Не тот год

Пролог/Глава 1

ПРОЛОГ

Сон был необычайно ярок и полон чётких деталей. После пробуждения ни одна деталь не потускнела и тем более не забылась в его памяти. Он помнил всё до последнего штриха, тени и тональности. Но самое главное — сон был странным. Это чувствовалось буквально душой.

Никогда у него не было привычки долго оставаться в постели, но этим утром он изменил себе. Долго лежал с закрытыми глазами, разбирая странное сновидение так и эдак, ища логику и пробуя разобрать его с материалистичной стороны. Получалось плохо.

Наконец, он поднялся на ноги, неспешно оделся, раскурил трубку и сел на стул у окна. Когда трубка потухла, его рука взялась за трубку телефона.

— Николай Сидорович, зайдите. Вы мне нужны, — ровным тоном произнёс он.

— Есть.

Не прошло и двух минут, как в дверь сначала постучались, а затем она приоткрылась.

— Вызывали, товарищ Сталин? — спросил гость. Дочь хозяина комнаты называла его «малограмотным, глупым и грубым, но вельможным». Об этом её отец был в курсе, но совершенно не разделял этого мнения. Малограмотный и глупый не смог бы за десять лет из штата в пару человек создать огромную службу охраны первого лица государства и самых важных членов правительства, которая работала лучше отлаженных швейцарских часов.

— Да. Найдите Мессинга и пригласите ко мне на важную беседу.

— А если…

— Всё равно найдите. Это важно, — надавил он тоном.

— Есть, — резко кивнул головой Власик.

* * *

Разговор Сталина с искомой личностью состоялся только на третий день после этой беседы. Беседа проходила на даче в Подмосковье.

— Здравствуйте, Вольф Григорьевич.

— Добрый день, товарищ Сталин. Чем могу служить?

Тот чуть нахмурился.

— Вольф Григорьевич, прошу без этих старорежимных фраз. Мы меняем жизнь на полностью новую. В том числе и нашу речь. Сейчас нам принесут чая, и мы немного побеседуем.

Несколько минут оба мужчины просто молчали, погрузившись каждый в свои мысли. Наконец, когда на столе перед ними появились стаканы в подстаканниках с парящим коричневым и душистым напитком, принесённые Власиком, тишина была нарушена. Первым взял слово Мессинг.

— Скажу я вам, товарищ Сталин, что вкуснее чая, чем у вас я ещё нигде не пробовал.

— Мне он тоже нравится, — позволил себе слабую улыбку его собеседник. — Вы пейте и слушайте.

— Очень внимательно слушаю.

Сталин несколько секунд молчал, словно собираясь с мыслями или настраиваясь на разговор. Уже изучив его, знаменитый телепат внутренне напрягся. Даже в первую свою встречу с главой СССР он так не волновался, как сейчас. Даже рискнул вызвать недовольство хозяина дачи, поставил стакан с чаем на стол и положил одну руку на столешницу рядом с ним, а вторую на колено, чтобы скрыть лёгкую дрожь в них.

— Вы говорили, что ваш дар никак не связан с высшими силами, — наконец, произнёс Сталин и пристально посмотрел в глаза гостю.

— Так и есть, — подтвердил Мессинг.

— А вы верите, что эти силы существуют? Я хочу услышать от вас только правду, Вольф Григорьевич.

Под внимательным взглядом Сталина его собеседник закаменел. В голове табуном пронеслись тревожные мысли и предположения. Сейчас от его ответа зависело многое, в первую очередь его свобода и спокойствие. А то и жизнь.

— Понимаете, товарищ Сталин, — осторожно сказал он, — я не верю и не верил никогда в бородатого мужика на небе в окружении крылатых людей, которые смотрят за нашими делами и помогают, если им часто молиться и нести подношения в земные храмы, где сидят такие же люди как мы. Но я уверен, что существует некая высшая сила во вселенной, которую мы никогда не поймём, а ей нет никакого дела до нас. Мы для неё вроде песчинки под ногами. Можем с ней сделать что угодно, но никогда не сделаем, так как нам это не нужно. Да и не по силам в большинстве случаев. Это всё, — пожал плечами Мессинг и аккуратно обхватил ладонью стакан, не обращая внимания на высокую температуру напитка, обжигающего кожу. — Я смог лишь разок коснуться этого явления. Этого хватило, чтобы измениться и начать видеть то, что другие видят, но не осознают и не понимают.

— Вот как… А может эта сила всё-таки снизойти до камешка под ногами?

— Шанс есть. Но это должно быть нечто исключительное… Что-то из ряда вон. И только раз в истории… В истории цивилизации, — сказал Мессинг, подбирая слова. Он уже понял, что Сталин не нуждается в его комментариях и ответах. Телепат был необходим в качестве эдакой жилетки, в которую нужно не выплакаться, а озвучить свои мысли и оценить, как они звучат в присутствии постороннего человека, не последнего специалиста в поднятой теме, кстати.

— Шанс… Так значит? — пробормотал Сталин, потом поднял взгляд на собеседника. — На днях я видел очень странный сон. Не будь я в том уверен, то подумал бы, что дело происходит на самом деле. В нём был человек. Молодой мужчина. Я не знаю кто он и откуда, но почувствовал, что он в скором времени окажет огромную услугу не только мне, но и всей стране. Этот человек полностью нам чужой и одновременно связан с нами. Он… он словно бы не из нашего мира. Это знание внутри меня буквально выжжено, как тавро. Это странно и неприятно, — Сталин исподлобья посмотрел на Мессинга.

— Товарищ Сталин а вы знакомы с трудами французского учёного Леруа?

— Нет, — коротко ответил тот. — Вкратце ознакомьте, если такое возможно.

— В двадцать шестом году в Париже во время доклада Вернадского один из французских учёных высказал гипотезу о существовании ещё одного фундаментального слоя биосферы мира — ноосферы. Это связь между природой, собственно, нашим миром и обществом людей. Ноосфера по мнению учёных способна воздействовать на наши разумы. Возможно, ваш сон напрямую с ней связан. Наш мир предупреждает о скорой трагедии и показал того, кто может спасти или облегчить её, уменьшить последствия.

— Новая война.

— Я тоже об этом подумал, — согласно кивнул Мессинг. — Империалистическая забрала жизни, здоровье и счастье у десятков миллионов. Она разрушила не только города, но и нанесла немыслимый вред природе. Новая мировая бойня с учётом развития цивилизации за минувшие почти четверть века принесёт бед ещё больше! Кто знает, вдруг в ходе неё наш мир полностью исчезнет? Люди уничтожат сами себя и заодно планету. И вот она решила предупредить людей. Возможно, этот сон увидели не только вы, но остальные от него отмахнулись. Либо этот человек связан с нашей страной и вами…

Окончательно разговор завершился только час спустя. После ухода экстрасенса, Сталин отдал указание своему главному телохранителю найти все материалы по трудам французского учёного, чьё имя узнал из недавнего разговора.

Ночь он провёл без сна, листая книги и справочники. В его огромной библиотеке нашлись труды Вернадского. Причём на полях книг он сам когда-то сделал несколько пометок. Такими пометками были отмечены многие книги, которые его заинтересовали или возмутили.

Двумя днями позже он вызвал в свой кремлёвский кабинет Берию.

— Лаврентий, дай своей службе указание искать одного человека.

— Кто он? — деловито спросил нарком. — Наш? Иностранец?

— Точных данных я тебе не скажу. Но поверь, этот человек будет очень заметен. Сразу бросится в глаза поступками, особенно разговорами и знаниями.

— Хорошо. Я понял, — кивнул Берия и задал новый вопрос. — Место его поисков известно?

— Не точно. Скорее всего, он появится где-то на границе. Больше всего шансов на что, что на границе с Германией.

— А время?

— В ближайшие месяцы.

Берия взял паузу почти на минуту, прежде чем вновь спросил:

— Он перебежчик?

Сейчас задумался уже Сталин.

«А ведь что-то в этом есть. Не похожий на советского человека неизвестный с особыми знаниями — так похож на иностранца», — подумал он, после чего вслух сказал. — Возможно, но это не точно. Не нужно, чтобы сотрудники, которые будут заниматься поиском, сделали ставку только на это. Подобный ход может им сильно помешать.

— Я понял, Иосиф Виссарионович.

— И ещё, Лаврентий, — Сталин пристально посмотрел в глаза своему наркому, — эта задача очень важная. Поставь на неё того подчинённого или даже нескольких, в ком уверен и кто точно не подведёт. Из самых неболтливых и самых въедливых, кто не рубит с плеча и словно гончая, вставшая на след, не сойдёт больше с него.

— Я уже знаю, кто этим делом будет заниматься. Этот человек не подведёт и найдёт того, кто нам нужен.

ГЛАВА 1

Разбудил меня громкий звонок телефона.

— Да кого там черти раздирают, — простонал я, ещё даже не открыв глаза. Потом нащупал телефон и поднёс к лицу. Думал, что это меня с работы вызывают. На ней родимой в порядке вещей выдернуть из дома капитана-опера в любое время суток. Особенно с учётом дичайшего некомплекта полевых сотрудников. И это при том, что штабы трещат от неимоверного количества майоров и подполковников с полковниками. И всем плевать что этот капитан ушёл с неё всего пять часов назад после суточного дежурства, превратившегося в тридцать с лишним часов. На высветившийся номер и имя звонившего удивило. К работе абонент относился постольку поскольку.

— Андрей, здорово! — раздался довольный до выделения желчи от зависти голос диггера, с которым меня свели рабочие обстоятельства около года назад.

— И тебе того же и побольше, — хриплым после сна голосом ответил я ему. — Что случилось?

— Что голос такой? Заболел? Спишь?

— Спал. Игорь, говори, что у тебя случилось. Не тяни кота за хвост.

— Да норм у меня всё. Звоню, чтобы тебя порадовать. Ты же всё ещё занимаешься всякой мистикой?

Я машинально кивнул, и тут же, спохватившись, сказал вслух:

— Да.

— Тогда я по твоей темке кое-что нашёл. Нам нужно встретиться, чтобы я передал тебе записи, и кое-что сообщил на словах. И лучше бы сегодня, вот прям сейчас, а то я к вечеру укатываю на моря. На месяц планирую засесть на Тае. Там сейчас резко упали цены на съёмные дома на пляже. Не хочу упустить момент почти в два раза дешевле оторваться с классными тайками.

— Я буду. Где встречаемся?

— Если сможешь, то на набережной в кафе у армяна Айзека.

— Понял. Только мне добираться часа полтора, и ещё проснуться нужно. Где-то не раньше, чем через два часа буду на месте, — прикинул я.

— Годится. Давай, вали в душ и в метро. Или ты на машине в это время собрался сюда ехать? Смотри, по пробкам ты на набережную попадёшь уже когда я буду в самолёт садиться.

— Не учи отца детей делать, — буркнул я.

По времени вышло даже немного меньше, чем распланировал. Уже через час пятьдесят я подошёл к кафе. В её уличной, летней части приметил своего недавнего телефонного собеседника.

— Ещё раз здравствуйте, — ухмыльнулся мне парень двадцати шести лет, вставая с пластикового белого стула и протягивая руку. — Быстро ты. Я тут уже минут пятнадцать тебя дожидаюсь и думал, что ещё столько же придётся. На метро ехал?

— На вертолете коллеги по дружбе подкинули, — ответил я ему, плюхаясь на соседний стул за его столиком. — Что у тебя?

— А вот, — он достал спортивного рюкзака прозрачную пластиковую папку, внутри которой лежали несколько кусков вроде как бересты или древнего-древнего пергамента, который чудом не сгнил и его не сожрали разные букашки. Сквозь пластик было особо не разобрать. — И ещё вот, — после папки он открыл фотогалерею на своём телефоне и положил передо мной.

Читал и смотрел я долго. Не меньше четверти часа. Если кратко, то в руки диггеру попали старинные записи про некую книгу последних волхвов из Круга Перуна. Почти всех их убили во время крещения Руси и дальнейшего гонения на старую веру славян. Выжившие решили уйти подальше от киевских земель и дошли аж до территории Москвы. Правда, тогда про нашу столицу никто не знал. Не было её ещё. Мало того, судя по некоторым упоминаниям, именно последние волхвы и основали поселение, которое позже и стало Москвой. Сначала хутор, потом деревенька, в которой проживали потомки волхвов. Здесь же они спрятали книгу, в которой записали многие свои тайны. Совсем недавно Игорь нашёл глубоко под землёй скальную плиту, на которой были выбиты древние славянские символы. Рядом лежала керамическая ёмкость. Закрытая наглухо, залитая не то смолой, не то ещё чем-то, она сохранила за века несколько десятков кусочков пергамента с записями о скитаниях волхвов, их работе над Книгой и тому, как её взять. Простому человеку это не под силу. А крещённому и вовсе опасно приближаться к той скале, внутри которой лежит свод заклинаний. Ещё важным критерием являлось наличие киевской крови.

— Я вспомнил, что ты у нас некрещённый, да ещё и хохол, — сказал Игорь, увидев, что я закончил чтение. — Считай, что полный набор для выполнения условий.

— Поговори мне тут, москаль из канализации, — беззлобно ответил я ему. — Отведёшь на место?

— Даже не думай, — замахал он руками. — Я тебе номерок надёжного мужичка дам, с ним под землю сходишь. Только он берёт дорого за свои услуги. Минимум десятку готовь. Плюс, снаряжение покупать. Но это он сам скажет какое.

— Ладно, пусть будет так, — кивнул я в ответ…

* * *

В подземную Москву я отправился только спустя неделю. Моим проводником оказался мужчина лет сорока, среднего роста, сухопарый с морщинистым лицом и тяжёлым взглядом много повидавшего человека. Предложил звать его Алексеем или Лютым.

— Знаю это место. Я, наверное, его первым и нашёл. Потом кое-кому рассказал из проверенных парней. Плохое оно, опасное, — сообщил он мне, когда узнал, куда меня нужно отвести. — Не советую.

— Я сам всё сделаю.

— Кувшин со свитками нашел этот балбес Игорюша? И тебе передал?

— Ну да, — осторожно кивнул я. — Что-то не так?

— Всё не так. Про книгу я знаю и сам. Расшифровал эти записи давным-давно. Но хорошо, что не стал брать её сам. Рассказал про неё корешу одному, а тот полез и… — и умолк.

— И что дальше? — нарушил я молчание, когда пауза затянулась. — Что с корешком?

— А ничего. Пропал он, а кувшин тот на прежнем месте оказался, целехоньки-ий, — протянул он, — будто и не колол я его. Игорёк, видать, слышал про эту историю, вот и дал тебе мои координаты.

— Понятно, — только и сказал я после его речи. Испугался? Ничуть, скорее наоборот. Я ещё с детства увлекался всем паранормальным и таинственным. Ни учёба, ни служба, ни война не отбили во мне охоту к этому. В квартире у меня огромная коллекция вещей с приставкой «необычно». Есть пара ларцов с мощами святых, если верить описанию. Нашёл их благодаря работе и по ходу различных дел. Увы, но пока что из всех моих находок и трофеев ничего, так сказать, не заработало. И теперь после слов старого диггера во мне проснулась надежда, что в мои руки попадёт нечто настоящее.

— Не веришь, — констатировал он.

— Наоборот, верю. Потому и хочу заполучить эту книгу.

— Дело твоё, парень. За свою жизнь ты сам ответчик. Жены с детьми нет?

— Нет.

— Хоть что-то хорошее, — сказал он. — Ладно, раз ты такой упёртый и Фома неверующий, то приходи шестого к пяти утра к восемнадцатому дому по Пирогову. Там есть шахта для спуска в старое бомбоубежище. Пойдём вниз через него. Быстрее выйдет, чем из метро.

* * *

— Андрей, Андрей, они узнали всё, слышишь? Мне конец, — из моего телефона лился знакомый голос одного из моих информаторов. Человек был на грани истерики.

— Ты сейчас где?

— Я? Я у матери спрятался.

«Бл@ь», — мысленно выругался я. — Игорь, там тебя будут искать в первую очередь! Уматывай оттуда. Бери мать и валите туда, где ты никогда не был. Ты деньги, которые я тебе дал, не истратил ещё?

— Нет… то есть, не все. Ещё половина осталась.

— Хоть столько-то. Этого хватит, чтобы снять загородный дом, ну или дачу где-то в рязанской области. На месяц точно хватит. Там пересидите, пока я решу проблему. Месяца мне точно хватит. Суд уже через две с половиной недели. На нём покажешься, подтвердишь свои показания и опять заляжешь. Ну, а после суда ты уже никому не будешь интересен кроме журналистов.

— Я понял, спасибо, Андрей, — забубнил информатор.

— Точно уедешь? — спросил я его.

— Да-да, уже собираю вещи.

Игорь Курочкин с год назад оказался не в том месте и не в то время, став свидетелем убийства женщины с ребенком крутым дельцом, чей подъём начался ещё в девяностых. В ту ночь Егоров по кличке Макс Алмаз или просто Алмаз совершил наезд на мать с дочерью подростком на пешеходном переходе. После столкновения остановил машину, вышел, дошёл до сбитых, чуть постоял над ними и вернулся обратно в свой джип. Всё это зафиксировала камера, установленная согласно программы «Безопасный город». Вот только как всегда бывает в случае с программами, оплачиваемые из бюджета и носившие массовый характер, кто-то где-то решил, что «жирно будет, и так сойдёт», после чего сумма резко уменьшалась. На оставшиеся деньги покупалось что-то ультра-дешёвое, лишь бы рабочее. Я веду к тому, что картинка с этой камеры шла недостаточно чёткая, что позволило адвокатам Егорова почти оправдать своего подопечного.

А потом я нашёл Игоря Курочкина. В ту ночь он таксовал. Из-за отсутствия клиентов решил покемарить в темноте за остановкой, заехав на тротуар за кусты сирени, недалеко от которой был тот злополучный переход. Чуткий сон бомбилы смыл визг тормозов, звук столкновения человеческих тел и отчаянный крик матери за мгновение до удара, осознавшей и свою участь и дочери. Егоров остановил джип в десяти метрах от машины незадачливого таксиста. А потом дважды прошёл мимо него, плюс постоял под фонарём на переходе, где остались лежать тела женщины и девочки. То есть бомбила отлично рассмотрел убийцу.

К сожалению, Курочкин не рвался в свидетели. А когда узнал из соцсетей кого обвиняют в убийстве, то затаился как мышь под веником. Я едва смог найти его по видео со всё той же камеры. А потом пришлось надавить, чтобы мужик дал показания. Припереть к стенке смог только обещанием посадить его по статье оставления человека в беде. Ведь девочка ещё была жива, когда уехал сначала Егоров, а потом и Курочкин. Врачи в справке указали, что был шанс спасти ей жизнь, если бы в течение часа она попала в больницу.

Простому таксисту никак было не нанять адвокатов сродни тем, что защищали Егорова. Плюс не было связей подобного толка. А между тем система требовала найти и наказать хоть кого-то причастного к резонансному делу. Так что таксисту грозил суд и срок не менее года. Возможно, и больше из-за созданного шума. Ещё егоровские могли подсуетиться и попытаться перевести часть стрелок на Курочкина, что вело к дополнительному тюремному сроку. Всё это я вывалил на мужика. Достаточно сгустив краски, я смог пробудить в этом не самом лучшем человеке законопослушного гражданина. Да, я согласен, что работал не совсем чисто. Но по-другому никак, если я хотел наказать настоящего преступника.

И вновь — увы. Наша страна далеко не Америка и тем более не киношная Америка, где каждого обладателя важных показаний пропускают по системе защиты свидетеля с личным охранником, дежурством патрульных, сменой паспорта, места жительства и так далее. Законы есть, а работы по ним — нет. У нас могут единственного свидетеля, пострадавшего от рук преступника, отправить в больницу в общую палату со свободным доступом кого попало, назначив туда охранника из только-только прибывших на службу молодых сотрудников. Те только и успели вызубрить наизусть несколько параграфов из третьего федерального закона для сдачи зачётов и для проверяющих. При этом не имеют ни малейшего понятия как им поступать в подобной ситуации. И это ещё не самый яркий пример глупости системы, где я служу шестой год.

Примерно так же вышло и с Курочкиным. Все нужные показания я с него снял, но для такого судебного дела требовался живой и здоровый свидетель. От бумажек и видеозаписи адвокаты открестятся, уже проверено не раз. Поэтому я старался оградить таксиста от проблем. Второй месяц он сидел дома и жил на мои деньги. Пришлось ради этого серьёзно залезть в оперативную сумму, написать кучу рапортов начальнику о том, что информаторы требуют всё больше денег. Были и левые накопления, сделанные благодаря служебному положению. Ничего криминального. Просто сопровождение в форме с оружием в выходной порой неплохо оплачивается. Это пэпээсники халтурят охранниками в местах, где достаточно вида сержантских погон, чтобы остудить лихие пьяные головы. У подобных мне расценки повыше и халтурки интереснее. Но не суть.

Неделю назад из окружения Егорова мне сообщили, что тот дал команду любым способом убрать Курочкина: запугать до седины и заикания или убить. Пришлось приказать таксисту срочно уезжать до суда из города, а лучше из области. Ехать куда-то, где он не бывал, и никто его не свяжет с этим местом. Но этот долдон не нашёл ничего лучшего, как укатить в деревню, где родился, к родителям. Судя по его словам, там мужика быстро нашли и провели соответствующую беседу, заставив поджать хвост. Ещё один такой разговор и мужик согласится на год-два года общего режима, чем на несколько часов судебного заседания. И как назло я не могу сейчас поехать к нему и самостоятельно отвезти подальше. Завтра в отделе министерская поверка, на которой я обязан быть как штык. Никакие отмазки «я на операции» не котируются. Показуха — как часть процветающей палочной системы, наносит урон работе не меньший, чем нехватка кадров. Начальник не захочет прикрывать, тем более что я не числюсь в его любимчиках. Скорее наоборот.

После звонка бомбилы я так и не сумел заснуть. Ворочался, считал до тысячи и обратно, выпил тёплого молока с мёдом. Всё без толку. Так и не заснул до будильника.

Если ты не сынок или дочка какого-нибудь генерала, не любовник-любовница начальника, то тебе не то что опаздывать нельзя, даже приходить вовремя возбраняется. Нормальный мент без связей и уважающий свою работу в отделе появляется порой за час до заступления на дежурство или того раньше. Ознакомиться со сводкой, поговорить со старым дежурным и сменяющейся группой, послушать-посмотреть, оценить атмосферу, витавшую в коридорах и кабинетах. Это часто помогает правильно провести «пятиминутку», задать нужные вопросы, выяснить нюансы, не дать спихнуть на себя проблемные моменты с предыдущей смены и многое другое. Вот и сегодня я, попутно болтая с помощником дежурного, рассказывающего, как россгвардейцы — бывшая вневедомка — ловили на улице голую девку из фотомоделей, которая не то перепила на корпоративе, не то употребила то, что нельзя употреблять, листал журнал с сообщениями о происшествии за сутки. Начал с последних. И уже на пятом приклеенном листе, отпечатанном на принтере, замер. Сухие строчки сообщали о возгорании частного дома в одной из деревень. В огне погибли два человека, мужчина и женщина. Предположительно хозяйка владения и её сын. Деревня та самая, куда приехал Курочкин.

— Твою мать, только не это, — прошептал я. — Что же ты наделал, Игорёк?

— Андрей, ты что-то сказал? — прервался помощник дежурного.

— Не, ничего, — я захлопнул журнал и вернул его в шкаф. — Пойду я к себе, надо готовиться к проверке.

— Запасы вазелина, что ли, пополнить? — хохотнул он.

— Свои пополни, шутник.

— Не, мне не нужно, я скоро домой. А до следующей смены проверка уже умотает к другим.

— Везёт, — вздохнул я и вышел из дежурной части. Оказавшись в коридоре, я достал телефон, открыл список недавних вызовов и выбрал телефон. С которого мне несколько часов назад звонил Курочкин.

— Абонент не отвечает или временно недоступен. Вы можете оставить ему голосово…

— Блядь! — в сердцах сказал я и прервал вызов. В сердцах так ударил кулаком по стене, что тихо лязгнула дверь-решётка, отделяющая холл, где скапливаются посетители, от основной части РОВД.

Когда я прибыл на место происшествия, то там даже лёгкий дымок уже не курился. Прошёлся по улице, увидел двух бабулек на лавочке, лузгающих семейки и направился к ним.

— Здравствуйте, гражданочки, — поздоровался я с ними и подарил им дежурную улыбку.

— Из милиции, что ли? — отозвалась одна из этой парочки. Вторая же вернула мне моё приветствие и с интересом посмотрела на меня.

— Из неё родимой. Но если уж быть точнее, то из полиции.

— А документик есть?

— Как же ему не быть.

После предъявления удостоверения у бабульки прибавилось доброжелательности. Хотя она подозрительно поинтересовалась что это в их краях забыл сотрудник из Москвы. Скрывать мне уже особо было нечего, всё что могло плохого случиться — произошло.

— А я его ещё вот таким помню. Тихий мальчонка был, даже по чужим садам почти не лазал, ежели только на спор с кем или заставят хулиганы, — сообщила мне вторая бабка. — И на тебе — связался с бандитами.

— Не бандит он, а свидетель. И я хочу узнать про пожар: случайно он начался или поджог кто, — терпеливо повторил я то, что рассказал ей несколько минут назад.

— Да кто же теперь узнает-то, — покачала головой первая, самая подозрительная и дотошная в их паре. — Пожарники сказали, что прово́дку замкнуло под потолком, а там опилками всё утеплено. Сразу полыхнуло. Да так, что выскочить не успел никто.

— Да им лишь бы списать происшествие, — в сердцах произнёс я. — Знаю я их «проводку». А вы не видели никого тут чужого?

— Был чужой. Днём приезжал огромный чёрный джип. Но к дому Марьи не подъезжал, я его вида́ла у магазина нашего, — деловито сказала мне бабулька. — Может, он, может не он.

— А Игорёк днём точно был в магазине. Этот на джипе мог его там увидеть, — добавила вторая, стоило её подружке смолкнуть, чтобы перевести дух.

— А магазин открыт ещё?

— Да какой там, — махнула рукой. — Уж с пару часов как закрылся.

— А хозяйка или продавщица здесь живёт?

— Городская она. И магазином владеет, и сама за прилавком стоит. Редко кто её подменяет.

Оказалось, что бабки не знают и где живёт она.

— Ты к нашему слесарю сходи, товарищ милиционер. Он с той стороны себе большой гараж построил, машины там чинит. А чтобы не лазали к нему, он камеры себе поставил. Мой дом с того краю, — бабку указала на въезд в деревеньку, откуда я появился здесь. — Но я никого ночью не слыхала, а спать поздно легла и не заснула до той поры-то, как полыхнуло у Курочкиных. Значит, что? А то, — она даже палец подняла вверх, чтобы подчеркнуть важность своих выводов, — что приезжали злыдни с той стороны, — она указала в противоположное направление относительно первого. — А там как раз мастерская нашего слесаря.

— Это если злыдни были, — недовольно произнесла её товарка. Наверное, не понравилось, что это не она сообщила мне версию, рождённую умами двух местных мисс Марпл.

— А где живёт он? — мигом заинтересовался я новостью.

— Да рядом с мастерской и дом его. Двухэтажный такой, из новых блоков, как их там… пеноблоков, вот.

— Спасибо, — искренне поблагодарил я их и собрался уходить.

— Семек возьми, товарищ милиционер, — остановила меня самая доброжелательная из этой парочки. — Таких нигде не найдёшь, сама сушу и жарю.

— Спасибо, — повторил я, принимая горсть крупных семечек. — Только полиция у нас уже давно в стране. Нет милиции.

— А мне всё равно, — грозно сказала она. — Для меня вы всегда будете милицией. А полицаями пусть кличут других, у кого рожа еле в телевизоре умещается. Всё по кабинетам сидят или на иномарках раскатывают. А ты вон на нашей машине прикатил, значит, не полицай-хапуга, что только и может бандюков защищать. Видела я по телевизору в сериалах, какие они защитники народу, тьфу, — она смачно плюнула шелухой себе под ноги.

Я ещё раз поблагодарил и поспешил распрощаться, пока они не узнают в моей-«нашей» машине реновский «дастер». С другой стороны, он вполне тянет на заслуженное звание российского изделия, если принять кучу факторов от места сборки до его распространённости среди определённой прослойки населения. Как раз вот в таких деревнях чаще увидишь его, чем какой-нибудь «крузак» или хотя бы «аутлендер». Он здесь занимает нишу вместе с «нивами», «уазиками» и кое-где до сих пор встречающимися «козликами».

Автомастера я успел застать дома и даже договорился насчёт показа ночных видеозаписей.

Глава 2

ГЛАВА 2

— Да какого?.. — я едва не сорвался и не высказал всё своему начальнику. — Иван Анатольевич, вы же сами видите, что это Вагон на видео. Без него тот поджог не обошёлся. А Вагон правая рука Алмаза. Да тут даже стажёр поймёт, что поджог и смерть свидетеля…

— Хватит! — рявкнул тот, перебив меня. — Нет здесь Вагона, ясно? Да, мужик похожий. И машина похожа. Но без фотографий номера этот джип никак не привяжешь к твоему делу. Был у пожарных?

— Был.

— Что сказали?

— Предположительно проводка является причиной возгорания, так как дом старый, ремонт электрооборудования не проводился, а провода ещё старые советские из алюминия, — сквозь зубы ответил я, отлично понимая, куда он клонит.

— Вскрытие было?

— Да.

— Что — да⁈ Мне из тебя клещами всё вытаскивать, капитан? Минуту назад ты куда разговорчивее был, — начальник привстал из своего кресла и посмотрел на меня исподлобья.

— Один из погибших был сильно пьян. И да — я понимаю куда вы клоните, товарищ майор, — эти слова я уже цедил сквозь зубы, чувствуя подступающее бешенство.

— А раз понимаешь, то заканчивай с этим делом. На неделю ты отстранён… стоп, на неделю в отгулах. У тебя их там месяц уже накопился, вот и начнёшь отгуливать. Пистолет на постоянке?

Я молча кивнул. Говорить уже не хотелось.

— Сдашь в дежурку и скажешь дежурному, чтобы мне отзвонился по этому поводу. Ясно?

— Да.

Я резко развернулся и быстрым шагом вышел из кабинета начальника ОУРа. Хотелось напоследок хлопнуть дверью, но я одёрнул себя, ну, зачем подобное ребячество. По дороге домой внутри кипел как забытый на плите чайник. Строил планы, вспоминал тех, кто мог мне помочь засадить Алмаза за решётку. Дома сделал несколько звонков, прощупывая ситуацию…

Мне, наверное, в этот день стоило просто напиться до зелёных чертей, чтобы на следующий умирать от похмелья и искать, чем бы поправить здоровье. Боль тела прекрасно снимает стресс и прочищает мозги. Главное часто подобным не увлекаться. Но вместо этого, звонил, спрашивал, узнавал и в ответ слышал то, что меня не устраивало.

Ночью не спал. То просто лежал, уставившись в потолок, который иногда освещали автомобильные фары с улицы, то вставал и ходил по квартире. То садился за стол и листал копии материала по проваленному делу.

Сморило меня уже на рассвете. Поспать удалось три часа и те были наполнены какими-то кошмарами. В итоге встал разбитым с тяжёлой головой и… сломавшимся. Люди ломаются по-разному. Кто-то уходит в запой, проводя жирную черту, наполненную днями с водкой, тошнотой и часто галлюцинациями, которая навсегда разделит его жизнь на До и После. Другие лезут в петлю, травятся, кидаются под поезд или с моста. Третьи сходят с ума. Кто тихо, почти оставаясь прежним с виду, кто буйно и заканчивая жизнь в особой палате. Но бывают и такие, кто решает распрощаться со своей прошлой жизнью, так громко хлопнув дверью, что этот грохот слышат во всей стране. В качестве примеров могу привести Рудакова и Анкушева, чьи поступки прогремели на всю Россию. А уж про Виталия Калоева и вовсе узнал весь мир. По его истории даже был снят фильм. Таких случаев множество, просто очень многие заминаются, превращаются в бытовые преступления или списываются на психическое состояние из-за нежелания властей ворошить своё грязное бельё. Всё это примеры того, как ломаются сильные люди.

Подобное случилось и со мной.

Я решил стать прокурором, судьёй и палачом для Алмаза и Вагона. А также тех, кто совершил тяжкое преступление и ушёл от правосудия. Даром что в закрытой базе имелось множество фамилий с кучей данных по таким мразям. Посадить их не вышло, но информация по ним стабильно собиралась операми.

Вот только по Алмазу мне даже не нужно было возвращаться на работу. О нём я знал очень многое.

Первая мысль была — пристрелить из нелегального пистолета одного, а потом второго. Другая — сделать взрывчатку из селитры и солярки, чтобы подложить им в машину. Была идея воспользоваться снайперской винтовкой, которую смог привезти всеми правдами и неправдами с Украины. Вдруг сама судьба и дала её мне в руку ради этого случая?

Последняя идея была связана с Книгой Волхвов. Я смог её достать из подземелья и принёс домой, но так ни разу и не воспользовался. То, что книга колдовская — это я узнал ещё внизу, когда ко мне вышли из камня девять людей в старинных одеждах со звериными шкурами на плечах. Не описать словами, какая меня тогда жуть пробрала. Не помню, как оказался на поверхности с находкой в руках. В памяти осталось только слово, произнесённое одновременно девятью голосами: «Достоин!». Пережитого хватило, чтобы убрать Книгу в сейф и больше к ней не притрагиваться. О своём многолетнем увлечении магией я забыл, как отрезало. Раз сто успел пожалеть, что полез под землю. Не знаю, когда бы я её открыл и открыл бы вообще, не случись со мной психологический надлом, когда хотелось, чтобы весь мир рухнул в тартарары, лишь бы справедливость восторжествовала.

Книгу брал в руки с бешено стучащим сердцем. Нечто подобное я испытывал в Одессе, когда в составе мотострелкового батальона вошёл в город одним из первых. До этого были несколько боёв в Угледаре. Но тогда всё это мне было в новинку, не знал, что ждёт впереди. Смерть и Жизнь звучали для меня обычными словами… до первых погибших товарищей, вида мёртвых врагов, оторванных конечностей и запаха внутренностей из разорванных осколками тел. И только в Одессе меня пробрало как следует по старым «дрожжам» — угледарским воспоминаниям. Тогда было страшно и жутко. Точно такую же, если не большую жуть наводила на меня Книга Волхвов.

Я смог прочитать только четыре страницы. Дальше навалилась страшная головная боль, зрение стало двоиться и троиться, рассудок перестал воспринимать строчки старославянского языка. Прочитанного и осознанного хватило понять, что я могу совершить свою месть и получить древние магические знания. Вот только просто так ничего не даётся, тем более подобные знания и силы. Ещё день назад я считал, что не способен на такие вещи. А сейчас чувствовал: могу и сделаю.

За древние знания нужно было платить своей жизнью или чужой. Каждая страница хотела крови, забирала годы жизни. Перевернув первые четыре, я отдал кусочек своего будущего. Раньше меня оба варианта не устраивали, а сейчас… О-о да! Сейчас я готов заплатить первый взнос за то, чтобы открыть новые страницы в Книге Волхвов. На войне я убивал врагов и научился это делать прекрасно. Здесь, на гражданке, враги никуда не делись. Просто они научились использовать в качестве защиты Систему, которая должна была их карать. Нонсенс, не правда ли? Когда я пришёл в полицию, то узнал кое-что о двуличии преступников. В открытую они распространяют идею, что обращаться к ментам за помощью — это зашквар и не по-мужски. Таким образом уже в молодые годы своим жертвам закладывают серьёзную установку терпеть и мириться. Но вот если их самих кто-то прижмёт, в основном это касалось простых людей (например, они быканули на дороге на автомобилиста, а тот оказался не промах и вышиб все зубы любителям святых девяностых'), то сами же идут и пишут заявление, подают в суд и так далее. Этот свой поступок они с гордостью объясняют тем, что, якобы, поимели систему, нагнули законников.

Сейчас я собираюсь вспомнить уроки войны. Начать свою. Как однажды начал её опер из старого российского фильма, который сам сломался из-за того, что система правосудия сгнила и продалась тем, от кого должна была защищать общество.

* * *

— Интересно, где я? — вслух сказал я, принявшись оглядываться по сторонам.

Ритуал выбросил меня на опушке леса рядом с несколькими дубами. Деревья были крепкими, но всё равно уступали тем, рядом с которыми я казнил бандитов. Да-да, именно казнил. За все их проступки, преступления, за загубленные лично чужие жизни и те, которые прервались по их приказу.

Сезон… ну, наверное, самый разгар лета. Скорее первая половина, так как трава и листва остаются вполне сочными и ярко-зелёными на вид, хоть солнце и жарит так, что в своей одежде я чувствую себя снеговиком на сочинском пляже. Правда, если меня перенесло куда-то на юг, то могут быть варианты с временными рамками. Впрочем, сейчас не до них.

От опушки до самого горизонта простирался луг, чуть понижаясь метрах в двухстах и далее поднимаясь к линии горизонта. Эдакая природная чаша. А там виднелась полоска ещё одного леса или большой рощи с несколькими прогалами. Возможно, полянами, вырубками или дорогами.

Метрах в трёхстах от меня почти в самой нижней части луга просматривалась дорога. Поправив свой груз, я огляделся по сторонам и двинул к ней. Уже через пять минут стоял на широкой и хорошо наезженной грунтовке с тонкой полоской пожухлой и запылённой травы между колеями.

Осмотр её заставил призадуматься. Я нашёл следы лошадиных копыт, тележных колёс, а ещё следы от автомобильных протекторов. Подобная вещь весьма специфическая, её ни с чем не спутаешь.

«А были ли в самом начале века машины? Кажется, Форд в это время отлично приподнялся и развил технику. Может, здесь проехал один из его авто?» — задумался я. Несмотря на кучу информации на телефоне и флешках про век, куда планировал переместиться, сам я мало помнил именно про гражданско-техническое, скажем так, развитие. Помню, что уже с 1900-го года вовсю началась штамповка гражданских авто — хорьх, данмер, ролл-ройс и прочие форды. Точную дату нужно смотреть только на смартфоне.

В Книге Волхвов имелся сложный и кровавый ритуал, позволяющий переместиться в прошлое или будущее. Сначала я хотел перейти на пару недель назад, чтобы спасти Курочкина. Но оказалось, что с такими короткими отрезками я не могу работать. Мне были доступны для работы десятилетия, даже не единичные годы. Следующая мысль — переместиться в начало девяностых и начать новую жизнь. Я знал людей, события и места из той эпохи, с помощью которых мог получить чистые настоящие документы и немалые деньги. Причём настолько легализоваться, что без проблем вновь пойти служить в МВД, а там быстро пройти по карьерной лестнице и занять место, где смогу сам всё решать. Например, отличной перспективой выглядела служба в РУБОПе. Та власть, которую дала страна данной службе, и мои знания будущего помогут вычистить всю гнусь, которая спустя два десятилетия стала разрушать государство.

Пока волкодавам из РУБОПа было с кем бороться, на подразделение не могли не нарадоваться. Но позже, когда ОПГ были уничтожены сотрудники лучшей службы МВД едва не перешли черту, став теми, с кем недавно боролись. Недаром говорится, что если убить дракона, то сам им станешь. Рубоповцы занялись интригами, подставами своих коллег, чаще всего смежников. Достали из схронов компромат, который ранее получили от лидеров банд, и стали пускать его в ход, и… службы не стало. Кто-то попал в тюрьму из самых зарвавшихся, другие ушли на пенсию, третьи вернулись на свои старые места, став прежними операми. Четвёртые заняли места глав служб безопасности крупных компаний. Скорее всего, если я вернусь в то время, то история пойдёт по тому же руслу. Но мне хватит и нескольких лет, чтобы почистить Авгиевы конюшни.

И я уже почти решился рискнуть прыгнуть в девяностый, когда вновь накатила тоска за несправедливость. Кем я там буду? Всё тем же мелким винтиком? Ну, станет на десяток бандюков меньше и что? На их место придут новые Алмазы и Вагоны. Хочу ли я опять работать на разрушение себя и других?

Я метался из одной крайности в другую. Оставайся я старым, до того, как сломался… или меня сломали, то с выбором точно долго не мучился бы, но теперь всё было по-другому. Я боялся совершить ошибку и вновь оказаться в такой же ситуации. Уж лучше пулю в лоб.

И наконец, я определился. Если путь разрушения не для меня, то почему бы не пойти по-новому? Например, начать создавать и строить. Прекрасное время для этого самый конец девятнадцатого века и год одна тысяча девятисотый. Все страны стремительно развиваются, технология лезут вверх, как луч фонаря. Появляется новое, уровень жизни даже у крестьян и рабочих растёт. Мне всего-то нужно накачать из интернета побольше исторических событий, технологий, сведений по геологии (где скрыты алмазы, золото, нефть и прочее, открытое только в двадцатом веке), а потом правильно ими распорядиться. Будущая русско-японская война может пойти иначе, если я приложу к тому все силы. А ведь про неё часто пишут, в том числе и маститые историки с аналитиками, что с неё и начался крах России, который вылился в революцию. Я не против неё, но против тех рек крови, что пролились. Ломать систему можно и проще.

Я выбрал самый надёжный и защищённый телефон, набрал флешек, на которые скачал терабайты информации. Здесь были координаты месторождений полезных ископаемых, чертежи станков, технологические карты и процессы, экономические планы и схемы, данные людей, которые могут стать мне полезными (или наоборот). Чертежи оружия и техники, всевозможные сплавы, химические формулы, научные открытия, в том числе и астрономические. Последние помогут стране быть в передовиках мирового научного сообщества. Ничем нельзя пренебрегать. Кто знает, как может сказаться слово поддержки и защиты от авторитетных учёных иных стран. На флешках было описание от детской игрушки до тяжёлого танка. На моё счастье, почти все открытия и конструкции до середины двадцатого века можно было свободно достать из мировой сети. Включая и многих шпионов с их делами, действовавшими век назад. За сотню лет все их деяния из секретов превратились в истории, по которым пишут книги и снимают кино.

Состряпал себе документы гражданина Российской Империи с её окраины с достаточно высоким статусом, чтобы не начинать с низов, но не таким, чтобы привлечь внимание царской охранки. В Москве двадцать первого века можно найти и сделать всё. От поисков в архиве подходящих данных, до изготовления исторической бумаги со всеми метками и подписями, неотличимыми от реальных.

Чтобы все мои планы исполнились требовалось не так много. Книга и несколько человеческих жертв. Первая у меня уже была. А за вторыми дело не стоит. Кандидатов столько, что приходится выбирать.

Глава 3

ГЛАВА 3

Увидев, что хотел, я вернулся обратно в лес и дальше шёл вдоль опушки. Через пару часов заметил вдалеке две телеги. Бинокль приблизил картинку настолько, что я отлично рассмотрел их вместе с пассажирами. Всего там было семь человек. Из них две женщины в светлых платках. Трое мужчин носили бороды. Одежда людей мне мало что дала. К сожалению, я не мог точно определить её год. Тем более, если это крестьяне, то у них мода менялась долго и медленно. Они и в Великую Отечественную одевались немногим лучше, чем в самом начале века. Я в своей одёже на их фоне выгляжу натуральным барином. Впрочем, так всё и задумывалось.

«Ну, как минимум я не в двадцать первом веке точно. Что уже хорошо. Значит, ритуал сработал», — проскочила в голове мысль.

Понаблюдав за ними ещё немного и определив направление, куда они катят, я направился вглубь леса. Там нашёл приметное место с большим замшелым выворотнем. В яме под его корнями спрятал рюкзак с вещами и оружейный чехол. При себе оставил только ПММ. Снял в том числе и часы, взяв из мешка другие, те, что под старину — карманные на цепочке. Документы спрятал отдельно, поддавшись непонятному чувству тревоги.

За голенище левого сапога спрятал нож побольше, ещё один маленький тычковый закрепил на пояснице между широким кожаным ремнём и поясом штанов. Пистолет тоже сунул за ремень под правую руку. В карман пиджака убрал газовый баллончик. Если вдруг возникнут неприятности и недопонимание с местными, то лучше постараться не доводить до тяжёлых последствий. Лёгкий бронежилет нацепил поверх рубашки. Надеюсь, в этой эпохе его примут за специфическую жилетку. А защита мне была нужна. Точно нужна. После переноса способность творить наговоры пропала. Не навсегда, вовсе нет, я это ощущал неким чувством. Но несколько дней я не смогу использовать магию, полученную через Книгу волхвов.

Уже через четверть часа стал себя чувствовать, как в хорошо натопленной бане. Пришлось снять пиджак и нести его в руке. Потом пришла очередь бронежилета. Отошёл с дороги до ближайшей рощи и срубил там нетолстую полутораметровую жердь. К ней прицепил узел с верхней одеждой, спрятал там пистолет и закинул на плечо. Сразу стало намного удобнее и легче идти.

Ещё спустя час дорога поднялась на небольшой холм, с которого открылся хороший обзор на окружающую местность. Взгляд немедленно пристыл к линии электрических столбов с двумя рядами горизонтальных коротких перекладин в верхней части. Или это телеграфные? Подобная связь существовала даже в самом конце девятнадцатого века. Так что, это ещё не показатель того, что меня забросило в более позднее время. Как-никак, телеги с крестьянами что-то да значат.

Сверху я увидел вдалеке… деревню? Нет, село. Там хорошо просматривается высокая храмовая колокольня. В деревнях храмов и церквей нет. На несколько секунд появились сомнения в правильности решения идти к людям прямо сейчас. Наверное, стоило бы пожить в лесу и дождаться восстановления магического таланта.

— Да ладно, что там может со мной случиться? — буркнул я и зашагал к поселку.

В паре километрах от села позади меня появилась телега с одним человеком. Поравнявшись со мной, он притормозил:

— Тпрууу! День добрый, к нам в гости спешите?

— Здравствуйте. А куда же ещё? — ответил я ему. Отметил про себя слегка непривычный говор немолодого мужчины с короткой бородой и усами. Они неплохо скрывали неровный глубокий шрам на щеке и верхней губе. Одет он был в серую рубашку с коротким стоячим воротником и тремя верхними пуговицами, в застиранные чёрные штаны, заправленные в сапоги и короткий пиджак или нечто на него похожее.

— Запрыгивай, — предложил он. — Давай знакомится. Я Порфирий Егорович.

— Артём, — представился я.

— По каким-таким делам в нашу губернию, Артём?..

Мужичок оказался тем ещё клещом. Впился так, что не отцепишь. За двадцать минут совместной поездки он забросал меня десятками вопросов. Причём так ловко всё это вплёл в свою речь, изобиловавшую историями о его жизни, истории края, родного села и даже страны, что девять из десяти человек ничего бы из этого не поняли и в попытке поддержать беседу на чём-нибудь серьёзно прокололись. Меня спас большой опыт общения с людьми на своей работе. И по нему же я этого Порфирия Егоровича отнёс к категории битых жизнью матёрых волчар. Подобные бывают среди старых воров в законе и оперов-волкодавов, которым место уже на пенсии, но они всё ещё тянут свою лямку, давая тысячу очков форы «академикам».

К моменту, когда наше транспортное средство въехало в село, я узнал, что мои опасения оправдались. Всё-таки, ошибка со скоростью чтения заклинания и длиной свечи дала неприятный результат. Я оказался не в Российской империи в 1900-ом году, а уже в СССР в неопределённый временной промежуток. Задавать вопросы о дате я поостерегся. И так видно, что меня подозревают во всех грехах. Одно хорошо — это не революционное время. Даже не двадцатые, а много позже. Но и не война. Примерное время попадания худо-бедно просчитал. Сейчас где-то тридцатые годы, скорее всего, их середина или конец. Про войну никто не в курсе. При этом люди живут и ведут себя намного беззаботнее и сытнее, чем если бы жили в двадцатых. Те годы были богаты только на голод, продразвёрстки, банды и прочие невзгоды.

«Надо было пожить в лесу и дождаться восстановления магии. Сейчас бы навёл на мужика морок и — адью», — посетовал я на свою торопливость. Вот знать бы только сколько времени это займёт. Моих припасов всего на пару дней хватит. А потом что — охотиться?

— Ну, всё, прощай, Артём, — протянул мне руку Порфирий, когда мы въехали на околицу. — Если тебе сельсовет нужо́н, то он прямо, а потом налево. Спросишь кого-нить. А мне сейчас к куму за жмыхом для поросят вот туды́, — он махнул рукой вправо.

— Спасибо, — поблагодарил я его и спрыгнул на землю.

Вешать вещи на палку не стал. Её решил использовать в качестве посоха. При случае ещё шугану собак, если те прицепятся. Узел с пиджаком и бронежилетом взял в левую руку. В моих планах было пройти через всё село, выйти на противоположную околицу и поскорее затеряться в лесу. В связи с новыми обстоятельствами требовалось придумать новый план. Но уже скоро вылезли проблемы, нарушившие все мои задумки.

Уже на самой околице за спиной раздался резкий и холодный мужской голос, привыкший отдавать команды.

— Гражданин, стойте!

Обернувшись, я увидел милиционера в белой гимнастёрке, в синих шароварах, в фуражке с белой тульей. Справа на ремне на боку висела мятая от времени, будто пожёванная, кобура с наганом. Клапан на ней был уже отстегнут и чуть загнут внутрь, открывая рукоять для более быстрого и удобного выхватывания.

— Добрый день, — поздоровался и спокойно улыбнулся мужчине. — Стою, товарищ милиционер.

Тот не повёлся на этот нехитрый психологический располагающий трюк.

— Ваши документы. Откуда идёте?

Я чуть развёл руками в стороны:

— Не взял с собой. А иду вон оттуда. Сюда меня подвёз местный житель. Я из команды кинематографистов для съёмок сельской местности и жизни простых колхозников. Немного опередил группу, чтобы осмотреть будущий фронт работ в тишине и незаметно. А то сто́ит нашей машине с аппаратурой появиться в любом населенном пункте, как такая суматоха начинается, что и не поймёшь, что лучше снимать, — я говорил быстро, располагающим тоном и с лёгкой улыбкой. И это сработало.

Взгляд сотрудника внутренних органов слегка потеплел. Мне удалось своим рассказом нащупать что-то в его душе и размягчить.

— А когда группа приедет, товарищ?..

— Артём Владимирович Кузнецов, — представился я вымышленными данными. — Оператор по формированию ракурсов киносъёмки…

— Да кого ты слушаешь⁈ — неожиданно прозвучал знакомый голос чуть позади и с правой стороны. — Это же вражина! Шпион енто! У него и шпалер в кармане лежит. неужель не видишь?

Повернув голову в сторону нового участника нашей беседы, я увидел своего недавнего «таксиста». Сейчас он предстал в новом амплуа. В руках он держал знаменитую «смерть председателя». Точную копию обреза Михалыча из «Холодное лето 53-го».

«Сволочь старая», — в сердцах высказался я про себя.

— Оружие есть? — напрягся милиционер и положил ладонь на рукоять «нагана».

— Есть. Выдан специально для охраны группы. Разрешение осталось с остальными документами.

Пистолет пришлось доставать из вещей под прицелом двух чёрных зрачков стволов.

— Ненашенская штука, — заметил Порфирий.

— Помолчи уж, — шикнул на него милиционер. — И поменьше своим кулацким обрезом свети. За него лет на десять в лагерь можно загреметь.

— И чегось-то он кулацкий? — возмутился тот. — Самый настоящий советский. Я из него кучу контриков и бандитов пострелял.

Под конвоем меня отвели в избу, выполнявшую роль местного отдела милиции. Здесь имелась комната без окон с дверью в виде решётки. Металл на неё пошёл ещё старый, кованный. Да и сама дверь была не сварная. Её прутья соединяли между собой проволокой «шестёркой», явно на горячую.

Было видно, что милиционер всё ещё мне худо-бедно верил и ждал приезда кинобригады, которая предоставит все нужные документы. Заодно, думаю, рассчитывал засветиться на киноплёнке. Я демонстрировал спокойствие и уверенность, что тоже играло свою роль. Кстати, по большей части внутри я себя чувствовал почти также. Мне… ну, сутки примерно продержаться, чтобы восстановился хоть немного запас внутренней энергии, который можно было использовать для какого-нибудь заговора. Например, на силу, чтобы сломать замок, или на контроль разума окружающих.

Но снова всё опять пошло не так. И снова из-за Порфирия. Хренов «красный дед» прошёл по моим следам и отыскал мою захоронку. После чего состоялся уже совсем другой разговор с милиционером.

Первым делом он приказал повернуться спиной и встать вплотную к решетке, просунув между прутьями руки. Когда я выполнил его указание, он накинул мне на запястья верёвочную петлю и с силой затянул её, защемив кожу грубыми колючими волокнами.

— Больно, — цыкнул я.

— Потерпишь, контра, — цыкнул он на меня.

Далее он вывел меня из камеры и посадил на шаткий табурет в своём кабинете. А на столе перед ним я увидел гору своих вещей. СКС был уже вынут из чехла и прислонен к стене позади милиционера.

Я не дал ему насладиться моментам и открыть рта, чтобы выдать нечто соответствующее эпохе и моменту.

— Товарищ старшина, требую немедленно связаться с особым отделом области и передать, что на связь вышел агент Карацупа. Личный код идентификации Яуза Дон двадцать два ноль шесть, — отчеканил я стальным тоном, в котором больше не было панибратства. — Все найденные вещи поместить в мешок из плотной ткани и опечатать. Взять расписку о нераспространении информации обо мне и предметах со всех, кто в курсе меня на текущий момент. В первую очередь с Порфирия, пока он не разнёс данные по округе. В противном случае и вы, и он попадёте под уголовную ответственность о передаче сведений сверхсекретной важности.

— А… — опешил он.

— Выполнять, старшина, — я постарался сказать так, чтобы в тоне лязгнул не просто металл, а оружейная сталь.

Звание я услышал от деда, когда он переговаривался с милиционером во время моего конвоирования. То, что красовалось на петлицах сотрудника внутренних органов я с ходу не смог опознать.

