Алиса Клима

Сухой овраг. Отречение

© Клима А., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Глава 1

Силами заключенных и волей Ларионова лагпункт Тайгинского леспромхоза обзавелся новым актовым залом. Женщины зоны занялись его оформительством. Библиотеку с ним теперь соединяла анфилада, через которую шло тепло от печи – результат изобретения убитого карателями Скобцева.

Все здесь пахло новой свежей доской. Мужики сколотили и расставили рядами лавки. Зал вышел большим и вмещал до пяти сотен человек. Ларионов сообщил народу, что получил разрешение потратить небольшую сумму на декорации. Был сшит плюшевый занавес для кулис, рампу выкрасили в зеленый цвет – цвет, который наряду с синим и коричневым предпочитали власти для окрашивания основных государственных объектов (то есть больниц, школ, казарм и исправительных учреждений).

До нового 1938 года оставались сутки. В бараках занятые в представлении заключенные проводили последние репетиции. Из музыкальных инструментов были доступны только баян Кузьмича, две балалайки, гитара, маленький бубен, неизвестно как попавший в лагпункт, и дудочка, сделанная костромским мастером – заключенным Карпом Ильичом.

Инесса Павловна была очень довольна музыкальной постановкой номеров, но сетовала на то, что не было фортепиано – главного концертного инструмента. Однако совместными усилиями репертуар сложился густой. В представлении было занято пятьдесят заключенных. Трех пришлось заменить, так как изначально задуманные артисты погибли при недавней «чистке» НКВД.

За неделю до выступления, после того как уже была утверждена программа, Клавка придумала пантомиму, которая должна была идти первой после открытия. Инесса Павловна волновалась, что номер не понравится Ларионову, он рассердится и воспримет его как насмешку, а Губина напишет рапорт, и все закончится штрафным изолятором. Но все же решились. Номер шел сюрпризом и для Ирины.

Клавка, работая на лесоповале, беспрестанно пела арию на итальянском, хотя Инесса Павловна категорически запретила ей драть связки на морозе.

– Клавка, а ты на каковском поешь? – смеялись бабы.

– Эх вы – деревня! Я итальянский знаю, – гордо выпячивала грудь Клавка. – А вы только лес валить горазды!

Многие заключенные получили разрешение на внеплановый марафет у Арона Исааковича Кочуринера – лагерного брадобрея.

– Вот когда я стриг и брил на Дерибасовской, – говорил он, срезая клок волос, – я не думал, что я таки когда-нибудь окажусь в Сибири. А теперь, когда я стригу и брею в Сибири, я таки не уверен, что опять вернусь на Дерибасовскую. Но все же даже в Сибири Арон Исаакович стрижет и бреет, и все же, если я таки попал в Сибирь, может, я окажусь когда-нибудь на Дерибасовской. Время течет, все меняется. Кто знает, что завтра будет? – Арон Исаакович символически поднял вверх глаза.

– А что там такого на Дерибасовской?

– Вей! Там все! Даже чего нет в Париже, есть на Дерибасовской! Разве вы найдете в Париже таких раков, как у Жози? А какую мама Мойши готовила фаршированную рибу! Это разве риба, шо мы едим в этой богадельне? Настоящая риба только на Привозе!

Утром в день концерта Ирина приняла решение не говорить никому об отъезде Ларионова в Москву. Но слухи в лагпункте расползались быстро. Однако Федосья с невозмутимым видом всех уверяла, что хозяин уехал в Сухой овраг и вернется к началу концерта.

Ирина горько усмехнулась. И Федосью обманул… Она сжимала телогрейку на груди, стараясь унять боль. Но получалось плохо. Глаза были все время на мокром месте. Инесса Павловна боялась задавать вопросы, но чувствовала, что накануне вечером что-то случилось. И случилось серьезное…

Представление было запланировано на шесть вечера. В пять заключенных привели в зал под конвоем. Конвой расположился вдоль стен. Так как в зале мест на всех желающих не хватало, решили провести повторный показ на следующий день. Заключенные переглядывались и переговаривались. Они забыли уже, когда в последний раз ходили на концерт. Радость зрителей стала передаваться артистам. Те за кулисами ждали сигнала.

Наконец в дверях показалось начальство. Первый ряд был отведен для администрации лагпункта. Ирина смотрела через щелку занавеса: Губина и Грязлов сели по центру, рядом с ними – другие администраторы.

Заключенные озирались. «Они ждут Ларионова», – подумала Ирина, и глаза ее снова наполнились слезами. Где он сейчас? Наверное, мчит уже в Москву в поезде… Но чего же она хотела?! А ведь ей было больно, действительно больно. Он выбрал Веру! Веру, которую не видел много лет, о которой ничего не знал, которая сейчас уже могла быть кем угодно, но не возлюбленной из его воспоминаний. А она, Ирина, была настоящей, живущей в дне сегодняшнем! Он бросил Веру. Он признал это. Бросил…

Ирина смахивала слезы. И что он хотел теперь от Веры? Что?! Неужто он не забыл ее, помнил настолько, что помчался к ней?.. Говорить? О чем? О чем можно говорить с чужим человеком?! Просить? О чем?! Простить его?.. И потому он бросил их… Бросил после всего, через что они прошли… Ради какой-то забытой, жалкой девчонки из прошлого! Ирина чувствовала, как ее горло передавливал ком, а в голове метались абсурдные, безжалостные мысли.

Как хорошо, что она запретила себе откликаться на его ухаживания: как убийственна была бы и без того клокочущая боль, если бы она уступила его воле. И как он мог предать их всех?! Даже пусть и ради давней любви! От бесконечной круговерти этих мыслей и чувств боль становилась нестерпимой. Она хотела ринуться прочь со сцены и выплакать это страдание в каком-нибудь углу. Но тогда и она всех предаст!

Ирина отпрянула от занавеса и, обессиленная, побрела сквозь суету закулисья, не желая уже ни выступления, ни, в сущности, ничего…

Она услышала, как зал внезапно взорвался аплодисментами и улюлюканьем. Сердце замерло от пробежавшего холодка предательской надежды. Ей хотелось заткнуть уши, чтобы не допускать этой надежды; было страшно шагнуть к занавесу, чтобы снова разочароваться. Но она шагнула и дрожащими руками приоткрыла его и вдруг ощутила тьму перед глазами. Кровь хлынула к лицу. В зал вошел Ларионов.

Ирина вцепилась в ткань кулис и быстро дышала. Горло сдавил какой-то спазм. Она вдруг заплакала. Клавка, заметив наконец панику Ирины, подскочила и оттащила ее в сторону.

– Ты чего?! – воскликнула Клавка, выпучив глаза.

– Ларионов… он там…

– А где ж ему быть?! – развела руками Клавка. – Ну даешь!

Клавка махнула и помчалась на исходную позицию. До начала представления оставались считаные минуты. Ирина неожиданно обмякла. Нет, Вера была позади… Существовала ли она вообще? И важно ли теперь это было? Если даже Ларионов все же решил ехать в Москву, но отложил, он все-таки выбрал их! Он не смог не разделить с людьми этот важный день… Руки Ирины потеплели. Ей показалось, что концерт уже состоялся. Произошло уже все самое основное. В этот вечер ничего уже не случится важнее возвращения Ларионова.

Ларионов смутился таким неожиданным вниманием к нему и сделал всем знак сесть, а сам отказался идти на первый ряд и остался у прохода на пятом рядом с одним из зэков. Тут же подле него нарисовался конвоир, но Ларионов показал ему жестом не дергаться, и тот отпрянул к стене. Майор выглядел уставшим, но на удивление благостным.

Послышался хрупкий звон колокольчика, и на сцене показалась Полька Курочкина с серым листом бумаги. Она вышла в центр и, скоро дыша от волнения и счастья, выкрикнула тонким голоском:

– Граждане, добрый вечер! Тихо! Тихо! Мы начинаем торжественный концерт, посвященный… посвященный выполнению плана по лесоповалу на 1937 год! Слово для открытия предоставляется гражданину старшему майору НКВД – Ларионову Григорию Александровичу!

Зал зааплодировал, и бабы зажимали уши от оглушительного свиста. Ларионов взошел на сцену.

– Товарищ, ой, гражданин майор! – радостно приветствовала его Полька, считая, что ей отведена была главная роль.

– Здравствуйте, – сказал Ларионов без «товарищи» и «граждане», осознавая нелепость всяких определений. – Я искренне рад, что общими усилиями был построен новый актовый зал. Партия и правительство заинтересованы в развитии культуры среди заключенных в лагерях.

Он сделал паузу. Ларионов понимал, что больше этого он сказать не в силах. Сказать всего, что ему хотелось, он не мог, а того, что требовалось, не хотел.

– Искусство, – добавил он, – это то, чем наш народ вправе гордиться, и это то, что объединяет людей для совершения добрых дел. Не буду задерживать концерт. Думаю, артисты и зрители уже и так слишком долго ждали этого дня. С праздником!

Он сошел со сцены под громкие аплодисменты и крики заключенных, воодушевленных его простой речью, которую каждый понял по-своему, и прошел на свое место, по-прежнему не желая сидеть в первом ряду. Инесса Павловна скомандовала музыкантам, разместившимся в правом углу сцены, и заиграла музыка.

То, что потом происходило, потрясло всех.

В глубине сцены Урманова выбрасывала плакаты, на которых были кратко описаны действия. По центру расхаживала в самодельной форме Клавка, нахмурив брови. Перед ней стояло несколько заключенных; из-за кулис показался обоз, сделанный из двух жердей. Было понятно, что привезли новых. Полька шла с обозом в платье Ирины: Инесса Павловна нарочно убедила Ирину надеть другое, сшитое из остатков кулисной ткани для выступления Клавки. Заключенные присоединились к шеренге, и Клавка имитировала перекличку. Когда подошел черед Польки (то есть Ирины), Клавка (то есть Ларионов) приказала жестом выйти вперед и показала пальцем в сторону Урмановой, которая вытащила плакат с надписью «ШИЗО». Полька пошла в ШИЗО, а Клавка села за стол, закурила и демонстративно закидывала стопку за стопкой: на столе стояла бутылка из-под коньяка с суррогатным чаем.

Потом Польку привели к Клавке, и всем стало ясно, что Полька убеждает Клавку, что надо что-то делать. Потом на сцене был показан процесс создания актового зала. Сцена заканчивалась просто. Артисты – семеро заключенных, среди которых и Клавка, и Полька, – стояли в ряд спиной к сцене, а потом по очереди развернулись, сложив слово «СПАСИБО» – у каждого в руке был лист с буквой.

С самого начала номера Ларионов почувствовал, как у него замерло сердце. Большинство заключенных в зале засмеялись уже на плакате «ШИЗО». Постепенно заулыбались и конвоиры, забывая, зачем пришли. На сценках перепалок между Ларионовым и Ириной, умело сыгранными Клавкой и Полькой, сам Ларионов поймал себя на улыбке. Он не ожидал такой ироничной, но при этом трогательной постановки, мастерски продуманной до мелочей. Пантомима лишала артистов необходимости говорить, что давало возможность каждому интерпретировать сцену по-своему. Клавка, одетая в мужской костюм, но без намека на униформу, могла быть кем угодно, но все понимали, что это был именно Ларионов. Плакаты с надписями не имели смысла без контекста сцен и были лишь несвязными словами.

Ларионов впервые совершенно явственно почувствовал, как служение людям наполняет сердце теплом и силой. Крошечные шаги в его заботе о народе вызвали огромную волну добра в нем же. Он не понимал, какова природа этого душевного движения, но чувство благодарности проникало уже в его существо, вызывая беспричинную радость. И он был в шаге от пропасти! Он мог загубить все одним махом, уехав в Москву.

Ирина, потрясенная, встретила артистов за кулисами, не в силах вымолвить ни слова. Женщины бросились обниматься, а Ирина раскраснелась от смущения и неожиданности. Она видела из-за кулис реакцию Ларионова, и как администрация беспрестанно оборачивалась на него и, заметив его благодушное отношение к постановке, тоже аплодировала в конце, правда, с неисправимо постными выражениями на лицах. Большинство из них не были свидетелями работы Комитета, и постановка, в принципе, предназначалась для проявления признательности Ларионову и Ирине, благодаря которым был создан актовый зал и происходило первое представление в лагере.

Далее по программе шел номер Губиной, который должен был идти первым, но из-за импровизации был сдвинут. Полька объявила его с особенным энтузиазмом. На сцену выбралась Губина в сопровождении Паздеева и Кузьмича. Ларионов потирал переносицу, чтобы скрыть улыбку.

– Граждане! – обратилась Губина, и в зале послышались смешки и кашель. – По просьбе администрации… коллектив администрации исполняет патриотическую песню для воспитания среди заключенных понимания… понимания значимости Социалистической Революции в борьбе мирового пролетариата с империализмом. Ура!

Заключенные отреагировали вяло, понимая, что всех сразу наказать не удастся. Кузьмич растянул гармошку баяна и подал знак начинать.

Вихри враждебные веют над нами,

Темные силы нас злобно гнетут.

В бой роковой мы вступили с врагами,

Нас еще судьбы безвестные ждут.

Но мы подымем гордо и смело

Знамя борьбы за рабочее дело,

Знамя великой борьбы всех народов

За лучший мир, за святую свободу.

Некоторые заключенные с трудом сдерживали смех из страха наказания; кто-то слушал с грустью, вспоминая собственные революционные годы; кто-то испытывал негодование от цинизма, сокрытого для них в слове «свобода». Многих заключенных ожидали десятилетия жизни в лагерях, и даже если им прежде был свойственен патриотизм, теперь они считали себя обманутыми властью. Однако комизм Губиной и Паздеева под конец развеселил всех.

Во время этого номера Клавка переоделась к исполнению первой арии из «Аиды». Петь она собиралась а капелла, так как Кузьмич и его «оркестр» просто не могли реализовать такой сложный номер, и Инесса Павловна убедила всех, что использование инструментов Кузьмича заставит Верди «перевернуться в гробу».

Когда Клавка выплыла на сцену, в зале слышались гам и посвистывание. Короткие волосы ее были заколоты невидимкой у лба, что придало лицу внезапную женственность; синие глаза сияли от волнения. Клавке казалось, что с ней случился сон. Она качалась как в тумане и тяжело дышала.

– Клава, давай! – слышались крики из зала. – «Мурку» давай!

Клавка вдруг грохнулась на колени, и зал ухнул и затих. Ларионов вздрогнул от неожиданности. Ему было ясно, что она сделала это не нарочно, а от переполнивших ее чувств. Так она стояла какое-то время, и Инесса Павловна заволновалась.

Но потом Клавка подняла голову и запела. Сначала она пела дрожащим голосом, отчего ария звучала особенно драматично. Потом обрела спокойствие и уверенность, и звук стал нарастать, как волны, набегающие с прибоем на берег, – все смелее, все глубже.

Ларионов был потрясен, какой красоты был голос у Клавы Сердючко и как вообще она была хороша – эта вчерашняя оголтелая воровка с самокруткой в зубах. Она проживала каждое слово, и хотя знала лишь общий смысл либретто, пересказанный ей Инессой Павловной, чувствовала настроение музыки. Она была обворожительна. Многие стали всхлипывать, и по окончании номера зал снова взорвался аплодисментами.

Ирина, наблюдавшая из-за кулис, заметила, как во время исполнения арии Клавкой Грязлов поднялся с места и вышел. Он что-то шепнул Ларионову, и тот кивнул. Вскоре после него Анисья тоже поднялась с места и покинула зал. Она сидела на одном из последних рядов, и Ларионов не мог видеть ее. Ирина не придала значения этому совпадению. Она не знала, что через несколько минут Грязлов и Анисья встретились.

Анисья тихо подошла к конюшне и услышала там возню. Из ворот лился тусклый свет от масляной лампы. Она заглянула в щель и увидела Грязлова в полумраке, ногами ворошащего солому в деннике Шельмы. Затем он прошел к стогу и шуршал недолго там, но видеть его она уже не могла.

– Я пришла, – сказала нерешительно Анисья, подойдя к воротам конюшни.

Грязлова было видно в полумраке. Глаза его блестели, как у волка, глядящего из чащи ночью. Он молчал.

– Вы обещали помочь, – вымолвила она.

– Ты все еще рассчитываешь вернуть расположение майора? – спросил он, сложив тонкие губы в неприятной улыбке.

– Вы говорили, что можно что-то сделать.

– Кое-что можно. – Он неприятно усмехнулся.

Грязлов вышел из темноты и прошелся вокруг Анисьи.

– Будешь постукивать мне по делам майора, а я найду способ устранить Александрову.

Анисья немного съежилась.

– Узнаю, что болтаешь… – Он взял ее за шею и чуть сжал руку; Анисья дернулась.

– Ну что? Договорились, Анисья Михайловна?

Анисья почувствовала, что с ней происходит что-то страшное.

– Вы хотите ее убить? – еле слышно произнесла она.

– Не твоего ума дело, как я решу вопрос. Что, жалко подстилку своего майора стало? – Грязлов оскалился.

Анисья опустила глаза, лихорадочно думая, как теперь спастись.

– А за мои услуги будешь мне доплачивать, – добавил Грязлов и провел тыльной стороной ладони по ее плечу.

– Что это значит? – спросила она, сжимая шаль у шеи.

– Ты все понимаешь – не пионерка, – сказал он с усмешкой. – У нас мало времени. Ложись.

– Вы сошли с ума! – Анисья попятилась и затряслась от отвращения.

– Ложись! – рявкнул Грязлов и толкнул ее на стог сена.

Анисья упала на спину, ударилась головой о что-то твердое под соломой и не могла пошевелиться. Рана ее еще болела, и она поняла, что не сможет оказать сопротивление.

– Вы поможете?.. Вы не убьете ее? – только повторяла она сквозь слезы.

Грязлов гадливо расстегивал штаны и забирался уже на Анисью, дрожа от нетерпения.

– Помогу, – выдавил он сквозь зубы.

Он грубо сделал свое дело за несколько минут, быстро поднялся. Анисья с трудом села.

– Я не смогу тебе ничем помочь насчет Александровой, – сказал он наконец, глядя ей в глаза и поспешно оправляясь.

Анисья затряслась от рыданий.

– Заткнись.

– Вы обещали…

– Ничего я тебе не обещал, – отрезал Грязлов. – Что, под хвостом свербит? По майору соскучилась? Так я тебя буду так обхаживать, ты только скажи… О майоре забудь – он как на Александрову залез, тебя знать не хочет. У него теперь шлюха посвежее…

Он засмеялся. Анисья поднялась и накинулась на него. Грязлов ударил ее по лицу, и она снова упала.

– Сучка, – прошипел он.

– Грязный, жалкий червь! – вскричала Анисья. – Я лучше сдохну, чем с тобой буду. Ты мне омерзителен! Я все расскажу Ларионову!

Она плюнула в его сторону. Грязлов оставался спокоен, но она видела, как в глубине его глаз появилось то страшное выражение, которое она видела уже в его комнате.

– Ну что ж, – процедил он. – Попробуй.

Он погасил масляную лампу и резко исчез. Анисья сидела в стоге сена и покачивалась.

Глава 2

Зал разрывался от хохота: заключенные пели частушки. Ирина видела, как весело улыбался Ларионов, как до слез смеялась охра.

Получила Клавка пайку:

Только собралась поесть,

А Инесса ей мешает —

Просит арии пропеть!

Самара городок, беспокойная я-а,

Беспокойная я-а, успокой ты меня!

Борода у Кузьмича,

Ой, седая до колен.

А он все на девок смотрит,

Неуемный старый хрен!

Самара городок, беспокойная я-а,

Беспокойная я-а, успокой ты меня!

Каждый день мы валим лес:

Сердце надрывается-а.

Полтайги уж повали-или,

А стройка не кончается!

Самара городок, беспокойная я-а,

Беспокойная я-а, успокой ты меня!

С охрой стройно ходим в лес,

Отморозили зады.

Шаг нельзя ступить за куст

Для справления нужды!

Самара городок, беспокойная я-а,

Беспокойная я-а, успокой ты меня!

Приглянулся мне майор,

Сердце в страсти плавится-а.

А он смотрит на другую,

Хоть и не красавица!

Самара городок, беспокойная я-а,

Беспокойная я-а, успокой ты меня!

Ирина покраснела и заметила смущенную улыбку Ларионова. Ее охватила радость. Она с удивлением поняла, что, если бы не ощущение несвободы; если бы не лишения, голод и холод; если бы не постоянная угроза для жизни, она была бы счастлива среди этих людей. Но она и была счастлива от близости к этой народной мудрости и способности в самые страшные времена сохранять тепло и самоиронию. Она больше не могла делить людей на богатых и бедных, образованных и необразованных; не могла разделять их по религии, полу или цвету кожи. Они все были равны перед лицом смерти, и выживали они тоже вместе. Чувства любви и сопричастности вытеснили из нее все прежние домыслы. Люди были нужны ей так же, как им была нужна она. Никогда Ирина не была более полезной и, как всякий деятельный от природы человек, только наполнялась силами от этого ощущения единения и созидания.

Ирина смотрела на Ларионова, его уже привычное лицо и вспоминала нежность, с которой он порой глядел на нее. Как ей всего этого не хватало в течение последних недель. Она скучала по нему! Ирине нестерпимо захотелось всецело открыться; рассказать то, что она так долго держала внутри; довериться ему. Она окончательно решила, что должна поговорить с ним после концерта. Это неожиданное решение вдруг сделало ее легкой как перышко. Как было замечательно признать правду о себе и не бояться ее больше!

Ирина так замечталась, что забыла, что подошло время ее выступления. Она уже переоделась в свое красное платье в мелкий цветочек, взяла гитару и перебрала струны. Она чувствовала, как у нее подкашиваются ноги и дрожат руки. Как же ей играть и петь? Она повернулась к Клавке.

– Клава, как я?

Клавка взяла Ирину за плечи.

– По правде сказать, баба ты красивая! – одобрительно улыбнулась Клавка. – Гляди, Ирка, совсем с ума сведешь нашего майора!

– Ох, и глупая ж ты, Клавдия! – засмеялась Ирина, все еще терзаемая мыслями о вчерашнем вечере и его решимости уехать.

– Глупая, зато дело толкую!

– Клава, – призналась Ирина, – я сильно волнуюсь.

Клавка залезла за занавес и вытащила оттуда фляжку с самогонкой, припасенной ею заранее «для куражу».

– Ну-ка, хлебни, через минуту тебя можно будет в бой вести!

Ирина хлебнула – и много; внутри все горело. Она почувствовала, как действительно через минуту тепло уже охватило все ее тело, и дрожь прошла. Клавка подмигнула.

Частушечники ушли за кулисы под отчаянные аплодисменты, улюлюканья и громкий протяжный свист. Ирина вышла на сцену с гитарой и села на табурет, поставленный для нее Кузьмичом. Она не могла смотреть на Ларионова и все еще чувствовала, как багровеет от смущения.

– Эту песню я сочинила на этапе, – сказала она робко.

– Иришка, спой от души! – крикнул кто-то из мужиков в зале.

Ирина стала перебирать струны, привыкая к гитаре и настраивая ее. Она смотрела на свои обветренные руки с обломанными, неопрятными ногтями, но мысли ее были уже далеко. Она никогда не была так счастлива, как теперь. Ирина мечтала на этапе донести эти стихи до того, кому они будут понятны, и это стало возможно. Неважно было теперь, каков будет исход ее судьбы в лагере. Она чувствовала, что сейчас происходит важнейшее в ее жизни.

Колеса стучат, сообщая мне срок

Разрыва с тобой без возврата.

Откуда, скажи, этот выпал нам рок?

Чуть-чуть – и захлопнутся врата

За мной. А где ты? Смотришь ли в небеса?

Там птицы, рассвет обгоняя,

Домой прилетят, и весны голоса

Я с ними тебе отправляю.

А где-то осталась былая весна,

И я тебя в ней вспоминаю.

А мне эта комната стала тесна…

А мне эта комната стала тесна…

Я имя свое забываю.

Как сложно порою счастье догнать:

Мой поезд, ты медленный очень.

Усну на коленях чьих-то опять

И вспомню тебя между прочим.

А крыша вагона исчезнет на миг,

И будет лишь ясное небо.

Но в нем Михаила испытанный лик

Пророчит нам порцию хлеба.

Забыты свобода и ты вместе с ней,

Как это холодное лето.

До дна эту чашу ты выпить успей.

До дна эту чашу ты выпить успей.

И выброси в снег ее где-то.

Из осени в зиму умчат поезда:

Погода судьбе – не помеха.

В окошко сквозь дымку светит звезда,

Как в жизни последняя веха.

Качает вагон, как мать колыбель,

Чтоб дети забыли о боли.

Но уж за окном мохнатая ель…

Мы тщетно мечтали о воле.

А где-то твой запах и бережность рук

Остались со мной незабвенно.

Ты ходишь по свету, любимый мой друг.

Ты ходишь по свету, любимый мой друг!

Ты ходишь по свету, любимый мой друг…

Я где-то исчезну, наверно… наверно… наверно…

Последние переборы затихли, и в зале тоже было тихо. Ирина решилась взглянуть на заключенных, потом не сдержалась и посмотрела на Ларионова. Он сидел, опустив глаза, и казался напряженным.

Ирина заметила только сейчас в дальнем ряду Анисью. Она плохо видела ее лицо, но ей показалось, что оно было заплакано, и подумала, что следует узнать у Анисьи, что произошло. Когда вернулся Грязлов, Ирина тоже не заметила. Он теперь сидел недалеко от входа чуть позади Ларионова, а не на первом ряду.

– Ирин, спой еще про любовь! – просили женщины из зала.

Ирина задумалась. Ларионов не поднимал глаз. На лице промелькнула грустная улыбка. Тонкие обветренные пальцы, немного дрожа, стали перебирать струны, но на этот раз она смотрела на Ларионова. И тихо, словно разговаривая с самой собой, запела:

Что стоишь, качаясь, тонкая рябина?

Головой склоняясь до самого тына…

Она видела, как он поднял на нее взгляд; как глаза его в мучительной тоске и вопросах рыскали по ее лицу. А она пела; пела для него, невзирая на спазм и дрожь в голосе. Он смотрел на ее исхудалое лицо, на котором выделялись скулы и темные брови; ее большие раскосые глаза сверкали от слез, отражая свет. Его охватили волнение и одновременно ужас. Он почувствовал, что начал задыхаться.

Дверь в зал резко распахнулась, вбежали охранники:

– Первый барак горит! Пожар! Барак горит!

Ирина отложила гитару и вскочила. Ларионов мгновенно бросился из зала, за ним повалила и толпа. Поднялись крик, суматоха и давка, в которых охра пыталась разбить толпу и взять под конвой, но люди уже хлынули на улицу, и все беспорядочно бежали в сторону пожара.

Издалека было видно, что действительно загорелся первый барак. Заключенные уже носились с ведрами, черпая песок из железных бочек, кто-то таскал снег. Но было очевидно, что эти усилия не помогут справиться с расходившимся быстро пламенем. Кто-то закричал: «Барак закрыт!» Паздеев и Касымов ринулись его отпирать, и из него мгновенно, давя друг друга, стали вылетать люди.

Ирина, Клавка и Инесса Павловна едва смогли пробиться сквозь толпу, обступившую горящий барак. Огонь разрастался. Клавка вдруг крикнула:

– Рябова где?! Рябову забыли!

Ирина подбежала к Ларионову:

– Григорий Александрович, Рябова в бараке!

Ларионов быстро осмотрелся. Никого из охры не было рядом, а рядовые гарнизона еще не подоспели из казармы. Кто-то оттаскивал людей, задыхавшихся от дыма, кто-то исчез в толпе, пытаясь справиться с заключенными, которых стали оттеснять вглубь зоны. Но люди словно вросли в землю и ждали, пока барак догорит. Остальные заключенные бегали с ведрами, чтобы огонь не перекинулся на другие постройки. Было ясно, что первый барак спасти не удастся.

– Охры нет, – сказал Ларионов. – Стой здесь.

– Будет поздно! Так нельзя!

Ларионов посмотрел на нее пристально, поправил фуражку и быстрым шагом направился к бараку, закрываясь какой-то тряпкой, сорванной им по пути с одной из женщин.

– Куда вы?! Стойте! Стойте!

Но он уже исчез в дыму, то вырывавшемся из ворот барака, то потом пропадавшем. Ирина замерла в бессильной позе, зажав рот рукой.

Ирине казалось, что прошло много времени, но на самом деле прошло лишь несколько минут, и Ларионов показался в проеме, вытаскивая Рябову под мышки. Он оттащил ее на несколько метров, прежде чем его увидел Фролов и подбежал на помощь. Рябову поволокли от пожарища в сторону дома Ларионова.

Ирина на мгновение обмякла, но вдруг схватила за руку Инессу Павловну и закричала так, словно у нее вырвали сердце.

– Мне необходимо! – Она рванула в сторону барака.

– Ира, ты куда?! Стой! – воскликнула Инесса Павловна.

Ларионов едва успел ухватить ее за шиворот.

– С ума сошла?! Куда ты?!

Ирина начала кричать. Он удерживал ее за плечи, а она отчаянно вырывалась.

– Прошу вас, прошу!

Она ослабевала и опускалась на снег. Он никогда не видел, чтобы она так отчаянно и горько плакала. Ларионов нагнулся к ней и дрожал.

– Ради бога, скажи мне, что случилось?! Что, черт возьми, ты там прячешь?!

Ирина не могла говорить и захлебывалась.

– Это моя вещь… моя вещь…

– Милая, я куплю тебе миллион вещей! – не выдержал он.

– Нет! Это – моя вещь… Мне нужна только она!

Она сложилась и вздрагивала.

– Моя вещь… – шептала она. – Последнее, что у меня осталось…

Ларионов почувствовал, что горло сдавили слезы.

– Послушай меня. – Он поднял ее со снега. – Я все сделаю для тебя. Ты слышишь? Все сделаю. Где твоя вещь?

Ирина подняла на него глаза, не в силах поверить, что он был готов на это страшное дело.

– Вы найдете мою вещь? – прошептала она.

– Нет времени тянуть, огонь растет! Говори, где она? Под полом вагонки справа?!

– Да! Сшитый ридикюль… – быстро говорила Ирина.

Она не успела закончить, как он исчез в бараке. Паздеев, заметив это, подлетел к Ирине:

– Что случилось? Почему товарищ майор вернулся в барак?!

Ирина сидела на коленях в оцепенении.

– Боже мой! – закричала вдруг она. – Боже мой, кто-нибудь, остановите его!

Клавка и Инесса Павловна бросились к Ирине, а Касымов и Паздеев вошли в барак, но крыша уже начала местами проседать, как верхушка торта, в котором кто-то выел начинку. К пожару прибежало человек тридцать солдат гарнизона. Но что они могли сделать? Барак полыхал…

Ирина закрыла лицо руками. Клавка и Инесса Павловна обнимали ее.

– Как же ты могла? Что ты наделала… – шептала Инесса Павловна.

Ирину охватило отупение. Ей казалось, что время остановилось, мир вокруг и сердце внутри застыли.

Послышался треск. Крыша барака проваливалась окончательно, поднимая столб искр до самой тверди, и Паздеев и Касымов едва успели за секунды до обрушения вытащить за руки Ларионова. Женщины бросились к ним, как встревоженная стая птиц. Охранники уложили Ларионова на снег подальше от огня. Барак резко сложился и горел уже как занебесный костер.

– Сашку зови! – кричал Касымов. – Ожог!

Касымов помчал за Кузьмичом, чтобы тот немедленно запрягал – увозить Ларионова в больницу. Ирина схватилась за голову. Ларионов лежал на снегу, Инесса Павловна осторожно примостила его чело на свернутую телогрейку. Что-то случилось с ним, но в темноте и бликах огня было ничего не разобрать. От него валил то ли дым, то ли пар.

«Это, наверное, ожог, – бессмысленно пронеслось в голове Ирины. – Да, кто-то кричал это слово». Гимнастерка дымилась. Ее прямо на Ларионове тушил Паздеев. К коже прилип мусор, разобрать, где ожог, где сажа, где одежда, было невозможно из-за мглы, мерцании пожара и охватившей всех смуты.

– Лага упала! – слышалось, как Касымов кричал кому-то. – Из-под завала еле вытащили…

Сашка начала срывать с Ларионова гимнастерку, чтобы остановить тепловую реакцию – она все не рвалась. Потом Паздеев с криком разодрал ее. Ларионов приоткрыл глаза. В руке он все еще сжимал грязный от пепелища ридикюль. Он задыхался, откашливался и смотрел на Ирину.

– Зачем? – прохрипел он. – Зачем?

Она в оцепенении трясущимися руками достала что-то из него и медленно поднесла безделицу поближе к глазам майора. То была маленькая брошь с бутонами из цветной глазури. Губы его задрожали, и он издал тихий стон.

– Откуда? Кто ты? Кто ты? – шептал он, дрожа всем телом.

Ирина зажала брошь в руке. Она только тряслась, а потом закрыла лицо кулаками и горько разрыдалась. Ларионов судорожно хватал воздух.

– Вера, – еле выговорил он. – Вера…

Как только он увидел брошь, он все окончательно понял. Потрясение Ларионова было столь сильным, а подступившая после шока боль такой непреодолимой, что он потерял сознание. Его погрузили на сани, и Кузьмич с Сашкой и Паздеевым повезли его в Сухой овраг. Вера шла за санями до ворот, пока охра не остановила заключенных.

После того как обрушилась крыша, барак прогорел в считаные минуты и теперь напоминал огромный, но угасающий костер. Грязлов взял командование лагпунктом в свои руки и велел охре разгонять заключенных по местам под страхом расстрела последних. Люди быстро подчинились, зная, что Грязлов был охоч до расправ. На плацу построили для переклички только заключенных из первого, сгоревшего, барака – остальных поверяли уже внутри.

Грязлов приказал расселить людей из второго барака по другим баракам, а погорельцев разместить во втором. Тут же выдали наряд на неделю по устранению пожарища и построению нового жилища. Файгельмана назначили ответственным за строительство. Комитет оказался полезным образованием и после праздника. Грязлов вызвал членов Комитета на завтра и приказал всем разойтись. Просигналили отбой.

Разместившись под управлением Клавки во втором бараке, женщины тут же начали хозяйничать. Предварительно были распределены все забытые пожитки временно переселенных. Таковы были правила – что упало, то пропало. Клавка, под патронажем которой находились члены Комитета, отвоевала необходимое.

Вера сидела на вагонке, не в силах ни о чем думать. Она была повинна в трагедии. Но сейчас она не могла ничего чувствовать. Все было кончено. Он знал. Она закрыла лицо руками. Сейчас его везли по заснеженной дороге, и было неизвестно, что с ним будет дальше! Если он умрет…

Подруги окружили Веру; Инесса Павловна прижала ее к себе.

– Ира, что он говорил? Что ты ему показала? Я ничего не понимаю.

Вера тихо заплакала. В барак прибежала Федосья.

– Святые угодники! Ей-богу, надо свечку поставить! Что ж это такое – напасть за напастью!

– Каплуна черного резать! – кричала Балаян-Загурская.

Федосья нетерпеливо махнула от усталости рукой.

– Завтра с утра поеду в больницу.

– Возьмите меня с собой! – вскинула голову Вера.

– Это как Грязлов распорядится, теперь он тут главный, пока Григория Александровича не поставят на ноги, – пожала плечами Федосья.

– Он поправится? – тихо спросила Вера, понимая глупость вопроса.

– Куда денется, – уверенно ответила Федосья. – Но Сашка сказала, ожог сильный. Хорошо, весь не сгорел и не задохся. Эх, такой мужик красивый был!

– Был?! – не выдержала Вера.

Федосья вздохнула.

– Хорошо его зацепило, одно, что волосы не сгорели, фуражка пригодилась. А то помню, однажды пожар в деревне случился, а у нас там Прохор был – курчавый такой мужик, ладный. Так тот в пожаре обжегся так, что голова стала как яйко – страсть какой ужас! Да без бровей…

Клавка пихнула Федосью, и та умолкла. Вера опустила глаза. Ее охватила странная слабость, словно хотелось уснуть.

– Только вот в чем вопрос, – процедила Клавка, – какая сука подожгла? И зачем?

Эти вопросы зависли в воздухе. В сумятице никто не подумал об этом. А ведь это мог быть только поджог. Даже если пожар возник из-за буржуйки, во‑первых, в бараке было достаточно женщин, чтобы заметить его и затушить. Во-вторых, пожар вообще не мог начаться внутри, так как слишком сильно занялись внешние стены. Даже притом, что хвоя горела скорее березы и барак был сделан не из кругляка, а из досок, они не могли так быстро схватиться от чьей-то оплошности.

Клавка сразу предположила, что плеснули горючего. В погожий вечер вряд ли пламя так быстро разошлось бы само по себе. Те, кто хоть раз разводил костер, знают, что разжечь крупные поленья не так уж просто, как и обеспечить их скорое прогорание без мощной тяги или топлива. А спалить без подготовки целую постройку еще менее вероятно. Но самым подозрительным было то, что барак кто-то запер снаружи. Все указывало на саботаж.

Вера вспомнила, как во время представления из зала выходила Анисья, но тут же отмела эту мысль. Зачем Анисье организовывать поджог? Если Анисья таким образом решила расквитаться с ней, то это было нелепо, ведь она, Вера, в этот момент была в клубе. Барак поджигать было глупо. Анисья тут ни при чем. Она не способна на такое решительное действие, которое к тому же бессмысленно и опасно. Ее могли увидеть с вышки, так как барак располагался перед самым плацем. И где она могла раздобыть горючее? Притом, что Анисья казалась наиболее очевидной подозреваемой, она же была и наиболее невероятной кандидатурой для реализации преступления. Было много вопросов и нестыковок.

На следующее утро Грязлов вызвал Комитет. Он обосновался в кабинете Ларионова и выглядел бодро. Грязлов сообщил, что все члены Комитета должны заниматься строительством нового барака на месте сгоревшего. Вера выглядела безучастной. Она не могла думать ни о чем, кроме Ларионова. Инесса Павловна смотрела на нее с жалостью и тревогой.

– А ты что такая понурая? – спросил Грязлов с неприятной усмешкой.

Вера смерила его враждебным взглядом исподлобья.

– А что, есть повод для веселья? – сказала она сухо.

– Кому как, – ответил он.

– Видимо, у вас есть.

– Не забывайся, Александрова, – усмехнулся Грязлов. – Ты все еще зечка.

– Мой статус, надеюсь, когда-нибудь изменится. А вот обо всех этого не скажешь.

– И каков же мой статус? – поинтересовался он, оглядывая других заключенных.

– Боюсь, это определение будет нелестным, – спокойно заметила Вера.

Грязлов захохотал. Его забавляла принципиальность Веры. Он мечтал ломать таких, как она. Но понимал, что у нее была сильная протекция. Знал, что Ларионов мог быть беспощадным к мужчинам.

– Товарищ майор – любитель женщин с характером, – сказал Грязлов небрежно, чтобы унизить ее.

Вера промолчала, не считая нужным отвечать на его пошлые реплики.

– И вот еще что вам следует знать, – вдруг сказал он с прищуром. – Я приказал взять под стражу Анисью Фролову. Это она виновата в поджоге.

Заключенные переглянулись. Вера комкала косынку.

– Это невозможно, – сказала она.

– Не думал, что тебе симпатичны девки Ларионова, – желая вызвать в ней ярость, заметил Грязлов.

– Мне безразличны симпатии майора, – жестко отрезала Вера. – Но мне далеко не безразлично, когда страдают невиновные. У нее не было мотивов. В бараке не было того, кого бы она хотела устранить.

Инесса Павловна слушала Веру с восхищением и беспокойством. Грязлов ощетинился. В глазах его вдруг заблестело недоброе. Но он взял себя в руки и ухмыльнулся.

– Ты могла бы быть следователем НКВД, если бы не стала зечкой, – сказал он со злостью. – У нее были сообщники, имена диверсантов мы выясним.

Вера почувствовала нетерпение. Она видела, что Грязлов фабриковал дело против Анисьи. Ларионов был далеко и не мог защитить людей – его собственная жизнь висела на волоске.

– У нее не было мотивов, разве вы не видите? – упорствовала Вера.

Инесса Павловна схватила ее за руку.

– Вредителям не нужны мотивы, – бросил Грязлов. – Пошли отсюда.

Возвращаясь от Грязлова через плац, Вера увидела Федосью, спешившую к ним, переваливаясь. Вера двинулась ей навстречу.

– Ты была в больнице? – не поздоровавшись, спросила она.

Федосья еле перевела дух, пыхая, как самовар.

– Была… была… плох, очень плох. Весь в перевязках. Врача из Новосибирска вызвали, морфий колют.

Вера прижала ладонь к лицу, не понимая, как Федосья могла так просто произносить столь страшные слова.

– Бредит весь день. Веру какую-то все время зовет…

Вера вспыхнула и схватила Федосью за руку.

– Я должна с ним увидеться!

– Нельзя пока, – шепнула Федосья. – Он еще не в сознании. Да и Грязлов не позволит. Дай недельке пройти, другой – все немного устоится, там и видно будет.

– Так долго?!

– А чего ж ты хотела, дитятко? – выдохнула Федосья. – Пока на поправку не пойдет, никого не пустят.

Вера кусала губы.

– Давно бы к нему пришла, ничего бы этого не было, – тихо сказала Федосья.

Вера покраснела, снедаемая чувством вины.

– Я знаю, что он из-за меня пострадал. Но я не каяться собираюсь. Мне надо с ним поговорить.

– Ну и гордячка, – покачала головой Федосья.

Глава 3

В течение нескольких дней из Сухого оврага больше новостей не было, кроме пугающего и одновременно обнадеживающего «пациент стабилен». В больнице с момента, как поступил Ларионов, возле его палаты день и ночь дежурили караульные; Марта не отходила от его постели. Он лежал на той же койке, где еще недавно Анисья.

Пруст показал врачу из Новосибирска ожоги, и тот развел руками, подтвердив, что Пруст делал все возможное. А возможностей при ожогах было немного. Дыхательные пути повреждены не были; врач осмотрел носовые пазухи и сказал, что не видит никаких угроз – нос не затронуло; пациент дышал самостоятельно.

Судя по расположению ожога, на Ларионова либо свалилась лага, прилипнув к лицу, либо лага сбила его с ног, и он сам упал на горящую доску таким образом, что правая сторона его лица, шеи, груди и плеча оказались прижаты к горящей доске. Вероятнее всего, это произошло, когда начали рушиться вагонки и кровля. Дым лишил его кислорода и, следовательно, равновесия и ориентации. Фуражка спасла голову и частично лицо от более сильного ущерба. Но возгоревшаяся гимнастерка опалила ту часть тела, куда прижалась горящая доска.

Врач разрешил колоть морфин, так как Ларионов страдал от боли. Именно от морфина с ним случался бред. Он находился между забытьем и реальностью.

– Вера… – шептал он. – Вера… Теперь безнадежно…

Когда Марта подходила к нему, она слышала, как он без конца повторял имя «Вера».

– Григорий Александрович, kas tai? Кто эта Вера? – ласково спрашивала Марта, но он только повторял, что все теперь безнадежно.

Марта пришла к Прусту в кабинет. Ее беспокоили навязчивые галлюцинации майора.

– Яков Семенович, – говорила Марта с сильным акцентом, который проявлялся у нее в моменты волнения, переходя неосознанно на литовский. – Majoras visada pasako moters vardą, kurio aš niekada negirdėjau [1].

Пруст оторвался от тетради, в которой что-то писал, и посмотрел на нее поверх очков.

– Вот как? – спросил он, не зная литовского, но понимая Марту на квантовом уровне. – Что он говорит?

– Вера, Вера…

Пруст снял очки и задумался.

– Очень любопытно… Что ж, сделай вот что: скажи Федосье, чтобы передала это Ирине Александровой, помнишь, той девушке, которая приезжала с ним не так давно.

Марта приподняла брови.

– Но он звал именно Веру, а не Ирину, – сказала она, а потом долго смотрела на Пруста. – Да, я так и сделаю.

В лагере была взята под стражу на второй день после поджога Анисья. Она рыдала в ШИЗО и умоляла позвать Ларионова – она не знала, что он все еще в больнице. Грязлов послал телеграмму в Новосибирск, представив ситуацию таким образом: «З/к Фролова А. М. организовала поджог барака. Перед происшествием Фролова покинула актовый зал без оснований. С сильным ожогом госпитализирован и находится в тяжелом состоянии начальник ОЛП старший майор НКВД Ларионов Г. А. Гр. Фролова взята под стражу. Жду дальнейших указаний. И. о. начальника ОЛП “Тайгинского леспромхоза” л-т Грязлов К. Ю. 2 января 1938 г.».

Он ожидал, что выедет комиссия. Но ответ поразил даже его. Прилетела выписка из протокола за подписью секретаря тройки: «ФРОЛОВА Анисья Михайловна – РАССТРЕЛЯТЬ».

Грязлов вспотел. Он трясущимися руками держал выписку и не знал, радость или страх его охватили. Грязлов велел позвать начальника ШИЗО. Лейтенант Карпухин – молодой мужчина лет тридцати с холодными глазами – пришел к нему немедленно. Грязлов протянул ему телеграмму. Карпухин удивился. Он знал, что Анисья «подживала» с Ларионовым, и ему было неуютно от подобного поворота дела.

– А Ларионов в курсе? – спросил тот недоверчиво.

Грязлов злобно швырнул на стол папку.

– Ты что, хочешь добить товарища майора?! – вскричал он. – Он без сознания борется за жизнь, а ты об этой шлюхе, которая занималась вредительством, печешься?!

Карпухин пожал плечами. Он считал, что все это было нелепо, но привычка расправляться со многими невинными людьми притупила его чувства, и ему были куда дороже его собственные жизнь и карьера.

Вера чувствовала, что Грязлов готовил что-то против Анисьи, и хоть не могла понять, почему он так зацепился за версию о том, что она совершила поджог, лагерный опыт подсказывал, что Анисья ходит по краю пропасти. Она была уверена, что Ларионов ничего не знал.

За день до исполнения приговора один из охранников ШИЗО проговорился Денису Паздееву, что Анисью Фролову готовят к расстрелу. Через Рокотянскую он затем узнал о содержании докладной Грязлова. Формулировка вызывала тревогу. Паздеев, как и многие, считал, что Анисья не могла поджечь барак. Увидев во всем этом много недоброго, он сообщил Вере известие после вечерней переклички.

Вера ахнула. Она лихорадочно думала, что делать.

– Надо срочно попасть к Ларионову, – вдруг сказала она. – Надо, чтобы он остановил беду. Только как? Времени мало!

– Есть еще кое-что, – помедлив, промолвил Паздеев, – но я не уверен, что это может быть связано…

– Сейчас все может оказаться важным!

– С месяц назад я зашел вечером по вызову в комнату Грязлова и увидел на его столе стакан.

Вера дернула Паздеева за рукав, поторапливая его.

– На нем был след от красной помады…

– Может, ты еще что-нибудь видел или слышал? – вошла в роль следопыта Вера.

– Да вроде нет… Хотя вот в докладной меня смутило, что Грязлов сообщил, что Анисья покинула в ночь поджога концерт. Но откуда он мог это знать? Ведь он покинул концерт до нее…

– Паздеев! – крикнул Грязлов с крыльца. – Хочешь в штрафбат? Ты чего там ошиваешься? Быстро на вахту.

Паздеев отправился на вахту.

– А ты – в барак! – бросил он Вере. – Как у тещи на блинах, паскуды!

– Гражданин лейтенант! – вдруг крикнула Вера. – Мне бы к вам с просьбой.

Грязлов остановился в дверях с удивлением, а потом сделал ей знак пройти к нему. Вера прошла в кабинет, где еще недавно Ларионов угощал их чаем, и села на диван.

– Чего тебе?

Вера сжимала руки, чтобы превозмочь презрение к Грязлову.

– Прошу вас пустить меня в Сухой овраг. Я хочу видеть майора Ларионова, – сказала она без обиняков.

– А ты, оказывается, можешь быть наглой. – Грязлов усмехнулся.

– Приперло, – выдавила она из себя с оттенком кокетства это ужасное слово.

– И что, давно ты с ним подживаешь? – в глазах Грязлова блеснул разврат.

Вера уклончиво пожала плечами и наклонила голову, избегая встречи с ним взглядом.

– А еще святошу перед всеми корчила, – поморщился он.

– Так можно?

Грязлов смотрел на нее подозрительно.

– Он же болен. На кой ты ему сейчас сдалась?

– Я и об этом должна говорить? – ответила Вера немного резко, давая ему понять, что не собирается обсуждать интимные дела.

– Что вы все в нем нашли? – вдруг буркнул он со злостью.

Вера молчала, хотя внутри горела от нетерпения сказать ему, что он последний подлец и это его надо было поставить к стенке.

– Так как? – повторила она.

– Сейчас, что ли, хочешь ехать? – лениво спросил Грязлов.

– А можно? – воодушевилась Вера.

Грязлов долго расхаживал по кабинету, взвешивая все за и против.

– Тогда с Кузьмичом езжай, он все равно собирался туда на ночь. Завтра к обеду чтоб была на месте, – решил он наконец.

Вера опустила глаза, чтобы скрыть ликование. Она боялась вызвать в нем сомнения.

– Вы так снисходительны. – Вера взглянула на Грязлова с видом кроткой благодарности и выдавила улыбку.

Грязлов усмехнулся.

– Я знаю. Только этого никто не ценит! – рявкнул он.

Вера замялась, боясь, что он передумает.

– Так мы поедем? – тихо спросила она.

– Хорошо, – процедил Грязлов, задумавшись о чем-то.

– Так вы скажете Кузьмичу? – так же робко продолжала Вера.

Грязлов кивнул ей на дверь и вышел вместе с ней. Он окликнул Кузьмича с крыльца и приказал ему взять Веру с собой в Сухой овраг. Федосья видела, как Вера садилась в сани, и с тревогой смотрела им вслед. Она чуяла, что Вера стремилась увидеть Ларионова по какому-то срочному делу.

Сани медленно выехали из зоны. Кузьмич принялся о чем-то болтать. Но как только лагпункт исчез из виду, Вера воскликнула:

– Кузьмич! Гони что есть мочи!

– Да что такое?! – встрепенулся Кузьмич.

– Это вопрос жизни и смерти, Кузьмич! Гони к Ларионову, иначе будет поздно.

Кузьмич стегнул лошадь, и сани полетели по морозу через лес – Шельма чувствовала, когда надо повременить, а когда слушаться извозчика. Когда они примчались к больнице, уже стемнело. Вера соскочила с саней и вбежала на крыльцо. Дверь оказалась не заперта. В общей палате было душно, горел тусклый свет. Не спящие еще пациенты повернулись. Вера увидела в дальнем конце Марту.

– Марта! – Вера бросилась к ней. – Мне нужно поговорить срочно с Ларионовым!

Марта округлила глаза.

– Добрый вечер, Ириночка, – промолвила она с улыбкой, впрочем, чинно.

– Нет времени, где он?! А доктор Пруст?!

Кузьмич вошел следом; из-за дверей показался Пруст.

– Здравствуйте, доктор Пруст! – бросилась к нему Вера. – У меня безотлагательное дело к майору Ларионову!

– Здравствуйте, дорогая, – улыбнулся Пруст. – Что случилось? Макар Кузьмич, что за спешка?

Кузьмич снял шапку, и его взлохмаченные волосы расправились, как иглы дикобраза.

– А кто ж ее поймет? – промолвил Кузьмич. – Гони, говорит, что есть мочи!

– Это очень важно! Может пострадать невинный человек, – не успокаивалась Вера.

– Дело в том… – начал доктор Пруст.

– Он умер? – побелела Вера.

– Ну что вы! – засмеялась Марта. – Он пойдет на поправку.

Вера села на край кровати, где лежал человек.

– Но он не велел никого пускать, кроме Кузьмича и Федосьи, – закончил Пруст.

– Но я должна…

– Пройдемте ко мне, – предложил Пруст.

Они быстро прошли в кабинет. Вера села на стул возле рабочего стола и оперлась лбом о ладонь. Пруст тяжело приземлился на свое место.

– Так в чем дело, дружок? – спросил он ласково.

Вера покосилась на Кузьмича и Марту.

– Вы не могли бы нас оставить? – попросила она.

Кузьмич пожал плечами и вышел, за ним вышла и Марта. Пруст налил в рюмочку наливки и подвинул к Вере.

– Я не знаю, кому можно доверять! – воскликнула Вера. – Я могу доверять только Ларионову. – Она помолчала. – И вам.

Вера залпом выпила наливку и сняла платок.

– Анисью завтра на рассвете расстреляют. Грязлов обвинил ее в поджоге, заключил под стражу и хочет устранить. Я не знаю, почему так произошло, но он, видимо, уже получил приказ. Так сказала охра. – Вера перевела дух. – Остановить его может только Ларионов, подписав мораторий на казнь. Вы поможете нам?

Пруст выглядел озадаченным.

– Да, дело серьезное, – вздохнул он и тоже выпил наливки. – Нам придется все рассказать Кузьмичу.

Вера бросила на доктора тревожный взгляд.

– Дело в том, что, если вы сами получите распоряжение, Грязлов этого вам не простит. Это должен быть один из них. Я уверен, Кузьмич прикроет, – сказал Пруст.

– А если нет?

– А если нет, то придется уповать только на то, что Ларионов поправится раньше, чем неприятности настигнут и вас. В любом случае вы рискуете. Вы это понимаете? – спросил он, глядя Вере прямо в глаза, поверх очков.

При мыслях о Грязлове Вере стало страшно.

– Но убийства этой невинной женщины нельзя допустить! – прошептала она сквозь слезы.

Пруст покачал головой в знак понимания.

– Вы хорошая девушка, – вымолвил он. – Я бы хотел, чтобы у вас все сложилось.

Вера не слышала его слов.

– Так давайте позовем Кузьмича – время не терпит, – сказала она и пошла к двери.

– Только один вопрос, прежде чем войдет Кузьмич, – вдруг остановил ее Пруст. – Вы Вера? – спросил он просто.

Вера застыла, бросила взгляд на Пруста и потом решительно вышла. Пруст понял, что был прав.

Кузьмич выслушал все, как всегда, спокойно, почесывая лоб.

– Кузьмич, – сказала в конце Вера. – Ты можешь отказаться по долгу службы. Но знай одно: Фролова невиновна. И Ларионов должен знать о расстреле в его лагере. Пусть он сам решит, что делать.

Кузьмич пожал плечами.

– А чего ж не доложить?

– Иди! – воскликнула Вера. – И еще скажи… нет, ступай. И молчи, что я тут!

Кузьмич взял шапку и побрел к Ларионову. Вера подумала, как прекрасен был Кузьмич. Без игры, создания значимости своей он просто согласился, в сущности, положить свою голову на плаху. Так просто, как многие простые русские солдаты всегда и в бой шли, много не раздумывая, не обсуждая тонкости дела и возможные последствия, а потому, что это был естественный образ их жизни и мышления.

Ларионов не спал. У изголовья его горела керосинка. Свет падал на левую, неповрежденную сторону его лица, и Кузьмичу казалось, что Ларионов совсем не изменился.

– Кузьмич, зачем приехал? Я же просил не ездить каждый день без дела, – сказал он медленно и приглушенно. Ему было больно говорить из-за подвижности лицевых мышц. Морфин последние пару дней стали колоть меньше и реже, чтобы не вызвать зависимости, и он чувствовал боль при каждом движении.

По тому, как мялся Кузьмич, стоя у кровати, Ларионов почувствовал, что дело было.

– Что там за шум у Пруста? – спросил он, стараясь разглядеть Кузьмича, но не в силах повернуть голову.

– Да тут вот какое дело, Григорий Александрович, – процедил Кузьмич. – Вы уж делайте, как знаете, да только Анисью, значить, Фролову из Новосибирска приказали за поджог к стенке поставить. Утром расстреляют.

Ларионов в порыве дернулся, но не смог шевельнуться.

– Грязлов? – спросил он.

Кузьмич промолчал. Ларионов лежал несколько секунд, обдумывая что-то.

– А она… замешана? – спросил вдруг он.

Кузьмич затоптался на месте, как старый тяжеловоз.

– Чего? – промычал он.

– Она здесь? – спросил уже прямо Ларионов.

– А почему ей тут быть? – насупился Кузьмич.

– Потому что она всегда там, где ей быть не надо! – не выдержал Ларионов и тут же замер от боли.

Кузьмич смотрел под ноги, не желая лгать, но и не имея права теперь говорить правду.

– Дай бумагу, – приказал Ларионов. – Это должна быть моя рука.

Кузьмич принес лист бумаги и ручку. Он подложил дощечку так, чтобы полулежачему Ларионову можно было что-то нацарапать. Ларионов побелел от боли, но, взяв перо, слабой рукой написал: «Расстрел Фроловой А. М. отменить за отсутствием прямых улик, дело передать на дальнейшее расследование» – и поставил подпись, дату и время.

– Поспеши, – сказал Ларионов. – И ей не давай лезть на рожон! Она никого не слушается…

Он снова замолчал от боли.

– Да, все выполню, Григорий Александрович, – промолвил Кузьмич, понимая все, о чем просил Ларионов.

Кузьмич вернулся в кабинет Пруста с бумагой. Вера вскочила и быстро пробежала глазами по короткому тексту.

– Отчего же на дальнейшее расследование?! – воскликнула она. – Фролову надо отпустить. Она неповинна!

– Он не мог, – сказал Пруст, сжав руку Вере. – Машина запущена. Это все, что он сейчас в силах сделать.

Вера опустила голову. Она поняла. Быстро простились и сели в сани. Пруст кивнул Вере, а Марта долго махала рукой, как она это всегда делала по привычке – как бы прощаясь с каждым навсегда.

Сани несли их обратно в лагерь, и Вера думала только о том, чтобы успеть. Она не чувствовала ни мороза, ни ветра. За пазухой у Кузьмича было спасение Анисьи, и только это имело сейчас важность. Каждая спасенная жизнь в этих лагерях имела большее значение, чем все стройки страны.

* * *

Грязлов не мог заставить себя идти в ШИЗО. Ему хотелось взглянуть Анисье в лицо на пороге ее смерти, но он боялся снова услышать страшные, обидные слова насмешки, которые и так звенели в ушах, заставляя глохнуть от ярости, – насмешки женщины, звучащей страшнее любого приговора. Теперь она узнает, кто он есть!

Он метался по каморке, как животное, лишенное воли, беспорядочно беснующееся в клетке, и постоянно смотрел на часы. Грязлов разглядывал свои руки, потом гляделся в зеркало. Он ощущал страх и одновременно предвкушал убиение Анисьи. Он размышлял, кто исполнит расстрел, и вдруг засмеялся в голос.

– Паздеева ко мне! – крикнул он через дверь.

Вскоре вошел раскрасневшийся от мороза Паздеев, глядя на Грязлова косящим глазом.

– Вызывали?

– Паздеев, настал момент доказать, что ты не полный болван и не баба. Партия доверяет тебе важное дело.

Паздеев молчал, но чувствовал нарастающую тревогу. От Грязлова веяло какой-то могильной тоской, и Паздеев старался избегать его.

– Ты будешь расстреливать врага народа, – сказал Грязлов торжественно.

Паздеев ощутил слабость в ногах. Произошло то, чего он больше всего боялся. Он и в расстреле на плацу не участвовал потому, что не мог стрелять в безоружных людей – только бегал с винтовкой, пока шла пальба, с ужасом наблюдая град из тел.

– Приказ ясен? – спросил Грязлов, заглядывая Паздееву в лицо.

– Так точно, – тихо произнес Паздеев.

– Иди. Расстрел в четыре на плацу, – сухо сказал Грязлов, но затем, будто почуяв что-то, добавил: – Нет, лучше в полночь!

Выйдя от Грязлова, Паздеев сел на крыльцо. Ветер хлестал его в лицо, и Паздеев хотел оставаться так, пока не окоченеет. Был четверг, шестое января, по-былому – сочельник.

Так он сидел не меньше часа. Внезапно он что-то понял, и ему стало хорошо. Он принялся выхаживать и посматривать на ворота.

Анисья изнывала который день в ШИЗО, не понимая, чего от нее добивался Грязлов. Дверь лязгнула, и в камеру вошел Карпухин.

– Фролова Анисья Михайловна? – спросил он бесстрастно.

– Я, – ответила Анисья. – Чего пришел в такой час? Не спится?

– Разговорчики, – резко сказал он. – Встать.

Анисья усмехнулась.

– Встать! – закричал Карпухин. – Согласно решению тройки Новосибирского округа, Фролову Анисью Михайловну признать виновной в антисоветской деятельности, то есть поджоге и диверсии, с применением высшей меры наказания – расстрела.

Анисья слушала его, не понимая сначала, что слова эти про диверсию и расстрел относились к ней. Но улыбка постепенно сошла с ее лица.

– Ты что?! – воскликнула она. – Спятил?!

Она бросилась на Карпухина, но он резко оттолкнул ее.

– Через час придут конвоиры, – проинформировал он ее без каких-либо чувств на лице и захлопнул за собой дверь камеры.

Анисья страшно кричала и колотила в закрытую дверь. Она кричала так долго, что потеряла голос. Руки ее были разбиты. Она не хотела умирать. Она звала Ларионова, потом Грязлова, потом проклинала их всех, потом рыдала и молила о пощаде, но никто не слышал ее.

За оконной решеткой летели снежинки. Они медленно падали на землю; ветер стих. Она видела дом Ларионова, где недавно проводила шумные и веселые вечера в компании тех, кто собирался теперь ее расстрелять. Анисью заколотило. Она так сильно дрожала, что не могла стоять, упала на пол и тряслась.

Ровно без четверти двенадцать пришел конвой; там был и Паздеев. Они вывели Анисью на плац. Было холодно. Свет от прожектора над ШИЗО освещал площадку. На плацу курил Грязлов. Он приказал поставить Анисью под гору, поднимавшуюся к бане. Паздееву было приказано занять позицию. Все происходило быстро. Анисья одиноко стояла темной хрупкой фигурой в белом луче прожектора, словно готовясь к монологу на сцене.

– Целься! Целься в голову, – приказал Грязлов.

Паздеев нерешительно поднял винтовку и услышал, как Грязлов скомандовал: «Огонь!» Но выстрела не последовало. Грязлов в бешенстве подбежал к Паздееву. Тот сказал, что вышла осечка. Анисья вдруг стала хохотать – громко, заливисто, дико.

– Даже это не можешь! – крикнула она Грязлову.

– Стреляй! Баба! – взвизгнул Грязлов, словно боясь ее голоса.

В этот миг ворота заскрипели, и Грязлов увидел сани Кузьмича. Кузьмич хотел слезть с саней, но Вера поняла, что казнь уже приводилась в исполнение, вырвала у Кузьмича листок, подписанный Ларионовым, и бросилась прямиком к Грязлову.

Анисья вдруг закричала:

– Гад он, гад! Не верьте ему! Будь он проклят!

Она бросилась навстречу Вере, и тут Грязлов выхватил свой наган, и раздалось несколько выстрелов. Анисья все продолжала бежать, но потом вдруг как-то неловко подвернула ногу и упала на спину. Вера кинулась к ней.

Она подняла со снега голову Анисьи.

– Он подписал! – шептала Вера, дрожа всем телом и показывая Анисье листок. – Ты спасена.

– Поздно… дура ты, – произнесла Анисья, а потом приподняла голову, и в глазах ее что-то блеснуло, когда она увидела подпись Ларионова. – Повезло ему…

Анисья казалась Вере как никогда красивой.

– Ты поправишься, – тряслась в исступлении Вера, к которой уже спешили конвоиры.

– Дура ты, дура, – прошептала Анисься, и на лице ее, некогда цветущем и прелестном, как магнолия, промелькнула слабая улыбка. – Ты хоть поживи, слышишь, дура… – Она вдруг сжала ворот Веры и прошептала: – Из…

Потом внезапно затихла. На лице ее уже не было ни радости, ни борьбы, ни сожаления, ни боли. Она была похожа на греческую богиню; только остекленевший взгляд говорил, что она мертва. Вера бросилась к Грязлову, стоявшему безучастно в стороне. Она сунула ему листок.

– Вы ответите за всё! – сказала она сквозь зубы, дрожа как эпилептик, не в силах контролировать свое тело.

Конвоиры взяли Веру и повели в барак – Грязлов побоялся сажать ее в ШИЗО. Кузьмич снял шапку и побрел распрягать лошадь.

– Паздеева в ШИЗО на трое суток за невыполнение приказа! – крикнул он и вернулся в дом Ларионова.

Тело Анисьи лежало посреди плаца, и снежинки быстро начали укрывать ее сначала поодиночке, а потом пеленой. Вскоре двое охранников схватили ее за руки и поволокли на задний двор, где она должна была ждать захоронения, метя плац ее вороными кудрями на откинутой безжизненной голове. Казнь состоялась.

Бледная и строгая, Вера вошла в барак. Инесса Павловна и Полька ринулись к ней.

– Ира, где ты была?! Что случилось?!

Она прошла на свое место и села на вагонку.

– Ира, что с тобой? – спросила Лариса Ломакина, притулившись к ней.

Вера мотала головой, не в силах облечь в слова то, что она чувствовала.

– Мы слышали выстрелы, – сказала Полька Курочкина. – Кто стрелял?.. В кого стреляли?

Вера встала и разобрала постель. Она легла и накрылась одеялом. Ее знобило.

– Я хочу спать. Поговорим завтра.

Вера заплакала истерическим, лающим плачем, стонала сильно и волнообразно. Потом резко затихла и заснула. Инесса Павловна поняла, что произошло что-то непостижимое, о чем Вера даже не могла говорить. Она время от времени поглядывала на Веру. Та спала крепко, но из глаз ее как будто бы продолжали течь слезы. Инессе Павловне было так жаль Веру, и Ларионова, и всех их в этой безысходной страшной действительности.

Вера открыла глаза. Инесса Павловна гладила ее.

– Анисью расстреляли, – тихо сказала она.

Инесса Павловна закрыла рот рукой и потом сжала Веру еще сильнее.

– Грязлов все подстроил, а мы не успели с приказом Ларионова. Вернее, успели, но Грязлов уже принял решение. Он хотел ее убить, – шептала Вера.

– Но зачем? – ужаснулась Инесса Павловна, подумав, что Вера просто пережила потрясение и не ведает, что говорит.

– Я не знаю, но мне кажется, она что-то знала. Она хотела сказать об этом, и он застрелил ее.

Инесса Павловна монотонно кивала, не в силах понять тупую жестокость этих людей. Вера заплакала еще сильней.

– Он не перенесет этого, – не могла успокоиться Вера.

Она думала о Ларионове, и как он переживет, когда узнает о гибели Анисьи. Инесса Павловна ритмично гладила Веру по голове.

– Конечно, ему будет тяжело, и он будет очень огорчен произошедшим. Но он переживет, – сказала Инесса Павловна спокойно. – Ира, мне кажется, Ларионову важна твоя поддержка, особенно теперь, когда с ним случилось несчастье. Ты виделась с ним?

Вера замотала головой.

– Он никого не пускает, кроме Кузьмича и Федосьи. Он не хочет видеть меня.

Инесса Павловна взяла лицо Веры в ладони.

– Ну что ты? Он ждет тебя. Но ему необходимо время. Возможно, он стесняется своего положения. Мы же не знаем, что с ним сейчас вообще творится…

– Господи, – прошептала Вера. – Почему все это происходит в нашей жизни? За что?!

Инесса Павловна задумчиво смотрела сквозь пространство.

– Я всегда верила, что каждый человек получает только те испытания, которые необходимы его душе. Признаюсь, ваши отношения с Ларионовым меня радуют.

Вера посмотрела на нее недоуменно.

– Вы оба проходите важный путь исследования своих душ. Возможно, однажды эти пути все же пересекутся… Только жаль, что это сопряжено с такими страданиями и потерями. Битва.

Вера чувствовала, что не могла больше скрывать тайну связи с Ларионовым.

– Знаете, Инесса Павловна, – сказала Вера. – Впервые мы повстречались десять лет назад…

Вера рассказывала свою историю знакомства с Ларионовым, как он ушел в тот вечер, когда Подушкин хотел повеситься, как она вышла замуж и как потом получилось, что Ларионов не узнал ее, к тому же имя ее в деле почему-то изменили. Так порой поступали с осужденными по пятьдесят восьмой статье намеренно. Случались и ошибки.

– Глупо, – сказала она с подобием улыбки. – Ведь он даже не знал мою фамилию. Наше знакомство было таким коротким, что мы ничего не знали друг о друге. Но я не могла его забыть. Когда я увидела его на плацу… И он был теперь одним из них – этих палачей, которые убили отца и брата. А он не узнал меня, наверное, потому что прошло десять лет, я изменилась: тогда я была еще совсем девочкой – крепкой, круглолицей, румяной. А я не решилась рассказать. А может, и он изменился так, что не смог признать во мне Веру. Разум его затуманился за эти годы… Я стерлась в нем… Наши отношения складывались не лучшим образом в лагере; он жил с Анисьей; все как-то закрутилось, замялось в этой мясорубке. Я просто не могла признаться ему. Только прошу вас пока держать это в тайне ото всех. Я должна сначала поговорить с Григорием Александровичем. И потом, если станет известно о том, что мы давно знакомы, это может навредить ему, ведь я – враг народа.

Инесса Павловна смахивала слезы, слушая историю Веры.

– Невероятно! – улыбалась она. – Так ты – Верочка! Вот отчего он повторял это имя тогда, лежа на снегу. Что же ты показала ему?

Вера вытащила из-за пазухи брошь и протянула Инессе Павловне.

– Он подарил ее мне при первой встрече. Я думала, отнимут при обыске; распустила волосы и заколола на затылке. Но просто не заметили, совершенно случайно, потому что отбирали все и у всех. Если бы не она, Ларионов бы не пострадал.

Инессе Павловне история Веры и Ларионова казалась невероятным доказательством доброты и милосердия провиде́ния.

– Ирочка! – говорила она радостно. – Как же это хорошо! Нет, ты должна, решительно должна увидеться с ним и поговорить. Не могу привыкнуть называть тебя Верой!

– Что же, – улыбнулась Вера, – я и сама уже отвыкла от своего имени. Вера осталась в той жизни.

– Нет, нет! – Инесса Павловна взяла ее за руку. – Вера возвратилась! Боже, должно быть, Ларионов несказанно счастлив… и растерян. Он столько пережил за эти дни! Все же, Вера, Ларионов – твой друг. Он мне симпатичен. В нем есть человечность и храбрость, что я нечасто встречала в людях. И ты любишь его…

– Что вы?! – Вера соскочила с места, краснея. – Все давно в прошлом. Нас теперь ничего не связывает.

Инесса Павловна нахмурила брови, но глаза ее улыбались.

– Вера, ты боишься предательства, – сказала она ласково. – Мне кажется, тебе надо все обдумать. Ларионов без конца доказывал тебе свою честность. Что ты хочешь, чтобы он сделал, чтобы ты поверила в него? Неужели того, что случилось при пожаре, недостаточно?! И Анисью он попытался спасти…

Вера задумалась. То, что Ларионов сделал ради нее при пожаре, было больше, чем мог бы сделать любой из известных Вере людей. И он не уехал в Москву. Но Инесса Павловна была права, в ней жила боль предательства. Она не могла преодолеть ее. Именно эта боль отталкивала ее от майора.

Да и кем она могла быть здесь для него? Любовницей? Она вспоминала, как заключенные называли такие отношения. «Подженились», – говорили они про постоянные пары на зоне. Она содрогалась, представляя, как будет шептаться за ее спиной администрация лагеря; как будут ухмыляться сытые и пошлые лица энкавэдэшников, приезжавших к Ларионову; как будут они спрашивать его о том, где его прежняя сожительница. Это слово было так же отвратительно, как слово «проститутка» – даже хуже! Сожительница – это женщина, с которой мужчина спит, делит часть быта, но на которой не собирается жениться. Проституция – это род деятельности, за который женщина получает деньги; она не ждет ни верности, ни любви, ни предложения от мужчин, которые делят с ней постель. Боль в сочетании со стыдом просто ломали в Вере все устремления к Ларионову.

– Нет! – вырвалось у Веры, и она закрыла лицо руками. – Нет, нет, я не смогу, никогда не смогу!

Инесса Павловна понимала, о чем думала Вера.

– Вера, – сказала она тихо. – Это непростая ситуация, я понимаю. Но помни одно: если это и вправду любовь, вся шелуха отпадет.

Инесса Павловна была огорчена тем, что чувства Веры и Ларионова никак не находили разрешения в сложившейся действительности. Она знала, что Вера несла тяжкий груз прошлого и страдала. Но ей казалось теперь, что Ларионов страдал еще больше. Что вообще мог чувствовать этот поверженный человек, узнав, что перед ним все это время была никакая не Ирина Александрова, а его первая любовь – Вера? Это перед ней он жил с любовницей, ее он домогался, от нее получил отпор. Как вообще у нее хватило мужества молчать все эти месяцы и сносить быт подле него? Была ли в его душе теперь надежда, после того как с ним случилось несчастье? Инесса Павловна понимала, что Ларионов мог измениться физически. Никто ведь еще не видел его после пожара. Понимала ли это Вера? Понимала ли она, в каком он мог быть отчаянии, узнав всю правду о том, кем она была на самом деле?

Глава 4

Когда Ларионова привезли в больницу, Пруст оценил, что положение майора было гораздо более тяжелое, чем предполагали его сотрудники. Он получил ожог третьей степени, и его очень долго везли по морозу, не оказав должной медицинской помощи: не остановили тепловую реакцию, не обработали раны. Доктор Пруст объяснил Кузьмичу, что жизнь Ларионова может оказаться в опасности, если его организм не справится [2]. Кузьмич новостью был потрясен.

Сразу же вызвали врача из Новосибирска, которого пришлось ждать сутки. К тому времени состояние Ларионова еще не улучшилось. Он бредил, часто проваливался, у него начался жар. Врач из Новосибирска сказал, что теперь транспортировать его в таком положении в Новосибирск было бы еще опаснее, чем оставить в Сухом овраге. Он разрешил использовать морфин, потому что Ларионов мог не вынести болевого шока. От жара таллин использовать было тоже опасно – препарат вызывал сильное потоотделение, а влага при ожогах губительна.

Ларионов не терял способности говорить, но первые три недели января шла борьба за его жизнь. Выяснилось лишь на пятый день, что у него сломаны ребра и ключица, вывихнута рука. Как это произошло, было непонятно. Сам он не мог ничего вспомнить. Для срастания ребер нужен был покой, но вот ключица создавала проблемы. Даже гипсовую повязку было сделать невозможно из-за того, что ключица была сломана со стороны ожога. Лечение усложнялось условиями сельской больницы. Пруст опасался сепсиса. На свой страх и риск врачи решили использовать ртутные препараты, но применять их долго было тоже опасно.

Далее для Ларионова, как ожогового больного, был необходим определенный климат в палате, где поддерживались бы надлежащие температура и влажность. Пруст и Марта, как могли, старались организовать эти условия, но тщетно. Когда буржуйку ставили в палату, становилось слишком жарко, воздух был сухой, а обожженная кожа начинала мокнуть от пота. Без печки становилось слишком сыро и холодно, что не давало образоваться сухому струпу. А это был ключ к началу выздоровления. Буржуйку в итоге разместили в предбаннике, оставляя дверь в палату открытой.

Было решено лечить Ларионова закрытым способом – то есть накладывать лекарственные повязки с ртутной мазью, которые надлежало менять хотя бы раз в два дня. Процедура эта была тяжелая, болезненная, осложненная переломами, и с перевязочными материалами имелись перебои, а расход на ожогового больного предполагался значительный, учитывая и то, что Ларионов был крупным мужчиной.

Пришлось отказаться от перевязок и перейти снова на открытый метод лечения, который, как выяснилось, также имел ряд недостатков. Прежде всего опасность была в проникновении инфекции через поврежденную кожу. Ларионову три раза в день обрабатывали часть кожи зеленкой. Это было болезненно, но бриллиантовая зелень была единственной мизерной гарантией спасения от инфицирования через раны.

Образование струпа шло очень медленно, и только к шестой неделе часть обожженной кожи стала высыхать. Рана на шее постоянно мокла, и Пруста это беспокоило. Потом началось нагноение, и пришлось опять прибегнуть к ртути и болезненным обработкам. Шел февраль.

Только когда постепенно стал отторгаться струп, Пруст почувствовал, что опасность была позади. Ларионов все еще пребывал в шоке и не понимал в полной мере, что с ним произошло. Только в феврале, когда Марта пришла, как всегда, для обработки в его палату, он стал ощупывать пальцами лицо. Оно все еще было шершавым. Он спросил, скоро ли он сможет вернуться в лагерь. Марта объяснила, что еще рано об этом говорить, потому что ключица и ребра полностью не срослись.

Ларионову было тяжело шевелить рукой и головой. Ребра болели и ограничивали движение. Кожа неприятно тянула у шеи, и он чувствовал постоянную боль во всей верхней части тела. Он с ужасом думал о том, что все это время, пока он находился в тяжелом состоянии, Марта ухаживала за ним, как за инвалидом. Ларионова это отягощало больше всего, и он сказал Марте, что отныне хочет сам заботиться о себе. Она со свойственной ей простотой сиделки убеждала его, что все лежачие больные нуждаются в помощи, но он наотрез отказался. Он начал осторожно вставать, используя трость, что причиняло ему физические мучения. Но ему казалось, что стыд был гораздо хуже.

В один из этих дней, когда он стал чувствовать себя получше, он наконец спросил у Кузьмича про Анисью. Кузьмич снял шапку и сел возле Ларионова. Он осторожно рассказал ему о том, что казнь состоялась до его приезда в лагпункт, упреждая новые драмы и страдания. Ларионов был бледен и долго молчал. В тот вечер самочувствие его ухудшилось. У него поднялось давление, наступил жар и пошла кровь носом. Пруст понимал, что это следствие переживаний.

Ларионов испытывал сильнейшее беспокойство оттого, что лагерь так долго находился под начальством Грязлова. Смерть Анисьи потрясла его. Мысли путались: он не мог понять, как могло произойти, что ее расстреляли без следствия; не мог представить, как она могла поджечь барак, а главное – зачем; думал, как терзалась Вера, наверняка виня себя в его ожоге. Но он знал от Федосьи, что Вера держалась все это время мужественно и достойно.

Ларионов поражался ее стойкости. Он вспоминал, как она решилась прыгнуть с вышки в воду, и никто не мог ей тогда помешать. Он сейчас понимал, что Вера была сильным человеком, гораздо сильнее многих знакомых ему мужчин. Целыми днями Ларионов думал только о ней и о лагпункте. Федосья докладывала обо всем в подробностях. Но он понимал, что она не могла рассказать ему главного – что чувствовала Вера.

Ларионов долго не просил Марту подать ему зеркало. Но когда он ощупывал лицо, понял, что оно изменилось. Струп на наиболее поврежденных участках начал отторгаться, и кожа стала мягче и нежнее, но она была не такая, как прежде. Он видел свои руку и плечо – эти странные красные рубцы, напоминавшие неровно размазанное масло по хлебу. Ларионов не думал о том, как изменился. Но у него до конца не раскрывался правый глаз, и это его настораживало и тревожило. Он с трудом привыкал видеть мир иначе…

Ларионов подшучивал, что теперь бриться будет куда быстрее. Но он видел невеселую улыбку Марты и понимал, что он стал другим.

Когда Марта пришла к нему в очередной раз с обедом на подносе, он попросил ее принести зеркало. Марта посмотрела на него печально и кивнула. Она понимала, что ему предстоит привыкнуть к изменившейся внешности.

– Когда наконец пройдет глаз? – спросил он улыбаясь. – У меня тянет кожу, когда я моргаю. И вообще я им стал хуже видеть…

– Ну, что у нас тут? – послышался с порога добродушный низкий голос Пруста, которого Марта оповестила, что Ларионов просит зеркало.

Ларионов казался бодрее. Пруст понимал, что он начинает возвращаться к привычной жизни, и именно сейчас ему потребуется сила воли, чтобы принять свой новый облик и привыкнуть к увечью глаза.

– Я хорошо себя чувствую, – сказал Ларионов. – Только что-то с глазом, он никак не проходит.

Пруст присел возле его кровати и сделал знак Марте выйти.

– Григорий Александрович, – начал Пруст приветливо, – ваше положение было достаточно тяжелым. Вы пережили сильное потрясение, как и ваш организм.

Ларионов усмехнулся.

– Говорите прямо, к чему эта прелюдия? – сказал он спокойно.

Доктор Пруст положил свою теплую пухлую лапу на руку Ларионова, как это делают врачи, без стеснения и субординации.

– Сейчас я принесу вам зеркало, – сказал он мягко. – Вы должны знать, что ваше лицо покалечено, глаз, к сожалению, навсегда останется таким. Медицина пока не может вам помочь с эстетической точки зрения. И вообще хорошо, что он остался цел и не ослеп…

Ларионов побелел, но слушал Пруста молча.

– Единственное, что со временем изменится – это цвет, – добавил Пруст, чувствуя жалость к положению Ларионова и предвидя новые непростые испытания. – Кожа посветлеет, но неравномерно.

– Что же, – вымолвил Ларионов, с трудом скрывая дрожь в голосе. – Я бы хотел взглянуть.

Пруст принес зеркало и вышел, чтобы не смущать Ларионова. Ларионов несколько секунд колебался, но потом осторожно направил зеркало на лицо.

Он отвел взгляд достаточно быстро. То, что он видел, было безобразно. Ларионов отложил зеркало и долго смотрел в окно.

