку.

Зна́ток покачал головой, сбросил карты в общую кучу – так, чтоб не разобрать, где чьи.

– Не, я пас.

Фикса победоносно присвистнул и вскрылся – очко. Каштан ругнулся беззлобно и кинул ему пачку папирос.

– Сымай рубаху, фраер! – по-змеиному зашипел Фикса, сверкая зубом. Уже не такой миролюбивый, сейчас он напоминал худого волка, встопорщившего холку при виде добычи.

Не споря, Демьян стянул рубаху – ту самую, в которой ходил на свидание с Анной Демидовной. Переоделся вчера для похода в коровник, а вот лянку праздничную снять забыл. Так и остался голым по пояс, и Каштан уважительно цокнул языком при виде поджарого, натренированного крестьянским трудом торса.

– Спортсмен ты, шо ль, митрополит?

– Дрова рублю, воду с колодезя таскаю… – скромно отвечал зна́ток, с хрустом разминая пальцы.

– Эка тебе от дров расперло! – хохотнул Фикса, натягивая большую, не по размеру рубаху. – Справная одежа; жаль, клифта нема, а то я бы совсем як цветной стал. А чаго рукав грязный? С помойки, шо ль, оделся?

– Когда гэбисты брали – в грязи извазюкали. Ну так чаго, второй кон играем?

«Во дура-а-ань», – послышалось в одновременном вздохе всей камеры. Зэки переглядывались, шептались. Кто-то покрутил пальцем у виска.

– Отыграться хошь, фраер? – весело воскликнул Егоза, едва не хохоча.

– Есть такая охота.

– А шо на кон поставишь? – Фикса прищурился. – Шкары у тебе старые. Ну-кась штиблеты покажь…

– Да сапоги кирзовые. Их ставлю и штаны. Мало? Тогда как мне с воли передачу принесут – все отдам. Взамен моей рубахи и пачки табаку. И колбасы ты обещал, коли всадишь. Только банкуй таперь сам. Идет?

– Сойдет! Все слыхали? – спросил Фикса у аудитории, сокамерники согласно закивали. – Он сам хотел, никто за язык не тянул! А на банке я посижу, мне не западло.

– Ладом тасуй тольки, без мухлежа! – подначил Демьян.

Теперь все внимание в камере было приковано к игре. Люди слезли со шконок, обступили тесной толпой стол-общак, переговариваясь вполголоса, чтобы не мешать.

Фикса взял колоду и принялся шелестеть картами, неловко перебирая их артритными пальцами. Теперь-то можно было легко разглядеть, как старый вор нащупывает выпуклости, потертости и загибы, подмешивая себе нужную комбинацию.

– Хорош мусолить! – усмехнулся Демьян. Фикса резкими движениями раскидал карты. Все забрали свои расклады.

– Пас, – сразу сказал Егоза и скинул руку. – Не прет мне масть сегодня.

– А я на второй круг, пожалуй, – добавил Каштан, почесывая выпуклый и шишковатый, как у медведя, лоб. – Еще пачку ставлю.

– И я на второй, с меня пачка. Ну так шо ты, Дема, пасуешь знову? Вскрываться не будем же?

– Та не, и я на второй, продолжаем. Ты ж банкир зараз, а ты по-честному играешь, – с хитрецой прищурился Демьян. – Только пачки мало буде, Фикса, ты ж человек солидный, так шо давай торг вести.

– Ну давай, торгуйся. Удиви.

– Сорок рублей ставлю!

По хате раскатился уже не вздох, а потрясенный стон. Цельных сорок рублей!

– Та ему ж очко развальцуют, балбесу деревенскому! – шептались те же болтуны.

– Фома, ты такого кретина видал когда? Я – ни разу!

Фикса закурил, прищурился еще сильнее – за клубами дыма его глаза казались похожими на две немецкие амбразуры. Старый вор, в отличие от остальных, чуял, что Демьян ведет какую-то свою игру. Только не мог выкупить какую.

– Удивил, спору нет! Сорок рублей, гришь? Да не можа у тебе таких мастей быть… Где ж ты сорок рублев сыщешь, фраер?

– Где надо – там и найду. Пришлют.

– Сроку табе – неделя. А не найдешь – мы ужо с бродягами твою дупу разыгрывать будем, на троих, – после этой шутки по хате раскатился смех. – Разумеешь, о чем я?

– Гэта значалу проиграть треба.

– Ты и про рубаху так казал, а она таперь на мне, родимая.

– Ну дык чаго, ставишь, не? – требовательно спросил Демьян, которому надоела эта пустая болтовня.

– Ставлю, чаго б не поставить… Докидывай.

– Я пас, – торопливо сказал Каштан, скидывая свой, в общем-то, неплохой расклад – шоху и две дамы разных мастей; отодвинул свою пачку папирос в банк.

Зна́ток добавил себе и Фиксе, глянул исподлобья.

– Вскрываемся!

Вор, презрительно усмехнувшись, аккуратно положил карты лицом вверх. У него были червивая затертая дама, такой же туз и шоха, в общей сумме тридцать два очка. Отличный, выигрышный расклад.

– Кранты тебе, Склифосовский, – сипло посочувствовал кто-то со шконки.

– Каштан, – лениво обронил Фикса немцу, – как вскроется, держи покрепче, а ты, Егоза – сымай с него штаны и штиблеты. Ой влип ты, Дема-а. На сорок рублев влип! Давай, вскрывайся, браток-милок.

Демьян спокойно показал расклад. Пока длилась немая сцена, пододвинул пачки «Беломорканала», лежавшие в банке, поближе, вытащил из одной папиросу и кинул ошеломленному Егозе – тот пялился на него, как на диво дивное, выпученными до красноты зенками. Так на знатка ребятишки в Задорье глядели, когда он изредка фокусы показывал.

– Курево возьми, браток. Ты от души угощал, да я в долгу быть не привыкший.

Фикса поменялся в лице, недоуменно поглаживая свои крапленые карты, ни разу не подводившие за столько лет службы. На столе лежали три шестерки – самая старшая комбинация в секе, которую невозможно перебить. Карты ж колдовской инструмент. Где есть место случайности – там есть место и бесу, а бес уж всяко любому знатку подмахнет, чтоб в Пекло вернее заманить.

– Откуда там… Як ты… – прохрипел старый блатарь, щурясь в попытке углядеть разгадку. – Не понимаю…

– Лянку мою вертай, вор. И сорок рублев через неделю жду. А не то ужо твою дупу развальцуют, оно тебе надо – на старости-то лет?

В хате начался настоящий вертеп – зэки, не сразу понявшие, что произошло, теперь нависали над столом, смотрели в выпавшую у пришлого фраера комбинацию, брали и перехватывали друг у друга зоновские игральные стиры; таким образом колода вскоре перемешалась, и Фикса, схвативший ее, не мог теперь сосчитать точное количество карт.

– Стоять! Руки-руки! – прикрикнул было тот, но поздно. – Откуль пятая шоха? Каштан, у тебя была? Или у тебя, Егоза? Ни хера не понимаю. Гэта ж… чертовщина якая-то!

– Рубаху сымай, – напомнил Демьян, повышая голос, чтобы перекричать поднявшуюся суматоху.

– Як же так-то… Три шохи? Откуда? – под презрительными взглядами младших товарищей-воров Фикса принялся стягивать рубаху. Из опасного и хитрого блатаря он на глазах превратился в обыкновенного, заплутавшего по жизни старика. – Но як же гэта так, а? Скажи!

– Судьба тебе наказала, вор. Знаешь, у мине есть один знакомец, Мироном звать. Он тоже всю жизнь судьбу в карты обыгрывал, в преферанс да в секу, покудова от него Бог не отвернулся. Кстати, на тебя похож…

Каштан, сидевший до того молча, неожиданно поднялся и зло уставился на Демьяна. Пробасил:

– Вы чего, народ честной, мужики да бродяги, не поняли еще? Он шулер! Обставил нас, стиру с рукава вытащил.

– С рукава? – хохотнул зна́ток. – Дак я ж без рубахи сидел.

– Да хоть из дупы! – со злобой произнес Егоза, тоже всадивший папиросы.

– Откуда пятая шоха взялась, а?

– Дык пересчитайте!

Кто-то из мужиков и правда раскинул по столу карты – шестерок, как и положено, оказалось ровно четыре.

– Не мог он выиграть, – растерянно лепетал Фикса. – У нас же колода… Своя колода у нас!

– Крапленая, да? – подсказал Демьян, надев лянку и закатив рукава – намечалась драка. – Так кто тут шулер? На кой колоду поменяли?

– Ты кому предъявляешь, гнида? Ты с ворами говоришь!

– Да хоть с чертями! Ну-ка, вспоминайте, мужики, – обратился зна́ток к остальным зэкам, наблюдавшим за перепалкой, – кто с ними этой колодой играл яшчэ? И кто им тут должен?

– Фома должен…

– Забудь про долг, Фома, – обманули тебе, развели на рублики. Жулики они все! Меж собой одними картами играют, а вам другие подсовывают.

Среди сидельцев волной разошлось недовольное ворчание. Один из мужиков, что покрепче, шагнул к столу, спросил:

– Правду он говорит? А я ведь тоже вам передачку всадил… Сала шмат, чая три пачки и семь рублей. Где передачка моя, Фикса?

Старый вор не нашелся что и ответить. Он сидел, поникший, на лавке; даже наколки на его теле словно расплылись и поблекли. Фикса как-то глупо улыбался, будто бы немного не в себе, и все пытался сосчитать колоду, тасовал в ладонях бумажные прямоугольники.

– Да он баки вам вколачивает, а вы уши развесили, мужики! – взвизгнул Егоза, доставая из-за пояса заточку. – Он сам катала, видать, знатный, так еще и в блудняк вас тащит, смуту вносит в людском обществе. Мы люди честные, за нас на каждом централе знают!

– Да он рамсы попутал, фуцан! Держись, чертило, башку расшибу, – прогудел Каштан, надвигаясь на Демьяна. Тот даже немного струхнул от его мрачного мертвого взгляда, но сам поднял кулаки в боксерской стойке.

– А вы не мешайтесь! – предупредил мужиков Егоза. – Кто за черта мазу потянет – сам под шконку нырять будет.

Надежды, что мужики вступятся, не было – те застыли бледной стеной вокруг стола. Каштан резко рванулся вперед, сделал обманный замах правой; зна́ток поднырнул, уходя от удара, и тут же наткнулся на апперкот с левой.

Хорошо хоть успел челюсть прикрыть, но все равно от удара дюжего немца пошатнуло, а в голове загудели пасхальные колокола. Каштан продолжил бить, вколачивать дурь пудовыми кулачищами; с разбитой губы брызнула кровь, и Демьян со свирепым воплем выбросил несколько раз кулаки наугад. Кажется, попал в толстый лоб: немец потряс головой, чуть опустил руки. Демьян вспомнил партизанские деньки – как однажды, безоружный, буквально отгрыз фашисту нос. Издав воинственный клич, бросился на Каштана, вцепился зубами в крупный, мясистый, не раз ломаный клюв немца; тот совершенно по-бабьи завизжал. Брызнула в рот соленая юшка. Оба обрушились на стол, своротили все с него на пол, барахтаясь и рыча, как два дерущихся медведя. Демьян споро двигал челюстями, перетирая хрящи; Каштан пудовыми кулачищами колотил его по ребрам и гнусавил:

– Егоза, сыми его! Сыми! Пырни гниду!

Демьян уже приготовился получить заточкой в бок, как вдруг дверь камеры распахнулась и сержант-пупкарь закричал с продола:

– Отставить драку! Ша, все по шконарям, суки!

Демьян разжал зубы, Каштан с силой отбросил его через всю камеру и откинулся на столе, зажимая нос. Мужики в хате прыгали по нарам, садились на корточки, прикрывая затылок: получить дубинкой никто не хотел. Демьян заметил, как Егоза быстро прячет заточку в щели в стене. Фикса по-прежнему сидел и глядел на разлетевшиеся повсюду карты, думая о чем-то своем. При появлении вертухаев он встрепенулся и бодро отрапортовал вошедшему старшине:

– Начальник, у нас без происшествий!

– Ты гэта кому другому втирай, – лениво сказал старшина и поморщился, увидев Демьяна, вытирающего с губ кровь. Кивнул на Каштана с залитой кровью рубахой. – Без происшествий, ха, вижу! Гэта шо яшчэ за звер такой у вас?

– Демьян Рыгорыч Климов, товарищ начальник! – гаркнул зна́ток, выпрямляясь.

– Драку ты затеял?

– Я, товарищ начальник!

– Людей пошто кусаешь? Ты собака, шо ль, якая?

– Виноват, товарищ начальник! Повздорили малясь…

– Гулевич, врача вызови! Хотя нет, веди пострадавшего в лазарет сразу. А гэтого… кусачего в ШИЗО на двое суток, потом с ним разберемся. Яшчэ пострадавшие в драке имеются?

– Никак нет!

Демьян помотал головой – в ушах до сих пор звенело. Не самый дрянной исход, если подумать. А мог бы к обеду уже к Боженьке без доклада явиться, ан нет, свезло. Всего двое суток…

Знатка вывели в продол с руками, скрещенными за спиной; поставили у стенки. Мимо провели дюжего Каштана – тот бросил на «фраера» испуганный взгляд. Пока Демьян пялился в болотно-зеленую корку краски на стене, дверь захлопнули, а старшину подозвал к себе Фикса через «робот» – отверстие, предназначенное для раздачи пищи или почты.

– Слышь, старшина… – разобрал Демьян, но дальше доносилось только неразборчивое бормотание – что-то про долг, про воровской статус и какой-то там «стакан».

– Лады, туды так туды. Отведу, – легко согласился старшина. – Суеверный ты человек, Фикса, – веришь в чепуху всякую!

– Я ж не коммунист и не атеист, – скромно ответил старый вор и крикнул в продол, обращаясь к Демьяну: – Эй, фраер!

– Чаго тебе, вор?

– Того! Рубаху мне оставь, не пригодится тебе боле.

– Гэта яшчэ с чаго бы?

– А с того. Из того «стакана» живым не возвращаются.

– Так ты, поди, и с колодой своей раньше не проигрывал, а оно вишь як бывае. Про долг не забывай – сорок рублей, помнишь? А то того… Развальцуют!

Из окошка высунул голову Егоза и крикнул вслед уходящему по продолу Демьяну:

– Лучше сам удавись, фраер! Меньше мучиться!

Штрафной изолятор – несколько камер в ряд в узком темном коридорчике – располагался в подвале. Судя по всему, тюрьму построили еще до революции: от царившей здесь сырости штукатурка отлипала от стен склизкими шматками. Знатка сперва втолкнули в одну из камер, холодную, с блестящими от влаги стенами. Из всей обстановки – маленький столик, поднятые к стене нары и параша в углу. Конвойный солдатик принялся зачитывать правила распорядка, как его прервал второй пупкарь, постарше и с лычками сержанта:

– Ты куды его привел, дурань? Старшина же сказал – в тот самый «стакан»! На двое суток!

«Да шо за стакан такой?» – подумалось знатку.

– Тьху ты!

Солдатик хлопнул себя по лбу ладонью, вытянул Демьяна из камеры и отвел в самый конец коридора. Здесь находилась еще одна дверь, узкая и низкая, с ржавыми петлями. С трудом провернув в замке ключ, солдатик толкнул Демьяна в спину:

– Ну, заходи!

Он и зашел. Сзади лязгнула дверь, и Демьян оказался в «стакане», сразу поняв значение такого странного названия. Развернуться здесь было, конечно, можно, хоть и с трудом, обдирая плечи о щербатые стенки. Присесть тоже – разве что на корточки, а вот лечь – уже никак. Сквозь узкое зарешеченное оконце в потолке кое-как пробивался тусклый свет. Осознав свое положение, Демьян аж прищелкнул языком. «В тесноте да не в обиде. Ладно, хужее бывало!»

Вспомнился случай, как он от проходящей через хутор колонны эсэсовцев схоронился в деревенском сортире. Вот там так же было – тесно, холодно, сыро, темно, разве что воняло пуще.

Демьян повертелся, оглядывая свое узилище: стены покрывали отметины, оставленные предыдущими сидельцами: черточки, аббревиатуры, какие-то блатные словечки и надписи такого рода: «Тута был Сашко Билый» «Не забуду мать родную» «Господи, спаси и сохрани» «Грядет конец. Покайтесь, грешные». Демьян усмехнулся: вот тебе и диалектический материализм. А как прижмет – так глаза да уши и раскроются. Как там говорилось? «Не бывает атеистов в окопах под огнем».

Зна́ток поднял взгляд под потолок и увидел выцарапанные на стене ровным почерком строки. Кхекнул, прочищая горло, и зачем-то прочел вслух:

Как мало пройдено дорог,

Как много сделано ошибок.

И ниже подпись: «Есенин». «И здесь Есенин, шо за черт?»

Успокоившись после драки и смирившись с новой обстановкой, Демьян вдруг понял, что смертельно, невыносимо устал. Сперва бессонная ночь с бестелятами, потом задержание, СИЗО – он не спал вот уже вторые сутки. В ушах до сих пор звенело от криков Жигалова, от ударов Каштана; эхом в этот звон вмешивался каркающий смех Купавы, исходивший из развороченного рта обманутого зоотехника.

Демьян кое-как расположился буквой «зю», сев задницей на холодный пол, а ноги упер в стену, не сумев вытянуть полностью. Поди усни в такой позе, но Демьян был так вымотан, что отключился почти мгновенно. Проснулся он от боли в затекших коленях; поднялся, поежился от холода, растирая плечи. Кажется, побаливали почки; несмотря на жаркую летнюю ночь, пол был на ощупь как лед. Да и обглодыш отсутствующего безымянного пальца вновь заныл – реагировал на стужу.

«Эдак я себе за двое суток все мужское отморожу. Лучше уж стоймя спать, як лошадь, а то потом – извините, Анна Демидовна, Родина дает – Родина и забирает».

Сквозь оконную решетку не проникало света, и в «стакане» было темно, как в поставленном на попа гробу. Ноги горели, по ним пробежала цепочка колючих иголок. Зна́ток помассировал мышцы в попытке вернуть кровообращение. Ночь обещала быть долгой. Спать теперь тоже не хотелось, да и как тут уснешь, когда не то почки застудишь, не то ноги потом отнять придется. И это посередь лета! Взгляд опять упал на выцарапанные на стене строчки. Само собой на губы легло другое стихотворение мятежного поэта:

Предназначенное расставанье

Обещает встречу впереди.

Как же там дальше?

Привыкший учить заговоры на зубок мозг со скрипом выдал нужные слова, и зна́ток непроизвольно продекламировал:

До свиданья, друг мой, без руки, без слова,

Не грусти и не печаль бровей,—

В этой жизни умирать не ново,

Но и жить, конечно, не новей.

«А ведь мы с тобой так толком и не попрощались тогда», – подумалось Демьяну.

Из соседнего «стакана» внезапно раздался глухой голос:

– А ты стихоплет, шо ль?

– Гэта Есенин… – машинально ответил Демьян и тут же спохватился: – А ты кто таков?

– А что в имени тебе моем?

Демьян хотел было нагрубить, но призадумался – и правда, а не все ли равно? Одну ведь лямку тянут. Спросил:

– За якой грех тебе сюды забуровили?

– Грехов я скопил немало, да только мало тебе в них интересу. Ты лучшей про себя, касатик, расскажи.

– Ага, разбежался.

– Дык а чего ж тут еще делать? Молча двое суток як вечность покажутся, а небо – с овчинку.

– Ничего, помолчим.

– Да ладно, я ж тута давно чалюсь, много чаго слыхал и вот чаго понял – у кажного история такая есть, что никому не скажешь, тольки ежели перед самой смертию.

– Дык я помирать яшчэ и не сбираюсь, – хохотнул Демьян.

– А ты откуль ведаешь, что тебе на роду писано? Али судьбу наперед знаешь?

И ведь впрямь, и не знал Демьян, сколько ему осталось небо коптить. Может, придут завтра коллеги Жигалова да потащат в другой подвал – посырее да потемнее, будут водить по коридорам, а потом дубинками по почкам, весь внутряк отобьют. Так и сдохнет в лазарете, напишут в графе «причина смерти» – упал, ударился. Или до того он застудится в этом «стакане», что потом и сам не поймет, как помер от пневмонии, бесов по палате гоняя. А может, и вовсе не выйдет он из «стакана»:

застоится в ногах кровь, оторвется тромбик – и полетит маленькая смерть по сосудикам в самое сердце. И там, дальше… А что дальше-то? А он ведь знает, знает лучше, чем кто бы ни был из живущих на свете. Закрутился непрошеный образ позабытой черной воронки, которую он отогнал, тряхнув головой. К черту, к черту такое!

Был Демьян, и вот – нет его. А главное – сколько останется несказанного, сколько несделанного. С той же Акулинкой ни попрощаться нормально, ни прощения попросить уж никак. Слова-то рвутся наружу, да кому их говорить? Максимке? Не поймет, мелкий еще совсем. Анне Демидовне? Да ни за какие коврижки. Жигалов, может, и понял бы. Понял и посмотрел бы так презрительно, что хоть в петлю. И подумалось Демьяну, что если кому и поведать, что тогда приключилось в Задорье в сорок третьем, – то вот этому невольному его соседу, товарищу по несчастью, уж он-то точно не осудит, у самого рыльце, поди, в пушку. Да и впрямь делать тут нечего больше.

– Ладно, черт с тобой, хрен ты моржовый, слушай. Приключилась со мной в жизни одна история, какую и правда ежели рассказывать – так тольки голым стенам или вот чужому навродь тебе – сёдня мы здесь, а завтра, глядишь, и не увидимся боле. В общем, я ж партизанил – с сорок второго, а год спустя в родные места вернулся. Ждали там меня – мамка ждала с братишкой Захаркой, сестрой Аришкой и еще девчонка одна, Акулина…

Луна выглядывала из-за туч и висела низко, будто бы прямо над самым плетнем. Ее морда, желтого, как сыр, цвета, была обезображена ухмылкой из кратеров и темных морей. Дема показал язык ночному светилу:

– Дурак ты, месяц! Когда в засаде сижу – светишь, а як света треба – ховаешься. Ты за кого: за нас иль за фашистов?

Лунный лик флегматично промолчал.

Дома в Деминой вёске все как один были погружены в молчаливую, настороженную темноту – ни в одном окне не горел свет. Лишь пьяно хохотали в хате на окраине, упившись своего шнапса, трое немцев-постовых. У знатка чесались руки дождаться, пока сволочи уснут, и вскрыть им глотки. Но нельзя – иначе наутро фрицы всю деревню перевешают.

Дема подобрался к одной из хат, бросил в окно мелкий камешек. Ничего. Странно, Акулина сказала, что все дома должны быть. Еще один камень, поувесистей. Стекло задребезжало; за ним появилось заспанное мальчишеское личико. Глаза у Захарки расширились, когда тот разглядел, кто к ним явился в гости.

– Дема-а! – едва не завизжал от восторга брат, распахивая окно настежь.

– Тихо ты, молчи! Ушей вокруг знаешь скольки?.. Давай-ка я через окно залезу.

Дема закинул внутрь сумку с припасами – огурцами Акулины, парой банок тушенки и прочей снедью; забрался сам и закрыл окно. В темноте кто-то схватил его, крепко обнял и сразу намочил рубашку солеными слезами. Мама.

– Мамулечка, ну ты чаго?

– Демушка! Живо-ой!

– Здоров-живехонек, чаго со мной станется? Я ж в лесе як дома, что твой волк, глядь як располнел, – отшучивался он, неловко выкручиваясь из материнских объятий. – А вы тут як поживаете? Аришка где?

– Да спит она…

– А я ей конфет принес, немецких! Пять штук.

– А мне? – спросил Захарка.

– Ты лучше доложи значалу, учишься як, охламон? – Дема взъерошил волосы брата.

– Якая школа, зусим дурак? – насупился тот. – Школы-то не работают, война!

– Работают, конечно, но як попало, – сказала мать, набросив на окно плотное покрывало; зажгла свечу. Деме кольнуло сердце при виде того, как она постарела за прошедший год. – Учителей-то нема почти; так, Трофимовна один час в день малышню учит, як умеет. Фрицы, кажут, хотели тут немецкому вучить ребят, да все никак не начнут. Ой, да шо я об ерунде об усякой! Ты сказывай, сынок, як ты, все ли добре у тебе? Господи, повзрослел-то як, возмужал и… Гэта ты шо, поседел, шо ль? Ой, хоспаде!.. Ой, ты голодный небось? А у нас бульба одна…

– Вот яшчэ, объедать вас не хватало, – буркнул Дема и взялся выкладывать на стол принесенные гостинцы – огурцы и зелень от Акулины, мясные консервы, конфеты, шматок сала, чай, сахар и консервированную фасоль. Сверху придавил бруском мыла.

Мать только всплеснула руками, а Захарка принялся с любопытством вертеть разноцветные банки, на которых красовались немецкие надписи.

– Где взял-то столько, Демушка?

– Трофеи, – коротко ответил он. – Ну шо, мать, ужин собери нам. А я пока Аришку разбужу.

Мать с Захаркой быстро переглянулись, и Деме это не понравилось.

– Случилось чаго?

– Да нет, Демушка, не здоровится ей чегой-то…

– Хворает чем? – деловито поинтересовался зна́ток. – Якие симптомы? Давай, мать, говори, я в полку за фельдшера.

– Да ее бука прихватил больно! – пискнул Захарка. – И меня прихватывал – вон, вишь, исцарапал…

– Захарка! – шикнула на него мать. – Молчи, поганец! Демушка, ты не слушай его…

– Бука прихватил?

Зна́ток, не спрашивая, быстро зашагал в соседнюю горницу, отгороженную занавеской. Откинул покрывало с кровати, склонился над маленьким сжавшимся комочком – шестилетней сестрой. Та надрывно дышала во сне, будто бежала куда, засунув в рот большой палец. Дема взял блюдце со свечой и поднес к тонкой детской шейке. На коже расплывались лиловые синяки с явными отметинами пальцев – будто кто-то душил, да бросил на полпути.

– Батя… – с глухой злобой прошептал зна́ток.

– Демушка, не надо, не ходи туда! – вскрикнула мать и вновь попыталась обнять сына, но тот уже грубо оттолкнул ее. – Зараз просто горилки не было! Я ему обыкновенно стопку поставлю, он и не бушует!

– Дура! А коль он придушил бы ребят, ты не думала?

– Да як же он придушит, он же ж батька ваш! Не со злости он, а страдает там, в аду, за грехи свои. Он же так, побаловался… Не ходи, заклинаю! – и мать бухнулась на пол, схватилась за колени.

– Дважды дура! Якой, к бесам, батька? Батька в Пекле мучается, а тута в погребе нечистый висит. Кожу его, як маску, натянул и куражится. Изгоню я гэту тварь. Эх, забыл совсем…

– Дема, не ходь туды!

Он отстранил мать и прошел на кухню, к сеням, где находился люк погреба. От шума проснулась Аришка, спросила сонно:

– Ма-ам, чагой-то тут?

– Тише, тише, спи, доча, – прошептала мать, с некоторым испугом глядя в спину быстро повзрослевшему сыну. На кухне под ногами вертелся Захарка с блестящими от возбуждения глазами.

– Гэта шо, мы зараз к батьке по́йдем?

– Ша, молодежь, не суйся! Никуды ты не по́йдешь!

– Ну, Дема, ну покажи, я помогу! – заныл младший брат. – Я блытать не буду, честное октябрятское! Он мине тоже придавить хотел.

– Помочь хочешь? – задумчиво спросил Дема. – Лады, браток. Рябину знаешь, что у дороги растет?

– Да, тольки ягоды мы усе ужо того… – потупился Захарка.

– В общем, возьми ножик, наруби мне листочков, да покрупнее, ну и ягоду хошь одну – сухую аль гнилую, а я тут покуда чаек заварю.

Радостный, Захарка убежал выполнять поручение. Со вздохом Дема присел на табурет, зажег керосинку, чтобы вскипятить чаю. В дверях появилась матушка – она смотрела на сына, как на чужого. Аришка, кажется, вновь уснула.

– И ты прибьешь его? – осторожно спросила мать.

– Не прибью, – буркнул зна́ток. – Взад отправлю, откуль явился. Они осины да рябины на дух не переносят.

– Демушка, а ты правда…

– Шо «правда»?

– Ну, ты правда колдун, як кажут?

– Кривда! – зло ответил он, и мать согнулась от ответа, будто от удара. – Ты шо, мать, не зразумела яшчэ ничога? Як же ж, думаешь, я в лесе-то выжил? Половину партизан постарше уж выловили да перевешали, а мне пятнадцать годков всего. И не колдун я, а зна́ток! Зна-ток!

– Прости, сына… Чайку сделать? На стол, может, собрать…

– Только чай! – отрезал Дема; смягчился, увидев дрогнувшие плечи. – Мам, ты тоже прости мине, я ж не со зла…

– Ой, да ладно, давай-ка я покушать приготовлю, сынок! – Она засуетилась на маленькой кухоньке, загремела посудой. – Я ж не в обиде, ты не подумай! Ну дура я, и впрямь. А гэту погань давно изгнать треба было, хотя бы попа в хату покликать или Купаву ту же. Помнишь, як она нам с коровой помогла?

– Отож… Я ж посля той коровы к ней в ученики и попал.

Дема совсем по-взрослому достал из кармана табак, бумагу и принялся скручивать самокрутку, впервые в жизни не стесняясь матери. Спросил:

– Мам, скажи-ка мне лепш, шо гэта за тварь такая ходит? Мне знать надобно, прежде чем в погреб лезть. Как выглядит он? Иль ты не видала сама?

– Да як же… Видала, сынок… – с тяжелым вздохом мать присела на табуретку, сжимая тряпку в руках. Засвистел чайник на керосинке, Дема снял его и поставил кипятиться кастрюлю с водой. Приоткрыл форточку и закурил, пуская на улицу длинные клубы пахучего дыма.

– Ну и яким он тебе показывается?

– На батьку мордой похож. И яшчэ одним местом…

– Каким таким местом? – навострил уши юный зна́ток.

– Ох, зря я это сказала… – мать, к его удивлению, покраснела от стыда, отвернулась к столу – якобы огурцов нарезать.

– Не, мам, кажи уж полностью, раз почала такой разговор! Каким местом?

– Ну, елдой…

– Че-е-ем?

– Ты как ушел с дому, он мене звать начал. «Приходь, грит, ко мне, як раньше буде», – стыдливо прошептала мать, ссутулив плечи. – Домогается… А у мене давно мужика не было, ты пойми дуреху старую. Я ж постоянно все за-ради вас троих, все для детей! Ну и вот, коли я его в постель не пущаю, он Захарку с Аришкой душить и начинает. Обнаглел в край, ну не могу я кажную ночь, я ж не молодуха якая. Бывает, горилки ему поставлю, он наглыкается, на одну ночь угомонится, а потомо злой с похмелья… Словом, все як при жизни.

Дема едва не подавился дымом махорки и застыл с открытым ртом, пытаясь переварить такую информацию. В сенях хлопнула дверь, вбежал Захарка с полной горстью листьев и веток. Крикнул радостно:

– Во, принес! Можно мне конфету немецкую?

– Бери ужо, проглот… Что тут у тебе? Лады, сойдет. Ножик вертай.

– Держи. Куришь? – поморщился Захарка. – Курить вредно!

– Уроки не учить тоже вредно! Як война кончится, кто страну будет поднимать, а? Где инженеров, вучёных возьмем? Шоб усю алгебру знал, как в следующий раз побачимся, зразумел?

– Ла-а-адно, – Захарка закатил глаза.

Мать, обрадованная сменой темы, что-то готовила, резала, варила.

– Дема, а когда мы в погреб по́йдем? – спросил Захарка, сидевший рядом и едва не подпрыгивающий от нетерпения.

– Никуды ты не по́йдешь, охламон. Я сам все. Мам, кипяточку сюды плесни.

Мать налила горячей воды из чайника в кружку, где уже лежали размятые листки рябины. Дема окунул туда нож, помешал лезвием. Прошептал на нож короткий заговор – про сыру землю да про защиту от нечистой силы.

– Сынок, что ж ты без сахарку чай мешаешь?

– С такого, мамо, чая тебя простоволосить буде так, что от Москвы до Берлина слыхать. То не для чаепитий.

Дема вышел в сени и поежился от внезапного холода – будто и не лето вовсе, а зима на улице. От мертвеца, что ли, так морозом тянет? Припер дверь за собой чурбаком, чтоб неугомонный Захарка не проник следом, открыл лючок погреба. Оттуда пахнуло стылой сыростью и землей, как из могилы.

– Бать, я гэта! По твою душу пришел! – крикнул в темноту юный зна́ток.

Мрак хранил молчание. Ступив на скрипнувшую ступеньку, Дема сразу почуял тошноту – что-то прогорклое и гнилое плеснуло кислиной в горло: верный признак, что неупокойник гостей не ждет, прогоняет, сволочь. Сжав покрепче нож, Дема махнул им в темноту и напевно произнес зачин:

Чур-чура, защити от зла,

Не от ножа да топора,

А от тех, чья воля недобра.

Тошнота отступила. Дема спрыгнул на земляной пол и едва не поскользнулся на полусгнившей картофелине – остатках того, что не забрали немецкие фуражиры. Скосил глаза влево, аж до боли, и вот так, искоса, поднял взгляд к осиновой балке – туда, где несколько лет назад вздернулся батя. Одетый в штаны и простую лянку мертвец корчился на веревке, до синевы сдавившей шею, пучил на сына глаза. Нечистый прошептал с такой ненавистью, что с его губ повалила кровавая пена:

– А-а-а, явился не запылился… Сыночек, мля!

– А ты думал? – спросил зна́ток, удобнее перехватывая палку. – Два мужика в доме растет! И на тебя управа найдется, падло. Ты кто таков?

– Ты что ж, щенок, батьку не узнаешь? Ужо я тебе задам по самые…

– Батька мой в Пекле с остальными самогубцами на масле жарится. А вот что ты за хер гнутый, гэт мы зараз и вызнаем… – Дема начертил ножом в воздухе крест и рубанул по нему ладонью.

– Нечистый, явись, на свет покажись, встань предо мною, как лист перед травою! Какое имя за рекой Смородиной забыл, за Калиновым мостом оставил?

После этих слов кожа стекла с висельника вместе с одеждой, будто восковая; истлела, не коснувшись земли. На балке, обмотав ту хвостом, висела гибкая, чешуйчатая тварь, похожая не то на ящерицу, не то на человека без костей. Безносая рожа у нечистого была до того гнусна, что даже видавший виды Дема не надеялся в ближайшие ночи обойтись без кошмаров. Паскудник ни на секунду не переставал двигаться: сплетался вокруг балки, вокруг себя, выворачивался и выкручивался, словно постоянно плавился от внутреннего жара. Посередине вытянутого тела болталось что-то похожее на костяную трубку с черной каплей на конце; Дема брезгливо поморщился.

– Вереселень-прелестник мене звать, Огненный Змей я, – неохотно признался нечестивец – после сказанного зачина солгать он не мог.

– Прелестник, ничего не скажешь, – присвистнул Демьян, разглядывая щербатую чешую – каждая чешуйка была человеческим ногтем. – И на кой ты сюда приперся, прелестник?

– Дык ведь звали мене, рыдали по ночам: «Гриша-Гриша, на кого ж ты нас оставил?» Ты як с дому ушел с молодухой, я и подсуетился…

Кольнула совесть – сам, ишь, пошел тайны тайные постигать да немца партизанить, а мамка с Аришкой до Захаркой одна совсем осталась. Не уследил.

– Ну, буде таперича, суетолог, – Дема тянул время, приглядываясь к навьей твари и прикидывая: как его бороть? Акулинка говаривала, мол, такие вот бисяки, якие до людей присасываются да чужую кожу носят, – внутри пустые, дупельные. В нужное место ткнешь – и лопнет, як шарик воздушный. Высмотреть бы это место… – Змей, ишь ты! Гэта ж сколько вас, тварей, в Нави водится?

– Несть нам числа…

Змей снова вывернулся, оплел по кругу сам себя – будь у него позвоночник, давно захрустел бы, – на спине полыхнула зияющей пустотой дыра.

«Вот оно!»

– Я так и понял. Ну, давай воевать, батько? Подь сюды.

Тварь стремительной тенью рванула к Деме, целя когтями в глаза. Юный зна́ток шагнул в сторону; тварь бросилась в ноги и обвила так, что того и гляди сломает. Зна́ток рубанул наугад по чешуе; змей завизжал.

– Шо, не нравится, мразюка? Кажи спасибо, что у мене яшчэ с собою одолень-травы нема!

Змей отполз от Демы, забился куда-то в угол, швырнул гнилой картошкой. Зна́ток ответил четверговой солью – сыпанул щедро, целую горсть, отрезая себя и змея от выхода из погреба. Вдруг тварь резко выбросила хвост в Дему – тот едва успел пригнуться, но целился змей, оказывается, не в него.

Крючковатый нарост на конце хвоста зацепил ручку на люке и с силой его захлопнул. Навалилась абсолютная темнота. По стылому мраку погреба покатился жуткий, нечеловеческий хохот.

– Ну вот таперича поглядишь на мир моими глазами. Ну-ка поворотись, сынку!

Дема дернулся на звук, по лицу что-то хлестнуло; в глаз с рассеченной брови потекло горячее. Вот еще удар, и остававшаяся в руке горсть соли рассыпалась под ногами без всякой пользы, а руку будто кипятком окатили. Каждое прикосновение покрытой ногтями плоти оставляло саднящие следы – будто теркой провели. Дема метался, вслепую разя ножом вокруг себя, но текучая тварь неизменно ускользала. Дрожащими губами он принялся читать какие попало зачины один за другим, но страх сводил на нет всю чудодейственность заветных слов – коли в себя не веришь, то никакие слова не помогут.

– Чур-чура, защити от зла, не от…

Договорить ему не дало что-то шершавое и очень тугое, обвившееся вокруг шеи. Ноги вдруг оторвались от земли, бесчисленные ногти заскребли по коже. Хвост хлестнул по руке, и нож беззвучно упал куда-то вниз. Петля на шее затягивалась, и вот уже перед глазами плыли красные круги.

– Вмес-с-сте висеть будем, батька и сын! И мамку твою приходовать тоже будем вмес-с-сте!

Дема хрипло зарычал, ярость придала сил. А еще Змей, сам того не подозревая, дал ему подсказку – «вмес-с-сте» означает, что он тоже висит на балке, которая и без того держалась на соплях. А ежели немного подмогнуть… Дема вывернулся, схватился руками за балку, сделал «треугольник» и уперся ногами в деревянный потолок. Балка заскрипела, в лицо посыпались деревянная труха и песок; звякнул, покидая насиженное место, гвоздь. Один, другой, третий…

С грохотом Дема обрушился на спину, придавленный разломанной надвое балкой, – батя никогда в столярном деле хорош не был, странно, что его самого выдержала. Змей, видимо от неожиданности, ослабил хватку, и юный зна́ток получил-таки столь необходимый ему вдох. Рука зашарила по земляному полу в поисках ножа, но тот, видимо, отлетел куда-то в сторону. Пальцы нащупали что-то холодное, тонкое, острое… Гвоздь! Навьего таким не убьешь – коротковат, а на что другое сгодиться может. Чувствуя, что новая атака уже готовится, Дема выцарапал на придавившей его балке самый простой символ из трех черточек – «чур». Раздался вой, от которого кишки скрутило спазмом.

– Не нравится, собака? – злорадно прорычал юный зна́ток, и принялся выцарапывать один и тот же символ один за другим на дереве; от воя и вездесущего скрежета ногтей по дереву можно было свихнуться, но Дема упорно, как ученик в прописи, выводил одни и те же символы – палочка-палочка – и одна по центру. Наконец вой утих.

Распахнулся лючок погреба:

– Дема, ну чаго там? – просунулась любопытная мордочка Захарки. Свет масляной лампы, оставленной наверху, пролился скисшим молоком на жуткий кавардак – комья земли, гнилой картофель, соль, нож – вон он, под лестницу аж закатился, и разломанная пополам балка. Огненного Змея нигде видать не было.

– Не суйся! – на всякий случай скомандовал Дема брату, поднялся кое-как на ноги, выбравшись из-под трухлявого дерева. Расщепившаяся балка лежала рядом, на одной, самой тонкой части, один за другим шли выцарапанные им символы. Дема с благодарностью провел пальцами по дереву – спасибо Акулинке, научила – и тут же одернул; затряс головой, выгоняя эхо проклятий. Тронул еще раз на пробу: снова в ушах вой и мат-перемат Вереселеня.

«Дык гэта я его, выходит, в балку зачурал?» – догадался Дема.

Первым порывом было сжечь проклятую деревяшку, а пепел – развеять по ветру, но следом пришла мысля похитрее.

– А знаешь шо, змей? – Он едва коснулся балки пальцем, чтобы убедиться, что тот его слышит. – Коли ты батьком моим заделался, так ты мне послужишь, вот. Хоть поглядишь, якой он, немец тот, а? А там, может, и отпущу тебя когда-нибудь.

Змей перестал изрыгать проклятия – прислушался.

– То-то же. Поможешь мне, грехи свои тяжкие искупишь, и отпущу я тебя на четыре стороны. Уговор?

Молчание Демьян принял за знак согласия.

– Ну вот и… во веки веков, аминь!

Светало. Проснулась Аришка и уже сидела до ушей измазанная шоколадом, не отставал от нее Захарка. Мать суетилась с завтраком. Дема сидел на табуретке, обложившись столярными инструментами, и подтесывал, подтачивал и подпиливал обломок балки, чтобы получилось хоть что-то похожее если не на трость, то на клюку. На каждом свободном сантиметре дерева он добавлял очередную старославянскую «Ч», а следом – и «аз», и «буки», и «веди», и даже «хер» на всякий случай – они, буквы, все силу имеют, коли знать, какой смысл вкладывать. Наблюдавший за ним Захарка спросил:

– Дем, а ты чаго малюешь там?

– А, ну вот гэта, глянь, «Чур», – он указал на один из символов сложной славянской вязи, которую наносил ножом на дерево. – Есть такой… товарищ, короче. Божок славянский. Он людей обороняет от пакости всякой, вроде той, что в погребе у нас сидела.

– Дык гэта что же, когда я говорю «чур меня», я, значит, его о помощи прошу? – спросила заинтересованно мать.

– Получается, так, – подтвердил Дема. – А знаешь, мам, почему через порог не здороваются? – Почему же?

– А раньше на Руси под порогом мертвецов хоронили, шоб дом охранять. Вот нашего бы батьку так по-божески схоронить, он бы и охранял, а не ерундой страдал… Правда, черт его знает, с самогубцем такой финт не прошел бы, наверное…

– Ох, страсти якие! И гэтому усему тебе бабка Купава выучила?

– Ага, она девка умная.

– В смысле – девка? – удивилась мать. – Ей же лет под восьмой десяток.

Юный зна́ток, поняв, что оговорился, торопливо добавил, зевнув при этом:

– Да сплю уж на ходу, заговариваюсь. Пора мне, пойду…

– А поесть як же ж? Я сготовила…

– Некогда, мамо. Аку… Купава ждет, волнуется.

– Ты прям и правда як к девке к ней, – цокнула языком мать.

Дема улыбнулся, отвернувшись – будь ты хоть сто раз знатким, а материнское сердце не обманешь.

– Ну и сказочник ты, – хохотнул зэк из соседнего «стакана», – кажи яшчэ, шо ты батю на Месяц отправил.

– На Месяц не отправлял, а тебе зараз всю правду выложил, як на духу, хошь – верь, хошь – нет. Мое дело – сказать.

– Слухай, а я ведь так сразу и не понял, что у табе с башкой не все в порядке.

– На себя посмотри! Ужо на ладан дышишь, а у самого ни кола ни двора, все по зонам мотаешься.

– Твоя правда, – неожиданно покладисто согласился сосед. – А где палка-то твоя?

– Вертухаи забрали, в оперчасти лежит.

Демьян вытянул руки вверх, размяться – в стороны-то не разведешь, места нет. Из окошка в потолке лился теплый утренний свет, чьи лучи зна́ток жадно впитывал. Сидеть ему в «стакане» оставалось больше суток. По продолу прошелся пупкарь. Стукнул в дверь дубинкой.

– Климов, ты там как, живой?

– Живее некуда. Жрать давай.

– На, не жалко…

Открылся «робот», через него вглубь камеры выдвинулся поднос с железными шлемкой и кружкой. Демьян с трудом развернулся, взял баланду.

– Хавай сразу, – предупредил пупкарь, – через пять минут заберу.

Баланда была, что называется, «жуй-плюй» – уха со щучьими костями. Сплевывая мелкие косточки на пол, неприхотливый зна́ток выхлебал содержимое миски, выпил сладкий чай. Ломоть размякшего хлеба уже утрамбовал с трудом, торопясь уложиться за пять минут. Вытер рот рукавом, громко рыгнул и вопросил в раззявленную пасть «робота»:

– А оправляться куда, начальник?

– Парашу, шо ль, не видишь? – удивился пупкарь за дверью. – Под ноги глянь!

И впрямь, под ногами в углу имелась маленькая и загаженная вонючая дырка, которую он вчера впотьмах не заметил. Помочиться еще можно, а вот по большой нужде как исхитриться туда сходить не промахнувшись – загадка. Судя по тому, что дерьмо в немытой параше засохло, превратившись в черные и твердые сталагмиты, зна́ток сделал вывод, что в этом «стакане» сидят нечасто. Поднос выдвинулся обратно, форточка «робота» с лязгом захлопнулась, а пупкарь снаружи задвинул щеколду. В холодном подземелье звук разнесся долгим эхом.

– Э, начальник! – крикнул надзирателю Демьян. – А чаго соседа не покормил?

– Якого соседа?

– С соседнего «стакана»!

– Дак я не голодный, хлопче, – ответили из-за стенки. – Я ем-то як птичка, там поклевал, здесь угостили… На кой мне их баланда противная? Я по жизни отрицала – с рук ментовских ничога не беру.

Пробормотав что-то неразборчиво, пупкарь ушел дальше по продолу. Демьян остался опять в тоскливом одиночестве – в узком сыром «стакане», в компании зыбкого голоса из-за стены.

– Так чаго дальше-то? – нетерпеливо спросил сосед-зэк. – Давай сказывай до конца, а я уж тебе потом своими историями поразвлекаю.

Демьян почувствовал, что у него будто чешется язык – хотелось выложить соседу всю подноготную. «Все равно детей не крестить, из одной шлемки не хлебать», – подумал он. Да и не поверит он… Почему бы не сказать? Один черт сутки еще тут стоять, скучно же…

– Скажу уж, чаго б не казать… В общем, слухай сюды, урка. Интересно тебе вообще?

– Цикава, мочи нема! Сказки твои – огонь! Кажи!

– Были б то сказки… В общем, так дело было. Вернулся Дема домой, а там его уже знатка ждала… И сказала она ему, что вызнавать будет способу хитрую, як немца с Беларуси изгнать…

– Якую-такую способу?

– А, да про то позже скажу. Не перебивай…

Вернулся он домой ночью, по-хозяйски поставил свежевыструганную клюку в угол. Акулина подивилась, что он «батьку» пленил, да слова против не сказала – поняла, что мужик он уже, сам за себя отвечает. Полезла утром за антресолью чего-то искать, вытащила оттуда тетрадку пыльную, долго листала ее, читала. И сказала, что нужно ей пройтись, посовещаться с кем-то знающим – про обряд некий, что в борьбе с фашистами помочь может. Дема фыркнул недоверчиво – он хоть и ведал, что нечисть есть, да и сам с той паскудью знался, но только у этих снега зимой не допросишься, и пользы от них как с козла молока – пока сами не захотят, пальцем о палец не ударят.

Акулина ушла в полдень. Дема сел подальше от окошка, чтоб не попадаться лишний раз на глаза, и выглядывал изредка. От клюки в углу – Дема аж позвонками чувствовал – исходила темная, злобная сила. Вереселень по инерции брыкался внутри, и клюка то и дело падала; но вскоре он угомонился, обжившись, и теперь, будто в отместку, распространял вокруг запах тухлых яиц. Сама осиновая палка будто стала крепче да толще – с такой тростью можно годами ходить, ничего ей не станется. Рукоять бы еще приделать для удобства…

Не появлялась Акулина до позднего вечера. Дема уж обеспокоился, размышлять стал – пойти ее искать, что ли? А где искать? По всей деревне полицаи, вон гимн германский из клуба гремит на все Задорье. Немцы кругом шастают… Пару раз прошли около дома; один, в очках и с лычками SS, прилепил на плетень какой-то листок, крикнул что-то на своем про старую ведьму. Демьян уж было схватил винтовку, прицелился в окошко в морду с очками да усиками, ан нет – ушли фрицы. Суседко, видать, уберег. Как немцы отошли подальше, Дема выскочил из дома, подкрался к плетню и сорвал листовку. Скривился, прочтя надпись. Агитация, мать их так! «Гiтлер-асвабадзіцель!» – так и написали, вымлядки поганые. И морда на ней усатая, богомерзкая. Но нарисован хорошо фюрер, прям портрет писаный. На обратной стороне еще всякое нехорошее про Иосифа Виссарионовича да про власть жидовскую, от которой советским людям немедленно освободиться надобно. «Власть жидовская, а Сталин с Берией – грузины», – фыркнул Дема, скомкав листовку и пряча в карман: подтереться – сойдет; как в полку заведено. Немцы их с самолетов сбрасывают, а партизаны ими потом по назначению, значит…

Из леса к хате приближалась сгорбленная фигура – Акулина в образе бабки Купавы.

Дема прищурился: похоже, что не просто так, как обычно, она горбится, а будто и впрямь шагает через силу, да еще мокрая вся вдобавок, будто под ливень попала. Увидев, что зна́ток собрался бежать навстречу, Акулина махнула рукой – сиди, мол, на месте, а то еще увидит кто. Сама доковыляла до плетня, оперлась на него, выдохнула:

– Ух, дошла…

– Ты где была? – прошипел зна́ток, скорчившись под плетнем, в кустах смородины.

