Ромов Анатолий

Бесспорной версии нет. Условия договора. Совсем другая тень (Сборник)

Ромов Анатолий

БЕССПОРНОЙ ВЕРСИИ НЕТ

УСЛОВИЯ ДОГОВОРА

СОВСЕМ ДРУГАЯ ТЕНЬ

БЕССПОРНОЙ ВЕРСИИ НЕТ

Начало

Своей фамилией предки Бориса, ассирийцы,[1] были обязаны чиновнику из казаков, выдававшему в конце прошлого века паспорт приехавшему на Кавказ прадеду. Прадед повторил свою фамилию трижды, но тому сочетание «Бит-Иоанес» показалось слишком мудреным. Спросив: «Это по-нашему Иван, что ли?» — и не дождавшись ответа, махнув рукой, записал: Иванов. Прадед, конечно же, по-русски тогда не понимал. Так и появились в Тбилиси, в районе Авлабара, по-сегодняшнему в районе имени 26 Бакинских Комиссаров, ассирийцы Ивановы.

Борис был пятым ребенком в семье рабочего нефтебазы. Его возмужание, как и полагалось, прошло все этапы, которые неизбежно сопровождают в Авлабаре превращение подростка в мужчину.

В четырнадцать он уже должен был сам зарабатывать себе на хлеб. Сначала пошел грузчиком на механический завод, потом там же стал давильщиком. Потом научился курить, чтобы суметь бросить. Пить, чтобы потом уже не брать в рот ни капли. И конечно, с тринадцати именно здесь, в Авлабаре, он смог подробно изучить все карточные игры, от секи и деберца до преферанса и покера. В четырнадцать знакомый цыган научил его запоминать рубашки,[2] и ему показалось, что в карточной игре он достиг совершенства. Иногда он даже обыгрывал самого Ираклия Кутателадзе, своего лучшего друга. Но в пятнадцать, так же как и Ираклий, пройдя неизбежный этап карточного запоя, внезапно совершенно охладел к картам. В восемнадцать Борис Иванов поступил на шоферские курсы, в двадцать один, после армии, стал милиционером-стажером.

В милицию он пошел не из-за каких-то высоких побуждений. Может быть, высокие побуждения появились потом, сначала же он просто искал работу, которая бы ему понравилась. Он умел водить машину, умел стрелять, был кандидатом в мастера по боксу. Рано или поздно кто-то наверняка должен был посоветовать ему пойти в милицию. Первый такой совет он услышал от своего тренера. Так он пришел в городское УВД.

Начал он с того, что в составе специальной группы из трех человек ходил по Тбилиси и ловил карманников. Именно в это время Борис снова по-настоящему сблизился со своим бывшим одноклассником Ираклием Кутателадзе.

Борис работал водителем самосвала и готовился уйти в армию, когда Ираклий выбрал не такой уж престижный пищевой факультет Тбилисского политехнического института, поступить в который ему ничего не стоило. Все экзамены Кутателадзе сдал на пятерки. Но тем самым он отказался от блестящей карьеры грузинского Ландау, которую ему прочили окружающие. Ни у кого не было сомнений, что Ираклий Кутателадзе будет поступать как минимум на мехмат в МГУ или в МИФИ. Уже вернувшись из армии и поступив в милицию, Борис Иванов не раз слышал от многих: «Испугался Ираклий, не поехал в Москву. А зря. С его головой он прошел бы в любой вуз». Но Борис понимал: Ираклий, конечно же, не испугался. Он хорошо знал своего друга.

Ираклий Кутателадзе окончил институт с отличием и получил направление в Москву, в аспирантуру Тимирязевской академии. Борис Иванов продолжал работать в Тбилиси и в конце концов стал заместителем начальника РОВД. Потом его, уже майора милиции, выпускника-заочника Академии МВД, перевели в Москву. Он стал старшим оперуполномоченным Главного управления уголовного розыска МВД СССР.

С Ираклием Кутателадзе, который давно уже жил в Москве с женой Мананой и сыном Дато, Борис Иванов встречался после переезда в Москву довольно редко. Впрочем, в самой их дружбе ничего, конечно же, не изменилось. Просто обстоятельства не давали им встречаться чаще, чем раз в месяц. Сначала Иванову надо было устроиться на новом месте вместе с семьей: женой Лилей и трехлетним Геной. Нелегкой оказалась и новая работа, на которой приходилось засиживаться до ночи и часто работать без выходных. Потом вдруг грянул гром: Лиля, не выдержав жизни в огромном городе, уехала внезапно вместе с сыном в Тбилиси.

После переезда Иванова в Москву прошло пять лет. Ираклий Кутателадзе теперь — директор мясокомбината.

Прохоров

Иванов следил, как Прохоров просматривает одну из папок следственного дела. Вот уже неделю они ежедневно встречаются здесь, в кабинете Прохорова, прокурора Главного следственного управления Прокуратуры СССР, следователя по особо важным делам. Собственно, пошел уже девятый день с тех пор, как убийство Садовникова свело их вместе. Обычно их встречи происходят вечером, к концу рабочего дня. Встречаются они ежедневно. Это значит, что дела идут плохо. Когда у следователя и оперативника все ладится, они так часто не встречаются. Если все хорошо, достаточно телефонного звонка.

Заметив собственное отражение в стекле и взглянув на него, Иванов усмехнулся. С тех пор как он в Москве, он каждый раз разглядывает себя с досадой. Слиться, потеряться среди других в столице с такой внешностью трудно. Черные волосы, черные густые брови, нос крючком, резко очерченные губы, ямочка на подбородке. Ко всему этому общий оливковый подсвет лица и темно-карие, выпукло обозначенные глаза. Типичный гость с юга. Единственное, что здесь, в Москве, после Тбилиси стало обычным, ничем не выделяющимся, фамилия.

Перед тем как приехать к Прохорову, Иванов два часа потратил на изучение сводок по преступлениям, совершенным в городе за последние несколько суток. Этим, с тех пор как в их поле зрения попал убийца Садовникова, условно именуемый «кавказцем», его группа, то есть он, Линяев и Хорин, занималась теперь ежедневно. Втроем они не только просматривали сводки, но и звонили на места, в районные и транспортные управления и отделения, буквально прочесывали все случаи или попытки разбойного нападения с применением огнестрельного оружия. Их интересовали лица высокого роста с южной или кавказской внешностью, около тридцати лет, предпринимавшие такие попытки в последние дни в Москве. Как водится, кандидатуры возникали ежедневно, но при ближайшем рассмотрении каждый раз выяснялось, что след ложный.

На секунду голова Прохорова, читающего дело, показалась Иванову медленно плывущим над столом желто-розовым шаром. На этом шаре кто-то сделал чуть заметные пометки, обозначив небольшие серые глаза под светло-русыми бровями, щеточку таких же светло-русых усов и маленький нос, чрезмерно маленький по сравнению с общими габаритами. Если прикинуть, в сорокадвухлетнем Прохорове никак не меньше десяти пудов.

Будто почувствовав, что Иванов на него смотрит, Прохоров поднял глаза:

— Борис Эрнестович, подождете? Дочитаю заключение и поговорим насчет этого Нижарадзе. Хорошо?

— Конечно. Дочитывайте, Леонид Георгиевич.

— Угу. Я минутку. — Прохоров снова уткнулся в папку.

Иванов принялся рассматривать снежинки, летящие за окном.

Нижарадзе… В море любых кавказских фамилий он всегда чувствовал себя привычно. Вроде бы, он знал одного делового Нижарадзе, по кличке Кудюм. Насколько он помнит, этот Кудюм занимался мошенничеством. Если этот Нижарадзе из «Алтая» и есть Кудюм, что вполне допустимо, ибо кавказцы останавливаются в этой гостинице довольно часто, вряд ли след приведет к чему-нибудь. Фармазонщик Кудюм никогда не пойдет на убийство. Если же он абхазец, то и воровать никогда не будет. Так и остановится навсегда на своем фармазонстве. У абхазцев воровство считается последним делом.

Всплыла же эта фамилия так. Вчера, на шестой день организованной Прохоровым проверки московских гостиниц, было обнаружено, что в день убийства Садовникова из «Алтая» выписался некто Гурам Джансугович Нижарадзе, житель Гудауты Абхазской АССР. По показаниям персонала, у этого Нижарадзе был белый спортивный костюм на пуху. В этом костюме его видели несколько человек. Белый пуховый костюм, фамилия. Нет, всего этого мало. Но какой-никакой все же след.

Иванов с легкой досадой подумал о том, что его назначили старшим опергруппы именно потому, что он — из Тбилиси. Когда к месту происшествия подъехала оперативная машина, Садовников, несмотря на смертельное ранение в сердце, еще жил. Когда его перекладывали на носилки, инспектор отрывочно, с трудом выговорил: «Черные усы… что-то… от кавказца». Это были последние слова. Довезти до больницы Садовникова не успели, в дороге он умер. Свидетельница, случайно обратившая внимание за полчаса до событий на шедшего ей навстречу человека, прогуливавшегося потом рядом с Садовниковым, показала, что это был «высокий мужчина лет тридцати, восточной наружности, в белом спортивном костюме». Это-то «восточной наружности» подтолкнуло ГУУР[3] поручить розыск ему, Борису Иванову.

Нижарадзе… Хорошо, допустим, этот Нижарадзе и есть Кудюм. Ну и что? Его видели только работники гостиницы. Вряд ли они его запомнили. Но если и запомнили, фамилия Нижарадзе еще не означает, что у человека восточная наружность. Светловолосый человек с голубыми глазами тоже может носить фамилию Нижарадзе. Белый костюм…

Ну да, это как раз и есть крохотный след. Может, этот след приведет к чему-то. А может, нет.

Согласно заключению судмедэкспертизы, Садовников был убит двумя ударами, нанесенными сзади остро отточенным предметом типа стилета или заточки. Оба удара пришлись точно под левую лопатку. Один поразил сердце, другой — легкое. Без всякого сомнения, человек с менее крепким здоровьем от таких ударов умер бы сразу. Садовников же какое-то время еще жил. Больше того, судя по вытоптанной почве, поломанным кустам и найденному на месте убийства синему пластмассовому замку от застежки «молния», наверняка от белой пуховой куртки, Садовников после двух ударов под лопатку еще пытался что-нибудь сделать. Строго говоря, Садовников умер как герой. Сейчас трудно сказать, что там происходило. Ясно лишь, что «кавказец», как показали следы, какое-то время стоял под обрывом, рядом с умирающим Садовниковым.

Прохоров кончил читать, отложил папку, спросил:

— Борис Эрнестович, я вижу, вы в этого Нижарадзе не очень-то верите?

С виду Прохоров — сама простота. Но Иванов давно понял: Прохоров лишь с виду кажется простым. В действительности он достаточно сложен. И ничего не говорит зря.

— Почему, Леонид Георгиевич. Верю. Кстати, какая работа проведена там, в гостинице?

— Я настоял, чтобы туда выехала опергруппа. Номер осмотрен прокурором-криминалистом. Помимо этого проведен подробный опрос персонала.

— Ну и опрос что-нибудь дал?

— Если вы о материальных следах… Их выявить пока не удалось. Правда, неопрошенные свидетели еще остались. Дежурство в гостинице сменное. Да и вообще… — Прохоров помедлил. — Вообще землю рыть пока рано. До ответа из ГИЦ.[4]

Смысл этих слов Иванов отлично понял. Одно дело, если они установят, что проживавший в «Алтае» Нижарадзе ни разу не был судим. Значит, отпечатков пальцев в ГИЦ нет. И совсем другое, если попавший в их поле зрения ранее был осужден.

— Понимаю.

— Насчет же этого Нижарадзе… — Прохоров явно хотел еще раз все взвесить. — Я думаю, тут что-то есть.

Иванову было ясно: Прохорова заинтересовало то, что Нижарадзе остановился в «Алтае». Три известные в Москве останкинские гостиницы «Заря», «Восход» и «Алтай» — считаются устаревшими, малокомфортабельными. Но именно в этих окраинных гостиницах любят останавливаться «деловые» с юга. Те, кому есть смысл не обращать на себя внимание.

— Вы имеете в виду то, что он остановился в «Алтае»?

— Именно. Что касается запроса в ГИЦ, я его сделал по телефону. Может, сегодня даже ответят. Подождете? Или вас дома ждут?

— Да у меня… найдутся дела. Я еще подъеду, к концу работы.

На улице стемнело, в переулке горели фонари. Впереди светились окна комиссионного магазина, рядом несколько молодых людей стояли у входа в кафетерий.

Где-то наверху, над Москвой, наверняка шел снег. Шел, но казалось: сейчас сюда, в переулок, долетают только редкие снежинки.

Иванов остановился у своей светло-голубой «Нивы». Достал ключ, открыл дверцу. Прохорову он наврал — никаких дел у него сейчас не было. И ехать некуда. Разве что к Ираклию. А что? Пожалуй, сегодня действительно можно будет съездить на Тимирязевскую. Он давно там не был. Все-таки хоть какая-то, но иллюзия домашнего уюта. Ему всегда там рады. И не нужно заранее звонить, можно без звонка. Если бы… Лиля с сыном Геной в Тбилиси уже полгода. Он до сих пор помнит эту ее фразу — с которой он сорвался. «Борис, знаешь, кажется, переезд в Москву не для меня. Этот город не для меня». — «О чем же ты думала, прожив здесь почти пять лет?» — «Ну так…» Он помнит, как после этого закричал на нее. И как она побледнела. Но ведь он обязан был так поступить. Он, мужчина. Обязан. Видите ли, здесь, в Москве, она жить не захотела. Да, он кричал на нее: «Ты будешь здесь жить! Будешь! Слышишь, будешь! А не хочешь — убирайся! Я не держу!»

После того как он накричал на нее, Лиля вскоре уехала, хотя между ними, лично между ними, как будто ничего не произошло. Даже после отъезда он знал: Лиля не хочет и не будет с ним разводиться. Она уехала, потому что он ее выгнал. Может быть, теперь уже она не вернется. Не вернется? Нет, конечно же, она в конце концов вернется. Куда ей деться, не может же она продолжать жить в Тбилиси — одна, с ребенком. Без него.

Стараясь забыть обо всем этом, он сел в машину, хлопнул дверцей. Включил зажигание. Ну а вдруг не вернется? Вдруг? Посидел немного в холодной машине. Тронул ручку, выехал из переулка на улицу Горького.

У Вернадского он свернул направо. Проехал смотровую площадку и маленькую церквушку. Машину остановил недалеко от злополучного перекрестка. Впереди был виден «стакан» ГАИ, в котором сейчас сидел кто-то из инспекторов.

«Кавказец», судя по всему, сначала затаился где-то здесь неподалеку, выжидая, когда Садовников заступит на пост.

Если бы понять, зачем именно в эти дни «кавказцу» понадобилось срочно добыть пистолет! Налет? Ограбление? Или оружие понадобилось ему для защиты от кого-то. Нет, для защиты вряд ли. Судя по способу добывания оружия, это не тот человек. Не тот, которому кто-то осмелился бы угрожать. Что-нибудь посложнее. Вооруженный шантаж? Вымогательство крупных сумм у «деловых», так называемый разгон или рэкет? Может быть. Или, скажем, нападение на сберкассу? Неизвестно. Что гадать. Мало ли что еще. Конечно, все зависит от того, новичок этот «кавказец» или рецидивист, был ли он ранее судим, отбывал ли наказание. О том, что убийца был опытным, говорит только дерзость нападения. И все.

Фотографии жителей Москвы, ранее судимых и похожих по описанию на «кавказца», были показаны свидетелям, но никто опознан не был. Значит, совсем не исключено, что это был новичок. То есть человек, ранее не судимый.

Вздохнув, Иванов сосредоточил внимание на мостовой. Снег, падающий на подмерзший сухой асфальт, будто сам собой собирался в бледные вращающиеся спирали. Покрутившись, спирали скатывались вниз, на начинающую замерзать Москву-реку. Нет, все-таки ему хочется знать хотя бы что-то об этом Нижарадзе — человеке в белом пуховом спортивном костюме, останавливавшемся в гостинице «Алтай» и выехавшем из гостиницы сразу же после происшествия. Кудюм, Кудюм… Хорошо, допустим, в «Алтае» жил Кудюм. И что? Этот Нижарадзе родом из Гудауты. Насколько он помнит, Кудюм тоже имел какое-то отношение к Гудауте. Но Кудюм и убийство? С таким, как Кудюм, Садовников наверняка бы справился. Внимание Прохорова к этому Нижарадзе из гостиницы «Алтай» привлек белый пуховый костюм. Но сам-то он отлично знает: таких белых пуховых костюмов, импортных, в Грузии сотни, если не тысячи. На убийце был костюм фирмы «Карху» — это они определили по оторванному замку от застежки «молния"». Ну и что — «Карху»? Тбилиси завалено финскими костюмами. То же, что «Нижарадзе» выехал из гостиницы «Алтай» именно в день убийства, могло оказаться простым совпадением.

Найти этого Нижарадзе, конечно же, они все равно должны. И искать они будут, хотя бы для того, чтобы убедиться в том, что след ложный. Пока же у них с Прохоровым ничего нет. Ровным счетом ничего.

Иванов сидел, вглядываясь в расплывающийся над Ленинскими горами вечерний полумрак. Народу на смотровой площадке довольно много, человек около двадцати. Он уже не раз приезжал сюда. Приезжал и стоял вот так, пытаясь представить, что же произошло здесь неделю назад. Хорошо, он попробует еще раз вникнуть в последнее утро инспектора ГАИ Виктора Садовникова.

Неделю назад, выслушав в полвосьмого утра вместе со всеми сводку перечень дорожных происшествий за последние сутки, номера угнанных машин и описания особо опасных преступлений, — тридцатилетний инспектор ГАИ Виктор Садовников сел в стоящий у дверей отделения «уазик». Через пятнадцать минут он уже выходил у своего поста, здесь, у стеклянной будки на Ленинских горах. Место, по московским понятиям, малооживленное, особенно в утреннее февральское дежурство. Впадение Мичуринского проспекта в улицу Косыгина. Перекресток считается нетрудным. Можно предположить: в то воскресное утро перекресток вообще выглядел пустынным. Дальше… Дальше, скорее всего, Садовников, убедившись, что знаки на перекрестке в порядке, поднялся по лесенке в стеклянную будку. Отомкнул ключом дверь, уселся на табурет, снял замок с панели управления, щелкнул тумблером автоматической регулировки светофора. Кажется, именно с этого момента все пошло так, как рассчитал «кавказец». Конечно же, о том, что провод, соединяющий светофор с пультом, был недавно перерублен, Садовников не догадался. Он увидел всего-навсего, что светофор «на черном», то есть не подает признаков жизни, и все. Картина в жизни инспектора ГАИ обычная. Такое случалось и раньше. Звонок Садовникова о неисправности был зафиксирован в семь пятьдесят утра. Примерно в это же время свидетели видели на перекрестке стоящего и ходившего милиционера. Садовников вынужден был спуститься на мостовую, чтобы регулировать движение вручную. Именно этого и добивался убийца, заранее повредив провод. Садовников ходил вот здесь, недалеко от края обрыва, ведущего вниз, к Москве-реке. Как раз здесь, где-то около восьми ноль-ноль — пяти минут девятого, две свидетельницы, пожилые женщины, выгуливавшие неподалеку своих собак, видели, как Садовников разговаривал с ходившим вместе с ним высоким человеком в белом спортивном костюме. Лица этого человека в момент беседы свидетельницы не видели — до него и Садовникова было метров около сорока пятидесяти, да и освещение было неважным. Но одна из свидетельниц, Свирская, утверждала, что видела разговаривавшего с Садовниковым человека раньше, когда он шел ей навстречу по направлению к будке ГАИ. По словам Свирской, это был человек восточного или кавказского типа, с темными усами, лет тридцати с небольшим. С места наблюдения двух свидетельниц, Свирской и Нефедовой, беседа Садовникова и «кавказца» выглядела самой что ни на есть мирной. Изредка Садовников и его собеседник скрывались от свидетельниц, заходя за кусты, затем они возвращались. Наконец, скрывшись в очередной раз, беседующие исчезли совсем. Естественно, обе женщины не придали этому никакого значения, они ведь не имели понятия, что в эти минуты в нескольких метрах от них убивают человека. Через некоторое время Нефедова пошла вдоль обрыва и, взглянув вниз, увидела человека в милицейской форме, лежащего на снегу с кровавой пеной на губах.

Далее произошло то, что и должно было произойти, Нефедова истошно закричала: «Помогите! На помощь! Человека убили! Помогите!» Нефедова продолжала это выкрикивать, даже когда к ней подбежали еще три женщины. Некоторое время, застыв от ужаса, они разглядывали умиравшего Садовникова. Опомнившись, Свирская и Нефедова побежали искать телефон-автомат. От потрясения ни одна из женщин не догадалась, что телефон, по которому можно было вызвать милицию и «скорую», — рядом, в будке. Ближайший телефон-автомат находился далеко — метрах в двухстах, на Мичуринском проспекте. Пока женщины его нашли, пока дозвонились в милицию, пока приехала оперативная группа и «скорая помощь», «кавказца» и след простыл. Садовников терял последние остатки крови. Все попытки медиков спасти его были практически бесполезны.

Старший опергруппы, отметив, что у раненого отсутствует личное оружие, отправив Садовникова на «скорой», тут же провел опрос свидетелей. Выяснил приметы преступника, передал их дежурному по городу. Все говорило о том, что убийство совершено из-за пистолета.

Из-за пистолета. Опять-таки: ну и что? На этом розыск не построишь. А на чем построишь? На приметах? Если не считать белого пухового костюма, приметы слишком общие. Высокий человек, лет тридцати, восточной наружности, с черными усами. Правда, одна из свидетельниц заметила, что у преступника было будто бы округлое лицо. Но людей южного типа с округлым лицом более чем достаточно. И ни одна из свидетельниц, увидев окровавленного Садовникова, не догадалась посмотреть вниз, на набережную! Впрочем, это бы не помогло. В тот момент «кавказец» наверняка был уже далеко от места происшествия. В утешение опергруппе осталась только сомнительная примета в виде белого пухового костюма. Если учесть расчет, с которым действовал нападавший, белые куртка и брюки были скорее всего умело подобранной отвлекающей деталью, с помощью которой рассчитывалось сбить с толку свидетелей и преследователей.

Иванов включил зажигание, развернул машину. Белый пуховый костюм липа, в этом он был уверен с самого начала. Костюм «Карху» был вовремя снят и спрятан в сумке.

Выждав, пока на перекрестке зажжется зеленый, Иванов поехал назад, в следственную часть прокуратуры.

Гостиница «Алтай»

В кабинете Прохорова все было так же, если не считать снятого пиджака и стоящего на столе стакана чая с заварочным пакетиком. Прохоров несколько раз дернул за нитку, от пакетика поплыло бурое облачко.

— Можем себя поздравить, — сказал он.

— А что?

— Из гостиницы «Алтай» в день убийства выехал Нижарадзе Гурам Джансугович, трижды судимый.

— Кличку не выяснили?

— Теперь уже моя очередь спросить: а что?

— Ничего. — Иванов помедлил. — Не Кудюм?

Прохоров некоторое время с интересом смотрел на Иванова. Наконец будто что-то решив, медленно отхлебнул чай.

— Кудюм, точно. Я предполагал, что вы его знаете. Он проходил в Тбилиси по многим делам. В частности, по последнему с мошенничеством. После отбытия наказания освободился несколько месяцев назад. Выписался вроде бы домой, но по месту жительства в Гудауте его сейчас нет. Местонахождение неизвестно.

— Как его определили? По паспортным данным?

— По паспортным.

— А что-нибудь еще? В номере, например? Ну, там, приметы, следы, прочее?

Прохоров, конечно, догадался, что он имеет в виду: не нашли ли в номере «Алтая» следов пальцев Кудюма.

— Если вы о следах пальцев, следов пальцев, принадлежащих Нижарадзе, в номере не нашли.

В данном случае это было довольно важно: надо все время помнить, что дактилокарта с отпечатками пальцев Кудюма хранится в ГИЦ.

— Леонид Георгиевич, поздравляю вас. Но вы же сами понимаете, Кудюм… — Иванов помолчал. — Кудюм, засветившийся в белом пуховом костюме в «Алтае», это, конечно же, нечто. Но Кудюм не мог убить Садовникова.

— Все понимаю, Борис Эрнестович. Кудюм мошенник, а не убийца. Но мошенник может в любую минуту стать убийцей, он от этого не застрахован, так ведь? Поэтому надо поработать. Хорошо поработать. Вы согласны?

— Значит, я занимаюсь Кудюмом.

— Пожалуйста. Данных, что Кудюм совершил какое-то правонарушение, у нас нет. Так что, сами понимаете, во всесоюзный розыск его объявлять нельзя. Я позвонил к вам в МВД, его будут искать по ориентировкам. Но, в общем-то, я рассчитываю на вас. И на ваших ребят.

— О чем разговор. Я сейчас же еду в «Алтай».

Сняв трубку и набирая номер отдела, Иванов подумал о Хорине и Линяеве. Наверняка им давно уже надоело томиться в отделе. Целую неделю дальше телефонных звонков и читки сводок дело не идет. Но деться некуда, по характеру преступления, по некоторым приметам он до сих пор рассчитывает, что «кавказец» с добытым оружием как-то проявится. Именно поэтому бросил все силы на проверку сводок и звонки на места.

В трубке щелкнуло, отозвался знакомый, с хрипотцой голос:

— Хорин слушает.

— Николай, это я. Как вы там?

— Все в порядке, Борис Эрнестович.

— Линяев?

— Сидит рядом.

— Новое есть что-нибудь?

— Н-ну… — Хорин помедлил. — Кое-что есть, но вы же знаете, пока не будет проверено…

— Свежее? В смысле, я пока не знаю?

— Да, без вас тут кое-что поступило.

— По Москве?

— По Москве. Дама одна жалуется — мужа ограбили.

— Так… Ну ладно, мы скоро встретимся, расскажете. Вот что: меня интересует Нижарадзе Гурам Джансугович из Гудауты, кличка Кудюм. Запишите. Позвоните в Абхазию, узнайте: что, как. Управитесь, захватывайте все с собой и подъезжайте к гостинице «Алтай». В гостиницу не заходите, ждите в машине. Все. До встречи.

Попрощавшись с Прохоровым, Иванов уже через полчаса остановил машину в Останкино, недалеко от гостиницы «Алтай». Долго ждать не пришлось, минут через двадцать сзади притормозила серая «Волга» с Хориным и Линяевым.

Прежде чем пересесть к ним, Иванов оглядел темневшую в стороне пятиэтажную гостиницу со слабоосвещенными окнами. Там все тихо.

Дверцу «Волги» открыл сидевший за рулем жилистый чернявый Хорин. Сев рядом, Иванов увидел кивнувшего с заднего сиденья Линяева. Если в худощавом Хорине, казалось, таится некая дрожь, как в туго натянутой струне, то Линяев, плотный невысокий блондин, в минуты покоя выглядит рыхлым, развалистым. Все это, конечно, видимость. В Линяеве были необходимые оперативнику качества, то есть и сила, и нужная резкость. Хорину же, при всей его кажущейся нервозности, никогда не изменяет спокойствие. В связи с особым характером преступления в его группу включены асы из асов. Но пока основная функция этих асов, увы, сводится к выполнению различных мелких поручений. В подобных случаях главная задача участников опергруппы находиться в состоянии повышенной боевой готовности. Пригодится ли она когда-нибудь, он не знает и сам.

— Достали. — Линяев вытащил из внутреннего кармана куртки конверт. Три. Все, что удалось.

Иванов бегло просмотрел фотографии. Все три пересняты и увеличены, узнать Кудюма на них не так-то просто. Ничего, других нет, сойдут и эти.

— В управлении о Нижарадзе пока ничего не знают, — извиняющимся тоном сказал Хорин. — Я звонил абхазцам, те тоже в неведении. Розыск оформить нельзя, сами понимаете.

— Понятно. Что там с этой… дамой?

— Да вот, сообщили из одного отделения. В центре. Пришла к ним сегодня женщина, жена заведующего «Автосервисом». Фамилия — Гари…

— Гарибова, — подсказал Линяев.

— Да, Гарибова. Говорит, вчера у ее мужа какой-то неизвестный, угрожая оружием, отобрал двадцать тысяч рублей. Как сообщили из отделения, неизвестный, описанный этой дамой, похож на «кавказца». Высокий, южного типа, лет тридцати. С усами.

— Где она его видела?

— Он пришел к ним домой. Вместе с мужем. По ее показаниям, муж был бледный, не в себе. Сказал, что это его племянник. Попросил ее снять со своей книжки двадцать тысяч рублей. Якобы для больного родственника. Она, конечно, ничему не поверила. По ее словам, неизвестный правую руку все время держал в кармане.

— Сняла она деньги?

— Да. Сняла и принесла домой, хотя это не проверено. Муж передал деньги неизвестному, и тот ушел. После этого муж ей сказал, чтобы она никому ничего не говорила. Мы попросили ребят из отделения до вас мужа не трогать. Потом она чуть ли не на коленях умоляла их не выдавать ее, даже заявление не написала. Муж, мол, убьет. Все это они передали со слов. Мы вызвали ее повесткой, завтра в два будет у вас. Правильно?

— Правильно. Значит, пока так: ждите здесь. До упора. Но, в общем, я недолго.

Подойдя к гостинице, он толкнул входную дверь. Вошел в полуосвещенный вестибюль. Невысокий пожилой швейцар только покосился, ничего не сказав.

Иванов поднялся на второй этаж. В полутьме выделялся лишь столик дежурной. Женщина лет сорока, волосы завязаны узлом, поверх форменного халата толстая вязаная кофта. С видимым неудовольствием отложила раскрытую книгу:

— Слушаю.

— Вы — Грачева Вера Мелентьевна? — Вытянул краешек удостоверения.

Почувствовав, что разговор будет долгим, женщина аккуратно заложила страницу:

— Она самая.

— К вам, наверное, уже обращались — по поводу жильца из двести девятого?

— Обращались, а как же. Что это вы за него так, за двести девятого? Что он сделал-то?

— Вы его помните? Внешне?

— Н-ну… Вроде такой… — Дежурная потерла переносицу. — Как бы южный. Особенно-то я его не разглядывала, всех разглядывать — с ума сойдешь. Но, вроде, он был с усами… Крупный такой мужчина.

— Понятно.

Иванов достал из кармана три фотографии Кудюма:

— Посмотрите, не он? Не торопитесь, внимательно посмотрите.

Дежурная передвинула фотографии. Поменяла их местами у лампы:

— Вроде бы, напоминает… Только… — Подняла глаза. — Только этот явный ведь уголовник? А?

— Вера Мелентьевна, вы меня не спрашивайте. Посмотрите еще раз и скажите: похожи эти фотографии на жильца из двести девятого номера? Который съехал примерно неделю назад? Нижарадзе Гурама Джансуговича?

Дежурная снова принялась рассматривать фотографии.

— Отдаленно, вроде, можно сказать.

— А не отдаленно?

— Вроде бы, тот, из двести девятого, такой был… спокойный, солидный.

Любопытно, если Нижарадзе из двести девятого был не настоящий! Но, кажется, больше ничего определенного она ему не скажет. Что ж, теперь можно заняться горничной.

В крошечной комнате отдыха в конце коридора, усевшись на стул, горничная Лена Малахова долго рассматривала фотографии. Вернула, скептически сморщилась:

— Знаете, все-таки не он. Тот был весь какой-то округлый, надутый… А этот щуплый. Нет, не он.

Дежурная могла ошибиться, фотографии все-таки некачественные. Но вряд ли вместе с дежурной ошиблась еще и горничная. Похоже, здесь жил не Кудюм, а тот, кто использовал его документы. Если так, все меняется.

— Когда вы убирали, он каждый раз был в номере?

— Я его всего два раза видела. А так убирала без него.

— Ну, а когда убирали при нем, что он делал?

— Ничего не делал. Сидел и все. То ли считал что-то, то ли писал.

— Считал или писал? Почему вы так подумали?

— Он за столом сидел, спиной ко мне, пока я ходила. Я в его сторону, вообще-то, не смотрела. Но так, вроде, у него плечи шевелились. Все время. Будто писал. Или переставлял что-то на столе.

— Переставлял? Вы не ошибаетесь? Именно переставлял?

— Ну да. Это я так сейчас думаю. Тогда-то мне все равно было, но сейчас… — Горничная помедлила. — Самой даже любопытно. Вообще-то, кто он такой, этот двести девятый? Уголовник что ли?

— Если это тот, кого мы ищем, — уголовник. Теперь, Лена, вот еще что. Вы ведро из этого номера выносили. Мусорное. Постарайтесь вспомнить, что было в этом ведре.

— Что там может быть? Газеты смятые. Окурки, бумага грязная. Мусор. Ничего такого не было. Обертки, помню, от вафель были. Да, обертки.

— Обертки от вафель?

— Да. Он их много, помню, накидал.

— Ну, а какие они, эти обертки?

— Вы что, оберток от вафель не видели? Бумажки такие, белые. Хрустящие. Мы их, знаете, сколько выгребаем.

— Понятно, Леночка. Вы о чем-нибудь с ним говорили?

— Чего мне с ним говорить? Спросила только: «Я у вас уберу?» Он: «Да, пожалуйста». И все.

— Вы не обратили внимания — он говорил с акцентом?

