Артемий Леонтьев

Москва, Адонай!

Посвящается всем потерянным и сгинувшим в этом городе.

© Артемий Леонтьев, 2020 © Издание, оформление.

ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2020

Пролог

Лика подняла взгляд и, как сквозь полиэтилен, посмотрела в запотевшее от пара зеркало на свое уставшее матовое лицо, на глубокую морщину между бровей и провалившиеся от бессонной ночи глаза. Руки поддерживали восьмимесячного ребенка, ощущали собой теплую мыльную воду, как бы растекались в ее всплесках, сливались с голым телом мальчика и расползались вокруг него влажными и тяжелыми веревками. Всматривалась в свои черты, которые все глубже оседали под влажной дымкой зеркала, ставшего в конечном счете совершенно непроницаемым и глухим: она думала об Арсении, о чужом счастье, о крошках с чужого стола, положенных ей в рот. Мальчик дернулся, немного задрал ноги и чуть завалился в воду. Лика положила руку на хрупкую головку и вдавила ее еще глубже: смотрела на свою расплывающуюся, колеблемую разводами кисть, на взбухшие от горячей воды пальцы ребенка и отчетливо понимала, что делает – это был не бессознательный рывок, не ошибка – просто она сделала движение, просто в одно из мгновений ей не хотелось запрещать себе этого движения. Податливая головка мальчика напряглась, он замахал руками и начал дергать ножками, пуская из-под воды круглые упругие пузыри – такие пугающие, сначала взбесившиеся, а затем быстро поредевшие. Маленькое тельце замерло. Дрожание трепетной воды, подсвеченной электрической лампой, белесые блики изрезали голубоватой сеткой белую кожу мальчика и ее худые, какие-то костяные руки… Ярослав не всплывал, неподвижно лежал на гладком дне. Желтый резиновый утенок покачивался на поверхности, выпучив черно-белые глаза, с выражением удивления и безмолвного укора, который, наверное, надумала сама, остановившись взглядом на яркой игрушке и навязав ей эту роль своим воспаленным воображением, настолько достоверно, что ощутила сейчас перед этим утенком чувство вины, поэтому невольно отвела глаза, хотя продолжала чувствовать на себе этот игрушечный взгляд… Утопленный ребенок ощущался сейчас своим присутствием еще острее, чем в те минуты, когда был хохочущим и живым растущим маленьким человеком, жадным на впечатления, запахи, вкусы и образы, тянувшим к окружающему миру свои неутомимые стебли-пальчики – ребенок восставал теперь не в боковом зрении отведенных в сторону глаз и лежал, будто и не под водой вовсе, а каким-то притаившимся на дне сознания кошмаром стягивал мысли и чувства тесным жгутом, окружая женщину тяжелеющей страшной тишиной: так, словно этот мертвый человек и стал этой тишиной – являлся ее изначальной причиной, был подвешен к этой тишине, как сброшенный якорь к судну. Страшное безмолвие звучало так, будто тишина эта насчитывала тысячи лет и казалась древней, как сама смерть.

Лика вынула руки из ванной, посмотрела на разбухшие в горячей воде подушечки пальцев, потом пересилила себя и опустила взгляд на неподвижное тельце с тянувшимися к потолку русыми волосами, похожими сейчас на колеблющиеся в течении реки водоросли, и завизжала – древняя страшная тишина заскрежетала и лопнула с трескучим хрустом, посыпалась под ноги битым стеклом. Женщина схватилась за голову и повалилась на влажный плиточный пол, прижалась к его прохладе щекой, вдавила колени в живот…

Через час связала два шелковых пояса от китайских халатов и повесилась на вставленном в дверной проем турнике, на котором Арсений занимался по утрам в те дни, когда они еще жили вместе.

Арсений Орловский пристегнул ремень, откинул голову на спинку кресла и уже минут через пять после взлетного толчка аппетитно засопел – глубоким и сытым сном здорового человека с хорошими нервами. Переполненная впечатлениями, счастливая Лиля порядком заскучала, она ерзала во время всего полета и пыталась даже обидеться на мужа за его безоблачно-равнодушный сон, но хорошее настроение было слишком сильным для этого. Самолет «Петропавловск-Камчатский – Москва» начал посадку во Внуково, она подула мужу в ноздри, чтобы разбудить. Орловский поморщился и с трудом разлепил один сонный глаз, а Лиля захохотала на весь салон:

– Ты бы видел свою физиономию, Арс, как косолапый мишка из берлоги… Хмурый невыспавшийся глазик, – Лиля впала в игривость и начала сюсюкать, надула губы и ущипнула мужа за небритую щеку.

Он потер глаза, ласково отмахнулся и зевнул:

– Подлетаем уже?

Лиля кивнула, сжала пальцы мужа и положила голову ему на плечо.

– Благодарю тебя за чудесный отпуск, толстяк. Лю-лю тебя. Блю-блю…

Орловский улыбнулся и теснее прижал к себе супругу. После аплодисментов приземлившихся пассажиров Лиля включила мобильник и набрала подругу.

Аппарат вызываемого абонента выключен или находится…

Второй раз набрала Лику в автобусе, пока ехали к зданию аэропорта, а в третий – когда ждали багаж.

Аппарат вызываемого абонента выключен или находится…

Лиля недовольно скривила губы и убрала телефон в карман.

– В жопе он находится! – буркнула, ни к кому конкретно не обращаясь, затем перевела взгляд на мужа. – Лика не отвечает… Знает же, что сегодня прилетаем.

Арсений оторвал чемодан от ленты багажной карусели и протолкнулся через стиснувшиеся плечи, головы, мокрые спины рубашек, галстуки, солнечные очки.

– Не переживай, вкусная… просто аккумулятор сел, она не заметила. Это в ее стиле… Скоро дома будем. Сейчас только заедем за Яриком, и уже часа через полтора… слушай, – резко остановился и вопросительно посмотрел на жену, – а ты, случаем, не оставила кроссовки мои в номере? Я их на сушилку поставил. Вот жесть, точно же забыл.

– Да взяла, успокойся, они в рюкзаке у тебя в самом низу…

Орловский выдохнул и удовлетворенно кивнул.

Вышли из терминала, увязались за первым попавшимся таксистом. Утренняя прохлада, свежий ветер, растрепавший Лилины волосы – она придерживала их рукой, как кота на плече. В салоне машины Арсений зажал свою ладонь между ее горячими коленками.

Молча и пристально смотрели в окно, с немым вопросом в глазах: бессознательно пытались понять, не предал ли их город, не слишком ли изменился за время оторванности от него? Флиртующее подмигивание светофоров, пыльные листья лежали на дорогах палой требухой, хрустели старческой заскорузлой кожей, чернели на обочинах и тротуарах – предвестники тленности и гниения. Лилю укачало, как бы стряхнуло в сон, словно пепел сигареты на влажный подоконник распахнутого настежь окна. Арсений смотрел на лицо жены, прислушиваясь к себе: никогда и ни с кем, ни с одной женщиной ему не было настолько хорошо.

Минут через десять Лиля резко открыла глаза, так, как если бы за ней кто-то резко погнался, громко окрикнув по имени. Набрала номер подруги. По встревоженному лицу жены, Арсений понял: Лика по-прежнему недоступна.

Машина въехала во двор, остановилась у подъезда с обклеенной рекламами дверью. Орловский расплатился с таксистом и выставил чемоданы. Домофон ответил нудными гудками. Лиля взволнованно перебирала пальцы.

– Да не переживай ты, просто разминулись… где-нибудь в дороге сейчас, может, просто опоздала в аэропорт и теперь тащится назад, а с телефоном да мало ли какая фигня может…

Ключей от квартиры Лики у них не было, пришлось ждать, когда железную дверь откроет кто-то из соседей – из подъезда выбежала юркая пятиклашка с синими резинками на косичках и разноцветным мячиком подмышкой. Арсений придержал дверь, взял чемоданы, а потом поднялся на лифте к знакомому глазку и золотистой ручке. Нажал кнопку звонка – ответа не последовало. Взбешенная Лиля начала долбить кулаком. Дернула ручку, дверь поддалась и отворилась. Супруги переглянулись, вошли в прихожую.

Голос Арсения наполнил звенящую от тишины квартиру:

– Лика, это мы… – пространство обездвиженной мертвой квартиры отхаркнуло в ответ броским и рваным эхом: ыыы-ыы-ы – словно дразнило, издевалось над вошедшими и их слепым неведением, над жалким лепетом их слов. Арсений никогда еще не слышал эхо в лилиной квартире, ее квартира была слишком живой для этого, сейчас эхо заявило о себе, будто вся мебель была вынесена и все в некогда жилых квадратах теперь непоправимо изменилось: так мхом обрастает камень, срывается голос того, кто слишком долго молчал, а неподвижность помещений затягивается паутиной.

Резкий, тяжелый запах. Почувствовав смрад, Лиля схватила мужа за руку:

– Что за вонь? – прикрыла нос ладонью.

Орловский понял причину запаха сразу, шагая по коридору, он только выжидал, когда увидит подтверждение своей догадки. Жене он солгал, чтобы успокоить хотя бы на несколько минут:

– У нее просто кошка старая сдохла…

Лиля поверила, хотя отлично знала, что у подруги из-за аллергии никогда не было домашних животных – она уцепилась за эту хлипкую ложь, чтобы спрятаться от ужасного предчувствия. В длинном коридоре разбросанные на полу игрушки – лезут под ноги, бренчат и трезвонят. Сам того не замечая, Арсений нарочно наступал на них, чтобы пластмассовый грохот разгонял пугающую тишину. Пока замешкавшаяся Лиля стояла в прихожей, он уже прошел до конца коридора и остановился… Первая мысль – увести жену из квартиры, чтобы не увидела висевшее справа, вытянувшееся, как змея, тело Лики: на закрытых веках и перехваченной поясом шее багровели пучки лопнувших капилляров, из-под халата выглядывали оголенный живот с большими трупными пятнами и обвислая, посиневшая грудь. Ноги касались линолеума, они разъехались в стороны, разбухнув от фиолетово-черных отеков; пояса халатов вытянулись, и Лика стояла на заломанных ступнях. Привязанная к турнику, она немного наклонилась вперед, от чего становилось еще страшнее. Казалось, сейчас Лика откроет глаза, сдернет петлю и захохочет так, как умела при жизни – с простодушным, почти подростковым куражом. Увидев ее тело, Арсений уже не сомневался: его сын, Ярослав, тоже мертв, но поверить в это вот так вот сразу наскоком, без преодоления и натуги, было невозможно.

Он резко повернулся: Лиля шла к нему по коридору, почти крадучись ступала: в отличие от Арсения, ее пугал сейчас любой звук, она боялась рассеивать эту мертвую тишину, как опасаются разбить ртутный градусник, зажатый подмышкой, женщина будто держалась за эту тишину, словно видела в ней определенный гарант покоя и защиты. Лиля внимательно и с испугом смотрела в глаза мужа, то ли интуитивно предчувствуя катастрофу, то ли прочитав все по лицу Арсения. Орловский кинулся навстречу, обнял за плечи и повел жену обратно. Она впилась в руку, как хищная птица, расцарапала кожу до крови:

– Что такое?! Что там?! Куда меня тащишь?!

– Тише, тише, хорошая, под-дем на кухню…

Лилино лицо побагровело, она заорала на всю квартиру:

– Ф-ф-фусти! Ф-ф-фусти мня! Я хочу своими глазами его… Убери от мня свои…

Арсений сдавил тонкие кисти. Лиля вскрикнула и чуть обмякла. Он вытолкнул ее на кухню.

– Сядь, успокойся. Там Лика, тебе незачем на нее смотреть! Она повесилась.

«…лась, лась, повеси-лась…» – стрельнуло в голове.

Лилины ноги подкосились – она упала. Арсений встал на колено рядом, шептал, поглаживая ее волосы:

– Тише, маленькая, успокойся.

– Что-с… что-с…ком? Что с Яриком? – задыхаясь.

– Я его не видел, возьми себя в руки. Он может быть у мамы…

В первую секунду Лиля поверила, но потом опомнилась и со всей силой хлестнула мужа по щеке:

– Не ври!!! Они еще не вернулись! Что с Яриком, я тя спрашиваю, тварь?!

Лицо Арсения придвинулось совсем близко, руки крепко сцепили, контролировали:

– Если ты обещаешь, что успокоишься и подождешь здесь, я пойду и посмотрю…

Перепуганные, дикие глаза Лили уставились на мужа:

– Я спокойна! Спокойна, пусти!

– Жди здесь или…

Ударила кулаком в грудь:

– Да иди же, мать твою! Да быстрей же, урод!!!

Арсений разжал пальцы и встал: быстрыми шагами рванулся в коридор. Сначала заглянул в маленькую комнату, напротив которой висело тело Лики – комната была пуста: разбросанная пижама, плюшевые зайцы, медведи и яркие обложки смеющихся книжек.

Вернулся в коридор, пересилил себя и прошел рядом с телом – запах высохшей мочи, кала и гниения: тленная шкура бренной оболочки, опадающей с человека после его смерти. Прижался к стене, чтобы не дотрагиваться, боком прошел в комнату, которая находилась за спиной мертвой Лики: здесь тоже пусто – ковер, аккуратно заправленный диван, компьютерный стол из светлого ДСП.

Взгляд коснулся круглой ручки двери в ванную; свет включен – этот желтушный свет, пробивающийся сквозь матовую полоску дверного стекла, стал моментальным ответом, крайней точкой отчаяния; Орловскому показалось странным, что он не вошел в ванную сразу, не шагнул навстречу этому страшному свету, ведь он заметил его с первых секунд, когда еще шел по коридору, наступая на пластмассовые игрушки. В голове промелькнуло: свернул в комнаты, потому что слишком быстро понял этот свет в ванной – понял гораздо быстрее того, чем был готов понять и принять… Повернул ручку и распахнул: серые пятна на белом тельце; торчащая из-под воды голова с залысинами – часть волос выпала и плавала в ванной, а оставшиеся выглядывали на поверхность; сморщенная кожа ребенка местами отслоилась от рук и болталась в воде, похожая на лопнувший капроновый чулок. Спертый, ужасающий трупный запах, похожий на кислый газ, был настолько тяжелым и плотным, что Арсений ударился об него, как о бетонную стену – голова закружилась, ноги обмякли.

Орловский сжал ладонями лицо, скатился по дверному косяку на пол. Не заметил, как подошла Лиля – увидел ее только после того, как она заглянула в ванную, после того, как уши распорол нутряной вопль. Схватилась за голову и завизжала дерущим глотку криком, потом покачнулась и с грохотом повалилась на пол – ударилась головой о плечо повесившейся подруги, тело которой встряхнулось и сделало поворот вокруг своей оси, а потом начало раскручиваться обратно: вращалось так быстро, словно его засасывало в воронку.

Арсений подскочил, поднял Лилю на руки, отнес в гостиную и уложил на мягкий диван. Раскрыл окно нараспашку, принес графин с водой. Плеснул на лицо тонкой струей, растер воду по лбу. Достал из кармана телефон и вызвал скорую помощь и полицию. Лиля пришла в себя – ее вырвало. Лежала перед лужей блевотины, в которую свалились красивые пышные волосы. Сплевывала густую, тягучую слюну и скулила.

Действие первое

Явление I

Михаил Дивиль ходил пешком даже зимой: жил в двадцати минутах от театра – во время этого вечернего маршрута, своего рода творческого моциона, режиссер привык подводить итоги дня, обдумывать детали постановки и разглаживать новые мысли-впечатления, расстилать их перед собой, как свежеотпечатанные листы (безукоризненно белые прямоугольники, испещренные плотно сбитыми строчками, еще не обсохшими, готовыми схватиться за неловко прижатый шершавый палец и оставить развод: но вот строчки-мысли твердеют, и сухая опрятная гладь дает ощущение основательной прочности и упорядоченности, так что можно поднять перевернутые листы на свет и разглядеть сквозь белизну жилистую твердь букв, абзацев, точек и запятых). Первые минут десять театр еще держал его, но ближе к дому Михаил постепенно отрывался от упорядоченного и такого очевидного текущего – нынешнего – проваливаясь в свое скрытое, ушедшее «Я»: перебирал личную жизнь и путанное прошлое, нащупывал слежавшиеся где-то там, когда-то там минуты-колтуны – самые далекие, потаенные и чаще всего болезненные очертания людей или событий, теребил их в руках, как отсыревшую и измятую колоду выцветших карт с жирными отпечатками пальцев. В последние годы взгляд на прожитое оставлял особенно длинный шлейф мыслей, похожих не то на выеденную плешь, не то на вырубленную просеку.

Добираясь до своего двора, частенько задерживался перед сном в одном джазовом баре: вид пустых комнат роскошно обставленной квартиры отравлял жизнь сильнее самых ледяных воспоминаний, захламлял ее кричащими цветами и дороговизной – комнат, похожих на приторных, надушенных проституток с вычурными декольте и блестящей требухой украшений – от каждой детали стильного интерьера квартиры, от домашней обильности обстановки, подобранной еще вместе с бывшей женой, веяло каким-то помадным душком; уже давно Михаилу казалось, что его квартира не дом, а дорогой гостиничный номер, куда нельзя прийти, чтобы ежеминутно не предчувствовать: вот-вот сейчас в дверь постучит вежливый метрдотель или официант; а стоит приблизиться к респектабельному подъезду на набережной, шагнуть в чисто прибранное фойе с разноцветным глянцевым полом, и за пластиковой витриной будет сидеть не консьержка Марья Эдуардовна, но молодой администратор на ресепшен, который сначала внимательно присмотрится к Диви-лю улыбчиво-прищуренным взглядом, бегло глянет на часы и убедившись, что час вполне себе поздний, а постоялец вполне себе одинокий, предложит режиссеру девочку в номер.

Наверное, поэтому перед сном Михаил всегда испытывал потребность немножечко «промочить горло» или «пропустить стаканчик», как говорят вежливые и скромно одетые господа с побагровевшими носами и жиденькими волосами (господа интеллигентных, но крайне малооплачиваемых профессий); люди решительные и резкие предпочитают «вмазать», «жахнуть» или «накатить», ценители спорта «принимают на грудь», а филологически подкованные оригиналы любят «остограммиться»; люди попроще «соображают на троих», банщики «поддают», несовершеннолетние «употребляют», рыбаки «дергают», гражданские и служивые «обмывают», депрессивные пессимисты «поминают», жизнерадостные музыканты «бацают» и «жарят»; люди приземленные «распивают», порывистым романтикам широких жестов и рухнувших упований больше нравится слово «насвинячиться», кощунники «причащаются», студенты «нажираются», «бухают» или «гудят», а конченым маргиналам ближе суицидальное «колдырнуть» или деликатно-робкое «раздавить бутылек». Что же касается Михаила, он называл свою вечернюю привычку «освежиться перед сном». Так уж повелось. Впрочем, иногда он заговаривался и вместо «освежиться», говорил «освежеваться». Минутами режиссер подозревал: эта оговорочка не случайна.

Только после нескольких стаканов Михаил поднимался на лифте, бренчал связкой ключей, открывал входную дверь, принимал душ и впрыгивал в кровать с закрытыми глазами, чтобы темные стены и тенистые углы комфортабельного жилища не успели навязать свою черноту – в детстве маленький Миша тоже прыгал в постель с разбегу, потому что боялся: вот-вот, и из-под кровати его схватит чья-то рука, теперь взрослый Миша не боялся руки, он боялся собственной жизни (лежал в кровати, как в мешке, и моментально отключался, разве иногда бывало, пару минут, прежде чем уснуть, ощущал лихое карусельное коловращение своего «танцующего» жилища: казалось тогда, чья-то залихватская рука из детства таки-дотянулась, таки-хапнула за ногу и тащит-тащит теперь волоком в разные стороны, раскачивает, хочет вышвырнуть, как дохлую кошку за хвост, но даже в эти ночи Михаил едва успевал осознать себя и взвесить прожитое, оставленное, как заоконный мрак сменялся рассветной белизной, а глаза распахивались и возникало ощущение, точно и не спал, настолько ничтожно малое расстояние разделял пьяный и зажмуренный прыжок в постель и это тяжкое пробуждение с дерущим сушняком, настолько быстро наступало утро, почти как по щелчкам «вкл» и «выкл»; больше всего режиссер не любил, когда в процессе «свежевания» он недорассчитывал, и процесс засыпания «по трезвянке» слишком затягивался; удручал Дивиля и тот случай, когда он перерассчитывал, так что утром рядом с кроватью оказывалась лужа пахучей блевотины, и Михаилу спросонья приходилось неловко шагать, цепляться за углы, ковылять до ванной, брать там половую тряпку, пачкать руки и проветривать квартиру – причем, самое удивительное, режиссеру всегда казалось в подобные минуты, что он крепко спал всю ночь, сопел невинно, и, что называется, в три насоса, совершенно не размыкая глаз, поэтому было трудно убедить себя, будто эту розоватую лужицу срежиссировал он сам, а не кто-то другой, однако учитывая, что уже несколько лет Михаил живет в квартире один и не имеет в своем распоряжении ни кота, ни хомяка, ни даже аквариумных рыбок, которых, пусть и с натяжкой, при необходимости все-таки можно было бы заподозрить в причастности к этой луже, но увы, приходилось считаться с постыдным фактом, каяться и в следующий поход в бар более тщательно стараться рассчитывать свою норму, дабы не только не перерассчитать, но и не недорассчитать).

Дивиль развелся с женой четыре года назад, дочка Полина жила с самовлюбленным актеришкой-проходимцем, который поначалу навязывался к режиссеру на короткую ногу, но почти сразу наткнулся на холодную непроницаемость, и теперь «артишок», как его не без удовольствия называл Дивиль, задрал подбородок и косил на режиссера воспаленным зрачком уязвленного самолюбия. Дочь не особенно жаловала Михаила как отца и человека – больше тянулась к матери – между Полиной и отцом не было вражды, не было и неприязни, минутами они даже могли вполне задушевно и искренне беседовать, но подобные проблески сердечности являлись, скорее случайно нащупанными в темноте контурами, чем тихим неугасимым горением нормальных родственных отношений.

В профессии тоже не особенно ладилось – вернее, формально-то все было идеально: известность, «Золотая маска», «Хрустальная Турандот» и вполне приличный доход, но Дивиль слишком хорошо знал истинную цену всем этим публичным достижениям, которые жгли восторженный глаз обывателя и сгущали слюну завистливых коллег, у серьезных же ценителей и самого Михаила они не вызывали никаких эмоций. Вторичность его творческих изысканий была очевидна для многих. Вот и работа над новой постановкой в шести действиях сейчас никак не шла. Формально она была закончена, по крайней мере, репетиции шли в обычном рабочем темпе, но после каждой новой такой репетиции Дивиль понимал: нужна серьезная переработка текста самой драмы.

Михаил давно уже пытался понять, когда в нем пропало то чувство, что в молодости толкнуло к театральной режиссуре и драматургии, заполняло энергией до кончиков пальцев всякий раз, как он брался за новую идею, но в беспорядочном и противоречивом прошлом все слишком слежалось, как-то наслоилось одно на другое, так что ничего нельзя было понять…

Режиссер перебежал блестящую от света фар дорогу – как залитую лунным светом реку перешел в брод, только бесшумно, словно крадучись. Джазовый клуб находился в темном дворе, куда можно было войти только через неприметные ворота. Дивиль уже давно являлся здесь завсегдатаем, но каждый раз, как проходил через эти крашенные ворота, его не покидала мысль, что ему приходится проникать в заведение через черный ход (в этом теплилось своеобразное очарование). Дивиль не был страстным поклонником ни Чарли Паркера, ни канонизированного африканской церковью в Сан-Франциско саксофониста Джона Колтрейна, ни музыки других легендарных джазистов – просто режиссеру нравился этот клуб, его атмосфера, интерьер и полное пренебрежение к рекламе.

Михаил пересек двор: чуть нервной и угловатой походкой – прошел сквозь него толстой пунктирной линией. Перед входом в бар скамейки и стулья; несмотря на дождливую погоду некоторые гости сидели под открытым небом, кутались в плащи и пледы, оживленно болтали, звенели стаканами, курили. Татуировки на руках, шеях, крупные серьги, пирсинги, туннели. Дождевые капли лакировали лица и черные кожанки, превращали людей в блестящие восковые фигуры с бледными и желтыми лицами. Вход загородила стильная компания. Ребята передавали по кругу бутылку игристого вина: кольца на длинных пальцах постукивали о зеленое стекло. Молодежь лениво потеснилась. Михаил прошел сквозь клубы дыма от самокруток, сквозь запах молодости и духов, сквозь распущенные по ветру и прилипшие к губам волосы, сквозь смеющиеся взгляды, как сквозь солнечный, пронизанный пылью свет. Спустился по узкой лестнице, оказался внутри.

Сел за барную стойку, кивнул бармену – низкорослому африканцу Абику с матовыми губами и гуталиновой кожей. Дивиль настолько часто видел этого бармена – гораздо чаще дочери и бывшей жены – что временами казалось: Абик, по меньшей мере, его единоутробный брат. Режиссер скользнул глазами по пестрым этикеткам блестящих бутылок и заказал порцию выдержанной текилы – anejo. Взлохматил жесткие волосы и погладил ладонью некрасиво оттопыренное ухо: в детстве Михаил очень комплексовал из-за своего изъяна – с самого рождения правое ухо сильно оттопыривалось и казалось больше левого; в школе, понятное дело, такое не прощалось, Миша долго терпел, пока в девятом классе не избил на перемене самого злостного зубоскала, после чего одноклассники стали находить в оттопыренном ухе определенную брутальность и даже завидовали, Дивиль же в свою очередь, в связи с этим изменившимся к нему отношением, загрустил еще больше, оглушенный сознанием, что все в жизни, любое пространство и место приходится отвоевывать у мира людей, ощерив зубы и сжав кулаки. Чисто эмоционально он ощущал, что это не может быть правдой, что это слишком убого и прямолинейно для закономерности такого сложного и многостворчатого мира, но жизненный опыт знай все твердил свое.

За время школьных лет Дивиль не только привык, но даже полюбил драться – он воспринимал юношеские стычки, как возможность выплеснуть застоявшееся и спертое, как-то вспрыснуть, но в том рафинированном мире, в котором он оказался в ГИТИСе, а особенно после него – это стало неприемлемым и недопустимым: в цивилизованном обществе большого города люди старались пакостить друг другу исключительно законными способами, поэтому до драки дело доходило редко – обычно даже самые хамовитые смолкали, становились ниже под натиском острых глаз Михаила, если он начинал злиться, но невзирая на эту внутреннюю энергию, режиссер часто удивлялся тому, каким слабым и беспомощным иногда ощущал себя сам.

Вот и сейчас режиссер находился в этом странном состоянии парализованной мощи – он чувствовал в себе настоящий ураган, способный проламывать стены, но не понимал, зачем ему нужен этот дремлющий шквал уставшей энергии. В молодости его внутреннее «Я» вело себя более сложно и неоднозначно – творческая нервность и эмоциональное сгущение стихийно вырывались на свободу – это специфическое «Я» нередко толкало Михаила на высказывания и поступки, противоречащие его принципам и убеждениям: в те годы, в порыве какого-то экстравертного безрассудства, он мог высмеять собственные святыни или обидеть дорогого ему человека, мог выставляться и бить себя в грудь, чтобы произвести впечатление и понравиться окружающим, притом, что по природе своей был достаточно скромным человеком и до отвращения не переносил подобное в других. С возрастом Михаил пообтесался, стал более сдержанным, но по факту не изменился – просто научился тщательнее контролировать внутренние потоки, да и творческой нервности в нем больше не было – как-то опало все, обмякло, стало прозрачным и водянистым.

Взял стакан с текилой, повернулся к залу, пробежался глазами по столикам. Знакомых, к своему удовольствию, не увидел; сегодня было особенно тоскливо, и даже одна только мысль о дружелюбной болтовне казалась невыносимой. Здесь всегда собиралось много его друзей, действительно замечательных, интересных людей – каждый из них мог выслушать о наболевшем и искренне поддержать, мог развеселить, но режиссеру не хотелось делиться своей ношей, вываливать ее наружу – Михаил держал ее в себе, может быть, бессознательно и интуитивно, подавлял в себе, как отрыжку. Да и о чем, собственно, рассказывать друзьям? Дело вовсе не в разводе, не в сложных отношениях с дочерью и не в том, что он перестал гореть некогда любимой творческой работой – в нем просто что-то надломилось, во всем его отношении к жизни, а как это можно внятно объяснить даже самому близкому другу, если сам себя едва понимаешь? Дивиль наперед знал все, что ему могут посоветовать самые задушевные советчики, – тошнотворные избитости и банальщину.

Квадратные столики тесно сгрудились вдоль стенки, плотно облепленные подвыпившими гостями. Бордовые кирпичные стены грубой отделки – шершавые и рыхлые, приглушенный свет, хмельные лица, звон тонкого стекла – ломкая, надтреснутая перебранка стаканов и бокалов. На сцене играли музыканты.

Бармен достал соль и начал резать лайм. Режиссер выставил руку вперед и замотал головой:

– Абик, не нужно, томатный сок смешай просто с апельсиновым и добавь тобаско. Я сегодня только выдержанную буду пить.

Михаил приложился к стакану, отхлебнул золотистой текилы, немного подержал на языке и неторопливо проглотил. Послевкусие голубой агавы приятно обожгло язык и растеклось по крови колючими каплями. Глядя на веселые компании у столиков, режиссер еще больше затосковал. Вокалист с гитарой что-то сказал со сцены – Дивиль не расслышал, что именно. Только уловил сильный акцент.

Тут кто-то хлопнул режиссера по плечу. Оглянулся. Наткнулся взглядом на лицо дочери:

– Полина, откуда?!

Дочка сняла черную приталенную куртку с серебристыми молниями и острыми плечами. Бросила ее на соседний барный стул. Положила бирюзовую сумочку из кожи питона на стойку и села рядом с отцом. Внимательно заглянула в глаза.

– Тебя нетрудно найти, ты либо в театре, либо здесь. Вариантов немного, можно и не трезвонить, – чуть наклонилась к зеркалу барной витрины, потрепала пальцами свои коротко стриженные русые волосы, немного взлохматила. – Привет, Абик, будь добр, вина белого. Шардоне любое. Сухое со льдом.

Михаил смотрел на дочь в профиль. Со сдержанным умилением и теплом разглядывал аккуратный нос и ушную раковину, похожую на зародыш. В нежно-розовую мочку уха впилась большая сережка – толстое золотое кольцо с японскими иероглифами.

– Дай отгадаю, ты за деньгами? – Дивиль залпом проглотил оставшуюся текилу и запил острой сангритой.

Дочь нахмурилась и осуждающе посмотрела на отца:

– Ну почему сразу за деньгами? Что я так просто не могу прийти пообщаться? Делаешь из меня меркантиль какую-то… Прямо не дочь, а чудовище.

– Не собирай, я такого не говорил. Ну, так сколько нужно опять?

Полина раздражительно качнула головой:

– Да тысяч десять дай, а то на мели совсем, пока зп не начислили.

Дивиль залез в кошелек и достал пять тысяч:

– Возьми, больше нет, я тоже не резиновый. Остальное мать добьет… – раздраженно покосился на бирюзовую сумочку дочери, – в следующий раз будешь думать, прежде чем свои питоновые штуки покупать… страшно подумать, сколько эта дрянь стоит…

– Ой, пап, давай только не будем об этом…

Дочь взяла деньги и убрала в сумку.

– Скажи лучше, что с личной у тебя, Поля? Как там твой Бельмондо карманный? Здравствует, артишонок?

Дочь скривила лицо и усмехнулась:

– Не спрашивай. Разбежались. Даже вспоминать не хочу, куда вообще смотрела?

Режиссер оскалился:

– В этот раз ты хотя бы полгода протянула… Рад, что ушла от этого клоуна. С трудом себя сдерживал, чтобы по роже ему не заехать, когда он начинал о чем-нибудь рассуждать… Мне кажется, он иногда членом трется о свое отражение в зеркале… Ты его не ловила за этим делом ни разу, пока жили вместе?

Полина засмеялась и отпила из бокала:

– Нет, но вполне допускаю, что такая форма досуга для него возможна, – посмотрела на отца с теплой насмешливостью. – Просто как дура на тело его повелась… Ну один раз прикольно, да, не спорю, но на один раз можно и мальчика по вызову снять – они еще четче… а жить с этим фитнес-манекеном… нет уж. Терпеть только эту пыльцу его нарциссную…

Отец нахмурился:

– Ты пробовала, что ли?

Дочка вопросительно уставилась на отца, не поняв, о чем он спрашивает.

– Ну, мальчика по вызову снимала?

Полина засмеялась и отвела глаза в сторону Абика. Убедившись, что бармен ничего не услышал, снова повернулась к отцу:

– Я просто пример привела, нет, конечно, не снимала.

Врет, по глазам вижу, пробовала. И взгляд отвела… Вчера еще манную кашу с розовых колготок…

– Я с Димой сейчас вообще встречаюсь.

Дивиль усмехнулся:

– Быстро ты… Так ты же не любишь его? Он давно к тебе клеился, помнится.

Полина поджала губы, постучала длинными ногтями по бокалу.

– Ну и что, он хороший все равно…

Как же мы катастрофически глупы… живем всю жизнь понарошку, пичкаем себя всяким говном – потом, мол, наверстаем… типа бессмертные. «Хороший» – словечко-то какое дегенератское.

Догадавшись о мыслях отца по хорошо знакомой морщине на лбу, похожей на солженицынский шрам, Полина возмутилась:

– Ой, пап… Нашла бы настоящего, сразу бы родила ему…

Михаил сделал небольшой глоток:

– Мы находим в окружающих только самих себя. Если у тебя в отношениях все сплошь уроды, нужно хорошенько задуматься. Разберись уже в себе давай.

С раздражением покосилась на отца:

– А ты нашел, философ? Или только рассуждать под текилку умеешь?

Михаил повел голову в сторону и сардонически скривился:

– Ты права, действительно не нашел… Абик, повтори.

Снова повернул голову к дочери:

– Знаешь, Поль… В молодости я любил твою маму по-настоящему и не мог бы сказать тогда, когда был с ней, что она просто «хорошая» или «нормальная», потому что был без ума от нее… не мыслил никого на ее месте рядом с собой – то, что сейчас мы разошлись по углам – уже другой момент – иная плоскость жизни, так скажем… и вообще это все детали. Важно другое: в прошлом я был со своим человеком, и мы наполняли друг друга… многое вместе преодолели. Главное только это. Тогда я действительно нашел родного человека, просто потом мы оба изменились.

Новый стакан стукнулся о лакированную стойку. Бармен налил еще пятьдесят.

– Как там у нее дела, кстати?

Дочь отпила из бокала:

– Да все также. Ниче нового. Салон красоты этот ее да бытовуха… Нашла вроде бы какого-то олуха, но он вообще мертвый. Пару недель с ним повозилась, поручкались и разбежались. Только не кайфуй сильно, я же знаю, ты рад это слышать.

Михаил чуть склонил голову, как будто ему в лицо резко выплеснули стакан воды. Сжал зубы. Перемолол в себе назревший было резкий ответ, клейкой слюной сгустившийся на языке, и промолчал, потому что не хотел конфликта.

– «Привет» передавай ей. Скажи, что через три месяца премьера, если хочет, пусть даст знать, я билеты пришлю… Ты сама-то пойдешь?

– Не знаю, ближе к этому времени видно будет…

– Давно хотел тебя спросить, почему ты не продолжила заниматься балетом? Ведь так любила эти занятия, мечтала балериной стать…

Полина задумалась. Долго смотрела в глаза отцу, как будто пытаясь найти ответ там:

– Испугалась, наверное. Мягко говоря, это не самая практичная стезя в жизни.

Михаил захохотал так громко, что с соседних столиков оглянулись на него, несмотря на общую шумиху.

– Не смеши, с каких пор ты отличаешься практичностью?

Полина ядовито ухмыльнулась.

– Представь себе, в юности я была практичнее, чем сейчас…

– Не спрашивала себя, ради чего, собственно, живешь?

Девушка закинула голову назад и со скукой посмотрела в потолок.

– Пап, по-моему, кого-то развезло уже… Осталось только сказать: «Ты меня уважаешь?» и пригласить меня в рюмочную…

Раскрасневшееся лицо Михаила заблестело от пота. Ему было жарко.

– Я выпил две порции по пятьдесят, так что абсолютно трезвый. Не надо пугаться серьезных вопросов – это всеобщая дурацкая привычка, мы избегаем по-настоящему серьезных тем и постоянно говорим о пустяках даже с самыми близкими людьми… вот и жизнь через жопу получается, какая-то обходными путями, через помойку, заборы, задрав пятую ногу за ухо.

Полина грустно улыбнулась.

– Я поняла, к чему ты клонишь, сразу, как о балете заикнулся… да, конечно, жалею, что бросила… дура была… И знаешь, в моей жизни сейчас реально нет ничего такого, ну типа до дрожи… я вроде в кайф живу, но зубы не ломит, сердце не екает, это да, – потеребила пальцами воздух, как будто пыталась ощупать его, собрать в горсть. – Балую себя, как умею, оттягиваюсь временами, у меня клевые подруги, но того, о чем ты спросил, не, у меня нету…

Клевые подруги? Видел, ага. Стая куриц: столкнуть ближнего, насрать на нижнего…

– Сама как думаешь, чего тебе не хватает?

– Любви, конечно, только любви, – воодушевленным шепотом, немного зажмурившись. – Просто хочу быть счастливой. Впрочем, как и все. Такая типичная девчачья мечта у меня… как у кролика про вечную морковку.

Михаил хрустнул пальцами.

– Не перестаю удивляться: все без исключения хотят любить, ну и просто быть счастливыми, как ты говоришь… и что самое главное, все ведь умеют, по крайне мере, в детстве, но, – оперся на стойку и сгорбился, уставился на дочь в упор. – Ты вот много знаешь счастливых пар, семей, просто людей? Ну и любви настоящей, без натяга?

Полина сжала губы и тоже облокотилась на барную стойку. Повернулась к отцу ближе, доверительнее:

– Ну-у-у… Не-е. Почти никого. Среди подруг ни одной, кто бы жил с любимым человеком – прикинь?… И это самое удивительное, да. Сама в шоке. Постоянно об этом думаю. Не, много, конечно, таких, кто говорит о любви в своих отношениях, но по факту это либо фольга, либо самообман, а настоящего чувства, не, не встречала в браках… Первые любови – туда-сюда-кукарача, это мы все еще можем, амуры курортные и прочие абрикосы на грядочках… а так, чтобы вместе по жизни шли во все двери… да и я не лучше, сам знаешь… Ни разу же не жила с любимым, хотя умею… или думаю, что умею, не знаю… Страсть была, симпатия, расчет, а так, чтобы… Слушай, пап, вот честно, я уже давно грешным делом подумываю: настоящая любовь – это для театра твоего, наверное, для кино и литературы – все – в реальной жизни мы довольствуемся мало-мальски яркими красками, чтобы хоть как-то разбавить контрацепцию серого… но не больше… фу, ты… – Полина засмеялась. – «Концентрацию», я хотела сказать, оговорилась.

Михаил кивал.

Странная оговорочка… случаем, не забеременела? Как же ты все-таки похожа на мать… их глаза иногда просто сливаются…

– Знаешь, Полин, в семидесятые проводился любопытный эксперимент. Калифорнийские ученые вживляли электроды в гипоталамус крыс: когда электрическая цепь замыкалась, крысы испытывали половое и пищевое удовлетворение… Потом научились нажимать специальную педаль, самостоятельно вызывая этот же эффект, после чего начали игнорировать пищу и половых партнеров. Предпочитали педаль. Через некоторое время умирали от голода или выжигали себе мозги. До тысячи раз за час нажимали… Тысячу, понимаешь? Дятел – ребенок по сравнению с такой мастурбацией…

– К чему ты это все?

– Так ведь это на самом деле не про кошечек с собачками, не про крыс, а про нас все, – положил тяжелые пальцы на хрупкие руки дочери.

– А ты сам? Тоже ведь не похож на счастливого… Чем сейчас занимаешься вообще?

– Я пьесу сейчас ставлю, свою собственную причем – мой первый опыт как драматурга, хотя текстом крайне недоволен, много переделываю по ходу репетиций… она обо мне самом, о том, что вокруг меня, о Москве… не знаю, что из всего этого получится – это очень большая вещь в шести действиях… Не пытаюсь переплюнуть Стоппарда с его «Берегами», которая, на мой взгляд, слишком переоценена, впрочем… по мне, скучноватая вещь, раздутая чрезмерно, да и русские литераторы там какие-то мультяшные все… в любом случае, это совсем другой опыт, даже сравнивать не стоит, но в целом тоже часов на семь-восемь выйдет сценического времени… Я сам ее режиссирую, репетиции уже недели две идут… А насчет счастья: «Ты взвешен и найден очень легким» – это про меня, наверное, – ткнул волосатым пальцем себе в грудь.

– В каком смысле взвешен? Это откуда? – дочь нахмурилась, она не любила, когда отец умничает.

– Да так, к слову пришлось…

Полина щелкнула пальцами, как бы что-то вспомнила, хотя по враз закрывшемуся лицу, по мимолетному отчуждению Ди-виль понял: дочь отстранилась – она любила легкость, а внутреннее состояние и рассуждения отца слишком давили на нее. Михаил знал это, и всегда старался балансировать с Полиной во время их редких разговоров, каждым словом словно осторожно ступал по канату. Сейчас, судя по моментально сработавшей защите дочери, он сделал несколько неосторожных движений.

Полина торопливо посмотрела на часы:

– Ладно, пап, мне пора уже. Улетаю от тебя, подруга ждет…

Дивиль молча кивнул. Дочь допила вино, накинула куртку и хотела уже уйти, но понурый вид отца уколол, безмолвно упрекнул – она резко остановилась, подалась назад: подошла ближе, положила руку на плечо.

– Мы с тобой часто ругаемся, гадости разные друг другу говорим или просто можем месяц не видеться, но я хочу, чтобы ты знал, пап – ты очень хороший и…

Ты любишь. Скажи уже… Последний раз в тринадцать лет слышал…

Михаил выжидательно смотрел на дочь, но Полина больше ничего не сказала – только подмигнула и поцеловала в щеку. Режиссер улыбнулся одними глазами, прижал Полину к себе. Потом провел пальцем по ее родинке на шее – по самому центру, чуть ниже подбородка. Безукоризненно круглая, она была у нее с самого детства. Очень любил эту родинку. Полина взлохматила голову отцу и поцеловала в макушку.

– Пап, твои волосы пахнут дегтярным мылом… ужасающий запах, умоляю тебя, выброси эту коричневую гадость за двадцать пять рублей, – широко улыбнулась и похлопала Михаила по спине. – Спокойной ночи.

Дивиль улыбнулся чуть наивно, по-детски, и провел рукой по голове, как будто только что постригся, потом сжал руку дочери и отпустил.

– Мне сказали, что оно для волос полезное, – проговорил с той интонацией, с какой подросток пытается оправдать свою слабость к сладкому.

Полина засмеялась.

– Тебя жестоко обманули…

Дивиль весело отмахнулся.

– Ладно, Кнопка, спокойной ночи.

Полина удивилась, услышав свое детское прозвище – отец не называл ее так уже много лет – засмеялась, стрельнула в отца пальцем, потом кивнула Абику и направилась к выходу. Режиссер поймал оценивающие взгляды двух мужчин за соседним столиком. Те следили за обтянутыми кожаными брюками ногами Полины, почувствовали на себе тяжелый взгляд Михаила и отвернулись.

Дивиль обернулся к сцене, где музыканты готовились к выступлению.

Как представлю, что она постоянно кому-то отдается… Моя Кнопка? Турбазы все эти студенческие, задние сидения машин, туалеты в ночных клубах, подъезды в юности… сейчас гостиницы, наверное… У нее всегда была обостренная сексуальность. Лет с четырех в себя карандаши засовывала. В попку тоже.

Михаила передернуло от смеси стыда и чувства противоестественного эротизма, в котором одновременно затаились чисто мужская ревность и родственное влечение: Дивиль посмотрел на дочь не глазами отца, а глазами мужчины, а потому почувствовал в себе электрический грохот, посыпавший нервными искрами – эффект короткого замыкания, вызванного тем, что режиссер подошел в своих мыслях к дочери на непозволительную дистанцию, вернее, посмотрел на нее с непозволительной для себя стороны, близкой то ли к инцесту, то ли к отстраненному взгляду драматурга, который изучает характер собственного персонажа.

Несмотря на то, что Михаил не курил уже лет одиннадцать, ему сейчас сильно захотелось вдохнуть в себя много дыма, почувствовать сизую горечь. Он попросил у бармена сигарету. Абик удивленно приподнял брови, улыбнулся белоснежными зубами, достал из кармана пачку и протянул постоянному гостю, который при нем никогда не курил. Белая аппетитная коробочка сверкала в черной руке с сиреневыми ногтями. Михаил сжал пальцами оранжевый выступ фильтра, вытащил сигарету и отправился на улицу. Шел по коридору, а перед глазами, как смутный отпечаток или полустертый развод на оконном стекле, все еще держалась простодушная улыбка Абика.

Если бы Сарафанов умел так непосредственно и легко улыбаться, не раздумывая взял бы его на главную роль… но он только подшофе убедительно играет. Жаль, Абик не актер… так органичен в своем баре… хотя сейчас, по-моему, лучший выход набирать людей с улицы, они иногда еще естественнее играют, чем институтские актеры. Абик – отличный вариант.

У входа в бар все то же движение и многолюдность. Режиссера обдало холодным, влажным воздухом. Он закурил. Иногда Диви-лю казалось, что он разуверился в театре и начал видеть в нем только лживую искусственность, жалкую имитацию жизни. Выражаясь словами Михаила Чехова: «Потерял чувство целого» – но сейчас об этом совсем не хотелось думать. Режиссер мысленно переключился на дочь. Через пять затяжек сильно раскашлялся – стало неприятно, но Дивиль не раздавил сигарету в пепельнице, продолжал с жадностью глотать никотиновый поток – раздражающий, дерущий легкие дым.

И пойди в землю Мориа и там принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе… На третий день Авраам возвел очи свои, и увидел то место издалека.

Явление II

Прямоугольная, чуть округлившаяся отточенность застекленных высоток отражается в пытливом зрачке, ломается в нем торопливыми разводами, захлопывается сонным веком с длинными ресницами, снова распахивается: в окне поезда мелькают вывески торговых центров, обвислые провода, пыльные деревья и трубы. Сизиф считал до ста, иногда зевал и потирал переносицу: уставшие от монитора глаза равнодушно скользили по пролетающим мимо вагона МЦК контурам столичных окраин. Он откинул голову назад, уперся затылком в упругое кресло с высокой спинкой, иногда зажмуривался. Город окольцован дорогами, повязан путами объездных путей и переулков, сдавлен теснотой и унижен вездесущим присмотром – ублюдочными глазками камер, многотысячным племенем электронных соглядатаев, которое таращится изо всех щелей, как из замочных скважин, таращится на вспотевшую от давки мягкую человечинку.

Сизиф кружится, как в зазеркалье, недоверчиво смотрит в окно поезда наземной линии, иногда его равнодушие рассеивается, он хмурится, резко цепляется взглядом, как будто решил выгравировать глазами свое имя в этой припорошенной пылью текучей реальности – всматривается, словно хочет загипнотизировать себя длинными фигурами рафинированных высоток с благополучными двориками, статными аллейками, стройными улочками, вымытыми-взмыленными поутру оранжевыми тракторишками, начисто выметенными руками киргизов и узбеков в пестрых жилетах, детскими площадками, похожими на разбросанные кубики, нескончаемыми торговыми центрами, которые, кажется, способны уместить в своих бездонных пространствах всю Москву с ее многочисленным жителями и разложить людей по полкам, как товары в магазине: все покупается, все продается, и прежде всего ты сам – СПЕЦИАЛЬНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ, СПЕШИТЕ! ТОЛЬКО СЕГОДНЯ И ТОЛЬКО ДЛЯ ВАС!

Сизиф все смотрит-смотрит, как загипнотизированный кролик в глаза удава, вколачивается взглядом в эти горестные полуприкрытые заводики, фабрики, тюрьмы, министерства, церкви, суды, сортиры, рынки, аптеки, парковки, рестораны, салоны – смотрит на эту многоликую обслугу цивилизации, заглядывает в обнаженное чрево пылающей топки финансового парохода: смазанные шестерни, как утробная мякоть огромной белуги обволакивает и кутает, залитая нефтяными соками, сдобренная бензином, как рассолом, а Сизиф все смотрит-смотрит, катится по кольцу, шурупом впивается в сиплые совдеповские грязнульки-десятиэтажки – серые панельные потаскушки на окраинах. Вот промелькнула пара пришибленных, полинялых пятиэтажек: потрепанные, выцветшие стены, тяжелые от голубиного помета подоконники, пыльные окна – было в них что-то кашляющее, по-лагерному обесцвеченное, прокуренное. Сизиф все смотрит-смотрит, как будто боится забыть все эти плоды великих строек – соцзаказы, вольеры, террариумы, аквариумные соты – жилищная матрица, стройные коммуны светлого социалистического будущего.

Спальные каталажки и чешуйчатые скамейки со вдавышами от бычков, с присевшими на уставшие доски хануриками отсылали в небытие – в глубинку страны – туда, где все вне пространства и времени (законсервировано и отпечатано вовеки веков). Кирпичи, провода, застенки, мосты и стальные перекладины проносились в прямоугольнике вагонного окна – рабочие зоны с бетонными ограждениями, массивными трубами и неисчислимая придорожная машинерия: костлявые подъемные краны раздавали воздуху пощечины, размахивая рукавами-коромыслами, а толстяки-экскаваторы нещадно бороздили носом землю, напоминая диких кабанов. Будки, мастерские, жилые вагончики для строителей, кабеля, сложенные в стопки плиты – скомканное и брошенное вдоль рельс барахло города, его нестиранное исподнее, развешенное на бельевых веревках вдоль линии МЦК, вдоль шоссе и рельсовых путей электричек. Пары и выхлопы поднимались над истомленным городом, отравляя воздух – сукровичный, пахучий, кислый.

Вязкая, болотистая столица – тряслась, как желе, вздрагивала, не отпускала. Сизиф покачивался в вагоне и все смотрел в заляпанное окно. Подъезжали. Кажется, моя станция. Пока стоял у поручня возле вагонных дверей, ждал остановки, зачем-то оглянулся на пассажиров: его внимание привлекли два приятеля, которые очень увлеченно, почти истерически обсуждали что-то – жались друг к другу, как налимы – сопели, жестикулировали – один толстячок кругляш с бомбошкой и обручальным кольцом все почесывал-почесывал между ног, а второй – тоненький – тоже женатый, все потрепывал-потрепывал себя за нижнюю губу (доверительно так беседовали, один все почесывает, другой все потрепывает, смотрят какие-то видяшки на телефоне).

С противоположной стороны сидели три сноба: громко и с большим самолюбием разговаривали, напоминали про-соляренных бодибилдеров перед зеркалом, их пышные шарфы надменно свисали, как анаконды, а застекленные очками глаза брезгливо скользили по ничем не примечательному лицу и слишком простой, незамысловатой одежде Сизифа. Двигали руками, будто дирижировали оркестром. Сизиф всегда неприятно поеживался, когда встречал тех, кто много читает, не потому что любит читать или ищет знания, а потому что самоутверждается, хочет соответствовать или заткнуть за пояс. До слуха доносилось:

– Вопрос о существовании формального понятия бессмыслен. Потому что ни одно предложение не может ответить на такой вопрос. Логические формы нечисленны…

Подле снобов сидела уставшая женщина с маленькой дочкой: девочка ерзала на материнских коленях, размахивала лохматой куклой, потом резко оборвала ее полет, положила на сиденье и заглянула матери в лицо:

– Мама, я какать хочу!

Вагон дернулся, остановился, подмигнул зеленой кнопочкой. Сизиф нажал цветной кругляш, дверь раскрылась; хотел было выйти, но навстречу пер нервный пешеход, которому приспичило стать пассажиром, – шел напролом, штурмовал вагон, как Ноев ковчег, буйно работал локтями, торопился войти первым так лихо, так самозабвенно, точно от этого зависела его драгоценнейшая жизнь.

Сизиф пропустил нервного толстячка. Шагнул было на платформу, но в последний момент понял, что это не его станция и вернулся обратно в вагон. За толстяком вошел парень, похожий на гопника, пробасил в телефонную трубку во всеуслышание:

– Я те отвечаю, штукарика токо не хватает. После пятнадцатого верну, вот сукой буду… Да она не дает на халяву, не тупи, ты типа не знаешь, первый день живе-о-ошь, ага такой…

– Выражение формального свойства есть черта определенного символа…

Гопник развалился, заняв два кресла, и выставил ноги в общий проход. Продолжал что-то доказывать мобильному телефону. Тут же с потоком новых пассажиров появилась приземистая студентка, резвая как перекати-поле – типичная такая смазливость, косуха из кожзаменителя, тертые джинсы, зимние уги с пошлыми блестками и следами клея. Девица плюхнулась в кресло, достала зеркальце и помаду. Подвела губы. В ушах торчат белые наушники-затычки. Судя по выражению лица, студентка с кем-то созвонилась, долго слушала, а потом наконец ответила:

– Женечка, я тебя очень люблю. Больше жизни. Ты соскучился?

Сизиф все ехал по кольцу, все смотрел в окно.

Он был очень озабочен. Лицо его выражало напряжение.

– …Предложение есть образ действительности. Свойством утверждения является то, что оно может пониматься как двойное отрицание…

Сизиф понимал: нужно торопиться, в сутках только двадцать четыре часа, а столько еще нужно успеть за сегодня. И смену отработать в дурацком офисе: пялиться в монитор до головной боли, до рези в глазах, штудировать списки и названивать-названивать по телефону, предлагать до тошноты, до помешательства – дистанционную программу образования для сотрудников строительных фирм: прорабы, инженеры, электрики, монтажники-высотники, пьяные каменщики и совершенно ужратые плотники-беспилотники. Квалификация-переквалификация, аттестация, обучение, стандартизация и сертификация ISO, вступление в СРО… страшные слова: СамоРегулируемаяОрганизация – СРО. Допуски-херопуски. Стандартизация. Лицензирование. И снова СРО.

Если часто произносить это слово вслух, вот так вот:

«СРО, СРО, СРО, СРО, СРО, СРО, СРО, СРО, СРО» – то по звучанию получится, то ли «рос», то ли «обосраться», то ли еще что-то непонятное.

Если всю эту формалистскую дребедень, которую плодит его фирма – и сотни, тысячи похожих московских фирм – собрать вдруг воедино, сложить всю эту бумажную чепуху в стопку, то можно подняться на ее вершину и – нет, не сигануть даже вниз и не покончить с собой – там, там на вершине этой барахольной стопочки наступит кислородное голодание, понос, нервное расстройство, перенасыщение ультрафиолетом и черт его знает, что еще такое наступит из-за сквозняка озоновых дыр и разных прочих космических процессов.

– Субъект не принадлежит миру, он есть граница мира…

Сизиф все ехал по кольцу, все смотрел в окно. Он был очень озабочен. Лицо выражало напряжение. Сизиф понимал: нужно торопиться, в сутках только двадцать четыре часа.

– Денисочка, я тебя очень люблю. Больше жизни. Ты соскучился?

Так, потом забрать пиджак из химчистки, купить продукты, зубную пасту – в аптеку зайти – порошок стиральный тоже закончился, салфетки, так… мизинчиковые батарейки в пульт от телевизора и в мышку, ботинки забрать из мастерской – опять развалились… что за скоты? Делают дерьмо на год, потом все в труху разлетается, как будто я паломником в Мекку хожу пешком раз в две недели….

– Я те отвечаю, штукарика токо не хватает. После пятнадцатого верну, вот сукой буду…

Сизиф тяжело вздохнул и подпер рукой щеку. Вот в прямоугольнике окна промелькнул Измайловский кремль, высоколобые гостиницы: «АЛЬФА», «БЕТА», «ВЕГА», «ГАММА». Утро чуть прояснилось, отпустило, небо стало прозрачнее. Высотки гостиниц напомнили почему-то Сизифу надгробные плиты. На «Измайлово» в вагон вошли новые пассажиры: где-то с десяток – такие же сонные и обесцвеченные, как сам Сизиф. Так же непримечательно одеты, серо, среднестатистически. Пассажиры зевали широко, скулили при этом с отчаянным скрипом: так задыхаются рыбы, так раскрывают рты застреленные животные.

Еще купить билеты в театр – сто лет не был нигде, все только в транспорте, да магазинах… Через интернет покупать не люблю – мне нравится прийти в фойе, хлопок деревянной двери, высокие окна, рядом какое-нибудь уютное кафе… постоять, посмотреть на цветные афиши, выбрать то, что понравилось, просунуть деньги в маленькое окошко, заглянуть в глаза интеллигентному кассиру… хотя курицы тоже в кассах попадаются иногда… да и хочется понаблюдать за лицами тех, кто пришел на сегодняшний спектакль – кто чем живет, кто чего думает: всегда встречаются по-своему интересные… Осточертела офисная возня… Ублюдочные рожи коллег-имбецилов… Хоть иногда оторваться от этого свинарника… Начальник – белобрысый придурок, похож на подростка – брюки смешно так носит, высоко задирает – белые носки видны все время… А иногда – в брачный период, наверное – красные надевает, под цвет трусов, может быть, не знаю. Словом, оригинал. Все бегает, как полоумный, скачет, как недотраханный, вечно врывается к нам в менеджерский офис, пытается поймать с поличным – застукать за нерабочими разговорами, увидеть тех, кто трубку телефонную не держит возле уха или в монитор не смотрит… умудряется сцапать даже тех, кто в наушниках сидит с микрофоном… Юркий такой, вездесущий: на маленький песий член похож… Нет, однозначно надо сходить в театр… просто определенно.

Тут Сизиф откинулся на спинку сиденья, ударил ладонью по колену и нервно шаркнул ногой: вспомнил – нужно зайти в банк, взять выписку по последним операциям с картой – на днях хотел вернуть долг приятелю, но вместо того, чтобы перевести сумму на карту, отправил их на баланс его телефона. И вот сейчас надо деньги оттуда выскребать, писать заявление в банк, потом идти в телефонную компанию, обивать пороги там.

Еще сегодня за квартиру нужно заплатить… вылетело из головы, все-таки придется покупать билет по интернету, обойдемся без чашки кофе в уютном ресторанчике напротив, без случайного знакомства с какой-нибудь задумавшейся у афиши театралкой, без случайного разговора, нарастающего накала-напора, без выпитого тут рядом, по случаю, бокала, без игры глазами, недосказанности и перекрещенных пальцев, без истомы закипающей страсти, без вдохновения, без помешательства на красивых бедрах, коленях, руках, плечах, изгибе спины… короче говоря, интернет – великая вещь! Интернет – это очень удобно… интернет – это двадцать первый век, это множество новых возможностей и информационных горизонтов, интернет – это прекрасно: быстро взял и купил билет, просто замечательно, или захотел послушать нового исполнителя – тык-мык, и на тебе, послушал, фильм, там, я не знаю, пиццу можно заказать или роллы, кухонный комбайн, свитер, фарфоровый чайник или проститутку, потом венеролога на дом тоже можно анонимно (с чемоданчиком, как у Айболита)… скоро, наверное, священники быстрого реагирования появятся – тоже по интернету – отпеть там, если срочно кого, или венчать, крестить, допустим, я не знаю, исповедаться и причаститься по скайпу… или после шлюхи пройти обряд конфирмации – это первое дело вообще… образование даже вот получаем дистанционно, по скайпу репетиторы и вообще все на свете… могу из дома не выходить, по интернету всю информацию получать и даже работать, не выходя из-за кухонного стола, да что там, можно на толчке сидеть с утра и объявить войну Соединенным Штатам Америки, я не знаю, или на том же самом толчке в процессе, по ходу, спасать мир от какой-нибудь экологической катастрофы, защищать китайских тигров – их там штук двадцать осталось уже, по-моему, ну или хотя бы обнародовать свои политические убеждения через пост в соцсетях… Красота же, ну.

Сизиф шмыгнул носом и почесал бровь. В прямоугольном окне все знай себе мельтешили дома, столбы, магазины, какие-то понурые кирпичные будки и внушительные высотки с подсветкой.

На очередной станции в вагон завалилось особенно много народу. Запахло свежеиспеченными булочками.

«Ростокино», наверное, проезжаем, тут вечно что-то выпекают.

Сизиф часто отключал внимание и не слушал, как объявляют остановки. Достал из кармана сотовый телефон, зашел на сайты Школы драматического искусства, Практики, Театра. doc, Мастерской Петра Фоменко и Студии театрального искусства – перебирал глазами репертуары. Наконец нашел заинтересовавший его спектакль и купил билет. Когда операция прошла, на минуту взгрустнулось оттого, что в очередной раз покупает только один билет – от этого беспощадного постоянства веяло чем-то крайне нездоровым: поначалу Сизиф не обращал на это внимания – все-таки студенческая пора, обилие разных интрижек и флирта давали о себе знать, но даже тогда ходил по театрам всегда один. В семнадцать лет одинокие билеты казались естественными, в двадцать пять – уже настораживали, а к тридцати шести и того вовсе набили оскомину, все навязчивее превращаясь в тревожный звоночек. Не то чтобы он слишком устал от этой свободы и маминых тирад-упреков, связанных с отсутствием внуков – нет – просто Сизифу самому уже захотелось узнать – каково это стать отцом, взять дитя на руки и такое все прочее.

Как говорится: плоть от плоти, кровь от крови… Да, радость отцовства, обволакивающее тепло семейного очага, уверенность в завтрашнем дне: семья – это определенная форма бессмертия, потому что…

Электронный голос чревовещательно оборвал сокровенные мысли, объявив, что поезд прибыл на станцию «Владыкино». Сизиф особенно пристально вгляделся в окно: ему вспомнилось, как месяц назад на «Владыкино» какой-то нехристь со спущенными штанами облевал всю платформу, а когда подоспела охрана – умудрился измазать говнами двух рослых мужчин в сине-красной форме. Несколько ошметков долетело даже до стенок вагона и окон, так что обескураженные пассажиры косились взглядом на жидкие червоточинки испражнений, прилипших к их застекленному личному пространству, резко вставали и спешно переходили в другой конец поезда с видом оскорбленных парламентеров.

Да, радость отцовства… определенная форма бессмертия, потому что, – продолжил было Сизиф, но тут в вагон вошла высокая симпатичная девушка, на которую он сразу же обратил внимание. Сизифу понравились ее вдумчивые глаза, сосредоточенные на чем-то в себе самой – Сизиф любил такие лица – лица людей, которые страдали – лица людей, которым есть что рассказать. Особенно выразительно эта печать сочеталась с природной красотой, будь то мужская или женская. Статная девочка с длинными волосами села на противоположной стороне вагона, так что Сизиф мог видеть ее не только в пол-оборота, но и боковым зрением. Незнакомка потирала красные руки: было видно, что замерзла. Помимо необычной красоты – чуть с горчинкой – она выделялась из массы пассажиров подчеркнуто стильной одеждой (какой-то размашистой, как бы крылатой курткой, да и редкой, скорее всего, на заказ пошитой обувью) – крайне непривычной для общего потока МЦК, но все это он заметил уже между прочим, постольку-поскольку: даже если бы эта особа сидела в задрипанной куртке с рынка и безвкусных кроссовках, Сизиф все равно зацепился бы за нее взглядом. Впрочем, он был уверен: красивые люди обладают врожденным чутьем прекрасного – обостренным эстетическим восприятием, какой-то прочно засевшей в их нутро неотделимой гармонией, поэтому достаточно редко он встречал плохо одетого, но красивого человека. Сам Сизиф очень комплексовал из-за своей внешности: он весь был какой-то покатый и приплюснутый, почти бесформенный. Обесцвеченное, слишком стандартное и ничем не примечательное лицо, невысокий рост и пивное брюшко, подпитываемое сидячим образом жизни офисного работника, – собственный вид очень раздражал его, а на спортзал и пробежки элементарно не оставалось ни сил, ни времени. Сизифа настолько загнал его осатаневший график, что иногда попросту казалось – единственное место, где он может прислушаться к собственным мыслям и заглянуть в себя – это МЦК, его убежище на то время, пока едет на работу или с работы. Наверное, именно поэтому его восприятие красоты было особенно обостренным, как из зарешеченного подвала пальцы – к солнцу.

Несколько минут Сизиф думал о том, какой найти предлог для знакомства, пока, наконец, не догадался. Он встал, сделал несколько шагов и сел рядом с вопросительно посмотревшей на него девушкой.

– У вас замерзли руки, вот, возьмите…

Сизиф протянул ей свои перчатки из оленьей кожи. Незнакомка испытующе прощупала взглядом протянутую руку, перчатки, перевела глаза в глаза, затем улыбнулась – так резко, как будто что-то разглядела в зрачках Сизифа и успокоилась: так улыбаются миловидным животным или родственникам.

Взяла перчатки, натянула: выставила руки ладонями вверх, развела пальцы, уютно скрипнув кожей, по-домашнему, как теплым диваном.

– Я тоже люблю кожу, сегодня просто забыла свои… Благодарю за внимательность… хотя это выглядит как попытка найти благовидный предлог для знакомства.

– А даже если это так? У вас и руки теперь в тепле, а на двоих нам повод присмотреться друг к другу…

Красивое лицо с горчинкой потеплело. Сизиф поднял на это красивое лицо взгляд:

– Вы на работу?

– Мама, я какать хочу!

– Нет, к счастью, у меня сегодня выходной. Просто давно хотела прокатиться по кольцу.

– Нарезаете круги?

– Да нет, думаю, одного хватит, просто хочется посмотреть на виды из окна. У «Москва-сити», думаю, красиво. Особенно вечером. А вы?

– Я отвечаю, штукарика токо не хватает. Прям жесть прижало, палку кинуть хочу срочно. После пятнадцатого верну, вот сукой буду…

– Я на работу. К несчастью… Иногда мне кажется, что я все время еду на работу – всю жизнь то есть. Просто не выходя из вагона: все еду-еду, как в страшном сне… как какой-нибудь землемер в романе Кафки… ощущение, что по спирали бреду впотьмах, понимаете? И не выбраться никак.

– Я думаю, в Москве многие с похожим чувством живут. Просто кто-то осознает это, а кто-то прячется, глаза закрывает.

– Вы правы. Именно поэтому ни за какие деньги не сунулся бы на МЦК в свой выходной – так мне здесь каждый вид осточертел… Не жалко своего воздуха на эту сутолоку?

– Нет, нисколько. Хотя бы потому, что я первый раз на МЦК. Для меня сейчас здесь нет сутолоки – у меня мини-экскурсия, в определенном смысле… я даже какие-то впечатления черпаю… Просто вы каждый день ездите здесь, еще бы… а меня метро измотало – надоело до колик… Эту дорогу давно открыли, а я все никак не попадала на нее… Так что мне здесь даже нравится… И панорамы, и сам факт круговращения вокруг столицы, сознание процесса этого движения по орбите города – в нем есть что-то завораживающее, как в символе бесконечности. Видите, как я улыбаюсь?

– Я надеялся, что это мое присутствие на вас так повлияло…

– Ишь чего, ага, перчатками растрогали, да?.. Шучу, конечно. Вы крайне недооцениваете эти виды из окна. Красота простых вещей, понимаете? Это же очень важно. Так что при умелом подходе даже общественный транспорт может доставлять удовольствие.

– Надеюсь, вы не каждый свой выходной так разнообразите с общественным транспортом?

– Что вы, сплюньте… не дай Божечки! Я ищу прекрасное в разных местах.

– Как насчет того, чтобы в следующий ваш выходной сходить куда-нибудь вместе это прекрасное искать? Кто знает, может ваши руки не случайно сегодня замерзли, да и я тут с перчатками тоже навроде… гуманитарного груза.

– Кондратий, я тебя очень люблю. Больше жизни. Ты соскучился?

– Вы не похожи на груз. Тем более, гуманитарный… Давайте для начала хоть познакомимся, что ли… Меня Лена зовут, а тебя?

– Меня Сизиф.

– Да ладно! Ну тогда меня Жанна д’Арк.

– Да нет, я без шуток говорю, серьезно, Сизифом родители назвали. Я знаю, что это странно… если хочешь, могу паспорт показать.

– Брось, не нужно… Я не патрульно-постовая служба и не таможенник.

Сизиф почесал бровь. В прямоугольном окне все знай себе мельтешили дома, столбы, магазины, какие-то понурые кирпичные будки и внушительные высотки с подсветкой. На станции «Панфиловская» Сизифу вдруг вспомнилось: в один погожий весенний вечер, в очередной раз возвращаясь с работы, он увидел, как на этой самой платформе три сотрудника правоохранительных органов молотят дубинками какого-то зарвавшегося маргинала, а на следующее утро, когда Сизиф вновь мчался на смену в свой опостылевший офис, проезжая эту остановку, пытался разглядеть следы вчерашней потасовки, но ничего не было – разве что на одной из скамеек совокуплялись коты.

– Ну так что, когда у тебя там следующий свободный полет намечается?

– Давай телефонами обменяемся, спишемся проще. У меня может график переиграться в любой момент. Я сама на себя работаю – клиенты часто сдвигаются по времени.

– Можно в океанариум пойти, любишь рыб, тюленей там, я не знаю, дельфины, касатки и все такое…

– Я уж думала, ты в кино предложишь… по мне, нет ничего глупее, чем на первую встречу, когда совсем еще человека не знаешь, идти на фильм какой-нибудь, сидеть молча, как идиоты. А океанариум – это интересно, да, давай… А чем ты занимаешься, кстати?

– Ой, лучше не спрашивай. Тоска зеленая. Туши свет. Я решил на днях, что заявление подам, буду уходить. Тупею просто там. Нашел когда-то времянку, знаешь, и застрял, блин. Опомниться не успел, уже год пролетел. А так я долго в торговле мотался, а учился вообще на юриста. Спрашивается, на кой мне диплом этот?

– Ну да, юристов и экономистов много, да и вообще в Москве давно уже вышка ничего не значит.

– Вот-вот, на дядю вкалывать – хуже нет. Доят-доят, как корову, всю жизнь. Пыжился-пыжился, туда-сюда съездил, шмотки, влюбленности, друзья-не друзья, интернетная белиберда, тусовки, магазины, оглянулся – БАЦ – тебе уже тридцать шесть стукнуло – еще немного такой возни, и все: поезд дальше не идет, просьба освободить вагоны. И вспомнить толком нечего…

– Ну да, старая истина, как белки в колесе носимся. Крутится-вертится шар голубой. Чехарда какая-то, а не жизнь.

– Каждый сам выбирает… Если мозгов нет, пусть мотаются… Людям не хватает осознанности просто – большая часть пустышки, еще и ленивы, как пачка пельменей.

– …Границы моего языка означают границы моего мира. Числовой ряд упорядочен не внешним, а внутренним отношением…

– Да, есть такое… Ты телефон записала мой, Лен? Дай проверю. Последняя цифра семь, а не восемь, исправь.

– Теперь правильно?

– Аристарх, я тебя очень люблю. Больше жизни. Ты соскучился?

– Ага, теперь правильно… Ты не представляешь, как в лом на работу тащиться, но надо, а то у меня и так с начальством напряженно все… Я опаздываю постоянно, плюс два пропуска без уважительной причины… сказали, что еще раз и уволят. Пока новое место не нашел, надо держаться в их паршивых рамках.

– Платят-то хоть нормально?

– В зависимости от продаж, в хороший месяц может пятьдесят выйти, но это редко, обычно в районе сорока пяти, а иногда вообще на тридцать скатываешься, и туши свет, приходится перезанимать. Лет десять назад, когда такие фирмы, как наша, только появляться начали, топовые манагеры вообще по двести-триста косарей поднимали, а сейчас конкуренция большая – таких шарашек, по-моему, уже больше, чем строительных фирм. Поэтому, когда звонишь, тебя обычно сразу на мужскую анатомию посылают, и понимаешь, что за сегодняшний день ты уже десятый или сотый, кто им звонит и то же самое предлагает… Вот и чувствуешь себя, как в проруби… Нет, завтра же вакансии начну новые искать.

– Дак ты, значит, на телефоне, что ли, сидишь? Колл-центр типа?

– Но предлагаю услуги нашей шарашки разным предприятиям – дистанционное образование, разные сертификаты, переквалификацию, стандарты международные, чтобы клиенты могли козырять на своих сайтах красивыми бумажками… По факту, мы продаем картинки для интернет-ресурсов или упаковок продукции… Пакеты макулатуры, короче, продаем – что-то навроде рекламы, какие-то фантики, которые требует закон от предприятий… В общем, это своя кухня. Голимая формальность, аж тошно, как подумаю, сколько своей жизни слил, сколько сил и времени ухлопал на все это.

– Да, негусто выходит, конечно, что там ловить… А куда нацелен? В какой сфере себя видишь?

– Не дает она на халяву, не тупи, ты типа не знаешь…

– Да куда угодно, только подальше от всех этих телефонных продаж…

– Понимаю тебя. Несколько лет тоже моталась по офисам – кроме корпоративов и приколов в курилке даже вспомнить нечего, все остальное серой краской залито, как в бетономешалке. Кружишься, кружишься, кружишься – и вся морда в цементе.

– Вот, вот, я себя часто именно в бетономешалке и ощущаю…

Электронный голос объявил станцию: «Площадь Гагарина». Сизифу вспомнилось, что как-то летом здесь к нему привязалась совершенно безумная дама бальзаковского возраста, конского телосложения, с довольно густой бородкой. Сначала задавала обескураживающие вопросы – лишь бы просто спросить и так завязать разговор, но натыкаясь на одни только односложные ответы, стала в открытую клянчить номер телефона, предлагая нежную переписку и оральный секс.

– Нужно заниматься любимым делом. Или по крайней мере тем, что интересно. Ты молодец, что начал думать об уходе. Надо быть просто убогим, чтобы всю свою жизнь так слить. Чисто зомби… Я сейчас пытаюсь бизнес сделать – интернет-магазин стильной детской одежды. Когда по детской нишу пробью нормально, попробую на взрослый рынок пробиться, дизайнеров у меня много девочек знакомых, кто шьет интересные шмотки. Только распиарить все это, и в путь.

– Интересная идея. Опыт есть уже в этой сфере?

– Опыта не особо, но тут же главное хорошая идея и готовность вкалывать, так что не вижу причин для робости… Магазин свой сделать сложно – аренда, налоги и так далее. А с интернетом все проще. Проблема только в клиентах. Но есть специальные форумы, совместные покупки, союзы покупателей и прочая белиберда. Там, правда, бизнесменов вроде меня – как собак нерезаных, но почему бы не попробовать, особенно если учесть, что начальные вложения копеечные. Руку никто не откусит, я думаю.

– Да, ты права, поддерживаю тебя… Лена – великий бизнесмен.

– Ха-ха, но не говори вообще.

– У тебя губы очень чувственные, ты знаешь? А еще, когда улыбаешься, ямочки такие милые, как у школьницы. Мне нравится в тебе сочетание чего-то девического и порочного. Демоническое что-то в тебе есть.

– Ой, ну все, засмущал… Сам ты демонический. Заканчивай со своими пикаперскими подкатами… «Чувственные губы» – это же жесть…

– Ничего пикаперского тут нет, просто ты мне понравилась. Серьезно.

– Ты тоже обаятельный. Буду ждать океанариум твой этот с обезьянами, то есть с дельфинами…

– А потом ко мне поедем вино пить…

– Ишь че, ишь че, ха, хитрый жук. Сразу вино-домино, ага, ему. Закатай губу.

– Библиотеку тебе свою покажу…

– Ха-а-а! Теперь это так называется? Библиотеку показать? Оригинально.

– Вот не надо, не издевайся, я без намеков… просто ты такая роскошная, что, видимо, голову теряю. Аппетит приходит во время еды, не зря же говорят. Твоя красота на меня развращающе действует, наверное.

– Да, ты пошел по наклонной, Сизиф!

– Не, я просто езжу по кругу.

– Это то же самое.

– …Философия ограничивает спорную область естествознания. Она должна ставить границу мыслимому и тем самым немыслимому. Она означает то, что не может быть сказано, ясно показывая то, что может быть сказано…

– А можно я тебя в щечку поцелую?

– Конечно, нет… Тем, кто спрашивает разрешения вообще не светит, понял?

– Тогда я без спроса…

– Иннокентий Братиславович, я вас очень люблю. Больше жизни. Вы соскучились?

– Что ты читаешь, Лена? У тебя из сумки книга торчит.

– Да так, мотивационная тема, из разряда «10 заповедей успеха», ну и по созданию своего бизнеса тоже психологическая программа – формирование правильного настроя. Я вообще коуч-тренером работаю уже несколько лет, так что у меня вся квартира завалена подобной литературой.

– И что, многих раскачала на успех и самореализацию?

– Конечно, я получила диплом эриксоновского университета. Международный, на секундочку. И сертификат.

– Сертификат? Я вздрагиваю, когда слышу это слово… Это мы, наверное, вам лицензию даем. Сертификаты международные, лицензии, ISO – вот этим всем как раз и занимается наша шарашка. Хоть бабе Нюре, если денежки заплатит, на ее самогонный аппарат вышлем лицензию.

– При чем тут твоя шарашка?! У университета, по-моему, с Канадой все повязано. Это серьезная организация.

– Да по-любому мы вас снабжаем, или такая же фирма, только за бугром… ты так говоришь, как будто в Канаде нет проходимцев и мошенников, типа только у нас… экзотичное говно просто на первый взгляд выигрывает, в сравнении с говном отечественным, ну а дальше дело привычки… Да ладно, это неважно, ты лучше скажи, чему вас там учили: правильные вопросы-ответы задавать? Искать выходы или, ну я не знаю, советовать наилучшие пути-решения какие-то?

– Нет, ни в коем случае. В эриксоновском коучинге нет понятия «помочь». Я могу быть поддержкой и спутником в ходе сессии, но никто из моих клиентов не настолько немощен, чтобы ему что-то разжевывать или подталкивать куда-то. Моя задача: организовать все так, чтобы клиент помогал себе сам… И советов коуч тоже не дает. Советы со стороны никогда не работают, поэтому лучшее, что я могу сделать, – просто удалить из жизни своих клиентов тот личный опыт и прежде всего – убеждения, которые навязывают ему искаженные интерпретации. То есть я элементарно помогаю людям очиститься, став их отражением, как бы зеркалом. Это самый лучший способ расширить сознание. В общем, я помогаю людям кайфовать от жизни, испытывать к ней страсть, влечение, простое человеческое наслаждение.

– Так я не понял, а нафига тебе интернет-магазин детской одежды?

– Слушай, Сизиф, ты меня пугаешь такими вопросами, с виду вроде адекватный парень… Денег, по-моему, никогда не бывает много, тебе не кажется так?

– Да, действительно, есть такой момент… Ну и что, нормальный доход получается со всех этих очищений клиентов, отражений там и удаления убеждений?

– Когда как. Иногда под сотню, иногда тоже скатывается на минимум вообще.

– Когда всех слишком очистишь и уже ничего не отражается?

– Ну ты огрубляешь, конечно… А вообще, я просто стараюсь всегда держать среди своих клиентов всегда несколько особенно отмороженных неадекватов, ну прям непробиваемых, понимаешь? Они у меня как бы на вечной сессии. Это как свой личный маленький коровник, где я главная доярка джиу-джитсу…

– Почему «джиу-джитсу»?

– Не знаю, просто звучит прикольно: «доярка джиу-джитсу»… Как-то воинственно и по-восточному… Само собой, я им скидки делаю – чем больше таких чурочек, тем, понятное дело, стабильнее моя база финансовая. Ну а те, кто поживее мозжечком, они схватывают быстренько главное, и у нас сессии заканчиваются… В общем, в каждой работе есть свои недостатки, сам понимаешь.