Левая сторона его лица была совершенно цела, но правая изменилась до неузнаваемости: часть лба, веко, висок и щека обгорели, отчего верхнее веко слиплось во внешнем уголке глаза с нижним под перевязкой, и глаз был немного прикрыт; от челюсти вниз по шее, груди и правому плечу шли следы ожога и рубцы; кожа была разноцветной.

Он долго смотрел в окно. И хоть он знал, что зима в этом году не позволит себя скоро потеснить, Ларионов чувствовал приближение весны – первой весны рядом с Верой. Его охватила безутешная тоска. Уродство его тела и особенно лица угнетало его. И прежде Вера не питала к нему желания, в чем он был уверен из-за ее многочисленных отказов в близости. Теперь же он сам испытывал отвращение, глядя на себя в зеркало. Ларионов понимал, что все было безнадежно. Сейчас, когда он знал, что никакой Ирины не было, а была всегда Вера, он бесконечно прокручивал в голове все ситуации с самого первого дня, когда Веру привезли в обозе с новенькими и он бросил ее в ШИЗО, и потом, когда он ударил ее в бане; когда предлагал ей разделить с ним постель, не стесняясь в выражениях; и эти его отношения с Анисьей у нее на глазах…

Как она должна была презирать его и страдать! Ларионов прикрыл глаза, но веки его подрагивали от навернувшихся слез. Как омерзителен он должен был казаться ей – ей, которая узнала его в то лето, когда они познакомились, и он потерял голову, влюбившись в юную доверчивую девочку. Она мерила его теми мерами, когда он не был еще начальником лагеря и в ее понимании душегубом. Он помнил, как был готов сделать ей предложение и ждать. Сердце Ларионова колотилось от волнения и постигшего его горя.

Сколько боли он причинил ей в лагере. Он не мог без содрогания вспоминать ее лицо, когда они говорили об Анисье; когда она называла его «палачом»; когда сообщил ей, что едет на встречу с ней же… И он вспоминал ту Веру, которую он полюбил в Москве, – счастливую и восторженную Веру, готовую на все ради него. Как случилось так, что он все погубил? Зачем он оказался здесь, в лагере? Он ненавидел эту работу и презирал людей, с которыми ему приходилось ее выполнять. И себя презирал.

Ларионов не заметил, как застонал. Но несмотря на эти мрачные мысли, было что-то, что все еще поило надежду. Он не мог отделаться от мысли, что Вера хранила все эти годы и смогла сберечь даже в тюрьме, на этапе и в лагере его подарок. Он понимал, что хранила она память о том Ларионове, которого полюбила девочкой. Но даже в лагере, уже узнав его другим, она не могла расстаться с этой памятью. Он вспоминал ее прелестные влажные глаза, когда она пела на празднике – и пела для него. Неужели все эти годы она помнила о нем? А он? Какой он был дурак! Как он мог ее не узнать? Это был немыслимо… Как он должен был низко пасть, чтобы не узнать ее; как должен был обрасти панцирем и отупеть в пучине оболванивания людей и себя; в пучине разврата и грязи этой помойки, в которую он превратил свою жизнь, все глубже уходя под тонны гнили порочной системы!

Ларионов видел теперь иначе, чем прежде, ее враждебность и колкость. Вспоминая, как он некогда берег ее честь, он понимал, какие муки и унижения испытывала она, когда он склонял ее к сожительству самым гадким образом. Но все же он привязался к «Ирине». Он восстанавливал в памяти мельчайшие подробности их бесед и видел, что они оба проходили путь знакомства заново. Вера распрощалась в какой-то момент с тем Ларионовым, которого повстречала в Москве, как распрощалась однажды с Верой.

Это было непостижимо, но Ларионов словно наблюдал ход ее мыслей. Она знала, что, открой Ларионов, что Ирина была Верой, он стал бы опекать ее иначе. Ей хотелось дойти до конца и узнать, кем был он на самом деле в новых условиях. Это был чистый лист, и она осмелилась дать им обоим перо судьбы, чтобы исписывать его заново… Он ставил кляксы; она терпеливо ждала, когда его рука начнет выводить какие-то внятные буквы…

Ларионову теперь казалось безумием не проверить данные о ней; но более всего казалось невозможным не узнать ее. Только в актовом зале, когда она пела, он вдруг почувствовал знакомую волну, накрывшую его воспоминанием о Вере, и он похолодел, открыв для себя необыкновенное сходство этих двух женщин. Как мог он сразу не понять?! Ведь на свете не могло быть других таких глаз… Ларионов горько усмехнулся от того, каким он был болваном, чей ум был отравлен эгоизмом, самодовольством и ложными целями.

Он отложил зеркало на тумбу и вздохнул. «И все же, – промелькнуло у него в голове, – она нашлась! Она рядом!» И от этих мыслей в сердце его вдруг растеклась радость. Он понимал, что был глупцом, радуясь. Вера теперь, особенно теперь, будет питать к нему жалость, смешанную с отвращением, но его это уже не заботило. Он хотел видеть ее! Ничего не изменилось. Он, как и прежде, хотел ее, но только теперь желание видеть ее счастливой заглушало все другие желания. Это случилось с ним уже давно, но он просто не понимал, как хотел ее счастья. Он чувствовал, что в его влечении к ней всегда было что-то большее, чем просто плотское желание самца завладеть намеченной женщиной. Ему всегда хотелось нравиться ей; хотелось чувствовать ответное тепло; хотелось заботиться о ней и оберегать, как единственное истинное сокровище в этой гнилой куче его опыта и судьбы.

Необходимо было поскорее выбраться из больницы. Ларионов пробовал встать. Боль была нестерпимой, шею охватывала судорога.

Вскоре показался доктор Пруст и застал Ларионова в странном возбужденном состоянии.

– Доктор, – Ларионов выглядел озабоченным, но благодушным. – Когда мне можно будет вернуться в лагпункт?

Пруст думал, что Ларионов станет расспрашивать его о своем ожоге, но его, казалось, это совершенно не заботило.

– Не раньше чем через месяц, – ответил Пруст.

– Это слишком долго, – возразил Ларионов.

– Но помилуйте, Григорий Александрович, – сказал Пруст серьезно, – вы еще не поправились. Зачем вы старались встать? Смотрите, на шее опять засочилось! Что стряслось? Отчего вам приспичило быть в лагере?

Ларионов о чем-то лихорадочно думал.

– Скоро снег сойдет, – произнес он задумчиво.

Пруст кинул на него тревожный взгляд.

– Вам надо остыть! Вы возбуждены. Вы ничего не хотите сказать мне касательно вашей внешности? – спросил он наконец.

Ларионов глядел на Пруста с грустью в глазах, которая, казалось, поселилась там навсегда.

– А что же говорить? – усмехнулся он. – Это достаточно омерзительно. Но мне уже все равно.

– Отчего же все равно? – улыбнулся Пруст сочувственно.

Ларионов проглотил комок и отвернулся в сторону окна.

– Не знаю, – тихо ответил он. – Теперь меня заботит нечто поважнее моего лица.

Пруст потер подбородок.

– М-да, – произнес он по-врачебному многозначительно. – Мне кажется, вы ошибаетесь относительно того, как вас могут воспринимать окружающие. У каждого есть причины скрывать свои чувства. Они есть у вас, они могут быть и у другого человека. Вот что, Григорий Александрович! Ежели вам стало лучше, не желаете ли вы увидеться с кем-то помимо Федосьи и Кузьмича?

Лицо Ларионова невольно исказилось от боли. Он немного помолчал.

– Нет, навряд ли, – ответил он еле слышно.

Ларионов опустил глаза, не в силах скрыть свои муки. Он невольно вздохнул. При мысли о том, что она увидит его таким, он хотел умереть.

Пруст оставил его одного. Он понимал, что Ларионову надо было больше времени, чтобы тоска вынудила его встретиться с реальностью и забыть об увечье.

* * *

В лагере после пожара по приказу Ларионова был построен новый теплый барак из круглой сосны. Барак соорудили всего на двадцать мест, и в нем остались в основном «бабы майора», как их шутливо называли зэки. Пузенко опять привез новые матрацы, подушки и белье. Он умудрился на радость Балаян-Загурской и на смех заключенным умыкнуть где-то новый диванчик «мадам Рекамье» для дневальной.

Ларионов приказал поставить в бараке хорошую каменку, которую построил опытный печник из Сухого оврага. Несмотря на тоску Веры о Ларионове, она искренне радовалась переезду. Женщины просили Федосью и Кузьмича благодарить майора за такой подарок. Рутина снова захватила людей. Грязлов перенес все давление на заключенных мужчин, и ШИЗО был переполнен. Каждый день он писал докладные записки начальнику и отправлял с Кузьмичом.

Федосья рассказывала женщинам о майоре, но избегала разговоров о его внешности. Вера спрашивала о Ларионове в надежде услышать, что он хотел увидеться, но Федосья только пожимала плечами.

Так прошли январь и февраль. В начале марта неожиданно наступила кратковременная оттепель. Это была ранняя оттепель для здешних мест. Лариса Ломакина привела в порядок библиотеку, но без Ларионова ничего не двигалось. Вера и Лариса предложили Грязлову начать проводить там небольшие уроки для заключенных для повышения их грамотности, но Грязлов ограничился скучными лекциями на политические темы, которые считал нужным проводить сам или привлекал Губину.

Однажды Вера пришла без договоренности к Грязлову и попросила его отпустить ее в Сухой овраг в больницу. Она жаловалась на проблемы по женской части, которые мог помочь решить только доктор Пруст. Грязлов усмехнулся.

– Хочешь к майору? – спросил он напрямик. – А он-то тебя видеть не спешит.

Веру передернуло. Возможно, это так и было, но она должна была поговорить с ним. Необходимо было получить его одобрение на создание учебной программы для зэков.

– Мне можно съездить? – спросила она бесстрастно.

– В тот раз ты уже съездила, – сухо заметил Грязлов. – Я не верю, что это Кузьмич заварил всю эту кашу с отменой расстрела! Кузьмич – дурак. – Он помолчал. – Ладно, езжай, но если ты допустишь еще один промах…

– То что? Меня постигнет участь Анисьи? – не выдержала Вера.

– Что ты хочешь сказать? – В глазах Грязлова появилось знакомое Вере звериное выражение.

– Только то, что вам нельзя переходить дорогу, – спокойно ответила она.

Грязлов засмеялся, закинув голову, обнажая мелкие темные зубы. Для Веры Грязлов был архетипом всего, что она презирала в людях. Он был воплощением зла, и она не могла определить ни одной причины, по которой такого, как Грязлов, следовало бы жалеть или прощать.

– Ладно, езжай, развлеки мужика, а то он уже два месяца без бабы, – сказал он, чтобы разжечь в Вере ярость.

Но она не ответила и вышла из комнаты.

Кузьмич стегнул лошаденку, и они поехали в Сухой овраг. Вера постирала свое поношенное красное платьице в мелкий цветочек, которое сильно истрепалось за время этапа и пяти месяцев в лагере и было похоже на старую линялую тряпку с сальными пятнами и заштопанными дырочками; вымыла и уложила волосы, чтобы предстать перед Ларионовым свеженькой и красивой. Солнце сегодня светило особенно ярко. Вера всю дорогу была задумчивой.

Она не знала, как ей удастся пройти через конвоира, стоявшего у двери, но намеревалась попасть к майору любыми способами. Это было просто немыслимо, что он так долго был изолирован от лагеря. Она хотела увидеть его. Вера попросила Кузьмича помочь организовать свидание. Сначала Кузьмич отнекивался, но он понимал, что Вера ехала с ним, только чтобы навестить Ларионова. Немного поворчав, он согласился. В душе Кузьмич радовался, что, наконец, она встретится с хозяином.

В больнице Вера сразу прошла к доктору Прусту, а Кузьмич направился в палату к Ларионову. Он елозил и был рассеян, а Ларионов чувствовал волнение. Он спросил у Кузьмича, зачем тот приехал, но Кузьмич попросился срочно выйти. Ларионов еще больше занервничал.

За дверью Кузьмич предложил конвоиру сходить с ним за махоркой к телеге; и конвоир, немного поколебавшись, пошел, потому что такой подарок выпадал редко – чтобы предлагали дармовую махорку!

Доктор Пруст усадил Веру и объяснил ей, что Ларионов сильно пострадал при пожаре и то, что она увидит, может потрясти ее; она должна быть готова, чтобы не нанести ему обиду. Он также сказал ей, что правый глаз майора стал хуже видеть. Вера сильно волновалась. Она понимала, что говорил ей Пруст, но не видя Ларионова, как и любого другого человека, получившего ожог, ей было сложно представить, как может выглядеть его лицо. Перед ее глазами по-прежнему стояло лицо того Ларионова, которого она знала прежде.

Доктор Пруст выглянул за дверь – конвоира не было, и он разрешил Вере пройти к Ларионову. Эти несколько шагов до его палаты Вера преодолевала с усилием; она больше всего боялась выдать свои чувства. Если он выглядит действительно не так, как прежде, она не сможет скрыть переживания и обидит его. Но Веру вела радость от долгожданной встречи.

Она поправила платье и осторожно заглянула в дверную щель. Ларионов что-то читал, лежа на приподнятой подушке. На нем была белая рубаха; до пояса он был укрыт одеялом. Когда Вера рассмотрела его лицо, сердце ее ухнуло вниз и заколотилось в бешеном ритме. Она быстро прикрыла дверь и тяжело дышала, не в силах овладеть собой. Ей хотелось плакать, кричать, умолять его простить ее, покрывать поцелуями его руки из жалости, охватившей ее. Она сжимала кулаки, чтобы привести себя в порядок. Что станет с ним, если она не сможет справиться с волнением? Конвоир мог вернуться с минуты на минуту – надо было решаться…

– Кто там? – услышала она из-за двери знакомый тягучий голос. – Кузьмич?

Он услышал шорох и забеспокоился. Вера понимала, что, если она будет изображать, будто он не изменился, это будет выглядеть неестественно. Но ее трагический вид тоже не приподнимет его настроения. Вера решила, что надо просто думать о нем как о человеке. Ведь его тело – лишь оболочка. Внутри был тот же человек, которого она знала.

С этой мыслью она постучалась.

– Войдите, – послышалось из палаты.

Вера вошла. Их глаза встретились. Он замер от неожиданности.

– Зачем ты пришла? – вдруг сказал он тихо и отвернулся. – Уходи. Прошу тебя.

– Но я…

– Ступай, – сказал он более настойчиво, и Вера слышала в его голосе мольбу.

Она исчезла за дверью. Но как только Вера вышла от Ларионова, она поняла, что не может уйти, не должна уходить. Она решительно открыла дверь и вошла снова. Он смотрел в окно и вздрогнул.

– Григорий Александрович, – сказала как можно более нежно Вера. – Не гоните меня. Мне стоило больших трудов попасть к вам.

Ларионов повернулся к ней, замирая при мысли о том, что она перед собой видела.

– Для чего? – спросил он спокойно.

Вера опустила глаза. Неужели он был не рад ее видеть? Неужели не хотел даже поговорить с ней минуту? Ларионов заметил приколотую к платью брошь, и сердце его сжалось. Она носила ее теперь открыто. Она не стыдилась их прошлого…

– Если вам так неприятно мое присутствие, – произнесла едва слышно она, – я тотчас уйду.

Ларионов был рад ее видеть, очень рад. Он так давно мечтал о ней, что хотел приласкать ее незамедлительно.

– Ну что ты, – сказал он, не зная, куда деться от смущения. – Мне очень приятно твое присутствие… Вера. Скорее, наоборот, тебе может быть не очень приятна эта больница и все остальное…

Вера взглянула на него.

– Разве была бы я здесь? – Она улыбнулась.

Ларионов невольно тоже улыбнулся. Теперь, когда он решил, что Вера для него была безвозвратно потеряна как женщина, он отказался от всяких притязаний на нее. Он должен был привыкнуть к своему увечью и жить с этим, а главное, позаботиться о ней.

– Тогда присядь, – сказал он ласково.

– Скоро придет конвоир, – произнесла Вера нерешительно, присев на табурет.

– И что же? – спросил Ларионов, радостно изучая ее.

– Мне придется уйти, у меня мало времени.

– Только если ты сама пожелаешь, – сказал он, опасаясь внутри, что она покинет его.

Вера улыбалась. Они находились некоторое время в тишине.

– Вера, – сказал вдруг Ларионов, – давай не будем говорить теперь про лагерную жизнь. Я хочу знать о тебе.

Вера недоуменно посмотрела на него.

– Что же? – спросила она, чувствуя себя немного неловко. Кроме того, ее подмывало спросить его напрямик, почему он все же не уехал в Москву на встречу с ней же.

– Всё, – ответил Ларионов, оглядывая ее лицо, словно стараясь вобрать каждую его черточку и запомнить теперь навсегда.

Он невольно скользнул взглядом по ее губам и опустил глаза. Он должен был запретить себе думать о близости с ней. Должен подавить желание. Его увечье становилось удобным поводом отказаться от Веры. Но от запретов, которые он придумывал, желание лишь нарастало. Вера видела какие-то переживания, творящиеся в нем, но не могла угадать их природу. Возможно, это было связано с тем, что она оказалась не той, за кого себя выдавала.

– С чего начать? – улыбнулась она сквозь слезы.

Ларионов с трудом отрывался от ее лица, чувствуя себя неловко из-за того, что не мог в полной мере скрыть своих чувств.

– С того дня, как я покинул ваш дом, – сказал он хрипло. – С того дня, который я никогда не забуду.

Вера задумалась. Она не хотела говорить Ларионову о своих страданиях; как она тосковала по нему и не могла забыть, вопреки ожиданиям домашних; как скрывала от всех любовь и смотрела каждый день на дверь, надеясь, что он вернется; как проверяла без конца почтовый ящик; как не хотела уезжать из дома на море с родителями, опасаясь, что он приедет, когда их не будет, и, переступая стыд, просила Стешу не упустить Ларионова; как задыхалась от любви, вспоминая его. Ларионов смотрел на нее: в ее взгляде появились такие мягкость и женственность, которых он прежде не видел. О чем она думала сейчас?

Вера подняла на него глаза.

– Мне хочется о многом вам рассказать, – сказала она, оглядывая его.

Возможно, он этого не понимал, но она уже привыкла к его внешности. Вера сама удивилась, как быстро она приняла его новый облик. Он ей не казался ужасным и чужим. Его грустные глаза нисколько не изменились.

– Я буду рад этому и жду с нетерпением, – ответил Ларионов, думая, что ею руководит жалость. Но он скучал по ней, и каждая минута, пока она была рядом, казалась ему сейчас особенно ценной.

Вера рассказала о новых задумках в лагере: Лариса Ломакина проделала великолепную работу в библиотеке, и теперь там можно устроить курсы для зэков, которые хотели бы продолжать образование. Конечно, в библиотеке оказалось не так много литературы, и было бы хорошо, если бы он смог «выбить» больше книг.

– Можно попросить в Новосибирске у вашего начальства; они не должны отказать, если вы им скажете, что это необходимо в целях улучшения советской пропаганды среди вредных элементов, – закончила Вера деловито.

Ларионов засмеялся – он впервые за все эти долгие недели смеялся, и Веру это радовало.

– Что же еще ты хочешь получить под предлогом расширения советской пропаганды? – спросил он, наслаждаясь ее жизнелюбием.

Вера кокетливо задумалась; ее личико сияло свежестью. Она была так счастлива, что он остался жив.

– Было бы хорошо разрешить заключенным издавать газету: такое есть и в других лагерях, мы слышали, – осмелела она.

Ларионов усмехнулся. До чего нужно было довести этих женщин, чтобы вместо красивых платьев, парфюмерии, шоколада и цветов они мечтали издавать лагерную газету!

– Я имел в виду для себя, – улыбнулся он.

Ларионов заметил, как Вера сразу съежилась и смутилась.

– Мне ничего не нужно для себя, вы же знаете, – сказала она спокойно, чтобы не ранить его.

Ларионов тут же упал духом. Неужели она думала, что он пытался снова добиться ее расположения? Неужели считала его таким грубым и неотесанным чурбаном, который посмел бы искать теперь ее благосклонности?

– Вера, твоя одежда износилась, – ласково сказал он. – Что же в этом плохого, если я проявлю хоть какую-то заботу о тебе?

– Я хочу быть со всеми в равных условиях. Вы и так много сделали для меня.

– Что я сделал? – нетерпеливо сказал он, отвернувшись. – Дров наломал – вот что я делаю с завидным упорством…

Вера чувствовала, что он огорчился, но она не могла уступить. Ей было и раньше неловко от его патронажа.

– Ну хочешь, я организую свидание с кем-то из твоих родных? – вдруг предложил он. – Они привезут тебе гостинцы, одежду, если ты ничего не хочешь принимать от такого, как я.

Вера вспыхнула. Она знала, что он не забыл и не забудет никогда, как она назвала его «палачом».

– Нет! – быстро ответила она. – Маме будет тяжело преодолеть это расстояние. Она не вынесет, если увидит, как я здесь живу… если увидит вас. Я не хочу ее сюда тащить из-за блажи. Я уже привыкла жить как живу, Григорий Александрович. Я узнала смирение…

– А как же отец и Алешка? – спросил он, но запнулся, с ужасом предвидя ответ.

– Их больше нет, – спокойно сказала Вера. – Отца и Алешу расстреляли в Бутово [3].

Ларионов почувствовал, как слезы застряли комом в горле. Он начал прерывисто дышать.

Нет, Ларионов и Вера не знали всех деталей. Но аура смертей расстрелянных там лишь внешне, казалось, не лежала на каждом, кого это не затронуло напрямую. Аура знания, что происходит что-то страшное, и страх от этого внутриутробного знания проник в каждую клетку каждого человека, закрепив на столетия ужас и ненависть к людям в погонах «силовиков» на генном уровне советского, русского человека… И никакой сменой вывесок этот страх в обозримом будущем истребить будет невозможно для по крайней мере трех поколений. И любой намек на возможность насилия все дальше будет отодвигать этот рок недоверия, ненависть в жилах и ужас от возможного соприкосновения с системой, основанной на принципе презумпции вины.

– Расскажи мне все, Верочка, – сказал он, и его рука вдруг коснулась ее руки, и она не отдернула ее.

– Всего я не знаю, – начала она. – Вернее, я не знаю подробностей после их ареста. Сначала я даже не понимала, что их арестовали, потом не понимала за что. Объяснения следователя были настолько абсурдны и нелепы, что я не верила в происходящее до последнего. Только пройдя тюрьму, суд, этап и оказавшись в лагере, я поняла, что таких, как мы, тысячи, а может, миллионы… и что можно человека арестовать и убить ни за что.

Ларионов опустил глаза. Вера облекала в простые слова то, о чем он думал уже многие месяцы и боялся произнести вслух: что люди, управлявшие его страной, преступны.

– Алеша очень вас полюбил и восхищался вами. Он сильно рассорился с Подушкиным после… того. Женя уехал в Среднюю Азию работать по профессии – он не смог простить себе того, что натворил, а я была слишком погружена в собственные чувства. Алеша стал интересоваться политикой, все время что-то писал в своем дневнике. Он считал, что товарища Сталина окружают неверные люди; во многом не соглашался с новым устройством государства. Ему казалось, что у него есть полезные рационализаторские идеи. Он начал обсуждать их в институте, предлагал их везде и не встречал особых возражений. В тридцать пятом году Алеша женился; у них родился сын. Мы жили одной большой семьей. Жена Алеши Стася была против его политической деятельности, считала, что Алеша распыляется. Но Алеша… – Вера запнулась от сдавливающих голос слез, и Ларионов сжал ее руку. – Да, Алеша слишком любил Россию… и людей. Он, конечно, был никудышным политиком, но в его идеях не было ничего преступного. По крайней мере, я знала, что он всегда склонялся к миролюбивым подходам решения вопросов. Алеша вообще был гуманистом. Но вы знаете…

Ларионов налил Вере воды из графина в свой стакан, и она жадно отпила.

– Однажды Алеша решил пойти в ЦИК партии и внести свои предложения. Он там встретился с кем-то; пришел возбужденный и радостный; сказал, что его предложения очень понравились какому-то чиновнику. Но через неделю ночью в дверь постучались. За Алешей пришли. Они устроили обыск и изъяли дневники. Никто ничего не понимал, и мы считали, что произошло недоразумение и Алешу отпустят. Но через несколько дней они снова пришли и забрали папу. Шел май. Я ходила каждый день на работу в школу и не могла смириться, что в этой всеобщей весенней суматохе и радости папа и Алеша были где-то под подозрением. Я стала узнавать у людей, что могло произойти. Со мной говорили неохотно. Но один человек намекнул, что следы папы и Алеши надо искать на Лубянке. Как мы все были наивны!

По лицу Веры скатилось несколько слез. Она их поспешно вытерла. Ларионов был мрачен; он, зная Веру, уже предполагал, как дальше складывалась история.

– Был хороший летний день – да, было седьмое июня – понедельник. Я попрощалась с домашними и сказала, что иду на работу. Но пошла на Лубянку. Я больше не могла мучиться вопросами о папе и Алеше. – Вера усмехнулась. – Спустя девять месяцев я все еще в той же одежде, что была в тот день. Я долго объясняла, по какому вопросу пришла, кого искала. Со мной все были вполне любезны, и во мне затеплилась надежда.

Ларионов мотал головой. Сердце его сжималось от жалости. Вера отпила еще немного из его стакана.

– Наконец спустя час или два меня пригласили в кабинет. Там сидел какой-то лысый мужчина лет сорока с усталым взглядом. Он вежливо попросил меня присесть и налил воды из графина. Я думала, что скоро все выяснится. Я рассказала ему нашу историю, он ничего не записывал – только имя папы и Алеши. Выслушав меня, он с мягкой улыбкой сказал, что моим делом займутся «соответствующие лица». Я радостно распрощалась с ним, поблагодарив за участие. Но меня тут же повели в другой кабинет. Там сидел человек, явно ниже чином – я ведь ничего не понимала в званиях, – но это было написано у него на лбу. Он уже не был столь церемонным и вежливым, как предыдущее лицо. Он попросил меня все рассказать заново, и когда я удивилась и сослалась на его начальника, который и так все знал, он грубо оборвал меня. Я стала излагать свою историю сначала; этот все записывал. Через какое-то время ему принесли папки. Он просмотрел их и неприятно усмехнулся. Я поняла, что это были дела папы и Алеши. «Дочь и сестра врагов народа», – произнес он надменно. Я содрогнулась. Эти слова не могли относиться к папе и Алеше. Папа был врач! Он всю жизнь спасал людей, в том числе и таких, как это ничтожество.

Вера заметила, как печален был Ларионов, и ей стало неловко, что она говорит с ним об этом.

– Простите, – сказала она, – мне лучше уйти. Я вовсе не хотела вас огорчать.

Ларионов не отпускал ее руки, а сжал ее только сильнее.

– Нет, – возразил он сурово. – Я желаю знать всё.

– Всё? – Вера устремила взгляд сквозь окно. – Разве смогу я передать всё словами? Как надежда и радость постепенно стали сменяться недоумением и подозрением, а потом страхом и ужасом, а после отчаянием и безысходностью. Когда на часах уже было около семи вечера, я сильно забеспокоилась, стала спрашивать, когда меня отпустят, объясняла, что меня может искать мама. Следователя это ничуть не волновало. Я только потом поняла, что он уже тысячи таких же, как я, пропустил через свои руки, у него не было никаких чувств к нам, и что мама, Кира и жена Алеши могли так же оказаться на Лубянке, как родственники «врагов народа», и, возможно, этого не случилось потому, что они обошлись моим арестом. Он сказал, что это невозможно, и пока ведется разбирательство, я должна остаться здесь. «Здесь» означало изолятор.

Меня отвели в одиночную камеру, где я провела ночь. Мне не хотелось плакать, я очень устала от допроса. Но я не знала, что все лишь начинается. Я отказывалась от еды, да и можно ли было назвать это едой? Я не понимала, что скоро именно это станет для меня основной пищей, и что от хлеба отказываться нельзя никогда, и что в тюрьме надо иметь только три вещи, спасающие жизнь: хлеб, лук и мыло.

Вера некоторое время молчала, глядя в окошко, словно с трудом извлекая эти воспоминания из тайника, в который их заперла.

– На следующий день меня повели фотографироваться. Надзиратели не отвечали на мои вопросы. Там было несколько таких же, как я, людей. Одна женщина в очереди сказала мне, чтобы я постаралась спрятать ценное, так как скоро будет обыск и все отнимут. У меня сняли отпечатки пальцев. Потом отправили в камеру. Днем я немного поела хлеба, так как стала ощущать слабость. До ночи меня опять никто не вызывал. А на следующее утро привели к следователю, но это был новый персонаж.

Я снова рассказывала то же, что и прежде. Потом он закричал, что устал слушать ложь. Он предъявил мне дневник Алеши и спросил, знала ли я о нем. Я ответила, что знала. Он спрашивал, что в нем написано. Я объяснила ему, что не имею обыкновения рыться в чужих дневниках. Он пролистал несколько страниц и показал мне строку, где Алеша писал, что он не согласен с жестокостью мира и что-то такое. Я засмеялась и сказала, что за это нельзя арестовывать людей, в противном случае ему бы пришлось арестовывать и таких людей, как Толстой, Чехов или Аристотель. Он ударил меня по лицу и закричал, что если надо, то и их арестуют!

Ларионов тяжело дышал, понимая, что слова Веры не отражают и десятой доли того, что она пережила.

– Я сильно заплакала. Меня никто никогда не трогал, не бил. – Она замолчала, вспоминая, как Ларионов ударил ее по лицу в бане.

Он хотел что-то сказать, но Вера продолжила:

– Следователь показал мне документ, где была изложена моя история, и попросил подписать. Я дочитала все до конца и поняла, что это признание в проведении антисоветской пропаганды! Я сказала, что не стану подписывать клевету на себя, и тогда он снова меня ударил. Я упала на пол. Меня снова повели в камеру. Мне не разрешили сидеть. Как только я присаживалась на корточки или на пол, надзиратель кричал, чтобы я встала. Я сильно хотела спать. Я старалась спать стоя, но не могла. Это было мучительно. На другой день я снова встретилась с тем же следователем. Он попросил меня подписать документ. Он выглядел уставшим. Ему все надоело, он хотел поскорее избавиться от меня. Я сказала, что не стану подписывать то, в чем меня обвиняют. Я спросила его про отца и Алешу. Следователь сказал, что не знает и что дневник Алеши – главное доказательство нашей антисоветской деятельности, так как в нем упоминается неоднократно имя папы, и мое имя встречается часто. Я не выдержала и сказала, что упоминание имен людей в дневниках не является чем-то необычным. Тогда он сказал мне: «Ты, наверное, не понимаешь, что ты арестована за антисоветскую деятельность, и то, что с тобой происходит сейчас, покажется раем по сравнению с тем, что тебя ждет». Я не понимала, что была арестована. Но подписывать ничего не стала.

Вера снова схватилась за стакан и пила так страстно, словно снова переживала тот страшный опыт.

– Потом повели на обыск. Меня и еще несколько женщин попросили раздеться донага. Я стояла в середине; некоторые женщины начали плакать. Первую обыскивали тщательно – рылись в волосах, заглядывали в уши, в нос, в рот, потом попросили присесть на корточки… Больше всего я боялась, что у меня найдут мою вещь. Но вторая женщина не выдержала унижения; начала кричать, набросилась на охрану, обзывала их. Они начали ее избивать, а в это время две женщины быстро обыскивали остальных. Я думаю, что в этой сумятице они просто не заметили, что я спрятала брошь в волосы – благо у меня они густые. Из ридикюля забрали зеркало, но сумочку и деньги вернули. После обыска я думала, меня отправят обратно в камеру. Но нас повели к выходу. Я сначала обрадовалась. Мне показалось, что наконец неурядица выяснилась и меня отпускают. Но меня и еще нескольких женщин посадили в «воронок» с надписью «Хлеб» и повезли куда-то. Мы ехали не очень долго. Нас привезли в какое-то здание, завели в небольшой зал, где сидели трое. Я потом уже узнала, что меня приговорила тройка. Суд надо мной длился не более десяти минут. Сверяли мои данные и, видимо, тогда изменили мое имя. Наконец, мне был задан один-единственный вопрос: почему я не подписала признание в совершении антисоветской пропаганды? Я сказала, что не могу признать то, в чем неповинна. Они переглянулись, а один из них буркнул: «Все вы так говорите!» Я не выдержала и спросила, где были отец и Алеша. «Там же, где будешь ты», – был краткий ответ. Мне стало не по себе. «Я ни в чем не виновата», – повторяла я и все плакала. Я наивно сказала, что хочу домой, и это была правда. Я просто хотела домой.

Вера замолчала, словно отматывая время к последней точке, когда она была свободна.

– Они приговорили меня к пяти годам исправительно-трудовых лагерей. В Бутырке, где я ожидала этапа, мне разрешили увидеть маму. Перед самым этапом мама сказала, что отца и Алешу расстреляли. В Бутырке, к счастью, я пробыла недолго. Там было ужаснее всего. Потом нас отправили в Сибирь, в лагерь, где я встретила вас.

Вера посмотрела на Ларионова. Он был бледен и выглядел уставшим; глаза его покраснели от подавляемых слез. Он взял ее руку и осторожно поцеловал в ладонь.

– Прости, Вера, – прошептал он. – Прости.

Вера улыбнулась.

– За что же мне прощать вас? – спросила она и поправила подушку под его головой. – Я и так уже давно простила.

– Я прошу прощения за всех, – ответил он, потрясенный силой и красотой ее души. – Я прошу прощения за то, что они… мы сделали с тобой и другими людьми…

Вера опустила глаза, понимая его боль.

– Я давно перестала думать об этом. Сначала были ненависть, обида, горечь, потом отчаяние, потом пришли оцепенение и безразличие, и вдруг затеплилась надежда. Это было моим воскресением. И во многом я возрождалась благодаря вам.

Ларионов вскинул на нее взгляд, пытаясь найти иронию в ее словах. Но Вера смотрела на него с тихой лаской.

– Вы позволили нам делать хорошее дело в лагере, и это нас спасает.

Ларионов был утомлен и раздосадован. Вере не хотелось покидать его в таком состоянии. Она понимала только теперь, что многое из того, что делал НКВД, было неизвестно и самому Ларионову.

– Вот вам славная новость, – оживилась Вера. – Малыш Ларисы усиленно шевелится. Он, должно быть, здоровенький. Я слышала, что дети, которые много толкаются, рождаются крепкими.

Ларионов слабо улыбнулся.

– Мне пора ехать, – как можно более весело сказала Вера. – Вам нужно отдыхать, а мне – в лагерь.

Она встала и посмотрела на Ларионова игриво, но он заметил лихорадочный блеск в ее глазах.

– А ваш конвоир меня не посадит в карцер за нарушение режима?

Ларионов покачал головой.

– Пока я рядом с тобой, тебе ничего не грозит, – сказал он с горькой усмешкой. – Я скажу ему, что ты пришла по моей просьбе.

Вера пошла к двери и повернулась.

– Возвращайтесь поскорее.

Ларионов хотел попросить ее приехать завтра, но не решился. Он не был уверен, что Вера хочет видеть его так часто.

Глава 5

Когда Вера и Кузьмич уже ехали из Сухого оврага в лагерь, Вера чувствовала надрывную нежность к Ларионову. Она только сейчас осознала, что уродство его лица останется навсегда; и хоть ее это не волновало, она была уверена, что его это угнетает. Он был красивым молодым мужчиной, и такое преображение внешности могло стать для него непростым испытанием. Но больше всего Веру тяготило то, что он был одинок. Она вспомнила Анисью, ее черные волнистые волосы, рассыпанные по снегу, ее нежную кожу цвета магнолии. Ей было очень жаль эту женщину, загубленную из-за страсти к Ларионову и жестокости Грязлова – этого ничтожества, полного злобы ко всему человеческому.

Вера заплакала. Счастье смешивалось в ней с горечью от бесконечных утрат, которым они подвергались и почти не могли противостоять. Она страдала, что сопротивление могло иметь успех в их положении, только если они применяли хитрость, смекалку, ложь; нужно было все время действовать обходными путями для достижения желаемого результата. Ей же хотелось идти напрямую – говорить про зло, отвергать зло, не идти на компромисс с совестью. Но этот прямой путь обычно вел к смерти. Нельзя в ее стране идти прямыми, правдивыми и человеческими путями – тебя объявят либо сумасшедшим, либо опасным, и ты пропадешь, погибнешь.

Она не рассказала Ларионову, как пробыла больше месяца в Бутырке, где находилась чудесная старая библиотека, но это было единственное, что в Бутырке могло пленять взгляд: тесные зловонные камеры, набитые до отказа людьми, которые спали везде – на нарах, на полу, друг на друге; стоны по ночам, плач, драки и невыносимые условия для выполнения личной гигиены – все это было непосильным для многих испытанием и запускало маховики расчеловечивания. Вера помнила ужасные очереди по утрам в уборную, где было не больше пяти дырок для нескольких десятков женщин; и как женщины смотрели на тебя, подгоняли во время отправления нужды. У многих случались на первых порах запоры из-за стыда; кто-то, наоборот, не выдерживал и справлял нужду там, где жил, гадил в белье и нестерпимо смердел на всю камеру, вызывая презрение и злобу у товарищей. Самое ужасное начиналось, когда у женщин приходили месячные. Вера впервые столкнулась с этим в условиях, где невозможно было найти даже старый кусок тряпки. Женщины находили газеты и использовали их. Все это казалось ей невозможным ни для осознания, ни для принятия. Унижение человеческого достоинства и было началом расчеловечивания многих.

Мать при первой дозволенной передаче послала Вере марлю, полотенце, теплую кофту, зубную щетку, мыло. Веру охватила истерическая радость, когда она получила эти простые, но единственно необходимые в тюрьме принадлежности. Она быстро научилась спать со всеми пожитками под головой, потому что оставленные без присмотра вещи сразу присваивались.

Оправившись от первого шока, Вера жадно ела пайку. Баланда показалась через месяц не такой ужасной из-за непроходящего чувства голода.

Люди в камере задыхались от нехватки кислорода. Вера приспособилась спать под дверью, из-под которой тянуло свежим воздухом, если воздух тюрьмы вообще можно назвать свежим. Окна открывать не разрешали, да и не было возможности. В первой камере, куда ее определили, окно было забито жестянкой с внешней стороны. Во второй камере, напротив, окно оказалось без стекла, и в камере становилось холодно ночью. Заключенные говорили, что им повезет, если их этапируют до зимы – зимой от холода защититься будет нечем! Все гадали, куда кого этапируют, и молились, чтобы только не на север.

Однажды ее снова посадили с другими женщинами в «воронок» и привезли на вокзал. Начинался этап. Их толпой в шеренгах гнали к вагонам и ставили там на колени, опасаясь, что заключенные могут совершить побег. Бесконечно рыскали охранники с собаками. Какая-то старуха причитала: «Хоть бы в телячьем повезли!» Когда она спросила рядом стоящую на коленях женщину, отчего в «телячьих» вагонах лучше, та ей быстро все объяснила:

– В столыпинских – зарешеченные ячейки, как клетки, а охра всех видит и курсирует меж клеток. Там и по нужде тяжело, и не поговоришь – все на виду! В товарных лучше: вагон общий, зато охры нет и, говорят, в дырку ходить можно!

Вскоре их стали расталкивать по вагонам. Когда набивали столько, сколько надо, закрывали снаружи. А потом вагоны стояли под солнцем часами. Вера попала в «телячий». Здесь были и дети, и старики, и больные, и беременная женщина. Все обливались потом, хотели в туалет. В полу действительно была дырка, в которую не сразу решились ходить. Люди стеснялись, и их мучения были отвратительны. Вера никогда не видела большего унижения человеческого достоинства. Молодая девушка так страдала, что попросила мать закрыть ее юбкой, когда та уже более не могла терпеть. Фляги с водой, которые были только у переселенцев, быстро опустошались. Такие, как Вера, прибывшие из тюрем, как правило, при себе не имели ничего.

Когда наконец, спустя много часов, эшелон тронулся, все поняли, что Москва оставалась позади – для большинства навсегда. В течение всего этапа происходили новые бесконечные мучения. Воду выдавали раз в день вместе с пайкой. Через две недели путешествия начались первые смерти. Мать лишилась в вагоне младенца, которого нечем было кормить – в груди не было молока из-за голода и жажды. Она сошла с ума, и это надо было наблюдать и жить с этим. Вера забивалась в угол вагона и целыми днями сидела в кататоническом состоянии, не в силах переносить человеческие страдания и забывая о собственных.

Во время дождя люди пытались собрать в кружки воду через окошко, но на стоянках вохра грозила открыть стрельбу. Воду разрешили собирать только после того, как несколько мужчин заставили всех в вагоне начать раскачивать его, синхронно перебегая вместе от одной стенки к другой. Это было странно и страшно. Но Вера бежала со всеми вместе, ударяясь руками о боковины вагона, словно мечась, как князь Гвидон с матерью в бочке. Это был первый опыт протеста.

По мере того как они продвигались на восток, становилось все прохладнее. В сентябре вечерами стало совсем холодно спать. В вагоне с Верой ехала семья на поселение. Вещей у них было мало – они успели собрать немного за час, который им выделили сотрудники НКВД, но и те немногие пожитки, собранные ими в дорогу, пришлось побросать, так как их заставили идти пешком сто тридцать километров и тащить на себе груз было невозможно. Вера отдала девочке свою единственную кофту: девочка все время кашляла, и старики и сиделые говорили, что у нее началась чахотка.

Иногда каких-то этапных ссаживали и подсаживали новых. Так в вагон с Верой на пути в Новосибирск попали Инесса Павловна, Бася Рахович, Забута Урманова и Наташа Рябова и еще несколько заключенных, многие из которых были осуждены по пятьдесят восьмой. Вера наблюдала за тем, как Инесса Павловна часто перебирала пальцами, сидя на полу вагона.

– Что вы делаете? – спросила однажды Вера.

– Играю, – сказала с нежной улыбкой Инесса Павловна.

– Что?

– В данный момент – Шопена, – ответила Инесса Павловна.

– Зачем? – спросила угрюмо Вера, находившаяся в оцепенении.

– Чтобы не забывали пальцы… и чтобы не сойти с ума, – добавила Инесса Павловна спокойно.

Так они познакомились. Вскоре Вера стала сочинять стихи. Она сотни раз повторяла сочиненные строки, чтобы запомнить их – ни ручки, ни бумаги не было.

Кормили людей плохо. На подъезде к Новосибирску и вовсе стали выдавать мерзлый хлеб. Вера провела в мытарствах более трех месяцев, включая СИЗО, Бутырку и передержку в транзитных тюрьмах. Когда их выгрузили в Новосибирске и посадили на обоз, шедший в лагпункт Ларионова, заключенные были измучены и истощены. Вера помнила каждую минуту того дня, когда их изнурительное путешествие закончилось и они вышли ночью на платформу. Их пересчитали, сверили имена со списком и отправили в лагпункт. Транспортировка совпала с приездом Туманова – москвичам нужны были обозы для перевозки груза для Ларионова – еды, спиртного, деликатесов – и заключенных.

Вера не раз вспоминала свои пророческие стихи про встречу с Ларионовым, которые она сочинила в первый вечер их знакомства в Москве. Они действительно встретились на незнакомом полустанке – как странно сложилась их судьба.

Когда Вера оставила Ларионова, он был не в силах успокоиться. Думал о страшной судьбе Дмитрия Анатольевича и Алеши; о страданиях, постигших Веру, в которых он считал повинным себя. Ему рисовались страшные картины тюрем и этапа – он в общих чертах знал, как этапировали заключенных. Ларионов понимал, что Вера многого ему не рассказывала из чувства жалости и неловкости. То, как обращались с людьми, было постыдно и гнусно; их лишали всяких гордости и возможностей сохранить человеческое достоинство. Ему вспоминалась и юная Вера: жизнелюбивая и наивная, осыпавшая его ласками и нежностью, ждавшая от жизни лишь подарков. Ларионов только теперь понимал, как на самом деле страшно изменилась их жизнь.

Он не мог больше терпеть свое положение пациента. Лагерь нуждался в нем; в нем нуждалась Вера. Он боялся, что может приключиться что-нибудь непоправимое, пока он отсутствовал. Не доверял Грязлову и полыхал яростью, думая о судьбе Анисьи.

– Марта, доктор Пруст далеко? – позвал Ларионов, все еще погруженный в свои мысли.

Доктор Пруст знал, зачем его требовал Ларионов.

– Вы хотите покинуть больницу? – спросил он сразу, как вошел.

– Да, мне необходимо быть в лагере.

– Но останьтесь хотя бы на неделю, – предложил Пруст. – Вы окрепнете и сможете вернуться на коне в прямом и переносном смыслах!

Ларионов согласился. Но неделя тянулась нестерпимо долго. Каждый день, глядя на свое отражение в зеркале, он падал духом и тогда внушал себе, что это не должно волновать его, потому что главное теперь – уберечь Веру. Вера больше не приезжала, но именно это подстегнуло его к деятельности. Он заставлял себя не думать о боли, когда вставал; начал ходить по Сухому оврагу и через несколько дней вскочил на лошадь. Ему это стоило неимоверных усилий. Но он даже думать не мог оставаться в Сухом овраге дольше.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Пруст, завидев Ларионова, подъехавшего к больнице верхом на мерине, пригнанном предусмотрительно Кузьмичом.

Ларионов проехался до Марфушки и чувствовал головокружение и боль в шее, ребрах и плече.

– Намного лучше, чем я ожидал, – ответил он, бледнея от боли при спешивании.

– Да, – проронил Пруст, – я вижу…

– Завтра я уезжаю, – сказал спокойно Ларионов.

– Может быть, лучше на санях? – предложил доктор Пруст, зная заведомо ответ.

– Нет, я доберусь верхом, – бодро сказал Ларионов. – Надо входить в форму.

Несмотря на то что он выглядел бледным и шея его была немного наклонена вправо из-за поврежденной стянутой кожи, Пруст понимал, что Ларионов должен был ехать в лагпункт и выздоравливать до конца на месте: его тянули долг и любовь.

На следующий день Ларионов поднялся засветло. Доктор Пруст и Марта вышли проводить его.

– Лучше бы поехали днем, – проронил Пруст озабоченно.

– Дорогу я знаю с закрытыми глазами, – улыбнулся Ларионов. – Я обязан вам жизнью.

Пруст пожал руку Ларионову.

– Нет, Григорий Александрович, это я вам обязан, – ответил ласково Пруст. – Вы делаете важное и доброе дело. Так что мы квиты! Хотелось бы мне повидать вас по счастливому случаю, – сказал Пруст на прощание.

Ларионов вскочил в седло и немного помедлил, чтобы унять боль.

– Навряд ли, – сказал он с грустной усмешкой. – Но все же спасибо. Я перед вами в неоплатном долгу.

Ларионов пришпорил коня, и сердце его затрепетало от счастья – он возвращался на зону.

Охранник открыл ворота, отдавая честь своему майору, которого он не сразу узнал. Расконвоированные зэки и охра увидели его издалека. Конь медленно шел к дому. Зэки побросали дела и побежали к Ларионову. Раздался клич:

– Братва, Григорий Александрович вернулся!

Ларионов обернулся. Зэки стекались к избе, а охра уже бежала с винтовками, но Ларионов сделал им знак рукой вернуться по местам. Зэки окружили Ларионова и какое-то время молчали, разглядывая его лицо. Но он вел себя непринужденно, словно ничего не изменилось. Ларионов быстро спешился, держась крепко за уздечку и седло, чтобы не пошатнуться от боли.

– Вот радость-то! – проталкивалась к майору Полька Курочкина.

Подбежал Паздеев, и его молодое лицо с алыми губами сияло.

– Как мы рады вам, товарищ майор! – взволнованно сказал он.

– Отставить, – усмехнулся Ларионов. – Хватит распускаться.

– Есть «хватит распускаться»! – Паздеев счастливо вытянулся.

Лариса Ломакина хозяйничала в библиотеке с Верой и из окна увидела толпу возле дома майора.

– Ира, посмотри, что там, – сказала она, вглядываясь в суету возле крыльца.

Вера увидела Ларионова в окружении зэков. Сердце ее заколотилось.

– Ларионов вернулся, – прошептала она.

– Беги же скорее! – Лариса радостно пожала ей руку.

Вера отошла от окна и села на стол.

– Нет, Лариса, я не могу, – пролепетала она. – Ну что я скажу ему?

– Да что ты! – оживленно сказала Лариса. – Разве нечего? Просто улыбнись…

Вера пожала плечами. Ей было неловко и страшно. Там, в больнице, Ларионов был пациентом, а теперь он снова стал начальником лагеря. Вера всегда старалась избегать излишней фамильярности с ним.

– Вера, – вдруг сказала Лариса, угадав причины ее смятения. – У Ларионова завтра ведь день рождения. Мне Федосья говорила.

Вера кинула на Ларису быстрый взгляд.

– Надо что-то придумать, ему будет приятно. Хочешь, я сама поговорю с Федосьей, Клавой и Инессой Павловной?

Вера просияла. Какая все-таки Лариса была добрая! Она кивнула, все еще пылая от смущения.

Ларионов озирался, пытаясь отыскать глазами Веру. Но ее не было видно. Не оказалось ее и в доме – Вера по-прежнему заходила к Ларионову убираться по разнарядке. В кабинете его были чистота и порядок. Но он заметил чужой дух. Ларионов вызвал к себе Грязлова. Грязлов не ожидал такого внезапного появления майора и пришел к нему растерянный и неуклюжий, прятал глаза и нервничал.

Они закрылись в кабинете, и Федосья с Валькой, сколько ни пытались, ничего не могли разобрать. Только несколько раз они слышали, как Ларионов повышал голос. Было понятно, что главное, что они обсуждали, – расстрел Анисьи. Ларионов был возмущен тем, как поступил Грязлов, и его оскорбило то, что он посмел так обойтись с Анисьей, хотя знал, что между ним и Анисьей была хотя и прерванная, но связь. Это было для Ларионова и профессиональное, и личное оскорбление. Он, судя по серому и злобному лицу Грязлова, который покидал кабинет Ларионова с белыми трясущимися губами и что-то шептал, наговорил Грязлову кучу обидных и жестоких слов.

После ухода Грязлова Ларионов вышел в кухню и был явно не в себе. Он тут же прошел к буфету, где его ждал коньяк, и выпил. У него сильно кружилась голова: Ларионов не пил пару месяцев и с непривычки быстро захмелел. Он был еще слаб, и поездка из Сухого оврага в лагпункт утомила его. Но более всего его утомил разговор с Грязловым. Ларионов не выносил его последнее время, и происшествие с Анисьей окончательно оттолкнуло его от заместителя.

Ларионов понимал, что избавиться от Грязлова будет не так легко. Он не мог просто заявить в рапорте, что Грязлов не устраивал его. Формально Грязлова было сложно в чем-либо обвинить. Он подготовил дело с Анисьей так, что, заступись сейчас за нее Ларионов, именно он, Ларионов, мог оказаться под ударом. Ему бы стали вменять укрывательство «вредных элементов». Ларионова не слишком беспокоило собственное положение, но он понимал, что нить потянется дальше. Он боялся за Веру. И, кроме Веры, тревожился уже за многих в лагере. Он понимал, что его политика управления лагпунктом не была свойственна большинству гулаговских администраторов.

Именно эти бессилие и безнаказанность зла в лице Грязлова больше всего бесили Ларионова. Валька и Федосья видели, как ходили желваки на его лице. Он старался скрыть бешенство, но у него плохо получалось. Постепенно, выпив еще немного, он остыл.

– А мы по вас соскучились, – тихо промолвила Валька, накрывая обед.

Она украдкой рассматривала шрамы на его лице и тихонько перекрестилась. Федосья пихнула ее в бок. Ларионов заметил.

– Да, я это вижу, – сказал он хмуро. – Меня никто не спрашивал, пока я был с Грязловым?

Валька с Федосьей переглянулись.

– Никто не заходил, – сказала Федосья. – Может, кого позвать?

Ларионов покачал головой. Она знала, что он вернулся, наверняка знала, и все же не пришла.

– Растопи печь, – попросил он Вальку. – Я немного устал.

Он ушел в спальню и долго пробыл там. Валька разожгла дрова. В доме повеселело. Несмотря на пасмурное настроение Ларионова, его присутствие сразу же ободрило заключенных: приехал хозяин, и Грязлов теперь снова стал для них не так опасен. Заключенные не хотели признавать никого, кроме Ларионова.

Через час в дом пришла Клавка. Федосья прижала палец к губам. Клавка прошла тихонько, но задела бидон в прихожей. Он с грохотом упал и покатился. Федосья всплеснула руками. Ларионов сразу же вышел из комнаты.

– Кто? – спросил он, уже видя Клавку. – А, это ты, Клава, – заметил он с легким разочарованием.

– Григорий Александрович! – воскликнула Клавка, не умея сдерживать порывы. – Как отлично, что вы вернулись! Весь лагерь только об этом говорит. Боженька милостивый! – Клавка приблизилась к нему. – Как же вас зацепило!

Федосья ущипнула Клавку.

– А что я? Вы не думайте, вы любой – о-го-го!

Ларионов усмехнулся. Клавка всегда говорила то, что думала. Ларионов знал, что стал уродлив, и те, кто пытался этого не замечать, делали это из вежливости или из жалости, как Вера.

– Да, Клавдия, – сказал он с улыбкой, – если мужчину украшают шрамы, краше меня теперь никого и не сыскать.

– А вы зря иронейзируете, – сказала та назидательно. – Вы живы – вот что важно! И все так считают – все!

Ларионов криво улыбнулся, сожалея, что Вера не могла смотреть на него Клавкиными глазами. Клавка извинилась и прошла в кухню.

– Нам тут обсудить кое-что надо, – сказала она извиняющимся тоном.

Ларионов пожал плечами и скрылся в своей комнате. Он уже привык, что многие заключенные заходили в дом без особого приглашения.

Клавка пришла по наущению Ларисы – обсудить с Федосьей день рождения Ларионова. Федосья сказала, что хозяин был не в духе, еще испытывал боль от травм, и вряд ли «сюрпризы» придутся ко двору. Но Клавка убедила ее, что задумка Комитета непременно майора обрадует.

– Сказать тебе правду, – выдохнула Федосья, – ты лучше меня знаешь, что его обрадовало бы. Да только нам это не под силу.

Клавка задумалась.

– А что, если пойти напрямик и сказать ему, мол, Комитет просит отметить ваш день рождения, потому что Комитет хочет вас поздравить! Если он нас пошлет по Тверской-Ямской, мы не обидимся, а если согласится – порадуемся. И если согласится…

Клавка долго объясняла стратегию проведения дня рождения, а Валька махала рукой и смеялась над Клавкиной простотой. Было решено предложить ему на завтра заседание, но только ближе к вечеру. Федосья с Валькой договорились заранее заготовить ужин – на всякий Валькин случай.

– И мяса побольше, – подмигнула Клавка.

– Иди уже, наглое твое рыло! – засмеялась Валька.

– А что? Приятное и полезное надо совмещать. Чего ж на халяву не пожрать? Мясо-то, уже забыли, как пахнет!

Федосья в тот день подгадала время и обратилась к Ларионову с пожеланием Комитета встретиться вечером. Ларионов заволновался.

– А отчего же вечером?

– А, так это того… раньше план не готов у них будет, – замялась Федосья.

Ларионов пожал плечами и согласился. Он был уверен, что Вера не придет.

Весь следующий день, выходя на улицу, заглядывая в библиотеку, он пытался встретить Веру. Но ее нигде не было видно. Она, как прежде, избегала его. Конечно, она не придет. Он был печален; ходил из комнаты в комнату, изнывая от тоски. Федосья позвала его часов в шесть в библиотеку. Она сказала, что там его ждала Лариса с каким-то важным делом.

Лариса действительно ждала в библиотеке. Она округлилась и стала выглядеть не такой немощной, как обычно. Ларионова радовала ее беременность. Он боялся даже думать, как хотел бы стать отцом, как чудесно было бы видеть беременной любимую женщину.

Лариса приветливо поздоровалась с Ларионовым и принялась объяснять ему что-то про занятия с зэками. Ларионов недоумевал, отчего это надо было делать здесь. Он предложил ей пройти к нему в дом, где собирался Комитет, и обсудить всем вместе.

Открыв дверь, Ларионов еще с крыльца услышал звуки гитары и смех. Он посмотрел на Ларису, но та пожала плечами. Когда они вошли в кухню, перед ним были члены Комитета, Федосья с Валькой, Кузьмич и Полька Курочкина; был накрыт стол, а возле буфета наигрывала на гитаре Вера.

Ларионов опешил.

– С днем рождения, Григорий Александрович! – закричали заключенные.

Ларионов не мог сказать ни слова. Их выходка была за пределами устава любого лагеря, но он понимал, что это была плата за его лояльность. Он был на пределе смущения и не знал, куда деваться.

– Да вы проходите, не стесняйтесь! – сказала Клавка, подвигая ему стул. – Угощайтесь, мы старались.

– Да умолкни ты! – захохотала Федосья.

Ларионов перевел дух.

– Ну что же, мне следовало догадаться по Ларисе, – улыбнулся он скромно.

Он сел за стол и пригласил своих непрошеных, но желанных гостей присоединиться. Стол был небогат, так как Федосья знала, как Веру раздражали изыски в лагере, где столько людей голодало, но при этом все же случай был особый.

– Мы рисковали, – заметила Инесса Павловна. – Но хотели порадовать вас.

Ларионов кинул быстрый взгляд на Веру.

– Вы и порадовали, – сказал он тихо.

Вера видела его смущение, замечала, как он уклонялся от света, который падал на него из-под абажура над столом. Ларионов ничего не ел, как всегда в моменты волнения, но при этом много не пил. Они весело говорили о всяких пустяках. Никто не хотел обсуждать дела, проблемы и горести лагеря. Люди вспоминали комичные истории из лагерной или прошлой жизни, смеялись над Клавкой – душой компании и мечтали, не стесняясь, о будущем. Потом Кузьмич играл на баяне веселые и нежные мелодии. Ларионов постепенно немного раскрепостился.

Он иногда оглядывал Веру, сидевшую напротив на другом конце стола, но не задерживал на ней долго взгляд, неуклюже прилагая немало усилий, чтобы скрывать волнение. Вера была жизнерадостной и от этого особенно красивой. Она подумала, как похож он был сейчас на того Ларионова, что впервые пришел к ним в дом.

Через некоторое время люди стали постепенно разбредаться – кто-то пошел за махоркой; кто-то вспомнил о каком-то важном деле; кто-то заспешил на дежурство. Это произошло так незаметно и быстро, что, когда Клавка поспешно извинилась и вышла, оказалось, что за столом, кроме Ларионова и Веры, никого не осталось. Вера чувствовала, что товарищи сговорились, но теперь ей убегать было просто неприлично. Она оглянулась – Вальки и Федосьи тоже не было, они уже давно испарились.

Ларионов не хотел обременять Веру своей компанией, и она заметила, как неловко он себя чувствовал. Ей было нестерпимо жаль его. Он посмотрел на нее с тоской и слабо улыбнулся.

– Тебе, наверное, тоже надо спешить?

– Только если я вам мешаю, – ответила Вера немного шутливо.

Ларионов усмехнулся:

– Как же ты можешь мешать мне?

– Тогда, – сказала Вера, – позвольте, я сыграю.

Она взяла гитару, а он только смотрел на нее, забыв обо всем. Он затаился от радости. Вера перебрала струны и принялась быстро наигрывать.

Под горой жил медведь одинокий

(Как бы ни был печален урок),

Повалить он решил дуб высокий —

Лучше выдумать миша не мог!

Дуб свалил, чтобы меду с лихвою

Он из улия смог бы добыть.

И не мог совладать он с собою:

Невозможно ведь мед не любить!

Налетели свирепые пчелы —

И давай мишку злостно кусать!

«Вот зачем это надо все, елы?

Лучше было бы не начинать…»

И смотрел он на гору с тоскою:

«Мог бы мирно и радостно жить…»

Но не мог совладать он с собою:

Невозможно ведь мед не любить!

Нос опух, и глаза заплывали.

Горьким «сладкий» сказался урок.

А вокруг все гудели, летали

Пчелы. Что за безжалостный рок!

Ну зачем он увлекся игрою?

За диетою стоит следить…

Лучше б смог совладать он с собою:

Мед опасно медведям любить!

Он слушал ее и улыбался, подперев лицо рукой. Разве могло быть для него большее счастье? Разве знала она, как счастлив он был?! Вере ведь тоже было хорошо с ним. Ей было хорошо как никогда.

– Спой что-нибудь еще, Верочка, – попросил он робко.

Вера пела ему, а потом они разговаривали. Они не говорили о каких-то конкретных вещах, но все время говорили. Их разговор переливался из одной темы в другую. Вера чувствовала себя с ним неожиданно уютно. Только когда настала полночь, она спохватилась. Странно это было – впервые говорить с ним просто по-человечески: без ужимок, грубостей, намеков и борьбы.

– Совсем я вас заговорила. И на поверку ведь не попала! – улыбнулась она, откладывая гитару и поднимаясь.

– Они б не посмели этого заметить, – улыбнулся он в ответ.

Ларионов немного загрустил, и скрыть этого не получилось. Он пошел проводить Веру до порога и помог ей надеть ватник, словно закутывал ее в соболиные меха, провожая из театра домой. Они остановились в дверях.

– Верочка, твои друзья очень добры ко мне. Я благодарен им за сегодняшний вечер.

Вера посмотрела на него; в глубине его глаз была запрятана грусть. Она понимала, что Ларионов желал сказать ей – ее друзья хотели, чтобы она побыла с ним, потому что знали, что это его обрадует, как ничто другое. Они подарили ему этот вечер с ней…

– Мне было очень хорошо, – добавил он.

Неужели он думал, что его общество было так тягостно для нее?!

– Мне ведь тоже было хорошо, – сказала Вера, щурясь от ветра.

– Ступай скорее, – промолвил Ларионов. – Ты замерзнешь.

Вера набросила платок и побежала через плац в барак, а он смотрел ей вслед, как водится, пока она не исчезла за дверями. Вера чувствовала смятение: их отношения с Ларионовым приобретали новую окраску; она видела его смущение своим положением, и у нее не хватало смелости дать ему понять, что ее совершенно не волнует его увечье, и она никак не могла попросить его простить ее.

Вера решила, что будет лучше для них обоих не провоцировать более близкие отношения. Ей казалось, что необходимо принять свою судьбу – они встретились после десяти лет разлуки, в нем вспыхнула страсть, и после стольких событий в лагере они стали духовно более близки, но Вера считала, что он покровительствовал ей теперь из-за того, что когда-то питал к ней и ее семье нежность.

Вера всю ночь обдумывала будущее в лагере и все осмысленнее утверждалась, что она не сможет переступить черту, разделяющую их, но и не желает более обижать его. Она успокоилась внутренне, приняв решение держаться с Ларионовым тепло, как она то и чувствовала, но встречаться только по деловым вопросам.

Однако в душе ее уже разрослось другое к нему чувство, и ей было сложно вернуться к прежнему состоянию. Она догадывалась, что однажды жизнь ее станет невыносимой от разрывавших душу противоречий. Мысль о побеге она оставила. Быть может, стоило написать прошение о переводе в другой лагпункт?

Это была безумная мысль, и Вера понимала все ее последствия. Но она хотела расстаться с Ларионовым. Только расставание могло решить дилемму – ей было трудно оставаться с ним сухой, но она была уверена, что любой более близкий контакт с ним приведет к тому, что ситуация станет бесконтрольной и может закончиться новыми трагедиями для них обоих, во всяком случае – болью.

Вера не признавалась, что причиной ее тревоги был страх отчуждения и предательства с его стороны. Возможно, Ларионов не осознавал этого, но Вера именно как предательство восприняла тогда его уход. Она была безотчетно влюблена в Ларионова, и ей так до конца и не удалось преодолеть разочарование. За несколько дней в Москве и на даче он стал ей ближе и дороже всех на свете людей. Ларионов не понял тогда, насколько глубокими и абсолютными были чувства Веры. Приняв ее неопытность за каприз и тоже чувствуя боль и смятение, он предпочел исчезнуть. Невозможность счастливого исхода для него и Веры, особенно после случая с Подушкиным, сделала побег оправданным. А потом стало идти время, и он постепенно все больше отдалялся от Веры, все сильнее запутывался в собственной жизни. Но Вера не знала главного о Ларионове: он никогда до конца не мог позабыть радость, которую он ни с кем и никогда не знал. А с ней узнал.

Вера не понимала, что мужчины и женщины по-разному справляются с болью; ей казалось, что он предал ее, и предал легко. И именно эта видимая легкость была невыносимой. И даже его решимость встретиться с якобы нашедшейся Верой не ослабляла ее упрека. Да и не поехал он! Вере было грустно, что она жила с непрощением, как и то, что он этого не понимал и не знал, и поэтому она решила, что лучший выход для нее – отказаться от него самой.

Жизнь в лагере снова вошла в обыденное русло. Каждый был занят своим делом: дневальные, как обычно, носились по баракам; зэки, занятые на зоне, готовили, стирали, убирали, обслуживали зону, а те, кто работал на лесоповале, каждое утро уходили после побудки и переклички на делянки. Вера, Лариса и Инесса Павловна с разрешения Ларионова подготовили курсы для зэков, желавших получать образование. Вера продолжала прибираться три дня в неделю в доме Ларионова и после уборки или в свободные дни шла в библиотеку и занималась там с группами зэков словесностью.

Ларисе осталось вынашивать месяц, и она уже ходила, немного переваливаясь; у нее сильно болела спина, и Ларионов максимально ограничил ее рабочие часы. Она помогала в бараке, где жили мамки с детьми, готовилась принять на себя вскоре обязанность тоже быть матерью. Она расцвела и казалась полнее из-за небольшой отечности, свойственной женщинам на последних сроках беременности.

Вера стосковалась по работе в школе, и Ларионов издали наблюдал ее энтузиазм, с которым она преподавала ворам и убийцам, мечтая сделать их души светлее. Он знал, что Вера была идеалисткой, и поэтому ей было особенно тяжело смириться с реальностью, в которой жила страна. Это беспокоило Ларионова, смотрящего на жизнь с мужским скептицизмом. Он считал, что идеалистическая картина мира – в глазах смотрящего и с действительностью имеет мало общего. Может, поэтому его так всегда тянуло к Вере; к свету, исходившему от ее души, надломленность которой сейчас он понимал лучше. Он замечал, что она стала замыкаться в себе, снова избегала встреч. Но теперь в этом не было враждебности. Она была погружена в свои мысли, все время обдумывала что-то – это он видел по тому, как смотрели вдаль ее глаза, словно пытаясь отыскать там ответ на мучительные вопросы.

Ларионов был озадачен этим состоянием Веры. Он знал по опыту, что, когда Вера замыкалась в себе, она искала путь – одна, не обсуждая свои метания с другими людьми, не советуясь, не терзаясь прилюдно, не задавая неудобных вопросов. Она просто потом приступала к выполнению своего решения, и это Ларионова тревожило. Но он не знал, как подступиться к ней, чтобы не быть навязчивым и не нарушать ее стремления быть в уединении. Он не понимал действительных причин отчуждения Веры. Первое, о чем он подумал, было ее нежелание находиться с ним рядом из-за возможного отвращения; но потом он решил, что это все же было связано с их прошлым. Ларионов знал, что Вера изменилась и никогда не заговорила бы с ним об этом сама из-за гордости. Да и после его решения ехать в Москву на встречу с ней они так и не объяснились. А должны бы были…

Ларионов видел, что Вера много работала, и все чаще ее не было видно – то она бегала по хозяйству, то занималась с зэками в классе. Он заметил еще давно, что Вера прибиралась в его хате обычно в те часы, когда его там не было. Теперь же она еще и стала меняться с Полькой, занятой в столовой, нередко в ночную смену.

Когда Ларионов думал, что он – главная причина ее печалей, сердце его ныло от тоски. Он обвинял себя, сам не зная в чем; метался как зверь в клетке, не в силах выпустить свою цель из вида, но и не в состоянии ею завладеть.

Когда однажды Ларионов все-таки встретился с Верой в хате, он не мог отказаться от возможности поговорить. Вера готовила обед, так как Валька приболела, а Федосья уехала с Кузьмичом в Сухой овраг. Ларионов наблюдал за Верой, как она растерянно пыталась сварить суп – роняла ингредиенты на пол, пока старалась сделать что-то еще; принюхивалась к супу в котле и бормотала что-то под нос, вспоминая наущения Вальки.

Ларионов невольно улыбнулся.

– Я всегда думал, что ты не создана для домашнего хозяйства, – вымолвил он.

Вера вздрогнула и обернулась.

– Что ж, я никогда не хотела, чтобы меня оценивали как домохозяйку, – усмехнулась ему в тон она.

– В тебе предостаточно других достоинств, – сказал он ласково.

Вера принялась шинковать капусту на щи; капуста из-под ножа разлеталась по всей кухне.

– Я все приберу, – улыбнулась она. – Я ужасно неловкая, вы правы.

Ларионов прошел в кухню и сел, наблюдая за ней с удовольствием.

– Я и мечтать не мог – отведать щей, сваренных тобою, – сказал он тихо.

Вера улыбалась, кромсая капусту и откладывая отходы, чтобы забрать их потом в барак для друзей – она уже давно не стыдилась «общепитовского кодекса». Ларионов наблюдал за ее сосредоточенными действиями, и ему и трогательно, и вместе с тем тяжело было видеть Веру, рачительно припасавшую ошметки.

– Я рада угодить вам, – сказала Вера, и он не заметил никакой иронии в ее словах.

– Вера, – вдруг сказал он вкрадчиво, – ты не хочешь приходить и заниматься тут хозяйством?

– Отчего вы так решили? – Вера вспыхнула и замешкалась.

Ларионов смотрел на нее пристально, и она отвела взгляд.

– Мне так показалось. Я не хотел бы неволить тебя, – сказал он, и его голос стал глухим.

Вера поспешно закидывала капусту в бульон.

– Вам показалось, – сказала она спокойно.

– Ты стала часто меняться и работать по ночам вместо Полины, – не выдержал Ларионов.

Вера долго мешала щи. Ей хотелось броситься к нему и сказать все, что ее мучило все эти годы; ударить его за непонимание; расплакаться от боли, которая ее глодала с тех пор, как он ушел. Но Вера не могла…

– Вы здесь ни при чем, – ответила она мягко, чтобы не вызывать в нем лишних умозаключений.

– В чем же тогда дело, Верочка? – спросил Ларионов, и Вера заметила нетерпение в его голосе. – Что с тобой происходит?

Вера повернулась к нему; и в ее глазах против воли заблестели слезы, которые она всеми силами старалась подавить.

– Мне надо многое обдумать, – сказала Вера словно самой себе. – Мне кажется, что иногда человек подходит к какой-то важной черте, сам того не понимая. И в этот момент происходит какая-то мучительная душевная работа. Я даже не могу объяснить… Это морок…

Ларионов смотрел на нее пристально и знал, что она не высказывала своих важнейших переживаний. Он знал, что Вера не хочет говорить с ним о том, что ее заботило, и что даже под давлением она не выдаст свои истинные мысли. Ларионов понимал это с грустью, потому что чувствовал, что повинен в том, что Вера стала такой закрытой.

Вера быстро прибиралась в кухне, пока дозревали щи, стараясь заглушить нахлынувшие слезы. Она собирала с пола кусочки капусты, глубоко дыша – по опыту в тюрьме и на этапе она знала, что это помогало остановить нарастающую истерику.

Вера старалась вытащить из печи тяжелый горшок, но от неопытности и волнения делала это неловко. Она никак не могла поднять его прихватом. Ларионов забрал у Веры прихват и сделал все сам. Она улыбнулась и пожала плечами. Потом она налила ему щей в плошку, спросила, будет ли он сметаны – он отказался; поставила перед ним на стол тарелку; подала хлеб и ложку, свежее полотенце; пожелала ему приятного аппетита и стала собираться.

– Вера, – не в силах сносить все это, произнес Ларионов. – Вера, присядь, пообедай со мной хоть раз.

Вера хотела отказаться, но он смотрел на нее с таким напряжением…

– Я съем немного хлеба, – сказала она мягко и присела на другой стороне стола.

– Хоть так, – промолвил он.

Она насыпала на серый хлеб соль и откусывала небольшими ломтиками. Ларионов налил чай с сахаром и поставил перед ней; Вера видела, как раздувались его ноздри. Он чувствовал, что не мог обедать при ней оттого, что не мог есть при человеке, который уже почти год как не питался по-людски.

– Вы хоть попробуете мои щи? – сказала она. – Или даже не удостоите?

– Только если ты тоже попробуешь, – ответил он с улыбкой. – Не могу же я один подвергать себя риску. Повар просто обязан пробовать свою стряпню.

Вера посмотрела на него лукаво и налила себе немного в чашку.

– Положи и кусок мяса, оно должно быть мягким, – продолжал он.

– Не будьте смешным, – улыбнулась Вера.

Она обмакнула по привычке хлеб в суп и попробовала. Щи были пересоленные, но вкусные. Вере все могло показаться волшебным после баланды, которой их кормили на зоне. Она боялась выказать голод и пробовала неторопливо. Ларионов смотрел на нее, как смотрят родители на детей, когда кормят тех. Он тоже попробовал щи и принялся есть.

– Только не смейте говорить, что щи вам нравятся, – засмеялась она.

– Щи волшебные, – улыбнулся Ларионов, доедая свою порцию. – Я бы хотел добавки. Правда, если бы я не был уверен в обратном, решил бы, что ты влюблена.

Вера налила ему добавки и покраснела.

– Да, я правда пересолила, – сказала она, желая подлить и себе, но стыдясь этого.

– Верочка, я и впрямь считаю, что, получив несколько уроков у Вальки, ты вполне справишься с кухней, – заметил он, доедая вторую порцию.

– Довольно, – улыбнулась Вера. – Я получила лесть с избытком.

Ларионов промокнул губы полотенцем.

– Хотите чая?

Ларионов кивнул. Ему доставляло огромное удовольствие видеть Веру на своей кухне. Это давало ему ощущение близости с ней. Вера подала ему чай и убрала со стола грязную посуду.

– Вера, присядь, – попросил Ларионов.

Вера села на свое место. Ларионов молчал некоторое время, словно преодолевал себя.

– Ты, наверное, думаешь, что мне не знакомо чувство, когда что-то терзает тебя на протяжении долгого времени – месяцев, которые складываются в годы? – вымолвил он.

Вера не знала, что ответить, и опустила глаза.

– К сожалению, люди редко понимают, какая расплата их ждет за ошибки; за проявленную слабость; за страх потерять достоинство; за страх взять ответственность. Они редко понимают, что разрушают свою или еще чью-то жизнь, и возврата не будет. Но редко кому выпадает возможность выразить раскаяние за это перед другим человеком.

Он запнулся и отпил чая. Ему сильно хотелось курить, но он терпел.

– И этот другой человек вряд ли простит ошибку и слабость из-за собственной боли, – добавил он, глядя на Веру, которая теперь тоже смотрела прямо в его глаза, и сердце ее сильно колотилось в груди.

Вера молчала. Ларионов встал и закурил, не в силах больше терпеть. В печи мрели угли, словно перешептываясь между собой – вот один мигнул красным светом – потух; вот второй проснулся.

– Я ведь прав? – обернулся он к Вере, и глаза его мерцали.

Вера поднялась и собрала свои вещи.

– В чем?

– В том, что однажды оступившемуся прощения нет, – ответил он с усмешкой, за которой скрывалась многолетняя горечь.

Вера пожала плечами и накинула платок.

– Согласно одной мудрой книге прощение может быть даровано любому, даже самому страшному преступнику, – сказала Вера. – Но каждый сам выбирает путь к раскаянию, как и искупление. Хотя для того человека, о котором вы говорите, вряд ли нужно раскаяние или тем более искупление. Возможно, каждому из людей нужна просто правда.

Вера направилась к выходу.

– Благодарю за обед, Григорий Александрович. Я скоро провожу открытый урок, – добавила она сдержанно уже в дверях. – Если пожелаете, я буду рада вас видеть – посмо́трите на своих подопечных за партами.

Ларионов пытался понять, глядя на нее, зачем она пригласила его – из вежливости или хотела видеть, но Вера лишь улыбнулась плотно сжатыми губами, как капризный ребенок, едва сдерживая слезы, и покинула его.

Он долго думал в тот вечер над ее словами о прощении и раскаянии. Он был почти готов уже признаться ей в том, в чем собирался признаться ей, собираясь в Москву, что винил себя в их разрыве и сожалел об этом больше всего на свете, но не смог превозмочь страх быть снова отвергнутым. Ларионов корил себя за то, что не мог сказать ей прямо, что оскорбил ее чувства и страдал потом, а вместо этого обходился пространными и общими фразами о людях вообще. Конечно, Вера презирала его за малодушие.

Ларионов сидел и пил в одиночестве. Он много раз обдумывал то, что сегодня сказала, уходя, Вера – не прощения ее он искал! Ларионов не мог не признаться себе в том, что он искал того, чего лишился – ее любви. Он хотел вернуть ее с теми чувствами, что она испытывала к нему в те дни, и хотел любить ее так, как не смог тогда. Только в этом был смысл близости – в позволении этой любви ими обоими.

Глава 6

Ларионов с нетерпением ожидал того дня, когда он придет к Вере на урок. Он с жадностью ловил каждый момент, когда мог видеть ее, но не решался приближаться и быть навязчивым дураком. Он был уверен, что по тем или иным причинам, но Вера не желала проводить с ним время. И каким бы жалким Ларионов это ни считал, он все же никак не мог принять свою внешность и стыдился ее именно при Вере.

За последние несколько месяцев Вера окрепла; несмотря на недоедание и плохие условия, свежий воздух шел ей на пользу, как и многим заключенным, прибывавшим из тюрем с землистым цветом кожи; иногда даже проглядывал румянец, хотя она была от природы бледна. Вера оставалась по-прежнему худой, но исчезла дистрофия, которая придавала ей болезненный вид в течение первых месяцев пребывания в лагпункте. В ее лице, в волевой линии скул была какая-то необъяснимая притягательность. Впрочем, для Ларионова все ее существо было красиво.

В Вере стали проглядываться признаки превращения ее из девушки в молодую женщину. Ларионов замечал, что идеалистическая натура Веры все так же проявлялась в критические моменты жизни, но он больше не видел девичьего блеска, который когда-то знал в ней. Восторженность и импульсивность постепенно перерождались и даже уже переродились в Вере в страстность и решительность, которые скрывались за ее внешними холодностью и спокойствием. Ларионов думал, что Вера похожа на почку: вот она сейчас закрытая и тугая, ничто не предвещает цветения – и вот она уже лопнула, раскрылась и превратилась в листочек.

Он порой не мог оторваться от ее темных глубоких глаз, скрывавших столько мыслей и чувств; пронзительных и живых, мерцающих то ли от слез, то ли от радости. Ему хотелось видеть ее беспрестанно, но при этом оставаться незамеченным. И он наблюдал издалека, стараясь не бросаться ей в глаза: следил за ней с напускным беспристрастием, и только те, кто давно его знал, мог сказать, что за его опущенными ресницами кипела жизнь, с трудом сдерживаемая силой воли.

В день открытого урока Вера была взволнована: она ждала Ларионова. Ей хотелось, чтобы он увидел плоды их совместной работы. В классе над библиотекой в ожидании урока сидело человек двадцать, из которых большинство составляли женщины. Вера не случайно выбрала «Евгения Онегина». Она была всегда очарована Пушкиным и в каждой строке «Онегина» находила отголоски собственной жизни. Ей казалось, что ее история с Ларионовым была совершенно такой же, только с Татьяной судьба обошлась добрее.

Урок начался, а Ларионова все не было. Вера и зэки разбирали роман. Она увлеклась и забыла уже про Ларионова. Но дверь в класс приоткрылась, и он вошел. Заключенные встали, Ларионов показал им жестом продолжать и прошел к дальнему подоконнику, поскольку в классной комнате не было мест. Вера немного сконфузилась.

– Что же, – сказала она, – Дьяченко, вы начали говорить.

Дьяченко, могучий парень из Краснодара, отбывавший срок за кражу в обувной лавке пары калош, встал и замялся, озираясь на майора.

– Так вот, я думаю, Онегин просто был дурак. Ушел от такой дивчины. Что за хлопец бедовый!

– Туфта! – выкрикнул Самсонов, беззубый зэк, отбывавший срок за взлом сейфа в тульском ЗАГСе. – Он просто сдрейфил, не хотел жениться на Татьяне. Он сам так и сказал – вот: «Я думал, вольность и покой – замена счастью. Боже мой! Как я ошибся, как наказан…» Фуфлыжник!

– Тише, – почти засмеялась Вера шепелявому говору Самсонова. – Молодец, Самсонов. Очень меткая цитата.

– А я шо говорю – шляпа! Сдрейфил! – выкрикнул раздосадованный Дьяченко.

– Мужики все такие, – влезла нетерпеливо Клавка. – Вечно резину тянут, лажают, а потом локти кусают! Кто еще Евгения так бы любил, как Татьяна? Он стал не нужен Татьяне, как говорится: любовь прошла, завяли помидоры.

Класс загоготал.

– Нет, – промолвила Вера с улыбкой. – Татьяна не переставала любить Онегина. Она без лукавства ему об этом сказала при последней встрече. Но она была слишком горда, чтобы стать его… любовницей. Она слишком дорожила чувствами, чтобы принести их в жертву пошлости тайных отношений. Татьяна предпочла сохранить достоинство слишком дорогой ценой. Да и воспитание ей не позволяло. И общество в то время не простило бы адюльтера…

– Я тоже так думаю, – сказала Клавка, – только так красиво, как ты, сказать не могу!