– Эх, Дема, где я была сёдня – за пять минут не скажешь… По́йдем в дом, скажу, чаго зробить нам треба… Ох ты ж, матушки, як устала я…

И заковыляла в хату, прихрамывая, будто реально старухой стала. Дема за ней следом заскочил. Чаю налил горячего, драников вчерашних наложил в блюдце. Акулина у себя в комнате скинула обличье бабки Купавы, вернулась в кухню молодой девкой – в домашнем платьице и косынке, только как будто куда старше стала – словно кто-то ей десяток годков накинул; и еще более сгорбленная – точно ношу какую непосильную тащит. Села за стол, хлебнула чаю. Зыркнула на ученика так, что Дема немного оторопел – никогда он не видел от нее такого взгляда.

– Ты чаго гэта?..

– Побачила сёдня всякого…

– Чаго «всякого»?

– Того, что ты сказывал, да тольки на словах-то оно страшно, а вживе – страшнее. Так шо зараз я посплю – отоспаться надобно. В полночь разбудишь, да по́йдем.

– Куды? – недоуменно спросил Дема.

– На болото, травы нужные сбирать. И яшчэ в одно место… Узнаешь, в общем, все.

Сказав это, она устало поднялась и побрела к себе в комнату. Практически упала в кровать – как убитая. Дема подумал, что она ни разу так спать не ложилась сразу, не сходив в баню помыться. Неужто устала так сегодня? Или впрямь видела чего?

Ему самому сон не шел. Он лежал в постели у печки и слушал громкий храп Акулины – обычно она не храпела, а свистела так смешно во сне, свернув губы трубочкой, а вот сегодня храпу давала, что мужик заправский. В полночь он разбудил ее. Акулина сжалась от его прикосновения, прошептала хрипло:

– Нинуся, прости мене, прости… Никак оно иначе!

– Яка-така Нинуся? – удивился Дема. – Гэта ж я! Ты чаго, Акулин?

– А? Да то сон дурной… Что, полночь уже?

– Ага. Давай подымайся, я чаю сварганил.

На кухне Акулина села, обняла ладонями кружку с чаем, будто пытаясь согреться. Взглянула на Дему так пристально, что тот аж поежился.

– Чаго зыркаешь, як на ворага? – буркнул зна́ток.

– Помнишь, что мне вчера говорил? Про то, чего творят супостаты на земле нашей?

– Да поди тут забудь… А ты чаго вдруг?

– Вот и я никак не забуду. Говорю ж – навидалась сёдня всякого. А правду ты казал про те овраги? Да про школьницу?

– Всей правды не перескажешь, тут и по вершкам хватает. На кой такое выдумывать?

Она кивнула каким-то своим мыслям. Черты ее лица заострились, пуще прежнего выделялись синие очи в глубоко запавших глазницах – будто и впрямь постарела она с утра, встретилась с чем-то таким, чего и врагу не пожелаешь. Хлебнув чаю, Акулина спросила:

– Ты спрашивал, мол, можа, обряд какой есть. Просил придумать чего. Ну придумала я… Такое, что и самой говорить страшно. А шо ты, Дема, на что готов пойтить ради Победы? Шоб мразь эту поганой метлой, а?

– Шоб изгнать такую погань с Беларуси? Да на шо хошь готов, вот те крест!

– Ты гэта, давай-ка не крестись, не к месту щас, – поморщилась Акулина, – лучше скажи одно – готов грех на душу взять? Тяжки, вовек не отмоемся.

– Да хоть сотню грехов!

– Там и одного хватит, даже, пожалуй, многовато буде… А расплатиться за обряд готов? Всем-всем-всем, самым дорогим? Самым любимым?

– Прям всем? – переспросил Дема, морщась.

– Всем. Вообще всем. И даже поболей того.

Зна́ток не ответил – взвешивал мысленно этакий ценник.

– Струсил, да? Струхнул? – рявкнула знатка. – Ну и черт с тобой! Не хочешь коли, струсишь – я пойду к Сухощавому, его ублажу как-нить, да с ним обряд и совершим.

Дема затараторил:

– Готов я! Готов, Акулинка! Хоть ногой, хоть рукой расплачусь! Не надо к Мирону… Я ж пообещал! А мое слово…

– Кремень, знаем, – довольно кивнула знатка. – Збирайся давай. В баню мы завтра по́йдем, як выспимся.

– В якую-такую баню?

– В нашу баню! Общественную… А гэтой ночью другие дела. Нам за дро́вами треба сходить, за веничками да за водой мертвой. И без вопросов, зразумел?

– Зразумел…

Ничего не понимая, Дема начал собираться. Акулина не стала переодеваться старухой Купавой – так и осталась, как была, с распущенными волосами да в платье легком домашнем. Только сапоги надела да махнула:

– Пойдем.

Он и пошел. Вслед за женщиной, о которой думал каждый день там, в лесах да окопах, пока сидел в засадах вместе с Космачом и Макаркой; пока мусолил в руках маленькую, зашитую в гимнастерку у сердца фотокарточку c чужим кучерявым мужиком. Пошел. А куда бы он делся? Пошел за ней, как теленок на поводу, глядя на виляющий под платьем зад.

Остановились у оврага, куда в Задорье сбрасывали всякие помои. В стоячей, позеленелой воде на дне лежал раздувшийся труп лошади – торчали наружу ребра, проглядывавшие сквозь тонкую кожу, скалилась морда с торчащими зубьями. Ее, бедную, немцы пристрелили во время переправы.

– Тут вода мертвая, – указала знатка, – набери полную флягу.

Дема раскрутил колпачок и зачерпнул стоялой воды из оврага – вонючей, пропитанной мертвечиной. Сам фыркнул, пообещав себе позже выкинуть фляжку – пить из нее больше нельзя.

– Молодец, – похвалила Акулина. – Сховай – завтре пригодится. По́йдем в другое… место.

И отправилась дальше, вглубь темной чащи, где даже совы не ухали. Нечисть в лесу затихла, словно чего выжидая и наблюдая за двумя знаткими внимательными, вспыхивающими тут и там во тьме зенками.

Шагали они долго сквозь ночной лес, спотыкаясь на валежнике и в овражках – Акулина сказала света с собой не брать. Пришли в итоге к яме какой-то посреди поляны – Дема нагнулся, глянул внутрь. Лунный свет выхватил лежащие в глубине три трупа. Они были вздутые, словно беременные, у одного на груди висела табличка с надписью «Партизан» по-немецки.

– Гэта кто? – спросил он отупело.

– Соотечественники наши, невинно убиенные, – отрывисто сказала знатка. – Шо, утечь захотел? Ну так беги, никто не держит!

– Не. Не сбегу; и не такое видали. А за шо их?

– Не видишь разве? Партизаны, як и ты! Раз не убежишь, то тады волоки-ка того за ноги из ямы. Одного надобно.

Он спустился, скользя сапогами по влажной земле. Выволок оттуда, хрипя от усилий, один труп наверх. У мертвеца были замотаны ноги, обвисшее пузо колыхалось, будто бурдюк с болотной водой. От мертвяка пахло, как из компостной ямы. В бледном лбу темнело аккуратное отверстие от пули.

– Похоронить их, шо ль, по-людски? – нерешительно спросил зна́ток.

– Позже схороним. Зараз надо его… – Акулина нерешительно замолкла, глядя на труп партизана блестящими глазами – будто плакать собралась.

– Чаго треба?

– Ногу ему отрубить…

– Ты сдурела, шо ль? – зашипел он знатке в лицо, но та не отступила ни на шаг – лишь смотрела на него льдистыми очами.

– Кто сдурел? Я? Забыл, чего пообещал? Слово-кремень, а, Дема?

– Не, ну я думал… – стушевался ученик, не в силах посмотреть прямо на Акулину, встретиться с ее новым странным взглядом – с ядовитой сумасшедшинкой, плещущейся где-то в глубине.

– Чаго ты думал? Шо все так просто будет? Чаго просили – то и получили! Нате, хавайте! Обряд ты хотел? Вот он, твой обряд! Ногу ему рубай!

– А чем рубить? У мене топора нема…

– Ножом пили!

И он, присев на корточки, долго и мучительно пилил окоченевшее мясо острым ножом – будто сало с ледника, оно махрилось и нехотя слезало слоями с кости. Засочилась темная и вязкая, застоявшаяся кровь. На суставе стало совсем туго, и вот уже Акулина присоединилась, и они оба принялись раскачивать-отрывать несчастному партизану ногу ниже колена. Наконец, мертвая плоть сдалась, и они оба повалились на спину, держась за ногу, как за репку. Акулина кивнула.

– Сойдет… А таперь на кладбище наше по́йдем – чертополоха собрать треба да репейника.

– На кой?

– Помнишь же – без вопросов.

– Помню…

Придя на погост деревенский, они долго простояли у входа, прося разрешения у Хозяина кладбища – известное ж дело, что без спросу в баню да на упокоище соваться нельзя. Особливо им, знающим. В конечном итоге ухнула с дерева сова, сверкнула зелеными круглыми глазищами, давая разрешение – двое знатких кинулись собирать травы. От усталости Дема уже едва перебирал руками, рвал чертополох да поглядывал в сторону Задорья – а ну как немцы с патруля увидят, что они тут шастают посреди ночи? И вздрагивал от каждого шороха, не мертвецов боясь: живых. Набрали они по вот такенному букету чертополоха с репейником, приплелись домой уже под утро да спать улеглись. Дема провалился в сон, как в глубокую, темную яму – будто умер. Его растолкала уже после полудня Акулина. Она как будто успокоилась, собралась, посерьезнела – почти как раньше.

– Ну шо, готов?

Дема сглотнул, почувствовав, как во рту пересохло. Что ж там за обряд такой, что этакой дряни натаскать надобно? Такого мандража он и перед первым боем не испытывал. Там все было ясно – здесь гитлеровцы, здесь мы. А тут что ясного? Что ж такое самое дорогое отдать придется и кому? И грех…

– Готов… – прошептал он.

Акулина потрепала его по плечу и внезапно поцеловала в лоб. Махнула рукой, приглашая к столу.

– Пошли, отобедаем напоследок… Я борща сварила.

– И чаго дальше? – нетерпеливо воскликнул сосед – его голос из соседнего «стакана» звучал глухо и как-то чужеродно. – Договорились вы с чертом-то?

– Погодь, я ж про черта ниякого не говорил… – задумчиво пробормотал Демьян. – Я сказал, шо в баню значалу сбирались.

– Не, ну гэта и так понятно, куды яшчэ с таким инвентарем? Дык чаго вы, в баню-то пошли, не?

– Пошли…

Заслышав шаги пупкаря по продолу, Демьян как припадочный заорал:

– Эй, начальник, ты пожрать-то дашь?

– Ща принесу, не вопи…

Пупкарь принес баланду, сунул в «робот» шлемку с кружкой. Демьян склонился как мог, просунул голову в отверстие. Увидел лишь зеленое сукно солдатской формы, пуговицы и пряжку ремня со звездой.

– Гэта, слышь, служивый…

– Башку убери! – рявкнул пупкарь. – А то як дам по лбу!..

– Да ладно тебе, я сам служил… Не серчай, малой. Про Космача слыхал?

– Слыхал… Читал даже, в книжках, – стеснительно признался солдатик. – Дык ты чаго, с партизан, шо ль?

– Сын полка я, як в фильмах кажут. Тебе як звать?

– Гришкой…

– А я Демьяном буду, Рыгорычем як раз. Дык чаго, Гришка, выслушаешь просьбу?

– Ладно, кажи, чего хотел, – подобрел солдатик.

– Ты гэта… Соседа-то покормить моего забыл.

– Якого соседа?

– Ну гэтого! С соседнего «стакана»!

Тонкая мальчишечья рука озадаченно поправила ремень. Голос пупкаря промолвил задумчиво:

– Ты, Климов, сдурел там, да? Нема у тебе соседей. Один ты тут сидишь. Давай жри скорее, – и подтолкнул поднос с баландой.

Чувствуя, как холод расползается по спине, Демьян расслышал старческое хихиканье из соседнего «стакана». Тварь, что прикидывалась доселе зэком, заходилась от злорадного смеха – и слышать ее мог один только зна́ток. Он медленно, без аппетита, умял баланду, закусил хлебом и запил сладким холодным чаем. Вернул посуду пупкарю, коротко сказал:

– Дзякуй, Гриша. Хороший ты хлопец.

– В себя приходи, – сочувственно ответил из-за двери солдатик. – Всего-то сутки осталось тебе терпеть, потом в ШИЗО переведем.

И Демьян вновь услышал каркающий смех уголовника из-за стены. Повинуясь инстинкту, зна́ток просунул руку в незакрытый еще «робот», схватился за ремень пупкаря и крикнул отчаянно:

– Слышь, Гришка, дай мне соли!

– Якой яшчэ соли? Слышь, ремень отпусти!

– Соли принеси, любой! Столовой, плашку иль миску, прошу тебя, браток! А не то я тута сдохну, уморит он меня!

– Да кто тебя уморит, дурной? – и в этот момент Гришка так больно дал ему по ладони, что Демьян отпустил ремень и втянул руку обратно в камеру. – Сдурел ты, шо ль, дядько? Сутки посиди, да выпущу тебя!

– Соли дай, пару щепоток хоть!

– Да пошел-ка ты на хер, болезный! Тоже мне партизан, мля!

«Робот» захлопнулся, повернулась задвижка на обратной стороне. Матерясь, пупкарь Гришка ушагал прочь по продолу. Демьян опять остался в одиночестве. Вернее, не совсем в одиночестве – сосед за стенкой никуда не делся.

– Ты кто такой? – чувствуя, как холодеют ноги, спросил зна́ток.

Голос перестал хихикать, посерьезнел. Теперь Демьян понял, что глухой, утробный звук совсем не похож на голос давешнего уголовника – звучал он так, будто там, за бетонной стеной, исходил из зашитого рта подготовленного к захоронению забальзамированного трупа. Существо, или чем бы это ни было, спросило, и звук словно пополз по стене, проник сквозь решетчатое окно в потолке, чтобы ужом юркнуть в ухо знатка:

– Хочешь знать, кто я такой? Я – возмездие твое. Я – исповедь. Я – твоя совесть, зна́ток. И я не успокоюсь, покуда ты мне всю правду не выложишь.

– Пошел к черту!

– Во-во, рассказывай давай, як ты до черта дошел! – развеселился голос, заискрил оттенками, полутонами, и в нем Демьян услышал отзвуки голосов Акулины, Максимки, Анны Демидовны и даже Жигалова – всех, кого он когда-либо знал. Зна́ток зажал, как мог, уши, но все равно продолжал слышать многоголосый смех, раздававшийся в узком пространстве «стакана».

– Ну-ка вспоминай давай, чаго вы там в бане сотворили, а?

Зна́ток молчал. Вернее, пытался молчать. Язык, клятый, метался во рту, сам рвался наружу, стремясь выложить все как на духу. Демьян заткнул рот ладонью, но все равно мычал, а в итоге неожиданно укусил сам себя за кожу. Он уставился с ужасом на полукружие следа от зубов, а рот его тем временем начал говорить, не спрашивая разрешения у хозяина:

– Пошли мы следующей ночью в баню. Та стояла на окраине деревни. Нехорошая то была баня, в ней, кажут, и аборты делали, и молодые вне брака тешились, и паскудь всякая там водилась… Баня та стояла совсем рядом с избой Акулины…

Баня та стояла совсем рядом с избой Акулины. Знатка даже шепнула:

– Она-то, лазня, Купавина была в свое время, еще до большевиков. Идти-то, сам видишь, полста шагов. Это сейчас она общей считается…

Дема поглядел на баньку. Небольшая, с треугольной крышей, та вырисовывалась в сиреневых сумерках строгими очертаниями, что мертвецкий склеп. И пахло от нее не лазней, а чем-то смрадным, чужеродным. Он раньше ходил туда подмыться иногда. Банник тут обитал хоть и не злобный, а до того капризный, что можно было битый час напрашиваться, пока тот не махнет в окошке тонкой ручкой – заходи, мол. Да и обдериха – жена егойная – нет-нет да и плюнет угольком под пятку али ошпарит для смеху. Потому Дема больше в речке купаться любил, когда сезон позволял. Это незнающим легко – вона бегают молодые к лазне вечерком, а потом дымок из трубы и стоны громкие, – а Дема знал, что на его грудь, голый живот и всякое другое глядят и потешаются двое нечистых.

– Гэта шо ж нам там робить-то, Акулин? – спросил юный зна́ток, тряхнув сумкой. В той лежали: нога мертвеца, фляга с мертвой водой и кладбищенские чертополох с репейником, собранные в венички.

– Там увидишь… Пошли.

У входа Дема встал, стащил крестик и ладанку, прочистил горло и приготовился стучаться, но Акулина едва ли не ногой распахнула дверь и шагнула внутрь.

– Куды, не напросившись? – испуганно зашипел зна́ток. Внутри бани было тихо и темно. Тусклый луч лунного света освещал печь-каменку, трехступенчатый полок и черные, закопченные от дыма доски. Акулина лишь обернулась кратко – стрельнула на него сурово глазами, сверкнувшими синим цветом в сумерках, шикнула:

– Раздевайся!

Дема уставился на нее в удивлении.

– На кой бес?

– Тсс, бесов не кликай! Треба так, без вопросов лишних, помнишь же?

Юный зна́ток принялся стягивать сапог, как вдруг не удержал равновесия и саданулся о каменку.

– Тьфу ты! Не видно вообще ни черта!

– Не чертыхайся, говорю!

Стараясь удержать отвалившуюся от изумления челюсть на месте, Дема снял штаны, рубаху, аккуратно сложил на ближайшую банную полку. Поставил рядом сапоги. Из-под полка зыркнул зелеными глазищами банник; зашипел, как кошка, и рядом появилась лохматая башка его супруги – обдерихи. Она вытянула костлявую ручонку, будто попытавшись схватить знатка за лодыжку; тот отпрыгнул в сторону:

– Тьфу ты, не жахай так, стерва! Уйдем мы скоро, угомонитесь вы, нечистые.

Оставшись без портков, Дема, смущенный, обернулся к Акулине. Она стояла совершенно нагая, кое-как прикрывая руками грудь и курчавую тень ниже; зна́ток, нервно сглотнув, отвел взгляд. Куда прятать свой срам, он не придумал и стыдливо прикрыл его вениками.

– Чаго ты? – строго спросила Акулина.

– Ты, гэта, пригожая…

– Не о том думаешь! И на этих не гляди, – она кивнула на банника с Обдерихой, что лазили под полками и сердито ворчали – появлялись то там, то здесь, ухая да покрикивая, скрипя полатями, треща досками и вообще всячески пытаясь прогнать непрошеных гостей.

– Коли разделся – печь затопи. Как следует тольки, шоб пожарче.

Дема уселся напротив каменки и принялся пихать внутрь дрова да мелкую щепу, приготовил спички.

– Дема, я ж тебе не сказала толком…

– Да ты вообще мало шо казала.

– Коли ритуал у нас выйдет как надо – плата великая будет…

– Да куды ужо больше-то? Итак, считай, всей страной расплачиваемся.

– А расплатимся мы, вдвоем. За всех. И я одна не сдюжу, – в голосе Акулины прорезалась слеза – кажись, и она до конца для себя не все решила. – Ты же не бросишь меня? Не откажешься в последний момент?

– Дура! – рыкнул Дема. – Хрена с два я тебя брошу. Казал же, слово мое – кремень!

И взялся остервенело чиркать спичкой, понукаемый уколом обиды – и как это она в нем засомневалась? Поводов же не давал. Так он и сидел спиной к ней, покуда не повеяло от печи тяжелым малиновым жаром.

– Готово! – проворчал Дема. Перевел взгляд на Акулину и тут же опустил глаза – вновь застеснялся ее наготы.

– Ну чаго, начнем, шо ль? Кстати, а ты палку-то свою чаго не взял?

– Ай, забыл!

– А голову ты дома не забыл?

– Акулин, не будь ты язвой такой!

– Ладно – не пригодится твоя палка. Ты тольки эт самое… зараз мене слушай и не делай чего не скажу, понял? И не мешай мне.

За стопкой дров пошевелил лапками-ветками банник, ухнул грозно и растворился, стоило знатку сделать шаг в его сторону.

– Нехорошо гэта… – пробормотал Дема. – Мы даже в гости не напросились, банник вона недовольный.

– Надо так… Доставай ногу.

– И чаго с ней робить?

– Печь топи.

Дема сглотнул. Не нравилось ему происходящее. Он достал из мешка ногу мертвеца, отпиленную у безымянного партизана, кочергой открыл притвор и бросил ногу внутрь. Угли зашумели, враз охватив плоть пламенем; дрянно пахнуло жареным мясом.

– А зараз чаго?

– Теперь парку поддай! Да не с таза, с фляги! Мы на кой мертвую воду набирали?

«Так вот зачем водица та нужна была…»

Дема скрутил крышку и брызнул на горячие камни около печки.

– Всю лей, не жалей! На веник только плесни малясь, а то размахрится.

Он вылил всю воду с фляги. Пара поднялось как будто с таза; все кругом заволокло душной мглой, не продохнуть.

– Ну что, поехали?

Акулина схватила один из веников – тот, что из репейника, – и ка-а-ак хлестнула Дему по лицу.

– Ты шо-о-о-о? – обиженно протянул юный зна́ток, стряхивая со щек колючки. Потом несильно, в отместку, хватил Акулину чертополоховым веником по упругому заду.

– Бьешь як девка! Мацней давай!

И сызнова ткнула веником Деме прямо в самую морду – тот зафыркал, отряхиваясь, что твой пес.

– Да ты с ума сдурела, шо ль? – возопил он и ударил, на этот раз уж посильнее, для острастки.

– От так, Дема! От так добре! Давай, не жалей меня!

И под пыхтение и треск дров двое знатких принялись хлестать друг друга. Было что-то первобытное, жуткое в этой молчаливой дуэли на вениках. Чертополох больно драл нежную кожу на сосках Акулины, оставлял длинные красные ссадины на плоском животе. Деме тоже доставалось – весь он был покрыт с ног до головы колючками и мелкими кровоточащими ранками: добрый получился веничек. Из-под полков то и дело казал клочковатую бороду банник – на его недовольном личике так же сверкали зеленые кошачьи глаза.

Нечистый, хоть и робел перед знаткими, но уже показывал, кто тут хозяин, – кидал угольки под ноги, дышал удушливым раскаленным паром, который вонял не то гнилью какой, не то тухлыми яйцами.

– Да отвянь ты! – шикнул на него Дема и хлестнул-таки Акулину по лицу. Та застыла, держась за рассеченную острым сучком щеку. Зна́ток застыл.

– Акулинка… Ты гэта, прости мене…

– Бог простит, – азартно прохрипела она, вновь кидаясь в атаку. – Хоть и это навряд ли. Давай, Дема, бей да не жалей, покуль кожа ремнями не полезе.

Так они истязали друг друга, пока от веников не остались одни лишь тонкие розги. Два голых тела сверкали мокрой в кровоподтеках кожей в свете разгоревшейся печки. Банная нечисть, уже не стесняясь, брызгалась кипятком, кидалась угольками и вообще всячески намекала незваным гостям, что дальше будет только хуже. Пара от маленькой фляжки навалило столько, что Дема едва мог разглядеть в его клубах красную, будто индеец, Акулину. Благо хоть прикрываться теперь не треба. На грудь Акулины, которую та уже не скрывала, юный зна́ток почти перестал обращать внимание – ну грудь да грудь. Хотя красивая, зараза…

После очередного удара Акулина оглядела жалкий огрызок в руке и отбросила в сторону – взаимная экзекуция закончилась.

– Вот и попарились… Одевайся давай, – сама тоже начала натягивать платье. – Теперь самое тяжкое нам предстоит, Дема.

– И что же? – он с трудом надевал штаны, пытаясь отдышаться. Присел на полок, и в задницу тут же впилась заноза – привет от банника. Да и штаны с рубахой больно скребли по свежим ссадинам от веников.

– А вот что! – сказала Акулина.

И, присев на корточки, она сунула руку меж полков. Оттуда жалостливо завизжало; Акулина вытащила наружу брыкающегося маленького человечка с зелеными глазками, бородой и острыми кошачьими когтями. Человечек заверещал, извернулся и полоснул Акулине по лицу когтями – чуть глаз не вынул, но знатка и не думала разжимать хватку.

– Держи его, потом не поймаем!

Дема, едва не коченея от осознания, какое совершает святотатство, схватил взвизгнувшего банника за бороду. Глянул на Акулину – чего делать-то?

– Соль! Соль четверговая где у тебя? И нож?

Сверток с солью был в кармане гимнастерки, а гимнастерка – где-то тут, под ногами. Кое-как, держа вырывающегося банника, они отыскали в клубах пара влажную гимнастерку. Вся она была в мелкую дырочку – обдериха постаралась. Акулина сунула руку в карман, набрала полную горсть и на глазах изумленного Демы сыпанула солью прямо в визжащий рот нечистого. Тот закашлялся, отвернул голову, почти все просыпалось мимо. Банник плевался и верещал пуще прежнего.

– Пасть держи ему! – рявкнула Акулина, уставившись на ученика синими жестокими глазищами. Зна́ток схватился за челюсть банника, надавил по бокам, раздвинул шире – Акулина засыпала в трепыхающуюся глотку всю оставшуюся в мешочке соль. Из пасти повалил вонючий дым; они отпустили банника, паскудник упал на неструганые доски своей бани, отчаянно крича, извиваясь от невыносимой боли. В унисон ему завопила из-под полока обдериха.

– Нашто гэта все? – спросил в ужасе Дема. – Чаго он дурного зробил?

– Ничего, – Акулина достала из его гимнастерки длинный, с тонким, источенным лезвием нож. – Надобно так.

– Для чаго такое творить?

– Для того, о чем ты сам просил! Не помнишь разве? «Акулин, а есть якой обряд абы способ, шоб всю гэту погань с Беларуси изгнать?» – передразнила она его голос, и Дема сгорбил плечи, с жалостью глядя на страдающего банника. – Вот и есть твой способ, о котором ты просил! Другого нема! Ты обещал уже, нет дороги назад! Иль ты струсил, развернешься и уйдешь?

– Мое слово – кремень, – угрюмо набычился юный зна́ток.

– Тады держи его крепче.

Маленькое кашляющее создание отчаянно хотело жить, но тонкое лезвие разило безжалостно – сперва отсекая одну маленькую ножку, затем вторую. Дема вдруг осознал, что держит в руках уже не самого банника, а две отчекрыженные конечности. Сам же банник тут же, тяжело и невыносимо медленно пополз куда-то прочь – туда, где тянула к нему руки из-под полка рыдающая обдериха: мертвецкий пар да веники лишили сил банную нечисть.

Банник стонал, рыгал черной блевотиной вперемешку с дымом и зыркал на убийц кошачьими глазами – не со злобой, а с мольбой оставить ему хотя бы такую его искалеченную жизнь.

– Зачем его так? Почему не сразу… – Дема не решился договорить.

– Поучи меня яшчэ. Чаго стоишь? Хватай его поперек тулова. Вот так, да переверни.

Юный зна́ток прижал маленького нечистого к выскобленным доскам, а тем временем Акулина по очереди воткнула тонкое лезвие сперва в один глаз, потом во второй. Зеленые кошачьи буркала, когда-то наводившие ужас на любителей погадать или попариться на ночь глядя, размазались по щекам сырыми яйцами. Следом под нож отправились тонкие ручки-веточки и смешное, похожее на чернослив, хозяйство банника. Крови не было – лишь плескал из ран крутой кипяток, обжигая руки. Маленький нечистый уже даже не верещал, лишь тихонько постанывал, исходя черными пузырями из глотки. Где-то под половицами страшно и горестно выла обдериха, материла и проклинала на чем свет стоит убийц мужа.

– Ну, все, – отдуваясь, сказала Акулина, отложила нож. – Собери его, и в печь.

Дема послушно сгреб в кучу все, что осталось от банника, и понес к печи. Маленький нечистый весь исходил кипятком из ран, обжигая руки; разлагался на глазах, превращаясь в груду желтых костей – от него на досках оставались куски плоти.

– Быстрее! Пока не сдох совсем!

Нечистый, заслышав Акулину, задрыгался всем телом, что пойманная рыба, – Дема еле удержал.

– Прям туда?

– Нет, в дупу себе засунь! – огрызнулась Акулина, все еще глядя в одну точку – убийство банника ей тоже далось нелегко.

Дема отворил кочергой притвор печи, откуда загудело жаркое пламя. Поднял на руки расчлененного издыхающего банника и швырнул прямо туда – в огнь да на угли. И тут бедняга завизжал так, что, казалось, полопаются ушные перепонки – будто снарядом шибануло. Юный зна́ток зажал уши, и сквозь слезы видел, как то, что осталось от банника, провалилось куда-то под горящие поленья – будто в щель какую или дыру; точно кто-то принял дар.

– Гэта и есть та страшная плата, о которой ты казала? – устало спросил Дема – после содеянного хотелось снова помыться и драть себя мочалкой и мылом, покуда кожа не сойдет, как шелушка с луковицы.

– То плата за переход. А страшная-то будет позже, як согрешим по-настоящему.

– Переход куда?

– В Пекло, вестимо. Вон он, вход-то!

И, схватив крепко Дему, Акулина внезапно наклонила и толкнула ученика прямо в неожиданно распахнувшуюся в человеческий рост пасть печи, откуда жарило так, что кожу опаляло да волоски в носу скручивались. И сама, согнувшись и шагнув внутрь босыми пятками, аккуратно закрыла за собой притвор.

Почему-то было совсем не жарко. Даже немного поначалу холодно. Первым делом Дема ничего не увидел. Хоть они и шагнули прямиком в пламя, но вкруг разом наступила такая несусветная темень, что хоть глаз коли; он даже надавил пальцами на веки, чтоб убедиться, что не ослеп. Пошарил рукой, судорожно вцепился в ладонь Акулины, и та ответила на его рукопожатие. Двое знатких словно упали в глубокую-глубокую пропасть, на самое что ни на есть дно земли-матушки, куда прежде не ступала нога живого человека, а лишь меж кротов, червей да костей стекала мертвая гниль, чтобы спустя столетия преобразоваться в нефть.

– Где мы? – вскрикнул зна́ток, и его крик прозвучал комариным писком: темнота съедала звуки, словно вата.

Акулина что-то неразборчиво ответила – ее голос донесся будто из другой вселенной, хоть он и почуял, что она наклонилась и кричит прямо ему в ухо. Он привлек девушку к себе и обнял так крепко, как только мог. Раздрызганная вениками кожа ответила на прикосновение болью, но он не разжал хватки. Коли уж погибать, так с ней рядом.

Вдалеке, в самом омуте вязкой темноты, росло нечто похожее на россыпь ярких утренних звезд. Они взбалмошно мерцали всеми цветами, перемигивались, а вскоре разрослись, приближаясь и опаляя жаром пекельных костров. В уши впивалось кричащее многоголосье, нараставшее минута от минуты. Звучало это так, будто тысячи, да какие там тысячи – сотни тысяч людей выли от боли в мерцающей тьме, и каждый из воющих голосов пытался перекричать остальных. Было их такое множество, что можно было только догадываться о количестве. Мильон? А может, мильярд цельный? Кричат и кричат, до того громко, что голове больно. И чем ближе, тем неразличимее. В итоге все они слились в тонкий комариный писк, какой бывает, коли снарядом контузит. Место, пышущее бесчисленными жгучими искрами, приблизилось и резко упало под ноги – острыми камнями да жидким горячим асфальтом, вгрызшимся в пятки, будто пес. Дема затанцевал на месте, взвыл от боли и успел пожалеть, что не надел сапоги. Вглядевшись, понял – не асфальт это и не камни, а кости обгоревшие, в крошку мелкую измолотые. Рядом так же скорчилась Акулина, но тут же схватила ученика, повернула к себе лицом.

– Тихо, не ори ты так! На месте мы…

– Где, на яком месте?

– На том самом…

Он оглянулся. Мильоны голосов померкли окончательно, поселились в ушных раковинах непрерывным писком, приглушавшим все прочее, но то и дело прорывались отдельные крики. Тряхнув головой, Дема поднял взгляд и увидел наконец, где они оказались. Было это что-то вроде пещеры, но такой огромадной, что взор застили тяжелые серные облака, из которых вырывался серый дождь из пепла. Приглядевшись, Дема вспомнил, где видал такое – в школе же, на глобусе. Только глобус тот кто-то жестоко измял, исцарапал да подпалил на костре до едкой резиновой вони, а после – засунул их с Акулиной внутрь. Их – и бесконечные потоки бледных теней, тянувшихся многокилометровыми вереницами к каким-то пышущим жаром – таким, что чувствовался сквозь эти серные небеса, – огромного размера кратерам или ямам.

Одна такая вереница безостановочно текла совсем рядом, ее на себе тянуло широкое полотно будто бы из бледной резины, как конвейер. Люди на конвейере пьяно пошатывались и не обращали ни на что внимания, будто слепые; а некоторые и были слепы – с выколотыми глазами или и вовсе снесенной начисто верхней половинкой черепа. Печальные бесплотные тени: растерзанные, раненые, лежавшие и сидевшие кое-как, сжимавшие в руках-крючьях винтовки, автоматы да пулеметы.

Приглядевшись пристальней, Дема ахнул:

– Акулина, глянь! Гэта ж… солдаты!

– А кому ж еще тут быть? Не генералам же, – грустно усмехнулась знатка, стряхивая приплавившиеся куски асфальта с обожженных пяток. – Война ж в самом разгаре – тебе-то лучше знать, ты там был. Вот они и идут все, солдатики… С нашего мира да в Пекло.

Дема жадно вгляделся в проплывающих мимо мертвецов – тусклые, одинаковые от усталости морды, покрытые кровью, дорожной пылью и пороховой грязью. Все они имели на потрепанной униформе разные знаки различия – сотен стран, десятков родов войск, рангов и званий. Больше всего было, конечно, немцев и советских солдат – не обращая внимания на врагов поблизости, стояли устало бок о бок танкисты вермахта и красноармейская пехота; иногда, если кто-то ронял свое оружие, то другие помогали ему поднять и по-товарищески придерживали.

Были тут и англичане, и итальянцы, и узкоглазые всякие – то ли японцы, то ли китайцы, Дема их не различал. Увидал он в толпе и пару чернокожих в шортах; удивился даже – зулусы, шо ль?

Вся эта процессия ползла безостановочно по узкой костяной скале среди острых камней; по бокам от конвейера высились заборы из костяной рабицы, а поверху тянулась спираль колючей проволоки, на поверку оказавшаяся чьими-то размотанными кишками. Валами конвейеру служили позвоночные столбы с вращающимися головами на краях. Все они молчали, и лишь одна, крутясь вокруг своей оси, безумно и отчаянно хохотала.

– Нам сюды, – и Акулина бесстрашно шагнула на конвейер, а следом – и Дема. Полотно тут же заходило под ними ходуном, неприспособленное к весу живых людей. Большой палец ткнулся во что-то мягкое. С ужасом юный зна́ток понял, что это был чей-то нос – с волосатыми ноздрями и горбинкой. Ниже оказались губы. Отступив, он угодил пяткой на чей-то сосок, влип в заросшую густым волосом яму подмышки и, поскользнувшись, упал на полотно конвейера. А за спиной, отделенная швом, начиналась чья-то еще кожа и непрестанно орала живая дырка рта, но Акулина безжалостно заткнула ее стопой, протянула ученику руку:

– Не теряйся, Дема, за руку меня держи, а то не сыщем потом друг дружку.

Он встал и задел кого-то локтем; в спину толкнули дулом винтовки; Дема оглянулся, чтоб прикрикнуть, а потом понял, на кого он собрался кричать – рядом маячила бледная рожа с болтающейся челюстью, которую снесло то ли осколком, то ли шальной пулей. Сама рожа показалась знатку знакомой. Он прошептал:

– Слышь, браток, я тебя знаю, да? Ты кто таков?

Мертвец не мог ответить – лишь пялился тусклыми зенками из-под круглой советской каски. Между наполовину отпавшей челюстью и лицом виднелись розовые движущиеся сухожилия, словно покойный солдат пытался что-то сказать, да не выходило – лохмотья мяса шевелились, ерзали, и обрубком рта покойник издавал глухие стоны.

– Отвяжись от него, шкет, не вишь разве – не говорит он… Закурить будет?

Дема подумал было на секунду, что это сказала Акулина, но голос был мужским, да и шкетом его звал только один человек. Неужели это…

– Космач! – воскликнул зна́ток.

Стоявший поблизости партизан усмехнулся. Теперь Дема мог его разглядеть – то же волевое лицо, хоть и бледное, латаная-перелатаная винтовка через плечо, вечная щетина на щеках. Чернобровый, высоченный, в кожаной куртке, перемотанной патронташами. Командир отряда!

– Товарищ Космач, а вы як тут… Постойте-ка… Вы померли, шо ль?

Командир печально усмехнулся. В груди у него зияла жуткая рана, темный провал, в котором виднелись органы и кости, а наружу при каждом шаге выплескивалась струйка вязкой крови.

– Ты с кем там говоришь? – оглянулась Акулина.

– Да гэта ж Космач, не бачишь, шо ль? Командир наш!

– Дзякую, слыхала много доброго о вас… Вы погибли? – спросила знатка, с жалостью глядя на партизана.

– Да не знаю я, я вот цигарку достал, спичкой чирк – и усе в пламени. Так и не покурил. А у ней закурить есть? – кивнул Космач на Акулину. Акулина покачала головой.

– Космач, дядька родненький! – воскликнул Дема. – И як же ж вас так угораздило?

– Шо угораздило? Ты закурить-то дай… А то сижу я, значит, в засаде, курить хочу – страсть. Макарка яшчэ такой – до ветру пойду да до ветру пойду. Я ему – иди уж, а сам думаю, покурю. Я спичкой – чирк – и усе как заполыхает… Так и не покурил. Мож, у тебе есть?

– Чаго гэта с ним? – удивился Дема. – Як попка заладил.

– Дык он же помер. От такого поди с ума не сойди, – объяснила Акулина.

– Да як же ж… И шо, кого яшчэ накрыло?

– Дык всех накрыло, сынку, – улыбнулся Космач печально. – Я ж казал: я спичкой чирк – и як засвистит вдруг, а потом все в труху. Степку пополам разорвало, у Алеськи глаза сразу запеклись, а у мене вон – дыра таперича. Як же ж я курить буду? Дым-то весь – фью, наружу… Ты скажи главное – у табе закурить есть?

– А ты у товарищей попроси, – горько кивнула Акулина за спину Космачу.

Дема поглядел и ахнул: он увидел всех своих сослуживцев – и Славу Яременко, и пулеметчика Степку Ожегова, и Алеся Рудного, мужика, что с матерью по соседству жил… Все они вразнобой пошатывались, как сомнамбулы, лишь изредка подпрыгивая на валах конвейера. Ползали по спинам друг друга отсутствующими взглядами. У одного руки не хватает, другого за подмышки тащат – от тела, считай, половина верхняя осталась, кишки по земле волочатся. Кого-то и вовсе в горшочке несли – одно мясо собрать сумели. Дальше ехали молча. Вскоре толпа сутулых покойников спереди заволновалась, словно наткнувшись на препятствие. Дема вытянул голову в попытке разглядеть, но из-за спин было ничего не видать, только мельтешили какие-то огромные тени и слышалось чудовищное ритмичное чавканье, будто исполинская свинья рывками жрала такого же исполинского подсвинка – заживо, с костями, хрящами и кровью. Даже погруженные в себя мертвецы встрепенулись, начали переглядываться. А чавканье нарастало, и слышалась в нем механическая упорядоченность – так мясник отработанными движениями отбивает мясо. Акулина взяла ученика за плечо, прижала к себе. Космач почесал щетину и вытянулся во весь рост, выглянул из-за спин и голов – он-то был выше остальных.

– Товарищ Космач, чаго там?..

– Распределяют нас по родам войск…

– Чего?

– Кого в пехоту, кого в танкисты, кого вон – в авиацию, – пояснил бывший командир, продолжая чесать щетину.

Дема хотел было сказать, что у него кровь с подбородка течет, но промолчал. Да и что ему с той крови? Он и так мертвый. В спину тыкались новые и новые покойники, глухо ворчали, недовольные задержкой. С уродливого неба, где бурлили свинцовые тучи, посыпались осадки в виде серого пепла – он оседал на плечах солдатни и офицеров, пачкал мундиры, формы и погоны сотен стран; вот так, стоя под пепельной непогодой, они неспешно продвигались вперед, едва ли не топчась на месте. А кошмарное чавканье все приближалось.

– А я дома огород не прополола… – невпопад сказала Акулина, нервно стряхивая с платья пепел. Слева от нее стоял солдат в похожей на котелок каске. «Англичанин, видать», – подумал Дема. Пулей или снарядом солдату разворотило половину лица; Акулина старательно отводила от него взгляд, пыталась не смотреть.

Покойники начали расступаться; в просветах между ними Дема увидел, что же издавало такой странный звук. Над конвейером нависало что-то шарообразное, размером с добрую цистерну на тонких костяных ножках. Да и сам «шар» состоял не то из слежавшейся окоченевшей плоти, не то из костей. Длинные руки-манипуляторы споро орудовали разнообразными инструментами: костяной иголкой с нитью из сухожилий, тяжелым молотом из нижней челюсти, полной жменей гвоздей из ребер. По поверхности чудовищного инструмента ползали какие-то мелкие вертлявые создания с головами, похожими на битые яичные скорлупки – все, как одна, пустые.

Стоило очередному грешнику оказаться под этим шаром, как вертлявые твари тут же принимались за работу: фиксировали, придерживали, направляли и совершали прочие мелкие манипуляции, пока чудовищного размера руки искажали плоть душ: пришивали намертво фуражку к голове, прибивали гвоздями-ребрами к плечу винтовку. Неходячих превращали в странное подобие человекоподобного станкового пулемета, с щитком из ребер и визжащей от боли головой вместо ствола. После тот отправлялся на «свой» конвейер. Хуже всех приходилось тем, от кого и осталось-то что груда кишок да голова: этих тяжелые манипуляторы перемалывали в кровавую массу и лепили из них снаряд, который тоже отправлялся на конвейер.

За «сборочным цехом» конвейеры расходились – вросшие по пояс в землю тулова с чадящим пламенем вместо головы направляли «пехотинцев» тяжелыми ударами блестящих склизкой плотью плетей. Делали они это механически-одинаково, выверенно, будто комбайн колосья собирал. Какие-то удары были так сильны, что грешники падали на четвереньки и едва ползли дальше. Других же отчего-то стегали не так сильно, словно каждого по своим заслугам.

Вперед Акулины и Демьяна прошел Космач, придерживавший за локоть лишившегося ноги Степку Ожегова. Рядом еще двое с их отряда, Рудной и Яременко, а вот спереди всех зна́ток разглядел человека в нацистской униформе. Притом, судя по всему, офицера: юному знатку даже показалось, что он увидел лычки SS на плече немца. В груди вскипела ненависть; он тряхнул Славу Яременко за рукав, сказал:

– Слышь, Слав, кажи-ка им, шоб гэту падаль тута як следует отходили!

– А ты кто такой? – удивился Слава, не узнавая его; он, как и остальные, кроме разве что Космача, мало чего понимал.

– Молчи, без тебя разберутся! – шикнула на Дему знатка. – Нашелся умник! Под монастырь нас подведешь…

– Зразумел, молчу. Акулин, а хто гэта такие, як думаешь? Ну вот гэтые пустоголовые и остатние…

– Как кто? Бесы, вестимо!

Так вот они какие, бесы… Дема уставился на них, пытаясь запомнить во всех подробностях. Ни рогов, ни копыт не видать. Какие-то все несуразные и друг на друга непохожие; слепленные как попало, из падали и костей, они то казались твердыми как кость, то текучими как гниль, постоянно менявшими свой облик. И это пугало – сколько ни гляди, как глаза на секунду отведешь – уже и не помнишь.

Нацист уже подходил к «сборочному цеху», как вдруг уперся ногами и заартачился, с ужасом глядя на уродливый барельеф слежавшейся мертвечины, но толпа напирала. Спина эсэсовского офицера сгорбилась, он захныкал:

– Das war nicht meine Schuld! Der Führer, er war das! Ich hab nur Befehle befolgt! Ich bin nur ein Panzerkommandant! [59]

Бесы будто и не слышали его нытья, лишь подтащили костяными баграми в нужное место, а заодно к нему еще троих каких-то азиатов, кажется японцев – не определить, обгорели до черноты. Те верещали и извивались, но шар из плоти был неумолим. С безразличием мясника в несколько скорых движений он с хрустом и чавканьем слепил из этих четверых какой-то ком и принялся подрезать-шить-вытягивать и выламывать. Когда он закончил, на конвейере оказался самый настоящий мясной танк: гусеницы из кишок, дуло из позвоночного столба, башня из чьей-то грудной клетки. Ошеломленный, в пулеметном гнезде торчал азиат, намертво приваренный к своему превращенному в орудие товарищу. Нацист по праву командира, видимо, оказался где-то в двигателе, откуда и продолжал доноситься его жалобный вой. Финальным штрихом огромное лезвие вырезало размашистый паук свастики на кровоточащей плоти, и танк отправился на следующий конвейер.

– То-то, поделом ему, падали! – с мрачным удовлетворением промолвил Дема. – Хоть где-то им, сволочам поганым, по заслугам воздастся.

Подошла очередь Космача. Он сделал шаг вперед, гордо выставил перед собой потертую и поцарапанную в партизанских вылазках винтовку. Застрекотала игла, пришивая неказистую партизанскую одежу к телу; приколотило «мосинку» к руке намертво. А Степка Ожегов не руку подставил, а обрубок ноги, и рядом пулемет свой тяжеленный. «Сборочный цех», будто сжалившись, понял его – и вот уже заместо ноги у солдата протез в виде пулемета, на который Степка встал себе спокойно, оперся дулом о конвейер.

Конвейер унес обоих на новую ленту, и их понесло прочь, вместе с остальной «пехотой», а следом весь отряд партизанский, где служил Дема. На спины им, для скорости, обрушился град хлестких ударов.

Вдруг Дема понял, что подошла их очередь. Манипуляторы уже вовсю хищно перебирали многосуставчатыми пальцами. Акулина молчала, видать, оглушенная ужасом представшего зрелища. Тогда Дема взял слово:

– Товарищи бесы, мы тут по делу; да и не мертвые мы вовсе. Нам бы…

Обслуживавшие цех бесы застыли, повернули свои скорлупки – как есть битые горшки – к двум знатким. В глубине скорлупок яростно полыхнули огоньки. Дема прокашлялся:

– Нам бы гэта… Туды дальше пройти. Можно так? Не взад же вертаться…

Бесы зашипели, точно на угли плеснули воды; со всех сторон сбегались новые твари покрупнее да поуродливей, карабкались по рабице из костей, перепрыгивали через колючую проволоку из кишок. Будто кто ткнул палкой в улей, и теперь рой собирался дать отпор непрошеным гостям. Земля со всех сторон зашевелилась. Из трещин и лакун костяной поверхности показались какие-то черные сегментированные черви с единственным зубом на голове. «Пальцы!» – изумился Дема, но запоздало: одна рука выползла целиком и ухватила его за щиколотку, потянула с конвейера вниз. Нога ухнула едва ли не по колено в хрупкое костяное крошево; ребра разодрали штанину.

– Акулина! – взвизгнул Дема, но знатка оставалась невозмутима.

Дождалась, покуда бесы не подобрались совсем близко, а после гаркнула:

– Раздор! – гаркнула так, будто «караул» кричала. – Я сделку хочу!

И стоило ей произнести эти слова, как всю пекельную шушеру сдуло будто ураганом; нырнули обратно под землю пальцы-черви, отпустило Демину ногу, и даже бесы, обслуживавшие «сборочный цех», почтительно расступились, пропуская живых особой, средней дорогой – уже без всякого конвейера. Почва под ногами проседала – да и не почва это была никакая, а тела, вросшие друг в друга, переплетенные, будто корнями. То тут, то там голышами торчали затылки с аккуратными пулевыми отверстиями; пекельный ветер гонял по поверхности незнакомую полосатую ткань, изорванную пулеметными очередями; на некоторых клочках попадались номера.

Безголовые торсы с плетьми, стоило знатким приблизиться, опускали свои плети – нельзя им, значит, живых-то людей хлестать, и то хорошо, а то после веничков кожа и так горела, будто через крапиву идешь. Дема старался смотреть прямо и не обращать внимания на бесконечные вереницы бесов. Те, впрочем, кажется, тоже не замечали более двух странников и бесстрастно, как автоматоны, продолжали хлестать вереницы грешников на отделенных заборами конвейерах.

Дождь из пепла кончался, подуло жарким ветром, и стало лучше видно окрестности. Знаткие принялись озираться.

Печальные процессии мертвецов приближались к огромному – насколько хватало глаз – кратеру, вырытому в вонявшей резиной земле – как если б кто покрышку поджег. Очень большую покрышку – аж глаза от вони слезятся. Конвейер выплевывал туда, в яму, сделанные из душ танки, снаряды и даже самолеты.

В яме той находилось… нечто. Дема даже не знал, как обозвать увиденное, настолько зрелище было необычным. Будто скопище клопов, щитников серых, копошилось в единой куче-мале, наползая на спины друг друга и толкаясь лапками. Шла бесконечная бойня всех против всех: взрывались костяными осколками снаряды, дула танков выплевывали головы экипажа, тыкали штыки из лучевой кости, строчили зубной крошкой пулеметы. И все они закручивались в воронке, что начиналась поверху и спускалась туда, вглубь ямы; приглядевшись, Дема осознал, что серые «клопы» и есть покойники, начинавшие свое шествие от краев кратера на вершине и постепенно, держась за стены и за плечи товарищей, скатывавшиеся туда, вниз… А чего там, внизу-то? Куды они собрались? Он наклонился, уперся коленями в спекшийся от жара обрыв.

– Дема, ты чего? – удивленно спросила Акулина.

– Тсс, глянуть хочу, куды они все идут.

И он, схватившись руками за насыпанный у краев ямы барьер, высунул голову, посмотрел вниз… Туда, где воронка, состоящая из тысяч мертвецов-клопов, сужалась. Ближе к середине вздымались в небо огненные вихри, похожие не то на какие-то адские деревья, не то на грибы, поднимавшие тучи пепла. И через это слепящее безумие Дема разглядел-таки то самое место, куда шли все убитые на войне солдаты. Разглядел и сразу отпрянул обратно, дрожа и хватая ртом воздух. Одной секунды ему хватило, чтобы все понять.