– Слушай, Лен, давай откровенно, все это попахивает каким-то новомодным коктейлем из оскопленного буддизма дзен, гедонизма и потребительской морали, повязанной на культе успеха. Только честно, ну?

– Ой, Сизиф, не будь занудой. Тебя понесло куда-то, по-моему…

– Ладно, я не настаиваю. И давно ты в этой теме?

– Да лет пять уже. Поэтому и начала с интернет-магазином сейчас решать. Хочется обновления какого-то. А то поднадоело уже чуток, не люблю застоев в жизни.

– А до этого чем занималась?

– Мы проводили курсы женского раскрепощения. Умение чувствовать свое тело, управлять своей женской энергией, техника глубокого минета и все такое…

– Вау! Звучит многообещающе… то есть ты ас на глубине?

– Да ну тебя…

– Этому тоже в эриксоновском университете вас учили? Глубокий минет, имею ввиду.

– Нет, это мы сами. И учились, и организовывали. Все сами. Своим трудом. Университет потом уже был, говорю же.

– Тяжело самим-то, с чистого листа, получается, на ровном месте…

– Еще бы не тяжело, конечно, тяжело. Дело, тем более, ответственное…

– А я помню, как-то видел в интернете видеоролик с похожих курсов. Сидят телки вокруг стола, перед каждой – резиновый член. Одна главная, харизматичная такая телочка, – прям ни дать ни взять alma mater, которая собаку съела в своем деле, – этаким учительным матриархом восседает с самым большим членом посередине, сначала она сосет – наглядно и многоопытно, уверенно прихлебывая – потом другие глотать начинают, повторяют ее движения… чуть ли не синхронно уплетают, во всю насосную завертку, как Гоголь говорил… Я еще тогда подумал, помню, что у вас там по цветам и по размерам, наверное, какая-то иерархия есть… ну как в каратэ, знаешь, там, десятый дан, черный пояс, международный класс или как в слесарном деле и сварке по разрядам градация… ну и так далее, короче.

– Да нет, что ты, какая иерархия, каждая разрабатывает по своим возможностям и амбициям. Это исключительно дело вкуса… На самом деле, я иногда с тоской вспоминаю о том периоде своей жизни. Во-первых, было интереснее работать, чем с этим коучингом дурацким. Ну, как-то сексуальнее, а во-вторых, по деньгам больше получалось… особенно поначалу, когда это в России только все стало появляться, мы вообще бешеные бабки на этом зарабатывали…

– Да, могу себе представить, как это было выгодно все… вы, наверное, только на аренду тратились помещения и на резиновые члены? Еще бы не выгодно. Ну и печеньки какие-нибудь после курсов… Какие-то средства послеотсосные для ополаскивания рта, наверное, крем для губ там, я не знаю, лосьончик «Nivea»…

– Да, еще на буклеты разные, на рекламу и все… Но это окупалось быстро. Не говоря уже о том, что некоторые со своими членами приходили. Сам понимаешь, дело деликатное, мало ли кто перед тобой сосал – мы же справки не требовали от своих клиенток, по мне, это было бы слишком бестактным… В любом случае, резиновый член – вещь интимная, не общественная баня какая-нибудь, сам понимаешь… И несмотря на то, что они обрабатывались специальным моющим раствором, все равно неприятно после какой-то левой сосать резину, согласись?

– Конечно, понимаю. Я вот, например, очень брезгливый человек, никогда бы не стал сосать чужой резиновый член… Это определенно неприятно. Кто бы спорил…

В прямоугольном окне все знай себе мельтешили дома, столбы, магазины, какие-то понурые кирпичные будки и внушительные высотки с подсветкой.

На «Измайлово» в вагон вошли новые пассажиры: где-то с десяток – такие же сонные и обесцвеченные, как сам Сизиф. Так же непримечательно одеты, серо, среднестатистически. Пассажиры зевали широко, скулили при этом с отчаянным скрипом: так задыхаются рыбы, так раскрывают рты застреленные животные.

– На самом деле, Лен, я не понимаю, что ты вообще во мне нашла? Сидишь, слушаешь мои вопросы и шутки тупые, терпишь мои подкаты… ты такая продвинутая вся и разносторонняя: коучинг, эриксоновский университет, детская одежда, практики глубокого минета, а я еще ничего в этой жизни не добился… сливаю себя в вонючем колл-центре…

– Ой, да ладно тебе, не прибедняйся. Во-первых, я же вижу по тебе, что в тебе огонек есть… в глазах он, а женщину в этом смысле не проведешь. Мы особыми точками такие вещи чувствуем. А во-вторых, ты сам сказал, что завтра начнешь новое место искать и уволишься из своего клоповника… ты знаешь, вокруг меня вращается огромное количество ярких, интересных мужчин, но это все напускное, одна мишура в большинстве случаев. Все такие роскошные, прям не подойдешь, а начнешь узнавать… и понимаешь, что такое дерьмище вообще, одна фикция и показуха… а в тебе что-то цельное есть. Не знаю, что-то настоящее, непосредственное.

– Ты мне тоже сразу понравилась. Прям приковало к тебе. Бывает же такое… А может быть, это судьба? Ты веришь в любовь с первого взгляда?

– Ну, конечно, верю, дурашка. Я же женщина – а даже если женщина тебе скажет когда-нибудь, что не верит в любовь, знай, что она лукавит, или шифрует болячки свои прошлые, опустошенность…

– Вообще очень сложно найти своего человека – с близкими представлениями, вкусами… какими-то базисами, не знаю. Я, например, считаю, что счастливой семья может быть лишь в том случае, если оба супруга идут одним общим путем – путем постоянного развития… а для этого, собственно, в первую очередь нужно найти того, кто ставит себе похожие задачи… и если муж и жена нацелены только на накопление капитала и рождение детей – то далеко такая семья не уедет.

– Да, ты прав, Сизиф. Хотя финансовая свобода очень важна…

– Ну само собой, я говорю прежде всего об акцентах. Деньги никто не отменял.

– Ну да, тогда я похожим образом думаю… А что касается моих горизонтов, то лично я хочу прежде всего постоянно находится в гармонии с собой, а это очень сложно, на самом деле…

– В точку вообще, Лен. Однозначно. Еще к этому очень важно полную самореализованность впридачу… Каждый в идеале должен найти свое любимое дело, самое близкое себе и сделать себя в нем… а уж в этом случае – если и свое «Я» нащупал, раскрыл его, и нашел выражение для этого «Я», обрел какую-то свободу… то есть не только радоваться можешь, но и еще что-то воспроизводить, как бы благодарить мир за возможность этой радости – то это прям идеально.

– Ага, особенно, если эту же самую пропорцию суметь передать своим детям…

– Да, да, да… это тоже очень важно…

– Слушай, Сизиф, по-моему, мы очень похожим образом смотрим на отношения…

– Мне тоже так кажется.

На очередной станции в вагон завалилось особенно много народу. Запахло свежеиспеченными булочками.

«Ростокино», наверное, проезжаем, тут вечно что-то выпекают.

Явление III

Сизиф все ехал по кольцу, все смотрел в окно. Он был очень озабочен. Лицо выражало напряжение. В прямоугольном окне все знай себе мельтешили дома, столбы, магазины, какие-то понурые кирпичные будки и внушительные высотки с подсветкой. Внимание Сизифа привлекли два приятеля, которые что-то очень увлеченно, почти истерически обсуждали – жались друг к другу, как налимы – сопели, жестикулировали, – один толстячок кругляш с бомбошкой и обручальным кольцом все почесывал-почесывал между ног, а второй – тоненький – тоже женатый, все потрепывал-потрепывал себя за нижнюю губу. Сизиф перевел взгляд на Лену, которая размахивала перед собой руками и что-то очень взволнованно доказывала.

– Сизиф, я устала от этой фигни! Сколько можно тебе талдычить одно и то же?!

– Лена, говори тише, мы не одни, тут кругом другие пассажиры! У каждого своя головная боль, так ты им еще нашу личную жизнь сюда…

– Да начхать на пассажиров, мне не хватает твоего внимания, ну это же элементарно… еще больше раздражает твоя пассивность. Мы уже два года вместе, и уже шесть месяцев как я к тебе переехала! Это серьезный шаг, между прочим… а что с твоей стороны? Что, что? Ну скажи, что ты на меня уставился, как мышь из-под веника?!

– Лена, я же попросил, говори чуть тише, людям не интересны наши проблемы, почему они должны…

– Это не «наши» проблемы, а «твои» проблемы! Со мной-то все в порядке. Кормишь меня обещаниями только… До сих пор в океанариум свой так и не сводил за два года отношений – анекдот!

– Лена, ты же знаешь, какой у меня график. Я возвращаюсь домой очень уставшим…

Сизиф тяжело вздохнул и подпер рукой щеку. В прямоугольнике окна промелькнул Измайловский кремль, высоколобые гостиницы: «Альфа», «Бета», «Вега», «Гамма». Утро чуть прояснилось, небо стало прозрачнее. Высотки гостиниц напомнили почему-то Сизифу надгробные плиты.

На остановке вошла невинная девочка лет тринадцати с большими белыми бантиками в симметричных косичках, в розовой курточке и лакированных башмачках. Сиреневый рюкзачок блестел за спиной, перед собой девочка держала, обхватив обеими ручками, маленький томик «Я приду плюнуть на ваши могилы» Бориса Виана. Из кармана цветастой курточки торчала деревянная рукоять ножа. Школьница загадочно улыбалась.

– Хватит мямлить! Ты все время мне про свою усталость говоришь, а я, по-твоему, не устаю? Мало того, что я зарабатываю больше тебя почти на ПОЛТОС! Так еще вся бытовуха на мне!

– Ба-а-а-а! Так вот мы как заговорили?! На полтос, значит? Мы три месяца жили на одну мою зарплату, пока ты в своих бизнес проектах пыталась разродиться – я смотрю, ты быстро этот период забыла? И что, в конечном счете, много детской одежды наторговала, расскажи, давай, не стесняйся, ну?! Коуч-тренинги с неудачниками и резиновые члены для амбициозных телочек – твой профессиональный потолок… и что самое смешное: последние несколько месяцев ты из-за своих комплексов не отлипаешь от зеркала, боишься на улицу выйти… полтос она тут вспомнила – пару месяцев больше меня получала, а разговоров об этом… каждый раз вспоминаешь… вот не надо, вот не надо, ты вообще уже года два клялся, что уйдешь из своего колл-центра, а все там торчишь…

А мне что, мозги людям пудрить, как и ты, прикрываясь эриксоновским университетом или членов резиновых понакупать? Давай называть вещи своими именами, вся эта твоя коуч-активность от банального недотраха… ха, как остроумно, мужчина, а вам не кажется, что вы свой собственный сук пилите, ха! Еще бы недотрах, у тебя же график-пятидневка, ты вечно уставший… ты вообще помнишь, когда я в последний раз кончала? Твоя бы воля, мы бы одними минетами ограничивались – тебе больше ничего и не надо, сразу ложишься и набочок… но я действительно очень люблю, когда ты мне это делаешь – у тебя это совершенно особенно выходит… вот-вот, о том и речь, я, по-моему, тебе только для этого нужна, ты не уважаешь мою личность… это я-то не уважаю твою личность? Я очень уважаю твою личность… личность, которая умеет делать шикарный минет – просто я не понимаю, почему одно должно исключать другое?… А ты понимаешь такое слово, как просто «не хочу»! Бывает, вот «не хочу»… о моем удовлетворении ты подумал вообще хоть раз?… Слушай, ты сама говорила, что я тебя удовлетворяю… так это когда было? Год назад, ты тогда старался, человеком был нормальным, а сейчас что? Что сейчас? Да ты только посмотри на кого ты похож! Почему ты мантию не носишь, которую я тебе подарила?… Я ее берегу, она очень стильная, да и на улице на меня все пялятся в этой мантии, я себя неловко чувствую… ну вот так тебе и делай подарки после этого… а между прочим, ты вот когда мне хоть что-нибудь дарил в последний раз? Про ресторан вообще молчу… да у меня времени не было, сама же знаешь, какой график дебильный… не беси меня! Не хочу больше про твой трахнутый график ничего слышать! У тебя не график, у тебя член не стоит просто… Слушай, это уже переходит всякие рамки… и перестает быть смешным, реально… Смешным-смешным, именно, что смешным: я тоже его нахожу очень маленьким и смешным… Замолкни! Я щас на станции следующей выйду, и ты меня больше не увидишь… Я те клянусь, щас выйду на Владыкино и покончим… Ба, напугал! На Владыкино он выйдет, да скатертью дорога!

– Я все сказал, щас на следующей выхожу…

– Маленький, маленький член!

– Просто у тебя лошадиное влагалище. Это все твои резиновые курсы!

– Просто мне так надоело все это, Божечки! Как же я устала!

– Как же я устал… Просто ты истеричка.

– Просто ты пассивный.

– Алитрохан Андроникович, я вас очень люблю. Больше жизни. Вы соскучились?

– Ладно, прости, с членом я переборщила… на эмоциях ляпнула…

– Я про влагалище лошадиное тоже ни к чему сказал… не обижайся, нормально у тебя там все… Слушай, Лена, я те клянусь: завтра же беру неоплачиваемый отпуск, и мы пойдем в океанариум, в ресторан, вообще весь свой день посвящу только тебе!

– Ага, вот так значит, неоплачиваемый? То есть у тебя денег куры не клюют, я так понимаю? Тебе их деть некуда? Дак ты поделись со мной, я оценю порыв.

– Блин, Лена, не выноси мозг, ты чего от меня хочешь тогда вообще?! И не надо мне потом говорить, что я пассивный… я только что предложил, а ты…

– Да не надо мне одолжение делать, понятно? Не надо вот! Не надо!

– …Мир – это все, что случается. Мир есть совокупность фактов, а не вещей. Мир определен фактами. Факты в логическом пространстве суть мир. Никакой крик мучения не может быть значительнее крика одного человека.

– Лена, ты с ума меня сведешь! Может быть, хватит уже? У меня уже нервные судороги скоро от твоих упреков бесконечных будут.

– Мама, я какать хочу!

– Сизиф, я хочу в Большой театр.

– …

– Мне нужно сделать ресницы.

– …

– Я хочу в океанариум.

– …

– Я хочу в ресторан.

– …

– Я хочу в кино.

– …

– Я хочу в ночной клуб.

– …

– Я хочу записаться к массажисту.

– …

– Я хочу ходить на йогу.

– …

– Я хочу заниматься лошадиным спортом.

– КОННЫМ!

– Ну да, а я как сказала?

– !!!

– Мне кажется, ты мне изменяешь…

– !

– Мне не хватает страсти! Раньше в постели ты был совсем другой… это либо измены, либо ты пресытился моим телом…

– Может, ты не будешь орать на весь вагон о нашей личной жизни?

– Я не ору.

– Орешь.

– Нет.

– Как недорезанная…

– Да никто ничего не слышал, я уверена. Дался ты кому.

– У нас месяц назад был прекрасный секс… ты просто не можешь мне простить того, что я вчера уснул, хотя ты настаивала… ты все-таки очень мелочная и злопамятная. Я всегда это в тебе замечал.

– Ой, вот не надо, не надо, не надо. Ты мне сам прожужжал все уши о том, что я совершенство. А теперь на попятную… настоящий мужчина должен отвечать за свои слова – ты очень непостоянен, у тебя семь пятниц на неделе…

– Дак это когда было? Ты тогда была совсем другим человеком, старалась… вот я и говорил, что говорил… Я тебя сегодня так отмакароню, ты у меня по стеночке ходить будешь.

– Ой ты батюшки, какая это сейчас была вяленькая и неубедительная угрозка…

– Да потому что ты вечно шипишь, как недотраханная… тебе сколько не дай, все мало!

– Ты же после каждого секса давление измеряешь, как дряхлый пенс… Нормальные мужики курят после этого, а ты лезешь в шкафчик за своими проводами…

– Потому что у меня гипертония и мне нужно следить за собой во время нагрузок, поэтому тонометр всегда под рукой…

– Божечки ты мой, секс – это не нагрузка – это удовольствие… я же говорю, что из тебя песок давно сыплется… максимум на полшишечки можешь, а потом сразу в храп вырубаешься… Знаешь, Сизиф, мне кажется нам надо расстаться…

– Господи Иисусе, я сойду с ума… Не неси чепухи, Лена. Я не хочу слушать этот бред… Все, я закрыл уши, видишь? Ла-ла-ла. Ла-ла-ла. Я тебя не слышу, я тебя не слышу…

– Сизиф, да ты же неадекватный. Ты бы видел сейчас себя в зеркало. Взрослый мужик, под сорокет уже, а заткнул уши и кривляешься, как школьник.

– Ла-ла-ла. Ла-ла-ла…

– Не будь идиотом, на тебя уже люди оглядываются. Мы вообще-то в общественном транспорте, если ты забыл! Ты всегда был невоспитанным. Ну что за плебейство?!

– Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла…

– Послушай, придурок, сегодня надо купить индейки или говядины, спагетти тоже закончились. И порошок стиральный. Кефир однопроцентный. Майонез. Картошки, по-моему, тоже мало осталось.

– Напиши весь список, я зайду после работы. Подумай хорошо, Лен, чтобы не забыть ничего…

– Хорошо, сейчас…

– Знаешь, что я думаю, Лен?

– Не знаю, ничего не хочу слышать. Нам надо расстаться… Кстати, и капли в глаза купи, не забудь – у меня аллергия началась опять.

– Мне кажется, все наши проблемы из-за того, что у нас нет детей… и я тут подумал… пожалуй, что я готов…

– Ты серьезно, Сизя?! Да ты мой славный, ты щас серьезно, прям на сам-деле?

– Да, конечно, уже давно об этом думаю… думаю, что пришло время. Да и расписаться было бы не лишне… отсюда ведь и все наши ссоры – ты чисто по-женски уязвлена, что наши отношения лишены основы… и все это, как времянка какая-то наспех выглядит. Но это не так. Я люблю тебя и… мне хочется, чтобы наши отношения были скреплены чем-то большим, чем просто фактом совместного проживания… мне кажется, я готов… да, я вижу нас в браке. И, что самое главное, я совершенно искренне хочу от тебя ребенка.

– Божечки, Сизя, я так счастлива, что ты это все наконец-то сказал… Я так долго этого всего ждала, ты не представляешь даже… Все подруги давно замужем, а я как сука ущербная.

– Да, я все это замечал… Ты давно намекаешь об этом, думаешь, я не видел? Вот и вчера ты снова, как бы невзначай, в трусы мне капустные листья опять подсунула, я только на работе это заметил, потому что они сидеть мешали, хрустели без конца… нет, я не слепой же, все твои прозрачные намеки понимал… просто меня пугало все это… своей стремительностью, не знаю, как сказать. Я боялся определенности… еще меня смущали наши частые скандалы, но сейчас я понял: стоит тебе стать матерью, все наши склоки прекратятся. У Крылова басня есть о том, что пустая бочка гремит, а полная нет – так вот мы пустая бочка, это же очевидно… Давай уже просто радоваться жизни, просто наслаждаться друг другом… зачем эти постоянные разборки? Бесконечная агрессия, напряжение… мы уже так измочалили друг друга в этом смысле… превращаем отношения в какую-то пытку, вместо того, чтобы просто парить над землей, улыбаться, создавать что-то, я не знаю…

– Да, Сизенька, ты совершенно прав! О Сизиф, я так тебя люблю. Ты даже не представляешь… Давай начнем новую жизнь – пусть каждая минута нашей близости будет наполнена запахом цветов, солнцем и нежностью… давай вместе читать книги, танцевать, слушать музыку, открывать новые миры!

– Да, да, именно так, Ленчик! Пусть каждый день нашей жизни начнет источать божественный нектар великих чувств!!! Ну наконец-то мы поняли, что нужно нам обоим, нащупали этот счастливый млечный путь! Я так тебя люблю, дорогая. Ты моя Беатриче, ты моя Изольда, вперед к звездам, на самую вершину неба… Где будешь только ты и я… Бог ты мой, ты так прекрасна, как закат над Пиренейским полуостровом… глазам не могу поверить…

– Ты был на Пиренейском полуострове?

– Никогда в жизни.

– О Сизифушка… я так сильно тебя люблю! Просто мяу. У меня даже сердце ебашит в груди, слышишь, как громко колошматит?.. Да нет, это селезенка… Чуть выше, за сосочком. Вот здесь, ага.

– Сосочек-пососочек. Ты когда-нибудь сосала член на МЦК, кстати?

– Ага, давай круши нахуй все стереотипы…

Явление IV

Сизиф уставился в жидкокристаллический экран, висевший на стене вагона. На экране мельтешила подборка счастливых кадров из несостоявшегося будущего женщины, которая не дала случиться всем этим прекрасным моментам – она невнимательно переходила пути, болтала по телефону и не смотрела по сторонам, так что попала под поезд. Потом был ролик про мальчика, который цеплялся за последний вагон и снимал себя на телефон, но затем превратился в упругий манекен, похожий на безносого Пиноккио, и оказался обездвиженным на железнодорожном полотне, после чего на экране появилась посмертная надпись: «Не испытывай себя на прочность». Точно такие же манекены пристегивают к передним сиденьям автомобиля, прежде чем столкнуть их лоб в лоб с опасной преградой и снять на камеру то, как они будут убиваться об лобовое стекло. После ролика про Пиноккио-самоубийцу, началась пропаганда физических упражнений: какой-то придурок в шортах дубасил кувалдой по пустой покрышке от трактора, которая лежала перед ним на полу. Он опускал кувалду плашмя, она пружинисто отскакивала, затем неутомимый человек снова бросался избивать покрышку. Бегущая строка внизу экрана рекомендовала данное упражнение тем, кто ведет слишком сидячий образ жизни. Если верить рекламе, подобное упражнение что-то там стимулирует, укрепляет, развивает и прочее. Сизиф смотрел сюжет и кивал головой, думая о том, насколько это ценная для него информация.

Осталось купить кувалду и тракторную покрышку.

Сизиф все ехал по кольцу, все смотрел в окно. Он был очень озабочен. Лицо выражало напряжение. В прямоугольном окне все знай себе мельтешили дома, столбы, магазины, какие-то понурые кирпичные будки и внушительные высотки с подсветкой.

Сизиф понимал: нужно торопиться, в сутках только двадцать четыре часа, а столько еще нужно успеть за сегодня-столько успеть. И смену отработать в дурацком офисе: пялиться в монитор до головной боли, до рези в глазах, штудировать списки и названивать-названивать по телефону, предлагать до тошноты, до помешательства – дистанционную программу образования для сотрудников строительных фирм: прорабы, инженеры, электрики, монтажники-высотники, пьяные каменщики и совершенно ужратые плотники-беспилотники. Квалификация-переквалификация, аттестация, обучение, стандартизация и сертификация ISO, вступление в СРО…

Лена сидела рядом и покачивала детскую коляску, поправляла распахнувшееся покрывало, заглядывала в маленькое личико сына, баюкала, ласкалась, умилялась.

Ветряная оспа, пупочная грыжа, корь, желтуха, пузырчатка, краснуха, опрелости, пеленочный дерматит, рахит, гормональный криз, конъюнктивит, кривошея, запор, понос, рвота, чесотка, герпес, скарлатина, инфекционная эритема, срыгивание.

Лена вдруг резко нахмурилась и повернулась к Сизифу:

– Мне кажется, что у Ванюши сыпь начинается. Ты его случайно не кормил фруктовой кашей сегодня? Знаешь же, что ему либо брокколи, либо мясную надо.

– Я помню, нет, с утра овощную только давал, и все. Может быть, это обычное раздражение из-за пыли или потница?

– Странно… не похоже. Присыпка, кстати, заканчивается… не забудь. Купи сегодня еще крема под подгузник, череду и ромашку.

– Ты его слишком кутаешь, по-моему. Все из-за этого.

– А по-моему, нет. На улице не май месяц, да и сквозняки везде… Еще масло персиковое и вазелиновое нужно. И свечи для иммунитета. «Бепантен» только не забудь, Христа ради.

– Не забуду.

– Ты всегда так говоришь, а потом что-нибудь да забудешь вечно.

– Не забуду.

– И закажи по интернету нормальную коляску, а это китайское говно я сегодня же выброшу…

– А с этой что не так?

– Да она вся какая-то не такая…

Тут по вагону прошла молодая симпатичная девушка в обтягивающих брюках. Сизиф не мог не среагировать и проводил ее стройные ноги усталым, невыспавшимся взглядом. Когда девушка скрылась в другом вагоне, Сизиф тяжко вздохнул.

Лена с ненавистью ударила по колену мужа кулаком.

– Эй, але! Я с кем разговариваю, кукарача? Ты со мной вообще нет? Или ты познакомиться хочешь, так иди… мы с Ваней подождем, что ты сидишь?! Ну?

– Перестань, я просто посмотрел…

– Я ему про коляску тут говорю, что мы с Ваней мучаемся на этом китайском говне, а он там телку какую-то разглядывает…

– Да я слышу тебя. Не надо эту коляску выбрасывать, я продам…

– Ба-а-а, какие мы предприимчивые-то, оказывается, ну просто еб твою мать! Во время покупок так включаться надо, тогда и продавать ничего не надо будет… У ребенка, сука, сыпь, а он сидит, сука, думает, как коляску повыгоднее толкнуть, да на шлюх каких-то косметических поглядывает… Нормально устроился… но я тебя расстрою, ты как подойдешь к этой телке, так и отвалишь – стоит ей узнать о твоей интересной работе, просто космических перспективах карьерного роста и тех горах бабла, которыми ты завален…

– Слушай, уже достала твоя критика – третий год наших отношений все покупки на мне, и вместо благодарности я постоянно должен…

– Дак ты же даже продукты не можешь нормально купить! Отправила вчера за приправами для супа, а ты пакетированные семена принес…

– Да там пакетики одинаковые вообще – тоже овощи какие-то нарисованы и травки, откуда я знал, что это семена…

– Ты бы еще рассаду притащил. Садовод, блядь… юный, сука, натуралист. Товарищ Лысенко!

– Послушай, лошадь, если тебе что-то не нравится, тогда ходи в магазин сама!!! Хватит на желчь исходить, ты че взбесилась опять, грива трахнутая?

– Да, потому что зло берет… я тебе наш медовый месяц, сука, простить не могу… Машка Селезнева, одногруппница моя бывшая – в обычный отпуск круче ездит отдыхать, с большим размахом, чем ты нам медовый месяц устроил… тоже мне глава семейства, сука… «третий год на мне» батюшки, вы посмотрите на него… ты бы видел свое хайло – ты сейчас чем-то на архиерея похож: с таким чувством собственного достоинства брякнул про эти три года, что прям хоть благословения просить… Машка каждое утро такие роскошные фоточки выкладывает в инстаграмм – то у бассейна, то в Венеции, а я тут с тобой по этому траханому МЦК болтаюсь с этой дерьмовой китайской коляской… еще и у Ванюши сыпь началась до кучи… и ты еще сук каких-то косметических разглядываешь… Прекрасно просто! Холуйство какое-то сплошное, а не жизнь…

– Опять вечная пластинка твоя… не усложняй, Лена, Ваня чуть подрастет, поедем куда захочешь… или давай на маму его твою оставим, хоть в следующем месяце сорвемся…

– И это мне говорит человек, с которым мы живем на съемной хате… Господи, за что мне это?! Интересно, то есть ты предлагаешь за пустую нашу квартиру тридцатку отдавать в месяц, пока мы отдыхаем?… да ты не зарабатываешь столько, сука, чтобы так шиковать…

– Ой, слушай, не хочешь – не надо… мое дело предложить… И почему ты так часто повторяешь слово «сука»?

– Да потому что, сука, ты бесишь! Ипотеку брать надо, а какая с твоей работой может быть ипотека? Ты на вшивом окладе, сука, и сомнительном проценте, как лох сидишь…

– Послушай, залупа… ты такая умная, я смотрю, а вот если бы ты хотя бы на вшивом окладе сидела, а не резиновыми членами торговала и не коуч-процедурами своими, то мы бы за Ванюшу декретные получили… так что помалкивай давай, курица, вошь ты моя практичная! Сто хуев тебе в жопу и якорь для равновесия!

Задетая за живое Лена отвернулась к окну и немного всплакнула. Смотрела в серое обездушенное окно, на костлявые дома-полутени, на красивые высотки, стеклянные пирамиды, сверкающие торговые центры и линялые церквушки. Плотными потоками машины катили по блестящим дорогам, перемигивались фарами, куда-то спешили, фыркали, прели, пускали выхлоп, насыщая воздух своей ядовитой горчинкой; большой, сложно нагроможденный город вклинивался в окно вагона, как многоярусный пароход, вываливался на женщину из горизонта, как долгожданный контур земли в морской беспощадной пустоши – вываливался всеми эти пестрыми вывесками и заманчивыми огнями: абрикосово-алые, синие и золотистые брызги-жемчужины, похожие на сладкие пузыри; на минуту Лена почувствовала себя какой-то рыбешкой, которая смотрит из своего аквариума на такой большой и сложный мир людей, но не может принять участия в его жизни.

Тут на станции около «Москва-Сити» вошел статный мужчина лет сорока, достаточно эффектной наружности, широкоплечий и, что называется, с бесенятами в глазах. Мужчина смотрелся сильно подвыпившим, но это его нисколько не портило, даже под хмельком он казался очень ухоженным и пригожим, поэтому был для Лены гораздо более желанным, чем до тошнотворности трезвый и рассудительный Сизиф. Мужчина сразу покорил Лену, но присутствие супруга все портило. Она с ненавистью глянула на Сизифа, потом обласкала взглядом незнакомца, бросила взгляд на сына в коляске, которую не забывала все время легонько покачивать, после чего томно вздохнула и снова посмотрела в свое аквариумное стекло.

Сизиф вперился в розовое, опостылевшие до чертиков ухо отвернувшейся супруги – если бы его кто-то увидел в эту минуту со стороны, то случайному свидетелю могло бы показаться, что Сизиф с трудом сдерживается, чтобы не рвануться и не укусить женщину за ухо – вцепиться в него зубами, как в селедку, и теребить-теребить-теребить: с хрустом почавкивая и мурлыча. Он перевел взгляд на малыша, откинул от его лица плед – никакой сыпи не увидел, просто небольшое раздражение, но решил про себя, что нужно в любом случае купить все необходимое и посоветоваться с врачом. Советам жены никогда не верил, так как слишком хорошо знал, что большую часть информации она черпает на каких-то сомнительных «телячьих», материнских форумах, где все такие умные, что аж страшно. Удивляюсь, как ей там еще никто не посоветовал вскипятить Ванюшу в кастрюле.

Вдруг Лена резко встрепенулась и посмотрела на Сизифа, как будто вспомнила что-то очень важное:

– Какая сейчас будет остановка?

Сизиф снова поднял глаза на жидкокристаллический экран в конце вагона.

– Кутузовская.

– О, сейчас мамуся зайдет, мы с ней договорились… Она тут где-то с подругой встречалась… решила к нам присоединиться, по Ванюше соскучилась уже… сейчас сыпь увидит, распереживается тоже…

Лена достала из сумки телефон и написала маме, в каком они вагоне. Когда поезд остановился, действительно в числе прочих пассажиров в поезд вошла теща Сизифа: похожая на розового поросенка, она ввалилась в двери и начала вертеть головой, рыскать по вагону глазками. Сизиф сжал ягодицы, напряг скулы и кулаки – сам того не ведая, он почему-то всегда группировался подобным образом, если к нему подходила мать его супруги: причем это происходило как-то рефлекторно, а главное, с каким-то зацикленным постоянством. Из года в год присутствие тещи вызывало в Сизифе одни и те же позывы. Замечать за собой данную странность Сизиф начал только недавно, и теперь после каждой встречи с ней давал себе зарок отучиться от этой дурацкой, какой-то слишком уж не мужественной привычки, мысленно делал это, сжигал, как говорится, все мосты, махал шашкой, поэтому считал уже дело решенным, но вот мясистая физиономия тещи снова приближалась, настигала, заглядывала в глаза и обнюхивала, а Сизиф даже не успевал овладевать собой, он снова сжимал ягодицы, напрягал скулы и кулаки.

Матушка его супруги была женщиной настолько же энергичной, насколько и полнотелой. Похожая на большую вскипевшую кастрюлю, она бодро побрякивала головой, словно крышкой, так же вспенивалась и без конца бренчала, пузырилась, плевалась и дребезжала, раскачивая своими крутыми, почти эмалированными (так сильно они блестели) боками. В детстве какие-то жестокие люди – судя по всему, родители – назвали ее слишком уж непривычным для русского слуха ветхозаветным именем «Эбигейль». Особенно странно это имя воспринималось, если учесть приложенное по наследству отчество «Федоровна». Эбигейль Федоровна сильно смахивала на чистокровную кустодиевскую купчиху, такую же пышную и мясистую, такую же румяную и сдобную, вечно упоенную, сытую: она настолько была похожа на кустодиевских дам, что даже чай пила из блюдечка – но мало ей было и этого сходства, у Эбигейль Федоровны, как назло, имелся в хозяйстве даже настоящий самовар (электрочайников она не признавала по религиозным убеждениям); эта вечно взмыленная и распаренная, не то с самовара, не то с водочки туша сильно нервировала Сизифа. В сердцах Сизиф иногда называл свою тещу «толстая сука», «Ебигелевна» или «Эбигайло» с эмоциональным, усиленным ударением на «О». Впрочем, сам Сизиф не понаслышке знал, что значит: непривычное имя – поэтому особенно на «Ебигелевну» не напирал, стараясь из деликатности несколько смягчать произношение и слишком уж не окать.

– Здравствуйте, Эбигейль Федоровна. Мы по вам очень скучали.

– Привет, мамасик.

Теща-поросенок помельтешила перед глазами, что-то потрогала, что-то понюхала и облобызала, что-то бегло оценила на глаз – смертоносным вихрем пронеслась перед Сизифом, Леной и малышом, какими-то молниеносными, но очень влажными, пахучими вращениями, потом как-то резко остепенилась, поправила резинку от трусов, подтянув свои «апокалипсические рейтузы», как их называл Сизиф, и шагнула к соседнему ряду сидений, подняла подлокотник кресла, а затем благополучно приземлила свою пышную фигуру. Тяжело выдохнула, как будто только что опорожнила кишечник, отерла лоб белым платочком и поправила чуть съехавшую набок шляпку, после чего уставилась на супругов, часто хлопая своими поросячьими глазками. Сизиф сидел ближе к проходу, поэтому Лена наклонилась через него и что-то начала рассказывать матери – перед самым носом мужа, а тот в свою очередь смотрел то на волосистую макушку жены, то переводил глаза на Ебигелевну, делая вид, что тоже слушает, хотя на самом деле он отдалялся все дальше, терял опору-связь с реальностью. Теща то охала, то прыскала визгливым хохотом; Эбигайло то сентиментально покачивалось в разные стороны, как деревенская плакальщица, то с вдохновением рвалось вперед, спешило рассказать, воодушевлялось, возмущалось, негодовало – женщина все склонялась-склонялась к своей дочери, все больше перегораживая проход вагона – Сизиф осязал двух этих дам, которые все больше наваливались на него, сдавливали, терзали его личное пространство – минутами ему казалось, что они лягут на него и раздавят – резкий запах Ебигелевных духов ошпаривал глаза и ноздри, как яблочный уксус, а черная шляпка-крышка мелькала перед носом. Эбигейль Федоровна что-то с презрением оценивала, поводила плечами, потом громко «харила» на все тридцать два зуба, шлепала себя по колену (Сизиф знал, что в минуты этих эмоциональных шлепков по колену, она кричала «Ти его мать!», однако сейчас он настолько отстранился, что ничего не слышал – и все бы хорошо, вот только запах – этот чудовищный тещин запах, эта волосатая макушка жены, эти дурацкие искусственные ресницы с обеих сторон (страшные помазочки «толстой суки» и аккуратные за три мои кровные тысячи-кровинушки рублей – у жены); Лена уже совсем перекинулась через Сизифа так, как будто хотела облизать лицо матери, используя мужа, как подмостки для своего эмоционального таинства, да и эта шляпка настолько сильно раздражала Сизифа, что он хотел выйти из поезда, срочно и немедля, может быть, даже выпрыгнуть на ходу, только бы убежать, отдалиться и забыть-забыть все эти инородные запахи и предметы, эти куски мяса, которые оккупировали его жизнь, безнадежно поработили и теперь мучают его, мучают, мучают – где здесь стопкран, Господи? Это не МЦК, а какой-то заколдованный круг, гребанный лимб – волосатая бородавка Ебигелевны становилась все ближе и отчетливее, Сизиф мог разглядеть ее кремнистую, шероховатую поверхность, он мог различить седой волосок, торчащий из этой бородавки, Сизиф видел волосатые ноздри тещи-поросенка, а полы ее шляпки уже угрожали его зрению – Лена не уступала матери, она так сильно навалилась на мужа, что Сизифу казалось: он не человек, а паркет, на котором бьют чечетку две осатанелые курицы в сапогах – Сизиф не понимал, как это курицы могут быть в сапогах, но все же отчетливо чувствовал, что эти две осатанелые курицы были именно в сапогах – высоких и хромовых, с подковой, как у НКВД-шников, и вот они прыгают по его голове – по паркету – они кудахчут что-то нечленораздельное, потеют и обрушивают на Сизифа пернатый запах своих взмокших бройлерных сучьих тел, и все знай себе молотят-молотят его тяжелыми хромовыми сапожищами).

– Лена, а сколько времени?

Теща вдруг оборвала свою оживленную беседу-совокупление, и вместе с дочкой, как по команде, посмотрела на Сизифа, задавшего этот странный, такой неуместный, а главное, неделикатно перебивший их излияния вопрос.

– Посмотри сам, Сизя, откуда я знаю? Видишь, мы с мамуткой говорим.

Сизиф был стоек и выдержан, когда его благоверная называла Эбигайло «мамасиком» или «мамусей», но, когда Лена обращалась к Ебигелевне «мамутка» – Сизифу особенно сильно хотелось выйти на станции, спрыгнуть с платформы и положить голову на рельсы – в общем, повторить судьбу Пиноккио-самоубийцы из рекламного ролика.

Инцест – дело семейное…

– Тогда ты не могла бы так не наваливаться на меня, я даже телефон из кармана достать не могу… И посмотри, как там Ванюша, а то он что-то затих.

– Да он спит просто…

Лена отодвинулась, вездесущая Ебигелевна тоже сразу вдруг откатилась к своему креслу, как пупырчатый баскетбольный мячик-прыгунок, похожий на вертлявое поросячье брюшко. Сизиф сделал глубокий вдох, затем выдохнул, прислушался к себе: артериальное давление повышенное, пульс, наверное, где-то 115 ударов в минуту. Температура в вагоне 26 °C (зеленые цифры на экране для особо пытливых). Температура тела нормальная. Легкое состояние шока и метафизическая обезвоженность (обезбоженность?).

Траханая вошь… только что целый час насиловала мою душу и кричала, что у ребенка сыпь, и его здоровье в опасности, но стоило прийти толстой суке, и ты даже в сторону Вани не смотришь, как будто нет его… лишь бы попиздеть.

Сизифу вспомнилось детство: тетрадка с мягким голубым переплетом, куда он в начальных еще классах вливал свое щемящее тепло – сначала тетрадка полнилась размашистыми и наивными мыслями, затем страницы все больше испещрялись стройными столбцами-рифмами и красивыми рисунками на полях, а потом все это затерялось в стопках школьной макулатуры… Через много лет, уже после выпускного, он делал уборку, собрал содержимое всех ящиков в полиэтиленовые пакеты из-под мусора и вынес на помойку. У него был «приступ чистоты» тогда, как он это называл, Сизиф отчетливо помнил, с каким удовольствием вытирал влажной тряпкой пустые ящики, перемыл все полки и распахнул окно. Ему тогда казалось, что это обновление. Теперь он понимал, что это было обмывание и похороны.

Тетрадка, ты моя тетрадочка, где ты сейчас? Где?

Явление V

Сизиф все смотрел-смотрел, вколачивался взглядом в эти горестные полуприкрытые заводики, фабрики, тюрьмы, министерства, церкви, суды, сортиры, рынки, аптеки, парковки, рестораны, салоны – пылающая топкой расщелина финансового парохода, обслуга цивилизации, ее обнаженное чрево: смазанные шестерни, как утробная мякоть огромной белуги обволакивала и кутала. Достал из кармана спутанные наушники-затычки, затолкал в уши, включил Neil Young – музыка к «Мертвецу» Джармуша…

Сидишь на толчке, никого не трогаешь, уткнулся спокойно носом в стиральную машинку, локти поставил на коленки и думаешь себе о высоком, значит… покой, тишина, трансцендентальность… а если точнее: переходное состояние из имманентного в трансцендентное… идиллия, словом. Так нет же, даже здесь ведь рекламы и все эти ISO и прочие номера тебя найдут… сверху, со стиралки, упаковка туалетной бумаги в глаза, читаешь «Срок годности не ограничен» – нет, ну не хуя себе (далее вместо «хуй» читай «хунвейбины», потому что, во-первых, так приличнее, а во-вторых, Министерство культуры РФ должно спать спокойнее), вот бы мне так… А дальше, значит, мелкий шрифт «Состав 100 % целлюлоза. Назначение: для личной гигиены ГОСТ Р 52354-2005»… Когда я буду умирать, после меня останется только похожий набор букв и цифр на шоколадках, презервативах, туалетной бумаге, ведерках с обойным клеем, на тысячах и тысячах сайтах строительных компаний… Квалификация-переквалификация, аттестация, обучение, стандартизация и сертификация ISO, вступление в СРО… Вот для кого пишут это все? Кому они вообще на «хунвейбины» нужны? Этикетка продукции должна быть прежде всего информативной для народонаселения… Ну ежу ведь понятно, что для «личной гигиены», а не для «внеличностной», «обезличенной» или «общественной». Зачем эта банальщина и штампы?

Вязкая, болотистая столица – тряслась, как желе, вздрагивала, не отпускала. Сизиф покачивался в вагоне. Все ехал по кольцу, все смотрел в заляпанное окно. Он был очень озабочен. Лицо выражало напряжение. Сизиф понимал: нужно торопиться, в сутках только двадцать четыре часа.

Удовлетворенная и сытая Лена сидела на соседнем сиденье смотрела «Дом 2» с айфона, который Сизиф ей в конечном счете подарил (потрачено восемьдесят тысяч на какое-то разрекламированное электронное барахло – сердце обливалось кровью, – но пришлось идти на уступки: супруга столько выпила крови из-за этого куска бряцающей застекленной стали последней модели, что все-таки выцыганила его). Но мало ей было айфона, нет же, сегодня ночью опять эта возня… И, блин, у нее месячные же, ну что за жесть? Вот могла еще пару дней потерпеть. За такие нечистые дела меня бы в древней Иудее побили камнями. Еще и в ночь на субботу ведь, ужас-ужас. Сизиф чувствовал себя опустошенным и уставшим, сегодня ему приснилось, что у него в квартире живет орангутанг с размалеванными розовой помадой губами. Орангутанга приходится постоянно кормить: бешеная обезьяна жрет букеты, коробки конфет и лакает мещанский полусладкий мартини. Под утро зубастая громила откусила Сизифу руку. Хорошо, что это был всего лишь сон… Сизиф уже давно не испытывал влечения к своей жене, но нет, все-таки сегодняшней ночью Лена после долгих упреков и истерик опять добилась своего: высосала до донышка, а сейчас сидит довольной кошкой и мусолит свой айфон, уставилась в дегенератский «Дом 2». Мартин Лютер говорил: три раза в неделю, а Розанов писал о том, что совокуплению место, когда внутреннее вино и гений вот-вот поднимется через край бокала… они оба просто мою потолстевшую Лену не видели – счастливые люди. И на пятидневке не работали… Да Лена моя так их за эти три раза оттрахала бы обоих, одновременно бы умяла, что там и бокал вдребезги, какое уж там вино, и, Господи Иисусе, какой там гений через край… Розанову хорошо рассуждать про бокалы, понятное дело, Суслова – женщина экстраординарная, казаков матом крыла, с красным знаменем бегала, да и после Достоевского она – интересно же – что-то, наверное, рассказывала про Федора Михайловича после секса… а моя что расскажет? Только про «Дом 2», стыдоба… хоть бы книжку какую прочитала, что ли? Господи, и как же мне осточертел этот МЦК – жру себя на нем уроборосом, болтаюсь по кругу, как проститутка… Эхма, скучно живем: то ли дело раньше, при царе-батюшке, вышел на Пасху, поздравляй хоть первого встречного и христуйся-целуйся, а сейчас скажешь «Воскресе» незнакомому, а тебе с ноги промеж глаз, на, мол, сука, я буддист, а потом с другого бока – бац по ребрам с развороту, на, мол, сука, я индуист, а потом Перуном по яйцам как шарахнут, держи, мол, сучара, я родновер, а атеист какой-нибудь вежливый просто сделает молчаливые выводы, что ты конченый эфиоп, и брезгливо сощурится… нет, тухло мы живем, братцы… нет в нас прежнего размаха и чистосердечия…

Лена вытащила из кармана Сизифа его телефон, начала листать фотографии, читать сообщения, проверять почту. Сизиф давно свыкся с тем, что его личное пространство было вконец погублено с тех самых пор, как он решился на женитьбу, поэтому сейчас даже не пытался сопротивляться, он только безмолвно, как скот на бойне, поводил своей бессловесной головой, сосредоточенно зажмуривался и пытался вспомнить, есть ли там какой-нибудь компромат или он все успел удалить. В эту секунду Лена резко подняла голову и впилась хищным взглядом в своего супруга:

– Так, я не пони-и-ила… а это что за блядь в кокошнике? Ты нормальный?! Опять у него телки какие-то на телефоне!

Лена сунула телефон Сизифа ему в нос – именно таким жестом, именно с таким выражением лица хозяева обычно макают котят в их мочу. На фотографии была по пояс изображена красивая белокожая женщина в черном элегантном платье с черными же тесьмами меха на запястьях и шее, с аккуратно уложенными волосами, накрытыми необычным головным убором с вуалью. Карие глаза задумчиво приопущены, нижняя губа чуть выпячена. Руки накрывали одна другую сжатыми пальцами: на безымянном правой руки и на левом мизинце золотые кольца. Широкий красный пояс очерчивал узкую талию. Мраморная кожа отливала бронзовым оттенком.

– Это не блядь, это божественный «Портрет дамы» Рогира ван дер Вейдена. Станковая живопись эпохи Ренессанс…

– Вот вечно ты всякую хуйню любишь, а ко мне у тебя слова ласкового не найдется… Весь телефон каким-то говном забит – и ни одной моей фотки…

Лена зевнула, хоть и обиженно, но все же с равнодушным видом, затем впихнула телефон Сизифа обратно в его карман, осознав, что, по существу, тревога была ложной. Поезд остановился. На «Бульваре Рокоссовского» вошло стадо баранов, две коровы, одинокая коза, лошадь и гусь. Сизиф посмотрел на животных и удивился тому, что лошадь была не подкована.

Безобразие, все копыта себе стопчет же… Бедное животное. Ну что за город? На всю столицу ни одного кузнеца.

Домашний скот расположился рядом с держателем для велосипедов. Бараны терлись друг об друга, потели, громко чавкали и мычали, разбрызгивая вокруг себя густую и вязкую слюну. Лошадь фыркала и лягалась, а корова начала срать под себя: тучный навоз падал на пол с влажными шлепками, разбрасывая душистые капельки на обувь близ стоящих пассажиров. Корова с тоской смотрела в окно и грустила. Коза со скукой дожевывала какое-то объявление, которое, видимо, сорвала где-то на остановке, и время от времени выдавливала из себя теплые горошины: по-домашнему теплый и нежный аромат щипал ноздри и мысленно переносил в деревню. Сизиф ностальгически вздохнул и вспомнил детство.

На следующей остановке вошел высокий худой мужчина – очень благопристойно одетый, может быть, даже слишком благопристойно. Особенно благопристойными были рубашка, застегнутая на все пуговицы, и высоко задранные короткие брюки, обнажавшие волосатые ноги в белых благопристойных носках. Высокий мужчина с аккуратно зализанными волосами и лицом попрошайки двинулся по вагону. Он шагал медленно, вглядываясь в некоторые лица. Иногда он останавливался и задавал пассажиру какой-то вопрос, потом двигался дальше.

Наверное, чем-то банчит. Чем-то благопристойным.

Приблизившись, попрошайка поймал Сизифа взглядом и склонился к нему с чрезвычайно интимным и задушевным видом. Правда, разговор получился немногословным:

– Вы верите в Бога?

– Пошел нахуй.

– Всего вам доброго.

Сизиф посмотрел в окно и тяжко вздохнул. Он задумался о смысле жизни и духовности.

Да, да, две вещи: звездное небо над головой и нравственный закон внутри нас… Это определенно так.

На станции «Белокаменная» вошла теща-поросенок: Сизиф сгруппировался, сжал кулаки и ягодицы, а теща помельтешила перед глазами, что-то потрогала, что-то понюхала и облобызала, что-то бегло оценила на глаз – смертоносным вихрем пронеслась перед Сизифом, Леной и Ванюшей, который устроился у отца на коленях и все смотрел в окно – а теща молниеносными, но очень влажными, пахучими вращениями пронеслась мимо, потом как-то резко остепенилась, поправила резинку от трусов, подтянув свои «апокалипсические рейтузы», и шагнула к соседнему ряду сидений, подняла подлокотники кресла, а затем благополучно приземлила свою пышную фигуру, спросила какую-то формальную чепуху о здоровье Ванюши, успокоилась, хрюкнула, достала из сумочки книжицу Гузель Яхиной и стала читать. Запах дерьма почему-то совсем ей не мешал. Теща вытянула толстые коротенькие ножки перед собой – поближе к печке – и шмыгнула носом.

В этом году Ванюша пошел в шестой класс. Совсем уже большой мальчик. Сизиф поглаживал сына по головке и трепал по спине, а мальчик разглядывал виды из окна и болтал ногами, которые пока не доставали до пола. В прямоугольном окне все знай себе мельтешили дома, столбы, магазины, какие-то понурые кирпичные будки и внушительные высотки с подсветкой. На очередной станции в вагон завалилось особенно много народу. Запахло свежеиспеченными булочками, которые очень органично дополнили запах животноводческого дерьма.

«Ростокино», наверное, проезжаем, тут вечно что-то выпекают.

Сынишка дернул Сизифа за рукав, так что пришлось доставать наушники из ушей. Neil Young исчез.

– Папка, а папк, а почему мы постоянно по кругу ездием?

Сизиф ласково взлохматил макушку мальчика.

– Потому что земля круглая, сынок…

– Папка, а папк, а когда мы уже приедем?

– Не знаю, сынок, думаю, скоро уже…

– Папка, а папк, а ты много в жизни видел?

– Бе-е-е-е-е-е-е-е-е-е-э-е-э-е-э-е-э…

Стадо баранов недовольно заблеяло. Было видно, что их раздражали частые остановки и бесконечная толкотня. Когда коза дожевала объявление, она начала вторить соседям.

– Ме-э-е-э-е-э-е-эхе-хе-хе-хэ-э-э…

– Конечно, сынок, в свои сорок семь я и Измайловский кремль повидал, и «Москва-сити» – вечером особенно красиво, и башню Останкинскую, и стадион «Лужники», да много всего сынок, очень много… всего и не упомнишь. В Москве станций не счесть же.

Теща-поросенок зашуршала каким-то нечистоплотными пакетиками и начала чавкать – хрустела и шамкала, как будто рыла пяточком желуди и грызла куриные кости. Запахло салом и сухомяткой. Лена всплакнула от очередной душераздирающей драмы на ток-шоу, долго и пристально вглядывалась в окно, как будто о чем-то вдруг размечталась, а через пару минут обратилась к мужу:

– Надо Ванюшу в спортивную секцию отдать…

– Да, я тоже об этом сижу думаю…

Сизиф посмотрел на мальчика.

– Ну что, Ванюш, чем хочешь заниматься? Хоккей, футбол, плавание, каратэ?

– Не знаю, папк, я не думал…

– Так ты подумай…

– Дорогой, так, может, его в лошадиный спорт отдадим?

– В КОННЫЙ!

– Ну да, а я как сказала?

– !!!

– Папа, не отдавай меня в лошадиный спорт – это страшно звучит.

– Не бойся, сынок, не отдам.

– Я не хочу быть лошадью.

– Ме-хе-е-хе-е-хе-хе-е…

– Да говорю же, не отдам, Ванюша… Сиди ты спокойно, не ерзай.

– Мы-ы-у-у-у-у-у-у-у-у-у… Бе-е-е-е-е-э-е-э-е-э-е-э-е-э…

– Пора бы уже мальчика на море отвезти, да и дочке моей тоже полезно будет на солнышке полежать, морская вода для кожи хорошо и волос…

– Эбигайло Федоровна, кушайте сало свое спокойно, Господь с вами. У вас Зулейха, вон лежит рядом, скучает по вам. Вы вот лучше почитайте – говорят, это для мозгов очень благотворно…

После кратковременного молчания пакетик вновь зашуршал, а чавканье стало еще более интенсивным – по экспрессивности издаваемых тещей звуков Сизиф чувствовал, что Ебигелевна сильно обиделась на его резкость.

– Сизиф, мне на эту зиму шуба нужна…

– Царица Небесная, шуба-то тебе зачем?! Мы с МЦК не вылезаем, в тепле все время сидишь… До работы рукой подать…

– Мы-ы-ы-у-ы-у-у-ы-у-у-у… хра-хра-гар-гар…

– Мое постоянное пребывание на МЦК – упрек тебе, между прочим. Уважающий себя мужчина давно бы купил супруге приличное авто. И вообще, будь ты нормальным мужиком, не задавал бы таких глупых вопросов… я прежде всего женщина – а мы носим мех не для того, чтобы согреться, а для имиджа… самоидентификация женского начала, проецирование его во вне…

– Хера себе ты заговорила… слов-то где нахваталась таких? Знаешь, я для самоидентификации и проецирования мужского начала во вне хочу «мустанг» себе купить – ядовито-фрейдистского фаллически-красного цвета, давай возьмем в ипотеку?

– Ой, какие мы остроумные, ну просто мать моя тарантелла… я умираю прям… ни черта не понимаешь… и никогда не понимал, дубина… какой же ты все-таки ушлепок, Сизиф… подумать только, и зачем я за тебя замуж пошла…

– А я говорила тебе, дочка: он жмот и неудачник – у него на роже всегда было написано, что он беспросветный лох… я в первую же встречу это поняла и отговаривала тебя долго…

– Эбигайло Федоровна, Господь с вами, вот вас не спросили, кушайте сало свое спокойно, говорю же…

Пакетик оскорбленно зашебуршал. Сопение и хрюканье стало более приглушенным, затаившимся, так что можно было ждать любой гнусности. Так и вышло: через пять минут у тещи после сала сильно вспучило живот, и Ебигелевна стала наполнять вагон своими густыми, жизнеутверждающими потоками – тещины газы обжигали ноздри, глаза заслезились. Они были гораздо более резкими, чем безобидно-ностальгический запах животноводческого дерьма.

– Лена, ты зубы Ванюши почистила?

– Нет еще, там у сортира очередь в отхожем вагоне… Да и вон стадо баранов, видишь? Весь вагон перегородили, суки. Не пройти – не проехать… Да что ты будешь делать, весь поезд ведь обосрали, свиньи. По уши в говне едем, как табор цыган просто…

– Вот сначала ребенком займись, а потом о шубах мечтай… шла бы лучше в отхожем вагоне очередь пока заняла… Ваня грязный, нечесанный, а ты в «Дом-2» с утра пораньше уставилась, как овца на прилавок с ромашками.

– Послушай, обсос-образина, я тебе когда-нибудь ногтем глаз всковырну точно и хуй на пятаки порежу! В гробу твои претензии видела, слышишь?!

– Закрой опахало, мандавошка бешеная, тут Ванюша вообще-то сидит, если ты забыла… следи за языком, курица трахнутая…

Господи Иисусе, если бы ты только знала, короста, как действуешь мне на нервы своей влагалищной тупизной…

– Папа, а кто такая мандавошка?

– Ме-э-е-э-е-э-е-э-хе-хе-хе-хэ-э-э…

– Это ругательное слово, не надо его использовать, мальчик.

– Мама, а кто такой обсос-образина?

– Это твой папа…

– Ты обалдела, что ли, шмара? Чему ребенка учишь, шлюха взбалмошная?… Ванюша, не обращай внимания, это мама так глупо пошутила.

– Папа, а что такое влагалище?

– Это твоя бабушка, сынок.

– Мы-ы-ы-у-ы-у-у-ы-у-у-у…

– Не трогай, мамутку, паскуда… не смей против нее внука настраивать, нехристь!!!

– Папа, а почему в вагоне так сильно пахнет какашками?

Последний вопрос остался без ответа. Запах тещиной утробы и вконец обленившаяся жена, потолстевшая после родов и так и не скинувшая лишнее, да и мысли о ненавистной работе, не говоря уже обо всех этих скандалах, окончательно доконали Сизифа. Ванюша был единственной отдушиной. Отец возлагал на него большие надежды.

Сизиф вперился в розовое, опостылевшее до чертиков ухо отвернувшейся супруги – если бы его кто-то увидел в эту минуту со стороны, то случайному свидетелю могло бы показаться, что Сизиф с трудом сдерживается, дабы не рвануться и не укусить женщину за ухо, чтобы вцепиться в него зубами, как в селедку, и теребить-теребить-теребить: с хрустом почавкивая и мурлыча.

В вагоне пахло сухомяткой, сладкими духами, говном и мещанством. Сизиф смотрел в окно и не понимал, «как», а главное «зачем» он оказался в этом страшном, Богом забытом и в ус-мерть, что называется, «в три жопы» засранном месте – какая-то обезбоженная круговерть – сплошное недоразумение… Но вот Ванюша покачнулся на коленке и своей драгоценной тяжестью внушил отцу, что по существу, все не так уж и плохо.

Сизиф поцеловал мальчугана в лоб и улыбнулся.

На станции вошла невинная девочка в розовой курточке, все с теми же белыми бантиками в косичках, все с тем же томиком Бориса Виана «Я приду плюнуть на ваши могилы», вся та же загадочная улыбка и рукоять ножа из кармана.

Действие второе

Явление I

Марк сейчас с трудом бы мог вспомнить, как давно он угодил официантом сюда – в этот паршивый, фешенебельный ресторан в одной из высоток «Москва-Сити». Два больших аквариума на всю стену: в одном среди пузырьков и декоративных водорослей мельтешат разноцветные рыбы, в другом – царапает гладкую гальку клешнями камчатский краб. Подсветка окрашивает воду в теплые полутона. Среди деревянных столиков суетятся осанистые официанты. Юркие лакеи выносят из кухни тарелки, ловко уложенные на одной руке – тщательно оформленные закуски, пряные деликатесы и салаты, похожие на икебаны.

Гостей пришло немного, больше всего работы досталось двум «старичкам» – Белицкому и Зырянову, обслуживающим банкет. Остальные с завистью косились на уставленный тарелками и бутылками стол – с растущим средним чеком, увеличивался и лакейский гонорар – чаевые. В зону Марка Громова сел только один гость и все никак не мог решить, что будет заказывать. Марк без дела стоял рядом с барной стойкой – оперся спиной на мраморную колонну, перемывал в голове косточки этим самым «старичкам».

Из всего персонала он всегда выделял Белицкого и Зырянова, ему по-своему нравилась (если это слово здесь употребимо) в них какая-та особая холуйская целостность и законченность. Оба лакея отличались свойственной им одним вальяжной дебелостью и сытостью, однако при этом они умудрялись быть расторопнее самых угодливых молодых официантиков. С состоятельными гостями «старички» держались со сдержанным обожанием и подчеркнутой корректностью, с теми же «нищебродами» или «христарадниками», как их иногда шуточно здесь именовали, которые приходили в слишком дорогое для них заведение, принимаясь дико экономить, Зырянов и Белицкий особенно не церемонились. Однако, унижая гостей второй категории, они делали это крайне утонченно и благопристойно, поэтому гостю, собственно, не к чему было придраться, и зачастую он даже и не понимал, что его бьют по щам и штопают лакейским каблуком так беспощадно, что хоть святых выноси. В способности старичков-лакеев выделывать своими языками сложные риторические пируэты было что-то адвокатски-иезуитское. Имелись, между прочим, и исключения. Один из завсегдатаев ресторана Николай Степанович, которого официанты прозвали «Миколка-сто рублев» – душа компании и, что называется, любитель женского полу, будучи достаточно весомой фигурой в торгово-развлекательном бизнесе, часто приходил в заведение с очередной своей содержанкой, которую он, вследствие давно уже изнемогшей мужской силы, редко когда пользовал по прямому назначению, а только «надевал на себя для форсу» и рассматривал, то есть чисто платонически осязал, немощно щупал, короче говоря, инерционно прилеплялся, как междометие, потому что до сих пор хочется, но уже не можется-не можется. Этот самый Миколка мог совершенно без счета прокутить здесь очень даже пышные суммы, но всегда, будто по стойкому нравственному убеждению, неотречимо и твердо, он оставлял на чай только сто рублей – стабильных и непоколебимых, как японская йена, сто вишнево-пепельных рублей с квадригой Аполлона и Большим театром на своем прямоугольном брюхе. Белицкий и Зырянов, при всем желании унизить и вежливо отрихтовать лысеющего щеголя и импотентного волокиту Ми-колку, все-таки ограничивались в отношении него лишь презрительно-предупредительными взглядами и жиденькой улыбочкой, опасаясь заходить дальше, так как за нечаянную обиду таких выгодных постояльцев управляющий рестораном мог оторвать и голову, и другое что прочее, поэтому умудренные лакейскими летами «старички» лишь отделывались от нежелательного гостя, сплавляя его на «халдеев-новобранцев». Остальных же экономщиков они жарили честь по чести, виртуозно, отменно так шинковали и мордоворотили (драли брезгливо, но со вкусом), щипали, как гусей, и шворили с беспощадной вежливостью, натягивали, как в наволочку в бога душу мать, в ребра, печенку и селезенку – всегда с официозной улыбочкой, всегда на «вы», глядя чаще всего не в глаза, а в переносицу гостя.

Марк Громов так не умел, впрочем, учиться этому искусству он и не собирался, ибо брезговал как всеми официантскими штучками, так и самым местом, куда угодил в силу временных финансовых трудностей. Будучи художником, Марк очень страдал из-за того, что вынужден носить унизительный фартук и эту совершенно плебейскую бабочку. Тем удивительнее было ему наблюдать за тем, как демонстрируют чувство собственного достоинства Белицкий и Зырянов – редкий монарх носил свою корону с такой торжественной грацией, с какой эти двое таскают на себе лакейскую шкуру.

Эдвард Мунк страдал от галлюцинаций и мании преследования, Врубель сошел с ума, измученный Ван Гог прострелил себе грудак из револьвера, поздние Гоголь с Толстым – навязчивые проповедники… вызывали усмешки и недоумение, Микеланджело – восторженный аскет, Кафка – целомудренный неврастеник; Бодлер – изломанный красотой сифилитик… помешательство, страхи, паранойя, петли на шею, передозировка, галлюцинации, простреленные виски, депрессии, робость, оголенные провода рефлексов-нервов-переломанных костей-противоречий – короткое замыкание – фортификация ужаса – а эти пустышки смотрят непоколебимыми фараонами, неотразимыми и гармоничными, как розы, симметричные, как Тадж-Махал: нарисованные на картинке полубоги, отказавшиеся от своего пантеона ради подноса и чаевых… такое ощущение, что лакейство для них лишь разнообразие досуга, как лупанарий для Мессалины, а вне ресторана они, по меньшей мере, правят империями, почесывают глобус заместо яиц и переставляют материки…

Скучающим взглядом Марк смотрел в ресторанную залу, косился в натертую прозрачность стеклянных стен: за ними дефилировали нарядные покупатели торгового центра, в котором находилось заведение.

В каждом ресторане есть хотя бы один официант – оправдание своей профессии – пятьдесят содомских праведников – треклятая совесть, нанятая на почасовую оплату девочка с гонореей и целомудренными косичками: цветные резиночки, клетчатый фартук, очочки отличницы и тщательно уложенные канатики волос, по мановению мизинца раздвинутые ноги замызганной розовой щели – хрю-хрю… жух-жух, пузырящийся клич сливного бочка, органный, трубный клич сантехники – брюшная увертюра… этот один, реже несколько человек почти не крадут, доедают в посудомойке только самые изысканные объедки гостей, доносят на коллег лишь в самых исключительных случаях, не частят шушукаться со сладострастно-ядовитым брюзжанием слюны, а когда берутся за это, то без удовольствия… то есть почти насильственно, с трудом одолевая свои безукоризненные, сложнейшие нравственные категории, рожденные сердечной «бицепсой», похожей на инкубаторную селезенку… короче говоря, настоящие исихасты… прожженные назореи шестого разряда – к мертвечинке не прикосашеся, волос не остряжеши, девчин не щупавши и не лобызавши, с мужчинами не возлежаши, и да не преткнеши о камень ноги свои, и не убоишися от сряща и беса полуденнаго… черных поясов и десятых данов пустынники, генеральские чины-эполеты на покатых плечах и в высоких челах, обузданные чресла, одухотворенные мошонки… «жи-ши» пиши с буквой «и»… Мать честная, святые угодники, Аполлона Бельведерского за мочку уха, да они просто няшки – могут иногда даже не лгать в глаза… в глаза-в глаза мне смотри, сукин сын… в глаза, отродье! говори, когда, где и кем был завербован?! Враль с вдохновением, враль со вкусом, не трогая барабанные перепонки и щитовидную железу. Одним словом, чистокровная добродетель. Хвост пистолетом, гуттаперчевые ценности… Матерые шраманы, бодхисаттва с кастетом за пазухой, так, на всякий случай, все-таки электрички, все-таки Подмосковье, мало ли кому нос сломать или там даже пиво хотя бы открыть не зажигалкой же, в конце-то концов, ради всего святого, оставьте меня в покое… на Ленинградском шоссе минет в резинке за тысячу рублей, секс – полторы – за «вертолет» с двух сторон доплата тысяча – Вселенная расщепляется, Господь создал мир за шесть дней, а на седьмой почил, в начале было Слово, розовые пупочки, манна небесная, дважды два четыре, вилка – слева, нож – справа, десертную поварешку – в задницу… вчера у подъезда кормил голубей-каннибалов – бросал им кусочки вареного яйца, и вот хоть бы один возмутился, сукин сын, хоть бы один, стервец, поперхнулся, нет же, нет же, нет, ворковали и жрали за милую душу, вопреки всей генетике… жил-был в одной стране один очень сомнительный прожиточный минимум, как-то раз он вдруг повстречал еще более сомнительный МРОТ – во время встречи МРОТ держал себя как-то свысока, я бы даже сказал, крайне не интеллигентно он себя держал, мало того, что от него несло сивухой, так он элементарно отказался просто подать руку, но прожиточный минимум был не горд, что и говорить, скромный парняга из рабочей провинции, поэтому он не злился на хамство МРОТа, можно даже сказать, что тайно симпатизировал ему или, чего пуще, даже испытывал к нему определенное сердечное чувство, несмотря на все былые обиды и прошлые перипетии, однако, как говаривал бывший министр просвещения и пропаганды Германии доктор Геббельс: «любовь в любящем, а не в любимом»… поэтому МРОТ только фыркнул, махнул еще одну рюмашку, наступил прожиточному минимуму на поджелудочную железу и был таков… профессия халдея – это вам не шуточки, господин полковник… здесь дело сурьезное, досточтимый барон фон Клоп… да, что ни говори, глядя на это холеное самоуважение Белицкого с Зыряновым, можно прямо-таки задохнуться от вдохновения… Ну, а слово лукавое да простится, ибо совсем без лжи в общепите даже как бы и неприлично, товарищ майор, то есть давно бы и разогнали уже весь российский общепит без эрегированных рапсодий – ложью ресторан рожден, вскормлен, на нем, собственно, ныне, присно и во веки веков стоит, аминь… Ложь – это признак профессионального комильфо.

Российская Федерация – есть демократическое федеративное правовое государство с республиканской формой правления. Человек, его права и свободы являются высшей ценностью. Признание, соблюдение и защита прав и свобод человека и гражданина – обязанность государства. Носителем суверенитета и единственным источником власти в Российской Федерации является ее многонациональный народ… Российская Федерация – социальное государство, политика которого направлена на создание условий, обеспечивающих достойную жизнь и свободное развитие человека. ТРУД – дело чести, доблести и ГЕРОЙСТВА – КАЖДОМУ СВОЁ, да в конце-то концов, один раз живем, господин подпоручик!!! ЖИТЬ СТАЛО ЛУЧШЕ, товарищи, ЖИТЬ СТАЛО ВЕСЕЛЕЕ! Доведение лица до самоубийства наказывается ограничением свободы на срок до трех лет, либо принудительными работами на срок до пяти… Аже выбьють зубъ, а кровь видять у него во ртѣ, а людье вылѣзуть, то 12 гривенъ продажѣ, а за зубъ гривна… Студентики выпадают из общей картины, ибо залетные персоны и надолго не задержатся. С ними в атмосферу ресторана нет-нет и пробьется что-то живородное… гортанный смех, легкая походка, ясный взгляд, сухое уютное рукопожатие… и иже с ними. На днях объявляют список финалистов конкурса при Академии художеств, царица Иштар, совокупи и помассируй… даже если не выиграю, все равно через месяц, край – два, уволюсь нахрен, иначе кончусь, хватит с меня этого папье-маше!

Гость наконец определился с заказом и пальцем подозвал Марка.

Да за одно то, что я вынужден реагировать на эти пальцевые подзовушки, мне пожизненную ренту надо, бесплатное молоко и психоаналитика с сигарой.

Громов шагнул к гостю, с трудом скрывая раздражение.

Батюшки, сватушки! Выносите, святые угодники! В эти две недели высечена унтер-офицерская жена! Арестантам не выдавали провизии! На улицах кабак, нечистота! Позор! Поношенье!

– Здравствуйте, что будете заказывать? – достав из переднего кармана фартука блокнот, Марк приготовился записывать.

Гость беззаботно почесал подбородок теми же самыми пальцами, какими только что пренебрежительно подозвал, даже не подозревая, что секунду назад ударил этими пальцами по лицу, воткнул эти ногти в алую мякоть сердечной мышцы, расцарапал глаза и селезенку.

– Мне, пожалуйста, апельсиновый фреш с ромом и стейк рибай.

– Какая прожарка? – делая набившие оскомину своим однообразием записи, снова небрежно, снова кривым почерком, тогда как Марк умел писать очень красиво.

Гость прищурил глаз, как будто что-то мысленно взвесил.

– Medium… Кстати, скажите, а у вас вообще все мясо привозят из Новой Зеландии или только что-то конкретное?

Марк смотрел в сытые уверенные глаза гостя, карие и невозмутимые, как Марианская впадина – глаза простодушно ждали ответа – эти глаза всегда привыкли получать ответы.

Просто не говорите. На столе, например, арбуз – в семьсот рублей арбуз. Суп в кастрюльке прямо на пароходе приехал из Парижу; откроют крышку – пар, которому подобного нельзя отыскать в природе… Как приличный официант из приличного заведения я должен сказать, что все мясо из Новой Зеландии – так написано в меню, – но вся беда в том, что я не приличный официант из приличного заведения, то есть я вообще не официант, не профессионал и даже не пошлое комильфо с притягом за мочку уха, а значит, как плохой официант и в соответствии с этим – честный человек, не могу не открыть этому гостю страшную тайну происхождения наших млекопитающих… Ну какая, какая, царица Иштар, Новая Зеландия, милый ты мой гость, если это самые что ни на есть наши постсоветские буренки с патриотично-меланхоличными очами? И главное, скажи мне, скажи, почтеннейший ты мой гость, вот чего ради стыдиться их говяжьего гражданства? Ну напиши ты, как есть! Но нет же, нет же, нет, слишком не доверяет русский холоп производству своих собратьев… Ну какая еще Новая Зеландия, если начальство не может раскошелиться даже на корм для камчатского краба, заточенного компрачикосами в гигантском аквариуме на потеху чавкающим гурманам?

Гость терпеливо ждал ответа от задумавшегося официанта, а Марк перевел глаза на пухлолицего менеджера, который записывал в свой анафемский блокнот какие-то отъявленные мерзости.

Милейший ты мой гость, да что такое краб? Кто будет заботиться о питании краба, если сами сотрудники ресторана, являющиеся по большей части представителями человеческого рода, питаются отбросами, приготовленными руками специально обученной затрапезной бабы – поварихи Зои – практикующейся на разбавлении еды водой, воздухом и силой мысли, так что даже почтенная гречневая и драгоценная рисовая каши ее производства могли бы привести в ужас любую детдомовскую столовку или харчевню какого-нибудь муниципально-решетчатого казенного заведеньица?

Наши дети не должны болеть ПОНОСАМИ! Утром зарядка – ЗДОРОВЬЕ В ПОРЯДКЕ! Вступайте в ряды продиспансеризовавшихся!

Хотя нет, один раз, помнится, каша была вкусной… Да, совсем как вчера помню… До сих пор еще не улеглись разговоры о том, как однажды донельзя обыденным, ничем не примечательным утром на завтрак вдруг подали вкусную манку. Потрясенные сотрудники вкушали и пищеварили, смущенно переглядываясь и как-то нервно озираясь по сторонам… ожидали после завтрака непременной подлости-расплаты за вкусную трапезу, будь то отравление, расчленение, увольнение или хотя бы всеобщие штрафные санкции, но, как назло, ничего не произошло, никого не убили, не похитили и даже не изнасиловали, так что день минул так же, как и все другие, прочие, поперечные… После произошедшего пищевого эксцесса по углам по щелям по амбарам по сусекам расползался обескураженный шепоток – среди потрясенных лакеев закрепились две версии. Одни поговаривали, что тучная персональская повариха наконец-таки испытала оргазм, но из этого логично вытекал другой вопрос: «Какому конченому человеку сей акт был под силу, а главное, что именно должно произойти в жизни пусть даже самого задрипанного мужичонки, чтобы он решился на подобный пассаж?» – было совершенно очевидно, что данная теория ни что иное, как наглая безосновательная сплетня – гнуснейшая из гнуснейших, архискверная и во всех отношениях клеветническая теория, поскольку никто и никогда не мог совокупить затрапезную бабу Зоечку даже под угрозой расправы или Страшного Суда, однако до сих пор находятся те, кто в курилке поддерживает именно эту теорию; другие утверждали, что все гораздо прозаичнее, скажем так, более механически, то есть более приближено к всемирному закону тяготения – так как, скорее всего, здесь нагрешил господин Ньютон, и слабосильная рука разомлевшей от пищеварения женщины дрогнула в самый неподходящий момент, воследствие чего из стакана с манкой высыпалось слишком много крупы… В любом случае, с тех самых пор сотрудники знали: на самом деле затрапезная Зоечка умеет готовить, просто она специально обучена не использовать свои способности, чтобы не распылять по пустякам кулинарный дар и экономить продукты… Но не думайте, не думайте, милейший вы мой гость, будто я пытаюсь клеветать на добрую нежную чуткую повариху нашу Зою, ибо собственными глазами видел, что не чуждо, не чуждо женщине сей и милосердие, и человеколюбие, и другое что прочее щепетильное, трепетное там, разное сантиментальное в общем миросозерцании и других естественных отправлениях и нуждах – несколько недель назад возле склада Зоечка подкармливала таракана, глядя на него с внимательным умилением грустных глаз. Повариха бросала ему колбасные катышки и пыталась погладить блестящую спинку пухлыми мукомольными пальчиками, но оранжевый толстяк проявил редкостное равнодушие, убежав, как ни в чем не бывало – клянусь вам, милый гость, он убежал и был таков, шельмец… но все равно, все равно от картины сей исходило что-то нравственно возвышенное, почти богоприсутственное, да-да, я не шучу.

НЕ БЕЙ РЕБЁНКА – ЭТО ЗАДЕРЖИВАЕТ ЕГО РАЗВИТИЕ И ПОРТИТ ХАРАКТЕР.

Уничтожим кулака как класс.

Марк снова посмотрел гостю в глаза и убрал блокнот обратно в фартук.

– Вы знаете, я не в праве этого говорить, но на самом деле наше мясо из Воронежской области…

Как?! Что?! Почему?! Возмутительно! Коня, коня, полцарства за коня!

Пока фыркающий гость собирал со стола свои вещи-манатки, чтобы уйти, Марк отвернулся в сторону аквариума, откуда сосредоточенно, как-то злопамятно глядел голодный краб, вздрагивающий в предсмертных конвульсиях и недоброжелательно шамкающий хелицерами. Когда мимо ярко подсвеченного аквариума, заполненного бутафорскими красотами подводного обиталища, пробегали официанты с подносами, казалось, краб провожает их злобно-прищуренным взглядом, стараясь запомнить лица всех этих людей, чтобы сегодня же ночью жестоко отомстить за свое унижение и тот голод, на который его обрекли.

Гость ушел, и Марк Громов принялся сервировать стол – тупой труд, достойный дрессированной обезьяны: с началом смены натирать вафельным полотенцем бокалы и сворачивать текстильные салфетки в зоне своих столиков, потом в течение всего дня во время бизнес-ланчей убирать эту растреклятую полную сервировку, которая понадобится только вечером. Вот гость располагается за столом – унеси, вот он уходит – поставь на место. А пока обслуживаешь гостей, эти сукины дети – хитрожопые коллегилакеи-ублюдки – постоянно норовят стянуть твои закрученные салфетки и натертые бокалы, временно отложенные в стейшен, чтобы выставить их на свои столики.

Менеджер подозрительно сфокусировал на Марке свои микроскопы:

– Что там такое было? Почему гость ушел? – за каждым его словом слышался звон монет и шелест свежеотпечатанных купюр.

Громов бегло глянул на подлый синенький галстук менеджера.

Шик-шик-шик. Трень. Раз, два, три, четыре, пять и много-много нолей. Вжик-вжик.

Художник равнодушно поднял глаза на физиономию менеджера – смерил вопросительным взглядом амбициозное ничтожество, видящее смыслом своей жизни, вершиной духа и материи должность управляющего, а может, даже собственное заведение, собственные крабы, которых можно морить голодом, и собственные лакеи, которых можно кормить водой с воздухом и манкой, а все ради одной великой цели – смакование, дефекация и чавканье цивилизации, а вместе с тем, вместе с тем много-много нолей личного дохода и изобилие бархатного пространства.

Вжик-вжик, мой милый калькулятор. Вжик-вжик, моя прелесть!

НЕ ПОЗОРЬ свиное звание! Свердловский СОВНАРХОЗ.

– Я сказал ему, что наше мясо не из Новой Зеландии…

Менеджер посмотрел на Марка так, как будто у Громова изо рта торчала мертвая человеческая ступня.

А ведь Новая Зеландия – страна моей мечты… Билет в один конец стоит, ни много ни мало, семьдесят пять штук, но какие это виды, прости хосподи, царица Иштар! Какая это красота! Когда-нибудь, ах, если когда-нибудь… Такое ощущение, что судьба решила побесить меня этим несуществующим мясом из страны, мысли о которой для меня, как вечерняя молитва за закрытыми дверьми…

РЕЛИГИЯ – орудие классового гнета.

РЕЛИГИЯ – тормоз пятилетки. Руки прочь от клонирования, мракобес. НЕ ДАДИМ в обиду научный прогресс!