Вера опустила глаза. Ларионов выглядел смущенным.

– А что, развод Татьяна не могла получить? – спросила Полька Курочкина. – Вышла бы замуж за Евгения и жила бы счастливо. И дети бы у них красивые родились!

Вера задумалась с улыбкой.

– В этом был великий реализм Пушкина, – сказала она. – Во-первых, в то время развод был позором – вспомните Анну Каренину. Но я думаю, что это было не единственной причиной ее отказа Онегину. Она была глубоко оскорблена пренебрежением, которое он выказал в ответ на ее искреннюю любовь. Он пренебрег ее простотой, юностью. Но, узнав в светской львице Таню, решил обладать ею.

– Но он же признался ей в том, что был олух, – протянул Самсонов. – Вечно бабы все усложняют!

– Да, – выдохнула Вера. – Не все просты, и в этом часть ответа на ваш вопрос. Евгений признался ей, что ошибся, но признание ошибки не отменяет ее прежних страданий. Возможно, время бы излечило Татьяну. Но Пушкин покинул Онегина в тот час, когда Татьяна отвергла его. Я думаю, он хотел оставить этот вопрос открытым. В жизни тоже так бывает. Не на все вопросы люди получают ответы сразу или вообще когда-либо. Автор выбрал многоточие. Я бы так же поступила на его месте.

В классе стояла тишина. Ларионов выглядел задумчивым.

– Потрясающий роман, – вздохнула Полька. – Я теперь его еще раз двадцать прочту. Такая любовь, и такая судьба… Меня так никто не любил, чтобы такое говорить, как Онегин Татьяне.

Вера облокотилась о стол.

– Значит, у тебя все еще впереди. Зато теперь ты знаешь, как может быть прекрасна любовь. Это не сейфы вскрывать, – добавила она с улыбкой.

Самсонов наклонил голову и почесал затылок.

– Есть такое, Ирина Дмитриевна.

– Ну что же, пожалуй, на сегодня – все, – сказала Вера, положив томик с романом на стол. – Завтра приступаем к рассказам Антона Павловича Чехова. А сейчас у вас будет пятиминутный перерыв и затем – политчас с гражданкой Губиной.

Заключенные стали выходить из класса, благодаря Веру и спрашивая, как можно еще почитать Пушкина.

Вера осталась наедине с Ларионовым. Она склонила голову набок.

– Вам хоть понравилось?

Ларионов продолжал стоять у окна.

– Больше, чем ты можешь себе представить, – ответил он, криво улыбаясь от смущения.

Вера не могла скрыть радости. Она потирала замерзшие руки и улыбалась Ларионову. Вера достала листочки с сочинениями и с азартом зачитывала ему отрывки, а он не мог нарадоваться ее счастью. Перед глазами его беспрестанно проносилась картинка, которую он тысячи раз представлял в полку, потом реже на зоне – Вера, выбегавшая из комнаты ему навстречу в кремовом платье в мелкий горошек в квартире на Сретенском бульваре. Им так о многом надо было поговорить, но они не говорили об этом. Они жили теперь настоящим и говорили только о настоящем.

– О чем вы думаете? – радостно спросила Вера. – Вы видите, как они пишут? Видите, сколько всего в их душах происходит? Это же человек заговорил!

– Вижу, – радовался Ларионов, понимая, как глупо он выглядит с его счастливой улыбкой. – Я благодарен тебе, что ты пригласила меня… и за все, что ты тут делаешь.

Вера отложила сочинения и села на край стола.

– Так приходите чаще.

Ларионов замешкался.

– Я буду, – скомканно ответил он и засобирался.

– И вот еще что, – заговорила Вера, когда он уже был в дверях. – Спасибо за новые книги. Лариса так рада!

Ларионов кивнул и вышел. Весенний воздух наполнял грудь. Он все еще был морозным, но запах весны никогда нельзя пропустить. Он появляется внезапно однажды утром, когда весна решает, что ей время приходить. Почему этот запах всегда вселяет надежду? И как люди понимают этот запах? Все и везде его чувствуют одинаково.

Ларионов понимал теперь, зачем пригласила его на урок Вера. Ей было важно, чтобы он гордился их общим делом, понимал его важность и нужность. Усилия всех прошедших месяцев не были напрасными, как не могут быть напрасными любые усилия человека, в которых есть любовь, любые созидательные намерения. Ларионов также понимал, что такие достижения состоят из множества малых дел, из подготовки и труда, которые никогда не дают немедленных плодов. Но когда результат наконец виден, возникают небывалый душевный подъем и удовлетворение, которые толкают людей созидать дальше. И что интересно, разрушительные действия требуют меньших усилий, часто дают плоды быстрее, но не способны подарить ощущение душевного подъема, а, напротив, лишают сил и утомляют, старят и заставляют болеть.

Ларионов постоял на крыльце, поправил фуражку и зашагал к баракам, а Вера смотрела ему вслед, прислонившись к косяку окна библиотеки. Ей было хорошо.

* * *

После того посещения Ларионов больше не приходил на уроки. Приближался май, и стало теплеть. В библиотеке уже открывали окна. Это была первая весна Веры в лагпункте. Однажды во время урока она увидела Ларионова. Он подошел к зданию и стоял в нерешительности под окном. Вера продолжала говорить, ожидая, что он поднимется. Ларионов снял фуражку, слушая ее голос, словно готовясь войти в библиотеку. Он долго стоял, облокотившись о бревна. Вера хотела позвать его, но не могла. Ларионов смотрел прямо перед собой, потом надел фуражку и поспешно ушел.

– Что-то случилось? – послышался голос Паздеева, который попросился посещать уроки.

Вера вздрогнула и отошла от окна в задумчивости.

– Нет, нет, – улыбнулась она. – Лариса идет. Продолжим.

Лариса, переваливаясь, направлялась от барака к библиотеке. Она шла навстречу Ларионову, который, завидев ее, невольно просветлел.

Лариса из девушки с полотен Врубеля превратилась в кустодиевскую барышню, но не столько из-за полноты, сколько от цветения. Ларионов считал Ларису красивой женщиной, но лишенной жизнелюбия, энергии и огня. Беременность придала ей неуклюжести и округлости, которые делали ее более привлекательной. С пшеничными волосами, обмотанными вокруг головы косой, накинутым на плечи платком, в бесформенном драповом длинном жилете, широкой юбке в пол, подаренной ей монахиней, и в калошах Лариса выглядела как молодая городская купчиха начала века. Ларионов отметил, что к ее образу, чтобы он стал законченным, не хватало только красных подвесок и бус.

Последнее время Лариса оживилась, часто смеялась, что было ей несвойственно, и проявляла в библиотеке активность. От ее меланхолии не осталось и следа. Ларионову казалось, что дело было в том, что она не просто ожидала, но ждала появления малыша, хоть и не признавалась в этом. Он дивился, как приближение материнства преображало женщин, и ему очень нравились беременные женщины. В них были какая-то уязвимость и уверенность одновременно.

Беременность ему виделась апогеем женской красоты и природы. Но он не считал, что единственное предназначение женщины было в материнстве или замужестве. За годы службы и работы в лагпункте он столкнулся с женщинами, которые не просто не уступали мужчинам ни по уму, ни по мужеству перенесения лишений, ни по способностям находить быстрые и пригодные решения, но часто превосходили многих мужчин. Ларионов искренне верил, что женщины способны приносить гораздо больше пользы миру, чем мужчины, и что как раз материнство и замужество ограничивали их в воплощении всех своих способностей. И все же при виде женщин в положении или матерей с малышами он невольно хотел видеть и в своей жизни ту, которая могла бы быть ему не только сердечной подругой, но и матерью его детей. Это были его тайные мечтания, которые он подавлял всеми возможными средствами. Ларионов отказался уже от мысли, что когда-либо ему посчастливится стать мужем и отцом. Особенно отчаяние охватило его после пожара, когда он лишился всякой надежды на взаимность мнимой Ирины, оказавшейся покинутой им Верой.

Ларионов поравнялся с Ларисой, и она остановилась с благостной улыбкой, глядя на него снизу вверх.

– Гражданин майор, как хорошо, что я вас повстречала, – медленно заговорила она, переводя дух и подбоченившись (жест, который Лариса никогда бы не сделала до беременности).

Ларионов был искренне рад видеть Ларису.

– Лариса, как я могу помочь? – спросил он учтиво.

Лариса неожиданно долго оглядывала его лицо с нескрываемой нежностью. Ларионов несколько смутился, но молча ожидал ее просьбы.

– Знаете, я никогда не думала, что мне придется говорить об этом с начальником зоны.

Ларионов пожал плечами.

– Ты можешь говорить со мной без стеснения, – подтвердил он.

– Мне кажется, что на следующей неделе мне надо поехать в Сухой овраг к доктору Прусту, чтобы он осмотрел меня. Я чувствую приближение родов, – сказала она просто.

Ларионов весело смотрел на нее.

– Я думаю, Прусту лучше бы было приехать в лагпункт по этому случаю. Дорога тебя вымотает.

Лариса засмеялась, глядя на него с благодарностью, и глаза ее заблестели от слез.

– Вы благородный человек, – сказала Лариса без всякого смущения, ее положение оправдывало простоту, с которой она обращалась к Ларионову.

Он не знал, что ответить, и только краснел и теребил горловину гимнастерки.

Лариса закуталась получше в шаль.

– Я бы хотела поехать туда сама. Я хорошо себя чувствую, и поездка пойдет мне на пользу. Я чувствую, что так будет лучше.

Ларионову нравился настрой Ларисы, и он согласился.

– Я скажу Кузьмичу, он отвезет тебя в Сухой овраг, – сказал он. – Только попроси кого-нибудь из расконвоированных женщин тебя сопровождать. Так мне будет спокойнее, да и тебе тоже.

Лариса чувствовала потребность обнять его в порыве благодарности, но так как она этого сделать не могла, на глазах ее выступали слезы радости за то, что Ларионов был так добр к ней и, в чем Лариса была уверена, любил людей. Ларионова состояние Ларисы обескуражило, но в глубине души он сам хотел обнять ее и всячески поддержать.

– Григорий Александрович, а можно попросить Дениса Паздеева и Иру Александрову сопровождать меня? – предложила Лариса.

Ларионов пожал плечами, но кивнул.

– Ну с Александровой понятно, а почему Паздеев? – удивился он. – Он не самый обласканный администрацией охранник, да и не самый проворный.

Лариса смотрела на Ларионова ласково.

– Я хорошо отношусь к Кузьмичу, – спокойно сказала она, – но я хотела бы, чтобы нас свез Денис. Может быть, он не самый проворный, но он был очень добр к нам.

Ларионов вздохнул, понимая, что разумела Лариса. В лагере невозможно было ничего скрыть. Паздеев был единственный, не паливший в заключенных в день расправы тройки; он саботировал казнь Анисьи, за что получил три дня в собачнике; нашел расстрельные списки, и все это было известно зэкам. Ларионов считал Паздеева самовольным работником, от которого можно было ожидать непроизвольных действий в критический момент; часто был свидетелем насмешек в его адрес со стороны других надзирателей, которые всегда оставались словно незамеченными юношей. Но именно ему доверил найти списки. Что-то подсказывало Ларионову, что Паздеев был гораздо сильнее внутренне, чем могло показаться при первом поверхностном суждении. Он оказался единственным из контингента работников лагпункта, кто попросился на уроки, и явно получал от этого удовольствие.

– Что ж, – Ларионов невольно взял Ларису за руку, позабыв о субординации, – Денис так Денис.

Лариса сжала его руку.

– Я вам многим обязана… многим, – осмелилась сказать она. – И не думайте, что я потеряла ориентиры. Я просто могу потом никогда не решиться сказать вам это после родов. Не знаю, что со мной!

Лариса засмеялась, оставляя Ларионова в неловком оцепенении. Он сдержанно махнул ей рукой.

Ларионов чувствовал, что с каждым днем границы, разделявшие его с заключенными, стирались. И именно это тяготило его больше всего. Он с ужасом ждал появления новых групп карателей, потому что знал, что перед ним возникнет проблема выбора. Он презирал себя за малодушие. Но это не был страх наказания. Его тяготило то, что он теперь вполне осознанно не был уверен в правоте тех, кто его поставил во главе руководства лагпунктом, вследствие того что он теперь вообще не был уверен в правоте всех, кто управлял системой.

Но, будучи военным человеком, Ларионов также был способен оценивать ситуацию рационально. Необходимость и способность принимать решения в момент кризиса сделали его собранным. Обдумывая свое положение и положение тех, кто от него зависел, в течение долгих недель в больнице Пруста, Ларионов решил, что его задача до нового назначения (которое было неминуемо однажды) была в том, чтобы сохранить как можно больше людей под его командованием в целости. То есть главным стало теперь сохранить как можно больше жизней. Оценив распределение сил и влияния, Ларионов понимал, что любой протест приведет только к беде: уничтожат его, а потом всех остальных бунтарей. Он считал, что принципы в данной ситуации не оправдывали бессмысленных жертв. Был ли это конформизм? Поначалу он именно так считал и поэтому страдал от малодушия. Но расстрел заключенных изменил его мнение.

В день расстрела и когда в сумятице ему удалось относительно обезвредить тройку, он понял, что дело было не в страхе за собственную жизнь и не в конформизме, а в том, что не было критической массы, способной переломить систему, изменить вектор судеб страны. Его одинокий протест утонул бы в крови, которая неминуемо бы последовала за этим протестом. Возможно, это было неверное решение – сомневался Ларионов, – но он чувствовал, что политика сохранения ситуации под контролем в моменте была более продуктивна, чем открытое противостояние. Он много раз спрашивал себя, не прикрывает ли он такой позицией трусость.

Первым заместителем Ежова по НКВД СССР и начальником Главного управления государственной безопасности Берия был назначен только в августе 1938 года. Но фактически уже с начала 1938 года люди (и Туманов был в их числе) очень тихо и прозрачно намекали, что в какой-то момент Берия сместит Ежова, и что Сталин Берии доверяет больше, и что уже от него зависит многое, потому как Ежов, хоть и оправдал надежды партии относительно массового истребления врагов народа, доверие утратил. Что-то, видимо, пошло не так, либо время потребовало новых людей.

В намерении сохранить жизни контингенту Ларионов видел и лукавство, от которого сам себя хотел спасти. Лукавство заключалось в том, что если он желал сохранить в целости людей лагпункта лишь на время его командования этим лагпунктом, то это выглядело именно как лукавство. Ведь было совершенно очевидно, что при назначении начальником кого-то менее лояльного все эти достижения будут вмиг растоптаны. И именно вследствие этих рисков Ларионов еще в больнице решил, что должен добиться аудиенции с Берией.

Ларионов отправил несколько телеграмм Туманову, в которых спрашивал о возможности выехать на несколько дней в Москву. Туманов, работавший в подчине-нии начальника ГУЛАГа, ответил только в апреле.

Было неудивительно, что Туманов находился в эмоциональном и физическом истощении и не мог не то что ответить Ларионову, но и вообще не мог что бы то ни было говорить о положении дел в системе ИТЛ. В любой момент его могли арестовать и посадить или расстрелять, как и Ларионова или любого человека внутри системы или вне ее. Ковровая бомбардировка была слепа.

С активной деятельностью Берии в системе НКВД и разговорами о скором появлении в системе Филаретова наметился новый импульс, и Туманов возлагал большие надежды на изворотливого и прагматичного мингрельца [4]. Туманов чувствовал, что этим летом решится важное. Сейчас было необходимо потерпеть «на глубине».

В апреле Туманов телеграфировал Ларионову: «Товарищ Ларионов, лучше подождать до августа, в настоящий момент некому заниматься Вашим делом, управление испытывает недостаток кадров, и мы занимаемся безотлагательными вопросами».

Это было бы смешно, если бы не было правдой. Систематические отстрелы действительно существенно проредили кадровые ряды, которые до 1936 года напоминали шевелюру Микояна, а после 1937 стали напоминать голову Хрущева. Именно так это представлял себе Ларионов, читая телеграмму Туманова. Он переживал за друга, но ничего не ответил, так как отлично знал уже к тому времени, что любое слово может быть использовано против самого Туманова и него – Ларионова. Ларионов, конечно, иронично подметил, что его вопрос был небезотлагательным, хотя именно его вопрос и был самым насущным.

Он был твердо намерен обсудить с Берией необходимые корректировки в организации и управлении ИТЛ на местах. Почему Ларионов не хотел обращаться к начальнику ГУЛАГа, было очевидно. Плинер работал в паре с Ежовым. Ежов, как главный движок и одновременно энтузиаст «чисток», не мог одновременно выступать как критик своей же системы, а Плинер был лишь ежовским «Скуратовым».

С первых дней возвращения из больницы Ларионов много работал, составляя предложения по усовершенствованию системы. Работа эта доставляла ему огромное удовольствие, потому что, как никогда прежде, Ларионов не просто стремился разобраться в лагерной системе и ее экономике, а был движим служением людям, хоть и боялся порой признать это, и находил в этом служении необъяснимые радость и энергию.

Он планомерно беседовал с работниками лесобазы, лесниками, зэками, но делал это осторожно, чтобы не напугать людей, использовал свое обаяние и способность вести с людьми неформальные беседы. То он ездил на делянку и там говорил с бригадирами, оставаясь на обед и разделяя с ними пайку; то вызывал Федосью и изучал общепит, то выяснял состояние обеспечения постельными принадлежностями с инвентарщиками, то погружался в бухгалтерию. Он и раньше знал о положении дел в лагере, но теперь эти знания систематизировал. Затем он составлял перечень проблем, рассматривал их причины и следствия и формулировал предложения по решению вопросов, обязательно вписывая сноски и комментарии, поясняя свою логику.

Основной целью Ларионова было проведение независимого просчета рентабельности его лагпункта. Он понимал, что в расчетах этих могли быть погрешности, но, зная себестоимость трудозатрат, примерные закупочные цены и производительность лесоповала, он мог обозначить картину крупными мазками. Этим он занимался всю весну в свободное от лагерных рутин и цейтнотов время.

К лету Ларионов пришел к выводу – лесопромысловые лагеря были убыточными предприятиями. Государство платило дорогую цену за изоляцию узников. Он с юридической точки зрения не мог согласиться с обвинениями некоторых заключенных, что труд в лагерях был рабским. Рабским он был с точки зрения принудительности. А на практике становился таковым для тех, кто не мог получать материальные поощрения в силу невозможности выполнять и перевыполнять нормы. И тут перед Ларионовым возникал следующий вопрос: почему работа не была организована добровольно? Ведь страна тратила немалые средства на поддержание лагерей. А народ в лагеря все прибывал…

Если предположить, что даже деньгами невозможно было мотивировать людей ехать в суровые условия и производить добровольно все те же действия по валке леса, добыче угля и золота, прокладке дорог и каналов, подобные расходы могли показаться обоснованными и неизбежными. Но Ларионова не отпускала мысль, что по меньшей мере треть лагерников была политзаключенными. Кроме того, Ларионов, как руководитель зоны, знал, что как минимум половина его уголовников сидела за «палку колбасы». В быту Постановление ЦИК, по которому сажали за «палку колбасы», назывался «законом о трех колосках» [5]. Давали от десяти лет и реже – от пяти. Поэтому нередко сами зэки называли закон «законом о десяти колосках». Постановление не исключало применение ВМН – расстрела [6].

Из всех уголовников Ларионова не больше четверти сидело за серьезные преступления – бандитизм, грабежи и рецидивы. Именно они создавали и костяк «блатарей», и основной источник криминальных инцидентов на зоне. Он точно знал, что данный контингент вернется к криминальным делам после отсидки. Однако прочие уголовники зачастую были далеки от блатного мира и, скорее, приобщались к нему именно на зоне или в тюрьмах. Конокрады, бомжи, нарушители паспортного режима, расхитители бутылок масла или зерна и прочие некогда «социально близкие», а ныне «социально вредные» элементы во многом, по его мнению, шли на эти незначительные, хотя порой системные, нарушения закона именно по причине социальных и гуманитарных катастроф: Первой мировой войны, перешедшей в революцию и Гражданскую войну на фоне раскулачивания и ограбления села, приведших к голоду [7]. Следовательно, бо́льшая часть его подопечных, в его понимании, была избыточно репрессирована пенитенциарной системой.

Но в его голове особое место занимала треть «социально опасных элементов», составлявшая политзаключенных [8]. Еще задолго до возобновления знакомства с Верой в 1937 году он стал делать робкие предположения о причинах разрастания этого контингента, малопригодного в большинстве случаев к тяжелому физическому труду в силу своего происхождения и социальных навыков. Количество политзаключенных рождало все больше вопросов, о которых Ларионов никому не говорил – даже самому себе он боялся делать предположения. Но его близость с их миром стала неизбежна с приходом в его жизнь Веры. И эти разрозненные предположения, сложенные с анализом его лесоповала, привели Ларионова к выводу, что лагерная система в условиях государственного уклада и политики была неизбежна и поэтому развивалась как системная индустрия, интегрированная в экономические индустрии и планы страны.

Но почему она была неизбежна? Ларионов изучал историю Французской революции, «пожиравшей своих детей» [9]. Так пожрала своих детей и Великая Октябрьская революция. Так пожирала теперь «красная орда» инакомыслящих своих детей. И почему она их пожирала? Почему их важно было ликвидировать, изолировать, контролировать? Почему спустя двадцать лет их пролетарская революция продолжала поедать своих детей?

Ларионов увидел и другое: не только своих инаковых детей она сожрала, но продолжала поглощать и тех, кто еще не мыслил иначе, а только мог помыслить. И вот причин этих он понять никак не мог. Пока он только двигал по столу «лобзиковую головоломку» [10], сложив лишь разрозненные части картинки. Но крамольные сомнения уже заползли в голову: «А так ли был устойчив их режим? А так ли много людей искренне хотело строить коммунизм? И все ли случилось так, как вещал товарищ политрук, в том, 1918 году?..»

В его кабинете теперь постоянно прибирались Полька Курочкина и Наташа Рябова, которая после расстрела на плацу и пожара стала резко идти на поправку всем на удивление: Пруст считал, что ее иммунная система взбодрилась, получив шок. Вера была погружена в работу в школе, и Ларионов сам предложил ей больше не работать в доме, после чего с Веры сняли этот наряд.

Девушки замечали, как Ларионов что-то беспрестанно писал, проверял, перечитывал, считал. Он был так увлечен делом, что нередко уходил из кабинета в кухню, только чтобы пообедать, и возвращался к работе, не покидая избу иногда целый день. Когда Ларионов все же покидал избу, он запирал бумаги в несгораемый шкаф, и Полька с Рябовой решили, что происходит нечто важное. Но по благодушию на лице Ларионова они также решили, что происходило что-то, что им не угрожало. Заключенные теперь хорошо знали настроение Ларионова, доверяли ему и по его лицу могли точно предсказать, чего ждать от жизни в лагере. Однажды он даже остановился посреди работы и сказал напуганной Рябовой: «Ну что? Как вижу, тебе все лучше и лучше. Я рад». Рябова была поражена уже тем, что он вообще знал о ее недуге и о ее существовании. Она сильно разволновалась и поспешно ушла. А Ларионов только ухмылялся. Рябова казалась ему и впрямь похожей на спугнутую с насеста суетливую пеструшку.

Поначалу заключенные подозрительно относились к поведению начальника. «Нет добра в этом, – говорили мужики. – Хозяин что-то задумал, видать. Стал бы он на деляне баланду хлебать». Ларионов почувствовал брожения и вызвал Комитет. Теперь, когда ему стало ясно, чего он хотел и должен был делать, Ларионов решил успокоить народ. И лучшим способом было поговорить с теми, кому народ доверял, то есть с представителями Комитета.

На заседании Комитета были все. Он счел нужным также пригласить и Губину. Только в одном он не мог пересилить себя: позвать Грязлова. Ларионов понимал, что должен привлечь заместителя, но не мог простить ему смерть Анисьи как проявление предательства и пренебрежения авторитетом начальника.

Вера заметила отсутствие Грязлова, и ее это порадовало, но и обеспокоило. Она считала Грязлова опасным типом и боялась, что он может как-то навредить Ларионову, хотя была уверена в Ларионове и его силе. Но силе могли противостоять подлость и коварство. Она считала, что Ларионов недооценивал своего заместителя – он не видел Грязлова в момент убийств и не мог понять степени его садизма. Вера, с ее женской интуицией и знаниями (она была убеждена, что литература способна многому научить), была уверена, что Ларионову стоило остерегаться Грязлова, особенно после их ссор из-за расстрела Анисьи и народа на плацу. И хотя Вера не решалась напрямую озвучить страхи, она несколько раз намекала Ларионову на его неосмотрительность. Тот лишь отшучивался, указывая на ее сомнения в его компетенциях.

Инесса Павловна тоже заметила отсутствие Грязлова и шепнула об этом Вере. Но Ларионов начал заседание и был в хорошем настроении. Вера чувствовала, что вызовет бурю, если хоть как-то, даже осторожно, намекнет Ларионову на необходимость позвать мерзавца.

– Я пригласил вас сегодня, на мой взгляд, по хорошему поводу, – начал он воодушевленно. – Буду краток, чтобы дать вам возможность высказать свои соображения и задать вопросы. Я долго думал об обустройстве лагеря и пришел к выводу, что можно небольшими усилиями достигнуть улучшения и вашей жизни как заключенных и нашей работы как администрации. Пока я не составил полную картину. Но уверяю, что сбор информации делается именно в этих целях. Хочу поблагодарить всех за откровенность и попросить вас, как доверенных лиц от заключенных, донести до своих соседей по баракам то, что я сказал. – Ларионов остановился. – Я закончил.

Заключенные какое-то время молчали. Но тут неожиданно руку поднял Фимка. Ларионов кивнул.

– Я вот о чем, гражданин начальник, – сказал Фимка, развалившись фамильярно на стуле и скрестив вытянутые ноги. – Как говорится, спасибо за заботу. Но благими намерениями… сами знаете – тогось… Как бы нам всем тут задницу не надраили. И за меньшее леща давали большие начальники. Вы не обессудьте. Мы к вам со всей душой! Но очко играет… вот что. А шо я, неправ?

Фимка развел руки и уставился на соратников. Наступила тишина, потому что Фимка обобщил опасения всех людей и, возможно, сомнения самого Ларионова. Но Ларионов не поник, а, наоборот, казался бодрым и благодарным Фимке за нелестное резюме.

– Ты прав, Ефим, – сказал Ларионов искренне. – Я много думал о том, что ты так красочно описал. Действительно, решаясь на что-то, человек должен оценить возможные последствия. Поэтому я предлагаю вам обсудить мое предложение среди своих. Но когда вы будете обсуждать, помните, что часто страдают невинные люди. Возможно, страдать легче без сожаления об упущенных возможностях, когда все меры исчерпаны. Помните, что я невечен, – вымолвил он сконфуженно и вкладывая в это понятный для зэков смысл. – И вот еще что. Я гарантирую вам, что любые предложения наверх будут исходить от меня как личная инициатива. Даю слово, если вам его достаточно.

Вера, сидевшая все это время с опущенными ресницами, посмотрела на Ларионова. Они встретились глазами, и он спокойно ей улыбнулся, словно говоря: «Вот видишь, а ты боялась. Все хорошо. Все будет хорошо». Вера словно в этот момент очнулась ото сна. Вот перед ней был он – Ларионов. Кем был ей этот человек? Другом или врагом? Она любила его десять лет назад. Он отказался от нее. Он был сослан в Сибирь, как и она, – только он стал надзирателем, а она отбывала срок. Как много всего произошло за семь месяцев, как они оба изменились. Теперь, после всего, что было между ними, Вера видела в нем друга. Он сидел, слегка наклонив голову вправо из-за рубца на шее, тянущего мышцы в сторону, глаза его мерцали от возбуждения в надежде на лучшее будущее в ситуации безысходного одиночества. Вера почувствовала вдруг, как сердце ее наполнилось благодарностью, нестерпимой жалостью и нежностью к нему. Она тщетно вдыхала воздух, чтобы не заплакать.

Комитет решил сообщить Ларионову о своем решении через три дня. На этом он их распустил. Вера мешкала, но потом все же решилась остаться.

– Григорий Александрович, – позвала она, вернувшись к нему в кабинет.

Ларионов вздрогнул от неожиданности.

– Верочка, что стряслось? Ты что-то позабыла?

Вера не могла совладать с волнением. Она молчала и только смотрела на Ларионова, тяжело дыша и комкая в руках ситцевый платок.

– Что? – спросил он вкрадчиво.

Вера заметила в его глазах затравленное выражение, словно он ждал, что сейчас ему снова причинят боль. Заметив некоторое ее оцепенение, Ларионов решился приблизиться к ней и осторожно взял ее руки.

– Верочка, что случилось? Что же ты молчишь? – спрашивал он, и Вера видела, как в глазах его мелькали то надежда, то мука.

Вера не знала, как начать и как донести до него все, что требовало сердце. Она с мольбой посмотрела на него, желая отговорить от затеи ехать в Москву и представлять свои предложения НКВД. Слезы не удержались в глазах: Вера вспоминала Алешу и что с ним случилось. Она задыхалась при мысли, что с Ларионовым могут сделать то же самое.

– Тебе страшно? – спросил Ларионов ласково, заглядывая в ее лицо.

Из Веры вырвался всхлип, но она стала утирать слезы платком, растирая докрасна лицо и глаза, чтобы остановить срыв. Она перевела дух и посмотрела на него, несогласно мотая головой.

– Я просто хочу, чтобы вы знали, – с трудом вымолвила она сквозь душившие ее слезы, – что я полностью поддерживаю вас. Вам это неважно! Но я хотела, чтобы вы знали, что я верю в правоту вашего дела.

Она не выдержала и затряслась от беззвучных рыданий. Ее обуревали одновременно страх и гордость за Ларионова, за то, что он ступил на путь справедливости, стремился нести пользу людям, подвергая себя опасности. Это был вопрос сохранения его жизни.

Ларионов неожиданно прижал ее руки к груди, опасаясь вызвать в ней неприязнь более смелой лаской. Он сжимал ее руки, улыбаясь и подтрунивая над ней.

– Так что же ты тогда сопишь, дурочка? – засмеялся он с добротой в голосе. Ларионов потряс ее шутливо, как это делают с детьми. – Выходит, ты плачешь от гордости за своего майора?

Вера пыталась улыбнуться ему в тон, но ее губы тряслись от непрерывно накатывающих слез. Она еще сильнее плакала именно оттого, что не могла так многого высказать. Ее словно лишало слов честолюбие, останавливая порыв выразить нежность и привязанность. Только бормотания слов благодарности прорывались сквозь усталую броню. И это бессилие чувств перед собственными волей и честолюбием было причиной ее бесконечных слез. И чем больше Ларионов проявлял непосредственности и ласки, стремясь отвлечь ее от дурных мыслей, тем больше она плакала от душившего ее несогласия с невозможностью признаться в главном.

Ларионов, смеясь, прижал ее на мгновение к груди, как это делают взрослые мужчины с обласканными и избалованными дочерьми, и затем пригвоздил Веру к дивану.

– Ну что ты, Верочка, где твое мужество? Куда девался дух борца? – улыбнулся он, наливая уже в рюмку коньяка. – Вот наше лекарство, я знаю, оно всегда нам помогает. Это порой мое единственное спасение.

Вера выпила, держа рюмку трясущимися руками и всхлипывая. Ей был неведом секрет коньяка, но она почувствовала, как слезы стали утихать. Ларионов неожиданно опустился перед ней на колено и взял ее за руки.

– Вера, послушай меня, – сказал он спокойно, и глаза его светились уверенностью и покоем. – В жизни каждого человека наступает момент столкновения с самим собой. Внутри происходит разговор с кем-то неведомым, но сильным. Я чувствую потребность сделать то, что решил, и искренне верю в правильность этого решения. То есть не только честь мундира велит мне так поступать, но и здравый смысл. Ты слушаешь меня, деточка, или я плохо выучил урок?

Вера слабо улыбнулась. Ей внезапно захотелось свернуться калачиком в его объятиях и поспать так подольше, чтобы никто им не мешал. Вере так хотелось счастья. Две горячие слезы снова прорвались из ее глаз. Томление о счастье все больше захватывало, и невозможность его была как удушение, как неизбежность, с которой живой человек не в силах смириться.

Ларионов вытер ей слезы. Его лицо было так близко сейчас. Она видела каждую черточку рубцов на нем, и ей невольно хотелось огладить его темные волосы. Ларионов поймал ее внимательный взгляд и вдруг резко поднялся. Он отошел к окну и долго смотрел на улицу, стараясь унять внезапно нахлынувшую горечь. Мысль об увечье была порой невыносима.

– Верочка, – произнес он затем спокойно, уже утихомирив боль, – мне крайне важна твоя поддержка. Я чувствую, что у нас может что-то получиться, но мне нужна вера. А моя вера – это ты.

Вера приоткрыла рот, чтобы что-то ответить, но он ее перебил:

– Нет, Вера, так и есть. Ты была послана мне, чтобы я нашел свой путь.

– На беду, сказали вы однажды, – не выдержала она.

Ларионов скрестил руки на груди.

– Я много переосмыслил с тех пор, Верочка, – говорил он ровно. – Я в какой-то момент перестал слушать свой разум и просто стал слушать сердце. И тогда пришел к тому, что ты всегда во всем была права и встретилась мне на радость. Я так почувствовал. Во всех бедах повинен лишь я.

Вера с горечью запрокинула остаток коньяка в рюмке, с ужасом понимая, что делала что-то не так, и понимая, что с ним теперь творилось.

– Какая же от меня вам радость? Что ж тогда беда? – усмехнулась она.

Ларионов заулыбался с нежностью, понимая, что Вера была все еще слишком юна.

– Верочка, – тихо сказал Ларионов, – самое худшее из страданий – бессмысленность и праздность существования. Благодаря тебе я обрел смысл. А тяготы моей личной судьбы – лишь моя забота. Так даже лучше.

Он вдруг вынул папиросу, постучал ею о табакерку и закурил. Вера видела, что его глаза мерцали от слез, которые он хотел скрыть.

– Лучше? – прошептала Вера.

– Конечно, – усмехнулся Ларионов и бросил спичку в серебряную пепельницу на столе. – Ежели бы я не знал личных страданий, разве смог бы я увидеть их в других? И все они в конечном счете происходят от моих прошлых малодушия, глупости, эгоизма и гордыни. Все эти качества – зло. Разве через них можно было прийти к счастью?

– А к счастью вообще можно прийти? – устало прошептала Вера.

Ларионов сделал несколько неторопливых затяжек.

– Знаешь, что я думаю? Я вижу, как пройдет еще немного времени – и ты будешь свободна. Я знаю, и всегда знал, что ты обладаешь жизненной силой, которая принесет тебе удачу, Вера.

– А вы? – затаила дыхание Вера.

– Я? – Ларионов смотрел в никуда, обдумывая, что ей ответить. – Я – военный человек, Верочка. Я должен быть там, куда меня направят.

Губы Веры снова задрожали. Ларионов заметил, как она изменилась, и поспешно сел возле нее на диван.

– Верочка, но пока ты здесь, я буду рядом, – сказал он вкрадчиво. – Я не покину этот лагерь до тебя.

Вера перевела на него взгляд.

– А разве это зависит от вас? Вас могут перевести в любой момент.

Ларионов смотрел на нее долго в задумчивости, пытаясь что-то разглядеть в ее лице, но потом улыбнулся.

– Тебе придется поверить мне на слово, – наконец сказал он.

Вера усмехнулась. Как было странно, что он думал, что она беспокоилась сейчас о себе. Только теперь, когда Ларионов выразил в словах свое отношение к их общему положению, Вера увидела, что он напрочь распрощался с мыслью о близости с ней. Но чего же она желала? Она сделала все, чтобы оттолкнуть его. И теперь, когда он принял судьбу, она была задета его решимостью распрощаться с ней. Видимо, было невозможно и поздно что-то менять. Она затихла и смотрела прямо перед собой. Все было предрешено. «Но как глупо! – протестовало все еще ее нутро. – Почему же люди готовы пожертвовать счастьем из предубеждений, гордости, заблуждений и страхов?»

Ларионов напряженно всматривался в ее неподвижное, немного грубоватое лицо, словно пытаясь узнать ее мысли.

– Мне пора, – вымолвила она, поднимаясь с дивана. В дверях она остановилась и прижалась головой к косяку. – Григорий Александрович, вы ни о чем не волнуйтесь. Вы должны исполнить свой человеческий долг. Для вас и для меня это самое важное. Это верный путь к спасению. И единственный теперь.

Глава 7

Солнышко впервые за эту весну стало припекать. Весна, хоть и поздняя, обещала обернуться теплой, благодатной. Местами снег уже совсем растаял, и среди колок зеленели островки робких еще побегов. Неужели они прошли эту долгую зиму? Неужели выжили? Вера была охвачена столькими чувствами, в ней столько всего поднялось, что она побежала в библиотеку.

В библиотеке никого не было. Снопы света падали на столы, книги, пол, и внутри этих снопов мерцала пыль; пахло старыми книгами и сухим деревом. Вера поднялась в класс на второй этаж, распахнула окно, села за стол и положила голову на руку. Она думала о пути, который прошла. Перед глазами ее мелькали разные картинки: то она видела, как колышутся занавески в гостиной на Сретенском, Алина Аркадьевна поет, а Кира аккомпанирует, за столиком сидят Дмитрий Анатольевич и Краснопольский, Алеша и Подушкин о чем-то спорят на софе, а в проеме балконной двери на нее весело смотрит Ларионов; то она видела его суровое лицо на плацу; то видела его страдания, когда они встретились в больнице, потом сегодня, когда он говорил с ней. Слезы стекали из ее опухших глаз, образуя лужицу на столе. Она почувствовала, как душа ее вдруг переполнилась гордостью за него, за то, что он боролся со злом внутри себя и побеждал его.

Вера не заметила, как к ней подошла Инесса Павловна.

– Верочка, что ты? – ласково спросила она, оглаживая ее волосы.

Вера вдруг прижалась к ладони Инессы Павловны с благодарностью. Она улыбалась.

– Я хочу, чтобы он был жив, – вдруг сказала она.

Инесса Павловна села рядом и склонила набок свою рыжую курчавую голову.

– Верочка, а как же может быть иначе? Конечно, он будет жить. С ним ничего не случится. Его будут хранить твои молитвы, его любовь…

– Он оставил эти мысли, Инесса Павловна, оставил.

Инесса Павловна качала головой.

– Вера, бросьте ребячиться! Он оставил эти мысли потому, что ты отвергла его, и он слишком дорожит тобой, чтобы быть навязчивым. Ведь ты это понимаешь. Зачем все эти сложности? Прости его и пойди навстречу. Он будет у твоих ног, если ты дашь ему понять, что он тебе нужен.

– Инесса Павловна, я не хочу ехать с Ларисой в Сухой овраг. Я хочу побыть в лагере.

Вечером Вера подсела к Ларисе, и они о чем-то долго беседовали. Лариса кивала и смеялась. Они решили, что в Сухой овраг Ларисе лучше поехать с Полькой Курочкиной. Лариса хорошо относилась к Вере и Ларионову, и она понимала, почему Вере надо было оставаться в лагере.

Утром двадцать пятого апреля Денис Паздеев, Полька Курочкина и Лариса погрузились на телегу и выехали в Сухой овраг. Было решено, что Лариса останется в Сухом Овраге до родов, которые должны были начаться по сроку через неделю. У ворот Ларионов, Вера, Инесса Павловна и Федосья простились с Ларисой. Настроение было у всех веселое. Женщины подбадривали Ларису, которая смеялась и шутила. Только Полька ворчала, что с ними едет Денис – «этот олух». Все весело махали Ларисе рукой, и Лариса – им в ответ.

– Как же хорошо! – радостно говорила Вера, когда ворота закрылись. – Неужели мы скоро познакомимся с тем, кто жил девять месяцев в этом животике. Как отлично! Интересно, это будет девочка или мальчишка?

Ларионов улыбался. Он сам хотел поскорее увидеть малыша Ларисы.

– Живот большой, – бубнила Федосья, – девка, видать, будет.

– Лариса так и не выбрала имя, – улыбнулась Инесса Павловна. – Правда, однажды она обмолвилась, что хотела бы назвать дочку Ирой, а сына – Ваней.

– Значит, скоро увидим Ирочку или Ванечку! – сказал Ларионов.

Они весело разошлись каждый по своей работе.

Ларионов сообщил Вере, что собирается в Москву в августе. Туманов через свои каналы предупредил его, что это будет самое подходящее время, потому что Сталин всегда был более благодушен летом, после курорта, так как не любил московскую зиму. Ларионов и не думал встречаться с самим Сталиным – о допуске к нему было бы странно помышлять. Но все знали, что ключевые, если не все, решения принимались всегда им лично.

Ларионов говорил, что однажды встретился с Берией на Кавказе. Навряд ли Берия помнил его: в то время Ларионов был юным рядовым. Берия произвел на него хорошее впечатление. Он казался энергичным и сообразительным человеком, который умел быстро принимать решения и организовать вокруг себя людей и процессы. Туманов обещал помочь Ларионову встретиться с Плинером, нынешним руководителем структуры ИТЛ. Ларионов же хотел получить аудиенцию с Лаврентием. Он не доверял ни Ежову, ни Плинеру – считал их опасными и аморальными людьми, сомневался в здравости их психики.

Ларионов планировал обсудить два важных вопроса. Во-первых, он готовил предложения по реструктуризации лагерей. Согласно его предложению в лагерях необходимо было пересмотреть режим и перевести бо́льшую часть контингента зэков на вольное поселение. Он был уверен, что в лагерях должна быть введена система поощрений, а не только наказаний, для повышения производительности труда. Разумеется, как таковая система поощрений и так уже существовала. Но она была основана на некорректных экономических моделях.

Решением мог быть перевод большинства людей в профильные отрасли (те, в которых заключенные трудились до арестов и посадок), где они проявили бы наибольшую эффективность и повлияли на рост ВВП [11]; и перевод большей части контингента на вольное поселение с предоставлением жилья и разрешением объединения с семьями без необходимости обеспечивать для них военизированную охрану, обходившуюся крайне дорого.

Кроме того, поскольку лагпункт Ларионова работал на «белого лебедя», он знал все беды ручного лесоповала. Всю зиму шла борьба с отморожением конечностей. Люди быстро выходили из строя. Ручная работа зимой в лесу не только не могла быть результативной, но была контрпродуктивной. Механизация все равно была неизбежна. Ручной труд не мог покрыть затраты на его обслуживание.

Ларионов в своих предложениях уповал на то, что Берия хотел увеличить производительность труда в концентрационных лагерях СССР. Но Ларионов знал, что это невозможно в условиях, в которых сейчас существовало большинство (если не все) лагерей. Нехватка еды, скудность рационов, отсутствие базовых условий для жизни и труда, непосильные нормы приводили только к трем результатам: симуляции, болезням и гибели людей. Поэтому Ларионов и был так уверен, что его предложение своевременно. Со слов Туманова Ларионов понимал, что Берия изучает экономические показатели системы ИТЛ. И судя по опыту собственного лагпункта, Ларионов предвидел, что итоги исследования будут весьма разочаровывающими. Следовательно, его предложения если не в полной мере, то частично могут быть взяты на вооружение. Это была возможность, которую Ларионов не смел упустить.

Во-вторых, Ларионов хотел прояснить ситуацию с собственным положением. Теперь он уже был совершенно уверен, что Туманов прав насчет его назначения начальником одного из самых неблагополучных лагпунктов. Ларионова устранили из системы карьерного роста, возможно, этим невольно спасая от гибели. Но он хотел реабилитироваться в собственных глазах и в глазах партии, так как знал наверняка, что за ним нет никаких провинностей.

Он понимал риски этого предприятия, но ждать больше был не в силах. Однако продумал стратегию, которую необходимо было инициировать в случае провала в Москве. Эту стратегию Ларионов никому не раскрывал, но понимал, что в определенный час он должен задействовать людей, которые бы реализовали этот план в случае, если он подаст сигнал или не вернется к ожидаемому сроку в лагпункт.

Еще в октябре Туманов обещал навести насчет дела Ларионова справки. И только в мае прислал весточку, в которой кратко сообщил, что по неизвестным ему причинам личное дело Ларионова засекречено и доступ к нему можно получить только через визу Ежова, а нынче, возможно, и через Берию.

Ларионов подумал, что в этой секретности кроется ключ к разгадке его назначения в ОЛП «Тайгинского леспромхоза». Он предполагал, что это как-то связано с семьей Веры, но, вспоминая детали событий, решил, что могло быть что-то еще, чего он не мог либо понять, либо вспомнить. Дело в том, что Ларионов не упомянул в автобиографии семью Веры. В его судьбе оставалось лишь два белых пятна: время до четырнадцати лет, которое он помнил смутно, и связь с одной женщиной, которую он помнить не хотел.

Ларионов не стремился обелить себя, но его снедали сомнения, сопряженные с его прошлым. Иногда он вспоминал странные моменты, которые никак не напоминали ему о жизни в деревне с родителями, как прогулка на лодке, о которой он некогда поведал Вере на даче. Ларионов решил навестить свою деревню, где не был с четырнадцати лет, по пути в Москву. Там должны были остаться какие-то люди, которые бы знали и помнили его родителей и его рождение.

Ларионов знал, что это стремление заглянуть в прошлое было теперь неслучайно. Вся его жизнь основывалась на вытеснении каких-то воспоминаний и переживаний. Встреча с Верой в лагпункте и то, как развивались события последних месяцев, сорвали с него старую кожу. Драма, разыгравшаяся между ним и Верой, уничтожила все его системы защиты и заставила его отвечать на многие болезненные вопросы: кем он был, как и зачем он жил. Эти вопросы мучили его всю жизнь, и в итоге их с Верой противостояния Ларионов начал на эти вопросы отвечать. Ответы поначалу приносили боль. Но по мере того как вырисовывались смыслы, Ларионов постепенно начал различать и контуры пути. Они все были заключены в замкнутое пространство лагпункта. Им некуда было скрыться друг от друга и от себя, именно поэтому его возрождение стало возможным.

Окажись они в обычных условиях, Вера могла бы уехать, исчезнуть из поля его зрения, он мог закрыться и никогда не найти сил столкнуться с болью. Каким бы странным это ни казалось, но лагпункт был своего рода общиной, в которой люди должны были найти способ жить и проживать боль – бежать было некуда.

Эти две важные задачи были перед Ларионовым, и он неустанно обдумывал все в деталях. Он рассказал Вере о своих сомнениях в собственном прошлом, и Вера считала правильным отправиться в родную деревню и найти тех, кто мог его знать. Ларионов ощущал в последнее время небывалое воодушевление. Как только процесс сбрасывания старой кожи закончился, он почувствовал облегчение. Неудачи с Верой по-прежнему терзали его, но он смирился с тем, что Вера не могла принадлежать ему, и именно поэтому, как только наступила ясность, пусть и болезненная, ему стало легче. Он принял решение – оберегать Веру и сделать все возможное для улучшения условий в лагере. И сам факт принятия этого решения освободил его от многих страданий, порождаемых прежде колебаниями и самообманом.

Вера не понимала его настроения, но чувствовала, что в Ларионове появилось какое-то равновесие, которого недавно еще не было. Его перестали изматывать сомнения – вот в чем было дело. Вера заметно сблизилась с Ларионовым, так как процесс сбрасывания старой кожи происходил не только с ним, но и с ней. Ее метания между прошлым и настоящим, между обидой и прощением, между тем, что она хотела чувствовать, и тем, что чувствовала на самом деле, тоже незримо меняли ее.

Горе, отчуждение и презрение ко всему, что было причиной несчастья ее и ее семьи, каким-то странным образом все больше уступали место состраданию в ее душе, а сострадание было путем к воскресению. Думая беспрестанно о Ларионове, Вера все еще не могла полностью отвязаться от обид, которые относила на его счет. Но в ней постоянно шла борьба. То, каким она узнала Ларионова за семь лагерных месяцев, казавшихся теперь вечностью, только усугубило ее предубеждение в исключительности его вины и собственной правоты. В ней сражались человеческое и женское.

Человеческое все сильнее тянулось к Ларионову, женское же никак не могло его простить. Вера чувствовала, что ее человеческое и женское не должны быть разделимы и что ее человеческое должно быть выше ее женского. Но она никак не могла найти точку примирения своих человеческого и женского. Точка равновесия казалась видимой и в то же время несбыточной. Вера старалась нащупать ее, определить ее словами, но что-то прерывалось в этом процессе каждый раз, когда она уже подходила к развязке.

Однако у Веры не было сомнений в том, что она хотела Ларионову счастья. Его поездка в Москву тревожила ее, несмотря на его уверенность и внешнюю беспечность. В ней боролись эгоизм, желание видеть его в целости и сохранности рядом и понимание необходимости для мужчины выполнить свой гражданский, человеческий долг. Вера понимала, что, откажись он от затеи ехать в Москву, она бы разочаровалась в нем, но Москва в ее восприятии теперь означала только угрозу. Там было средоточие опасностей. Благословив Ларионова на это предприятие, Вера сделала выбор в пользу человеческого. Но с тех пор, как Ларионов затеял это дело, в душе Веры поселился страх за его жизнь.

* * *

Вечером того же дня, когда Ларису отправили в Сухой овраг, в бараках шло обсуждение вопроса, поставленного Ларионовым перед Комитетом: ехать в Москву с предложениями по улучшению лагерей или оставить все на самотек. Мужчины и женщины, уголовники и политзаключенные, рабочие, крестьяне и старая аристократия должны были сообща решить судьбу свою и Ларионова.

Допоздна народ не ложился. Брожения накалялись, и к двум часам утра стало ясно, что согласия достигнуть не удастся. Фимка был против и горланил громче всех. Большинство кивало и поддерживало Фимку, так как люди боялись новых репрессий. Страх, как самое проявленное и незыблемое в человеке чувство, сразу же стал преобладать. Вера знала, как трудно бороться со страхом, и не осуждала сомневающихся людей. Она также знала, что нет смысла пытаться насильственным способом склонить людей на свою сторону – народу было много, и народ был сильнее. Лишь самосознание людей могло что-то изменить – самосознание как наивысшее проявление воли человека, способное отделить людей от всего животного мира. Вера с интересом наблюдала за людьми и верила в то, что народ придет к единственно верному решению.

– Правильно Фимка говорит! – кричал усатый механик. – Народу сколько зимой почикали! Я жить хочу.

– Вот именно, – подхватил долговязый инженер. – Кому приспичило, пусть лезет на рожон, а я хочу срок отмотать – и к семье.

– Я не знаю, что конкретно предлагает гражданин майор, – сказал Файгельман, который все это время молчал, – но, по моим подсчетам, за несколько лет в лагерях умерло куда больше народа от голода и болезней, чем в той мясорубке. Я понимаю так, что Ларионов именно это и имел в виду, говоря о том, что смерть настигает и невинных, и виновных. И мы все знаем, что будь на месте майора Ларионова некто иной, мы пострадали бы несоизмеримо больше.

– Ларионов нам дал три дня, – говорила в это время Клавка в женском бараке, – надо до завтра отложить. Но учтите: если Ларионов уйдет, из нас всех котлету сделают.

Клавка пригрозила кулаком некоторым ярым противникам предложения Ларионова. Инесса Павловна похлопала Клавку по плечу, чтобы та успокоилась.

– Клава права, – сказала она. – Нам надо остыть и все осмыслить. Наши страхи оправданны. Однако именно благодаря Ларионову мы смогли организовать Комитет, восстановить политчасть, актовый зал и библиотеку; наладить уроки и привести в порядок барак для мамок и детворы.

– Да что говорить! – не выдержала Урманова. – Я – за Ларионова.

Разошлись по вагонкам. Только Фараон выл полночи и не давал всем спать, словно тоже охваченный тревожными предчувствиями. Женщины слышали, как на него прикрикивал Кузьмич на вахте, и смеялись.

Наутро разговоры были только о Ларисе. Женщины с нетерпением ждали, когда приедут Денис и Полька. Инесса Павловна попросилась у Ларионова в Сухой овраг проведать Ларису, и он разрешил, но велел дождаться тех двоих и уж потом ехать. Но к полудню Полька и Паздеев еще не вернулись. Не вернулись они и к трем часам дня. И только в пять дозорный на вышке сообщил, что едет телега.

Расконвоированные зэки, знавшие Ларису, тут же собрались у ворот. Вера увидела въехавшую во двор колымагу из окна библиотеки и побежала встречать Польку с Паздеевым. Издалека она заметила, как заключенные обступили телегу, и она не могла рассмотреть ни Польку, ни Паздеева. На крыльцо вышел Ларионов и, радостно улыбаясь, поправлял фуражку.

Вера подбежала к нему.

– Вы подойдете? – спросила она, щурясь от света садящегося солнца.

Ларионов спустился к Вере с крыльца, и они направились к столпотворению.

– Что там происходит? – прошептала Вера, заметив уже с более близкого расстояния, что заключенные молчали.

Завидев Ларионова и Веру, заключенные стали расступаться. Полька плакала на плече Федосьи и, заметив Веру, бросилась в ее объятия.

– Поля, что ты?! – воскликнула Вера. – Ребенок?!

Паздеев молчал и держал лошадь под уздцы. Ларионов медленно прошел к телеге и увидел на дне его крошечный кулек.

– Нет больше Ларисы! Нет… – застонала Полька.

– Да что ты говоришь?! – не могла понять Вера, прижимая Польку к груди.

Инесса Павловна подошла к Ларионову, всматривающемуся в кулек, и тихо произнесла:

– Лариса умерла. Это ее сын.

– Григорий Александрович, – обратился к Ларионову бледный и осунувшийся на глазах Паздеев. – Лариса умерла в родах. Доктор Пруст отправил малыша в лагерь. Там его кормить некому. И вообще он сказал, что вы решите, что делать, но…

Ларионов остановил его жестом и стал раскрывать куль с ребенком. Малыш спал. В тряпках он увидел маленького самодельного ежика. Ларионов смотрел на спящего младенца, и лицо его было сурово и строго, как всегда в критические моменты жизни. Он все смотрел сквозь слезы на этого тряпичного ежика, еле сдерживая рыдания, рвущиеся из горла.

– Федосья, отнеси ребенка в мою избу. Полька и Паздеев, ко мне. Вера, идем. Федосья, скажи Вальке, пусть какую-нибудь мамку приведет. Надо осмотреть малыша, – наконец сказал он.

Через несколько минут все уже было выполнено, и в избе Ларионова собрались люди. Мамка осмотрела ребенка и сказала, что он в совершенной норме. Она немного покормила младенца. Ларионов отдал распоряжения, и в кабинете с ним, кроме Веры, остались лишь Полька и Паздеев. Полька не плакала. Они с Денисом находились в оцепенении, и Паздеев только ласково смотрел на нее.

Ларионов был мрачен.

– Как такое могло стрястись?! – словно спрашивая себя, пробормотал он отчаянно и высморкался в платок.

Смириться с этой странной мыслью, что Лариса умерла, было сейчас невозможно. Ларионов чувствовал так же, когда смотрел на мертвое лицо Варвары-бригадирши на плацу. Было немыслимо вместить в сердце эти утраты. Ларионову хотелось отмотать время назад, чтобы что-то сделать, и невозможность этого порождала в нем яростное чувство. Люди часто уверены в том, что при возможности отмотать время назад все было бы по-другому. Прошлое, как рассмотрение события в отрыве от всей массы обстоятельств, частью которых является сущность каждого участника события и само событие, – удел большинства. И даже Ларионов, с его способностью оценивать все критически, под давлением горьких чувств хотел найти виноватых в смерти Ларисы.

– Зачем я отправил вас – двух дураков?! – воскликнул он, сожалея тут же о своей собственной глупости упрекать этих людей в случившемся.

Полька тихо лила слезы, а Паздеев с состраданием смотрел на мечущегося по комнате майора.

– Лариса сказала, что чувствует страх, – начал Паздеев, устремляя взгляд вдаль, словно со стороны теперь глядя на все. – Полина старалась ее подбодрить, но в какой-то момент лицо Ларисы стало очень бледное, немое. Она вдруг призналась, что страдает от невыносимой боли в спине, и попросила остановиться. Мы предлагали быстрее доехать до больницы, но Лариса настояла, что ехать дальше нельзя.

– Кровянистая жидкость проступила на ее юбке, но Лариса не стонала и не кричала. Она была очень спокойна… Я испугалась этого покоя, – прошептала Полька.

Паздеев и Ларионов оба сосредоточенно смотрели на Польку. Паздеев сказал, что Лариса приказала снять ее с телеги. Она была очень бледна и напряжена.

– Не надо спешить, поздно, – промолвила она. – Роды начались. Все как-то быстро…

– Мы отнесли Ларису под дерево на мох. Она долго старалась найти удобное положение, но боли, видимо, были так сильны, что она застыла в странной позе, оперевшись спиной о дерево, – продолжал Паздеев. – Я предложил поехать за Прустом, пока Полина побудет рядом, но Лариса отказалась. Она сказала: «Не оставляй Полю. Это будет ей не под силу одной. Помоги ей, я чувствую, что так лучше». Да, в лице Ларисы появились странные обреченность и безволие, которые я понимаю лишь сейчас. Она выехала из лагеря веселая, но через некоторое время совершенно переменилась. Даже черты ее как-то изменились. Я однажды видел роды в деревне, невольно оказался свидетелем. Женщина та очень стонала и кричала, ругала мужа, даже проклинала. Повитуха помогала ей… Но Лариса словно замкнулась. Она лишь сжимала губы, словно боясь издать лишний звук.

– Да кричи, миленькая, кричи! – умоляла Полька. – Что же делать нам, ты скажи?!

– Ребенок, видимо, умрет, – прошептала Лариса.

– Ни за что! – воскликнула Полька. – Ты только верь! Только верь! Ты сможешь.

– Проходило время, а потуг все не было, – продолжал снова Паздеев. – Лариса стала тихо стонать и вдруг заплакала. Она звала мужа, потом маму…

Ларионов то вскакивал, то опять садился на свое место.

– А потом Лариса вдруг стала тужиться, сильно, часто, словно что-то сдвинулось в ее душе. Она теперь уже кричала и все плакала. А кровь потекла очень алая, как из раны. – Паздеев вытер проступившие на лбу капли холодного пота.

– Лариса, – Полька взяла ее за лицо, – Лариса, надо ехать в Сухой овраг. Кровь льет.

Лариса хотела что-то сказать, но вдруг руки ее потянулись вниз. Полька поняла, что пошел ребенок. Уже показалась его макушка.

– Денис, что же делать?! – воскликнула Полька.

Паздеев сел вплотную к Ларисе и просил ее тужиться. Когда головка почти вышла, Паздеев аккуратно подцепил ее и как-то неожиданно ловко вытащил малыша. За малышом вышла и плацента матери с ужасающим потоком крови. Паздеев положил малыша на грудь Ларисе, помчавшись к телеге за вещами и флягой с водой. Лариса трясущимися ладонями коснулась мокрой головки ребенка, и губы ее дрожали в попытке что-то сказать. Ребенок вдруг закряхтел и стал издавать странные звуки, похожие на лай собаки. Это не был пронзительный крик или плач. Ребенок словно кашлял. Но зашевелил носом и губами, причудливо морщась.

Полька нежно укутала малыша.

– Мальчик у нас, – радостно пролепетала Полька. – Сын у тебя, Лариса! Сын.

Лариса слабо улыбнулась.

– Надо ехать! – решительно и торопливо сказал Паздеев. – Времени мало. Меня беспокоит сильное кровотечение. Да и малышу надо перевязать пуповину. Я возьму Ларису, а ты позаботься о ребенке.

Но Полька сидела на земле, словно приглашая и Паздеева взглянуть на Ларису, которая с немым покоем на лице смотрела в одну точку из-под прикрытых век. Полька тихо взяла ладонь Ларисы и прижалась к ней. Лариса медленно перевела взгляд на Польку, и по щеке ее скатилась одинокая тяжелая слеза. Она осторожно сжала руку Польки.

– Это конец, – тихо и спокойно произнесла Лариса. – Я знаю… Он, – она вобрала побольше воздуха, – жив.

Полька отчаянно кивала.

– Жив, миленькая! Жив! Все будет хорошо. Мы сейчас доедем до больницы…

Лариса сжала руку Польки, словно прося ее замолчать.

– Он, – захлебываясь говорила она. – Гриша. Ларионову… майору… ежик в кармане…

– Лариса назвала сына Гришей, – закончил Паздеев, – а потом она попросила… – Паздеев запнулся и бросил взгляд на Веру. – Она просила всех благодарить, особенно вас, товарищ майор. И умерла. Тихо и быстро.

Вера была скована ужасом. Все сидели молча в повисшей паузе. И никто не знал, что подобает теперь делать или говорить. Это казалось бессмысленным. И Паздеев молчал и корил себя в душе за смерть Ларисы.

Ларионов поднялся и направился в спальню, где поперек его кровати лежал сын Ларисы.

– Ну, – сказал Ларионов, улыбаясь и шмыгая носом, и нагнулся к малышу. – Здравствуй, Григорий. Давай знакомиться, нам теперь вместе жить.

Федосья прижимала платок к губам. Вера стояла в дверях, не в силах плакать от охватившего ее ужаса.

– Я пойду, соберу вещичек ребенку, – сказала она и ушла в барак к мамкам.

Ларионов кивнул, всматриваясь в личико Гриши. А Гриша спал.

Когда Вера вернулась, она увидела Ларионова в конце дома. Дверь в кухню была открыта, и он стоял лицом к печи. Вера прошла прямо к нему.

– Удалось на первое время собрать, и Лариса кое-что приготовила. Я нашла в ее вещах, – сказала она с порога.

Ларионов повернулся. Он держал на руках малыша, рассматривая его лицо. Вера застыла. Она не могла даже предположить, что Ларионов может с такой нежностью смотреть на ребенка. Он что-то шептал малышу.

– Вера, погляди, – сказал он с улыбкой. – Он так забавно шевелит ртом во сне. Я никогда не держал в руках младенцев. Он так пахнет…

Вера подошла и взглянула на малыша. И хотя боль разрывала ей сердце, она не могла сдержать улыбку и только теперь заплакала.

– Дайте и мне, – попросила она, и Ларионов осторожно передал ей Гришу.

Вскоре возвратилась с задания Федосья.

– Молоко пока будем брать у мамок, но надо как-то наладить питание. Это ж не дело – побираться! Козу бы завести, Григорий Александрович. Может, из Сухого оврага привезем?

– Делайте что надо, – ответил Ларионов. – Но малыш должен быть сыт и ухожен.

С тех пор, как Гришка поселился в лагере, вся жизнь незаметно и невольно закрутилась вокруг него. Из Сухого оврага привезли козу Марфы Зинку, за которой поручили смотреть Рябовой. Полька ухаживала за маленьким Гришей, и она и Паздеев незаметно сблизились.

В самом начале июня Ларионов уже составил полный отчет о лагпункте и выжидал время, чтобы в конце июля поехать в Москву. Но неожиданно из самой Москвы пришла телеграмма, в которой Ларионова срочно просили явиться в НКВД. В телеграмме, разумеется, ничего не пояснялось, а писать Туманову с расспросами Ларионов опасался. Он решил, что, если его вызывают в центр, это мог быть либо хороший, либо очень плохой знак. В первом случае ему не было смысла просить Туманова узнать, во втором это было опасно для самого Туманова. Гнетущее ощущение, которое нарастало в нем в последний год, что все исходящее из Москвы пахнет смертью, не покидало его.

Он не говорил о предстоящем отъезде никому, и даже Вере, но последние дни в лагпункте все его мысли и действия были подчинены приготовлениям. Вера замечала, что Ларионов проводил много времени с Паздеевым и был спокоен, но суров. Она помнила его лицо в самые страшные моменты их жизни, и каким оно всегда оставалось суровым и сдержанным. Ларионов был чем-то озабочен, и Вера даже немного разочаровывалась в том, что он не делится с ней своими чаяниями.

Глава 8

Утром, получив наряд по прополке клумб лагпункта, Вера, Полька, Инесса Павловна и Рябова повязали косынки и, наслаждаясь уже припекавшим солнышком, рассыпались по цветнику, разбитому рядом с клубом. Вера радовалась ощущению тепла, исходившего от земли, запаху глины и травки, выполотой и сваленной в кучу у жидкой оградки из прутьев. Она села на землю и скинула калоши.

– И правда хорошо! – Полька потянулась и плюхнулась рядом с Верой.

Инесса Павловна и Рябова все еще пололи.

– Поль, а давай хлеба, – сказала Вера, подставляя лицо солнцу и перебирая пальцами ног.

Полька поделилась с Верой ломтем.

– Валька луком в столовке затарилась, – сказала весело Полька с набитым ртом.

– А, давай. – Вера взяла луковицу и откусила с хрустом. – Все одно – не целоваться.

Женщины засмеялись.

– А зря, – протянула Полька. – Ой, девчата, вот Григорий Александрович вернется из Москвы, и пайку увеличат, и шобола дадут новые. Валька судачила…

Рябова вдруг засопела и, прижавшись низко к земле, заплакала навзрыд. Инесса Павловна бросила тяпку и подобралась к ней.

– Что ты, Наташа?

Вера и Полька повернулись к Рябовой, которая лишь мотала головой и всхлипывала, отирая запястьями мокрое лицо.

– Нет, вы только посмотрите! – не унималась взволнованная Инесса Павловна. – Может, ты с нами поделишься? Ведь мы все друзья…

Рябова принялась плакать еще горше. И тут Вера отложила хлеб и подсела к Рябовой.

– Ну-ка говори, что стряслось, – вдруг резко спросила Вера, силой разворачивая Рябову. – Ты что-то знаешь?

Рябова выкручивалась, скрывая лицо.

– Ничего я не знаю!

– Врешь! – Вера жестко схватила Рябову за плечи.

– Да ты что?! – удивилась раздосадованная Инесса Павловна. – Боже мой! Да что случилось?!

Вера повалила Рябову на землю и насела на нее, сама не понимая причину своего гнева.

– Не отпустим, пока не скажешь!

Время, проведенное в лагере, обострило интуицию Веры. Она по собственному опыту знала, что слезы в лагере были следствием чего-то серьезного. Здесь, в лагпункте, все были на виду, и каждое горе становилось сразу всем известно. Вера была уверена, что Рябова не праздно расстроилась.

– Перестань! – не удержалась Полька. – Что на тебя нашло?

Рябова пищала под тяжестью Веры, но Вера смотрела на женщин с непривычной жесткостью и решительностью.

– Вы лучше не лезьте! – отрезала она. – Я ее не отпущу, пока она не скажет правду. Я вижу, когда врут. А она врет!

– Ты ее придушишь, – с негодованием прошептала Инесса Павловна.

– Невелика потеря! – выпалила Вера, сама изумляясь собственной жестокости.

– Пусти, – простонала Рябова. – Я не виновата!

– В чем не виновата? – насела Вера. – Что ты скрываешь от нас?

– Если я скажу, он меня убьет, – взмолилась Рябова.

– Ты о ком? – спросила Инесса Павловна, пригнувшись. – Отпусти ее, ты ее придушишь! Она расскажет, правда, Наташа?

Вера немного ослабила давление, но все еще сидела на Рябовой.

– Я ничего не знаю, – промолвила Рябова. – Правда не знаю. Только Грязлов просил говорить, что было на столе майора. Что там было написано…

– Ах ты, сволочь! – закричала на нее Вера и ударила ее наотмашь по голове. – Тихушница! Гадина! Предательница! Как ты могла?!

– Девочки, прекратите! – всплеснула руками Инесса Павловна, а Полька толкнула Веру в бок.

– Ларионов идет, полундра!

Ларионов быстро шел к женщинам. Вера уже соскочила с Рябовой и сама устремилась к нему навстречу.

– Что случилось? – сердито спросил он.

Вера, взбешенная и возбужденная, подскочила к нему.

– А вот что! – воскликнула она.

– Тише, Верочка, – сказал Ларионов и взял ее за локоть.

Вера огляделась и пошла рядом с ним в сторону его дома.

– А вот что, – сказала она вполголоса, но так же возбужденно и быстро. – Рябова шпионила за вами – подсматривала ваши записи и передавала все этому подонку.

– Я знаю, – спокойно ответил Ларионов, разглядывая лицо Веры.

– Знаете?!

– Нет, – тихо продолжал он, – я не знал точно, что шпионила именно Рябова, но понял, что кто-то стучит.

– Но как…

– Вера, меня вызвали в Москву. Завтра я уезжаю, – перебил ее он.

Вера раскрыла рот и стала растирать лицо руками.

– Вера, – сказал Ларионов, – идем в дом. Ты очень возбуждена. Там поговорим.

Вера пошла к дому, но потом остановилась.

– Я мигом…

Она повернулась и решительно зашагала к клумбе. Ларионов хотел остановить ее, но передумал. Он знал, что это было бесполезно.

Вера стремительно подошла к женщинам.

– Вот что, – сказала она с деловым видом, глядя на Рябову. – Ты ничего не говорила мне, понятно? Или нам всем будет плохо. Если ты хоть словом обмолвишься Грязлову про сегодняшний разговор, я блатарям скажу, что ты – сука, и они с тобой разделаются. И ты, Полька, смотри!

Вера пригрозила Польке кулаком, как то умело делала Клавка, и резко направилась к Ларионову.

– Вы поняли? – сказала спокойно Инесса Павловна с некоторой долей восхищения решимостью Веры.

Вера прошла мимо Ларионова и вошла в дом. Ларионов последовал за ней, не в силах скрыть улыбку. Вера направилась прямиком к нему в кабинет, налила себе в рюмку коньяку без спроса и быстро запрокинула ее. Ларионов стоял в дверях, ухмыляясь.

– Коньяк вряд ли поможет перебить запах лука, – сказал он ласково.

Вера посмотрела на него сердито.

– Я вас не принуждаю ко мне приближаться и принюхиваться! – бросила она язвительно.

– Для этого не надо приближаться, Верочка…

Вера всплеснула руками.

– Прекратите паясничать, – устало вымолвила она и плюхнулась на диван. – Не пытайтесь сделать вид, что вам все равно.

Ларионов раскурил папиросу и сел на край стола.

– Нет, мне не все равно, – медленно сказал он. – Мне не все равно, что ждет тебя и людей в лагере.

Вера посмотрела на него исподлобья и обмякла. Слезы набежали на ее глаза, но она промолчала.

– Вера, – продолжил Ларионов, – ты же знаешь, что теперь поездка неизбежна. И, несмотря на твое упрямство, ты должна мне кое-что пообещать.

– Что же? – буркнула она.

– Человек, который тебе поможет в случае… неприятного исхода событий… Ты должна держаться его.

Вера хотела возразить.

– Вера, Паздеев знает, что делать, если я не возвращусь в назначенное время или дам знать об опасности.

Вера сжала платье на груди.

– Господи, – прошептала она, боясь представить, каков мог быть «неприятный исход».

– Верочка, – ласково произнес Ларионов. – Я уверен, что все обойдется.

– Откуда у вас такая уверенность?! – не выдержала Вера. – Алеша тоже был уверен!

– Я знаю, – сказал Ларионов тихо. – Я знаю потому… что теперь я понимаю, зачем живу.

Вера всматривалась в его родное лицо. Она уронила голову на руки.

– Ты поняла меня?

Вера молчала, но потом кивнула, чтобы не расстраивать его.

– И вот еще что, – сказал Ларионов, и в глазах его заплясали огоньки азарта. – Что ты сказала женщинам – Рябовой, когда пошла к ним?

Вера вздохнула, не замечая его озорства.

– Сказала, что пахану сдам, если она хоть словом обмолвится.

Ларионов затрясся от смеха.

– Что вы себе позволяете? – оскорбилась Вера.

– Я всегда знал, что твои манеры ничего не стоят по сравнению с твоим характером, – произнес он с нескрываемым восхищением.

Вера хотела вспылить, но заметила гордость за нее в его голосе и блеск в его темных глазах, который она так любила и боялась.

– Довольно, – усмехнулась она.

Ларионов смотрел на нее сверху вниз, и Вера заметила смущение в его взгляде. Вера и сама вдруг смутилась. Она оправилась: словно обретая самообладание, она обретала и привычную между ними дистанцию.

Вера ушла в барак. Завтра он уезжал в Москву, возможно, навсегда. Все это оказалось так страшно и неизбежно, что она была готова кричать. Ей хотелось разнести весь лагпункт и уничтожить Грязлова. Ничего она так не жаждала теперь, как его уничтожения. Она не знала, что в ней может быть столько ярости. Вера чувствовала, что ей необходимо поговорить с Инессой Павловной, чтобы найти утешение – вернуть хоть какой-то здравый смысл.

К вечеру ярость Веры к Рябовой остыла. Она понимала, что Рябова была запугана Грязловым и сама страдала от стукачества. Вера вспомнила историю с Анисьей. И снова детали тех дней стали всплывать в ее памяти. Паздеев видел следы красной помады на стакане в каморке Грязлова. Вряд ли их могла там оставить другая женщина. Но что Анисью могло связывать с Грязловым? Она презирала его, как и все зэки в лагере. Лишь отчаяние могло толкнуть ее на это опасное свидание. И оно могло быть связано только с потерей Ларионова. Грязлов мог ей что-то посулить…

Вера вздрогнула. От Грязлова веяло смертью. Никого в этом мире сама Вера так не боялась и не презирала, как его. Нет, во всем этом повинен лишь один человек, и снова он оказался причастен к их страданиям. Это был он – Грязлов.

Инесса Павловна опечалилась. Она сознавала всю опасность путешествия Ларионова, как понимала и страхи Веры. Но она также была уверена в том, что Вера должна запастись терпением и слушать приказы Ларионова. Теперь любые избыточные чувства и переживания могли погубить и Ларионова, и ее. Инесса Павловна заметила, как повзрослела Вера за эти месяцы в лагере, но она также видела, что Вера по-прежнему была слишком уязвима, когда речь шла о тех, кого она любила. А любила Вера и Ларионова, и подруг, и маленького Гришу. Она любила многих и поэтому была так ранима.

Когда стемнело, женщины пошли в барак. Федосья, переваливаясь, догнала Веру.

– Попрощаешься хоть? – спросила она, запыхавшись.

– Нет, – ответила Вера.

Федосья помотала головой.

– Чего же?

– Так лучше, – сказала Вера и исчезла в бараке.

– Гордячка, – буркнула ей вдогонку Федосья.

Вера проснулась около пяти часов утра. Она сидела на вагонке и смотрела в одну точку. «Неужели все так закончится? Мы больше можем никогда не увидеться». Внезапно в ее душе поднялась волна нежности к Ларионову. Он был невозможно близок ей. Он был родной человек с того момента, как она повстречала его. Ничего не изменилось! Из глаз Веры тихо потекли слезы. Но она не могла сказать точно, были ли это слезы горечи или счастья от внезапного осознания того, как дорог ей был Ларионов.

Она так долго металась и мучилась от обиды, не дававшей ей чувствовать радость. Зона словно душила ее – бесконечные дни и ночи, проведенные в стенах барака, за проволокой зоны, среди этой жалкой однообразной обстановки, этих убогих вещей, несчастных и больных людей, смерти, холода и голода, слились в один ряд. Вера не могла сосредоточенно думать о действительно важном. Каждый раз, когда она пыталась остаться наедине с собой, обдумывая системообразующие для нее вещи, что-то прерывало этот процесс. Вокруг всегда было столько людей, и все они были беспрестанно озабочены выживанием. Им было некогда и невозможно жить. Быт лагпункта преобладал над всеми остальными занятиями, не давал ей и другим людям думать об основах.

«Только бы он был жив, – вертелась в голове одна мысль. – Только бы уцелел». Вера вдруг почувствовала, что это стремительное чувство, прорвавшееся сквозь слои усталости, защиты и горечи, как маленькое облачко, вышло из ее груди и полетело через зарешеченное окошко к нему. Вера забралась на табурет и толкнула ветхую створку. Прохладный воздух ворвался в барак. Он так ароматно пах нарастающим летом. Вера услышала щебетание птиц. Как странно! Она не слышала все это время звуков природы. Холодная весна пролетела. Она лишь теперь уловила пение птиц. Они пели именно так, как поют только утром: начиная робко переговариваться друг с другом и постепенно вовлекая других птиц в разговор.

Ночи в этом лесостепном краю даже летом были холодны, а дни жарки. Вера никогда не замечала, как ароматен здешний воздух. Ей стало казаться со временем, что есть только запах зоны – ее вонючего, много раз перекаленного масла, которым пахли одежда и волосы после столовой; дешевой махорки, которая, смешавшись с маслом, отдавала гнилью; псины, которой пахли и постель, и вещи, и тела людей.

Но ветер, влетавший через решетку в барак, так вкусно пах другой жизнью! Где-то там, физически близко, но невозможно далеко от нее, бушевали рощи, стелилась к земле трава, бурлила вода в ручьях, отлетая брызгами от камней, цвели цветы и жили другой, свободной, жизнью какие-то люди. Люди эти не знали о том, как живут здесь они, зэки. Их считали врагами и отщепенцами, писали доносы, потом шли спать с чувством выполненного долга, не понимая, как велики страдания узников и как велико их собственное счастье – жить свободными людьми.

Вера жадно глотала воздух, держась руками за решетку. Неожиданно дверь избы Ларионова отворилась, и на крыльцо вышел Паздеев. Вскоре после него показались Кузьмич, Федосья и Ларионов. Ларионов привычным движением поправил фуражку, подтянул гимнастерку и закинул на плечо походные мешки. Он устремил взгляд на барак, и Вера непроизвольно пригнулась, ощущая удары сердца. Когда она поднялась, Ларионов уже выходил за ворота. Федосья за спиной быстро перекрестила его, а Паздеев, видно, что-то сказал ей, так как Федосья тут же пихнула его и засмеялась.

«Нет! Все будет хорошо! – вдруг подумала Вера. – Я чувствую, что он вернется. Его сильно ждут». Но тотчас она видела уже картины проводов Ларисы, и как им было радостно и весело, и как потом они больше никогда ее не увидели. Вера отмахнулась от таких мыслей. «С ним не будет ничего дурного! Он должен быть счастлив. Он не может быть все время несчастен».

Ворота заныли, и Кузьмич с Ларионовым исчезли за ними. Паздеев побрел в сторону казармы, а Федосья вернулась в дом Ларионова, устало переваливаясь и подбирая подол юбок.

Солнце оттолкнулось от горизонта и бросило первый луч на крыши построек. Это было хорошо! Солнышко поможет Ларионову. Вера улыбнулась своей сказочной наивности. Она все еще верила, что солнце может помочь Ларионову спастись от палачей. Ну а что же может ему помочь, как не сама жизнь?

Вера чувствовала связь с Богом через окружающий мир. Она часто не могла понять суть происходящего, но всегда чувствовала, что происходит. Она верила в милосердие мироздания, и то, что произошло с ней и с ее семьей, со временем стало казаться ей неслучайным. Она даже подумала, что смерть отца и Алеши и ее ссылка в лагерь были жертвами, которые принесли отец и Алеша, чтобы сообщить ей, Вере, что-то главное и истинное о жизни.

Только сейчас, когда Ларионов уехал, когда Кузьмич уносил его на телеге все дальше от лагпункта, Вера ощутила всю невероятность их встречи. Она с радостью и тоскою вспоминала, как страстно она ждала его. Алина Аркадьевна сделала все возможное, чтобы унять боль Веры, помочь ей забыть Ларионова. Но Вера лишь с течением времени обрастала коркой льда. Она справилась с острой болью, но осталась хронически больна. Сила духа помогла ей преодолеть страдания и даже меланхолию, но она не могла забыть его и свою любовь к нему.

В печальное утро свадьбы она с ужасом чувствовала всю горечь своего положения. В ней не только не было любви к будущему мужу, но не осталось никаких чувств даже к самой себе. Она помнила, как Дмитрий Анатольевич пришел к ней в комнату накануне приезда жениха и с мольбой просил обдумать все еще раз. Но ее брак был актом сопротивления. Ей хотелось уничтожить память о прошлом, вытравить все мысли о Ларионове и их любви. Она была строга и холодна и наотрез отказалась обсуждать замужество с отцом. И потом, было просто невозможно теперь отказать, как ей тогда почему-то казалось.

В тот день Вера была очень красива. Но красоты своей она не ощущала. Женщина чувствует себя красивой, когда влюблена и любима. Радость делает человека и все вокруг красивым. Но ни любви, ни радости в ней не было.

Вера смотрела на своего мужа и не понимала, что этот добрый, умный, хороший, но совершенно чужой человек делает с ней рядом. Позже, оставшись с ним наедине, она долго сидела в ванной. Потом Вера переоделась и пошла спать, оставив мужа в гостиной. Когда он пришел к ней ночью, она не могла уже совершенно определенно понять, почему этот чужой ей человек с его чужими руками и запахом находится в ее спальне, касается ее и говорит ей о любви голосом, в котором нет ни одной родной нотки. Как это было ужасно по отношению к ней и к нему. Какими пошлостью и подлостью оказалось ее решение выйти замуж!

Три месяца брака длились нестерпимо долго, пока однажды Вера просто не пришла в дом на Сретенском бульваре и не заплакала на груди у Алины Аркадьевны. Она кричала, что ненавидит Ларионова и никогда ему не простит предательства; умоляла мать помочь ей; просила ее уговорить отца сказать о разводе ее мужу, которого ей было жаль. Теперь Дмитрий Анатольевич наотрез отказался говорить с Павлом. Он впервые тогда упрекнул дочь в малодушии. Вера потемнела от обиды и в тот же день сообщила Павлу о решении, чтобы больше никогда его не видеть.