— Ой, не помню. Вообще-то… Нет, не помню. Может, с акцентом.

То, что и администратор, и швейцар не смогли опознать Нижарадзе по фотографии, особой ценности не представляло — в любом случае они вряд ли детально запомнили его лицо. И все же, отпустив Хорина и Линяева и разворачивая машину к Тимирязевской улице, к дому Ираклия Кутателадзе, Иванов был почти уверен: в двести девятом номере останавливался не Кудюм.

Дом на Тимирязевской

Кутателадзе жили в старом добротном доме, принадлежавшем Тимирязевской академии, на третьем этаже. Лифта не было. Дверь Иванову открыл сам Ираклий, в шлепанцах и в спортивном костюме. Сейчас, в свои сорок два, Ираклий был подтянут и худощав, как всегда. Конечно, с первого класса оба они менялись внешне не один раз — но только не друг для друга. Лицо Ираклия зелено-карие глаза, в меру крупный, настоящий картлийский нос, подбородок с ямочкой — всегда казалось Иванову одним и тем же. Изначально.

Увидев Иванова, Ираклий улыбнулся:

— О, какие люди… Боря, ты ли это?

— Извини, я без звонка.

— Ты о чем. Перестань. Входи, не стой.

Они поцеловались. Ираклий подтолкнул друга на кухню, успев шепнуть: «Тебе повезло, Манана приготовила кое-что… В комнату не зову, сам понимаешь — Дато, уроки…» — «Ираклий, я ничего не хочу». — «Ладно, ладно, разберемся». Проходя на кухню, Иванов успел увидеть восьмилетнего Дато, махнувшего ему из-за своего стола. Невысокая большеглазая Манана, стоявшая у плиты, молча обняла Иванова за плечи. Улыбнулась все понимающей улыбкой, повернулась к кастрюлям. Да, что бы ни случилось, здесь, в доме Кутателадзе, он всегда будет своим. Главное, он может ничего не объяснять, его здесь всегда поймут — ничего не спрашивая.

Ужин, который подала Манана, был таким, каким могут его сделать для друга только тбилисцы — с холодными и горячими закусками, с зеленью и свежими овощами, с домашним печеньем.

Потом, когда ушла Манана, они с Ираклием пили чай. Все вопросы, которые они могли задать друг другу, были уже заданы. Поэтому, коротко обменявшись последними новостями, они сейчас перебрасывались односложными замечаниями, смакуя и понимая каждое. Конечно, сейчас они были дальше друг от друга, чем, скажем, в школе. Зато теперь в дружбе каждого присутствовало то, что можно было бы назвать частью их детства и юности. Это значило многое, в том числе и то, что сейчас их дружба не требовала долгих разговоров. Сладостным могло стать даже короткое слово, даже просто молчание. Сладостным, потому что в этом коротком слове и в этом молчании жило ощущение всего, что тебе близко. Ощущение дружбы. Ощущение юности, ощущение Тбилиси, а значит, ощущение дома.

И все-таки, возвращаясь от Кутателадзе к себе домой, вглядываясь в мигающие ночные московские светофоры, Иванов понял: мысли его сейчас заняты только «кавказцем». Он должен, просто обязан найти убийцу Садовникова. И он это сделает. Хотя, если рассуждать реально, никаких надежд на это у него пока нет. Есть лишь небольшие достижения. Например, разговор с дежурной по этажу и горничной в гостинице «Алтай». Если вспомнить все, что связано с этим разговором, похоже, в двести девятом номере под фамилией Нижарадзе скрывался кто-то другой. Но что это ему может сейчас дать, он пока не знает.

Сопоставление

Прохоров, которому на следующее утро он изложил все эти соображения, долго вытирал пот со лба и шеи.

— Преждевременных выводов мы с вами, конечно, делать не будем. Но, может быть, это действительно не Кудюм?

— Тогда кто же?

— Ну, допустим, «кавказец»?

— Может быть. Есть еще одна тонкость. Мы можем найти Кудюма и ничего не узнать.

— Понимаю. Этот паспорт Кудюм мог просто потерять?

— Вот именно. Или украли, такое бывает. Кто, Кудюм и понятия не имеет.

— Резонно. Но все-таки, Борис Эрнестович, я очень хотел бы спросить у Кудюма, когда мы его найдем: как было дело? И послушать, что он ответит. Согласитесь, это будет интересно.

Договорившись, что он будет звонить Прохорову, если узнает что-то новое, Иванов спустился вниз и сел в машину. Включил зажигание, развернулся, выехал на улицу Горького.

Он вдруг впервые попытался представить себе, кто же такой «кавказец» на самом деле. Что это может быть за человек? Странно, ничего особенно интересного придумать он не смог. Все, что он вспоминал, как неясное облако ползло сейчас в его воображении, по существу, ни о чем не говоря. Высокий, темный, южного типа, надутый. Рисовалось что-то безликое, расплывчатое. Ничего конкретного. Уже подъезжая к знакомому зданию на Октябрьской площади, он мысленно вернулся к Кудюму. Откуда у «кавказца» чужой паспорт? Что, Кудюм отдал ему паспорт сам? Непохоже. Вряд ли фармазонщик по своей воле свяжется с убийцей. Значит, передача паспорта «кавказцу» с ведома Кудюма маловероятна. Но маловероятно и то, что опытный мошенник-профессионал потерял паспорт. Или что его у него украли. Потом, сам «кавказец» тоже не простачок. Конечно, то, что он, поселившись в «Алтае», использовал паспорт уголовника, могло быть простым совпадением. Но в этом мог быть и какой-то скрытый смысл. Мог.

Именно с этой мыслью Иванов остановил машину у Министерства внутренних дел и поднялся наверх, в свой кабинет.

Проработка

В его кабинете, если сравнивать, допустим, с тбилисскими условиями, все было на высшем уровне. Стены покрывали деревянные панели, зимой и летом работал кондиционер. Но главное, здесь не было того, что постоянно присутствовало в Тбилиси. В тесноватой приемной замнача РОВД, которую он занимал последние два года, постоянно стояла сутолока. Не было никаких гарантий, что в кабинете вдруг не окажется самый неожиданный посетитель.

Он часто вспоминал неповторимый аромат тбилисской зелени. Ему казалось: даже солнце в Тбилиси и то пахнет по-особому. Такого запаха он не встречал ни в одном другом городе. Все пять лет он убеждал себя, что в конце концов назначение в Москву, новая работа, переезд — все это было нужно для дела. Конечно, постепенно он узнал Москву и привык к ней, но от Тбилиси так и не освободился.

Воспоминания о Тбилиси вызвали взгляд в окно, на расстилающуюся внизу Октябрьскую площадь. Прервала их запись на перекидном календаре: «14.00. Гарибова». В два должна зайти женщина, по показаниям которой человек, похожий на «кавказца», отобрал позавчера у ее мужа двадцать тысяч рублей. Мельком глянул на часы. Двадцать пять второго. Гарибова должна скоро быть.

Позвонил. Вошли Линяев и Хорин.

— Борис Эрнестович, абхазцы сообщили: Нижарадзе Гурам Джансугович в декабре обращался в Гудаутское РОВД по поводу утери паспорта, — доложил Хорин.

— Все-таки обращался…

— Да. По оформлении документов там же, в Гудауте, ему выдали новый паспорт. В настоящее время Нижарадзе в Гудауте нет. По сведениям РОВД, по месту прописки он появляется крайне редко.

— Где он потерял паспорт?

— По его заявлению, паспорт Нижарадзе потерял в поезде «Москва Сухуми», возвращаясь из Гагры. Гостил у родственников.

— Подтверждения есть?

— Проездной билет, согласно устному объяснению Нижарадзе, он выкинул. Абхазцы обещали связаться с родственниками. А также найти поездную бригаду, чтобы выяснить о билете.

— Вы спрашивали у абхазцев, куда мог запропаститься Нижарадзе? Ведь наверняка он что-то говорил? Ну там жене, родственникам, соседям?

— Есть сведения, что Нижарадзе мог уехать ближе к Пскову или Новгороду, — сказал Хорин. — Я связывался уже и с теми, и с этими.

— Еще что-нибудь из новостей? Начальство не тревожило?

— Пока нет.

— Насчет Гарибовой вы помните? Будет к двум. Не мешало бы знать выходные данные ее и мужа. Точные имена, фамилии, возраст, прочее.

— Сейчас. — Хорин достал записную книжку. — Гарибова Светлана Николаевна, домохозяйка. Тридцать восемь лет. Муж — Гарибов Георгий Константинович, директор станции автообслуживания в Тушино. Пятьдесят два. Проживают оба в центре, на улице Рылеева. Дом девять, квартира сто пятьдесят один. Детей нет.

— Не проверяли, этот Гарибов сейчас на работе? Он мог взять бюллетень, уехать, мало ли?

— Я звонил, на проходной сказали — директор на месте.

— Хорошо. Будьте у себя. Если появится Гарибова, сразу направляйте ко мне.

Оставшись один, Иванов позвонил Прохорову и сообщил новость о Кудюме.

Гарибова вошла в кабинет ровно в пять минут третьего.

Светлана Николаевна Гарибова

Это была пепельная блондинка, из тех, про которых говорят: «Она еще красива». Сероглазая, с маленьким прямым носом и пухлыми губами. Войдя, Гарибова осторожно положила на стол пропуск, села, сцепив руки. На чем, на чем, но на привычке разных женщин по-разному украшать себя Иванов взгляд набил еще в Тбилиси. Эти сухие мягкие руки и открытые прической красивые уши наверняка привыкли к золоту и бриллиантам. Сейчас украшений нет — здесь, в этом кабинете, золото и бриллианты были бы не к месту. Одета хорошо и со вкусом: вязаное, без сомнения, дорогое платье, агатовое ожерелье, платиновые часики. Взгляд невидящий, бессмысленно-стеклянный.

— Борис Эрнестович, умоляю вас — вы должны обещать мне не говорить мужу. Раз я пришла, я все равно все вам расскажу. Но если муж узнает, что я была в милиции… Все. Он не простит. Вы можете это понять?

Конечно, многое она наигрывает. И все-таки сейчас в глазах у нее самое настоящее отчаяние.

— Светлана Николаевна, если меня не заставят крайние обстоятельства, самые крайние — а я надеюсь, они не заставят, — муж о вашем приходе сюда не узнает.

Некоторое время она внимательно изучала его взглядом.

— Спасибо. И… не милиции мой муж боится. Ясно же, он боится этого человека. Понимаете, в общем, мой муж очень приличный человек. До «Автосервиса» он работал на заводе главным инженером. А когда позавчера… Когда он пришел с этим… Я сразу поняла — никакой это не племянник. Все выглядело глупостью с самого начала. Племянник… Хорош племянник. Вы, наверное, уже знаете все? Вам рассказали?

— Рассказали, в общем. Кстати, когда точно это случилось?

— Позавчера. Днем. Двенадцати еще не было. Сначала позвонил муж. Говорил он вроде спокойно. Но я сразу поняла — у него что-то с голосом. «Света, пожалуйста, будь сейчас дома. Я зайду, и не один. С родственником». Я попыталась выяснить, с каким родственником. И вообще, что это за визит, в середине рабочего дня. Но на все вопросы он только повторил: «Я тебе сказал: будь дома. Это очень важно. Мы скоро будем». Ну, я кое-как прибрала. Потом слышу, минут через тридцать открывается дверь. Входят, Георгий и этот… племянник. Верзила, на голову выше мужа. Борис Эрнестович, если бы вы видели это лицо! Если бы вы его видели!

— Что в нем было особенного?

— Просто что-то страшное. Так, вроде, с виду молодой парень, лет тридцать, не больше. Но лицо… Знаете, ноздри какие-то торчащие, щеки надутые, глазки маленькие. Усищи такие черные, волосы тоже черные, челочкой на лоб. И все время правая рука в кармане. Не знаю даже, что у него там было. Но руку из кармана он не вынимал. Как вспомню, страшно делается.

— Как он был одет?

— В таком костюме, пуховом, спортивном.

— Белом?

— Темно-синем. Куртка, брюки. Такой, знаете, модный. Марочка слева на груди — «Адидас». Сейчас такие носят.

Если это в самом деле «кавказец», любопытно. Темно-синий костюм по аналогии с белым. Только тот «Карху», этот же — «Адидас».

— Когда они вошли, муж его как-то представил?

— Сказал: «Познакомься, Света, это мой племянник». Они прошли в комнату. Георгий сел, племянник остался стоять. Я сразу поняла — тут что-то не то. Меня просто стало колотить. Знаете, колотит, и все. Георгий сам не свой, бледный весь. Я смотрю на него, а он говорит: «Света, у нас случилось несчастье. Тяжело больна моя родственница, тетя. Нужны деньги на операцию. Сейчас ты возьмешь книжку, паспорт и снимешь со счета двадцать тысяч. И принесешь сюда». У меня в глазах потемнело. Мы ведь такой суммы вообще никогда не снимали. И все это, знаете, таким металлическим голосом. Таким, что ясно — никакой больной родственницы нет. Я открыла было рот, хотела что-то сказать, но тут муж на меня зарычал: «Молчи, слышишь, молчи! И делай, что сказал! Бери книжку, паспорт и снимай деньги! Пойми, это вопрос жизни и смерти!» Как он сказал «жизни и смерти», я все поняла. А он тут еще добавил: «И торопись, слышишь, торопись! Если ты до часу не принесешь деньги, будет плохо!» Племянник сразу же посмотрел на часы. Я запомнила — было ровно десять минут первого. Ну, после этих слов меня всю как обварило. Я поняла: никакой это не племянник. Поняла — убийца. Вот он сидит, держит руку в кармане. И ясно стало: если я не принесу сейчас этих денег, до часу, он Георгия просто убьет. Тут, честное слово, в голове заметалось: до часу еще долго. Может быть, выйти и позвонить в милицию? Начала искать паспорт, книжку, пока все нашла, пока оделась — смотрю, уже двадцать минут первого. Думаю: «Успею, не успею?» Говорю: «Смотрите, уже двадцать минут первого. У нас только до сберкассы идти минут десять». «Племянник» усмехнулся: «Захотите — успеете. И вот еще: когда выйдете, за вами неподалеку пойдет один молодой человек. Так что не удивляйтесь. Для надежности, все-таки сумма большая». Все, думаю, никакой милиции. Вышла, иду к сберкассе, боюсь оглянуться. Сердце колотится, встречных почти не вижу. В сберкассе очереди не было, два человека. Контролер и кассирша у меня знакомые. Сначала говорят: «Надо было предупредить, такой суммы может не найтись». Я им говорю: «Решили дачу покупать». В общем, наскребли. Назад шла тоже как в тумане.

— Никого не видели?

— Вы что?! Я не только молодого человека, я вообще ничего не видела. Из лифта вышла, дверь открываю — руки трясутся. Что если он возьмет сейчас деньги и нас убьет? Чтобы свидетелей не было. Потом думаю: «Мы ведь даем деньги, зачем нас убивать?» Да и обратного пути нет — там Георгий. Все мысли в какую-то кучу. В общем, вхожу — они там. Георгий в той же позе сидит. «Племянник» рядом. Только я вошла, он сразу на часы. Муж спрашивает: «Все в порядке?» Я говорить даже не могу, протягиваю сумку. Муж отдал «племяннику». «Считайте». Тот: «Пересчитайте сами». Муж пересчитал — ровно двадцать тысяч.

— В каких купюрах были деньги?

— Около двух тысяч было сотнями. Еще около трех тысяч полсотнями. Остальные — десятки и пятерки. В брикетах.

— Номера купюр не переписали?

— Вы что?! Не в том была состоянии. Потом, за мной же следил молодой человек.

Молодой человек мог за ней и не следить. Но мог и следить.

— Значит, ваш муж пересчитал деньги. Дальше?

— Сложил в сумку и отдал этому… «племяннику». Тот к двери подошел. В одной руке держит сумку. Смотрит на нас и слушает. Долго стоял, минут, наверное, десять. А другая рука все в кармане. На лестнице тихо было, лифт только один раз проехал. Он подождал, пока лифт остановился. Наверху где-то. Потом улыбнулся, улыбочка у него такая мерзкая. «Спасибо». Дверь открыл и вышел. Все.

— Что вы стали делать дальше?

— А что мне оставалось делать дальше? Сначала кинулась к мужу. Трясу его, кричу: «Георгий, что случилось?» Кричу в голос, а он сидит с закрытыми глазами. Я кричу, а он сидит. Потом говорит тихо: «Света, хочешь, чтобы у нас с тобой все было в порядке?» Сначала я что-то говорила ему, а он только одно: «Хочешь?» Наконец я говорю: «Жорочка, ну что ты, милый, конечно хочу…» — «Так вот, очень тебя прошу, об этом случае никому не говори. Никому. Ни родственникам, ни подругам, ни знакомым. Но главное, не вздумай обращаться в милицию. Слышишь? Если ты это сделаешь — все. Считай, между нами все кончено. В ту же секунду». Хорошо, говорю, Жорочка, хорошо, но ты мне хотя бы объясни, кто это был? «Неважно, кто это был. Был и все, тебя это не должно касаться. О деньгах не волнуйся, заработаем. Все, я поехал на работу». Он уехал, а я сижу и не понимаю, что со мной. Просто не понимаю. В одну секунду кому-то отдать двадцать тысяч. Борис Эрнестович, поймите меня правильно. Я не мещанка, не стяжательница, не накопительница. Но вы понимаете? У нас были какие-то расчеты, планы. И вот в какую-то секунду все рухнуло. Ну что я буду объяснять. — Она долго молчала. — Нельзя это оставлять безнаказанным! Нельзя. Вы понимаете?

— Светлана Николаевна, вам придется написать подробное заявление. Вот бумага, ручка. Садитесь и спокойно пишите. Обязательно укажите подробности. По возможности точное время. Местонахождение и номер сберкассы. Номер вашего счета. И не бойтесь, укажите все данные вашего мужа. Место работы, должность. Место и год рождения. Короче, все данные. Сделать это все равно необходимо. Не бойтесь. Обещаю: договор, что ваш муж ничего не узнает, остается в силе.

После ухода Гарибовой Иванов некоторое время сидел, пытаясь понять свои ощущения. Похоже, это «кавказец». Само собой, надо еще проверить, насколько искренней была Гарибова. Многое будет зависеть и от разговора с самим директором «Автосервиса». Но даже если Гарибова что-то и скрыла, того, что он от нее узнал, хватит, чтобы они начали заниматься «племянником».

Отправив Линяева в сберкассу на Арбате, проверить точность показаний Гарибовой, Иванов тут же поехал с Хориным в Тушино, в «Автосервис».

Посетитель

Белесое и веснушчатое лицо оперуполномоченного районного ОБХСС Байкова, сидящего за баранкой, выражало сейчас то, что и должно было выражать. Ему позвонили «сверху» и попросили оказать содействие двум работникам министерства. И вот сейчас он это содействие честно оказывает.

После вопроса о Гарибове Байков на секунду повернулся:

— Н-ну… что вам рассказать о Гарибове… Директор «Автосервиса» есть директор «Автосервиса». На посту около года. Вообще-то, товарищ подполковник, материалов на Гарибова в нашем отделе пока нет.

На след «племянника» они напали довольно быстро. Первым о проникновении на территорию «Автосервиса» высокого человека с черными усами, в костюме спортивного типа, вспомнил вахтер.

— Было. Позавчера, утром, часов в одиннадцать. Точно как вы говорите такой высокий, плотный, лет тридцати. И костюм синий. Фирмы, правда, не помню, но импортный. Я его тормознул, а он: «Друг, я к директору. По срочному делу. Дело горит, понимаешь?»

Немолодой вахтер изучающе посмотрел на Байкова. Он пытался понять, что скрывается за всеми этими расспросами. Кашлянул:

— С виду он — так вроде деловой. Такие с напором, с ними лучше не связываться. Потом, он ведь в самом деле шел к директору. Минут через двадцать они уехали вместе с Георгием Константиновичем. На директорской машине.

— Во сколько примерно это было? — спросил Иванов.

— Около половины двенадцатого.

Все совпадает. Значит, «племянник» был здесь точно.

Для уточнения деталей, поговорив еще немного с вахтером, они разделились. Хорин двинулся к ремонтникам, чтобы походить среди мастеров и «на публику» спросить двух-трех о южанине в костюме «Адидас». Иванов с Байковым, поднявшись на второй этаж, заглянули в приемную Гарибова. Здесь слышался легкий гул, все стулья в небольшой комнате были заняты. Несколько человек стояли у окна.

Байков кивнул немолодой строгого вида секретарше:

— Добрый день, Алина Борисовна. Можно вас? Буквально на одну минуту.

Секретарша вышла в коридор.

Иванов улыбнулся:

— Алина Борисовна, дорогая, я хотел бы всего только пару вопросов. Может быть, отойдем?

— Пожалуйста.

Отойдя вместе с Ивановым к окну, секретарша покосилась на оставшегося у двери Байкова:

— Слушаю?

— Позавчера вы были на работе?

— Позавчера? Конечно.

— Вы помните посетителей, которые были у директора в первой половине дня?

— Да, конечно, помню. Вас кто-то интересует?

— Позавчера к директору мог заходить такой… Молодой человек высокого роста. Южной наружности, похож на кавказца. В синем спортивном костюме. Примерно в начале двенадцатого. Может быть, чуть раньше. Не помните такого?

— Почему же. Очень хорошо помню. Он пришел в начале одиннадцатого. Они довольно долго сидели.

— Одни?

— Одни. Георгий Константинович сразу же мне позвонил и попросил никого не впускать. Сказал, что у него важный разговор.

— У директора с этим… молодым человеком была договоренность?

— Не знаю.

— Но ведь вы же его пропустили?

— Я его не пропускала. Он прошел сам. За всеми же не уследишь. Он подождал, пока из кабинета выйдут, и вошел. Я и сказать ничего не успела. Почти тут же позвонил Георгий Константинович. Попросил, чтобы я никого не впускала, он будет занят по важному делу.

— Значит, директор разговаривал с молодым человеком. Что было потом?

— Они вместе вышли. Георгий Константинович сказал, что поедет по делам, будет после обеда.

Главное, что было нужно, Иванов выяснил. Молодой человек, похожий по описанию как на «племянника», так и на «кавказца», проник позавчера на предприятие довольно сомнительным образом. Далее. Около часа он провел в кабинете директора. О чем беседовал наедине с Гарибовым, никто не знает. Конечно, можно уже сейчас идти к Гарибову. И все же Иванов решил придерживаться прежнего плана: пусть директор, узнав об их поисках, сам позвонит Байкову. Да и он должен дать Гарибову шанс, в расчете на его совесть.

Секретарша снова покосилась на стоявшего в стороне капитана:

— Собственно, а что с этим молодым человеком?

— Ничего особенного. Просто… есть у нас кое-какие подозрения.

Они двинулись к приемной. Остановившись у двери, секретарша посмотрела на Байкова:

— Так я не понимаю, вы еще придете? И вообще, мне что, говорить о вас Георгию Константиновичу?

— Придем, обязательно придем, — сказал Байков. — А насчет Георгия Константиновича… Смотрите сами, Алина Борисовна. Секрета здесь особого нет, но… Мы ведь тоже не знаем, как у нас будет со временем.

Иванов просидел в отделе до позднего вечера, но ожидаемого им звонка от Гарибова так и не дождался. Спустившись, уже в машине подумал: «Может, поехать к Гарибову домой? Нет. Слишком крайняя мера».

Домой ему все же поехать пришлось, но не к Гарибову, а к Прохорову. Набиваться в друзья и гости Иванов не любил, но в данном случае он просто обязан был как можно скорей сообщить следователю о «племяннике».

Сомнения

Прохоров жил в районе Измайлово, недалеко от метро «Первомайская». Иванов помнил только улицу, номер дома следователя и телефон. Дом он разыскал не без труда, им оказалась еще не вписавшаяся в нумерацию новая семнадцатиэтажка. Остановил «Ниву» во дворе, вышел. Нашел будку телефона-автомата, набрал номер.

Трубку снял сам Прохоров:

— Да?

— Леонид Георгиевич, Иванов…

— О, Борис Эрнестович… Рад звонку. Что-нибудь случилось?

— Я тут недалеко от вас. Во дворе вашего дома. Надо кое-что рассказать. Может, спуститесь? И поговорим в машине?

— Так, Борис Эрнестович, поднимайтесь лучше ко мне! Жена уйдет в другую комнату, сын давно спит. Я поставлю чайку, выпьем, поговорим. Давайте?

— Все же, Леонид Георгиевич, лучше спуститесь вы. Я не предупредил, да и поздно. Пожалуйста!

Трубка помолчала, наконец раздался вздох.

— Ну хорошо. Вы где встали?

— Я в голубой «Ниве». Стою у среднего подъезда.

— Спускаюсь.

Выйдя из подъезда, Прохоров сел рядом с Ивановым:

— Слушайте, товарищ оперативник, может, нам пора перейти на «ты»? Не против?

Иванов улыбнулся. Пожал протянутую руку:

— Не против. Давайте.

— Давай. И рассказывай, что случилось.

Иванов подробно изложил историю, случившуюся с Гарибовыми.

Выслушав, Прохоров посидел молча. Потер щеку:

— Д-да… Знаешь, мне кажется, с этим «племянником» стоит поработать.

— Может, я зря отложил разговор с Гарибовым? Что, если позвонить ему сейчас? И подъехать?

— Нет. Ты все сделал правильно. Одна ночь ничего не решит. Потерпим. У тебя все?

— В общем-то все.

Взявшись было за ручку дверцы, Прохоров откинулся на сиденье:

— Что-нибудь смущает?

— Смущает. Причем все то же: прогулка Садовникова и «кавказца».

Прохоров ничего не ответил. Этот эпизод — спокойная прогулка перед тем, как «кавказец» нанес Садовникову два смертельных удара, — был уже, казалось, исследован и обговорен со всех сторон. Садовников был не просто опытным инспектором ГАИ, он прошел еще и специальную подготовку, ибо работал на важной трассе. Человеку, который мог напасть на него хотя бы в теории, Садовников просто никогда не позволил бы выбрать удобный момент для нападения. И, естественно, никогда не стал бы с ним прогуливаться, спокойно беседуя. Но Садовников поступил именно так. Это явствовало из показаний двух свидетельниц, никак не связанных друг с другом и, наверняка, не заинтересованных в даче ложных показаний.

Значит, Садовников прогуливался с человеком, от которого он не ждал нападения. Таким человеком мог быть, во-первых, его родственник или знакомый, во-вторых, сослуживец. Но тщательная проверка показала: никто из родственников, знакомых или сослуживцев Садовникова, хотя бы отдаленно напоминающих «кавказца», не мог оказаться в то февральское утро на Ленинских горах. Кроме того, версия о сослуживцах, то есть работниках органов внутренних дел, рассматривалась лишь теоретически. Без всякого сомнения, Садовников был убит из-за служебного оружия, пистолета системы Макарова, похищенного убийцей. Но работнику МВД, и так имеющему доступ к служебному оружию, идти на это убийство было совершенно незачем. Что же касается знакомых, этот вариант отбрасывался не столько проверкой, сколько последними словами Садовникова, которые отчетливо слышали переносившие его в «скорую помощь» участники патрульно-милицейской группы. Умирая, Садовников сказал: «Черные усы… что-то от кавказца…» То есть попытался описать внешний вид убийцы. Но пытаться описывать внешний вид знакомого человека в такой ситуации в высшей степени нелогично. А вот незнакомого — совсем другое дело.

Вздохнув, Иванов сказал:

— Дорого бы я дал, чтобы понять: о чем они могли говорить.

— Ты имеешь в виду прогулку у обрыва?

— Да. Ведь инспектор ГАИ, такой, как Садовников, должен был чем-то заинтересоваться. Чтобы вот так ходить и слушать постороннего.

— Значит, чем-то заинтересовался. Если ходил и слушал.

— Понять бы, чем.

— Боюсь, этого никто уже не объяснит.

— Жаль.

— Жаль. Но мне кажется, сейчас лучше не теоретизировать. Тем более, вырисовывается что-то реальное. С твоим «племянником».

— Пожалуй. Ладно, Леня. Завтра, как только что-то выяснится, позвоню. Счастливо.

— Счастливо. И запомни: в следующий раз уже не отвертишься, а поднимешься ко мне. Понял?

— Понял.

Георгий Константинович Гарибов

Утром Иванов позвонил Байкову:

— Ну что? Никаких новостей?

— Пока нет, товарищ подполковник. Все тихо. Гарибов с утра вышел на работу. Звонить и не думает.

— Придется вам поехать к нему и поговорить. Ждать больше мы не можем. Скажете: по нашим данным, два дня назад у вас был человек, которым мы интересуемся. Мол, что вы можете о нем сообщить?

— А если начнет отнекиваться?

— Продолжайте разговаривать. И предупредите меня, я подъеду.

Вскоре позвонил уже Байков:

— Товарищ подполковник, Гарибов не выдержал. Позвонил сам.

— Сознался?

— Сказал, есть важный разговор. Выехал ко мне, скоро будет.

Когда Иванов вошел в кабинет Байкова в РУВД, Гарибов уже сидел там. Внешне это был человек скорее плотный, чем худой. На директоре был хорошо сшитый темно-серый костюм, темная рубашка, аккуратно повязанный галстук. Несмотря на наметившуюся лысину и резкие морщины, на вид Гарибову никак нельзя было дать даже пятидесяти. Темные глаза из-под густых бровей смотрели на Иванова уверенно и спокойно.

Байков вздохнул:

— Вот, Борис Эрнестович. Не получается что-то у нас с Георгием Константиновичем.

— Поясните, — подыграл Иванов, садясь на стул. — Что не получается?

— Да вот, не получается серьезного разговора.

— А в чем дело?

— Да вот спросил я Георгия Константиновича, что он может сказать по поводу интересующего нас молодого человека. Вы помните?

— Помню. — Иванов посмотрел на Гарибова. — Молодого человека в синем спортивном костюме? Который был в «Автосервисе» два дня назад?

— Точно. Так вот, Георгий Константинович упорно утверждает: это его родственник.

— Родственник?

— Да. Племянник. Представляете? Все бы ничего, одно настораживает: Георгий Константинович утверждает, что он ничего об этом своем племяннике не знает.

— Ничего не знает?

— Совершенно верно. Даже фамилии. Представляете?

— Это в самом деле так, Георгий Константинович? — спросил Иванов.

Гарибов, разглядывающий свои руки, чуть шевельнулся:

— Не понимаю только одного: почему это так удивляет? Бывают особые обстоятельства.

— Какие же?

— Он сын моей сестры. Но, так сказать, незарегистрированной сестры.

— Как понять «незарегистрированной»? — спросил Байков.

— Наше родство нигде не зафиксировано. Отец у нас один, но матери разные. Мы практически не общались. Фамилию сестра носит по матери. Какую, я понятия не имею. И вообще, я о них почти ничего не слышал. По-моему, не такие уж это удивительные обстоятельства.

Некоторое время все трое молчали.

— Интересно, — сказал Иванов. — Вы о них почти ничего не слышали. Как же вы узнали племянника?

— Я видел его еще маленьким. Сестра приезжала о ним, когда умер отец. Сейчас, когда он пришел, я его узнал.

— Понятно. И как его зовут?

— Олег.

— А по отчеству?

— Отчества я не знаю.

— Разве не как у вас? — спросил Иванов.

— Вряд ли. Если фамилия по матери, то отчество, наверное, тоже не по отцу.

— А фамилию не помните или никогда не слышали?

— Я ее никогда не знал. Мама, наверное, знала, я — нет.

— Простите, ваша мама жива?

— Умерла. Десять лет назад.

— Ясно, Георгий Константинович. Значит, он, то есть ваш племянник Олег, к вам пришел, и что?

— Пришел, поздоровался. Я его узнал. Сказал, что приехал специально ко мне.

— Откуда приехал, где живет, он не сказал?

— Где-то на Украине. Не помню точно. Поймите, я был взволнован.

— Неужели совсем не запомнили? Хотя бы примерно? Что это — город, село?

— Кажется, он назвал город.

— Какой? На какую букву хотя бы?

— По-моему, Днепропетровск. Или Днепродзержинск. Что-то в этом роде.

— Значит, будем считать — Днепропетровск или Днепродзержинск. Что было дальше?

— Олег сказал, что моя сестра больна. Нужна срочная операция. Спасти ее могут только в Москве, лучшие специалисты. Чтобы попасть в Москву, нужны большие деньги. Потом потребуются лекарства из-за границы, уход. Тоже нужны немалые деньги. Попросил помочь.

— И много денег он попросил?

Гарибов помедлил. Будто обдумывал ответ.

— Много. Двадцать тысяч рублей.

— Ого. Неужели столько надо?

— Это очень сложная операция. И очень тяжелая болезнь. К тому же Олег просил в долг. Обещал со временем вернуть.

— И вы дали?

— Конечно. Ни секунды не задумываясь.

— Почти незнакомому человеку?

— Ну и что? Он же родственник. У меня не так много родственников. Потом, в такой ситуации, думаю, не только я дал бы деньги.

На секунду у Иванова мелькнуло: может быть, все это правда и все действительно было так, как рассказывает Гарибов? Но это сомнение он тут же отбросил. Кажется, он недооценил Гарибова. Конечно, все, что касается «незарегистрированного» родства, выдумано, но все тщательно продумано. Настолько тщательно, что, если Гарибов твердо решит стоять на своем, выбить почву у него из-под ног будет очень трудно, почти невозможно.

