Шеменев Владимир

Маракуда

Владимир Шеменев

Маракуда

Что мы ищем и где это находится?

По длинному коридору университетского музея археологии и этнологии, вдоль резных колонн, статуй и старинных портретов шла молодая симпатичная девушка лет двадцати пяти. Девушку звали Мария. Она была младшим научным сотрудником кафедры истории и этнографии Бразильского университета города Сан-Паулу. Мария любила свою профессию, но больше всего любила тот мир, который она изучала.

А изучала она жизнь и быт индейцев северо-восточной части Бразилии.

* * *

Амазония![1] неведомый дикий край, таинственный и необжитый, с тысячами рек и озер, нескончаемыми лесами, под покровом которых днем также темно, как и ночью. Где-то там, среди проток и болот, под кронами деревьев высотой с 30-этажный небоскреб, живут сотни племен, численность которых порой не превышает и ста человек. Живут без машин, телевизоров и телефонов, по своим правилам, со своими страхами, опасностями, с первобытными легендами, обычаями и ритуалами.

Это их жизнь.

Они по-человечески счастливы. Им ничего не нужно от цивилизации. Главное, чтобы «цивилизация» не приходила к ним, не вырубала деревья и не строила дороги. А так всё нормально — лес прокормит, лес укроет, лес защитит.

Это их земля и их мир…

* * *

Красный огненный диск уже коснулся крыш домов.

Пылали стекла в оконных рамах, превращаясь из бледно-голубых в темно-пурпурные. По углам за колоннами стали собираться сумерки, поджидая своего часа.

Стук каблучков эхом разносился по пустому зданию.

Мария — невысокая, худенькая, можно сказать, изящная — парила в лучах заходящегося солнца, от которого росли тени гипсовых лучников и метателей копий, игроков в уламу[2] и резчиков по камню, жрецов и вождей, мужчин и женщин. Их руки сползали со стен и бежали по мраморному полу, норовя растопыренными негнущимися пальцами схватить девушку за туфельки. Орлиные носы дергались, пухлые губы шевелились, и в такт шагам нёсся ровный тихий шелест голосов: «Остановись, постой с нами, расскажи, как там у вас — у живых?»

На Марии был строгий деловой костюм европейского покроя: пиджак, юбка чуть выше колен и белая блузка с бантом, на котором была приколота брошь в виде красного попугая с желто-синими крыльями и огненно-красным хвостом. Говорят, что амулет с попугаем наделяет его владельца силой огня и великой энергией солнца. Но для Марии это был всего лишь значок — эмблема Национального географического общества.

Девушка остановилась перед резной дверью.

Темные волосы в косой челке качнулись и замерли. На худеньком личике, словно два огромных блюдца, светились счастливые глаза. По-детски розовые губки всё время шевелились, мысленно проговаривая предстоящий диалог. «Добрый день, профессор!» Он ответит мне: «А, Мария, проходи!» А я ему скажу в ответ: «Вы всё-таки решили отправить меня к ним?». — Мария покосилась на окна и поправила сама себя: — Всё-таки «Добрый вечер».

Её рука сжимала саквояж из темно-коричневой кожи.

Мария стояла перед дверью, не решаясь войти в святая святых — в кабинет, где вот уже почти полвека мыслит и творит «Великий Родригес»: так звали за глаза студенты и сотрудники Председателя Национального Географического общества, директора музея археологии и этнологии, профессора этнографии, доктора исторических наук Родригеса Марионни.

Профессор Марионни был научным светилом, монстром этнографии и всего, что казалось южноамериканских индейцев.

Девушка выдохнула и постучала.

— Да, да… Входите, — пробурчал голос за дверью.

Мария переложила портфель в левую руку, правой надавила на витиеватую бронзовую ручку и толкнула тяжелую массивную дверь. Петли протяжно скрипнули, доводчик подхватил дверное полотно и отвел в сторону, впуская девушку в помещение.

На стенах в полумраке уходящего дня висели портреты первооткрывателей страны Красного дерева[3] — все усатые, все с бородками, в блестящих латах поверх черных бархатных камзолов и обязательно со шпагой в одной и свитком пергамента в другой руке. Между великими и знаменитыми путешественниками громоздились стеллажи с книгами в потертых переплетах. Отдельную стену занимала огромная карта северо-восточной Амазонии — территории на стыке границ пяти государств: Венесуэлы, Гайаны, Суринама, Гвианы и Бразилии.

В глубине комнаты в окружении рукописей и артефактов[4] стоял профессор — невысоким старичок в роговых очках с толстыми линзами и с лихо закрученными усами. Навалившись на стол, он через лупу читал витиеватые надписи на старинной, почерневшей от времени короне. Корона была из оружейной стали, с погнутыми зубцами, местами помятая и оплавленная. В ней чувствовалась некая сила, внушающая трепет и уважение. Это был символ не власти, а скорее могущества.

Подойдя к столу, Мария поздоровалась с Родригесом Марионни:

— Добрый день, профессор, — покраснела она и тихо исправилась, — то есть вечер.

Старичок не придал значения её оговорке. Он оторвался от чтения текста, идущего по ободу короны, и посмотрел на стоящую перед ним девушку.

— А, Мария, я как раз рассматривал ваш экспонат, — он отложил лупу, поправил очки и протянул девушке руку. — Волнуетесь?

— Немного, — Мария почувствовала, как пересохли губы. — Вы всё-таки решили отправить меня к ним?

— Ну что с вами делать, — старичок развел руками. — Тем более за вас хлопотал господин президент.

— Я вам очень благодарна.

— Чтобы не забыть, отдам сразу, — старичок порылся в документах и протянул ей два листа формата A4. На обеих был компьютерный текст, печати и подписи. — Это разрешение из Министерства иностранных дел Республики Гайана на проведение этнографической экспедиции на их территории. А это рекомендательное письмо из Университета в Джорджтауне. Порядок есть порядок. Всё-таки другая страна.

— Спасибо, профессор. — Мария взяла бумаги, сунула в боковой карман портфеля и показала на корону. — Можно?

— Конечно.

Мария взяла корону. Руки задрожали, отчего пришлось спешно поставить экспонат на стол. Девушка вытерла выступивший на лбу пот. «А корона-то не простая», — подумала она, чувствуя немоту в пальцах.

— Да, она не простая, — будто читая её мысли, проговорил профессор, — дух Макунаймы всё еще в ней. По легенде и всем имеющимся в архиве записям, сия корона была сделана из чистого золота. Текст, орнамент, форма — всё об этом говорит. Непонятно только одно: как золото могло изменить свою природу? Вот ваша задача, и вам её предстоит решить.

— Может, муиски сделали два экземпляра?

— Вряд ли. Углеродный анализ показал, что корона изготовлена из редкого метеоритного металла. А вкрапления золота поставили ученых в тупик. Температура плавления благородного металла меньше, чем у стали, а следовательно, золота там не должно было быть.

Во время разговора корона стала подрагивать, будто хотела что-то сказать. Одновременно профессор и Мария посмотрели на вибрирующий и от этого ползущий по столу экспонат. В нём была сила, и эта сила пугала.

Мария перекрестилась, что не осталось незамеченным профессором.

— Лучше её убрать, — сказал он, засовывая корону в сейф. — У меня такое ощущение, что она подслушивает нас.

— Дух Макунаймы рвется наружу.

— Честно сказать, я мало верю в сказки, связанные с этой злополучной короной. Тем не менее считаю, что легенды имеют под собой некую почву, так сказать — исторический базис, основанный на реальных событиях, которые по прошествии веков превратились в мифологию.

Профессор порылся в коробке, вытащил пожелтевшую фотокарточку и протянул девушке.

— Вот еще один интересный тип. Профессор химии Франсуа Рошель, единственный, кто уцелел из экспедиции Гонсалеса. Его в полубезумном состоянии нашли индейцы племени яномама[5] в тридцати милях[6] к северу от Боа-Висты[7].

Взяв из рук профессора фотографию, Мария перешла поближе к свету, который ярким пятном лежал вокруг настольной лампы. Опустила взгляд, всматриваясь в худое, изможденное лицо в тонком позолоченном пенсне, с редкими седыми волосиками на плешивой голове. Левого глаза не было, левую щеку и часть лба покрывали тонкие, загрубевшие от времени рубцы. «Следы ожога, — подумала Мария, — полученные при неких обстоятельствах, известных только этому типу». Она перевернула карточку и прочитала надпись: «Франсуа Рошель. Парижская психиатрическая клиника. 1912 год».

— Он здесь… — договорить Мария не успела. Профессор перебил её на полуслове.

— На закате своих лет. Пережив нечто неописуемое, он лишился рассудка и остаток дней провел в психбольнице.

— Какая страшная судьба!

— Я вот думаю… Может, это всё звенья одной цепи? Корона, Макунайма, Гонсалес, Рошель и белые индейцы, к которым вы летите?

— Вы хотите сказать, что экспедиция Гонсалеса была на самом деле.

— Судя по этой фотокарточке — скорее всего, да. Кстати. Мы готовим многотомное издание «Сказки, мифы и легенды народов Амазонии», и было бы прекрасно, если бы вы привезли хорошую, правдоподобную историю из жизни индейцев.

— Я не подведу вас, профессор.

— Верю, доверяю, поэтому и посылаю.

* * *

Маленький одномоторный самолет летел над бескрайними лесами.

На борту был нарисован красный крест и надпись ICRC[8]. Внизу расстилался настоящий лесной океан. От горизонта до горизонта — сплошное зеленое море, по которому бежала крошечная тень от летящего над джунглями воздушного кораблика.

Мария приоткрыла форточку, и в кабину ворвался равномерный гул мотора, настоянный на свежем воздухе.

— Река Рупунуни[9], - прокричал пилот, показывая вниз. — Еще полчаса — и будем на месте.

Пилота звали Андрес. На вид ему было лет двадцать восемь. Он был метис — наполовину белый, наполовину индеец. Симпатичный, медно-кожий, коренастый крепыш в ковбойской рубахе, потертых джинсах и с шапкой черных вьющихся волос. Сильные руки крепко держали штурвал, так что Мария была спокойна.

Под крылом проплыла красно-коричневая лента реки, пошли протоки, рукава и опять лес. На горизонте показался утопающий в вечернем тумане горный хребет.

Андрес был симпатичным парнем, но разговаривать Марии не хотелось. Все мысли были заняты короной и той тайной, которую она хранила в себе.

Девушка открыла портфель и достала фотографию короны большого разрешения. Изображение было четким. Все детали, узоры, орнаменты и надписи были хорошо видны.

Когда-то она была золотой, и если это правда, то что произошло с благородным металлом, раз он поменял свои свойства? Вот задача, которую ей надо было решить. «Миссия невыполнимая, — так сказал профессор в день ее отлёта и добавил: — но если вы сможете приоткрыть тайну короны, у нас на одну загадку станет меньше».

Мария задумалась: как такое могло произойти, что золото стало железом?

— Колдовство.

— Что колдовство? — вздрогнула Мария, ошарашенная неожиданным ответом пилота. Девушка невольно напряглась и подумала: «Он что, читает мысли? Очень подозрительный тип». — Мария покосилась на летчика и захлопнула саквояж.

— Такое бывает, особенно на высоте. Шум мотора, тряска, гул — всё это накладывает отпечаток на психику. Порой тебе кажется, что ты говоришь сам с собой, а выясняется, что всё, о чем ты думал, ты сказал вслух… И все всё слышали.

— Я что, разговаривала? — Мария наклонилась к пилоту, крича ему в ухо.

— Да. Вы говорили что-то про миссию, которая невыполнима, а потом сказали, что золото превратилось в железо. Я подумал, это вы бредите от недостатка кислорода. Но если это произошло и золото на самом деле стало железом, то без волшебства тут не обошлось.

— Вы верите в духов?

— Я — да, то есть нет… Я верю в Бога, Он Творец всему, — пилот замолчал, но видно, ему стало стыдно, и он добавил: — В духов — ну совсем немножко.

Мария улыбнулась.

— Все верят немножко, а как приспичит, так сразу бегут в церковь.

Андрес решил сменить тему и кивнул головой в сторону саквояжа.

— Я заметил надпись, что там написано на короне?

— Оро, мучо оро[10].

— Девиз конкистадоров, — молодой человек хмыкнул и качнул штурвал, выравнивая машину, попавшую в одну из воздушных ям.

— Я бы сказала — навязчивая идея.

— Эту фразу я знаю с детства. Все мальчишки нашего поселка бредили золотом Эльдорадо[11], и мы частенько отправлялись на поиски сокровищ. Хвала Господу, что никто не погиб и никого не сожрала анаконда. — Пилот перекрестился и добавил: — Я вырос в этих местах. Портейрас знаете? Не тот, что на востоке — большой и пыльный. А маленький, — Андрес большим пальцем показал себе за спину, — он там, возле большой реки.

Мария кивнула.

Она знала этот маленький городок на реке Тауйни, одном из северных притоков Амазонки. Как знала почти все деревни, поселки и фактории на север от великой реки. В одних была проездом, в других — как этнограф-исследователь, в-третьих — в роли миссионера. Где-то делала пересадку, где-то записывала мифы, легенды, обычаи, а куда-то летала от Красного Креста с продуктами и медикаментами. Если бы её разбудили ночью и сказали: «Нарисуй карту северной части Бразилии», — она нарисовала бы её с закрытыми глазами.

Чем дольше они летели, тем ближе становилась горная цепь, укутанная густыми облаками. Через некоторое время вдали блеснула гладь озера, и Мария увидела две стоящие рядом скалы, по форме напоминающие человеческие фигуры. Та, что покрупней, была похожа на воина, всматривающегося вдаль, а та, что поменьше, — на хрупкую девушку, прильнувшую к своему возлюбленному.

Деревья вдруг разошлись, открыв расчищенный кусок леса.

Внизу проплыло кукурузное поле, на краю которого приютилась индейская деревня с единственным одноэтажным каменным зданием, служившим одновременно и школой, и продуктовым складом, и больницей. Часть леса была вырублена под полевой аэродром. Самолет сделал круг и, пройдя над деревней, пошел на посадку.

Мария прикрыла глаза, ногти впились в кожу портфеля, а губы зашептали молитву: «Господи, сыне Божий, спаси и сохрани!».

Так и произошло.

Шасси коснулись земли, машина дрогнула и побежала по свежескошенной стерне, подпрыгивая на мелких неровностях. Промчавшись почти сто пятьдесят метров в облаке непроницаемой красной пыли, небесный путешественник замер возле кромки леса.

Гул двигателя постепенно перешел в неровное дребезжание, потом в тарахтение и постепенно затих. Только винт, крутящийся по инерции, продолжал со свистом рассекать воздух. После трех часов полета наконец-то наступила звенящая тишина.

Девушка выбралась из кабины, радуясь твердой земле под ногами. Шум в голове исчез, и его место заняли звуки джунглей: стрекотание цикад, крики обезьян и щебет птиц, которых в большом городе можно услышать разве что глубокой ночью или в зоопарке.

На крыльцо бывшей миссии[12] вышел пожилой индеец, одетый в яркую пеструю рубашку, темные шорты и выгоревшую на солнце соломенную шляпу. Старик был близорук. Не спеша нацепил на нос очки, приставил ладонь ко лбу и стал рассматривать прибывших…

Пыль стала оседать, и старый вождь разглядел пилота, который всё время нырял в чрево железной птицы, вытаскивая оттуда большие и маленькие коробки. Рядом с самолетом стояла девушка, вскрывала прибывший груз, и раздавала индейцам медикаменты и провизию. В силу плохого зрения её лица старик не мог разглядеть, но по фигуре догадался, кто пожаловал к ним в гости.

За спиной вождя в дверном проеме возникла суета, шум, гам и появились любопытные индейские мордашки. Не дожидаясь разрешения, пять мальчиков и столько же девочек с радостным криком «Мария!» кинулись к девушке…

* * *

Огненно-красное солнце медленно опускалось за деревья, в тени которых уже бродили сумерки. На поляне весело трещал костер, вокруг которого полукругом сидели несколько взрослых индейцев, детей и прилетевшая к ним этнограф Мария.

Запах дыма, печёного маниока[13] и жареных ясан (водяных курочек) плыл над деревней, настраивая на романтический лад. Марии казалось, что она окунулась в девятнадцатый век. Треск костра, полуобнаженные индейцы, не выпускающие из рук сарбаканы[14], и старый вождь, который представлялся ей в роли шамана, вещающего о былых днях. На коленях у девушки лежала раскрытая тетрадь, в которую она записывала всевозможные истории.

— Сеньор[15], - Мария посмотрела на старого вождя, — расскажите нам про Священное озеро.

— Расскажи, расскажи, — тут же загалдела детвора, пугая притихший лес.

— Ладно. — Старик подбросил веток в костер, подумал, глядя на звезды, и начал свой рассказ. — Это было давно, больше ста лет назад. В те дни наш народ был свободным, и всё вокруг — и горы, и леса, и то, что в небе, и в реках — всё принадлежало нам. Каждая деревня, каждое племя имели свои земли, где мужчины охотились, а женщины выращивали кукурузу. Мы ходили голые, а оружием нам служили луки и копья. Мы не знали ружей, не знали обуви и шляп, но мы были счастливы, потому что в реках в изобилии водилась рыба, в лесах — дичь, а в небе всегда парили птицы. Все племена жили в мире и согласии до тех пор, пока в наш мир не пришли белые люди, искавшие золотой город. А с ними к нам пришла кровь, болезни и предательство. Среди нас нашлись такие, которые за горсть медных пуговиц рассказали пришельцам про Священное озеро. И началась война. Жестокая и беспощадная. — Вождь умышленно сделал паузу, интригуя и завораживая слушателей. Помолчал немного для солидности и продолжил. — В тот год, когда родился Маракуда, войны и болезни, завезенные белыми людьми, унесли сотни жизней. Деревни опустели, а те, кто выжил, ушли подальше в джунгли.

— Дедушка, а кто такой Маракуда? — девочка лет шести, сидящая рядом с Марией, тронула старика за руку. — Ты никогда не рассказывал нам про него.

Старый вождь поправил шляпу и, покачав головой, ласково сказал:

— Ооо, это был великий воин…

Часть 1. Маракуда

Мальчик с ягуаром

На берегу сидел индейский мальчик.

Он сидел на корточках, созерцая темную, спокойную гладь реки. Рядом с ним на песке, уткнувшись мордой в передние лапы, лежал молодой ягуар. Зверь то ли спал, то ли прикидывался, но как только щелкала ветка или у берега раздавался плеск играющей рыбы, его уши дергались, ловя посторонний звук, а хвост вытягивался и чуть приподнимался над землей. Мальчика звали Маракуда, а его друга — Онка (Молодой Ягуар).

Они кого-то ждали.

Маракуда, из племени вай-вай[16], был не совсем обычный мальчик. О том, что он потомок светлокожих муисков[17] — королей Америки, он не знал, зато всегда, с того самого времени, как разум вошел к нему в голову, он осознавал свое предназначение. «Не может охотник, познавший язык братьев своих меньших, охотится на них, так же, как и лесоруб, не может срубить дерево, когда слышит стук его сердца», — так говорил старикам Маракуда. Они же в ответ только качали головами, удивляясь его мудрости.

Когда-то чибча правили этим миром, но потом, что-то пошло не так, империя пала, муиски рассеялись, растворившись среди меднокожих племен. Триста лет назад, первые белые, прибывшие в Америку, еще встречали в джунглях Амазонии индейцев со светлой кожей и голубыми глазами. Португальцы называли их «индиос до тапиок» — белые индейцы, но потом те пропали и о них почти забыли. Забыли все кроме жителей деревни, в которой родился мальчик с голубыми глазами.

На вид мальчику было лет двенадцать. Невысокого роста, с кожей цвета светлой бронзы, будто выкрашенной белилами. Чуть пухлые губки, маленький носик, и огромные, похожие на два бездонных озера, нежно-бирюзовые глаза. Черные, как смоль волосы, словно листья осоки, падали на лоб, образуя челку, из-под которой на мир смотрел не то ребенок, не то взрослый воин, познавший жизнь и мудрость матери Камуди (Анаконды[18]). Набедренная повязка из кожи тапира[19] опоясывала его бедра, а на шее, на веревке, сплетенной из лыка дерева эшвейлерь[20], висел деревянный амулет в виде каймана[21]. Никакого оружия у него не было, да и оружие ему было не нужно, ибо он был воплощением самого Курупиры — Духа леса.

Маракуда появился на свет в большую грозу на острых перекатах Себур-тероан, что значит Ревущие Пороги. Его отцом был Каутемок (Падающий Орел), а матерью — Ваугашин (Ручей-у-Дома), его крестным стал старый кайман Акута, а армия огненно-рыжих муравьев трубила в его честь, сообщая всем, что родился великий воин.

Как всё это было

Двенадцать лет назад жена вождя Ваугашин возвращалась с женщинами с Ишкиши-вау (Река Креветок), где собирала ползающих по мелководью красных рачков. Загрузив под завязку плетеную ивовую корзину, она взвалила ношу на спину и пошла домой, стараясь не отстать от остальных. В джунглях темнеет рано, и нет ничего хуже, чем остаться одной в ночном лесу, кишащем хищниками, змеями и ядовитыми насекомыми. Вокруг лежал непроходимый лес Кумария[22] с его бездонными омутами, трясинами и ядовитыми лианами.

Ваугашин была на девятом месяце, и ей пришло время рожать, когда прибежали соседки и сказали, что все берега Ишкиши-вау усыпаны креветками. Маленькие существа выбирались на теплое мелководье всего лишь раз в году и то на два-три дня. Поэтому надо было спешить, и все женщины в деревне, похватав корзины, устремились за деликатесами.

Не захотела остаться дома и Ваугашин.

Как назло, в ту ночь пришла гроза с острогов Камо-Маунтинс (Солнечные Горы). Тяжелые свинцовые тучи закрыли небосклон, коснувшись верхушек деревьев. В лесу быстро сгустился мрак, а по небу прокатилось эхо приближающейся грозы.

Жена вождя прибавила шаг.

Она испугалась, что сильно отстала. Ей было тяжело и неудобно тащить ношу, и от этого у неё заболел низ живота. Младенчик дернулся и завозился во чреве, усиливая неприятные ощущения.

— Ой! — вскрикнула Ваугашин, опуская корзину на землю. Женщина вытерла пот, струящийся по её миловидному лицу, и, обхватив живот, привалилась к дереву. Бросать креветок не хотелось: зачем, спрашивается, тогда тащилась в такую даль? Она решила переждать, пока утихнет боль и вернутся силы. Ваугашин присела на вывернутое с корнем дынное дерево. Поваленный ствол был увит лианами и покрыт густым бледно-зеленым мхом.

Сидеть было тепло и мягко, но не безопасно.

Лес наполнился ветром, сила которого росла, предвещая бурю. Заскрипели деревья, загудели гигантские папоротники, шевеля растопыренными лапами. С шумом поднялись с ветвей дремавшие попугаи и, хлопая крыльями, кинулись искать укрытие. Ломая кустарник, мимо Ваугашин с визгом пронеслась капибара, спеша укрыться в своей норе. Боязливая водосвинка до полусмерти напугала женщину. «Пуганый пуганого пугает», — подумала жена вождя и встала.

Надо было идти.

В небе громыхнуло, по земле ударили первые капли дождя. Пока она отдыхала, соплеменницы ушли так далеко, что стихли их голоса. И даже если бы кто окликнул жену вождя, из-за шума ветра звук не достиг бы её ушей.

Ваугашин стало страшно.

Боясь привлечь крупного зверя, она покрутила головой и робко позвала. Прислушалась и чуть громче крикнула еще раз. Потом еще и еще. Никто не отвечал, и людей нигде не было.

Она осталась одна.

Только ветер, раскаты приближающейся грозы и истошные крики птиц наполняли джунгли. Ваугашин подхватила корзину с ненавистными ей креветками. Подняла — и тут же опустила на землю. Острая боль пронзила всё тело, живот заболел еще сильней, и ей показалось, что младенец пнул её ножкой изнутри. В небе еще раз громыхнуло, и дождь забарабанил по земле, набирая темп. Закусив губу, женщина вцепилась в край корзины и потащила плетеный короб к реке. То, что река была рядом, она знала, уловив сквозь ветер шум бегущего через пороги водопада.

Беда не ходит в одиночку.

На осыпи, ведущей к воде, нога Ваугашин зацепилась за корягу. Потеряв равновесие, женщина упала на песок. Корзина выскользнула из рук, подпрыгнула и укатилась на мелководье — к неописуемой радости креветок. Волна ударила в днище, вымывая пленников из темницы. Измученные духотой и скученностью, они с удовольствием окунулись в прохладные воды быстрой и мутной реки и, виляя своими хитиновыми туловищами, постарались побыстрей убраться на спасительную глубину.

Ваугашин стало обидно за себя, за ушедших женщин, за уплывших креветок. Слезы навернулись на глаза, и она сжала кулаки, стараясь не разрыдаться.

Ливень превратил мир в сплошное серое пятно, пересекаемое косыми полосами, падающими с неба. Женщина с трудом поднялась с мокрого, пропитанного дождем песка и посмотрела на кипящую реку. Это была Каювин (река Белоголовой Маруди[23]). На той стороне за пеленой дождя просматривалась мокрая заболоченная низина, заросшая папоротниками, осокой и гигантскими орхидеями. Где-то там, в гуще леса, была её деревня. Три полета стрелы, не больше, но как добраться?

Жена вождя ступила на скользкие камни, ведущие вдоль невысокого водопада. Развела руки и пошла, старательно удерживая равновесие. Вокруг нее бурлил поток, то касаясь живота, то доходя до груди. Она почти перешла реку, когда несущийся по течению ствол вырванного с корнем дерева зацепил её своими обломанными ветвями и сбил с ног. Потеряв равновесие, Ваугашин упала в бурлящий поток. Водопад подхватил её, закрутил и швырнул с двухметровой высоты.

Вниз, на камни…

Тайна имени «Маракуда»

Очнулась Ваугашин на берегу.

Солнце было в зените, а рядом с ней на коленях стоял ее муж — Каутемок. Он держал на руках младенца. Это был мальчик. Он спал, посапывая в две дырочки. Малыш был завернут в банановые листья, обмыт и накормлен.

Вокруг пели птицы, а лес радостно гудел, приветствуя рождение нового человека.

Ваугашин чуть приоткрыла глаза, скосила их и посмотрела на ребенка. Она видела мужа, видела сына. И еще она видела, что пуповина была перекушена и залеплена пчелиным воском. Не понимая, что произошло, не веря, что она сама родила, сама перекусила пуповину, сама всё залепила воском, Ваугашин прикрыла глаза, еще раз пытаясь вспомнить события прошедшей ночи. Но в голову ничего не лезло, кроме креветок, уплывшей корзины и дерева, несущегося на неё. Последнее, что она помнила — это темную мутную воду, сомкнувшуюся у неё над головой.

И всё…

А дальше?

А дальше была пустота…

Ваугашин попыталась подняться. Острая боль пронзила голову, она вскрикнула и потрогала затылок. Там была рана, а на волосах — засохшая кровь.

«Я сама его родила?» — хотела спросить жена у мужа, но вовремя одумалась. «Ничего глупей ты не могла придумать. Конечно, сама», — пробурчал внутренний голос. «Странно, но я ничего не помню», — женщина попыталась вступить с ним в беседу, но «голос» прервал её: «И не надо… Лучше скажи спасибо духам».

Превозмогая боль, Ваугашин села, посмотрела на спокойные воды реки, на синее небо и перевела взгляд на стоящие стеной джунгли. Шевеля только губами, она проговорила: «Спасибо вам, добрые духи».

Будто читая её мысли, Каутемок всё время кого-то благодарил, улыбался и целовал малыша в щечку. Мальчик морщился, чмокал губами, но не просыпался.

— Ему надо дать имя, — вождь покачал малыша на руках и передал матери.

— Назовем его Маракуда, — Ваугашин взяла сына на руки и поднесла к груди. Она чувствовала, что молоко разрывает ей груди, и ткнула сына личиком в набухший сосок. Малыш поводил носиком, обхватил ручонками грудь и, потянувшись губками, принялся сосать молоко, так и не открыв глаза.

— Какое-то странное имя… Что оно означает? — Каутемок с нетерпением посмотрел на жену, но она лишь пожала плечами, сосредоточенно думая о чём-то своём. Не дождавшись ответа, мужчина встал. Отряхнул от песка колени, выпрямился и сказал:

— Маракуда так Маракуда… Вчера днем я видел тебя одну, а сегодня утром я вижу вас двоих. Я всю ночь искал тебя, а найдя, увидел кровь на твоих волосах и сына у тебя на руках, — вождь поклонился трем частям мироздания: небу, лесу и воде — всему тому, что кормит их племя, — после чего громко сказал: — Сегодня Курупира благосклонен к нам. Он помог тебе родить сына, и это имя будет посвящено ему.

— Да, милый, — жена вождя улыбнулась, перевернула малыша на другую сторону и еще раз потрогала затылок.

Кто, как и когда помог малышу появиться на свет, никто так и не узнал. Каутемок не спрашивал, а Ваугашин не рассказывала, потому что не знала, точнее не помнила.

В деревне же рассудили так: если женщина, упавшая во время грозы в реку и ударившаяся головой о камни, смогла родить здорового мальчика, значит, ей помогли не лесные духи, а речные, которых никто никогда не видел.

Акута

Но мы-то знаем их, и видели, и говорили с ними.

Один из них — старый и мудрый Акута, повелитель омутов и затонов. Кайман, который еще в юности перебрался в долину реки Каювин. С тех пор утекло много воды, он постарел, его глаза стали слезиться, зубы потеряли остроту кинжалов, а сам он из неутомимого охотника превратился в ленивого старикашку, который любил полежать на мелководье, поджидая зазевавшуюся добычу.

Что толкнуло крокодила выплыть в тот вечер из-под коряги, он и сам не мог сказать. Интуиция, провидение или голос свыше. Словно кто-то толкнул его в бок и сказал: «Иди, ты нужен там». Кряхтя и проклиная барабанящий по голове дождь, Акута высунул морду из воды и осмотрелся. Из-за сетки дождя ничего нельзя было рассмотреть. Но вот его слух уловил вскрик человека и плеск воды. Падение сопровождалось характерным стуком, будто кто-то ударил глиняным горшком по камню. «Только люди могут так неуклюже падать в реку», — подумал старый кайман, разглядев барахтающуюся в реке женщину. Вокруг её головы расплывалось алое пятно.

— Что за ерунда! И ради этого меня вытащили из норы, — Акута не ел людей и был очень недоволен своей интуицией. Но что-то удержало его, и он подплыл поближе, старясь разобраться, почему человек кружится на месте, а не плывет к берегу.

Женщина с остекленевшими глазами в исступлении хватала ртом воздух, с трудом держась на поверхности, и шарила под водой руками, как будто искала там что-то. Вот наконец её рука подняла над водой что-то маленькое, красное и кричащее. Акута понял: это ребенок и, судя по голосу, мальчик.

— Прекрасно, — сказал сам себе старый кайман, — я стал свидетелем рождения человека.

Акута собирался уже вернуться под свою корягу, когда понял, что женщина не доплывет до берега. Её голова ушла под воду, и только рука всё еще держала младенца над поверхностью, старясь продлить ему жизнь.

Удар хвоста решил за старого каймана.

Пока мозг переваривал информацию, сработал рефлекс — и в полброска он уже был возле тонущей Ваугашин. Перехватив женщину в районе талии своей мощной челюстью, Акута, словно торпеда, пролетел расстояние, что отделяло их от берега. Не тормозя, выскочил из воды, пробежал по песку и аккуратно уложил её под деревом. За свою длинную жизнь он много раз видел, как люди спасают друг друга из воды: кладут на берегу и переворачивают на живот, чтобы из легких вытекла вода. Что он и сделал, радуясь своей смекалке.

Женщина выплюнула воду и захрипела, судорожно шаря руками. Пока она искала ребенка, Акута перекусил пуповину, аккуратно взял дитя в пасть, сбегал к реке, обмыл его от песка и так же бегом вернулся к матери, сунув младенца прямо ей в руки. Не открывая глаз, Ваугашин прижала к себе кричащего сына и провалилась в забытье.

Аттила

В том месте, где суетился старый кайман, как раз переправлялась армия куруинчи[24]. Несколько десятков тысяч солдат-муравьев из клана саперов устроили подвесной мост, по которому через реку переходило многомиллионное войско. Дождь усилился, и мост готов был разорваться пополам от потоков перекатывающейся через него воды. Саперы, намертво сцепившись друг с другом, героически удерживали переправу до тех пор, пока все солдаты не ступили на родной берег. Последним прошел муравьиный фельдмаршал[25], размахивая маленьким соломенным жезлом. Спрыгнул на песок и не спеша подошел к кайману.

— Зачем он тебе, Акута? Разве ты стал людоедом и решил сожрать несчастное дитя? — сказал Аттила, рассматривая женщину с ребенком. Аттила, по прозвищу Свирепый, был предводителем куруинчи — воинственных рыжих муравьев, которых непогода застала возвращающимися с набега. Аттила был солдат, вся его жизнь прошла в битвах и сражениях, и то, что кайман мог его проглотить (да и не только его, но и часть его армии), нисколько не смущало бравого фельдмаршала. К тому же они были соседями, и Аттила мог себе позволить такую шуточку.

— Я не знаю, зачем он мне, но что-то подсказывает, что он станет великим воином и спасет наш мир от белых людей.

— Белые люди — плохие люди. Пять лет назад мы подошли к ранчо и попали на липкую тропу. Это была смола, которую потом поджег белый человек. Я потерял сто тысяч воинов. — Аттила замолчал, вспоминая тот злосчастный поход. — Так ты говоришь, он будет великим воином? — Фельдмаршал прыгнул младенцу на лицо, бодро прошел по подбородку и встал на нижней губе.

Мальчику стало щекотно, он сморщился и чихнул, сметая главнокомандующего.

Акута хихикнул.

— А он и вправду велик, — сказал вояка, спускаясь с дерева.

— Лучше принеси воск и кокосового молока, надо залепить пуповину и накормить ребенка.

— Хорошо, мой друг! — муравьиный вождь взмахнул жезлом. От основного войска тут же отделилась группа муравьев и выстроилась перед главнокомандующим. Помахивая соломинкой, Аттила прошелся вдоль строя, рассматривая разведчиков. Облокотился на жезл и стал простуженным голосом объяснять боевую задачу. Через пару минут отряд муравьев, разделившись на две группы, ушел в джунгли.

Черный ибис в черном небе

Ребенок и его мама лежали возле старой колючей сейбы[26], крона дерева упиралась в небеса, а корни уходили вглубь земли. Среди густых ветвей, на нижнем ярусе, устроил себе гнездо Кукри-кури (Черный Ибис). Гнездо было квелое, из плохо скрепленных между собой веток, отчего рыхлое и неустойчивое строение могло развалится в любой момент. Кукри-кури больше всего боялся, что свистящий ветер разрушит жилище и сбросит домик с дерева, а он сам, не успев взлететь, упадет прямо в пасть крокодилу, который зачем-то ползал между корней. Ибис всё время крутил головой, стараясь понять, в какой момент произойдет разрушение его насеста.

В тот самый миг, когда муравьи принесли пчелиный воск, ветер вырвал толстую палку в основании гнезда — и домик развалился. Ветки осыпались, а Кукри-кури с криком, похожим на писк обиженного ребенка, успел взмахнуть крыльями и подняться в темное грозовое небо.

Акута задрал голову, разглядывая стонущую и кружащуюся над ним птицу. «Черный ибис в черном небе. Тяжелые грядут времена», — подумал мудрый кайман, вздохнул и посмотрел на ребенка.

Плач в деревне

Сборщицы креветок были уже возле своих хижин, когда кто-то спохватился, что с ними нет жены вождя. Идти в джунгли ночью в грозу было опасно и глупо. Темнота не давала шансов найти кого-либо до утра, а вспышки молний и раскаты грома пугали и без того напуганных женщин. Придя в деревню, они дружно кинулись к дому вождя, причитая, плача и крича на все голоса. Выслушав плакальщиц, муж Ваугашин — смелый Каутемок — взял копье, лук со стрелами и ушел искать жену в том направлении, куда показали женщины.

Награда за труды

Всю ночь старый крокодил и муравьиный маршал просидели возле сейбы, охраняя женщину и её сына. О чём они просили своих богов, никто не знает, но рано утром, когда Ваугашин еще спала, из джунглей вышел мужчина. Вождь ступал тихо, но Аттила учуял колебания земли и разбудил Акуту. Кайман поднял голову, увидел крадущегося война с копьем и решил уйти.

— Останься, — сказал Аттила.

— Люди не любят кайманов, — буркнул старик, разглядывая приближающегося индейца.

— Да, я знаю… Но ты спас его сына.

— Откуда ты это знаешь?

— Пришли разведчики из деревни. Они рассказали, что слышали, а слышали они, будто у вождя пропала жена и он ушел её искать. Наверное, это он!

— И все-таки я лучше пойду. Да и в животе что-то сосет, надо чем-нибудь набить брюхо после тяжелого и волнительного дня.

— Ну как знаешь, а я останусь и буду свидетелем встречи отца и сына.

— Оставайся и постарайся выжить, — кайман развернулся и не спеша заковылял к берегу.

У реки пахло тиной и кувшинками.

Прошедший накануне дождь поднял со дна реки ил, и он, словно кисель, плавал по поверхности. «Дом, милый дом», — Акута плюхнулся в темную воду, вильнул хвостом и ушел на глубину, оставляя за собой пузырящийся след.

Аттила проводил взглядом крокодила и поднялся во весь свой гигантский рост. Он был выше любого солдата из своей армии и достигал половины спичечного коробка. Но ни его рост, ни его квадратная голова с мощной выступающей челюстью нисколько не смутили человека. Он даже не заметил фельдмаршала. Его взгляд был прикован к Ваугашин и лежащему у неё на руках младенцу. Вождь подбежал к ним и упал на колени, бесцеремонно вдавив Аттилу по прозвищу Свирепый в мокрый песок, на котором еще виднелись следы, оставленные мудрым Акутой.

Порт Макала

Вдоль пологого берега, увитого корнями мангровых деревьев и утыканного лодками, стояли тростниковые хижины рыбаков.

Всё пространство вокруг домов было завалено разбитыми ящиками, порванными и спутанными сетями, рассохшимися бочками для солонины, прогнившими парусами, кусками мачт, ржавыми якорями и прочим хламом. Всё, что приходило в негодность, сваливали за домами и возле них. Вдобавок ко всему сюда же сливали помои, бросали старую истлевшую одежду, пустые бутылки и дохлых животных. Всё это не придавало поселку чистоты, а запахи заставляли даже самых стойких зажимать носы, проходя мимо рыбацкой деревушки.

За поселком рыбаков начинался город Макапа[27] с его каменными двух- и трехэтажными строениями. В городе была всего одна улица. Дома, выстроившись в одну кривую линию, тянулись до того места, где река, разорванная островами, соединялась в один широкий пенящийся поток; там уже пахло океаном и слышен был шум прибоя.

В конце улицы виднелась католическая церковь с покосившимся крестом и красной черепичной крышей, за кирхой, как называли её католики, торчали полуразрушенные бастионы крепости.

К каменным крепостным стенам привалился двухэтажный трактир.

На первом этаже была харчевня, а на верхнем размещалась дешевая гостиница. Рядом с трактиром был рынок, а чуть ниже по улице — порт. Причал был утыкан парусными шхунам и рыбацкими вёсельными баркасами, среди которых гордо возвышался двухэтажный колесный пароход с не совсем уместным для речного судна названием «Гончий пёс».

В сезон дождей[28] Макапа замирал, превращаясь из оживленного портового городка в захолустье на краю света. Гостиница пустовала второй месяц. Хозяин заведения был безмерно рад, когда в порт вошел корабль и бросил якорь. Но радовался трактирщик не пароходу, а постояльцу в виде неопрятного идальго[29], которому смог в «мертвый сезон» продать комнату по цене в два раза дороже, чем в хорошие времена.

Гонсалес

На втором этаже, в одном из номеров, пропахшем ромом и клопами, на жесткой походной кровати лежал худосочный мужчина с орлиным носом и жесткими каштановыми волосами на голове. Точно такого же цвета и точно такой же жесткости были его усы, которые топорщились во все стороны. Одет он был в жакет, из-под которого торчала грязная, давно не стиранная сорочка; черные, расшитые бисером брюки были заправлены в ботфорты, а на шее был повязан платок в крупную черно-белую клетку.

Через прикрытые ставни доносились крики торговцев, пьяная ругань, грохот якорных цепей и скрип уключин — всё, что люди слышат каждый день, посещая Макапу.

Мужчину звали Альварес Гонсалес.

Он явно кого-то ждал. Его нетерпение выражалось в том, что курил он уже пятую сигару и всё время смотрел на часы, которые стояли в углу комнаты.

Где-то внизу хлопнула дверь.

Гонсалес напрягся, прислушиваясь. На первом этаже раздались голоса, загремели ведра — и вновь всё стихло.

— Чертов трактирщик! — Гонсалес вытащил руки из-под головы. Он жил здесь третий день и третий день не мог успокоиться, что хозяин содрал с него тридцать сантимов за комнату вместо пятнадцати. Идальго свесил руку, пошарил под кроватью и вытащил оттуда бутылку рома. Зубами выдернул пробку и выплюнул её себе на грудь. Сделал глоток обжигающей жидкости, поморщился, закурил. Пуская сизые кольца, лежал и думал о превратностях судьбы. Сколько раз он был в этом городишке, но никогда и не помышлял, что именно отсюда начнется его восхождение к славе и богатству.

Старинный манускрипт

Еще раз хлопнула входная дверь.

Раздались шлепки босых ног по деревянной лестнице, ведущей на второй этаж. Скрипнула половица возле номера, в дверь стукнули один раз. Не дожидаясь разрешения, в комнату скользнул невысокий монах с мясистым лицом, заплывшими веками и тонзурой на голове. Темно-коричневая суконная ряса висела на нём мешком и была подхвачена под упитанным животиком пеньковой веревкой. На спину был откинут капюшон, а из-под подола торчали грязные босые ноги, перепачканные красной глиной.

— Я принес то, что вы просили, сеньор Гонсалес, — монах Люк, как звали этого пройдоху, закрыл за собой дверь на засов. Он словно боялся, что их подслушают и о тайне, которую он собрался тут поведать, узнает еще кто-нибудь. Шлепая босыми ногами по грязному полу, монах подошел к кабальеро[30] и протянул свернутый пергамент. — Вот! — сказал он и замер в ожидании похвалы и платы.

Пружины застонали, и Гонсалес сел на кровать.

Тень от его фигуры упала на стену, увеличивая крючковатый нос и усы до гигантских размеров. Выставив руку, взял свиток и поднес к своему длинному носу, ноздри сошлись — и он вдохнул в себя принесенные запахи. Блеск перстней на пальцах заставил монаха зажмуриться и отвести взгляд, дабы не искушать себя сребролюбием[31].

— Действительно, старинный. — Гонсалес сдул пыль и улыбнулся. — Пахнет древесной корой, сыростью и мышами. Где он хранился?

— В монастыре Святого Себастьяна, — монах подобострастно сложил руки на груди.

— Это оригинал?

— Дон Гонсалес может гневаться на меня, но я тут ни при чём. Это копия.

— А где оригинал?

— Большое несчастье случилось с ним. Он сгорел во время пожара несколько лет назад. Но, к великой радости моего господина, то бишь вашей светлости, за полгода до этого с оригинала сделали три списка. Это один из них.

Еще раз скрипнули пружины, тень качнулась и по стене подплыла к столу.

Гонсалес раскатал свиток по столешнице и, придерживая руками, склонился над ним.

— Покажи.

Монах подошел, стал рядом и запыхтел, пытаясь сориентироваться. Через некоторое время он ткнул пальцем на стыке границ Бразилии и Британской Гвианы[32].

— Здесь!

— Ты уверен? — в голосе Гонсалеса зазвенел металл.

— Это то самое озеро, о котором писал храбрый идальго Мигель Моралес. С его рукописи достопочтенный монах падре[33] Бортоломео Лозано снял копию и составил карту. И вот она перед вами, мой сеньор.

— Смотри, монах, если ты обманул меня и принес фальшивку, я засушу твою жирную тушу и повешу на городской площади на всеобщее обозрение.

— Чтоб меня лишили прихода, если я вас обманул, господин! Это та самая карта, которую вы искали.

— Хорошо! Я поверю тебе.

Гонсалес достал из-за пазухи кожаный мешочек и кинул его Люку. Тот с ловкостью обезьяны поймал золото и кивнул в знак благодарности.

— А теперь убирайся. Я хочу побыть один.

— Как скажете, ваша милость. Ухожу. — Монах согнулся в поклоне и стал пятится на выход, семеня ногами и чуть покачивая бедрами. Зад уже коснулся двери, когда властный голос заставил его вздрогнуть. Он никогда не мог привыкнуть к тому, что кто-то говорит слишком громко, и ему казалось, что эти люди всё время на него кричат.

— Стой!

Монах окаменел, ожидая всего, что угодно, только не доброго слова на прощанье.

— Найди Сильвера и Рошеля, они будут нужны мне. И скажи капитану, пусть готовит корыто к отплытию. Мы выступаем через два дня.

— Будет исполнено, господин.

— И еще! — Идальго помолчал, соображая, стоит ли делиться прибылью или нет. Наконец решился и сказал: — Ты едешь с нами.

Люк от страха сглотнул слюну и, не глядя на кабальеро, промямлил:

— У меня приход… и на носу Рождество[34].

— Один процент от прибыли.

— Как скажете, командор, — смирение в словах было показным благочестием, в душе же он ликовал. Хотел крикнуть: «С превеликим удовольствием!», — но вовремя остановился и лишь облизал пересохшие от возбуждения губы.

Гонсалес склонился над картой.

Он даже не слышал, как монах вышел из комнаты. Всё, что он хотел, это как можно быстрей оказаться на берегу Священного озера. Его палец полз по карте, оставляя на пергаменте тонкую бороздку от желтого заскорузлого ногтя.

— Три недели по Амазонке до Риу-Негру, еще неделю по черной реке, пару дней на стоянку — и дальше по Риу-Бранку[35] до самых истоков. Итого два, от силы три месяца. А потом… — Палец замер на стыке трех государств. — Я найду это озеро и выпотрошу его! — Гонсалес отпустил руки — и карта с треском, похожим на хруст деревянных шестеренок, скрутилась и покатилась по столу. — Я пропущу через сито даже ил и заберу всё золото… Всё до сантима[36]… Вот так! — Командор с силой ударил кулаком по столешнице и, словно безумный, закатился в истерическом смехе.

Насмеявшись вдоволь, он поднял с пола бутылку и подошел к окну, распахивая ставни. Вместе с солнечными лучами в комнату ворвался запах реки и многоголосый гомон портового города.

Путь на край света

Через три дня «Гончий пёс» уже молотил своими колесами коричневые воды Амазонки, пробираясь вверх по течению. Пароход тащил за собой две баржи, доверху набитые горнорудным оборудованием. Впереди был путь в тысячу миль, в конце которого их ждал Манаус — город, стоящий при впадении Риу-Негру в Амазонку. Последний оплот цивилизации в том диком и неисследованном уголке Бразилии.

Когда-то, при царе горохе, там был португальский форт Сан-Жозе-ду-Риу-Негру, названный так в честь Святого Иосифа, посетившего Черную реку. Потом на месте крепости возник поселок, потом город, потом каучуковая столица Бразилии. Поговаривали, что там даже был свой оперный театр. После того как в окрестностях вырубили все каучуковые деревья, столицу перенесли в другое место, а Манаус вновь превратился в заштатный провинциальный городок.

В нём Гонсалес планировал провести пять дней, чтобы пополнить запасы угля и провизии. Оттуда путь лежал на север, потом на северо-восток до Такуту[37] далее на юг почти по прямой. Предстояло сделать огромный крюк, но иного пути в те места не было.

Цель оправдывала трудности и средства, так сказал банкир Ротшильд — главный спонсор данной экспедиции. Банкир был далеко, в уютном гнездышке в Париже, а ему — Альваресу Гонсалесу — предстоит провести несколько месяцев в джунглях Амазонки в надежде найти Священное озеро.