— Слушаюсь, — неуверенно ответил милиционер и медленно поднялся со стула. Его внутренний мир и настрой был в очередной раз сломан за этот день. Значит, я его правильно просчитал. В этом селе был посажен не самый способный и сообразительный сотрудник, без должной инициативы. Обычно такие мечтают о каком-нибудь громком событии с личным участием. Мол, я во какой и как могу, меня заметят и переведут на высокую должность! Такие даже в собственной службе не всегда разбираются. Впрочем, эта беда и в будущем распространена. Не раз встречал пэпээсников и даже молодых участковых, которые могли отлично без запинки пересказать закон номер три, а вот по основной службе знали столько, что им увольнение грозило. Разбирались буквально в десяти статьях КоАП и УК, с которыми постоянно работали. Думаю, этот старшина примерно такой же. Труды Ленина и прочие партийные мануалы у него от зубов отскакивают, да протокол за самогон с закрытыми глазами напишет. А вот есть ли особый отдел, называется он областным или по округу — фигушки. Как вариант, вообще решит, что в службе прошли изменения. которые ему не довели в этой глуши. Главное, чтобы он сообразил о чём я говорю.

— Развяжи руки, дай сходить по нужде и верни обратно в камеру, — продолжил я давить на него. — И ждём ответа. Разрешаю описать часть вещей при докладе в особый отдел. В первую очередь рассказать, что мной добыт рабочий образец новой записывающей аппаратуры из-за заграницы.

— Я понял, товарищ. А какая аппаратура? Как выглядит?

— Вон в том чехле лежит тонкий прямоугольник со стеклянной поверхностью с одной стороны. Открой обложки… нажми справа сбоку на узкий выступ…тот, что один.

Милиционер весь вспотел, пока дрожащими руками вытащил мобильный из защитного чехла, расстегнул клапан и нащупал нужную кнопку.

— Тут… вот, — он повернул в мою сторону экран, на котором горела таблица с цифрами для набора пароля.

— Код один-девять-восемь-девять-шесть. Очень слабо прикасаешься кончиком пальца к этим цифрам по очереди.

Собеседник так и не смог справиться с разблокировкой. То ли руки дрожали, то ли давил сильно, то ли наоборот вообще не прикасался к экрану.

— Может, вы сами? — посмотрел он на меня. — Я вам верю, товарищ… агент Карацупа.

Шок — это по-нашему. Разум не самого умного человека был перегружен событиями так, что он не задумываясь освободил меня и вручил сотовый. Правда, когда снял верёвку с рук, то отступил к столу и взял в руку наган.

Я уже знал, что показать милиционеру. Быстро нашёл фотографии, сделанные мной на фронте. Там хватало боевой техники что нашей, что хохляцкой, полученной ими от забугорных союзничков. Танки и БМП с крестами на броне, американские флаги и даже триколор на ней же легко удалось выдать за иностранную секретную бронетехнику. Разумеется, показывал я только целую машину или фото с ракурсами, где не были видны разрушения. Но больше всего его поразила цветная съёмка, как мне показалось. Для усиления эффекта я ещё и снимок собеседника сделал, а потом показал ему.

— Само устройство является секретным. Все фотографии на нём — сверхсекретная вражеская техника. Я нёс данные начальству, должен был чуть ли не лично в Москву доставить. Сам понимаешь.

— Да-да, конечно, — закивал тот и вытер пот со лба вооружённой рукой, недоумённо взглянул на «наган» и убрал револьвер в кобуру.

— Расскажете лично в особом отделе о том, что видели, — вновь принялся отдавать я приказы. — Вещи с собой не брать. Опечатать и закрыть в сейфе в этом здании. Или в ином безопасном месте, куда не смогут попасть посторонние. Хоть в подполе. Но из дома не выносить! Охрану ставить не нужно, это привлечёт ненужное внимание.

Я вновь отправился в камеру. Но теперь уже уверенный, что время у меня есть для восстановления магической энергии. Пока милиционер будет мотаться туда-сюда из села в город, пока будет что-то пояснять и доказывать, что не пьяный — уйма времени пройдёт. Загрузил я его так, что он сам половины не понял. Но это мне лишь на руку.

Кстати, царские документы Порфирий не нашёл, что мне сыграло на руку. Не знаю, что было бы увидь он и милиционер те бумажки, по которым я «дворянин и буржуин». Могли и грохнуть не разбираясь, а затем предоставить мой труп с вещами вышестоящим органам в надежде на награду. Повезло, в общем, по-другому и не сказать.

Глава 4

ГЛАВА 4

Из сна Иванова вырвал возглас порученца.

— Товарищ майор, есть новое сообщение!

С трудом разлепив глаза, он посмотрел на лейтенанта, застывшего рядом с кушеткой, на которой майор ГУГБ прилёг около часа назад чтобы хоть немного отдохнуть. Личное задание Берии привело его в Белоруссию почти на самую границу с Германией. И здесь пришлось заниматься не только поисками неизвестно кого и неизвестно где, но и задачами по основной своей направленности. Один раз во время разъездов его машины попали под беспорядочный обстрел из далекой лесопосадки. Чудом никто не пострадал.

— Что за сообщение? — устало спросил он.

С момента получения приказа, он больше двадцати раз выезжал к людям сам или к нему доставляли странных личностей. Почти всегда это были сочувствующие буржуазному режиму, враги советской власти из местных, перешедшие границу диверсанты и вредители. И только трижды к нему попали тихие сумасшедшие.

— В селе Листово задержан неизвестный, который представился каким-то агентом Карацупой и назвал личный код для опрзнания. Код я проверил. Это какая-то чепуха. Полагаю, что задержанный назвал набор цифр и букв, чтобы потянуть время, — быстро и чётко доложил лейтенант. — При этот милиционер уточнял про некий особый отдел области. Именно его сотрудникам он должен был сообщить данные от агента.

— И? Пусть им милиция занимается или местные коллеги, — не проявил интереса смертельно уставший Иванов.

— Но при нём имелись странные вещи и оружие. Вот в чём дело, иначе бы я к вам не пришёл. Милиционер, который задержал неизвестного и лично доставил сообщение, рассказал, что видел шпионскую вещь, с помощью которой можно делать фотографии. Цветные.

— Не тяни, Максим, вижу, что есть что-то ещё, — сказал майор, с трудом удержавшись от зевка.

— Есть. Не знаю сколько правды в словах милиционера, но он клялся, что на этом устройстве можно смотреть эти самые сделанные фотографии. Задержанный во время демонстрации сделал снимок и тут же показал ему. Без проявки и прочих необходимых манипуляций. Прямо на устройстве.

— Это как? — удивился майор.

Лейтенант пожал плечами:

— Я сам не понял. Честно, товарищ майор. Милиционер сказал, что одна сторона устройства стеклянная и картинки появляются на этом стекле.

— Что ещё было у задержанного?

— Оружие, карабин и пистолет, одежда, патроны, бинокль, несколько жестяных банок разного размера с консервами. И ряд вещей, которые милиционер описать не смог.

— Задержанный рассказал, что в них?

— Нет, — лейтенант отрицательно мотнул головой. — Со слов сотрудника, он показал только работу шпионского устройства… А-а, чуть не забыл. На устройстве милиционер видел фотографии иностранных танков и броневиков с крестами и царским трёхцветным флагом. Задержанный рассказал, что это секретная информация, которую он нёс в Москву.

— Собираемся. Отдай приказ, что выезжаем через двадцать минут в полном составе, — принял решение майор.

* * *

Я не успел уйти.

Чувствовал, как внутренняя энергия по капле заполняет меня и вот-вот её окажется достаточно, чтобы наложить заговор. Предвкушал этот момент и… не успел.

Сначала услышал шум автомобильных моторов на улице. Ревели они будь здоров. Потом понял, что машины остановились рядом с избой пункта милиции.

— Твою же мать, — сквозь зубы прошептал я, чуя пятой точкой, что это прибыли неприятности по мою душу.

Как милиционер смог так быстро добраться до особого отдела и удостоиться разговора? И почему там мгновенно ему поверили и отрядили аж пару машин? Неужели этот дятел взял с собой что-то из моих вещей? Сотовый⁈

— За тобой прибыли, слышишь? — произнёс Порфирий. Старшина не нашёл никого лучше моего «таксиста» для охраны. Мол, не нужно посвящать лишних людей в наше дело. — Ажно на двух автомобилях.

— Слышу, слышу, — кивнул я и широко улыбнулся ему, демонстрируя спокойствие и уверенность. — Кстати, за тобой тоже. Начинай вспоминать кому успел растрепать про меня. Сам понимать должен, что за простым человеком две машины не пришлют.

Собеседник аж весь потемнел после моих слов. Мне от его лица даже стало приятно. Не всё старому хрычу глумиться.

— Здесь, товарищ майор государственной безопасности, сюда, — раздался голос знакомого милиционера в сенях.

Буквально через минуту перед решёткой образовалась внушительная толпа. Сам старшина, слегка полный и невысокий мужчина в годах в тёмно-синих штанах, в гимнастёрке хаки с нарукавными золотыми нашивками, с петлицами со знаками различия майора ГУГБ (уж это я знаю, краповые петлицы были только у гебистов), лейтенант и два, кажется, сержанта в такой же форме, только синие галифе имелись лишь у летёхи. За их спинами маячил Порфирий, враз сдувшийся и старающийся вести себя очень тихо. Но и уйти мужичок не мог, так как команды такой не было.

— Вы на меня как на диковинную зверушку в зоопарке смотрите, товарищи, — прервал я тишину. — Не очень приятно, чесслово.

— Агент Карацупа? — поинтересовался майор. По местному табелю он равняется комбригу, если я не ошибаюсь. Нехилое такое звание и должность. Неужели до меня снизошёл сам начальник местного особого отдела по области? Или тут по округам делят территории ответственности? И есть ли особые отделы? Чёрт, вот эти нюансы как-то подзабылись. Потом, конечно, вспомню, но будет уже не нужно. Точно знаю, что в начале войны особые отделы существовали. Но их же могли ввести после начала военных действий.

Да уж, с моими знания юлить, придумывать или отмалчиваться будет, пожалуй, даже опаснее, чем вывалить всю правду о себе. В последнем случае, как минимум, у меня есть что предоставить в качестве доказательств.

— А кто спрашивает, товарищ майор государственной безопасности? — в наглую поинтересовался я у него.

Милиционер побелел и вспотел, как бутылочка беленькой, выставленная на стол из холодильника.

Тот молча расстегнул пуговку на кармане гимнастёрки, достал удостоверение, раскрыл его, поднёс к решётке и сказал:

— Майор…

Бинго! Иванов оказался не просто крупной шишкой в системе НКВД, но и являлся самим порученцем Берии.

— Товарищ майор, вы-то мне и нужны! — обрадовался я. — У старшины лежат мои вещи, которые нужно срочно переправить в Москву. Уверен, что кое-какие из них заинтересуют даже товарища Сталина.

Почти у всех глаза стали размером по пять рублей. До меня только после чужой реакции дошло, что здесь не привыкли вот так просто называть главу государства. Это, если так можно сказать, конщунство.

— Хм… хм… ну, это не вам решать, товарищ Карацупа. Или Кузнецов? — кашлянул майор. Потом повернулся к милиционеру. — Откройте.

После того, как я получил условную свободу, майор отправил одного из сержантов с милиционером за вещами, а сам с парой своих коллег и со мной устроился в соседней комнате, где меня уже пытался допрашивать местный представитель закона. До момента появления милиционера и особиста с большим брезентовым свёртком, обвязанным тонкими ремнями, с бумажками с печатями мы играли в гляделки.

— Вот тут всё, что было при товарище и что нашли в лесу. Я везде печати поставил. Видите? Всё целое, никто не трогал, — торопливо доложил майору младший милиционер, потея, как будто был болен лихорадкой.

— Вижу. Вы пока свободны. Далеко не уходите, побудьте рядом с домом.

— Слушаюсь.

Свёрток вскрывал лейтенант. Он же аккуратно разложил часть вещей на столе, а часть на лавке рядом с ним.

— Артём Владимирович? — наконец, вновь обратился ко мне майор.

— Андрей Михайлович, — правильно представился я.

— Лев Алексеевич, — в свою очередь назвался тот.

— Очень приятно.

— Взаимно. А теперь, расскажите, что из себя представляет каждая из этих вещей. И в первую очередь меня интересует устройство для фотографирования.

— Если всё рассказывать, то не будут ли ваши коллеги лишними? — уточнил я. — Кое-что прозвучит так, словно я сумасшедший.

— Мне нужно сначала в этом убедиться.

— Хорошо, как скажете, — хмыкнул я и показал на чехол с телефоном. — Устройство там.

Как и с милиционером с первого раза набрать пароль у майора не вышло. Он давил на экран с такой силой, что по нему шла фиолетовая волна. Как на кнопки на современной печатной машинке. У меня от такого обращения сердце кровью обливалось.

— Да аккуратнее! — взмолился я и в сердцах добавил. — Там хрупкая электроника. Её нужно носом касаться, если пальцами не получается!

К моему удивлению мои слова не были проигнорированы. Кажется, мной так плотно заинтересовались, что любую фразу готовы проверять, чуть ли не пробовать на зуб.

— Это как?

— Вот так, — я поднёс пустую ладонь и несколько раз коснулся ей кончика носа.

— Хм, — майор с сомнением взглянул на экран, а затем сделал так, как я показал.

Со второго раза у него вышло набрать нужную комбинацию для разблокировки экрана. Жаль, что у меня не было второго сотового, чтобы снять видео о том, как грозный майор НКВД водит носом по телефону с самым серьёзным и очень напряжённым лицом. Выглядело это достаточно забавно. Забавно, хм, в иной ситуации. Например, при просмотре ролика в каком-нибудь тик-токе.

Его сразу же заинтересовала картинка. У меня там стояло фото международной космической станции на фоне Земли с висящим рядом космонавтом на тросу́.

— Это что? — вперил он в меня взгляд и повернул в мою сторону телефон. — Это же фотография? Откуда?

— Космическая станция с космонавтом в скафандре на орбите нашей планеты. Примерно, четыреста километров от поверхности Земли, — сказал я чистую правду. Удивлять так удивлять.

И тишина.

— Брешет, — наконец, вырвалось у лейтенанта. Сержант молчал. Он, наверное, даже не особо понял о чём речь. Лейтенант понял, но не поверил, не осознал. Майор… майор же о чём-то задумался. По его взгляду было видно, что он настолько глубоко погрузился в себя, что для него сейчас нет ни этой комнаты, ни нас.

— Так, все выйдите из дома. Никого к нему не подпускать. Самим ближе пяти метров к окнам не подходить, — резко пришёл в себя особист и принялся отдавать короткие чёткие команды.

— Товарищ майор, вы уверены? — спросил его помощник.

— Выполнять!

Тон у Иванова был такой, что первым из комнаты вышел сержант. Даже вылетел. За ним торопливо зашагал лейтенант, буцкая сапогами по щелястому полу. Майор встал, проверил дверь, закрыл окно, вернулся обратно на прежнее место и спросил:

— Это правда?

— Правда. Если вы мне решили поверить, то хочу сразу представится. Я Андрей Михайлович Дианов, рождён в одна тысяча девятьсот девяносто пятом году, — сразу выкладывать про Российскую Федерацию не стал, чтобы подсознательно не настраивать против себя.

— Ещё.

— Служу оперуполномоченным в уголовном розыске, капитан.

— Тяжело служить? Банды? Я же вижу, что вы не из кабинета сюда попали. И не просто на перекрёстке стояли. Ощущение, что вы воевали.

— Воевал, — коротко кивнул я. — Несколько лет назад. Почти три года на фронте.

— С кем? Против кого?

— На Украине против нацистов и бандеровцев.

— Кто такие бандеровцы? — нахмурил брови собеседник.

— Последователи Степана Бандеры. Он сейчас один из лидеров ОУН, — припомнил я, чуть покопался в памяти и добавил. — В середине или конце тридцатых по его приказу националисты в Польше убили нескольких известных людей. Один из них был послом СССР и разведчиком. Кажется, даже другом Судоплатова…

— Андрей Майлов, — неожиданно перебил меня майор. — Я понял о ком вы, Андрей Михайлович. Но при чём тут мелкий вожак из УПА и война в СССР на Украине?

— Не хочу вас расстраивать, но СССР развалился в начале девяностых. Перед моим рождением. Украина получила самостоятельность, во власть пришли те, кто ненавидит русских и СССР. Они вырастили два поколения нацистов и сделали Бандеру национальным героем, сражающимся и погибшим за свою родину.

— Твою мать! Вы это серьёзно? — прорычал он.

— Позволите телефон? У меня там найдётся немало доказательств моих слов.

Вываливая на голову гебиста всю правду, я особо не боялся последствий. Один на один я с ним справляюсь даже без рук, одними ногами запинаю. А потом прошепчу заговор-другой, чтобы стать невидимым для его сопровождения и — пишите письма до востребования. Это всё будет, если собеседник окажется неадекватным. Вроде тех, кого так любят рисовать режиссеры из когорты либералов, в чьих картинах СССР от нацистов спасали зеки с черенками от лопат, пока им в этом мешали заградотряды с «максимами» и дуболомы особисты, которые вместо борьбы за Родину отбивали смазливых радисток и снайперш у пехотных командиров. Но отчего-то майор мне казался адекватным, тем, кто примет мои слова на веру. А дальше, чем чёрт не шутит, поможет встретиться с Берией. Или как минимум передаст тому мои слова и телефон с данными. Как им пользоваться и как искать информацию я его научу.

— Телефон? — он машинально провёл взглядом по столу. — Здесь вряд ли он имеется. Кажется, в сельсовете есть.

— Мой телефон. Это устройство по основному назначению является мобильным, переносным телефоном. Все прочие функции лишь дополнения.

Мне вновь удалось удивить его. Слегка шокированный он протянул мне сотовый. Я быстро открыл галерею, нашёл несколько коротких видео и запустил воспроизведение. Я показал ему майдан, шествие фашистов по улицам, измазанные краской и разбитые советские памятники, идущие военные колоны с нацистами из «азова» и «кракена», разбитые позиции ВСУ и наши с убитыми солдатами и уничтоженной техникой, последствия ударов ракет по Белгороду и Донецку.

Потом отвечал на десятки вопросов. Тема СВО вновь пробудила во мне тяжёлые воспоминания и заставила забыть обо всём. И только новые вопросы майора заставили встряхнуться.

— Что за памятники? Солдат-освободитель? Когда и за что их поставили?

— Скоро будет война, товарищ майор. Её назовут Великой Отечественной. Погибнет за четыре года свыше двадцати миллионов граждан Советского союза. Кто-то пишет про двадцать четыре, кто-то про двадцать восемь. Памятники станут ставить после неё в честь героизма и самопожертвования бойцов, которые будут освобождать захваченные города…

И вновь мне пришлось показывать мужчине новые видео и фотографии. Увы, но на тему ВОВ материала у меня было очень мало. Больше половины данных — это клипы с использованием документальных кадров. В какой-то момент засигналила батарея сотового, предупреждая о снижении заряда до десяти процентов. Телефон и так был заметно посажен. А просмотр фото- и видеоизображений забрал львиный остаток заряда. Повербанк был пуст ещё в момент магического перехода. Я все силы бросил на подготовку к магическому ритуалу и незаметному изъятию бандитских вожаков.

— У меня есть солнечная панель, чтобы зарядить батарейку. Нужно только выйти под солнце, — сказал я майору.

— Идём, — без единого сомнения произнёс тот.

Через десять минут мы с ним устроились на большом лугу рядом с селом. Сопровождение особиста с милиционером разогнали детей, следящих за пасущимися козами и телятами. А потом они встали в оцепление, не подходя к нам ближе чем на полсотни метров.

Показывая кадры будущей войны, я попутно рассказывал о том, что знал про неё. Точных дат я помнил мало. Но основной ход войны более-менее знал. Майор прикипел взглядом к одному из клипов, где под переливы гармошки вздымалась земля от взрывов снарядов, шли бесконечные колонны улыбающихся немцев, горели на поле советские и немецкие танки с лежащими возле них убитыми танкистами. На колонны беженцев и взятые крупным кадром плачущие лица женщин, на детей, стоящий на фоне горящих изб или рядом с мёртвыми матерями. На стрельбу прямой наводкой из орудий на городских улицах с длинными немецкими названиями на указателях, на перебегающих через улицы советских автоматчиков, на бойца в телогрейке, вставляющего древко красного знамени в крепление на вершине рейхстага, на толпу советских солдат с радостными улыбающимися лицами, стреляющими в небо на ступеньках полуразрушенного Рейхстага.

'По плачущей земле не чуя сапогов

Наш обескровленный отряд уходит от врагов…'.

— Когда начнётся война? — сиплым, будто ему сдавили горло, голосом спросил он.

— Ранним утром двадцать второго июня сорок первого года.

— Через четыре дня⁈

Я вздрогнул и уставился на него:

— Что⁈

— Сегодня восемнадцатое июня. Сорок первый год…

Глава 5

ГЛАВА 5

Глаза не открывались, самочувствие было отвратительным, а внутри тела и вокруг него находилась боль. Захотелось застонать, позвать на помощь, пошевелиться, да хоть что-то сделать… и не смог. Толком даже тело не ощущал, только боль, боль, боль. Она буквально поглощала меня, сжирала, занимала всего меня, сжигала любую мысль.

Но было и ещё что-то. Нечто странное, неотделимое от меня и одновременно кажущееся чуждым, не моим. Оно пробилось через боль. Через какое-то время до меня дошло, что это восстановилась энергия, которая поселилась во мне после ритуала с Книгой. А следом пришло понимание, что теперь я могу использовать наговоры, которые успел запомнить.

«Как же там, чёрт… а-а, вот оно. Троян, Троян, спали мою боль-хворобу, забери немочь, дай здравие, от круга, от солнца, тебе во славу!», — мысленно произнёс я. Это была моя последняя здравая мысль. После чего провалился в черноту забытья.

Когда вновь пришёл в себя, то почувствовал себя лучше. Намного. Ко мне вернулось ощущение тела. Прежняя яростная и всепоглощающая боль пропала. Если ранее меня терзала стая собак, то сейчас царапала и покусывала кошка, играясь.

Стоило мне зашевелиться, как рядом кто-то по-женски охнул и что-то забормотал. Слов, увы, не разобрал. А сам что-то сказать не мог отчего-то. Рот был будто закрыт кляпом.

Кто-то как услышал мои мысли. Ощутил на губах влагу. Всего несколько капель, но их хватило, чтобы смочить губы. Корка на них размякла, и я смог приоткрыть рот. И первое, что вырвалось:

— Пить…

— Бу-бу-бу, — пробубнила невидимая женщина. К губам аккуратно прикоснулось что-то твёрдое. Возможно, носик поилки для тяжёлых больных, каким я и являюсь на данный момент. Первый глоток воды я едва ощутил. Влага впиталась в пересохший язык, в нёбо, в дёсны. После него был второй, третий…

Стоило телу получить так необходимую ему воду, как организм включился. Первым вернулся слух, за ним зрение и последней заработала речь.

— Где я? — с трудом и очень тихо произнёс я.

— В госпитале, милок. Вчера тебя привезли всего пораненного и страсть каким обожжённым, — ответила женщина, которая поила меня из небольшого белого чайничка, кажется, фарфорового или керамического, с длинным тонким носиком. Подробно рассмотреть собеседницу не получалось. Зрение было размытым, словно я вынырнул из воды или нацепил на нос дедовы очки с диоптриями + 7.

— Как… я… тут… оказался?

— Привезли тебя к нам в большой спешке. На вас с бойцами напали бандиты. Кого-то убили. Слышала, что высокого командира из энкавэдэ тяжко ранили. Ну, и тебя. Командира-то увезли на аэродром и повезли чуть ли не в саму Москву, а тебя приказали к лучшему доктору отправить. А такой у нас только товарищ Голиков. А он уехал в крепость в госпиталь…

— Зинаида Марковна, — внезапно раздался чуть поодаль мужской голос, — как он?

— Очнулся, Владимир Алексеевич. Я его напоила только что.

— Много?

— Да со стакан будет.

— Тогда пока хватит.

Новым участником оказался тот самый лучший доктор Голиков Владимир Алексеевич. Специализировался он по ожоговым травмам. В ходе разговора с ним я узнал, что во время нападения попал под бутылку с самодельной горючей смесью из бензина. Горючая жидкость облила меня всего спереди и вспыхнула. Находился я в этот момент в легковой машине, и из-за этого пострадал очень сильно. Ожоги получил по всему телу: голова, лицо, шея, руки, живот с ногами, а ещё и дыхательные пути. Никто не верил, что я выживу. Даже просто пережить дорогу из больницы в больницу я по всем признакам не должен был. Пока меня доставили с места нападения к первому врачу, пока перевезли к другому. Потом узнали о приказе раненого майора НКВД, что меня нужно хоть с того света забрать и поставить в строй и отправили в брестскую крепость к Голикову. Другого подходящего специалиста по моим проблемам на пару сотен километров в округе не было. Времени на всё это ушло уйма.

«Как же так? Почему я ничего не помню про нападение? — задумался я, слушая рассказ доктора. — Это из-за шока? Травматическая амнезия? Разум решил убрать страшные воспоминания о том моменте, когда горел заживо?».

А вот почему выжил — это известно. Но только мне одному. Спас меня тот самый первый наговор, который я наложил на себя ещё в будущем. Перед переходом решил подстраховаться и защитить свою жизнь. Судя по тому, что мне досталось по полной и неизвестно как быстро восстановлюсь, наговор я выбрал не самый удачный. Жизнь-то он мне спас, тут и спорить не имеет смысла, да вот только уложил в больничную койку чуть ли не калекой. Впрочем, никакого ужаса от ситуации не было. Лёгкий страх, досада со злостью были, но не ужас. Я владел достаточным количеством наговоров и заговоров, чтобы быть уверенным — выздоровею! Вон всего несколько часов назад во мне чуть душа теплилась. Сил хватило только на одно заклинание. А сейчас чувствую себя на порядок лучше. Силы появились в том числе и на беседу с доктором. Вот только память… с ней имелись проблемы.

С другой стороны, встречу с майором и наш с ним долгий разговор я отлично помнил. На тот момент я был счастлив, что меня не посчитали сумасшедшим, шпионом или просто странным человеком со странными вещами, от которого следует избавиться, от греха. Сейчас же, всё хорошенько взвесив и проанализировав, вдруг подумал, что сотрудник самой пугающей структуры Советского Союза вёл себя так, словно искал встречи со мной и был рад, что она, наконец-то, состоялась. Такое хорошее отношение, покладистость и дружелюбие свалить на технические новинки, оказавшиеся при мне, так просто не могу.

А вдруг здесь тоже нашли Книгу Волхвов и как-то с её помощью сумели перетащить меня в своё время, выдернув из потока-пути, по которому я двигался в одна тысяча девятисотый? Именно потому и сгорела моя Книга, так как находиться двум подобным артефактам в одной вселенной нельзя? А этот майор один из ищеек, отправленных на поиски меня или подобных мне. Если всё так или хотя бы близко, то становится понятно отношение энкавэдэшника ко мне. На фоне его порученца лейтенанта, который явно не был введён в курс дела, поведение «комбрига» заметно выбивается.

«Чёрт, а ведь у меня почти никаких данных в телефоне по Великой Отечественной и нет, — с досадой подумал я. Всё, что узнал от меня майор — это мои личные знания. — Вот они удивятся, когда начнут копаться в сотовом и найдут гигабайты инфы по царскому дореволюционному времени. М-да, нехорошо выйдет. Ещё понапридумывают про меня всякого-разного. Хоть не возвращайся к ним первое время».

— Вы что-то сказали? — отвлёк меня от тяжких дум Голиков, который продолжал вещать что-то о моём состоянии, необычном заживлении ожогов и уникально-ураганном выздоровлении, пока я витал в других эмпиреях, далёких от моих ран, госпиталя и доктора.

— Нет, я молчал. Думаю над тем, как скоро смогу встать на ноги, — с трудом ответил я ему.

— Не скоро. Я сегодня же передам сообщение о вашем здоровье…м-м, туда. Вы у нас особенный пациент. Даже с охраной. Возможно, за вами пришлют машину, чтобы отправить в другой госпиталь. Может даже в Москву, — сказал собеседник.

— Охрана?

— Возле двери два бойца с винтовками стоят. Пускают только тех, кто вписан в пропуск.

— Надо же… — вяло произнёс я. Информация не удивила. Странно, что вокруг госпиталя не выставили оцепление из роты местного спецназа во главе с самим Судоплатовым. Или он ещё не настолько известен и влиятелен?

— Я вам сейчас вколю морфий, чтобы вы отдохнули как следует. Организм во сне быстрее восстанавливается. Это доказанный факт.

— Что? Нет, не нужно, — попробовал воспрепятствовать я такой заботе. — Я… сам…

— Сам, конечно, сам. Но с укольчиком будет ещё лучше. А если опасаетесь за привыкание, то не стоит. Дозы вводим вам маленькие и с достаточным временным отрезком. После выздоровления вы легко избавитесь от слабой зависимости к препарату.

— Не… надо…

Да только куда там. Доктор, как любой представитель его профессии, знал лучше всех, что требуется его пациенту. Я даже не почувствовал укола. Просто после короткой возни Голикова с моей рукой очень быстро стал проваливаться в забытьё.

Очередное пробуждение вызвала вспышка боли в теле. Ещё до того, как открыл глаза, понял, что меня куда-то торопливо и не очень бережно несут на носилках. Потом слух принёс страшный грохот, который до этого был фоном рядом с болью в потревоженном теле, трясущемся на носилках.

«Началось», — ударила в самое сердце страшная мысль-понимание.

Меня занесли в большую палату, полную людей. Их здесь было не меньше двух десятков. Возможно, куда больше. Просто не смог всех увидеть. На фоне грохота артобстрела — а я это ни с чем другим не спутаю — я слышал стоны боли, ругательства и растерянные успокаивающие речи медсестёр и докторов.

Стены от разрывов снарядов и мин тряслись так, что даже когда меня переложили с носилок на койку я всё равно дрожал, будто оказался на неотлаженном массажном кресле, включённом на максимально сильном режиме.

Сквозь взрывы до моих ушей часто доносились противные вымораживающие саму душу визги летящих мин. Миномётные батареи устроились где-то совсем рядом. И двух километров до них не будет. Если бы не какофония от разрывов, то можно было бы на слух определить примерное местоположение вражеских миномётчиков. Ох, сколько же они доставили нам проблем при уничтожении на Украине нацистского режима. Особенно сильно доставали так называемые бесшумные миномёты, поставляемые хохляцкой хунте поляками. Наибольшие проблемы с миномётами мы испытывали в начале войны и в конце её. Середина боевых действий была отмечена невероятно массовым использованием дронов всех типов. Вплоть до микроскопических, умещающихся на ладони. Эти поганцы отвлекали внимание от своих более крупных собратьев, тайком несущих к нашим окопам мины, гранаты и контейнеры с горючей смесью. Чуть полегче стало с широким появлением РЭБ. Сразу вся мелочь отсеялась. Остались проволочные дроны, со спутниковым каналом и с серьёзной системой шифрования, действующие через сеть ретрансляторов. Потом вновь была улучшена наша РЭБ. Стали повсеместно использоваться особые «электронные» ракеты, выжигающие электронику в радиусе нескольких километров. Благодаря им были зачищены тылы у «укропов», где они хранили львиную часть своих высокотехнологических девайсов, стояли ремонтные мастерские, подвозились новые дроны и запчасти к ним. Доставалось и переднему краю. При этом наши системы оставались целёхонькими. Плюс, наконец-то, заработала разведка так, как нужно, принявшись быстро и точно находить позиции вражеских дроноводов. После чего туда летели наши дроны с громогласными и пламенными подарками, а порой и ракеты. Из-за этого врагам вновь пришлось сосредоточиться на ствольной артиллерии. Но здесь был перевес уже у нас.

Тут особо мощный и близкий взрыв заставил вернуться в реальность, забыть о той войне, которая только будет. Вылетели несколько стекол из оконных рам. На пару секунд человеческий гвалт стих. Даже раненые прекратили стонать. На несколько мгновений работники госпиталя и помогающие им бойцы замерли, а затем бросились оттаскивать раненых подальше от окон. Меня, к счастью, положили возле внутренней стены.

Артналёт ещё продолжался, когда до нас донеслись звуки стрелкового оружия. Внезапно я вспомнил, что по некоторым источникам немцы заняли часть крепости буквально в первые часы после нападения. И даже смогли прорваться в самый центр, в Цитадель.

«Я же в госпитале. А он, кажется, всего один такой во всей крепости. И стоит он, если память не врёт, где-то в южной части», — вдруг вспомнил я. А потом вспомнил эпизод из нескольких фильмов на тему обороны Брестской крепости, где немцы вели толпу, состоявшую из людей в белых халатах и раненых, с повязками. Эту сцену снимали всегда, так как эпизод стал первым из целой цепи зверств захватчиков, не гнушавшихся использовать самые мерзкие способы вроде создания живого щита. Самое главное то, что в некоторых фильмах голос закадрового диктора или в субтитрах сообщалось, что живой щит немцы набрали в госпитале. В том месте, где находился я прямо сейчас.

Я стал медленно подниматься. Боль всё ещё терзала меня. Но её уже можно было терпеть и не обращать внимания, если как следует стиснуть зубы. Большие неудобства мне доставили повязки. Из-за них я был похож на мумию, так как руки и ноги плохо сгибались в суставах.

— Вам нельзя, нельзя, — раздался рядом со мной чей-то взволнованный голос. Оказалось, что он принадлежал одному из тех бойцов, что принесли меня сюда из разрушенной взрывом палаты (об этом я узнал чуть позже), а до этого охраняли.

— Сейчас всё можно, — резко ответил я ему. — Я буду сражаться. Слышишь выстрелы? Немцы уже рядом. Каждый человек, способный держать оружие, на счету.

— Нельзя, не положено, — замотал он головой.

Наш спор прервала трескотня винтовочных выстрелов совсем рядом с госпиталем. К винтовкам быстро подключились два пулемёта. Несколько пуль влетели через окна в палату, ударили по стенам, в потолок. Кто-то громко закричал от боли, поймав рикошет. Боец замялся рядом со мной, потом принял для себя какое-то решение, стянул из-за спины карабин и бросился к окну. Я тоже заковылял за ним следом. Вот только моей целью были стеклянные осколки. Подобрав один такой, длиной с ладонь, узкий и немного изогнутый, как полумесяц, я принялся срезать с себя бинты. Разматывать их вышло бы в разы дольше. В процессе получил несколько порезов, но на общем фоне — полная ерунда. Очень боялся, что бинты присохли к заживающим ожогам, и мне придётся отдирать их с мясом. В принципе так и вышло, корочка, мазь или простой вазелин, используемый вместо нее, и первые слои бинтов слиплись в одно целое. Вот только под ними оказалась здоровая кожа.

Внезапно с улицы в окна залетели несколько гранат. Одна из них упала в трёх метрах от меня. Я секунду смотрел на едва заметный дымок, идущий из неё, после чего дёрнулся в сторону, разворачиваясь к ней головой и упав на пол, и закрывая голову руками. Взрыв прозвучал как-то тихо на фоне творящегося вокруг меня. Меня смерть обошла стороной. Заработал только лёгкую контузию и несколько царапин от осколков на руках и левом плече. А вот один из солдат в белом грязном халате замертво упал в нескольких шагах от меня с рукояткой гранаты в виске. Не вставая в полный рост, я ползком добрался до карабина убитого бойца. Ему тоже досталось от гранаты. Гимнастёрка на спине была порвана в клочья осколками. Парень был ещё жив, но его минуты были сочтены. С губ стекала пузырящаяся кровь, ноги слегка подёргивались, сгребая сапогами мусор на полу.

Подобрав оружие, я дёрнул затвор вверх и на себя. Из карабина выскочила стрелянная гильза. Её владелец, оказывается, даже успел пострелять. Интересно, много? Глянув внутрь, я увидел блестящий бок следующего патрона. Значит, как минимум один выстрел у меня будет.

— Перун, к тебе взываю! Да будет сила у меня медвежья, глаз соколиный и ловкость рыси! — торопливо прошептал я первый заговор. И тут же ещё один следом. — К тебе взываю вновь, Перун! Пусть взор врагов не имет мя, пусть видят тьму да пустоту, свой шаг уводят от меня!

В теле немедленно появилось нечто. Это невозможно описать словами, нужно прочувствовать лично. Сколько будут действовать заговоры я не знал. Тем более энергии в теле было не так много. По внутренним ощущениям — сил вряд ли хватит на ещё одно применение магии. Придётся опять ждать, когда пополнится резерв. Или воспользоваться очень грязным и опасным способом для этого. Самое важное то, что после наложения заговоров вся боль и скованность со слабостью исчезли.

«Вот теперь повоюем», — обрадовался я.

С пола я взлетел, как пушинка по воле ветра. Карабин в руках казался невесомым и удобным. Когда я приложил его к плечу, то он показался мне частью тела. Встав слева у оконного проёма, я бросил быстрый взгляд на улицу. Во дворе в рассветных лучах лежали несколько человеческих тел среди воронок и посечённых деревьев. Метрах в ста стояла кирпичная стена не то казармы, не то бастиона или как там правильно называются сооружения крепости. Под стеной залёг с десяток немцев, которые стреляли по госпиталю. Внимание привлекли трое. Пулемётчик с помощником и прикрывающий их стрелок с винтовкой.

Первым на «мушку» попал пулемётчик, как самый опасный среди прочих противников.

Я ждал сильной отдачи от выстрела. Всё-таки карабин использовал мощную мосинскую пулю и должен был брыкаться из-за укороченного ствола, как норовистый жеребец. Но в реальности я ощутил лишь сильный толчок. Будто кто-то по-дружески хлопнул ладонью в плечо. Не отрывая взгляда от врагов, держа оружие за цевьё левой ладонью, я правой передёрнул затвор, выбрасывая пустую дымящуюся гильзу. Первым выстрелом я не промахнулся. Да и не мог просто. Тут и дистанция плёвая. Как говорил один мой знакомый: зачем стрелять, кирпичом доброшу. И заговор помог интуитивно правильно прицелиться. Пуля пробила голову немцу вместе с его каской. Вторая повторила то же самое с прикрывающим пулемётный расчёт солдатом. Третья прикончила второй номер. Когда я перевёл оружие на следующего, то вместо выстрела раздался сухой щелчок. Патроны в магазине кончились. Предыдущий владелец до меня, оказывается, успел выстрелить дважды.

Я упал на корточки и на трёх конечностях, держа в правой руке карабин, метнулся к парню. К этому моменту он был уже мёртв.

— Извини, — шепнул я ему сам не зная зачем и потянулся к ремню, на котором висели подсумки.

В этот момент интуиция закричала об опасности. Толком ничего не осознав я растянулся на животе на полу рядом с трупом. А через две или три секунды в разгромленной палате вновь раздались несколько взрывов гранат.

Сначала я подумал, что это вновь дали о себе знать немцы под стенами госпиталя. Но уже через мгновение увидел сквозь завесу пыли и дыма четыре фигуры, ворвавшиеся в помещение через широкий дверной проём. Ещё недавно он был прикрыт двустворчатыми дверями. сейчас же обе створки валялись на полу. Один из врагов был вооружен автоматом, другой винтовкой. Двое держали в руках пистолеты. Их длинноствольное оружие висело за спиной. Они сходу открыли частую стрельбу по всем, кто шевелился или просто подавал признаки жизни.

«Ловкие суки. Явно не в первый раз такое проделывают», — пронеслось в моей голове.

Я внимательно за ними наблюдал, ловя момент, когда они не будут смотреть в мою сторону. Но так и не смог этого дождаться. Вся четвёрка разделила для себя палату по секторам и стремительно зачищала их. Про заговор отвода взгляда я напрочь забыл. Только когда один из немцев оказался рядом всего в двух метрах, мазнул взглядом по мне и не обратил внимания, до меня дошло:

«Да меня же они не видят и не слышат!».

Прошедший мимо меня солдат в это мгновение замер, чтобы сменить магазин в пистолете.

Я быстро поднялся на ноги за его спиной. Подождал, когда он приведёт оружие к бою и левой рукой схватился за шею, а правой за пистолет. Получившие силу слесарных тисков пальцы с лёгкостью смяли хрящи трахеи.

Как только в руке оказался пистолет, я толкнул умирающего гитлеровца на одного из его товарищей, а сам быстро опустился на одно колено, навёл пистолет на автоматчика и спустил курок. Девятимиллиметровая пуля ударила его в правую сторону груди, заставив дёрнуться назад всем телом, а потом упасть. Следующий свинцовый гостинец словил дальний фриц. Последним я пристрелил того, кого чуть не сбил телом раненого. Ну, и добил умирающего, пускающего кровавую пену и какую-то слизь изо рта и хватающегося руками за свою шею. Всё сделал так быстро, что никто из немцев ничего не успел понять.

Чуть подождал, переводя дух, а затем осмотрелся. Увиденное заставило замереть моё сердце и заскрипеть зубами. Почти все вокруг меня были мертвы или тяжело ранены. Несмотря на скоротечность боя, немцы успели достать каждого, кто успел выжить после уличного обстрела и взрывов гранат. Хотя тут и было на ногах от силы восемь или девять человек, включая моих телохранителей. Первым порывом было хоть как-то помочь раненым, но сделав несколько шагов к ближайшему, я остановился, услышав шум в коридоре. Под чьими-то сапогами хрустела сбитая со стен штукатурка и трещали осколки стекол.

За ремнями у двоих немцев торчали гранаты с длинными рукоятками. Достав их, я поочередно скрутил с каждой колпачки и чуть потряс. Наружу вывалились шнурки с керамическими уплощёнными шариками на концах.

Выглянув в коридор, я увидел совсем рядом с собой группу немецких солдат, прижавшихся к стенам. У этих в руках были карабины. Видимо, я только что уничтожил особую штурмовую группу. Остаток отделения сейчас ждал от них какой-то команды или сигнала.

«Сейчас получите», — злорадно подумал я и дёрнул за шарик первой гранаты, после чего кинул её в коридор.

— Внимание!

— Граната!

Закричали на несколько голосов враги и рванули в разные стороны. Почти все успели укрыться. Кто в соседних палатах, кто за углом коридора. И только потом граната взорвалась.

«Что за чёрт? Почему так долго?».

Прошло секунд семь, а то и все десять с момента, как сработал тёрочный запал.

Ну, ладно, значит будем работать по-другому. Я подобрал с пола МП, выдернул из него магазин и вставил новый, забрав тот из подсумка мертвеца. Хотел прихватить ещё, но вдруг оказалось, что мне их некуда прятать. Я был полностью голым. Ни клочка одежды на теле.

В это время в коридоре вновь зашевелились фрицы. Пришлось потратить на них последнюю гранату. В этот раз после дёргания за шнурок я сосчитал после себя до четырёх и на пятой секунде кинул «толкушку» в дверной проём. Грохнуло уже секунды через две-три. И после взрыва раздался истошный вопль:

— А-а-а!

— Туда тебе и дорога, сучонок! — со злой радостью прошептал я.

Проблему с одеждой помог решить длинный белый халат, валявшийся на полу среди мусора. Поверх него накинул поясной ремень с тусклой алюминиевой бляхой и с разгрузочными ремешками. На ремне висело снаряжение мёртвого автоматчика. Взял всё как было, так как снимать лишнее — это время терять. В карман халата положил три магазина для пистолета. а сам пистолет, «вальтер», сунул за ремень.

Пока возился с переодеванием, в коридоре вновь началась возня.

— Генрих? Макс? Вы там живы? — раздались несколько криков от них. Немецкий я знал вполне хорошо, чтобы с ходу перевести их речь.

— Унтер? Я кидаю гранату! — вновь услышал я, занятый в это время стягиваем сапог с одного из убитых мной штурмовиков. И следом ещё громче, во всю мощь лёгких. — Граната!

Через мгновение в палату влетел чёрный мячик. Он упал рядом с окнами в паре метров от меня. Я тут же плюхнулся на пол, укрываясь от гранаты телом фрица. Инстинктивно сжался в ожидании взрыва… но вместо него в помещение ворвались двое немцев из коридора. Один из них мгновенно выстрелил в слабо шевелившегося раненого красноармейца в дальнем углу палаты.

— Тут никого!

— Наши мертвы!

Я решил дождаться всех остальных, прятавшихся в коридоре, чтобы прикончить всё отделение разом.

Один за другим в палату вошли пятеро солдат. Осмотревшись, двое утопали обратно в коридор. Но вскоре вернулись, неся своего раненого. Тот был без сознания. Из левого уголка рта по подбородку и дальше по шее тянулась ниточка кровавой слюны. Скорее всего, этот тот неудачник, который подорвался на моей второй гранате. Один из солдат немедленно занялся его перевязкой. Прочие внимательно осматривались.

— Наверное, из окна выпрыгнули. Вот же красные дьяволы, — высказался один из них.

— В окна? Там же наши из третьего взвода.

— А куда они ещё могли деться? Здесь спрятались?

Последняя фраза заставила врагов вновь напрячься. Но что-то большее сделать они не успели. Троих я срезал одной очередью. Никто ничего толком и не успел сделать. Уцелевшие после первой очереди упали на пол, посчитав, что по ним стреляют через окна. Я их быстро добил остатком патронов магазине.

— Ловкие, суки, — повторил я, вспомнив хитрый финт с незаряженной гранатой. — Но на каждый хитрый хрен есть жопа с лабиринтом.

Глава 6

ГЛАВА 6

Часы показывали один час тридцать минут, когда из кабинета главы государства вышел последний человек. Это были уже третьи посетители за неполные сутки с момента получения новости о начале войны, с кем Сталин проводил совещания. За это время в его кабинете побывали члены Политбюро, военные и многие другие самые влиятельные и ответственные лица страны.

Мужчина потёр ладонями лицо, тяжело вздохнул и потянулся к трубке. В эту минуту в дверь постучались, а затем она открылась. На пороге появился личный секретарь, который появлялся на работе раньше и уходил позже самого Сталина.

— К вам товарищ Берия, — доложил он.

— Пусть заходит.

Через двадцать секунд через порог переступил нарком НКВД. С его левого плеча свисал большой брезентовый мешок на широком ремне. Он был настолько нелеп и неуместен на Берии, что Сталин сильно удивился и на время забыл про усталость.

— Позволите, товарищ Сталин? — поинтересовался у него нарком и кивнул на стол.

— Располагайся, Лаврентий.

Ничего спрашивать хозяин кабинета не стал. Только внимательно смотрел за тем, как Берия сорвал несколько пломб на мешке и принялся доставать из него вещи, которые аккуратно выкладывал на столешнице. Для этого ему пришлось сложить бумаги и папки в две стопки и сдвинуть на самый край. Среди предметов в мешке был небольшой карабин, заметно отличающихся от винтовки или карабина Мосина. Возможно, это был иностранный образец. Но внимательный взгляд Сталина заметил клеймо в виде пятиконечной звезды. На нём была газоотводная трубка, как на СВТ и похожие прорези в деревянной верхней ствольной накладке. Рядом с ним лёг пистолет с воронением с бакелитовыми щёчками на рукоятке и отдалённо похожий на Вальтер ПП. Третьим предметом из оружия стал складной нож с широким немного изогнутым лезвием с матовым покрытием, такой же широкой рукоятью с изогнутой верхней частью и прорезью под указательный палец внизу. Бинокль и миниатюрная подзорная труба или снайперский прицел. Странный толстый жилет. Несколько маленьких баночек и пачек с таблетками. Патроны для пистолета и карабина в непривычной лакированной гильзе тёмно-зелёного цвета. Несколько устройств, чьё предназначение Сталин даже не брался угадывать.

Берия ещё не закончил опустошать мешок, когда старого грузина пронзила догадка.

— Вы нашли того человека, Лаврентий?

— Да, Иосиф Виссарионович, нашли. Как вы и сказали, он был обнаружен сравнительно недалеко от границы с Германией на территории Белоруссии.

— Где он сейчас?

Берия ответил с короткой заминкой, которая сразу сказала Сталину то, что через несколько мгновений озвучил нарком НКВД.

— Скорее всего, он уже мёртв. Во время перевозки на отряд моего человека напали. Мой сотрудник получил тяжёлое ранение. Были убиты несколько бойцов из охраны. Сам объект попал под взрыв бутылки с бензином и сильно обгорел. Его доставили в одну из ближайших больниц в критическом состоянии. А позже переправили в крепость города Бреста в госпиталь к врачу, который является лучшим специалистом по ожогам. После этого его следы потерялись. Последнее сообщение было о том, что объект пришёл в себя и есть высокая вероятность его выздоровления, но нападение германцев прервало всю связь. Информация, которая у нас есть по крепости, крайне плохая. Потому я сказал, что объект, вероятно, уже мёртв.

Сталин молчал с минуту, переваривая услышанное. Наконец, спросил:

— Что он успел рассказать?

И вновь заминка.

— Почэму ви молчите, товарищ Берия? — в голосе вождя народов проскользнул грузинский акцент, который появлялся в минуту сильного душевного смятения или злости. Да и обращение по фамилии обычно ничего хорошего не сулило такому человеку.

— Объект успел рассказать о начале войны и местах первых самых страшных ударов. В том числе о захвате Брестской крепости. Но эта информация дошла до меня с запозданием из-за ранения моего сотрудника. Сначала я получил эти вещи, товарищ Сталин, — нарком кивнул на стол, заваленный предметами из брезентового мешка с печатями.

— Ясно, — задумчиво сказал его собеседник и задал новый вопрос. — Кто этот человек? откуда он?

— Из будущего. Из первой половины двадцать первого века.

Сталин вновь обвёл взглядом выложенные перед ним предметы.

— Ты уверен, Лаврентий? — он вновь перешёл на «ты». — Эти вещи не похожи на предметы, сделанные через восемьдесят или сто лет.

— Эти — да. Но вот это точно вещь из будущего, — нарком открыл металлический ящичек самого современного вида. Внутри всё было выложено толстым войлоком. Из его слоёв Берия выудил нечто, что показалось Сталину в первую секунду тонким вытянутым перекидным блокнотом в кожаной чёрной обложке. Но когда нарком открыл её, то под ней оказалась толстая пластина с чёрной блестящей поверхностью, похожей на стекло.

Сталин ничего спрашивать не стал. Его подчинённый и друг сам всё расскажет. Отвлекать вопросами — только мешать ему.

Так и оказалось.

— Это устройство в будущем является телефоном. По сути — радиотелефон. Но звонки здесь только малая часть функций…

* * *

Госпиталь кишел гитлеровцами, как дачи в сентябре осами. В каждой палате, в коридорах и на улице были немцы. И трупы. В основном тела красноармейцев, больных в специфических халатах и медперсонала. Очень многих не просто убили, а закололи штыками или размозжили голову прикладом. Нацисты с самого начала показали себя откровенным зверьём.

Во всех концах крепости звучали выстрелы и взрывы. Над постройками и стенами поднимались клубы дыма. Особо густые и чёрные столбы тянулись к небесам там, где под снаряды и мины попала техника и запасы топлива. Заговоры на силу и невидимость ещё действовали. Благодаря этому я ускользал от врагов, незаметно пробираясь мимо них.

Я оказался в части крепости, где были в основном склады и располагалось мало красноармейцев. Из-за последнего немцам легко удалось захватить территорию. В одном месте я наткнулся на четвёрку гитлеровцев, которые оборудовали для себя пулемётную точку среди груды кирпичей в пробоине в стене длинного строения. Рядом никого больше не оказалось. И это подписало приговор четвёрке. Я подошёл к ближайшему гитлеровцу вплотную, быстро приставил ствол пистолета к его спине промеж лопаток и нажал на спуск. Выстрел прозвучал приглушённо. А главное, фриц попал в поле действия отвода взгляда. Он не пропал с глаз товарищей, как я, но стал сильно им неинтересен. Точно также поступил со следующим. Третий успел что-то заметить или почувствовать. Это был немолодой, лет под сорок кряжистый мужик с короткими волосами, слегка побитыми сединой. На кителе красовались несколько значков, возможно, за ранения, военные кампании и награды. Видать, интуицию он себе натренировал волчью. Ему я выстрелил в лицо с расстояния в метр. Последний из четвёрки в этот момент возился с патронными барабанами, расставляя те рядом с пулемётом на стопке из кирпичей. На гибель ветерана он среагировал с запозданием. Только и успел схватить свой «маузер», прислоненный к стене и начал разворачиваться, когда я навёл на него пистолет и дважды спустил курок. Пули из «вальтера» ударили немца в левый бок и швырнули его на землю. Кар.98 выпал у него из рук и громко лязгнул о кирпичи.

Оглядевшись по сторонам и не увидев поблизости никого, я быстро осмотрел мертвецов. У ветерана за голенищем сапога нашёлся ещё один пистолет, точная копия моего трофея. В карманах трупа обнаружились два магазина к нему. Пистолет я забросил в дальний угол, перед этим забрав из него патроны.

Когда уходил, то пожалел, что у немцев нет подходящих гранат. А то бы устроил пару смертельных сюрпризов для тех, кто обнаружит трупы своих камрадов. Здесь же снарядил один из автоматных магазинов патронами к пистолету, найденными на теле ветерана польской и французской кампании.

Я успел отойти от места стычки на пару сотен метров, как вдруг почувствовал, как самочувствие стремительно ухудшается. Навалилась сильная слабость, появилась одышка, дрожь в руках и ногах. Нечто похожее я не раз испытывал в тренировочном зале, когда из-за перетренированности падал сахар в крови. Только сейчас чувство было в два раза сильнее.

«Заговоры закончили работать», — сразу стала ясна мне причина недомогания.

Сил во мне не осталось не то что идти, а просто стоять. Рядом находились несколько воронок. Выбрав одну из них наиболее глубокую, я доплёлся до неё и рухнул на дно, где и замер, тяжело дыша. Прошло минуты две, как поблизости раздалась немецкая речь. Я вжался в мягкую землю, стиснув в руках автомат. На моё счастье враги проскочили мимо, не став всматриваться в воронку. Наверное, эта территория уже была ими зачищена и осмотрена.

Я пролежал в воронке минут десять, пока не пришёл в себя после магического отката. Энергии в резерве не было ни грана, что исключало использование наговоров из Книги. А ведь я уже так привык ощущать себя неуязвимым и сверхсильным.