– Ты чего это? – испуганно воскликнула Акулина. – Что там увидел? Дай гляну!

– Не гляди! Не треба, не гляди туды! – тяжело дыша от испуга, юный зна́ток оттащил ее от края.

– Да что там такое?

– Там – конец пути, – промолвил оказавшийся рядом, у края ямы Космач, продолжая таращиться будто бы мимо своим мертвецки-потерянным взором, – и вам туда нельзя. А закурить было б можно…

И ушел, неловко ковыляя и придерживая за руку Степку Ожегова – тот, бедный, еще не приноровился на пулемете шагать, прыгал, как кузнечик. Их обоих безжалостный конвейер сбросил с края ямы, и те, скатившись, будто два мешка, по ощетинившейся ребрами стенке, сразу врубились в гущу схватки.

– Не гляди, Акулин, – едва ли не всхлипывая, повторил Дема – он вцепился в локоть знатки и не отпускал, – не треба такое знать…

– Добре, не стану, – серьезно кивнула знатка, не в силах оторвать глаз от его искаженного, будто бы постаревшего лица, – идти-то дальше сможешь или как?

– Смогу… А куда идти? – спросил он, все еще пытаясь изгнать из памяти увиденное на дне воронки.

– А вона, наверх погляди. Ждут нас уже. Вот он, Раздор. Главный, значится, по нынешней войне.

Дема задрал голову. Свинцовые тучи здесь висели ниже; из них продолжал сыпать редкий пепел, покрывавший серым налетом спины погибших воинов. Сначала он не понял, о чем говорит ему Акулина, но лишь оттого, что в голове не укладывалось назначение странной конструкции, нависшей над кратером-воронкой. Да и застыл в голове иной образ, как негатив на пленке, как ожог от солнца на склере – того, что под ногами, а не над головой.

По-паучьи растопырив семь длинных ног, уперев железные пятки в края кратера, метрах в ста висел черт. Он внимательно надзирал за происходящим, хоть глаз у него и не виднелось; просто ощущался рыщущий туда-обратно нечеловеческий взгляд, вызывавший дрожь в кишках. Ни глаз, ни ушей, ни рта у Раздора не имелось. Вместо тела сплавленное нагромождение техники и плоти – Дема опытным взглядом определил и немецкую «Пантеру», торчавшую сбоку, и артиллерийские орудия, и огромное количество ощетинившихся винтовок, автоматов, минометов, а также почему-то копий, сабель, древних луков и арбалетов, скрепленных выгоревшим до угля человечьим мясом. Жирными валиками свисала требуха упавших дирижаблей; вросшие в тело черта, будто клещи, солдаты долбили себя по фуражкам и шлемам, отдавая честь; многие вскидывали руку в нацистском приветствии. Их вываренные до белков глаза тупо пялились в «небо», кабы оно здесь было. Черт казался старым, жирным, разъевшимся и ощущался таким могущественным, что хотелось пасть перед ним на колени, вымаливая пощады непослушными губами.

Акулина спросила:

– Ну дык чаго ты там, внизу, увидал-то? Нешто жутче, чем этакая образина?

Дема кивнул, а потом даже дернул головой, чтобы наконец забыть, вытряхнуть из мыслей повисший там образ невыразимого кошмара, что ждал погибших солдат на дне кратера.

– Жутче некуда, – признался он.

– Ну, значит, черт тебя не пужает – уже добре, – сказала Акулина и снова крикнула: – Раздор! Сделку хочу!

Железная конструкция застонала, точно собираясь обрушиться. Заскрипели металлические ножищи, зачавкала, отрываясь, приросшая к краям кратера плоть – черт явно нечасто покидал насиженное место. Одна из лап переступила на месте, скрошив цельный пласт «земли», – посыпались в кратер кости и целые скелеты. Гигантский «лик» – щетинистая мешанина из клинков, штыков, обломанных копий и беспорядочно уцепившихся за них рук – приблизился к краю ямы, где стояли знаткие. От образины в нос тяжело шибало порохом, ружейным маслом и горелой мертвечиной.

– Сделка-а-а… – протрубил Раздор так громогласно, что у Демы волосы дыбом встали и в легких задрожало как от взрыва; по краям морды черта высунулись помятые репродукторы – оттуда голос и раздавался. Будто Левитан глаголит.

– Видящие-е-е…

– Сделка! Видящие мы, знаткие! – подтвердила Акулина, смело глядя на древнюю пекельную тварь. – С тобой пришли договор держать – сумеешь ли дать мне то, о чем прошу?

Раздор фыркнул, выпустив клубы черного дыма из беспорядочно разбросанных по морде ноздрей-глушителей; двое знатких раскашлялись.

– Могу дать тебе все, о чем спросишь, видящая; имя мне истинное – легион, ибо нас много; и в наших силах многое. В обмен на плату; какова твоя плата, смертная? Для слов своих ты сделай вес и меру, а для уст своих – дверь и запор. Что вышло из уст твоих – соблюдай и исполняй. Проси!

Акулина деловито кивнула. Сидевший рядом в грязи Дема завороженно наблюдал за ее лицом, заострившимся, как у птицы, с бешено мерцающими стальным синим блеском глазами – в них отражались вспышки на небесной круговерти.

– Хочу отдать самое дорогое, что у меня есть! – каркнула Акулина. – Хочу отдать все, что сможешь ты забрать, Раздор! Все бери! Но просьба у меня непомерная, великая…

Раздор словно бы кивнул задумчиво; от движения из проржавевших пор на его исполинском теле повалил белый пар; застонали пуще прежнего, вторя металлическому скрежету, грешники, прикованные к мешанине из железа и оружия. Все в Раздоре скрипело, звенело; падали в глубину воронки обгоревшие куски военной формы, стекали потоки плавленой резины, сыпались мелкие детали.

– Пекло может стать другом твоим, о женщина; отдались от врагов твоих и стань осмотрительной с друзьями твоими. Верный друг – крепкая защита; кто нашел его, тот нашел сокровище. Кто твой друг отныне?

– Ты, Раздор! Ты мой друг теперь! И он, а он мало того что знаткий, дык яшчэ и воин! – тут Акулина внезапно указала пальцем на Дему, который съежился сбоку, пытаясь казаться незаметным. – Мы твои друзья отныне!

– Хорошо-о-о… Раздору нужны друзья. Пойдут ли двое вместе, не сговорившись меж собою?

– Не пойдут, – подтвердила Акулина.

– Говори тогда просьбу свою от всего сердца!

– Прошу о Победе! – со всех сил крикнула Акулина – крикнула прямо в морду черту, да так громко и искренне, что даже он на секунду отпрянул. – Прошу о том, шоб вышла эта падаль нацистская из Беларуси! Хочу, шоб гнали гнид до самого Берлину, да шоб фюрер у себя в Рейхе застрелился от отчаяния! Хочу, шоб наши устроили в Германии такое, от чего фрицы потом полвека отойти не смогли, и шоб каялись, каялись пред миром всем за свои злочинства! Шоб потом нацистов все ненавидели! Шчоб заплатили они сполна за Нинку и за всех Нинок, которых спортили, сволочи паганые!

«Вот гэта завернула!» – подумал Дема. Чтоб фюрер застрелился! Теперь Раздор им точно откажет, с такой-то просьбой… Да и при чем тут Нинка-то?

Ан нет – Раздор внимательно глядел на знатку, словно в раздумьях. Глаза ему заменяли десятки фар от мотоциклов и автомобилей, а на самом верху морды – громадный прожектор, из тех, какие на башнях в лагерях ставят, чтоб не убег никто. Свет бил прямиком в знаткую, ярко освещая ее на фоне шевелившихся вокруг грешников. На краю круга света сидел и Дема, сжавшийся в комок и дрожавший; зна́ток пока еще не знал, но этой ночью, проведенной в Пекле, он поседел пуще прежнего.

Наконец репродукторы ожили, и из них раздался тот же по-левитански громкий, зычный голос:

– Да не будет рука твоя распростертою к принятию и сжатою при отдании…

– Не будет… Не будет! – воскликнула Акулина. – Як сказала – так и буде. Наше слово – замок! Кремень! Так, Дема?

– Все так… – неохотно подтвердил юный зна́ток.

– Попомни – лучше терпение, чем гордыня, – зачем-то строго напомнил Раздор.

– Не из гордыни я то делаю, а за-ради народа своего, – парировала знатка. – А терпеть уж мочи нет.

– Тогда договор! – взревел Раздор так, что в ушах зазвенело. – Отныне ты – друг мой. Готова ли такой крест на плечи своя водрузить? Ни одна душа не выдержит, ни одна…

– Так не одна! Двое нас! На двоих грех разделим! – крикнула Акулина и схватила Дему за руку, подтащила ближе к морде черта – любуйся, мол, оба мы согласны. Луч прожектора ударил в глаза с такой силой, что зна́ток зажмурился, прикрыл лицо ладонью.

– И ты готов? – рявкнул на него Раздор, дохнул пылью, смогом и вонью горелой плоти. Дема снова бросил взгляд вниз, в кратер, туда, где по спирали бесконечная баталия спускалась через лес огненных древ в кошмарный, невыразимый центр. Так вот куда, значит…

– Согласен… – выдавил он из себя.

– Возьмешь грех?

– Возьму…

– Тогда душа ваша должна быть едина, сочтена узами брака. Более же всего облекитесь друг с другом в любовь, которая есть совокупность совершенства; и став единым целым, вы родите грех; родив грех, вы завершите сделку; сделка же, придавив вашу единую отныне душу, принесет вас ко мне, друзья, по окончании данного срока. Останетесь вы навеки со мною здесь, в Пекле. – Дему вывернуло наизнанку; он сам не заметил, как к горлу подкатил плотный комок, и юный зна́ток, согнувшись, выблевал содержимое желудка на спину одного из мертвецов, что корчились под ногами.

Не обращая на него внимания, Акулина спросила:

– Что делать треба для сделки?

– Венчаться вам надо, – коротко ответили круглые репродукторы. – Венчание то будет по законам и правилам не церкви, но Пекла.

Выпрямившись и утирая губы рукавом, Дема жалобно спросил:

– Венчание? Якое яшчэ венчание, к черту?

Раздор промолчал, заглох, будто машина с отключенным питанием. В его исполинском теле что-то происходило: глаза-фары отваливались, из дырок под ними лезли обгорелые до черноты человеческие руки, а репродукторы спрятались. Мощные железные лапы черта задвигались, обрушивая вниз пласты земли со скелетами. Снизу же по склону карабкались мертвецы с горящими красным глазами. Они сжимали в руках разные предметы, назначения которых Деме даже не хотелось знать. Раздор гудел, словно бочка:

– Призываю дезертиров и предателей в свидетели, а в плакальщицы – самогубиц, матерей солдатских. Вылезайте, грешные, гостями на свадебке будучи!

Земля буквально оживала под ногами, оказывалась то чьей-то спиной, то грудью. Мертвецы поднимались, собирая себя по частям; крутили головами, разминали обугленные конечности. Вырастали, будто грибы, со всех сторон печальные тени – все как один в платках или касках, сгорбленные, скорбные, с блестящими от слез лицами. Одна как две капли воды походила на мамку.

Зна́ток беспомощно посмотрел на Акулину. Та ответила своим новым, полубезумным взглядом – с улыбкой до ушей. Видневшаяся сквозь прореху в платье грудь была Деме теперь глубоко по барабану. Больше всего в жизни он хотел покинуть это место; закралась даже мысль – а не сон ли все это? Но нет, на кошмар не похоже – в кошмарах обычно не помнишь, как ты в них оказался, а у него в ушах до сих пор стоял визг умирающего банника.

Один из мертвецов водрузил на голову Акулины железный венок, впившийся ей в кожу острыми зубьями, отчего по лбу знатки сразу потекла кровь. Другой такой же венок надели на Дему. Настолько тяжелый, что знаток аж согнулся под его весом и сжал зубы от боли, но не вскрикнул, чтоб не позориться перед наставницей.

Им вручили оплывшую желтую свечу. Забарабанили по рукам горячие капли, скрепляя их ладони воедино, нестерпимо завоняло мертвечиной; по рассказам Акулины Дема знал, что в старину ведьмы делали такие свечи из жира висельника или какого иного самогубца. В мгновение ока узкая площадка у кратера оказалась заполнена мертвецами, в окружении которых жались друг к другу двое знатких. Тем временем плоть Раздора бурлила, оттуда высовывались и тут же пропадали безликие мертвецы; будто он перебирал их, как карты. Наконец, выбрав, видимо, нужного, он водрузил его на лапу, как куклу Петрушку, и склонил ее к знатким. Мертвец заговорил, но звуков не издавал – лишь шевелил губами; ревели репродукторы:

– Блуднику сладок всякий хлеб.

Дема покорно кивнул в ответ на бессмысленную фразу. Тогда «Петрушка» наклонился к Акулине и молвил:

– Сказано в Книге Сираха: «Досада, стыд и срам, когда женщина будет преобладать над своим мужем». Так слушай же, раба Раздора! Преобладай над мужем, будь главней его! Ибо венчание сие совершается не по правилу Божьему, а наоборот. Согласна ли ты быть супротив Бога?

Акулина поперхнулась, и Дема понимал почему – пост она соблюдала едва ли не строже, чем порядок в доме, справляла все православные праздники – и Красную горку, и Яблочный Спас, а перед сном молилась на иконы. Но знаткая все же выдавила из себя:

– Согласна…

– А ты, раб Раздора Демьян, согласен ли быть покорным жене своей?

– Согласен… – прошептал Дема, пошатываясь, словно после контузии. Он был согласен уже на что угодно, лишь бы выбраться отсюда. Мертвец кивнул: только сейчас Дема понял, что это бывший полковой священник, какие были еще до революции, – одеяние его не выцвело полностью, но порядком истерлось за годы нахождения в Пекле. В черных руках он держал книгу – судя по всему, требник, и непрестанно крестил молодых крестным знамением наоборот – начиная с пупа, а не со лба. Народились из плоти Раздора еще два обугленных торса и открутили – каждый со своей стороны – по гайке. Грешный капеллан молвил:

– Обручай, жена, мужа своего, и спрашивай его согласия! А коль не согласится – одной тебе грех тянуть!

Акулина вздрогнула, когда малиновые от жара гайки упали ей на ладонь. Она спешно надела одно «кольцо» себе на безымянный палец – только плоть зашкворчала, а второе протянула Деме. Спросила:

– Согласен… быть мужем моим? Во веки веков?

Зна́ток заколебался, осознавая, что творит и куда их обоих утянет этот грех – в ту страшную воронку по центру кратера, что не выходила из головы. Но он взглянул на Акулину, на ее искаженное мукой лицо; раскаленное кольцо прожигало пальцы, стелился серый дымок. Он закивал истово:

– Согласен. Согласен я!

Возликовал капеллан:

– Отныне объявляю вас мужем и женой! А чтоб закрепить таинство – должно вам возлечь и совокупляться до тех пор, покуда семя твое, раб Раздора Демьян, не попадет в тело твое, раба Раздора Акулина. Тогда сделку можно считать завершенной, а брак ваш – заключенным.

– Прямо здесь? – холодея от ужаса, спросил Дема.

– И да засвидетельствуют сие святотатство дезертиры, узники да матери солдатские! – громыхнул мертвец из репродукторов, пряча требник куда-то под рясу. После чего оплыл гнилым мясом да черным пеплом, исполнив свою роль. Вновь вспыхнули фары, ожили громкоговорители – теперь говорил сам Раздор, без посредников:

– Жена не властна над своим телом, но муж; равно и муж не властен над своим телом, но жена. Так сотворите же грех!

Дема трясся, оглядывался и шептал:

– Нет, я не могу… Ну не так же!

К нему приблизилась Акулина, наклонилась, зыркнула синими глазищами:

– Ты ж давно этого хотел! Я знаю, я видела…

– Но не так! Не здесь!

– По-другому никак, Дема… На, погляди, – знатка неловко достала сиську из платья, продемонстрировала парню, как коровье вымя, – хочешь потрогать? Давай, не стесняйся.

– Не хочу…

– Да бери, трогай! – она схватила его руку и положила на теплую грудь. Как долго он об этом мечтал, думал каждую ночь, а теперь…

Акулина повалила его наземь, прямо на слежавшуюся до каменной твердости мертвечину с корнями торчащих конечностей. Дема чувствовал, как те едва шевелятся под ним; Акулина и сама поморщилась от омерзения, но задрала платье. Дема отвернулся, увидев ее голые ляжки; наткнулся на глумливые морды дезертиров – те подбадривали, делали всякие похабные жесты. Один даже загнул другого и принялся тыкаться пахом тому в прогоревший дотла костлявый таз. Хлопали в ладоши, поднимая облака сажи, расстрелянные предатели – все в дырках, как решето. Солдатские матери – все, как одна, со скорбными ликами, будто на иконах, горько оплакивали не то своих детей, не то их с Акулиной души.

– Не гляди на них… – жарко прошептала Акулина и неловко поцеловала ученика – целоваться она и сама не умела. – На мене гляди, милый.

От ее поцелуя отдавало соленым потом. В нос также шибало химической вонью жженой резины и горелого стекла, мертвечины и пороха. Дема обнял ее за талию, помог стащить через голову платье. Расстегнул свой ремень и приспустил штаны. Акулина сунула руку ему в трусы, нашарила необходимое – затвердевшее после поцелуев – и села сверху, выдохнув сквозь зубы. На ее лице промелькнуло не сладострастие, но боль. Поймав взгляд, она вымученно улыбнулась:

– Все хорошо, Демушка. На меня гляди, только на меня…

И Дема глядел на нее, не отрывая глаз, – на фоне клубящегося серными тучами небосвода ее бледная фигурка, иссеченная вениками, казалась единственным светлым, ангельским во всем этом проклятом мире.

– Как семя внутре ней окажется, – прогремел Раздор, выдохнув очередную порцию дыма, – так и сделка будет завершена; подождать останется, пока дитя у вас родится; но оно скоро поспеет – плод греха скор. И помните, смертные, – должок платежом красен. Ибо прах ты и в прах возвратишься; но прежде отдадите вы мне самое дорогое, что у вас есть. Таков договор. Дема с Акулиной его уже не слушали – они предавались греху на ложе из мертвечины посреди Пекла, в самой что ни на есть преисподней – в окружении галдящих дезертиров и рыдающих матерей, но видели лишь друг друга. Вспотевшие от возбуждения и жара, двигались бедра в унисон, ласкали руки тела любимых, впивались губы в другие губы в порыве страсти. Оба девственные доныне, знаткие познавали тела друг друга, позабыв совсем и про мертвецов, и про чертей, и про само Пекло, будь оно неладно.

В какой-то момент Дема ощутил, что у него подкатывает горячим к низу живота; он заскулил, вцепился в ягодицы Акулины, насаживая до боли в паху, а та гладила его волосы и шептала ласково на ухо:

– Вот так, милый, вот так… Хорошо тебе было? Прости, шо так вышло, прости, шо здесь… Но мы с тобой великое дело сделали. Ты все, да?

– Все! – выдохнул он.

И в этот самый миг у него закружилась голова, будто бы начал он куда-то падать. Земля под ним расступилась, и они впрямь рухнули будто в некую пропасть, так и не отпустив друг друга. В глухую-глухую тьму, словно в ничто; чиркнуло горячими углями по спинам, и почти потухшая уже печь выплюнула их обоих на доски бани, тут же обрушившись внутрь себя и пыхнув напоследок удушливым дымом. Дема крякнул от боли, отбив копчик, Акулина же приземлилась удачно – на него сверху. Так они лежали какое-то время, тяжело дыша, вспотевшие и совершенно голые. Акулина слезла с него, отползла в угол и села там, стыдливо поджав ноги. Провела пальцами по бедру и брезгливо стряхнула каплю. Дема огляделся. Неужели снова в Яви? В окошко светила яркая луна, наполняя баню синеватыми сумерками. От печи воняло серой и щекочущей нос гарью, хотя какая теперь печь – груда кирпичей и только.

– Акулин… Акулина!

– Чаго табе? – буркнула знатка.

– Слухай, у нас… у нас все получилось?

Знатка погладила живот, посмотрела на ученика, что твоя кошка, – блеснули в темноте синие глаза.

– Все получилось…

Где-то под полком горько выла обдериха, оплакивая мужа.

– И чаго дальше-то? – спросил визгливый голосок из-за стены, уже нисколько не похожий на человеческий.

– Чаго-чаго… Вот и все. Вот и сказке конец.

– Не-е-ет, не все! За что тебя знаткая невзлюбила, а? В чем твой грех, где ты слабину дал, где обманул всех? Уж мне-то не солжешь! Я – твоя совесть, знаткий. Я все ведаю! И зараз ты мне все скажешь, все выложишь, як на духу!

– Хрен тебе, нечистый! – выкрикнул Демьян.

В ответ ему из соседнего «стакана» раздалось хихиканье, нараставшее секунда от секунды – будто бы обладатель голоса увеличивался в размерах. Демьян зажал рот ладонью, но язык, проклятый, продолжал говорить; тогда зна́ток прикусил язык, до крови, чтоб тот не болтал лишнего.

– Упорный яки, – раздался голос уже откуда-то сверху, – придется, значит, тебя по-другому разговорить. Коль не хошь говорить сам – я твой язычок-то вытягну, он мене все и скажет. Ну-кась, последний шанс тебе – шо там произошло далее, в сорок четвертом году, о чем ты так сказать желаешь, а?

– Хр-р-рен тебе! – еле вымолвил Демьян сквозь крепко зажатый рот, чувствуя железистую кровь. – Пошел к чер-р-рту!

– Дык гэта ты скоро к нему по́йдешь…

Что-то заслонило свет, проникавший сквозь решетку в потолке. Демьян поднял голову. Там, приникнув брюшком к стенке, как паук, раскорячилась странная зыбкая фигура – с тощими конечностями, с бледной до синевы кожей и наколками, набитыми по всему телу. Лица у твари не имелось – вместо него одно сплошное ухо – закрученное, темное, как поросший грубым волосом гриб чага… И брюхо разверстое с болтающейся длинною кишкой.

– Шо там произошло в сорок четвертом? – прошипел нечистый. – Шо? Шо?..

Демьян заскулил и отпустил рот – он больше не мог сдержаться. От непрошеных воспоминаний из глаз хлынули слезы. Он вспомнил и прогулку в Пекло, и то, что увидел на дне кратера – и пытался забыть, – и изумленное лицо Акулины, когда он…

– Виноват я! – взвыл зна́ток. – Винова-а-ат! Прости мене, Акулина!..

Он забился в тесном пространстве камеры-«стакана», врезался лбом в стену, оставив на сырой штукатурке отпечаток – в том месте, где уже имелись отметины от предыдущих постояльцев.

– В чем виноват, в чем? – хищно шептала тварь на потолке. – Что ж ты зробил такого, что сам себя простить не можешь?

– Сволочь я, слово не сдержал! Не кремень, а тьфу – творог жидкий! На мне вина, на мне одном!

– Ну-ну, коль на тебе вина, гришь… – двумя нижними конечностями тварь подтянула из толстого брюха синюю кишку и начала спускать ее вниз, на дно «стакана». – Дык раз ты виноват, то искупить надо бы, не? Не простишь ты себя ведь.

– Надо… – произнес плачущий зна́ток. – Я искуплю! Прости мене, Акулина, прости, милая… Не хотел я…

– Бери веревочку-то, – ласково, совсем другим голосом шептал нечистый. – Ты ж знаешь, чаво робить-то? Надевай на шею да сказывай до конца – больно интересно ты рассказываешь. Ишь ты, в Пекле побывал! Ну туды и вернесся, хе-хе…

Всхлипывая, Демьян подхватил нижний конец спущенной кишки – и была то вовсе не кишка, а крепкая, хорошо растянутая веревка с заботливо сделанной петлей на конце. Он накинул петлю на шею, а нечистый начал понемногу ее натягивать, говоря:

– Я сразу не придушу: ты значалу до конца расскажи.

Ноги оторвались от пола, затылок сдавило приятной даже какой-то тяжестью, в голове зародилась растущая благостная пустота. Демьян продолжал плакать по инерции; горло перехватило, но воздуха было достаточно, чтобы рассказать конец истории – там и осталось-то всего ничего. Нечистый потирал сухие руки, приготовившись слушать.

В этот миг «робот»-приемник распахнулся и в «стакан» заглянуло чье-то взбудораженное лицо.

– Вашу мать! Он там вешаться собрался! Вы чем смотрите, балбесы? Открывай живее!

– Сейчас, товарищ майор, замок тута ржавый…

– Дай сюда!

Взвизгнул механизм старого замка, дверь распахнулась, и кто-то подхватил Демьяна под мышки, чтобы ослабить веревку. Знакомый голос рявкнул на ухо:

– Тебе чего, Климов, жизнь не мила? На тот свет собрался, придурок?

– Товарищ… чекист? – недоуменно спросил Демьян, приходя в себя; слезы на щеках высыхали, и он уже сам не понимал, что на него такое нашло, отчего он петлю на шею накинул. Его выволокли в продол. Стоящий рядом вертухай сунул фляжку, Демьян хлебнул, как воду, и закашлялся – внутри фляги оказался спирт, обжегший горло.

– Он самый! – сказал Жигалов – весь какой-то заполошный, нервный и растрепанный. – Сколько раз тебя спасать-то можно, знахарь?

– Сам ты знахарь… И гэта… долг платежом красен. Я тебе тоже так-то выручил.

– Ты-ы-ы? Меня-я-я? Когда это?

– Потом расскажу… Ну-ка, Гришка, дай яшчэ со своей фляжки хлебнуть, – он протянул руку пупкарю. Тот отдал флягу, но сказал, нервно оглянувшись:

– Зараз начальник тюрьмы придет, мабыть… Вы тольки про спирт никому, добре?

– Добре! – весело подмигнул зна́ток. К нему быстро возвращалось хорошее настроение.

– Слышь, фокусник, – напомнил о себе Жигалов, забирая флягу и тоже делая добрый глоток, – скажи, а ты где в камере веревку-то взял? И как на потолок ее привязать умудрился?

И впрямь, веревка… События последних суток запечатлелись в памяти неясно, смазанными фрагментами, точно провел он их во сне. В чужом сне. Демьян шагнул обратно в «стакан» и сразу почувствовал царящий здесь холод – температура была намного ниже, чем в продоле. Веревка тянулась на самый верх и была крепко привязана там к арматуре решетчатого окна. Мелькнула паукообразная тень.

Содрогнувшись, Демьян выскочил из камеры и захлопнул дверь.

– Вы чаго гэта? – спросил Гришка.

– Ничога, хлопче, померещилась пакость якая-то… Слышь, майор, ты же мне доверяешь, да?

– Смотря в чем. Но верю теперь, – серьезно кивнул Жигалов.

– А с кумом побалакать здолеешь?

– Ну, смогу.

– В общем, так. «Стакан» гэты заплющить треба и не садить сюды впредь никого.

– На кой закрыть?

– Нечистое место. Тут тольки святой али немой выжить сможет… Остальные все вешаться станут на второй день. Чую, самогубцев с гэтого «стакана» уж не один десяток вытащили.

Гришка-солдат хохотнул над забавной шуткой, но тут же осекся под серьезными взглядами – бородатого лекаря из деревни и одетого в форму КГБ усатого майора. Неужто они всерьез?..

– Поговорю, – кивнул Демьяну Жигалов, – сейчас и скажу, мол, антисанитария у них тут и холодно. Пневмония, ангина и стафилококк золотистый. Закроют камеру. Кума, кстати, уже с постели подняли. Сейчас к нему в кабинет, бумаги подпишем, вещи заберешь и…

– Вещи, бумаги? – удивился зна́ток. – Меня выпускают, шо ль?

– Выпускают, под мою ответственность. Нужен ты мне, знахарь… тьфу ты, зна́ток. Поедем в Задорье, разбираться с вашей чертовщиной. Ну ты как, готов обратно на свободу?

И майор протянул свою лапищу, на которую Демьян смотрел пару секунд, а потом крепко пожал. Но уже с уважением и благодарностью.

– Готов!

Улыбнулся в бороду новообретенному союзнику. Но улыбка померкла, когда из приоткрытого «робота» потянуло стылым холодком и прошипело ласково:

– Все одно не простиш-ш-шь себя, все одно, як батька твой висеть будеш-ш-шь…

Демьян сглотнул и поспешил по продолу навстречу долгожданной свободе.

Светопреставление

Близилось первое сентября. Скоро пустые коридоры наполнятся шумом и гамом бегающей детворы, снова разнесется по ним трель звонка. А пока было время подготовиться к новому учебному году.

Но голова у Анны Демидовны была забита другим: Демьян в тюрьме, Жигалов уехал, и даже неприкаянный Максимка теперь обретался у какого-то мрачного деда с соседней вёски. Пытаясь унять тревогу, она подклеивала разболтавшиеся учебники, но накопившаяся за день жара навевала тягучую леность. Даже мухи, налетевшие из открытого окна, жужжали как-то вяло и устало, как из-под палки. Красное зарево закатного солнца растягивало тени от фикусов в длинные острые щупальца, тянувшиеся к противоположной стене.

Анна Демидовна расчихалась от запаха клея, отложила очередной учебник-инвалид, обложка которого болталась на одной нитке. Откинулась на стуле, давая отдых затекшей спине, пробежалась взглядом по портретам Гете, Гейне и прочих немецких классиков. Расцветавший за окном багровый закат падал на поле тяжелой алой полосой – будто зерноуборочный комбайн пропахал целину кумачового золота. Из-за одних только подобных закатов и можно было полюбить Задорье. Анна Демидовна усмехнулась, вспомнив свои мысли на момент перевода сюда – думала, умрет со скуки. Да уж, скучать в Задорье не приходилось. Затекшая спина не отпускала. Анна Демидовна встала, потянулась аж до хруста, пошутила про себя: «Ох, старые мои косточки!» Не удержалась, вынула из сумочки пудреницу, глянула в зеркало – острые скулы, хоть карандаши точи, русые волосы по плечам, родинка над губой. Пригляделась – ни морщинки. «Ну вот, не такая уж старуха!» Закат спешно уползал за горизонт, а тени уже вовсю облизывали длинными языками портреты классиков. Пора было собираться домой. Анна Демидовна по привычке оглядела кабинет, проверяя, не оставила ли где после себя бардак. Стопка учебников на месте, стулья на партах, как и положено, фикусы на подоконнике, где и всегда. Вдруг взгляд споткнулся о какую-то странную тень в углу, источника у которой как будто не было. Анна Демидовна зажмурилась, сморгнула – наверняка это все жара, нервы и усталость. Но нет, высокая, как столб для громкоговорителя, фигура скрючилась в углу класса, едва не касаясь затылком потолка. Анна Демидовна сглотнула, моргнула вновь; сумрачный силуэт не пропадал. Наоборот, стоило ей шагнуть в сторону двери, как «голова» фигуры повернулась вслед за нею. Еще шаг вперед, назад – башка неотрывно следила за ней. В голову полезли замшелые шамкающие молитвы – обрывки воспоминаний о бабушке, водившей Анну Демидовну в церковь, пока та была еще маленькой.

– Отче наш, ежи на небеси…

Бред какой-то! Какие ежи? Слов она не помнила. Рука сама собой потянулась к подаренному Демьяном кулону, синие камни приятно холодили пальцы. Кулон поймал луч закатного солнца, и солнечный зайчик хищно прыгнул прямо в угол. Тень мгновенно рассеялась, превратилась в скелет-образец, который сюда перетащили из кабинета биологии на время ремонта – там затеяли красить стены. Анна Демидовна шумно выдохнула и пробормотала, успокаиваясь от звуков собственного голоса:

– Почудится же…

Поглядела на кулон. Тот даже от ее прикосновений не нагревался, при этом блистал всеми цветами радуги. Казалось, он запечатал в себе солнечный луч и теперь сам превратился в источник света. От синих камней в кулоне по руке словно разливалось тепло, да и сам он переливался, блистал всеми цветами радуги. Это почему-то придало спокойствия. Анна Демидовна вышла из класса, не забыла запереть его на ключ. Зацокала туфельками в сторону лестницы, ведущей в вестибюль. Хотелось как можно скорее выбежать прочь из пустой, стремительно темнеющей школы, но она решительно остановилась, даже помотала головой, гоня глупые предрассудки. Будто в насмешку над своими страхами взяла с подоконника лейку и принялась поливать почему-то пожухшие цветы. Неужто Марья Николаевна запамятовала? Не желал, однако, забываться тот жуткий силуэт. Ну не мог же пластмассовый скелет шевелиться сам по себе? Конечно же нет, это всего лишь переутомление, нервы, а может, даже галлюцинация – шутка ли, целый день просидеть над банкой клея. Демьян наверняка объяснил бы это как-нибудь по-своему, по-знахарски. Полезли в голову непрошеные воспоминания об их последней встрече – там, на сеновале. Внизу живота разлилось постыдное тепло, почудился терпкий запах трав, мыла и дешевого одеколона, исходивший в тот день от Демьяна. Вернется ли он теперь, увидятся ли вновь? Ах, если увидятся, она обнимет его так крепко, как только сможет, и больше никогда-никогда не отпустит…

Замечтавшись, Анна Демидовна вместо цветов начала поливать подоконник. Спохватилась, выровняла лейку, отодвинула цветы от окна, чтобы стереть воду, и тут ее взгляд упал на внутренний дворик школы. Она застыла, и вода вновь полилась на подоконник, но Анна Демидовна не обратила на это никакого внимания. Увиденное из окна уже никак не укладывалось в банальное «почудилось». Во внутреннем дворике пару лет назад выложили красивую мозаику, изображавшую советских солдат-освободителей, очкастых ученых с неизменными мензурками в руках, бравых космонавтов в обнимку с ракетой. Разноцветными кусочками камня облепили декоративную оградку вокруг фонтанчика, который, кажется, никогда не работал; зато в этом году там наконец распустились сиреневые кусты глицинии. Сейчас посреди фонтанчика росло дерево. Дерево как дерево, только вот раньше его там не было. Оно вырастало крепкими корнями прямо из растрескавшейся мозаики, раскроив головы космонавтам, словно вместо воды употребляло телесные жидкости советских героев; выше из ствола, красноватого в закатном свете, тянулись вбок ветви, а на ветвях росли плоды. И эти плоды беззвучно кричали растянутыми в агонических гримасах ртами.

Анна Демидовна, издав невнятный сип, отшатнулась и выронила лейку. Вода пролилась на туфли.

На взбухших до багровой синевы плодах корчились лица Демьяна, и Максимки, и Жигалова, и Макара Саныча, и многих других знакомых из деревни – Максимкиной матери, алкаша Свирида, молодоженов Валентина и Василины, школьной директрисы, почтальона Федорыча, калеки Афанасия Яковлевича… Лица гримасничали, скалились, морщились, будто от зубной боли. В закатных лучах они казались измазанными кровью. И все они, до единого, пристально смотрели на учительницу – выпученными зенками, с которых по щекам ползли кровавые слезы.

– Господи, спаси и сохрани… – вырвалось само собой со дна памяти.

Отступив подальше от окна, чтобы не видеть страшного дерева, она лихорадочно перекрестилась двумя пальцами и неверным шагом направилась к лестничному пролету.

– Отче наш, Отче наш, Отче наш… Что ж это происходит? Что за чертовщина?

Анна Демидовна оперлась ладонью о перила, начала увещевать себя – какое, мол, дерево? Может, тени так легли, может, с усталости привиделось, а может, и правда клею надышалась. Мало ли какие причины могут быть?

«Материализм, Анюта, атеизм и никакой бесовщины. Во что бы там твой мужик ни верил!»

Оправив юбку, Анна Демидовна нервно огляделась. И вовремя – в темном углу неподалеку вновь стояла та же скрюченная фигура, круглая башка направлена в ее сторону, как дуло танка. Неужто еще один скелет? Да нет, откуда ему тут взяться… Снова чудится?

– Эй… Что это за шуточки? Вы кто такой? Разыграть меня решили? Прекратите немедленно, а то я милицию вызову…

Ее последний довод про милицию исторгся из горла жалким, едва слышным писком.

Анна Демидовна развернулась и побежала, неловко пытаясь устоять на каблуках. Увидела кабинет биологии; рванула за ручку дверь, и та, на счастье, оказалась незапертой. Привалившись изнутри к двери, учительница нашарила стопку ключей, начала искать нужный.

В углу кто-то квакнул. Анна Демидовна подняла голову.

Живой уголок, так его и называли. По программе развития сел и деревень БССР в школу несколько лет назад завезли экспонаты – дохлых ужей и лягушек в формалине и те самые анатомические скелеты, один из которых перекочевал в ее кабинет. Анна Демидовна с изумлением увидела, как скелет медленно, с натугой распрямляет плечи, щелкает позвонками, скалится искусственными зубами. Около него опять что-то квакнуло, прошипело; с трудом отведя взгляд от скелета, учительница увидела ожившие экспонаты – лягушек, ужей, насекомых, – которые брыкались внутри банок, бились о стекло. Одна жаба, довольно большая, сдюжила-таки наклонить свое узилище. Банка сверзилась с полки, разлетелась вдребезги. Жаба, упав на пол вскрытым брюхом, с кваканьем попрыгала к учительнице; за ней с влажными шлепками тянулись выпавшие внутренности. Анна Демидовна прижалась к двери, подняла ногу, с трудом удерживаясь, чтобы не завизжать.

Скелет тем временем сделал один шаг, второй. Его суставы скрипели, челюсть клацала. Он вытянул вперед костлявые белые руки.

– Кыш! Изыди, нечисть! – крикнула учительница, но скелет лишь скалился злорадно. Около его ног скакала жаба, за ней из банки выскочила наружу змея, заструилась по полу извилистыми зигзагами.

На груди вспыхнул синим цветом кулон. Анна Демидовна, вспомнив про него, схватила, сжала крепко в кулаке; по руке растеклось приятное тепло, и стало как-то спокойнее, будто бы Демьян оказался рядом и прошептал на ухо, чтоб не боялась ничего.

– Изыди! – уже увереннее сказала учительница, и скелет остановился, жаба и змея тоже застыли на месте.

Анна Демидовна бочком вышла из кабинета, закрыла за собой дверь на ключ. Изнутри раздалось неуверенное «ква!».

«Бежать надо», – подумала Анна Демидовна, продолжая крепко сжимать кулон. Подошла к лестнице и тут уже вспомнила о странной фигуре, что и загнала ее в кабинет биологии. А тот жуткий силуэт никуда и не делся. Он все так же стоял во тьме коридора. Анна Демидовна застыла на краю лестницы, уставилась на пришельца с распахнувшимся от удивления – даже не от страха – ртом. Фигура сделала шаг вперед. Из полутьмы проявились очертания сухих, с лохмотьями кожи, рук, а следом – костлявых плеч, изуродованного лба – по нему будто кто-то заживо горелкой прошелся, настолько обожженным он был, изувеченным и бугристым. Как если б живого человека к каменке прижали да не пускали, покуда не обуглится, – вот именно так выглядел тот, кто шагнул ей навстречу. В выжженных до мертвенной пустоты глазницах плескалась злоба вперемешку со страданием. Еще бы, не каждому такое суждено пережить, да и не всякий вытерпит.

Анне Демидовне показалось, что из провалившихся внутрь черепа глазниц сверкнуло синим яростным блеском – таким же ярким, как из камешка на шее. Учительница попятилась еще ближе к лестнице и вновь схватилась за кулон. Крикнула с той же уверенностью, что затеплилась в ней несколько секунд назад:

– Изыди! Кто бы ты ни был.

– Кто бы я ни был? – с усмешкой переспросило обожженное чудовище – показалось, будто голос его ломкий и одновременно высокий, как у подростка или женщины.

– Да! Кто бы ни был! У меня… а у меня вот что есть! – и Анна Демидовна подняла выше кулон, мысленно благодаря Демьяна за подарок.

– Сучка ты крашеная! – прошипело чудовище, и тут уж учительница убедилась – да, голос женский. – Это он тебе подарил?

– Кто – он?

– Он, значит! Ненавижу-у-у! Вымлядак! Ублюдок! Лжец! – возопила обожженная тварь. – Ненавижу его! Ненавижу тебя! Всех вас ненавижу, предателей! Все вы, суки, поплатитесь!

Ее пасть широко разомкнулась, и Анна Демидовна, всерьез начав сомневаться в своем рассудке, узрела, как оттуда валятся мелкие какие-то рачки да головастики – они падали на мраморный пол школы, напоминая ожившую кашу. Обожженное чудовище наступало на них, размазывало черными пятками в отвратительную склизкую массу и оказывалось все ближе и ближе – вот до нее уже осталась пара шагов. В этот момент Анна Демидовна взяла себя в руки, поняла – надо бежать. Повернулась на каблуках, дернулась с места. Только от испуга забыла про туфли-лодочки – сразу подвернула лодыжку, нога вспыхнула горячей болью, будто кипятком обдало. Потеряв равновесие, Анна Демидовна качнулась назад, стоя на самом краю лестницы, и сумела сказать лишь:

– Ой!

– Стой! Упадешь же! – с внезапным беспокойством воскликнуло чудище, протягивая к ней обугленную руку. Зацепила костлявым пальцем цепочку подаренного Демьяном кулона. Но от вида страшного создания Анна Демидовна отшатнулась назад, цепочка кулона порвалась, тонко дзинькнув, и учительница вдруг поняла, что более ни одна точка опоры не удерживает ее от падения в пустоту.

Выйдя за порог СИЗО, Демьян с наслаждением вдохнул воздуха свободы. Потянулся – затек весь в тесном «стакане», а после спросил у Жигалова:

– Дык шо, ты уверовал, стал быть?

Майор почесал затылок и угрюмо буркнул:

– Не уверуешь тут…

– Дело ясное. Сам не кажный день такое бачу. И чаго ты робить собрался, товарищ майор?

– Ехать надо до Задорья, а там уж разберемся. Я только с Минска, от начальства… Курить будешь?

Демьян не отказался, взял сигарету из протянутой пачки и удивился надписи:

– «Монте-Кристо»… Откуль такая махорка чудная?

– От кубинских товарищей, сослуживец угостил. – Жигалов поджег спичку, дал ему прикурить и закурил сам, разглядывая знатка сквозь дым темными внимательными глазами.

– Ох, пахучие же! – Демьян с удовольствием затянулся. – Кубинцы, кажешь?

– Кубинцы-кубинцы… Короче, слушай сюда. Я там начальству в Минске всякого наплел – половину правды, считай, сказал. И тут, начальнику, – Жигалов кивнул на тюремное КПП, – на уши лапши навешал, долго снимать будет. Ты у меня якобы на следственном эксперименте, понял?

– Зразумел.

– Не знаю, как из Минска отпустили – видать, уважает меня Гавриленко, верит. Так что сейчас в Задорье, а там… сделай, чтоб этого больше не было, согласен?

– Як же ж не согласиться? – удивился Демьян. – Цель у нас, считай, одна.

– Вот и славно. А я потом так сделаю, чтоб тебя не посадили. Анна Демидовна за тебя просила… Или на условный, тут уж как получится… Уговор?

– Уговор.

Они вновь пожали друг другу руки. Жигалов зачем-то стиснул ладонь, аж покраснел. Демьян поднажал в ответ, и минуту они стояли молча, выкручивая друг другу костяшки да сверля друг друга взглядом, пока не отпустили одновременно. Жигалов потряс кистью.

– Чертяка бородатый.

– На себя глянь, гэпэу на выезде. И гэта, товарищей на букву «ч» не кликай – они все слышат.

– Опять суеверие, что ль?

– Практика.

Хлопнули двери желтого «запорожца», экспроприированного у Макара Саныча. Глушитель выпустил клуб дыма, и машина двинулась по дороге от райцентра на юг – к Задорью. Ловко переключая рычаг передач и крутя баранку, Жигалов чесал усы и поглядывал украдкой на пассажира. Демьян сидел, поставив между ног узловатую палку, покрытую хитромудрыми узорами, и лениво щурился в окошко. Вскоре майор не выдержал и сказал:

– Ну, че молчишь?

– А чаго казать-то?

– Ну, например, кто такая эта Купава, туды ее в качель?

– Ведьма, – коротко ответил Демьян, – и звать ее Акулиной на самом деле, я ж говорил. Купава это… подпольная кличка, словом.

– А кто кличку дал?

– Да она сама и взяла. От ненужных глаз да ушей. Своим только открывалась.

– Та-а-ак… – пробормотал Жигалов. На дороге попалась колдобина, и он резко выкрутил руль. – А ты, значится, не первый раз про нее слышишь?

– Да уж наслушался, – крякнул досадливо Демьян, – и на болотах звала, и из бабки мертвой гутарила – той, что дочку свою доконала; на свадьбе лесной бабе кто-то на ухо нашептал, с зоотехником опять же. Я давеча до Сычевичей доезжал, а у них тишь да гладь, хоть бы домовик завалящий, а у нас ну чисто зоопарк. Из-под кажной лавки нечисть так и лезет.

– Тоже, думаешь, ее рук дело?

– Дык а чьих же ж яшчэ? Затевает она что-то большое… Тольки вот не разумею что.

– Погоди, она ж это… мертва.

Демьян кивнул, зыркнув так, что стало понятно – тему он развивать не хотел. Но Жигалов, привыкший проводить допросы, сдаваться не собирался.

– Как же она может что-то затевать, если мертва?

– Сам в толк не возьму, – с неохотой признался зна́ток. – В Пекле она должна жариться давным-давно… А она все мине козни строит.

– Где-где?

– В Пекле…

– Что за Пекло такое?

Демьян вздохнул, сжал покрепче клюку и начал говорить, уставившись перед собой:

– Лады, скольки нам тут ехать, час? Як раз все сказать здолею… Слухай сюды, майор, начну значалу самого – наш мир есть Явь. А есть яшчэ Навь, Правь и Пекло. Гэта… как бы так поматериалистичнее? Ну, пущай будут другие миры, зразумел? Параллельные, как в книжках пишут – мне Максимка сказывал. Они кажный отдельно от других живут, но все равно тесно связаны, как шестеренки в механизме. А там, значит, где они зубцами соприкасаются, там и происходит всякое… антинаучное, по-твоему ежели. Ну а мы, знаткие, следим, чтоб оно, это антинаучное, сильно-то никого и не цепляло, ежели что… Мы вродь как проводники меж мирами, видим всякое и людям помогаем.

Так, пока ехали, Демьян вкратце и рассказал Жигалову о том, что происходит в Задорье – и об Акулине, что с того света пакости творит, и о происшествии с Кравчуком и женой его, и о письме немецком. Словом, все карты раскрыл. Жигалов слушал внимательно, кивал, не забывая следить за дорогой. Когда они достигли ближайшей к Задорью вёски, майор притормозил у местного клуба.

– Погодь, – бросил он новому соратнику, – я до клуба дойду, позвонить надо.

– На кой?

– Подкрепление с Минска кликну. Я сегодня пытался дозвониться до Задорья – а там тишина, будто линию оборвали. И это… – майор вдруг замялся, будто не мог подобрать слова.

– Ну, чаго?

– Мне в Минске сказали, мол, тут с разных колхозов нехорошие слухи идут. Вот такие, как у вас. Мол, видали козленка двухголового, что на луну выл, и что зоотехника одного погрызенного схоронили. А он же ж не волков разводит. И вот такого добра в округе…

Демьян сплюнул, стукнул кулаком по бардачку со злости – тот открылся, внутри лежала непочатая бутылка водки. Зна́ток грустно усмехнулся при ее виде.

– Эх, Макарка… Так шо, майор, думаешь, такая скотоферма не одна была?

– А сам прикинь, сколько таких бандеролек с семенным материалом твоя ведьма разослать могла? Пи-и-исьма, письма я на почту ношу…

Демьяну представились сотни воображаемых конвертов и бандеролей, в каждой из которых в крошечном герметичном автоклаве плескалось бесовское семя. И откуда она его только…

– Звони в свое гэпэу! – просипел зна́ток, осознавая масштаб бедствия.

Жигалов сунулся в клуб; тот оказался закрыт, пришлось долбиться в окошко соседнего дома к местному председателю. Открыла его жена, которая, увидев корочки, расплылась в льстивой улыбке, разве что хлеб-соль не вынесла. Пока майор с кем-то спорил на линии, Демьян сидел на лавочке у крыльца и нервно дергал ногой, а клюка стучала в такт по ступеням. Взгляд знатка был направлен туда, в сторону Задорья, где над лесной чащей воздух будто колыхался в мареве жаркого полуденного солнца. Вскоре на шум вышел разомлевший – явно с послеобеденного сна – председатель. Потянулся, достал папироску. Демьян его окликнул:

– Слышь, мил человек, а с Задорья есть якие новости?

– Да пару дней ничога не слыхать, – тот зевнул так, что едва челюсть не вывихнул, – даже Федорыч с почтой не ездит – запропастился куда-то, хоша дни-то будние. – Наконец председатель пригляделся к собеседнику: – А ты ж Климов, да? Знахарь который?

– Знахарь-знахарь.

– А вы это, в Задорье зараз едете? Кажи Санычу, шоб порядок у себя навел, а ежели линию оборвало – пущай чинит. А то як ни позвоню – там якаясь баба в трубку бормочет… Стихи читает, дурная… Телефонистка, видать.

– Баба бормочет? – переспросил Демьян будто одеревеневшими губами.

– Ага… Расставанье-до свиданье… Да ты сам позвони!

Демьян стремглав вбежал в клуб, где Жигалов как раз заканчивал разговор с начальством. Он обильно потел, часто кивал и покорно соглашался.

– Понял вас, товарищ полковник… Так точно! Эксцессов больше не будет, обещаю… Так точно! Дождемся, никакой самодеятельности! Да! Вас понял. Вас понял. Будем ждать. Есть, до связи!

Жигалов облегченно опустил трубку на рога – чуть сильнее, чем стоило, и увидел бледного как полотно Демьяна.

– Что там опять?

– Дай-ка сюды! – Демьян рванул к себе эбонитовый прибор и начал крутить диск номеронабирателя. Поднес трубку к уху; раздался щелчок, следом короткий звонок, который тут же сменился столь знакомым шуршанием – будто грешные души перебирают ногами по склону, усеянному истлевшими столетия назад мертвецами, а тысячи еще целых покойников шуршат сапогами по окоченевшей земле. И тот же далекий комариный писк, означающий на самом деле слившиеся воедино вопли миллионов грешников – как далекий отголосок контузии, навсегда въевшейся куда-то вглубь черепа. Не сразу Демьян заметил, что не дышит с тех пор, как взял в руки трубку. Втянул со свистом воздух в легкие.