«Надо будет пересмотреть условия контракта», — решил командор, выходя на верхнюю палубу.

Обезьяны и каннибалы

От размышлений Альвареса отвлёк Сильвер, его телохранитель.

— Босс, кто это? — толстяк показал на верхушки деревьев, стоящих сплошной стеной вдоль голых глиняных береговых откосов.

— Где? — важно спросил Гонсалес. Его переполняла гордость, что вся команда по всем вопросам, даже самым малозначительным, обращалась непосредственно к нему.

— Вон там, среди зарослей. Ну и рожи! Они словно дьяволы.

Среди буйной зелени торчали головы жутковатых тамаринов[38]. Их черные морды — с раздувшимися ноздрями, лысыми, почти угольными черепами и скрюченными заостренными ушами — напоминали картинки на тему библейских сюжетов про грешников и ад.

На палубу вышел монах Люк.

— Смотрите, святой отец, вы попали в преисподнюю. — Гонсалес подхватил монаха под локоть и развернул лицом к обезьянам.

— Что тут еще? — Люк зевнул и посмотрел, куда показывал босс. — О Боже! — Монах вздрогнул всем телом, перекрестился и потянулся за фляжкой, которая висела у него на поясе.

— Так кто это, босс? — не унимался Сильвер, заодно проверив, лежит ли пистолет в кобуре или он опять забыл его в каюте.

— Saguinus bicolor[39], - к ним подошел профессору Рошель в легкой ситцевой рубашке и парусиновых брюках, сшитых на европейский манер. В пробковом шлеме и позолоченном пенсне он резко выделялся среди пестрой толпы оборванных наемников и почти голых матросов.

— Кто? — не понял Сильвер. Он вообще был не силен в грамоте, а тем более в латыни.

— Обезьяны, их тут полно. Так что привыкайте.

— А я уж, грешным делом, подумал, что вместо Амазонки мы плывем по реке мертвых прямо в ад. — Люк сделал глоток, вытер губы рукавом и хотел завинтить крышку, но передумал. — Не хотел бы я сейчас оказаться в компании этих существ.

— Эти безобидные твари — просто цветочки по сравнению с тем, что нас ждет впереди. — Гонсалес подмигнул профессору, предлагая поддержать игру.

Люк сделал еще глоток. То ли бренди было отвратительным, то ли страх проник в сердце, но лицо монаха перекосилось. Он громко икнул и промямлил, чувствуя, как деревенеет язык:

— И что же, хочу спросить вас, достопочтенные сеньоры, нас ждет?

— Полчища индейцев, отравленные стрелы, гигантские анаконды, безжалостные пираньи, ядовитые пауки, зубастые ягуары, воинственные муравьи, гигантские осы! — закричал профессор, неистово размахивая руками.

Но не Рошель добил бедного туповатого монаха — это сделал Гонсалес, причем всего одним словом с союзом «и».

— И каннибалы[40], - сказал он тихо и как-то даже безразлично, но услышали все, кто находился на верхней палубе. Услышали и вздрогнули. Гонсалес выдержал паузу и добавил: — Причем каждый со своей сковородкой, желающие отведать вкусного монашеского мяса, пропитанного дешевым алкоголем, — при этом командор ткнул монаха пальцем в жирный живот и закатился от смеха.

Все присутствующие от души расхохотались над шуткой, сотрясая вечерний воздух своими голосами. Люк понял, что над ним подтрунивают, перекрестился и быстренько спустился на нижнюю палубу, причитая на ходу: «Спаси и сохрани…»

Не успел монах уйти, как к Гонсалесу подошел Сильвер и тихо спросил:

— А что, босс, они там и правда водятся?

— Кто? — не понял Гонсалес.

— Ну эти, как их… канабалы.

— Да, мой друг. — Гонсалес не стал разубеждать наивного телохранителя и говорить, что всё это было триста лет назад, а теперь этого нет и в помине. Пусть дрожит. Они все должны дрожать, бояться и думать, что только он один сможет их защитить. — Их ещё называют «индиос бравос», что значит «дикие индейцы».

Сильвер о чём-то задумался и перешел к другому борту, возле которого толпились радостные наемники, разглядывая индианок, купающихся в реке. Вид купальщиц не вдохновлял Сильвера: в каждой индианке, в каждом индейце ему теперь мерещился людоед с толстой дубиной в одной руке и огромной сковородой в другой. Золото, за которым они плыли, уже не грело его. Ему хотелось одного — сбежать с этого проклятого парохода.

Старая выдра

Вода лопнула пузырем, и из темноты прибрежного омута показалась волосатая мордочка, покрытая морщинами и жесткими, словно проволока, поседевшими от старости усами. Зверь покрутил головой, озираясь по сторонам, и, медленно перебирая лапками, поплыл к берегу. Это была Чучхела — старая облезлая выдра с откусанным наполовину хвостом.

Выдра выбралась на берег.

Пофыркала, покачала толстой задницей, пытаясь стряхнуть с себя воду, но у нее ничего не получилось. Застарелый ревматизм и остеохондроз не позволили в полной мере исполнить ритуал выхода на сушу. Вода просто стекала по бокам, оставляя темные полосы на её изрядно полинявшей шерсти.

Чучхела подняла мордочку и втянула в себя вечерний воздух. Пахло рыбой, мокрым песком, сырой травой и человеком. Но человек имел странный запах — не такой, как все люди, пахнущие потом и дымом костра. Нет, не человек, скорее человечек, пах джунглями, источая тонкий запах чадры, малинника и барбариса. Так пахнет только тот, кому лес передает свои запахи, словно дружеские рукопожатия.

— Что-то я стала плохо видеть. Это ты, что ли, там, Маракуда? — прищурилась выдра и посмотрела в ту сторону, где сидел человек.

— Привет тебе, добрая Чучхела, — мальчик поднял руку в приветствии.

— А, узнал старуху. А это кто с тобой? — выдра кивнула на лежащего ягуара и предусмотрительно отошла на пару шагов к реке.

— Онка.

— Знавала я его папашу, он мне чуть хвост не откусил.

Онка поднял голову и посмотрел на старую выдру. Упоминание про отца и его великие подвиги, словно бальзам, разлилось по телу ягуара, он заурчал и отвернулся от Чучхелы.

— Ждешь кого или так просто сидишь? — не унималась любопытная выдра.

— Акута обещал приплыть. Договаривались, что перевезет меня на тот берег.

— А там что, медом намазано?

«Вот привязалась», — ягуар думал, что зря отец ей хвост целиком не откусил, меньше бы болтала.

— Решил дойти до лагуны, где живут пираруку[41]. Там, говорят, объявились дельфины[42]. Хочу спросить у них, куда течет великая река.

— Куда, куда… в море.

— А море куда?

— Вот заладил, куда да куда… Много будешь знать — скоро состаришься.

У берега раздался плеск набегающей на песок воды. Выдра вздрогнула и, не договорив свою нравоучительную фразу, метнулась в камыши.

Крестный Акута

Медленно, словно подводная лодка, из глубины всплыл старый кайман. Щелкнули зрачки, и он пристально стал осматривать берег. Перепончатые лапы чуть качнулись под водой — и торпедообразное тело устремилось к берегу.

Маракуда встал, чтобы поприветствовать своего крестного.

— Мне показалось или ты с кем-то говорил? — Акута окинул взглядом мальчика, любуясь его статной, не по-детски слаженной фигурой.

— Так, немного поболтали с Чучхелой.

— Старая карга! Попадется она мне когда-нибудь…

— Да ладно тебе, Акута. Она хорошая.

— Хорошая… Сплетни распускает да дыры в берегу копает. Я в том году чуть лапу из-за неё не сломал.

Кайман развернулся на отмели, вычерчивая хвостом полукруг на желтом речном песке. Маракуда вошел в воду, перекинул ногу через спину крокодила и уселся на крестного, как на коня.

Онка встал, потянулся и, мягко переставляя лапы, пошел к берегу, чуть шевеля ушами, не спуская глаз с крокодила. Дождался, когда тот с Маракудой на спине сползет с берега, зашел в реку и поплыл следом.

— На ночь глядя в джунгли ходят только дураки и безумцы, на последнего ты вроде не похож, — бухтел крестный.

— Посмотри, Акута, солнце еще высоко! — Маракуда показал на огненный диск, который касался горных вершин. Бордовая тень лежала на склонах гор, заливая окрестности растекающимся пожаром.

— Ты лучше меня знаешь, как быстро темнеет в джунглях.

— Мы переночуем в старых заброшенных термитниках.

— Смотри, аккуратней! Говорят, в мангровой роще появились камуди. Мы называем их водяными удавами, а вы, люди, — анакондами.

— Я думаю, мы договоримся с ними.

— Да уж постарайся… Не огорчай своей смертью твоего крестного. — Передние лапы каймана коснулись песка, а морда уткнулась в трухлявую корягу, облепленную ручейником. — Приехали, — буркнул крокодил.

Маракуда спрыгнул на песок и поднял руку к небу.

— Ты сам говорил, что я великий воин.

— Говорил. — Кайман вздохнул и с любовью посмотрел на своего крестника.

— Послушай, Акута, я всё время хотел тебя спросить, почему ты называешь меня крестником, а себе крестным.

— О, это старая история, тебе лучше её не знать.

— Ну скажи, скажи! — стал упрашивать старика Маракуда.

— Я не могу.

— Почему?

— Это табу.

— Запрет… Хорошо, когда соблюдаешь правила, установленные кем-то, но очень плохо, если эти правила установлены тобой. Вот представь, ты уже старый и, возможно, — ну не в этом году и не в следующем — возьмешь и умрешь.

Старый кайман аж поперхнулся от этих слов.

— Извини… Я не хотел тебя обидеть. Просто в этом мире ничто не вечно.

— Согласен. — Акута кивнул головой, машинально хлопнув нижней челюстью по песку.

Кивнул и Онка, размышляя, что лично ему никогда и в голову не приходило, что он тоже когда-нибудь умрет.

— Покинув этот мир, ты унесешь тайну слова на дно затона. А я так и не узнаю, что значит «крестный». И что я скажу детям? Рассказывая у костра о делах молодости, я скажу им: «Моим крестным был мудрый Акута», — а они спросят: «Папа, а кто такой крестный?» Что я им отвечу, если я не знаю, кто?

Акута покряхтел и нехотя поведал старую историю, которая изменила его навсегда.

— Это было давно. Тогда, я жил на Великой реке — там, где живут белые люди в хижинах на сваях. Там был дом с крестом на крыше, в котором проводил дни очень странный человек. Когда все шли ловить рыбу, он становился на колени и, воздев руки к солнцу, что-то шептал. Когда все ложились спать, он проделывал то же само, что и днем, вставал на колени и, воздев руки к луне, что-то шептал. Когда все вставали с постелей, он уже стоял на коленях с поднятыми к небу руками. Сначала я думал, он жрец или шаман. Но он не скакал вокруг костра и не бил в бубен, не потрошил птиц и не кидал разноцветные камни на песок. Он молча стоял на коленях и всё время что-то шептал. И еще к нему раз в месяц приходили люди. Надевали белые полотняные рубахи, заходили в реку и ждали, когда он нашепчется. После чего он брал их за плечи и окунал в реку. После этого они все пели странные песни. «Странные песни, странные дела», — сказал я сам себе и решил всё прекратить раз и навсегда. Я ждал целый месяц, и вот они пришли. Три индейских мальчика и две девочки, один взрослый и один очень дремучий дед — такой дряхлый, что в реку его занесли на руках. И тогда я поплыл к ним. Ведь это была моя река. И я в ней был хозяином.

— Ты решил их съесть? — спросил Маракуда.

— Не перебивай, а то забуду главное. Я шел на всех парах, рассекая гладь большой реки, словно военный крейсер, готовый к бою. Что мне, молодому красавцу с острыми кинжалами вместо зубов, стоило их всех убить? Да ничего. Они стояли на мелководье и кричали от страха. Тогда тот, кого я звал Шептуном, сказал им: «Не бойтесь! Отец ваш Небесный, ваш крёстный, Он защитит вас от этой твари».

— Так и сказал? — Онка ударил хвостом, изображая ярость. — За одно такое слово я бы разорвал их всех в клочья.

— Я думал так же, — Акута усмехнулся, понимая наивность и горячность молодого ягуара. Окинул взглядом берег и продолжил: — Но Шептун был велик. Он призвал на мою голову кару небесную — и она явилась в виде молнии, которая ударила меня в лоб, вспышка света, что была ярче солнца, чуть не выжгла мне глаза, а гром добил меня, погружая на дно мутной реки. Когда я всплыл, на мелководье никого не было, я остался один. Шёл мелкий дождь. С дождём пришло откровение. «Крёстный» значит «защитник», а «крестник» — «тот, кого защищают».

— Значит, ты мой защитник?

— Выходит, что так.

— Здорово!

Мать Анаконда

С заходом солнца в джунгли пришла вечерняя прохлада.

Мать Камуди чувствовала себя огромной прожаренной колбасой, которой требовались еда и речная прохлада. Она не отходила от кладки пятый день, ожидая, когда из яиц вылупятся маленькие анаконды.

Обычно камуди рожали[43] детенышей прямо в воде, но этот год выдался неудачным для родов и пришлось отложить яйца на берегу в песке. «Еще день-два — и весь берег будет усыпан моими детенышами, маленькими шевелящимися змейками, которые через месяц достигнут полутораметрового размера, а через полгода — трех-четырех метров в длину», — мечтательно закатила глаза мать Камуди, чувствуя, что еще немного — и она превратится в жаркое.

В животе сосало, и голод заставил её оставить кладку.

«Всего на полчаса, — подумала она, сползая в реку, — подкреплюсь, остыну и сразу назад».

Река остудила обожжённое солнцем тело, и мать Камуди почувствовала верх блаженства. Возвращаться не хотелось. Анаконда нырнула, уходя на глубину, где били ледяные ключи Кати-вау (Песчаной реки). Скользнула вдоль затопленных мохнатых коряг и, извиваясь, потянулась к свету. У анаконд нет жабр, и дышат они легкими, высунув ноздри из воды. Глотнула воздуха и вновь ушла на глубину, выискивая, чем бы подкрепиться.

Охотники за яйцами

Дождавшись, когда анаконда отплыла на достаточное расстояние от берега, две ваджамаки (игуаны), два кровных брата, вышли из кустов. Помахивая хвостами, они переглянулись между собой, ощерив зубастые пасти, и стали разгребать раскаленный песок. Что-то похожее на злобную улыбку застыло на их покрытых хитиновым панцирем мордах. Раздвоенные языки дрожали от предвкушения пиршества. Слюни бежали из открытой пасти и капали на ракушечник, в обилии устилавший берег.

Яйца анаконды были зарыты неглубоко, всего на несколько сантиметров. Большие змеи не умеют рыть ямы для кладки яиц, они раскладывают их на берегу и заваливают песком, сгребая его в кучу своим телом. Яйца были вкусные, а содержимое напоминало густое желе с начинкой из детенышей анаконды.

Песок, перемешанный с яичной скорлупой, хрустел на зубах. Братья чавкали и, довольно кивали чешуйчатыми головами. На берегу валялась дюжина разбитых и опустошенных яиц, а всё содержимое было в желудках этих ненасытных тварей.

Лишь одно яйцо оставалось целым, оно было самым мелким и самым пятнистым, и его братья оставили на десерт. Игуаны никогда бы не решились раскапывать кладку анаконды, если бы не знали, что мать анаконда вернется не раньше, чем через час, а то и больше. Найти добычу для змеи, имеющей в длину двенадцать метров, поймать её, задушить и переварить — на всё это понадобится не меньше трех-четырех часов. Блаженно улыбаясь, игуаны посмотрели друг на друга, одновременно отрыгнули пищу и так же одновременно посмотрели на то место, где лежало последнее яйцо.

Но его там не было.

Инстинкт подсказывал, что здесь что-то не так, но обильный ужин сделал свое дело и думать им не хотелось. Ну нет и нет. Одним яйцом больше, одним меньше. Ужин и так удался на славу, и анаконд в этом году будет меньше.

Среди корней дерева мамон[44] что-то хрустнуло, словно неуклюжий тапир наступил на ветку и она треснула, переломившись пополам. Вслед за этим раздалось странное бульканье. Игуаны подняли перепачканные яичным желтком морды, вывернув шеи в тут сторону, откуда доносились звуки. В их налитых кровью глазах отразился диск заходящего светила, треснувшее яйцо и голова высунувшейся оттуда маленькой анаконды. Еще один треск, на этот раз более долгий и протяжный. Яйцо развалилось пополам, и раздался шлепок, будто кто-то швырнул на песок мокрую тряпку. Это маленькая анаконда, чуть больше тридцати сантиметров в длину, вывалилась из своего домика.

— Привет! — малыш помахал им хвостом.

Словно молния, из пастей игуан вылетели раздвоенные языки и щелкнули по скорлупе, отправляя ее в заросли ядовитого плюща. Одновременный двойной хлопок по песку известил детеныша анаконды, что эти парни настроены не очень дружелюбно. Языки зашлепали по земле, пытаясь поймать извивающуюся малютку. Перепрыгивая через скачущие «капканы», анаконда метнулась в сторону, стараясь скрыться среди молодых побегов бразильской вишни[45]. Недолго думая, два братца, слово по команде, ринулись за ускользающей от них добычей.

Топот ног и яростное рычание заставили малыша сменить направление и искать спасения в бамбуковой роще.

Двое на двое, третий не в счет

Крокодил давно уплыл, а Маракуда и Онка всё стояли и слушали.

Слушали лес. Что-то насторожило их. До слуха друзей отчетливо доносились брань, угрозы, пыхтение и шум погони. Кто-то детским голоском взывал о помощи. Перед ними был крутой берег, и требовалось подняться на него, чтобы понять, что там происходит.

Подпрыгнув, Маракуда ухватился за лиану, свисающую с мангрового дерева, и, раскачавшись, забросил свое тело на самый гребень откоса.

Онка прыгнул следом.

В два прыжка ягуар взлетел на край обрыва и замер рядом с мальчиком. Однажды отец сказал ему: «Когда ты научишься в равной степени оценивать угрозу и шансы на успех, я буду знать, что мой сын вырос». С тех пор прошло два года: ягуар научился охотиться, защищаться и нападать. Мгновенно оценив ситуацию, он метнулся в джунгли, обходя игуан с тыла.

Всё было сделано ловко и бесшумно.

Ягуар исчез среди лавровых кустов, источавших запах камфоры, а Маракуда поднял сучковатую палку и, тихо ступая, пошел к зарослям бамбука, из которых игуаны тщетно пытались выковырнуть маленькую анаконду.

Тот братец, что был покрупней, забрался на поваленное дерево. Он непрерывно щелкал языком, всматриваясь в переплетение бамбуковых стволов. Второй братец — младшенький — грыз бамбук, стараясь продраться вглубь естественной крепости, за стенами которой прятался детеныш анаконды.

— Где он? — Младший братец время от времени вскидывал голову и кричал старшему: — Сориентируй меня!

— Где-то здесь… Грызи бамбук, а не то я разорву тебе морду.

— Я не вижу никого. Мы потеряли его, — ныла младшая игуана, боясь остаться без зубов из-за твердых бамбуковых стеблей.

— Я чувствую, он где-то рядом.

— Эй, ребята. Я здесь!

Игуаны вздрогнули и повернулись на голос. Перед ними стоял человек.

— Вы искали меня, — Маракуда подкинул в руке палку, поймал и еще раз подкинул.

— А это что ещё за урод? — старший братец хмыкнул и посмотрел на младшего.

— Мне кажется, что это человеческий детеныш.

— Ха, ха, ха! — игуаны закатились от смеха. — Какая прелесть! Вот им-то мы и закусим! — От предвкушения вкуснятины гребень на шее у старшего братца поднялся и встал торчком.

— Да уж, ужин сегодня удался на славу, — поддакнул младший.

Солнце исчезло за горизонтом, и сумерки пришли в джунгли. Нет света — нет остроты зрения. Игуаны плохо видят в темноте, и силуэт индейского мальчика расплывался у них с каждой минутой, теряя свои очертания и становясь всё более туманным и размытым.

Мартин

Малыш, почувствовав защиту, тут же ринулся к человеку.

Извиваясь, он по ноге добрался до набедренной повязки, оттуда метнулся к человеческой руке, прополз по ней и уселся на плече. Маракуда слышал, как стучит сердце у анакондыша.

— Маленьких нельзя обижать, — сказал мальчик братьям и хлопнул палкой о ладонь, призывая их к битве.

Признать поражение, первыми покинуть поле боя — такое было не в правилах игуан.

— Это наша добыча, — прохрипел старший из братьев.

— Отдай его нам — и можешь валить отсюда, — встрял младший братец и хихикнул. — Мы позаботимся о нём.

— Ищи дурака, — Маракуда поднял палку и приготовился отбить атаку в случае нападения игуан.

— Я порву тебя на части, — старший раскрыл пасть, увенчанную острыми зубами, и слюна упала на траву.

— А как насчет меня?

За их спинами возник ягуар. Этот зверь был пострашней человека: быстрый, сильный и зубастый. Ударом лапы он мог переломить игуане позвоночник. Братцы, припав к земле, стали пятиться, пытаясь забраться в заросли бамбука.

Но бамбук не пустил их, помня, как ящерицы грызли его стебли.

Пришлось покинуть поле боя с позором. Признать поражение было обидно. Злоба душила братьев, и, прежде чем скрыться в зарослях, они крикнули в один голос:

— Мы еще встретимся с тобой, человек!

— Валите отсюда, пока целы. — Маракуда резко выкинул вперед руку — и палка со свистом улетела в том направлении, куда ретировались игуаны.

Мальчик ссадил малыша на землю и присел рядом с ним на корточки.

— Ну как ты, дружище? Живой?

— Нормально! Могло быть и хуже, — змейка покачала головой, радуясь нечаянному спасению.

— Это точно, — мальчик с грустью обвел взглядом поле боя, на котором лежали растерзанные тела маленьких анаконд. — Я Маракуда, а это Онка.

— А я Мартин.

Человек протянул указательный палец, а змея — свой хвост. Дружеское рукопожатие закончилось нечеловеческим криком:

— Ай, больно!

Хвост разжался, и Маракуда стал трясти рукой.

— Пардон, не рассчитал.

— Что же с тобой будет, когда ты вырастешь?

— Я и сам боюсь. Ой! — Мартин потряс головой от удивления. — Ты понимаешь язык животных?

— И даже могу говорить.

— Да ты феномен.

— Эй, не ругайся! — Онка поднял голову и внимательно посмотрел на анаконду. Ему в какой-то момент показалось, что за те пять минут, что прошли с момента бегства игуан, Мартин подрос на пару сантиметров. Ягуар потряс головой и опять посмотрел на малыша. Кажется, анаконда еще чуть подросла. «Брр, ужас какой!» — подумал Онка, соображая, что к утру тот станет длинней его хвоста.

— Мы идем в залив к дельфинам. Ты как, с нами или остаешься?

— Базара нет, мы же друзья.

— Ну тогда догоняй!

Маракуда прыгнул на лиану, раскачался и, словно выпущенная из лука стрела, взлетел в небо, перелетел через толстый оголенный сук, поймал очередную лиану и прыгнул еще дальше, гонимый инерцией и силой, которую давал ему лес. Следом за ним через поваленные деревья мимо удивительных орхидей и лавровых кустов, источающих дурманящий аромат, пронеслись Онка и Мартин, устроив настоящие гонки.

Мать Анаконда выходит на тропу войны

Часа через три на отмель выползла мать Камуди. Она была толстой, сытой и довольной. Увидев разбросанную повсюду скорлупу, раздавленные яйца и следы борьбы, она всё поняла. Ее отсутствие не прошло даром. Даже не глядя на оставленные отпечатки пятипалых лап с вдавленными в песок следами когтей, Камуди знала, кто это сделал, и поклялась отомстить им.

Страницы из дневника

12 августа

Хвала Всевышнему. Мы нашли озеро.

Я стою на берегу и смотрю на бирюзовые воды. Озеро окружено со всех сторон горами. В долину мы пришли с запада, через непроходимые джунгли. От реки Ориноко до Риу-Негру — 20 дней пути. От Риу-Негру до устья Риу-Бранку — 9 дней пути. От устья Риу-Бранку вверх по течению до реки Такуто — еще 12 дней. Там мы обогнули гору и вышли в долину, заросшую ядовитым плющом, через которую течет небольшая река Каювин. По ней мы двигались пять дней, прежде чем вышли к ручью, который местные индейцы называют Пако-вау, что значит Золотой ручей.

Еще сутки вдоль ручья — и вот мы на месте.

Перед глазами открывается поистине величественное зрелище. На севере громоздятся заснеженные горы, вокруг раскинулись поросшие лесом холмы, а возле моих ног лежит идеальное блюдо, наполненное кристально чистой водой.

Сорок восемь дней нечеловеческих усилий позади. Две трети солдат сгинули в топях и болотах, убиты индейцами, проглочены гигантскими змеями, утащены на дно кайманами, умерли от лихорадки или были съедены дикими зверями. Хочется верить, что эти жертвы были не напрасны.

После молитвы капитан-командор отдал приказ ставить лагерь.

13 августа.

Утром само небо подсказало нам, что мы не ошиблись.

Лучи восходящего солнца коснулись воды, проникли вглубь — и само озеро вдоль берега засияло янтарем. Золотое свечение буквально поднималось с мелководья, высвечивая множество украшений, лежащих на отмели. Солдаты стаскивали с себя латы, бросали оружие и прыгали в воду. Капитану стоило больших усилий, чтобы навести порядок и заставить их выбраться на берег. В этот день бесследно исчезли пять человек. Наверное, утонули из-за собственной жадности. Прими, Господи, души их. Аминь!

Итого нас осталось двадцать два человека. Все испанцы.

14 августа

Утром солдаты привели тридцать индейцев из соседней деревни. Индейцы-ныряльщики подняли со дна озера сорок килограммов золотых украшений. Пловцы говорят, что всё дно покрыто таким толстым слоем золота, что через него не могут пробиться водоросли.

Капитан-командор Педро де Сальяри приказал соорудить сарай и складывать туда сокровища. Возле сарая он поставил двух солдат с мушкетами.

15 августа

Сегодня были первые неприятности. Индейцы отказались нырять, так что пришлось взять в заложники их жен и детей. По словам ныряльщиков, они видели на дне озера Золотого короля, сидящего на троне и стерегущего свои сокровища. Говорят, когда он пошевелил руками, закипели водовороты и утащили на дно двоих пловцов.

По ночам с озера доносится булькающий звук, как будто оно дышит.

16 августа

Плавал на лодке по озеру. Вода помутнела, и цвет у нее стал какой-то неестественный, похожий на кровь. Наверное, пловцы взбаламутили воду и всплыл планктон.

Сегодня утонуло еще трое ныряльщиков.

Благородный рыцарь Педро де Сальяри приказал делать плоты. Слишком много уходит сил и времени на то, чтобы пловцы доплывали до берега: от этого они и тонут.

17 августа

Ходил по окрестностям. Нашел брошенный город.

Полсотни каменных домов в джунглях. Всё кругом заросло, дома опутаны лианами, и даже на крышах растут деревья.

Где-то здесь есть храм.

Индейцы говорят там золота ещё больше чем в озере. Но туда лучше не ходить, храм стерегут каменные ягуары.

Смешно! Дворец Монтесумы тоже охраняли каменные ягуары — и что осталось от его империи? Да ничего.

Сегодня пропали еще пятеро индейцев… На ночь всех дикарей приковали к плотам, чтобы не убежали. Помоги нам, Господи!

18 августа

Отличный улов. Индейцы вытащили сто тридцать килограммов золота и украшений. Вечером в горах был гром. Индейцы говорят, что мы разбудили духов.

Бред. Обыкновенная гроза…

На этом рукопись обрывалась. Что произошло с монахом и конкистадорами, так и осталось тайной. Профессор Рошель перевернул последнюю страницу и задумался…

Рукопись, найденная в джунглях

Через сто тридцать лет мирные индейцы нашли в джунглях полуистлевшую тетрадь, завернутую в просмоленную кожу. Это был дневник испанского дворянина Мигеля Моралеса, бывшего секретарем достопочтенного конкистадора Педро де Сальяри, охотника за золотом и головами индейцев.

Рукопись принесли в католическую миссию и отдали иезуитам. Пергамент сильно обгорел и был залит кровью, так что некоторые листы слиплись и их приходилось отмачивать соляным раствором. Полгода понадобилось, чтобы прочитать документ, и еще полгода — чтобы его переписать.

С рукописи священник Бортоломео Лозано сделал копию и нарисовал карту. Карта получилась приблизительная и оставляла массу вопросов, на которые сначала никто не обратил внимания, а когда обратили, было уже слишком поздно.

«Гончий пёс» уже вошел в самый крупный приток Риу-Негру — Риу-Бранку, который португальцы называли «белая река» из-за цвета воды, в отличие от Риу-Негру, в которой вода была похожа на череп тамарина.

Тетрадь в клеточку, или Копия с копии

В провисшем гамаке лежал Франсуа Рошель.

Профессор держал в руках толстую тетрадь в клетку. В каждой клеточке было по букве. Между словами было по две пустых клеточки, между абзацами — пустая строчка из двадцати клеточек. В тетради француз насчитал сорок страниц, на которых был переписанный от руки текст той самой рукописи, с которой монах Бортоломео Лозано когда-то сделал копию. И получалось так, что профессор читал копию, сделанную с копии. Но его это беспокоило меньше всего.

Волновало другое: что послужило причиной гибели экспедиции Сальяри?

Профессор в пятый раз перечитал то, что касалось озера, и в пятый раз не нашел ничего стоящего, за что можно было бы зацепиться. Из всего дневника сохранились только две части. В первой достопочтенный монах описывал торжественный выход из Боготы[46], напутствие капитан-губернатора и путешествие через земли араваков[47] и тупи-гуарани[48], а во второй — то самое место, куда они пришли. Причем вторая часть занимала всего пару страниц в виде коротких заметок об озере, страхах туземцев и пропавших пловцах.

Какой-то конкретики не было.

И о том, что произошло потом и почему, собственно, экспедиция рыцаря де Сальяри не вернулась, можно было лишь догадываться.

Рошель взял карандаш и стал писать на чистом листе бумаги.

«Пять причин, почему никто не вернулся».

«Первая: испанцы перебили друг друга из-за золота». Быстро набросал: «Вполне реальная версия». Подумал и добавил вопрос: «Почему тогда никто не вернулся?»

«Вторая: напали индейцы и всех убили». Подумал и написал: «Возможно, самая реальная версия». Машинально добавил: «Поэтому никто и не вернулся».

«Третья: некая неизвестная болезнь всех убила». Поставил галочку и приписал: «Маловероятная версия».

«Четвертая. Хищники всех сожрали». Даже не думая, Рошель стал тут же писать: «Вообще не реальная версия».

«Пятая: Золотой король ожил и всех убил». Напротив пятой причины Рошель черкнул всего одно слово: «Бред!».

Поразмышляв немного, приписал: «Если болезнь местная, то должны были выжить метисы, которые шли проводниками. Но они тоже не вернулись!». Рядом с пометками Рошель нарисовал жирный, толстый вопрос. Почесал карандашом лоб и продолжил: «Следовательно, их убили индейцы. Вывод: второй вариант и есть та причина, по которой никто не вернулся».

Он бросил тетрадь на кровать, оделся и вышел на палубу.

Баржи с необычным грузом

Туман стелился над рекой, укутывая берега непроницаемой пеленой.

Всё было каким-то ватным и неживым. Размытый силуэт «Гончего пса» приткнулся возле длинной песчаной косы, с двух сторон окруженной непроходимыми мангровыми зарослями. С брезентового тента, натянутого над палубой парохода, в реку капала роса, оставляя на застывшей воде разбегающиеся круги. За пароходом с трудом угадывались две баржи, которые из-за тумана сливались с рекой.

Обе баржи принадлежали «Южноамериканской горной компании», и всё оборудование, что они везли, было собственностью компании. Баржи были похожи на два больших деревянных корыта, хорошо приспособленных для того, чтобы перевозить по мелководным рекам ящики с инструментами и оборудованием, в том числе буровую машину и два паровых насоса.

На гигантские водооткачивающие насосы Гонсалес делал ставку как на троянского коня, собираясь с их помощью осушить Священное озеро.

Всё было накрыто брезентом и перетянуто стропами.

На каждой барже дежурило по два часовых с винчестерами[49], сменяющихся каждые три часа. И если на «Гончем псе» всем распоряжался Альварес, то баржи были вотчиной Франсуа Рошеля.

«Гончий пёс» стоял на якоре в ста пятидесяти милях от Боа-Висты. Где-то здесь, на краю Бразилии, в Британской Гвиане, находилось священное озеро Амуку[50], возле которого жил Дорадо — позолоченный король. Он ежедневно смывал в озере золотую пыль с рук. И именно сюда, как говорится в сказаниях, добрался со своими конкистадорами дон Педро де Сальяри. Добрался и сгинул навсегда.

В затоне что-то ухнуло, и инженер боязливо посмотрел по сторонам.

— Никто не вернулся назад, — прошептал Рошель, вздохнул, перелез через перила и по шаткому трапу перебрался на баржу.

Кроме незаконченного дневника, профессора беспокоили чисто технические вопросы по географии.

Где та долина, через которую течет Золотой ручей? С какой скоростью двигались конкистадоры? Плыли или шли берегом? Что за горный хребет они видели на севере? Какую гору они обогнули? Ничего этого Мигель Моралес не уточнил, а Бортоломео Лозано не спросил — потому что между ними была пропасть в сто тридцать лет, а между Рошелем и благочестивым монахом — еще в сто пятьдесят.

Всё было приблизительным и неточным.

Рошель убедился в этом, как только они вошли в Такуто. Куда дальше плыть, Гонсалес не знал, и никакого плана на этот случай у него не было. Каждая протока могла оказаться рекой Каювин или вести к ней. Каждая долина могла оказаться Священной долиной.

Через три дня Рошель пришел к Гонсалесу и предложил запустить воздушный шар, с помощью которого он планировал найти озеро или хотя бы увидеть хребет, о котором писал Мигель. Командор кивнул и провалился в забытье: уже несколько дней его трепала тропическая лихорадка, и он совсем не выбирался на палубу.

Мава — брат Маракуды

Утренний туман еще клубился над рекой, а на ветвях пальмы асаи уже висели разрисованные тыквы и кабачки, привязанные веревками за хвостики. Напротив мишеней для стрельбы топтались пять мальчиков с луками.

Самый маленький из них, Маракуда, стоял рядом с Мавой (Лягушкой), своим единокровным[51] братом. Толстяк Мава на целую голову был выше Маракуды, этой осенью ему исполнится четырнадцать лет, он пройдет обряд посвящения и станет мужчиной. Мава с надменной ухмылкой поглядывал на братца, считая себя воином, а его недотепой, который не может обидеть даже гусеницу. То, что Маракуда держал в руках лук и стрелы, было само по себе событием, достойным, чтобы о нём сложили песню. Обычно Маракуда не прикасался к оружию. Он считал злом всё, что может причинить животным боль и тем более убить их.

— Смотри не промахнись, а то убьешь еще ненароком какого-нибудь червячка. — Мава толкнул брата в плечо.

— Отстань! — Маракуда качнулся, но устоял на ногах.

— Ты смотри, стоит как скала. — Мава со всей силой пихнул Маракуду, и тот полетел на землю, выронил лук и растерял стрелы.

— Да ладно, давай вставай. — Мава протянул руку, но когда Маракуда оперся на нее и стал подниматься, братец разжал пальцы — и Маракуда еще раз плюхнулся на песок.

Дружный смех прокатился по рядам.

Все, кто это видел, просто покатывались со смеху. Смеялся и Мава, радуясь удачной шутке. Его живот трясся от хохота, бусы бились о грудь, а набедренная повязка, словно живая, хлопала его по жирным ляжкам.

Мава не любил брата.

Во-первых, тот был сыном Ваугашин, которая была для него мачехой. Во-вторых, тот был младше, а значит, любимчиком, которому всё прощали. И в-третьих, он считал Маракуду «блажным», у которого в голове только рыбки, паучки, бабочки и голоса зверей. Мава знал, что не может воин разговаривать с животными и не может понимать их голоса, как не может солнце взойти на западе и опуститься на востоке. Индеец понимает следы, знает звуки леса, запахи, может предсказать погоду, но чтобы говорить с крокодилами и удавами, как говорят между собой люди, — в это Мава не верил и поэтому всячески подтрунивал над сыном Ваугашин.

Учитель Юкка

В центре деревни ухнул барабан, за ним еще один и еще, выбивая ритмичный перестук. Тука-тука-тука-тука. Тука-тука-тука-тука. По деревне понеслась дробь, призывающая учителя выйти из «мужского дома» и принять экзамен на меткость по стрельбе из лука.

Маракуда молча встал, сбил рукой с колен песок, поднял лук, собрал рассыпанные стрелы и, поджав губы, отошел на пару метров от детей. Стоял и думал, почему он не такой, как все. Почему он слышит то, чего другие не слышат, а когда он рассказывает им об этом, люди крутят пальцем у виска и говорят, что он объелся грибов, которые вызывают шум в ушах и странные видения.

Барабаны застучали еще ритмичней, и из длинного тростникового дома вышел старый Юкка (Ядовитый Маниок) — шаман, учитель, колдун. Человек, который прожил семьдесят зим, видел белых людей и избавил свой народ от оспы. В деревне его уважали, любили и боялись одновременно. Его место на совете было всегда рядом с вождем, ему приносили лучшие куски мяса, у него в хижине всегда были фрукты, маниок, плоды мамона и свежая родниковая вода.

Но Юкка не знал и половины того, что знал Маракуда в свои двенадцать лет. Мальчик шмыгнул носом и посмотрел на учителя, который еле волочил ноги. В руке у него была сучковатая палка с большим нефритовым набалдашником на конце. Учитель остановился возле нестройного ряда детей и оперся на свою клюку.

— Вы слышите стук этих барабанов? — прошамкал старик и прикрыл глаза, ожидая ответ.

— Да! — дружно крикнули дети.

— И вы, конечно, знаете, о чём они говорят. — Веки дрогнули, но не открылись.

Ответом старому учителю была гробовая тишина. Маракуда, конечно, знал, о чем они говорили, но благоразумно молчал. Не стоило младшему лезть вперед старшего, даже если это твой непутевый брат.

— Так, понятно. — Юкка открыл глаза, и первое, что он увидел — выпуклый пупок одного из учеников. — Ты! — учитель ткнул пальцем, показывая на живот Мавы.

— Просто стучат. — Мава пожал плечами.

— Просто стучат. Вот я этой палкой тресну по твоей деревянной башке, это и будет просто стук. А здесь целая песня, которую надо слушать и понимать. Понятно тебе? — Старик поднял палку, собираясь треснуть нерадивого ученика по голове.

— Понятно. — Мава втянул голову в плечи, но удара не последовало.

Клюка покачалась перед строем, и набалдашник безжалостно ткнулся в нос Маракуде.

— Маракуда!

— Да, учитель.

— Надеюсь, хоть ты знаешь, что они там выстукивают.

— Эти барабаны говорят о том, что сегодня вечером к нам придут воины из рода Кугуаров[52] и завтра все мужчины пойдут на охоту ловить кайманов.

Учитель улыбнулся.

— Молодец, хоть один умный среди скопища дураков.

Турнир лучников, или Почему промахнулся Маракуда

Мава шагнул чуть вперед, и из нестройного ряда лучников тут же вылез его живот.

— А чё я! Я это и хотел сказать. — Братец с ненавистью посмотрел на Маракуду. — Тоже мне, умник.

В ряду возникла толчея.

— А ну тихо! Приготовьте лучше луки и стрелы, я не хочу, чтобы вы завтра опозорились перед нашими гостями.

— А он что, тоже пойдет на охоту? — Вайяма (Черепаха), дружок Мавы, кивнул в сторону Маракуды и хмыкнул. Мава и их третий товарищ Ара (Попугай) тоже хмыкнули, но звук получился каким-то странным, больше похожим на хрюканье пекари[53].

— Пойдут все мужчины нашего племени.

— Да он бабочку — и ту боится обидеть!

Дружный смех прокатился по рядам, и Вайяма подмигнул Маве, который радостно щерился, глядя на Маракуду.

— Обидеть слабого легче, чем победить сильного, ибо никто из вас не знает своего предначертания в жизни. — Юкка сел на пень и оперся рукой на свой посох. — Ты первый! — учитель кивнул головой, показывая на Ару.

Мальчик с носом, напоминающим клюв попугая, натянул лук, прицелился и отпустил тетиву. Полутораметровая стрела со свистом рассекла воздух и до середины вошла в тыкву.

— Кириванхи! (Хорошо!) — учитель одобрительно кивнул головой.

— Юкка похвалил меня! Он сказал «хорошо»! — Ара вскинул руку, сжал ее в кулак и стал трясти ею в воздухе. — Аааа!!!

— Следующий!

Вторым стрелял долговязый Вайяма, третьим — Фуко (Кролик) с большими ушами, потом Мава. Все стрелы со свистом рассекали воздух и впивались в цель.

Что нужно старому учителю, кроме хороших результатов его учеников? Юкка сидел на пне, улыбался и одобрительно кивал головой.

— Кириванхи… Кириванхи… Кириванхи.

Последним должен был стрелять Маракуда.

Юкка специально устроил испытание на тыквах и кабачках, так как знал, что у Маракуды существует табу[54] — все животные были его друзьями, и он не мог их обидеть. Маракуда натянул тетиву до самого уха и, не целясь, как учил его отец, разжал пальцы, поддаваясь лишь инстинкту. За секунду до того, как разжались пальцы, легкий удар под локоть левой руки сбил наводку — и стрела ушла за деревья.

Дружный смех на некоторое время заглушил грохот барабанов.

— Чичибе (Плохо). — Старик встал. Он видел, как Мава толкнул мальчика под локоть, но промолчал. «В конце концов», — подумал Юкка, — «через два года Маракуда должен будет пройти обряд инициации[55], стать воином и сможет выбрать себе жену, не из тех девчонок, что хихикают на краю поляны, из другого клана, может даже из другого племени, так завещали боги. Каким же он будет защитником для своей семьи, если не может постоять за себя?». — Плохо, очень плохо.

— Мазила! — крикнул кто-то из детей.

Маракуда насупился и ударил Маву локтем в грудь.

— Это ты толкнул меня!

— А кто видел? — Мава склонился и прошептал ему на ухо, потом выпрямился и сказал нарочито громко, чтобы слышала вся деревня: — Настоящий воин должен уметь стрелять из любого положения, даже вверх ногами. Ведь так, учитель?

— Вот в этом ты прав, Мава, и я надеюсь, ты сможешь убить своего ягуара, когда повиснешь вверх ногами над его головой. — Юкка слышал, как засопел Лягушка, но ему не было никакого дела до обидчивого толстяка. Он пристально смотрел на мальчика со странным именем Маракуда.

— Маракуда, из чего мы делаем наши стрелы?

— Стрелы мы делаем из прямого цветочного стебля стрельного злака длиной полтора-два метра, а оперением служат черно-коричневые перья гарпии, черные перья гоко и красные перья ара, которые крепятся узорной нитью.

— И скажи мне на милость, где растет этот стрельный злак.

— Он растет высоко в горах, в трех днях пути отсюда.

— Правильно, а теперь иди и принеси то, что ты потерял. Если стрела не поразила цель, она должна лежать в чехле. Так говорил великий Камушини[56], который спустился с небес и научил нас охотиться.

Мальчик смотрел на учителя и не видел ногу, которую выставил Мава.

Маракуда дернулся, но, не сделав и шага, тут же полетел на землю лицом вниз, поднимая столб пыли. Дружный смех, от которого старому учителю стало не по себе, прокатился по деревне.

— И это сын вождя! Тьфу! — Юкка плюнул, в сердцах треснул посохом по пню, развернулся и пошел к себе в хижину.

Часть 2. Шорох приближающейся грозы

Сгоревшая деревня

Гонсалес, его телохранитель одноглазый Сильвер, капитан наемников Джулио Ортега и монах Люк стояли на палубе и смотрели на берег, где в дымке пожарища догорала деревня фишкалиенов[57] Везде виднелись следы недавней неравной битвы.

На рассвете, когда ничто не предвещало беду, к берегу подошел «Гончий пёс». Паровые котлы были погашены, и пароход сносило течением. Рулевой бесшумно подвел корабль к мелководью. Солдаты тут же скинули трап и, стуча сапогами по деревянному настилу, бросились в атаку, извещая окрестности выстрелами и криками о начале большой охоты. За пять минут деревня было окружена. Пинками, прикладами и кулаками наемники вышибали сонных индейцев из гамаков, выгоняли на улицу и сортировали, словно скотину. Застигнутые врасплох, сонные и ошалевшие от ужаса индейцы почти не оказали сопротивления. Да и что можно сделать против винтовок и динамита? Тех, кто сопротивлялся, убивали, остальных связывали приготовленными заранее лианами, надевали на шею деревянные колодки и гнали к реке.

Пули косили индейцев прежде, чем те успевали натянуть луки, и прежде, чем рука выпрямлялась в броске копья. Несколько человек отмахивались палками, не подпуская к себе солдат Ортеги. Сгрудившись в центре деревни, мужчины пытались одновременно защищать женщин и детей, защищаться сами и нападать. «Из множества дел, которые делаются одновременно, хорошо не будет сделано ни одно, так гласит древняя мудрость», — Вачо (Горящий огонь) это знал, но всё равно с упорством обреченного человека продолжал отбиваться от солдат, размахивая сучковатой дубиной. Он был хорошим вождем, смелым и сильным. Это он убил двух наемников Ортеги: одному палицей раскроил голову, а второму проткнул горло костяным ножом.

— А он мне нравится, его надо взять живьем! — крикнул Гонсалес.

Наемники накинули на вождя сеть. Он попытался сбросить её, но метко пущенная бола[58] опутала ноги, кто-то из солдат дернул за ремень — и индеец рухнул на землю. После того как связали вождя, никаких развлечений не предвиделось, отчего Гонсалес заскучал.

— Пора заканчивать с этой деревней.

— Пли! — Ортега махнул рукой.

Облако порохового дыма затянуло центр деревни. Словно скошенная трава, рухнули немногочисленные оставшиеся защитники. Поднялся страшный вой, плач, раздались крики. Женщины кидались к окровавленным мужьям, а дети ползли за ними, цепляясь маленькими ручонками за ноги матерей.

— Какая жалость… Сожгите здесь всё!

В уцелевшие дома полетели горящие факелы. Пламя с гулом рванулось вверх, пожирая камышовые крыши. В небо потянулись белесые ленты дыма.

Через час всё было кончено.

Пепел от пожарища кружил над поляной, оседая серыми пятнами на земле, на листьях и на лицах убитых.

Операция «Всевидящее око»

Пока в деревне добивали индейцев, профессор Рошель носился по пароходу, готовя воздушный шар к полету.

В поблескивающем пенсне, худощавый, носатый, с копной темных вьющихся волос, сверхэнергичный француз был олицетворением прогресса и научной мысли начала XX века. На нём был серый костюм, лакированные туфли и желтый берет. Когда-то он был профессором и читал лекции в Институте горного дела в Париже, но алкоголь и страсть к картам вышвырнули его на задворки города всех влюбленных[59], где его и нашел барон Ротшильд.

Несмотря на раннее утро, на барже кипела работа. Под руководством инженера полным ходом шли приготовления к утренней рекогносцировке[60]. Тихо тарахтел генератор, накачивая гелием воздушный шар, который уже колыхался в воздухе, но еще был бессилен поднять корзину и двух ее пассажиров.

Рошель подозвал «смельчаков» — Бенито и Гуго, которым по жребию выпало стать пилотами воздушного шара. Профессор решил еще раз провести с ними инструктаж на случай непредвиденной ситуации. Летуны стояли замотанные в одеяла, подпоясанные и перемотанные веревками. Они потели, слушали инженера и думали: «Как хорошо было бы, если бы он вообще не взлетел и нам не пришлось бы парить в воздухе на высоте двухсот футов[61], даже будучи привязанными к барже».