И только в этот момент до меня дошло, что несмотря на всю мою ловкость, силу и невидимость я оставался уязвимым для шальных пуль и осколков. Какая-нибудь очередь из пулемёта со стороны защитников крепости, прилетевший снаряд или мина и — всё. Заговор на защиту имеется, но он сложный и результат зависит, как указывалось в строчках, от воли бога, которому он обращался. То есть, пятьдесят на пятьдесят. При этом энергия уходить будет всегда. Меня эта сноска о боге заметно смутила. Не хочется, понимаешь, попадать в поле внимания каких-то сущностей, для которых ты муравей, грубо говоря. Да ещё и тех, про кого ты почти ничего не знаешь, а сами они считаются забытым напрочь фольклором. Мало ли, возьмут и обидятся. Даже если это для красного словца сказано, всё равно пока рисковать не хочу. Даже в текущих условиях.

Артиллерийский обстрел к этому часу заметно стих. Наверное, немцы захватили значительные территории в крепости и боялись задеть своих. А вот ружейно-пулемётная трескотня только набирала обороты. Где-то рядом с центральным островом вовсю шла жаркая перестрелка с использованием гранат. Да и на моём госпитальном тоже тихо не было. Нет-нет, а где-то в десятках метров то и дело вспыхивала частая пальба, которая быстро стихала, чтобы через пять-десять минут начаться в новом месте.

«Ну, с Богом», — мысленно дал я сам себе напутствие и выскочил из воронки. Бежал низко пригибаясь к земле, держа автомат в левой руке и придерживая всю остальную сбрую правой ладонью. Без проблем и незамеченным добежал до стены какого-то здания. Здесь присел на одно колено, перевёл дух и сделал ещё один рывок вдоль стены. Когда здание закончилось, я быстро выглянул за угол, убедился, что там чисто и завернул за него. Целью было дальняя постройка. Вроде как очередной склад. Вроде как в подвальных этажах оборудованы казематы. А из них проходят подземное ходы во все стороны крепости. Даже под Бугом и Мухавецом. Всё это я вычитал в интернете в своём времени, когда меня однажды занесло в Брест ещё перед войной. Многие считают выдумкой наличие тайного подземного эшелона помещений и проходов. Другие ссылаются на них, когда речь идёт о последних защитниках крепости, которые совершали налёты на немецкий гарнизон аж ещё зимой. Если мне повезёт (или наоборот), то я смогу лично приоткрыть завесу тайны над этой легендой.

Я сунулся к очередной постройке и едва не наткнулся на группу немцев, которая обстреливала не то оборонительные стены, не то… как их там… люнеты, кажется. Оборонявшие их красноармейцы неведомым образом смогли зайти в тыл немцам, занять позиции и ударить врагам в спину. Судя по нескольким неподвижным телам в фельдграу, застывших в неестественных позах на земле, первый удар был очень удачным.

Пришлось возвращаться и заходить с другой стороны, прикрываясь дымом горевшего дровняка и каких-то… телег, что ли, от немецких взглядов. И вот тут меня достали. В спину в правую лопатку будто кувалдой ударило. Я не удержался на ногах и упал на землю, приложившись ещё и грудью. Дыхание мгновенно перехватило, а перед глазами забегали чёрные мушки.

— Кха, — кашлянул я и изо рта вырвался кровавый сгусток. Перевернувшись на бок, я коснулся груди, где пекло, будто мне положили там перцовый пластырь, а затем посмотрел на ладонь. На пальцах остались пятна крови. — «Конец, приплыли».

Сквозное ранение с пробитием лёгкого — это почти верная смерть в моей ситуации. Чтобы спастись у меня был один вариант. И действовать требовалось быстро.

— Велес, батюшка, поделись силой! В заклад отдаюсь, чужую руду обещаю! — проговорил я заговор. Я эти слова больше в мыслях произносил, чем в слух. С губ срывался едва разборчивых хрип. Спустя секунду после этого тело словно разрядом электричества пробило. Было больно. Перед глазами всё потемнело. Через несколько ударов сердца, которые набатом отдавались в ушах, чернота и боль схлынули. В том числе и в груди. Нет, рана никуда не делась. Просто в теле сейчас было столько магической энергии, что она без всяких заговоров-наговоров укрепила каждую клеточку и принялась потихонечку залечивать повреждения. Но это всё долго. Обязательно стоит упомянуть, что под сердцем поселилась колючка — напоминание про обещание жертвы. Не отдам чужую жизнь — лишусь своей. Следом я забормотал новый заговор на мгновенное излечение. Слов там хватало, поэтому ушло у меня на это с полминуты. Уже в процессе произношения мне стало заметно легче. Пользуясь этим моментом, я вскочил с земли и бросился за угол склада. Промчался вдоль стены, отплёвываясь кровью и продолжая произносить заклинание. Возле угла притормозил и выглянул. — Чёрт!

Там среди воронок и руин кирпичного старого здания расположились немцы. Очень много немцев. Не меньше взвода. Они вели беспокоящий огонь по, вроде как, доту в сотне метрах впереди. Перед советской огневой точкой зияла огромная воронка диаметром метров тридцать-сорок. Даже не могу представить, что за снаряд мог её оставить. Или немцы уже успели провести авианалёт, пока я валялся на больничной койке?

— Перун, к тебе взываю! Да будет сила у меня медвежья, глаз соколиный и ловкость рыси! К тебе взываю вновь, Перун! Пусть взор врагов не имет мя, пусть видят тьму да пустоту, свой шаг уводят от меня! — быстро прошептал я заговоры, которые меня уже выручили совсем недавно.

Вовремя. Буквально через пять секунд из-за угла показалась напряжённая морда немца. Вся потная, блестящая от влаги и с потёками грязи. В руках он держал автомат на высоте груди и не прижимая приклад к плечу.

— Густав, что там? — крикнул кто-то за его спиной.

— Никого. Показалось или красный удрал, — ответил автоматчик.

— Как удрал, так и вернётся. Дьявол, откуда они тут взялись! Там же вторая рота должна прикрывать этот край.

— Густав, Карл! — до моих ушей донёсся голос ещё одного немца, находящегося значительно дальше переговаривающейся парочки. — Оставайтесь там, чтобы никто нам в спину не зашёл.

— Есть, господин лейтенант, — отрапортовал невидимый мне Карл. Через десяток секунд он появился вживую. В отличие от автоматчика, Карл держал в руках винтовку. За ремнём у него были заткнуты три гранаты. Карманной артиллерии у врага я обрадовался, как подарку на день рожденья. Вот-вот эти причудливые гранаты станут моими. Я уже навёл на парочку автомат, готовясь срезать их одной очередью, как вдруг кто-то меня опередил. Обострённым зрением смог увидеть, как в каске Густава появилась маленькая дырочка, и одновременно из щеки вылетел сгусток крови. Немца бросило на стену постройки, по которой он громко прошкрябал краем испорченного шлема. Карл удивил своей прытью. Он спиной назад, не теряя времени на разворот, метнулся назад за угол. Но не успел и упал, сваленный очередью из моего «шмайсера». МП-40, конечно, но эту модель так привыкли называть именем конструктора, не имеющего никакого отношения к пистолету-пулемёту, что даже спустя десятилетия эта ошибка кочует из уст в уста.

Немец ещё был жив, когда я подскочил к нему и выдернул из-за ремня гранаты.

— Карл, что там у вас? Куда Густав стрелял? — вновь раздался всё тот же командный голос, принадлежавший некоему лейтенанту. Выглянув из-за здания, я выцепил взглядом немца с очередным автоматом, в каске и с болтающимся биноклем на груди, который внимательно смотрел в мою сторону, приподнявшись в воронке. Бросив гранаты под ноги, я взялся за пистолет-пулемет, болтающийся на груди на ремне, приложил приклад к груди, прицелился и короткой очередью свалил вражеского офицера. И тут же отстрелял остаток магазина по остальным, кто лежал передо мной, как на ладони. Зацепил всех, кого увидел. На такой близкой дистанции да из автоматического оружия попал бы даже стажёр, пришедший на службу пару месяцев назад и побывавший всего на нескольких «трёхпатронных» стрельбах.

Как там у одного военного певца пелось:

«… выдают мне три патрона и тяжёлый пистолет…».

Эх, хорошие у него песни есть. Помню, как у нас в подразделении их пели под гитару. А когда не было сил, то просто слушали запись самого певца.

Оказавшиеся среди молота и наковальни немцы задёргались. Несколько человек спрятались в воронках. Другая парочка решила добежать до дымящихся развалин и спрятаться там. Увы, им не повезло. Оставаясь невидимым для окружающих, я к этому моменту сменил магазин в автомате на новый и пристрелил беглецов. Затем подобрал гранаты, свернул со всех колпачки, вытянул шнурки с керамическими дырявыми шайбами (и почему их в каждой книге называют шариками, не пойму) и поочередно метнул их в воронки с гитлеровцами. Кидал с задержкой, помня о том конфузе с первой гранатой в госпитале.

Взрывы прикончили и тяжело ранили ещё четверых или пятерых противников. Никто из них так и не успел выскочить из укрытия, в которое прилетели мои гостинцы.

Я бы уничтожил их всех, но к моему великому неудовольствию сразу с двух сторон к врагам подошло подкрепление. Не меньше сорока человек. Я успел свалить шестерых и ещё троих врагов подстрелили бойцы в доте. Но потом немцы смогли подобраться к огневой точке со слепой для меня зоны и забросали её гранатами. Помочь защитникам крепости я не смог ничем. Самому пришлось ретироваться, помня, что заговор может слететь в ближайшее время. И тогда я останусь наедине с толпой злых гитлеровцев.

Уходил я по старой стёжке, так как иных путей для отступления не оказалось. Когда пробегал мимо тела Густава, то в голову пришла мысль при виде продырявленного шлема на голове захватчика:

«Снайпер свалил. А не тот ли, который и меня подстрелил? В дыму, наверное, не разобрался. Или стрелял по всему, что здесь движется».

Помнится, во время экскурсии по крепости в моём времени экскурсовод рассказывал, что в первый день немцев вовсю отстреливали снайпера, забравшиеся на крыши и деревья. И их эффективность была настолько велика, что гитлеровцы резко сбавили темп наступления. А кое-где и вовсе отступили, позвав на помощь танки с броневиками и пушки. Бронетехнику, которой вошло в крепость с гулькин нос, красноармейцы сожгли, а вот артналёт очень многих из них убил. Потом была бомбёжка и очередной накат, после которого организованная оборона оказалась уничтожена. Остались несколько мелких отрядов, которые продержались кто неделю, кто месяц, а кто и полгода. Все они укрывались в полуразрушенных казематах и подземных коридорах, закрытые руинами взорванных зданий. Думаю, что под землей оказалось намного больше народу. Но не все смогли прокопать лазы на поверхность и умерли от удушья или голода с жаждой.

В ходе пробежки, я оказался возле горящего склада. На его дверях красовалась табличка:

«Вещ…й с…ад №…4 в\ч 16…9».

— Вещевой? — вслух задал я вопрос в пустоту. — Так это же то, что мне надо!

Ворота были целёхонькие. Снаряды и мины разнесли половину крыши, оставив целыми стены. Чтобы попасть внутрь, мне пришлось стрелять из пистолета в навесной замок и скобы-дужки. Потратил целый магазин «вальтера» и чуть сам себя не подстрелил рикошетом.

Внутри всё было в дыму, который тут же взялся есть глаза и носоглотку. Кашляя и вытирая слёзы, я принялся носиться между деревянных стеллажей, до которых ещё не успело добраться пламя. Стаскивал с них узлы с одеждой, перевязанные бечевой.

Осматривал свою добычу на улице. Из узлов подобрал по размеру нательное летнее бельё, то самое, что в армии в мою юность называли «белугой». Гимнастёрку, галифе и портянки. Сапог не увидел. Наверное, они хранились в той части склада, где уже вовсю трещал огонь. Впрочем, меня устраивали и трофейные. Из-за намотанных портянок они, правда, стали чуть жать. Но зато не спадут. На крайний случай сниму получше с какого-нибудь Ганса или Карла. Этих поставщиков обуви сейчас в округе полно.

Галифе пришлось подвязывать нарезанными от замызганного и окровавленного халата ленточками, так как тонкого ремешка для них у меня не было. Поверх гимнастерки нацепил немецкую сбрую, сняв с неё всё лишнее вроде котелка, лопатки и какого-то мешка с накидкой, кажется, противохимической.

Глава 7

ГЛАВА 7

В моих планах было покинуть крепость, пока она не превратилась в мышеловку. Но тут нашла коса на камень. Немецкие посты плотно перекрыли все мосты, все ворота внутри и снаружи. У меня были веские опасения, что заговоры утратят силу до того, как я окажусь в безопасном месте. Нужно будет дождаться ночи и под покровом ночи совершить вылазку.

Вот только где спрятаться? Всю территорию, где находился госпиталь со складами, немцы уже почти полностью захватили. Красноармейцы отстреливались в трёх-четырёх местах, укрывшись за толстыми стенами люнетов и в казематах. Но там их быстро заблокируют и выкурят.

— Рискнуть, что ли, в Цитадель прорваться? — вслух сказал я и посмотрел в направлении центрального острова. Стрельба и разрывы гранат с минами не думали там стихать. — Ц-ц, там ещё хуже. На фиг-на фиг.

Вообще, стоит вот что сказать. Пока носился угорелым между складов и резал немцев, то в голове успел начерно построить план своих будущих действий. Со своими способностями я просто идеальный диверсант и разведчик… в партизанском отряде. В идеале этот отряд должен быть собственным. Заодно можно попытаться прояснить ситуацию с Москвой. Дошли ли до Кремля мои вещи и доклад Иванова или нет. Если нет, то залягу на дно и буду потихоньку резать гитлеровцев до Победы, выбирая самых важных тварей. Не забывая про эшелоны. Да и про аэродромы, если такие окажутся в пределах досягаемости. Если же сообщения дошли куда надо и мою весточку получат нужные люди, то, как говорится, будем посмотреть. Про войну я мало что знаю из конкретных деталей. А вот о технологиях будущего, геологии, провальных направлениях или наоборот прорывных в науке знаний хватает. Есть чего рассказать полезного стране. Одни только месторождения нефти, платины и золота с алмазами помогут СССР в войне с немцами и в последующем восстановлении страны. Я имею в виду те, которые откроют только лет через двадцать-тридцать.

«М-да, что-то я разошёлся, — одёрнул я себя мысленно. — Ещё дня не прошло с начала войны, а я уже о будущем после неё думаю».

Судьба всё решила за меня. Немцы предприняли очередную атаку на цитадель и запустили подкрепления на уже захваченные позиции. На валах они спешно принялись обустраивать пулемётные гнёзда. Миномётчики устанавливали свои «трубы». Простые пехотинцы лезли в каждую щель. А туда, куда опасались сунуть нос пускали струю огня из огнемётов. И вот последнее меня пробрало до печёнок. У меня случилась паническая атака, что ли. Уже горел и больше не хочу. Сам не заметил, как под воздействием страха рванул прочь от огнемётчиков и оказался рядом с Холмскими воротами.

Здесь немцы за несколько часов успели крепко обустроиться. Перед мостом стояла тридцатисемимиллиметровая пушка. Чуть в стороне устроились два пулемёта. около взвода пехоты обустраивалась в воронках, свежеоткопаных стрелковых ячейках и отдалённых постройках, из которых можно держать под прицелом ворота. Возле ворот, на мосту, по берегам и в воде лежали десятки мёртвых тел. В основном красноармейцы, но были и люди в гражданской одежде, и женщины с детьми. И немецкие трупы. Последних оказалось совсем мало. Вряд ли это все погибшие в данном месте. Скорее всего, часть уже успели вынести. Остались те, за кем соваться опасно, так как легко нарваться на пулю защитников крепости.

«Подождать, когда потащат назад своих раненых, и с ними втихую выйти за стены», — придумал я план. — Только нужна немецкая форма. Придётся кого-то придушить по-тихому. А заодно наделать побольше «трёхсотых»'.

Совсем рядом с позициями одного из пулемётов обнаружилась глубокая воронка. Враги её проигнорировали, а я решил воспользоваться ею, как укрытием, чтобы заново наложить на себя наговоры. Ждать пришлось минут пять. Вновь словил неприятный откат, когда действие предыдущих заклинаний закончилось. Но в этот раз показалось, что всё как-то легче прошло и быстрее. То ли привыкаю, то ли дело в полнёхоньком резерве.

Пару минут отдышался и вновь шёпотом протараторил два заговора, которые так меня выручили уже не один раз. Одновременно с активацией заклинаний колючка под сердцем дала о себе знать. Мол, помни, ты на крючке.

Как только почувствовал, что вновь превратился в полусупермена, быстро вскарабкался на рыхлую землю вала, опоясывающего воронку. Первыми умерли пулемётчики. Я их расстрелял двумя очередями из «шмайсера». Следующими стали артиллеристы, четыре человека. Этих специалистов я валил наглухо. «Трёхсотить» буду кого-то из пехотной махры с винтарями. Стрелки в воронках и в стрелковых ячейках поблизости от моста суматошно завертели головами по сторонам в поисках меня. Из-за отвода внимания они слышали выстрелы моего автомата, но никак не могли определить точное место, откуда исходят эти звуки. Пара человек пальнула в створ ворот для собственного успокоения.

Сменив в автомате магазин, я продолжил расстрел гитлеровцев чуть ли не в упор. Странная гибель товарищей ввела выживших в состояние паники. Последние среди пехотинцев у моста выскочили из своих укрытий и со всех ног помчали к постройкам. Оттуда их прикрывали камрады, лупившие из всех стволов по воротам, по берегам, по трупам. Кто-то стеганул короткой очередью даже по моей воронке. Пули фонтанчиками вздыбили землю всего в метре слева от меня.

«О-о, чёрт! Это было близко!» — охнул я и скатился обратно на дно.

Здесь я вновь перезарядился и полез назад. Бросив беглый взгляд по сторонам, я рванул к ближайшему зданию, где засели немцы. По дороге вытащил из подсумков убитых врагов четыре магазина к автомату и три гранаты. Решил, что пока есть возможность, нужно истреблять гадов в максимальном количестве.

Первыми отправились к своим предкам двое пехотинцев с карабинами, занявшие позицию у стены рядом с дверью. Сначала получил пулю в голову тот, который был дальний от меня. А затем словил свинец в лоб его товарищ, резко обернувшийся на шум позади себя. У одного из них при себе были две чёрных яйцеобразных гранаты в подсумках. Их я взял себе. Благо, что на моём ремне такие же подсумки присутствовали. Только пустые. Внутри на лестнице засели сразу трое врагов. Они негромко переговаривались между собой, бросая настороженные взгляды в стороны выхода на улицу и на единственное узкое окно, зияющее мелкими осколками стекол в деревянной белой раме.

Я тенью проскользнул мимо них, оценил ситуацию в коридоре на втором этаже и вернулся обратно на лестницу. Первого я убил ножом. Левой рукой сдавил шею и рванул на себя, в вооружённой правой всадил клинок в бок под рёбра и двинул им вверх-вниз. Умер немец мгновенно и без звука. Только тело под моими руками на миг напряглось и окаменело. И тут же обмякло. Двое его сослуживцев ничего не заметили. Про убийство подобным образом мне на СВО рассказал прапорщик из спецподразделения Росгвардии. Точный удар ножом в печень убивает болевым шоком. Всё происходит очень быстро. Никто и вскрикнуть не успевает. Для гарантии можно сдавить горло или зажать рот. Я сам трижды вступал в ножевые стычки в городских боях и привык пользоваться ножом. Всего один раз удалось всё сделать чисто, как сейчас. Потом были грязные и страшные свалки, когда кроме ножа в ход шло выдавливание глаз, разрыв ноздрей, пихание локтями и ногами, удары обломками кирпичей, камнями и всяческим мусором.

Второй немец стоял неудачно и пришлось бить его поверх ремня в почку, а потом, захлебнувшегося хрипом смертельно раненого толкать на его последнего живого товарища. И тут же следом выстрелил тому в лицо из «вальтера» с левой руки.

Закончив с зачисткой лестницы, я развернулся в сторону второго этажа, ожидая появления любопытных, которых мог заинтересовать выстрел из пистолета. Но прошло не меньше двух минут, а так никого и не увидел. Не услышали? Или не поняли где стреляли из-за воздействия заговора? Ну, мне подобное только на руку.

К моменту, когда я оказался в коридоре второго этажа, на котором засело больше всего гитлеровцев, паническая стрельба в сторону ворот и реки практически прекратилась. Немцы тревожно переговаривались друг с другом, торопливо набивали магазины и обоймы патронами, вскрывали ящики с боеприпасами. Я быстро пробежался по всему этажу, заглядывая во все комнаты. И в одной увидел четыре ящика-укупорки необычной формы. Одна такая была раскрыта, и я внутри увидел два толстых блина-мины. По размеру они должны быть противотанковыми. Вместе с ними в помещении находились пять немцев, засевших у двух высоких и узких окон с раскуроченными рамами.

Сначала мне захотелось бросить к минам гранату, а самому выпрыгнуть в окно в соседней комнате. Восьми-девяти секунд должно хватить, чтобы удрать на безопасное расстояние. А взрыв десяти мин должен разнести половину двухэтажного здания, которые было общежитием или квартирами, построенными уже при передаче Бреста СССР. Но страх, что рванёт всё раньше или вообще не рванёт заставил поступить по-другому.

— Не ждали? А я припёрся, — вслух сказал я и шагнул в комнату, держа автомат прижатым к плечу. Немцы меня не увидели и не услышали. А потом стало поздно. Стрелял я очередями по три-пять патронов, быстро переводя ствол от одного врага к другому. Двоих срезал быстро и до того, как спохватились остальные. Вот только троица выживших посчитала, что по ним ведут огонь с улицы. Они юркнули вниз, под прикрытие стен. Этим поступком они превратили себя для меня в прекрасные мишени. — Ну вот и всё, а вы боялись, только кители помялись, — с лёгкой сумасшедшинкой в голосе произнёс я. Посмотрел не заинтересовала ли стрельба врагов в соседних комнатах. Но тем, как медведь в уши навалил огромную кучу. Даже глазом не повели в мою сторону.

— Темле…телемни… чёрт, придумают же письменность одни, чтобы другие потом языки ломали, — выругался я, попытавшись прочитать название на укупорках. — Телермина тридцать пять, уф блин!

В противоположном углу от мин лежали обычные деревянные ящики, внутри которых обнаружилось самое настоящее богатство. Бруски взрывчатки, детонаторы и огнепроводной шнур. За каким дьяволом немецкие сапёры это взрывоопасное добро притащили сюда уму не приложу. С другой стороны, война — это тот ещё бардак. Сколько я подобного насмотрелся на войне на Украине — не описать. Однажды мы нашли буквально в чистом поле несколько ящиков с «краснополями». Крайне редкими и дорогими снарядами для наших гаубиц. Вот кто их там мог потерять? Примерно через две недели за ними к нам в расположение пришли несколько дяденек со строгими лицами и забрали наши находки. Да ещё пальчиком погрозили. Ай-я-яй, ребятки, зачем скрыли, почему не доложили? А мы про эти ящики банально забыли. Положили в блиндаж, накрыли брезентом и как из памяти стёрло.

Находка тротиловых шашек намного упрощала мой план. Изначально я хотел использовать гранаты. Но теперь можно поступить иначе.

Каждая мина весила восемь-девять килограмм. Значит, чуть больше половины в ней — это взрывчатка. Килограммов эдак пять. Конечно, не тээмка, где свыше семи килограмм упаковано, но для сельской местности сойдёт. Пришлось попотеть, чтобы спустить за один раз все взятые трофеи с собственными вещами. Взял всего пять мин. На большее количество просто тяма не хватило даже с учётом возросших способностей благодаря заговору на силу.

На лестнице трупы убитых мной гитлеровцев так и валялись никем не обнаруженные. Мне же проще. На улице я свалил часть груза под стеной на углу подальше от окон. Сразу взялся снаряжать три мины. К каждой из них трофейными бинтами из немецких запасов привязал по двухсотграммовой шашке с коротким огнепроводным шнуром.

— А теперь пошпирляли, — зло усмехнулся я вслух и подхватил за ручки «заряженные блины».

Бесплотной тенью прошмыгнул вдоль окон первого этажа, высматривая цели получше. В середине дома такие нашлись. В большой комнате с тремя окнами засело человек восемь или девять немцев с пулемётом, установленным в центральном окошке. Враги нервно переговаривались, обсуждая обстановку и проклиная большевиков, которые продолжают сражаться, хотя их песенка уже спета. Вот сюда и полетели две мины.

— Внимание! — заблажил самый глазастый, когда в центр комнаты упали мои гостинцы.

— О матерь Бо…

Двое самых прытких успели выпрыгнуть на улицу, где я их принял со всей душевностью. Оба так и остались лежать на брусчатке под кирпичными стенами, измазав всё вокруг своей кровью и мозгами. Через несколько секунд почти синхронно рванули мины в доме, который весь затрясся. Кажется, в комнате рухнули перекрытия. Они оказались деревянными. Находящимся на втором этаже в этом месте немцам сильно не повезло.

Следующая мина полетела на лестницу. Она в доме была единственной. Теперь фрицам останется только прыгать или на баррикаду на её месте, или из окон. А окошки находились высоко. От подоконника до земли метра четыре с небольшим будет. Последние две мины я забросил на второй этаж. Одна полетела в комнату с мёртвыми сапёрами, где оставалось ещё немало взрывающегося барахла. Вторую кинул в угловую комнату на противоположной стороне, из которой выглядывало очередное рыльце МГ. На первой мине шнур сделал подлиннее, чтобы успеть убраться подальше от здания, из которого гитлеровцы принялись выскакивать, как мыши из бочки с зерном в амбаре. Нескольких из них я срезал из автомата, заставив навсегда остаться на той земле, которую в мечтах видел своим наделом. Невольно вспомнилась шутка одного белоруса, с кем служил на Украине. Он часто говорил, что лучший чернозём только в республике Беларусь, так как он на двадцать пять процентов удобрен немцами.

— Чёрт, совсем забыл про план с ранеными, — чертыхнулся я себе под нос, оценив бойню, устроенную нацистам. — Ладно, может, кто-то в доме выжил.

То ли случайно, то ли защитники крепости решили воспользоваться созданной мной суматохой среди гитлеровцев, в этот момент из ворот хлынула целая толпа бойцов с винтовками и двумя пулемётами.

— Ура-а-а! — разнесся хриплый клич между полуразрушенных зданий и вдоль крепостных стен.

Их встретили смертельным свинцом несколько пулемётов, которые я не заметил в других домах и нестройный винтовочный залп. Кто-то из красноармейцев упал, но остальные не замедлились ни на миг. Не прошло и минуты, как местами закипели жаркие, яростные рукопашные схватки. Большая часть сцепилась между собой, сойдясь грудь в грудь. Оставшиеся на периферии отстреливали врагов, когда появлялась возможность и не было риска зацепить сослуживцев. Два стрелка с «дегтярёвыми» лупили короткими очередями по окнам, откуда торчали немецкие пулемёты.

Я помогал, чем мог. Благодаря обострённым чувствам, прекрасному глазомеру и твёрдой руке каждая моя пуля находила свою цель. При этом ни один враг не мог понять, откуда и кто их убивает. Несколько раз я стрелял по тем немцам, которые брали верх в рукопашной над красноармейцами, и, если был уверен, что не задену своих.

В какой-то момент я почувствовал, что теряю силы. Сначала испугался, что в горячке боя не заметил, как получил шальную пулю. Но потом дошло: очередной откат. Только и успел упасть на землю, как накатила слабость с сильнейшим головокружением. Если бы в этот момент рядом оказался кто-то из врагов, то тут мне и пришёл бы конец.

Конец контратаки красноармейцев я пропустил, лёжа в воронке и кривясь от крайне болезненных ощущений и в ожидании, когда можно будет повторить заговор.

— Эй, тут наш! Живой! — вдруг раздался крик в считанных шагах от меня.

Дёрнувшись, я поднял автомат, но сразу же его опустил, когда увидел в двух метрах от себя чумазого бойца с внешностью якута или тунгуса какого-нибудь в прожжённой гимнастёрке и с «мосинкой» в руках.

— Идти можешь? — спросил он.

— Кажется, — кивнул я.

— Ранен?

Я отрицательно помотал головой, но потом сообразил, что попаду под подозрения труса, раз цел, но сижу в воронке и лупаю глазами, как филин на рассвет, быстро добавил:

— Утром контузило и теперь иногда приступы тошноты и головокружения случаются. Прям с ног падаю и перед глазами всё плывёт.

— Давай к воротам ковыляй. Пока помочь не могу, з виняй.

Я молча кивнул, мол, понял, сейчас пойду, дай только отдышаться. Была надежда, что про меня забудут и я под шумок да под заговором отвода внимания свинчу. Но не вышло. Откат прям очень затянулся. Бойцы потянулись обратно в цитадель, навьюченные трофейным оружием. И меня по дороги забрали с собой, как и остальных раненых.

В главном оплоте обороняющихся тоже не всё было радужно. Оказалось, что утром около роты немцев нахрапом прорвалось внутрь. Наткнувшись на ожесточённое сопротивление, засели в здании военного клуба и до сих пор держатся там. Несколько пулемётов, крепкие двери, толстенные стены и открытые подступы к клубу, простреливаемые из окон с нескольких ракурсов, не дали выбить врага до сих пор. Просто так немцы уже не стреляли. Берегли патроны. Поэтому мы вернулись в казармы вполне спокойно.

К этому моменту моё самочувствие более-менее восстановилось. Для себя решил, что сначала осмотрюсь, послушаю, что говорят люди, взгляну на их настрой. Всё-таки, мне выпала уникальная, хоть и трагичная возможность вживую узнать о самом первом дне войны в самом пекле. Может, чем-то смогу помочь или подсказать.

Я полагал, что в этой суматохе особо никому не будет дела до меня. Ну, боец и боец. тут сейчас такой винегрет из подразделений — мама дорогая! Но ошибся. Не прошло и получаса, как ко мне подошли двое мужчин. Один с лейтенантскими значками на петлицах. Второй с чистыми. Оба были вооружены автоматами. Только первый отечественным ППД, а второй трофейным «шмайсером».

— Какое подразделение? Документы есть? Кто командир? — с ходу закидал меня вопросами командир.

«Ну, началось», — тяжело вздохнул я и сказал вслух — Нет документов, в госпитале остались. Я оттуда сюда пробивался.

— Там как оказался?

— Я из команды майора Иванова из московского НКГБ, — ответил я ему и невольно понизив голос добавил. — Иволга шестнадцать.

Командир непонимающе посмотрел на меня, зачем-то глянул на напарника, опять взглянул мне в глаза. Секунд пять что-то про себя решал, потом, наконец-то, принял решение.

— Идём со мной.

— Зачем?

— Проверить тебя надо. Сам должен понимать, раз из такого ведомства.

— Я был лишь с майором. В ведомстве не состою, — честно сказал я. Устал так, что придумывать и лавировать в словесных баталиях не было никакого желания. В текущих условиях моя правда даже лучше будет. Кстати, названный код я взял не с потолка. Его мне сообщил Иванов. Мол, пусть будет на всякий случай. Битый жизнью, он хотел предусмотреть всё. И надо же — оказался прав. Теперь главное, чтобы в цитадели оказался хоть кто-то из достаточно важных командиров, который в курсе всех «секреток».

«Так, а кого я помню из истории? Фомин, Зубачёв, что ли, и-и… чёрт, забыл. А-а, Гаврилов! Но тот вроде как действовал отдельно от первых двух», — терзал я свою память, пока шёл то ли в сопровождении пары проводников, то ли под конвоем.

Глава 8

ГЛАВА 8

Меня привели в подвал. Здесь я увидел десятки молодых и пожилых женщин. И ещё больше детей. Отдельно от них расположились раненые. Вокруг них хлопотали санитарки в белых и уже грязных халатах с такими же косынками, и женщин в гражданских платьях. Освещение давали керосиновые лампы и несколько тусклых, часто мигающих лампочек. Чуть позже узнал, что их питала велосипедная динамо-машина.

Привели меня к небольшой группе военнослужащих среднего возраста. Главным среди них оказался невысокий мужчина с пронзительным взглядом. На нём была надета обычная гимнастёрка рядового, ну, или как сейчас будет правильнее красноармейца, но аура и поведение выдавали в нём человека, привыкшего командовать.

— Товарищ комиссар, разрешите доложить, — вытянулся командир из моего сопровождения.

— Ивин? Что у тебя? — тот бросил быстрый взгляд на нашу троицу, не нашёл ничего интересного для себя и посмотрел на старшего конвоира. Хотя нет, скорее сопровождающего. У меня даже оружие не забрали. Потому-то и Фомин, а другого комиссара здесь быть не могло, мной не заинтересовался.

— Вот… доставили, — после первого бодрого начала доклада Ивин дальше стушевался.

— Кого?

— Меня, товарищ комиссар, — я сделал шаг вперёд.

— Он с нашей группой, которая уходила в контратаку через Холмские ворота, вернулся, — сказал Ивин. — Находился рядом с немцами. Мне сообщил, что в крепость прибыл в составе отряда майора госбезопасности Иванова из Москвы. До нападения находился в госпитале. Назвал пароль… какой-то.

— Вы кто? — коротко спросил меня комиссар.

— Карацупа, — преставился я своим вымышленным прозвищем. — Это псевдоним агента, товарищ комиссар. Зовут меня Андреем. Пароль — Иволга шестнадцать.

— Так, — сказал он, посмотрел на своё окружение и продолжил. — Мне с товарищем нужно поговорить лично. Мы отойдём, — от группы бойцов, находящихся недалеко от командиров крепости, к нам шагнул один. — Наедине! — резко бросил Фомин ему.

Мы с ним отошли буквально на десять шагов от стола, за которым проводилось совещание. Встали у стены из мелкого тёмно-красного кирпича, переходящей в арочный свод и несколько минут тихо общались. Фомин, оказывается, был в курсе появления в госпитале в крепости очень важного раненого. Думаю, не только он, а все или почти все старшие командиры. К счастью, об этом он рассказал мне сам в начале беседы. Благодаря этой информации я сумел построить разговор в нужном мне русле. Себя я выдал за наблюдающего за тяжёлым раненым, который дополнительно охранял его кроме явной охраны.

— И что вы планируете делать, Андрей?

— Давайте на «ты», товарищ комиссар, — предложил я ему и когда он кивнул, продолжил. — Буду уходить из крепости. У меня информация огромной важности, которая должна попасть в Москву. Передать её никому другому не могу. Лучше она пропадёт со мной, чем будет риск, что окажется в руках немцев.

— Не проще дождаться, когда нас деблокируют?

— Я не могу, — я отрицательно мотнул головой. — Нужно всё сделать срочно.

Кажется, что-то такое в моём голосе, мимике или взгляде проскочило. И это ему не понравилось.

— Андрей, вы что-то знаете, чего не знаю я и другие командиры? Или есть что-то ещё? — в голосе его проскочили холодные и предупреждающие о неприятностях нотки.

«Вот ведь человек-чуйка», — цыкнул я досадливо про себя. — Если я вам всё расскажу, то вы меня в паникёры запишите.

В эти мгновения решал про себя, что сообщить собеседнику. Всю правду, наврать или смешать одно с другим.

— Говорите! — сказал он излишне громко, отчего в нашу сторону повернулись командиры от стола.

— Это не провокация, а полноценная война. Думаю, вы это и сами уже поняли. Я в курсе добытых нашими разведчиками секретных немецких планов. По ним после четырёх утра их авиация должна нанести удар по нашим аэродромам и важным узлам в крупных городах. Судя по тому, что уже полдень и мы не видим ни одного нашего самолёта, часть этих планов у них получилось исполнить. То есть не нужно ждать, что в ближайшие несколько дней к нам подойдёт помощь. Наши дивизии в данный момент сдерживают натиск немецкой армии, которая наступает по всей границе, — определился я с тем, что стоит выдать комиссару на этот момент.

— Вы провокатор, — процедил он. Но кричать и вообще повышать голос не стал. Да, я оказался прав, когда предположил о его мыслях. Да и не может быть иначе. Это не какой-то простой боец и даже не рядовой командир из пехоты. Тем более всего несколько месяцев назад здесь, в крепости, военнослужащие спали с оружием в руках, готовясь к отражению нападения со стороны Германии. Все текущие отпуска и расслабленность — это последствия той напряжённости. Людям дали возможность отдохнуть. Правда, на мой взгляд, такая вольница попахивает предательством.

Ещё сыграла моя причастность к грозному ведомству. Если сотрудник оттуда говорит, что началась война, то глотку перед ним драть последнее дело.

В ответ я криво усмехнулся.

— Вот уж кем не являюсь, так это провокатором. Как и паникёром. И предателем. Я очень хорошо информированный человек, товарищ комиссар. И достаточно хороший аналитик. Да и вы, уверен, тоже. Иначе не обошлись бы одним резким словом, а уже держали бы у моего лба пистолет и командовали вывести меня на улицу и там расстрелять.

— Крепость обречена? — после короткой паузы спросил он.

— Полагаю, что да, — кивнул я, принявшись резать правду матку. Первая реакция комиссара нормальная. Значит, стоит ему знать правду и готовиться к дальнейшему исходя из этих вводных. Может, мои слова помогут сохранить намного больше жизней, чем в моей истории. Ведь только подумать, из десяти тысяч человек гарнизона крепости до Победы дожили несколько сотен. А даже если и нет, то пусть они погибнут в боях, прихватив с собой ещё больше нацистов, чем бесславно сгинут в концлагерях! — Сейчас немцы закрепятся на своих позициях там, где встали уверенно. И отойдут оттуда, где рядом наши, чтобы не попасть под дружественный огонь и по этим местам вызовут артобстрел. А не помогут снаряды, то в следующий раз полетят бомбы…

— Хватит, — оборвал он меня, но сделал это тихо, чтобы больше не привлекать внимание к нашей беседе.

— Как скажете, товарищ комиссар.

— Когда ты хочешь уйти?

Ответить ему я не успел. Со стороны спуска в подвал раздался громкий крик:

— Немецкие танки!

Все бросились наверх. Я со всеми.

Пока передвигал ноги, вспомнил о первом и единственном приказе командования крепости. Фомин, Зубачёв и некий… Семененко, что ли, отдали официальную команду на выход из крепости. На оставление обороняемых позиций. То есть они, как и я, поняли, что смысла гибнуть в мышеловке никакого нет. Только это случилось спустя несколько дней после начала войны. Может быть, в этой истории всё пойдёт по-другому и прорыв гарнизона случится раньше?

Немецкими танками оказались самоходки. Их поддерживало около двух взводов пехоты. Одна бронированная машина нагло сунулась в ворота, успев дважды пальнуть из невероятно короткой пушки. Её с первого выстрела прямо в лоб щёлкнула единственная наша «сорокопятка», замаскированная в проломе кольцевой казармы. Ещё одна вражеская бронемашина попыталась поддержать стрельбой пехотинцев со стороны Тереспольских ворот, но не въезжая через них, чтобы не угодить в ловушку. Благодаря чему осталась целая. Чего нельзя было сказать про пехоту. Человек десять осталось лежать с нашей стороны стены.

Засевшие в клубе гитлеровцы при виде соотечественников открыли массированную ружейно-пулемётную стрельбу, не дав защитникам крепости нормально маневрировать и повторить контратаку, как недавно у Холмских ворот.

— С ними нужно что-то делать, — рубанул рукой воздух Зубачев, а потом провёл ребром ладони у себя по шее. — Они у нас вот где сидят!

— На пулемёты не больно-то и попрёшь, — покачал головой Фомин. — Пробовали уже.

— Я могу помочь, — подал я голос. После отражения немецкой атаки я так и остался рядом с комиссаром. Он меня не стал гнать, только иногда косился и отчего-то хмурился. Остальные посчитали, что так и должно быть. — Я умею проникать в самые разные места, куда попасть тяжело. Окажусь внутри, свяжу немцев боем, а там уже и бойцов можно будет посылать. Возле ворот я также полвзвода гитлеровцев перебил. Они и пикнуть не успели. А потом вы атаковали.

— Вот так прям один пойдёшь, Андрей? — пристально взглянул на меня Фомин.

— Да, один. Я так обучен.

— Что нужно? — влез в разговор Зубачёв.

— Патронов вот к этому, — я щёлкнул ногтем по «шмайсеру», — и гранат. Лучше всего наших «эфок».

Я смог убедить командование принять мой план. Возможно, кто-то из них и подозревал меня в чём-то. Не конкретно, а инстинктивно из-за всего случившегося и происходящего вокруг нас. Или Фомин не до конца поверил. Но задерживать всё равно не стали. Особую роль, думаю, в этом сыграла информация про уничтоженных мной немцев перед мостом рядом с Холмскими воротами. Контратака из Цитадели была проведена из-за надежды, что это к ним пробивается подкрепление. Признался не я. Фомин раскопал, успев найти время, чтобы расспросить бойцов. После чего подошёл с вопросами ко мне. Скрывать ничего не стал и почти всё рассказал, как было дело.

Патронов мне дали на пять магазинов. А вот с гранатами не так сильно повезло. Вместо Ф-1 я получил две немецких яйцеобразных М39 и одну РГД-33 в осколочной рубашке. Пришлось попросить, чтобы меня научили ей пользоваться. Кстати, особого удивления я этим не вызвал. Сказалась моя «принадлежность» к московским важным особистам. Потом, думаю, сообразят, что немного странно такое видеть от человека, который выдаёт себя за умелого диверсанта. Но это потом, а сейчас всё прокатило на общем нервяке.

К полковому клубу мы выдвинулись двумя группами. В каждой было по тридцать-сорок человек. Командовали ими два лейтенанта. Один был из автобата, другой из конвойной роты НКВД. Отряды рассредоточились по воронкам и за деревьями в полутора сотнях от здания. В будущем это будет церковь. Но совсем с иным обликом. Сейчас внешне здание тоже выглядело церковью. А когда-то и было ей. На ней даже один из маленьких куполов не убрали. Сняли лишь крест с него.

— Андрей, — повернулся ко мне энкавэдэшник, — ты готов?

— Как пионер, — выдохнул я и зашептал заговоры. Сначала на укрепление тела, затем на невидимость.

— И когда? О-о⁈

Лейтенант от удивления охнул, когда не увидел меня рядом. Всего на миг он отвёл взгляд и этого оказалось достаточно, чтобы полностью потерять меня из вида.

Я же вскочил на ноги и быстро побежал к церкви, точнее к окну на первом этаже, которое зияло пустым проёмом. Раму вынесло не то одним из близких взрывов снарядов, не то пострадала от гранаты во время неудачного штурма красноармейцев. Немцы не стали заваливать окно. Вместо этого установили там пулемёт. Под окном я закинул автомат за спину, достал РГ и привёл её в боевое положение. Теперь нужно только как следует её встряхнуть, чтобы «карманная артиллерия» встала на боевой взвод. Мне особенно пояснили, что метать нужно резко. Иначе та не взведётся и упадёт как кирпич.

— Как там один мой начальник говорил? Поднять руку и резко опустить её со словами «да на хрен всё», — прошептал я.

В гранате отчётливо что-то щёлкнуло после моего движения. Затем она влетела в окно и оказалась внутри. Я ожидал криков паники и даже того, что мой гостинец выбросят наружу. Но до самого взрыва всё было тихо. Враги тоже смертельно устали, как наши и потому внимание притупилось?

Как только внутри клуба прогрохотало и из окна вылетело облако дымы с пылью, я подпрыгнул, цепляясь за покоцанные стены, заскочил в проём окна и чуть ли не рыбкой нырнул в клуб. При этом сбил пулемёт, который с оглушительным лязгом полетел на пол.

Под окном корчились двое гитлеровцев. Осколки гранаты вошли им в спины, но не убили. Если оказать помощь, то выживут. Вот только кто-кто, а я проявлять подобный гуманизм не стану. И другим не позволю.

Опустившись на одно колено, я сдёрнул из-за спины автомат и не раскладывая приклад послал несколько очередей по суетящимся возле окон и дверей врагам. Потом отскочил к внутренней стене с множеством узких арочных проёмов. Внутреннее расположение было представлено центральным просторным помещением, где валялись лавки. И двумя узкими, проходящими вдоль окон и отделёнными от центра стенами с арочными проходами. У противоположной по отношению к главному входу стены расположилась сцена. Над ней был длинный балкончик с дверью, ведущей в какую-то комнату. Или на чердак. Или ещё бог знает куда. На балкон вела лестница с правой стороны. Сейчас на нем столпились пятеро нацистов. Встали, как групповая мишень на стрельбище. И дистанция плёвая.

Тр-р-р-р-р!

«Шмайссер» задёргался в моих руках, выплёвывая остаток магазина по врагов. Несколько пуль ударили в балясины и перила, отбивая щепки. Прочие вошли в тела захватчиков. Один из них сложился в пояснице, схватившись обеими руками за живот, упал на перила, а затем перегнулся и полетел вниз, где с глухим стуком приземлился на полу.

Я вновь отскочил к стене, спрятавшись в арочном проходе. Здесь я отстегнул магазин, вывел назад приклад, разложил плечевой упор. Только после этого вставил новый магазин в шахту и передёрнул затвор.

В этот момент рядом возник, как из-под земли здоровенный фриц с непокрытой головой и с автоматом, внешне чуть-чуть отличающимся от моего. Скорее всего, с МП-38. Его первым порывом было проскочить через проём, где стоял я. Но отвод внимания сработал на немце, как прозрачная стена. Он аж дёрнулся всем телом и кивнул головой, как бывает при резком торможении автомобиля, остановившись в шаге от меня.

Тр-р!

Короткая очередь в два патрона ударила ему в левую часть груди. В его глазах проскочило удивление, страх и… узнавание. Умирая, он смог меня увидеть. Но большего сделать гитлеровец не сумел. На пол он уже упал мёртвым.

На боку у него приметил брезентовую сумку с гранатами.

— А вот это мне пригодится! — вслух обрадовался я и быстро обчистил гитлеровца. Из автоматного подсумка достал два магазина. Вроде бы они у «сорокового» и «тридцать восьмого» взаимозаменяемые. В гранатной сумке лежали три гранаты. На двух имелись осколочные рубашки. — Вообще сказка.

Первая граната — с задержкой — полетела в сторону второго пулемётного расчёта. Там устроились два пулемётчика и один стрелок с карабином, вставший в полный рост над сидящими номерами расчёта. Граната рванула уже через три секунды после того, как упала на пол позади них. Назад на стук успел обернуться только стрелок. Взрыв снёс всю троицу. Следующая граната полетела в группу гитлеровцев за баррикадой из лавок напротив запасного выхода справа от главной двери. Там вместо двери и дверного косяка краснела свежими кирпичными сколами неровная прореха, оставленная взорвавшейся рядом миной. Половина легла замертво или с тяжёлыми ранами, но трое остались стоять на ногах и после взрыва порскнули в разные стороны как тараканы вдоль плинтусов, когда на кухне зажегся свет. Двоих из них я успел расстрелять из автомата.

— Красные здесь!

— Большевики внутри!

Только сейчас до врагов дошла вся суть ситуации, когда потеряли полтора десятка человек. Правда, их ещё оставалось в два раза больше. Но это уже были напуганные и растерянные люди, которые не могли понять, кто их убивает и как враг сумел незаметно пробраться прямо в их укрытие.

— Фридрих и ты, живо на балкон и оттуда всё осмотреть. Заодно проверьте пулемёт в верхнем окне, — раздался за стеной чей-то командный хриплый голос.

«Офицер? Ты-то мне и нужен», — подумал я и быстро двинулся на голос. Офицером оказался высокий и худощавый немец с вытянутым лицом и впалыми щеками. На вид ему было лет тридцать. Но вот погоны оказались лейтенантскими, кажется. При этом на кители немец носил несколько значков, а такие, думаю, просто так не выдают и не носят. Может, проштрафился и был понижен? И именно по этой причине он рванул в цитадель, чтобы выслужиться и вернуть своё? Как бы там ни было, но на его мечтах я поставил жирную точку. Даже три жирных точки в виде тёмных пулевых отверстий на его кителе.

Следующими сдохли те двое, кого он отправил на балкон. Я их подстрелил на середине узкой лестницы с низкими перилами. Один из них получил тяжёлое и крайне болезненное ранение. Принялся выть во всё горло, выдавая один и тот же звук, пробирающий до костей. Первым моим порывом было желание добить его и прекратить чужие мучения. Но через миг передумал. Если на меня этот вопль так подействовал, то что же должны чувствовать его товарищи по оружию? Жестоко, соглашусь. Но как они, так и с ними. Пусть к нему подойдёт кто-то ещё и тогда покончу с раненым и его помощниками. Так не придётся гоняться за фрицами по всему клубу.

— Да помогите же ему кто-нибудь! — крикнул кто-то с другого конца клуба, где засело человек десять немцев.

— Это же ловушка, — ответил ему другой. — Большевики ждут, когда мы выйдем к лестнице.

У кого-то из спрятавшихся за углами арочных проёмов и баррикадами немцев не выдержали нервы, и он несколько раз выстрелил. Винтовочные пули ударили по стенам, выбили кирпичную крошку, пробили пару лавок в центре клуба.

— Ганс, дьявол тебя подери, прекрати!

Это были последние слова немца. За четверть минуты я подобрался вплотную к небольшой группе фрицев, в которой был запаниковавший стрелок и тот, кто высказался в его адрес. Они укрылись не очень кучно. Свалить всю компашку одной очередью не выйдет.

Оценив положение, я секунду подумал и затем забросил «шмайсер» за спину. Вместо него взял в правую руку «вальтер». После подошёл вплотную к немцу, прижавшемуся левым плечом к углу стены и державшему под прицелом карабина центральное помещение клуба. Схватив его левой рукой сзади за горло, я приставил к его боку дуло пистолета и нажал на спусковой крючок. Выстрел прозвучал не громче удара в ладоши. Тело врага дёрнулось и стало выскальзывать из моих рук. Но пока был им прикрыт, я направил пистолет на двух ближайших гитлеровцев и трижды спустил курок. Одного с первого выстрела намертво поразил в голову. Второй дёрнулся на звуки выстрела из-за чего первая пуля ударила его в плечо. Пришлось потратить ещё одну, которая пробила ему шею. Из этой раны ударила тонкая струйка крови на два метра. И вновь на меня выскочили враги. В этот раз сразу двое. Один с пистолетом, мелкий, худой, очень подвижный и с острым лицом, про которое я сразу подумал «крысиное». Второй с винтовкой с примкнутым штыком. Они точно также словили секундный ступор, как предыдущий здоровяк, «подаривший» мне гранаты. Очухаться я им не дал, разрядив в них остаток магазина в пистолете.

И в этот момент позади ударил выстрел. Мне бок обожгло, будто к коже приложили раскалённый утюг.

— А-а! — сразу после выстрела раздался крик, который заглушил вопли раненого. Следом лязгнул передёрнутый винтовочный затвор. — Это Клаус, Клаус! Чёртов большевик! Это он!

Я бросил мёртвое тело, повисшее в моей руке чугунной гирей, и метнулся в сторону. Пистолет уронил на пол, на ходу потянул из-за спины автомат.

Глава 9

ГЛАВА 9

— Красные на улице! Большевики атакуют! — под сводами клуба разнёсся очередной крик. Несколько человек, всё ещё контролирующие окна, открыли частую стрельбу по улице. Откуда-то сверху свирепо застрекотал пулемёт.

— Твою ж мать, — выругался я под нос и одной длинной очередью перечеркнул сразу два окна, возле которых толпились гитлеровцы. После чего бросился к лестнице. Идти пришлось буквально по телам парочки, подстреленных мной последними. Раненый к этому времени почти затих. Стонал совсем тихо. Но стоило мне наступить на него, как заорал протяжно и надрывно.

— Да сдохни ты уже, — зло сказал я ему. На миг остановился, почти приставил срез ствола автомата к его голове и надавил на спусковой крючок, и крик как обрезало. Возле двери я замер, сменил магазин в «шмайсере» на полный и от живота двумя длинными очередями опустошил его, стреляя сквозь дверь веером на уровне паха. Звук пулемёта тут же стих. От ударов пуль дверь чуть приоткрылась. В образовавшуюся щель я закинул гранату и быстро дар дёру обратно по лестнице. Взрыв нагнал меня уже на первом этаже.

И тут же несколько раз грохнуло в зале. Вокруг меня зло прожужжали осколки, чуть не зацепив. Пришлось плюхаться на пол и ужом отползать в угол подальше от окон, через которые в клуб забросили гранаты защитники крепости. Оттуда я принялся стрелять по гитлеровцам, не подпуская их к окнам и не давая нормально дать отпор красноармейцам. А те показались уже через минуту.

А дальше я выпал из боя, попав под откат. В этот раз заговор продержался совсем недолго. Может, причина в лёгкой ране на боку? Царапина, а ты ж погляди. Атака бойцов случилась вовремя. С немцами в клубе очень быстро покончили. Мне даже не пришлось вмешиваться. Последние выстрелы в клубе ещё звучали, когда рядом со мной нарисовался чумазый боец с перебинтованной головой и в нательной рубашке вместе гимнастёрки. Увидев меня, он чуть не выстрелил.

— Свои! — успел крикнуть я.

— Товарищ лейтенант, он здесь! — опознав во мне союзника, издал зычный возглас боец.

Через несколько секунд рядом со мной уже стоял лейтенант энкавэдэшник.

— Живой? — быстро спросил он меня.

— Как видишь.

— У вас кровь, — влез в беседу боец и ткнул пальцем в правый бок. Машинально проведя там ладонью, я почувствовал, что там всё мокро и липко. А когда взглянул на пальцы, то увидел, что они все в крови.

— Царапина, — хмыкнул я.

— Перевязать, — торопливо приказал лейтенант красноармейцу и умчался налаживать оборону в клубе.

Мне повезло. Пуля пропахала кожу и слегка жировую прокладку на боку под рёбрами. Было очень больно, но на подвижности это не сказывалось. Силы тоже не уходили.

— Лихо ты, Андрей, — возле меня вновь возник лейтенант, успевший оценить ситуацию. — Ты один половину немцев перебил и успокоил их пулемёты.

— Ну а чо, могём! — криво усмехнулся я.

С исчезновением укрепляющего заговора и новым ранением в груди вновь дала о себе знать божественная колючка. Хм, а не может так быть, что и она повлияла на время действия заклинания? Нужно что-то с этим делать. И поскорее. Может так статься, что рана — это знак свыше. Мол, должо-ок!