Сквозь эти писк и шуршание через мембрану телефона прорвался женский голос. Он был нечетким, прерывался, но мозг Демьяна сам заполнял пробелы в словах, ведь он знал этот текст наизусть:

До свиданья, друг мой, до свиданья.

Милый мой, ты у меня в груди…

Предназначенное расставание

Обещает встречу…

– Впереди, – хрипло завершил фразу Демьян и отбросил карболитовую трубку, как если бы та его ударила током.

– Ты чего? – спросил Жигалов, взял трубку. – О, Есенина читают, как на радио! Сбой на линии?

– Да якой там сбой, майор… Знакомься, вот она, Акулина.

Нервно моргнув, Жигалов аккуратно положил трубку.

– То-то думаю, голос знакомый…

– Ехать нам треба! Она, поди, там незнамо шо устроила, покуда мене не было́. Опоздали мы! – Демьян схватился за волосы, угрожая вырвать их с корнями. – Ну, чаго встал столбом! Поехали же!

– Погоди теперь уж. Нельзя нам ехать – сказано, подкрепления ждать.

– Э-э-эх… Скольки почакать треба?

– Ну полсуток точно – отдел ГБ далече будет, покуда всех соберут, пока резолюцию подпишут…

– Нема у нас столько времени, майор! Ехать треба, не через полсуток, а зараз прямо, а не то она их там, як кутят, всех передавит! Всю деревню! Помчали, браток, – не то людям капут, я табе точно кажу.

Жигалов напряженно поглядел на знатка, на телефон, закручивая при этом левый ус так, что, когда отпустил, тот задрался вперед клочковатой косицей. Затем тяжело вздохнул и достал две штуки чудных своих кубинских сигарет. Улыбнулся грустно, но с лихим огоньком в глазах:

– Ну, давай тогда хоть покурим на дорожку. Эх, растудыть ее налево, не видать мне новых звездочек…

Еще за несколько верст до Задорья стало ясно, что в деревне творится неладное.

Из травы на капот «запорожца» выпрыгнул заяц. Он застыл, поджав длинные уши, и поглядел сквозь лобовое стекло испуганными черными глазками, после чего совершил еще один длинный скачок на другую сторону дороги. Следом за ним дорогу быстро перебежала рыжая лиса с выводком щенят, едва не угодив под колеса. Солнце поблекло, налилось малиновой тяжестью, будто раскаленный добела шар медленно остывал, погруженный в воду. Небо потускнело, тяжелые облака грозились упасть на голову. «Плохой знак», – отметил про себя Демьян: кто-то очень могущественный, а еще совершенно отчаянный сплетал чуждую Навь с нашей Явью. Ветви деревьев склонились от невидимого ветра, отбросили длинные тени на дорогу; к горлу подкатила тошнота.

Жигалов вдруг встряхнул головой, пробормотал сонно:

– Да что за херня такая…

– Эй! – Демьян потряс его за плечо. – На дорогу гляди, майор! Ты в армии кем служил?

– Да рядовым…

– Не спать, рядовой!

Жигалов встряхнулся, уставился на дорогу хмурым взглядом. Вскоре салон наполнился дикой, нестерпимой вонью – точно кто-то решил запечь десятка два тухлых яиц в печи из автомобильных покрышек. Мужчины закашлялись, зажали носы и рты, а сквозь щели в приоткрытых окнах втекали струйки темного смердящего дыму. Вскоре впереди показалось зарево – точно за горизонтом полыхал пожар. Там, где через местную речку был перекинут старый мост, играло, блистало, искрилось нечто ярким светом. На реку невозможно было и взглянуть, не ослепнув: в ней вместо воды катилась лава вперемешку с черным битумом. То и дело на поверхности вспухали и лопались пузыри, выбрасывая в воздух порции ядовитого газа. Кое-где виднелись вплавленные в остывшие сгустки лавы рыбьи кости. Берега речушки почернели и потрескались, глина запеклась в крупные куски, трава сгорела, а кусты превратились в обугленные крючья; сам мост едва-едва держался на железных сваях и неумолимо кренился набок. Вокруг подкосившихся опор собирались темные сгустки лавы. Ввысь вздымались красные искры, воздух колыхался от жуткого жара.

Жигалов уставился на безумное зрелище выпученными глазами, отер выступивший пот со лба.

– Ну, объясняй, знахарь, это что еще за диво?

– Смородина-река, – прокашлял Демьян сквозь рукав. – Из берегов, видать, вышла.

– Чего?

– То не наша река, иномирная. Она границей служит – Явь от Нави разделяет. Плохо дело.

– Почему? – глупо переспросил майор, плотно закручивая окно со своей стороны.

– Потому что граница нынче тут, видать, и пролегает, зразумел? И Задорье таперь – в Нави. Тольки мост здесь не Калинов, а вон – якой есть, яким чудом не смыло? А шо, майор, здолеем мы на тот берег перемахнуть?

Жигалов оглядел мост и сваи, поцокал языком.

– Ну если быстро мчать… Вроде как не сгорели еще опоры.

– Тогда гони!

– Куда?

– Гони на тот берег! Покуль не поздно!

Дернув подбородком, Жигалов переключил передачу. Демьян кивнул – газуй, мол. Майор выжал педаль газа. «Запорожец» рванул вперед, взлетел на мост. Опоры снизу задрожали, но выстояли; от напора вверх из лавы поднялись снопы искр, окружившие автомобиль огненными всполохами. Машина разогрелась мгновенно – как нутро печи, аж волосы скручивались от жара. Они преодолели какие-то два метра, как вдруг двигатель чихнул и заглох.

– Гашетку, майор! Топи газу! – орал Демьян, не разбиравшийся в технике.

– Куда гашетку? Встал он, не видишь? – Жигалов нервно дергал ключ зажигания.

– Ох и вовремя! Тоже мне – достижение промышленности!

Демьян выпрыгнул из «запорожца», едва не свалившись в лаву. Ухватился за перила моста – и тут же ладонь зашкворчала, покрываясь волдырями. Демьян зарычал, уперся могучим плечом в крыло автомобиля и потянул вперед; под ногами кипела, пузырясь, кирза, рядом чавкали плавящиеся покрышки. Майор, не будь дурак, среагировал быстро, вылез со своей стороны и принялся толкать. Вдруг мост накренился и пополз вперед – на противоположный берег.

– В машину, быстро! – сориентировался Жигалов. Демьян не стал спорить. Они едва успели запрыгнуть на сиденья, когда крен моста буквально выплюнул многострадальный «запорожец» на берег, и тот уже застучал по дороге лысыми покрышками. Мост позади застонал и с чмоканьем отпустил дальний берег, завалился вперед и принялся медленно погружаться в жидкое пламя. Раздался гул огня, пожирающего металл. Жигалов утер со лба пот.

– Уф, успели… Ну и вонь, конечно. Не ты ли газку поддал? А, со страху?

– Шутник, еп твою ногу, – Демьян хохотнул облегченно. – Гэта Смородина – потому что смердит она.

– Понятно.

Жигалов кое-как завел чихающий автомобиль и на непослушных лысых колесах отъехал чуть дальше, где не так воняло, остановил машину и оглянулся назад, где в сумерках вспыхивали взлетающие над рекой искры. Мост окончательно погрузился в реку, потеряв форму.

– Понятно мне, что ничего не понятно! Кроме разве что того, что подкрепление до нас уж не доедет.

– А нам оно и не треба – сами с Акулиной разберемся, без сопливых. Давай газуй, майор!

Машина неуклюже переваливалась по дороге, ведущей в деревню. Кругом было сумрачно, почти как перед ночью, хотя и белый день на дворе. Вдруг Жигалов поднял голову, уставился на потухшее фиолетовое светило, при этом мерцавшее полумесяцем, и прохрипел в ужасе:

– Это ж луна. Луна, Климов! Что это все значит?

– Шо, шо… То самое. В Нави солнца нет, не любят они солнечного свету, у них там, на изнанке, месяц тольки и светит. А кто-то здесь взял Навь да Явь, а потом перемешал, як молоко в чае. Ни разу такого не бачил и не слыхал даже – гэта ж якой силищей треба обладать… Ох, чую, помогает кто-то Акулинке – не здолела б она одна такое зробить… Стой, майор!

«Запорожец» притормозил. Демьян с Жигаловым сидели в салоне, глядя наружу с отвалившимися челюстями. У обоих в этот момент промелькнула мысль: а не брежу ли? Дорогу переходила избушка. Избушка на курьих ножках. Вернее, на высоких куриных ножищах – с телеграфные столбы, с нее сыпались вниз грязь и куски мха; хлопала при движении распахнутая дверь, а на одном из бревен повисла табличка с номером дома – «9». Оставляя на земле отпечатки огромных лап, изба флегматично пересекла дорогу и зашагала по полю, куда-то в сторону реки Смородины. При каждом шаге из печной трубы вырывались клубы темного дыма, словно бы ожившая изба дышала во время прогулки.

– Ты гэта тоже бачишь, майор? Иль у мене с котелком проблемы?

Жигалов специально протер глаза, поморгал и признался с неохотой:

– Вижу, как не видеть. Если и беды с башкой, то у нас обоих.

– Гэта ж хата Яковлевича… – пробормотал Демьян. – Дед Афоня без дому остался, значит.

– Жаль, фотоаппарата нет, – Жигалов как завороженный пялился вслед уходящему дому; на разъезженной дороге оставались следы огромных лап, – а то такое бы чудо сфотографировать и ученым показать – цены бы не было. Враз бы всем Союзом к коммунизму шагнули.

– Не надо ученых – Навь науке не поддается. Давай, майор, рули далей.

– А куда?

Демьян задумался на секунду.

– К Дому культуры поехали – там, думаю, кто-то верно заховался.

Стоило им тронуться с места, как под колеса чуть не попал выскочивший из ниоткуда палявик. Маленький и юркий, как обезьянка, рыжий навий ударился плечом о бампер и отскочил в сторону, заверещал; Жигалов заорал от неожиданности и врезал ладонью по клаксону:

– Куда прешь, макака драная?!

– Ты шо, его побачил? – удивился Демьян. – Ты ж не знаткой!

– Еще б не увидел: под колеса ж прет!

– Палявик гэта. Ну-кась, дай побалакаю с ним.

Зна́ток высунулся из окна и крикнул навьему, что скукожился у кювета:

– Здорово, братец! Ты чаго так спалохался? Куды побег, дурной?

Маленький навий потер ушибленное плечо и провякал плаксиво, выпучив высохшие глазки на рыльце:

– А вы на кой своей бандурой железной толкаець? Я вам не собака якая, шоб мине толкац! Мине от железу плохо!

– Ведаем мы, кто ты, паскудь полевая! От кого утекаешь?

– Дык от кого, от бесов! Там бесы… на поле, – махнул палявик маленькой шерстистой ручкой, – да и повсюду оне – бесовья порода, вылезли со всех щелей, гады. У, лайно паганае, всем бы роги открутил!

– Бесы, кажешь? И чаго хочут?

– Як-то не дотумкал спытать, неговорливые оне. С поля мине погнали, як выродка якого; кикиморе накостыляли, да и остатним. Вона оне, усе наши скачут.

На дорогу действительно высыпала мелкая нечисть – две зеленых кикиморы, проказник Аук, следом тащил соломенную торбу лесной бай, в свое время пленивший Максимку. Лешака не хватает; ан нет, вот и он, серой тенью перетек через дорогу, оставляя за собой шлейф из расцветающих и тут же увядающих на земле вербейника, брусники и васильков. Пугливо оглядываясь на желтый «запорожец», нечистые торопко исчезли в кустах. Когда Демьян обернулся, палявика тоже и след простыл – лишь колыхнулись листья рябины. Зна́ток сплюнул на землю.

– Якие яшчэ бесы… Сдурела, шо ль, нечисть наша?

– Слышь, знахарь, – не своим голосом спросил из машины Жигалов, – это что за шобла-вобла была? Этот синий, как труп, две бабы зеленые, и обезьяна эта…

– Паскудь гэта, майор. Нечисть местная. Бачишь ты ее как-то, хоша не должон без их на то воли; стал быть, плохо дело совсем, потому и видать их всех. И не знахарь я, а зна-ток! Коль ясще раз знахарем обзовешь – я за себя не ручаюсь, зразумел?

Но Жигалов на шутливую угрозу не отозвался. После лицезрения реки Смородины, ходячего дома и стаи мелкой нечисти ему явно стало не по себе – кожа побледнела, отчего шрам на щеке вздулся белой линией, на лбу выступили капли пота, а руки вцепились в баранку руля. Демьян с жалостью потрепал его за плечо в униформе, приводя в чувство.

– Товарищ чекист! Ехать нам треба! Ты давай, браток, в себя приходи: сам вызвался допомогой быть, помнишь?

– Забудешь тут, – кивнул Жигалов, с усилием отцепляя пальцы от руля.

– Ну дык и помогай! У мине времени нема с тобою возиться. Представь, что чудится все табе. Як самогонки перепил. Як такой вариант, сойдет? А там уж далей обмозгуешь, шо к чему…

Судя по всему, чекиста такое предложение устроило. Жигалов завел мотор и тронулся по дороге – медленно-медленно, будто опасаясь, что под колеса снова выскочит какая-нибудь живность. Предложение Демьяна пришлось впору – все увиденное по дороге и правда казалось горячечным бредом: то тут, то там шмыгала мелкая нечисть, деревья покрывались уродливыми плодами, похожими на головы, которые вскоре лопались от спелости, усыпая землю вокруг зубами-косточками. Над одним из дворов в небе парила стая курей, и Жигалов готов был поклясться, что одна из них уже порядком ощипана. Кипела вода в колодцах, вырываясь наружу густыми облаками пара; замерзала вода в лужах, прихватывая за лапки недостаточно расторопных лягушек. Вездесущие мошки выстраивались в огромные хитроумные геометрические фигуры – буквально на секунду, а потом вновь рассыпались беспорядочным роем. С каждой секундой становилось все темнее, хотя наручные часы показывали полдень. Но небо мрачнело, а вместе с ним мрачнел и Демьян. Это была не обычная темнота, а какая-то ядовито-фиолетовая синева – как фингал под глазом, и в опускающейся тьме на границе зрения прятались долговязые тени, отчего майор плюнул на осторожность и дал по газам, насколько хватало многострадальному «запорожцу». Через несколько бесконечных минут они оказались в сердце Задорья – у Дома культуры, или иначе – клуба. Входная дверь была завалена всяким хламом под самый козырек, окна как попало заложены мебелью изнутри, а чуть выше Жигалов наметанным солдатским взглядом усмотрел амбразуру – щель на чердаке, откуда на пришедших неприветливо уставилось ружейное дуло. Майор приспустил оконное стекло и крикнул простое слово, понятное каждому фронтовику:

– Свои!

Спустя несколько секунд ружейное дуло лениво двинулось вбок – подойди, мол. Зна́ток и майор подошли ближе; Жигалов опасливо держал руку на кобуре, да и Демьян переставлял палкой медленно и осторожно, готовый в любой момент дать стрекача.

– Гэта кто там, а? – крикнул Демьян. – Я Климов Демьян Рыгорыч, со мной майор Жигалов.

– Элем Глебович, – зачем-то добавил Жигалов – для официальности, видимо.

– Дема, ты? – раздался приглушенный голос с чердака. – Проходи, браток; мы-то все и думаем, куды ты запропал, родненький! Без тебя тут никак! А чекист зачем?

– Приблудился нечаянно. Двери-то отворите.

Ствол убрался, и оба вздохнули с облегчением – уж они-то знали, каково это, быть на прицеле. Сбоку здания ДК шикнули:

– Сюды, братцы! Через подвал.

Там их встретил Макар Саныч, и. о. председателя. При виде его Жигалов даже присвистнул – одет был Саныч по всей солдатской моде, в камуфляж «Березка», подпоясанный подсумком с боекомплектом и флягой на боку. И даже с парой ручных гранат в кармане, торчавших, будто морковки. В руках Саныч сжимал пистолет-пулемет Шпагина.

– Заходите, яшчэ дверь треба того, забаррикадировать.

– Надо ж, по науке оборону организовали, – покачал головой майор.

– Дык Макарка… то исть Макар Саныч – старый партизан, – ответил за него Демьян. – Мы с ним сослуживцы, считай – вдвоем со всего отряда и выжили. Остальных усих минометом положили.

Председатель запер за собой подвальную дверь – железным ломиком, на манер задвижки, открыл лючок. Цепочкой по лестнице поднялись в актовый зал. На передних сиденьях у самой сцены сидели человек пять угрюмых мужиков, одетых как попало – кто в такой же камуфляж, а кто и по-домашнему. Среди них Демьян узнал и егеря Валентина, и отчима Максимки Свирида в компании его друзей-собутыльников – Богдана и еще пары малознакомых колхозников. Сбоку притулился, вытянув железный протез, поселковый почтальон Федорыч, махнул приветственно.

– Дзякую, братцы, – Демьян по очереди всем пожал руки, – а чаго вас так мало? Где мужики все с поселка?

– Дык кого сразу убило, кто дома с семьями по погребам – мы тут так, сами организовались, – отозвался Макар Саныч. – Ты-то сам як с тюрьмы выбрался? Тебе ж посадили.

– Не без добрых людей, – кивнул зна́ток на Жигалова. – Гэта представитель госорганов тута, зараз будем разбираться, чаго творится. Горилку пьете, шо ль, воины? Эх вы – война войной, а алкоголь по расписанию.

Действительно – на табуретке стояла пара бутылок самогону, а на полу еще несколько пустых. Свирид тут же огрызнулся:

– Че хотим – то и делаем, мы люди взрослые.

– Мене б Космач во время войны с водкой увидел – мигом бы уши оборвал.

– Да, товарищи, отставить распитие спиртных напитков, – влез в диалог Жигалов, – а то время неподходящее, да и вообще мы с пьянством боремся, кто не слыхал. Кто главный? Доложить о ситуации!

– Я главный! – выпятил грудь Макар Саныч, но тут же влез Свирид:

– А с якой беды ты вдруг главный? Мы тут гэта… анархисты, во! В общем, слухай, товарищ чекист: вчерась вечером як почалась беда, так до сих пор расхлебать не могем.

– Да и пораньше даже, – вставил его друг Богдан, – но тут где як, значалу зразуметь ничего не могли, а потом як поползла напасть по деревне – жуть! У избы Яковлевича ноги куриные выросли, да изба в пляс пошла – еле успел на сеновал сигануть.

– А я на своей полуторке зъехать с деревни пытался, – сказал Федорыч, – да там везде, куды ни поедь – страсти творятся, и не пускает сволочь всякая. Без пол-литры на гэту дрянь и не глянешь, до того страшенные. То немочь безкожая под колесы кидается, то нечисть всякая, прости Господи, – после этих слов неверующий почтальон размашисто перекрестился, – а як на реку сёдня попробовал выехать – дык там огнь один заместо воды; по мосту побоялся переть. Ну я тута уж в клуб и вернулся – не уехать никуды, значит.

– Связи нет?

– Да якая там связь… Трубку поднимешь – а там дура якая-то стишки читает. Ты ей – на помощь да на помощь, а она знай свое, встреча, мол, впереди. Словом, некуда деваться с деревни. Мы тута с мужиками в ДК обосновались, ребятишек попрятали да жен, а на чердаке снайпер сидит. Пуль ему бы сребряных…

– Чепуха ваше серебро, – усмехнулся Демьян, – баловство одно. Железа паскудь пужается. Железа и соли. Соль всю збирайте, а железа у вас и так навалом. Тольки тут и нечисть вся шуганая – бегут кудысь, як спалохались чаго.

– Значит, правда ты зна́ток? – спросил Федорыч, глянув на Демьяна как-то по-новому, почти с восхищением, как на секретаря райкома партии. – Не шарлатан ты, значит? Есть оно? И Бог есть?

Демьян только отмахнулся в ответ на просящий взгляд атеиста. Тут вступил в беседу Жигалов:

– Да, что у вас с вооружением, товарищи?

Макар Саныч взялся докладывать:

– Шо здолели – то и собрали. Ружья охотничьи, два ИЖа пятьдесят четвертых, тозовки мелкого калибру, «мосинка» одна имеется – старая, но добрая, с прицелом годным, с ней у нас снайпер сидит. Вот у мене ППШ сохранился, а яшчэ «шмайссер» трофейный есть, тольки на него патронов трошки, – при этих словах председатель смутился под укоряющим взглядом чекиста, – ну а шо, я человек запасливый, даж когда пил – не заложил за бутылку-то! Гранат с десяток наберем, робят через раз, да пистолет у кого-то наградной, як ваш, товарищ майор. В подвале пулемет «Максим» стоял, но проржавел за сыростью. В общем, гэта все, ну и топоры-вилы, ясно дело.

– М-да-а-а, арсенал! – присвистнул майор. – А откуда у вас столько оружия, не потрудитесь объяснить, товарищ Петренко?

– Эхо войны… – пожал плечами председатель.

– Не лезь ты со своей бюрократией, майор, – воскликнул Демьян, и остальные мужики поддержали его одобрительным гулом, – Саныч, считай, нам своим крохоборством всем добрую службу сослужил. Не смущай человека – зато есть чем немца воевать.

– Немца?

– Тьфу ты, нечистого в смысле. Без Макарки мы б тут без единого патрона сидели на жопах, да, мужики? Так шо ты гэта, вспоминай службу. Где ты там был, под Берлином? Хошь казать, вы трофеев не брали?

– Брали…

– Вот и считай за трофейное ружжо все, шо есть. Слышь, Саныч, а с патронами как дела?

– Да не особо. Бережем. Тольки на энтих, безкожих тратим – их хоть пули берут. Ну это в лоб коли бить.

– На безкожих? – навострил уши Жигалов. – Такие, с рожками, на телят похожие, да? У кого три ноги, у кого две головы, эти?

– Телят, козлят, поросят… А вы, товарищ майор, откуль знаете?

– Да довелось насмотреться три дня назад… Потом в Минске такую стопку рапортов подписать пришлось, приезжаю – а у вас тут военное положение.

– Не то слово, словно знову война, – буркнул Федорыч, разлил по рюмкам самогона и кивнул Жигалову, – ты давай присоединяйся, майор. Не будь як баталер на судне – у нас тута общая беда нарисовалась. По рюмашке хряпнешь с народом, да обсудим, як нам далей гэту ситуевину разруливать. Я одно время на «жабодаве» старпомом служил, всякого там насмотрелся, но такого не бачил – аж голова кругом. Так шо тут без горилки нияк не обмозгуешь, иначе с глузду съехать можно.

Раздумав секунду, Демьян молча взял рюмку и замахнул, занюхал рукавом.

Понимая, что остается в меньшинстве, Жигалов покорно взял стопку, но сказал строго:

– Только из трудовой солидарности.

И тоже выпил под одобрительные выкрики. «Самогонка хорошая», – подумалось майору. Поставив стопку на табурет, он сказал:

– Ладно, еще по одной, и не больше. Я, как представитель государственной власти, беру на себя руководство всем этим мероприятием. Где эти ваши безкожие бегают?

– Да всюды, – доложил Макар Саныч, разливая по рюмкам остатки, – странно, шо вы ни одного не побачили. – Одного тута снайпер положил, полчаса назад.

– А кто снайпер-то? – додумался узнать Жигалов.

– Дык Землянин же, вы чаго? – удивился председатель. – Афанасий Яковлевич. Он ящчэ, товарищ майор, на свадьбе на баяне играл, безногий. Он всю войну стрелком и был, зайца в глаз бьет.

– Помню, хороший старик.

– И в Бога верует, – вставил Демьян, – оттого их с одного раза и валит.

Жигалов цыкнул недовольно, но промолчал. Выпил молча и отставил подальше оставшуюся бутылку – хватит, мол, пьянствовать. Мужики закурили; в высокий потолок клуба поплыли сизые клубы дыма от папирос, самокруток и сигарет. Молчавший до того егерь Валентин сказал:

– У меня предложение такое, мужики. Раз пришло пополнение – надо в ружье вставать, выходить в деревню да бить всю гэту погань, покуда сил хватит.

– А як же ж ты ее побьешь, не одним ружьем ведь? – ответил ему Демьян. – Сколько их тут, сто, двести? А патронов? То-то же, башкой думать надо. Кстати, а где хлопчик мой, Максимка? А Анна Демидовна?

Макар Саныч хмыкнул, почесал лысину.

– Прости, Демьян Рыгорыч, треба было сразу тебе казать. Демидовну со вчера не видели; дома в погребе тоже сховалась, я так разумею. Она пса твоего кормила, кстати, Полкашку. А Максимку посля того, як тебе кагэбэ увезло, забрал Сухощавый, кажут. Помогает хлопцу. А то Свирид…

– А шо Свирид сразу? – Отчим Максимки зло уставился на председателя красными глазами. – Як шо – дык Свирид! Пацанчик сам убёг, я его не выгонял! И не бил его, слышь, Дема?

Демьян стукнул о пол клюкой, призывая к тишине, обратился к Макар Санычу тихим и злым голосом – так об умершем родственнике спрашивают:

– Кто забрал, говоришь?

– Ну, Мирон Сухощавый, тот, с соседней вёски. Порчун который.

– Да знаю я, кто он! – рявкнул Демьян, подскакивая. – Давно Максимка у него?

– Дня три вродь как…

– Мне идти треба!

Демьян в сердцах расколотил о стену рюмку, перехватил поудобнее клюку и быстро направился к выходу из клуба. Все с недоумением переглянулись, Жигалов догнал знатка, остановил:

– Куда? Мы ж тут план мероприятий обсуждали.

– Да якой, к бесам, план! – огрызнулся Демьян – в застывших чертах лица чувствовался испуг; не за себя – за ученика. – Максимку треба от гэтаго лиходея вызволять.

– Тогда я с тобой! Ты куда?

– К Мирону, вестимо.

– И мы с вами! – позади засуетились мужики, начали хватать оружие, обмундирование.

– Ты не торопись так, зна́ток – допоможем, чем смогем!

– Погодь ты пару минут! – ухватившись за локоть Демьяна, Жигалов таки сумел его остановить у самых дверей. – Сейчас все пойдем. Сухощавый это кто такой вообще?

Зна́ток вздохнул, зыркнул на майора и решился сказать:

– Сухощавый – гэта колдун, порчун или, как он себя зовет – киловяз.

– А ты не колдун разве? – удивился майор.

– Я таки же колдун, як ты чекист. Я – зна́ток. Знатки, ведьмы и киловязы – разные совсем.

– А в чем разница?

– Зна́ток и знатуха могут в церкву заходить, – пояснил Демьян, топчась на месте и нетерпеливо наблюдая, как собираются мужики, – а киловязам и ведьмам туда ходу нема – они с Пеклом связались, душу свою дьяволу на откуп отдали. Знатки на небушко могут попасть, ведьмакам дорога только туды, вниз. Так понятней?

– Теперь понял. И чего ты за Губаревича переживаешь?

– Думаешь, он Максимку по доброте душевной пригрел? Эх, балда я, знал ведь, что заманит он его… Эх! Гляди: порчуну одна дорога – в Пекло, грехи его туды тягнут. Он за то и с чертями на короткой ноге, да с Пеклом в десны целуется, покуда зубья есть. Тольки вот Сухощавый старый уже, почти все зубы отдал, помирать скоро, а в Пекло-то со всем грузом грехов не охота. Разумеешь?

– Нет. Ни черта не понимаю, – признался майор.

– Тс, не кликай лихо, пока оно тихо! Гляди, есть одна метода, як можно киловязу нашему опосля смерти мытарства пройти и на небушко попасть; ему треба грех свой ученику передать. Только вот нема у Мирона ученика – не идет к нему никто, пужается народ, знает, что расплата лютая будет, да и вредный он – спасу нет. Репутация плохая, стал быть. К тому же ученик знатким должон быть, а таких у нас раз-два – и обчелся. Максимка знаткий, бо я как в тюрячку попал, Сухощавый его сразу и забрал в ученики. Не просто ж так он гэта робит – старый он совсем, вот и треба ему ученика, кому можно грехи передать. Хитрый он, падло. Таперь зразумел?

– Вроде да, – сказал Жигалов – в его материалистическом сознании с трудом увязывались все эти знатки, ведуны, черти, грехи и прочая бесовщина.

Народ собрался на вылазку, все выстроились рядышком – ружье в ружье, грудь в грудь, Макар Саныч даже медаль нацепил, а Федорыч кривобоко оперся на протез. Свирид недовольно спросил:

– Ну, долго вы яшчэ балакать будете? Сами ж торопили!

– Обожди, – отмахнулся Демьян и продолжил: – Слухай главное, майор. С Максимкой ясно – хочет киловяз на тот свет уйти незамаранным. И думается мне, не просто так все разом случилося. Не могла Акулина одна таких дел наворотить…

– В сговоре они, думаешь?

– Да як день ясно! Мирон давно ее знает, вот и подсобил по старой памяти. А она ему – хлопчика, в награду, значит. У, пень старый, не хочет, вишь, по счетам-то платить.

– И что теперь?

– А таперь, думается мне, там все дорожки и сойдутся. К Сухощавому идти надобно.

– Ну так пойдем! Вон нас сколько! Айда, мужики? – обратился к присутствующим Жигалов.

– Не айда, а трында! – оборвал его порыв Демьян. – Ты чем слухал? Говорю ж, он с чертями за брата!

– А мне и сам черт не брат, – буркнул Федорыч. – От трехлинейки в лоб яшчэ ни один черт не спасал.

– Дурань ты! Думаешь, он, як я, будет травки перебирать да заговоры шептать? Хер там! Один раз глянет – кишками опростаешься. И все вы тоже разом.

– Так шо, каков план? – обрубил бормочущий гул Макар Саныч.

– Есть у меня идейка одна. Припасено у меня кой-чаго. Одно плохо – до хаты моей добраться треба. Поехали, шо ль?

За три дня в гостях у киловяза Максимка уяснил несколько вещей. Во-первых, местный суседка хозяина шугался. Сухощавый его загнал в самый дальний и пыльный угол и вообще шпынял как только мог. Большая разница с тем наглым и общительным домовым, что жил у Демьяна. Во-вторых, старик жить не мог без карт. Каждый вечер Сухощавый звал Максимку за стол – в секу перекинуться или преферанс. Тот поначалу отказывался, но в итоге сдался и согласился играть на спички. Спичек убывало то у одного, то у другого – обученный Свиридом, Максимка не сдавался, преисполнился совсем недетским азартом и играл, как чертом поцелованный. Они, бывало, сидели за столом до поздней ночи, при свечах, и кидали на стол карты под азартные возгласы старого киловяза: «бито», «взял!», «банкую!» Мухлевал Сухощавый, к слову, за милую душу, гляди в оба.

Ложились спать глубоко за полночь, а потом долго не получалось уснуть: Сухощавый ворочался и стонал во сне, скрипел оставшимися зубами. Робко выползал из-под печки домовой – непохожий совсем на Демьянова суседку, шерстистый и глазастый, не то как клубок пыли, не то котенок дохлый – и тихонько надкусывал оставленную сердобольным Максимкой корку хлеба да пил воду из блюдечка. Поев, суседка кланялся благодарно и уползал обратно под печь.

Распорядок жизни у Сухощавого был прост. Рано утром он выходил на улицу в трусах и майке, до ветру, и разговаривал с птицей. Вставал на четвереньки, растопырив острые лопатки на спине, смешно вытягивал вперед голову на худой шее и кричал в лес около избы всякие странные слова на птичьем языке – курлыкая, свистя, щебеча. Возвратясь домой, в ответ на недоумевающий взгляд Максимки пояснял:

– Алконосту молился.

– Кому?

– Птичка такая, райская. Богу-то я молиться не могу, а Пеклу уж незачем – отмолился. Вот, як пернатый, и щебечу себе. Ты давай, отрок, сам пожрать готовь, а то я не ем почти – зубов нема.

И шел на кровать, спать да пердеть. К полудню вновь поднимался, жалуясь на все на свете – от больной спины до клятого Хрущева, что всю страну кукурузой засадил. Садился чай пить, чихвостил Максимку за плохую заварку и снова звал в карты играть. К обеду приходили к порогу редкие просители. Сухощавый их за гантак не пускал, разговаривал через окошко – а то гвоздь привязан у порога, всякого непрошеного гостя скрючит так, что потом хрен разогнется. Максимка заметил, что у Демьяна обычно просили порчу снять, а вот к киловязу шли с просьбой ее наложить – странно даже, получается, что один порчу накладывает, а другой снимает, так и воюют, сами того не понимая. Или друг другу делают этот, как его, слово такое модное американское… Бизнес? Правил никаких у киловяза в избе не было, делать ничего не требовалось. Демьян-то Максимку по делам гонял – туда поди, то принеси, там почини, здесь прибери, а Сухощавому все одно – чтоб было с кем в карты поиграть да лясы поточить. Сядет вечером, тасуя колоду, и заладит сказывать:

– Киловязом-то, пацан, быть выгодно.

– Гэта чем же?

– Ну а шо, пред киловязом все двери открыты – все его уважают да боятся, прохожие в ноги кланяются, гостинцы вона якие приносят. А яшчэ киловяз может деньгами брать, а не подарками одними, як Дема твой. Девки знашь як нас любят? Ох, скольки ж у мене их было́ – и чернявых, и руснявых, и рыжих; и толстых, и худых, мелких да высоких, жопастых да сиськастых. Эх, гиде ж молодость та…

– А коли я не хочу, шоб меня боялись?

– Як не хочешь? – удивлялся Сухощавый. – Дурной, шо ль? Все хотят! За кем страх – за тем и власть. Вона, як Сталин. Или ЧК. Ты им тольки слово поперек вякни – враз в бараний рог скрутят. И ты так же можешь – шоб по одному твоему слову девки рогатки раскидывали, а мужики в портки ссались.

– Якие такие рогатки? – переспросил Максимка, бросил взгляд на выточенное Демьяном орудие, лежавшее рядом на лавке. Но киловяз, кажется, имел в виду другое. Тот, проследив за его взглядом, хрипло расхохотался.

– Эх, юный ты зусим. Ничога, як волосы полезут да трусы пачкать начнешь – сам усе зразумеешь. А там ужо и взвесишь, шо табе больш по нраву – масла миска за корову найденную али чаго послаще…

И Сухощавый мерзко так причмокивал, облизывая запавшие губы.

Максимка от скуки заместо книжек читал старые Демьяновы тетрадки, взятые из дому. Хоть чернила и расплылись от давности, но то, что можно было разглядеть, ввергало мальчика в изумление – мир знатков раскрывался в новом свете. И написано-то как красиво! Писал то явно не Демьян: вместо обычных «докторских» закорюк по желтым листам змеился каллиграфический женский почерк, как у Анны Демидовны:

«Передать силу заговора можно только младшему летами; некоторые заговоры нужно произносить под связанными ветвями березки, над следом; другие – натощак, на пороге, в чистом поле, лицом к востоку, на ущерб луны. Всего страшнее чары при исполнении религиозных обрядов; задумавший на “безголовье” врага ставит в церкви свечу пламенем вниз или постится в скоромный день».

Читая другой отрывок, Максимка вспоминал, как шептал Демьян над травками да цветками, с необычайной нежностью, чуть ли не напевая слова и будто вспоминая о ком-то, близком его сердцу:

«…Траву ту звать тихоня. Растеть окала зелини, листички маленькие рядышкым, рядышкым, твяточик сининький. Растеть окала земли, стелитца у разные сторыны…»

Сухощавый же, заметив, как Максимка сидит, перебирая сухие листы тетрадей, спросил с хохотком:

– Ты чагой-то читаешь там всё?

– Дык Демьян вучить наказал… Заговоры, зачины, да вот – тута учёба всякая. А вы, дядька Мирон, разве не читаете ничего, не учите?

– Я, пацан, ужо давно учёный, – отвечал Сухощавый, сплевывая в помойное ведро, – а коль чаго понадобится – мне и так черти на ухо нашепчуть. Их-то долго звать не надо – в печку крикнул, так зараз явятся, падлы такие. Слышь, давай в картишки перекинемся, а?

– Дядька, у меня от ваших карт ужо глаза болят!

– А от тетрадок не болят? Чаго ты як маленький? Партеечку всего? – и старый киловяз уже бесцеремонно садился за стол, тасуя замусоленную свою колоду и скидывая тетради на табуретку. На картах он был прямо помешан, да и с Максимкой ему было играть явно веселее, чем с бесами, и тот даже слегка подыгрывал Сухощавому, из разу в раз восхищаясь его «зехерами». И, хотя старик без устали молол языком, к игре подходил серьезно, и лишь на второй день Максимке удалось его впервые обыграть. Киловяз тогда задумчиво почесал «Ныробом» – тыльной стороной ладони, значит – морщинистый подбородок и прогудел:

– Видать, заметили тебя черти: масть подсовывают…

Так и прожили они три дня – с картами и бесконечными разговорами да пересудами обо всем на свете. Было не сказать чтоб скучно.

На третий день киловяз утром не пошел совершать свою странную молитву, а первым делом принюхался, вытянув морду, как собака, и сказал Максимке:

– Чайник ставь. Гости будут.

За оградой словно бы стемнело – утро не спешило наступать, окрестности заволокло серой мутью; солнце потускнело и даже как будто покрылось рытвинами – что головка сыра, а краски из предметов испарились, став безжизненно-бледными, почти бесцветными. Небо приобрело ржавый оттенок зубного налета. Максимка почувствовал такую тоску, что хоть вешайся; да и киловяз был ворчливей обыкновенного. Поставив чайник кипятиться, Максимка сел за стол, выглянул в окошко. По деснам разливалась знакомая зубная боль, как и обычно при приближении нечисти. Заметив, как тот скривился, Сухощавый крякнул:

– Э, брат, да ты тоже чуешь. Чаго болит-то? Зубы?

Максимка лишь кивнул, с тревогой поглядывая в окошко. Что же там такое, отчего так челюсть ломит? Сухощавый тем временем отворил шкаф, снял с вешалки траченную молью красную рубаху, брюки да штиблеты, которые взялся начищать ваксой.

– Вы куды так наряжаетесь, дядька Мирон?

– Гость явится дуже важный, – мрачно ответил киловяз, сражаясь старческими пальцами с непослушными пуговицами на рубахе, – враг иль друг гэта, я не ведаю, так шо треба приветить по-хозяйски. Ты гэта, крыльцо подмети-ка.

Максимка обрадовался хоть какому-то делу. Прошелся метелкой по гантаку и дорожке у ограды, когда от плетня послышался мужской шепелявый голос:

– Э, Губаревич, ты, шо ль? Якие люди, тебя-то мне и надо! А хде Дема?

Увидев гостя, мальчик выронил от изумления метелку. У плетня стоял бывший председатель Задорья, а ныне псих – Евгеша Кравчук. Был он одет в какой-то вшивый ватник не по сезону, накинутый на исхудавшие плечи, и мало напоминал себя прежнего. Пухлые когда-то щеки обвисли дряблыми брылями, совершенно ошалелые глаза глубоко запали в череп; председатель постоянно чесался и был весь с ног до головы покрыт засохшей грязью, как если б пробирался несколько дней по лесам да болотам. А когда Кравчук улыбнулся, Максимка и вовсе попятился – во рту у председателя не было ни единого зуба, одни лишь едва зажившие десны. Хотя раньше каждое утро как штык во двор и давай намываться-начищаться, зубную щетку из рук по полчаса не выпускал. Хорошие у него зубы были – да сплыли, получается. Максимка ощутил ладонь на плече. Это Сухощавый встал сзади и положил руку – не волнуйся, мол.

– А ты кто таков? – гаркнул киловяз, и от его внезапно окрепшего, без былого старческого дребезжания, голоса вспорхнули птицы на лесной опушке, а непрошеного гостя словно бы придавило к земле. Но тот выпрямил спину и нагло ухмыльнулся в ответ беззубой пастью:

– Я от Акулины, штарик. Привет прош-шила передать! И дзякущь жа жуб! – и он махнул рукой – между пальцев у него был зажат маленький зуб-резец. – Он мне добрую шлушбу шошлужил. Великая в нем ш-шила!

– От якой яшчэ Акулины? – делано удивился киловяз, и тут даже Максимка посмотрел на него с недоумением. – Много у мене девок было, но ниякой Акулины не припомню.

Кравчук хихикнул.

– Ага, тебе ж она не открывалашь. А мне открылашь, всю душеньку швою прекрашную нарашпашку! Вше рашкажала, вше тайны ваши колдуншкие. И жуб твой дала. Акулина – хожяйка моя.

– А, дык ты про Купаву! Открылась, значит, все-таки, – с досадой крякнул киловяз. – И зуб подсуропила. Ох, сука, долго яшчэ мне тот зуб клятый отзываться будет. Так шо, Купава-Акулина, значит, господыня твоя, кажешь?

– Ага, – кивнул председатель.

– И чаго тебе надобно, раб херов?

– Его, – и Кравчук указал грязным пальцем на Максимку.

Сухощавый молча задвинул Максимку за спину, сделал шаг вперед и показал гостю дулю.

– А вот хера тебе! Ты шо себе тама мыслишь – в мою хату явился без приглашения и будешь тута права качать? Иди к черту, юродивый!

Кравчук расхохотался – странно так, будто заклокотал одним горлом.

– А я уже оттуда, штарик! Гляди, кто шо мной в подмогу пришел. Фьють!

Бурьян да кусты вдоль дороги зашевелились, и оттуда начали выходить знакомые силуэты дефективных телят – таких же Максимка наблюдал несколько дней назад на ферме у зоотехника Остапа Власовича. Все разные, изуродованные, то с четырьмя рогами, то с тремя глазами, у некоторых так и вовсе по пять ног или по две головы. Среди них были и создания, похожие на коз – с хаотично закрученными во все стороны рожками, горизонтальными зрачками и клоками шерсти, рассыпанными по воспаленной плоти. Не обошлось и без немногочисленных «поросят» – раздутые, будто утопленники, подсвинки казались набиты кишками сверх меры, и те просвечивали сквозь тонкую пленку, заменявшую им кожу. Яростно мыча, хрюкая и блея, полубесы приближались к плетню, а бывший председатель Кравчук оглаживал и охлопывал их, лыбясь беззубой пастью – точь-в-точь пастух белены объелся. Он приподнялся на какую-то кочку, возвышаясь над стадом, набрал воздуха в грудь – как на партсобрании, заговорил зычно:

– От имени шоветшкой влашти и Акулины лично прикаживаю тебе, штарик, шдать гражданина Губаревича мне. В шлучае откажа буду вынужден принять шрежвычайные меры.

– Да пошел ты на хер, вымлядак сраный! – плюнул на землю Сухощавый и, втолкнув Максимку в хату, запер дверь на засов. Снаружи раздался недовольный рев, исторгшийся из глоток десятков полубесов.

– Дзякую, дядька Мирон, – ошарашенно прошептал Максимка. – А чего теперь-то? Их же там тьма-тьмущая.

– То не тьма, сынку, то так – корова сходила, – презрительно сплюнул Сухощавый. – Зараз побачишь сам, на шо киловязы способны. Под руку не лезь тольки. Хотя… Подай-ка мене чертополоха для растопки – он тама, за печью висит. И суседку пни, помогать буде.

А сам сел перед печкой, начал чиркать спичками. На улице выли и бесновались бескожие твари. Зычно позвал Кравчук:

– Не делайте глупоштей, гражданин! По-хорошему предлагаю! Гражданину Губаревичу ничего не грожит!

– Ага, уж мне-то по ушам не чеши, юродивый, – буркнул киловяз, – слышь, пацан, клещи захвати – на печке лежат.

Максимка сунулся за печь, взял веник сушеного чертополоха и шепнул тихонько истинное имя суседки. Подал ржавые железные щипцы киловязу. Тот уже разжег небольшой огонек, подкинул туда колючий веник с фиолетовыми венчиками – пламя мгновенно зашлось, и Максимке почудилось, что из печного притвора раздались человеческие крики; совсем как в Чертовом Углу.

– Здеся вы, душеньки мои пекельные, – осклабился Сухощавый – в предвкушении боя он даже будто помолодел, плечи расправились и окрепли, и в выглаженной красной рубахе ему никак нельзя было дать больше пятидесяти лет. Даже «Ныроб» на тыльной стороне ладони, казалось, горделиво подбоченился, налился чернилами.

Снаружи тяжело, тягостно взвыл один из полубесов Кравчука; саданулся с разбегу о дверь, да так, что та затрещала. Тут же раздался громкий хлопок, от которого у Максимки заложило уши. Из-под двери повалил дым, а снаружи шепеляво заматерился председатель. Окна залепило бурыми ошметками внутренностей.

– Дядька Мирон, вы там шашку динамитную, шо ль, держали?

Сухощавый отмахнулся с ехидной ухмылкой.

– Якую шашку? Кто к киловязу непрошеным зайдет – кишок не соберет, полон порог гвоздей для всяких гостей. Ты гэта, вот чаго… Здолеешь мине зуб вырвать?

– Чего?! – уставился на него Максимка.

– Того! Шоб нам помогли – зуб мой нужон. Да ты не пужайся – они у мине слабо держатся, там чуток всего дернуть треба. Давай-ка бери клещи и рви, – Сухощавый широко раскрыл рот – дохнуло старческими внутренностями, ткнул пальцем на четыре оставшихся зуба. Максимка поколебался секунду, но вдруг с потолка посыпалась труха и по крыше застучали копытца. Мешкать было некогда. Взяв клещи и приладившись к раззявленной пасти киловяза, Максимка ухватил один из зубов – желтый и кривой с черной блямбой кариеса. Стоило потянуть – киловяз замычал, завращал глазами. Еще рывок, и ничего, клещи соскользнули, а у Сухощавого в глазах выступили слезы. – Ты не рви, ты крути его, паря!

Максимка вновь ухватился за бока многострадального зуба; клещи проскрежетали по эмали, но удержались. В дверь опять саданулся бестеленок, прогремел очередной взрыв; ошметки вновь разлетелись по округе, под дверью натекла зловонная бурая лужа. Максимка зажмурился и крутанул изо всех сил, одновременно упершись коленом в грудь старику. Тот хекнул, выдохнул Максимке в лицо липкие капельки слюней… ХРУСТЬ! На пол упал окровавленный зуб, едва не закатился в щель. Сухощавый сплюнул кровь, схватил зуб и тут же швырнул его в печь; отчаянные крики пекельных душ окрепли, усилились, и пламя пыхнуло обжигающими языками едва не до середины избы. Бум! Дверь содрогнулась от очередной попытки полубесов попасть в дом. Киловяз склонился над самым жаром – аж брови затлели, принялся шептать заговор на странном, шипящем и хрипящем языке, обращаясь не к Нави, а к силам куда более темным и древним. В этот момент дверь хаты наконец вышибли, а вернее – разнесли в щепки. В груде развороченных внутренностей и обломков стоял шестилапый теленок с единственным огромным глазом во всю морду, как у циклопа. Он неловко пошатнулся на месте, боднул перед собой воздух и, поняв, что угрозы больше нет, ввалился в избу; замычал яростно – будто из двух глоток. Уже через какую-то секунду миниатюрный «спутник» прошил лопнувший от выстрела глаз насквозь и вошел глубоко в деформированный череп твари. Теленок заскрипел и повалился набок. Максимка и сам не понял, как рогатка оказалась у него в руках, – некогда было думать, рефлексы сработали сами по себе. Он вложил второй «спутник» в мешочек резинки, прицелился в дверной проем, где в заполнившем хату дыму мелькали тени прочих тварей.

– Ну ты прям снайпер, – похвалил Сухощавый, отворачиваясь от печного притвора. Его лицо исказила болезненная гримаса, точно нерв защемило, ресницы прогорели, и теперь глаза его казались еще безумнее, чем у Кравчука; на дне их будто кто раздул адские уголья. Киловяз хищно слизнул кровь с подбородка и уставился на дверь.

– Ты хде там, юродивый?

В хату ворвался новый полубес. Он полз на единственных двух лапах, похожих на человеческие руки; за ним на полу оставался жирный след, как от огромного слизня. Жуткое подобие поросенка хрипело и будто бы пыталось разговаривать. Максимка запустил ему «спутником» в лоб, который тут же провалился внутрь, начал скукоживаться, как бумажный; повалил вонючий дым, и киловяз с молодым знатком расчихались от режущей ноздри вони.

– Да они шо, усе такие смердячие?

– Усе, дядька… – подтвердил Максимка.

– Наружу пора, с придурком вашим повидаться. А то задохнемся тута. Э, суседка! Подь сюды! – не оглядываясь, Сухощавый вытянул руку, и на плечо ему по-обезьяньи запрыгнула волосатая черная тень, свесила ножки – домовой слушался его, будто дрессированный. Вот так, с суседкой на плече, старый киловяз, чьим именем в Задорье шугали детей, вышел на порог. Максимка осторожно выглянул из-за его спины и зажмурился от страха – даже его, повидавшего всякое за последние месяцы, увиденное впечатлило до глубины души. Все свободное пространство перед хатой так и кишело тварями, рожденными от коров, свиней, коз и бесовьего семени. Гады снесли плетень и затоптали хилый огородик киловяза, теснились одной качающейся массой, заползали на спины друг другу. Все они были не похожи друг на друга – у кого птичьи крылья торчат из хребта, у кого даже башки нет, вместо нее клыкастое хайло растет прямо из грудной клетки; взгляд Максимки выхватил одного особенно безобразного теленка с искаженными от боли и страданий младенческими лицами по всему телу. Отродья мычали, ревели, хрипели, а Кравчук любовно гладил их по склизким спинам.

– И как вы воевать шобралишь ш таким войшком? Гражданин, выдайте мальшика, ничего ему никто не шделает! – Кравчук кривлялся, скалился беззубой улыбкой – Максимка не узнавал в нем того жизнерадостного пухлощекого председателя, что деловым колобком носился по Задорью всего три месяца назад. Абсолютно другой человек.