— Задача номер один, она же главная. — Рошель прошёлся мимо строя и развернулся, разглядывая притихших пилотов. «Ну и рожи», — подумал инженер, но сказал другое. — Задача номер один — найти озеро и по компасу определить его местоположение. Задача номер два — нанести на карту озеро и его окрестности, реки, протоки, ручьи, болота — всё, что увидите. Задача номер три — определить расстояние в днях пути. Задача номер четыре: если нет озера — ищем горный хребет. И помните: озеро должно быть идеальной формы, как тарелка. Вам всё понятно?

«Пилоты» были как на подбор, сама противоположность: Бенито — высокий, Гуго — низенький; Бенито — курчавый брюнет, Гуго — лысый шатен; Бенито — носастый, Гуго — курносый; Бенито — громила, Гуго — дохляк.

Именно по последнему критерию Бенито и был назначен старшим в группе «пилотов-воздухоплавателей». Ему дали револьвер и компас. Он ответил за обоих:

— Да, сэр, всё понятно!

Летуны натянули на головы меховые шлемы с круглыми очками-»блюдцами», взяли из рук Рошеля планшеты и полезли в плетеный короб, увешанный мешками с песком.

Наполненный газом шар дрожал от нетерпения, желая как можно быстрее и выше поднять корзину, в которой сидели два несчастных человека.

— Давай! — Рошель махнул рукой. Рябой матрос кивнул в ответ и стал раскручивать лебедку, постепенно отпуская веревку.

Шар дрогнул и медленно пополз в небо.

Пилоты, как завороженные, смотрели на исчезающую в тумане баржу, на шевелящиеся макушки деревьев, на плывущие навстречу кучевые облака. Холодный пронизывающий ветер ударил в лицо, перехватывая дыхание.

Пришлось надвинуть «блюдца» на глаза.

Как только шар поднялся выше деревьев, Рошель взял рупор и, задрав голову, крикнул:

— Ну что там?

— Ничего не видно, господин инженер. Кругом одни джунгли, — содрогаясь от ужаса, прокричал старший, пытаясь хоть что-то рассмотреть в мутной дымке.

Напарник тронул старшего за плечо и показал на северо-восток.

— Туда посмотри.

Темная свинцовая туча, словно стена, перекрывала горизонт от края до края. Но не это притягивало взгляд, а то, что творилось в утробе у этого чудища. Всполохи молний и еле слышные раскаты грома не предвещали ничего хорошего.

К ним шла гроза.

Цена жизни — сто дукатов

От страха захватывало дух и хотелось кричать.

— Чертов Гонсалес, говорил я ему, что будет гроза! Упрямый баран! — Бенито в исступлении бил кулаком по мешку с песком.

— У нас кто платит, тот и кабальеро.

— Плевать я хотел на этого кабальеро, проходимец да и только.

— Эй, Бенито, смотри, что это? — младший пилот ткнул пальцем в приближающуюся темноту.

— Туча.

— Нет, вон там, правее, между холмами.

Бенито достал из сумки подзорную трубу, навел туда, куда показывал напарник. На самом деле там что-то сверкнуло. Подкрутив окуляр, пилот разглядел озеро, лежащее в чаше древнего вулкана. Над водной гладью плавали клочья тумана, а само озеро, казалось, парило, выбрасывая в воздух маленькие вихрящиеся струйки.

— Неужели озеро?

— Конечно, озеро! Гонсалес сказал: тот, кто первым увидит озеро, получит сто дукатов. Я, я увидел его! Я!

Гуго принялся танцевать.

Шар дернулся, и ветер перетащил его на новое место, с которого уже ничего не было видно. Озеро исчезло, скрывшись за пеленой облаков.

— Господин инженер! — Гуго разжал руки, которыми держался за стропы, и, сложив ладони рупором, крикнул: — Скажите синьору Гонсалесу, что я нашел его…

«Сто дукатов, — пронеслось в голове у Бенито. — Слишком большая сумма, чтобы отдать её тебе». Старший пилот подхватил напарника под колени и перекинул через край корзины.

Рошель не слышал, что кричал пилот, но его привлек нарастающий вопль. Инженер поднял голову в тот самый миг, когда тело оторвалось от корзины и по всем законам физики понеслось к земле с ускорением.

Хрясть!

Звук был противный, а картинка — еще противней. На берегу лежало то, что еще пять минут назад звалось Гуго, а теперь стало окровавленным месивом.

Побежденные, но не сломленные

Цепочка неровных следов на прибрежном песке вела к импровизированному невольничьему лагерю. Было жарко. От воды парило. Тысячи москитов и назойливых мух кружили над стоящими на берегу людьми.

Гонсалес щелкнул пальцами — и чернокожий слуга подвинул для его светлости массивное кресло из красного дерева. Командор, как он приказал себя называть, уселся на шелковые подушки, достал сигару и стал рассматривать рабов. Кривая злобная улыбка скользнула по его лицу. Слуга перехватил взгляд хозяина, тут же схватил опахало и принялся им неутомимо размахивать над головой Гонсалеса.

Все стоявшие рядом страдали от утренней духоты и были рады этим потокам свежего воздуха.

— Какой у тебя смышленый лакей, — сказал Рошель, подойдя поближе к ним и подставляя под опахало мокрую от пота шевелюру. — Мне бы такого.

— Могу уступить за три процента.

— За три процента я куплю сотню таких, как он.

Три процента — это было почти треть гонорара, который причитался французу в случае положительного исхода экспедиции. Об этом знали Рошель, Гонсалес и барон Ротшильд, который, собственно, и финансировал эту экспедицию. Причем доли распределялись так: пятьдесят процентов забирал банкир, сорок процентов шло Гонсалесу, пять — профессору, два — капитану Ортеге, по одному проценту полагалось проводнику Хуану, одноглазому Сильверу и монаху. Все остальные получали жалование и ни на что не могли претендовать.

— Поставьте их всех на колени, — Альварес жеманно махнул рукой.

— На колени! — перегнувшись через перила, на языке карибов[62], рявкнул капитан Ортега.

Индейцы, понимая безвыходность своего положения, с камнем на сердце опустились на колени. Один только вождь остался стоять. Всем своим видом Вачо презирал белых, смерть и пытки, которые его ожидали.

— Я, кажется, сказал: на колени!

Вачо даже не повернулся в сторону Ортеги. Он смотрел на небо, на реку, на лес, на сожженную деревню. Он как будто запоминал всё, что было так дорого ему. Возможно, он всё это видит в последний раз.

Звеня шпорами, с парохода спустился Ортега и подошел к вождю, он обошел индейца по кругу и снял с плеча винтовку. Все пленники закрыли глаза, чтобы не видеть, как будут убивать их вождя. Но Ортега никогда бы не стал капитаном, если бы всегда поступал по шаблону. Он командир наемников, и ему нужна импровизация. Ловким ударом приклада под колени Ортега подсек индейца, заставив того рухнуть на песок, после чего с силой двинул ногой в спину, оставляя на ней грязный отпечаток своей подошвы. Закинул за плечо винтовку — и развернулся к пленникам, выставляя вперед правую руку и указывая пальцем на командора.

— Вам выпала честь служить великому Альваресу Гонсалесу де Кориньяку, а теперь он лично скажет вам пару ласковых слов.

Гонсалес встал, с силой оттолкнувшись от ручек кресла. Сделал пару шагов по палубе и оперся на перила.

— Отныне и навеки вы принадлежите мне и только мне. Всё, что я скажу, для вас закон. Я могу вас повесить, застрелить, утопить или скормить своим собакам. Другого пути для вас нет. Поэтому вы должны только работать, работать и работать. Это всё, что мне от вас нужно.

Тайна священного озера

Франсуа Рошель подошел к Гонсалесу и что-то сказал ему на ухо, показывая при этом на болтающийся вверху воздушный шар. Гонсалес посмотрел на механика, который не спеша вращал ручку лебедки, то разматывая, то наматывая на гигантский барабан двести футов пеньковой веревки. Улыбка скользнула по лицу командора, и он повернулся к индейцам.

— И еще! Кто из вас сможет показать дорогу к Священному озеру, тому я подарю свободу! — Гонсалес ехидно улыбнулся и добавил: — А еще я разрешу ему искупаться в этом озере.

Солдаты оскалились, предвкушая, как неотесанные индейцы станут в очередь и будут проситься поплавать в озере их предков.

Вачо нахмурился.

Значит, вот их истинная цель. Он знал, что озеро — живое существо, бережно хранящее свою тайну — тайну древнего народа муисков, которые пришли в эту землю много, много веков назад. Постоянно меняющиеся по силе и направлению водовороты надежно стерегут озеро от незваных гостей. Говорят, что на берегу озера есть древний храм, наполненный золотом и драгоценными камнями. Мало кто там был, и еще меньше тех, кто вышел оттуда живым, так как храм стерегут каменные исполины. По одной из легенд, тот, кто прольет свою кровь на жертвенный алтарь, спасет мир, но навеки станет каменным стражем. За ту силу, которую дает храм, он всегда берет жертву — земную жизнь.

Где-то за горами раздался приглушенный рык, переходящий в душераздирающее клокотание. Небо мгновенно потемнело, превращая недоброе утро в недобрый день. Ветер рванул угли и покатил их по земле, раздувая потухшие языки пламени. Деревня вновь занялась, покрываясь мерцающими во тьме огоньками. Кроны деревьев застонали, изгибаясь под натиском приближающейся бури.

Задняя баржа, сорвавшись с якоря, поддала переднюю — и обе с треском притерлись к пароходу. Вода запенилась, подхватила плавающий на поверхности мусор и понесла вниз по течению. В небе ослепительно сверкнула молния, оглушительный раскат грома заложил уши. Ветер изо всех сил трепал шар. Видя, что механик не справляется, Рошель крикнул матросам, чтобы они помогли ему.

И тут произошло то, чего жаждал каждый из тех, кто плыл на «Гончем псе».

— Там что-то есть! — крикнул пилот, показывая на восток. — Я его вижу! Это озеро. Оно огромное, как чаша…

Солдаты, матросы и даже индейцы замерли в ожидании продолжения. Только Вачо смотрел на дрожащий в темнеющем небе воздушный шар как на врага. Встав на колени, он боковым зрением уловил блеск мачете[63], торчащего за поясом у одного из наемников. Этого было достаточно, чтобы решить, что надо делать.

Вачо и его последняя битва

Словно подброшенная пружина, Вачо прыгнул на солдата, сбил его с ног, выхватил мачете и кинулся к барже, которую только что развернуло и прибило к берегу. В одно касание он перемахнул через борт, прыгнул к лебедке и резким ударом рассек канат, удерживающий воздушный шар.

Пуля, выпущенная Ортегой, ударила вождя в спину, сбивая с ног. Последнее, что тот увидел — шар, уносящий корзину в небо. Выпущенный из руки мачете звякнул о палубу. Алая роза расцвела на спине и груди. Пуля прошла навылет. Падая, Вачо улыбнулся и закрыл глаза.

«Помогитеееее!» — неслось над лесом…

Вождь не понял, что кричал обезумевший от ужаса пилот, так как не знал языка белых людей. Зато догадался.

Проклятие, посланное пилотом на голову Гонсалеса

Стена проливного дождя накрыла джунгли.

В черном свинцовом небе среди белесых сверкающих нитей и раскатов грома несся воздушный шар — единственная надежда Гонсалеса на благополучный исход экспедиции.

— Будь ты проклят, Гонсалес, и твоя дурацкая затея с озером! — орал Бенито, с трудом держась за стропы. — Чтоб вы все сдохли!

Ветер уже несколько раз порывался выкинуть пилота из корзины. Балласт в виде небольших мешков с песком раскачивался и стучал по бортам, напоминая каждым своим ударом, что жизнь скоротечна и смерть приходит ко всем без исключения, независимо от статуса и положения.

Вспышка молнии осветила ствол, выхватив прямо по курсу гигантский бразильский орех. Он был огромен: два метра в ширину и почти сорок метров в высоту. Через секунду корзина налетела на исполина. В сплошной темноте раздался удар, хлопки порванных канатов и вопль падающего вниз человека.

У пилота не было шансов выжить.

Шар врезался в дерево где-то на уровне десятиэтажного дома. Ствол, покрытый шершавой и темной от дождя корой, поднимался к кроне. Сквозь проплешины в ней грозно сверкало небо. До ветвей, напоминающих растопыренные пальцы, было столько же, сколько и до земли.

Освободившись от обузы, шар вместе с пустой корзиной взмыл ввысь и, подхваченный ураганом, понесся по небу.

Гости в гости

Кумария — сплошной клубок растений, украшенный гирляндами ослепительных бабочек, ярких, бросающихся в глаза насекомых, прекрасных нежно-розовых, желтых и бледно-голубых орхидей, пахнущих шоколадом и ванилью.

Человек двадцать шли друг за другом среди буйных зарослей.

Словно змея, извивалась человеческая лента между деревьями. Парящий в вышине орел видел, как они неспешно спускались вниз по склону. Солнце уже коснулось края холма, собираясь на заслуженный отдых после тяжелого трудового дня. Сумерки нисколько не смущали идущих через джунгли людей. Уже слышался ритмичный бой барабанов, а предвкушение сытного ужина после танцев грело их сердца и заставляло бурчать изголодавшиеся желудки.

Индейцы были из фратрии[64] «людей гор» рода Кугуаров, и шли они в гости к «людям реки» из рода Кайманов.

Обычно фратрия состояла из нескольких родов, а несколько фратрий составляли племя. Правила, установленные богами в те дни, когда родился мир, запрещали проводить обряд знакомства юношей и девушек в пределах одной фратрии. Поэтому в гости и приглашали чаще всего соседей из других кланов или даже племен.

Впереди шел высокий, красивый и сильный воин по имени Каракара (Сокол) — вождь рода Кугуаров и отец Пват (Обезьянки). Следом за ним — несколько взрослых воинов с копьями и духовыми ружьями. За воинами, ступая след в след, шли те, кто достиг брачного возраста: юноши с луками и девушки с корзинами, полными сочных плодов. Замыкали колонну дети.

Последней шла Пват — симпатичная девочка лет тринадцати в набедренной повязке из мягких листьев пальмы туру. Длинные, черные, как воронье крыло, волосы ласкали её спину, касаясь поясницы. На голове они были схвачены плетеным обручем, а спереди подрезаны в виде косой челки, которая чуть прикрывала лоб. В ушах покачивались тяжелые серебряные сережки, а на шее, ловя свет далеких звезд, мерцали бусы из белого песка, который торговцы называли жемчугом. Перламутровые горошины добывали ловцы в верховьях Мапуэры[65], что впадала в Тромбетас, а та уже непосредственно в Парана-Тинг, что значит Королева Рек[66], несущую свои воды к еще большей воде, за которой, наверное, кончался мир.

Маракуда разговаривает с мамой

Вечерние сумерки ушли, уступив место темному небу, разрисованному бесчисленным количеством звезд. Где-то застрекотал заблудившийся кузнечик — и ему тут же светлячки указали путь, высветив почти невидимую человеческому глазу дорожку. Тихо булькнула в болотной жиже капибара — лохматая водосвинка, похожая на крупного бобра, только без хвоста. Зацепившись за листья перепончатыми крыльями, прошуршала летающая лисица[67], отправляясь на ночную охоту.

В центре деревни горел костер. Пахло жареными лепешками, тушеной фасолью и дымом, который стелился по земле, расползаясь между домами.

Маракуда сидел возле мамы, положив руки и голову ей на колени. Ему хотелось тепла и ласки, и он прижался к матери, чувствуя исходящую от неё любовь. Ваугашин, обняв его, гладила по голове. Вместе они смотрели на прыгающие лепестки пламени и слушали песни танцующих воинов, которые с копьями ходили вокруг огня, выкрикивая ритуальные заклинания.

Маракуда поднял голову и посмотрел на Ваугашин.

— Ты что-то хочешь сказать? — Она нежно провела рукой по его волосам.

— Все смеются надо мной, а Мава говорит, что из меня никогда не вырастет настоящий воин.

— Не верь ему, он просто завидует тебе.

— А сегодня он сломал мой лук и разбросал стрелы, потому что я спрятал его рыболовные крючки.

— Ты сам виноват. А насчет сломанного лука я скажу отцу, чтобы он поговорил с ним.

— Не надо. Я сам.

— Вот видишь, ты уже можешь постоять за себя. А лук отец тебе сделает новый, еще лучше, из пятнистого змеиного дерева. Ну, пойдем, посмотрим на «танец акута».

— Не пойду. Завтра они будут убивать кайманов.

— Так устроена наша жизнь.

— А скажи, мам, Мава — он мне брат или нет?

— Да! Только он твой единокровный брат.

— Это как?

— Когда-то у твоего отца была жена, ее звали Ганеси (Сладкий Тростник). И от неё родился мальчик, которого назвали…а.

— Лягушка! — Маракуда опередил маму.

— Не говори так, он всё же твой брат. Ганеси умерла, когда Маве было всего полтора года.

— А от чего?

— От болезни, которую занесли к нам миссионеры. Я помню этого старика в черной шляпе. Он плавал на лодке от деревни к деревне и читал нам непонятные тексты из толстой книги. А потом люди стали умирать. Он говорил нам, что это грипп и что привезет лекарства, но он уплыл и больше не вернулся.

— Почему?

— Не знаю. Это было так давно. Он всё время чихал и кашлял, а джунгли не любят больных и слабых.

— А потом?

— А потом ко мне пришел твой отец и сказал: «Ваугашин, будь моей женой», — и я согласилась. Так появился на свет ты, мой маленький воин.

— Мам, а вот если Мава — мой брат, почему он такой злой и всё время смеется надо мной?

— Да нет, он не злой, он добрый. Просто он не понимает, почему ты не хочешь ходить на охоту и убивать животных.

— Как же я буду их убивать? Они мои друзья, и я люблю их.

— Я знаю. И они любят тебя. Пройдет время — и люди поймут, что ты не другой, а такой же, как все. Только, в отличие от них, ты понимаешь язык зверей и шепот деревьев. И люди начнут уважать тебя. Ты станешь великим воином, о котором будут рассказывать легенды, потому что у тебя доброе и смелое сердце.

— Мама, расскажи, а почему тебя так назвали — Ручей-у-Дома?

— Когда я родилась, недалеко от деревни забил родник и образовался ручей. На этом ручье мы и познакомились с твоим отцом, тогда он еще был неуклюжим и смешным. Помню, в детстве он свалился со скалы и за это получил имя Каутемок (Падающий Орел).

— Хм, смешно.

— А теперь он прославленный воин и вождь нашего племени. Всё приходит со временем — и опыт, и мужество, и благородство.

Маракуда разговаривает с отцом

К дому неслышно, как и положено прирожденному охотнику, подошел Каутемок — отец Маракуды. Тело цвета обожжённой меди в свете костра казалось еще более стройным и мускулистым. Пятнистая накидка из кожи ягуара прикрывала плечи, а на голове красовалась диадема из красных и желтых перьев птицы арары[68].

Каутемок постоял, прислушиваясь к разговору, и, не выдержав, вышел из темноты, говоря при этом:

— Верно. Верно говорит мать. Всё придет со временем. Только для этого надо учиться пускать стрелы и метать копья. Поэтому ты завтра пойдешь вместе со всеми на охоту.

— Я не пойду! — обижено буркнул Маракуда.

— Что значит «не пойду»?

— Отстань от ребенка.

— Не влезай, женщина. Как он собирается кормить свою семью? — строго спросил отец.

Маракуда насупился и стал смотреть вдаль, тщательно перебирая в голове, чем можно будет их прокормить. Кого «их» мальчик плохо себе представлял…

— Я буду сажать кукурузу, — он тут же представил себе богатый урожай желтых, сочных початков, толстую, похожую на братца жену, пожирающую выращенную кукурузу и таких же толстых детей, — ой, передернулся Маракуда отгоняя видение.

— Кстати, очень полезный продукт, — поддержала сына Ваугашин, — можно еще выращивать кабачки и тыквы.

— Зла на вас не хватает! — Вождь поднялся по лесенке и скрылся в хижине. Из дома донеслось его бухтение по поводу выбора Маракуды. — Кукурузу он будет сажать! Кабачки выращивать! А мясо? В нём вся сила и ловкость. Да с одной кукурузы ноги протянете. Ваугашин, где моя ритуальная маска? Опять, что ли, уборку делала, ничего не могу найти.

— На стене, — спокойно ответила женщина, как будто ничего не произошло.

Из хижины вышел Каутемок с маской крокодила в руках. От горящего в центре деревни костра донеслись дружные крики и учащенный ритм барабанов.

— Сейчас начнется главный танец охоты, — не глядя на Маракуду, бросил отец, направляясь к мужскому дому, возле которого толпились охотники.

Ваугашин встала, оправляя набедренную повязку из свободно свисающих древесных волокон.

— Я пойду, надо помочь женщинам приготовить ритуальный ужин. Приходи к костру.

— Попозже.

Ваугашин ушла, оставив Маракуду в одиночестве.

Паучок Томми и дивная история про летающую тыкву

Крестник Акуты смотрел на поднимающийся выше крыш костер, возле которого кружили охотники. Группа воинов в разноцветных перьях с копьями в руках ходила, пританцовывая, по кругу, изображая сцену охоты на кайманов. С отрывом в полтора метра впереди танцоров шел воин в маске крокодила. Отец изображал хищника, а остальные — преследующих его охотников. Мужчины двигались боком, притопывая правой ногой, будто говоря: «Вот мы за тобой идем, вот мы тебя догоняем, не уйдешь от нас, не спасешься…»

— Хай! — крикнул Каутемок, развернулся и пошёл навстречу охотникам.

— Хай! Хай! — клич возбужденных людей потряс ночной лес. Все, кто шёл за вождем, развернулись и пошли в обратную сторону, притопывая левой ногой. Где-то среди воинов с копьем в руке танцевал Мава.

Маракуда встал и зашел в хижину.

— Все ушли на охоту? — на паутинке с потолка спустился паучок — мохнатое страшилище с выпученными глазами.

— Еще нет. Только собираются.

В целях конспирации паучок еще раз осмотрел дом на предмет подглядывающих и подслушивающих соплеменников Маракуды и, перебирая мохнатыми лапками, пополз вниз. Спустился на пол, пробежал немного и прыгнул на поставленную ладонь мальчика.

Томми — так звали паучка — был размером с указательный палец. Черно-бурые волоски на спине и медно-красные на ногах придавали ему необычайно забавный и вполне безобидный вид, и если бы не восемь лап и мощная челюсть.

— Тебя не было весь день.

— Сначала пускал стрелу в разукрашенные кабачки, потом искал стрелу, которая улетела в джунгли. Потом полол огород. А потом мы с Мартином катались по реке. Представляешь, мы с ним видели воздушную тыкву! Она летела по небу.

— Первый раз слышу о такой птице.

— Это не птица. Я не знаю как, но на них летают люди.

— Надо же! Расскажи, какая она?

— Кто?

— Летающая тыква.

— Когда началась гроза, — Маракуда улегся в гамаке, а Томми посадил напротив себя на сетку — так, чтобы тот мог видеть и слышать мальчика, — мы забрались в дупло старого засохшего дерева инга, больше похожего на скелет, потому что с него кто-то давным-давно содрал кору, чтобы сделать себе лодку. Так вот, сидим мы с ним в дупле и ждем, когда закончится буря. Ветер не воет, а ревёт, в небе всё время сверкает, прямо жуть какая-то. И вот очередная вспышка. Гляжу, а в небе летит что-то похожее на тыкву, опутанную лианами, а к ней корзина привязана.

— Зачем к тыкве кто-то привязал корзину?

— Не знаю, но в ней сидел человек.

— Ух ты! И что, он управлял тыквой?

— Да нет. Не похоже. Скорее он просил о помощи.

— Это с чего ты взял? С такой высоты да еще в грозу ничего же не слышно. — Томми покачал головой, как будто сомневаясь в правдивости рассказа.

— Он размахивал руками.

— А потом?

— А потом вспышка погасла и наступила темнота, а когда вспыхнуло вновь, его уже нигде не было.

— Вот бы найти её!

— Да. Только где же она? Буря не меньше часа бушевала. За это время тыква могла улететь куда угодно. — Маракуда вздохнул и встал. Посмотрел на качающийся гамак и уцепившегося за веревку Томми. Во всех четырех парах глаз, расположенных в форме креста, отражался ужас. Пол мелькал перед паучком, голова кружилась, и его, похоже, тошнило. Маракуда протянул руку, останавливая гамак, снял восьминогого приятеля и опустил на пол.

— Меня сейчас вырвет.

— Только не здесь! Не хватало, чтобы ты уделал пол непереваренными мухами.

— Не напоминай мне о них. Кажется, я объелся.

— Есть надо меньше.

— Я и так сегодня голодал. Всего семь раз поел вместо положенных десяти.

— Это, конечно, прогресс. Ладно, я пойду, а ты давай прячься. Нечего по дому бродить, а то братец мой опять будет вопить, что ты его укусить хотел.

— Да он полный придурок. Вот радости его кусать, только яд переводить.

— Но он-то этого не знает! — Маракуда усмехнулся и выпрыгнул из дома. Посмотрел по сторонам и пошел в центр деревни, где слышались то затихающие, то нарастающие крики охотников.

Отважная Пват из рода Кугуаров

Ночью деревня преображалась.

Окруженная со всех сторон небольшими полями, на которых выращивали маниок, кукурузу, рис и тростник, деревня напоминала затерянный хутор в бескрайней лесной чаще. Колосящиеся сразу за домами серебристо-зеленые стебли сахарного тростника в лунном свете отливали синевой, создавая мистическую красоту. Лунная дорожка перебегала с конических крыш на навесы и сараи. Сбегала по лесенкам и ступенькам — и вновь бежала по земле до следующего дома. Все дома, а их было около тридцати, стояли по кругу. В центре деревни, возле мужского дома, горел костер и пела одинокая флейта.

Звук был фантастический. Наверное, так звучала музыка во времена Миломаки[69], который вышел из моря и научил людей делать флейты из дерева пашиубы[70].

Маракуда встал чуть поодаль от костра.

Сюда не долетали искры, а дым не так ел глаза. Мальчику было неприятно, что праздник был посвящен охоте на кайманов. Акута был его крестным отцом, он это знал с самого детства. Он не помнил, кто ему это сказал, наверное, Кукри-кури, который кружил в ту ночь над ревущими порогами Себур-тероан, или храбрый Аттила по прозвищу Свирепый, который всем рассказывал смешную историю, как отец Маракуды отблагодарил фельдмаршала, наступив на него.

С холмов спустилась прохлада, разбавленная свежестью прошедшего недавно дождя. Щебет дневных птиц сменился треском кузнечиков, уханьем сов и криками лысоголовой котинги. В джунглях, его давно уже ждут Онка и Мартин, а он стоит здесь, в деревне, и не знает, как помочь несчастным кайманам.

К мальчику подошла незнакомая девочка.

Это была Пват. Они были почти ровесники, и почти одного роста, если не считать годовалой разницы, и десяти сантиметров. Пват была выше. Она уже переоделась — если можно так сказать. Сменила мягкие листья на замшевую, расшитую мелким бисером набедренную повязку. Вместо бус теперь на шее висел вырезанный из красного дерева маленький зверек, — талисман рода Кугуаров. Ее кожа была намного светлей, чем у всех индейцев. «Белая медь», — так называл её отец. «Избранная», — говорил дед, тыча в неё пальцем. «Моя маленькая Пват», — ласкала дочку мама.

Симпатичное лицо, чуть выпуклые губки, маленький тонкий носик и огромные голубые глаза, в которых можно было утонуть. В какой-то миг Маракуде показалось, что он теряет сознание, и он затряс головой, пытаясь отогнать видение. Но видение не пропало. Наоборот, подошло почти вплотную, хлопнуло ресницами и сказало:

— Привет. Это ты Маракуда?

Девочка чуть наклонила голову, с интересом разглядывая мальчишку. Их взгляды встретились. Цвет бирюзы в глазах Маракуды и небесно-голубой цвет глаз у Пват. Между ними сверкнула искра, зарождая чувство, которое взрослые называют любовью, а дети дружбой.

— Да.

— Мне о тебе говорил старый Кукрикури.

Из мужского дома с криками, полными торжества по поводу завтрашней охоты, выскочил разукрашенный Мава, на голове которого красовался венок из пальмовых листьев. Следом за ним появились его друзья — Вайяма и Ара.

— Ой, посмотрите, мой младший братец нашел себе новую зверюшку и с ней болтает!

— Поаккуратней со словами, толстяк! — девочка повернулась на голос.

— А ты кто такая? — Мава прищурился, оценивающе рассматривая незнакомку

— Я Пват.

— Обезьянка, что ли? Смотри, как бы мы тебе хвост не открутили, — злобно пошутил тот, кого звали Черепаха.

Все трое закатились от смеха — следствие легкого алкогольного опьянения. Маниоковое пиво ударило им в голову.

— Эй, полегче, а то я тебе все перья на макушке повыдергиваю! — Маракуда вступился за Пват.

— А ну попробуй, недотепа! — Вайяма с вызовом посмотрел Маракуде в лицо.

— Не называй его так, — нахмурилась Пват, чувствуя, как в душе разгорается справедливый гнев.

— А ты, женщина, молчи. Иди лучше лепешек нам испеки.

Пват сделала резкий выпад.

Своей ладонью девчонка захватила кисть правой руки Вайямы, а левой ударила в локоть, выворачивая руку и опуская задиру на колени. При этом она ни на секунду не ослабила зажим, удерживая его руку на изломе. Раздался крик боли. Из глаз Вайямы брызнули слезы обиды, что какая-то девчонка одолела его, да еще при свидетелях.

— Запомни: я — Пват из рода Кугуаров, внучка Кукрикури — хранителя священного озера. Вот так-то. Герой! — только после этого она разжала пальцы и Вайяма, хлюпая носом, смог подняться с земли.

Мава почесал затылок.

— Ну так бы и сказала, а то сразу руки распускать…

— А я вам и сказала. Валите отсюда!

— Ладно, ладно, мы уходим.

Мава, Вайяма и Ара растворились в ночи, словно их и не было. Пват повернулась к Маракуде.

— А правда, что ты можешь говорить с животными? — Пват почесала ногу, которую покусали москиты.

— Немножко.

— А покажи мне вашу реку.

— Пойдем.

Пват просит Маракуду научить её языку зверей

В реке отражалась выплывшая из-за туч луна.

Вокруг трещали цикады, с легким плеском на берег набегали волны, а за рекой шумели джунгли, сквозь которые проносился неугомонный ветер. В зарослях шуршали запоздалые животные, над которыми кружили противно кричащие ночные птицы, требуя тишины.

Маракуда и Пват сидели возле воды и с упоением слушали мелодию ночного леса. Возле ног в темной воде переливалась рябью лунная дорожка, вдоль которой стояли белые лилии.

Ниже по течению реки раздался душераздирающий рев. «Вар! Вар!» — проревело существо и захрустело, пробираясь через заросли камыша.

— Кто это? — Пват повернула голову к Маракуде. — Ягуар?

— Нет, это ревун[71], у них намечался брачный танец, а самка куда-то сбежала. Вот он и зовет её: «Варя! Варя!» Наверное, это её имя. — За рекой хрюкнул тапир. — А это Маипури (болотная свинья), — Маракуда показал за реку. — Вон сидит в кустах. Видишь?

— Да.

— Объелась желудей и ей плохо. Говорит, что больше не будет столько есть. Опять врет, потому что говорит это каждый день.

Пват рассмеялась от души.

— Ладно врать-то.

— Не веришь?

— Не-а, — Пват сняла тряпочный обод, освобождая волосы, и отрицательно махнула головой. Волосы разлетелись и пробежали по лицу Маракуды.

— Щекотно! — Маракуда фыркнул и вытер нос.

— Смешной ты. — Улыбка исчезла, и Пват посмотрела ему в глаза. — А научи меня понимать голоса леса.

— Всё очень просто. Надо очень, очень этого захотеть…

Пророчество старого Боа

Пват загрустила, представляя, что эта задача ей не по силам. Молчание затянулось, и надо было что-то говорить. Она спросила лишь бы спросить:

— Как называется ваша река?

— Это Акута-вау — Каймановая река. А там, за лесом, Солнечные горы, — он ткнул пальцем куда-то в темноту. — А вот там… — Маракуда повернулся на запад. — Там течет Каювин — река Белоголовой Маруди — и каменистые пороги Оман-гашин — мы называем его Водопад-у-Дома». Я там родился. За ним начинается непроходимый лес — Кумария, царство бабочек, змей и белых орхидей.

— И ты там был?

— Да, и не один раз… Там я познакомился с Мартином.

— А кто это — Мартин?

Неожиданно из густой кроны, раскрутившись, словно пожарный шланг, вывалился Мартин и, щелкнув челюстью, повис перед самым носом Пват, болтаясь вниз головой. Полностью упасть на землю ему не давал хвост, который самым кончиком цепко держался за ветку дерева.

— Это я! — представился Мартин и кокетливо стал раскачиваться.

— Ай! — единственное, что девочка смогла выговорить в этот момент. От страха она прижалась к Маракуде, сунув свою ладонь ему в руку.

— Вот, услышал свое имя и решил узнать, как тут у вас дела.

— Привет, Мартин! Знакомься, это Пват.

— Привет!

— Здра-сь-те, — робко, почти шепотом, произнесла девочка. После чего медленно, с каким-то недоумением в глазах, повернула голову к Маракуде. — Он что-то сказал или мне послышалось?

— Он сказал: «Привет, Пват! Это я, Мартин, и я очень хочу с тобой поболтать».

— Но он сказал всего одно слово.

— Точно, одно. Я сказал: «Привет!» — у Мартина было довольное выражение морды, и казалось, что он сейчас лопнет от счастья, что кто-то еще, а не только Маракуда, слышит и понимает его.

— Он сказал: «Привет!»

— Да, я сказал «Привет!» Привет, Пват!

Девочка наклонилась к уху Маракуды.

— Слушай, мне послышалось или я всё же поняла, что он сказал: «Привет, Пват!»? Одно из двух!

— Лучше второе.

— Я тоже так думаю.

— Она заговорила, — Мартин покрутил головой, как бы смотря по сторонам, и вдруг заорал: — Я всегда говорил, что тот, кто влюбится в Маракуду, поймет голоса джунглей!

— Эй, с чего ты взял, что она в меня влюбилась?

— А ты у неё спроси. Я же вижу, как она смотрит на тебя.

— Да не кричи ты, весь лес разбудишь.

— А я и не кричу. Я радуюсь. Сбылось пророчество старого Бoa[72]. Он говорил: «Их будет двое. Двое хранителей нашего мира». — Мартин мгновенно исчез среди ветвей, втянувшись, словно телескопическая антенна. Через секунду он опять свесился перед ними. — Никуда не уходите, я скоро вернусь, только метнусь к бабушке, чтобы рассказать ей про твою подружку.

Не прошло и секунды, как Мартин скрылся среди деревьев.

— Вот это да! — Пват была в шоке и в восторге одновременно. — Такого я еще не видела никогда. Мне кажется, я даже поняла, что он что-то сказал про бабушку. — Она подняла голову и посмотрела на качающуюся верхушку дерева. — А ты видел его бабушку?

— Конечно. Мы гостили у них в мангровой роще. Симпатичная такая старушка, метров двадцать в длину и в ширину так… — Маракуда развел в стороны руки, показывая толщину бабушки.

Над деревьями послышался посвист сойки: «Свьють, свиють». Пват замерла, прислушиваясь.

— Слышишь, сойка завет своих птенцов.

— Точно, а откуда ты знаешь?

— Ты же сам сказал: надо очень, очень захотеть…

— Ну вот и нет проблемы! Теперь ты понимаешь голоса животных. Как насчет утренней охоты?

— А я и не собиралась на неё. Я так, за компанию пришла да кое на кого посмотреть, — она подмигнула ему. — Слушай, а давай предупредим кайманов. Пусть уходят.

— Ты хочешь этого? — Маракуда с надеждой посмотрел на нее.

— Лично я — да.

В реке, отражаясь, покачивалась луна, за рекой шумели джунгли, а над ними неумолимо трещали цикады.

Говорливый Боб

Маракуда поднял с песка ивовый прутик и начал рисовать круги на воде, с каждым разом всё ускоряя и ускоряя вращательные движения. По реке пошла рябь, вода вспучилась, и на отмель выплыла пиранья с приплюснутой головой, выпученными глазами, тупым носом и пастью, усыпанной острыми, как лезвия, зубами.

— Эй, Боб, не хочешь ли узнать последние новости? — Маракуда наклонился к Пват. — Что узнает Говорливый Боб, то узнают все джунгли.

— Он что, болтун?

— Хуже, он еще и приукрашивает. Если сказать ему, что завтра на охоту выйдет десять воинов, то через минуту их уже будет двадцать, а через час — несколько тысяч. Нагонит страху, только держись.

— Привет, Маракуда, — из воды высунулась голова. — О! У тебя завелась подружка, и ты решил похвастаться ею. А она ничего, симпатичная. Я бы с такой закрутил романчик. Разрешите представиться, мисс. Молчаливый… пардон, Говорливый Боб.

— Похоже, ты стал уже заговариваться.

— Это всё от сырости. Ты посмотри, где мы живем: одна тина и ряска, вся река заросла. Вода прогревается на полметра — и всё. А на глубине? Там вообще дубак. А ты же знаешь, у меня ревматизм, это еще с тех пор, как я застрял между корягами и меня чуть не слопала эта старуха. Как ее там, забыл, Чувырла, что ли…

— Чучхела.

— Во, во, она самая. Всё говорила: «Приходи, Боб, поболтаем», — а как застрял, так она тут как тут. Еле увернулся, даже спину сорвал, вот с тех пор и ноет. Я уж и тиной мазал, и на камнях прогревал, и ракушку прикладывал — не помогает. Слушай, Маракуда, а у тебя, случаем, никаких там мазей нет? Ну типа горького миндаля, смешанного с бычьей кровью, или еще чего там, на крови настоянного? Говорят, нам, пираньям, ой как помогает.

— Не-а, нету.

— Жаль… А ты вообще по делу или просто так мне тут голову морочишь?

— Да, дело есть. Вот хотел сказать: завтра будет большая охота.

— На кого? На нас, на пираний? О, кошмар! О, ужас! Всё, я поплыл, надо пацанов предупредить, чтобы сваливали побыстрей.

— Да погоди ты, не тарахти. Охота будет на кайманов.

— Ух! Ну и напугал ты меня. Ты смотри, так больше не шути, у меня чуть сердце из чешуи не вылетело.

Из деревни до реки доносился приглушенный стук барабанов и резонировал, отражаясь от поверхности воды.

— Слышишь, как стучит сердце? Аж эхом по реке разносится!

— Так это барабаны в деревне, — вставила Пват, с интересом рассматривая разговаривающую пиранью и при этом думая о том, как та не задохнется, держа голову над водой.

— Для кого барабаны, а для кого аритмия. Иди, говорят, Боб, предупреди кайманов, а я, может, так переволновался, что с места не могу тронуться?

— Ну так что, сообщишь кому надо?

— Без проблем, ты бы мне только червей накопал.

— Ты же меня знаешь, не могу я подставить их под угрозу насильственной смерти.

— А что? Ты их в рот мне не давай, а рассыпь в воду, типа, пусть поплавают, а я уж с ними сам разберусь

— Хочешь — жареной кукурузы принесу?

— Не-а, не пойдет. Не мой рацион. Ладно, я с Акуты магарыч сдеру. Ты, случаем, не знаешь, где он ночует?

— В затоне, под корягой.

— Да я и сам знаю, нечего меня учить. Это я так, для поддержания разговора. Кстати, ко мне вчера сват[73] приплывал — ну ты знаешь его, Молчаливый Гарри, лысый такой, с откушенным плавником. Так вот, он говорил, что в трех днях пути отсюда вверх по течению видел, как костры плыли по реке.

— Ты что, Боб, костры не плавают по реке!

— Не знаю, за что купил, за то и продал. Ну всё, я поплыл. Надо еще будет к своим завернуть, поделиться новостями.

Говорливый Боб булькнул и исчез под водой, оставив на поверхности реки разбегающиеся круги.

— Ну и балабол, такого я еще не видела. И где ты его нашел?

— Слышала, он про корягу говорил? Так это я его оттуда вытащил.

— Слушай, а как он не задохнулся, когда разговаривал с тобой?

— Жабры под водой были, вот и не задохнулся.

— Ух ты, а я и не подумала. Какой ты умный! — Пват немного отклонилась от Маракуды, собралась с духом и поцеловала его.

Краска залила лицо мальчика.

Тонкая полоска утренней зари коснулась верхушек деревьев, покрывая багрянцем реку и две одинокие детские фигуры.

Как Гонсалес раскрыл тайну великого писателя

В каюте было светло: на палубе работала динамо-машина, от которой питалась лампочка Эдисона, вставленная в красивый резной абажур.

Гонсалес вальяжно покачивался в кресле-качалке.

В руках у него была старая засаленная книга — повесть Вольтера[74] «Кандид, или Оптимизм». В этой книге Гонсалесу всегда нравилась одна глава — семнадцатая, в которой рассказывалось о прибытии Кандида и его слуги в страну Эльдорадо и что они там увидели.

Командор, прежде чем перевернуть страницу, смачно плюнул на палец.

«…Они проплыли несколько миль меж берегов, то цветущих, то пустынных, то пологих, то крутых. Река становилась всё шире; наконец она потерялась под сводом страшных скал, вздымавшихся до самого неба. Наши путешественники решились, вверив себя волнам, пуститься под скалистый свод. Река, стесненная в этом месте, понесла их с ужасающим шумом и быстротой. Через сутки они вновь увидели дневной свет, но их лодка разбилась о подводные камни; целую милю пришлось им перебираться со скалы на скалу; наконец перед ними открылась огромная равнина, окруженная неприступными горами. Земля была возделана так, чтобы радовать глаз и вместе с тем приносить плоды; всё полезное сочеталось с приятным; дороги были заполнены, вернее, украшены изящными экипажами из какого-то блестящего материала; в них сидели мужчины и женщины редкостной красоты; большие красные бараны влекли эти экипажи с такой резвостью, которая превосходила прыть лучших коней Андалузии, Тетуана и Мекнеса. «Вот, — сказал Кандид, — страна получше Вестфалии». Они с Какамбо остановились у первой попавшейся им на пути деревни. Деревенские детишки в лохмотьях из золотой парчи играли у околицы в шары. Пришельцы из другой части света с любопытством глядели на них; игральными шарами детям служили крупные, округлой формы камешки, желтые, красные, зеленые, излучавшие странный блеск. Путешественникам пришло в голову поднять с земли несколько таких кругляшей; это были самородки золота, изумруды, рубины…»

Гонсалес заложил птичье перо между страниц и задумался. Только сейчас он понял, что всё это время превратно трактовал прочитанное. Горы для него были горами, а скалы скалами. Он всегда соотносил прочитанное с Эквадором или Перу и часто изводил себя тем, что не там ищет Эльдорадо.

И вот пришло откровение.

Вольтер зашифровал истинное место золотого города. Гонсалес от нетерпения поднялся с кресла и стал ходить по каюте. Он схватил книгу и впился в страницу: «…Река становилась всё шире; наконец она потерялась под сводом страшных скал, вздымавшихся до самого неба».

Он замер. «Не может река, став шире, потеряться под сводами скал — первое. И второе — никто не называет скалы сводами, это не замок и не подвал. А вот лес…» — Гонсалес поднял палец вверх…

Под сводами леса.

Теперь всё становилось на свои места. Он глянул в иллюминатор. Лес по оба берега вплотную подступал к реке и буквально смыкался над ней, превращая проход в один сплошной зеленый тоннель.

Гонсалес вернулся к книге, вчитываясь в увиденный по-новому текст.

«Через сутки они вновь увидели дневной свет». В слове «сутки» — пять букв. Следовательно, надо читать так: через пять дней. Нет, пять — это мало, — размышлял Гонсалес. — Так сколько же? За пять дней с грузом по непроходимым джунглям можно пройти не более сорока миль. — От нетерпения командор вернулся в кресло, пробежал глазами полстраницы в поисках нужного места. — «Их лодка разбилась о камни; целую милю пришлось им перебираться со скалы на скалу». — Тут он опять отвлекся от чтения. — Целую милю со скалы на скалу. Чушь собачья. Со скалы на скалу можно перелезь только один раз, а вот с острова на остров… — Гонсалес вспомнил, как в сезон дождей Амазонка выходит из берегов, превращая всё в одно сплошное море с небольшими островками зелени. Взял книгу и стал читать дальше: «…наконец перед ними открылась огромная равнина, окруженная неприступными горами»«.

Командор захлопнул томик Вольтера и улыбнулся. «Равнина, окруженная горами». Он вспомнил, что писал по этому поводу Мигель Моралес: «Озеро было окружено со всех сторон горами».

Вот оно где, Эльдорадо!

Гонсалесу захотелось заорать от счастья. Он на верном пути. И если даже Вольтер никогда не читал рукопись Моралеса, то само провидение водило его рукой, марая чернилами бумагу. А раз так…

На самом интересном месте его прервал Сильвер, который, сложившись пополам, протиснулся в дверь каюты.

— Босс, вернулся проводник.

— Пусть зайдет.

Книгу он не стал убирать. Всё равно никто из них не поймет, что хотел сказать Вольтер.

Нашла коса на камень

Сильвер открыл дверь, высунул голову наружу и кому-то кивнул.

В каюту мягко ступая мокасинами, вошел Хуан, бравый метис: поджарый, невысокого роста, в сомбреро и расшитом пончо, наброшенном поверх кожаной рубашки грубой выделки, которую он заправил в точно такие же штаны. Был он родом из Мексики, а дебри Юкотана ничем не отличались от дебрей Амазонки. Разве что там не было таких полноводных рек. Два револьвера системы «Смит и Вессон» торчали из-за красного кушака.

Следом вошли инженер Рошель, Ортега и монах Люк. В каюте собрался оперативный штаб и мозг экспедиции. Рошель отвечал за техническую часть, Ортега — за наемников, а Люк — за идеологию, произнося проповеди, отпуская грехи и подбадривая «потерявших веру в золото» молитвой. Гонсалес же был командором и начальником штаба одновременно.

Сильвер принес корзину с бананами и поставил на стол. Триумвират подошел к столу, с нетерпением ожидая, когда Хуан расшнурует пончо. Наконец он закончил манипуляции с накидкой, стащил ее с плеч и швырнул на стул. Туда же полетело сомбреро. Метис посмотрел на корзину, которая интуитивно вызвала в нём подозрение, отчего проводник перешел на другой край стола.

— Говори! — Гонсалес посмотрел на Хуана.

— Я прошел около тридцати миль на север и столько же на восток в том направлении, куда унесло шар. Но его нигде нет. Проблема в том, что на небе не остается следов, а лес после урагана превратился в сплошной бурелом. Ветер мог унести шар куда угодно. Чертовы джунгли! Они могут похоронить город, не говоря уже про коробку из тростника! — Проводник еще раз посмотрел на кучу бананов и на монаха, пожирающего плоды.

Рошель поправил съехавшее на нос пенсне.

— У меня складывается глубокое убеждение, что пилоту крышка. Прошло уже два дня, а вестей нет. Даже если Бенито выжил, вряд ли он сможет нас найти. Это джунгли, а не Булонский лес под Парижем.

— Упокой, Господи, душу раба Божьего, — монах пошарил глазами по каюте, нашел распятие и перекрестился.

— Мы в любом случае продолжим путь. Наша цель — озеро, а не фотосъемка местных красот! — В Гонсалесе текла не кровь, а ямайский ром, который вспыхивает при одном упоминании о спичках. Командор резко схватил Хуана за грудки и подтащил к себе. — Ты нашел дорогу, проводник?

Но Гонсалес ошибся, думая, что ему можно всё.

Как говорят в народе, «на каждую косу найдется свой камень». У Хуана вместо крови текла текила, которую он иногда превращал в коктейль под романтичным названием «Кровавая Мери». Их глаза встретились, и впервые Гонсалес отвел свой взгляд. Абсолютно лысые веки, без единой ресницы, ни разу не моргнули, пока смотрели в глаза командору.

Гонсалес отпустил ворот рубашки и убрал руки за спину. Это не осталось не замеченным присутствующими в каюте, но они так же отчетливо слышали скрежет зубов, и каждый из них знал, что командор не прощает унижения.

