Зинько Галя

Зрински

Издательский дом «Городец» благодарит за оказанную помощь в выходе издания независимую частную российскую производственную компанию «Праймлайн» (www.prime-l.ru)

ПРАЙМЛАЙН: КОМПЛЕКСНЫЕ ЕРС-ПРОЕКТЫ

© Е. Кулёва, 2023

© ИД «Городец», 2023

@ Электронная версия книги подготовлена

ИД «Городец» (https://gorodets.ru/)

* * *

Галя Зинько

Зрински

На краю заброшенной пустоши, где редкие деревья тянули к серому небу высохшие ветви, а над мутными болотами стоял вечный туман, возвышался мрачный каменный замок. Ветер беспощадно хлестал тёмные бугристые стены, заросшие седым от времени мхом. Некогда довольно помпезное, а ныне обветшалое и окутанное паутиной владение принадлежало графу Зрински — одинокому, смурному старику, чьё морщинистое лицо походило на печёное яблоко.

Единственной живой душой рядом с графом был подслеповатый дворецкий Никола. Он же повар, он же приборщик, приказчик и даже прачка. Невиданная преданность почтенному семейству Зрински, словно броня, защищала верного домоправителя от ежедневного ворчания и ругани его господина. Сам же граф Зрински, казалось, уже позабыл, к какому славному семейству он принадлежит и какими заслугами были отмечены его предки, да и вряд ли задумывался о том, что на нём этот великий род угаснет. О последнем всё же иногда вспоминал. В минуты крайнего недовольства, сопровождавшегося приступами гнева, он громогласно обещал лишить наследства своих родичей-дармоедов. Озвучивал это граф неизменно в присутствии Николы — в надежде обрести зрителя, по достоинству способного оценить его устрашающий вид и весомость угроз. Деликатный дворецкий сочувственно молчал, стараясь в такие минуты смотреть куда угодно, только не на графа, теряясь от неловкости: ведь на деле у хозяина не было никого, кто претендовал бы на его общество и наследство. Выпалив враждебную тираду, последний Зрински и сам себе признавался, что отчаянно одинок и никому не интересен. Оттого злился ещё пуще и, внутренне протестуя, всё сильнее предавал забвению мир за чертой своих безжизненных владений. Да и знал ли он его когда-нибудь по-настоящему?

От природы застенчивому и мягкосердечному графу в детстве приходилось много учиться, дабы не посрамить знатную фамилию и оправдать возложенные на него ожидания. В юности он стремился завоевать внимание и ласку родителей, обойдя в этом неравном соревновании младших сестёр, позже взял на себя бремя ответственности за семью, фамилию, хозяйство, но так никогда и ни в чём не превзошёл свою знаменитую родню. А ведь среди его близких значились и мудрые князья, и славные воины, и даже выдающиеся поэты. Теперь об этом напоминали разве что их пропылённые портреты, выступающие тяжёлыми рамами вдоль парадной лестницы.

Повинуясь давно заведённым правилам, последний Зрински просыпался каждое утро ровно в семь часов. Ночной туман ещё окутывал скользкие стены замка, и предутреннее совиное уханье глохло где-то вдали, когда граф лениво потягивался, похрустывая костями, и недовольно морщился. После чего звонил в прикроватный колокольчик, взывая к дворецкому: «Нико-о-о-ла!» — и старчески хрипя на букве «о».

По правде говоря, был ли граф таким уж старым? Доподлинно неизвестно. Однако в душе он чувствовал себя как истинный трёхсотлетний сухарь. Умываясь по утрам из фаянсового кувшина, он ворчал, что вода несвежая и пахнет скверно, полотенце убийственно жёсткое, а зубной порошок ни на что не годится.

Обыкновенно за завтраком граф почти ничего не ел, только надкусывал «чёрствый» хлеб с «протухшим» паштетом. Яйца и вовсе были исключены из меню, потому что всё было чёрт знает как не только с ними, но и с теми, кто их несёт, доставляет в замок и подаёт к столу.

После скудного завтрака граф отправлялся на прогулку — единственный обряд, поддерживавший в нём связь с окружающим миром. Оттого, вероятно, что сетовать было некому, Зрински немного успокаивался на природе, морщины на его худом лице разглаживались, и он величественно обходил свои ветхие владения.

Всё выглядело покинутым в этих местах. Обветренные каменные стены с ржавыми кольцами для упряжек давно не слышали стука лошадиных копыт, некогда аккуратно подстриженный сад так же аккуратно засох, растрескавшуюся деревянную ограду в заднем дворе оставили даже жуки короеды, а горбатая ива, уходившая корнями в пропасть над обрывом, казалось, вот-вот рухнет вниз.