Будет кто иноверцы, какия ни буди веры, или и русской человек возложит хулу на Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, или на рождьшую Его Пречистую Владычицу нашу Богородицу и Приснодеву Марию, или на честный крест, или на Святых Его угодников, и про то сыскивати всякими сыски накрепко. Да будет сыщется про то допряма, и того богохулника обличив, казнити, зжечь.

РЕЛИГИЯ – яд, береги ребят.

А будет какой бесчинник пришед в церковь божию во время святыя литургии, и каким ни буди обычаем божественныя литургии совершити не даст, и его изымав и сыскав про него допряма, что он так учинит, казнити смертию безо всякия пощады.

Менеджер посмотрел на Марка с ужасом и отвращением, сделал пометку в анафемском блокноте и достал из своей папочки, лежащей на баре, штрафной бланк, куда вписал напротив фамилии Марка «500 рублей за разглашение коммерческой тайны».

Теперь буду знать, как юридическим языком называется простая человеческая ложь – «неразглашение коммерческой тайны». Голову даю на отсечение: когда Понтий Пилат умывал руки, он тоже что-нибудь в этой манере себе нарефлексировал.

Говорящая голова менеджера с подленьким синим богомерзким галстуком отвлекла художника от размышлений:

– Марк, ты понимаешь, что семимильными шагами идешь к увольнению?

У этого недоноска под названием Миша сейчас такая рожа, какая бывает у вегетарианца, если подойти к нему в кожаной куртке и, обсасывая куриную ножку, спросить, где-где, уважаемый, скажите, пожалуйста, где мантов можно покушать?

Художник не удержался и широко улыбнулся, вызвав полное недоумение менеджера.

– Тебе это кажется смешным? – волосатые ноздри менеджера взволнованно засопели.

О славный царь Аид, о святейшие воды Тиамат, дайте же ему крепкого здоровья и всяческого благополучия… Милый ты мой калькулятор, ну что мне твое холопское увольнение, скажи-ка на милость, кликуша ты моя яхонтовая?

СТАНЬ УДАРНИКОМ коммунистического труда!

Художник зевнул.

– Если начальство решит меня уволить, я преспокойно уйду отсюда с чистой совестью и ласково помашу вам всем платочком, – не глядя в скотиноподобные глаза калькуляторного Михаила.

…Отряхнув прах от ног своих – надо было добавить, ну да ладно, не нужно усугублять и без того прескверно складывающуюся карьеру полового. Сказал только то, что сказал, без библейских цитат и патетики. На том и будет с этого люмпена.

Менеджер разбух, напряженные жилки, потовыделение, расширенные сосудики, молоточек пульса. Тук-тук. Как бодрая красная головка дятла на древесной шкуре. Тук-тук-тук-тук-тук-тук. Попытка менеджера подобрать необходимые слова в прорехах своего внутреннего словаря, глазки тужатся, нахмуренные бровки. Ягодицы Миши чуть подрагивают. Менеджер пытается включить большого начальника.

Лидерская жилка, дисциплина, харизма. Умение себя подать, как же там? Как же? Богатый и бедный. Заповеди успеха. Сдержанность – умение прогнуться и боднуть, чмокнуть или чпокнуть, лизнуть, перешагнуть через макушку. Погрозить пальчишкой, свернуться калачишкой. Мимикрия. Потребительская мечта. Цыганская расщелина. Хлюп-хлюп-хлюп. Шмак-шмак-шмак. И труляля. Шаг вперед за звездой кочевой… нананэ-нананэ-нананэ.

– Позевай мне еще… – менеджер выдавил из себя первое попавшееся, не нашедши ничего более весомого.

Бармены натирали бокалы, пшикали на стойку красного дерева из баллончиков с лаком и мусолили ее солидную гладь тряпками. Разноцветные этикетки бросались в глаза, плотно составленные пузатые и тонкие бутылки переливались на свету черно-зеленым и белым.

Глядя в эти свинячьи менеджерские глазки, прямо-таки нервно осязаю, что у нашего Миши врожденный дар, и его катастрофическая нереализованность… двадцать первый век определенно не для такого деятельного создания. О Ахура Мазда, скажи, поведай мне, горемычному, сколько же среди наших нежноруких мальчиков с мягкими подбородками и красивыми галстучками несостоявшихся деятелей-надзирателей какого-нибудь Бутугычага или Аушвица?.. В Москве профессиональный киллер стоит около трехсот тысяч, отморозок – возьмется убрать и за тридцатку (приличные Tissot с хронографом и то дороже стоят) – надо принять к сведению этот нюанс, киллер – вещь нужная, это не какой-нибудь там диплом о высшем профессиональном образовании, авось и пригодится…

В будущем калькуляторный Миша добьется своего: будет жить долго и счастливо, не тужить – через несколько лет он станет управляющим другого ресторана, правда, менее респектабельного, а в 2025 году откроет собственное заведение, женится на дородной официантке, у них родятся двое кенгурят, один поскачет отцовой тропой, другой – пяти лет от роду – в деревне схватится руками за бензопилу и останется инвалидом на всю жизнь. И я там был, мед-пиво пил, по усам текло, в рот не попало.

Марк поставил свою подпись в графе штрафов и поторопился отойти в сторону, чтобы не опуститься до изощренного членовредительства и оскорблений.

А то я эту братию знаю, с ними только зазевайси… в раз трахнут крестовой отверткой в жопу, а потом на левой ягодице циркулем выцарапают: «С коммунистическим приветом!»… поди после этого доказывай всем, что не верблюд.

Презрительно-фамильярное «позевай мне еще» – он пропустил мимо ушей.

Побои или иные насильственные действия, причинившие физическую боль, но не повлекшие последствий, указанных в статье 115 – наказываются лишением свободы на срок до двух лет…

Громову нельзя было терять работу, по крайней мере в ближайший месяц – накоплено слишком мало денег, чтобы можно было спокойно засесть за давно задуманную дилогию «Распад» и «Восхождение». Он прошел вдоль длинного аквариума, занимавшего половину стены ресторана. Бросил беглый взгляд на камчатского братца по неволе и несчастию. Тучные рыбы, которых, в отличие от краба, все-таки кормили, так как они носили статус постоянных деталей интерьера, виляли хвостами и чесали свои кольчужные брюшки о бутафорские кораллы и обомшелые замки.

Проходя мимо трясущегося в голодной истерике краба, занимавшего отдельный аквариум, Марк присмотрелся к его глазам. Несмотря на гадливое отношение ко всем насекомым, моллюскам и прочей ракообразной ползуче-сосущей братии, Громова передернуло все же не от отвращения, а от сострадания.

Голод не тетка… Завтра же попытаюсь отпроситься в зоомагазин и купить для бедолаги корма… несмотря на саблезубый график, составленный будто в насмешку над Александром II, и лютый недосып, все-таки куплю… не могу смотреть, как бедняга издыхает… ну не продадим мы его за двадцатку, у гостей тоже кошельки не резиновые… так и сдохнет с голода, а на нас, офиков, его себестоимость повесят в конце месяца, раз продать не смогли… Хотя, может, все-таки приспичит какому-нибудь банкетнику патлатому увесистой мошной тряхнуть… Ах, чтоб тебя, Москва-сити… в 16 веке на Руси где-то числилось местечко – овраг Блядейский отвершек – о достославный, премудрый русский языче… нет, не перевелись отвершки на земле русской… На пешеходном мостике «Багратион», в нескольких минутах отсюда, скульптура Эрнста Неизвестного «Древо жизни» – стояла в огромной зале, никого не трогала, нет, вот поди ж ты, надо было сверху какую-то восточную сказку захерачить, ресторан «1001 ночь», чтобы наглухо закрыть 50 лет трудов великого художника – нет, такое только в овраге Блядейский отвершек мыслимо… Ой, ну будет, будет тебе, Марк, наивный ты провинциалишка! Шесть лет в Москве живешь, а все не привык к этой лохотронной солидности окружающей тебя действительности… как в первый раз, в сам-деле… здесь выгоднее попасть под машину, чем, скажем, к стоматологу… Заявишься в частную клинику, так разве что карманы не выворачивают… С лету как-то предложили брекеты поставить – я даже рта не успел открыть, «здравствуйте» не сказал, какой там, только в кабинет вошел, а стоматолог стоит, руки моет, и на меня вполоборота глянул так… о, говорит, брекеты надо срочно ставить – это он, видимо, по походке понял, вообще в Москве хороший стоматолог может даже по обуви пациента понять, какой курс лечения нужно назначать… если обувь дорогая, то и со здоровьем шутки плохи, надо серьезно браться, тут и брекеты можно поставить и пару пломб на каждый зуб шлепнуть, а еще лучше заменить свои никчемные и бренные кости на какое-нибудь керамически-протезное ноу-хау – известное дело, береженого Бог бережет… если же ботиночки хлюпенькое дермецо с рынка, то стоматолог может даже и руки пачкать не станет, в рот даже не посмотрит, пробурчит, что «здоровы» и отправит на все четыре стороны от греха подальше, все-таки клятва Гиппократа – дело нешуточное, хотя сейчас, по-моему, не клянутся… у меня ботинки обычно стильные всегда, поэтому и предложили зубы выравнивать. Я говорю, что вы, что вы, нет, я три года назад только брекеты снял, студентом носил, мучился, все ровные теперь, хоть в рекламе снимайся… стоматолог даже обиделся на мою легкомысленность, но когда в рот заглянул, все же признал весомость моего аргумента, однако на всякий случай решил надавить: «Ну вы все же подумайте, брекеты это очень благотворно… положительно вам заявляю… во избежание регресса… вам же хорошо будет, рекомендую, давай-давай, хули ты, как целка ломаешься?»… Нет, что и говорить, Антон Павлович такой гнусности бы не простил. На порог бы, может, еще впустил, сукина сына стоматолога, но простить ни за что бы не простил… может быть, даже в рожу бы плюнул, а Венедикт Васильевич срать бы рядом с таким стоматологом не сел… Кстати, в «Москва-Сити» кукольный бордель открыли, одна кукла даже с интеллектом… дает за семь тысяч в две дырочки… а главное, говорит при этом какие-то умные вещи… может быть, цитаты из Вергилия или выдержки из «Феноменологии духа»… остальные куклы умом не блещут, поэтому они дают только за пять тысяч… зато тоже в две дырочки, что немаловажно… ничего не скажешь, ценовая политика достаточно справедлива: разум всегда был в цене. По одежке встречают, а провожают… и так далее…

Застекленная шипастая бизнес лапа из-под земли – небоскребная клыкастая пасть, впившаяся в небо. Гомеостаз, золотая телятина, Москва-сити – доморощенный фаллос-полубог, застекленный культ валютной эрекции… Показать Фрейду с его невинными поездами и деревьями, он вздрогнет и завизжит в припадке. Деловой центр «Мне-мне-мне! Хочу всего и сразу. Клац-клац, мое! Отдай! Здесь и сейчас-city»… Раздувают ноздри на денежные знаки. Щерят пасти. Высота вавилонской башни Этеменаки – 91 метр, башни Восток – 374. Ха-ха! На рекордно высоких этажах взбесившиеся амбиции кукловодов, рабов и жрецов американо-цыганской мечты, потребительски-первобытная мораль, прости хосподи! Глазированные дорогими костюмами держиморды, зализанные воском конокрады, а внизу у подножия ресторан с умирающим от голода крабом и сгорбленной, атрофированной молодежью, жрущей объедки гостей, вуаля!

От Москва-сити, взирающего по сторонам своим благопристойно-зловещим оком, по городу метастазами расползалось всепоглощающее желание: зарабатывать без конца, зарабатывать любыми путями, зарабатывать, зарабатывать, зарабатывать больше, чем можешь потратить… Осиным роем это желание носилось по Москве от торговых центров и модных бутиков к деловым и застекленным гробам, как от улея к улею, металась кишащая мириада и застилающая солнечный свет крылатая требуха.

Громов опустил глаза на неприбранный столик, торопливо собрал грязную посуду и скрылся на мойке, где царило чавканье Дамира, со счастливым смаком доедающего оставленный гостем кусок черной трески с трюфельным соусом. Делая это не торопясь, с подчеркнуто гурманским чувством, он явно кичился своей гастрономической добычей перед завистливо поглядывающими на него коллегами и посудомойщицами. Дамир проводил сыто-любопытствующим взглядом кусок штруделя, оставшегося в тарелке Марка, дождался, когда тот поставит грязную посуду на железный стол, как того требовала неписанная официантская этика, а после, ласково причмокивая, когда убедился, что брезгливый Громов в очередной раз пренебрег объедками гостей, переложил кусок к себе, обеспечив собственному чреву надкушенный десерт.

Боковым зрением Марк почувствовал на себе трусливо-презрительный взгляд, каким обычно смотрят из темных щелей, становясь тем наглее, чем темнее и неприступнее эта щель. Громов знал, что все официанты-любители объедков ресторана ненавидят его за гадливый ужас перед их излюбленным таинством поедания garbage, считая это барской замашкой и легкомысленной претензией бонвивана: так людоед, должно быть, смотрит на вегетарианца. Когда Марк увидел Дамира впервые, тотчас сказал себе мысленно: «Он доедает объедки» – это первое, что пришло в голову художника при виде Дамира – матерого официанта прожженных привычек. Подобный факт стал для Марка открытием: ранее он бы никогда не подумал, что любые повадки и склонности человека настолько отчетливо выпячиваются на его физиономии. Впрочем, доедали объедки почти все официанты, но, видимо, только Дамир делал это по глубочайшему личностному убеждению, так что в его чертах эта нечистоплотная тяга проглядывала особенно сильно: с губ неизменно, почти что зримо свисала призрачная сопля недоеденной пищи, а пыльные глаза дворового пса вызывали желание бросить кусок колбасы.

Другая категория официантов не переносила Марка на дух, потому что возмущалась его явной непрофессиональностью: как-то раз он легкомысленно обозвал закусочную тарелку – «блюдом», а пирожковую тарелку – «блюдечком» (велика ли разница, нет, ну если по существу, то есть без этикетного фанатизма, семи вилок в зубах и рощи бокалов?), несколько глаз вперилось в него с суеверным ужасом, будто он совершил смертнейший из грехов или величайшую подлость; когда же Марк разместил хлебную корзинку у себя между локтем и животом, чтобы вынести сразу несколько заказов, а руки были полностью заняты тарелками, о нем вовсе начали ходить анекдоты, как о совершенно конченом человеке. Если Громов во время обслуживания попадал впросак, задерживал вынос блюда или по ошибке приносил не то, которое было заказано, а взбешенный гость, как следствие, начинал брюзжать на него слюной, другие официанты, проходившие мимо, даже зажмуривались от удовольствия, замедляли шаг и нежно раздували свои трепетные ноздри, вдыхая сладкий аромат чужих переживаний и унижения.

Громов бегло покосился на Дамира и с равнодушием вышел из посудомойки. Художник с каменным лицом прошелся среди столиков, улыбнулся нескольким гостям и обменялся парой любезностей. Завернул в гостевой туалет, намылил руки, поднял взгляд на отражение в зеркале с медной рамой – собственное лицо казалось чужим, изросшимся – будто на секунду оно скомкалось, став не по размеру. В глазах кровоточил болезненный блеск, зрачки широко раскрыты. Марк ополоснулся ледяной водой, смочил лицо и шею. Настороженно посмотрел в свои уставшие глаза с набухшими от капель ресницами, сплюнул в раковину и вернулся в ресторан.

Пока у Громова не было гостей, он разговорился с хостес – эффектной блондиночкой в облегающем платье, которую звали Эльза. В ее обязанности входило грациозно провожать гостей до столиков, сдабривать обаятельной улыбкой, книжицей меню и демонстрировать свои соски, выпирающие сквозь плотную, но очень тонкую ткань платья: Эльза не признавала нижнего белья, должно быть, по религиозным убеждениям, а может, из каких-то иных философских или политических концепций. Стоило Громову подойти, девушка тут же с энтузиазмом пошла шерстить языком: обрушила на голову художника ворох простодушных жалоб, связанных с буксующим периодом ее личной жизни, так как на данный момент она не имела ни единого спонсора. В лучшие времена Эльза каждую неделю спала с тремя толстосумными особями, сейчас же только ностальгически-слезливо вспоминала, как полгода назад с легкой руки расписывала график встреч со своими кормильцами, чтобы последние не узнали о существовании друг друга. В связи с этим девица, собственно, и подалась в профессию хостес – на ловца и зверь бежит, как говорится.

Нужно отдать ей должное: Эльза не являлась стереотипной куклой с атрофированной личностью, наоборот, ее суждения порой отличались остроумием и даже оригинальностью, а чувство юмора – задорной подвижностью и свежестью, кое-чего она смыслила и в настоящем искусстве – Громов очень ценил ее любимых художников Тулуза Лотрека, фон Штука и Эгона Шиле, автопортрет второго они как-то очень живо обсуждали (запечатлевший себя мастурбирующий Шиле у обоих рождал много вопросов и предположений – декадентский эпатаж? Одиночество? Нарциссизм? Или просто мужик подрочил перед зеркалом и решил себя нарисовать?)

Девушка не раз высказывала при Марке достаточно тонкие замечания о фильмах Питера Гринуэя, Кшиштофа Кесльевского, Куросавы, Бергмана, Михаэля Ханеке и Роя Андерссона, не говоря уже о том, что она как-то умудрилась познакомиться с картиной Дзиги Вертова «Человек с киноаппаратом», что совсем не укладывалось в голове Громова, вот и сейчас у нее под рукой лежал «Роман с кокаином», который она читала во время затишья.

По мнению Громова, для выпирающих сквозь платье сосков все это было уж слишком изысканно. Впрочем, здесь сказывалась однозначная породистость этой особы – Эльза была метиской: по отцу – чеченка, по матери – полька. Поэтому, если говорить по справедливости, Эльзу трудно назвать банальной содержанкой, скорее, содержанкой экзотической, если не эксцентрической, так как она разводила ухажеров не только на дорогую одежду или украшения, но и на плату за вторую юридическую вышку, курсы сомелье и испанского языка в институте Сервантеса. Родители развелись, когда ей исполнилось восемнадцать, так что Эльза жила сейчас сама по себе, поддерживая редкий контакт лишь с матерью, уехавшей на свою родину в Краков. В любом случае, вопреки всем вышеупомянутым деталям, она все-таки оставалась тем, что она есть – куртизанкой или, как Марк предпочитал именовать этот тип женщины, «полшлюхи», хоть и не по рождению, но, если угодно, по призванию. Пусть эти «полшлюхи» и отличались серьезностью своих самообразовательных амбиций и недурным вкусом, Эльза все же оставалась Эльзой.

Вообще, если рассматривать классификацию Марка более подробно, «полшлюхи» по типам у него делились на «с порога в рот» и на «ая-яй, не так сразу», но в целом разница была незначительна. Иногда, глядя на нее, Громов ловил себя на мысли, что она напоминает ему «Дневную красавицу» Бунюэля: такое же миловидное и холодное, аристократическое личико, что и у Катрин Денев, такие же сексуальные демоны затаились в непроницаемых, всегда широко раскрытых зрачках, которые, как казалось иногда, своей страшной чернотой всасывали сами себя, пожирали Эльзу каким-то беснующимся вихрем самоедства. К слову говоря, окончит она свою жизнь достаточно трагично: через пять лет она станет содержанкой одного вора в законе, потом по женскому легкомыслию спутается со смазливым майором из угрозыска, что не останется без внимания содержателя, и по его мановению семеро «шнырей» вывезут Эльзу в загородный дом – в предбаннике пустят по кругу, сначала всласть, потом уже в наказание изнасилуют стволом ТТ-шника, изодрав клитор в лохмотья прицельной мушкой пистолета, затем спусковой крючок дернется, и пистолет прострелит нежную мякоть глухой женской утробы, а «шныри» сожгут окровавленное тело в ржавой бочке на заднем дворике дома. В любом случае, сейчас Эльза ничего этого не знает, она сахарно щебечет и строит глазки состоятельным мужчинам, пытаясь оторвать от жизни кусочек послаще… И да, там я тоже был, и тоже мед-пиво пил, и в рот на этот раз мне попало.

Ермаков – новенький официант – подошел к Громову и щетинистой школотой-второгодником хвастливо показал тысячерублевую купюру, оставленную ему щедрой рукой в обычный обед. Художник хотел провалиться от стыда по одному тому только, что стоит рядом с этой чудовищно пошлой сценкой, сам же Ермаков непоколебимым ледоколом пер на него, хлопая барсучьими глазками, удивляясь странному замешательству, полагая, что так противоречиво у Марка проявляется зависть к его чаевым. Постояв рядом с минуту, он пошел показывать свою тысячу кому-то другому.

Вошла женщина с тремя безобразненькими детишками. Художник скользнул взглядом по отяжелевшей от целлюлита и ювелирных украшений семье, а потом вежливо поздоровался:

– Добрый день.

Эльза взяла стопку меню и повела коротконогих перекормы-шей с плюшевыми глазами за собой. Три дочки шли первые, а за ними по пятам шагала такая же перекормленная самка-мать. Замыкали шествие два квадрата в пиджаках с проводами за ушами: телохранители скребли окружающий мир подозрительно-настороженными совочками зрачков, стараясь не отставать от центра своей профессиональной вселенной.

Ермаков уже расшаркивался перед семейкой. Даже дышать рядом с их столиком начал как-то по-особенному – богодухновенно. Вооружившись заискивающей улыбочкой, раболепно склонился и впился в свиноматку экзальтированными глазками.

Поразительно, насколько по-разному лакеи ведут себя в зависимости от того, на какой чай рассчитывают… Час назад на бизнес-ланче Ермаков обслуживал двух студентов – надо было видеть его пресно-оскорбленную рожу, а теперь прямо расцвел, аж возбудился, сукин сын…

Громова всегда забавляло это линейное мировосприятие, свойственное закоренелым официантам, которые делят людей на небожителей, стопы коих можно лобызать, и на межпальцевую слякоть, коими следует презрительно, как кошка комом шерсти, отхаркивать – деление производилось исключительно в цифровом эквиваленте: гости, оставляющие барские чаевые, попадали в первую категорию, те же, кто отсчитывал за обслуживание робкие суммы – во вторую. Не могла не забавлять эта официантская привычка давать гостям моральные оценки после их ухода, разделяя на агнцев и козлов. «Какие чудесные люди» – если гость давал очень щедрый чай, «проходимцы, понарожают всякой мрази» – если гости экономили. Щедрого гостя могли заподозрить в тайном подвижничестве и святости, нерушимой порядочности, талантливости, харизматичности и черт его знает еще в чем, но если гость оказывался слишком меркантильным, то становился повинным во всех преступлениях и подлостях человеческой истории, так что деление на «добрых» и «злых» свойственно прежде всего не фольклору или романтикам в розовых очках, но исключительно официантам. Если же наглец, оставивший в прошлом плохой чай, дерзал вернуться в это заведение и – вершина глупости! – садился в зону обиженного когда-то официанта, тут уж и вовсе святых выноси: «Так сожрет» – неумолимо звучала фраза над небрежно поданным блюдом с тайным плевочком.

Марку досталось два дряблых толстячка, похожих на изнеженных бисексуалов. Они обхватывали еду толстыми блестящими губами с некоторой ленцой, по-верблюжьи выпячив их: так жрут не из чувства голода, а исключительно из любви к процессу. Подобная категория людей сокрушается до слез, что легкомысленная природа сделала желудок таким мещански невместительным. Древние римляне пили отвары, щекотали небо павлиньими перьями, чтобы вызвать рвотный рефлекс и высвободить желудок для новых блюд – пожалуй, эти двое тоже не отказались бы от корыта с пером. Щекастый жир затопил собой черты этих инвалидов, начисто перекрыв собой некогда прекрасную личину детства.

Мимо Марка прошла смуглая Натали – кучерявая официантка с тяжелым, почти лошадиным задом, мечтавшая о доме подле Сергиево-Троицкой лавры. Мужская поступь, широкий таз штангистки. Поставила сруб, а потом заморозила процесс строительства из-за нехватки денег. Сейчас окрылена решимостью переехать за границу, уже который год думала об этом, а ведь не девочка – тридцать девять паспортных и торопливых… Вот и шустрый Антоха-альбинос с бирюзовыми глазами и прозрачными бровями, ежедневно твердил всем, что увольняется, уходит из общепита «навсегда», потому что «устал от этой отупляющей трясины», однако раньше мебель данного заведения возопиет и восстанет, учинив бунт, чем Антоха завяжет с работой лакея. Губастенькая кассирша Оля, смазливая коротконожка-модница, родом то ли из Ивделя, то ли из Ижевска, которую в глубине души Марк прозвал «уральской низкосрачкой» – кокетливая пигалица с вертлявыми ягодицами и родинкой на ухе – в феврале каждого года летала в один и тот же отель, одного и того же курорта Таиланда. Вот уже шесть лет ее отпуск проходил только там: складывалось впечатление, будто еще не все люди знают, что Земля круглая. Пожалуй, это действительно так: большинство людей до сих пор убеждены, что земля плоская и мир состоит из одного слоя – очень вкусного и съедобного: кто больше съест, тот и счастлив.

Оля не являлась любительницей секс-туризма, бисексуальных тайцев и прочего, нет, Громов хорошо знал ее, они очень откровенно общались, так что «уральская низкосрачка» даже как-то в открытую рассказывала о своем групповом сексуальном опыте под MDMA – эмпатогеном, в Таиланд она ездила за одним только пляжным отдыхом, не желая разнообразить пейзажи в силу отсутствия воображения, которое, судя по всему, полностью исчерпалось постельными фантазиями и БДСМ-приключениями.

Скуластый грузин Нико с увесистыми ручищами и бронебойным подбородком еще с армии мечтал стать парикмахером в каком-нибудь стильном салоне – это несмотря на свою совершенно не утонченную внешность, рабочие, даже грубые повадки и пять классов образования, так что проще было представить его мясником или поваром бродячей шаурмы на колесах, чем парикмахером. Однако, несмотря на простоватые манеры, Марк с первого взгляда определил в его мужественном лице истинное благородство, и, как показало дальнейшее общение, определил безошибочно – Нико действительно представлял собой одного из самых честных, добрых и светлых людей, каких только доводилось встречать Громову. И вот Марк не поленился, нашел ему академию «Tony and Guy», выписал все контакты и почти каждый день подталкивал к первому шагу, но Нико уже месяц не может даже позвонить и узнать подробности набора на обучение, сроки и цены. И Марк чувствует: он так и не позвонит туда, так и не решится изменить свою жизнь, как и все те, кто проработал официантом хотя бы несколько лет – относительно легкие деньги за подай-принеси и стремительное отупение в должности лакея явно не благоприятствовали социальной активности.

Нико выходил на смену почти каждый день, так как хотел заработать побольше, вне ресторана он только отсыпался, поэтому, как и большинство других официантов, даже на несколько часов не вырывался из своей бурлацкой колеи: ресторан – суетливо-душное метро – пустынная улица занюханной окраинки – съемный почтовый ящик-скворечник с пыльными углами отслаивающихся обоев, скрипучей койкой и тумбочкой-солдаткой, а потом тем же маршрутом назад к сервированным столикам и раковым шейкам в сливочном соусе. Впрочем, ограниченность досуга вполне устраивала Нико, единственное, без чего он страдал – женское податливое тело, но человек привыкает ко всему, поэтому Нико нашел хоть и не очень замысловатый, но все-таки вполне себе законопослушный выход из трудной ситуации: порнография и онанизм вполне сгодились в качестве вспомогательного средства, поэтому, когда Нико на пути в колее «работа-дом» видел в метро и на МЦК понравившуюся девочку, он не знакомился, то ли не сохранив для этого необходимого запаса мужской энергии, по утрам растекающейся своей вялой теплотой в его ладони, то ли просто от чрезмерной усталости.

Марк покосился на прошедшего мимо официанта Пилипчика, похожего на прожеванный кусок хлеба – чисто гоголевский тип. Бледная овечка, новорожденная розовощекость маленькой крысы, рыжие перхотные волосишки с сальным блеском, а главное, неизменно бегающие, пришибленно-щупающие глазешки труса, как будто вечно спрашивающие окружающих: «Собираются меня бить или еще нет? Ну? А теперь?» Все его лебезяще-заискивающие движения говорили о том, что ежесекундно в своей припугнутой суетливости он готов сморщиться в коленопреклоненный комочек и покориться, облобызать ступни и брызнуть себе на ляжку. Строго говоря, есть даже целый архетип подобных лиц, глядя на них, так и видишь вялые, удрученные никотином и скудной генетикой сперматозоиды – вот и ленивый, сонный головастик Пилипчика-старшего, который, будучи немощным бездельником, каким-то биологическим чудом все-таки заварил кашу, ибо доковылял до чьей-то не очень избирательной яйцеклетки, размахивая своим куцым хвостиком, или, быть может, просто случайно споткнулся об нее в теплых и уютных потемках какой-то уступчивой женщины, вследствие чего и появился на свет Пилипчик-младший – вдохновенная копия того самого ленивого головастика – та самая копия, которая будет рождаться из поколения в поколение, пока смерть не разлучит нас.

Громов с тоской глянул в окно. Марк перебирал, нервно мусолил глазами проходивших мимо людей – беззаботных и стильных. Вот шагает студенточка с собачкой – вся сверкающая и сахарная, точно бланманже, точеная и длинная, как богомол – шпигует розовыми каблуками мраморный пол, виляет утянутыми цветастым платьем бедрами и делает вид, что ей безразлично, смотрит на нее кто-нибудь или нет, хотя Марк чувствовал: об одном только этом юная модница сейчас и думает, одного этого хочет, этим живет, дышит, упивается; рядом с ней шагал приодетый среднестатистический мужчинка лет сорока с жиденькой растительностью на голове и жреческим выражением лица, вялый и желтоватый, точно картофель, он думал о том же самом, о чем и его спутница – мужчинка смаковал процесс своего самоутверждения через самку, подсчитывая брошенные на его особь взгляды со стороны – оба были совершенно безразличны друг к другу, но все-таки с театральной, томной нежностью жались и о чем-то ворковали вполголоса – Марку представилось, как он отрывает эту тюнинговую студенточку от самоуверенной и желтоватой головы картофельного мужчинки-жреца с худосочными волосишками, как растворяет смазливую девочку в пар, рассеивая ее на атомы, а беззащитный самец, вдруг оставшийся один перед глазами толпы, начинает сжиматься и комплексовать, сдуваться, будто проколотый шарик, потом подкашивается на своих глиняных ногах так, словно у него из-под пят выдергивают ковер и с грохотом падает, расшибаясь вдребезги о глянцевый пол торгового центра – стеклярусные кусочки расколотого мужчинки гремят по мрамору, весело катятся и звенят хрусткой трясиной, наваливаются друг на друга и перепрыгивают стыки плитки, торопясь в разные стороны.

Когда прошедшая мимо окон парочка скрылась из виду, Громов снова перевел взгляд на затылки и лица официантов, снующих по залу среди деревянной мебели и пузатых бокалов.

Но земля растлилась пред лицом Божиим, и наполнилась земля злодеяниями. И воззрел Господь Бог на землю, и вот она растленна, ибо всякая плоть извратила путь свой на земле.

Тут Марк увидел двух молодых мужчин, вошедших в ресторан. Громов где-то видел одного из них на каком-то спектакле. Когда подавал меню, спросил:

– Вы случайно не актер? Мне ваше лицо кажется очень знакомым…

– Случайно актер…

Громову стало неловко – он почувствовал всю идиотскость и неуместность этого разговора.

Он смущенно улыбнулся, представился и принял заказ. Часто ловил себя на том, что несет невразумительную ахинею, тем более претенциозную, чем больше ему нравился человек, с которым хотелось завязать разговор. Громову редко удавалось быть самим собой с людьми, вызывавшими в нем сильные эмоции – должно быть, сказывалась привычка к замкнутости, доходившей периодами до интровертного вывиха. Он попросту соскучился по «своим» людям, поэтому часто вел себя с ними слишком навязчиво. С людьми же, которые ему были безразличны или даже омерзительны, Марк всегда держался свободно и независимо, потому что ограждал их от себя высокой стеной непроницаемой холодности и формальными фразами. Усложнялась ситуация тем, что в его жизни в основном оставались только такие вот безразличные или отталкивающие экземпляры, то есть совершенно чуждые ему по духу, а люди близкие со временем начинали сторониться Громова, ошибочно полагая: его эмоциональный дружественный жар, направленный на них, доходящий подчас до чего-то приторного – следствие того, что Марку от них, вероятно, что-то нужно.

Все это усугубляло одиночество художника, который в периоды особенно сильных обострений своей обезлюдевшей тоски начинал откровенничать с этими единственными, оставшимися рядом с ним совершенно чужими по духу людьми, вследствие убогой закономерности оставшихся рядом: все они являлись как раз теми, кого по-настоящему и не хотелось видеть рядом с собой, но Марк все равно иногда срывался и впускал их в свой животрепещущий застенок, зная при этом наперед: никто из них не достоин подобного доверия, прежде всего потому, что элементарно не способен понять и оценить того, о чем идет речь в очередном откровении Громова, того, что тревожило Марка, мучало его и искренне волновало. Во всем этом сквозила определенная психологическая патология: детская травма некогда наивного и чистого мальчика, очень любившего людей, но не нашедшего в этих людях способности ответить на пылкое чувство взаимной приязнью и теплотой, а может быть, в Марке просто так проявлялась взбалмошная прихоть его менталитета, творческой специфики его склада, по вине которой жизнь Громова полнилась мусором, шумом, фикциями и фальшью – при том, что сам Марк от природы был наделен очень острой чуткостью, и лучше других умел отличать эту самую фальшь и органическую чуждость людей, но получалось только хуже: данную способность он использовал не для того, чтобы ограждаться от всего лишнего, а для того, чтобы зафиксировать это лишнее в своей жизни, все больше и больше преумножая его масштабы. Не замечай Громов вокруг себя всей этой мишуры из фальшивых дружб, улыбок, эмоциональных приятий, не осознавай всей поддельности и поверхностности царивших вокруг него чувств и улыбок, он был бы гораздо счастливее и беззаботнее, но он видел – видел это все, знал, как коротка память окружающих людей, как плох их вкус, как велики их тупость и алчность, эгоизм и страх за собственную шкуру, а потому в большинстве случаев чувствовал себя несчастным: то ли безответно влюбленным, надсадившимся филантропом, то ли преющим в собственной желчи, захлебывающимся в своей ненависти мизантропом.

Со временем Марк осознал: у него есть талант разрушать собственную жизнь, собственную душу, потому что он в равной степени умеет притягивать к себе со стороны внешнего мира все прекрасное и ничтожное, но оставляет почему-то при себе именно ничтожное. Оправдывало все это любовь к живописи – вообще к искусству во всех его формах и проявлениях. Чувствуя себя неспособным даже частично реализовать свои духовные и эмоциональные запросы, удовлетворить темперамент собственной личности через взаимоотношения с людьми, Марк бессознательно стремился отдать всю свою энергию творчеству, которое одно никогда не предавало его, не разочаровывало, без конца манило недосягаемостью своих эстетических горизонтов, ресурсных возможностей и одаряло щедрым наслаждением ценителя и упоением демиурга, оттачивающего мастерство, но главное, через создаваемые картины Марк находил единственную возможность глубокого и очень личного диалога с окружающими людьми – диалога, в котором Громов мог в полной мере раскрыть не только всю гамму собственных интонаций, но и самые сакральные свои, самые наболевшие и важные мысли, чувства – все то, о чем ему казалось просто невозможным говорить с людьми в обыденной жизни, не только в силу того, что Марк не видел в себе способностей устно выражать это, но прежде всего в силу того, что сама эта обыденная реальность человеческих взаимоотношений являлась слишком плоским и поверхностным контекстом, не способным вместить такие громоздкие и сложные категории, какие одни и виделись Марку по-настоящему важными.

Явление II

Сегодня весь день репетировали. Арсений Орловский играл в спектакле Дивиля второстепенную роль. Сейчас он стоял под козырьком автобусной остановки и рассматривал прохожих, зевал. Глубоко засунул руки в карманы пальто. В наушниках альбом «Девушки поют». Длинное вступление Джона Медески, бьющего по клавишам, и ликующий, обрывистый хохоток в самом начале «Роган Борна». Запись с винила, поэтому пианино обволакивает вкусный и трескучий шепоток дорожки.

Закулисная болтовня-суматоха среди актеров давно опостылела: все эти самоутверждения на разные лады, позы и вариации – вызывали неподдельное отвращение. Видимость дружбы, задушевные интонации, за которыми ничего не стоит. Арсений держался особняком и подпускал ближе лишь немногих; после тридцати лет всегда настороженно заглядывал в глаза новых людей, как в стакан с водой, который собирался выпить.

Вечернее течение толпы разбивалось об остановку, обтекало ее с двух сторон. К Медески присоединились гитара Марка Рибо и Леонида Федорова, туба и барабаны, Волков вспарывает и потрошит контрабас – все переплелось, смешалось, обрушилось. Арсений закачал головой в такт музыке. Накрапывал мелкий дождь, похожий на водную пыль. Изо рта поднимался пар и растворялся в тягучем городском воздухе, перенасыщенном металлами и автомобильным выхлопом. Глянцевые блики на мокром асфальте. Зализанные на затылок волосы чуть взлохматились из-за влаги, уши покраснели от ветра. Перед глазами Орловского мельтешили галстуки, очки, большие круглые пуговицы, наручные часы, экраны мобильных телефонов, грязная обувь, вязаные шапки – он не видел лиц, только поток вещей. Одежда разбухала и темнела от воды. Высотные дома – напряженные, вскипевшие – выплевывали из себя бурлящую массу уставших человеческих тел. Троллейбусы потели и дребезжали, маршрутки отцеживали на обочину скомканных горожан.

В ушах звучало заклинание Озерского, голос Федорова вещал:

«Тень Рогана Борна

Нет, выбери небо

Мне не говори не так

Передо мною

Ночь сине-зеленая…»

Мимо проходил молодой парень в красном пуховике. Зацепился глазами за Арсения, остановился, шагнул ближе и, увидев, что он в наушниках, подставил к губам два пальца. Актер отрицательно качнул головой.

– Не, не курю, – подняв меховой ворот влажного пальто к подбородку, сказал громче, чем было нужно.

«…Это не то, что я

Это уже мое.

Солнечная моя,

Раненая ее

Передо мною нет,

Передо мною я…».

Сжал в кулак руку, обтянутую коричневой кожаной перчаткой – кожа уютно скрипнула. Нетерпеливо постучал пальцами по грязной стеклянной стенке остановки. Наконец увидел своего приятеля, Николая Сарафанова – про таких, как он, говорят по громкой связи в метро: «Уважаемые пассажиры, в случае обнаружения подозрительных лиц или вещей в вагоне поезда, следует немедленно обратиться…».

Сарафанов шел со стороны главного входа театра. Арсений скинул наушники и подался навстречу, недовольно толкнул приятеля плечом, чуть наклонившись, так как был выше на полторы головы.

– Наконец-то разродился… ты че там застрял? Я замерз, пока ждал.

Николай расплылся в улыбке:

– Не бузи, май френд, я статисточку новую цеплял, она, блин, замужем, хотя, может быть, слить меня так решила просто… На пальце вроде кольца не было, – приобнял Орловского, положив руку ему на плечи. – Ну что, трактирная душа, приступим к разврату? – пахнуло хорошим табаком и оксолиновой мазью.

Арсений смотрел на лицо Сарафанова в упор: толстые волоски жесткой щетины на пористой коже, шрам поперек левой брови, желтые от налета нижние зубы, губы шевелятся:

– Сегодня репетиция – говно полное, надо с горя напиться… Пойдем в ресторанчик какой-нибудь забуримся…

Орловский шмыгнул носом и поежился:

– У нас завтра опять репетиция, надо выспаться…

Николай фыркнул:

– Я т-я умоляю, еще Спиноза говорил: «Если русский мужик решил ничего не делать, то его уже никто не остановит». Конец цитаты.

Арсений с усмешкой глянул на друга:

– Так и сказал?

С видом знающего человека Сарафонов утвердительно кивнул.

– Зуб даю, что да… А может быть, это Кант в «Критике чистого разума» утверждал или Махавира проповедовал, не помню уже… В общем, как поговаривали на Киевской Руси: лучше сто раз сходить к наркологу, чем один – к венерологу.

Орловский улыбнулся:

– Это еще почему?

– Потому что у нарколога все очень даже филантропичненько, а у венеролога одна сплошная мизантропия.

– Ладно, мизантропия, пошли уже хоть куда-нибудь, у меня скоро в одежде селедка заведется, ты же знаешь, что я зонты не люблю, – Арсений потрепал Николая по мокрому затылку. – Честно говоря, мне безразлично, куда мы двинем, главное, не одному в пустую хату тащиться…

Расплывающийся под ногами асфальт. Талый снег – бурая гуща чавкает и облизывает подошвы. Потемневшие скамейки, сигнальные гудки и шум колес, выплевывающих на тротуар солоноватые брызги.

Когда проходили мимо главного входа театра, Орловский кивнул в сторону Андрея Суккуба и Тани Добрыниной, стоявших на крыльце.

– Коль, ты видел? Судя по расстановке героев, мимике и жестам, там шекспировские страсти с кровавым финалом.

Сарафанов мельком глянул на парочку.

– Я лицезрел, я все всегда лицезрею еще раньше тебя, май френд. У меня же не глаза, а пожарный насосы… я чумичку – не хочу, я чумичкой поверчу… парам-пам-пам…

Николай вечно напевал какую-то чепуху, Арсений был к ней уже привыкшим. Орловский оглянулся на размытые контуры двух фигур – Добрынина и Андрей стояли на блестящем от воды крыльце, выделяясь на фоне серой стены театра. Особенно отчетливо виднелась белая ветровка Тани, Суккуб минутами почти сливался с крыльцом, только иногда кожа его плаща поблескивала на рукавах и плечах. Фонари наполняли тонкие косые струи мелкого дождя желтушным светом: падающие капли казались горящими иглами. Добрынина что-то возбужденно проговорила, вскинула ладонь и побежала к припаркованной рядом машине, прикрываясь сумочкой от косых светящихся нитей дождя.

Орловский повернулся к Сарафанову:

– Давно пора… Суккуб ее за собой только тянул в весь этот бефстроганов… Девчонке семью нужно, а она все в подростках с ним куролесит… Помнишь, Сарафан, как в семнадцать лет по паркам со своими шлялись? А зимой в подъездах уголок искали, чтобы мочой не пахло… Дома родители, денег на съемный квадрат нет, вот и слонялись… Я когда на Танюху с Суккубом смотрю, чувствую, что они чем-то похожим занимались на протяжении всех последних лет… По сути, подъезды или рестораны – разницы нет ведь.

Николай усмехнулся:

– Я т-я умоляю, домострой, чья бы корова мычала?! Самому под сорокет, а все холостой, как двадцать шесть бакинских комиссаров.

– Бох ты мой, они-то здесь причем, Коля? Что за дичайшие сравнения?

Сарафанов неопределенно пожал плечами:

– Молчи, сучий брызг! Вира-майне, хенде-хох и киокушинкай!

– Ой, ну тебя к лешему, с тобой невозможно разговаривать серьезно… Мужику проще семью завести в позднем возрасте, так что не сравнивай… А вообще, может, ты и прав… я просто факт констатировал, – Арсений проводил глазами проехавшую мимо серебристую хонду, попытался разглядеть водителя, но машина разогналась быстро, и он успел увидеть только мелькнувшую белую ветровку Тани.

– Да ты батюшки, констатировал он… финансировал, драпировал, наповал, драл… ананисировал – это от слова «ананасы» или от «онанировал»? Слышь ты, филолог-книгочей, ду ю спик инглишь?

– Ой, вот давай без черемши этой своей, просто молча послушай умного человека и не выпендривайся, выхухоль…

– Найст ту мит ю, короче…

– Хватит дурака валять, Сарафан, скажи лучше, что за тип ее новый мужик? – спросил Орловский. – Что-нибудь знаешь о нем вообще? Хороший? Я за Танюшу нашу хоть порадуюсь.

Николай кивнул и затараторил:

– Да, Милка нахваливала. Она Танюху после каждой репетиции пялила за Суккуба, все склоняла ее к точкам-троеточиям… типа: хватит сношаться, да здравствует любовь – великая и чистая, как ласка дельфинят… ну и в этом стиле разное задротство… Милка вместе с ней была, когда Танюха с мужиком этим познакомилась… на выставке какой-то – то ли Ротко, то ли Мондриана, в общем, прямоугольники какие-то, не помню, я с похмелья был. Меня пигалица одна на эту выставку тоже таскала недавно, я ее там в туалете порол потом. Кстати, в этом музее вполне себе просторные кабинки, рекомендую, все как у белых людей, даже заморскими цветами пахнет… Ну вот, значит, Вовчиком его зовут, в честь президента, только фамилию не помню… Милка увидела его в одном из залов, сама Добрынину нашу подтолкнула, чтобы та флюиды зазывательные начала разбрасывать и клитором помахала ему… Клитор – он же как киль корабля, надежная, сука, вещь, как плечо товарища… как красный буек династии Бабуридов дель Фазаньеро. А мужик, да бизнесмен какой-то, хер его знает, но Мила сказала: «порядочный и думающий», хотя баб слушать тоже, сам знаешь… такую ассамблею иногда несут.

– Ты, наверное, хотел сказать, ахинею?

– Во-во, так и говорю: ассамблею несут несусветную, клянусь Моникой Левински, аж уши чешутся.

Некоторое время шли молча, затем Сарафанов заглянул в глаза Орловскому с такой надеждой, с какой ранним утром в окно киоска обычно заглядывают похмельные и не выспавшиеся лица:

– Слушай, май френд, а ты хочешь вообще семью или просто на отвяжись думаешь, потому что детей нужно оставить?

Орловский ответил не сразу. Навстречу шагали серые прохожие, уткнувшиеся в воротники. Пожилая дама в каракулевой шапке чуть не выколола ему зонтиком глаз. Арс смотрел вперед, приподняв подбородок, потом склонил голову к приятелю:

– Не знаю, я свободу люблю, – изо рта вырывался пар, тело отдавало ненасытному городу свое тепло: город всасывал и пережевывал. – Но вообще как-то плюгавенько все, не столько семью, сколько перемен хочу… Семья – это слишком конкретно и немного пугает даже своей определенностью, просто переменить нужно что-то в целом, во всей жизни… Встряхнуть, как старый ковер палкой шарахнуть и пыль выбить… Не могу точно сказать… Хотя, может, реально жениться?

Орловский посмотрел в упор, Сарафанов не удержался и оскалил зубы:

– Ты хочешь сделать мне предложение, милый? Ха-ха, свершилось! Мужику тридцать семь, а он спрашивает, не пора ли жениться?!

Арсений закашлял сквозь смех:

– Ну тебя, пошел в жопу, я серьезно говорю… вечно у тебя шуточки про мужеложство и сортиры. Будь оригинальнее… Джими Хендрикс и Моррисон уже в двадцать семь отчалили. Артюр Рембо к девятнадцати перестал писать, а я все какой-то херней маюсь, хотя уже под сорокет… А Ротко все-таки крут, зря ты, хотя и подворовал цветовую гамму с композицией у Георгия Нисского, особенно если «Закатную рокаду» взять или «Над снегами», Ротко просто скопировал это, убрав остальные детали…

Машины гудели. Моросящий дождь усиливался. Капли становились жестче, плотнее, начинало подмораживать. Перед глазами замелькали колючие снежинки – покусывали лицо, прилипали и быстро таяли. Над тротуаром покачивались блестящие зонты.

Сарафанов отмахнулся:

– Я чумичку не хочу, я чумичкой поверчу… Ты сам знаешь, я из живописи только первобытную люблю – пещеры Шове, Альтамира, Ласко, а в остальном мой любимый художник – женские гениталии и сорокаградусный алкоголь… И как справедливо ты меня клеймишь всегда: да, я плебей, и ничто плебейское мне не чуждо… А насчет семьи, ты знаешь, не скажу, что я прям рад, но… меня приятно удивляет, что ты заговорил о браке… мне кажется, ты давно созрел… по-моему, самое время, а то высохнешь, как вяленая барракуда… Кстати, тебе никто не говорил, что ты очень смешно выговариваешь слово: «муже-лож-ство»? У тебя лицо такое стыдливо-обескураженное стало и чуть припугнутое… как будто все мировые «ложства» на тебя в эту минуту обрушились только что… Вообще «мужеложство» и «бесчинство» мои самые любимые слова… если у меня когда-нибудь будут дети среднего рода, я обязательно назову их в честь этих прекрасных слов… Мужеложство Николаевич и синьор Бесчинство де Сарафаньеро-Франциско идальго Уринотерапийский и Кентерберийский…

– Слово просто смешное… Мне кажется, его с серьезным лицом только священники могут произносить, – Орловский прокашлялся в кулак, обтянутый перчаткой. – А насчет женитьбы да с твоими гулянками постоянными высохнешь тут… Так что не надо, ты сам без семьи фактически: сына своего раз в год видишь, а бывшая жена тебя закажет скоро кому-нибудь… это как есть… устроит тебе мужеложство рано или поздно.

– Арс, я-то хотя бы попробовал разок… а ты ведь даже не брыкался, притом что я моложе на пять лет.

Арсений не ответил, ему вспомнилась Лика. Перед глазами – ее глаза, моментальным образом, ассоциацией. Врезалась в сознание печатью, отчетливым контуром. Красавица была редкостная, даже по меркам избалованного женским вниманием Орловского.

Хорошая она, добрая, живая… Матерью была бы прекрасной. И смеялась так целомудренно, но взахлеб… как ребенок в воде плещется. Всегда, когда вспоминаю ее звонкий смех – сам улыбаюсь.

Прожили вместе с ней года полтора. Все произошло стремительно – с той же скоростью, с какой он ее добился, с той же самой молниеносностью Арсений и потерял к женщине интерес, понимая, что с Ликой он не совсем «он», вернее, совсем не «он», то есть только какой-то осколок своего «Я» – мужское приданое, а не цельный, раскрытый и сбывшийся человек. Орловский слишком хорошо помнил себя с теми девушками, которых он по-настоящему любил, с ними казалось, что вернулся домой, что смотришь в глаза матери, дышишь ей в шею, а Лика – Лика просто баснословна красива, у нее ошеломительное тело и дивный темперамент, но она в глазах Орловского всегда была как предмет выставки, чем-то вроде породистой кобылы или парадно-выходного костюма, но не частью жизни, не самой жизнью. И если первое время Арсению льстило, что окружающие мужчины сворачивали себе шеи, когда они с Ликой куда-нибудь шли, то потом это стало даже тяготить. А вообще актер понял, что у них не получится ничего серьезного, уже в самом начале – после того, как дал замерзшей Лике свой свитер. Лика считала, что совместное ношение одной вещи их сблизит… Когда она вернула свитер через неделю, попросила не стирать. Арсению хватило одного дня, пропахшего ее духами, чтобы понять: у них с Ликой нет будущего – то, что он все же переезжал к ней на время, было скорее недоразумением или своего рода экспериментом, а еще вероятнее – сильной привязанностью к ее красивому телу, то есть чисто физиологической инерцией. Впрочем, оглядываясь назад, ни о чем не жалел. Арсений всегда ловил себя на мысли, что у большинства художников незаконченные эскизы гораздо интереснее, чем готовые вещи. Слишком многое в жизни было подвержено той же самой закономерности.

– Блин, Коля, давай голосовать или в такси брякнем, доедем на Ваньке – у меня ноги как у сборщика риса.

Сарафанов дернул друга за рукав, потянул за собой:

– Побойся бога, Арсюша, мы почти на месте уже… Вон они торчат уже высоточки «Москва-Сити», как будто не видишь…

– Только не говори, что ты меня опять в этот пафосный бар ведешь… нет, это прекрасное, конечно, заведение, но у меня дым из ушей идет, когда я туда попадаю, настолько усердно приходится фильтровать там публику: толстосумы, которые ищут дорогих девочек, чтобы их трахать, и дорогие девочки, которые хотят чтобы их трахал толстосум, потом те, кто косит под толстосума, чтобы трахать дорогую девочку, не говоря уже обо всех этих разодетых провинциальных красоточках, которые хотят, чтобы их трахал толстосум или хотя бы тот, кто косит под толстосума…

– Да осади ты уже, Арс, не пойдем мы ни в «Аист», ни в «Valenok», я в другое заведение тебя тащу… блин, шкура, да мы в другом конце города вообще находимся сейчас, ты о чем? «Аист» на Малой Бронной же, а «Valenok» на Цветном… ты, как обычно, пьяный был тогда, даже в географии заблудился, май френд.

– Пес с тобой, барсучья грыжа, тащи меня, куда хочешь уже… ты мне никогда не нравился.

– А ты не нервничай, Арсюша, словами в жопу не хлебут…

– Да, это резонно. Только при чем здесь хлеб, Сарафанушка?

– Ты же знаешь, что я с недавнего времени – приличный молодой человек… теперь заменяю сношательскую русскую матерщину – священным словом «хлеб» и его производными… Ну из оперы: «хлебал я в сраку все ваши законы о цензуре и вас всех с вашими телевизионными пиками, литературными троеточиями и публичными штрафами»… Или типа: «Девушка, я извиняюсь, вы в рот хлебетесь или только по-уссурийски?»

– По-уссурийски – это как?

– Ну не тупи ты, как тигры, имею ввиду… раком, то есть… вообще странное название для позы… ты раков вообще видел? Вот ни рожна ведь не похоже… какой-то идиот придумал и все повторяют.

– Да, действительно не похоже… наверное, раки и придумали. Из задавленного самолюбия и комплексов, которые у них провоцируют своим видом скорпионы.

– Вот, поэтому я и исповедую «по-уссурийски»… Еще мне очень нравится слово «греблядь» – производное от слова «грести»…

Поднялись на улицу, вошли в башню «Москва-сити», оказались в теплом облаке разогретого кондиционерами воздуха. Поднялись на лифте, несколько шагов по торговому центру и вот стеклянные двери – на всю стену ресторана красовались два огромных аквариума. Большая часть столиков свободна. Играла приглушенная музыка, пахло кофейными зернами и ликером. Потолок подсвечивался неоновыми лампами. Бутылки на полках отражали округлые отблески света.

Николай потер руки и шмыгнул носом.

– Брр, наконец-то… я окоченел вообще. Легко слишком оделся…

Скинули мокрую верхнюю одежду и сели на диван.

Официант подошел почти сразу. Он как-то слишком уж внимательно смотрел на Арсения.

– Вы, случайно, не актер? Мне ваше лицо кажется очень знакомым…

– Случайно актер…

Официант несколько смутился под вопросительным взглядом Орловского.

– Меня зовут Марк, сегодня буду вас обслуживать… Что желаете?

– Глинтвейн, бутылку восьмилетнего рома и кофе еще. Американо с молоком.

– Два кофе, – вклинился Сарафанов. – А в остальном я солидарен со своим другом…

Марк записал заказ в блокнот и повторил заказ, подал меню.

– Кушать будете?

– Нет, благодарю, пока не нужно.

Когда официант ушел, Орловский огляделся по сторонам.

– Блин, Сарафан, а чего так пусто? Куда ты меня привел вообще? Я думал, тут хоть красивые девушки есть…

Несколько занятых столиков с малоинтересным контингентом и за баром одинокий мужчина в толстых прямоугольных очках и бордовых носках, выглядывающих из-под штанин. Он сидел, закинув нога на ногу, пил мандариновый лимонад из высокого бокала – посасывал напиток из розовой трубочки; когда напиток закончился, на весь ресторан раздался нелепый звук. Рядом с его бокалом стояла высокая сумка под крокодила, слишком похожая на женскую. Мужчина говорил по телефону, зажав мобильник плечом, а другой рукой помешивал трубочкой свой лимонад.

Приятели почти одновременно, ни слова не говоря друг другу, покосились на бордовые носки.

– Сарафанов, этот втыкающий маргинал с розовой трубочкой точно твой клиент… будешь знакомиться с красавчиком или мне оставишь? Слушай, я думаю, он под крэком или мефедроном… Бох ты мой, какой мущ-щина…

Николай отмахнулся от иронии и глянул на часы:

– Ой, maman, не смешите мои придатки… обычный пидорас, при чем здесь крэк?.. Знатный такой обсос, ничего не скажешь…

И я не понял, а ты чего воду мутишь, шкура? Скоро должен народ подтянуться… все движение около восьми начинается обычно, – Сарафанов сложил руки на столе и наклонился вперед, посмотрел на друга с веселым, почти цыганским азартом. – И вообще, домострой, кто-то жениться хотел, чего это ты вдруг об отсутствии женского пола забеспокоился? Или ты здесь жену найти хочешь?

Арсений улыбнулся, хотя по глазам было видно, что ему тоскливо.

– Ага, курортницу без предрассудков, – он прищурился. – А ты опять в туалете собрался кого-нибудь сношать, дурик? Ты же любитель у нас… Признавайтесь, Николай Вениаминович, как на духу, что именно вас возбуждает в этом процессе – вид керамики, звук сливного бочка или исключительно этическая сторона процедуры?

Сарафанов моментально вошел в образ:

– Первобытная страсть неведома вам, милостивый вы мой государь, Каллистрат Авдотьевич… Ах, Каллистратушка, Каллистратик, родной вы мой, барон фон Авдотьевич, мне ли гимназические истины разжевывать вам в своем широковещательном и многошумящем послании из провинции, господин коллежский асессор? Пишет вам покорнейший ваш слуга и сердечный друг, дабы приях, познах и вразумел, что на постое, да в меблированных комнатах, аки бродячему псу понукаться по вшивым горницам, яко во дни юности своея опостылело мене до скончания живота своего, паче горькой редьки в утробе, аще и сладко бывало, и томно, яко на пасеке, токмо завсегда неистребимый смрад казенщины обтрепашися ото стен и ложа скверного исходящий, нутро мое душил и нагонял тоску-печаль – до одури сие опротивело мне старому, истесанному жизнью воеводе, засим и порешил отхожее место облюбовати, ибо луче есть в утлеи лодъи ездити, нежели зле жене тайны поведати: она бо точию тело потопить, а си всю жизнь погубить, и да не идет место к голове, но голова к месту, и не место красит человека, а человек – место, и да не обрящет триппер окончания чресл моих… не вам ли меня понять, старого штабс-капитана, милостивый мой государь, коллежский асессор, ведь и вы в бытность молодости своя бывали гимназистом!

Орловский улыбался.

– Ты ужасен, Коля, ты просто ужасен… Ты безнадежный плебей, Сарафанов…

Арсений не мог избавиться от улыбки и продолжал смеяться. На первый взгляд могло показаться, что он разделяет себя и Сарафанова через этот смех, точно так, как всегда разделяются высмеивающий и высмеиваемый, то есть он как будто ставил себя над Николаем через этот самый смех; однако в глубине души Арс снова и снова фиксировал: в неутомимом варварстве Сарафанова скрывается нечто родственное, органически идентичное и близкое, как собственный запах промежности, по существу неприятный и отталкивающий, но каким-то одним скрытым оттенком – желанный и комфортный. Арсений смотрел на Николая и видел самого себя – того себя, каким он формально перестал быть лет в шестнадцать, когда стал серьезнее, прожив опыт своей первой любви; в действительности же Орловский никогда не переставал быть этим дикарем, шутом, неутомимым животным, которое привлекало внимание окружающих, чтобы самоутвердиться и занять в коллективе место хотя бы косвенного лидера, раз уж не удается добиться прочного положения истинного лидерства. Может быть, именно поэтому он так сильно был привязан к Сарафанову, потому что чувствовал – в его необузданных желаниях, ненасытной жажде женского тела и неутолимой потребности хохотать отражается его собственная физиологическая суть, с одной стороны отягощавшая Арсения, приковывающая его к земле, а с другой – привлекавшая, как alma mater, как обетованная земля. В этом смысле за столом сейчас смеялись не два друга, и даже не один над шуткой другого, сейчас смеялся только Арсений – смеялся над самим собой и думал о том, что смех – мощная циркуляция энергии, которая может возвышать человека, давать силу и возможность рассекать любую трудность, а может унижать, как и вообще все, что исходит от – исходит во вне.

Сарафанов щелкнул пальцами и хитренько подмигнул, заговорив нормальным голосом:

– Когда речь идет о сексе, дело не в возрасте, а в коэффициенте полезного действия, и вообще, как всем неудачникам говорила моя классная руководительница Полина Альбертовна: «Главное не победа, а участие»… В конце концов у меня к ним ничего личного, я совершенно бескорыстен: дал на клык, потрахал и отпустил – большего мне не нужно, я человек скромный, простой… пиф-паф – и в дамки… Кстати, а у тебя в каком самом необычном месте было?

Арсений нахмурился:

– Слушай, как бы ты не обыгрывал всю эту пошлятину, меня уже напрягает данная тема… давай закончим твою постельно-туалетную тираду, а? Что за подростковщина на тебя нашла?

Сарафанов не унимался и толкал кулаком руку Орловского:

– Скажешь и обещаю, что отстану сразу, будем говорить о Мадоннах, трансцендентальности и сиропе от кашля… Ну, давай, давай, шельмец, колись, именем Томаса де Торквемада, заклинаю, признавайся, башмачник, старый шелудивый пес!

Арсений надул щеки и резко выдохнул:

– Ты мертвого достанешь, не отцепишься же… Ну на Андреевском мосту, как к парку Горького идти, который застекленный… Ну подъезды, парки – это проза юности… В пустом вагоне метро тоже один раз как-то было…

Николай затряс головой и начал трясти указательным пальцем перед лицом Орловского:

– У-у-у-у… как ты неизобретателен и по-мещански приземлен… В метро! Я-тя умоляю, Арс, это же вульгарно! Клянусь министром путей сообщения и забальзамированной совестью Ильича, у тебя плохой вкус… я уже не говорю о том, что там камеры везде. Скрасил досуг машинисту.

– Слушай, сейчас везде камеры вообще, и что теперь – не трахаться, значит?

– Да, это резонно.

Марк Громов принес заказ, блюдо с нарезанными апельсинами, посыпанными корицей, и два стакана.

– Вам разлить?

Орловский отрицательно качнул головой. Почувствовал, что Марк хочет завязать разговор, но отвернулся и дал понять, что не настроен на контакт, поэтому официант ушел. Арсений молча взял бутылку с ромом и наполнил стаканы, а потом плеснул ром в кофе себе и Сарафанову. Отпил из чашки, после нескольких глотков крепленная горечь расползлась по языку и влилась внутрь. Стало тепло.

Николай опустошил стакан, на секунду зажмурился, затем удовлетворенно откинулся на спинку дивана. Арсений подождал, когда официант отойдет подальше, потом спросил:

– Ну, а у тебя, дурило?

Сарафанов насупился:

– А я в монастыре.

Орловский внимательно, без улыбки смотрел на насмешливого друга:

– Ты серьезно, что ли?

– Ну да…

Арсений скривился:

– Слушай, по-моему, это какое-то уже утонченное свинство. Ты в своем стиле – то в клозете, то в храме – как истинный хабал, топчешь все, что только можно топтать, любые рамки…

Николай ударил себя в грудь кулаком:

– Я чист, как товарищ Берия после первого причастия, целомудрен и сладок, как Феликс Эдмундович Дзержинский с воздушным шариком и букетом ромашек в жопе… клянусь отечественной венерологией, – после сказанного Сарафанов, как будто что-то вспомнил и сильно смутился – улыбка исчезла с лица, он помрачнел с обычно свойственной ему резкостью перепадов настроения.

– И давно? Что ты там делал вообще, каким ветром туда занесло?

Николай неопределенно пожал плечами:

– Да лет десять назад, наверное – жил там почти полгода… сам знаю, что свинство, им пришлось после меня дом освящать, как после демона какого-то… рядом с монашеским скитом келья, вот в ней… туда ко мне девочка завалилась одна из Москвы… хотели просто пообщаться и фильм посмотреть, но кончилось все как всегда – вообще, по-моему, кино придумали, чтобы люди чаще трахались… кинематограф – пренесносное дело…

На серьезное лицо снова выкатилась улыбка, но на этот раз гораздо более сдержанная:

– Там старец один жил – утром выходишь нужду справить, потягиваешься на крыльце, а перед забором целые экскурсии стоят, смотрят на тебя, как на чертика из табакерки… Гид что-то рассказывает, они кивают, а сами косятся на твою заспанную физиономию. Ты понимаешь, что на подвижника явно не тянешь, но все равно стараешься марку держать – высокое чело, аз есьм лицезрею, нарочито облечеся во вретище… И, блин, ждешь, когда они уйдут, там удобства во дворе были, не будешь же при них журчать в кабинке… Они о Царствии Небесном там говорят, а я журчать начну – негоже… Вот и корчишь одухотворенное лицо, стоишь ждешь, когда уйдут, делаешь вид, что с умершими разговариваешь…

Арсений покачал головой:

– Слушай, ну ты и смрад…

Сарафанов нахмурился:

– Да ладно, осади, с кем не бывает… крышу сорвало, я потом раскаялся и батюшке исповедался…

Орловский удивленно наклонился к столу:

– Даже так?

Сарафанов почесал подбородок и сложил перед собой руки, как школьник за партой:

– Ой, да забудь ты про исповедь. Нашел, на что внимание обращать… что сейчас об этом? Держи гусей, Арсюша, и не теряй маму…

Через полтора часа заведение наполнилось стеклянным дребезгом, кальянным дымом, человеческим разнузданным жаром: кровяным, потеющим, возбужденным теплом; наэлектризованный воздух щекотал ноздри, вызывал жажду и зуд, он тяжелел, сворачивался, слоился и распадался на свинцовые шайбы, и когда очередная пара бокалов звонко встречалась в полумраке, казалось, что они ударяются не друг о друга, а об этот кремневый и ребристый воздух; рассеянные улыбки сквозь туманную гущу больших расплывающихся в воздухе клубней, перегляды-хрустальные блики, лохматые головы, обезличенные фразы – инертные, неуловимые и прозрачные, как вода; разговоры и смех постепенно сливались в однородную массу, сбраживались, а взопревшие от жары тела, сдавленные теснотой пространства, теряли очертания в этой мерцающей темноте, перемешивались в бесконечном трении, они вращались и покрывались накипью.

Николай Сарафанов посмотрел на часы. Белесый циферблат на раскрасневшейся руке, тонкая стрелка-попрыгунья – казалось, вот-вот, еще немного, и хрупкая, такая беззащитная стрелка-иголка сломается, треснет, зацепившись за черные метки пятиминутий, но стрелка стройно вышагивала, спешила себе дальше, цеплялась, карабкалась по секундам – неутомимо торопилась, оставляя что-то там, где-то там. Влажный от рома Сарафанов, покрывшийся глянцевым румянцем, поглядывал теперь на парочку девиц у барной стойки, немного даже вяло, по крайней мере без острого желания: слишком уж он размяк от алкоголя, но тягучая и цепкая, какая-то механическая сила снова подступала, приливом-отливом – глаза на окружающих женщин – изгибы, покатые и плавные линии, податливые образы, уступчивые взгляды и запахи, запахи и пальцы – рука опять за бутылкой: прохладное стекло в ладонь, теплый стакан, пузырьки и всплески, чуть размытые контуры-блики и навязчивый шум. Мысли стали отделяться от тела – тело собиралось, спутывалось в мужской узел, напрягалось – узел все сильнее раскалялся и обжигал, расшатывал равновесие: Сарафанову казалось иду по канату, куда-то опаздываю, что-то забыл. В тяжелом узле скапливалась вся его мужская энергия, набухала, рвалась наружу, мертвым грузом раскачивалась, как маятник – пушечное ядро на лязгающей цепи – а в голове все знай себе иду по канату, куда-то опаздываю, что-то забыл. Ощущение стыда, внутренней какофонии или утраты. Бегло посмотрел на свои руки: румяная кожа жирнела, напоминала смоченную дождем глину – с каждым годом все более остро Сарафанов чувствовал земляную тяжесть своего влажного тела. Ночью мучили кошмары: сегодня приснилась залитая водой могила, сначала смотрел на нее сверху, как если бы сам копал, потом лежал на дне – из воды высовывалось лицо, покрытое моросью, уши заложило: каждая упавшая капля, глыба, как набат; распоротая на лоскуты земля оголенными ребрами сквозь плоть, шрамами в небо – свежевзрытые, размягченные стенки могилы опадали, комья валились с краев, пузырьки-всплески… Навязчивое хлюпанье и гул.

– Слушай, Арс, ну и как тебе эти две блондиночки? Только пришли, а уже который раз на нас глянули… Мне надоело их взгляды и улыбки считать. Я же не железный, в конце концов… и между ног у меня не финтифлюшка… в ботанике сложившаяся ситуация называется «сухостой»… «сухостой» это всегда плохо, даже для ботаника… я чумичку – не хочу, я чумичкой поверчу… парам-пам-пам…

Орловский сделал несколько глотков и даже не повернулся к девушкам.

– Сарафан, мать твою, ты за все время работы над спектаклем ни слова о своей роли не сказал…

Николай пожал плечами:

– Ой-ты, ной-ты… киокушинкай, барракуда. Чай, не сталкера играю, не седьмого самурая и не Андрея Рублева… мне бы твои годы, Ванечка: ишь ты-ишь ты, вострый какой, сукин сын… давай за «Андеграунд» Кустурицы лучше жахнем по стакашку – это же не фильм, а одно сплошное камлание… почему, Арсюша, вот почему у нас щас нигде такое не снимают?

– Я больше «Окраину» Луцика люблю и «Декалог» Кесльевского, еще «Стыд» Бергмана и «Седьмую печать»…

– О, Бергман! Мне у него «Персона» ближе… И только не надо на меня так смотреть, это не потому, что там мужской стояк в первых кадрах мелькает крупным планом… тут дело не в эпатаже: пес с ним, со стоящим членом, там главное, что на зрителя сразу вываливается ворох архетипов и метафор: после фаллоса идет эпизод из мультфильма, потом немое кино, дальше убийство овцы и рука распятого Христа-Агнца, затем стена, деревья, ребенок, старуха – и все это только введение к самой истории, заметь, фактически это только титры… А дальше история двух этих женщин, где они постепенно превращаются одна в другую, сменяются ролями и характерами, вернее, это по сути история одной женщины, просто в двух лицах, две героини – это попросту две части одного амбивалентного целого… Фрейду и не снилось такое погружение…

– «Молчание» тоже хорош, это женское цветение и торжество телесности одной сестры на фоне второй: увядающей и тускнеющей. Своеобразная, безмолвная война между ними, и потом этот гребаный танк под окном, как высшая точка-образ этого противостояния между сестрами… кстати, ты в курсе, что Кончаловский потом эту идею спер у Бергмана, также обыграл эти танки в своей «Асе Клячиной» через три года?

– Да, это у них семейное. Кончаловский потом еще у Цзя Чжанкэ содрал идею с задним фоном кадра: у того в «Натюрморте», снятом подчеркнуто документалистски, нарочито любительски и аскетично, под конец фильма цифровая графика, и зритель видит разрушенный, почти разбомбленный город на фоне внутренней драмы героя и его распавшейся семьи, и вот среди этих руин на глазах зрителя осыпается один из последних целых домов… вот и у Кончаловского тоже в документально снятом «Почтальоне Тряпицине» таким же макаром ракета пролетает на заднем фоне личной драмы героя, в самом конце фильма… Михалков еще дальше пошел, мало того, что в своем «12» переснял фильм Сидни Люмета, так он еще туда стыренный кадр из «Телохранителя» Куросавы не постеснялся засандалить – помнишь, когда собака несет отгрызенную человеческую руку?

– Да помню, конечно, Сарафан… Но тут дело не в заимствовании, потому что это делали и Шекспир, и Джойс, другое дело, как это происходит: Тарковский, например, своих лошадей, яблоки и дождь, как образы и архетипы у Довженко перенял, а колокол для «Андрея Рублева» взял в «Причастии» Бергмана, но он обыграл эти образы по-новому, наделил их самобытностью, а потому здесь факт преемственности и творческого диалога… тот же колокол потом и в «Рассекая волны» Триера на свой лад фигурирует, опять же в процессе этого длящегося кинодиалога разных поколений и художников, а вот в случае с Кончаловским и Михалковым – да, здесь чистейшее крохоборство…

Арсений сделал большой и жадный глоток рома, с удовольствием зажмурился, чувствуя, как сладко продрало его нутро.

– А Бергман бог, однозначно, да, Сарафан – это тот режиссер, у которого каждый для себя найдет свое пространство, близкое и родное, соответствующее своему эмоциональному состоянию. У него реально есть все, он снял все, так же как Фолкнер и Достоевский или Платонов написали все… в старости я, по-любому, буду смотреть его «Земляничную поляну» и кайфовать, хотя в юности ее с трудом досмотрел, сейчас меня только сон из этого фильма будоражит… а «Девичий источник», какая это чистота изломанная, сокрушенная доверчивость, скажи?.. а за образ рыцаря, Дон Кихота, крестоносца из «Седьмой печати», который играет со смертью в шахматы, да за один этот единственный кинообраз Бергмана уже можно гением считать… «Шепоты и крики» у него это вообще «Крик» Мунка в чистом виде. И не потому, что там весь фильм в красном цвете, и не потому, что там одна из сестер мучительно умирает полфильма, а вторая сестра во влагалище себе осколок бокала засовывает, а третья все пытается доктора соблазнить, потому что собственные желания – это единственное, что ее по-настоящему беспокоит, и не потому что ее муж из ревности себе брюхо ножом проколол, и не потому что ближе всех к умирающей чужая по факту нянька Анна, потому что родным сестрам по большому счету вообще по херу на эту умирающую, они как бы издалека за ее смертью наблюдают, а служанка наоборот, голой грудью ее чуть ли не кормит, как мать прижимается, когда той совсем плохо… Ты только вдумайся в это! Настоящий разговор со своими сестрами начинается у героини не при жизни, даже не при последнем издыхании, а только после смерти: мертвая героиня начинает разговаривать с живыми сестрами, снова домогаясь их любви, которую те в свою очередь не были способны дать ей при жизни… но даже после смерти она не находит этого чувства, ее сестры все такие же самовлюбленные и эгоистичные… равнодушны так, как только может быть равнодушным здоровое и сытое, холеное и красивое тело. И так весь фильм, весь фильм с первого до последнего кадра – это реально один сплошной непрерывный крик боли, ужаса и безысходности… причем крик, сдавленный рафинированной красотой, высокими благопристойными воротничками, корсетами и драгоценностями… крик самой героини и крик ее равнодушно-несчастливых сестер…

– Арсюша, блин, это масштаб, конечно, он настоящий творец, а не режиссер, хватит мне душу травить. Нельзя актеру, который играет убогие роли рассказывать о таком творческом изобилии… Вот когда надо было в актеры нам с тобой подаваться: родиться в 20-м веке и жить в Швеции, а не вот это вот все…

– Ты знаешь, я бы в 20-м веке и в Союзе за счастье почел бы сниматься у Шепитько или Германа, Абуладзе, того же Тарковского, например… у Абдрашитова, Иоселиани, Параджанова… за что я люблю советскую школу, так это за то, что там сложно сказать, где заканчиваются границы мейнстрима и начинается территория высокой классики… допустим, Мотыль, Данелия, Рязанов, Лиознова или Чухрай с Чхеидзе… Алов и Наумов – что это? «Коммерческое» для народа или классика? То то же. И я думаю, что на данный момент самая серьезная проблема как раз не с нашими артхаусниками, среди которых пяток-другой вполне приличных наберется, а именно с российским массовым кино… Самое страшное, что у нас разучились делать качественную коммерцию, а о высоком думать не приходится. Сокуров есть, единоправный гений, и на том спасибо… У нас и классику ведь разучились экранизировать, как это Швейцер умел делать или Бортко тот же… А знаешь почему? Потому что по-настоящему хорошее кино сейчас не нужно ни продюсеру, ни отупевшему зрителю… Культовые «Брат» и «Брат 2», «Война» Балабанова почти провалились в прокате в свое время, их Сельянов делал – один из лучших наших продюсеров, и что толку? Вот у нас есть талантливый поступок режиссера, который снимает великолепно сделанный коммерческий фильм, вот у нас есть поступок смелого и умного продюсера – а народ не хавает, понимаешь? Не идет в кино, сборы низкие, фильмы в принципе едва-едва окупились, потому что зрители уже приучены хавать другую баланду, жвать жвачку дерьмовую, а тут ему настоящее кино дают, и в гробу он его видел… правда, потом с годами эти фильмы миллионы людей посмотрели и оценили, но вот здесь и сейчас, на момент выхода фильма – нахер никому ничего не надо было… вот и получается, что продюсеры и режиссеры стараются угождать этому траханному «здесь и сейчас». Вот и имеем то, что имеем.

– И не говори, Арсюша… так что терять нечего, возьму вот и в сериалы подамся от тоски, или в рекламе виагры сниматься буду, и никто мене не указ… в сериалах хоть платят по-царски: от сорока до семидесяти за съемочный день в этой порнухе… чем не жизнь? Это тебе не наши театральные гонорары… И так будет до тех пор, пока мне фон Триер или Карлос Рейгадас не сделают предложения, от которого я не смогу отказаться…

– Ой, да Триер еще с «Нимфоманки» сдулся… один младенец, который не растет – чего стоит… в новелле семнадцатилетняя героиня с колясочкой болтается, а потом Шарлотта Генсбур в полном расцвете бальзаковских красок играет повзрослевшую мать и шляется с тем же самым грудничком… «Джек» тоже дерьмо знатное, с попыткой Данте за жопу притянуть во всю эту «Пилу. Часть 274»… А с рекламой, значит, засосало тебя, Сарафан, чеплушка ты моя лохматая, я всегда знал, что ты плохо кончишь, – Орловский кольнул друга взглядом. – Скоро за главную роль будешь какому-нибудь продюсеру минет делать…

– Слышь ты, Ясная поляна, замолкни уже, дай отдохнуть нормально! Я всегда кончаю хорошо. И не смей называть меня Колей… я синьор Бесчинство де Сарафаньеро-Франциско идальго Уринотерапийский и Кентерберийский – запомни это имя, прохвост… Щас в челюсть тебе двину точно, достал уже, зануда… и вообще, моя меркантильность – детский сад, по сравнению с вымогательством экскурсоводов Успенского собора во Владимире… надо быть гуманным, Арсюша. Не ссы в компот – там повар ноги моет…

Арсений улыбался, смеялся, отражал шутки Сарафанова, но в глубине, в закромах сознания ощущал гнетущий полумрак и страх: бледнолицые демоны, как придорожные фонари-болваны, заглядывали в купе мчавшегося поезда и мельтешили-мельтешили перед глазами выцветшими плафонами и пыльным светом – сливались в сплошной, непроницаемо-злобный поток: леденящий, сиротский. Бегу по темному коридору, сотни, тысячи дверей, я стучусь и кричу «откройте», но все только двери и дверные ручки, и все эти коврики под ногами, а я как по шахматной доске, только я, двери и эта геометрическая, абстрактная недосягаемость черного коридора, в котором, мне все кажется, вот-вот закончится воздух, и я задохнусь, непременно задохнусь, но нескончаемый этот коридор все убегает-убегает от меня, от моих шагов и даже от эха – коридор все проглатывает, обертывает своей темнотой-мешковиной, даже не слышу звука собственного дыхания, шагов, он все проглатывает, а я все бегу за ним, за его глубиной, за уползающим от меня сумраком, пытаюсь наступить на эту темень, как на длинный кошачий хвост, но не успеваю, и все эти двери-двери, Господи Иисусе, да откройте же хоть кто-нибудь… Наконец удалось распахнуть одну из них: вывалился из коридора, оказался в темных комнатах собственной квартиры. За занавесками – пустое окно, схватившее в свой прозрачный куб черное небо, пасмурный квадрат рябого полнолуния, а тут же подле окна на полках покрытые толстым слоем пыли книги, надкушенное – с рыжиной налета – яблоко на столе и зеркало, отражающее край окна. В сознании промелькнуло детское воспоминание: еще в Самаре, лет в десять, по дороге в школу наткнулся на труп собаки. Лежала на обочине – обездвиженная, настигнутая скоростью, пригвожденная к асфальту. Перед глазами затвердевшая в лишайник, в какой-то серый грибок шерсть – печальный цветок, похожий на крупную плесень, склеенная кровью окостеневшая мохнатость собаки, приоткрытая пасть, непроницаемая темнота зева. Все это здесь, все это подмигивает мне из прошлого… Хвост собаки трепало ветром, остальное замороженной кляксой замерло на веки вечные, остекленело на дне памяти. С годами казалось, что все это растаяло и выдавилось из реального мира его воспоминаний, как зубная паста из тюбика – но сейчас стало очевидно: все это до сих пор во мне, все это я. Вокруг носа и глаз мертвого пса летали мухи – трупный яд, аммиак и сероводород утяжеляли воздух, сбраживали его, словно дрожжи, струя протухшего воздуха гейзером ворвалась в сознание, пробила его беззаботную веселость.