Сухощавый пропустил его слова мимо ушей. Лишь проговорил злобно, негромко, но от появившейся в его голосе силы замолкли даже беснующиеся гады:

– Ты мене полдома раскурочил, гнида пархатая. Зараз отвечать будешь… Ох, спрос с тебе высокий буде, сука. – И цыкнул что-то суседке на плече: тот соскочил, рванулся вперед стремительной тенью; стоявшие ближе всего бестелята попятились, но слишком поздно – брызнула кровь, разлетелись в стороны клочья мяса, обрывки шкур, оторванные конечности. За суседкой оставалась полоса из растерзанных тел, и он почти сумел достичь председателя, когда тот взмахнул рукой с зажатым в кулаке зубом киловяза. Домовой встал как вкопанный – худая волосатая тень, на которую сколько ни смотри, а так и не разглядишь как следует – и издал тягостный стон. Сделав еще один театральный взмах рукой, как дирижер, Кравчук прикрикнул на суседку, и тот неожиданно скукожился, стал меньше ростом и вот так, уменьшаясь секунда от секунды, вскоре растворился – будто утек в землю струйкой сигаретного дыма. Сухощавый хмыкнул задумчиво.

– Дюже сильный ты, да? Суседку усмирил, гляди-ка… Откуда же моща такая у тебе, юродивый?

– Шкоро ужнаешь! Вжять вредителя! – приказал Кравчук отродьям, и те бросились к крыльцу единой гневной массой. Дальше Максимка мало чего сумел разглядеть. Одних лишь полубесов, их разинутые пасти, голые лоснящиеся от пота спины, уродливые очертания тел. Он попятился в хату – уж лучше нюхать вонь разложения, чем столкнуться лицом к лицу с этими тварями. Во вспотевших ладонях мальчик судорожно сжимал рогатку. В мешочке осталось всего три снаряда-«спутника». Но Сухощавый не сдвинулся ни на миллиметр. Он расправил спину и зло, от души, расхохотался. Закатал рукава рубахи до локтей. А потом спустился по ступенькам и встретил первого бычка ударом кулака в лоб. Максимка уже представил, как ощетинившаяся торчащими клыками телячья пасть отхватит киловязу руку по локоть, но не тут-то было. От удара сухонького кулачка киловяза уродец отлетел назад, распадаясь на куски, будто ему врезали по лбу кувалдой. Другой полубес попытался укусить Сухощавого за ногу, но тот легонько брыкнул пяткой и сломал тому челюсть. В теле старого киловяза из ниоткуда появилась богатырская, железная сила – он расшвыривал полубесов, как кутят, убивал их одним ударом, с хрустом выкручивал им шеи. Одного уродца он, даже не крякнув, поднял над головой и швырнул в председателя – тот едва успел увернуться, и теленок с визгом пропахал мордой развороченную грядку с редиской.

– Это ешше фто? – с обидой спросил Кравчук – он явно заволновался при виде киловяза, который с легкостью уничтожал его бесовье войско. – Окаживаем шопротивление предштавителю влашти?

– Я ща тебе сопротивление-то окажу, падло! – взревел Сухощавый – весь забрызганный кровью и настолько помолодевший, что стал похож уже на сорокалетнего мужика. Он стоял посреди издыхающих, начавших уже распадаться на гной и тухлое мясо пекельных тварей с окровавленными руками и встречал быстрыми ударами подбегавших полубесов – тех становилось гораздо меньше, и некоторые даже трусливо сбежали обратно в кусты, не слушаясь команд Кравчука.

– Акулина, помоги! Он шумашедший! – взвизгнул Кравчук и шагнул назад. От его войска остались жалкие крохи – последние полубесы жалобно мычали, визжали и хрюкали, отступая в бурьян.

– Не поможе тебе Акулина твоя, нема ее тута. Дупу наизнанку выверну, сучара! – мрачно пообещал Сухощавый, разбив череп о колено последнему осмелившемуся бестеленку и выбираясь из груды тел, словно древний витязь – весь замаранный кровью врагов, с безумной и беззубой ухмылкой. Двое полубесов, притаившихся у него за спиной, внезапно ворвались в дом, зафыркали и заерзали тупыми рылами, выискивая мальчика; Максимка вскрикнул и выпустил наугад один из драгоценных снарядов – конечно же, промахнулся. У одного полубеса вместо ног были длинные цвета воспаленной гортани щупальца, как у кальмара, и он передвигался плавно, что твоя гусеница. У другого в пасти метался длиннющий, метра с два, влажный язык. Вот этого языкастого Максимка убил еще на пороге, вторым «спутником», а вот чтоб спастись от гусеницы, пришлось побегать по хате и даже запрыгнуть на печку. С нее-то он и стрельнул последним снарядом: полубес, жалобно взвизгнув, издох и быстро начал разлагаться в зеленую смрадную жижу. Хату так заволокло вонючим дымом, что глаза резало. Максимка свесил ноги с печки. Без особой надежды проверил свой мешочек с боезапасом – пусто. Отбиваться больше нечем. Хотя и отбиваться, судя по всему, не от кого. Снаружи царила тревожная тишина. Видать, Сухощавый расправился со всеми гадами. Максимка спрыгнул с печки и подкрался к двери. Киловяз стоял прямо напротив председателя, в нескольких шагах, и внимательно его разглядывал, словно жучка какого или таракана, перед тем как раздавить. Кравчук съежился под его взглядом, растерял всю свою наглость.

– Ну шо, сразу тебе башку открутить или оправдываться будешь?

– Не надо… Я ж не шо жла! Мне Акулина прикажала, вше она виновата.

– Гэта неважно ужо, – коротко сказал киловяз, подошел ближе и размашисто врезал Кравчуку. Максимка едва успел отвернуться, чтобы не глядеть на последствия такого удара – видывал, что кулак Сухощавого проделывал с телами полубесов. Но послышался слабый, как ладошкой по воде, шлепок, и следом – болезненный скулеж киловяза. Когда Максимка поднял на него глаза, то ужаснулся – запястье его висело, будто плеть, из кожи на сантиметр торчал обломок кости.

– Думал, так прошто будет, да? – Кравчук осклабился гнусно, продемонстрировал киловязу треснутый зуб на грязной ладони. – У меня ж жуб твой, штарый. Ты не меня, ты шебя ударил.

Сухощавый сидел на заднице и баюкал сломанную руку:

– Ты мине руку сломал, падло!

– Не слышишь, што ль? – удивился председатель. – Не я тебе руку шломал; ты шам ее шломал!

– Як ты это зробил, сволочь? – простонал киловяз, поднимаясь на ноги. Под руку попалась брошенная Максимкой метелка – Сухощавый схватил ее здоровой рукой, размахнулся и несильно ударил Кравчука по лбу, после чего застонал и сам схватился за лоб. Вновь сел на задницу, застонал протяжно.

– Ну ты и впрямь дурак штарый, – рассмеялся Кравчук и схватил киловяза за плечи, пристально уставился в глаза сверху вниз:

– Мы ш тобой повяжаны, колдун, пока твой жуб у меня. И оштальные жубы ты мне тоже отдашь; больно ты щильный.

– Не чапай, падло! – застонал Сухощавый, поняв, что его ожидает. И тут же крикнул отчаянно: – Максимка, беги! Утекай, куды глаза глядят!

Наблюдавший за этой сценой Максимка сглотнул подкативший к горлу комок. Ему стало невыносимо жаль старого киловяза, какой бы сволочью тот ни был. Кравчук крикнул ему:

– Оштавайша на меште, мальщик!

– Беги, пацан! Беги, я его задержу!

Максимка выскочил из дома и побежал, перепрыгивая через быстро расползающихся на волокна бестелят. Он ничего не видел от пелены слез, застившей глаза, и в последний миг увернулся от протянутой руки Кравчука. Тот крикнул ему в спину:

– Штой, шука!

Председатель попробовал было рвануть следом за мальчишкой, но Сухощавый цепко ухватил того за ногу, не дав сдвинуться с места. Кравчук сплюнул и прошипел:

– Не отпуштишь, да?

– Не отпущу, – пообещал Сухощавый – в глазах его скакали бедовые чертенята; киловяз чуял близкую кончину и примирился с нею.

– Ну, открывай рот, штарый!

И Кравчук вытащил из-за пояса больничные клещи, бурые от его собственной крови. Оскалился голыми деснами, надавил с боков на челюсти старого киловяза, а тот открыл рот с тремя оставшимися зубами и застонал от бессильной злобы – в предчувствии смерти…

В то время Максимка что есть мочи бежал по полю за домом – в сторону Задорья по тропе вдоль лесной опушки. От обиды за Сухощавого Максимка рыдал на бегу, но понимал, что толку от него было бы чуть. Отжил свой век старый киловяз, но хоть другому пожить дал.

Максимка не замечал навалившегося на окрестности тяжелого, совсем не полуденного мрака. Не видел, что над головой вместо солнца бледно светила желтая, щербатая луна; не понимал, что лес вдоль поля не шумел и птицы не кричали, не слышно было стрекотания насекомых – мир был погружен в неестественную тишину. Максимка просто бежал, как велел ему Сухощавый – куда глаза глядят, захлебываясь слезами. И то и дело массировал челюсть – зубы ныли все сильнее. Неожиданно его окликнули из лесной чащи:

– Максимка, ты? Я тебя обыскалась уже!

Он затормозил, оглянулся. Вытер рукавом слезы, всхлипнул.

– Кто гэта?

– Не узнал, что ли? – из кустов у леса вышла Анна Демидовна. Одежда вся в колючках репейника, косметика размазана по лицу, голова наклонена лукаво – будто Максимка у доски артикли перепутал.

– Анна Демидовна? Вы откуда здесь? – от изумления Максимка даже плакать перестал. Уставился на учительницу широко распахнутыми глазами. Вот уж кого он ожидал встретить меньше всего.

– Так тебя искала! На себя посмотри: одежда неглаженая, чумазый весь… Так и знала, нельзя тебя к этому мракобесу отпускать.

– Да не чумазый я…

– А какой же, чистый, что ли? Ну-ка, поди сюда.

Максимка подошел ближе, и Анна Демидовна, вытащив из кармана жакета платок, краешком вытерла ему слезы со щеки.

– Чего плачешь-то?

– Да вы не зразумеете. Там такое…

– Где?

– Ну тама, у дядьки Мирона, – Максимка махнул рукой за спину, – ой, все сказать – не пересказать. А вы что же, меня пошли пошукать?

Максимка заметил, что Анна Демидовна без обуви – босые ноги, в одних только колготках, все покрыты царапинами и занозами, будто она не первый час ходила по лесу. Наклонив голову еще сильнее – как кура на червяка глядит, – учительница ласково сказала:

– Пошла, да. И нашла-таки тебя. Пойдем-ка со мной, Максимка, – в место тебя заветное отведу, опасно здесь… Идем скорее, идем!

И Максимка нехотя последовал за учительницей в чащу леса.

Тем временем от разрушенной бестелятами избы в сторону Задорья шел в разодранном ватнике Кравчук, счастливо улыбавшийся беззубым ртом. Он радостно подпрыгивал, щурился на то подобие солнца, что висело в небе, а в руке сжимал четыре окровавленных колдовских зуба.

Тряхнув кулаком с зажатыми в нем зубами, Кравчук что-то прошепелявил; над пшеницей на противоположной стороне поля появилась одна уродливая башка, вторая, и вскоре за бывшим председателем уже бежали несколько послушных его воле уродцев, отдаленно напоминавших телят, поросят и коз. И их становилось все больше.

Выйдя первым из клуба на улицу, Макар Саныч воскликнул:

– Демьян Рыгорыч, а с солнцем-то шо? Няужо и до него добрались?

Демьян и остальные по привычке прищурились, поглядев в небо. Только щуриться не требовалось – то, что висело на небосводе, не светило, а как будто бы тлело бледным болотным огоньком и больше всего напоминало какую-то обкусанную луну; кособокую, оскалившуюся полумесяцем. Потому и было так темно на улице посередь бела дня.

– Погодь, то луна, шо ль? – промолвил Федорыч.

– Она самая, – Демьян сплюнул на землю, – в Нави тольки луна и светит.

– А солнце хде?!

– Да як у Чуковского. Крокодил солнце взял и проглотил. Поехали, долго яшчэ стоять будем?

Макар Саныч настоял, что за руль своей служебной машины сядет сам. Майор лишь пожал плечами – и впрямь, чужое ведь, попользовался и хватит. Демьян сел на пассажирское место около водителя, сзади Жигалов и егерь Валентин. Остальные поехали на полуторке Федорыча. От оружия в салоне было тесно. На машинах домчали до дома знатка за пять минут. Увидев свое жилище, Демьян простонал горестно:

– Да шо ж такое…

Жигалов сочувственно похлопал его по плечу:

– Ничего, брат, и не с таким справлялись. Не горюй.

От знатковской хаты остались, как говорится, рожки да ножки. Неведомая злобная сила разобрала половину дома, вышибив бревна из пазов, разломала крышу и переднюю стену, обращенную к улице. Торчала скособоченная печная труба. Огород был затоптан, плетень сломан, и в этой мешанине Демьян с похолодевшим сердцем увидел собачью будку, превратившуюся в груду досок. Он с такой силой рванул дверцу «запорожца», что та едва не осталась в руке.

– Полка-а-ан!

На подгибавшихся от страха ногах зна́ток бросился к остаткам будки; от нее тянулась цепь, и на ее конце, у самого крыльца, Демьян уже увидел лежавшее на земле тело. Собака поджала лапы, превратившись из грозного зверя в пушистый окровавленный комок. Полкан явно сражался до последнего – рядом с ним земля пропиталась вонючей зеленой слизью, валялись неразложившиеся до конца останки двух бестелят. Демьян упал на колени рядом с трупом своего пса, поднял его, прижал к груди и от души, навзрыд, заплакал. Уткнулся носом в слипшуюся от крови собачью шерсть.

– Я его, дурань, с цепи-то редко отпускал… Вот ему убягать и некуды было – дрался, хату защищал. Эх, Полканушка…

Рядом столпились мужики, сочувственно вздыхали. Свирид сказал:

– Ладно табе, чаго так убиваешься? Гэта ж собака, всего-то.

Жигалов покосился на Свирида так, что тот потупился, сделал шаг в сторону.

– А чаго не так? Ну собака же!

– Собака? – Демьян поднял заплаканное лицо. – Сам ты собака, сучий ты потрох! Я его яшчэ щенём подобрал, вот таким. Я его выходил, выкормил, выучил. Собака, кажешь?

Все промолчали, Свирид отвернулся и отошел от греха подальше, чтоб по мордам не получить. Демьян вздохнул, всхлипнул и наконец отпустил пса. Ласково погладил по вмятой и ставшей неровной голове, прошептал:

– Бывай, верный друг. Земля табе пухом.

Поднялся на ноги и молча пошел в хату – вернее, в то, что от нее осталось. Там начал разбрасывать ногами обломки, забормотал всякое странное, будто с глузду съехал. Стоявшие на улице мужики расслышали слова про суседушку-хозяюшку, про молочко налитое да про новый дом. Подойдя ближе, Жигалов подслушал, как зна́ток с кем-то разговаривает среди опустевших руин:

– А Максимка хде? А, у Сухощавого яшчэ… Ну ничога, мы зараз до гэтага гада прогуляемся, побалакаем с ним. Допомогой будешь, суседка? Шо ж ты Полкану не помог? По́йдем, дружок, – я тебе в новый дом отнесу. Прыгай сюды, в банку!

Вскоре Демьян вышел наружу. В правой руке сжимал что-то завернутое в тряпицу, в левой – банку из закопченного стекла, вроде пустую, а вроде и с чем-то внутри. Под мышкой зажимал свою палку-клюку. Из нагрудного кармана рубахи торчала фотокарточка с лицом Есенина. Поймав любопытный взгляд, зна́ток поспешил затолкать ее поглубже.

– Трымай, майор, а то сам не смогу усе таскать, – он сунул Жигалову банку, – гляди тока в оба – не урони, зразумел? Уронишь – беда будет.

– А чего там? – с интересом спросил майор, пытаясь разглядеть содержимое банки. Поставил ее на ступеньку крыльца – пускай лучше постоит, раз такая вещь опасная.

– Домовой – гэта коли по-вашему, по-русски.

– Домовой, значит, ага, – Жигалов уже начал привыкать, что он находится словно бы в сборнике устного народного творчества, – а это чего за хрень у тебя?

– Гэта ружжо особое, ниякая нечисть не устоит. Купол церковный.

«А в стойле у него Конек-горбунок стоит», – подумал Жигалов, сдержав нервный смешок. Остальные мужики отнеслись к словам знатка вполне серьезно. Да и как тут серьезным не будешь, когда по улицам избы на курьих ногах шастают, а в небе заместо солнца днем луна висит?

– И Полкана похоронить треба, – добавил Демьян, – так шо погодите малясь, покуль закопаю.

Вытащил лопату из завалившегося сарайчика, поплевал на руки да начал рыть яму прямо на месте бывшего огорода. Мужики расположились на обломках фасадной стены хаты, закурили, с опаской поглядывая в странное небо – потустороннее, оранжевое и заволоченное зыбкой дымкой – никаких звезд, один только ржавый серп чужеродного полумесяца. Окрестности казались погруженными в бледно-лиловый туман, как вечером иногда бывает, только вот наручные часы у председателя показывали полтретьего. Макар Саныч, демонстрируя блестящий хронометр, горделиво сказал, что по нему сама Москва сверяется. Все уважительно закивали.

– Досверялась! – бедово хохотнул Свирид.

Демьян выкопал яму, подтащил к ней отяжелевшее в смерти тело пса, поцеловал Полкана в седую морду и сбросил на дно. Пошептал над могилой да споро взялся закапывать обратно, аж вспотел весь, хекая и орудуя лопатой. Жигалов посмотрел на свои наградные Командирские часы. Минутная стрелка тикала, а вот луна на небе оставалась на том же самом месте – в самом зените, как и пару часов назад, ни на йоту не двигаясь. Майор подумал – а если б и впрямь ученым про такое диво рассказать да показать, что бы они сказали? Это ж такой ценный вклад для Союза, партии и коммунизма в целом. Мысль показалась удачной, и майор отложил ее на потом.

Внезапно со стороны дороги донесся топот, секунда от секунды становившийся громче. Жигалов поначалу подумал, что ему показалось, ан нет – вот и остальные стали озираться, даже Демьян отвлекся от своего занятия, поднял голову. Майор затушил сигарету и выскочил ближе к дороге, уставился внимательно на стежку, ведущую через Задорье.

Оттуда будто бы неслось татаро-монгольское войско. Поднималась пыль от множества ног. Впереди этого пылевого облака летел на огромном коне расхристанный субъект в драном ватнике, гикал и кричал, ударяя пятками по бокам скакуна. Точь-в-точь Мамаев налетчик!

– У нас гости. В оружие! – коротко приказал Жигалов, и вся компания деревенских вояк мигом ощетинилась оружейными стволами. Пыльная процессия приближалась. Конный всадник ближе к дому знатка осадил скакуна, а его сопровождающие тоже сбавили ход. Жигалов разглядел свиту всадника, и по телу его пробежала дрожь – то были не люди, а такие же бестелята, которых он видел в загоне у Полищука несколько дней назад, только еще более уродливые и разнообразные. И было им несть числа, и были они всякие разные – словно перемешали всех тварей земных, создавая увечные гибриды. Получились сплошные уроды, все различные до такой степени, что взгляд метался от одного к другому, пытаясь осознать их отличия. И все эти твари теснились по краям дороги, не умещаясь в колее, пихали друг друга, мычали, хрюкали, визжали, блеяли и клокотали бычьими, козьими и бараньими глотками.

Впереди всех величаво двигался предводитель на громадном коне – тот был будто вывернут наизнанку и зыркал злобно горизонтальными козьими зрачками. Насмешливая улыбка обнажала голый и беззубый рот, на плечи накинут изорванный в клочья ватник на манер королевской мантии; лицо все покрыто струпьями, царапинами и коркой засохшей бурой грязи. Подъехав ближе, бродяга выкрикнул «тпру-у-у» и натянул самодельные поводья из веревок; конь остановился у самого бампера «запорожца»; он цокал разросшимися, как корневища, копытами, и думалось, что одним ударом этакая бестия способна переломить автомобиль надвое.

– Ты кто такой? – осипшим голосом спросил Жигалов – прямо перед ним, за разломанным плетнем, металась и толкалась вся эта масса из уродов, словно бы вышедших из ночных кошмаров или из кунсткамеры. Всадник совершенно безумно расхохотался, обнажив голые истерзанные десны. Сказал, шепелявя:

– Ну и народ! Што ж вы, швоего предшедателя не ужнаете?

Демьян подошел ближе, встал за плечом майора; зачем-то он взял свой тряпичный сверток. Прищурился на странного гостя, обвел взглядом толпу бестелят на дороге.

– Евгеша, ты? – с искренним удивлением воскликнул зна́ток.

– Ты его знаешь, что ль? – покосился на него Жигалов.

– А то! И ты знаешь, казали табе про него! Кравчук Евгений Николаич, собственной персоной.

Все ахнули, узнав председателя, заговорили промеж собой. Макар Саныч тихо выругался, тоже подошел ближе, косясь на беснующихся тварей и неверяще глядя на Кравчука.

– Евгеша, ты тут откеда?

– По твою душу пришел, шаможванец! – хохотнул Кравчук, натягивая поводья – конь под ним пытался взбрыкивать. – Ну, тпру-у, шволочь!

– Ты от Акулины, да? – тихо спросил Демьян, но его почему-то все услышали. – Захомутала она тебя таки…

– Не то шлово! – весело отвечал Кравчук. – Я-то думал, што моя Аллочка – хожяйка. Ан нет – такой хожяйки, как Акулинушка, нигде не шышкать. Я жа-ради нее на вше готов! Не веришь? Вот жуб даю, ха-ха. А нет жубов! А жнаешь, хде они? Вше у хожяйки моей, вше ей отдал, самое ценное, што было – я б и больше отдал, но нищего больше нет.

– М-да, ну ты и каблук, – прокомментировал из-за спины Свирид.

– На шебя пошмотри! Ни кола, ни двора, бабу швою колотишь и жалуешьщя вшегда. А женщина – цветок жизни, ее холить и лелеять надо. Мне вот Аллочка жызь подарила, щеловеком меня шделала; ешли б не она, кем бы я был? А Акулинка меня жнаешь кем жделает? Хотя не о том речь. Жа вами, шволочами, должок – ты, Демьян, жену и тещу мою убил. Ты, Макарка Щижый Нош, шражу на мое мешто щел, тока я ущел; тоже должен, штало быть. Шо вшеми вами поквитающь, шуки, вше вы мне должны.

– Прям со всеми? – спросил, напрягшись, Жигалов. Он незаметно схватился за кобуру, щелкнул предохранителем.

– Шо вшеми! – уверенно подтвердил Кравчук и крикнул своему бесовьему войску: – Ату их! Порвать, убить, Демьяна не трогать. Он Акулинке нужен.

Твари, столпившиеся около председателя, заволновались, задвигали голыми спинами и одной волной, разом, рванулись вперед. Телячьи, козьи, свиные рыла метались перед глазами. Жигалов услышал за спиной выстрелы – и первая волна нападавших упала мордами в землю; да он и сам стрелял, делая шаги назад и выкрикивая по привычке: «На тебе, на, на, сука, на!» И пораженные его пулями бестелята падали, но на спины им уже наступали следующие. «Зря я сюда вернулся», – подумал Жигалов, быстро отстреляв обойму и заряжая следующую – он запоздало понял, что обоймы-то у него всего две, так что патроны нужно беречь. Да и у мужиков боезапаса не сады – на всю ораву не хватит.

И обороняться негде – плетень снесли, от хаты Демьяновой одни руины остались. В клубе было бы сподручней, да где он сейчас, тот клуб? В трех километрах, поди, не меньше. Они постепенно отступали, усеивая землю перед собой трупами бестелят. Жигалов раньше никогда с таким не сталкивался, хоть и дошел до Берлина, – никогда он не стрелял в толпу колышущихся безоружных, но бесстрашно наступающих тел. Рядом Макар Саныч палил из пэпэша, жал что есть мочи на гашетку и безостановочно орал. Дуло автомата выплескивало струи пламени, бестелята падали как подкошенные, на них наваливались следующие – безобразные твари с тремя ногами, четырехглазые, пятирогие, маленькие и большие, с торчащими из тел обрубками шей и даже человеческих лиц. От пуль они скукоживались, в тушах образовывались зияющие раны, которые тут же расширялись, и бесноватые твари начинали мгновенно расползаться на слои и волокна – их тела хищно терзали собратья.

В это время Кравчук победоносно смеялся, сидя на вставшем на дыбы коне. Он постоянно потрясал кулаком, будто у него там было спрятано нечто важное. Меж конских ног прошмыгивали все новые и новые бестелята, и не было им конца.

Тут настигли Макара Саныча – он замешкался, перезаряжая диск автомата, задержался на пару секунд. За ногу его схватил один бестеленок, председатель ударил его прикладом, но тут же накинулся багровый, будто кровяная колбаса, дюжий хряк – ухватил за локоть. В мгновение ока Макар Саныч оказался погребен под грудой тварей, которые мотали мордами, вцепляясь острыми зубьями в его руки и ноги. Услышав жалобный стон председателя – не того, а настоящего, майор выстрелил в кучу-малу. От выпущенной пули разлетелась в клочья башка одного урода, но его место тут же занял следующий.

Жигалов успел увидеть искаженное гримасой боли лицо Макара Саныча – тот будто силился что-то сказать, но в это мгновение в глотку председателя вгрызся изогнутыми клыками один из выродков; брызнула кровь из яремной вены, от лица Макара Саныча отхлынула вся жизнь, он мгновенно побледнел. И умер, терзаемый полубесами – один тащил его за ногу, другой за руку, а третий все так же вгрызался в шею, жадно лакая брызжущую кровь. Остальные наседали, трепали труп, растаскивали в стороны за конечности с омерзительным хрустом рвущихся сухожилий. Взрыкивали жалобно, когда не доставалось места у кормушки – более сильные собратья отпихивали слабых в сторону. В мгновение ока возле тела образовалась куча-мала.

Кравчук громко загоготал, крикнул:

– Вот и вше, Макарка, ошвобождаю тебя ш должношти! Ваша ощередь, гошпода-товарищи.

Жигалов подумал уж было: ну все, так странно все и завершится, здесь и конец, Элем Глебович. В обойме всего пара патронов. Один на себя надо бы оставить, чтоб не погибнуть, как и. о. председателя. Незавидная смерть досталась мужику. А где Демьян-то?

А Демьян, точь-в-точь как богомолец юродивый, медленно шел вперед с закрытыми глазами, неся перед собой тряпицу и шепча быстро-быстро какие-то словеса. Тряпица сползла, и Жигалову в глаз прыгнул солнечный зайчик.

«Совсем свихнулся с горя? Зеркало он, что ль, несет? Да не, желтое что-то».

Демьян двигался прямо на ревущую, мычащую и рычащую орду. Жигалов бросился ему наперерез.

– Куда, дурень? Сгинешь!

Демьян лишь отмахнулся от майора, как от мухи. Подошел вплотную к Макар Санычу, останки которого доедали бестелята. Один из уродцев поднял голову, вперил налитые кровью зенки в знатка, замычал угрожающе, стартанул к Демьяну. Майор едва успел ляпнуть ему промеж глаз из макарова. «Последний патрон остался! И лопатки саперной нема!» – тоскливо подумал он.

А Демьян и бровью не дернул – идет, шепчет чего-то и даже глаз не открывает. Вот уже растерзавшие труп председателя полубесы подняли головы, рванулись шаткой рысью к знатку. Демьяна от тварей отделяла пара метров, не больше, когда зна́ток наконец открыл глаза и сдернул тряпицу со своей странной ноши. Кто-то словно включил фотовспышку – весь мир озарило неестественно белое, нестерпимое сияние, сделав все плоским, бесцветным и мертвым. Жуткий многоголосый вой раскатился над округой – точно Жигалов вдруг оказался на гигантской, безразмерной бойне. Сквозь сощуренные до боли глаза майор лишь на секунду осмелился взглянуть на бесформенное раскаленное нечто в руках у Демьяна, и тут же поплатился ожогами на сетчатке – как если б долго смотрел на солнце. Но он успел заметить, как под неистовыми лучами тела уродцев выворачивались наизнанку – внутренней своей пустотой, после чего лопались, разбрызгивая повсюду смрадный дым и внутренности, а через секунду иссыхали в горстки пепла.

Демьян продолжал беззвучно молиться, направляя начищенный обломок церковного купола в разные стороны – так, чтобы никакая погань не выжила.

Когда-то отражавшее самих ангелов зеркало брыкалось в его руках, как живое, отдавая без остатка всю намоленную мощь. Проходя через тела бестелят, свет катком укладывал их в единую дымящуюся массу, дошел до чудовищного коня и пробил тому дыру в боку. Брюхо страшного скакуна лопнуло, и Кравчук рухнул на землю, чертыхаясь и отплевываясь.

Свет ослабевал, становился сперва желтым, потом оранжевым, малиновым, пока наконец в руках у Демьяна не оказалась кривая оплавленная болванка. Тот бросил ее наземь, дуя на обожженные пальцы. Все бесовские отродья превратились в прах, и теперь казалось, будто дорогу засыпало каким-то промышленным количеством сигаретного пепла. Кравчук, барахтаясь в пыли, искал то, что он, очевидно, выронил при падении. Подойдя ближе, Жигалов с изумлением увидел, что бывший председатель собирает с земли человеческие зубы. Щурится еще, как дурак, поскорее пытаясь их отыскать.

На Кравчука глядели с ненавистью; Федорыч презрительно сплюнул и промолвил про «мышь сухопутную». От Макара Саныча осталось лишь кровавое месиво, на которое невозможно было и глянуть без содрогания. Майор отстраненно подумал: а как его хоронить-то теперь? В закрытом гробу? Или лучше сразу кремировать?

– Этот чего выжил? – устало, без эмоций, спросил Жигалов у Демьяна, указывая на Кравчука.

– А он не паскудь и не пекельный. Он человек. Да, Евгеша? Человек же ты все-таки? – со злобой спросил зна́ток у Кравчука, который наконец собрал все зубы и поднимался на ноги. В его глазах ненависти было не меньше.

– Щеловек, щеловек… – отвечал Кравчук, шлепая губами, совсем как безумный.

– Ты пошто собаку моего убил, вымлядак? Полкаша никому плохого не зробил. Добрый был пес.

– А ты пошто жену мою убил, а? И тещу?

– Не убивал я их. Гэта она все, Акулина!

– Не ври! – выкрикнул бывший председатель. – Она врать не может! А ващ я и так ухайдокаю, без вщяких бещов. У меня жубы ешть! Я ващ и так задавлю, у меня влашть ешть! – и потряс рукой с зажатыми в ней желтыми зубьями.

Низко в небе вдруг вспухло что-то похожее на чернильное пятно над самыми их головами. В пятне появилась расщелина, и оттуда наружу потянулись длинные костлявые руки – прямиком к людским глоткам. Жигалову внезапно все надоело. Надоело Задорье, надоела вся та чертовщина, в которую он по своей глупости ввязался. И более всего надоел ему шепелявый безумец, крутивший над головой кулаком, отчего синяк разрастался лишь сильнее. Майор просто поднял руку с зажатым в ней пистолетом, в стволе которого находился последний патрон, и нажал спусковой крючок. ПМ дернулся в ладони, выплюнул вспышку пламени, а во лбу Кравчука внезапно появилась красная дырка, откуда выплеснулся сгусток крови. Голова застреленного мотнулась назад, он издал протяжный стон и рухнул спиной на землю. Из разжавшейся ладони высыпались зубы. В ту же секунду лопнувшее в небе пятно затянулось, провалилось само в себя и пропало без следа.

– Вот и все, решение всех проблем, – резюмировал Жигалов, пряча макаров обратно в кобуру, – правда, патронов больше нет. Есть у кого патроны на ПМ, мужики?

Ему никто не ответил: все озирались, удивляясь происходящим вокруг переменам. Небо над головой внезапно, в один момент, приобрело нормальный оттенок. Солнце скакнуло из зенита ближе к западу, будто пожрав ржавый полумесяц, а сиреневый полумрак, охвативший все вокруг, во мгновение ока рассеялся.

Они вновь находились в обыкновенном мире. В Яви, как сказал бы зна́ток. Оглядываясь, Демьян прокомментировал поступок майора:

– М-да, ничога не скажешь. Радикально, но эффективно.

К дому Сухощавого решили ехать на «запорожце» – Макару Санычу он теперь уж точно ни к чему. «На тому свете автострад нема», – грустно пошутил Демьян. А Федорыча, Валентина, Свирида и его дружков отправили обратно в клуб, чтоб как-то организовывать быт, звонить в Минск и вызволять людей из погребов. Федорычу, как самому ответственному, Жигалов записал номер начальства на бумажке и сказал обязательно позвонить, чтоб высылали опергруппу поскорее. Поселковый почтальон серьезно кивнул, принимая поручение.

Затем Жигалов с Демьяном уселись в «запорожец» и поехали в соседнюю вёску, где стоял дом Сухощавого. Вокруг простирался обычный, нормальный мир без ходячих домов, бесов и нечисти. «Явь» – поправил себя майор. Жигалов подумал, что придется пить по меньшей мере неделю, чтобы переварить пережитый кошмар.

– Ты яшчэ сильней поседел, – невпопад сказал ему Демьян после нескольких минут напряженного молчания, – скоро як я будешь.

Жигалов провел рукой по волосам, глянул в зеркало заднего вида – и впрямь, через всю шевелюру протянулась белая полоса.

– Пошел ты, – беззлобно сказал он знатку.

Извилистая дорога вывела в маленькую вёску на окраине, у самого леса. За вёской простиралось поле, засаженное бульбой. Людей было не видать, все попрятались по погребам и углам, как только началось светопреставление. Демьян скомандовал:

– Там тормози.

Впрочем, Жигалов и сам догадался. Дом колдуна, стоявший на отшибе, был наполовину разрушен, как и хата Демьяна. По двору словно потоптались десятки рогатых тварей – да вот и тела их, вернее остатки: полуистлевшие оболочки в зеленых лужах, одни лишь рога да хрупкие кости. Шины «запорожца» взвизгнули, когда майор резко затормозил у завалившегося плетня.

Демьян выбрался из машины, оглядел поле боя. Ковырнул носком сапога вонючую жижу, которая была здесь, кажется, повсюду. Поморщился и произнес:

– Сеча была знатная.

– Без тебя вижу, Шерлок сраный, – ответил ему Жигалов, – скажи лучше, где чародей твой?

– Не чародей, а порчун, киловяз. Чародеи тольки в сказках бывают. В хате он, так разумею. Пойдем-ка глянем.

Поигрывая клюкой, зна́ток осторожно прошел в хату, широко перешагнув порог. Жигалов направился следом и аж присвистнул – такая тут царила разруха. Дверь выломали, разбив в щепки, внутри тоже все сворочено и раскидано по углам, пол залит той же смердящей зеленой мерзостью, которая остается от дохлых бестелят.

Из дальнего и темного угла хаты кто-то тяжко простонал:

– Помоги-и-те…

Демьян рванулся в ту сторону, но Жигалов удержал его, покачав головой – не надо, мол, на ощупь бросаться. Чиркнул спичкой о коробок, осветил зыбким огоньком темное пространство за печью, где оба увидели распластанного киловяза. Сухощавый лежал на спине, сложив руки на груди, и глядел в потолок. По левому глазу ползала муха. Киловяз широко раскрывал рот, точно вытащенный на берег карась. Изо рта при этом что-то непрерывно сыпалось, падало на пол с бумажным шуршанием. Тощий старик стонал, плакал, но не шевелился.

– Чего это с ним? – тихо спросил майор у знатка.

Демьян промолчал. Сел у тела киловяза, прищурился.

– Демушка, ты? Помоги, браток… – Глаза киловяза все так же пялились вверх.

Он вновь будто бы подавился, кхекнул, и из широко распахнутого рта веером повалились на пол игральные карты. Жигалов смотрел на происходящее, как если бы увидел фокус иллюзиониста – какого-нибудь Вольфа Мессинга. Весь пол вокруг Сухощавого был усыпан скомканными, влажными картами – шестерками, валетами, королями и дамами. Киловяз давился, но продолжал блевать бумажными прямоугольниками, издавая протяжные стоны. Майор протянул было руку – проверить пульс, как получил клюкой по пальцам.

– Ты чего дерешься?

– Того. Грехи его взять захотел? Не чапай.

– И долго он так будет?

– Покуда не истлеет, – мрачно ответил сидевший на корточках Демьян, – иль пока не заберут его.

– Кто заберет?

– Ну знамо кто – те, кому он в карты задолжал. Черти.

– И чего делать?

Демьян лишь пожал плечами.

– Демушка, помоги… – жалобно сказал Сухощавый, перестав на время изрыгать комки карт. – Я помер уж вроде, а умереть не могу нияк.

– А чем я табе помогу-то, дурань? Я вашей кухни не ведаю. Нашел кого о допомоге просить.

В этот миг свет в окнах помутнел, и хата погрузилась в сумрак. Один только свет спички между пальцев Жигалова освещал угол печи, и Демьяна, и лежавший на полу говорящий труп.

– Да что ж такое? Опять Навь? – устало простонал майор. Но он чуял: то что-то другое, что-то гаже и хуже. Даже после всего пережитого по спине майора пробежали мурашки, когда он увидел, кто к ним явился в гости.

Через дверной проем в хату шагнуло нечто. Пришелец был так высок, что ему пришлось сложиться едва не пополам. Почти неразличимый в тусклом свете горящей спички, чему Жигалов был несказанно рад, он выглядел как что угодно, но не живое существо. Морда – одни сплошные зубы, протянувшиеся от подбородка до высокого лба; а там, от лба и до затылка, мигали десятки подслеповатых глазок. В правой тощей руке чудовище сжимало ржавые кузнечные клещи, левая свободна – тянется вперед, будто желая сжать лицо Жигалова, спросить – ты кто такой, какие грехи на тебе? Майор шарахнулся в сторону, и огонек спички потух.

В темноте Демьян глухо спросил:

– Мытарь, ты? Забирать его пришел?

– Пришел. Забирать пришел, – ответил гость бурлящим голосом – в его глотке будто бурчала сотня иномирных тварей, и все они рвались наружу, желая выкрикнуть в Явь свои пожелания. Из их голосов, как из мозаики, и складывался голос Мытаря.

– Ну так забирай, раз пришел.

Глаза Жигалова попривыкли к темноте, слабо освещенной проблесками тусклого свечения из окна. Кошмарный Мытарь в одно движение пересек жилище. Наклонился, уцепился за ногу киловяза и рванул на себя. Сухощавый прохныкал в ответ жалостливо, но, к всеобщему удивлению, не сдвинулся ни на сантиметр. Мытарь дернул еще раз, второй: от его нечеловеческой силы доски под телом киловяза трещали, ломались, но сам труп не желал двигаться с места. Поднапрягшись, Мытарь рванул снова – доски затрещали, встопорщились под спиной умер-

шего охапкой щепок и сломанной древесины, однако тело киловяза оставалось на месте. Будто его удерживало нечто куда более сильное. Пришелец из Пекла задумчиво почесал зубными клещами затылок, где вырастали, как грибы, сотни глаз. Осклабился тысячей зубов недовольно. Сказал задумчиво:

– Не понимаю. Почему он со мной не уходит? Пекло ждет.

– Значит, подождет яшче, – ответил Демьян, присаживаясь на табурет и постукивая по ладони махоркой, – значит, другая ему судьба уготована.

– Как же так? Должен он нам, – прошептал черт сотней голосов.

– Дык табе лучше знать. Ты черт ведь?

– Я бес, – поправил его Мытарь, – чертям в Явь ходу нет.

– Да хоть диавол сам! Вишь, не идет он с тобой.

– Грехи… грехи где? – зашарил лапой по рубахе киловяза Мытарь, будто пытаясь обнаружить искомое, и воскликнул вдруг: – Искупил! Искупил!

– О як! – удивился Демьян. – Слышь, Мирон, ты чаго там зробил такого, что тебе к Сатане не пускают?

– Не зна-а-аю… – протянул Сухощавый, выблевав очередную порцию карт. – Ну, пацаненку времечка выиграл трохи…

– Во, видал, пасынок пекельный? – и Демьян показал Мытарю кукиш. – С чем пришел, с тем и уйдешь. Ни с чем, то бишь. Самопожертвование искреннее, слыхал про такое? Мироша от души, сам того не ведая, человека спас.

– Искупил грехи, значит? – Мытарь причудливо вывернул голову, несколькими глазами на затылке подозрительно покосился на киловяза.

– Выходит, так, – кашлянул Сухощавый, схаркнув десятку пик.

– Пусть так, – коротко резюмировал жуткий гость и выскользнул к двери, шагнул за порог – словно его и не было, растворился сразу, а вглубь хаты хлынул дневной свет, такой яркий, что Жигалов даже заслонил глаза. Напоследок раздался слабеющий голос Мытаря:

– Не прощаюсь, смертные, еще свидимся…

Сам Жигалов все это время сидел, опершись о стену и распахнув от удивления рот. Он уже отвык воспринимать окружающие чудеса с точки зрения научного подхода – понял, что материализм тут не поможет, не сладит со всеми этими чертями, пеклами и полубесами. Но все равно явившийся в гости к киловязу Мытарь удивил его настолько, что он сумел прийти в себя лишь после того, как Демьян потрепал его по щеке со шрамом.

– Ты як, майор, в порядке?

– Ага, – кивнул Жигалов. – Еще раз так за щеку схватишь – по морде получишь.

– Значит, в порядке, – ухмыльнулся зна́ток.

– Слышь, Дема, – крикнул из угла Сухощавый, проблевавшись очередной порцией карт, – дык я шо, стал быть, в Пекло не попаду?

– Стало быть, так. Где Максимка?

– Он в поле за хатой побёг, а там его училка ваша увела, сиськастая такая. Я в окошко бачил перед тем, как меня… кха-кха-а-а! – изо рта киловяза посыпались тузы разных мастей. – Перед тем как засранец гэтот, Кравчук ваш, мине прикончил да зубы повынул. А где Кравчук, кстати?

– Нет больше Кравчука.

– Да? Ну и славно. Туды ему и дорога, падлюке.

– Какая еще училка? – заинтересовался Жигалов. – Уж не Гринюк ли? Белобрысая такая, да? Немецкий язык преподает.

– Она самая. Я видал, из лесу вышла и пацана увела. А куды – я уж не ведаю, не до того мне было́.

Майор со знатком переглянулись.

– Слышь, Дема, гэта ведь я во всем виноват…

– Да кто бы сумлевался, – ответил Демьян. – Сказывай уж, чаго натворил.

– Да сам-то я ничего… Должон я был Купаве… кха-кха!.. за услугу одну. Давно дело было, война яшчэ не почалась. Проигрался я однажды чертям, в пух и прах проигрался, да так, шо нияких зубов не хватит откупиться. Должны были мине раньше срока в Пекло забрать. Уж Мытарь в окнах блазнился, заката ждал. Я по соседям, думал, хоть зуб выцыганю, отыграться, так ни хера. Як прознали, шо Мирон Сухощавый по домам пошел – так двери-окна закрыли, и не отвечает никто. Уж почти солнце село, думал, усе – конец мне. Слышу стук в дверь, думал, Мытарь пришел, а там – Купавушка. Решил, она поглумиться пришла напоследок – серчала она на меня шибко, сватался я к ней… кхм… настойчиво. Пришла, злая, як сто чертей, да со своей колодой карт. Кха-кха-а-а… И говорит, мол, зови братушек своих, отыгрывать тебя буду. Всю челюсть поставила, цельную ночь за картами просидела. Долго так, уж пальцы не гнулись. Все до единого зуба отыграла. Я уж ее подначивал, мол, покуда карта прет – давай их нагреем, а она тольки зыркнула так. Говорит: не надо мне ни от тебя, ни от чертей ничего. Я-то, дурак, молодой был, гордый, так и говорю, значит: мол, должен я табе, Купава, буду. Слово киловязье дал. И забыл уж было. А давеча – по весне дошел я, значится, до болота, за травками да еще кое-чем. И слышу – кличут мене. Подхожу, а там в камышах лисица дохлая, брюхо лопнуло, и в кишках уж черви копошатся, вонища. А лисица та пасть раскрывает и говорит человечьим голосом: «Долг, мол, платежом красен! Давай, Мироша, возвращай, что задолжал!»

– А что, отказать никак? – спросил Жигалов, мрачнея.

– Как тут откажешь, майор? Карточный долг – дело чести. А уж коли слово киловязье дал… Не исполнишь – так спросят, своими руками все заживо вырвешь.

– И вырвал?

– Вырвал, – признался киловяз. – И отнес куды сказано было, к Млыну Выклятому, уж черт его знает, чаго ей там стребовалось.

При упоминании Выклятого Млына зна́ток поморщился, как от зубной боли.

– Она мой зуб Кравчуку и передала, значит. Я так разумею, шо им-то он усе гэта светопреставление и устроил, солнце на луну желтую подменил. Вот откуда силы такие у дурака гэтага.

– Та-а-ак, а дальше что?

– А чаго дальше-то? Сам-то разумеешь, откуль у мертвой ведьмы власть такая над Явью? То одну пакость устроит, то другую, то вон психу с больницы побег организует. Она ж – тьху, перхоть бесплотная, воспоминание одно… ща, погодь… кха-кха-а-а!.. – кучка игральных карт у головы киловяза продолжала увеличиваться, уже практически скрыв его лицо – лишь шевелились быстро губы, будто старик решил исповедаться напоследок.

– Кха! А с зубом-то уже якая-никакая, а сила. Кравчук-то, видать, по крови тож знаткой слегка. Вот она и подстроила, шоб у него челюсть повыдергать. А як у Кравчука все зубья с пасти забрала, дык такую мощь обрела, шо лучше б вам, братки, с ней не связываться. У ней зараз силы стока, шо ей сама советская власть нипочем.

– А это мы еще посмотрим, гражданин, – мрачно ответил Жигалов, вертя в руках бесполезный теперь макаров. Демьян с оттенком жалости глядел на мертвого киловяза – тот кашлял и продолжал плеваться картами, явно в непереносимой муке. Неспособный ни жить, ни умереть окончательно. Никак Дема не думал, что когда-нибудь такое второй раз увидит. Произнес задумчиво:

– Раз тебе в Пекло не берут, так, можа быть, в Раю примут?

– Та не, какой мне Рай, – прохрипел Сухощавый, – у мине ж душа черная, як картина у Малевича.

– Ну, попытка не пытка; глядишь, не такая уж и черная, раз ты Максимку выручил. Слухай сюда, майор. Нам надобно с тобой крышу разобрать у хаты.

– Крышу разобрать? – недоуменно спросил Жигалов.

– Ага. И поскорее, времени мало. Давай-ка, рукава закатали и полезли.

Вдвоем они вскарабкались на крышу хаты. Жигалов подал руку Демьяну, который волок за собой топор и арматуру из сарайчика киловяза. Зна́ток споро выбивал доски из настила крыши и поддевал арматуриной, майор помогал, где мог, оттаскивал их к краю и сбрасывал вниз. Всяких шиферов, как в городе, здесь в глаза не видывали, поэтому доски были уложены внахлест, двумя слоями – верхние закрывали стыки нижних, так что пришлось повозиться. Но вскоре усилиями двух мужчин крыша прямо над телом киловяза была разобрана, и между перекрытиями стал виден он сам, лежавший снизу. Дырка образовалась небольшая, но ее, судя по всему, было достаточно.

– Так, что дальше? – тяжело дыша, спросил майор. Он опасался, что сейчас придется проводить очередной ритуал.

– А ничога, – пожал плечами зна́ток, – коли в Раю примут – зараз его душенька и улетит. Иль таки в Пекло упадет, на мытарства, а оттуда ужо и на небушко, як отмучается сполна.

Сухощавый в двух метрах снизу внезапно счастливо рассмеялся. Его глаза распахнулись шире, заискрились неким чуждым, чудесным светом – Жигалов увидел его отблеск даже отсюда. А Сухощавый продолжал смеяться и при этом плакать от счастья.

– Як лёгко-то стало! Лёгко-то як! – воскликнул старый киловяз. – Прости мине, Боженька, дурня! Я ж не ведал, что так лёгко мне буде! Лёгко як!

Набежавшее на солнце облако разошлось, и в просвете появился яркий луч, скакнул на крышу хаты – заискрились солнечные зайчики на ремне Жигалова, на наручных часах и на погонах. Сухощавый вздохнул, дернулся всем телом и крикнул напоследок:

– Дзякуй, Дема! Прости за все! Знал бы ты, як там лёгко…

И умер со счастливой улыбкой на устах. Демьян, крякнув, спрыгнул с крыши на землю, зашел в хату и прикрыл веки усопшего. Сказал удовлетворенно:

– Приняли его, значит. Грехи киловязьи он искупил, а человечьи… А кто без них?

– Понял, не дурак, – проворчал вошедший следом Жигалов, – какие дальше планы?

– Надо попросить кого из соседей, шоб схоронили по-людски. Теперь можно. А нам треба Максимку сыскать.

– Значит, домой к Гринюк?

– Да, значалу Анютку навестим.

Жигалову почему-то ревниво кольнуло сердце, когда Демьян назвал учительницу «Анюткой», но он промолчал и пошел заводить машину.

Дома Анны Демидовны не оказалось. Квартира учительницы в бараке была закрыта на ключ. Из соседней хаты высунулась любопытная соседка.

– Кончилося усе? – заговорщически прошептала женщина. – Черти ушли?

– Давно уже кончилось, гражданочка, – строго ответил Жигалов, – так что просьба не паниковать и ждать прибытия властей. Скоро компетентные органы приедут, будут разбираться, что за ЧП у вас тут случилось. И про чертей ни слова! Мы в атеистическом государстве живем, или вам политинформацию не доводят?

От официального тона и вида формы КГБ, хоть и грязной, забрызганной кровью, женщина ойкнула и согласно закивала:

– А мы чаго? Мы ничога… Сховались в подвале да пересидели, покуда тут бесовщина творилася. У нас в погребе закруток стока, мы б ядреную войну пережили. А гэта чаго ж было, товарищ начальник, шо за страсти такие? Коли не черти, то неужто американцы кспирименты проводили?

– Они самые, – устало ответил майор, – психотронное оружие испытывали.