Завершив прогулку, граф вновь становился мрачен и груб, запирался у себя до обеда, а к ужину мог и вовсе не явиться. И услужливому Николе в полном одиночестве приходилось подолгу дожидаться его у стола с остывающими блюдами.

* * *

Этот день выдался таким же унылым, как и все предыдущие. Погода стояла пасмурная. Как обычно обругав завтрак, граф раздражённо махнул в сторону дворецкого и отправился на свою одинокую прогулку. Из кухни Никола видел удаляющуюся фигуру с согнутыми по-стариковски плечами.

В саду было промозгло, и граф неспешно шагал, то и дело останавливаясь вдохнуть сырого воздуха, поудобней устроить в руке трость или откашляться. Он два раза обошёл разрушенный фонтан, силясь вспомнить, где тот раньше включался, постоял у ивы, зачем-то несколько раз ткнув в её скрюченный ствол тростью, пробурчал пару ругательств себе под нос возле покосившейся садовой скульптуры и повернул назад к замку, чтобы запереться наверху назло всему миру и собственному дворецкому.

Минуя бывшие замковые огороды, он остановился, намереваясь отдышаться и переложить трость в другую руку, как вдруг стариковский взгляд уловил маленькое розовое пятнышко на земле. Брезгливо щурясь, граф медленно наклонился, чтобы получше рассмотреть, что же приковало его внимание. Это была клубника. Совсем крошечная, ещё только набиравшая цвет. Почти белая у стебля, она уже округлилась и нежно розовела смотрящим в небо бочком. Граф Зрински уже и не помнил, когда в последний раз видел клубнику. Он раздражённо хмыкнул:

— Хм!

И хотя клубника была прекрасна, Зрински она не понравилась. Эта красочная ягода посмела внести смуту в его пресный уклад.

— Какого лешего? — буркнул граф, разглядывая ягоду.

Затем он выпрямился и суетливо, однако с грацией сухопутной черепахи, стал озираться, нет ли поблизости ещё непрошеных плодов. Граф хотел было позвать Николу, но, не обнаружив дворецкого в окне кухни, только рассерженно хлопнул себя по карманам старого пальто, надетого поверх халата, и, негодуя, заковылял к замку. Остаток дня он провёл у себя в покоях, занимаясь бог знает чем.

* * *

На следующее утро граф проснулся чуть бодрее обычного, но день снова не задался.

— Какого рожна? — щурясь в окно, пробурчал граф Зрински, высунувшись на улицу прямо в ночном колпаке.

«Какого-то рожна» выглянуло солнце, а граф этого не приветствовал.

За завтраком граф молчал. Молчал так долго, что Никола, по обыкновению стоявший по правую руку от хозяина, вынужден был сильно косить глазом, чтобы понять, что же происходит. Старик Зрински о чём-то задумался и замер. В эту минуту он походил на каменную горгулью, покрытую крапинами и щербинами, застывшую то ли в смешной, то ли в зловещей позе. Нижняя губа повисла, обнажая неровные зубы цвета речного камня, в то время как верхняя, словно скованная глубинной мыслью хозяина, сбилась набок и, подвернувшись, застыла над клыком. Обычно острый взгляд графа заметно померк, в нём появилась усталость и как будто едва уловимая нежность. К кончику носа присох кусочек паштета. Граф так серьёзно о чём-то задумался, что ненароком съел весь завтрак. Обнаружив это, он тут же рассердился, оттолкнул тарелку и поспешил в сад, прихватив с собой зонтик, чтобы скрыться от ненавистного солнца.

Скрипнув на крыльце заржавелым механизмом, Зрински распустил зонтик и зашагал по садовой дорожке, тяжело наступая на мелкие камешки гравия, хрустевшие под его подошвами. Граф ни разу не остановился подышать, он направился прямиком к огородам. По обыкновению выругался, проходя мимо фонтана, и ткнул по кривому стволу старой ивы. Сломанная калитка дважды хлопнула, и граф оказался на том месте, где вчера обнаружил ягоду. Сегодня она стала ещё ярче. Вчерашняя бледность отступила под лучами утреннего солнца, а отдохнувшая земля добавила мякоти увесистость. Ягода так и притягивала взгляд. Граф обтёр пальцем её тёмно-зелёный стебель, забрызганный мокрым от дождя грунтом, осмотрел тонкие усики, кучеряво стлавшиеся по грядке, и обошёл ягоду со всех сторон, утопая подошвами в мягкой почве. Тут он заметил, как сильно перепачкался, и гневно выругался:

— Какого дьявола?

И взволнованно заспешил в сторону замка. Граф не на шутку разозлился, что из-за какой-то ерунды так извозил сапоги и даже замарал руки. На пороге он шумно сбросил обувь, швырнул на лавку зонтик и, гаркнув «Никола!», без объяснений отправился к себе.