Подушкин, удрученный всем происходившим, попросился в Среднюю Азию. Он уехал спустя несколько месяцев после развода Веры, но писал иногда о своей врачебной практике в Ташкенте. Он так и не сказал ей из сострадания, что отправил Ларионову письмо.

Вера любила получать весточки от Подушкина и всегда плакала над ними. Алина Аркадьевна удрученно вздыхала, понимая, что Вера ждет писем Подушкина только потому, что Подушкин напоминает ей о Ларионове и о ее счастье в те несколько дней, когда Ларионов гостил у них. Вера не могла тогда облачить в слова суть своей утраты, но если бы ей это удалось, то сказала бы Вера лишь одно: она потеряла предназначенную ей счастливую судьбу.

Только после института, когда Вера пошла работать, она словно успокоилась. Она стала постепенно расцветать и поправляться; Алина Аркадьевна все чаще слышала ее смех в кухне, где она угощала чаем своих институтских друзей.

Зоя Макаровна, приходившая к Александровым с Иванкой и «магазином», подолгу шепталась с Алиной Аркадьевной о Вере.

– А он что? – спрашивала каждый раз одно и то же Зоя Макаровна, опрокидывая граненый стакан и занюхивая огурцом, подготовленным Иванкой. – Так и ни слова?

Алина Аркадьевна вздыхала.

– Ни строчки. Было и было – прошло. Уехал и забыл. Да и времени сколько пролетело…

Зоя Макаровна многозначительно кивала.

– А может, Верке к нему в часть поехать? Вот так просто взять и поехать! Я бы не смогла стерпеть. Ей-богу, Алиночка, да хоть чтобы по морде ему съездить! – Зоя Макаровна стукнула кулаком о стол.

– Да что ты, Зоя! – воскликнула Алина Аркадьевна. – Я, может, и сама бы рада была такому исходу. Так ведь там такая гордость. Она и слышать ничего о нем не хочет. И за что он тогда нам на беду приехал?

Зоя Макаровна приподняла бровь.

– Но мужик дюже хороший был. Верке он бы подошел.

Алина Аркадьевна махнула рукой.

– Только при ней молчи. Еле вывели ее из оцепенения. Хорошо еще ребенка не случилось с Павлом…

– А от Мити и Алеши так и нет известий?

– Тише! Вера…

– Мама! – Вера стремительно вошла в комнату. На ней было надето красное платье в мелкий серый цветочек с приколотой маленькой брошью. Волосы ее были завиты и уложены валиками по обеим сторонам висков и сплетены и спрятаны в сетку на затылке; лодыжки блестели в чулках, а ножки быстро постукивали о паркет новыми туфельками Мэри Джейн винного оттенка. Она решительно захлопнула маленький вышитый Степанидой ридикюль и взяла с софы кофточку.

– Я ухожу на работу.

– Красавица моя, иди целуй, – пробасила Зоя Макаровна. – У вас что, экзамены?

Вера нагнулась к Зое Макаровне и поцеловала ее.

– Угу, – она кивнула и откусила большой кусок ежевичного кекса. – А погода-то какая! Это лето будет счастливым!

Вера быстро поправила платье и закружила по комнате.

– Мне пора, – сказала она и на минутку задержалась в дверях гостиной, улыбаясь женщинам. – Пусть Стеша пирог с капустой испечет на вечер. Я вернусь позже.

Вера, сидя теперь на табурете под окошком в бараке, странным образом почувствовала успокоение и радость. Она вдруг совершенно ясно поняла, что не там – в отчем доме, окруженная семьей, заботой, в сытости и довольстве – была она счастлива, а сейчас, в этом лагере; не там было ее место, а здесь. И хоть она запретила себе думать о Ларионове, подпускать его к себе, Вера чувствовала, что именно благодаря ему она теперь была счастливее. Друзья и он сделали ее жизнь наполненной смыслом и чем-то настоящим, чего ей всегда недоставало. Москва теперь казалась картонной коробкой с куклами или пряничным домиком с зефирными стенами из опасного соблазна «Гензель и Гретель».

В суровых условиях лагпункта, где все невольно обнажалось в людях, она видела истинную жизнь и людей без масок, в их наиболее подлинной сути. Все подлости и низости здесь были ясны, как и благородство и милосердие. И все, постигшее их с Ларионовым, было не праздно. Как права была Инесса Павловна – только дойдя до конца, можно узнать человека. И самый главный для тебя человек, которого надлежало узнать, был ты сам!

– Вера, почему ты не спишь? – прошептала спросонья Инесса Павловна с вагонки. – Ты плакала?

– Я теперь знаю, Инесса Павловна, что все будет хорошо, – тихо млела Вера.

Инесса Павловна склонила голову с улыбкой, и ее рыжие волосы прикрыли ей лицо.

Глава 9

Как ни старался Ларионов, уезжал он в Москву с тяжелым ощущением. У него появилось какое-то странное предчувствие перемен, но не было предвидения ни беды, ни победы. Он знал давно, что играет в орлянку, но развязка казалась теперь неизбежной. Его сомнения, воспоминания, поиск места в этом мире – все сошлось теперь в этой поездке.

Ларионов сознательно решил ехать в плацкарте. Ему отчаянно хотелось видеть как можно больше людей и слышать множество разговоров. В поезде Ларионов наблюдал за народом. Он с удивлением вдруг подумал, что никогда не знал другого народа. Он всегда видел дурно одетых, дурно причесанных, преждевременно теряющих красоту людей с рано выпадающими зубами, с натруженными жилистыми руками и странным взглядом, полным тревожных или, по меньшей мере, безрадостных ожиданий. Вот кем был его народ. И он теперь оказался от них так же далек, как и все его служители. Что могло преодолеть эту пропасть?

Ларионов вздрогнул оттого, что его кто-то теребил за плечо.

– Служи-ивый, ты, часом, не захворал?

Ларионов поднял глаза. Перед ним был хрупкий старик с аккуратной небольшой бородкой клинышком, в поношенном сером пиджачонке, чистенькой косоворотке и ситцевой кепке, из-под которой торчали у висков седые вихры. На него смотрели из-под сморщенных век проницательные и добрые лазоревые глаза.

– Прости, отец, задумался, – ответил Ларионов напряженно.

Старик присел напротив Ларионова и долго смотрел на него не мигая.

– Эка тебя зацепило, – вдруг сказал он. – Ты откуда будешь?

Ларионов взглянул на старика исподлобья.

– Я начальник лагпункта «Тайгинского леспромхоза», старший майор НКВД Ларионов, – ответил он.

Женщина, сидевшая напротив с девочкой, перестала ломать каравай и с интересом уставилась на Ларионова. Старик ухмыльнулся в усы, пригладил бородку и стал доставать из котомки завернутые в полотенца продукты: хлеб, сало, лук, вареные яйца, варенье и мед.

– А я вот к дочке в Москву еду, – сказал старик довольно. – Лукьяном меня зовут. А так я – Лукич. А что, сынок, за встречу нальешь деду?

Лукич достал пару кружек из мешка и поставил на столик. Ларионов усмехнулся и вынул из своей сумки новую бутылку армянского коньяка – он взял с собой парочку из запасов, поскольку всегда предпочитал коньяк другим спиртным напиткам.

– Эх ты! – хмыкнул Лукич, разглядывая изящную тару. – Что за диковинка такая?

– Мать моя калган настаивает. Так вот – точь-в-точь, как енто, – засмеялась баба, сидевшая с девочкой.

– Это коньяк, – сказал Ларионов и протянул сахар девочке.

– Ты давай, служивый… как тебя, говоришь, по батюшке? – Лукич сунул Ларионову бутылку коньяка и махнул рукой.

– Григорием зовут, по батюшке – Александровичем.

– Так вот, – весело сказал Лукич, – Григорий Александрович, милый человек, ты не обессудь, но зелье свое ты для почтенной публики прибереги. А у меня что поснадобнее по случаю имеется.

Лукич достал из лукошка, которое поставил под полку, двухлитровый пузырь самогона, торжественно водрузил его на столик и гордо окинул взглядом соседей.

– Ну, голубки́, доставай, у кого что есть, будем знакомиться. Путь долгий, так и веселее будет. Верно, Григорий Александрович?

Ларионов лениво улыбнулся и кивнул.

– А мне всё плесните своей бадяжки для пробы, – быстро заговорила баба и протянула кружку. – Где еще такого нальють!

Ларионов открыл коньяк и налил грамм пятьдесят.

– Ой, – прищурилась баба. – Чего, служивый, скромно-то так?

Мужчины засмеялись.

– Да ты гляди, чтоб тебя с этого не развезло, – забасил мужик, сидевший возле Ларионова. – Дура она у меня. С дитем едем, смотри, как бы худо не было. Антон Степанович я, а баба моя – Люба. А то дочурка наша – Дуняша.

Он подал большую натруженную руку Лукичу, а потом Ларионову.

– Ну, вот и до́бро как! – обрадовался Лукич. – Вот и за знакомство, значить.

Он налил полные кружки мужикам и себе. Они чокнулись и выпили. Люба уже стала доставать из корзины еду, как Ларионов остановил ее и выложил на стол харчи из мешка.

– Приберегите, Люба. Вам еще долго ехать, у вас девочка, а я один. Мне ничего не нужно, – сказал он.

Лукич внимательно смотрел на Ларионова.

– Ишь ты! – Антон Степанович, широкоплечий, усатый мужик с добрым, простым лицом, полным и цветущим, взял консервную банку и стал вертеть ее в руках. – Вот что нынче вам, служивым, полагается.

Ларионов отчего-то смутился. Он вспомнил, как Вера презирала все, что относилось к жизни администрации в лагпункте, вспомнил, как питались его зэки; посмотрел на скудные продукты деда Лукича и нахмурился.

– Я бы сам сальца съел, – сказал он вдруг, положил кусок сала на хлеб и откусил с удовольствием, улыбаясь Лукичу.

– Че? В пожар попал? – спросила с набитым ртом Люба.

Антон Степанович пихнул ее сапогом.

– Пустяки, – усмехнулся Ларионов. – Так и есть.

– Мама, у дяди страшное лицо, – сказала Дуняша, разглядывая Ларионова с любопытством.

Люба дала ей легкий, привычный руке подзатыльник и с видом знатока потянула коньяк. Ларионов протянул Дуняше еще сахара.

– На вот – чтоб не пугалась, – усмехнулся он.

Дуняша быстро схватила сахар и угрюмо рассматривала Ларионова.

– А-а… берет, зараза, – засмеялась Люба. – Вишь, скорее самогонки берет!

– Было-то как? – спросил Антон Степанович, а Лукич все продолжал добрыми своими глазами улыбаться и наблюдать Ларионова и попутчиков.

Ларионов понял, что всем было интересно узнать, что стало причиной его увечья. Он расстегнул гимнастерку и закурил. Самогон стал приятно расслаблять его конечности, а доброе лицо Лукича почему-то уносило его прочь от напряженных мыслей. Он вспомнил Веру, как пришла она к нему в больницу, надев брошь, подаренную им, как таскала с товарищами под пулями людей в день расстрела, как решительно прижала Рябову, и невольно на лице его проступила нежность, которую сразу заметил Лукич и ласково улыбнулся и закивал головой.

– В лагпункте, которым я… командую… – Он запнулся, и на лице его сразу проступила грусть, словно он чувствовал неловкость перед людьми за свою работу. – В лагпункте случился пожар. Я должен был найти очень важную вещь в загоревшемся бараке. Рухнули балки, и я получил ожог. Вот и вся история.

Попутчики молчали.

– А че сам-то полез? – спросила Люба слегка подозрительно.

– Вот дура неугомонная! – не выдержал Антон Степанович. – Любопытное твое рыло!

– Эх, бабы! – засмеялся Лукич. – Пока все не вытянут, спокойствия не найдуть.

Ларионов улыбнулся и выпил с мужиками самогонки.

– Это было личное дело, – сказал он спокойно, неторопливо, с наслаждением выдыхая. – Стало быть, мне самому надо было его сделать.

– Уважаю, – протянул Антон Степанович. – Мировой ты мужик, Григорий Александрович, сразу видно. За тебя!

Ларионов залился краской, а Лукич одобрительно закивал.

– Пустяки все это… Поговорим о чем-нибудь другом, – тихо сказал он и снова выпил.

– Столичные судачат, – подавшись вперед, вполголоса заговорила Люба, – что война опять будет с немчурой. И мы, говорят, воевать будем. А ваши-то что толкуют?..

Антон Степанович отчаянно толкнул ее ногой.

– Ну не дура?! Правильно батя говорил: стегать тебя было надо.

– Мне ничего об этом неизвестно, – пожал плечами Ларионов. – Я живу в глуши. В Москве все прояснится.

Он снова помрачнел при мыслях о Москве.

– Ты сам туда аль вызвали? – вдруг спросил Лукич, и прозорливые его лазоревые глаза проникали в Ларионова, словно тому был давно известен ответ.

– Вызвали, – просто сказал он.

Дуняша сползла почти с сиденья и как бы невзначай старалась дотянуться до Ларионова ногой. Мать одергивала ее, но Дуняша не обращала на мать внимания, все равно продолжая башмаком задевать Ларионова за коленку. Ларионов, уже немного охмелевший, поначалу делал вид, что не замечает ее провокаций. Но потом, когда его попутчики уже оживленно беседовали, нагнулся к Дуняше и улыбнулся.

– Скучно тебе? – спросил он, и в голосе его была ласка, которой Дуняша никак не ожидала от этого страшного взрослого дяди.

Она кокетливо наклонила голову и надула губы.

– Чего тебе? – сурово спросила она.

– Дай-ка гитару, старшина, – обратился он к молодому человеку в форме на соседних вагонках.

– Вот и правильно, – сказал Лукич. – Спой нам, Григорий Александрович, коль умеешь играть. А я свой баян дома оставил… баба моя не дала. – Он хмыкнул и стукнул себя по коленке.

Молодой человек в форме встал, отдал честь Ларионову как старшему по званию и протянул гитару.

– Вот, товарищ майор, – сказал он весело. – А это – тебе.

Он вложил в ладошку Дуняши ириску, а та показала ему язык.

– Вся в мать, – засмеялся Антон Степанович. – Какой толк в бабах?!

– Толк не толк, – возразил Лукич, – а все ради них. Они же рожают. А это – великое дело, милый человек.

Ларионов усмехнулся словам Лукича.

– Слушай, Дуняша, – сказал он. – Это для тебя песенка.

Дуняша насупилась и отвернулась, а Ларионов отпил квасу, разлитого Любой, прокашлялся и стал перебирать струны.

– Песенка про барсука, подслушанная на делянке. Автор народный, музыка народная, – улыбнулся он.

Захотелось барсуку

Под венец позвать лису:

Сделать предложе-ни-е.

Но лиса, махнув хвостом,

Под венец пошла с котом.

Вот же положе-ни-е!

Холостяцкую судьбу

Он не принял, я не лгу,

Белку ухватил за хвост!

И была она мила,

Но он большой, она – мала:

Тут сыграл значенье рост!

Устремился он к волчице —

К социальной единице

С жестким поведе-ни-ем.

И она не отказала

И в котел его сослала,

Веря в провиде-ни-е!

Понял он уже в печи —

Чужого счастья не ищи:

От судьбы сбежать нель-зя.

И мораль была проста:

«Своего» держись хвоста!

Каждому – своя сте-зя.

Дуняша сначала не хотела поворачивать голову. Но потом стала болтать ногами, смотрела с восхищением на Ларионова и смущенно зарывалась в юбку матери. Любаша, тоже уже изрядно охмелевшая от коньяка, ласкала дочь, а вскоре Дуняша перебралась на коленки к отцу, поближе к Ларионову. Лукич одобрительно кивал и оглаживал седые усы и бородку. Дуняша уже быстро, как это умеют дети, выучила слова и стала подпевать Ларионову, а он, подыгрывая, замедлял ритм, когда приходило время ей подпевать. Как только Ларионов закончил и отложил гитару, Дуняша без всякого стеснения полезла к нему на колени.

– А фокусы-покусы показывать умеешь? – спросила она лукаво, беспечно повернув его за лицо.

– А что, не боишься меня больше? – засмеялся Ларионов.

– Не, не боюсь, – смело сказала Дуняша. – А чего тебя бояться? Я мамку больше боюсь, она меня лупит как сидорову козу.

– Это что ж за коза такая? – благодушно улыбнулся Ларионов, заглядывая в лицо Дуняши.

– Не знаю. – Она затолкала в рот ириску и сунула в руку Ларионова фантик. – Мамка так всегда говорит.

Люба покраснела и махнула рукой.

– Песенка-то понравилась? – спросил ее Ларионов.

– Дюже понравилась! Только барсук – дурак.

Все рассмеялись, и Дуняша смеялась громче всех.

– Это с мужчинами часто бывает, – усмехнулся Ларионов и окликнул лейтенанта: – Лейтенант, карты есть?

– Найдем, товарищ майор, – весело ответил лейтенант с соседней вагонки и уже через несколько минут подал Ларионову колоду карт.

– Ну, смотри, – сказал Ларионов Дуняше, которая уже без всякого смущения сидела у него на коленях, – чем дядя Гриша занимается в свободное время.

Ларионов стал показывать всякие простые фокусы Дуняше, чем вызвал восхищение и самой Любы.

– Вот чудеса! Кабы я знала, что такому у вас там учат, Антошку бы своего наладила в эту службу.

Ларионов усмехнулся, и Лукич заметил, как глаза Ларионова сразу погрустнели.

– Хватит болтать, – буркнул Антон Степанович. – Клади дите спать и сама заваливайся. Дай мужикам про свое потолковать.

Дуняша согласилась спать только с тем условием, что завтра Ларионов ее снова будет развлекать и даст поносить фуражку. Ларионов пообещал ей с ответным условием, что она до утра не слезет с полки и будет послушна матери.

Вскоре народ в вагоне стал постепенно утихать: меньше ходили между рядами, меньше курили, и говор постепенно переходил в шепот. В дальнем конце вагона стихли гармонь и смех людей; перестали греметь стаканы и кружки. Антон Степанович недолго вел рассказ про свое хозяйство, так как сам уснул, сидя возле Ларионова. Горел тусклый свет от трех фонарей, привязанных кое-как к потолку.

Лукич прибирался и засобирался.

– И мне пора идтить, – сказал он ласково. – Я же без места.

Ларионов поднялся и пригвоздил за плечи Лукича.

– Спите на моем. Мне все равно не уснуть. Пойду с лейтенантом покурю в тамбуре.

– Да кури уж здесь, Григорий Александрович, – улыбнулся Лукич.

– Не хочу: бабы тут с детьми спят. И так за день надымили, – сказал Ларионов и вышел, за ним последовал молодой лейтенант.

Когда Ларионов вернулся, Лукич не спал.

– Садись, Григорий Александрович, я чай набадяжил. Почаевничаем.

Он налил Ларионову чая и открыл обернутые газетой и перевязанные тряпочками банки с вареньем и медом.

– Хорошо-о, – застонал он, потягивая кипяток и причмокивая. – Люблю чай, Григорий Александрович. Особенно вечерком. Вот сядем с бабой моей: самовар пыхтит, сахарок хрустит, – и говорим с ней, говорим. Уж столько лет живем, почитай, полтинничек вместе, а все говорим. Я ее взял, когда ей семнадцать было, а мне двадцать. С тех пор и живем душа в душу. Я ведь из Тверской губернии родом, а в Сибирь на заработки уехал. Сын мой работает в колхозе трактористом, а дочка наша в Москву подалась. Она у меня ученая, важная птица. Работа у нее непростая, понимаешь. Учительствует, понимаешь.

Лукич заметил, как блеснули глаза Ларионова.

– А что же она преподает? – спросил Ларионов, отпивая чай.

– Географию детишкам толкует в школе. Вот так-то… – с гордостью сказал Лукич. – А ты-то чего не женат? Чего детей не завел?

Лукич, не дожидаясь ответа, продолжал:

– Оно ясно – служивым тяжело приходится. Страна-то вон какая огромная: то туда пошлют вашего брата, то сюда.

Ларионов вздохнул. Ему сильно хотелось открыться Лукичу – этому доброму человеку, так ласково смотрящему на него. Но он не мог. Слишком много всего он теперь носил в себе. Да и не привык Ларионов открывать душу людям; он-то себе часто не мог во многом признаться. И зачем старику знать о его проблемах? Ларионов заметил, что Лукич не отпускал его взглядом.

– А что, девушка-то есть? Ждет тебя? – спросил он с озорством.

Ларионов усмехнулся.

– Есть, только вряд ли ждет она меня, – не выдержал он.

– А чего же не ждать?! – удивился Лукич. – Если не ждет, то не твоя она. Кто любит, всегда ждет, сынок. А молчит – так на то много причин могет быть. Ты и сам знаешь про то. Я вот что думаю: самое важное, чтобы человек для души твоей был, а ты для его. Доброе к доброму, светлое к светлому, ниточка к иголочке. А лукавое все само сгинет. Добро, оно всегда пробьется, как росточек к свету. Только время на то бывает нужно. Добро тяжче всего внутри себя прорастить.

Ларионов смотрел на этого простого, ясного старика исподлобья, и в душе его постепенно, незаметно для него самого стала снова прорастать надежда.

– Вот у нас в Сибири, – продолжал Лукич незатейливо, – зимушка кончается, а потом время наступает – мы его зовем «голая весна». Сошел снег, солнышко уже светит, а травки все нет – ни росточка, ни былинки! Стоит так земля-матушка, словно пустыня вокруг – серая, бурая глина, кусты да ветки голые – словно замерла жизнь. А нет!

Лукич счастливо прищурился, словно открывалась какая-то волшебная, чудесная истина для него и для Ларионова.

– Вот неделя проходит, другая, и вон уже трескается земля; из трещинки из малой слабый росточек прорвался. И как только прорвался он, тут его уже не остановить! Растет, крепнет, набирает силу – только держись. Красота!

Ларионов улыбнулся. Ему нравилось, с каким азартом и любовью говорил Лукич о земле, о травинке и букашке – обо всем живом.

– Так и добро, сынок. Живешь, борешься. А на поверхности как «голая весна» – не видать ничего. Но что же – напрасно росток борется? Нет, он все равно выйдет на свет. И добро внутри не напрасно зреет. Приходит час, и оно в человеке прорвется – и в тебе, и во мне, и в ней.

Ларионов смутился, думая о Вере.

– Я слишком запутался в своей жизни, – промолвил он. – Я жил всю жизнь как во сне – шел в темноте с вытянутыми руками. И с ней, с Верой, я шел на ощупь, боялся открыть глаза. А когда открыл, увидел, что натворил. Вся моя жизнь – сплошное разочарование и для меня, и для тех, кто мне доверял и любил меня. Я пытался все исправить, но слишком поздно, наверное. Только вот одно дело я должен довести до конца, потому и еду в Москву.

Ларионов налил самогонки и выпил. Лукич смотрел на него с задором и внимательно слушал его рассказ.

– А сам ты откуда, сынок? – спросил он вдруг, протягивая Ларионову сало с хлебом. – На, закуси. Ешь мало, пьешь много.

– Не знаю, – отрезал Ларионов. – Болдинский я вроде. Но я не знаю, кто я. Никогда не знал.

Ларионов усмехнулся, понимая, какую, видимо, жалость он вызывал в старике.

– Это плохо, – спокойно сказал Лукич без удивления и осуждения. – Плохо, когда человек не знает, кто он. Надо всегда это знать. Если сам узнаешь, и все узнают. И легче все будет. А хуже сумления ничего быть не могет.

Ларионов долго молчал, что-то обдумывая.

– Нет, я вижу, что я небезразличен ей. Но это жалость. И все эти люди вокруг… Что я могу для них сделать? Москва глуха к их мольбам, как и Бог.

– Эка куда хватил! – засмеялся добрым смехом Лукич. – Это ты зря. «Всяк про себя, а Господь про всех!»

Колеса стучали, и поезд покачивался в такт, а с ним покачивались фонари в вагоне.

– Тут еще одно мне покоя не дает, – вдруг осмелился сказать Ларионов.

Он долго колебался и тяжело вздыхал. Потом снова налил самогонки и выпил, не закусывая.

– Я знаю теперь, что я должен делать в Москве. Знаю, что должен посмотреть в лицо правде и ответить себе, кто я… найти ответы, даже если это будет мне стоить жизни – все равно, что в ней толку… – Ларионов криво улыбнулся. – О ней есть кому позаботиться… Да и не из робкого десятка моя девушка, я в нее верю. Мне же необходимо понять насчет себя и тех. Это – мое, мужское дело. Женщина моя тут ни при чем.

– Понимаю, милый человек, – спокойно и одобрительно кивнул Лукич.

– Но есть одно, что раздирает мне сердце, – признался опьяневший Ларионов. Он посмотрел на сопевшего Антона Степановича и подложил ему под голову мешок. – В год, когда я расстался с Верой, я не мог найти себе места. Я ушел из их дома, когда ее друг, который был в нее влюблен, попытался повеситься… из-за меня… из-за моей страсти к Вере. И я сбежал. Сбежал и боялся себе признаться, что просто испугался. Новой жизни испугался, своих чувств… ее юности… ее любви. А потом все понеслось, как в рулетке: походы, военная жизнь, разврат, сожаления, которые я заливал водкой. Спустя четыре года тот самый ее друг – Подушкин – прислал мне письмо, в котором сообщил, что Вера выходит замуж. У меня тогда перед глазами все потемнело. Я должен был примчаться к ней, просить ее простить мое малодушие. Но я снова струсил. Испугался ее отказа, презрения. Гордость мне была тогда дороже счастья. Я снова запил. Через некоторое время после получения этого письма нас расквартировали во Владикавказе. Там я и встретил Женьку – продавщицу из цветочного магазина. Она, как и всегда бывало, быстро ответила мне на внимание. В тот же вечер после знакомства я уже был у нее в квартире. Мы много выпили вместе, легли в постель, где я и позвал ее в ЗАГС.

Тут Ларионов запнулся, и Лукич увидел, как в глазах его заблестели слезы. Ларионов не выдержал и закурил.

– И вот я – дурак, – усмехнулся он, – расписался, а через неделю уже распрощался с ней. Она нашла меня через много лет, когда я уже был направлен в лагпункт в Сухом овраге, требовала от меня совместного проживания, но, узнав о том, где я нахожусь, сама пропала. В письме ей я написал, что жить с ней не собираюсь и что нам надо расторгнуть этот брак, но она больше так и не ответила, а меня закрутила лагерная жизнь, и я забыл про Лисичкину. А когда в лагпункт привезли Веру, я даже не узнал ее – прошло десять лет: когда мы повстречались, она была еще юной девочкой – она так изменилась, похудела. Да и я был как ослепленный какой-то круговертью собственной жизни. Мне и в голову не могло прийти, что судьба нас так странно столкнет вновь. Да еще данные ее сменили в НКВД. Словом, все сошлось в одной точке для меня. А я еще, идиот, влюбился в нее, предлагал сожительство…

Ларионов снова запнулся, и голос его дрожал. Но Лукич молчал и не перебивал Ларионова.

– А потом, – Ларионов сильно вздохнул, – случился пожар, все раскрылось. Я понял, что все кончено. Вера и так презирала меня за то, что я командую лагпунктом – она-то знала, кто я был с самого начала, – а после всего этого я и вовсе потерял надежду. Но теперь, когда мы с Верой сблизились, когда она стала мне немного доверять, я не могу выкинуть из головы эту историю с Лисичкиной. Если Вера и это узнает…

Ларионов отпил квасу, так как у него пересохло от волнения горло.

– Лукич, мне уже все равно до себя: я – пропащий человек… в ее глазах наверняка. Но если она узнает, это только причинит ей боль. А для меня этот брак – такая же нелепость и бессмыслица, как и все в моей жизни. Я сам все уничтожил, потому что идиот, – закончил он.

Ларионов испытующе всматривался в старое лицо Лукича, стараясь отыскать в нем осуждение или недоумение. Но Лукич был спокоен. Он хрустнул сахаром и запил неторопливо чаем, причмокивая и глядя Ларионову прямо в глаза.

– Хороший ты человек, как я погляжу, Григорий Александрович, – наконец вымолвил Лукич, и глаза его светились добротой и любовью к Ларионову. – Ты только разберись с собой. А Вера твоя тебя поймет… ежели любит. А ежели не любит, так камень упадет с сердца – тоже дело!

«Как просто все получается у Лукича, – подумал Ларионов несколько раздраженно. – Скажи, она поймет! Она и так-то от меня нос воротит… Но с другой стороны: как мне с этим жить? Ведь даже разведись я сейчас с Лисичкиной, я должен сказать об этом Вере. Впрочем, зачем? Разве это имеет смысл? Я Вере в любом виде не нужен. Все пустое».

Лукич заметил, что Ларионов сник.

– Сынок, – ласково сказал Лукич. – Если бы ты свою Верку не ждал, не надеялся на что-то, стал бы ты волноваться? То-то и оно! Я так понимаю – тебя не то чтобы связь с бабой той гложет, а то, что Верку упустил и боль ей причинил, несчастными обоих сделал.

Ларионов взглянул на Лукича и изумился, как этот простой мужичок мог так точно обобщить сущность его страданий.

– Так вот, – Лукич поднял перст, словно облекая истину в слова и заканчивая проповедь, – значит, по всему, открыться надо о своих страданиях; сказать все как есть – как мне сказал. Правда-то, она завсегда лучше. Как говорится: «Полюби-ка нас вчерне, а вкрасне и всяк полюбит».

Он немного помолчал, причмокивая по-старчески.

– Ты прости меня, что я по-простому говорю. Я, как вы, молодые, не обучен. А мне уже семьдесят стукнуло как-никак, пожил на свете. А по молодости кто сгоряча дров не ломал? – Лукич озорно хмыкнул и подкрутил усы. – Чего греха таить, я и сам, бывало, шалил!

Ларионов улыбнулся. Как хорошо, что он встретил Лукича, и как хорошо, что этот Лукич был такой добрый.

– Ты вот что, – сказал поспешно Лукич, – поспи немного. В камни стрелять – стрелы терять. Утром все голова яснее.

– Товарищ майор, – обратился вдруг к Ларионову лейтенант. – Вы бы прилегли на мое место. Я к своим пойду. Нам сходить скоро, а вам еще долго…

Ларионов согласился, чтобы и Лукичу дать поспать. А Лукич кивнул Ларионову, словно говоря: «Где наша не пропадала!»

Ларионов лег на место лейтенанта наискосок от Антона Степановича, подложив под голову руки. Долго он лежал и смотрел перед собой. То Лукич ему представлялся со своим добрым лицом и особенно светлыми, лазоревыми, ясными глазами, и он думал, что Лукич говорил ему важные вещи; то Дуняша – курносая и дерзкая, прижимающаяся к нему; то Вера – строгая, спокойная, надменная.

Он вздохнул. Смогла бы его простить Вера? Простить за все? Ему не надо было теперь даже обладать ею. Он отказался от этого желания давно и запретил себе об этом помышлять. Ему теперь хотелось только ее прощения. Не для своего успокоения хотел он прощения, а для того, чтобы Вера поняла, что он жалел всю жизнь о том, что натворил, и, главное, о том, какую боль ей причинил. И скольких женщин он невольно сделал несчастными, думая, что просто живет своей жизнью и по праву берет то, что встречает на пути, а сам просто брел в неосознанности и гордыне, считая сделанный выбор единственно возможным. И каждая из этих душ нуждалась в его покаянии, в его любви…

Он подумал о людях в лагпункте: и привиделось ему лицо Варвары-бригадирши на плацу – неподвижное, мертвое, а потом Анисья возникла с упреком, со слезами на глазах, и Лариса с ее бледным лицом, обрамленным пшеничными волосами, с прощальной улыбкой у ворот; а потом Алеша на перроне, такой юный и восторженный; и снова Вера: как пела она в клубе, как стояла на снежном плацу в туфлях, а потом как бежала она за ним босая в тумане и просила не уезжать. Но при всей тревожности этих мыслей Ларионов чувствовал какое-то праведное волнение. Он вдруг ясно ощутил, что возрождение его было в правде, от которой он больше не мог и не желал бежать. Даже смерть показалась ему не такой страшной, как унижение, которому он подвергал себя так долго, мирясь с грязью в себе и вокруг себя.

Глава 10

Ларионов открыл глаза от яркого света, пробуждающего сомкнутые веки. Поезд медленно покачивался. Вокруг уже шумел народ.

– Ну, вставай, дядь! Ты обещал, – слышал он над ухом монотонный и недовольный голосок.

– Вот прилипла как банный лист! – кричала Люба.

Ларионов растер лицо и увидел над собой Дуняшу. Она нависла над ним и тащила его за рукав.

– Эка тяжелый, окаянный, – ворчала она. – Кормят тебя хорошо батька с мамкой.

Люди вокруг потешались.

– Да дай ему хоть проснуться, черт в юбке! – Женщина с соседней вагонки потрепала ее за косы.

– Пусти, тетенька! – сердито отмахнулась Дуняша. – Он мне фуражку поносить обещался.

Ларионов засмеялся, нашел в углу ниже головы фуражку и нахлобучил на голову Дуняши. Дуняша с криком понеслась по вагону, а Люба протянула полотенце Ларионову.

– Вот – чистенькое. Как умоетесь, прошу к завтраку.

Ларионов натянул сапоги, поднялся с вагонки и смущенно окинул окружавших его людей. На часах было уже около десяти утра. Он взял полотенце, умывальные принадлежности и ушел. Возвратившись, заметил, что Лукича нигде не было.

– А старик где? – спросил он нарочито небрежно.

– Ушел восвояси, – сказала Люба. – Вещи взял и с час назад куда-то намылился. Хороший старичок…

– Куда же? – Ларионов огорчился внезапному исчезновению Лукича, уже чувствуя привязанность и симпатию к старику.

– А кто же его знает. Вон – взад пошел. – Люба кивнула в сторону хвоста поезда.

Ларионов бросил полотенце на вагонку и пошел по направлению к концу поезда. Он прошел два или три вагона, прежде чем увидел Лукича. Тот сидел возле каких-то людей, они оживленно болтали, и на руках у него расположилась и важно грызла пряник Дуняша в фуражке.

– Нет, – возражала она громко, – это моя фуражка! Мне дядя Гриша разрешил – высокий такой, с лапой на лице. Его медведь хотел съесть, а он его убил! Вот так – ба-ац!

И она выкинула вперед ногу, повалив на вагонку круглого мальчика в подтяжках. Ларионов улыбнулся и подошел к компании.

– А вот и моя фуражка нашлась! – засмеялся он и подхватил Дуняшу на руки. – А с ней и фантазерка Дуня.

Дуняша смущенно закинула голову за плечо Ларионова.

– А я с дедушкой сижу, пусть мамка с батькой не заругают меня, – жалобно и кокетливо заныла Дуняша.

– Не заругают, – засмеялся Ларионов. – Или я их тоже как медведя…

– А-а! – закричала весело Дуняша.

Лукич щурился то ли от солнца, то ли от радости.

– Ты хоть позавтракал, Лукич? – спросил Ларионов застенчиво, на самом деле желая спросить Лукича, отчего тот ушел.

Лукич кивнул в сторону столика: там уже были выложены все его гостинцы.

– Добрые люди пригласили, – сказал он нежно.

– Так вы что… – Ларионов почувствовал неловкость из-за вчерашнего разговора, – вы потом придете?

Лукич подмигнул Дуняше.

– А чего ж не прийти? Нам еще до Москвы ехать. Поговорю с народом честны́м да приду.

Ларионов подтянул Дуняшу, болтавшую ногами.

– Я раньше схожу, Лукич, – вдруг сказал он приглушенно. – На Болдино. Мне надо домой. Я там двадцать лет не был. Найду могилу родителей, и, кто знает, может, еще живы те, кто меня или их помнит.

Лукич с пониманием закивал, и глаза его заискрились радостным огоньком.

– Вот и дóбро, вот и ладно, – проскрипел он по-стариковски. – Мы с Дуняшей уж проводим. Правда, купавушка?

Дуняша засмущалась, так как не хотела расставаться со своим новым другом.

– А ты мне петушка на палочке купишь? – спросила она для верности.

Ларионов поправил на ней фуражку.

– А как же иначе, – засмеялся он.

На первой же большой станции, после завтрака, Ларионов подхватил Дуняшу и собрался с ней покупать сахарного петушка.

– Деньги-то возьмите, – засуетилась Люба, как поезд остановился.

Ларионов удивленно посмотрел на Дуняшу.

– Это что же твоя мамка такое говорит товарищу майору?

Люба покраснела и прыснула.

– Да ладно вам! Ох же наглая девка растет: ей только подавай!

– А что, скажи, я не женщина? Капризных любят сильнее. – Ларионов ущипнул Дуняшу за щеку и направился к выходу.

Люба смотрела через стекло на Ларионова и дочку, к ней подсел Антон Степанович, а через плечо Любы выглянул в окно и Лукич.

– Хороший мужик, – промолвила с теплотой Люба. – Грустный только какой-то.

– Эхе-хе! – Лукич бросил свои вещи на вагонку. – Кто добро творит, того Бог благословит.

– Ваша правда, Лукич, – долго кивала Люба.

На перроне торговали всякой всячиной. Ларионов с Дуняшей накупили всех сладостей, которые только продавались. Ларионов не знал, но на этой станции останавливались составы, шедшие в Сибирь и перевозившие заключенных. Поэтому в дни остановки таких эшелонов тут собиралось много местных торговцев. Ларионов заметил на той стороне путей оживление, которого не было по эту сторону, где стоял их поезд на Москву и, взяв на руки Дуняшу, перешел на платформу напротив. Продавали тут всевозможную еду, среди которой Ларионов с удивлением увидел вареную картошку, сырой лук, хлеб, вареные яйца. У платформы стояли ведра с водой и кружками.

– Скоро придет уже! – кричали бабы.

– А что, поезд ожидается? – спросил Ларионов.

– Московский, – бросил мужик с ведром.

Солнце припекало, и Ларионов расстегнул гимнастерку.

– Попроси папку купить халву! – заискивающе улыбалась полная женщина, выглядывая из-под руки на Ларионова.

– Хочу халву, – приказала Дуняша.

– Слушаюсь, – засмеялся Ларионов.

В руках его и так уже было много гостинцев. Он достал деньги и расплатился.

– Хочу в нужник, – заныла Дуняша.

– Вот тебе раз, – выдохнул Ларионов. – Ну, пойдем искать.

Женщина послала их за пределы станции, где они вскоре нашли покосившиеся небольшие дощатые будки с отвисшими дверками. Сортиры запирались на бечевки, которые наматывались на скрюченные гвозди.

– Беги давай скорее. Я подожду. А то мамка с папкой уедут без нас.

Дуняша сняла фуражку и побежала по намеченному делу, а Ларионов закурил. Он услышал бряцание колес подошедшего состава и громкий тревожный гудок паровоза. Тормоза нетерпеливо шипели. Дуняша все не шла. Ларионов щелкнул по двери.

– Ты что так долго? – поторопил он.

– Я по-большому-у, – недовольно и напряженно ответила Дуняша. – Ты не уйдешь?

Ларионов усмехнулся.

– Куда я теперь уйду.

Он курил и слышал, как стали лязгать двери на шарнирах. «Товарный, что ли?» – подумал Ларионов. Спустя несколько минут Дуняша вышла из сортира, оправляя юбки.

– Вот устала! – выдохнула радостно она. – Дай фуражку.

Ларионов сурово посмотрел на Дуняшу, поднял ее на руки и поспешно зашагал в сторону станции.

– Позже. Нам надо спешить. Руки бы еще помыть…

Когда они вошли на станцию, Ларионов увидел странную картину. Состав с «телячьими» вагонами стоял у перрона, окна вагонов были обмотаны колючей проволокой. Из вагонов под конвоем выпрыгивали, сползали и вываливались люди. Некоторые вагоны были еще закрыты. Перрон оцепили, и Ларионов смог протиснуться только благодаря своей форменной одежде.

Этапные бежали к ведрам с водой, и женщины только успевали зачерпывать. Все вокруг вопили, суетились и куда-то устремлялись. Ларионов застыл, не в силах сдвинуться с места. В одной руке он держал Дуняшу, в другой зажимал свертки со сладостями, на запястье висела связка с бубликами.

– Товарищ майор, шли бы вы на свой поезд, – вдруг сказал один из конвоиров. – Негоже вам тут с ребенком.

Ларионов не сразу понял, что это обращение предназначалось ему. Он посмотрел сквозь конвоира и двинулся не в сторону своего поезда, а, напротив, в сторону столпотворения. Царила страшная колготня.

Женщина в ситцевом платье выменивала заколку для волос на вареные яйца; тут же мужчина полоскал грязные пеленки в корыте, а его теснили люди, тоже желающие прополоскать свои личные вещи, испачканные в пути; измученный худосочный старик в пенсне с трясущимися головой и руками отдавал последние гроши за несколько картофелин, а охранник кричал, поторапливая его и покалывая слегка штыком. Молодая женщина в слезах и мольбах бросилась к одному из конвоиров, упрашивая подождать.

– Моему малышу две недели! – молила она. – Мне надо набрать куда-то воды. У меня пропадет молоко!

– Не положено, – бесстрастно повторял конвоир, отталкивая ее прикладом.

– Умоляю! Умоляю! – Женщина срывала связки.

Ларионов почувствовал, что его стало что-то душить. Он подошел к конвоиру, отпустил Дуняшу и схватил солдата за грудки.

– Ты что, сволочь, – закричал Ларионов, багровея от гнева, – не сосал, сука, материнское молоко?! Отставить и дать женщине набрать воды!

Конвоир вздрогнул, словно очнулся от гипноза.

– Есть дать набрать воды, – вымолвил он. – Приказ был такой. Я что, виноват?

Ларионов повернулся к женщине. Та не могла пошевелиться от изумления.

– Есть во что набрать? – спросил он хрипло.

– Дядя Гриша, миленький, пошли. Ну пошли же, – заныла вдруг Дуняша.

– Погоди! – рявкнул Ларионов. – Оглохла, что ли?!

– Нет ничего, – заплакала женщина от отчаяния.

Ларионов быстро подошел к мужику с ведром и схватил ведро за ручку.

– Сколько? – спросил он, и мужик отшатнулся.

– Не продается ведро, – процедил мужик.

– Сколько?! – Глаза Ларионова налились кровью.

– Три рубля, – сказал мужик невозмутимо.

Ларионов достал из кармана бриджей три рубля и сунул мужику. Потом всучил ведро женщине.

– Ступай, – резко сказал он.

Женщина стояла на месте, из глаз ее текли слезы.

– Ступай! – крикнул на нее Ларионов. – Сейчас спохватятся.

Женщина потащила ведро к вагону, и когда уже забралась внутрь, выпростала голову, отталкивая конвоира, и кричала вслед Ларионову:

– Бог тебя храни! Слышишь?! Бог тебя храни! Сына ты мне спас, слышишь! Сына!

Ларионов шел прочь, подхватив Дуняшу. Он налетел на старуху в платках, упавшую перед ним на колени, увидав бублики.

– Сынок, не бей! Дай хлебушку. Дети в вагоне голодные. Я тебе судьбу открою, правду скажу, – быстро бормотала она, как заклинание, хватая его за руку и силой выворачивая ладонь.

Ларионов застыл, не понимая уже, что делать. Старуха несколько секунд всматривалась в линии, и лицо ее на мгновение просияло.

Ларионов, сам себя не помня, трясущимися руками скинул все свертки старушке под ноги и, не оглядываясь, бросился к своему поезду, который уже медленно набирал ход. А старуха кричала ему вдогонку уверенно и довольно: «Вор твое украдет да от правды падет! Свое отдашь, друга не предашь! Долго новость хорошую ждать, не бойся – придет! Три лысых мужика в помощь… Меченый один – запомни! – меченый… На все Божья воля… Счастливым ты уродился, счастливым…»

Ларионов не слышал уже ее последних слов. Он бежал, держа под мышкой Дуняшу, и едва успел засунуть ее в вагон, где ее подхватили пассажиры, и запрыгнул следом сам.

Он тяжело дышал, сидя на ступенях, а Дуняша молчаливо стояла позади и держала его за плечо. Ларионов все еще дрожащими руками достал папиросу и закурил. Он сильно затягивался, потом вынул из кармана бриджей свою флягу и залпом осушил ее.

– Фу-у! – скривила мордашку Дуняша. – Пахнешь, как папка, когда он пьяный приходит.

Ларионов окинул ее взглядом и утер ей нос. Дуняша сосала петушка – единственное, что у них осталось от всех купленных гостинцев, и улыбалась Ларионову, не убирая руку с его плеча.

– Дядя Гриша, миленький, – сказала вдруг она неожиданно ласково. – А почему там все кричали и плакали?

Ларионов молчал, но Дуняша видела, как ходили его желваки.

– Потому что в этой стране живут такие трусы и болваны, как я, – сказал он хрипло.

Мужики, сидевшие на корточках позади, ухмыльнулись.

– Это ладно, – протянул один. – Я тут живу неподалеку. Каждый день эшелоны идут на восток. Туда тысячи, а мож, миллионы людей перевозят. Кому же Сибирь отстраивать? Ермак отличился, а строй – сиделым! Вот и везут народ, как скотину. Да и в вагонах их везут «скотских». Так-то вот, товарищ начальник.

Ларионов был больше не в силах слышать эти, как ему казалось, упреки.

– Вали отсюда, – угрюмо проронил он, отпивая остатки коньяка из фляги. – А то и тебя скоро повезут в таком вагоне.

Мужики переглянулись и на всякий случай быстро испарились. Ларионов вдруг вспомнил, что мать и отец Дуняши наверняка сходили с ума, и поспешно направился к своему вагону.

– Ну наконец-то! – воскликнула Люба. – А нам народ сказал, что вас подняли на поезд. Я уж всю платформу обежала, а вас нигде нет.

Ларионов спустил Дуняшу с рук. Лукич внимательно смотрел на его бледное лицо. Коньячные пары пахнули на Любу.

– Это где ж вы так погуляли? – лукаво прищурилась Люба.

– А мы бабусе гостинцы отдавали! – радостно закричала Дуняша. – Она упала на коленки и попросила хлеба, а дядя Гриша ей баранки отдал и все наши свертки уронил. А там моя халва была! А еще он дядьку материл сильно-пресильно, потому что ему было жалко воды тетеньке дать! А тетенька сильно-пресильно плакала.

Ларионов устало снял фуражку и сел на край вагонки.

– Я тебе еще куплю. Не болтай, а лучше расскажи, отчего мы задержались, – сказал он, стараясь улыбнуться.

– Ты чего там еще натворила? – строго спросила Люба.

– Ничего не натворила! – насупилась Дуняша. – Я по-большому захотела.

Пассажиры вокруг принялись смеяться.

– Ой, – всплеснула руками Люба. – Вы уж простите, Григорий Александрович!

– Налей, что есть, – сказал Ларионов без церемоний Любе и стянул гимнастерку.

Люба быстро посмотрела на мужа. Тот сердито поторопил ее кивком. Никто ничего не спрашивал у Ларионова. Все вокруг уже поняли, что он столкнулся с составом, перевозившим заключенных ИТЛ. Их везли под опеку таких, как он.

Люба сочувственно качала головой, глядя, как быстро Ларионов напивался в тот день, и уже к обеду он был сильно пьян и спал на вагонке в сапогах. Лицо его даже во сне было напряженным.

– Эка мужик перенервничал, – вздыхал Антон Степанович.

Лукич грустными глазами смотрел на Ларионова.

– Кто сеет ветер, тот пожнет бурю, – сказал Лукич с досадой за Ларионова. – Но некоторым это положено по судьбе.

Следующим утром Ларионов снова проснулся поздно. Он был молчалив, но на лице его не было следов вчерашнего беспокойства, только под глазами залегли тени и была заметна одутловатость. Он пил много воды и не мог есть.

– Дядя Гриша, сыграй на гитаре, – попросила Дуняша с игривой мольбой в голосе.

Она уже поняла, как можно было быстро получить от Ларионова то, что ей было нужно, и умело пользовалась выученными уловками.

– Отстань от дяди Гриши, – одергивала ее Люба, зная о тяжелом похмелье мужчины.

– Пойдем-ка лучше погуляем по поезду, – предложил ей Ларионов заговорщическим тоном.

– Ура! – запрыгала Дуняша.

– Только мать спроси, – улыбнулся он и натянул гимнастерку.

– Ступай, ступай, – одобрила Люба, закалывая тяжелую косу вокруг головы шпильками, зажатыми между зубами. – Только батьке скажи, как увидишь, чтобы много не пил и не засиживался. Лишь бы мотыляться где ни попадя…

Они шли по проходу: Дуняша держала его за обе руки и изображала коняшку, а Ларионов объяснял ей, как лошадью управляют. Дуняше нравилось, что Ларионов так много знал и готов был терпеливо делиться опытом. Ее мамка с папкой, как она их называла, никогда не разговаривали с ней как со взрослой. А Ларионов, наоборот, не ругал ее и не поучал, а только отвечал на ее бесконечные вопросы.

Дуняше шел шестой год, и она пребывала в том возрасте, когда дети чаще всего задают вопрос «Почему?». Ларионов редко общался с детьми, но находил это общение забавным и совершенно его не утомляющим. Ему не надо было напрягаться, разговаривая с ними, думать о том, как правильнее ответить, чтобы не попасть впросак. И эти естественность и прямота приводили его к расслаблению, которого ему так не хватало.

В одном из вагонов Дуняша увидела отца и поскакала к нему. Антон Степанович сидел в компании военных и что-то оживленно с ними обсуждал. На столике стояли бутылки, стаканы, на газете лежали хлеб и сырые овощи. В пустой открытой ножом консервной банке набрались уже окурки.

При виде Ларионова военные поднялись и поздоровались с Ларионовым. Среди них был майор, два капитана и старлей.

– Товарищ майор, – радостно поприветствовал Ларионова низенький майор. – Гречихин Валентин Павлович, капитан Панин Андрей Миронович, капитан Трофимов Петр Иванович и лейтенант Леша Колесников.

Ларионов радостно пожал им руки.

– Майор Ларионов Григорий Александрович.

– А я – свой, – засмеялся Антон Степанович.

– А я – Евдокия Антоновна Парамонова! – поспешила встрять Дуняша. – А мамка тебе приказала много не колдырить и не мотыляться.

Мужчины засмеялись. Ларионова пригласили присоединиться, и Дуняша сразу забралась к нему на колени. Она была уже совершенно уверена, что дядя Гриша был ее собственностью, и не собиралась его делить ни с кем другим.

– О чем толкуете, мужики? – спросил бодро Ларионов.

Майор Гречихин, неказистый, коренастый мужичок, на вид не более лет сорока, налил Ларионову водки и, задвинув на затылок фуражку, радостно покачал головой, прищуривая умные и кроткие темные глаза. Он немного картавил и от этого казался Ларионову трогательным и еще более добрым и безобидным. Особенно Ларионова забавляло, как он старался выговорить его имя, что было для него особенно сложно.

– Вот празднуем, Григорий Александрович, мой перевод на запад! – воскликнул он с неподдельной мальчишеской радостью. – А вы меня просто Валей зовите: чего притворяться важным?

Все захохотали, понимая, почему Гречихин хотел поскорее перейти на «ты». Ларионов тоже улыбнулся.

– А вы можете меня спокойно называть Гришей.

– Это не сильно поможет, – подтолкнул Гречихина капитан Панин.

– Вот заразы, сговорились! – с добротой в голосе засмеялся Гречихин. – Я уж лучше тогда буду звать тебя Ларионов. Фамилия уж больно красивая.

На какой-то момент их глаза встретились, и Ларионов вдруг окончательно понял, что Гречихин был очень добр и любезен.

– А где квартировался? – поинтересовался Ларионов, выпивая с новыми друзьями за встречу и желая поскорее загасить тяжкое похмелье.

– В Норильске, – ответил Гречихин, все еще не веря, что едет на запад. Он с удовольствием закусил кусочком муксуна, обмотанного перышком батуна.

– В Норлаге он служил, – сказал, не спеша пережевывая, Трофимов. – В Норлаге.

Ларионов с грустью подумал, что никогда он уже не избавится от своего лагерного прошлого. Никогда он не сможет стереть из памяти страдания и несправедливость, которые он повсюду видел. Он также думал, как печально было встречать таких милых людей, как Гречихин, и узнавать, что они имели отношение к ИТЛ. Так и его принимали с радостью, а потом, узнавая, откуда он, считали отщепенцем. И, что было невыносимо, не кто-то считал его на самом деле отщепенцем, а он сам себя таковым считал. Этот вытесняемый и подавляемый стыд, казалось, замечали все. Он чувствовал себя вором, преступником, обладавшим властью не по праву. И всякий раз, когда что-то напоминало ему об этом, этот стыд вызывал в нем ярость и тоску одновременно – чувство, столь свойственное многим русским людям. Потому что он знал уже определенно, что был повинен в страданиях тысяч людей, но не мог предпринять ничего существенного для исправления ситуации. Это было проклятием для него, для его народа! И осознание этого бремени, принятого и одновременно не осмысленного полноценно бессилия порождало хроническую боль.

Ларионов вздрогнул, вырванный из сумрачных дум в действительность.

– Мы вот о чем говорили, Григорий Александрович, – поспешил перевести разговор на другую тему Антон Степанович. – Вы уж не обессудьте да рассудите нас.

Ларионов пожал плечами, не вполне еще вернувшись в обсуждение из состояния блуждающего ума.

– Просто, Гриша, – оживился Гречихин, – многие считают войну с Германией блефом немцев. А я не верю! Да, немца побили в мировой. А он опять попрет.

– А я думаю, не попрет! – вскипел Антон Степанович. – Француз убег, немец убег. Кто в Россию со штыком придет, от штыка и падет.

– Но одно не исключает другое! – настаивал Гречихин. – Конечно, если бы война была близка, Политбюро давно бы объявило о сроках мобилизации; велась бы подготовка. Но ведь и Великую войну думали избежать…

– Что вы хотите этим сказать? – К ним подвинулся пожилой мужчина в соломенной шляпе и парусиновых тунике и штанах. – Не хочу вас задеть, но разве не нелепо было бы предполагать, что Германия полезет на такого слона, как Советский Союз?

Гречихин стушевался, чувствуя неодобрение большинства. Ларионов решил прийти на помощь.

– Война всегда возможна. Думаю, если мы не проведем перевооружение армии, нам будет нелегко.

– Так-так, – заинтересовался Антон Степанович.

– Один мой подопечный вояка считает, что нам нечем воевать. Говорил, что все будет как в первую войну, когда значительно не хватало снарядов. Но даже если бы и было, я вижу проблему в том, что мы уделяем мало внимания тактическим операциям малых групп, строим стратегию в основном вокруг масштабных передвижений армий, не развиваем сложные оборонительные и отступательные стратегии…

– И это слова военного? – не стерпел Антон Степанович.

– Именно, – улыбнулся Ларионов. – Я и сам – бывший кавалерист, и у басмачей, поверьте, было чему поучиться в тактическом плане.

– У басмачей? – неодобрительно покачал головой мужчина в парусиновых штанах.

– Конечно, – объяснил Ларионов. – Армия сильна не только и зачастую не столько вооружением, сколько маневренностью, многоплановостью и вариантами стратегических и тактических действий, слаженных коммуникаций между частями и подразделениями…

– А авиация? – оживился Гречихин.

– Наш парк мне неизвестен. Но, как я понял, машин в воздухе будет много. Я также ожидаю, что у них будут союзники, но не уверен, будут ли они у нас. А если откроется второй фронт на востоке? В будущей войне авиация сыграет важную роль. И вообще это будет война машин..

– Так это чертовщина получается! – воскликнул Гречихин.

Ларионов налил всем водки.

– Все не так плохо, – сказал он со слабой улыбкой. – Я забыл сказать, что будет играть решающую роль.

Мужчины немного наклонились вперед, ожидая с интересом мнения Ларионова.

– И что же? – снова не выдержал Антон Степанович.

– Мы.

Возникло некоторое молчание. Ларионов взял стакан с водкой, выдохнул и выпил его разом.

– Эх, Григорий Александрович, голубчик! – Гречихин бросился обнимать Ларионова. – Дай я тебя расцелую! Как верно сказал, как правильно. Народ наш никто не мог сломить. Народ наш голыми руками не возьмешь! Давай за это и выпьем, дорогой мой товарищ майор.

Мужчины засмеялись и принялись энергично чокаться. На глазах у Гречихина были слезы. Ларионов с нежностью смотрел на Гречихина. Он не стал говорить ему, что, будь война, в ней много таких славных людей поляжет. Он давно размышлял о перевооружении армии и не раз беседовал об этом с одним полковником, отбывавшим срок за свои рационализаторские идеи в его лагпункте. Он также знал о судьбе Тухачевского и многих других опытных военачальников из бесед с Тумановым. Но даже Ларионов не мог помышлять о действительной близости большой войны.

Ларионов не стал также говорить о том, что им будет очень тяжело пережить такую войну из-за истощения страны предыдущими катастрофами и продразверсткой. Он понимал, что не это от него хотели услышать. Все хотели слушать о величии народа и партии. И сам Ларионов верил в их величие. Но он, как военный человек, прочитавший немало книг и прошедший через всю Гражданскую войну, понимал, что цена побед может быть порой слишком высока – это цена массы человеческих жизней.

– Правильно сказал товарищ, – послышался голос из-за спины Ларионова.

Там стоял давно и слушал их разговор средних лет полный человек в штатском с папкой под мышкой.

– Любой сомневающийся в правоте партии и считающий войну неизбежной должен считаться врагом народа, – сказал человек с папкой с выученным пафосом и назидательно кивал Гречихину, как бы стараясь его устыдить. – Это не что иное, как подстрекательство и милитаризм.

Ларионов заметил, как сник Гречихин.

– Поосторожней в определениях, милейший, – процедил Ларионов презрительно. – Вы говорите с офицерами НКВД.

– Среди них тоже есть враги народа, – сказал, поджав папку, чиновник. – И мы работаем над очищением рядов от таких…

– Послушайте, вы! – Ларионов резко поднялся и схватил за грудки человека с папкой. – Я вас по стенке размажу, если вы не извинитесь перед майором.

Гречихин вскочил и сжал руку Ларионова.

– Не стоит, Гриша. Я не в обиде, – сказал он кротко.

Ларионов пристально смотрел на человека с папкой, будто не слыша Гречихина. Лоб чиновника покрылся испариной.

– Я вовсе не хотел…

– Я жду извинений, – сказал спокойно Ларионов, сжимая воротник чиновника.

– Я не хотел вас обидеть, – наконец пролепетал тот. – Прошу меня извинить.

Ларионов брезгливо отпустил чиновника, отряхнул руки и вернулся за стол. Чиновник оправился и поджал папку. Он торопливо улепетывал, провожаемый смехом баб и свистом мужиков.

– Гриша, – обратился Гречихин с нежностью в голосе к Ларионову. – Зачем ты так? Ну его к чертям собачьим!

Ларионов усмехнулся и бросил руку на плечо Гречихина.

– Пусть знает, нечисть, с кем говорит. Мы – русские офицеры. А это что-нибудь да значит. – Ларионов помолчал. – Это многое значит.

Ларионов слышал, как одобрительно загудел народ в вагоне. Гречихин смотрел на Ларионова с полными слез глазами.

– А дядя Гриша медведя убил! – радостно воскликнула Дуняша. – Поэтому лысый дядька сбежал.

Ларионов поднял и подбросил Дуняшу, покачиваясь.

– А ты как думала?! Дядя Гриша всех медведей убьет и лысых дядек разгонит.

Мужики засмеялись. Потом решили играть в карты. Пока играли, мимо проталкивались разные люди. В какой-то момент Ларионов заметил семью узбеков. Выпивший Ларионов весело крикнул им: «Салам!» – на что узбеки очень оживились, долго обнимались с Ларионовым и потом прислали к столу вкуснейшие кишмиш, курагу, миндаль и крупный сладкий урюк.

Дуняша уплетала гостинцы за обе щеки, а Ларионов рассказывал товарищам про славные дни в Ташкенте и про традиции в доме дяди Файзуллы, где он жил после ранения, а также расхваливал самые вкусные, по его мнению, на свете помидоры, арбузы и дыни.

– А девчата там красивые? – смеялись уже развязанные спиртным офицеры.

– Красивые, – улыбался хмельной Ларионов. – Только сначала жениться надо, а потом – все остальное.

Мужики гоготали и всесторонне развивали эту тему. Закончили уже когда стемнело. Бабы рядом накормили Дуняшу, и она даже поспала на вагонке под боком у какой-то крестьянки. В конце вечера Гречихин наклонился к Ларионову и тихо сказал, глядя своими круглыми глазами в глаза Ларионова:

– Ты все же, Гриша, будь осторожнее. Я не трус, но я многое повидал в Норлаге. Какие там люди гниют, Гриша. Какие таланты! Я вижу, ты открытый парень, но не все готовы это принять…

Ларионов пожал плечами. Он знал, что Гречихин не трус, а просто добрый человек, желавший ему, Ларионову, только хорошего. Но Ларионов также знал, что не мог никогда терпеть людей, подобных чиновнику с папкой, и его презрение к ним порой перевешивало здравый смысл.

– Знаешь, Валя, – ответил Ларионов также тихо. – Я – начальник лагпункта. Мне ли не знать, какие там сидят люди. А с тобой мы еще выпьем за победу – не знаю, когда и где, но выпьем.

Гречихин робко улыбнулся. Он полюбил Ларионова и знал, что тот был прав. Они долго пожимали друг другу руки и молчали, и оба знали, что их дружба с этого момента была нерушима.

Ларионов и Антон Степанович вернулись на свои места около полуночи. Антон Степанович нес спящую Дуняшу. Лукич примостился в углу на нижней полке. Мужчины уложили Дуняшу в ногах Лукича. Потом Ларионов и Антон Степанович решили еще выпить. Лукич открыл глаз и ухмыльнулся.

– Ну что, касатики, вернулись?

Ларионов был пьяный и благодушный.

– Лукич, я отыгрался сегодня, – сказал он с азартом в голосе, и глаза его поблескивали.

– Вот это важно, – кивнул одобрительно Лукич. – Скоро у тебя дело большое, сынок. А на дело надо идти с огоньком в груди.

– Эх, Лукич, – протянул Ларионов. – Да я, может, за эти дни столько понял, сколько за всю жизнь не смог.

– А здорово ты, товарищ майор, этого лысого пня отбрил, – неожиданно сказал Антон Степанович. – Я тебя вовек не забуду. Приезжай к нам в Сергиев Посад, найдешь меня. Я тебе завсегда рад буду. Как родному – ей-богу!

Ларионов похлопал Антона Степановича по спине.

– А тебе вот ко мне не сто́ит, – засмеялся он.

Они простились, и Антон Степанович сразу заснул, как обычно, сидя.

– Лукич, – сказал Ларионов, когда Антон Степанович уже храпел. – Спасибо тебе.

Лукич смотрел весело на Ларионова.

– И тебе, касатик.

– А мне-то за что?

– Что не перевелись люди бравые на земле русской, – ответил Лукич без всякого пафоса. – И прости грешного старика, коль чем обидел.

Ларионов покраснел, не понимая, как его неотесанность и вспыльчивость могли вызвать у Лукича такие добрые чувства и умозаключения.

Глава 11

Наутро Ларионов поднялся рано. Он привел в порядок форму, выбрился и курил у окна. Люба принесла горячего чая, и они сидели втроем с Лукичом и беседовали. За окном проносились родные для Ларионова картины средней полосы. Холмы и степи Сибири и Урала сменились на спокойные, ровные поля и смешанные леса, в которых мелькали белыми станами березы, зеленели вязы и раскидистые дубы.

Ларионов чувствовал нараставшее волнение. Прошло не так много дней с тех пор, как он оставил лагпункт. Но ему казалось, что пролетели недели. Ничего теперь не напоминало ему о лагерной жизни. Не было ни колючей проволоки, ни бараков, ни людей в серых фуфайках и «пыжиках» – только просторы, избы и крестьяне. Он хорошо знал эту дорогу, и, когда в очередной раз поезд стал замедляться, Ларионов понял, что ему пришло время сходить.

Состав неторопливо, пыхтя и фыркая, подошел к платформе Болдино, толкнулся и остановился, заскрипев колодками. Ларионов поднялся, взял мешки и поспешил обнять Лукича и Любу – остальные еще спали. Дуняша пробудилась от толчка и свесила ноги с полки.

– Дядя Гриша, ты куда? – спросила она капризно. – Обещал вчера в лошадку еще поиграть, а сам стал пьяный-распьяный…

Ларионов поцеловал ей руку, болтавшуюся между колен.

– Пора мне, прощай, Дуняша!

Дуняша помахала рукой и завалилась обратно спать.

– Лукич… – Ларионов посмотрел на старика долгим взглядом, словно все им сказав.

– Без правды жить легче, да помирать тяжело, – подмигнул Лукич. – Ступай с Богом, сынок. Бог милостив…

Ларионов протиснулся к выходу, спрыгнул на платформу и закурил. Свежий утренний воздух опьянил его. Ларионов нашел в окне Любу и Лукича и махнул им рукой. Люба что-то говорила, не обращая внимания на то, что Ларионов ее не слышал, а Лукич смотрел на Ларионова своими добрыми лазоревыми глазами и одобрительно кивал. Поезд тронулся, и Ларионов все хуже видел их лица. А потом они и вовсе исчезли, и Ларионов остался один на платформе. С ним сошло всего несколько человек, и все они уже куда-то разбрелись. В глубине платформы на скамейке дремал станционный смотритель, а рядом спали, свернувшись, пегий и рыжий псы.

Ларионов вспомнил, как ходил с отцом на станцию к кузнецу и смотрел, как он ловко делает подковы, как мать покупала ему в лавочке сладкого петушка, когда он был в возрасте Дуняши, как потом пошел в маленькую школу в своей деревне. По коже пробегали мурашки, и он невольно потянулся за флягой с коньяком, но потом остановился. Впереди сверкала желтая дорога, убегающая промеж полей к горизонту. Ларионов знал эту дорогу, так как в детстве прибегал не раз на станцию с мальчишками и ждал, когда пройдет поезд.

Он спустился, от станции пошел по направлению к Москве до съезда с правой стороны от усадьбы Болдино к деревне Пекша, названной по имени речки, тянувшейся сверху от родного Андреевского. По большой дороге, которую он пересекал до поворота на деревню, с незапамятных времен этапировали заключенных во Владимирский централ и Сибирь. Этапные, нередко в кандалах, шли по ней из Москвы еще при русских царях. По ней отправили на каторгу декабристов; по ней этапировали Веру, только по «железке», что шла параллельно, и по которой он добирался сюда из Новосибирска.

От Пекши вверх ему еще надо было пройти километров двенадцать через Черкасово до Ларионово и Андреевского. Двухчасовая прогулка была ему необходима для освобождения от дорожных впечатлений. Он шел спокойным шагом, замечая, как мысли его постепенно прекратились. До Андреевского пролегала лежневка, по которой некогда катили кареты до усадьбы Воронцовых-Дашковых.

Андреевское примыкало к Ларионово: их разделял небольшой мостик через Пекшу, перейдя который упираешься в приусадебный семейный храм графа Воронцова. Ларионов сразу же вспомнил, как проводил в доме Воронцовых немало времени, но успел забыть, почему он там бывал, как и самих хозяев. Однако в памяти всплывали интерьер и особенно обилие картин повсюду в доме и приусадебная оранжерея, в которой садовник срывал ему апельсины. Все это было задолго до семнадцатого года. Он мог вспомнить себя теперь лишь лет с двенадцати, и то какими-то отрывочными деталями.

Окружавшие его просторы рушили рамки, в которые Ларионов был заключен, находясь в замкнутом пространстве зоны. Ощущение безграничности жизни принесло в его душу не чувство беззащитности и одиночества, а, напротив, уверенность и успокоение, потому что он видел теперь, насколько мал мир зоны, или поезда, в котором он ехал, или его дома, или своего собственного тела, и как велик мир, в котором все они жили как человечество – сколь велика и могущественна земля. «Как долго надо жить…» – подумал почему-то он.

Ларионов ощущал радость оттого, что никого вокруг него теперь не было. Он искал давно не одиночества, но уединения: он нестерпимо устал от людей – от борьбы, которую они вели; от интриг, которыми были заняты; от страданий, которым друг друга подвергали; от непрекращающегося потока собственных мыслей. Все это было чуждо и безразлично окружавшей его сейчас красоте. Миру было совершенно неинтересно, что в нем делали люди. Ларионов вдруг так же просто, как размышлял Лукич, понял, что все действия людей в этом мире не имеют никакого смысла потому, что сама жизнь смысла никакого иметь не могла. И люди лишь придумывали смыслы, чтобы не думать о смерти. Но в этой бессмыслице он, как и остальные, стремился отыскать оправдание своего существования. Да, не смысла надо было искать, а радости от нахождения в мире. Он искал связь, которую не мог нащупать, между материей, из которой состояло все сущее, и духовностью, которая терзала его нематериальными вопросами. Зачем нужны страдания и чаяния, когда все тленно?

«Народ, – вдруг завертелось в голове у Ларионова, – темный, грязный, бедный, привыкший жить по-скотски, с рано выпадающими зубами. Зачем же этот народ? И что я с ним имею общего? И являюсь ли я его частью? И если являюсь, отчего я этого не понимаю? Отчего ищу место среди них? И ищу ли я место среди них? А если я не ищу его, то где мое место? Почему я не могу просто знать? Почему должен понять?»

И тут он вспомнил добрые лазоревые глаза Лукича и разговоры с ним, а потом лицо Гречихина с круглыми, наполненными слезами глазами; а потом женщину, кричавшую ему вдогонку из эшелона со ссыльными. И не народ он видел теперь, а каждого человека в народе. И в народе в этом он тоже был таким же человеком. Ларионов вдруг осознал, что непонимание своей принадлежности к кому-либо или чему-либо и было тем, что его так роднило со всем народом – эта странная потерянность, в которой всегда таится и трепещет какая-то тоска, как в необъятных просторах его земли, в ее щемящем колокольном перезвоне и пустынных кладбищах с крестами среди снегов… И это томление о любви, в котором было что-то сказочное, несбыточное и этим желанное и грустное…

И разве не было в людях доброты? В каждом человеке на земле не могло ее не быть. Только Ларионову казалось, что в его народе доброта эта оказалась словно задавлена чем-то, и как будто бы ее из каждого, и из него, надо выскребать, вытягивать, вызывать через болезненные потери… Точно доброта боялась быть наказана за свое проявление, как будто ее так долго вытравляли, что она теперь жила подпольно и при любой опасности быстро пряталась и маскировалась за бесстрастными серо-голубыми глазами ее обладателей, создавая внутри многовековое напряжение. И не оттого ли так болезненно и порой невозможно было добраться до разрешения любви?

«Любовь… – Ларионов почувствовал, как на глаза его навернулись слезы. – Любовь – вот что до́лжно! Она не придаст смысла жизни, как ничто не может придать ей смысла. Но она есть оправдание всего этого бессмысленного существования. А любовь без доброты невозможна. Не любовь – путь к доброте, а доброта – путь к любви…»

Как странно было Ларионову понять душой, решить для себя раз и навсегда, что любовь и доброта – одно и то же. Не этого ли ответа он искал всю жизнь? Не для этого ли столько страдал? Может, не то, кто он есть, хотел понять Ларионов, а то, зачем он есть. А может, как любовь и доброта ему теперь казались одним и тем же, «каков и зачем» тоже было одним и тем же? И только ответив себе, зачем он есть, возможно понять, кто он есть? И смог бы он теперь идти по этой дороге и думать обо всем этом и понять все, что понимал теперь, если бы однажды не остался один, не встретил Веру, не потерял ее, не попал в лагпункт, а потом в пожар, не нашел Веру снова, не оказался бы в этом поезде, не встретил и Лукича, и Любу, и Дуняшу, и Антона Степановича, и Гречихина, и ту женщину с эшелона, и того конвоира на перроне, и того лысого чиновника с папкой, и всех людей, которых когда-то знал и видел? И, стало быть, все, что он узнает теперь, все, что будет происходить с ним после этого мгновения, тоже необходимо ему, чтобы понять еще лучше и укрепить это понимание своего предназначения?

Ларионов улыбнулся. Он с удивлением наблюдал, что впервые за много лет чувствовал радость без причин на то. Эта радость происходила от того, как теперь он видел себя в этом мире. Ларионов понимал, что в жизни его еще могут быть и боль, и страдания, и лишения, но знал и то, что теперь ничто не могло вызвать в нем сомнений в том оправдании, которое он нашел в бесцельности жизни. И именно это знание наполняло его теперь радостью и ощущением себя живым.

Ларионов шагал в сторону Андреевского по плотной дубовой гати. Солнце стало припекать, и Ларионов стянул с себя гимнастерку. Ветерок надувал его сорочку. Вдалеке на небольших полях за придорожными деревьями он видел мужиков-сенокосов, и до него доносился вкус свежескошенной травы и душицы. Кузнечики отпрыгивали в стороны из-под его сапог, с обочин доносился гул цикад. Ларионов обернулся на звук догоняющей его телеги. Поравнявшись с ним, телега остановилась. Мужик натянул вожжи и приподнял приветственно кепку.

– Далеко, служивый, топишь?

– До Ларионово.

– Седай! – кивнул мужик. – Я туда же. А ты чей будешь?

– Ларионов. Может, знаешь таких… Знал?

Мужик почесал затылок.

– Чегой-то не припоминается. Прости ради Христа. Ты скажи, куда свезти, я подброшу.

– Ничего, я сойду до Ларионово, сам до дома дотопаю.

– Я тебя раньше что-то не видал, – протянул мужик, помолчав, и причмокнул. – В увольнение, что ли?

– Я тут давно не был, – ответил Ларионов. – Очень давно.

– Оно и видно! – усмехнулся мужик. – Я тут каждую собаку знаю, а тебя впервые вижу.

– А бабу Марусю знаешь? – вспомнил вдруг Ларионов.

Мужик покачал головой.

– А кто ж ее не знает?! Вот чудак-человек. Так бы сразу и сказал. Ты кто ей будешь?

– Да так, – сказал Ларионов немного растерянно. – Я родственник ее дальний. Ехал мимо, решил повидать.

– Хорошее дело, – одобрительно кивнул мужик. – Покажу тебе ее дом. Только она глуховата стала. Ты говори громче. А так она ничего себе – скрипит.

«Значит, она жива», – подумал Ларионов с волнением.

Мужичок не торопился, не подгонял лошаденку, и Ларионов поймал себя на мысли, что отвык от состояния неспешности. Постоянное напряжение, в котором он жил, стало частью его повседневности. Ему было сложно слиться с размеренным ходом деревенской жизни. Да и какая могла быть тут жизнь? Ларионов окинул взглядом окрестности. Что было тут, кроме полей и лесов? И чем жили здесь люди? И этот мужик?

– Хорошо тебе тут живется? – спросил Ларионов.

– А чего ж плохо? – усмехнулся мужик. – Как жили, так и живем – на земле работаем, скотину разводим. Только теперь в колхозе. Не сыто живем – вот поруха…

Ларионов откинулся на телеге.

– Скучно тут городскому брату. – Мужик закурил. – Махорки хочешь?

Ларионов отказался.

«Все одно, – думал он с тоской. – И они живут бессмысленно, как животные. А что мы? И есть животные. На беду нам дали разум, язык и руки, а страсти и век наш животный оставили».

Ларионов смотрел в небо и вспоминал, как лежали они с Верой на пойменном лугу. Вера! Ларионов вдруг почувствовал нестерпимое желание поскорее увидеть ее. Лишь с ней он чувствовал себя не животным, а человеком, в котором жила душа.

Ларионов закрыл глаза, чтобы сдержать слезы. Он так желал ее любви, так хотел быть нужным ей. Ему казалось, что сердце его рвется от боли при мысли о недостижимости взаимности между ними.

Каждый раз, когда он убеждал себя в этой невозможности их близости и любви, что-то внутри его восставало против отречения от надежды.

Не тогда, в двадцать седьмом году, Ларионов понял, что Вера предназначена ему судьбой, а в лагере, когда он полюбил ее, увидав на плацу. Тогда на плацу он почувствовал, что в жизнь его пришла его женщина. Понимал ли он Веру? Ларионов все больше убеждался, что понимание мужчиной женщины напоминает, по сути, понимание человеком Бога. Ларионов был убежден в том, что женщина – значительно более сложное и изощренное существо, чем мужчина. И если сравнивать понимание женщины мужчиной с пониманием Бога человеком, то само слово «понимание» смысла не имело. Ларионов думал о принятии женщины без необходимости рационального анализа ее природы.

Для него как для мужчины восприятие женщин разделилось на два ощущения: женщины, которых он воспринимал или не воспринимал как источник удовлетворения своего животного инстинкта, и сам образ, мечта о женщине, которую он желал бы всецело, к которой возникла бы привязанность. Такой женщиной стала для него Вера.

С первого дня их знакомства Ларионов познал это влечение к ней всем своим существом. Он не чувствовал разделения плотского возбуждения и возбуждения души, находясь в ее орбите, как то было с ним с другими женщинами. Это созвучие делало его счастливым, и потому его неумолимо тянуло к Вере. Он хотел испытывать эту радость снова и снова и потому не мог окончательно хотя бы в фантазиях и мечтах отказаться от нее. Силой воли он принуждал себя избегать ее и не питать надежд. Но его человеческая и мужская природа тянулись к ней помимо его воли, повергая его в фантазии и мечтания о ней, которые приносили ему столько же удовольствия, сколько и боли.

И все же мысли о Вере делали его счастливым больше, чем несчастным. И всякий раз в моменты душевной распутицы Ларионов вспоминал Веру с ее сильной, горячей, готовой любить и сражаться душой. И ему становилось хорошо. Как будто весь его род требовал в его судьбе женщины, дающей силу через нужные ориентиры, и приводил его к этой женщине совершенно невероятными путями снова и снова.

– Вот и приехали. Замечтался ты! – засмеялся мужик.

Ларионов приподнялся и огляделся. Телега остановилась перед невысокой изгородью, за которой виднелась скромная изба.

– Чуть не уснул, – оправдался Ларионов и спрыгнул с телеги.

– Вот он – дом бабы Маруси, – кивнул мужик.

Ларионов поблагодарил мужика и распрощался с ним. Он без промедления направился к дому и постучал, хотя знал наверняка, что дверь не заперта. Дверь отворила девушка в ситцевой косынке и крестьянской рубахе, выпущенной поверх широкополой юбки.

– День добрый! Я к бабе Марусе, – улыбнулся Ларионов.

– Входи. А ты кто будешь? – ответила девушка, без стеснения рассматривая его лицо, впрочем, с улыбкой.

– Не бойся, – сказал он на всякий случай, снимая фуражку в сенях. – Я тут когда-то жил. Хотел повидать ее.

В избе было все просто, но чисто, и Ларионов сразу почувствовал себя в родной стороне – ничего тут не изменилось. Все те же дорожки, связанные бабой Марусей из лоскутков, были разбросаны по полу, все те же образа стояли в углу, все те же кружевные скатерки устилали комод и стол.

– Только харчей мало, – сказала девушка поспешно. – Хлеб, картоха да севок.

Ларионов огляделся. Из комнатки напротив двери не спеша вышла баба Маруся. Она показалась Ларионову вполне бодрой для своего возраста. Баба Маруся прошаркала, не здороваясь, к столу, села возле окошка и только после этого взглянула на Ларионова.

Ларионов смущенно приблизился к ней, немного нагнулся и громко заговорил:

– Здравствуй, баб Маруся!

Баба Маруся махнула на него рукой.

– Да не ори ты так, Гришка! Чего горло дерешь? Где шатался-то, оболтус? Наконец-то явился – не запылился.

Ларионов оцепенел. Он хватал ртом воздух, пытаясь найти слова.

– Садись, чего как соляной столб стоишь?

Баба Маруся засмеялась своим беззубым ртом и стала похожа на младенца. Ларионов невольно улыбнулся и сел рядом.

– Неужто признала?

– А чего ж не признать! – хмыкнула баба Маруся. – Думаешь, рожу ошпарил, так бабка Маруся тебя не узнает. Как был бесом, так и остался.

– Верно, – улыбнулся Ларионов ласково.

Девушка присела рядом с Ларионовым и рассматривала его.

– Собери на стол, Катюня, – приказала баба Маруся. – Самогонку достань. Гришка Ларионов – пропащая душа – изволил. Как с того свету.

Катюня пошла собирать на стол. Ларионов протянул ей мешок.

– Что найдешь, выкладывай.

– Бабуль, тут гостинцы! – обрадовалась Катюня.

Баба Маруся махнула снова рукой.

– Вываливай. Он нам много за двадцать, почитай, с гаком лет задолжал, – прошамкала старушка.

Баба Маруся осмотрела форму Ларионова и покачала головой.

– Важный стал, значит, фрукт, – сказала она ласково.

– А образа-то не боишься держать на виду? – криво усмехнулся Ларионов.

Баба Маруся беззвучно засмеялась.

– Думаешь, кто верит в Бога, помирать боится? Я свой век прожила, да многих твоих комиссаров пережила! Чего приехал-то?

Катюня принесла самовар и стала быстро собирать «что бог послал». Она заглядывала через плечо Ларионова, стараясь изучить его лицо, но так, чтобы он этого не заметил. Ларионов озирался, не зная, с чего начать. Он совсем не так представлял себе возвращение в родную сторону и разговор с бабой Марусей. Та намазывала соль пальцем на картошку и старалась ее укусить беззубым ртом.

– А дом наш цел? – спросил наконец Ларионов.