Но на мой взгляд это я сам себя накручиваю. Прошло всего несколько часов после использования заговора с именем Велеса. Ну, не может быть так, что требуется исполнить обещание в этот же день. Иначе бы в Книге об этом обязательно упоминалось. А этого там не было.

Из клуба я ушёл, передислоцируясь обратно в казармы, где сидело командование обороны крепости. Лейтенант НКВД уединился с Фоминым и Семененко и о чём-то с ними болтал несколько минут. Хотя, почему о чём-то? О ком-то, обо мне.

После полудня по рации пришли несколько сообщений от других подразделений, обороняющихся в разных концах крепости. Все сообщали о том, что немцы отступают с уже захваченных позиций. Об этом же докладывали наблюдатели и снайперы с крыш зданий.

Окружающих меня людей охватила волна ликования. Все посчитали, что причина отступления в подходе наших дивизий к крепости.

— Андрей, я смотрю, ты не разделяешь общих чувств, — негромко заметил Фомин, подойдя ко мне.

— Помните, что я вам говорил про анализ ситуации? Про отход гитлеровцев с части позиций?

Он и так не выглядел весёлым, а тут и вовсе помрачнел:

— Будет артналёт?

— Да, товарищ комиссар. Или самолёты с бомбами.

Я хотел подбодрить его, сказав, что гарнизон крепости стал первым, чьи усилия заставили немцев впервые с начала войны отдать приказ об отступлении. Но подумав, решил промолчать. Так себе поддержка, если начистоту.

Вместо ожидаемого обстрела немцы включили десяток репродукторов, через которые принялись передавать призывы сдаваться в плен. Обещали медицинскую помощь, еду и воду с отдыхом. Лили в уши, что справедливая и благородная Германия воюет только с большевиками и комиссарами, а простой народ, обманутый коммунистами, не только не трогает, но наоборот защищает.

— Ну-ну, защитнички хреновы нашлись, — вырвалось у меня. — Евроинтеграторы грёбаные.

— Не веришь им? — спросил Фомин, который так и норовил почаще бывать рядом со мной.

— В Германии написан генеральный план, получивший название «Ост». В нём подробно расписано планомерное уничтожение всех славян с последующим заселением освободившихся территорий чистокровными арийцами, — ответил я ему. — Все, кто решит сдастся или невольно попадёт в плен окажется в концлагере, где будет в самом скором времени убит. Этот же план уже расписал уровень грамотности будущих рабов. Самый низкий насколько возможно.

— Концлагеря? Как в империалистическую и позже у поляков? — проявил неплохие знания мой собеседник.

— Даже хуже.

Станции звуковещания проработали около двух часов. За это время от наблюдателей пришли доклады, что видели несколько десятков человек, которые шли в стороны мостов с поднятыми руками и с белыми тряпками. В основном это были гражданские, женщины с детьми, и совсем малое число военнослужащих РККА.

Как только стихли репродукторы в воздухе загудели снаряды и мины. Земля и стены затряслись от мощных разрывов. С потолка посыпалась пыль, какие-то камешки, кусочки раствора. В окна полетели осколки и куски камней с кирпичами. несколько раз снаряды попадали в крыши, пробивали перекрытия второго этажа и взрывались на первом.

У некоторых людей шла кровь из ушей и носа. Многие женщины с детьми и раненые теряли сознание. Меня и самого пару раз капитально встряхивало. Так, что начинала кружиться голова и появлялась лёгкая тошнота.

Ночь прошла относительно тихо. Немцы были заняты обустройством позиций на внешних валах. Ставили там пулемётные точки, миномёты и кое-где прожекторы. Всю ночь в небо взмывали осветительные ракеты, отчего было очень светло. На улице за территорией цитадели можно было бы читать книги при таком освещении. Защитники крепости занимались почти тем же: собирали оружие, раскапывали арсеналы, искали продукты, воду и медикаменты, сооружали укрепления.

Утро стало точной копией утра двадцать второго июня. Со стороны немцев раздались залпы десятков орудий и миномётов. Около девяти утра снаряды прекратили лететь. Вместо них заработали вчерашние громкоговорители, принявшись повторять вчерашнюю «песенку».

— Нужно выпустить женщин с детьми, — предложил Зубачёв. — Здесь их ждёт гибель. А ещё это создаёт лишнюю нагрузку на гарнизон. Воды и еды уже почти нет. А вид страдающих детей плохо влияет на бойцов.

В основном в подвалах находились члены семей командиров и старослужащих красноармейцев.

— Андрей, ты что скажешь? — посмотрел на меня Фомин.

Я пожал плечами. Говорить ничего не хотелось, но от меня ждали ответа.

— Будет лучше сделать так, как предложил товарищ капитан. От себя же хочу добавить, чтобы женщины не сообщали немцам своих настоящих данных и научили этому детей. Пусть представятся жёнами местных рабочих, поварихами, швеями, хозяевами квартир, которые сдают дома комсоставу и так далее.

— Зачем? — поинтересовался у меня капитан.

— Простых женщин немцы отпустят после беглого допроса. Или вообще их допрашивать не станут. А вот семьи комсостава обязательно оставят у себя. Запрут в какую-нибудь тюрьму или лагерь, чтобы потом использовать для давления на вас. Ну, или ещё как-то. Например, для показательной казни с целью устрашения других, — произнёс я.

— Не все среди немцев дураки, чтобы купиться на такую уловку. Да и проговориться может кто-то, — покачал головой Зубачёв.

— Пусть женщины говорят, что ваши семьи остались с вами и детей тоже оставили. Гитлеровцы считают, что все коммунисты настоящие фанатики. Этот образ должен сыграть нам на руку.

Эти мои слова вызвали почти у всех окружающих недовольную гримасу. Но никто из них не вспылил и не стал бросаться в мой адрес обвинениями или упрёками. Или смертельно устали, что даже на подобное сил не оставалось, или внутренне были согласны со мной.

В общем, наши с Зубачёвым предложения были приняты. С женщинами всё вышло не очень легко. Насилу удалось убедить их уйти и выдавать себя за других. Зато потом они даже кое-какую маскировку сделали. Кто-то обрезал волосы, кто-то светлый цвет извазюкал в саже. Все без исключения испачкали лица и руки. Под толстым слоем грязи их теперь родная мать не узнала бы. С детьми было сложнее. Оставалось надеяться, что гитлеровцы сожрут ту дезу, которую им планируется скормить. В противном случае многие женщины и дети обречены. Я внезапно вспомнил вставку диктора в одном из фильмов про Великую Отечественную, в которой он сообщил, что многие семьи комсостава Брестской крепости были расстреляны в конце сорок первого и в сорок втором годах.

Не только на наших позициях обороняющиеся решили воспользоваться предложением гитлеровцев. Наблюдатели и снайперы с крыш и с макушек деревьев сообщили, что видели несколько групп женщин с детьми, которые вылезали из дымящихся развалин и брели в сторону мостов и ворот, выходящих из крепости.

Но не только женщины согласились пойти в руки немцев. Было очень много и красноармейцев. К моему удивлению эта новость не заставила командиров скрипеть зубами от бешенства.

Тот самый лейтенант НКВД, с которым я штурмовал клуб (автобатовец, к сожалению, погиб в том бою) пояснил, что поступок бойцов в чём-то ожидаем.

— Тут много призванных с западных районов, которые два года назад были под поляками, а советскими гражданами стали меньше года назад, — сказал он мне. — Сражаться и умирать за нашу страну они не хотят. Знал бы ты, сколько мелких и не очень диверсий они совершили. От сахара с солью в бензобаках машин, до поджогов складов с арсеналами. Некоторые специально рвали одежду, чтобы получить новую. Мол, заставили большевиков потратить деньги. Другие портили свои сапоги с той же целью. Правда, потом приходилось ходить во всём заштопанном или старом, завалявшемся в каптёрке.

— И их оставили на границе? — спросил я.

— Понемногу отводили подальше в разные части. Но отчего-то медленно, — ответил он и после секундной паузы добавил. — Как специально.

Тут пришлось прерваться из-за начавшегося артобстрела. Земля и стены загудели и задрожали. Два или три раза взрывалось нечто настолько огромное, что земля била нам в ноги, словно мы спрыгивали со стульев. У многих вновь пошла кровь из носа и ушей. И почти все мы получили лёгкую контузию.

Кто-то испуганно крикнул, что взорвались склады с боеприпасами на территории крепости. И я даже в первый момент был с ними согласен. Пока не вспомнил про немецкую любовь к гигантизму, особенно в оружейных делах. А потом в памяти всплыли эпизоды про участие в обстреле крепости редчайших артиллерийских установок типа «Карл». Одна из них, кажется, единственная уцелевшая в войне, стоит в Кубинке. Их снаряды весили под две тонны. Скорее всего, эти разрывы принадлежат им.

«Вот бы грохнуть хотя бы одну такую пушку. Гитлера от злости инфаркт хватит», — подумал я, приходя в себя после оглушения.

Обстрел продолжался до темноты. Несколько раз прерывался для того, чтобы озвучить очередное предложение сдаться в плен. В эти минуты я выбирался из подвала и осматривался. Картина с каждым разом выглядела всё удручающе и удручающе. Крепкие стены построек выдержали прилёты снарядов и мин. Но вот крыши, окна, межэтажные перекрытия почти везде были уничтожены и охвачены огнём. Всё в округе было затянуто дымом. Огонь вырывался из пустых оконных проёмов. Горела искорёженная техника, горели деревья, горел, казалось, сам воздух. Железные ограды были сломаны, погнуты и блестели слоем жирной сажи. Казалось, что выжили только мы в своём подвале. Смертоносное железо смело всё во дворах цитадели и в фортах. Но ночью к нам пришли связные из других мест. От них мы узнали, что гарнизон крепости продолжает сражаться. Остались сотни тех, кто был готов навсегда лечь в землю, но до конца выполнить свой долг защитника отчизны.

— Нужно набрать воды, — сказал Зубачёв и обвёл нас всех взглядом. — Для пулемётов и для раненых. Нужны добровольцы. Их будем прикрывать ружейно-пулемётным огнём.

Я шагнул вперёд:

— Товарищ капитан, я всё сделаю один и тихо. Мне нужны только вместительные ёмкости. Лучше канистры, чтобы не расплескать воду. Буду подносить к стене, оттуда из пусть забирают бойцы.

Стоило мне это сказать, как десятки взглядов скрестились на мне.

— Хорошо, — хрипло произнёс капитан. — Светлов, возьми шесть человек и пулемёт, будешь прикрывать Андрея.

— Слушаюсь, — чётко ответил младший лейтенант, командующий одним из прибившихся к нам днем отрядов, чьи позиции особенно сильно были подвергнуты обстрелу немецких орудий.

С тарой под воду возникли проблемы. С большим трудом мне нашли одну большую на двадцать литров канистру из жести, крашенную тёмно-зелёной краской, три ведра, огромный медный чайник с рифлёными боками и тонким, высоким, изогнутым носиком. От котелков я отказался по причине их размера. Их с собой взяли мои попутчики.

До стены мы добрались без проблем. А вот дальше взлетающие осветительные ракеты превратили чистую полосу открытой местности до реки в натуральную красную дорожку для звёзд под лучами софитов.

— Ждите меня здесь. Не шуметь и не светиться, — дал я последние наставления попутчикам.

— Андрей, ты…

Не став дожидаться полной фразы Светлова, я шагнул в тень к стене и быстро прошептал наговор на невидимость.

Канистру я приспособил на ремне за спину, в руки взял по ведру. И быстро пошёл к воде. На рефлексах гнулся, стараясь сделать силуэт менее заметным. Тут же одёргивал себя, напоминая про заговор, но хватало самовнушения на пару секунд.

Сразу набирать воду не стал. Пришлось пройти с сотню метров вдоль берега, чтобы найти чистое от мёртвых тел место. О том, что в воде и без того хватает покойников и крови старался не думать.

'С канистрой промашка, блин, — с досадой подумал я, смотря на то, как вода медленно и с тихими бульками проходит через узкую горловину. — Лучше бы чайник взял.

С вёдрами всё вышло намного проще и быстрее.

Вернувшись обратно, я поставил свою ношу рядом с товарищами, захватил чайник с третьим ведром и ушёл незамеченным.

— Андрей, да твою ж мать, Андрей! Что за детские выкрутасы⁈ — услышал я яростный шёпот младшего лейтенанта, когда приблизился к укрытию товарищей. Полагаю, тот решил, что я с ним дурачусь, играю в прятки, демонстрируя свои способности матёрого разведчика.

Поставив свою ношу рядом с ранее наполненными ёмкостями, я достал из кармана несколько сложенных квадратиком листов бумаги и химический карандаш. Эти вещи я подобрал днём во время разведывательных вылазок. Но не суть. Оторвав клочок от одного листа, я быстро написал несколько слов, потом положил внутрь бумажки камешек, поднятый с земли, смял её и кинул в командира. Тот, почувствовав слабый удар, запнулся на середине слова и схватился за оружие. Взгляд его соскочил вниз, на белеющий на земле бумажный комочек. Наклонившись, он его поднял, развернул, вытряхнул камешек и быстро пробежался глазами по корявым строчкам, начерканных мной.

— Ну, Андрей, — покачал он головой. — Бойцы, берём воду и относим к нашим. Потом возвращаемся.

Я наполнил все ёмкости, которые люди сумели отыскать в казарме. Круглые котелки пришлось вешать на ручку от швабры по десятку за раз. А затем очень аккуратно нести две таких конструкции в каждой руке. Зато за каких-то полчаса я обеспечил весь наш немаленький отряд водой на пару дней. Разумеется, с учётом жёсткой экономии. Завтра, точнее уже сегодня немцы обязательно повторят штурм первого дня. Обстрелы из артиллерии серьёзно повредили укрепления, убили многих защитников и сильно ударили по боевому духу. Гитлеровцы это знают и потому будут рассчитывать на успех своей атаки.

«Хм, а если сбить им настрой?», — вдруг пришла мне в голову интересная мысль, когда я возвращался с очередной партией воды на импровизированных коромыслах. К слову сказать, заговор на невидимость проработал намного дольше, чем при штурме полкового клуба. Сейчас меня прикрывает уже второй. Правда, откат перед ним всё также был очень неприятным. Но я уже стал к этому состоянию привыкать.

К этому времени край неба окрасился едва заметной полоской будущего рассвета. Ещё час, а то и того меньше, и тьма отступит. С другой стороны, с учётом освещения, устроенного оккупантами, рассвет можно в расчёт не брать. Только как психологический момент и усталость врагов.

Главным минусом такого решения было малое время действия заговора. Я уже порядком потратился пока ходил за водой туда-сюда. А если рискнуть и ещё раз повторить заговор, не дожидаясь пока прекратят действовать текущие чары? Вот только не загнусь ли я потом от отката?

И всё же я решил рискнуть. Быстро отбарабанил знакомые строчки, прося Перуна отвести от меня чужое внимание, помочь слиться с окружающим миром. И всё сработало! Я почувствовал, как по телу прошла странная волна, которая одновременно морозила и обжигала.

«Ох, чую, что откат меня будет ждать тот ещё, — подумал я, нервно передёргивая плечами. — Теперь главное — это не свалится прямо в немецких окопах».

Следующим наговором стал тот, который увеличивал мои физические возможности. Как уже выяснил на собственной шкуре, он не только делал меня быстрее, сильнее, точнее и внимательнее, но и улучшал настроение с самочувствием.

Перед тем, как уйти, скажем так, в рейд за зипунами я написал очередную записку и кинул её Светлову. Тот, едва прочитав строчки, тут же принялся упрашивать, грозить и приказывать. Но мне было не до него. Да, с одной стороны я нарушал основу армейского существования — дисциплину и суть командования. Но с другой, только я знал все свои возможности и мог правильно ими распорядиться. За прошедшие два дня с начала войны я один уничтожил около сотни гитлеровцев. Подобным похвастаться не мог никто. Расскажи я всё командирам, и в лучшем случае они стали бы тянуть резину, решая как и где задействовать меня. Да и то стали бы действовать так, как привыкли. Метко стреляешь? Так иди на крышу с винтовкой и поработай снайпером.

Глава 10

ГЛАВА 10

Я без проблем перебрался на валы, где немцы успели обустроить себе хорошие позиции. Буквально на каждых ста пятидесяти метрах стояло по пулемёту. Некоторые находились на станках. Возле них стояли ящики с пулемётными лентами и снаряжённые «бубны», аккуратно лежали чехлы с запасными стволами и рядом толстые рукавицы, чтобы не думая об ожогах быстро их менять во время боя. Между пулемётчиками расположились стрелки с винтовками и совсем немного солдат с МП38/40. Чуть подальше я нашёл три позиции миномётчиков. Там стояли стандартные миномёты, то есть калибра восемь целых одна десятая сантиметра. От привычных мне в своём времени эти отличались чуть меньшей длиной ствола. Ну, и отсутствием предохранителя двойного заряжания.

'А ведь у наших то же самое, — внезапно вспомнил я. — Предохранитель придумают чуть ли не в середине или даже в самом конце войны. Хм, надо же, как всё само собой вспоминается. Были бы только подходящие ассоциации и примеры".

Все позиции были заняты немцами и это неудивительно. Даже во время обстрелов днём в некоторых точках крепости защитники несколько раз пытались прорваться наружу. Если сейчас красноармейцы решатся на такой ход, то фрицы умоются кровью, пока добегут до окопов и ячеек из палаток. Вот и сидят на боевых позициях.

Очень не хватало мин, которыми я развалил половину здания с немцами днём двадцать второго июня. Или хотя бы обычной взрывчатки. Сейчас бы парочку таких взорвал на позициях миномётчиков, а потом ударил бы по пулемётчикам и стрелкам, которые развернутся на шум. Я бы такую кровавую жатву собрал!

Хм, кстати про жатву. А не отдать ли мне должок пользуясь случаем?

В нескольких сотнях метров за позициями на валах под деревьями стояли две маленькие палатки и машина-кунг с кучей антенн. На её бортах белели оперативные знаки, в которых я не разбирался. Но сама по себе машина представляла очень аппетитную цель. Там или командир должен сидеть, или его заместитель. И обязательно радисты. Кто-то из них пойдёт на заклание, а кто-то станет «языком».

Первым делом я заглянул в палатки. В одной я нашёл только ящики с боеприпасами: патроны, гранаты, запалы для последних. Во второй спали всего двое человек. Один в нательном белье, другой в кителе и штанах без ремня и сапог. На столбике на гвозде висел китель спящего. И на нём серебрились погоны с ромбиком. Знаки различия немцев я всё ещё плохо знал. Но то, что погоны точно офицерские и не лейтенанта какого-то вшивого — это мгновенно понял. Впрочем, мне сгодится даже лейтенант. Спящий ещё и по телосложению был подходящей целью в качестве «языка». Был среднего роста и жилистым, худым. Если понадобится, то легко утащу его на себе.

Я достал из сапога трофейный немецкий нож, подошёл к спящему простому солдату и резко ударил его в сердце, одновременно зажав левой ладонью ему рот. В момент удара он широко раскрыл глаза, глухо промычал что-то, выгнулся и тут же обмяк. Как бы не был тих устроенный мной шум, но его хватило, чтобы офицер зашевелился.

— Альфред? — хрипло спросил он, приподняв голову над подушкой. — Хватит уже храпеть. Или отправишься на улицу. Я хочу отдохнуть, пока большевики притихли вместе с нашими пушками.

Я подскочил к нему и со всей силы ударил обухом рукояти в середину лба. Раздался глухой стук, и немец без сознания рухнул обратно на подушку. Проломить череп таким ударом я не боялся. Лоб и макушка — это самые крепкие кости на голове. Во время службы в органах я не раз был свидетелем драк с использованием бит, палок, бутылок и тому подобного. И эти палки с битами ломались о чужие лбы, оставляя на тех только шишки и редко рассечения. Бутылки, даже пустые, кололись с тем же результатом. Максимум что зарабатывали пострадавшие — лёгкое сотрясение мозга.

Оглушённого немца я тщательно связал, заткнул ему рот тряпкой и завязал голову кителем. Также взял его командирскую сумку и ремень с кобурой. На общем фоне лишний килограмм груза ничего не значит.

Закончив с упаковкой, я вышел из палатки и направился к машине. Дверь была только прикрыта, а не закрыта на задвижку, как это должно быть по всем инструкциям. Внутри дремали двое солдат. На голове одного из них находились наушники. Прикинув за и против, решил, что мне хватит и офицера в палатке. А радисты… что ж, им не повезло. Не первые и уж точно не последние жертвы в этой войне. С ними я покончил с помощью ножа. Они до последнего ничего не замечали. А потом стало поздно. Единственными моими трофеями стали несколько больших блокнотов и толстый журнал, чем-то напомнивший мне школьный из моего детства. Помогут они нашим или нет я не знал. Но пусть лучше будут. Радиостанцию и все приборы сломал и залил водой из фляжек радистов.

Закончив с машиной, я вернулся в палатку. «Язык» так и не пришёл в себя. Крякнув, я закинул бесчувственное тело на плечи и вышел из палатки. Быстрым шагом прошёл сквозь позиции гитлеровцев, добрался до Хомских ворот и там у стены скинул «языка». Тот так и не пришёл в себя, отчего я слегка стал беспокоиться за его здоровье. Если он сдохнет, то все мои усилия пойдут прахом. Хоть бери ещё одного пленного про запас.

Как и хотел, уничтожение гитлеровцев я начал с расчётов миномётов. Возле двух сидело четверо, у третьего расположились пять гитлеровцев. Первой целью я выбрал невысокого немца с зеленым треугольником на рукаве поверх которого были пришиты две серебряных «галочки». Или унтер, или кто-то подобный. Подойдя вплотную, я ткнул стволом пистолета ему между лопаток и одновременно надавил на спусковой крючок. Немца бросило вперёд.

— Хельмут? — удивлённо вскрикнул тот, к чьим ногам упал убитый. Заглушённого выстрела ни он, ни другие не услышали. Это было его последнее слово. Вторая пуля влетела ему в глаз и вышла из затылка, забрызгав железную переноску с минами. Ещё два выстрела — и на пару трупов в округе стало больше.

К моему удивлению на шум никто не отреагировал. Возможно, заговор заглушил выстрелы достаточно сильно, чтобы их спутали с запуском сигнальных ракет. Последние взлетали повсеместно. Эта догадка заставила изменить мои планы. После убийства расчёта я планировал подорвать миномёт. Но теперь я могу уничтожать гитлеровцев втихую. А взрыв сразу же меня выдаст и поднимет панику.

Заминировать трубу с минами тоже не было никакой возможности. Не «колотушками» же это делать с их тёрочным запалом? Не, так-то и ими можно, но эта возня займёт слишком много времени. А оно для меня сейчас на вес золота. Плюнув на миномёт, я отправился к следующему расчёту. В конце концов, гибель обученных солдат не меньший удар по боевой мощи врага. Но так как уходить совсем уж не сделав ничего я не мог, то по-быстрому сыпанул внутрь трубы пару пригоршней земли и налил туда воды из фляги, снятой с пояса одного из трупов. Знаю, что может произойти разрыв мины внутри ствола из-за большого скопления нагара. Вот вдруг грязь сработает аналогично саже? Как минимум фрицам придётся потерять время на очистку трубы.

Бах-бах, бах-бах, бах!

На следующую четвёрку я потратил пять патронов. По одному «смазал» и в итоге пуля попала немцу в живот. Пришлось стрелять ещё раз, предупреждая его крик. Здесь я поступил с миномётом точно также, не пожалев земли. Размокнув, она встанет пробкой в казённике, это как минимум. Перезарядившись, я отправился к последнему расчёту миномётчиков. Здесь прошло всё ещё проще и быстрее. Четверо крепко спали, оставив одного камрада дежурить. Его я убил ножом. При этом ничего не почувствовал. Словно кочан капусты развалил пополам. Точно также поступил с тремя другими членами расчёта. Последнего оглушил ударом рукояти по макушки. После чего задрал его голову вверх, и сказал:

— Велес, эта жертва тебе! Заклад забираю, чужую руду отдаю!

После этих слов воткнул клинок в шею под ухом, пробив её насквозь и резво рванул нож в бок, рассекая все мышцы и трахею. Из страшной раны потоком хлынула кровь, залив мне руку, грудь нацисту и землю под ним. Немец тотчас очнулся. Но даже крикнуть уже не мог. Только дёргался в агонии и отвратно булькал. Я же просто его держал, придавливая к земле. Добивать не стал, не зная, как это скажется на заговоре.

Как только гитлеровец затих, я ощутил, что колючка под сердцем ушла. Совсем. Даже следа не осталось. Мало того, в теле появился невероятно мощный заряд бодрости. И резерв внутренней энергии заполнился, так сказать, до горлышка.

— А вас, тварей, выгодно приносить в жертву, — прошептал я и отпустил мёртвого немца. Велес не Велес, но некая Сила наградила меня за принесённого на её алтарь человека. Возможно, так будет каждый раз. Или до той поры, пока я не подсяду на крючок дармовой энергии. После чего я превращусь в кровожадного маньяка, не способного творить заклинания без жертвы, так как собственная энергия перестанет создаваться в теле. Чур меня от такого, чур! Хотя зарекаться всё равно не буду. Война идёт, как-никак.

Следующими я уничтожил пулемётный расчёт на валу и трёх пехотинцев рядом с ними. Соседнюю группу солдат, где один пускал ракеты в небо, я оставил, чтобы подольше сохранить сложившийся статус-кво. Пулемёт испортил, благо, что с такими сталкивался на Украине. Каких только образчиков вооружения я там не встречал. От «мосинки» и ПТРС до МГ с «максимом» и «шмайсером».

Убивал немцев я с холодной отстранённостью, загнав человечность куда-то в самые дальние уголки души. Шёл от позиции к позиции и где работал ножом, а где расстреливал оккупантов из пистолета.

Где-то после третьего десятка гитлеровцев, ставших будущим компостом, дело моих рук заметили. С нескольких точек раздались истошные крики.

— Тревога!

— Внимание, нападение!

— Большевики!

«Ну, вот и всё, можно дальше не сторожиться», — подумал я с заметным облегчением. Пистолет отправился за голенище сапога, а в руках оказался автомат. Секунда ушла на то, чтобы разложить приклад.

Заговор прекрасно усиливал все мои возможности. Я в долю секунды брал поправку, если случался промах. Немцы казались неловкими тряпочными куклами в руках неумелого кукольника. Бежали медленно, стреляли… куда-то туда, часто замирали на месте, превращаясь для меня в прекрасную мишень. За время тихой резни я собрал за поясом пять «колотушек». Брал только те, на которых были закреплены осколочные рубашки. И сейчас они пошли в ход. Со своей текущей силой я легко забрасывал гранаты на семьдесят и более метров. Одна из них отчего-то взорвалась прямо в воздухе. Перед этим я выдержал трёхсекундную паузу. И ещё не более двух «колотушка» пробыла в воздухе. После этого я больше не тянул долго с паузой. Две секунды — и бросал. Очень быстро гранаты закончились. С их помощью я уничтожил два пулемётных расчёта, дополнительно убил и ранил с десяток гитлеровцев. Ещё столько же успел прикончить из автомата. По самым грубым подсчётам за эту ночь я уже лишил вермахт пары взводов.

«А теперь пора домой. Скоро откат», — подумал я, бросив взгляд на наручные часы. К этому моменту к месту боя стали стекаться немцы из тыла. А плотность огня сильно возросла. Над головой то и дело посвистывали пули и иногда поднимали фонтанчики земли в опасной близости от меня.

К моему возвращению пленник успел очухаться. Он сумел вытащить кляп изо рта и стянуть с головы повязку. Но избавиться от пут на руках и ногах не смог. Да и не получилось бы без подручного инструмента. Уж вязать я умел. Я с ходу прописал в живот немцу, который пытался перетереть верёвки на руках о край стены. От неожиданного удара он громко вскрикнул и следом стал сипло дышать, пытаясь втянуть воздух. Видать приложил я его чересчур сильно.

Буквально через минуту закончилось действие заговоров. Откат вышел совсем слабым и коротким. Немного покружилась голова и недолго совсем слабо замутило. То ли уже стал привыкать, то ли дело в жертвоприношении. Скорее причина в последнем.

Бить по уже битой голове немца я не стал, опасаясь серьёзно покалечить того. Вместо этого разрезал ножом путы на ногах, закинул на плечо его вещи, рывком поднял самого фрица с земли и потащил вперёд, сжимая ему шею. Тот от шока и страха впал в некий ступор, покорно передвигая ногами и вздрагивая, когда я ему зло шипел в ухо:

— Быстро-быстро шевели ногами, или я тебе глотку перережу!

Знание языка, выученного ещё в детстве, выручило.

Моё появление в расположении стало триумфальным. Но очень быстро эйфория схлынула, когда я узнал, что группа Светлова, которая прикрывала меня, так и не вернулись на позиции. Передав «языка» бойцам, я бегом помчался обратно. Успел как нельзя кстати. Младший лейтенант с красноармейцами уже ввязался в перестрелку с гитлеровцами, считая, что прикрывает меня. Его группе повезло, что немцы были растеряны и сильно потрёпаны мной. Их ответ на выстрелы лейтенанта был совсем слабым.

— Светлов! Лейтенант! Назад! — заорал я. — Я тут!

Группе повезло обойтись без убитых и даже раненых. Я успел вовремя добежать и подать весточку. Впрочем, от разборок это меня не уберегло. Вернее, от попыток разборок. Лейтенант в силу привычки давления командира над рядовыми решил устроить мне выволочку. И нарвался на ещё более мощную отповедь. Обратно мы вернулись оба злые друг на друга.

С одной стороны, он в чём-то прав. Я входил в его группу, отправившейся за водой. Но с другой, я лишь номинально в ней считался. Группа была моим прикрытием, а я не был её бойцом. Однако для армейца подобного нюанса не существовало.

Я полагал, что после возвращения на позиции произойдёт второй акт разборок. Но оказалось, что там было не до нас. Мы отсутствовали с четверть часа, может чуть-чуть больше. И за это время Фомин с Зубачёвым успели бегло допросить моего «языка». Пленник оказался оберлейтенантом Диххером, командиром пехотной роты из сорок пятой пехотной дивизии. Заодно я узнал, что напрасно называл гитлеровцев немцами. Сорок пятая дивизия была австрийской и состояла из австрийцев. Для самих граждан Германии подобный момент был существенным. Но это так, мелкий нюанс. Даже я просто отметил его в памяти, остальные и вовсе не обратили внимания.

Немец оказался достаточно информированным. Хоть всего он и не знал, но даже рассказанное ударило по сознанию защитников крепости как кузнечный молот. С его слов немецкие дивизии уже стоят на окраине Минска. Захвачены многие крупные города. Брест полностью под контролем гитлеровцев. Мало того, город и тем более крепость уже находятся в глубоком тылу оккупантов. Почти вся краснозвёздная авиация Западного округа уничтожена ещё двадцать второго и двадцать третьего июня. За два дня обороны крепости в плен сдались более трех тысяч красноармейцев.

— Бойцам об этом не рассказывать, — сказал Фомин и ударил ладонью по столу, подняв облачко пыли. Эта субстанция в подвалах была вездесущая. От артобстрела она в огромных количествах падала с потолка или заносилась внутрь через уничтоженные окна и двери на верхних этажах.

— Согласен, — поддержал его Зубачёв и устало посмотрел на собравшихся. — Это приказ, товарищи командиры. Паника с отчаянием только ухудшат наше положение.

Чуть позже Фомин отвёл меня в сторону.

— Андрей, благодарю за службу, — сказал он мне. — И за воду, и за пленного.

— Не за что, — кивнул я.

Тот хмыкнул:

— Видно, что не боец ты. Отвечают не так.

Я бы мог с ним поспорить, но зачем? Не знал, как правильно отвечать в это время, потому и выдал гражданскую фразу. То ли «служу трудовому народу», то ли «служу Советскому Союзу».

Чуть помолчав, он тихо сказал:

— Я рад, Андрей, что ты остался с нами. Но если твоя информация, о которой ты мне говорил, очень важна, то прошу — иди и передай её.

Ага, выходит, что только после слов пленника комиссар, наконец-то, поверил мне на все сто процентов.

— Обязательно, товарищ комиссар. Сегодня-завтра мы попрощаемся.

Глава 11

ГЛАВА 11

Двадцать четвёртое июня прошло в череде артиллерийских обстрелов и атак гитлеровцев. Стоило их пехоте напороться на узел обороны, как она откатывалась и вызывала себе в помощь артиллерию или бронетехнику. Так час за часом они планомерно захватывали те участки, где ещё сидели защитники крепости. Та же участь постигла и нас. На цитадель во второй половине дня обрушились десятки тонн снарядов и мин. От разрывов у людей шла кровь из ушей и носа. Многие бойцы теряли сознание. Среди них были те, кто больше не приходил в себя и умирали в бесчувственном состоянии.

Ближе к вечеру остатки нашего гарнизона отошли к восточным валам, к Кобринским укреплениям. Конкретно — в Восточный Форт. Здесь держали оборону около двух сотен красноармейцев под командованием майора Гаврилова и капитана Касаткина. Уже в темноте сюда же отошла небольшая группа из полусотни человек под командованием лейтенанта Огнева, обороняющихся в Южном форте совсем недалеко от позиций майора. Меньше десяти человек сумели прорваться к нам из близко расположенных жилых домов. Совсем рядом с фортом протянулась улица, застроенная домами для комсостава. Очень многих командиров двадцать второго числа дома не оказалось, так как их раньше отпустили в отпуск. До двадцать четвертого июня дома комсостава были одним из узлов обороны, но артналёты уничтожили очень многие строения, похоронив множество защитников под их руинами. Немецкие штурмовики убили и заставили отступить остальных.

Не знаю, сколько в моей реальности набралось людей в Восточном форте, и были ли Фомин с Зубачёвым здесь. Как и остальные командиры. Сейчас же нас здесь набралось под шесть сотен бойцов. Тяжелораненых было очень мало. Почти все они остались на брошенных позициях, прикрывая отход групп. А вот с лёгкими ранениями были почти все.

Как и у нас, Восточный форт испытывал сильную нехватку всего. Было мало боеприпасов и оружия, из-за чего многим пришлось взять в руки трофеи. Очень мало продуктов и почти не имелось воды. Такие же дела обстояли с медикаментами. Десятки человек умерли от сравнительно лёгких ранений, истекая кровью, которую было нечем остановить. Некоторые из них не замечали своих ран и продолжали вести стрельбу по гитлеровцам до своего последнего вздоха.

Я свой трофейный автомат сменил на СВТ. «Шмайсер» получил повреждение осколком и пришёл в полную негодность. И я взял винтовку убитого бойца из подразделения конной разведки. Патроны к ней добыл на оставленных позициях лейтенанта Огнева, где уже хозяйничали немцы. Но меня они под заговором не видели. Это позволило забрать два короба с пулемётными лентами. Сам «максим» оказался повреждённым. Винтовка мне досталась только с одним магазином, других у бойца не было. Поэтому патроны к ней я хранил в обоймах для «мосинки».

К ночи мы получили передышку.

Командование крепостью устроило совещание, участвовать в котором я не стал. Вместо этого занялся своим оружием. Среди вычитанных наговоров в Книге Волхвов, были несколько таких, которые воздействовали на оружие. Например, упоминалось заклятие на меч, которым «взмахнул налево — улочка, взмахнул направо — переулочек». И про стрелы, «один выстрел разил на месте чудище многоглавое». Это не дословные слова, а мой вольный перевод с использованием вдруг вспомнившихся строчек из славянских сказок и былин.

Меча и стрел у меня не было, но вместо последних я решил попытать удачи с винтовочными патронами. Смог заговорить несколько обойм. Двадцать патронов. Они даже визуально и на ощупь стали отличаться от остальных патронов. Стали теплее и едва заметно засветились золотом с красноватым огненным переливом.

Сделал я эти «волшебные» стрелы после дневного боя, когда нас выдавливали с позиций немецкие танки и самоходки. На третий день боёв у нас не осталось противотанковых средств. Даже тех же гранат имелся минимум. И то в основном немецкие М24, которые мы связывали лоскутами от одежды по четыре-пять штук и закидывали под гусеницы или на моторную крышку вражеской бронетехники. Противотанковое качество «колотушек» был такое себе. Поэтому у нас выходило много потерь и мало подбитой вражеской техники. Ещё не научились воевать в городской застройке, как это будет в Сталинграде. Но и там за это знание прольётся море крови.

Сам я с помощью заговоров на силу и невидимость уничтожил две самоходки с помощью гранатных связок. Но сам при этом заработал несколько крупных царапин от пуль и осколков, которые роями витали вокруг бронетехники. Просто чудом выжил и сумел избежать серьёзных ранений. После этого решил, что подобный риск того не стоит и нужно найти какое-то иное средство. Например, противотанковое ружьё. Увы, но в ответ на мои вопросы я получил мало обнадёживающие ответы. ПТР в частях в крепости не было. В сороковом были, а потом их изъяли и отправили на склады вроде как по той причине, что они не эффективны против современной техники. И тогда я переключился на магию.

Зачарованные патроны пришлось отложить, так как проверить их было негде на данный момент. Чуть подумав и оценив внутренний резерв энергии, я взялся за гранаты. Две «колотушки» приобрели те же функции, что и патроны. Теперь они намного опаснее «лимонки». Впрочем, опасность Ф-1 преувеличена. Я не один раз был свидетелем, как в блиндажи к укропам кидали несколько таких гранат, а потом оттуда вылезало по пять-десять контуженных, но живых и всего лишь легкораненых врагов. А некоторые товарищи рассказывали, как гранаты взрывались в пяти метрах от них и ни единый осколок не коснулся их.

Гранаты и обоймы — кроме одной — с особыми боеприпасами я убрал в трофейный ранец. Обойму с пятью патронами сунул в патронную сумку на ремне.

«Ну вот, готов к труду и обороне… хотя, на хрен оборону. Сегодня ночью ухожу», — мысленно принял я решение.

Оказалось, что мои мысли совпали с мыслями остальных. В тот момент, когда я решил подойти к командирам, Семененко писал под диктовку приказ Фомина об отходе из Брестской крепости. Тот самый знаменитый приказ №1, про который знает, пожалуй, каждый или почти каждый потомок тех, кто спас страну от нацистов. Известнее его только сталинский №227 «Ни шагу назад». Да и то лишь потому, что его всеми правдами и неправдами популяризировали в неприглядном ключе либералы. Вот кстати, интересный момент. Во многих развитых странах под либералами считаются те люди, которые хотят заставить правительство смягчить законодательство и дать больше свобод для простых граждан. И только у нас это слово имеет негативный смысл, подразумевает скорее предателей, членов пятой колонны и врагов собственной истории. Впрочем, это я немного отвлёкся.

Сам Фомин писать и сражаться не мог. Ещё днём он получил два ранения. В правую руку и сквозное над ключицей. Потерял много крови и едва держался на ногах. Но голос его был крепким.

Точно так же, как и в ином времени Зубачёв возглавил командование, Фомин стал комиссаром, а Семененко начальником штаба. Гаврилов к этому моменту был тяжело ранен, а Касаткин стал заместителем Зубачёва. Почему-то Фомин предпочёл поставить начштабом Семененко, который имел звание ниже, а не капитана, выполнявшего ту же функцию у Гаврилова. Самый первый лист приказа, с помарками и зачёркнутыми словами, писал под диктовку комиссара Виноградов.

Листки с приказом были размножены вручную и с посыльными переправлены к другим обороняющимся. На данный момент мы знали всего о трёх очагах обороны, включая наш Восточный форт.

Приказ был нужен в качестве оправдания для оставления позиций в крепости. Опытные командиры прекрасно знали, во что им может выйти самовольное отступление. Этим листком они прикрыли себя и в первую очередь прочих бойцов и командиров, которые продолжали оборонять крепость, а не сдались в плен к немцам. Как я понял из обмолвок и коротких споров, этот урок им преподнесла война с Финляндией. Правда, конкретных примеров из Зимней войны я не услышал.

Услышав про прорыв, я решил остаться и помочь красноармейцам. Предыдущая ночь показала мою высокую эффективность в уничтожении позиций гитлеровцев.

Прорыв был назначен на следующую ночь.

Двадцать пятое июня прошло в жарких схватках и регулярных обстрелах. В этот же день немцы впервые применили против нас свою авиацию, выведя полностью свои войска с территории крепости. А потом пехота вновь вернулась. Вероятно, враг рассчитывал, что в руинах, фортах и казармах не останется никого, кто смог бы оказать сопротивление. Но они жестоко ошиблись. Стоило противнику углубиться на территорию крепости, как по ним ударил горячий свинец. Местами бойцы били по оккупантам в упор, со считанных метров.

После очередной захлебнувшейся атаки гитлеровцы стали там, где позволяла местность, скатывать бочки с бензином и мазутом к позициям защитников, которые позже поджигали зажигательными патронами и гранатами, в том числе винтовочными. В других местах запускали огнемётные танки и броневики, прикрывающие огнемётчиков-пехотинцев своей бронёй и крупнокалиберными пулемётами.

— Вот сейчас и проверим пульки в деле. Авось ещё не выдохлись, — прошептал я, когда в стене дыма показалась угловатый высокий корпус немецкого танка, который то и дело посылал из ствола струю оранжевого пламени на десятки метров.

— Андрей? Ты что-то сказал? — поинтересовался у меня Виноградов, лежащий рядом у стены форта в воронке. Сейчас я не использовал заговор на невидимость. Лишь на повышение физических возможностей.

— Мысли вслух.

Я отстегнул магазин СВТ и выщелкнул четыре патрона. Вместо них вставил зачарованные. По ощущениям и виду те всё ещё сохраняли наговор. До танка оставалось метров сто. Я увидел, как двое бойцов в полуразрушенных окопах недалеко от моей позиции, приготовили связки трофейных гранат.

«Не, ребятки, этот трофей будет мой… надеюсь», — с этой мыслью я приложился щекой к прикладу винтовки.

Бах! Бах!

Я сделал два быстрых выстрела, целясь в район смотровых щелей. Но танк продолжал двигаться.

Бах! Бах!

После последнего выстрела стальная машина резко повернула вправо и вскоре провалилась в глубокую воронку. На виду осталась торчать высоко задравшаяся корма.

Прикрывавшиеся корпусом танка немецкие пехотинцы оказались, как на открытой ладони. Те из них, кто не успел быстро залечь, попали под шквал огня и были сметены. Остальные ненадолго их пережили.

Когда с прикрытием было покончено, один из гранатомётчиков подбежал к воронке с танком и метнул связку во вражескую машину. Взрыв прогремел над моторным отсеком. Сразу же там появился жирный чёрным дым. А вскоре сквозь него пробилось сильное пламя.

— Готов! — радостно заорал Виноградов. — Готов! Ура-а!

Поняв, что штурм опять не удался, немецкое командование в который раз за последние дни отдало приказ своим солдатам отступать. И вновь на нас посыпались снаряды и мины. Наверное, убитых гитлеровцев в этот день было слишком много. Потому как артналёт был особенно мощным. Гаубицы и миномёты продолжали стрелять даже с приходом темноты.

Дневные бои и прилёты снарядов настолько нас всех вымотали, что от прорыва ночью было решено отказаться. Общим решением было принято прорываться днём. Ровно в полдень.

— Всё равно с тем освещением, которое фашисты устраивают по ночам, нам никак не воспользоваться темнотой, — сказал Фомин. — А днём прорыва они не ожидают.

План был ещё раз пересмотрен и оговорен. Разведчики отправились искать уцелевшие отряды для того, чтобы оценить диспозицию по крепости и передать кому возможно новые вводные.

— Нам нужно пересечь канал, занять вот эти позиции и на них закрепиться. Потом перебраться через Мухавец и занять валы. В этом месте расположен очень старый ещё польский мост, ведущий в сторону шоссе Брест-Варшава, — стал рассказывать завтрашний план действий Зубачёв. На стене была закреплена карта, нарисованная от руки на склеенных вместе тетрадочных листах. Вернее, даже кроки, а не карта. — Сам мост частично подорвали поляки ещё два года назад. Для передвижения по нему техники он полностью не пригоден, но там сделан настил из досок. Нам досталась немецкая карта и на ней мост отмечен как уничтоженный. Поэтому там почти нет охраны. В том смысле, что нормальной охраны. Как только мы его пересечём, так вскоре окажемся на шоссе. По нему движется постоянный поток немецкой техники и пеших колонн. Поэтому там бой может стать ещё более ожесточённым, чем во время прорыва. Зато после шоссе преследовать нас немцам будет очень тяжело. Наша цель: вот здесь, — капитан ткнул шомполом почти в самый край план, юго-восток. — Романовские хутора. После них начинаются сплошные леса и болота, в которых будет легко укрыться и сбросить погоню. До хуторов порядка десяти-одиннадцати километров от реки. К счастью, там хватает лесопосадок и крупных садов, которые скроют всех нас. Да, товарищи, — он обвёл взглядом окружающих, — потери будут большие… Да что там — огромные! Но лучше так погибнуть, чем опозорить себя пленом. Или умереть в подвалах от слабости, ран, жажды и задушенные дымом и огнём, словно крысы.

Были отобраны добровольцы в роту прорыва. На них ляжет самая большая тяжесть будущего боя. Поэтому выбирались не только желающие, но и самые здоровые и умелые бойцы. Всего получилось девяносто шесть человек. Почти все получили автоматическое оружие, ППД и «шмайсеры». А также восемь пулемётов ДП и трофейные МГ. Командиром роты был назначен Виноградов. Другими командирами стали политрук Акимочкин, младший лейтенант Тарасов и лейтенант Свиридов. Ещё два взвода в количестве сорока девяти человек по двадцать четыре и двадцать пять бойцов в каждом должны были занять первые валы за каналом и огнём из станковых и ручных пулемётов подавить немецкие позиции за Мухавцом. Их станут поддерживать немногочисленные снайперы. Под их прикрытием штурмовая рота пересечёт реку и займёт позиции немцев. Дальше придёт очередь шоссе. Виноградовцы будут сдерживать натиск гитлеровцев до тех пор, пока не перейдёт через реку последний боец.

Потери с самого начала предполагались огромные, но в прорыв только с Восточного форта шло более четырёхсот человек, почти пять сотен. Кто-то да вырвется сквозь немецкие заслоны. Я помнил, что из Брестской крепости ушло немало людей, которые смогли потом добраться до своих. А с моим участием их должно быть ещё больше. Тем более, у нас очень много автоматического оружия и пулемётов. жаль только, что нет ни единого самого вшивого ПТР. Они нам ой как пригодятся при прорыве через дорогу. Вся надежда на мои заговорённые патроны.

Свыше сотни бойцов оставалось в форте. Все тяжелораненые, кто не мог самостоятельно или быстро двигаться. И те, кто был без сознания. Этот момент был самым тяжёлым. Гаврилов, которого предполагалось вынести, напрочь отказался уходить. Вместе с ним едва не остался и Фомин. С трудом удалось уговорить комиссара пойти со всеми прорывающимися.

— Лейтенант, держи, — я протянул ему десять обойм с патронами для немецких карабинов. — Это бронебойные патроны. На дистанции до сотни метров они пробьют даже броню танка, если бить по уязвимым точкам. Я четырьмя такими остановил один вчера днём. Ты сам видел. Раздай самым метким бойцам.

За минувшие дни я уже столько раз выдавал на гору странные странности, необъяснимые ничем, что мужчина без вопросов принял у меня боеприпасы.

— И гранаты, — я полез в ранец и достал пять «колотушек». — По мощности они сравнимы с противотанковыми. Поэтому, пусть те, кто будет их кидать, будут осторожны. Осколки могут разлететься на сотню метров.

— Ясно. Спасибо, Андрей, — лейтенант положил рядом с собой патроны и гранаты и протянул мне руку. — Спасибо. Ты с нами?

— До определённого момента, после шоссе мы расстанемся, — сказал я, крепко пожав его ладонь. — Меня ты не увидишь, но я буду рядом.

Утро началось с привычного артобстрела. Едва только снаряды перестали лететь, как в крепость зашла вражеская пехота.

Что ж, сегодня закончится самая активная фаза обороны. Или все прорывающиеся уйдут, или их всех расстреляют во время прорыва. И некому будет оборонять старые позиции, о которые гитлеровцы вот уже который день ломают зубы. Останутся мелкие очаги сопротивления и единицы из тех бойцов и командиров, кто не захотел или не смог уйти, оставшись в катакомбах, чтобы раз за разом вылезать наружу и убивать оккупантов. Именно про них потом станут показывать фильмы и писать книги.

В полдень, казалось, весь мир застыл. Все замерли в ожидании команды. Те, у кого были часы, прикипели взглядами к их стрелкам. Даже немцы притихли, заняв брошенные вчера позиции и принявшись их приводить в порядок, не собираясь лезть дальше.

— Пора, — сказал Зубачёв, поднял руку с сигнальным пистолетом и выпустил вверх зелёную ракету.

Глава 12

ГЛАВА 12

С минуту все смотрели как ракета поднималась вверх, а потом медленно падала, оставляя за собой след из искр и дыма. С небольшим опозданием в небо взлетели ещё два зелёных искрящих шара. И всё. Или больше крупных групп защитников не осталось, или не до всех дошли бойцы с сообщением, или кто-то решил остаться в крепости до конца. Среди нас есть много тех, кто до сих пор верит, что со дня на день подойдут части РККА и погонят гитлеровцев прочь.

Как только ракета упала, десятки бойцов молча бросились вперёд из окопов и зданий. В едином порыве были захвачены позиции немцев рядом с каналом. Кажется, гитлеровцы были просто-напросто ошарашены яростностью нашей атаки. Красноармейцы шли вперед, демонстрируя только одно желание: вырваться или отдать жизнь подороже, но не вернуться назад. Я со всеми пересек первую водную преграду и мухой взлетел на возвышенность. Гитлеровские пулемёты и стрелки были мгновенно подавлены нашими расчётами «максимов» и «дегтярёвых», прикрывавшими наступление. На валах рядом с рекой гитлеровцы окопались в разы лучше. Волну красноармейцев они встретили из многих десятков винтовок и не менее полудюжины пулемётов. Даже ясным днём были отлично видны распустившиеся цветки огневых всполохов на срезах стволов МГ.

Я прыгнул в окоп, где валялись два немецких трупа, опустил ствол СВТ на бруствер, прицелился и открыл частую стрельбу по вражеским огневым точкам. Ни одна пуля не прошла мимо. Сначала подарок в голову или корпус пулемётчику, затем вторая в ствольную коробку МГ, чтобы никто не мог встать за оружие и ударить нам в спину. Я быстро расстрелял магазин в винтовке, уничтожив три немецких пулемёта, после чего прервался на перезарядку.

За четверть часа наша группа смела две тонких и рваных линии немецкого заслона и оказалась возле нужного моста. При планировании операции были серьёзные опасения, что гитлеровцы специально или вовремя боёв разрушили дощатый настил на разрушенных пролётах. К счастью, это было не так.

Часть красноармейцев бросилась бегом по мосту, другие решили вплавь пересечь реку. Благо, что в этом месте враги почти не оказали сопротивления в силу своей малочисленности. Думаю, те, кто бросился в реку, хотели остудить разгорячённые тела, смыть многодневную грязь и копоть, от которых сухая кожа аж трескалась и слезала мелкими чешуйками. У многих этот процесс доходил до появления крови из мелких трещинок на ладонях и на пальцах возле ногтей.

Были надежды на то, что нам удастся влезть в «окно» между колоннами на шоссе. К сожалению, они не оправдались. Слишком уж торопились фрицы использовать инициативу в наступлении, сметая дезорганизованные части РККА. Вот и гнали колонну за колонной: пехоту, танки, орудия и даже конные части.

В этот момент, когда бойцы уже вырвались за пределы крепости и оказались в нескольких сотнях метров от мощёной дороги Варшава-Брест, по ней двигалась длинная змея вражеской техники. В основном это были грузовики и тягачи с орудиями и боеприпасами. Среди них попадались редкие бронетранспортёры и бронеавтомобили с солдатами. Они немедленно развернули свои башенки и пулемёты в нашу сторону и открыли огонь, посылая короткие гулкие очереди из башенных установок.

Потерь среди наших я не увидел. Все вовремя залегли за укрытиями или просто растянулись на земле. И первые вражеские очереди пролетели над их головами. Но уверен, что уже через минуту-полторы пулемётчики возьмут поправки и тогда наша группа прорыва умоется кровью.

Я выдернул из приёмника магазин и принялся, сбивая пальцы, выщёлкивать патроны. Затем с той же скоростью принялся загонять в него заговоренные патроны…

Наконец, оружие было вновь заряжено. Передёрнув затвор, выбрасывая из патронника простой патрон и вгоняя туда особый, я вскинул винтовку к плечу, быстро прицелился в пятнистый четырёхколёсный броневик с высокой башней и сделал два выстрела. Оружие, крупнокалиберный пулемёт или малокалиберная пушка, в нём мгновенно заткнулось. Следующим я угомонил пулемётчика в «ганомаге». Толстый бронещиток, за которым укрывался немец, зачарованная пуля пробила как картонную коробку. Третьим был ещё один пулемётчик «ганомага». Последние два патрона потратил на второй башенный броневик. Кстати, первый скатился с дороги сразу после того, как я прикончил в нём стрелка. Видимо, водитель испугался за свою жизнь, увидев, как быстро отправился в Ад наводчик, и решил убраться из сектора.

Чуть-чуть стало легче. Почувствовав, как над головой перестали свистеть крупнокалиберные пули, красноармейцы поднялись и вновь бросились вперёд. По пути они поливали огнём вражескую колонну, не жалея патронов.

«А вот этого нам не нужно», — про себя сказал я, увидев, как несколько отцепленных орудий немцы устанавливают прямо на дороге, собираясь из них приложить моих товарищей.

Снарядив повторно магазин заговоренными боеприпасами, я взялся за уничтожение пушек. После первого же попадания я увидел, как ствол выбранного орудия заметно отъехал назад, за щит. Видать, какую-то гидравлику повредил. Что там из такого? Накатник, кажется? Без него пушка теперь просто куча металла. Даже расчёты не требуется уничтожать. Они сейчас просто пехота, да и та неумелая.

— Пошла жара, — оскалился я.

Пришлось вновь пострелять по старым знакомым «ганомагам». Места за их пулемётами заняли новые самоубийцы. Каждому из них хватило одной пули, чтобы отправиться в Вальхаллу вслед за предыдущими стрелками.