Надо сказать, что ещё бóльшим преимуществом дворецкого, чем его терпеливость, было его умение быть благодарным. С того дня, как один из представителей знатной фамилии подобрал его на площади робко выпрашивающим монету и определил на службу в замок, он благословил судьбу и в душе гордился, что в известной мере причастен к этой славной династии, поскольку сам являлся круглым сиротой. Вот и не мог он бросить сварливого графа — это была вся его семья. Поэтому, придя на выкрик своего господина и не застав его в парадной зале, он смиренно поправил зонтик, подобрал грязные сапоги и с величием, свойственным настоящему дворецкому, отправился их чистить.

* * *

День снова выдался отвратительно солнечным. В утреннем свете дубовая кровать графа поблёскивала растрескавшейся лакировкой, всюду витали крупные пылинки, а тёмно-вишнёвый балдахин на просвет оказался изрядно проеден молью. Граф раздражённо закатил глаза.

На часах было половина девятого, и Никола уже полчаса стоял в гостиной, ожидая хозяина к завтраку. Со скуки дворецкий то пододвигал, то отодвигал тяжёлый скрипучий стул за обеденным столом в поиске идеального положения, несколько раз проверил, безупречно ли чист фужер и не остыли ли окончательно гренки. Он в сотый раз заботливо расправлял кружевную салфетку с инициалами Зрински, когда граф шумно прошагал мимо и вышел в сад, грохнув дверью.

— Это что-то новое, однако! — озадаченно произнёс дворецкий.

Граф быстро ступал по гравию в домашних туфлях, на ходу ловя полы тяжёлого халата. Со стороны могло показаться, что старый Зрински вовсе и не старик — так живо и решительно он двигался. Тучей граф навис над клубникой. Она налилась цветом и заметно подросла, изогнув свой изящный стебель будто монограмма. Красным бочком ягода теперь почти касалась земли, другим пока слегка зеленела. Граф ощерился. То ли от солнца, то ли так выглядела улыбка в исполнении Зрински. Он оставался в огороде ещё минут десять, а потом вернулся в замок так же быстро, как ушёл оттуда. Снова пронёсся мимо дворецкого, бросив:

— Завтракать буду в библиотеке!

Никола решил, что ему послышалось, и ещё с минуту стоял, растерянно обдумывая реплику хозяина. Дело в том, что граф не посещал библиотеку уже лет двадцать, не считая одного случая в прошлом году. Тогда они поспорили, какое именно растение изображено на гербе древнего благородного племени, от ветви которого произошёл род Зрински. Никола уверял, что это кизил, граф же настаивал, что там барбарис. Хвала богам, изображение герба располагалось на экслибрисах многих библиотечных книг, иначе неизвестно, чем закончился бы спор. Граф в тот раз ворвался в библиотеку, чтобы, вооружившись одним из фолиантов, преподать выскочке-дворецкому подобающий урок. Хорошее образование графа время от времени давало о себе знать.

Никола аккуратно переложил фамильную салфетку и завтрак на поднос и отправился в библиотеку. На пороге он остановился, размышляя, стучать в дверь или не стучать и какое из этих действий может больше разозлить графа. Но, войдя, понял, насколько бессмысленны были его колебания. Граф оказался совершенно поглощён своим занятием. Сгорбившись за серым от пыли библиотечным столом, он распластал толстенную энциклопедию и, поминутно облизывая кончик пальца, не брезгуя вековой пылью, лихорадочно перелистывал её жёлтые страницы то вперёд, то назад.

— Хм, какого беса? — беззлобно приговаривал Зрински.

Никола улыбнулся, бесшумно поставил поднос и удалился, боясь потревожить хозяина. До середины ночи светилось круглое библиотечное окно, будто споря с полной луной на тёмном небе. Из окна доносилось ворчание, чихание и едва разборчивое:

— Какого…

* * *

Граф проснулся в библиотеке. Солнце жгло ему висок и щёку.

— Проклятье! — прошептал граф сухими губами и в тот же миг ощутил грызущую пустоту под ложечкой. Как давно он не испытывал чувства голода, страшно и подумать! Завтрак граф проспал, но у него проснулся такой аппетит, что он готов был съесть что угодно, даже холодным, заветренным и без фамильных приборов.

Взлохмаченный граф сбежал по лестнице в столовую и, к своему счастью, не обнаружил Николы, зато обнаружил завтрак, заботливо прикрытый знакомой салфеткой. Зрински не хотелось, чтобы дворецкий стал свидетелем его жгучего нетерпения, это испортило бы авторитет строптивца и привереды, который самому ему представлялся чем-то жизненно необходимым. Граф хищно набросился на еду, забыв заткнуть за воротник салфетку. В мгновение ока он проглотил обе гренки, весь паштет и что-то лимонно-жёлтое — то ли желе, то ли пудинг. Граф сам не успел понять, что именно это было. К сожалению, под салфеткой не оказалось кофе. Зрински мог бы сердито позвать Николу и велеть сварить бодрящий напиток, но он слишком торопился. Он должен был немедленно взглянуть на клубнику.