Иванов перевел взгляд с телефонного аппарата на Гарибова:

— Как же вы отдали деньги? Они что, лежали у вас в столе?

— Зачем в столе. Мы с Олегом поехали ко мне домой. У нас есть некоторые сбережения. У меня и у моей жены. Я попросил жену снять с нашей книжки двадцать тысяч. Деньги мы не разделяем. Она сняла, я передал их Олегу. Он уехал.

— Куда точно он уехал, вы не поинтересовались?

— Нет. Он сказал — торопится, у него билет на вечерний поезд.

— На какой? Может быть, он назвал вокзал?

— Нет. Сказал, домой. Этого мне было достаточно.

Ясно: это рэкет. У Гарибова «изъяли» двадцать тысяч. Но сообщать об этом ограблении он не хочет. Боится. Почему — объяснений может быть много. Главное объяснение, конечно же, какая-то связь с «кавказцем». Какая? Скорее всего, Гарибов все-таки жертва. Жертва, не желающая выдавать преступника. Значит, как-то связанная с ним.

Иванов сделал незаметный знак Байкову: оставьте нас одних. Капитан, сославшись на дела, вышел. Сейчас надо сделать все, чтобы Гарибов сказал правду. Именно сейчас. Потом может быть поздно. С каждым новым объяснением Гарибов будет заучивать свою версию. Иванов — искать несоответствия и возражать. Обычная игра. Но пока будет идти эта игра, уйдет время. А с ним и «кавказец».

— Георгий Константинович, повторяю: мы считаем, что я принял ваши объяснения. Но вы же разумный человек. Оба мы знаем: у вас отняли двадцать тысяч. Неважно как — обманом, силой, угрозой оружия, — но отняли.

— Не отняли. Эти деньги я отдал сам.

— Допустим. Теперь подумайте: что будет, если я всерьез приму вашу версию о «племяннике»? Вы представляете, что будет?

— Это не версия. Это правда.

— Упрямый вы человек. Ладно. Допустим, мы считаем: ваше объяснение чистая правда. В таком случае, вы знаете, что ваш «племянник» — особо опасный преступник? Объявленный во всесоюзный розыск?

— Первый раз слышу. — Рука Гарибова незаметно потянулась к зажигалке. Иванов сделал вид, что не заметил этого.

— Хорошо. Верю. Вы могли об этом не слышать. Так вот, по нашим данным, ваш «племянник» объявлен в розыск по всей территории СССР. Как опасный преступник, совершивший тяжкие преступления. За каждое из таких преступлений ему грозит исключительная мера наказания.

Он сделал паузу, нарочно затянув ее. Гарибов не пошевелился.

— Вашим объяснением, выдающим этого преступника за вашего родственника, вы ставите себя с ним на одну доску. Зачем это вам? Георгий Константинович, вы ведь умный человек. Поймите, версия с «племянником» никому не нужна. Ни мне, ни вам. Лучше сказать правду.

Не меняя выражения лица, Гарибов потянулся к карману. Достал пачку «Пэлл Мэлл». Посмотрел на Иванова:

— Я закурю. Разрешите?

— Конечно. — Уловив жест, Иванов покачал головой. — Спасибо, я не курю.

Гарибов щелкнул зажигалкой. Не спеша прикурил, глубоко затянулся. Выражение его лица казалось задумчиво-отсутствующим. Вероятно, Гарибов срочно пытался еще раз все взвесить. Может быть, понять, как нужно и можно себя вести.

Знать бы только, насколько Гарибов честен. Дело даже не в деньгах. В Тбилиси Иванов знал людей, у которых гораздо больше денег, чем у Гарибова, и абсолютно честных. Пока для него Гарибов — загадка. Во всяком случае, понять, связан ли как-то директор «Автосервиса» с нарушением закона, сейчас сложно. Но ясно, этот человек попал в трудное положение.

Гарибов положил сигарету на край пепельницы:

— Хорошо, Борис Эрнестович. Я буду говорить правду. — Помедлив, Гарибов снова взял сигарету. Несколько раз затянулся, разглядывая дым. — И поймите меня тоже. Вы были когда-нибудь в положении, когда вам приставляют нож к горлу? Вернее, дуло пистолета?

— У него был пистолет?

— Был. Как только он вошел, достал пистолет. Все остальное шло уже под этим соусом.

— Что «остальное»?

— Разговор. Обычный разговор. Если, конечно, его можно считать обычным. Говорилось все тихим голосом. Мол, так и так, нужны двадцать тысяч. Срок до часу дня. Если к этому времени денег не будет, я буду убит. Кроме того, у моего дома дежурит еще один. Они знают, что жена сейчас дома. Если до пяти минут второго денег не будет, второй человек войдет в квартиру и убьет также мою жену. И заберет все, что считает нужным. Если же я отдам деньги до часу дня, они уйдут. И я с ними никогда больше не встречусь. Так сказать, гарантия. Такие условия.

Докурив сигарету, Гарибов осторожно притушил ее о край пепельницы:

— Я не знаю насчет героизма. Как все это бывает. Говорят, люди идут на пули, ложатся на гранаты. Ну и так далее. Но я, наверное, не герой. Впрочем, может быть, в каких-то обстоятельствах и я пошел бы на пули. Но знаете, когда ты сидишь вот так… И когда тебе говорят про жену, поневоле начинаешь взвешивать. И решать, что лучше. Двадцать тысяч или собственная жизнь. И жизнь жены.

— Георгий Константинович, вы знаете этого человека?

В глазах Гарибова сейчас отражалось все, что угодно. Злость. Ненависть. Недоумение. Но только не колебание.

— Не знаю. И вообще, надо уходить с этой должности. Считается: все директора «Автосервисов» миллионеры. Видимо, поэтому он и пришел ко мне.

— Давайте уточним вопрос. Согласен, может быть, именно этого человека, с пистолетом, вы не знаете. Но наверняка вы можете предположить, кто мог его к вам подослать.

— Борис Эрнестович, предположить я мог бы, если был бы в чем-то замешан! В чем-то, понимаете, хоть в чем-то! Но я ни в чем не замешан! Ни в чем! Я обычный человек!

— Может быть, все-таки кто-то вызывает у вас подозрение?

— Борис Эрнестович, неужели вы думаете, я не прикидывал? Вертел так и этак. Мало ли, может, кто-то из знакомых? Или из тех, кто у нас обслуживается? Бывшие сослуживцы, допустим. Враги, наконец. Да мало ли кто?

— И что же?

— Не понимаю. Не идет ничего в голову, и все. Убивайте, не идет.

Полное впечатление — Гарибов действительно не знает ни «кавказца», ни того, кто его навел.

— Хорошо, Георгий Константинович. Будем считать, вы действительно ничего не знаете. Но в таком случае вы должны были сразу позвонить в милицию. И сообщить, что на вас было совершено разбойное нападение.

— Здесь я виноват. Просто испугался. Знаете, уже потом, когда все произошло, меня охватил страх. Но я ведь в конце концов позвонил.

— Поздновато. Да и здесь тоже сочиняли какие-то басни. Не к лицу это вам. Да, кстати, почему грабитель стал «племянником»? Кому пришла эта идея?

— Он сам предложил. Как только вошел, сразу достал пистолет, сел и стал объяснять, что и как. Во-первых, я должен был тут же позвонить секретарше: важное дело, буду очень занят, пусть никого не впускает. Во-вторых, я ведь тоже не сразу согласился. Мол, у меня просто нет таких денег. Потом, когда понял, что дело серьезное… А понял — стали сообща выяснять, как я могу передать ему двадцать тысяч. Он спросил: «У вашей жены деньги на книжке есть?» Раз есть, значит, я должен сказать, что он — мой племянник. Ну и… всю остальную сказку.

— Вы не заметили, какой системы у него был пистолет?

— Насколько я понял, наш пистолет. Армейский. Системы Макарова.

— А внешность этого «племянника»?

— Высокий. Да, высокий и крепкого сложения. Черные волосы, черные усы. Лицо… такое, как бы сказать, неприятное. Нос небольшой, курносый. Глаза светлые. Говорил он с легким акцентом. Думаю, кавказец. А вот кто точно… Грузин, армянин, азербайджанец… Не знаю.

Подписав протокол допроса, Гарибов ушел.

Иванов набрал его домашний номер. Трубку сняла хозяйка.

— Алло? Слушаю вас.

— Здравствуйте, Светлана Николаевна. Это Иванов, из милиции. Помните?

— Д-да. Конечно.

— Светлана Николаевна, нам надо встретиться. Есть серьезный разговор. Как у вас со временем завтра? Скажем, в первой половине дня… В час дня? Пропуск будет выписан. Адрес вы знаете. Жду. Всего доброго, Светлана Николаевна.

Сообщив о заявлении Гарибова дежурному на Петровку, 38 и договорившись о направлении опергруппы на квартиру Гарибовых, набрал номер отдела. Сказал снявшему трубку Линяеву:

— Сергей, ты или Хорин свяжитесь с Петровкой. Заявление Гарибова есть, я им уже сообщил. Выезжайте с ними на квартиру Гарибовых.

— Понял, Борис Эрнестович.

Разглядывая в окно мокрую мостовую, подумал: «По сути, о «кавказце» мы по-прежнему ничего не знаем».

Алексей Павлович

До вечера пришлось заниматься текущими делами. Вся опергруппа была в сборе. Хорин упорно звонил по всем мыслимым и немыслимым окраинам, выясняя, не видели ли там Кудюма. Линяев сообщил: следы пальцев, взятые в квартире Гарибовых, отправлены в лабораторию.

Иванов уже собирался уходить, когда раздался звонок. Он снял трубку:

— Иванов вас слушает.

Он явственно слышал чье-то придыхание. Наконец мужской голос спросил:

— Простите, Борис Эрнестович?

Голос довольно мягкий. Но вопрос прозвучал твердо, без колебаний.

— Борис Эрнестович. Извините, кто это говорит?

— Я звоню вам по поводу Гарибова.

— По поводу Гарибова?

— Да. Вернее, обстоятельств, связанных с Гарибовым. Вы ведь в курсе.

— Сначала скажите, кто вы? Я ведь должен знать, с кем говорю?

— Вы это узнаете. Но я хотел бы сказать вам об этом лично.

Человеку, который с ним говорит, наверняка за сорок. Судя по голосу, занимает в жизни не последнее место.

— Вы хотите со мной встретиться?

— Да. Но только на нейтральной почве.

— Как понять «на нейтральной почве»?

— Где-нибудь в городе. Это возможно?

Может быть, это кто-то, связанный с «кавказцем»? Вряд ли. «Кавказец» не из тех, кто сам полезет в петлю. Скорее, звонивший как-то связан с Гарибовыми. Иначе откуда этот человек узнал его телефон?

— Возможно. И когда вы хотите встретиться?

— Чем скорее, тем лучше. Сейчас вы можете? Скажем, минут через сорок. Вас это устраивает?

— Вполне. Где мы встретимся?

— В кафе. — Голос назвал кафе в центре, в котором собиралась главным образом молодежь. — Но вы должны обещать, что придете один.

Иванов не любил давать обещаний. Но в любом случае в кафе он отправился бы один. Поэтому сказал:

— Хорошо. Я приду один.

— Спасибо. Буду ждать вас в кафе. На первом этаже, столик в дальнем углу. Там может быть очередь, на всякий случай я предупрежу швейцара. Скажете ему… Скажете, что вы к Алексею Павловичу. На мне будет серый костюм, очки. А как я узнаю вас?

— Я подойду и представлюсь.

— Значит, через сорок минут. До встречи.

— До встречи.

Положив трубку, Иванов посмотрел на часы. Без пятнадцати шесть. По манере говорить — голос культурного человека. Как минимум, с высшим образованием. Интересно… В кафе он должен быть в двадцать пять седьмого. Время еще есть. На встречу он пойдет один. Но подстраховка нужна.

Он нажал кнопку и вызвал Хорина и Линяева. Через минуту они сидели у него в кабинете.

— Только что мне позвонил какой-то человек. Сказал, что хочет поговорить по поводу Гарибова. Назвался Алексеем Павловичем.

Линяев промолчал. Хорин скорее из вежливости отозвался:

— Интересно…

— Встреча назначена на восемнадцать двадцать пять, в кафе. Этот Алексей Павлович попросил, чтобы я пришел один. Я и без его просьбы пошел бы один. Но поскольку все это касается не только Гарибова, но и Садовникова, сами понимаете.

— Понимаем, — кивнул Линяев.

— Придется вам посидеть в машине. Подъедете чуть позже меня. Встаньте и ждите. Если я выйду и просто сяду в свою машину, поезжайте следом. Когда остановлюсь — поговорим. Остальное — по обстоятельствам.

…У кафе Иванов остановил машину почти у входа, осмотрелся.

На ступеньках небольшая очередь. За стеклянной дверью — пожилой швейцар. Фуражка с золотым галуном, как положено. Табличка «Мест нет». Очередь человек десять. Девочки, мальчики — самым старшим не больше двадцати. За окнами кафе темно, вспышки светомузыки.

Стараясь не привлекать внимания очереди, Иванов вышел из машины. Подошел к двери, постучал в стекло. Встретившись взглядом со швейцаром, показал глазами: надо. По виду его сейчас можно было принять за лицо свободной профессии. Возраст неопределенный. Одежда — тонкая кожаная куртка, свитер, узкие брюки, ботинки, рассчитанные на уличную слякоть. Все, как надо.

Швейцар приоткрыл дверь:

— Вам что, молодой человек? Мест нет, все занято.

Чуть надавив, Иванов быстро проскользнул в образовавшуюся щель. Очередь подалась было за ним. Из-за этого швейцар отвлекся, накидывая скобу. Не давая опомниться, Иванов тихо, со значением проговорил:

— Мне очень надо. Вас должны были предупредить, Алексей Павлович.

Не дожидаясь ответа, прошел в зал. Здесь по-прежнему вспыхивала светомузыка, но уже смешиваясь с глухими ударами из динамиков и общим шумом зала. Огляделся. Кафе, в основном, заполнено такими же мальчиками и девочками, что стоят снаружи. А вон и столик в дальнем углу. Лицом к залу сидит человек в сером костюме и очках. Невысок, худощав. Волос на голове почти нет, а их остатки на неровном черепе аккуратно подстрижены. Маленькие светлые усики. На вид — немного за сорок. Достает сигарету из лежащей на столе пачки.

Иванов подошел, остановился у столика. Сигареты достаточно редкие, «Фифс авеню». И зажигалка не из дешевых, электронный «Ронсон».

— Простите, вы Алексей Павлович?

— Совершенно верно. Алексей Павлович. А вы Борис Эрнестович?

— Борис Эрнестович.

— Садитесь. Не знал, что вам заказать, поэтому пока взял только себе.

— Мне только кофе. — Иванов сел.

Мужчина смотрит, чуть улыбаясь. В прищуренных серых глазах настороженная приветливость. Похоже, взгляд отработанный. Для своего возраста моложав. Тонкая голубая рубашка, подобранный в тон галстук, на левом безымянном пальце кольцо-печатка.

— Слушаю, Алексей Павлович. Вы хотели со мной поговорить?

— Хотел. — Алексей Павлович протянул пачку. — Пожалуйста. Вы курите?

— Не курю.

— Прекрасно. А я — если позволите. — Алексей Павлович взял зажигалку, не спеша прикурил. Глубоко затянулся, осторожно выпустил дым в сторону. Сделав несколько затяжек, положил сигарету на край пепельницы:

— Понимаете, все это… Звонок вам по телефону, встреча здесь… Все это я затеял по собственной инициативе. Сам. Но толкнула меня на это забота о безопасности нескольких людей… Им угрожает серьезная опасность. Очень серьезная.

— Кому «им»? Что это за люди?

— В первую очередь, конечно, это я сам. Во-вторых, это мои друзья.

— Кто именно?

— Люди в высшей степени порядочные. Со всех точек зрения. В том числе и с точки зрения закона.

— Прекрасно. Ну а остальное?

— Что остальное?

— Кто они? Их имена, фамилии? Где живут, работают?

— Могу назвать только одного человека. Гарибов Георгий Константинович. Вы ведь его знаете?

— В какой-то степени. А вы хорошо с ним знакомы?

— Это мой друг. Давний и очень близкий.

— И что же Гарибов? Что ему угрожает?

Алексей Павлович вздохнул:

— Борис Эрнестович, вы ведь все знаете про Гарибова. Давайте говорить начистоту.

— Давайте. Я с самого начала за это. Так что же я про него знаю?

— Вы прекрасно знаете, что на него напали. Знаете, что под угрозой жизни его заставили отдать двадцать тысяч рублей. Вам все это известно.

— Допустим. Интересно только, откуда это знаете вы?

— Мне рассказала Светлана Гарибова. Насмерть перепуганная. Ну и, чтобы у вас не было никаких сомнений, вот моя визитная карточка.

Иванов взял протянутую визитку, прочитал: «Шестопалов Алексей Павлович. Заслуженный деятель науки РСФСР. Директор НИИ «Дорстрой».

Шестопалов продолжил:

— По Москве ходит убийца. Вооруженный. Сегодня он ограбил Гарибова, до Гарибова побывал у кого-то еще. Завтра придет еще к кому-то.

— Вы не подозреваете, с кем этот убийца может быть связан?

— Дорого бы я дал, чтобы понять это. И все же я думаю… — Шестопалов помолчал. — Я думаю, что он как-то связан с городом Сочи.

— Почему именно с Сочи?

— Борис Эрнестович, вы можете допустить, что это предположение носит чисто интуитивный характер?

— Не знаю. Интуиция всегда имеет под собой реальные обоснования. Хорошо. Раз вы не хотите сейчас об этом говорить, вернемся к этому потом. Вы сказали: «Завтра придет еще к кому-то». Почему вы в этом так уверены?

— А вы в этом не уверены? Есть у меня такое предчувствие. Исхожу из характера.

Шестопалов подозвал официантку.

Пока он делал заказ, Иванов вспомнил: «До Гарибова побывал у кого-то еще». А если «кавказец» приходил к кому-то еще и Шестопалов об этом знает? Вообще-то фраза была произнесена как оговорка, но к ней стоит вернуться.

Официантка поставила кофе. Сделав глоток, Иванов поинтересовался:

— А другие ваши друзья? Кто они?

— Я не могу назвать их имена. И очень просил бы вас не настаивать.

— Может быть, у ваших друзей есть какой-то общий признак?

Шестопалов приподнял чашку, будто разглядывая. Поставил на блюдце.

— Увы. У них есть общий признак. Отличающий в том числе и меня. Не знаю почему, но этот признак обычно вызывает недоверие. Особенно у вас, у милиции. Это состоятельные люди. У каждого есть дача, машина, деньги на книжке. Вот и весь признак. Но назвать их я, на мой взгляд, не имею права.

— А не лучше, если вы посоветуетесь с вашими друзьями, и мы вернемся к этому разговору? — предложил Иванов.

— Пожалуй.

— В таком случае, когда?

— Завтра. Лучше, если в этом же месте, в этот же час.

— Договорились. Но хотелось бы вернуться к некоторым вашим словам. Правда ли, что до Гарибова грабитель побывал у кого-то еще?

— Борис Эрнестович, я этого не утверждал. Я просто предположил, что до Гарибова он мог быть у кого-то еще. И все. Да, я подозреваю, что он был еще у одного из моих друзей. Но пока это только подозрение.

Когда Иванов коротко передал содержание разговора Линяеву и Хорину, те некоторое время обдумывали услышанное.

— Надо выяснить его окружение, — сказал затем Хорин. — И позвонить сочинцам.

— Верно. Займись этим, Николай. — Иванов протянул Хорину визитную карточку. — Много за сутки ты не узнаешь, но все же выясни, что сможешь.

Круг лиц

Утром Иванов поехал в прокуратуру. Выслушав рассказ о Шестопалове, Прохоров промурлыкал что-то вроде «бум-бум-бум» и высказал предположение:

— Шестопалова и его знакомых что-то объединяет. Ты сам не пытался прикинуть, что может сблизить этих мифических людей?

— Пытался, но пока ничего не выходит. Ясно только — не уголовники. Ни Гарибов, ни Шестопалов.

— Но что-то же их объединяет?

— Объединяет. В час дня у меня встреча с Гарибовой. Постараюсь у нее выяснить.

Условившись, что будет звонить, как только появится что-нибудь новое, Иванов поехал на Октябрьскую. По дороге он снова попытался понять суть неуловимой общности Гарибова и Шестопалова. Вариантов было много, и все-таки ни на одном он не мог остановиться. Единственное, что он знал точно — этих двух людей объединяет что-то знакомое. То, с чем он уже сталкивался. Это знакомое было в манерах, в одежде, в марках сигарет, в печатках на пальцах. Даже в образе мыслей.

В управлении он коротко доложил начальству о вчерашних событиях. Так же, как и вчера, генерал выслушал его с повышенным интересом. Это было понятно: если считать, что «кавказец» и «племянник» — одно и то же лицо, в чем можно было уже не сомневаться, розыск выходил из некоего безвоздушного пространства, в которое поневоле попал в первые дни после убийства Садовникова. Обращение Шестопалова в милицию вкупе с выходом на Гарибовых переводило работу в реальную плоскость. Теперь, вместо гадания на кофейной гуще Иванов мог вплотную заняться людьми, как-то связанными с убийцей: Гарибовым и Гарибовой, Шестопаловым, Кудюмом. Возможно, вскоре к ним прибавится еще несколько человек. Но для этого, прежде всего, надо заняться выяснением всего, что касается окружения этих людей.

Изложив начальнику управления основные соображения и получив добро, Иванов заглянул в комнату Линяева и Хорина. Нового ничего не узнал: Линяев звонил по телефону, безуспешно пытаясь установить местонахождение Кудюма, Хорина на месте не было — собирал данные о Шестопалове.

Вернувшись в свой кабинет, Иванов взялся за бумаги, но довести работу до конца не успел — раздался стук в дверь и вошла Гарибова.

Светлана Николаевна выглядела как и в первый свой визит: дорогое, но скромное платье, минимум украшений. Войдя, дежурно улыбнулась:

— Здравствуйте, Борис Эрнестович. — Присела на предложенный стул. — Вы просили — я пришла.

— Спасибо.

Иванов решил сразу начать с главного:

— Светлана Николаевна, я вызвал вас затем, чтобы вы рассказали об окружении вашего мужа. Друзьях, знакомых. Причем, давайте договоримся с самого начала — говорить по возможности откровенно.

— Н-но… Если, как вы просите, откровенно… У него их очень много. Знакомых. Я бы даже сказала, бесчисленное количество. Не знаю даже, с кого начать.

— Начните с самых близких друзей. С тех, с кем вы дружите семьями.

— Это, в основном, мои друзья.

— Об этих не надо. Нас интересуют друзья вашего мужа.

— Они одновременно друзья и Георгия… Правда, у него есть еще друзья…

— Как понять «еще друзья»?

Гарибова явно колебалась. Это означало только одно: он на правильном пути. Выждав, Иванов мягко сказал:

— Светлана Николаевна, мы ведь уговорились говорить откровенно.

— Хорошо. Хорошо, Борис Эрнестович. Но только я опять хочу попросить вас… Чтобы ни муж, ни его друзья ничего не знали.

— Это подразумевается, Светлана Николаевна.

Гарибова долго молчала. Наконец еле слышно спросила:

— Какое увлечение может заставить мужчину не обращать внимания на женщину?

— Затрудняюсь ответить.

— Борис Эрнестович, неужели не ясно? Это — карты!

…Подписав Гарибовой пропуск, Иванов проводил ее до двери. Вернувшись, сел за стол. Значит, это карты… Еще раз перечитал фамилии и должности названных Гарибовой друзей мужа. Самым близким другом она считала Шестопалова. Большинство же остальных были для нее лишь карточными партнерами мужа, не более. Чаще всего в доме Гарибовых появлялись некто Илья Егорович, директор гастронома, Юра, называвший себя стоматологом, и Игорь Борисович, работавший, опять же по непроверенным данным, администратором филармонии.

В эту минуту Иванов, сопоставив все, что он почерпнул из разговоров с Шестопаловым и Гарибовой, наконец-то понял: Гарибов, Шестопалов и их партнеры — так называемые лобовики. Все эти люди играют в карты по-крупному, лоб в лоб. Отсюда и название — лобовик. Лобовики среди любителей карт занимают особое положение, в отличие от остальных картежников, в том числе и от карточных шулеров, как крупных, называемых катранщиками, так и мелких, называемых каталами. Негласный кодекс запрещает лобовикам в игре между собой прибегать к какому бы то ни было шулерству. Игра ведется только на очень крупные суммы с обязательной немедленной отдачей. Если вдруг не оказывается наличных денег — долг необходимо вернуть как можно скорее, в считанные часы. Что же касается отношений с законом… Карточные игры в СССР в принципе не запрещены. Карты можно купить в любом табачном киоске. Если человек проиграл в них десять тысяч, не нарушая при этом общественного порядка, — это нельзя классифицировать как нарушение закона. Но Иванов прекрасно знал о связях лобовиков с преступными элементами. Лобовиками бывают только «солидные люди», как правило, занимающие высокое положение. Безусловно, не исключено, что среди лобовиков, если постараться, можно найти и честного человека, такого, который, садясь за карточный стол, принципиально полагается только на свое реноме и реноме партнера. Однако это скорее исключение, чем правило. Честность не та основа, на которую могут полагаться крупные игроки, — ведь счет в их игре идет на тысячи, а то и на десятки тысяч рублей. Именно поэтому на страже интересов крупных картежников стоят шестерки-вышибалы. Вербуются вышибалы, как правило, из бывших уголовников. Виновному в неотдаче долга сначала делается предупреждение, а потом — потом он может поплатиться увечьем или даже жизнью. Для острастки других.

Довольно долго Иванов сидел молча, разглядывая исписанный лист. Он еще раз проверял, все ли так в его предположении. Нет ли каких-то неучтенных фактов, ложных ходов… Нет, кажется, момент, которого он так долго ждал, все-таки наступил. Он вычислил «кавказца». Человек, убивший на Ленинских горах инспектора ГАИ Садовникова, — шестерка-вышибала. Сомнений в этом нет никаких. Собственно, дело теперь только в технике — его и его товарищей.

Эксперимент

Вызвав Линяева, Иванов коротко пересказал ему все, что услышал от Гарибовой. После сообщения о картах майор легко постучал кулаком в ладонь:

— Кажется, тепло, Борис Эрнестович? «Кавказец» — вышибала?

— Похоже. Во всяком случае, времени у нас с тобой сейчас мало. Во-первых, сразу от меня или к генералу. Сообщи новость. Шеф — человек мощный, пусть поднимает все силы. И ориентирует на «кавказца» всех, кто так или иначе связан с каталами, лобовиками и так далее. Учти, нам самим все это организовывать некогда. Понял?

— Понял. Можно идти?

— Подожди. Как только утрясешь вопрос с шефом, отправляйся в ближайший табачный киоск.

— В табачный киоск?

— Да. Купишь шесть колод карт. Даже лучше семь. Но это не все. Нужно срочно найти парня, похожего на «кавказца». С использованием до конца дня. В министерстве, я думаю, пара-другая таких найдется?

— Может, Подошьян Валера? Из нашего отдела? В нем почти метр девяносто. Ну там и все остальное…

— Подойдет. Предупреди: пусть не уходит. И давай за колодами. Дорогих не покупай, нужны самые дешевые.

— Тогда я с колодами прямо к вам?

— Хорошо.

Сняв трубку телефона, Иванов набрал номер дежурной по второму этажу гостиницы «Алтай»:

— Дежурная? Простите, Лена Малахова сегодня работает? Позовите, пожалуйста…

Через минуту-другую услышал знакомый голос.

— Да, я слушаю.

— Лена, это один ваш знакомый. Из милиции. Мы с вами беседовали в дежурке. Насчет жильца из двести девятого номера. Иванов моя фамилия.

— А-а… Здравствуйте.

— Здравствуйте, Леночка. Только два вопроса. Помните, вы рассказывали, как убирали в номере, а жилец в это время что-то переставлял на столе?

— Переставлял? Помню. И что?

— Вы тогда сказали, что у него в мусорной корзинке были белые хрустящие бумажки. Обертки от вафель…

— Да… Как будто. Были, вроде, обертки.

— Леночка, вспомните: были в мусорной корзине этикетки от вафель? На вафлях же сверху этикетка. На ней — название, цена.

— Ой, я не помню. Может, и были. Там разве смотришь. Этикетки, не этикетки. Я же не разглядывала.

— Еще вопрос. Когда вы в тот раз вошли, во что ваш постоялец был одет? Когда на столе что-то переставлял?

— Сейчас… Подождите… В спортивном костюме. Знаете, такой импортный? Синий. Пижама, что ли, называется.

— Все ясно, Леночка. Ждите, мы к вам скоро подъедем. На месте я все объясню.

Следующий, кому он позвонил, был Прохоров.

— Леня, это Борис Иванов. Ты очень занят?

— Дела есть всегда. Что-нибудь случилось?

— Ничего особенного. Ты мне нужен часа на два по нашему делу. Если я сейчас заеду, как? Минут через двадцать?

— В принципе можно, только объясни хоть примерно, что случилось?

— Объясню потом. Увидишь из окна мою машину — выходи.

Перед самым входом в «Алтай» Иванов резко затормозил. Сидевший рядом с ним Прохоров покосился на выходящих из машины Линяева и Подошьяна:

— С такими молодцами только кого-то брать. А? Надеюсь все-таки, брать мы никого не будем.

— Не будем, не беспокойся. Потерпи. Я хочу, чтобы все было чисто.

— Эксперимент? Судя по всему.

— Сейчас увидишь. Пошли.

Вчетвером они прошли в гостиницу. В холле было пусто. Швейцар, узнав Иванова, сделал знак бровями — мол, не волнуйтесь, все помню. Вместо молодящейся блондинки за стойкой сидела худая девушка в очках. Иванов протянул удостоверение. Девушка изучала его долго. Вздохнула:

— Опять по поводу второго этажа? Да? Двести девятый?

— Двести девятый, угадали. Номер сейчас занят?

— Занят.

— А свободные номера у вас есть? Желательно на этом этаже. Двухместные.

— Сейчас… — Карандаш дежурной пополз по квадратам схемы. — Вот, двести пятнадцатый. А… зачем?

— Надо провести эксперимент. Для этого нужен свободный номер, а также представитель администрации. Вы бы, например, нас устроили как представитель администрации. Как? Договорились?

Поднялись на второй этаж, остановились у двести пятнадцатого номера. Администратор ушла разыскивать отлучившуюся куда-то со своего места дежурную по этажу. Иванов посмотрел на стоящего рядом Подошьяна. Для эксперимента капитан подходил идеально — высокий, широкоплечий, черноволосый, с пышными черными усами.

— Коротко установку. Пока мы одни.

Подошьян потер лоб:

— Значит так. В номере я снимаю плащ, остаюсь в тренировочном костюме. Вскрываю шесть колод карт. Седьмую, контрольную, не трогаю. Затем снимаю с шести колод бумажные обертки. Мну их. Кроме того, мну несколько газетных обрывков. Затем бросаю в мусорную корзину смятые газетные обрывки. Сверху смятые бумажные обертки от карт. Потом все колоды, кроме двух, прячу в стол. Сажусь за стол лицом к окну, спиной к двери. Начинаю тасовать карты. Обе колоды. Делаю это медленно, размеренно. Причем так, чтобы со стороны двери карт не было видно. После стука в дверь говорю: «Войдите». Входит горничная, спрашивает: «Можно я уберу?» Не оборачиваясь и продолжая медленно тасовать карты, говорю: «Пожалуйста». По-моему, все?

— Все. Ты, Сергей?

— Я беру шесть пачек вафель и корзину, сдираю обертки… — Линяев поискал глазами. — Ну, хотя бы вон там, в конце коридора, за выступом. Подходит?

— Вполне.

— Мну газетные обрывки, кидаю в корзину. Сверху бросаю смятые обертки от вафель. Правильно?

— Правильно. Кажется, они идут.

Дежурная по этажу, с которой подошла администратор, оказалась совсем молодой девушкой. Высокая, с ямочками на пухлых щеках. Весело представилась:

— Здравствуйте. Меня зовут Тамара.

— Здравствуйте, Тамарочка. — Иванов улыбнулся. — Видите, сколько молодцов я вам привел? Это Леонид Георгиевич, это Сергей, это Валерий. А я Борис Эрнестович. Кстати, Тамара, вы что-то продаете на этаже? Вафли есть?

— Есть. Вафли есть, лимонад. Чай, сахар. Спички, сигареты «Прима»…

— Откройте нам, пожалуйста, номер и позовите горничную.

Когда дежурная по этажу вернулась с Леной Малаховой, Подошьян уже готовился к эксперименту в номере, а Линяев в конце коридора за выступом.

Лена, заметно волнуясь, поздоровалась, поставила на пол ведро, прислонила к стене швабру:

— Я как раз номера убираю.

— Очень хорошо, — ободрил ее Иванов. — Помните, вы убирали в двести девятом? Вы вошли, взяли мусорную корзину, чтобы ее вынести, и среди прочего мусора заметили смятые хрустящие белые бумажки. Еще раз спрашиваю: вы видели рядом с этими бумажками этикетки? Тоже смятые, тоже бумажки, но на которых написано, как называются вафли, цена и так далее?

— Я уж думала. Не помню. Может, они внутри были? В обертках? Или на дно провалились?