– Цел, да заколочен. Не живет там никто с тех пор, как родителей твоих большевики расстреляли и тебя уволокли.

Ларионов почувствовал, как холод сковал все его члены. Он так долго мучился вопросами, так боялся возможных ответов, что не был готов услышать их так скоро и прямо. Ему казалось, что с бабой Марусей у него должен состояться долгий и сложный разговор, которым он мог бы управлять. Но все получалось обыденно и оттого так страшно. Ларионов побелел и смотрел перед собой, боясь спросить ее о чем-то еще.

Баба Маруся потрепала его по голове.

– Эх, черт кудлатый! – толкнула его баба Маруся в плечо. – Где кудлы-то? Опрямел волос-то. Помню, бежишь босой по улице: рубаха длинная, мотня висит, лохматый, чернявый. Лишь бы котам хвосты крутить! А теперь вон какой ладный мужик вымахал.

Ларионов поймал себя на том, что не мог дождаться самогонки. Коньяк его закончился еще в поезде, и он чувствовал нестерпимую нужду поскорее выпить. В последнее время он все чаще чувствовал в этом потребность, а не просто желание. И когда Катюня принесла пузырь и расставила стаканы, Ларионов неторопливо, но сосредоточенно разлил всем и поднял стакан, чтобы скорее выпить.

– Не женат, что ли? – спросила баба Маруся.

– Нет, – ответил Ларионов. – А что, заметно?

Баба Маруся весело покачала головой.

– Заметно, голубчик, заметно. Ты надолго?

Ларионов замотал головой.

– На могилу схожу – и в Москву.

– И где же ты сейчас обитаешь? Бобылем ходишь, и дома, видать, нет. Так и скитаешься, бедовая башка?

Ларионов опустошил еще один стакан и немного освоился.

– Так точно, – улыбнулся он, обретая самообладание. – В Сибири я служу, баб Маруся. На лесоповале.

– Девок-то, поди, много, хлыщ? Сибирячки, говорят, дюже властолюбивые бабы. Мужиков как схватят, так и не отпускают. А татарки – и того пуще!

Ларионов вынул папиросы и закурил без спроса.

– Один я, баб Маруся, – сказал он, улыбаясь глазами. – Один…

Баба Маруся толкнула его в голову.

– Баба Маруся старая, но из ума не выжившая! – засмеялась она. – Вон жеребец какой вымахал, а ума не нажил, Гришка. Пей давай, хочешь ведь. Ну и пей. Мужику пить можно, и я с тобой пропущу для настроению.

Катюне был интересен Ларионов, и она слушала их, открыв рот и прыская со смеху. Ларионов поглядывал на нее с озорством.

– Не лупи гляделки-то! – скомандовала ему баба Маруся. – Мала она еще. Внучка моя – сиротка, как и ты. Или женись, Гришка. Девка она ладная, дом у тебя есть.

Катюня соскочила с табурета и бросилась в сени.

– Хватит вам болтать, бабуля! – крикнула она.

– Не могу, баб Маруся, – улыбнулся Ларионов. – Сердечко мое несвободно.

Баба Маруся прищурилась и наклонилась к Ларионову.

– Звенит, Гришка, сердечко-то?

– Звенит, баба Маруся, звенит, – засмеялся он.

– Хороша?

– Хороша.

– Чего ж не женишься? Привези в дом. Хватит как дерьмо в проруби болтаться с коммунистами со своими. Детей наделай, хозяйствуй. Сибирячка тебя, что ли, под каблучок взяла?

Ларионов вздохнул, не уверенный в том, стоило ли ему говорить с бабой Марусей о своей жизни.

– Да нет, – ответил он неохотно. – Москвичка она. В Москве родилась, а в Сибирь… по работе приехала. Она там учительствует, а я… служу.

– Москвичка-а? – протянула баба Маруся. – Из барского, значит, роду-племени?

Ларионов наморщил лоб, так как плохо умел лгать и чувствовал себя неуютно.

– Теперь барий нет, баб Маруся, – усмехнулся он. – Отец ее был врач, а мать – певица.

– Твоего поля, значит, ягода, – зашамкала баба Маруся.

Ларионов вопросительно посмотрел на нее. Она казалась ему немного захмелевшей, и он почувствовал к ней неожиданную нежность и жалость к ее старости.

– Отчасти, – сказал он. – Отец мой и впрямь был тоже врачом. Но мы все же люди простые. Ее отец… Он был очень известным медиком.

– Твой отец тоже был дюже известным, – сказала баба Маруся и показала ему жестом налить ей кипятку из самовара.

Ларионов подал ей чай и подвинул сахар.

– А ты пей самогонку. Давай, пей. Александр Николаевич Ларионов, – вымолвила баба Маруся с гордостью. – Генерал русской армии. Убит, говорили, террористами в девятьсот пятом году. Тебе где-то годика два было тогда…

Ларионов все еще улыбался, думая, что баба Маруся перепила.

– Что это вы такое толкуете? – сказал он вкрадчиво, ощущая, как сердце его пошло биться все чаще.

Он откашлялся, чувствуя, как ему стало мало воздуха.

– За чем приехал, то и получай, – спокойно сказала баба Маруся. – Отец твой, князь Ларионов, был генералом русской армии. А мать – графиня. Стрельцова Анна Григорьевна. Умерла от чахотки двумя годами позже, не выдержав потери мужа, тут же, у родни вашей дальней, в доме Воронцовых. Тебя взяли бездетные родственники генерала Ларионова. Ты же глупый, что твой пень! Не думал никогда, почему деревня – Ларионово-то?! А?! Мать велела перед смертью, чтобы им отдали, потому как люди они были сердечные. Воспитали они тебя как родного. Александр Иванович Ларионов и Анна Михайловна Ларионова по мужу, а в юности Лопаткина – дочь московского банкира, значить – Лопаткина. Улыбка у тебя и глаза – как у покойницы. А ростом и норовом – в батю пошел. Мать твоя, Анна Григорьевна Ларионова, рядом с отцом твоим была похоронена – тебя возили к ним приемные родители. Да «коммуняки» твои, видать, не только храм наш загадили, но и память всю твою… Князь ты потомственный, Гришка. Князь…

Ларионов вскочил с табурета, и слова эти будто продолжали эхом повторяться в голове.

– Не может быть! С ума сошла! Не может быть! – задыхался он.

Ларионов стоял, шатаясь, посреди комнаты. А потом, как пьяный, вылетел из избы. Он промчался мимо Катюни, опрокинув ведро. Из распахнутой двери в лицо ему бросилось солнце. В глазах его потемнело, и он не помнил, как навалился на изгородь. Ларионов кинулся к бочке и долго опускал голову в воду, а потом ринулся прочь.

Он шел через деревню, вызывая любопытство крестьян, сбегавшихся к заборам. Так он дошел до заколоченного дома.

Там Ларионов, обладая семипудовой силой, которая только удвоилась от потрясения, стал срывать доски с двери, пока не ворвался в дом. Он долго швырялся по комодам и шкафам, пытаясь найти хоть что-то подтверждающее историю бабы Маруси. Но не найдя ничего, кроме нескольких старых фотографий его родителей, которые теперь, со слов старухи, были ему приемными, сел на пыльный стул. С волос его капала вода. Он тяжело дышал, не в силах обрести сознание. Смотрел на старые снимки и ничего не мог сообразить.

Так просидел он долго.

На него нашло оцепенение, лишившее его чувствительности. Ларионов спрятал фотографии в карман бриджей и отправился на могилу родителей, на деревенское кладбище. Там он долго сидел и молчал, пока не потекли из глаз беззвучные слезы. Он никогда не думал, что его столкновение с прошлым будет столь страшным. Оправившись, прибрал могилы, поправил кресты и потом еще долго сидел на земле. Ласковые лютики и вереск безмолвно покачивались от легкого ветерка.

По дороге с кладбища Ларионов зашел в Андреевский храм. Там кемарил сторож. Повсюду стояли трактора – церковь приспособили под колхозный гараж. Почти под колесом одного из тракторов виднелась вмятая, треснувшая надгробная плита графа Воронцова [12] – первого министра иностранных дел [13] Российской империи. Под куполом через копоть от постоянных выхлопов солярки проглядывали лики святых.

– Двигаются? – спросил сторож.

– Кто? – растерянно посмотрел на него Ларионов.

– Кто-кто? – усмехнулся сторож. – Святые. Внучка моя говорит, что двигаются, если долго смотреть…

Ларионов вздохнул.

– А в усадьбе что? – поинтересовался он.

– Санаторий легочный для детворы, – ответил сторож. – Почитай, с года двадцатого уже… Ты сам чей?

– Уже и не знаю, – промолвил Ларионов устало. – Мою жизнь и память закоптило, как свод…

Старик усмехался в усы и качал головой.

– Ничего, – закряхтел он. – И под копотью Он за нами приглядывает. Авось не оставит Русь-матушку без милосердия…

Ларионов вернулся в дом вечером. Баба Маруся вязала коврик у окна, перебирая проворно скрюченными и узловатыми пальцами. Солнце по-летнему медленно садилось, доброжелательно напоминая, что ход жизни никак не зависел от людей, и занавески и стол были залиты ласковым розовеющим светом.

– Явился? – спросила она как ни в чем не бывало. – Поешь. А то и в баньку сходи…

Ларионов ровным шагом прошел к столу, налил самогонки и неторопливо выпил.

– Устал я, – сказал он спокойно. – Помоюсь и спать пойду. Скажи, чтобы постелила. И форму почистит пусть. Завтра в Москву мне надо.

Баба Маруся позвала Катюню и велела постелить Ларионову. После бани он уснул сразу. А баба Маруся нет-нет заходила и поглядывала на него.

– Намаялся, – выдохнула она, и Катюня закивала. – Ничего, отойдет. Судьба его такая, значит. Отойдет. Он живучий.

Умывшись и одевшись, Ларионов сразу с утра стал собираться, чтобы ехать. Он был суров, но спокоен. Катюня наблюдала за ним с печи, как бы невзначай напевая под нос.

– Ты вот что, – сказала баба Маруся, перекрестив Ларионова, – ступай с Богом. В следующий раз придешь, а меня уж может не быть. Не серчай на старуху. Я не жалею, что тебе все как есть сказала. За тем и пожаловал.

Ларионов посмотрел на нее ласково, запоминая черты ее сморщенного маленького лица. Они вышли на крыльцо.

– Я и не серчаю, – ответил он тихо. – Когда вернусь и вернусь ли, не знаю. – Ларионов нащупал в своем походном мешке бумаги для представления в НКВД. – А за правду спасибо. Если так оно и есть, значит, так тому и быть, верно?

Он улыбнулся Катюне, покачивающей на пороге босой аккуратной ногой и покусывающей кончик косы.

– Вот и ступай с миром. Прошлого не вернуть. Понаделаешь детей жене в своей Сибири, и позабудется все плохое. Помянешь еще мое слово!

Ларионов усмехнулся и обнял крепко бабу Марусю, потом они три раза поцеловались с ней и с Катюней.

– Помяну, – сказал он на прощание уже в калитке.

С дороги уже обернулся он и помахал рукой бабе Марусе и Катюне: они стояли на крыльце, и Ларионов заметил, как украдкой промокнула баба Маруся уголком косынки слезы.

– А я б замуж за него пошла, – заметила Катюня с проснувшимся кокетством. – Я теперь замуж хочу, бабуля. А то скучно мне тут.

Баба Маруся подтолкнула ее небрежно в дом.

– За Тишку Карпова – пастуха – пойдешь. Твое дело бабье, а Гришка – мот. Не будет вам счастья. Он – князь. Оттого и в бабу ученую влюбился.

– Скажешь тоже – князь! – залилась смехом Катюня. – У князей дворцы были, а у нас – Советская власть. Старая ты…

Баба Маруся хихикала, входя в избу вслед за Катюней.

Глава 12

Ларионов шел по дороге и улыбался. Он начал замечать, как после этой зимы в лагпункте и после поезда стал бережнее относиться к людям. Их слабости теперь казались ему понятными, оправданными и естественными. В нем не было уже того былого раздражения, когда все ему виделось в окружавших его людях нелепым и заслуживающим презрения. Его принятие своих собственных недостатков и признание страшных ошибок словно позволили ему принимать и признавать такие же ошибки и слабости в других.

Не слова людей теперь его волновали, а их отношение к миру; их мотивы уже имели для Ларионова большее значение, чем то, во что они эти мотивы облачали. И хоть баба Маруся была с ним суха и ершилась, он знал, что она любила его, и ни одно ее резкое слово не могло причинить ему той боли, которая бы возникла, если бы она не любила его, но была приятна в выражениях. Ее душевная доброта была для Ларионова важнее ее внешней бесцеремонности.

Поднимающееся солнце мягкими мазками бросало бледно-желтый свет на зеленеющие рощи; в вышине носились стрижи, предвещая хорошую погоду. Сенокосы уже работали, как вчера, не сговариваясь, размахивали то влево, то вправо косами, слаженно и ритмично, и до Ларионова доносился только свист проносящихся по траве лезвий.

Этот нежный пастельный пейзаж русской деревни был приятен Ларионову, только не слышал он теперь привычного с детства перезвона колоколов, возникающего в тишине, но не нарушающего ее, а придающего этой тишине особую торжественность. Он всегда чувствовал необъяснимую надсаду, слушая разговор колоколов русских церквей. Ему теперь казалось, что эта из ниоткуда возникающая щемящая печаль, которая не зависит от общей радости или горя человека, – основа русской души.

Ларионов внезапно ощутил приток любви к своей земле, смешанной с необъяснимой жалостью. Он подумал, что любовь как явление души человека не могла существовать без печали, даже пусть лишь мерцающей фоном в глубине. Смог бы он познать когда-нибудь абсолютную радость без неосознанной, но всегда мерцающей грусти? Возможно, это состояние было недосягаемо. Впрочем, и чувство абсолютного горя человеку также было недоступно.

Вчерашнее его наслаждение уединением исчезло, а вместо него проступило одиночество. Он представил размытые силуэты своего детства, и как могло бы оно проходить в каком-нибудь московском особняке. Он не мог вспомнить той жизни, но представлял ее по прочитанным книгам; не мог представить быта своих кровных родителей, но вспоминал настроение, которое у него возникало от воображаемой атмосферы при чтении русской литературы. Он так же мог представить себе жизнь среди древних пирамид Египта, и как он в тунике бродит по огромным залам каменных дворцов. И то и другое было лишь плодом его воображения и субъективных фантазий, возникающих у человека, никогда не видевшего того, о чем читает.

То была лишь искусственная конструкция, которая не имела никакой связи с теми образами, которые он ясно мог восстановить в любой момент своей жизни: его детство в деревне, войну, походы с армией и лагпункт в Сибири. Попытки воссоздать возможные картины и ситуации прошлого в родной семье оканчивались восстановлением впечатлений, полученных из книжных образов. Это было почти так же странно, как если бы человек пытался вообразить будущее так, как оно бы выглядело на самом деле, с точностью сбывшись.

Увидав слева от дороги спуск к речке, Ларионов свернул к ней напиться. Берег зарос кизляком и багульником. Мальки и головастики бросились врассыпную; водомерки, как бегуны на коньках, предусмотрительно скользнули в сторону. Ларионов зачерпнул песок, и он стекал с его ладони в прозрачную воду.

Водоросли, словно волосы молодых девок, стелились вдоль дна по течению, слаженно качаясь из стороны в сторону. Когда-то он плескался голышом в Пекше с мальчишками, пугая купальщиц.

Несмотря на крепкие и теплые воспоминания о своем детстве в Ларионово и благодарность тому времени, та часть его жизни казалась теперь невероятно далекой, словно случившейся не с ним. Он больше не чувствовал зависимости от той жизни и связи с тем временем, словно жизнь, которой он жил теперь, была настоящей, а то время стало уже вымыслом. И хоть в этом открытии просматривалась грусть, Ларионов был рад, что ему нравилась его настоящая жизнь. Ему стало немного стыдно оттого, что любовь его к земле, которую он ощутил, была сродни благодарности ей, но лишь благодарности. Тяги больше не было вовсе. Он осознал, что сердце его стремилось к Сибири. И он знал определенно, что его привязанность к Сибири возникла именно из-за того, что он обретал там осмысленность своего существования.

Бредя по дороге вокруг Болдино к станции, он с невольной улыбкой вспоминал всю их жизнь в лагпункте – как сложно ему было понять свое отношение к заключенным, и как он увидел свет, когда признался себе в том, какое у него действительно к ним отношение; как люди в лагпункте захотели строить клуб, чтобы жить полной жизнью, и как потом поднимали они библиотеку; как страстно и радостно Вера читала ему сочинения зэков; как блестели глаза людей, когда им дали возможность соприкоснуться с мудростью и красотой. Ларионов долго не мог смириться с тем, что вынужден жить и работать на зоне, тогда как кто-то где-то там совершал геройские поступки и служил во благо Родине. Теперь же он знал, что они все вместе каждый день совершали подвиги на этом крошечном клочке земли, обнесенном колючей проволокой. Они совершали главный подвиг: старались остаться людьми, преодолевая страхи, соблазны, физические лишения, стыд и унижения, помогая человеку рядом справиться с тем же. Не расчеловечиться – вот главный подвиг каждого в смуте жестоких времен.

Ларионов не пытался найти оправдания своему смирению, а объяснял его естественность. Понимая теперь неизбежность существования лагерей в стране, он искренне думал, что в нынешнем положении дел и при существующем восприятии лагерей большей частью народа в стране, единственное, что можно было сделать в этих лагерях, – справедливо относиться к людям. Он считал, что никакие преступления или ошибки, совершенные человеком, не могут быть поводом и оправданием для унижений и насилия, которым его подвергают. Это было противно природе Ларионова.

Он был рад увидеть приближающийся поезд, на котором доедет до Москвы. Все его дела в Ларионово были раз и навсегда решены. Он понимал, что судьба может его привести в родную сторону вновь, хотя бы чтобы проведать бабу Марусю и родительскую могилу, но больше никогда в нем не возникнет вопросов и ожиданий, связанных с этим местом.

Он докурил и бодро запрыгнул на подножку. Знакомый запах дорожной жизни и народа был неожиданно приятен Ларионову. Он со скрытой радостью и интересом впитывал разговоры людей, прислушивался к их мнениям и заключениям. Ему не хотелось больше спорить или переубеждать кого-то, хотелось быть не активным участником в этих разговорах, а просто наблюдателем.

Все эти люди теперь не были для него чужими и непонятными, а, наоборот, очень знакомыми и ясными. Он знал, что все они, поодиночке, не несли зла, а были источником доброго. Это не означало, что они были не способны на зло. Но акт зла для Ларионова теперь состоял в осознанном желании людей причинить зло, а не в неосознанном его причинении.

Ларионов по-прежнему считал народ безвольным и ленивым, неспособным на осмысленное управление собственной жизнью, полагающимся всегда на кого-то, но не находил его никчемным; он по-прежнему полагал, что необразованность, отсталость и недостаток рассудительности, этого самого рационализма, были причинами всех основных бед его народа. Но разве народ мог расплачиваться за свою необразованность? Необразованность и темнота не могут служить оправданием истребления этого народа. А разве не истребление происходило вокруг?

Ларионов не понимал, отчего многие люди видели происходящее совершенно иначе. Они не замечали истребления и унижения, а видели в этом процессе частные случаи и оправданную необходимость. Неужели, чтобы понять и признать ужас войны или тюрьмы, каждый человек должен пройти войну или тюрьму? Неужели возможно оправдывать насилие до тех пор, пока оно не свершится над тобой? Разве не происходило явление «моя хата с краю» от вытесненного и неосмысленного страха; от уверенности, что, как только ты станешь сопротивляться, янычар власти снимет непослушную голову? И если страх этот так велик в глубинном народе, то любое насилие, даже намек на него, станет служить причиной принятия человеком этого насилия или просто молчания.

Ларионов вспотел, и ему захотелось выпить.

– Слышь, сержант! – крикнул он. – Водку налей.

Сержант быстро поднес стакан с водкой и отдал честь, не спрашивая и не интересуясь. Ларионов сам себе улыбнулся. Вот поэтому не мог он относиться плохо к своему народу.

Ларионов все яснее понимал, что люди истреблялись. Он видел, как обнищало село, и хотя не мог подвергнуть пока тщательному анализу причины обнищания, для него было очевидно, что крестьян всегда презирали и не ценили, за счет них решали все сложности и издержки процессов, происходивших на полях политических и военных битв. Он видел, как много светлых умов умирало или опускалось в лагерях. Ему казалось немыслимым держать в заключении людей, подобных Инессе Биссер, Ларисе Ломакиной, Вере, Файгельману или Скобцеву, способных так много сделать для страны; он не мог понять истинных причин уничтожения таких людей, как отец Веры или Алеша.

Ларионов понимал опасность вынесения своих сомнений и умозаключений на публику, но это не умаляло его стремления во всем разобраться. При всей импульсивности натуры Ларионов не был лишен рационализма. Он должен был как можно яснее понимать причины и мотивы как собственных действий, так и поступков других. И пока Ларионов не мог дойти до причин и мотивов ликвидации или изоляции большинства из тех, кого он узнал в лагерях, и им подобных, он будто тоже уговаривал себя, что были допущены ошибки, которые должны вскрыться, потому что в противном случае свершались страшное преступление и зло в апокалиптических масштабах.

Но Ларионов страдал от своего малодушия. Он мучился, так как внутри уже знал, что не было никаких ошибок. Совершались преступление и зло. Он понял это, когда произошел расстрел заключенных на плацу – нет, не расстрел даже, а квоты, которые надо было выполнить тогда.

Ларионов попросил сержанта налить ему еще водки.

Чем больше он думал о квотах, о самом понятии «квота», когда речь шла об убиении людей, тем в бо́льшую тоску впадал, осознавая себя частью этой системы, за которую боролся на Гражданской войне, где погибло и пострадало так много родного народа [14]. Он был несчастен, поскольку стал чувствовать, что является марионеткой в каком-то большом обмане. Но ведь и он, и многие люди искренне верили и верят в правоту их дела, за которое они сражались. В чем же был обман? И зачем этот обман был кому-то необходим?

Ларионов чувствовал, что ему недостает информации, опыта и наблюдений, чтобы ответить на эти важные для него вопросы. Но с неприятным осадком предвидел, что его поездка в НКВД станет очередным душевным потрясением. Он почему-то не ждал никаких приятных открытий. Наоборот, он уже был совершенно уверен, что его горькие предположения и опасения оправдаются.

Он не решался вынуть из бриджей фотографию родителей – она жгла его карман. И теперь всегда она будет жечь его напоминанием о том, что те, за кого он и его солдаты лили кровь годами, погубили и его родителей, и его жизнь. И где-то покоились князь и княгиня Ларионовы… От этой мысли он снова ощутил жар.

В нем не было желания мстить кому-либо, потому что он понимал бессмысленность претензий. Это было все равно что предъявлять претензии трактору, раздавившему муравья в поле. Их просто перемололо страшными жерновами истории; по ним прошлась «красная орда», захватившая в свою пучину ленивых и безвольных своих детей, дав каждому билет в свой Сухой овраг…

– Москва! – вдруг крикнул кто-то. – Вон, Ярославский видно уже!

Народ мгновенно зашевелился, и Ларионов почувствовал неизбежность происходящего с ним дела. Он был в Москве.

В последний раз он приезжал сюда на несколько дней, когда заходил пьяный на Сретенский бульвар в поисках Веры поздним летом 1937 года – в тот момент, когда Веру уже практически отправили к нему по этапу.

Он всегда с теплом относился к Москве, потому что его первый значимый приезд сюда был связан со знакомством с Верой и ее семьей. Но в этот раз он не замечал красоты и торжественности Москвы: он был слишком напряжен и сосредоточен на визите в главное управление НКВД. Ему казалось, что все эти люди, снующие по улицам – радостные, озабоченные мирскими делами, хлопочущие о чем-то, – не имели к его миру никакого отношения. Он подозревал, что для многих из них ГУЛАГа как бы не существовало и никогда не будет существовать. А он был и его стражником, и его заложником.

Ларионов усмехнулся, вспоминая, как Вера подчеркивала всегда разницу в их положении. Теперь он ясно видел, что этой разницы не было. Вернее, формально она имелась, но фактически ее не могло быть по двум причинам: во‑первых, он мог сам выйти с Лубянки арестантом, и, во‑вторых, он так же не мог добровольно покинуть зону, как и зэки.

Ларионов вскоре оказался на Лубянке. «Какое красивое здание, – подумал он. – Никому и в голову не придет, что там, внутри, в подвалах, пытают, убивают и приговаривают людей». К голове его прилила кровь, когда он вспомнил рассказ Веры о Лубянке. Но он мгновенно отбросил эти мысли. Сейчас они могут ему помешать, навредить им. Он не должен думать о личном. Ему надо было уцелеть, чтобы оберегать Веру. Но сможет ли он быть хладнокровным? И, возможно, его просто закроют, как только он перейдет порог этого станового хребта его орды.

Ларионов решительно направился к главному входу. Тяжелая дверь отворилась и затем медленно за ним захлопнулась.

– Вы к кому? – спросил его человек в штатском, проходивший мимо КПП.

– Я к товарищу Туманову. Явился по приказанию. Старший майор НКВД Ларионов, – ответил Ларионов, предъявив охраннику командировочное и личное удостоверения.

– Поднимитесь на второй этаж, товарищ майор. Пропустите майора, – сказал мужчина дежурному и пошел дальше.

Тот записал данные Ларионова и разрешил ему идти к Туманову. В здании пахло казенщиной, и Ларионов подметил, что этот запах ему знаком и даже не был уже неприятен – с небольшими нюансами так пахло в каждом советском учреждении. Это был особый душок смеси лежалой бумаги, бюджетной еды и сырых плесневеющих подвалов, в некоторых случаях дополненный въевшимся в стены, пол, мебель и текстиль запахом папиросного выхлопа. Он взбежал по лестнице и нашел кабинет Туманова. В коридоре слышались стук печатных машинок и трель вертушек.

Туманов оказался на месте. В его кабинете сидели еще два человека, о чем-то жарко споривших с Тумановым.

– Товарищ Плинер жмет, чтобы мы увеличивали нормы, а нам из лагерей пишут, что нормы все берут с потолка. Вот они туфту и гонят! Рапортами завалили, жалобами, – отчаянно доказывал один из них.

– Можно? – вошел Ларионов с улыбкой.

– О-о! – радостно протянул Туманов. – Входи, входи, Григорий Александрович. – Он обратился к своим собеседникам, обернувшимся к Ларионову: – Ну ладно, ладно, разберемся. Давайте только позже. Ко мне приехали по важному делу.

Мужчины поднялись и, поздоровавшись с Ларионовым, вышли, продолжая о чем-то интенсивно шептаться.

Туманов обнял Ларионова и любезно за локоть проводил его за стол для совещаний, примыкавший перпендикулярно к его рабочему столу. В кабинете Туманова было светло. Окна без глухих штор прикрывали лишь приподнятые французские драпировки из однотонного белого батиста. Стены были окрашены в бледный мятный тон, а стулья обтянуты зеленым дерматином [15].

Туманов сел напротив Ларионова, подчеркивая неформальность их встречи, а Ларионов искренне улыбался, оглядывая лицо друга.

– О делах потом, – выдохнул Туманов. – Для начала выпьем за встречу и поговорим о том, о чем потом, может, не удастся. – Туманов заметил, как изменилось лицо Ларионова, сразу став суровым. – Просто времени – во! – Туманов провел пальцем по горлу. – Нет времени: ночами тут сидим, Гриша.

– Выпью с удовольствием. Кто вызывал? – не выдержал он. – Не ты же? – Ларионов криво улыбался, понимая всю абсурдность положения и своего, и Туманова.

Туманов поправил штаны, спадавшие из-за большого нависавшего живота, и открыл шкафчик, из которого достал хрустальный графин с коньяком и бокалы. Ларионов облегченно выдохнул, увидев медно-бурую жидкость в графине. Туманов щелкал языком и казался веселым. «Может, не все так безысходно», – подумал Ларионов.

Туманов налил на дно бокалов себе и Ларионову, выложил на стол шоколадные конфеты в коробочке и плюхнулся на стул напротив Ларионова. Туманов сидел спиной к свету, а Ларионов – лицом. Они стукнулись бокалами и выпили – Туманов, причмокивая и потягивая, Ларионов – опрокидывая залпом.

Туманов ухмыльнулся:

– Как ты коньяк пьешь? – возмутился он шуточно. – Как матрос в шалмане!

– А я кто? – улыбнулся Ларионов и закусил шоколадом, ощущая искреннюю радость от выпитого. – Не королева меня качала, – добавил он, внимательно глядя на Туманова. Но тот был невозмутим и расслаблен.

– Я тут кое-что узнал для тебя, – сказал он вдруг. – О семье той.

Ларионов внутренне вздрогнул и едва скрыл волнение.

– Ты так тогда и не ответил – они, не они. Дмитрий и Алексей Александровы были расстреляны летом тридцать седьмого года в Бутово. Судьба Веры Александровой доподлинно неизвестна. Но дела нет. Ковырять не стал от греха подальше. Квартиру конфисковали и передали в пользование ведомственных иногородних. Родственники арестованы не были. Живут недалеко тут – на Смоленской. Адрес есть. – Он протянул Ларионову клочок бумажки. – Они? – переспросил он, уже отдав бумажку.

Ларионова сотрясали удары сердца, и он смотрел на бумажку, не отвечая Туманову. Он запомнил адрес, после чего порвал ее на мелкие куски и выбросил в урну для бумаг.

– Гриша! – засмеялся Туманов. – Ты что? Мало выпил?

Ларионов усмехнулся и протянул Туманову бокал.

– Так что? Они? – спросил Туманов, наливая коньяку.

– Они, – тихо сказал Ларионов, не в силах лгать, но и не желая продолжать этот разговор. Он боялся навредить Вере и решил обойти разговор с Тумановым о том, что Вера все это время была рядом с ним под именем Ирины.

– Гриша, – протянул Туманов, рассматривая лицо Ларионова. – Всякий раз, когда я тебя встречаю, мне кажется, что ты вновь переменился. – Туманов пригубил коньяк и выдохнул с наслаждением. – В тот раз ты был мрачнее тучи. Нынче витаешь в облаках. Таким я тебя еще, ей-же-ей, не видал!

Ларионов закатил глаза и улыбнулся.

– Устал я с дороги, милый мой, – сказал он как можно более небрежно. – Спал мало, пил много.

Туманов и Ларионов рассмеялись.

– А я-то как устал, голубчик, – тяжело вздохнул Туманов. – Ежевика чуть было нас всех в могилу не свел.

Ларионов молчал. Наверняка Туманов был уверен, что его не прослушивают, раз позволял себе такие откровения. Ларионов доверял Туманову, но не считал нужным выказывать эмоции при тех, с кем работал.

Туманов уныло смотрел на изувеченное лицо Ларионова. Он знал из рапортов Грязлова, что произошло в лагере, и хотел расспросить об этом Ларионова, но не из праздного любопытства, а из-за того, что помнил про расстрел Анисьи. Ларионов уже знал, что Туманов хотел об этом говорить, но намеренно продолжал молчать.

– Вот такие дела, – снова вздохнул Туманов и замялся. – Я и не воображал, что тебя так сильно покорежило. Ты не думай, Гриша, я очень сожалею.

– Я уж привык, – сказал Ларионов и раскурил папиросу.

– С Анисьей получилось плохо, – вымолвил грустно Туманов со старческой добротой в голосе. – Не хочешь, не говори, – добавил он.

– Не хочу, – ответил спокойно Ларионов. – Нам это было нелегко пережить.

Теперь все уже иначе, чем было.

– Нам? – спросил осторожно Туманов и покачал головой. – А вот об этом я говорить не хочу. Горбатого могила исправит! – Он слегка ударил кулаком по столу, негодуя на строптивость друга. – Допрыгался! Вызвали в Москву. А я тебя предупреждал, – заговорил он с досадой. – А ты все со своими фармазонскими взглядами. И откуда это в тебе?

– Говори уж все. Кто меня вызывал? Зачем? Когда на ковер? – спросил Ларионов с простодушной улыбкой.

Туманов развел руками.

– Все смеешься? Дурак ты, Гриша, ой дурак! Да ты знаешь, кто тебя вызывал?! – Туманов поднял перст, памятуя боярыню Морозову.

Ларионов терпеливо ждал, щурясь от дыма. Туманов приподнялся на руках и наклонился к Ларионову.

– Лаврентий Павлович тебя вызывал, – сказал он многозначительно. – Вот кто. А ты все ваньку валяешь.

– Закроют? – спросил Ларионов спокойно.

– Не знаю, – развел руками Туманов и плюхнулся обратно в кресло, откинувшись на спинку. – Этого здесь никто никогда не знает. Да что говорить… – Он махнул рукой. – Свое имя иногда не знаешь. Он человек необычный, скрытный, умелый. Ничего не могу о нем более сказать. Но у него тут всё теперь в руках – всё.

– Когда к нему? – спросил Ларионов, ощущая искреннее стремление поскорее со всем покончить.

– В два. – Туманов посмотрел на часы. – Наберу его через пятнадцать минут.

Ларионов кивнул.

– Ты хоть у него посрамись говорить о зэках, – сказал вдруг Туманов. – На тебя пришел донос. Не знаю, кто написал, но донос пришел прямиком к начальству. Кто-то в лагере твоем стучит. Ты кого-нибудь подозреваешь?

Ларионов поджал губы и покачал головой.

– Черт-те что! – воскликнул Туманов, переживая за Ларионова и еще больше за то, как тот себя вел.

Он казался Туманову отрешенным и неуправляемым. Он ждал от Ларионова ярости, волнения, негодования и никак не рассчитывал увидеть покой. Это было не похоже на его товарища, и Туманов даже подумал, что Ларионов не в себе.

– Гриша, – продолжал Туманов настойчиво, – я знаю, что ты порядочный коммунист. Я не сомневаюсь в тебе. Но ты очень изменился! – Туманов отпил воды из соседнего графина. – Я понимаю, что тебе там тяжело. Знаю, что произошло много всего. Но ты должен собраться.

– Я вполне собран, – решил успокоить друга Ларионов. – Я действительно устал с дороги. Но я готов к беседе с товарищем Берией и не вижу причин для твоего беспокойства. Я отдаю отчет во всех своих действиях и словах. Одна сложность…

– Говори, – перебил его Туманов.

– Я безнадежно голоден.

– Черт бы тебя побрал! – сплюнул Туманов.

Он набрал вертушку, и лицо его преобразилось: на том конце ответил Берия.

– Лаврентий Павлович, товарищ Ларионов у меня, – отрапортовал Туманов. – Прикажете явиться?.. Так точно, Лаврентий Павлович. Вас понял. – Туманов повесил трубку. – Через пятнадцать минут он тебя ждет. Пойдешь один. Приказ.

Ларионов едва сдерживал улыбку. Он чувствовал, что все происходящее напоминало театр абсурда. Туманов готовил его так, как готовят невесту к первой брачной ночи или теленка к закланию. Вся церемонность этой процедуры казалась ему нелепой и даже отвратительной, учитывая, как бесцеремонно обращались с людьми, за которых он отвечал в лагпункте. «Все это бутафория, – пронеслось в голове Ларионова. – Через несколько минут меня могут уже вести в подвалы и подвергать пыткам. И зачем эти коньяк, и шоколад, и церемонность? Все это – двойные стандарты. Вот оно! – Ларионов встрепенулся. – Вот в чем все дело. Нет одного стандарта, все время действуют условия: тут один стандарт применить, тут другой. И все об этом знают, и все с этим живут. И я живу с этим. Вот почему я всегда буду противен ей… и себе тоже».

Ларионов покручивал бокал на столе, чувствуя, что им больше нечего обсуждать с Тумановым. Туманов ждал прошествия этих пятнадцати минут, и все, о чем бы сейчас они ни говорили, было бы фальшивым и надуманным. Так зачем тогда вообще говорить? Лучше ждать заклания, размышляя о том, что́ в последние минуты перед входом в вольер с рептилией принесет радость. И Ларионов думал о Вере.

Он решил, что, если ему суждено будет вернуться в лагпункт, он повезет Веру кататься верхом до кряжа, покажет ей красоту сибирской земли, которой она не могла еще видеть, запертая на зоне, и что они непременно поставят с заключенными пьесу. Но какую? Ларионов выпил и прищурился, с интересом и лукавством глядя на угрюмого и застывшего Туманова.

– А скажи-ка мне, друг сердечный, – начал Ларионов, – ты любишь театр?

Туманов не сразу понял, о чем Ларионов ведет речь.

– Театр? – переспросил он, быстро мигая.

– Да. Ты бы какую пьесу хотел посмотреть, будь у тебя возможность?

Туманов устало выдохнул и приземлился на стул, обтирая лоб платком.

– Я? – усмехнулся он, понимая нелепость и досадность их общего положения. – Не отказался бы от «Ревизора».

– Она мне кажется вполне уместной, – улыбнулся Ларионов, и внезапно и Ларионов, и Туманов беззвучно засмеялись и выпили вместе. – Или «Голый король». Тоже занятная была бы постановка.

Туманов махнул рукой, и вскоре Ларионов поднялся, взял свои вещи и направился к Берии. Ларионов не чувствовал страха за себя, но чем больше он обдумывал всю абсурдность происходящего, тем пуще был уверен, что должен уцелеть, чтобы оказать помощь тем, кто зависел от него. Ларионову претила мысль о том, что Грязлов или подобный ему может прийти и просто погубить людей. В успехе встречи с Берией была и его личная заинтересованность, чего Ларионов от себя и не скрывал. Он более всего мечтал снова увидеть Веру.

* * *

Ларионов постучал в дверь кабинета Берии и следом открыл ее.

– Здравия желаю. Старший майор Ларионов по вашему приказанию прибыл, – отрапортовал он энергично, но спокойно. – Разрешите войти?

Берия сидел за столом и какое-то время не отрывался от бумаг. Окна в кабинете были зашторены, и было довольно темно. На просторном рабочем столе стояла архетипичная лампа с зеленым абажуром, от которой шел желтый свет, а на стене за спиной висели портреты Ленина, Сталина и Феликса Эдмундовича [16].

Берия был человеком невысокого роста, с бесформенной фигурой, одетым в мешковатую, словно снятую с чужого плеча, одежду; на вид лет пятидесяти [17]. Он вскинул голову, и из-за культовых пенсне на Ларионова посмотрела пара темных, маслянистых, юрких и умных глаз. Он немного напомнил Ларионову крота с манерами шустрого пушного зверька.

Берия встал и неожиданно приветливо улыбнулся, обнажая мелкие неровные зубы.

– А-а, товарищ Ларионов, – сказал он, протягивая руку, которая оказалась немного липкой, с прохладными пальцами. – Садитесь. Давно приехали?

Говорил он с кавказским акцентом.

– Сегодня утром, товарищ Берия.

– Сразу в Москву? – спросил тот, внимательно глядя на Ларионова.

– Нет, – сказал Ларионов, помедлив. – Я заехал в свою деревню. Это недалеко от Москвы.

– А-а, – улыбнулся Берия. – Я тоже скучаю по родным краям.

– Я уже отвык от тех мест, – признался Ларионов.

– Значит, Сибирь вам подходит, – захохотал Берия. – А вашим подопечным там, наверное, меньше нравится.

Ларионов улыбнулся.

– Вам не откажешь в чувстве юмора, – осмелился заметить он. – Но лично я предпочел бы время от времени менять климат, – в тон ему пошутил Ларионов.

Берия резко перестал улыбаться и сверлил Ларионова взглядом, перебирая пальцами, как енот-полоскун.

– Этот старый дурак, Туманов, сказал вам, зачем вас вызывали? – вдруг спросил он, резко перейдя к делу.

Ларионов пожал плечами.

– Не уверен, что он это знает, – ответил он уклончиво. – Вероятно, партия интересуется моей работой.

– А вам не откажешь в смекалке, – внезапно снова рассмеялся Берия.

– Не думал, что когда-нибудь услышу это от вас, – скромно сказал Ларионов.

– Почему? – Берия вытащил графин точь-в-точь как у Туманова и подвинул вместе с бокалом Ларионову.

Ларионов поблагодарил, но графин трогать не стал.

– Когда я служил на Кавказе, я как-то имел честь с вами столкнуться. Вы тогда решили много сложных вопросов.

Ларионов замолчал, так как увидел недовольство на лице Берии и не хотел, чтобы тот подумал, что он ищет его расположения.

– Где вы учились, товарищ Ларионов? – спросил неожиданно Берия.

– Я с четырнадцати лет служу в РККА, Лаврентий Павлович. Учился в деревенской школе. Покойная мать моя там же учительствовала. Приучила читать.

– Самоучка, значит? – сказал Берия, поджимая неприятно тонкие волнообразные губы.

– В общем, да.

– Вы правильно говорите, не то что я, – захохотал тот.

Ларионов улыбнулся.

– Мне всегда казалось, что смысл важнее формы, – учтиво заметил он.

– Нет ничего важнее формы, – сказал манерно Берия и сделал паузу. – Формы, которую надела на вас Советская власть! – закончил он почти с яростью.

Ларионов решил, что Берия ждет его реакции на свой драматический каламбур.

– Знаете, Лаврентий Павлович, – равнодушно начал он, – однажды моя мать сказала мне, что совершенство владения языком проявляется тогда, когда человек способен играть словами.

Берия захохотал. Манера Ларионова отвечать на провокации явно соответствовала его потребностям в диалоге.

– Ваша мать была хорошим педагогом. Но она вам не сказала, что главное – это искусство играть жизнями.

– Нет, – улыбнулся Ларионов. – Это я понял гораздо позже. Сам.

Берия закурил и молчал некоторое время.

– В вас мне что-то нравится, товарищ Ларионов, – сказал он наконец. – Несмотря на то что вы можете оказаться опасным для партии элементом.

«Наконец-то, – подумал почти с облегчением Ларионов. – Разминка закончилась. Крокодил готовится к основному блюду».

– Спасибо, товарищ Берия, – только и ответил он.

– А вы не хотите спросить, что за кляуза на вас поступила? – бросил Берия небрежно.

– Я бы хотел это знать.

– Или вы считаете себя безупречным?

– Я был бы глуп, если бы считал себя безупречным, – пожал плечами Ларионов.

– Вы любопытный человек, – задумчиво сказал Берия. – Время обедать. С утра не ел. Хотите разделить со мной скромную закуску?

– Только если вас это не стеснит.

– Что вы делаете в этом глухом лагере? – засмеялся Берия на сей раз тихо.

– Выполняю приказ НКВД, – едва сдерживая улыбку, ответил Ларионов.

– Вы знаете, почему вас туда отправили? Или вы все еще считаете это почетной работой – с такими квалификациями и мозгами надзирать за контрой и урками в богом забытой дыре?

Ларионов почувствовал напряжение и волнение, но выпитый у Туманова коньяк спасал его от лихорадки, которая в противном случае была бы неизбежна.

– Я никогда не задавался этим вопросом всерьез, – сказал он просто. – Я – военный человек и приказы не обсуждаю. – Он запнулся. – Но это не означает, что у меня нет своего мнения.

Берия внимательно наблюдал за Ларионовым.

– И каково же оно?

– О чем конкретно вы хотите знать? – спросил Ларионов, глядя прямо в глаза, по всей видимости, будущему властителю НКВД.

– Нам все известно! – воскликнул Берия, но тут же, набрав номер, совершенно непринужденным голосом попросил в кабинет обед на двоих. Повесив трубку, он вернулся к прежнему буйному состоянию. – Вы – сын монархиста и готовите в лагере заговор. – Берия помолчал, но, видя, что Ларионов не нарушал молчания, с раздражением продолжил: – Вам известно, что ваш кровный отец – убитый генерал Ларионов – служил в царской армии?

– В это трудно поверить, – уклончиво ответил Ларионов, понимая, что его могли проверить, но не желая даже косвенно добровольно впутывать в это дело бабу Марусю.

– Вы не верите мне?!

– Я верю вам, но согласитесь, что услышать такое в тридцать пять лет – странно… Непросто это воспринять.

Берия ухмыльнулся. Он понимал, почему «клеймо с рожденья отмечало младенца вражеских кровей…» [18], и в то же время не хотел тратить время на бесплодную травлю – он видел, насколько опустошен кадровый резерв страны и что вскоре опереться будет не на кого. Берия точно знал, что ему была отведена иная роль в истории: роль меделянских псов [19] до него сыграли те, кто уже сами упали «под тяжестью всей жатвы» [20] либо вот-вот падут.

– И что вы теперь чувствуете? – спросил он с неподдельным интересом.

– Ничего, кроме смятения, – искренне ответил Ларионов. – Я не знал своего настоящего отца, если он действительно был моим отцом, и, возможно, лишь со временем смогу осознать этот факт.

– Если оно у вас будет, – устало рассмеялся Берия.

В кабинет вошли две сотрудницы общепита и рыжеволосый сержант и внесли обед. Они расторопно и профессионально сервировали стол, за которым сидел Ларионов, и через несколько минут уже испарились, осторожно закрыв дверь. «Скромная закуска» состояла из обширного ассортимента мясных нарезок, нескольких незнакомых Ларионову грузинских блюд и большого цыпленка тапака.

– Здесь многих заставляли говорить. Но и многие предпочитали сами все рассказывать. Я надеюсь, вы из их числа. Подача готова.

Берия сел напротив Ларионова и жестом пригласил его присоединиться к обеду. Он принялся быстро накладывать себе в тарелку закуски и горячее и хватал все руками.

– Люблю курицу, – сказал он.

Ларионов вспомнил отвращение Веры к еде, которой угощались энкавэдэшники в лагере, и впервые разделил ее чувства в полной мере. Он положил на тарелку несколько мясных закусок, но никак не мог начать есть. Наконец силой заставил себя откусить от колбасного кружка и стал медленно жевать хлеб.

– Я слушаю, – сказал Берия как бы между прочим, чавкая и наслаждаясь обедом. – Какую антисоветскую деятельность вы ведете?

Ларионов начал получать от этого разговора мазохистическое удовольствие.

– Я не веду никакой антисоветской деятельности, – ответил он.

– Вы против лагерей?

– Нет.

– А ваши товарищи так не считают.

– Я никогда не обсуждал ничего подобного с коллегами.

– Вы умнее, чем я думал.

– Так и есть, – сказал Ларионов, внутренне усмехаясь собственной игре слов.

Берия остановился, не сводя глаз с Ларионова, а потом рассмеялся плотоядным смехом.

– Из вас бы получился отличный игрок в шахматы! – сказал он.

– К сожалению, солдатская жизнь научила меня лишь игре в карты, – ответил Ларионов, вспомнив, что «шахматы ему – они вождям полезней» [21].

– Вы любите выигрывать.

– Любой солдат должен любить выигрывать.

Берия впервые посмотрел на Ларионова с уважением, без фиглярства.

– Откуда же такие сведения? Нет дыма без огня.

– Согласен, Лаврентий Павлович. Я полагаю, эти мнения могли возникнуть в связи с моим последним исследованием.

Берия посмотрел на Ларионова поверх очков.

– Что вы исследовали? – спросил он с оттенком появившегося делового интереса.

– Работу лагеря, показатели, производительность, системные процессы и связи…

– И? Общий вывод.

– Лагпункт не окупает расходы… Мне кажется, что можно было бы повысить эффективность.

– Как?

Ларионов достал из мешка и положил бумаги на стол.

– Здесь все подробно изложено.

– На словах, – сухо сказал Берия. – Бумаги прочту позже.

– Механизация труда, диверсификация норм и форм труда исходя из физических показателей работников…

– Жизнь преступникам хотите облегчить?

– Есть взаимосвязь между эффективностью и мотивацией. У многих людей нет сил и здоровья работать. Они гонят туфту. Наказания действуют недолго и не приносят ожидаемых результатов. Ведь конечный результат измеряется производительностью труда. Или я неправ?

– В общих работах много немощных, – сказал Берия. – Старые евреи много леса не напилят. – Берия рассмеялся, но немного грустно.

– Иногда небольшие изменения ведут к большим переменам, – осторожно сказал Ларионов.

– Вы предлагаете их отпустить? – спросил Берия.

– Я предлагаю провести тщательную оценку каждого вопроса, чтобы понять, что необходимо изменить и как, чтобы хотя бы покрыть себестоимость их содержания в ИТЛ.

– Вы избегаете прямых ответов.

– Нет. Но думаю, что только прямые ответы не объяснят, как решить проблему в масштабах страны. – Ларионову было неприятно лгать. Он действительно считал, что многих надо просто распустить по домам. – И вряд ли старые немощные евреи, неспособные валить лес, способны на какие-то другие активные действия, представляющие опасность для нашей страны, – не выдержал он. – Вот прямой ответ.

– А Ленин?

Ларионов поперхнулся.

– Ленин? – Ларионов чувствовал, что находится на грани истерического хохота.

– Да. Он смог перевернуть жизнь всей нации, всего мира со своим ветхозаконником Лейбой Бронштейном [22] и Зиновьевым – соперником этой старой курицы Крупской. Вы знаете анекдот на эту тему? – закончил Берия азартно.

– Скорее, нет, – ответил Ларионов немного вибрирующим от прорывающегося смеха голосом.

– Ильич сказал Крупской, что пошел к Инессе Арманд, а Инессе Арманд – что пошел к Крупской. А сам пошел на чердак: учиться, учиться и учиться…

Ларионов стал вытираться салфеткой, задыхаясь от нахлынувшего смеха. Он некоторое время кашлял, чтобы не взорваться хохотом. Но Берия внезапно сам стал громко хохотать. Ему нравились реакция и темперамент Ларионова, его непосредственность и искреннее смущение. Он, правда, не понял, что Ларионову был смешон не сам анекдот, а нелепость всей их жизни и то, от кого он этот анекдот слышал.

– Вы были в мавзолее? – вдруг спросил Берия серьезно.

– Нет, – ответил Ларионов.

– Вам надо сходить.

– Сейчас? – не удержался Ларионов.

– После обеда, – уверенно сказал Берия.

Ларионов застыл. Он боялся неправильно истолковать это предложение.

– Я думал, я буду занят весь вечер, – осмелился ответить Ларионов.

– Вечером вы поедете на ужин с товарищем Сталиным, – сказал Берия и остановился, ожидая реакции Ларионова.

Ларионов безмолвствовал от охватившего его изумления.

– Вас разместят в гостинице мои люди. В девять вечера мы едем в Кунцево. Необходимо представить товарищу Сталину комиссара[23] Ларионова. К сожалению, там не будет вашего руководителя, товарища Плинера. И товарища Ежова там тоже не будет.

Берия снял пенсне и начал протирать стекла. Ларионов подумал, что при всей кажущейся мешковатости и неуклюжести Берии лицо его кажется красивым от ясности ума и природной силы.

– Только такие бездельники, как мы с вами, – закончил тот и надел пенсне.

Ларионов проглотил комок в горле, но продолжал молчать. Берия был доволен эффектом.

– Вы не могли бы мне пояснить…

– Я только что произвел вас в комиссары. Приказ оформят в надлежащем порядке и вам сообщат, как только его подпишет Николай Иванович. Завтра вы отдохнете в Москве, а послезавтра вернетесь в Новосибирск. Зимой вас переведут на другую работу, не позднее лета точно. Мы на грани войны с Германией, товарищ Ларионов. – Берия помолчал. – Но это закрытая информация. Вы считаете, война будет? – спросил он резко.

– Не могу знать, – ответил Ларионов. – Я оторван от политики.

– Я вам верю. Вы – странный, но прямолинейный субъект. Что нам надо для войны? – продолжал допрос Берия.

– Современные стратегии, особенно оборонительные, ведение тактического боя в малых группах, качественные командиры, – почему-то быстро ответил Ларионов, словно выученный урок.

Берия долго смотрел на Ларионова с прищуром.

– Я редко ошибаюсь в людях. Смотрите, не разочаруйте меня и партию, товарищ Ларионов.

Ларионов молчал.

– Можете идти. Вечером мы еще поговорим с вами о ваших предложениях и о военных вопросах, – бесстрастно сказал Берия.

Они пожали друг другу руки.

– Спасибо за обед, Лаврентий Павлович, – учтиво добавил Ларионов.

– Спасибо за игру в шахматы, товарищ Ларионов, – улыбнулся кратко Берия. – Я рад, что у нас сегодня случилась ничья. Тех, кого я обыгрываю, я стираю в лагерную пыль [24].

Ларионов отдал честь и вышел из кабинета. Он направился прямиком к Туманову. Но на лестнице он остановился и расстегнул гимнастерку. Он чувствовал, что задыхается от нахлынувших чувств. Никогда прежде он еще не испытывал большего смятения, чем в этот момент. И вместо радости, которая, казалось, должна была его охватить, его обуяла ярость на самого себя.

Ему казалось, что он вел себя малодушно и лицемерно. Он испытывал почти физическую боль при мысли о Вере. Какое презрение вызовет у нее эта новость о новом звании! Каким бы безумием это ни казалось, но Ларионов предпочел бы закончить этот вечер в подвале Лубянки, а не на приеме у Сталина с новыми петличками в перспективе. Он не мог отказаться от повышения звания, а должен был. Но как бы он отказал Берии? Признал бы этим свою антипартийность? Возможно, поставил бы под удар жизнь Веры и всех тех людей, что верили ему и с надеждой ждали результатов его поездки в Москву. Ничего не было в его пользу. Любой вариант оказывался проигрышным.

Ларионов сильно разволновался. Щеки его пылали, а руки похолодели. Кровь прилила к голове с такой силой, что он почувствовал внезапную пульсирующую боль в затылке и висках.

– Вам нехорошо? – Он увидел молодую женщину с папками, заглядывавшую ему в лицо.

Ларионов силой заставил себя улыбнуться и выправиться.

– Спасибо, все в порядке.

Он горько усмехнулся и медленно побрел к Туманову. Тысячи людей на его месте пришли бы в восторг от такого поворота дел. Еще несколько лет назад он порадовался бы признанию со стороны такого ранга руководства. Но теперь все изменилось. Ларионов открыл формулу двойных стандартов и увидел в лагерях изнаночную сторону советской жизни. Он знал, что теперь он уже никогда не станет прежним. И дело было не в Вере. Дело было в истине.

Не осмыслив еще все события последних дней, Ларионов находился под впечатлением от открывшейся правды о своем прошлом. И пока незаметно, осторожно в сердце его зарождалась причастность к отцу, генералу русской армии Александру Ларионову, и осознание ответственности за свои действия – действия русского офицера. Он был пока слишком удручен и возбужден от разговора с Берией, но что-то на заднем плане сознания призывало его уже распрямиться и принять все происходящее с достоинством.

Когда он вошел к Туманову, тот, с всклокоченными волосами, неожиданно бросился к Ларионову и обнял его крепко.

– Гриша, гора с плеч! Поздравляю! – Туманов потряс Ларионову руку. – Как прошло? – спросил он, заметив бледность друга.

Ларионов сел на стул и снял фуражку.

– Поговорим потом, – вымолвил он устало. – Я не ожидал такого исхода дела. Мне надо все обдумать.

Туманов развел руками и негодующе пыхтел.

– Я уж, братец, устал от твоих странностей! А ты что, желал иного исхода?! – не выдержал Туманов. – Хотел в Бутырку? На Колыму? Лицом к стене?!

– Нет, – спокойно ответил Ларионов. – Но я не хотел этого повышения и не ждал его. – Он слабо улыбнулся, понимая дикость того, что говорил, для Туманова. – Было бы лучше, если бы все оставалось как есть, – добавил он.

Туманов подошел к окну и долго смотрел на улицу. Внизу была другая жизнь, ничем, казалось, не связанная с ними. Он думал, что сам был бы счастлив оказаться сейчас служащим какой-нибудь конторы, или пекарем в булочной, или пахарем в колхозе. Все что угодно было бы лучше, чем находиться здесь, в этих стенах, под постоянным вниманием советской инквизиции, в тоннеле между жизнью и смертью, из которого не было выхода.

– Знаешь, Гриша, – произнес Туманов задумчиво, – многое переменилось с тех пор, как мы с тобой в двадцатых стреляли из окопов. И мы переменились. И мир вокруг переменился. За каких-нибудь пятнадцать-двадцать лет мы прожили целый век. – Он вздохнул.

Ларионов смотрел прямо перед собой в пространство.

– Мне надо в город, – сказал он отрешенно.

Туманов покачал головой, видя, что Ларионов, как и прежде, закрыт от всех.

– Оставь вещи, Гриша. Лаврентий Павлович приказал определить тебя в гостиницу. Но я хочу, чтобы ты поехал к нам. – Туманов подошел и хлопнул Ларионова по плечу. – Тебе надо быть тут к семи. Сегодня ужин…

– Я знаю, – спокойно прервал его Ларионов. – Не волнуйся, я буду на месте вовремя.

– А куда ты идешь? – спросил Туманов удивленно.

– В мавзолей, – усмехнулся Ларионов.

Туманов ничего не сказал, но посмотрел с сожалением. Он считал Ларионова чудаковатым, но в душе доверял ему. Его немного раздражала скрытность Ларионова, но он видел в нем много хорошего и жалел его. Туманов считал, что карьера Ларионова была бы более успешной, если бы он поменьше думал и не копался в своей душе и душах других людей.

Глава 13

Ларионов вышел с Лубянки и побрел вниз в сторону Красной площади. Головная боль стала отступать. На улицах Москвы было уже много народу, беззаботного и веселого, и постепенно, бредя по тротуару, Ларионов немного отошел. Он давно уже потерял Веру, и каким бы ни был исход его поездки в Москву, Вера была для него недоступна. Единственным, что его вдруг обрадовало, было то, что повышение и возможное теперь возвращение в лагпункт означало, что он сможет ее увидеть. Он передал бумаги со своими предложениями Берии и надеялся на небольшие, небыстрые, но положительные изменения.

Ларионов понимал, что Берия не был человеком, способным противостоять системе, потому что сам был ее строителем, слугой и заложником одновременно. Но Берия создавал впечатление человека здравомыслящего, приземленного и прагматичного. Он, по счастью, не болел идеологическим фанатизмом, обладал склонностью к рационализаторской деятельности и стремился утверждаться в глазах руководства, то есть Сталина, более конструктивно, чем орда трусов с заклеенными ртами, которой окружил себя вождь. Это могло стать побуждением скорее для положительных, чем разрушительных изменений.

Ларионов думал и о том, что Берия говорил о возможности войны с Германией. Неужто это предположение имело под собой действительное основание? Неужели была возможна война? И неужели она была уже так близка, что Берия задавал о ней вопросы малознакомому человеку?

Ларионов смотрел по сторонам и уже видел впереди в просвете улицы 25-го Октября [25] красную кирпичную стену Кремля.

Недалеко от ГУМа [26] он остановился попить газировки с сиропом и съесть сливочного мороженого. Продавщица приветливо улыбалась, поправляя накрахмаленный белый передник.

«Нет, – подумал Ларионов, подставляя лицо свежему ветерку, – разве может теперь быть война? Разве можно теперь еще и войной нарушить покой всех этих людей? Война нас всех доконает…»

Он не знал, что Россия и Германия вели переговоры, которые должны были привести к подписанию пакта Молотова – Риббентропа о взаимном ненападении.

Ларионов был в Москве в июне 1938 года, пакт же был заключен 25 августа 1939 года.

Ларионов не без усилий отстоял на жаре длинную очередь к Ильичу, обливаясь по́том, как иные – слезами. Мавзолей в 1930 году был полностью реконструирован. Деревянный зиккурат [27], построенный в год смерти Ленина в 1924 году по проекту архитектора Щусева (кавалера ордена Святейшего синода, хорошо знавшего, что такое поклонение мощам), был по его же проекту перестроен в 1929-м и теперь представлял собой фактически копию первоначального строения, но выполненную из гранита.

Толпа медленно, тихо переступая, входила в склеп. Ларионов увидел стеклянный саркофаг, где находилось маленькое тело с рыжеватой бородкой. Ленин лежал в темном пиджаке и жилете, и от этого его голова и руки были особенно бледны и имели оттенок светлого воска.

Ларионова охватило странное, неприятное чувство. Он заметил, как шедшие гуськом люди утирали слезы, и старался почувствовать нечто схожее с их чувствами. Но вместо этого вдруг стал думать о смерти. Ничего, кроме мыслей о ее таинстве, противоположности всему живому, радующемуся, цветущему и движущемуся, у него не возникало. Он вообразил, как холодно сейчас было это тело, как остекленели под плотно закрытыми веками глаза, как в нем все остановилось и никогда больше не оживет. И картина эта была тем страшнее, что вождь выглядел не как живой человек, несмотря на все усилия ученых и гримеров, – мумия, которую покинул дух. И, стало быть, тело это было уже не совсем человеком. Оно принадлежало вечности, даровавшей ему некогда жизнь. И этой Вселенной его не отдавали, а держали тут, на Земле, среди живущих людей, в плоти которых бежала горячая кровь.

Ларионову вдруг захотелось поскорее выйти из этого странного и отталкивающего таинством смерти места. Он шел дальше к выходу, уже не всматриваясь в лицо мертвеца. Это было противно Ларионову и не из-за самого факта небытия Ленина, а из-за того, что он здесь, всем на обозрение, лежал своим мертвым телом, ничего не зная о судьбе своего тела и, может, не желая ему такой судьбы. Ларионов видел во всем этом нечто кощунственное, противное человеческой природе, самой жизни и даже насильственное и пошлое по отношению как к усопшему вождю, так и ко всему народу, принужденному жить с мертвецом рядом. В душе его возник неприятный осадок, от которого он не мог избавиться на всем протяжении шествия.

Когда оно наконец закончилось и они стали выходить из склепа на свет, Ларионов резко прибавил шагу, расталкивая шедших впереди него людей. Люди эти были удручены, некоторые шли с покрасневшими глазами, и Ларионов знал, что никогда не разделит их чувств к вождю. Но еще менее разделял он их чувства к самой идее помещения мертвеца в склеп, и где! – на Красной площади – в сердце России, где пылали стены Кремля, радужными красками озарял небо собор Василия Блаженного и весело гуляли люди. Законсервированный труп – вот что лежало в центре столицы. Кому-то очень важно было по очень прагматичным причинам оставить его в умах людей живым.

Ларионов в потной гимнастерке быстрым шагом прошел к набережной Москвы-реки, охлаждаясь и долго глядя на воду. Он вспомнил их прогулку с Верой на речном трамвайчике, то, как она весело прыгала по палубе, вовлекая в ликование всех окружавших ее людей, и улыбнулся. В душе его сразу просветлело. Он оглянулся на проходящие мимо него пары: матерей с детьми, молодых и старых людей, – и подумал, что только в созидании был смысл. И только жизнь и активное в ней ежедневное присутствие можно противопоставить мыслям о смерти.

Ларионов вернулся через площадь на Охотный Ряд и решил нормально пообедать в ресторане «Столичный» в гостинице «Москва» [28]. Он странно чувствовал себя, обедая в одиночестве. Ларионов привык находиться в окружении людей. В его кухне всегда крутились то Валька, то Федосья. Они никогда ему не мешали, а только о чем-то беспрестанно жужжали, в чем он узнал какую-то радость. В Сухом овраге он разделял стол с Прустом или ел у Марфушки. Он не знал, как нужно себя вести в ресторане, обедая в одиночестве, и чувствовал неловкость оттого, что нужно было есть, молчать и не слышать никого рядом. Он совершенно отвык от уединения в своей сибирской коммуне.

Ларионов попросил у официантки свежую «Правду» [29].

На столе стыла солянка, стояли небольшой графинчик с водкой и налитая рюмка. Ему очень нравился столичный хлеб – не клеклый, не сырой, как в лагпункте, а ровного замеса и ароматный. Ларионов выпил, закусил сельдью и принялся читать. Было около четырех часов дня, и у него оставалось достаточно времени, чтобы еще прогуляться и вернуться на Лубянку к семи вечера. Он попросил еще хлеба и сельди и быстро допил свои двести граммов водки, пока читал газету. Не хотелось слишком много пить до ужина со Сталиным.

Ужин со Сталиным! Ларионов отложил газету и растер лицо. Все это напоминало грозные виде́ния. Он не был в полной мере уверен, что он предпочел бы: провести время в склепе с почившим в бозе Ильичом или поужинать с живым Сталиным. И понимал, что его неожиданное повышение в результате разговора с Берией могло обернуться расстрелом после ужина со Сталиным. Теперь Ларионов рассматривал все варианты.

Он снова взял газету, чтобы отвлечься от гнетущих дум, и ухмыльнулся, читая по диагонали ликования по поводу увеличения производительности таджикской швеи – стахановки Ихболь Нормурадовой, которая выполняла норму на сто пятьдесят процентов, как писалось в заметке. «Ас туфты», – цинично хмыкнул Ларионов. Но больше его привлекло сообщение о выступлении Чемберлена в палате общин.

Ларионов бегло прочел еще несколько заметок про рост плановой экономики и откинул «любимейшую газету каждого рабочего и крестьянина, каждого трудящегося» [30]. Он чувствовал непреодолимую слабость от бесконечных мыслей и не понимал, какое отношение рост валовой промышленности имел к их жизни. Разве могли все эти цифры рассказать истории о беззаконии и двойных стандартах, которыми все вокруг жили? Разве могли они поведать о том, что Лариса Ломакина родила ребенка в лагпункте, муж ее расстрелян, а сын оставлен на попечение охранника Паздеева и заключенной Курочкиной? Разве могли они поведать об Инессе Биссер и ее муже, которые переписывались, сидя в лагерях: она в Новосибирске, он в Томске? Разве они могли поведать об убийстве Анисьи? Разве в цифрах этих не могло также быть лжи, если она была во всем прочем? Да и если бы в них была только правда, какое отношение имела вся эта правда к народу? К тому народу, с которым он ехал в поездах и делил хлеб и спальное место, с кем он лежал в окопах на Кавказе и в Средней Азии. Цена этой правды была такая же, как и цена самой газеты – десять копеек. Хотя нет! Цена газеты была куда выше: она была сделана из леса, который валили в Сибири его люди. А вот цена правды в ней – куда ниже.

Но речь Чемберлена возвращала его еще и к мыслям о войне. Наверняка он зря так мало интересовался политикой. Судя по этой короткой заметке, мир давно охвачен войной, и война эта не так далека от него, как казалось в глуши сибирского лесозаготовительного ИТЛ. Война уже шла… А он тупел в лагпункте, озабоченный лишь одним вопросом: как бы не загубить людей и спасти от смерти своих зэков. Он не знал, ни кто такой Франко, ни почему Китай и Испания бомбили чьи-либо суда, ни почему Англия так мягко говорила о нежелательности бомбардировки своих судов. Но дух этой речи Чемберлена указывал на то, что вполне давно в мире варилась какая-то адская каша.

Тем не менее «Правда», кроме этой статьи, в остальном была начинена бесконечными констатациями советских достижений от Балтики до Находки и призывами к ним. Ни слова о Германии он не нашел. Но любые разговоры о войне касались именно Германии. Ларионову было стыдно от своей глупости и непросвещенности. Однако опыт подсказывал, что мир охвачен Второй мировой войной…

Ларионов не стал есть солянку, хоть и был по-прежнему голоден, расплатился и ушел. Он побрел по Моховой в сторону улицы Вахтангова, где нынче проживали Алина Аркадьевна с Кирой. Прохожий направил его в сторону Арбата. Уже минут через тридцать он был возле Вахтангова.

Это была достаточно широкая для старой Москвы улочка, в прошлом именуемая Большим Николопесковским переулком, а с 1934-го переименованная в Вахтангова по имени основателя театра, находящегося за углом. Прежнее ее название шло от Николая Чудотворца «на Песках» и одноименной церквушки, разрушенной в 1932 году по приказу Сталина [31]. На месте церквушки стоял дом номер шесть.

Ларионов прошел вдоль улицы до номера двенадцать, который в то время был заселен артистами театра. Он не знал точно, для чего пришел сюда. Вера бы расстроилась, узнав, что он наведался к Александровым. Да и сам Ларионов не смог бы побороть смущение и столкнуться с Алиной Аркадьевной после всего, что произошло между ним и Верой на даче и потом в лагпункте. Но он хотел чем-нибудь быть полезным Вере, и, хотя пока не знал, что можно для этого сделать, его влекло поближе к ее семье.

Алина Аркадьевна или Кира в любой момент могли появиться и заметить его, и Ларионов собрался было уже уходить, как из подъезда вдруг вышла хорошо одетая миловидная женщина лет сорока в маленькой кораллового цвета летней шляпке, шелковом светлом платье и с ридикюлем в тон шапочке.

Он перешел на ту сторону улицы и приблизился к женщине.

– Здравствуйте, – Ларионов как можно более ласково улыбнулся. – Простите, вы живете в этом доме? – Женщина замешкалась, и Ларионов поспешил все объяснить: – Дело в том, что мой товарищ разыскивает одну семью, чтобы передать весточку от дочери. Мне сказали, что эта семья живет теперь в двенадцатом доме.

Женщина, видимо, решила, что Ларионову можно доверять, и улыбнулась.

– Я тут всех знаю, – ответила она кокетливо. – Кого именно вы ищете?

– Александровых, – взволнованно сказал Ларионов.

Женщина прищурилась, а потом оживилась.

– Да, да, конечно! Алина Аркадьевна, ее дочь Кирочка… Они живут у Ксении – Ксении Ивановны Ясюнинской. Она приютила их после этой ужасной истории… – Женщина запнулась и недоверчиво посмотрела на Ларионова, который блуждал глазами по ее лицу. – Мне нужно спешить, простите. – Она обогнула Ларионова и засеменила в сторону Арбата.

Ларионов оглядел дом и тоже быстро направился прочь. Сердце его стучало от радости и волнения. Он посидел на обратном пути в Александровском саду и потом не спеша побрел в сторону Лубянки.

Туманов уже ожидал его внизу. Они сели в служебную машину и понеслись в Кунцево.

– Запомни одно, – тихо говорил Туманов в машине, – не говори ничего плохого в присутствии товарища Сталина, особенно про проблемы села и лагерей, и не называй его Иосифом Виссарионовичем – это дозволено лишь самым близким. Он не любит, когда люди прячут глаза или, напротив, смотрят на него слишком долго. Что бы ни произошло, сохраняй спокойствие и по большей части молчи. Впрочем, ты и так всегда слишком спокоен и молчалив, – заметил не без раздражения Туманов, который сам сильно нервничал.

– Я был на Арбате, – сказал Ларионов. – Они там.

Туманов кивнул.

– Что тебя с ними связывает? – спросил он неожиданно энергично.

Ларионов смотрел в окно, чтобы скрыть возбуждение: его куда сильнее сейчас занимали мысли о Вере и ее семье, чем предстоящий ужин с вождем. Это было само по себе изумительно, но он именно так чувствовал.

– Они были ко мне добры много лет назад. Я хотел навестить их.

Туманов долго смотрел на Ларионова, стараясь понять его истинные мотивы.

– Ты нашел себе новую пассию? – наконец заговорил Туманов о том, что обычно приносило ему радость при общении.

– Если ты говоришь о любовнице, – усмехнулся чуть презрительно Ларионов, – то нет.

Туманов немного обиделся и разочаровался. Он не хотел задеть Ларионова, и его небрежный и раздраженный тон расстроил старика. Туманову казалось, что Ларионов стал еще более скрытным, чем прежде.

Ларионов заметил, как Туманов насупился, и был раздосадован на себя за резкость с другом – одним из самых безопасных и надежных людей его круга.

Он отбросил напускную непроницаемость и повернулся к Туманову.

– Знаешь, Андрей Михалыч, – сказал Ларионов с доверием и мягкостью в голосе, – мне сильно нравится одна женщина. – Он постеснялся сказать, что любит Веру, потому что боялся лишних расспросов, а отчасти из-за интимности этого чувства к ней.

Туманов приподнял мохнатые брови и уставился на Ларионова, пытаясь отыскать в глазах Ларионова смысл слова «нравится».

– Она из лагерных? – осторожно спросил он.

Ларионов немного покраснел.

– Да, – произнес он скомканно, но тут же поспешил прибавить: – Но я бы не хотел сейчас обсуждать подробности. Она мне нравится, но между нами ничего нет.

Туманов раздул ноздри и вздохнул, как бы подтверждая свои опасения.

– Пятьдесят восьмая? – кратко спросил он, зная уже ответ на этот вопрос.

Ларионов невольно закрыл глаза. Туманов хлопнул себя по коленям.

– Было бы странно, если бы все этим не закончилось, – сказал он по-отечески сердито. – Обещаю молчать, но дома ты мне все выложишь как есть. Дурак – вот и весь сказ!

Наступал вечер, но было еще совсем светло. В открытые окна «эмки» на Ларионова повеяло прохладой и ароматом леса. «Ближняя дача» располагалась между Волынским лесом с севера и Матвеевским – с юга, словно оцепленная с трех сторон рекой Сетунь. Они ехали по Можайскому шоссе, потом свернули с дороги вправо и вскоре уперлись в зеленые ворота КПП дачи Сталина. Ларионов так устал и душевно изнемог за эти дни, что без преувеличения не мог чувствовать ничего, кроме отупения. В его положении это было кстати: он был внешне и внутренне спокоен и лишен всеобщего невротического ажиотажа, связанного со Сталиным. Это производило приятное впечатление и успокаивало собеседников, от которых, как и от Берии и даже от Туманова, постоянно исходили какие-то истерические волны.

За ними захлопнулись ворота первого КПП. Проехав немного за зеленым деревянным забором высотой метра в четыре, по периметру обнесенного знакомой Ларионову егозой, они оказались перед воротами второго КПП, оборудованного смотровыми глазками [32]. За деревьями уже виднелся большой зеленый дом Сталина, построенный в стиле позднего имперского классицизма – с большими окнами, оформленными строгими порталами и фризами. В окнах дома, как и сторожки охраны, горел свет.

Как понял Ларионов, Сталин уже был не один. «Вторая партия в шахматы с гроссмейстером…» – подумал он и сразу, не входя в дом, почувствовал утомление от еще не начавшегося вечера.

Глава 14

Алина Аркадьевна и Кира, после того как опечатали их квартиру на Сретенском бульваре, переехали к давней подруге Алины Аркадьевны, актрисе театра Вахтангова, Ясюнинской Ксении Ивановне. Она не смогла остаться безразличной к трагедии Александровых. Переехали они вместе со вдовой Алеши и ее маленьким сыном Николенькой, а также Степанидой, которая была одна во всем мире, как она любила причитать, когда ее журили за обжорство. И Ясюнинская без всяких вопросов выделила им одну комнату, где они ютились, но были счастливы иметь угол. Конечно, они ждали дальнейших посадок, но по неизвестным причинам до нынешнего момента в их дверь ночью не постучали.

Ясюнинская была добра, но вела себя сдержанно и строго. Женщина с хрупкими, правильными чертами бледного узкого лица, тонким благородным носом, прозрачными глазами с немного опущенными уголками и нависающими веками, отчего ее взгляд казался особенно волевым и сильным, она странным образом походила внешне на Киру.

Кира устроилась на работу в музыкальную школу после окончания института Гнесиных и иногда помогала матери с частными уроками, мечтая перейти на работу в академию, новое здание которой начали строить в 1937 году.

Кира была потрясена переменами в жизни семьи, но приняла все с достоинством и спокойствием. Первое время ее искренне огорчала неосмотрительность Веры, которая осмелилась пойти на Лубянку узнавать об отце и Алеше, как и огорчали неосмотрительность и импульсивность самого Алеши. Она не осуждала их, но все же сказала матери, что трагедий в семье могло не случиться, если бы Алеша и Вера были более благоразумными и осторожными людьми.

Алина Аркадьевна только плакала и не могла воспринимать ничего из того, что говорила Кира. Ее спасала работа, которой она не лишилась. Теперь она, правда, не пела на большой сцене, но продолжала преподавать и давать частные уроки, пока Ясюнинская находилась в театре.

Вера писала матери письма, где просила ничего ей не отправлять, ссылалась на приличные условия и хорошее питание в лагере. Она боялась, что Алина Аркадьевна, Кира и семья Алеши сами недоедали и жили в лишениях. Поэтому Вера беззастенчиво лгала в письмах, писала о прибавленных килограммах, рассказывала про разнообразные рационы и вообще милую жизнь в «этом красивом уголке Сибири», подписывая все письма «Ваша любящая и преданная дочь Ирина».

Губина качала головой от восхищения мастерством некоторых зэков описывать лагерную жизнь, зачитывая, как начальник третьего отдела лагерного пункта, их письма перед отправкой. При этом в них присутствовало мало правды. Но Губиной казалось, что то, что они писали, и есть правда. Иначе как можно было так красочно и правдоподобно все изображать.

Алина Аркадьевна верила письмам Веры, а Ясюнинская сказала обращаться к Вере в ответных письмах «Ирина», потому что считала, что Вера не могла просто дурить и подписываться чужим именем. Несколько раз она ходила и отправляла небольшие посылки, понимая, что Вера лгала, но Алине Аркадьевне ничего не говорила, чтобы не расстраивать ее.

К весне тридцать восьмого года Алина Аркадьевна и вся семья Александровых привыкли уже к тому, что Дмитрия Анатольевича и Алеши больше нет, а Вера отбывает срок в лагере. И как бы ни огорчала Алину Аркадьевну неминуемость забвения усопших, быт стал налаживаться, а жизнь находить новые формы, как это обыкновенно случается с ходом времени, вопреки даже воле и желанию самих людей.

Кире исполнилось двадцать шесть лет, и она все еще была не замужем. Краснопольский приходил каждую неделю на чай и поговорить о новостях мира политики, культуры и искусства, часто полемизируя с Ясюнинской или Зоей Макаровной, тоже заходившей по обыкновению раз в неделю с Иванкой и «магазином». Алина Аркадьевна с горечью шутила, что единственное, что остается незыблемым, – Иванка и ее «магазин».

Притом, что все эти годы Краснопольский ходил в дом Александровых и, как все считали, имел виды на Киру, он все еще не сделал ей предложения. В апреле Кира совершенно неожиданно, но, как всегда, спокойно и рассудительно сообщила матери, что хочет решить свою судьбу.

– Знаете, мама, – сказала она как-то, – я думаю, Краснопольский на мне не женится. А мне надо решать.

– Отчего ты так подумала, Кирочка? – недоумевала Алина Аркадьевна.

– По-моему, это вполне очевидно, – ровным голосом и без какой-либо страсти произнесла Кира. – Из-за Веры. Она в лагере, а Краснопольский – чиновник. Он никогда не решится так рисковать. – Кира задумалась. – Я хотела бы выйти замуж в этом году, и если вы, Ксения Ивановна, приметите мне подходящую партию, я выйду замуж и перееду жить к мужу.

– Боже, Ксюша, как мне недостает Веры, – качала позже головой Алина Аркадьевна. – Я люблю Киру: она же моя дочь. Но это совершенно другой человек, – говорила она многозначительно за спиной Киры. – Мне недостает энергии и силы Веры, ее страсти и любви ко всему. Она и там, наверное, уже что-то натворила… – Алина Аркадьевна с ужасом поднимала глаза к небу. – Боже, одна в Сибири, без единой близкой души, в этой чудовищной ледяной глуши, где-то в тайге, среди этих непонятных, чужих, страшных людей…

Алина Аркадьевна старалась лишний раз не бередить эту рану, понимая свое бессилие, но иногда ее материнское горе и беспокойство прорывались, и она хотя и без истерики, но с волнением и тоской говорила о Вере. Она всегда чувствовала, что Вере жизнь пошлет гораздо больше испытаний, чем Кире. Вера, с ее беспокойной душой, с поисками истины и любви, была обречена, по ее разумению, на горькие разочарования и лишения. Алина Аркадьевна ни минуты не сомневалась в том, что старшая дочь преуспеет в поисках мужа, так как действовала Кира умом. Вера, действующая всегда по велению сердца, была постоянно в ее тревожных мыслях.

В тот вечер, когда Ларионов поехал на ужин к Сталину, в доме у Ясюнинской были и сама Ясюнинская, и Зоя Макаровна с Иванкой, и Кира. Вдова Алеши Стася с сыном Николенькой уехали погостить к родне в Ярославль. Степанида утром метнулась на Дорогомиловский рынок и добыла утку, которая теперь запекалась в духовом шкафу, распространяя специфический, но аппетитный аромат на всю квартиру.

В дверь неожиданно позвонили, и Степанида побежала открывать.

– Тамара Франковна, – доложила Степанида, высунувшись из-за двери гостиной, и скрылась.

Тамара Франковна, миниатюрная брюнетка, вошла и бросилась со всеми целоваться. Она сняла свою кораллового цвета шляпку, небрежно бросила ее на комод и примостилась на софе.

– Боже! Я вне себя от усталости! – Она вытянула вперед ножки и быстро перебирала ими, словно делая антраша́ [33]. – Ну, как вы поживаете?

– Чудесно, – улыбнулась Ясюнинская. – Поменяли спектакль. Второй раз за этот месяц – завтра пойду ругаться с дирекцией.

– А я весь день ругалась с Державиными. Они меня затопили. Мишу купали и забыли открыть затычку. Ванна переполнилась, – быстро щебетала та. – Слив не работал, и все пролилось на меня – одно, что потолок не рухнул. Пришлось идти в РЖУ [34]. Но, собственно, все это – пустяки! Я пришла не для того.

Степанида поднесла ей чашку чая, и Тамара Франковна быстро отпила и застонала.

– Что? – спросила Алина Аркадьевна. – Какие-то новости?

– Ничего особенного, – выдохнула Тамара Франковна. – Хотя нет! Я же это и пришла рассказать. Я сегодня шла в РЖУ, было уже пять или что-то около того – не суть, и на меня наскочил человек в форме… форме НКВД… – Она руками провела вдоль своего силуэта. – Такой статный, интересный мужчина.