Хорошая новость

Хуан как ни в чём не бывало поправил воротничок и сказал:

— Хорошей дороги по суше нет, а звериными тропами с оборудованием нам не пройти. Кругом протоки и болота, так что лучше двигаться по реке. Как говорят индейцы, легче идти целый день по джунглям, чем перейти реку шириной в сто метров.

— Это почему же? — Монах запустил руку в корзину, вытаскивая очередной банан. Возле него на столе уже лежала кучка располосованных банановых шкурок. Разрезав кожуру ногтем на три части, он с явным удовольствием превращал банановую одежку в свисающие лохмотья. Люк откусил банан и, шевеля челюстями, еще раз повторил свой вопрос: — Ну и почему?

— Вы же не хотите, святой отец, чтобы вас съели? — ответил за Хуана Ортега.

— Как это?

— А вот так… Ам! — капитан наемников щелкнул зубами, со всей силы кусая монаха за плечо.

— Ай! — тот дернулся, наступил на край сутаны и, роняя банан, шлепнулся на пол под дружный гогот окружающих.

— Простите его, святой отец, — Рошель как самый благородный из присутствующих помог монаху подняться.

— Эй, падре, вы что, первый день на Амазонке? — Ортега показал свои идеально белые зубы.

— «Не каркай и не богохульствуй» — вот заповедь истинного христианина. — Растерев хорошенько ушибленный зад, монах сунул руку за очередным лакомством Что-то привлекло внимание падре, и он зачем-то заглянул в корзину. Увиденное заставило разжать пальцы, выпуская вкусный плод. Банан шлепнулся на стол. Над корзиной подняла голову метровая жарарака[75] — единственная из змей, без причины нападающая на человека.

Люк прощался с жизнью, когда меткий выстрел Ортеги снес змее полголовы. Ствол пистолета еще дымился, а капитан наемников уже нес корзину на палубу, чтобы вытряхнуть за борт её содержимое.

Вся эта сцена немного разрядила напряжение, которое возникло в связи с выходкой Гонсалеса, и смягчила проводника. Хуан повернулся к окну и как бы невзначай бросил через плечо:

— Я тут кое-что узнал…

Все, кто был в каюте, перевели взгляды на его широкую спину.

— Прошу вас, сын мой[76], не молчите! — монах не мог унять противную дрожь, поэтому торопил события, чтобы отвлечься.

— Через шесть поворотов реки будет индейская деревня. Это род Кайманов из фратрии «Люди реки», ближайшая фратрия «Люди гор» живут в дне пути от деревни Кайманов.

— А зачем нам эти все люди гор и рек? — Люк смотрел на то место, где прежде стояла корзина. На столе всё еще лежал банан, но, кажется, монах понял, что сей божественный плод он уже никогда не возьмёт в руки.

Хуан чуть помолчал, придавая вес тому, что он скажет.

— Так вот, — он посмотрел на Гонсалеса, — в деревне есть мальчик.

— Что за мальчик? Еще один местный пророк? — сжав зубы, процедил командор, думая о том, что надо срочно избавляться от Хуана и Ортеги, которые водили дружбу между собой и могли стать настоящей проблемой для командора.

Хуану надоело созерцать луну за окном, и он повернулся к присутствующим.

— Нет. Всего лишь мальчик с бирюзовыми глазами.

Гонсалес присвистнул.

— Вот это подарок!

— Брехня. Я излазил все джунгли от Укаяли до Мадейры и не видел ни одного индейца с голубыми глазами. — Молчавший всё это время Сильвер почесал свою трехдневную щетину.

— Возможно, ты облазил всю Амазонку, но ты, наверное, плохо учился в школе, — парировал Рошель.

— Охота за каучуком и за рабами — вот моя школа.

— Так вот. Еще храбрый идальго Мигель Моралес триста лет назад, патер Сан Maнчоc[77] сто восемьдесят и совсем недавно Роберт Шомбург[78] прошли по этим местам и видели их своими глазами. — Рошель развел пальцы рогаткой и поднес к своим глазам. — «Индиос до тапиок» — белые индейцы. Как писал Шомбург, цвет кожи у них намного светлей, чем у других индейцев, а некоторые имеют голубые глаза. Особенно мальчики.

— Не знаю. По мне они все на одну рожу.

— Хорошую новость нам принес Хуан. — Гонсалес в задумчивости потер свой подбородок. — Где живут потомки золотых королей, там и их золото.

— Скажи, Гонсалес, ты что, серьезно считаешь, что он последний из рода муисков? — Рошель взял оставшийся банан, сиротливо лежавший на столе, и откусил половину.

— Возможно. Я обязательно должен его увидеть. И если это так… — командор сжал кулаки и потряс ими в воздухе. — Мы почти у цели, господа. Оро, мучо оро! — Его звучный голос вырвался за пределы каюты, и древний клич конкистадоров понесся над рекой, отдаваясь в каждой заболоченной низине эхом: «Золото, много золота!».

Гонсалес ликовал: две радостные новости за один день. Он понял, что Кандид никогда не был в Перу, и информация, которую принес проводник, хорошее тому подтверждение.

Маленький секрет

Пват ловко орудовала большой деревянной лопаткой, переворачивая йабасы[79] из маниока с ореховой начинкой. Лепешки были разложены ровными рядами на огромном глиняном противне, который стоял на трех камнях. Под противнем мерцали угли, давая жар и распространяя по деревне запах жареного картофеля. На плече у Пват сидел ручной длинноносый тукан и что-то ворковал ей на ухо. Девочка улыбалась и поглядывала на прибрежные заросли, откуда должны были прийти охотники. С тех пор как Маракуда научил ее понимать голоса животных, мир леса для нее преобразился, превративший в точно такое же племя, которое окружало её с самого рождения.

Послышался звон колокольчиков, и из подлеска вышли уставшие и грустные воины. В середине процессии плелся грязный Мава, он буквально тащил по земле тяжелое копье. Последним из зарослей появился веселый и довольный Маракуда, в руке у него был лук, а за спиной торчал нерасстрелянный колчан со стрелами. Воины подошли к мужскому дому и, обессиленные, попадали на землю. Маракуда подошел к Пват.

— Привет, ну как охота? — спросила девочка.

— Один — ноль в нашу пользу, — Маракуда положил лук на землю, снял тяжелый колчан и присел на корточки рядом с Пват.

Если бы кто-то из воинов проследил, куда и зачем пошел Маракуда, он бы заметил, как две ладони соприкоснулись между собой. Дети ударили по рукам, салютуя благородной миссии по спасению кайманов.

— Честно скажу, я больше всего боялась, что этот болтун забудет предупредить Акуту.

— Кто-нибудь всё равно рассказал бы про намечающуюся охоту. Преимущество в том, что Боб мог забыть сказать это Акуте, но он никогда не забудет похвастаться новостями.

Женщины принесли мужчинам воды.

От усталости воинам не хотелось даже шевелиться. Всю ночь они скакали возле костра, а на рассвете ушли на охоту. Целый день бродили вдоль реки, сидели в засаде, отвлекали бдительность тем, что убегали в джунгли, но всё было напрасно. На прибрежный песок из воды не вылез ни один кайман. Солнце перевалило за полдень, когда стало понятно, что охота не удалась. Ближе к вечеру решено было наловить рыбы, но и она куда-то пропала. Пошли за черепахами, но и те исчезли.

Каракара с удовольствием выпил родниковой воды и вернул половинку кокосового ореха женщине, которая дала ему утолить жажду. Вытер губы тыльной стороной ладони и заговорил.

— Каутемок говорил нам, что ваша река — это река кайманов, и их здесь больше, чем листьев на деревьях.

— Да, да, — загалдели индейцы из рода Кугуаров.

— Скажи, Юкка, почему за целый день мы не встретили ни одного крокодила?

— Наверное, мы все прогневали богов, — Юкка только развел руками.

— Да, да, — запричитали индейцы рода Кайманов.

— Удача сегодня была не на нашей стороне. — Старый учитель был раздосадован не меньше, чем Каракара. — Боги предупредили кайманов, и те ушли.

Веселый смех донесся до ушей Мавы, и он посмотрел в ту сторону, откуда послышались голоса. Возле костра сидели Пват и Маракуда. Она угощала его лепешками, которые по праву удачливого охотника должны были принадлежать ему. Его взяла злость.

Мава обвиняет Маракуду и Пват в неудачной охоте

Мава решительно встал с земли.

— Знаю я этого бога, — сказал он, решительно осматривая сидящих у костра воинов.

— Не говори так, лягушка! — шаман нахмурился и стукнул палкой по земле. — Никто не смеет так говорить о богах. Каутемок, — крикнул старик, — как же твой сын пройдет испытание, если не верит в помощь небес? — Юкка поискал глазами вождя, но того нигде не было.

— Я не про богов, — промямлил напуганный Мава, — я в ином смысле.

— В каком? Говори яснее.

— Это Маракуда предупредил кайманов.

Возглас удивления пронесся над деревней.

— Ты это сказал серьезно или пошутил? — учитель просверлил взглядом Маву.

— Серьезно! Он умеет разговаривать с пауками, змеями и даже ягуарами. Я подслушивал за ним. Сначала мне показалось, что он говорит сам с собой. Типа того! — Мава покрутил пальцем у виска. — Я решил посмотреть, выглянул из хижины и чуть не обделался от страха. Это была огромная анаконда, она висела на дереве, и они о чём-то болтали между собой. А потом они исчезли. Грешным делом я подумал, что змея проглотила моего братца. Но он вернулся утром весь грязный, мокрый и довольный.

— Давно это случилось?

— В тот день, во время грозы.

— Что было потом?

— Вечером пришли наши братья из рода Кугуаров и начались танцы. А ваша дочь, — тут Мава поднял голову и посмотрел на Каракару, — с Маракудой ушла к реке.

— Подглядывать и подслушивать нехорошо, но в этом случае оказалось очень даже полезно, — Юкка поднялся, как всегда, опираясь на трость. — Мава прав! Маракуда и Пват предупредили кайманов, и те ушли из нашей реки.

Дети заметили, как встают с земли индейцы, как бросают недружелюбные взгляды в их сторону и как поднимают с земли копья.

— Мне кажется, они догадались, — сказала Пват, разглядывая приближающихся соплеменников.

— И сейчас нам влетит.

— Не дрейфь, тебя только поколотят палками, а меня заставят перечистить всю посуду в деревне. Вот и думай, что хуже.

Кто-то выволок из мужского дома барабан и треснул в него кулаком. Под нарастающие тревожные звуки, разносящиеся над деревней, индейцы стали окружать детей.

— По-моему, пора валить, — Пват дернула Маракуду за руку, увлекая в ту сторону, где еще не сомкнулось кольцо окружения.

— Хаа-ай! — разнесся над деревней воинственный клич, и дружный топот погони погнал детей к реке.

Добежав до откоса, Пват и Маракуда, не раздумывая, прыгнули в реку, уходя сразу на глубину. Следом в воду полетели копья и вопли проклятия.

Не всплывая, работая руками и ногами, дети плыли до тех пор, пока не коснулись корней мангровых деревьев, растущих на противоположном берегу.

Среди тины и коряг показались одновременно три головы — Маракуды, Пват и старого каймана Акуты. Огромные глаза девочки расширились до невероятных размеров, превратившись в восьмое чудо света. От ужаса она чуть не утонула, но Маракуда не дал ей этого сделать, дернул за руку, приводя в чувство.

— Ква, — с головы Акуты прыгнула лягушка, сиганув точно на огромный лист водяной лилии.

— Что, поколотили? — старый кайман лукаво усмехнулся.

— Не успели.

— Да… весело у вас в деревне, — Акута повернул голову и с добродушным прищуром посмотрел на Пват. — Это она с тобой была?

— А ты откуда знаешь?

— Я-то? Да уж вся река знает и весь лес в округе на добрую сотню миль.

Маракуда становится взрослым

Перекидав в реку все копья и выпустив все стрелы, индейцы ушли в мужской дом. Там они держали совет, сопровождавшийся шумом, криком и руганью, после чего часть индейцев из двух родов вышла и направилась к дому Маракуды.

Ваугашин уже знала, зачем они пришли: ей рассказали женщины, видевшие, как за её сыном и дочерью горного вождя гналась разъяренная толпа. Сохраняя видимое спокойствие, она, тем не менее, вся кипела от гнева. «Вы — здоровые мужики, — хотелось крикнуть им в лицо, — и вы погнались за детьми? А если бы ваши копья ранили их или убили? Кто ответил бы за их смерть?» Но Ваугашин была мудрой женщиной, поэтому молчала и ждала.

Шаман вышел вперед и оперся на посох.

Ваугашин чувствовала, что он смотрит на нее, прожигая испепеляющим взглядом. «Подними голову, женщина, и посмотри на меня», — говорил он мысленно. «Ни за что!» — так же мысленно отвечала она, стараясь придать выражению лица более беззаботный и непринужденный вид. Руки ее перебирали лозу, цепляя и сплетая веточки в конструкцию под названием «корзина».

Не выдержав гнетущей тишины, первым заговорил Юкка.

— Ваугашин, скажи нам, это Маракуда предупредил кайманов?

— С чего вы взяли? Он же не умеет разговорить с животными.

— Но мы то знаем, что умеет.

— Так почему же вы не верили ему всё это время?

Юкка помялся, не зная, что сказать.

— Извини нас, Ваугашин. Скажи ему, что теперь верим.

Нестройные голоса разбудили задремавший лес.

— Да, да. Скажи ему.

— Да уж сами и скажите, наберитесь мужества.

Юкка откашлялся.

— Ты не серчай на нас. Как появится, пусть приходит в мужской дом, мы посвятим его в воины.

Мужчины потолкались еще немного, развернулись и двинулись в центр деревни. Когда они ушли, из хижины появился Каутемок.

— Что хотел совет старейшин?

— Посвятить Маракуду в воины нашего племени.

— Вот это другое дело, а то заладили: не стреляет, не убивает… Не в этом счастье. — Вождь подошел к жене, сел рядом и обнял её за плечи.

Отложив в сторону корзину, она склонила к нему голову и, вздохнув, проговорила:

— Вот и вырос наш маленький Маракуда.

Пват и Маракуда расстаются, чтобы вновь встретиться

Маракуда пошел провожать Пват.

Три дня, пока род Кугуаров гостил у Кайманов, пролетели как один. Вдоль засаженных полей дети шли рядом, сцепив руки в замок, но с каждым метром дорога сужалась. Джунгли подступали всё ближе и ближе, пока не сомкнули свои зеленые клещи. Очередной поворот тропинки исчез за сплошной колышущейся стеной. Пват остановилась, завела волосы за шею, пустив их волной по правому плечу.

— Приходи к нам. Тебе надо познакомиться с моим дедушкой. Это он рассказал мне про тебя. Он говорил, что у тебя голубые глаза, а я не верила.

— А сейчас?

— А сейчас верю, потому что я видела их. Они как два блюдца, наполненные чистой водой. — Девочка сняла с шеи амулет в виде маленькой пумы и надела его на Маракуду. — Это тебе. Пусть Великий Кугуар хранит тебя, как хранит наше племя.

— А это тебе, — Маракуда снял свой талисман с изображением крокодила и надел на шею Пват.

— Спасибо, но так поступают только муж и жена, — Пват улыбнулась.

— А я и не против.

— Когда придет срок выбирать жену, знай, что она у тебя уже есть, — она поправила волосы и робко опустила голову. Расставаться не хотелось, и они стояли напротив друг друга, держась за руки и вздыхая.

— Я приду к тебе, — сказал он шепотом и подался к ней.

— Я буду ждать, — Пват потянулась к нему и чмокнула его в щеку. В какой-то момент Маракуда подумал, что время остановилось, но тут раздался приглушенный голос её отца. «Пват, догоняй!» — кричал он, углубляясь в лесную чащу.

— Мне пора, — девочка сорвалась с места и растворилась в утреннем тумане.

Ветер шевелил пальмовые листья у Маракуды за спиной, обмахивая его, словно веером. Когда тень от листьев пальмы туру скользила по земли, казалось, что это рука, которая медленно машет ей вслед.

Зелёный занавес закрылся, заросли сошлись, замкнув стену за убежавшей Пват, но в воздухе всё еще висел её запах: пахло ореховыми пирожками, лилиями и шоколадом. Запах был какой-то сладкий и даже немного дурманящий — от него кружилась голова. Хотелось броситься в заросли с криком: «Пват! Не уходи! Останься!»

Маракуде стало грустно. Он не пошел домой, а решил навестить свой огород, где в аккуратных грядках поспевал урожай. На поляне росли сахарный тростник, маниок, ямс, фасоль. Рядом с бразильским орехом, известным здесь под названием «кастанья-ду-Пара», и плодами какао стояли банановые пальмы, а из земли торчали, ощетинившись, колючие ананасовые кусты. Маракуда прошел между деревьями, разглядывая созревающие плоды. Нашел на тростнике тлю, подцепил её кончиком пальца, поднял руку в небо и громко свистнул, призывая кружащих над полем божьих коровок.

Мава и паучок Томми

Дождавшись, когда Маракуда уйдет провожать Пват, Мава достал копье из-под навеса, убедился, что его никто не видит, и крадучись забрался в хижину.

В темном углу в гамаке из паутины покачивался Томми.

Паучок пребывал в благодушном настрое: он только что слопал водяного клопа и теперь с удовольствием прислушивался, как тот бурчит у него в животе. Тень в перьях и с копьем, ползущая вдоль гамака, должна была его насторожить, но в это время солнечный луч проскользнул сквозь щель в стене и ослепил Томми. Он с удовольствием прикрыл глаза и перевернулся на бок, причмокивая губами.

Мава принял боевую позу, поднял копье, подкинул в руке, пробуя его на вес. В этот момент в дверном проеме появился Маракуда. С того дня, как старый учитель пригласил его пройти обряд посвящения, он стал старше и серьезней.

— Оставь его в покое. Он не сделал тебе ничего плохого, — Маракуда попытался остановить братца.

— Так сделает! Еще не хватало, чтобы он ночью свалился на меня и укусил.

Мава аккуратно ткнул копьем в Томми. Тот, ничего не понимая, в ужасе выскочил из гамака и заметался под самой крышей, ища укромный уголок, чтобы перевести дух.

— Томми не кусается, когда на него не нападает враг.

— Ты хочешь сказать, что я враг? Ты обозвал меня врагом! Ты заплатишь за это!

— Эй, Мава, ты что, наелся сонной травы и у тебя начались видения? Я сказал, что никогда животные первыми не нападают на людей.

— Не учи меня!

— Хорошо, не буду. Только ты не оставляешь ему выбора, а значит, он будет защищаться.

— Пусть только попробует! — Мава чуть отступил в сторону, продолжая удерживать копье перед собой. Он внимательно осматривал жерди и связки пальмовых листьев, не понимая, куда мог исчезнуть паук. Томми спустился за его спиной и сел к Маракуде на плечо.

— Может, попробовать? — шепнул паучок на ухо мальчику.

— Не надо, Томми. Ты же знаешь силу своего яда.

— А было бы здорово проучить этого наглеца…

Мава повернулся на сто восемьдесят градусов, да так резко, что скрипнули пятки, и в ужасе уставился на Томми, восседающего на плече братца.

— Что ты там бормочешь? Хочешь сказать, что говоришь с ним?

— А ты что, не видел?

— Я видел, как ты шевелил губами, но ни слова не слышал от этого дрянного паука, только бурчание в его толстом брюхе. Ты заморочил голову всей деревне, но меня не проведешь. Я не верю тебе! — Он чуть попятился, удерживая Томми на расстоянии копья. Толстая задница Мавы уперлась в стену, и он понял, что капитально влип. Здесь, в узком пространстве, он не сможет реализовать все преимущества, которые дает ему копье. Если честно сказать, он вообще-то никогда не умел им пользоваться. Вот если бы у него был камень или палка — тогда другое дело. Только где же их взять? Мава покрутил головой, стараясь не выпускать Томми из поля зрения. Вон в углу лежи толкушка для приготовления муки. Он сделал шаг в том направлении.

Томми встал на дыбы, угрожающе шевеля передними лапами. Мава замер, покрываясь мелкой испариной.

— Ладно, я пошел. — Маракуда взял двумя пальцами паучка за туловище. — Только предупреждаю тебя: его яд парализует жертву на сорок восемь часов.

— А ну стой! Я первый, — Мава с опаской покосился на Томми. — Что ты ему сказал?

— Я просто попросил не кусать тебя.

— А он?

— А он решил тебя проучить.

— Ну, это… ты ему скажи, что мир.

— Сам скажи.

— Я не умею.

— Ну так учись. Это же просто.

— Не буду, — процедил толстяк сквозь зубы. Мава не был упрямым бараном и у него не было никаких принципов, просто он очень не любил младшего брата. А после того, как Юкка при всех позвал Маракуду в мужской дом, он его просто ненавидел.

Томми спрыгнул на пол.

Мава не выдержал противостояния и с воплем кинулся к двери. Копье попало между ног и сработало как спотыкач. Зацепившись за древко, старший брат вывалился из хижины на всеобщее обозрение.

— Убивают! — Мава полз по земле, лихорадочно перебирая руками, пока не уткнулся в ногу индейца по имени Таруини (Гусеница). Тот был раскрашен желтыми и красными точками, что действительно делало его похожим на ядовитую гусеницу.

— Негоже старшему сыну нашего вождя ползать по земле. — Жилистая рука подняла мальчика за ухо и поставила на землю. Таруини шёл в сторону мужского дома, готовясь вечером принять участие в обряде инициации мальчиков. Мава только мычал, не в состоянии выговорить ни слова, и показывал на дверной проем своей хижины. Дождавшись, когда воин отойдет подальше, он быстро исчез в зарослях.

Последний разговор с отцом

Томми проследил, куда убежал его обидчик, и повернулся к Маракуде.

— А хорошо мы его проучили!

— Я всегда знал, что ты настоящий герой.

— О! Я еще и не в таких передрягах бывал. Помню, битва была с саранчой. Я один, а их тысячи. Вот это была драчка!

— И ты, разумеется, победил?

— Нет, меня ветром унесло. Вот так я и спасся. — Томми почесал лапкой нос. Он не умел врать, да ему, собственно, и не хотелось.

Маракуда оценил мужественный поступок друга, не пожелавшего ради сиюминутной славы соврать. Раздался странный скрип. Оба друга мгновенно повернули головы туда, откуда шел звук. Северная стена хижины заходила ходуном, и в том месте, где жерди были неплотно подогнаны, одна из перекладин отошла, приподнимая пальмовый лист. В образовавшуюся щель протиснулась плоская темно-зеленая голова с выпуклыми, словно пуговицы, глазами, покрытая серовато-зелеными чешуйками с оранжевыми и черными полосками на морде. Между двух сжатых челюстей дрожал язык, раздвоенный на конце.

— Кто это? — Томми побледнел от страха.

Из развороченной крыши торчала голова анаконды.

— Это Мартин.

— Маракуда! — позвала голова.

— Да здесь я, здесь.

— Я нашел её!

— Кого?

— Ну, эту… как её… Тыкву, которую мы с тобой видели.

— Ты нашел летающую тыкву?!

— Да!

— И где она?

— Я видел ее в джунглях возле Священного озера.

— Мы идем туда. Найди Онку!

— Он ждет у реки.

— Эй, я с вами! Я не собираюсь ночевать здесь с этим психом, который тыкал в меня копьем! У меня есть смутное подозрение, что он не оставит своих дурных замашек по выселению меня с жилплощади. А я тут прописан, и документ даже имеется.

— Хорошо. — Маракуда начал собирать вещи, необходимые ему в дальней дороге.

Мартин нашел «тыкву» возле озера, а до него день пути. И там пару дней, а еще вернуться надо, итого три-четыре дня на всё про всё.

Значит, понадобится бутыль с водой, коробка для Томми и трут для костра. В это время года чуть ли не каждый день идут дожди, так что сухая трава не помешает. Всё остальное дадут джунгли: накормят и согреют. Еще нужен нож, чтобы вырезать палочки для трения. Маракуда опустился на колени, разгреб на полу солому и открыл тайник. Засунул руку и извлек оттуда нож в кожаном чехле. Дернул за ручку, вытаскивая клинок и любуясь блеском отполированной стали. Вспомнил, как первый раз вытащил нож из чехла, и его восторгу не было предела, когда он увидел на лезвии отражение своего лица. Этот нож подарил ему Акута, который нашел его на дне Кровавой реки. С тех пор Маракуда ни разу не доставал нож из тайника. Он закрыл тайник, разровнял солому, нож и коробку с Томми засунул в плетеную сумку, которую повесил через плечо. Мальчик осмотрелся и, бодро выпрыгнув из хижины, налетел на отца.

Каутемок с копьем в руке с грозным видом стоял возле дома.

— Ты куда это собрался?

— К Священному озеру.

— Что гонит тебя туда, сын мой? Неужели это дело важнее для тебя, чем посвящение в воины племени?

— Мартин нашел летающую тыкву, на которой летают белые люди!

— Мартин? Я не знаю такого воина ни в одной ближайшей деревне.

— Это мой друг. Анаконда.

— С каких это пор анаконды стали разговаривать?

— Они говорят всегда, просто люди их не слышат.

— Это точно! И где же он нашел её?

— Недалеко от водопада Трёх Сестёр, которые вечно плачут, наполняя слезами Священное озеро.

— Это в дневном переходе отсюда… — Каутемок немного помолчал. — Похоже, сбывается пророчество. Они возвращаются, чтобы выпустить демонов, которые уничтожат наш мир. Так уже было однажды.

— О чем ты, отец?

— Я говорю о проклятии мертвого короля. Ты помнишь легенду, которую много раз рассказывал старый Юкка?

— Да.

— Когда будешь там, ничего не трогай и не бери. Озеро не прощает жадности, — он поднял голову и посмотрел на Маракуду. — Что бы ни случилось, не оставляй места для страха в своем сердце. Ты мой сын, и я, Падающий Орёл, говорю тебе: делай так, как велит твое сердце. — Каутемок положил руки на плечи Маракуде и притянул его к себе. — До встречи, сын мой!

— Я не понял, пап… Что-то случилось?

— Когда-нибудь ты всё поймешь. Иди. Тебя уже ждут, — отец показал на кусты, из которых в нетерпении поочередно выглядывали Онка и Мартин.

Маракуда пожал плечами и убежал, стуча сумкой по бедру.

— А я соберу военный совет. Возможно, последний совет в моей жизни. — Каутемок повернулся и пошел к мужскому дому, где уже толпились воины в ожидании начала инициации.

Мава следит за братом

Мава с дружками стоял под деревом и, сильно жестикулируя, рассказывал про битву с пауком.

— А он большой? — Ара вжал голову в плечи. Он страсть как не любил всяких там членистоногих.

— Кто?

— Да паук, который тебя чуть не сожрал.

— Да вот такой, — Мава развел руки на ширину плеч. По его рассказам выходило, что паук был размером с хороший арбуз.

— Страсть! Я бы не стал с таким биться.

— А я бы сразился, — Вайяма махнул рукой, представляя, как он нокаутирует паука.

За деревьями мелькнул Маракуда и так же быстро исчез в джунглях.

— А куда он собрался? — Ара почесал свой отвислый нос.

— Не знаю. Но если мы пойдем за ним, то узнаем его тайну.

— Я за ним не пойду! Отец сказал, что он колдун.

— Я тоже.

— Трусы! — Мава сошел с тропы и побрел, топча папоротник, в сторону реки. — Смотрите, вот его следы, — крикнул он в надежде увлечь за собой друзей и покрутил головой, прислушиваясь к шорохам леса. — Вайяма, Ара! — позвал он, но ответом ему была тишина. — Предатели!.. Ничего, я сам выслежу его.

Мава вышел к реке как раз в том месте, где возле вывернутой с корнем дикой папайи на берегу стояла пирога[80]. Столкнув лодку в воду, мальчик залез в неё. Пирога качнулась и выплыла на середину протоки. Когда Мава ступил на берег, он видел, как голова брата мелькнула за поворотом реки. Тот был без лодки, но стоял в воде. Точнее не стоял, а шел по ней. Хотя нет. Маракуда не шевелил ногами — стало быть, стоял. Но при этом он удалялся, значит, ехал на чём-то, чего Мава не видел. Брат словно скользил по воде. Не может человек скользить по воде! Прав был отец Ары: Маракуда — колдун, и в лес он ходит, чтобы превращаться в тапира или ягуара, и, скинув человеческую кожу, носится по джунглям, оглашая окрестности яростным воем или рыком. Маве стало страшно и одновременно жалко себя, он всхлипнул и вытер нос. Делать нечего: обозвав друзей трусами и предателями, он не мог вернуться в деревню, не узнав тайну Маракуды. Мава взял в руки весло, окунул его и слегка провел по воде.

Под днищем что-то булькнуло — и темная тень промелькнула в глубине, направляясь в затон с лилиями.

— Ненавижу пауков, змей и крокодилов! — Мава налег на весло, загребая по очереди вдоль каждого борта. — Еще не хватало, чтобы они сожрали меня. Вернусь — перебью в реке всех кайманов. И пауков тоже. — Только сейчас он понял, что поступил опрометчиво, не взяв с собой ничего из оружия. Мава налег на весло, продолжая бухтеть. — Всё равно узнаю твою тайну и выведу на чистую воду!

Послышался ехидный смех. В воде показались рыбки, которые слишком близко подплыли к лодке. Недолго думая, мальчик со всего размаха ударил веслом по воде.

— А ну пошли отсюда! — крикнул он, распугивая стаю рыбешек.

Полчаса Мава усиленно греб, стараясь догнать своего братца. До боли в глазах всматривался в берега вдоль реки, старательно вытягивая шею на поворотах.

Налетевший неожиданно дождевой шквал застал его врасплох. Капли секанули по голой спине, выбили дробь по бортам лодки, пробежав от носа до кормы, спрыгнули в реку, покрывая её пузырями. Небо стало серым и неуютным.

Ветер заскрипел в ветвях, разворачивая их в сторону одинокой пироги, в которой сидел мальчик с веслом в руках. Ветер как будто показывал всем: вот, посмотрите, это плывет Мава — тот, который не верит, что его брат может разговаривать с животными, и тут же закатился в истерическом смехе, трясясь и надрываясь от хохота. С ним хохотал весь лес, шевеля растопыренными ветвями и разбрасывая во все стороны облетающие листья.

Надо было пристать к берегу и поискать убежище.

Нет смысла следить за человеком, если ты не знаешь, где этот человек. Хотелось есть и пить. И если вторую проблему он решил за счет дождя, то первая, как назло, обострилась настолько, что заявила о себе в полный голос в виде стонущего от голода живота. Дождевые ручейки текли по лицу, по плечам, по спине. Набедренная повязка намокла, и в лодке под ногами захлюпала вода. Мава покрутил головой по сторонам. Черные от дождя, шевелящиеся на ветру джунгли окружали его со всех сторон. Он проплыл уже пять ручьев, впадающих в Каймановую реку, но Маракуды нигде не было. Над головой громыхнуло так, что Мава зажмурился. Дальше судьбу испытывать он не захотел и повернул к берегу, где в свете молнии заметил стоящий под деревом шалаш.

Он знал про него.

Это был обыкновенный рыбацкий шалаш, построенный на случай непогоды. В прошлом месяце, когда ходили проверять с отцом верши[81], то ночевали в нём. Отец оставил там немного сушеной рыбы, бобы и твердые, как камень, лепешки, а из оружия — несколько стрел и лук.

Вытащив на берег каноэ, Мава кинул весло на дно лодки и побежал, шлепая босыми ногами по мокрому песку. Его следы тут же размывал дождь, превращая в лунки с неясными очертаниями.

Белые люди — хитрые люди

Хуан и Ортега вышли к реке в тот самый момент, когда на джунгли налетел ураган, обрушив на землю тонны воды. Морщась от тяжелых капель дождя, Хуан окинул взглядом поляну в поисках убежища. Среди молодых побегов бамбука он приметил шалаш из пожухлых прошлогодних пальмовых листьев.

— Там можно укрыться, — сказал Хуан, стараясь перекричать шум дождя, и показал на заросли. Туда они и побежали, проклиная всё на свете. Ветер буквально сбивал их с ног, обдавая контрастным душем.

Метис откинул намокшие ветви, закрывающие вход, и, упав на колени, первым заполз внутрь. Следом, рыча и отплевываясь, забрался Ортега. В шалаше было тихо и тепло. Пахло пальмовым маслом и завядшими цветами, которые обильно устилали камышовую подстилку, прикрывающую землю.

Разведчики были нисколько не удивлены тому, что в шалаше нашлось несколько ломтей вяленой рыбы, горшок с сырой фасолью и окаменевшие лепешки, завернутые в змеиную шкуру. Индейцы всегда оставляют немного провизии в охотничьих шалашах.

Надо было просушить вещи, промокшие насквозь. Но это было второстепенной задачей, главное — оружие, которое должно быть сухим и готовым к бою. Поверх камышовых матов капитан постелил вариш[82]. Мешок был из-под бататов[83], пах мышами и корнеплодами. Поверх него Ортега положил винчестер, револьвер и пояс с патронами.

— И всё? — Хуан с кривой ухмылкой покосился на его вооружение.

— Почти! — капитан кинул на патронташ нож, который прятал в сапоге.

— Уважаю ножи, не то что эти пукалки. — Хуан расстегнул пояс, сбрасывая на мешок обе кобуры. — Я с ним, — он хлопнул по ножнам, из которых торчал здоровенный мачете, — не расстанусь ни при каких обстоятельствах. Даже на Страшном Суде.

Но Ортега не слушал его. Он пристально смотрел в щель в стене шалаша.

— Что там? — Хуан присел рядом.

— Кто-то бежит сюда.

— А ну дай посмотрю! — Как всякий, в чьих жилах течет хоть капля индейской крови, Хуан обладал отменным зрением и мог с трехсот шагов попасть в самую мелкую монету.

От пироги, вытащенной на берег, в их сторону, бежал индейский мальчик.

То, что это был ребенок, Хуан не сомневался, несмотря на сплошную сетку дождя. На вид лет тринадцати-четырнадцати, достаточно упитанный… Этакий пирожок с ножками. И, кажется, Хуан знал его. Тот самый толстяк, что с воплем выскочил из крайней хижины, когда метис высматривал мальчика с небесно-голубыми глазами. Мальчишка истошно орал, и пришлось срочно ретироваться из деревни.

— Просто подарок судьбы.

— Что там? — Ортега присел рядом, стараясь заглянуть напарнику за плечо.

— Он бежит сюда. — Хуан поднял мешок. Оружие со звоном рассыпалось по полу. — Стань на ту сторону. Ты знаешь, что делать. — Метис швырнул капитану мешок, а сам взял с пола веревку.

Мава попадает в плен

Гонимый голодом больше, чем дождём, Мава не обратил внимания на открытый лаз. у самого входа рухнул на колени и, быстро перебирая руками, вполз в шалаш. Его голова плавно вошла в темноту. Пахло мешковиной и гнилым картофелем. Мава хотел проползти вглубь и осмотреться, но руки сами собой подсеклись, легли вдоль туловища, и то, что он принял за шалаш, оказалось мешком. Сквозь ткань он видел две тени, похожие на гигантских пауков, которые не спеша перебирали лапами, пеленая свою жертву.

Кто был жертвой и что, собственно, произошло, Маве не надо было объяснять. Из всех событий сегодняшнего дня выходило, что его нападение на Томми, как братец называл своего дружка, не осталась без возмездия. Тот маленький гаденыш пожаловался своим родственниками, гигантским паукам-птицеедам, и они устроили засаду. О том, что они сделают с обидчиком их родичей, можно было только догадываться. По всем законами гастрономии получалось, что его сначала растворят в слюне, а потом высосут, словно кисель, или скормят своим детенышам — маленьким паучкам.

Мава взвизгнул, но тут же затих, получив удар кулаком в бок.

Незнакомый голос, на чужом языке, что тот прохрипел ему в ухо, но что Мава не понял. Он старался вести себя тихо и не злить своих похитителей. Единственное, что он сделал — пукнул от страха. Как казалось мальчику, сделал он это тихонько, но запах был невыносим. Те, кто его поймал разразились руганью и наградили толстяка отменной порцией тумаков и подзатыльников, чем привели его в неописуемый восторг.

Так могли ругаться только люди, а это значит, его не сожрут четырехглазые птицееды.

Часть 3. Тайна Священного озера

Страшная история про череп, рассказанная в дупле

«Сезон дождей не лучшее время для путешествий по джунглям», — любил шутить Маракуда, но ему нравилось это время года. Дождь полоскал не на шутку, превращая ручьи в полноводные реки, а низины — в настоящие озера.

Четверка друзей сидела в дупле и время от времени поглядывала на темный проем, за которым сверкали молнии. Онка, Мартин и Томми под всполохи молний слушали страшилку, которую им рассказывал Маракуда.

Мальчик говорил не спеша, вкладывая в каждое слово столько эмоций, сколько мог себе позволить, чтобы преждевременно не напугать слушателей.

— В устье Пуда-вау (Черная река) жил охотник по имени Нофуетома…

— Странное какое-то имя, — шевеля усами промурлыкал Онка.

— Тебе не интересно — ты и не перебивай, — прошипел Мартин, глянув на ягуара.

Маракуда будто не слышал их пререканий, лишь понизил голос, медленно нагнетая атмосферу страха.

— Он был хороший колдун. Много чего изобрел, но вершиной его искусства стал корень карай. Некоторые думают, что такого растения нет, но они ошибаются, потому что найти карай не так-то и просто. Много ложных и слабых корней, но тот, кто намажется соком настоящего карай, видит в темноте. С тех пор ночь для Нофуетомы сделалась светлее дня, он стал от заката до рассвета бродить по лесу и выгребать из-под пней и поваленных деревьев древесных лягушек. Охотник приносил их домой и заставлял жену жарить их. Рыбной ловлей Нофуетома теперь тоже занимался исключительно по ночам: приходил к реке и бил острогой столько рыбы, сколько хотел. В лесу он ставил силки и капканы на тапиров и длинноносых муравьедов. — Маракуда полусидя перевернулся на другой бок. В дупле было тесно, но в то же время сухо и тепло. Мальчик потер затекшее плечо и продолжил: — Не удивительно, что в лесу у него было много врагов. Отомстить Нофуетоме вызвались жабы. Они незаметно проникли в его жилище и устроились кто под бревном, кто под камнем, кто под брошенной старой корзиной. Всякий раз, когда Нофуетома уходил в лес, жабы вылезали из темных углов и окружали хозяйку дома. Медленно переступая, они приближались к несчастной женщине, совершенно терявшей способность двигаться. Жабы забирались на нее и начинали потихоньку объедать. Кожа, мясо и кровь таяли, скелет разваливался…

— Какая мерзость! — Мартин сглотнул подступивший к горлу ком и вытянул шею, чтобы лучше слышать.

— Тихо ты, — не глядя на анаконду, цыкнул ягуар.

Томми ничего не сказал, только его глаза еще больше расширились, наполняясь ужасом.

Не обращая на них никакого внимания, Маракуда продолжал свой рассказ.

— Подходя к дому, Нофуетома имел обыкновение стучать по корню дерева, росшего у тропы. Этим он желал напомнить жене, что пора подавать мужу жареных лягушек, лепешки и пиво. Он не знал, что посылает предупреждение жабам. Услышав стук, те восстанавливали женщину из останков и отнимали у нее память. Когда муж входил, она лишь жаловалась на страшную головную боль и, худея день ото дня, отказывалась принимать пищу. Однажды Нофуетома забыл ударить по корню. Отворив дверь, он увидел кучу окровавленных костей на полу, а в гамаке — дочиста обглоданный череп. Пока охотник обдумывал, как ему поступить, череп подскочил и вцепился в него. Нофуетома попробовал отбиться, но тот укусил его за руку. Каждая новая попытка избавиться от черепа влекла за собой всё более жестокое наказание. «Что, не нравится? — ухмылялся череп, видя успех дрессировки. — Привыкнешь! Это тебе за то, что позволил жабам меня сожрать!» С того дня жизнь колдуна превратилась в кошмар. Он постоянно голодал, потому что череп всё пожирал. Свои нечистоты череп извергал на тело Нофуетомы. Спина и плечо у него почернели и стали заживо гнить, густой рой мух сопровождал охотника, куда бы он ни направился. Когда колдун попробовал смыть грязь, череп больно укусил его в щеку. Нофуетома чувствовал, что долго не протянет, если не придумает какой-нибудь хитрости. Череп проявлял недюжинную прозорливость и ловкость, и все попытки избавиться от него терпели неудачи. И всё же Нофуетома не зря слыл колдуном. Однажды ночью он сумел втайне от черепа побеседовать со своими амулетами. Духи-хранители дали совет: «Обещай накормить череп рыбой, а потом попроси его слезть — мол, надо вершу проверить». Желание полакомиться рыбкой пересилило осторожность. Череп нехотя соскочил с живого насеста на поваленный ствол дерева. В то же мгновение Нофуетома прыгнул в реку и поплыл под водой, сколько позволяло дыхание. Затем вскарабкался на берег и побежал к своему дому. Захлопнув дверь, он припер ее жердью. Череп прискакал следом, остановился и вдруг закричал голосом жены…

Маракуда раскинул руки, растопырил пальцы и, сделав страшную гримасу, заорал нечеловеческим голосом:

— Отдай мою терку для маниока!

На стенах дупла, в котором они сидели, появилась страшная тень с широко раскинутыми руками и десятью пальцами, расставленными, словно когти.

— Аааааа! — три голоса слились в один, и троица слушателей шарахнулась к противоположной стене. Будь у дерева чуть тоньше кора, они точно бы вывалились из дупла, проломив ствол изнутри.

— Страшно? — Мартин заглянул в глаза Томми.

— Дааааа, — паучок никак не мог прийти в себя, и, как самый маленький, дрожал, словно лист на ветру. В горле пересохло, и ему дико захотелось пить.

Онка и Мартин, открыв рот и выпучив от страха глаза, смотрели на Маракуду. После того как он их напугал, им всё время казалось, что это череп разговаривает с ними. Мартин первым пришел в себя и хвостом сначала себе, а потом и ягуару прикрыл отвисшую челюсть.

Встреча с говорливым Бобом

Дождь прекратился, выглянуло солнце, и весело защебетали птицы. Желто-красные осы, темно-фиолетовые махаоны, прекрасные шоколадницы кружились над поляной, смакуя водичку, настоянную на сладком нектаре, которая капала на землю из переполненных цветочных бутонов.

Маракуда первым вылез из дупла.

Следом за ним, с опаской поглядывая по сторонам, выбрались ягуар, анаконда и паучок. Солнце, пробившееся сквозь кроны деревьев, улучшило их настроение, испорченное невеселой историей про череп.

Друзья устроились рядом с деревом и пообедали лепешками. Собрав крошки, Маракуда отдал их огненным муравьям, которые тут же утащили их в муравейник, чтобы угостить свою королеву. Мальчик встал, разминая затекшие ноги, и посмотрел на Мартина.

— Далеко еще?

— Вон за тем холмом, — Мартин кивнул головой, показывая на возвышающийся перед ними крутой холм, густо поросший джунглями.

— Ну что, пошли? — Маракуда посадил Томми в коробку, засунул нож за пояс и перекинул сумку через плечо.

Метров через триста тропинка, вместо того чтобы идти в гору, пошла под уклон и стала спускаться в овраг, заросший гигантскими папоротниками. Троица не спеша ползла вниз по склону. Четвертым в компании охотников за летающими тыквами был Томми, но он в расчет не брался, так как сидел в коробке. Лес полностью сомкнулся над их головами, и они с трудом продирались через сплошной клубок растений. Чавкая мочажиной, друзья подошли к поваленному дереву, которое лежало поперек ручья. Перепрыгнуть полноводное препятствие не представлялось возможным. На ту сторону был всего один путь — через мостик в виде скользкого, покрытого тиной, лысого ствола.

Ручей пенился и клокотал возле дерева, перекатывался через него, обдавая путешественников хлопьями пены и ледяными брызгами. Тридцатиметровый ротанг, которому кто-то давным-давно обрубил сучья, служил отличным мостом и надежным средством для переправы.

Онка решительно прыгнул на ствол и, крадучись, пошел по нему, не оглядываясь и не смотря по сторонам. Его усы, словно антенны, вытянулись вперед, сканируя стену стоящих перед ними джунглей. Весь его вид говорил о том, что он готов предотвратить любую опасность, которая выскочит из зарослей. Джунгли молчали, и ягуар качнул хвостом, приглашая друзей последовать его примеру. На бревно ступил Маракуда, бережно придерживая рукой коробку с Томми. Анаконда опустилась в воду и, содрогаясь от холодной воды, поплыла параллельно бревну.

— Ух! А вода-то ледяная! — Мартин высунул голову и передернулся всем телом.

— Горная. — Онка остановился на бревне. Он смотрел на пузыри, поднимающиеся из глубины ручья, не понимая, кто их пускает.

Маракуда подошел и стал рядом.

— Что там?

— Не знаю, — пожал лопатками ягуар.

— Может, болотный газ? — Мартин посмотрел на друзей.

— Откуда в горном ручье болотный газ?

— И то верно, — анаконда опустила голову в воду, стараясь разглядеть, кто там пускает пузыри.

Неожиданно из воды выскочил зубастый, абсолютно лысый череп и, подняв фонтан брызг, шлепнулся назад в ручей.

— Привет честной компании! — успел крикнуть череп, выписывая в воздухе кульбит.

Вопль ужаса прокатился по лесу.

Онка и Маракуда одновременно сорвались с дерева, придавив Мартина к илистому дну. Падение в ледяную воду было не очень приятным, а для Томми, оно могло оказаться вообще смертельным. Барахтаясь возле бревна, Маракуда вспомнит про паучка, сорвал с себя сумку и выставив руку из воды, поднял сумку головой.

Ухватившись за срубленный сук, мальчик забрался на поваленное дерево. По бревну щелкнули когти, впиваясь в почерневший от времени ствол. Онка выпрыгнув из воды, сел рядом с Маракудой. Он всё время шипел и скалился на воду. Мартин тоже забрался на дерево, посчитав, что перед угрозой нашествия черепа лучше держаться всем вместе.

Маракуда открыл коробку.

— Что это было? — прохрипел Томми. На мокрой соломенной подстилке сидел обалдевший от водных процедур съемщик жилья и кашлял. В крышке были отверстия для воздуха, через которые вода и попала в коробку чуть не утопив паучка.

— Не знаю. — Мокрая шерсть ягуара встала дыбом при виде злобного оскала.

— Я вижу его, — прошипел Мартин, вытягиваясь в сторону приближающегося к ним предмета.

— Так это же Боб! — Маракуда вытащил паучка, убедился, что с ним ничего плохого не произошло, и посадил назад.

— Я сейчас его сожру! — Онка щелкнул челюстью.

— А я его задушу, — Мартин напряг свое мускулистое тело.

— Могу вколоть дозу смертельного яда! — пискнул Томми из коробки.

Из воды высунулся Говорливый Боб.

— Не так быстро, ребята. Мы еще не поговорили, и я не узнал, куда это вы так спешите, а меня уже сожрали, задушили и отравили.

Все вздохнули с облегчением. Главное, что это был не «лысый череп», в существование которого поверил даже Маракуда.

— Извини, Боб, нам сейчас некогда.

— Вот так всегда. Тебе даже некогда поговорить с несчастным Бобом, который молчит целыми днями и умирает от скуки. Ты меня совсем не жалеешь и не приносишь речных червяков. Давай так: или ты мне всё рассказываешь, или я от вас не отстану.

— Вот привязался, как банный лист, — Онка недовольно посмотрел на пиранью.

— Тебе же сказали: отстань, это военная тайна. — Мартин свился в клубок, пытаясь согреться.

— Ух ты… Военная тайна! Эй, ребята, я умею хранить тайны! Только скажите, в чём она заключается.

— Теперь об этом будет знать весь лес, — Маракуда укоризненно посмотрел на Мартина.

— А я молчал, — змея покачала головой.

— Я тоже, — Онка утвердительно стукнул хвостом по бревну.

— И я, — Маракуда развел руками.

Все взоры обратились к Томми.