Граф мчался по саду со скоростью ветра, и просторный халат у него на спине надувался парусом. Запыхавшийся и взволнованный, он растопырил костлявые локти, упёрся дрожащими ладонями в слабые колени и присел возле куста клубники, будто собирался исполнить плие.

— Шайтан! — радостно произнёс Зрински, и его брови взмыли вверх, собирая лоб гармошкой.

Граф принялся изучать клубнику. Тяжёлая ягода размером с перепелиное яйцо мирно спала, уткнувшись бочком в разогретую землю. В её окраске как будто смешались все оттенки красного цвета — от розового до багряного. Чашелистики поднялись вверх и стали походить на зубчатую корону. Граф сосчитал листья на побеге, их было четыре, прошёлся взглядом вдоль стебля и снова залюбовался прекрасным плодом. Он хотел было ещё что-то проверить, но нечаянно задел дрогнувшим пальцем ягоду, и та отпала от куста. Граф испугался так внезапно, что забыл выругаться, но тут же сообразил: клубника просто-напросто созрела. И, повинуясь какому-то первобытному инстинкту, он поднял её с земли, обдул и положил в рот.

* * *

Шахматная партия в запустелой кухне с самим собой порядком наскучила Николе, когда он в третий раз решил проверить, не спустился ли граф к завтраку. Хотя закономерно было бы предположить, что нет, иначе дворецкий немедленно услышал бы хриплое «Никола!».

Изумление и радость озарили лицо дворецкого, когда он убедился, что съеден не только завтрак, но опустела и ваза с прошлогодним зефиром, которая неизменно наполнялась на Рождество, дабы поддерживать в доме иллюзию гостеприимства. Вот уже второй день подряд граф завтракал почти по-человечески, и у Николы в душе блеснула крапинка надежды, что их жизнь ещё может наладиться. Хозяин станет мягче и доброжелательнее, возможно, они даже смогут снова заказывать яйца и печь пироги. Он мечтательно смотрел в окно, предаваясь фантазиям о новой жизни и кулинарном изобилии, когда вдруг затуманенным взглядом различил фигуру графа. Тот сидел на земле, раскинув тощие руки, его заострившийся подбородок был устремлён в небо, тяжёлый халат намок на сырой земле, ноги дрожали, и было похоже, что он уже не сможет на них подняться. Граф рыдал, как ребёнок.

— О боги! — встревоженно воскликнул Никола и, теряя равновесие, устремился на помощь хозяину.

Вблизи всё оказалось куда ужаснее. Никола обнаружил, что хохот и плач одолевали хозяина попеременно. Истерика прерывалась каким-то сдавленным скрипом, что являлось не чем иным, как хозяйским смехом. При этом граф упивался своими слезами, подставляя их солнцу, вызывая тем самым ещё более мощные потоки. Бедный дворецкий не знал, что же предпринять. Он хлопотливо кружил вокруг обезумевшего хозяина, пытаясь подхватить его то с одной, то с другой стороны. Но слабый и щуплый на вид граф оказался неподъёмным. Он словно врос в мокрую землю и ни за что не собирался вставать. Граф ещё долго не унимался, но наконец, выплакав все слёзы, он с силой скрестил на груди узловатые руки, словно прижимая остатки чего-то дорогого сердцу, и с последним судорожным всхлипом опустил голову на грудь. В такой позе он принялся мерно, как монах на молитве, покачиваться всем телом. Одинокая мутная слеза скатилась с порозовевшего носа и утонула в земле.

— О, дорогой граф! — не выдержал Никола, и теперь у него на глазах выступили слёзы.

Хозяин выглядел таким жалким и потерянным, словно это он был сиротой от рождения, а не его дворецкий. Забыв обо всех правилах этикета, Никола наклонился и обнял графа за плечи.

Солнце, удовлетворившись представлением в старом саду, скрылось за облаками, которые начинали сбиваться в тяжёлую тучу над замком, предвещая нешуточный ливень.

— Никола, я так счастлив! — к своему удивлению, услышал дворецкий возле самого уха шёпот графа.

Никола разомкнул неуместные объятия и в полном изумлении уставился на заплаканного хозяина, хотя ещё секунду назад думал, что больше его уже ничто не сможет удивить.