— Все ясно. А сейчас вы должны повторить все то, что делали в тот раз. Постучать в номер, услышав отзыв, войти, спросить, можно ли убрать. Делайте это спокойно, так, как делаете всегда. Представьте, что вам действительно нужно убрать в номере. После того как находящийся в номере разрешит вам произвести уборку, вы возьмете мусорное ведро и вынесете к нам. Понятно?

— Понятно.

— Человек, которого вы увидите в номере, со спины похож на Нижарадзе. Сидеть он будет, как сидел в тот раз Нижарадзе, к вам спиной. Этот человек будет делать определенные движения. Ваша задача — сказать нам после эксперимента, похожи ли эти движения на те, которые делал Нижарадзе. А также, похоже ли то, что будет в мусорном ведре, на то, что было в тот раз. Вот и вся задача. Все, можете стучать. Стучите!

Помедлив, Лена постучала в дверь. Оттуда донеслось: «Да, войдите!» Девушка открыла дверь и вошла. Из-за закрытой двери было хорошо слышно, как она спросила, можно ли убрать в номере. Спустя некоторое время дверь открылась. Лена показала мусорное ведро — в нем на газетных обрывках лежали смятые обертки от карт.

— Я правильно все сделала?

— Правильно. — За Леной Иванов видел спину Подошьяна — тот продолжал медленно тасовать карты. Спросил: — Как движения? Похожи на те, которые делал Нижарадзе?

— Похожи. Я теперь поняла, что он делал. Карты тасовал. Правильно?

— Правильно. Только почему же вы тогда об этом не догадались?

— Так ведь я второй раз уже смотрю. И внимательно. Тогда-то мне все равно было.

Иванов крикнул в конец коридора:

— Сергей Александрович! Пожалуйста!

Все молча следили, как подошедший Линяев ставит на пол мусорную корзину. В этой корзине поверх таких же, как в первой, газетных обрывков лежали смятые обертки от вафель вместе с этикетками.

— Лена, посмотрите внимательно, — попросил Иванов. — Какие бумажки были в корзине в тот раз? Только такие? Или этикетки тоже были?

Лена несколько раз перевела взгляд с одной корзины на другую:

— Нет. Все-таки бумажки тогда были вот такие, — кивнула она головой на свою корзину. — Как в моей.

Из эксперимента следовало: неизвестный, проживавший в гостинице «Алтай» под фамилией Нижарадзе, скупал в большом количестве карточные колоды. Пока этот неизвестный находился в номере, он тасовал карты. Этого занятия не прекращал даже при появлении горничной. То есть занимался тем, чем обычно занимаются в свободное время для тренировки зрительной памяти профессиональные картежники, — тасовал карты, запоминая их рубашки.

Значит, соответственно с этим следовало ориентировать и розыск.

Вторая встреча

У Хорина, появившегося лишь к концу рабочего дня, вид был усталый. После короткой беседы выяснилось: ничего такого, что выглядело бы для Иванова неожиданностью, он не узнал. Как и ожидалось, никаких грехов по части ОБХСС за Шестопаловым не числилось. Дача, кооперативная квартира в центре города и машина были приобретены на средства, полученные от внедрения ценного изобретения, одним из авторов которого он являлся. Интересным показалось только единственное: часть своего отпуска, причем совсем недавно, с 25 января по 11 февраля, директор НИИ «Дорстрой» провел в Сочи. Останавливался в гостинице «Жемчуг», занимая номер полулюкс на пятом этаже. Любопытны были также два списка, которые Хорин не поленился полностью переписать в агентстве «Аэрофлота». Один перечислял пассажиров авиарейса № 1045 Москва — Сочи от 25 января, второй — авиарейса № 1046 Сочи — Москва от 11 февраля. Согласно этим документам, 25 января одним рейсом с Шестопаловым вылетел Гарибов Георгий Константинович. Он же вместе с Шестопаловым вернулся в Москву 11 февраля.

Больше знакомых фамилий в двух списках Иванов не нашел. Тем не менее, он принялся тщательно изучать оба реестра. В конце концов, просмотрев списки несколько раз, подчеркнул строчку: Палин Илья Егорович. Фамилия Палин значилась как в первом, так и во втором списке. К тому же некоего Илью Егоровича, директора гастронома, упомянула в своих показаниях Гарибова. Хорин тут же позвонил в отдел кадров Управления торговли. Там попросили перезвонить и через двадцать минут сообщили: Палин Илья Егорович работает директором гастронома № 26. Выходит, Гарибова называла именно этого Илью Егоровича. Трое из одной компании летали в Сочи! Зачем, ясно — поиграть. Иванов попросил Линяева связаться с Сочи и выяснить, в какой гостинице останавливались Гарибов и Палин. Впрочем, он был убежден, что они, как и Шестопалов, снимали номера в «Жемчуге».

До встречи с Шестопаловым между тем оставалось минут двадцать. Иванов спустился вниз. Усевшись в машину, не спеша развернулся к центру. Остановившись у кафе, подумал, что пока ничего особенного в факте выезда тройки в Сочи нет. На размышления наводило только то, что все трое вернулись в Москву 11 февраля, то есть за три дня до убийства Садовникова. Это может быть случайным совпадением. Но может и не быть! Кроме того, в сложившуюся картину пока не очень укладывался Палин. С Палиным, по словам Гарибовой, ее муж познакомился недавно.

Шестопалов сидел за тем же столиком и выглядел так же, как вчера: в идеальном состоянии рубашка, подобранный в тон галстук, безукоризненный костюм.

Кофе уже стоял на столе. Шестопалов улыбнулся:

— Я заказал кофе, вы не против?

— Выпью с удовольствием, — ответил Иванов и без промедления спросил: Ну как, Алексей Павлович, вы посоветовались с друзьями?

— Посоветовался.

— И что же?

Иванов и Шестопалов взяли чашки. Пригубив кофе, оба посмотрели друг на друга. Со стороны этот взгляд наверняка выглядел мимолетным, ничего не значащим. Но оба сейчас отлично поняли, что означает для другого секундная пауза. Директор НИИ пытался понять, много ли успел узнать о нем Иванов. Иванов — определить, насколько откровенным решил быть с ним Шестопалов.

— Видите ли… — Шестопалов опустил чашку, достал сигарету. — Видите ли, прошлый раз я вас обманул.

— Обманули?

— Да. Я закурю, вы не против?

— Пожалуйста.

Щелкнув зажигалкой, Шестопалов прикурил:

— Прошлый раз я сказал, что опасаюсь за своих друзей. Может быть, этот убийца действительно придет к кому-то из моих знакомых. Не знаю. Но на самом деле я опасаюсь только за одного человека.

— За кого же?

— За себя, — признался Шестопалов. — Только за себя. Я живу сейчас в состоянии панического страха. Понимаете? Панического. Последние дни я вообще не сижу у себя в кабинете. Приезжаю в НИИ, отдаю распоряжения и тут же уезжаю.

— Чем же это вызвано?

— Тем, что сейчас моя очередь. Моя, вы понимаете?

Шестопалов медленно и аккуратно положил сигарету на край пепельницы, поднял глаза:

— Борис Эрнестович, вы, случайно, никогда не играли в покер?

«Это признание, — подумал Иванов. — Кажется, Шестопалов решился на полную откровенность».

— Играл.

— Впрочем, вопрос задан неточно. Играть в покер мало, надо понимать, что это за игра.

— Надеюсь, я и это понимаю.

— Ну, если понимаете… — Шестопалов снова взял сигарету, затянулся. Если понимаете, то поймете, как много значит в покере чутье. Интуиция. Смею заверить, я играю в покер неплохо. Так вот, то, что сейчас моя очередь, я понял чутьем. Конечно, это можно было и высчитать. Но я понял чутьем.

— Объясните.

— Охотно. Видите ли, я любитель игры в карты. Вас это не шокирует? Как работника милиции?

— Если вы не нарушаете при этом закон — почему же. Не шокирует.

— Закона я не нарушаю. Наоборот, всегда стою за предельную честность. Что же касается карт… Для меня карты — разрядка. После довольно-таки тяжелой работы. Единственная в своем роде разрядка, отдых. — Шестопалов сделал паузу. Он явно в чем-то колебался. Но потом продолжил: — Вы, конечно, слышали о гостинице «Жемчуг»? В Сочи? И знаете, что там собираются любители карточной игры?

Еще бы Иванову не знать гостиницу «Жемчуг»! Одна из лучших сочинских гостиниц с закрытым пляжем. В бархатный сезон, когда там собирается элита лобовиков, попасть в «Жемчуг» практически невозможно. Впрочем, лобовики собираются в «Жемчуге» не только в бархатный сезон. Найти их там можно практически круглый год. Теперь разговор действительно пошел начистоту.

— Знаю, — ответил Иванов.

Шестопалов притушил сигарету:

— Тогда для вас не секрет, что в «Жемчуге» собираются не только любители. Не секрет, Борис Эрнестович?

— Не секрет.

— В таком случае все проще. В «Жемчуге» есть и жучки, и шулера, так называемые катранщики и каталы. Есть, на мой взгляд, просто уголовники. Так называемые вышибалы. Так ведь?

— Так. Я внимательно слушаю, Алексей Павлович.

Шестопалов отпил из чашки кофе:

— Ну вот. Недавно, в конце января — начале февраля, я был в Сочи с двумя своими друзьями. Две недели. Поехали развеяться и, естественно, поиграть. У нас это традиция, мы каждый год выезжаем в Сочи в это время. За честность каждого из этих людей, по крайней мере за карточную честность, я ручаюсь. Одного из них вы знаете, это Георгий Константинович Гарибов. Второго я знаю меньше, но тоже готов за него поручиться. Учитывая даже, что должность, которую он занимает, довольно… особая, что ли.

— Что же это за должность?

— Директор гастронома. Крупного московского гастронома. Фамилия его Палин. Палин Илья Егорович. Не знаю, как по части ОБХСС, но по чисто человеческим качествам… — Шестопалов опять сделал паузу. — По чисто человеческим качествам Илья Егорович вне всяких подозрений. За это я ручаюсь.

Выверенная фраза. Похоже, отсрочку на сутки Шестопалов попросил именно из-за этого. Проверить, все ли чисто у Палина «по части ОБХСС».

— И что же случилось за время этого путешествия?

— За время путешествия ничего. Случилось после. Мы вернулись в Москву одиннадцатого февраля. Через четыре дня, пятнадцатого, к Палину на работу пришел этот выродок. И заставил, угрожая пистолетом, отдать двадцать тысяч рублей. Еще через шесть, двадцать первого, этот же бандюга пришел к Гарибову. С тем же пистолетом. И так же потребовал двадцать тысяч. Георгий вынужден был подчиниться. Ужас в том, что Палин, когда его ограбили, ничего нам не сказал. Он думал, это никак не связано с «Жемчугом». Когда ограбили Георгия, все стало ясно. Теперь вы понимаете? Моя очередь. Я последний.

Шестопалов снова закурил. Откинувшись на стуле, стал безразлично разглядывать вьющиеся в полутьме кольца дыма. «Все как по расписанию», подумал Иванов. Четырнадцатого был убит Садовников. Пятнадцатого «кавказец» пришел к Палину. Двадцать первого «раздел» Гарибова. Если бы Палин сразу обратился в милицию! Даже не обязательно сразу. Хотя бы на третий день. Пусть даже на четвертый. И рассказал бы при этом про поездку в Сочи… Если бы Палин все это сделал, можно было бы задержать «кавказца» уже двадцать первого. Прямо в «Автосервисе». Но Палин не рассказал о происшедшем даже близким друзьям.

— Жаль, что Палин сразу не обратился в милицию. И вы не рассказали обо всем в прошлый раз.

— Палин придет к вам завтра. Сам. Он боялся за семью, поэтому и не сообщил сразу. Его можно понять. Как и меня.

Так. Суточная отсрочка была взята Шестопаловым еще и для этого. Чтобы вместе с Палиным решить, как обезопасить директора гастронома от уголовной ответственности за укрывательство преступления.

Словно подтверждая мысли Иванова, Шестопалов слабо улыбнулся:

— Я надеюсь, вы это учтете? Борис Эрнестович?

Вдруг, глядя на лицо директора НИИ, внешне спокойное, Иванов ощутил неприязнь. Каждый из этой тройки отлично устроил свою жизнь. Но именно это отличное устройство жизни, написанное сейчас на лице Шестопалова, выводило Иванова из себя. Сам он никогда бы вот так свою жизнь не устроил. Никогда. Они совершенно разные люди. Но если уж на то пошло, раздражаться на кого-то только из-за того, что тот хорошо устроил свою жизнь, глупо. Он, юрист с академическим образованием, просто не имеет на это права. К тому же он не знает, можно ли привлечь кого-то из этой тройки к уголовной ответственности. Даже если допустить, что Шестопалов, Гарибов или Палин и совершили какие-то противоправные действия, следов этих действий они, наверняка, не оставили. Если УБХСС сочтет нужным, оно будет такие материалы искать. По всей тройке. Но если такие материалы найдены не будут, он должен считать, что их и не было.

Видимо, все это как-то отразилось на его лице. Во всяком случае, Шестопалов переспросил с беспокойством:

— Борис Эрнестович, надеюсь, это учтется? Мы ведь хотим помочь милиции. И потом, слабость Палина можно понять.

— Безусловно, учтется. Вообще, Алексей Павлович, я должен поблагодарить вас за то, что обратились ко мне. Как к представителю милиции.

— Ну что вы. Тут даже не пахнет выполненным долгом. Просто я впал в панику. И все. Поверите — я сейчас со страхом думаю о моменте, когда вы уйдете. Останусь один, и будет мерещиться этот бандит.

— Не волнуйтесь. О вашей безопасности мы позаботимся.

— Спасибо. Но вы понимаете меня?

— Понимаю.

Они замолчали. В зале в такт тихой хрустальной музыке мерцал разноцветный свет. Кафе притихло, голоса умолкли. В воздухе в этот момент существовало что-то совершенно отдельное, чуждое их разговору. Иванов вдруг понял, как далеки они сейчас с Шестопаловым от этих мальчиков и девочек, сидящих за столиками. Те знать ничего не знают о «кавказце». И не хотят знать. И правильно делают.

Помедлив, он спросил:

— Алексей Павлович, может быть, это кто-то из тех самых сочинских вышибал? Которые обитают около «Жемчуга»?

— Думаете, он взыскивал с Палина и Гарибова карточные долги?

— Почему бы и нет?

— Неотданные карточные долги… — Казалось, директор НИИ сейчас вслушивается в тихо звучащую музыку. — Нет, исключено. Решительно исключено. Прежде всего, долги у нас принято отдавать сразу. Потом, я знаю своих друзей. Палин и Гарибов прекрасно играют и редко проигрывают. Но уж если они кому-то проигрывают, в должниках ходить никогда не будут. Гарантия.

— А у вас нет карточных долгов?

— Обижаете. У меня их просто быть не может. Физически.

Некоторое время оба молчали. Если грабил Палина и Гарибова действительно не вышибала — плохо. То, что стало проясняться, снова уйдет в пустоту.

Шестопалов помешал ложечкой остатки кофе:

— Оба сказали мне, что их ограбили. Ограбил один и тот же человек, не известный им. Ни с какого бока не известный. Понимаете? Вынырнувший откуда-то из темноты.

— Ваши друзья могли вас обмануть.

— Если бы они хотели меня обмануть, неужели бы я это не понял? Достаточно любому из них шевельнуть бровями, и я уже знаю, что он имеет в виду. Нет, они говорили правду. Никаких долгов у них не было. Просто это… какой-то беспредельщик.

Значение слова «беспредельщик» Иванов понял отлично. Человек, не признающий никаких законов. Действительно, вынырнувший из темноты. В общем, это согласовывалось с его первоначальной точкой зрения.

Шестопалов допил кофе:

— Ясно только одно: зацепил он нас в «Жемчуге». Я это знаю точно. Человек в моем возрасте всегда понимает, где мог произойти прокол. В «Жемчуге» мы расслабились, — все мы были в крупном выигрыше, много говорили, считая, что никто из посторонних не слышит. Видимо, все-таки кто-то нас слышал.

— О чем же вы говорили?

— О многом. В том числе о том, что у каждого из нас есть сейчас «свободные» деньги. Дурацкие, ребяческие разговоры… В этот раз в «Жемчуге» нас окружала какая-то легкомысленная атмосфера. Но ничего конкретного вспомнить не могу. Человека с внешностью этого бандюги мы в Сочи не видели. Но я уверен — все тянется оттуда. Двое обработаны, остался третий. Я. И вопрос будет закрыт.

«Если уж быть дотошным, то до конца». Подумав об этом, Иванов спросил:

— Может быть, именно вас он трогать уже не решится?

— Почему?

— Палин и Гарибов могли вас предупредить.

Шестопалов положил зажигалку:

— Здесь не тот случай.

— Почему?

— Он абсолютно убежден, что ни Палин, ни Гарибов меня не предупредят. Когда он пришел к Гарибову, тот ведь ничего не знал. И я бы ничего не узнал, если бы не чутье. Когда Георгий двадцать первого приехал ко мне, на нем лица не было. Но о том, что его ограбили, он не сказал. Только предупредил: «Леша, будь осторожней». Хорошо, Светлана рассказала.

Они снова замолчали. Похоже, Шестопалов прав. «Кавказец» убежден, что все ограбленные им будут молчать. Уж во всяком случае, не заявят в милицию. Расчет на полную безнаказанность.

— Алексей Павлович, еще раз спасибо за откровенный разговор. Что касается вашей безопасности — сегодня же напишите заявление, и мы примем меры. Во всех подозрительных случаях сразу звоните мне. Вот еще несколько телефонов. Естественно — в эти дни вам нужно быть предельно осторожным. Тут уж ничего не поделаешь.

Замысел

На следующее утро директор гастронома № 26 Илья Егорович Палин пришел к Иванову на работу. Он позвонил снизу из бюро пропусков и через некоторое время уже сидел в кабинете. Грузноватый, с носом картошкой и маленькими глазками, скромно одетый, Палин выглядел куда проще, чем Гарибов и Шестопалов. Его рассказ ничего не добавил к тому, что было уже известно. По словам потерпевшего, утром 15 февраля в его кабинет, расположенный на первом этаже магазина, вошел высокий молодой человек в оранжевой куртке. Описание молодого человека, данное Палиным, в целом соответствовало уже известным описаниям «кавказца» и «племянника». Угрожая пистолетом, молодой человек потребовал двадцать тысяч рублей. По словам Палина, во внешнем облике молодого человека было что-то, особенно его испугавшее. Как выразился директор гастронома, он буквально потерял голову от страха и мало что понимал. В состоянии шока Палин предложил грабителю восемь тысяч рублей государственных денег, находившихся в тот момент в его сейфе. Грабитель, взяв восемь тысяч, заявил, что оставшиеся двенадцать потребует все равно. Не в этот раз, так позже. Но угрожать в таком случае он будет не только Палину, но и его семье — жене и двенадцатилетней дочери. Если же Палин снимет сейчас эти двенадцать тысяч со своего счета в сберкассе и передаст ему, он гарантирует, что никогда больше к нему не придет. Подумав, Палин с этим требованием согласился. Они подъехали к сберкассе. Сняв с аккредитива двенадцать тысяч рублей, Палин в соседнем подъезде передал их вымогателю, все еще находясь в состоянии шока. Сложив деньги в сумку, грабитель исчез. Опасаясь за жизнь жены и дочери, Палин решил о случившемся никому не говорить. Сняв со своего счета восемь тысяч, он вернулся в магазин и положил деньги в сейф. Все сообщенное Шестопаловым о поездке в Сочи и пребывании в гостинице «Жемчуг» было полностью подтверждено. Никаких людей, хотя бы отдаленно напоминавших грабителя, и вообще ничего подозрительного во время поездки и пребывания в Сочи Палин не заметил.

После ухода Палина Иванов попробовал подвести некоторые итоги. Кажется, Шестопалов прав. Во всяком случае, его предположение, что кто-то слышал сокровенные разговоры тройки в «Жемчуге», выглядит очень близким к истине. В обоих случаях «кавказец» действовал так, как мог действовать только хорошо осведомленный преступник, знающий все о своих жертвах — от их личной жизни до кредитоспособности. На какое-то мгновение у Иванова даже мелькнуло подозрение: может быть, оба нападения инсценировал и организовал сам Шестопалов? Но, подумав, это подозрение отбросил. Шестопалову, жизнь которого так отлично налажена, не имело никакого смысла вступать на скользкий путь явной уголовщины. Даже если допустить, что ему вдруг срочно понадобились большие деньги, вряд ли он пошел бы на столь отчаянный риск. Тем более с убийством работника милиции. Нет, «кавказец» наверняка действует самостоятельно. Может быть, это уголовник-рецидивист, заполучивший подробную информацию о Палине, Гарибове и Шестопалове и действующий в соответствии с этой информацией, а может быть, новичок, которого именно полученная в «Жемчуге» информация о трех «состоятельных людях» толкнула разработать план, приводимый им сейчас в исполнение. Тройка выехала из Сочи в Москву 11 февраля. «Кавказец», имевший к этому времени подробные сведения о каждом, выехал следом. Он хорошо понимал: чтобы заставить отдать двадцать тысяч рублей Палина или Гарибова, доводы нужны очень серьезные. Лучшим доводом могло быть только оружие. Это оружие он добыл 14 февраля, убив на Ленинских горах Садовникова. По крайней мере, по датам все совпадает.

Взвесив все, Иванов понял: необходимо его присутствие в Сочи. В гостинице «Жемчуг». Необходимо хотя бы для того, чтобы просто осмотреться, понять: кто и где мог получить столь подробную информацию о Палине и Гарибове. Поехать он может, скажем, под видом того же лобовика. Мысленно проиграл этот вариант несколько раз. Из Тбилиси в Москву он переехал пять лет назад. В Тбилиси его хорошо знали, но знали, главным образом, жители Авлабара. Насколько он помнит, в Авлабаре никогда не водилось крупных лобовиков, да еще выбирающих местом игры Сочи. Что же касается лобовиков московских, здесь его никто не знает. Исключая, естественно, Шестопалова, Гарибова и Палина.

Со всем этим он пошел к генералу. Выслушав, тот некоторое время делал вид, что рассматривает на свет кончик ручки. Возражения, которые могли бы найтись у генерала, Иванов примерно представлял. Поэтому терпеливо ждал. Наконец ручка была положена на стол.

— Вы сами когда-нибудь играли в карты?

— Обижаете, Иван Калистратович. Я из Тбилиси. И не просто из Тбилиси, а из Авлабара. Играл с детства во все игры.

— Понятно, что из Тбилиси. Но, насколько я понимаю, в «Жемчуге» собираются акулы. Даже не акулы — киты. Допустим, сыграть на их уровне вы сможете. Но что будет, если вы проиграете? Вы ведь знаете, какие суммы там проигрывают?

— Понимаю, что вы хотите сказать. Ответ на это один: я не должен проигрывать. Думаю, со своей квалификацией я все же потяну. А поехать туда я должен. Согласитесь — информация идет оттуда.

— Оттуда, — согласился генерал.

— Причем я поеду не один, а с двумя партнерами. Играющими гораздо лучше меня.

— Даже с двумя?

— С двумя, Иван Калистратович. Так будет лучше.

— Интересно. Кто же эти партнеры?

— Один — Шестопалов.

— Шестопалов? Что ж, это вариант. А второй?

— Второго называть пока не буду. Должен с ним поговорить.

— Тоже посторонний?

— Да, в МВД он не работает. Но, думаю, этот человек меня не подведет.

— Надеюсь, в конце концов, о нем доложите?

— Конечно, Иван Калистратович.

К концу рабочего дня Иванов заехал к Прохорову. Следователю он рассказал все, что удалось узнать за вчерашний вечер и сегодняшний день, от встречи с Шестопаловым до разговора с генералом. Идею выехать в Сочи с двумя хорошо играющими партнерами Прохоров одобрил. Однако человека, которого хотел бы взять с собой третьим, Иванов опять не назвал. Кандидатура же Шестопалова, так же как и у шефа, у Прохорова возражений не вызвала.

Разговор с другом

Закончив дела с Прохоровым и выйдя из прокуратуры, Иванов вдруг подумал, что все-таки не пришел еще к определенному решению. Он не знает, имеет ли право предложить поехать с ним в «Жемчуг» под видом лобовика Ираклию Кутателадзе. Хотя Ираклий — идеальный партнер для такой поездки.

Уже на Садовом кольце, остановившись перед светофором, вдруг поймал себя на том, что непрерывно повторяет: идеальный партнер. Тут же поправил себя: лучше всего подойдет другое: приманка. Ираклий, выехавший под видом лобовика в «Жемчуг» и затем вернувшийся в Москву, станет идеальной приманкой для «кавказца». Директор мясокомбината. Любящий муж и отец. А Манана и Дато? Да нет, с ними ничего не случится. Они с шефом разработают двойную систему подстраховки. Манану и Дато можно временно переправить на другую квартиру. Безопасность будет абсолютной. А «кавказец» клюнет. Клюнет, и они его возьмут. Снимут без единого выстрела. Нет, нет и нет! Все-таки он не имеет на это права. Не имеет.

В памяти всплыло то, что было раньше.

…В детстве, в школе, их функции всегда разделялись — с начальных классов. Ираклий никогда не был слабаком, тем не менее всегда считался в школе лишь олицетворением ума, математического интеллекта. Но не более. Никто из товарищей не воспринимал его как серьезную «силовую единицу». Борис же, наоборот, хоть никогда не учился плохо, завоевал в глазах школы славу лишь лихого драчуна. Так уж повелось: к Иванову обращались, когда нужны были его кулаки, к Кутателадзе — когда не решалась задача. Ираклия, как нормального подростка, это, естественно, обижало. Поэтому в шестом классе, когда Борис уже год занимался боксом и имел первый юношеский разряд, друг буквально умолил взять его с собой в секцию. Понимая, что Ираклию это совершенно не нужно, Борис, тем не менее, не мог отказать. Тренер, из уважения к лучшему своему воспитаннику, согласился попробовать новичка. Пробовать здесь было заведено трехминутным боем с одним из спортсменов секции. Если новичок выдерживал, его оставляли, если нет, считалось, что ему лучше заняться другим видом спорта. Ираклий с честью выдержал испытание. Но Борис с трудом дождался окончания злосчастных трех минут, в течение которых избивали его лучшего друга. Он не мог простить себе, что привел с собой Ираклия. Гордость школы, умницу, человека особого — он ведь знал, совершенно особого. Тонкого, деликатного, с обостренными чувствами. Поэтому, подойдя после боя к другу, тихо ему сказал: «Ираклий, если ты доне друг, ты сюда больше не придешь. Или мы перестанем дружить».

Сейчас, под вечерним небом, это вспомнилось особенно остро. Да, тогда он поступил правильно. И сейчас он должен оставить свои мысли. Его затея не для таких, как Ираклий. И все же через некоторое время почувствовал, как снова одолевает соблазн. Да, его друг — особый человек. Но ведь и случай совершенно особый. Именно тот, единственный в жизни, когда надо бы пойти на это. Ираклию он доверяет, как самому себе. Ираклий понимает его не просто с полуслова — с полувзгляда. У Ираклия феноменальные шахматно-математические способности, уникальная зрительная память. А отсюда — абсолютное овладение всеми карточными играми. Шахматы Ираклий давно оставил, сейчас, наверняка, не сыграет даже в силу мастера. Но карты — другое дело. Карты вспомнить гораздо легче. Что же касается карточных рубашек и их запоминания — в юности Кутателадзе ухитрялся запоминать всю колоду после третьей, иногда даже после второй сдачи. Если у него осталась хотя бы половина этих способностей, он окажется намного сильней даже таких игроков, как Гарибов и Шестопалов.

С этими мыслями он и остановил машину у дома Кутателадзе. Поднялся на третий этаж, позвонил. Но когда увидел Ираклия, а затем Манану и Дато, понял: сделать свое предложение не сможет. Дальше все было как обычно. Он поцеловался с Ираклием, махнул рукой Дато, выдержал объятия Мананы. После ужина на кухне Манана, как обычно, ушла. Они довольно долго молча пили чай. Наконец Ираклий отставил чашку. Тихо сказал:

— Боря, хватит. Говори, с чем пришел. Ну? Говори, я же не слепой.

Собственно, этого следовало ожидать. Скрыть что-то от Ираклия, впрочем, как и Ираклию от него, Иванову никогда не удавалось. И он стал рассказывать. Рассказал все, до собственного решения поехать под видом лобовика в Сочи.

Ираклий долго бесцельно помешивал чай ложечкой. Наконец посмотрел на Иванова:

— Боря, ты ведь не все сказал. Ты забыл объяснить, зачем со всем этим пришел ко мне. При чем-то тут и я. Я правильно понял? Боря?

— Правильно. — Иванов отвел глаза. — Понимаешь, Ираклий, мне пришла было в голову дурацкая, идиотская мысль. Мне показалось, будет неплохо, если со мной в «Жемчуг» поедешь ты. Под видом лобовика. Но теперь я понимаю: мысль была глупой. Поэтому все отменяется.

— Собственно, почему отменяется?

— По очень простой причине. После поездки в «Жемчуг» ты станешь приманкой. Но не только ты. Приманкой станут еще Манана и Дато.

Ираклий отошел к окну. Сказал, не оборачиваясь:

— Ну, во-первых, мы всегда являемся приманкой. Таков философский закон жизни. Потом — Манану и Дато можно на время куда-то отправить. Пока вы не арестуете… этого. Вы как-то его называете?

— Называем «кавказец».

— «Кавказец». Любопытное название. У него осталась семья? У Садовникова?

— Осталась. Жена и двое детей.

— Жена и двое детей…

Вернувшись, Ираклий сел за стол. Посмотрел на Иванова:

— Боря, знаешь, я с тобой поеду. Это точно.

— Нет, Ираклий. Ты со мной не поедешь.

— Не поеду? — Ираклий смотрел в упор. Но Иванов выдержал этот взгляд.

Гостиница «Жемчуг»

Взлет прошел успешно. Минут через двадцать после резкого набора высоты Иванов почувствовал: оглушительный гул двигателей стал тише. Вскоре самолет выровнялся. Покосился на сидящего в соседнем кресле Шестопалова. Тот читает газету. Поймав его взгляд, улыбнулся, поднял брови: «Что?» Иванов сделал знак: «Ничего» — и директор НИИ снова углубился в изучение спортивных новостей. Через два часа, если все будет нормально, они приземлятся в Адлере. И вскоре займут забронированные Шестопаловым два номера полулюкс на пятом этаже гостиницы «Жемчуг». С окнами на море.

После памятного разговора с Ираклием прошло пять дней. Для Иванова это были дни напряженной работы. Выход он нашел в тот же вечер — по дороге от Ираклия домой.

Для того чтобы «кавказец» клюнул, нужна приманка. Для поимки крупной дичи всегда лучше, чтобы приманок было побольше. Пока же у них только одна Шестопалов. Причем не очень надежная. «Кавказец» из осторожности может оставить последнего из тройки в покое. Но в таком случае почему бы самому не стать приманкой? В полном смысле этого слова. И выманить «кавказца» на себя.

В тот вечер Иванов в этой мысли утвердился окончательно. В «Жемчуг» они выедут вдвоем с Шестопаловым. Третий не нужен. Наоборот, третий может помешать осуществлению замысла. Но в Москве надо будет провести некоторую подготовку. Образ, который мог бы привлечь «кавказца», ясен. Он, Иванов, должен стать человеком, занимающим пусть небольшую, но денежную должность. Естественно, любящим крупную игру. И, конечно, хорошим семьянином. Детей сюда можно не приплетать. Но почему бы с завтрашнего дня в квартире Иванова не появиться приятному женскому голосу? Отвечающему на телефонные звонки?

Шестопалов, конечно, в эти подробности посвящен не был. Он знал лишь, что полетит вместе с Ивановым в Сочи и будет выдавать его там за своего приятеля. В Москве помощь Шестопалова выразилась в знакомстве с серьезными лобовиками и в организации нескольких пробных игр. И вот сейчас Иванов, ставший заведующим 3-м Московским производственно-торговым объединением «Стеклотара» Багратом Элизбаровичем Чубиевым, летит в Сочи, чтобы вместе с приятелем провести короткий весенний отпуск в уютной гостинице.

В адлерском аэропорту они приземлились точно по расписанию и примерно через полчаса уже стояли перед стойкой администратора в гостинице «Жемчуг». А еще минут через двадцать Иванов оценил огромные габариты кресла в своем номере.

Некоторое время он сидел, рассматривая сияющее за окном море. Впрочем, долго им любоваться не пришлось. Раздался стук в дверь, вошел Шестопалов. Сел напротив:

— Понимаю, вам хочется отдохнуть, посмотреть на море. — Вздохнул. — Мне тоже. Но если мы хотим, чтобы все шло по плану, отдыхать некогда. Во-первых, я уже договорился — вечером у нас игра.

— С кем?

— Кроме нас, будут еще двое. Оба мои хорошие знакомые, ленинградец и киевлянин. Учтите, партнеры очень серьезные. Расслабляться с ними нельзя. Во-вторых, если хотите держать марку, нам надо идти. Прямо сейчас. Сначала в бассейн и сауну, потом обедать. Все уже подготовлено и заказано. — Заметив колебания Иванова, добавил: — Кстати, в сауне могут состояться другие интересные знакомства.