Орловский полушутливо поднял руки:

– Ладно, все, не буду больше, сдаюсь, разврат так разврат.

– Ну надо же, одолжение он сделал, – Сарафанов хоть и ворчал, но смотрел на друга беззлобно. – Ну что, как тебе бидончики эти?

– Какие еще бидончики, что ты несешь?

– Тьфу, блондиночки, оговорился.

Орловский мельком оглянулся на девушек:

– Не знаю, не то что-то… целкости в них нет, понимаешь? Видал, какой износ на морде лица? Ты опять в своем стиле: вечно ищешь страшненьких с хорошей фигурой, потому что сговорчивей…

– В пизде и водке тонут корабли, брателло… Я люблю с червоточинкой, по-карамазовски, понимаешь? Чтобы с грязнотцой. Такие восторженнее трахаются. Это ты у нас любитель породистых кобылок неприступных… бывает, заходишь, знаешь, смотришь: блин, сидит ну просто перепелочка… беззащитная такая пизденка, просто как чашка на столе стоит и ждет, только пар идет… Нет, ну я же не железный, как можно пройти мимо, ты мне скажи, май френд?

– Да просто у тебя плохой вкус… Две ряженые куклы: для туалета в самый раз или в монастырь их своди, а я не хочу… Вечно ты ведешься на эти стандарты женской фортификации…

Сарафанов насупился и скрестил руки в замок:

– Нормальные трясогузки, не знаю, что ты нос воротишь… по крайней мере, на передок точно слабы… майне кляйне, вас ис дас, смотри, Арс, а как тебе та вон фрау Недотрах? Я бы ее раскорячил вдрызг… распеленговал бы во все ущелья и междометия, бох ты мой… У окна сидит которая, вишь?

Арсений оглянулся. В ее глазах чувствовалась не просто страсть, а годами сдавленная до вывиха похоть – готовая переломить кости, прожевать и выплюнуть. Одежда монашеских тонов, очки и заколка держали крепкой уздой, но даже со стороны слишком чувствовалось, что вот-вот еще немного, раздастся треск, хруст и возбужденная дамочка-лавина, скинув с себя одежду и растрепав волосы, перекроет все входы-выходы и с торжествующим визгом начнет гоняться за мужчинами, обхватывать одного за другим своими раздвинутыми щупальцами-ногами, переворачивая мебель и разбивая посуду. Воцарится всеобщая паника, мрак и ужас. Десятки взволнованных пальцев будут с дрожью набирать номера МЧС и скорой помощи. Грянет гром. Вспыхнет молния. Оседлавшая очередного самца дамочка достанет шаманский бубен, будет кричать «эгэ-гэ-гэй» и огласит помещение горловыми криками индейцев племени ирокезу. Мужчины станут умолять о пощаде. Отмахиваться от вездесущей самки ножками стульев и пепельницами, но дамочка-лавина пощадит лишь детей и стариков. И женщин, которых она закроет на кухне и в подсобных помещениях, чтобы они не мешали. Вой сирен, оцепленная красно-белой ленточкой территория квартала. Силы СОБР и Альфа прорываются через забаррикадированные двери, но оказываются в ловушке. Выбитые из натренированных крепких-цепких рук автоматы оказываются беспомощными. Дамочка воспринимает отряды спецназа, как посланное ей государством жертвоприношение с целью умилостивить, утолить и обезвредить, поэтому камуфляж силовиков разлетается в лохмотья, кожаные портупеи и ремни податливо рвутся под натиском разошедшейся дамочки, которая высасывает бойцов, как яичный желток через дырочку в пробитой скорлупе – одного за другим до истощения и полного изнеможения, пока кто-то наконец-то не догадается пустить слезоточивый газ. Только после этого вспотевшую женщину свяжут канатами и под конвоем вертолетов увезут в бронированном грузовике. И на перепуганный город вновь опустится покой.

– Очень томный профиль… Заколкой стянутая хотелка, аж трещит, по-моему… Одна, смотри, Арсюша, но подругу ждет, наверное… Кандидат наук, по-любому, видал какой хмурый хмур у нее? Мне кажется, до нее только дотронься, на ушко что-нибудь шепни, и она ключи от жопы потеряет сразу… это так же закономерно, как тот факт, что в зале во время спектакля всегда найдется хотя бы один дебил, который не выключит звук у своей мобилы, и хоть ты ему кол на голове теши… ой, слушай, была у меня одна девочка с какой-то деревеньки таймырской – она так смешно стонала, я ее вопли называл: «базлать по-таймырски»… не знаю, чего она мне вдруг вспомнилась тут.

– Попустись, Коля, и не бесчинствуй… Ты амбивалентная псина.

Николай раздраженно фыркнул:

– Это я-то амбивалентен? Слышь ты, «Доширак», ты это сейчас мне сказал? Сраный хоббит, Вульва Бэггинс… Да это ты воплощенная двойственность, достаточно даже бегло на твою рожу глянуть, чтобы понять, насколько безбожно ты амбивалентен… тебе только «Ролтон» рекламировать… и как я могу не бесчинствовать, если я синьор Бесчинство де Сарафаньеро?

– Говорю же, отвали, мурло.

– Слушайте, maman, вы меня изумляете в своем равнодушии… Трясогузочки ему не нравятся, фрау Недотрах – не годится… выбирай тогда сам, гамадрил.

Арсений встал из-за столика, взял стакан.

– Блин, ты мертвого же достанешь. Посидишь спокойно с тобой… Сейчас вернусь, дурень…

Медленным шагом, с безразличием, тусклыми глазами-ощупью по женским фигурам-лицам, непринужденной поступью: россыпь браслетов, локонов, яркие ногти, длинные пальцы-кольца из темноты, поправляя челки. Теплая испарина надушенных, ухоженных тел, вздернутые ресницы, влажные губы. Озерной застоявшейся водой тела льнули друг к другу, смешивались, несмотря на множество отчужденных взглядов и ледяную отстраненность – роднились как бы против воли.

Орловский шел по заведению вдоль столиков и облепленной людьми барной стойки, вдоль широких кирпичных выступов, на которых целовались парочки, свесив ноги, или возбужденно говорили по телефону нервные одиночки, прикрыв одно ухо ладонью. Арсений привычно ловил зовущие искры-взгляды, томные или пытливые: одни глаза веселые и избалованные, сытые, другие – одинокие с уставшей поволокой и горечью; попадались шальные зрачки с наркотическим вывихом, какой-то больной распахнутостью, обездвиженностью, как в гипнозе; и рассеянные-мельком, как бы невзначай, помазком неуверенности, робости или с хищным нахрапом прощупывающие, взвешивающие его по одежде, часам – с переводом в денежный эквивалент. Актер щупал взглядом брошенные ему улыбки, взвешивал, как гальку в ладони, следил за ответными отсветами, ласковыми вопросами из-под ресниц, просеивал их через сито, соотносил с типажами из прошлого-памяти. Несколько раз наткнулся на такие же ласковые вопросы из-под мужских ресниц – с отвращением отвернулся, нахмурился.

Многоголосая толпа: взбалмошная, истеричная масса из человеческих тел и амбиций, клубок желаний и спеси, первобытным узлом сбитая труха целлюлита и жил, инстинктов и сухопарой логики – толпа противопоставляла себя Арсению. Агрессивная, вероломная, она навязывала чуждые ему роли, пыталась лепить на угодный ей вкус и лад: Орловский ловил на себе потоки, которые провоцировали в нем желание самоутвердиться, выделиться среди других мужчин – когда хватал за глотку эту инертную стихию, ловил в себе ее щупальце, она вызывала лишь гадливость – ущербная и немощная тля – но стоило ослабить удила, и кажущаяся слабость оборачивалась ураганом, вихрем – эта стихия вдруг выхватывала тебя из собственного «Я», бросала в беспамятную податливость, начиналось коловращение, тебя срывало с опоры и несло по прихотливому, отхожему потоку-течению – куда-то туда, к обезличенности и скомканности, к мерцающему мраку и многоголосию пленительного шума, к смерти; взгляды одних девушек высвобождали его демонов, взывали к его темной страстности, к его ненасытному самцу; другие наоборот, с разочарованием отшатывались, если нащупывали в Орловском что-либо подобное – эти вторые звали лучшую его сторону, сердечную, если угодно, чистую – приглядывались к серьезности его глаз, способности по-настоящему чувствовать, быть отцом: но Арсений не хотел разделяться, он не хотел играть сейчас ролей-полумасок (хватало с него и театра): не хотел играть ни «плохого мальчика-повесу», ни «серьезного мужчину-семьянина» – в Арсении было все это, вся скверна и святость, вся сила и слабость человеческой мужской природы пульсировали в нем, рвали рубаху и неистовствовали; Орловский не хотел пластать себя на удобочитаемые лоскутки-обрывки – эта всеобщая привычка к двуцветью восприятия до осатанелости бесила актера, он просто пытался оставаться собой, так что всеми силами срывал с себя навязанные ярлыки, путы близорукой дуры-толпы, чтобы сохранить себя вне этих тупых, сортирующих взглядов.

Глядя на влекущие изгибы женских тел, чувствуя под одеждой податливую упругость и молодость, почти физически ощущая сексуальность каждой даже самой обычной девчушки с пустыми глазами и совершенно лишенным индивидуальности лицом, Арсений-человек испытывал скуку. Он с первого взгляда определял своих женщин, как летучая мышь ультразвуком, улавливал их родственную ему глубину, но Арсений-мужчина = Арсений-животное хотел дойти до крайней точки физического насыщения, забить свою неутолимую глотку всеми этими стройными ножками, изящными спинами, плоскими животиками, чтобы окончательно пресытиться женской плотью и освободиться от этого нескончаемого порабощения древним идолом женщины: он с тоской подумал сейчас о том, сколько своей энергии влил в женское тело, сколько отдал ему слов и времени.

Перед глазами промелькнуло сегодняшнее утро, почему-то вдруг вспомнил, как перед выходом в театр лежал в ванной, раскинув руки на прохладные края: смотрел на пальцы ног с длинными кривыми ногтями, а черная дыра стока всасывала в себя, глотала спускаемую воду с катышками отслоившейся грязи, слежавшегося в хлопья жира, мелких волосков – мутная мыльная вода сплошным потоком уходила в черноту отверстия, как в преисподнюю, стекала в никелированную глотку, исчезая в канализационном небытии, вместе с отходами его телесности, а Арсений все смотрел, то в эту черную дыру, которая урчала и прихлебывала, то на сморщенные пальцы ног. В мужских стопах есть что-то извечно стариковское, уставшее, вялое. Похожие на костяные узлы, на грибы, мужские пальцы ног почти всегда неприглядны, как черновики, как скрытые под землей корни деревьев – Орловский хорошо знал это и привык к их вечно изношенному, мозолистому виду с ранней еще молодости, но сегодня – сегодня было что-то другое. Арсений смотрел на свои кривые пальцы и зазубренные ногти, отчетливо ощущая приближающуюся старость. Он ясно увидел себя в образе старика, ему даже показалось, что он давно состарился и вот лежит сейчас, смотрит на свои постаревшие конечности, на дряблую кожу и пожелтевшие сталактиты ногтей, не желая признавать состоявшегося факта, как бы прячется от его беспощадной возрастной несомненности. Арсению даже показалось, что слышит потрескивание своей распадающейся плоти и плачущий скрип костей, вдруг потянувших его к земле. Орловский взял круглое бритвенное зеркало, провел по нему влажной рукой, чтобы стереть запотелость, и посмотрел на свое распаренное лицо. Нет, все в порядке. Мне 37, да что ты с ума, что ли, спятил?! Актер улыбнулся вновь запотевшему отражению и убрал зеркало, вылез из ванны, взял полотенце… Однако послевкусие этого навязчивого ощущения оказалось слишком стойким, еще долго держалось оно нависшей тенью-призраком: пока собирался на репетицию, пока варил кофе, завтракал. В хлопотах дня как-то постепенно рассеялось, а вот сейчас опять, ни с того ни с сего, дало о себе знать, неприятно кольнуло.

Арсений зацепился взглядом за двух девушек: сидели в дальнем углу, не выставляли себя напоказ, не искали мужчин глазами, просто разговаривали и пили «Маргариту». Выдержанная красота и порода обеих, да и темная однотонная одежда, хотя и подобранная со вкусом, но лишенная печати чрезмерного усилия, которая всегда так раздражала Орловского, поскольку выдавала своей навязчивой и претенциозной яркостью отсутствие эстетического чутья и культуры, а еще чаще – попытку при помощи одежды создать красоту там, где ее нет.

Актер остановился рядом с их столиком, оперся руками на спинку свободного стула. Подруги замолчали, подняли вопросительные глаза на пьяного мужчину; в их взглядах Арсений прочитал: ну вот опять, дай отгадаю… или все-таки что-то новое?

– Не нужно так смотреть, дамы, я не Тохтамыш, а вы не крепостные стены… просто выделяетесь на фоне этого курятника, мне и захотелось познакомиться. Но я не настаиваю, если не настроены на общение, то уйду… Или присяду все-таки?

Русая женщина в серой водолазке щелкнула по большой сережке-полумесяцу:

– И чем же мы выделяемся из этого курятника?

– Лебедяжьими повадками, – даже не успел моргнуть, ответил почти сразу, пристально глядя ей в глаза.

– Прямо-таки лебедяжьими, не лебедиными?

– Именно, что лебедяжьими. Это принципиально.

Рыжая подруга в черном расстегнутом жакете и шерстяных брюках скрестила руки, засмеялась:

– Главное, что не лебедятскими…

Арсений улыбнулся:

– Я тоже так думаю. Лебедятские – это совсем грустно, прям печальная печальность… Да я бы и не подошел тогда даже: лебедятскость – не мой профиль…

Женщина в серой водолазке чуть приподняла брови:

– Да вы за словом в карман не полезете…

– Вот именно, – улыбнулся: гораздо больше сказал понравившимся дамам молча – с осторожным напором притронулся взглядом сначала к одной, потом к другой. – Ну так что, вы не будете против, если ваш дуэт нарушим с приятелем? Присоединяйтесь, мы вот за тем столиком сидим – там гораздо удобнее, чем здесь…

Рыженькая подруга повернулась, куда показывал Арсений, и увидела Сарафанова, изображавшего пылкую страсть и томительное ожидание.

– Мы с краю сидим, а вы здесь на самом проходе, как коралловые рифы торчите…

– Да, коралловыми рифами нас еще никто не называл.

– Значит, я первый буду… И это мы еще только начали, у нас знаете, как много открытий впереди?

Сарафанов не унимался: поймав на себе взгляды девушек, он совершенно расцвел. Схватился за грудь обеими руками, изобразил пламенное горение своего сердца. Женщина в черном жакете засмеялась и вопросительно посмотрела на русую подругу:

– Ну что, Настен, пересядем?

Настя улыбнулась, еще раз глянула на Орловского, как бы обнюхала его, потом взяла бокал, сумку и молча встала. Сделала знак официанту, указав в сторону нового места. Арсений приобнял подруг и сказал шепотом.

– Только приближайтесь медленнее, чтобы мой хмырь не ослеп от вашей красоты. Ему нужно привыкать к вам постепенно, как к солнечному свету…

– А почему вы зовете своего друга хмырем?

Арсений почувствовал запах дорогих духов, мягкое женское тепло – ему все больше нравилась улыбка русой женщины, она вызвала знакомые отголоски прошлого; для него образы-оттенки былого и ассоциации с ними всегда имели еще большую силу воздействия на сознание, чем сама действительность – при чем эти ассоциации иногда коренились даже не в опыте прожитых впечатлений, а в некоем врожденном наследии, в палитре генетически-духовной памяти, какого-то багажа изначальных осколков твоей личности, данных каждому человеку сразу с его появлением на свет – все эти ассоциации моментально обезоруживали, ласковым нахрапом жали к стенке и цепляли за струны, лохматили. Настя взбаламутила воду: напомнила одну очень сильную и чистую влюбленность школьных лет. Арсений жил тогда в военном городке подле Самары, а та девочка-одноклассница – Селена Кирсанова – ходила в школу из соседнего поселка. Из детства Орловского непрошено выглянули серые панельные пятиэтажки с насупившимися подъездами и крашеными лесенками, ведущими на рубероидные козырьки, ржавый кораблик во дворе, бетонный барабан для новогодней елки. Селена ходила в школу с большим красным ранцем из свиной кожи – Арсений знал: ровно в семь тридцать она оказывалась на перекрестке с заброшенной часовней, стоявшей на ее пути. Он всегда просыпался заранее, быстро завтракал и отправлялся на место, всякий раз делая вид, что совершенно случайно столкнулся с ней; девочка тоже вела себя так, будто с каждой новой встречей искренне удивляется таким постоянным совпадениям, в действительности же всегда внимательно всматривалась в утренний полумрак над грязной разбитой дорогой, пытаясь отыскать глазами коричневое пальтишко Арсения – если не видела его рядом с часовней, то сбавляла темп и шагала медленнее, чтобы он успел прийти.

По пути в школу много говорили, путались в бесконечных вопросах, захлебывались в слишком длинных ответах. Со временем Арсений прикипел к этим совместным походам в школу, к разговорам, перекрещенным взглядам, востроносому профилю шмыгающей девочки, поэтому перестал маскироваться случайностью: теперь в те дни, когда Селена задерживалась, он залезал на груду холодных плит, сваленных напротив часовни, подстилал перчатки с маленькими дырочками на указательном и большом пальцах, садился на них и, бодро раскачивая грязными башмаками с репьями на шнурках, рассматривал надкушенный купол церквушки со срубленным крестом. Голодный призрак из детства – осиротелый вид стен с провалами окон, похожими на глаза умирающей старухи, молчаливый сумрак ветхой часовни-обрубка… Часто смотрел в эту пыльную утробу и задумывался о конце всего…

В то время будущее рисовалось ему в сапогах и погонах – это не было детской мечтой стать «космонавтом-пограничником-милиционером» восторженным желанием подражать-соответствовать или тяготением к красивой военной форме, то есть вообще не было голозадой романтикой, а достаточно взвешенным и обдуманным решением – с ранних лет хотел служить, чтобы выхватывать из жизни куски черной поволоки, комья червивой и дебелой гущи – рвать зубами этот гнилой мякиш, давить сапогом. Он с ранних лет ощущал в себе эту особо заостренную энергию, какой-то внутренний код ДНК, запечатленный в крови призыв, взращенный предками инстинкт защиты и жертвования, чувствовал в себе назревающую жажду борьбы, но вот маленький Арсений смотрел в эту немую часовню и натыкался на ее мрак, будто ударялся лбом в закрытую дверь, становилось холодно – мглистая пустота мертвой, обескровленной церкви, словно распахнутый проем потустороннего, облизывала его сквозняком своей тьмы и леденила кончики пальцев.

Сейчас Арсению подумалось: пойди он все-таки этим путем, жизнь была бы проще – не в смысле простоты-легкости, а в смысле однозначности, какой-то двоичной очевидности того, что истинно, а что – ложно. Непоколебимый дуализм мироздания служивого человека казался Арсению неслыханной роскошью. «Присяга, мужество, защита, жертва, верность, приказ, отчизна» – эти святыни-категории в его воображении были так чисты, так простодушно цельны и несомненны – особенно, когда их не произносили вслух – что исключали любые кривотолки и разночтения. Арсений не сомневался, стань он даже самым серед-нячковым и спившимся офицером – эти категории все равно остались бы для него несомненными, поэтому в любую минуту он мог бы из чувства долга отдать жизнь, искупив через это всю поролоновую рухлядь прожитых дней. Впрочем, все дело не в чувстве вины, которое практически не терзало Арсения, хотя он отчетливо сознавал, что проживает достаточно бестолковую и взбалмошную жизнь, – все дело в правильной точке приложения силы, которая отсутствовала у Орловского, и которая каким-то извечным воинским наследием всегда давалась любому офицеру или солдату. Разуверившийся во всем Арсений-актер перестал понимать самого себя: его категории беспорядочным нагромождением, лишенным симметрии ворохом сыпались на голову, перебивая одна другую, – все эти литературные и драматургические «Я-личины», бесконечная вереница тем, монологов, которые рвали его на части, оглушая избытком духовного опыта и психологических моделей, навязанными масками, которые он успел поносить за свою театральную карьеру – маски отпечатывались на лице, поэтому все смешалось, часто Орловский играл в жизни и жил во время игры, реальность становилась сценой, а сцена выходила из берегов, взбесившейся стихией сметала все на своем пути – имитация превращались в исповедь, а живое общение в личной жизни в актерские экзерсисы со строго выверенными интонацией и мимикой. Постоянная игра в жизни изнашивала, превращалась в одно сплошное безумие, непреодолимую путаницу; иногда Арсению хотелось остановиться, сжать виски ладонями и прокричать миру какой-нибудь «дыр бул щыл», прорычать бессмысленным рыком что-то невразумительное, исторгнуть из себя излишнюю энергию и все эти чужие роли-маски, всю эту многоголосицу форм и слепков, чтобы вспомнить себя – свое детское лицо, свое «Я», зачатое Вселенной для особого предназначения, для того, чтобы стать частью чего-то всеобщего, но Арсений слишком хорошо чувствовал, что не раскрыл в себе этот замысел, не стал этой частью-слепком, а все только усложнялся и усложнялся, ширился, играл, но по факту испепелял себя беспрестанным примериванием этих чуждых шкур, оскоплял свою суть, превращаясь в песчаные дюны и потрескавшиеся пустыри (иногда ему казалось, что много лет назад он вошел в бесконечное пространство какой-то вселенской гримерки, в которой надевал на себя все новые и новые костюмы, а теперь вдруг спохватился и вспомнил, что забыл, куда повесил свой собственный – тот самый, в котором пришел сюда).

Когда Селена не появлялась слишком долго, мальчику начинало казаться, что из мрака выпотрошенной часовни на него кто-то пристально смотрит, ощупывает, но вот у деревянных столбов линии электропередач, похожих на распятия, появлялась сиреневая курточка Кирсановой; Арсений спрыгивал с плит и шел навстречу по мокрой щебенке и липкой земле – при виде белолицей, улыбающейся девочки с маленькими ямочками на щеках и длинными ресницами, становилось легко и весело, а тягостное присутствие церковного полумрака моментально улетучивалось… В девятом классе родители Селены переехали в Ленинград, а сам Орловский через три года получил аттестат и подался в столицу – решил поступать в театральный институт. Больше не виделись. В памяти остались какие-то туманные следы, обрывки их воркотни, да эта сверкающая, особенная улыбка…

Компания подошла к столику, Николай поднялся и протянул женщинам руки. Орловский улыбался привычной, достаточно формальной улыбкой, за которой не стоит искреннего веселья.

– Коля, дамы интересуются, почему я называю тебя хмырем? Поясни, будь добр.

Сарафанов приосанился:

– Потому что у моего друга плохое чувство юмора… Меня зовут Николай. Но можно просто синьор Бесчинство де Сарафаньеро… или идальго Кентерберийский.

– Ха-ха… а меня скромнее: Элеонора, – на руке рыжей женщины блеснуло серебристое колечко.

– Настя, – из-за русых волос блеснула большая сережка.

Арсений рассадил девушек. Положил руки им на плечи:

– А меня зовут Дон Кихот.

Элеонора с улыбкой посмотрела на Орловского:

– А если серьезно, ребята?

– Да куда уж серьезнее, с Сервантесом шутки плохи, хотя признаюсь честно, второй том до сих пор не дочитал…

Арсений поймал глазами проходившего мимо официанта, поманил рукой. Молодой человек наклонился к столику, ожидая заказа.

– Марк, будьте добры нам… – Орловский обратился к подругам: – Так, девочки, вам вина, шампанского или коктейль какой-нибудь хотите? Как насчет белого сухого вина с черносмородиновым ликером?

– Да, вполне.

Арсений снова перевел взгляд на Громова.

– Два Кир рояля и бутылку игристого, Cava, если есть. Главное, чтобы брют.

Марк записал заказ, с интересом посмотрел на двух новых «пассажирок» Орловского и Сарафанова, сдержанно улыбнулся. Когда принесли коктейли, Николай поднял стакан с ромом:

– Предлагаю выпить за категорический императив!

Арсений хлопнул в ладоши:

– Прекрасный тост. Чур следующий – за притяжение земли, мужчин и женщин.

Подруги переглянулись со смущенной улыбкой, но актеры определенно им нравились.

Арсений чувствовал ладонью мягкое Настино тепло, отражал улыбкой ее улыбку, глазами – ее глаза; в зрачке женщины видел себя, как в маленькой прозрачной капле, заглядывал в нее – в затаившуюся глубину, поглаживал кончиком большого пальца нежный треугольник за ушком, теребил белую сережку-полумесяц. Настя гладила затылок Орловского, тихонько царапая его длинными ногтями, проводила по коже, как циркулем. Над верхней губой Насти белая шерстка-цыплячий пушок – хотелось прильнуть к этой чистой коже, ласкать ее древнюю, первобытную суть, проводить кончиками пальцев по шероховатой влажности каждой линии, каждого выступа.

Вокруг столиков рассосалось. Новые гости не приходили, заказы тоже прекратились, поэтому официанты лениво прохаживались по залу исключительно затем, чтобы обозначить свое присутствие или забрать грязную посуду. Неутомимый Сарафанов за вечер успел несколько раз сильно набраться и несколько раз протрезветь, сейчас он продолжал брать Элеонору на приступ – женщина в свою очередь больше смеялась и размахивала руками, чем танцевала, как будто беснующийся перед ней Сарафанов был транспортным самолетом, который ей нужно было направить на нужную посадочную полосу, а Николай все знай себе пульсировал и распахивался, выбрасывал ноги и руки, по-казацки мотал вихрастой головой, и то склонялся к женщине, как богомол, то отчаянно прогибался назад. Со стороны казалось, что он под наркотиками, но Арсений знал – это не так, он слишком хорошо изучил стадии опьянения Сарафана, и единственное, чего опасался сейчас, что раздухарившийся Николай перейдет в своем буйстве в русскую пляску вприсядку, а уж после этого непременно быть какому-нибудь совершеннейшему скотству и мордобою.

Арсений провел рукой по спине Насти, пробрался под водолазку, но стоило женщине начать гладить его затылок, он понял: перед ним чужая. Глаза, улыбка, ассоциации с Селеной – лишь фикция, хитросплетенная шахматная партия природы, усиленная чувственным напряжением двух молодых тел, распаляемых взаимным тяготением. Затылок Арсения – самое чувствительное его место, не столько даже эрогенная зона, сколько третье око, которое словно рентгеном просветило Настину ласку. Будь Арсений моложе, он даже предположил бы, что влюбляется, но затылок распознал: прикасается человек чуждого электричества, иной породы; выносить эти прикосновения было слишком тяжело, они больше походили на вторжение, чем на близость. С минуту Орловский делал вид, что ласка ему приятна – не хотел обидеть Настю, но затем поменял положение, закинул ногу на ногу и увеличил дистанцию, хотя его собственная рука по инерции продолжала тянуться к телу чужой женщины, прошлась по застежке бюстгальтера, погладила лопатки и снова опустилась на талию. Арсений слишком хорошо знал себя: он мог провести с женщиной несколько ночей, без конца о чем-то говорить с ней, что-то обсуждать и чем-то делиться, и при этом не слышать в себе внутреннего голоса, твердившего: «чужая, уходи», особенно в тех случаях, когда женщина умела слушать: даже самая откровенная глупость симпатичной дурочки воспринималась как мудрость, как некое родство. И чем красивее была женщина, тем сложнее было внять этому продиктованному инстинктом самосохранения выкрику. Один только чуткий затылок помогал Орловскому понять истинное положение вещей, а в остальном слепая мужская плоть вязла в женской телесности, растворялась в податливой влажности Арсений часто думал, почему так получается, что самые простые вещи и чувства, все самое незамысловатое и живое в нем – самое сложное? «Просто быть самим собой» – нет ничего сложнее, чем это «просто». То, что считается самым сложным в жизни, в действительности очень просто: карьера, известность, успешный бизнес – требуют огромных усилий, но путь к ним проходит по прямолинейным траекториям, через шаблонные схемы действий, тогда как «самое простое» требует постоянной виртуозности – парения на немыслимых высотах, беспрестанного преодоления и духовного бодрствования; необходимо ежедневно, ежечасно стряхивать с себя все навязанные обществом роли, сбивать все путы, забывать ожоги и вывихи, прощать старые обиды, чтобы вконец не озлобиться – снова и снова сбрасывать дурацкие колпаки и маски, счищать с себя черствую корку, вылущиваться, как семя, и побеждать непрекращающийся шум этих внешних помех, накрывать его собой, как гранату, и беспрестанно хранить в себе все самое хрупкое и святое, детское, утверждая это вовеки.

Арсений понимал: все самое худшее, что есть в мужчине – дело рук женщины, а все худшее, что свойственно женщине – дело рук мужчины (вековечный «он» – не постоянная мускулинная величина, не только юнговский «анимус», древнекитайский небесный «ян», индуисткий «пуруша», а некая субстанция – не одна лишь первопричина-толчок или статичный набор характеристик, а движущийся поток творческой и деятельной энергии, подвижный микрокосм психических и социальных моделей-схем-ролей; и ничто не влияет на содержание этого силового потока и на избранные мужчиной формы для своего «Я», как влияют поведение-оценки-отношение окружающих девочек-девушек-женщин; школьницы, которые тянутся к «плохим мальчикам», и молодые девушки, которые тянутся к самоуверенным, сухим эгоистам, неспособным любить, – сами того не ведая через свое предпочтение на всю жизнь закрепляют в большинстве мужчин эту роль – набор тех самых качеств, за которые в дальнейшем через много лет будут упрекать избранного мужчину или даже весь мужской пол; именно тщеславие и алчность женщин закрепляют за мужчинами зацикленность на культе силы, агрессии-власти, богатстве; надломленность любящего, простодушно раскрытого мужского сердца и c презрением отвергнутого женщиной в прошлом, рождает в настоящем черствого эгоиста и циника, попирающего чужие чувства; даже банальная мужская самоуверенность, основанная на глупости и наглости, так часто воспринимается женщинами за силу, а потому твердеет в бессознательных мужских схемах, задавая определенные линии поведения; однако вместе с тем, в силу той же самой цепной реакции, все лучшее, что есть в женщине – закрепляет лучшее в мужчине: текучая и спонтанная «анима», динамичная материя «пракрити», земная «инь», чистая, вдохновляющая, хрупкая и материнская «она» питает-закрепляет роль художника, защитника, заботливого отца и благодарного сына – в этом смысле «он» и «она» постоянно трутся друг об друга, стачивают и заостряют, приводят к самосозиданию или саморазрушению, в этом же смысле «он» и «она» – одна плоть – плоть целокупно идеального, законченного человека, сотканного из всего лучшего, что присуще мужской и женской природе).

– Почему у тебя такие грустные глаза, Арсений? Такое ощущение, что ты сейчас не со мной, а где-то… не знаю, где, но не здесь.

Настин голос застал Орловского врасплох, он настолько отстранился от нее, что перестал ее ощущать; на секунду ему показалось, что он остался наедине с собой за закрытой дверью.

– Обеспокоен положением голодающих детей Швейцарии…

Настя даже не улыбнулась.

– Ну я серьезно…

– Я тоже.

– Чем ты занимаешься вообще? – Настя взлохматила его волосы и понюхала: пахло кедровым мылом и облепиховым маслом.

– Я гребаный актер…

Женщина усмехнулась.

– Почему гребаный? Тебе так мало платят?

Арсений хмыкнул.

– Ой, Настюша, если бы все проблемы были в деньгах, знаешь, я бы с удовольствием вернулся в свою студенческую общагу – к тараканам, пересоленной гречке, неизвестности и тому внутреннему простору, от которого у меня ехала крыша…

– Я о тебе не слышала никогда, как об актере, так что неизвестность у нас уже есть… Осталось найти общагу, тараканов и пересоленную гречку.

Орловский улыбнулся и сильнее прижал ее к себе.

Да ты не так глупа, как мне показалось…

– Да, осталось найти общагу, тараканов и пересоленную гречку – это ты прекрасно сказала…

Хотелось немного протрезветь – мешанина из рома, глинтвейна и коньяка брала свое. Орловский перешел на крепкий пуэр, чтобы чуть прийти в себя. Потягивал черную жидкость из фарфоровой чашки, ощущал разливающуюся внутри почти табачную горечь.

– Я люблю театр, платят так себе, конечно, но зато квартиру предоставляют… Просто не чувствую, что делаю что-то особенное – зрители приходят, слушают, плачут, смеются, хлопают и уходят – такими же, какими и были… И я не идеализирую. Сразу после спектакля выходишь в фойе, специально, чтобы послушать о чем болтают – уши вянут… Ты тут душу наизнанку три часа выворачивал, а они про вино, домино, ключ на двенадцать и шарфик под цвет браслета.

Настя приобняла Арсения, положила руку ему на плечо:

– Но не все же так – те, кто под сильным впечатлением, часто наоборот, замыкаются и избегают говорить…

Орловский кивнул.

– Отчасти ты права, да, есть такое…

Запыхавшийся Николай с Элей вернулись к столику. Орловский посмотрел на обоих внимательными, немного протрезвевшими от чая глазами. Эля выпила залпом бокал минеральной воды и пошла в сторону туалета, захватив с собой подругу.

– Мальчики, мы скоро вернемся.

Сарафанов сел напротив, раскинулся на диване. Часто дышал и глуповато улыбался. Через пару минут, когда отдышался, допил остатки коньяка и закрыл глаза. Судя по опущенной голове, резко уснул, но почти тут же вздрогнул и разлепил глаза, как новорожденный. Посмотрел на друга, отер свесившуюся на подбородок слюну:

– Муартхня…. э-э-э… Да что с тобой, шкура? Ау? Ты как на собственных поминках сидишь… а где девочки? А где минералочка моя?

Арсений проигнорировал поток вопросов.

Сарафанов зевнул и потер глаза, чуть пришел в себя, помахал рукой перед лицом друга:

– Первый, первый, как слышишь меня, прием? Але, носорог, ты оглох? Ты чего такой похоронный седня все время? Даже когда смеешься, в глазах ритуальная контора… Хватит свой чай бузгать… Лучше бы пригубил еще… маненечко.

Сарафанов поучительно выставил перед собой пьяные, неуклюжие пальцы и показал, что такое «маненечко».

– Арсюша, я как твой друг, просто обязан тебя спасать… на тебя же без слез смотреть нельзя, ты как бедная Лиза в пруду… давай совсем немножечко еще выпей, а то у нас какой-то «Майн Кампф» назрел в воздухе… где радость, я не пойму, где праздник, да что такое, в самом-то деле? Ты мне что-то не договариваешь, барракуда… Прям хоть кричи… И когда ты, наконец, уже запомнишь: шанкра – это сифилис, Шанкара – мыслитель, комментатор Вед и религиозный мистик. Не перепутай, одна буква – не пустяк, Арсюша…

Орловский засмеялся, а Сарафанов не без удовольствия крякнул – порадовался, что смог расшевелить друга…

Эля и Настя вернулись из туалета. Арсению казалось, что подруги сливались теперь в одну женщину, которую он слишком сильно хотел, чтобы продолжать анализировать эту многоликую, колеблющуюся чепуху женских тел…

Через пятнадцать минут попросили счет и расплатились с официантом.

Марк с улыбкой проводил глазами ушедших гостей. Через час ресторан опустел, оживленную суматоху сменили приглушенный свет и бормотание менеджера, стоявшего за кассой. Громов наконец сорвал фартук, скомкал и бросил в угол вонючей раздевалки, увешенной дешевыми джинсами, куртками из кожзаменителя и цветастыми футболками с пятнами на подмышках. Вдоль стен свалены грудой мужские и женские туфли, кроссовки с лохматыми шнурками и сапоги с потными стельками. Тесное помещение. Едкий душок. Брошенный бейдж с именем щелкнул об стену, из кармана упавшего на скамейку фартука вывалились блокнот и нарзанник. Марк потер освободившуюся от узла широкую шею и подобрал ненавистное барахло; когда наклонился, обувной душок стал еще плотнее.

Тяжелую перечницу размером с СВД, которую приходилось таскать с собой весь день, дабы по первому требованию гостя сдобрить блюдо свежей россыпью горчинки, Марк поставил на ее законное место и с облегчением вздохнул – окончание очередного дня на официантских галерах ощущалось только после того, как этот хомут шел к чертям.

Он сбросил с себя потную рубашку, подошел к заляпанному зеркалу с потрепанными картинками голых девиц; начал вращать головой и вытягивать руки к потолку, чтобы выпрямить сгорбленную спину. Суставы захрустели, косточки щелкнули. Синие глаза провалились в дряблые веки – от недосыпания разрослись черными кругами. Громов отерся влажными салфетками, несколько убрав ощущение нечистоты. Достал из рюкзака коробку с вишневым соком и сделал несколько больших глотков. Сел на стул и вытянул ноги, положив их на деревянную скамью. Несмотря на запах потных носков и обуви, он не спешил – не было сил, чтобы сразу переодеться и отправиться домой. Он приподнял ноги еще выше, подложив под них картонную коробку, чтобы кровь отлила от ноющих ступней…

Через несколько минут вышел из притихшего ресторана, захлопнутого, как шкатулка. Двинул по переходу на станцию метро.

Явление III

Четыре года назад Арина Калинина перебралась из Оренбурга в Москву – одолели испитые физиономии, серость будней и душная теснота стандартных двориков, в свое время так щедро вырезанных советским серпом и вбитых казенным молотом по всей стране. Несмотря на готовность и желание работать, найти хорошее место было непросто – сначала попала в сферу продаж, где большие оклады, обещанные работодателями на сайтах, чаще всего оказывались миражами, то есть чисто теоретическими возможностями получить солидную сумму, если будет выполнен нечеловеческий процент, однако на практике все работники довольствовались суммами, которых впритык хватало на съемное жилье и на самую простую еду. Только вздыхали иногда и завистливо перешептывались о тех редких случаях, когда кому-то из старичков удавалось сорвать банк.

Ее переезд в столицу был достаточно спонтанным и не имел конкретной цели – просто хотела уйти подальше от того, что окружало ее на провинциальной родине. Только и всего. В двадцать два года Арина окончила Оренбургский государственный педагогический университет, аббревиатура которого состоит из четырех страшных, каких-то потаенно символических букв ОГПУ, словно с горькой иронией подчеркивающих ее ощущение неволи. Получив диплом, сразу подалась в Москву и поступила на Высшие двухлетние курсы Литературного института, где ей дали комнату в общежитии на Добролюбова-Руставели. Поселили перво-наперво с взбалмошной истеричкой, отличавшейся суицидальными наклонностями, едким запахом изо рта и тяжеловесными белыми хлопьями нескончаемой, вопреки всякому лечению, молочницы из-под нижнего белья. Арины хватило на месяц, после чего в договорном порядке поменялась комнатами с молодым суженым этой пахучей декадентки и ее вагинально-бессмертных грибков.

Оказалась в комнате вместе с начинающим поэтом-гомосексуалистом Андрюшей, который любил коктейль апероль шприц, Земфиру и, как это вполне генетически оправдано – однополое порно. Из этой незамысловатой троицы и состоял, собственно, его вечерний досуг и более того, скажем так, вся надводная сущность личности поэта, который, впрочем, совсем не писал стихов, по крайней мере, Арина ни разу не видела, чтобы Андрюша вообще хоть что-нибудь писал или даже просто держал в руках бумагу с ручкой. Все время, пока он находился в комнате общежития, Андрюша в наушниках лежал под одеялом, уткнувшись в экран ноутбука и щелкал мышкой. Да и причастие «начинающий» тоже было трудно применимо к его персоне, поскольку поэту уже давно перевалило за тридцать, а он только щелкал мышкой, пил апероль шприц и слушал Земфиру. Короче говоря, все начинал и начинал. Собственно, единственное, в чем Арина уверилась на его счет, что уж гомосексуалистом он точно был настоящим, причем отборным пассивом – худосочный мальчик с костлявыми лопатками ни секунды не таился перед ней и почти в первый же вечер раскрыл свои голубые карты. Он часто возвращался в комнату с букетом цветов, ставил их в вазу, падал на кровать лицом вниз и долго лежал так – зажмурившись и подложив под себя руки. По ночам Калинина в темноте рассматривала его – койка поэта стояла у противоположной стены – почему-то ночью казалось, что лицо Андрюши гниет. Лица спящих, в принципе, особая категория – глядя на лицо спящего человека, можно рассказать о его прошлом и настоящем гораздо больше, чем после даже самого задушевного разговора; спящие лица счастливых детей, умиротворенных стариков, проживших хоть и тяжелую, сложную жизнь, но все-таки оставшихся в ладах со своей совестью – эти лица всегда несколько светились в темноте, а вот лицо Андрюши как будто подгнивало, напоминая истлевающий в черноземе птичий костяк. В Литературный Арина поступила не потому, что у нее имелись какие-то творческие амбиции, просто до истерики любила Платонова, а когда узнала, что в последние годы своей жизни гений-мученик провел в квартире, в которой сейчас располагается одна из аудиторий этого института, вопрос о том, куда поступать, решился сам собой. Тем более, комната в институтском общежитии сводила на нет проблему с жилплощадью.

Девушка с интересом ходила на лекции и семинары, слушала, смотрела, впитывала, но писать ничего серьезного, за исключением нескольких экспрессивных монологов и скомканных эссе, не написала – Арина не чувствовала потребности высказаться, она чувствовала потребность – вдыхать. Отучившись и здесь, через два года начала кочевать по съемным квартирам. В связи со всем этим жилищным многообразием были в московской жизни Арины и тараканы в посуде, и измазанные старческим говном ковры в прихожей, и разговоры о ценах на подмосковный батон с картошкой, и гейское ню, боковым зрением случайно увиденное в ноутбуке Андрюши, и бригады скорой помощи с запыхавшимся тонометром, чья резиновая груша, похожая на клизму, шипела, точно змея.

За общежитием последовало жилье на ВДНХ, где сдавала комнату матерая гедонистка – семидесятилетняя оторва-хохлушка «тетя Халя», как ее называла Арина, передразнивая украинский акцент старой нимфоманки. «Тетя Халя» стабильно оставляла на кухонном столе рядом с граненым стаканом свои зубы. Оранжевые тараканы взбирались на розовую полость бутафорского рта и с энтузиазмом копошились на вставной челюсти. Девушка обматывала пальцы влажными салфетками, прогоняла тараканов и перекладывала зубы в стакан с гигиеническим раствором, но после того, как Арина в первый раз наткнулась в ванной на забытый ею анальный фаллоимитатор, стала воспринимать привычку оставлять челюсть на столе как старческую невинную шалость. «Тетя Халя» в принципе была женщиной очень колоритной и определенно нескучной.

Похожая на средневековую фурию с ядовито-рыжими волосами, она буквально сшибала с ног тех, кто ее видел впервые. Особенно обескураживали откровенные декольте, открывавшие шарпеистую грудь, и привычка пользоваться двумя помадами – она всегда обводила размалеванные под вишню губы черным контуром. Когда же «тетя Халя» открывала свое экзотическое «опахало», то это был даже не нокаут, а скорее удар палицей или алебардой – сальные анекдоты и воспоминания о былых похождениях вгоняли в краску даже самых матерых и тертых жизнью сукиных детей. Особенно пенсионерка любила рассказывать историю о том, как в год гагаринского полета в Космос, будучи шестнадцатилетней оторвой, провела несколько ночей в каком-то «лесотехническом общежитии» и «подцепила там мандавошек». «Тетя Халя» щеголяла этими «мандавошками», как тщеславный солдат ранениями и шрамами – женщина рассказывала про них с тем упоением, с каким заправский алкаш вспоминает, насколько душевно он в свое время «ублевался», ибо «портвейн был хорош, да и компания знатная». Арина могла только догадываться, почему «тетя Халя» так любила эту историю, – то ли это была бравада «прожженной суки», как пенсионерка себя иногда называла, то ли ей просто нравилось чувствовать себя хоть как-то причастной к подвигу Гагарина, а может, все дело было в том, что у женщины не имелось ни детей, ни внуков, о которых старушки обычно так любят без конца рассказывать, поэтому «тетя Халя» рассказывала про свою насыщенную сексуальную биографию и «мандавошек», ибо о чем-то, в конце-то концов, нужно же рассказывать женщине в старости!

На второй или третий день совместного проживания старая хохлушка с гордостью продемонстрировала стальные кольца, вбитые у нее над кроватью. Арина, по наивности не увидела в них ничего особенного, решив про себя, что это какой-то снаряд для старческой гимнастики, однако неутомимая бабушка умела произвести фурор: через неделю сообщила о том, что каждую субботу девушке нужно где-нибудь «похулять с обеда часиков этак до пяти», потому что к ней всегда в это время приезжает ее «Буратино», как женщина окрестила своего любовника, не то за твердость характера и крепкие нервы, не то за какое-то другое его личностное достоинство, трудно сказать. Затем объяснила, что к этим самым кольцам она и Буратино время от времени приковывают друг дружку цепями, а после охаживают плеткой. Жить со старушкой было однозначно нескучно, Калинина частенько потом поминала БДСМ-бабусю добрым словом.

Однако через некоторое время Арине пришлось съехать – тетя Халя скоропостижно кончилась от сердечного переутомления на руках Буратино во время одной из своих БДСМ-процедур, родственники, братья и сестры старушки предъявили свои права на квартиру и решили ее продать. Калинина перебралась в Бутово к добросердечной бабе Томе, платонической старушке, настолько уже бестелесной, что, кажется, ела она не от голода, а по вековой инерционной привычке, по какой-то необходимости, больше обрядовой, чем физиологической, поскольку сам организм уже давно ни в чем не нуждался.

Баба Тома сначала долго присматривалась к постоялице, подбрасывала деньги, проверяя на честность, а потом прикипела душой и стала окружать заботой.

Как-то она неожиданно спросила:

– У тебя сахар есть?

Арина объяснила, что в шкафу над плитой много сахара.

– Да нет, я говорю, у тебя-то есть сахар?

Только через минуту Калинина догадалась, что речь идет о сахаре в крови, и засмеялась:

– Нормальный у меня сахар, баба Тома, а что вы запереживали?

– Ты сосальные конфеты сосешь? Бери, бери, хорошо будет…

После сближения пенсионерка начала откармливать девушку как на убой, а Калинина, в свою очередь, ходила по магазинам, убирала в квартире, в общем, заботилась о старушке по мере сил. Бабушка копила на собственные похороны, но ей все никак не удавалось собрать нужную сумму, поэтому смерть постоянно приходилось откладывать – то умники с «Радио России» соблазнят бабу Тому каким-нибудь куском пластмассы под названием «Глазник» за шестьдесят тысяч, то телефонные торгаши всучат массажное кресло за сто сорок тысяч, а в придачу «по специальной акции» подушку от храпа за тринадцать и стельки для сосудов – за двенадцать, то набор бутылок амарантового масла продадут, по цене хорошего выдержанного хереса – в общем умирать было определенно некогда, и старушка без конца откладывала свою кончину до лучших времен. Когда Арина узнала про все эти безумные траты, которых набралось на несколько сотен тысяч рублей, начала отбивать старушку у телефонных стервятников, угрожая им полицией. И все же, несмотря на идиллию в их отношениях, девушка очень тяготилась уровнем и условиями своей жизни.

Примитивная, однообразная работа, а главное – копеечная зарплата все больше утомляли Калинину. Устроившись работать риелтором, за первый месяц получила семнадцать тысяч, при том, что некоторые ее прожженные коллеги умудрялись поднимать до полумиллиона, за второй – получила сто штук, а в третий – не заработала ни копейки, так как не выставила ни одного счета, после чего уволилась и снова оказалась на свалке вакансий, хотя ушла оттуда не столько из-за перебоев в последний свой риелторский месяц, скорее наоборот – уволилась, потому что полученные во второй месяц сто кусков внутренне воспринимала, как украденное, при чем украденное не столько в роли посредника своих клиентов, получающего деньги за продаваемый воздух, а украденное у тех, кто в ее родном городе, будучи доктором наук или хирургом, зарабатывал по пятнадцать-двадцать тысяч в месяц. Работала и в call центрах, и в страховых компаниях – перебивалась с тридцати на сорок, а московская жизнь требовала значительно больше. Гуляя по центру столицы, видела, что женщины гораздо менее эффектные, чем она, идут под руку с состоятельными мужчинами, садятся в роскошные автомобили, покупают одежду в дорогих бутиках и просто наслаждаются беззаботной, комфортной жизнью – и это больно кололо ее, разжигало чувство невольной зависти, к которой она никогда прежде не была склонна.

В конце концов добралась она и до роли официантки в «мужском клубе». Первая рабочая смена несколько ошеломила ее. Дикий шум, толкотня, слепящая светомузыка, ядовитые глазки стриптизерш, властные жесты гостей, подзывающих к себе мановением пальца, несколько вороватых прикосновений и пьяных, липких шлепков по ягодицам – все это так ошпарило, что утром она не сразу смогла прийти в себя. Особенно ее выбил из колеи эпизод с Лолой – официанткой, которая весь вечер помогала Арине освоиться на новом месте и просто мило с ней болтала. Под самое уже утро Калинина принесла кофе одному из постоянных гостей и вошла в кабинку в тот момент, когда ее недавняя наставница делала ему минет. Лола нисколько не смутилась, только мельком глянула на Арину и поправила сбившийся локон. Гость, откинувшийся на спинку дивана, улыбнулся остолбеневшей девушке и взял с ее подноса кофейную чашку.

Смущение «Святоши», как ее прозвали другие официантки и «стрипки», вызывало у них только усмешку. Грудастая Бэлла – двадцатишестилетняя армянка со стервозными глазами, была уверена, что Арина скоро продаст себя, поэтому поспорила на десять тысяч со своей белокурой подружкой, тощенькой Софией, считавшей что Святошка все же выдюжит. Посочувствовала новенькой лишь Алсу, заместительница управляющей, которая стояла в клубе особняком. Алсу нельзя было отдаваться гостям – это было бы равносильно краху карьеры в Москве, где ее слишком хорошо знали, так что служи она каким-нибудь архиереем, то и тогда не дорожила бы так своей репутацией. Она поработала во всех самых крупных заведениях подобного формата, была в курсе всех самых изощренных вкусов власть имущих и знала немало чужих секретов. Была свидетельницей и того, как одного «лишнего» человека вывезли в лес и прострелили ему висок из охотничьего карабина. Хозяева ценили Алсу: барахтаясь в этом сумеречном водовороте, она все видела, слышала, но молчала, оставаясь улыбающимся привратником дворца запретных наслаждений, напоминая чем-то демонического Дени Лавана в роли конферансье из «Искушения святого Тыну», то есть по своей природе, с одной стороны, она являлась чистокровным порождением, неотделимой частью этого «прибордельного» бизнеса, но с другой, в ней чувствовалась определенная отстраненность, какое-то даже равнодушие ко всему происходящему, а сочувствие к Арине было скорее не сочувствием даже, а симпатией к себе самой, потому что Калинина напоминала Алсу собственную юность, свой переезд в Москву и начало карьеры в этой среде. Несколько лет она прожила в браке с одним криминальным авторитетом, родила от него сына, но три года назад муж умер от передозировки героина, и теперь молодая вдова воспитывала малыша самостоятельно.

Алсу с пониманием отнеслась к терзаниям новенькой, успокоила ее и взяла под крыло, объяснив, что в любой рулетке самое сложное – умение вовремя остановиться: «Хочешь хорошо заработать и остаться чистой? Когда придет время, просто сумей выйти из игры». Алсу призналась, что за многие годы работы сама неоднократно была близка к капитуляции, так как вопреки стереотипам о карикатурных миллионерах с тремя подбородками, в действительности многие гости – это настоящие красавцы с акульими зубами, крепкими затылками и кулаками; ее всегда восхищали безграничная жестокость и хитрость этих беспощадных и богатых мужчин, опасных, как оголенный провод, которых она считала истинными повелителями жизни.

На тех простых ребят, что пытались знакомился с ней на улице или в торговых центрах, Алсу смотрела с полным пренебрежением. Она была убеждена, что жить честно может любой дурак, а красть миллионами и при этом оставаться в рамках закона способен только настоящий гений. Она презирала тех, кто обличал нечистых на руку смельчаков, потому что слишком хорошо знала: в глубине души у большинства из этих судей скрываются воспаленные мечты загребать капиталы той же самой лопатой – просто осуждающим серым и трусливым мышкам не хватает для этого решительности.

Арина молча слушала и запоминала, но по окончании разговора сказала, что прекращает стажировку. Умная Алсу только улыбнулась и ответила, что все равно будет ждать ее. И действительно, когда Калинина вернулась к тараканам и бабе Томе, когда бросила звонкую связку ключей на скрипучую деревянную тумбочку, стянула с себя туфли, стала пересчитывать деньги и насчитала восемь тысяч с копейками, отвращение к брошенной работе сильно повыветрилось, тем более, что таких суточных заработков, как в клубе, больше нигде не найти. Эти деньги она получила при том, что гостей девочки обслуживали сами, а она была лишь на подхвате. Так что Арина попридержала эмоции, вернулась в клуб и прошла всю стажировку. Сначала стискивала зубы, а затем научилась держать себя так, как Алсу – с естественной веселостью и сдержанным достоинством, изящно и непринужденно перепрыгивая через грязные потоки. И сама искренне удивилась, обнаружив, насколько точно распознают ее внутренний настрой даже самые пьяные гости – с тех самых пор, как Арина научилась плавать среди столиков с грациозностью парусника, ни одна потная ладонь не легла на ее ягодицу.

Психологическая тонкость отношений в кабаре, к которой Калинина долго присматривалась, бесконечно ее поражала. Завсегдатаи заведения, если не считать экономических «гениев-дельцов», в большинстве своем отличались плебейской неразвитостью и необразованностью. Это были наглые ловкачи, нахапавшие капиталы еще в девяностые, однако все без исключения какой-то своей первобытной чуйкой безукоризненно просчитывали, что можно, а что нельзя. Когда в зале появлялись политики с охраной или криминальные авторитеты, сидящие за одними столиками с прокурорами, даже самые разгулявшиеся богатеи давали задний ход и быстренько нащупывали границы дозволенного. Та же самая деликатность, если это отношение можно было так назвать, проявлялась и в отношении к «чистым» девушкам.

Интересно, что подобное же разделение установилось между самими гостями с той лишь разницей, что оно основывалось на критериях богатства, влияния и опасности. Выскочек, которые тянули на себя одеяло и пытались выдавать себя не за тех, кем являются, охотно учили – залетную птицу с робким кошельком и наглым гонором моментально определяли и с удовольствием прилюдно ставили на место.

Со временем Арина начала даже любить свою работу. Тем более, что в те смены, когда всем официанткам было нужно выходить в зал с обнаженной грудью, Алсу не ставила ее в график – об этом попросила сама Арина. Со своей безопасной позиции «чистой» девушки она наблюдала, с какой энергичностью гости топтали презираемых «подстилок» – тех, кто продался хоть раз, уже никогда не прощали, постоянно напоминая им, что они товар. Таких девушек могли взять с собой в машину на прогулку по ночному городу, как увеселительный багаж, а потом в гараже отдать своим охранникам для временного пользования на каком-нибудь брезенте. Поначалу эта циничность пугала Арину, но потом она признала своеобразную справедливость подобного отношения.

Поскольку проституция в России запрещена, обычно вся лирика переносилась в почасовые номера пристроенной к клубу гостиницы или, если гость желал, он заказывал услугу «увольнение девушки на ночь» и мог везти ее хоть к теще на блины; главным условием было возвращение проститутки «на базу» к шести часам утра, после чего карета превращалась в тыкву, а золушка выкладывала гонорар в кассу. Все извращения заранее согласовывались с девочками, и если клиент проявлял самодеятельность или нарушал соглашение, то его ждали серьезные неприятности от «опекунов» клуба. Заведение брало пятьдесят процентов от собранной бабочками пыльцы, а в конце месяца выдавало выстроившимся в очередь труженицам уполовиненные зарплаты с вычетом штрафов за нетоварный вид и плохие прически.

«Чистые» девушки в кабаре были исключениями, так как в заведении продавались все – у охранников, менеджеров, официантов и даже уборщиц, не говоря уже о стриптизершах была своя цена. Впервые Арина узнала об этом, когда владелец какого-то торгового центра, купивший себе шесть девочек, бросил на танцпол котлету банкнот и потребовал, чтобы все, кто находился в арендованном им зале разделись и приняли участие в его забаве – отказавшихся уволили на следующий день. Бизнесмен организовал всеобщую случку, подводил голых охранников к проституткам, официанткам, менеджерам – его огорчало, что он хоть и может купить всех присутствующих, но не в состоянии использовать такое количество тел. Арине удалось незаметно выйти из VIP зала и избежать участия в оргии. Другой шутник-миллионер как-то купил себе на два часа престарелую уборщицу – бабушку-пенсионерку, отдавшую полвека работе в колбасном цехе, а теперь трудившуюся поломойкой.

Время от времени в клуб заглядывали толстосумы и покупали себе на неделю десять-двенадцать проституток, которых брали с собой на охоту – пока компания мужчин охотилась в лесу, проститутки на загородной вилле играли в домохозяек и весь день готовили еду, а по возвращении охотников устраивался фуршет-бикини. За такой выезд на природу девочки получали по сто тысяч рублей, если не считать разных подарков и множества впечатлений.

Калининой предлагали присоединиться, но та отказывалась со смешанным чувством осмеянной гордости, но когда увидела, что повара на кухне и мойщицы как-то особенно смотрят на нее в то время, как Арина забирает заказы для гостей, в девушке все прояснилось: этот уважительный теплый огонек в глазах простых работяг стал ее святыней.

Проститутки заведения делились на две категории – те, кто любят секс, и те, кто любят деньги. Двадцатилетняя стриптизерша Лиза, по кличке «Зеленка», была главным врагом Арины, с татуировкой дракона на спине, чернявая и смуглая, похожая на задиристую пуму, – относилась к первой категории. Она ушла из дома уже в четырнадцать из-за каких-то подростковых обид на родителей; будучи типичным акселератом, очень рано лишилась девственности, а оставшись на собственном попечении, зарабатывала на дороге, пропуская через себя за бесценок проезжающую по трассе шоферню, пока ее не подобрал один олигарх, пораженный нимфоманским безумием красивого ребенка. Увез Лизу в загородный дом и занялся ее перевоспитанием. Чтобы девочка не сбежала, побрил ее наголо и густо намазал всю голову зеленкой. Никаких грязных намерений у него не было, не касался девочки и пальцем, смотрел на нее почти как на дочь – одел, нанял репетиторов, возил к психологам. Зеленка была совершенно безграмотна и неразвита, а вместе с тем одержима жаждой бесконечного секса, олигарх запирал ее в четырех стенах, наблюдая за буйными истериками, припадками и постоянной мастурбацией. Через два года не просыхавшие прежде родители-алкоголики по неизвестной причине вдруг спохватились и, угрожая судом, добились возвращения дочери в отчий дом. Лиза отрастила волосы и вернулась на панель, только на этот раз предпочитала работать в ресторанах, куда приходила с подругами и ждала, когда их начнут снимать подвыпившие гости.

Другая проститутка, также не переносившая Арину на дух – «Машка-кислотница» с пирсингом в языке и левой ноздре относилась ко второй категории. Она одевалась, как рэпер-пацанка со стильной короткой стрижкой и волосами, крашенными в ослепительно-ядовитую фуксию. Работала она под ЛСД, стабильно закидывая в себя по четвертинке, а то и по половинке бумажной марки, пропитанной раствором. Галлюцинации и плавающие, упругие стены не только не мешали ей работать, но превращали постельную рутину в чувственное сновидение. Кислотница любила кататься по ночной Москве за рулем своего черного гелендвагена и под грохот колонок мотать розовой макушкой в спортивной шапочке – со стороны она походила на плюшевую собачку-присоску, болтающуюся под лобовым стеклом. Другие проститутки не понимали, как Машка может идти к клиентам под ЛСД. В основном они употребляли кокаин или амфетамин, вызывающие чувство бодрости и прогонявшие сонливость, иные предпочитали экстази, дававшее состояние сильнейшей эйфории часа на четыре.

«Марине-пенсионерке» было сорок, предпочитала водку с томатным соком. Еще на волне вдохновленных фильмом Тодоровского интердевочек, прошла закалку 90-х и не стала менять свой стиль, продолжая носить колготки в крупную сетку и кожаные перчатки с обрезанными пальцами – этим, собственно, и брала, давая возможность поностальгировать вчерашним малиновым пиджакам о постсоветской шальной России-бесприданнице. Пенсионерка со стахановской стабильностью, как лошадь извозчика, обслуживала иногда по семь клиентов за ночь, так что в скором времени купила трехкомнатную квартиру, кроссовер и устроила сына в элитную гимназию.

«Даша-стрипка» – жена клубного диджея – одно время просто танцевала, оправдываясь перед мужем тем, что для нее это исключительно творческий, платонический процесс, потом, соблазненная легким и очень прибыльним образом жизни девочек, уволилась, чтобы избавиться от контроля со стороны благоверного, и подалась в гостиницу, буквально перепрыгивая из номера в номер, дабы накопить денег на свою заветную мечту – силиконовую грудь и пластику носа.

Линда-трансвестит: истинная арийка, характер – нордический, выдержанный. С товарищами по работе поддерживала хорошие отношения. Безукоризненно выполняла свой служебный долг. Беспощадна к врагам Рейха. Связей, порочащих ее, не имела… Сделала себе операцию, потому что за время своей гетеросексуальной карьеры решила, наконец, поработать для души. Пичкалась стероидами и все свободное время не вылезала из качалки – походила на бодибилдера-любителя: ее частенько выдергивали для бисексуальных забав.

Голубоглазая милашка Анюта, похожая на добрую Настеньку из советского фильма «Морозко», начинала как актриса. Правда, ее театральный сезон длился только с декабря по январь – Анюту почему-то всегда приглашали лишь на роль снегурочки или новогодней елки. Дальше этих исключительно сезонных амплуа Анюта не продвигалась – театральные подмостки ощерились и не пускали ее глубже. Может быть, именно поэтому в дальнейшем Анюта так ненавидела Новый Год. Вне своего полуторамесячного театрального сезона она подрабатывала няней, официанткой или хостес. И все бы ничего (полтора месяца репетиций и актерских блистаний раз в году вполне бы могли удовлетворить Анюту), но с 2014-ого на 2015-ый год елочка, то есть Анечка сильно пристрастилась к кокаину, а там и к герычу-горынычу – этот сезон стал последним в ее и без того немногословной карьере: во время спектакля у слишком разогнавшейся елочки случился передозняк, она затряслась как при эпилепсии, а затем облевала желчной пеной, перемешанной с кровью, перепуганных до усрачки детей – после всего этого театральная карьера как-то сама собой сошла на нет. Анюту откачали, она прошла курс реабилитации, чуть оклемалась и подалась сначала в массажистки мужского салона, а затем и в стриптиз…

Интерлюдия

Под ногами коричневая керамическая плитка – неизменная, извечная плитка Всея Руси – равносторонние работяжки-квадратики, многое повидавшие своей безмолвной невзрачностью и многое испытавшие на своей шершавой дерюге: такие кладут в душевых кабинах казарм, на казенные кухни столовок, в колбасных цехах, складах, тюрьмах, моргах, крематориях, психиатрических лечебницах, на артиллерийских заводах, в необъятных помещениях гидроэлектростанций, на скотобойнях, такую плитку клали в расстрельных комнатах НКВД – подвалах и полуподвалах, кирпичных застенках – в советских детских садиках, рюмочных и родильных домах, в отхожих местах всех ЗАГСов, министерств, штабов, судов, космодромов, отделений угрозыска, научно-исследовательских институтов, школ и адвокатских контор. Универсальная и незаменимая, несокрушимая плитка архи-практичного цвета (что-то среднее между охрой и хаки) – цвета закопченных работой и подневольностью трудовых российских лиц, людской пропотелой кожи, обильной русской земли деревенских погостов и пашен.

Опрятные рабочие в перчатках и чистеньких робах перекладывают на тележки и подъемники огромные пачки особой бумаги. Идет приемка ценного груза с Петербургской и Краснокамской печатных фабрик Госзнака – в столицу пришли огромные железные контейнеры, набитые увесистыми стопками листов-заготовок для купюр: банкнотная бумага с ворсинками и с покрытием химического реактива, который обнаруживается только специальными детекторами и ультрафиолетом. Листы с водяными знаками, полимерными вставками с зашитыми внутрь ступенчатыми волокнами – чередуются участками красного и синего цвета. Бумага уже нарезана на большие прямоугольники. На каждом листе – 28 купюр, напечатанных на сплошном полотне. Их получает просторный цех офсетной печати, затем белоснежные листы банкнотной бумаги аккуратно отправляют в огромную машину, больше похожую на доменную печь или шкаф для экзекуций – там каждый лист проходит между валами-цилиндрами, которые одновременно с двух сторон наносят на бумагу офсетные рисунки, после чего заготовки для купюр отлеживаются несколько дней и подсыхают, чтобы краска закрепилась.

Следующий цех – металлографической печати, где используются формы в виде плоских металлических пластин с трехмерным рисунком, который сделан особым прецизионным гравировальным станком. С помощью металлических форм на офсетную подложку банкнот печатают под высоким давлением рельефные элементы: сначала – на оборотную сторону купюр, а через несколько дней – на лицевую. Из цеха в цех деньги перевозят в специальных закрытых контейнерах.

Дальше следует микроперфорация: после металлографской печати большие банкнотные листы отправляют в лазерный станок – лазер прошивает в купюре мельчайшие отверстия, которые образуют на бумаге цифру, соответствующую номиналу банкноты. Отверстия видны на просвет, однако на ощупь банкнотная бумага остается совершенно гладкой.

Следующая ступень: цех трафаретной печати. В нем на тысячерублевые банкноты наносятся другие элементы защиты: фиолетовый герб Ярославля из оптико-переменной краски – он меняет свой цвет в зависимости от угла зрения; вместе с тем наносится металлическая ныряющая нить-пунктир и муаровый эффект цвето-переменной полосы. После этого бумага попадает в цех нумерации, где каждая банкнота получает свое числовое имя. Затем следует контроль качества: визуальный – электронными машинками и привыкшими до равнодушия пальцами. Страницу за страницей женские руки с хрустом перелистывают эту финансовую книгу бесконечности, гипнотически прикованные глаза ищут изъяны. Ноздри вдыхают запах краски, давно ставший частью тела, основным ферментом кожи – запах, перемешавшийся с потом, кровью, слизистой и щитовидной. Запах денег – запах, запах, запашок.

Машинист сортировочного автомата двумя руками поднимает предварительно пересчитанную объемистую пачку и кладет ее на ленту транспортера, где происходит повторный пересчет листов, осуществляемый автоматически в приемном устройстве – процесс отражается на светящемся индикаторе. Неоновые цифры в маленьком окошечке с калейдоскопической быстротой сменяют друг друга. Шум прессов, лязг и скрежет поршней, шелест разгоряченной бумаги. Зудящий гул электричества и тяжелые хлопки штамповочных машин. За стеклянной двухметровой стеной теплятся металлические жилы, промасленные, влажные – неутомимая полость огромного механического брюха. Костистый блеск механизмов, глянцевитые провода. Черная блестящая лента конвейера с бодрой степенностью тащит на себе широкие банкнотные листы.

Продольная и поперечная резка – восемь полуметровых математически точных гильотин строгают и рубят, податливая бумага бесшумно множится на двадцать восемь стопок-кубышек, которые сортируют и упаковывают бандерольными лентами с указанием даты, номера бригады и клейма. В цехе готовой продукции денежные кирпичи складываются друг на друга и запаиваются в термопленку.

Далее деньги отправляются в Центробанк, а оттуда в алчущие людские руки: больше-больше, скорей-скорей, хочу еще, но позвольте, позвольте, а как же я, а как же мне, но почему так мало, да в конце-то концов, сколько можно, подите вы к черту, сукины дети, ненавижу, с потрохами сожру, дай сюда, скотина, кто первый встал, того и тапки!

Денежные купюры хрустят и скалятся, строят аппетитные глазки, блестят жемчугом, выставляют вожделенные бока. Иди ко мне, мой милый! Возьми меня, возьми! Ну что же ты, что? Не робей, дружок, я твоя, я твоя!

Кровь струится, куражится и пенится, бьет ключом, фонтаном, играет на солнце, впитывается в асфальт, прилипает к рукам, заливает нутро, щекочет небо, брызжет в глаза, оседает на языке – слепит и дурманит, зовет за собой. Лихая, дикая, страстная кровь и денежные знаки.

Больше-больше, скорей-скорей.

Действие третье

Явление I

Через неделю после разговора Дивиля с дочкой позвонила бывшая жена: три часа ночи, подвыпивший режиссер спал крепко – телефон долго вибрировал, по комнате разносилось навязчивое зудение, которое сверлило голову спящего. Михаилу снилось, что он лежит в закрытом прямоугольном ящике и кто-то извне пилит этот ящик лобзиком, а сам режиссер не мог понять: к лучшему эта перемена или к худшему, поэтому затаился и ждал, что будет… Проснулся, продрал глаза, увидел ползающий по тумбочке, как насекомое, мобильник, издававший этот омерзительный, распиливающий сновидение зуд. На экране «Надя». Взял трубку.

– Миша! Мишенька, алло! Ты слышишь?!

От «Мишеньки» у режиссера похолодело в груди: обычно она звала его по фамилии, да и голос сейчас был какой-то срывающийся. Включил лампу, сел на край кровати. Наступил босой ногой на снятый носок и вздрогнул: на секунду показалось, что мягкий носок – это большой осколок стекла. По черным ветвям деревьев в окне режиссер понял: глубокая ночь. Глядя на остроконечные сумрачные деревья, Михаил вспомнил один свой спектакль с похожими декорациями. Ассоциация промелькнула в сознании и улетучилась.

– Да, Надя, что такое? Что стряслось?

Надя не могла сдержать слез. Судя по усталому вою, истерика у нее началась уже давно.

– Ол-я-а-а… Полечка-а-а…

– Да что с ней такое?! Говори, ну!!!

Михаил вскочил на ноги, локтем случайно сбил с тумбочки лампу со стеклянным абажуром, который тотчас же разбился.

– Погибла, Полечка погибла, слышишь, Миша? Умерла-а-а…

Надя кричала, захлебываясь от рыданий. Дивиль закрыл левой рукой лицо и сжал зубы так сильно, что загудело в ушах. Ноги подкосились, он сел на пол.

– С Димой на встречку вылетели под грузовик… Его в кашу… а Полю в больнице пытались…

Вновь захлебнулась рыданиями. Михаил не мог выдавить ни слова.

– За что, Господи?! За что, Миша?! Чем нагрешила-а-а?! Ну что ты молчишь, скотина?

– Где ты сейчас?

– В больнице…

– Почему сразу не набрала?

– Полчаса назад позвонили, я сама только приехала… Миша, они в морг ее уже отвезли, ты слышишь? Меня не пускают… Не трогай меня, сволочь! Руки убери! Пусти… мудак… Не успокоюсь, я сейчас хочу…

Плечо нервно дернулось, Михаил закрыл глаза.

– Не пропускает меня… приезжай быстрее, Миша… Господи, Миша, я рожала ведь ее здесь… я только сейчас это поняла! В этой самой больнице рожала ее, Господи…

Михаил услышал грохот, как будто телефон выпал и связь оборвалась.

Режиссер рванул к шкафу и напялил на себя первую попавшуюся одежду. Босой ногой наступил на осколок стекла, замер от боли и съежился, как от укуса, потом смахнул стекляшку носком и стер кровь рукой. Не глядя, схватил брюки, надел свитер.

Лифт поскребывал, как будто цеплялся за каждый этаж взлохмаченными нервами Михаила. Желание двигаться быстрее замедляло все происходящее. В голове – гул, в горле – ком, в глазах – слезы. В ботинке стало мокро от крови. Уставился на себя в заляпанное лифтовое зеркало, мельком заметил: свитер надет наизнанку – зафиксировал это больше механически, чем осознанно.

Поля, Поля, Полечка… Как же тебя угораздило, девочка?

Вышел из подъезда. Завел машину, слишком резко бросил сцепление, двигатель поперхнулся, заглох. Попытался завести снова. Когда наконец тронулся, крепко сжал руль.

Все, возьми себя в руки… и не гони. Еще тебе свой грузовик найти… Только бы у Нади сердце выдержало… Это ничего, брат, это, брат, все ничего… Это бывает так… Да. Треплет жизнь. Щедра, сука, на тумаки.

Улицы почти пустые. Редкие прохожие, машины с шумом пролетают навстречу: через запотевшее стекло растянутые блики – скованные фарами встречные огни, желтые и оранжевые круги в раскачку.

Как же ты мало пожила, Кнопка… Даже матерью не стала.

Знакомый черный забор из стальных прутьев наконец показался в свете фар. Главный вход больницы был закрыт. Полусонное здание. Светилось только несколько окон. Резко затормозил, покрышки чиркнули об асфальт. Хлопнул дверью. Машину оставил на парковке. Шел по внутреннему дворику вдоль стены. Представил себе труп дочери, стало не по себе.

И только тот, кто поднимает нож, обретает Исаака…

В голове невольно пролетали обрывки воспоминаний, как почти тридцать лет назад разгуливал здесь с букетом тюльпанов и ждал жену с новорожденной малышкой – сидел на краю свежеокрашенной скамьи, на которую постелил толсто сложенную газету. Теперь снова приехал за этим крохотным существом, ставшим молодой красивой девушкой и так поспешно обездвиженной, похолодевшей: осталось только распластанное тело, как подачка, как оплеуха, и ушедший взгляд, да этот запоздало-насмешливый рост ногтей. Не видя еще тела дочери, Михаил навязчиво ощущал ее смерть, ее потухшие глаза, казалось, что слышит сейчас даже треск ее мертвенно-ползущих ногтей – слышит прямо здесь на улице, у стен больницы, куда еще не вошел, – ногти хрустели, как стрекозы, а может быть, это скрежет лифта или звук просипевших после резкого торможения шин оставил в памяти затянувшийся след. Дивиль с трудом сейчас отличал одно от другого: ощущения режиссера слишком обострились, но вместе с тем и спутались. Бесчисленные скомканные звуки налипали, ошпаривали кипятком: металлический стук секундной стрелки на ручных часах, хотя рука глубоко в кармане – он не мог их слышать, но слышал; в жилом доме неподалеку кто-то распахнул двойную форточку, стекла клацнули, задребезжали; ветви деревьев покачиваются на ветру, царапают друг друга, пористые стволы растягивают свою древесную шкуру, кора вот-вот лопнет – деревьям, будто бы стало вдруг тесно в своей оболочке, стволы расширились и начали оттопыривать сдавивший их шершавый слой – тополиная и кленовая плоть распухла, разрослась, кора трещит по швам, она вот-вот поддастся натиску и даст нарыв – даже больничные стены, казалось, отслоятся сейчас отсыревшим куском старых обоев, повалятся под ноги, обнажив пустоту: так же растянута, так же до треска выпячена над головой матовая чернь неба – его сдавило околоплодным пузырем, казалось, ткни в него пальцем – и что-то непоправимо изменится, смоет лавиной или зародится. Шершавая темнота ночного города напирает, наползает тесной скорлупой, окружающая реальность раскалена и распахнута, но главное, Михаилу казалось, будто бы в нем самом что-то безвозвратно осыпается сейчас и линяет, вылущивается – срывается с мертвой точки.

Выходит, навсегда прощались в тот вечер? Если бы знал, сказал бы больше… Ничего не осталось.

– Вам кого?

Дивиль оглянулся на голос и увидел старика в черной униформе.

– У меня дочь здесь… под грузовик попала с другом… и жена… Подскажите, где вход?

Старик поманил за собой жилистой рукой:

– Пойдемте, провожу… За жену не переживайте, все у нее нормально, прихватило сердце, это и на ровном месте можно… врачи рядом, что уж тут… а ребят-то жалко, да, молодые совсем, птенцы совсем…

Михаил удивленно посмотрел на охранника:

– Вы их видели?

Морщинистое, почти вязкое желтоватое лицо теплело в темноте:

– Да, молодых часика три как назад привезли, а жинка ваша…

– В порядке она?

Охранник кивнул:

– Да, говорю же. В палату уложили, чтоб оклемалась малек…

Старик закашлял.

Михаил только сейчас рассмотрел его внимательнее – первоначально видел лишь черную униформу и седые волосы, лицо было в тени. Золотой зуб блестел в темноте. Когда проходили мимо фонаря, Дивиль прощупал взглядом частые, глубокие морщины, множество шрамов. Лицо казалось вылепленным из глины, тщательно обожженным и битым, поцарапанным, но не давшим трещину. Разорванное ухо производило тяжелое впечатление, а глаза были очень спокойные – старик смотрел прочно, как-то основательно и с небольшим прищуром правого глаза.

Длинные, корневидные пальцы старика почесали щетинистый подбородок. Охранник повернул смуглое, истерзанное лицо к режиссеру и с сочувствием глянул на него, потом кивнул на дверь:

– Вот вход…

Михаил тряхнул головой, взялся за пластиковую ручку двери и, словно двигаясь по инерции, ввалился в больницу. В сумрачном фойе за окошком регистратуры сонная медсестра клевала носом и вздрагивала от резких пробуждений. Увидев вошедшего, поправила шапочку и прикрыла зевок ладонью.

– Здравствуйте, у меня жена здесь в палате и дочка… Дивиль – фамилия… то есть у супруги другая фамилия сейчас, мы разведены…

Миловидная медсестра с веснушками и рыжей шерсткой над верхней губой глянула на режиссера с состраданием, вышла из своей кабинки – сделала беглое движение рукой, которое сразу же одернула. Дивиль понял: ей хотелось положить руку на его плечо, выразив, тем самым, свое сочувствие, но в последний момент она не решилась на такой интимный жест по отношению к совершенно незнакомому человеку. От девушки пахло дешевыми сладкими духами.

Апельсиновый с корицей или цветочный.

Режиссер усмехнулся про себя.

Нашел, на что обращать внимание…

– Да, да, я поняла вас… Вот как подниметесь по лестнице чичас на четвертый этаж, поворачивайте налево в четыреста пятую, – выставив перед собой руку с обгрызенным заусенцами и ногтями. – А морг в подвале, можете туда сначала. Я позову санитара, чтоб проводил. Только бахилы наденьте, пожалста.

Каждое слово произносилось вкрадчивым, почти извиняющимся полушепотом.

Даже не знаю, что хуже: казенное равнодушие или этот полушепот с вкрадчивым сочувствием.