— Эй, я чуть не утонул! И вообще я ничего не знаю про летающую тыкву.

Маракуда захлопнул коробку, спасая Томми от нападок друзей.

— Ой, ой! — Боб аж свистнул от удивления. — Ладно, ребята, не суть, кто проговорился. Половина тайны ушла, осталось слить вторую — и мы квиты. Я же предупредил Акуту об охоте и спас тысячу жизней.

— А ведь не отвяжется, — Маракуда повесил сумку на плечо и спрыгнув с бревна зашагал по тропинке вдоль берега. Все потянулись за ним, а Боб поплыл параллельно их ходу.

— Отвяжется, если подняться выше в горы.

— Я за вами и по горам поползу.

— С каких это пор пираньи по горам стали лазить?

— С тех самых пор, как утренний дождь выгнал реки из берегов. Меня, полусонного, бушующий поток забросил не куда-нибудь, а в эту глухомань. И здесь я встретил вас. Как мило! — Боб прослезился, наполняя и без того переполненный ручей. — А вы не хотите сказать мне тайну.

— Чего он сказал?

— Ругается, наверное.

— Ладно, Боб, мы тебе говорим, но это секрет.

— Нет проблем, буду нем как рыба.

— Мартин нашел летающую тыкву, на которой люди с кожей белого лотоса и волосами на лице скользят по небу.

— С волосами? Вы ничего не путаете, ребята? Может, с чешуёй?

— Ты еще скажи, с жабрами и плавниками, — Маракуда сбавил шаг, поджидая, пока подтянутся остальные. — Боб, не путай людей с рыбами.

— А, ну да, я совсем забыл, что вы отличаетесь от нас не только ногами. Ну и что дальше? А то меня сейчас разорвет от любопытства!

— Это нам и нужно, — хохотнул Онка.

— Я обиделся, — Боб скривил рот, попытался замолчать, но не смог. — Может, мне не хватает общения, так сказать, психологического тренинга? Нет бы прийти, сесть на бережок и спросить: «Ты не хочешь поговорить об этом, Боб?» А я отвечу: «Да нет, Маракуда, мне это совсем не интересно». А ты: «Да нет, Боб, послушай, это же суперновость!»

Маракуда остановился и повернулся к Бобу.

— Так ты будешь слушать или решил плыть за нами и бурчать?

— Я весь во внимании!

— На этой тыкве люди летают по небу, и мы думаем, что это охотники за сокровищами, которые ищут Священное Озеро.

— Ищут сокровища? Вот это новость! Откуда ты знаешь?

— Помнишь, ты говорил, что Молчаливый Гарри видел костры на реке?

— Помню.

— Так вот, костры не на реке, костры на плотах.

— Класс! Наконец-то есть стоящее дело. Я соберу армию, а то парни застоялись в этих болотах и им нужна хорошая встряска. После блестящей победы они дадут мне новое имя — Непобедимый Боб.

— Смотри только, чтобы не стал Жареным.

— Пардон, это не входит в мои планы. И вообще, я тут подумал: может, стоит отложить атаку до лучших времен? Пока не подойдут резервы.

— Ну что, мы квиты и можем идти? — мальчик махнул рукой, прощаясь с назойливой пираньей.

— Валите, а я пока речь приготовлю. С громким названием «Обращение ко всем жителям затонов, перекатов и отмелей в связи с надвигающейся опасностью». — Боб развернулся, нырнул и помчался вниз по течению. Туда, где Поко-вау (Золотой ручей) впадает в Акута-вау (Каймановую реку).

Торт для толстяка

Маву бесцеремонно вытряхнули из мешка на палубу «Гончего пса».

Не ожидая такого поворота в своей судьбе, братец Маракуды попытался залезть под стол, за которым сидел Гонсалес, чем вызвал гомерический смех всех, кто в тот момент находился возле командора: профессора Рошеля, монаха Люка и одноглазого Сильвера. Смеялись даже Хуан и Ортега, которые принесли мешок с Мавой. Смеялся даже сидевший в клетке старый попугай, подражая людям: «Хе, хе, хе».

— Вытащите его оттуда, — закатившись в очередном приступе смеха, проговорил Гонсалес, заглядывая под стол.

Сильвер схватил мальчишку за ногу и потащил из-под стола. Мава хныкал, как девчонка, цепляясь руками за всё, что попадало ему под руку: за ножку стола, за кольцо, которое вело в трюм, и даже за ногу профессора.

Не ожидая, что его схватят, Рошель от страха дернул ногой и громко выругался.

— Карамба! Дикарь меня хотел укусить! — вскричал француз, добавив очередной приступ смеха.

Вдобавок ко всему Ортега рассказал, как они с Хуаном чуть не умерли в шалаше от ядовитых газов, пущенных толстяком, чем вызвали еще одну порцию дикого хохота у всех, кто был на палубе.

Маву подняли и поставили перед Гонсалесом.

От страха вся кожа мальчика покрылась мелкими мурашками. Первый раз в жизни он видел белых людей. Изо рта они пускали дым, у них росли волосы на лице, они носили брюки, рубашки, сапоги и шляпы. Но больше всего Маву пугало то, на чём они плыли — непонятное строение с деревянными колесами, которые молотили по воде, перемешивая реку.

Внутри плавучего дома всё ревело и грохотало так, словно сам великий Макунайма орудовал возле печи, превращая людей в животных, а непокорных в камни: он был великий шутник, и из его хижины всегда валил черный дым, а над дымоходом летали искры. Мава никогда не слышал, чтобы у Макунаймы был плавающий дом, и поэтому он с ужасом взирал на проносящиеся мимо берега. «Дом, который смог добраться до их деревни», — от таких мыслей стало страшно. Толстяк задрожал так, что зубы стали выбивали ритмичную дробь: «Тука-тука, тука-тука», — как стучали барабаны в то самое утро, когда старый Юкка устроил им смотр. За домом плыли два деревянных корыта, на которых стояло что-то еще более страшное и угрожающее, похожее на гигантскую терку для маниока.

Бородатые, давно не мытые лица скалились и тыкали в него пальцами.

— А он пухленький!

— Хорошо пойдет с рисовой кашей!

— Интересно, сколько фунтов мяса в этом поросенке?

— Шашлык будет что надо, с перчиком и солью!

Мава то бледнел, то краснел, ничего не понимая, но чувствовал, что говорят про него — и что-то не очень хорошее. Видя, что ничего плохого не происходит: ему не вспарывают живот и не сажают на кол, — он подавил свой страх и пожал плечами.

— Я ничего не понимаю! Что они там говорят? — пролопотал он, обращаясь больше к попугаю, чем к людям Гонсалеса.

— Они хотят тебя съесть, — сказал метис на языке карибов. Посмотрел на мальчика и зевнул, показывая полное равнодушие к данной теме. — Но ты не бойся, лично я тебя есть не буду.

Хуан и Ортего были единственными, кто знал язык индейцев, проживающих в верховьях Риу-Бранку. Мава остолбенел и чуть было не спросил: «Это почему?»

— Ладно, повеселились — и хватит. — К мальчику подошел Гонсалес и ткнул в него пальцем. — Переводи, — не глядя на метиса, бросил в его сторону, командор. — Ты знаешь, кто я?

— Он спрашивает: ты знаешь, кто он?

Мава смекнул, что лучше со всем соглашаться, и кивнул.

— Ты Макунайма, который имеет большой плавающий дом.

— Что он сказал?

— Он сказал, что ты бог! И у тебя есть большой плавающий дом.

Гонсалес улыбнулся. Ему начинал нравиться этот мальчик, похожий на сдобную подрумяненную булочку.

— Спроси, хочет ли он прислуживать богу.

— Бог спрашивает, хочешь ли ты служить ему.

Вместо ответа Мава повалился на колени и пополз к Гонсалесу, выкрикивая одно и то же:

— Макунайма сделал меня своим слугой! Макунайма сделал меня своим слугой! — Толстяк добрался до руки командора и припал к ней.

— Ну, полно тебе, пупсик! — Гонсалес отдернул руку. Ему льстило, что индейский мальчик признал в нём бога, но этого было мало. Ему нужно было озеро, наполненное сокровищами, а не титул. Командор уселся в кресло, а Маве разрешил сесть на палубе возле своих ног.

Монах принес тарелку с печеньем и поставил на стол. Гонсалес взял кругляшок и протянул толстяку.

— Скажи, пончик, у вас есть кто-нибудь в деревне, кто может говорить с лесом?

— Как это? — мальчик взял печенье, очень похожее на солнечный диск.

— Ну, значит, понимать, что говорят деревья, что говорят животные.

— У нас все могут, даже я, — проговорил Мава, с наслаждением опуская в рот печенье и чувствуя, как «солнце» тает во рту.

— Ты?!

— Каждый индеец с детства может читать следы, предсказывать, будет ли сегодня дождь, знает все съедобные травы и растения.

— Я не о том, бестолочь!

Мава потянулся за печеньем, но получил по рукам.

Лакомство было таким сладким! К тому же сыну вождя тоже захотелось побыть немного богом и съесть еще несколько «солнечных дисков». Что же еще сказать своему новому хозяину?

— У меня есть брат, он знает не только повадки зверей — он может с ними говорить.

— А кто твой брат?

— Маракуда.

— Он похож на тебя?

— У него более светлая кожа и глаза цвета неба.

Гонсалес присвистнул.

— Значит, и ты из рода муисков?

— Нет, у нас разные матери.

— Жаль, очень жаль. И где же сейчас твой брат?

— Я не знаю… Я следил за ним, но вот эти, — он показал на Ортегу и Хуана, — прервали моё расследование.

— Так его что, нет в деревне? — монах Люк доел оставшееся печенье и похлопал ладонями, сбивая с рук прилипшие крошки.

— Нет.

— А что же ты нам голову морочишь? — Гонсалес в нетерпении сгреб со стола карту. — Ладно, черт с ним, с твоим братом. Ты знаешь дорогу к озеру?

— Да! — Мава поднял голову и улыбнулся. Ему был приятно от того, что он не подвел своего бога.

Гонсалес от радости хлопнул в ладоши.

— Всем шампанское, а для нашего нового друга пусть корабельный кок[84] испечет торт.

Через час «Гончий пёс» с двумя баржами на прицепе сменил направление и, медленно перебирая деревянными колёсами, вошел в Каймановую реку.

Священное озеро

С момента встречи с Говорливым Бобом прошло не меньше чем полдня. Солнце стало клониться за горизонт, коснувшись пылающим диском верхушки холма, к которому они так стремились.

Впереди мчался Онка. Маракуда бежал следом, перепрыгивая через поваленные деревья, по бедру хлопала плетеная коробка, из которой выглядывал очумевший от тряски Томми. Дороги не было, и вся компания следила за мелькающим кончиком хвоста Мартина, который шуршал где-то впереди. Пятнистое тело то и дело пропадало из виду, теряясь в густых зарослях, и только острый нюх ягуара не давал им сбиться со следа.

За их спинами смыкались и колыхались джунгли.

Слышно было только тяжелое дыхание и топот ног, который пугал сидящих на ветках пернатых. Впереди показалась вершина холма, густо поросшего давно одичавшими ананасовыми зарослями.

На одном дыхании друзья взлетели на вершину и замерли, балансируя на краю отвесного уступа. Внизу расстилалась изумительная долина, покрытая непролазными дебрями. Их пересекали три ручья, берущие свое начало от трех ревущих водопадов.

«Три сестры», как звали их индейцы, падали с высоты в четыреста метров и, пенясь, неслись через долину, разрезая её на равные части. Всё это стекало в чашу, наполненную небесно-голубыми водами.

Перед ними лежало Священное озеро муисков.

Не давая чаше переполниться, из неё вытекал ручей с красивым и аппетитным названием Мабу-вау (Медовая река).

Брызги парили в небе, переливаясь в лучах сияющего солнца, порождая радугу. Один конец разноцветного моста касался ступней Маракуды, а второй упирался в озеро, лежащее в глубине долины.

К подошве скалы, на которой стоял отряд друзей, жались давно покинутые, полностью разрушенные дома. Из их плоских провалившихся крыш торчали жерди, листья папоротников и стволы немолодых пальм. Всё это было усыпано сухими ветками вперемешку с перегноем, мхом и остатками битой керамики. Чуть в стороне от города, на самом берегу озера, возвышался пирамидальный храм, в виде огромных ступеней.

Маракуда смотрел на водопад до тех пор, пока шум падающей воды не исчез и он не увидел стоящего посреди озера отца, который обращаясь к сыну, говорил: «Запомни, сын мой: озеро притягивает к себе. Нет страшнее искушения, чем окунуться в его воды, а войдя в них, ничего не трогай и не бери. Всё, что там лежит, — всё проклято. Озеро не прощает жадности…»

Маракуда хлопнул себя по лбу, прибив назойливого комара. Видение исчезло, и мальчик открыл глаза. Пред ним лежало прекрасное озеро, таинственное и манящее.

Корона подводного короля

На палубе остались Гонсалес, Рошель и монах.

Капрал Педро со своей бандой ринулся в трюм, где взбунтовались пленные индейцы. Хуан и Ортега пошли к бармену, чтобы спустить полученный гонорар, мальчика же забрал кок.

Француз дремал в гамаке, а Люк, навалившись на стол, пьяненько улыбался, мечтая, как обустроит святую обитель.

Гонсалес покачивался на стуле, закинув ноги на стол. Последние два часа он пребывал в отличном расположении духа. С того самого часа, как они покинули Макапу, у него еще не было лучшего дня. Хуану и Ортеге он отвалил по двадцать песо, чем несказанно удивил этих пройдох.

Потягивая шампанское, командор листал рукописный дневник в желтом кожаном переплете. Тот же самый, что был и у Рошеле. Гонсалес приказал сделать три копии с рукописи — одну для себя, вторую для Рошеля, а третью отправил в Париж своему спонсору.

— Вот послушайте, святой отец, что пишет Манчос в своем дневнике. — Гонсалесу было безразлично, слушает его монах или нет, главное, чтобы слушатель был, а в каком он будет состоянии — не важно. — У местных аборигенов существует поверье, что в это озеро великий Бог Солнца поверг своего противника Макунайму. Посадил на подводный трон и заточил там до скончания веков. С тех пор дух великого превратителя не находит покоя. Легенда гласит, что дотронувшийся до Макунаймы поменяется с ним телами: бог-колдун обретет покой, а новый король займет его место. Ибо трон, на котором восседает король тьмы, никогда не должен пустовать. Чтобы заполучить королевскую корону, нужно пообещать стать королем.

Монах отвлёкся от золотых грез, вскинув голову и промямлил заплетающимся языком:

— Предрассудки варваров… Нет Бога, кроме одного Бога. И вы как истинный христианин, дон Гонсалес, знаете, о ком я говорю. На дворе двадцатый век, а они пытаются запугать нас первобытными страхами.

— Начало века.

— Начало века или конец — нам без разницы, когда наставлять души грешников на путь истинный.

Рошель завозился в гамаке, но не смог перевернуться и затих.

— Камушини, в наказание за алчность, оставил Макунайме золотую корону, усыпанную рубинами и сапфирами, как небо усыпано звездами, и при этом проговорил: «Владеющий этой короной овладеет миром». — Гонсалес отложил рукопись. — Хорошее наказание, не правда ли, святой отец? Мне бы такое.

— А вдруг, мы не найдём храм? — монах с тревогой посмотрел на командора.

— Даже если мы не попадем в храм, я не сильно расстроюсь. На дне этого озера столько золота, что его хватит, чтобы купить Каракас или Рио-де-Жанейро. — Альварес встал и подошел к перилам. Оперся на них руками и чуть подался вперед, наслаждаясь пейзажем.

То, о чём он когда-то говорил, убеждая себя в своей правоте, сбывалось. Пароход шел под сплошным покровом леса. Верхушки деревьев смыкались, образуя зеленый тоннель, за которым ничего нельзя было рассмотреть. Только крики птиц откуда-то из гущи леса свидетельствовали о том, что тоннель живой.

— Я бы предпочел маленькую гасиенду[85] в десять тысяч гектаров и несколько сотен рабов.

— А у вас губа не дура, святой отец, — Гонсалес усмехнулся.

— Каждому свое, сын мой. — Люк перекрестился. — Одним елей, а другим пырей. Да простит Господь мою алчность!

Предчувствие надвигающейся беды

Солнце уже спряталось за холм, но зной не уходил.

Пват сидела под навесом и смотрела, как женщина кормит младенца. Карапуз болтал ручками и издавал громкие чавкающие звуки.

— Ой, не нравится мне это…

— Что?

— Вон та гора, — женщина кивнула головой в сторону холма.

Пват оторвала взгляд от созерцания ребёнка и посмотрела на вершину Даданавы (Холм Чудовищ), которая освещалась необычным образом. Свет заходящего солнца падал так, что холм по краям имел светящуюся корону, а со дна ущелья поднимался туман и кружил в виде легкой дымки, напоминающей открытую пасть дракона.

— Красиво, но еще красивей вечера на Каймановой реке, — Пват вздохнула, вспоминая, какой она видела там удивительный закат. Вспомнила Маракуду и его друзей. Ей стало грустно и одиноко от нахлынувших воспоминаний. «Завтра же пойду к отцу и скажу, что мне пора замуж», — от этой мысли на душе немного потеплело, и девочка улыбнулась.

— Гонец под вечер — плохой знак, — прокаркала старуха с морщинистой кожей и седыми волосами. Она сидела рядом с ними, скрючившись и вытянув перед собой худые, костлявые ноги. Между ног у неё стоял глиняной горшок. В нём старая индианка толкла кукурузные зерна деревянной ступкой.

Пват перевела взгляд в ту сторону, куда смотрела старуха, и успела заметить, что в мужской дом, спотыкаясь, вбежал Вайяма — дружок Мавы. «Что ему надо?» — мелькнула мысль. Нехорошее предчувствие, нахлынувшее на Пват, заставило встать и пойти туда же.

Зачем — она и сама не знала.

Что-то случилось там, в долине Акуты — там, где остались Маракуда, Онка и Мартин. Дракон, пожирающий гору, и гонец под вечер — такого совпадения еще никогда не было в их деревне.

Гонец с плохой новостью

Осторожно ступая, Пват подкралась к самой двери и замерла, вслушиваясь в то, о чём говорили в хижине. Сквозь щели в пальмовых листьях она видела только спину гонца и лица мужчин, повторяющих одно и то же: «Гринго[86], гринго пришли!»

Каракара хлопнул руками по голым коленкам, призывая всех к молчанию, и встал.

— Мы не оставим наших братьев из рода Акута, и мы будем биться рядом с ними плечом к плечу. Это говорю вам я, Каракара, вождь рода Кугуаров, сын Черного Ибиса, внук Черноголового Капуцина и правнук Летающей Черепахи.

— Вот это он загнул… — Пват знала, что её отец был сыном Черного Ибиса и внуком Черноголового Капуцина, но что он был правнуком Летающей Черепахи — первый раз слышала. «Надо будет у дедушки спросить, кто там еще из необычных животных у нас в роду прописался».

Её дед был последним жрецом муисков. Он жил на берегу озера в хижине из речного тростника и сторожил Макунайму. Вся процедура охраны состояла в том, чтобы раз в неделю проплыть по озеру на лодке в том месте, где на дне стоял трон божества, и рассыпать по воде белые или розовые лепестки орхидеи.

Цветы он выращивал на вырубке рядом со своей хижиной. Только цветы успокаивали гнев Макунаймы: напоминая ему о тех славных днях, когда в его честь мужчины бросали в озеро золотые украшения, девушки пели гимны, а жрецы устилали гладь озера шелковистыми лепестками, источающими нежное благоухание.

Чуть ли не каждый день Пват навещала дедушку, принося ему лепешки и ухаживая за его садом орхидей. За полвека, что Кикрикури прожил возле озера, он так и не стал на нём своим. Если жрец шел на рыбалку и забывал цветок, то Макунайма начинал кряхтеть, волноваться и даже браниться: поднималась волна и вся рыба тут же уходила на глубину. Но стоило только поднять бутон над головой и сказать: «Я везу тебе этот прекрасный цветок», — как озеро успокаивалось и затихало.

Пват знала про озеро если не всё, то почти всё: и про храм, и про злого Макунайму, и про золото, которым было покрыто дно. Она сама лично видела, как водоросли обвивают золотые чаши, как сквозь обручи проплывают стайки рыб, и песок там на самом деле золотой. Только Макунайму она не видела. Его трон стоял где-то во мраке. На глубине, куда не проникает солнце, где вода настолько холодна, что сводит мышцы, а водовороты настолько цепкие, что можно и не всплыть. Пват любила плавать в прохладных водах, священного озера, но только после того, как дедушка совершит обряд подношения.

Девочка задумалась и не заметила, как из дверного проема стали выходить мужчины. Первым вышел её отец. Каракара пристально посмотрел на дочь и, ничего не сказав, прошел мимо, сохраняя на лице невозмутимость, свойственную вождю. Только плотно сжатые губы выдавали в нём некоторое волнение и тревогу. Сняв с пояса колотушку, он со всего размаху ударил в огромный бубен, висящий у входа.

«Буммм…» — покатилось по деревне.

— Скажи, отец, это война? — Пват подошла к нему и остановила занесенную для очередного удара руку.

— Да! — всего одно слово вырвалось из его уст. Рука описала полукруг, колотушка со всего размаха вмяла оленью кожу, бубен дрогнул, издав протяжно: «Буммм…»

«Буммм…» — откликнулись горы, «Буммм…» — подхватили джунгли и понесли звуки барабана вниз — в долину, где уже орудовали люди Гонсалеса.

Последним из хижины вышел Вайяма, вытирая рукой потный лоб. Пват сделала шаг в сторону и быстро исчезала в зарослях, с трех сторон окружающих деревню. С четвертой стороны к домам, вплотную подходило поле, засеянное кукурузой. Вайяма потоптался немного и пошел по тропинке к крайней хижине, чтобы попить и подкрепиться. Ему нужны были силы: через полчаса Каракара назначил сбор воинов и выступление в поход.

Только мальчик сел, как из кустов появилась Пват. В руке она держала стрелу, на конце которой висел черный кусочек неизвестной структуры и консистенции. Девочка сделала шаг — и стрела уперлась Вайяме прямо в шею.

— Сидеть.

— Сижу.

— Ты должен мне кое-что рассказать.

— Я ничего не буду тебе говорить. Ты женщина, а я мужчина, и твой удел — чистить горшки и нянчить детей.

— А твой удел — меньше болтать языком. Это в твоих же интересах. Видишь на конце стрелы смолу? Как ты думаешь, Черепаха, что это за смола?

— Я-я-я… Я не знаю.

— Даю подсказку. Это яд ку…

— Ку… ку…

— Кура… — Пват явно доставляло удовольствие мучить мальчика.

— Кура… кура… куры… — Вайяму начала бить мелкая дрожь, он всхлипнул и в ужасе произнес: — Яд курицы?

— Дурак! Ку-ра-ре[87]. Да не дрожи ты так, а то уколю.

— Не надо, я всё скажу!

— Вот это другое дело. Меня интересуют две вещи: что случилось в долине и где Маракуда?

— К нам прибежали фишкалиены. Их деревня в двух днях пути от нашей, ниже по течению реки. Они сказали, что идут белые люди, которые убивают всех на своем пути. У них большой плавучий дом, и они держат путь к озеру. Каутемок собрал военный совет, и меня послали к вам.

— С озером всё понятно. А где Маракуда?

— Не знаю, но он пропал вместе со своим братом. Хотя Мава исчез чуть позже.

— С этого места поподробней.

— Мы с Арой слушали Маву, который рассказывал, как он бился с мохнатым чудовищем.

— С кем?

— С пауком, который живет у них в хижине.

— Томми?

— Что?

— Продолжай, говорю.

— В это время Маракуда проскользнул мимо нас и исчез в зарослях, а Мава предложил проследить за ним.

— А вы?

— А мы отказались, — Вайяма опустил голову. — Отец говорил, что Маракуда — колдун и может превращаться в деревья, птиц и кайманов.

— И ты не знаешь, куда он пошел?

— Перед тем как послать меня к вам, Каутемок сказал, что Маракуда пошел к Священному озеру, и если я встречу его по дороге, то должен забрать и привести сюда.

— Ты свободен, гонец, — Пват отвела стрелу в сторону.

Вайяма тут же исчез из её поля зрения. Пват понюхала кончик стрелы и поморщилась.

— Фу! Неужели нельзя отличить какашку от запаха кураре? Ну и мужики пошли! — Она решительно отбросила стрелу и быстрым шагом пошла через деревню по направлению к вершине холма. Пока шла мимо хижин, сохраняла присущую дочери вождя степенность и неторопливость. Но как только джунгли сомкнулись за ее спиной, вся чопорность вмиг улетучилась. Пват ускорила шаг, постепенно переходя на бег и всё время набирая скорость. Наконец, сорвавшись, понеслась, словно пятнистая мазама[88], перелетая через выкорчеванные бурей пни и поваленные трухлявые деревья. Свист ветра в ушах и биение сердца в груди говорили ей о том, что она набрала максимальную скорость, и если ничто не помешает, то через полчаса она увидит Маракуду.

Вот что значит не слушать отца

Спуск прошел быстро.

Идти под гору гораздо легче, чем лезть на неё. Все, кроме Маракуды, попадали на прибрежный песок, наслаждаясь прекрасными видами. Оставив сумку на берегу, мальчик пошел к озеру: хотелось искупаться, но была и осторожность, навеянная предупреждением Каутемока.

— Ну и жара… — Маракуда смотрел на манящую кристально чистую воду. В голове крутились слова отца: «Озеро притягивает к себе. Нет страшнее искушения, чем окунуться в его воды, а войдя в них, ничего не трогай и не бери. Всё, что там лежит, — всё проклято. Озеро не прощает жадности». — Это точно, — мальчик вздохнул и почесал лоб. — Но я не жадный. Я ничего не буду брать, — убеждал он себя, входя по колено в воду.

Раскаленное от дневной жары тело почувствовало прохладу и потребовало от Маракуды немедленно окунуться. Он поднял вверх руки, задержал дыхание и, изогнувшись, прыгнул в озеро. Вода с плеском сомкнулась над ним. Мальчик поплыл под водой, разглядывая подводный мир. За ним потянулся след из перекрученной воды, и по мере того, как он опускался всё глубже и глубже, след таял, оставляя после себя серебристое мерцание.

Обнаженное тело цвета высветленной бронзы, петляя среди лилий, уходило на глубину. Извиваясь, словно рыба, Маракуда добрался, как он думал, до самого дна. Вокруг него всё было усеяно сокровищами. Они переливались в толще воды, мерцая и притягивая взор. И тут он услышал шепот: «Возьми золото — отдашь отцу, он купит новые стрелы и копья, они будут нужны твоему народу, чтобы защитить озеро. Возьми бусы — подаришь матери, она столько выстрадала из-за тебя, когда ты болел в прошлом году. Возьми браслет — подаришь своей девушке, которая уже бежит к тебе».

Маракуда протянул руку и взял браслет…

Онка и Мартин лежали на песке и смотрели на воздушные пузыри, блуждающие по озеру. Томми выбрался из коробки и, усевшись рядом с новыми друзьями, попытался сфокусировать взгляд. После нескольких часов болтанки, да еще проведенных в полной темноте, у него это никак не получалось, зато он услышал некое клокотание.

Это кипело озеро: оно бурлило, закручиваясь и образуя водоворот, который уходил вглубь. Хвост водоворота захватил Маракуду и потащил к краю обрыва, уходящего в сплошную темноту. Темнота закачалась на уровне глаз, скрывая от мальчика свои тайны. Это была пропасть, каньон, разлом, ущелье — называйте, как хотите, но оно было невероятной глубины. Оттуда тянуло холодом и смертью. Маракуда не знал страха, к тому же, он был сыном Каутемока и Ваугашин, которая, как поговаривали в деревне, была из рода муисков — древнего народа, правившего когда-то всей Америкой. Мальчик боролся изо всех сил, но ему не хватало воздуха, и перед глазами засверкали красные круги.

И тут он увидел его…

На троне, покрытом тиной и илом, в зарослях подводных растений, облепленный ракушками, восседал Макунайма — скелет в короне из чистого золота. Скелет протянул к сыну вождя длинные костистые руки: «Ты взял то, что не принадлежит тебе. Ты нарушил завет предков. Ты будешь с нами. Ты будешь один из нас».

Рука схватила его за волосы и дернула так, что Маракуде показалось, будто ему оторвали голову, она слетела с плеч и плывет рядом. Мальчик открыл рот — и воздух разом вышел из легких, уступая место хлынувшей туда воде.

Первое видение Маракуды

…Маракуда шел через сгоревшую деревню, вглядываясь в изуродованные и обезображенные лица своих сородичей. Они лежали везде: в домах, под навесами, возле домов и даже в джунглях. От сгоревших домов тянуло дымом и смрадом. Протяжно выл ветер, исполняя заунывную траурную песнь. Под ногами, словно пух, стелился мягкий, еще не остывший пепел пожарища. Где-то лаяла собака, а где — мальчик не мог понять.

Всё вокруг было каким-то серым, нереальным, мистическим.

Он увидел её еще издалека. Ваугашин с распущенными волосами сидела на земле рядом с телом своего мужа. Отец лежал на спине, закрыв глаза. На груди у него было пять отверстий, покрытых засохшей темно-коричневой корочкой. Правая рука всё еще сжимала боевую палицу, к которой прилипли окровавленные рыжие волосы. Маракуда подошел и сел рядом с матерью.

— Мама!

— В тот вечер он принес тебе символ война, — Ваугашин достала орлиное перо, нежно разгладила и положила его на колено.

— Отец знал, что на деревню нападут, и поэтому разрешил мне уйти к озеру?

— Он всегда любил тебя.

— Я тоже… — по щекам поползли слезы, и Маракуда всхлипнул.

Мать обняла его за плечи.

— Не плачь!

— Я не плачу.

— Перед смертью он просил сказать тебе, что верит в тебя и что только ты можешь спасти нашу землю. А теперь иди.

— Куда?

— На озеро, там будет решаться судьба нашего народа.

— А ты?

— А я буду молиться за тебя. — Ее голова качнулась и безвольно повисла. По волосам скатилась капелька крови и упала на белое орлиное перо.

Пват рассказывает Маракуде про белых людей

Тело вздрогнуло, изогнулась, и мальчик изверг из себя фонтан воды. Маракуда открыл глаза, и первое, что он увидел, — это склоненное над ним лицо Пват.

— Где я?

— На берегу возле озера, и всё уже позади, — девочка откинула прядь шелковистых волос.

— Пват, как ты здесь оказалась?

— Мне подсказало сердце! А если быть до конца откровенной, то я пытала Вайяму, и он мне сказал, что ты пошел к озеру.

— Вайяма? Откуда он знает про тыкву?

— Какую тыкву? Вареную, жареную или печеную?

— Да нет, летающую!

— Ух ты! Ты нашел летающую тыкву? Здорово! Я видела её… Перед тем как мы пошли к вам в гости, она пронеслась над нашей деревней. В тот день был ураган.

— Точно… — Маракуда потер лоб, сплюнул остатки воды и сел. — Слушай, а Вайяма — что он делал в вашей деревне?

— Стоп! Ты что, ничего не знаешь? — Пват немного помолчала, собираясь с мыслями. — Будет война, и наши мужчины пошли на помощь вашему роду.

— Война? С кем? — мальчик посмотрел в глаза Пват.

— Белые люди пришли в наши земли.

— Белые люди… — Маракуда задумался. — Те, что летают на тыквах?

— Да! — Пват встала и пошла собирать хворост для костра.

Луны не было.

Небо, усыпанное звездами, нависало над озером, укрывая мир пестрым одеялом. Где-то далеко прокричала котинга[89], и в глубине леса рыкнул олений тигр[90]. Онка тут же вскинул голову, навострил уши, встал и пошел за Пват, не выпуская её из поля зрения. В терновнике он увидел затаившегося зверя. Их глаза встретились: одна пара светящихся зрачков смотрела на вторую.

— Уходи, — сказал Онка.

Пума отвела взгляд, щелкнула по дереву хвостом и стала удаляться в джунгли. Хрустнула ветка, и зверь исчез. Онка внимательно следил за девочкой, которая собирала хворост в темноте. Ночные звуки заполняли всё вокруг, и ягуар облегченно вздохнул, когда Пват понесла вязанку к костру, который уже разжег Маракуда.

Костер занялся, защелкал, засмеялся, выбрасывая в небо снопы искр. На поляне посветлело, запахло печеной кукурузой и разогретыми на огне маисовыми лепешками.

Пват села возле Маракуды. Онка лег рядом и стал смотреть на прыгающие языки пламени. Томми повозился немного с паутиной, которую развесил по кустам, чтобы утром наловить мух, и, ежась от холода, перебежал поближе к теплу.

Ночь была влажная и прохладная. Несмотря на то, что температура не опускалась ниже двадцати градусов Цельсия, воздух возле озера был пропитан сыростью, и от этого обнаженные тела остывали быстрей, чем в лесу. Приходилось всё время подкидывать веточки в костёр. В долину спустился туман и поплыл над озером сизым облаком.

— Скажи, Пват, это ты меня спасла?

— Да, — Пват кивнула и провела ногой по влажному песку.

— Как ты узнала, что я тону?

— Твои друзья сказали.

— Друзья? — Маракуда удивился. — Но как они…

— Томми увидел, что тебя утащил водоворот, и закричал. А я услышала.

Маракуда протянул ей руку.

— Спасибо!

— А поцелуй?

— Прости! Я никак не привыкну что мы с тобой…

— Как муж и жена, — Пват улыбнулась.

Маракуда, притянув девочку к себе, поцеловал её в щеку. Онка заурчал, а Томми из деликатности отвернулся. Треснула головешка, подбрасывая в небо сноп искр. Маракуда отпустил Пват и как-то сразу погрустнел.

— Я видел мертвую маму и мертвого отца.

— Это всего лишь сон.

— Нет! Это было наяву. Я словно был там, в своей деревне. И мама сказала, что отец знал о нападении и отправил меня на озеро. Зачем?

— Чтобы найти летающую тыкву.

— Нет. Здесь кроется какой-то тайный смысл. Она сказала, что я спасу наш мир.

На запах дыма выполз Мартин и, уставший, рухнул у костра.

— Нашел? — в один голос выпалили Пват и Маракуда.

— Да! — Мартин перевел дух и добавил: — На той стороне озера, на дереве висит. — После чего голова безвольно шлепнулась на песок, и он заснул.

Песнь Макунаймы

Горящий костер не давал Макунайме уснуть. Сквозь толщу воды он пустыми глазницами разглядывал мерцающее пятно и думал о том, что близок час, когда он сможет освободиться. Его рот ощерился, впервые показывая подводным обитателям белозубую улыбку. На абсолютно голом черепе показались черные, жесткие, скрученные в спираль волосы. Макунайма затянул заунывную песню, от которой заколыхались воды и туман, оторвавшись от поверхности, стал клубами подниматься вверх. Серая непроницаемая мгла поползла по склону холма, укрывая окрестности озера от любопытных глаз.

Второе видение Маракуды

Было часа четыре, когда первые лучи солнца коснулись поляны, на которой догорал костер. Остатки углей мерцали зеленоватым светом, а в небо тянулся синий дымок. Все друзья расположились по кругу вокруг догорающего костра, питаясь его уходящим теплом, и, несмотря на утренний прохладный воздух, не думали просыпаться. Маракуда и Пват спали, прижавшись друг к дружке.

Из подлеска выскочил дрозд, проскакал по земле и взлетел на ветку. Уже оттуда он громогласно крикнул, как бы призывая проснуться и заняться делом. Возле костра никто даже не пошевелился. Дрозд поднял голову и посмотрел на карликовых игрунок[91], которые облепили соседнее дерево, с любопытством взирая на двухголовое, четырехрукое и четырехногое существо, лежащее под деревом. Существо поежилось и перевернулось в другую сторону, причем всё сразу: тело, руки, ноги и обе головы ловко развернулись и легли в противоположном направлении. Игрунки вскрикнули и, пронзительно вереща, кинулись вверх по дереву, прячась от неизвестного им чудовища. Их истошные вопли разбудили друзей.

Пват и Маракуда позавтракали бананами с лепешками, запивая всё это кокосовым молоком. Остальные расползлись и разошлись по кустам, отыскивая себе пропитание. Сбор был назначен сразу, как сойдет роса и трава просохнет. Оставшись вдвоем с дочерью вождя, Маракуда взял её за руки и проговорил:

— Скажи, Пват, они что, все погибли?

— Кто? — не сразу поняла девочка.

— Ну, мои родители: отец, мама…

— С чего ты взял?

— Помнишь, вчера я рассказывал тебе, что видел свою сгоревшую деревню? Отец и мама были вместе. Там же были все мужчины, женщины и дети нашей деревни. Я видел их. Я видел Ару, он лежал в луже крови. Я видел Юкку, который сидел возле дерева с разбитой головой, а его боевой посох был сломан и валялся возле ног.

— Получается, что так, — Пват угрюмо кивнула. Из её небесно-голубых глаз непроизвольно брызнули слезы, похожие на капли утренней росы.

— Сегодня я опять был там, — Маракуда вздохнул. — Я видел белых людей. Их было много. Пять раз, по пять пальцев на двух руках. Они пришли под утро, когда деревню окутал самый сладкий сон. Они не входили в дома, они просто стояли на улице и палили из ружей по тростниковым хижинам. А еще я видел Маву. — Маракуда наклонился к Пват и вытер слезы, бегущие по её щекам.

— Маву? Он же пропал… — девочка шмыгнула носом.

— Нет… Мой брат не пропал, он был в какой-то комнате с круглым окном. Он сидел на полу и ел пирог с ананасовой начинкой. «Ты же не собираешься его съесть целиком?» — спросил я. — «Только самую малость», — ответил Мава. — «У тебя нет силы воли!» — «Да, у меня нет воли, и виной всему белый бог». — «Что ему нужно от тебя?» — «Чтобы я показал дорогу к озеру».

— А потом? Что было потом?

— Потом он собрал крошки и ссыпал их в рот.

— Я не про Маву. Я про продолжение сна. Ты видел, как Каракара и его воины пришли на помощь твоей деревне?

— Нет, но я слышал, как пели боевые трубы на пепелище.

— Значит, они опоздали… — Пват встала и протянула руку Маракуде. — Пошли, найдем твою тыкву.

Находка в джунглях

— А тыква-то улетела! — Онка поднял голову и посмотрел вверх, где на высоте десяти-двенадцати метров висела корзина от воздушного шара.

— Да, нехорошо как-то вышло, — Мартин нахмурился, переживая, что они нашли не то, что хотели.

— Да ладно, не грустите. Улетела так улетела, — Маракуда бодро махнул рукой, прекращая грустные вздохи в своем отряде.

— Зато летающий домик цел, — Пват с улыбкой посмотрела на Мартина и подмигнула ему, успокаивая.

Порванные стропы переплелись с ветвями, не давая корзине упасть вниз.

Дна у домика не было, и всё содержимое валялось на земле. Под деревом лежали тряпки, одеяло, ботинок, штаны, перепачканные не то глиной, не то еще чем-то, порванные мешки с остатками балласта, два планшета, изрисованные странными значками, лётный шлем, сумка с бутылками, компас, линейка и множество других предметов, назначение которых друзьям было неизвестно. Людей не было видно.

Крови ни на земле, ни на траве тоже не было, следовательно, пилот выпал где-то по дороге к дереву. Искать его в джунглях было глупо и бесперспективно.

Маракуда и Пват ходили вокруг дерева в поисках чего-то необычного. На самой верхушке дерева раскачивался Томми и координировал их поиски.

— Вон, вон что-то лежит.

— Где?

— Теплее, теплее… холодно… теплее… Во! Горячо!

— Это что ли? — Маракуда наклонился и поднял валяющуюся на земле подзорную трубу. Покрутил в руках и, пользуясь исключительно интуицией, приставил к глазу. Навел на Пват…

И вскрикнул от неожиданности.

Девочка была метрах в десяти от него, но через волшебное стекло казалось, что можно было протянуть руку и погладить её по волосам.

Пват откинула прядь волос со лба. Мальчик перевел трубу и взглянул на Онку — огромные желтые зрачки смотрели, не моргая. Потом на Мартина — казалось, что его язык дрожит возле самого лица. Потом на куст смородины, где муравьи пасли стадо из маленьких зеленых коровок — тли. Маракуда направил окуляр на дерево, нашел паучка и стал его разглядывать. Томми был похожего на гигантского монстра с выпученными глазами и толстыми волосатыми лапами.

— Посмотри на Томми, он похож на толстого ленивца, — Маракуда протянул трубу Пват.

Не успела она навести подзорную трубу на паучка, как на корзину, задорно крича, перепрыгнули несколько «обезьян». Это были кинкажу[92] — ночные озорники и непоседы, с мордочкой енота, телом кошки и цепким обезьяньи хвостом. Своими полетами между деревьев и образом жизни, они, как бы говорили, смотрите мы настоящие обезьяны, но на самом деле это были обыкновенные еноты, приспособившиеся жить на деревьях.

— Еще, еще, еще! — скандировали еноты, раскачивая летающий домик. Самые шустрые ломали ветви, освобождая стропы. В конце концов от их проделок корзина рухнула вниз. Ударившись о землю, домик развалился на части, отчего стал похож на разбитый плод дынного дерева.

Белые люди — шустрые люди

И тут случилось то, что должно было случиться.

На той стороне озера раздалось несколько щелчков. «Бах, бах!» — пронеслось над лесом. Щелчки были похожи на треск ломающихся сухих ветвей. Их нельзя было перепутать ни с одним из звуков, рождаемых джунглями. Так щелкают только палки белых людей, они называют их ружьями, а щелчки — выстрелами.

Лесную тишину разорвала очередная порция хаотичных выстрелов. Маракуда повернул голову и вытянул руку, показывая направление, откуда доносились звуки пальбы.

— Это возле озера. Бежим!

Друзья понеслись к озеру, оставляя за собой шум рассекаемой травы. Компания вылетела на откос и едва успела затормозить, как из-под ног в воду полетели комья песка и мелкие камни. Недалеко от того места, где ночевали друзья, раскинулся огромный лагерь. Десятки людей суетились на берегу, расставляя палатки и разводя костры.

— Откуда они взялись? — Пват посмотрела на Маракуду.

— Как говорит мой отец, «Белые люди — очень шустрые люди».

У страха глаза велики

Оскар был ирландец — рыжеволосый и конопатый. Вор, беглый каторжник, наемник. Одним словом, нехороший человек. К банде Гонсалеса он присоединился в Джорджтауне[93], где командор покупал «Гончего пса».

В его задачу входила охрана лагеря.

Рыжий, как прозвали его наемники, только заступил в караул, и ему еще не приелись окрестные пейзажи. Оскар с любопытством разглядывал «трех сестер», которые с грохотом падали вниз, искрясь в лучах сияющего солнца. За ними возвышались несколько кряжей, заканчивающиеся гранитными зубцами Комо-Маунтинс, которые утопали в мглистой дымке из-за низко висящих грозовых облаков.

Насладившись созерцанием гор, ирландец перевел взгляд на джунгли, окружающие озеро. Лес безмолвствовал. Ни один листик не шелохнулся, ни одна веточка не качнулась, ни один звук не долетел до часового. Устав от зеленого однообразия, солдат зевнул, прикрывая кулаком рот, и поднял голову. Несколько минут он в полном замешательстве смотрел на противоположную сторону озера — на ствол дерева, обвитый огромной анакондой, на индейских детей и ягуара, стоящих на самом краю обрыва.

Увиденное поразило Оскара настолько, что он смог прохрипеть только: «Индиос Бравое», — что означало: «Дикие индейцы». Этого было достаточно, чтобы лагерь пришел в движение, породив настоящую панику.

— Индейцы, индейцы! — кричали одни.

— Где, где? — вторили другие.

— За озером, — отвечали третьи.

— Сколько их? — орали четвертые.

— Целая армия! — вопили пятые.

— С ними ягуар и анаконда… О ужас! — их голоса сливались в громогласную какофонию[94].

Солдаты хватали ружья, стоявшие в пирамидах, и начинали палить, не зная даже, в какую сторону. Грохот выстрелов и пороховая гарь стали медленно затягивать берег. На звуки выстрелов из палатки вышел Гонсалес и, подперев бока руками, крикнул зычным голосом:

— Эй, придурки, а ну прекратите палить! Разве я не учил вас, как надо воевать с индейцами? Как говорил великий Кортес[95], «надо спустить собак, взять индейцев в кольцо — и победа будет за нами».

Выстрелы тут же смолкли, и одна толпа головорезов побежала к лодкам, покачивающимся на прозрачных водах Священного озера, а вторая помчалась в лагерь, где в вольере метались охотничьи собаки, натасканные на ловлю несговорчивых индейцев.

— Где они? — Гонсалес поднял бинокль к глазам и навел туда, куда показывал часовой. На противоположной стороне озера командор заметил мальчика и девочку, неподвижно стоящих на песчаном откосе. Альварес на минуту замер, разглядывая их лица, потом скользнул биноклем по дереву и по траве — никаких анаконд и ягуаров он не увидел и хотел уже дать отбой, как из палатки, перепачканный халвой, вышел Мава.

Ему было достаточно одного взгляда на тот берег, чтобы понять, кто там стоит.

— Это он, — облизывая руки, проговорил толстяк.

— Что бормочет этот пельмень, — раздосадовано процедил командор, не понимая по-индейски ни слова.

— Он говорит, что там его брат, — Хуан, который стоял за спиной командора, допил ром и бросил бутылку в кусты.

— Твой брат! — Гонсалес опустил бинокль и посмотрел на толстяка, — Тот, у которого бирюзовые глаза?

Мава утвердительно кивнул, так и не поняв, что ему говорил его бог.

— Спустите две шлюпки и посадите туда по десять головорезов. Пусть прочешут местность и доставят мальчишку ко мне. И помните: он нужен мне живым.

Монтесума, брат Аттилы

— По-моему, они плывут к нам, — Пват показала на две приближающиеся лодки, под завязку набитые людьми Гонсалеса.

— Ой, мамочки! — Мартин хвостом хлопнул Маракуду по спине. — У тебя есть план?

— Есть.

— Расскажи, — Пват резко повернулась к мальчику.

— Мы заманим их в джунгли и там…

— Съедим! — Онка облизал рот.

— Не смешно! Они скоро будут здесь! — Пват еще раз посмотрела на озеро и на лодки, бойко идущие к их берегу. — Я бы сказала, очень скоро!

— Бежим, а план придумаем на ходу.

Маракуда первым сорвался с места, остальные, шурша по траве, кинулись за ним. Мозг маленького вождя лихорадочно работал, стараясь придумать, как и где устроить ловушку.

— Думайте, а я пока отвлеку их, — рыкнул Онка, уходя в джунгли под углом в девяносто градусов.

— Гони их к дереву с корзиной, устроим там засаду, — на бегу крикнул ему Маракуда и тут же повернулся к скользящей рядом анаконде. — Эй, Мартин, ты знаешь, где живут кинкажу?

— Разумеется.

— Приведи их, они нам будут нужны.

Мартин резко отвалил в сторону и исчез из виду.

— А мы куда? — на бегу крикнула Пват.

— Куруинчи, я видел их в развалинах старого города.

Дети ускорили бег, направляясь в сторону разрушенного города муисков.

Муравьев не пришлось долго уговаривать, они согласились превратить летающую корзину в труху. Главное условие, которое выдвинул Маракуда, чтобы все веревки, оплетающие корзину, остались в неприкосновенности. Что он должен был им за это? Да ничего. Вождь местных куруинчи Монтесума приходился родственником Аттиле, который был крестным у Маракуды. Крестным, конечно, был Акута, но Аттила, нисколько не смущаясь, присвоил себе право именоваться сухопутным крестным, а кайману отвел роль водяного крестного. Монтесума вскинул квадратную голову и щелкнул огромной челюстью.

— Для меня большая честь служить тебе, Маракуда.

— Тогда вперед, на корзину!

— Считай, что её уже нет.

Монтесума отобрал двадцать тысяч скуластых молодцов и на рысях повел отряд к бразильскому ореху, возле которого лежал летающий домик.