– Ох, батюшки! – соседка всплеснула руками. – Пихотронное оружье! Вот капиталисты сволочи!

– Вы лучше скажите – давно Гринюк видели?

– Училку-то? Дык она, яшчэ пока все не почалось, в школу ушла да там и пропала, болей ее не видали. В хату можете не стучать – ее дома нема.

– Здрасьте, Алеся Дмитриевна. В школу, кажете, ушла? – хмуро спросил подошедший Демьян.

– Дзень добры, Демьян Рыгорыч, батька вы наш! Агась, вот як ушла учебники клеить – так и духу ее не было.

– Поехали в школу, – сказал Демьян и заковылял к машине, опять прикидываясь стариком и припадая на клюку при каждом шаге. Для бабы деревенской рисуется, подумал Жигалов с вновь проклюнувшейся неприязнью.

До школы езды пара минут, хоть и на лысых шинах. Подъехали, хлопнули дверьми и направились в здание. Перед входом посетителей встречал гипсовый памятник Ильичу – вождь пролетариата протягивал вперед руку, навстречу знаниям и прогрессу, на постаменте у его ног лежала охапка пожухлых цветов. Через фасад школы был натянут транспарант с надписью «С Днем знаний! Добро пожаловать в новый учебный год!».

– Кабинет у ней на втором этаже, – доложил зна́ток, вбегая в школу и быстро поднимаясь наверх по ступенькам – недавняя хромота куда-то испарилась.

– Анна Демидовна! Гражданка Гринюк, вы здесь? – крикнул Жигалов, и его голос разнесся эхом по пустым коридорам. – Отзовитесь!

– Максимка, ты тут? – вторил ему Демьян.

Школа пустовала, в кабинете немецкого языка тоже никого не оказалось. Но доска была густо исписана мелом – убористым, каллиграфическим почерком, от вида которого у Демьяна кольнуло сердце, не то тоской, не то виною. Они подошли ближе, и Жигалов вслух прочитал надпись:

До свиданья, друг мой, до свиданья.

Милый мой, ты у меня в груди…

Предназначенное расставанье

Обещает встречу впереди.

А подпись севшим голосом прочел уже зна́ток: «Демьяну Климову. Где расстались – там и встретимся. Со всей душевной ненавистью – А. М. Чернявская».

Сказ последний

Первое время, пока Максимка с Анной Демидовной пробирались через лес, все вокруг дышало мраком и тьмой, будто смотришь на мир через синюю стекляшку. Зоркий глаз мальчика отмечал в полутьме шмыгавших тут и там навьих мелких тварей – они испуганно шныряли, не находя себе места: из лужи в лужу сновали кикиморы, нервно копошились в норах лесовички-боровички, тащил куда-то прочь прогнившее бревно уже знакомый Максимке Бай. В небе вместо полуденного солнца висела щербатая, хищно оскалившаяся луна. Одолевали глупые сонные мысли: «А где солнце-то? Неужто месяц теперь всегда будет?» Чуть погодя полумесяц резко пропал. Его место заняло привычное светило, озарило все кругом лучами закатного света так, что даже под веками заплясали яркие зайчики. Будто очнувшись, разом запели птицы высоко в кронах деревьев. Учительница цокнула языком:

– Пришибли Кравчука-таки… Ну, дело сделал, и ладно.

– Кого-кого? Кравчука? – переспросил Максимка, но от него лишь отмахнулись. Максимка ничего уже не понимал, но чувствовал какую-то болезненную неправильность во всем происходящем, и перво-наперво в поведении Анны Демидовны.

– Wohin wir gehen? Was wir machen? [60]– спросил он в отчаянии, наплевав и на произношение, и на грамматику, в надежде, что учительница его поправит, но та лишь уставилась на него с недоумением.

– Чаго? – с совершенно несвойственным Анне Демидовне деревенским выговором спросила самозванка. – Ты по-немецки, шо ль, шпаришь?

– Гэта ж не вы, да? – тоскливо спросил мальчик, понимая уже, в какую передрягу попал. – Не Анна Демидовна?

– Догадливый! – хрипло хохотнула та, совсем по-демьяновски потрепала его по голове. – На-ка, надень, потерял ты.

Учительница извлекла из платка какое-то трещавшее, будто коробка с доминошками, ожерелье и, прежде чем Максимка успел шарахнуться в сторону, ловко накинула ему на шею.

– Ну вот и все, милок, отбегался.

Он застыл на месте. Сперва по телу растеклась непривычная тяжесть, вроде той, что наступала, когда Максимка тайком пробовал Свиридово пойло, а следом пришло оцепенение, объявшее все члены мертвой хваткой. Максимка с ужасом осознал, что украшение на его шее сделано из мелких человеческих зубов – те забренчали на груди, когда он попробовал рвануть с места. Вместо этого получился какой-то робкий и нерешительный шажок. Максимка с трудом разлепил онемевшие губы и произнес:

– Акулина…

В ответ учительница только расхохоталась, и хохот этот показался Максимке до боли знакомым: ровно такой же он слышал в доме бывшего председателя, так же страшно хохотал труп зоотехника-самогубца. Самозванка положила Максимке руку на плечо, и тот почувствовал, как ноги его против воли задвигались, не сгибаясь в коленях.

– А ты откуль мое имя знаешь? Дема сказал?

– Он…

– И як? Усе рассказал? Ничего не утаил?

– Ну… Все, наверное. Рассказал, как вы его на войну проводили… И умерли потом.

– Тю, то лишь присказка была. Сказка-то впереди.

Анна Демидовна (или, скорее, то, что ею прикидывалось) шагала первой, прокладывая путь. Они шли сквозь самую чащу леса, через бурелом, распроставший всюду ветки, и валежник. Демьян-то всегда ходил по тайным звериным тропкам и старым тропинкам, скрытым от людских глаз, а самозванка перла напролом, ничего не опасаясь: Максимка начал догадываться, чего у ней ноги такие исцарапанные. Сам-то он был в старых Демьяновых сапогах, но самозванка словно не ощущала боли, наступая босыми пятками на упавшие колючие ветви и царапая ноги о кусты репейника.

– Анна Де… Акулина Михайловна, а мы куды идем? – простонал уставший Максимка в какой-то момент. На шее у него болтались нанизанные на нить зубы, и стоило сбавить шаг, как те начинали врезаться в кожу, душили. Попытка незаметно снять гадкое украшение обошлась дорого – «поводок» затянулся так, что едва не отчекрыжил пальцы.

– Потерпи, недолго осталось.

И потянула его за собой дальше через лесной бурелом. А затем, когда спереди наконец показались руины мельницы, Акулина неожиданно присела на корточки, задрав до ягодиц юбку, и испустила струю вонючей коричневой мочи. Максимка отвернулся, его едва не стошнило. Хотелось убежать прочь, но «поводок» держал крепко – только дернись, сразу вцепится. Так дошли они до пруда. Хоть на Выклятом Млыне Максимка уже бывал, а все же всякий раз передергивало его от вида этого проклятого места. Он вспомнил, как в детстве мамка выговаривала ему – не ходи на Млын, там люди тонут. Нынче-то он знал, что виной тому Нинка-фараонка.

Темные лопасти мельничного колеса нависали над заросшей ряской запрудой. Когда-то бодрая речушка нашла здесь последнее пристанище: пересохла, зацвела, обзавелась топким илом и новыми жильцами – квакающими лягушками и скользящими по воде жуками-плавунцами.

Взяв Максимку под локоть, Акулина в теле учительницы повела его к разрушенной мельнице, чье темное отражение дрожало посреди ряски, хоть и было совсем безветренно. Возвратившееся солнце било в глаза, но и руку поднять, чтобы заслониться от слепящих лучей, не получалось – строг был «поводок». Млын вырастал из-за деревьев темными, иномирными очертаниями: позеленевшее, будто заплесневелое зеркало пруда, рассохшаяся деревянная развалина и отвисшее колесо, все в водорослях. Когда Максимка побывал тут в прошлый раз, обитавшая в пруду фараонка едва не откусила ему голову. Ноги будто упирались, но зубья спуску не давали, сразу цеплялись – шагай, мол. Вилась мошкара, стрекотало в кустах, синхронным кваканьем встречали сумерки лягушки. Подойдя к старой мельнице, Акулина присела на ее переломанные, покосившиеся ступеньки. Произнесла задумчиво:

– А ведь гэтую мельницу мой дед построил… Задолго до того, як нас красные раскулачили. Раней тут река текла, колесо крутила – мы всему Задорью хлеб давали, всех кормили. А зараз… Мельницу большевики отобрали, а речушку по другому руслу пустили – на ирригацию, значит. А тута – вон, сгнило все.

Она сорвала травинку, пожевала ее меж зубов – между чужих зубов – и посмотрела внимательно на застывшего без движения Максимку: «поводок» больше шевелиться не велел.

– Давно ты у Демы в учениках?

Максимка заметил, что глаза у нее совсем иного цвета, чем у Анны Демидовны – не лазурно-голубые, а синие, как две ледышки.

– Ты присядь, в ногах правды нема.

И он плюхнулся задницей на траву с таким усердием, что аж в копчик отдалось – не хотелось вновь ощутить, как мелкие, будто молочные, зубки впиваются в кадык. Ответил хрипло:

– Два… Три месяца.

– Значится, рассказать ужо успел про мене… Доверяет тебе, видать. Дема-то, он недоверчивый. Что твой волчок. А я ж его совсем сызмальства взяла, чуть тебя старше был.

– А вы… вы правда мертвая? – спросил Максимка.

– Мертвей некуды, – криво усмехнулась Акулина, – дохлая, як зоотехник тот, Остап Власович. А трупешник мой вон он, тама, – она небрежно махнула в сторону пруда, – с Нинкой рядышком лежал, нонче одна труха осталась.

– А як же ж вы здесь, коли вы мертвая?

– Вишь, дело неоконченное есть, должок невозвращенный, – черты лица, украденные у Анны Демидовны, плыли и искажались – одна сторона обвисла, другая дергалась лицевыми мышцами; шея как-то странно, по-лебединому выгнулась. – Сама не знала, вишь, что так оно бывает. То-то Купава старая помирать боялась. Теперь-то я много чего знаю. Гляжу на Дему со стороны да смеюсь – ходит, недоучка, не знает, как мир вкруг него работает. А ты-то чаго? Ты хошь узнать?

Петля на шее вновь, будто обладающая своей волей, принялась затягиваться, и у Максимки хватило дыханья лишь на один кивок.

– Тады слухай, раз хочешь. Был то год сорок третий – немцы как раз хвосты подчищали…

Был то год сорок третий – страшный, голодный год. Некоторым колхозникам, оказавшимся в немецкой оккупации, приходилось сражаться с крысами едва не за крошки хлеба. Иногда ели и мышей. И не жаловались – сказывали, что в блокадном Ленинграде, бывало, и людей жрать доводилось. Так что пойманную крысу почитали за счастье и добрый ужин. Немцы перед уходом использовали тактику «выжженной земли». Нацисты боялись своих преступлений, заметали следы так, что следили еще пуще. Например, специальной командой 1005-Центр были вскрыты и уничтожены могилы на месте бывшего Минского гетто. Немцы уходили из Беларуси с песнями, пьянками и шумом – оболваненные фюрером, они еще верили, что происходящее не более чем временное отступление, о поражении Рейха не задумывались. Баб насиловали, мужиков убивали – бывало, просто так, соревнуясь в меткости выстрелов, проезжая на своих черных «цундаппах» через вёску. В напитавшуюся кровью белорусскую землю ложились все новые и новые неупокоенные мертвецы.

В окрестностях Задорья со страхом, вполголоса, шептались про Малый Тростенец – туда частенько забирали мужиков и баб из деревни. Говаривали, что там находился один из крупнейших немецких лагерей смерти. Рассказывали, страшно пуча глаза, что там ежедневно убивают по несколько сотен человек. Ходили жуткие слухи про автомобили-душегубки, про кремационные муфельные печи, в которые за раз влезает по пятьдесят тел; упоминали и о жирном пепле, что висит в небе на расстоянии нескольких километров вокруг бывшего села, превратившегося в фабрику смерти. В Малый Тростенец оставшиеся жители Задорья были обязаны поставлять каждый месяц по нескольку кубометров бревен – их теплом топили непрерывно работавшие крематории.

Акулина в это время ждала ребенка – к июню сорок четвертого.

Сразу после возвращения из Пекла Дема сбежал на фронт. А может, и она его спровадила своим вечно хмурым настроением. Связанные теперь общим грехом да общим договором, они оба хотели оказаться подальше друг от друга – не смели даже пересечься взглядами. Деме было не по себе, страшно и непривычно смотреть на эту новую, будто ставшую чужой Акулину. А та и сама ощущала себя грязной, заплеванной, будто в душу кто ушат помоев вылил; ей хотелось остаться наедине с самой собой: со своей тихой хатой, с бытовыми делами, с двумя последними курами, спрятанными от фуражиров. Ей многого и не нужно было; уже в первые сутки после пекельного их «венчания» низ живота закрутило спазмами и судорогами, пробирало до самого затылка; чуяла Акулина – зреет в ней тяжелое, страшное, едва ли не к земле пригибает, а то и того пониже. В тот день она нарочито безразлично сказала Деме:

– Ну иди далей, воюй.

– А ты пустишь? – со скрытой надеждой спросил тот, заглядывая ей в глаза.

Небесная голубизна их потухла, точно затянуло тучами. Акулина отвернулась, не выдержав взгляда, буркнула в ответ:

– Кто ж тебя удержит, дурака?

Уже на следующее утро Дема собрался в путь-дорогу. Напялил кожаный отцовский плащ, перевязал грудь патронной сумкой; на плечо повесил многострадальную поцарапанную «мосинку», прихватил клюку. Подошел к Акулине, проблеял нерешительно:

– Шо, правда отпускаешь?

– Кривда! – Она даже не обернулась.

– Акулин, мабыть, я зробил чаго не так? Ты скажи только… Я ж за-ради тебе…

– Чаго ты за-ради мене? Грех на себя принял? Понравилось? Вот и все! Больше мне ничога от тебе не треба!

Дема потоптался у дверей. Сказал хрипло:

– Ну гэта… Я пойду, шо ль? Немца воевать. Недалёко до победы осталось!

– Куплена ужо та победа.

– Дык шо ж, не иттить, шо ль? – Дема застыл в нерешительности.

– Вали ужо!

– Ну… Бывай тоды, Акулинка!

Та не ответила. Дема вышел из дому. Снаружи стоял на редкость стылый сентябрь, аж печь затопить пришлось; бил косыми струями тяжелый ливень, земля превратилась в слякотное болото. Акулина не удержалась, выглянула в окно: увязая сапогами в разъезжей грязи, фигура зна́тка удалялась по полю в сторону леса, становясь все крохотней, пока не исчезла совсем в завесе водной пелены. Акулина вздохнула и с неприязнью поглядела на свой живот. После похода в Пекло ей стало как-то все равно, как будто покласть на всех – и на Дему, и на судьбу страны, и

даже на то, что родится в итоге из ее чрева. Она помнила явственно слова Раздора: «останетесь вы навеки со мною, в Пекле». Никакого двойного смысла, никаких экивоков – черт уж точно не шутил.

– Что ж со мной теперь будет? – пробормотала под нос Акулина.

Неожиданно печной притвор со стуком распахнулся, полыхнуло жаром, и оттуда, из огня, крикнули:

– В Пекло тебе дорога, дура! Ведьма, ведьма, ведьма-а-а!

Акулина подскочила, кочергой захлопнула защелку, но из утробы раскаленной печи продолжали кричать с визгливым хохотом:

– С нами, с нами жариться будеш-шь! Ведьма, ведьма! Тварь!

Шло время. Через Задорье мимо знатковской хаты проходили колонны усталых солдат, проезжали бесконечные грузовики, мотоциклы и бронетехника. Некоторые из солдат спали, сидя прямо на броне танков, – измазанные грязью мальчишеские лица напоминали восковые маски. Другие шли неровно, не соблюдая шаг; заходили в избу на отшибе, топтались грязными сапогами по хате в поисках съестного, но курочек своих Акулина спрятала в опустевшей нынче бане. Плюясь на пол и матеря по-немецки нищую старуху, зольдатены уходили. Кто постарше, говорили ей на прощание – «Перхта, Перхта!» Проросшее в животе семя ученика давало знать о себе то болями, то кровями, то слезами, а временами и незваным смехом. Рос живот, не в шутку говоря, не по дням, а по часам.

По вечерам она укладывалась на лежбище Демы у печки, ворочалась у нагретого бока, представляя, что тепло это – человечье. Прижималась к подушке, чтобы вдохнуть его запах. Терпкий дух молодого мужчины бил в нос; чудились увитые венами запястья, сильные плечи, вечная смешливая ухмылка. Акулина рыдала и колотила по вздувшемуся животу кулачком. Тот как будто отвечал. За окном вставал рассвет за рассветом, подаяний от односельчан было все меньше – да и осталось-то тех односельчан… Кое-как Акулина перебивалась корешками, травками, которые заваривала на кипятке, куриными яицами и редкой дичью, что удавалось иногда приманить хитрыми знаткими уловками.

Каждое утро она вставала, мучаясь от боли в растущем животе и от стыда перед Демой, которого прогнала, что пса шелудивого. Шла, придерживая живот, кашеварила и ждала гостей из соседних деревень – тех день ото дня становилось все меньше, и Акулина помогала, считай, задаром – лишь бы шли люди за помощью, только бы помочь кому от сглаза, болезни, всякой напасти. Будто вину заглаживала. Но силы знаткой с каждым днем угасали, да и не могла она больше ни отпеть, ни благословить – сама чуяла, что стала чуждой Божьему промыслу. Крестик она после бани так и не нашла, а иконы потемнели и будто пытались отвернуться. Сельчане, нутром почуявшие изменения в Акулине, перестали приходить совсем, чурались ее избы.

Многие вспомнили позабытую дорожку в соседнюю вёску, к Мирону Сухощавому, которого немцы будто и не замечали. Он-то хоть и киловяз, но не веяло от него стылым холодом ждущей могилы да вязкой грязью греха несмываемого. Тот чуть ли не отбивался от новых просителей, принимал каждый день.

Живот у Акулины тяжелел день ото дня, потом его рост остановился, и большое, уродливое пузо – совсем не как у беременных – повисло кожаным бурдюком между ног, потемнело. Будь в деревне повитуха – та сказала бы, что плод погиб, но сама Акулина ощущала гадкую, противоестественную жизнь внутри себя, выхолащивавшую душу, высасывавшую соки, гнившую с ней на пару. Днем дитя затихало, как мертвое, а ночью начинало колотить по животу ногами изнутри, словно пытаясь выбраться, и Акулина с воем выгибалась на постели и грызла подушку. С похода в Пекло прошло уже пять месяцев. Зима уходила, снежные сугробы таяли, толкались куски синего льда в полыньях реки неподалеку. У Акулины едва хватало сил дойти до речки или колодца, набрать воды и вернуться домой, чтоб подкинуть зерна курам и поставить чайник на печь: благо Дема запас дров на всю зиму и немцы не отобрали. Все прочее время она лежала лежмя и зажимала голову подушкой, лишь бы не слышать ехидные голоса, раздававшиеся из печного притвора. Голоса шептали: «Наша, наша будеш-ш-шь! Сделку заключила, хе-хе, в Пе-е-екло пойдеш-ш-шь…», «Родиш-ш-шь, родишь ребеночка, себе на радос-с-сть, нам на сла-а-адос-с-сть!», «Пекло с-с-свое слово держит, и ты с-с-сдержишь»…

И она переставала топить печь, чтобы шепот замолк, лишившись дров и головешек, которые служили пекельным голосам языком и речью, и лишь тогда могла уснуть. А просыпалась от холода, в промерзшей до инея на ресницах хате. Охая и держась за спину, Акулина поднималась с постели, закидывала дрова в печь – и все повторялось сызнова. Постоянно казалось, что из красного угла кто-то пялится ей в затылок – выжидательно, требовательно. Да и угол был давно уже не красный, а чернющий, точно измазанный сажей.

Не в силах больше находиться в этом сумасшествии, Акулина навела «красоту» – преобразилась бабкой Купавой и вышла из хаты, проведать соседей, узнать, кто остался. Теперь она и впрямь стала как старуха – охала и ахала, опиралась на трость, часто останавливалась, чтоб отдышаться и дать спине отдыха. Обвисший живот гирей гнул к земле. Встретила Настасью – мамку непоседливого Мишки, от которого собаки по всему селу разбегались. Уж в кого он такой – но точно не в смирного Настасьиного Славку, хоть та и не признавалась, от кого нагуляла. Задастая селянка сочувственно глядела из-за плетня, обдирая какой-то чахлый ковыль: то ли на растопку, то ли на похлебку.

– Баб Купав, давненько ж вас не бачила, ужо думала… Як у вас?

– Да поживу яшчэ маленько. Старая зусим стала, но дюжу пока шо. Слышь, Настасья, а шо тама – с фронту есть якие вести?

Настасья оглянулась – нет ли ушей поблизости, – перегнулась через плетень и прошептала:

– Муженек же у мене, Славка, партизанит, так?

– Ну так.

– Дык вот – кажут, Союз освобождать нас будет. Скоро знову под большевиками будем. Ой, дай-то Бог – от напасти немецкой избавиться! Наши близко!

И Настасья так размашисто перекрестилась, что Акулину аж зависть взяла – у самой при попытке осенить себя крестным знамением рука застывала где-то в районе груди и не шевелилась добрые полчаса, будто отсохла. Вернувшись домой затемно – тут шишек набрала, там коры нарвала, – Акулина задумалась над услышанным. Коли не брешет муженек Настасьин, дык, значит, и впрямь сработала сделка их пекельная – не соврал Раздор. Освободят Беларусь в скором времени, изгонят вражину. «Не совра-а-ал. Раздо-о-ор слово держит, держит!» – шумели голоса из разгоравшейся печки. А в животе в подтверждение их слов шелохнулся «ребенок» – или что бы там ни вызревало в ее утробе.

В течение всего июля сорок четвертого из репродуктора над деревенским клубом играли немецкие песни – так часто, что Акулина их успела выучить. Особенно ей нравились лиричные «Комм цурюк» и «Лили Марлен». Слов она, конечно, не понимала, но догадывалась – не о снарядах и окопах поют, о любви. У клуба собирался народ – немцы неожиданно подобрели, стали угощать всякими лакомствами, разговаривали с местными; чаще всего говорили через переводчиков и полицаев, а те уж разнесли по Задорью такую новость – так как немецкая армия производит временное отступление и перегруппировку войск, то и местное население не бросают на произвол «красной тирании»: зовут с собой в Германию остарбайтерами – на поля и заводы. В добровольно-принудительном порядке. А посему всем жителям Задорья приказано 25 мая собраться у сельского клуба с личными вещами.

Об этом шепотом поведала Акулине Настасья, пришедшая в гости – поделиться слухами от мужа.

– Баб Купав, мож, не так усе и погано, а? Немцы ж не то шо наши – они ж того, пунктуальные, организованные!.. У них гэтот, як его, «орднунг», во! За работу платют даже, кажут, и поболей, чем коммунисты. Буду на яком-нить консервном заводе робить, Европу побачу, а там, глядишь, и война кончится, вернусь домой…

– А шо твой Славка скажет на то, шо ты на немца работала? – прищурила синий глаз горбатая старуха.

– Дак, мож, я и не к Славке вернусь, немчика якого захомутаю. Да, баб Купав, я же ж не заради себя, а для Мишки! Ну якое у него тут будущее-то? В ружжо вставать?

– Гляди, дура, как бы тебе в печь не попасть. Бежала бы лепше в лес с ребятней, к Славке своему.

– В яку-таку печь? – не поняла Настасья, захлопала ресницами.

– В муфельную. Не слыхала? Ладно, ты иди. Иди-иди давай. И мои слова попомни – Мишку под шкирку, и в лес утекай, зразумела?

Настасья кивнула, стала натягивать валенки. У порога остановилась и спросила еще раз:

– Дык шо за печь-то такая, баб Купав?

Притвор затопленной печи в хате распахнулся, полыхнуло искрами, и оттуда истошно закричали:

– Яка-така печь, вот э печь! Чаго далёко ходить? Полезай, сука драная, с-с-самадайка! Думаешь, не знаем, як ты муженьку своему зменяла с ефрейтором за мешок картошки? Як он тебе казал – на якой мешок ляжешь, тот твой и буде. Ну ты, сучка, бульбу и выбрала. Думаешь, не знаем?

Побледневшая Настасья вскрикнула и выскочила наружу. В окошко Акулина наблюдала, как соседка бежит по вёске прочь, испуганно оглядываясь и крестясь без остановки. Отгостевалась, видать…

– Дураки вы пекельные, – как-то даже ласково сказала Акулина, беря кочергу, чтоб закрыть притвор, – на кой так пужать ее было?

– Сама ты дура, дура, ведьма др-р-раная, а Пекло завсегда чес-с-стное! – отвечали ей из печки сот-

ни уст, сплетенных в один голос. – И про тебя вс-с-се знаем, знаем! Дровишек, др-р-ровишек подкинь!

– Честные вы мои… С кем еще побалакать, окромя вас?

– Говори, говор-р-ри! Завсегда поболтаем! Заболтаем-поболтаем!

– Да умолкни уже! – рявкнула Акулина и выплеснула полное ведро воды в притвор.

Угли зашипели по-змеиному, хату заполнил густой черный дым. Закашлявшись, знаткая выбежала наружу, а в спину ей неслось:

– Наш-ш-ша! Наш-ш-ша!

Под конец июня, как полезли первые ростки бульбы, расквартированный в Задорье полк начал сниматься с места. К клубу стягивались задорчане – кто с вещмешками, кто с сумками; дети тащили за лямки крохотные авоськи или простые узелки с нехитрой утварью. Малую ребятню солдаты сажали на плечи по трое. Перед клубом устроили пляски, шнапс лился рекой, неумело тренькал на баяне пьяный мальчуган лет тринадцати. Репродуктор присобачили на броневик, из него ревела на всю деревню Wenn die Soldaten. В дверь Акулины постучал прикладом Ермольев – полицай из соседней вёски. Важный весь, в немецкой каске со свастикой, нарисованной белой краской, с коричневой повязкой на плече. Полицай гаркнул, храбрясь, но притом этак заискивающе:

– Слышь, Перхта!

– Хто-о-о? – откликнулась Акулина, тем временем быстро переоблачаясь в старушечью одежду.

– Гэта хто там? Дорофейка, ты, милок?

– Перхта! Гэта так табе немцы кличут – Баба-яга по-ихнему. Збирайся живо – идти пора.

– Ох, милок, а мине-то куды? Няужо и мене в остарбайтеры возьмут? Мне ж сто годов в обед…

– Всех возьмут! Живее давай, карга старая.

Опираясь на клюку, переодетая Акулина вышла на улицу. Ермольев беспрестанно подгонял ее, толкал под локоть – сам он полицаем служил аж с сорок первого, опытный предатель. И морда вон какая, крысиная. Бабка Купава, та, первая, наставница Акулины, ему однажды мужской недуг вылечила – хоть бы спасибо сказал, лайно такое. Акулина в сердцах плюнула ему на сапоги, Ермольев взмахнул ружьем, но бить не стал:

– Ушибу, сука старая!

– Так-то ты старших уважаешь, Дорофейка?

– А ты чаго? На кой плюешься? Сапоги-то новые…

– А с кого сапоги снял, мародер? – спросила Акулина, но Ермольев промолчал и отвернулся, махнул рукой – пойдем, мол. Фрицы согнали к клубу все население деревни, кто не успел сховаться по подвалам да погребам, – и женщин, и старичье, и детей, а также нескольких оставшихся мужиков, не пошедших ни в партизаны, ни в полицаи, в услугу фюреру. Ревел немецкими шлягерами репродуктор, рвал баян тот мальчишка, сын Николаевны с третьего дому. Люди, словно оглушенные внезапным празднеством, исступленно плясали на пятачке перед клубом, к ним присоединялись ребятишки; солдатня охотно разливала шнапс – прям из фляжек в стаканы. Словно война уже кончилась и наступило перемирие. Акулина сразу заподозрила неладное.

К ней подскочила Настасья, раскрасневшаяся, расхристанная – чуть не всю до пупа видать, сунула стакан со спиртным, дыхнула перегаром:

– Пей, баб Купава, пей! Немчики бачила якие славные? А мы-то себе думали, дуры-ы-ы…

И закружилась в танце – ее подхватил дюжий солдат, крепко ухватил за задницу и подкинул три раза ввысь с криком «айн-цвай-драй». А после поцеловал и выпил на брудершафт. Сгорбившись – живот сегодня вздулся особенно страшно, будто вот-вот лопнет, – Акулина стояла посреди всего этого праздника; глядела недоуменно на односельчан, будто бы сошедших с ума. Ефрейторы орали в громкоговорители, а за них кричали в толпу переводчики-полицаи:

– Движемся по дороге на запад, в сторону Минска! Всем выстроиться в колонну! Зубные щетки, мыло, еду все взяли?

Кто сам, а кого и подтолкнуть пришлось, но вот уже все население Задорья – сто с лишним человек, да это не считая малых детей, – выстроилось вдоль дороги. Взрыкнули двигателями грузовики и броневики, поехали, разбрызгивая шинами закисшую весеннюю грязь. Вышедший последним из клуба гарнизонный лейтенант выстрелил в воздух, крикнул – «Лос!» И все разом двинулись единой массой вперед; по-прежнему ревела музыка, мальчугану-баянисту дали по уху, чтоб продолжал играть. Впереди странной процессии шел седой старик с портретом фюрера на штандарте; под портретом красовалась надпись: «Гiтлар-асвабадцiзель». Акулина стояла не двигаясь, ее задевали плечами; односельчане шикали – иди, мол, чего встала? Из проехавшей мимо бронемашины взревел репродуктор то ли на исковерканном русском, то ли на трасянке:

– Соблюдать порядок движение! Брать дети, не забывать дети! Дорога долгий, идти долго, вещи брать, не забывать дети! Остарбайтер, твой ждет великий будущее! Каждый, кто отъезжать в Дойчланд, должен с собой иметь: зубная щетка, порошок, гуталин, мыло… И впрямь – детей тащили все, на руках, на плечах, тащили и сами солдаты и полицаи, чтоб не попали под ноги идущей толпе. Ребятишки не плакали, а в основном смеялись – их веселила натужная праздничная атмосфера, ставшие вдруг добродушными солдаты, которые совали конфеты и леденцы, игравший вовсю немецкий марш; одна лишь Акулина заметила, что ведут их вовсе не к дороге на Минск.

Подскочивший Ермолаев толкнул Акулину, прошипел:

– Че глазенки пучишь? Шагай, старая! Шнелля!

Она молча двинулась вперед; толпа односельчан чем-то напомнила другую печальную колонну, совсем в ином месте – в Пекле, только там среди разномастных военных не наблюдалось детских лиц. Один смелый подросток, начав догадываться, крикнул: «Тикайте, братцы! Ушибут они вас!» – ему мигом заткнули рот, отвели за ближайшую избу, и оттуда раздался сухой звук выстрела. Палач-полицай вышел из-за избы, закинул винтовку на спину и чиркнул спичкой, прикуривая папиросу; он окинул проходивших мимо людей вялым, равнодушным взглядом. Наткнулся на старуху в толпе – грузную, страхолюдную, замотанную в тряпье с ног до головы, – и вздрогнул от блеска ее красивых синих глаз.

– Будь ты навеки проклят, подстилка немецкая! – со всей злобой сказала в его сторону Акулина, отчего полицай закашлялся, подавился дымом. Хотела еще плюнуть в его сторону, но тут рявкнула овчарка, рванулась с поводка, оскалив зубы, – ее водил вдоль колонны немчик, чтобы, значит, не разбредались.

В какой-то момент колонна совершила поворот прочь с дороги – к большому амбару на окраине, где раньше обитали колхозные буренки. Около ворот молчаливыми стражами стояли два серых грузовика, образуя коридор. Тут уже и сельчане почуяли неладное, заволновались. Бабы завыли как оглашенные, дети мигом подхватили вой. Немногочисленные мужики заметались, попробовали выскочить из колонны, но всюду их встречали солдатские штыки или слюнявые оскалы свирепых овчарок. Для порядку пальнули в воздух.

– Шнелля, шнелля! В амбар, в амбар иди, швайне!

Широкая дверь амбара распахнулась, оттуда выскочил Михась – первый из деревенских полицаев, вставший на сторону нацистов. Усатый, рослый, он поправил ремень на старой немецкой форме и зычно пригласил:

– Ну шо, усим добро пожаловать! Милости просимо! – и сам запрыгнул на подножку грузовика у входа, забрался на крышу.

Тут-то люди как завыли, как закричали! Внутрь амбара никто идти не хотел, все ломились обратно, но сзади подпирал тупой мордой черный бронетранспортер, ощетинившийся страшными пулеметами, а по бокам стояли грузовики. Один хлопчик попробовал было нырнуть под кузов, однако там едва не попал в зубы овчарке. Все пути к отступлению были закрыты. Акулине сдавили плечи так, что не продохнуть. Пихались локтями, грозили затоптать. Над ухом кто-то шепнул:

– Баб Купава, вы?

– Я… – Акулина с трудом повернула голову – мешали бесчисленные шарфы и платки – и увидела мать Демы. На локтях у той сидели ребятишки – справа Захарка, слева Аринка, и обоих женщина уже едва удерживала на весу.

– А вы як тута? Вас тоже того… В остарбайтеры, да?

– В остарбайтеры, як же ж! – огрызнулась Акулина. – Зараз все в остарбайтеры по́йдем, на тот свет. Дай-ка сюды девчушку.

– Да вам тяжело будет!

– Давай-давай.

В трудом погрузив на плечи заплаканную Аришку, Акулина попробовала разглядеть, чего там впереди, за людскими спинами, но росту не хватало. Сидевший на плечах у матери Захарка весело вякнул:

– Гонют всех в амбар, як скотину. Ну ничо, зараз Демка придет – всем им уши понадирает! Немчуре поганой!

– Далече твой Демка… – печально прошептала Акулина, чтоб мелкий не услышал.

Тут сзади поднаперли, еще раз, и вот спустя несколько шагов она уже очутилась внутри амбара. Кругом выли люди, хватались друг за друга. Бабы срывали платки с голов, голосили во всю мочь:

– Ох ты божечки, гэта шо ж творится? Выпустите нас отседа!

Те мужики и подростки, что были у дверей амбара, еще пытались драться с гитлеровцами, но их забивали вглубь прикладами, пинали, лаяли на немецком; в конце концов кто-то из солдат пустил над толпой очередь, и все отхлынули назад, застыли в ужасе. Немцы завозились с цепью на створках ворот.

В наступившем молчании раздался тонкий голос:

– Захарка, ты чаго гэта, милый? Шо с тобою, сынок?

Боясь поднять взгляд, Акулина все же посмотрела в ту сторону. Мать Демьяна с исказившимся, недоверчивым лицом держала на руках сына – у Захарки, одетого в одни штаны и маечку, из пробитого пулей виска вытекала струйка темной крови. В широко распахнутых глазах Захарки застыла задорная улыбка – он до самой смерти улыбался и верил, что сейчас придет его брат и всех спасет.

Акулину тяжко пнуло изнутри живота – она аж удивилась, никогда днем не просыпался, а тут чего вдруг? Поглядела на сытые ветчинные рыла в дверном проеме да на заплаканное личико Аришки и поняла – нет уж, не так. Только не так! Не свинья она и не овца, чтоб вот так вот, как скотину безмолвную, ее вместе с дитями да стариками в забой отправить. Помирать – так с музыкой. Акулина сделала осторожный шажок в сторону дверного проема. Еще один. Еще. А потом как замаршировала, приподняв повыше Аришку – будто флаг, чтобы не зацепили пулями, когда будут стрелять, и затянула, уже не таясь, чистым девичьим голосом, во всю мощь легких:

Вставай, страна огромная!

Вставай на смертный бой!

– Ты чаго, старая? – удивился полицай Ермольев, направил было винтовку, но Акулина сверкнула на него синими очами, и тот ойкнул, уронил оружие и схватился за пах – застуженная много лет назад простата вновь прострелила забытой болью.

С фашистской силой черною!

С прокля-а-атою ордой!

Пусть ярость благородная

Вскипает, как волна-а-а!

Ошарашенные немцы не спешили угомонить будто бы сошедшую с ума старуху с совсем не старушечьим голосом, не вздымали своих «шмайссеров», и даже лаявшие овчарки притихли, оглушенные мощью голоса.

И-и-идет война народная!

Священная война! —

пела Акулина, пела, как в последний раз, понимая, что сама не спасется. Дойти бы только до узкого продола меж бронетранспортером и грузовиками, опустить Аришку наземь, прикрыть ее своим тряпичным горбом да шепнуть: «Беги, милая, беги!» И Акулина маршировала наружу из амбара с последним зачином на устах:

Дадим отпор душителям

Всех пламенных идей,

Насильникам, грабителям,

Мучителям людей!

Соскочил с крыши грузовика Михась, встал на пути, но стоило Акулине глянуть на него походя, как тот повалился на задницу, покраснел, запыхтел тяжело – накрыл полицая отсроченный Купавиными травками да заговорами апоплексический удар.

Пусть ярость благоро-о-одная вскипает, как…

Допеть Акулина не успела. Щелкнуло что-то сухо меж ушами, чмокнуло в затылке, и ноги запнулись одна о другую, руки разжались, и Аришка полетела наземь. «Ушибется ж!» – невпопад подумала Акулина, повалилась лицом в пятачок сырой земли перед амбаром. Глотку почему-то драло, в носу застыла тяжелая пороховая гарь. Запоздало она увидела направленное ей же в лоб дымящееся дуло.

«Вот так? Все, что ль?»

Застреливший ее немец подошел, ткнул еще горячим дулом винтовки. Краем глаза – голова не поворачивалась – Акулина увидела, как овчарка треплет зубами край Аришкиного платья. Та визжала и отбивалась голыми пяточками. Убивший Акулину солдат ухватил Аришку под локоть, оторвал от земли и, как куклу, забросил обратно в амбар.

«Неужели зря все?»

Стоявший недалеко от амбара лейтенант кивнул на тело Акулины, обращаясь к кряхтящим полицаям:

– Райн дамит!

Те испуганно замотали башками, забормотали что-то. То и дело проскальзывало слово «Перхта».

– Господин лейтенант! Нельзя мертвую ведьму трогать, а то всех ее чертей на себя переманишь! – горячо объяснял Ермольев.

– Oh, Gott, und diesen Leuten hat man versucht das dialektische Materialismus beizubringen! [61] – устало усмехнулся фашистский офицер, потом махнул рукой, скомандовал: – Egal, die brennt ja sowieso mit. Den Scheun zumachen! [62]

Захлопнулись двери за спиной, лягнул замок. Изнутри амбара раздались вопли людей, высокие, похожие на рев со скотобойни. Акулина лежала мертвая, неподвижная: видать было только полоску сырой земли, сапоги стоявшего рядом полицая и лужицу крови, натекшей, судя по всему, из аккуратной круглой дырочки в ее собственной голове.

«Вот оно, значит, як оно – помирать? А чаго ж я тогда тута лежу? Хотя, где мне яшчэ лежать? Глупо как-то».

Было странно вот так мыслить, слышать, соображать, но уже вроде как и не жить вовсе. Тут в набухшем животе толкнулось пекельное дитя – невтерпеж ему сидеть, наружу хочет. Маленькие пальчики заскребли ногтями по стенкам утробы, пытаясь процарапать путь наружу; будто кошку ошпаренную в брюхо запустили. Больно было так, что хоть волком вой, но глотка Акулины не издала ни звука – как чужая теперь.

Перед глазами сновали туда-обратно грязные сапоги, перекрикивались немцы:

– Фойер!

– Господин лейтенант, вот в тот угол, полепше займется!

– Соляры поддай! Горючку, горючку лей, стерва! Не жалей, всем хватит!

И зажглось вдруг совсем рядом, да так зажглось, что брови лежавшей поблизости Акулины опалило жаром, скрутило. А она неожиданно для себя рыгнула; рыгнула листком бумаги, который тут же скукожился от огня, начал чернеть и занялся. Глядя на знакомый листочек из ее тетради: «И откуда она здесь? Ведь Демьяну ж отдала», – она чувствовала, как точно так же скукоживается и чернеет ее собственная душа, проданная Пеклу. Тело отдавало все, полученное нелюдским, колдовским путем – у кого простокваша выходила из молока, с-под коровы чужой сдоенного, у кого ассигнации краденые, а у нее вот – бумажки с тайными знаниями. «Но ведь не зря все, не зря!» – мысленно порадовалась Акулина и прикрыла глаза, приготовившись умереть. И в этом прозрении смерти пришло ей последнее ведьмовское предсказание: как безусые мальчишки и седые старики, не щадя живота своего, бросались на амбразуру. В памяти всплывали чужие, незнакомые имена: Саша Матросов, что грудью бросился на пулемет; Матвей Кузьмин, что привел фашистов в засаду и был убит первым; Коля Гастелло, что направил свой подбитый бомбардировщик в колонну врага и сгорел вместе с ним; Зоя Космодемьянская, что и под пытками не выдала разведданных гитлеровцам; семьдесят совсем юных ребят и девчонок – младшему только стукнуло четырнадцать – «Молодая гвардия», что совершала диверсии и распространяла антифашистские листовки под носом у врага, все они за это поплатились жизнью, но не предали Родины. Их были тысячи. Перед внутренним взором Акулины проносились лица настоящих героев, что вставали на защиту Родины и в честном бою, лицом к лицу со смертью, капля по капле не покупали, нет, выковывали из собственных слез и крови эту большую, общую на всех, великую Победу. И, не торгуясь, пожертвовали всем, что имели, поделили эту большую непосильную ношу друг с другом, рука к руке, плечо к плечу. И Пекло, конечно же, обмануло Акулину, продав ей то, что Пеклу все равно никогда не принадлежало. Ведь такова его, Пекла, суть – сплошной обман, и ничего кроме.

И, объятая страшным жаром, Акулина закричала что есть мочи, от боли и отчаяния. А в унисон ей стенали заживо сгоравшие в амбаре люди. И из огня, сотканный из воплей умиравших односельчан, прошептал на ухо шипящий голос Пекла: «Думала, отс-скочишь, душ-шу детскую спасая? И сотней не отмолиш-шь, тяжел грех, ой тяже-е-ел… Наш-ша ты теперь, навеки наш-ш-ша…»

С шипением во всполохах пламени рухнула балка внутри амбара, погребая под собой мать Демьяна, Аришку и всех остальных задорчан.

Закончив с последним немцем, от избытка чувств Дема едва не начал напевать на обратной дороге к партизанской ставке.

Он не испытывал удовольствия, убивая людей, вовсе нет. Но и в немцах Дема людей не видел. Скорее что-то вроде саранчи, налетевшей на его родную землю. Ведь, изничтожая саранчу, колхозник не испытывает мук совести за каждого раздавленного кузнечика? Конечно, нет, он думает об урожае, который вырастет на избавленной от нечисти земле. Каждого немца Дема аккуратно подмечал на последней, свободной странице тетрадки с зачинами, выданной Акулиной. Рисовал погоны – сложные немецкие звания он не запоминал; имя, если удавалось узнать, и взятые трофеи. К марту сорок четвертого их насчиталось ровно тринадцать человек.

Первого он прибил еще при Космаче, в сорок втором. Строго говоря, не он, а при помощи отца-командира – Космача, ныне погибшего. Сидели тогда в засаде у дороги, вечерело. Командир партизанского отряда передал новенькому хлопцу «пэпэша», хлопнул по плечу и спросил:

– Ну? Здолеешь фрица-то прибить?

– А то! – храбро ответил пятнадцатилетний тогда еще пацан и уставился через мушку на дорогу. Он не был уверен, что сможет, но не хотелось оплошать перед отцом-командиром. Когда из-за поворота появилась мотоциклетка, он вдавил спусковой крючок что есть сил. Вырвавшаяся из ствола очередь срубила водителя, мотоцикл повело, а второй солдат выпрыгнул из коляски и побежал к лесу. Недалеко ушел – и его добил выстрелом из трехлинейки уже сам Космач. Остальную колонну расстреляли сидевшие в кустах партизаны таким огненным залпом, что их будто смело с дороги.

В общем-то, вся их партизанская работа и заключалась в том, чтоб сидеть по кустам да болотам, покуда немец не пойдет или сам не заквакаешь с лягушками вместе. То сторожишь, пока мост минируют или дорогу железную. То вот так в засаде ждешь колонну немчуры. То просто в глухом лесу прячешься неделями, а то и месяцами от немецких патрулей – в дождь, снег и летний зной. Дема до того изучил родные леса, что мог бы ходить по ним с закрытыми глазами; за то ему в отряде цены не было, а уж когда Космач пронюхал, что он врачевать умеет, то и вовсе оказался юный зна́ток на особом положении. Да и храбрости в боях ему было не занимать – не у каждого взрослого мужика столько удали было. Девки, что иногда прибивались к отряду, глядели на Дему как коровы недоеные, но тот на них внимания не обращал, все мусолил свою тетрадку да бормотал зачины, любуясь убористым почерком Акулины. Что ни буква – то маленький шедевр: подбоченистая, бедрастая «а»; грудастая, как и Акулина, буква «ф» и волнующее узкое пространство меж стройных ножек буквы «л».

Макарка, Сизый Нос, растрещал в отряде про знаткость Демкину. Космач тогда подошел, присел рядом за костром и по-отцовски так потрепал по отросшей шевелюре:

– Чаго седой-то уже стал? Спужался, шо ль, чаго?

– Та не, дядька, гэта так, пепла насыпало… Исправим! – чуть ли не гаркнул Дема.

– Ты гэта, слышь… – Космач понизил голос и оглянулся. – Правду кажут, шо ты у ведьмы в учениках ходишь?

– Брешут, командир. Аку… Купава, она ж так, знахарка. Ну скотину там врачует, кости правит. У нас же ж того, коммунизм-атеизм, якие-такие ведьмы, дядька?

– Ага, – тот явно не поверил, но понимающе ухмыльнулся в густую бороду. – Но в карты с тобой лучше не играть, слыхал уже. Непростой ты хлопец, ох непростой… Но смелый, за то табе медаль буде, «За отвагу». Я уж запрос в Красную армию отправлю, не сумлевайся.

– Правда? – обалдевший Дема уставился на командира с открытым ртом.

– Кривда! Ты рот-то закрой, а то черти залетят. Не казала, шо ль, знахарка твоя? – и, хохотнув напоследок, командир удалился. Вскоре после того разговора произошла роковая облава от айнзатцгруппы, во время которой Космач и погиб вместе со всем отрядом. Минами накрыли, сволочи. Только Макарка и остался – погадить отошел вовремя. И ведь ни могилы, ни креста, чтоб сходить да выпить за упокой, одна только воронка в глухом лесу. А Космач хороший был мужик, зря его в Пекло определили. Ну ничего, отмытарствует свое, от грязи отмоется да на небушко уйдет – таким людям там завсегда рады. Он до войны вообще учителем в школе был, историю преподавал. Хороший мужик… Был. Ну ничего, много их было, еще больше будет. Земля советская хорошими людьми полнится. В общем, как Акулинка с Демой повторно расстались, так он в лес и ушел. Там уж долго мудрить не стал – сел на поляне близ Задорья да погукал по-птичьи на удачу да на судьбу свою вольную, стукая клюкой о землю. На ночь развел костер, накидал в него всяких травок душистых. А утром побултыхал помазком в миске мыльной пены, сбрил отросшую редкую бороденку и обмыл лицо студеной водой из ближайшего родника. Набрал водицы в ладони, поглядел своему отражению в глаза и прошептал:

Чур-чур, дорожку хочу,

Дорожку укажи,

Службу сослужи,

От зла убереги,

Впредь судьбы моей беги…

В ветвях над головой зашуршало. На правую руку упала седая, пузатая сова. Повернула круглую голову, уставилась оранжевыми зенками, моргнула. Мудрая, добрая птица.

Ветви вновь зашуршали. Дема вытянул левую руку. На нее сел вертлявый, иссиня-черный ворон, принялся суетливо царапать лапками. Умная, злая птица. Пернатые переминались на руках, тянули каждая в свою сторону. Подумав, Дема стряхнул сову, и та с недовольным уханьем улетела в лес. Ворон же сорвался, затрепетал крыльями и полетел налево; зна́ток собрал пожитки и пошел следом. Следующие дни ворон сопровождал его, и, даже когда Дема ложился спать, птица недовольно покрикивала где-то в ветвях, призывая идти дальше. Спустя три дня Дема выбрел прямиком к новому партизанскому отряду. К нему прибился и Макарка, которого он уже успел в мертвецы записать. Не обманул ворон, привел к удаче.

И вот поползли слухи о немецком отступлении. Перешептывались в окопах, а там и до партизан долетало, мол, готовит Советская власть что-то большое, серьезное, какую-то, значит, операцию. По всем партизанским отрядам дали прогон – вступайте в официальные войска, а то потом утюжить будут, не разбираясь. Вот вам, товарищи-партизаны, справочки, что вы теперь не ополчение, а доблестные красноармейцы. Ну а всяческим сынам полка, коим восемнадцати еще не исполнилось, по домам пора. Дема, как то прознал, аж остолбенел. Первым делом подумал: «А як так, коли мы, сыны полка, не красноармейцы яшчэ, а партизаны, то як же нас в солдаты регулярной армии запишут? Мне год, шо ли, ждать до совершеннолетия?» Второй промелькнула мысль: «Неужто наша с Акулиной сделка сработала? Самое время, да и девять месяцев как раз прошло… Все сходится».

На первый вопрос ему ответил новый командир:

– Щас, говорят, наши за Беларусь всерьез примутся. А ты – малолетка, тебя приткнуть-то некуда. Не положено так…

– Но я ж воевал! – воскликнул Дема, тряхнув дурацкой справкой.

– Знаю, что воевал… Бюрократия такая, ничего поделать не могу. Не могу я за тебя подставляться, не положено тебе воевать! Но документы я тебе справлю; да у тебя и медаль есть, «За отвагу», Космач тебе перед смертью выхлопотал по своим знакомствам. Правда, тока на бумаге, но медаль вручат. Так что иди-ка ты, Демка, домой, отвоевался.