– Да, я сначала к дочке лучше. С супругой нормально же все? Мне охранник сказал, что все хорошо.

– Не переживайте за нее… сердце пошалило немного, но теперь она успокоилась, лежит в палате под наблюдением.

Медсестра подошла к своей будке, сунула руку в окошко и нажала несколько кнопок на телефоне, вытащила трубку к себе, обмотав кудрявый провод вокруг указательного пальца:

– Малик, подойти ко мне, нужно в морг родственника проводить… да, прямо чичас.

Положила трубку и повернулась к режиссеру:

– Чичас подойдет, подождите пару минут.

Дивиль кивнул, мельком глянул на калошевидные ботиночки медсестры и сел на жесткую скамью у окна, закрыл глаза.

Это «чичас» ее надо вставить в диалог кому-нибудь из артистов… характерное такое словечко, музыкальное… Но вообще она переигрывает, по-моему, в первый раз же меня видит, да насрать ей совершенно, кто у меня и чего… к чему эти придыхания, не понимаю?

Через пять минут спускался по лестнице. Уставился в небритый смуглый затылок санитара с проглядывающим из-под волос чиреем. Коричневая плитка и люминесцентный свет. В коридоре с бледно-серыми стенами пахло спиртом и формалином. Вошли в темную комнату, похожую на предбанник. Малик включил свет, взял из шкафчика две шапочки, одну надел сам, вторую протянул Михаилу. Его левый глаз немного косил, неприятно искажая достаточно правильные черты лица.

– Зачем это? – Дивиль выставил перед собой ладонь с шапочкой.

– Чтобы волосы не пропахли.

Михаил так и оцепенел, глядя на санитара: Малик быстро отвел глаза, торопливо натянул колпачок на голову. Дивиль все стоял и смотрел на его полуотвернувшееся лицо, на свежевыбритый подбородок. Было видно, что санитару неловко.

– Халат тоже накиньте, справа висит.

Санитар открыл металлические двери и включил яркий свет. Холодное помещение – длинный прямоугольник с мелкой кремовой плиткой на стенах и темно-коричневым отталкивающе чистым полом. Никелированные квадратные дверцы, напоминающие большие почтовые ящики. В центре зала несколько столов на колесах. Один ожидающе-пустой, а два других накрыты белыми простынями, под которыми угадывались человеческие контуры.

Михаил вошел, бросил взгляд на простыни, потом закрыл глаза: почувствовал пугающее присутствие чего-то невидимого, осязал сейчас это затаившееся присутствие всем своим существом. Снова открыл глаза: он не только видел, что под простынями кто-то есть, он ощущал заполненность этих простыней и энергетическое присутствие чего-то еще, помимо двух покойных – присутствие значительно большего, чем можно было увидеть или понять; от этого пронзительного присутствия становилось не по себе, как-то тесно и взвихрено.

Дивиль не сомневался, что его дочь лежит ближе к стене, хотя на вид фигуры были совершенно одинаковыми.

Михаил сделал несколько шагов, встал ближе. Малик притворно откашлялся, подошел к последнему столу, встал рядом с Дивилем и потянул простыню, которая не сразу откинулась: то ли за что-то зацепилась, то ли прилипла. В голове Михаила вспыхнуло – и тут же погасло, со скоростью мигнувшей электрическим светом лампочки:

Ему покойники привычнее, чем взлохмаченные несчастьем родственники… нелюдим.

Вспыхнула моментальная мысль, режиссерское «я» высунулось наружу и оттеснило отца:

Моноспектакль в морге, на сцене герой, сентиментальный санитар-нелюдим… среди накрытых простынями столов идеалист задается вопросами мироздания и тоскует по любви, читает покойникам раннего Жуковского…покойники, как метафора омертвелого в своем равнодушии общества… нет, тогда лучше не Жуковского, а что-то вразумительное…

Нет, чушь. Реникса… лучше мизантроп, социопат, маргинал – все действие среди этих жутких столов, приглушенный свет, он мечется как зверь в клетке и страдает оттого, что общество его отвергло, брезгливо выплюнуло, а в финале…

Малику наконец удалось скинуть простыню, обнажив тело девушки.

В одну секунду Дивиль успел разглядеть черную гематому почти на пол-лица, надорванные фиолетовые губы и уши, потом скользнул глазами по своей любимой круглой родинке на бордовой шее, прямо по центру, чуть ниже подбородка, после чего отвернулся и зажмурился. Содрогнулся. Мгновенное опустошение, почти забытье. Наощупь отыскал белоснежную холодную руку. Увиденное хлестнуло по сознанию, откликнулось внутри тяжелым хлопком. Обезображенное лицо не исчезло даже после того, как он зажмурился – страшный образ, как кадр впечатался во внутреннюю поверхность век: контуры мертвого, иссиня-черного лица проступали сквозь темноту проявленной пленкой – и никакими усилиями не удавалось стереть этот образ.

– Все, можете накрывать… Жена, надеюсь, не видела?

– Нет, мы не пустили…

Михаил выждал несколько мгновений, а потом открыл глаза. Тело уже было закрыто.

– Это хорошо… У меня просьба… Отрежьте для меня локон ее волос. Потолще…

Санитар кивнул, а Дивиль вышел в коридор, немного прихрамывая. Ботинок хлюпал от крови.

Во время похорон Михаил стоял рядом с бывшей женой. Сжимал в ладони густую прядь светло-русых волос, намотанных на указательный палец левой руки. Уже начинало подмораживать. Мелкий снег сыпал на землю. Смешивался с черной грязью и пожелтевшей травой. Пришедших было много: знакомые, родственники, друзья и коллеги жались друг к другу огарками истаявших свечей.

Черная могила, окруженная грязным снегом, смотрела в небо как вспоротое брюхо или разинутая пасть. Михаил переводил взгляд с бледных лиц, окруженных паром, на вишневый гроб и хрупкие кресты – бесчисленные, как ржаные колосья в поле. От мраморных плит с фотографиями становилось еще холоднее. Внимательные и мрачные лица погребенных смотрели с памятников, напоминающих запотевшие окна. Казалось, застывшие на фотографиях глаза чего-то усиленно ждали. Ко всем этим пожелтевшим овалам, истертых временем, добавился свежий снимок смеющейся Полины.

Михаил не хотел отпускать дочь, он держался за память о ней, за ее смех, за родинку, он сжимал Полину, как эту самую прядь волос и тянул к себе: жизнь давно была обессмыслена, подрезана – теперь, без дочери, сделалась чем-то еще менее полноценным и совершенно никчемным, но что-то смутное в глубине души, какой-то едко тлеющий огонек подсказывал ему: отпустить необходимо. Стоило режиссеру уловить эту мысль, лицо его как-то сразу подобралось, скрепилось в своих заостренных чертах, а в глазах затеплилось что-то, как бы влилось в них и приглушенно заиграло. Дивиль не сомневался, его еще долго будет бередить смерть дочери, но нужно сделать все, чтобы удержаться за это обновленное горение, поднявшееся в душе, за этот нарастающий внутренний полушепот своего существа, который он сейчас так отчетливо распознал.

Наблюдая за происходящим, вспомнил похороны погибших родителей, которые при жизни пожелали быть кремированными, дабы избавить близких от лишних расходов и хлопот. Режиссера передернуло от этих обрывков прошлого, вывалившихся из памяти: три кирпичных трубы Николо-Архангельского крематория с жиденьким черным дымком на фоне пасмурного неба, даже при полном окостенении воображения напоминали ненасытное чрево кирпичных печей Аушвица – по существу, разница была невелика: разве что по Николо-Архангельскому расхаживали не садисты-эсэсовцы, а вежливые служащие, которые сидели на стульях с высокими спинками, ставили красивые печати и с пониманием смотрели на родственников утилизируемого человека сквозь стеклянное окошко, похожее на билетную кассу вокзала (здесь пахло ЗАГ-Сом и юриспруденцией, суета в очередях напоминала паспортный стол, а вежливые служащие предлагали торжественного Баха в качестве музыкального сопровождения и скороговорки священников с кадилом, которые своим присутствием несколько сглаживали циничность расправы с человеческими останками). Вспомнилась и воронья стая попрошаек – рабочих крематория, которые вымогали у родных деньги на помин души, словно разгоряченные проститутки у загулявших клиентов; вспомнились четыре пышущих здоровьем санитара морга – носильщики, которым пришлось отдать четыре тысячи за десять шагов от ритуальной залы до микроавтобуса, так как с Михаилом были одни женщины, и донести гроб с матерью было больше некому – за второй гроб с отцом они попросили еще четыре тысячи; вспомнился дядя Макар – больничный сторож, низкорослый старик с лицом все повидавшего человека, презирающий санитаров за их алчность. Дядя Макар взирал на вереницу покойных с видом духовника, отпускающего грехи (глядя на него, так и казалось, что вот-вот, он перекрестит воздух ладонью и скажет: «In nomine Patris et Filii et Spiritus sancti. Amen»). Но дядя Макар, вопреки своей пасторской внешности, воздух не крестил, а все норовил покрыть матом санитаров и курил без конца свой любимый «LM» красный; вспомнилась женщина из крематория, которая произносила казенные слова прощания, прежде чем спустить гроб на конвейер – женщина, похожая на тех сдобных, блестящих дам, что объявляют мужем и женой, предлагая поцеловать невесту. Михаилу тогда подумалось, что это, наверное, одна и та же женщина, которая работала, работает и будет работать на полставки во всех крематориях и ЗАГСах России…

Надя прижалась к его плечу. Надтреснутый, щекочущий шепот коснулся уха:

– Дай и мне подержать… Дай…

Михаил осторожно вложил прядь в ледяную руку и посмотрел на бывшую жену: сухие материнские глаза. Глинистое, застывшее лицо Нади с чуть удивленно приподнятыми бровями, и эта обезвоженность – обезбоженность? – взгляда напоминала о смерти даже больше, чем свежевырытая могила и кладбищенские кресты, даже больше, чем гроб с Полиной. Хотя на секунду Михаилу показалось: за этой родинкой на шее, за этими плотно сжатыми губами и беленым, свежеприбранным лбом, уже не скрывается та, кого они так любили когда-то и так надломлено по-новому, обновленно любят теперь. Надя же сама сейчас напоминала один из этих крестов, она была настолько обесцвечена, почти стерта, что можно было подумать: это ее собственные похороны, ее собственная смерть. Округлый подбородок и щеки стали дряблыми, будто покрытыми песчаной рябью – лишенная корней, она лишилась соков, и буквально на глазах превращалась в солому.

Постарела. Губы как снег… Почему выбрал именно ее? Полюбил. Искренне полюбил тогда… Ну а потом?… Иногда кажется, что до сих пор…

– Надюша… Мы глупость сделали, что развелись.

Два карих измученных глаза вопросительно скользнули по небритому лицу Михаила, равнодушные, но цепкие, коснулись его холодными зрачками:

– Почему ты сейчас об этом вдруг?

Дивиль взял ее за руку.

– Просто понял, что ты дорога мне… по-настоящему. И самое нелепое, что осознал это, только похоронив нашу Кнопку.

Надя шмыгнула носом. После развода она часто вспоминала их знакомство и совместную жизнь. Впрочем, слово «вспоминала» здесь не совсем уместно. Взгляд, обращенный на пятнадцать лет, прожитых бок о бок с мужчиной, от которого у тебя дочь – это не вспоминание – это почти что ощупывание собственного тела, и уже неважно, как давно вы развелись, все эти годы навсегда с тобой, навсегда в тебе.

Михаил сжал руку:

– Не молчи, Надюш… слышишь?

– Ой, Миша, ну давай еще скажи, что любишь меня?

Как это все мелодраматично и сладенько… Чехов бы нам с Надюшой таких диалогов не простил.

Задав вопрос, женщина нервно усмехнулась и отвернулась от черной могилы. Уставилась на колючие ветви бледно-рыжей сосны, на промозглое небо. Пахло смолой и грязью. Надя ловила на себе соболезнующие взгляды родни и друзей – это вызывало в ней отторжение и даже агрессию, женщине хотелось крикнуть им какую-нибудь гадость, плюнуть в их лица, бросить ком грязи – не в могилу к дочери, как это сейчас нужно будет ей сделать, а в них – в них – в них.

Черные платки, меховые шапки, плащи, сапоги, зонты и перчатки. Кто-то из родни начал аплодировать, намекая на то, что Полина играла в нескольких постановках отца, но Дивиль недовольно поморщился и отрицательно качнул головой: подхваченные было аплодисменты затихли.

Михаил долго не отвечал Наде. Они встретились глазами и около минуты молча смотрели друг на друга. Надя провела рукой по его щеке. Так и не ответив, Дивиль только тихо улыбнулся, вымучено, потом прижал к себе и поцеловал в висок.

Явление II

Сонный Марк стоял на балконе своей высотки и смотрел на вечерний город. Из комнаты доносился «Evil Nigger» Джулиуса Истмана – натянутые нервы, а не музыка. Проспал весь день, только проснулся и еще приходил в себя. Теперь лохматый, укутанный в зеленый махровый халат, зевал и тер глаза. На красных щеках отпечатались складки подушки. С трудом дождался трех выходных. Открыл глаза и потянулся в предвкушении запаха краски и растворителя, почти осязал сейчас затылком присутствие кистей, так долго лежавших в ящике без дела. Марк думал об уже давно загрунтованных холстах, о заготовленных подмалевках. Зевнул до слез. Голова гудела от слишком долгого сна. Облокотился на поручень балкона и свесил голову вниз. Пробежался глазами по линии горизонта: птицы мелькали, похожие на кляксы купоросного тесного неба-холста, они пролетали над мерзлыми крышами, присыпанными грязным снегом, напоминавшим хлорку.

В мыслях заерзали строчки: «Город скорбный мой! Город почти бездыханный… Лазарь, пахнувший тленьем… как ползут синеватые черви по венам…».

Стало холодно. Марк вошел в комнату, плотно закрыв балконную дверь. Форточку тоже захлопнул – пора готовить квартиру к работе. На восстановление сил понадобились целые сутки. От трех выходных откушен солидный кусок. Громов принял ледяной душ, сварил крепкий кофе, который не любил пить без молока, однако сейчас глотал дерущую горечь, чтобы разогнаться, воспрянуть. Турка снова и снова оказывалась на плите: чиркнувшая спичка щекотала медное вытертое пузо, пока ее не подхватывал газовый цветок огня; несколько минут – и деревянная ручка начинала подрагивать, через край рвались кофейные пузыри, сплевывали гущу на шипящее пламя. Заляпанная плита походила на дно высохшей лужи. Марк глотал кофе до тех пор, пока сердце не закололо. Просмотрел «Число П» Аронофски. После фильма плейер заиграл «Кокаинетку» в исполнении Кабановой.

Открытая книга: пористая гладкость страниц – нырнул и вынырнул. Бумаге свойственна чувственность. Марк сидел на раскладном стуле и листал любимые книги, они ласкали ладонь шершавым переплетом – сухие белые страницы с глянцем блестели, а пахучие листы старой матовой желти, не говоря уже о горчично-рыхлых, полуразвалившихся, похожих на оксиринхские папирусы, уютно шелестели и раскачивали воздух комнаты своими пористыми языками, избитыми типографскими литерами. Марк сидел между двумя репродукциями: слева на стене висел Меленский диптих Жана Фуке (про себя Марк называл эту демоническую, пугающую, какую-то немадонную Мадонну «бесноватой сукой»); на противоположной стене висел триптих Хуго ван дер Гуса «Алтарь Портинари». Если первая цепляла своей сатанинской фактурой и распутной пластикой, каким-то хриплым дыханием сквозь скрежет зубов, то вторая – воплощенное безмолвие, бесстрастность и свет. Обе этих вещи, как абсолют противостояния, как болезненный стык плоти и духа, каждый день прошивали художника перекрестным огнем.

Громов перечитал выделенные карандашом абзацы, после чего принялся за издания своих любимых художников, впитывая губчатым зрачком глянцевитую насыщенность красок, комком ваты макал в них взгляд. Эгон Шиле и Альфонс Муха, Николай Фешин, Михаил Нестеров, Гоген, Эндрю Уайет, Пикассо «голубого периода»… Краски начинали пульсировать и оживать, они взопрели: их облизало пламя – сначала заколыхались глянцевые цвета в просторных книгах, затем и комнаты, художник постепенно нащупывал в себе это обострение, почти осязал ландшафт цветов, вязкость и сочность окружающих оттенков, фокусировался на все более контрастной игре света и тени. Сиреневое небо за окном набухло, засочилось ежевичным сиропом, разлилось пурпурными разводами, от белого подоконника пахнуло молоком, а лежащий на столе апельсин начал казаться теплым и нежным, как детская коленка.

Живопись и литература в своих ресурсных возможностях, стилистическом индивидуализме и энергии, в самых своих законах, а главное, в бескрайнем потенциале нарушения этих эстетических норм – воспринимались Марком, как две сестры, настолько плоть живописи и вселенная литературы казались Громову однородными… Марк считал таких художников-романтиков, как Камиль Коро и Делакруа, не говоря уже о новаторстве поздних Тернера, Гойи, стоявших особняком от всяких направлений – считал их не только создателями новой живописи, одними из тех, кто попрал в свое время опостылевший фотографический реализм (впрочем, в действительности он был попран еще в незаконченных рисунках Леонардо, а может, и того раньше, в наскальной живописи верхнего палеолита, просто позднее обыватель, то есть средний ценитель, и что самое страшное – средний художник, предпочитали возвращаться к примитивным осязаемым формам разжеванного, очевидного искусства, едва ли чем отличающимся от увиденной в жизни реальности красок и форм, поэтому из века в век толпа смотрела на картины заматеревшим недоумком, считая, что истинный гений тот, кто достовернее всего воссоздает эти копии мира), Марк же считал этих живописцев-новаторов еще и апостолами истинного искусства – теми, кто возвестил человечеству о природе живописи во всем ее исконном многообразии. И когда позднее, в первой трети двадцатого века, человечество наконец-то осознало, благодаря таким, как Ван Гог и ранний Пикассо, Матисс, Врубель, Мунк и Климт: осознало, что не существует настоящего и крупного живописца без своеобразной, исключительно индивидуалистской манеры видения мира и его стилистического изображения, как бы особого осязания и пропускания слоев этого мира через себя с целью создания своих особых слепков-пластин, так Марк считал, со временем человечество постепенно осознает, что не существует крупного писателя без этой неординарности, нетипичности в манере изложения, специфики художественных форм и языка. Марк считал, что писатели, как и его любимые художники-апостолы, на протяжении истории литературы не только создавали нереалистические шедевры, вполне себе модернистские и даже постмодернистские вещи, подобные «Одиссее», «Фаусту», «Божественной комедии», «Дон Кихоту», «Рукописи, найденной в Сарагосе» или «Тристраму Шенди» – создавали задолго до появления самих понятий «модернизма» и «постмодернизма» – авторы этих произведений меняли представления о литературе и ее возможностях, пожалуй, что даже об ее предназначении. Точно так безымянные художники-кроманьонцы, расписывающие несколько десятков тысячелетий назад стены Шове, Альтамиры и Ласко – отменяли своей новаторской эстетикой законы и состоятельность еще не существующего реализма еще не существующей живописи… Это самое в скульптуре сделал Микеланджело со своей техникой незаконченности non-finito, это самое в литературе сделал Гоголь и Достоевский, Бодлер в девятнадцатом веке, не говоря уже о тех бесчисленных открытиях литературы, какие знал век двадцатый с его абсурдизмом, с немецким экспрессионизмом, с европейским дадаизмом, русским и японским модернизмом, со всеми пластами подрывного наследия литературы Нового Света: с Хеллером, Музилем, Воннегутом, Пинчоном, Кафкой, Платоновым, Прустом, Фолкнером, Вулфом, Джойсом, Кортасаром, Астуриасом, Рульфо, Дадзай, Рюноскэ и многими другими. В силу всего этого Марк, всегда так болезненно ощущавший тесную связь своего духа не только с живописью, но и с литературой, с глубоким прискорбием относился к той среднестатистической разговорной и традиционно сюжетной, тривиальной и пошлой развлекательной прозе, которая расплодилась в веке двадцать первом; а вместе с тем и в прозе, претендующей на экспериментальность, хотя в корне своем основанной на все той же развлекательности, чуть более высокопробной разве что, но являющейся при этом такой же точно имитацией литературы, подделкой под нее. Марк подпитывался через искусство, а потому в тенденции опрощения и опреснения литературы видел покусительство на собственную духовную жизнь, потому что не разделял между собой экологические катастрофы, ежегодные лесные пожары в России, коррупцию властей или какое-нибудь глобальное потепление от тех симптомов, которые наблюдал в современном искусстве. Подобные проблемы опреснения и обнищания, примитивизации Марк видел как тенденцию и в современном мировом кинематографе, двадцатый век которого одновременно стал эпохой рождения этого нового вида искусства и эпохой его расцвета – высшей точкой – а под занавес и его угасанием, потому что сначала в кино установились вполне достойные и художественно зрелые компромиссы между творчеством режиссеров и запросами рынка, затем, с годами, это коммерческое мерило становилось все менее замысловатым и взыскательным, так что скатилось в конечном счете в совершеннейшую развлекательную атрофию, пожрав киноиндустрию, как ржавчина пожирает сталь – в этом смысле история кино века XX-го есть прообраз того, что произошло с литературой, только в контексте нескольких тысячелетий; эти симптомы Марк обнаруживал и в живописи: речь шла о повсеместной гуманитарной катастрофе, с каждым годом назревающей все более остро – все это подавляло Марка, но вместе с тем заставляло его работать более фанатично и даже истерически…

Громов выключил музыку и подошел к чистому загрунтованному холсту, установленному на мольберте в углу комнаты, содрал с него пыльный полиэтилен и отбросил в сторону. Полиэтилен отливал сурьмой, художнику на секунду показалось, что шуршащая пленка – это металлическая пластинка, скомканная чьей-то рукой и брошенная на пол куском фольги: словно некий распутываемый и обнажаемый кокон в платоновском мире идей, откуда теперь пришло время высвободить задуманное, как бы впрыснуть этот творческий концентрат в окружающую реальность, чтобы оставить в ней свой энергетический и вещественный след. Болезненность восприятия цвета нарастала. Взял мастихин и кисть. Белесая грунтовка ждала первого прикосновения кисти – сосредоточенная и внимательная, как хороший священник перед исповедью, она готовилась принять в свое монохромное пространство стремительность цвета, ждала, словно женщина, предчувствующая мужское семя с жаждой счастливого подчинения его законам и генам.

Марк смотрел в раскрытый дверной проем холста и думал о том, куда он сейчас выйдет, если все-таки решится на несколько размашистых шагов и толкнет эту невидимую дверь кончиком кисти – острым, похожим на скальпель. Достал из коробки несколько тюбиков с краской: церулеум, кобальт синий, берлинская лазурь, ультрамарин, милори – пять ступеней синего; виридоновая зеленая, волконскоит, изумрудная, окись хрома – пять ступеней зеленого; марс желтый и красный, темная охра, сиена, виноградная черная, сажа газовая, красный кадмий, краплак, умбра, два тюбика белил – цинковые и титановые; Марк долго прислушивался к тюбикам, как будто ждал от них ответа, потом выдавил на верхнюю часть деревянной палитры, покрытой олифой, красный кадмий, охру и титановые белила, а на нижнюю – немного умбры, милори и виноградной черной. Взял растворитель, откупорил колпачок, наполнил маленькую баночку: резкий запах обдал комнату – окрашенная жирным маслом кисть погружается в прозрачную жидкость, краска начинает разжижаться, отдавая себя жадному волосу кисти.

Кармин, он же вермильон – давленные черви, кровь мексиканской кошемили… червей убивают уксусом, после чего добавляют в качестве основы для красной краски… бычья кровь в гематогене, кровь червей в краске – зачем детям и художникам нужна кровь? В древности считалось, что она – пища богов, источник силы, позднее – еще задолго до рождения Христа – основа греховности… красный – изумительный цвет… завораживает, как пучина: цвет войны, страданий, революций… огненных жерл и бойниц; цвет плаща инквизиции… высунутого змеиного языка… красный – цвет вырванного сердца, цвет дьявола.

На передний план картины, в самом низу холста укладывал пастозные мазки – мастихин создавал фактурность щедрыми, широкими прикосновениями; в центре картины Марк писал разбавленными красками, используя маленькую синтетическую кисть, чтобы не оставлять мазков, создавать гладкую, лишенную блеска поверхность, видел в этом месте речную гладь; в верхней части холста ложились тонкие слои лессировки – тщательные, подогнанные один к другому – для этого использовал кисти с щетиной, чтобы создавать выпуклую фактуру. Долгожданный запах краски и скребущий звук мастихина, похожий на шепот, вызвали у Марка сильную дрожь. Смесь охры с небольшим количеством темной умбры; основа верхней части холста – милори с небольшим количеством виноградной черной. Если цвет не получался, Громов, беспощадно кусавший во время работы нижнюю губу, пытался нащупать нужный оттенок, а неудачные мазки, пока они не схватились, снимал мастихином и наносил снова, затушевывая и затирая неровности. Время от времени оттирал кисти тряпками, чтобы обновить цвет.

Чувствовал, что не может слиться с картиной, полностью погрузившись в нее. Снова и снова будто упирался во что-то и не мог двигаться дальше, постоянно отвлекался на телефонные звонки и сообщения «В контакте», пока не достал из телефона аккумулятор и не отбросил в сторону, после чего скинул с себя халат и трусы, намазал лицо ультрамарином. Начал растирать краску пальцами:

Она во мне или я в ней?

Снова взялся за кисть.

Несмотря на то, что форточка была закрыта, поначалу Марк стал замерзать без одежды, но постепенно то ли перестал это замечать, то ли действительно стало жарко, с подмышек стекали тонкие струйки окрашенного ультрамарином пота. Лицо сковала засохшая краска, оно стало тяжелым.

Пришло сильное чувство голода, но Громов подавил его – перетерпел несколько часов, а дальше оно просто рассеялось.

Нужно добавить золотой, немного виридоновой… и кобальт фиолетовый.

Постепенно на холсте вырисовывались очертания рассвета на берегу кроваво-красной реки. Мазки становились все более размашистыми, истеричными…

Марк не знал сколько он работал – несколько раз возникал соблазн посмотреть на часы, которые висели над кухонным столом, но он пересиливал себя и продолжал писать. Когда ноги ослабели, сел на стул, опустил холст ниже – было неудобно, но художник больше не мог стоять на ногах. Босые ступни затекли, глаза слипались. Поймал себя на том, что пальцы рук слишком нетвердо держат кисть, а сознание время от времени выключается. Проковылял на кухню, вылакал литр клюквенного морса, съел половину нарезного батона и завалился в постель, даже не приняв душ. За окном было светло.

Проснулся, посмотрел на залитое ночным небом окно, покосился на измазанную синим маслом подушку. Кожу на лице болезненно стянуло, щеки и лоб горели – видимо, началось раздражение; в голове промелькнула мысль, что сегодня утром, наверное, уже пора выходить на работу. Громов презрительно глянул на телефон с отсоединенным аккумулятором, потянулся до хруста, нащупал босыми ногами тапочки и подошел к холсту… Единственное, что ему по-настоящему грозило – это оказаться на улице из-за неуплаты за съемное жилье, но он решил в крайнем случае договориться со своей бывшей кафедрой, чтобы ему разрешили поселиться в общежитии при академии, но все это потом, после, не сейчас… Вновь запах краски и растворителя. Скрежет мастихина и ласкающие движения кисти.

Уволившись из ресторана четыре недели назад, рассчитал – накопленных ста тысяч хватит на три месяца: шестьдесят с лишним придется отдать за аренду квартиры, остальное уйдет на масляные краски, холсты, питание и разные бытовые мелочи…

Бьет по холсту уверенной, как игла швейной машинки, кистью… Глаза совершенно слиплись. Во рту пересохло. С трудом заставил себя помыть кисть, осушил графин с водой и открыл холодильник. Стеклянные полки были завалены педантично сложенными стопочками грязной посуды – сначала она хранилась только на верхней полке, а еда – на нижней, но со временем аккуратно вложенные одна в другую тарелки заполнили все пространство холодильника, а художник перешел на консервы. Громов все никак не мог избавиться от привычки открывать дверцу холодильника, хотя прекрасно знал, что ничего съестного там нет уже дней восемь.

Снова вернулся к холсту. Мысленно подбирал нужные цвета. Виски сдавило. В глазах – песок.

В таком состоянии только испорчу.

Заполз на кровать, не снимая заляпанной краской одежды.

Зубы забыл почи…

Дернулся было встать, но без сил повалился назад и вжался в подушку.

Проснулся после полудня, проковылял к ванной. Перешагнул через разбросанную на полу одежду и грязные кастрюли, не поместившиеся в холодильник. Умыл сонное лицо. Вернулся к работе, почесывая взлохмаченную голову. Некоторое время смотрел, будто принюхивался, потом взял молоток и хладнокровно ударил по холсту, пробив в нем дыру. Холст лопнул – расщерился барабанной мембраной. Мольберт упал плашмя. Громов откинул разорванную работу в угол комнаты, достал из шкафа новый загрунтованный холст, поднял мольберт…

В ушах зазвенело. Во рту горчило, потолок проседал – стал гибким и пружинистым, стены начали пульсировать. Громов невольно следил за пульсацией окружившего его бетона: тк-тк-тк-бф-бф-бф-семь-восемь-девять.

Потом стал нарастать шум дыхания – гулкий, как в акваланге. Марк слышал свои громкие вдохи и выдохи, постепенно они отдалились, перетекли вовне – сделались чужими.

Это не я дышу – надо мною дышит. Вокруг меня дышит. Мною.

Спотыкающийся Марк доковылял до кровати и повалился в грязное, пропотелое белье, измазанное краской. Через несколько часов проснулся от шума мастихина. Открыл глаза и посмотрел в ту сторону, откуда доносился звук: увидел у мольберта самого себя – с воспаленным лицом и взлохмаченными волосами – двойник впился в картину, истерично чиркал по ней, как будто пытался выбить из холста искры и разжечь пламя.

Громов поднялся с постели и встал рядом. Начал помогать. Чувствовал идущий от двойника запах своего пота. Почему-то страшнее всего было стоять сзади и смотреть в свой затылок, поэтому Марк старался быть просто сбоку. Четыре руки переплетались, время от времени сливаясь в одно. Иногда Марк поднимал глаза на свое лицо, смотрел на взмокший лоб, на волосатые ноздри и щетинистые скулы…

Потолок стал еще более упругим и гибким – он провалился, что очень раздражало Марка, который понимал, что это будет мешать работе. Стены тоже вели себя странно – дрожали от шелковой ряби. Волны колебали углы и плинтусы: минутами казалось, что с потолка стекают потоки воды, из-за которых обои надуваются пузырями, похожими на мозоли, а потом отслаиваются застаревшей и высохшей кожей. Обои приподнимались и хлюпали, шелестели жабрами, а окно все больше растекалось в стороны, становилось круглым. В конце концов оно отслоилось от стены и свалилось на пол. Громов только поморщился – ему было на это наплевать.

Двойник тоже остался равнодушным к новому положению окна и продолжал писать, Марк даже зауважал своего спутника, который поначалу показался ему банальным выскочкой. Захотелось даже хлопнуть его по плечу, но стоило Громову в очередной раз увидеть собственный затылок – сделалось дурно. Сквозь стену, откуда-то сверху и сбоку, на него смотрела актриса-соседка, стоявшая на своем балконе. Марка сначала встревожило, что он видит женщину, хотя повернут к ней спиной, да и находится не снаружи, а в квартире, но потом успокоился, вспомнив, что окно теперь лежит на полу.

Несколько широких мазков. Податливая пустота белого прямоугольника. Желчь. Влажная земля. Темные горькие полутона. Черное жирное пятно в нижней части, похожее на жизнь. Промелькнула безобразная личина. Туманные топи. Болото. В правом углу молочно-перламутровое сияние – нет, пафосно, слишком прямолинейно… Костлявая лапа тянется, пытаясь… Жаждущая света тварь – сухая твердь – плоть – глина – детство не в прошлом, оно впереди – там, после смерти – пламя – слово. В пустых глазницах теплится свет. Вопросы-ответы. Капля воды. Закрытая дверь. Поцеловала в щечку – в первый раз… Сама подошла, сказала, хочет шепнуть на ушко. Мне было лет пять, наверное… белолицая с голубыми… Открытая дверь. В шестнадцать первая любовь. Объятие – сильнее поцелуя. Проникновеннее. Глубже. Оно навсегда…

Широко раскрытые, пристальные глаза. Зеленые – умопомрачение… Чернявая, смуглая… Когда идет, голова всегда набок. Ноги очень длинные и стройные, но в коленях чуть сводятся друг к другу, как у кузнечика – никогда не видел ничего более прекрасного. И голос чуть глуховатый… мокрый снег по лицу. Откуда в квартире снег? Почему снег? Почему снова окно, оно же умерло? Как странно.

Сейчас июль, у меня летние каникулы. Я учусь в седьмом классе. К сентябрю нужно доклад и письменное задание по биологии, но у меня совсем нет виридоновой краски. Нужно вынести мусор, тем более завтра сессия. Я ничего не нарисовал на тему античной литературы, никогда не любил… Гораздо больше античности любил вишневый пирог. Мама попросила купить молока и картошки, а диплом совсем не готов. Даже растушевку не сделал. Вчера на футболе расшиб себе колено и подвернул ногу. Мама мазала зеленкой содранную коленку, но в школу все равно заставила идти, несмотря на минус тридцать… все нормальные дети сидели дома, пришел только я и еще несколько задротов… у меня слишком много заказов, не успеваю – я опять взял слишком много столиков и не смогу обслужить всех гостей. Даже Нико не может помочь, у него у самого… На похоронах всегда чувствовал, как открываются двери – становилось до ужаса просторно – там, в открытом проеме страх и трепет, безмолвие или леденящие крики… Я так давно не целовал ее зеленые глаза… Неделю назад меня крестили, мне было года два, по-моему – синяя церквушка Иоанна Предтечи на Репина – я почувствовал тогда, да, было… в подвал спускались… странное прикосновение внутри, как будто вспомнил что-то важное… такое родственное, саднящее. Крест светился на солнце, почему-то потом не носил его. А краски смеются. Они говорят со мной. Зовут. А эти другие, эти твари хотят растворить меня без остатка, рассеять. Чтобы бесследно, бесплотно – ультрамариновое масло в сухую землю… несколько картин – даже несколько только картин, оставшихся после моей жалкой жизни – это очень много…

Красный, лиловый, синий. Кобальт зеленый. Слишком темно, надо больше света. Гуще мазок. Режет глаза. Снова слышу это… Опять закулисный шепот и хрипы. То же жуткое бормотание. Сковывает руки. Мне кажется, потолок скоро порвется – слишком сильно провис, набух фурункулом. Даже трещит. И в стенах пульс бьется все громче, как будто я в чьей-то черепной коробке – долбит по ушам…

Под дверьми короткие лохматые пальцы… скребутся, грызут и дергают ручку. Куражатся, хохочут. Пальцы не могут войти… На подоконнике опять эта обнаженная девица с черными глазами. Машет рукой, просит открыть стену. Смеется, хотя я чувствую: все они напуганы моим жаром-светом, они боятся того, что я сумею сбыться, спасти свою душу, бросив ее в порыве самосожжения ради своих работ, а значит и ради других людей… Я сильнее смерти и пустоты – они чувствуют это, потому и трепещут, мешают мне. Из розетки лезут щупальца. Зеленая, слизкая мразь – глянцевитая чернота хищно блестит, сползает по стене. Сжался в углу. Действительно не может дотянуться или просто дразнит? Касается уха, сваливается на плечо и снова назад, оставляя вязкий сопливый след… Проползли в щель. Заняли гостиную и кухню, давят на последнюю дверь… Алчное чавканье и семенящий топоток. Уставился в мой затылок. Чувствую его взгляд, не могу оглянуться…

Потолок и стены исчезли. Дом растворился. Рассеялся. Город потух. Опал требухой. Пустота объяла. Страх и трепет.

Явление III

Арина часто вспоминала ту ночь, когда это случилось в первый раз. После четырех месяцев работы соблазнительные суммы стали привычны, а один очень влиятельный и чтимый в кабаре гость – Евгений Эдуардович, крупный ресторатор, владелец сети московских заведений – выкупил у управляющей смену Арины, потому что хотел пообщаться с ней без помех, дав втрое больше, чем обычно кабаре получает за «увольнение на ночь». Евгений Эдуардович задернул плотные шторы своей vip-комнаты и усадил Арину рядом с собой.

Девушка сжимала кулаки и долго отказывалась от шампанского, со стороны казалось, что она собирается драться. Чуть ли не сходу выпалила, что не продается – просто временно работает здесь официанткой, дабы немного подзаработать, потом скрестила руки на груди и сжалась в углу, как загнанный зверек. К удивлению Арины, ресторатор ни на чем не настаивал, не позволял себе даже намеков. Только дружелюбно улыбался и разводил руки, мол, все знаю, вижу, ни на что не претендую.

«Выпьем?»

Убедилась, что бизнесмен даже не пытается к ней прикоснуться, а только расспрашивает о жизни и планах на будущее – в конце концов несколько расслабилась, взяла в руку изящное флюте с шампанским. Обаятельный натиск, хмельная искорка, язык развязался: Оренбург, студенчество, тяжелые годы неустроенности и безденежья после переезда, родители. На второй бутылке – детские воспоминания и одиночество.

Захмелевший Евгений Эдуардович был обходительным, даже галантным, но самое главное – умел красиво говорить. Умудрился деликатнейшим образом предложить пятьсот тысяч так, что это не выглядело подачкой и попыткой купить Арину – больше походило на маленький подарок или очень большой букет цветов. Калинина отказалась, но не так твердо, как сама от себя ожидала. Не сразу обратила внимание на его руку на спине под майкой, потом почувствовала на груди крепкую ладонь – Евгений Эдуардович бережно ее гладил, смотрел страстно, пристально. Его желание заражало, обволакивало, звало…

Больше всего почему-то запомнился волосатый живот со шрамом от аппендицита и красная шторка с золоченой бахромой, в которую потом уткнул ее лицом. После секса некоторое время лежала на полу рядом с диваном. Сжимала в руке липкий комок салфетки. Пустые бокалы-блики на круглом стеклянном столике, мятая пачка сигарет в пепельнице, мобильный телефон, зажигалка. Толстый кошелек придавил стол кирпичом.

В то же утро он перевел ей на карточку полмиллиона, о чем не преминул похвастаться Алсу и нескольким официанткам, чтобы еще больше вырасти в глазах любимого заведения. В его кругу подобные «покупки» считались хорошим тоном, иногда бизнесмены его окружения даже щеголяли друг перед другом величиной подобных расходов, от скуки приобретали через агентство девственниц – средняя цена готовых на сделку моделей доходила до шестисот тысяч, а в начале нулевых среди толстосумов было популярно превращать приглянувшихся девушек в собственных содержанок через приобретение им апартаментов. На каком-то этапе даже мир проституток может быть исчерпан, отчего возникает необходимость привносить в него немного экзотики и пригоршни чего-то живого, настоящего, за что готовы заплатить солидной суммой… Алсу покоробила эта новость – когда она встретилась в коридоре с Ариной, смотрела поверх ее головы. Самой Алсу не раз предлагали и больше, в середине нулевых один олигарх вызвался купить ей двухкомнатную квартиру в элитной высотке, при условии, что время от времени будет наведываться в гости, но она отказалась. Официантки и стрипки возненавидели Арину еще больше – раньше злились за то, что «выскочка-чистюля», теперь за то, что переплюнула их в цене. Опытные девочки, получавшие за приват-танец от пяти до пятнадцати тысяч, остро почувствовали себя дешевками.

В то же утро Арина уволилась из клуба – теперь уже не смогла бы, как прежде, зайти на кухню и добродушно поворчать на поваров, ожидая своего заказа. Не могла смотреть в глаза ребятам с кухни и посудомойщицам. Будучи прежде для них своеобразной опорой, она, как ей казалось, предала их – таких измотанных и бесцветных, попавших в это престижное заведение из разных уголков мира, чтобы оставить здесь свою молодость в обмен на столичную зарплату. Похожее чувство испытывала по отношению к полюбившим ее постоянным гостям и к Алсу.

В то же утро армянка Бэлла выиграла у проспорившей подружки – тощенькой Софии – десять тысяч, так как «Святошка» действительно продалась.

Пятьсот тысяч разлетелись за пару месяцев. Родителям в Оренбург она не отправила ни копейки – не из жадности, просто не решилась посылать матери «такие деньги» – сначала Арина съездила в Европу, потом несколько недель пожила в арендованном домике на Алтае. Восторженность сменилась апатией уже на вторую неделю путешествий, а на Алтае и того вовсе настигла глубокая депрессия. Арина гуляла по сосновому бору, прижималась к шершавой коре. Пальцы слиплись от смолы. Маленькие шишки кололи ступню, продавливали подошву кроссовок. Над головой стучал дятел. Попадались редкие домики – старые и покосившиеся, как заброшенные печурки, или ухоженные, статные со стройными окнами. Арина остановилась у бревенчатого коттеджа, оперлась на поручень крыльца: оказалась на берегу небольшого пруда.

Высохшая хвоя облепила одежду. Села на землю рядом с крыльцом частного коттеджа и стала рассматривать эти мертвые иглы, прилипшие к ладони. Время от времени поднимала глаза на выцветшую синь воды.

Через несколько минут небо посыпало на голову жирные капли. Пруд перед домом запенился от дождя. Круги. Разводы. Всхлипы. Взволнованная гладь.

Удивительно, но красота мест, которые так долго хотела повидать, совсем не радовала.

Вернулась в Москву. В несколько недель беззаботных тусовок прокутила последнее, завязала пару непродолжительных романов, флиртовала, смеялась громким и звонким смехом. Один из новых приятелей обещал помочь устроиться на хорошее место, но потом только удивленно развел плечами: «Да мало ли что я говорил?». Кошелек опустел, и Калинина подалась в гостиницу – могла бы снова стать официанткой или танцовщицей, устроившись в кабаре, попытаться выдать себя за «чистую», но о ее теперь далеко небезупречной репутации знали слишком многие, а ночной мир полулегальной Москвы чересчур уж тесен для того, чтобы утаить в нем что-либо. Ее толкала сильнейшая злоба, девушке хотелось наказать себя за прошлую слабость, за этот громкий и звонкий смех, от которого в глубине души сама иногда содрогалась.

Опомнилась только через месяц – сутенер требовал выходить пять раз на неделе. Каждую ночь приходилось подниматься по меньшей мере в четыре номера. Когда заикнулась об уходе, долго таскал по комнате за волосы, чтобы не оставлять синяков, потом раздел, привязал обеими руками к батарее, изнасиловал, и раздвинув ноги, затолкал во влагалище рукоять ножа – в следующий раз пообещал вставить лезвием. Дал понять, что пока она не отработает хотя бы полгода, пусть не качает права.

Сидела на полу у батареи, связанная веревкой, по лицу стекала сперма. Решила, что покончит с собой, когда ее освободят – так пролежала на полу два дня: сутенер приносил только воду, но на третий день сварил ей пельменей, развязал и дал есть. После еды заставил выпить бутылку водки, а потом отправил в душ и уложил в постель. Калинина проснулась через восемнадцать часов – обезвоженная и покладистая. Постепенно восстановилась. Прислушалась к себе и отчетливо поняла: теперь ни за что не сможет решиться на самоубийство – не хватит сил, а главное, необходимого для этого остервенения, которое переполняло ее поначалу. В Арине как будто что-то выдрессировалось и свыклось.

Запах густого и плотного, как мясной бульон, пота, привычная анатомичность телодвижений, скованных теснотой, точно в бане – распаренные судороги сплетенных в узловатый канат тел, горячие и запашистые подмышки, частое дыхание. Крупные поры на коже. Волосатая рука лежала на голове Арины, сдержанная ухмылка раздвигала дряблые щеки, а щетинистые ноздри широко раздувались, хватая воздух. Ощущение механического, размазанного привычкой возбуждения мешалось с прогорклым чувством: клиент, похожий на стриженного кабанчика, затрясся и резко сжал волосы на затылке с такой силой, что они затрещали – острая боль цапнула Арину электрическим угрем. Кабанчик широко расставил ноги, а Калинина стояла перед ним на коленях, уперевшись взглядом в прыщ на внешней поверхности жирного бедра. Перевела глаза на комок черных волос из ануса – лохматый помазок щекотал постель.

Продольная и поперечная резка – восемь полуметровых математически точных гильотин строгают и рубят…

Арина ощутила языком, как прохладная и липкая резина стала горячей, пульсирующей – щедро выплеснувшееся семя, схваченное резиной, расплылось на языке приторным комочком – она вытолкнула его изо рта, набухший от спермы презерватив повис перед ней обессиленной пиявкой.

Черная блестящая лента конвейера с бодрой степенностью тащит на себе широкие банкнотные листы.

Второй клиент – сын кабанчика – сзади: царапал лопатки шершавой ладонью – когда, наконец, и он отвалился на диван, Арина смогла разогнуть ноги и поднялась. Шмыгнула к туалету, схватила мыло с чужими женскими волосами и начала тщательно мыть руки, лицо, мазать «резиновый» язык пенистой рукой, после чего провела влажными салфетками между ног.

Лазерный луч прошивает в купюре мельчайшие отверстия, которые образуют на бумаге цифру, соответствующую номиналу банкноты.

На босые ноги налипла пыль. Намочила полотенце под сильной струей горячей воды и отерла замерзшие подошвы, потом скомкала посеревший от грязи комок и бросила в угол. Пробежалась взглядом по четырем зубным щеткам в матовом стакане, пестрым и дружным, как радуга – фальшивая сплоченность щеток неприятно отозвалась внутри, вызвала отвращение.

Арина покосилась на заляпанное зубной пастой отражение в зеркале и торопливо отвела расширенные зрачки в сторону – не любила смотреть на себя сразу после «сеанса». Лицо казалось отравленным, чужим. Никелированная труба и две рубашки промелькнули в забрызганном мутными каплями отражении. Опустила глаза в черную воронку умывальника. Высморкалась и сплюнула. Не отрываясь от канализационной черноты, прихватила волосы заколкой. Вышла в коридор. Влезла в джинсы. Блузка, белая куртка с глубоким капюшоном, солнечные очки. Пересчитав деньги, взялась за холодную дверную ручку. В прихожей задержала взгляд на розовом трехколесном велосипеде и маленьких башмачках с желтыми звездочками.

Денежные купюры хрустят и скалятся, строят аппетитные глазки, блестят жемчугом, выставляют вожделенные бока. Иди ко мне, мой милый! Возьми меня, возьми! Ну что же ты, что? Не робей, дружок, я твоя, я твоя!

Больше-больше, скорей-скорей.

Шагнула в грязный подъезд. Под ногами хрустнула разбитая лампочка. Исписанные стены, разрисованная дверь лифта – смутные контуры надписей-заклинаний, клинопись и фольклор спального района. Наощупь нашла рыхлую кнопку. Бледная окружность кнопки загорелась гвоздикой – зыркнула со стены звериным зрачком. Ржавый скрип. В полумрак пахучей площадки этажа ворвался желтушный, заляпанный свет лифта. Ступила на хлипкий пол – с неприязнью ощутила судороги старой, раскачивающейся кабинки. Нажала бесцветную кнопку первого этажа, уперлась спиной в лакированную обшивку стены, задрала голову. Мыслей не было. На матовой, желчной лампе – выжженные зажигалкой круги. Синий и черный маркер, на стенах выцарапанная ножом бессмыслица.

Достала из сумочки фляжку с коньяком и сделала несколько жадных глотков. Горло обожгло. Пробрало, плечи передернуло. Лифт тряхнуло, он раззявил пасть, выплюнув Арину в гадюшник первого этажа. Молодая женщина с четырехмесячным сыном на руках ждала, когда лифт освободится, а замешкавшаяся Арина уставилась из-под черных очков на белоснежного, почти сахарного мальчика, укутанного пятнистым шарфом с далматинцами – розовые, блестящие от слюней губы пускали пузыри. При виде ребенка Калинина содрогнулась, обняла его глазами, но сразу же смутилась, поймав на себе неприязненный взгляд молодой матери, которая, судя по всему, приняла Арину за наркоманку, а может быть, за ту, кем она и является на самом деле. Солнечные очки и капюшон – действительно чрезмерная маскировка.

Чистота младенца ударила, как током. Арина торопливо вышла и болезненно поморщилась от подступившего к горлу комка. Зазубренные и смятые почтовые ящики хохотали женщине вслед, бросали в спину хлесткие номера квартир, презрительно свистели пыльными щелями и оторванными дверцами, кривлялись ржавыми пятнами, похожими на искаженные от смеха рты.

Спустилась по ступенькам, отирая щеки. Нажала кнопку, домофон издал писк, напомнивший тот звук, какой раздается на кассе в супермаркете, когда продавщица пробивает товар.

Арина сардонически усмехнулась.

Вышла на серую улицу: грязные автомобили, полиэтиленовое небо придавило, туго стянуло глаза. Контейнерная теснота. Мало воздуха. Слякоть. Бесцветность. Щетинистый огрызок горбатого алкаша, сидел на скамье, провожал взглядом. Перед носом пробежала дворняга, заглянула в капюшон Арины с ободранным добродушием и жалостливостью. Женщина задержалась на несколько секунд, уставилась в черноту плачущих собачьих глаз – жидкая шерсть, заляпанное в грязи местных луж брюхо, вкрадчивый хвост.

Засунула руки поглубже в карманы, зашелестела пропахшей сигаретами курткой в сторону метро – раздражение, вызванное детским велосипедом и зубными щетками, улеглось. Арина ощущала в себе сейчас обычное состояние тоскливого покоя и опустошения – после клиентов ей часто казалось: все это только что происходило не с ней самой, а с кем-то другим, потому что не могла все это делать та «я», та девочка с розовым кроликом на белоснежной подушке в уютной комнате с красивыми занавесками, девочка, зарывшая подле изогнутой сосны, растущей на берегу озера, коробку из-под монпансье с камешками змеевика и большими деревянными пуговицами, подаренными мамой – просто не могла и все тут – поэтому когда клиенты брали ее тело, часто говорила себе, что это не по-настоящему.

Подошла к перекрестку. Машины давили лужи и утюжили дорогу, издавая хищное шипение. Перед подземным переходом сидя спал попрошайка, подстеливший под себя листы сырого картона: сигарета за ухом, никотиновые, почти горчичные пальцы, кожа не лице – истрепанная мешковина. Привратник подземелья: не Цербер – оборванец: подстать преисподней и страж. Причмокивал, как лошадь, подрагивал хмельной, закопченной и обросшей физиономией. Перед ним на асфальте пыльная кепка-пролетарка с горстью монет.

Калинина шлепнула ладонью по заляпанной, прозрачной двери входа в метро, прошла сквозь распахнутый турникет – турникет злорадно подмигнул, гостеприимный, но готовый в любую секунду ударить. Толкающаяся, безвкусно одетая в серо-черные оттенки толпа – раздражительная и хмурая. Плотская вереница вспотевших тел – огрызаются, сопят, ненавидят. Перхотные затылки, небритые мужские шеи, прыщавые лица и тусклые глаза, равномерно распределяемые конвейером метрополитена по многочисленным станциям города – селекционируемая, инерционная масса. Торопливые вагонетки разносят рабов по рельсовой паутине во славу восьмичасового, пятидневного жертвоприношения. В безжизненных ладонях шелестят банкноты, обмененные на кровь: курсы валют разные – кровь одна – резус-фактор не имеет значения.

Из открывшихся дверей поезда высыпали расчлененные тела, горсти голов, человеческие пальцы, ботинки, сумки – валом, точно старые кнопки и пуговицы из разжатого кулака. Арина отстранилась от толпы и облокотилась на колонну, решив дождаться более свободного вагона. Сняла солнечные очки. Когда давка рассосалась, прошла дальше в глубь станции.

На деревянной скамье обессиливший старик с пустыми глазами и стертыми чертами, обменявший свою кровь на жалкие гроши и подачки государства. Засаленный ворот рубахи обхватил венозную шею из талого воска – казалось, если прижать старика к люминесцентным лампам на мраморном потолке, его черты растворятся накипью, улетучатся тополиным пухом, а части тела начнут разваливаться, как кусок вареного пластилина, и превратятся в густую жижу. Рядом приодетый юноша, судя по типично-претенциозным шмоткам из торгового центра: менеджер среднего звена.

«В старости будет тот же талый, безликий воск с венами – чуток поухожаннее, может».

Самодовольно-сонная, смазливая рожица: уставилась в экран планшета. Планшет обхватил осьминогом, сдавил шею менеджера щупальцами – хлюпал слюной, проглатывая в себя его голову, заглатывал молодую энергию своего владельца-пленника.

Подошел поезд. Свободных мест не было. Шпроты ехали молча, без улыбок. Изуродованные, трахнутые очередным днем нелюбимой работы люди – чужим днем чужой жизни. Арина по-женски пробежалась глазами по содержимому аквариума: один симпатичный парень с сонным лицом и хмурыми глазами, похожий на голодного краба, читал книгу, время от времени потирая глаза – судя по всему, марионетка какого-то предприятия, топливо его чадящих печей; рядом с ним пара дорогих женских сапог и стильный кожаный рюкзачок – Калинина задержалась на лице модницы.

«Неудовлетворенная, несчастливая, как и я… ищет свой кусок мужчины, свой кусок жизни. Держит себя независимо и гордо, с подчеркнутым равнодушием, хотя боковое зрение неизменно ищет… неслучайно она стоит рядом с единственным на весь вагон приличным парнем… Одежда броская, яркие перчатки, розовая помада… по ночам плачет от одиночества».

За окном вагона костлявая ржавчина каркасов и проводов. Металлический шум и скрежет, обгладываемого подземельем поезда. Бетонные блоки. Деревянные двери с облезлой зеленой краской. Пассажиры плывут в небытие по рельсовой реке Забвения.

Торопись, паромщик, поспеши.

На следующей остановке вышло много народу, освободилось место, Арина устало опустилась на сиденье. Коньяк и качка вагона нагоняли сонливость, глаза начали слипаться. Потирала переносицу и смотрела в черное окно напротив, делая вид, что не замечает, как сидевший напротив азер со стоячим членом и в грязных кроссовках мусолит ее глазами. Калинина смотрела в темноту окна – поверх его головы. Дальше какое-то помешательство, мрачный шелест, плетью по глазам: одна жуткая личина, вторая, третья – промелькнувший в окне головастик с черным раскрытым ртом – вытянулся белесой массой – трепыхается, как рыба. Искаженные от ужаса личины – несколько размытых контуров – показалось? показалось? – через пару секунд повторилось снова – видение стало более отчетливым, гипнотическим, шарахнуло по глазам, приковало к себе внимание: полупрозрачные головы-слизняки с раскрытыми ртами заглядывают в вагон проносятся рядом с окнами – Господи, да что же это, Господи? – что-то кричат и хрипло хохочут жестокие угли-глаза хрипло хохочут вонзаются раскаленные кончики стрел глаза и рты глаза и рты и лица пассажиров серой пеленой полурассеянной дымкой отдалились кажутся недосягаемыми кажутся потому что: они вовне. Я – в. Чужие. Почти загробные – может померещилось? – мрак и пепел мрак и пепел люди стали прозрачными – озоновые контуры. Отстранились – а головы давят давят из-за окон щупают щерятся вскипают тянутся бешенные растерзанные личины навалились суки. Торчат из жидкой, шамкающей бездны. Щурятся от желтого света, падающего из вагона в их оживший мрак. Поток-вереница. Пытаются схватиться за вагон. Тянут из тьмы долговязые жерди рук – только кажется или поезд действительно едет медленнее? – нависли балластом. Вагоны вязнут, как в трясине.

Одна костлявая конечность все-таки ухватилась за борт вагона: призрачную фигуру выдернуло из черной жижи и потащило следом за поездом – с проворностью паука человекоподобное существо вскарабкалось к самому окну, заглянуло внутрь. Костлявая рука лезвием ножа прорвала стекло, как полиэтилен – жуткая мясистая голова вползла в вагон жирным червем… Рядом. Существо замерло. Воткнулось глазницами – пугающее и отчетливое, как болезненный кошмар, галлюцинация. Жидкая фигура стала телесной, кровяной – напыжилась. Напряженные жилы и изодранные, лишенные кожного покрова мышцы – пульсируют, блестят и лоснятся, обтекают тягучей жидкостью – мертвец стоит очевидным фактом, бесспорным и явным – зовет за собой, шепчет что-то нечленораздельное.

Длинные пальцы – кость и жилистые куски мяса – прикоснулись к лицу женщины – Арина задыхалась, хотела кричать, трястись, упасть в обморок, но все ее существо было сковано, парализовано, насажено на эту страшную руку, будто на ось – Калинина сжалась от окутавшего ее острейшего холода. Коловерть мыслей. Размазанная, полинялая реальность. Краски смешались. Границы стерлись – внутри или снаружи – начали путаться – лица пассажиров замелькали перед глазами, смешались с бледными личинами, с навалившейся тьмой – лица, похожие на слоистый телесный туман.

Она собрала всю свою волю и рванулась, но не смогла – ее дернуло обратно, резко и непримиримо, со всхлипом, потащило назад во мрак и скрежет.

Явление IV

После репетиции Арсений ушел в гримерку. Растворимый кофе из пластиковой чашки с ручкой и разовой ложечкой, дрянной коньяк из гастронома за сто пятьдесят рублей – продавался в граненом стакане прямо на кассе рядом с презервативами и жвачкой (стакан был заботливо закрыт железной крышкой от банки, в какие обычно бабули закатывают соленья): из всего этого почти сюрреалистического ужаса получилось вполне себе сносное месиво. Большего на опохмелку Арсений себе позволить не мог – слишком сильно вчера потратился. Молча смотрел на пыльную стену с выщерблинами, на железную перегородку под потолком, полоскал напитком рот, раздув щеки, потом тяжело глотал. Играл сегодня без удовольствия, как на привязи, чисто по инерции, хотя голова почти не болела.

В коридоре послышались шаги. Через несколько секунд появилась молодая статистка – бледнокожая и подвижная, с очень жадными сластолюбивыми губами и пристальными глазами: высунула из проема свою смешливую мордашку и положила на стену сдобную руку.

– Ох уж этот Арс, опять к нему какая-то красоточка пришла… Спрашивает тебя… В зале сидит такая вся из себя, прям не подойдешь…

Кокетливые глаза с ласковой насмешливостью глядели на актера.

– Кто такая? – сделал еще один большой глоток уже остывшего кофе и поставил стаканчик на стол. Арсений смотрел на улыбчивое личико через отражение в зеркале, не поворачивая головы.

Статистка, тщательно затянувшая хлебные бока в голубые джинсы, пожала плечами:

– Да я-то откуда знаю… но особа очень себе даже такая, роскошная такая бутоньерочка… Фигурка что-надо, я бы сама ее прижала где-нибудь с удовольствием, пощапала за разные мягкости…

– Ой, Жанна, да ты бы всех прижала где-нибудь с удовольствием и пощапала, любую двуногую особь…

Актер лениво поднялся и не спеша вышел в зал. Жанна прострекотала вслед что-то насмешливое… На последнем ряду сидела его бывшая девушка Лика: чернобровая и смуглая. Пока не видела Арсения, держалась с подчеркнутой недосягаемостью – по чертам лица разлито желчное равнодушие. Уставилась в экран телефона и с чувством легкого превосходства игнорировала заинтересованные взгляды окружающих мужчин-актеров, провоцирующих на флирт. Время от времени поднимала глаза на пустую сцену, глядя поверх голов. Большинство мужчин робело перед этим типом красоты, в Орловском же, наоборот, подобная неприступность пробуждала желание покорить – моментально воспламеняла всю энергию, как порох.

Лика в очередной раз оторвала глаза от телефона и посмотрела на сцену: встретилась взглядом с Арсением, моментально скинула броню – огнедышащая неприступность сменилась игривой улыбкой нашкодившей девочки той, какую показывала лишь тем, кого допускала извне. Женщина поиграла в воздухе пальцами и убрала телефон в карман плаща, сложив руки на колене. Арсений очень удивился: после того, как расстались, не созванивались весь прошедший год, а тут вдруг приходит сама. Лика сидела и улыбалась, закинув ногу на ногу, точно так, как раньше, бывало, ждала его после репетиций – даже села на то же самое кресло в последнем ряду у прохода. У Орловского в мыслях проскользнуло, что это неслучайно.

Хочет, чтобы все стало по-прежнему?

– Ба, какие гости… ас-саляму алейкум, Ликусик, – спустился со сцены по ступенькам и двинулся к ней, поскрипывая паркетом.

– Привет, Арс, – поправила челку, свалившуюся на глаза.

Актер сел в соседнее кресло и приобнял бывшую.

– Ну, какими ветрами? Найст ту мит ю и все такое прочее… Колись сразу, что привело тебя: слезливая меланхолия, недотрах или прозаическое желание почесать языком?

Лика засмеялась, обнажив несколько неровных зубов – оттопыренный клык прилично высовывался, но при этом совсем не портил ее. Густые волосы спадали на плечи, сильно вились. Арсению до сих пор нравилось смотреть в эти широко распахнутые глаза – они притягивали своей жадностью к жизни, но сейчас, разглядев лицо пристальнее, понял: в глубине этих глаз что-то кровоточило.

Актер провел рукой по ее шее, спустился пальцами до ключиц, которые выпирали у Лики особенно сильно.

– Ты все такой же, – Лика отвела его руку от своей шеи, сжала и положила к себе на колени, обтянутые кожаными брюками. – Нет, я пришла по важному делу…

– Ты все-таки решилась работать на камбоджийскую разведку… Я знал, что рано или поздно любовь к мулатам доведет тебя до этого…

Лика проигнорировала оскал Арсения. В ее лице не изменилось ни черточки.

– Слушай, заканчивай уже, шуткарь… я реально по серьезному делу, хватит уже паясничать, – оттолкнула руку Орловского.

Арсений поднял ладони, как бы капитулировав:

– Ну все, все, я весь – слух.

– Только обещай, что не сочтешь меня больной извращенкой или спятившей дурой?

Актер покачал головой и развел руки:

– Тут увольте… то, что ты извращенка я и так знаю, а по поводу дуры…

Увидев рассерженное выражение лица, он взял себя в руки:

– Да, все, блин, прости… Не удержался. У тебя вид такой, как будто ты Версальский мир заключать пришла, попробуй тут быть серьезным… все, майне кляйне, вас ис дас… теперь я плюшевый паинька. Говори, что там у тебя?

Орловский постоянно ловил себя на том, что слишком часто шутит не от переизбытка веселости, а наоборот, вследствие утраты внутренней опоры, то есть в периоды наиболее острых депрессий, доходивших до ломоты в теле и обездвиженности. Арсении допускал, что так в нем проявлялась многолетняя привычка к актерству, которая уже давно приняла болезненную форму своеобразного эксгибиционизма и садомазохизма: постоянно ловил себя на том, что больше всего любит те роли и того режиссера, которые наиболее ожесточенно расшатывали «больные зубы», причиняли наивысшую боль, как ножом проходились по изнанке утробы. И стоит найти такого режиссера, тут же Орловский начинает распахиваться и выставлять напоказ свои язвы, как нищий на паперти, и все никак не может остановиться, впадает в зависимость, и чувствует себя почти что счастливым, по крайней мере, удовлетворенным.

Левой рукой Лика нервно теребила ремни сумки.

– Есть к тебе одна странная просьба… Моя подруга уже несколько лет замужем и не может забеременеть… они очень хотят детей…

Арсений откинулся на спинку кресла, как обожженный:

– Дева Мария и святая апостольская церковь… А вот это вот опачки, хера себе поворотец… от меня-то что нужно, боюсь спросить… куда я-то здесь вписываюсь в этот сюжетец, скажите пожалуйста?

– Да ладно, как будто не догадался? – пристально посмотрела, шмыгнула носом и стряхнула с коленки прилипшие волосы, которых на самом деле не существовало.

Орловский замахал перед собой руками:

– Э-э-э, вообще-то нет… Давай только без шарад, просвети… Я вроде бы на аиста не похож…

Лика гвоздила слова в пол, несколько отвернувшись от Арсения, даже немного торопилась – боялась, что перебьет:

– Ты пойми, у них немного вариантов: либо взять в детском доме, либо искусственное оплодотворение, но чужого они не хотят… это плохо, когда совсем не знаешь, какая в нем кровь… не говоря уже про все эти пробирки, микроскопы… как-то слишком уж не по-людски, знаешь… как будто операция по смене пола, а не беременность… тем более, это около полумиллиона стоит – приличная сумма, сам понимаешь… хотя за роды в нормальном перинатальном у нас часто еще больше платят иногда, но дело не в деньгах же, конечно, здесь больше нежелание играть в маневры и обходные пути с матушкой-природой… Они же там специально выращивают сперматозоид, потом как-то его вгоняют, в общем, жесть… прям полное папа Карло, как из табуретки ножичком стругать…

Арсений осторожно смотрел на ее профиль, как будто боялся ужалиться. На последних словах приподнял левую бровь:

– И-и-и?

– Третий вариант найти мужчину, который помог бы забеременеть… Она обратилась ко мне… ну, за советом больше… мы всех наших бывших перебирали несколько часов… и знаешь, как-то все стрелки на тебя сходятся… у тебя и генетика, и…

Арсений засмеялся – это был растерянный, защитный смех. Через несколько секунд смех резко оборвался, Орловский стал серьезным и отстранился. Когда просмеялся, плотно сжал губы:

– Джисес, как говорят американцы… да я просто польщен… то есть ты за спермой моей пришла?! Ну что ж, подавай чарку свою, или что там у тебя с собой: бараний рог? Могу в солдатский котелок или косметичку подрочить, мне в принципе без разницы… я не привередливый. Слушай, да это же прелесть сюжетец… Современная драматургия. Надо Дивиля нашего позвать, он разовьет тему по-любому…

– Вот давай только без истерик…

Широкоскулое лицо актера придвинулось ближе:

– Да какие истерики, что ты? Ты мне лучше скажи, почему пришла именно ко мне? У тебя в прошлом, что ли, нет никого поадекватнее? Или у меня табличка где-то осеменительная висит? И блин, почему бы не выбрать кого-то из ее бывших? Все одно менее конфузливо бы получилось, чем такая вот демографическая случка с первым встречным…

Лика отмахнулась рукой:

– Если бы все было так просто… В Москве банально адекватного человека найти сложно, не говоря уж об одаренности хоть какой-то маломальской… тем более у тебя резус-фактор отрицательный – редкий – то, что нужно как раз.

Орловский усмехнулся:

– Ну ты даешь, даже я не помню, какой у меня резус-фактор… ты-то откуда знаешь?

– Мы, женщины, всегда на такие вещи обращаем внимание… я у тебя чуть ли не на второй встрече это выведала, после знакомства.

– М-да… Значит, я на вас двоих самым адекватным оказался? Хорошенький у вас опытец, судя по всему… Суровая действительность. Вы с кем там встречались-то? Если я самый пригодный среди них, там что за отморозки-то вообще были? Вы, случайно, не рядом с колонией поселения выросли с ней? – уперся обеими руками в спинку кресла, перед которым сидел, с такой силой, будто сопротивлялся ему.

– Говорю же, ты идеально подходишь и по характеру своему, и по физике… Талантлив, здоров, не куришь, еще бы не пил, сволочь, вообще бы золотой был, я бы точно тебя не отпустила, захомутала.

Орловский закивал:

– Да, и девушек бы не любил, и крестиком бы вышивал и по команде бы вставлял, как заводной кролик.

Лика засмеялась, а Арсений все бубнил:

– Захомутала бы… Я бы захотел, еще бы не захомутала, но я не хотел тогда…

Пристально посмотрела в глаза актера, зацепившись за слово «тогда»:

– А сейчас? Сейчас хочешь?

Арсений промолчал, сделав вид, что не услышал вопроса, а через несколько секунд, не получив ответа, Лика сделала вид, что не задавала его. Отвернулась от актера и снова подняла с ноги несуществующую нитку, скатала ее в невидимый шарик и выстрелила им щелчком пальца.

– Плюс по фото ты ей единственный понравился, – снова глядя в пол.

Лика скрестила пальцы замком. Орловский дернулся, так что стулья скрипнули:

– Охренеть, ты смотри-ка, меня уже и презентовали… Тактико-технические характеристики тоже обсудили уже? Может, home видео наше показывала ей? Член мой с линейкой не рисовала? Роскошно просто. Тщательно спланированная случка, вы как в собаководстве прям… Пегого с пегим, родословная, паспорт, холка.

Положила руку ему на коленку, продолжая смотреть в пол:

– Не ворчи… Ну так что, согласен?

Актер взлохматил голову.

– Ты огорошила, конечно… Еще и ответ сразу хочешь услышать, как будто сигарету стрельнуть пришла… А, так, значит, я не ошибся, тебе реально прямо сейчас отцедить?!

Орловский начал шарить в ее сумке:

– Давай, доставай свою чарку, сразу подрочу и разойдемся, как в море корабли.

Лика прикрыла рот ладонью. Приступ хохота довел ее до слез:

– Вот, вот еще одна причина, по которой биологическим отцом должен стать именно ты – здоровое чувство юмора… Ой, – отерла слезы мизинцем. – Само собой, я не тороплю тебя с ответом. Подумай. Только хочу, чтобы ты знал – для них твое решение – это все. Ты можешь сделать их счастливыми, тогда как от тебя требуется сущий пустяк. Уж прости за пафос.

– Ни хрена себе пустяк. Подходит такая, лепит в лоб, помоги моей подруге зачать. Ты ей на фото понравился, резус-фактор подходит, да и чувство юмора у тебя… Действительно пустячное дело.

– Ну, если в общем и целом говорить… то от тебя действительно требуется не так уж и много… Сильно уж не сгущай тоже.

Некоторое время сидели молча.

– А как все это будет происходить вообще? – полушепотом.

Лика достает из сумки список:

– Сначала сдашь все эти анализы. Откажешься от алкоголя на месяц, правильное питание – это все на твоей совести. Если анализы будут хорошие, вы встретитесь где-нибудь на нейтральной территории и…

Лика смутилась:

– Дальше, я думаю, ты сам разберешься, как действовать – не школьник.

– Да уж сымпровизирую что-нибудь… сыграю для нее монолог из «Гамлета», например.

Женщина взяла руку Орловского. Сжала его пальцы.

– И пожалуйста, никаких вопросов во время встречи. Не пытайся ничего узнать.

– А, то есть нам молча этим заниматься? А я хотел ей еще свою любимую сказку Андерсена «Огниво» рассказать во время случки.

– Уверена, ты меня понял. У них своя жизнь – у тебя своя. И два этих мира не должны пересекаться. Только один раз… Мужу и так вся эта ситуация, как пытка. Он очень ревнивый, а тут добровольно свою женщину отдать на время другому… Представь себе, каково ему?

– А, то есть там муж еще над душой стоять будет, пока мы демографию в стране поднимаем?

Лика толкнула его кулаком в плечо:

– Конечно, нет… Кстати, я забыла сказать, тебе хорошо заплатят за эту помощь… Так что ты не только доброе дело сделаешь, еще и подзаработаешь.

Арсений фыркнул и отодвинулся в сторону:

– Ну вас с вашими деньгами… Что я, супермаркет, что ли?

Посмотрела с укором:

– Зачем этот цинизм, они просто хотят отблагодарить за помощь. Ну и для них это своего рода гарант конфиденциальности… того, что ты реально потом не будешь лезть в их личную жизнь.

Актер уставился на сцену, в сторону зрителей, и начал покачивать головой, как будто пытаясь прийти в себя:

– Мне, честно говоря, иначе представлялся первый опыт отцовства…

Взял из рук Лики список анализов и пробежался по нему взглядом. Потом заглянул в глаза:

– Телефон не изменился у тебя?

Лика отрицательно покачала головой и облизала губу. Орловский опустил глаза на ее язык и улыбнулся:

– Ладно, я подумаю. Имей ввиду, что пока не дал своего ответа. Наберу на днях.

Лика положила руку на плечо актера, поцеловала в щеку и встала. Уже выходя из зала, бегло оглянулась:

– Жду звонка!

Махнула рукой и закрыла дверь…

* * *

Лика заехала рано утром. Желтые лампы фар пощекотали занавеску Орловского – он жил на первом этаже: фары поскреблись в сумеречное окно и окончательно взбодрили, позвав за собой. Актер зевнул, отодвинул штору и выглянул на улицу, потом накинул спортивную сумку на плечо и вышел к машине, щелкнув зубастым замком входных дверей. В салоне пахло новой кожей и духами.

Сандаловый «Moonmilk»…

Бордовый седан бывшей долго протискивался сквозь тесные дворики, увязал колесами в водянистом снеге, смешанном с грязью – наконец выбрался на оттаявшую дорогу и начал торопливо, как запыхавшийся пес, облизывать мокрый и соленый асфальт. Снежно-землистая каша налипала на грязные фары и бампер. Брызги на запотевающем стекле. Блестящая дорога упирается в горизонт серой надкушенной лентой.

Орловский сидел рядом и смотрел на сосредоточенную Лику в расстегнутой замшевой ветровке, на хорошо знакомую ямочку под носом, покрытую белым, почти незримым пушком, на стройные ноги, обтянутые клетчатыми брюками и высокими оранжевыми сапогами.

Как же все-таки она хороша…

Несмотря на то, что женщина была полностью поглощена дорогой, по неопытности приподнимаясь над рулем к самому потолку, чтобы лучше разглядеть, где кончается граница ее капота, а где начинается задний бампер другой машины, Орловский все-таки чувствовал: Лику смущает его пристальный взгляд и близкое присутствие.

Неужели действительно до сих пор любит? Так взволнована. Или просто очень хочет…

– Арсюш, ты слово сдержал? В рот ни капли? – не поворачивая к нему лица.

Актер улыбнулся:

– Чист, как лимонад «Тархун». Моей кровью вино в воду можно превращать. Завтра бокал выпью и склеюсь сразу, – весело прищурил глаза.

После ответа Арсения сосредоточенный на дороге взгляд женщины затеплился лаской: Лика очень любила, когда он улыбался так искренно и легко, как сейчас, то есть без лицедейства – в эти минуты «он пах ребенком», его глаза становились особенными, широко раскрытыми и мягкими. Сейчас она не видела его глаз, но безошибочно определяла, как и во время разговоров по мобильному, что в данную минуту они именно такие – улыбка всегда слышна и осязаема даже для тех, кто лишен зрения.

– Я в тебе не сомневалась… и анализы чудные, – выглядывала на дорогу поверх большого серебряного кольца с изумрудом: левая рука с кольцом – лежала на руле, а правая – время от времени касалась рычага коробки передач.

Арсений отогнул рукав, чтобы открыть циферблат часов, бросил на стрелку сонный взгляд:

– Сколько нам ехать?

Автомобиль остановился на светофоре, Лика повернулась к Орловскому:

– Часа два, так что можешь вздремнуть…

Актер ухмыльнулся и в очередной раз щелкнул пальцем по солнцезащитному козырьку с маленькой пластиковой иконкой Христа, чтобы захлопнуть его. Козырек постоянно сползал вниз, раскрываясь на кочках, так что дешевая иконка неотступно попадалась на глаза.

– Боишься, что дорогу запомню, а потом потащусь искать?

Лика встряхнула волосами:

– Нет, не боюсь. Мы же в левую гостиницу едем, – на секунду отвлеклась от дороги и заглянула в глаза, – а тебе не все равно? Мы же договаривались, что никаких вопросов?

Арсений насмешливо качнул головой, но промолчал, просто повернулся к окну. Через несколько минут задремал, откинув затылок на спинку сиденья. Время от времени женщина посматривала на его свежевыбритый подбородок с глубокой впадинкой, на налитую кровью мочку уха и взъерошенные волосы, по которым так сильно хотелось провести рукой – Лика помнила, что самое чувствительное место Орловского – затылок. Когда они жили вместе, часто скребла пальцами и гладила его голову, ощущая всем телом, как Арсений сначала сильно вздрагивает, будто накаляется, а потом теряет опору и проваливается в сон. Любила так успокаивать запальчивого балагура и крикуна, каким он был раньше – сейчас Лика думала о том, что им все-таки помешало.

Долгое время она была влюбчивой, часто обжигаясь поверхностными, но очень порывистыми чувствами, но со временем поняла, что любила не столько своих избранников, сколько саму любовь – она любила любить, а уж объект для этого монологического таинства всегда находился сам. Серьезной помехой во всем этом интимном действе – была собственная сексуальность. На Лику обрушивали слишком много внимания, которое мешало, мусорило в ее жизни и осложняло выбор. При том, что в младших классах она считалась страшненькой, но к семнадцати годам девичья красота стремительно созрела и распахнулась. Когда Лика на первом курсе впервые осознала свою власть – эта власть ударила в голову, ожесточила, но Арсений стал первым, кто не только прорвался через ее заслоны и получил доступ к телу, он стал тем, кого она по-настоящему полюбила – уже не любовью к любви, а любовью к мужчине.

Машина сбавила скорость. Орловский проснулся от ласкового прикосновения к плечу:

– Арсюш, подъезжаем…

Актер открыл глаза: кирпичные трубы, почерневшие стекла, ржавые двери. Серые горбатые десятиэтажки.

– Просыпаясь, ты такой трогательный… когда жили вместе, я любила вставать раньше и наблюдать за тобой спящим.

Орловскому было приятно слышать это, но он намеренно проигнорировал ностальгическую нежность – с напускной сонливостью посмотрел вокруг себя, потирая глаза и зевая шире, чем этого хотел в действительности:

– Ну и родину вы присмотрели для малыша… На худой конец я мог к ним мотнуться или они его в рабоче-крестьянских традициях хотят воспитывать? Колючая проволока, ржавые гаражи, блевотина на теплотрассах: дешево и сердито.

Лика мягко шлепнула актера по коленке:

– Перестань, она же не здесь рожать будет, какая разница, где зачать… Ты вот сам знаешь, где это было у твоих родителей?

Арсений хрустнул костяшками пальцев и потянулся:

– Маму неудобно было как-то спрашивать… отца я, сама знаешь, не видел никогда, он нас бросил сразу после родов… но учитывая наш обычный мещанский быт, догадаться нетрудно: в том же поселке, где и вырос – больше чем уверен… Пятиэтажный дом перед пшеничным полем стоял, только дорога отделяла от него и гнилой забор, а на другой стороне поля, почти на горизонте росли три высоких березы… Все детство эти деревья разжигали мое воображение – чувствовал там некую тайну… Лет в двенадцать впервые туда решил пойти целенаправленно, чтобы разобраться…

Лика спокойно посмотрела на актера широко раскрытыми глазами:

– И что же там оказалось?

Орловский усмехнулся:

– Огромный карьер, заваленный мусором, обычная свалка: ржавые велосипеды, картофельные очистки, полиэтилен, старые башмаки, отсыревший картон… Березы росли на самом краю перед спуском, а корни торчали из обвалившегося края, как выброшенные на берег осьминоги… Наверное, так всегда – самое таинственное и захватывающее, что есть в жизни – это именно такие вот загадочные красавицы-березы на краю свалки, о которой мы долгое время даже не подозреваем…

Арсений брезгливо огляделся:

– Убогое место, – покосившись на заваленную бутылками скамейку, представил, что на ней происходит вечерами. – Грязные подъезды с замызганными потолками… с черными пятнами от приклеенных на плевок спичек… рыхлые скамеечки – хрестоматийные образы… Спорим, если зайти вот в тот заброшенный дом, под ногами захрустят шприцы?