Алина Аркадьевна переглянулась с Ясюнинской и Кирой, и женщины неуверенно заулыбались, поскольку близость к дому людей в форме НКВД не могла вызывать у этой семьи восторга.

– Почему там не было меня?! – возмутилась Зоя Макаровна.

– Но дело не в этом! – продолжала Тамара Франковна. – Хотя и в этом тоже. – Она кокетливо захихикала. – У него, правда, был такой страшный, знаете… такой через все лицо, с правой стороны, – она руками водила вокруг лица, призывая всех представить лицо офицера, – ожог. Жуть! Хотя это его не так и портило. Левая сторона лица мне показалась весьма привлекательной. – Тамара Франковна сделала паузу и жеманно закатила глаза. – Он был учтив.

– И что?! – не выдержали все.

– Вы не даете рассказать! – надула губки Тамара Франковна. – Ах да! Он спрашивал о вас. – Она обратила взгляд на Алину Аркадьевну, а потом на Киру.

Алина Аркадьевна схватилась за грудь.

– Что же он сказал? Не молчи! – воскликнула она.

– Да, собственно, ничего. Сказал, что его товарищ разыскивает вас, чтобы передать весточку от Веры, как я понимаю, – закончила Тамара Франковна обиженно, потому как в чем Тамару Франковну нельзя было упрекнуть, так это в молчаливости.

Зоя Макаровна позвала Иванку.

– А кто же это мог быть? Ты знаешь кого-нибудь с ожогом на лице, Алина?

Алина Аркадьевна принялась мысленно перебирать тех немногих военных, которых знала, и покачала головой.

– Но он ведь сказал – от друга, – заметила справедливо Кира. – Значит, это из лагеря. Кто еще мог везти от Веры письмо?

– Он сказал «весточку», – заметила суетливо Тамара Франковна. – А что же я могла сказать? Я спешила в РЖУ…

Ясюнинская подняла бровь.

– Ты хоть спросила, как его имя?

Тамара Франковна замялась.

– Я сконфузилась и бросилась бежать. Он казался мне таким взволнованным… Но как же! Я ему сказала, что вы здесь живете!

– Хоть это, – выдохнула Алина Аркадьевна. – Может, теперь он или его друг придет? Но все же, – задумалась Алина Аркадьевна, – как он выглядел? Про ожог я поняла, – быстро поправилась она.

Тамара Франковна закатила глаза и встала.

– Так… рост – во! – Она показала примерно, насколько Ларионов был выше ее. – Один глаз прикрыт из-за ожога.

– А второй-то?! – засмеялась Зоя Макаровна.

– Второй?.. Большие глаза, да. Выразительные… Такие… немного миндалевидные, темные, сверлящие. И нос красивый, я сразу заметила – мне всегда нравились мужчины с крупными прямыми носами. Я сказала уже, кажется, он был сильно взволнован, говорил тихо, но напряженно. Словно стеснялся чего-то… Звание не знаю. Я не понимаю в них. А возраст? – Тамара Франковна кокетливо улыбнулась. – Немногим за тридцать, навскидку. Может, и за сорок… Бог его знает! Меня сбивал с толку этот ожог на лице… Косая сажень в плечах… Темные волосы из-под фуражки у висков…

Алина Аркадьевна чувствовала какое-то странное смятение, слушая Тамару Франковну. Она не понимала, было ли это волнение оттого, что офицер привез весточку от Веры или от чего-то еще, что она уловила в рассказе Тамары Франковны. Одно она чувствовала ясно, именно чувствовала, а не знала: Вера жила в лагере активной жизнью.

Тамара Франковна подметила, что ее рассказ озадачил Алину Аркадьевну, и снова засуетилась.

– Боже! – вдруг воскликнула она. – Мне надо срочно идти кормить Виталика. – Она поспешно поднялась и, послав всем воздушный поцелуй, убежала. – Спасибо за чай, Степанида! – крикнула она уже из прихожей.

Степанида принялась расставлять тарелки по столу, сервируя к ужину. Она что-то бормотала, и Алина Аркадьевна поняла, что у Степаниды, как и всегда, было свое мнение о том, что она подслушала.

– Алина, – не выдержала Ясюнинская, – ну что ты? В конце концов, я так понимаю, что у Веры все в порядке. Иначе военный бы сказал. Она просто передала письмо или на словах. Подождем. Он, по всей видимости, занят и появится на днях.

Алина Аркадьевна сидела в задумчивости.

– Вера просто опять что-то затеяла, – спокойно сказала Кира.

– Почему ты так решила?! – встрепенулась Алина Аркадьевна, которая тоже так думала, но боялась себе в этом признаться.

– Хватит паниковать! – заголосила Зоя Макаровна. – Мы ничего не знаем о жизни Веры в лагере. И никто не знает!

– Мужика нашла она, – буркнула Степанида, громко опустив блюдо с уткой на стол. От утки шел пар, и все сразу прильнули к столу.

Алина Аркадьевна долго и задумчиво смотрела на Степаниду, почему-то считая ее слова верными. Ее материнское сердце подсказывало, что у Веры возникли в лагере отношения. Но предположение о том, что эти отношения могли быть с кем-то из администрации, приводило ее в ужас, и она даже не понимала, что стало бы драматичнее: имей Вера связь с офицером НКВД или одним из заключенных. Все казалось кошмаром. Вера не решилась бы на такое! Но материнская интуиция никогда не обманывала Алину Аркадьевну.

– И правильно! – гаркнула Зоя Макаровна. – Что ж плохого? Алина, радоваться надо! Забыла прошлый роман и влюбилась.

– А почему, собственно, вы делаете такие выводы? – Ясюнинская казалась искренне раздраженной. – Нелепо предполагать такое на основе того, что Вера воспользовалась услугами какого-то военного…

– Мама, – прервала их Кира. – Завтра я хотела пригласить на обед Леонида Калугина.

Женщины устремили взгляд на Киру, не скрывая удивления. Кира смутилась и улыбнулась.

– Леня работает инженером на авиационном заводе, и скоро его сделают руководителем важного проекта. Мы познакомились в театре. Я думаю, если вы одобрите, то я выйду за него замуж.

Алина Аркадьевна мигала, а брови Зои Макаровны поползли вверх.

– Вот так так! – засмеялась она. – Мы тут Верке кости моем, а Кирочка замуж идет!

– Кирочка, он что, сделал предложение? – спросила Алина Аркадьевна.

– Нет, – без тени волнения ответила Кира, – но если завтра он вам понравится, то, конечно же, сделает. Я бы хотела, чтобы вы, мама, помогли. – Кира заметила вопрос на лице Алины Аркадьевны и немного смутилась. – Видите ли, мужчинам надо всегда все подсказывать, направлять. Нельзя все оставлять на самотек. Все должно быть продумано. Но я уверена, он вам понравится.

– И когда же вы познакомились? – спросила Зоя Макаровна.

– Два дня назад, – ответила ровным голосом Кира.

Алина Аркадьевна обреченно вздохнула.

– Я буду рада… но ты его совсем не знаешь…

Кира осторожно отрезала кусочек от утки и аккуратно положила в рот.

– Все, что надо, я о нем знаю, а остальное для меня не так важно. Он из хорошей семьи и имеет перспективы. Внешне он тоже очень мил. Но если вы будете против, – добавила она, – я не выйду за него.

После ужина, когда ушла Зоя Макаровна, а Кира улеглась спать, Алина Аркадьевна раскладывала пасьянс на Веру. Она была уверена, что от Лени Калугина ей не придется ждать никаких сюрпризов, как и от Киры. Кира была лишена воображения. Проявление ее заботы и преданности, которые Алина Аркадьевна знала и ценила, она объясняла воспитанием и результатом ее благоразумности, но не чувств. При всей неожиданности заявления Киры Алина Аркадьевна не думала сейчас о старшей дочери. Она по-прежнему переживала за Веру с ее импульсивностью и способностью на спонтанные решения, продиктованные инстинктами.

– Ну вот, – вздохнула она, привлекая внимание Ясюнинской, читавшей на диване, – выпал король, Ксюша. У Веры кто-то есть!

Ясюнинская отложила очки и книгу и ласково посмотрела на Алину Аркадьевну, в душе не понимая, как ее образованная подруга могла всерьез полагаться на карты.

– Даже если и верить твоим картам, я не вижу в этом ничего странного и нехорошего, Алина. Вера – молодая, полная сил женщина. Ты подумай, – Ясюнинская слезла с дивана и подсела к Алине Аркадьевне, – ей еще больше четырех лет жить в лагере. Когда она освободится, ей будет уже почти тридцать. Алина, – Ясюнинская сжала руку подруги, – пойми: как ни страшно тебе это слышать, как ни горько это осознавать, но лагерь теперь ее дом. Там проходит ее жизнь. Она не сможет и не захочет просто вычеркнуть из своей жизни пять лет. Вера слишком активна, умна, сложна для этого…

Алина Аркадьевна заплакала. Она понимала, что Ясюнинская права.

– Алина, ты должна перестать так убиваться. – Ясюнинская обняла Алину Аркадьевну. – Я знаю, что проще сказать. Ты – мать, и ты не можешь не тревожиться за Веру в такой жуткой ситуации. Но ты должна поверить в дочь. Ей это важно. Важнее твоих слез!

Алина Аркадьевна кивала и утирала слезы.

– Для нас этот лагерь – необъяснимое, страшное, далекое, опасное. А для Веры – ее повседневная жизнь. Вспомни ее письма: как говорила она с восторгом о своих друзьях, как писала о том, что стала заниматься преподавательской деятельностью, как добры к ней люди! Вера – необычный и способный человечек. Она не будет просто выживать в лагере. Она будет жить и живет там полной жизнью.

– Но там столько опасностей! – воскликнула Алина Аркадьевна. – А она так ранима…

– Выпей. – Ясюнинская открыла декантер с вишневой наливкой. – Ты все приукрашиваешь. Я имею в виду, ты не понимаешь и не знаешь, насколько прочна Вера. Нас всех постигают разочарования и боль утрат на жизненном пути. Ты всегда говорила, что Вера живет чувствами. Так, Алина, почему же ты не понимаешь, что именно это делает ее сильной? Любовь во всех ее проявлениях. Любовь, чтобы спасать и спасаться…

– Это идеализм, – не унималась Алина Аркадьевна. – Мир так жесток, Ксюша.

Ясюнинская отпила несколько глотков и закатила глаза от удовольствия.

– Да, это так! – сказала она, словно произнося слова из роли. – Но ты не подстелешь везде, где она может упасть. На все твои тридцать три рецепта найдется тридцать четвертый недуг! Посмотри на нее как на независимого человека, как на личность, отдельную судьбу, а не часть себя.

Алина Аркадьевна махнула рукой и выпила наливки.

– Наливка и правда хороша, – улыбнулась наконец она. – Как мне на нее смотреть как на личность? Я же помню ее крошечным комочком на моих руках! Помню ее первые шаги…

Ясюнинская села на край стола.

– С тех пор, как она сделала первые шаги, она уже была смертельно влюблена в того военного, побывала женой, пошла на работу, где ее ценили и уважали. И, главное, – Ясюнинская перешла на шепот, – проявила решительность и отвагу, пытаясь помочь Мите и Алеше. Когда я читала ее письма, я видела взрослеющую женщину, увлеченную важным делом. Я не видела между строк ни слова жалобы или меланхолии, разочарования или упаднических настроений. Напротив! В ее письмах я видела возрождение духа, надежду, устремление вперед. И теперь, когда ты паникуешь из-за ее влюбленности, я могу сказать лишь одно: браво, Вера! Неужели ты допускаешь, что Вера могла бы полюбить и связать свою жизнь с недостойным человеком?

Алина Аркадьевна была в смятении. Она чувствовала правоту подруги с ее способностью смотреть на ситуацию более отстраненно.

– Если ты ей не доверяешь, я могу понять твои опасения. – Ясюнинская закурила и выпустила струйки дыма. Те поплыли на фоне горящего торшера у дивана, образуя причудливые изгибы и формы. – Но если ты веришь в искренность Веры, в ее цельность, ты не должна сомневаться и в ее выборе. Ведь выбор Киры не вызывает у тебя предубеждений. Так почему же Вера?

Алина Аркадьевна пожала плечами.

– Но, Ксюшенька, при всей моей материнской любви и доверии к ним обеим я не могу не признать, что Вера склонна все же делать не очень правильный выбор, когда речь идет о мужчинах. – Алина Аркадьевна предусмотрительно подлила себе наливки, и хоть она еще была взволнована, в душу ее постепенно приходил покой. – Как она обошлась с Подушкиным… Это из-за нее он уехал в Ташкент. Сначала она флиртовала с ним, потом влюбилась в Григория и объявила Подушкина другом. А ее брак? Это же просто акт протеста! Обнадежила мужчину, свела его с ума, пошла с ним под венец и через три месяца сбежала. Не знаю, как еще отважилась тогда с ним поговорить, а Паша ее простил. Всем назло вышла замуж, чтобы забыть… Ах, – Алина Аркадьевна театрально склонила голову и подперла висок пальцем. – А ее одержимость Ларионовым! Знала бы ты, как мы все намучились, живя со всем этим столько лет. Бедняжка считала, что я не знаю, что все эти ее грубые слова в его адрес и напускное безразличие были ложью. Она вздрагивала при каждом звонке в дверь и все таяла на глазах…

Ясюнинская развела руками.

– А чем, собственно, был неправилен ее выбор? Она была неправа, что вышла замуж, но муж-то ее был вполне приличный и хороший человек, как я помню. Она просто не любила его.

Алина Аркадьевна машинально кивала, как игрушечный слоник.

– А ее любовь к Ларионову, – Ясюнинская наморщила лоб, – что ж тут было плохого? Ты сама говорила, что он тебе пришелся по душе.

– И что вышло? – в чувствах сказала Алина Аркадьевна. – Сбежал, исчез, забыл, вычеркнул ее из сердца. Это было так ужасно! – Алина Аркадьевна прослезилась.

– Он вычеркнул ее из жизни, но мог и не вычеркнуть из сердца, – сказала спокойно Ясюнинская. – Мы этого не знаем и не узнаем. Но его побег, как ты говоришь, можно тоже понять и объяснить. Это не говорит о его порочности. По всей видимости, они с Верой очень схожи характерами: нашла коса на камень, как говорится. Оба оказались слишком гордыми и мнительными. Да и юность, глупость, максимализм… Сколько им было лет!

– Да, – протянула Алина Аркадьевна. – Он был еще очень молод, одинок, привык к скитаниям и решительным действиям. Он из тех, кто рубит сплеча. А Вера – так та вообще была дитя. Я почувствовала тогда, Ксюша, что он в нее был искренне влюблен. И поэтому я не могла смириться с его уходом навсегда, как и Вера. Я точно знаю – именно это ее терзало. Она так хотела услышать от него хоть слово. Хоть одно объяснение или прощание. Но он просто исчез.

Ясюнинская погладила подругу по волосам.

– Мы не узнаем истинных причин такого его поведения. Но Вера ведь смогла преодолеть эту травму, дорогая. А это – главное.

– Да, – пожала плечами Алина Аркадьевна, – она смогла. Но сколько это стоило ей и всем времени и сил! Он был нам очень приятен. Только я замечала в нем какую-то грусть. Она всегда чувствовалась в нем, даже когда он улыбался. Я видела, как устремился он к Вере. Это был искренний порыв. Но потом я усомнилась. Мужчины так поверхностны и непостоянны. Это Вера думала о нем день и ночь. А он наверняка быстро остыл. – Алина Аркадьевна немного помолчала, чувствуя все еще странное сожаление о том случае. – Интересно, что стало с ним? Где он сейчас? – вдруг вымолвила она в задумчивости, не понимая, что могло вызвать в ней такую волну воспоминаний о Ларионове.

За дверью что-то упало. Женщины переглянулись.

– Степанида опять подслушивает, – покачала головой Алина Аркадьевна, подняла со стола карту с королем пик [35] и долго вертела ее.

Глава 15

Когда Ларионов и Туманов вошли на веранду, был уже сервирован длинный обеденный стол, вокруг которого выстроились стулья в светлых чехлах, идеально чистые и накрахмаленные. Там уже были и сам Сталин, и Берия, и Микоян, и Молотов, и Поскребышев, и еще двое незнакомцев. Только в тот момент, когда Ларионов увидел Сталина, он вдруг ощутил, как его словно пронзил разряд тока и сердце превратилось в поршни спортивного автомобиля.

Сталин неспешно обернулся на вошедших, и Ларионов сразу почувствовал силу его взгляда, и даже не взгляда, а самой натуры. Ларионов знал, что очень редко энергия человека настолько сильна, что чувствуется мгновенно, еще до того, как он заговорил или даже взглянул на тебя. Сталин обладал этой мощью, которая исходила от него и передавалась собеседнику моментально. Как будто всемогущество власти было не чем-то им полученное и вверенное ему кем-то, а взятое без сомнения и принадлежащее по праву и умолчанию.

Берия быстро подошел к Туманову и Ларионову, пожал им руки и жестом пригласил к компании, как вспученная пена окружившей Сталина и внемлющей его неторопливому сказу. Сталин пригублял трубку и весело, с прищуром смотрел на Ларионова – Туманова он видел прежде, и тот ему был неинтересен.

– А-а, – протянул Сталин очень доброжелательно и просто, – товарищ Ларионов. Мне о вас говорил товарищ Берия. – Сталин пожал Ларионову руку (медленно, спокойно, не слишком крепко, но и не слабо, как делают это уверенные в своем положении, вдумчивые люди) и оглядел его сверху донизу без смущения. – Вы тот человек, который сомневается в правильности курса партии относительно лагерей, – сказал он и устремил взгляд прямо на лицо Ларионова.

Ларионов предвидел, но теперь окончательно понял, что партия в шахматы с Берией была лишь разминкой по сравнению с тем, что ему предстояло пережить этим вечером, загнав голову в настоящее хайло [36]. Сталин сразу сделал ему шах, и Ларионов понял, что надо сдаваться. И вдруг ему пришло в голову так и поступить.

– Позвольте положить короля на доску, товарищ Сталин, – вдруг сказал он, мельком взглянув на Берию, который внимательно следил за всеми в комнате, хоть и вел себя непринужденно.

Сталин немного прищурился и улыбнулся лишь краешком губ, а потом запыхтел трубкой, не втягивая даже дым.

– Нет, – сказал он решительно, отвернувшись к столу, словно решая важный спорный вопрос. – Рано. Я дам вам еще один шанс.

Ларионов не ответил, но гости стали смеяться, после чего Берия быстро представил Ларионова всем остальным членам этого дачного клуба кремлевских мужей.

– А Лазарь Моисеевич [37] где? – спросил Сталин. – Он игнорирует нашу компанию. Или опять боится, что его споит товарищ Берия? – Сталин ухмылялся в усы и неторопливым жестом приказал всем сесть.

На Сталине были партийная туника и светлые бриджи, заправленные в поношенные, ставшие уютными с годами, мягкие кавказские сапоги. Лицо его покрывали неглубокие, но многочисленные рытвины, оставшиеся после перенесенной оспы. Небольшого роста и с выпуклым животом, он казался немного нелепым в этой тунике с чересчур длинными и широкими рукавами. Но его породистое лицо с красивым носом и особенно выразительные, живые, «пивные» глаза делали его чем-то по-животному притягательным. Он источал странное обаяние, которое не мог не почувствовать Ларионов. На момент их встречи Сталину было шестьдесят лет. У него были все еще красивые волосы и сильные руки [38], и Ларионов заметил, что он очень мужественно смотрелся даже притом, что был невысок [39].

Мужчины расселись, явно зная предпочтения хозяина при застольях. Сталин сказал Ларионову сесть напротив него, между Поскребышевым и Молотовым. Сам он занимал место между Микояном и Тумановым – Микоян слева, а Туманов справа. Ларионов не знал, что в том, как Сталин рассаживал людей за столом, был свой смысл, но предполагал, что у вождя не бывало случайностей, особенно в вопросах посадки приближенных.

Микоян был одет в серый костюм хорошего кроя – единственный, кроме Вышинского, в этой компании, на ком одежда сидела безупречно, – и Ларионову он показался доброжелательным и спокойным человеком. Кавказский приплюснутый нос, соприкасавшийся кончиком с усами, придавал его лицу немного раздосадованное выражение, но Микоян преображался, когда начинал улыбаться, и в этот момент его нос, казалось, доставал до верхней губы. Молотов в то же время производил впечатление очень строгого и прохладного человека, с противоположным Микояну строением носа, который, напротив, загибался вверх, отчего в сочетании с большим лбом и немного выдвинутой нижней челюстью лицо его напоминало морду мопса. Но внимательные глаза и тот факт, что он все еще был жив, на свободе и при власти, говорили Ларионову о его ловкости и ценности для Сталина. Ларионов почему-то тут же вспомнил разрушенную надгробную плиту Воронцова – первого предшественника Молотова. Поскребышев показался Ларионову неприятным, ограниченным и скучным типом, хотя он, в сущности, бесконечно молчал. Двумя другими гостями, которых Ларионов никогда не видел (остальные ему были знакомы из прессы), оказались Хрущев и Вышинский.

Хрущев был представлен Ларионову Сталиным как «лысый Мыкыта – хозяин Украины», что указывало на пренебрежительно-снисходительное к нему отношение Сталина, а Вышинский – как «специалист по юриспруденции». При этом все громко засмеялись, и сам Вышинский, но так, словно искренний смех для него был скорее преодолением, чем естественным состоянием.

Хрущев, на вид улыбчивый и миролюбивый человек, выглядел нелепо и просто, как мешок с картошкой, в своей несуразной, не по размеру подобранной одежде. Как и Берия – «человек эпохи “Москвошвея”» [40], с узкими плечами и круглым животом. Этим он напоминал грушу с расставленными в стороны руками и вытянутым утиным, немного заостренным носом на круглой и небольшой по сравнению с туловищем голове.

Генпрокурор СССР, Вышинский Андрей Януарьевич, благодаря утонченности и своего имени, и внешности, создавал приятное впечатление. Он был изысканно одет: под пиджаком его виднелся хорошего кроя жилет. Круглые очки в роговой оправе отвлекали внимание от чрезмерно тонких губ, которые казались самой неприятной деталью на его лице, но не портили его, так как само лицо в целом выглядело располагающим и благородным: с красиво очерченным овалом, прямым носом и волевым подбородком. Он искусно говорил и, несомненно, обладал незаурядным умом, обаянием и великолепным образованием.

Валечка [41], милая бойкая девушка в беленьком чистом переднике, напоминающая Ларионову о его соб-ственной Комаровой Вальке, радушно обслуживала гостей, и Вышинский отпускал ей изощренные куртуазные комплименты.

Ужин начался, и Сталин назначил Берию тамадой. Гости произносили бесконечные тосты, центром которых был Сталин, затем партия и в некоторых случаях – Ленин. Сталин часто просил выступать Микояна.

– А вы, товарищ Ларионов, были в мавзолее товарища Ленина? – громко спросил Берия через стол.

Ларионов вздрогнул, вспомнив свое отвращение и скабрезные шутки Берии в адрес Ильича, и это не ускользнуло от вождя, внимательно смотревшего на Ларионова.

– Да, Лаврентий Павлович, – кратко ответил Ларионов.

– Что вы почувствовали, товарищ Ларионов? – спросил Сталин, опершись ладонями о стол и откинувшись на спинку стула.

Ларионов несколько сник и смотрел на Сталина без энтузиазма, с ужасом чувствуя, что не может ни притвориться, ни скрыть своего омерзения при воспоминании о походе в склеп.

– Первое, что чувствует каждый человек, – это жалость к судьбе усопшего, – выдавил с трудом эти нелепые слова Ларионов, понимая, что должен был сказать совершенно другое.

– Вы – не каждый человек, товарищ Ларионов, а коммунист; а Ильич – не усопший! – сказал Сталин, но в желтоватых глазах его плясали иезуитские искры, делая его похожим на сатира. – Ильич жил, жив и будет жить в наших сердцах! Вот что вы должны были почувствовать, – закончил он, подняв перст, как Лукич в поезде, когда учил Ларионова житию.

– Да, товарищ Сталин, – негромко сказал Ларионов.

– Сколько вам лет, товарищ Григорий Александрович? – лукаво спросил Сталин.

– Тридцать пять, товарищ Сталин.

Кремлевские мужи засмеялись.

– Вы еще молодой, товарищ Ларионов. Вам надо учиться быть настоящим коммунистом, как завещал великий Ленин, – заметил благодушно Сталин. – А если будете плохо учиться и не сдадите экзамен, мы вас отправим к товарищу Берии. Он уже рассказал вам, как делают лагерную пыль? – ухмыльнулся Сталин. – Но вы и сами это умеете, а, товарищ Ларионов?

Ларионов словно застыл, не в силах ответить. Но Сталин сверлил его взглядом, словно требуя реакции.

– Товарищ Берия познакомил меня с правилами, – слабо улыбнулся Ларионов.

– Вот, – вдруг сказал Сталин, указывая на Вышинского. – Это товарищ Вышинский с товарищем Ежовым вам создали столько работы, – беззвучно засмеялся он.

Ларионов посмотрел на Вышинского, который медленно потягивал каберне и был похож на англичанина в летах, отдыхавшего на юге Франции с бокалом вина и подагрой.

– Товарищ Вышинский руководил процессами по истреблению антисоветской нечисти, – сказал нарочито гордо Сталин. – Это под его руководством к вам присылали контрреволюционные элементы, которые вы перевоспитываете в своих лагерях, – закончил он.

Ларионов чувствовал, как холодеют его конечности. Он смотрел на Вышинского, этого на вид благородного стареющего потомка польских дворян, и не мог поверить, что сидит за столом с одним из самых безжалостных из всех палачей, возможно, приговорившим отца Веры и Алешу, а возможно, и саму Веру к сроку. Но даже если не он сам, то его соратники – все палачи.

У Ларионова темнело перед глазами. Он был на ужине палачей, чьи руки подписали сотни тысяч смертных приговоров, миллионы приговорили к мучениям, свидетелем и участником которых он сам являлся. И он – палач. Да, палач! Раз с ними ест и пьет. Ларионов стал расстегивать гимнастерку, заметно бледнея.

– Налейте товарищу Ларионову, – приказал Сталин. – Мы поднимем тост за товарища Вышинского! Скажите тост Андрею Януарьевичу, товарищ Ларионов.

Ларионов медленно поднялся, чувствуя нарастающую слабость в ногах. Он качнулся, но призвал силу воли. Перед глазами его было лицо Веры, как плакала она в лазарете, рассказывая об отце и Алеше; промелькнуло и лицо самого Алеши – счастливое лицо в кепке на вокзале. Он чувствовал, как и в его глазах собирались слезы, и боялся выдать свои чувства, чтобы не погубить все окончательно.

– Мы ждем, товарищ Ларионов, – повторил Сталин, щурясь.

– Я не мастак говорить тосты, – произнес спокойно, медленно Ларионов. – Поэтому прошу простить за краткость… – Он запнулся, поймав внимательный и любопытный взгляд Берии. – Да, не судите за неуклюжесть речи. – Он откашлялся, и в голосе его проявилась хрипотца, которая всегда появлялась у него в моменты волнения или гнева. – Пусть каждое дело наше будет вóздано по справедливости.

Воцарилась неуютная тишина, в которой Сталин насмешливо смотрел на Вышинского, а лицо Микояна как-то резко погрустнело. Но Молотов внезапно привстал и потянулся чокнуться с Вышинским и Ларионовым.

– Правильно, товарищ Ларионов, – спокойно сказал он. – Вы хорошо понимаете герб ведомства [42]. А раз так, то вам, Андрей Януарьевич, можно быть спокойным! – засмеялся Молотов, что ему, казалось, было несвойственно.

И все тут же тоже стали смеяться, чокаться и выпивать, и Ларионов тоже выпил до дна большую, похожую скорее на стакан, рюмку с водкой. Он думал, запрокидывая рюмку, что отсюда, возможно, его уже повезут на Лубянку. Но в то же время он почувствовал, что Молотов испытывал к нему симпатию и именно поэтому вмешался.

Знали ли присутствующие, Сталин, Молотов или Вышинский о том, что опущенный меч считался символом правосудия? Вероятно, знали и даже являлись идеологами этой символики на эмблеме ГПУ и впоследствии НКВД. Молотову еще предстояло в 1949 году самому испытать силу этого правосудия и подтвердить свою репутацию каменного зада [43], которую опрометчиво почти подверг сомнению молодой офицер Григорий Ларионов, находясь в вольере с крокодилами [44]. Но именно этот меч в символической руке Молотова мог сослужить сегодня добрую службу неосторожному майору Ларионову, которому теперь лишь оставалось уповать, что прожорливые рептилии были уже сыты и ленивы и пренебрегут одиноким архаром после разодранного и съеденного поголовья куланов.

В разгар ужина, когда все уже изрядно напились, кроме Сталина, разбавлявшего вино водой, Сталин подложил на стул Микояна, пока тот произносил очередной тост, помидор. Микоян приземлился на него, чем вызвал плотоядный смех соратников. Сталин смеялся заливисто, с удовольствием, как смеются люди, любящие жизнь и умеющие отдыхать. Микоян немного смутился, но Ларионов вскоре понял, что это с ним случилось не впервые, так как он вышел из гостиной и вскоре вернулся в других штанах.

Затем Сталин предложил стрелять в саду по мишени. В качестве мишени он собирался использовать яблоко, установленное на лысую голову Хрущева. Потом вождь отказался от этой затеи, сославшись на сумерки. Он пригласил всех прогуляться по саду перед тем, как Валечка подаст десятый, как казалось Ларионову, сет яств.

Дом Сталина [45] оказался достаточно широким одноэтажным особняком. В сумерках желтый свет, горящий во всех окнах дома на фоне фталоцианинового фасада [46] и темнеющего хвоей леса вокруг [47], создавал умиротворяющую атмосферу и делал дом особенно торжественным и изысканным, словно пришедшим из еще не наступившей будущей моды к своему старому, неизбежно отправящемуся однажды в прошлое хозяину. Дому не хватало балконов, бывших в санатории НКВД «Красное знамя» в Крыму, козырьков с резными карнизами и нетривиальными ограждениями, напоминающими имперские навесные мушараби старого Тифлиса или Дамаска. Но лимонник, сад, розарий, террасы и застекленные в пол веранды делали дом по-настоящему свежим.

Прогулявшись по упорядоченному, ухоженному, хотя и несколько однообразному по флоре вертограду [48], Сталин пригласил Ларионова полюбоваться на лимонные деревья, которые он сам выращивал в своем лимоннике [49]. Сталин с нежностью говорил о своем саде, и Ларионов не мог отделаться от противоречивых чувств, которые он стал испытывать к этому человеку, управлявшему самой большой страной в мире. Тому, одним росчерком пера решавшему судьбы миллионов людей, многие из которых теперь были его подопечными, и который в то же время так умилялся от вида распустившихся розовых кустов и лимонных деревьев. Это был он – воспитанник духовной семинарии, упаковавший в нетленный кокон самого яростного атеиста в мире и вступивший в спор с Господом Богом, чтобы самому стать «живым Богом» [50]…

Сталин подправил бамбуковую палочку, подпиравшую одно из деревцев, и указал на него Ларионову.

– Вот так, видите, никто не верил, что я тут выращу новогрузинские лимоны! Товарищ Сталин добился урожая. Как вам? – Сталин смотрел на Ларионова с искренней гордостью.

Ларионов не смог сдержать улыбку.

– Вы любите свой сад, товарищ Сталин, – сказал он.

– Это моя страсть, – обрадовался Сталин. – Я, как Эдуард выращивает капусту, ращу лимоны. Но он – слабый человек: бросил страну ради огорода [51], – засмеялся Сталин. – Это вам, товарищ Ларионов. – Он сорвал лимон и протянул Ларионову.

Тот смутился и понюхал плод.

– Спасибо, товарищ Сталин.

Они направились в сторону дома.

– А вот и хозяйка пришла! – радостно воскликнул он, увидев на веранде рыжеволосую девушку. – Моя дочь – Светланка.

Пока Сталин говорил со Светланой, Берия приблизился к Ларионову.

– Я прочитал ваш анализ и рекомендации, товарищ Ларионов, – сказал он. – Вы все тщательно изучили и сделали правильные выводы. Что именно вы хотите?

Ларионов удивился этому вопросу. Берия испытующе смотрел на него. Ларионов ощутил соблазн попросить о помощи для Веры и ее семьи – пересмотреть дело Веры, чтобы добиться ее досрочного освобождения. Но он почему-то чувствовал подвох и опасность в вопросе Берии. Тот был слишком изощрен, умен и имел, как казалось Ларионову после их разговора, склонность к моральному садизму. Возможно, он просто проверял его.

– Да, в сущности, товарищ Берия, – сказал прямо Ларионов, – я все изложил в отчете.

Берия неприятно улыбнулся.

– У всех людей есть личные просьбы, – сказал он напрямик, и Ларионов понимающе кивнул.

– Если бы у меня таковые были, я бы не преминул о них вам доложить, – ответил он сдержанно.

– А как же ваша законная жена? – вдруг спросил Берия и отвел Ларионова в сторону, из чего Ларионов заключил, что Берия его действительно испытывал. – Вы не живете с ней?

Ларионов почувствовал небольшое напряжение, но не оттого, что Берия заговорил о Жене Лисичкиной (понимал, что Берия знал о ней из его личного дела), просто эта мысль терзала его уже давно и по причине чувств к Вере.

– Нет, я с ней не виделся с тех пор, как мы расписались, – ответил он, немного покраснев от неприязни к самому себе за этот казус в своей судьбе.

Берия засмеялся и похлопал Ларионова по плечу в знак солидарности и одобрения мужской полигамности, которой сам Берия неисправимо страдал.

– И что вы намерены делать? – спросил он.

– Я бы хотел получить развод, – на этот раз искренне ответил Ларионов. – Но она не отвечала на мои письма, а я не мог поехать во Владикавказ, чтобы встретиться лично.

Берия изучал лицо Ларионова и, видимо, решив, что Ларионов именно так и чувствовал и сказал это не из-за того, чтобы расположить его, одобрительно кивнул.

– Это правильно, товарищ Ларионов. Я думаю, ваш брак был ошибкой, а коммунист не может иметь личной жизни. Тем более состоять в таких отношениях, как вы с гражданкой Лисичкиной.

Ларионов внутренне усмехнулся этой подчеркнутой осведомленности и памяти, которыми щеголял Берия.

– Вам следует заняться этим, когда получите увольнение. – Берия немного помолчал. – Увольнения ждать долго не придется. К лету вы вернетесь в Москву, если вас простят за ошибки партия и товарищ Сталин, – добавил он и засмеялся, снова обнажая желтоватые неровные зубы.

– Так точно, – ответил нарочито официально Ларионов, подозревая, что к ошибкам относились скорее его происхождение и составление отчета, а не брак с Евгенией Лисичкиной. У коммунистов не могло быть личной жизни, и поэтому, предполагал Ларионов, таких людей, как Берия, мало волновали личные отношения между мужчиной и женщиной, если они не стояли на пути их и партийных интересов.

Ларионов чувствовал, что среди этих партийных тузов было очень опасно и опрометчиво обнадеживать себя или допускать сближение. В то же время он понимал, что чрезмерная официальность могла их также насторожить. Ларионов видел параноидальность этой среды, невротичность большинства ее верхушки и, как следствие, излишнюю подозрительность и избыточную реакцию на любые потенциальные угрозы их положению. Именно поэтому он пошел на риск.

Берия жестом пригласил Ларионова присоединиться к продолжению утомительного и долгого ужина, но Ларионов обратился к нему перед тем, как войти в дом.

– Товарищ Берия, я все же подумал, что у меня есть еще несколько личных просьб, – вдруг сказал он.

Берия улыбнулся краешком губ, и глаза его блеснули, как у хищника в ночи.

– Я слушаю, – сказал он спокойно.

– В лагпункте нет электричества – тянут уже третий год из Сухого оврага. На пару зданий и прожекторы работает генератор. Это снижает производительность людей, повышает риски безопасности – слишком много бытовых хлопот. Лагпункт создавался на пятьсот человек, а у меня их более двух с половиной тысяч… Кроме того, я отправил несколько рапортов с просьбой выделить на лагпункт автомобильный парк или хотя бы какой-то транспорт – мы по старинке пользуемся лошадями. Это снижает оперативность в непредвиденных ситуациях. Я понимаю, что вопросы не вашего уровня, но…

– Товарищ Туманов говорил о ваших бедах, – прервал с усмешкой Берия. – Я посмотрю, что сейчас возможно. Мне нравятся деловые люди… Но это не личные просьбы, товарищ Ларионов.

Ларионов помедлил, но потом решился все же сказать:

– В санчасти лагеря, и в особенности в Сухом овраге, в лазарете практически нет медицинского персонала, а контингент возрос в пять раз. Я командировал туда расконвоированного заключенного, врача по специальности, но он едва справляется. Муж одной из заключенных – достаточно известный врач… он отбывает срок в Томске. Будет ли возможно перевести его в мой лагпункт, чтобы он отбывал срок рядом с женой и работал в больнице и на зоне? – закончил Ларионов немного взволнованно.

Берия смерил его немного удивленным взглядом, видимо, ожидая другой просьбы.

– Вы с ней спите? – спросил он, скабрезно усмехнувшись.

Ларионов почувствовал, как в горле его снова застрял ком, как днем, когда Берия говорил об Ильиче, и он растер нос, чтобы сдержаться.

– Нет, – ответил он. – Это чисто деловой вопрос. Его жена помогает работе третьего отдела. Если это невозможно…

– Как имя зэка?

– Лев Ильич Биссер.

– Хотите еще один анекдот? – вдруг оживленно спросил Берия.

– Можно, – ответил Ларионов, улыбаясь уголком губ.

– Телеграмма: «Москва. Кремль. Ленину. Товарищ Ленин, помогите бедному еврею. Рабинович». На следующий день Рабиновича вызывают в местный горком: «Вы в своем уме? Вы что, не знаете, что Ленин давно умер?» – «Ну да, у вас всегда так: если вам нужно, так он вечно живой, а если нужно бедному еврею, так он давно умер!»

Ларионов покраснел и безмолвно улыбнулся, а Берия хлопнул его по плечу и заливисто захохотал. Потом он резко успокоился и поправил пенсне.

– Я в курсе, что вы хорошо наладили политработу в своем лагпункте и у вас низкая смертность. Я подумаю, – быстро бросил Берия и вошел в дом.

Весь остаток ужина Берия спаивал гостей и смешил Сталина. Посреди ужина Поскребышев еле успел в уборную, где его стошнило, за ним последовал Хрущев. Туманов лег в гостиной на софу, так как не мог больше пить. Сталин бросал мандариновые корки в Хрущева и умудрился все-таки подложить еще один помидор уже теперь в карман пиджака Микояна. Светлане все это было неприятно, и она пыталась ускользнуть, но Сталин просил ее остаться. Лучше всех держались Молотов и Ларионов. Они пили много, но все еще сохраняли относительное равновесие (Вышинский много не пил, и Сталин его не понуждал).

Какими-то дипломатическими усилиями Берии удалось к трем часам утра выбраться с ужина, переходившего в ночное, забрав с собой Туманова и Ларионова.

Охранники вернули Ларионову оружие, помогли погрузить Туманова в машину, и он и Ларионов поехали с позволения Берии к Туманову домой. Никогда еще, даже в самые гадкие моменты жизни, Ларионов не был так рад, что все закончилось. Даже находясь в сильной интоксикации в машине, когда они неслись уже по пустынным улицам Москвы, он думал, что это был самый неприятный и нелепый ужин из всех, что ему довелось пережить.

Ларионов увидел, что Сталин – талантливый и самобытный человек с неординарным умом. Но что стоит ум без доброты? Какой толк в таланте, если он разрушителен? За несколько часов в Кунцево Ларионов осозал всю масштабность личности и влияния Сталина, как понял и масштабы разрушительности этой силы, ее потенциал и приложенное направление. Никакие незаурядные качества не могут служить оправданием жестокости.

Эти напряженные, постоянно настороженные и чувствительные к любому слову люди делали жизнь друг друга и тех, кто находился рядом с ними, невыносимой. Он безгранично сочувствовал Светлане, которая из года в год видела одни и те же сцены, слышала одни и те же истории своего отца, упивающегося властью и страдавшего, как подумал Ларионов, от собственных страхов, подавляемых политическим возмездием.

Спустя много лет после смерти Сталина, навещая Полину Жемчужину и ее семью, Светлана будет удивлена непоколебимой верой Полины в правоту дел ее отца, несмотря на ссылку и возможный расстрел. И напишет потом в воспоминаниях: «Полина говорила мне: “Твой отец – гений. Он уничтожил в нашей стране пятую колонну, и когда началась война, партия и народ были едины. Теперь больше нет революционного духа, везде оппортунизм”. Их дочь и зять молчали, опустив глаза в тарелки. Это было другое поколение, и им было стыдно…»

Полина Жемчужина могла лукавить, зная, как в любой момент слова человека могут обернуться этим карающим мечом не правосудия, но наказания, тем более что она не могла не знать про заградотряды, которые укрепляли единство народа и партии. Но могла и действительно верить не только в праведность Сталина (и не столько в это), но и в сам революционный дух. Ведь Полина даже не то что была рождена революцией, она оказалась тем дитем революции, которое та революция надкусила, но не успела сожрать. Она была ее современником и идеологом. Но и ее заблуждение, и заблуждение Сталина и многих правителей разных государств до и после Сталина заключалось в том, что они верили, что созданное ими идеологическое полотно никогда не изменится и не выцветет, особенно если предпринимать усилия. Словно законсервировав вождя революции, они законсервировали навсегда и жизнь. Но даже вождь усыхал со временем в своем саркофаге, несмотря на все чудеса бальзамирования и обслуживание его тела; его внутренности исчезали, освобождая место для искусственных наполнителей, которые помогали сохранить форму.

Они не понимали, что все усыхает со временем: даже моря, даже идеи, даже религии. Они не понимали, что неизменно только движение, только изменение, и любая материя бесконечно трансформируется. Они не понимали, что уже их дети, а тем паче внуки, не только обрели совершенно другие ценности, но утратили уже истинную веру в ту революцию. И они не могли смириться с этими изменениями, как не может смириться пуританская мать с готовностью ее дочери жить с мужчиной или родить вне брака; как не может принять старик джаз вместо классики, и потом любитель джаза не может принять то, что приходит после него. Потому что люди дают оценку новому или старому, доказывая свою правоту с каждой стороны, и даже готовы друг друга убивать в защиту своей правоты. Они не могут понять, что ни их оценка, ни сопротивление не способны остановить вечный закон изменения, и, следовательно, их борьба как неминуема, так и бессмысленна в отношении доказательства чьей-либо правоты. Изменение произойдет вне зависимости от того, сколько слов они скажут, сколько и каких законов они издадут, скольких закроют в лагеря или сколько крови прольют.

Понимание неизбежности этих законов диалектики успокоило бы людей. Они бы поняли, что эта борьба старого с новым не должна вызывать вопрос «что лучше – старое или новое», что эта борьба – лишь составная часть закона, внутри которого неизбежно вечное и непрерывное изменение.

И поскольку эти прародители и одновременно дети своей революции не знали или не хотели осознавать этот неизбежный процесс начала умирания в момент рождения, им казалось, что террор и страх репрессий остановят энтропию. Но это была лишь отсрочка. И страх репрессий только создавал процесс заполнения пустот искусственным материалом, чтобы оболочка не рухнула. Поэтому возникало все больше двойных стандартов – они были необходимы, как стружка в чучеле. И на поверхности будет продолжаться режим, будут писаться и преподаваться учебники по научному коммунизму, создавая видимость, что внутри не труха, а жизнь. Но следующее же за революционерами поколение не имело никакой истинной веры в идею, а лишь было движимо желанием выжить, и чтобы от него отстали надоедливые и опасные ретрограды, и пихало труху в полую оболочку, чтобы инквизиторы не заметили, что под оболочкой – пустота. Эта невозможность большинством людей и человечеством осмыслить не столько эти законы бытия, сколько их неизбежность и сделать их основой для всех решений обрекала на постоянный цикл насилия сначала старого над новым, а потом нового над старым.

И Ларионов не осознавал, что ни Светлана, ни Вера, ни он, ни миллионы молодых людей уже не то что не верили в идею своих «отцов», но даже не могли ее ни увидеть, ни понять, ни воспринять так же, как ее видели, понимали и воспринимали «отцы». Как и «отцы» не могли осознать, что никакие наказания этих детей, просто в силу устройства бытия и его законов, не в состоянии остановить энтропию идеи и переход ее в новое качество.

Ларионов очнулся и нащупал в левом кармане галифе подаренный Сталиным лимон, который он чуть не забыл на столе, но вовремя спохватился; а в правом – фотографии родителей, которые забыл оставить в сумке с вещами и возил весь день с собой. Какая незаметная, но незыблемая нить пролегала от хозяина этого лимона к судьбе его родителей – судьбе, вершителем которой этот чичисбей [52] лимонов стал [53]. И теперь он – Ларионов – должен был нести эти оба бремени: и неизбежности власти над ним, и знания, что она погубила его жизнь.

Он вздохнул, подумав, что в этот вечер эти образы родителей, как образа, хранили его от еще больших бед, чем уже с ним приключились.

Если бы Ларионов был способен в моменте осмыслить законы и природу неизбежности энтропии и изменения, он бы понял, что как увянет и исчезнет однажды этот свежий и ядреный лимон, так увянут и исчезнут его хозяин и идеи, на которые он израсходовал свою жизнь и потратил жизни и его родителей, и еще многих людей. И что он – Ларионов – является не только свидетелем этой энтропии и изменений, но и их участником и неотъемлемой частью.

Глава 16

Он был несказанно рад, когда жена Туманова отворила им дверь, и после нескольких минут разговора и укладывания Туманова он остался в гостевой спальне совершенно один, в тишине и покое. Он лег в прохладную постель и впервые за много лет уснул без единой мысли. Ларионов был настолько опустошен и вымотан, претерпел столько энергетических потерь, так нервничал весь вечер, опасаясь почему-то за Веру, так много выпил и измучился от разных мыслей, что мгновенно заснул и пробудился утром в той же позе, в которой лег.

Но проснулся он с ощущением полного счастья. На приоткрытом окне волновался тюль; было видно, как на небе носятся ласточки и стрижи, слышался их уверенный писк; солнце стояло высоко, и Ларионов заметил на настенных часах, что уже одиннадцать утра. Он испытывал удивительное, нежданное и необъяснимое чувство беспечности и легкости. Все, что он пережил за прошедший и особенно за вчерашний день, странным образом не сделало его несчастнее, а наоборот – счастливее. Ларионов вдруг увидел, насколько здоровее, понятнее, радостнее была вся его предыдущая жизнь по сравнению с удушливым днем, проведенным среди этого «сброда тонкошеих вождей» [54].

Сколько опасностей, страхов, фальши, манипуляций, интриг, напряжения и человеконенавистничества было в этих могущественных людях, которые, имея такую власть, могли бы сделать людей в его стране по-настоящему состоятельными. Могли бы, если бы хотели, если бы у всех, или у некоторых, или хотя бы у Того в основе принципов руководства лежала любовь к людям, а не страх. Любовью в данном случае Ларионову представлялись созидание, добро, сострадание, а страхом – безразличие, самолюбование и агрессивная защита от собственного народа.

Он был частью этой системы, презренный и потерянный человек, и не пытался себя обелить или противопоставить системообразующим персонажам. Но находясь уже на последних рубежах перед полным моральным падением – состоянии, в котором, как он считал, его встретила Вера, Ларионов испытывал потребность не тянуть всех за собой на дно, а постараться помочь хотя бы его людям обрести надежду и силу для выхода из ГУЛАГа живыми.

Из вчерашнего ужина стало ясно, что Берия вряд ли станет предпринимать кардинальные реформы лагерной системы. Он был прагматичным и рациональным человеком, но Ларионов видел его невеликие внутренние масштабы и отсутствие моральных ориентиров, необходимых для проведения хоть сколько-нибудь справедливой и либертарианской политики. В то же время возможно ли было (даже при намерениях) что-то изменить, не сложив голову? Ведь и сам Ларионов был будто загипнотизирован страхом потерь в случае проявления излишней демократичности и решительности.

Он видел, что государственная машина действовала по принципу катка: растоптать, примять, подмять, утрамбовать. А потом будет ясно, что дальше. Никто из этих властителей не видел ценности ни одного, ни всех людей, составляющих народ и нацию; никто не ощущал приоритетности человека перед маховиками машины власти. И Ларионов почувствовал страшную пустоту в момент ужина, поняв, что идеи, за которые он убивал людей на Гражданской войне, не имели ничего общего с той реальностью, в которой он существовал двадцатью годами позже. «Зачем столько крови? – не переставало вертеться в его голове. – Пушечное мясо – простые люди, мы всегда им были и останемся».

Тем более бессмысленными представлялись ему эти жертвы, когда он понял, что Сталин не руководствовался наживой. Ларионов видел более могущественные движущие силы за террором, чем стремление занять положение свергнутых царей: идея, истинная вера. А массовое уничтожение людей делалось «на всякий случай», как бы про запас! Чтобы идея эта была непререкаемой, чтобы не то что сомнений не было, но даже мысли о возможности сомнения, как состояния ума. Эти страх, репрессии и насилие так расколют и парализуют общество, что собрать его воедино будет почти невозможно долгие десятилетия, если не столетия. Это страшное открытие потрясло Ларионова больше, чем его прошлое, больше, чем что-либо могло его теперь потрясти в будущем.

Страх был и мотивом, и ответным чувством от общества. Страх был единственным средством, которое держало всю эту систему, как стальные скобы треснувший череп. И это не был в полной мере фантомный страх. Он знал по себе: страх за жизнь того, кого любишь, позволял управлять твоими действиями. Страх вынуждал множить зло в масштабах, которых уже даже не требовал никто. Сам страх требовал приумножения зла, как прожорливое чудовище. Он уже был самостоятелен в использовании своей жертвы в качестве палача.

Но в это утро Ларионов ощущал облегчение именно оттого, что думал теперь о всей своей прежней жизни как о чем-то значительно более светлом, чем о том, что он увидел в Москве. Он вспоминал, растягиваясь на кровати, о веселых заседаниях Комитета и искренности, с которой его обреченные люди хотели сделать жизнь лучше; одержимости некоторых из них искусством, книгами, всем тем, что делает человечество лучше, и всем лучшим, что создало человечество. Он подумал, сколько было любви в их борьбе друг за друга, за жизнь и за честь, и как много человеческой красоты было сконцентрировано в этой маленькой зоне по сравнению с той, которая была обнесена стеной из красного кирпича и оказалась скопищем невротизма и паранойи.

Ларионов не идеализировал обстановку на зоне и понимал, что система всегда реплицирует себя в каждой из своих составляющих, зеркально отражая состояние глобального уклада. Но все же в лагпункте действовали более органичные правила, нежели порядки, совершенно вопреки мирозданию выстроенные наверху. Лагеря двадцатых годов и лагеря конца тридцатых годов все же были разными экосистемами, о чем он знал из рассказов некоторых завсегдатаев зон и «клубных» администраторов. И несмотря на упорные и масштабные репрессии тридцатых годов, само формирование системы ГУЛАГ уже было более упорядоченным и в определенном смысле гуманным, чем в первую декаду советской власти. Для Ларионова все, что снижало гибельность для человека самих лагерей, уже и было большей гуманностью.

Зона (будучи отдаленной от центра) хоть и медленно, но поступательно с течением времени подстраивалась под сообразные миру законы развития. Там также выстраивалась иерархия и вертикаль, но в нее встраивались новые процессы, продиктованные неизбежным стремлением каждого человека выжить. Ларионов думал, что при любой детонации вертикали в центре горизонтальные связи было бы сложно порушить, потому что от них зависела физическая жизнь людей. Эти ключевые узлы горизонтальных связей становились ему дороги.

Ларионову нестерпимо хотелось немедленно сесть в поезд и мчать в Сибирь: поскорее увидеть Веру, ее бесконечные глаза; подержать на руках маленького Гришу; послушать репетиции Инессы Павловны; поговорить о делах зоны с Федосьей, Валькой и Кузьмичом; потолковать с мужиками на лесоповале; приласкать Фараона на вахте; промчаться верхом по холмам до кряжа, чтобы вобрать простор и красоту сибирской земли.

Он пошел приводить себя в порядок в ванной, переоделся в чистую одежду, и, когда вышел, его приветливо и настойчиво позвала к завтраку жена Туманова Зинаида Михайловна.

Туманов сидел в просторной кухне с растрепанными волосами, в майке-алкоголичке и в пижамных бриджах; у плиты была занята домработница Тумановых. Сама Зинаида Михайловна в длинном черном халате в японском стиле «кимоно гейши» разливала из турки кофе по чашечкам из костяного фарфора и просила помощницу заняться сменной формой Ларионова. В центре декоративного блюда одиноко лежал лимон…

– Зиночка, – поморщился Туманов, – мне бы рассольчику хлебнуть, а ты все с кофия начинаешь всякий раз…

Ларионов улыбнулся и поблагодарил Зинаиду Михайловну за кофе и заботу о его гардеробе. Он уже давно не нуждался в опохмелении. К тому же он был моложе и здоровее Туманова.

– Гриша, – вяло произнес Туманов, – ты отдыхай. Завтра у нас дела, а сегодня – отбой для тебя. Я же в часа три поеду на работу и вернусь ночью.

Ларионов вопросительно смотрел на Туманова.

– Я думал, сегодня я свободен, а завтра уеду домой.

– Домой, – хмыкнул Туманов. – Ты уже там совсем осибирячился.

– Андрюша, – возразила жена, – прекрати! Какое тебе дело? Человеку там хорошо.

Ларионов улыбнулся.

– Нет, на самом деле я понял так, что завтра могу отбыть в Новосиб, – повторил он.

Туманов покачал головой.

– Успеешь. Тут дела поважнее! Я сегодня все разузнаю. Надо все устроить правильно и грамотно, – он схватил Ларионова за руку, – но ты предоставь это мне. А жить у нас будешь!

– Это ни к чему, – возразил Ларионов. – Я вполне обойдусь гостиницей.

– Ну что вы! – воскликнула Зинаида Михайловна, тряся буклями. – Мы вам очень и очень рады! Даже не думайте. Мы живем одни в большой квартире, вы нас совершенно не стесняете. Оставайтесь – и никаких возражений!

– Я бы хотел поскорее уехать, – повторил Ларионов тихо. – Но я останусь на столько, на сколько необходимо, – добавил он, заметив, как Туманов снова поморщился.

– Сегодня станет ясно, что решил Лаврентий, – сказал Туманов, вяло пережевывая хлеб с толстой пластиной сыра. – Погуляй пока по городу, сходи в парк, в кино…

Ларионов иронично посмотрел на Туманова.

– Ну хорошо! – воскликнул Туманов. – Делай что угодно, хоть спи!

Ларионов задумался.

– Я хотел купить кое-что. Дай мне кого-нибудь в помощь из надежных и не очень тупоголовых сержантов, которые сносно знают город, – вдруг решил он.

Туманов закатил глаза.

– А, постой, есть один. Петр Левчук – шустрый и толковый паренек. Я его сниму для тебя. – Туманов нагнулся к Ларионову и прошептал заговорщически, чтобы Зинаида Михайловна, которая сейчас говорила с домработницей, не могла их услышать: – А что? Пассиям своим гостинцы решил подобрать? – Он рассмеялся.

Ларионов отпил кофе и улыбнулся.

– Можно и так сказать.

– Ну ты, брат, молодец! Завидую я тебе. Ничего, – добавил Туманов совсем тихо, – даст бог, весной к тебе наведаюсь с проверкой. Ты уж услужи!

Ларионов закивал, не без стыда вспоминая последний приезд Туманова.

Зинаида Михайловна погрозила мужу пальцем.

– Андрюша, хватит есть хлеб! Григорий Александрович, хоть вы его вразумите. Ему прописали диету, а он все ест и ест!

Ларионов немного сконфуженно улыбнулся ей, думая о том, какими странными могут быть порой мужские причуды вдали от жен.

Туманов после завтрака еще долго ходил по квартире, но вызвал Петра к себе. Около двух Петр уже явился. Сначала Ларионов направился с ним в ЦУМ; после – в Гастроном № 1 [55], где накупил всяких гостинцев.

Им пришлось вернуться домой к Туманову, чтобы оставить свертки. Ларионов побросал все в углу в комнате, где ему определили место, и поспешно вышел, не дав Зинаиде Михайловне занять его внимание. Он понимал, что это невежливо по отношению к хозяйке, но боялся не успеть сделать важное дело. Он еще не знал наверняка, чем окончится его поездка в Москву, и хотел поскорее выполнить то, что задумал еще накануне.

Ларионов взял продукты, которые накупил в гастрономе, и спустился вниз, где на улице его поджидал Левчук – курчавый, высокий рыжеволосый парень с добрым широким лицом и умными глазами, похожими на темные маслины.

– Слушай меня внимательно, – говорил быстро Ларионов, когда они двинулись к Арбату. – Мы идем в дом моих старых друзей. Но я не могу по ряду причин появиться у них лично. Они также не должны знать, что тебя послал майор Ларионов. Имя мое не должно упоминаться ни при каких обстоятельствах. Ясно?

– Так точно, товарищ майор, – ответил Левчук исправно. – Можете на меня положиться.

– Я полагаюсь, – мрачно сказал Ларионов, – потому что у меня нет иного выхода, и ты сильно навредишь одному хорошему человеку, если не выполнишь все, как я прошу.

Левчук серьезно кивнул.

– Дочь тех, к кому мы идем, отбывает в лагере срок по пятьдесят восьмой, – сказал Ларионов и внимательно посмотрел на Левчука.

Левчук молчал и продолжал кивать.

– Ты можешь не идти, – вдруг добавил Ларионов.

Левчук задумался и замигал.

– Я смогу пойти, товарищ майор, – ответил он уверенно. – И это останется между нами.

– Спасибо. – Ларионов похлопал его по плечу. – В том, что я делаю, нет секрета. Но эти люди не должны знать обо мне – так надо. Это – главное. Ты придешь и скажешь, что гостинцы тебя попросили передать друзья Веры. Вера – дочь Алины Аркадьевны, которую тебе надо повидать. Нет, скажи, что сам купил. Затем расскажешь, что у Веры все хорошо и что скоро твой товарищ едет в лагерь и может доставить Вере письмо и все что угодно. Попроси, чтобы они написали записку, в которой обязательно упомянут, что отправляют ей посылку. Объясни, что в письме лучше не перечислять, что именно передают, чтобы у офицера, который увидит Веру, не было неприятностей. Но в письме они должны называть ее Ириной! В остальном постарайся действовать по ситуации и не выдай меня. Как понял?

– Вас понял, товарищ майор, – протянул Левчук с улыбкой. – Все будет по высшему разряду. Даже не сомневайтесь!

Они дошли до Вахтанговского переулка и остановились. Мимо, запрудив дорогу, маршировал большой отряд пионеров, распевающих «Взвейтесь кострами, синие ночи…». Они весело салютовали Ларионову и Левчуку, машинально взявшим под козырек.

Ларионов сказал, что будет ждать Левчука в переулке напротив – там был небольшой трактир, в который, как думал Ларионов, не могли зайти жители дома номер двенадцать. Он объяснил Левчуку, что делать и как разыскать Александровых, и приказал в случае, если никого не будет дома, вернуться в трактир, ничего не объясняя хозяевам или соседям. Он также подробно еще раз объяснил, что Левчук должен встретиться с Алиной Аркадьевной, матерью заключенной. А если ее сестра Кира окажется дома одна, обещать вернуться и узнать, когда сама Алина Аркадьевна будет дома.

Левчук все подтвердил и отправился в дом номер двенадцать. Вскоре он отыскал квартиру Ясюнинской, позвонил в дверь и, поспешно зажав пару свертков между ног, бойко подтянул гимнастерку и пригладил рыжие вихры под фуражкой.

Дверь открыла Кира.

– Здравствуйте. Вы к кому? – спокойно спросила она.

– Здравия желаю… Я к Алине Аркадьевне Александровой, она дома? – вкрадчиво и взволнованно спросил Левчук, чувствуя внезапно вину за ту ложь, которую должен был говорить.

Кира открыла дверь шире.

– Входите, мама дома, – сказала она с улыбкой, предчувствуя, что этот военный пришел от Веры.

Левчука провели в гостиную, где у рояля сидела Алина Аркадьевна и пела со Степанидой «Очаровательные глазки». Она повернулась к Левчуку, растерянно стоявшему в дверях в обнимку со свертками, и тут же бросилась к нему.

– Вы от Верочки?! – вскричала она радостно и одновременно тревожно.

Левчук замялся, не зная, на кого смотреть – на Киру, спокойно присевшую на диван, на наскочившую на него Алину Аркадьевну или на Степаниду, внимательно изучавшую его с едва уловимой усмешкой.

– Я? – испуганно спросил Левчук. – Да, да! – поспешно ответил он, вспоминая инструкции Ларионова. – От вашей дочери Веры.

– Но у вас рыжие волосы! – воскликнула Алина Аркадьевна.

Левчук изумленно поднял брови. Он никогда не чувствовал себя так неловко оттого, что у него волосы рыжие.

– Это плохо? – спросил он и вызвал смех женщин.

– Ну что вы? – радостно успокоила его Алина Аркадьевна. – Просто нам сказали, что нас разыскивал вчера другой офицер – мужчина с обожженным лицом и темными волосами.

Левчук уронил свертки и тут же бросился их собирать. Кира стала помогать ему, и ее спокойствие как-то странно положительно подействовало на Левчука.

– Так это… Это был мой товарищ. Он едет в лагерь…

– Так отчего же он сам не пришел? – спросила Кира с улыбкой.

– Он? – Левчук замялся. – Так он в наркомате. Не смог.

– Ваши свертки, – сказала Кира.

– Спасибо, – тихо сказал Левчук и покраснел. – Так это же вам! – Он быстро сложил свертки на стол.

– От кого? – недоуменно спросила Алина Аркадьевна, но Степанида уже начала их расторопно распаковывать.

Левчук снял фуражку и поправил чуб.

– Это от… нас… от товарища и от меня… – сказал он совсем тихо, чувствуя особенную неловкость оттого, что приходилось врать и гостинцы куплены не им.

В бумажных кулях были продукты: и банки с красной икрой, и халва, и, главное, что сразу заметила Степанида, шоколадные конфеты.

Степанида пытливо посмотрела на Левчука.

– У вас с товарищем недурной вкус, – заметила Алина Аркадьевна. – Но все это страшно неудобно, дорого и ни к чему! Вы не должны были все это покупать, тратиться и приносить сюда.

Левчук беспомощно взглянул на Степаниду, не зная, что ответить.

– Все к чему, и все сгодится, – сказала Степанида и деловито унесла гостинцы в кухню.

– Шоколад оставь! – крикнула ей вдогонку Алина Аркадьевна.

– Нет уж, это мне, – уверенно сказала Степанида. – Я уж знаю.

Алина Аркадьевна махнула рукой.

– Ничего не поделаешь с ее обжорством! – засмеялась она и нежно усадила Левчука возле стола. – Присаживайтесь, голубчик, сейчас будем пить чай. Умоляю, – возбужденно попросила она и прослезилась, – расскажите про Верочку!

– Мама, – спокойно сказала Кира, – дайте товарищу…

– Левчук. Сержант Петр Левчук, – быстро отрапортовал тот.

– Дайте товарищу Петру высказаться, – закончила Кира.

Левчук не мог оторвать глаз от аккуратной головы Киры с прелестно уложенными гладкими волосами приятного оттенка выгоревшего каштана, которые подходили ее светло-карим глазам без ресниц и нежной оливковой коже. Он никогда не видел, чтобы девушка держалась так прямо и с таким спокойным достоинством и была так этим красива.

– Прошу вас, не молчите. – Алина Аркадьевна немного успокоилась. – Я хочу знать о Верочке.

Левчук напряженно помолчал, вспоминая инструкции Ларионова.

– Вера… Вера в порядке, живет она в лагере хорошо, весело, отлично живет, горя не знает, – заговорил он.

Алина Аркадьевна переглянулась с Кирой, которая находила Левчука очень забавным.

– А она что-то передала? – робко спросила Алина Аркадьевна.

– Письма она не написала… не успела написать, работы у нее было много – она там занимает важную должность. А на словах просила передать, что жизнь ее радует и с каждым днем становится все лучше…

Кира неожиданно расхохоталась и сама удивилась звуку своего смеха, словно слыша его впервые. Она никогда не чувствовала такого веселья прежде. Левчук мял фуражку. Тут Степанида внесла самовар, забранный с квартиры на Сретенском бульваре. В уголках рта ее были заметны следы шоколада.

– Я мало что могу рассказать, ведь сам я квартируюсь в Москве и служу на Лубянке, – поспешил объяснить Левчук. – Я даже ничего толком не знаю. Мой товарищ сказал, что она живет-процветает… горя не знает.

Алина Аркадьевна совсем изумленно слушала Левчука, уже ничего не понимая.

– Вы можете ей передать что угодно – может, письмо, что-то из ее вещей… – Он запнулся. – В общем, любая ваша просьба будет исполнена. Товарищ на днях возвращается в лагерь. Он-то все и передаст вашей дочери. – Левчук вспомнил наущения Ларионова. – Только в письме напишите, что передаете гостинцы из дома, но не уточняйте, что именно. И обращайтесь к ней «Ирина». Так положено.

Алина Аркадьевна улыбнулась.

– Конечно, мой милый друг! – Она нежно взяла за руку Левчука. – Если бы вы знали, как много вы для нас делаете. И этот ваш товарищ… как вы сказали, его зовут?

– Его? – Левчук откашлялся, а Степанида смотрела на него весело, пережевывая шоколад. – Его зовут товарищ Лаврентьев, – зачем-то назвал Левчук имя, чем-то созвучное с именами Ларионова и Берии в одном флаконе.

Он сильно покраснел и стал поспешно отпивать чай.

– Угощайтесь, попробуйте варенье, – предложила Кира.

Алина Аркадьевна вышла в другую комнату и вернулась с бумагой и ручкой. Она села и начала сочинять Вере письмо.

– Как он мил, этот ваш Лаврентьев. Попросите его заглянуть к нам на чай!

Левчук поперхнулся, и Степанида дала ему несколько раз по спине.

– Непременно, – пробормотал Левчук. – Жаль, что он вот-вот уедет. Думаю, не успеет.

– Тогда благодарите его от нас, – сказала нежно Алина Аркадьевна. – Вы так много делаете для нашей семьи, милейший. – Она снова взяла Левчука за руку, и тот смутился и робко посмотрел на Киру.

Кире отчего-то нравились неуклюжесть и непосредственность сержанта.

Алина Аркадьевна закончила письмо и передала Левчуку.

– Вы уж сами зачитайте, – сказал тот смущенно. – Мне все равно, но чтобы не было потом необходимости переписывать.

Алина Аркадьевна охотно перечитала письмо вслух, останавливаясь и делая комментарии, делясь с Левчуком воспоминаниями и иногда всхлипывая. В письме она написала, что передает гостинцы, что и хотел Ларионов, и Левчук был доволен и рад, что дело его, порученное майором, удалось, несмотря на неловкость и некоторое напряжение, возникшее из-за необходимости лгать этой милой и доброй семье.

Алина Аркадьевна с разрешения Левчука собрала несколько вещей Веры: две шерстяные кофты, драповое пальто с горжеткой из чернобурки, которое она носила прошлой зимой, теплые, но изящные сапоги, павлопосадскую черную шаль с розами, шарф и шапочку. Мать была уверена, что зимние вещи передавать разумнее: кто перенес сибирские морозы, тот летом не озябнет!

– А муфту-то класть? – растерянно размышляла Алина Аркадьевна.

– Лучше подводку для глаз и помаду, – проворчала Степанида.

– А это там зачем? – удивилась Алина Аркадьевна.

Степанида нагнулась к ней и со знанием дела буркнула:

– А муфта ей на что в трудовом лагере? Пригодится. Всякое бывает!

Алина Аркадьевна оттолкнула ее.

– Голова твоя пустая! – засмеялась она, но положила в мешочек и карандаш для бровей, и румяна, и помаду, и пудру в картонной коробочке. – А вот новой зубной щетки нет. И порошок бы передать! Хоть мыло есть…

– Да ничего! Мыло приберегите, – улыбнулся Левчук. – Вы список напишите, что купить. Мы разберемся.

– Я сейчас дам вам денег! – Алина Аркадьевна вскочила, но Левчук неожиданно ухватил ее за руку.

– Денег не велено брать! – решительно заявил он. – Майор средства имеет…

Алина Аркадьевна вздохнула и бросилась на грудь Левчуку.

– Как же нам благодарить вас?!

Левчук застыл от неловкости и только краснел.

– Мама, перестаньте душить товарища, – улыбнулась Кира.

– Так как же?! Он же так к нам добр, так добр! – застонала Алина Аркадьевна. – Вы уж приходите к нам, когда сможете, на ужин и на чай. В любое время!

– А что, можно? – вдруг спросил отчаянно Левчук, сам не понимая, как он посмел это вымолвить.

– Конечно, – улыбнулась Кира.

Левчук, не помня себя, стал собираться и уже в дверях, провожаемый всем семейством, обернулся.

– Так я тогда как-нибудь навещу, вы не против? – повторил он.

– Мы будем вам несказанно рады! – засмеялась Алина Аркадьевна. – Тем более мы лишены общества мужчин, и это общение будет нам всем полезно, – немного кокетливо добавила она.

Левчук едва скрыл радость.

– И благодарите своего товарища за шоколад, – сказала вдруг на прощание Степанида. – Уж очень мне нравится именно этот! Как угадал…

Левчук смущенно кивнул и быстро полетел вниз по ступеням, пылая от волнения и радости. Он мчал уже по улице со странным чувством счастья в груди. Это было то состояние, при котором человек способен на любые подвиги. Левчук испытывал необыкновенное тепло и благодарность этой семье за их доброту и простоту. Он словно присоединился к Ларионову в его стремлении помочь им. Он теперь знал, что Ларионов был не просто майором, которого он беспричинно узнал, а хорошим человеком, ради которого Левчук был готов сделать что угодно. Ему хотелось завтра же прийти к Александровым и провести с ними весь день, чтобы опять пережить это радостное волнение от сопричастности чему-то хорошему и верному. Ему показалось, что он стал любить жизнь еще сильнее и что теперь перед ним открылась какая-то светлая ее сторона, о которой он всегда подозревал, но которую пока еще не видел в таком высоком градусе.

Левчук стремительно влетел в корчму, где его ждал Ларионов, заканчивая уже третью кружку пива.

Юноша был возбужден, и Ларионов сразу это заметил.

– Все сделано, товарищ майор! – отрапортовал Левчук.

– Тише, – сказал Ларионов и указал ему глазами на стул. – Присядь и пообедаем, а ты расскажешь, как было.

– Вот письмо. – Левчук поспешил вытащить записку из кармана, снимая фуражку и энергично приглаживая шевелюру.

Ларионов быстро прочел письмо, и лицо его просветлело.

– Молодец, – сказал он сухо, но Левчук видел, что Ларионов очень доволен. – А теперь подробно.

Левчук изложил разговор, краснея при упоминании Киры. Он часто говорил «хорошие люди» или «чудесная женщина», из чего Ларионов понял, что его приняли так же дружелюбно, как некогда его. Он улыбался, слушая Левчука и невольно вспоминая, как встретился с Верой, когда она выбежала ему навстречу из своей комнаты, сияя от счастья и юности.

Левчук передал Ларионову небольшой список, составленный Алиной Аркадьевной, из того, что необходимо было купить. Он немного смущенно пересказал их расспросы о том, кто его прислал, и Ларионову стало немного жаль Левчука за то, что он подверг его необходимости лгать. Ему ложь стала казаться столь естественной в той среде, в которой он существовал, что неловкое положение Левчука пробудило в нем волну симпатии к этому молодому человеку.

– Сколько тебе лет? – спросил Ларионов, когда официант их уже обслужил и они принялись трапезничать.

– Двадцать пять, товарищ майор.

Ларионов посмотрел на Левчука с нежностью.

– Ешь, Левчук, потом ты свободен.

– Их помощница просила благодарить вас за шоколад – смеялась, что вы словно угадали ее вкусы, – болтал Левчук, стремительно поглощая борщ.

Ларионов промолчал и отвернулся. Ему ли было не знать…

После обеда Ларионов распрощался с Левчуком. Тот что-то хотел сказать, но смутился, и Ларионов заметил, что его глаза заблестели от проступивших слез.

– Прощай, Левчук, – сказал Ларионов, крепко пожимая сержанту руку.

– Прощайте, товарищ майор! – Левчук вспыхнул. – Вы только не подумайте плохого обо мне. Я так рад, что мы встретились!

Ларионов усмехнулся и махнул ему на прощание рукой.

По дороге домой к Тумановым на Садовую-Черногрязскую Ларионов еще раз зашел в гастроном и купил кое-какие гостинцы Туманову и его супруге, а заодно снова заглянул в ЦУМ, чтобы докупить что-нибудь приятное в лагпункт и отоварить список Алины Аркадьевны. Потом побродил по книжному магазину, выбирая необходимое для библиотеки.

На душе его вдруг стало так радостно, когда он делал эти покупки, думая о Вере. Ему так хотелось заботиться о ней, и эти хлопоты приносили удовольствие. Он мечтал водить ее по магазинам, смотреть, как она примеряет платья, крутится перед зеркалом. Он так хотел ее близости и тепла, что бесконечно рисовал всякие счастливые сцены в воображении, понимая, что должен мириться с тем, что это лишь его фантазии. И все же они были приятны и приносили ему счастье, по которому он томился. Ларионов не хотел думать, что зря все это накупает, так как риск не вернуться в лагпункт по-прежнему оставался. Напротив, он хотел накупить как можно больше подарков, потому что именно эти действия словно поддерживали его надежду на возвращение и наполняли его сердце жизнью.

Он вернулся к Тумановым под вечер. Сам Туманов пришел совсем поздно. Ларионов встретил его с некоторой тревогой в душе. Туманов сказал, что день прошел праздно, но что в выходные Берия приказал им ехать на рыбалку на Оку [56].

– Когда же я смогу вернуться? – спросил Ларионов, не в силах скрыть разочарование.

Туманов вздохнул и поднял с преодолением на Ларионова глаза с набрякшими веками.

– Брат, кто же это может теперь знать. Пока начальство не решит.

Ларионов нахмурился. Он чувствовал, что Берия настроен выжать из него все соки. Тревога его была связана только с Верой. Он мучительно хотел увидеть ее и позаботиться о ней до того, как его переведут из лагеря. Его волновала и раздражала непредсказуемость ситуации, но он знал, что Туманов прав: необходимо проявить терпение, чтобы вынуть голову целой из пасти левиафана.

Ларионову казалось, что не было более напряженного и одновременно неприятного времени, чем то, что он теперь проводил в Москве. Ему становилось немного легче оттого, что он жил в доме Туманова, где Зинаида Михайловна разряжала атмосферу своими бесконечными, но непринужденными и дружелюбными разговорами. Но каждую ночь, возвращаясь с очередного заседания с едой и питьем, Ларионов ложился в постель с единственной мыслью: увидать Веру. Тоскуя по ней, он доходил до абсурдных фантазий, представляя ее рядом. Он испытывал стыд за эти грезы, но не мог противиться своей природе.

Прошло уже десять дней с момента его приезда в Москву и почти три недели с момента отъезда из лагпункта. Ларионов чувствовал себя заложником. Эта ситуация была тем более нелепа именно потому, что он мог в любой момент уехать, так как официально его никто в Москве не задерживал, но не мог сделать этого потому, что Берия не простил бы ему такого самоуправства. Туманов настаивал просто ждать.

Глава 17

Вера измучилась долгим отсутствием Ларионова, а главное, нахождением в неведении относительно его положения в Москве, и все еще старалась скрывать от друзей свои переживания. Она не отказывалась от обычных дел и как прежде, при Ларионове, занималась уроками и выполняла всякую черную работу в лагпункте по наряду, выдаваемому каждое утро. Но если в первые десять дней его отсутствия она всеми силами подавляла волнение, уговаривая себя, что Ларионов только добрался до Москвы и нечего переживать раньше времени, то спустя почти месяц с момента его отъезда ее страдания становились все менее беспочвенными. Она совсем мало ела, мало спала и непрерывно занимала себя делом.

Инесса Павловна, Полька и Клавка, теперь ее самые близкие подруги, пытались непринужденно втягивать ее в общие разговоры, но Вера участвовала в них отрешенно, бесконечно думая о судьбе Ларионова. Тем временем и Грязлов, и Паздеев казались невозмутимыми, и в Вере теплилась надежда, что Ларионов вернется или по крайней мере что с ним не случилось несчастья.

Грязлов следил за всеми, как крыса из норы, но не предпринимал никаких необычных действий. Его садизм был уже давно привычен заключенным, и никто не удивился, когда однажды в выходной день он заставил их петь пять часов подряд гимн на плацу под дождем. Некоторые женщины теряли сознание, их оттаскивали в бараки. Грязлов провоцировал заключенных, но на этот раз никто не посмел напасть на охру – память о кровопролитии зимой была свежа. Благо было лето, и сносить издевательства Грязлова все же было физически легче, невзирая на жару и комаров.

Как-то после рабочего дня Веру искали по лагпункту, но нигде в обычных местах ее не было. Губина, узнав об исчезновении Александровой, мрачно рыскала по лагерю, стараясь понять, что делать, но к Грязлову не шла, неосознанно остерегаясь его так же, как и зэки. Губина по регламенту обладала в лагпункте независимыми полномочиями, как начальник третьего отдела [57]. По тому же регламенту даже Ларионов обязан был согласовывать с ней определенные решения. На деле Губина сторонилась Грязлова и не искала с ним лишних стычек.

Она вернулась в классную комнату и принялась рыться в бумагах на учительском столе, пытаясь найти какие-то знаки. В углу, за партами, она вдруг увидела съежившуюся фигуру Веры. Губина вскрикнула от неожиданности и в сердцах сплюнула.

Вера сидела на полу, поджав колени, и смотрела в одну точку. Она немного дрожала и была бледна. Губина приблизилась к ней и растерялась. Она в нерешительности стояла, широко расставив ноги с крупными лодыжками.

– Александрова, – промолвила она нервно. – Ты чего тут сидишь? Тебя охра уже по всему лагерю ищет. Поверка скоро – марш в барак!

Вера беспомощно посмотрела на Губину, и дрожь ее усилилась. Губина подсела к ней и затеребила ее за плечи.

– Ты чего?! Плохо тебе, что ли? Вот черт-те что!

Губина озиралась, словно ища подмоги.

– Александрова! – не выдержала она. – Ты чего?

Вера схватила Губину за запястье. Руки ее были холодны.

– Люба Степановна, – вымолвила она. – Помогите!

Вера странно дернулась вперед и, впившись руками в юбку Губиной, затряслась от рыданий.

– Я больше так не могу! Не могу! Я не знаю, что делать! – закричала Вера.

Она подняла на Губину лицо, не в силах раскрыть ей причины своего горя.

Губина схватила ее за плечи.

– Да ты что?! Прекрати немедленно, Александрова! Прекрати, слышишь? Возьми себя в руки. Что за девка малахольная!

Вера прижалась к Губиной, как прижимаются дети к матери, без стеснения и сомнений, а Губина, сама дрожа от волнения, неловко, но сильно сжала ее голову и повернула к себе, чувствуя, как на ее глаза тоже навернулись слезы.

– Хватит, слышишь! Жив он, жив, – порывисто сказала она. – Жив и на пути домой.

Губина только видела глаза Веры – большие, испуганные, мерцающие.

– Жив, – прошептала Вера и вдруг как-то обмякла. Она не лишилась чувств, но не могла шевелиться и только сильно тряслась.

Губина быстро сняла свой поношенный блейзер, прошедший с ней пять лет лагерей, и накрыла им Веру.

– Дура, вот дура, – бормотала она, машинально покачивая Веру в объятиях. – И откуда вас таких везут? – негодовала Губина, незаметно утирая собственные слезы.

Потом она достала маленькую бутылочку из-под валерианы из кармана пиджака и быстро влила Вере в горло водки.

– Так-то лучше, так-то лучше, – молвила она речитативом.

Вера всмотрелась в Губину, взяла ее ладонь и поцеловала. Та растерянно вырвала руку, словно ее обожгли.

– Дура ты, Александрова, чтоб тебя волки зимой в лесу съели! – рявкнула она, и Вера вдруг рассмеялась, а с ней и Губина.

Ларионов был жив. Губина утром еще получила распоряжение от Грязлова подготовиться к возвращению начальника. Несколько дней назад Ларионов отправил телеграмму, что выезжает из Москвы, и мчал в поезде до Новосибирска.

На одном из очередных застолий он, не в силах более терпеть, спросил при возможности у Берии, что ему делать – лагерь находился без командира уже долгое время. И совершенно неожиданно Берия ответил, что он может ехать завтра и получит дальнейшие указания через Туманова. Ларионов едва сдержал ликование, переспросив Берию, не стоит ли ему еще задержаться. Тот со своим обыкновенным оттенком садизма сказал, что передумал и оставит Ларионова еще на месяц в Москве, на что Ларионов ответил «так точно», после чего ему было разрешено ехать.