Иванов вместе с Шестопаловым спустился в сауну. Пока Шестопалов о чем-то договаривался с невысоким пожилым банщиком, он быстро разделся и прошел в парную. Усевшись на деревянном полке и чувствуя, как тело стало распариваться в стоградусной жаре, осмотрелся. Рядом сидели трое. Вскоре Шестопалов познакомил его с ними. Двое оказались научными работниками, третий — тренером по теннису. Разговор сначала шел вяло, но после нескольких выходов в бассейн и рассказанных Шестопаловым анекдотов обстановка разрядилась. По крайней мере, перед уходом, когда все пятеро, завернувшись в простыни, пили в предбаннике настоянный на травах чай, Иванову показалось, что он в компанию принят. Так или иначе, теперь все называли его Баграт. Сам он также получил привилегию называть каждого из новых знакомых по имени.

Вернувшись в номер, Иванов дождался Шестопалова. Теперь он убедился: тот ничего зря не делает. Вдвоем они спустились в ресторан. Усевшись за столик на четверых, Шестопалов сделал вид, что изучает меню, хотя ясно было — заказ у него давно готов.

— Понимаете, Баграт Элизбарович… Тут такое дело… Только поймите меня правильно. Я примерный семьянин и, вообще, человек далеко не легкомысленный. Но если вы хотите, чтобы мы выглядели теми, за кого себя выдаем, надо, чтобы за нашим столиком находилось приятное женское общество. Причем совсем не обязательно потом — ну, вы меня понимаете — переходить какие-то границы. Но девушки за столиком нужны. Уж поверьте.

— Расслабляет партнеров?

— В какой-то степени и это. Но главное, это некий знак. Указывающий, что мы — серьезные люди. Именно серьезные. Думаю, вы это понимаете.

— Девушки у вас уже приготовлены?

— Разумеется. — Шестопалов усмехнулся. — Я буду через несколько минут.

Он ушел и вскоре вернулся с двумя довольно миловидными девушками, которых представил как Риту и Алису. Каждой из них можно было дать от двадцати до двадцати трех лет. После первых фраз выяснилось, что обе живут в Сочи и заканчивают музыкальное училище. Более разговорчивой и смешливой оказалась Рита, блондинка с курносым веснушчатым носом и большими серыми глазами. В отличие от нее коротко стриженная темноволосая Алиса вступала в беседу лишь изредка, хотя явно была лидером в этой паре. Судя по поведению, нельзя было предположить, что девушки привыкли легко «переходить границы». Можно даже было поверить, что обе часто ходят сюда лишь потому, что здесь неплохо кормят. Что же касается распространения сведений, могущих привлечь «кавказца», знакомство было неоценимым, если «кавказец» действительно крутится где-то около «Жемчуга».

Когда Рита простодушно намекнула, что она с подругой не прочь продолжать знакомство и, может быть, даже сходить с новыми знакомыми вечером в бар, чтобы потанцевать, Иванов, поймав вопросительный взгляд Шестопалова, сказал:

— А что. Очень даже возможный вариант. Но только…

— Да, — подхватил Шестопалов. — Только не сегодня. У нас важный разговор с Москвой.

Чернуха

С девушками Иванов и Шестопалов распрощались сразу после обеда. В оставшееся время, до ужина, Шестопалов посоветовал расслабиться и побродить по гостинице — просто так, без всякой определенной цели. Ибо, по его словам, в дальнейшем времени на это уже не будет, если, конечно, они действительно решили играть всерьез.

Иванов охотно согласился. Ему было важно понять: нет ли в «Жемчуге» кого-то, кто мог знать его по Тбилиси. Если есть, его поездка в Сочи теряет всякий смысл.

Сначала они зашли в бильярдную. Иванов сыграл несколько партий «на интерес», познакомившись таким образом с новыми людьми. Естественно, его эти люди приняли за Баграта Элизбаровича Чубиева, богатого москвича. Затем, спустившись в вестибюль, постояли у игральных автоматов. Ни в бильярдной, ни в вестибюле Иванов не увидел никого, кто напоминал бы его знакомых по Тбилиси.

Перед самым ужином они зашли в бар. Здесь, взяв кофе и усевшись в углу, Шестопалов спросил:

— Баграт Элизбарович… Играть намечено сразу после ужина. Вы готовы?

— Я всегда готов.

— О партнерах я ведь вам ничего не сказал?

— Сказали только — ленинградец и киевлянин.

— Правильно. За ужином вы их увидите. Если мы сядем за наш прежний столик, они будут сидеть недалеко от вас. Ленинградец — Аркадий Кириллович Слизневский. Среди лобовиков известен под кличкой Кока. Сценарист документального кино, но больше известен как коллекционер.

— Возраст?

— Шестьдесят два года. Но выглядит моложе.

— Что он коллекционирует?

— Живопись. Я не особый специалист, но знаю: у Коки есть подлинники Шагала и Бакста. Учтите, играет он, как бог. Память на рубашки бесподобная.

— Понятно. Ну а киевлянин?

— Киевлянин некто Базик. Владимир Базаревич. Вообще-то, Базик из Львова, но уже давно живет в Киеве. Ему чуть за тридцать. По сравнению с Кокой, салага, однако зевать с ним тоже нельзя. По характеру немного неустойчив, взрывной товарищ, но это не мешает ему почти не проигрывать. Считает как машина.

— Во что мы с ними будем играть? В покер?

— Кока и Базик предлагают преферанс. Чернуху.

— Скачки[5] и бомбы?[6]

— Совершенно верно. Скачки и бомбы. А также темные.[7]

— Ясно. Какой у них вист?[8]

— Обычно Кока назначает от трешки до пятерки. Очень редко по рублю. Готовы?

— Отчего же нет. Только такая игра меня и устраивает. Ну а как у Коки и Базика насчет сламы?[9]

Шестопалов покачал головой:

— Исключено. Здесь с этим строго. Лучше лишиться несколько штук,[10] чем реноме. Причем навсегда. Это касается и нас с вами. Учтите это. Всякая помощь в игре друг другу исключена. Каждый полагается только на себя. Вы поняли?

Иванов усмехнулся:

— Понял. Алексей Павлович, у меня ощущение, будто вы волнуетесь. За меня. Угадал?

— Есть немного. Повторяю, партнеры очень серьезные.

— Мы ведь тоже люди серьезные. Идем ужинать? Уже семь.

— Идем.

В ресторане им удалось сесть за тот же столик. Дождавшись, пока официант принесет заказ, Шестопалов сказал:

— Баграт Элизбарович, внимание… Кока и Базик.

— Где?

— Второй столик справа.

Не поворачивая головы, Иванов разглядел тех, кого имел в виду Шестопалов: невозмутимо жующего что-то мужчину в темно-серой тройке и парня лет тридцати в белом джемпере. Парень сидел неподвижно, прижав к губам опустошенный бокал из-под пива. Вот что-то сказал.

Шестопалов вздохнул:

— Они нас заметили… — Повернувшись, изобразил улыбку. Сделал жест рукой, закончив его поднятым вверх большим пальцем. Кока кивнул, что, видимо, должно было означать: все верно, после ужина поднимайтесь ко мне в номер.

Иванов и Шестопалов так и сделали. Поужинав, поднялись на второй этаж, в номер люкс.

Войдя, Шестопалов сказал открывшему дверь Коке:

— Аркадий, позволь представить моего друга. Баграт Элизбарович Чубиев. Человек, за которого я могу ручаться. Так сказать, во всем.

Слизневский, подавая руку, изобразил широкую улыбку:

— Очень приятно. Больше того, польщен. Моя фамилия Слизневский. Прошу, заходите…

В комнате Иванов представился Базику, который, тряхнув ему руку, назвался Володей.

После того как все уселись вокруг низкого и длинного стола, Слизневский хмуро улыбнулся:

— Могу предложить выпить. Коньяк, минеральная вода, кофе… Есть желающие?

Все промолчали.

Слизневский пригладил на висках волосы:

— Понятно. Ну, кто захочет, скажет. Что, как говорится, время — деньги? Приступим?

Открыл ящик стола, в котором лежали нераспечатанные карточные колоды, бумага и карандаши. Посмотрел на Иванова:

— Баграт Элизбарович, во что будем играть? Вы гость.

— Мне все равно. Во что прикажете, в то и будем.

— В таком случае, я предлагаю преферанс. Как вы?

— Прекрасно. В преферанс, так в преферанс.

— Какую пулю предпочитаете? Сочинку? Ленинградку?

— Абсолютно все равно. В какую общество, в такую и я.

— Ну… Мы привыкли играть без ограничений. Допустим, если я предложу со скачками? А также с бомбами и темными?

— Ради бога. С удовольствием сыграю.

— Тогда предлагаю сыграть четыре скачки по пятьдесят.[11] Взявший скачку пишет на каждого по тысяче вистов. Вист — три рубля. Как вам условия? Не против?

Если бы Иванов не был подготовлен Шестопаловым, он наверняка назвал бы предложенные условия зверскими. Ставку же три рубля вист — просто драконовской. Но он, по изложенной Шестопаловым легенде, был Багратом Чубиевым — известным московским лобовиком, поэтому, улыбнувшись, произнес:

— Аркадий Кириллович, на ваше усмотрение. Я же сказал: мне абсолютно все равно.

— Замечательно. Тогда, Базик, будь другом, расчерти. И подними карту.

Подняв карту — ею оказалась дама бубен, — Базик принялся расчерчивать большой ватманский лист. Иванов поднял свою карту, получив бубнового валета. Шестопалову достался король червей, Коке — туз треф. Так они и сели: Шестопалов, за ним Базик, затем Иванов и последним Слизневский. Дождавшись, когда Базик закончил расчерчивать лист, Кока придвинул колоду к Шестопалову:

— Алексей, сдавай. Тебе первому. Колоды меняем после каждой скачки.

Шестопалов с треском перетасовал колоду.

— Как расплачиваемся? — спросил Базик. — Капустой до нуля?[12] Или наличными?

— Капуста до нуля, наличные — разницы нет. — Слизневский следил, как Шестопалов сдает. — Мы же все друг друга знаем. Так ведь?

— Разумеется…

Закончив первый круг сдачи, Шестопалов аккуратно засунул прикуп под лист, чтобы не было видно рубашек. Сдал до конца. И игра началась.

Иванов знал: чтобы подтвердить реноме лобовика, он должен сыграть на равных. Но довольно скоро понял: сыграть на равных с такими партнерами будет не просто.

Через несколько часов, уже глубокой ночью, стало ясно — игры на равных у него не получилось. Первую и вторую скачки взял Шестопалов, третью — Кока. Надо было что-то предпринимать. Он просто обязан взять последнюю, четвертую скачку. Если он ее не возьмет, то проиграет около семи-восьми тысяч. То есть весь свой денежный запас. И главное, пошатнется его реноме, что весьма нежелательно.

В номере стояла тишина. Над столом слышался шелест карт и негромкие возгласы: «разок в темную», «раскрыл», «первые», «вторые», «мизер», «девяти нет», «подержусь», «ушел», «без лапы». Играли быстро: карты раскрыты, короткий взгляд, реплика «согласен», и карты сдаются заново.

В игре, в которую они сейчас играли, важно было не столько сыграть самому, сколько не дать сыграть партнеру — «держать» его, не позволяя взять скачки. Искусством «держать» все три соседа Иванова владели в совершенстве. И поэтому зажали его намертво. Он уже смирился с поражением, как вдруг Кока допустил небольшую оплошность. При своей сдаче он сунул прикуп под лист небрежно, оставив открытой треть верхней карты. Сдав все карты, Кока поправился, задвинув прикуп до конца. Но Иванов успел заметить: рубашка верхней карты очень напоминает рубашку туза червей. Свои карты он еще не поднимал, но знал: ему пришло как минимум шесть червей. Конечно, его будут держать. Но сейчас легче — главный противник, Кока, выключен из игры как сдающий. Шестопалов должен понять ситуацию и помочь, спасовав. Остается Базик. Даже не он сам по себе, а карта, которая ему придет. Игра сейчас идет на тройной бомбе. То есть если Шестопалов и Базик позволят Иванову сыграть в темную, то даже при семерной он одним ударом возьмет четвертые скачки. И сразу же отыграется. Значит, Базик должен стоять насмерть, чтобы ни в коем случае не дать ему сыграть. Но стоять насмерть Базик сможет лишь в одном случае — если ему придет хоть какая-то карта. Если же не придет, то, подняв Иванова,[13] он рискует добавить к своему проигрышу еще несколько тысяч.

Иванов сидел на последней руке. Значит, целиком зависел от того, что скажут партнеры. Если оба скажут «пас», он получит возможность сыграть в темную. И таким образом удвоить выигрыш. Если же хоть один из них скажет «раз», ему придется поднимать карты и торговаться в светлую.

Все молчали. Поскольку шел четвертый час ночи, тишина в номере казалась абсолютной. Кока, лишенный возможности влиять на игру, сидел, разглядывая стол. Шестопалов и Базик изучали свои карты. Иванов, так и не тронувший то, что ему сдал Слизневский, бесстрастно смотрел на партнеров. Наконец Шестопалов без всякого выражения сказал:

— Я пас.

Кока выразительно посмотрел на Базика. Тот слегка покусывал губу — явно колебался. Положил карты на стол, подровнял. Цокнул языком:

— Я тоже.

Кока отвернулся. Ясно: у Базика слабая карта. Шестопалов же решил помочь Иванову — не держать.

Иванов изобразил улыбку:

— В таком случае взял в темную.

Поднял свои карты. Так и есть, он получил шесть червей. И в придачу туза пик. Взял прикуп, в котором оказались туз червей и пиковый король. Чистая девятерная игра. С учетом тройной бомбы и темной — сто двадцать восемь очков. Вздохнул:

— Извините, но играется девять червей.

Кока потер лоб, усмехнулся:

— Грабеж… Форменный грабеж…

— Аркадий Кириллович, ничего не могу сделать. Карта.

— Баграт Элизбарович, ради бога. Выигрывайте на здоровье.

Поскольку вистовать никто не решился, игра закончилась. Выиграл Шестопалов, проиграл Базик. Иванов и Слизневский остались «при своих».

Засыпая в номере после игры, Иванов подвел итоги дня. Пока все идет, как надо. Наиболее значимые постояльцы «Жемчуга» узнали многое о своем новом знакомом — москвиче Баграте Чубиеве. Он богат, любит играть по-крупному, недавно женился и боготворит молодую жену. Визитную карточку, в которой Иванов был обозначен старшим товароведом Росоптпродторга, он незаметно сунул Рите. Рита, он был в этом абсолютно уверен, наверняка уже сегодня успела показать карточку «товароведа из Москвы» многим приятельницам. Может быть, и приятелям.

Уже сквозь сон он еще раз подумал о возможных каналах, по которым «кавказец» мог узнать то, что узнал о Палине и Гарибове. Здесь, на месте, Иванов убедился: наиболее вероятным из таких каналов можно считать бассейн с сауной. И ресторан с разговорчивыми посетительницами.

Встреча

Утром, проснувшись, Иванов ощутил непривычную тяжесть в голове. Посмотрел на часы — восемь. Откуда же тяжесть? В Москве он привык вставать в половине седьмого. Вчерашняя игра, закончившаяся поздно ночью? Но для него четырех часов для сна вполне достаточно, чтобы чувствовать себя бодрым.

Откинул одеяло. Вспомнил: здесь есть бассейн. Взял полотенце, спустился вниз. На контроле перед входом в бассейн дежурил все тот же невысокий банщик. Узнав его, кивнул: проходите.

Нырнув, Иванов начал отмерять брассом дорожку за дорожкой. Несмотря на ранний час, в бассейне было довольно людно. По его дорожке плавали две дамы, соседние тоже не пустовали. Примерно на двадцатом повороте в голове наконец прояснилось. Продолжая плыть, стал автоматически перебирать всех, кого встретил вчера. Лобовиков, людей, их окружавших, официантов, других работников гостиницы. Посетителей ресторана, просто случайных встречных. Из этого круговорота постепенно выделилось несколько лиц. Тех, кого он мог бы заподозрить, а именно высоких молодых людей. Вот они, он отлично всех их помнит: два официанта, бармен и, конечно же, массажист, крепкий юноша в белом халате, обсуждавший что-то с банщиком. Впрочем, нет — был еще один «высокий молодой человек», крутившийся вокруг. Кто, он не знает, но отлично помнит его внешность. Итого пять человек. Ну и что?

Мысленно выстроив их для себя, пришел к выводу: никто из этих людей не подходит под уже устоявшееся описание «кавказца». Конечно, можно допустить, что «кавказец» достиг высот маскировки, и все же вряд ли кто-то из тех, кого он видел вчера, может быть «кавказцем». Вообще, ломать сейчас над этим голову не его дело, всеми подозрительными лицами в «Жемчуге» и около него давно уже занимаются сочинцы. Он может не беспокоиться и о другом: о каналах ухода информации — сауне и посетительницах ресторана. Этим тоже займутся сочинцы. Он же должен просто продолжать гнуть свою линию. Как можно больше людей должны узнать, кто он, узнать его адрес и телефоны, как домашний, так и «рабочий». Узнать, что он только что женился, узнать, наконец, что ему некуда девать деньги. Деньги! В этом смысле для полной гарантии было бы неплохо, если бы в «Жемчуге» у него состоялось несколько крупных выигрышей.

Выйдя из воды, Иванов принял душ, насухо растерся полотенцем, натянул костюм, поднялся по витой лесенке на смотровую площадку. Оперся о перила, разглядывая разноцветное, серо-сине-зеленое море. Поднявшееся сзади солнце приятно согревало затылок. Вглядываясь в колеблющуюся, зыбкую морскую плоскость, подумал: хорошо бы это было не задание. А, скажем, отпуск. И он был бы здесь не с Шестопаловым, а, допустим, с Лилей и Геной. Несбыточная мечта! С его профессией попасть в такое место можно только по заданию. И одному.

Только он подумал об этом, как сзади кто-то кашлянул. Повернул голову. Рядом стоял… Ираклий.

Ираклий был примерно в таком же, как у него, спортивном костюме и, наверняка, тоже только что из бассейна — волосы были мокрыми. Встретившись с Ивановым взглядом, сказал с виноватой улыбкой:

— Боря, извини, но я… приехал. Я понимаю, ты будешь сердиться. Но клянусь, мой приезд ничему не помешает. Ничему.

Иванов, стараясь подавить внезапно вспыхнувшее раздражение, тихо сказал:

— Ты… давно здесь?

— Третий день. Считая сегодняшний. И… не волнуйся. Нас никто не слышит. И вообще, до нас никому нет дела.

Вдруг почувствовал: раздражение пропало. Осталась только благодарность. Пусть Ираклий не согласовал все это с ним. Он-то знает, зачем Ираклий это сделал. Ради него.

Ираклий опять заговорил:

— Понимаешь, Боря… Может, я действительно зря сюда приехал. И в чем-то тебя подведу. Но когда ты ушел от меня, в тот раз… Я ведь знаю, ты зря не придешь. Что-то еще нужно объяснять?

— Не нужно. — Иванов некоторое время рассматривал море, чтобы продумать все еще раз. — Ты как меня заметил? Случайно?

— Сейчас случайно. Но о том, что ты здесь, узнал еще вчера. Кроме того, я знаю, что ты — Баграт Элизбарович Чубиев.

— Откуда?

— Я все-таки из Тбилиси. И знаю, что у лобовика должна быть девушка. Не волнуйся, моя совесть перед Мананой чиста. Но девушку я завел в первый же день. Вчера ее подруга показала мне визитную карточку. С твоим домашним телефоном.

— Эту подругу зовут Рита?

— Совершенно верно. Рита.

— А твою девушку — Алиса?

— Юля. Но Алиса из их компании. Извини, вчера я был вынужден повести их в ресторан. Юлю, Риту и Алису. Девушкам хотелось потанцевать.

— Понятно. Прости за нескромный вопрос: откуда у тебя деньги?

На секунду их взгляды встретились. Иванов отлично знал: Ираклий, особенно в последние годы, став директором мясокомбината, не бедствует. Но при этом его никак нельзя назвать человеком с лишними деньгами. Конечно, двух зарплат, его и Мананы, на жизнь вполне хватает. И на то, чтобы регулярно посылать деньги родителям. В последние три года Ираклий стал откладывать деньги на машину. Но не более того.

Ираклий усмехнулся:

— В каком смысле понимать вопрос?

— Вопрос надо понимать в смысле самом обыденном. Для того чтобы приехать сюда и устроиться, нужна приличная сумма. Состояние твоих денежных дел я примерно знаю. Вот и все.

— Неужели я не нашел бы денег, чтобы приехать сюда и устроиться?

— Допустим. Но для остального? Для игры? Или для того, чтобы повести трех девушек в ресторан?

— Боря, хочешь, я тебе займу? Сколько тебе нужно? Десять тысяч? Двадцать? Тридцать? Впрочем, тридцати, наверное, у меня не наберется. Но тысчонок десять могу подкинуть. Честное слово. Причем без отдачи.

— Выиграл?

— Угадал. Причем в глупейшую игру. В секу. Я и не знал, что деньги могут доставаться так легко. На каждой сдаче сто рублей. Расплата наличными. Правда, играть заставляют почти все время. Передышки делаются только на обед и ужин. Зато теперь я могу заплатить за все. В том числе за ужин с тремя девушками.

Услышав, что за их спиной спускается после завтрака шумная компания, Ираклий замолчал. Как только смех и разговоры стихли, сказал:

— Учти, Боря, я все понимаю. И знаю, как все это делается. Деньги, которые я здесь выиграю, отдам государству — все до копейки. Если ты волнуешься за Манану и Дато, не волнуйся. За день до моего отъезда они уже жили в другой квартире. У знакомых, которые уехали в командировку.

— Как ты это объяснил Манане и Дато?

— Сказал, что задумал длительный ремонт. Правильно? Насколько я понял, я должен стать приманкой для вашего… «кавказца»? Что для этого нужно делать?

Иванов медлил. Вообще-то, если действовать правильно, приезд Ираклия мало что изменит. Надо только скрыть от остальных, что они с Ираклием знакомы.

— Вот что… Для всех здесь мы с тобой раньше друг друга не знали. Это обязательное условие. Запомнишь?

— Постараюсь.

— Второе: со мной приехал один человек. Некий Шестопалов Алексей Павлович.

— Я его видел. Ваш сотрудник?

— В том-то и дело, что нет. Он тоже ничего не должен знать.

— Не должен — не узнает.

— Но желательно, чтобы вы с ним познакомились. Естественно, без моего участия. Тогда мы могли бы встречаться ежедневно. Понял?

— Сегодня же с ним познакомлюсь. Вообще, кто он?

— Директор НИИ «Дорстрой». Настоящий лобовик. Ну и в какой-то степени помощник. Но тебя это не должно касаться.

— Не должно, значит, не коснется.

Знакомство

Сославшись на сонливость, Иванов оставил Шестопалова в холле и пошел на пляж. Здесь, раздевшись и устроившись на лежаке, сделал вид, что дремлет. Но, конечно же, он хорошо видел все, что происходит вокруг.

Примерно через час у лестницы, ведущей с террасы на пляж, появились Ираклий и Шестопалов. Отвернувшись, Иванов выждал минут пять, затем незаметно осмотрелся. Оба лежат поблизости. Отлично. Посмотрев в их сторону чуть позже, увидел: Шестопалов тасует колоду.

В карты Ираклий и Шестопалов играли до самого обеда. Перед обедом Иванов задремал по-настоящему, но его разбудил легкий кашель. Открыл глаза рядом на корточках сидит Шестопалов:

— Баграт Элизбарович, видите человека за моей спиной? На лежаке, в синих плавках?

— Вижу. Кто это?

— Некто Кутателадзе, директор московского мясокомбината. Не против, если я вам его представлю?

— Совсем не против.

— Думаю, этот Кутателадзе нам не помешает. Человек он довольно милый. К тому же денежный.

— Что ж, давайте, если денежный.

По знаку Шестопалова Ираклий подсел ближе, и знакомство состоялось.

Записка

Следующие три дня Иванов, Ираклий и Шестопалов провели вместе. В основном их сутки разделялись на игру, начинавшуюся, как правило, к ночи, и на все остальное. То есть на отдых, сон и еду. Так уж сложилось, что немалую часть «остального» занимало посещение ресторана с Юлей, Алисой и Ритой.

Каждый, кто хотел бы узнать всю подноготную о Баграте Элизбаровиче, наверняка всю эту подноготную уже знал. Кроме того, по «Жемчугу» гуляло несколько визитных карточек Чубиева.

На четвертый день, с трудом открыв глаза в четверть второго, Иванов подумал: может быть, хватит? Задача, которую он себе поставил, выполнена.

Вскочив, принял душ. Оделся, подошел к двери, взялся за ручку — но почти тут же пришлось нагнуться. Поднял лежавший под дверью бумажный квадратик, развернул:

«Уважаемый Б.Э.! Вас срочно просил позвонить в Москву Леонид Георгиевич».

Леонид Георгиевич… То есть Прохоров. Записка — сигнал сочинцев.

Спустившись в холл, зашел в будку междугородного телефона-автомата. Набрал номер Прохорова. Через секунду в трубке щелкнуло.

— Слушает Прохоров.

— Леня, это Борис. Я в Сочи. Что, какие-то новости?

— Еще минут двадцать, и я уехал бы во Внуково. Вчера позвонили из Гудауты. Кудюм там.

— Вот те на… И как он себя чувствует?

— Вроде в спокойном состоянии. Гудаутцы взяли у него паспорт, якобы для проверки. Так что деться ему некуда. Короче, у меня уже билет на самолет. Я вылетаю. Ну и… хотел бы увидеть тебя.

— Ты летишь до Адлера?

— До Адлера. Рейс десять пятьдесят два.

— Отлично. Давай так: в адлеровском аэропорту тебя встретят. А я сяду в машину чуть позже. Скажем, у Гантиади.

Ираклию и Шестопалову Иванов объяснил, что срочно вылетает в Москву. Потом по телефону-автомату позвонил в сочинское УВД и попросил дежурного выслать машину для встречи Прохорова. Предупредил: вместе с Прохоровым эта машина должна подождать его в Гантиади.

Через три часа он уже сидел рядом с Прохоровым в синей «Волге», направляясь в Гудауту.

В Гудауту они приехали около восьми часов вечера. Здраво рассудив, что разговор с Нижарадзе-Кудюмом лучше отложить до утра, остаток дня оба решили посвятить уточнению связанных с Кудюмом обстоятельств. Только выяснив их, можно было выработать тактику завтрашнего допроса.

Ожидавший их начальник Гудаутского отделения внутренних дел, моложавый майор, хоть и был готов к разговору, ничего нового о Кудюме сообщить не смог. По его сведениям, Кудюм, вернувшийся после отбытия наказания к семье в Гудауту, бывал здесь крайне редко. На все вопросы участкового всегда отвечал одно: ездил к родственникам. Родственники у него были в Тбилиси, Пицунде и Лазаревском. Но где в действительности бывал во время своих отлучек, пока не установлено. Выдвинутая было версия, что на «гастроли» он выезжает в Псковскую и Новгородскую области, в дальнейшем не подтвердилась. Что касается паспорта, Кудюм уверял всех в Гудаутском ОВД, от участкового до начальника отделения, что действительно потерял паспорт в поезде. То же самое он сказал и вчера, когда паспорт у него под видом проверки был изъят. Вообще же, по словам начальника ОВД, этим фактом, изъятием у него паспорта, Нижарадзе остался крайне недоволен. Он уверял, что ему опять якобы нужно ехать к родственникам, сначала в Тбилиси, потом в Пицунду.

В комнате для приезжих Иванов и Прохоров перед сном все еще раз обсудили. Конечно, было бы хорошо, чтобы на первых порах Кудюм о приезде сюда хорошо знакомого ему Иванова не подозревал. В этом случае, если бы он начал темнить, Иванов, внезапно подключившись к допросу, мог бы использовать фактор неожиданности. Тем не менее решили: все же лучше будет, если Иванов просто посидит за столом. Молча. Делая вид, что не помнит Кудюма. Такое поведение должно дать двойное преимущество: во-первых, Кудюм, столкнувшись с непонятным ему поведением Иванова, наверняка будет нервничать; во-вторых, Иванов, разместившись в стороне, сможет наблюдать, как он будет реагировать на подготовленные заранее вопросы.

Допрос

Утром Прохоров и Иванов вошли в комнату, отведенную для разговора в Гудаутском ОВД.

Кудюм явился точно к десяти:

— Можно?

Прохоров ответил:

— Пожалуйста, заходите. И дайте повестку, я отмечу.

Кудюм протянул повестку и уселся на единственный свободный стул.

Иванов отметил: за время, прошедшее с их последней встречи лет семь назад, он почти не изменился. Сухопарый, разболтанный, небрежно одетый. Выглядел на свой возраст — что-то около тридцати двух лет. Заметив, что Кудюм на него покосился, зевнул, прикрыв рот рукой. Ясно, Кудюм его узнал. И сейчас лихорадочно пытается понять, зачем он здесь.

Прохоров, почувствовав, что почва для допроса готова, начал задавать вопросы. Работал он, как отметил про себя Иванов, по высшему классу. Говорил спокойно, мягко, почти дружелюбно, но при этом непрерывно расставлял скрытые ловушки. Очень скоро эти ловушки начали срабатывать. Тем не менее, хотя метод действовал безотказно, ответа на главный вопрос — на самом ли деле Кудюм потерял паспорт или кому-то его передал или продал? — Прохоров получить не мог. Довольно скоро стало ясно: Кудюм врет. Паспорта он не терял, но сказать правду боится. На это твердо указывало то, что, даже окончательно запутавшись, Кудюм все-таки стоял на своем — паспорт потерял в поезде.

Наконец Прохоров выложил главный козырь:

— Гурам Джансугович, вы знаете, что вашим паспортом воспользовался особо опасный преступник?

— Не знаю никакого опасного преступника.

— Совершивший ряд тяжелых преступлений, в том числе убийство. Причем убийство работника милиции.

— Ничего я не знаю.

— Значит, теперь знаете. Хотите сказать что-то по этому поводу?

— Что мне говорить? Я все сказал.

— Хочу напомнить: скрывая связь с этим преступником, вы тем самым активно ему помогаете. Надеюсь, меру наказания за подобные действия вы знаете?

— Да ладно вам… — Кудюм замолчал.

Прохоров повертел лист протокола:

— Гурам Джансугович, давайте признаваться. Ведь и вам будет легче, и нам. Скажите, кому вы передали свой паспорт? Скрывая истину, вы помогаете особо опасному преступнику. Наоборот, рассказав правду, докажете свою сознательность. Ответственность перед обществом. Ну! Гурам Джансугович!

— Никому я его не передавал. И не мучьте меня, гражданин начальник. Потерял я паспорт. Потерял. В милицию я пришел сразу, заявил сразу. Какие претензии?

— Претензия только одна, Гурам Джансугович: вы не хотите сказать правду. Допускаю, боитесь. Может быть, вас пытались запугать? Было такое?

— Ничего не было. Никто меня не запугивал. — Сказав это, Кудюм опустил голову и замолчал.

Прохоров, вздохнув, стал записывать ответ. Несколько раз досадливо тряхнул ручкой. Наконец поднял свой «Паркер». Покачал головой:

— Все. Кончились чернила. Придется идти заправлять. Подождите, я постараюсь побыстрей. — Вышел.

«Что ж, — подумал Иванов, — уход Прохорова кстати. Самая пора поговорить всерьез». Глядя в опущенный затылок Кудюма, спросил по-грузински:

— Нижарадзе, ты ведь меня знаешь? Знаешь или нет?

— Знаю, — неожиданно решительно сказал Кудюм. — Знаю, батоно Борис. Но поймите, в жизни человека иногда бывает сложный переплет. Очень сложный. Я взят за горло, понимаете? За горло.

— Кем же? Назови имя этого человека?

— Не могу я назвать его имя. И не человек это. Судьба.

— Судьба взяла тебя за горло. Ты хочешь сказать — людей при этом не было? Я правильно понял? Судьбы без людей не бывает. Ты, Нижарадзе, это хорошо знаешь. Так же, как и я. Поэтому очень прошу: не выводи меня из себя.

Человек, который убил Садовникова, явно жил в «Алтае» по паспорту Кудюма. Кудюм этого человека знает. Но вместо того чтобы назвать, сидит, уставившись в пол. Иванов внезапно ощутил раздражение:

— Вот что, Кудюм. Ты знаешь: с тобой, со всеми твоими родственниками, поездками, вообще со всем, я еще не разобрался. Не до этого. Хотя подозреваю, сильно подозреваю — переключился ты после колонии. Ушел из средней полосы. На Кавказе, в родных местах, фармазонить лучше. Так ведь?

— Что вы, батоно Борис. Никуда я не ушел. К родственникам ездил…

— Ладно. К этому еще вернемся. Говорю в последний раз. В самый последний. Если ты не скажешь сейчас, кому отдал паспорт, все сделаю, но спокойной жизни здесь, на побережье, тебе не будет. Земля будет гореть под ногами! Где бы ты ни был. В Тбилиси, Пицунде, Лазаревском. В любом другом месте. Обещаю. Понял?

— Понял. Только статью на себя брать надо.

— Какую еще статью?

— Ладно, батоно Борис, возьму статью. Если правду говорить, отдал я паспорт. Не знаю, кажется, даже вашему отдал.

— Что значит «вашему»? Работнику милиции?