Ещё пятью пулями я вывел из строя две короткоствольных пушки. Расчёты пока не трогал. Без своего стреляющего железа они не представляют опасности в данный момент.

Гитлеровская колонна встала капитально. Тут и я внёс существенную лепту со своими бронебойными пулями, и прочие бойцы обрушили шквал горячего свинца на врагов. А когда первые из них оказались рядом с дорогой, то в немцев полетели гранаты. Одна из них оказалась моей особой. Рвануло так, что даже у меня в ушах чуть прозвенело несмотря на немалое расстояние. Короткий и высокий тягач с пушкой на прицепе отбросило в кювет, стоящему за ним грузовику смяло кабину и изодрало весь тент. Когда заговаривал гранаты, то совсем не ожидал такого эффекта. А если зачаровать ту же мину, которыми я громил гитлеровцев в доме в крепости? Пять кило тола с усиливающей магией — не фунт изюма.

Заговоренные боеприпасы быстро закончились и пришлось стрелять обычными. Бронетехнику и орудия ими было не повредить. Но оставались люди. И вот с них-то я и взял богатую кровавую дань. Дистанция для меня не была проблемой. Заговор на личное усиление превратил меня в мегаснайпера.

Бо́льшая часть прорывающихся успела пересечь шоссе, открытое пространство и скрыться в редких зарослях. Среди них я увидел группу Виноградова. В ней же должен быть Фомин и Зубачёв.

А потом гитлеровцы очухались. Из конца колонны подтянулись новые броневики и были развёрнуты оставшиеся орудия. Пехота стала охватывать нас с флангов, создавая угрозу окружения. Вместе со мной оставалось чуть больше сотни бойцов. Но не имея тяжёлого вооружения, с одними пулемётами, винтовками и пистолетами-пулемётами они не смогли ничего противопоставить осколочно-фугасным снарядам и толстой броне немецких бронемашин. Наших пулемётчиков гитлеровцы выбили буквально за несколько минут.

— Отходим! Назад! Назад! — закричал кто-то из уцелевших командиров.

Пуль и осколков летало вокруг столько, что не было и речи о том, чтобы попытаться догнать далеко оторвавшихся виноградовцев. Я прижимался к земле и разрывался между желанием зачаровать ещё несколько патронов и использованием защитного заговора на себе. В итоге так ничего и не решил. И на то, и на другое требовалось много времени. А ещё во втором я был не сильно уверен, помня, как меня подвёл похожий заговор во время нападения на отряд майора Иванова.

Как только возникла короткая пауза в огневом шквале, то тут же бросился обратно в сторону крепости. Со мной уходило не более трёх десятков человек. Все остальные остались лежать убитыми и ранеными. Помочь им было невозможно.

Не успели мы пересечь мост и ворваться в руины крепостных построек, как нарвались на кинжальный огонь немцев. Враги решили зайти в спину прорывающимся или подтянулись на шум перестрелки у шоссе. В итоге подловили отступающих бойцов. Буквально за десять секунд я остался один. Немцы били почти в упор и прекрасно видя цель. Мне в очередной раз повезло, что разминулся со случайными пулями.

Врагов оказалось очень много. Не меньше двух взводов, а у меня вот-вот свалит откат от использования заговоров. Пообещав про себя взять минимум по две фашистской жизни за каждого убитого здесь товарища, я бросился к дальним руинам небольшого двухэтажного дома.

Винтовку сунул под обгорелый ржавый лист кровельного железа. Следом кинул ремень со сбруей. Потом забрался под кусок кровли в центре развалин, стиснул в правой ладони «вальтер» и замер. Не прошло и пары минут после этого, как на меня навалились слабость и головокружение после отключившихся заговоров. Накрыло не сильно, но всё равно приятного было мало.

Пролежал в укрытии до темноты. Раз десять мимо проходили немцы, но в мои развалины не совались. По обрывкам их бесед узнал, что в крепости почти не осталось крупных очагов обороны. Она находится под полным контролем оккупантов.

Вылез из-под горелых досок и мятых ржавых железных листов ближе к одиннадцати часам. К этому времени гитлеровцы перестали блуждать по территории. Вместо этого засели в окопах и на огневых точках и принялись пускать осветительные ракеты в небо. Наложив на себя заговор отвода внимания, я направился к «варшавскому» мосту. Когда проходил мимо тел бойцов, с кем прорывался, у меня кулаки стискивались сами собой и зубы сжимались так, что ощущал крошки эмали. Гитлеровцы не стали убирать убитых. Только своих. Красноармейцев оставили лежать там, где их настигла смерть. Здесь же осталось и часть оружия. Видимо, врагам было не до него. Из-за спешки они не убрали даже свою уничтоженную на шоссе технику. Тягач, грузовик и почерневший от сажи броневик. Немцы просто-напросто скинули их в кювет, чтобы очистить проезжую часть. А вот пушек не было. Те, полагаю, сразу после окончания боя отправили в ремонт.

На поле боя я задержался на некоторое время, чтобы забрать с мёртвых товарищей патроны с гранатами. На проходящие по шоссе грузовики и пешие колонны не обращал никакого внимания. Меня они не замечали и ещё долго не заметят. Времени у меня навалом благодаря заговору. Сам я их тоже не трогал. Вот прям сейчас было совсем не до них.

Я отошёл от дороги почти на километр, следуя по пятам за уходящей группой Виноградова и Фомина. В груди горела такая жажда мести, что я едва удержался от желания заговорить пару «лимонок» и кинуть в колонну, выбрав цель пожирнее. Или сделать что-то похлеще. Правда, для этого «похлеще» мне нужен череп либо голова волка или медведя.

А потом меня осенило. Я даже замер на одной ноге прервав шаг, превратившись в гипсовую скульптуру, от пришедшей в голову мысли.

— Мортиры! «Карлы», которые лупили по крепости несколько дней назад, — вслух воскликнул я. — Такие игрушки обожает хренов алоизович. За хотя бы одну сломанную он всех своих генералов мехом внутрь вывернет. А за две ещё и под трибунал отправит, не разбираясь кто прав, а кто виноват. Главное, чтобы их не увезли далеко.

Определившись с планом будущих действий, я развил бурную деятельность. Ну, то есть как развил. В целом ничего не изменилось. Всё также шёл лесами и перелесками, скрываясь от чужих взглядов, избегая открытой местности и дорог. Вот только двигался не на восток, а придерживаясь западного направления. Все увиденные дороги, даже небольшие, были запружены гитлеровской пехотой и техникой. Тут и там располагались временные стоянки. Каждый населённый пункт, даже если это был хутор из одного дома и трёх свинарников оказался занят толпой оккупантов.

— Суки, ни пожрать, ни переодеться, — зло шептал я себе под нос, натыкаясь каждый раз на врагов. В первую очередь мне требовались припасы и одежда. Моя прежняя всего за несколько дней ожесточённых боёв превратилась в прожжённые лохмотья, пропитанные грязью, потом и сажей. От меня несло таким духаном, будто от трупа бомжа на пожарище. Не то что собака — человек с пары десятков метров это учует. Формы, трофейной, правда, было завались и даже достаточное количество комплектов моего размера. Но мне хотелось найти гражданку. Не ту, на которую хочется лечь и заняться кроватно-половой гимнастикой, хех, а обычную одежду: рубашку, пиджак, брюки и сапоги. Первую немецкую пару, снятую с трупа гитлеровца в госпитале я уже успел сменить на более подходящую для моей ноги в портянке. Но уж очень эта обувка бросалась в глаза. Вернее, будет бросаться на мне в гражданской одежде.

К полудню я уже трижды успел захватить пленных, расспросить и отправить их к их землякам на небеса. Точнее под землю в адские котлы. Рая эти твари не заслужили точно. Увы, но достаточно полезной информации я не получил. Меня в первую очередь интересовали сверхтяжёлые мортиры типа «Карл», но про орудия мои «языки» ничего не знали. Одна польза от них: сменил горелые лохмотья на более-менее чистую одежду и обзавёлся кое-какими продуктами. Сразу натягивать на себя чужую одежду побрезговал. Перед этим решил её постирать и просушить. Благо, что из-за выбранного маршрута совсем рядом находился Западный Буг. Спустя полчаса я отыскал укромное и при этом очень удобное место для водных процедур. К берегу меня привела едва заметная стёжка среди кустов, крапивы и ивняка. Видать, это было чьё-то место для рыбной ловли. Мою догадку подтвердило и наличие утоптанного пятачка на берегу среди камыша, две «рогатки», воткнутые в дно в метре от берега и удобный невысокий чурбачок, явно служащий неведомому рыболову стулом. Здесь же я нашёл широкую и глубокую ямку, полную старых углей, дополнительно обложенную маленькими речными камнями. По краям ямы в землю были вбиты ещё несколько рогаток. Четыре низких для шампуров и две высоких для перекладины под котелок или чайник. В общем, кто-то с душой подошёл к обустройству места для занятия любимым хобби. У меня при виде данного тихого уголка вместо спокойствия поднялась волна удушающей ненависти к немцам. Возможно, человек, который сюда ходил не один год, уже мёртв. А если и жив, то ещё не скоро сможет вернуться к своему занятию. И уж точно никогда больше не почувствует прежнего умиротворения от рыбалки после всего того, что будет происходить на этой земле ближайшие четыре года.

Дно оказалось достаточно илистым. Я провалился в донную грязь на ладонь. Вода тут же стала мутнеть, чуть запахло гнилью и… сероводородом, что ли, как от тухлых яиц. Меня это не смутило. За последние дни я экстерном привык к грязи и простой ил меня точно не смутит. Ну, в самом-то деле, не искать же песчаный пляж? Такие, небось, вовсю заняты фрицами.

— Хотя песочек мне бы не помешал, — тихо вздохнул я, отскребая с тела грязь. Сажа с пылью, смешанная с потом въелась в кожу чуть ли не намертво. Намучившись, я быстро сообразил использовать угли из кострища. И дело пошло! Растёртые уголья в крупный песок прекрасно заменили собой мочалку и мыло. А насыпанные на рукав от гимнастёрки превратили тот в мочалку. Отмывшись, я взялся за стирку. После развесил одежду сушиться на ветках ивы, выбрав те, которые ярко освещали солнечные лучи. Думаю, что через час ткань будет сухая. Увы, но её придётся натягивать на голое тело. Нательное бельё с захваченных немцев я снимать не стал. Брезгливость победила, да и рассчитывал найти новое. А своё выглядело ещё хуже, чем гимнастёрка с галифе. Теперь главное не натереть толстым немецким сукном нежные места.

Свою старую одежду я связал в тугой тюк, добавил к нему пару самых крупных камней и притопил в камышах. Можно было бы и так её оставить, забросив в заросли. Но решил, что предосторожность не будет лишней. Тем более свободного времени у меня было порядком. Пока там ещё высохнет одежда.

Хотелось нормально побриться. Но было нечем. Щетина за почти неделю пребывания в этом времени уже превратилась в порядочную неаккуратную бородку.

Глава 13

ГЛАВА 13

Чистого и сытого — плотно перекусил, когда закончил возиться со стиркой — меня быстро потянуло в сон. Я ведь на ногах уже более суток. А те прошли в лихой нагрузке на организм. Ночью под железом не то что не сомкнул глаз, но даже и не тянуло. Плюс магические откаты. И вот сейчас меня стало вырубать. Причём так, что проваливался в дрёму незаметно для себя. При этом мне чудилось всякое. То вдруг казалось, что на своё место пришёл рыбак, хозяин этого укромного местечка. То чудилась рыба, плескавшаяся у самого берега и даже выпрыгивающая на сушу. То немецкая речь в считанных шагах от меня. Каждый раз я подрывался и иногда хватался за оружие. Когда в очередной раз меня вырвало из сна тарахтенье нескольких автомобильных моторов, то я подумал «ну вот, опять глюки». Вот только звуки двигающихся машин и не думали стихать. Отчего я занервничал. В голове даже промелькнула мысль, что хозяин рыбацкого места — это переметнувшийся на сторону немцев предатель, который решил показать классное рыбное местечко своим новым господам. Из-за этих мыслей я торопливо натянул местами сыроватую одежду. Когда обулся, то машины звучали где-то совсем рядом. А затем резко смолкли.

Рядом — это метров четыреста по прямой, как выяснилось. Сильнейшее любопытство и надежда обзавестись ценным «языком» заставили меня пойти на шум. Не будь при мне магических знаний из Книги Волхвов, то я бы бежал от реки, как заяц от гончих. Но выученные заговоры придавали храбрости и уверенности в своих силах.

Примерно в полукилометре от моей тайной помывочной в камышах я увидел просторный и ровный луг, плавно спускающийся к самой воде. К нему вела узкая грунтовка. Саму дорогу я увидел только что. Раньше-то я пробирался почти не хожеными буераками. На лугу расположились две машины и толпа немцев. Один автомобиль представлял из себя советскую полуторку с частично оборудованным брезентовым навесом над кузовом. Вторым была чёрная легковушка современного классического вида. Размерами и клиренсом она легко может посоперничать с мощным джипом из моего времени. А длиной капота с гоночными болидами.

Всего я насчитал одиннадцать человек. Среди них была одна молодая женщина, один мужчина лет сорока или сорока пяти в гражданской одежде, двое офицеров вермахта и семь солдат, среди которых один был унтером, а второй носил на руке треугольник с двумя серебристыми «птичками», которые, как я узнал уже в крепости, означали шеврон старого бойца. Это был солдат вроде ефрейтора моего времени, которого называли «недотраханный сержант — перетраханный солдат». Уж прошу простить за грубый армейский юмор. Если же отбросить шутки, то этот немец ветеран и опытный боец. Его и унтера нужно валить первыми. И да — я решил уничтожить этот отряд отдыхающих.

— Тур-ристы, мля, — процедил я сквозь зубы, наблюдая за тем, как солдаты раскладывают всё для пикника. Офицеры с женщиной встали рядом с водой. Что-то там высматривали и делились впечатлениями. Рядом с ними пристроился гражданский и что-то им втирал с маслянисто-угодливой улыбкой. Двое военнослужащих вермахта охраняли своих соплеменников. Один расположился у машин, второй встал в десятке метров от начала зарослей на краю луга с моей стороны.

К моменту моего появления на лужайке недалеко от воды уже стоял раскладной столик и четыре обычных домашних стула с подлокотниками. Кажется, такие называют венскими. Сейчас солдаты шустро расставляли посуду. Один из них находился слегка наособицу. В каждой его руке было по большому плетёному из лыка или чего-то подобного коробу. Смею предположить, что внутри их до поры до времени хранятся закуски и выпивка для офицеров и их спутницы. Насчёт последней могу сказать, что та выглядела очень привлекательно. Возрастом была чуть-чуть помоложе меня. Но фигурка, подчёркиваемая тонким ситцевым платьем с цветочным рисунком, была на зависть всем двадцатипятилетним фитоняшкам моей эпохи. Да и на лицо была природой не обижена.

Ну, или мне просто так кажется из-за моря стресса, молодости и долгого отсутствия сексуальной разрядки.

Из заговоров я решил использовать только тот, который увеличивает мои физические показатели. Отвод взглядов мне поможет только в самом бою. Но вот потом как допрашивать пленных? А если скидывать заговор, то быстро придёт откат. Так что для себя хватит и одного. И ещё два я потратил на заговаривание гранат. Один лёг на немецкую «колотушку», вторым зачаровал Ф-1.

Закончив с сервировкой, немцы получили разрешение от офицера искупаться. А чтобы не смущать даму голыми телесами они отошли на самый дальний край луга. К ним присоединился тот, кто охранял машины. А вот обладатель корзин остался. Как и сторож у зарослей. Оба рядовых с завистью смотрели на своих более везучих товарищей, вместо того, чтобы следить за окрестностями. Унтер с «опытным бойцом» отправились купаться.

«Ну, с Богом», — дал я сам себе мысленное напутствие и рванул вперёд.

Первым умер охранник. Я прикончил его отработанным приёмом: захват за шею сзади и удар снизу-вверх в правый бок ножом в печень. Оставив в ране нож, отшвырнул умирающего фрица в сторону и одним движением перекинул из-за спины в руки автомат.

До стола с гитлеровцами было метров тридцать. Все они сидели ко мне спиной. И лишь угодливый мужик в пиджаке меня увидел. Он постоянно крутил головой, лыбясь то одному, то другому оккупанту. Так я и попался ему на глаза.

Наверное, его смутила моя трофейная форма и оружие. Или он попал под влияние шока: вот так сидишь радостный и довольный, лижешь задницы новым хозяевам, мысленно уже расписал все благости своей будущей жизни под их рукой и вдруг в эту идиллию с грязными сапогами и окровавленным тесаком влезает бородатый мужик со взглядом маньяка. Пока он сверлил меня взглядом расширившихся глаз и пытался что-то выдавить из раскрытого рта, я прицелился и выдал две очереди. Первая досталась солдату-повару. Вторая прикончила холуя.

Офицеры приятно удивили своей реакцией. Вместо того, чтобы упасть на землю и укрыться в траве, оба вояки Гитлера вскочили со стульев, развернулись в мою сторону и только после этого взялись лапать кобуру на поясах. Те, конечно, были застёгнуты и как бывает в стрессовых ситуациях у неподготовленных людей застёжки будто прикипели.

Тр-р, тр-р-р.

Очередные две коротких очереди прострелили им правые руки. Один, который был помоложе, истошно завыл, пошатнулся и стал заваливаться на стол, потеряв сознание. Только через секунду после этого подала голос спутница гитлеровцев. Она выдала такое завывание, что никакому оперному певцу не снилось.

Тр-р-р.

Ещё одной очередью я перечеркнул ноги старшему офицеру, который продолжал стоять и, кажется, даже не обратил внимания на рану. Слишком он мне показался крепким. А теперь пускай полежит на травке и повоет в компании женщины. Его-то товарищ уже стих, повалив столик и неподвижно замерев на нём, как большой куль с тряпьём.

В женщине я не увидел большой опасности. Поэтому не стал убивать. Но всё равно старался держать её краем глаз в поле зрения.

— Лежать, курва! Лежать! Не двигаться! — заорал я на немецком.

Когда она исполнительно плюхнулась на слегка примятую траву, я с досадой подумал, что лучше бы приказал ей встать в полный рост и поднять кверху руки. В траве я не мог её полностью видеть и одновременно контролировать пловцов. Ещё и мысли совершенно посторонние полезли в голову при виде задравшегося подола платья, оголившего белые бёдра. Там же увидел верхний край коротких чёрных чулок с подвязками. На простое воздержание это не спишешь. Может, со всеми этими убийствами и несколькими днями боёв в крепости я слегка поехал головой? Стал превращаться в кровавого маньяка с отклонениями на теме насилия, потому и такая реакция на женщину?

«Только этого мне ещё не хватало», — мимолётно пронеслась в голове мысль.

Солдаты оказались не чета своим офицерам. К моменту, когда я подбежал к машинам, откуда было лучше видно купающихся, двое из них были уже на берегу и тянулись к оружию, а остальным оставалось проплыть пяток метров до суши. Оттолкнувшись от колеса, я взлетел на капот легковушки.

Как бы голозадые гитлеровцы ни были прытки, я оказался быстрее. Остатком патронов в магазине я прикончил парочку шустриков на берегу. Перезаряжаться не стал. Вместо этого выхватил из сапога гранату с уже отвёрнутым колпачком на рукоятке, дёрнул за шнурок, размахнулся и закинул подарочек в воду. И тут же опустился на одно колено. укрываясь за кабиной машины. Наощупь — глаза не отрывал от реки — достал из подсумка магазин и заменил его в «шмайсере». Немцы гранату или не заметили, или не успели осознать её наличие под своими ногами. А потом стало поздно. Рвануло, как если бы там взорвался снаряд как минимум от полковой семидесятишестимиллиметровки. Осколки или прибрежные камешки долетели до меня и гулко пробарабанили по обеим автомобилям.

Только-только замолкшая женщина заблажила вновь. Бросив в её сторону быстрый взгляд и убедившись, что она всё также лежит на прежнем месте, я спрыгнул с капота и бегом рванул к месту купания. Не добежав с десяток метров, остановился и короткими очередями перечеркнул неподвижные тела гитлеровцев. У одного из пловцов-неудачников отсутствовали обе ноги. Взрыв гранаты оторвал их в районе колен. А ещё его живот был раздут, будто у беременной бабы на девятом месяце беременности. На подобные ранения я насмотрелся раньше. Почти всегда к подобному приводят близкие мощные взрывы, разрывающие внутренности, отчего и появляется эффект вздутия. Ранение всегда смертельное и всегда приводит к мучительной смерти. К счастью для раненых, к ним быстро приходит забытьё. Но конкретно этого человека мне было не жаль. Пожалуй, я бы даже порадовался, если бы данная тварь была в сознании и сполна вкусила все прелести расставания с жизнью. Слишком я насмотрелся за три года войны на дела нацистов из двадцать первого века, чтобы моя ненависть переключилась на нацистов из века двадцатого.

— Раз, два, три… ага, все на месте, никто не смылся, — торопливо вслух пересчитал я трупы.

Также бегом я вернулся к месту неудавшегося немецкого пикника. Гражданский был ещё жив, но отходил. Лежал на примятой траве с распахнутыми глазами, пускал кровавую пену изо рта и едва заметно шевелил пальцами на руках, словно что-то хотел ухватить. Например, уходящую из его продырявленной в трёх местах груди жизнь. Женщина лежала рядом с ним, уткнувшись лицом в землю и тихо подвывала, то и дело дёргаясь всем телом в рыданиях. Офицер помладше так и лежал на поваленном столе без сознания. Вокруг него всё пропиталось кровью, которая неудержимо текла из развороченного плеча. Кажется, моя очередь разнесла в клочья ему плечевой сустав и кость руки. Потому он и заорал, как будто с него заживо шкуру снимали. А затем быстро потерял сознание. Зато второй гитлеровец пребывал в сознании. Одной рукой он зажимал раны на ногах. На правую ногу он успел накинуть ремень и затянуть его. Левую зажимал левой же рукой. Рядом на земле лежала кобура с пистолетом. Удивительно, что он не попробовал выстрелить мне в спину. Или просто не был уверен, что у него это получится и надеялся, что я ему сохраню жизнь.

— Кто вы такой? — сказал он, когда я подошёл к нему. — Вы немец? На вас форма…

— Заткнись, — оборвал я его.

— Большевик, — процедил он. — Убийца.

— Не больший, чем ты и твои соотечественники, которые убивают раненых и пленных, — резко ответил я ему. С минуту мы играли в гляделки. Немец не выдержал и первым отвёл взгляд в сторону. — Я сохраню тебе жизнь, если ответишь на несколько вопросов.

— Я солдат и не… а-а-а!

Попытавшийся поиграть в героя гитлеровец получил от меня жестокий пинок в раненые ноги и дико заблажил. Когда он вновь более-менее пришёл в себя, я навел ствол автомата на холуя и дал короткую, в два патрона, очередь ему в голову.

— Ты у меня сдохнешь, тварь. Как этот, — оскалился я. — И этот, — следующая очередь разнесла голову молодому офицеру. Пользы в допросе этого раненого я не видел. Из-за тяжёлого ранения его и не допросишь нормально. Так и будет терять сознание каждую минуту. — Или останешься жить дальше, если ответишь на несколько моих вопросов.

Тратить на немца подчиняющий заговор не хотелось. Нет, если он продолжит кочевряжиться, то придётся и магию использовать. Но хотелось бы сохранить энергию и личное время.

Вместо ответа фриц плюнул в меня. Но что-то у него пошло не так и слюна тонкой ниточкой испачкала ему подбородок и грудь. Я усмехнулся, а затем быстро и резко ударил стальным упором приклада ему в лицо, ломая ко всем чертям нос и выбив пару зубов. Дав немцу немного прийти в себя, я поставил автомат на предохранитель, закинул его за спину и вынул из поясных ножек штык от немецкого карабина. Тесак там был будь здоров. Значительно длиннее и внушительнее ножа, который всё ещё оставался в печени часового на краю луга.

При виде клинка зрачки немца сначала расширились до предела, а затем сузились до размера просяного зёрнышка. Этого знака мне хватило, чтобы понять: клиент созрел. Вообще, не раз замечал, что во время службы в окопах, что в угрозыске, как небольшой нож или иной режущий предмет пугал людей намного сильнее направленного на них пистолета. Старые опера рассказывали про девяностые, как бандиты из группировок носили с собой ножи-бабочки или балисонги, так как их вид пугал больше всего при запугивании «клиентов». Такой же эффект оказывала и опасная бритва. Только найти подобную вещь было непросто в те времена. А кто-то из них и вовсе таскал в кармане заточенную до бритвенной остроты крышку консервной банки и частенько пускал её в дело.

Офицеры, которым я обломал пикник в компании прекрасной дамы оказались обычными тыловиками. Узнав это, мне сразу стала ясна их тормознутость и воинская неумелость. Так как разговор предстоял долгий, то я на скорую руку перевязал раны своему пленному, чтобы он не истёк кровью раньше времени.

Увы, но несмотря на то, что немец рассказал мне очень много всего, что было бы крайне полезно какому-нибудь диверсионному отряду и даже отделу разведки дивизии РККА, по моему плану я ничего не разузнал.

— Вы меня убьёте? — совсем тихо спросил гитлеровец.

— Нет конечно, — улыбнулся я и одновременно с этим выстрелил в него из «вальтера». Тот дёрнулся всем телом от попадания крошечной пули в сердце и застыл с остекленевшим взглядом. — Тебя убил приказ твоего безумного фюрера, — и через секунду добавил зачем-то: — Советский союз не подписывал конвенцию о военнопленных, поэтому я могу поступать с вами, тварями, как хочу. Чем меньше вас выживет в этой войне, тем меньше будет нациков в будущем.

— Пан, пан, пожалуйста, не надо, — громко и торопливо зашептала женщина. Она всё время допроса лежала рядом, уткнувшись лицом в траву и держа вытянутые руки перед собой. Кажется, с того момента, как я приказал ей упасть и замереть, она так и не пошевелилась. — Я знаю про то, что вам не смог рассказать этот офицер.

Женщина говорила на немецком с польским акцентом. Но достаточно чётко и ясно, чтобы я её понимал. Сам польский я тоже худо-бедно разбирал. Нахватался на войне на Украине. Благо, что с детства имею склонность к языкам, благодаря чему прекрасно разговариваю на немецком и английском, очень неплохо на французском, знаю украинский и белорусский не хуже русского, как и суржик. На польском, как выше указал, тоже могу кое-как изъясняться. Последние четыре наречия выучил во время СВО «в окопах». Даже выучил с сотню фраз и около тысячи-полторы слов на корейском.

— Рассказывай и останешься жива. Даю слово русского офицера, — ответил ей я.

— Офицера? — почему-то переспросила та и рискнула поднять голову, чтобы посмотреть на меня. Ага, дамочка-то отлично разбирается в современных воинских определениях. Настолько хорошо, что даже шок не помешал ей отреагировать на мою фразу.

— Рассказывай! — прикрикнул я. Та вновь ткнулась лицом в траву и зачастила.

Дамочка оказалась полькой немецкого происхождения. По классификации немцев — фольксдойче второй категории. Была бы третьей, если бы не знала немецкий сама и её семья. Из Тересполя. Звали её Катажина Войчик. В своём городе она занимала немаленький пост в сфере образования, который получила благодаря связям семьи. А та вовсю крутила дела с немцами. Как-никак, а горни германские. Перед вторжением в Польшу отец Катажины помогал немцам информацией и не только. Информация о таком точно не для всех. Но женщина была настолько напугана, что вываливала мне всё, не задумываясь. Молодой фриц, которому я разнёс в клочья плечо с рукой, был её женихом. Вернее, родителями Катажины планировался на данную роль.

— Ближе к делу, — вновь повысил я голос, заставляя рассказчицу вернуться в нужное мне русло разговора.

— Простите, пан, простите…

Как оказалось, те самые мортиры «Карл» немцы расположили на окраине Тересполя. И оттуда в течении трёх дней вели стрельбу по Брестской крепости. Стреляли мортиры не часто. Но от каждого выстрела во всём небольшом городке дребезжали стёкла в окнах. А в ближайших домах к позициям орудий не осталось ни одного целого стекла.

— Бумажками нужно было заклеивать, — буркнул я в конце допроса, когда разузнал всё, что хотел.

— Пан, пан, прошу вас, умоляю…

— Да живи ты, обещал же, что не трону. Немцам рассказывай что хочешь, но про мой интерес к мортирам молчи. От этого будет зависеть и твоя жизнь, и жизнь твоей семьи, Катаржина Войчик, — предупредил я её. — Достану из-под земли, — чуть помедлил и добавил. — А ещё лучше вали отсюда и забудь, что видела и слышала. Немцам за убийство двух своих офицеров с отделением солдат нужен будет козёл отпущения, и ты прекрасно на эту роль сгодишься. Ты и твоя семья. А если меня сдашь, то я специально сдамся в плен и сообщу гитлеровцам, что на этот луг ты по моей просьбе заманила двух много чего знающих офицеров вермахта.

Больше говорить ничего не стал. Убить польку у меня рука не поднялась, несмотря на то, что она водилась с немцами. Будь она военнослужащей, то не пожалел бы пули. Надела форму — отвечай, а так… Если судьбе будет угодно, то она нас вновь вместе сведёт. Или с каким-то другим мстителем, кто вынесет приговор полячке, коли та решит меня сдать или продолжит сотрудничать с оккупантами. От кармы не уйдёшь. Уж я это точно знаю.

Перед тем как покинуть луг, усеянный трупами, я прихватил несколько трофеев. Взял новый, прям аж новенький ранец, пополнил запас патронов и гранат, прихватил кое-что из продуктов, которыми собирались полакомиться фрицевские офицеры. Взял и деньги, найденные в карманах офицеров и гражданского. Сумма набралась не очень большая. И я даже знаю на что её потрачу. Чистого нательного белья опять не нашёл. Чуть подумав и посмотрев в сторону развороченного берега, где белели раскиданные взрывом немецкие «белуги», махнул рукой и пошёл так, как есть. Если натру кожу сукном, то воспользуюсь простеньким заговором на лечение.

Глава 14

ГЛАВА 14

Уже через час я воспользовался заговором на отвод внимания и обновил заговор на повышение физических кондиций тела, который к этому времени прекратил работать. А всё из-за огромного количества немецких войск и патрулей. Ведь мне пришлось перебираться через Буг и возвращаться обратно к Варшавской дороге, которая связывала Тересполь с Брестом. Казалось, что гитлеровцы стянули в это место всю армию своей страны! Тысячи и тысячи людей, сотни грузовиков, танков, тягачей и конных упряжек с орудиями.

«Вот почему в Книге не было какого-нибудь Армагеддона, а? Сейчас бы ка-ак накрыл всю эту толпу огнём!» — одновременно помечтал и подосадовал я.

Под отводом внимания я легко просочился сквозь патрули и колонны на дорогах и вошёл на крайние улочки польского города. Здесь было полно солдат, но хватало и гражданских. Мужчины с льстивыми улыбками раскланивались с военнослужащими вермахта. Женщины слали им улыбки. Таких, кто держал лицо кирпичом тоже имелось в достатке. Всё-таки хватало тех, кому было не по вкусу присутствие оккупантов. Но кроме как воротить рожу ничего большего поляки не делали. Те же, кто был готов стрелять, должно быть, прятались по подвалам или в лесах, ожидая подходящего часа. Впрочем, особого сопротивления поляки не оказывали всю войну. Даже знаменитое восстание в сорок четвёртом и то прошло так-сяк. Чего было ожидать от наспех спланированной англичанами операции, которые хотели руками поляков принизить заслуги Красной армии в деле освобождения Польши. Мол, русские идите дальше в Германию, а поляки тут сами со всем справились. Правда, те не справились. Жаль, что современные мне пшеки об этом забыли. О мнимых «предательствах» России они прекрасно помнят, а как их жизнями расплачивались за свои авантюры бритты — шиш. Словно не было такого, хотя каждый год проводят мероприятие в память жертв Варшавского восстания. Вообще, успехи и деятельность в целом так называемой Армии Крайова очень сильно преувеличены и раздуты за десятилетия истории после окончания Великой Отечественной. Даже партизаны в Югославии и то больше оттягивали немецкого внимания, чем гордые сыны Польши, прячущиеся по лесам и оврагам. Единственный раз, когда гитлеровцы серьёзно отнеслись к полякам из АК — это то самое восстание.

В связи с появлением Красной армии у Варшавы немцы посчитали, что восстание спланировано и связано с будущим русским наступлением. При этом сами красноармейцы и слыхом не слыхивали об этом, так как штаб АК наотрез отказался общаться с ними. Мало того, из-за быстрого продвижения, тяжёлых боёв и растянутых коммуникаций Красная армия не собиралась с ходу брать столицу пшеков. За свои ошибки поляки хлебнули лиха. Подавляли восстание не простые солдаты вермахта, а части СС и подразделения поляков, служившие немцам вернее цепных псов. И те, и другие убивали всех, кого видели, не деля бойцов АК и обычных напуганных горожан.

Но это я что-то отвлёкся, уйдя в воспоминания.

В поисках одежды и пока действовал заговор невидимости, я забрался в один из двухэтажных домов, который выглядел самым богатым. И дверь красивая, и шторы в окнах выглядят не чета в соседних домах. Обстановка внутри тоже внушала. Никакого аскетизма и минимализма. Картины, посуда в застеклённых комодах, красивая мебель, ковры на полу, электрические люстры на потолке и бра на стенах, а не просто какая-то лампочка на шнуре.

В доме я нашёл одну немолодую полную женщину и двух маленьких детей. Одним из них был карапуз лет двух, который едва научился стоять на ногах. В основном внимание женщины было уделено ему. А второй оказалась светловолосая девочка лет пяти в розовом платье и белых колготках, которая играла с пятью тряпочными раскрашенными красками куклами. Никто из них меня не заметил.

На втором этаже я нашёл две просторных спальни. В каждой стояло по огромному шкафу и высокому пузатому вещевому комоду. В них оказалось очень много женских вещей. Буквально три вещи из пяти были бабскими тряпками. Остальные две принадлежали трём мужчинам разной комплекции. С большим трудом я подобрал себе одежду. Взял несколько пар тёмно-синих трусов, маек, две рубашки, пиджак с брюками, жилетку, коричневые ботинки с толстой подошвой и массивным каблуком. Довершила мой наряд фетровая шляпа. Здесь же в доме я и переоделся. А потом, набравшись наглости, побрился, умылся и побрызгался одеколоном. Ранец сменил на кожаный саквояж самого типично-киношного облика. Это тот, который раздвигается вверху, как женская сумочка ридикюль.

От винтовки и автомата пришлось избавиться. Их я закинул под кровать в одной из спален. Если хозяева не дураки, то не станут поднимать шум и по-тихому избавятся от моего подарка. А вот старую одежду упрятал в узел из наволочек. Это куда более весомая улика, чем оружие. В саквояж положил патроны, гранаты, один пистолет, а второй сунул за ремень под пиджак сзади. Покрутившись перед зеркалом и поправив кое-где одежду, признал, что почти не отличаюсь обликом от прохожих за окном. Вот только лицо и взгляд выдавали тот факт, что мне пришлось хлебнуть лиха в последние дни.

На последних минутах действия заговора я покинул дом и быстрым шагом направился в тихий сквер, мимо которого прошёл некоторое время назад. Там я рассчитывал отсидеться на лавочках подальше от любопытных взглядов, пока не пройдёт откат.

Откат прихватил меня совсем рядом с поворотом к скверу. Чтобы не упасть пришлось облокотиться рукой о стену.

Да ещё в меня чуть не врезался дородный мужик с короткой бородой и выдающимся пузом. Вместо того, чтобы извиниться, он сквозь зубы обматерил меня по-польски. До лавочки я дошёл мелким шаркающим шагом. Кинул на неё саквояж и следом упал рядом с ним.

— Уф-ф, — вдохнул я.

В первую секунду я было растёкся по ней. Но тут же себя одёрнул, напомнив, где нахожусь. Может быть в иное время меня бы приняли за подвыпившего или смертельно уставшего горожанина, но сейчас запросто могу привлечь внимание патруля или расквартированных в Тересполе гитлеровцев. Да и обычные жители могут сообщить обо мне куда надо.

С одной стороны, я очень рисковал, зайдя в город в светлое время суток. С другой, ночью тут будет не протолкнуться от патрулей с собаками. И в дома за одеждой уже вот так просто не зайдёшь. А последний фактор для меня поважнее прочих будет.

Десять минут я провёл в сквере, восстанавливая силы и приходя в себя после магического отката. После чего поднялся, поправил одежду, взял в левую руку саквояж и уверенным шагом пошёл вперёд.

* * *

— Доброй ночи, товарищ Сталин, — сказал Берия, переступив порог кремлёвского кабинета.

— Доброй ночи, Лаврентий, — ответил его хозяин и приглашающе кивнул. — Присаживайся. Ты с каким вопросом пришёл? — после чего с лёгким прищуром взглянул на гостя.

Нарком сделал несколько быстрых шагов к столу, чтобы занять стул поближе к вождю народов. Отвечать начал уже на ходу.

— По объекту Карацупа. Мы получили первые полезные данные с его переносного или карманного, уж не знаю как правильнее назвать, устройства, — сев, он раскрыл принесённую с собой толстую папку и достал из неё несколько листов. Половина их была заполнена ровным убористым почерком, другая была отпечатана на печатной машинке. — Часть документов оказалась нам недоступна из-за наличия пароля, который нам неизвестен. Другие имеют слишком, хм, фривольное содержание и по факту бесполезна, как общая информация. Лишь только для описания объекта, создания его психологического портрета. Но я считаю, что сейчас Карацупа для нас стоит на втором месте, — сказав последнюю фразу, нарком вопросительно посмотрел на собеседника. Получив от него лёгкий утвердительный кивок, он продолжил. — Первое, что удалось установить, это то, что про наше время сведений в устройстве совсем мало, — Берия вздохнул и покачал головой. — Не поверите, Иосиф Виссарионович, но кое-какую информацию мы почерпнули из обычных художественных книг, которых в приборе почти столько же, сколько в главной городской библиотеке. Больше всего там хранится технических документов, а также географических, геологических, а ещё по истории царской России конца девятнадцатого века и начала двадцатого до революции.

— Прибор не сломаете от такой нагрузки? — нахмурился Сталин.

— Стараемся включать его в режиме три часа работы и полчаса отдыха. Со слов моего порученца, который успел достаточно подробно расспросить Карацупу, прибор способен и сутки выдержать постоянной работы.

— И всё же поберегите. Нам это устройство потом ещё предстоит изучать.

— Разумеется. Но есть шансы, что чертежи устройства с полным описанием работы мы найдём среди так называемых файлов.

— Хорошо. Продолжай, Лаврентий. Что там за информация из художественных книг?

— Жанр фантастики, поджанр попаданцы… хм, к нему можно отнести и нашего объекта, — хмыкнул Берия. — В нескольких книгах указаны даты и описание важных событий в начавшейся войне с Германией.

— В фантастике? — уточнил Сталин.

— Да. Но фантастическое в книгах лишь сам факт переноса людей из будущего и их серьёзное влияние на ход всего мирового порядка из-за их знаний и ряда поступков. Даты и события в них описываются реальные исторические, насколько можно судить. Некоторые из них уже совпали полностью. А те, которые только нас ждут, они… они страшные. Всё здесь, — Берия наконец-то передал Сталину стопку листов.

— Что-то есть ещё?

— Да. В одной из книг есть интересный список американских компаний, имён американских промышленников, которые вели торговлю с немцами в течение всей войны. Также есть список товаров, которые поставляются с их стороны Германии. И самое главное в книге указаны точные координаты нескольких мест в ряде нейтральных стран, в том числе и в акватории Тихого океана, где стоят базы для немецкого флота, принадлежащие по документам американцам.

— Сообщите Фитину. Пусть займётся немедленной проверкой данных.

— Уже, товарищ Сталин.

— Молодец, и вот что ещё… — Сталин резко смолк. Во время беседы он бегло просматривал листы, переданные ему наркомом. Посмотрев на бумагу, которую в этот момент держал в руке Сталин, Берия всё понял. — Лаврентий, сколько человек в курсе вот этого?

— Всего один, если не считать меня. Прикажете отозвать Якова с фронта? Или перевести на более безопасный участок?

На листе была написана история Якова Джугашвили, оказавшаяся в далёком будущем на страницах фантастической книги.

Сталин молчал около минуты. Потом едва заметно отрицательно мотнул головой:

— Не нужно. Он солдат и должен исполнять свой долг. Тем более мы теперь можем предпринять ряд мер, которые помогут избежать этой трагедии. Трагедии для десятков тысяч бойцов и командиров, а не только для одного старшего лейтенанта.

— Я понял, товарищ Сталин, — коротко ответил ему Берия.

— Как происходит получении всех этих сведений?

— Фотографируем каждую страницу на экране прибора. Потом немедленно происходит проявка плёнки и печать фотокарточек. Всего работает пять человек. Каждый проверен и надёжен, — нарком чуть помедлил и добавил. — Как я. Но в целях секретности никто из них не знает всего, что получаем с прибора. Двое читают фантастические книги, двое заняты техническими схемами и документами. Один историческими документами. Там ещё много чего имеется. Но объять всё, проанализировать и рассортировать мы пока не в силах. Хорошо ещё, что файлы на приборе изначально разложены по роду назначения. Это помогает быстро найти самое важное.

— Технические данные по оружию нашли?

— Да, — нарком резко кивнул и опять полез в папку. — Это пистолет. Это карабин. А здесь и здесь всё по патронам к ним: схемы, навески, химические составы порохов, сплавы пуль, гильз, лака для покрытия.

— Координаты месторождений? — задал новый вопрос Сталин.

— Только некоторые новые в Сибири и Якутии. Часть уже открыта, причем сравнительно недавно, и нами уже разрабатывается.

— Разрабатывается, значит, — задумчиво произнёс хозяин кабинета. — Вкупе с историческими данными по царскому времени наводит на ряд размышлений.

— Я считаю, что объект Карацупа планировал перемещение значительно дальше. Но или ошибся в расчётах, или ему кто-то либо что-то помешало. Со слов моего сотрудника, с которым состоялся контакт, объект признался ему, что планировал перейти в самое начало двадцатого века, чтобы подготовиться к революции и сделать её наиболее бескровной и полезной для страны. По его словам, если бы не Первая мировая, как назвали империалистическую в его эпоху, то и революцию получилось бы провести значительно мягче. И тогда бы наша страна встретила Вторую мировую значительно подготовленнее, что тоже уменьшило бы количество жертв в несколько раз.

— Возможно, всё возможно, — с тем же задумчивым выражением на лице покивал Сталин. — Поэтому рубить с плеча не будем торопиться.

На встречу со Сталиным у Берии было полчаса. За это время он успел рассказать всё, что его сотрудники сумели выудить из устройства из будущего. Прокомментировать написанное в бумагах, озвучить собственные догадки и дать ряд советов.

Когда он покидал кабинет, то увидел в приёмной несколько человек, ожидающих встречи с вождём народов несмотря на очень позднее время. Военное время диктовало свои условия и ломало все графики. Каждого из собравшихся нарком прекрасно знал.

— Сергей Гаврилович, — сказал Поскрёбышев, когда Берия закрывал за собой дверь приёмной, — проходите.

— Здравствуйте, товарищ Сталин, — поздоровался конструктор, оказавшись в комнате с главой государства.

— Здравствуйте, товарищ Симонов. Присаживайтесь, — как только мужчина занял место за столом, сев на тот же стул, где пару минут находился Берия, Сталин продолжил. — Времени у нас мало. Поэтому сразу к делу. Ознакомьтесь вот с этими чертежами. Качество не самое хорошее, но всё понять можно.

Симонову была протянута склейка из нескольких стандартных фотолистов. Ему понадобилось целых десять минут, чтобы полностью вникнуть в схему от и до.

— Знаете, товарищ Сталин, если бы я не был уверен в том, что это невозможно, то сказал, что это моя работа, — с лёгкой растерянностью в голосе сказал конструктор. — Здесь есть узлы, вот этот, этот и, пожалуй, этот, — мужчина коснулся склейки пальцем в нескольких местах, — которые я уже применял в образцах тридцать один и тридцать. Вот только калибр странный. Насколько я знаю ни у нас, ни у кого-то другого в мире он не используется. Это же экспериментальное оружие?

— Это не важно, Сергей Гаврилович. У меня к вам вот какой вопрос. С помощью данных чертежей вы сможете наладить производство карабина? И если, то как быстро?

— Налажу, — уверено ответил конструктор. — А вот по временным срокам пока не могу ничего сказать. Понимаете, я уже вижу, что это оружие крайне простое и удобное в использовании, но достаточно сложное в производстве. Мне понадобится минимум месяц, чтобы сделать несколько образцов для проведения тестов.

— Сделайте два. И у вас две недели на всё про всё. Через четырнадцать дней буду ждать вас здесь же с оружием и результатами испытаний.

— Хорошо, — не стал спорить конструктор, хотя получил едва ли не невыполнимое поручение. — А как быть с патронами?

— Патроны у вас будут. Сейчас ступайте и отдохните немного. Копию чертежей вам доставят уже сегодня.

Когда оружейник-конструктор закрыл за собой дверь кабинета главы народа, то услышал, как Поскрёбышев назвал имена Елизарова и Семина. Обоих Симонов знал. Мужчины занимались разработками боеприпасов для стрелкового оружия. Один был ведущим конструктором, второй технологом.

Глава 15

ГЛАВА 15

Мортиры никуда не делись из Тересполя. Их отвели со старых позиций, но увозить далеко не стали. Как я выяснил, одно из орудий во время стрельбы обзавелось поломкой. Причём той ещё. Снаряд застрял в казённике. Ни туда, ни сюда. Чтобы его вытащить требовалась серьёзная квалифицированная работа специалистов своего дела. Расчёты мортир с ней справиться не смогли.

Да, ещё кое-что из того, что я узнал. Мортиры носили собственные имена «Один» и «Тор». Одна такая сохранилась после войны и в моём времени расположена в Кубинке.

Мортиры стояли отдельно от прочих орудий, дислоцирующихся рядом с Тересполем. Охрана у них тоже была своя. Целая рота пехотинцев с двумя 'ганомагами, одним мелким броневиком с крупнокалиберным пулемётом в открытой башне. Плюс несколько обычных пулемётов на огневых точках. Охрана использовала сторожевых собак. Данный момент меня несколько беспокоил. Вроде как заговор закрывал меня от всего сущего. И увидеть меня мог только тот, кто сам использует магию для открытия сокрытого. Но собаки — это собаки. Знавал я одну овчарку по кличке Меби из Росгвардии. Иногда казалось, что она умнее многих моих знакомых. А уж на что она была способна! Никаким киношным Рексам и Псам даже не снилось то, как она работала. Мне сразу становится не по себе, когда представляю, что здесь может оказаться похожая овчарка.

Вторая проблема заключалась в поиске взрывчатки. Как назло, я не нашёл ни одного подразделения сапёров или иных частей, которые имели бы взрывчатку, мины, прочие боеприпасы и средства подобного толка. Впрочем, время у меня ещё есть. Мортиры пока никто никуда не гонит.

Благодаря знанию немецкого, деньгам и приличной дорогой одежде я быстро нашёл себе съёмную квартиру. Выдавал себя за немецкого дельца, прибывшего на границу, чтобы в ближайшее время начать прицениваться к трофеям, захваченных вермахтом. С меня старая полячка, хозяйка половины двухэтажного дома, даже не потребовала документы, когда я заселялся. Так впечатлялась моей игрой. Уж что-что, а общаться с таким контингентом как всякий хороший опер я умел. Не пришлось даже на неё накладывать заговор подчинения. Он был сложным и действовал недолго, оттого и гарантии большой не давал.

Я щедро заплатил хозяйке на неделю вперёд. Отдал почти все свои финансы, но это меня ничуть не расстроило. Задайся я таким желанием, то за пару дней могу набить чемодан рейхсмарок. Правда, после такого за мной осталась бы внушительная дорожка из трупов гитлеровских офицеров и пришлось бы срочно бежать из города. Никакие магические способности не помогут долго скрываться.

Я уже было решил стащить несколько десятков фугасных снарядов и вытопить из них тол. Как это делать я знал, научился на украинской войне. С виду страшно и очень нервы будоражит, но если всё делать правильно, то совсем неопасно. Но тут мне повезло на улице услышать разговор двух немецких лейтенантов. Один жаловался второму на какого-то интенданта, из-за которого транспорт не может вывезти взрывчатку со склада и доставить в Брестскую крепость, где в ней очень нуждаются саперы вермахта.

«Ага, вы-то мне и нужны, братцы-кролики», — мысленно обрадовался я и пристроился вслед лейтенантам. Три часа ходил за ними по мелкому Тересполю. Один раз использовал отвод внимания, чтобы пройти с ними в большое здание с охранным режимом. Это оказалась комендатура и сразу несколько, мелких штабов и контор, что ли, связанных с военными задачами. Там офицеры проторчали больше часа и вышли с пачкой документов, с которыми отправились за город. Уехали на грузовике, в котором торчали трое солдат. Один летёха устроился по-барски в кабине с шофёром, второй с парой рядовых забрался в кузов.

— Чёрт, — сплюнул я под ноги, смотря в след пылящей машине. — Ладно, мы пойдём другим путём.

На грузовике были нарисованы тактические знаки, которые я запомнил. Если повезёт, то смогу узнать, что это за часть и где она расположена.

Но мне продолжило везти. Прошло минут десять, когда я увидел колонну из трёх грузовиков и одного мотоцикла с точно такими же знаками, которые выезжали с окраины города в том же направлении, куда упылили лейтенанты. Один грузовик был забит солдатами. У двух других тенты оказались плотно завязаны со всех сторон. И это указывало только на одно: внутри какой-то груз, а не люди. Торопливо пробормотав оба не раз используемых заговоров, я сорвался с места и догнал колонну. Повезло, что на городской улочке машины двигались медленно. Ножом полоснул по брезентовому пологу и ужом ввинтился в прореху. Кузов оказался заставлен деревянными армейскими ящиками. С внутренней надеждой я открыл несколько верхних. Увы, их содержимое меня полностью разочаровало. Вместо взрывчатки и боеприпасов я увидел десятки пехотных лопаток.

— Тьфу, копать вам не перекопать, — вновь плюнул я, расстроенный находками.

Ехал около получаса. В тенте наделал несколько небольших прорезей и через них смотрел за окрестностями, запоминая дорогу. О том, как буду нести взрывчатку обратно в Тересполь пока не думал. Может, и в город подвернётся попутка, хе-хе.

Колонна привезла меня на территорию склада размером с три футбольных поля. Внешний периметр был обнесён колючей проволокой в два ряда, по углам и в центре каждой стены ограды расположились охранные крытые вышки из бревен. Лишь на двух из них я увидел пулемётчиков. На остальных торчали «попки» с карабинами. Возле ворот имелась огневая точка с ещё одним пулемётом. ДЗОТ из досок, обложенный мешками с землёй. От него вправо тянулась короткая кривая нитка окопов. Сейчас в них никого не было. Только светлое лицо пулемётчика приметил в бойнице ДЗОТа. Плюс два солдата у полосатого шлагбаума перед воротами. Один проверил документы у офицера в головном грузовике. Второй поднял шлагбаум и развёл в стороны створки ворот.

Как только грузовики въехали на территорию склада, я выпрыгнул из кузова сквозь прореху. Скорее всего, она насторожит немцев, но должны посчитать, что некто, увидев бесполезный шанцевый инструмент, свалил в тень. Поорут, конечно, но на этом всё и забудется. Сейчас фрицы ещё расслабленные, не напуганные диверсантами и партизанами.

Заговор доживал последние минуты. Мне требовалось как можно скорее отыскать укромное местечко и затаиться там, пережидая откат.

Крытых складов на территории не было ни одного. Всё здесь хранилось в ровиках, обнесённых земляными валами. Какого чёрта только сюда привезли лопаты? Или основной груз был в двух других машинах, а моя так, попутка, которую погонят дальше после разгрузки первой пары?

Открытые склады напомнили мне силосные ямы, накрытые маскировочными сетями на высоких шестах, выкрашенных в хаки. Подобные полевые склады были и в моё время. Экскаватор рыл широкую и глубокую траншею, дно и стенки устилались специальным материалом, после чего туда укладывались ящики с боеприпасами. Но уже с конца двадцать третьего года подобные сооружения отводили далеко от ЛБС, куда не долетали хохляцкие дроны, чьё массовое использование и началось примерно в то время. Вместо этого создавались крошечные пункты с боеприпасами, которые пополнялись грузовиками, а из них по позициям растаскивали «ноги», как мы называли бойцов-носильщиков.

Спрятался я в одном из рвов среди сравнительно небольших металлических ящиков с одной ручкой для переноски. Забился в узкий прогалок между них и там дождался отката. Когда самочувствие восстановилось, во мне пробудилось любопытство, и я полез внутрь одного из «кейсов». На них имелась надпись, сообщающая о наличии внутри мин. И если это противотанковые, то — ура!

Увы, внутри я нашёл три мины для миномёта 8 см. Самих ящиков в ровике было столько, что ими можно было под самую крышу заполнить кузов армейского «камаза». И таких ровиков здесь не один десяток. У меня сразу же зачесались руки навести на складе шороха. Уничтожение подобного объекта нанесет урон врагу куда больший, чем пары тяжёлых мортир. Вот только психологический момент с мортирами в разы выше.

Я проторчал среди железных ящиков почти два часа, пока внутренняя энергия не восстановилась почти до «горлышка». После чего вновь зачитал заговор и отправился изучать склад. Краем сознания отметил, что склад у немцев крайне посещаем. Не проходило и четверти часа, чтобы на его территорию не заехала хотя бы одна машина. Чаще их было несколько. А один раз сквозь ворота въехали сразу двенадцать. Не весь транспорт забирал боеприпасы. Как раз тех машин, которые разгружали в ровики содержимое кузовов было побольше.

Мне было достаточно глянуть в тару с самого края штабелей, чтобы понять, что в ровике хранится. В основном полевой склад содержал мины для пятидесятимиллиметровых и восьмидесятимиллиметровых миномётов. Но иногда встречались толстые и короткие снаряды, возможно, для каких-то короткоствольных полевых пушчонок.