— Я ведь всё сейчас вспомнил! — продолжал граф. — Я вдруг вспомнил, как мама держит меня на руках завёрнутым в одеяло, аромат лаванды за окном, мамин запах… Я вспомнил своё первое лето. Только подумать, первое лето человека… — не унимался граф, уставившись вдаль стеклянным взглядом. — А ещё тот год, когда мне исполнилось восемь. Отец подарил мне жеребёнка. До этого он целый месяц прятал его в курятнике, и тот истоптал там не один десяток яиц, — хихикал распухший от слёз граф. — Кстати, яйца! Мы так давно не пекли пирогов!

Никола просиял.

— Мои любимые — с лисичками и луком. Осенью мы с отцом всегда брали их с собой на охоту перекусить. Мой строгий отец… Он был так красив, так могуч, особенно в той медвежьей шубе, что прислала ему из-за моря родня сестры, когда она вышла замуж и уехала. Я обожал смотреть, как он курит трубку, и так хотел быть похожим на него, что однажды украл немного табаку из стола в библиотеке и раскурил через аптечную мензурку. Ужасная гадость! А вот сейчас бы не отказался, — засмеялся граф и закашлялся, будто действительно глотнул дыма. — Это было той осенью… — Зрински на секунду замолк. — Когда я встретил Катарину. Я сейчас вспомнил её чёрные кудри, её пепельно-голубое платье с вышитыми ласточками на воротнике, в котором она появилась в замке. Такая белая кожа, веснушки на носу и почти морковный румянец. Я влюбился отчаянно и ещё долго не смел поднять на неё взгляд. Я столбенел, краснел и ужасно глупел в её присутствии. В рождественскую ночь она взяла меня за руку и поцеловала в уголок рта. Вот сюда. — Граф ткнул бледным ногтем в краешек сухой губы. — Ничего нежнее не случалось в моей жизни ни до, ни после. Её волосы пахли ванилью и зелёным чаем, и этот еле уловимый аромат звучал для меня ярче всех запахов Рождества.

Граф закрыл глаза и подрагивающими пальцами сгрёб веки к переносице. Не отнимая руки, он продолжал:

— Я ещё вспомнил, как в первый раз подрался. Вкус треснувшей губы, строгий взгляд отца… А мои вечно хохочущие сёстры, этот хоровод чепчиков — наши слуги, лакеи, конюхи и… ты. Остался только ты, мой друг. Мне так жаль, что я изводил тебя столько лет. Эти бестолковые придирки, эти желчные и ненужные колкости. А ведь ты мой единственный друг, Никола!

Растроганный Никола опустил глаза и закусил сразу обе губы, борясь со вновь подступающими слезами. Два плачущих старика — это уже слишком для одного утра, подумал он и задал вопрос, который так и срывался у него с языка:

— Но, граф, почему все эти воспоминания так внезапно нахлынули на вас? Что случилось?

Граф резко убрал ладонь, за которой прятал смущённое лицо, и, глядя прямо на Николу, живо, будто это стало новостью для него самого, проговорил:

— Я съел клубнику!

— Но где вы раздобыли клубнику?

— Здесь, в огороде.

— Не может быть, на улице ноябрь!

Граф заговорщически вобрал голову в плечи и вытянул губы так, будто выпустил колечко невидимого дыма и собирался выпустить ещё, но вместо этого сделал жест указательным пальцем в сторону куста за спиной дворецкого. Никола обернулся и разглядел в земле тёмно-зелёный кустик, забрызганный грязью после ночного дождя. Без ягоды он выглядел не так заманчиво, но само его появление тут, в заброшенном огороде, накануне зимы, немало удивило Николу.

— Какого полена? — вырвалось у дворецкого.

Граф закатился смехом. Тут же что-то раскатисто треснуло в предгрозовом небе, и хлынул дождь.

* * *

Две вымокшие фигуры, спотыкаясь, огородами бежали к замку. Словно пара неудачных танцоров, они то и дело невпопад выбрасывали ноги, пытаясь отбиться от трепыхающегося графского халата, подол которого так и норовил прилипнуть к их щиколоткам. От приступа ребяческого смеха у них сводило животы. Граф и дворецкий перепрыгивали через лужи, подхватывая друг друга на каждом повороте, пока наконец не скрылись в замке.

* * *

— Может быть, кофе? — добродушно спросил дворецкий, на котором и сухой нитки не осталось.

— О да! — закивал продрогший граф.

Старый Зрински сменил мокрый халат на домашнюю куртку, своими руками разжёг камин, ни разу не выругавшись, и устроился в скрипучем кресле, захватив шерстяное одеяло. Он вытянул ступни поближе к огню и, по-детски перебирая пальцами в промокших носках, заболтал ногами. Нос и щёки графа ещё блестели от дождя, когда с кофейником на подносе вернулся Никола и восхищённо сказал:

— Ну надо же, граф, какая разительная перемена произошла в вас! Я хоть и подслеповат, но готов поклясться — вы нынче помолодели лет на десять, не меньше.