Новый командир полка, к слову, тот еще службист и карьерист был, запрещал самоуправство всякое да про Устав долдонил без конца. Назло ему в последней своей вылазке Дема офицера и убил. То была какая-то вёска небольшая невдалеке от родного Задорья – там фрицы особое веселье устроили, баб изнасиловали, мужиков поушибли. А офицер тот, гауптман, у них главным был. Ускакал в лес, ломая ветки тяжелым телом, что твой кабан. Его-то Дема и догонял, с ножом. Гауптман, хоть и толстый был, но бегал быстро, погоняться пришлось. Но Дема в чаще всяко лучше ориентировался, да и помогал ему лес – там лешак подножку поставит веткой, здесь Аук ложным звуком в сторону уведет.

Догнал Дема толстяка у какой-то топи: тот уже по колено увяз в болотной тине. Немец оглянулся, тряхнул жалобно Железным крестом на груди:

– Ist nicht meine Schuld! Ich habe nur die Befehle befolgt! [63]

– Не размовляю по-твоему, падло, – хищно усмехнулся Дема, перехватывая нож, – но ты зараз по-моему заговоришь, обещаю.

– Пощады! – жалобно заорал по-русски немец, когда Дема вскрыл ему глотку.

Принес обратно в вёску Железный крест, кинул небрежно на ладонь одному из партизан:

– На, бабе подару́ешь, нехай на цепочку переплавит. Иль на барахолке продашь.

– А ты чаго, собрался куды?

– Дык я ж, хлопцы, некомбатант таперича – разжаловали мине. Пойду до дому, до хаты… У меня тут и дом-то вона, в трех шагах, – Дема махнул рукой в сторону Задорья, до которого было еще километров тридцать. – Немчура, я слыхал, отступила ужо.

Неверно он слыхал… С Задорья почему-то доходили только хорошие слухи, поэтому Дема за родных большого беспокойства не испытывал – да и не до того было. Удачливый – ни одной пули не поймал, ни на одну мину не ступил, он был уверен, что эта его удача распространяется и на родню; и знал в глубине души, что Акулина, если что, тоже своих в обиду не даст. В его мыслях немцы уже бежали трусливо из Задорья, оставив всех в покое. Он добрался до родной деревни к утру. Сначала партизаны с отряда подбросили на немецком мотоцикле, потом Дема вышел и, душевно распрощавшись со всеми, направился прямо через знакомую до каждой веточки лесную чащу. Лес шумел вокруг ветвями деревьев, над головой меркли звезды – медленно наступало утро, блестело розовым солнечным полукругом из-за горизонта. Было еще холодно и сумрачно, будто бы и не июнь даже, а какой-нибудь март. И на душе было радостно и светло. Победа близко!

От наплыва чувств Дема даже запел «Катюшу» в дороге. Песен он много знал, но особенно любил «Смуглянку-молдаванку». Ее следующей запел во всю глотку, как деревня показалась из-за деревьев. Солнце так красочно осветило Задорье, что зна́ток даже присел на пригорке, нависавшем над родным колхозом, закурил по дурной, подхваченной еще в отряде Космача привычке.

Пока шипела махорка, Дема сладко замечтался о будущем – о том, что настанет после Победы: «Вот, – думал он, – вернусь я в деревню с медалью… Ну, пока шо со справкой о медали – не важно. Гэта ж як на мене Акулина поглядит, якими глазами. Глазищами своими синими! А я ей скажу – видала? А ты того, выделывалась все, дура! А я того, герой войны, жених видный! А знаешь, сколько немцев поубивал? Не, тебе того лучше не знать… Такого вам, глупым бабам, не кажут. Потом скажу ей – а давай-ка, Акулинка, жить вместе? Ну и чего, что помладше тебе буду? Мы ж с тобой и свадьбу сыграли вроде як – вона, кольца на безымянных пальцах. Да и мужик я справный, войну прошел героем. Думаешь, „За отвагу“ просто так, за красивые глаза дают? Не, тебе, дуре, лучше того не знать… Ты чаго мене выгнала-то? Думаешь, твое Пекло спужало мене? Да я такое бачил… Хотя тот кратер напужал, спору нет. Страшный он был, жуть такая – не рассказать, поэтому тебе и не дал посмотреть. Я уж сам не помню, шо там, тольки по ночам снится, сволочь, дырка та страшенная, провал в бездну самую. Но про то нам, людям, лучше и не думать. Про то, что опосля смерти будет. Лучше жить! Победа! Будем жить с тобой, Акулинка? По́йдешь за мене замуж, по-людски знову свадьбу сыграем? Люблю тебя, не могу…»

Так, гоняя в голове простые, счастливые мысли, он докурил махорку, обжег пальцы. Поднялся, потянувшись и хрястнув всеми косточками. Рассвело совсем. Со стороны Задорья загромыхал немецкий марш. «Гэта чаго, немцы не ушли яшчэ?» Зоркие Демины глаза усмотрели дым, стелившийся над деревней – дым темный, нехороший, как если б дома жгли напоследок, полив их бензином. Любили так делать гитлеровцы.

– Нет, нет… Нет!

Спешно схватив винтовку и клюку да побросав скарб, он побежал вниз в сторону Задорья, шепча: «Нет, нет, нет, только не сейчас, только не теперь, пожалуйста». А мир кругом будто застыл, даже ветер пропал, и теперь над родным колхозом поднимался смоляной и черный, как бездонная яма в Пекле, дым; поднимался множеством столбов прямо в голубое безоблачное поутру небо, и не было ничего, что могло бы предвещать беду – тут уж извечное чутье Дему обмануло.

Первым делом попался родной дом в безымянной вёске за окольем Задорья – он уже догорал, крыша обрушилась внутрь, шкворчали раскаленные уголья в окружении обвалившихся стен; торчала сиротливо печная труба.

Сунувшись внутрь и раскашлявшись от поднявшегося дыма, Дема не обнаружил трупов и облегченно выдохнул. Живы, мабыть, мать да Аринка с Захаркой. Есть надежда! Угнали их куда-то всех! Побежал дальше, ничего не стесняясь и не боясь встречи с немцами; клюку перекинул на перевязь за спину, ладони лежали на цевье верной трехлинейки. Преодолел мостик над речкой. В развалинах взорванной коммунистами церкви полыхала груда бревен. Огонь вырывался из окон одних хат, а другие уже сгорели дотла, дышали пеплом и усталым жаром; нос щекотала вонь гари. Один поселковый клуб почему-то был не тронут. На его ступеньках сидела совершенно голая и чумазая баба, вся с ног до головы в пыли и саже. Дема отвел глаза и буркнул:

– Настасья, ты шоль? Где все?

Женщина обратила к нему безумный взгляд, растянула потрескавшиеся губы:

– О, яшчэ один! И ты тоже хочешь, да? – и раздвинула ноги – между бедер у нее дрожало истерзанное месиво. – Ну подходи, не стесняйся! Мене ужо кто только не попользовал! Не жалко!

Едва не дрожа от гнева, Дема глухо переспросил:

– Где все, дура? Остальные где? Куды погнали их?

Настасья, всхлипнув, махнула рукой – там, мол.

– Амбар на окраине знаешь? Туды шагай, не ошибешься…

Дема сорвался с места, побежал что есть мочи мимо догоравших хат. Пепел сыпался, як снег, запорошил ноздри, глаза, бил под дых, выходя с сухим кашлем. Вскоре показался и злосчастный амбар на окраине – он еще пылал, подожженный последним, и от яркого сияния пламени глаза слепило и казалось, что сейчас не утро, а поздний вечер. Сквозь щели амбара вырывались снопы огня, лизавшего стены. Подскочив к амбару и закрывая лицо рукавом от жара, Дема попробовал было вышибить створку ворот. Выбить-то выбил, одна створка легко поддалась и рухнула внутрь, но в ответ полыхнуло таким снопом искр, что он сам заплясал на месте в попытках сбросить пламя. Внутри все пылало, и он на мгновение увидел множество лежавших друг на друге тел. И самое страшное – почуял шибающий в нос запах горелого мяса. «Если б я там не рассиживался на пригорке…» – подумал он. Но тут же одернул себя: «И что? Чем бы ты помог им со своей винтовкой старой?»

– Эй, есть кто живой? Есть кто живой, не? Мама, Захарка, Аринка, вы тута? – закричал он в отчаянии, отскакивая назад – так невыносимо было находиться тут, таким жаром обдало из амбара. Дема упал на землю, заерзал, сбрасывая с себя занявшуюся рубаху. Лицо опалило так, что наверняка ни бровей, ни ресниц не останется. Наткнулся на что-то, будто на тело, у самых ворот амбара, и тело это внезапно приветливо обратилось к нему омертвелым, безразличным, но до боли знакомым голосом:

– Демушка, ты ли это?

Он повернул голову, и сердце ухнуло глубоко в пятки. Из-под черных от сажи век смотрели на него льдисто-синие глаза. Глаза на обгоревшем, обуглившемся лице. Акулина лежала у самых ворот амбара, и как только не заметил? Страшный пожар добрался и до нее, но не обглодал полностью, не превратил в тлеющие головешки, но закоптил дочерна. Ее кожа почернела, местами лопнула и слезла; та половина, что была ближе к амбару, и вовсе представляла собой шкворчащее мясо с пузырями запекшегося жира – как если б свинью насадили на вертел над очагом, но забыли переворачивать. Акулина кашляла, пыталась что-то промолвить, но почему-то не шевелилась, даже не пыталась отползти прочь. Дема хотел было схватить Акулину, да куда там – все равно что мясо со сковороды голыми руками доставать. Обернул ладони какой-то рогожей, найденной неподалеку, поволок прочь от пожара, при этом отворотив лицо – до того крепко пекло. Амбар скрипел, стонал перекрытиями, грозя того и гляди обрушиться. Вырывавшиеся наружу снопы пламени превращались в чернеющий дым, вгрызавшийся черными щупальцами в безмятежное утреннее небо.

Отволочив Акулину подальше от пламени, Дема сел и заплакал навзрыд. На плечи ему медленно оседал пепел.

– Они там? – всхлипывая, спросил он у Акулины. – Мамка, Аринка, Захарка?

– Там, – коротко ответило жуткое, обгорелое туловище с синими глазами и набухшим животом, – там они – сгорели все… Дзякую, Демушка, больно мне было там лежать – мочи нема. Мене немец застрелил – и не пошевелишься ведь. Только… Кха-а-а! И неожиданно она выхаркнула на землю листок бумаги. Подняв его, Дема сквозь слезы разглядел написанные ее идеальным почерком стихи – стихи Есенина, как в зашитом кармашке гимнастерки.

– Ты чаго гэта?

– Мертвая я, Дема… – прошелестел лежащий рядом труп. – Убили меня, говорю ж. И помереть никак… Треба, шоб ты ношу принял – тяжкая она, не смогу я далей сама нести. Расплатился ты самым дорогим, как надобно было, – и домом, и семьей, и мною. И я расплатилась – жизнью нашей с тобой, своей жизнью. Обманули нас, Дема. На мякине провели, вишь. А платить надобно. Нынче твой черед.

– Мой черед? – спросил он, чувствуя наползающий из глубины сознания ужас. Вновь возник позабытый образ бездонного кратера.

Акулина хотела что-то ответить, но застонала, выхаркнула еще пару бумажных, в линейку, тетрадных листков. Огромный ее живот двигался сам по себе – нечто, обитавшее в нем, желало вырваться наружу. На обгоревшей коже появлялись очертания мелких ручек и ножек. И вот вдруг низ живота набух, Акулина застонала пуще прежнего. Между ног у нее хлынуло горячее и мерзкое, пахнуло так отвратительно, что Дему тут же вывернуло склизкой жгучей желчью. Он вытер рот ладонью, замотал головой – нет, нет, я не готов, только не сейчас.

А мертвая ведьма тем временем рожала пекельное свое дитя. Их общий грех. Их общее, одно на двоих, проклятие.

– Помоги! Возьми его!

Но Дема не горел желанием брать в руки то, что лезло из чрева Акулины, – наоборот, отползал назад с выпученными от ужаса глазами. Ноги ведьмы безвольно раздвинулись, и оттуда со всхлипом вывалилось на землю, заворочало ручками и ножками их общее отродье. Набухший живот сдулся, как лопнувший воздушный шар.

Жуткий младенец, морщинистый и сиреневый, как труп, отполз от тела матери. С ней его связывала длинная изжеванная пуповина. Новорожденный сел, глянул на отца такими же пронзительно-синими, как у Акулины, глазками; один был выпученный, казалось того и гляди выпадет, другой – заплывший, как у запойного алкаша; протянул навстречу крохотные ручки.

– Возьми его, Дема, – хрипела Акулина, отхаркивая листки, исписанные стихами и заговорами, – наш он, общий с тобою, мы его вдвоем сотворили. Возьми его себе, и примешь грех на себе, облегчишь мою ношу! А я мытарствовать пойду. Ну, чаго ты застыл? Мы ведь договаривались, Демушка! Ты ж слово дал!

– Нет, нет, нет, я не могу! Прости, не могу! – рыдая, размазывая слезы по лицу, Дема отступал назад.

– Постой, куды ты? Слово ж кремень, Дема! Мы же договаривались! Мы договор с Пеклом заключили! Постой, Дема, не бросай мене! – кричала ему ведьма, но зна́ток делал шаг за шагом назад, а потом вовсе обернулся и бросился бежать куда глаза глядят.

Весь день и всю ночь он провел в уцелевшем поселковом клубе, боясь выглянуть наружу. Здесь нашлись запасы шнапса, позабытые отступавшими немцами. Шнапс он недолюбливал – ну самогонка чистая, да еще грушей прелой тянет, но сейчас выбирать не приходилось. Он осушил одну бутылку, вторую – алкоголь не брал; поселившийся в глубине души кошмар оказался сильнее спасительного яда. Позже в клуб вошла Настасья, укутанная в найденную душегрейку и мужские штаны. Молча села рядом за стол – а о чем тут говорить? Дема налил и ей полную железную кружку. Сказал только:

– Иди подмойся хоть. Смердишь, як кобыла дохлая.

Настасья опрокинула махом полную кружку, занюхала рукавом и хрипло сказала:

– Плевать. У мене Мишка тама сгорел.

– А ты чаго?

– А я заартачилась, выбегла… Думала, мене назад погонют, да немчики позабавиться решили всей ротой. Ермольев давно хотел меня, того… Ты тоже, мож, хочешь, а?

– Пошла ты знаешь куда? – горько ответил Дема.

Он-таки умудрился напиться к вечеру. Упал спать с тяжелой головой. За окнами кто-то ходил, шелестел руками-ветками, отбрасывая длинные потусторонние тени. Дема помнил сквозь тяжкую алкогольную пелену, как подскакивал ночью, выбивал стекла прикладом и стрелял туда, во тьму. В кого стрелял, зачем? Иль, может, приснилось то? А какая разница? Приснились мама, Захарка и Аринка. Они стояли на перепутье. Их там, на том свете, разлучить решили. Мамку-то, как грешницу, стал быть, на мытарства в Пекло отправили. А ребятишек сразу на небушко – незачем им грехи отмывать, души легкие, чистые. Они плакали, с мамкой расставаться не хотели, но таков закон.

Дема тоже плакал, пытался вырыдать все горе, лежа на грязном полу клуба и уткнувшись лицом в ватник. Ночью к нему тихо подошла Настасья, накинула сверху одеяло – ночь холодная выдалась, не летняя. Сама вышла на улицу, зябко поежившись, побрела по вёске, усыпанной пеплом. С неба светила равнодушная луна. Настасья ступила босыми ногами прямо в остывшее пепелище своего разрушенного дома, огляделась. И быстрым, рассчитанным движением вскрыла себе глотку заранее приготовленной бритвой, после чего медленно осела в прогоревшие угли, заливая их кровью. Так в Задорье стало на одного неупокоенного мертвеца больше.

Утреннее пробуждение было ужаснее всего. Увидев прислоненную к стене трехлинейку, Дема подумал – а может, застрелиться? Чик по крючку пальцем, и все, и никаких забот… Ага, как же. Забот потом будет полон рот (и другие отверстия)… Больно хорошо он знал, что ожидает в Пекле самогубцев. Поднялся со стоном – конечности затекли, спасибо хоть кто-то додумался одеяло накинуть. Настасья, видать. Самой ее не видно, ушла куда-то, поди. Пошарил по пустым бутылкам, роняя их со звоном, нашел одну непочатую, сделал несколько глотков. Пустой желудок отозвался бунтом, захотелось блевать, но нечем – вчера все выблевал там, около горящего амбара, когда увидел воочию их с Акулиной первенца. «Вот табе и счастливая семейная жизнь», – с тоской подумал Дема. Он бы так и просидел целый день, в стену глядючи да себя жалеючи, но остатки рассудительности требовали хоть каких-то действий. Может, хоть так удастся ненадолго занять голову чем-то, кроме жутких картин. Дема выглянул наружу – над Задорьем собирался дождь, отчего небо выглядело распухшим и мутным, как недоваренный холодец. Первые капли падали на сожженные дома, черные, с обрубками торчавших в стороны бревен. Требовалось добыть все для задуманного еще вчера. В клубе находился маленький медпункт. Там обнаружились клещи и перчатки, в подсобном помещении он отыскал большой кусок рогожи и лопату. Вроде все необходимое есть.

Собравшись, Дема вышел на улицу, позвал Настасью – та не отзывалась. Ну и хрен с ней! Не хватало еще с ней возиться…

Пошел к сгоревшему амбару, едва переставляя ноги. Идти туда совсем не хотелось, но впереди ждало неприятное, необходимое дело.

Акулина лежала там же, где он ее оставил. Вновь с распухшим, огромным животом. Видать, «дитятко» обратно в матку заползло, замерзло с непривычки. А около тела ведьмы уже скопилась кучка скомканных бумажек, которые та изрыгала без остановки. Едва завидев Дему, недвижная Акулина застонала, скривила почерневшие губы:

– Вернулся! На кого ж ты меня оставил? Забери его, Дема, прими грех! Мне больно, не бачишь? Я мучаюсь! За что ты так со мной?

Тот молча стоял рядом, разглядывая Акулину и пытаясь увидеть в ней то, чем она и в самом деле стала, – кусок горелого мяса. Пытаясь изгнать из сердца всякое сочувствие. Флегматично высморкался на землю.

– Дождь починается… – сказал он словно бы сам себе сквозь сжатые зубы.

– Якой дождь? Дема, мы с тобой вдвоем грех зробили. Прими его, дай мне уйти спокойно. Иначе мне спасу не будет, я ужо чую, як черти за мою душу взялись. Забери его, забери!

Вместо ответа зна́ток сплюнул, надел перчатки, чтоб грехов от мертвой ведьмы не нахвататься, вытащил клещи. При виде клещей Акулина заверещала, почуяв, что он вознамерился сделать:

– Демушка, не надо, прошу тебе, умоляю!

Но она не могла сопротивляться, лишь только говорить без умолку. Дема распахнул ей рот и принялся выдирать зубы – чтобы Акулина не вернулась в Задорье упырем. Из почерневшего, обгоревшего рта скверно пахло, воняло мало того что горелым мясом, так еще и гнилью. Да и от сгоревшего амбара несло тяжелым духом сожженных мертвецов.

Выдирая зубы и слушая вопли, Дема вновь начал плакать. Ему не верилось, что вот она, та женщина, рядом с которой он хотел провести всю свою жизнь, – та самая, ради которой он готов был умереть. Но все вспоминался тот кошмарный кратер в самом центре Пекла, тот ужас, что ждал его на дне, куда и утянет тяжелый, бесконечно тяжелый их с Акулиной грех. И каждый раз, когда руку останавливали бессловесные причитания несчастной Акулины, он вспоминал ту страшную яму. И начинал с вновь появившейся мрачной решимостью выдирать ей зубы.

А когда последний зуб упал в карман, Дема расстелил на земле брезент и сапогами закатил туда обгоревшее тело ведьмы. Обвязал веревкой накрепко, один конец закинул через плечо и поволок к задуманному месту – мельничному пруду неподалеку. Упакованная в брезент, беззубая Акулина всхлипывала и что-то неразборчиво подвывала, но теперь, не видя ее синих глаз, Дема будто бы стал глухим. До мельницы не так далеко, однако ему, похмельному и уставшему, этот путь показался бесконечно долгим. Но вот и она – старая мельница вырисовывается колесом в серой пелене начавшегося дождя. Сапоги скользили по отсыревшей земле, Дема промок до нитки, однако с неутомимой решимостью волок на себе тяжкий груз. Дотащил брезентовый мешок до мельничного колеса. Вытащил из кармана горсть зубов, высыпал их туда – только плюхнули, упав в воду запруды. Зашел сам по пояс, кое-как, расшевелив ил, выкопал ямку на дне, а после погрузил туда мешок. Напоследок Акулина жалобно булькнула из мешка:

– Не на-о, Ема, я те-я лю…

Он придавил Акулину, как мог, ногами, но тело все равно всплывало наружу. Благо на берегу нашелся здоровенный булыжник – его Дема перевязал веревкой, примотал к мешку и таким образом сумел кое-как погрузить его на дно.

Сверху начал забрасывать сырой землей, однако труп то и дело будто стряхивал с себя ил. Вспомнился совет Космача – они тогда целый отряд фрицев порешили, а сами ту же точку заняли. Тела в реку бросили – а те знай себе по течению поплыли. Космач тогда их отчитал на чем свет стоит, а потом пояснил так:

– Ты, малой, коли мертвяка утопить решил – ты ему легкие перво-наперво вскрой, шоб его воздух наверх не тягнул. Пущай на дне рыб кормит.

И Дема принялся вслепую рубить лопатой то место, где, по его мнению, должна была находиться грудь Акулины. Грудь, которая грезилась ему в долгих ночных бдениях с винтовкой в обнимку. Рубил снова и снова, погружая лопату во что-то хрусткое и мягкое; кажется, ему даже послышались всхлипы. Наконец, обессилев, он взобрался на берег и в который уже раз безудержно разрыдался. Смерти родных и любимых навалились тяжелым грузом. Хотелось вытащить из воды Акулину, броситься в ноги, вымолить прощение, забрать грех, но то и дело в темном зеркале пруда возникал водоворот той нестерпимо ужасной воронки на самом дне Пекла.

Внезапно из воды возникла девичья голова, облепленная мокрыми волосами. Над ухом прилипла улитка. При виде этой головы Дема отпрянул назад – выглядела башка страшно: половину лица занимала ощерившаяся крокодильими зубами пасть.

– Чаго тут забыл, знающий? – подозрительно прошипела вынырнувшая из пруда тварь. – На кой ты мне гэту притащил?

– На кой? Ты кто такая? – бессмысленно переспросил Дема, думая, хвататься за клюку или за винтовку супротив такой нечисти.

– На кой? Кто такая? – оскалилась всеми зубьями нечистая. – А ты шо, на немцев робишь? На жуков? А мож, и ты – жук?

Фараонка погрузилась в воду и спустя мгновение вынырнула у самого берега, навалилась бледными сиськами на берег и клацнула челюстями у самой Демьяновой стопы. Тот отдернул ногу.

– Да на яких немцев, заполошная? Я сам их… партизан я, во!

– А гэта тады кто? – Тварь дернула подбородком в сторону вновь всплывшего трупа; чешуйки на ее коже разгладились, пасть приобрела обычный размер, и тут в очеловечившихся чертах ее лица Дема узнал…

– Нинка? Землянина Нинка? Ты, шо ль?!

– Мож, и я. А мож, и не я. Усе жуки немецкие забрали…

– Так и тебя фашисты, значит… – Дема не договорил. В голове возникла идея. – Слухай. А можешь ее у себе схоронить? Он кивнул в сторону всплывшего на поверхность брезентового мешка.

– Ее-то? – Нинка совсем по-девичьи хихикнула. – А на кой?

– Дык гэта, Нинк… от немцев мы ее ховаем. От жуков то есть.

– От жуков? От жуков схороню… От них схороню, заховаю так глыбоко, что никто и никогда не найдет, никто больше не тронет, никто больше не будет своими пальцами…

И, юркнув быстро под мельничное колесо, Нинка зацепила брезентовый мешок, навалилась сверху и принялась утрамбовывать его в илистое дно, распугивая ленивых рыб и прочую живность. После – выскочила из воды, всплеснув длинным хвостом, и села на мельничное колесо; то заскрипело под ее весом.

– Дзякую, Нин, – поклонился в пояс Дема, как учила Акулина. – А зараз яшчэ вот шо запомни, – он пожевал губами, формулируя мысль. – Кто б сюды, к тебе, в пруд, ни залез – тот немец, понятно?

– Жук? – ощерившись, прошипела Нинка.

– Жук-жук. Самый натуральный. Всякий, кто полезет, – жук, – кивнул Дема.

– Жу-у-ук… – прошипела фараонка, принимая новую истину на веру.

Последнее дело оставалось. Чертова гайка сидела на пальце как влитая. Не двигалась ни вверх, ни вниз, будто вросла. Он и плевал на палец, и скручивать пытался – ни в какую. Наоборот, будто закручивалась обратно, да так, что палец сперва сделался пунцовым, а после – посинел. И жгло это проклятое кольцо, точно только из печи вынулось.

– Да шоб тебя черти побрали! – выкрикнул Дема и, будто в помешательстве, схватил лопату, положил руку на какой-то голыш и ударил лезвием со всей силы. Завыл от боли – кожа сползла, обнажив мясо и белизну кости. Но болезненный азарт и злоба на самого себя заставляли его наносить удары снова и снова – будто наказывал он себя. А когда наконец изуродованный палец отделился, пнул его, не глядя, в воду. Перемотал обрывком рубахи кровоточащий обрубок и быстро зашагал в сторону Задорья, как-то по-старчески опираясь на клюку, будто было ему не семнадцать лет, а полвека стукнуло. Мокрые от дождя и ставшие совсем седыми волосы топорщились в стороны, а взгляд стал жестким, угрюмым и нелюдимым. До следующей их встречи с Акулиной оставался двадцать один год.

Тем временем в Беларуси прошлым утром началась масштабная операция «Багратион». Партизанские отряды навалились на фашиста единым фронтом, задержали немецкие подкрепления и отвлекли силы врага от Витебско-Оршанской наступательной акции, заманили гитлеровцев в непроходимое Бобруйское болото; советские солдаты наматывали на гусеницы танков черную со свастиками униформу под Полоцком, свистели над Крымом крылья «Ночных ведьм», стали могилой для тысяч душегубов овраги вокруг Могилева, трещали от снарядов стены Вильнюсской «крепости», дымились развороченные башни хваленых «Йагдпанцеров» на подступах к Минску.

Страна стряхивала с себя захватчиков, как насосавшихся, одуревших от выпитой крови блох, и все новые и новые герои там, на фронтах, по высочайшей цене выкупали у войны Победу.

Покаяние

Солнце медленно клонилось к закату, облапило красными лучами сосновый лес за мельницей, заросший камышами пруд и даже лица сидевших у окна людей.

Людей было двое – испуганный мальчик лет двенадцати и женщина со странной, перекошенной улыбкой, словно приклеенной к почерневшим губам. Она сидела без движения, как если б умерла и закоченела в такой неестественной позе; льдистые глаза смотрели наружу, в окно. Женщина даже не моргала и, когда на ее окровавленную щеку села муха, не попыталась ее смахнуть. Мальчик тоже не шевелился – ему не позволяло ожерелье из зубов, висевшее на груди, – но его выдавали подвижные, быстрые взгляды, которые он бросал на самозванку. По щекам его текли слезы. Он кое-как выдавил из себя, проглотив ком в горле:

– И шо? Дык Дема больше и не приходил сюды, к мельнице?

– Як же? Приходил. Постоит на бережку, пожалеет себя да пойдет прочь. Вот и сейчас пришел – гляди! – ожила Анна Демидовна, вернее то, что теперь управляло ее телом; проскрипело глоткой: – Пойдем-ка гостей привечать.

– Гэта Демьян? – встрепенулся Максимка – вернее, только глазами сумел захлопать.

– Ну а кто ж яшчэ? Он, родимый. Тебя-то, вишь, не бросил.

Ноги Максимки сами собой выпрямились, повинуясь ожерелью. Он успел глянуть через пруд – там со стороны леса к мельнице приближались двое. Демьян опирался на неизменную свою клюку, а его спутник – в нем Максимка узнал Жигалова – зачем-то тащил под мышкой двухлитровую банку, в каких закрутки на зиму делают. «А гэты тут зачем?»

Они торопко прошмыгнули камышами и обогнули пруд – так, чтоб оказаться по другую сторону. Акулина шагала, резво передвигая чужими ногами, так что Максимка еле поспевал за ней. Сапоги хлюпали в болотистой почве, из-под ног ускользнула зигзагом змея, а другой раз прыгнула в сторону толстая жаба. Над озаренным закатным солнцем прудом громко гудело комарье.

В какой-то момент ожерелье натянулось на шее, и Максимка встал как вкопанный. Акулина подняла руку, поглядела внимательно на ту сторону пруда. Оттуда раздался зычный окрик:

– Анюта! Максимка! Мы идем за вами! Она тут?

– Анна Демидовна, стойте, где стоите! – вторил ему Жигалов. – Здесь ведьма может быть!

– Яшчэ як может… – пробормотал под нос Максимка. – Перед тобой она, дурань гэбэшный.

Акулина хихикнула; довольная, будто кошка сметаны нализалась. Ведьма сделала несколько шагов вперед, вглубь стоялой воды, пока та не дошла ей до края юбки и не скрыла исцарапанные ноги в рваных колготках. По разошедшимся по воде кругам заскользили в стороны водомерки, поднялась со дна мутная тина. Акулина приложила ладони ко рту лодочкой и крикнула из самой глубины взятого взаймы тела – своим, ведьмовским голосом:

– Ну, привет, Демушка, давно не виделись! Помнишь слова классика? «Предназначенное расставанье обещает встречу впереди…» Вот и свиделись наконец!

Когда Анна Демидовна на той стороне пруда выкрикнула эти слова, Демьян побледнел и едва не выронил клюку из потерявших всякую твердость ладоней. Жигалов с тревогой посмотрел на знатка, покрепче перехватил скользкую банку, а то руки уже немели от тяжести. И откуда в ней столько весу? Машину пришлось оставить километрах в трех отсюда, у опушки леса – дальше было никак не проехать. Майор вновь посмотрел на Демьяна – от взгляда на крепкого мужика, который буквально превратился в кисель в человеческом обличье, в дрожь бросило и самого Жигалова. Он спросил:

– Ты чего, знахарь? Никак Гринюк своей испугался?

– Ниякая гэта не Гринюк, – упавшим голосом ответил Демьян, – гэта ж она… В теле Анютки.

– Кто «она»? – переспросил Жигалов, вновь перехватывая предательски ускользавшую из хватки банку. Внутри будто что-то ворочалось.

– Акулина гэта, дурань гэбэшный! – непроизвольно повторил Демьян слова Максимки, уставившись на ту сторону пруда, где по колено в ряске стояла женская фигура в строгом жакете и юбке, а за ней, в кустах осоки, виднелся и ученик – без движения, будто телок стреноженный.

– Ну чаго, Демушка, побалакаем о делах наших сердешных? – долетело до него через пруд.

– Ты як гэта зробила, ведьма ты… – выдохнул зна́ток. – Ну-ка отпусти их! Я табе нужен! Изыди, диавол!

– О-о, Демушка, кто из нас диавол – то покуме-

кать яшчэ надо! Я ж ученику твоему все поведала, про все твои «подвиги». И як ты мене бросил и як прикопал вон тама, у мельницы. Як тебе, Максим, понравился сказ, не?

– Это она о чем? – спросил Жигалов, но зна́ток лишь отмахнулся – не до тебя, мол. Посуровел лицом, прокашлялся, гаркнул:

– Отпусти их, слышишь? Выползай из Анюты да греби к себе в Пекло, откуль пришла, а не то…

– А не то что?

– А не то… – Демьян резко рванулся к мельнице, ухнул сапогами в воду, зашарил руками в ряске. – А не то кости твои выкопаю да перезахороню, як положено. Вона они где, лежа… Ой!

Пальцы наткнулись на что-то скользкое, холодное. Перед носом Демьяна вынырнуло лицо, полупрозрачное и гладкое, как обмылок. Открылись белесые глазища Нинки-фараонки.

– Чем копать-то будешь, родной? – насмешливо крикнула Акулина.

Демьян отступил назад, стараясь не совершать резких движений, Нинка последовала за ним. Зна́ток откашлялся, попросил сипло:

– Нинусь, мне б гэта… под мельницу бы залезть.

Фараонка зашипела, булькая ноздрями:

– Сам наказал схоронить… Сам говорил не пущать…

– Видала, Нинусь, хитрый якой? – вовсю веселилась ведьма. – С долгов слезть решил! Перезахоронить як заложного, значит, шоб я упокоилась. Вот так жук!

– Жу-у-у-к? – угрожающе прожужжала фараонка, следуя за знатком.

Демьян, отступая, споткнулся о лопасть колеса и шлепнулся задницей в воду; его лицо оказалось напротив раскрывшейся щучьей пасти, полной острых кривых зубьев.

– Жук-жук. Яшчэ какой жук! – подтвердила Акулина.

– Жу-у-у-ук!

Взметнулся длинный рыбий хвост – хлестнул угрожающе по воде, и Нинка рванулась вперед в ворохе брызг и комьев ила. Жигалов отшатнулся, закрывая лицо и напрочь забыв про банку, и тут почувствовал, как та выскальзывает из рук. Заметив это, зна́ток выпучил глаза и закричал:

– Банку! Банку держи!

Но, когда он сказал «держи», та уже коснулась пузатым боком плоского камня у самого берега. Раздался звон, дно банки отлетело, и наружу выкатился влажно поблескивающий не то клубок, не то мяч – не разглядеть, будто сквозь пальцы смотришь; тянулся за ним длинный тонкий шнур, как кишка или хвостик. Этот мяч прыгнул вправо, влево – Жигалов, как ни старался, не мог сфокусировать на нем взгляд. А потом оно все же остановилось. Больше всего чудо-юдо походило на кусок сырой печени или слипшийся моток свиной требухи. Но стоило присмотреться, как в едва заметных, проступающих сквозь склизкую оболочку чертах Жигалов разглядел скрюченные ручки-ножки и даже как будто головку. Вспомнилось, как их водили в музей судебной медицины – на зародышей в банках глядеть. И сейчас перед ним на траве перекатывался такой же зародыш. А шнур, выходит, пуповина. Стоило ему все это осмыслить, как шар издал жуткий, режущий слух визг, настолько громкий, что Жигалов даже уши заткнул. Нинка остановилась, с любопытством разглядывая собрата из Нави.

– Это кто еще такой? Что за тварь? – заорал майор на ухо Демьяну, который споро отползал от суседки спиною вперед. Выхватил пистолет, направил на дрожавший и набухавший, как поднимающееся тесто, ком.

– Того! Ховайся! Кровь бабскую почуял! Убери ты пукалку свою, не допоможет…

А шар все набухал, раздавался в размерах, став сперва размером с теленка, а потом и со стог сена, и продолжал расти дальше. Он раскрывался, как кочан капусты; с чмоканьем отлипали ставшие теперь без надобности какие-то пленки и лохмотья. Вот прорезалась одна ручка, вот вторая – и над прудом теперь возвышался огромный уродливый зародыш – весь красный и кривой, недоношенный и отверженный. Заросшие кожаной пленкой темные глазища глядели с такой тоской и болью, что аж душу рвало и рыдать хотелось. Чудовищные ноздри раздувались, втягивая воздух.

– Да кто это такой, знахарь? – шепнул Жигалов, завороженно разглядывая кошмарного гиганта.

– Игоша. За домового мне был, – спокойно и как-то отстраненно отвечал зна́ток. – Он у мене под половицами обнаружился, да я и пригрел сдуру… Одна беда – як баб с месяками почует, дык святых выноси. Я даж Полкана натаскал, шоб их и на порог не пущал. А тут, бачь, Демидовна, можа быть, порезалась где или день у ней такой, женский, случился. Да и неважно ужо.

– Почему?

– Потому. Допрыгались. Зараз такое буде…

Младенец наконец остановил свой взгляд на ведьме на той стороне пруда и гневно заревел – как может реветь только нерожденное дитя, которое лишили жизни. С деревьев сорвались птицы, мелкая живность – белки да мыши – рванулась прочь от пруда, даже жуки-плавунцы нырнули под

воду, а водомерки заскользили куда подальше. Колонноподобная нога опустилась в воду, взбаламутила ил на дне, а вылезший из банки паскудник уверенно двинулся к занявшей чужое тело Акулине. Поперек игоше, оскалив зубья, устремилась Нинка-фараонка; она жужжала, что комбайн:

– Жу-у-у-у-у-ук!

Демьян шепнул Жигалову:

– А теперь – деру!

И оба рванули прочь от пруда, когда два чудовища сошлись в битве. Нинка напала первой. Распахнула широкую пасть – оттуда выкатился длинный синий мертвецкий язык, полезли наружу всякие улитки, насекомые, лягушки и мелкие караси. Те облепили зародыша, приклеились к блестящей коже. Фараонка издала яростный рев, вздыбилась на мелководье, демонстрируя растущий из задницы рыбий хвост. С ее блестящего чешуйчатого тела стекала вода, и в кровавом свете заката покойница даже казалась по-своему красивой.

– Нина, бей его! Бей немца! – подначивала с другого берега Акулина.

– Немец-немец, жук-жук-жук, – шипела Нинка, тараща белесые глаза и шлепая хвостом по воде. В противнике она видела лишь последнее воспоминание, предсмертный ужас – своего насильника. Все ее существо составляла одна лишь ненависть. Суседко хлопал себя по бокам, стряхивая водную живность – та, кажется, весьма ему досаждала. В чудовищном реве при желании можно было различить жалобные, почти человеческие возгласы:

– Ма-а-ама… Ма-а-ама!

Подобравшаяся ближе фараонка хищно цапнула его за бок, вырвала кусок мяса острыми, как наточенные пилы, зубами. Суседко взвыл и брыкнул лапой – от его удара Нинка отлетела в сторону, шлепнулась на воду. В месте удара на ее теле выступила черная кровь – навья, но тем не менее женская, и почуявший ее игоша тягостно завыл. И от этого принялся расти еще больше.

Шагнул вперед, схватил фараонку, как дите куклу, и, напрягая бугрившиеся под прозрачной кожей мышцы, разорвал ее надвое, да так, что показались наружу рыбьи кости. Фараонка взвизгнула и вцепилась в державшие ее ручища зубами, принялась трепать, что бешеный пес. Теперь у игоши было два противника.

– Эх ты, гэпэу на выезде, казал же табе: банку крепче держи, – шептал в кустах Демьян.

– Слышь, знахарь, так чего делать-то теперь? Ждать, пока они друг дружку не укокошат?

– Сам ты знахарь, заманал уже! Чаго ждать, они так до рассвету мутузиться будут. По́йдем в обход – ты слева, я справа.

– Думаешь, сработает? – азартно спросил Жигалов, вновь выхватывая пистолет из кобуры.

– Да убери ты пукалку свою! Тута другие законы робят… Ишь чаго удумал – навьих пулями пугать. Им твои пули побоку и в одно место. Тут як с бестелятами не прокатит… – Демьян задумчиво потеребил бороду. – В общем, так. У тебе махорка твоя кубинская осталась?

– На, кури, – майор протянул пачку. – И думай скорее.

– Да думаю… Усе мозги напряг, ты уж поверь, майор.

Демьян зажег спичку, сложив ладони лодочкой. Они оба закурили, выглядывая из кустов в сторону развернувшегося у берега пруда побоища. Игоша будто с обидой отшвырнул обе половинки водной нечисти обратно в воду, те мгновенно слиплись, как два магнита, и Нинка вновь пошла в атаку. Она вставала на руки, елозя рыбьими хвостами и оскалившись так, что Жигалова передернуло. Суседко вырос уже до сосен и ничем не напоминал себя прежнего. Теперь он был вовсе не мелкий влажный колобок, едва уловимый для взгляда, а огромное и грозное чудище с невыразимо печальными глазами на перекошенном плачем личике. Он неумолимо пер вперед как танк, а Нинка вилась вокруг, выгрызая из его плоти целые куски и выплевывая их в воду. По ту сторону пруда покатывалась со смеху ставшая чужой, будто незнакомой Анна Демидовна. Жигалов сглотнул нервно, повернулся к знатку:

– Ну чего ты там, надумал наконец?

– Надумал… Знаешь шо? Дрянь твой табак кубинский, – Демьян затушил сигарету о ствол дерева, сунул окурок в карман по давней партизанской привычке, – не курится ни хрена…

– Да не тяни уже!

– На той берег нам треба, так? – рассуждал зна́ток. – И коли Акулина в Анютку вселилась, то нам треба того, выгнать ее, да? Ну, из тела Анюткиного?

– Экзорцизм совершить! – вспомнил майор услышанное или прочитанное где-то иностранное слово.

– Экзор… чаго?

– Неважно. Продолжай.

– Значит, я про такое слыхал. И обряд я тот знаю, плохо, правда – читал в одной… кхм… тетрадке ее раз, як беса из человека выгнать. Не ведаю, сработает ли с ведьмой, но она зараз такой же бес. Эх, был бы Сухощавый с нами… Ладно, руки в ноги и погнали: ты – по одному берегу, я – по другому! В клещи возьмем! И ты гэта, отвлекай ее, чем здолеешь, а посля Максимку хватай и вали куда глаза глядят, зразумел? А посля уж вертайся, мне подмоги треба буде. А я там уж с вашим зорцизмом сам разберусь, ты тольки не оплошай, майор.

– Это уже дельно звучит, по-нашему, – оценил Жигалов и прямо из полуприседа рванулся направо, по тому берегу, где земля казалась посуше.

Демьян, перехватив клюку, побежал налево – через самую топь. Вообще, ему, Жигалову, за последние дни стала так привычна происходившая в Задорье чертовщина, что он не обращал особого внимания на битву Нинки и суседки. Ну махается нечисть, эка невидаль? Он уже убедил себя в том, что вокруг него всего лишь сон, как и посоветовал недавно зна́ток. Потому относился к происходящим событиям с долей здорового цинизма. Ну светит днем в небе луна, и чего? Ну бегают телята-полубесы по деревне, и чего? Ну дерется русалка с домовым, и что теперь, лишнюю панику из-за этого устраивать? Лучше приспособиться и решать задачи по ходу дела, а думки думать, водку глушить да ночами от собственного крика просыпаться потом будешь, как послужишь на пользу всего советского народа. «К тому же на войне страшней бывало, – рассудил майор. – Куда тебе бояться, ты ж до Берлина дошел!» Но пистолет все же вытащил – деревянные щечки «пээма» в ладони придавали уверенности. С такими мыслями Жигалов бежал среди кустов, пригибаясь к самой земле и стараясь не глядеть в центр пруда, откуда доносились крики, визги да мясной гадкий хруст. А там происходила настоящая вакханалия. Жигалов уже обежал пруд наполовину и все-таки не удержался, выглянул наружу, раздвинув ветви осоки. Игоша преодолел полпути к Акулине, идти оставалось не так уж много: фараонка знатно пообгрызла образине ноги, но раны затягивались на глазах, обрастая набрякшим рубцовым салом.

Фараонке тоже досталось – башка ее плавала отдельно и цеплялась зубами за игошины икры; тулово же висело у чудища на плечах и, обвив шею хвостом, крутило лысую младенческую головенку на все лады, да так, что теперь игоша смотрел себе за спину.

– Чтоб меня слева-направо! – прошептал майор.

Загребая воду толстыми, как бревна, ногами, игоша вброд шагал через пруд. Фараонка с визгом драла его шкуру, вниз валились лоскутья мяса, тут же отраставшего на теле бывшего суседки. Выпучив печальные глазища, он уже вполне явственно кричал:

– Ма-а-ама!

Майор поглядел направо. Анна Деми… тьфу ты, Акулина уже была неподалеку. Она криво ухмылялась, даже не глядя на приближавшегося игошу, огромного, размером с двухэтажный дом. Будто совсем не боялась такой страхолюдины. Максимка подле нее стоял все так же без движения, словно его парализовало. Чудовищная пята громадины уже была неподалеку. Акулина, словно только-только заметив игошу, зло крикнула:

– Якая я тебе мама, малахольный? Тьфу на тебе, растудыть так и эдак. Сгинь!

И махнула небрежно рукой, точно муху отгоняла. Резко остановившись, игоша завопил, и в такт ему заверещала вцепившаяся в его тело русалка. Гигантский паскудник содрогнулся, будто от пронзившей его внезапно боли, и громыхнул напоследок, уже неуверенно и робко:

– Мама?..

И лопнул. Жигалов в первое мгновение даже не

понял, что произошло, – его просто отшвырнуло назад взрывной волной. Уши заложило, как в окопе, майор грохнулся на спину, зарылся затылком во влажную почву, а рядом с хлюпаньем посыпались на землю куски окровавленной туши – вонючие, блестящие, с торчащими лохмотьями розового сала. Один из таких кусков упал прямо ему на грудь, и Жигалов с омерзением отпихнул его в сторону, увидев большой выпученный глаз. Тот тут же лопнул, вытек на землю красной слизью. Суседки не стало окончательно. Совсем рядышком в кусты шлепнулась облепленная мокрыми волосами голова фараонки. Она разевала рот, как выброшенная на берег рыба, и щелкала острыми зубами, откусывала ими стебли камыша. Шептала хищно:

– Жуки-и-и… Все-е-ех утоплю!

– Да пошла ты к черту! – заорал Жигалов, подскакивая. – Вали обратно в свое болото!

И пнул голову, как заправский футболист, – зарядил ее щечкой в пруд. Булькнув, Нинка исчезла. Лишь разошлась вода над погрузившейся на дно русалочьей башкой. Совсем неподалеку мурлыкал ведьмин голос:

– Ну где же ты, Демушка? Скольки тебе яшчэ ждать, милый ты мой, яхонтовый? Где ты, родной?..

Увидев, как легко, одним взмахом руки, Акулина расправилась с игошей, Максимка понял – в этот раз не сдюжат. «Вот и конец пришел, мабыть». По-прежнему не двигаясь с места, он расплакался – не от страха, а от обиды за суседку, от глупости всего происходящего и даже от жалости к Акулине, которая уж точно не заслужила мучений в Пекле. Уж он-то теперь знал всю историю, без Демьяновых недомолвок. Акулина оглянулась, услышав его всхлипывания, и улыбнулась грустно:

– Ну ты чаго, малой? Не плакай, тебе худо не сделаю, чай не душегубица. Постой-ка тута.

И отошла в сторону, вытянув шею и принюхиваясь, как собака – видимо, выискивая Демьяна. Раздвинув стебли камыша, ведьма пропала из виду.

– Мать-перемать… – раздался за спиной знакомый голос.

«Жигалов!» – догадался Максимка, который даже головы не мог повернуть. Он с трудом разлепил непослушные губы, прошептал:

– Элем Глебович, вы?

– Я! Слышь, Максимка, давай сюды, пока она там бродит. Тикаем!

– Да не могу я…

– Чего так? – Жигалов выбрался из кустов и показался в поле зрения мальчика. Майор был весь грязный, забрызганный игошиными ошметками и тиной, словно из колодца вылез. В его слипшихся от крови волосах явно прибавилось седины – бедному гэбисту пришлось многое пережить за последние сутки. Майор с опаской оглядывался в ту сторону, куда ушла ведьма. Стряхнул с уха ряску, поправил кобуру на поясе.

– Драсьте, Элем Глебович… У мене руки-ноги не шевелятся. Не могу я тикать.

– А чего так? – Майор присел на корточки перед Максимкой. – Заворожила тебя она, что ль?

– Навродь того. Зубы двинуться не дают…

– Эти, что ли? – и Жигалов легко сорвал с шеи гадкое ожерелье. Повертел в руках и сунул в карман – как вещдок, видать. Максимка выдохнул и едва не упал, лишившись пут своих же молочных зубов – настолько были напряжены его мышцы все это время. Жигалов подхватил его за пояс.

– Э, пацан, ты чего? На ногах стой.

– Дзякую, дядька…

– Было б за что. Давай-ка я тебя уведу отсюда, – и Жигалов взял Максимку за плечо, намереваясь увести подальше.

– Нет-нет! – тот замотал головой. – Никуды я не пойду! Она там дядьку Демьяна убьет!

– Эт мы еще посмотрим, кто кого убьет! – Майор скрипнул зубами и посмотрел в ту сторону, куда ушла ведьма.

– Да вы не разумеете! Вы ничего не разумеете! Есть его за что убить – он ее обманул тоды, на войне.

– Обманул?

– Да! – Максимка и не знал, как в двух словах объяснить все, что узнал от Акулины. – Демьян врал всем, не казал нам все, як было. Он правда должен Акулине! Нам туда треба, побалакать с ней, дядька! Пустите!

И тут, выкрутившись из рук Жигалова, Максимка бросился в кусты – только его и видали.

– Максим, стой! Да как же вы меня все достали! – простонал майор и, матюкнувшись, погнался следом.

Они встретились в зарослях осоки, недалеко от пруда. Под ногами хлюпала болотистая земля, из которой сапоги приходилось едва ли не выдергивать. Оглушительно стрекотали насекомые, вилось вокруг головы вездесущее комарье. Солнце падало за горизонт, и в его красных, угасавших лучах все кругом казалось потусторонним – будто Демьян вновь стал тем самым юным Демой, решившимся прогуляться в компании ведьмы ни много ни мало, а в самый Ад. Она вышла ему навстречу, вся растрепанная и грязная, непохожая ни на Анюту, ни на Акулину – одни лишь синие глаза светились знакомым холодом антарктического айсберга. Ведьма поправила юбку на чужом, взятом взаймы теле, и склонила голову набок. Оглядела знатка внимательно и даже как-то печально.

– Вот и ты, Демушка. Давно не виделись…

– Здравствуй, Акулина… Уж двадцать годов як… – в груди у Демьяна что-то екнуло, и разверзлась внутри страшная пропасть – он вспомнил разом все. И как драл зубы клещами, и как волок ее, мертвую, к мельнице, и как пытался утопить, разрубив легкие лопатой, и как поставил Нинку-фараонку хранить свою страшную тайну от чужих глаз. И как приходил сюда каждый год зачем-то, будто стараясь вину загладить…

– Знал бы ты, скольки я пережила через тебе… Сколько мук на мою душу досталось, якими мене плетьми стегали, чего мене там, в Пекле, натерпеться пришлось. До сих пор приходится— бесы-то вон, со мной, на моем горбу, – кивнула себе за спину, на что-то видимое ей одной. – А ты чем занят был? Буренок врачевал? Порчу сымал да заговоры читал? На свиданки бегал?