— Да… Вообще-то, глупо все получилось. Поймал он меня на хибе.[14] Я уже бабки взял. Вдруг он, откуда ни возьмись. «Стой, ни с места… И вы, потерпевший, ни с места…»

— Подожди, подожди… Где все это было?

— В Сочи. На морвокзале. У меня сразу застучало: влип. Выйти не успел, и на тебе.

— Он что, был в форме?

— Нет, в гражданском.

— Какой из себя? Как выглядел?

— Такой… высокий. Руки, плечи… Короче, бугай.

— Грузин, армянин?

— Нет. Белый.

— Что значит «белый»? Волосы белые?

— Не белые, конечно. Русые, что ли. Усики тоже светлые. Понимаете, батоно, — европеец! Из России.

— Он документы показывал?

— Какие документы. Паспорт у меня взял, и все. «Стойте здесь. И вы, потерпевший, стойте здесь». И исчез. Тот лох[15] ушел почти сразу, он с теплохода был, турист, с «Ивана Франко». А я минут двадцать его ждал. Потом уже понял: чисто он меня. Бирку[16] взял, и с концами. Что мне было делать? Не в отделение же идти — глупо ведь.

По лицу Кудюма было ясно — он говорит правду. Собственно, сомневаться в этом не приходилось. Человека из ИТК заставить признаться в повторном преступлении не так просто. «Размотал» же всю правду Кудюм по двум причинам: во-первых, чтобы избавиться наконец от мучившей его ложной ситуации, во-вторых, исходя из его, Иванова, репутации. Кудюм знал: если он сейчас его обманет, ему несдобровать.

«Черт… Неужели «кавказец» — работник милиции?»

— Почему подумал, что паспорт у тебя отобрал работник милиции?

— Не знаю. Подумал, и все тут.

Нет, ситуация не прояснилась. Наоборот, еще больше запуталась. С одной стороны, если допустить, что «европеец» и «кавказец» — одно и то же лицо, подтверждается предположение, что, отправляясь на дело, «кавказец» менял внешность. Но с другой стороны, преступников могло быть двое. «Европеец», отобрав паспорт у Кудюма, затем передал его «кавказцу».

Вернулся Прохоров. Усевшись за стол, посмотрел на Кудюма. Перевел взгляд на Иванова:

— Ничего не произошло, пока меня не было?

— Произошло. Гурам Джансугович хочет кое-что рассказать.

— Действительно? — Прохоров придвинул к себе протокол. — Гурам Джансугович, слушаю…

Вздохнув, Кудюм повторил то, что рассказал Иванову. Подписав протокол, спросил:

— И что со мной будет? Теперь?

— Ничего. Будем проверять ваши показания.

Кудюм недоверчиво взглянул сначала на Иванова, потом на Прохорова:

— Вы хотите сказать, я могу идти?

— Можете.

— Что… И все?

— Все. Единственное, не уезжайте пока из Гудауты. Недели две. Мало ли, вдруг понадобится что-то уточнить. Хорошо?

— Д-да. Конечно. Спасибо, гражданин следователь. И вам, батоно Борис. Кивнув, Кудюм вышел.

Некоторое время Прохоров занимался бумагами. Наконец посмотрел на Иванова:

— Боря… Вообще-то, мне хотелось бы знать, что тут произошло. А?

— Ничего особенного. Поговорил с Кудюмом.

— Я так и понял. О чем же вы говорили?

Иванов посмотрел в окно. Вопрос был обычным. Но тон, каким этот вопрос был задан, ему не понравился. Усмехнулся:

— Леня… Если ты хочешь спросить, надавил ли я на Кудюма, отвечу: да, надавил.

— Понятно… Как же ты на него надавил? — Прохоров положил на стол дипломат, стал укладывать в него бумаги.

— Предупредил: если не расскажет все, как было, здесь, на юге, жизни ему не будет. Уж извини… У тебя что, был другой рецепт?

Прохоров закрыл одну застежку. Вторую. Качнул головой:

— Дело не в рецепте.

— А в чем?

— Боря, ты отлично знаешь, в чем дело. Мы ведь взрослые люди. Во-первых, впредь прошу к таким приемам не прибегать. Во всяком случае, когда мы будем работать вместе.

— А во-вторых? — Иванов посмотрел на Прохорова в упор. — Интересно, что же во-вторых?

— Договорю. Сначала успокойся.

— Я спокоен.

— Нет, ты неспокоен. Но я договорю. Ты применил грубую силу. Значит, у тебя не хватило умения. Самое же страшное не это.

— Что же самое страшное?

— Ты начинаешь ходить по лезвию бритвы. Рискуя улететь… куда-нибудь под Магадан.

— Не волнуйся, не улечу.

Прохоров встал:

— А я вот волнуюсь. Поэтому и предупреждаю.

К ожидавшей их во дворе машине они шли молча. Так же молча сели на заднее сиденье. Еще с полчаса играли в молчанку, пока машина неслась по Приморскому шоссе к Сочи. Первым не выдержал Прохоров. Покосившись, сказал:

— Боря… Если обидел, извини. Я не хотел.

Иванов с облегчением вздохнул. Он сам хотел извиниться, но Прохоров его опередил.

— О чем ты, Леня. Ты меня извини. Я был не прав… на все сто. Забудем.

— Забудем. Вообще, спасибо за Кудюма. Этот «европеец» — фигура любопытная.

— Очень. Вообще, Леня, у меня есть одно предположение. Хочешь послушать?

— Конечно.

Иванов оторвал взгляд от летящего слева моря, повернулся к Прохорову:

— Все говорит о том, что бандитов двое. Первый — «кавказец», он же «племянник», убивший Садовникова и ограбивший Гарибова и Палина. Теперь засветился второй, «европеец». И все же я склоняюсь к выводу другому: никаких двух бандитов нет. Есть один человек. «Кавказец» он же «европеец». И знаешь, почему я сделал такой вывод?

— Почему?

— Из-за последних слов Садовникова. Ты ведь их помнишь?

— Естественно. «Черные усы. Что-то от кавказца». Эти слова зафиксированы в протоколе допроса.

— Эти слова произнес умирающий человек. Произнес невнятно, еле слышно. Так ведь?

— Так. Я об этом не забыл. Ты хочешь сказать, Садовников хотел сообщить что-то другое?

— Именно.

— Но… мы же с тобой тысячу раз крутили эту фразу. И так, и этак. Каких только вариантов не было. «Передать что-то от кавказца», «узнать что-то от кавказца» и так далее.

— Все правильно. Но сейчас, после допроса Кудюма, проясняются некоторые детали.

— Например?

— Например, я теперь убежден, что «европеец», он же «кавказец», служил в органах. Кудюм не мог ошибиться, у него глаз наметанный, чутье на милицию. Но был уволен. Служи он и сейчас, добыл бы оружие другим путем. Поэтому он отлично знал, где перерубить провод. Знал, что, увидев светофор «на черном», Садовников сойдет вниз. Знал, что ремонтная бригада приедет не раньше, чем через полчаса. Ну и самое главное — он был знаком с Садовниковым. Может, они где-то вместе служили. А скорее всего, были вместе на каких-нибудь курсах переподготовки. Но Садовников мог не знать, что его знакомый уволился из органов.

— Очень похоже. Дальше?

— Дальше… «Европеец» изменил внешность. Наклеил усы, надел парик. Использовал паспорт Нижарадзе, остановился в «Алтае». Утром, часов в пять, подъехал на Ленинские горы. И, дождавшись, пока Садовников начнет ходить вдоль обрыва, подошел. Естественно, предварительно сняв черные усы. Поздоровались, поговорили. О чем — неважно. Главное, Садовников не ждал ничего плохого. Поэтому по какой-то причине отвернулся. Для «кавказца» этого было достаточно. Нанеся два удара, он оттащил Садовникова под обрыв. Взял пистолет. И вот тогда… Тут я рискну высказать одно предположение.

— Какое?

— Помнишь, следы показали, что «кавказец» какое-то время стоял около умирающего. Так вот, «кавказец», будучи уверен, что Садовников вот-вот умрет, снова наклеил усы при Садовникове! Его он уже не опасался. Для всех же остальных — в том числе возможных свидетелей, от которых, это «кавказец» прекрасно знал, не застрахуешься, — необходимо было сохранить прежнюю внешность. Садовников, когда подоспела помощь, пытался сообщить главное: убийца изменил внешность, налепив черные усы. Но сил уже не было.

Некоторое время Прохоров молчал, разглядывая дорогу, петлявшую в скальном перевале. Затем ответил:

— Знаешь, Боря… Все, что ты рассказал, звучит довольно серьезно. Особенно… с бывшим работником милиции.

— Я тоже так думаю.

— Значит, будем заниматься… бывшими сотрудниками. Да?

— Будем. Но «зацепить» кого-то, тем более в ближайшие дни, будет не так просто. Таких бывших милиционеров в одном Сочи — несколько тысяч. Не знаю, как ты, но я лично больше рассчитываю на свой вариант.

— На Баграта Чубиева?

— Да. На Баграта Чубиева.

Выбор

С Прохоровым Иванов для верности попрощался в самолете. Во Внуково, сойдя с трапа, посмотрел, как следователь пошел к стоянке такси, и двинулся влево, к отделению воздушной милиции. Вскоре увидел в темноте присыпанную хлопьями снега знакомую «Волгу». За рулем сидел Линяев.

Усевшись рядом, Иванов бросил:

— Привет. Как Москва?

— В порядке, Борис Эрнестович.

— Надеюсь, шеф не ушел?

— Нет. Ждет вас.

— Давай в управление. И чем скорее, тем лучше.

В управлении Иванов доложил начальству о результатах пребывания в «Жемчуге» и о том, что рассказал Кудюм.

Отложив карандаш, генерал посмотрел в упор:

— Борис, тут кое у кого возникли сомнения в твоем плане. Насчет трех засад: у Шестопалова, Кутателадзе и у тебя самого. Я, конечно, отстаивал все эти засады, но… Как бы это тебе объяснить…

«Что ж, — подумал Иванов, — всего этого я ждал».

Генерал помедлил, переложив что-то на столе, потом продолжил:

— Твои выкладки заманчивы. Но возражения тоже справедливы. Согласись, вся наша заманчивая версия основана только на одном аргументе — предчувствии Шестопалова.

Иванов понял: в его отсутствие многие в управлении требовали отмены его плана как бесперспективного. Тихо, но твердо сказал:

— Иван Калистратович, версия основана еще и на наших общих расчетах.

Сейчас, после поездки в Сочи и Гудауту, Иванов укрепился в уверенности, что или сам «кавказец», или кто-то из его сообщников наверняка связан с «Жемчугом». И еще — на Палине и Гарибове «кавказец» не остановится.

— Может, решимся на что-то другое? — сказал генерал. — Ведь сочинцы пока не могут ничего нащупать?

— Согласитесь, Иван Калистратович, если бы они что-то нащупали, мой вариант был бы уже никому не нужен. Прошу: утвердите план. Под мою ответственность.

— Ладно, действуй. Другого выхода все равно нет.

Засада

Услышав телефонный звонок, Иванов снял трубку:

— Да, слушаю вас?

— Иван Петрович? — спросил женский голос.

Иваном Петровичем звали его предшественника.

— Нет, это не Иван Петрович. Иван Петрович перешел на другую работу. Не знаю куда. Позвоните в отдел кадров.

Положил трубку. Хотя Ивана Петровича спрашивали в день по нескольку раз и, наверняка, будут еще не раз спрашивать, каждый телефонный звонок рождал в Иванове некую надежду. Каждый раз ему казалось: это «кавказец». Впрочем, «кавказец» действительно мог позвонить перед визитом, чтобы проверить, на месте ли Баграт Элизбарович.

Иванов сидел в своем новом кабинете заведующего 3-го МПТО «Стеклотара» и смотрел в окно. Это учреждение не занималось непосредственно сбором посуды, а лишь координировало работу многих точек. Размещался пункт в пристройке к продовольственному магазину. Небольшая площадка за окном, заставленная машинами и штабелями пустой тары, была настоящим лабиринтом. Эта обстановка, по тайному расчету Иванова, должна была стать дополнительным соблазном для «кавказца». Скрыться в таком захламленном дворе легко.

Засада была хорошо продумана. Всю рабочую смену Иванова в одной из комнат пристройки дежурили два оперуполномоченных. Стоило ему при появлении «кавказца» нажать скрытую в ножке стола кнопку, и они, услышав звонок, начнут действовать по разработанному до последнего движения плану.

Иванов посмотрел в окно. Увы! Несмотря на все приготовления, «кавказец» и не думал здесь появляться. В НИИ «Дорстрой» и на мясокомбинате его тоже пока не замечали. Рассматривая двор за окном, на котором разворачивалась тыловая жизнь магазина, Иванов с тоской подумал о том, сколько он видел в жизни таких «хорошо разработанных планов» — прекрасных, отлично продуманных, учитывающих, кажется, все возможные неожиданности, — кончавшихся полной неудачей. Не оправдались пока надежды и на сочинцев. Поисками следов «кавказца» и «европейца» они занимались довольно активно, но не так-то просто было выяснить, кто из бывших сочинских работников милиции мог в последние годы иметь контакт с Садовниковым.

Ожидание

Оранжевый комбинатский «Москвич» остановился около дома в половине седьмого вечера. Ираклий Кутателадзе посмотрел на водителя — смуглого худощавого парня, к которому уже успел привыкнуть. Новый водитель Андрей внешне был очень похож на комбинатского водителя, только тот любил поболтать, а этот — молчун.

Ираклий улыбнулся:

— Пойду?

— Да вы не волнуйтесь, — успокоил Андрей. — Там все в порядке.

— Тогда до свидания?

— До свидания.

Кутателадзе вышел из машины. Поднявшись на третий этаж, остановился у своей квартиры. Достал ключи. Все как обычно. Наверху раздались легкие шаги. Вчера вечером в его квартире до ночи сидел Валерий. Сегодня должен быть Феликс. К ночи он уйдет. Уйдет, потому что, как понял Ираклий, милиция считает: вряд ли «кавказец» будет взламывать его квартиру ночью. Равно, как и днем, когда в ней никого нет. Сунув ключ в скважину, посмотрел на лестницу. Точно, Феликс. Невысокий, крепкий парень спустился на площадку. Улыбнулся:

— Добрый вечер, Ираклий Ясонович. Как доехали?

— Все в порядке. Идем?

— Идем.

Пропустив Феликса в квартиру, Ираклий зажег свет. Предложил чай, но Феликс отказался. Точно так же отказывался от чая Валерий. Единственное, что оба иногда соглашались делать в его квартире — смотреть вместе с ним телевизор. И то не всегда. Впрочем, телевизор они тоже смотрели по-особому. Так, будто кроме экрана видели одновременно что-то еще.

Оглядев опустевшую квартиру, Ираклий занялся тем, чем обычно занимался последние вечера. Включил телевизор, мельком глянул на экран. Усадил в кресло Феликса, пошел на кухню. Поставил чайник, наспех попил чаю. Позвонил Манане. Разлуку с семьей он переносил с трудом, поэтому каждый вечер подолгу разговаривал с женой и сыном. В последние два дня в этих разговорах опять возникли вопросы о ремонте квартиры. Манана, сначала принявшая объяснение о ремонте спокойно, теперь уже в него не очень-то верила. Вот и сейчас, после обмена обычными новостями, разговор снова пошел о злополучном ремонте. В конце Манана сообщила: днем ей на работу звонила из Тбилиси мама Ираклия, Вера Севастьяновна. Вера Севастьяновна тоже озабочена происходящим. Успокоив Манану и поговорив с Дато, Ираклий положил трубку и тут же позвонил Иванову. С ним он тоже обязательно разговаривал по телефону каждый вечер, причем темы были самыми разными, от обычных житейских проблем до того, как он, Ираклий, должен себя вести в том или ином случае при встрече с «кавказцем».

Ночью, проводив Феликса, Ираклий забылся беспокойным сном.

Посетитель

Развернувшись, белая восьмерка остановилась у фургона с продуктами. Увидев ее, Иванов машинально посмотрел на часы — без десяти час, скоро обед. Сидящий за рулем человек вышел. Оглянувшись, запер дверь машины, спрятал ключ в карман. Подошел к фургону, спросил что-то у рабочих. «Обычный для такого места человек», — подумал Иванов. На вид лет сорока, одет по-молодежному: холщовая кепочка, черная кожаная куртка, джинсы. Приезжающие сюда на машинах люди, как правило, делают одно и то же: входят в заднюю дверь с сумкой в руке и вскоре, выйдя из задней же двери, уезжают. Долго такие машины на дворе не задерживаются.

Лишь когда один из рабочих кивнул в сторону пристройки, Иванов вдруг сообразил: этого, в кепочке, плотного, с короткой шеей и округлым лицом, он уже видел. Причем недавно. Вот только где? Где же, где? Кажется, в «Жемчуге». Да, точно. В «Жемчуге»!

Человек двинулся в его сторону. Идет вразвалочку, на окна не смотрит. Вот хлопнула дверь, человек вошел в пристройку. Сделал два шага. Звуки в коридоре стихли. Осматривается. «Кавказец»? Нет, «кавказец», по описаниям очевидцев, выше ростом. Да и открытый для всеобщего обозрения приезд на белой восьмерке не в манере того. Но Иванов не сомневался — этот человек пришел именно к нему.

Через секунду в дверь постучали.

— Да! — отозвался Иванов. — Войдите!

Дверь приоткрылась, человек спросил:

— Баграт Элизбарович?

— Баграт Элизбарович.

Мужчина вошел. Постоял перед столом. Снял кепочку, сел. Настороженно повел головой, сказал:

— Можно вас попросить запереть дверь?

— Зачем?

— Есть разговор. Не хотелось бы, чтоб мешали.

Оперативная группа видела вошедшего. Этого достаточно. Подумав об этом, Иванов подошел к двери, повернул ключ. Вернулся, сел:

— Слушаю вас.

Человек изобразил улыбку:

— Меня зовут Михаил. Фамилия Голдаев. Думаю, вы меня видели. В «Жемчуге».

— Допустим, видел.

— Баграт Элизбарович, мне очень неловко, что я пришел к вам. К незнакомому человеку.

— Ничего страшного.

— Но у меня нет другого выхода.

Голдаев достал записную книжку. Подцепил ногтем клочок бумажки, положил перед Ивановым:

— Вот.

На неровном клочке была выведена цифра «80». Насколько Иванов понимал в расчетах лобовиков, 80 означало, что выдавший бумажку остался должен Голдаеву восемьдесят тысяч рублей. Чуть ниже стояла дата: 29.01. Двадцать девятое января. Вексель лобовика. Подписи нет — чтобы не оставлять улик.

— Объяснить, что это? — спросил Голдаев.

— Капуста. Но не моя.

— Верно, не ваша. Это Шестопалова.

«Интересно, — подумал Иванов. — Шестопалов уверял, что у него нет и физически не может быть карточных долгов».

— Капуста Шестопалова, а идете почему-то ко мне.

Голдаев положил на стол визитную карточку Чубиева.

— Вот. Ваша визитная карточка. Я пришел к вам, потому что знаю только ваш адрес. Услугу я оплачу. Поймите меня правильно. Шестопалов меня избегает. Адресов и телефонов его знакомых, кроме вашего, я не знаю. А мне нужно хотя бы его предупредить. Повторяю, если вы мне поможете, услугу я оплачу.

Иванов изобразил раздумье. Посмотрел на Голдаева:

— Оплатите?

— Да. Три процента. Естественно, если долг будет отдан. Устроит?

Сейчас надо вести себя естественно. Так, как вел бы себя Чубиев.

— Я пока еще не знаю, что вам нужно.

— Шестопалов отдал мне только двадцать штук. Сегодня я ему позвонил, но он отказался даже говорить. Больше я с ним дела иметь не хочу. Поэтому прошу вас ему передать: с сегодняшнего дня я включаю счетчик. Аварийку.[17]

Иванов посмотрел на Голдаева. Взгляд у того непроницаемый, с прищуром.

— Понятно. И какой счет вашей аварийки?

— Двести в день. Срок месяц. Ну, а потом… Потом пусть не жалуется.

— Если он отдаст долг, что я получу? Три процента от шестидесяти тысяч? Или от всей суммы?

— Естественно, от всей суммы. — Оторвав клочок бумажки, Голдаев вывел на нем: 3 %. — Вот расписка. Деньги ваши, если отдаст.

Повертев бумажку, Иванов спрятал ее в карман:

— Хорошо. Попробую что-то сделать. Кстати, когда он вам отдал двадцать штук? Если точно?

— Сейчас… Если точно… двадцать первого февраля.

«Двадцать первого февраля. В этот день был ограблен Гарибов. Палии чуть раньше, пятнадцатого. Два налета принесли «кавказцу» сорок тысяч…»

Голдаев набросал на перекидном календаре семь цифр:

— Мой телефон. Если что-то выясните, позвоните. С десяти до шести. Договорились?

— Договорились. Позвоню.

Голдаев встал, натянул кепочку:

— Пойду.

Открыв дверь, Иванов выпустил его. Через секунду раздался телефонный звонок. Сняв трубку, услышал голос Игоря Вязова — оперуполномоченного, сидящего в соседней комнате:

— Борис Эрнестович, у вас порядок?

— Порядок. — Иванов следил, как Голдаев за окном садится в машину. Номер видите?

— Вижу.

— Позвоните на ближайшие посты ГАИ. Пусть остановят машину… ну, скажем, за нарушение правил дорожного движения. Проверят. И тут же отпустят. Тут же. Так, чтобы он ни о чем не догадался.

— Понял.

Белая восьмерка, развернувшись, выехала на улицу. Вряд ли приход Голдаева — проверка. Непохоже. Кому и зачем его проверять? Но если это не проверка…

Через полчаса Иванов снял трубку, набрал номер Гарибовой:

— Нам нужно увидеться по важному делу. Вы сейчас свободны?

— Что, прийти к вам?

— Нет. Я подъеду к вашему дому на машине. Минут через пятнадцать. У меня светло-голубая «Нива». Выходите и сразу садитесь.

Дополнительные сведения

Ждал он недолго. Выйдя из подъезда, Гарибова села рядом с ним. Поздоровавшись, он тут же включил двигатель:

— Давайте отъедем.

Проехав два квартала, остановил машину:

— Светлана Николаевна, в день, когда вас ограбили, вы спрашивали у кого-нибудь совета: стоит ли вам обращаться в милицию?

Сидит молча. Значит, вопрос ее озадачил. Шевельнулась:

— Это имеет значение?

— Имеет. От этого будет зависеть, найдем мы грабителя или нет.

— От того, спрашивала ли я у кого-нибудь совета?

— Да. Спрашивали ли вы у кого-нибудь совета?

Вообще-то, по его расчетам, скрывать ей было особенно нечего.

— Спрашивала. Но я обещала этому человеку не говорить об этом.

— И все же настоятельно прошу: назовите его.

— …Это Шестопалов.

— Шестопалов? Тогда еще один вопрос. Почему обратились именно к нему?

— Он никогда не даст плохого совета. И потом… Леша был единственным, к кому я могла обратиться. В тот момент.

— Вы ему позвонили? Или сразу поехали?

— Сначала позвонила.

— Первая?

— Конечно. Понимаете, я была просто вне себя. Готова на все.

— И Шестопалов это понял?

— Конечно. По моему голосу. Сразу спросил, что случилось.

— Потом вы поехали к нему?

— Да. Поехала и все рассказала. Леша посоветовал обратиться в милицию.

— Вы общались с Шестопаловым после этой встречи?

— Общалась.

— И что Шестопалов?

— Ничего особенного. Поинтересовался, что произошло в милиции. Расспрашивал: кто вы, как выглядите, как себя вели? Вообще, что вы за человек.

— О чем еще вы говорили?

— Алексей попросил ваш телефон. Сказал: хочет помочь милиции найти бандита. Я дала. Ведь тайны в этом нет.

— Нет.

— Ну вот. Дальше вы знаете.

— Шестопалов советовал, что можно сообщать милиции, а что нельзя?

— В первый раз, когда я должна была пойти к вам, сказал, чтобы я поостерегалась говорить про карты. Объяснил: милиция может не так понять. Ну, а во второй, когда я рассказала про вас, посоветовал: надо все объяснить.

— Ясно. — Иванов тронул машину с места. Проехав по пустому переулку, остановился у подъезда Гарибовой. Попросил:

— Светлана Николаевна… Лучше не говорить Шестопалову о нашей встрече. Хорошо?

Гарибова опустила голову, тихо ответила:

— Я ничего ему не скажу. Обещаю.

— Вот и отлично. Спасибо.

Подождал, пока женщина войдет в подъезд, и поехал в министерство.

Шанс

Выслушав рассказ Иванова, начальник управления уточнил:

— Я правильно понял: вы считаете, «кавказец» и Шестопалов действуют сообща?

— Считаю. Во всяком случае, пока все за это.

— Заманчиво. — Наступила пауза, во время которой шеф, постукивая шариковой ручкой по столу, несколько раз перевернул ее в руке. — Но сомнительно.

— Почему?

— Во-первых, Шестопалов никогда не будет связываться с убийством милиционера.

— Об убийстве милиционера Шестопалов мог и не знать. «Кавказцу» нужно было оружие — он его добыл.

— Хорошо, допустим, мог не знать. Но, насколько я понял, доказательств связи Шестопалова и «кавказца» у нас нет. Только домыслы.

— Доказательства можно добыть.

— Каким образом?

— Нащупав их связь.

— Связь… Думаете, это так просто?

— Не просто. Но почему бы не предположить, что связь у них самая элементарная?

— Например?

— Скажем, телефонная? Конечно, по домашнему или рабочему телефонам Шестопалов говорить с «кавказцем» не будет. Но он вполне может воспользоваться уличным телефоном-автоматом.

Шеф снова покрутил ручку. Отложил ее:

— Уличным телефоном-автоматом… Допустим и это. Дальше?

— Снимем разговор на видеопленку. Естественно, такую съемку надо вести при понятых. По движению губ докажем, кому он звонил.

— Пожалуй, годится. Только Шестопалов может вообще не выйти на связь. А?

— Выйдет. Ему нужны деньги. И потом эту связь можно ускорить. Засадой в НИИ «Дорстрой» и на квартире Шестопалова занимается Савельев. Он инструктировал Шестопалова, постоянно поддерживает с ним контакт. Вот пусть и скажет сегодня: засады, как не оправдавшие себя, снимаются. Шестопалову это сразу развяжет руки. Мне кажется, он давно бы уже дал наводку «кавказцу», если бы не боялся наших засад.

Генерал что-то пометил в блокноте:

— Ладно. Так и будем действовать. Вы по-прежнему считаете, что Шестопалов будет «разгонять» кого-то из своих знакомых?

— Только так. Причем в самое ближайшее время. На этих знакомых нам и нужно ориентироваться.

— Ну а… насчет других засад? У вас и на мясокомбинате?

— Я должен оставаться на месте. Из-за Голдаева. Ну, а Кутателадзе… Не забывайте — Кутателацзе ведь тоже знакомый Шестопалова.

Испытание

Рабочий день на мясокомбинате начался как обычно. С утра Ираклий Кутателадзе подписал стопку принесенных секретаршей приказов, провел летучку, сделал несколько нужных телефонных звонков. Где-то около одиннадцати секретарша, как всегда, принесла чай. В это время позвонили из цеха первичной обработки продукции. Начальник цеха Кузин сообщил о ЧП средней тяжести — часть только что поступившего от поставщиков сырья не соответствует стандарту. Выругав про себя поставщиков, Ираклий бросил: «Сейчас буду» — и, отдав необходимые указания секретарше, отправился в цех первичной обработки. Лишь на середине пути вспомнил: он опять забыл предупредить опергруппу о выходе из кабинета. С досадой подумал: «Борис рассердится». Действительно, что стоило взять трубку и сказать по телефону: «Выхожу». Впрочем, ничего страшного не произойдет. Позвонит из цеха.

Возле кабинета начальника цеха Кузина, в небольшой приемной, всегда грудилась очередь. Допуском людей в кабинет руководила молоденькая секретарша Инна. Как давно уже заметил Кутателадзе, Инна и сама являлась приманкой для молодых инженеров и мастеров, во всяком случае, они то и дело заходили в приемную по самым разным поводам. Еще в коридоре Ираклий услышал голос начальника цеха, звучавший на повышенных тонах. Бросив толпившимся в приемной: «Добрый день», — вошел в кабинет. При его появлении невысокий кругленький Кузин возмущенно показал на стоявшего рядом со скучным видом представителя поставщиков:

— Полюбуйтесь, Ираклий Ясонович? Видели? Где совесть? Главное, выбрали момент. С ножом к горлу.

После длительной перепалки и прямых звонков поставщикам инцидент, в конце концов, был улажен. Их представитель ушел. Кузин сел за стол, вытирая платком лицо.

В дверь заглянула Инна:

— Ираклий Ясонович, к вам посетитель.

— Что еще за посетитель?

— Говорит, искал вас по всему заводу. Он от промкооперации, из Кабардино-Балкарии. Вот он, за мной стоит.

— Ну, пожалуйста. Пусть проходит.

Инна отодвинулась. Высокий человек лет тридцати, войдя, осторожно прикрыл дверь.

Темные усы. Темные волосы челкой на лоб. Маленькие немигающие глаза. Синий спортивный костюм с эмблемой «Адидас» над левым карманом куртки. У Ираклия сразу же мелькнуло: этого человека он где-то видел. Стоп. Это же «кавказец»! И сразу ощутил ход собственного сердца. Правая рука гостя — в кармане куртки. Непонятно только, как «гость» его нашел. А собственно, что тут находить? Ведь он сказал секретарше, куда пойдет.

— Слушаю. — Ираклий не услышал собственного вопроса. Помедлив, повторил громче: — Слушаю вас.

Человек улыбнулся, но так, будто кто-то силой заставил его это сделать:

— Вы Ираклий Ясонович?

— Я Ираклий Ясонович. — Отметил: Кузин продолжает вытирать пот. Ясно, он и понятия не имеет, кто вошел в кабинет.

— Понимаете, я приехал к вам в командировку. Издалека, из Кабардино-Балкарии. Ну и нам с вами надо поговорить. Я от поставщиков, вопросы у меня серьезные.

Не вовремя он вышел из своего кабинета. Да еще забыл об этом предупредить. Если бы это случилось в его кабинете, «кавказец» давно уже был бы схвачен. Впрочем, может, это все-таки не «кавказец»?

— Пожалуйста, садитесь. Поговорим.

— Да, но… — Человек настороженно посмотрел на Кузина. — Понимаете, разговор у меня особый. Хотелось бы поговорить наедине.

Ираклию вдруг показалось — он весь мокрый. Собственно, чего он испугался? Вспомнились слова Бориса: «В любом случае веди себя так, как ведешь всегда. В любом случае». Надо взять себя в руки. Помедлив, спокойно сказал:

— Тогда пройдем в мой кабинет. Если наедине.

«Все правильно. Надо увести его в свой кабинет. Опергруппа там рядом, за стенкой». Так как человек продолжал смотреть с некоторым сомнением, добавил:

— В моем кабинете мы сможем поговорить спокойно.

Но тут, спрятав платок, Кузин пошел к двери:

— Ираклий Ясонович, у меня как раз дела в цехе. Говорите, сколько угодно. — И вышел.

Как только они остались одни, человек вытащил правую руку из кармана. Пистолет. «Кавказец»! Теперь в этом нет никакого сомнения. Рука остановила пистолет на уровне живота Ираклия. Странно, живот будто обварило. Он никогда не стоял вот так, под пистолетом.

Человек усмехнулся:

— Ираклий Ясонович, разговор будет простой. Если сделаете что не так, тут же стреляю. Тут же. Понимаете? Выстрела никто не услышит. Уйти я успею. Поэтому делать будете только то, что скажу. Поняли? Или повторить? Ираклий Ясонович?

«Спокойней. Слышишь, Ираклий, спокойней. Слышишь, Ираклий, спокойней. «Кавказец» обладает многими несомненными преимуществами перед тобой. Он вооружен. Физически намного сильнее. Он не знает жалости. За его плечами кровавая расправа. Но ведь преимущества есть и у тебя. Неужели ты глупее его? Слабее духом? Постарайся превзойти его в этом. Да, тебе сейчас не сладко. Но это и хорошо. Ты ведь и должен показать, что струсил. Иначе он поймет — его здесь ждут. Вот и покажи, что тобой овладел страх…»

Ствол пистолета чуть двинулся.

— Эй, директор! Заснул? Во-первых, открой дверь. Чуть-чуть. И скажи девахе, чтоб никого не пускала — у тебя важный разговор. Понял?

— Понял, — губы сказали это сами. Помедлив, Ираклий взялся за ручку двери. Тут же услышал шепот:

— Только панику поднимать не вздумай. Сам понимаешь, трупов, кроме тебя, будет вагон. Уяснил?

— Уяснил.

— Давай. Учти, я стою рядом. Ну?

Ираклий приоткрыл дверь. Все, как обычно. Легкий шум, стоят люди. Инна разговаривает с молодым мастером. Кажется, фамилия этого мастера Соловьев. Да, Соловьев.

Инна посмотрела вопросительно:

— Слушаю, Ираклий Ясонович.

— Не пускай никого. Хорошо, Инночка? У меня серьезный разговор.

— Даже Сергея Ильича?

— Даже Сергея Ильича. Но он придет не скоро.

— Все поняла. Никто не войдет.