Граф улыбнулся, отхлебнул из крошечной чашки горячего кофе и устало прикрыл глаза, продолжая греть ноги у очага.

Никола тоже решил согреться и наполнил ещё одну чашку для себя. Распуская по комнате сладкий аромат кофе, он продолжил свою восторженную речь:

— Вот вам и пожалуйста, какие изумительные сюрпризы способна преподносить нам природа! И какое чудо может сотворить с человеком самая обычная клубника!

На этих словах граф встрепенулся, с грохотом опустил ноги на пол и почти грозно проговорил:

— Нет, Никола, это не обычная клубника!

На секунду дворецкий подумал, что вернулся прежний вздорный граф. Но тут же услышал спасительный возглас:

— И я докажу тебе это! Скорее за мной!

Дворецкому ничего не оставалось, как залпом проглотить кофе и поспешить за взбудораженным хозяином. Непросохшие носки графа, перескакивающего сразу через две ступеньки, плясали прямо перед носом Николы, когда он в попытке не отставать тоже рванул вверх по лестнице. От той стремительности, с которой граф и дворецкий влетели в библиотеку, с фамильных портретов сдуло свежий слой пыли. Приблизившись к полкам, Зрински принялся энергично хватать какие-то книги и метать их то на стол, то прямо в руки ошарашенному дворецкому. Когда стол и кресла были полностью завалены старинными изданиями, граф с воодушевлением выцепил какой-то талмуд и, не без труда зажав его под мышкой, по-обезьяньи вскочил обеими ногами на библиотечный стул. Не оборачиваясь к Николе, он жестом велел ему подойти. Это представление затевалось для него одного.

Вертясь на стуле, как бывалый актёр на сцене площадного театра, граф перелистывал жёлтые страницы ветхого фолианта, со всей силы тыкая в них пальцем, потом отбросил на пол сборник и потянулся за следующим экземпляром. Все книги сплошь являлись старинными энциклопедиями и важными трудами по ботанике, затесался в эту высоколобую компанию и один садоводческий журнал. Потрёпанные страницы пестрили изображениями кустов клубники: их строением, названиями сортов, сообщениями, где они были выведены, как за ними ухаживать, и прочими тонкостями и подробностями. Никола не успевал прочитать про очередной сорт, как граф уже подсовывал ему прямо к лицу новый разворот:

— Ну что, увидал? Увидал?

Никола смущённо поднял с пола садоводческий журнал, надеясь, что это популярное издание может оказаться более приемлемым для понимания. Но ошибся. И тогда с опаской уточнил:

— А что, простите великодушно, я должен увидать?

Взгляд графа вдохновенно сверкнул из-под кустистых бровей, и он заговорщически произнёс всего два слова:

— Четыре листика.

Никола снова пробежался глазами по раскинутым страницам и не обнаружил никаких четырёх листиков:

— Но у всех по три.

— А у нашей — четыре! — торжествуя, объявил граф.

— Не может быть! — искренне изумился дворецкий и, будто заразившись от графа одержимостью, стал лихорадочно пересматривать энциклопедии.

Действительно, у всех клубничных кустиков на стебле было изображено по три листа. Не без удовольствия наблюдавший за дворецким граф, выпрямившись всем телом, довольно приговаривал:

— Новый сорт, Никола. Новый сорт!

— Граф, вы же знаете, я плоховато вижу, теперь мне досадно, что я не успел как следует рассмотреть вашу клубнику. — С этими словами он направился к окну, заведомо безуспешно намереваясь разглядеть далёкий кустик сквозь сплошную стену дождя.

— Никола, ты ещё всё увидишь, — обнадёжил его граф. — Мы вырастим новую клубнику! Засеем целую грядку, нет, весь огород! Мы — клубничные первооткрыватели, нужно подумать, как мы назовём наш новый сорт, — мечтательно заявил граф и молодецки зачесал пальцами редкие влажные волосы на затылок.

— Извольте, дорогой граф… Никоим образом не хочу омрачить сей счастливый момент, но вы съели единственный экземпляр. Где мы возьмём семена?

* * *

Две вымокшие фигуры, спотыкаясь, вновь бежали сквозь холодный осенний дождь. Бесполезно прикрывшись от непогоды шерстяным одеялом, со стороны они походили на сломанный орнитоптер, который назло стихии упрямо мчался к своей цели. Граф на бегу шутливо журил Николу, перекрикивая дождь:

— «Извольте!.. Омрачить сей счастливый момент!..» Никола, будто это ты вырос в семье потомственных графов, а не я. Мы потеряли уйму времени, пока ты выговаривал эту фразу.