Наконец, мне повезло. Я нашёл то, что искал. Находкой были цинковые прямоугольные коробки с одной ручкой и несколькими отверстиями в стенках, закрытых пробками. На каждой коробке белела крупная надпись: 3 kg. В первый момент принял коробку за очередную тару и попробовал открыть. Тут же выяснил, что она запаяна со всех сторон. А вроде как пробки — этикетки из толстой провощённой бумаги с печатями.

— Да это же большая тротиловая шашка, — осенило меня.

Чего я не нашёл, так это запалов. Не было тут их и всё. Либо не завезли, либо хранятся на другом складе. Впрочем, проблема с подрывом для меня не стояла. Есть гранаты, которые должны сработать не хуже, если их на совесть зачаровать. С собой взял восемь зарядов. Идти предстояло долго, и бо́льшая ноша мне руки до пяток оттянет. И так придётся туго.

Со склада я ушёл не сразу. Сначала оставил гостинец в виде «лимонки» с выдернутой чекой под одной из цинковых коробок со взрывчаткой. Стоит её снять, как рычаг отлетит и спустя несколько секунд произойдёт взрыв. И если удача окажется на моей стороне, а не стороне гитлеровцев, то половина склада взлетит на воздух.

Дождался, когда прекратит действовать наговор, перевёл дух после отката и вновь прошептал заклинания. Одно и другое. Получив прилив сил и невидимость, я дошёл до ворот. Спокойно прошёл через них, так как в этот момент сюда въезжали четыре грузовика.

Дальше сошёл с дороги и как мог быстро потопал в сторону деревьев, растущих в километре или немногим дальше от немецкого склада. И потом так и шёл до города лесопосадками и рощами. Открытые пространства пересекал под прикрытием заговора на отвод внимания. Обратно в Тересполь вернулся уже вечером. До темноты было ещё далеко, но комендантский час уже скоро начнёт действовать. Горожане сами уже большей частью заперлись в домах.

От нескольких откатов, случившихся один за другим, у меня ломило всё тело, болела голова и в мышцах поселилась слабость. При этом мне ещё приходилось нести почти четверть центнера груза.

— Господин Миллер, а я и не видела, как вы пришли домой, — улыбнулась мне вставной челюстью полячка, когда мы с ней столкнулись рядом с ванной.

— Давно уже, фрау Возняк, — ответил я ей, отзеркалив улыбку. — Вы меня сегодня не покормите? А то времени не было перекусить. А я вам заплачу за продукты или куплю завтра.

— Конечно, господин Миллер. У меня как раз сегодня тушёная капуста и жареные свиные сосиски.

Утром нас разбудил далёкий грохот мощного взрыва, после которого началась рваная канонада.

«Сработал мой подарочек», — довольно подумал я. Взрыв прозвучал в той стороне, где вчера днём я заминировал склад.

Около десяти утра я услышал резкий стук в дверь. Сердце на мгновение замерло и продолжило свой бег чуть более быстрее. Интуиция сообщила, что от утренних гостей не стоит ждать ничего хорошо.

— Фрау, проверка, — донёсся до меня голос с первого этажа. — Сколько человек живёт в доме?

— Я и мой постоялец. Он немец, зовут Адольф Миллер, — раздался голос моей квартирной хозяйки. — Я ему сдаю комнату на втором этаже.

— Он здесь?

— Должен быть да. По крайней мере, я не слышала, чтобы он уходил. А я с раннего утра не сплю. Как раздался тот страшный взрыв…

— Ваши документы тоже мне нужны, — оборвал её речь немец. — Ганс, проверь их и осмотри эти комнаты. Дитрих, ты со мной.

Я услышал, как заскрипели ступени старой деревянной лестницы.

«Вас мне тут только не хватало. Не могли позже заявиться со своими проверками, а? — с досадой подумал я, одновременно быстро собирая вещи. К сожалению, не успевал. — Идиоты, жили бы и жили».

В дверь моей комнаты дважды ударили. Затем раздался всё тот же голос:

— Герр Миллер? Проводится проверка, откройте дверь… Герр?

Я стоял у стены рядом с окном, скрытый заговором. У моих ног лежал узел со взрывчаткой и гранатами. В пиджаке ждала своего часа круглая М39. В правой руке держал приготовленный к бою «вальтер». Возможно, всё ещё обойдётся и у меня получится уйти тихо, не поднимая шума.

— Фрау, у вас есть запасной ключ от этой двери? Или нам придётся её сломать.

— Да-да, конечно, я сейчас принесу.

«Чёрт, нужно было самому открыть. Пусть бы сразу вошли и увидели, что здесь никого», — с раздражением подумал я.

— И вы не видели, как он уходил? — недовольно спросил полячку немец, когда та вернулась.

— Да он удивительный человек, пан офицер, — стала та оправдываться. — Уходит и приходит незаметно для меня. Вчера я тоже не видела, как он вернулся домой. Встретила его поздно вечером уже, когда он в ванную шёл. Весь такой запылённый был, словно и не в городе был.

«Вот сука старая», — вздохнул я. Злости на женщину особой не было. Сам виноват. Да только кто ж знал-то, а?

Немцев было двое. Унтер лет тридцати пяти и солдат чуть старше двадцати. Оба с карабинами, но у унтера на поясе висела кобура с пистолетом.

— Значит, вчера он вернулся поздно вечером и был весь в пыли? — задумчиво сказал он, обведя взглядом мою комнату.

— Так и есть, пан офицер, — закивала Возняк. — Только я его вечером увидела. А когда он пришёл, этого я не знаю. Говорю же, что очень удивительный и скрытный человек.

Есть такие люди, у который интуиция развита едва ли не до фантастических значений из-за огромного жизненного опыта и наблюдательности. Судя по взгляду унтера, он оказался одним из таких. Что ж, сам же себе подписал приговор. Себе и своим подчинённым.

Но первой моей целью стала полячка.

Нет-нет, убивать я её не собирался. Я не чудовище, чтобы рубить хвосты настолько категорически и беспринципно.

Зайдя ей за спину, я положил руки на шею и надавил на особую точку. Та, приглушённо вскрикнула, стала хвататься за шею и едва слышно сипеть.

— Фрау, что с вами? — напрягся унтер. На помощь, к слову, он не спешил. Как и второй немец. Оба смотрели на то, как задыхается хозяйка квартиры. Или им было плевать, или не верили в происходившее, ожидая подлость. Унтер ко всему прочему только краем глаз посматривал на полячку. В основном глядел по сторонам. Будто думал, что вот-вот из-под кровати или из шкафа выскочу я с шашкой наголо и порублю их со спины, глазеющих на корчившуюся бабку.

— Дитрих, плесни в неё водой. Может, поможет.

Не помогло. Пока рядовой снимал с пояса флягу в тонком войлочном чехле, я успел доделать своё дело и уложить женщину на пол, стараясь это сделать так, словно она сама на него плюхнулась на подкосившихся ногах.

Дитриха я зарезал ножом, ударив ему в межключичную ямку, когда он наклонился над бесчувственной хозяйкой квартиры. Оставив нож в ране, я выдернул из-за пояса «вальтер» и выстрелил из него с расстояния в метр в лоб унтеру. Тот резко дёрнул головой назад, ещё с секунду стоял на ногах и только после этого, как подкошенный рухнул на пол.

— Герр унтер? — послышался голос последнего гитлеровца, остававшегося на первом этаже. Выстрел он услышал, конечно, в тишине дома, но заговор превратил тот в невнятный звук, который всё же смог насторожить солдата.

Я почти бегом спустился вниз и с ходу в висок изо всех сил нанёс удар рукояткой пистолета крепкому малому, не уступавшему мне комплекцией. Тот без звука рухнул на пол, загремев карабином. Оставив его оружие, я наклонился, подхватил убитого, закинул себе на плечо и поволок на второй этаж, в свою комнату. Труп цеплялся сапогами за каждую ступеньку, глухим стуком подковок отсчитывая каждую. Скинув его на свою постель, я взял на руки полячку и понёс её вниз. Женщину пристроил в кресле в её комнате. Уходя, проверил её пульс, чтобы убедиться, что она жива. На её счастье, рука моя не дрогнула в момент удушения, не передавила ничего лишнего. Через десять-пятнадцать минут она придёт в себя.

И вновь бегом вернулся на второй этаж. Под голову унтера сунул свёрнутое одеяло, чтобы вытекающая из простреленного черепа кровь не протекла на первый этаж и не стала причиной преждевременной тревоги. Под верхнюю часть тела зарезанного с той же целью подложил подушку. Когда выдернул из раны клинок, оттуда ручьём хлынула кровь. Не прими я меры предосторожности, точно протекло бы вниз. Последнему гитлеровцу голову я проломил чисто. Так, небольшая царапина, из которой вытекло с десяток капель крови.

По-быстрому осмотрев карманы убитых, я стал владельцем двадцати рейхсмарок, горсти монет, хорошей зажигалки, увесистого складного ножа и ещё одного маленького перочинного. После чего забрал свои вещи и покинул комнату.

Закрыв дверь, я вставил в замочную скважину ключ, дважды его провернул и со всей силы надавил. Металл с громким хрустом переломился.

— Вот теперь порядок, — удовлетворённо произнёс я, выбросив в сторону половинку ключа. На какое-то время я прикрыл себе спину. Следов расправы над гитлеровцами я не оставил. Именно потому последнему проломил голову, а не стал стрелять или резать. Полячка, когда очнётся и решит сунуться в мою комнату, получит крупный облом. И не открыть, и не заглянуть в замочную скважину не сможет. Если новая команда с проверкой в дом не нагрянет, то трупы и до вечера не обнаружат. А то и до следующего дня.

На городских улицах обстановка заметно изменилась. Патрулей стало больше, гражданского люда меньше. Проверка документов производилась чуть ли не на каждом углу. За двадцать минут, пока шёл, я успел увидеть три ареста. Четырёх человек посадили в кузов грузовика. Ещё двух женщин с немолодым мужчиной поставили у стены под охраной солдата с винтовкой. Хотя не думаю, что их приготовили к расстрелу. Скорее всего, те ждали очередную конвойную машину или конвойного, который проводит их в комендатуру. Ничего другого мне в голову не пришло.

Глава 16

ГЛАВА 16

Примерно через пять минут после ухода из дома Возняк я увидел немецкого солдата на велосипеде. Он остановился у водяной колонки, собираясь напиться и наполнить флягу свежей холодной водой. Свой двухколёсный транспорт он прислонил к кирпичной стене здания в четырёх метрах за спиной. При виде велосипеда я тут же загорелся идеей его экспроприировать. Сказано — сделано! Никто так и не увидел, как я подошёл к нему и укатил.

Я не стал дожидаться реакции солдата, лишившегося казённого имущества. Свернув за ближайший угол, я остановился, перекинул ногу через рамку, оттолкнулся второй от брусчатки и нажал на педали. Первые десятки метров я вспоминал как ездить. Движение получилось вихлястое. То ускорялся, то притормаживал. Но вскоре дело пошло на лад. Если бы не большое количество транспорта, узкие улицы и толпы солдат, то промчал бы через весь Тересполь с ветерком за считанные минуты. А так приходилось осторожничать. Иногда спрыгивал на брусчатку и шёл пешком, ведя велосипед рядом, когда нужно было обойти толпу или стоящую технику.

На территории, где стояли мортиры, усиления охранного режима я не заметил. Впрочем, тут расположена целая рота по периметру и на внутренних постах-патрулях. Даже если добавили один-два поста после подрыва мной склада за городом, то этого особо и не заметишь на общем фоне. Как-никак к охране подобных объектов гитлеровцы подходили с особой строгостью. Режим всегда был повышенным.

Тем сильнее эффект ледяного душа будет для них, когда «Тор» и «Один» отправятся в свою металлическую Вальхаллу после моего посильного участия в их судьбе.

На дело я пошёл в седьмом часу вечера. В это время все свободные от караулов гитлеровцы стали собираться у столов под навесами, возле который дымила полевая кухня.

К этому времен я успел как следует отдохнуть, наложить все необходимые заговоры на себя и взрывчатку, а также восстановить внутреннюю энергию.

Как сразу выяснилось я не зря опасался овчарок. Одна из этих дрессированных псин, видимо что-то почуяв, сделала стойку на меня. В первый момент я испугался, что она меня увидела или почувствовала под заговором. Но проследив за её поведением и тем, куда она потянула своего проводника, слегка успокоился. Вот прям совсем чуть-чуть. Эта лохматая чёрно-рыжая здоровенная зверюга, оказывается, учуяла мои следы, но не меня самого.

— Тим, что у тебя? — окликнул проводника постовой под грибком, оказавшийся совсем рядом с маршрутом «собачника».

— Герда что-то почуяла. Только не пойму что или кого, — ответил тот.

— Сообщить? — спросил постовой. Только после его слов я приметил рядом с ним на столбе чёрный телефон.

Проводник раздумывал секунд пять, затем кивнул:

— Да, сообщи лейтенанту, что собака нашла странный след.

«Чтоб вас всех понос до смерти пробил», — мысленно пожелал я чересчур бдительным немцам.

Хорошо, что я не успел дойти до мортир, а только наследил немного с краю внутренней охраняемой территории. Пришлось сворачивать резко в сторону и, сделав петлю, возвращаться по своим следам, обойдя проводника. Как обезопасить себя хотя бы на ближайший час я придумал быстро. Но для этого мне нужно дождаться отбоя и заглянуть в палатки с солдатами.

Не прошло и двух минут, как на месте, где собака унюхала мои следы, появился немецкий офицер с четвёркой солдат. Переговорив с проводником, они всей толпой двинулись по следу, который взяла овчарка. А та, довела их до кухни и встала. Здесь так сильно было натоптано и пахло гарью с соляркой, что мой запах размылся.

«Это всё одеколон. Вот надо мне было им в городе брызгаться, — с небольшой досадой подумал я, наблюдая издалека за этой суетой. — С другой стороны, я так пах после марша к Тересполю, что меня бы тогда схватили патрули из-за этого аромата».

В полночь, когда сменилась очередная смена караульных, я под невидимостью пробрался в палатку и стащил пару сапог и две пачки сигарет, ощупав сложенную форму возле ближайших коек. На улице быстро переобулся. Затем растёр в ладонях сигареты. Табак ссыпал в карман пиджака, а обрывки бумаги в другой, чтобы не сорить на территории. Вдруг попадётся особо глазастый фриц, которого заинтересуют крошечные клочки белой папиросной бумаги на земле. А если ещё свяжет недавнюю реакцию овчарки и у охранников проводятся уроки того, что придумывают нарушители для обмана караульных собак, то без очередного шухера не обойтись. А оно мне ни в одно место не впёрлось.

Я вновь потопал в сторону мортир. Авось, не получится, как по поговорке про любимую богом троицу. Хватит и первого блина комом.

В этот раз я пах как один из солдат. По пути несколько раз кидал по щепотке табака на землю. Маршруты караульных с собаками обходил стороной и каждый раз, когда их пересекал, удобрял землю бывшими сигаретами. Рядом с орудиями обсыпал всё табаком, насколько его хватило.

Мортиры даже в темноте внушали. Общее впечатление от такой же, виденной в кубинском музее, сильно отличалось. Там всё чистенько, ровненько, под крышей и за верёвочкой. Здесь же я осмотрел установку со всех сторон и даже полазал по ней, выбирая место для закладки взрывчатки.

Чуть в стороне от мортир стояли не менее могучие машины заряжания. А вот снарядов здесь не было, хотя на них я рассчитывал. Зато при осмотре мортир увидел, что в каждой торчит по боеприпасу. Значит, собранные мной данные не врали. Правда, «языки» говорили, что заклинило казённик только у одной мортиры. Здесь же вижу, что пострадали от этого дефекта оба орудия. Наверное, потому они до сих пор стоят здесь, под Тересполем. Расчёты освободить стволы самостоятельно не смогли и боятся везти «карлы» куда-то далеко: а вдруг рванут в дороге? Вот и сидят, ждут у моря погоды. Вернее, опытных специалистов с подходящими инструментами.

«Хоть бы так и случилось, когда мои гостинцы сработают», — помечтал я, закладывая коробки со взрывчаткой среди механизмов мортир рядом с открытым казёнником. Ну, а если и не выйдет ничего со снарядом, то и бог с ним. Взрыва моих зарядов должно хватить, чтобы изуродовать часть узлов. Ремонт немцам выйдет в копеечку, в тонны нервов и прорву времени. Но главное — это личный плевок в рожу Гитлеру, фанату огромных стволов.

Больше всего я опасался за самодельные запалы, которые соорудил, грубо говоря, из той самой субстанции и палок. Тренировался весь остаток дня в километре от площадки с мортирами. Так как нормального огнепроводного шнура у меня не было, то пришлось выходить из положения с помощью мёда, взятого из буфета полячки, тонкой верёвки, пороха из патронов и зачарованной «лимонки» без кольца с едва-едва прижатым рычагом, который сдерживала толстая нитка. В детстве с ребятами с улицы мы лепили из пластилина длинные колбаски, прокатывали их в порохе и в конце насыпали ещё одну пороховую горку. Порох таскали те, у кого родители были охотниками. Иногда за неимением оного использовали серу со спичек. Сейчас пластилина у меня не было, да и не вышло бы с ним создать длинный фитиль. Его заменила липкая от мёда бечёвка. Десяток проверок и уйма испорченных патронов помогли подобрать нужную длину. Правда временные рамки всё равно сильно плавали. От полутора минут до двух.

Пока я всё это установил и проверил три раза, то, наверное, поседел. Ведь приходилось всё делать быстро, пока с меня заговор не слетел. Закладки со взрывчаткой аккуратно закрыл немецкими накидками, чтобы караульные не увидели огонька и не подняли ненужную мне тревогу.

— Ну, поехали, — прошептал я и щёлкнул зажигалкой. Первым поджёг фитиль с большей длиной. Соскочив с мортиры, бросился к соседней и запалил верёвку на нём. После чего рванул прочь со всех ног. На мне был сложный защищающий заговор, который я применил впервые. И потому не был уверен в его работе. Может, жить буду, но плохо и недолго. Ведь он забирал будущие годы и мог, отразив осколок или пулю в голову, сделать меня стариком. А если ещё и раненым попаду в руки гитлеровцев… о таком лучше не думать. Так что бегом, бегом, бегом!

Первый заряд сработал в тот момент, когда я отбежал на сотню метров от охраняемого периметра и метров на триста от мортир. От грохота заложило в ушах, вспышка осветила всё вокруг на километр, а тугая волна воздуха сбила меня с ног и кинула вперёд на несколько метров.

Я кувыркался, как мячик, сбивая кочки и вырывая траву. Поболтало меня так лихо, что когда замер, мир всё равно вокруг меня крутился, а содержимое желудка просилось наружу. Так бывает если долго и быстро крутиться в офисном кресле. Или недолго, если вестибулярный аппарат слабый.

— Твою ж мать, — хрипло простонал я, а затем плюнул и удивлённо уставился на пучок травы, которая неведомым образом попала мне в рот.

Также плохо мне было во время бомбёжки и обстрела крепости немцами. Но в отличие от тех времён — кажется, что прошёл месяц из-за бурных событий — сейчас на мне не было ни единой царапины. Даже одежда почти не пострадала. Значит, новый заговор сработал, ура! Единственное что плохо — я потерял сколько-то лет жизни. Зависело от тяжести полученного урона.

Обернувшись назад, я мало что увидел. Вроде как блестели отблески небольшого пожара. Или даже пары небольших костров. А вот электричества, генерируемого переносным бензоагрегатом, не наблюдалось и в помине. Как и какого-то движения там, где ещё пять минут назад ходили и спали солдаты целой роты.

Любопытство оказалось сильнее, и я развернулся и пошёл обратно. Уже через десять метров чуть не споткнулся о какую-то всю измятую железку размером с головку от двигателя «Беларус». А через ещё два увидел стоящий немецкий сапог с ровно срезанной ногой, выглядывающей из голенища сантиметров на пять. И таким «мусором» была усыпана вся моя дорога.

Если поначалу я думал, что увижу живых, пусть раненых и контуженых, то дойдя до того места, где начинался охранный периметр, понял, что зря это делал. Местность представляла из себя едва ли не лунную. Словно здесь «сушки» скинули несколько ФАБ-1000 с УМПК, потом шлифанули десятком обычных «соток» и под самый конец сюда же отстрелялся «Ураган» полной пачкой. От мортир осталось кошмарно раскуроченное шасси без гусениц и с неполным комплектом катков. Заряжающие машины сохранились чуть-чуть получше, но и они восстановлению не подлежат. Я аж сам себя зауважал. Пара дней подготовки — и даже в Берлине теперь об этом узнают, станут рвать и метать. Возможно, поменяют какие-то планы, кинут силы на поиск диверсантов вместо наступления, прищучат поляков, этих европейских гиен, которые и в двадцать первом веке свою суть не поменяли.

— А если в самом деле зачаровать несколько «соток», которые потом наши лётчики вывалят на головы фашистам? — сказал я, смотря на окружающий бедлам. — Это же писец, что выйдет. Любой крупный мост разнесёт в клочья, перепашет любую дорогу, сметёт целую колонну. Чёрт, а если самому попробовать прикопать пару маленьких бомб на дороге и как-то подорвать? А если зачаровать зажигательную бомбу, чтобы температура выросла на несколько тысяч градусов? Или не вырастет?

В голове тут же завьюжили мысли на тему дальнейших диверсий в тылу оккупантов. Я чуть не забыл, где нахожусь. И только появление вдалеке блеска автомобильных фар вернуло меня к действительности и заставило торопливо рвануть прочь. Не хотелось встречаться с немцами, спешащими со всех окрестностей к месту базирования «Карлов».

Уже возле велосипеда мне в голову пришла очередная мысль:

«Интересно, я первый русский, кто в этой войне перешёл государственную границу и нанёс огромный урон гитлеровцам или были и другие, чьи имена история просто не сохранила?».

* * *

За окном уже горизонт окрасился едва заметной светлой полосой, знаменующей о приближении рассвета, а он только лёг отдохнуть. Да и лёг ли? Скорее прилёг, разувшись, сняв френч и ослабив поясной ремень. В кабинете стояла кушетка специально для таких случаев. До начала войны ей находилась работа в лучшем случае несколько раз в месяц. Сейчас же он уже чуть более чем за неделю пятый раз пристраивает на ней голову.

Несмотря на усталость, сон не шёл. Сознание проваливалось в дрёму, где тотчас начинали приходить смутные и незапоминающиеся тревожные образы, после чего он вновь просыпался. Намучившись, он поднялся, дошёл до стола, достал пачку папирос и спичку. Закурить не успел, услышав тихий шум за дверью.

— Александр Николаевич! — громко произнёс Сталин. — Что там у тебя?

Вместо секретаря дверь в кабинет открыл Берия.

— Иосиф Виссарионович, а я боялся, что ты спишь, — произнёс он прямо с порога. Подмышкой он прижимал пухлую папку, в которой всегда приносил документы, связанные с пришельцем из будущего. Сегодня сияющее лицо наркома сообщало, что сведения в этой папке представляют наибольший интерес из всех ранее добытых, который ещё и крайне позитивный.

— Сплю… поспишь тут, — совсем по-старчески проворчал хозяин кабинета и указал на стулья гость. — Присаживайся, Лаврентий. И начинай рассказывать, что там у тебя.

— Вчера в каталоге на телефоне Карацупы нашли новую папку с книгами. Да ещё какими! — немолодой нарком и руководитель самого жёсткого народного комиссариата страны вёл себя не хуже студента, который вытянул счастливый билет на экзамене, который только один и знал из всей пачки. — Два десятка справочников и энциклопедий по технике и вооружению. И это пока только часть того, что смогли увидеть. Начало одной книги сфотографировали и проявили. Вот они.

Во время своей речи Берия размотал завязки на папке, открыл её и достал тонкую стопку прошнурованных крупных фотографий.

На самом первом фото были напечатаны изображения нескольких танков, стоящий в ряд небольшим уступом. БТ-7 и Т-34 Сталин узнал с полувзгляда. Другие три оказались незнакомыми. И если один из троицы напоминал корпусом обычную «тридцатьчетвёрку». То другие две машины глава государства никогда не видел. Над изображением крупными буквами было напечатано: Энциклопедия танков СССР во Второй мировой войне со справочными материалами.

— В этой книге всё про танки. Наши танки, Иосиф Виссарионович. С рисунками, историей, описанием и даже чертежами и схемами.

— Насколько подробными? — вмиг оживился Сталин. И было с чего! Танки были его любым детищем. Он лично курировал всю танковую программу в стране.

— Увы, — пожал плечами Берия, — там их едва ли половина от необходимых. Но полагаю, что даже этого будет достаточно, чтобы подстегнуть работу наших конструкторов и поставить на место танкистов из приёмки, которые сами не знают чего хотят.

— Ошибки в книге могут быть? — с лёгким сомнением в голосе спросил Сталин.

— Я отправил все чертежи по нашим последним БТ, которые сняли с телефона. Час назад пришло подтверждение, что ни в одной схеме нет изменений и поправок, — чётко ответил ему нарком.

— Это хорошо, — чуть протяжно сказал Сталин. И повторил. — Очень хорошо. Ты успел ознакомиться с этой книгой?

— Лишь поверхностно. Времени у меня было мало.

— С какими мы выиграем войну? Тэ тридцать четыре восемьдесят пять, как пишут фантасты из будущего? — тут хозяин кремлёвского кабинета позволил себе слабую усмешку в усы. — Или с тэ сорок четыре?

Берия вернул ему усмешку:

— С тэ пятьдесят четыре, Иосиф Виссарионович. И с ИС три. По мнению специалиста, который видел вот эти фотографии со схемами, не позднее чем через два года наша промышленность сможет поставить на поток производство данных танков.

Напряжение последних дней вождь народов решил скинуть вот такой простой шуткой, намекая на вычитанное из художественных книг, которыми увлекался — или просто коллекционировал — пришелец из будущего, чьи следы потерялись в захваченной немцами Брестской крепости.

— Только наша?

— М-м… возможно, я поспешил с таким утверждением, — мигом понял вопрос нарком, — Без подходящих станков работы затянутся минимум на полгода. Например, придётся расширять погон башни до тысячи восьмисот. Имеющиеся станки позволяют увеличить только до тысяча шестьсот. И то лишь на единственном заводе в стране. Самостоятельно строить новые у нас займёт немало времени. Чтобы ускорить создание новейших танков нам придётся обращаться к союзникам. В первую очередь к американцам. Англичане несмотря на все свои заверения в дружбе и улыбки нам такой подарок не сделают. А вот США за золото легко пойдут навстречу. Особенно, если аккуратно отодвинуть в сторону антикоммунистов и продвинуть вперёд сочувствующих нам. Тем более что благодаря данным из прибора мы знаем многие имена таких личностей. Фитин уже получил эту информацию и начал работать в данном направлении.

— Это очень хорошо, — кивнул Сталин и тут же задал новый вопрос. — А как улучшить нашу тяжёлую промышленность и создать новый парк станков, этого в приборе из будущего случайно нет?

— Пока не нашли, товарищ Сталин.

Глава 17

ГЛАВА 17

— Стой!

Чужой окрик прозвучал для меня неожиданно. Я едва не полетел с велосипеда.

Первым рефлексом было желание выхватить пистолет и отстреляться на звук. К счастью, успел его сдержать. А то ведь кричать мог один, а держать на прицеле другой. А то и несколько. Почему сразу на прицеле? Так время такое, что обычный человек не станет никому так грозно и предупреждающе вопить об остановке. То, что окрик прозвучал на русском ничего не говорило. Сейчас неприятности можно ожидать и от дезертира, и от бандита, и от полицая, а не только от немцев.

— Стою, — крикнул в ответ, останавливая, наконец-то, велосипед. Вернее, я с него буквально спрыгнул, отпустив транспортное средство в свободный путь. Тот упал в паре шагов от меня, жалобно звякнув крыльями и цепью. Теперь у меня были свободны руки. Достаточно только прошептать короткий заговор, и я исчезну с глаз неизвестных. Правда, никто не давал гарантии, что те от неожиданности не перечеркнут очередью пустоту, где видели меня миг назад. Для этого не нужно внимание, которое отведёт магия. Хватит рефлексов.

Слева и справа от узкой лесной дороге зашелестели кусты, выпуская двух мужчин в драных советских гимнастёрках простых красноармейцев. Только у одного из них было оружие. Винтовка Мосина с примкнутым штыком.

— Ты зачем вылез? — набросился на безоружного его товарищ с винтовкой. Потом плюнул и вновь посмотрел на меня. — Ты кто такой?

— Учитель из Бреста, — спокойно ответил я ему. Ситуация стала для меня достаточно прозрачной, и я почти успокоился.

— Учитель?

— Учитель физкультуры, — кивнул я.

Тот ещё раз оглядел меня с ног до головы и задал очередной вопрос:

— Документы есть?

— Нет. Из-за бомбёжки и прихода немцев пришлось уходить без них. Даже одежду снял с чьего-то забора, — сразу прояснил я разницу в размерах между собственной тушкой и шмотьём на ней. — Едва ушёл. В первый же день немцы вылавливали всех, кто имеет отношение к партии и расстреливали. А им помогали предатели.

— Поесть есть что?

— Совсем немного. В сумке, — я указал рукой на саквояж, привязанный к багажнику велосипеда позади сиденья.

— Коль, а вдруг он шпион? — подал голос безоружный.

Вместо его напарника ответил я:

— Если бы я был немецким шпионом, то в карманах у меня лежала бы целая пачка документов на тот случай, чтобы меня никто ни в чём не подозревал и не задерживал. И пришёл бы сюда не в чужом рванье, а новенькой командирской форме.

Вооружённый недовольно посмотрел на нас обоих.

— Ладно, поднимай велосипед и пошли, — сказал он мне.

Я сначала сделал что он приказал, а потом поинтересовался:

— Куда идти-то?

— Куда надо. Топай за ним, а я буду за тобой присматривать.

Самое время было попробовать проверить трюк с ментальными заговорами. Но я решил поберечь внутреннюю энергию и посмотреть, что будет дальше.

Где-то минут через пятнадцать меня привезли в тесную лесную балку, закрытую со всех сторон плотной стеной деревьев и кустарников. Здесь я увидел ещё пятерых красноармейцев. Один носил знаки различия политрука, четверо остальных были рядовыми. Оружие имелось лишь у двоих — у командира и крепкого бойца, под гимнастёркой которого я заметил тельняшку. В первый миг я даже подумал, что встретил десантника. Потом себя одёрнул: откуда тут бойцы «дяди Васи»? Или боец натянул впопыхах то, что попалось под руку за неимением нательной рубахи, или вовсе это какой-то местный приблатнённый старослужащий, которому спускают с рук нарушение формы одежды.

«Или моряк какой-нибудь. Только откуда здесь взяться подобному земноводному? Не в лодках же по Бугу он раскатывает?», — проскочила в голове мысль.

У политрука на поясе висела кобура с «наганом», а обладатель тельняшки держал в руках АВС. Прочие были безоружные, если не считать чехол со штыком от АВС у одного на поясе.

— Товарищ политрук, — быстро сказал мой сопровождающий, — вот, мы тут задержали одного гражданина. Говорит, что учитель физкультуры из брестской школы. И ещё сказал, что у него есть еда.

— Как зовут? Документы есть? — встал с земли при моём появлении политрук. Ему было не больше двадцати пяти лет.

— Нет документов, не успел взять из дома, когда всё началось. Андрей Михайлович Дианов, родился в Москве, в прошлом году по распоряжению партии прибыл в Брест в качестве учителя физкультуры.

— Партийный? — зачем-то спросил меня политрук. Или просто его сознание зацепилось за моё «партия», а дальше сработала профдеформация.

— Да, — кивнул я. — С тридцать восьмого года.

О важности наличия партбилета я знал и раньше, но очень многие тонкости данного фактора в жизни советских граждан познал только после переноса в сорок первый год. Точнее, когда слушал разговоры бойцов в подвалах крепости во время передышек.

— Оружие есть? — влез в нашу беседу «тельняшка».

— Да какой… — сказал было мой конвоир с винтовкой. Но я его перебил.

— Да. Пистолет и гранаты.

— … чего⁈

— Тимохин, дурень! — зло посмотрел на конвоира политрук и схватился за револьвер, переведя взгляд на меня. — Откуда?

— Нашёл две расстрелянных немецких грузовых машины на дороге. Хотел поискать там продукты и воду, но нашёл только оружие, — выдал я легенду, которую придумал ещё по пути в балку. Всю дорогу думал, как же повезло или «повезло» нарваться на ротозеев. — Пистолет у меня. А гранаты в саквояже, — продолжил я.

— Сдать! — к этому моменту на меня смотрело дуло «нагана» и ствол АВС.

Практически всё моё имущество, если не считать одежду, перекочевало в руки красноармейцев. При виде продуктов они страшно обрадовались. Мне вот только решили связать руки с чего-то. Видя, как они вскрывают банки и режут колбасу, я подал голос:

— Товарищи, оставьте и мне. Я, как и вы тоже хочу есть.

— Тебе-то с чьих милостей должны дать харчи? — зло сказал Тимохин, тот самый боец с «мосинкой».

— С той, что я такой же советский гражданин, как и вы. А вы, всё же, бойцы Красной армии и обязаны меня защищать, а не грабить.

— Чего? — протянул один из троицы, которых я увидел в балке вместе с политруком и «тельняшкой».

— Да шпион он, я так сразу сказал, — подал голос напарник Тимохина. — И выглядит не по-нашему, и с немецким оружием, и без документов.

— Я уже говорил про документы и повторю ещё раз для особо дурных. Если бы немцы меня заслали как своего шпиона, то дали бы такие бумаги, при виде которых ты, дурак, встал бы по стойке смирно и отдал мне свои сапоги с одеждой, прикажи я это сделать.

— Чего? — повторил он вслед за одним из своих товарищей. — Да я тебя сейчас!..

Он подскочил ко мне с намерением почесать кулаки о моё лицо, чего я допускать точно не собирался. Отступив в сторону, я толкнул бойца плечом после его богатырского замаха. И тот, потеряв равновесие, полетел на землю.

— Отставить! Отставить, я сказал! Мешков, отошёл назад! — заорал политрук и затряс над собой револьвером.

— Да чего он, а? Шпион, а ведёт себя… Да и вообще, чего он такой наглый? Его расстрелять нужно, — торопливо и дрожащим от злости голосом произнёс боец.

— Мешков, я приказываю тебе отойти от него!

Кое-как восстановив порядок, политрук устроил мне допрос. А я что? Взял и выдал ему историю, услышанную от одного из командиров в крепости. Он хвалил учителя музыки, преподающего в городской школе у его дочери. Эти рассказы у старшего лейтенанта были отдушиной во время затишья, когда мы не ходили в атаки, а немцы не расстреливали нас из орудий. Поэтому, я знал и школу, и директора, и улицу, и фамилии некоторых учителей, а тех, кого не знал, придумал с потолка. Вряд ли политрук или кто-то из его бойцов был в курсе что по чём в данном учебном заведении. Рассказал я и про Москву. Тут вообще всё было ровно и гладко.

О том, что творилось в городе после начала войны я не знал лично, но прекрасно был в курсе событий благодаря знанию истории и рассказам гида, когда посещал Брестскую крепость в своём времени. Придумать удобоваримый рассказ о своём побеге и нескольких днях жизни не составило ничего сложного. Тем более что я, как опер, умел молоть языком так, что почти любого смогу заставить поверить во что угодно.

— Тихонов, развяжи его, — приказал политрук спустя примерно час. За это время он провёл мой допрос и худо-бедно переварил информацию.

— Товарищ политрук, да шпион он!..

— Прекратить! — вновь повысил он голос. — Выполнять!

Спустя ещё десять минут мои скудные продовольственные припасы были разделены на немаленький отряд здоровых и молодых мужиков, большая часть которых уже второй день не ела.

Совместная трапеза нас всех примирила. Так я узнал имена всех красноармейцев и к каким подразделениям те принадлежали. «Тельняшкой» оказался морской пехотинец Пинской речной флотилии Пётр Ермолин. Его со взводом сослуживцев двадцатого июня занесло на склады рядом с Кобрином. А двадцать третьего город был уже под немцами. В неразберихе боев и отступления Ермолин потерял своих и пристал к строительной части. Политрука звали Иваном Фадеевым, он служил в сто девятнадцатом стрелковом батальоне в окрестностях Кобрина. Прочие бойцы были военнослужащими из тех самых строительных войск или правильнее трудармии, к которым прибился морпех. Политрук попал в эту компанию два дня назад.

* * *

— Хутор, мужики, — радостно сообщил Тимохин, прибежавший к отряду из разведки. — С пару километров впереди крупный хутор. Немцев не видно.

— А что видно? — поинтересовался Фадеев.

— Кур видно, две коровы с тёлкой, двух баб видел, — широко и довольно скалясь, отрапортовал разведчик. — Колька там остался присматривать.

— Богатый хутор, — произнёс морпех. — И немцев нет. Можно будет харчами разжиться. Там не обеднеют.

Политрук поморщился, но кивнул:

— Согласен.

Было видно, что предстоящее событие ему не по вкусу. Но в отряде не осталось ни крошки еды. Последний раз все мы ели позавчера, когда отряд встретил меня. Вообще, Фадеев оказался отличным парнем. Умным и добрым. Про таких в этом мире говорят, что они интеллигенция. На специфической должности он не успел заматереть и закостенеть, поэтому предстоящая экспроприация вызывала у него внутреннее неприятие.

— У меня есть часы, — сказал я. — Можно будет поменять на еду. И саквояж хороший. Такой должен стоить немало.

— Не жалко?

— Всё равно не моё. Быстро пришло, быстро ушло, — хмыкнул я.

— Так, первыми пойдём мы с Андреем и, наверное, с бойцом Савойловым, — он посмотрел на одного из стройбатовцев. — Вы нас прикрываете. Без команды на глаза хуторским не показываться.

— А какая будет команда? — спросил Тимохин.

— Савойлов за вами придёт.

Несмотря на то, что мне поверили, оружие так и не вернули. Пистолет забрал себе политрук. Оказалось, что в его нагане оставалось всего три патрона, вот он и приватизировал мой «вальтер» с пояснением в виде «зачем учителю физкультуры пистолет». Наган же был передан одному из бойцов. Поэтому я шёл практически с голыми руками. Только с ножом, спрятанным под штаниной. Про него никто из красноармейцев не знал. Сначала я и сам позабыл про клинок, а затем не стал сообщать о нём спутникам.

— Доброго дня, бабоньки! — крикнул политрук женщинам, возившимся во дворе.

Те вскинулись, только сейчас увидев нас. Одна, что помоложе сразу же умчалась в дом. Вторая осталась на месте и крикнула в ответ:

— Доброго дня.

— Полячка, — зачем-то вслух прокомментировал я, опознав сильный акцент.

— Да, тут много поляков, Андрей. Но они в большинстве за нас. Самые непримиримые ушли с польскими войсками или убежали позже, — сказал он мне вполголоса. А затем уже громче обратился к женщине. — Гражданочка, мы хотим купить у вас еды.

В этот момент из дома вышел пожилой мужчина с седыми длинными, но редкими волосами, лобной залысиной и вислыми тоже седыми усами.

— Добрый день, паны, — торопливо сказал он с почти незаметным акцентом. — Чего изволите?

— Мы хотим купить продуктов, — повторил Фадеев.

— Купить? — переспросил он. — Точно? За рубли? А то ваши мне всё или расписки суют, или пистолет в нос.

— Э-э, — чуть смешался политрук, — не совсем купить. Сменять. У нас отличные часы и прекрасный портфель…

— Саквояж, — поправил я его.

— Да-да, саквояж.

— Ну-у, так тоже можно. Вещи ваши?

— Товарища учителя, — кивнул на меня Фадеев.

— Учитель? — взглянул на меня поляк.

— Учитель, учитель, — подтвердил я.

— Показывайте. Только сразу скажу, что много дать не могу. У меня сейчас много родичей приехали. Всех нужно кормить.

— Я понимаю, товарищ, но как только мы выгоним немцев, то вам будет всё компенсировано.

Показалось, что во взгляде седого на краткий миг мелькнула злоба при упоминании про немцев. Только я не понял с чем эта эмоция была связана: с нелюбовью мужчины к оккупантам или нежеланием их ухода с территории Советского Союза.

— Поскорей бы, — сухо сказал он, чуть помолчал и неожиданно предложил. — А проходите-ка в дом, пан командир, и вы пан учитель. А солдат пускай сходит за саквояжем. Вы же его где-то в лесу припрятали? Или своим товарищам оставили на хранение? Вы их тоже зовите всех на хутор. Перекусят немного, а потом дальше отправляйтесь в дорогу.

— Савойлов, ступай, — приказал бойцу политрук.

— Мы не хотим вас стеснять. Поменяем вещи на продукты, и сразу же уйдём, — сказал я поляку.

— Немцев опасаетесь? Так они тут всего один раз были и больше глаза не кажут, — слабо улыбнулся он мне. — А у меня как раз картошечка томится в печи, а жена хлеба напекла и пирогов с ягодами. Я вас всем этим так просто накормлю. Пока есть будете, как раз жинка соберет еды в дорогу.

— Зайдём, — резко и быстро сказал политрук. Наверное, пересказ продуктов затолкал всю его осторожность в самый дальний угол. Мне оставалось только молчать. Командир отряда точно не послушал бы меня без веских причин к тому. Мне оставалось только молчать. слушать и примечать.

— Грася, а ну быстро ставь на стол. Мы с панами пообедаем.

Признаться, при виде еды и запахов у меня самого все подозрения в адрес старого поляка сильно сдали позиции. Им на смену пришла голодная тягучая слюна и бурчание в животе. Недаром говорят, что голодное брюхо к разуму глухо. Только человек не испытавший ни разу в жизни сильного многодневного голода (диеты и всяческие больничные режимы после операций не в счёт) может думать о чём-то ещё, когда голова начинает кружится от ароматов съестного.

— А это моя настоечка, — он поставил на стол три рюмки, полные до краёв тёмно-красной жидкостью. Две из них он придвинул мне с политруком.

— Мы не пьём, извините, — сказал я. — Нужно быстро и далеко идти.

— Да, простите, но мы откажемся, — поддержал меня Фадеев.

— За победу, паны командиры. За то, чтобы с нашей земли прогнали проклятого врага! — проявил настойчивость седой. — Неужто вы такой тост не поддержите?

— За победу можно, — согласился с ним Фадеев. И посмотрел на меня. Вот же досада. Если я сейчас откажусь после такого тоста, который стал для людей святым с самого первого дня войны, то потом в отряде мне уже никогда не восстановить свои позиции. Прежние подозрения у красноармейцев полезут вновь наружу. Дилемма, однако. С другой стороны, если выпить и прочитать заговор, то с одной рюмки ничего не будет.

— Нужно, пан командир, нужно! — настойчиво сказал старик и повторил. — За победу, паны! Чтобы враг ушёл с родной земли.

Пришлось и мне взять рюмку, чокнуться со всеми и выпить.

«Нужно зачитать заговор от ядов, а то мало ли что. Что-то мне не нравится этот старый хрен», — подумал я. Оперская суть вылезла с заметкой, что хозяин хутора ведёт себя подозрительно странно. То выгоняет, то в дом заманивает, то… додумать мне не дала острая резь в желудке. Это был настолько болезненный спазм, что я непроизвольно застонал и скрючился над столом. Краем глаза увидел, как захрипел политрук и повалился на пол, выронив из руки ломоть хлеба. — Вел…ес… к… тебе…

Большего ничего не смог сказать, провалившись в черноту.

Глава 18

ГЛАВА 18

— Вот, пан офицер, ещё вам проклятых большевиков привёз. Холодненькие все, зато документики их вот тут все лежат, — услышал я смутно знакомый мужской голос, вещавший на немецком с сильным акцентом, который пробивался будто сквозь подушку. — Восемь штучек ровно.

— Благодарю за службу, пан Володыевский. Германия вас не забудет, — с ленцой и лёгким пафосом, в котором мне послышалось много сарказма, ответил ему некто на чистом немецком. — Максимус, скажи солдатам, чтобы скинули с телеги этот мусор.

— Яволь!

Рядом что-то загремело-зашуршало-забряцало, всхрапнула лошадь. С небольшим опозданием после этих звуков послышались голоса ещё нескольких мужчин. Немцев.

Кроме слуха больше не работало ни одно чувство. Я не мог ни пошевелиться, ни даже глаза открыть. Всё изменилось, когда меня грубо схватили за ноги и потянули куда-то. Через пару секунд я почувствовал, что падаю. К счастью, высота была небольшая и поверхность была сравнительно нетвёрдая. Иначе запросто размозжил бы себе затылок, которым приложился от души. Удар и острая боль в голове мгновенно прояснили сознание и вернули частичный контроль над телом.

— М-м-м! — вырвался из меня стон.

— О-о, одна гнида жива ещё. Пан офицер, его бы штыком пырнуть, а? Или позвольте мне удавить его. Я его голыми руками придушу, этого якобы учителя.

— Это учитель?

— Да какой там! Наврал, курва. Думал, что если в чужую одежду переоденется, то сможет скрыть свою суть большевистскую, — мешая немецкие и польские слова ответил знакомый голос. И в нём такая ненависть плескалась, что меня даже в текущем состоянии немного пробрало необъяснимым страхом. — Командир красных, а то и целый комиссар. По повадкам видел, что не простой солдат.

Тут я сумел разлепить глаза и кое-как осмотреться по сторонам. Оказывается, лежал я на утоптанной земле недалеко от большой избы, над входом в которую висел красно-белый с чёрным крестом флаг третьего рейха. Рядом стояла старая телега, возле которой кроме меня лежало тело морпеха из Пинска. А передо мной стояли двое немецких солдат, в паре шагов от них офицер и знакомый седоусый поляк. Вот чей это был голос!

В груди полыхнула такая злость, что я непонятно на откуда взявшихся рефлексах стал читать заговор-проклятье, вместо какого-нибудь полезного.

— О-о, как зыркает, курва. Небось думает, как сейчас бы нас с вами, пан офицер, к стенке поставил, — искривил губы в злой усмешке поляк. — Так что, штыком его добьют ваши солдаты или мне придушить, пан офицер?

Немец не обратил внимание на его слова. Он шагнул ко мне, навис надо мной и спросил на корявом русском:

— Ви йэсть офцэр? Юде? Ифрэй? Лехрей… утиштель… ушчитль?

— Я прекрасно понимаю на немецком, — выдавил я из себя.

Увы, проклятье не получилось. Во мне энергии не просто не было, а, кажется, она ушла в отрицательные значения. Организм забрал все резервы, в том числе магические для того, чтобы пережить отравление. Придётся набраться терпения пока мана восстановится. А чтобы раньше этого момента меня не прикончили, нужно как-то потянуть время. Перво-наперво заинтересовать фрица своим знанием его родного языка, а там глядишь что-то придумаю.

— Вы хорошо говорите на моём языке. Где учили?

— Учительница была из поволжских немцев, а я был её любимым учеником. Потом улучшил знание в военном училище.

— Вы комиссар?

— Нет, я офицер.

— Офицер?

— Командир, — вроде как поправился я, хотя оговорку перед этим сделал специально, развешивая крючки для любопытства собеседника. Заодно тянул время, лихорадочно перебирая варианты, которые помогут мне получить так необходимое для восстановления время. Кряхтя, я медленно поднялся и сел, привалившись спиной к тележному колесу.

Остановился на двух версиях. По одной стоило выдать себя за немецкого офицера из тех же поволжских немцев, которого абвер внедрил в Красную армию, точнее, хотел внедрить через отряд окруженцев. Версия так себе, так как про абвер, немецкую разведку, вермахт и прочее я знал очень мало. Второй вариант содержал в себе легенду о советском высокопоставленном командире — лейтенанта и даже капитана фриц может приказать добить, таких в плену сейчас тысячи — на высокой должности и с интересной профессией. Разведчик? Нет, не стоит. НКВД? Хм, могут грохнуть, как комиссара. А вот… связист! В памяти вылез эпизод про некую секретную радиостанцию в Бресте, которую вывезли со всеми связистами и документами буквально под носом у немцев перед началом войны. Про Красную армию я тоже знал мало что и почти не знал номера частей. Но в отличие от вермахта информации по ней у меня всё же было побольше. Да и фриц знает про РККА ещё меньше, чем я.

— Ваше звание и номер части, — потребовал немец. На его погонах светлели два ромбика. Капитан? Кажется, да. Я всё ещё путался и подзабывал что советские, что немецкие знаки различия. Особенно немецкие, которые гораздо запутаннее.

— Подполковник. Начальник штаба триста двенадцатого полка связи, — тихо сказал я.

Решил остановиться на советском варианте. — До двадцать первого июня отвечал за охрану секретного радиоузла в Бресте, который был эвакуирован группой нашего осназа перед вашим нападением.

— Очень интересно, — оживился немец. — Но не молоды вы для подполковника?

— Я получил это звание на майские праздники в этом году за разработку новых приборов связи модульной сборки. В качестве награды и поощрения, вот. По образованию я инженер радиотехнических устройств и приборов, — я старался говорить ровно, спокойно и не забывать про специфические термины и словечки, как будто это для меня привычная речь.

— Как вы оказались с простыми солдатами в лесу и так далеко от Брест-Литовска? Почему не ушли с вашим осназом?

— Не успел. Остался сжигать те документы и приборы, которые невозможно было взять с собой. А ещё должен был проконтролировать уход людей, которые хоть немного были в курсе секретного узла связи. Ну, а потом в город вошли ваши солдаты. Вся моя группа погибла, я переоделся в гражданскую одежду и стал уходить в одиночку. Случайно встретил группу наших солдат и принял на себя командование.

— Плохой из вас командир оказался, — злорадно усмехнулся офицер.

Я пожал плечами:

— Я инженер и штабист, а не боевой офицер.

Эта фраза — очередной крючок для немца. Он должен был смекнуть, что с таким «штабистом и инженером» проще договориться и склонить на свою сторону, чем «боевика».

Немец молчал с минуту, принимая про себя очень важное для меня решение. Наконец, сказал:

— Я хочу предложить вам два варианта. Вы сотрудничаете с нами или я отдам вас этому человеку.

В конце своей фразу он кивнул в сторону старого поляка. Тот пока проходил весь наш разговор то морщился, то катал желваки на скулах, то сжимал кулаки. То, как шла наша с офицером беседа, ему откровенно не нравилось. Но вмешиваться в неё остерегался. Опытный, видать, знал или чувствовал, что это сильно не понравится его хозяину. Вот ведь что за народ — поляки! Их лупили все, уж половина Европы точно. Разделяли, лишали государственности полностью. Потом создавали опять небольшое польское государство, делая это, будто бросали кость оголодавшей побитой собаке. Но не любят они только Россию. Причём, аж ненавидят и эту ненависть впитывают с самого рождения. Вон немцы их пару лет назад прищучили, отобрали территории, разгромили армию. Но этот седоусый хмырь к гитлеровцу со всем уважением и чинопочитанием, а меня с парнями отравил, как ненавистных крыс в амбаре. На Украине тоже они были одни из первых наёмников, и по жестокости переплёвывали колумбийцев и арабов. В плен к полякам лучше было не попадать. Правда, со второго года войны им стали отвечать тем же. Из нескольких десятков пшеков, попавших в окружение и безвыходную ситуацию, про которых я точно знал, взяли в плен только парочку для репортажа. Прочие отправились в морги в чёрных мешках или гнили до конца войны в подвалах разрушенных домов и перелесках, где от деревьев остались только стволы в виде кривых столбов.

Я вздохнул, посмотрел на поляка, потом перевёл взгляд на собеседника:

— Я согласен рассказать всё, что знаю. В обмен прошу достойное отношение и медицинскую помощь.

Сейчас любая хитрость мне на руку. Я бы и сыном Сталина представился, если бы знал хоть немного биографию их семьи.

— Заведите его в дом и дайте воды, — приказал гауптман солдатам.

— Яволь! — чётко ответил один из них офицеру. После чего я был вздёрнут вверх под локти и поставлен на ноги. Самостоятельно идти на них я ещё не мог. Поэтому один из них стал моим сопровождающим и поддерживающим. Пока ковылял, выяснил, что на мне кроме исподнего нет ничего. Ушлый поляк снял с меня неплохую гражданскую одежду, которую я ещё не успел изорвать в лесу и прожечь искрами из костра. Вот ведь падальщик. Взял не потому что ему не во что одеться, а просто потому, что мог. Нет, всё-таки, прав был Черчилль, когда назвал Польшу гиеной Европы. Ох, как прав.

Мне принесли воды и одежду. От немцев я получил простые штаны, рубашку, пиджак и разбитые сапоги с обрезанными голенищами. Вещи явно принадлежали кому-то из селян и были отобраны, чтобы одеть меня. Людей жалко, но я им благодарен… им, а не немцам. Жаль, что офицер не стал раздевать поляка.

«Хм, интересно, а эта гнусь далеко живёт от села? Как бы мне к нему наведаться и стребовать должок», — подумал я, когда сидел на лавке под окнами огромного рубленного дома на высоком фундаменте из речного камня, взятого немцами себе под комендатуру. Казалось, что про меня полностью забыли. Целый час никто меня не беспокоил, не дёргал. Только часовой не спускал глаз.

За этот час резерв накопил сущие крохи энергии. Их не хватило бы на полноценный заговор. И всё-таки, когда вдруг увидел поляка, выходящего из комендатуры, то не удержался и вновь зашептал проклятье, мысленно готовый отдать хоть год своей жизни в обмен на то, чтобы наказать предателя.

— У меня рот волчий, клык железный, глаз огненный! Плюну, укушу, взглядом испепелю! Кровь твою отравлю, род-племя изведу! Сам с мечом в твой дом приду и Мару позову! — прошептал я, не мигая смотря в спину поляку.

Тот будто меня услышал или взгляд почувствовал и резко повернулся. Увидев, что я на него смотрю, плюнул в мою сторону и вновь повернулся спиной. Я же чуть не упал со скамейки от приступа сильнейшей слабости. Но несмотря на крайне плохое самочувствие на моих губах играла улыбка. Проклятье ушло!