Только когда Ларионов сел в вагон и поезд зашипел, толкнулся и, медленно покачиваясь, стал отъезжать от Ярославского вокзала, он почувствовал, что хочет всех расцеловать и обнять; весь мир казался ему прекрасным и необыкновенным. Он, в противоположность своему настроению на пути в Москву, был радостным и возбужденным; говорил с людьми и получал от этого удовольствие. И только на подъезде к Новосибирску его снова охватило уныние.

Его возбуждение, испытанное при долгожданном отъезде из Москвы, успокоилось, и он погрузился в мысли о том, что он скажет Вере. И самое страшное для него было сказать ей о своем произведении в комиссары. Приказ был уже подписан; в Новосибирске его ожидали новые петлички. Думал он и о Лисичкиной, и о своем браке с ней. Множество раз Ларионов перемалывал все разговоры об этом, которые были и с Лукичом, и с Берией и, главное, с самим собой. Он вспоминал все то омерзение, которое испытывал, глядя на правителей своей страны, и эта брезгливость распространялась и на него самого как соучастника в мерзостях, которые те заваривали. Вера никогда не простит ему всех его в совокупности проступков. Ибо он себя простить не мог.

Когда Кузьмич забрал его в Новосибирске, сердечно поздравив с возвращением, и они уже катили в лагпункт через зеленый шумный лес, Ларионов, поглядывая на мешок с новой формой, вовсе сник. К нему вернулись его мрачность и отчужденность вместо того ликования, с которым он садился в поезд.

Приехали они в лагпункт, когда уже стемнело. У вахты нетерпеливо скулил Фараон, чувствуя приближение хозяев; воздух был пропитан ароматом пихты и трав, разросшихся уже буйно за оградой лагпункта. Вокруг стояла тишина, и сердце Ларионова в какой-то миг вновь забилось от счастья и волнения. Он был дома.

– Вот и приехали, – радостно выдохнул Кузьмич. – Отворяй! – крикнул он вахтенному и махнул рукой дозорному. – Добро пожаловать, что ли, – по-старчески прищуриваясь, сказал он хозяину, и Ларионов невольно улыбнулся, чувствуя, как замирает у него дыхание.

Фараон призывно брехал и весело вилял хвостом, дергая цепь, не дававшую ему прыгнуть в объятия родных людей. Как и в день возвращения майора из больницы, Паздеев, широко улыбаясь и не скрывая своих чувств, подскочил к Ларионову и отдал парадно честь, особенно выпятив грудь.

– Здравия желаю, товарищ майор! – выкрикнул он на весь плац.

– Вольно, – ответил небрежно Ларионов, внутренне полыхая от будораживших его чувств.

Он намял холку и уши Фараону и быстро прошел в свою избу, а Кузьмич приказал Паздееву и еще двум охранникам перенести все коробки и свертки с телеги. На крыльце уже стояла подбоченившись Федосья, улыбаясь, как кот после крынки сметаны.

– Батюшка приехал, – радостно залепетала она, пропуская Ларионова в дом. – Вот радость-то!

– Не болтай, – улыбнулся Ларионов, желая обнять ее крепко.

– Ужинать-то изволите? – спросила она, опережая Ларионова.

– Выпью чаю, – бросил он, входя в свою спальню, где все уже третьего дня было готово к его приезду.

Он быстро переоделся, умылся и попросил Кузьмича затопить баню.

– Натоплено уж. Дениска услужил, – засмеялся Кузьмич, обнажая почти беззубый рот. – Все при делах, ваше высокоблагородие!

Ларионову хотелось поскорее смыть с себя грязь; хотелось поскорее отпариться от Москвы.

В кухне Валька встретила его накрытым столом с его любимыми щами, пирогами и горячим самоваром, пыхтевшим по центру. Ларионов почувствовал необыкновенное успокоение. Он пил чай с травами, собранными тут же в лесу, ел Валькины пироги и слушал болтовню женщин и их перепалки с Кузьмичом. Он даже и не хотел участвовать в этих разговорах, а только слушать их, разглядывая родные лица в свете масляных ламп: генератор отключили, чтобы не тревожить Ларионова с дороги.

За открытым окном, а может, и в доме, пели сверчки и перепевали друг друга лягушки в овраге; комары тут же прилипли к нему, и, главное, окутывала тишина. Впервые за несколько недель Ларионов почувствовал облегчение. Ларионов знал, что оно пройдет, когда он окунется в лагерную жизнь, когда ему необходимо будет встретиться с предстоящей действительностью следующего утра, но в этот самый момент он чувствовал радость и покой, какие бывают только при возвращении человека после долгих мытарств домой.

– Скучали мы, Григорий Александрович, а вы все не ехали! – болтала Валька.

– Ты, шельма, чайку плесни, – подмигнул ей Кузьмич.

– А Москва-то, небось, красивая, – задумчиво протянула Валька. – Вы после нее тут заскучаете, в нашей глуши.

Ларионов задумался.

– Красивая, Валя, – ответил он, прикуривая от спички Кузьмича. – Только душно там. А тут… – Ларионов огляделся и вдохнул глубже. – Тут дышится хорошо… Тут все родное…

Кузьмич одобрительно кивал.

– Ну, рассказывайте, что у вас? – спросил он наконец, напрягаясь от волнения.

Федосья метнула взгляд на Вальку, но по ее довольному лицу Ларионов понял, что на этот раз не произошло ничего неприятного.

– А что у нас? – засуетилась Федосья.

Валька быстро вышла в сени, а Кузьмич пошел прикормить Фараона.

– Тут все у нас мирно и тихо было. Губина с Иркой снюхались. Вертухай главный гимну зэков учил. Все вас ждали и тосковали…

Ларионов усмехнулся.

– Вы не сомневайтесь, – заговорила речитативно Федосья. – Так и было. Давеча только Ирку отхаживали, – добавила она как бы невзначай.

– Что случилось? – Ларионов вздрогнул.

– Да ничего, в порядке она, – поспешила успокоить его Федосья. – Сегодня уже бегала по делам. Вчера после уроков что-то занемогла. Люб Степанна ее в классе нашла. – Федосья приглушила голос. – Изнеможение, – произнесла она многозначительно.

– Что это значит? – с тревогой спросил Ларионов.

– Не ела, не спала, маялась. Молчала, как всегда. Сбледнула совсем с лица. Вот и изнемогла!

Ларионов лихорадочно думал о чем-то.

– Врач был?

Федосья махнула рукой.

– Да господь с вами, Григорий Александрович! Какой тут врач! Мы сами все тут врачи, – засмеялась она. – Вот вы порой такой странный, – назидательно заговорила Федосья. – Умный вы человек, книги читали, а простых вещей не маете. Переживала она сильно.

– Почему? – спросил Ларионов, чувствуя, как ему стало тяжело дышать.

Федосья замотала головой.

– Право, не скумекаете? Вам ли не знать?! Она же о вас переживала, что ж тут непонятного?

– Разве она так сказала? – Ларионов вскочил и стал ходить по комнате, а потом плеснул в стакан коньяку и выпил.

Федосья вздохнула.

– Вы что, ее не знаете? – не выдержала она. – Молчала как рыба. И ходила как тень. Только слепой бы не понял, что с ней. Да вы!

– Нужен я ей больно! – выпалил Ларионов, не скрывая уже своих чувств от Федосьи. – Разве что жалела…

– А что? – ответила Федосья. – Жалость разве не чувство?

Ларионов усмехнулся.

– Чувство, – промолвил он тихо. – Хоть так.

Федосья хитро прищурилась, наблюдая за ним.

– Теперь все наладится, – сказала она. – Увидите.

Ларионов посмотрел на нее сурово, думая о своем.

– Ну хватит. Разболталась, – буркнул он. – Я пойду в баню, а потом – спать.

Федосья поднялась, чтобы идти, но он добавил:

– А ты завтра никого ко мне не пускай. Я хочу разобраться в делах. Буду один.

Федосья кивнула и вышла на крыльцо. Там сидела Валька, болтая ногами.

– Ну дела-а, – запыхтела Федосья. – Рано радовались.

– Чего? – спросила Валька, зевая.

– Про Ирку сказала, а он тут же расстроился. – Федосья села рядом с Валькой. – Завтра велел никого не пускать.

– Ну и что? – Валька пожала плечами. – Он и раньше так говорил.

– Ой, чует мое сердце, в Москве что-то неладное было, – покачала головой Федосья. – Вот посмотришь – завтра сама увидишь.

Утром уже весь лагпункт знал, что Ларионов ночью вернулся и не выходит из дома. Вера дрожала, проходя мимо его избы. Но ни днем, ни вечером Ларионов не вышел. Не вышел он и на второй, и на третий день. И к концу третьего дня заключенные стали строить догадки. Кто-то говорил, что он сильно болен, кто-то – что у него неприятности, кто-то – что он уезжает навсегда из лагпункта.

Федосья попросила Кузьмича помочь успокоить народ.

– А что я скажу? – Кузьмич снял ситцевую кепку и бросил ее на стол в доме Ларионова. Он плюхнулся на стул и вздохнул. – Э-хе-хе, Федосьюшка, что сказать-то им? Что начальник в запое три дня? Что с кровати подняться не может? Иринка-то, вон, бледная как тень ходит.

– С ней, что ли, поговорить? – задумалась Федосья.

Утром четвертого дня тишины Клавка ввалилась в хату Ларионова и приперла Федосью к печи. Федосья просила ее не шуметь и прижимала палец к губам.

– А ну выкладывай, – сказала Клавка. – Где начальник? Что тут у вас происходит? Люди неспокойны, хотят знать.

Федосья всплеснула руками.

– Говорить-то нечего, – прошептала она. – В запой ушел – вот и весь сказ. Такого еще не было. Выпивать – выпивал, но чтобы не просыхая четвертый день – это впервые. А в комнате что творится! Кузьмич только и выносит оттуда бутылки да смотрит за ним. Страсть что такое! Очень жалко его… а помочь не можем.

Клавка растерялась и стала чесать голову.

– Да-а, дела, – протянула она.

– Не знаю, когда все закончится. К нему же не подойдешь, когда он такой. Прибьет еще ненароком!

Клавка задумалась.

– Надо сказать, что пневмония у него, и Пруста вызвать, – вдруг сказала она. – Пруст приедет, заключенные успокоятся.

– А что такое пневмония? – недоверчиво спросила Федосья.

– А кто его знает, – засмеялась Клавка. – Хворь какая-то. От нее мигрень еще бывает. И, говорят, чаще у мужчин…

– Покумекаю. Надо Кузьмича подговорить! – Федосья закатила глаза.

На пятый день Вера шла в клуб, чувствуя, что не в силах больше выносить странного исчезновения Ларионова. Она повернула обратно к его дому, не дойдя до клуба, и робко вошла. В доме было тихо, словно никого и не было. Она услышала шорохи в кухне и прошла туда.

Валька чистила картошку и вскрикнула от неожиданности.

– Ира, ты? Чуть обморок кундячий не был! – перекрестилась она.

– Где Ларионов? – прямиком спросила Вера, дергаясь от волнения.

Валька закрыла дверь в кухню и перешла на шепот:

– Нельзя тебе здесь. Сейчас приедет доктор Пруст, за ним Кузьмич укатил!

– Он болен?!

Валька кивнула.

– Мигрень, – сказала она уверенно.

– Мигрень? – не выдержала Вера. – Что за чушь?! От мигрени люди не лежат сутками в постели!

Валька вспылила:

– А я-то тут при чем?! Федосья всю кашу заварила, ее и спрашивай! А по-хорошему, если хочешь знать мое мнение, – решительно сказала Валька, – то это из-за тебя он не выходит.

Вера отшатнулась и растерялась.

– Из-за меня? – тихо спросила она.

Валька вздохнула и продолжила чистить картошку.

– Да, – ответила она твердо. – Ты только не обижайся, я тебя уважаю. Ты мне нравишься, ты честная. Но майор по тебе сохнет, почитай, с тех пор, как тебя привезли. А с его работой сколько нервов. Вот и не выдержал, думаю. Жила бы с мужиком как полагается, он бы на крыльях летал, – закончила Валька и решительно бросила клубень в ведро с водой.

Вера беспомощно озиралась, чувствуя, как ее стали душить слезы. Ничего не отвечая, она направилась к выходу. У двери в спальню Ларионова приостановилась, но потом вышла и стремительно зашагала к клубу, где ее уже ожидали ученики. Она долго стояла на крыльце, задыхаясь от слез обиды. Как могла Валька упрекать ее? И все так думали, все! Все осуждали ее за то, что она отказала Ларионову. Все считали ее черствой и холодной. И что же? Вера утерла слезы. Это их дело. А он? Неужели он тоже так думает? Считает ее надменной? И что с ним? Что?!

Вера поднялась на второй этаж и вошла в класс.

Ученики ожидали ее в тишине. Они видели из окна, как Вера выбежала от Ларионова. Вера несколько минут тоже молчала, потом развернула книгу, пытаясь сосредоточиться.

– Да вы не волнуйтесь, Ирина Дмитриевна, – прошепелявил сочувственно Самсонов. – Все образуется! Мы к вам от души… Вы для всех тут – пример!

Вера подняла глаза на своих подопечных. Все они смотрели на нее без осуждения. Они понимали ее и уважали. И как она могла их подвести?

– Спасибо, Самсонов, – промолвила она со слабой улыбкой. – Давайте начнем урок. Я хотела поговорить о метаморфозах князя Андрея в романе Льва Николаевича Толстого «Война и мир» через метафорическое описание дуба…

Вера чувствовала, что самообладание вернулось к ней. Она по-прежнему думала о Ларионове, но замечала, что занятие любимым делом выносило ее из самых глухих тупиков.

Ларионов проснулся после полудня. Около пяти утра он закончил бутылку водки из партии, что привез из Москвы, и теперь был все еще пьян. В комнате стоял ушат. Он набрал ковшом холодной воды и жадно отпил. Окно в его спальне было занавешено брезентом. В комнате было темно и душно. Сквозь щели между окном и брезентом в комнату просачивался яркий свет. Значит, был день…

Ларионов не мог точно объяснить, почему он беспросветно пил уже пятые сутки. Ему хотелось забыться. Русский человек, по обыкновению, топит горе в стакане. Безысходность охватывает человека в моменты неосознанности. Ларионова поглотили чувства, которые он не мог высвободить в Москве. Так же как и его народ, он мыслил абсолютными категориями. Он чувствовал слабость, безволие и тоску. Особенно в минуты душевного упадка, который приходил после долгой внутренней мобилизации и борьбы с внешними обстоятельствами. И в алкогольном опьянении он не искал ничего, кроме полного забытья.

Эта особенность – мыслить абсолютными категориями – не давала ему найти равновесие внутри и, следовательно, в окружающем мире. Он чувствовал, что ему легче воспринимать людей, которые тоже мыслят категорично. В моменты же, когда от него требовались компромиссные решения, как в случае с поездкой в Москву, Ларионов начинал сомневаться в себе. Он полагал, что не просто идет на компромисс, а прогибается под тех, кого презирал и обвинял в жестокости и подлости по отношению к народу. Ларионов считал компромисс худшим из испытаний для его достоинства и того, что он называл совестью. И теперь, как никогда прежде, понимал положение Веры: ее отказ от благ, которые он ей посулил; ее страдания оттого, что он пользовался этими благами; ее тихий протест и презрение к нему и ему подобным.

Он восхищался ее непреклонностью, отвагой и считал себя малодушным, слабым и неустойчивым. Ему казалось, что оправданий его малодушию быть не могло, хотя, когда он не мог уснуть долгими ночами, думая о лагпункте, ему начинало казаться, что выживание людей могло быть оправданием, но только с их стороны – не с его.

Ларионов не видел в своей жизни просветов. Все его существование с момента, когда он стал на стороне Красной Армии стрелять в своих, находящихся по ту сторону правды, трусости, которую он проявил в отношениях с Верой, и до сегодняшнего момента, когда не смог открыто противостоять власти, указывало на его малодушие. Ларионов считал, что всего, что он хотел сделать хорошего и делал, было недостаточно, чтобы перевесить то плохое, в чем он участвовал. Он не понимал, что в моменты таких о себе суждений руководствовался, хоть и бессознательно, христианской моралью: должен был замолить действиями грехи. Но грехи эти представлялись Ларионову слишком тяжкими, а искупление – слишком ничтожным, чтобы почувствовать облегчение и простить себя. Ларионов не мог понять, что важнее всего для его души и для Веры было не то, что он пытался исправить прошлое, что невозможно было сделать, а то, что он, сам того не понимая, проводил душевную работу над собой в дне сегодняшнем, которая незаметно, но верно вела его к освобождению.

Это состояние невозврата означало, что происходила духовная эволюция, после которой человек переходил уже на другой, более осознанный, уровень взаимодействия с окружающим миром, после которого он уже не мог ни чувствовать, ни делать того, что чувствовал и делал прежде. Это было приобретение им мудрости и развитие тех привычек, которые делали его более счастливым человеком – парадоксально при интерпретации своего состояния как сплошного хаоса и разрушения.

Не понимая, что с ним происходило именно излечение, Ларионов все еще продолжал считать себя слабовольным человеком, в убогих попытках старающимся отмолить грехи. Он испытывал боль при мысли, что Вера, как и другие достойные люди, чьим мнением он дорожил, могла испытывать к нему либо жалость, либо укор. Он не считал, что заслуживал их уважения, и от этого находился в отчаянии и пил.

Как только Ларионов представлял разговор с Верой, признание своих ошибок или ее печальные глаза, когда он будет рассказывать ей о своих неудачах в Москве и о том, как ввязался в брак с Лисичкиной, его охватывало отчаяние, и он напивался. Никогда прежде он не доходил при питье до исступления, когда не мог ничего ни слышать, ни видеть, ни помнить. И его пугало то, что это начало с ним происходить.

Теперь, все еще пьяный, он думал о Вере и с ужасом понимал, что его исчезновение заметили в лагпункте все и, несомненно, обсуждали это. Наверняка о причинах его затворничества уже знала и Вера. От этих мыслей становилось еще тяжелее на душе. Он позвал Кузьмича, но тот не откликался.

Ларионов вышел из комнаты и направился в кухню. Там никого не было – на столе, накрытый салфетками, стыл обед. Он вытащил из подсобки несколько бутылок коньяка и хотел уже уйти к себе, как дверь скрипнула, и он услышал в сенях голос Пруста.

Ларионов расстроился, поспешно убрал в сторону бутылки и сел за стол, притворившись, что собирается обедать. От него сильно разило не перегоревшим еще спиртом, и он понимал, что Пруст сразу же увидит в нем нетрезвого, недавно много пившего человека. Это было неприятно, но он ничего не мог поделать – он не посмел бы выдворить Пруста, как выдворял всех остальных.

Пруст в сопровождении Кузьмича и Федосьи вошел в кухню и направился к Ларионову.

– А-а, Григорий Александрович! Какая удача – застать вас одного.

Ларионов поднялся и радостно, хоть и смущенно, поздоровался с Прустом.

– Какими судьбами? – спросил он, сурово поглядывая на Кузьмича и Федосью, маявшихся в проходе и готовых уже к выговору после ухода доктора.

– Я к вам, – сказал Пруст и присел за стол, снимая шляпу.

Ларионов приказал Федосье поставить Прусту приборы и стаканы и покинуть их. Он также велел Кузьмичу сторожить при входе в избу и никого не впускать – боялся появления Веры и того, что она увидит его в таком неприглядном виде: небритым, испитым и опустившимся.

Пруст с удовольствием понюхал коньяк и поднял бокал.

– За ваше возвращение, Григорий Александрович! – радостно сказал он и сделал глоток.

Ларионов без стеснения запрокинул весь бокал. Он понимал, что Пруст и так видел его состояние и считал ребячеством не делать то, чего он больше всего желал.

Доктор смотрел на него поверх очков добрым, уверенным взглядом, и Ларионов в конце концов почувствовал облегчение оттого, что тот приехал. Его охватывало такое одиночество, которое он последний раз чувствовал только тогда, когда покинул дом Александровых.

– И кто вас вызвал? – спросил Ларионов, доставая и раскуривая папиросу замедленными движениями, как обычно это делают нетрезвые люди. – Кузьмич с Федосьей?

Пруст похлопал его по руке.

– Не скрою, это так, – улыбнулся он. – И надеюсь, этим беднягам не придется сегодня прятаться в окрестных оврагах! Уверяю, их привело ко мне не что иное, как любовь к вам.

Ларионов усмехнулся, но почувствовал неловкость от этого слова и от откровенности Пруста. И еще оттого, что довел своих подчиненных до такого отчаянного шага.

– Да, я пью, – сказал он спокойно. – Ну и что? Я уже большой мальчик и сам решаю свою судьбу. – Ларионов выглядел немного раздосадованным оттого, что ему приходилось что-то объяснять. – Мне не нужны помочи, как ни странно, – ухмыльнулся он. – Хотелось бы хоть немного уважения напоследок.

– Напоследок? – удивился Пруст. – Вы покидаете нас?

– Не сейчас, но к зиме или весне, – вздохнул Ларионов.

Пруст внимательно смотрел на него. Ларионов казался Прусту озабоченным. Он знал по опыту, что тот обычно мучился вопросами нематериального толка. Он действовал решительно в моменты кризиса, но когда приходило время все осмысливать, подвергал себя критике, которая обычно доходила до внутреннего разлада, с которым справиться ему было нелегко.

– Вы уже знаете, куда вас направят? – спросил Пруст участливо.

Ларионов покачал головой и посмотрел на Пруста затуманенным от алкоголя взглядом, и оттого, что правый его глаз был немного прикрыт из-за ожога, он показался особенно несчастным.

– Но что, собственно, вас больше всего терзает? – спросил Пруст и, не дожидаясь ответа, продолжил решительно, как он привык действовать, когда приступал к операции: – Ведь это неизбежно. Вы не можете тут оставаться вечно, как, надеюсь, и все мы! Жизнь – это непрерывный процесс изменений. Несомненно, вы принимаете это во внимание, с вашими умом, проницательностью и природными способностями видеть все как есть, – произнес он с живостью, предлагая Ларионову немецкий рационализм, против которого тот ничего не имел, понимал его разумность и выгоду, но не мог резюмировать внутри собственной натуры и применительно к своим страданиям. – Feci auod potui, faciant meliora potentes! [58] Вы делаете все, что возможно и невозможно для людей – для нас. Вам не за что себя упрекнуть. Я говорю это bona fide, со всей искренностью.

– Мне дали комиссара, – сказал Ларионов безучастно, словно отвечая на вопрос Пруста о причинах своих главных терзаний.

Пруст немного поморгал, поправил очки и поднял бокал.

– Это необходимо отметить, – сказал он. – У вас появилось больше авторитета!

Ларионов все еще выглядел мрачным. Он чувствовал, куда клонит Пруст, и заранее решил, что тот лишь стремится его успокоить, отвлечь от правды.

– Вам неприятно это повышение? Или причина в общественном, так сказать, мнении? – ласково спросил Пруст, несмотря на очевидную провокационность своего вопроса.

Ларионов был представителем системы, и Пруст понимал некоторую бестактность, предлагая ему признать ее порочность через признание своего разочарования повышением.

– Вы ведь не можете уйти в отставку, поэтому карьерный рост неизбежен, – решительно добавил он.

Ларионов встал и начал ходить вдоль печи, в ярости на собственную слабость, понимая доводы Пруста.

– Ведь вы совершенно правы! – говорил он. – Я просто боюсь признаться себе в том, что ни на что больше, кроме службы, не пригоден! Однажды этот разговор уже случился, но тогда я не был готов признать то, что ничего не могу делать, а главное, не хочу. Но я пытался поступить в военную академию. Меня не приняли, а выслали сюда. Я не понимал тогда почему. Теперь же стало ясно: я был в серых списках НКВД.

– Вы не должны так громко говорить, – забеспокоился Пруст.

– Мне все равно. И эта информация теперь открытая. – Ларионов запнулся, но продолжил: – Я – сын генерала царской армии. Оттого и был сослан в Чистилище.

Пруст с изумлением смотрел на этого молодого мужчину, происходившего из русского дворянского рода, которого постигла такая враждебная судьба.

– Это меня уже не волнует, – признался Ларионов. – Я хотел учиться военному делу, чтобы развивать армию в ее лучших традициях и, если потребуется, воевать на фронте. Жизнь в тылу имеет смысл, лишь если человек делает важное дело для Родины, для людей. Жизнь на фронте – если человек защищает Родину. В противном случае ты становишься паразитом или преступником. Я много думал, неужели вы не понимаете? – Ларионов отпил воды из кувшина. – Я думал о том, что мог бы делать я, чтобы не быть паразитом в своей личной ситуации. И я решил, что мое место здесь. Я хочу хоть какой-то справедливости на этом маленьком клочке земли. Хотя вправе ли я решать, что есть справедливость?

Пруст слушал возбужденного Ларионова, чувствуя и восхищение перед его человеческим, душевным мужеством, и сострадание к его неустроенности и мукам.

– Но в Москве все перевернулось! Я представил свои предложения по изменениям лагерной жизни не кому бы то ни было, а товарищу Берии и даже остался на свободе и без дырки в затылке, – усмехнулся он. – Но все тщетно. Я увидел огромную машину, которая движется по полю, не принимая во внимание жителей нижнего уровня. И за все это расплата – комиссар! – Ларионов налил и выпил. – Это было решение Берии, поддержанное Буденным.

Пруст чувствовал грусть, что такие люди, как Ларионов, вынуждены страдать от ощущения собственной никчемности, тогда как негодяи в Москве пребывали в благости, даже не представляя степени своей ничтожности и вредительства для всего человеческого и доброго, что так кропотливо создавалось цивилизованными людьми веками.

– Вы напрасно корите себя, – произнес Пруст тихо, чувствуя к Ларионову крайнюю симпатию. – Вы поступили милосердно, стараясь помочь людям в лагерях своим предложением. Ваше звание со временем откроет вам больше дверей для защиты справедливости. Горе-бунтари, декабристы и иже с ними гнили в ссылках и складывали головы. Российская власть часто была жестокой. Здесь необходимо действовать рационально, и тут вы были правы…

– Что поступил как оппортунист? – не выдержал Ларионов.

– Нет, – серьезно сказал Пруст, – что поступили как благоразумный человек, понимая, что принесете больше пользы людям в живом виде, чем в мертвом. Rebus in angustis facile est contemnere vitam, Fortiter ille facit, qui miser esse potest [59]. Ваши мотивы не были эгоистичны.

– Но выглядит все именно так. Поехал, чтобы удовлетворить карьерные амбиции.

Пруст скрестил руки на груди и посмотрел на Ларионова поверх очков.

– Мой дорогой Григорий Александрович, – протянул он, и глаза его немного повеселели, – что же вас больше заботит: истина или то, что о вас подумает небезызвестная особа?

Ларионов вспыхнул и сконфузился от неожиданной откровенности доктора Пруста и внимания к его личной жизни.

– По правде сказать, и то и другое, поскольку ее мнение всегда отражает истину для меня, – сказал он в сердцах.

– А вы сами как склонны считать?

Ларионов задумался.

– Я уверен, что протест ничего не дал бы, – сказал он сухо. – Меня закрыли бы, пытали, затем расстреляли или, в лучшем случае, сослали на двадцать лет в Воркуту. Таких историй сотни тысяч. Я видел переполненные поезда… Как известно, закрывали и расстреливали «ни за что», и в моем лагере таких хватает. Так что говорить об открытом протесте? Но, может, так было бы лучше? Вернее, справедливее?

– Для кого? – Пруст печально покачал головой. – Я думаю, что вам следует с холодной головой подходить ко всем важным решениям, хотя русские люди этого не умеют. – Он засмеялся добрым смехом. – На холодную голову русские только убивают друг друга, а все остальное делают в пылу!

Ларионов вздохнул, чувствуя внутри согласие с доктором Прустом. Он сам ощущал в себе эту неуправляемость, когда был взбудоражен, когда были задеты его чувства. Именно в этом состоянии он натворил больше всего ошибок.

– Мне надо многое успеть, пока я еще здесь, – произнес наконец Ларионов задумчиво после некоторого молчания.

Пруст монотонно кивал, видя уже симптомы исцеления этой русской болезни, которую, по его мнению, так точно описал Пушкин и имя которой – хандра. А Кузьмич называл это состояние «раздрызг», так как Пушкина он не читал.

– И что вы намерены делать дальше? – спросил Пруст, потягивая коньяк.

– Видимо, для начала побриться, – улыбнулся с некоторой грустью Ларионов.

– В вас есть доля рационализма, – довольно улыбнулся ему в ответ Пруст. – Надеюсь, с годами вы ее приумножите во благо себе и тем, кто вам дорог. Страна нуждается в благородных людях. И я это говорю без малейшего преувеличения или желания польстить, – поспешил добавить доктор. – Видите ли, милейший Григорий Александрович, борьба не всегда очевидна, как и ее результаты. Но то, что вы не испытываете ни презрения, ни ненависти к своим заключенным, для меня уже своего рода победа над несправедливостью.

– Видимо, для меня это не так очевидно и достаточно, – усмехнулся Ларионов.

– Вы просто не можете соизмерить масштабы внутренних намерений с масштабами внешних возможностей, – заключил Пруст.

– Как знать, – тихо ответил Ларионов. – Но вы правы – нельзя скрыться от неизбежного. Я должен как-то идти вперед. Мне надо подумать, – закончил он, размышляя о чем-то своем.

– И, как врач, смею вам рекомендовать побольше бывать на свежем воздухе и общаться с людьми, – с улыбкой сказал Пруст, наклонив вниз голову и глядя поверх очков на Ларионова, как он это делал всегда, когда резюмировал эпикриз.

– Я это учту, – ухмыльнулся Ларионов.

Пруст покинул Ларионова сразу после обеда. Надев шляпу, он вышел на крыльцо и оглядел бараки. Он был рад, что вскоре окажется в Сухом овраге, в больнице, и сочувствовал Ларионову, вынужденному жить в лагпункте, решая его проблемы и свои внутренние противоречия. Пруст думал о том, как славно было видеть такого человека в этой системе насилия и как хорошо было то, что Ларионов не понимал пока всей значимости своих дел. Именно это и было важно для его развития.

Ларионов, оставшись один, долго еще бродил по избе, изредка выглядывая в окно. Заметив Веру, быстро проходившую мимо его дома, он отпрянул, и сердце его заколотилось. Он смотрел ей вслед, видел, как она подошла к бараку и остановилась, энергично разговаривая с Валькой.

Валька просила у Веры прощения за то, что нагрубила ей утром, а Вера лишь качала головой и в конце обняла Вальку. Ларионов почувствовал волнение. Он с ужасом думал о том, как должна быть разочарована Вера, наверняка зная о его запое.

В дом вбежал Касымов.

– Товарищ майор, – позвал он, – музыкальные инструменты привезли! Привести Биссер?

Ларионов вышел из спальни.

– Уже? А где она?

– В клубе, репетируют что-то.

– Позови, пусть все везут в клуб. И Губиной скажи, чтобы проследила.

Касымов кивнул и убежал к воротам. Из окна Ларионов видел, как въехал грузовик с инструментами, и Паздеев в причудливой позе старался удержать пианино и ударники одновременно, забравшись в кузов и стуча по кабине Пузенко. Инесса Павловна семенила к бараку, из которого вскоре вышла с Верой. Они весело побежали за грузовиком.

– Забыл доложить, – вдруг снова появился Касымов. – С утра новеньких привезут.

Ларионов кивнул и попросил Касымова не тревожить его сегодня без надобности.

За шесть месяцев в лагпункт прибыло более трехсот новых заключенных. Так что места убитых на плацу зэков долго не пустовали. Завтра приходил новый обоз, и Ларионов вспомнил, что даже не просмотрел их дела. Хотя это уже не имело никакого смысла. Он был уверен, что информация в делах не имела почти ничего общего с истинным положением. Он читал дела уголовников, но лишь поверхностно просматривал дела политзаключенных. Ему было стыдно за НКВД.

Он почему-то вспомнил лицо Сталина, любовавшегося своими цитрусовыми деревцами в лимоннике «Ближней дачи». Ларионов все никак не мог уложить в голове, как можно быть таким нежным садовником, так любить лимонные деревца и так просто потом подписывать приговоры тысячам, а может, уже миллионам людей. В этом было нечто непостижимое обычному человеческому разуму и что-то противное природе.

Ларионов присел на тахту в своей спальне и долго смотрел в пол. Вопреки собственной воле он нуждался в алкоголе. И не сдержался и взял все-таки бутылку с кухни, а потом закрылся в комнате.

Пузенко подъехал к клубу, и заключенные женщины весело суетились в предвкушении, а мужики уже открывали грузовик, чтобы вытащить инструменты. Больше всех размахивал руками и командовал Фимка.

Инесса Павловна казалась непривычно возбужденной.

– Дорогая, – она сжимала руку Веры, – какая прелесть! Представляешь, у нас есть теперь настоящие музыкальные инструменты! Неужели я смогу коснуться клавиш?..

Вера подумала про Ларионова. Ведь это он, должно быть, добился, чтобы в лагпункт дали инструменты. Ее сердце переполнилось гордостью, и она тихо стояла в стороне.

– Верочка, отчего ты такая? – Инесса Павловна заглянула Вере в глаза. – Нам надо поблагодарить Григория Александровича.

Вера искоса посмотрела на нее.

– Но он не выходит, – сказала она немного нервно.

– Так давай пойдем к нему. Клава! – позвала Биссер. – Клава, давай пойдем к Ларионову и поблагодарим его сейчас же.

Клавка подошла и лениво пожала плечами.

– Ты против? – удивилась Инесса Павловна.

– Может, потом, – протянула неохотно Клавка. – Я думаю, он сейчас нашему приходу не обрадуется.

– Почему же? – не выдержала Вера. – Потому что ты так же, как и все, считаешь, что это я виновата в том, что он не выходит. Не хочет видеть меня! Осуждает!

– Я не хотела…

– Ну и пусть! Пусть! – воскликнула Вера. – Мне все равно, что вы все думаете!

Она быстро направилась вглубь лагеря, не желая идти в барак.

– Что все это значит? – раздосадованно спросила Инесса Павловна Клавку. – Что происходит?

Клавка махнула рукой.

– Все то же. – Она вытащила махорку, кусок газеты и стала скручивать себе козью ножку. – Психанула! И я тоже хороша… Я ничего такого не хотела сказать.

– Но что же с Ларионовым? – настаивала Инесса Павловна.

– Да что, что? Я просто при Ирке не хотела говорить. В запое он, вот что! И так они вечно что-то выясняют…

– В запое?.. – растерянно вымолвила Инесса Павловна.

Она не понимала, как такое могло случиться с Ларионовым, и что он мог сутками пить, как уездный сапожник. Инесса Павловна вообще не представляла, как может выглядеть сильно пьющий мужчина, поскольку Лева, как она шутила, пьянел от запаха спиртного, не то что от его поглощения.

– Клава, – сказала она решительно, – руководи процессом. Помни, что за нами великие Корсаков, Мусоргский, Рахманинов! А я пойду поговорю с Верой. Она не в себе.

Инесса Павловна разыскала Веру в дальнем углу зоны. Там, за бараками и конюшней, среди редких сосен одиноко стояла небольшая шестигранная деревянная беседка. Вера сидела в ней и смотрела на утомленное, клонящееся к горизонту солнце. Лицо ее было усталым. Вокруг роились комары, и Вера сердито отмахивалась от них и яро лупила себя по лодыжкам. Инесса Павловна прошла и тихо села рядом. Солнце плескалось багрянцем в ее рыжих курчавых волосах.

– Какая красота, – промолвила она невольно. – И как хорошо, что лето!

– И тихо так, – кивнула Вера.

– Ты очень напряжена, Верочка, – заговорила вкрадчиво и дружелюбно Инесса Павловна. – Тебе необходим режим. Весной ты была более организованной.

Вера положила голову на перила беседки и смотрела на Инессу Павловну с каким-то томлением.

– Я знаю, – ответила она. – Все как-то нарушилось с его отъездом в Москву.

Инесса Павловна заулыбалась и покачала головой.

– Вера, не верь смешным наветам кухарок, – сказала она без тени высокомерия. – Ларионова постигли сложности в Москве.

– Откуда вам известно? – быстро спросила Вера.

– Мне не известно, но я уверена, что он там много пережил. – Инесса Павловна взяла Веру за руку. – Люди старались оградить тебя от правды и лишь навредили.

– О чем вы? – Вера вскочила. – Что-то стряслось?!

– Дело в том, Верочка, – начала Инесса Павловна осторожно, – что Ларионов очень похож на тебя. Он привык переносить страдания в одиночестве. Я думаю, он переживает из-за тебя, но вовсе не в том смысле, в котором тебе это могли преподнести без мудрствования его приближенные. Он переживает за твою судьбу в лагере. Это очевидно. Его и я волную, и все остальные.

– И что же? Поэтому он решил вести жизнь отшельника? – с негодованием сказала Вера и хлопнула себя со всей силы по щеке. – А эта идиотская версия про мигрень!

– Я думаю, он просто не может все спокойно обдумать и разобраться в себе: ему тяжело, – предположила Инесса Павловна. – Так или иначе, он сильно пьет, Вера, – решилась она произнести эти неловкие слова.

Вера вздрогнула и опустила глаза.

– То есть как?

– Вера, мужчины по-разному справляются с бедами. Видимо, он не выдержал напряжения и сорвался. Он просто пьет. Так сказала Клава. Я не знаю, как это может выглядеть. Но, судя по возникшей паузе, он не в состоянии выходить из дома.

Вера тяжело задышала. Она вдруг почувствовала страстную потребность немедленно видеть Ларионова. И совершенно неожиданно, против ее воли, в ней вдруг поднялась волна желания к нему. Все вдруг в ее душе всполошилось, сдавливая грудь противоречиями – и влечение, которое она старалась побороть, но не могла, и жалость, и доброта, и не отступавшая никак обида. Вера почувствовала неистовый порыв броситься к нему в избу, смотреть в его глаза, обнять его лицо. Но что было бы потом? Этот вопрос более всего ужасал ее, вернее, тот ответ, который живо, в образах, возникал в ее воображении. Ее охватило небывалое волнение, которое почему-то было для нее и постыдно, и приятно одновременно.

– Вера, – улыбнулась Инесса Павловна, – я знаю, что ты бываешь порой категорична. Но мне кажется, когда майор все же придет в себя и появится на людях, тебе следует проявить… мягкость, что ли…

Вера вздрогнула и густо покраснела. Она боялась, что Инесса Павловна могла угадать ее мысли.

– Отчего все считают меня жестокой?

– Это не так. Возможно, ты сама себя иногда такой считаешь? – Инесса Павловна поправила очки. – Мне кажется, Ларионову как никогда нужна твоя поддержка. Вряд ли он захочет искать ее у кого-то еще…

– Почему же он не пришел ко мне сразу? – воскликнула Вера. – Я ведь переживала за него и ждала… Да, ждала!

– Я знаю, – угомонила ее Инесса Павловна. – Но, возможно, он не уверен в этом или боится как-то оттолкнуть тебя откровениями, кто знает? Вы оба весьма гордые и сомневающиеся в себе люди. И это сильно мешает вам быть просто счастливыми.

Вера завертелась, взволнованно вышагивая по беседке.

– Я не пытаюсь дать рецепт, Верочка, – поспешила сказать Инесса Павловна. – Но тебе не стоит себя ни в чем упрекать. Ларионов неизвестно через что прошел в Москве. Дай ему время открыться. Хотя бы как друг…

«Хотя бы как друг! – усмехнулась внутренне Вера. – Даже Инесса меня осуждает за то, что я держусь с ним на расстоянии». Но Вера на самом деле и не думала упрекать Ларионова. Никто не понимал, что она просто не находила себе места. Она хотела видеть его и знать, что с ним приключилось. Было нелепо предполагать, что она хотела наброситься на него с претензиями, да и в чем она могла его упрекнуть? В том, что он запил? Вера вздрогнула. Она представила его одинокие ночи с бутылкой. Об этом было даже неловко думать, и ей стало его нестерпимо жаль.

Женщины встрепенулись и собрались уходить. Когда Инесса Павловна и Вера добрались до клуба, инструменты уже расставили на сцене. Вечером праздновали в бараке открытие нового музыкального кружка. Комитет уже разместил новости в стенгазете и объявил в тот же вечер набор на занятия под руководством Инессы Павловны. Та сетовала, что пианино в дороге расстроилось, и хотела просить у Ларионова вызвать настройщика из Новосибирска.

– Папин дом тут майор устроил для этих интеллигентов хреновых, – бросила проходившая мимо Ангелина. – А кое-кому все мало.

– Проваливай! – рявкнула ей вслед Клавка.

Инесса Павловна поспешила унять председателя, и женщины допоздна строили планы, а Вера правила сочинения. Иногда лицо ее просветлялось, и она в задумчивости устремляла взгляд сквозь стены барака, словно представляя возможность счастья, как описывали его заключенные в своих откровениях.

Глава 18

Утром Грязлов, как и все последние дни, замещал Ларионова на перекличке и разводе. Получив наряд, заключенные, занятые в общих работах, исчезли за воротами. Вера и Инесса Павловна, взяв несколько придурков помоложе, пошли в клуб. Комитет объявил субботник. Был жаркий день. Вера мыла окна в классной комнате и вдруг увидела, как к дому Ларионова стали стекаться сначала мамки, потом расконвоированные зэки; впереди шли Клавка и несколько мужиков. Вера удивилась, как быстро заполнилась площадка перед его избой и как много оказалось на зоне освобожденных от общих работ заключенных.

К митингу тут же побежала охра. Паздеев и Фролов стояли на крыльце: Фролов размахивал винтовкой, а заключенные, судя по всему, что-то требовали.

– Инесса Павловна, – забеспокоилась Вера, – смотрите, что-то происходит.

Инесса Павловна быстро подошла к окну.

– Надо туда, – решительно сказала она. – Я пойду, а ты оставайся здесь. Грязлов бежит.

– Я с вами! – воскликнула Вера.

– Нет, – остановила ее Инесса Павловна. – Мы пойдем одни. – Она подала знак зэкам. – А ты жди здесь. Так будет лучше.

Когда Инесса Павловна приблизилась к толпе, зэки уже кричали, что хотят видеть начальника, что хотят знать, почему он не выходит. Толпу окружила охра. Грязлов взбежал на крыльцо.

– Разойтись всем, а то откроем огонь! – закричал он в толпу.

Толпа состояла преимущественно из женщин. Некоторые держали на руках младенцев.

– А вы нас не пугайте! – крикнула одна из них. – Пуганые уже. И стреляли, и морили. Начальника давай!

– Майор где? – ворчали мужики. – Пусть сам к нам выходит и говорит все как есть. И почему он скрывается!

– Правильно! Он был в Москве, мы хотим знать, что нас ждет!

– ШИЗО тебя ждет, – оскалился Грязлов и вытащил наган. – Пошли все! Оружие к бою! – скомандовал он охре, взводившей тут же по команде винтовки.

– Так нельзя! – не выдержал Паздеев.

Полька держала на руках маленького Гришу и невольно присела. Все разворачивалось настолько стихийно, что невозможно было понять, от чего теперь все могло страшно закончиться.

– Молчать! – рявкнул Грязлов. – Соблюдай субординацию, Паздеев.

– Где же майор?! – кричали женщины. – Порешат же, изверги!

Дверь дома отворилась, и на крыльцо вышел Ларионов, облаченный в прежнюю форму майора.

– Что здесь происходит? – спросил он громко, охватывая взглядом толпу. Одежда на нем была выглаженная, сапоги блестели; лицо его было одутловато, но тщательно выбрито.

– Бунт, товарищ майор, – рапортовал Грязлов. – Я приказал…

– Отставить, – сказал спокойно, но резко Ларионов. – Я спрашиваю вас, в чем дело? – обратился он к народу.

Люди затихли и молча смотрели на Ларионова. Он стоял перед ними, их майор – в здравии и рассудке. Полька прижала к груди Гришу. Инесса Павловна выдохнула с облегчением – Ларионов возвращался к командованию лагпунктом.

– Гражданин майор, – вдруг сказала мамка, державшая при себе младенца. Она быстро протиснулась вперед. – Мы к вам пришли просить, чтобы вы от нас не уезжали. У нас и еда при вас улучшилась, и лекарства появились… Мы это, – она оглядела соратников, – по-простому хотели сказать, что благодарны вам…

Народ загудел: одобрительно, оживленно.

– И детям хорошо! – крикнула другая мамка. – Вы уж не серчайте! Только нам непонятно стало что да как…

– Вы тут оставайтесь, а мы нормы удвоим! – засмеялся беззубый старик и тут же получил шутливо от кого-то по шапке.

Ларионов немного опешил. Он почувствовал неловкость, особенно встретившись взглядом с Инессой Павловной.

– Вы все как есть скажите, – забасил один из мужиков. – Нам-то уже хуже не будя!

Ларионов почувствовал странное волнение. Это было радостное волнение. Он вдруг ощутил незыблемое родство с его людьми. Он был нужен им, и они были нужны ему. Ком подкатил к горлу, и какое-то время Ларионов не мог решиться заговорить.

– Если что не так, вы прямо скажите, – сказал тот же мужик. – Мы народ простой, все поймем.

– Вы знаете, что я был в Москве, – произнес все же Ларионов. – Новостей я, к сожалению, не привез. Руководство рассмотрит мои предложения и примет решение. Пока все останется по-прежнему. Возможно, будущей весной меня переведут из лагпункта…

Народ снова загудел, но теперь это был неодобрительный, настороженный гул. Грязлов метнул на Ларионова взгляд и потупил взор.

– Ничего другого пока сообщить не могу. Я надеюсь, что в лагпункте будут положительные изменения. Товарищ Берия заинтересован в улучшении работ ИТЛ. И вот еще что… – Ларионов поправил фуражку и прокашлялся. – Прошу всех разойтись и заняться своим делом. Впредь при возникающих сомнениях присылайте представителя вашего Комитета… во имя своей же безопасности, – добавил он тише.

– Вы уж простите нас! – выкрикнула мамка. – Да только Клавдия нам ничего не растолковала. А мы ее к вам посылали!

Клавка опустила глаза. Ей было стыдно говорить с заключенными о пьянстве начальника. Ларионов взглянул на нее исподлобья.

– Хорошо, – быстро сказал он, скрывая стыд. – Разберемся.

– Нам улучшений не надо, главное, вы оставайтесь, – решилась сказать мамка.

– Ну хватит вам, – заворчал Кузьмич. – Бабы! Лишь бы болтать…

– Давай по местам! – крикнула Клавка. – Кудахчете тут!

– В ШИЗО их надо, – сказал Ларионову Грязлов.

– Отставить, – приказал Ларионов. – Это моя ответственность.

– Обоз! – крикнул вдруг охранник с вышки. – Новых везут!

– Разойдись! – кричали Фролов и Паздеев, а два охранника уже открывали ворота для телеги с новенькими зэками.

Заключенные стали расходиться, но неохотно, озираясь и останавливаясь. Всем было любопытно, кого привезли на этот раз. Инесса Павловна стояла возле Польки и заигрывала с Гришей, который стал активно корчить рожицы и улыбаться. Грязлов направился к конвоирам, чтобы сверить список прибывших в лагпункт. Ларионов говорил на крыльце о чем-то с Клавкой, стоявшей с поникшей головой, а Инесса Павловна все всматривалась в новеньких.

Вера издалека наблюдала за сценой у дома майора, и сердце ее радостно колотилось. Все было хорошо! Люди хотели Ларионова! Она тоже видела обоз с новенькими, но не решалась выйти к Ларионову, твердо решив, что не станет искать с ним встречи. Если он пожелает ее видеть, придет сам, несмотря на возникшую неловкость; если же нет…

Вера прислонилась к косяку окна. Она научилась принимать судьбу. Жизнь одного человека не могла и не должна зависеть от жизни другого. Вера смотрела вдаль, не различая лица Ларионова, но видя его все еще на крыльце.

С подъехавшей телеги слез невысокий мужчина с седыми волосами, и Инесса Павловна все не могла оторвать от него взгляда. Он стоял спиной к баракам и долго копался в мешке, пока наконец не повернулся. В какой-то момент Полька решила, что Инессу Павловну хватил удар. Она вдруг как-то странно выпрямилась, зажав рот рукой, а потом ринулась вперед.

– Лева! – закричала она. – Лева!

Ларионов и Клавка одновременно обернулись на этот крик. Никто никогда не слышал, чтобы Инесса Павловна кричала. Но она кричала и пронеслась несколько метров до седовласого мужчины, а потом просто вцепилась в него. Касымов стал их растаскивать, а она только повторяла его имя, захлебываясь слезами.

Это был Лева, ее родной супруг. Но какой он был… Инесса Павловна не сразу узнала в этом постаревшем, исхудавшем, сутулом человеке своего мужа. Сам Лев Биссер при этом был настолько ошарашен встречей, что только беспомощно хватал ртом воздух и морщился от слез.

Охра быстро их растащила, а Инесса Павловна то улыбалась, то плакала, зажимая рукой рот. Эта была странная сцена – на плацу было тихо и почти никто не говорил. Заключенные стали постепенно расходиться, а Инесса Павловна стояла, прислонившись к бревнам своего барака, провожая взглядом Льва Биссера, которого вели в мужской барак; к ней уже прижалась Полька.

Инесса Павловна очнулась и посмотрела в сторону Ларионова, но он уже исчез в доме. Вера бросила грязную тряпку, которую все это время почему-то сжимала в руке, и побежала к Инессе Павловне. Субботник был сорван, но в жарком воздухе этого летнего дня вдруг почувствовалась какая-то безудержная радость. Это волнение уже второй день не покидало Веру.

Лева исчез за поворотом, а Инесса Павловна с Верой, Клавкой и Полькой еще долго сидели на лавке у своего барака. Инесса Павловна то плакала сквозь улыбку, то смеялась сквозь слезы, все не в состоянии понять, как могло такое произойти в ее жизни после всех этих нескончаемых мучений и тревог.

– Ларионову скажите спасибо, – сказала Клавка.

– Ларионову? – Вера посмотрела на нее.

– А что, вы еще верите в чудеса? – Клавка ухмыльнулась, сплюнула и пошла в сторону столовой. – Пойду на дежурство, я сегодня на раздаче.

Вера смотрела ей вслед.

– Неужели он это организовал? – недоумевала она. – Но как?

– Я совершенно в этом уверена. – Инесса Павловна утирала слезы. – Это мог быть только он. Или же это самое невероятное совпадение.

– Я думаю, Клавка права. – Полька подбросила Гришу. – Радость-то какая! День какой!

– Я буду в классе, – задумчиво сказала Вера. – Хочу все же закончить марафет. – Она обняла Инессу Павловну. – А вы лучше отдохните в бараке. Вы сильно переволновались.

Вера быстро зашагала в клуб. Ей было необходимо срочно заняться чем-то, приложить все физические силы, чтобы успокоить нахлынувшие чувства. Сердце ее радостно трепыхалось. Она сама не понимала, отчего стало так светло на душе. Человек может всегда ясно и подробно объяснить свое горе, но объяснить радость затрудняется.

Она ловко раскладывала по местам тетради. Солнце светило в окна класса, ветерок раздувал маленькие белые занавески. Вера быстро пробегала глазами те куски сочинений, которые ей особенно нравились. Теперь работы заключенных казались еще живее. Она чувствовала, а не просто видела в них каждое слово надежды.

Вера отложила работы и внезапно закружилась по классу. Она подбежала к распахнутому окну, которое смотрело не на сторону плаца, а на сторону мужских бараков и конюшню, за которыми виднелись далеко холмы, лес, и залюбовалась дымкой. Вера прикрыла глаза, подставляя лицо солнцу, и глубоко вдохнула свежий воздух. Как странно – ей впервые за много лет хотелось танцевать! Она вдруг почувствовала в себе необычайные силу и энергию, словно что-то в ней за эти недели и особенно, как ей казалось, за последние дни переродилось, ожило. Ей страстно хотелось жить!

Вера услышала скрип лестницы и потом – робкий стук в дверь.

– Войдите, – беспечно сказала она, щурясь от солнца и все еще любуясь этим неожиданно ставшим родным местом.

Хруст сапог заставил ее съежиться и обернуться. В дверях, нагруженный свертками, стоял Ларионов. Вера почувствовала, как сердце ее ухнуло вниз и бешено запрыгало в груди.

– Вера, добрый день, – сказал он немного хрипло. Быстро, чтобы преодолеть неловкость момента, прошел и стал сгружать свертки на учительский стол и соседнюю с ним парту.

– Тут страшный беспорядок! У нас субботник, – заговорила Вера торопливо, словно они виделись вчера, и принялась закрывать окно.

Руки ее дрожали, и она не могла попасть щеколдой в паз, отчего окно сильно дребезжало. Ларионов прошел к ней.

– Позволь, я сам, – улыбнулся он.

Вера почувствовала, как от него повеяло перегоревшим спиртом. Лицо его было ухоженным, но носило на себе следы запоя. Вера никогда не видела его таким измотанным. Она чувствовала небывалое смущение, но старалась казаться беспечной.

– Вот вы и вернулись, – сказала она, обходя парты и приближаясь к своему столу, лихорадочно пытаясь понять, о чем можно сейчас говорить без ощущения скованности.

Ларионов тоже пытался улыбнуться, но его губы подрагивали.

– Да, это был долгий путь… домой, – вымолвил он, и их глаза встретились.

Вера не смогла выдержать его взгляд, и это было так глупо. Она хотела выглядеть непринужденной, но ее волнение оказалось столь велико, что она не могла сосредоточиться и перебирала на столе бумажки, оглядывая свертки. Она так долго ждала его, что в конце концов просто была теперь не в силах говорить с ним.

– Скажите что-нибудь… Как все прошло? – решительно, но ласково спросила она, чтобы прервать молчание, от которого им обоим было неуютно.

Ларионов так открыто рассматривал ее, что ей хотелось забраться под парту, как в школьные годы. Внезапно он шагнул к ней и взял ее за руки.

– Это было мучительное время, Верочка, – признался он, словно выдохнув напряжение всех этих недель.

И как только он это сделал, Вера ощутила, что это тот же Ларионов. Ничего не изменилось. Он ждал этой встречи и хотел поговорить с ней. И как только она перестала думать о том, как себя с ним вести, лицо ее тоже просветлело.

– Что случилось?

– Я думаю, что не стоит ждать быстрых перемен, – вздохнул он и устремил взгляд поверх головы Веры. – Но все будет хорошо. – Лицо его было спокойно, и Вера рассматривала его вблизи. – Все будет хорошо. Нам надо только дождаться зимы.

– Зимы? – засмеялась Вера.

Ларионов широко улыбнулся и нежно посмотрел на нее.

– Зимой все изменится, – тихо сказал он.

– Вы привезли книги? – непринужденно спросила Вера, но выпростала руки, дрожа от смущения.

– Почему же книги? – рассмеялся он и взялся за свертки. – Ты именно этого от меня ждала?

– Вы же знаете, о чем я тут мечтаю.

Ларионов испытывал стыд оттого, что был в запое так долго и Вера могла об этом знать. И теперь, когда он решился прийти, чувствовал еще больший стыд и страх за то, как она воспримет подарки.

– Книги я привез, и они в доме. Но прежде я хотел сказать, – начал он, не в силах скрыть волнение, – что привез тебе самое главное.

Вера приподняла брови и улыбалась ему.

– Я смог привезти тебе письмо из дома, – сказал он.

Вера вздрогнула.

– Вы виделись с мамой?! – воскликнула она.

– Нет, нет, – поспешил успокоить ее Ларионов. – Не волнуйся. Я послал туда своего доверенного. Он не обмолвился обо мне ни словом, – закончил он с некоторой горечью в голосе.

Вере стало жаль его. Она не должна была так суетиться. Пока Вера читала письмо, Ларионов решил как бы невзначай развернуть подарки.

– Они передали тут несколько гостинцев, – тихо и немного торопливо заговорил он. – У тебя же скоро день рождения…

Вера радостно кивнула, дочитывая послание Алины Аркадьевны.

– Да, да, она тут пишет о некоем друге, любезно согласившемся передать несколько вещичек для меня. – Вера окинула взглядом груду оберточной землистой бумаги и вещей на столе; коробка оставалась закрытой. О своем дне рождения она даже не помнила. Каждый ее день теперь был днем рождения.

– Несколько вещичек… хм, – вымолвила она и с некоторым подозрением оглядела Ларионова.

Он поправил фуражку и выглядел сконфуженным и немного растерянным.

– Что ж, – выдохнул он. – Я решил передать тебе все здесь, чтобы не вызывать лишних разговоров в бараке.

– Вы очень добры, – медленно говорила она с едва скрываемой улыбкой.

Ларионов чувствовал ее пристальный взгляд, и на лице его появилась мука.

– Здесь несколько личных вещей, я не стал разворачивать, – сказал он. – В коробке – небольшие гостинцы.

– У мамы было много времени все это собрать, – улыбнулась Вера.

– Ну, – развел руками Ларионов, – время было. Хотя кое-что она попросила Петра купить самостоятельно, так как не все оказалось под рукой.

– И как? – спросила Вера. – Купил?

Ларионов почувствовал, как начал потеть.

– Что успел, – пожал он плечами.

– А успел он, видимо, немало, – не выдержала Вера, еле сдерживаясь. – Мама не стеснялась в просьбах.

Она решилась развернуть кули. Вера сразу же узнала свои старые вещи: зимние кофточки, пальто и сапоги; засмеялась, когда нашла косметику. Среди тряпок было несколько игрушек для Гришутки, несколько теплых штанишек и рубашек, пара новых сосок и даже бутылочки для кормления. Как это было трогательно! Вера рдела от ощущения его заботы.

Она развернула нетронутый Ларионовым сверток и увидела кучу прелестного нижнего белья, чулок и подвязок, отчего покраснела и заметила, как покраснел он. Ей было забавно наблюдать, как Ларионов волновался, будто мальчишка на первом свидании, не зная куда деть глаза, и только слабо улыбался ей и убирал пот налобником фуражки. Рядом со своими старыми сапогами она увидела две пары привлекательных новых туфелек – черные и коричневые – с бантиками, изящные, с небольшими, но аккуратными каблучками. Рядом с шерстяными кофтами, которые передала Алина Аркадьевна, нашла совершенно новые наряды. Вера стала разворачивать их, не подозревая, как просияло ее лицо. Там были и новые платья! Она так давно не видела и не трогала новых красивых вещей. Платья были неброские, но подобранные со вкусом.

Ларионов сглотнул ком в горле и наблюдал за ней со страхом и радостью одновременно. Он так боялся ее презрения!

Вера развернула коричневое платье в кремовый горошек с нежным зефирным бантиком под горловиной. Оно было скромным, но прелестным. Вера долго его разглядывала, а потом посмотрела на Ларионова. Она увидела чуть ли не физическое страдание на его лице, и он вдруг отвернулся. Вера перебирала подарки, подобранные так тщательно и с такой заботой. Она ласково улыбнулась.

– Как красиво, – промолвила она. – Спасибо.

Ларионов вскинул на нее взгляд.

– Тебе нравится? – тихо спросил он, багровея против воли.

– Очень.

– Правда?

Вера закивала, глядя на него без тени застенчивости. Ларионов выглядел смущенным.

– Но как же я объясню все товарищам? – спросила Вера лукаво.

– Скажи все как есть… что прислала мать. – Он вздохнул. – Верочка, ну скажи, что я привез передачку от семьи. Твоим подружкам там тоже есть гостинцы, – пробормотал он.

Вера приподняла бровь.

– Тоже от мамы? – не выдержала она.

– Я просто решил, что тебе будет неловко, и был прав. Поэтому попросил Петра купить лакомства для твоих девчат, – смутился Ларионов окончательно.

– Петр – гурман, – усмехнулась Вера.

Ларионов описал круг головой и улыбнулся ей в ответ.

– Он получил хорошие инструкции. Я пришлю Паздеева, и он поможет все снести в барак, – быстро сказал он и неожиданно направился к выходу, но потом остановился в дверях.

– Вера, – сказал он серьезно. – Ты готова прогуляться со мной завтра верхом до кряжа? Я покажу тебе лес и округу. – Он запнулся. – Там чудесные места. И потом мы могли бы поговорить спокойно. Я хотел бы поделиться с тобой впечатлениями о поездке… и мыслями… если тебя это не слишком отяготит, конечно, – добавил он с сомнением, уже заранее опасаясь отказа.

Он смотрел на нее, как бывало не раз: немного болезненно, смущенно и в то же время с некоторой надеждой в глубине глаз. Вера обрадовалась тому, что он все же сказал это.

– Я буду рада, – немного помедлив от волнения с ответом, произнесла она негромко.

– Правда? – спросил он и сам смутился этому нелепому вопросу. – Тогда я велю запрячь лошадей на утро, – кивнул он, немного помолчал и быстро ушел.

Паздеев помог Вере отнести гостинцы в барак, где подруги с волнением бросились их рассматривать. В коробке оказалось много деликатесов из Гастронома № 1. Вера, не задумываясь, отдала все Клавке, а та, по обыкновению, распределила. Но, конечно, женщины не могли оставить без внимания наряды и, главное, чулки и нижнее белье.

– Как нелепо, – смеялась Вера, сияя. – Разве можно все это здесь носить!

Клавка несогласно мотала головой, набивая рот мармеладом.

– Вот чудна́я! – хмыкнула она. – А где мы живем? Завтра по променаду гулять не придется. Так что не дури, носи тут. Хоть глаз порадуется.

– У кого? – засмеялась Полька.

– А хоть у кого. – Довольная Клавка легла на вагонку, отдирая пальцем пастилу от зубов. – Жизнь-то один раз дана, бабы. Ирка, – Клавка свесилась с вагонки, – а ты платья напялишь?

– И не подумаю. – Вера сияла от счастья.

* * *

Утром после переклички Федосья приковыляла в барак и позвала Веру.

– Иринка, Ларионов зовет. Сказал, вам ехать куда-то надо! Пойдешь? – неуверенно спросила она.

Вера заволновалась. Но она со вчерашнего вечера ощущала уже какое-то изменение вокруг и, главное, внутри себя. Она чувствовала, что ее жизнь управлялась теперь какой-то высшей силой, и не могла и не хотела ей противостоять. Вера совершенно искренне считала, что теперь она все делает правильно.

– Иду, – спокойно ответила она.

Барачные проститутки свесились с вагонок. Вера уверенно вышла из барака и увидела Ларионова – он уже стоял на крыльце. У ворот топтались две запряженные лошади, которых держал под уздцы Кузьмич. Ларионов смотрел на Веру, не смея поверить тому, что видел.

Вера шла к нему через плац в новом коричневом платье в кремовый горошек. Оно необычайно шло ей. Когда она приблизилась к крыльцу, Ларионов заметил маленькую брошь, приколотую на бантик под горловиной. Сердце его учащенно забилось. Неужели она приняла?! Он ничего не сказал, чтобы не смущать ее. Они прошли к лошадям и через несколько минут уже выехали за ворота зоны.

Между лагпунктом и Новосибирском расположилось несколько поселений, среди которых была деревня Еловка, которую зэки называли Сухой овраг, – самый большой из них. Он лежал на северо-западе от лагпункта или на юго-востоке от Новосибирска. Левее от лагпункта между Еловкой и Новосибирском находилось несколько старых гор, до которых можно было добраться верхом часа за два. Горы эти считались частью Алтая и звались Салаирским кряжем, поэтому местность между Еловкой и Маслянино – еще одним большим населенным пунктом района – была изменчивой: в деревнях жители выращивали сельскохозяйственные культуры, вокруг же пролегали сосновые, еловые и пихтовые леса, березовые колки и пологие холмы, внезапно переходившие в овраги. Тут сошлись степь и тайга.

Ларионов сказал Вере, что они поедут в сторону Пихтового гребня, левее от Еловки, где с утеса разворачивалась дивная картина каменной речки и пихтового леса.

– Нам надо подняться вон на ту горку. – Ларионов указал Вере на пологий подъем на другой стороне резвого ручья. – Я был там прошлым летом. Мне показалось, что оттуда открывается один из красивейших видов. Думаю, тебе понравится! – улыбнулся он, и они подстегнули лошадей.

Ехали они неспешно. Ларионов хотел, чтобы Вера насладилась прогулкой и увидела прелести сибирской земли. Да и ехать верхом по пересеченной местности быстрее семи километров в час было невозможно. Тем более Вера сидела в платье в мужском седле, что было довольно неуютно. Они шли тропами, сокращая путь до места, и Вере, не привыкшей к верховой езде, нелегко давались подъемы и спуски. Она чувствовала слабость в ногах, и у нее немного заболела поясница – боль стала хронической и проявлялась при малейшем напряжении спины. Болью в хребте и суставах страдали все женщины, работавшие в лагере. Но Вера не хотела жаловаться и портить Ларионову выезд. Она иногда замедляла ход лошади и укладывалась ей на шею на спусках.

– Что это? – воскликнула Вера и указала Ларионову на небольшой участок земли, словно наросшей на валун, где что-то желтело.

Ларионов поднял голову и улыбнулся.

– Ты не представляешь, этот цветочек встречается очень редко. – Ларионов спешился и взял лошадь Веры под уздцы. – Давай я поведу немного. Ты устала.

– Я не думала, что тут растут такие цветы! – воскликнула Вера.

– Ну что ты. Здесь много цветов и ягод, Кузьмич грибы собирает. Вообще нам повезло его увидеть: он обычно зацветает раньше, но весна в этом году не спешила. Загадай желание, Вера! Он цветет раз в пятнадцать лет… А цветочек красив и по названию: венерин башмачок.

– И правда красив. И похож чем-то…

– Тут и луга великолепные. Если захочешь, в следующий раз покатаемся. Там теперь все разрослось, и просторы такие! – воодушевленно говорил Ларионов.

Он вел лошадь Веры по крутой тропинке. С правой стороны тропинки вверх вырастал отвес стены холма, поросший травами и цветами, а с левой оставался овраг, из которого они поднимались. Все чаще встречались пихты и осины, смешанные с соснами; в некоторых местах у дороги виднелись кусты рябины. По деревьям наперегонки скакали белки: иногда они выбегали на дорогу, смотрели с любопытством на Ларионова и Веру и быстро исчезали в чаще.

– Мне все кажется совершенно необъятным после зоны, – улыбнулась Вера.

Ларионов бросил на нее быстрый взгляд, но ничего не ответил. Он уже думал о том, что ей скажет, и постоянно чувствовал стыд. Он не хотел его испытывать, потому что в этом было что-то жалкое. Но эти разрушительные чувства возникали сами: стыд за свое увечье, за свое прошлое и настоящее, за запои, стыд за то, что его произвели в комиссары… Ему казалось, что Вера испытывала к нему жалость, смешанную с недоверием, и это было для него как для мужчины мучительно, в особенности оттого, что он продолжал при этом ее желать. Чем больше он старался воздерживаться от близости с Верой, тем сильнее стремился к ней. Он боялся теперь выказать Вере свое влечение, чтобы не разрушить хотя бы их зародившуюся дружбу, и носил в себе все чувства, возникающие на протяжении дня.

Эти переживания он прятал так глубоко от всех и даже от себя, что со стороны лицо его порой казалось озабоченным, напряженным или суровым. Постоянный контроль над собой выматывал его. Вера замечала в нем эти странности, но из-за его скрытности не была уверена, в чем действительная причина его напряжения. Даже теперь, когда Ларионов спешивал Веру, он чувствовал досаду оттого, что не мог отделаться от желания трогать ее.

Они поднимались на утес пешком. Ларионов шел впереди, а Вера позади.

– Верочка, еще немного, – подбадривал ее он. – Дорожка тут немного каменистая – не иди слишком близко к лошадкам.

Вскоре они достигли вершины, и Ларионов привязал лошадей к осине. Вера увидела под собой бескрайнюю даль: утонувшие в летней дымке макушки сосен и стройных сибирских пихт, изгиб каменистой речушки, блестевшей местами, и вдали – холмы.

Ларионов взял ее за руку и подвел к самому краю утеса. Вера чувствовала, как сердце ее замирает от ощущения почти болезненной красоты и разрывающей душу свободы. Ларионов не мог отвести от нее глаз. Он держал ее руку.

– Верочка, тебе нравится? – спросил он вкрадчиво.

– Нравится?! – Вера не могла найти слов. – Да это просто невозможно как чудесно! Неужели я все это время жила здесь, не зная о такой красоте! Вот как вы влюбились в Сибирь! – Вера улыбнулась, и Ларионову на мгновение показалось, что он видит прежнюю Веру, светящуюся и счастливую, готовую доверять и любить.

– Я люблю приезжать сюда, – сказал он, устремив взгляд вдаль. – Однажды еще в начале назначения я решил исследовать эти края и забрел на этот утес. Я иногда сидел здесь по несколько часов. – Он посмотрел на Веру. – Но прежде мне было не так хорошо. Я хотел разделить эту радость с тобой. Многие не понимают, не знают Сибири, боятся ее из-за суровости природы, – улыбнулся он. – Поэтому не могут ее полюбить. А я полюбил, – добавил он, помолчав. – И я стремился сюда поскорее вернуться.

Они сели близко к краю утеса – Вера, поджав ноги по-турецки, в своей привычной позе, натянув на колени подол платья; Ларионов – рядом с ней, но не слишком близко, чтобы не беспокоить ее.

– Расскажите мне про семью, – попросила вдруг Вера. – Может, Петр что-то говорил о них.

Ларионов обнял колено и смотрел на Веру, она ему казалась счастливее обычного.

– Твоя матушка, Алина Аркадьевна, – начал Ларионов, – и Кира живут теперь на Арбате, у Ясюнинской.

– У тети Ксении, я знаю из писем! – радостно закивала Вера. – Я так ее люблю!

– С ними и Степанида… Вера, – вдруг немного нетерпеливо сказал Ларионов, – мне необходимо поговорить с тобой.

Вера повернулась к нему.

– Да, я тоже хотела, чтобы вы рассказали мне о своей поездке… но не решалась спросить. Я пыталась увидеться с вами, но… вы не выходили.

– Верочка, все же теперь хорошо, – поспешно сказал Ларионов, чувствуя, как краснеет. – Я тоже хотел поговорить – и о многом. Впрочем, я знаю, что тебе не до меня. Но все же я хочу поделиться именно с тобой, – произнес он скомканно.

Вера пристально смотрела на него. Он был теперь уверен, что ей не было до него дела. Но кто был ей на самом деле ближе? Вера вздохнула. Она чувствовала сердцем, что именно Ларионов был всегда ей ближе остальных, даже ближе ее семьи. Это знание давалось ей непросто. Но как же она могла себе беспрестанно лгать?

– Мне есть до вас дело, почему же, – сказала она тихо. – Мне бы не хотелось, чтобы вы пострадали.

Ларионов мотал головой, не в силах думать о своем повышении. Он принялся рассказывать Вере о своем путешествии в поезде. И как он познакомился с Лукичом, и своих мыслях о народе, и о Дуняше, и о Гречихине, и о поезде с заключенными, но не чтобы выставить себя, а чтобы рассказать ей о том, как он увидел людей – народ, с которым раньше себя не отождествлял. Он рассказывал Вере о своих переживаниях и мыслях и о том, как сошел с поезда, чтобы побывать в родной деревне. Вера жадно слушала его, и на лице ее возникала то улыбка, то жалость к нему, то горечь, то надежда.

– Я говорил с Лукичом всю ночь, – продолжал Ларионов. – Не знаю, смог бы я найти бо́льшую мудрость, совещаясь о своих главных вопросах жизни с правителями мира сего. Но он говорил так просто и ясно, не щадя меня, но и не желая уязвить, что я чувствовал, что на меня сошло какое-то откровение.

– Но что же за главные вопросы своей жизни вы с ним отважились обсудить? – серьезно спросила Вера. – Возможно, его доброта стала причиной…

– В этом все и дело, – перебил ее Ларионов, ощущая волнение, которое нарастало, чем больше он готовился сказать Вере правду о себе. – У тебя никогда не возникало внутренней борьбы, когда часть тебя хочет во что бы то ни стало сказать все как есть, а другая мучится страхами и сомнениями?

Вера с грустью смотрела на него, понимая, о чем он говорил. Она как раз всегда, и особенно в последнее время после встречи с ним, знала именно эту внутреннюю борьбу.

– Разве вам не все равно, каков исход? Возможно, правда все же лучше, – сказала она неуверенно. – Правда очищает.

– Я тоже так думаю, – усмехнулся Ларионов. – Правда очищает. Но все же ею страшно делиться… потому что, как выяснилось, мне не все равно, каков исход. – Он пристально посмотрел на нее, и Вера снова не смогла выдержать его взгляда.

Она хотела, но не могла, потому что понимала: этот разговор касался их отношений. Неужели он все еще ждал от нее презрения? Вера решилась взглянуть на него.

Он казался спокойным, но в глазах его металась грусть.

– Знаешь, Верочка, когда я был дома у бабы Маруси – она знала меня и моих родителей еще до всего, что случилось с нашей семьей, – она сказала мне, что я был усыновлен ими, – беспристрастно сказал Ларионов.

Вера распрямилась. Ларионов достал из кармана галифе фотографию и протянул ей.

– Это мои приемные родители – все, что осталось от них…

– Как же так?! – Она невольно схватила Ларионова за рукав. – И вы так спокойно говорите об этом?

– Вера, – вздохнул Ларионов, – я был ошарашен, поверь. Напился как дурак, ходил по окрестностям, не мог найти себе места. И там я был один. Я не мог даже ни с кем поговорить.

Вера опустила глаза.

– Она потом сказала, чей я был сын.

– Господи…

– Да, я был сыном генерала царской армии. Родители умерли, и меня взяли на воспитание их родственники.

Ларионов видел, как все округлялись глаза Веры. Она смотрела на старое фото и думала, как больно ему было столкновение с прошлым.

– Не волнуйся, я пережил это. И, как ни странно, эти мысли меньше всего заботили меня на пути в Москву. Я понимал уже, почему я был определен в лагпункт и почему мне отказали в обучении в академии. Я – сын монархиста. – Ларионов усмехнулся и сжал руку Веры, как бы говоря ей, что это его совершенно больше не волновало.

Вера не отняла руки. Ей казалось невероятным, что с этим знанием Ларионов ехал в НКВД, понимая все возможные последствия.

– Я ведь знал, что на меня написали донос в лагпункте, – продолжал он. – Это был, конечно, Грязлов. Но я в любом случае не мог не ехать – на карту было поставлено слишком многое, – тихо произнес он.

Вера вздрогнула. Она знала это уже давно – Ларионов пекся о ней. Он хотел ее обезопасить. Ей было совестно от сознания того, что она в прошлом наговорила ему, как и ему неловко от того, как разнузданно он вел себя с ней поначалу.

– На Лубянке меня пригласил Берия.

Лицо Веры теперь уже совсем выражало ужас.

– Но понимаешь, Верочка, события не имеют никакого смысла, если ты не знаешь, что думал и чувствовал в этот момент человек. Ты не поверишь, но мне не было страшно. Я только беспрестанно думал о том, как ужасно все может теперь обернуться для моих людей тут. – Ларионов помолчал. – Нет, даже не об этом. В какой-то миг я стал думать лишь о том, что все это – маскарад.

– Маскарад? – вымолвила Вера, не понимая его теперь.

– Да. – Ларионов криво улыбнулся. – Игра для тех, кто там. А для нас это – жизнь. Я увидел совершенную вероятность.

– Как это?

– Ничего, или почти ничего, не происходило с расчетом. Я понял, конечно, что определенные люди были ликвидированы вполне осмысленно. Но большинство – такие, как твой отец, Алешка, ты, остальные, – пострадали совершенно случайно.

Вера смотрела на Ларионова, не совсем еще осознавая то, что он пытался донести. Ларионов заметил ее замешательство.

– Верочка, ты когда-нибудь наблюдала сенокос? – спросил он.

– Конечно, – пожала плечами Вера.

– Разве когда косари косят траву, они разделяют цветочки от травки, одну травку от другой?

– Вы хотите сказать, что возможно просто уничтожать людей без явных на то причин? – Вера почувствовала проступающие слезы.

– Я знал, что огорчу тебя, – сказал Ларионов осторожно. – Но это именно так. Движимые страхом и паранойей, люди стали без разбора косить таких же людей, как сенокосы косят траву, Вера.

– Но это же чудовищно! Это преступление!

Ларионов усмехнулся.

– Я тоже так думаю, – сказал он. – Знаешь, что сказал мне как-то один каторжник? «Если в стране правду можно говорить только шепотом, значит, страну захватил враг» [60]. Вот только я оказался частью этой системы. Я для многих являюсь таким врагом, – произнес он, и Вера вспыхнула. – И потому мне нестерпимо было в Москве. Я понял это окончательно, когда любовался лимонными деревцами.

– Лимонными деревцами? – повторила Вера.

– Да. – Ларионов смотрел на нее с нежностью и тоской. – Товарищ Сталин показывал мне их с гордостью – аккуратные, ухоженные лимонные деревца на его даче в Кунцево.

– Вы видели Сталина?!

– Видел, – ответил спокойно Ларионов. – Берия заставил меня ужинать в его доме.

– Заставил? – Вера съежилась. – Да, да, я понимаю. И что же было потом?

– Ничего, – вдруг сказал Ларионов. – Я понял, как работает механизм. Я не понял до конца, почему с нашей страной это приключилось, но я хотел бы понять. Это понимание – как будто начало избавления…

– Но что же делать теперь? Кажется, что сделать ничего нельзя – вокруг словно летят снаряды, рвутся бомбы…

Ларионов вздохнул и долго смотрел вдаль, формулируя будто бы какое-то решение.

– Нет, сейчас – ничего, – промолвил он. – Сейчас мы переходим брод, и на переправу может уйти вся наша жизнь. Но мне кажется, я понял, что необходимо для избежания когда-либо еще такой беды, потом – в будущем.

– Что же это? – Вера ждала его заключения.

Ларионов посмотрел на нее задумчиво и серьезно.

– Никогда больше не допускать во власть таких, как я, – сказал он.

Вера блуждала по его лицу глазами, полными вопросов.

– Вы не участвовали в создании этой системы, не сажали и не расстреливали людей… Вы сейчас наговариваете на себя.

– Ты не понимаешь, – оживился Ларионов. – Моя личная непричастность к расправам – это частность, лишь доказывающая закономерность, Вера. – Он немного помолчал. – Пойми, страной не должны управлять люди в погонах. Любой страной. Иначе не погоны начинают служить народу, а народ им.

Вера до сего дня не осознавала, насколько мучили эти вопросы Ларионова. Его вывод был потрясением для нее. Она прежде никогда не задумывалась, что траектория развития государства и род деятельности ее руководителей могут быть плотно связаны. Хотя это могло показаться очевидным. Ее потрясла не столько очевидность зависимости образа мышления человека от его привычек, сколько уверенность и категоричность Ларионова именно относительно людей его рода службы.

– Но люди в погонах имеют и функцию защиты, – прошептала она.

– Во власти наступает момент, когда защищать приходится саму власть, – сказал Ларионов. – И тогда делать это человек будет сообразно своим повадкам. А люди в погонах готовятся не только к обороне, но и к нападению, и к силовому решению любого вопроса. И в арсенале у нас не только доводы и убеждения, суды и законы, но и нагайка, браслеты и ствол…

Вера с тревогой думала, как он дошел до этих выводов.

– Но всякий правитель опирается на армию и флот, у всякого государства есть милиция и разведка, охрана и прочее, – возразила она.

– Но не всякое государство готово пожертвовать судом присяжных, верховенством закона и жизнью людей, чтобы обратить штыки против этого народа во имя выживания системы, – уныло сказал Ларионов, понимая, что Вера, хоть и стала сама жертвой этой самой власти, не осознает всех могучих связей внутри этой системы, которые долго обдумывал он. – С нашим незрелым народом, угнетаемым веками, любой человек в погонах узурпирует власть и никогда не отпустит ее по доброй воле. Мундиры в главных креслах – опасный пережиток времени.

Вера плохо понимала его. Она подумала, что Ларионов слишком устал от работы в лагпункте и ищет причины своих собственных бед в устройстве государства. Многое из сказанного им казалось продуманным. Она доверяла его уму и опыту, но категоричность относила на счет его собственных проблем и травм и всецело принять не могла.

Ларионов взглянул на Веру, словно чувствуя ее сомнения. Она была еще слишком молода; в ее трагической судьбе заключенной лагеря, при всей ненависти Веры к инквизиторам ее семьи, ей все еще виделась ошибка системы, а не системная ошибка. Ошибка была для нее исключением, а не правилом.

– Все это – тревожные мысли, – произнесла она. – Не скрою, я многого не понимаю и не знаю… Но все же вы вернулись очень подавленным. В этом есть еще что-то личное?

Ларионов посмотрел на нее испытующе.

– Да, – сказал он, – мне дали комиссара…

Вера почему-то ощутила, как одновременно к глазам ее прилили слезы и волосы встали дыбом по всему телу.

Ларионов пожал плечами и устремил взгляд вдаль. Вера видела, как его глаза тоже заблестели, и ей захотелось прижаться к нему в этот момент. Она видела, что он страдал. Он не мог притворяться! Он ждал презрения.

Вера поднялась, оправляя подол платья.

– Ты уходишь? – спросил Ларионов, глотая ком в горле и стараясь сохранять самообладание.

Вера смотрела на него, ощущая, как ее душат чувства, и изо всех сил стремилась их подавить. Она не понимала, что именно клубилось в ее душе. В ней не возникло презрения к нему; в ней не возникло желания оттолкнуть его. Но эта новость повергла ее в оцепенение. Вера не понимала, что она хотела бы ответить ему. Слезы подкатывали, и в сердце была какая-то необъяснимая боль. Она впервые почувствовала потребность все обдумать, а не «стрелять с бедра». Но, как поднимается солнце из-за горизонта, затмевая все остальное вокруг, в душе ее на фоне всего прочего вдруг поднялось чувство сострадания к этому человеку. И именно поэтому ей захотелось плакать. Она вдруг увидела безысходность и отчаяние, в которых он жил все это время и все же решился поговорить с ней. Она теперь понимала, отчего он пил все эти дни. Его терзал вопрос: как ему жить со всеми этими знаниями?