Лика покосилась на обгорелое, полуразвалившееся здание с осыпавшейся белой штукатуркой и пробитой деревянной крышей. На некоторых окнах стояли ржавые, наполовину выдернутые решетки. Попадающиеся на обочине аборигены с никотиновыми лицами мелькали в окне черными куртками и недоброжелательными взглядами, жалили крапивой, с презрением обнюхивая незнакомую иномарку.

Машина подъехала к пятиэтажному зданию с желтоватым фасадом и остановилась. Лика сняла ремень безопасности и посмотрела на стрелку бензобака:

– Приехали, папаша. Можешь катапультироваться.

Орловский усмехнулся, качнул головой, молча вышел из автомобиля, а потом заглянул обратно в окно:

– Какой номер-то?

– Я провожу.

Ручник звонко крякнул, двигатель заглох.

Они вошли в обшарпанное фойе, похожее на общественную баню. У стены сидели два приблудных алкаша, а в застекленной кабинке полная, изношенная дама с нарисованным лицом. Яркая косметика пыталась компенсировать нехватку индивидуальных и половых признаков.

Лика оперлась руками на липкую столешницу и склонилась к окошку:

– Здравствуйте, у нас 310 номер на сутки забронирован.

– Фамилия? – в глазах дамы, с интересом рассматривающих пару, слишком явно читались ее мысли: Лика видела, что сейчас ее представляют раздетой, лежащей под Арсением с раздвинутыми ногами. Дамочка, похожая на буфетчицу, похотливо смотрела на молодую пару.

– Кумарова, – смущенная женщина протянула паспорт, но нарисованное лицо за стеклом отрицательно покачнулось.

– Не надо тут паспортов… вот ваши ключи, третий этаж, – колбасные пальцы, усыпанные дешевыми, блестящими кольцами с фальшивыми камнями, протянули серебристый ключ с деревянной биркой.

Лика сжала его двумя пальцами и поймала завистливый взгляд, брошенный на ее изумруд. Пока шли к лестнице, спиной чувствовали глаза алкашей и размалеванной толстушки. Когда поднялись на свой этаж, Лика оглянулась на актера:

– Как это отвратительно, ты видел ее рожу? Мне кажется, она бы с удовольствием присоединилась…

Орловский положил руку ей на плечо:

– А ты думала в этой гостинице туристы останавливаются, приезжающие посмотреть на местные заводы, помойки и кладбища? Эта гостиница – храм пролетарского Вакха: местное капище… Здесь сношают местных страхолюдин и кушают водочку с селедочкой, – Арсений ткнул большим пальцем себе за спину, в сторону фойе. – Пойди ей скажи сейчас, что мы здесь, чтобы семью создать, она вспухнет от хохота… Ты для нее элитная шлюха, я – клиент. Все просто.

Арсений брезгливо смотрел на старые, потертые поручни и рыхлые ступеньки. Все напоминало ему не то психоневрологический, не то туберкулезный диспансер. По глазам Лики было видно, что она также жалеет о неудачно выбранном месте, но искать другую гостиницу уже поздно.

Лика вставила алюминиевый ключ в замок и забренчала биркой. Медная ручка опустилась, и дверь открылась. На всем интерьере лежал глубокий отпечаток среднестатистичности: стол, кровать, стулья, посеревший от времени тюль – каждый предмет в недалеком еще прошлом был закалиброван с истеричной щепетильностью и беспощадно растиражирован советскими фабриками по двадцати двум миллионам квадратных километров тщательно охраняемого пространства.

Орловский скинул с себя куртку, повесил ее на крючок, после чего вошел в комнату:

– Спорим, если перевернуть любой предмет здесь, снизу увидишь обоссанного вида наклейку с ценником: «5 руб» или «3 коп», – он поднял стул и перевернул его вверх ножками. – О, так и есть, говорю же, – ткнул пальцем в желтую квадратную бумажку, приклеенную к обратной стороне сиденья.

– Ну что, я пошла за Л… За подругой…

Орловский оживился и поставил стул на место:

– Ага, подругу значит тоже на «л» зовут? Чуть не проговорилась, – не удержался и засмеялся. – Ну, хоть одну букву ее имени буду знать, уже легче… Честь будущего ребенка спасена, – поймав на себе недовольный взгляд Лики, отмахнулся. – Да все нормально, забудь… пытаюсь шутить, чтобы как-то сгладить нелепость ситуации… Иди, конечно, а я пока территорию здесь помечу.

Лика спустилась в фойе, игнорируя вопросительно-насмешливый взгляд «буфетчицы», которая, судя по выражению лица, подумала, что женщина забыла презервативы. Лика вышла из гостиницы и, обогнув ее c другой стороны, подошла к черному вольво. Оконное стекло при ее появлении сразу опустилось. Из машины высунулся короткостриженый мужчина – в эту минуту он походил на огромного пса с отрубленным хвостом и опущенными ушами.

– Ну что? – хриплый от долгого молчания голос, хмурое лицо.

– Все, он ждет.

– Подождет, сука…

Лиля придвинулась к супругу:

– Сереж, мы же договорились… не надо этой агрессии…

Мужчина отрешенно смотрел перед собой. После того, как узнал, что не сможет подарить жене ребенка, был уверен: Лиля разведется с ним, но она начала искать другие пути решения проблемы, и это усилило стыд Сергея, чувствовавшего себя совершенно беспомощным. Сейчас, когда повернулся к жене, Лиля сначала спрятала глаза, но потом, будто опомнившись, схватила его руку, собираясь что-то сказать, но одернула себя. Сергей прижал жену к себе и крепко обнял, как если бы отвечал на произнесенное вслух – не то на робкий вопрос, так и не заданный, не то на оправдание. Поцеловал в лоб и в веки.

– Иди давай. Все нормально…

Чувствуя на спине взгляд мужа, Лиля вышла из машины, пересекла двор и оказалась перед входом в гостиницу. Ветхое здание, казалось, колебалось подобно миражу, полустертые, почти карандашные линии его очертаний мерцали с подчеркнутой зыбкостью. Лиля вошла в здание так, как опускается теплая рука в прохладную опару теста. Женщина вся была предвкушение, она ждала от понурого строения – чуда. Заглядывала в эту постсоветскую рухлядь, словно в будущее, с непреодолимым волнением молитвенной надежды. В фойе отрывисто сказала, что в 310-ый. «Буфетчица» смотрела на очередную женщину выпученными глазами – пыталась понять, что происходит. Лиля равнодушно скользнула взглядом по испитым физиономиям алкашей и направилась к лестнице.

Шагала по длинному коридору. Двери провожали медными ручками и потертыми цифрами, которые заходили за спину, раздражали боковое зрение семафорными огнями, пролетающими в запотевшем окне поезда. Коридор лежал перед ней неукротимой дорогой, манил и тревожил своей неизвестностью, бесконечностью. Она шла по этому коридору – усталая путница, пытающаяся найти свое место, свой собственный маршрут – ступала дрожащими ногами, ощупывала почву, предчувствуя ее болотистую зыбкость и ненадежность, однако вопреки этой непрочности, все же не могла остановиться. Лиля смотрела сейчас не столько на эти прямоугольные контуры непрезентабельного пространства с заляпанным, пропахшим пивом ковром, сколько заглядывала в саму себя. Засаленный коридор, как мост между сиюминутным настоящим и собственным прошлым, вел ее к себе самой – она двигалась по нему и видела свои детсадовские, школьные и университетские коридоры, подъездные тесноты-расщелены, офисные переулки, в которых столько лет работала – каждый раз на протяжении всей жизни, взрослея, она выходила из этих координатных плоскостей замкнутых пространств – всех этих разных коридоров, слившихся сейчас в один, выходила либо обновленной, либо обворованной, со сбитой макушкой детской мерцающей в душе лучины – ее душа годами брела по всем этим рукотворным закоулкам, стираясь о наждачную поверхность жестоких и тесных стен, людской сутолоки, утрачивая свое «Я», но все-таки шла дальше, потому что не могла не идти, потому что верила – там впереди она когда-нибудь снова обретет свою исконную и первозданную полноту, вернется к своей обетованной земле.

Когда Лиля постучала в дверь номера, Орловский вскочил с кровати, немного замешкался, потом быстрым шагом рванул в прихожую по облыселому, избитому каблуками ковру и открыл.

Ударились взглядами. Стало неловко. Смутились. Оба отвели глаза. Сначала ей показалось, что на фото Орловский совершенно другой, поэтому решила на всякий случай уточнить, действительно ли перед ней Арсений, но по смущенному лицу актера поняла, что не ошиблась.

– Здравствуй…те… я ждал, проходите.

Женщина кивнула и шагнула в номер, шибануло чужим запахом чужого помещения, она потупилась, глядя себе под ноги:

– Добрый… день.

Дверь захлопнулась. Еще раз мельком изучили друг друга.

– Давайте помогу снять пальто.

Лиля осторожно отдернула плечо.

– Не нужно… Я сама.

Отстраняющий жест кольнул Арса, ему стало неприятно, что от него отшатнулись. На мгновение даже решил плюнуть на договоренность и уйти, не говоря ни слова, но внимательнее посмотрев на эту женщину, похожую на настороженное красивое животное, понял, в каком состоянии она находится и с какими усилиями ей дался этот шаг.

Сели напротив друг друга. Лиля – на стул, актер – на заправленную кровать. Посмотрели друг на друга в упор: глаза в глаза. Пыльная занавеска резала и просеивала солнечный свет.

– Может быть, выпить… – сорвалось по привычке, – то есть… вы хотите пить? У меня в сумке есть сок, – актер привстал с кровати.

– Нет, благодарю, – Лиля выставила перед собой ладонь, а потом, как будто вспомнив что-то важное, встала со стула и деловито направилась в ванную комнату, не глядя, по-хозяйски уверенно нащупала рукой незнакомый выключатель: свет загорелся, она вымыла руки и обрызгала лицо ледяной водой. Причесала сбившиеся волосы.

Арсений ей очень понравился. В жизни он оказался намного интереснее, чем на фото. Внимательно посмотрела на себя в зеркало: пухлые губы, удивленные голубые глаза. Женщина привела русые волосы в порядок, вернулась в комнату и снова села на стул, который неловко скрипнул.

Минуту сидели молча, не зная, что сказать. Желая хоть как-то сократить дистанцию, Орловский заикнулся об имени:

– Меня зовут…

Женщина выставила руку перед собой, как бы останавливая Арсения.

– Это лишнее. Имена и поцелуи нам не понадобятся.

– Ах да, вы правы… Безымянное, но очень плодотворное знакомство… тогда я буду Ричардом Гиром, а вы – Джулией Робертс.

Лиля натянуто улыбнулась, затем в номере снова повисло тягучее молчание. Резко встала, положила сумочку на пол и, повернувшись к Арсению спиной, расстегнула несколько пуговиц на своей рубашке, после чего стянула ее с себя. Орловский отвел глаза – он не испытывал влечения к этой женщине, мало того, не видел желания и в ее глазах. Близость при таком обоюдном холоде казалась не менее противоестественной, чем секс со столом или самкой антилопы.

Актер поднялся с кровати, скользнул взглядом по обнаженной спине с белой застежкой бюстгальтера – такой же пластмассовой и холодной, какой казалась ему сейчас вся спина. Орловский зацепился взглядом за крупную родинку между лопаток, потом снова отвел глаза к окну. Лиля ждала, что он подойдет к ней, но Арсений стоял без движения: она не ощущала его возбужденного мужского присутствия. На секунду Лиле показалось, что она в комнате одна – в огромной ледяной и пустынной комнате, где ей очень одиноко и страшно. Оглянулась поверх бледного плеча с вопросительным безмолвным упреком в глазах, терпкая желтизна ее кожи напомнила Орловскому полотна Эндрю Уайета. Она повернулась к нему и в несколько шагов оказалась рядом, взяла равнодушную мужскую руку, сжатую в тяжелый кулак.

– Я прошу… Да, это все глупо и странно, но я прошу… подарите нам с мужем… мы оба слишком долго ждали его, поймите, – после сказанного она поднесла к губам раскрывшийся цветком кулак Орловского и поцеловала. Мужская рука стала податливой и легкой, как хлопок, широкая ладонь сделалась горячей, в пальцах сгустилось зудящее электричество.

Арс подошел еще ближе, обнял плечи, кончиками пальцев спустился по изгибу спины до самого копчика.

– В какой вы хотите… Как вам будет комфортнее?

От нелепого вопроса Лиля смутилась еще сильнее, опустила глаза, а потом равнодушно глянула в окно:

– Я не знаю… Все равно.

Арсений обхватил женщину за талию и медленно развернул к себе. Расстегнул застежку и начал стягивать бюстгальтер. Лиля мягко и очень осторожно отстранила его руку, отошла на несколько шагов:

– Я сама…

Пока она скидывала одежду на стул, Арсений расправил кровать. Боковым зрением увидел, как свалилась стянутая юбка и колготки. Осталась в одних трусах. Стояла, скрестив руки, закрыв обнаженную грудь.

Орловский приподнял одеяло и сделал пригласительный жест:

– Идите сюда, ложитесь.

Лиля подошла к своей сумке, достала шуршащий сверток, что-то завернутое в полиэтилен. Извлекла из пакета ослепительно белую простынь, которую привезла из дома, затем шагнула к кровати, постелила ее поверх гостиничной, и только после этого легла в постель, укрывшись до подбородка второй своей простыней, поверх которой накинула на себя одеяло. В этом пышном и жарком спальном свертке стало гораздо комфортнее: до этого чувствовала себя не то пациенткой, не то проституткой. Арсений расстегнул ремень, снял с себя свитер и брюки. Сел на край кровати, стянул носки и трусы, потом залез к Лиле и начал раскапывать ее во всех этих капустных листьях-складках постельного белья. Провел ладонью по нежной, почти детской коже. Прижался. Почувствовал, что она дрожит, несмотря на то, что под одеялом было очень жарко, да и тело женщины было горячим, как после ванной. Посмотрел на обветренные губы, которые почему-то неожиданно захотелось поцеловать, но он сдержался и прикоснулся губами к плечу. Лиля деликатно выставила руку.

– Не нужно, не целуй… совсем… прошу, – шепотом, уперлась хрупкой рукой в Орловского.

– Ты же не велотренажер, в конце концов…

Лиля улыбнулась:

– Лика не преувеличивала, насчет юмора.

Женщина ощутила запах непривычного дезодоранта, который первоначально смутил ее. Прижавшись к телу ближе, почувствовала запах пота – его оттенки напомнили Лиле ее собственный запах.

– Лежу в постели с женщиной, а она мой юмор нахваливает – страшное дело, так и до пенсии недалеко… не получилось, похохотали и баиньки… это же, по-моему, из какого-то анекдота?

Лиля обнажила белые зубы:

– А кто тебе сказал, что в постели только сексом занимаются? В постелях происходит все самое важное – в постелях и до знакомства – в нас самих, то есть… все остальное идет по инерции.

Арсений усмехнулся:

– В постели можно в Монополию еще играть или картошку хранить… Молилась ли ты на ночь, Дездемона?

Лиля улыбнулась – очень открыто и естественно. Пахнуло зубной пастой, влажные губы заблестели. Актер рассматривал в упор ее губы, щеки, родинки. Запах теплого женского тела начинал волновать. Все с большим вниманием Арсений всматривался в глаза. Лиля почувствовала на себе эту неожиданную пронзительность, несколько насторожилась: перестала шевелиться. Особенно ее удивило, что в ответ на это разгорающееся влечение со стороны незнакомого мужчины, внутри самой Лили отзывается нечто похожее – очень отдаленно и смутно, но все-таки неоспоримо: женщину начинали волновать рельефные руки и широкие плечи Арсения, его задумчивые глаза, небритый подбородок; не столько мыслью, сколько инстинктивной искрой промелькнуло желание, чтобы он оказался внутри.

Перед глазами появился Сергей, стало стыдно – только сейчас ощутила, что изменяет мужу – после того, как начала испытывать возбуждение. Если бы все сделали механически, этого ощущения бы не возникло.

Зря начала говорить с ним… и улыбаться… подпустила… но, наверное, так лучше для ребенка.

Орловский прижал к себе сильнее, обхватил губами каштановый сосок. Провел ладонью по спине, опустил руки ниже и сильно сжал ягодицы, потом стянул трусы и раздвинул ноги… Месячное воздержание дало о себе знать: Арсений кончил почти сразу. Женщина обхватила его ногами.

– Подожди, не выходи… Чтобы наверняка.

– Сколько у тебя уже не было? – ее глаза сверкали в темноте: внимательные, неисчерпаемые.

– Месяца полтора назад, а потом, как договорились, я сперму и кровь только на анализы сдал… ни к кому не притрагивался больше…

– Теперь можешь ни в чем себе не отказывать, – благодарно провела ладонью по его щеке.

Арсений поморщился.

– Не хочу…

Удивленно приподнятая женская бровь.

– Почему?

– Просто не хочу больше всего этого…

Лиля почти не моргала.

– Чего?

– Это неважно…

Провела рукой по щеке актера. Он лежал рядом – бугристый, широкий и теплый, как конский круп. Волосатая грудь и огромные ступни ног с кривыми шишковатыми пальцами делали его похожим на большое сытое животное, которое пытается отдышаться.

– Ты даже не представляешь, как много дал нам с мужем этим…

– Я еще пока ничего не дал… может, не получится с первого раза… многие пары месяцами же забеременеть не могут, да что там, даже годами…

– А я думаю, что все случилось. У меня сегодня овуляция, это по циклу самый благоприятный день для зачатия…

Орловский промолчал. В эту минуту ему показалось, что он слишком переигрывает. Из-за тоскующей задумчивости, которая проглядывала сейчас в его глазах, и без того излишняя мелодраматичность сцены доходила до приторности.

В неубедительных декорациях артист всегда играет неубедительно. Даже по-настоящему хорошая игра воспринимается как фальшивая. Арсений окинул взглядом дешевый номер с претензией на три звезды – окружающая обстановка показалась ему слишком плохими декорациями.

Лиля положила руку ему на живот и тихонько оттолкнула.

– Все, теперь выходи…

Поднялась с кровати и шлепнула босыми ногами об пол. Арсений смотрел на стену, повернувшись спиной. Боковым зрением увидел, как она провела рукой между ног, а потом подставила палец к носу.

Зачем она нюхает мою сперму?

Скрипнула дверь, в ванной зашумела вода.

Услышал за спиной шаги и шуршание одежды, повернулся к ней. Лиля торопливо одевалась, а Арсений молча смотрел на нее. Встряхнула волосы, накинула сумочку на плечо. Кокетливо усмехнулась:

– Ну? Жизнь прекрасна, осеменительный ты мой друг… Чегой-ты приуныл, кавалер?

Подбежала к кровати, как радостная девчонка с портфелем, и громко чмокнула Арсения, лежащего среди подушек.

– Благодарю тебя… Надеюсь, скоро найдешь своего человека и подаришь ребенка уже себе… Прощай, амиго.

Провела ладонью по голове. Бросила на Орловского прощальный взгляд. Входная дверь скрипнула и сразу захлопнулась. Арсений лежал в тишине, смотрел на кусок отслоившихся выцветших зеленых обоев, на пыльный деревянный подоконник за пожелтевшим тюлем с прожженными сигаретами лунками, на большой палец своей босой ноги, к которой прилипли какие-то крошки.

Лиля села в машину, осторожно прикрыла дверь – даже слишком мягко, так что она захлопнулась не с первого раза. Сидела рядом, бросила на мужа протяжный взгляд. Почти принюхивалась к нему. Сергей уставился перед собой. Она увидела, что глаза у него красные. В машине было дымно от сигарет.

Губы мужа наконец зашевелились:

– Ну, как прошло? – голос скрипнул, робко прошелестел.

Лиле хотелось взять его за руку, но она боялась, что он отдернет ее, мало того, она сама чувствовала, что после близости с Арсением нельзя вот так вот сразу, как ни в чем не бывало, снова ласкать любимого человека. Нужно какое-то время, чтобы смыть с себя прикосновения другого мужчины.

– Честно? Как будто у плохого гинеколога побывала.

Сергей сардонически усмехнулся, а Лиля взяла себя в руки и направила все мысли на еще не существующего, но уже живого ребенка.

– Теперь не надо курить в машине, дорогой. Надеюсь, что через девять месяцев нас будет трое.

Сергей открыл окна и двери. Начал проветривать.

– Прости, совсем забыл… Ну и как он вообще? Что за человек? Как мужик… просто, сам по себе, че за тип? – взлохматил темные жесткие волосы, похожие на чешую, почесал колючий подбородок. Наконец повернул к жене свое землистое и упругое лицо.

Лиля пожала плечами.

– Обычный… Серьезно. Неинтересен совершенно.

Через десять минут они уже мчались по трассе. Сергея не покидали мысли о том, что сейчас в его жене сперма чужого мужчины – стекающие на белье следы посторонней жизни. Лиля же, чувствующая в себе теплую вязкую жидкость, похожую на незастывший еще цемент, ощущала этот завязавшийся в ней узел из мужской силы. Впитываемая ее телом влага давала чувство удовлетворения, Лиля думала о том же самом, что и муж, но несколько иначе.

Он особенный… от него родится чудесный малыш, я уверена.

Действие четвёртое

Явление I

Смерть – безнадежная формалистка, неспособная насытиться людской сутолокой – чувственная прелюбодейка-старуха. Хлопот с похоронами требовалось больше, чем если бы дочь выходила замуж. Михаил занимался самоедством: упрекал за малодушие – что помешало в прошлом завести больше детей? Смутно чувствовал: останься рядом еще хоть один ребенок, справиться с утратой Кнопки стало бы проще.

После смерти дочери Надя и Михаил обвенчались, хотя Дивиль всю жизнь был убежденным атеистом, но женщина уже ничему не удивлялась. Надины вещи снова перекочевали на полки шкафов и плечики Михаила. Она быстро причесала холостяцкую неурядицу жилища, вылизала и обжила с домовитостью кошки, наполнив своим запахом и волосами: в раковине снова затемнели слипшиеся локоны, будто никогда и не исчезали. Ватные прокладки, завернутые в туалетную бумагу, снова выглядывали из мусорного ведра менструальными пятнами.

Теперь Михаил с какой-то особенной брезгливостью посматривал на свои дипломы и статуэтки (пестрое нагромождение на полках), на «Золотую маску» под стеклом. С большим наслаждением свалил бы все награды и титулы в навозную кучу, если бы взамен получил возможность создать хотя бы одну постановку равную тем вещам, что встряхнули его в последние пару лет: особенно он полюбил «Иллюзии» Вырыпаева, «Opus 7» Крымова и «Бориса Годунова» в постановке Коляды.

Михаил ощущал себя настолько же именитым и признанным, насколько и пустопорожним – однако от работы он не отказывался, не то, чтобы не хватало честности признаться в своей распиаренной вторичности, просто чувствовал: рано или поздно наконец-то наступит прозрение, и он ухватит то, чего так не достает сейчас его постановке…

В соболезнующих взглядах труппы Дивиля раздражал тот яр-лычный, поверхностный подход, к которому всегда склонно подавляющее большинство людей, а Михаила всегда неприятно покалывало ощущение приклеенных к нему ярлыков– навязываемых ролей. Сейчас в театре, когда все смотрели на него, как на «Stabat mater dolorosa», он пытался стряхнуть с себя эту роль, но из-за взглядов ничего не мог с собой поделать и минутами держался более подавлено, чем внутренне ощущал и мог бы держаться. Не смог бы объяснить никому из этих сочувствующих, что свалившееся на него горе – было необходимо для него, как глубокое потрясение, способное преобразить его самого и всю его жизнь, но все эти люди снова и снова смотрели на него так, как будто он был самым обделенным из смертных – Дивиль же, наоборот, ощущал себя человеком, который обретает в себе что-то очень важное.

* * *

Режиссер проснулся. На кухне непривычный звон посуды, стук кастрюль и шум воды. Посмотрел на розовый халат – висит на дверной ручке; ночная рубашка с желтыми цветами и кружевами – на спинке стула. На комоде фотография Полины в деревянной рамке – задержал на ней взгляд. Встал с кровати, накинул на голое тело футболку и шорты, вошел в ванную комнату – провел взглядом по бесчисленным женским бутылочкам и коробочкам, умыл лицо, достал из раковины комок волос, смотрел на него почти с умилением. На никелированной сушилке – треугольники трусов. Зеркальный шкафчик в ванной, который раньше из-за толстого слоя пыли больше походил на фанерный, вновь стал отражать лица и ломился теперь от тюбиков с баночками.

Вошел на кухню, провел ладонью по спине Нади, которая стояла у плиты. Сел за стол – перед Михаилом уже дымилась медная турка с кофе. Супруги редко разговаривали, только улыбались больше, но оба чувствовали себя если и не счастливыми – это громкое слово было слишком неуместно – то, по крайней мере, умиротворенными. В их жизни появилась какая-то прочность, которой так не хватало обоим.

– Я среди приглашенных Костю Шаньгина видел… не думал, что вы до сих пор общаетесь. Помню, как он ухаживал за тобой.

Надя усмехнулась.

– За мной во время учебы кто только не ухаживал…

– Вот-вот, половина ГИТИСа ходуном ходила…

– Ой, да ладно уж, половина… не смеши.

– Зря ты отказалась от карьеры – из тебя бы вышла очень типажная актриса.

– Сам же знаешь, что я перфекционистка: после того, как Плотникова увидела у Шепитько и Заманского у Германа, тут уж знаешь. Про Олега Янковского вообще молчу, Кайдановского, Солоницына… Честно призналась себе, что никогда не смогу так… не хочу плодить нормальность. Еще и тебя использовать, как подмостки для всего этого. Нет уж, благодарствую…

– Очень жаль, что среди наших известных актеров почти нет таких же честных и требовательных к себе перфекционистов, как ты… мы действительно сейчас просто завалены растиражированной бездарностью и нормальностью, и нам всем очень не достает таких вот внутренних фильтров, совести нам не достает, говоря проще… а вообще странно, что ты только мужские роли называешь…

– Если уж и равняться на кого-то в искусстве, то только на мужчин: это их пространство, не потому, что в нем нет женщин – нет, их очень много в кино и в литературе, просто только мужчины способны полностью отдаваться любимому делу, дойти в нем до крайности, а даже самая талантливая женщина останавливается на одной какой-то точке и дальше не идет, бережет себя для семьи и личного счастья, в искусстве почти нет женщин, которые испепеляли себя ради творчества… но если хочешь узнать о моем женском списке… пусть это будет Домициана Джардано в «Ностальгии», Стефания Станюта в «Прощании», Шарлотта Рэмплинг в «Ночном портье» и Дебра Уингер в «Под покровом небес» Бертолуччи… пожалуй, это главные впечатления… А насчет Кости… после нашего развода он много звонил просто, снова ухаживать начинал даже. Не знаю, правда, откуда он узнал тогда про то, что мы разошлись…

– Вот сучонок… Дак что, было в конечном счете что-то?

– Было-то было после развода, но лучше бы не было. Давно это все и неправда. В то время, когда мы разошлись… не знаю, видимо, желанной хотела себя почувствовать после всех этих расхождений с тобой, а он просто первый под руку попался, хотя мужчина он… мягко говоря, не из моего романа ну вот совсем… но вообще человек хороший, порядочный.

– Ты знаешь, когда я слышу в мужской характеристике вот это вот «но вообще он хороший, порядочный» – это прям клеймо… просто не отмыться.

– Да так и есть, потому что… он и как актер ничего не добился, ни к одному режиссеру не попал, потом тамадой работал и какие-то детские праздники организовывал… не знаю, но мне все равно захотелось его позвать на похороны – он очень сильно меня любил, на протяжении многих лет.

– А я тебя всю жизнь.

– Я знаю…

– Иди сюда…

Надя поставила чашку с кофе, вышла из-за стола, приблизилась. Дивиль прижал к себе и начал гладить по голове.

– Надюш, давай ребенка заведем?

Почувствовал, как супруга съежилась. Долго не отвечала. Потом заплакала и еще сильнее прижалась. Почувствовал в ухе ее дыхание. Стало щекотно. Посмотрел в блестящие, испуганные глаза:

– Я не двадцатилетняя девочка… Думаешь, получится? – дрожащим шепотом.

Режиссер пожал плечами:

– Посмотрим, что врач скажет.

Надя не ответила, она была потрясена этим предложением – казалось, уже давно выписала себя из женского племени, смирилась с гибелью дочери и тем фактом, что начала стареть, и тут вдруг Миша говорит о ребенке таким простым, сдержанным тоном, как о чем-то само собой разумеющемся.

Сразу после завтрака поехали в клинику. Сидя на заднем сиденье машины, грызла ногти и читала в интернете статьи о поздней беременности.

Михаил ждал в машине, возле больницы. Надя села в салон и захлопнула дверь. Долго молчали. Смотрела перед собой, глядя в лобовое стекло, а режиссер – на поджатые губы жены.

– Насколько все плохо?

Отстраненно пожала плечами, не понимая, толком, что хотела сказать своим жестом.

– Есть какой-то шанс?

Посмотрела на мужа острым, неожиданно потяжелевшим взглядом.

– Все очень, очень плохо, но я хочу рискнуть, Миша… Нам слишком нужен этот ребенок… Если снова не стану матерью, то… Либо так, либо вообще никак…

Михаил потер лоб, сложил руки на руле и откинулся на подголовник. За окном маленькая девочка в желтой курточке бежала с пластмассовым ведерком вокруг песочницы, молодая мать сидела рядом на скамье, с улыбкой любовалась на дочку и разговаривала по телефону.

– Может быть, в детском доме возьмем?

Надя отвернулась.

– И ты туда же… Врачиха тоже проповедовала сейчас, – резко повернулась и, почти касаясь его мокрым от слез лицом, прокричала мужу. – Я носить его в себе хочу! Женщиной хочу себя чувствовать, а не развалюхой! Чтобы рос во мне, двигался и от меня отделился… от моего тела! Можешь ты это понять или нет?!

Дивиль сжал кулак и начал нервно постукивать им по рулю.

– Значит, тебе решать, тебе… Смотри сама, как чувствуешь.

Режиссер смотрел на жилистую ветку дерева без листьев, свесившуюся над лобовым стеклом – тонкую и хрупкую, похожую на кость.

Ночью приснился кошмар. Надя металась под одеялом, потом начала кричать.

– Надюша! Слышишь? Проснись! – глаза жены открылись, Михаил крепко прижал к себе, обнял за плечи. Она перепугано озиралась – часто дышала. Мокрая от пота простыня. Глаза у Дивиля были не менее испуганными. Он целовал жену торопливо, как болеющего ребенка, – в лоб, макушку, щеки и веки. Сильные руки сжали ее, привели в чувство. – Это сон, девочка! Это просто сон! Не бойся!

– Господи, как мне страшно… Я боюсь, Миша, я боюсь, – она стиснула мужа в объятиях.

Дивиль прижал жену к себе, ощущая ее горячее дыхание.

– Родная, скажи только слово и ничего не будет.

Надя легла и погладила мужа по щеке. Долго смотрела блестящими глазами.

– А я хочу, – шепотом. – Либо я стану матерью, либо… ничего больше. Только это.

Михаил лег рядом. Несколько минут молча лежали в обнимку. Дивиль чувствовал ее увядающее тело с выступившими венами на ногах. Он любил ласкать эту дряблую, мягкую кожу, ему нравился запах ее пота – такой привычный, смешавшийся с его собственным. Потерявшая форму, вытянувшаяся грудь казалась ему прекрасной.

Надя резко встала и прошла на кухню, звякнула графином, после чего свернула в ванную. Некоторое время за дверьми шумела струя воды. Вернулась в комнату, поменяла простынь, бросив влажное от пота белье в корзину. Снова легли в чистую постель: ее лицо было холодным, а с шеи все еще стекали маленькие капли. Супруга положила ладонь на его живот, поцеловала в губы, заглянула в глаза как-то странно, с заговорщическим видом:

– Давай сейчас это сделаем?

Михаил, не успевший еще отойти от ночных криков жены, не сразу понял, о чем она говорит.

– Что сделаем? Ты о чем?

По ее молчанию, долгому взгляду он все понял и привстал:

– Ты шутишь? Только что орала, как резаная… боюсь себе представить, что там снилось тебе… и вот так сразу через пятнадцать минут после всего этого…

Надя улыбнулась. Морщинки у глаз. Режиссер засмеялся во весь голос.

– Мне кажется, ты в горящем доме можешь это делать, если приспичит.

Супруга весело сощурилась и заурчала.

– Ага, и на тонущем корабле, и в проруби… Но не надо, не надо клеймить похотью – у самки уважительная причина, самка просто хочет детеныша… А помнишь, как я с тобой девственности лишалась в двадцать лет?

– Я тебя голую на стол кухонный наклонил, а ты достала из вазы яблоко и затолкала себе в рот, чтобы не кричать…

– Не яблоко, а грушу – Конференцию – твердую такую… и дело не в крике, просто мне нужно было перенести напряжение на зубы… у меня на кухне еще ни штор, ни занавесок не было, я все боялась, что в такой позе, да еще и с грушей во рту меня соседи из дома напротив обязательно увидят…

– Ты была прекрасна в ту минуту…

– Ага, как голландский натюрморт…

– А помнишь, как мы сняли номер в дешевой гостинице… ты еще попросила изнасиловать, а потом бросить деньги в постель и уйти?

– Да, конечно, тогда я хотела почувствовать себя шлюхой.

* * *

Надя уставилась в ноутбук. На столике недоеденные бутерброды с колбасой, сыром и солеными огурцами. Смотрит «Фанни и Александра» Бергмана, рвет бумажные обертки от съеденных шоколадных батончиков. Михаил вернулся из театра, включил свет в прихожей – крикнул: «Всем мамочкам привет» – переварил непроницаемое молчание в ответ, прислушался к потрескиванию шоколадных оберток, затем разулся. Вошел в комнату, бегло оглядел жену.

– Все ясно… судя по твоему лицу, наш хулиган до сих пор не дал о себе знать… хватит переживать. Врач же сказал, что пульс прослеживается идеально. Просто он затаился, вот и все…

– Да я и не переживаю…

– Ну да, я вижу… Даже на пятом месяце такое бывает… нас же предупредили.

Надя смяла в кулаке изодранные обертки – нервный полиэтиленовый шумок.

– Да я же сказала, что не переживаю.

Михаил скинул куртку, потом сходил в соседнюю комнату, достал ящик с инструментами, вытащил оттуда фонарик, протер его влажными салфетками и вернулся к Наде. Задрал ей майку, оголив живот.

– Господи, Миша, что за херню ты выдумал опять?

Дивиль сжал руки жены, которая пыталась сопротивляться, прислонил включенный фонарик к раздувшейся, как вызревший арбуз, пупырчатой коже. Раздраженное лицо Нади вдруг резко изменилось. Она замерла, обхватила ладонями живот.

– Он дрыгнулся… мамочки, он что-то сделал только что во мне…

Дивиль начал двигать включенным фонариком и водить по животу.

– Опять!

Надя захохотала. Режиссер улыбался. Схватил было супругу на руки, но она закричала:

– Пусти, не сходи с ума… нельзя, не поднимай.

– Да, да, прости… не подумал… Позвонить врачу, сказать, что все нормально?

– Не надо, еще сглазим… Вот лучше б женщине своей лимонадику сделал или фреш. Только не холодный. И накрой ты уже мой живот, а то простудишь… и убери ты этот дурацкий фонарик, ради всего святого, хватит в меня светить…

Дивиль улыбнулся, выключил фонарик, опустил майку Нади, накрыл ее пледом и пошел на кухню.

– Сейчас принесу.

Надя чувствовала себя отлично, анализы были хорошими, поэтому ее не стали заранее отправлять на сохранение, но врачи несколько просчитались: на тридцать первой неделе беременности начали отходить воды. Надя схватилась за живот, вскрикнула и чаще задышала. Запаниковавший сначала Дивиль зачем-то схватил супругу на руки, попытался переложить с мокрой простыни на диван, она закричала:

– Оставь! Скорую позови… быстрее.

В скорой ехали молча, только дежурная акушерка с бородавкой на шее что-то не переставая бормотала, а раскрасневшаяся, вспотевшая Надя без конца ей кивала головой и сжимала пальцы мужа. Михаил смотрел то на эту самую бородавку, то в глаза супруги. Мелькали лохмотья проводов, электронные цифры на черном экране – вдруг поймал себя на том, что мысленно начал молиться.

В момент рождения Полины, несмотря на сильнейший страх и волнение, он не позволил себе подобной слабости и вообще, в каких бы ситуациях Дивиль ни оказывался до этого дня, чего бы ни боялся – ни разу он не обращался к Богу, потому что не верил. Не молился даже тогда, когда еще студентом провалился под лед озера: с оглушительной резью, почти рассыпающимися на мелкие стеклышки глазами, он смотрел сквозь мутную твердь в отстранившееся небо, по которому бежали черные овалы мелькающих ступней одногруппника; пуская пузыри, Михаил дергал ногами, стесненными одеждой, и истерично толкал скользкую крышку озера, слышал сдавленный крик друга и эхо гулких ударов об лед – после падения он двинулся не в ту сторону, а теперь в панике запутался и не мог найти спасительное отверстие; ошалевший и затравленный перестал метаться и замер, осознал – смерть близка, почувствовал себя маленьким и хрупким, появилась какая-то назревшая прыщом потребность попросить помощи у того, кто гораздо сильнее тебя, потому что ты сделал все, что мог и оказался в тупике, но даже в ту секунду Михаил отогнал от себя это оцепенение и вместо молитвы только отчетливее нащупал себя: шоковые оковы полностью рассыпались, Дивиль почувствовал в себе абсолютную ясность и взвешенность сознания, он оттолкнулся ото льда, начал осматриваться по сторонам и почти сразу увидел опущенную в воду ветку, протянутую другом – Михаил рванулся к ней и уже через несколько секунд коснулся отвердевшими пальцами ледяной древесины. Не молился он и потом, когда пришло понимание, что из-за сильного переохлаждения может ослепнуть или стать импотентом.

Ему вспомнилась та секунда подо льдом, потому что сейчас подумалось: их сын в утробе чувствует в данную минуту нечто похожее, он упирается ручками в стенки околоплодного пузыря своей плаценты, беспомощно барахтается и мечется, не в силах выбраться наружу; как и Михаил тогда, окруженный черной ледяной водой, ребенок тоже слышит глухой шум и крики извне.

Дивиль знал, что на таком раннем сроке сын может не выжить, но страх отступил – он понял, что ничего не в силах изменить своим волнением, поэтому снова, как и тогда под водой, просто оттолкнулся ото льда и смотрел сейчас по сторонам. Режиссер мысленно сказал себе: «Если меня ждет очередная утрата… приму, как должное».

И взял Авраам дрова для всесожжения, и возложил на Исаака, сына своего…

Михаила впустили в палату. Он поддерживал жену как умел: целовал пальцы и гладил по щеке, твердил что-то, не стесняясь присутствия всех этих белоснежных людей, вошедших в их обнаженный, распластавшийся на кушетке мир.

В Надином случае – при ее слабом сердце и повышенном давлении – было необходимо сократить процесс родов и либо сразу раскрыть лекарственными препаратами шейку матки, либо моментально приступить к кесареву сечению, однако ситуация усложнилась преждевременностью схваток, так как они в свою очередь требовали совершенно противоположных действий. Несколько сбитый с толку акушер-гинеколог сказал, что нужно попытаться удержать недоношенного ребенка внутри: шейка Надиной матки была закрыта, поэтому еще оставался шанс избежать преждевременных родов.

Врач поставил капельницу с магнезией, сдерживающей схватки. Михаила спровадили из палаты. Магнезия не помогала, и схватки продолжались всю ночь. Дивиль слонялся по фиолетовому коридору, шагал по блестящему линолеуму, потом снова возвращался в палату и снова начинал мешать врачам, пока они не перестали его впускать. Утром, когда шейка матки все-таки раскрылась и стало ясно, что придется рисковать, врачи начали подготовку к кесареву сечению.

Помимо акушера с медсестрой, присутствовал терапевт и анестезиолог. Наде побрили лобок и поставили клизму. Анестезиолог попросил женщину приподняться, ввел катетер, потом ее снова положили на кушетку, обработали живот дезинфицирующим средством и установили ширму, чтобы женщина не могла видеть процесс операции.

После разреза началось кровотечение: оно оказалось слишком сильным, кровь не сворачивалась. Врачи использовали заранее подготовленную свежезамороженную плазму, но остановить кровотечение так и не удалось. Супруга погибла.

Ребенка удалось спасти: когда врач вытащил пугающе крохотное тельце, малыш даже не заплакал – только тихонько пискнул и замолк. На следующий день провалившийся в тишину Дивиль стоял в отделении детской реанимации и смотрел на своего сына через прозрачные стенки кювеза, похожего на сосуд из кунсткамеры.

К тщедушному младенцу, весом один килограмм четыреста двадцать граммов, были подведены провода и датчики. Михаил назвал его Родионом, но никому об этом не сказал – это была его маленькая тайна. Впрочем, ему больше некому было говорить об этом.

Дивиль купил точно такой же вишневый гроб, какой был у Полины, и организовал все необходимое для похорон жены. Атмосфера кладбища, ставшая уже привычной, воспринималась механически – одними безучастными глазами. Казалось, еще совсем недавно он смотрел на уползающую крышку гроба, похитившую Полину из его жизни, и вот теперь тот же вишневый цвет лакированной доски снова избивали горсти черной земли, будто тот же самый ящик, проглотивший дочь, вернулся теперь за женой.

Скоро вернется и за мной.

Родион умер через неделю, врачи так и не сумели его выходить – все только говорили какие-то умные слова и разводили руками, а Михаил лишь кивал. Он никого не винил.

Явление II

После необычного знакомства в подмосковной гостинице Арс напился только раз, «отцедив немного лишнего в одну профурсетку», как он выражался, но на утро после очередной вечеринки с Сарафановым стало особенно тошно. Актер лежал рядом с обнаженным недоразумением, похожим на расфуфыренную бухгалтершу с претензией на элегантность, пытался вспомнить, как и когда его угораздило пристроиться к этой пылкой даме с волосами, выкрашенными в цвет «древнеримская проститутка», смотрел на разъехавшуюся в стороны грудь с огромными – размером с распахнутую пятерню – сосками, на холеный, но уже одрябший живот, который вздымался от частого дыхания. Все силы Орловского были сейчас направлены на попытку вспомнить, сколько он накануне выпил, чтобы оказаться в объятиях этой размалеванной бабищи, лет пятнадцать назад, вероятно, очень сексуальной и эффектной, но теперь слишком похожей на постаревшую порно-актрису начала нулевых или даже конца девяностых. Натура Арсения требовала чего-то большего – того, что он только недавно начал смутно ощущать, как будто резко сделавшись вместительнее и сложнее, чем был прежде. Орловскому казалось, что он перестал быть собой, будто последние несколько лет он сливается в одно целое с Сарафановым, то есть, что Николай вовсе не его друг, а лишь животная его часть, ненасытное и первобытное естество, какое-то персонифицированное в реальной жизни альтер-эго, вобравшее в себя все самое деструктивное и порочное, что кроется в личности самого Арсения.

Со временем Лика сообщила, что подруга беременна. Только после этой новости актер перестал бояться пустоты собственной квартиры: теперь он чувствовал потребность в одиночестве, тянулся к тишине. Актер с усмешкой говорил иногда, что забеременел вместе «с ней» и тоже носит в себе ребенка. Сарафанов не унимался, как будто не хотел отпускать: каждый вечер пытался вытащить Орловского на очередные «культурные мероприятия», провоцировал на «беспорядочный коитус» или «безобидную пенетрацию на полшишечки». Он даже как-то завалился к Арсению домой с губастой проституткой (без предупреждения и с деловым равнодушием, как почтальон). Арсений с трудом отбился, даже кинул башмак в щель приоткрытой двери – попал то ли в шлюху, то ли в Сарафанова. Николай покрыл друга добродушным матом и пошел тискать свою спутницу где-то в подъездном полумраке, а потом шастал под окном мартовским котом и горланил какую-то околесицу с коньячной фляжкой в одной руке и с проституткой – в другой.

В свободное от репетиций время Орловский слонялся по улицам, просиживал скамьи в парках и рассматривал молодых мам с колясками. Оборачивался на гуляющие семьи. Просыпался каждое утро как-то рвано и торопливо, точно спал на карнизе высотного дома над шумной улицей: казалось, порыв ветра срывает его одеяло с босой ноги и несет вниз к крохотным светофорам, маленьким трамваям, шмыгающим туда-сюда с гудением стрекоз, к похожим на разноцветных тараканов автомобилям, теснившим друг дружку вдоль белой разметки – актер вздрагивал, поджимал ноги, потом хватал телефон, надеясь найти непрочитанное сообщение от Лики, пока в первый понедельник октября, наконец, не получил от нее: «Она родила. Мальчик, 3856».

Набрал номер, но Лика сбросила. Так повторилось несколько раз, после чего он написал сообщение с вопросом об имени ребенка. Лика ответила только вечером: «Забудь о них! Я же просила!». На следующий день снова пытался дозвониться, но длинные гудки неизменно обдавали холодом и безразличием. Вызвал такси и поехал к ней домой. На дверях подъезда висело объявление:

Уважаемые жильцы, суки, отродья, нелюди, убедительная просьба закрывать входные двери между этажами, лифты боятся сквозняков! Жильцы, не внесшие взносы на озеленения прилегающей к дому территории, ПОГАСИТЕ ЗАДОЛЖЕННОСТЬ!

Поднялся на лифте. Несколько раз позвонил – дверь осталась неподвижна: от вида закрытой двери всегда веет чем-то жестоким, холодным и очень одиноким. Тишина подъезда усиливала это ощущение. Арсений чувствовал себя взаперти. Актер гулко пнул дверь ногой, на минуту одиночество и безмолвный холод рассеялись, но вот подъездное эхо стихло, непроницаемая тишина вновь сгустилась, она обволакивала и схватывала, как янтарь. Орловский поежился так, словно оказался в склепе. Стал ждать. Простоял в подъезде около двух часов. Запах спертого и пыльного воздуха забил грудь: актер не хотел упустить свою бывшую, поэтому отлучился только один раз, вышел на подъездный балкон, чтобы справить нужду. Внимательно смотрел на струю, на растекающееся под ногами пахучее пятно, с удовольствием ощущая в руке приятную тяжесть своего теплого мужского тела. Застегнул ширинку, вернулся к лифту. С нетерпением прислушивался к его скрипу. От прокуренного воздуха заболела голова.

Пропустил мимо себя несколько сгорбленных пенсионерок с авоськами, пару хозяев с собаками. Наконец дребезжащие двери распахнулись и на площадку вышла Лика – выставила перед собой сумочку и засунула в нее руку, как в чулок. Не могла его видеть – актер стоял у стены. Все никак не удавалось найти ключи, поэтому поставила сумку на поднятое колено и рылась внутри, пока стальная связка не звякнула. Лика вставила ключ в замочную скважину.

– Привет, Лик.

– Мама! – женщина вздрогнула и выронила сумку на пол.

– Скажи спасибо, что с криком не подкрался.

Лика протяжно выдохнула:

– Арс, из ума выжил?! Чуть Богу душу не отдала, придурок!

Орловский подошел ближе и взял за рукав:

– А теперь ответь на вопросик один… скажи, я на мальчика похож? На студентика сраного, нет? В подъезде жду, как школьник… Что за блокада? Почему трубку не берешь?!

Женщина отвела глаза и открыла дверь.

– Не злись, проходи лучше. Поужинаем вместе, заодно и поговорим.

Арсений шагнул в коридор следом за ней и начал раздеваться.

– Я жду ответа на свое сообщение… ну? – дернул Лику за плечо, развернув к себе лицом.

Лика вырвалась и отошла на шаг, метнула недовольный взгляд:

– Не распускай руки… Нашелся тут… просто тебя на поворотах заносит слишком…

– Я ответа жду!

Она вошла в комнату, чтобы переодеться. Арсений давно не был в этой квартире. Уже после того, как они расстались, Лика как-то раз пригласила его к себе, но он отказался, потому что знал, как сильно влекут к себе тела бывших девушек, воспринимаемые как собственность. Арсений не хотел вязнуть в прошлом. Иногда казалось, что после близости мужчина и женщина не только оставляют друг в друге следы, они сплетаются в общий клубок, вовеки неразделимый, образованный ДНК, эмоциями, слюной, вибрацией и трением сказанных друг другу слов. Сама квартира – актер чувствовал это – помнила его прикосновения, его запахи и энергию прошлого присутствия, отпечатанную в этом жилище в те несколько месяцев, что Орловский прожил здесь с Ликой.

– Ты имеешь в виду имя? – Лика высунулась из дверного проема.

– Нет, блядь, номер, серию паспорта и военный билет!!!

– Не бесись, – она обиженно закатила глаза к потолку. – Ярославом назвали, – вновь скрылась в комнате.

Арсений стянул ботинки и прошел на кухню. Привычными движениями, почти с закрытыми глазами достал из шкафа коробку пакетированного чая, крепко заварил, бросив в кружку сразу три пакетика. В квартире и привычках Лики ничего не изменилось. Он знал: открыв холодильник, увидит прямо по курсу много клубничных йогуртов, бекон, соевый соус, сыр с белой плесенью и пачку рукколы, а в дверке стопку молочного шоколада.

Арсений сел у окна. Уже стемнело. Небо пасмурное. С двенадцатого этажа открывался вид на соседскую крышу девятиэтажного дома: костлявые антенны торчали надгробными крестами деревенского кладбища, чернели на фоне сизого неба, сливаясь с рубероидной шершавостью.

Лика вошла на кухню в белой майке, надетой под красный махровый халат. Начала по-хозяйски хлопотать, выставляя на стол разную мелочь.

– Сейчас я мигом что-нибудь соображу, голодным тебя не отпущу…

Ловким хозяйским движением достала нож, доску, овощи. Открыла холодильник – боковым зрением актер действительно увидел клубничные йогурты, бекон, сыр, рукколу. Продукты начали перебираться на стол, зашумела вода, Лика отерла руки полотенцем, после чего нож застучал по деревянной доске.

– Долго меня ждал?

– Часа два.

Она стояла спиной к актеру, но Арсений понял, как сильно укололи женщину его слова – торопливый стук ножа по доске вдруг резко оборвался, Лика замерла, словно получила удар под дых и теперь старалась перетерпеть боль. Она не повернулась, не посмотрела через плечо, просто через некоторое время как будто спохватилась и продолжила резать овощи, нож снова застучал. Прелое чувство ревности ядовитым душком начало расползаться по кухне: актер не ощущал запаха резаных овощей, он вдыхал жестокую горечь самки, которая хочет самоутвердиться, ощутить себя единственной и незаменимой, особенной. Затылок Лики испускал электрические разящие иглы, направленные на Орловского – ощущал пульсацию сдавленной ненависти. Когда женщина повернулась с тарелкой салата и поставила ее перед Арсением, ее лицо было непроницаемо и равнодушно. Он попросил:

– Покажи мне его фото…

Лика как-то неуместно пожала плечами и спокойно посмотрела ему в глаза.

– Во-первых, кто тебе сказал, что его собираются фотографировать в ближайшее время? Он еще слишком маленький, а во-вторых, ты вообще наплевал на уговор, да? Я всегда знала тебя, как человека, который держит слово…

Арсений опять отвернулся к окну:

– Мать-перемать… Чувствую, без кровопролития не обойдется.

– Перестань, Арс, мы же договаривались! Я понимаю, да, твой ребенок. И ничего не знать… Но ты осознанно шел на это.

– Откуда я знал, что так будет?! Каждый день отцом становлюсь?! «Осознанно»! Знать я не знал, что такая связь с ребенком возникнет: я думал, кончу и все, как обычный трах будет…

Лика выронила из рук ложку.

– Арсюш, остынь. Хорошо, прости, что игнорила звонки, я не должна была так поступать… но я не знала, как еще тебе объяснить, что твое внимание напрягает Лилиного мужа… это если о-о-о-чень мягко выражаться, а вообще он в бешенстве из-за твоих звонков… это притом, что он знает только о половине.

– Лилиного? Ее зовут Лиля?

– Тьфу ты, что ты будешь делать… проболталась… Да, Лилей.

Лицо актера стало тихим и немым, как вода, – прозрачным. Он как будто начал вдруг отстаиваться, поэтому больше минуты не издавал ни слова. Потом постепенно оживился, взгляд снова стал подвижным.

– Лиля и Ярослав… Мне нравится. Послушай, я хочу увидеть его.

– Даже думать забудь, Арс… что ты со мной делаешь? Мы же договорились, тебе деньги заплатили, в конце концов…

Актер резко ткнулся в стол – столкнулся с ним, как сталкиваются две льдины. Покачнувшаяся кружка повалилась и покатилась к краю столешницы, но Лика успела ее поймать.

– Да в жопу мне ваши деньги, хоть сейчас отдам!!!

Арсений достал из-за пазухи пиджака несколько стопок с пятитысячными купюрами и бросил перед собой.

– Перестань! – Лика накрыла купюры сухим полотенцем, как будто прикрывала неприятную ей наготу неприятного человека. – Убери.

Актер не шевелился. Женщина еще немного подождала, затем собрала пачки и положила ему на колени, закутав их все в то же полотенце.

– Хорошо, допустим, ты увидишь его, дальше что? – отошла на шаг, скрестила руки и уставилась в упор.

– Не знаю, – пожав плечами, – сейчас просто хочу его увидеть. Почти весь нынешний год хотел только этого… где-то там развивается новый человечек, мой человечек, отделившийся от меня, а я… да просто увидеть, и все. Да и с Лилей нужно поговорить. Мне хоть какая-то логическая законченность во всей этой истории нужна, у меня, наверное, подсознательное ощущение незавершенности… это и взлохматило меня: как лунатик хожу.

Орловский поймал себя на том, что когда-то это же самое чувство незаконченности, non finito его отношений с Ликой, казалось ему достоинством, он неоднократно отмечал эту пунктирность их разрыва, как однозначное благо, не давшее им окончательно пресытиться друг другом, как бы израстись, теперь же Арсений страдал из-за того же самого в отношении к другой женщине, потому что хотел бесконечного развития с ней. Это самое поняла сейчас и Лика, у которой от ревности даже изменилось выражение лица, хотя она усиленно пыталась создавать видимость, будто преследует сейчас исключительно интересы подруги, но Орловский чувствовал – Лика прячет Лилю не из-за договора, а в силу того, что сама претендует на Арсения, желает, чтобы он принадлежал ей.

Она скрестила руки на груди.

– Да какая здесь может быть законченность? Ты сам-то как это видишь? Поставь себя на место ее мужа… По-моему, тут изначально подразумевался только открытый финал…

– Да я что украду их у мужа?! Что за детство? Могу я просто по-человечески поговорить с Лилей и повидать ребенка. Хоть на фото.

После вновь затянувшейся паузы, Лика с натугой выдавила из себя:

– Хорошо, я поговорю с ней об этом… а теперь давай ужинать… кстати, у меня сосед тут снизу, прикинь, голодом себя заморил насмерть, художник… ты бы видел его картины – это потрясающе просто…

Женщина увидела по лицу актера, что он ее совершенно не слушает, и замолчала. Пока в кастрюле закипали спагетти, нарезала яблоки в большое оранжевое блюдо, а потом достала бутылку вина и подала вместе со штопором Арсению, чтобы он открыл.

Через час, после того, как перекусили, Лика ощупала Орловского осторожным вопросом, как мягкой варежкой:

– Оставайся сегодня… на ночь… а утром я позвоню Лиле и обо все договорюсь.

Измотанный Арсений разомлел от вина, да и тело Лики его действительно влекло. Вспомнились любимые родинки у нее над пупком и на лобке. Орловского давно давило собственное воздерживающееся тело, теснило молодыми соками: тоска по Лиле все только усугубляла и еще сильнее расшатывала. Да и Сарафанов со своими безотказными подружками и губастыми проститутками постоянно подливал масло в огонь. Несмотря на то, что сейчас в самой формулировке Лики Арсений почувствовал нотку шантажа, его как бы пытались подкупить тем, что помогут встретиться с Лилей, Орловский все же поддался.

– Давай, – сдержанно улыбнулся.

Глаза Лики довольно заблестели.

Явление III

Актеры засобирались. Разбросанные по всему залу кипы курток и сумок зарябили в глазах. Между рядами засуетились усталые головы – началась суматоха. Кулисы лишились своего неприкосновенного статуса – их дергали, задевали плечом, за ними плескалась веселая перепалка голосов:

– Алексеич, комедиант! Убери эту херню отсюда – второй день уже стоит! Сколько можно напоминать? Я расшибусь об нее когда-нибудь точно.

Вальдемар Алексеич (смуглый и жилистый, как бродяга) натянул искусственно-глуповатую гримасу, которую обычно использовал для разговоров с начальством:

– Сейчас, one moment, я забыл просто, честное пионерское, память ни к черту…

Напевая себе что-то под нос, лохматый Вальдемар оторвал от пола огромную оглоблю неопределенного назначения: не то сушилка с растопыренными перекладинами, не то каркас для декорации.

Алексеич – спившийся филолог пятидесяти лет отроду. С самого раннего детства хотел стать летчиком, но в одиннадцатом классе влюбился в губастую Дашу Климову (девочку из соседнего двора) и из ревности, не желая упускать из виду милое сердцу личико, вместо летной академии, поступил следом за ней в гуманитарный университет. На втором курсе Даша забеременела от чемпиона Москвы по греко-римской борьбе, наведывавшегося к ним в общежитие. Ревнивый Володя сломал свой нос о крепкий кулак спортсмена, презрительно сплюнул на противника передним зубом и махнул на Климову рукой, но институт бросать не стал. К полной неожиданности Вальдемара, соприкосновение с изящной словесностью его горькой безответной любви принесло обильные плоды, и на третьем курсе в Володе разгорелась сильнейшая литературная страсть, так что он твердо порешил связать жизнь с искусством. Несколько стихотворных подборок молодого поэта увидели свет на страницах одного толстого столичного журнала.

По окончании института он отложил немного денег, работая проводником пассажирского вагона и грузчиком, потом уволился и уехал в Алтайскую деревеньку Чибит, где поселился затворником в заброшенной хибарке, засел за поэму, подогреваемый величественными видами поросших зеленью гор – по замыслу поэма была сравнима с «Рамаяной» только на почве русской культуры и истории, однако создание шедевра обернулось такой неслыханной околесицей, что когда потом моложавый еще Володя звонил редакторам толстых журналов и уточнял судьбу своего детища, на его вопросы о возможной публикации с другого конца телефона отдавало нервным вздрагиванием, поэтому Володя редко успевал до конца произнести свою фамилию, и хлесткий разговор обрывался самым немилосердным образом. После Алтая Вальдемар вернулся в столицу, чтобы поступить на актерские курсы, где недоучился, потому что, по его утверждению: «пострадал за прямолинейность характера», так как прокусил палец преподавателю сценической речи.

В тридцать лет в Вальдемаре еще оставался порох: вместе с группой и инструктором, он поднялся на Эльбрус – стоя на самой вершине, обновленный и расширенный, он окидывал взглядом лиловую дымку угловато-заснеженного горизонта и чувствовал безграничность своего ликующего существа, в ту минуту он не сомневался, будто есть какие бы то ни было преграды, нужно только понять себя, захотеть и сделать, но что-то у Алексеича пошло не так, несмотря на то, что в горах он в очередной раз очень твердо порешил насчет жизненного призвания (на этот раз заприметил профессию дрессировщика тигров). Потом несколько лет подряд ходил коллектором в научно-исследовательскую экспедицию института Нигрзолота, куда его без специальности устроили знакомые – все-таки либо не понял что-то Алексеич, либо не смог, либо захотел чего-то слишком уж экстравагантного, но не сложилась судьба этого богато одаренного, крайне энергичного, но очень взбалмошного и непостоянного человека: покоряя просторы Красноярского края, Вальдемар спился, а теперь трудился разнорабочим в театре.

С другой стороны сцены донеслись веселые голоса:

– Желтуха, Белка, Арсеньев, кто последний до гримерки, тот франкмасон!

Светотехник Олег Солнцев выключил все прожектора, проверил оборудование и смотал провода. В горле пересохло. Он вышел в коридор за сцену, чтобы выпить воды. В курилке стояли еще загримированные актеры: один из них – рыжий Пашка Щелычев в образе епископа взлохматил себе голову и пускал кольца изо рта, широко расставив ноги. Увидев проходящего мимо Солнцева, брезгливо покосился на робкого и неприметного светотехника.

– Олежка, а Олежка? – придурковатым, подкожным тоном с нотками издевки.

– Ну чего тебе? – светотехник оглянулся с усталой беззлобностью на ряженного зубоскала.

Епископ зажал сигарету между зубов и усмехнулся, посмотрев на переодетого полицейского:

– Нет, ты слыхал, ментяра? Он говорит «ну»… Еще немного, и в челюсть мне двинет. Монтекки и Капулетти – раунд три.

Ряженый полицейский, действительно немного смахивающий на среднестатистического ППС-ника, засмеялся. Третий актер в образе гопника стоял рядом, лениво улыбался и вкусно ковырял в носу: у него подмышкой торчал томик «Так говорил Заратустра». Епископ с сигаретой все не унимался:

– Скажи мне, Олежек, ты девственник или порносайты тебя уже дефлорировали? – насмешник Пашка от души куражился, каждая его черточка торопливо бегала по лицу, как сойка.

Заурядное, почти мышиное, но доброе лицо тридцатидвухлетнего Олега покраснело – он со сдержанным упреком посмотрел в злорадные глаза, но ничего не ответил.

Невзрачность Солнцева не отталкивала, а пергаментная желтизна его лица казалась даже уютной – мягкость глаз и черт определенно располагали к нему, однако назвать это лицо мало-мальски симпатичным или просто правильным никак было нельзя – хорошее, родственное, живое, но ни в коем случае не симпатичное – можно с убеждением сказать, что Олег был даже страшненьким, но как вонь из пасти любимой собаки становилась благоуханно-дорогой для ее хозяина, так и неприглядность лица светотехника не отталкивала и даже несколько манила, впрочем, далеко не все поддавались этому простодушному обаянию, поэтому нередко парень подвергался и травле. Олег всегда старался искать в каждом человеке только лучшее, и что удивительнее всего, неизменно находил, при чем даже в самых неприятных людях. Наверное, именно эта черта его характера и проглядывала в лице – то есть вера в лучшее, готовность увидеть это лучшее в людях или даже принять это лучшее на веру.

Пашку Щелычева актеры прозвали «мозжечком» за неиссякаемую подвижность: юркий и вездесущий, как недотыкомка, Пашка осязал каждую щель мироздания и испытывал повышенный интерес ко всему, о чем говорят шепотом. Пашка до крайности любил сладкое и сплетни. Выражением неприятно вытянувшегося лица он походил на хорошо откормленную, ухоженную вошь. Его бойкие ноздри целеустремленно всасывали в себя воздух, торопливо растрачивая атмосферу земного шара, а жадные зрачки-присоски всюду искали маленький кусочек выгоды или хотя бы повод для злой сатиры.

Костлявый и низкорослый Солнцев в грязной робе прошел мимо курилки, оставив за спиной привычные смешки, и заглянул в свою служебку, где всегда переодевался: прямоугольная комнатушка с длинными низкими скамьями, наполовину заставленная ржавыми прожекторам и мятыми коробками; на стене висел костюм Наполеона – светотехник не знал, кто его здесь повесил, а главное, зачем, однако Наполеон неизменно пылился на своем месте. За те два года, пока Олег здесь работал, на костюме постепенно пропадали пуговицы и ордена, которые кто-то отковыривал тщательным пальцем, а в двууголку пунктуально стряхивали пепел или заталкивали скатанные в шарики фантики от конфет, не говоря уже про давно пожелтевшие лосины.

Взял со стола кружку с налетом от чайных пакетиков, похожим на кариес, налил воды из высокого алюминиевого термоса и залпом осушил в несколько глотков. В голове светотехника эхом проскользнули недавние слова Пашки Щелычева: Олег действительно был девственником, хотя никому, даже родителям не говорил об этом, но судя по постоянному материнскому шепоту, обрывки которого доносились до него по утрам, и подозрительным взглядам дворовой продавщицы бабы Нюры, да и всем этим шуточкам в театре, девственность Олега каким-то ей одной известным способом умудрилась заявить о себе всему миру – природа данного разоблачения до сих пор оставалась тайной для Олега, хотя иногда, глядя в зеркало, он подозревал, что его с поличным выдает собственная физиономия – слишком невинная, почти цыплячья шкурка страшненького лица все-таки была до ужаса красноречива. Определенно, для молодого человека, разменявшего четвертый десяток, в этом факте имелось что-то крайне неловкое, и Олег не на шутку беспокоился по поводу данной детали своей личной жизни, но лишаться девственности, впрочем, все-таки не спешил.

Общая суматоха в коридоре:

– Лысый, дай сигарету.

– Столица Пакистана? Исламабад – дэ-э-э, «Д» – Дакар, так-с, слушай, а на кой нам это сдалось вообще, Петруша? Чай, не пойти ли нам с тобой к Тосечке? Она дама знойная, сластолюбивая…

– Вчера смотрел «Россия» – «Португалия»? И не говори, за такое надо громоотводом пороть. Пятками кверху подвесить на фонарных столбах всю команду…

– Да я с ним в Тайланде познакомилась… такой классный поначалу… и красавчик, очень такой видный, знаешь, ну и по разговорам очень такой адекватный, блин, ну все так классно, все так классно шло, но потом в его жизни появился «Ягуар» и все, блин, как-то сразу на «нет» сошло… после литра этого пойла, все, это другой человек, понимаешь?… Такой дебил сразу, знаешь…

– Но ты пойми, Лавруша, что перед Шекспиром стояли совершенно иные задачи… Театр – с точки зрения длительностей – это искусство давать факты со скоростью мыслей. Дело в том, что на театре все зримо, все вовне, все движется лишь вдоль реального ряда…

– Иннокентий, рано или поздно эта Тосечка непременно заразит тебя какой-нибудь венерической гнусностью – вот к гадалке не ходи, что заразит…

– Да подала я на развод, все, хватит с меня года… не жизнь, а мастурбация какая-то. Я себя с ним не женщиной, а черт-те кем чувствую… как не приду, он либо в качалке, либо в стрелялки свои режется…

– Сегодня с утра аж страшно… еле сполз с кровати, отвечаю… башка до сих пор болит… сколько мы с тобой наподдали вчера? Литра по полтора будет? Костик, ты не помнишь, откуда у меня в сапоге шаурма оказалась, и какая сука мне на жопе фломастером штрихкод нарисовала?

– Действительность театра почти сплошь из действий, без примесей и лигатуры. Сама мысль для того, чтобы включиться в действительность сцены, должна стать монологом, то есть переключиться из идеального ряда в реальный…

– Соцсети в этом смысле очень характерная штука, я те отвечаю… решил тут исследование провести, короче, открываешь личные сообщения «В контакте», смотришь на последние десять диалогов: и я те отвечаю, что девять из десяти будут те телки, кого… ну… либо в далеком прошлом когда-то пежил, либо недавно совсем трахались, а в самом невинном случае там будет туманный перепихон на горизонте в желаемом будущем, хотя бы на пару палок перспектива… первые десять контактов – я те отвечаю. И та же история с лайками, когда новую фотку добавляешь.

– Да поршням хана вообще, там жесть, полетело все… И как назло уже месяц гарантия закончилась, прикинь? Слов нет. Я им в салон гранату, сукам, впиздячу точно. Ф-1 в окно закину и крикну «Аллах Акбар»…

– Вчера смотрел по телику, как мужик жрал живых мышей и тараканов?

– Слушай, да он вообще никакой в постели: у него стоит – не стоит, поди разбери… как чайный пакетик в тебя опускает, серьезно… зато весь в мышцах и все разговоры про белки да углеводы… Ковырялка, а не мужик.

– Оставь покурить… Слушай, ну я ведь предупреждал тебя, взял бы япошку, не мучился бы… Европейцы давно уже такую политику гнут: специально делают, чтобы машина через полгода-год начала просить… иначе они бы разорились, так их азиаты прижали… Да это же жесть, аудеха три ляма стоит, а коробка полетела на второй тысяче, нормально вообще? Это у друга, да. А у тебя вот поршни – хрен редьки не слаще… они покрытие специальное делают – сухая смазка называется – смесь торлона и кремния с полимерной основой: алюминиевый блок и поршень из алюминиевого сплава – несовместимы, они стираются на раз-два-три, в аккурат под занавес гарантии… нет бы чугунный блок поставить – у него линейный коэффициент расширения, ну или хотя бы чугунные гильзы… зато крутой ездишь с мерседесным пузом, теперь вот раскошеливайся, корми этих умников… Я на тойоте уже пятый год, а только колодки менял и так, по мелочи чуток…

– Таким образом театр заставляет факты как бы впрыгнуть внутрь человеческого черепа и мчаться в потоке его мышления…

– Слышь, ты челен мой понежнее давай дерхай, там одних мышц – две штуки и 25 % хрящей… а у яиц семь оболочек! Шутка ли? Да во всем твоем меркантильном и бренном теле столько добра не наберется… челен – сложнейший, сука, организм. Анатомия – великая вещь.

Чья-то вездесущая рука ущипнула проходящую мимо статистку за ягодицу, что Олег увидел уже только боковым зрением, когда проверял сцену. В дверном проеме пролетел чей-то кед, запущенный в неизвестном направлении. Белые шнурки развивались лапшой. Алексеич рыгнул фальцетом – Вальдемар был единственным в мире разнорабочим, умеющим рыгать фальцетом, а еще он идеально пародировал эстонский акцент (тому и другому он научился во время экспедиции на побережье Байкала).

Явление IV

Лика долго ворочалась в постели – все же уснула. Буквально через час ее разбудил странный шум: где-то внизу, за стенкой слышался треск и дребезг, скрип терзаемой мебели, грохот падающих предметов, удары о стену – в квартире на нижнем этаже урчало, как в брюхе, клокотало, потом окно соседа выплюнуло себя наружу стеклянным крошевом. Ночь наполнил глухой, сдавленный выкрик. Расколотое стекло вывалилось наружу, царапая подоконники нижних квартир мелкими коготками Лика накинула халат и выбежала на балкон.

«Опять этот сатанист снизу!» С соседнего балкона, как из звериной клетки, рвался захлебывающийся хрип-сипение. «Господи, режут там его, что ли?!»

В окне странного соседа промелькнула спина, Лика видела: парень чуть было не сорвался вниз, но торопливо вернулся в квартиру. Через минуту раздался нервный стук молотка, потом все резко стихло.

Утром спускалась по лестнице. Лифт опять не работал – снова кто-то застрял, снова кто-то что-то куда-то засунул, что-то открутил, поджег, выковырял: не подъезд, а настоящее свинство.

На лифтовой двери висел приклеенный прямоугольник бумаги, исписанный нервным почерком:

В лифту обосраные кнопки. Осторожно.

Он иногда открывается и не едит.

На площадке этажом ниже скопились люди. Лика замедлила шаг: спасатель вскрывал соседские двери электропилой – искры сыпались, слепили глаза. Рядом топталось еще несколько человек: молодой помятый участковый прислонился спиной к исписанной маркером казенно-зеленой, местами облупленной стене; смазливая санитарка закрыла глаза рукой и отвернулась от чавкающей двери; взвинченный врач-брюзга морщился не то на дым своей сигареты, прилипшей к губе, не то на летящую от болгарки огненно-стальную россыпь. Вокруг суетилась взволнованная женщина, теребившая связку ключей, – хозяйка квартиры. Она вежливо кивнула Лике, та в свою очередь ответила тем же и прошла мимо. С усмешкой глянула на схватку с дверью, но задерживаться и расспрашивать о том, что случилось, не стала – не было ни малейшего желания, хотя вчерашние крики до сих пор стояли в ушах. Лика почти спустилась на следующий этаж, как над ней раздался незнакомый голос:

– Девушка, будьте добры. Вы не сильно торопитесь?

Остановилась, повернулась: на нее смотрел востренькими, прищуренными глазами смазливый участковый. В костлявой фигуре мужчины было что-то от вяленой щуки.

– А в чем, собс-но, дело?

– В качестве понятой нужны… мы щас уже двери вскроем… вы ж соседка, как я помаю, мож слышали… видели чего-нидь странное седня ночью?

Лика посмотрела на золотой циферблат с игольчатыми стрелками – до начала работы оставалось полтора часа. Времени предостаточно, правда, придется отложить поход в налоговую на следующий день – сегодня уже не успеет.

Развернулась и в несколько широких, цокающих каблучком шагов оказалась у дверей. Встала за спиной медсестры.

Черный диск болгарки снова лизнул сталь, погрузившись в закупоренную консервную банку входной двери. Багряные искры насмешливо плюнули в стекляное забрало шлема спасателя и посыпались на его стоптанные пыльные берцы.

Наконец болгарка разрезала шпингалет и пальцы замка. Сталь поддалась, уступила, заскрежетала. Дверь распахнулась. Все стоявшие на площадке вытянули головы, впились глазами в проем; спасатель поднял стекло шлема и рукавом отер пот со лба, а врач потушил сигарету и удивленно приподнял бровь – вместо прихожей перед их взглядами белела задняя стенка шкафа, негостеприимно давшая о себе знать белесой изнанкой древесноволокнистой плиты. Востроносый лейтенант почесал розовое ухо и примял пучок волосков, торчащих из блестящей ушной раковины:

– Опчки… Хорош экземплярчик. Дальше будут рвы с крокодилами, драть Тулюсю… как же меня все эти кашалоты… пропади они пропадом…

Спасатель приложился ботинком к шкафу. Задняя стенка разлетелась, впустив в себя ногу, но сам шкаф не поддался. Пила снова ощерилась – мелкие опилки, лохмотья, древесная пыль. Услышав грохот разгребаемого завала, с нижнего этажа поднялся еще один спасатель с длинным ломом и большим бордовым шрамом на лице. За ним следом скромно вышагивал интеллигентного вида юноша в курсантской форме академии МЧС. Нежный юноша отличался от матерых коллег молочными щечками и задумчивым взглядом голубых, незамутненных еще суровыми буднями глаз.

Спасатель с ломом подошел к двери.

– Ну что… суицидник?

Напарник с пилой пожал плечами:

– На наркошу не похож…

– На кой ему эти баррикады, сука-урод, надо же было настроить… вот сука-урод.

– Ром, давай без комментариев только… Ты либо помоги, либо лифтерам по жопе надавай иди… нам еще, чувствую, разов по пять надо будет подняться сюда по лестнице…

Рома решил помочь. В четыре руки быстро раскидали завал: шкаф и подпиравший его двуспальный диван. В квартире темно. Первыми вошли спасатели, потом участковый и врач с хозяйкой. Лика протиснулась следом: ничего не могла разобрать из-за темноты, потянулась к выключателю. Спасатель перехватил ее руку.

– Девушка, не торопитесь… что вы, как на первое свидание рветесь… Анатолич, ну? Слышь газ? Сука-урод, не чувствую ни ха… Вроде не. У тебя чуйка острее, ну-ка посопи ноздрей, нюхни.

– Не боись, не вонько. Рубай, Ромчик.

Спасатель нажал кнопку, но свет в комнате не загорелся, только в коридоре щелкнула сиротливая лампочка-желток, а комната осталась во мраке – из-за света в прихожей тьма комнаты сгустилась еще плотнее. Спасатели отодвинули мебель в стороны, включили фонари и прошли в комнату. Хозяйка квартиры почти вприпрыжку подалась за ними. Лика, участковый и медсестра с врачом шагнули следом. Курсант продолжал нерешительно обивать порог, все чего-то высматривал и никак не мог заставить себя продвинуться дальше. На всей квартире лежали следы какого-то больного, истерического беспорядка: разломанные в щепки стулья, разбросанная по полу одежда, слетевшие с петель полки, листы бумаги, консервные банки, ворох белья и расколотый, как арбуз, красный плафон люстры, валяющийся в углу комнаты. Все содержимое шкафов свалено в кучу – обувь, тетради, гипсовые головы, коробки, холсты и книги, распахнувшие мертвые крылья переплетов. Окно было заколочено широкой доской. Хозяйка квартиры даже задышала чаще, увидев этот разгром, а чем дальше она проходила, тем интенсивнее охала и хваталась за голову, потом переключилась на мат – сначала обобщенный, несколько сдержанный и чисто риторический, затем на более ядреный с переходом на личность жильца. В конце концов она так разошлась, что Лике начало казаться: найдись сейчас в этих завалах «чудак-сатанист» живым, хозяйка его сама же прикончит, забьет связкой ключей до смерти.

Хозяйка подошла к окну и начала дергать доску, пытаясь сорвать гвозди, чтобы впустить свет и свежий воздух, но доска не поддавалась. Она провела ладонью по лакированной поверхности и оглянулась на присутствующих:

– Это ж столешница моя… распоросятил стол, гнида, в ИКЕЕ брала со скидкой, чтоб ему хребет переломило, мракобесу… ну, где это мурло? Товарищ участковый, тарищ доктор, заберите эту тварь к себе надолго, таких надо подальше от нормального общества держ… – монолог хозяйки оборвался, она поначалу даже замерла, потом задрожала, как будто увидела что-то совсем страшное, так что казалось, сейчас упадет в обморок, – Хосподи, это ж… вот же шушера, он мне все обои ухайдакал, отщепенец, а-а-а, что устроил, засеря, а, нет, вы поглядите только, щегол вшивый, святые отцы, гляньте-ка, гляньте как он мою житницу укокошил… да чтоб я еще хоть раз связалась с этими творческими мудаками… Интелихенция, называется… Нет, вы видали, а?! Да это же даже не хулиганство – это же хеноцид чистейший… Я кончусь с вами, – хозяйка всхлипнула и схватилась за сердце. – Два месяца здесь корячилась, ремонт делала, нет, это ж надо, а… Да что здесь произошло-то хоть, скажите мне, ради всего святого, тварищи?

Спасатель вопросительно глянул на хозяйку квартиры:

– Сколько комнат всего?

– Две, но я с него, как за однушку брала по доброте душевной… Вот туда еще, туда… посмотрите сами, я даже боюсь заходить… вот отпетый-то, вот отпетый попался, щегол… это ж надо, а… не делай людям добра, не получишь зла… ну это же нежить, чистая нежить, тварищ участковый, сажайте его, сажайте его быстрее, если он живой, я вас очень прошу… пес-стервятник, как есть, пес…

Спасатели подались к следующим дверям, Лика не отставала от ядовито-ярких полос спасательной униформы и светящихся на спине букв: опиралась рукой на стену и высоко поднимала ноги – была на каблуках и боялась упасть. Лику обогнал небритый затылок полицейского. В другой комнате свет тоже не загорался: бесплодный, холостой щелчок выключателя – лампочка была сбита, под ногами хрустело стекло. Фонари высвечивали пустые бликующие бутылки, комки бумаги, разбросанные повсюду пробитые молотком холсты, сорванную гардину и расквашенную настольную лампу. В центре комнаты – неподвижная человеческая фигура: полуобнаженный художник лежал на полу рядом с перевернутой кроватью.

Участковый поправил фуражку и оглянулся на врача:

– А вот и клиент наш. Медицина, принимай готовенького…

Врач подошел к художнику и проверил пульс. Приподнял веко и осмотрел зрачок, потом обвел глазами присутствующих:

– Да жмурик он, часа четыре уж как…

Спасатели взялись за окна. Захрустели отрываемые доски. В комнату пробился дневной свет и поток ветра.

Лейтенант подошел к Лике, заглянул в лицо:

– Понятая, скажите, пожалуйста, это он? Это ваш сосед? Хозяйка, вы тоже идите сюда, ваш жилец?