Никола смеялся, как мальчишка, над подтруниваниями хозяина, и его мокрое лицо светилось улыбкой. Он понимал, что на самом деле эти слова означали похвалу и признательность за его смекалку. Ведь остался единственный способ для размножения клубники — это сам кустик и выпущенный клубникой усик, который прямо сейчас беспощадно заливал дождь. Граф и дворецкий тонули в грязи и зябли от ноябрьской непогоды, но всё же добрались до клубничного кустика, а точнее, до того, что от него осталось. Сокрушительный ливень прибил слабое растение к земле так сильно, что они едва его отыскали. Граф растопырил тощие руки, чтобы натянуть одеяло пошире и прикрыть от дождя дворецкого, которому предстояло выкопать пострадавший саженец кухонным совком. От дождя это не спасло, зато ссутуленная фигура графа стала походить на летучую мышь.

Никола опустился на корточки, упёрся в мягкую землю не самым подходящим для их цели орудием и замер над клубникой:

— Четыре листика! Их действительно четыре. Граф, это же чудо какое-то! Настоящая живая клубника, в нашей пустоши, в это время года, да ещё с четырьмя листиками. Это промысел Божий, не иначе, — разошёлся Никола.

— Никола, молю, копай же! — послышался сверху нетерпеливый голос хозяина.

Граф выжал тяжёлое от воды одеяло, как будто это могло им помочь, и снова натянул почти бесполезный навес. Он с любовью наблюдал, как второпях Никола орудует совком, как просачивается дождь сквозь шерстяную ткань, как скрипит в ненастье над обрывом старая ива и как горит медово-апельсиновым светом окно гостиной, где он разжёг камин. Сейчас всё доставляло графу удовольствие. И эта спешка, и мощный ливень, с которым они уже второй раз за сегодняшний день сражаются, и даже опасение лишиться единственного экземпляра клубники волнующе щекотало его нервы. Гул дождя как будто стал глуше, капли утробно барабанили по одеялу, время замедлило свой ход, отражаясь в испытывающем взгляде графа.

— Готово! — вдруг громко крикнул Никола, и все звуки разом вернулись. Обеими руками дворецкий прижимал к груди совок, где в земляной каше плавал измученный саженец.

Торжествующий орнитоптер направил свои крылья обратно в замок.

* * *

Они снова грелись у камина. На этот раз втроём: граф, дворецкий и спасённый кустик клубники. Аккуратно разложенный на фамильном платке, саженец был заботливо покрыт марлевой салфеткой и из-под прозрачной ткани тоже тянулся завитым усиком к спасительному теплу. Граф, согревшись, почувствовал, что не может сидеть сложа руки, и выразил желание самостоятельно приготовить ужин.

— Это будет нечто особенное! — объявил он и на всякий случай, ибо не готовил уже тысячу лет, уточнил: — Из тыквы, орехов и козьего сыра.

Никола одобрительно кивнул и подумал: «Любое блюдо сейчас покажется особенным хотя бы потому, что его приготовит сам хозяин, и это явно будет не давно набившая оскомину котлета из кролика в обсыпке из сухарей».

За ужином граф в компании Николы вновь пустился в рассуждения о сортах клубники, и, перебивая друг друга, они дружно дивились происхождению ягод, в особенности той, что сегодня была ими спасена. Поздно ночью друзья торжественно пересадили кустик в один из пустующих цветочных горшков и посыпали землю опилками — так советовали в одной из авторитетных энциклопедий.

* * *

В середине декабря, когда промозглые ветры утихли и пустошь укрыл белый, точно махровое полотенце, слой снега, побег пустил корни. Первым свидетелем долгожданного события стал Никола и ознаменовал его ликующим возгласом:

— Свершилось!

Граф в ответ шумно сбежал с лестницы, нетерпеливо пришлёпывая домашними туфлями. Общая радость толкнула графа и дворецкого схватиться за руки и, не сговариваясь, трижды пройтись хороводом вокруг цветочного горшка. Их столь бурное проявление восторга можно понять — ожидание было нелёгким. За это время они съели не один десяток пирогов, опустошили приличную часть запасов винного погреба, а вдобавок ко всему граф в муках ожидания занялся живописью. Выходило скверно, но это не могло помешать графу получать удовольствие от творчества.