Перед глазами ее пронеслись картины их лагерной жизни, страшные испытания, выпавшие им на двоих, и она больше не могла испытывать к нему презрения. Она ясно ощущала, что это не с ней и не с ним по отдельности происходили все эти страдания, а с ними обоими. Вера с изумлением поняла, что все это время, все эти годы, которые пролегали между ними, она была неразделима с ним где-то глубоко внутри. Это открытие затмило, как солнце, все остальные открытия.

Ларионов видел на ее лице какую-то борьбу. Он поднялся.

– Верочка, ты дрожишь, – сказал он, сам сотрясаясь от ударов сердца. – Я все понимаю, поверь. И знаю все, о чем ты думаешь, – говорил он поспешно. – Но я чувствовал необходимость сказать тебе. Я не смог умолчать об этом…

Вера смотрела на него огромными глазами, но Ларионов не увидел в них отречения. Он увидел только удивление и растерянность.

– Вас переведут? Когда? – вдруг спросила она.

Ларионов засунул руки в карманы брюк, так как не знал, куда девать себя.

– Не знаю. Весной или летом, вряд ли раньше, но…

– Это неважно, – сказала она быстро и пристально посмотрела на него. – Я благодарна вам за искренность.

Ларионов чувствовал, как от волнения у него почва уходит из-под ног. Он вовсе не это ожидал от нее услышать.

– Это важно, – сказал он сурово и уверенно добавил: – Все будет хорошо.

– О чем вы? – Вера бросила на него пытливый взгляд.

– Ни о чем. Просто я это знаю. – Ларионов отвернулся.

Вера пошла в сторону лошадей.

– Ты хочешь уйти? – спросил Ларионов тихо.

Вера отвязала свою лошадь и повернулась к нему.

– От комаров спасенья нет, – сказала она с неожиданной улыбкой. – Я устала. Вам придется самому вести Ромашку обратно.

Ларионов стоял в нерешительности. Он не мог понять, что творится с Верой. Неужели ей стало его жаль? Что же еще?

– Чего же вы ждете? – засмеялась Вера, протерев глаза ладонями.

Ларионов смущенно направился к ней и подсадил ее на Ромашку.

– Позвольте мне обрамить фотографию ваших родителей? Дедушка Ахмед из шестого барака делает хорошие поделки из дерева, – сказала Вера, когда они уже спускались с утеса по той же каменистой тропинке. – Если решите, поставите ее в своей комнате. Будет начало семейного древа…

Ларионов привязал свою лошадь к седлу Веры, а сам вел Ромашку под уздцы.

– Да, Верочка, я полностью доверяю тебе в вопросах семейных древ – мой опыт тут очень печален. – Ларионов оглянулся на Веру и слабо улыбнулся. Он не мог решиться сказать Вере о своем браке с Лисичкиной. Это было невозможно и выше его сил.

– А мы сможем когда-нибудь прокатиться вон туда? – Вера указала пальцем на другую сторону оврага.

Ларионов был взволнован оттого, что Вера так вела себя с ним. Он знал, что она не способна на притворство, и поэтому не мог понять, почему она с ним так ласкова.

– Когда ты пожелаешь, – ответил он глухо. – Только надо что-то делать с твоим костюмом. В платье неудобно и тяжело ездить верхом. Да и комары допекают…

– У меня нет брюк, – пожала плечами Вера. – Я привыкну.

– Что-нибудь придумаем.

– А то, что мы отлучаемся из лагеря, вам не навредит? – спросила Вера чуть игриво.

Ларионов выглядел озадаченным по итогам их разговора.

– Мне навредит, если я не буду отлучаться с тобой из лагеря, – осмелился заметить он, и Вера опустила глаза.

Она сама не могла понять своего поведения. Ничто в ней не противилось его обществу. Его повышение, казалось бы, должно было ее оттолкнуть. Но Вера ощущала вольность, которую давно не чувствовала. Ей так хотелось испытывать эту простую девичью радость – ухаживания мужчины, который был ей интересен и небезразличен, что теперь, осознав, что он к весне может навсегда покинуть лагерь и они снова расстанутся, она совершенно без сомнения решила следовать своим инстинктам.

И, несмотря на то что, как и прежде, между ними была дистанция, Вера перестала, к собственному удивлению, думать о Ларионове как о ком-то враждебном.

Глава 19

С тех пор, как они выезжали на утес, прошло уже несколько дней. Ларионов наблюдал за Верой и не мог объяснить ее приподнятого настроения. Она не только не избегала его и не была с ним холодна, но, напротив, казалась весела, ласкова и спокойна. Она одаривала его улыбками при встрече, радостно делилась с ним всеми новостями и достижениями своих учеников.

Ларионов по-прежнему старался не злоупотреблять ее благосклонностью, сдерживал порывы видеть ее чаще и боялся проявить настойчивость. Но она бесконечно маячила перед ним в новых нарядах, которые он ей подарил; он часто слышал ее смех и замечал любопытные взгляды других женщин. Друзьям Веры было известно, что она не была близка с Ларионовым, но перемены, происходившие с ней с момента его возвращения, были очевидны.

Инесса Павловна пришла к Ларионову и долго благодарила его за воссоединение с мужем. Ларионов без стеснения сказал ей, что они могут пользоваться баней для встреч. Инесса Павловна покраснела как студентка, но, заметив спокойствие Ларионова, не оскорбилась, а подумала, что он был просто добр.

– Вы долго были в разлуке, – сказал он просто, – и вы любите друг друга. Жена должна быть с мужем.

Она рассказывала об этом подругам в бараке, прижимая ладони к пылающему лицу. Вера сидела, опустив ресницы, но Инесса Павловна заметила таинственную радость, которая последнее время ореолом светилась вокруг нее. Вера не делилась подробностямим, но Инесса Павловна с благоговением подумала, что между Ларионовым и Верой наконец установилась дружба.

Ларионов выглядел свежим и более бодрым, он не пил и заметно чаще улыбался. Только однажды, спустя несколько дней после их прогулки до кряжа, Вера призналась Инессе Павловне, что Ларионов получил новое звание.

– Он сказал мне об этом на выезде, – сказала она, когда ближе к вечеру они красили яблони известью возле беседки.

– Странно, что он носит старую форму… По-моему, он не слишком этому рад, если даже нарушает устав… И ты очень спокойна, Верочка, – сказала Инесса Павловна заговорщически.

Вера засмеялась и тут же переменилась.

– Все не так радужно, как кажется, – сказала она с болезненным возбуждением. – Он уедет к весне или к лету. Мы причинили друг другу достаточно боли, чтобы все закончилось новой горечью. Я хочу, чтобы он уехал с легким чувством на душе. – Глаза ее внезапно увлажнились.

– Ну вот! – Инесса Павловна обняла ее. – Я чувствовала, что здесь что-то не так.

Вера села позади беседки на траву, чтобы ее не было видно со стороны бараков, и Инесса Павловна примостилась возле нее. Вера говорила сквозь внезапно хлынувшие слезы, в которых Инесса Павловна угадывала глубокие тревоги и переживания, которые она считала следствием ее любви к этому мужчине.

– Мне так сложно объяснить, что меня терзает, Инесса Павловна! Так сложно… – Вера утирала глаза и нос подолом своего пастельного платьица.

Волосы ее были заколоты по бокам валиками, а сзади подогнуты вовнутрь, что делало ее особенно трогательной и нежной в этот момент. Инесса Павловна думала о том, что Вера так красива и интересна всем своим существом, что у нее не должно быть ни малейшего сомнения в том, что Ларионов от нее без ума.

– Понимаете, – заикаясь, говорила она, – весь ужас в том, что он страдает оттого, что не может быть полезен стране, людям… Он хотел защищать Родину, а стрелял в своих; он хотел служить справедливости закона, а был послан в лагерь, куда ссылают таких, как мы… Это ужасно! Невыносимо! Ему куда как тяжелее, чем нам! – завывала Вера, утирая нос платьем, и подол ее уже был мокрым и мятым.

Инесса Павловна думала в этот момент о том, какой долгий путь прошли эти двое за прошедшие месяцы; как изменилась вся их внешняя жизнь из-за тех внутренних перемен, которые происходили с их душами; как пропасть, которая их разделяла, превратилась в крошечную трещину, из которой стали виднеться побеги неподдельного доверия и нежности.

Но ей было неспокойно из-за перевода Ларионова. Она не могла представить себе, как это сможет перенести Вера. И как он это допустит! Инесса Павловна не верила, что Ларионов готов отказаться от Веры, но ее беспокоило то, что он считал себя недостойным Веры и согласился держаться с ней на допустимом ею расстоянии.

– Вера, – решительно сказала Инесса Павловна. – Вера, вам надо поговорить, но не о его назначении.

Вера подняла на Инессу Павловну опухшее лицо.

– А о чем же?

– Вам надо поговорить… Я не знаю, как сказать! Ты только не сердись, – заволновалась Инесса Павловна. – Тебе надо дать ему понять, что ты не презираешь его, – решилась вымолвить она. – Мне кажется, он ужасно боится твоего отказа или насмешек.

Вера почувствовала, как внутри все сжалось при мыслях о Ларионове.

– О чем вы?

Инесса Павловна сконфузилась. Она не умела вести такие разговоры и боялась оскорбить Веру.

– Вера, ты же не стыдишься дружбы с Ларионовым? – спросила она осторожно.

Вера молчала.

– Нет, я имею в виду – на самом деле. Честно. Потому что если стыдишься, это принесет ему только боль. А ты, вижу, этого не хочешь.

Вера подумала, что было странно думать о дружбе между ней и Ларионовым. Ей эта мысль даже не приходила в голову. Как такое могло прийти на ум Инессе Павловне?

– О чем ты думаешь? – спросила ласково Инесса Павловна, понимавшая причину растерянности Веры. – Так стыдишься ты его или нет? Ведь сам-то он стыдится самого себя.

– Откуда вы знаете?! – воскликнула Вера. – Нет, вы правы! Но я не стыжусь… дружбы с ним.

– Тебе его жаль?

– Жаль? – Вера уже перестала плакать. – Да, мне жаль его, но разве в этом дело? – запуталась Вера.

– А в чем же тогда? – Инесса Павловна схватила Веру за руку. – Ты должна понять, кто этот человек для тебя. И не дуй на воду. Ничто не имеет такой важности, как твоя жизнь. Принимай решение сердцем, Вера. Не спеши. Но просто дай человеку шанс проявить свои хорошие стороны. Ведь ты можешь это допустить. – Инесса Павловна повернула к себе лицо Веры. – Если хочешь знать мое мнение, я думаю, ему больше всего хочется заботиться о тебе.

– Вот как? – сказала Вера несколько раздосадованно. – Я не ребенок!

Инесса Павловна тихо засмеялась.

– Несомненно, и, могу тебя уверить, ему это известно.

Вера вспыхнула.

– Но, согласись, в том виде, в котором существуют ваши отношения, все, что он может себе позволить в твой адрес, – это дружескую заботу и, если хочешь, отеческую опеку. Но ты права – Ларионов страдает от разочарований, постигших его. Я знаю, что ты стараешься поддержать его, и это правильно! Для военного человека особенно болезненно увидеть изнанку тех, на кого он работает. Ведь его работа – защищать Родину.

– И что же делать?

Инесса Павловна предусмотрительно пожала плечами. Вера поднялась с травы.

– Я пойду… Сегодня Мартынов приносил эскизы, но я была занята. Он ждет меня у барака. А Лев Ильич? – улыбнулась Вера. – Вы с ним виделись?

Инесса Павловна двинулась в сторону общей бани.

– Он будет работать в Сухом овраге, в больнице! – крикнула она. – Так сказал Ларионов. Я смогу видеться с ним по выходным.

– Вас будут отпускать с зоны?!

– Да, Верочка. До встречи!

Вера догнала Инессу Павловну и расцеловала ее.

– Как это замечательно!

– Да, Верочка, все это для нас стало неожиданно, я пока даже не осознала всего, что произошло, – засмеялась Инесса Павловна.

– Смотрите. – Вера выпрямилась и показала на дальний конец зоны. Там с маленьким Гришей прогуливались Полька и Паздеев. – Это происходит каждый день!

– Они очень дружны, – сказала Биссер.

Вера приподняла бровь.

– Я не уверена, что у нас с вами совпадают понятия о дружбе, – плутовато заметила она.

– Ах, Верочка, – улыбнулась Инесса Павловна, – мы просто разного возраста…

Вера поцеловала Инессу Павловну так, как она обыкновенно целовала Алину Аркадьевну, и побежала в сторону плаца через конюшню.

Проходя мимо конюшни, она услышала возню и стала просматривать конюшню через щели. Она вскоре явно услышала голоса и сразу узнала Грязлова. Что-то странное всколыхнулось в ее душе – Вера почему-то представила прелестное лицо Анисьи, бледное, как магнолия, с темными влажными глазами, и ее последние слова. Вера замерла и только видела часть плеча Грязлова через щель, а с другой стороны – Наташу Рябову. Рябова стояла напротив Грязлова и комкала платок, лицо ее было несчастно и уныло.

– Тебе надо немного прихорашиваться, – усмехнулся Грязлов, растягивая слова, как он это любил делать.

Рябова стояла, потупив взор. Вера похолодела.

– Ты уверена, что никто не знал, что ты приносила мне информацию? – спросил он стальным голосом. – Все вы врете, сучки! – Он сплюнул и внезапно рассмеялся, вспоминая последнюю встречу в конюшне с Анисьей.

– Кому ты говорила?! – рявкнул он.

– Никому, – тихо вымолвила Рябова. – Думаете, он сам бы не догадался? Его же вызывали в Москву! – не выдержала она.

– Он мог подумать на кого-то еще, – сказал Грязлов. – Там много вас ошивается – майор же добрый! – с нескрываемым презрением сказал он, гримасничая. – Он теперь ничего не замечает из-за этой шлюхи.

Вера заметила, как Рябова вздрогнула.

– Между ними ничего нет, – вдруг сказала она.

Грязлов надменно осмотрел ее.

– Ба! – ухмыльнулся он. – А ты что, тоже под него лечь хочешь?

Рябова закрыла лицо руками, а Вера похолодела.

– Тогда румяна намалюй, – он сжал ее челюсть, – и губки намажь, как его потаскухи. – Он отпустил Рябову и прошелся вдоль конюшни. – Навряд ли тебе что-то светит, – сказал он наконец со свойственным ему садизмом. – Он спит с Александровой и, похоже, она ему хорошо дает: быстро он свою прежнюю подстилку забыл. Его не узнать с зимы. Он глаз с Александровой не спускает…

– Нет, нет, – забормотала вдруг Рябова, зажимая уши. – Зачем вы все это говорите?! Что вы хотите?!

Вера чувствовала, как у нее слабеют ноги. «Этот подонок опять что-то замышляет, а Рябова влюблена в Ларионова? – подумала она с ужасом. – Боже, как же избавиться от этого чудовища? Как?! Неужели Ларионов не понимает, как он опасен? И эти слова Анисьи – “Из…” Она хотела что-то сказать мне и не успела. Надо обсудить это с Клавкой. Остальные слишком немощные или болтливые. Тут нужна рука профессионала».

Грязлов обернулся в сторону Веры, и она прижалась к траве, с ужасом представляя, как он выходит из конюшни и обнаруживает ее. Она подсмотрела в щель, и когда Грязлов стоял к ней спиной, быстро пробежала слева от конюшни между бараками, чтобы он не смог увидеть ее, даже если слышал.

Вера подлетела к своему бараку, где сидело несколько женщин и мужчин, рассматривая рисунки Мартынова – инженера-конструктора, прибывшего в лагпункт этой весной.

Она осмотрелась, Ларионова видно не было. Тяжело дыша, Вера подскочила к группе и тоже принялась разглядывать рисунки. Через некоторое время из-за поворота со стороны библиотеки вышел Грязлов. Он шел в их сторону, и сердце Веры заколотилось от страха. Она стала внезапно шутить, и заключенные, как и она сама, громко засмеялись.

Грязлов с неприкрытой брезгливостью окинул их взглядом. Вера сидела так, чтобы он видел, что они делают, и не подошел к ним. Клавка подозрительно смотрела на Веру и вопросительно кивнула ей. Вера лишь повела глазами вслед Грязлову. Клавка поняла.

Когда Грязлов скрылся из виду, Вера стала уже внимательно рассматривать работы. На эскизах карандашом были запечатлены разные моменты жизни лагпункта. На одном наброске Инесса Павловна и Мирра Евсеевна, жена расстрелянного комиссара, играли в шахматы в библиотеке; на другом Кузьмич, прищурившись, говорил с Фараоном; на третьем Полька с маленьким Гришей на руках сидела в беседке.

– Как замечательно! – воскликнула Вера, забыв о Грязлове. – Это же необыкновенно!

– Вы мне льстите, Ирина, – смутился Андрей Мартынов, молодой, хорошо сложенный человек с умными и добрыми глазами.

– Да при чем же тут лесть? – смеялась Вера. – Клава, правда отлично? Ведь как все прочувствовано, как замечены черты характера человека! Это же самое главное в искусстве!

Клавка кивала с хитрецой, замечая, как замерцали глаза Мартынова, когда он слушал Веру. Он говорил что-то Вере, не отрываясь от ее лица. А Вера вертелась от одного к другому, раскладывая наброски по земле.

– Нет, это определенно надо показать Ларионову! – говорила Вера, перекладывая эскизы с места на место.

– А что далеко ходить, – усмехнулась Клавка, прильнувшая к деревянной пилястре ганки [61] барака. – Вон он, – кивнула она в сторону избы.

Вера подняла глаза. Ларионов стоял на крыльце и слушал Кузьмича, который что-то показывал ему в бумагах, объясняя рьяно и увлеченно. Ларионов слушал его рассеянно, время от времени бросая взгляд в сторону заключенных, которые смеялись, громко говорили, и она флиртовала у него на глазах.

– Мы должны показать это ему, – сказала Вера и стала собирать рисунки.

– Зачем? – недоумевал Мартынов.

– Как же вы не понимаете?! – воскликнула Вера. – Вас могут освободить от общих работ. Вы будете рисовать!

– Во дает! – захохотала Клавка. – Спешит и падает!

– Почему ты так говоришь?

– Да так, показалось, – ухмыльнулась Клавка.

– Ира, вам не стоит за это волноваться, – ласково просил Мартынов, – это очень неудобно! Мне бы не хотелось…

– Решено. – Вера хлопнула по рисункам. – Поговорю сейчас же!

Бабы засмеялись, а Ларионов сурово поглядывал в их сторону.

– Вот сейчас – на раз, два, три, – защебетала Вера. – Кузьмич, ну хватит нудить, – прошептала она, вызывая гогот заключенных. – Товарищ майор, – скопировала она манеры Кузьмича, – я енто… что хочу заметить…

– Хватит ржать! – пихнула ее Клавка. – Майор сейчас твоему Малевичу наряд в ШИЗО выпишет.

– Как ты любишь глупости болтать, Клавдия! – улыбнулась Вера.

– А то ты не видишь, как он бесится! Сейчас Кузьмича с крыльца спустит, – захохотала Клавка.

– Кстати, напомни мне – я тут с тобой про одно дело хотела поговорить, – шепнула Вера Клавке.

– Что за дело?

– После, – сказала Вера. – Не здесь и не сейчас. Дело серьезное.

Наконец Кузьмич, переминаясь и улыбаясь беззубым ртом, отправился прочь на вахту, и Вера деловым шагом направилась к Ларионову, стараясь сообразить серьезное лицо.

Он бросил взгляд поверх ее головы на Мартынова.

Вера подошла к нему, держа рисунки под мышкой.

– К вам можно? – спросила она, глядя на него снизу вверх.

– Отчего ж нельзя?

Ларионов сверлил ее взглядом и сразу заметил отечность ее глаз и немного покрасневший нос, что делало ее особенно нежной. Она была так прелестна с ее темными волосами, забранными по бокам наверх, и в этом простом, но очень шедшем ей платье с бледными размытыми розовыми и дымчатыми цветочками.

Он внезапно поперхнулся и откашлялся.

– Вы нездоровы? Может, потом? – спросила Вера с непривычным, едва уловимым кокетством.

– Нет, я вполне здоров, – усмехнулся Ларионов и снова взглянул поверх ее головы на заключенных, все еще смеявшихся у входа в барак. – Идем, у меня есть для тебя кое-что интересное, – сказал он оживленно.

– Надеюсь, это не разновидность коньяка? – заметила она игриво.

Ларионов иронично скривил губы.

– Мне нравится, как ты вошла во вкус. Вот бы так во всем!

Вера пошла за ним в дом, обернувшись и подмигнув товарищам.

– Ну, держись, – зареготала Клавка, подталкивая в бок Мартынова. – О! Натаха! – Клавка обняла за талию подошедшую к ним Рябову. – Ты что такая кислая? Мы тут Ирке жениха нашли, – не унималась Клавка.

– Жениха? – Рябова была серьезна и несчастна.

– Да, вот! – Клавка взяла под руку Мартынова. – Андрюха. Колись, Андрюха, нравится тебе наша Ирка?

Мартынов густо покраснел.

– Ира очень привлекательная и умная девушка, – сказал он, переминаясь с ноги на ногу.

– Во! Видишь, – засмеялась Клавка, и бабы напропалую весело завизжали. – ШИЗО по нему плачет, – сказала Клавка серьезно, особенно радуясь тому, что Мартынов не понимал, чему все смеялись.

– Почему же? – спросил он с улыбкой. – Разве в этом есть что-то предосудительное – общаться с Ирой?

Бабы стали хохотать еще заливистей.

– Да не-ет, – протянула Клавка с серьезным видом. – Наоборот. Она – девушка свободная. Самое время приударить за ней.

Мартынов опустил глаза и смутился.

– Ладно вам, – сказала новая бригадирша Тата Штанько – рослая молодая украинка с ясными голубыми глазами и сильным, упругим телом. – Хватит парня рихтовать. Шуруйте по баракам.

– Губина разрешила танцы в клубе провести, – не унималась Клавка. – Не зевай!

Мартынов пожал плечами.

– Я был бы рад, – сказал он, и бабы снова завизжали.

Рябова оставалась грустной и напряженной.

Вера вошла вслед за Ларионовым в его кабинет.

– Ну, что там у тебя? – спросил он с нежностью, которая не могла от нее ускользнуть. – Рисунки?

– Откуда вам известно? – улыбнулась Вера. – Вы были так увлечены разговором с Кузьмичом!

– Трудно было не обратить на вас внимания: вы галдели на весь лагерь, – сказал он с кривой усмешкой.

Стараясь не рассмеяться, Вера указала ему на кресло за столом, где он всегда работал.

– Что? – спросил Ларионов, оглядываясь.

– Идите туда и присядьте, – приказала Вера.

Ларионов смерил ее взглядом и послушно присел за стол.

– Я весь внимание, – улыбнулся он.

– Вот только скажите, Григорий Александрович, что вам всегда так долго объясняет Кузьмич? – нарочито быстро говорила Вера, слегка жеманничая. – Ему бы советником служить, а не на вахте сидеть. Знаете, ваше высокоблагородие, – стала говорить с манерами Кузьмича Вера, – это не я изъял весь запас свинины, это шельма постаралась, псина шелудивая, туды его в бок! Вот вам крест!

Ларионов засмеялся, не скрывая удовольствия от ее близости, и глаза его сразу подернулись пеленой. Вера стушевалась. Она всегда чувствовала прилив какой-то волны тепла и одновременно беспокойства, когда видела у него этот животный блеск в глазах. Ларионов старался сдерживать себя, чтобы не вызвать неприязнь Веры и не оттолкнуть ее теперь, когда между ними установилось доверие, но это давалось ему все сложнее именно из-за того, что в последнее время Вера стала такой оживленной и привлекала к себе всеобщее внимание.

– А как я с ним говорю? – спросил Ларионов с млеющей улыбкой.

– А вы не отправите меня в ШИЗО? – спросила Вера в ответ, и Ларионов выдохнул.

– Не отправлю, – сказал он добродушно. – Как ты можешь так со мной говорить? – В этот момент ему нестерпимо хотелось прижать ее к себе, приласкать.

– Тогда – вот как! – Вера сдвинула брови и стала переминаться с ноги на ногу, притворяясь, что поправляет фуражку, точно копируя мимику Ларионова. – Ну сколько тебе повторять, Кузьмич, не называть меня ваше высокоблагородие! – Она засмеялась и покраснела.

Ларионов сглотнул. Он пристально смотрел на Веру, и она заметила, как лицо его словно замерло, хоть он и продолжал улыбаться.

– Ты здорово меня изучила, – заметил он, и голос его звучал глухо.

Вера смешалась и выложила поспешно перед ним на столе рисунки Мартынова. Ларионов перебирал их с интересом, а Вера указывала пальцем то на один, то на другой и с восхищением говорила о деталях. Среди них был и ее набросок. Она сидела за столом, подперев рукой лицо. Ларионов задержал взгляд на этом рисунке, и Вера неловко попыталась его вытянуть из рук Ларионова.

– Это не самый лучший.

– А мне нравится, – тихо сказал Ларионов и с усилием вытащил рисунок из ее пальцев.

– Вам нравятся рисунки? Правда нравятся? – щебетала Вера.

– Да, – ответил Ларионов. – Кто автор? – спросил он, сверля Веру взглядом.

– Андрей Мартынов – инженер, – ответила Вера непринужденно. – Конструктор. Его привезли весной, помните?

– Ведь это он стоял с вами у барака?

– Он, – сказала Вера с наивной улыбкой. – Он очень талантлив!

Ларионов снова уставился на рисунки.

– Да, не могу этого не признать, – промолвил он.

– Может, вы освободите его от общих работ? – напрямую выпалила Вера.

– Чтобы он болтался по зоне и развлекал вас? – не выдержал Ларионов и полез за папиросами.

Вера сникла и стала собирать рисунки. Как он мог так грубо сказать это?

– Да, я понимаю, – нарочито тихо проговорила она.

Ларионов раскурил папиросу, а Вера, не спросив позволения, развернулась, чтобы уйти, но ноздри ее уже напряженно подрагивали и губы вытягивались в бутон.

– Ну что ты в самом деле?! – Ларионов выбросил папиросу, вскочил и ухватил ее за руку в дверях, мягко, но крепко. – Я же не отказал, Верочка.

Вера смотрела на него с видом оскорбленного достоинства. Ларионов снова увлек ее в комнату и положил рисунки на стол.

– Вера, я должен подумать, во что его тут вовлечь, пойми, – сказал он ласково и виновато. – Если ты желаешь, чтобы он работал на зоне, я сделаю это. Только не злись, – добавил он, превозмогая смущение.

– Я знаю, во что его вовлечь, – оживилась Вера. – Он будет рисовать декорации!

– Декорации? – Ларионов приподнял бровь и улыбнулся краешком губ. – Мне что-то неизвестно?

– Мы поставим спектакль, – радостно заявила Вера.

– В одном я совершенно уверен – ты никогда не позволишь тому, кто будет рядом с тобой, скучать! – засмеялся Ларионов.

Вера криво усмехнулась.

– А знаешь, что удивительно? – продолжил Ларионов. – Ведь я именно об этом думал в Москве.

– Правда?!

– Да. – Ларионов сел на край стола. – Что же ты предлагаешь поставить?

– Не знаю, – задумалась Вера. – Надо поговорить с народом. Возможно… Постойте! У нас есть «Сон в летнюю ночь» в библиотеке. Это будет отлично!

– А кто же будет постановщиком? – весело спросил Ларионов.

Вера стала расхаживать по комнате.

– Так, Бердяев – актер – это из третьего барака, он не сможет. Актеры обычно плохие постановщики. Ростова? Нет, эту пьесу должен ставить мужчина, – рассуждала она.

– Почему же? – веселился Ларионов. – А может, поставите «Ревизора»?

– Нет, – уверенно покачала головой Вера. – Прижмут, – сказала она деловито.

Ларионов рассмеялся.

– Не волнуйся об этом, – сказал он.

– Нет, лучше Шекспира, он был англичанин!

– И что же? – заинтересовался Ларионов. – Чемберлен еще не наш союзник, деточка.

Вера замерла. «Как странно он произнес это слово – “деточка”, – подумала она. – Такое нелепое слово, а прозвучало как-то ласково!»

– Ну, – протянула она. – Значит, будет!

Они рассмеялись. Им было хорошо вместе, и оба этого уже не скрывали.

– Тогда Шекспир, – согласился Ларионов, оглядывая ее.

– Что? – спросила Вера, теряясь от этого обволакивающего взгляда, в котором всегда чувствовалось бесстыдство его мужской природы.

Ларионов пожал плечами, стушевавшись.

– Кого же ты предлагаешь? Это должен быть мужчина? Верно?

– Да, мужчины жестче, а режиссер должен быть настойчивым, – объяснила Вера.

– Не думал, что тебе нравится это качество, – заметил с сардонической улыбкой Ларионов.

Вера вздернула голову.

– В режиссерах – да!

– Я это учту… Так что же? – Ларионов смерил ее взглядом.

– Может, Певцов? Но он работал в театре оперетты… Его можно попросить поставить музыкальные номера.

– А что, если Ротенберга из первого барака? – предложил Ларионов. – Мне кажется, он работал в киноиндустрии. Марк Ефимович…

– Точно! – воскликнула Вера. – К тому же он – еврей.

– А это какой имеет смысл? – не выдержал Ларионов.

– Как? – возмутилась Вера его неосведомленности. – Евреи всегда талантливы в искусстве! А у нас тут выбор есть…

– Да уж, – ухмыльнулся Ларионов. – Лагерь напичкан горе-талантами. Итак, решено?

– Как отлично! – обрадовалась Вера.

Она задумалась, стоило ли говорить сейчас с Ларионовым о Грязлове. Им было так хорошо от планов, которые они строили! И Вера решила отложить этот разговор. Тем более она хотела сначала обсудить свои подозрения с Клавкой.

– Что не так? – Ларионов заглянул Вере в лицо.

– Нет, нет, – отмахнулась она. – Пустяки. Так вы отпустите Андрея Мартынова?

Ларионов слез со стола и вздохнул.

– Я же сказал, – ответил он сухо.

– Вы так добры, – тихо сказала Вера.

Ларионов покачал головой.

– Не совсем, – улыбнулся он. – Я бы хотел получить что-то взамен на свою доброту.

– Что вы хотите сказать? – прищурилась Вера.

– Я нахожу сложным тебе в чем-либо отказывать. Но я не столь бескорыстен, как ты думаешь. Предлагаю соглашение.

Вера приоткрыла рот, не в силах поверить, что он снова начинает склонять ее к близости.

– Вы же не хотите…

– Хочу, – прервал ее Ларионов, все так же сардонически улыбаясь. – Встречи трижды в неделю.

– Вы!.. – Вера резко выдохнула и, схватив рисунки, ринулась к выходу.

Ларионов снова ухватил ее за запястье и силой увлек в комнату.

– Да угомонись же ты и выслушай меня! – засмеялся он.

– Прекратите меня тащить, – возмутилась Вера.

– Ну, если тебе нет дела до моего предложения… – Ларионов выпустил ее.

– Нет, есть! – выпалила она и смутилась.

Ларионов оглядывал ее с улыбкой.

– Так что же? – нетерпеливо спросила Вера.

– Я хочу обучить тебя стрельбе, – промолвил он, раскуривая папиросу.

Вера снова приоткрыла рот, смешавшись от неожиданности его предложения.

– А что? Ты ожидала что-то другое? – спросил он вкрадчиво.

– Ну уж, знаете! – не выдержала Вера. – Вы много о себе возомнили.

Она замешкалась от досады, что попала в такую банальную ловушку.

– Вовсе нет, – сказал Ларионов, разглядывая ее сквозь дым. – Я принял твои правила и прошу принять мои. Три раза в неделю мы будем уезжать из зоны, и я обучу тебя стрелять.

– Два раза. А зачем? – торопливо добавила она.

Ларионов засмеялся.

– Откуда в тебе это сутяжничество? Девушка из приличной семьи, а торгуется, как на Привозе.

Вера пожала плечами, усаживаясь на подоконник.

– Откуда мне знать. На зоне я многому научилась. И не без вашей помощи, – язвительно заметила она.

Ларионов быстро опустил глаза. Он подумал, как сильно изменилась Вера за эти месяцы. Она научилась выживать и расцвела…

– Два раза меня устроит, – вдруг сказал он тихо.

– Но зачем вы хотите обучить меня стрелять? – не понимала Вера.

– Пригодится, – сказал быстро Ларионов. – Прошу мне доверять.

– А вы взамен освободите от работ на делянке Мартынова, – настойчиво проговорила Вера.

– Два раза в неделю – наши встречи. И он пополняет ряды бездельников, – отрезал Ларионов.

– Он действительно талантлив… – не унималась Вера.

– Довольно говорить об этом художнике, иначе ему придется расстаться с ухом, – сказал Ларионов, все еще улыбаясь. – Поговорим о тебе.

– Обо мне? – Вера опешила. – И вообще, вы обещали мне что-то интересное…

– Ты хотела посмотреть луга на нашей стороне оврага, – сказал он неуверенно. – Или уже передумала?

Вера наклонила голову.

– Нет, я была бы рада, правда.

Ларионов оживился, но она чувствовала, что он немного стеснен.

– Вот. – Ларионов открыл шкафчик внизу стола и вытащил оттуда какие-то вещи. – В этом будет удобнее кататься.

Вера прикрыла рот рукой и улыбнулась.

– Что это?

– Взгляни сама, – сказал Ларионов.

Вера развернула вещи. Там были брюки-галифе, только маленькие, сшитые для нее, и белая рубашка – длинная, свободная в рукавах, простая, но из хорошей конопли. И сапоги.

– Откуда?..

Ларионов покраснел.

– Наш портной Яша сшил. Я попросил его, и он сшил. Евреи хороши не только в искусстве, как всем известно.

– Я даже не знаю, что сказать. – Вера опустила глаза.

– Ничего не говори, Верочка, – сказал приглушенно Ларионов. – Поедем просто завтра кататься.

– Завтра? – засуетилась Вера, которой очень этого хотелось, но она подспудно почувствовала исходящий от Ларионова напор: он сам не осознавал, что привязывает ее.

– Когда ты только пожелаешь, – сник Ларионов. – Если пожелаешь. Но я бы этого очень хотел, не скрою.

– Я поеду, – спокойно сказала она. – Я тоже этого хочу. Давайте поедем завтра. К чему откладывать? Все равно мы условились встречаться два раза в неделю.

– Ты уверена? – спросил Ларионов с досадой, чувствуя, как Вера немного замешкалась. – Я бы не хотел тяготить тебя.

– Вы меня ничуть не тяготите, – вспыхнула она.

– Я надеюсь. Тогда поедем снова с утра – до жары. У тебя прошли ножки? – улыбнулся он.

– Я вполне готова, прекратите относиться ко мне, как к ребенку! – бросила она небрежно, закатив глаза. – Вам нужны рисунки?

– Я бы оставил их себе, если ты не против. И ты неправа, – добавил он. – Я не отношусь к тебе, как к ребенку, хотя есть и такой соблазн.

Вера засмеялась и пошла в барак. Она была счастлива.

Глава 20

Ну и пусть, что он привязывает ее к себе. Как долго это продлится? Скоро он уедет навсегда, а ей еще четыре года жить в лагпункте.

Вера проглотила слезы. Разве можно теперь, когда все дорогое сердцу потеряно, жалеть о чем-либо? Именно теперь, казалось Вере, и надо дышать полной грудью. Но в одном Вера была уверена: она не позволит Ларионову приблизиться настолько, насколько он хотел. Им не суждено разделить жизнь, и она должна оставаться недосягаемой для него.

В этой попытке защитить свою душу от страданий Вера не замечала, как стала защищать свое тело. Словно нашлось оправдание, почему душа ее могла быть открыта для Ларионова, а тело недоступно. И в этом было отмщение.

Вера никак не могла заснуть той ночью и все ворочалась. Ее одолевали противоречивые мысли. Она улыбалась, вспоминая их разговор; потом внезапно замирала от тоски при мысли об этом бессознательно придуманном ею возмездии. Она не желала нарочно мучить Ларионова. Но своим запретом сближения обрекала его на мучения. Так за что же она наказывала его?

Вера не без отчаяния признавалась себе, что ее по-прежнему жгла боль от предательства Ларионова в том, двадцать седьмом году. Она до сих пор не могла вспоминать то время без слез. Он покинул ее навсегда, хотя знал, что она любила его. Не мог не знать! Значит, сам не любил. Можно ли было объяснить или описать ту боль, которая пронзала ее каждый раз от этой мысли? Но разве могла она винить и наказывать его за нелюбовь? Нет, не это было причиной непроходящей травмы.

Именно его исчезновение, безразличие к ее судьбе питали корни этой неизлечимой боли. Она не мучилась бы так, напиши он ей хоть небольшое письмо с просьбой забыть его, с объяснением изменившихся обстоятельств его жизни – о чем угодно! Даже если бы он сообщил ей о другой женщине, боль Веры была бы остра, но не так продолжительна и неизлечима. Она не могла исцелиться потому, что он уничтожил память о ней, словно соглашаясь с незначительностью их короткой связи. А ведь она полюбила его всей душой!

То не было влюбленностью капризной девочки в мужчину старше ее. Это была любовь одной души к другой. Она ощутила родство с ним с первой же минуты их знакомства, он захватил все ее воображение, стал средоточием всех ее юных надежд и центром абсолютного доверия. В нем она узнала все, что ей было дорого и желанно в человеке, в мужчине.

Алина Аркадьевна часто повторяла Вере, что она стала невольной жертвой обычного наваждения, свойственного подросткам. Но теперь, узнав Ларионова во второй раз, уже будучи взрослой, Вера поняла, что если это и было наваждение, то фатальное. Несмотря на запреты и дистанцию, которые она сама установила, а он принял, Вера, как и прежде, чувствовала родство с ним – необъяснимое, непреодолимое, словно вшитое в канву всей ее жизни. И мучилась от собственного непрощения его. Она пыталась отделить прошлое от настоящего, разумом сознавая бесплодность сожалений об ушедшем навсегда. Но всякий раз, когда она тянулась к Ларионову и радовалась их возникшей человеческой близости, этот предательский холодок непрощения возводил между ними стену, словно сердце ее неслось к нему сквозь пространство и было уже давно в его руках, а ноги все не шли…

А что же он? При всей сдержанности, которую Ларионов проявлял в ее присутствии, при всем раскаянии, которое он пусть и не открыто, но все же выказывал при малейшем послаблении с ее стороны, Вера не сомневалась: он дал бы волю своим инстинктам не задумываясь. А потом уехал бы, оставляя за собой руины в ее душе, как это было тогда. При этой мысли Вера начинала отчаянно ворочаться, и в горле ее возникал ком.

Неоплаченная обида вызывала в ней даже ярость, и это было грустно. Она противилась злу, каждый раз возникавшему при воспоминаниях о том дне, когда Ларионов ушел. И знала, что зло это разрушительно. Но оно пробиралось в нее. Вера считала предательство самым страшным грехом, и именно предательством она нарекла то, как поступил тогда Ларионов. И не столько его уход терзал ее, как то, что он не счел нужным объясниться с ней и предпочел ее забыть.

«Мужчины никогда не чувствуют за собой той вины, какую мы им вменяем», – звенели в ушах Веры слова Ясюнинской. Ей казалось это верным, но при этом такое объяснение не освобождало в глазах Веры мужчин от ответственности. Ей было горько от мысли, что Ларионову было так легко переступить через ее любовь. Она не хотела думать о том, что он не мог тогда осознавать, насколько серьезно было ее чувство. Вера не понимала, как он мог не увидеть, не ощутить глубины ее привязанности и доверия к нему. Но даже если он не понимал этого, разве из сострадания к ее летам он не мог заставить себя написать хотя бы строчку? Ведь именно так она поступила бы на его месте.

Вера не считала свое молчание преступным. То, что она не желала сделать первый шаг, ее демонстративное замужество предательством ей не казались. Разве женщина могла броситься к мужчине, который ушел? Вера была воспитана так, что женщина имела право на гордость. Она никогда не поступилась бы ею, потому что, как ей казалось, это был бы шаг к нравственному падению, обесцениванию себя в глазах мужчины и собственных глазах. При этом мужчина всегда должен через гордость переступать и делать первый шаг навстречу во что бы то ни стало.

Вера вздохнула. Она мучилась от противостояния ума и природы. Это было бесовство эго, о чем она смутно подозревала своей всепрощающей душой.

Порывы тела и души толкали ее к Ларионову, воспитанный разум отдалял ее от него, заставлял наказывать его за прошлое и устанавливал те нравственные рамки, которые Вера называла гордостью. Эти терзания были неизбежны в процессе ее душевной работы, как и в случае с Ларионовым были неизбежны терзания, которые он испытывал при мысли о своей службе на преступное государство. Как и его метания между желанием заключить Веру в свои объятия и уверенностью в оскорбительности своей страсти для нее.

Ларионов так же, как и Вера, не мог сомкнуть глаз в тот вечер.

– Все бродит и бродит по комнате, как зверь в клетке, – ворчала Федосья на кухне, где за полночь они с Валькой сидели и пили чай. – Ирка ему всю душу вымотает. То ходила как в воду опущенная, то хвостом который день крутит, – ухмыльнулась она.

– Она так похорошела за зиму, – причмокнула от удовольствия Валька. – Ой, горячий такой, теть Федосья. Язык обожгла!

– Так тебе и надо, – ухмыльнулась по-доброму Федосья. – Меньше молоть будешь. Сегодня целый час в кабинете были: и смеялись, и ворковали. А как Ирка ушла, он опять потемнел. За ужином все думал о чем-то.

– Неужели такое бывает? – качала головой Валька.

– Чегой-то? – буркнула Федосья. – Сахеру подай еще.

– Ну, чтоб так мужик изводился. – Валька бросила Федосье кусок сахара. – Девок-то тут как семян в подсолнухе, а он, почитай, с осени никого не приводил. Как Анисью тогда покойную прогнал, так сама знаешь…

Федосья нетерпеливо вздохнула.

– Я тебе говорила, а ты тогда моргала ушами, – со знанием дела улыбнулась Федосья. – У них с Иркой серьезное. Я же не слепая, все вижу. – Федосья понизила голос до шепота и пригнулась к Вальке: – Он ей в рот смотрит. Стоит ей что сказать, он тут же готов на все. Сегодня Мартынова попросила его снять с работ на делянке, так тот уже вечером приказал его перевести в лагпункт.

Валька округлила рот.

– И ведь от ревности бесится: я его знаю, он мужик внутри дюже горячий – а делает все, как Ирка хочет. И стоит ей нос отвернуть, как он уже места себе не находит. На все готов, на все!

– А Ирка что? – Валька вылупила любопытные глаза. – Неужто он ей взаправду так не люб?!

Федосья махнула рукой.

– Да ты что?! Сдурела? Влюблена в него по самые уши, – затряслась от смеха она. – Как он уехал в Москву, из нее словно жизнь вышла. Боже упаси! – Федосья перекрестилась. – Одним словом, гордячка. А теперь за ней еще этот фраер стал ошиваться, Андрюха Мартынов…

Валька пихнула Федосью под столом ногой, так как в кухню вышел Ларионов. Он застал последние слова Федосьи и выглядел суровым.

– Желаете чего, Григорий Александрович? – подскочила Федосья.

– Сиди, – сказал он спокойно. – Сам разберусь. – Он прошел в кладовую и вернулся с бутылкой коньяка.

Федосья сникла. Она ужасно боялась нового запоя и сидела с кислой физиономией, поджав рот.

– Что надулась, как жаба? – засмеялся Ларионов, и Валька прыснула.

– Ладно вам надо мной, старухой, потешаться, – заулыбалась Федосья. – Идите, куда шли. Завтра-то не будить? – спросила она осторожно.

– Отчего ж не будить? – улыбнулся Ларионов.

– Так все равно не встанете. – Она смело кивнула на бутылку.

Ларионов покачал головой.

– Постыдилась бы начальника упрекать в пьянстве! – бросил он, уходя.

– Господь с вами, – подмигнула Федосья Вальке. – Тогда я в восемь Кузьмича пришлю. Теперь не упьется, даст бог, – шепнула она Вальке. – С Иркой завтра кататься поедут. А она такая ладненькая сегодня к нему пришла, рисунки какие-то приволокла…

– Спать хочу. – Валька зевнула и потянулась. – Ой, хорошо-то как! Люблю лето, теть Федосья. Комары только жрут.

– Иной раз думаю, не стерпел бы, взял бы ее, может, так и лучше бы было!

Валька захихикала.

– Ума лишились вы совсем! – Она принялась убирать со стола. – Да он к ней подойти боится, посмотреть… А вы – взял бы! Вот вы матрешка! – не удержалась Валька и шутливо толкнула Федосью в плечо.

Федосья замахнулась на нее.

– Я дело толкую. Сколько так в деревне жен брали – и ничего, свыкались, слюбливались. В постельке-то все слаживается. – Федосья подмигнула Вальке. – Это городские все фордыбачатся – ученые, образованные… А все одно – только об этом и мечтают! – Федосья втянула чай, хлюпая на всю избу. – Ой, правда хорошо… Ну и что, что лицо обезобразило, – рассуждала она. – Правильно говорят в народе – с лица воду не пить. В остальном он мужик – хоть куда!

– Ну, разболталися вы, как пьяная, что ли, – засмеялась Валька. – Вам-то откуда знать?

– Дура ты! – Федосья обиженно махнула рукой. – Я век прожила, толк в жизни знаю. По всему я вижу. Здоровый, молодой, горячий… Опять же, в чине и при деньгах, – не унималась она. – И потом, чувство у меня на это есть…

Валька расхохоталась.

– Тихо ты, ржешь как сивый мерин! – цыкнула Федосья. – Ирка – дура, счастье свое проворонит, потом локти кусать будет. Анисья-то, помнишь, как по нему изводилася? Зазря, что ли? Она баба бывалая была: знала, видать, за что старалась.

Валька поправила рыжие лохмы, заколотые на макушке, и закивала с пониманием.

– Это так, – согласилась она.

– Ирку жалко, ей-богу, а его еще пуще, – заключила Федосья, и женщины погасили свет и улеглись.

Ларионов не спал. Он заставил заспанного и вялого Кузьмича пойти и открыть библиотеку, чтобы взять «Сон в летнюю ночь». Кузьмич ждал на улице, пока Ларионов искал пьесу.

– Чего вашей светлости не спится?

Кузьмич зевнул, а Ларионов рассмеялся и потрепал его за плечо, вспомнив, как Вера накануне его изображала.

– Так и романсы скоро петь изволите, – ухмыльнулся Кузьмич, закрывая библиотеку.

– Разве плохо? – улыбнулся Ларионов.

– А чего же плохо? – Кузьмич, прихрамывая, шел за Ларионовым. – Тоже дело. Помню, дед меня учил в деревне: заходи к козе сзаду, а к лошади – спереду, – протянул он философски.

Ларионов окинул его взглядом.

– И что ж мне прикажешь делать? – засмеялся он.

Кузьмич замахал рукой.

– Так вы сперва определитесь, кто перед вами – козочка аль кобылка, – промолвил он с хитрецой.

– Если б я знал! – весело вздохнул Ларионов.

– А тут чуйство надо, во как. – Кузьмич захромал к вахте. – А легнеть иль баднеть – так тоже не беда, зато будем знать, с каким фруктом имеем дело.

Ларионов долго смотрел вслед Кузьмичу, в который раз поражаясь мудрости простых людей, окружавших его. Ночь была теплая и лунная. Он глубоко вдыхал ароматный воздух, чувствуя особенную любовь к таким природным людям и понимая теперь всей душой тепло, которое испытывала к ним Вера.

Он долго читал «Сон в летнюю ночь», выпивая понемногу коньяка. Ему, как ни странно, не хотелось много пить в этот вечер. Да и утром он не желал выезжать с Верой пьяным. Он думал о ней. Смотрел на ее портрет, представлял ее с припухшими веками и раздутым носом и чувствовал приливы нежности, от которых ему нестерпимо хотелось поскорее увидеть ее. Ему хотелось приласкать и вобрать ее всю. Он принуждал себя не думать об этом, но фантазии приносили ему столько удовольствия, что он вскоре перестал останавливать себя.

Утром он проснулся от непрерывного стука в дверь. Это был Кузьмич. Ларионов помылся, тщательно выбрил лицо, оделся и перед выходом глотнул немного коньяку для смелости.

Вера уже ждала его у ворот. Она была в бриджах и рубахе, заправленной кое-как за пояс. Ларионов старался не смотреть на нее слишком пристально.

– Вы проспали! – пожурила его Вера. Ромашка крутилась под ней.

Ларионов заметил, когда уже вскочил на лошадь, что под рубашкой на ней не было белья. Он почувствовал, как его накрыло жаркой волной. Зачем она так вела себя? Он ехал в молчании, обескураженный смелостью Веры или ее безотчетностью.

– Вы плохо спали? – спрашивала она. – Вы какой-то грустный. Как здорово выезжать в бриджах!

Ларионов вздрогнул.

– Я действительно мало спал, – признался он. – Не мог оторваться от Шекспира.

– Правда?! – воскликнула Вера. – Вам понравилось?

– Да, я был сильно увлечен… – промолвил он, покраснев.

– Поедем быстрее, – попросила Вера и пришпорила Ромашку.

Они скакали вдоль дороги, а потом свернули вправо. Вскоре они выехали на луг. Вера любила русские луга с их травами и бурьяном, выраставшими до пояса; неброскими, блеклыми, но создающими особое настроение мира и покоя цветами, которые так перекликались с ее собственным представлением о красоте. Она всегда была связана с природой – ее тянуло к земле, к ее простым, но богатым дарам, к ее запаху и силе.

Вера замедлила ход лошади и ехала в задумчивости. Она вспоминала, как Ларионов катал ее на даче и как они собирали цветы в полях, и он беспрестанно смотрел на нее с радостью, восхищением и надеждой. Она не знала, что он тоже вспоминал о том дне – и не раз, и даже сейчас тоже думал об их первой встрече.

– Я хочу показать тебе кое-что, – сказал вдруг Ларионов оживленно. – Поедем к той опушке. – Он показал направление рукой.

– А что там?

– Там стоит вековой дуб.

– Я никогда тут не видела дубов, – заметила Вера.

– А они тут не растут, Верочка, – ответил Ларионов. – Его посадили. Но, видимо, лет двести назад. Какой-то чудак решил увековечить память о себе.

– Интересно, что он чувствовал, что думал? – улыбнулась Вера.

– Боюсь, мы этого не узнаем. Я могу лишь сказать, что думаю и чувствую я. – Ларионов пришпорил лошадь.

– И что?

– Ну, например, я думаю, что тебе ужасно бы пошла форма, – улыбнулся он.

– Никогда! Слышите? Никогда я не надену форму! – крикнула Вера.

Они завернули в пролесок и проехали всего несколько метров, прежде чем перед ними вырос тот дуб. Он был такой ветвистый и курчавый, что сразу выделялся на фоне пихт и сосен, окружавших его. Вера мгновенно спешилась и, забыв про Ларионова, помчалась к столпу. Она распростерла руки и побежала вокруг него, подняв голову. Ветви кружились над ней, и солнце мелькало бликами на ее счастливом лице, а она смеялась и кружилась, не стесняясь своей радости.

– Как хорошо! – кричала она. – Как же хорошо, Григорий Александрович!

Ларионов спрыгнул с лошади и смотрел на нее, замирая от восторга и желания. Ее энергия, радость, безотчетность, азартность и любовь к жизни кружили ему голову. Он знал, что никогда ни к одной женщине он не питал таких сильных и всеохватывающих чувств. Он знал, что так же он чувствовал и тогда, когда судьба их свела в Москве. Только теперь она была от него далека. Ее близость была иллюзией. Он знал, что не должен лгать себе, мечтать о несбыточном. Но ему этого очень теперь хотелось. Он был готов на самообман, лишь бы эти мгновения были продлены. И он отдавался этому самообману. Он был готов на все ради этой радости. Но сейчас он сознавал еще одно: он хотел ее счастья не меньше, а больше собственного.

Ее безудержная, не прикрытая ничем вольность, с которой она, не обращая на него внимания, наслаждалась свободой, приносила ему не меньшую радость, чем его грезы о ней и удовольствие от близости к ней. Больше всего на свете он сейчас хотел знать, что она испытывает ежечасно эту радость и счастье. Теперь это было бы высшей наградой для него за все его муки и непростительные решения. И это знание наполняло его уверенностью в справедливости его положения и давало ему умиротворение, которое он недавно не мог и предполагать. Странное это было открытие: отказавшись от всего, что ему когда-то казалось важным, он получал самое драгоценное – радость.

– Ой, голова закружилась! – засмеялась Вера, и Ларионов инстинктивно обнял ее и усадил под дуб.

Он присел рядом и смотрел на нее безмолвно, не в силах о чем-либо сказать. Он был охвачен таким волнением, что его заботило теперь лишь одно: не нарушить ее счастья обычной мужской грубостью, которая невольно могла прорваться из-за ощущения свободы и вседозволенности.

– Как хорошо, правда?! Ведь хорошо? – улыбалась Вера.

Ларионов поспешно отвернулся от нее и напряженно смотрел перед собой, огорченный своей неуклюжей попыткой скрыть неумолимое влечение. Он прерывисто заморгал и посмотрел на нее.

– Хорошо, – выдохнул он, запрокинул голову к дубу и закрыл глаза, чтобы не видеть ее и овладеть собой.

Вера оказалась так близко к нему, что невольно уставилась на его лицо – он сидел слева от нее, и она вблизи могла видеть его ожоги. Ларионов почувствовал это, и его охватила нестерпимая боль. Он взглянул на нее, и Вера неловко улыбнулась, заметив его печаль. Ларионов немного подался вперед, растирая лицо. Он никогда не думал, что может быть так больно и что боль эта была почти физической.

– Что с вами? – не выдержала Вера.

– Свет слепит, – вымолвил он, не в силах преодолеть стыд.

Ему хотелось, чтобы она никогда не видела его лица – изуродованного, отвратительного.

– Ну что вы? – Вера непринужденно улыбнулась, почувствовав к нему нежность. – Мы же в лесу! – Она засмеялась, чтобы отвлечь его.

– Я знаю, – сказал вдруг он, – я выгляжу весьма глупо и нелепо. – Он слабо улыбнулся, обернувшись к ней. – Тебе наверняка кажется, что я не самый радостный собеседник, что я не испытываю счастья, что я мрачен…

– Вовсе нет, – прервала его Вера серьезно. – Если бы я так думала, я бы не стала проводить с вами время!

Ларионов усмехнулся.

– Дело в том, что я сам так думаю. Но правда в том, что я действительно сейчас счастлив. Я просто не знаю, как выразить это, и веду себя неуклюже.

– Я понимаю, – тихо сказала она, перебирая пуговицы на брюках. – Вы же мужчина…

– А что это должно означать в данной ситуации? – невольно рассмеялся Ларионов. – Это прозвучало как «вы же дурак», что вполне справедливо соответствует понятию «мужчина».

Вера рассмеялась в ответ.

– Мне с вами не скучно, – вдруг сказала она. – В вас есть пространство…

– Поверь, оно достаточно ограниченно, – ласково улыбнулся ей Ларионов, немного успокоившись.

– Нет, в самом деле. – Вера отодвинулась, чтобы видеть его целиком, и подогнула под себя ноги по-турецки. – Знаете, в брюках намного лучше. В платье о лошадь сильно трутся бедра, это очень неудобно при дальних выездах. Вы не слушаете! – Она потеребила его за рукав, как ребенок.

– Еще как слушаю, – улыбнулся Ларионов снисходительно.

– Тогда вот вам. Пространство в человеке – это главное. Есть люди, которые напоминают нашу зону. – Вера задумчиво подняла глаза. – Вроде бы там есть все необходимое, но беспрестанно чего-то не хватает! Ограниченность невозможно замаскировать. А есть люди – как это поле, как лес, как все, что нас окружает. Впереди горизонт, но его невозможно достигнуть – за ним всегда что-то еще! Вот вы – второе, – заключила радостно Вера.

Ларионов вздохнул. Он не знал, что ему со всем этим делать. Вера так говорила с ним, словно призывала его в свой мир. Но в то же время Ларионов чувствовал, что, если бы он сделал хоть малейшее движение, чтобы полноценно войти в этот мир, она бы тут же указала ему его место.

– Но земля круглая, Верочка, – улыбнулся он. – Рано или поздно вид повторяется.

– Вот! – радостно воскликнула Вера. – Видите! Ваша мысль не заключена в бонбоньерку.

– Я был лишен бонбоньерок в детстве, – сказал он.

– Еще раз! – засмеялась Вера. – Вы снова уводите меня из моего квадрата в другой квадрат. Или из моего измерения в другое. С вами хочется говорить. С вами есть диалог, – закончила она, улыбаясь ему открыто и восхищенно.

Ларионов молчал, время от времени вглядываясь в лицо Веры.

– А знаешь, кто ты, Вера? – спросил вдруг он серьезно.

– Номер тысяча девятьсот сорок пять, – усмехнулась она. – Это счастливое число! В сумме дает десять, то есть один – ноль в нашу пользу!

Ларионов промолчал.

– Простите, это была неприятная шутка.

– Нет, ты – вечный ребус, на который ни у одного мужчины бы не хватило жизни, чтобы разгадать, – сказал он ласково.

– Никто и не пытается, – улыбнулась она спокойно.

– Вот как? – Ларионов смотрел на нее тем взглядом, которого она так боялась. – Ты просто ставишь сложные и многоходовые задачи.

– Человек волен выбирать задачи, которые ему под силу решить, – сказала Вера заносчиво, но нежно, без желания бросить вызов.

– Или задачи, которые ему не под силу решить, – усмехнулся Ларионов.

– Зачем же такие? – спросила Вера иронично. – Вам не жаль было бы времени, потраченного зря?

– Нет, – ответил Ларионов просто. – Интересная задача привлекательна сама по себе. Если бы все люди на земле были увлечены решением только простых задач, что бы мы были сейчас? Возможно, я бы сидел возле тебя в шкуре мамонта, – улыбнулся Ларионов. – Интересный процесс порой притягательнее скучного результата.

Вера немного смутилась.

– Значит, я в вас не ошиблась, – промолвила она. – В вас действительно есть пространство.

– Я уверен лишь в одном: что я точно не ошибся.

– Прокатимся по лугу? – попросила Вера, желая теперь поскорее уйти от этого разговора.

– Конечно, Верочка. – Ларионов поднялся.

Он подсадил Веру на лошадку и был так рад, что она позволяла ему немного ухаживать за ней, что не заметил, как осторожно взял ее ногу и вставил сапог глубже в стремя.

– Ну что вы, – искренне сконфузилась Вера.

Ларионов стоял внизу, щурясь от мелькавшего сквозь дубовую крону света, и ничего не отвечал. Он продолжал держать ее ступню в сапоге, и Ромашка под ней покачивалась, чувствуя наездника.

– Тебе неприятно? – спросил он просто, без стеснения.

– Нет, – вымолвила, теряясь, Вера. – Мне просто неудобно перед вами.

Ларионов усмехнулся.

– Если тебя забочу я, можешь не волноваться. – Он отпустил ее ногу и вскочил на своего мерина.

Вера ехала немного позади Ларионова, и сердце ее колотилось. Она знала, что провоцирует его и в то же время держит на расстоянии. Но Вера уже вовлеклась в эту игру, и ей нравилось взаимодействовать с ним. Она была совершенно искренна, когда призналась ему, что он ей интересен. Вера начинала чувствовать некоторую опасность этой игры. И не только оттого, что от Ларионова исходила сила, которую он пока держал в узде, но которая могла прорваться однажды, не принимая в расчет ее установки, но и потому, что она чувствовала, как высвобождаемая в ней самой энергия тоже набирала силу и увлекала ее все глубже в эти отношения, заводя в тупик. Вернее, подводя к выбору, которого она больше всего боялась.

– О чем ты задумалась, Верочка?! – крикнул Ларионов и замедлил ход лошади, чтобы поравняться с ней.

– Завтра в клубе танцы, – сказала она. – Вы пойдете?

– Не думаю, что мне там место.

– Ах да, конечно, – нарочито засмеялась Вера. – Я забыла, что начальнику лагеря не пристало быть среди зэков.

– Верочка, зачем ты так? – слабо улыбнулся он. – Я просто буду смущать людей своим присутствием, сковывать их. Ни к чему это. Пусть веселятся. А разве ты идешь?

– Конечно, – удивилась вопросу Вера. – Я ведь одна из этих людей, не так ли? Я хочу жить полной жизнью. А выбор тут невелик. За четыре года может многое поднадоесть, – засмеялась она.

Вера заметила, как загрустил Ларионов.

– Ты предвосхищаешь события, – сказал он.

– В каком смысле?

– Ты не знаешь свою судьбу, – ответил он уклончиво. – Возможно, что-то изменится…

– Многое может измениться, – сказала Вера без тени упрека. – Могут приехать вертухаи и расстрелять нас, могут добавить срок, могут перевести на Колыму…

– С каких пор ты стала склонна к унынию? – спросил весело Ларионов.

– Скорее, к принятию судьбы, – так же весело ответила Вера. – И именно поэтому я собираюсь завтра танцевать!

Уже ночью в постели Ларионов думал, как теперь все должно хорошо складываться в лагере. Ему казалось, он нащупал наконец верный путь. Даже пусть и не сбылись его надежды, связанные с изменениями в лагерной системе; и пусть с Верой они были по-прежнему далеки, он все же видел впереди свет, и радость беспричинно разливалась в его душе. Уснул он поздно.

Рано утром в спальню постучались. По стуку Ларионов понял, что то был Кузьмич. Он мгновенно пробудился, так как такой ранний визит не мог быть добрым знамением, и выскочил в кальсонах в прихожую. Кузьмич поздоровался и вручил Ларионову телеграмму. Туманов кратко сообщал, что готов приказ о переводе его в Москву. Ларионов побелел и покрылся холодным потом.

Он прошел босиком в кухню и растерянно блуждал взглядом по углам, держа в руках лист с убийственной новостью. Кузьмич с грустью смотрел на хозяина. Ларионов чувствовал, что готов разорвать все на своем пути, и, чтобы взять под контроль ярость, выпил. Он тяжело задышал и потом вдруг с печалью и усталостью взглянул на Кузьмича.

– Я выезжаю в Новосиб, – вдруг жестко и глухо сказал он. – Приказываю самовольно никого про ситуацию не информировать.

– Так точно, – сурово ответил Кузьмич. – А с ней-то как? Ведь начнет выяснять…

– Я должен подумать, – сухо сказал Ларионов, и Кузьмич видел знакомое движение желваков хозяина. – По пути в Новосиб будет время. Вели Паздееву собираться – до Новосиба поедет с нами. По дороге составлю основные распоряжения.

Кузьмич поспешил в казарму.

Ларионов почувствовал, как слезы кусают глаза. Ему нестерпимо захотелось плакать. Он ощущал напряжение всех мышц в теле и выпил еще полстакана. Впереди снова была бездна: битва, которую он мог, но не смел проиграть. Даже не то, что он потеряет Веру, но что будет с нею, было его главной тревогой.

Он запретил себе смотреть на бараки, думать о Вере и о людях, думать о том, что было сейчас смертельно больно и могло расшатать его еще до момента, когда он снова столкнется с системой. Сейчас все силы и мысли необходимо было направить на победу.

Он быстро собрался, и уже через полчаса Ларионов, Кузьмич и Паздеев ехали через лес. Лагпункт оставался позади. Возможно, теперь уже навсегда.

Примечания

1

Майор все время называет имя женщины, которое я раньше никогда не слышала.

2

Антибиотики стали применяться только в 1943 году.

3

В то время в Москве было два расстрельных полигона. Полигон «Коммунарка» называли «верховкой», а Бутовский – «низовкой». В «Коммунарке» обычно расстреливали людей, занимавших высокое положение. В Бутово – обычных граждан.

4

Берия был мингрелом – этнос, проживающий в Грузии; с 1926 года в переписи стали значиться как грузины.

5

«Закон о трех колосках» (также «закон о пяти колосках», закон «семь восьмых», «закон от седьмого-восьмого», указ «7–8») – распространенное в исторической публицистике наименование Постановления ЦИК СССР и СНК СССР от 7 августа 1932 года «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности», принятого по инициативе Генерального секретаря ЦК ВКП(б) И. В. Сталина. В деревне он получил название «дедушкин указ» (по прозвищу подписавшего его М. И. Калинина). Этим постановлением в юридическую практику СССР было введено понятие «хищения социалистической собственности» как «преступления против государства и народа», чтобы остановить «массовые хищения государственного и колхозного имущества». Амнистия по таким делам исключалась. После введения закона в силу на полях устанавливались дозорные вышки, высылались конные разъезды и часовые с винтовками.

6

Рост голода толкнул объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП (б) 7–12 января 1933 года вменить судам работать беспощаднее. Уже в течение первого полугодия 1933 года по таким делам в РСФСР было осуждено 69 523 человека, приговоренных преимущественно (84,5 %) к десяти годам исправительно-трудовых работ. В одном из десяти дел был вынесен более мягкий приговор; 5,4 % обвиняемых были приговорены к расстрелу.

7

В целом большинство исследователей останавливаются на цифре примерно 8 млн человек, погибших от голода 30-х годов. Так, цифра в 7–10 млн человек фигурирует в Совместном заявлении, принятом Генеральной Ассамблеей ООН. Основные территории, охваченные голодом: Кольский полуостров, Северный край, Карелия, Автономная область Коми, Ленинградская область, Ивановская промышленная область, Московская область, Нижегородский край, Западная область, Белоруссия, Центрально-Черноземная область, Украина, Средне-Волжский край, Татария, Башкирия, Уральская область, Нижневолжский край, Казахстан, Северо-Кавказский край, Грузия, Азербайджан, Армения. Конечно, любые цифры всегда будут и лукавы, и политически ангажированы как в сторону уменьшения, так и в сторону увеличения. Можно также предположить, что сравнительные анализы по переписи населения не могут быть ни подтверждением, ни опровержением цифр, поскольку внутренняя миграция как таковая в СССР начала учитываться аккуратнее гораздо позднее: в 30-х годах опираться на точный учет миграции было бы несправедливо. Однако совершенно точно можно сказать, что даже сотни тысяч погибших от голода – уже большие цифры, и 30-е годы были продолжением социальной и демографической катастрофы СССР.

8

Земсков в статье «ГУЛАГ (историко-социологический аспект)» приводит проценты осужденных за контрреволюционные преступления от общего числа заключенных ИТЛ (не считая ИТК). Доля таких осужденных, за редким исключением, не опускалась ниже 30 %. Самый низкий показатель приходится на 1935–1938 годы, когда НКВД возглавляли Ягода и затем Ежов и был разгар «Великой чистки». В этот же период наблюдается рост числа приговоренных к ВМН, что объясняет, почему в ИТЛ было так мало политзаключенных – они подлежали расстрелу. С момента прихода Берии и до 1953 года доля политзаключенных не была ниже 30 %. А в 1946 году достигла отметки 59,2 % за счет репрессированных участников войны, военнопленных (в том числе советских) и жителей западных рубежей (украинцев, прибалтов и т. д.). В этот же период, с момента прихода Берии, снижается количество приговоров к ВМН.

9

Слова, сказанные перед казнью знаменитым деятелем Великой французской революции Жоржем Жаком Дантоном (1759–1794).

10

Игра-головоломка, в которой требуется составить фигуру из множества ее фрагментов, в классическом варианте – плоского рисунка (англ. jigsaw puzzle – «лобзиковая головоломка»).

11

Внутренний валовой продукт.

12

Граф Александр Романович Воронцо́в (4 [11] сентября 1741, Санкт-Петербург – 3 [15] декабря 1805, усадьба Андреевское, Владимирская губерния) – канцлер Российской империи, сын генерал-аншефа графа Р. И. Воронцова; брат известной княгини Е. Р. Дашковой, графини Е. Р. Воронцовой и дипломата С. Р. Воронцова.

13

Канцлер Российской империи – гражданский (статский) чин 1-го класса в Табели о рангах. Соответствовал генерал-адмиралу на флоте, генерал-фельдмаршалу в армии и действительному тайному советнику 1-го класса. Форма титулования (обращения): Ваше высокопревосходительство. Канцлеры занимали высшие гражданские (статские) должности в Российской империи. Чаще всего этот чин присваивался министрам иностранных дел.

14

Прямые и косвенные потери статистик С. Г. Струмилин оценивал в 21 млн человек, а историк Ю. А. Поляков – в 25 млн человек. Большинство историков сходятся на 12 млн потерь. Однако все эти расчеты не учитывают демографическую катастрофу, растянутую во времени.

15

Искусственная кожа, широко применявшаяся в СССР с 30-х годов.

16

Феликс Эдмундович Дзержи́нский (30 августа [11 сентября] 1877, родовое имение Дзержиново, Ошмянский уезд, Виленская губерния, Российская империя (ныне Столбцовский район, Минская область, Белоруссия) – 20 июля 1926, Москва, СССР) – российский и польский революционер, советский государственный и партийный деятель. Глава ряда народных комиссариатов, основатель и руководитель ВЧК (будущего НКВД).

17

На момент встречи с Ларионовым Берии было всего тридцать девять лет. Он был на четыре года старше Ларионова.

18

А. Твардовский «По праву памяти».

19

Травильная собака, завезенная в Россию из Италии (предположительно Милана) и скрещенная с русскими волкоподобными собаками для травли медведей, волков и быков. Последние в России использовались в Гатчине для царской охоты; после революции вымерли.

20

Осип Мандельштам «Если б меня наши враги взяли».

21

В. Маяковский «Владимир Ильич Ленин».

22

Настоящее имя Льва Троцкого – Лейба Давидович Бронштейн. Говоря о Ветхом Завете, Берия намекает на иудаизм и принадлежность Троцкого к масонству.

23

Приказом НКВД № 278 от 15.7.1937 система знаков различия была в очередной раз изменена. Нарукавные знаки различия были отменены, был изменен вид петлиц. Звания комиссаров НКВД сохранили ранги по возрастанию: третий, второй и первый. Соответственно, Ларионову было присвоено звание комиссара НКВД третьего ранга.

24

После 1917 года представления о человеке как о «пыли» впервые стали фигурировать в связи с деятельностью большевиков и культивироваться в дальнейшем ими же самими. «Большевики и белые вели [Гражданскую войну] в таких ужасных формах истребления человеческой пыли…» – писал Ю. Липеровский в варшавской газете «Свобода» 5 января 1921 года. Вероятно, в 1930-е годы по этому принципу возникло понятие «лагерная пыль», а из него, под влиянием выражения «стереть в порошок», – эвфемизм «стереть в лагерную пыль». Имеется конкретный документ, подписанный Берией, в котором встречается это выражение: его резолюция от 21 июня 1941 года на сводку докладов сотрудников внутренней разведки, предупреждающих о скором нападении Германии. В исторической публицистике это выражение связано именно с Берией.

25

Никольская до 1935 и после 1990 г. Ильинка, что находится с другой стороны ГУМа, на тот момент была ул. Куйбышева.

26

После сворачивания НЭП пассаж (ГУМ) стал штаб-квартирой Центрального исполнительного комитета (ЦИК), возглавляемого Калининым, который располагался на выходящей к Красной площади первой линии. Здесь открылись ведомственные общежития и помещения Хозяйственного управления; был обустроен зал заседаний для проведения съездов. Именно в большом зале ВЦИК в начале ноября 1932 года прощались с Надеждой Аллилуевой. Москвичи почти привыкли называть ГУМ зданием ЦИК, и выставление там гроба, видимо, не казалось таким уж странным, тем более что через дорогу уже давно лежал Ленин. Всенародное прощание прекратилось в полдень 11 ноября. В последнем почетном карауле стояли Каганович, Ворошилов, Микоян, Молотов. Потом подошел вдовец и, обхватив гроб, так зарыдал, что двенадцатилетний сын Василий не выдержал и повис на отце со словами: «Папа, не плачь». Выставленный в ГУМе гроб Надежды Аллилуевой был завален цветами, и после отправления катафалка те, что были в кадках, раздали местным жителям. В 1936 году ЦИК преобразовался в Верховный Совет, и наркоматы рассредоточились по столичным зданиям. Первая линия ГУМа уже с конца 1930-х годов зажила в режиме полной секретности. Ходили слухи, что, когда НКВД возглавил Берия, здесь располагались его аппарат и один из личных кабинетов.

27

Мавзолей представляет собой мегалитический шумерско-ацтекский зиккурат – ступенчатую пирамиду со срезанной (плоской) верхушкой. Эта форма стала олицетворением верховной власти «советских язычников». Божество – внутри, наместник – на трибуне. Лев Троцкий был одним из противников мумификации Ленина, считая это «безумием». Одним из самых известных зиккуратов была Вавилонская башня. В древних зиккуратах не делались захоронения. Предположительно, они использовались как рукотворные «горы», служившие убежищами от наводнений для людей, скота и даже растений.

28

Одна из крупнейших гостиниц Москвы, построенная в 1932–1935 годах по проекту архитекторов Л. Савельева, О. Стапрана и А. Щусева (вторая очередь завершена в 1968–1977 годах). Образует единый ансамбль с Манежной и Красной площадями.

29

«Правда». 22 июня 1938 г., среда. № 170 (7495).

30

Сюжеты из киножурнала «Здравствуй, Новый год» союзкинохроники № 1 за 1938 год о событиях 1937 года.

31

Президиум Моссовета постановил 4 марта 1932 г.: так как «участок земли, на котором находится церковь Николая, подлежит застройке под многоэтажный дом “Энергетик”… указанную церковь закрыть, а здание ее снести».

32

Забор был снабжен не только смотровыми глазками, но и 150 постовыми и 6 постами с телефонами.

33

Перебор ногами в прыжке в балете.

34

Районное жилищное управление.

35

Король пик или король мечей в гадании часто означает человека военной профессии и «бывшего» мужчину, мужа.

36

В русском языке – горло, рот, зев, пасть; отверстие печи. На иврите – хай, хаиа – «зверь», лоа – «глотка».

37

Лазарь Моисеевич Кагано́вич (10 [22] ноября 1893, Кабаны, Киевская губерния – 25 июля 1991, Москва) – советский государственный, хозяйственный и партийный деятель. С 1937 года по совместительству – нарком тяжелой промышленности, с 1939 года – нарком топливной промышленности, с 12 октября 1939 года по 3 июля 1940 года – первый нарком нефтяной промышленности СССР. С августа 1938 года одновременно – заместитель председателя Совнаркома СССР.

38

Левая рука Сталина постоянно сохла из-за неизлечимой генетической болезни Эрба. В истории болезни Сталина стоит диагноз «атрофия плечевого и локтевого суставов левой руки вследствие ушиба в шестилетнем возрасте с последующим нагноением в области локтевого сустава». Однако рука оставалась дееспособной. Сталин мог ею работать и даже поднимать тяжести. Вероятно, для сокрытия этой аномалии Сталин всю жизнь носил одежду с удлиненными рукавами.

39

При задержании Сталина (еще тогда Кобы) в дни его бурной молодости делались замеры его роста. В разное время показатели эти колеблются от 162 см до 172 см. На то время это был средний рост. Судя по фотографиям рядом с соратниками, рост его действительно мог быть примерно 170 см.

40

Осип Мандельштам.

41

Валентина (Варвара) Васильевна Исто́мина (урожд. Жбычкина; 1915, Донок, Новосильский уезд, Тульская губерния – декабрь 1994, Москва, Россия) – сержант государственной безопасности СССР, сестра-хозяйка (экономка) при Секретаре ЦК ВКП(б)/КПСС И. В. Сталине в 1935–1953 годах. В восемнадцатилетнем возрасте она приехала в Москву, где устроилась работать на фабрику, и обратила на себя внимание начальника охраны Сталина – Николая Власика, после чего была принята на работу кухаркой на «Ближней даче».

42

Первой эмблемой советских органов госбезопасности можно считать изображение нагрудного знака «Почетный работник ВЧК-ГПУ», учрежденного в честь пятилетия с момента основания. Почетный юбилейный знак изображал овальный обруч из серебра. На обруч, перекрещенный мечом сверху вниз рукояткой вверх, наложены серп и молот. Перекрывает всю эмблему римская цифра «пять» (V), покрытая красной эмалью. С того момента каждые пять лет вплоть до 1940 года на эмблеме менялись только цифры. В 1940 году на заднем плане овала появились красные лучи солнца, а лента по нижнему краю овала стала покрываться красной глазурью, как до того римские цифры. Делали его теперь из оксидированного томпака, а не из серебра, как прежние. Овал превратился в щит.

43

Вячеслав Михайлович Молотов (Скрябин) родился в 1890 году в слободе Кукарка Нолинского уезда Вятской губернии в семье приказчика. Председатель СНХ Петроградского района в 1918 году, в 1921-м он стал секретарем ЦК ВКП(б), впрочем, тогда еще в канцлерской должности, и получил в партийных кругах прозвище «каменная жопа» [дословно] с легкой руки Ленина. Подпись Молотова почти всегда стояла на расстрельных списках вслед за сталинской.

44

29 декабря 1948 года Полина Жемчужина была исключена из партии, а 29 января 1949 года арестована и обвинена в том, что «на протяжении ряда лет находилась в преступной связи с еврейскими националистами». Через два месяца Молотов был освобожден от должности Министра иностранных дел и потерял большую часть своего влияния, но уцелел. 29 декабря 1949 года Особым совещанием при МГБ СССР приговорена к 5 годам ссылки в Кустанайскую область. В январе 1953 года, при подготовке к новому открытому процессу, арестована в ссылке и переведена в Москву. На следующий день после похорон Сталина, 10 марта 1953 года, освобождена по приказу Лаврентия Берии и реабилитирована, как и остальные, проходившие по ее делу. Впоследствии Жемчужина была восстановлена в партии с зачислением срока ссылки в партийный стаж и оставалась до смерти «сталинистом».

45

Дача была построена в 1934 году как одноэтажное здание и потом несколько раз перестраивалась. Второй этаж достроили в 1943 году, хотя дочь Сталина Светлана упоминает 1948 год. «Что было приятно в этом доме, это его чудесные террасы со всех сторон и чудный сад. С весны до осени отец проводил дни на этих террасах. Одна была застеклена со всех сторон, две – открытые, с крышей и без крыши. Особенно он любил в последние годы маленькую западную терраску, где видны были последние лучи заходящего солнца. Она выходила в сад; сюда же в сад, прямо в цветущие вишни, выходила и застекленная веранда, пристроенная в последние годы…» Светлана Аллилуева «Двадцать писем к другу», 1967.

46

Сталин любил зеленый цвет; многие его дачи были окрашены именно в этот цвет.

47

За двадцать лет проживания на даче в Кунцево на территории было высажено не менее 70 000 взрослых деревьев.

48

Сад (церковн., старославянский).

49

По легенде, Сталин однажды гулял по аллеям кунцевской дачи вместе с первым секретарем ЦК КП Грузии Акакием Мгеладзе и заставил его пробовать выращенные им в Подмосковье лимоны. Когда Мгеладзе больше не в силах был есть лимоны, он наконец понял, что Сталин таким образом намекал ему на необходимое импортозамещение, и пообещал вождю завалить СССР отечественными цитрусами.

50

Борис Слуцкий «Бог». 1955 год.

51

20 января 1936 года Георг V скончался; 42-летний принц Уэльский был провозглашен королем Эдуардом VIII Великобританским и Ирландским и всех государств Содружества и императором Индии. В ночь на 11 декабря бывший король выступил по радио с речью: «Я нашел невозможным нести тяжелое бремя ответственности и исполнять обязанности короля без помощи и поддержки женщины, которую я люблю». Королевская семья не поддержала морганатический брак, и Эдуард отрекся от трона и женился на любимой женщине.

52

Поклонник (ит.).

53

ГУЛАГ нередко фигурирует в воспоминаниях бывших узников как «страна Лимония», как в воспоминаниях, например, Александра Сновского «Забыть нельзя: Страна “Лимония” – страна лагерей», попавшего в 1949 году на Колыму и пробывшего на зоне десять лет. Первоначально именно Колыма получила фольклорный статус «страны Лимонии», «где вечно пляшут и поют, где триста дней в году – выходных, а шестьдесят пять – этапных», как в книге другого заложника ГУЛАГа Виктора Левенштейна – «За Бутырской каменной стеной». Удивительно, что Кунцево позднее, в 50–60-х, называли «Лимонией», как считается, с легкой руки тех же заключенных лагерей, которые этот район отстраивали.

54

Осип Мандельштам.

55

Бывший «Елисеевский» магазин.

56

Берия не любил охоту и предпочитал ей рыбалку.

57

№ 110 Приказ НКВД СССР № 00588 «С объявлением временного «Положения о 3-х отделах Исправительно-трудовых лагерей НКВД» от 14 сентября 1937 г.

58

Я сделал, что мог, кто может, пусть сделает лучше! (лат.)

59

«Жизнь легко презирать, когда очень трудно живется; Мужествен тот, кто сумел добрым в несчастии быть» (перевод Ф. Петровского). Марциал «Эпиграммы», XI, 56, 15–16.

60

Вильгельм Швебель [Wilhelm Schwebel] (1845–1891) – немецкий писатель, «афорист», философ.

61

Крыльцо.

Content

Алиса Клима
Сухой овраг. Отречение

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Примечания