Прикованная взглядом к мертвому телу, Лика вглядывалась в бледные руки, заостренное лицо мертвого художника. Магическое, жуткое и одновременно с тем притягательное зрелище. Подошла ближе. Вытянутые костлявые ноги и острые плечи. Ребра и тазовые кости торчали, натягивая кожу как парусину. Заросшее густой бородой лицо с будто выточенными, заостренными чертами казалось счастливым и умиротворенным.

Лика впервые видела мертвое тело не в гробу, а вот так вот запросто, среди книг и цветочных горшков. У противоположной стены разглядела четыре картины.

По спине и рукам пробежала дрожь. Она не могла оторвать глаз от всей этой сумасбродной, разящей эстетической путаницы. Даже когда Лика все же отвернулась и сделала несколько шагов к двери, она чувствовала присутствие этих картин – в них пульсировала концентрированная энергия, клубок сильнейших эмоций, опалявший зрителя, хотя, судя по лицу участкового лейтенанта и равнодушному зевку медсестры, восхищение Лики больше здесь никто не разделял. Не говоря уже о хозяйке квартиры, продолжавшей перебирать матерные и не очень матерные эпитеты. Женщина изучала мебель, считала порезы и сколы на стенах, покачивала головой, глядя на обгорелый пол и подоконник балкона. Это общее пренебрежение к картинам еще больше возвеличило работы художника в глазах Лики.

На остальные картины, разбросанные по квартире, Лика смотрела с равнодушием, хоть они и были выполнены с той же тщательностью, в них не бурлило подобной стихийной мощи.

– Соседка позвонила под утро, часа в четыре. Ее испугал шум. Вы слышали что-нибудь?

Лика не сразу расслышала вопрос участкового и долго еще не могла оторвать глаз от картин. Когда почувствовала на себе пристальное внимание и уловила неловкость затянувшейся паузы, повернула голову к полицейскому.

– Простите, что? Не расслышала…

Прыщавый лоб придвинулся ближе. Почувствовала запах давно нестиранной потной формы.

– Ночью слышали что-нибудь? Вы же соседка сверху, как я понял?

Лика кивнула и обхватила свои плечи руками. Ей стало холодно и беспокойно:

– Да, конечно, он орал, как резаный… очень испугалась. Потом чуть из окна не выпал. Я как раз на балкон вышла в тот момент, когда он спиной выдавил стекло и почти сорвался на улицу.

Лике показалось, что при этих ее словах участковый встал на носочки, но опустив взгляд на его нечищеные круглые башмаки, увидела, что полицейский опирается на пол всей ступней.

– Вы видели кого-то еще? Может быть, крик другого человека?

– Нет, кричал он один, но что-то бессвязное совсем, по-моему, даже без слов, просто вопль… а видеть, кроме его спины и ног – нет, никого и ничего больше не видела… Он странный был. Как-то застала его за сжиганием у себя на балконе картин. Я тогда не поняла, что именно, а теперь вижу, что он художник… значит, там картины были.

Тут снова о себе дала знать хозяйка:

– На моем балконе, заметьте, девушка! На моем! Этот хлюзденок сжигал картины на моем балконе!!! Он, значит, насвинячил, у него, видите ли, вдохновение, он, видите ли, с богом беседует, а я плати за него теперь, опять космический ремонт делать… – Лика догадалась, что женщина хотела сказать «косметический», но оговорилась. – А я, между прочим, не железная и деньги не печатаю! – неистовая хозяйка продолжала размахивать связкой ключей, как кадилом, присутствие покойного ее ничуть не смущало, кажется, труп разочаровал ее прежде всего тем, что неизвестно, с кого сейчас трясти деньги за ущерб. Вся надежда была на полицию.

Даже равнодушная медсестра поморщилась и одернула хозяйку, кивнув в сторону умершего:

– Ну что вы в, сам-деле, перестаньте поливать грязью покойника… проявите уважение.

Хозяйка не унималась:

– Уважение… я, между прочим, ваша коллега в прошлом, у меня почти что верхнее медицинское образование, и лучше вашего знаю, что такое уважение к покойному…

– Фармацевт?

– Нет, – с некоторой оторопью и презрением к аптекарскому делу скукожилась хозяйка, – я в морге несколько лет полы мыла, так что повидала этих ваших «проявите уважение» на своем веку, дай бох каждому… у нас один санитар был, не поверите, тоже все к уважению призывал, уважительный, черт, был, а один раз девицу молодую привезли, красотка, ничего не скажешь, грудь, ноги от ушей, соски шоколадные… волосы длиннющие, кожа-персик, в общем – будь я мужиком, живую бы такую увидела бы, умерла бы точно… так этот санитар уважительный, чтобы вы думали? Не будь дураком, ночью ей попользовался втихушечку перед самым погребением, взял смазку и попользовался… все одно закапывать, говорит, а я, может, всю жизнь мечтал о такой, ну и пущай, говорит, холодная, горячей водой обмыл и только в путь… да и смазку никто не отменял, у меня, говорит, как живая была, брачная ночь, вроде бы как… девственницей даже, говорит, оказалась… да, бывает, и после смерти лишаются вот невинности, нехитрое же дело, хотя все же редкость, конечно, сейчас молодежь развязная пошла, уж школьницы под куст готовы с первым встречным, если смазливый и одет хоршо, ну, а санитар-то да вот такой вот фрукт попался, ну, его сразу поперли, понятное дело, с работы, до суда чуть не дошло, сука, бывают же экземплярчики, Россия – страна большая, но начальство замяло, не дай бох, родные бы узнали девчушки-то, эхэ, то-то бы бучу подняли, больнице бы всю репутацию напрочь втоптали, подумали бы, у нас все такие, а с меня что взять, я женщина открытая, да и у мужика-то щас вон оно что, даже у живого и то не поднимешь, уж вялые все, спились-скурились, а если мертвый, уж подавно никак не поднять, висит, скукожился, и все тут, хоть загладься, навидалася я тоже, значит, в морге-то, и спортсмены у меня были, Аполлоны как есть, и актер даже один попался – красавчик, как-то помню, санитар напился, и я за него обмывала тело, рассматривала, жалко добро, ни за что ни про что пропадает, внушительно так лежал между ног, как мавзолей прям или стела, только потолще, но чтобы вот так вот на покойника лечь, это ни в жисть, ни в жисть, даже если бы поднялось бы у этого мертвого актера, чего там, это нет уж совсем пресвятая Богородица, знаете ли, Матронушка, не простили бы за такую хуйню, так что не надо, не надо нам про уважение рассказывать, я человек практический, но это все лирика, – женщина повернулась к лейтенанту. – Тварищ участковый, вам надо найти его родных, надо сообщить им об этом несчастье… Я сама даже готова посодействовать. Позвонить, ежели там, встретиться надо… вещи может отдать его… да и по поводу компенсации было бы нелишне тоже узнать, что и как, тварищ милиционер, вы меня слышите?

Участковый проигнорировал вопрос хозяйки. Увидел, что врач начал упаковывать свою сумку, и подошел к нему.

– Ну что, на экспертизу?

Врач достал из нагрудного кармана мятую пачку и подцепив зубами сигарету, прикурил.

– Регистрируй уже, но о подозреваемых можешь забыть. Сейчас наряд ваших приедет, так и скажите все… Сначала, как только увидел, что художник, был уверен – передоз очередного лунатика… поиск музы, утраченное вдохновение. Обычная практика… но нет характерного запаха и никаких следов… Думаю, сердце разорвалось. Не знаю, может, инсульт был, хотя у молодых редко… Вскрытие покажет, в общем, но своя смерть, это без сомнений. Налицо слишком сильное истощение.

Лейтенант кивнул:

– Ладно, можете забирать его… Девушка, погодите…

Полицейский подал Лике планшет с протоколом.

– Распишитесь в графе понятого. Все данные, там выше еще несколько строк заполнить нужно.

Лика оперла планшет на стену и вписала паспортные данные.

– Телефончик еще не забудьте оставить.

«Этого еще не хватало! Такого романтичного мента у меня еще не было – рядом с трупом-то, самое то».

Поймав на себе недоуменный взгляд женщины, полицейский смутился:

– Да нет, вы не поняли, в протоколе имею ввиду, чтобы в случае чего, могли связаться с вами…

– А-а-а…

Лика натянуто улыбнулась и вписала телефон, после чего снова подошла к картинам.

В эту минуту в комнату вошел нерешительный молодой МЧС-ник с курсантскими погонами и молочными щечками. Раздухарившаяся хозяйка, казалось, только сейчас его вдруг разглядела, как будто только что проснулась, разлепив свои жирные веки. Она подбоченилась и с вопросительным вызовом уставилась на интеллигентного юношу:

– Так, господа спасатели, а это что за щекастый хуесос тут нарисовался?

МЧС-ник со шрамом моментально среагировал:

– О Аллах всемогущий… женщина, это не хуесос, это наш стажер – Ванюша Андреевич… Ванюш Андреич, яви нам интеллект и чувство собственного достоинства.

– Гав! Гав!

Хозяйка брезгливо сощурилась:

– А почему он тявкает?

– Это он от нервов, сука-урод. Все-таки первая рабочая смена за стажировку, а уже седьмой человек за эту ночь его щекастым хуесосом зовет… И главное, – тут спасатель Роман возмущенно воздел руку к потолку. – И главное, как сговорились все, вот почему именно щекастый? Предположим, что на хуесоса он действительно очень даже похож, но почему, ради всего святого, почему именно щекастый?

– Гав! Гав! Гав!

Спасатель растрогался и с нежностью посмотрел на взволнованного стажера, как будто вспомнил что-то задушевное, известное о жизни курсанта лишь ему одному.

– Между прочим, очень тяжелой судьбы молодой человек… Да не переживайте, Ванюша Андреевич, скоро пойдем домой, я знаю, что вы тоже возмущены, но что поделаешь, такие у нас условия работы… Идите к ноге, Ванюша Андреич, вот сюда, к ноге, кому говорю…

Щекастый хуесос с курсантскими погонами суетливо подбежал к ноге спасателя, Роман почесал ему за ушком, а затем похлопал по макушке бритой головы.

– А теперь сидеть, Ванюша Андреич, сидеть… место, говорю, сука-урод.

Курсант послушно сел и затеребил хвостом по грязному, липкому полу.

Явление V

Через полгода после рождения сына Лиля вышла из зоны недосягаемости, всплыла на поверхность, как субмарина. Лика организовала для Орловского свидание с ней – назначила подруге встречу в кондитерской, куда пришел актер и ничего не подозревающая молодая похорошевшая мать: подчеркнуто опрятная и здоровая, чуть раздавшаяся хлебной белизной и вызревшая. Когда Арсений увидел ее, почему-то почувствовал на губах тонкое молочное послевкусие. Наткнувшись на Орловского, она вздрогнула, попятилась.

– Да погоди ты, не уходи-ты, Лиля, что ты… я просто хочу немного поговорить… Я же не прошу ничего… расскажи о ребенке, о себе… только это. Пара слов.

Актер резко встал, стол со скрипом отодвинулся в сторону – Лиля вопросительно смотрела, в пол-оборота. Насторожилась, как поднявшая голову антилопа – обернулась на треск сучьев и приготовилась бежать…

На минуту Арсению показалось, что он переигрывает.

Лиля долго и пристально смотрела – выжидательно, с боязнью заглянула в глаза – нащупала там спокойствие и прошла к столику, где Арсений только что сидел.

– Хочешь что-нибудь? Здесь какао и латте вкусный: я уже три чашки выпил, пока тебя ждал.

Равнодушно приподняла брови и пожала плечами.

– В принципе, не откажусь.

– Официант, можно еще два латте… один опять с ликером, а второй просто.

Смазливый парень с зализанными русыми волосами кивнул и пошел к бару. Пахло шарлоткой, вишневым пирогом и кофе.

Арсений с жадностью разглядывал лицо Лили, глаза торопливо перебирали каждую морщинку, коснулись ямочки на подбородке.

– Как бы после четвертой чашки тебе плохо не стало…

– Сегодня меня даже мышьяк с ног не свалит, такая во мне жажда жизни, – улыбнувшись, вскинул руки в стороны. – А вообще я уже полгода хожу, как оглашенный… очень счастлив, что ты родила ребенка… Хоть и не мне… счастлив, что он просто есть, существует…

Поправила русые волосы. Розовые губы дрогнули.

– С одной стороны, мне приятно твое отношение к наш… к моему ребенку, а с другой, я обеспокоена… Зачем ты здесь? Еще и Лику умудрился подговорить, чтобы она меня сюда заманила… Что задумал? У нас семья, и мы счастливы. А если говорить прямо: третий лишний – это же очевидно.

Поджала губы, как захлопнутые двери.

Актер развел руки в стороны:

– Ничего не задумал, просто хотелось больше узнать о ребенке… Несколько слов – что? Разве это много?

«Мы счастливы…», «разве это много?». Господи, неужели Дивиль действительно считает, что эти диалоги годятся? Меня сейчас просто вИривит… вИрвит, блядь, со всей этой слащавой ахинеи…

– Представь себе, носить в голове мысль, что у тебя есть сын, и не видеть его, вообще ничего не знать… Хоть фото покажи.

Лиля, почти не моргая, смотрела на Арсения, пытаясь проникнуть в его мысли:

– Это не твой сын… Зачать – еще не значит быть отцом.

Нет, ну просто еб твою мать… Прям афоризмы уже в ход пошли… Прям ебаный в рот какой-то…

Орловский фыркнул:

– Слушай, давай без избитых истин? В любом случае физиология остается физиологией, наследственность – не пустой звук… Покажи фото, я прошу. Иначе ты бы могла зачать от первого встречного и не парилась бы насчет выбора…

– Мы его еще не снимали… слишком маленький. Некоторые в соцсети выкладывают фото новорожденного… дикость! Я всем запретила его фотографировать пока.

– Суеверна? Боишься, что через фото что-то забрать можно?

– А даже если и так? Почему вот иконы нельзя снимать, совершенно справедливо запрещают в монастырях и соборах фотографировать… фото разрушает энергетику, оно что-то меняет… Ярослав для меня – моя икона, мой монастырь, и я не хочу, чтобы его фотографировали. Пока он такой маленький и хрупкий.

Актер опустил взгляд:

– Пожалуй, ты права…

– Он здоровенький, бойкий, глазки умные… Что я могу сказать? Он самое святое, что у меня есть.

Лиля поджала губу. На лбу выступила плотная вена:

– Еще раз благодарю тебя за него, тысячу раз тебе это скажу…

Орловский взвешивал ее слова, держал в ладонях, как печеную картошку, чувствовал телесное тепло каждого слога, наполненного искренним чувством:

– Знаешь, я так изменился после встречи с тобой… Больше не хочу жить так, как жил до этого.

Ну все, теперь соцреализм пошел… Николаша! Островский! Физкульт-привет от потомков!

Лиля с интересом смотрела ему в глаза:

– А как ты жил?

Арсений отмахнулся:

– Инертно… но дело не в этом, а в том, как сейчас буду…

Слушайте, ну это же обоссаться можно… Не понимаю, как я согласился на эту убогую роль?

Подошел официант и поставил на стол два бокала с латте. Актер снова глянул на Лилю и широко улыбнулся:

– Вчера вернулся к сценарию, который бросил неоконченным много лет назад. Знакомых актеров – тьма. Все бесплатно согласились сниматься, есть пара хороших операторов… Честно говоря, не понимаю, кто мне мешал раньше всем этим воспользоваться… а ты знаешь, мне всегда было тесно в актерстве… актер, как и поэт, должен быть немного глуповат, как пустой сосуд с фактурной мордяшкой, который можно чем хочешь наполнять при необходимости… а я внутренне стал слишком тяжелым для этой профессии… да и режиссерские амбиции давно жгут… В любом случае, решимость у меня появилась только после того, как понял, что у меня есть ребенок, – видя, что Лилю смущают такие формулировки, Арсений сбавил обороты. – Нет, ты не поняла, я не пытаюсь чего-то добиться, речь идет о самом факте отцовства – пусть, пусть Ярослав далеко и мне нельзя его видеть, но главное в том, что я знаю о его существовании. Главное, что он часть моей жизни, растущая сама по себе часть. Меня эта мысль потрясла… Не знаю, как объяснить – меня как будто больше стало.

Лиля обхватила чашку обеими руками.

– Ты пытаешься новоиспеченной матери объяснить, что такое радость родительства?

Арсений постучал пятерней себя по лбу.

– Действительно, что это я? Тебе лучше меня все это известно… Хотя, мне кажется, тут нечто большее, чем просто родительство… а куда вы его хотите отдавать, кстати?

– В смысле куда отдавать? – Лиля все больше умилялась на счастливое простодушие Орловского, в мужественном лице которого так причудливо проскальзывало наивное мальчишество.

– Ну, я имею ввиду, секции спортивные какие-то, я не знаю, художественные школы, курсы.

– Арсений, какие курсы, секции? Ему полгодика!

Лиля засмеялась. Орловский почесал затылок и улыбнулся:

– Да, действительно… что-то я… хорошо, а одежда? Вы ему уже купили все необходимое? Если нет, я бы хотел что-нибудь взять ему и через тебя передать.

Глядя на выражение лица актера, Лиля не смогла сдержаться и снова захохотала.

– Нет, мы его в пальмовые листья заматываем и в лопухи… ну ты чего? Все необходимое уже есть, даже сверх того, еще и надарили пять гардеробов, можно не стирать, каждый день новую одежку на него напяливать, а потом выбрасывать, скоро все эти вещи станут ему маленькими, не успеем даже на него все надеть, наверное. В детдом будем отдавать это все потом.

Арсений усмехнулся, закрыл правой рукой глаза, начал тереть переносицу.

– Действительно, что я несу вообще?

Глядя на его взволнованное умиление и восторженность, Лиля двинула было руку над столом, чтобы взять пальцы Орловского, но резко спохватилась и сделала вид, что тянулась за салфеткой. Актер успел уловить этот сдавленный жест, а главное – разгадал его и то, что салфетка ни при чем.

– Просто тебе непривычна эта роль, в которой ты себя чувствуешь сейчас: стать отцом и не иметь возможности заботиться о ребенке – это очень тяжело… Понимаю. Ты, как мать, которая выносила, родила, и у нее сразу ребенка забрали, так что она даже покормить его не может, а молоко давит, просится к малышу… вот и в тебе такое же молоко, только отцовское…

Арсений достал из кожаного портфеля, лежащего на соседнем стуле, аккуратно упакованные пачки денег и положил на стол. Одна к одной: два тонких столбика, замотанные резинками.

Блядь, Дивиль, ну эта сцена с деньгами – это пиздец как неожиданно все, конечно… ala благородный жест, перерождение героя, духовное, сука, восхождение… ну это же все так в лоб… срань Господня.

– У меня к тебе просьба, Лиля. Забери эти деньги. Вам они сейчас нужны, чтобы поднимать малыша, столько покупать же нужно, а мне эти деньги неприятны. Я люблю Ярослава, хоть и не видел его еще… брать деньги за любимого человека – нет, я еще не такое безнадежное говно, поэтому… забери.

Я охуеть как растроган!

Лиля удивленно смотрела то на него, то на деньги. Ее очень смутил этот жест.

– Перестань… у нас был уговор.

Давай, добавь еще фразу: «Ты не можешь так поступить со мной!» И все, и я кончусь сразу, а потом в рожу Дивилю плюну.

Орловский нахмурился.

– Я думаю, когда Ярослав вырастет, ему будет унизительно узнать, что он зачат за n-ую сумму денег.

– Он ничего не узнает, – все более растерянно.

Ну давай, теперь скажи: «Я клянусь тебе, НЕТ!». И пиздец. Давай-давай, пиздани эту ебучую фразу, и я нахуй уйду со сцены! Все-таки паршиво она играет Лилю…

– Мы знаем, Лиля, и этого достаточно. О сделке знают четыре человека, по меньшей мере, плюс ваши самые близкие родные, сколько их там, этих посвященных… Семь, восемь? Нет, это слишком много поверенных – рано или поздно Ярослав узнает правду, а я не хочу, чтобы он думал, будто его зачали ради денег.

– Нет, я не могу взять их…

Да ты нихуя себе! Взять она не может, горе-то какое! «Нет», «нет», не говори мне «нет»…

Напряжение диалога сорвало в зрительном зале волну аплодисментов. Актеры сделали паузу, переждали. Затем Арсений придвинулся ближе и склонился над самым столом.

– Если ты их не возьмешь, я сделаю с ними что-нибудь… сожгу или подотрусь. В конце концов это мои деньги, и я хочу их подарить Ярославу на день рождения.

Лиля улыбнулась. В глазах загорелось что-то. Немного поколебавшись, сгребла пачки денег и положила их в свою бежевую сумку.

– Спасибо тебе за все.

«Спасибо тебе за все» – гениально, Миша, ты просто бог драматургии!

– Когда позволишь увидеть мальчика?

«До свиданья, наш ласковый Ми-и-и-и-иша-а-а… Возвращайся в свой сказочный лес»…

– Давай обменяемся телефонами… только при условии, что не будешь звонить первым. Никогда, понял?

Арсений кивнул.

«Я клянусь тебе, НЕТ!». «Никогда!» Мамой клянусь, «НИКОГДА».

– Чтобы ты чувствовала себя спокойнее, можешь просто записать мой номер, свой не говорить, а звонить с чужого мобильника.

– Не нужно, я поверю на слово. Просто хочу, чтобы ты понимал – твой звонок может подставить меня.

«Отвечаю тебе, вот бля буду, слово пацана даю».

– Обещаю не звонить первым. В крайнем случае, обращусь к тебе через Лику.

– Да, именно так. Думаю, через пару месяцев я найду возможность показать тебе Ярика. Пусть он окрепнет пока… чтобы слишком не истязать тебя ожиданием, сегодня же обещаю сфотографировать его и выслать в WhatsApp или Telegram.

Арсений взял Лилины руки и поцеловал их. Их лица озарил свет прожектора, который через несколько секунд погас, оставив актеров в темноте.

Интермедия

Молодожены Селивановы сидели на картонной коробке с книгами. Больше сидеть было не на чем. Разве что взобраться на подоконник единственного окна, как это обычно делалось в школьные годы школьных коридоров, но учитывая, что в недавно купленной студии размером со скромный гараж, мебель еще совершенно отсутствовала, подоконник выполнял функцию обеденного стола, кухонных шкафов и гладильной доски, поэтому сесть на него не представлялось никакой возможности – он был заставлен разными кружками, баночками, разноцветными мешочками с сухомятной провизией быстрого приготовления, утюгом и столовыми приборами. Вот и пришлось Селиванову, как главе семейства, уверенной и властной рукой выбрать коробку попрочнее, подвинуть ее к стене и сесть – с тем видом и так хлопнув ладонями по коленям, как обычно принято это делать «на дорожку». Супруга последовала его примеру. Она тоже села, хлопнув по коленям «на дорожку» – на бескрайнюю и незабвенную дорожку ипотечного кредита сроком на 20 лет. Молодожены смотрели на дверной проем, повернувшись спиной к окну, и молчали. Тишина комнатушки гудела колодезной пустошью, а каждое шевеление отдавало вибрирующим и громогласным эхом.

Так они сидели уже несколько часов: только моргали, уставившись в одну точку, и напряженно думали. Они ждали раскладной диван.

В окно заглядывали близстоящие высотки Бутовского района: с претензией на «вид из окна» эти высотки перекрыли не только линию горизонта, а процентов 80 и без того скудного и ущемленного в своих правах подмосковного неба. Наверное, именно поэтому молодожены Селивановы смотрели не в окно, как это делали бы любые нормальные люди, оказавшись в совершенно пустой квартире, а именно на темный и узкий дверной проем, в котором они ждали появление желанных как никогда грузчиков-избавителей. Не будет преувеличением сказать, что оба супруга впервые за свою жизнь осознали, сколь важна и полезна профессия грузчиков: все эти жилистые Вани, Сереги, Тоши, Гриши, Алишеры, Сардоры, Анвары, Рустамчики – такие юркие и такие целеустремленные, в засаленных футболках и мятых кепках, с пачкой Winston в кармане треников или тертых джинс, заляпанных краской; сколь важны эти, подчас ленивые, но все же неутомимые и пьющие люди, которые все-таки нет-нет, а приносят в дома не только запах перегара и потной нестиранной одежды, но и разные предметы быта, мебели и даже роскоши. Евгений Селиванов сидел сейчас, оперевшись на колени, уткнувшись плечом в плечо своей избранницы, и с гордостью вспоминал, что в студенческие годы он тоже успел сделать вклад на этом важном грузоподъемной поприще. В голове даже промелькнула мысль – признаться тем ребятам, которые с минуты на минуту появятся из темноты, выйдут, как гордые небожители из этой толщи бутовских пыли и мрака – признаться в том, что и он в прошлом один из них, тогда они душевно друг другу улыбнутся, обсудят нелегкую долю работяг, изольют душу на предмет самых тяжких заказов и прихвастнут самыми беззаботными денежными удачами на их общем опыте или сладостной, но мимолетной связью с какой-нибудь аппетитной переезжающей вдовой, потом намахнут по рюмашке и расстанутся кровными братьями. Евгений внутренне уже решил сделать именно так, а потом все-таки покривился: поймал себя на мысли, что после панибратства грузчики, скорее всего, начнут наглеть, филонить, расшибать неосторожными движениями углы и стены, в общем, позволять себе разное скотство, а потом и того вовсе начнут засматриваться на его супругу, поэтому в конечном счете Селиванов решил держаться с грузчиками со сдержанным достоинством и с определенной дистанцией. Тем более что грузчики опаздывали на три часа, а это уже ни в какие ворота не лезло: с каждым новым часом ожидания в семействе Селивановых все убавлялось уважения к этой древнейшей профессии, и они уже были близки даже к тому, чтобы не пускать их на порог или хотя бы прибегнуть к легкому членовредительству. Неизвестно до чего бы докатилось развенчание этой трудовой профессии и их представителей, если бы через три часа молодые, вязнущие друг в друге страстные тела, распаляемые близостью партнера, не начали бы все более алчно покушаться друг на друга. Постепенно с коробки Селивановы съехали на пол, подстелив под себя какой-то подвернувшийся под руку плед, кофточка супруги отброшена на подоконник, как и брюки Евгения – прочь-прочь, куда-то туда, к шуршащим пакетикам с едой. Ласкательно-лобзательные движения становились все более жаркими, но Анжелика Селиванова не прекращала свою блокаду: она злилась на супруга – за год отношений тот ни разу не произнес ей слов любви, поэтому в последний месяц Анжелика попросту «не давала», хотя ей и самой давно уже было не в радость все это затеянное воздержание, но она все-таки стояла на своем – позволяла себя раздевать, накручивать соски, мусолить себя и тискать, но не более того. Сейчас Евгений настойчиво бороздил супругу лицом, руками и языком, настолько настойчиво, что даже нижнее дамское белье неловко треснуло, а Анжелика, в конечном счете, начала отступать. Она встала и отошла к подоконнику.

– Ну се-е-е… хватит, Женя, се-е-е… Прекрати, кому говорят! Дай мою блузку.

– Да давай, ну че-ты… да сколько можно уже, ну че ты? Ты посмотри на него…

– Нет, нет и нет… и нечего им тут размахивать… Тоже мне, искуситель, нашелс-и-и… по-моему, я четко дала понять: я хочу услышать, любишь ты меня вообще или нет – разве я многого прошу?

– Я же объяснил тебе, что для меня слово «люблю» слишком много значит… мне нужно время, чтобы сказать его… это очень громкое слово.

– Я не понимаю, если ты сомневаешься в чувствах ко мне, о каком браке вообще могла идти речь? Зачем тогда вот это вот все?

Анжелика развела руки и окинула взглядом пустую комнату с коробками, подоконник с утюгом, столовыми приборами и шуршащими пакетиками – так, как будто под словами «вот это вот все» она подразумевала именно эти вещи.

– Да я не сказал, что сомневаюсь в самих чувствах, просто не хочу трепать их лишними словами…

– Лишними?! По-твоему, слова любви это что-то лишнее?! Нет, ну ты даешь…

Полуголая Анжелика обхватила рукой навязчиво вторгающуюся к ней разгоряченную часть Евгения, стоявшего перед ней со спущенными трусами. Эта часть настойчиво упиралась ей в живот. Супруга нежно обхватила рукой, взяла, как за поводок, и заглянула Евгению в глаза.

– Ну скажи, скажи, что любишь меня… ну скажи…

Рука Анжелики медленно поглаживала, отчего Евгений начинал сопеть.

– Ну вот, опять ты меня шантажируешь… вытя…гиваешь признание любви… – чем быстрее двигала рукой Селиванова, тем медленнее говорил Селиванов. – Нет, нет, не убирай руку. Это так приятно.

– Просто это ведь самое главное, если нет любви, тогда зачем все?…

– Да кто тебе сказал, что не… что нет любви? Я со… совсем про другое же…

– А про что ты? – Анжелика смотрела невинно, но пристально. Широко раскрытыми пытливыми глазами. – Просто скажи.

– Я про дру… про другое. Ну хорошо, я…

Селиванова поняла, что сейчас он скажет самое главное, он замерла и вцепилась взглядом в его лицо: глаза-губы-глаза. Рука крепко сжала разгоряченную часть Евгения.

– Анжелика, я люблю тебя… люблю…

Селиванова закинула голову назад, довольная, счастливая, потом обхватила губами его подбородок, ласково укусила, после чего свободной рукой прижала супруга к себе, а второй – правой – продолжала гладить.

– Ну вот я и сказал.

– Да, сказал. Теперь это навсегда.

– Да… Анжелик, а тебе не кажутся наши отношения слишком приземленными?

– Нет, а почему? Сейчас уже не кажется после твоих слов.

– Просто ради первого секса ты затащила меня в ЗАГС… из-за своих дурацких стереотипов, насчет секса до свадьбы… А теперь, во время моего первого любовного признания, я стою перед тобой со спущенными штанами, и ты натираешь мне член. Все это кажется мне очень приземленным.

– Мои стереотипы не дурацкие, вернее, это не стереотипы, а принципы… Я просто решила для себя лет в семнадцать, что не хочу размениваться направо и налево. И хотела, чтобы у меня был только один мужчина – разве это плохо? Поэтому и сказала тебе сразу, что все будет только после свадьбы.

– Да нет, это прекрасно, прос… просто я не понимаю, почему я должен все это расхлебывать… мы полгода встречались без секса, потом расписались, несколько месяцев пожили человеческой жизнью, и ты опять меня начинаешь морить воздержанием из-за этого дурацкого признания в любви… И вот ты добилась своего опять, конечно, кто бы сомневался…

– Оно не дурацкое. Неужели ты не понимаешь, как это важно? Я же женщина… я очень счастлива, что ты наконец-то сказал мне о своих чувствах. Это было так неожиданно. Я так рада, что ты решился, наконец-то, и сказал, все сказал…

Раздался звонок домофона. Супруги перевели взгляд в прихожую, несколько секунд стояли без движения, осознавая: это приехали грузчики. Затем оба еще некоторое время анализировали то, как смотрятся сейчас со стороны.

– Грузчики приехали, – непонятно зачем сказал муж так, как будто бы они оба не понимали, кто это приехал, и как будто бы сюда – в эту необжитую квартиру полупустого дома на окраине Бутово мог приехать кто-нибудь, кроме них.

Анжелика потянулась за блузкой и бюстгальтером, быстро стала одеваться, а Селиванов, в свою очередь, поднял трусы с колен и схватился за брюки. Он оделся, застегнулся, дождался, когда Анжелика тоже приведет себя в порядок, после чего подошел к двери, снял домофонную трубку и нажал кнопку. Минут через семь грузчики появились с большой коробкой. Как ни в чем не бывало, так, как будто не опоздали на четыре часа, подошли к дверям, и началась рабочая суматоха, из оперы «вира-майне», впрочем, этих слов грузчики не употребляли, но в целом действовали очень возбужденно, стремительно, громко кричали, волновались, пытаясь протиснуться в узкий коридор с громоздкой дурой, похожей на упакованный рояль.

Молодожены Селивановы снова сидели на коробке с книгами, как ни в чем не бывало, так, как будто не мусолили и не терзали только что друг друга в полуголом виде. Грузчики вели себя настолько взбудоражено, что нельзя было подумать, будто эти двое привезли бренную мебель, складывалось впечатление, что они, по меньшей мере, спасают утопающих, а Селивановы были спокойны и непроницаемы. Они смотрели на диван, вернее, еще только на коробку, из которой ждали появления долгожданного дивана, смотрели-смотрели с нетерпеливым смаком, обмениваясь друг с другом обрывками фраз, обсуждая любимые позы, стараясь использовать для этого такие выражения, чтобы грузчики их не поняли, пока те, наконец, не собрали диван и не оставили хозяев в покое.

Селивановы закрыли за ними дверь и весело переглянулись. Они подошли к дивану и сели: с тем видом и так хлопнув ладонями по коленям, как обычно принято это делать «на дорожку». Сначала на диван опустился Евгений. Супруга последовала его примеру. Она тоже села, хлопнув по коленям «на дорожку» – на бескрайнюю и незабвенную дорожку ипотечного кредита сроком на 20 лет.

Действие пятое

Явление I

Московское центральное кольцо

Вагон № 0854

Действующие лица

Первый гопник, Доменико. Решительный и быстрый, 27 лет, широкоплечий, низкорослый, почти квадратный. Внушительная махина с кулаками. Лбом можно колоть орехи, а пальцами – гнуть пятаки. В синем пуховике и красной шапке, сдвинутой на макушку, треники с обвисшими коленями и грязноватыми полосками по бокам (актив, провокатор, зачинщик).

Второй гопник, Манфред. Задумчивый флегматик, 29 лет, высокий и худой. Кожаная куртка, достаточно опрятные зеленые спортивные штаны (пассив, более пригожий, чем первый, вычищенные до блеска остроносые туфли, в руках свернутая в трубку газета, которая выдает пытливость ума и природную любознательность).

Первый полицейский– законник, сержант, невыспавшийся, плаксивый голос, красивая меланхолия в глазах, пыль на погонах, запах изо рта.

Второй полицейский– плохиш, товарищ капитан, любитель взяток, жизнерадостное и сластолюбивое лицо, дышит полной грудью, блестящая бляха, бархатный голос, пуговицы в ряд.

Сизиф, просто Сизиф, 63 года, сутулые плечи, редкие и седые волосы. Отстраненный вид, одышка.

Ванюша, 23 года, выпускник кафедры экологии и природопользования. Сын Сизифа. Здоровый, чуть глуповатый, но цветущий вид.

Света– балаболка, девушка Ванюши, местная дурочка, 21 год.

Теща– поросенок, Ебигелевна (она же Эбигайло Федоровна, она же «толстая сука»).

Лена, дочь тещи-поросенка, жена Сизифа. Внушительная женщина сдобных кормов и сидячего образа жизни. Ленивой походкой и тучностью напоминает кастрированного кота.

Кредиторы, свора пронырливых низкорослых господ, похожих на зондеркоманду, которые пытаются присвоить недвижимость Сизифа, в силу не до конца выплаченной ипотеки и отсутствия живых наследников-правообладателей.

Души умерших, представители загробного мира № 1.

Призрак Ильича.

Архангелы, представители загробного мира № 2.

Машинист поезда.

Уборщица в салатовой манишке.

Нежная девочка в розовой курточке (та, которая с томиком Бориса Виана «Я приду плюнуть на ваши могилы» и с оттопыренным карманом).

Зульфия Петровна, классный руководитель Сизифа.

И многие др.

Семья Сизифа занимается своими обычными делами: теща-поросенок действует на нервы зятю, читает Яхину и пересчитывает деньги,

Лена смотрит в отражение окна, кушает пирожок с картошкой и толстеет. Ванюша щупает за ляжку Свету-балаболку (пока родители не видят), после каждого щипка Света-балаболка дефективно хихикает. Сизиф обреченно смотрит в окно и подводит итог своей жизни, тяжело вздыхает.

В вагон входят два гопника.

Первый гопник Я в тренажерном зале много занимался

И кулакам хочу разрядку дать…

(оглядывается назад)

Манфред, мы, кажется, пришли…

Взгляни, вагон этот свободней – то, что нужно. Я чувствую, здесь нас добыча ждет всенепременно.

Второй гопник

О Доменико, я устал, ну сколько можно по миру скитаться,

Что есть добро?! И что есть зло?!

Ничто не вечно под луной…

Пора бы нам заняться чем-то попристойнее.

Cogito ergo sum[1]. Все это прах и тлен. И суета.

Мы плохо кончим. Vita brevis, ars longa[2].

(размахивает свернутой в трубку газеткой)

Я слишком долго вне морали: и больше так не может

продолжаться.

(догоняет первого гопника, входит в вагон)

Первый гопник

Свое от жизни надо силой брать.

Все делятся на волков и овец: реши, кто ты – и действуй… А я уж выбор сделал. И внемли мне, мой друг: твои сомненья —

слякоть труса.

Здесь этому не место, брат мой.

(указывает пальцем на семейство Сизифа)

Вон, видишь тех лохов, Манфред?

Пора бы с ними разобраться и взять свое. За дело, друг, а промедление подобно смерти!

(второй гопник бросает беглый взгляд на сидящих)

Второй гопник

Но Доменико, они простые горожане,

На первый взгляд, обычная семья.

И нет на них греха перед Всевышним,

Да и пред нами души их чисты…

безнравственное дело ты затеял, чует мое сердце.

Первый гопник

Я все сказал! Сомненья прочь! К оружию, мой друг, Манфред.

А речи для придворных дам оставь.

Пришла пора всем доказать, что ты мужчина…

Подай мне шпагу.

Второй гопник O tempora! O mores[3]!

Первый гопник Ну хватит причитать!

Второй гопник

Dixi et animam salvavi[4].

Ну хорошо, пусть будет так.

Теперь готов я, Доменико. Идем же, брат мой.

И… Alea est jacta[5].

Подгнило что-то в Датском королевстве…

(Гопники идут по вагону, останавливаются между рядом кресел. Сизиф с женой сидят с одной стороны, а Эбигайло, Света-балаболка и Ванюша – с другой. Увидев айфон последней модели в руках Лены, Доменико обращается к супруге Сизифа).

Первый гопник

Сударыня, у вас не будет позвонить? У друга моего инсульт, нам срочно нужен лекарь.

(Среди членов семейства повисло неловкое, несколько напряженное молчание. Ванюша перестал щипать Свету-балаболку за ляжку, а та, в свою очередь, перестала дефективно хихикать. Теща-поросенок нервно хрюкнула).

Лена. А по-моему, у вашего друга вполне себе цветущий вид… Стоит, моргает, даже щеки румяные. И вообще, я не привыкла давать свои личные вещи первому встречному…

(Сизифу, шепотом)

Дорогой, мне кажется, эти обнаглевшие малолетки хотят нас гопануть… Сделай что-нибудь. Заодно Ванюшу поучи себя вести в таких ситуациях, а то он на своей очкастой кафедре природопользования даже постоять за себя не научился, наверное. Нельзя спускать хамства этим гопарям… пора уже приучать молодежь к правилам этикета: раз выебнулся, получи хуй за щеку и медаль во всю жопу, я глубоко убеждена в этом.

(Сизиф резко встает и выходит вперед)

Сизиф. Так, молодежь, что за подходы? А ну-ка, давайте-ка идите, куда шли… у нас здесь не телефонная будка. Оставьте свои разводы для школьников, мы не в электричке, да и я не студент уж лет сорок как – одно нажатие кнопки и вас обоих заметут на раз-два-три… Вы откуда вылезли такие отмороженные?

Второй гопник

Мне кажется, что этот старец прав. Уйдем, мой Доменико!

Средь бела дня подобное затеять… в Москве, на МЦК,

не в электричке где-нибудь у Истры…

Тут камеры кругом, да нас закроют…

года на четыре.

(Первый гопник-актив признал вескость аргументов, поэтому сделал неуверенный шаг дальше по вагону, втайне надеясь найти более легкую добычу. Второй гопник-пассив с облегчением выдохнул, что все обошлось, но Ебигелевна считала, что ей нужно вставить свое слово – она просто не могла промолчать).

Теща– поросенок. Не надо мямлить, зятек, и нечего ментов дергать по пустякам, лучше сразу бей по яйцам этих гондонов! Сначала здорового вырубай, а дрищ сам убежит… да будь я мужиком, я бы показала сейчас этим кочерыжкам! Пора бы уже проучить шантрапу… А то расплодилось выродков – матери-шлюхи нарожали… безобразие, ишь че, повадились ведь на чужие деньги, шмакодявки. Ломать – не строить, шантрапа. Бей их, Сизифушка!

(Ситуация накалялась. Сделав только несколько шагов, гопники резко

остановились, как бы в раздумье)

Второй гопник (пристально посмотрел на своего спутника)

Я думаю, нам следует пролить здесь кровь, мой Доменико.

Пришла пора: задета наша честь и имя наших матерей.

Теперь уж это так нельзя оставить.

Ave, morituri te salutant[6]!

Первый гопник

Ты прав, Манфред, настало время кровной мести… Теперь прислушайся: ты слышишь тишину? Безмолвье пред боем,

Святое, драгоценное мгновение…

Второй гопник Nostra victoria in concordia[7].

(В несколько шагов оба гопника вернулись к Сизифу и стали наносить телесные повреждения средней тяжести. Ванюша заступился за отца, он вскочил и нанес Манфреду несколько повреждений легкой тяжести, но затем удачно прыгнул на высокого Манфреда и повалил его на пол – второй гопник ударился лицом о подлокотник, разбил себе нос и выплюнул два зуба. Увидев кровь Манфреда, Доменико с одного взмаха нокаутировал хрупкого Ванюшу, приложившись кулаком к его нежному лицу. Ванюша упал обратно в кресло, но рванулся снова, попытался пнуть ногой, но Доменико поймал его за ботинок и дернул на себя, так что Ванюша распластался рядом с Манфредом, вскрикнув от сильного растяжения. Взбешенный Сизиф разбил о голову качка бутылку «Жигулевского», которая стояла у соседних кресел, после чего окровавленный Доменико достал из кармана шило и стал последовательно наносить Сизифу колотые повреждения тяжкой степени. Сизиф успел ударить розочкой в шею первому гопнику, но после того, как почувствовал в себе острие шила, которое снова и снова входило в него, пальцы разжались, горлышко от бутылки с дребезгом повалилось к ногам.

Сизифа моментально подкосило, он начал отмахиваться от ударов окровавленными руками и беспомощно оседать. Теща-поросенок и Лена визжали на весь вагон, держась за головы, а Доменико все наносил и наносил колотые повреждения тяжкой степени, которые в конечном счете привели к летальному исходу потерпевшего 63-летнего пожилого мужчины.

В 14:45 по московскому времени, от потери крови и несовместимых с жизнью травм, как установила экспертиза, на станции Владыкино, как указали несколько случайных свидетелей. Личности преступников были установлены следственным комитетом в тот же день: устроившие в поезде резню маньяки, по предположению судебно-психиатрической экспертизы, на момент совершения преступления страдали шизотипическим расстройством, которое ограничивало их способность в полной мере осознавать фактический характер и общественную опасность собственных действий и руководить ими, однако этот факт не исключал их вменяемости).

(тут поезд остановился, раздался шум, новые крики, в проходе появились очертания полицейских: блеск кокард, темно-синие кепи)

Второй гопник (поднимается на ноги, отирает разбитое в кровь лицо)

Мой Доменико, какой-то негодяй успел уж вызвать стражу.

Хватаем сумки, надо делать ноги.

Первый гопник

(выхватывает сумки у тещи-поросенка и у супруги Сизифа)

Готово, мавр сделал свое дело…

Мы можем уходить.

(пока первый гопник разговаривал со вторым, теща-поросенок пустила в ход перцовый баллончик, который, судя по всему, уже заранее успела достать из сумки. Густое жгучее облако схватило лицо Доменико, который отмахивался теперь двумя дамскими сумками)

Мой брат, Манфред, я ослеплен!

(сын Сизифа пришел в себя, воспользовавшись суматохой, достал из кармана тупой перочинный нож и, не вставая с полу, воткнул его по самую рукоять в бедро ослепленного Доменико)

Мой брат, Манфред, я тяжко ранен.

Нет сил моих идти…

Второй гопник

(достает из рукава своей кожанки старый молоток с деревянной ручкой и ударяет по голове Ванюшу, Эбигейль Федоровну, Лену, Свету-балаболку – из-под молотка летят густые, клейкие кляксы крови)

Ванюша (падает)

Теща– поросенок

(падает)

Лена (падает)

Света– балаболка

(падает)

(увидев действия Манфреда, полицейские открыли огонь на поражение. Раздались хлопки пистолетных выстрелов Первого полицейского-законника (прежде чем убивать преступников, сделал предупредительный выстрел в пол) и Второго полицейского– плохиша (прежде чем делать предупредительный выстрел, убил преступников, после чего выстрелил в потолок))

Первый гопник

(падает)

Второй гопник

(падает)

(все падают)

Ванюша (умирает)

Теща– поросенок

(умирает)

Лена (умирает)

Света– балаболка

(умирает)

Сизиф (умирает)

Первый гопник

(умирает)

Второй гопник (умирает) (все умирают)

(Машинист поезда отравился)

(Уборщица в салатовой манишке выпрыгнула на ходу

и покончила с собой)

В эту минуту появляется невинная девочка в розовой курточке. В одной руке она держит томик Бориса Виана «Я приду плюнуть на ваши могилы», в другой – увесистый тесак из дамасской стали. Нежная девочка не спеша подходит к двум полицейским: сначала отрезает голову второму полицейскому– плохишу, а затем первому полицейскому– законнику. После того, как головы откатываются в сторону, невинная девочка с загадочной улыбкой распарывает форму мужчин, затем опаляет зажигалкой волосатые животы и начинает потрошить усердные правоохранительные тела, выкладывая кишки и внутренние органы министерства внутренних дел аккуратным кружком. Время от времени нежная девочка отирает с лобика капельки пота. Когда она завершает свою процедуру, то отирает тесак об сиреневые колготочки, засовывает тесак обратно в карман и уходит.

Сизиф лежал между кресел, зажимая руками окровавленный живот, сплевывал горячую и клейкую мокроту, смотрел в ребристый потолок на две пыльных лампы рядом с жидкокристаллическим экраном, сквозь липкие кровоподтеки через уголок окна на лазурные проблески закопченного городом неба, уместившиеся в этот стиснутый вагоном оконный край, он смотрел в окружающий мир, как через щель в заборе, как сквозь перепончатые грязные пальцы – чувствовал себя скованным в клетке, уложенным в микроволновой печи – стало душно и тошно, было так мучительно тесно, так обезвожено (обезбожено?), что Сизифу казалось: умираю сейчас не от потери крови, не от колотых ран, а потому что, потому что…

Кровь все обильнее шла горлом, пробитыми венами, Сизиф почувствовал сильный холод, затем начал захлебываться…

И тьма объяла его.

(После этого приходят кредиторы, которые начинают злорадствовать и глумиться над телами погибших. Далее появляется Призрак Ильича)

Призрак Ильича (расхаживает среди покойников, перешагивает через мертвые головы и возбужденно размахивает руками, увлеченный собственной речью). Товагх’ищи, а в чем, собственно, состоит эта классовая богх’ьба?! Это цагх’я свегх’гнуть, капиталистов свегх’гнуть, уничтожить класс капиталистов… (встал в лужу крови, аккуратненько вытер башмаки носовым платочком, затем сложил платочек чистой стороной к себе и ласково отер лоб под кепочкой.)…Всеобщая вегх’а в гх’еволюцию, товагх’ищи, есть уже начало гх’еволюции! Единство этой действительно гх’еволюционной богх’ьбы угнетенного класса за создание гх’ая на земле важнее для нас, товагх’ищи, чем единство мнений пролетагх’иев о гх’ае на небе…

(Закончив свою речь, призрак Ильича отправился в первый вагон и занял пульт управления: все это время после недавнего отравления машиниста поезд ехал вслепую, с пустой кабиной – грохочущей, неуправляемой болванкой на колесах, от которой неизвестно чего ждать, поэтому, когда теперь из окна машиниста высунулся флагшток с красным знаменем и лысая голова в кепке, пассажиры успокоились, почувствовав некоторую историческую определенность. Разыгравшийся было Ильич хотел даже подудеть, но не нашел ручки. Немного расстроился, но управление составом требовало большой внимательности, поэтому пришлось сосредоточиться, внимательно прищурить глаза на разноцветные кнопочки и цифровые табло, а через это сразу же забылись все обиды-разочарования… Не успел Сизиф оглянуться, как по вагонам уже шныряли какие-то хамы в буденовках, били морды запуганных пассажиров, шарили по карманам и плевали в паспорта. Сизифа не тронули, видимо, приняли за пролетария (давал о себе знать непрезентабельный вид: исколотое шилом брюхо и грудь, засохшая на рубахе кровища выдавали человека с социального дна), поэтому к Сизифу отнеслись с симпатией, так разве только для острастки прикладом в зубы саданули разок, да щелбан поставили, и то больше для революционной профилактики скорее, чем со злобы.

Сизиф смотрел в окно: беспросветная тьма, ни единого контура. Подумалось даже, что, наверное, поезд провалился в черную дыру. В любом случае, было в этой тьме нечто космически-необъятное, несокрушимое. Однако постепенно мрак начал слоиться и распадаться: за стеклом пролетали какие-то смутные образы – Сизиф видел руины городов, пепелища, разбитые в труху мегаполисы, похожие на затонувшую Атлантиду, но вот, наконец, появились обитаемые поселения, электрический свет в окнах, приземистые дома, затем выдвинулись из-за горизонта и высотки, мосты, водонапорные башни, столбы электропередач со скрипучими, обвислыми, как бельевые веревки проводами. Какой-то пьяный вахтер с заспанной и небритой физиономией вышел из своей железнодорожной сторожки с ведром параши и выплеснул его в сторону поезда. Состав двигался быстро, поэтому Сизиф успел увидеть только движение вахтера и то, как из ведра вылетала темная гуща – то, как параша плюхнулась оземь, он уже не видел.

По вагонам засновала какая-то интеллигентная и до ужаса общительная шобла: хорошо одетые мужчины с тщательно причесанными волосами вышагивали между кресел и с видом опытных гидов указывали руками на окна – по обе стороны движения. Умилительные выражения их лиц и восторженные нотки в голосе выдавали неподдельную любовь к своей работе и тому краю, в который прибывал поезд. Большинство людей из этой шоблы Сизиф не знал, разве только троих, кажется, они были писателями: первый Алешка-беспризорник, по кличке «толстяшка», второй – Мишка Лохов, злые языки прозвали его «атаман-заячья губа», а третий – Алексей Максимович Сладкий, которого называли исключительно по имени отчеству.

Первый носил круглые очочки и дорогой пиджачишко, часто шмыгал носом, как после кокаина. Алешка-беспризорник вещал пассажирам с приторным видом, но настолько вдохновенно и пронзительно, что многие слушатели даже плакали. Мишка Лохов говорил сдержаннее, но с присвистом, одной рукой лихо покручивал залихватский ус, а другой – держался за портупею. Время от времени «атаман-заячья губа» бойко стучал каблуком сапога об пол, делал выпад в присядку и кричал «Эх-раз, два, три, калина, черня-а-авая девчина…» – от неожиданности многие пассажиры даже вздрагивали. Алексей Максимович Сладкий баснословно походил на Сталина (разве что курил меньше, да и морщины на лбу от интенсивных дум были погуще, а в целом тот же лисий, бывалый разрез глаз тертого сукина сына, те же шальные ницшеанские усы, форма лица и головы).

Алексей Максимович Сладкий. Вот здесь у нас «обрабатывается человеческое сырье» и строится пирамида, то есть Беламоро-Балтийский канал… а вот справа, если присмотреться, можно увидеть Соловецкий монастырь особого назначения, то есть лагерь, я хотел сказать… а там…

Алешка– беспризорник. А там вот, за колючей проволокой, наша новая ГЭС… да нет, не за той колючей проволокой, а за другой… да, правее чуток, вот где каменоломня, видите, и несколько доходяг с тележками? Вот от нее и вправо… да нет же, как можно, это пионерского лагеря проволока, разве не видно, что она в белый цвет покрашена… да еще правее, самая крайняя, видите? Ну, рядом с пыточной которая. Да, да, да, вот, она самая – вот за этой колючей проволокой у нас ГЭС…

Мишка Лохов. А вот тут у нас клумбы, да, а дальше там бесплатное образование: а вот, прямо посмотрите, да, где воронок проехал, ага, между крематорием и аллеей роз красивое здание, видите? Ну, где мужик какой-то отрезанную голову несет, видите, там здание за ним с ромашками на окнах? Да, вот там бесплатное образование у нас… и клумбы опять же. Вообще, как вы можете заметить, цветов у нас очень много.

(Следом за интеллигентной шоблой шла экскурсионная группа. Учительница Зульфия Петровна в чеховском пенсне вела за собой отряд пионеров. Вереница школьников с красными галстучками шли дружной цепочкой, держась за руки. Перед их носом мелькала длинная деревянная указка).

Зульфия Петровна (вращая головой, как башней от танка, то есть на уверенные 360, тщательно смазанных машинным маслом градусов). Дорогие ребята, только не толкайтесь, встаньте так, чтобы всем было видно… Васенька, да перестань же, в конце-то концов, дергать Ануфриеву за придатки… а теперь посмотрите, пожалуйста, налево: в углу композиции вы можете наблюдать, как благородный Сизиф пытается перехитрить злонравного Танатоса, он истово жаждет восторжествовать над тленностью человеческой природы и обрести через это всеобщее бессмертие… эти проблески света на картине можно рассматривать, как метафору преодоления метафизической скованности индивидуума-обывателя… а теперь, пожалуйста, мальчики и девочки, дружно поверните свое ебало направо: в другом углу картины вы увидите тлен и сумрак, обезвоженную пустотность и небытие. Этот контраст особенно сильно подчеркивает всю метафизическую шаткость положения Сизифа, который духом хоть и рожден вне смерти, но все же терпит крах через свою тяготеющую ко греху природу… и именно через это герой утрачивает божественную первозданность… его же собственная греховность вдребезги расхуячивает возвышенность вселенской предопределенности конкретно этого духовного замысла…

Архангелы

(шепчут за окном)

усталые пальцы хватаются за воздух как за твердь подбо-

родка

призрачные полупрозрачия

косматая варит свою густую похлебку

ржавый раструб косноязычия

рожденные в вишневом сиропе брызги длинных междометий-

заклятий

отсеченная плеть пуповины сиплыми скоморохами пятится

на попятный

взогретые недра скрытых за копотью истин

в фиолетовом облаке небесных рытвин

и смоквы обезвоженной сущностью безводятся на беззвездье ясность тусклого стекла режет запястья с трубчатыми венами в профиль пружина чеканной оторопи и воспаленных сухожилий печати гортань зобатого султана-маразматика ушная раковина преисподней опухоль и прелый дух земельной утробы плющится шипит громыхает распавшийся на молекулы костяк безжизненности брюхатится в трясине раскрепощенной расплаты полиэтиленовые струпья голубой дрожащей сцепки двухаршинные ореолы рукопожатий перекрестья расщелин вера ты все напутал распятие на распутье рассеченной бровью кровавится кончик пальца заплатанный сечь-картечь суглинистых проклятий озарение сплетения и вековые шрамы в колокольном трепете набатном пропитанные ядом щели-выщерблены разорванный свиток перипетий переплетий на глубине ладони и в глазном яблоке отметки сучьи бычьи желтое междуречье и зыбкая глина заклятий чешет за гривой у конюха нечисть

Явление II

Московское центральное кольцо

Вагон №…

(Обволакивающая беспросветность за окном – распахнутая мгла. Навязчивый скрип, вагон покачивается и вздрагивает, чуть потрескивает, как стиснутый в давилке орех, скользит сморщенным обмылком. Колеса продолжают постукивать о рельсовые стыки, хотя Сизиф снова не видит за окном ни неба, ни земли – ни единого контура. Один только мрак. Люминесцентная лампа над головой брызжет дребезжащим электричеством, хрипит, вымучивает, плюется шизофреническим светом. Сизиф и какой-то незнакомый мужчина сидят на соседних креслах).

Незнакомец. Уважаемый, (внимательно оглядывая Сизифа), а вы почему весь в дырдочку? Это кто вас так любезно укокошил?

Сизиф. Так… (отмахивается.) Прохожий один… шилом поцарапал. Не берите в голову, пустяки.

Н е з н а ко м е ц. Ясно, ну, дело-то житейское, конечно.

Да свадьбы, как говорится… Хе-хе (покашлял в кулачок.) Я вот вообще последние десять лет жизни овощем в кровати пролежал, с ума совсем спятил, срал под себя, а это, знаете ли, неприятно…

Сизиф. Да, это определенно неприятно…

Незнакомец. Зато щас хоть бы хны. По мне вот, например, видно, что я перед смертью под себя ходил? Подумали бы, не скажи я сам?

Сизиф. Нет, никогда бы не подумал, у вас очень даже интеллигентный вид. Опрятный такой. И запаха нет совсем.

Незнакомец. Ну вот видите… а я целых десять лет ни «бе», ни «ме», только лежал, глаза в кучу, слюна на бок, простынь в говне, если мать с сестрами не поспевали… В общем, ужас, да и только. Не квартира, а кишлак, словом.

Сизиф. А что с вами случилось?

Незнакомец. Может на «ты» уже перейдем? (не дождавшись согласия Сизифа, переходит в одностороннем порядке.) Вот, представь себе, выхожу я, значит, из своего дома, шагаю преспокойненько по виа Карло-Альберто, понимашь, не трогаю никого, январь, небо ясное, а тут вдруг бац! (незнакомец смачно шлепнул себя по коленке – этот залихватский шлепок по колену напомнил какого-то очень неприятного человека, но Сизиф не мог вспомнить: кого именно.) Смотрю, извозчик лошадь лупит, лицо краснющее, черт пьяный… как с цепи сорвался, бешанай.

Сизиф. Ну, а тебе-то дело какое? Ну и пес с ней с лошадью, чего ты?

Незнакомец. Так жалко стало… Истязает бедолагу кнутом… и по бокам, и по глазам, знашь – ни дать ни взять, как у Достоевского… я в ту минуту так и подумал сначала, ну в точности ведь, думаю, как у Достоевского картина… а потом уже не до Федора Михайловича, смотрю на это все, сначала с безразличием, так, между прочим, а потом как кольнет, как сожмется все внутри… я даже вскрикнул, за голову схватился и зарыдал на всю улицу… До сих пор не по себе становится, как вспомню…

Сизиф. Так, а чего ты не помог-то?

Незнакомец. Да в смысле, не помог? Я подбежал и обнял ее, чтобы больше не бил…

Сизиф. Ну а чего с ума-то спятил потом? Все правильно вроде бы сделал. Зря обосрался потом.

Незнакомец. Так я уж не мальчик был тогда по годочкам, жизнь почти прожита, пятый десяток разменял, почитай, а я ведь только и делал, что распинался: сострадание, мол – ни в кукиш вообще, навроде мошонки… За проявление слабости… Всему миру и вещал об этом, заладил кукушкой… а в ту минуту понял: ну, думаю, дело дрянь, батенька… никакая вовсе это и не слабость, а может быть, лучшее, на что я… а главное, винить-то некого: тоска. Все-таки дрянная штука – жизнь, скажу я тебе, мой русский друг…

Сизиф. Ну да, я бы тоже после такого под себя срать начал… В любом случае, нервный ты мужик… Эмоциональный. Сектант что ль?

Незнакомец. Нет, философ.

Сизиф. Как зовут-то?

Незнакомец. Фридрих.

Сизиф. Меня Сизиф. Так ты немец, что ли?

Незнакомец. Ну да.

Сизиф. Никогда бы не подумал.

Незнакомец. Почему?

Сизиф. Выговор у тебя какой-то вологодский.

Незнакомец. Ну знаешь, у тебя рожа тоже на русака не тянет, да и имечко под стать…

Сизиф. Да, есть такое… Бывают в жизни странности, ничего не скажешь.

Незнакомец. Вот и я о том…

(Сизиф повернулся к окну, посмотрел в надежде, что пейзаж изменился, но сумеречная пелена стояла все тем же беспросветным занавесом. Разве что сейчас мимо поезда еще пролетали искаженные от ужаса призрачные лица, раскрытые рты, пустые глазницы, немые и сдавленные крики – Сизиф пытался понять, где он находится).

Сизиф. Ты не в курсе, что проезжаем? Судя по видам из окна, вроде в Люберцах… Странно, раньше МЦК там не проходило, только через «Угрешскую», если…

(Незнакомец не ответил)

Сизиф. Ты сам-то куда двигаешь вообще?

(Незнакомец промолчал)

Сизиф. За рулем, по-моему, псих какой-то сидит… странно едем, больно уж быстро все мелькает за окном, разогнался, придурок… а может, нажрался просто машинист, скотина… без остановок вообще летит, сатаноид…

Незнакомец (посмотрел на Сизифа, то ли понял, что от любознательного попутчика не отделаться молчанием, то ли посчитал последний вопрос более существенным). За рулем кто? Да пес его знает, кто на этот раз. Саша Македонский, Ахемениды или фюрер какой-нибудь… Может, фараон. А тебе не все равно вообще, ты чего такой взволнованный?

(Сначала, услышав странный ответ попутчика, Сизиф насторожился, но потом понял, что это у немцев такое специфическое чувство юмора и успокоился).

Сизиф. Да в принципе, безразлично, да. Как говорил мой дедушка: лишь бы початок стоял, а там все разлюли малина… Он у меня был не промах: мясником работал, к нему даже из соседних деревень приходили, чтобы посмотреть, как он мороженую говядину стоячим хуем рубит… Сильный он был мужик, что и говорить. Не чета молодому поколению – наши предки совсем другой закваски люди, более жизнеспособные… на земле прочнее стояли, чем мы.

Незнакомец. Вот и я думаю… правильный у тебя был дедушка…

(Сизифа на секунду смутило то, что он так легко вспомнил цитату своего деда, но совсем не помнил ни его имени, ни лица. Снова покосился в окно, боязливо посмотрел на отсутствующее небо, на пролетающие мимо мертвые личины с раскрытыми ртами. Мрак и ужас, зубовный скрежет).

Сизиф. Да, погодка что-то с утра не заладилась, туманности какие-то нехорошие… В Люберцах постоянно так (Пауза.) Послушай, Фридрих, а что там за шум в соседнем вагоне? Режут, что ли, кого?

Незнакомец. Там за власть борются.

Сизиф. Кто?

Незнакомец. Ой, да все не уймутся никак черти: якобинцы, социалисты, правые-левые, революционеры, партии всякие, да мало ли кто – за место машиниста вечный махач… один с ложкой – семеро с мандовошкой, а бывает наоборот: в любом случае потом к власти приходят и – туши свет, еще хуже становится, чем было… ферштейн, голуба? Я понятно вообще излагаю?

(Сизиф кивнул, этот нелепый разговор начинал все больше обескураживать, поэтому даже уничижительно-фамильярная «голуба» его совсем не смутила, но вот специфическое немецкое чувство юмора начало откровенно раздражать. «Какие еще нахрен якобинцы, что он несет? Я ни разу в жизни не встречал в Люберцах никаких якобинцев». Сизиф оглянулся в конец вагона, посмотрел на соседние кресла, увидел множество людей со стертыми лицами: сидят прямо, не шевелятся, не дышат – белые пятна и рассеянные контуры, похожие на медуз. В этом смысле Фридрих отличался от других пассажиров: его очертания время от времени становились то эфемерными и неуловимыми, то отчетливой плотью-мякотью, прочным остовом утверждались, крепли прямо на глазах. Разглядев других пассажиров, похожих то ли на манекены, то ли на каких-то убогих сукиных детей, с которыми едва ли можно обмолвиться парой слов, Сизиф понял, что ему вполне повезло с попутчиком, поэтому грех жаловаться).

Сизиф. Слушай, Фридрих, а что в противоположной стороне за звуки? Там, по-моему, кому-то очень хорошо, такие охи-ахи заманчивые… и хохот – жутковатый, но зато отчаянный такой, бойкий.

Незнакомец. Там бордель, рынок, магазинчики всякие… ala вагон-ресторан, только побольше… сам понимаешь, в общем. Дедушке бы твоему понравилось.

Сизиф. Да я и сам бы оценил… хорошее дело… а чего мы здесь сидим, как бедные родственники? Ты все о своей лошади, что ли, думаешь или за простыни паришься? Слушай, может, ну его, махнем давай в соседний и по стакашку?

Незнакомец (Фридрих засмеялся – неприятным, каким-то скрипучим смехом: такой звук издают плохо смазанные велосипедные педали). Смышленый ты парень… Если бы можно было между вагонами ходить, стал бы я тут с тобой и дырдочками твоими сидеть… Но ты попробуй, дерзай. Встань хотя бы просто, посмотрю на тебя, умника.

(Сизиф попытался встать, и действительно ноги были как парализованные. Только сейчас поймал себя на том, что все это время не чувствовал их – мог только вертеться да смотреть по сторонам).

Сизиф. Да, ты прав, не получается. Я что, типа в чистилище каком-то? (Сизиф говорил с иронией, по интонации и поведению Фридриха он понял, что его немецкий друг – сумасшедший – сомнений на этот счет уже не осталось, он тяжко болен, причем наглухо. Сизиф убедился: этот немецкий шизофреник думает, что поезд движется где-то в посмертных пространствах, а Сизиф знал по опыту, что тяжелобольных, особенно больных с психическими отклонениями лучше не злить, не перечить и вообще нужно быть душкой, а то воткнут в кадык какую-нибудь одноразовую вилку и поминай как звали. Поэтому, собственно, и решил немного подыграть Фридриху. Тот же факт, что встать действительно не удавалось, Сизиф списал на усталость). Чудно… Надо было всю жизнь по шлюхам мотаться, сейчас бы ехал, как белый человек, со всеми удобствами в соседнем вагоне… ну что за говнище? Итак, жизнь – не жизнь была, теперь еще здесь… везде одно сплошное жлобство…

(Когда Сизиф закончил фразу, ему в голову пришла неприятная, но очень навязчивая мысль: «Вот суки, понаедут из своей Германии шизофреники какие-то, потом разыгрывай тут перед ними волынку… так и сам свихнусь с этим дебилом. Кто у нас вообще на таможне стоит?

Нашли, кого пускать в страну… Безобразие, везде одна сплошная халатность и пренебрежение к своим служебным обязанностям…»)

Незнакомец. Ну-ну, посмотрел бы я на тебя лет через пятьсот потом… Ты при жизни-то пробовал покобелиться с полгодика? После двадцатой-тридцатой уже тошнит от этого мяса, а тут каждый день… ну его к лешему, знаешь…

Сизиф. Но все равно как-то скучновато у нас тут с тобой. Олухи какие-то сидят замороженные, белесые головы, не шевелятся даже… за окном Люберцы, и все не проедем никак, одним словом: как на кладбище.

Незнакомец. Да, невесело у нас тут, сам знаю… но я давно здесь, так что попривык.

(Тут из соседнего вагона появилась фигура: спокойное, красивое и чистое лицо. Сложенные перед собой руки. Человек остановился между рядами и что-то начал говорить тем, кто ближе всего сидел, но неподвижные головы почти не реагировали на говорившего – белели во вздрагивающем и сиплом люминесцентном свете, отбрасывали рассеянные тени).

Сизиф. А это кто такой шляется? Почему это ему можно вот по вагонам шастать, а я как буек тут торчать должен?

Незнакомец. Ему можно.

Сизиф. А что он там надрывается? Я не слышу вообще, чего он плетет…

Незнакомец. Восьмеричный путь, Четыре Благородные истины… (увидев бездыханную перенапряженность в глазах Сизифа, почти вздувшихся от мыслительного усилия при упоминании этих пяти слов, Фридрих стал говорить чуть проще). Блин, короче, предлагает сойти на одной из станций… ну, чтобы прекратить это бесконечное коловращение, теперь ферштейн?

Сизиф. А куда сойти-то? Ты видел эти рожи ср-р-рашнючие за окном? Ага, держи карман шире… Еще я в Люберцах не выходил на ночь глядя. Ищи дураков! Ты в России человек новый, у вас в Берлине, может, и не принято душегубство по ночам, но у нас в стране есть такие места, где, как бы это выразиться-то помягче…

Незнакомец (не дал закончить Сизифу, перебил – иногда казалось, что Фридрих либо не слушает Сизифа, либо ему просто безразлично, что бы тот в свою очередь ни нес, поэтому Фридрих если и говорил, то больше как будто, для себя, чем для собеседника – наверное, просто, чтобы рассеять скуку). Я не знаю, это выше моего понимания… Куда-то туда, подальше от этой головомойки… лично меня достало уже мотаться по кругу, как проститутка, но я уже не могу сойти, потому что давно умер… и самое горькое, что осталось после меня одно только заблуждение… я всей своей судьбой как указатель у дороги встал – указатель в сторону, в которой нет ничего, кроме смерти.

(Сизиф поморщился при упоминании о смерти: без сомнения, постепенно он стал привыкать к чудачествам немца, тем более, попутчик сам недвусмысленно дал понять, что является не только сумасшедшим, но еще и засранцем, а самокритика – это всегда хорошо, однако слово «смерть» все равно неприятно кольнуло, да и дырочки от шила уже давно перестали чесаться, что ничего хорошего не сулило).

Сизиф. Ой, и не говори, не то слово: меня тоже достало… раньше-то у меня хоть виды были нормальные из окна, а теперь какая-то потусторонняя белиберда… И главное, не меняется же ни хрена… А что, еще варианты какие-то есть?

Незнакомец. Да, можно просто не попадать сюда… Вообще все эти растворившиеся медузы, которые с нами сидят – они еще не умерли, поэтому он и говорит с ними… отсюда и размытость их…

Сизиф. А, так вот почему ты такой отчетливый? Я даже усы твои вижу и веснушки.

Незнакомец. Говорю же, лошадь увидел, что бьют, и почувствовал…

Сизиф. На большее, значит, не хватило? А чего ты там про указатель-то плел? Что имел в виду?

Незнакомец. Нихт. Только чья бы корова мычала… а про указатель… меня с Гитлером связывают постоянно просто, хотя я десять раз этого психопата на головке своей вертел – упираться он мне никуда не упирается, я совсем не то имел в виду в своей философии, но вот поди ж ты… похожая ситуация с религиозными фанатиками, которые все с ног на голову часто ставят и идут вразрез с основами собственных религий… отсюда такая вполне себе разумная реакция Лютера на католический беспредел, на индульгенции, крестовые походы, инквизиции и прочую муру… отсюда и вполне себе резонная критика энциклопедистов: хотя тут сложный момент, ведь критиковать конфессиональную форму и подвергать сомнению факт существования Бога – не одно и тоже… в этом смысле Вольтер, например, и Руссо не являются атеистами в полном смысле слова.

(Тут через вагон, где сидел Сизиф с Фридрихом, в сторону машиниста прошагал Наполеон Бонапарт в белых педерастических лосинах. Похожий на потолстевшую балерину, он лихо вышагивал, прижимая к бедру длинную саблю в ножнах, чтобы она не ударяла по взмокшей от напряжения заднице. Время от времени поправлял двууголку на голове: весь холеный, свежевыбритый, в парадном мундире с молочно-белым, как у пингвина, брюшком, и с высоким бордовым воротничком темно-зеленого мундира. Он целеустремленно смотрел только вперед. Когда проходил мимо, чуть было не поскользнулся на бараньем говне, но удержался. От резкого движения сабля шмякнула по ягодицам, а катышки животноводческого дерьма обляпали белоснежные лосины. Сизиф молча проводил глазами идущего).

Сизиф. Мальчик чей-то потерялся. Толстенький. Маму, наверное, ищет… На чем мы там с тобой остановились?

Незнакомец. Я уже не помню… а-а, про выход на станции.

Сизиф. Так ведь где попало тоже не выйдешь…

Незнакомец. Да дело не только в этом. Просто взять и выйти, оборвать цепочку перерождений, как этот Будда тут всем советует – этого недостаточно… Обеззаразить жизнь, избавить от своей лепты и присутствия этот тысячелетний клубень из человеческой ярости и шума, алчности – это прекрасно, конечно… оздоровляет мир и историю, и все-такое прочее, но человек способен на большее… На худой конец, всю сексуальную и первобытную энергию, самую тяжелую, то есть телесную, провоцирующую зависть, жажду власти и превосходства можно замкнуть в своем «Я», в любимом деле или в семье, в какой-то мало-мальской сдержанности интеллигентного и, что самое главное, доброго человека… А вместе с тем и все инертные, животные связи с окружающими… И совсем не обязательно нирванить себя до изнеможения. Я уже не говорю про то, чтобы направить всю свою энергию на любовь к людям – это же бездонная чаша, туда сколько ни положи, все мало будет, но каждая капля – на вес золота.

А в буддизме нет места ни для любви, ни для милосердия – ты, например, Сутта-нипату читал? Дхаммападу? То-то…

Сизиф. (Большую часть времени, пока говорил Фридрих, Сизиф обеими руками ковырял дырдочки от шила). А как тогда? В чем вообще разница между этим выходом и, скажем, христианским?

Незнакомец. (Постепенно начал переходить на сухую повествовательную интонацию, чуть закатил глаза, как будто начал повторять строки, записанные у него где-то в памяти). Ты знаешь, голуба, вообще срединный путь на уровне своих основ пересекается с основами христианскими – буддистское истинное воззрение, например, или намерение… сосредоточение, допустим… памятование и все такое прочее: хоть и не проговариваются Христом и апостолами, не выделяются в отдельные категории, но они подразумеваются или напрямую вытекают из Нового Завета, да даже в патристике или у схоластов возьми тоже…

Сизиф. Э-э-э… Ты знаешь, стыдно признаться, но я после свадьбы вообще мало читать стал – бытовуха, рутина, сам понимаешь, тем более график у меня – пятидневка, гиблая вещь, скажу я тебе… после работы и магазинов уже сил не остается ни на что, какие уж там книги… доползешь вечером до продуктового, пожрать чего купишь и на том спасибо… а в выходные, пока выспишься и в себя придешь, уже полдня корова языком слизала… так что… но в целом я примерно уловил твою мысль…

Незнакомец. Ты всех уже при жизни заебал со своей трахнутой пятидневкой, теперь мне еще уши с ней решил прокоптить… завязывай давай, голуба… ферштейн? И не надоест же тебе эта твоя отговорочка, ну сколько можно за график свой держаться и оправдание в нем искать? Тебя палками никто при жизни не загонял на нелюбимую работу, к нелюбимой жене, к серой и мещанской жизни человека, который не реализовал свой духовный и творческий потенциал… Ты же по замыслу Господа был бунтарь, титан – тебе неспроста такое имя дано… ты же, по легенде, перехитрил Танатос, подарив людям бессмертие… ну а что на деле получилось? Не жизнь, а дерьмо.

Сизиф. (задумался: «Вот сукин сын, откуда он знает столько подробностей о моей жизни? Какой подозрительный пассажир… Нет, он точно не псих. Может быть, даже и не засранец, а просто прикинулся говномесом, чтобы в доверие втереться… Вот школота, а… и че делает, че делает, сучий хвост. Шпионаж сплошной кругом… Ну что за страна? Кругом одни сексоты. Надо с ним ухо востро держать»). Да это не отговорки, я так просо…

Незнакомец. Ага, просо, просо: ячмень еще скажи…

Сизиф. Но ты сам признал, что всю жизнь дурака валял и не о том говорил, о чем надо бы… так что не тебе Гитлера вертеть – значит, все-таки дал ему повод… Яблоню по яблокам судят… Не знаю, мне религии всегда были чужды. А на историю посмотреть, так прям тошно периодами… да и недоказуемо это все, нелогично.

Незнакомец. Ну, тошно – не тошно, а все-таки ты здесь сейчас, голуба… Это ферштейн? До тебя, по-моему, все никак это не дойдет.

(Сизифу подумалось: «Здесь, здесь… где это здесь?». Он посмотрел в окно, в котором до этого чернел лишь сгущенный мрак Люберецкого района.

Теперь за окном развязалась настоящая баталия: высокие гренадеры и егеря в таких же точно педерастических лосинах, что и недавно прошедший по вагону толстый мальчик, разодетые, как на свадьбу, высокие и красивые, как с картинки, некоторые – наверное, офицеры – даже с прическами; выстроились в ровные квадраты и прямоугольники, и все знай себе шагают теперь с винтовками наперевес – красненькие на синеньких, синенькие на красненьких, смешиваются, валятся друг с другом в кучу, как цветные солдатики, по мановению шальной детской руки… Стройные ряды рассеивает картечью, пушки плюются дымом, лошадники размахивают саблями: белые парадные мундиры заливает кровищей. «Странно, – подумалось Сизифу, – Очень странно. В Люберцах такие штаны ни один адекватный человек на себя же не напялит, а их вон сколько собралось… на гей-парад тоже не похоже, уж больно кровищи много, даже по российским меркам… может, это «Лужники» проезжаем? Точно, это, наверное, спортсмены, либо болельщики. Интересно, кто сейчас играет? Наши опять, наверное, продули, как всегда, вот фанаты и устроили месиво»).

Незнакомец. Проблема еще в том, что большинство христиан во все времена после Константина – это матерые язычники, прикрытые крестами… и язычники эти крещеные заткнули бы за пояс любое племя тех же древних германцев наших… да даже до Константина, если по посланиям Павла судить, львиную долю первых христиан, по-моему, больше волновал вопрос на уровне: обрезываться или не обрезываться, есть мясо или не есть, чем вопрос духовного пути… а при таком чисто обрядовом подходе дальнейшее разделение христианства на множество конфессий было неизбежным следствием… вообще, я удивляюсь, что первый раскол на Восточную и Западную церковь только в XI веке произошел, а не раньше… наверное, к тому времени просто особенно остро назрело политическое и географическое столкновение интересов у Востока и Запада…

(Тут Сизиф увидел, как со стороны головного вагона шли два пьяных казака: один теребил за ухо толстого мальчика в темно-зеленом мундире и педерастических лосинах, давая ему время от времени роскошные поджопники, а второй казак – хлестал бедолагу нагайкой. Толстый мальчик в парадном мундире от такой вероломности и наглости даже потерял свою двууголку, он все оглядывался, пытаясь увидеть свой головной убор, но пьяные казаки рыгали, матерились и давали лихой нагоняй низкорослому корсиканцу, которого гнали в ту самую сторону, откуда он пришел – то есть в самый хвост поезда. Глядя на избитую в кровь физиономию, на растрепанный парадный мундир и заляпанные говном педерастические лосины, Сизиф подумал про себя: «Бедный мальчик, связался же на свою голову»).

Сизиф. Да я не в том смысле о нелогичности сказал… я о религии как явлении…

(Фридрих проводил глазами Наполеона в обосранных лосинах, которому навешивали доброкачественных люлей пьяные казаки – чубатые молодцы пороли его нагайками и гнали в последний вагон; немец покрутил свой философский ус и снова оглянулся на Сизифа, который молча слушал и хмурился, было видно, что ему надоело слушать).

Незнакомец. У кроманьонцев было принято во время погребения укладывать в могилу в позе эмбриона: отдавали земле в том же согнутом положении, в каком человек приходил в мир. Ну, это так, к слову. На самом деле, голуба, нужно просто понимать, где в Ветхом Завете начинается история, а где религиозно-мифотворческая культура, которая еще до Христа сформировалась у язычников, многочисленная метафорика и символизм, какая-то общерелигиозная традиция медленно вызревающих пастушьих, кочевых представлений о Всевышнем, а где там начинается сам Бог – опыт богопознания в чистом виде, само Слово, пророчества и откровения, какое-то наитие народа… Ветхозаветные мифологемы, церковные догматы и богослужебные элементы встречаются у язычников задолго до написания Библии… крест – это вообще один из древнейших религиозных символов, в том же древнем Египте или Вавилоне… это нечто предначертанное, постепенно открывающая налеты всех своих смыслов печать… а что касается метафорики: Адам – аллегория вторжения Духа в животный мир… вообще «адам» по-еврейски значит просто «человек» – это даже не имя собственное… в Книге Бытия написано: «Сотворим Адама по образу и подобию… и да владычествуют они над рыбами морскими»… «Они», понимаешь?… Имеется ввиду человечество, люди… Филон Александрийский вообще смотрел на Адама в духе платонизма, то есть считал его общей идеей человека, только не идеальной, а модельной…

Августин понимал под Адамом зачаток всего человечества, который от первобытного состояния сделал резкий скачок через очеловечившую его любовь… ну как обезьяна, познавшая откровение и возвысившаяся над собственными инстинктами.