Спустя полчаса немецкие солдаты помогли мне забраться в кузов машины, усадили на лавку и сами устроились напротив. По разговорам понял, что меня везут в Барановичи. Там немцы создали лагерь для военнопленных, в том числе для старшего комсостава Красной армии. Но добраться до города не смогли, на полпути сломалась машина. Пока справились с поломкой, наступил глубокий вечер. Раскатывать в темноте по местным дорогам у немцев духа не хватило. Поэтому они свернули в соседний посёлок, где также имелась своя комендатура и пара взводов солдат. Здесь меня сдали с рук на руки худому майору с одутловатым, нездорового вида, лицом.

— К остальным его, — приказал он солдатам. — Завтра с утра всей кучей отправим в Барановичи.

Под конвоем рядового, тыкающего мне в поясницу ствол карабина, я дошёл до бани. Её дверь охранял солдат. Когда оказался внутри, быстро разобрался в ситуации. Это были те самые «остальные», про кого упомянул немецкий офицер. Всего четыре человека. Тесное помещение бани освещалось дрожащим огоньком свечи. Или он тут изначально был, или немцы решили проявить великодушие и предоставили пленникам свет.

Я быстрым взглядом оценил синие галифе, командирские гимнастёрки, звезды и другие нашивки на рукавах, «шпалы» на петлицах и даже ромбы. Последние носил один человек по возрасту самый старший среди четвёрки. У него же на рукаве на предплечье была нашита крупная звезда. Комиссар, но намного выше стоит, чем мой знакомый Фомин, который был всего лишь полковым комиссаром. Этот же рангом был выше.

«Вот это немцы рыбку отловили. Интересно, как смогли? Неужели комиссар забздел пустить себе пулю в висок?», — подумал я и лишь после этой мысли увидел, что обе кисти мужчины плотно перемотаны бинтами.

Среди остальных двое оказались со «шпалами» полковников и один носил звание подполковника. У подпола левая рука висела на груди на повязке из бинта. Сам рукав на гимнастёрке был срезан. Полковники же выглядели целыми. Так, слегка помятыми и смертельно уставшими.

— Доброго вечера желать в такой ситуации не стану. Поэтому, здравствуйте, — первым нарушил я всеобщее молчание.

— Здравствуйте, — сказал один из полковников. — Вы кто?

— Такой же неудачник как вы.

— Следите за языком! — вспылил тот.

— Я Андрей. Больше ничего сказать не могу в данном случае, — спокойно ответил я и шагнул к кадке у каменки чтобы сесть. Слабость всё ещё сильно мне мешала. Да и в грузовике всего растрясло. На втором шаге меня повело в сторону, и чтобы не упасть пришлось опереться рукой о стену.

— Вы ранены? — быстро спросил меня комиссар.

— Нет. Меня отравили, чтобы без сознания передать немцам.

Наконец, кадка оказалась рядом. До меня кто-то ей воспользовался точно так же, как хотел я, поставив вверх дном. Поэтому не пришлось тратить крохи сил, чтобы её перевернуть.

Вновь наступила тишина, нарушаемая звуками, доносившимися до нас через щелястую дверь и узкое незастеклённое окошко, сквозь которое сможет пролезть разве что кошка.

— Андрей, вы знаете, что происходит на фронте? — наконец, спросил комиссар.

— Нет, — я отрицательно мотнул головой. По правде говоря, я запутался в датах и не мог точно сказать, что уже произошло и что только будет. Вроде как начало июля уже, а значит, Сталин поменял Павлова со всем его штабом на Тимошенко. Через неделю, плюс-минус, немцы подойдут к Смоленску. Буквально только-только заявил или вот-вот громко заявит какой-то немецкий деятель на весь мир, что Советский Союз разбит Германией за каких-то четырнадцать дней. Опять же вот-вот плюс-минус начнётся битва за Киев. Сказать, что день-два-три-четыре назад завершилось крупнейшее танковое сражение за всю войну? Причём, совсем не в нашу пользу… Пожалуй, воздержусь. Примут за «наседку», подсаженную в баню, чтобы смущать умы командиров и вносить разлад в их души. Кстати, по поводу данного сражения. Я сам сильно удивился, когда узнал, что не Прохоровское на Курской дуге было самым массовым танковым побоищем. По числу танков бой Дубно-Луцк-Броды значительно его превосходит.

— Ложитесь на полок, — предложил он, видя, как мне тяжело сидеть на перевернутой кадке.

— Спасибо, — искренне сказал я ему.

Стоило мне растянуться на досках, как спустя несколько минут я отключился. Проснулся на рассвете. Тело было полно энергии во всех смыслах и по всем направлениям. Оглядевшись, я увидел клюющих носом командиров. Не спал только комиссар. Свеча не горела, но света хватало благодаря окошку. На улице уже давно царило утро. Пусть и раннее. Но в июле в пять утра уже так светло, что можно прочитать мелкий газетный шрифт.

— Отдохнули? Как себя чувствуете, Андрей? — тихо произнёс он, встретившись со мной взглядом.

— Прекрасно. А вы почему не спите?

Тот поморщился. Показалось, что ответа я не дождусь. Но нет, секунд через пять мужчина сказал:

— Руки болят немилосердно.

— Рана?

— Ожоги.

— Серьёзные?

Тот опять взял паузу.

— Да.

— Я могу помочь. Покажется странным и антинаучным, но я знаю деревенский заговор, который успокоит любую боль.

— Бросьте…

— Хуже точно не будет. И спешить… никуда же мы не спешим! — перебил я его.

— Валяйте. Действительно, времени у нас полно, — пробормотал комиссар.

Когда сползал с полока, разбудил подполковника. Тот чертыхнулся себе под нос, мазнул по мне взглядом и вновь закрыл глаза.

Встав рядом с комиссаром, я положил на его перевязанные кисти свои ладони, чуть опустил веки и тихонечко, практически беззвучно зашептал заговор:

— Троян, Троян, к тебе обращаюсь! Пусть от глаза твоего под руками мя чужая хвороба уйдёт, глубоко под камень боль упадёт, ломота да сухота сгинет!..

Закончив заговор, я отпустил руки комиссара.

— Всё, Андрей? — с заметным сарказмом и раздражением произнёс комиссар.

— Всё. Скоро должно подействовать.

— Ну-ну, — покачал тот головой. — Вы же красный командир, иначе бы в нашу компанию не попали. А ведёте себя, как… — и замолчал. На его лице одна за другой пронеслись эмоции. Он поднял перевязанные руки и медленно свёл их вместе, затем слабо постучал ими друг о друга. Потом и вовсе хлопнул в ладони. — Ай, чёрт! А так больно.

— Подействовало? — поинтересовался я.

— Подействовало, — со странной задумчивостью кивнул он. — Андрей, а вы кто?

— Сейчас это неважно. Коли будем живы завтра, то всё расскажу, — пообещал я ему. Нужно было что-то сказать, чтобы тот на время отстал, вот я и дал ему пищи для надежд и раздумий. А завтра… завтра будет завтра. Нечего загадывать.

— Хорошо.

Глава 19

ГЛАВА 19

Как только боль ушла комиссар отключился на моих глазах. Вот только поспать ему много не дали. Через пару часов с небольшим за дверью раздалась возня. Звякнул замок, затем дверь распахнулась и в проёме показался немецкий унтер.

— На выход! Быстро, быстро! — скомандовал он.

Нас привели сначала в комендатуру, где посадили за стол под присмотром двух солдат. Через несколько минут третий принёс тарелки с макаронами, разложил их перед нами и исчез на пару минут. Вернулся с подносом, на котором лежал хлеб. Каждому из нас был предложен кусок с намазанным паштетом и кусок без ничего. Уже в процессе нашей трапезы всё тот же немец принёс большой чайник и пять кружек.

В отличие от своих товарищей по несчастью я ел с аппетитом и про себя жалел, что немцы пожадничали с порциями. Я бы съел вдвое, а и то втрое больше. Организм за последние дни плохо питался и перенёс кошмарные нагрузки. Ему требовалась сытная пища. Комиссар кое-как ковырялся ложкой в тарелке, сунув ту между полосок бинтов. Кружку с чаем брал двумя ладонями, как и хлеб.

— Смотрю, на аппетит не жалуетесь? — с неприязнью бросил мне полковник, который невзлюбил меня отчего-то с первого взгляда. — Нравится немецкая еда?

— Еда как еда. К национальности она не имеет отношения. Скорее всего, её гитлеровцы отобрали у наших людей в деревнях или вытащили с наших армейских складов, которые им достались целыми и невредимыми, — спокойно ответил я ему. — И вам советую подкрепиться, чтобы были силы. Готов поспорить, что вот так нормально поесть у нас теперь не скоро получится.

— Андрей, вы как-то странно говорите, — вмешался в наш разговор комиссар. — Почему так сказали?

— Захотел и сказал. Лучше ешьте, мой вам совет.

Он попытался разговорить меня. Но я дальше просто молчал и ел. Кажется, этим я пошатнул шаткое уважение и симпатию, связавшие нас с ним утром после моего лечения. Но я сам уже пожалел о сказанном. Начал речь с тем, чтобы намекнуть командирам о скором побеге из плена, но пришедшая в голову мысль, что нас могут подслушивать, заставила мигом оборвать все намёки. На всякий случай. Как говорится, даже если у вас паранойя, то это всё равно не значит, будто за вами не следят.

Немцы нас не торопили за завтраком. Позволили умыться, предоставили бритвенные приспособления, дали время на оправку. И лишь после всего этого загрузили всю нашу пятёрку в грузовик и куда-то повезли. Вернее, не куда-то, а в Барановичи. Вместе с нами в кузове устроились три солдата. В кабине был водитель и фельдфебель, плюс впереди катил мотоцикл с тремя военнослужащими вермахта, а позади пылил «двестипятьдесятпервый» с парой МГ.

Когда мы отъехали километров на пять от села и покатили вдоль опушки — слева — и большого луга, в конце которого протекала небольшая речушка, окружённая ивами и лозинами — справа — я толкнул коленом в бедро подполковника, рядом с которым сидел. Тот быстро взглянул на меня.

— Готовьтесь, скоро всё начнётся, — негромко, но достаточно, чтобы меня услышал сосед, но ничего не разобрали немцы, если они хоть немного понимают по-русски, сказал я ему. — Не вмешивайтесь. Будет лучше для всех, если заляжете на полу грузовика и не станете поднимать голову, пока всё не закончится. Вы будете только мешаться, уж не обижайтесь. Передайте остальным.

— Побег? — его глаза блеснули огоньком надежды.

— Да… Всё, потом поговорим, а сейчас передайте мои слова товарищу комиссару.

Подполковник повернул голову к своему соседу и шёпотом стал передавать ему мои слова. Двое оставшихся наших товарищей сидели на противоположной лавке. Как и на нашей, с ними там находились два немца. Последний, третий, расположился слева от меня. В отличие от своих товарищей он был флегматичным, вёл себя расслабленно. Я бы сказал сонно. Может успел выпить с утра шнапса и его на утреннем жарком солнышке да в трясучем кузове растрясло и разморило? Правда, запаха алкоголя я не чувствовал, зато от него резко пахло старым многодневным потом и оружейной смазкой.

А вот один из парочки гитлеровцев, сидящих напротив нас, оказался крайне бдительным конвоиром.

— Прекратить разговоры! — рявкнул он на своём языке, прерывая подполковника. — Молчать!

«Ну, поехали!», — подумал я и зашептал первый заговор. С каждым разом магические древнеславянские вербальные формулы получались у меня всё быстрее и быстрее. Немец только успел закрыть рот после своего грозного окрика, а я уже со всем закончил.

Или только начал.

Первым умер охранник, сидящий слева от меня. Я со всей силы ударил его ребром ладони по горлу. Аж почувствовал, как сквозь смятый хрящ рука коснулась позвонков. Через мгновение после удара я вытащил штык из ножен у него на поясе и развернулся к немцам на соседней лавке. Ухватился левой рукой за дугу над головой для лучшей устойчивости и буквально выстрелил собой во врагов. Первым умер самый бдительный. Внушительный тесак, штык для Кар.98 вошёл по самое кольцо ему под ложечку. Почти сразу же я выдернул клинок, размахнулся и всадил его горизонтально в шею под ухо последнему немцу. И так и оставил его там, не став терять время. Все трое были вооружены «маузерами». Автомат был лишь у фельдфебеля в кабине. А жаль. Со «шмайсером» всё было бы намного проще.

Клац-клац, лязгнул затвор карабина в моих руках. Наведя оружие на заднюю стенку кабины, я прикинул, где должен располагаться фельдфебель и выстрелил.

Клац-клац.

Дымящаяся горячая гильза упала на колени подполковнику. Но тот даже не успел осознать этот момент. Все командиры РККА пребывали в лёгком ступоре из-за стремительности событий и влияния заговора, так как в тесном кузове находились слишком близко ко мне.

Вторая пуля пробила стенку кабины в районе местоположения водителя.

Клац-клац.

Третий выстрел я вновь сделал в сторону старшего автомобиля. Четвёртой пулей «наградил» водителя. И почти сразу же после него машина резко сбросила скорость и стала съезжать с дороги в лес. В лес, не на луг! Значит, с шофером всё покончено. Вряд ли бы он в сознании потащил грузовик прямиком в кусты и деревья.

Последнюю пятую пулю я послал в грудь в упор конвоиру с ножом в шее. Он единственный из всей троицы активно дёргался. Флегматик валялся без движения на лавке, привалившись к подполковнику. Бдительный дёргался в судорогах на полу у моих ног и пускал потоки крови и слизи изо рта.

Разряженный карабин кинул вниз и полез в подсумки к гитлеровцам. Ещё по дороге я приметил, что у двоих из них имеются яйцеобразные гранаты М39. Достав первую из них, я сжал её в ладони и забормотал заговор для оружия. Когда закончил шептать, грузовик уже остановился.

Легко выпрыгнув из кузова, я со всех ног бросился к «Ганомагу». Он отставал от грузовика метров на сорок-пятьдесят, но из-за остановки нашего автомобиля сократил дистанцию до двадцати, примерно. Это мне было на руку. Два десятка метров до бронированного гроба на колёсах я пролетел за несколько секунд. Немцы внутри ещё ничего не поняли и не торопились лезть наружу. Решили отсидеться за броней до прояснения ситуации. Хотя и были настороже. За оба пулемёта уже встали солдаты и внимательно следили за окрестностями, уделяя особое внимание стене леса.

— Н-на-а! — крикнул я и метнул через борт чёрный кругляш гранаты, перед этим дёрнув за шнурок запала. И сразу же бросился в сторону.

Взрыв прозвучал секунды через четыре. Да ещё какой! Одного из гитлеровцев выбросило наружу. Он пролете метров десять и с треском влетел в молодую поросль березок на опушке. «Ганомаг» от внутреннего взрыва перевернулся вверх колёсами. Ко всему прочему от него отвалились крупные куски… чего-то. Мельком опознать в искорёженных деталях что-то знакомое мне не удалось.

Близкий мощный взрыв отдался лёгким звоном в ушах и слабой болью в правом ухе, как от отита.

— Ц-ц, как неудачно вышло, — вслух с досадой щёлкнул я языком при виде развороченного «двестипятьдесятпервого». У меня на него были кое-какие планы, а теперь — всё. Там ничего целого и ценного не осталось.

Не теряя времени, я вскочил с земли и всё также бегом метнулся к кабине грузовика. Дёрнул за ручку дверь кабины и отскочил в сторону. Но выстрела не последовало. Тогда я быстро заглянул внутрь. Фельдфебель и шофер неподвижно сидели, уткнувшись один в лобовое стекло, второй в руль. Мои пули пробили грудь и голову водителю, убив того на месте. А вот фельдфебель заработал одно ранение в левое плечо, второе в грудь через правую лопатку. Все раны были сквозные, разумеется.

Увидев «шмайсер» рядом с трупом старшего машины, я схватил его и повернулся в сторону мотоцикла с его седоками. Трёхколёсный транспорт успел умчать на несколько сотен метров, пока я разбирался с немцами в грузовике и «ганомаге». Сейчас он стоял развёрнутым в нашу сторону примерно в двухстах пятидесяти метрах от меня. Плюс-минус.

«Чёрт, нужно было брать винтарь. Из автомата с такой дистанции хрен попаду», — с раздражением подумал я. Прикинув все нюансы, я перехватил автомат в правую руку и бросился прямо по дороге к мотоциклистам.

Немцы ничего не предпринимали. Просто стояли и смотрели в сторону случившегося побоища. Третий солдат, тот, который катил за спиной управляющего мотоциклом, сошёл на дорогу и сейчас глазел в эту сторону, приставив ладонь левой руки ко лбу на манер козырька. Пулемётчик обеими руками держался на своё оружие. Возможно, они думают, что грузовик с бронетранспортёром наехали на противотанковую мину. Взрыв полностью разнёс «ганомаг», а от взрывной волны досталось машине. Ведь кроме взрыва они ничего не слышали и не видели. Да и тишина стоит, чего бы точно не было, напорись они на засаду.

Я преодолел немаленькую дистанцию секунд за двадцать, покрыв все мыслимые и немыслимые рекорды. Вот бы спортсменам на соревнования моими заговорами пользоваться! Все медали бы были их.

Метров за тридцать до мотоцикла я остановился, опустился на одно колено и прижал приклад «шмайсера» к плечу. Ещё секунд десять я успокаивал дыхание. И как только «мушка» перестала трястись, нажал на спусковой крючок. Первым срезал пулемётчика. Пули вошли ему в правую сторону груди и несильно откинули назад. Следующим умер третий член мотоциклетного расчёта. Он мог юркнуть в лес и доставить потом проблем, если не удерет вглубь чащи, а останется на опушке. Последний мотоциклист толком в ситуации не разобрался, просто увидел смерть своих товарищей и услышал приглушённые заговором выстрелы. Полагаю, магическая формула отвода внимания рассеивала громкий шум так же, как это делала «банка» на моем автомате на СВО. Но и вида падающих камрадов хватило, чтобы он крутанул ручку стартера и вывернул руль в сторону луга, срываясь с места. На лугу я его и пристрелил, перечеркнув очередью спину.

— Уф, вот и всё, — выдохнул я.

Вернувшись к грузовику, я первым делом достал из подсумка фельдфебеля новый магазин к автомату и заменил на почти полностью отстрелянный. И только после этого деактивировал заговор невидимости.

К слову сказать, за прошедшие примерно две недели использования заговоров у меня случились огромные подвижки вперёд в теме использования древнеславянской магии. Во-первых, все заговоры увеличили в несколько раз своё время действия. Во-вторых, откаты стали намного слабее. Если вспомнить, как меня скрутило после побега из госпиталя, где я впервые одновременно наложил на себя два заговора и сравнить с откатами пару дней назад, то улучшения видны невооружённым глазом. В-третьих, я научился силой воли, то есть по своему желанию снимать действие заговора до окончания его работы. Пока так поступаю только с отводом внимания, чтобы не ждать, когда тот сам собой сойдёт на нет, чтобы пообщаться со спутниками. В-четвёртых, внутренний резерв энергии значительно возрос и стал минимум в два раза быстрее восстанавливаться в сравнении с тем, каким он был в момент моего переноса в сорок первый год. В основном изменения с резервом произошли после того жертвоприношения во время моей ночной диверсии на валах крепости, когда взял в плен оберлейтенанта. Кстати, после того случая и случился первый резкий, сразу заметный скачок моих возможностей. И вот как тут удержаться, чтобы не повторить это ещё раз? Держит меня только страх стать магическим наркоманом-маньяком, который без жертвоприношения сам не сможет больше ничего магичить. Вот только впереди страшная война с потерями в десятки миллионов со всех сторон. Чую, что не раз придётся вспомнить самые сложные заговоры, которые без жертвы не активировать.

— Товарищи командиры! — окликнул я спутников в кузове, сняв с себя отвод внимания. — Всё закончилось, немцы мертвы. Не пристрелите меня по ошибке.

— Андрей? — в ответ сразу же раздался голос комиссара.

— Да, это я. Выходите, пока я караулю.

Один за другим четвёрка бывших пленников выбралась из кузова. Подполковник и комиссар без чужой помощи не обошлись. Вылезли они не с пустыми руками. Оба полковника прихватили немецкие карабины и патроны. Правда, боеприпасы распихали по карманам, не став снимать с трупов ремни со шлеями, на которых крепились подсумки.

— Андрей, как вы… — обратился ко мне комиссар, но был мной бесцеремонно перебит.

— Извините, товарищ комиссар, не до вопросов сейчас, — быстро сказал я. — Нужно уходить поскорее. Выстрелы и тем более взрыв немцы не могут пропустить. Скоро здесь будет их патруль. Может даже не один. Поэтому вытаскивайте трупы из кабины, и кто-нибудь садитесь за руль.

— А разве больше никого здесь нет? — удивился подполковник.

— Никого. Я всё это сделал один, — ответил я ему, догадавшись о сути его вопроса. — Поэтому прошу заняться грузовиком. А мне нужно забрать трофеи из мотоцикла. Пулемёт нам, чую, очень даже пригодится.

Сказал и сорвался с места бегом в сторону торчащего в луговой траве как бородавка на щеке немецкого железного коня. Будь нас поменьше, я бы предпочёл удирать на нём. Мотоцикл проедет по лесным стёжкам-дорожкам на ура. Там, где грузовик застрянет или вообще не пройдёт. Например, мы с ребятами в юношестве на старинном (в наше время именно так и было) «Днепре» с ведущей коляской через овраги на нём переезжали. Правда, при штурме этой полосы препятствия никто не сидел на мотоцикле. Один толкал за руль, подгазовывая по чуть-чуть, другой или даже двое-трое толкали сзади. И таким макаром мы перебирались через крутые и глубокие овраги, при взгляде на которые казалось, что подобное невозможно. Увы, но впятером мы на трофейного «коня» не залезем.

Я быстро снял пулемёт, забрал автомат с мотоциклиста, который так и остался сидеть на своём месте, только упав грудью на руль. В люльке сидел ещё один, но откинутый назад, словно барственно развалившись. К оружию нашлись патроны. В багажном отсеке отыскал два ранца с личными вещами и едой. Всякое тряпьё выбросил, оставив продукты, фляги с водой, и кое-что ещё из полезного. Потом обобрал труп немца на дороге. У него взял немного вещей. Солдат был вооружен карабином, который мне был не нужен. Но в подсумках я нашёл две гранаты М39, которым обрадовался. Также прихватил штык с ножнами. Ременная сбруя оказалась испачкана в крови, а один нагрудный ремешок шлеи сбоку повреждён пулей. Из-за этого я не стал её снимать. Как и с прочих байкеров. Вспомнил, что в кузове валяется чистенький фриц, которому я сломал шею ладонью. Если его не залило кровью из зарезанных, то будет мне и ремень, и шлея. Ну, или портупея, вроде так правильно. Но я привык называть эту систему разгрузки шлеей, как научили в армии, когда я тянул срочку.

Когда я вернулся с трофеями к грузовику, командиры только успели вытащить трупы немцев из кабины. Скинув на землю оружие и ранцы, я запрыгнул в кузов и быстро одного за другим выбросил из него трупы. Кстати, раненого мной в живот кто-то добил, размозжив ему висок, скорее всего, прикладом. Пожалел пулю? Или таким образом выместил свою ненависть?

Как и рассчитывал, я снял ремень с портупеей с чистенького гитлеровца. Кровь от его камрадов не дотекла до тела. В основном она вся просочилась сквозь доски кузова. С фельдфебеля забрал только магазины к автомату. Его собственный подсумок, к слову, был ещё сильнее замаран в крови, чем тот, который я взял с мотоциклистов.

Вновь перед командирами я предстал уже полностью снаряжённым: ремень со шлеей, подсумки с магазинами и гранатами, штык в ножнах, за спиной «шмайсер». Не хватает только так полюбившегося мне «вальтера» или «парабеллума». Но эта беда не беда. Тут сейчас носители этих пистолетов стадами носятся. Главное, самому не сглупить и попасть им в руки.

Пришлось вновь сбегать до мотоцикла и забрать ранее выкинутые накидки. Одну из них натянул на себя полковник, усевшийся за рулём грузовика. Вторую взял себе я. Мы с ним будем светиться в кабине у всех на глазах. И гражданская замызганная одежда (у меня) с командирской гимнастёркой РККА (у водителя) совсем не те вещи, которые должны видеть немцы. На головы мы с ним нацепили пилотки. Но это защита от дурака и лентяя, чтобы уж совсем по-глупому не спалиться. Если нас решат остановить, то никакая одежда не поможет. Остальные трое наших товарищей по несчастью вновь забрались в кузов. Второму полковнику я вручил пулемёт и показал, как им пользоваться. Дополнительно у него был «шмайсер» мотоциклиста и несколько гранат. Плюс карабины. Правда, стрелять из всего этого богатства сможет только он один. Комиссар даже из заряженного и наведённого в сторону врага оружия выстрелить не сможет. И подполковник с одной рукой тоже не вояка. Ему хотя бы пистолет бы… Но чего нет, того нет.

— Долго мы не наездеемся, — хмуро сказал полковник. — До ближайшего поста на дороге.

— Нам бы только подальше от этих мест уйти и поближе к лесам, — ответил я ему. — Пинск ещё немцем не должен быть захвачен. Там сильный гарнизон, флот и с флангов болота да речки. Немцам придётся штурмовать его в лоб, положив кучу народу и техники. А это всё время. Нам нужно просто проскочить через немецкие порядки и подойти к городу с севера или с востока.

Это я узнал от морпеха, которого отравил чёртов поляк. Сам я не очень верил, что в начале июля город всё ещё держится. Но собеседникам требовалась какая-нибудь конкретная цель. Но и совсем уж обнадёживать спутников не стал. По дороги прощупаю их настроения, послушаю о чём говорят и попробую внести изменения в маршрут. Должно получиться.

— Ещё⁈ — ухватился мужчина за моё слово.

— Товарищ полковник, — поморщился я, — давайте уже без этого. Пинск обречён, вы это и сами должны понимать. Для нас сейчас главное успеть соединиться со своими до того, как город падёт.

Глава 20

ГЛАВА 20

— Когда окажетесь у наших, то передайте в Москву, что видели агента Карацупу. Что он жив, здоров, бьёт гитлеровцев и обязательно вернётся, — торопливо говорил я четвёрке старших командиров РККА, с кем меня свела судьба. В первую очередь мои слова были обращены комиссару. Полковники-то не факт, что смогут уйти дальше фронта. Не настолько высокая должность. А вот комиссару такого уровня все карты в руки. И хоть Иванов и он проходят по разным уровням и организациям, но всё-таки, всё-таки… — Из знакомых могу назвать майора Гугб Иванова. Но он был тяжело ранен перед началом войны диверсантами. Вряд ли так быстро оклемался, что уже успел выйти на службу. Да и где его искать, в каком госпитале я не представляю. Лучше всего передать донесение Берии. Лично или через секретариат, сразу в приёмную… в общем, как-то так.

— Берии, значит? — хмыкнул полковник, тот самый, с кем мы сцепились в нашу первую встречу. Сейчас после всего пережитого он уже не косился на меня недружелюбно. Кстати, нормальный мужик оказался, хоть и без боевого опыта. Просто привык давить авторитетом и горлом брать, следуя армейскому принципу: солдата нельзя целовать, где его ни целуй там везде у него жопа. Я для него был на тот момент непонятным гражданским. Сейчас же он хотел со мной остаться, чтобы прикрыть отступление комиссара с раненым подполковником и вторым подполом, но я наотрез отказался, сообщив, что тот будет мне только обузой. Видимо, вспомнив то, что я сотворил с гитлеровцами из охраны, он решил дальше не спорить.

— Берии, Берии, — покивал я. — Ладно, всё мужики, я пошёл, а то фрицы уже рядом.

Подхватив пулемёт, я трусцой побежал на небольшой пригорок рядом с поляной, мимо которой немцы не пройдут. По пути прошептал заговоры. И когда занял позицию, то вновь превратился в безжалостную машину смерти…

На грузовике мы проехали от силы километров десять, когда наткнулись на пост на перекрёстке с нашей окололесной грунтовкой и гравийной широкой дорогой. Там стоял мотоцикл с двумя полевыми жандармами или как там правильно называют эти войска, носящие на груди огромную белую бляху, свисавшую с шейной цепочки. Рядом с ними пристроилась советская полуторка, под капотом которой ковырялась пара солдат. При виде нас самый мордастый жандарм с сильно загоревшей рожей повелительно махнул рукой.

Я ему в ответ покладисто улыбнулся и покивал, мол, поняли, сейчас встанем. И коротко сказал полковнику:

— Тормози.

После чего левой рукой четыре раза серией по два удара постучал в заднюю стенку кабины. Это был знак нашим товарищам, что сейчас будет жарко.

На коленях у меня лежал «шмайсер», направленный стволом на дверь. Очень удачно так вышло, что гитлеровский дэпээсник с прочими камрадами стоял с правой стороны. Не придётся стрелять через всю кабину, рискуя задеть полковника. Уже в нескольких метрах от немца на дороге я переложил автомат с колен на правую сторону, опустив стол в пол и взявшись правой рукой за пистолетную рукоятку. И как только грузовик поравнялся с жандармами, я распахнул дверь, рывком вскинул оружие и перехватил его за магазин.

— Тр-р-р! Тр-р-р!

Двумя очередями скосил обоих фрицев с бляхами. Следом спрыгнул на землю и полоснул длинной очередью по немцам у полуторки. Одного свалил на месте. Второй же оказался очень прытким. После моего промаха он рухнул на землю и закатился под машину, оказавшись скрытым скатами.

Я повторил его маневр с падением, перед этим сделав два быстрых шага в бок. Только плюхнулся не на пузо, а на правый бок и на локоть, левую руку вытянув на всю длину, продолжая держать «шмайсер». Шустрик оказался, как на ладони. Ему чуть-чуть не хватило времени, чтобы проползти под машиной и опять скрыться от меня.

Тр-р-р-р!

Автомат бешено задёргался у меня в руках, заходясь в длинной очереди. Пули пробили колёса, выбили пару искр из задней балки и зацепили шустрика.

— А-а! — дико завопил он. И тут же смолк, попав под ещё одну очередь. Не вставая, я добил магазин в «шмайсере» по кузову, стреляя снизу-вверх сквозь пол кузова. мало ли кто там затихарился. Потом вскочил на ноги, поменял магазин, бросив пустой на дорогу, и ещё раз прошёлся по кузову, стреляя так, чтобы и кабине досталось. Сделал контрольные по каждому фрицу, которого видел и лишь потом осторожно пошёл смотреть есть ли кто в кабине полуторки. Там было пусто.

Чуть успокоившись и ещё раз сменив магазин в автомате. Убрав полупустой, я занялся торопливым сбором трофеев. В первую очередь схватил «вальтер» из кобуры одного из жандармов. Пистолет и магазины к нему убрал в карман пиджака. Когда потянулся к автоматному подсумку за магазинами, то услышал тревожный крик полковника. Того, кто сидел в кузове с пулемётом.

— Андрей, немцы!

Метрах в семистах от нас на гравийной дороге из-под бугорка выкатилась небольшая колонна. Впереди пёр «ганомаг», точная копия которого с полчаса назад была уничтожена моей гранатой. За ним пылили грузовики. Раз, два, три, четыре.

— Андрей, нужно уезжать!

— Сейчас, одну минуту подождите! — крикнул я и метнулся к винтовкам фрицев, которые возились с полуторкой. Она же и стала причиной их смерти. Если бы трофейная машина не сломалась, то может быть полевой жандарм не стал бы тормозить наш грузовик, чтобы мы помогли починить полуторку. Думаю, причина остановки была в этом. Либо, чтобы мы взяли их на прицеп.

Схватив карабин, я защёлкал затвором, выкидывая патроны. Когда магазин опустел, я опустился на одно колено и подобрал боеприпасы. Протёр их от пыли и забормотал заговор на усиление оружия. При этом не спускал глаз с приближающейся колонны. Смог зачаровать только четыре из пяти. Дальше тянуть было опасно. До машин оставалось метров четыреста.

Щёлк, щёлк, щёлк, щёлк. Один за другим патроны вернулись на своё место.

— Андрей!!!

— Ждите! — рявкнул я в ответ. — Если сейчас этих гавриков не остановим, то потом не оторвёмся.

Я вскинул карабин к плечу, навёл «мушку» на тупое рыло «ганомага» в районе двигателя и сделал первый выстрел. Передёрнул затвор, прицелился и послал вторую пулю туда же. И сразу же там полыхнуло яркое пламя, которое быстро стал скрывать густой чёрный дым.

Катящему за бронетранспортёром грузовику хватило одного попадания в капот, чтобы задымиться или запарить. Четвёртую пулю послал во второй грузовик в то же место. А затем швырнул винтовку под ноги, сцапал с земли автомат и несколькими прыжками оказался в кабине.

— А теперь гони! — заорал я.

— Куда? — уже на ходу спросил полковник, с трудом удерживая руль разогнавшего грузовика, который стало нещадно трясти на дороге. Да, это вам не асфальт.

— Вот туда! К тому лесному массиву! — я указал рукой влево, где темнела стена далекого леса. До него было километра три. — По полю гони!

Несколько минут нас нещадно трясло. Полковник хотя бы мог держаться за «баранку», мне же пришлось кинуть автомат на пол и хвататься обеими руками за все доступные скобы-ручки в кабине со своей стороны. Ох, не завидую нашим товарищам в кузове. Как бы не вылетели на улицу. Мы ведь из кабины даже этого не заметим и не услышим.

Ломая с громким хрустом молодь на опушке наш грузовик влетел в лес и… налетел передней балкой на заросший травой пень.

— Ох, — болезненно охнул полковник, налетев грудью на руль. Мне повезло, что крепко держался. Только мотнуло вперёд, но обошлось без ушибов и прочих травм. Нас всех спасло, что сбросили скорость перед въездом в лес.

— Выходим, выходим! — заорал я и первым выскочил из кабины, не забыв подобрать автомат. Обежал вдоль борта и заглянул в кузов. — Живы? Товарищ комиссар, как вы?

— Живы и даже целы. Почти, — простонал подполковник. При падении он рассёк себе переносицу и сейчас по его лицу стекала вниз тонкая кровавая струйка.

— Я жив и относительно цел. Меня ремнём к борту пристегнули, — подал голос комиссар. — Теперь бы отвязаться.

Не прошло и двух минут, как мы уже торопливо шагали вглубь леса. Какую-то фору я нам всем дал, затормозив колонну машин, но этого оказалось мало. Подполковнику сильно досталось по голове в кузове. Уже через четверть часа он стал идти всё медленнее и медленнее и пожаловался на головокружение. А ещё спустя полчаса мы услышали погоню. Вот тогда я и остался, оставив сообщение для Берии. Себе оставил один «шмайсер» с пятью магазинами, МГ с двумя «бубнами» по сотне патронов и пару гранат. Пистолет и запасной магазин к нему отдал подполковнику. Ему с одной рукой только он и подойдёт.

Немцы шли ходко, но осторожно. Растянувшись цепью между деревьев. На поляну вышли только трое и торопливо двинулись по ней, остальные замерли среди деревьев на её краю.

«Пора», — подумал я и срезал одной очередью сразу двух фрицев. Потом прикончил третьего, который плюхнулся в траву при первых выстрелах. Их сослуживцы мгновенно открыли огонь по всему, что казалось им подозрительным. Несколько раз их пули пронеслись над моей головой и выбили фонтанчики земли с щепками из деревьев неподалёку от моей позиции. — Эх, жаль, что сейчас не ночь. Вы бы у меня все здесь остались. Никто бы не ушёл'.

Следующими умерли ещё двое, удачно залёгшие чуть ли не плечо к плечу рядом друг с другом за поваленной березой, успевшей уже покрыться густым ковром мха. Трухлявая древесина оказалась ненадёжным укрытием против пулемёта, о чём теперь будут жаловаться фрицы чертям в Аду.

Заговор слегка приглушал и рассеивал выстрелы, как и любые звуки вокруг меня, но пулемет есть пулемет. Его грохот прекрасно фиксировался человеческим ухом. Поэтому, дав ещё пару очередей, мне пришлось ретироваться с удобной позиции, вокруг которой стали целыми роями летать пули.

Не скрываясь, я со всей доступной скоростью промчался метров пятьдесят и упал за большим пнём. На него я поставил пулемёт, прицелился и принялся короткими очередями сокращать в этом лесу поголовье гитлеровских вояк. Раз, два, три… Пока враги перегруппировались, я подстрелил с десяток. Парочка получила не смертельные, но болезненные раны и принялись вопить во весь голос. Если бымирали, так бы не кричали.

— Помогите! А-а, я кровью истекаю… я вижу свою кость… а-а, о матерь божья!

— Курт! Курт, дьявол тебя подери! Заткни свою пасть! — крикнул кто-то из укрывающихся за деревьями врагов.

— Не могу, нога… моя нога! А-а!

На минуту пришлось прерваться, чтобы поменять бубен с лентой в пулемете. За это время немцы потеряли меня и прекратили беспорядочную стрельбу. А ещё принялись расползаться по лесу. Что меня не устраивало. Ещё догонят моих командиров.

— Кто видит красных? Куда они делись?

— Куда, куда? — пробурчал я, наводя ствол пулемёта. — Куда надо. Вам пока рано об этом знать. Позже у апостола Петра спросите, если повезёт подняться наверх, а не упасть вниз.

Ствол пулемёта раскалился так, что я видел его густой малиновый цвет сквозь дырчатый кожух. Возможно из-за этого в конце второй ленты точность стрельбы заметно упала. Впрочем, гитлеровцам это особо не помогло. Я продолжил быстро уничтожать их, перемещаясь по лесу и постоянно заходя им в спину.

Увидев, что человек пять устроились в небольшой ложбинке, ощетинившись стволами винтовок во все стороны, я кинул туда гранату. Шансов спастись ни у кого из них не было. Заговоренная М39 порвала их в клочья.

Немцам хватило двадцати минут, чтобы пересмотреть свои взгляды на преследование. Сразу несколько человек крикнули об отступлении и про то, что их специально завели в засаду. Я не стал им мешать забирать своих раненых. А вот когда парочка солдат решила прихватить часть оружия убитых, пришлось их поставить на место. Оставить, хех, на этом самом месте.

Как только гитлеровцы покинули место боя, я бросился собирать трофеи. К этому моменту заклинивший пулемёт был давно отброшен в сторону и вёлся огонь из «шмайсера». Не заметил, как расстрелял почти все патроны. К счастью, среди убитых были автоматчики. Не побрезговал стянуть с одного из убитых сапоги моего размера. А когда в ранцах при обыске нашёл комплекты запасного нательного белья, то из рубах вырезал портянки. В общем, сплошной профит от боя: навёл шороха среди фрицев, пополнил боеприпасы и приоделся. Красота!

Глава 21

ГЛАВА 21

Не знаю как, но четвёрка командиров потерялась в лесу, будто их здесь и не было. Я несколько часов искал их следы, но впустую. Или их перехватила другая группа немцев, зашедшая в лес чуть дальше. Или следопыт из меня со знаком минус. Во второй половине дня я вышел на хорошо накатанную лесную дорогу, которая через час привела меня на большой хутор, рядом с которым расположилась пасека ульев на пятьдесят. Может и больше.

Поселение встретилось крайне удачно, так как у меня уже вовсю рычал живот, требуя еды. И даже присутствие немцев меня не пугало.

Врагов для небольшого поселения было слишком много. Не меньше полусотни человек. Я машинально стал искать взглядом грузовики, бронетранспортёры, но ничего этого не было. неужели они пришли пешком? Таким небольшим для лесной местности отрядом, там, где сейчас очень велик риск столкнуться с отрядами отступающих красноармейцев. А потом увидел кучу велосипедов, поставленных у ограды возле одного из сараев. Сразу стало всё ясно. И всё равно рисковые немцы. Велосипедистов ещё легче расстрелять из засады, чем пеших. Наверное, эти ещё не побывали в настоящих боях, вот и непуганые. Ну, ничего, скоро я преподам им хороший урок.

Набросив на себя заговор невнимания, я смело двинулся вперёд. Совсем уж наглеть не стал, поэтому обходил оккупантов стороной.

Особое внимание уделил обитателя хутора. Слишком свежи воспоминания о гостеприимстве на таком же, где польская семейка обитала. Интересно, как они там сейчас поживают? Как моё проклятье наказала предателя? Получил по полной только он один или вся его родня, которая помогала травить и предавать красноармейцев?

Увидел я пятерых хуторян. Двое были пожилые мужчины. Один из них совсем древний дед, весь сухой и морщинистый, как столетний индийский йог. А второй лет шестидесяти без правой руки и с огромным уродливым шрамом, начинавшимся на лбу и заканчивающийся на подбородке, проходящий через отсутствующий левый глаз. Третьей оказалась немолодая женщина, очень полная и ходившая, как утка, переваливающаяся с боку на бок. И двое мальчишек лет девяти-десяти. Все пятеро на незваных гостей смотрели недобро, а покалеченный аж с ненавистью, которая так и лилась на гитлеровцев из его единственного глаза.

Молодых женщин и девушек не было. Или спрятались где-то на хуторе. Или скрываются в лесу. И это правильно. Как бы там немцы не кричали про чистоту нации и запрет на секс с низшими нациями, но на войне всем плевать на подобные вещи и мораль. Особенно рядовым солдатам. Пустят по кругу и убьют, чтобы слухи не дошли до офицера. Тот ведь за такое — за связь с унтерменшами — может и отпуска лишить.

Те же на них внимания не обращали. К моему приходу немцы пустили под нож пару поросят и всю домашнюю птицу, вытащили из дома припасы. И сейчас во дворе всё скворчало и шипело, распространяя ароматные запахи свежего хлеба и жареного мяса. У меня от такого в животе забурлило и зарычало. Есть захотелось так, что мне захотелось пойти к столу и не взять что-то перед носом у немцев. Хотя бы свежего хлеба с вареньем или мёдом. Банки с тем и другим я прекрасно видел.

«Хм, а почему и нет», — хмыкнул я про себя и двинулся вперёд.

Через три минуты я сидел за покосившимся сараем из почерневших толстых жердей среди крапивы на вросшем в землю чурбаке со следами рубки топором и смачно жевал краюху ещё горячего хлеба, намазанную сверху слоем земляничного варенья. Сахарного диабета с моими новыми способностями мог не бояться. Поэтому умял не меньше полулитра варенья из трёхлитровой банки. Ну, и всю воду из фляги выпил.

С полным желудком сразу стало проще и легче. Так как больше меня тут ничего не держало, я решил вернуться в лес и там подождать, когда немцы решат уехать из хутора. Устраивать здесь кровавую баню будет крайне неправильно. Гитлеровцы потом отыграются на хуторянах, которые в отличие от того поляка на оккупантов смотрят волками и относятся также.

Не успел я встать с пенька, как из-за угла показались местные пацаны. Один нервничал и что-то торопливо шептал второму. Когда они оказались рядом, то я разобрал часть его фразы.

— … они же сразу поймут, что это мы. Или подумают на дядьку Фрокла, он же с германцем воевал тридцать лет назад и руки с глазом лишился…

— Мы просто им шины порежем и всё. Ну, выдерут они нас крапивой или хворостиной. Зато не успеют наших побить, пока станут шины клеить, — серьёзным тоном объяснял ему второй.

«Твою мать. Ещё этих малолетних мстителей тут не хватало», — с раздражением подумал я. А затем резко ухватил их обоих за уши и слегка вздёрнул вверх. Те вскрикнули и тут же замерли, придавленные заговором. — Велосипеды не трогать! Немцам не пакостить! Вы, охламоны, беду на свой дом навлечёте, всю семью сгубите! — после чего отпустил уши и отступил в сторону от пацанов на несколько секунд.

Те пару секунд стояли столами, а потом отмерли. Одновременно стали растирать уши, которые уже сильно покраснели после моих пальцев. М-да, не рассчитал я силу, хотя старался бережно всё делать.

— Это ты?

— Что? Это ты!

Мальчишки почти одновременно обидчиво посмотрели друг на друга и воскликнули. Потом ещё несколько секунд сопели. После чего один из них сказал:

— А ты что-то слышал?

— Что?

— Ну-у, — протянул первый, — что-то про дом. Не трогайте немцев, а то беду на дом навлечёте и всех сгубите. Как-то так.

— Э-э, — растерялся второй, а затем задумчиво пробормотал, — а знаешь, Федь, я тоже это слышал.

— Я знаю кто это был! — чуть ли не в полный голос завопил первый. И под вопросительным взглядом второго пацана заговорщицки прошептал. — Это домовой. Самый всамоделешный.

— Не бывает домовых, — возразил ему собеседник. Но сделал это с сильной неуверенностью в тоне.

В этот момент раздался выстрел из винтовки, заставивший нас всех вздрогнуть. Потеряв интерес к мальчишкам, я бросился на звук. К счастью, ничего страшного не произошло из того что я себе представил в голове, пока бежал. оказывается, немцы решили развлечься стрельбой по во́ронам, кружащихся в небе. Две крупные чёрные птицы закладывали круги высоко-высоко в небе. Немцы азартно палили по ним пару минут, спалив десятка два патронов. пока какому-то стрелку не повезло подстрелить одну из них. Падение во́рона вызвало радостный крик десятков глоток.

— Феликс, ты мне должен две пачки сигарет! — заорал кто-то из них, перекричав всех прочих. — Ты продул спор!

При виде мёртвой чёрной птицы в моей голове что-то щёлкнуло. Я вспомнил кое-что интересное, вычитанное в Книге Волхвов. Один раз я мимолётно уже вспоминал об этом. Дело было в крепости и речь шла о волчьем или медвежьем черепе. Но можно было использовать и птичьи. Причём они даже предпочтительнее в моей ситуации. Проведя над головой ворона, ястреба, филина или иной птицы особый ритуал, его можно было превратить в амулет. А уже с его помощью подчинять живую птицу того же вида и входить с ней в ментальную связь. То есть, я получал живой разведывательный беспилотник, чьи глаза становились моими.

Забыв на время о немцах, я бросился к месту падения ворона. Подстреленная птица рухнула далеко за околицей хутора. Мне пришлось изрядно побегать пока не нашёл добычу. Вся тушка мне была не нужна. Я отсёк немецким штыком голову, вырвал несколько перьев, разрубил тушку и достал сердце. Пришлось испортить карманы рубашки и пиджака, оторвав те. Первым я промокнул кровь с трофеев, во второй их завернул. Сверточек и перья положил в ранец.

Вернувшись обратно в хутор, я решил ещё раз внимательно приглядеться к гитлеровцам и послушать о чём они болтают. Особой пользы мне это не принесло. Зато увидел нечто очень интересное для себя.

Часть своего оружия немцы поставили у стены дома рядом с местом, где поставили столы с едой. Среди пары десятков карабинов, двух пулемётов и горы ранцев я увидел четыре здоровенных ружья с ДТК. В этом времени я впервые встречаю оружие с дульными насадками. Размеры и форма оружия напомнили мне крупнокалиберные винтовки из моего мира. Эти точно не они, скорее всего, противотанковые ружья. Не ПТРС, конечно, с которыми я сталкивался на Украине. Но тоже сгодятся для моих целей. Ведь если наложить усиливающий заговор на патроны к нему, то по эффективности ружьё сравнится с лёгкой противотанковой пушкой. при этом ПТР будет на порядок незаметнее и тише.

Берём? Конечно!

Вот только прямо сейчас хватать столь полезную для моих дел вещичку будет крайне опрометчиво. Это не порезанные шины на велосипедах. Хуже, гораздо хуже. За украденное ружьё гитлеровцы поставят к стенке всех на хуторе.

Ничего, я подожду, когда враги покинут хутор и отъедут подальше от него. А затем под шумок во время нападения умыкнул приглянувшуюся мне вещь. Время на ожидание у меня есть. Теперь готов просидеть рядом с хутором столько, сколько потребуется.

Тут в животе опять тихо булькнуло. Пол-литра варенья и краюха хлеба уже переварились, сгорели, как горсть кокса в топке разогнавшегося паровоза за считанные минуты. Вот что сутки голодания и быстротечный жестокий бой с использованием подряд нескольких заговоров.

На моё счастье немецкие повара стали раскладывать на столы приготовленные продукты. Макароны с кашей меня не особо заинтересовали. А вот жареная свинина, хлеб и подрумяненное солёное сало были моей целью номер один. Нагло, чуть ли не выхватывая из-под рук гитлеровцев самые аппетитно выглядящие куски, я быстро наполнил ими глубокую глиняную миску. После чего ушёл с хутора. Заговор должен был вот-вот прекратить свою работу. Будет крайне неосмотрительно рисковать быть застигнутым во время отката на территории, кишащей противником.

Устроился всего в паре сотнях метрах от края хутора рядом с соснами, под которыми густо росли молодые клёны. Высотой метра три, они имели стволик толщиной в пару пальцев. Думаю, что долго они не протянут в таком соседстве. Рано или поздно питательных веществ в почве перестанет хватать и на исполином-сосен, и на молодые клёны. После чего последние засохнут.

Съел всё, что взял с немецкого стола. не представляю, как в меня всё это влезло. Миска вмещала не меньше трёх литров, и я её заполнил с горочкой. Ещё и в основном только мясом. Сыто рыгнув, я привалился спиной к сосне, удобно устроившись пятой точкой на старой мягкой хвое. Сел так, чтобы видеть дорогу из хутора, а меня в глухой тени среди десятков тонких стволиков никто не мог заметить. И… чуть не пропустил уход немцев, банально задремав. Уж очень устал перед этим и слишком сытно поел. Организм решил, что ему дали карт-бланш на всё. И он выбрал отдых. К счастью, волчья интуиция, оставшаяся со мной ещё со времён СВО, растормошила растёкшуюся под деревом тушку.

Немцы крутили педали достаточно шустро, чтобы мне пришлось бежать за ними. Не быстро, но и не вразвалочку. Очень сильно повезло, что дорога почти всегда тянулась вдоль опушки леса, иногда ныряя в него. Это позволяло оставаться невидимым для врагов без применения заговора. Минут через сорок я решил, что хватит, пора и честь знать. К этому моменту мы отдалились от хутора километров на семь-восемь, а по прямой будет пять-шесть. Надеюсь, этого расстояния достаточно, чтобы гитлеровцы потом не отыгрались на его жителях.

Зачитав заговор, я резко ускорился и рванул вперёд между деревьев, обгоняя фрицев на дороге, умудрявшихся держать строй даже на велосипедах. Оставив их позади метрах в двухстах, я принялся искать подходящее место для засады. Такое нашлось быстро. Вплотную к дороге стояли останки древнего дуба. От него остался кусок ствола высотой метров шесть и в три обхвата с выжженной сердцевиной. На самом верху зеленела единственная ветвь. Думаю, вид дерева — это результат очень давнего удара молнии, почти снёсшего могучее дерево и спалившего значительную часть сердцевины. Уцелевшая часть сейчас похожа на корявую многоместную индейскую пирогу с очень толстыми стенками и дном, поставленную стоймя и неожиданно пустившую корни. О том, куда делся срубленный молнией остаток ствола, можно было не ломать голову. Утащили те же хуторские или жители какой-нибудь ближайшей деревни, мимо которой я прошёл по лесу и не заметил. Благо, что дерево растёт рядом с дорогой.

Широкий огрызок ствола меня прекрасно спрятал. Не от взглядов. От будущих пуль и осколков. Я только-только укрылся за дубом, встав на одно колено и положив перед собой гранаты с отвёрнутыми колпачками, как подъехали гитлеровцы. Первую пятёрку, выполнявшую роль головного дозора я пропустил. Когда же с моей позицией поравнялись едущие за ними, то дёрнул за гранатный шнурок, отсчитал до трёх и резко швырнул снаряд в центр немецкого построения.

— Дьявол!

— Внимание! Берегись!

Реакцией велосипедисты неприятно удивили. Самые глазастые увидели мой гостинец ещё тогда, когда он был в воздухе. Они же и заорали истошно, предупреждая прочих менее наблюдательных камрадов. Мгновенно воцарился сумбур, который в итоге сыграл мне на руку. Кто-то затормозил, кто-то ускорился, кто-то соскочил со своего «педального коня», чтобы прыгнуть на обочину с дороги. Едущие впереди затормозили, чтобы обернуться и посмотреть в чём дело. Задние остановиться не успели и прижались слишком плотно к ним. Строй рассыпался и уплотнился. И в этой толпе рванула моя заговорённая граната.

Даже мне, готовому к взрыву, упавшему на землю с открытым ртом, прижатыми к ушам ладонями и скрытому деревом, неприятно досталось от грохота. А уж немцам и вовсе пришлось худо. Заговоренная М39 по звуку взорвалась не слабее стодвадцатой мины из «саней». А она, я вам скажу, по эффективности превосходит танковый фугасный снаряд.

Ближайших к эпицентру взрыва фрицев раскидало, как деревяшки «городков» после меткого броска битка́. Рядом со мной упала оторванная человеческая кисть. На секунду или две я непроизвольно пристыл к ней взглядом, рассматривая крупные пальцы с волосками на костяшках и чёрную каёмку под нестриженными ногтями. Очнувшись, я подобрал новую гранату, дёрнул за шнурок, сосчитал и метнул её в скопление врагов, не пострадавших от первого взрыва. Значительная часть врагов уже пришла в себя и сейчас стремительно бросала велосипеды, стаскивали со спины карабины и разбегались в разные стороны, ища себе укрытия.

Вновь оглушительно рвануло. В ушах зазвенело. Небольшой участок дороги скрыло облаком пыли. Третья граната добавила вакханалии на местности. Сквозь звон в ушах доносились истошные крики раненых и команды унтеров, пытавшихся навести порядок и организовать солдат. Единственный лейтенант погиб ещё во время первого взрыва. Он катил в первых рядах, чтобы не дышать пылью. Вот и пострадал от любви к комфорту. Впрочем, я бы его прикончил в любом случае. Уничтожение офицеров — это один из лучших способов ослабить врага и лишить его инициативы.

«Вам тоже сейчас достанется, так что кричите, кричите да погромче, чтобы быстро вас нашёл», — злорадно подумал я.