Закрыл дверь. Повернулся:

— Что еще?

— Еще… — «Кавказец» показал глазами. — Поверни ключ. Быстро.

Ираклий повернул ключ. Спросил, не поднимая головы:

— Дальше?

— Дальше садись за стол. Телефон не трогать. И вообще, сидеть тихо. Никаких лишних движений.

Подождав, пока Ираклий сядет, «кавказец» подошел к единственному в кабинете окну. Встал боком, посмотрел вниз. Отсюда, со второго этажа, ему хорошо видны все подходы к цеху. Повернулся. Так же боком отошел от окна. Сел. Рука с пистолетом лежит на столе. Ствол — чуть в сторону. Опять ухмыльнулся:

— Ираклий Ясонович, долго мучить вас я не буду. Мне нужны деньги. Двадцать тысяч рублей. Думаю, у вас найдется такая небольшая сумма. Найдется? Причем деньги нужны быстро. До часу дня.

«Надо тянуть время. Чем дольше меня не будет в кабинете, тем больше надежды на опергруппу. Они начнут искать». Только Ираклий подумал об этом, раздался звонок.

«Кавказец» положил руку на телефон:

— Поняли? Деньги нужны до часу дня.

Телефон продолжал звонить. Аппарат здесь один, на Инну выхода нет. Похоже, это опергруппа. Ищут.

— Поняли, Ираклий Ясонович?

— Где я найду такую сумму?

— Не знаю. Это ваше дело. К часу, последний срок — к половине второго, я должен получить деньги. В противном случае пострадаете не только вы. Пострадает ваша мама.

— Мама? — Это вырвалось само собой. При чем здесь мама? Что, они действуют одновременно здесь и в Тбилиси? Почему мама?

— Если до полвторого вы не отдадите деньги, мой товарищ вынужден будет войти в вашу квартиру. И сильно повредить вам.

— В какую мою квартиру? В Тбилиси?

— Зачем в Тбилиси? В Москве.

Наконец телефон замолчал. Ираклий услышал стук в висках. Почему вдруг возник разговор о маме?

— Но… мама живет в Тбилиси.

— Не знаю, где она живет. Сейчас она в Москве.

— Глупость. Ее в Москве нет. — И тут по глазам пришельца Ираклий понял: мама действительно в Москве.

«Кавказец» пожал плечами, снял трубку:

— Не верите, наберите свой номер телефона. Не хотите? Тогда давайте я. Но предупреждаю: говорите с ней только по-русски. Иначе я прерву разговор.

Набрал номер, прислушался к гудкам. Услышав отзыв, протянул трубку:

— Она у телефона. Только по-русски. И коротко.

Ираклий прижал трубку к уху. В мембране мамин голос. Как бухает в голове. С ним они могут делать что угодно. Но с ней… Он не может этого даже представить. Мама — и они.

— Алло? Мама? Это ты?

— Ираклий… Ираклий, как я волнуюсь…

— Ты откуда? — Он спросил по-русски, хотя мама говорила по-грузински. Казалось, все проваливается. Летит куда-то…

— Из Тбилиси… Утренним самолетом… Я ведь знала: никакого ремонта… Ираклий, зачем ты меня мучаешь? Зачем?

— Как ты попала в квартиру?

— Что значит как? У меня же ключи.

— Ключи?

— Ты что, забыл? Вы же сами дали мне ключи.

Да, он вспомнил.

— Ираклий, ну разве так можно? Я вся извелась.

— Ты о чем?

— О чем! Он не понимает. Что у вас с Мананой? Вы что, разъехались? Разошлись? Говори правду. Ика! Умоляю. Мать нельзя обмануть, слышишь. Не молчи. Ираклий!

«Кавказец» поднял пистолет. Хватит.

— Мама, я тебя очень прошу, успокойся.

— Но, Ираклий…

— Мама, у нас все в порядке. Я тебе потом объясню. Сейчас я не могу говорить.

— Ика…

Гудки. «Кавказец» нажал на рычаг:

— Убедились?

— Убедился.

Теперь ему все было ясно. Поговорив вчера с Мананой, мама подумала: у них нелады. И наутро вылетела. Это на нее похоже. У мамы это называется «спасать семью».

— Ираклий Ясонович, теперь вы понимаете? Я не шучу.

— Да. Понимаю.

Что он говорит. Он полностью потерял контроль над собой. Если бы не мама… Если бы не мама, он действовал бы по заранее разработанному с Борисом сценарию. Сначала прикинулся, что у него вообще нет таких денег. Потом попытался бы всячески снизить сумму. Потом сказал бы, что попробует занять деньги у друга. Директора шашлычной. И позвонил бы по телефону опергруппы. О том, что этот номер специально заимствован у одной из шашлычных, не знает никто. Даже справочная служба. Если «кавказец» вздумал бы вдруг спросить об этом номере по 09, ему подтвердили бы: да, это шашлычная.

«Кавказец» пригнулся:

— Ираклий Ясонович, очнитесь. Давайте подумаем, как быстрее получить деньги. Они у вас в сберкассе?

— Да. То есть в сберкассе у меня мало…

Опять в голове заметалось: «Мама…» Ведь днем дежурство у его квартиры снимается. Допустим, «кавказец» будет задержан. Но ведь мама — в его квартире. Получается, он, Ираклий Кутателадзе, должен подставить маму, свою маму, под пистолет убийцы. Как этому помешать? Если бы он был согласен откупиться, где взять двадцать тысяч рублей? Да еще до часу дня? Хорошо, пусть он смог бы их достать, эти двадцать тысяч. Двадцать тысяч…

Некоторое время Ираклий сидел, повторяя про себя эту цифру. Нет. Если бы он только сделал это… Если бы передал двадцать тысяч в обмен на жизнь мамы… и при этом отпустил «кавказца» и его напарника с миром, он стал бы предателем. Обычным предателем. И предал бы не только Бориса. Предал бы всех, кого «кавказец» смог бы потом убить и ограбить. Предал бы себя. И именно мама, которая сейчас, сама того не подозревая, может вот-вот погибнуть, никогда не простила бы ему этого. Никогда. Вдруг сообразил: он будет проводить разработанный Борисом план. Будет. Только в конце вместо телефона опергруппы наберет номер Бориса. Тот должен понять. Должен. По тону голоса. По паузе. Он, Борис, Боря Иванов, его друг, должен понять все. Без всяких слов.

Ираклий поднял глаза на «кавказца». Тот смотрит настороженно.

— Ираклий Ясонович, вам не жаль свою маму? Или, вы думаете, мой товарищ ее пожалеет?

— Нет… Я так не думаю… Но понимаете… Двадцать тысяч… Огромная сумма…

— Побойтесь бога, Ираклий Ясонович. Разве для вас это сумма? Вообще, что для вас двадцать тысяч? Так, дунуть. И нет их.

Все правильно. Если «кавказец» знает о его выигрышах в «Жемчуге», то правильно считает, что ему, Ираклию Кутателадзе, действительно ничего не стоит отдать двадцать тысяч.

Пистолет опять чуть шевельнулся.

— Давайте не будем, Ираклий Ясонович, сердить друг друга. Разойдемся с миром. Вы отдаете деньги, я ухожу. И никогда больше на вашем горизонте не появлюсь. Здесь полная гарантия.

— Все же… двадцать тысяч. Может быть, я действительно мог бы их сейчас набрать. Но чуть меньше. Двадцать тысяч, честное слово, просто не наберу. Скажем, десять? Хорошо?

— Ираклий Ясонович. Жадность, знаете, как она губит людей? Хорошо, я сейчас возьму десять тысяч. Но ведь я приду потом. Чтобы забрать остаток.

— Но в самом деле… Десять тысяч — все-таки реально. Ну хорошо пятнадцать тысяч. Идет?

Кажется, «кавказец» клюнул. Теперь только бы не сбиться. Вести ту же линию. Все, как было разработано с Борисом.

— Может быть, пятнадцати вам хватит? Все-таки такая огромная сумма?

— Ну и жадюга же вы, Ираклий Ясонович… Что вам пять тысяч?

— Поймите сами. У меня самого таких денег в наличии нет. Обстоятельства. Надо брать в долг. А как я попрошу такую сумму? Надо ведь как-то объяснить. Просто так никто не даст.

— Это не проблема. Скажите, срочно нужны деньги на «Волгу». Представилась возможность купить.

— Просто не знаю… Правда, я мог бы позвонить одному другу. Только надо придумать другой предлог.

— Придумывайте, — согласился «кавказец». — Только что за друг?

— Один мой друг. У него всегда есть деньги.

— Деньги, это хорошо. — «Кавказец» долго молчал. Повторил: — Деньги, это хорошо. Только откуда я знаю, может, вы собираетесь звонить в милицию?

— Почему в милицию? Я позвоню своему другу.

— Куда вы позвоните своему другу? Где он работает?

— Он заведует производственным объединением стеклотары. Если вы не верите, можете позвонить в справочную. И спросить, как позвонить в третье МПТО «Стеклотара».

— Как его зовут, вашего друга? Имя, отчество, фамилия?

— Чубиев. Баграт Элизбарович Чубиев.

Помедлив, «кавказец» выдавил:

— Хорошо. Давайте-ка его телефон. Напишите на бумажке. Проверим.

Оторвав листок календаря, Ираклий набросал телефон.

«Кавказец» набрал 09:

— Пожалуйста, телефон МПТО «Стеклотара». Стекло-тара. МПТО номер три.

Выслушав ответ, положил трубку. Тронул лоб:

— Ладно, звоните вашему другу. Только без фокусов. Говорите коротко. Нужны деньги. И все. Деньги пусть привозит сюда. Для него я — ваш родственник. Племянник. И пусть поторопится. Времени мало. — Сам набрал номер, протянул трубку.

Ираклий взял трубку. Гудки. Наконец щелкнуло. Голос Бориса:

— Алло! Слушаю вас.

Только бы Борис его понял. Только бы понял!

— Багратик? Здравствуй, это я, Ираклий.

— Ираклий? — Голос Бориса чуть замешкался. — Ты… откуда?

— С работы. Понимаешь, Багратик, у меня большое несчастье. Какое, объясню потом. Мне срочно нужны деньги. Очень срочно.

— Сколько тебе нужно?

— Двадцать тысяч.

— Ого! А что случилось-то?

Ясно, Борис подстраховывается — на случай, если «кавказец» слышит ответы.

— С мамой… несчастье.

Он нарочно чуть выделил «с мамой».

Борис испугался:

— Что с твоей мамой? Что-нибудь серьезное?

— Да, очень.

— Что, это недавно выяснилось? Я никогда не слышал, что она у тебя больна…

— Это выяснилось только сегодня. Баграт, умоляю, привези деньги. За мной не встанет, ты же знаешь.

— Н-ну… хорошо. Попробую.

— Не «попробую». Деньги нужны срочно. До часу дня.

— Почему такая спешка? Что, поезд отходит?

— Багратик, отходит. Срочно вези деньги. Пойми, мама для меня дороже всего.

— Хорошо, Ираклий. Но… я это делаю только ради твоей мамы…

— Спасибо, Багратик. Я знал, ты не подведешь.

— Подожди благодарить. Куда везти деньги? На комбинат?

— Да. Только я буду ждать не у себя в кабинете. У нас есть цех первичной обработки. Я сейчас там. В кабинете начальника цеха. Приходи прямо туда. С деньгами.

— Хорошо. Сейчас буду.

— Спасибо, Баграт. Жду.

Исход

О том, что Ираклий захвачен «кавказцем», Иванов понял сразу, как только услышал по телефону: «Багратик? Здравствуй, это я, Ираклий…» И не только из-за «Багратика». Голос Ираклия был совсем чужим. Сухим, хриплым. В голове сразу же заметалось: «Где Линяев и Хорин? Почему Ираклий звонит мне? Ведь они рядом, на комбинате». В конце разговора понял: Ираклий забыл предупредить о выходе из кабинета. «Кавказец», пройдя на территорию комбината, поинтересовался, где директор, и узнав, что директор в цехе, прошел туда и легко захватил Ираклия. Линяев и Хорин, скорее всего, об этом захвате могут только подозревать. Но пока не уверены в нем, иначе бы ему позвонили. И еще. Смущала интонация, с которой Ираклий сообщил о матери. Что-то здесь было не то. Поэтому, положив трубку, Иванов тут же набрал номер Мананы:

— Мананочка, это Боря. Не могу долго говорить, извини. Что с Верой Севастьяновной? Она не заболела?

— Почему заболела? Она в Москве. Прилетела сегодня утром. Я с ней только что разговаривала. А что случилось, Боря?

— Ничего. Вера Севастьяновна в квартире Ираклия?

— Конечно. У нее свои ключи. Да объясни, в чем дело? Я уже два раза звонила Ираклию. Разумеется, найти его невозможно. Он же никогда не сидит на месте.

— Мананочка, ты не волнуйся. Просто у меня небольшое дело к Вере Севастьяновне. Да, ты давно с ней разговаривала?

— С полчаса.

— Она, конечно, сейчас там? На Тимирязевской?

— Конечно. Мы же оба на работе. Она будет нас ждать.

Ударив по рычагу, нажал кнопку вызова опергруппы и тут же набрал домашний номер Ираклия. Почти сразу услышал голос Веры Севастьяновны. По интонации, с ней пока ничего не случилось. Она даже ответила по-тбилисски не «алло?», а «батоно?»

— С приездом, Вера Севастьяновна. Это Боря Иванов.

— Боречка! Тысячу лет! Ой, Боречка, вай ме! Как я рада! Понимаешь, я в Москве…

— Вера Севастьяновна, простите, ради бога, я сейчас не могу долго разговаривать. Я к вам обязательно сегодня приеду — увидимся, поговорим. Вы давно в квартире?

— Утром прилетела. Первым рейсом.

— Около одиннадцати уже были дома?

— Примерно… А что такое?

— К Ираклию должны были в это время зайти или позвонить. Никто не заходил?

— Никто.

— И не звонил?

— Нет. Хотя подожди… Ираклию звонил мужчина. Как раз, когда я вошла. Я сказала, что он на работе.

— Больше ничего не спрашивал? Может, что-то передавал?

— Ничего не передавал. Спросил только: «Вы его мама?» Я ответила: «Да, мама». Сказал — друг Ираклия. Мы очень мило поговорили. Потом звонил Ираклий. Но как-то странно. Трубку положил.

— Вера Севастьяновна, у меня большая просьба. Можно к вам сейчас заедут два наших друга? Мой и Ираклия? Мы договорились встретиться у Ираклия, им пока некуда деться. А мы с Ираклием подъедем позже.

— Ради бога, пусть приезжают. Вообще, где Ираклий? Ты не знаешь? Что за манера бросать трубку? От кого-кого, а от него такого не ожидала.

— Вера Севастьяновна, еще одна просьба. Никому не открывайте, кроме наших друзей. Что бы за дверью ни говорили: мосгаз, водопроводчик, телеграмма и так далее. Никому. Даете слово?

— Боря, не нравится мне это… Почему ты об этом говоришь?

— Понимаете, Ираклий затевает ремонт. Ну и нашлись несколько подозрительных типов. Рвачи, жулики. Хорошо, я вмешался. Устроил ему честных, добросовестных ребят. А эти все еще ходят. Навязывают услуги. Поэтому не открывайте никому. Мои ребята подъедут скоро. Минут через пятнадцать. Запомните, их зовут Игорь и Володя. Запомнили?

— Конечно. Игорь и Володя.

— Откроете только им. Они скажут: «Это Игорь и Володя, друзья Бориса Иванова». Впускайте только после этого. Хорошо?

— Хорошо. Вы-то с Ираклием скоро подъедете?

— Скоро. Я еще позвоню. Всего доброго.

Положил трубку. Два дежурных оперуполномоченных, Игорь Вязов и Володя Коротков, уже стояли рядом. Посмотрел на них:

— Только что звонил Кутателадзе. Кажется, он захвачен. Есть подозрение — его квартира тоже под прицелом. Срочно езжайте туда. Вот адрес. Третий этаж, без лифта. Мать Кутателадзе зовут Верой Севастьяновной. Для нее вы Игорь и Володя, мои друзья. Приехали насчет ремонта квартиры. Я выезжаю на мясокомбинат. Как только окажетесь в квартире Кутателадзе, звоните туда. В опергруппу. Поторопитесь.

Набрал номер опергруппы на мясокомбинате. Отозвался Линяев. Иванов сразу спросил:

— Что с Кутателадзе, знаете?

— Да. Думаем, захват. В цехе первичной обработки.

— «Думаем». Почему я должен узнавать это раньше вас?

— Я звоню непрерывно. У вас занято. Да и мы только что поняли.

— Какие приняты меры?

— Хорин и Козлов контролируют выход из кабинета. Я — на связи. Вызвана дополнительная опергруппа.

— Зря. Надо было без паники. По всему — он один.

— Но ведь…

— Обсуждать будем потом. Действуйте так: сейчас вы идете к цеху и сменяете Козлова. Пусть он идет к проходной и проследит за действиями дополнительной опергруппы. Главное, чтоб не было паники. Понятно? Вообще, пусть дождутся меня. Кукла[18] у вас готова?

— Готова.

— Захватите с собой. Я выезжаю. Постараюсь скоро быть. Напомните, что это за место? Это кабинет? Народ там есть?

— Есть. Это на втором этаже, в дальнем конце комбината.

— Люди о чем-нибудь догадываются?

— Пока нет. Кутателадзе предупредил, чтобы к нему никого не пускали. И запер дверь изнутри.

— Ждите меня с Хориным на первом этаже. На глаза не лезьте. Все. Я скоро буду.

Положил трубку, машинально хлопнул себя по боку, проверяя пистолет. Прихватив дипломат, быстро вышел во двор, сел в «Ниву». Вывернувшись из краснопресненских переулков, дал полный газ.

Номер с Чубиевым прошел. Значит, можно смело входить в кабинет. В крайнем случае, он возьмет «кавказца» и один. Но лучше подстраховаться. Как? Если бы он, Иванов, оказался в этом кабинете один на один с «кавказцем», то взял бы его, не задумываясь. Чем бы тот ни был вооружен, хоть гаубицей. Но в кабинете Ираклий. Мало ли, начнется пальба… Рисковать нельзя. Что же придумать? Что?

Все, проходная комбината. Перед тем как затормозить, незаметно огляделся. Как будто никаких «напарников». Старенький «рафик» с рекламой мороженого на дверце. Похоже, именно на нем прибыла дополнительная опергруппа. Выключив мотор, вышел из машины. Сразу за дверью проходной столкнулся с Козловым. Тихо спросил:

— Где дополнительный наряд?

— Здесь. В комнате вахтеров.

— Ничего нового нет?

— Нет. Линяев и Хорин в цехе. Ждут вас.

— Очень хорошо. Куда выходит окно из этого кабинета?

— Во двор.

— То есть меня он увидит?

— Если вы пойдете, увидит.

— Все, пошел туда. Смотрите за обстановкой.

Выйдя из проходной и шагая по территории комбината, Иванов продолжал перебирать в уме все возможные варианты подстраховки. В момент, когда он будет передавать куклу, в кабинет врываются Линяев и Хорин? Нет, не годится. Если в этот момент пистолет будет у «кавказца» в руке, может быть всякое. В том числе и трупы. А потом «кавказец» после прихода Баграта Элизбаровича может опять потребовать закрыть дверь на ключ. Тут нужна какая-то хитрость. Отвлекающий момент. Вот только какой? Завернув за угол, Иванов увидел цех первичной обработки. По внешнему виду все спокойно. По крайней мере, внизу, у входа в цех, никого нет. На втором этаже несколько окон. Вполне возможно, «кавказец» стоит у одного из них и видит сейчас его, Чубиева. Пусть видит. Лишь бы не сорвался Ираклий. Впрочем, Ираклий не сорвется. Осталась мелочь придумать отвлекающий момент. Сейчас он увидит Линяева и Хорина. Задерживаться с ними долго нельзя. Если «кавказец» видел его из окна, он будет ждать его сразу. Времени — только чтобы подняться по лестнице. Стоп. Кажется, придумал! Как только раньше не пришло ему в голову. Ведь он на мясокомбинате! Мясо. Нужно несколько килограммов испорченного мяса! Не может быть, чтобы здесь, на комбинате, не нашлось нескольких килограммов протухшего мяса. Причем желательно целым куском. Так, чтобы края свисали с рук…

Войдя в дверь, он столкнулся с Линяевым и Хориным. Спросил:

— Все по-старому?

— По-старому, — тихо ответил Линяев. — Вернулся начальник цеха. Мы сказали — директор занят. Он снова ушел.

— Кукла?

— Вот… — Хорин протянул толстую пачку, завернутую в газету. Иванов быстро опустил ее в дипломат, щелкнул застежками. Сказал:

— Я иду туда, передавать деньги. Полагаю, он меня уже видел. Вы же, где хотите, срочно достаньте белый халат и большой кусок тухлого мяса. Чтобы закрывал руки и чтобы вонял. Понятно?

— Понятно, — с готовностью кивнул Линяев.

— Один надевает халат, второй берет в руки это мясо. Вместе подходите к кабинету, прямо под дверь. У кого мясо, начинает базар. Голоса не жалеть. «Чем кормите народ, где директор и так далее». Второй оправдывается. Побазарите — и в кабинет. Ясно?

— Все ясно, — подхватил Хорин.

— Действуйте. Я пошел. Где кабинет? Направо, налево?

— Налево. Там открыта дверь, увидите.

Быстро поднялся по лестнице, прошел налево по коридору. Вот приемная. Двое парней разговаривают у окна. За столом молодая девушка. По виду секретарь начальника цеха. Подойдя, наклонился к девушке:

— Ираклий Ясонович как будто здесь?

— Здесь. Но он просил никого не пускать. У него важный разговор.

— Он меня ждет. Доложите, пожалуйста. Скажите: к нему Баграт Элизбарович Чубиев… Чу-би-ев. Он примет.

Посмотрела недоверчиво:

— Н-ну, хорошо. Я доложу.

Подошла к двери, постучала.

Дверь чуть приоткрылась, но кто за ней, Иванов не увидел.

Секретарша сказала:

— Ираклий Ясонович, к вам Чубиев. Примите? — Выслушав распоряжение, кивнула: проходите.

Войдя в кабинет, Иванов сразу увидел «кавказца». Стоит у окна, правая рука в кармане. И то хорошо. Если б он держал пистолет в открытую, было б много хуже.

Ираклий сказал тихо:

— Багратик, познакомься, мой племянник.

«Кавказец» нехотя кивнул. Иванов поклонился:

— Очень приятно. Чубиев. Что… можно при нем?

— Да… — Ираклий замялся. — Собственно, он и приехал… чтобы передать эти деньги. Для мамы.

Надо тянуть как можно дольше, пока не подойдут Линяев и Хорин. Прыгнуть на «кавказца» и не дать ему достать пистолет он мог бы уже сейчас, но с Линяевым и Хориным все будет гораздо чище. Посмотрел на Ираклия:

— Вот что. Только пойми меня правильно. Хотя тут твой родственник и я тебе абсолютно доверяю, все же давай, чтобы все было спокойно. Напиши расписку. Сумма серьезная. Ты ведь не против?

Кажется, Ираклий все понял.

— Багратик, ты о чем. Это подразумевалось. Сейчас напишу. Бумага, ручка есть. В чем дело. Конечно, напишу.

Иванов заметил: пока Ираклий открывал ящик и намеренно долго рылся в нем, правая рука «кавказца» была в напряжении. Но, вообще, пока все идет довольно гладко. Лишь бы не очень копались Линяев и Хорин. Самое главное, чтобы «кавказец» не попросил закрыть дверь кабинета на ключ. Тогда Линяев и Хорин просто не смогут войти.

Достав наконец чистый лист, Ираклий спросил:

— Багратик, деликатный вопрос. Без процентов?

Молодец Ираклий! Полная натуральность.

— Без. Я думаю, ты остался человеком. Так ведь? И сможешь оценить.

— Спасибо. Значит, пишу на двадцать?

— На двадцать.

Ираклий начал писать. «Кавказец», стоя рядом, искоса смотрит в бумажку. Иванов незаметно сделал короткий шаг. Расстояние до «кавказца» сократилось. Теперь, в случае чего, наверняка достанет его одним прыжком.

В этот момент за дверью раздались громкие голоса. Ираклий и «кавказец» повернули головы. «Чем вы кормите людей? Чем? — слышалось за дверью. — Этой падалью? Где ваш директор?»

Сделав еще полшага, Иванов поинтересовался:

— Что это? Что за шум?

— Не знаю. — Ираклий пожал плечами. — Кто-то шумит. Вообще, у нас такое редко бывает.

Линяев действительно не жалеет голоса. «Давайте сюда вашего директора, я ему в морду это мясо кину! Пусть жрет сам! В конце концов, мы детское учреждение! Совесть у него есть?»

Ираклий отложил ручку:

— Ну, знаете… Это переходит границы… Надо положить конец.

— Не отвлекайтесь, Ираклий Ясонович, — тихо сказал «кавказец». — Я закрою дверь.

Шагнуть он не успел — в дверь ворвались Линяев и Хорин. С рук перепачканного кровью Линяева свисал огромный кусок мяса. Оглянувшись, он двинулся к «кавказцу»:

— Где у вас тут директор? Вы чем кормите народ? Понюхайте, чем пахнет? Вы, вообще, соображаете?

Комната наполнилась запахом тухлятины. «Кавказец» брезгливо отодвинулся:

— Что вы ко мне? Вот директор.

Этого было достаточно, чтобы Хорин в белом халате успел зайти с другой стороны. Скорее, даже не увидев, а почувствовав это, «кавказец» дернулся, но достать руку с пистолетом уже не успел. Хорин и Линяев повисли на нем с двух сторон.

Считать установленным

Через несколько дней в комнате прокуратуры, дожидаясь, пока Прохоров заполнит протокол, Иванов в который уже раз рассматривал лежащие перед ним на столе вещественные доказательства. Все эти вещественные доказательства были отобраны им лично у «кавказца» непосредственно в момент задержания. Сейчас на столе следственной части прокуратуры вещдоки выглядели довольно мирно. Пистолет системы Макарова — номерное оружие, принадлежавшее Садовникову. Искусно сделанный из натурального волоса парик. Столь же искусно сделанные накладные черные усы. Контактные линзы, меняющие цвет глаз. Распорки для ноздрей, изготовленные из канцелярской резинки. Резиновые защечные подушечки. Специально сделанный холщовый пояс с гнездами. Рядом вынутые из этих гнезд ножи и остро заточенные стальные прутья с насаженными на них рукоятками. Одним из таких прутьев и был убит Садовников.

Предположение Иванова подтвердилось. «Европеец» и «кавказец» оказались одним и тем же лицом. Неким Виталием Николаевичем Уховым, жителем Сочи, тридцати шести лет, бывшим оперуполномоченным районного угрозыска города Новороссийска.

Два года назад Ухов был уволен из органов МВД. В его послужном списке не раз отмечались случаи превышения власти, попытки должностного подлога и другие нарушения. Когда же доставленный Уховым в отделение милиции карманник заявил, что при задержании был зверски избит, терпению сослуживцев Ухова пришел конец. И хотя Ухов и утверждал, что карманник якобы сам разбил себе лицо об стену, это не помогло. Из органов МВД он был уволен.

Уйдя из МВД, Ухов переехал из Новороссийска в Сочи. Здесь сблизился с лобовиками. Так в конце концов вошел в преступный сговор с Шестопаловым. И Шестопалов, и Ухов считали, что партнера ему послала сама судьба. Комбинация, предложенная Ухову Шестопаловым, на вид была беспроигрышной. Шестопалов снабжает Ухова исчерпывающей информацией о своих знакомых. Ухов их грабит. Полученный «доход» делится поровну.

Пистолет системы Макарова Ухов добыл, используя знакомство с Садовниковым. Когда-то они вместе проходили шестимесячные курсы усовершенствования. Подло нанеся не ожидавшему нападения Садовникову два смертельных удара в спину, Ухов на виду своей жертвы спокойно приклеил черные усы. Умирающий Садовников пытался предупредить об этом товарищей, но не смог…

Об убийстве Садовникова Шестопалов действительно не знал, что отнюдь не умаляло его вины как организатора преступной группы. Связь Шестопалова с Уховым была подтверждена видеопленкой, на которую был снят разговор директора НИИ по уличному телефону-автомату. Разговор этот состоялся вечером, за день до налета Ухова на мясокомбинат. Возвращаясь с работы домой, Шестопалов попросил водителя ненадолго остановить машину у булочной. Выйдя, зашел за угол и позвонил по автомату. Бесстрастная видеопленка за фиксировала движение губ, а значит, и слова, в том числе «Ираклий Ясонович» и «мясокомбинат». Назвал Шестопалов Ухову и номер домашнего телефона Кутателадзе.

Старая мелодия

Иванов включил приемник. Посмотрел на сидящую рядом с ним в машине Веру Севастьяновну. Мать Ираклия вглядывалась в летящую навстречу дорогу.

— Вам не помешает?

— О чем ты, Боря. Я люблю музыку.

Вера Севастьяновна молчит, глядя вперед. Ираклий не смог проводить мать на этот утренний рейс и попросил сделать это своего друга.

Тронув ручку настройки, Иванов подумал: все-таки хорошо, что Вера Севастьяновна так и не узнала ни о чем. Упоминание Ухова о напарнике оказалось точно рассчитанной уловкой. Подъехавшие на Тимирязевскую Вязов и Коротков никаких следов пребывания здесь сообщника Ухова не обнаружили. Так что Вере Севастьяновне ничто не угрожало. А вот ее сыну… Но она, несмотря на всю свою проницательность, ни о чем не догадывается. Ей сейчас легко и хорошо, ведь она возвращается в Тбилиси, убедившись, что у Ираклия с Мананой все в порядке. Хотя именно Вера Севастьяновна своим приездом в Москву предопределила приход Ухова к Кутателадзе.

Всякий раз Ухов в немалой степени рассчитывал на страх своих жертв за близких. Перед выходом «на дело» он звонил по домашнему телефону человека, к которому собирался идти. И, убедившись, что кто-то из его близких дома, шел к самой жертве. Так что наряду с пистолетом у него был в запасе и второй «аргумент»: угроза, что «его друг» в случае чего не пощадит родственников.

На мясокомбинат Ухов собирался пойти сразу же после звонка Шестопалова. Но поскольку на квартире Кутателадзе ему никто не ответил, перенес нападение на следующий день, в расчете на появление кого-то из членов семьи. Именно в этот день в Москву приехала Вера Севастьяновна…

Сейчас, прислушиваясь к звукам старой мелодии, Иванов вспомнил еще одну деталь. Шестопалов, убежденный ранее, что Чубиев с возвращением в Москву свое существование прекратил, именно в день визита Ухова на мясокомбинат вдруг решил позвонить в 3-е МПТО «Стеклотара». Услышав отзыв Иванова, он с ужасом осознал свою оплошность. Ведь Ухов не был предупрежден о Чубиеве. Шестопалов тут же попытался перезвонить Ухову, но было уже поздно…

Мелодия, звучавшая в приемнике, была хорошо знакома Иванову. Чистый, спокойный звук саксофона. Взглянув искоса на Веру Севастьяновну, Иванов подумал, что сейчас не тот момент, когда нужны разговоры. Нужно просто помолчать. И вслушаться в старую и по-прежнему прекрасную мелодию.

УСЛОВИЯ ДОГОВОРА

Галиси

Живу я в небольшом грузинском городке Галиси — районном центре. Городок наш в основном умещается в долине, но часть домов все же взобралась на скальные уступы отрогов Большого Кавказского хребта. Местность у нас красивая, воздух чистый. В окрестностях — перелески, небольшие речушки, два озера. Поэтому летом в Галиси много дачников из Батуми и даже из Тбилиси. Езды к нам на поезде от Батуми около трех часов, от Тбилиси около восьми. Вообще же, если признаться честно, ничем другим, кроме воздуха, природы и стоящего неподалеку старинного монастыря, наш городок похвастать не может. Жителей у нас чуть больше двадцати тысяч. Почти все дома — сельского типа. По тротуарам ходят куры, а ближе к окраинам — свиньи и овцы. Мы с женой тоже держим кур и свинью и ничего предосудительного в этом не видим. Сам я, Георгий Ираклиевич Квишиладзе, — майор милиции. Должность у меня для моих лет и звания, как говорится, типичная — заместитель начальника районного отделения внутренних дел по оперработе. Семья обычная. Жена учительница, преподает химию и биологию. Дети учатся — Лали в четвертом классе, Сулико в первом.

Работа у меня тоже типичная. Я, как и полагается заместителю начальника РОВД, занимаюсь всей опер-работой. Но, по договоренности со своим начальником, Арчилом Ясоновичем Чхартишвили, взял на себя угрозыск и ОБХСС. Так что в нормальной обстановке моя основная забота — борьба с уголовными преступлениями, а также с хищениями. В нашем районе нарушения законности по этой линии связаны, как правило, с хищениями зерна, приписками по поголовью скота, незаконными отхожими промыслами. Этим, в основном, я и занимаюсь уже много лет. В свое время я окончил заочно Высшую школу милиции и считаюсь, так сказать, специалистом широкого профиля. Только обыденность поневоле сузила этот профиль. Именно поэтому дело Чкония было для меня сначала полной неожиданностью. Но поскольку события этого дела начались в нашем городе, мне пришлось до конца довести оперативную часть работы. Моим помощником был оперуполномоченный угрозыска нашего РОВД лейтенант Парулава. Следствие вел следователь нашей районной прокуратуры Гверцадзе.