(Сизифу становилось страшно: так много новых слов он еще ни разу не слышал. В любом случае, он особенно и не вслушивался, понимая, что хитрожопый немец просто заговаривает ему зубы, а сам при этом только знай себе думает, как бы затолкать Сизифа впросак – поэтому Сизиф сидел, сгруппировавшись, он сжал кулаки и ягодицы, пристально вглядывался в лицо Фридриха, который производил впечатление очень матерого и опасного человека – про таких, как он обычно говорят «не первый хуй в жопу»).

Сизиф. Фридрих, мне кажется или в вагоне пахнет хуями? Чувствуешь? Припахнуло так малек…

Незнакомец (широко зевнул)

(В эту минуту по вагону сломя голову пронеслись гугеноты, за которыми неслись разъяренные католики с ножами, вилами и факелами. Сначала Сизиф услышал нарастающий с хвоста поезда топот и крики, затем в вагон вломилась огромная толпа, началось какое-то безумие: изрезанные, искалеченные гугеноты прыгали через спинки кресел, прятались под сиденьями или висли на поручнях, пытаясь разбить оконное стекло ногами, они спотыкались об коровье и лошадиное говно и падали-падали, отмахивались от взмахов алебард и тесаков; насаженные на вилы постепенно холодели, валились на пол согнутыми пополам, обмякшими телами и замирали в каких-то захлопнутых, свернувшихся фигурах – смотрели в потолок гаснувшим взглядом, постепенно отходили.

Отрезанные руки и головы шмякались на пол, кровь заляпала все окна и стены. На Сизифа свалилась чья-то ампутированная лодыжка и указательный палец с золотым перстнем. Он вздрогнул от неожиданности и вжался в кресло. «Безобразие какое… весь поезд ухайдакали. Просто свинство же». Сизиф облизал отрезанный палец с перстнем, чтобы кольцо заскользило, стянул золото и аккуратненько насадил на свой указательный: «Фьють… как влитой вошел, сучонок, прям как здесь и было… красатень…», после чего скинул с себя чужие части тела и отряхнулся, потому что по природе своей был очень брезгливым человеком, но кровь все прибывала, сгущалась, накапливалась в лужах и поднималась все выше, а когда Сизиф повернулся назад, то увидел, что в другом конце вагона кто-то повесил двух старообрядцев, перекинув двойную петлю через поручень и туго спеленав ей две бородатые шеи; у Фридриха на лице появились капельки крови, а к густым усам прилипли кусочки гугенотских мозгов – это постарался какой-то набожный кузнец, который размозжил голову одному гугеноту, но хладнокровный немец даже не удосужился отереть себя платком, он сидел как ни в чем не бывало и молчал с каменным лицом).

Сизиф. Надо заканчивать уже нашу богословскую дискуссию… загрузил ты меня в конец… и так черте-че за окном творится, рядом жмурики какие-то сидят, на луковицы похожи, казаки какого-то несчастного мальчика в лосинах выпороли, сидим, сука, как ноздри в жопе, в кровище, да в говне бараньем по уши, отрезанные головы по вагону булькаются, старообрядцы на поручнях висят, скоро утонем нахрен… не поезд, а одно сплошное жертвоприношение. Сотри хоть с усов своих мозги гугенотские, Фридя, это в конце концов даже неприлично… я кончусь сейчас с тобой точно, ум за разум зайдет… как был ты циником, так и остался (Сизиф посмотрел себе под ноги, которые по колено были погружены в кровь – густое алое месиво плескалось в вагоне, иногда, когда поезд сильно встряхивало, всплески залетали даже за шиворот. Сизиф чувствовал себя заточенным в цистерне с кровью… хотел поднять ноги на кресло, чтобы не ощущать себя в этом кровавом океане, но не смог оторвать ступни от пола. Мимо Сизифа проплывали отрезанные уши, перерубленные напополам тела мужчин и женщин. Сизиф с неприязнью отталкивал от себя разрубленных мертвяков и их части тела).

Сизиф («Неужели этот хитрожопый немец все-таки прав? Неужели я на самом деле умер?») Какой ужас… (Сизиф прикрыл окровавленными руками лицо, так что измазал обе щеки, лоб и подбородок, вспотевшие волосы). Тогда объясни мне, почему мы с тобой в одном вагоне оказались? Что это за дребедень вообще со мной происходит? Ты хоть и срал под себя последние годы жизни, овощем лежал, как говоришь, все одно большой эрудит, философ даже, знаменитость… я тебе не чета совсем, а вот поди ж ты, сидим сейчас в одном ряду, как так и должно быть…

Незнакомец. У тебя типичная мещанская драма…

Сизиф. Ну да, я и не отрицаю, ты мне Америку сейчас вот вообще не открыл ни разу, Фридя: ты хоть и интеллектуал, но по существу, такое же точно говно, что и остальные… поэтому не надо умничать, я и так все понимаю… До встречи с женой, помню, еще читал что-то, в театры там ходил иногда, а после нее – все, как отрезало. Бывает же такое. Да и пятидневка, опять же… а сейчас даже имя жены вспомнить не могу, хотя всю жизнь с ней, считай… и чем занимался при жизни, тоже не помню.

(Сизиф все более истерично ощупывал свою голову, лицо, как будто пытался нащупать что-то – так обычно шарят по своим карманам, когда не могут найти что-то очень важное).

Незнакомец. Послушай меня, свинятина, может, ты уже захлопнешь шептало свое… меня уже тошнит от тебя…

Сизиф (обиженно). А что так?

Незнакомец. Да потому что ты чужую жизнь прожил и не любил никого, кроме себя… хотя, по сути, ты даже в этом не особенно преуспел – любил бы себя не мошонкой, а другим местом, не прожил бы такую телячью жизнь…

Сизиф. Я маму свою любил… и сына…

Незнакомец. Ну, мать любить – не велика заслуга, знаешь, нашел чем гордиться: если сын не любит мать – это уже какая-то аномалия… а насчет сына это ты погорячился, конечно: ну и как зовут сыночка твоего? Скажи давай, папашка.

Сизиф. Сына? (Сизиф наморщил лоб, почесал подбородок, постепенно лицо начало удлиняться растерянной гримасой.) Вот жлобство, не помню тоже, что за скотство? Ни хрена же не помню, как с перепою, сука…

Незнакомец. Во-во, о том и речь. Одной только кровью своей, плотью был к нему привязан, а это не любовь: также собака своих щенят облизывает, как ты сына… но на самом деле между мной и тобой чисто формальная разница. Можно даже сказать, что ее нет совсем… слишком для многих обилие книг становится тем же, чем для других – их отсутствие, а если говорить конкретнее – и то, и другое оборачивается пустотой… Я растрепал свою жизнь через интеллектуализм; ты и миллионы таких, как ты – задушил через вакуум мещанства…

(Сизиф уже давно перестал слушать Фридриха, он смотрел на залитый кровью вагон, его глаза затягивала ленивая, полусонная поволока, а ноздри горячило и жгло подступившим голодом: аппетит разыгрался так сильно, дал знать о себе так резко и непреклонно, что Сизиф даже заерзал от нетерпения).

Незнакомец. Глупость интеллектуала и сноба разве что более многогранна, скажем так, более насыщенна информацией, разными абстрактными категориями или видимостью, чем глупость обывателя, но это одно и тоже состояние, которое состоит не из живых, а из смертных дел, гниющих и заразных, как проказа… Глупость интеллектуала – это такая самонадеянная, пустопорожняя сука… а потому она, в силу лоска своего, всегда скрыта, а глупость быдла или забитого планктона дика и очевидна. Что самый занюханный Акакий Акакиевич, что самый признанный авторитет науки, политики или искусства – в этом смысле на одной чаше весов… И не стоит удивляться тому факту, что мы в одном вагоне. И я, и ты – мы части единого целого: мы одно и тоже. И каждый из нас в каком-то смысле топтался на месте всю жизнь.

(Мимо Сизифа в кровавом потоке проплывает мясистая нога с волосатой голенью и увесистой ступней… Сизиф косится на отрубленную ногу, следит за ней взглядом, внимательно, как кот: когда она оказалась совсем близко, вцепился в нее зубами, как в селедку, и начал теребить-теребить-теребить: схватил зубами эту гугенотскую свежатинку, схватил без помощи рук: клац-клац – и ампутированная набожными католиками нога оказалась во рту ловкого Сизифа. С хрустом чавкает и мурлычет, и все знай себе жрет с аппетитом ни в чем не повинное гугенотское мясо. Отрывает зубами бордовые волокна, сплевывает хрящички и вытаскивает жирными пальцами, застрявшую между зубов, совершенно невкусную кожу, покрытую жесткими волосами).

В эту минуту динамик над головой хрюкает и по вагону разносится злорадный мужской баритон:

– Поезд дальше не идет, просьба освободить вагоны.

Занавес

Антракт

Явление III

Сизиф и Фридрих вышли на остановке. Шагали мраком во мрак, как водомерки по черной беспросветной глади – где ни берегов, ни линии горизонта: одна непроницаемая пустошь.

– Послушай, немчура, ты меня все-таки надул, сволочь… Усатый жук. Ты же говорил, что с поезда ни-ни…?

– Так и есть…

– Тогда какого рожна мы в эту тмутаракань чапаем…?

– Не задавай глупых вопросов, голуба – это временная остановка. Ферштейн?

Сизиф раздраженно фыркнул: вяло, как престарелая кобыла.

Постепенно из тьмы начали проступать смутные очертания, которые с каждым шагом становились все более отчетливыми: от посмертной дымки отделились плоские прямоугольники куцых и покосившихся домишек с латанными-перелатанными крышами. Часть лачуг: перевязанные доски с приколоченными к ним листами ржавой жести, другие были сложены из шпал, часть из них черная от креозота. Крыши заменяли листы шифера и рубероида. Окна по большей части забиты пледами или картоном. Только в некоторых хижинах поблескивали стекла.

– Это Старый квартал. Видишь, вон бровастый и напыщенный мужик стоит?

Сизиф посмотрел на человека с лощеной, по-европейски приталенной бородкой и красивым перстнем на мизинце. Он стоял рядом с окровавленным пнем, в который был воткнут увесистый топор.

– …тот еще тип: Розенкранц Игнатьевич… Называет себя «Великим инквизитором».

– Почему?

– А поди спроси его, лешего, пес его знает, почему… дурак, наверное.

Сизиф уважительно помолчал, как бы взвесив что-то.

– Ну давай, Фридя, вещай в подробностях, что ли, ты же типа мой экскурсовод… ala Вергилий, так что сделай одолжение…

– Ой, да ладно, вот только не говори мне, что ты «Божественную комедию» читал?

– Было дело, еще до женитьбы и пятидневки, когда…

– Ой, все, заткнись лучше, опять ты со своей пятидневкой сраной… Смотри по сторонам лучше и под ноги… этот Великий инквизитор – вообще достаточно экстравагантный тип, он любит красные балахоны, массивные четки и все такое… По призванию всегда чувствовал тяготение к патриаршей митре или хотя бы к титулу папы Римского, но за неимением свободных вакансий, Розенкранц Игнатьевич подрабатывает здесь мясником – если там надо разделать говяжью тушу или рубануть голову какой-нибудь птице, а потом ощипать – Розенкранц в этом деле мастак. Особенно Великому инквизитору нравится рубать курицам головы – в процессе этого он всегда читает «Отче наш», так как чувствует значимость каждого подобного эпизода. Молитву он повторяет до тех пор, пока обезглавленная птица, убежавшая от своего палача, не перестает трепыхать крыльями и не оседает на землю с обескровленной покорностью…

Сизиф еще раз внимательно посмотрел на внушительного человека. Рядом с его домом блестели кровавые лужи с пучками липких перьев, а на стене висела овечья шкура и несколько тесаков для свежевания… на крыше стояла жердь со связками чеснока и лука. Пень с воткнутым топором все время кровоточил, пропитанный на все свои годовые кольца… Розенкранц Игнатьевич стоял подле и ждал, когда баба в голубом платке поймает и принесет курицу – сам он презирал любую суету, считая, что каждый человек должен действовать наверняка, исходя лишь из своего призвания, поэтому рубал головы курицам как конвейер, но лишь в тех случаях, когда жертв ему подавали, что называется, голой жопой кверху… Он чувствовал: его призвание именно в этом умении ставить финальную точку-вердикт. Минутами даже не сомневался в том, что является перстом Божьим – карающим и беспощадным, а уж кому-кому, но карающему персту негоже носится по подворотням за кудахтающими дурами. Розенкранц Игнатьевич воспринимал свою временную функцию мясника, как некий подготовительный этап-репетицию к более значимому духовному мероприятию.

Сизиф и Фридрих прошли дальше по улице, у следующего дома философ чуть сбавил темп.

– Вон сидит, видишь, на лавочке? Это летописец Боря… тот еще следопыт, интриган и сплетник. Следит за всеми обитателями поселения и подсчитывает, кто сколько раз перекрестится, кто – сколько поклонов положит – у него даже особая таблица имеется, где лидеры помечаются восклицательными знаками, а самых пассивных христиан он метит всякой пакостью и неприличными кляксами… Летописец Боря очень гордился своей картотекой – на каждого из поселенцев у него имеется свое личное дело и определенный компроматик: кто, кого ущипнул за причинное место, кто, за кем подглядывал в женской бане или опять нажрался до совершенно телячьего состояния, накуролесил там или к едрене фене расшиб на буйную голову кому-нибудь окна… Самых отпетых летописец Боря тайно предает анафеме. Вот и сейчас опять сидит, строчит что-то, сукин сын.

Увидев философа, Боря только бегло ему кивнул, а на незнакомом Сизифе задержал свои подозрительные глазки, после чего сделал какие-то пометки в блокноте, как бы поставив на седовласом мужике с дырочками от шила определенную зарубку: так смотрит на свежий труп гробовщик, когда берет с него мерку.

Следующим по дороге попался очень разрумяненный контингент в сапогах разного цвета: лохматый и покарябанный, как отелившаяся проститутка разбитного характера.

– А это Петруша-пятидесятник – веселый человек… ну и не дурак выпить, понятно. Хорошую шутку тоже любит, все как полагается… Петруша один из тех, кого неоднократно тайно предавал анафеме летописец Боря – за то, что тот, сукин сын, как-то раз налил спящему Боре в трусы огуречного рассолу и четырежды ударил селедочным хвостом по физиономии. С тех самых пор Петруша-пятидесятник, каким-то неведомым образом узнавший о том, что отлучен «шельмой Борькой» от церкви, не может спокойно пройти мимо его забора – вечно у Петруши чешутся руки и пятидесятник нет-нет да покажет Борьке в заборную щель какое-нибудь свое причинное место или по крайней мере швырнет в окно куском кошачьего дерьма… Видишь, рожа опять мятая? И сапоги разные напялил… снова с перепою. И идет в сторону Борьки – хочет подложить летописцу очередную щуку…

Тут Сизиф поймал на себе пытливый взгляд какого-то доходяги, который сидел у колодца и ел собачью ногу.

– Фридя, а это что за недоумок? Что за хмырь там?

Парень с ревностным энтузиазмом точил зубами костлявую лапу загулявшего пса и инфантильно болтал башмаками, настороженно изучая Сизифа отстраненным взглядом: казалось, узкогрудый доходяга боится, что тот в свою очередь отнимет его собачье лакомство.

– Его зовут «онанист Андрюша»… этот щуплый задрот, между прочим, один из бессменных лидеров, по летописи Бориса.

– Как так, что за дичь?

– Положение одного из самых религиозных людей онанист Андрюша занимал в связи с тем, что причащался чаще других: иногда доходило – страшно подумать – аж до тридцати причастий в году. Собственно, Андрюша причащался после очередной дрочки: одна дрочка = одно причастие. Хотя иногда Андрюша отступался от данного правила и успевал подрочить перед одним причастием несколько раз. Получалось: одна дрочкаІ = одно причастие. От перестановки слагаемых сумма не изменяется… Сам Андрюша не любит слово «подрочить», предпочитает «пустить пенку» или «взбить белогривку»… Вследствие такой тесной переплетенности двух этих мероприятий в личной и духовной жизни Андрюши, сознание молодого человека настолько тесно сблизило два этих действа, что сам Андрюша уже не представлял одно без другого – он видел сие, как единое и неделимое целое… Андрюша знал, что онанизм – грех, но он считал, что причастие снимает этот грех, как рукой, посему был убежден: главное, после очередной своей дрочки успеть причаститься перед смертью – в этом уж случае, он очищенным птенцом непременно попадет в рай. Впалая грудь и слабнувшее зрение – его вечный бич, который намекает на пристрастия молодого человека… вот он, собственно, и питается преимущественно собачатиной, так как вычитал где-то, что собачье мясо имеет особую питательную силу… Этот кашалот сожрал почти всех псов поселения, в связи с чем его просто заполонили вконец обнаглевшие коты и кошки… Если бы ты знал, как я ненавижу кошек! Эти несносные животные попадались буквально на каждом шагу: они откровенно терроризировали население, воровали куриц, мочились на лица спящих, сношали друг друга на крышах и стаскивали одеяла по утрам. До чего же вреднейшие существа – и не выразить, в общем. Не звери, а тихий ужас, сатаноиды – настоящее проклятие. Одним словом, свиньи…

Тут навстречу вышел неимоверных размеров мужик, похожий на архетипического кузнеца. Он энергично подошел и еще более энергично начал трясти руку Фридриху, а затем и Сизифу.

– Здорова, хлопцы. Я с вами, пожалуй, пойду, а то, чай, еще обидит кто… а со мной вам все трын-трава, это я как есть говорю.

Фридрих представил кузнеца Сизифу.

– Его зовут Святослав Ржаной, местная артиллерия и тягловая сила…

Ржаной издал звук, похожий на гул колокола, а потом заурчал как авиационный двигатель. Сизиф настороженно кивнул колбасной горе сухожилий и бугристых мышц, пытаясь выдавить из себя хотя бы тень улыбки, но чувствовал, что у него не особенно это получалось: слишком уж напугал подошедший. Но приглядываясь к простоте нрава и молчаливости Святослава, Сизиф несколько пообвыкся и успокоился.

Следующий, кто встретился на дороге – Анатолий-богомолец.

– Анатолий у нас, как видишь, голуба, в телесах…

Сизиф с молчаливым уважением оценил увесистое брюшко, которое тянулось к коленям и не давало возможности быстро передвигаться.

– От стыда за свое большое чрево, богомолец носит его не выпячивая, как это обычно делают откинувшиеся назад толстяки, он, наоборот, ходит исключительно склонившись вперед, почти коленопреклоненно, а учитывая, что Анатолий постоянно с похмелья, его стыд по утрам всегда усиливается, поэтому смиренная походка медленно шествующего человека с по-монашески опущенной головой, да и вечное бормотание себе под нос какой-то околесицы вызывает неподдельное восхищение летописца Бори, который думает, что бормотание Анатолия – ничто иное, как Иисусова молитва, поэтому богомолец, наряду с Андрюшей-онанистом неизменно стоят в авангарде борькиных таблиц. В действительности же бормотание Анатолия – отборные проклятия и матерая нецензурщина в адрес тех, кто ему предлагал накануне выпить, и из-за кого он в очередной раз налакался в усмерть… по праву почитая их виновными в этом бесконечном свинстве и жутчайшей головной боли… богомолец может выпить баснословно много… прославился в поселении еще и тем, что дольше всех мог простоять во время молебнов – закрывает глаза и все стоит, стоит, стоит и немного покачивается – с проникновенным лицом и сосредоточенно сморщенным лбом. Со стороны кажется, что Анатолий молится, хотя на самом деле он спит в лежку – при чем наглухо, что называется, до десятого сна, ну, то есть не в лежку, а в стойку, в общем, ты понял… Кстати, единственный мужик в поселении, кто не только никогда не храпит, но еще и умеет спать стоя.

Фридрих кивнул Анатолию, а тот в свою очередь тоже пробубнил что-то себе под нос, а потом прилег в канаву, чтобы прийти в себя.

Дальше им встретилась хижина грудастой бабоньки Феклы-лекарши.

– А это своего рода медпункт поселения. Видишь, Фекла даже нарисовала на стене большое красное «Х»? Это не икс, я подчеркиваю, а именно исконно русское ХЭ! Она позиционирует свое ХЭ, как красный крест, я думаю, тут нетрудно догадаться. Тот же факт, что какие-то шалопаи приписали цветными мелками к этому медицинскому ХЭ две кривенькие буковки «УЙ» – было делом десятым.

Сизиф внимательно разглядывал хозяйку в ситцевой цветастой юбке до пола. Лицо широкоплечей, похожей на штангистку, женщины украшали густые усики над верхней губой. Она развешивала стиранные простыни на бельевую веревку и время от времени ковырялась в ухе, отирая палец о развешенное белье. Только знай себе прищепки достает изо рта и все теребит мизинцем ухо, засунув палец в раковину на все фаланги… Женщина брезгливо покосилась на идущих и демонстративно не поздоровалась. А когда увидела Святослава, то даже поморщилась, как при изжоге и негромко рыгнула… дело в том, что она до колик не выносила силача-мужлана, считала его заклятым врагом, потому что кузнец не признавал ее методик лечения…

Фридрих продолжал:

– Фекла-лекарша знаменита тем, что любую хворь лечит ночным прикладыванием разных икон. По ее деликатному мнению, желудочные болезни, например, лучше брать на приступ не чем-нибудь там, а иконами столпников, а, скажем, повышенное артериальное давление – иконами мучеников, ну, а в случае с венерической хворью, которую Фекла-лекарша считала исключительно семейной проблемой, она действовала иконой Петра и Февронии Муромских. Привязывала икону марлей, и так спи себе всю ночь, а утром будешь, как новенький, мол… За это «мракобесие», как выражался Святослав, Ржаной несколько раз порол Феклу, но не смог выбить и десятой части этих амбиций народного врачевателя…

Святослав сплюнул в сторону Феклы, недоброжелательно зыркнул. Рядом стоял добротно сложенный дом из приличных бревен, с красивой резьбой на окнах. Ладный и стройный домишко сразу обращал на себя внимание, однозначно выделяясь из общей беспризорности и аскетичности окружающей архитектуры. Не говоря уже о просторной веранде с креслом-качалкой, в котором сидел какой-то плюгавенький мужичонка и покуривал трубку.

Сизиф кивнул в сторону веранды и повернулся к Фридриху:

– А это чье? Кто такой?

– Дом церковного хозяйственника, своего рода «келаря»… Это ростовщик Веня, по кличке «жидок».

Святослав не смог не вставить своей реплики:

– Тот еще прохвост и редкого помета сукин сын и мошенник… Дармоед, каких мало. Обожрал тут всех, выродок.

Фридрих утвердительно качнул глазами:

– Да, тот еще… у него есть рака с мощами, которую он, по его словам – получил свыше – а по слухам, давно еще стибрил в каком-то старом монастыре… ростовщик Веня божится, что может этой своей ракой преумножить любой капитал, троекратно, а то и четырехкратно увеличив номиналы банкнот – берет он за свои коммерческие операции бессовестно много, поэтому Веню в поселении откровенно недолюбливают.

Сизиф присмотрелся к мужичонке: внешне какой-то весь непригожий, Веня-ростовщик носил пенсне и тощую бороденку, которая больше походила на бесовскую, чем на почтенную бороду-броду аронову…

Рядом с Вениным особнячком стояла просторная хата с прямой крышей, уложенной красивой бордовой черепицей. Перед домом очень солидный человек.

– А это кто?

– Иннокентий Эдуардович, проповедник, он постоянно читает на свежем воздухе. Вот и сейчас, видишь? С увесистой книгой снова. Одаренный экземпляр: бархатный баритон, широкие плечи, массивные скулы мужественного и до крайности харизматичного лица… Респектабельный образ довершает благородная, роскошная бородища, которая ни в какое сравнение не идет с бороденкой Вени ростовщика, по кличке «жидок». Я уже не говорю о том, что в поселении проповеднику нет равных, как в ораторском искусстве, так и в знании Священного Писания – Иннокентий Эдуардович может по памяти цитировать Библию целыми страницами. Мало того, проповедник даже знает арамейский язык, что совсем уже не идет ни в какие сравнения – настоящий ученый муж, не чета всем этим Борькам, Веням, Феклам, Петрушам, Анатолиям и жалким онанистам Андрюшам… В поселении Иннокентий Эдуардович, проповедник, живет в доме с двумя шлюхами.

Фридрих присмотрелся к окну, но никого не разглядел.

– Сейчас их не видно, наверное, спят… Одному Богу ведомо, где проповедник откопал в этом сумраке двух шлюх… Могу только сказать, что Иннокентий Эдуардович, проповедник, никогда не искал шлюх – шлюхи всегда сами находили Иннокентия Эдуардовича… я много думал над тем, почему шлюхи так тянутся к нему, и пришел к выводу, что ни арамейский язык, ни безукоризненное знание Священного Писания не могут быть причиной этого тяготения шлюх к проповеднику, поскольку, как мне кажется, можно с абсолютной уверенностью утверждать, что ни одна шлюха в мире не знает арамейского языка и не испытывает интереса к Священному писанию, за исключением разве что раскаявшихся блудниц, но шлюхи Иннокентия Эдуардовича были очень даже нераскаявшимися оторвами – жизнерадостные такие и вполне себе веселые трясогузки, я бы даже сказал, не без эрудиции: Малахова смотрели, ну, «Дом-2», понятное дело – короче говоря, интеллект хоть и был, но с очень слабым предохранителем, как бы с психическими некоторыми затруднениями и знатными пробоинами, если ты понимаешь, о чем я… вот, так что им были совершенно до фени все эти Декалоги, Книги пророков и Царств – в общем, до крайности хорошо жилось им с проповедником и без арамейского, так что никак они не тянули на раскаяние, прямо-таки к гадалке не ходи… ну не видел я никогда в глазах его шлюх – Тани и Светы – никакого раскаяния, посему склоняюсь к варианту, что всему виной здесь бархатный баритон, широкие плечи, массивные скулы и, конечно же, беспримерное красноречие…

Фридрих перевел взгляд на другую сторону улицы.

– Так, а теперь смотри сюда… В халупе напротив… вот эта из шиферных листов и досок, да… Там живет Жора-стратег – коварный такой и продолговатый тип, похожий на виселицу, если на носочки привстанешь, то в проеме окна его разглядишь… Парень очень страдает оттого, что весь мир живет во грехе, и лишь он единственный – Жора-стратег – во Христе. Вообще он достаточно нервный: один раз в приступе праведного гнева кадилом изнасиловал до смерти одного гомосексуалиста… Обычно он насиловал мужеложцев подсвечником, но в тот раз ему под руку попалось почему-то именно кадило, может быть, поэтому парень и умер… От такого непосильного одиночества в благочестии Жора нестерпимо томился, иногда даже от тоски ничего не кушал, потому что какая тут может быть еда, когда в мире творятся такие ужасти… Жора мечтает, что когда-нибудь он возглавит какую-нибудь конфессию, которая сможет устранить все оставшиеся прочие, после чего Жора получит многомиллиардную паству и через это захватит весь мир… Он потел и ерзал при мысли о том, что сможет выходить на улицу, шагать вперед с гордо поднятой головой и с легкой руки раздавать благословения лобызающей его пастве, шествующей по пятам, а если нужно, останавливаться и с вдумчивым видом решать все неурядицы и трудности в жизни своих людей, говорить с непроницаемым челом: «Иди и впредь не греши», а потом снова шагать вперед, чувствуя на себе восхищенные и заискивающие взгляды…

Фридрих, Сизиф и Святослав повернули на другую улицу, начали подниматься по невысокому холму. Уперлись в большой шалаш, сложенный из обгорелых массивных досок тяжелой лиственницы… Перед шалашом сидел ухоженный мужчина с пальцами пианиста. Он пил чай из блюдца вприкуску с рафинадом. Сморкался и раскладывал пасьянс. Время от времени зевал. Когда увидел подошедших, то равнодушно скользнул взглядом по лицам, смерил каждого с головы до пят, и, не заприметив для себя ничего интересного, снова уткнулся в пасьянс.

– А это кто такой?

– Преподобный Брендан Смитти, по кличке Хуан Карлос… Он любит шелковые сутаны. По крови ирландец, но все-таки в поселении Смитти прозвали Хуан Карлосом.

– Почему?

– Ой, голуба, спроси, чего попроще… Может быть, все дело в его темпераменте, не знаю. В свое время преподобный вступил в орден премонстрантов, чем очень гордился – все-таки монашеский сан – дело нешуточное. Это не какой-нибудь там кондуктор трамвая или, я не знаю, бухгалтер, например. Монах – дело серьезное. Это вам не смехуечки какие-нибудь… Помимо шелковой сутаны, Хуан Карлос Смитти любил маленьких детей, особенно двойняшек, особенно двойняшек с голубыми глазами, но еще больше он любил маленьких двойняшек с голубыми глазами в шелковой сутане… Подобные пагубности и излишества ирландского сластолюбца не мог ему простить поселенский мясник-инквизитор Розенкранц Игнатьевич, который в свою очередь, принципиально каждое утро поджигал шалаш Хуан Карлоса. Вот прям из принципа, да… Однако преподобный был человеком предусмотрительным, он всегда держал наготове несколько ведер с водой, которые томились под рукой и пускали пузыри, ожидая своего часа, так что Хуан Карлос каждый раз тушил неуемное пламя инквизиции, стоило тому только схватиться. На самом деле, жители поселения давно уже привыкли к этому утреннему моциону. Каждое утро после молитвы и завтрака Розенкранц выходил из трапезной, зевал, потягивался, а потом шел поджигать дом Хуан Карлоса с той безмятежной умиротворенностью и даже скукой на лице, с какой обычно сонные хозяева выгуливают по утрам своих пекинесов – преподобный же тем временем чесал бороду, тяжко так вздыхал, подперев рукой подбородок, и посматривал на ведра с водой, все ждал, когда же придет этот сукин сын Розенкранц. Вот так и жили… Всем поселянам настолько осточертел вид горящего шалаша Хуан Карлоса, да и вся эта суматоха с ведрами по утрам, что никто уже даже не смотрел в их сторону, даже не взирая на то, что часто эти потасовки завершались зрелищными драками – Хуан Карлос размахивал пустыми ведрами, пытаясь зарядить алюминиевым донышком по наглой физиономии Розенкранца, а последний, в свою очередь, норовил засадить ногой промеж ирландских глаз преподобного. Короче говоря, налицо полное пренебрежение общественности к этой ежедневной активности вышеупомянутых лиц. Так, разве что какая-нибудь сердобольная бабонька глянет мельком на бесконечную эту склоку и пробормочет себе под нос: «Вот паразиты… не надоест же лешим дурью маяться…». А потом ласково сплюнет на землю… Все давно свыклись с запахом горелого – подкопченный воздух в некотором роде даже нравился жителям поселения, было в этом запахе что-то тревожное, этакая горчинка, без которой чаще всего жизнь скучна и до невозможности пресна, так что не подпали Розенкранц в один из дней преподобного педофила, поселяне бы, наверное, не на шутку встревожились…

Пока Фридрих рассказывал историю ирландца замолчавшему Сизифу, преподобный допил чай из блюдца, доел рафинад и разложил на скамеечке у входа в шалаш катушки с нитками: он начал вышивать крестиком на своей сутане слова из Священного Писания. Святослав, который все это время молча держался рядом, больше зыркал по сторонам и сопел, наконец, не удержался и дал Хуан Карлосу леща. Ржаной никогда не мог удержаться и при каждой встрече с Хуан Карлосом давал ему леща – массивная рука Святослава обычно сворачивала челюсть преподобного, так что тот долго потом отирал окровавленный нос и сплевывал зубами. Иногда он даже терял после этого леща сознание и несколько часов валялся в подворотнях, пока привыкшие ко многому местные коты и кошки не будили его своими шершавыми языками.

Святослав хрустнул пальцами и зевнул.

– Так, ладно, хлопцы… Двинули дальше штоле?

– Ага, пойдем, голуба… Сизиф, не отставай.

Они обогнули шалаш Хуан Карлоса. За ним у сарая с дровами стоял домик из фанеры.

– А здесь живет Марфуша Бедокурова – что и говорить, Марфуша была бабой вздорной, однако хозяйственной. Сказать, что она просто прекрасно готовила: значит, ничего не сказать. Она готовила отменно, нет, прямо-таки баснословно, у нее даже руки чесались, просто палец в рот не клади, только дай что-нибудь приготовить и кого-нибудь накормить. Даже когда она была сытой, даже когда донельзя уже утрамбованные желудки ее детей-перекормышей больше не принимали пищи, а сами отпрыски лежали где-нибудь на завалинках или крыше их лачуги и без конца рыгали от пищеварения, Марфуша шла к соседям и начинала откармливать их, потом к другим, и к третьим, пятым – до тех пор, пока не проголодается сама и не спохватится, вспомнив, что ее рыгающие жирные отроки давно уже, наверное, перестали рыгать, слезли с крыши и теперь умирают от голода… Бедокурова охала, ахала, роняла чужую посуду и бежала восвояси… И действительно находила, что ее жирные рыгающие отроки не такие уж на самом деле и жирные, и совсем не рыгающие, поэтому Марфуша стремительно начинала откармливать их сызнова. Причуда же вздорной бабы была в том, что она варила борщи исключительно из святой воды, а когда квасила капусту или готовила малосольные огурцы, то придавливала кадку иконами или Библией. Марфуша считала, что чем больше места в жизни занимает Бог, тем меньше места остается для лукавого. На том и стояла.

Когда Сизиф проходил мимо лачуги Бедокуровой, то почуял до невозможности вкусный аромат тушенных биточков – аппетит разыгрался не на шутку. Тем больнее было видеть, как жирные рыгающие отроки сидели на крыше фанерного домика, отирали потные лбы и размазывали куски надкусанной говядины по черепице, наблюдая за тем, как ненасытные голуби и воробьи лобызают сытную крышу и чешут воздух своими растрепанными крыльями. Кошки неистовствовали, барахтались в надкусанной говядине, дрались, совокуплялись – стоял страшный визг и вой – короче говоря, вопиющая безнравственность, полный хаос и отпетое свинство, так что прям хоть святых выноси… Увидев Сизифа, Марфуша почуяла запах голодного человека, выпрыгнула в окно и молниеносно накормила проголодавшегося мужчину, слету накладывая ему в раскрытый от удивления рот говяжий фарш из своего фартука. Марфуша часто носила с собой в фартуке говяжий фарш – так просто, на всякий случай. Мало ли что.

Святославу Ржаному, хотя тот отказывался от фарша, тоже досталось, Фридрих же, несмотря на свой почтенный возраст, достаточно быстро бегал, поэтому Марфуша не смогла его догнать.

После Марфуши оказались у дома отца Лаврентия. Когда философ отдышался, он отер лоб:

– Фу-ты, что ты будешь делать… сука бешеная. Еле учесал от нее. Тошнит уже от этого говяжьего фарша, видеть его не могу…

– Фридя, вещай давай, здесь кто живет?

– Погоди, дай еще отдышусь… я уже не помню, когда улепетывал так в последний раз…

Святослав и Сизиф смотрели на философа: Сизиф часто моргал, а Ржаной только вздыхал больше и почесывал бицепсы.

– Отец Лаврентий здесь… все, можно идти дальше, двинули…

– Что за отец Лаврентий?

– Он разговаривает с душами умерших и пьет чай с повидлом. Все, больше ничего… здесь нет никакого подвоха – обычные души умерших и самый что ни на есть среднестатистический чай с повидлом. Отец Лаврентий сидит по утрам в своей лачуге, точит яблочное повидло и хлебает чаек из пиалы, а души умерших сидят на лавке напротив, подле красного уголка с иконами. Отец Лаврентий предлагает призракам чай с повидлом, но те отнекиваются, только скромно сидят, болтают своими прозрачными пятками и усмехаются. Веня ростовщик как-то предложил отцу Лаврентию устраивать платные спиритические сеансы – выручку, само собой, поровну: «25 %» – Лаврентию, а «75 %» себе, но отец Лаврентий был человеком богобоязненным и бескорыстным, поэтому выразительно сказал Вене-«жидку»: «Шел бы ты нахуй, скотина, это безнравственно, уходи, сердце мое томится и видеть тебя нет моей мочи» – после чего плюнул в рожу и захлопнул дверь. И был таков.

Последним, кто попался в Старом квартале, оказался неофит Федотка, по кличке «пришпарок в кепке». Полтора метра ростом, коротконогий пришпарок действительно постоянно бегал в кепке, снимая ее только во время богослужений. Маленький дурачок носился сломя голову по улицам с помповым ружьем системы Benelli и стрелял в чертей, которые ему всюду мерещились. При этом он без конца блажил что-нибудь по-немецки – «шайсен!» или «гутэн так, свиноферма». Таким макаром пришпарок вдребезги раскурочил и без того редкие окна, измолотил почти все стены и дважды чуть не ранил нескольких жителей. Дурака постоянно отлавливали, и от греха подальше забирали у него ружьишко, спрашивая: «Федотка, причем, скажи, ради всего святого, вот причем здесь немцы?», но пришпарок в кепке только кусал за руки тех, кто его держал, теребил веревки и в конце концов опять выкарабкивался, снова воровал ружье, патроны и продолжал стрелять в чертей, да горланить какой-то вздор, так что жители знай только уворачивались и нагибались, чтобы лихой помповой мощью им не снесло напрочь полголовы.

Философ, Сизиф и Ржаной подождали, когда у неофита-Федотки закончатся патроны – пришлось несколько минут простоять за железным вагончиком, переоборудованным одним из жителей под жилой дом. Когда выстрелы прекратились, снова воцарилась тишина, само собой, что относительная, поскольку, когда у неофита Федотки заканчивались патроны, его всегда начинали беспощадно лупцевать всем миром – поэтому тишина-то тишиной, но Федоткин нутряной вой все равно еще некоторое время колебал воздух и раздражал слух, правда, теперь пришпарок блеял не про немцев, а про что-то другое, более тесно связанное с инстинктом самосохранения и десятью заповедями Моисея.

В любом случае Сизиф уже не оглядывался, он продолжал следовать за седым затылком Фридриха и могучей спиной Ржаного. Старый квартал остался позади, дома попадались теперь гораздо более пригожие и респектабельные – здесь начинался квартал мормонов. Святослав щелкал костяшками пальцев и разминал кулаки – он не любил мормонов, может быть даже больше, чем Хуан Карлоса. Вообще по природе своей Ржаной был человеком хоть и импульсивным, но очень сдержанным – его сила, которая без конца бурлила в нем, как гейзерный поток, сдавленный почвой, постоянно требовала врагов, но понимая, что кончать Хуан Карлоса и мормонов как-то не по-христиански, он ограничивался лещами и легким членовредительством – максимум, что он мог себе позволить, это сломать мормону руку или ключицу. Ну Розенкранца пару раз в кошачье говно лицом макнул за частое упоминание имени Божьего всуе, но в целом Ржаной держал себя в руках, так как понимал, что его сила является некоторым фундаментом и опорой жизни поселения. Своего рода скрытым защитным ресурсом. В связи с необходимостью постоянно сдерживаться, в Святославе Ржаном всегда накапливалось большое изобилие лишней нереализованной обиды-печали на злачных людей, которую он выплескивал, копая глубокие ямы. Он никого не хоронил и даже не готовился к этому, а только лишь копал. Происходило это так: встречал Ржаной, скажем, мормона, ломал ему ключицу, потом резко одергивал себя, краснел, сопел, чувствовал большой приток крови к своим внушительным мышцам, затем брал лопату и как ни в чем не бывало шел копать – и копал он до тех пор, пока не истачивался совок об твердый грунт земельной утробы, либо пока черенок не рассыпался в его мозолистых, крепких руках. Обычно к моменту износа инструмента успокаивался и сам Святослав. Если же не успокаивался, то он шел к скопцам или, скажем, к хлыстам, ломал еще одну ключицу, опять краснел, сопел, брал себя в руки, хватал новую лопату и опять айда к ямам. На второй-то лопате он уж непременно успокаивался.

Его, например, спрашивали, «Как дела, Святослав? Как, мол, вообще поживаешь?». Или, скажем, такой вопрос: «В чем, брат, истина?». А Ржаной отвечал: «Могу – копать, могу – не копать». Или задавали ему другой вопрос: «Святослав, в чем твой секрет, жлобина, ты чего такой здоровый, эпидерма? Хватит жрать, а то скоро ряха треснет». Таким Ржаной сначала ласково сворачивал шею, бросал их в кювет, а затем отвечал: «Могу – копать, могу – не копать». Вообще в этом смысле устройство совковых лопат очень гармонично сочеталось с внутренней энергетикой Ржаного – в этом смысле Ржаной ощущал себя полноправным стражем правопорядка. И за это его дюже уважали и побаивались…

После Старого квартала и из-за стройного угла высокого симметричного здания показались первые мормоны. Все, как один в смокингах и фраках, кто-то просто в хорошем костюме. Начищенные туфли блестели, брючки резали воздух отглаженными стрелками. Никто не перебивал друг друга, все излагали свои мысли по очереди, только солидно кивали друг другу и по-джентельменски похлопывали по плечу. Часто аплодировали, поправляя бутоньерки в своих петлицах. Свежевыбритые и глянцевые мормоны благоухали дорогими духами. Они стояли у роскошных колонн, рядом с большим портретом Джозефа Смита-младшего. Краем уха Сизиф услышал, что они обсуждают какой-то там план спасения, о котором, дескать, только одни они знают. От мормонов и их жилищ веяло внушительным благосостоянием. В этом квартале все блестело какой-то почти что бриллиантовой роскошью. Высокие крыши со шпилями; белый мрамор и гранит, множество скульптур Девы Марии, агнцев, быков. Изобилие цветов, рассаженных по клумбам, даже небольшая собственная оранжерея, крытая стеклом – из-под которой пестрели экзотические кустарники и орхидеи.

– Обрати внимание, голуба, здесь все так респектабельно, что даже дворовые кошки отличаются какой-то особенной ухоженностью, умытостью и причесанностью, не говоря уже о том, что они совсем не срут на улицах, как, например, это делают кошки других кварталов: лощеные кошки мормонов ходят срать в квартал к старообрядцам и православным, а находясь в мормонском квартале, они терпят, в связи с чем никогда не мурлычут… мормоны очень любят белый камень, шпили, архитектурный размах, кожаные кресла, чистоту и респектабельность. А еще многоженство. Мормонские гаремы, как и интерьеры с архитектурой квартала, тоже, как видишь, отличаются особенной изысканностью – я бы даже сказал, что почти все женщины в этих гаремах были чудо, как хороши, попадались даже профессиональные модели и бывшие актрисы. По красоте и ухоженности мормонским девицам Старый квартал мог противопоставить, разве что шлюшек Иннокентия Эдуардовича проповедника – Танька и Светка проповедника были, пожалуй, что даже поэффектнее, чем самые яркие девушки из мормонских гаремов – и это несмотря на то, что шлюшки сами пришли к проповеднику, а женщин в мормонский квартал приводили «сверху», не то чтобы, конечно, силой, но, по крайней мере, за наличные доллары. Таня же и Света жили с проповедником по личностному убеждению, то есть безо всякого расчета – хотя бы уже по одному тому, что Иннокентий им не платил, а они, в свое очередь, не так уж и сильно его ругали за это. Так, бывало, погрозят пальцем или на неделю оставят без секса, но потом всегда прощали и снова становились ласковыми…

Когда Сизиф, Фридрих и Святослав проходили мимо одного особняка, то увидели в огромном окне какого-то мужчину во фраке – судя по всему, нанятого писателя. Лицо этого писателя даже лоснилось от денег, Сизифу подумалось, что он, наверное, даже кушать уже не может – так много у него денег. Толстенький такой, кудрявый и счастливый, румяный, сидит за столом на табуретке, ножками болтает и ручкой затылок чешет, в рукопись уткнулся. Пишет. Судя по всему, эта писательская персона тайно приходила в поселение, продолжала писать здесь новый Ветхий и новый Новый мормонские Заветы, перетасовывая текст Синодального перевода православного издания, текст Римско-католической Вульгаты и приправляя свое детище собственными фантазиями… На уложенной мраморной плиткой площади перед писательским особняком шумел большой фонтан с бронзовыми бордюрами. Рядом с фонтаном стоял молодой парень с брошюрами. Он тоже был во фраке. Правда, его лицо не лоснилось от денег так, как у писателя и тех мормонов, что стояли у портрета Джозефа Смита-младшего. На нем был достаточно задрипанный фрачок, да и сам юноша имел чуть голодноватый вид – он походил на загулявшего после сессии студента из благополучной семьи, в бюджете которой вроде бы и есть немалые деньги, но вот ты все просадил и больше пока не дают, мол, провинился, отрабатывай давай, пьянчуга-сучонок. Потом и покормим, дескать… «Бери фрак в шкафу и пшел вон, щенок».

Молодой мормон увидел Сизифа, сразу же признав в нем еще необращенного в их церковь потенциального члена, после чего подошел и начал навязывать какие-то брошюрки, на которых было написано: «План спасения» и «Восстановление Евангелия Иисуса Христа». Молодой мормон что-то начал доказывать и объяснять Сизифу, но Святослав уже успел покраснеть, поэтому даже не дослушал, он дал мормону аккуратного леща, осторожно сломав ключицу, немного посопел, после чего все трое поспешно покинули этот квартал – такой роскошный и благоустроенный. Пока они шли, Сизиф еще долго оглядывался на огромные особняки с террасами, симметричные аллейки с мраморными клумбами и на изящные скульптуры.

У выхода из мормонского квартала на деревянном заборе сидел православный Ванька-антисемит, по кличке кошкоед. Ванька-антисемит был черносотенцем в седьмом поколении: выслеживая ухоженных мормонских кошек, которые шастали по чужим кварталам и срали где ни попадя, он с нежностью душил их, укладывая рядками вдоль своего забора. Грозно сдвинутые брови, устремленные вдаль мормонского квартала глаза и воинственно растрепанная борода выдавали в Ваньке очень целеустремленного и упрямого человека с крутым нравом. Чего только стоила вереница мертвых кошачьих тушек у забора, которая подмостками примыкала к его стопам. В свободное от мормонских кошек время, Ванька-антисемит искал в поселении «жидов» и подбивал жителей на еврейские погромы.

Сизиф и Фридрих ждали, когда Святослав выкопает необходимую после встречи с мормоном яму. Вот, наконец, Ржаной воткнул лопату в землю, отер лоб рукавом, почувствовав, что ему полегчало, после чего все трое смогли двинуться дальше. Тут за забором начинался православный квартал – черносотенец Ванька-кошкоед был, своего рода, пограничной заставой или, если угодно, привратником.

Сизиф увидел пару больших амбаров, больше похожих на казармы. Православные жили внутри – спали на двухъярусных кроватях и ходили в общий сортир – таинственное помещение, напомнившее Сизифу большой скворечник, стояло чуть в стороне от двора и жизнеутверждающе благоухало. Мухи кружили вокруг скворечника плотной грудой, натыкались друг на дружку, толкались и озлобленно жужжали, пытаясь вне очереди пробиться к теплой отхожести человеческих тел, скрытой в напольном очке. Между сортиром и казармами располагался открытый пятачок, с краю валялась перевернутая телега без одного колеса. На площадке собралось несколько десятков человек, они что-то усердно друг другу доказывали, драли глотки, брюзжали слюной и били друг другу по щам… не давали закончить мысль, все время перебивали, не желая слушать ничего, кроме собственного голоса – а главное, все знай себе таскали друг дружку за бороды и драли уши: скажут несколько слов, почешут затылок и давай молотить по роже. Закончилось все крупной попойкой и троекратным христованием-целованием. Только что человек пытался вытряхнуть из соседа душу вон, а вот поди ж ты, хряпнули водочки и спелись, так что сидят теперь, как голубки, и плаксиво самоуничижаются перед тем же самым, кого час назад молотили сапогом по мордасам. Правда, двух человек все-таки зашибли насмерть. Как раз пригодилась мормонская яма, вырытая Святославом часом ранее. Вообще православные были очень гостеприимными людьми. Сизифа встретили хлебом-солью и налили стопочку… Зашибленных православных наскоро похоронили, поставили набожными руками добротно сколоченные кресты, тяжко вздохнули, перекрестились, и тогда, собственно, начали поминать. Поминки перешли в попойку. Попойка – в дебош, а тот, в свою очередь, постепенно скатился до шабаша. Во время поминок царили сочувствие и меланхолическая задумчивость, ощущение близкой смерти и жалость о погибших товарищах, люди плакали и потрясали головами – они раскаивались и кляли себя повинными во всех грехах мира; во время попойки разгорелся какой-то догматический и политический спор, который в очередной раз закончился мордобоем; когда же все сошло на дебош, православные танцевали в присядку и играли в чехарду, а Андрей Андреич – местный алкаш – демонстрировал под аплодисменты то, как он пьет водку ноздрями. Короче говоря, никакой романтики. С другой стороны площадки стояла школьная доска, на ней висела большая карта мира. Перед картой стоял священник и помечал красным фломастером, кого бы еще отлучить от церкви. Афон и Константинополь: вычеркнуты, Европа и Новый Свет: перечеркнуты, Австралия и Новая Зеландия: вообще вырваны к лешему, чтобы не попадались лишний раз на глаза.

Умудренный опытом Фридрих почувствовал, что назревает шабаш: он предусмотрительно предложил своим спутникам уйти от греха подальше. Сизиф и Святослав Ржаной согласились, после чего все трое отправились дальше, поэтому то, что происходило в процессе шабаша они уже не видели.

Следующий квартал числился за старообрядцами. У входа к старообрядцам росла сосна, на сосне сидел второй антисемит поселения: злобный Варфоломей, по кличке Фома-ублюдок. Он сидел на своей сосне и презрительно плевал на прохожих. Злобный Варфоломей никого не пускал во двор к единоверцам, поэтому Сизиф смог посмотреть на них только через забор: человек пятнадцать старообрядцев сидели рядом с ортодоксальной часовенкой 17 века. Старообрядцы сидели молча, они только крестились двумя перстами и презирали всех тех, кто не сидел так же, как они рядом с ортодоксальной часовенкой 17 века и не крестился двумя перстами.

Когда плевок злобного Варфоломея настиг Ржаного, Святослав снял ботинок и трахнул Фому-ублюдка по голове. Старообрядец удержался на сосне, а потом равнодушно к своему телесному недугу почесал голову, однако плевать перестал, потому что понимал: у Святослава есть еще один ботинок. Вообще Ржаной хотел было выкорчевать сосну, чтобы сломать Варфоломею ключицу, но Фридрих отговорил его, рассказав о том, что идея о сверхчеловеке была заблуждением, так что даже к лошадкам нужно испытывать только сострадание. Ржаной очень любил природу, поэтому согласился с доводами философа, надел ботинок, и они отправились дальше.

В квартал к хлыстам и скопцам Фридрих решил Сизифа не водить: ничего интересного там не происходило, просто люди пороли друг друга до изнеможения, кружились, как оголтелые, и раскидывались кастрированными причиндалами. В этом квартале лежало так там много причиндалов, что даже ходить было трудно: лежат себе и пованивают.

– Ужас, одним словом…

Когда случилось Второе Пришествие Христа, мормоны, хлысты и скопцы вообще сделали вид, что не заметили ничего, и, как ни в чем не бывало, продолжали заниматься своими делами… Розенкранц Игнатьевич, по кличке Великий инквизитор, сразу же насторожился – он видел в Христе соперника, поэтому надеялся, что все ошибаются и в действительности перед ними залетная птица – какой-нибудь голодранец-прохвост или попрошайка с харизматичной физиономией.

Пришедший сел на белые камни площади, оглядел окружающих своими тихими глазами и начал что-то рисовать пальцем на перемешанном с влажными опилками песке. Люди ждали, но Иисус молчал.

Взволнованный Боря-летописец решил не терять время: он протолкнулся в первые ряды, потом подошел ближе. Ему хотелось вручить Христу свои компроматы – Боря понимал, что его челобитная как нельзя кстати, ведь сейчас, наверное, с минуты на минуту начнется Страшный суд.

Христос поднял глаза на Борю, и летописцу стало не по себе – он дрогнул и выронил свои записи – листы рассыпались по площади, шелестели и раскачивались, лезли друг на друга. Боря задрожал и отступил назад… Тут уж Розенкранц Игнатьевич окончательно понял, что инквизиторская чуйка его не подвела. Великий инквизитор встал и преисполненный ревнивого чувства двинулся в сторону от толпы – он ненавидел Христа за это прикованное внимание поселения, за эту робкую, сосредоточенную тишину… жители никогда не смотрели так на Розенкранца. Даже в те моменты, когда он со словами молитвы рубал головы курицам… Инквизитор не мог смириться с такой кощунственной несправедливостью – ему были противны эти люди, их коленопреклоненное раболепие перед Иисусом, которого так долго ждали и который пришел в конечном счете в каком-то заношенном хитоне и дранных пыльных сандалиях… Розенкранц Игнатьевич оценивающе посмотрел на свой роскошный красный балахон, на увесистые четки из драгоценных камней и желчно сплюнул. Инквизитор расталкивал людей и торопился уйти, кого-то даже ударил четками по лицу:

– Расступись, отщепенцы… пшел прочь, молекула! Халтура сплошная… безвкусица, шантрапа… что уставились, как индюшки? Раскудахталась, шпана… ну ты, калоша, расступись, кому сказано, жопа плешивая!

Православный Ванька-антисемит сразу же признал в пришедшем еврея – у черносотенца был слишком хорошо наметанный глаз на черты этого семитского племени: в еврейском вопросе Ванька-антисемит был человеком прожженным. Он подошел к неофиту-Федотке, который стоял рядом и чувственно поглаживал свое помповое ружье системы Binelli. Черносотенец предложил пришпарку в кепке застрелить «жида»:

– Федотка, милый, голубчик, решайся давай, шмальни ты разок, Христом Богом тебя прошу… не жалей арсенала: бей жидов, спасай Россию… от них все зло… ну что ты молчишь, пес окаянный? Шмаляй, тебе говорят, сукин брызг… ради всего святого, ради православия, наконец, стрельни хоть раз, хоть полпистончика… ну будет тебе пыжиться-то, что ты, зажилил что ли, идол бессловесный?…

Неофит Федотка отказывался. Пришпарок в кепке был принципиальным человеком и стрелял только по чертям, которые ему сейчас почему-то не мерещились. Так что помповое ружье, несмотря на полностью снаряженный боекомплект, молчало. Когда же Ванька-антисемит начал клянчить оружие, чтобы прикончить жида самому, то пришпарок оттолкнул его:

– Ну ты, пентюх! Лапы свои обрюзгшие не суй к моей цыпе… а то пальцы обкорнаю… Ишь ты, щепоть – ружьишко ему подай мое, видите ли… Не стони под ухо, огрызок… с огнем играешь, Ванька. Пшел нахер – кому сказано, ну ты, ты, хохлома белобрысая! Пшел, пшел давай. Ишь, шайсен…

Тем временем Марфуша Бедокурова все рвалась через заслоны: она пыталась пробиться сквозь толпу. Марфуша хотела накормить Иисуса говяжьим фаршем, но оголтелую бабу оттаскивали за волосы и драли за уши.

Анатолий-богомолец снова спал и снова наглухо, он был с похмелюги, поэтому все только стоял с закрытыми глазами, да чуть покачивался. Впрочем, как и Петруша-пятидесятник, который еще не протрезвел: он валялся в канаве, обняв пустую бутылку и ласкового кота, который время от времени слюнявил его небритую рожу. Пятидесятнику снилось что-то приятное, так что Петруша нежно всхлипывал и почесывал пупок.

Щуплый Андрюша чувствовал, что его яйца очень набухли – он предчувствовал сегодняшнюю дрочку, осязал ее предстоящее расслабление, поэтому ждал теперь только удобной минуты для того, чтобы уйти. Уходить же сейчас, он это видел по молитвенным лицам многих присутствующих, было неуместно, тем более, что онанист Андрюша знал: нервный Ржаной за такое безобразие непременно сломает ему ключицу.

Православные со старообрядцами, католики и протестанты были взволнованы сильнее прочих: они стояли на коленях и молились, при чем, как это ни странно, никониане и староверы стояли не порознь, а плечом к плечу, то же самое касалось и протестантов: лютеране, кальвинисты, англикане, цвинглиане, унитариане, баптисты, квакеры и прочие другие моментально преодолели ту преграду разногласий, которая укоренилась меж ними в веках. Все породнились и начали молиться единой, общ-ной молитвой. Разве что Фома-ублюдок, да Ванька-кошкоед остались в стороне.

Тем временем Фекла-лекарша пыталась взвесить в голове, как факт Второго Пришествия можно использовать в народной медицине, а ростовщик Веня во время всех этих волнительных минут, спекулировал валютой и золотом. Отец Лаврентий и того вовсе не вышел из дома: он разговаривал с душами умерших и пил чай с повидлом. Мормоны продолжали раздавать друг другу свои брошюрки и переписывать новый Ветхий и новый Новый Заветы. Преподобный Брендан Смитти, по кличке Хуан Карлос, тоже не терял времени задаром: ирландец бегал за смазливым мальчиком лет десяти и пытался ухватить его за ягодицу. Хлысты со скопцами все знай себе пороли друг друга до изнеможения, кружились, как ошалевшие, и раскидывались кастрированными причиндалами.

Иннокентий Эдуардович, проповедник, вдруг осознал, что Христос наверняка красноречивее его, посему время от времени бросал ревнивые, встревоженные взгляды на своих шлюшек – Таньку и Светку. Жора же стратег размышлял о том, как факт Второго Пришествия можно использовать в пропагандистских и политических целях. Жора понимал, что на этом вполне реально выстроить ту самую новую единственную конфессию, которую он и возглавит…

Конец пятого действия

Занавес

Действие шестое

Лиля вернулась домой с чувством вины: во время очередной встречи, когда показывала Арсу новые фотографии Ярослава, позволила ему поцеловать свою руку, но самое главное – впустила в себя, откликнулась на его взгляды и прикосновения смущением обнаженной взволнованности. Сейчас, после этого поцелуя и пристального взгляда Орловского, который она со своей стороны приняла, Лиля поняла, что изменила мужу в большей степени, чем в тот день, когда отдалась Арсению на гостиничной койке, но больше всего ее поразило то, что она не поправила актера, когда он произнес слова: «жизнь нашего ребенка»

Нашего!

Лиля холодно простилась с Арсением, почти обратилась в бегство. Решила про себя больше не идти с ним ни на какие контакты. Сбросила сапоги, почти по-библейски отряхнула ноги, и вошла в детскую. Ее мама присматривала за малышом, дремала в кресле рядом с кроваткой, а Ярослав лежал на животе и сопел, высунув ноги из-под одеяла. Лиля с трудом пересилила себя, чтобы не взять ребенка на руки, настолько сильно ей было нужно сейчас это прикосновение – животворящее, святое, дающее жизни ценность и прочность, но не позволила себе будить малыша, поэтому только облокотилась на деревянные поручни кроватки и посмотрела на своего маленького румяного человечка с засохшей слюной на щеке. Мальчик затолкал пальцы в блестящий розовый ротик и подрагивал пятками, обтянутыми синими колготками.

Глядя на лицо малыша, ужаснулась:

Господи, как же он похож на Арсения! Его лицо, разрез глаз, нос.

Схватилась за голову и отошла от кровати.

Через час с работы вернулся Сергей. Лиля накрыла ему на стол: спагетти с сыром и оливками. Достала из шкафа бутылку сухого хереса, оставшегося после посиделок на «кашу», и налила мужу бокал. До его прихода глодало чувство вины. Сергей снял верхнюю одежду, помыл руки и сразу отправился на кухню, даже не заглянув в детскую: Лиля перестала испытывать совестливое чувство – его заменило скрытое раздражение.

Ужинал с аппетитом, молча. Лиля надеялась: не спросит, как прошел ее день – врать любимому человеку не хотела, и никакая обида не стала бы оправданием, но муж только часто жевал и громко дышал носом. Села напротив и, не отдавая себе в этом отчета, начала фиксировать, насколько черты Сережи отличаются от черт ребенка. С усмешкой вспомнила сейчас, как дальние родственники и друзья выкрикивали в один голос шаблонные фразы: «папин нос, мамины глаза».

Ночью долго не могла уснуть: перед глазами лицо Ярослава, всплывающее из черт Орловского – два лица, будто вложенные одна в другую маски, вдавливались своими формами, сливались в единое целое.

Ничто в жизни не казалось Сергею по-настоящему ценным: бизнес – пустяк, лишь способ получить доход, никакого удовлетворения в полном смысле слова он не давал. Подарить ребенка любимой женщине – единственное, чего он желал: с тоской, обреченно, вымученно. Невозможность этого переламывала успешного бизнесмена и уверенного в себе мужчину, комкала в газетный обрывок. Утешением оставались близость с Лилей и возможность заботиться о ней и ее ребенке – кирпичом это притяжательное местоимение без конца встряхивалось в голове, звякало брошенной монетой – подаянием: ее и его – того самого его (чужого, вторгшегося, обескровившего и унизившего).

Сергей знал, сейчас Ярослав – центр ее мира, но все-таки не мог полюбить мальчика, вошедшего в их жизнь, – ребенок был прекрасен, но тем тяжелее смотреть на него (присутствие Ярослава откровенно угнетало). Глядя на красивого, бойкого мальчишку с умными глазами, Сергей чувствовал себя ущербным – ребенок напоминал своим присутствием о его неполноценности и бесплодности. Если бы Сергей смог подарить Лиле хотя бы одного, а Ярослава они бы взяли в детском доме, он боготворил бы мальчишку не меньше родного, но действительность рвала его на части, мальчик маленьким бесштанным палачом терзал его душу, елозя своими проворными коленками по теплому паркету: каждый раз, когда Сергей смотрел на него, видел близость жены с другим мужчиной, а потому – минутами просто ненавидел ни в чем неповинное дитя; ненавидел его за тот час, который он провел в машине, когда ожидал Лилю рядом с гостиницей, выкуривая сигарету за сигаретой, за то ощущение личной немощности, за испорченные отношения с женой – до появления Ярослава пара не знала ссор, все раздоры начались именно с момента его рождения.

Лиля перебирала старые книги, стирала пыль и заклеивала скотчем разодравшиеся корешки. Ярослав сидел на полу и строил башню из цветных кубиков. Русые кудряшки сваливались на уши густыми перышками. Лиля время от времени поглядывала на сосредоточенное лицо сына и не могла сдержаться от смеха – монархическая серьезность сдвинутых бровей была просто уморительна.

Она начала выставлять заклеенные и протертые книги обратно на полки, но услышав кряхтение, повернулась к ребенку – шатающийся мальчуган шагал к ней, вытянув перед собой зеленый кубик.

Счастливая Лиля опустилась на колени и засмеялась:

– Пошел, золотой мой… пошел, солнечный… Иди-иди же сюда, морковка.

Протянула руки навстречу ребенку. Маленький человечек с деловым видом перебирал ножками и смешно топал, но через несколько шагов не удержался и плюхнулся. Скривил было личико, чтобы заплакать, но слыша смех матери и глядя на ее счастливое лицо, заразился ее эмоциями и улыбнулся.

Лиля взяла ребенка на руки и начала целовать.

– Хороший мой, зайчик… пошел, мужчинка.

Начала кружить его на вытянутых руках. Ребенок хохотал и брыкался, потом снова прижала Ярослава к себе и понюхала его живот.

– Вкусный мой…

Лиля взяла телефон и написала:

«Ярослав встал на ножки и сделал свои первые шаги!!!»

Вошла в телефонную книгу и выбрала адресат:

«ОрАсе. Салон» – так Лиля замаскировала номер Орловского.

Когда сообщение отправилось, набрала мужа.

– Сережа, Ярослав пошел! Ты слышишь? Пошел!

Засмеялась, зажав трубку между ухом и плечом. Ребенок теребил футболку, опуская ворот. Пытался достать грудь.

– Только что, да. С кубиком ко мне потопал, пока я книги перебирала…

Подошла к окну и отодвинула штору пальцами. Дождь стекал по стеклу. Улыбка на лице дрогнула – в ответе мужа что-то очень смутило. Телефон завибрировал. Посмотрев на экран, увидела ответное сообщение Арсения.

«Я очень счастлив! Жаль, что не видел своими глазами! Встретимся завтра?»

Голос мужа из трубки:

– Милая, ты слышишь?

Снова прижала телефон к уху.

– Да, да, что? Да здесь я, просто отвлеклась. Хорошо, купи. Все, Сереж, давай, до вечера, мне некогда.

Только два слова сказал, потом сразу о делах начал и магазинах…

Лиля написала:

«Хорошо, завтра вечером около трех. Там же. Если что-то изменится, я позвоню».

«ОрАсе. Салон». «Отправить».

Арсений снова пил свой любимый, крепко заваренный пуэр, черный, как кофе. Осушил шестую чашку: чувствовал – начинает пьянеть. Немного закружилась голова. Гадал сейчас, в чем она будет одета, как посмотрит, улыбнется или нет? В кожаном рюкзаке лежал небольшой руль с кнопками и несколько музыкальных книжек с картинками. Весь вчерашний день Арсений посвятил съемкам. В Подмосковье нашел интересную натуру, взял на прокат Blackmagic 4K и снял вместе со знакомыми актерами несколько удачных отрывков. Еще несколько недель того же ритма, и первая короткометражка будет готова.

Лиля беззвучно подошла к кабинке и заглянула, отодвинув штору. Орловский даже вздрогнул от неожиданности и привстал.

– Лиличка, здравствуй! Спасибо, что порадовала… чаю хочешь?

Женщина улыбнулась:

– Не откажусь.

Села напротив, сняла ветровку и бросила рядом с собой. Около минуты молча смотрели друг другу в глаза, пока Арсений не наклонился ближе:

– Давай в гляделки. Кто первый моргнет, тот шельма.

Лиля засмеялась.

– Давай.

Арсений придвинулся еще ближе и скорчил такую свиную рожу, что женщина сразу захохотала и несколько раз моргнула. Орловский начал тыкать в нее пальцем:

– А-а-а! Шельма! Шельма! Попалась…

Огромный, широкоплечий Арсений – вылитый солдат с Мамаева кургана – вел себя сейчас, как ребенок, и это ему очень шло. Лиля искренне любовалась им.

– Ну, как там наш легкоатлет?

Женщина ласково усмехнулась:

– Сегодня с утра опять ходил по кухне. Встал с горшка и пошел, бесштанник. Смотри.

Лиля достала из сумки телефон и показала фотографию.

– А-а-а… – Арсений весь преобразился, разбрызгивая счастье восторженными глазами.

Взял телефон в руки и начал рассматривать сына, потом вдруг стал очень серьезным:

– Позволь один раз увидеть его вживую…

«Позволь» – «Не позволю»… «Нет, ну ты позволь» – «Нет, позвольте вам этого не позволить».

Когда шла на эту встречу, ждала именно этого вопроса. Оказавшись напротив, сразу поняла, что не сможет отказать – не только потому, что видела: Ярослав – главная ценность и радость Арсения, но и потому, что глаза Орловского, брови, нос, лоб и губы были лицом ее сына. Сейчас на нее смотрел взрослый Ярослав и это ощущение кружило голову:

– Да… завтра, например, когда буду гулять с ним по парку, ты можешь «случайно» там оказаться… Только надень что-нибудь с капюшоном, а то мало ли, вдруг Сережа увидит.

Орловский часто закивал, потом спохватился и достал из рюкзака приготовленные подарки.

– Вот, скажешь мужу, что сама купила… Я выбрал для него и мне важно, чтобы он своими ручками прикоснулся, понимаешь?

Лиля кивнула и приняла подарки, хотя в детской и без того было слишком много игрушек.

На следующий день Арсений увидел сына. Пришел в парк за несколько часов до встречи и сидел на скамейке. В нетерпении глядел по сторонам. Когда в поле зрения появилась Лиля с коляской, подскочил, но потом, вспомнив обещание держаться непринужденно и не подходить близко, с напускным безразличием отвернулся, хотя каждой клеткой своего тела и каждой мыслью устремился сейчас к сиреневой курточке и красной шапке-ушанке у себя за спиной.

Продержался минуту, не в силах больше терпеть, снова повернулся: Лиля шла по тропинке, не к актеру, она кружила рядом на расстоянии сотни метров, поддерживая мальчика за руку. Она не смотрела в сторону Орловского, но Арсений чувствовал, что Лиля думает сейчас только о нем и его присутствии, а еще боится, что рядом окажется муж.

Актер подошел ближе: когда их разделяло около десяти метров, Лиля нахмурилась и отрицательно покачала головой. Арсений остановился, не отрывая глаз от белого личика Ярослава, ковырявшего веткой какую-то кочку.

Единственное, чего сейчас хотелось Орловскому, чтобы сын поднял глаза и посмотрел на него, чтобы узнал его, показал в его сторону пальчиком, но мальчик уткнулся носом в свою кочку и внимательно исследовал ее, а поймав на себе взгляд чужого мужчины, равнодушно скользнул по нему и прижался к матери. Через несколько минут Лиля взяла ребенка на руки и пошла в противоположную сторону, толкая пустую коляску перед собой.

Арсений следил за двумя отдаляющимися спинами и плакал.

Лиля вернулась домой, Сергей сидел на кухне и ел пельмени. По выражению его лица сразу поняла – что-то не так.

– Что это за мужик на вас пялился в парке?

Все упало внутри, но она сделала каменное лицо – может быть даже слишком равнодушное, так что сама почувствовала, что несколько переиграла.

– Какой мужик? Господи, я-то откуда знаю, мало ли, кто на меня может пялится.

– Не включай дурочку – это был он?

Лиля посмотрела на него вопросительно:

– Кто он?

Сергей резко встал, схватил тарелку с пельменями и расшиб ее об стену. Пельмени вперемешку с белыми осколками разлетелись по кухне.

– Не ври! Я все знаю!

Ребенок зарыдал и прижался к маме. Лиля в ужасе смотрела на мужа:

– Ненормальный! Замолчи, ты напугал его.

Красное, кипящее лицо и сжатые кулаки:

– Отвечай!!! Как часто ты с ним видишься? Ты трахаешься с ним?!

Лиля рванулась к коридору.

– Ты не в себе… – дрожащим голосом.

Не снимая с ребенка верхней одежды, ушла с ним в комнату и закрылась. Взбешенный муж начал дергать дверную ручку.

– Открой!!! Я сказал, открой!

Начал пинать дверь.

– Я выломаю ее!!!

На четвертый удар сталь замка проломила косяк, вырвав кусок панели, и дверь с хрустом распахнулась. Щепки брызгами разлетелись в сторону. Ярослав кричал до хрипоты, вцепился в мать. По пунцовому лицу стекали слезы.

Сергей вломился в комнату, но наткнулся на такой ненавидящий взгляд жены, что даже отпрянул назад, а потом замер.

Лиля не проговорила, больше просипела:

– Убирайс-с-я-я! – ледяным, звенящим, как острие тесака, шепотом, – убирайс-с-я-я!

Сергей резко развернулся, накинул куртку и выбежал в подъезд. Вошел в лифт, уткнулся головой в стену и сжал зубы.

Успокоив ребенка, Лиля написала Арсению:

«Будь аккуратнее, Сергей все узнал, может, попытается найти тебя. Хотя Лика ничего не скажет, но все равно… На всякий случай».

Через минуту телефон зазвонил – это был Орловский.

– Да, привет.

Некоторое время молча слушала, все больше округляя от удивления глаза.

– Ты с ума сошел… Нет, Арсений, я не могу так… Он мой муж, и я люблю его… – голос задрожал. – Так нельзя, прости, нет, это невозможно.

Нажала на экране красную кнопку и укусила себя за губу.

Арсений сделал ей предложение. Пусть по телефону, пусть глупо, но она понимала, что это предложение вырвалось бесконтрольно, без оглядки на уместность обстоятельств, а просто потому, что назрело до невыносимо мучительной тесноты.

Она посмотрела на ребенка и вдруг совершенно отчетливо поняла: с Сергеем ее связывает только прошлое, в настоящем не осталось абсолютно ничего – муж стал ей чужим. Сказала сейчас:

«люблю его» – заглянула в себя, и стало слишком очевидным: все это только зазубренная годами фраза, которая слетела с языка по механической привычке – той же самой привычке, с какой сонная рука тянется ранним утром в сторону опостылевшего будильника, которого со вчерашнего дня там почему-то уже нет.

Потерла переносицу и закрыла глаза.

Через неделю они с Арсением снова увиделись. Лиля отвезла ребенка к маме, не желая оставлять его с мужем, и весь вечер гуляла с Орловским по центру города, совершенно наплевав на то, что их может увидеть кто-то из знакомых. Потом зашли в бар и выпили бутылку вина. Арсений прижал к себе и попытался поцеловать – Лиля не сопротивлялась. Коснулась его губ, а потом сама обхватила Арсения руками. Странные, смешанные чувства стыда и радости, измены и какого-то естественного, живого порыва, подавить который казалось неправильно – окончательно сбивали с толку. Она открыла глаза, начала рассматривать лицо Арсения, снова увидела Ярослава, и у нее возникло ощущение инцеста – из глубины поднималось смутное возбуждение, но при этом она продолжала смотреть на лицо Орловского как мать.

Николай Сарафанов в свойственной ему манере долго издевался над Орловским, высмеивая оригинальность их с Лилей знакомства, которое окрестил «безымянным спариванием с перспективой на будущее». К удивлению Арсения, Николай начал отговаривать его от переезда, используя совершенно нехарактерные для себя аргументы, напирая на то, что Орловский разрушает чужую семью и на совсем уже невообразимое в его устах: «На чужом несчастье не построишь…» Через несколько дней Сарафанов в очередной раз притащился с какой-то восемнадцатилетней нимфоманкой. Теперь Арсений отказался гораздо с большим трудом. И ботинок в дверной проем не бросал, а как-то робко, почти нежно прикрыл дверь, вежливо пожелав спокойной ночи, под-рочил и лег спать… Сарафанов все никак не хотел отпускать Орловского. Арсений смотрел в лицо пьяного друга, понимая, что борется не с ним – он борется с самим собой.

Через два месяца развод с Сергеем был оформлен. Лиля с Арсением зарегистрировали брак. Свадьбу играть не стали – не хотелось обоим – просто пришли в ЗАГС и расписались: Арсений в джинсах, а Лиля в легком однотонном платье с большим красным маком на талии. Из гостей – только недовольный Сарафанов и несколько смущенная Лика (глядя на них, можно было подумать, что они оба против этого брака). Мама Арсения умерла от рака три года назад, отца Орловский никогда не видел, только на фотографиях. Родители Лили приехать отказались – они любили Сергея и даже не захотели знакомиться с новым мужчиной дочери, считая, что та просто бесится с жиру. Не смягчил их даже тот факт, что Арсений был кровным отцом внука. Особенно раздражало родителей, что молодые не хотят организовать все «по-человечески». Соскучившись по внуку и несколько остыв, через пару дней после свадьбы мать все-таки приехала в новое жилье дочери, чтобы посмотреть на нового зятя. Когда она вошла в прихожую и увидела протягивающего ей руку Арсения, то даже растерялась – ее поразило, насколько сильно Ярослав на него похож.

Единственное, что раздражало Лилю в этом сложившемся и прочно сбитом счастье – частые ночные сообщение в телеграмм, которые приходили на мобильник мужа. Один раз посмотрела на отправителя: «Селена Кирсанова», открыла фотографию и увидела красивую женщину. Может быть, даже слишком красивую. В ту минуту Лиля впервые поняла: рано или поздно Арсений уйдет от нее к этой женщине. По крайней мере, Лиля начала об этом думать, все больше нагнетая свое ожидание, и несколько даже растравливая себя, упиваясь этой болью. В минуты депрессий, на почве ревности, часто спрашивала себя: как отомстит своему мужу, если он действительно так поступит? Лиля не могла ответить себе. Она только ощущала, что в ней поднимается едкая, как кислота, ревность, леденящая ненависть к своей сопернице, слепая злоба и желание разрушать – это состояние расшатывало, выжигало грудь напалмовой гущей.

Через три месяца Арсений и Лиля решили поехать на Камчатку, чтобы отдохнуть. Попросили Лику присмотреть за сыном.

Через три месяца Николай Сарафанов и Селена Кирсанова решили поехать на Камчатку, чтобы отдохнуть. Арсений попросил прощения у бывшей жены за то, что оставляет ее с ребенком. Попросил Лилю присмотреть за сыном, обещал помогать деньгами.

Эпилог

После очередной репетиции Михаил все сидел за столом своей в очередной раз опустевшей квартиры и делал новые правки в давно уже законченной пьесе о Сизифе – даже не об одном только Сизифе, но и о себе самом, о Михаиле Дивиле, и своей жизни; все, случившееся с ним, прежде всего гибель жены и двух детей, сам он воспринимал, как испытание, подобное тому, что было уготовано библейскому Иову – испытание, данное для того, чтобы Михаил сумел найти то единственное, что считал важным – смысл своей творческой и духовной жизни. Вместе с тем режиссер уже давно перестал различать границы между своими вымышленными героями и между реальными людьми-актерами, которые участвовали в театральной постановке по этой пьесе. Дивиль не знал, в какой реальности находится он и все окружающие его люди с их личными драмами и историями, то есть попросту не понимал: автор он или только герой? Не сомневался он лишь в одном: его героини Лиля и Лика – в действительности не два человека – это две части одного целого, одной женщины, Медеи, из ревности к изменяющему мужу убившей собственного сына; а Орловский с Сарафановым – не два друга, но две стороны амбивалентной личности, одного мужчины во всех его животных и духовных проявлениях.

Режиссер положил ручку на стол и посмотрел в окно, на безграничную даль этого необъятного города. На минуту почувствовал себя Ионой в чреве кита – ничтожной крупицей, которая, впрочем, имеет свой замысел и вес, а потому положена здесь – на надлежащем ей месте. Дивиль чувствовал: есть некая сила, что ведет его, указывает ему путь, тот путь, который он наконец-то нашел.

– Это я, Господи! – сказал Дивиль вслух. – Москва, Господи! – откликнулось ему, будто эхо, – Адонай!

Примечания

1

Мыслю, следовательно, существую (лат).

2

Жизнь коротка, искусство – вечно (лат).

3

О времена, о нравы! (лат).

4

Я сказал это и этим спас свою душу (лат).

5

Жребий брошен (лат).

6

Идущие на смерть, приветствуют тебя! (лат).

7

Наша победа в согласии (лат).

Content

Артемий Леонтьев
Москва, Адонай!

Пролог

Действие первое

Явление I

Явление II

Явление III

Явление IV

Явление V

Действие второе

Явление I

Явление II

Явление III

Интерлюдия

Действие третье

Явление I

Явление II

Явление III

Явление IV

Действие четвёртое

Явление I

Явление II

Явление III

Явление IV

Явление V

Интермедия

Действие пятое

Явление I

Московское центральное кольцо Вагон № 0854

Явление II

Московское центральное кольцо Вагон №…

Антракт

Явление III

Действие шестое

Эпилог

Примечания