Демьян сглотнул тяжелый ком в горле.

– Ты не знаешь, что там… – хрипло произнес он. – Там, на дне ямы. Ты не ведаешь, а я побачил тады.

– Видала я ту яму, – отмахнулась Акулина, – яма як яма – все туды попадают. И трусы тоже.

– Я не трус…

– А кто ты, Демушка? Слово твое – кремень, да? – Акулина довольно оскалилась, облизнула чужие губы. – Должен ты мне, ой як должен!

– Ничога я табе не должен! Ведьма! Нечистая! Дулю табе, а не долг! – крикнув это, Демьян угрожающе перехватил клюку.

Акулина насмешливо изогнула бровь.

– Повоевать решил? Ну давай. Поглядим, чему ты научился.

Демьян с рыком рванулся вперед, но не прошел и шагу – ухнул, согнувшись, будто от невидимого удара под дых. Акулина же лишь волосами тряхнула, а потом дунула легонько, и зна́ток покатился по кочкам и камышам, как если б ураганом его несло.

– Ты чаго гэта? – удивилась Акулина. – Не ожидал, шо ль? Ну вставай, я подожду.

Демьян и правда с рычанием поднялся на ноги, потирая ушибленное плечо. Поплевал на ладони, закатал рукава и забубнил что-то быстро-быстро, выставив перед собой клюку, как щит:

– Первое древо кипарисово, второе древо истина, третье древо вишнево, от воды и от потопу, от огня, от пламя, от лихого человека, от напрасной смерти…

Акулина подпустила знатка к себе совсем близко, а потом как выматерилась, так страшно да гадко, что, казалось, было видно, как эти слова выпадают у нее изо рта, похожие на склизких ядовитых червей. Тут же Демьяна скрутило страшной судорогой – нога заплелась за ногу, рука – за голову, да так далеко, что зна́ток мог бы укусить себя за локоть, если б захотел, да только не до того: зубы сжались до скрипа – не разомкнуть. Глаза лезли из орбит, да так, что кровило в уголках; и даже, кажется, уши его сами собой выкрутились в какие-то неуклюжие вареники. От нестерпимой боли Демьян вновь рухнул наземь. Акулина аж опешила:

– Ты чагой-то, простое уроченье удержать не здолел? Да Мирошка такими, поди, в сортир кажный день ходил, а ты…

Акулина наклонилась к Демьяну, вгляделась в него, как в полураздавленное насекомое – а выглядел он немногим лучше: теперь его выгибало колесом, да так, что пятки уже касались затылка. Казалось, еще чуть-чуть, и хрустнет позвоночник. Ведьма принюхалась, присмотрелась, а после – расхохоталась так, что аж слезы брызнули из глаз; махнула рукой, и Демьяна попустило – перестало выкручивать дугой. Он пучил глаза и тяжело дышал. Акулина все не могла отсмеяться:

– Ну, Дема, ну, удивил… зна́ток! Эх ты, коновал деревенский, целкой остаться решил, да? Не купился на Мытаревы уговоры, с пекельными не завязался? Думал, поди, что раз на небушко пустят, то ты вроде як и ни при делах, да? Я-то, дура, к Раздору на поклон… И Нинку, и чаго только ни… В туши мертвые залезала, шоб до тебя, дурня, достучаться; к Кравчуку этому як на работу ходила. А як я чертово семя добывала для Полищука и прочих – вспоминать-то гадко, тьфу! Зато ты чистенький остался, ангелочек!

Акулина держалась за живот, сотрясаясь от издевательских смешков.

Демьян уже поднялся на ноги и глядел теперь исподлобья на свою бывшую наставницу, молча гонял желваки. Та тоже посерьезнела, смахнула слезы.

– Ладно, посмеялись и буде. Как говорится, долг платежом красен. Давай, Демушка, вот табе колечко – насилу сыскала, носи на здоровье, суженый ты мой ненаглядный. На левой поносишь! – Ведьма швырнула ржавую гайку в Демьяна, та ударилась ему в грудь и шлепнулась в грязь. – У нас же и свидетели были, не помнишь, поди? Муженек, мля! Дезертиры-дружки да вдовы безутешные, подружки. Не отвертишься, Демушка, примешь грех.

– А як не приму? – Демьян зло сощурился. – Тоды чаго? Убьешь мене, шо ль?

– Шоб ты потом, аки праведник, на небушко, а я тут с чертями на горбу, навечно? Ну уж нет, не пойдет. Тебя я не убью. А вот мальчонку… Зубья-то его я выменяла. Я хоть и не душегубица, но коли ты артачишься…

Акулина вытянула перед собой руку, ухватила что-то невидимое и потянула – будто лошадь за уздечку. И Демьян не увидел, но явственно представил, как где-то здесь совсем недалеко, у пруда, рухнул наземь Максимка, захрипел, царапая ногтями стянутое проклятым ожерельем горло. Мелкие молочные зубки мстительно вгрызались в кадык своего бывшего хозяина, что так недальновидно передал их в собственность Пеклу. Демьян мог почти видеть, как на немытой шее выступила кровь, почти слышал, как мальчонка панически хватает ртом воздух, неспособный вдохнуть; ярко представил себе, как сознание совсем еще юного, едва пожившего, человечка угасает, и все из-за его, Демьяна, трусости. Макар Саныч, Полкан, теперь еще и Максимка…

– Хватит! – возопил зна́ток. – Прекрати! Приму я грех, приму! Пацана тольки оставь, не виноватый он…

– Конечно, нет, – покачала головой Акулина. – То мы с тобой согрешили, нам с тобой гэтот грех и носить. Я таскала, теперь и ты поноси.

Акулина положила обе руки на живот, согнулась, будто в приступе тошноты, а когда выпрямилась, на руках ее ворочался уже знакомый младенец. Выглядел он совсем истощенным, высохшим. Местами морщинки потрескались и наружу выглядывало серое, будто вареное, мясо. По уродливому личику ползли язвы и рытвины. Выпученные глаза воспаленно и жадно глядели на отца.

– Узнаёшь дитятко? Все в батьку – тоже к земле тянет.

Демьян простер руки, и младенчик перекатился, плюхнулся ему на ладони; знатка аж согнуло от нездешней, иномирной тяжести. Уродливое создание протянуло кривенькие ручонки к отцу, обняло за шею, прильнуло всем своим стылым да морщинистым телом. Дыхание замерло на мгновение, сердце пропустило удар. Окоченевшая плоть уродца прошла сквозь реберную клетку, обхватила холодными, как у лягухи, лапами легкие и свернулась клубком где-то в нутряке, сдавив грудь обручем. Демьяна пригнуло к земле, точно кто ему на спину угромоздил цельную гирю; пришлось всерьез опереться на клюку – теперь уж не притворяясь. Акулина же, напротив, распрямила плечи, выдохнула, улыбнулась легко да беззаботно – впервые с той проклятой ночи договора с Раздором. Оттаяли синие айсберги в очах, потекли ручейками по щекам. Ведьма всплеснула руками – уже совсем не театрально, – прижала ладони к щекам.

– Ой, мамочки! Господи, прости! Господи! Слышишь? Могу! Произнесла! Прости мене, Господи! – Она истово закрестилась: троеперстие летало по кругу – лоб, пуп, плечо правое да левое. – Ох, мамочки! Да что ж я за гадюка такая! Что ж я натворила-то! Аллочка, Кравчук, Макарка… Что ж со мной стало-то? Совсем от души ничего не осталось, ошметки одни. А сейчас вот хоть вздохнула впервые, очи подняла, свет увидела…

Она бросила долгий взгляд на розовую кромку садившегося за частокол сосен солнца. Выдохнула:

– Красиво-то як… Я же света белого, считай, и не бачила. Глаза откроешь – тьма египетская да ряска болотная, закроешь – огнь-пламя кругом, и я одна совсем, тольки черти куражатся. И так мне погано было, до того тошно… И ведь ни конца ни края нет, волком взвоешь. А там, окромя волка, от тебя и не остается ничего… Ох, прости, Господи! Простите меня все! – гаркнула Акулина на всю округу, опустила заплаканные глаза на Демьяна – тот тяжело дышал, царапал грудь, свыкаясь с новой ношей.

– И ты, Демушка, меня прости… Не хотела я, чтоб так все…

– Хлопца моего отпусти, – прохрипел тот, морщась – видать, грех еще ворочался под сердцем, устраиваясь поудобнее.

– Да-да, Демушка, отпущу… – Ведьма дернула рукой в воздухе, и посыпались наземь взявшиеся из ниоткуда Максимкины молочные зубы. – И он мене пусть простит. Не со зла я… Хотя чаго уж там, со зла, конечно. Ох и зла я была, Демушка, на тебе, да на всех вас, что ходите живые да счастливые, а я там – в мутной воде, да в огне пекельном. Но не злюсь я больше, Демушка. Прощаю я. И ты меня прости. Простишь?

Она подошла к знатку, разведя руки для объятия. Посмотрела на него с мольбой, произнесла одними губами: «Простишь?» И Демьян, крякнув, облапил крепкими своими ручищами двух женщин, которых любил, – истерзанную душу одной в теле другой. Прижал к себе что есть силы, так что едва не затрещали ребра Анны Демидовны, да сам не сдержал слез, тоже разнюнился.

– А что, Демушка, – шепнула Акулина, – победили мы?

– Победили-победили, – пробурчал он смущенно.

– Значит, можа, и не зря все было?

– Можа, и не зря…

– Прости меня, Демушка, прости…

Вдыхая аромат «Красной Москвы», которой пользовалась Анна Демидовна, Демьян не мог не заметить и терпкий, горьковатый аромат лесных трав – так всегда пахло от Акулины. Не нарочно (а может, и нет) губами он коснулся тонкой белой шеи. Провел пальцами по щеке Акулины.

Так и есть – холодная. Отстранился, вглядевшись в синие, как море-океан, глазища, и аж зубами скрипнул. По краям белков темнели малюсенькие треугольные пятнышки – будто мошки налипли. Мертвенная прель. Так оно завсегда бывает у покойников, когда глаза подсыхать начинают. И как он сразу-то не распознал… Она же только в трупы вселялась…

Демьян стоял, вперив невидящий взгляд куда-то сквозь мертвые глаза Анны Демидовны, будто пытаясь углядеть в палой синеве Акулину; руки его так сжали ее предплечья, что того и гляди треснут хрупкие женские косточки, а та ничего, не дернется, будто не замечает. Оно и понятно – мертвые плотской боли не ведают. Сама Акулина тоже застыла в замешательстве, будто пытаясь прочесть по лицу Демьяна, что у того творится на душе. Наконец спросила, не выдержав напряжения:

– Ну что, прощаешь, Демушка?

– Прощаю, – задушенно прохрипел тот, разомкнул объятия.

Подхватил с земли клюку, размахнулся и всадил тяжелую рукоять прямо в висок Акулины, да так, что щепки полетели. Кривой околотыш оставил глубокую вмятину в черепе; Акулина только и успела, что-то взвизгнуть, а Демьян, не теряя запала, вновь взмахнул клюкой и следующим ударом своротил ей челюсть. Третий пришелся в шею, отчего ведьма рухнула, как подрубленная.

Откуда-то доносились крики – поди разбери чьи, но Демьян не слушал, а колотил со всей дури по лицу двух женщин, которых любил, – одну, убившую вторую и овладевшую ее телом. В ушах звенело от нахлынувшей крови, под сердцем ворочался и едва ли не приплясывал их с Акулиной грех, а в клюке злорадно хохотал заточённый в ней Вереселень. Демьян колотил и колотил, пока мышцы не налились свинцом, а голова Анны Демидовны не превратилась в бесформенную лепешку со слипшимися от крови волосами. Лишь тогда, выронив клюку и упав на колени перед измочаленным трупом, он услышал наконец за спиной:

– Стой, сука! Последнее предупреждение! Иначе стреляю!

Обернулся. В лицо ему смотрело черное дуло «пээма», а выше – мертвенно-бледное лицо Жигалова; бесцветные губы поджаты до того сильно, что превратились в тонкую щелочку.

– О, гэпэу, долго ж ты… А я… А я, э-э-э… – Губы не шевелились, словно их сковало мертвенным холодом. Их держало проклятие, перекочевавшее под сердце, не давало вымолвить ни слова.

По затылку прилетело тяжелой рукоятью Макарова. Перед глазами поплыло, во рту стало солоно от крови – Демьян прикусил язык.

– Пасть закрой! Руки за спину! За спину!

Носком сапога майор отбросил клюку в сторону и тут же скривился от отвращения. Демьян попытался сказать, едва ворочая языком, слово пьяный:

– Ты чаго, майор, она ж…

– Заткнись! Замолкни, паскуда! – Жигалов сорвался на крик, завозился одной рукой с поясом, снимая ремень. – Ты, сука, у меня в лагерях сгниешь! На самые дальние севера уедешь, где солнце месяцами не светит. Ты у меня, собака…

– Як же так, дядька… – раздалось неподалеку. Зна́ток покрутил головой в поисках источника звука. Не сразу удалось сфокусироваться на маленькой фигурке на соседней кочке. Максимка. Он стоял неподвижный, глаза что царские рубли. Ученик глядел на Демьяна, как на чужого – будто и не признавал. По мальчишеским щекам текли слезы, оставляя светлые дорожки на грязном лице. – Як же ж ты… Она же…

– Максимка, она ж… уже… – Демьян едва лепетал непослушными, ставшими будто чужими губами, да и договорить ему не дали; майоров сапог толкнул его в спину, так что он уткнулся лицом в грязь. Завозился майор, перехватывая ремнем запястья. Жигалов наклонился к знатку, прошипел, едва сдерживая ярость:

– Гражданин Климов, вы обвиняетесь в убийстве гражданки Гринюк Анны Демидовны. Сопротивление бесполезно. Судьбу вашу решит советский суд. Лежи, сука, не дергайся!

В голове у Демьяна шумело от ударов, все плыло и мельтешило – зеленые кочки, черная грязь, багровая лепешка, в которую превратилась голова Анюты. Застыла маленькая фигурка в отдалении. С испуганными, полными непонимания и ужаса, детскими еще глазенками. Под сердцем довольно ворочался чудовищный младенчик, кажется, теперь потяжелевший на еще один грех; а в ушах эхом звенело:

– Як же так, дядько…

А он не мог вымолвить ни слова в свое оправдание – проклятие, угнездившееся под сердцем, не позволяло говорить за себя. Злой Жигалов уселся рядом, закурил сигарету, отвернувшись от Демьяна. Максимка так и стоял, неверяще глядя на знатка и повторяя:

– Як же так, дядько… За что вы ее?..

Первого сентября была хорошая погода, только вот лица кругом хмурые. Люди не могли отойти от произошедшего в Задорье светопреставления, ходили как пришибленные, дежурно пытались друг другу улыбаться. В поселковом клубе накрепко засели гэбисты, по очереди дергавшие на допрос то одного, то другого селянина. На выезде из Задорья стояли вооруженные солдаты, разворачивали всех, кто пытался выехать, с кратким – «до выяснения обстоятельств». Выпустили только одну роженицу в роддом в райцентр, и то в сопровождении пары солдатиков. Жигалов на все вопросы отмахивался – говорил, мол, скоро оцепление снимут, а пока сидите и не вякайте. Максимка его видел всего пару раз после того, как арестованного Демьяна забрал приехавший «воронок».

Так что пришлось Максимке съехать в хату к мамке и опостылевшему Свириду. Отчим его больше не третировал, вообще не обращал внимания. Знал, что теперь и Максимка знаткой, оттого даже сторонился пасынка. Впрочем, когда пришли на линейку первого сентября, Свирид по-отцовски взъерошил ему волосы грубой рукой и прошептал на ухо, склонившись:

– Демьяну-то твоему, кажут, червонец светит минимум.

– Ну и пусть! Знать его не хочу, – отреагировал мальчик, скидывая лапу Свирида, а тот хохотнул:

– Усе? Прошла любовь, завяли помидоры? Училку-то он правда грохнул?

– Кривда!

– Не лезь к нему! – вступилась мать. – Максим, иди, того самого, учись. У тебе два урока сёдня, литература и математика.

После того как девятиклассник пронес на плече второклассницу с колокольчиком по двору школы – младше в Задорье никого не нашлось, Максимка нехотя поплелся в вестибюль. Учиться всякой скукотище вроде «найдите икс» или читать наизусть «у Лукоморья дуб зеленый» желания не было никакого. То ли дело уроки Демьяна – какая травка хворь лечит или каким словом палявика задобрить… Он невольно скрипнул зубами, отгоняя непрошеные мысли. Не было для него больше никакого Демьяна!

Остальные ученики тоже его сторонились – слухи по поселку расходятся быстро, все знали, как Максимка провел лето. Никакого сочинения писать не надо. На Губаревича оглядывались, шептались. Он нервно поправлял пионерский галстук, стараясь ни на кого не глядеть.

На входе встретили фотографии в рамках с черной лентой в уголке – Анны Демидовны с грустной улыбкой, вечно веселого Макара Саныча, еще нескольких погибших. И цветы – цветов покойникам в этом году принесли больше, чем учителям. Тут и полевые всякие – васильки, ромашки, фиалки; и даже розы да пионы затесались, видать, кто-то из домашнего сада принес. Максимка подумал, что дарить мертвецам цветы – к беде, но не стал никому говорить. Хватит с них обрядов да поверий – на жизнь вперед насмотрелись. Все полученные за лето знания он предпочел затолкать ногами куда поглубже на задворки памяти, чтоб забылись совсем. К черту эту знаткость! К черту их всех – и Демьяна, и Акулину эту, и Жигалова тоже туда, в Пекло, следом за ними.

С кислым лицом Максимка вошел в кабинет литературы, занял место за последней партой у окна. Одноклассники рассаживались, но будто нарочно подальше от Максимки, сторонились его. В итоге вокруг его парты образовалось пустое пространство, словно он вшивый какой. Максимка вытащил из портфеля учебник литературы за шестой класс, открыл на случайной странице и угрюмо уставился в него, не видя расплывавшихся перед глазами букв.

Вошедший учитель кашлянул, привлекая внимание. Потер руку, перевязанную бинтом, и сказал:

– Здравствуйте, ребята!

Класс встал, приветствуя учителя. Тот продолжил:

– Садитесь-садитесь. Вы меня все хорошо знаете, я буду Петр Афанасьевич Землянин. Я вообще в колхозе роблю, но покуль побуду у вас учителем на замену. У вас сегодня по расписанию стоял урок немецкого, но ваша учительница, Гринюк Анна Демидовна, трагически скончалась. А Марья Николаевна, учитель литературы, приболела. Я пока вместо нее, так что… Кхм… Почтим память Анны Демидовны минутой молчания и начнем учиться, да?

Ученики опустили глаза, сложили руки на партах, застыли неподвижно. Еще один портрет Анны Демидовны стоял в углу, тоже весь обложенный цветами – на увеличенной фотокарточке она была запечатлена где-то в Минске, стояла, улыбаясь, на фоне памятника Ленину. Держала в руках томик Гейне, вся такая летняя и легкая, в одном из своих модных платьиц, которые всегда шила сама. Максимка подумал, какая же она была красивая, а потом невольно вздрогнул, вспомнив хруст, с которым клюка Демьяна пробила ей череп. Он увидел, как наяву, лепешку изуродованного женского лица. Ее, бедную, и похоронили-то в закрытом гробу. Вновь кашлянув, учитель на замену сказал:

– Кхм! Думаю, достаточно, – класс ожил, зашевелился, выдохнул. – А теперь давайте вспомним про классика ранней советской литературы, а именно про великого революционного поэта Сергея Александровича Есенина. Кхм… Прежде чем мы поговорим о его биографии, позвольте вам для начала зачитать мое любимое стихотворение из его творчества. Кхм… Вот, в общем. Откройте учебники на седьмой странице!

Читая по тетради, учитель взялся громко, на весь класс, декламировать стихотворение, от слов которого Максимка вжался в сиденье, пригнул голову, будто кто на него замахнулся. «Почему именно этот стих? Нешто у Есенина других нема?» Петр Афанасьевич вдохновенно читал:

До свиданья, мой друг, до свиданья.

Милый мой, ты у меня в груди.

Предназначенное расставанье

Обещает встречу впереди.

Максимка склонил голову еще ниже – на него явственно что-то давило, точно на спину взвалили ранец с камнями. Оглянувшись через левое плечо, он понял причину. На том плече лежала длиннопалая черная лапа с ногтями-зубьями. И больше никто в классе ее не видел. Максимка поднял глаза – над ним возвышался жуткий Мытарь, пощелкивал своими ржавыми клещами, щерился уродливой мордой, покрытой от уха до уха желтыми человеческими зубами. Едва уловимый шепот вкручивался в мозг, как острый винт:

– Мы еще встретимся, знаткой, еще вспомнишь нас, еще обратишься… Я теперь всегда тут – на твоем левом плече. Не забудешь меня! – и растаял, превратился в тень от завядшего за лето фикуса. А учитель тем временем продолжал декламировать:

До свиданья, друг мой, без руки, без слова,

Не грусти и не печаль бровей,—

В этой жизни умирать не ново,

Но и жить, конечно, не новей.

И, хоть тень и растворилась, шепот остался, клубился гнилым дыханием у самого Максимкиного лица:

– От судьбы убежал, но от Пекла не сбежишь. Сам придешь, сам вернешься, а мы подождем…

И вновь у Максимки нестерпимо заныли зубы, будто он выпил студеной колодезной водицы.

Отпущение

Поздно ночью у Максима Петровича прихватило сердце. Такого ни разу раньше не случалось. Для своих лет здоровье у него было богатырское. Другие-то после пятидесяти уже и по врачам ходить начинают, и таблеточки пить, и с алкоголем завязывают – только рюмку по праздникам, а он здоров как бык, подкову голыми руками гнет. Шутка ли – вырос в деревне, спортом занимался, никогда не выпивал особо, разве что махорку курил – и то самосад один. Наоборот, еще всех вокруг лечить успевал чаями да травками. Но тут сердечко прихватило так, что хоть вешайся, чтоб не мучиться. Киловяз сразу понял – неспроста. То не сердечко шалит, то весточку кто-то присылает. Да только от кого б ему такую весточку получить? Разве что…

Максим Петрович встал с кровати, прошагал на кухню, яростно массируя грудину. Залез в аптечку, а там бинты одни. Не привык он болеть, а уж тем паче лекарствами лечиться. Нашел насилу какой-то древний блистер нитроглицерина. И откуда взялся? Принял пару таблеток, запил водой и уперся ладонями в подоконник, шумно дыша и глядя на неусыпные огни ночной Москвы через окно. Огромный город мерцал, искрился и с высоты семнадцатого этажа элитного жилого комплекса казался звездной россыпью Млечного Пути. А вот над ним, в заболоченном испарениями небе, звезд и не видать почти.

Нигде он их так ясно не наблюдал, кроме как в Задорье. Там выйдешь ночью, поднимешь голову, а небо как в алмазах. А тут хмарь, тучи да дымные клубы от местной ТЭЦ. Вспомнив родные, любимые с детства места, Максим Петрович едва не прослезился, но вместо того горько усмехнулся. «Стареешь, хлопчик. Становишься сентиментальным».

И вообще начал он за собой замечать какую-то внутреннюю мягкость и жалостливость, как в детстве, чего по неясной для себя причине страшно стеснялся и старался никому не показывать. Даже новой ученице. Из соседней комнаты раздался сонный девичий голос:

– Дед, ты чего вскочил? Не спится?

– Этот дед, малая, табе зараз жопу намылит. И не посмотрю, что несовершеннолетняя! – гаркнул за спину Максим Петрович. Убедившись, что ученица вернулась в постель, подхватил с полочки у холодильника записную книжку. Вернулся в свою комнату, сел на кровать и взялся перелистывать слипшиеся страницы.

Записная книжка была старая, аж за далекий 1993 год. Аккуратно разлинованная и с буковками на корешке, чтоб легче искать. Многих, чьи номера содержала книга, уже давно нет в живых. Некоторые номера были записаны настолько давно, что синяя паста выцвела и на бумаге оставался только рельеф. Но одна страница под литерой «К» постоянно обновлялась. Короткие домашние номера сменяли мудреные мобильные, вилял «собачьим» хвостиком адрес электронной почты. Включив прикроватную лампу, Максим Петрович хищно нацелился пальцем на последний номер в списке и набрал его на мобильном телефоне. Убедившись, что звонок прошел, он прислонил сотовый к единственному, правому уху. Спустя пять гудков отозвался полусонный женский голос:

– Вы на часы смотрели? Два часа ночи, а я…

– Мария Демьяновна? Я по поводу Демьяна Григорьевича звоню…

Голос в трубке явно взбодрился, отозвался настороженно:

– Вы из центра? Что-то с отцом?

На фоне в трубке заорал младенец. Кто-то недовольно проворчал: «Не могла в другую комнату уйти? Полночи укладывали…»

– Из центра? Какого… Нет-нет, извините за поздний звонок… Я старый, гм, знакомый вашего отца, Губаревич моя фамилия, Максим Петрович. Может, он что-то рассказывал…

– Губаревич… Как вы сказали, Максим Петро… Так вы Максимка? Тот самый Максимка?

В груди будто ухнуло; киловяз проглотил горький ком воспоминаний, и тот осел на сердце тяжелым грузом. «Все ж рассказывал, значит!» Склонившись над прикроватной тумбочкой, Максим Петрович сдавленно прошептал в трубку:

– Да, гэта я буду.

– А вы и говорите даже так, по-белорусски! «Гэта» вместо «это»!

– Да, прорывается изредка… Так что там с Демьяном… Григорьевичем, жив он?

– Да, вот буквально на днях мы его… заселили в центр «Долголетие». Там ему и компания подходящая, и уход…

– Уход, значит, – поморщился киловяз.

– Ну да… – голос в трубке будто смутился. – У нас же маленький родился, да еще, знаете, беспокойный такой, все орет и орет, а тут еще папа со своими обрядами…

– Беспокойный, говорите? А чего так? Зубки режутся?

– Куда там, еще не начали! Вообще, странное дело, – женщине явно давно хотелось перед кем-то выговориться, – в угол смотрит и орет, как будто видит там чего. Мы уже думали попа звать…

– Попа-то? Дело хорошее – попа. – Киловяз сдержал смешок. Сам подумал: «Передалось все-таки. Значит, через поколение. Тоже знатким будет».

– А вы чего, собственно, звонили? – голос стал недовольным, будто смешок каким-то чудом все же уловил.

– Я-то? Да я… – Максим Петрович замялся сперва, но ухватился за нить в разговоре. – Есть у меня совет один, чтоб сынишка, значит, по ночам не надрывался.

– А вы что, врач? – недоверчиво спросили.

– Врач-врач, – соврал он не моргнув. Тем более, что и не совсем соврал. – Вы на кухне меду поищите.

– Меду?

– Меду-меду, самого обыкновенного меду. Только смотрите, чтоб натуральный был, пчелиный, не какая-нибудь дрянь сахарная.

– Та-а-ак, и?

– И на веки ему намажьте, чуть-чуть совсем, только не склейте смотрите. – Подсказка решала лишь полдела, но озвучить вторую Максим Петрович не решался – еще примет за сумасшедшего или трубку бросит. Потом плюнул – черт с ним, скажу! – А в угол тот выматеритесь хорошенько так, от души. Чтоб аж стены тряслись. Да швырните туда чем-нибудь потяжелее…

– Куда «швырните», мы только-только ремонт закончили!

– Ну или шкаф туда какой поставьте, я не знаю. И кроватку от того места отверните. Оно еще юное, глупое, из-за шкафа не выберется.

– Кто «оно»? Вы о чем? Что вы за врач такой? – наконец прорвало говорившую. – И зачем вы вообще звоните в два час…

– Мария Демьяновна, извините ради бога, простите старого дурака. Просьба у меня крохотная. Вы мне адресок этого вашего дома престарелых…

– Не дом престарелых, а центр-пансионат «Долголетие».

– Вот-вот, «Долголетие»… Вы мне адресок не подскажете? Очень с ним увидеться хочу, вы знаете, соскучился, сил нет…

Еще минуту пообщавшись с разбуженной Марией Демьяновной, Максим Петрович все же добыл адрес – вывел карандашом на последней странице записной книжки, еще раз извинился и положил трубку. Младенец на фоне продолжал орать. «Интересно, послушается?» – подумал киловяз. Крикса-то невелика беда – пощекочет, покусает да отстанет, а как наестся, то не вредней комара. То ли дело, когда младенчик ее сам наблюдает – не повредилось бы чего в головушке с испугу. Оставалось лишь надеяться, что Мария Демьяновна воспользуется его советом. Максим Петрович вернулся на кухню, поставил вариться кофе в турке. Подошел к двери в комнату ученицы. Крякнул с досадой – дорогая итальянская дверь из мореного дуба была покрыта плакатами с тремя шестерками, пентаграммами и неотличимыми друг от друга коллективами музыкальных групп: все в шипах, в коже, с размалеванными лицами и едва читабельными логотипами. Иногда Максим Петрович развлекался, пытаясь распознать в этой черканой кусачей вязи буквы. В этот раз ему поддался достаточно простецкий логотип Dimmu Borgir. Грозные металлюги хмурились с плаката, выставив квадратные подбородки. «Эх, детишки, знали бы вы, какое оно, настоящее Пекло, полны портки б напрудили». Завершив этот небольшой ритуал, Максим Петрович саданул кулаком в дверь, прямо по морде вокалиста:

– Мелкая, подъем! Труба зовет!

– Дед, прими че-нить от бессонницы, а? – недовольно простонали из-за двери. – Ты время видал?

– Наше время, рабочее. – Максим Петрович бесцеремонно ворвался в комнату, включил свет. Под одеялом кто-то недовольно закопошился. Киловяз пнул горку одежды у кровати – опять свинарник развела.

– Как там у тебя? «По темным улицам летит Ночной Дозор…»

– Фу! Я такое не слушаю! А до завтра никак?

– Никак. Пять минут на сборы тебе! Если уложишься в три – получишь кофе.

– Да что случилось-то? – из-под одеяла наконец показалась растрепанная девичья голова, щурилась недовольно из-под черной крашеной, с красными кончиками, челки.

– Человек один умер, – буркнул Максим Петрович.

– Хороший?

Киловяз промолчал – не было на этот вопрос правильного ответа.

Губы Полина докрашивала уже в машине – в неизменный черный. Максим Петрович пару раз резко притормаживал, и ученице приходилось все начинать сначала. Раньше его это забавляло, но теперь он делал это больше по привычке, нежели из баловства: мысли Максима Петровича одолевали мрачные, тяжелые, как вериги. Полина что-то возмущенно выговаривала, то и дело косилась на учителя:

– …ни свет ни заря, в какую-то жопу непонятно зачем. Ну умер у тебя друг, а до завтра никак не подождать? Не уйдет же он уже никуда. И вообще, я…

– Ась? – гаркнул в ответ Максим Петрович на всю машину. – Не слышу!

И указал пальцем на уродливую, в венце из келоидных шрамов, дырку, заменявшую ему левое ухо.

– Я говорю, поднял ни свет ни заря… – повысила голос Полина, но киловяз продолжал мотать головой – не слышу, мол.

– Я ж только правым могу! – орал Максим Петрович на всю машину, старательно изображая слабослышащего.

– Так на хрена ж ты на «японце» ездишь, пень глухой? – пробурчала ученица.

– Да вот за тем самым! – на этот раз удивительно впопад ответил киловяз.

Ученица насупилась, дальше ехали молча. «Ленд Крузер» подъехал к забору с шлагбаумом. Через окошко будки виднелась сгорбленная фигура охранника, который то ли читал что, то ли сканворд разгадывал. Максим Петрович безошибочно отыскал во рту языком единственный настоящий свой зуб – остальные заменила дорогущая металлокерамика, – цвиркнул им, будто собак спускал, и тут же охранник вскочил с места и вскоре, держась за живот, поспешил неловкой походкой к главному корпусу.

– А что ж, у них там туалета нет? Неудобно получилось… – смутился Максим Петрович, скомандовал Полине: – Поди, шлагбаум подыми.

– Подь туды, подь сюды… А если там второй?

– Ну чары свои примени!

– Какие чары? Тоже килу поносную наслать? Так ты не учил…

– Дура! Какую килу? Женские чары! – и киловяз кивнул туда, где под пентаграммами и перевернутыми крестами на цепочках пряталась плоская подростковая еще грудь. Полина обиженно запыхтела, но вылезла.

Вскоре шлагбаум пополз вверх, ученица вернулась в машину. Остановились напротив белевшего колоннами крыльца; Максим Петрович заглушил двигатель.

– Ты это… в машине посиди, хошь – книжку почитай или музыку включи свою, только негромко, а я пока…

– Что «пока»? А на хрена было вообще меня поднимать? – возмутилась ученица.

– Шоб не расслаблялась. Наше время – оно после заката, надо всегда начеку быть. А то разневолились зусим, знаткие.

– Чего-о-о?

– Того! Зачины учи, дитя ночи.

И вылез наружу. Через входную дверь Максим Петрович прошел легко – благо разрыв-трава росла прямо в клумбе у крыльца. Шмыгнул в тень неслышно, огляделся – второго охранника не было, вот и славно. Втянул носом воздух. Пахло здесь гадко, какой-то дрянью, одной – знакомой, другой – чужой, местной, раскормленной. А еще смердело смертью. Все три дорожки вели к неприметному подвалу под лестницей. Навесной замок висел на открытой дужке.

Максим Петрович вошел. Это оказалось самое обычное техническое помещение. В темноте, в переплетении труб и котлов, он не сразу увидел Демьяна. Тот лежал неподвижный – явно мертвый, а изо рта у него лезла какая-то каша из жеваной бумаги, темного ружейного масла, стреляных гильз и прочей трудноразличимой дряни. Максим Петрович сделал было шаг к бывшему учителю, как бросилось к нему что-то хвостатое, чешуйчатое, обвилось вокруг тела, сдавило кольцами, будто удав. Но киловяз не дрогнул – улыбнулся даже, как старому знакомому.

– Вереселень, дурань, совсем страх потерял?

Максим Петрович дернул плечами, сбрасывая злобного духа, будто какую-то ветошь, – тот, почуяв сильного соперника, отполз в угол, зашипел угрожающе:

– Удуш-ш-шу? – но как-то даже неуверенно, с вопросительной интонацией.

– Удушишь, абавязко́ва удушишь. Тольки паздней, – присутствия одного лишь тела бывшего наставника оказалось достаточно, чтобы в речи прорезалась позабытая трасянка. – А зараз – до дому! Ну-кась!

Максим Петрович прикусил последним настоящим зубом язык и плюнул кровавой слюной прямо в поганую рожу навия. Тот завизжал, забился, принялся метаться по подвалу, но с каждым движением оказывался все ближе к переломленной надвое клюке, покуда не растворился в ней целиком. Клюка задрожала, заплясала на полу, но удержала вредного духа. Киловяз поднял две половинки, приложил одну к другой.

– Добрая вещица. Изолентой починю – яшчэ послужишь.

Вереселень засквернословил так, что уши едва не вяли. Максим Петрович поспешил бросить остатки клюки с заточенным в ней паскудником. Еще один прятался где-то поблизости, но не показывался – чуял силу незваного гостя. Его Максим Петрович вытащил из переплетения труб в углу, как кутенка, тряхнул – тот только жалобно перебирал бесчисленными пальчиками.

– Ну и ты – вон отседа!

И затряс его в воздухе, точно тот был не больше пушинки. С каждым движением руки в уродце оставалось все меньше плоти – та опадала наземь жирным серым пеплом. Наконец, Максим Петрович стряхнул последние ошметки с ладони. Стряхнул все, оставшееся от грозной твари, что приспособилась питаться немощными стариками. Затем осторожно переступил через труп какого-то тучного мужика в белом халате. Тот явно был задушен: язык его вывалился наружу, на шее синела полоска от веревки. Киловяз приблизился к Демьяну, присел на корточки.

– Ну, здорова, дядька.

Демьян не ответил. Его исполненный му́ки взгляд вперился в бывшего ученика. Изо рта у него все лезла и лезла всякая дрянь – простокваша вперемешку с сукровицей, тетрадные листки, пережеванная тушенка. И даже неведомо как затесавшаяся в эту мешанину карта – шестерка пик.

– Да-а-а, бачу, ты времени не терял, – причмокнул Максимка. – Что, тяжек оказался грех? А за ним и прочие потягнулися, да? Ты кивни хоть, что слышишь. Не можешь? А шо ты нынче можешь…

Максим Петрович поморщился, потеребил пальцем в дырке, оставшейся от уха. Сплюнул в сторону уже обыкновенной, прозрачной слюной.

– Шо, дядька Демьян, долг платежом, кажут, красен? Вот, вертаю долг. Да не ерзай, не буду я тебе зубы рвать! Ты мою судьбу переписал, и, стал быть, мой пришел черед твою немного облегчить… Ну, иди сюда, маленький!

Максим Петрович занес руку над грудью Демьяна, замер, будто в нерешительности, а потом, зажмурившись, коснулся мертвого колдуна голой ладонью. Тут же из солнечного сплетения Демьяна высунулась пухлая младенческая ручка, ухватилась за край кашемирового шарфа на шее Максима Петровича, вытянула уродливое тело наружу. За прошедшие с тех пор годы гадкий младенец раздался, разжирел; дряблые складки свисали с боков, а морда распухла так, что дитя греха более всего походило на выловленного утопленника. Один глаз заплыл совсем, потерялся где-то на распухшем лице, а второй – выпученный – смотрел сыто, осоловело.

– Эк ты вырос-то! – крякнул Максим Петрович, когда неподъемная тяжесть сомкнула ручонки на его шее, подтянулась и вошла в грудную клетку, стала его частью, обвив собой сердце. Дышать стало тяжело. Киловяз выпрямился, но не полностью; хотел вдохнуть полной грудью, но закашлялся – тяжелы грехи. Вновь наклонился к Демьяну. Тот силился что-то сказать, но поток изо рта никак не прекращался. Максим Петрович отмахнулся – молчи уж.

– Ну что, мож, оставить тебя здесь долеживать, а? – немного издевательски ухмыльнулся киловяз. – Или, скажешь, не заслужил? Акулина-то твоя лежала стольки годов, и ты полежишь, а?

По Демьяновой щеке скатилась слеза – он и сам понимал, что заслужил побольше прочих.

– Ой, тольки давай без этого. Не мальчонка ужо, не разжалобишь. Ладно…

Максим Петрович поднял голову, осмотрел помещение, вздохнул с досадой.

– Да уж, крышу тут не разберешь… На улицу тебе тягнуть— засыпемся. Хрен с ним, ведаю я одну методу. Считай, ту же крышу разобрать, тольки мороки меньше…

Максим Петрович уселся Демьяну на грудь, постаравшись не влезть брюками в лужу рвоты, взялся за голову бывшего учителя, наклонил к себе теменем.

– Вот честное слово, только лишь потому, что мне и без того забот хватает, кроме как очередного еретника по всему Подмосковью гонять…

Нащупав пальцами на голове Демьяна темя, Максим Петрович изо всех сил напряг могучие руки, надавил пальцами в самый центр – туда, где должен был находиться мизерный, с ноготь мизинца, родничок, который у знатких не зарастал окончательно до самой старости. Побежала по рукам теплая еще кровь, ноготь проколол кожу, воткнулся в мягкие ткани. Кряхтя, Максим Петрович кое-как втиснул палец в отверстие и принялся расшатывать кости черепа, погружая пальцы все глубже в Демьянов родничок. Наконец раздался страшный хруст, треск, и череп бывшего учителя лопнул, как орех, выставив напоказ беззащитный, мертвый уже мозг. Отдуваясь, Максим Петрович поднялся на ноги, отряхнул с брюк гадкое папье-маше, которое изрыгал Демьян; достал бумажный платочек и обстоятельно, даже брезгливо, вытер руки – каждый палец, еще и под ногтями уголком провел. Бросил салфетку наземь и, неожиданно, низко в пол поклонился – как в старых фильмах про бояр и крестьян.

– Покойся, дядька, с миром. Иди, куды тебе там положено…

В машину Максим Петрович вернулся в тягостном молчании, сел на водительское сиденье и уставился перед собой. Достал новую салфетку и принялся вновь маниакально тереть руки. Потом, будто только вспомнил, вынул из-под полы пальто две половинки клюки и швырнул на заднее сиденье. Полина отложила книжку, заинтересовалась:

– А это что?

– Не чапа́й! – осадил ее Максим Петрович.

– Че?

– Не трожь, говорю!

– Ну и пожалуйста, больно надо… И как?

– Чего «как»?

– Как прошло? С человеком этим… Что с ним?

– Все с ним. Попрощался.

Киловяз бросил взгляд на книгу Полины.

– Гэта у тебя вместо зачинов? «Ночной дозор»? Ну вот, а говорила, не слушаешь…

– То другое, а это книга, – Полина обиженно засунула книжку в сумку.

– Херня это все, – подытожил Максим Петрович, заводя двигатель. – Темные, Светлые… Оно на самом-то деле зусим по-другому…

И «Ленд Крузер» выехал с территории пансионата. Над лесополосой робко алело рассветное зарево.

Демьян не сразу понял, где очутился. Без бушевавшей в нем битвы пекельный кратер казался еще более громадным и бесконечно пустым. Давно уже осели пороховые газы, запеклась пролившаяся кровь, отгремело эхо взрывов и выстрелов. Даже неугасимые пекельные огни превратились в один лишь чадящий едкий дым. Вокруг не было ни души. Та страшная яма, что терзала его душу в ночных кошмарах, оказалась совсем близко, в дюжине шагов. Теперь она выглядела самой обыкновенной дырой – будто для сортира рыли. Разве что поглубже. Демьян все же побоялся подходить ближе – вытянув шею, пытался углядеть, что же там внутри; что же такое его напугало многие годы назад, но – черным-черно, сколько ни смотри. Вдруг он почувствовал, как кто-то тронул его за плечо. Обернулся, выдохнул удивленно:

– Акулина…

Она выглядела ровно такой, какой он ее запомнил в день их последней встречи – когда Акулина была еще жива. Черные волосы, белая кожа, тонкая талия и бездонная синь лукавых глаз.

– Здравствуй, Дема.

Акулина коснулась его щеки ладонью – и на глазах у Демьяна выступили слезы. Он стоял, не находя слов. Вместо по-настоящему важного в голову лезли всякие глупости. Кое-как Демьян выдавил:

– Где усе-то?

– А они, Демушка, уже все мытарства прошли и отправились, кому куда положено. Кто на небушко, а кто…

Он все понял и без слов, лишь обернулся вновь на яму за спиной. Спросил:

– А ты что ж?

– Тебя ждала.

Акулина притянула его к себе, обняла – как обнимала в тот первый раз, доверив ему свое настоящее имя. Шепнула:

– Ну что, пойдем, Демушка? Пора нам…

Нужных слов не нашлось, и он просто кивнул. И, взявшись за руки, старый мертвый зна́ток и погибшая до сроку вечно юная ведьма зашагали к яме. Высоко вверху над усеянным костями кратером висел никем не замеченный Раздор. Конечности его заржавели, печи его сердец давно остыли, а вгнившие в плоть трупы предателей и дезертиров истлели в прах. Впереди были новые войны, вновь загорятся огни в домнах, вновь полетят бомбы, пули и снаряды, но сейчас эта страшная громадина оставалась неподвижна, и лишь внимательные глаза, рассеянные по тулову древнего черта, следили за этими двумя. Громкоговорители молчали, пока бич рода людского наблюдал за окончанием очередной маленькой истории, подсмотренной у человечества.

Раздор едва слышно вздохнул всей огромной тушей, в плоть которой вросли и древние каменные топоры, и бронзовые мечи, и деревянные луки, и дула танков – все то, чем люди истребляли друг друга. Какой-то мизерной, невесомой частью своей сущности – огрызком того человеческого, что в нем оставалось, – Раздор ощутил нечто, что можно было бы назвать легкой грустью. Если бы он, конечно, был способен ее испытывать. Двое знатких сделали последний шаг и исчезли, растворившись в небытии.

Герман Шендеров, Сергей Тарасов. Мюнхен – Иркутск, 2023 год

1

Давайте! Быстрее, унтерменши! (Нем.)

2

Поджигайте! (Нем.)

3

Только что нам попался еще мальчонка (нем.).

4

Да, очень мамочку любил (нем.).

5

Что ж, сам виноват (нем).

6

Быстрей-быстрей! Солдаты! Приготовиться! (Нем.)

7

Герр гауптман, это же гражданские! Что мы творим? Мы пойдем под трибунал! (Нем.)

8

Перечитайте указ об особой подсудности по направлению «Барбаросса», унтерштурмфюрер Хиршбек! Эти гражданские помогают партизанам, у нас есть полное право. Так что о военном трибунале можете не волноваться! (Нем.)

9

А как же высший трибунал, гауптштурмфюрер? (Нем.)

10

Там тоже действует особая подсудность? (Нем.)

11

Огонь! (Нем.)

12

Вы тогда умерли на войне. А война закончилась. В 1945-м (нем.).

13

Какой сейчас год? (Нем.)

14

Вы хотите меня убить? И дядю Демьяна? (Нем.)

15

Нет. Я солдат, а не палач. Мой народ сделал уже достаточно, и мы все за это отправимся в ад. Мой сын. Ему было лет, как тебе. А моя жена… Элиза! Моя дорогая Элиза! (Нем.)

16

Моя любовь. Я писал им письмо – сыну и жене, но не успел закончить. Можешь его дописать за меня? Рассказать, кем я был на самом деле? Оно рядом с моим трупом. Отправь его в Германию, в Лейпциг, на имя Хиршбек (нем.).

17

Да, я напишу! (Нем.)

18

Что мне написать? (Нем.)

19

Расскажи им, что я умер, как человек. Как солдат. Эти приказы… Расскажи им, что я не стал чудовищем. Не как прочие… Скажи им, что я их люблю. И всегда любил. Я больше не буду творить зла. И я жалею о содеянном. Теперь я нашел покой… (Нем.)

20

Мне жаль. Теперь я отправлюсь в ад. Там мне самое место (нем.).

21

Жалко мелкого. Когда нагрянет СС – они здесь всех уложат штабелями. Мерзко это все! (Нем.)

22

Ну что поделать, война есть война. Главное – мы к этому не имеем никакого отношения (нем.).

23

Не поспоришь! (Нем.)

24

Угощайся, пожалуйста! (Нем.)

25

Спасибо большое (нем.).

26

Эй, ты куда, погоди! (Нем.)

27

Какая аппетитная нам попалась свинка! (Нем.)

28

Наконец-то свезло, Пауль. Я думал, в деревне остались только старые грымзы! (Нем.)

29

Я буду первым – как старший по званию! (Нем.)

30

Как скажешь, начальник (нем.).

31

После тебя помягче пойдет! (Нем.)

32

Химерик, забирай старуху себе! (Нем.)

33

Отто, это же тебе нравятся постарше! (Нем.)

34

Кого я вижу! Старая деревенская ведьма! (Нем.)

35

Химерик, прекращай уже! (Нем.)

36

Не здесь! Или ты хочешь потом сам тащить ее в овраг? (Нем.)

37

Но командир, я тоже хотел… (Нем.)

38

Молчать! Выполняй! Мы оставим тебе немного десерта… (Нем.)

39

Кремового! (Нем.)

40

Лечь! (Нем.)

41

Эй, рядовой, что это ты тут делаешь? (Нем.)

42

Хайль Гитлер! Выполняю приказ, герр унтер-офицер! (Нем.)

43

Какой приказ? Тебе приказали застрелить гражданского? (Нем.)

44

Никак нет, герр унтер-офицер! (Нем.)

45

Мне было приказано отвести эту на… утилизацию в яму для партизан (нем.).

46

Партизан здесь – ключевое слово. Эта женщина похожа на партизанку? (Нем.)

47

Никак нет, господин! Но мне поступил приказ от Химерика! (Нем.)

48

Я отменяю приказ! Твое имя Пауль, солдат? (Нем.)

49

Так точно! (Нем.)

50

Да, я вас знаю, мы тезки. Мое имя тоже Пауль (нем.).

51

Так точно, господин унтерштурмфюрер Хиршбек! (Нем.)

52

Отпусти уже старуху (нем.).

53

Она никому ничего не сделала. И запомните, тезка: мы не убиваем мирных жителей. Мы боремся с коммунистами, а не со старухами. Вы же не хотите однажды проснуться и устыдиться того, что вы – немец? (Нем.)

54

Никак нет, унтерштурмфюрер! Я могу идти? (Нем.)

55

Для начала скажите мне, где сейчас ефрейтор Химерик? (Нем.)

56

Не могу знать, герр унтерштурмфюрер! Я могу идти? (Нем.)

57

Иди ты, куда хочешь, но лучше в расположение роты (нем.).

58

До сих пор не могу поверить, что мы дошли до этого. Там – в Германии, на плакатах и транспарантах, нам обещали, что мы станем героями, освободителями. Но здесь все иначе. Я смотрю на эти ямы – сотни ям – и задумываюсь: а может, это мы злодеи? Я каждый день прихожу сюда – убедиться, что эти мясники пристрелят кого-то уже из одной лишь прихоти или для развлечения. Сегодня вот, как видно, пришел не зря. Вы меня понимаете? (Нем.)

59

Я не виноват! Это все он, фюрер! Я всего лишь выполнял приказы! Я простой командир танка! (Нем.)

60

Куда мы идти? Что мы делать? (Нем.)

61

О господи, и этим людям они пытались привить диалектический материализм! (Нем.)

62

Не важно, она все равно сгорит. Закрыть амбар! (Нем.)

63

Это не моя вина! Я просто исполнял приказы! (Нем.)

Content

Герман Шендеров, Сергей Тарасов
ЗНА́ТОК: Узы Пекла

Искупление

Максимка

Жена председателя

Заложный

Нечистая деревня

Свадьба

Сказ о молодце и ведьме

Зоотехник

Чертов Угол

Исповедь

Светопреставление

Сказ последний

Покаяние

Отпущение

1