* * *

В день рождения Николы, который до сих пор никому и в голову не приходило отмечать, граф решил преподнести ему сюрприз — картину. Не просто картину, а портрет дворецкого в полный рост, написанный лично хозяйской рукой. В нужный час он велел имениннику подойти к парадной лестнице и зажмуриться. Когда Никола открыл глаза, то увидел приличного размера полотно со своим собственным изображением среди фамильных портретов Зрински. Надо ли говорить, что для сироты-дворецкого это стало лучшим подарком — быть вписанным в историю такого выдающегося семейства, стать одним из них, пусть лишь в качестве экспоната в череде живописных холстов. Никогда ещё Никола не чувствовал себя таким счастливым. Его нос покраснел, а глаза защипало от подступающих слёз, и, чтобы сохранить достоинство дворецкого, он, запинаясь, произнёс прерывающимся голосом:

— Граф, колорит, знаете ли, никуда не годится, — и рухнул на узкое плечо графа, чтобы незаметно всплакнуть.

Надо сказать, Никола имел ещё одно неоспоримое достоинство — он всегда говорил правду, ну или молчал, если удавалось. Поэтому в ответ граф улыбнулся и ободряюще похлопал его по дрожащей спине:

— Я знаю, дружище, знаю.

* * *

Вдоль аккуратно рассаженных кустиков клубники живо гудели первые весенние шмели. По пустоши разносились звуки музыки, производимые сверкающим на солнце проигрывателем, возле которого, словно во главе огородного войска, восседал граф Зрински. Полы его вельветового халата касались разогретой земли, граф вальяжно раскинулся в садовом кресле и разрумянился под горячими лучами. Сперва он что-то зарисовывал в толстую тетрадь, потом перебирал пальцами в такт звучавшей мелодии, щурился от яркого света и с довольным видом запрокидывал голову, как делают некоторые дамы в стремлении обрести равномерный загар. Потом снова зарисовывал, щурился и повторял всё это, пока не задремал. И, казалось, уже не тёплые лучи весеннего солнца топят морщины старика, а тепло рождественского очага греет розовые щёки смущённого мальчика. Он смотрит в заснеженное окно, вслушиваясь в шум праздничной суеты, чтобы разобрать в ней голос Катарины, когда в комнату вбегает она сама. Мягкие кудри с точками-снежинками чёрным облаком следуют за её летящей навстречу фигурой, морозный уличный воздух сливается с ароматом ванили и зелёного чая — ароматом её волос. Созвездие веснушек на кончике холодного носа тонет в тёплой щеке юного Зрински. Нежные губы Катарины шепчут:

— С Рождеством, Петр!

Граф снова и снова смотрит этот лучший в его жизни сон, пока не решается увидеть продолжение. Он отбрасывает прочь робость и застенчивость, он решительно счастлив, что Катарина здесь, рядом с ним, и впереди у них целая жизнь.

* * *

Колёса велосипеда скрипели на всю округу, но Никола этого не замечал. Он мчался на почту, подгоняемый увесистым конвертом в холщовой сумке на боку. Сегодня утром созрел первый урожай клубники, и эксперимент увенчался успехом, а значит, все заметки, зарисовки и наблюдения графа, касающиеся нового сорта, теперь срочно должны быть отправлены в редакцию самой компетентной и престижной энциклопедии. Поэтому в тот же день, преодолевая спешку и волнение, граф аккуратно сложил в конверт многочисленные бумаги и сопроводил их подробным описанием, которое заканчивалось словами: «Так был обнаружен и разведён новый сорт четырёхлистной клубники».

На почте Никола, не в последний раз нарушив устав образцового дворецкого, открыл конверт и дописал за графом: «И отныне он будет носить имя Зрински».

Выходные данные

Литературно-художественное издание

Для детей среднего школьного возраста

Главный редактор Борис Геласимов

Редактор Анна Епифанова

Корректор Светлана Луконина

Макет, леттеринг и вёрстка Екатерины Климентьевой

Подписано в печать 08.10.2024

Формат 60×90 1/8. Усл. п. л. 6

Тираж 1000 экз. Заказ №

ООО «Издательский дом „Городец“»

105318, г. Москва, вн. тер. г. муниципальный округ Соколиная гора, ул. Ибрагимова, д. 31, к. 9

www.gorodets.ru | e-mail: info@gorodets.ru

тел.: +7 (985) 800-03-66

Книги по цене издательства в наших книжных магазинах:

• «Во Весь Голос. Москва»

г. Москва, Трубная улица, 21

• «Во Весь Голос. Санкт-Петербург»

г. Санкт-Петербург, улица Маяковского, 19

Сведения о подтверждении соответствия издания согласно законодательству РФ о техническом регулировании можно получить по адресу: https://gorodets.ru/

Отпечатано в полном соответствии с предоставленным оригинал-макетом в АО «Первая Образцовая типография» Филиал «Чеховский Печатный Двор»

142300, Московская область, г. Чехов, ул. Полиграфистов, д. 1

www.chpd.ru, тел.: +7 (499) 270-73-59

Content

Зинько Галя Зрински

Галя Зинько Зрински

Выходные данные