Ловушка в джунглях

Маракуда и Пват стояли на толстом суку, держась руками за ствол. Их взгляды были устремлены туда, откуда доносился протяжный лай. Рядом на соседней ветке, словно намотанный пожарный шланг, висел Мартин. Томми сидел рядом и пеленал муху, которую только что поймал в расставленную западню. Внизу лежала куча тростниковой шелухи — всё, что осталось от корзины.

Зная, что куруинчи — самые бесстрашные воины сельвы[96], Маракуда отвел их в подлесок и расположил там двумя колоннами, обеспечив себе прочный тыл и отход на случай провала операции. Кинкажу вместе с настоящими обезьянами забрались на галёрку и оттуда недоверчиво поглядывали на Мартина. Все соблюдали идеальную тишину. Казалось, что и лес замер в ожидании неминуемой развязки.

К ним приближался собачий лай.

Стая борзых гнала Онку — или думала, что гнала. На самом деле ягуар аккуратно вывел погоню на поляну, где для охотников был приготовлен сюрприз.

— Это собаки, собаки, мы видели их, они приплыли на лодках с бородатыми, бесхвостыми обезьянами, — древесные еноты заметались вверх и вниз, отчего дерево заходило ходуном.

— Тсссс… — Маракуда поднес палец ко рту, призывая всех к тишине.

«…Хватай его за хвост!.. Эй, вислоухий, заходи с фланга… Догоняй, догоняй! Растяпа, тебе только гусей ловить!» — неслась по лесу собачья брань. Сквозь собачью ругань прорывались голоса людей: «Вон он, стреляй… Стреляй, уйдет ведь!». Следом трещали выстрелы, очень похожие на хруст ломаемых сухих ветвей.

На поляну выскочил Онка.

Зверь тяжело дышал, сердце буквально выпрыгивало из груди, шерсть взмокла, а лапы дрожали от непрерывного бега. Сорок минут он как угорелый носился вокруг озера, давая возможность Маракуде и его компании приготовиться. И если собаки менялись, не выдерживая темпа гонки, то большой пятнистой кошке ничего не оставалось, как терпеть и молча нарезать круги.

Ягуар кинулся к дереву, возле которого была устроена засада. Навстречу другу с ветки, раскручиваясь, словно веретено, свалился Мартин, крича:

— Только не останавливайся! С разгону — и через кусты! — и тут же исчез среди ветвей.

Теряя силы, Онка ускорился как мог, разогнался, и прыгнул через вывернутую с корнем пальму. И тут же на поляне замелькали, залаяли младшие братья человека, завиляли хвостами, задергали носами, ловя терпкий кошачий запах. Все собаки были на поводках, которые еле удерживали падающие от усталости солдаты капрала Педро. Сам Педро стонал, всё время растирая грудь.

— Туда! — капрал махнул револьвером в сторону всё еще качающихся зарослей папоротника.

Погоня забралась на поваленное дерево и дружно спрыгнула рядом с кустами. Ноги и лапы одновременно коснулись расстеленной на земле ловушки. Сетка от летающей корзины, тут же обхватила со всех сторон охотников и их четвероногих друзей, и те, крича и визжа от ужаса, взлетели над землей.

Уловка сработала, капкан захлопнулся.

Ружья и пистолеты посыпались на землю, а кокон повис, болтаясь на высоте пяти метров, подвешенный за верхушку тонкой пальмы кокколоба. Из сетки торчали перепуганные головы бандитов и собак, чем привели обезьян и енотов в неописуемый восторг. И те и другие скакали под сеткой, хохотали, тыкали в Педро и его людей пальцами, дергали собак за хвосты и при этом сильно гримасничали, издавая невероятный шум.

Катапульта для гринго и их собак

Мальчик, ставший воином, спрыгнул вниз и поднял лежавший на земле пистолет.

— Что это? — Пват коснулась оружия.

— Не знаю, — Маракуда пожал плечами. Он никогда не видел такого оружия и даже не знал, как этот предмет называется. В соседней деревне было старое, ржавое ружье, из которого никогда не стреляли и даже не знали, как это делается. Оружие нашли в джунглях, а кто и когда его там бросил — так и осталось тайной.

— Наверное, опасная штука?

Блеск вороненой стали и ощущение тяжести придали маленькому войну некую уверенность в том, что он разберется с этой игрушкой. Маракуда покрутил неизвестный ему предмет и догадался, что рукоятку надо вложить в ладонь и сжать, а указательный палец опустить на маленький крючок. Большой палец сам лег на храповик, приводящий в движение боёк. Маракуда интуитивно провернул его, взведя курок. Щелчок, барабан провернулся — и патрон ушел в ствол.

«Кажется, я сделал всё правильно», — подумал Маракуда. Именно так эту штуковину держал тот человек, что стрелял в Онку, а сейчас болтался перед ними в пяти метрах над землей.

— Ну, что вояки, пришло время расплаты, — Маракуда поднял пистолет и навел его на Педро, чувствуя указательным пальцем, как напрягся курок.

— Эй, мальчик, не балуй! — крикнул Педро, думая, что его все понимают, — Положи пистолет, а то он может ненароком выстрелить! Пистолет «бах, бах», — капрал сморщился и закрыл глаза.

— Слышал? Он назвал эту штуку бах-бах, — Пват ткнула пальцем в оружие чужеземцев.

— А мне больше нравится название «сверкающая молния», — Маракуда посмотрел куда-то вдаль. — Молния, поражающая пришельцев.

Друзья видевшие, как Педро стрелял в ягуара, одобрительно закивали. Грохот выстрела всегда сопровождался пламенем, после чего что-то вылетало из палки и несколько раз чуть не попало в Онку. И это «что-то», когда пролетало сбивало сучья и ломало ветки, и, если бы оно попала в ягуара он, наверное, бы умер.

— Давайте отомстим им!

— Внимание! — Пват подняла руку. — Пошли! — рука описала полукруг — и с соседнего дерева на сетку прыгнула стая обезьян.

Все знают, что у пальмы кокколоба самый прочный и гибкий ствол. Коснувшись земли, сетка замерла и задрожала. Ствол изогнулся, вибрируя от напряжения: он пытался выпрямиться и скинуть то, что притягивало его к земле.

От нахлынувшего на них счастья, что наконец-то эта безумная погоня закончилась, одна из собак радостно завиляла хвостом, несколько раз попав капралу Педро по лицу. Как только сетка ударилась о землю, Педро сразу понял, что задумал мальчик с бирюзовыми глазами.

— Нет! Только не это! — прокричал капрал, представляя, что будет с ними, когда они приземлятся.

— Запускай!

— Поехали! — Пват еще раз махнула рукой — и обезьяны дружно спрыгнули на землю. Ствол выпрямился, и сетка взлетела в небо.

Чертя по воздуху «сверкающей молнией», Маракуда поймал в прицел то, что соединяло пришельцев с пальмой, и нажал курок. Раздался выстрел, пистолет изрыгнул пламя, выплюнув маленький свинцовый шарик.

Пуля перебила веревку.

Ничем не удерживаемая сетка вместе с солдатами и собаками со свистом ушла в небо.

Finita la commedia[97]

Пока подчинённые гонялись за мальчишкой, командор сидел в ванне, наполненной горячей водой. В отличии от своей банды Гонсалес купался не в озере, а в огромном металлическом корыте с железной печью и водяными трубами. На печи стояла бочка с водой, вода нагревалась и по трубам текла в корыто.

Сильвер сидел возле печи и ворошил угли, поддавая жару. Люк созерцал языки пламени, думая о геенне огненной[98] как о неизбежном наказании за грехи тяжкие. Причем к тяжким грехам монах относил всё, кроме стяжательства, алчности, зависти, гнева, осуждения, воровства и убийства дикарей. В чём был замешан — то и оправдывал.

В тот самый момент, когда Гонсалес, закрыв глаза, намыливал свои кучеряшки, до его слуха донесся странный звук, как будто что-то тяжелое падало с неба.

— Что это пищит? — монах повернул голову на бок, чтобы лучше слышать.

— Насколько я разбираюсь в баллистике, так свистит снаряд, выпущенный катапультой…

В разгар поучительной речи, которую произносил командор, в центр палатки ударила сетка с Педро и его невезучей командой.

Треск брезента, хруст столбов, клубы пыли, вопли от разлетевшихся углей и опрокинутая ванна стали финалом неудачной охоты на Маракуду.

План Гонсалеса, или Как забрать золото, не напрягаясь

Ближе к вечеру закончили обустраивать лагерь.

Палатки для начальства и солдат, загон для скота и рабов, места для хранения продуктов и оборудования, шесты для сушки белья и рыбы, столы для еды и сортировки сокровищ — всё было вкопано, установлено, прибито и привязано.

Уставшее солнце опустилось в озеро, уступив место ночному светилу. Небо засияло, замерцало звёздами. Огромный лунный диск навис над джунглями, заливая их серебристым цветом.

Под крики ночных птиц Люк отслужил молебен.

Присутствовала вся команда во главе с командором. Монах обошел с крестом нестройные ряды головорезов, благословляя рабочих на «доброе дело», пиротехников — на «удачу», а охранников — на «заботу» о пленных индейцах.

После монаха слово взял капитан Ортега: коротко, без многословия, пообещал оторвать голову всякому, кто не захочет работать. Потом говорил Рошель об исторической роли динамита. Говорил долго, нудно, словно читал лекцию в университете. Из всего, что наплел француз, люди поняли одно: им здорово повезло, что у них такой умный инженер.

Устав от профессорской болтовни, Гонсалес грубо прервал говоруна и, взяв слово, произнес всего одну фразу. Но какую!

— У меня есть план, как забрать золото всё до сантима и очень быстро. — После этих слов командор взвился в небо, подбрасываемый ликующей толпой…

План Гонсалеса был прост.

Для того чтобы добраться до золота, надо было всего лишь осушить озеро. Методика, представленная Рошелем, содержала всего три пункта: первый — строительство плотины, которая временно перекроет сток воды из озера; второй — проведение сухих работ по расширению и углублению русла Медовой реки; третий — закладка динамита в основание плотины и его подрыв. После чего «вселенский потоп» в масштабах одной конкретно избранной территории обеспечен, что, собственно, и приведет к сбросу воды.

Останется собрать сокровища, взвесить, упаковать, доставить в Париж и там продать с аукциона. Миллионы, а может, и миллиарды долларов были почти в кармане. Не хватало самого малого — всё это реализовать.

Как истинный лидер, который знает, чего хочет, Гонсалес разделил отряд на четыре неравные части: первая прочесывала окрестности в поисках рабов, вторая сторожила «Гончего пса», третья охраняла лагерь возле озера, а четвертая вела инженерные работы.

От озера до сожжённой деревни Маракуды, возле которой стоял пароход, был день пути. Немного, если идти налегке, но для многотонного насоса и буровых машин требовалась дорога.

За три дня Рошель с помощью своих механизмов и сотен индейских рук очистил от корней и поваленных деревьев старую тропу муисков. Она вела от лагеря к «трем сестрам», поднималась до вершины, на которой совсем недавно стоял Маракуда, и уже оттуда спускалась с холма, теряясь в джунглях. Пришлось послать пленников на вырубку просеки, по которой носильщики могли бы уже таскать оборудование.

Рабочие на баржах вьючили на спины индейцев ящики, коробки, бочки. Несчастных пленников строили рядами, считали, маркировали, рисуя номера прямо на спинах, и длинными вереницами отправляли в горы.

Десятки рабов под присмотром наемников тащили станки, инструменты, запчасти, непонятные механизмы и бочки с горючим. После прошедшего накануне дождя дорогу размыло, и по ней навстречу носильщикам текли потоки раскисшей красной глины. Вдоль всего пути — сначала вверх, а потом вниз — стояли кресты, на которых висели те, кто отказывался работать. Стоны, крики несчастных, свист бичей, ругань, выстрелы головорезов Гонсалеса — вот та музыка, которая пришла в джунгли, сменив мелодию леса на звуки войны.

Золото муисков

В палатку вошел Рошель с кувшином в руках.

Кувшин был из темного нефрита, с золотым ободом, покрытый ромбовидными рисунками, выполненными позолоченными красками. Инженер перевернул сосуд и высыпал на стол его содержимое: колье, бусы, кольца, браслеты и драгоценные камни. Француз подошел ко входу и отдернул полог. Как только лучи солнца коснулись сокровищ, комната сразу преобразилась, и на лице Гонсалеса появилась хищная улыбка.

— Вот оно, золото муисков, — командор взял со стола перстень и стал рассматривать изящную гравировку в виде маленьких человечков, плывущих на лодках.

— А скажите, достопочтенный господин инженер, какие есть предположения по поводу количества этих сокровищ? — У монаха, который присутствовал при этом, вытянулось лицо.

— По моим оценкам, несколько сотен тонн золота и драгоценных камней находятся только в прибрежной зоне. Что же касается всего озера, то там их не счесть.

— А как бы побыстрей всё достать?

— Что, святой отец, потянуло на жареное, не терпится приступить к дележу? — Гонсалес сгреб всё на весы. Стрелка качнулась и замерла на отметке в пять килограммов.

— Я только поинтересовался, как идут дела. — Монах отвернул голову, но не взгляд, который он так и не смог оторвать от сокровищ. В его голове всё время крутились цифры, он считал и считал, каждый раз увеличивая свою долю. Вчера все сокровища весили чуть больше ста килограммов, сегодня — триста, завтра — пятьсот, послезавтра — тонну. И если доля пастора была всего один процент, то даже с трёх тонн ему причиталось… сколько? Монах никак не мог посчитать свою долю, он всё время сбивался, отчего настроение только портилось.

— Это всё, что удалось сегодня вытащить? — Гонсалес был недоволен.

— Да.

— Медленно работаете.

— У нас опять жертвы… Три раза бушевал водоворот, разбил пять плотов и утопил трех добровольцев. — Рошель взял со стола кувшин с вином и налил в бокал.

— Пусть ныряют индейцы.

— Они не хотят. Говорят, что белые разгневали небо и будет большая беда.

— Предрассудки темных и невежественных людей. — Люк взял кружку и, обогнув стол, подошел к инженеру. — Плесните и мне вина, достопочтенный друг.

Профессор не стал утруждать себя, а просто пододвинул кувшин монаху под руку, предлагая заняться самообслуживанием.

— Так заставьте их! — Гонсалес стукнул кулаком по столу.

— Это не по моей части: я инженер, а не палач, — Рошель допил вино, поставил хрустальный фужер на стол и развел руками.

Макунайма собирает урожай

Огромное темно-бордовое блюдо висело над озером, заливая окрестности кровавым светом. Было полнолуние и озерным духам в такие дни разрешалось подниматься из холодных глубин озера. Слуги подводного короля тихо плескались возле берега, наслаждаясь теплом мелководья. Их рыбьи хвосты шевелились, нагоняя волны на прибрежный песок. В ожидании добычи русалки пели тихие заунывные песни, зазывая в прохладные воды, измучанных дневным пеклом людей.

Макунайма наслаждался собранным урожаем.

За три дня, что прошли с того дня, как неизвестные люди бросили ему вызов, он пять раз по пять пополнил коллекцию утопленников. И теперь они робко сидели вокруг трона, с почтением и трепетом взирая на подводного короля. Люди не дышали, и из их ртов не шли пузыри, они были мертвые, с раскисшей и раздувшейся кожей. Только волосы шевелились в воде, попав под действие неожиданно усилившегося течения. Макунайма знал, что люди хотят осушить озеро. Откуда? Ему крикнул тот самый малец, с которого всё началось и которого спасла девчонка — внучка жреца. Король давно охотился за ней, но она никогда ничего не брала, и Макунайма оставил жалкие попытки соблазнить её золотом и драгоценными камнями.

На второй или на третий день мальчик перегнулся через край лодки и, глядя в темную воду, сказал: «Макунайма, твои дни сочтены, у тебя появился конкурент». Кто такой «конкурент», подводный король не знал, но то, что с озером творится что-то неладное, он почувствовал сразу. Упавший уровень воды подсказал: люди хотят спустить воду, чтобы добраться до сокровищ, и лишить его главного оружия — силы водоворотов.

Шелест воды привлек его внимание.

Макунайма поднял голову и увидел две движущиеся тени от пловцов, пересекающих лунную дорожку. Это был тот самый мальчишка и с ним эта противная девчонка, которая лишила короля заслуженной добычи. Макунайма хотел спросить: «Как там идут дела у белых людей?», но передумал. Гордыня была свойственна ему всегда, за что он и пострадал, брошенный сюда великим Камушини.

Сад увядших орхидей

Пват держала Маракуду за руку.

— Ты готов?

— Да.

— Тогда пошли.

Шлепая мокрыми босыми ногами по песку, который тут же облепил их ступни подобно кокосовой крошке, дети направились к руинам древнего города. Они шли мимо разрушенных, покинутых домов, смотрящих на мир пустыми глазницами дверных проемов, петляли в лабиринтах улочек, перелезали через завалы из кирпичей, сделанных из красной обожжённой глины. В конце концов выбрались к городской окраине, где запустение чувствовалось ещё больше. Спустились в топкую низину и пошли через заросли камыша, чавкая грязной жижей.

Через некоторое время Пват и Маракуда вышли к поляне, на которой росло несколько чахлых пальм. Вся земля вокруг глиняной хижины, в которой жил Кикрикури, была усыпана пожухлыми и опавшими лепестками орхидей, кучками, лежащими возле усохших, согнувшихся стеблей.

События последних дней не прошли мимо хранителя озера.

Каждый день он теперь слышал тяжелое урчание буровых машин и звон забиваемых свай. Он не понимал, что происходит, и кто нарушил покой озера, но точно знал: из-за этого шума завяли орхидеи.

Вчера Кикрикури ходил в сад смотреть на умирающие цветы. Сегодня он сидел у себя в хижине и плакал. Жрец знал: богу надо приносить жертву.

Без разницы, какую.

Кто-то дает часть от урожая, кто-то — от охоты, кто-то — от рыбалки. Главное, чтобы жертва была от твоих трудов. Он всю жизнь выращивал цветы и приносил их в дар. Макунайма — злой бог, но и злых надо задабривать, иначе всё в этом мире пойдет прахом, а сам мир может исчезнуть в жизненном водовороте. Как он будет совершать обряд лепестков, если нет самих лепестков?

От отчаяния жрец обхватил руками лицо и закачал головой. «Если нет подношений, то боги сами назначат плату. А если боги злые…», — дальше хранитель не хотел думать зная, что все рассуждения приведут к одному — к человеческой жертве.

Если бы он был на десять лет моложе, то пошел бы узнать у пришельцев, что там у них шуршит, урчит и гудит и куда уходит вода из озера, но ему было сто восемь лет.

Хранитель доживал свой век.

Он был стар, глух, слеп и немощен, а самое главное — не имел ученика, преемника, которому передал бы охрану озера. От этой мысли старый жрец еще сильнее загрустил, и слезы накатились на потерявшие блеск глаза.

— Дедушка, привет! Это я, — Пват отодвинула шторку из тростника и заглянула в шалаш.

Кикрикури сидел на камышовой циновке, раскачиваясь в такт заунывной молитве, а потому не слышал и не видел, как вошла внучка. Но тот, кого она привела, сиял лучезарным светом. А свет жрец не мог не заметить, ибо свет — это жизнь, как говорят боги. Старик протянул руку и замер, всматриваясь в светлое пятно, загораживающее выход.

— Кто здесь? — Кикрикури открыл слезящиеся от горя глаза.

— Это я.

— Пват?

— Да, дедушка.

Старик протянул к ней руку.

— Ты кого-то привела?

— Это Маракуда.

— Маракуда! — хранитель помолчал немного и сказал: — Я слышал о нём. Тот, кто говорит с лесом.

— Он и меня научил.

— Вот как?

— Я и вас могу научить! — Мальчик переступил с ноги на ногу.

Жрец улыбнулся.

— Боги всё время старались, чтобы наши пути не пересеклись. Я спрашивал у них: «Для чего?» И всегда получал один и тот же ответ: «Всему своё время». — Кикрикури поманил детей к себе. — Подойдите оба и каждый вложите руку в мою ладонь. Пват в левую, а ты в правую.

Дети подошли к жрецу и сделали всё, как он сказал.

— Сядьте!

Мальчик и девочка уселись рядом со стариком, не выпуская рук из его крепко сжатых ладоней. Казалось, что он хочет проникнуть в их души, а лучшим проводником, как известно, являются руки. Открытые ладони, повернутые вверх — это символ добра и чистых намерений. А вот сжатый кулак — это символ зла, несущий в себе угрозу и насилие.

Кикрикури молча читал их совместную книгу жизни. С каждой страницей, которую он переворачивал, его лицо становилось всё мрачнее и мрачнее. Наконец он разжал руки и встал, чтобы выйти на улицу.

— Что ты там видел, дедушка? — Пват тоже встала.

— Разожги огонь в очаге и дай мне посох. Мне надо побыть одному. — Жрец взял протянутую трость и оперся на неё. — Маракуда пусть побудет здесь, а ты отнеси сосуд с углями на башню и возвращайся сюда. — Кикрикури постоял, покачиваясь, и пошел, сутулясь и путаясь ногами в длинном парчовом плаще, расшитом узорами, с которых давно осыпалась позолота.

Кикрикури разговаривает со Всевышним

Маракуда присел рядом с Пват, которая монотонно ломала веточки для костра.

— Как ты думаешь, что он там увидел? — мальчик взял с земли несколько хворостинок и, переломив пополам, бросил их в очаг.

— Судя по выражению его лица, я думаю, ничего хорошего.

Пват высекла огнивом искры и раздула огонь. Дождавшись, когда появятся первые угольки, она стала перекладывать их в бронзовый ритуальный сосуд с дырочками по кругу.

— Пошли, — девочка кивнула Маракуде.

— Но он сказал мне сидеть здесь.

— Если бы я делала всё, что он говорит, я бы никогда не встретила тебя.

— Он не хотел, чтобы ты приходила в нашу деревню?

— Да.

— Но почему?

— Я не знаю, — Пват машинально пожала плечами. — Может, он что-то знает такое, чего не знаем мы. — Девочка подняла сосуд, держа его перед собой за витиеватые ручки. — Пошли, послушаем, как он будет говорить с богами.

Маракуда поднялся и поплелся следом, размышляя по поводу всего услышанного.

Дети подошли к пирамиде Солнца — невысокой, метров двадцать, но достаточной, чтобы её было видно из любой точки города. Город располагался полукругом и шел по склону холма, а храм стоял в самом низу, на берегу озера.

Пват и Маракуда поднялись по нагретым за день ступенькам, увитым плющом, лианами и диким виноградом, и вошли под тяжелые своды храма, оказавшись в нижнем зале.

В полумраке в центре зала лежал мраморный камень, испещренный сотней мелких полосок в виде симметричных линий, которые сливалась в единый орнамент. Это был малый алтарь богов, а прочерченные бороздки не чем иным, как желобками, по которым стекала кровь избранных — тех, кому уготовано судьбой быть хранителями храма, исполинами с каменными сердцами.

Но, увы, с тех пор как построили город, никто не восходил на священный алтарь. Ни одна капля крови не пролилась здесь, и ни один ручеек не пробежал по магическому лабиринту, превращая плоть в камень.

Нижний зал по форме напоминал усеченную пирамиду. Его величественные своды, покрытые разноцветной мозаикой, поднимались вверх. На высоте пяти метров зиял проем, к которому вела лестница. Где-то там жили своей жизнью каменные ягуары, охраняя вход на крышу, с которой жрецы возносили молитвы к Богу Солнца.

Пват и Маракуда поднялись по лестнице и вышли на площадку. Кикрикури стоял спиной к ним с поднятыми к небу руками. Пват крадучись подошла к дедушке, поставила возле его ног сосуд с углями и так же тихо вернулась к Маракуде.

— О великий Камушини! — взывал хранитель. Широкие рукава жреческого плаща сползли до локтей, обнажив тонкие высохшие руки, покрытые сеткой вен.

В небе громыхнуло.

Ветер рванул одежды жреца и метнулся к углям, раздувая пламя. — Я слышу плач детей, стоны матерей, вижу кровь, текущую по моей земле. Чем прогневали мы тебя, что посылаешь нам испытания? — Кикрикури неторопливо развязал мешочек, взял горсть порошка и кинул в огонь. Зеленоватое языки взметнулось, поднявшись выше человеческого роста. Старик скрестил руки на груди и склонил голову. — Я знаю, что небо безмолвно и природа следует своим скрытым путем без слов, но я верю, что, когда я попрошу искренне, небо откликнется и ответит мне.

Солнце исчезло за набежавшими тучами.

В наступающей темноте далеко за горами сверкнула молния. В джунглях согнулись и загудели деревья, а над лесом взметнулись стаи птиц. Свист и вой ветра усилились, по озеру пошла рябь, нагоняя волны. На той стороне, в лагере охотников за сокровищами, словно по мановению волшебной палочки, одновременно погасли все костры. Вслед за этим раздались вопли ужаса и беспорядочная стрельба.

Мощный порыв ветра, который запросто мог сбросить человека в озеро, метнулся к Кикрикури и ударил его в грудь. Жрец стоял словно каменная скала. Его седые волосы развевались на ветру, на лице играла улыбка, а в глазах появился блеск — странный блеск с бирюзовым оттенком.

— Я знал, что ты услышишь меня и придешь!

Темнота над горами заклубилась, превращаясь в человеческое лицо.

— Что тебе надо, старик?

— Ответы на мои вопросы.

— Спрашивай — и услышишь.

— Ты можешь видеть то, чего не вижу я. Ты можешь знать то, чего я не знаю. Ты можешь чувствовать то, чего я не чувствую. Открой перед нами истину и покажи, что нас ждет!

— Смотри и внемли.

Сотни молний над горизонтом раскрыли перед ним картину погибающего мира. Посреди озера вдруг появился огнедышащий вулкан. Потоки лавы, выпаривая воду, заполнили чашу озера раскаленным металлом и потекли вниз, в долину, сжигая всё на своем пути. За потоками лавы из недр земли поднялись огненные демоны, взмахнули крыльями, с которых капал огонь, и с истошным криком ринулись во все стороны. Там, где они пролетали, вспыхивали пожары и пробуждались вулканы.

Небо было затянуто желтоватой гарью, перемешанной с падающим пеплом.

— Всё пришло в движение, и ничего не изменить. — Лицо, сотканное из воздуха, висело над городом, разговаривая со жрецом. — Пришельцы осушат озеро и откроют врата в преисподнюю. Выйдет огненный демон, который поглотит твой мир. Останови их — и жизнь вернется в твой сад, а я напою его влагой и жизненной силой.

— Спасибо тебе, Всевышний, что открыл мне глаза. — Кикрикури еще раз вознес руки к небу, и рукава снова соскользнули до самых локтей. — Прошу тебя только об одном: не оставляй нас в беде нашей.

— Никто не спасет вас, кроме вас самих. Мальчик пришел с юга, а девочка с севера, злой рок разъединит их, но они соединятся в одно начало и исполнят пророчество. Не противься и всё, что увидишь, прими как должное. Пустота — это конец; пустота — это начало. Кто-то должен принести жертву. Он последний в роду Ягуара, а значит, последний король муисков, а она его жена. Их путь лежит по одной тропе, рука об руку и в одном направлении. Его сила велика, и он может разбудить горы. Но капля крови, упавшая на алтарь, превратит его в камень. Это проклятие их рода.

Лицо исчезло, резкий порыв ветра задул ритуальный светильник, пламя потухло, и только тоненькая струйка дыма кружилась вокруг всё ещё мерцающих углей.

— «Мальчик пришел с юга, а девочка с севера… Они исполнят пророчество… Кто-то должен принести жертву…» — улыбка еще блуждала на его лице. Наконец до него дошел смысл этой фразы. — Только не они! — зашептали губы, а глаза лихорадочно стали шарить над горами в надежде увидеть в небе лицо. — Нееееееет! — крикнул старик, падая между двумя каменными ягуарами.

Пват и Маракуда кинулись к Кикрикури, но он уже покинул этот мир. Его путь теперь лежал в царство теней — туда, где его давно ждали, но по каким-то причинам боги откладывали путешествие. И вот сегодня это произошло.

Великое пророчество начало свой путь.

Кикрикури узнал, а дети услышали. Последний жрец муисков освободился от жизненных обязанностей и суеты, а им только предстоял выбор: убежать и спасти свои жизни или вступить в неравную битву и погибнуть.

О чем думал Макунайма

Разум людей был неподвластен Макунайме.

Не мог он проникнуть в глубины человеческой памяти, не мог предвидеть, предсказывать, предопределять: это удел Творца. Великий превратитель мог только ждать. Все его чувства: слух, зрение, обоняние, осязание ограничивались озером, и всё, что находилось за водной гладью, оставалось вне компетенции подводного короля.

С того дня, как Макунайма услышал гул людских голосов, количество утопленников достигло пятидесяти человек, но ему от этого не стало легче. Он не мог видеть, что творится вокруг озера, но чувствовал, как поднимается и опускается уровень воды, и от этого зависела его сила. Великий превратитель слышал, как рабочие вбивают сваи, навешивают сколоченные щиты, а пустоты засыпают камнями и песком. Повелитель знал: Медовая река перестала уносить лишнюю воду, — но не мог понять, зачем это людям.

Сначала он думал, они пришли за золотом, но потом… они перестали его брать. Испугались? Тогда почему не уходят? Значит, что-то задумали. А вот что?

Сходил бы посмотрел, но увы…

Не мог король встать со своего трона до тех пор, пока рука человека не коснется короны. Только тогда он обретет свободу. Взявший корону займет его место. Трон не должен пустовать — так гласит приговор. Но кто из смертных пожелает сделать это? Только безумец.

Противный скрежещущий звук бура проник в подводную толщу, превращая существование Макунаймы в сплошное страдание. Уже третий день не было ни одного ныряльщика, и в лапы водоворота не попало ни одного пловца.

Глазницы потухли, и подводный король затянул заунывную песню, от которой по воде побежала рябь, закрутились водовороты, разгоняя волны. Потоки воды набегали на строящуюся плотину, перекатывались через неё и падали на дно глубокого оврага. Такого раньше не было. По воплям людей Макунайма понял: им не нравятся его проделки.

Полученное знание не внесло ясности, и Макунайма пришел к выводу, что ему нужен мальчик — тот самый, с бирюзовыми глазами, потомок Драго — великого короля муисков. Зачем? Да чтобы поговорить.

Неизвестность тяготила Макунайму больше, чем заточение.

Маракуда и Пват готовят восстание

Было утро дня, следующего за днем, когда умер старый Кикрикури.

Маракуда лежал недалеко от плотины, наблюдая как угасает Медовая река. В глазах стояли слезы, на душе лежал камень.

Некогда узкая протока с кристально чистой водой, заросшая буйным тропическим лесом, сейчас представляла собой ужасное зрелище. Вдоль раскопанных, изуродованных берегов копошился настоящий человеческий муравейник. Он был огромен. На дне котлована трудились сотни людей — копали, долбили, рубили, взрывали. Здесь же урчали насосы, откачивая воду, тарахтели паровые бульдозеры, расчищая дно. На много миль вниз по реке тянулись лысые, вырубленные берега. Песчаные откосы были срыты, узкие места расширены, повороты сглажены.

Маракуда вздохнул и перевел взгляд на вереницу пленных индейцев, носивших валуны. Камни вырубали из кремневой чаши, в которой покоилось озеро. Не будет чаши — не будет озера. Таков закон природы, и такова воля богов.

Подползла Пват и легла рядом.

— Всё готово. Совет собрался, и тебя ждут. — Её глаза заскользили по спинам и лицам индейцев в поисках отца. Он был где-то там. Она это чувствовала.

— Надо предупредить пленных, чтобы они поддержали нас.

— Я пойду к ним.

— Нет.

— Не «нет», а «да», — у Пват было несколько причин идти самой. Первая — она очень хотела увидеть отца, а вторая — Маракуда. Как говорил Каракара, отряд без вождя не отряд, а стадо глупых ленивцев. — Ты должен возглавить армию и повести её в бой. Это наш единственный шанс.

— Это опасно, тебя могут поймать.

— Я буду осторожна.

— Я не могу тебя отпустить одну, — Маракуда достал из коробки паучка. — Он присмотрит за тобой. Ведь так, Томми?

— Без проблем, — паучок потер лапки, в предвкушении большого и важного дела.

Пват подставила руку и пушистый восьминог деловито переполз к ней на ладонь.

— Он такой маленький! — Пват погладила паучка по спинке.

— Хоть я и маленький, но весьма ядовитый и могу постоять не только за себя, но и за тебя, крошка.

— Смешной какой!

— Будь осторожна, — Маракуда обнял Пват за плечи. — Скажи братьям: атакуем лагерь сегодня на закате. Ударим по пришельцам с двух сторон.

— Не бойся. Всё будет хорошо! — Она поцеловала его в щеку, прошептала на прощание: — Я люблю тебя, — и ящерицей юркнула в сторону импровизированной каменоломни, где трудились почти триста индейцев, плененных в десяти сожженных деревнях.

— И я тебя… — мальчик зачем-то помахал ей рукой. Затем отполз в сторону, встал с земли, поднял копье и побежал на поляну, где собрался Большой Совет джунглей.

Что случилось с Каракарой и как он попал в плен

Каракара замахнулся, хотел ударить по скале, но кирка выскользнула из рук.

Боль, словно нож, прошла через всё тело. Вождь побледнел. Прижав руку к груди, навалился на скальный уступ, думая об одном: как бы не упасть. Под грязной, окровавленной тряпкой, обмотанной вокруг груди, зияла ужасная огнестрельная рана.

Силы таяли.

Вождь знал: его дни, а возможно, и часы сочтены. Хотелось перед смертью увидеть Пват, обнять, приласкать и сказать, что он не против, если она выйдет замуж за Маракуду. Где они сейчас и живы ли? Вайяма сказал, она ушла к озеру. Каракара здесь, а Пват нигде нет. И ещё…

Он хотел попросить у всех прощения — за то, что опоздал.

* * *

…Запах гари воины почувствовали издалека.

Нюх индейца, выросшего в сельве, намного чувствительней, чем обоняние белого человека, проведшего всю жизнь в городских джунглях. До Акута-вау было еще далеко, а Каракара уже знал: деревня горит, и приказал перейти на бег.

Но как они ни спешили, всё равно опоздали. А то, что увидели, повергло всех в ужас. Предчувствие не обмануло вождя: деревни не было. Только обгорелые столбы, трупы на пепелище и одинокая собака с опалённой шерстью, метавшаяся на привязи возле уцелевшего навеса.

Совет был недолгим.

Воины решили догнать бандитов и отомстить. Но увы… Те, кто сжег деревню, были хитрее индейцев. Бледнолицые устроили засаду, и кугуары попались как дети. Стрелы против револьверов, копья против ружей, каменные топоры против динамита…

Бой был жестокий и неравный.

Из тридцати воинов рода Кугуара, вышедших в поход, в живых осталась ровно половина, из которой ранено было две трети. Всех, кто мог стоять на ногах, включая раненых, связали и отправили к озеру. Остальных добили.

* * *

Морщась от боли, Каракара нагнулся, чтобы поднять кирку…

Надо было работать, никто из охраны не должен заподозрить заговор. Завтра — в тот час, когда спящего одолевает самый крепкий сон — они бросятся на врага. Каракара понимал: всем не вырваться, многие погибнут, но выжившие расскажут другим, что те, кто был на Медовой реке, не смирились.

К вождю подошел Вайяма — тот самый гонец, что принес весть о войне.

Там, в деревне, возле сожжённой хижины Вайямы, возле тел его родителей Каракара усыновил мальчишку, и теперь это был его сын. Мальчик нагнулся, поднял кирку, протянул вождю.

— Возьми, отец, — Вайяма заботился о человеке, который стал для него родным после всего того, что произошло за последние дни. — Я сказал бы: «Отдохни, отец», — но белые люди — злые люди. Они убьют тебя, и завтра мы останемся без вождя. Ты должен беречь силы. Просто стой и потихоньку стучи. Я сам всё сделаю.

У самой плотины под потоками низвергающейся вниз воды десятки индейцев кирками и лопатами разбивали давно окаменевшую лаву, углубляя дно. Камни носили к лебедкам, которые свисающими тросами, словно паутиной, увивали отвесные берега. Глыбы сваливали на поддоны и уходили, передав эстафету тем, кто поднимал камни наверх и таскал к плотине.

Вайяма наклонился к отбитому от скалы валуну. Подцепив руками, взвалил себе на плечо. Шатаясь под тяжестью ноши, пошел туда, где сваливали вырубленные камни.

«Кто-то от горя стареет, превращаясь в ходячего мертвеца, а кто-то мужает и взрослеет», — думал Каракара, с любовью глядя на приемного сына — уже не мальчика, а воина, познавшего горечь утраты.

Пват сообщает Вайяме новость

Вайяма шел, наступая на острые осколки камней и каменную крошку.

Мальчик, ставший мужчиной, не чувствовал боли, вся его боль — это его сгоревшая деревня и его народ. Мокрые грязные волосы прилипли ко лбу. Закусив губы до крови, он ждал момента, когда можно будет кинуться на охрану, стоящую с ружьями вдоль ручья. Он будет рвать их ногтями, грызть зубами, и пусть его убьют, но он заберет с собой в царство мертвых «своего бледнолицего», как сказал Каракара: «Завтра мы отправляемся к нашим предкам, и они будут гордиться вами, если каждый из вас приведет с собой одного бледнолицего, а лучше двух».

Он уже шел назад, когда его окликнули.

— Вайяма! — тихий девичий голос позвал его. Мальчик, ставший мужчиной, остановился, поднял голову и обомлел. Там на насыпи за лавровым кустом лежала Пват.

— Пват! Уходи, тебя могут заметить! — замахал на неё руками, но вовремя одумался и присел, изображая, что старается вывернуть из песка торчащий корень.

— Где отец?

— Он с нами. Там, у скалы, — Вайяма махнул головой в сторону скалы.

— Что с ним? Жив, здоров?

— Ранен.

— Скажи всем, что сегодня, когда сядет солнце, Маракуда поведет в бой армию зверей. Он поднял все джунгли от Каювин до Мапуэры. Мы ударим на закате дня по третьему крику совы. Будьте готовы.

— Я всё понял, а теперь уходи. Скорей…

— Не забудь: три крика совы. — Пват скользнула за дерево и встала, поправляя закатавшуюся набедренную повязку.

Профессор предупреждает о возможном извержении вулкана

Рошель стоял на краю плотины, смотрел на темную воду и думал, что взрыв может вызвать сдвиг тектонических плит, и тогда страшно будет подумать, что произойдет.

Проснется ли древний вулкан, в кратере которого находится озеро, или произойдет обвал, который приведет к образованию огромного разлома? В любом случае им отсюда не выбраться. Он вспомнил разговор с Гонсалесом в одном из парижских ресторанов и свою жадность. Инженеру стало стыдно. Он, профессор, светило науки, пал жертвой стяжательства.

Рошель еще раз поглядел на воду.

Огромная туча, заслонив солнце, укрыло озеро тенью. Ни одна лодка не скользила по водной поверхности, и ни одного плота не колыхалось на волнах. Все индейцы были согнаны на строительство перемычки и углубления русла ручья. Гонсалес рассудил верно: зачем тратить силы и злить индейцев, если всё равно придется взрывать плотину?

Профессор потоптался на месте и решил предупредить командора.

Если у того еще осталась хоть капля самосохранения, он отложит взрыв. Пусть утонет сотня или тысяча индейцев, пусть будет меньше золота, чем хотелось бы, но оно будет. Как говорят в добропорядочной Европе, «лучше одна птичка в руках, чем две в кустах[99]».

Когда Рошель зашел в штабную палатку, там были только командор и вечно пьяный монах, они вдвоем сидели за столом и выписывали индульгенции[100]. Гонсалес с грохотом ставил печать, а монах корявым почерком с трудом выводил свое имя. Оба задорно смеялись, представляя, почём будут продавать эти бумажки.

— Я не помешал?

— Напугал, черт кучерявый! — монах вздрогнул и потянулся к фляжке, с которой не расставался последние две недели.

— Входите, господин инженер.

— У меня всё готово.

— Отлично. Чего же вы ждете?

— Команды.

Гонсалес встал и помпезно вознес руки к небу.

— Золото, много золота! Вот вам команда.

— Сеньор, — Рошель в нерешительности потоптался возле порога и прошел к столу, теребя в руках шляпу. — Я должен вас предупредить: это вулканическое озеро. И, учитывая неустойчивость осадочных пород, а также наличие вулканической складчатости прямо у нас под ногами, считаю своим долгом сообщить: могут возникнуть большие неприятности.

Командор взял со стола подписанный билет о прощении грехов и протянул французу.

— Вот, возьмите, это будет ваш пропуск в рай.

Рошель машинально протянул руку и взял «отпускной» билет.

— Сколько за него?

— В вашем случае — даром.

— Спад воды может оголить основание озера, а взрыв спровоцирует разлом или трещину, которая вызовет вулканическую активность. После чего может начаться необратимый процесс, на сотни миль вокруг погибнет вся флора и фауна…

— Скажите, мы что, тоже… того? — монах показал пальцем на небо.

— Скорее всего.

— Прости меня, Господи! — Монах перекрестился.

— Плевать! Даже если этот мир исчезнет навсегда, как исчезла Помпея[101]. Смыться мы всегда успеем. — Гонсалес встал из-за стола и подошел к Рошелю. Командор положил руку на плечо французу и сказал в самое ухо, чтобы не слышал монах и не растрепал по лагерю: — Наш ученый друг забыл, что деньги не пахнут гарью и серой. Они пахнут дорогими духами и хорошим коньяком. Если ты к вечеру спустишь озеро, я удвою твой процент, и ты получишь на несколько миллионов долларов больше, чем мы договаривались.

— Это меняет дело. Я спущу его за пару часов.

Часть 4. Навеки вместе

Как и почему Пват попала в плен

Девочка стояла за деревом, прислушиваясь к звукам джунглей. Всё вроде было тихо, но что-то беспокоило Пват.

В отличие от Маракуды, она не так хорошо понимала, о чём говорит лес, что кричит сойка и почему так громко вопят черные муравьи-труженики. До её ушей доносились истошные голоса: «Потоп! Потоп! Нас заливает!». Пват знала: это кричали муравьи-охранники, созывая всех на ликвидацию аварии. Но по какому поводу — не могла понять. «Странные крики, — думала она, — место вроде сухое, ни ручья, ни лужи… и чего они орут?»

Втянув в себя воздух, Пват уловила неприятный запах. Тихо повернулась к соседнему дереву, и её глаза встретились с глазами Мывы, который стоял за пальмой и делал свое гнусное дело — мочился на муравейник.

— Тфу ты, — девочка без злости плюнула на землю, поняв, почему муравьи кричали про потоп. — Пока! — Пват сделала прощальный жест рукой и бросилась бежать.

— Пока, — машинально ответил Мава, не заметив, как обрызгал себе коленки.

Пробежав метров сто, девочка остановилась: её что-то насторожило.

Сжатая, как пружина, готовая сорваться с места в любую секунду, она рассматривала заросли, пытаясь оценить степень опасности. Хрустнула ветка. Пват сделала рывок в сторону — но, увы, слишком поздно: она налетела на метиса, который ловко схватил её за руку, вторую руку поймал капитан Ортега.

— Попалась, деточка! — Ладонь капитана легла ей плечо — туда, где сидел Томми.

Челюсти паучка сомкнулись, пуская в грязную волосатую руку ядовитую слюну. Яд, попав в рану, смешался с кровью человека, нанеся удар по его центральной нервной системе.

— А! — всё, что успел сказать Ортега, прежде чем замер парализованный.

Словно подброшенный катапультой, Томми прыгнул на Хуана.

— Беги! — на лету крикнул паучок, впиваясь в шею проводника.

Пват, как молния, сорвалась с места и понеслась. Но убежала она недалеко.

Из-за дерева высунулся чей-то зеленый с зубьями дракона хвост, сделал предательскую подсечку и исчез. Девчонка полетела на землю. Упав на живот, Пват проехала по траве и уперлась головой в сапоги Сильвера, который с отрядом бравых солдат только что выбежал из зарослей.

— Взять! — отдал команду телохранитель. Храбрецы окружили девочку. Наемники без раздумий направили ружья на лежащую на земле Пват, не оставляя надежды на побег.

Томми, словно мустанг[102], промчался по земле, подскочил и прыгнул на Сильвера. Но тот был готов отразить атаку. Одноглазый видел, как замерли конкуренты, и успел заметить, кто это сделал. Орудуя прикладом ружья, словно клюшкой для гольфа, телохранитель Гонсалеса на лету сшиб паучка — и тот исчез, скрывшись за кронами деревьев.

— Тащите её в лагерь и этих тоже, — Сильвер показал на окаменевших Ортегу и Хуана.

Четыре солдата отделились от отряда, встали попарно рядом с капитаном и его приятелем, подняли неудачников, перевернули на бок и понесли в лагерь, словно это были не люди, а гипсовые статуи.

Из-за пальмы вышел Мава. Он видел, как упала Пват, видел желто-зеленый с чешуйками хвост, сбивший её с ног, и солдат, окруживших девочку. Видел, но не помог.

Последняя речь Каракары

О том, что солдаты схватили Пват, Вайяма не знал, но то, что вся охрана куда-то делась, было странно. Маячили только головы сторожей на плотине и несколько человек находились в тоннеле, откуда доносился гул буровых машин.

Вайяма нашел Каракару, лежащего среди камней.

Вокруг стояло несколько индейцев, обступив своего вождя плотным кольцом. Сын сел рядом. Поправил повязку, которая сползла с груди отца, открывая страшную рану. Выстрел произвели в упор из дробовика, разворотив грудь, и то, что Каракара еще жил, было настоящим чудом. Воля к жизни и помощь Неба не давали телу умереть.

— Я видел свою сестру, — сказал Вайяма.

* * *

Вождь уже прошел Изумрудные холмы, вступая в Долину смерти. Но его вернули. Вернул голос сына, сказавшего, что видел сестру. «Его сестра — моя дочь. Моя дочь — Пват». Каракара развернулся и пошел назад.

* * *

Он открыл глаза и мутным взором посмотрел на мальчика.

— Повтори, что ты сказал.

— Я видел свою сестру Пват и вашу дочь. Я говорил с ней.

— Где? — прошептал он.

— На берегу, там, куда мы таскаем камни.

— Что она там делала? — вождь захрипел, закашлялся, выплевывая сгустки крови, ему было тяжело говорить, но он спросил, превозмогая боль.

— Она сказала: как только зайдет солнце, Маракуда поведет в бой звериную армию, чтобы спасти наш мир.

— Так и сказала?

— Да.

— Слушайте меня, — улыбка скользнула по губам вождя. Индейцы подошли ближе, чтобы не пропустить важного. — Маракуда защитит нашу землю, и вы должны ему помочь, а я покидаю вас. Я всегда любил свою дочь, и, если Маракуда предложит ей стать его женой, скажите, что я не возражал. А ты, сын мой, защищай сестру. — Каракара подставил ладонь, наполняя её хрустально чистой водой, стекающей по камням. Он пил с наслаждением, пил последний раз в своей жизни, чтобы уйти за Изумрудные холмы и уже не возвращаться.

Тоннель, ведущий к озеру

Часовой козырнул, пропуская профессора.

Рошель прошел несколько метров, подошел к подъемнику и, схватившись за поручни, забрался в деревянную люльку. С трудом вдавил приржавевшую кнопку, в коробке щелкнул контакт, шестеренки закрутились, корыто поползло вниз — мимо стены из свай, досок, камней и глины.

Сверху был виден весь масштаб строительства.

Огромный котлован, широкий у основания и узкий на выходе, был похож на разрезанную пополам резиновую клизму. Сотни рабов копались на дне искусственного углубления. Сотни тросов свисали вдоль отвесных стен. Сотни лебедок тарахтели, поднимая и опуская корзины с глиной и камнем. Сотни свай были уже вбиты, и столько же еще будут вбиты в основание стены, удерживающей давление озера.

А потом будет большой «Бум!»

Всё это взлетит на воздух, и, как по мановению волшебной палочки, вода из озера уйдет вниз по склону, выкорчевывая джунгли на своем пути. И тем волшебником будет он — профессор Франсуа Рошель.