Когда я собрался покинуть своё укрытие за дубом, показалась пятёрка разведчиков. Они где-то оставили свои велосипеды и сейчас крались вдоль опушки, прячась за деревьями. Они стали первыми, с кем я разобрался после метания гранат. Не мудрствуя излишне, выскочил на дорогу, пробежал по ней, зайдя за спину последнему разведчику. Его прикончил короткой очередью в спину, почти прижав к ней ствол автомата. Немца швырнуло на дерево. Он не успел упасть наземь, когда я пристрелил следующего. Третий успел развернуться в мою сторону, но больше не смог ничего сделать, рухнул в куст орешника, с громким треском сломав несколько тонких ростков. Оставшиеся двое прожили ещё минуту. Я ненадолго задержался рядом с одним из них, у кого приметив гранатную сумку. В ней лежали четыре М24. Две гранаты сунул за голенище сапог, третью за пояс штанов, а последнюю взял в правую руку с уже отвёрнутым колпачком.

После того, как я вернулся обратно, то она полетела в кусты, где драл глотку один из унтеров. Вторая досталась следующему горлопану. А две полетели за деревья, где скучковалось больше всего велосипедистов. Чужие крики боли и страха стали отрадой для моих ушей.

«Вас, сук, сюда никто не звал, потому нехрен кричать», — с ненавистью подумал я.

А потом случилось то, чему я был только рад. С полными штанами… шока и непонимания, фрицы на лугу перепутали своих товарищей в лесу с врагами и открыли по ним стрельбу. Те ответили взаимностью. Да так, что чуть меня не подстрелили, когда я полез в скопище велосипедов, трупов и раненых, ища противотанковые ружья. Глядя на то, что устроил на дороге, чуть-чуть пожалел, что начал с тяжёлых аргументов. Ими следовало заканчивать после того, как причесал бы строй велосипедистов из автомата. Ну, чего уж теперь.

На моё счастье одно ПТР не пострадало. Я нашёл его в самом конце строя, привязанным к раме велосипеда. Позади на багажнике лежал ранец с боеприпасами. Оценив количество крупных магазинов, из которых торчали широкие пятачки донышек гильз, я удовлетворённо решил:

«Хватит».

Никто из фрицев не заметил, как на один велосипед стало меньше.

Чтобы не попасть под шальную пулю, я немного вернулся назад и уже после свернул в лес.

Глава 22

ГЛАВА 22

— Тихо совсем, — нахмурился один из солдат, приехавший на хутор, где обитал с семьёй сотрудничающий с немцами местный житель. — И посмотри ворон сколько. Мне бабушка сказки рассказывала про такое.

— Сказки и есть сказки. Эрик, ты поменьше болтай об этом, — оборвал его другой солдат. — Фельдфебелю твоя суеверность совсем не по нутру.

К хутору немцы приехали на двух мотоциклах и грузовике. Ровно два отделения пехотинцев с карабинами, усиленные одним пулемётом, плюс МП-40 у фельдфебеля.

Их глазам открылась странная картина. Возле домов и в открытых загонах никого не было. Ни людей, ни домашних животных, ни домашней птицы, ни дикой. Конечно, если не считать чёрных во́ронов, рассевшихся по ветвям деревьев вокруг хутора. Но ни одной этой птицы не было на самом хуторе.

Машина и мотоциклы остановились в сотне метрах от плетня, окружающего немаленький хутор. Из кузова шустро попрыгали солдаты и немедленно взяли карабины на изготовку. Фельдфебель отправил две тройки солдат, чтобы те с двух сторон обошли хутор и проверили окрестности. Через пять минут один из них вернулся обратно.

— Господин фельдфебель, никаких подозрительных следов мы не нашли. Есть две тропинки, ведущие в лес. Они старые, скорее всего, сами местные их и натоптали, — принялся докладывать он. — Следов боя, грабежа, разрушений и трупов не увидели. Хутор выглядит совершенно пустым, брошенным.

— Внутрь ходили?

— Никак нет.

— Почему?

Солдат замялся, отвёл на секунду взгляд в сторону и чуть тише сказал:

— Не по себе стало, господин фельдфебель. Только к плетню подошёл, как стало страшно, словно в меня целится взвод красных.

Фельдфебель катнул желваки от злости:

— Ты солдат Германии, шутце Рихтер. Тебя не должно пугать какое-то странное чувство. Я приказал тебе провести разведку, а ты наложил в штаны от чёртового бабкиного предчувствия⁈ Живо пошёл вперёд! Проверить тот дом! Быстро, дьявол тебя подери! Нойманн, составь этому трусу компанию.

— Яволь, герр фельдфебель! — гаркнул один из солдат.

Напарник Эрика бодрился и поглядывал на суеверного камрада чуть свысока ровно до того момента, пока не сделал шаг ровно за черту плетня. Ощущение ужаса так резко на него накатило, что он отпрыгнул назад, упал на землю и выставил вперед винтовку.

Глядя на него, стоящие у техники солдаты попадали ниц вслед за ним. Они посчитали, что тот увидел врага. На ногах остались стоять всего несколько человек. В том числе и Эрик. Он уже столкнулся с этим чувством чуть ранее и был готов.

— Что, уже не так весело, Никлас? — сквозь зубы сказал он напарнику.

— Иди к дьяволу, Эрик, — ответил тот, чуть помедлил и поднялся с земли. — Что это было?

— Бабкины сказки, — буркнул он и через силу заставил себя сделать шаг вперёд. — Идём проверять дом. Фельдфебель с нас шкуру спустит, если мы тут останемся топтаться.

Стоило им сделать несколько шагов по территории хутора, как ужас стал медленно отпускать их души.

— Ещё и эти что-то раскаркались, — зло взглянул в сторону далёких воронов, вдруг подавших голос, как только солдаты оказались на хуторе, Эрик.

— Просто они подумали, что мы претендуем на их добычу.

— Какую?

Напарник ткнул в сторону хлева стволом винтовки. В проёме ворот лежала чёрная корова.

— В дом пошли. И какого дьявола лейтенанту понадобился этот поляк? Да ещё и отправил за ним всех нас, — пробурчал Эрик.

— Чтобы всю его семью забрать. Забыл? И ещё он сказал, что поляк не прост, поэтому нужно быть осторожными. Потому и поехали двумя отделениями.

— Не забыл, даже не знал. Меня фельдфебель отправил за вещами, а потом все молчали. Только узнал, что сюда едем.

За разговором солдаты дошли до дома. Перед крыльцом они одновременно замерли и посмотрели друг на друга.

— Кто?.. — спросил напарник Эрика.

— Я первый в этот дом не войду, — отрицательно мотнул тот головой.

— Тьфу, — плюнул солдат и сделал шаг вперёд. Под его сапогами заскрипели доски ступенек. Для Эрика этот звук показался стоном, которые издают мертвецы в Аду. По его коже табуном пробежали ледяные мурашки.

Между тем его товарищ дошёл до двери и ткнул её стволом карабина. Та не ворохнулась. Он надавил сильнее, а затем, так и не добившись результата, нанёс несколько ударов ногой. Раздался громкий треск и лязг от падения чего-то металлического. Но дверь так и не распахнулась.

— На себя! — крикнул ему Эрик. — Дверь наружу открывается.

Но и дёрганье за железную скобу, выполнявшую роль дверной ручки, не помогло. Разозлившись и уже позабыв про страх, солдаты выбили оконную раму и один из них залез внутрь. Эрик вернулся на крыльцо, принявшись ждать, когда напарник откроет ему дверь. Спустя буквально минуту та распахнулась.

— Что…

Эрик едва успел открыть рот, как был чуть не сбит с ног рядовым Нойманном. Он где-то оставил в доме своё оружие, был бледен и пучил глаза, словно столкнулся с самым сильным страхом своей жизни. Сбежав по крыльцу, он наклонился и тут его шумно стошнило. Расставался с содержимым желудка он долго. Под конец он просто давился воздухом и сплёвывал тягучую липкую слюну.

— Никлас? — окликнул его Эрик. — Что с тобой?

В этот момент фельдфебелю надоело смотреть за телодвижениями своих подчинённых, и он погнал к домам всех остальных, оставив пару рядовых рядом с транспортом. Точно также как пару разведчиков, немцев настигла волна ужаса при пересечении границы хутора. Но это был не самый сильный ужас, который они пережили. Вскоре те, кто зашёл в дом, присоединились к Никласу Нойманну, запачкав траву у крыльца непереваренной едой. Внутри их глазам предстали трупы владельцев хутора. Вот только выглядели и пахли они так, что даже видавший виды фельдфебель не смог сдержать тошноту и сохранить хладнокровие.

Старый поляк и его родня превратились в опухшие и истекающие гноем трупы, покрытые крупными выступающими тёмными шишками или огромными струпьями.

Вороны взлетели с деревьев и устроили высоко в небе пугающую карусель. По округе разнеслись их голоса.

— Ка-ар! Ка-ар! Ка-ар!

* * *

Для создания правильного амулета из вороньего черепа требовалась жертва. Нет-нет, не человеческая. Можно было использовать любое живое существо с кровью.

— А ну-ка, принцесса, иди сюда, — тихо произнёс я и накинул на крупную пятнистую лягушку пиджак. После чего метнулся следом и свернул одежду в узел, внутри которого оказалась добыча. — Целовать не буду, уж извини. Ты мне для другого будешь нужна.

Кроме жертвы память выдала целый список нужных ингредиентов и даже дни с особым расположением звёзд и солнца. Но это требовалось для идеального волшебного предмета. Мне же будет достаточно жертвы и тех перьев с сердцем, которые я забрал с птичьей тушки. Если амулет проработает пару дней, это уже будет отлично.

С обитательницей мелкого заболоченного пруда, на свою беду не вовремя выползшую на берег, я вернулся в лес к большому муравейнику под елью. На него я кинул голову ворона перед тем, как отправиться на охоту к пруду. За пару часов, которые отсутствовал, муравьи даже близко не успели очистить её. Мне же требовалась чистенькая кость. Жечь в костре птичий череп было нельзя, это превратило бы его в бесполезный мусор. Пришлось набраться терпенья и ждать.

Только на следующий день ближе к вечеру я получил то, что хотел. Крупные чёрно-рыжие муравьи прекрасно справились с возложенной на них задачей. От крупной оперенной головы ворона остался чистенький белый череп.

Новый заговор также обращался к Велесу. Так посмотреть, а этот дядька у волхвов был тем ещё многостаночником. И здоровья прибавит, и магию усилит, и за животных в ответе. Заговор, точнее ритуал, занял у меня четверть часа. Один раз я сбился на пятой или шестой минуте и пришлось начинать всё сначала. Повезло, что у меня оставались ещё вороньи перья и птичий череп не разрушился.

Сильно чесались руки проверить созданный амулет в работе. Да вот беда — не было в поле зрения ни одного во́рона. А без зрительно контакта было сложно влезть птице в голову. Я всё же попробовал испытать зачарованный черепок. И даже почувствовал что-то далеко от меня. Но связывающая ниточка мгновенно порвалась, когда я пошёл сознанием по ней. В итоге заработал сильную головную боль, которую пришлось убирать исцеляющим простеньким заговором. Расстроило ли это меня? Ничуть. Так я точно убедился, что амулет работает.

Двигаться я решил в сторону фронта, но не переходить его, а найти способ связаться с советским командованием и послать о себе весточку. Если они заинтересованы во мне, а Иванов успел передать информацию и вещи, то пусть шлют группу с рацией. Место можно будет выбрать попозже. Где-нибудь в лесу недалеко от какого-нибудь хутора. В зависимости от отношения бойцов заброшенной группы смогу оценить отношение к себе правительства. И опять же, в зависимости от оного решу показывать им свои способности или нет.

«С другой стороны, — вдруг пришла мне в голову идея, — я могу и пройти туда-сюда. Оставить информацию какому-нибудь из командиров и вернуться обратно на оккупированную территорию. Заодно стоит подкинуть ему какой-нибудь полезный материал — немецкие документы, например, карты, или что-то ещё, чтобы он принял меня всерьёз».

Глава 23

ГЛАВА 23

Через два дня после разгрома мной немецких велосипедистов я вышел к месту крупного сражения. Недалеко впереди ещё дымились руины деревни, раскинувшейся на небольшой вершинке и плавно спускающейся к мелкой речке. На противоположном берегу и по околице виднелись кривые линии окопов, отдельные стрелковые ячейки и воронки от разрывов снарядов. Среди домов и окопов стояли несколько советских танков. Поле и луг на другом берегу выглядели не лучше. Тут и там чернели пятна воронок и проплешин от взрывов небольших снарядов и мин, пожарища от вспыхнувшей травы.

Дорога к деревне шла через речку. Моста не имелось. В одном месте река разлилась очень широко, отчего глубина сильно упала. Каменистое дно прекрасно держало грузовики и тем более телеги. А для перехода людей деревенские соорудили мосток из жердей и досок немного в стороне.

На лугу недалеко от мелкой рощицы торчали бородавками несколько десятков свежих могил с крестами из тонких березок. Всё, как по классике из фотографий. Только касок на них нет. Где-то должна быть и общая могила с красноармейцами. Мёртвых тел я не вижу, а их тоже должно быть немало. Значит, тела похоронили. Или пленные, или деревенские.

Рядом с дорогой и в разрушенной деревне бродили немцы. Кажется, часть из них занималась разминированием. Хм, не разминированием, а обнаружением мин. Каждую обнаруженную они помечали тонким колышком с тряпкой.

Сапёры?

«Вот вы-то мне и нужны», — почувствовал я азарт при виде них. Где сапёры там и взрывчатка. Она, а лучше мины, станут прекрасным дополнением к моему плану. Велосипед легко может увезти ещё килограмм тридцать груза. А если самому не садиться на него, то и все сто.

Из-за мин план действий пришлось изменить. Накинув заговор невнимания, я вывел из леса велосипед на дорогу, забрался на него и закрутил педалями. Незамеченным проскользнул мимо сапёров перед бродом. Через речку на другую сторону перешёл по мостику. Несмотря на неказистый вид он даже не скрипнул подо мной.

Деревня оказалась намного больше, чем я видел издалека. Десятка три домов с сараями расположились на обратном склоне. А чуть в стороне вытянулись три больших бревенчатых коровника с низкими двускатными крышами из дранки или досок. Самих коров не увидел. Только внушительные кучи навоза с соломой или сеном неподалёку от них. По ним я и определил характер построек. Животных либо угнали сами жители перед приходом немцев, если это колхозное стадо, либо увели немецкие фуражиры.

Рядом с уцелевшими домами я увидел полтора десятка необычных больших телег с низким тентом. Или маленьких фургонов. Деревянные колеса примерно мне по грудь. На них стоит ящик шириной чуть больше метра и в длину около трёх. На заднем борте у половины прикреплено запасное колесо. Если судить по оглоблям, то в каждую повозку впрягалась пара лошадей. Кстати, а вон и они пасутся на просторном лугу рядом с деревней. Он был огорожен почерневшими от времени горизонтальными жердями в два ряда на высоту полутора метра. Загон явно деревенский, его не немцы построили. Может быть, его даже использовали под табун. Сейчас эпоха такая, что гужевая тяга местами единственная, что таскает транспорт на местности.

— Сначала велосипедисты, теперь кавалеристы, — вслух хмыкнул я, рассматривая врагов и их гужевой транспорт. — Кто будет следующий? Полк аэростатов и воздушных шаров?

Велосипед с вещами я спрятал в один из полуразрушенных домов, сохранивший стены, и там же обустроил себе уголок, чтобы переждать откат и восстановить энергию. На повторную более тщательную разведку выбрался около девяти вечера. Немцы закончили со всеми работами, сменили посты, поужинали и занялись личными делами. Несколько солдат забрали из стада с десяток лошадей и повели тех к речке.

Все гружённые повозки были закрыты и тенты завязаны. Несколько пустых повозок стояли возле вросшей в землю избе с крышей из потемней соломы. Рядом с дверью сидел солдат с карабином на лавочке, сделанной из половинки бревна, закреплённой на двух чурбаках. Склад с чем-то ценным, что нельзя хранить на улице? Очень даже может быть. Кроме этой избушки были и ещё с караульными, но осмотр я начну с неё. Не найду здесь ничего полезного, тогда полезу в другие.

Дверь была закрыта на навесной тяжеленный как гиря замок. Ключ мог быть у охранника, но это вряд ли. Обычно он у разводящего или офицера. Но искать кого-то из них у меня не было никакого желания.

— Что ж, пришла пора проверить в деле подчиняющий заговор, — пробормотал я. Снимать отвод внимания не стал. Если не выйдет, то и чёрт с ним. Либо в окно залезу, либо прибью караульного и плевать что дальше будет. Под невидимостью меня они не увидят. А пока станут искать диверсантов, я успею покопаться в избе. Вот чую, что в неё фрицы сложили взрывчатку и всё взрывоопасное и ценное. Вздохнул и медленно выдохнул. — Фу-у-у… Ну, погнали… На море-океане на острове Буяне под дубом могучим спит сила гремучая. Эту силу я беру и на крепкого мужа завожу. На ясны очи его, на острый слух его, на крепкие кости его, на мышцы его и кровь его. Сила мне одному видна и единому мне верна. И говорю я той силе, пусть мышцы его служат мне, пусть глаза его видят нужное мне, а уши слышат потребное мне…

Заговор был длинный, нудный и в процессе я словно чувствовал, как из меня уходит нечто. Не сила или бодрость, не магическая энергия, а… чувства, что ли. Только не эмоциональные, а телесные. Как будто деревянным немного становлюсь… нет, сложно подобное описать. Да и не мастер я словесности с аллегориями и прочего словоблудия.

Как только закончил читать заговор, появилась сильная одышка. К счастью, она прошла секунд за пять.

— Солдат? — окликнул я караульного. Так и не понял подействовали мои чары или нет. Немец повернул голову в мою сторону и уставился глаза в глаза, хотя видеть меня не должен был. — Есть! Получилось! Продолжай нести службу. Не обращай внимания на открытый замок. Если кто-то будет подходить к дому, то предупреди двумя ударами в дверь.

— Яволь, — ответил он мне.

С замком я справился с лёгкостью. Зачитал заговор на отмыкание запоров. Он был совсем короткий и простой, потребовал ничтожную каплю силы в сравнении с подчиняющими чарами. Внутри замка негромко щёлкнуло, и дужка выскочила из паза. Я выдернул его из колец, снял щеколду с прорезью под кольцо в косяке, повесил дужку на это самое кольцо, толкнул дверь и вошёл внутрь. Пришлось немного пригнуться, так как косяк был низким. Ни о каких стандартных двух метрах тут и речи не шло. Максимум метр восемьдесят. В сенях было темно, хоть глаз коли. Вечернего света, идущего сквозь щели между косяками и дверным полотном, не хватало, чтобы хоть что-то тут рассмотреть. Скорее наощупь и с помощью открывшегося ментального чутья я нашёл дверь в комнату. В отличие от уличной эта плотно сидела в коробке. Даже пришлось с силой её дёрнуть на себя. Причина оказалась в полосках войлока, прибитых сапожными гвоздями к косякам.

Они работали как жёсткие уплотнители. И, думаю, будут получше резинок из моего времени. Которые красивые, тут спора нет, но уж точно вряд ли держат тепло лучше войлока.

В комнате тоже было совсем не светло. Немцы заколотили окна досками, оставив между ними щели по десять сантиметров, чтобы совсем уж во мраке не блуждать. Пришлось лезть в карман за зажигалкой, найденной в трофейном ранце, взятом с убитого немца. При свете её огонька я увидел керосиновую лампу, поставленную на табурет справа от двери.

— Вот же педанты. Всё у них как положено, — хмыкнул я. — И не боятся же случайного огня, из-за чего тут всё может взлететь на воздух. Кстати, а что именно?

Ящиками была заставлена почти вся комната, часть которой и так занимала немаленькая печь, сверкающая свежей побелкой. На нескольких ящиках я увидел русские буквы. Заглянув в первый такой, я увидел деревянные пеналы или ящички размером десять на пять сантиметров и толщиной в полтора-два пальца с узкой вертикальной прорезью на каждом с одного из торцов в крышке. Надписей ни на одном пенале не было. Зато они имелись на таре. Причём не официальные заводские, а сделанные на немецком языке мелом или известью. Надпись говорила, что в ящике лежат русские противопехотные мины в деревянном корпусе с двухсотграммовой шашкой французской смеси. В первое мгновение я очень обрадовался этой находке. лёгкие противопехотки — это то, что мне и нужно. Но потом сообразил, что не с моими навыками заниматься установкой незнакомых мин. Если только повынимать из пеналов, то есть корпусов шашки ВВ.

— Ладно, ищем дальше.

Всего четыре ящика деревянных советских мин я нашёл в горнице. Ещё одиннадцать ящиков с немецкими минами Sprengmine 35. Три со знакомыми противотанковыми, которыми я разрушил дом в Брестской крепости, где засели гитлеровцы. Ещё пять ящиков было с бутылками с горючей смесью, стоящими на вооружении РККА. И ещё пять ящиков оказались с подрывными зарядами. Знакомые трёхкилограммовые, сыгравшие главную роль в уничтожении «Карлов». И меньшего размера вплоть до семидесяти пяти грамм.

Наконец, я отыскал то, что полностью подходило под мои планы. Ящик с гранатами Ф-1 и запалами к ним. Современные запалы несущественно отличались от тех, к которым привык я, учитывая то, как я планирую их использовать.

Думаю, что это не все запасы немецких сапёров. Видел ещё два дома под охраной караульных. Но этот располагался очень удачно на отшибе. Чтобы забрать гранаты и часть зарядов мне пришлось ненадолго покинуть склад, чтобы найти подходящую тару. Охранник всё ещё находился под ментальным контролем. Минут десять у меня есть.

Далеко ходить не стал. Заглянул под тенты пустых повозок у дома. В одном нашёл два советских «сидора», набитых точно такими же вещмешками. Видать, фургон принадлежит рачительному немецкому старшине-куркулю, который всё тащит в роту. С «сидорами» вернулся обратно в избушку и принялся заполнять их трофеями. Гранаты в один мешок, запалы к ним в другом, дополнительно замотал их в отдельный, чтобы они не бились и не мялись. Подрывные килограммовые заряды в третий. И по зачарованной «эфке» под несколько ящиков и среди бутылок с зажигательной смесью. Стоит только одной из них сработать, как половину от остатков деревни сотрёт с лица земли.

— Забудь обо всём, что увидел. Здесь никого не было, ты чуть придремал и тебе приснился странный сон, — приказал я караульному.

— Яволь, — механическим голосом ответил он.

Чтобы вскрытый замок не бросался в глаза, я сунул внутрь паза для «язычка» длинную щепку. Затем задвинул дужку, чтобы её плотно заклинило внутри. Торчащий снаружи остаток щепки обломал, чтобы не бросалась в глаза. С виду замок теперь выглядит закрытым. Если несильно его подёргать, всё равно не получится распознать обман.

Погрузив трофеи на велосипед, я пошёл прочь из деревни.

Глава 24

ГЛАВА 24

— Здравствуйте, товарищ Сталин, — чётко произнёс мужчина в гражданском, переступивший порог кремлёвского кабинета и аккуратно прикрывший за собой дверь.

— Здравствуйте, товарищ Грабин, присаживайтесь, — ответил ему Сталин, который вот уже несколько дней являлся Верховным главнокомандующим. Намного опередив данное событие в иной временной ветви, информация из которой стала доступна советскому высшему руководству благодаря уникальному прибору, хранившему в себе море информации.

Когда конструктор устроился на стуле, Сталин продолжил.

— Как скоро будет готова ваша новая трёхдюймовая пушка? — спросил он.

— Работы уже почти завершены. Через две или три недели будет представлен первый образец, — ответил тот ничуть не удивившись вопросу. Время было такое, что требовалось оружие под лозунгом: лучше, дешевле, быстрее!

— Это очень хорошо. Верю, что ваша новая пушка станет лицом нашей дивизионной артиллерии, — произнёс хозяин кабинета и взялся за одну из папок, лежащих перед ним на столе. — Пожалуйста, взгляните на эти чертежи и скажите насколько они реализуемы. Это некоторые улучшения нового орудия.

Грабину понадобилось около десяти минут, чтобы бегло ознакомиться с документами. Чертежи и надписи показывали его детище, созданное в инициативном порядке, над которым он и небольшая группа энтузиастов корпела несколько лет, вырывая для него время из личного отдыха. Изменения были небольшими, но существенными. Новый прицел, небольшое смещение управляющих устройств, чуть иная форма бронещита, иная геометрия нарезов в стволе, чуть другой казённик, который был предназначен для более мощного снаряда. Но самое главное — дульный тормоз. На чертежах он получил немного иную форму. Расчётами подобного устройства никто в грабинском КБ не занимался. В описании говорилось, что новые нарезы и новый ДТ уменьшат риск повреждения стволов низкого качества. В целом размеры и внешний вид нового орудия остались прежними.

«Надо же, как быстро всё продумали, ведь качество в условиях войны точно упадёт. Совсем брак не пустят, но минимально-допустимая продукция обязательно пойдёт на фронт. А тут уже и это просчитали. Интересно, кто?», — подумал про себя конструктор. Затем вслух сказал. — Товарищ Сталин, потребуется недели три, чтобы внести все изменения. Орудие практически готово. С новыми данными придётся переделывать самое основное. И есть ещё вопрос по снарядам. Тут указаны технические данные новых боеприпасов. Насколько я знаю, их ещё нет.

— По снарядам вопрос уже решён. Уже начаты работы по переходу заводов на их производство. На данный момент, конечно, только пара цехов. Но вопрос времени, когда наше производство приступит к массовому выпуску боеприпасов конкретно с теми тэтэха, какие вы только что прочитали.

— Благодарю, товарищ Сталин. Извините, у меня ещё один вопрос.

— Задавайте, Василий Гаврилович. Вы не тот человек, который будет по пустякам отнимать у меня время, — подбодрил его собеседник.

— Понимаете, в марте этого года я уже представлял свою разработку товарищу Кулику, но она его полностью не заинтересовала. Вот совсем никак. Он и ряд товарищей были категорически против моего нового дивизионного орудия. Мне был дан совет сосредоточить все усилия на производстве уже стоящих на вооружении пушек и гаубиц, — тут конструктор сделал короткую паузу, чтобы перевести дух и продолжил. — А главное — товарища Кулика не устраивает дульный тормоз на моём орудии. Его и других. Мне было высказано, что подобная техническая деталь приведёт к крови наших бойцов, что я не представляю, что такое сражение, что дульный тормоз оглушит расчёт, закроет пылью и дымом видимость и выдаст их позиции. И даже высказал то, что дульный тормоз уменьшит точность, будто я, как конструктор, ничего не понимаю. Но как без него обойтись, если не перегружать орудие? — пожал плечами конструктор. — Дульный тормоз снизит до шестидесяти процентов энергии выстрела. Это позволяет сделать лафет легче, не усиливать противооткатные механизмы. По предварительным расчётам орудие могут достаточно свободно перемещать по полю сами бойцы, чтобы поменять позиции.

— С маршалом Куликом я лично поговорю и попрошу его пересмотреть свои взгляды и запросы, — чуть улыбнулся Сталин. И тут же вновь стал серьёзным. — А к вам у меня будет одна просьба, товарищ Грабин.

— Слушаю, товарищ Сталин, — Грабин сильно напрягся. Сталинская «просьба» — это натуральный приказ. За игнорирование и частичное выполнение даже Грабину не поздоровится.

— Я знаю о вашем мнении насчёт орудий. Что танк или броневик — это повозка для пушки, а не наоборот. Наслышан о ваших спорах с наркоматом вооружения, в которых вы отказываетесь менять своё орудие и требуете изменить технику, предназначенную для неё.

— Если менять орудие, то оно уже не будет иметь тех же технических данных, что изначально, товарищ Сталин. Соответственно, в танке уже будет стоять другое, более слабое оружие. Как и под тягач, который станет таскать совсем другую пушку, — Грабин не был бы собой, если б не попытался возразить даже главе государства, отстаивая свои взгляды. Именно благодаря своему характеру он смог стать собой. Даже когда его отправляли на далекий завод в своеобразную ссылку он всё равно приезжал в Москву раз за разом и добивался, чтобы его услышали. Он наотрез отказал Тухачевскому, бывшему тогда почти на вершине власти, пытавшемуся заставить конструктора заняться безоткатными орудиями Курчевского. Так что стоять на своём он мог. Эта черта характера проявилась и в разговоре со Сталиным.

— И всё же я прошу вас прислушаться к моей просьбе, товарищ Грабин, — ровным тоном произнёс хозяин кабинета.

В этот же день у Грабина состоялась встреча с другими конструкторами. Только они занимались бронетехникой, в частности танками. Плюс «мотористы». Это было полноценное совещание ведущих конструкторов, технологов и инженеров. В одном помещении встретились те, кто порой конфликтовал друг с другом до войны и старался перетянуть одеяло на себя, как это было с самим Грабиным и его конкурентом Петровым. Тот, к слову, тоже здесь присутствовал. «Танкистов» сильно лихорадило после выпущенного Сталиным на днях приказа ГКО «О выпуске улучшенных танков КВ-1 и Т-34». Судя по оброненным в спорах нескольким фразам, «танкисты» тоже получили чертежи и планы по улучшению тяжёлых бронемашин. Как и Грабин они осторожно удивлялись их наличию у главы государства. Ряд изменений был слишком новаторским и шёл вразрез с уже сложившимся положением дел.

От Грабина и Петрова конструкторам танков требовалась новая пушка, превосходящая по мощности уже имеющиеся. Петров немедленно предложил проект своей девяностопятимиллиметровой. От неё ранее все отказались по причине того, что пришлось бы налаживать с нуля производство боеприпасов. Грабин же вспомнил сразу о двух проектах. Первое орудие было спроектировано на базе зенитки 3-К и имело ту же баллистику со снарядной гильзой бутылочной формы.

Второе же являлось слишком уж экзотическим. Это было крайне смелое экспериментальное оружие. В нём Грабин совместил целых три орудия: казённик для снаряда восемьдесят пять миллиметров, дабы получить мощный заряд, потом начинался 76-мм ствол, который оканчивался 57-мм дульным срезом. Матрёшка, да и только, как называли её те, кому удалось ознакомиться с чертежами. Это было бы первым орудием СССР с сужающимся конусным стволом. Расчёты показывали, что подобное оружие на дистанции в километр должно пробивать до двухсот миллиметров брони при встрече снаряда с ней под углом девяносто градусов. Разумеется, такая новаторская идея не нашла отклика ни у кого. Во-первых, слишком сложное и дорогое производство. Во-вторых, для него не было целей в обозримом будущем. Именно из-за второй причины была снята с производства ЗИС-2. На уже изготовленные и ставшие не у дел лафеты для данной противотанковой пушки Грабин и решил устанавливать новый семидесятишестимиллиметровый ствол.

«Хм, а если выбросить идею с конусностью и оставить обычный ствол на семьдесят шесть миллиметров с каморой для восьмидесяти пяти миллиметров? В стволе использовать ту геометрию нарезов, описание которых я получил в Кремле. Увеличить длину до пятидесяти калибров или даже пятидесяти пяти. Поставить дульный тормоз, который снимет львиную долю отдачи, что позволит существенно уменьшить откат, установить иной затвор. Танкисты говорят про башню под погон в тысяча шестьсот… хм, значит, места будет больше, чем сейчас. Всё должно влезть, — принялся лихорадочно обдумывать мысль Грабин. — Это орудие можно и для тридцатьчетвёрок использовать, и для кавэ. Новое дивизионное после изменений установить в лёгкую самоходную установку. Вот только где бы взять столько времени, чтобы хватило и на одно, и на другое, и на третье… И чёртов Петров опять может меня опередить. Ему-то Сталин не давал личного задания».

* * *

«А вот и птичка», — подумал я, увидев высоко в небе кружащего над небольшой рощей лесного ворона. Положив в луговую траву велосипед с опасным грузом, я лёг рядом, подложив под голову ранец. Взгляд устремил на птицу, а на грудь положил череп-амулет. После принялся нашептывать заговор, который должен нас с ней связать в одно целое.

В этот раз всё получилось. Проявившаяся невидимая нить по моей воле привела меня в разум ворона. Управлять им не составило большого труда. Мне лично не нужно было махать крыльями. Лишь подумать куда лететь и на что смотреть, после чего мой пернатый дрон начинал махать крыльями в указанном направлении. Зрение тоже не доставило проблем. Не знаю, как видят эти чёрные птицы, но я осознавал картинку так же, как если бы смотрел вниз из окна вертолёта. Вся округа на много-много километров стала для меня открытой, лежала как на ладони.

Долго играться в новую игрушку я не стал. Минут через десять скользнул по связывающей нити обратно в свою тушку и через миг открыл глаза.

— Чёрт, — чертыхнулся я от резкой вспышки головной боли. Мне в виски будто по гвоздю «сотке» одним ударом молотка загнали. После первого приступа боль сильно уменьшилась, но до конца не пропала. Но хотя бы стала терпимой.

С высоты примерно двухсот метров мне удалось прекрасно разглядеть окрестности на пару десятков километров во все стороны. А то и больше. Я нашёл несколько хуторов и деревень, три дороги, по одной из которых пылила колонна техники. Не нужно иметь семи пядей во лбу, чтобы догадаться кому она принадлежит. Отметил для себя лесные массивы, рощи и лесопосадки между полями и лугами, через которые можно проложить свой маршрут, чтобы не попасться на глаза немцам.

До вечера я прошёл по прямой, порядка двадцати километров. Всего же накрутил, наверное, все двадцать пять. Всё из-за гружённого велосипеда. С ним перебираться через глубокие балки и овраги, болотца и ручьи оказалось не в пример труднее, чем пешкодралом. Вот и приходилось закладывать петли влево-вправо в поисках проходимой, точнее «провозимой», тропинки.

На следующий день я дважды повторил трюк с амулетом и птицами, рассматривая землю внизу в поисках подходящего места для засады. Хотелось уже избавиться от взрывчатки и громоздкого противотанкового ружья. И такое место нашлось.

Сверху я увидел дорогу, которая проходила через сухой овраг с пологими склонами. Она плотно использовалась немцами. В тот момент, когда я наблюдал за ней глазами ворона, там шла длиннющая колонна пехоты. Но где пехота, там и техника! Просто нужно будет её дождаться. С одной стороны дорогу зажимал луг, спускающийся к мелкой речке, заросшей ивняком и рогозом. С другой, только выше, тоже лежал луг, покрытый огромными кочками, видными даже в высокой траве, и молодыми чахлыми соснами, высотой с мой рост, росшие метрах в шести-семи друг от друга. Метрах в трёхстах от дороги за ним протянулась длиннющая узкая берёзовая лесопосадка.

Я сверху даже присмотрел примерное место, где сяду с ПТР, чтобы удобно расстреливать вражескую колонну. Мне сгодится любая. Грузовики, тягачи или конные упряжки с пушками, танки — всё! Только пехота мне не сдалась ни на одно место. Пяток подбитых танков по значимости урона и удару по гитлеровскому карману значат намного больше, чем убитая рота немецкой «махры». Или как там у немцев прозывают пехотинцев промеж себя.

Сама грунтовка была, полагаю, второстепенной из-за своей отдалённости. Немцы пускали по ней свои части, чтобы разгрузить рокады и другие дороги, запруженные их войсками. Но мне такое даже было на руку. Отсюда я смогу удрать незамеченным и не встречая на пути никого.

В темноте движение на выбранной дороге резко падало. По крайней мере, так было в ту ночь, когда я стал обустраивать место для засады. И как специально проехали несколько десятков грузовиков и тягачей с десятком крупных орудий. Вот их бы я с превеликим удовольствием встретил с обжигающе-пламенным приветом. Это такой урон оккупантам, про который будет приятно вспоминать.

Машины проехали в считанных метрах от меня, освещая впереди себя дорогу современными тусклыми фарами. Светомаскировки на них не было. Наверное, гитлеровцы слишком убеждены в уже состоявшейся своей победе, чтобы таиться на территориях, которые они считают своими. Ничего, завтра днём я собью с них спесь. Так им врежу, что они до конца своей жизни будут в страхе оглядываться по сторонам, а ночью с криками просыпаться от кошмаров.

Я в это время расставлял подрывные заряды и растяжки из «лимонок» в овраге и в тех местах, куда обязательно сунутся немцы из уничтожаемой колонны. Опыт у меня в этом деле был огромный. Я о том, как выбирать места, где может затаиться враг или можно укрыться от его огня.

Все гранаты и заряды были с чарами усиления. Заговариванием боеприпасов я занимался всё время в пути. А чуть ранее зачитал заговоры на патронах к противотанковому ружью. Из-за цейтнота и спешки смог зачаровать не все. Но этим я займусь после минирования местности и подготовки позиции. Благо, что заговоры на вещах держались по нескольку дней.

Всё делать приходилось в спешке и очень аккуратно. Потом пришло время для земляных работ. Здесь пришлось работать ещё более аккуратно. Землю ссыпал в вещмешки, которые относил подальше в сторону и высыпал на широком пространстве. Когда всё было закончено, вынутый грунт закидал травой и натыкал сосновые веточки. Похоже замаскировал свой окоп. До дороги из него было всего-ничего. Метров сто пятьдесят. Влево-вправо я мог бить на куда большее расстояние. До спуска в овраг было метров триста пятьдесят или даже все четыреста.

Все работы завершил уже при свете поднявшегося солнышка. Был седьмой час, когда я, вымотанный адовой работёнкой — не столько тяжёлой физически, сколько нервной — сел в окопе и расслабленно привалился к прохладной стенке потной спиной. Теперь только ждать.

Сам не заметил, как задремал. Причём спал точно так же, как у речки после помывки-постирки, где поблизости гитлеровцы решили устроить пикник с полячкой фольксдойче на свою беду. То есть урывками и с редкими видениями. В одно из них мне привиделась Книга. Словно опять её держу в руках и читаю один из заговоров, отдавая месяцы жизни за знание. Заговор оказался крайне необычным. С его помощью можно было связать себя и какое-нибудь старое крепкое дерево. После чего весь получаемый урон переходил на него, а волхв отделывался незначительными шишками, ссадинами да царапинами. При этом дерево стремительно сохло, гнило, теряло листву, от него отваливалась кора и отпадали ветви прямо на глазах.

— Это получается, я всё ещё с ней связан? — пробормотал я, когда вынырнул из сонного забытья с видением. То, что постарел в очередной раз меня не пугало. Новое знание было важнее. А своё я верну. Просто при этом очередному нацисту не поздоровится. Сейчас я уже иначе стал смотреть на тему с жертвоприношением. Столько народу отправил на тот свет, что моя аура или душа безвозвратно изменилась из-за этого. И да — я стал верить в эти вещи, над которыми раньше только саркастично хмыкал, видя по телевизору рекламу очередного шоу про экстрасенсов или слыша про них от бабулек возле дома.

Глава 25/ЭПИЛОГ

ГЛАВА25

Первые колонны немцев пошли около девяти утра. Сначала пехота, потом пропылили лошадиные упряжки-восьмёрки, прущие орудия. У меня зачесались руки прямо сейчас устроить представление, но какое-то внутреннее чувство отсоветовало и предложило набраться терпения. И это оказалось правильным решением.

В четвёртом часу вдалеке показались танки. Вовремя оказавшийся поблизости ворон, высматривающий что-то в лесопосадке за моей спиной, стал моими глазами. Сверху я увидел длиннющую змею немецкой колонны, в основном состоящей из танков. Только изредка в ней попадались броневики и бронетранспортёры. Ну, и немного обычных небронированных машин. Всего я насчитал сорок шесть танков разного типа. От четвёрок с куцыми стволами до «двоек» с малокалиберными пушками.

Пять броневиков с малокалиберными пушками, два «ганомага» с солдатами и восемь грузовиков. Среди обычных машин только три были обычными с затянутым брезентом кузовами. Остальные пять оказались «наливняками». Я тут же пожалел, что бензовозы едут не первыми. Даже одной такой машины хватило бы запереть овраг морем жидкого огня. Ну, да ладно, и так справимся. Я зашептал привычные заговоры, добавив к ним тот, который спас мне жизнь при уничтожении мортир под Тересполем. Он сложный и забирает мои годы жизни, но в будущем бою без него я могу банально не выжить.

Первой катила «двойка», за ней тащился ганомаг. Эта пара вырвалась немного вперёд, опередив остальную колонну. Не ошибусь, если назову их головным дозором. В овраг они скатились, заметно сбросив скорость, отчего расстояние между ними и прочими танками тут же заметно сократилось. Я на такое и рассчитывал, устраивая засаду у оврага. Дозор я пропустил, а вот следующий за ними танк, кажется это была «тройка» с пятидесятимиллиметровой пушкой, стал моей первой целью. Как только он показался из оврага, я выпустил в его корму пулю. ПТР неприятно лягнула в плечо, заставив аж зубами клацнуть. Несколько выстрелов из ружья я уже сделал, когда укатил в лес на велосипеде, пристреливая его. Но этого было мало, чтобы привыкнуть.

Попадание было стопроцентным. Танк дёрнулся, проехал вперед буквально пять метров и встал колом. Через несколько секунд над моторным отсеком появился чёрный дымок, который быстро превратился в густые клубы. Катящие за ним машины не успели вовремя сбросить скорость и, колонна стала сжиматься.

— Пошла жара, — довольно прошептал я и сунул новый патрон в открытый патронник, после чего нажал на рычажок, возвращающий затвор на место. ПТР, доставшееся мне, оказалось однозарядным и винтовочного калибра. То, что я принял при беглом осмотре за магазины, были контейнерами для удобства заряжания. Они вешались на кронштейны на самом ружье. В каждый помещалось по десять патронов. Приклад был складным. Ручки затвора в классическом виде не имелось. И если бы не наставление, которое лежало в ранце с патронами, я мог и не разобраться в оружии, созданном реально сумрачным тевтонским гением. Роль ручки играла… пистолетная рукоятка.

Вторая пуля вошла в корму следующему танку третьей модели, который замер на краю оврага на спуске. А перед ним вниз успела скатиться «двойка». Мне была видна только его часть. И если бы не уверенность в мощи зачарованного патрона, то не стал бы рисковать. А так всё получилось идеально. Пуля попала в вертикальный задний бронелист — чёрт его знает, как правильно называть — расположенный под окончанием надмоторного листа. Пули хватило силы пробить броню и поразить двигатель. В этот раз попадание вышло ещё лучше. Почти сразу же из воздухозаборников надмоторного листа вылетели языки пламени.

Два танка уже горели и дымили, а немцы до сих пор вели себя беззаботно. Боковые башенные люки у многих были откинуты в сторону, из верхних люков торчали командиры машин, высунувшиеся по пояс. Мои выстрелы за грохотом траков и рокотом моторов они банально не услышали. А дым из двигателей и огонь… ну, может быть, для танкистов это привычное зрелище выхода из строя мотора. Да и времени прошло совсем чуть-чуть с начала стрельбы. Секунд десять максимум.

Третьим выстрелом я остановил «четвёрку» ближе во второй половине сблизившейся колонны. Бил под башню и попал. Правд, ни дыма, ни огня не увидел. Но танк очень быстро встал, чуть развернувшись на дороге. Из него наружу полез экипаж, нещадно трущий лицо. Или глаза? Уже так быстро угорели? Странно, что не вижу дыма из распахнутых люков. Интересно, куда я так хорошо попал? И что хранилось в танке, отчего попадание в эту вещь зачарованной пули превратило пятерых танкистов в неумелых поваров, которым потребовалось очистить по мешку жгучего репчатого лука?

Четвёртую пулю я послал на пределе дальности и видимости, отправив её в цистерну бензовоза. Из той выплеснулся огненный язык, который полился на дорогу. Следующие за наливником танки тут же встали. Очень быстро грузовик окутался пламенем. Чёрный густой дым закрыл часть дороги для моих глаз.

Пятая пуля досталась «четвёрке», вставшей практически напротив меня. На той по бокам висели какие-то канистры. После пробития одной из них на броне вспыхнул жаркий костёр, который очень быстро стал расползаться по танку.

И только после этого немцы поняли, что их расстреливают. Или услышали мои выстрелы, так как колонна встала, и стих шум траков.

Танки, запертые на дороге, принялись скатываться с неё. Один из них наехал на мой сюрприз. Растяжку из Ф-1 и килограммового подрывного заряда. И то, и другое было зачарованно на усиление. Поэтому, когда раздался взрыв, случившийся сбоку примерно в метре, несчастную «тройку» всю искорёжило. Стала она будто сделанная из тонкого пластика моделька после удара молотком. Навешанные на ней канистры с бензином радостно вспыхнули, превратив танк в огромный костёр.

Потом моей целью стал восьмиколесный высокий броневик, весь, казалось, состоящий из углов. На него я не пожалел два патрона. После попадания из броневика вылезли всего два человека. Один был в офицерском кителе, но без головного убора. Также, как пятёрка танкистов из подбитой третьей «четвёрки» эти двое тёрли лица и вели себя, как угоревшие от дыма или даже слезоточивого газа.

Один за другим стали греметь взрывы. Большую их часть активировали танки. И лишь на нескольких подорвались пехотинцы из грузовиков и танкисты из подбитых бронемашин.

Офицера из броневика я, не удержавшись, подстрелил. Увидел, как он оказался рядом с одним из остановившихся танков и всадил пулю.

— А говорят, что нельзя сразу двух зайцев подстрелить, — со злой радостью оскалился я при виде вспыхнувшей «тройки».

И тут в овраге раздался крайне мощный взрыв. Из взметнувшегося фонтана огня и дымы вверх взлетела танковая башня.

— Что, квест выполнили? Квествую вещь нашли? — вновь воскликнул я. Успевший спуститься в овраг танк после первого моего подбитого на выезде, как-то умудрился наехать на растяжку в кустах на его дне, которую я приготовил для пехоты, когда она ломанётся вдоль оврага с простреливаемых лугов и дороги.

На меня напала какая-то бесшабашность и азарт с общим придавливанием всех остальных эмоций и желаний. Видимо сказывался недосып, тяжёлая и нервная работа и множество откатов после применения кучи заговоров за последние сутки.

Очнувшиеся немцы открыли частую стрельбу во все стороны из всего доступного им оружия. За несколько минут они исковыряли луга, посносили кучу кочек и муравейников, которые, наверное, приняли за головы врагов в касках, хе-хе. Досталось и лесопосадке. Да ещё как досталось! Фугасные и малокалиберные снаряды превратили множество деревьев в щепки.

Неточная и заполошная стрельба немцев была мне только на руку. За грохотом выстрелов и разрывов пальба из моего ПТР была неслышна. Да и дым от загоревшейся травы и сухих деревьев в лесопосадке оказался к месту. Он затянул часть луга. Такие места привлекли всё внимание гитлеровцев, которые посчитали, что именно там и засели стрелки. Несколько раз я видел, как «двойки» причёсывали очередями автоматических пушек особо густые клубы дыма в лесопосадке. Может считали, что это дым и пыль от выстрелов из пушек? Не удивлюсь, если так. В этих железных гробах даже в будущем видимость не блистала, а ныне вообще должна быть, как сквозь щели между досок сарая.

Я методично уничтожал один танк за другим. За четверть часа я истратил все патроны и оставил гореть на лугах и на дороге не меньше двадцати пяти танков с несколькими броневиками и четыре грузовика. Когда последняя пуля из ПТР улетела в свою цель, я выпустил трофейное ружьё, взял в руки автомат, выскочил из окопа и побежал к дороге. Чёрт его знает, что меня подтолкнуло к этому. Возможно, я на самом деле превращаюсь в маньяка, который без сражений не видит для себя нормальной жизни. Берсеркер, не боящийся никого и ничего. Осталось только начать грызть бронежилет и трескать мухоморы за обе щеки, пуская пену изо рта.

Стоило приблизиться к колонне, как я очутился в настоящем аду. Дым, жуткая вонь гари, треск огня, лежащие десятки трупов и раненых, оторванные конечности, распотрошённые тела, ручьи жидкого огня, в которые превратился вытекающий бензин. Среди всего этого кроваво-огненного мусора войны валялись обыденные вещи вроде лопат с топорами, инструментов, вёдер и прочего подобного. Мой взгляд заметил баночку с краской и кистью. Сразу же в голову пришла хулиганская мысль.

— Добавим штришок, — вслух усмехнулся я и шагнул к краске.

Когда с шалостью было закончено, я сменил кисть на автомат. Когда снаряжённые магазины в подсумке закончились, забрал полные с какого-то тела немецкого унтера в кепи. Он лежал на спине раскинув руки на краю луга с виду абсолютно целый, уставившись остекленевшим взглядом голубых глаз в небо. Только тоненькая струйка крови вытекла из левого уха. Кроме подсумка с магазинами для «шмайсера» меня привлекли ножны с самым настоящим кинжалом. Не знаю, как называется подобный тип, но любой человек из моего времени этот клинок мог увидеть. Например, в кино, или в программе, посвящённой Великой Отечественной, или на блошином рынке в Москве, где торгуют всякой всячиной в виде раритетов и старины. В том числе и клинками от морского кортика царских времён до «оборотня». Ножны тут же перекочевали мне на пояс. А старые со штыком для «маузера» полетели на землю.

Пока действовали заговоры, я уничтожал гитлеровцев и их технику. Если требовалось закинуть в распахнутый люк канистру с бензином и метнуть следом гранату, то не ленился и делал это. В основном это касалось тех танков, которые я подстрелил из ружья в башню или корпус и пожара не случилось. Кстати, из люков в самом деле попахивало какой-то химией, от которой начинало першить в носоглотке и жечь глаза. Может, дело не в вещах танкистов, не в системе пожаротушения, в наличии которой я сомневаюсь в этой эпохе, а в патронах к ПТР? Вот только хоть убейте, но не могу представить, как немецкие инженеры смогли сунуть в винтовочную пулю капсулу с раздражающим или ядовитым веществом в количестве достаточном, чтобы вывести из строя экипаж.

Если танк горел плохо, то я закидывал в открытые люки несколько гранат. Почти на каждой бронемашине висело по несколько больших канистр с бензином. Теряюсь в догадках для чего танкисты превращали свой транспорт в катающиеся зажигалки, но подобный ход врагов был мне на руку. Каждая канистра дырявилась очередью из автомата и поджигалась взрывом гранаты. Благо, что последних на дороге было полно. Немецкие танкисты при покидании своей машины тащили наружу всё оружие, которое было внутри, среди которого находилась одна-две гранатная сумка.

Первые минуты я уничтожал мечущихся или залёгших на лугу танкистов. Потом стал выборочно бить только командиров танков и всех тех, кто как-то выделялся. Немцев оказалось так много, что у меня не хватит и целого дня, чтобы их всех перебить. Поэтому в первую очередь занялся техникой.

Жажда убийств, тяжёлый смрад от горящих машин, физическая и моральная усталость, вид мёртвых врагов — это так затуманило мою голову, что в какой-то момент я перестал осознавать окружающий мир.

ЭПИЛОГ

Неприятно задребезжал звонок на одном из двух телефонов, стоящих на столе по левую руку. Лаврентий Павлович снял трубку и коротко произнёс:

— Слушаю.

— Товарищ Берия, это капитан Хлыстов. Есть важная информация по разыскиваемому объекту, — услышал он голос одного из своих сотрудников. Капитан работал в том же направлении, на которое месяц назад был поставлен майор Иванов. Из-за тяжелого ранения майора эстафету принял Хлыстов. Ему не хватало майорского опыта, но его он замещал невероятным упорством и настойчивостью. Если бы не излишняя жёсткость и недостаточная гибкость, то Хлыстов мог уже давно стать наравне с Ивановым, войдя в ближний круг порученцев грозного наркома.

— Говорите.

— Из окружения вышли люди, которые лично общались с объектом.

— Где они сейчас?

— Содержаться в четвёртом корпусе на Лубянке.

Несколько секунд Берия размышлял, принимая решение. После чего сказал:

— Ждите, я скоро буду.

Вернув трубку на рычаги, он взялся за второй телефон, приказав приготовить машину, которая отвезёт его из Кремля в здание НКВД.

Вскоре перед его глазами предстали двое мужчин. Оба были одеты в обычную гражданскую одежду. У того, что постарше, ладони были перевязаны бинтами.

— Здравствуйте, товарищи, — первым поздоровался Берия.

— Здравствуйте, товарищ Берия, — в один голос ответили оба. Незнакомцами для него они не были. До того, как войти в кабинет, нарком принял из рук Хлыстова папки с данными на мужчин и услышал от него кратко, всего несколькими фразами, всю необходимую по ним информацию. Первый был дивизионный комиссар Лапин Платон Иннокентьевич. Второй помощник начальника штаба дивизии по оперативной части полковник Волков Владимир Андреевич.

— Что-то серьёзное? — поинтересовался Лаврентий Павлович, взглядом указав на презентованные руки.

— Уже нет, товарищ Берия. До этого серьёзно обгорели руки, думал, что их потеряю.

— И что случилось?

Комиссар слегка замялся перед ответом.

— Тот человек, который представился Карацупой, прочитал над руками какой-то деревенский заговор, — наконец, произнёс он.

— И после этого всё прошло? Зажило?

— Боль пропала сразу же, товарищ Берия. Это я могу сказать точно. До этого она была настолько сильная, что не мог заснуть…

Понемногу исподволь не давя на собеседников Берия смог выудить из них всё, что они знали про неуловимого пришельца из будущего. Благодаря наводящим вопросам они вспомнили многие эпизоды с Карацупой буквально поминутно. К сожалению, здесь были не все, кто лично видел и общался с объектом. Ещё два командира РККА погибли при прорыве к своим через немецкие порядки. Изначально они шли к Пинску, про который объект сообщил, что он ещё держится. Но недалеко от города в лесу наткнулись на группу бойцов из разных соединений, которые рассказали командирам страшную новость: Пинск пал. Он был захвачен врагом уже не первый день.

«Возможно, Карацупа ориентировался на дату из своего времени. А в нашем она сместилась по какой-то причине, — размышлял Берия, слушая рассказ комиссара и полковника. — Но это вторично. А вот странности вокруг него… это… хм, те ещё странности. Деревенская магия? Невидимость? Нужно отдать приказ найти всех колдунов и знахарок в деревнях, в которых верят люди. Вдруг получится узнать что-то интересное и полезное».

Закончив разговор с Волковым и Лапиным, нарком вновь отправился в Кремль. Только не в свой кабинет, а к Сталину. Самое основное он узнал. Дальше с вышедшими из окружения будут работать опытные следователи, которые выудят из мужчин даже то, что они подзабыли или посчитали неважным.

КОНЕЦ 1 ТОМА

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Не тот год

Content

Не тот год

Пролог/Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25/ЭПИЛОГ

Nota bene