Подъемник дернулся и остановился.

— Прошу вас, господин инженер, — часовой отвлек его от вдохновения, любезно протянул руку и помог профессору выйти из люльки.

Рошель засунул руку в карман плаща и, нащупав «пропуск в рай», переложил его в пиджак — поближе к сердцу.

Внизу, у основания плотины, работали водоотливные насосы, которые постоянно откачивали воду. Она была везде и текла отовсюду: струйками из расщелин между камнями; каплями по обнаженным корням растений, которые, словно лохмотья, свисали со скал; сочилась из-под земли, наполняя следы от тракторных гусениц.

В тоннеле царил полумрак: старенький генератор не мог обеспечить достаточное освещение, несколько ламп поочередно мигали, создавая эффект светомузыки. Всё это походило на дискотеку в загробном мире. Не хватало чертей, пляшущих под звуки воды, перекатывающейся через плотину, визг алмазного бура и гул вибрирующей породы.

Рошель зашел в тоннель — проверить, как идут работы.

Ему не терпелось набить карманы золотом и свалить из этого кошмарного климата во Францию, где он планировал открыть сеть кондитерских и до конца своей жизни наслаждаться тишиной и покоем. В его вещевом мешке уже лежало несколько пригоршней семян шоколадного дерева[103], найденных в одной из индейских деревень. С потолка капало, и пришлось поднять воротник. Засунув руки в карманы пальто, инженер двинулся по тоннелю. В запотевшем пенсне, в надвинутой на глаза шляпе, с замотанным вокруг шеи шарфом профессор был похож на крота, который рыл ход, ни на минуту не забывал о своем здоровье.

Рошель закашлялся.

Он был весь мокрый: температура давала о себе знать. Лихорадка, которую он тут подхватил, грозила свалить его на многие дни и приковать к постели. А за две недели Гонсалес опустошит всё озеро и оставит его с носом.

Над визжащей буровой машиной сплошной пеленой висела абразивная пыль, которая густым слоем грязно-серого цвета покрывала всё вокруг: стены, землю, оборудование, рабочих.

К Рошелю подошел прораб, покрытый пылью с головы до ног. Сверкали только глаза.

— Как дела?

— Осталось метра полтора-два — и мы войдем в озеро, господин инженер.

— Я должен сам всё посмотреть. Останови машину, — тихо сказал профессор.

— Стоп! Глуши мотор! — заорал прораб, срывая голос. Зычное эхо тут же подхватило его крик, разнося под сводами.

Машина дрогнула и замерла.

Бур вышел из породы и завертелся на холостом ходу, разгоняя лопастями удушливый запах горелой породы. Вода стекала с потолка, попадала на вращающийся барабан, ее рикошетило и разбрасывало по сторонам. Скрипнула дверца, из кабины высунулась голова проходчика. Работяга хотел было возмутиться, но осекся, увидев начальство.

Инженер с прорабом, обойдя машину, подошли к стене. Рошель снял шляпу, прислонился ухом к мокрому камню. Слушал он минут десять, переходя вдоль кремневой плиты, полукругом венчающей тоннель под озером.

— У вас есть мел?

— Да, — прораб порылся в карманах, вытащил кусочек мелового камня и протянул инженеру.

Рошель, взяв мел, двинулся вдоль стены. Профессор то шел, то останавливался; то стучал, то прислушивался; то протягивал руку, то убирал. В конце концов он решительно нарисовал четыре белых креста, тем самым обозначив основные места закладки зарядов.

— Если здесь и здесь заложить заряд, то взрыв спровоцирует разлом основания плиты, что ускорит спуск воды. — Рошель отдал мелок прорабу. Сполоснул руки в стекающей по камням воде. Достал платок, вытерся ладони насухо и сунул платок обратно в карман. — Скажи проходчику: больше не бурить. Сейчас перемычка полметра, не больше. Этого достаточно. И начинайте спускать динамит.

— Уже начали, господин инженер, — прораб показал на ящики, накрытые брезентом, которые стояли на деревянных поддонах.

— Хорошо. Только смотри, чтобы не отсырел. Отвечаешь головой.

— Понял, господин инженер.

— Я доложу Гонсалесу, что вы хорошо поработали и вам можно дать премию.

— Премного благодарен! — прораб согнулся в поклоне.

Девочка со связанными руками

Под охраной, со стянутыми веревкой запястьями, в палатку Гонсалеса солдаты ввели Пват. Следом вошел Сильвер.

— Мы поймали её в джунглях. — Он заметил на столе стопку бумажек с изображением креста, которые монах торопливо складывал в мешок. Телохранитель хмыкнул и кивнул на девчонку. — Это она была с мальчишкой на озере.

— Подойди ко мне, — Гонсалес поманил её пальцем.

Пват молчала и не шевелилась.

— Невежество их удел. Отдайте её мне, дон Гонсалес, я укрощу ее розгами и огнем. Через неделю она будет примерной овечкой в моем стаде.

— Всему свое время, святой отец. Лучше скажи нам, девочка, где твой дружок, и я отпущу тебя.

Пват молчала и не шевелилась.

Сдается мне, что она ни черта не понимает? — Буркнул командор.

Сильвер на ломаном карибу, путая слова португальские, испанские и индейские, кое-как смог объяснить Пват, что от неё хотят белые люди. Слушалось это забавно: «Моя твоя ищет дружка». Но Пват поняла.

— Я ничего не скажу.

— А нам и не надо. Хочешь пироженку? — Гонсалес взял с тарелки тирамису, приготовленный специально для Мавы. По палатке сразу разнесся шоколадный аромат.

— Нет! — в ответ она вложила всю свою ненависть к этим людям, которые ворвались в её мир, в её дом, в семью. Чужаки разрушили всё, что было ей дорого.

— Не хочешь — как хочешь. Мы и сами его найдем. У нас есть отличный следопыт, — Гонсалес, держа пирожное перед собой, повернулся и протянул его в угол, где обычно сидел Мава. Но его там не было. — Эй, а где толстый?

— Да кто же его знает? — Сильвер развел руками. — Наверное, остался в джунглях и присоединился к своему братцу.

— Никому нельзя верить. Особенно индейцам. — Гонсалес разжал пальцы, и тирамису смачно чмокнулся на земляной пол. Он подошел к Пват и жесткими, словно клещи, пальцами взял её подбородок. Правая рука скользнула к поясу и вытащила оттуда остро отточенный нож. — Жаль, что пропадет такая красота, — Гонсалес провел кончиком лезвия по её лицу, распарывая нежную девичью кожу. Капля крови, словно слеза, на мгновение повисла на кончике ножа и поползла по щеке, оставляя алый след.

— Вам его не победить. — Пват даже не моргнула, хотя разрез был достаточно болезненным.

— Ой-ой-ой! Напугала!

— Вы все умрете.

— А вот это ты зря. Я угроз не люблю. — Лезвие скользнуло вниз и коснулось ее шеи. — Ничто и никто не может напугать храброго идальго Альвареса Гонсалеса. Тем более девочка со связанным руками.

Пват вспомнила, что говорил дедушка насчет пророчества.

— Это говорю не я. Так говорят наши боги. Пророчество начало свой путь. Злой рок разъединил нас, и теперь никто из вас не уйдет отсюда живым.

— Бха, бха, бха, — Люк закашлялся и опрометью кинулся из палатки.

С улицы донёсся квакающий утробный звук: «Ээээ». Монаха вырвало — то ли от страха, то ли от неумеренности в пище и вине.

Как Ортега и Хуан утонули в озере

Солнце достигло зенита, когда в проеме штабной палатки появилось лицо прораба.

— Простите, дон Гонсалес, меня послал господин инженер сказать, что фитили вставили и вам выпала большая честь первым поднести спичку.

— Первым так первым. — Гонсалес сунул нож за пояс. — Посадите девчонку на цепь, чтобы не сбежала. Пойдемте, господа, посмотрим на кончину этого мира. Да, кстати, — командор поднял палец вверх, призывая к вниманию, — всех не мирных индейцев заприте в загон для скота. Они не должны помешать нам собирать их золото, — сказал и вышел из палатки. Два солдата остались сторожить Пват, а остальные отправились следом за Гонсалесом.

Возле входа стояли застывшие в неестественных позах капитан Ортега и его дружок Хуан. Гонсалес остановился, покосился на «скульптуры» и спросил у телохранителя:

— Что с ними?

— А шут их знает. Замерли — и всё. — Сильвер смачно высморкался и вытер руку о волосяной ствол пальмы. — Может, кто укусил.

— Скорее всего. Так действует парализующий яд.

— Скажите, босс, ведь это не смертельно? — Сильвера не покидала мысль, что и он мог стоять рядом с ними.

— Увы, мой друг… Это не смертельно, паралич продлится пару дней — может, больше, может, меньше. Я не проверял.

— Жалко парней.

— Мне тоже… Особенно если они умрут, а следовательно, доля каждого из нас увеличится пропорционально. — Гонсалес внимательно посмотрел на Сильвера, как бы спрашивая, понял ли тот, что надо сделать.

Сильвер прикрыл единственный глаз и остался стоять возле палатки, положив руку на мачете. Одноглазый никогда не любил Ортегу и его приятеля: он только ждал случая, чтобы расправиться с ними, и этот случай подвернулся. Всё складывалось наилучшим образом. Да еще и с надбавкой: вместо одного процента телохранитель получит полтора или два. Всё будет зависеть от босса и его доброты.

Ортега улыбнулся хищной улыбкой и посмотрел на метиса. Парализованный Хуан мог только моргать, и он моргал раз за разом, пока одноглазый нёс его к озеру. Потом настала очередь Ортеги. Поняв, что задумал Сильвер, капитан захрипел, пытаясь сдвинуться с места. Но прав был Гонсалес: паралич сковал его серьезно и надолго.

— Ничего личного. — Сильвер положил обоих лицом в воду и снял шляпу, прощаясь с товарищами по экспедиции.

Мава спасает Томми

В глубине леса на поваленном дереве сидел толстяк. Возле его ног бил родник, изливаясь в небольшую лужицу, в которой отражался разгорающийся день.

— Я устал есть печенья и торты, — Мава разговаривал сам с собой. — У меня появилась сыпь и обметало язык. Я прибавил в весе, и набедренная повязка, которую мне сшила Ваугашин, не сходится на бедрах. А лук, сделанный отцом, я потерял. Как они там? — Мава вздохнул и почесал покраснения на коже.

Он слышал, как Пват сказала Вайяме: «Сегодня после заката по крику совы Маракуда поведет звериную армию». Он не стал доносить на неё Гонсалесу и тем более Хуану, этому полукровке-перевертышу. Пват нравилась Маве и он постарался побыстрей исчезнуть в зарослях, чтобы она не заподозрила его в предательстве.

— Я полный трус. Что я могу? Только хвастаться и обижать слабых. — Мава вытер нос. — Я всегда смеялся над Маракудой, а он сегодня поведет войска в бой. А я сижу в кустах и дрожу от страха. Я жалкое существо, которое никому не нужно. Меня даже комары не кусают… — Со всего размаха Мава треснул себя по шее и поглядел на пальцы, перепачканные кровью. — Нет, комары, похоже, меня еще не бросили. — Помолчал немного и, собравшись с духом, сказал: — Я должен что-то изменить. А как? Как я приду к Маракуде и скажу ему: «Брат, возьми меня в армию!»? Он будет смеяться надо мной, и все звери тоже. Особенно этот паучок. — Мава покачал головой и передразнил паучка, изображая Томми: «Вы только посмотрите, к нам пришла лягушка!»

Толстяк, подняв камень, швырнул его в лужицу, наблюдая, как по воде разбегаются ровные круги.

— Эх, вот если бы кого спасти… — Мава еще раз треснул себя по шее. — Да что же это за жизнь? Все, кому не лень, пьют и пьют мою кровь!

«Ааааааааа!» — с воплем, полным отчаяния, из-за деревьев вылетел Томми и угодил в лужу прямо перед Мавой.

На глазах у перепуганного мальчика паучок медленно опустился в воду, чуть шевеля лапками. Лег на дно, пустил последние пузыри и с мольбой посмотрел на брата Маракуды.

«Вот и свиделись», — мелькнула последняя мысль, и глаза у Томми сомкнулись.

Словно клешня экскаватора, рука человека вошла в лужу, подцепила паучка и вытащила на поверхность. Мава разжал пальцы, давая воде стечь. Мокрый и несчастный, с закрытыми глазами и подвернутыми лапками, Томми лежал у него на ладони и не шевелился.

— И совсем не страшный. — Мава сжал ладонь — и изо рта утопленника прыснула струйка воды. Еще раз сжал и разжал. Сжал и разжал. Паучок ожил.

Мава опустил Томми на траву. Тот прошел пару шагов и сел в изнеможении. Повернул голову к мальчику и вылупился на него.

— Вот это да… Ты спас меня!

Откуда-то — не то с неба, не то из подлеска — раздался голос: «Ты спас меня». «Ты спас меня… Ты спас меня…» — неслось над бамбуковой рощей.

— Кто это говорит? — Мава покрутил головой.

— Я.

— Ты?

— Я!

— Ты?!

— Ну и тупой. Ты!

— И я спас тебя?

— И ты спас меня.

— Я спас его… Я спас его! Я понимаю язык животных! — Мава вскочил, размахивая руками. Неожиданно он остановился перед Томми, о чем-то подумал и проговорил: — Хочешь, я наловлю тебе мух?

— А вот от праздничного ужина я не откажусь.

Звероармия собирается

Солнце уже перевалило за полдень, но Пват всё еще не было.

На поляне сидел Маракуда, здесь же были Онка, Мартин и крестный Маракуды — старый кайман Акута со своими братьями.

На ветвях могучей сейбы ровными рядами расположились арары, длинноносые туканы и даже крохотные колибри. Чуть ниже расположились несколько сотен ночных беличьих саймири, лысых уакари, черноголовых капуцинов. Внизу под деревом, насупившись, ходили лесные индюки, ползали черепахи, и тут же рыли землю пекари. Между ними бегали шустрые какарики — наземные попугайчики, маскирующиеся под цвет зелени.

На берегу того, что осталось от Медовой реки, свернувшись клубками, лежали змеи, а из воды выглядывали электрические угри, называемые «пораке», что значит «тот, что заставляет спать».

Множество лесных птиц — от радужных тангар[104] до длиннохвостых муравьянок[105] — перелетало с ветки на ветку. В небе кружили быстрые беркуты и грациозные орлы.

«Фью, фью, фью. Тра-та-та. Фью, фью, фью. Тра-та-та», — раздался пересвист соломенных флейт и дробный стук походных барабанов. Стройные ряды куруинчи вышли на поляну. Миллионы лапок отбивали марш, отчего земля входила в резонанс и дрожала, мощные челюсти сжимали соломинки, напоминающие флейты, в которые они дули и свистели, предупреждая, что идет отряд воинственных муравьев-солдат.

— Раз-два. Стой! — скомандовал Аттила, который и привел армию. Рядом с ним стоял Монтесума. Войско состоящее из нескольких миллионов солдат, замерло, как на плацу. Хвост колонны терялся где-то в джунглях.

Маракуда поднял вверх копье.

— Вы готовы к битве, легионеры?

— Умрем как один! — раздался боевой клич воинственных рыжих муравьев.

Всем обитателям джунглей показалось, что от этого крика качнулась высокая трава, но на самом деле это пришел отряд кошачьих. За деревьями замелькали пушистые лапы и длинные хвосты. Черные, желтые, пятнистые, коричневые и золотистые тела пружинистой походкой приближались к месту сбора. Раздалось легкое урчание — и Онка поднял голову.

— Мои уже здесь…

На поляну вышли и сели ягуары, оцелоты, пантеры. Параллельно большим кошкам под дробный стук копыт с холма спустился отряд кабанов[106]. На поляну вышел матерый секач.

— Мы пришли.

— Спасибо тебе, Пинко (Кабан), — Маракуда приложил руку к груди.

Секач повернул голову и посмотрел на молчаливый ряд кошек. Те не обратили на него никакого внимания.

— Твои сомнения напрасны, — Маракуда поднял руку и обвел армию, — Сегодня великий день, и мы все братья.

— Да поможет нам Курупира! — кабаний вождь одобрительно хрюкнул и лег рядом с желудями.

Мава падает с неба

Неожиданно над поляной поднялся невообразимый шум и гам, деревья заходили ходуном. Все сидящие повернули головы, а в небо взметнулись стаи пернатых, чтобы посмотреть, что там происходит.

Навстречу им по верхушкам пронеслись две обезьяны, которые держали за руки болтающегося между ними Маву. Это были две черные коаты[107] — «обезьяны-пауки». Они добровольно вызвались нести охрану звериного лагеря. Во время обхода их внимание привлек радостный крик, доносившийся из бамбуковой рощи, и самое главное — фраза, сказанная по-человечески: «Я понимаю язык животных».

«Он понимает язык животных», — сказала одна обезьяна другой, и та кивнула. Реплика была вырвана из контекста, но именно она стала решающим фактором в похищении Мавы. Последнее, что толстяк успел услышать, прежде чем взлетел в небо и у него перед глазами замелькали деревья, это возглас Томми: «Эй, ты куда? А как же праздничный ужин?».

Пока мчались через лес, Мава больше всего боялся, что ему разобьют голову о какой-нибудь ствол или распорют живот суком. А потом он взял себя в руки и решил, что, наверное, так будет лучше. «Двум смертям не бывать, а одной не миновать», — рассудил мальчик и стал передразнивать несущих его обезьян. «Он понимает язык животных», — истошно кричали они, а в ответ он им вторил: «Да! Я понимаю язык животных».

Коаты, не сговариваясь, разжали руки — и Мава кубарем полетел на землю почти с пятиметровой высоты. В отличие от толстяка приземление обезьян было плавным и бесшумным. Ступив на землю, они встали над Мавой и, показывая на него, наперебой стали говорить о том, что он подглядывал.

— Он шпионил за нами.

— Он агент белых людей

— Убейте его.

— Убейте!

Сказанное было услышано, и все наперебой стали требовать наказания шпиону.

— Отпустите его. Мы догоним и сожрем его, — рычали кошки.

— Подбросьте его в небо, мы заклюем его здесь, — верещали пернатые.

— Бросьте его в воду, — булькали электрические угри, — мы убьем его током.

Мава бледнел, потел, худел.

Он с ужасом смотрел на воинство, собравшееся на поляне. Такого скопища зверей, да еще настроенных агрессивно по отношению к его персоне, он не ожидал встретить даже в царстве мертвых.

— Не надо никого есть. — Маракуда вышел вперед и протянул брату руку. — Встань, брат мой, и скажи: зачем ты здесь?

— Я не следил, я сам хотел прийти, чтобы вместе бить врага. — Мава потер ушибленное бедро.

— Чего ты хочешь? — Маракуда был суров, но добр.

— К нам пришли враги, и они хотят захватить нашу землю. Я хочу быть рядом с тобой. Прости меня, брат, я был несправедлив к тебе. Но, видит небо, я не дрогну, когда придет мой час.

На поляну выбежал Томми и кинулся к Маве.

— Вы его еще не съели?

— Нет, а что, надо было? — все голоса слились в один.

— Не-не-не. Он спас меня! — Томми никак не мог перевести дыхание от быстрого бега, поэтому говорил отрывисто, с хрипотцой.

Дружный возглас потряс лес.

— Ты спас Томми?

— Молодец, он молодец!

— Герой! — неслось со всех сторон.

Мава скромно опустил голову. Румянец залил щеки, и он чуть было не сказал: «Да, я молодец! Это я спас вашего друга», — но вовремя подавил желание, не зная, к чему может привести хвастовство.

— Он спас меня из страшной водяной пучины. Это хорошая новость, но у меня есть и плохая…

Томми опустил голову, и на зеленую траву упала слеза.

— Говори, — Маракуда поднял паучка над головой, чтобы слышали все.

— Они схватили Пват.

Звери замерли, и лес вместе с ними.

— Это я виноват. Я не смог её защитить.

— Не надо себя корить. Я уверен: ты сделал всё, что смог. — Маракуда передал паучка брату, поднял копье и крикнул: — Мы спасем Пват и спасем озеро! Это наш долг!

Наказание за предательство

Последней приползла Большая Ба — бабушка Мартина.

Она была чуть больше двадцати метров в длину и в диаметре достигала полутора метров. От удивления и восхищения её размерами все обитатели джунглей почтительно посторонились, уступая ей место на поляне. Каре с куруинчи отошло в сторону, а обезьяны предусмотрительно перебрались на верхний ярус раскидистой сейбы.

«Интересно, сможет она меня проглотить целиком или нет?» — Онка гнал от себя подобные мысли, но они не уходили. Наверное, все, кто стоял на поляне думали также. Ягуар посмотрел на Мартина.

— Это твоя мама?

— Нет, — ответил Мартин, вальяжно помахивая хвостом.

— Кто же тогда?

— Это моя бабушка, — он явно ей гордился.

— А прадедушка с прапрабабушкой, случаем, не придут? — с усмешкой спросил Маракуда.

— Они пошли на реку топить пароход.

— Круто!

Следом из кустов выползла Большая Ma — мама Мартина. И опять раздался дружный возглас удивления. Она, конечно, была меньше Большой Ба, но и её размеры впечатляли.

Змея изогнулась, туловище заходило кольцами, брюшные мышцы то сжимались, то расслаблялись. Что-то толстое стало продвигаться по пищеводу в сторону от хвоста к голове. Анаконда напряглась и вместе с желудочным соком извергла из утробы двух игуан — тех самых, что съели её детенышей, и тех, что подставили Пват, сделав ей подсечку под ноги.

Это видела Ma, о чём и сказала на совете после того, как все зашикали на неё: мол, зачем она хвастается своим обедом. Пришлось объяснить, какое отношение имеют игуаны к ней, к её погибшим детям и к Пват.

Объяснения были приняты, и совет джунглей должен был вынести решение, что делать с предателями.

Игуаны были живы и невредимы. Обалдевшие, с чуть раскисшей кожей, они стояли в центре поляны, покачиваясь на кривых ногах. Вокруг мелькали морды, пасти, клыки, зубы, клювы, челюсти и два человеческих лица, одно из которых было им хорошо знакомо.

— Вы хотели со мной встретиться? — Маракуда подошел к игуанам.

Игуаны вздрогнули и отрицательно замотали головами.

— Нет, мальчик, что ты… Мы давно забыли ту обиду, — врал старший братец.

— Да. Мы простили тебя, — поддакивал старшему младший.

— И я вас прощаю. Но простит ли вас племя? — мальчик обвел рукой звериную армию.

— Смерть предателям! — неслось со всех сторон.

Игуаны поняли, что их ждет, и кинулись в джунгли, но там стояли кабаны. Своими клыками они отогнали ящериц назад, на поляну. Ковыляя, братцы побежали в другую сторону, но налетели на ягуаров, пум и леопардов. Пришлось повернуть назад. Игуаны затравлено смотрели по сторонам. Их взгляду открылась тропа, на которой вроде никого не было. Там, в той стороне, никто не хрюкал и не рычал. Там была свобода. Ящерицы одновременно сорвались с места и понеслись по тропе, не замечая, что трава вместо зеленого имела рыжий цвет.

Там был ад, и лучше бы игуанам туда не соваться.

Полчища муравьев с боевым кличем «ауа-уаа» кинулись на братьев. Не прошло и секунды, как ящерицы были усыпаны от кончика хвоста до макушки головы. Куруинчи опутали, укутали, замотали, затрепали, повалили, закусали игуан. Пять минут — и от братцев остались только кости, а сами игуаны исчезли, как будто их и не было никогда.

Взрыв, расколовший мир

Не успели муравьи построится, как раскат мощного взрыва потряс окрестности.

Оглушительное эхо прокатилось по лесу, подняв в небо тысячи птиц. Где-то возле озера над деревьями поднялся гигантский огненный гриб. Небо побагровело, расцветая разлетающимся во все стороны ярко-красными шарами.

Ударная волна согнула деревья, сбрасывая зазевавшихся обезьян. Порыв ветра пронесся и затих. Казалось, всё — беда миновала. И тут раздался гул, нарастающий с каждой минутой.

— Что это? — кричало звериное племя, недоумевая от услышанного.

— Они взорвали плотину. — Маракуда поднял руку с копьем. — Пришел наш час. Вперед, братья!

«А как же закат солнца и крик совы?» — подумал Мава.

И тут ухнул филин.

Раз, еще раз и еще раз. «Время пришло… время пришло… время пришло». Три крика совы раздались в джунглях. Лес подхватил призыв к атаке и понес навстречу потокам воды.

Армия выступает в поход

Никакой отсебятины, всё четко, в соответствии с ранее разработанным планом. Первыми под звуки флейт тронулись легионы муравьев: им нужна была фора, и Маракуда дал им её. Маленькие ножки довольно шустро перебирали по земле, и от этого казалось, что колонна муравьев не движется, а плывет, извиваясь, среди деревьев.

Как только куруинчи скрылись из виду, в движение пришел весь лагерь.

Ягуары, пумы, пантеры, маргаи[108] и оцелоты, приняв стойку, ждали команды. Взмах руки — и они помчались наметом, стараясь обойти друг друга. Во главе кошачьего отряда бежал Онка, который повел их в обход, желая зайти к бандитам с тыла.

В противоположную сторону не спеша пошел со своими братьями старый Акута, огибая лагерь с другой стороны.

Кабаний вожак подошел к Маракуде и, громко фыркая, выразил свое неудовольствие тем, что не только кошки, но и медлительные кайманы уже ушли, а они всё еще толкутся здесь.

— У вас главная миссия. — Маракуда посмотрел секачу в глаза. — Ты и твои воины пойдут в лоб. Надо сбить их лагерь, внеся в ряды противника панику. Тогда белые люди не смогут организовать оборону, и их ружья будут бесполезны.

Секач мотнул головой и ударил копытом в землю, давая понять, что всё понял и ему не терпится атаковать лагерь, сшибая противника с позиции. Получив в помощь оленей, пекари, тапиров и капибаров, Пинко повел свою дивизию в атаку, хрустя валежником и стуча копытами по земле.

Следом за ними сорвалась обезьянья волна и покатилась по верхнему ярусу, перекатываясь с дерева на дерево. Обезьяны воинственными криками больше подбадривали себя, чем пугали врагов.

В небо поднялись орлы, беркуты, соколы, попугаи, туканы и даже крошечные колибри. Все они в лапах держали камни и палки — кто что мог и у кого на что хватало сил. Сделав круг над поляной, пернатые набрали высоту и направились к лагерю.

Это воинство, рыча, крича, визжа, хрюкая и клокоча, устремилось к Священному озеру, на берегу которого раскинулся лагерь охотников за сокровищами.

Последними покинули поляну близкие и дальние родственники Мартина, оставляя за собой множество борозд. Это был резерв, и Маракуда предпочел ввести его в бой в самом крайнем случае.

Раздав все команды Маракуда, а с ним Мартин и Мава, который всё это время стоял рядом бережно сжимая Томми, сорвались с места и побежали в сторону лагеря. Когда они набрали скорость и их тела замелькали среди деревьев, в джунглях стала зарождаться мелодия великой битвы.

Однажды созданная, она уже не могла умолкнуть и звучала громче и громче, прерываясь звериным рыком, человеческими криками и выстрелами, которые глохли в сумасшедшем реве несущегося по руслу грязевого потока.

Говорливый Боб и его воинство принимают первый удар

Первыми удар стихии приняли пираньи Говорливого Боба, которые вместе с пораке[109] и водяными змеями слишком далеко заплыли в надежде подстеречь белого человека. Они не были на поляне и не знали, что люди взорвали плотину.

— Белый человек любит отмель, — говорил Боб, покачивая плавниками. — Вот, слышите, они уже идут сюда. — Легкий гул катился по долине. Поверхность воды задрожала, покрывая ручей мелкой рябью.

Напор воды, вырвавшийся из пролома, был страшен.

Гидроудар снес все деревья, которые не срубили люди, оголив реку еще на три мили от того места, где заканчивалась последняя делянка[110]. Волны подхватывали огромные камни, поднимали их, кружили, жонглировали и с силой выбрасывали на мелководье. Кроме камней и вырванных с корнем деревьев, поток нёс тонны ила и земли.

Половина пираний, почти все электрические угри и водяные змеи погибли в первую минуту. Кайманов, которых Акута оставил в засаде на берегу Медового ручья, завалило камнями и бревнами. После каменной бомбардировки их растерзанные тела еще долго плавали вверх животами в помутневшей от крови воде.

Выжили лишь несколько пираний, в том числе и родственник Говорливого Боба — Молчаливый Гарри. Выброшенные за тридцать миль от плотины, оглохшие, с ободранной кожей, порванными плавниками, с выбитыми зубами и глазами, они собрались в тихой заводи, чтобы обсудить, что это было.

Оро, мучо оро

В плотине зияла дыра размером с небольшое кукурузное поле.

От пролома и вниз по течению ручья всё было завалено камнями, остатками бруствера от плотины, грязью и илом, поверх которого мерцали золотые украшения. В центре озера стояла гигантская лужа, заполненная зловонной жижей. Грязное болото — всё, что осталось от Священного озера. В середине виднелся карстовый провал, куда с гулом стекали, закручиваясь, остатки воды.

Не обращая внимания на хлопанье крыльев, жуткий вой и звериные крики, приближающиеся из джунглей, бандиты кинулись к озеру. В приступе золотой лихорадки никто не заметил, что ил дымится. Теплая грязь быстро засыхала, покрывая коркой всё, что осталось от озера, и превращая его в засохший пудинг, под слоем которого была спрятана вкусная начинка.

Со всех сторон неслись крики радости.

— Золото, золото!

— Здесь столько золота!

— Это моё!

— Не тронь!

— Уйди, сволочь!

— На! Получи!

— Моё! Не отдам!

— Отпусти меня, гад!

— Вот тебе!

Крики радости сменялись воплями отчаяния, мольбами о помощи и одиночными выстрелами.

Новоиспеченный король тьмы

Внимание Гонсалеса привлек трон.

Он стоял метрах в ста от центра озера, как раз на краю разлома, под ними была бездна, шипящая и искрящаяся. На троне восседал скелет, покрытый тиной и ракушками. На голове у него сияла золотая корона муисков, которая притягивала взгляд и говорила: «Возьми меня — и всё будет твоё».

Мертвец с любопытством смотрел на бегающих по озеру бородатых человечков. Макунайма никогда не видел столько белых людей. Он как бы прикидывал, кому же отдать корону. Они все нравились ему, за исключением монаха. Макунайма с омерзением смотрел, как тот, путаясь в сутане, шнырял по каменеющему илу, топором вырубая золотые украшения, которые никогда ему не принадлежали. «И это слуга Бога!» — Макунайма ухмыльнулся — и на желтом черепе появилось подобие улыбки.

Гонсалес прыгнул в грязь и, расталкивая солдат, направился к трону.

— Прочь, все прочь! Я здесь главный. Это мое золото.

«Возьми корону! И весь мир будет твоим», — Макунайма стал мысленно посылать команды в сторону идущего к нему человека. И чуть было не ошалел от полученного ответа. «Знаю, читал», — мысленно сказал ему Гонсалес.

Командор кулакам расчистил себе путь и первым оказался у подножия трехметрового трона. Залез на него, встал рядом с мертвецом и потянул за корону. Но она не поддалась его усилиям, она словно вросла в череп скелета.

— Отдай, говорю, она тебе уже ни к чему, жалкий мертвяк, — ему показалось, что он услышал смех, но Гонсалес был так увлечен своим занятием, что не обратил на это никакого внимания. Он дергал, тряс, крутил, пытался разбить череп камнем и один раз даже выстрелил в глазницу, но у него ничего не выходило. Корона прочной невидимой нитью была связана со скелетом, что-то ее держало и не отпускало, а что — командор не знал.

И тут он вспомнил, что было написано в рукописи: «Чтобы заполучить королевскую корону, нужно поклясться стать королем».

— Клянусь, — крикнул Гонсалес, от алчности забыв важное предупреждение: «Тот, кто дотронется до Макунаймы, поменяется с ним телами».

Раздался щелчок, пошел свист, будто из пневматической системы стравливали воздух. Гонсалес с легкостью снял корону с черепа Макунаймы. Поднял её над головой, повернулся к скелету спиной и, потрясая добычей, крикнул:

— Кто сказал, что я не найду золото муисков? Вот оно, и оно всё принадлежит мне и только мне. Ха-ха-ха! — командор зашелся в истерическом смехе.

— Она твоя, — зашептал Макунайма. — Надень её — и все, кто берет золото, будут служить тебе. Ты король!

— Я король! — Гонсалес отпустил руки, и корона плавно обхватила его голову.

— Король смерти. — Скелет с облегчением откинулся на спинку резного кресла, выкованного из цельного метеорита. Из ноздрей мертвеца пошел пар, и он шевельнул пальцами. За последние несколько тысяч лет, что он провел на дне озера, это были самые приятные ощущения. Он вновь чувствовал свое тело, пошевелил руками — они шевелились, пошевелил плечами — они шевелились, пошевелил ногами — они шевелились. Мертвец уперся руками в колени и встал. Он был выше Гонсалеса ровно на два метра и теперь стоял за его спиной и улыбался.

— Владеющий этой короной овладеет миром! — не унимался Гонсалес.

— Ты забыл добавить — темным миром, — мертвец схватил командора за шею, развернул к себе и притянул так, что их лица касались друг друга. — Приветствую тебя, новый король!

Командор побледнел — и руки безвольно повисли вдоль туловища. Только корона, словно прожектор, сияла у него на голове, освещая момент коронации.

Макунайма скрюченными костистыми пальцами передавил горло Гонсалеса, заставив судорожно дышать. Рот командора был открыт, и мертвец выдохнул в него всё свое зло, что накопил за тысячелетия.

— Аааа-ххх, — изо рта мертвеца стал клубами выходить черный дым — души погубленных людей. Макунайма должен был передать их новому королю.

— Ааа-аа-аа! — Гонсалеса трясло, словно по нему пропускали ток высокого напряжения, отчего он начал дымиться. Мертвец превратился в черное облако и полностью вошел в командора.

Вспышка молнии ослепила всех, кто был на озере, и они ничего не заметили, а раскат грома оглушил наемников, вычищая из их памяти любые воспоминания о том сеньоре Гонсалесе, которого они знали раньше.

Гонсалес открыл глаза.

Он был один. Мертвец испарился, словно его и не было. «Может, это сон?» — подумал командор. От поднял руку и дотронулся до головы. Корона была на месте. Хотел снять — и не смог. Металл будто врос в череп.

«Не так всё просто, — услышал он голос Макунаймы, который, казалось, исходил из его утробы. — Сначала найди того, кто захочет занять твое место и стать хранителем трона. А потом заставь его снять с тебя корону».

— Кто здесь? — командор вздрогнул: он еще никогда не сталкивался с чревовещанием, и ему стало не по себе.

«Я — это ты, а ты — это я. — произнес голос. — Два в одном. — Голос помолчал, а потом крикнул: — Эй! Смотри, они воруют твое золото!»

Гонсалес перевел взгляд на бывших друзей, собутыльников и сообщников и начал их ненавидеть за то, что они собирали его золото — золото Гонсалеса. Теперь он по-иному воспринимал все звуки, связанные с этим благородным металлом. Как-то четко и по-особенному звонко звучало каждое незначительное прикосновение, каждое касание, даже взгляд порождал шорох и шуршание.

Издав дикий рев, новоиспеченный король спрыгнул на землю, схватил трон за спинку, раскрутил и безо всякого усилия запустил в сторону копающихся в грязи солдат. Грохот падающего железа и нечеловеческий рык привлекли внимание шайки бандитов.

Солдаты, рабочие, индейцы из числа лояльных с ужасом наблюдали, как Гонсалес превращается в монстра. На глазах обезумевших соратников командор менял облик. Он рос, а вместе с ним росли его пальцы, удлиняясь и превращаясь в когти. Лицо стало похоже на обглоданный череп, кожа пожелтела и покрылась язвами, которые не могла скрыть расползающаяся по швам одежда. Рубашка мешала ему дышать, она жгла ему грудь, напоминая, что он когда-то был человеком. Командор разорвал сорочку на груди, стащил с себя камзол, панталоны, сбросил сапоги. Всё, кинув на землю, втоптал в болотную грязь.

Гонсалес был страшен и мерзок: голый, с выпученными ребрами, покрытый язвами и трупными пятнами. Вместо рук — что-то похожее на грабли, вместо ног — какие-то ходули. Единственное, что сохранилось неизменным, это сознание Мозг посылал команды, порождая нестерпимое желание защищать свое золото.

Раздав оплеухи, от которых несколько солдат полетели вслед за троном, Гонсалес двинулся по озеру. Громыхнувший ружейный залп, по мнению бандитов, должен был прервать его движение, превратив командора в решето. Но когда пороховой дым рассеялся, все замерли от увиденного. Гонсалес был цел и невредим, как будто в него никто и не стрелял.

— Это всё моё! — крикнул Гонсалес, и ему ответил дружный вопль ужаса, обуявший солдат. — Убейте всех! — Он обвел озеро рукой, и вслед за этим раздалось смачное хлюпанье тины и чавканье подсыхающей грязи. Сначала появились головы, потом плечи, а потом сами утопленники — верная гвардия короля смерти. Словно из преисподней, один за другим стали возникать мертвецы, начиная настоящую бойню. Крики ужаса, рычание, хруст костей и стрельба на какое-то мгновенье вытеснили все звуки, включая зарождающийся гул вулкана.

Через полчаса всё стихло, мертвецы разбрелись, пожирая трупы, а Гонсалес вспомнил, что в лагере у него осталось неотложное дело.

Вулкан просыпается

Из недр земли ударили грязевые гейзеры, плюясь и брызгаясь липкой раскаленной слюной. На темной поверхности озера появились тонки красные нити, которые росли, превращаясь в огненные ручьи, а ручьи — в пылающие реки. Это проснулся вулкан. Он с гротом выбрасывал в небо огненные болиды, вслед за которыми поднимались желтые клубы серы. Вся поверхность озера представляла собой мириады огненных трещин, из которых вытекала, переливаясь через край, мерцающая лава. Пепел и едкий дым заполнили воздух, не давая дышать.

Жар от лавы нагрел ил, и тот каменел на глазах, превращаясь в непробиваемый бетон. С хрустом, подобным горному обвалу, по кругу пробежала трещина, отсекая бандитов от берега. Все, кто еще сохранил человеческий облик, в панике бросились к ней, пытаясь с ходу перепрыгнуть через расходящуюся расщелину, из которой вылетали снопы искр.

Неудачное бегство профессора Рошеля

Рошель бойко прошел через склад и остановился возле огромного ящика с надписью «Динамит» и нарисованным черепом с костями. Инженер преобразился: не осталось и следа от той лихорадки, которая мучила его два часа назад. Одет он был в летный комбинезон: кожаные куртку и штаны, горные ботинки и шлем пилота. Рука в лайковой перчатке сжимала тяжелый саквояж из желтой кожи. Рошель поставил саквояж на пол, нагнулся и вытащил из-под ящика заранее приготовленную монтировку. Противный скрип вылезающих гвоздей абсолютно не беспокоил его. Профессор знал, что все, кто видел, как взорвалась плотина, не дожидаясь, когда полностью сойдет вода, кинулись собирать золото.

А он, вместо того чтобы бежать с ними, спокойно пошел на склад, где в заветном месте хранилось всё, что он успел припрятать за первые пару дней. Разломав ящик, Рошель откинул боковые стенки в виде сколоченных щитов и сдернул брезент. Перед ним стоял геликоптер — этакий рамный дельтаплан, у которого мотор располагался за спиной пилота, а винт прямо над головой.

Инженер переставил саквояж с пола в кабину. Взялся за поручни, забрался в геликоптер и уселся в кресло. Поерзал немного, устраиваясь поудобней, пощелкал переключателями, выжал сцепление, запуская двигатель. Он знал, что машина заправлена и горючего хватит, чтобы дотянуть до католической миссии Святого Иакова на Риу-Бранку. Там его будет ждать катер, который и довезет его до Манауса, а оттуда прямиком в Париж.

Винт раскрутился.

Поток воздуха сорвал заранее подрезанную палатку и откинул в сторону, открывая небо для взлета. Винт набрал обороты — и геликоптер пополз вверх, поднимаясь над лагерем. Радостный профессор высунулся из кабины, поднял руку и помахал, как бы прощаясь со всеми сразу.

— Адью, идиоты! Встретимся в другой жизни! — Рошель опустил руки на рычаги. Напоследок он решил пройти вдоль берега, чтобы еще раз посмотреть, в какую авантюру он вляпался.

Внизу, среди дыма и языков пламени, профессор увидел монстра, похожего на мумию. Уродище бродило по озеру в окружении толпы мертвецов и убивало всех, кто попадался на его пути. Рошель усмехнулся и надавил на рычаг, разворачивая конструкцию в бок. Он взяла курс на темные горы, не заметив, что стая изумрудных колибри пристроилась следом за тарахтящей этажеркой.

Внизу, под ногами профессора, проплыл перевал и «три сестры», переставшие плакать. Он повернул голову, с удивлением рассматривая пересохшие водопады. Слёз не было, они больше не текли по камням, и ничто не питало Священное озеро. Еще раз поздравил себя с тем, что сделал правильный выбор, решившись на побег с применением авиации.

Первая колибри, весело насвистывая, села на саквояж между ног у Рошеля. Он покосился на нее и ничего не сказал. Профессор Рошель знал, что колибри весит чуть меньше двух граммов и один незваный попутчик никак не сможет повлиять на скорость и высоту, набранную французом. «Даже сотня таких, как ты, меня не остановит», — хохотнул профессор, маневрируя над верхушками деревьев.

Вторая колибри села на приборную доску.

— Кыш отсюда, — сказал Рошель, ни на минуту не отпуская рычаги.

Третья птичка приземлилась на штурвал, четвертая — на шлем, пятая — на колено. И пошло-поехало. Шестая, седьмая, восьмая… и так до тех пор, пока своим весом они не заставили дельтоплан рухнуть на землю.

— Кыш, кыш, кыш! — орал Рошель, размахивая руками и брыкаясь.

Как только аппарат, перевозящий профессора, свалился в штопор, птички разлетелись, оставляя Рошеля наедине с возникшей проблемой. Геликоптер сделал замысловатый кульбит, перевернулся и рухнул в джунгли. Столб пламени от взорвавшихся бензобаков ударил в небо, освещая окрестности.

Восстание индейцев

Вайяма прислушивался к крикам, доносящимся с озера, и не мог понять, почему так неистово орет Маракуда. И вообще он ли это и почему его армии так долго нет? Молодой воин вставал, садился, ходил вдоль стен, припадая время от времени к щелям в грубо сколоченных воротах. «Ну где же они, где? — всё время твердил он себе. — Где, в конце концов, Пват, которая обещала прийти? Её отец умер, а она и не чешется», — думал Вайяма, переступая через лежащих вповалку индейцев. Он отвлекся всего лишь на секунду, пропустив основной момент атаки.

Как и планировал Маракуда, удар кабанов пришелся в центр лагеря.

Пустующие палатки наемников и несколько сараев, в которых сидели пленные индейцы, рухнули в один миг. Подняв тучу пыли, копытные пронеслись всеразрушающей волной, не причинив бандитам вреда.

Почему?

Да потому, что в лагере их не было. Даже солдаты, оставленные стеречь Пват, привязали девочку к столбу и побежали собирать золото.

Когда под ударом секачей рассыпалась стена, Вайяма понял: время пришло. Пват не обманула их, а Маракуда не подвел. Выскочив из душного сарая, индейцы похватали лопаты, кирки и мотыги и замерли от удивления. Лагерь был пуст.

Кабаны, олени и пекари ровными рядами стояли на обрыве и смотрели с него вдаль. Там, где раньше было озеро, пылала огненная чаша, из которой, словно из адова котла, пытались выбраться бандиты Гонсалеса.

Животные перешептывались между собой, и Вайяма с удивлением осознал, что не только слышит их, но и понимает.

— Что это?

— Они разбудили огненного демона.

— Сбылось великое пророчество.

— Какое пророчество, дядя Каливаку (Олень)? — маленький олененок боднул в бок старика.

— Давным-давно… — старый олень начал свой рассказ, но договорить не успел: то что, увидел Каливаку, увидели все стоящие на берегу.

Навстречу им брели полчища мертвецов.

Они болтали головами и руками, с которых от жара лоскутами сползала подрумяненная кожа. Мертвецы шли на крики людей, вмурованных в озеро. Дно озера было покрыто плотной коркой засохшего ила, из которого торчали тела бандитов, намертво влипшие в него. Люди махали руками, умоляли, плакали, орали, просили пощады — но, увы, только вой ветра, гул вулкана и смех мертвецов вторили им в ответ.

«Да что же вы так орете, они же идут на ваши голоса!» — подумал Вайяма, прежде чем пошел искать Маракуду и Пват.

Монстр возвращается

На берег вылезло существо, отдаленно напоминающее человека.

Заляпанный кровью монстр двинулся к центру лагеря, огрызаясь на кошачий рык. Все звери, стоящие вдоль обрыва, шарахнулись в разные стороны, стараясь быстрей спрятаться среди развалин лагеря.

Король тьмы шел, распугивая своим видом ягуаров, пум и пантер, не говоря уже про осторожных оленей и пугливых обезьян. В лагере он оставил то, что могло ему пригодиться. От всего человеческого у существа оставалась память. Командор вспомнил про девочку в палатке. Она нужна была ему как воздух. Мозг не подвел и подкинул Гонсалесу идею, как и с помощью кого переселить Макунайму в другое тело.

Пват стояла привязанная к столбу и могла лишь догадываться, что это за красные всполохи дрожат за стенами брезентовой палатки. Спросить было не у кого. Солдаты сбежали, а мертвецки пьяный Сильвер лежал на походной кровати и храпел.

Страшная, уродливая тень закрыла солнце.

— Я пришел за тобой, — раздался утробный рев, и когтистая рука отдернула занавеску. Непроизвольно Пват вздрогнула, увидев монстра. Она ожидала всего чего угодно, но только не Макунайму в теле Гонсалеса или Гонсалеса в теле Макунаймы.

Встреча с монстром

Маракуда был похож на пантеру: тело покрыто черным илом, в руке — копье, в глазах — огонь мести. Орудуя копьем, как шестом, мальчик опустился рядом с палаткой Гонсалеса.

— Останови его! — нечеловеческий рык мгновенно разбудил Сильвера и привел в чувство, выбрасывая из гамака.

Повинуясь инстинкту одноглазый телохранителя, словно зомби, вскинул пистолет в сторону Маракуды. Раздался щелчок, сообщая владельцу, что произошла осечка.

— Черт! — телохранитель выругался.

— Не называй меня так, я не люблю это слово, — огрызнулся монстр.

— Это я не вам, сэр! — Сильвер еще раз прокрутил барабан, вскинул руку и нажал на курок.

Маракуда метнулся за ящики, уходя от летящей пули. Подоспевший Вайяма взмахнул киркой и с одного удара расколол Сильверу голову. Не понимая, почему так больно, тот повернулся, чтобы посмотреть, кто это сделал. И то, что в его голове свистел ветер, еще ничего не значило. Оставались рефлексы. Палец продолжал машинально давить на курок, вгоняя пулю за пулей в тело Вайямы.

Упали они одновременно.

Маракуда бросился к Вайяме и прижал мертвого воина к себе.

— Что с ним? — подоспевший Мава опустился на колени. Приняв из рук Маракуды тело друга, он посмотрел в лицо брату и сказал то, что должен был сказать: — Не отдавай её монстру.

— Не отдам! — Маракуда бросился в палатку. Отдернув полог, увидел рычащего зверя, на руках которого лежала безжизненная Пват. — Тебе нужен я! — крикнул мальчик, задрав голову, потому что Гонсалес был подобен скале. Четырехметровое уродище шло к озеру, сметая всё на своем пути.

— Не совсем. Без разницы, на кого я надену корону, чтобы вернуть себе плоть. Так сказано в пророчестве. Аха-ха-ха!

— Оставь её!

— Жалкое существо, бросившее вызов дону Гонсалесу де Кориньяку!

— Я убью тебя!

— Сначала догони! — Гонсалес прыгнул вверх.

Монстр вместе с Пват исчез в дыре, через которую с тоской смотрел алый диск заходящего солнца. Разбежавшись, Маракуда воткнул шест в землю и вылетел из палатки следом за командором.

Монах Люк и капрал Педро

Солнце, уставшее от бандитских безобразий, решило досрочно уйти на покой, но и луна не желала показываться. Не было и звезд. Будто все небесные светила разом сговорились не помогать больше бледнолицым собакам.

Но тем не менее не было и непроглядной темноты.

Всполохи извергающегося вулкана освещали окрестности озера. В небо уносились раскалённые камни, поднимались на определенную высоту и падали вниз, на землю. Они, словно сигнальные ракеты, давали столько света, сколько нужно, чтобы осмотреться и определить направление пути.

По старой лестнице древнего города Маноа поднимались двое — монах Люк и капрал Педро. На плечах у каждого лежали увесистые мешки, из которых выпирали золотые сосуды. На руки и ноги беглецов были нанизаны браслеты, на шеях висели коралловые бусы и цепочки, на которых болтались кулоны, усыпанные бриллиантами.

Монах обернулся и посмотрел на пылающее озеро. Южная, западная и восточная части были целиком охвачены огнем, и только на самом севере — там, где стоял домик Кукрикури — было тихо и темно. В какой-то момент Люку показалось, что он увидел кусок спокойной темной воды, в которой отражалось пламя вулкана.

— Этого не может быть, — сказал сам себе монах.

— Чего не может быть? — Педро подкинул мешок, поудобней укладывая его на плече.

— Я, кажется, видел воду на озере.

— Нет никакого озера. Было, а теперь его нет. Там кругом ад, и ты знаешь это не хуже меня. Не останавливайся. Нам главное — перевалить через хребет.

— А что потом? — Мешок натер спину, и надо было отдохнуть. Монах опустил груз на каменные ступеньки, а поднять уже не смог. Постоял и сел рядом.

— Сидеть нельзя.

— Почему нельзя? — Люк явно не блистал интеллектом.

— Ты что, монах, совсем ничего не понял?

— Нет, а что?

— Никого больше нет в живых, — Педро навис над монахом.

— А кто же тогда там ходит? — Люк показал на темные точки, синхронно двигающиеся по берегу озера.

Капрал повернул голову и долго вглядывался в темноту.

— Мертвецы, — наконец вымолвил он. — Вставай! Надо уходить — срочно, пока они не добрались до нас.

Наступила гробовая тишина, в которой особенно отчетливо послышался треск лопнувшей штукатурки. В стене старого обветшалого дома, что стоял напротив лестницы, появилась трещина. Она росла и ширилась, приковывая взгляд. Люк и Педро замерли от навалившегося на них ужаса, который выматывает душу и держит в напряжении всё тело. Страх, порожденный неизвестностью. Наконец с грохотом вывалился кусок кладки и, упав на землю, рассыпался на части.

— Фу ты! — капрал вытер мокрый лоб. — Давай, вставай! — Педро тронул друга за плечо. Тот не шевелился. Петро не мог понять, куда смотрит монах и почему так бегают его глаза. Пришлось повернуть голову в ту сторону, куда глядел Люк.

Возле пролома стоял Онка и помахивал хвостом. Город был заполнен стоящим и сидящим кошачьим отрядом. Ягуары, пумы, леопарды, оцелоты — они были везде: на крышах, во дворах, на улицах и даже в домах.

Онка ударил хвостом по земле и прыгнул на капрала, подминая его под себя. Монах дернулся, заорал и, рассыпая из мешка драгоценную посуду, покатился по ступеням вниз. Туда, где лежала бабушка Мартина, которая не ела с самого утра.

Пват зовет Маракуду

Кругом всё клокотало и булькало.

Под воздействием безжалостного жара золото стало менять свою форму: сосуды начинали течь, вазы — капать, браслеты — вытягиваться, а кулоны превращались в ярко-желтые капли. Всё это текло ручьями, собираясь в более мощные потоки, называемые вулканической лавой.

Монстр шел по озеру, лавируя между выбивающимися из-под земли языками пламени и обходя ручьи лавы, булькающие возле самых ног.

Гонсалес что-то искал.

На плече у него лежала Пват, глаза ее были закрыты, и казалось, что она спит. На самом деле Пват не спала. Серный газ, поднимающийся из расщелин, разъедал глаза, так что пришлось их прикрыть. В воздухе пахло тухлыми яйцами, и время от времени по лицу девочки пробегала гримаса отвращения. Она лежала и думала, куда он её несет и как сбежать. Первая попытка спрыгнуть была пресечена жестко и беспощадно: монстр перехватил девочку на лету и поймал за волосы. Все остальные попытки вырваться ни к чему не привели. И если этому существу был неведом жар, то Пват чуть не испеклась, пока он тащил её по земле. Видя, что она обмякла и оставила попытки вырваться, чудовище подняло пленницу и вернуло к себе на плечо.

— Где ты, трон? — Гонсалес подбросил Пват, поудобнее укладывая её на костистом плече. Он чувствовал её тяжесть, и это его радовало. Значит, он еще не совсем превратился в мертвеца и у него есть шанс стать человеком, несмотря на то, что он скелет.

То, что это был мертвец, а не человек, Пват почувствовала всем телом, хорошенько треснувшись грудью о его плечевой сустав. Под его полупрозрачной кожей виднелись кости и ребра, опутанные остатками мышечной ткани и сухожилиями. Вен и капилляров уже не было, и от мертвеца начинало дурно пахнуть. Девочка зажмурилась.

— Аааа, вот ты где!

Пват машинально открыла глаза, чтобы посмотреть на то, что он искал.

И когда среди дыма и гари она разглядела трон, то пришла в ужас от осознания неминуемого. «Он хочет меня короновать и поменяться со мной телами! — мелькнула мысль, и впервые ей стало страшно. Она лихорадочно шарила глазами по озеру в поисках Маракуды. — Ведь он не оставит меня и не отдаст на растерзание этому чудовищу, — думала она, призывая на помощь всех добрых духов. — О духи воды, плывите к Маракуде и скажите, что я в беде! О духи ветра, летите к нему и передайте, что я на середине озера. О духи земли, бегите к моему суженому и скажите, что я в руках злобного чудовища! О духи леса…» — тут она запнулась, ибо вокруг неё не было ни леса, ни воды, ни земли, ни ветра. Всё умерло в огне и дыму.

Девочка с севера, мальчик с юга

— Вон он! — крикнул Маракуда, показывая на монстра, стоящего возле трона, который он с той же легкостью извлек из трещины, с какой закинул его туда. Монстр держал Пват за шею и что-то шептал ей.

Гонсалес смотрел девочке в глаза, шепча всего одну фразу: «Ты хочешь стать королевой». На его голове тускло сияла корона. Казалось, что металл гаснет и с каждой минутой теряет свою силу. Командор старался изо всех сил, пытаясь избавиться от злобного Макунаймы, который прописался в его теле и не собирался покидать его. Ему там было комфортно, тепло и уютно: зло грело его больше, чем золото.

— Я, я, я… — у Пват дрожали руки, которыми она обхватила корону, всё еще сидящую на голове Гонсалеса. — Я хо-хо… — она сопротивлялась как могла, но силы были не равны: из глаз текли слезы, она задыхалась, судорожно открывая рот и глотая воздух.

— Эй, чудище, а не хочешь пирожок? — Мава подкинул в руке увесистый камень. Они стояли за спиной Гонсалеса: брат Маракуды, сам Маракуда, Мартин и Онка, который примчался спасать Пват.

— Какой пирожок? — проревел монстр, раздосадованный тем, что его отвлекли от важного дела. И тут он узнал того самого пухленького мальчика, который привел их сюда. — Вот кого я сделаю королем, — монстр отшвырнул Пват. — Уж он точно не будет против.

Ударившись о застывший ил, девочка бесчувственной куклой покатилась по дну некогда полноводного озера. От того, что он отбросил ее, Пват не пришла в чувство, к ней не вернулось сознание, и она не открыла глаза. Слишком много он вдохнул в нее зла. Она была между жизнью и смертью: бродила в долине теней, не понимая, как она туда попала, и не зная дороги назад.

Маракуда всё понял, понял с первого взгляда и первого прикосновения к Пват. Она была словно лед, холодная и безжизненная. Маракуда поднял Пват на руки и понес к храму — туда, где был камень жизни и смерти.

Монстр с безразличием посмотрел на Маракуду и повернулся к толстяку.

Гонсалес считал Маву главным виновником всех своих бед и всего того, что тут произошло. Ни себя, ни своих людей, ни Рошеля, который предупреждал о вулкане, он не винил. Винил только маленького индейского мальчика с пухлыми щёчками и толстым животиком, которого почему-то уже не было, да и щечки как-то пообвисли. Винил за то, что тот привел их сюда. Мало ли, что он не знал про подводного короля, должен был знать и предупредить.

Мава прищурился, подкинул булыжник в руке и швырнул в Гонсалеса. Камень с треском врезался в голову — и по желтоватому черепу, словно паутина, поползли трещины.

— Бррыы… — Гонсалес потряс головой, поправляя корону, которая вновь вспыхнула ярким светом, и двинулся к толстяку. — Ты ответишь мне за это, булочка!

— Ой! Он идет ко мне! — Мава сразу скис.

— Бей в корону, — крикнул Мартин. — И не робей! Он всего лишь оживший скелет, — добавил он и сунул голову в кольца своего тела.

Мава поднял с земли еще один камень, изловчился и швырнул его в чудовище. Булыжник со свистом рассек воздух и сшиб корону с головы Гонсалеса. Корона упала на землю, подпрыгнула и покатилась. Монстр двумя руками обхватил свой лысый череп и стал его ощупывать.

Короны не было.

«Почему она слетела? Как же так? Как это произошло? Что за сила сняла её с меня? — лихорадочно думал король тьмы, догоняя прыгающую по камням корону. — Я не мог её сорвать с мертвеца, а тут она слетела с одного удара…»

И тут до него дошло. Это был камень, а он пытался снять ее руками. Если бы он применил предмет, ему не пришлось бы меняться телами, и мертвец не смог бы его достать. От прозрения и понимания того, что его одурачили, командор завыл.

Гонсалес уже был возле желанного предмета, когда пятнистая анаконда подцепила хвостом корону и перекинула её через голову монстра, направляя полет в сторону Мавы.

— Ку-ку, дядя! Она здесь, — поймав корону, Мава показал её Гонсалесу.

Монстр поменял траекторию движения.

Не дожидаясь, когда чудище коснется его, Мава послал корону обратно — туда, где извивался Мартин. Змей перебросил корону Онке. Ягуар, как заядлый футболист, сделал сальто в воздухе, завис на мгновение вверх ногами и задней лапой отправил корону точно в руки Мавы.

Монстр с остервенением метался между ними, никак не настроенный на роль «собачки». «Что делать?» — спросил командор у Макунаймы и получил ответ: «Хватит скакать, как козёл. Лучше останови тех, кто не должен быть вместе. Мальчик с севера и девочка с …». Гонсалес не дослушал, откуда девочка, но всё понял. В очередной раз, когда корона пролетала над головой, он просто выбросил руку в её сторону. Рука неожиданно удлинилась, и костистые пальцы цепко обхватили обруч.

А потом монстр сделал то, что никто от него не ожидал.

Гонсалес с силой нанес удар кулаком по дну высохшего озера. Это вызывало ответную волну, выбросившую Маву, Онку и Мартина на берег, который маячил где-то в серой дымке пожарищ.

— Никто не остановит меня, кроме меня самого! — Гонсалес водрузил корону себе на голову и повернулся в ту сторону, куда ушел Маракуда. Он забыл про Маву и про то, как скакал за короной, он всё забыл — кроме девочки с севера, которую унес мальчик с юга.

Пват умирает

Пройдя под сводами, Маракуда вошел в нижний зал. Бережно положил Пват на алтарь, возле которого еще недавно молился Кикрикури, и опустился перед девочкой на колени. Её глаза были закрыты, а лицо имело несвойственную для Пват белизну, отдающую некой потусторонней синевой.

— Пват, очнись! — теребил он её. — Пват, Пват… — просил он, но всё было тщетно. Послышались шаркающие шаги. Маракуда знал, кто это и что ему надо, но просто так, без боя, он не намерен был сдаваться. — Я не отдам её, — не оборачиваясь, сказал мальчик.

«Зло не остается безнаказанным. Так решили те, кто сотворил этот мир», — послышался знакомый голос Кикрикури. Маракуда в первый раз за весь день улыбнулся.

— Значит ты не умер? — Маракуда вскочил, осматриваясь по сторонам. В храме никого не было. Только он и лежащая на алтаре Пват.

Мальчик понял: с ним говорит дух.

— Дедушка, ты можешь её оживить? — Маракуда показал на безжизненную Пват.

«Дыхание мертвого короля леденит сердце и забирает душу. Ничто не разбудит её, кроме любви». Голос затих, уступив место приближающимся, постукивающим шагам. Так стучат кости, лишенные мяса и кожи.

В зал вошло чудовище.

— Отдай девчонку! — прохрипел Гонсалес, отшвырнув обглоданную человеческую ногу, которую подобрал по дороге к храму. Вытер рот и смачно рыгнул, издав зловонный запах гниющей утробы.

Маракуда встал с колен и вытащил нож, прикрывая собой Пват.

— Для этого ты должен будешь убить меня.

— Ты сам выбрал свою судьбу.

— Вот в этом ты прав, чудовище. — В голове промелькнули слова, сказанные Кикрикури в тот день, когда они с Пват были у него: «Твоя сила велика, и ты можешь разбудить горы. Но капля крови, упавшая на алтарь, превратит тебя в каменного воина».

Маракуда поднял нож и провел им по руке, а руку опустил на алтарь. Кровь ручьем побежала по кисти, по пальцам и капнула на камень «жизни и смерти», заполнила бороздки и потекла по спиралям алтаря.

Пальцы разжались.

Нож звякнул об пол. Звон металла о камень разбудил Пват. Девочка захрипела, воздух со свистом вошел в её грудь, оживляя онемевшее тело.

Битва с чудовищем

— Жалкое человеческое существо! — Чудовище прыгнуло на мальчика.

Но это уже не был мальчик. За секунду до того, как они соприкоснулись, мальчишка превратился в каменного воина — хранителя озера. Глухой стук костей о камень дал знать Гонсалесу о том, что в этом мире что-то изменилось. Монстр отлетел назад, слегка ошарашенный произошедшим Он не мог поверить в то, что нашелся смельчак, который бросил ему вызов.

«Сбылось пророчество. Он пришел, чтобы спасти мир», — пророкотало небо и затихло.

Маракуда — в полном боевом наряде, с каменным молотом — возвышался на площадке, по росту и силе не уступая Гонсалесу. И если монстр был из плоти, то Маракуда был из камня, что давало ему огромное преимущество.

Но и в теле Гонсалеса сидел тот, кто не собирался умирать, да и не мог: Макунайма — великий превратитель. Гонсалес протянул руку, со стены сорвалась боевая секира, упав точно в разжатую ладонь. Пальцы-костяшки сошлись, сжимая рукоять. Боевой топор описал полукруг и рубанул по каменному молоту.

Секира и молот встретились, выбивая гранитную крошку, высекая искры и поднимая пыль, которая плотным облаком повисла в храме. Воин и монстр сходились, расходились и вновь сходились, оглашая окрестности тяжелым гулом и протяжным звоном.

Добро против зла, свет против тьмы.

Две силы кружили вокруг алтаря, стараясь поразить друг друга. Медленно, но неотвратимо нарастал глухой звук, переходящий в рокот битвы. Мелькало оружие, наносились и отражались удары, подсечки, прыжки — и никаких криков. Молча и беспощадно бились воин и монстр, и каждый из них знал за что.

Маракуда припал на колено, как учил отец.

Каутемок говорил: «Пригнись, если видишь взмах палицы над собой». Вместо дубины пред Маракудой был боевой топор, выкованный жрецами муисков из блестящего метеоритного железа.

Лезвие секиры со свистом прошло над головой, срубая гранитный гребень со шлема Маракуды. Навстречу топору уже летел молот, описывая полукруг. Камень с силой ударил Гонсалеса в грудь — и тот улетел, круша столбы и статуи. Падение было такой силы, что треснул пол в храме.

Кажется, от такого удара невозможно было подняться, но монстр вскочил, подобрал секиру и прыгнул на лестницу, ведущую на крышу храма — туда, где стояли каменные ягуары.

Зверя надо было добить любой ценой.

Маракуда держа молот перед собой пошел следом, не отставая и непрерывно наседая на Гонсалеса. Оружие звенело, а лестница гудела, войдя в звуковой резонанс. Монстр медленно пятился наверх, отражая бесконечные атаки. Ярость битвы была такова, что колонны, подпирающие своды, стали рассыпаться, а ступени — вываливаться и падать вниз, образуя провалы, через которые приходилось переступать.

Они не заметили, как в порыве схватки оказались на крыше.

У подножия храма кипела лава, пузырилась, выбрасывая вверх мириады огненных демонов. Сотни святящихся рукавов спускались в долину, поджигая всё на своем пути. Тысячи огненных шаров взлетали в небо, уходили за горизонт по никому не ведомым траекториям и там устраивали пожарища, уничтожая этот мир. Столб пепла и дыма, поднявшись над вулканом, укутал мир непроницаемой пеленой, убивая всё живое.

Гонсалес, тяжело дыша, встал между двумя каменными ягуарами, опираясь на секиру. Монстр опустил голову, переводя дух.

— Я убью тебя и буду повелевать миром, — с упорством дятла долбил Гонсалес, подбирая момент для атаки.

— Чтобы повелевать, надо иметь силу духа и благородство. Ни того, ни другого у тебя нет. — Маракуда опустил молот.

— Прочь с дороги! Перед тобой великий дон Гонсалес де Кориньяк!

— Чем же ты велик, если хотел вернуть свою дрянную жизнь за счет другого человека? — Маракуда поднял молот, перехватывая его двумя руками.

— Не твое дело, каменный истукан!

— Это не прибавляет тебе чести.

— Хочешь, я сохраню тебе жизнь в уплату за жизнь девчонки?

— Жизнями не торгуют, их отдают даром — жизнь за жизнь. И тебе этого не понять, жалкая гниющая тварь.

Битва продолжилась с преумноженной яростью. Молот и секира сшиблись вновь, круша каменных ягуаров и светильники, стоящие в нишах на площадке.

Пват принимает решение

Камушини спустил тетиву…

Пват дернулась всем телом, содрогнулась, одновременно ударив пятками, руками и затылком по алтарю. Девочка закашлялась — и изо рта вылетело темное клубящееся облако.

Зло вышло.

Оно металось под сводами нижнего зала, прислушиваясь к звукам битвы. Черный дым, похожий на маленькое торнадо, кружил в поисках хозяина. Искал и нашел. Там, наверху, среди каменных ягуаров с отбитыми головами, стоял тот, кто изверг из себя зло. Зло не может существовать вне тела, каким бы оно ни было, и оно устремилось вверх, к своему старому хозяину.

Пват с трудом поднялась и села на каменный алтарь.

Она была в прострации. Некое состояние, когда глаза смотрят — и не видят, уши слушают — и не слышат, напрягаешь сознание — и ничего не помнишь. В голове шумело, руки пахли дымом, а тело было перепачкано илом. Ничего не понимая, девочка помотала головой, стараясь прийти в себя и вернуть память. Ее волосы — растрепанные, со спутанными локонами — свисали со лба. Пальцы коснулись чего-то теплого и липкого. Она подняла руки, повернув ладонями вверх.

Это была кровь.

На полу лежал нож. Пват поняла, какую жертву и ради кого принес Маракуда. В висках застучали слова Камушини: «Он — последний в роду Ягуара, а значит, последний король муисков, а она — его жена».

— Удел жены — следовать за мужем, так говорила мне моя мама, — Пват решительно взяла нож.

С потолка сыпалась пыль, летели мелкие камни, падающие в образовавшиеся дыры. На крыше слышался топот великанов и хлесткие удары камня о металл и металла о камень. Там шла битва. Там дрался её суженый. И её место было там.

Девочка подняла голову.

«Макунайму не смог убить даже Камушини, поэтому он погрузил его навеки в озеро», — услышала она чей-то шепот. Пват обернулась, но в храме никого не было, кроме двух теней, которые сражались между собой на верхнем ярусе. «Тайна его бессмертия скрыта тьмой», — сказал еще один голос, но Пват уже не реагировала на него. Она приняла решение: следовать предначертанному. «В мире ничего нет недоступного», — последнее, что она услышала. Пват вытянула левую руку, а правой занесла нож… Треск рассекаемой кожи — и капли крови брызнули на алтарь. Красный цветок расцвел в глазах, и хрупкая девочка превратилась в каменную красавицу.

— Прости меня, дедушка, что я ослушалась тебя. Прости меня, отец, что меня не было рядом. Простите меня, боги, что я не уберегла Священное озеро. Я клянусь, что найду способ убить монстра.

Последняя схватка

В какой-то момент металл переплелся с камнем.

Маракуда зацепил молотом секиру, сделал оборот вокруг себя и вырвал оружие из рук Гонсалеса, но силы их были равны: молот вместе с секирой улетел в дальний угол. Теперь монстр и каменный воин стояли в разных концах верхней площадки, сжимая кулаки.

Маракуда смотрел перед собой, выгадывая момент для удара. А монстр ждал. Он был изворотливей и хитрее Маракуды, а его жизненный путь был в три раза длинней, чем у мальчика из сельвы.

Маракуда шагнул.

Как только он сделал шаг, чудовище вырвало каменного ягуара и бросило его в Маракуду. Камень ударил в камень. Потеряв равновесие, воин упал на спину, застряв в проломленном полу.

Гонсалес повторил то, что уже делал в нижнем храме. Он выставил руку — и секира, словно живая, скользнула по полу, на мгновенье взлетела и четко легла в его безобразную руку. Монстр шагнул к Маракуде. Занес секиру — и тут его прорвало: Макунайма решил поговорить напоследок.

— Твоя душа уже не принадлежит тебе.

— Не ты мне её дал, и не тебе забирать!

— Глупец! Ни один воин не может меня убить… — Топор взвился над Маракудой, но монстр не закончил свою речь. Острый трехметровый кол, обитый кованым серебром, пробил ему спину, проткнув гниющую плоть.

За его спиной стояла Пват.

— А я и не воин…

Гонсалес вздрогнул. Секира со звоном упала на пол. Маракуда с грохотом разлетающихся плит вырвал своё каменное тело из западни и встал на ноги.

— Нет страшнее ада, чем выйти из ада… — Гонсалес хрипел голосом Макунаймы и пытался вытащить кол.

— Ну так вернись туда, откуда пришел! — Мощнейший апперкот[111], да еще каменным кулаком, да снизу вверх, да прямо в челюсть — этого не выдержал бы никто. Монстр взвился в воздух и, болтнув ногами, вылетел с верхней площадки прямо в раскаленную лаву, которая уже вышла из берегов, пожирая древний городу муисков.

Корона слетела с головы монстра, звякнула о камень и подкатилась к их ногам, как бы призывая поднять и примерить. Маракуда поддал корону ногой — и символ власти отправился следом за хозяином. В полете золото замерцало и стало менять цвет.

Воин подошел к красавице.

— Зачем ты пролила свою кровь на алтарь? — Маракуда взял каменными пальцами её каменную руку.

— Ты мой муж, и я должна следовать за тобой. Так говорит Камушини.

Маракуда притянул к себе Пват и обнял.

Важное дело каменных исполинов

Взрыв разрушил не только плотину, но и часть берега.

Над развороченным истоком Медовой реки возвышался целый город из строительных лесов, противовесов, деревянных ферм и прочих конструкций. По настилам бегали кабаны и ягуары — они в плетеных корзинах, закрепленных на спинах, носили камни. Муравьи передавали друг другу по цепочке небольшие песчинки и кидали их в пролом плотины. Учитывая, что муравьев было несколько миллионов, гора песка росла буквально на глазах. Птицы, зажав лапами камни, сбрасывали их в тот же пролом. Обезьяны катались вверх и вниз, работая противовесами и поднимая ведра с раствором.

И над всем этим, словно строительный кран, возвышалась бабушка Мартина, раздавая, как заправский прораб, команды: «Майна, вира, камни неси, глину мести, раствор давай, бревно подавай».

На строительных лесах[112] вдоль стены стояли мужчины-индейцы, укладывая камни. Женщины обмазывали всё это глиной, смешанной с соком каучуковых растений, а их дети втыкали саженцы различных растений вдоль изуродованного берега.

Мава взял с настила последний булыжник и уложил его на раствор. Постучал кулаком по кладке и отошел в сторонку. Рядом с ним девочка из племени фишкалиенов ладонью зачерпнула жидкую клейкую массу и замазала щель.

— Всё! — Мава вытер пот, оглядывая кладку. Звери подняли головы и стали смотреть на грохочущее небо, где собиралась невероятных размеров свинцовая туча. Через стену плотины доходил жар от вулкана. — Нам нужен дождь, чтобы потушить пылающее озеро.

— Что ты такое сказал? — Мартин накинулся на брата. — Они же навсегда останутся каменными!

— Верно! Что ты задумал, Мава? — Онка прошелся по настилу и сел напротив мальчика, широко раскрывая пасть. — Вспомни пророчество.

— Дайте мне сказать.

— Я могу его укусить, — Томми перебрался поближе к Маве и прицелился, чтобы прыгнуть.

— Пусть говорит, — это был Пинко, вождь диких кабанов.

— Что для нас главное? — Мава облизал пересохшие губы, стараясь унять противную дрожь в ногах. Он не был оратором, и это была его первая публичная речь. — Наша свобода, наша вера и наше озеро. Всё остальное — пыль. Я спрошу вас: мы свободны?

— Да! Да! Да! — нестройные голоса поплыли над стройкой.

— Мы отстояли нашу веру?

— Да! — пронеслось над плотиной.

— Мы спасли озеро?

— Нет…

Наступила томительная пауза.

— Озеро умирает, и нам нужен дождь, — тихо сказал Мава. Он взял за руку девочку из племени фишкалиенов и посмотрел на вершину пирамиды, где стояли каменный воин и каменная красавица.

Звери, птицы и индейцы, словно завороженные, смотрели на Маракуду и Пват, и всем казалось, что каменным гигантам нет никакого дела до умирающего озера.

Но они ошибались.

Маракуда обвел взглядом долину полную огня и дыма, и сказал, обращаясь к Пват, но слышали его все, ибо голос его был подобен рокоту неба:

— Помнишь, что сказано в пророчестве? Как только озеро возродится, мы окаменеем навечно. — Маракуда посмотрел на Пват. — Скажи, жена, в чём цель жизни?

— Делать добро.

— Значит, мы окаменеем?

— Значит, так, — ответила Пват и улыбнулась.

Маракуда поднял к небу руки и крикнул — так, что верхушки деревьев вздрогнули, а тучи затрепетали:

— Камушини! Мы согласны!

В небе громыхнуло, отверзлись небеса, изливая на землю настоящий тропический ливень. Три дня и три ночи шел дождь, излив на землю миллиарды тонн воды. Как сказал однажды Маракуда: «Сезон дождей — не лучшее время для путешествий по джунглям».

Внизу, у подножья пирамиды, под потоками воды, текущей с неба, стояли те, кто всё это время был рядом с друзьями кто поддерживал их, не давая пасть духом, и кто не пожалел жизни ради них: Ваугашин, Каутемок, Каракара, Кукрикури, Юкка и Вайяма — и многие другие. Они стояли рядом и улыбались, глядя на счастливые лица Маракуды и Пват и на возрождающееся озеро.

В день, когда последние капли дождя упали с неба, из-за туч выглянуло солнце.

Под его теплыми лучами тени людей, стоявших у подножия пирамиды, исчезли, а возле ступеней, ведущих в храм, заблестела вода, которую послал с неба великий Камушини.

А в том цветнике, за которым ухаживал Кикрикури, впервые за много дней из земли показались маленькие зелены стебельки орхидей с круглыми похожими на луковки головками цветов.

Мава, брат Маракуды

Онка, Мартин, Томми, Мава и девочка из племени фишкалиенов по имени Орунунэ (Смотрящая-на-Луну), сидели на берегу Акута-вау. В их глазах отражался закат, на душе была боль, а по щекам текли слезы.

За их спинами стояла одинокая хижина из связанных бамбуковых палок, крытая тростником. Возле хижины рядом со своими щенками крутилась радостная собака с опалённым боком и обгоревшими ушами. Та самая, что уцелела во время налета банды Гонсалеса.

Томми тихонько плакал и вытирал лапкой слезы, которые капали на речной песок.

— Не реви, — Мартин хвостом смахнул набежавшую слезу.

— Я не реву.

— Не реви, говорю, а то мы все разревемся.

— А я и не реву, — Томми шмыгнул носом и тяжело вздохнул. — А они точно вернутся? — он с надеждой посмотрел на Маву.

— Да.

— Откуда ты знаешь? — Онка повернул к нему голову.

— Я это чувствую.

Девочка с удивительным именем Орунунэ прильнула к Маве и положила голову ему на плечо.

— Ты такой умный… ты можешь разговаривать с животными.

— Хочешь, я тебя научу? — Мава посмотрел ей в глаза, в которых разглядел свою судьбу.

— Да, — ответила она, увидев в его глазах свое счастье.

Эпилог

— Вот и всё, вот и конец истории. — Старый вождь с умилением посмотрел туда, где плескалось озеро.

Ночь уже легла на джунгли, укутав темным покрывалом окрестности, деревню и всех, кто сидел возле костра. Небо с огромными жирными звездами было похоже на домотканый ковер. Южный крест переливался над вершинами Камо-Маунтинс (Солнечные горы), с острогов которых сбегала Комо-вау (река Солнца).

— Дедушка, а что стало с Акутой и Аттилой? — спросила маленькая девочка, прерывая затянувшуюся паузу.

— Акута умер, не пережив разлуки со своим крестником, а Аттила после битвы на озере отправился мстить белым людям и громить их плантации. Ох, и намучились они с ним… Где он сейчас, я не знаю: может быть, погиб в битве, может, скончался от ран, а может, умер от старости.

— А Говорливый Боб? — детям было интересно всё.

— Пропал без вести. Никто не знает, что с ним стало.

В темноте послышался шорох шагов, звон и падение котла, в котором была сварена каша из маниока, приправленная тыквой.

— Кто здесь? — старик выдернул из костра пылающую ветку и поднял над головой, вглядываясь в темноту.

— Это я, — перед ними стоял пузатый чумазый мальчик лет четырех, потирая кулачками заспанные глаза.

— Маракуда! Ты опять наступил в котел с кашей?! Я же велел тебе спать!

Малыш захныкал.

— Я тоже хочу послушать сказку про мальчика, в честь которого меня назвали.

— Эй! Его что, зовут Маракуда? — Мария с удивлением посмотрела на малыша.

— Ну да. Это Маракуда Шестой, а я Маракуда Третий, а жена у меня Пват Третья.

— Странно как-то. Ведь ваш дедушка был Мава, брат Маракуды, значит, вы максимум второй.

— Когда дед стал вождем, он взял себе имя Маракуда — в честь брата. Так что он Первый.

— Подождите. Ну а тот, настоящий Маракуда? И настоящая Пват? Они под какими номерами у вас числятся?

— У них нет номеров. Они, — старик помолчал для важности, — Великая Пват и Великий Маракуда — наш символ, наша гордость, наша легенда. Хранители Священного озера.

— Скажите, — Мария начала издалека, не надеясь, что получит нужный ей ответ. — Я вот что хотела у вас спросить… — девушка мялась, не зная, как начать. — Вы, случайно, не знаете, почему корона изменила свою структуру? Не может же золото стать железом.

— Хочешь, я открою тебе эту тайну?

Мария кивнула. В горле пересохло, сердце учащенно забилось. Ради этого, собственно, и была организована эта поездка. Девушка незаметно для старика включила диктофон.

— Умирая, мой дед Мава рассказал своему сыну, моему отцу, а тот рассказал своему сыну, то есть мне. Так вот, дед слышал — не знаю, от кого, — что корона без хозяина изменит свою природу. Так решил Камушини. Потеряв однажды силу и притягательность золота, она навсегда превратится в никому не нужную железяку… А вот где сейчас эта железяка, я не знаю.

— Это она? — Мария достала из портфеля фотографию и протянула вождю.

— Я ни разу её не видел, но, как описывал дед, наверное, да.

— Она у нас в хранилище. А знаете, кто её нам передал?

— Откуда? — старик развел руками.

— Ваш дедушка. Он нашел её возле озера. Ведь он ходил туда, чтобы петь песни в честь Хранителей.

— Да, так всё и было… Он ходил туда каждый год.

— Однажды ваш дедушка шёл вдоль Медовой реки и заметил блеск металла среди корней молодого молочного[113] дерева.

— Неужели он взял и не побоялся?

— Как не побоялся? Да он в страхе кинулся бежать подальше от того места, где нашел злополучную корону. Но великий Камушини остановил его, приказал вернуться, забрать корону и отдать её нам, ученым, для изучения структуры металла и в назидание потомкам. Мава и его жена Орунунэ приезжали в столицу, и их принимал сам президент. Это мне мой научный руководитель рассказал, профессор Родригес Марионни. Он в те годы был младше меня, но именно ему как знатоку вашего языка выпала честь принимать непосредственное участие в приеме и передаче короны.

— Вот так дела! — радостно загалдели дети. — А мы и не знали, что наш прапрадедушка и наша прапрабабушка с самим президентом встречались…

Конец

Словарь индейских слов, встречающихся в книге

Акута — Кайман

Акута-вау — Каймановая река

Ара — Попугай

Ваджамака — Игуана

Вайяма — Черепаха

Ваугашин — Ручей у дома

Вачо (Ва'то) — Горящий огонь

Ганеси — Сахарный тростник

Даданава — Холм чудовищ

Ишкиши-вау — Река Креветок

Каливаку — Олень

Камо-Маунтинс — Солнечные горы

Камуди — Анаконда

Каракара — Сокол

Кати-вау — Песчаная река

Каутемок — Падающий орел

Каювин — Река Белоголовой маруди

Кириванхи — Хорошо

Комо-вау — Река Солнца

Кукри-кури — Черный ибис

Кумария — Клубок

Куруинчи — Муравьи-солдаты

Курупира — Дух леса

Мабу-вау — Медовая река

Мава — Лягушка

Маипури — Болотная свинья

Оман-гашин — Водопад у дома

Онка — Молодой ягуар

Орунунэ — Смотрящая на луну

Пако-вау — Золотой ручей

Парана-Тинг — Королева Рек

Пват — Обезьянка

Пекари — Тот, кто проделывает много дорог в лесу

Пинко — Кабан

Пораке — Тот, что заставляет спать

Пуда-вау — Черная река

Себур-тероан — Ревущие пороги

Фуко — Кролик

Чичибе — Плохо

Юкка — Ядовитый маниок

Ясана — Водяная курочка

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Амазония - португальское название Амазонской низменности: бассейн реки Амазонки со всеми впадающими в нее реками. Площадь более 5 млн кв. км.

2

Улама, или тлачтли, - мезоамериканская игра в мяч, что-то похожее на современный волейбол.

3

Pau-Brasil с португальского переводится как «красная древесина». Название прижилось и со временем превратилось в Бразилию (Brasil).

4

Артефакт - предмет, обнаруженный во время археологических раскопок и представляющий собой историческую и культурную ценность.

5

Яномама - группа индейских племен, проживающих на севере Бразилии, в бассейне рек Риу-Негру и Мапуэро.

6

Миля - единица расстояния, равная 1,6 км.

7

Боа-Виста - город на севере Бразилии, в верховьях реки Рио-Бранко.

8

ICRC - английская аббревиатура Международного комитета Красного Креста.

9

Рупунуни - река на юге Британской Гвианы (совр. Гайана).

10

Oro, mucho оrо - (исп.) «Золото, много золота».

11

Эльдорадо - мифическая страна, богатая золотом и драгоценными камнями.

12

Миссия - в Южной и Центральной Америке так называют строение в джунглях, в котором трудятся волонтеры или миссионеры.

13

Маниок - съедобное растение. В сыром виде корнеплоды очень ядовиты, их употребляют в пищу только вареными или печеными. Из крупы варят кашу, а из муки делают лепешки.

14

Сарбакан - духовое ружье бразильских индейцев.

15

Сеньор - уважительное, вежливое обращение.

16

Вай-Вай - индейское племя, проживающее в верховьях реки Эссекибо и на её притоках.

17

Муиска или чибча - одна из высокоразвитых цивилизаций Южной Америки в XII —XVI вв.

18

Анаконда - змея семейства удавов, по способу размножения относится к яйцеживородящим. Взрослые особи достигают размеров в 10-12 м и весят 150-200 кг.

19

Тапир - крупное млекопитающее животное, имеющее небольшой хобот. Живет вблизи рек и болот; из-за пристрастия к воде зовется «речной свинкой».

20

Эшвейлера - дерево с дисковидными корнями, достигает в высоту 30-35 м.

21

Кайман - крокодил, водится в Центральной и Южной Америке. Размер особей, обитающих в бассейне реки Амазонки, достигает 4-4,8 м; весят они 300-400кг.

22

Кумария - дословно «клубок»: буйный тропический лес, сплошное переплетение растений.

23

Маруди, или гуана, - редкая птица семейства краксов.

24

Куруинчи (бор.) - «солдаты» - хищные рыжие муравьи с длиной тела от 18 до 25 мм.

25

Фельдмаршал - высший чин в армии; выше только генералиссимус.

26

Сейба - дерево, покрытое шипами, достигает высоты в 50 м.

27

Макапа - город в Бразилии, в устье реки Амазонки.

28

Сезон дождей в Южной Америке длится с декабря по май.

29

Идальго - испанский дворянин.

30

Кабальеро - испанский дворянин.

31

Сребролюбие - один из видов греха: любовь к деньгам; жадность, порождаемая завистью.

32

Британская Гвиана - так до 1966 г. называлась республика Гайана.

33

Падре - священник в Италии, Испании, Португалии и Южной Америке. То же самое, что «отец», «батюшка» в православии.

34

Католическое Рождество - 25 декабря, в Бразилии в это время начинается сезон дождей.

35

Риу-Бранку - португальское название «белая река». Обусловлено цветом воды, в противопоставление Риу-Негру («черная река»).

36

Сантим - мелкая разменная монета.

37

Слияние рек Такуту и Урарикера образуют Рио-Бранко.

38

Тамарины - обезьяны с жутковатой черно-белой раскраской на морде, придающей им схожесть с мертвецами и черепами.

39

Saguinus bicolor - (лат.) сагуины двухцветные; то же самое, что и тамарины.

40

Каннибалы - людоеды.

41

Пираруку - рыба, покрытая мощными чешуйками, которые не могут прокусить даже пираньи. Размер отдельных особей достигает 4 метров.

42

Пресноводные дельфины, живущие в реке Амазонке и её притоках.

43

Анаконды живородящие, но в некоторых случаях, особенно если было засушливое лето, могут откладывать яйца.

44

Мамон - дынное дерево, дающее плоды, по вкусу напоминающие дыню.

45

Бразильская вишня - не родственна растениям рода Вишня и относится к роду Бобовых.

46

Богота - столица испанского генерал-капитанства в XVI-XVII веке. Современная столица Колумбии.

47

Араваки - индейский народ, проживающий на территории современной Колумбии и Венесуэлы.

48

Тупи-гуарани - индейский народ, проживающий в бассейне реки Амазонки.

49

Винчестер - тип скорострельного ружья.

50

Амуку - легендарное озеро в южной части Британской Гвианы.

51

Единокровные братья и сестры - те, которые происходят от одного отца, но от разных матерей.

52

Кугуар - пума, «горный лев», представитель кошачьих, хищник.

53

Пекари - животное среднего размера, сильно напоминающее свинью.

54

Табу - запрет на совершение каких-либо действий по религиозным или иным соображениям.

55

Обряд инициации - обряд посвящения в воины.

56

Камушини - Бог Солнца.

57

Фишкалиены - индейское племя, близкие соседи племени вай-вай.

58

Бола - метательное оружие, состоящее из тяжелого предмета, закрепленного на конце ремня.

59

Одно из названий Парижа.

60

Рекогносцировка - предварительное обследование местности для каких-либо специальных работ.

61

Фут - мера длины равная 0,29 м.

62

Карибы - группа индейских народов в Южной Америки. Индейцы ваи-ваи относятся к этой языковой группе.

63

Мачете - длинный (более 50 см.) и широкий нож.

64

Фратрия - клан, братство, родство. В одном племени может быть несколько фратрий.

65

Мапуэра - северный приток реки Тромбетас, которая впадает в Амазонку.

66

Королева рек - одно из названий Амазонки.

67

Летающая лисица - Белокрылый вампир (млекопитающее семейства листоносых, обитающее в Центральной и Южной Америке).

68

Арара (они же ара) - группа длиннохвостых попугаев.

69

Миломаки - мифическое существо, юноша с красивым голосом, певший прекрасные песни.

70

Пашиуба - дерево с высокими ходульными корнями, поддерживающими ствол во время разливов рек.

71

Ревуны - род широконосых обезьян. Получили прозвище из-за громогласных криков.

72

Боа - одно из названий анаконды.

73

Сват - родственник.

74

Вольтер - французский философ-просветитель XVIII в., писатель, поэт, историк, публицист.

75

Жарарака - самая опасная змея. В Бразилии 80-90 % укусов приходится на её долю.

76

«Сын мой», «дочь моя» - обращение священника к прихожанам.

77

Франциско де Сан Манчос - священник-иезуит, в 1728 году совершил путешествие в эти края и издал записки о своем путешествии.

78

Роберт Шомбург (1804-1865)- немецкий путешественник, этнограф, исследователь Бразилии.

79

Йабасы - лепешки.

80

Пирога - лодка у индейцев Южной Америки.

81

Верша - вид рыболовной снасти из ивовых прутьев, в виде корзины с узким горлышком.

82

Вариш - плетеный заплечный мешок у индейцев.

83

Батат - сладкий картофель.

84

Кок - повар на корабле.

85

Гасиенда или Асьенда - усадьба, поместье.

86

Гринго - в данной трактовке - чужестранец.

87

Кураре - яд растительного происхождения. Индейцы Южной Америки наносят его на кончики стрел.

88

Мазама - косуля.

89

Котинга - птица отряда воробьиных, размером с дрозда.

90

Олений тигр - пума (кугуар).

91

Карликовые игрунки - маленькие обезьянки размером 10-15 см.

92

Кинкажу - хищное млекопитающее из семейства енотовых, размером с маленькую кошку, обладает округлой головой, круглыми широко расставленными ушами, очень цепким хвостом, помогающим представителям вида «перелетать» с ветки на ветку, чем напоминают обезьяны.

93

Джорджтаун - город, столица республика Гайана. В момент описываемых событий - столица Британской Гвианы.

94

Какофония - хаотичный и бессмысленный набор звуков.

95

Кортес (1485-1547) - испанский конкистадор, завоеватель Мексики.

96

Сельва - влажный экваториальный лес в Южной Америке.

97

«Финита ля комедия» (итал.) - «Комедия окончена».

98

Геенна огненная - символ ада, где грешников ждет раскаленная печь и негасимый огонь.

99

Аналог русской пословицы «Лучше синица в руках, чем журавль в небе».

100

Индульгенция - в католической церкви документ, гарантирующий освобождение от наказания за грехи. Обычно продавался за деньги.

101

Помпея - древнеримский город, погребенный под слоем пепла в результате извержения вулкана Везувий, в 79 г. н. э.

102

Мустанг - дикая лошадь.

103

Шоколадное дерево - какао, вечнозеленое растение, его родина субэкваториальные районы Южной Америки.

104

Тангары - певчие птицы величиной с воробья, с ярким пестрым оперением; преобладают цвета синий, зеленый и красный вперемешку с черным и белым.

105

Муравьянки - род воробьиных птиц.

106

Кабаны не являются коренными обитателями Бразилии. Завезенные в XVI веке из Европы и одичавшие свиньи широко расселились в лесах Амазонии.

107

Коаты - паукообразные обезьяны, прозванные так за необычный вид и образ жизни.

108

Маргаи - дикие длиннохвостые кошки. Длина тела 60-80 с. без хвоста, длина хвоста 40 см.

109

Пораке - электрический угорь.

110

Делянка - термин лесорубов, обозначающий место для вырубки.

111

Апперкот - удар кулаком в челюсть (снизу вверх).

112

Строительные леса - монтажная конструкция для ремонта или строительства.

113

Молочное дерево - дерево семейства тутовых, вырастает до 30 м в высоту. Дерево выделяет млечный сок, который, в отличие от соков других растений этого вида, не ядовит, а вполне съедобен и вкусен.

Content

Шеменев Владимир Маракуда

Владимир Шеменев Маракуда

Что мы ищем и где это находится?

Часть 1. Маракуда

Мальчик с ягуаром

Как всё это было

Тайна имени «Маракуда»

Акута

Аттила

Черный ибис в черном небе

Плач в деревне

Награда за труды

Порт Макала

Гонсалес

Путь на край света

Обезьяны и каннибалы

Старая выдра

Крестный Акута

Мать Анаконда

Охотники за яйцами

Двое на двое, третий не в счет

Мартин

Мать Анаконда выходит на тропу войны

Страницы из дневника

Рукопись, найденная в джунглях

Тетрадь в клеточку, или Копия с копии

Баржи с необычным грузом

Мава — брат Маракуды

Учитель Юкка

Турнир лучников, или Почему промахнулся Маракуда

Часть 2. Шорох приближающейся грозы

Сгоревшая деревня

Цена жизни — сто дукатов

Побежденные, но не сломленные

Тайна священного озера

Вачо и его последняя битва

Проклятие, посланное пилотом на голову Гонсалеса

Гости в гости

Маракуда разговаривает с мамой

Маракуда разговаривает с отцом

Паучок Томми и дивная история про летающую тыкву

Отважная Пват из рода Кугуаров

Пват просит Маракуду научить её языку зверей

Пророчество старого Боа

Говорливый Боб

Как Гонсалес раскрыл тайну великого писателя

Нашла коса на камень

Хорошая новость

Маленький секрет

Мава обвиняет Маракуду и Пват в неудачной охоте

Маракуда становится взрослым

Пват и Маракуда расстаются, чтобы вновь встретиться

Мава и паучок Томми

Последний разговор с отцом

Мава следит за братом

Белые люди — хитрые люди

Мава попадает в плен

Часть 3. Тайна Священного озера

Страшная история про череп, рассказанная в дупле

Встреча с говорливым Бобом

Торт для толстяка

Священное озеро

Предчувствие надвигающейся беды

Гонец с плохой новостью

Вот что значит не слушать отца

Первое видение Маракуды

Пват рассказывает Маракуде про белых людей

Песнь Макунаймы

Второе видение Маракуды

Находка в джунглях

Белые люди — шустрые люди

У страха глаза велики

Монтесума, брат Аттилы

Ловушка в джунглях

План Гонсалеса, или Как забрать золото, не напрягаясь

Золото муисков

Макунайма собирает урожай

Сад увядших орхидей

Кикрикури разговаривает со Всевышним

О чем думал Макунайма

Маракуда и Пват готовят восстание

Что случилось с Каракарой и как он попал в плен

Пват сообщает Вайяме новость

Профессор предупреждает о возможном извержении вулкана

Часть 4. Навеки вместе

Как и почему Пват попала в плен

Последняя речь Каракары

Тоннель, ведущий к озеру

Девочка со связанными руками

Как Ортега и Хуан утонули в озере

Мава спасает Томми

Звероармия собирается

Наказание за предательство

Взрыв, расколовший мир

Армия выступает в поход

Говорливый Боб и его воинство принимают первый удар

Оро, мучо оро

Новоиспеченный король тьмы

Вулкан просыпается

Неудачное бегство профессора Рошеля

Восстание индейцев

Монстр возвращается

Встреча с монстром

Монах Люк и капрал Педро

Пват зовет Маракуду

Девочка с севера, мальчик с юга

Пват умирает

Битва с чудовищем

Пват принимает решение

Последняя схватка

Важное дело каменных исполинов

Мава, брат Маракуды

Эпилог

Словарь индейских слов, встречающихся в книге

Примечания