Условие

Чкония остановил свои «Жигули» у небольшого кафе на окраине Галиси. Выйдя из машины и заперев ее, подмигнул проходящей мимо девушке. Поигрывая брелоком, вошел в кафе. Посторонился, пропуская официантку с подносом. Скользнул взглядом по немногочисленным посетителям. Увидев за угловым столиком Тенгиза, пошел к нему улыбаясь, раздельно сказав сам себе: «Я его не боюсь!» Увидел, что Тенгиз в ответ тоже изобразил улыбку.

Подойдя, Чкония сел за столик:

— Ну что, едем в Батуми? Через пару часов — на месте. Найдем Главного, разберемся с ним. Потом отдохнем. Девочек гарантирую.

— Зачем тебе Главный? — хмуро спросил Тенгиз.

— Хочу с ним кое-что обсудить.

— А где ж ты собираешься его искать?

— Лично я собираюсь искать Главного в морском порту. В поликлинике.

— Почему там?

— Есть кое-какие мысли. Хочешь, поедем вместе?

— Погоди, зачем спешить. Дубликат готов?

Чкония придвинул вазочку с мороженым, заказанным для него Тенгизом, отделил ложечкой край белого шарика, ответил:

— Готов.

Тенгиз посмотрел исподлобья:

— Вместе в Батуми зачем? Разберусь сам. Твое дело простое: дубликат на стол, бабки в зубы и айда отсюда.

«Я его не боюсь», — повторил Чкония. Сказал:

— Интересно. Выходит, мне от мертвого осла уши?

— Витя! Так ведь договор был. Ты заказываешь дубликат, мастеру за работу платим мы, тебе за услуги, без обиды. Получи… — Вытянул из кармана приготовленные деньги.

Чкония покачал головой:

— Не пойдет.

— Штуки тебе мало?

— Я знаю, сколько стоит игрушка. Процент меня не устраивает.

— Сколько же ты хочешь?

— Пять.

— Еще пять бумаг?

— Пять штук. Всего.

Тенгиз доел свое мороженое, уставился, не мигая:

— Шутка?

— Зачем же шутка.

— Дубликат с тобой?

— За фраера держишь? Будут бабки, будет дубликат. И учти, передавать буду не один.

— С кем, если не секрет?

— Мурмана Сулханишвили из вокзального ресторана знаешь?

— Халдея[19] что ли?

— Да. Так вот — с ним. И учти: просеку нехорошее, слиняю вместе с вещью. Только и видел меня.

Тенгиз отодвинул в сторону пустую вазочку от мороженого:

— Хорошо, но я тоже не один. Придется посоветоваться.

— С Главным?

— Да, с Главным. Пять штук при любом интересе — большие деньги.

— Советуйся, я подожду.

Чкония встал было, но Тенгиз кивнул:

— Дела не получилось, Витя, так что оплати.

— О чем ты?

— О мороженом, о чем же еще.

«Я его действительно не боюсь», — подумал Чкония. Спросил:

— Сколько?

— Рупь, чужого не надо.

Чкония достал рубль, придавил вазочкой и вышел.

Замысел

Дозвониться в Батуми до Главного, а тем более условиться о встрече здесь, в Галиси, было непросто — Бугор это хорошо знал. Тем не менее, войдя в будочку междугородного телефона-автомата около почты, решительно достал горсть пятнадцатикопеечных монет. Опустив одну, снял трубку. Оглянулся. Улица была тихой, закрытой деревьями, жара августовского полдня в будку почти не проникала.

Сначала надо было набрать общий код, затем — код Батуми и только потом — батумский номер. Причем номер не самого Главного, а некоей Таисии Афанасьевны. Бугор отлично знал сухой, пересыпающийся, как крупа, старушечий голос Таисии Афанасьевны, но ни разу ее не видел. Приняв просьбу, она должна была перезвонить Главному. И тот, выслушав просьбу, решит: встречаться им или нет. Конечно, тащить Главного сюда, в Галиси, рискованно. Но что делать, если Чкония уперся?

Бугор набрал номер:

— Калбатоно Таисия? Здравствуйте, это я, Тенгиз. Позвоните батоно Серго, по очень важному делу. Скажите: он должен сегодня же приехать ко мне. Дневным поездом. Куда — он знает. Я буду ждать его на перроне, у первого вагона. И пусть обязательно прихватит акчу.[20] Запомните? Акчу. Побольше.

— Как, как? Акчу? Это что такое?

— Ягода такая есть.

В трубке послышался треск, шипение. Бугор давно понял, что телефон у Таисии Афанасьевны стоит на кухне. Сейчас звуки означают, что старуха что-то жарит. Его беда в том, что он ничего не знает о Главном. Ничего, кроме не внушающих особого доверия фамилии, имени и отчества. Узнать бы хоть что-то, найти бы хоть какую-то зацепку — тогда у него был бы козырь.

— Сейчас позвоню, батоно Тенгиз. Если только дозвонюсь. Все передам, как сказали.

Бугор всегда и всюду привык быть наверху, но с появлением в его жизни Главного все изменилось. Теперь все идет от него: документы, квартиры, щедрые суммы денег и то самое, без чего Бугор не может прожить и дня, марафет.[21]

— Калбатоно Таисия, только не забудьте предупредить: по очень важному делу. По очень. Я перезвоню минут через двадцать.

— Хорошо, хорошо, конечно, предупрежу. Перезвоните.

Похоже, старуха и не подозревает, кто он, Бугор, и зачем они встречаются с Главным.

Бугор повесил трубку, вспомнил улыбающиеся губы Чкония, слова: «Я знаю, сколько стоит игрушка. Процент меня не устраивает». Уже за одно это в сознании Бугра Чкония был приговорен. Дело даже не в том, что Чкония нарушил договор. Просто с ним, Бугром, никто не имеет права так разговаривать. Тем не менее он спросил: «Сколько же ты хочешь?» — «Пять». Пять бумаг были довольно скромной суммой, но тут он услышал: «Пять штук». За это надо бы пришить как тлю, без разговоров. Ведь по первоначальному договору Чкония за связь с ювелиром получал триста рублей. Потом сумма была увеличена до тысячи. Наглец… Ему мало! Но Чкония, как посредника, рекомендовал Главный. Кроме того, Главный платил за все, в том числе и за «игрушку», а значит, решать, что делать с Чкония, может только он. Несмотря на это, в кафе мелькнуло: «Пришить бы гниду прямо сейчас». Но все решила усмешечка Чкония, когда на вопрос: «Дубликат с тобой?» — он ответил: «За фраера держишь? Будут бабки, будет дубликат». И все-таки главным в разговоре было другое. Этим главным были слова Чкония: «Ну что, едем в Батуми? Через пару часов — на месте».

Бугор опять достал пятнашки, стал набирать код.

— Калбатоно Таисия, опять я… Ну что? Дозвонились?

— Да, батоно Тенгиз, с трудом — никто к трубке не подходил.

— И что?

— Сначала даже слушать не хотел, занят, мол, но я несколько раз сказала, что вы очень просили. Ну, батоно Серго и говорит: ладно, сегодня в том месте. Выедет дневным поездом. Как вы сказали, у первого вагона.

Чтобы не «светиться» зря на перроне до прихода батумского дневного, Бугор все четыре часа просидел в небольшом скверике у вокзала. На перрон поднялся лишь за десять минут до остановки поезда. Встал у начала платформы, возле небольшой лестницы. Как только подошел поезд, сделал вид, что рассматривает запасные пути. Но краем глаза увидел: приехал! Главный вышел из первого вагона. Выглядел он как обычно: поджарый, одетый подчеркнуто по-деловому человек среднего возраста. Приблизившись, сделал вид, что они незнакомы.

По лестнице с перрона оба спустились на некотором расстоянии друг от друга, в таком же порядке прошли привокзальную площадь. Заговорили, лишь углубившись в тихие привокзальные улочки.

Главный спросил:

— Что случилось? Зачем это я тебе «очень и очень нужен»?

Бугор понимал: хотя причина, по которой он вызвал Главного, достаточно серьезная, но важно также и ее изложение. Поэтому нарочно приостановился:

— Батоно Серго, накладка вышла.

— Какая еще накладка?

— Чкония дубликат не отдает.

— Пошли, нечего стоять, — бросил Главный. — Что значит «не отдает»? Была же договоренность?

— Плевал он на договоренность. Не отдает и все.

— Что говорит?

— Говорит, процент не устраивает.

— Штуки за передачу мало?

— Ему мало.

— Сколько же он хочет?

— Пять штук.

Собеседник, знающий прижимистость Бугра, остановился, метнул короткий взгляд:

— Слушай, если фармазонишь…

Бугор сморщился:

— Батоно Серго, да вы что? Когда я фармазонил?

За стальными бесстрастными глазами Главного вдруг оказалась пустота. Страх перед этой пустотой заставил Бугра сказать:

— Клянусь, батоно Серго! Сами посудите, он ведь Гогунаву знает, понимает, что к чему.

— Хорошо, верю.

Главный пошел дальше. Бугор за ним. Сказать ли о том, что Чкония предлагал ему искать Главного? Пока не стоит. Осторожно поинтересовался:

— Батоно Серго, я вот думаю: может, Витю… того? Убрать?

Некоторое время оба шли молча. Наконец Главный отрезал:

— Не смей и думать. Всю игру замарать хочешь?

— А почему? Возьмем дубликат и с концами. Жмурики, они ведь тихие. А?

— Мозгляка трогать нельзя. Понял?

Бугор неопределенно дернул плечами — у него были свои соображения, нехотя ответил:

— Хорошо, не трону.

Главный опять остановился:

— Нельзя. Шума быть не должно. Сейчас дам деньги. Отдашь сучонку, пусть подавится.

И завертелось в голове у Бугра, завертелось. Чкония хочет ехать в Батуми — выяснять, кто такой Главный. Так вот, об этом он сейчас Главному не скажет. Сам пришьет наглеца, Главный и не узнает. Если же пронюхает, у него, Бугра, будет железное оправдание. Ах, как в мазу… В самую мазу…

— Что молчишь?

— Да я ничего, батоно Серго. Я как скажете. А бабки где?

— Постой здесь, зайду во двор.

— Понял. Батоно Серго, порошочку захватили?

— Захватил… Стой здесь, чтобы шухеру не было.

Главный исчез. Поджидая его, Бугор стал размышлять дальше. Если слух о том, что он замочил Чкония, все-таки дойдет до Главного, он тут же скажет про Батуми. Мол, Витя зачем-то хотел ехать туда, наверняка хотел заложить. Кроме того, предлагал вас искать. Вот он и решил, что пускать Витю в Батуми нельзя. Оправдание железное. Пять же штук останутся при нем, как ни крути. И концы в воду. Все в мазу. Только не подведет ли он себя и Главного, если уберет Чкония? Нет. Не подведет ни с какого бока. Ведь тот никому ничего не успеет сказать. А если и скажет, кто что поймет?

Главный появился минут через пять. Протянул бумажный сверток:

— Здесь пять тысяч.

— Понял, батоно Серго. — Бугор засунул сверток под куртку. — А порошок?

— Дурь там же. В Галиси особенно не светись. Как только заберешь у Вити дубликат — дуй в Батуми. И не дай бог Малхаз тебя увидит раньше времени. Не дай бог!

— Не увидит. Вообще, с Малхазом когда?

— Насчет Малхаза я сообщу. Через ту же Таисию Афанасьевну.

Нюх у Главного есть. Глядя в стальные глаза, Бугор вдруг решился сказать:

— Батоно Серго, если что срочное, может, позвоню вам напрямую?

Сказал и пожалел. В глазах Главного — опять пустота, губы раздвинулись, но не улыбка — смерть.

— Проверяешь? Скучно стало?

Если бы он знал адрес! Если бы только знал адрес Главного! Или хотя бы знал, где он работает, чем занимается.

— Что вы, батоно Серго. Я просто так, пошутил.

— Последний раз пошутил. Ты ведь знаешь меня. Или нет?

— Знаю, — выдохнул Бугор, сам же при этом подумал: «Откуда у него так много марафета?» И вдруг понял откуда. С этим «откуда» очень хорошо соединялся второй, раньше неясный вопрос: куда уплывет «игрушка»? Ведь путей для «игрушки» могло быть только два. Воздух — раз. Море — два. Чкония прав: стоит поискать в поликлинике или аэровокзала, или морского порта.

Вызов

В ночь на восьмое августа дежурный следователь районной прокуратуры Гверцадзе принял сообщение: в подъезде дома № 19 по Батумской улице обнаружен труп мужчины с четырьмя ножевыми ранами. Гверцадзе тут же прибыл на Батумскую во главе следственно-оперативной группы.

Убитый лежал в углу подъезда двухэтажного дома, привалившись спиной к стене. На голубой рубашке, надетой на голое тело, виднелись следы ранений. На вид убитому было не более двадцати пяти лет. Это был худощавый брюнет со светлыми глазами, уже остекленевшими. Кроме рубашки на нем были джинсы и модные летние туфли.

Гверцадзе внимательно обследовал карманы рубашки и джинсов — они были пусты. Лишь на ременной лямке джинсов висела на цепочке связка ключей. Единственная свидетельница, назвавшаяся Мариной Бедзиновной Кайшаури и стоявшая теперь на тротуаре у машины «скорой помощи», все еще находилась в шоке. Свидетельнице было около тридцати, она была небольшого роста, худощавая, в очках. Выяснилось: живет в этом доме с десятилетней дочкой, которая сейчас у родителей в Кобулети, работает в местной библиотеке.

«Скорая помощь» уехала. Поднявшись вместе с Кайшаури в ее квартиру, Гверцадзе спросил:

— Знаете убитого?

— Знаю. В этом весь и ужас.

— Почему «в этом»?

— Он же был у меня дома, мы с ним только что разговаривали… — Женщина закрыла глаза. — Боже мой, я никогда не представляла, что это так… Что это так страшно.

У свидетельницы дрожали руки, и Гверцадзе сказал мягко:

— Успокойтесь.

— Конечно, постараюсь. — Нервно улыбнулась. — Постараюсь, но не знаю, получится ли.

Следователь увидел висящую на стуле джинсовую куртку:

— Это его?

— Его. Когда он выходил, не стал надевать — сказал, что скоро вернется.

Это была обычная джинсовая куртка, изрядно уже поношенная. В верхнем кармане лежал кожаный бумажник, в одном из нижних — чистый платок и записная книжка. Гверцадзе перелистал книжку. Исписана до дыр. Множество адресов и телефонов: местных, тбилисских, батумских. Обычные телефоны, обычные адреса. Просмотрел бумажник. В нем оказались полторы тысячи долларов крупными купюрами, около трехсот рублей, удостоверение на имя механика районной галисской «Сельхозтехники» Чкония Виктора Александровича, водительские права на то же имя, техталон на машину «Жигули», корешки «Спортлото», талоны на бензин. Единственное, что Гверцадзе отметил особо, — это помеченный тем же днем разовый пропуск на имя Чкония В.А. в Батумский морской порт.

Изъяв в присутствии понятых вещи убитого, следователь опять обратился к свидетельнице:

— Вы давно знакомы с убитым?

— Я раньше его не знала… Часа четыре назад, в восемь… да, в восемь, мне позвонил хороший знакомый. Его другу негде было переночевать. Попросил приютить на одну ночь. Естественно, я согласилась, почему же не помочь человеку, тем более… В общем, я согласилась…

— Как зовут вашего знакомого? Того, что обратился к вам с просьбой?

— Мурман Сулханишвили.

— Где он работает? Вы знаете его адрес, телефон?

— Конечно. И адрес, и телефон. Он местный, галисский. Работает в вокзальном ресторане официантом.

— Они приехали на машине? — Задавая этот вопрос, Гверцадзе имел в виду стоящие недалеко от дома красные «Жигули». — Это его машина?

— Да, его… Из-за нее я и поняла, что с ним что-то случилось.

— Из-за машины?

— Когда Виктор вышел, я стала смотреть в окно. К машине он не подошел. Это показалось мне подозрительным. Я подходила к окну раньше, у его машины стоял человек. А когда Виктор вышел, этого человека уже не было.

— Вы помните его?

— Нет, было темно. Помню только: стоял неподвижно.

— И все-таки, попробуйте его описать. Как он был одет?

— Обычно. Брюки, пиджак. Или куртка.

— Так куртка или пиджак?

— Кажется, куртка.

— Что у него было на голове? Или он был без головного убора?

— На голове?.. Кепка. Да, кепка.

— Лица вы не разглядели?

— Не разглядела.

— А рост?

— Рост… Обычный рост. Не маленький и не высокий.

— Что он делал?

— Просто стоял. Неподвижно. Я сначала не придала этому значения и только потом, после телефонного звонка, поняла, что он мог ждать Виктора.

— После телефонного звонка?

— Да. Когда они приехали, Мурман тут же вернулся в свой ресторан. Они ведь заканчивают поздно. Мы немножко поговорили с Виктором, так, ни о чем. Потом я постелила ему в комнате дочери. Он уже собирался идти спать, как вдруг позвонили. Я сняла трубку, мужской голос попросил Виктора. Может быть, мне не нужно было говорить, что Виктор у меня, но… Он же меня не предупредил.

— Простите, этот голос был вам незнаком?

— Да. Я первый раз его слышала.

— Мужской голос спросил Виктора, а вы?

— Я спросила: «Кто?» Мне ответили: «Друг, по важному делу. Скажите: спрашивает Тенгиз». Я когда сказала Виктору, что его Тенгиз спрашивает, он, по-моему, испугался. Я даже спросила: «Я вас подвела?» — «Ничего, Марина, все нормально». Взял трубку. Говорил спокойно. Помню, сказал: «Привет. Нет, я не скрываюсь. Хорошо, буду минут через сорок». Положил трубку и говорит: «Поеду, надо». Я предложила: «Может, Мурману позвонить?» А он: «Нет-нет, я его сейчас увижу». И вышел. Правда, перед этим что-то вынул из черного футляра. Он в комнате дочери, на тумбочке у кровати.

Гверцадзе прошел в детскую. На кровати, как и говорила Кайшаури, была приготовлена постель. На тумбочке лежал футляр. Гверцадзе осмотрел его. Это был деревянный ящичек, отделанный снаружи черной замшей, изнутри — серой. В центре нижней части была прорезь, похоже, для кольца. Фабричного клейма на футляре не было.

— Что было в футляре, не знаете?

— Нет. Дверь была настежь, но Виктор отвернулся, когда открывал его. А я никогда не стала бы этим интересоваться.

— Значит, Чкония что-то достал из футляра и вышел. А дальше?

— Я села печатать и все ждала, когда машина зашумит. Печатаю, а она не шумит. Только дверца хлопнула, и снова тихо.

— Вы уверены, что это была дверца от машины?

— Уверена. Посмотрела в окно — машина на месте, мужчины этого нет. И тогда я поняла, что он мог ждать Виктора, а звонил из телефона-автомата — у нас будка прямо у подъезда.

— Я видел. Выходит, вы подумали, что мужчина ждал Чкония?

— Подумала. Вышла, спустилась и… — Кайшаури нахмурилась, закусила губу. — Господи, как это страшно… Как страшно… Он лежал в подъезде.

Гверцадзе осмотрел квартиру. Кроме куртки и черного футляра, других вещей убитого в ней не оказалось. В одной из комнат на столе у окна стояла пишущая машинка и лежал начатый текст. Гверцадзе еще раз глянул в окно, убедился, что стоящие у подъезда красные «Жигули» видны достаточно хорошо, человека же, стоящего у машины, рассмотреть действительно трудно. Спустившись вместе с участниками следственно-оперативной группы, произвел тщательный осмотр машины. Осмотр не принес ничего заслуживающего внимания. Кроме обычного набора шоферских принадлежностей в машине оказались два свитера, плед, пустой термос и завернутый в целлофановый пакет кипятильник.

Вернувшись в милицию, Гверцадзе, по найденной в бумажнике Чкония записной книжке, наметил знакомых убитого для вызова на допрос. Первыми, кого он вызвал в райпрокуратуру на следующее утро, были официант ресторана «Вокзальный» Мурман Сулданишвили и сестра убитого Светлана Чкония.

Первые свидетели

Допросив сестру убитого, Гверцадзе понял: девушка многое скрывает. В бумажнике Виктора Чкония была найдена инвалюта. Сообщить что-либо по этому поводу Светлана категорически отказалась. Она вообще в основном молчала или кивала, или просто не отвечала на вопросы. Ясно, девушка была не в себе, ведь этой ночью у нее убили брата. Еще одну родственницу Чкония, престарелую бабушку, утром увезли в больницу с инсультом.

Зная по опыту, что чрезмерное давление в таких случаях может только навредить, Гверцадзе Светлану отпустил. Уезжать она никуда не собиралась, так что ее всегда можно было вызвать на повторный допрос. Тем более одну важную вещь от нее все же удалось узнать. По словам Светланы, в день смерти брата к ним на квартиру несколько раз звонил некто Тенгиз, просил передать, что будет ждать Чкония «он знает где». То есть в условном месте. Значит, надо попробовать найти это условное место.

Минут через двадцать после ухода Светланы в кабинет Гверцадзе вошел Сулханишвили. Этому человеку было где-то около тридцати. У него были коротко остриженные волосы, спокойные карие глаза, волевой подбородок с ямочкой. В целом он производил приятное впечатление.

— Сулханишвили Мурман Георгиевич? Вы работаете официантом в ресторане «Вокзальный»?

— Да, работаю, — спокойно, не торопясь ответил вызванный.

— Вы знали Чкония Виктора Александровича?

— Я его и сейчас хорошо знаю. Это мой друг.

«Знает ли этот свидетель о смерти друга, — подумал следователь. — Это очень важно узнать. Судя по всему, с недавно ушедшей Чкония Сулханишвили не встретился».

Так как на лице Сулханишвили не отражалось никаких колебаний и он смотрел прямо в глаза, Гверцадзе спросил:

— Вы знаете, что этой ночью Чкония убит?

Волевой подбородок Сулханишвили дернулся, в глазах застыл вопрос:

— То есть… как убит?

Такую реакцию не сыграешь. Гверцадзе готов был поклясться, что Сулханишвили слышит новость впервые.

— Вы этого не знали?

— Но… когда?

— Этой ночью. Тело Чкония нашли вчера около двенадцати вечера на Батумской улице, в подъезде дома номер девятнадцать. Вам знаком этот дом?

— Конечно. Там живет Марина. — Сулханишвили помолчал и добавил: — Я вчера…

— Что вчера?

— Я отвез Виктора туда. Вернее, он меня отвез. К Марине. Марина — моя приятельница. Виктор — друг. Отчего бы их не познакомить?

— Почему вы сделали это именно вчера?

— Виктор пришел ко мне в ресторан. Вечером, около десяти. Ну и, как я понял, он не хотел ночевать дома.

— Почему?

— Не знаю. У Виктора бывали такие закидоны. Он был человек настроения, так что ли.

— Может быть, Чкония не хотел ночевать дома по какой-то другой причине?

— Не знаю.

— Может быть, он кого-то боялся? Вы этого не заметили?

— Нет. Виктор был на машине, мы быстро доехали до Марины, я его представил, увидел, что он произвел впечатление. Ну и вернулся в ресторан, продолжил работу. А утром смотрю — в ящике повестка к вам. Вот и все.

— Вы кому-нибудь сообщили о том, что отвезли Чкония к Кайшаури?

— Нет.

— Вспомните, может быть, все-таки вы кому-нибудь об этом сказали? Случайно?

— Нет, никому об этом не говорил.

— В ресторане, когда вы разговаривали с Чкония, мог кто-нибудь слышать ваш разговор?

— Никто не мог.

— По словам Кайшаури, Чкония, прежде чем выйти после этого звонка, сказал, что поедет к вам в ресторан. Так она поняла.

— Первый раз слышу.

— Чем же объяснить этот телефонный звонок?

— Не знаю. Если только нас с Виктором кто-то действительно подслушал.

— Именно поэтому я и спрашивал об этом. У вас не было вчера чувства, что кто-то за вами следит?

— Не было. Мне и в голову это не могло прийти.

Гверцадзе был опытным следователем. У него были свои приемы, помогавшие определить, говорит ли свидетель правду. Он применил их все, еще в течение получаса пытаясь поймать Сулханишвили на противоречиях, но было похоже, что свидетель говорит правду.

Джвари

Об убийстве Чкония я узнал утром, придя на работу. По просьбе Чхартишвили созвонился со следователем Гверцадзе. И, по взаимной договоренности, взял на себя оперативную часть работы.

Городок у нас небольшой, так что убитого я знал. Высокий, красивый парень, всегда хорошо одетый, на своей машине. У Чкония была кличка — Кэп. И, конечно, множество друзей.

Одного из друзей Чкония, администратора нашего Дома культуры, я встречаю ежедневно — мы соседи. Кроме того, по слухам, этот человек, зовут его Ираклий Ломидзе, ему двадцать шесть лет, неравнодушен к сестре убитого, Светлане Чкония. Что поделаешь, Галиси городок, где все про всех знают. Так или иначе, но я позвонил Ираклию Ломидзе и попросил его прийти ко мне.

Выслушав сообщение о смерти Чкония, Ломидзе усмехнулся:

— Георгий Ираклиевич, вообще-то я об этой смерти ничего не должен знать. Если я порядочный человек.

— Это почему же?

— Виктора уже не вернешь. Ну а я — я должен думать об оставшихся.

Эти слова могли бы показаться обычной бравадой, если бы в них не звучала горечь.

— Не понимаю. Как это «думать об оставшихся»?

— Мало ли что может с ними случиться.

— И много оставшихся?

— Не иронизируйте. Из оставшихся — одна, сестра Виктора. Георгий Ираклиевич, не нужно делать вид, что мы с вами ничего не понимаем. Так вот, я считаю, что Светлане угрожает опасность.

Помедлив, Ломидзе вдруг заговорил, сам, без подсказок и наводящих вопросов:

— Я сразу понял, что с Виктором что-то не то. Он пришел ко мне на работу и говорит: «Ираклий, я сегодня еду в Батуми. Приеду вечером, но мне тут же нужно скрыться». — «Зачем?» — «Так. Надо, и все». Я понял: он кого-то боится. Говорю: «Может, эти дни с тобой походить?» А он: «Нет. Мне только ночевать нужно так, чтоб никто не знал, где я». У нас как раз родственники приехали — квартира забита, повернуться негде. Я говорю: «Витя, извини, у меня сейчас нельзя». Не надо, говорит, мне поможет Мурман. Есть такой Мурман Сулханишвили — официант в вокзальном ресторане. Я спрашиваю: «Витя, объясни, в чем дело?» Он согласился: «Хорошо, только никому, понял?» Ну и сказал «Есть тут одна компашка, хочет крутое дело провернуть с фирмой. Так вот, компашка эта хотела меня на этом деле нагреть. А я не согласен. Такой расклад. Поэтому пока хочу слинять». Я предупредил его: смотри, мол, доиграешься. Он на это мне ответил: «Все продумано, им со мной что-то сделать — себе дороже выйдет». И попросил: «Подержи одну вещь у себя». И дал вот это.

Ломидзе достал из кармана и положил передо мной бронзовый крест с тускло поблескивающими красными и зелеными камешками. Я вгляделся. Честно говоря, вещицы, подобные этой, я видел только в альбомах Высшей школы милиции. Без всякого сомнения, это старинное джвари.[22] Бронза от времени даже покрыта черным налетом. И очень похоже, что камни подлинные.

Я посмотрел на Ломидзе:

— Откуда оно у Чкония?

— Понятия не имею. Виктор сказал, что принадлежит ему. Джвари ценное, иначе Виктор мне его не дал бы.

— Передавая его, Чкония что-нибудь пояснил?

— Сказал, чтобы я никому о нем не говорил, даже Светлане. Иначе будут неприятности. Я, конечно, понял, что он имел в виду, поэтому и отдаю его вам. Поступайте, как считаете нужным.

Рассматривая джвари, я пересчитал окаймлявшие его камни. Всего их было восемнадцать — десять небольших красных и восемь зеленых, чуть покрупнее. Если это настоящие драгоценные камни, то красные — рубины, зеленые изумруды.

— Хорошо, Ираклий. Спасибо, что пришли. И за эту вещь спасибо. Вы не против — я оставлю ее? Она может помочь в розыске.

— Для этого я ее и принес.

Подождав, пока я оформлю передачу джвари по всем правилам, Ираклий встал:

— Я пойду?

— Конечно. Знаете, Ираклий, я хотел бы поговорить со Светланой Чкония. Помогите мне в этом.

— Может, не стоит?

— Почему?

— Она сейчас не в себе. Не трогайте ее пока.

— Но если вы с ней все-таки поговорите? Скажите, что я занимаюсь обстоятельствами гибели ее брата, хочу найти убийц Виктора, восстановить справедливость. Поговорите?

— Хорошо. Попробую.

План

На совещании у Чхартишвили следователь еще до моего прихода начал рассказывать о том, что ему удалось выяснить по делу Чкония. Но все же я узнал многое. Допросить Гверцадзе пока успел только трех человек — работницу городской библиотеки Кайшаури, в доме которой произошло убийство, сестру убитого Светлану Чкония и его друга, официанта ресторана Мурмана Сулханишвили. Впечатление от разговоров со свидетелями у Реваза Зазаевича было разным. Если, по его мнению, Кайшаури рассказала все, что знала, то остальные многое скрывали. От Светланы Чкония, отказавшейся отвечать на большинство вопросов, Гверцадзе другого и не ждал, но с Сулханишвили, как он считал, дело обстояло сложнее. Что-то тот пытался скрыть, но что, Гверцадзе пока не установил. Из всего рассказанного меня больше всего заинтересовали два факта: что у Чкония Ревазом Зазаевичем найдена инвалюта, причем, в значительном количестве, и что в его бумажнике лежал неиспользованный разовый пропуск, где стоит вчерашнее число, в Батумский морской порт. Чкония вчера ездил в Батуми, но зачем?

Когда Гверцадзе закончил излагать факты и свои соображения, я добавил только что услышанное от Ломидзе и положил на стол джвари.

Изучив его, следователь поцокал языком:

— Антиквариат… Надо же!

Вещица, как я и предполагал, вызвала его неподдельный интерес.

После совещания мы с Гверцадзе поднялись к нему в кабинет. Наметили задания, которые наша опергруппа должна выполнить в первую очередь. Затем, спустившись к себе, я выдрал листок из блокнота и набросал короткий список. Последовательность была такой: Чкония — Сулханишвили — условное место экспертиза — Тенгиз. Расшифровывался список просто. Надо поговорить со Светланой Чкония и Мурманом Сулханишвили, и, желательно, в неофициальной обстановке. Попытаться найти условное место, где вчера должны были встретиться Чкония и Тенгиз. Срочно провести экспертизу джвари, чтобы установить его подлинность. Нащупать хоть какие-то следы Тенгиза.

Отложив листок, я набрал номер Джансуга Парулавы и попросил его зайти ко мне в кабинет.

Условное место

Внешне Джансуг Парулава, за исключением единственного недостатка зашитой заячьей губы, которую он скрывает усами, — идеал современного, молодого еще мужчины. Черные с проседью густые волосы, карие глаза, приятное лицо. Худощавый, выше среднего роста. Когда Парулава зашел ко мне, на нем был идеально сидящий светло-серый костюм, такого же цвета ботинки, кремовая рубашка, светло-коричневый галстук. Не работник — загляденье. Попросив Джансуга сесть, я коротко объяснил: вместе со мной он вошел в только что созданную опергруппу — будем заниматься делом Чкония. Показал ему джвари:

— Гверцадзе решил отправить эту вещь на экспертизу. Поэтому первым делом оформи постановление о назначении экспертизы и поезжай с джвари в Батуми. Причем сразу в ЭКО[23] ее не отдавай. Попробуй сначала просто показать ОБХСС. Там есть специалисты, они сразу скажут: подделка это или подлинник. Кроме того, изучи вот это. — Я протянул найденный в бумажнике Чкония пропуск в Батумский морской порт. — Постарайся выяснить, с чьей помощью Чкония этот пропуск выписал, почему не использовал, часто ли бывал в порту. Попутно узнай о Чкония все, что сможешь. Посоветуйся с батумцами. В общем, сообразишь.

— Ясно. Пойду оформлять документы?

— Погоди. Твой поезд в девять вечера, успеешь. По показаниям Кайшаури, свидетельницы, в доме которой произошло убийство, выходит: к убийству имеет отношение некий Тенгиз. Этот Тенгиз в одиннадцать вечера звонил в ее квартиру. После этого звонка Чкония вышел, а через десять минут Кайшаури нашла его мертвым в подъезде. Не исключено, что этого Тенгиза Кайшаури видела из окна у машины Чкония. По ее словам, это был человек среднего роста, в куртке, брюках и кепке.

— Не густо.

— Остального она не разглядела, было темно. Кроме того, по показаниям сестры Чкония, Тенгиз звонил к ним несколько раз днем, просил передать, что будет ждать его «где он знает». Ты ведь Галиси знаешь.

— Понял, Георгий Ираклиевич. Надо найти условное место.

— И поскорей. Думаю, это был какой-то тихий уголок. Правда, тихих уголков в Галиси много, но Чкония — фигура приметная.

— Георгий Ираклиевич, постараюсь.

— Действуй. Я же пойду поговорю со Светланой Чкония и с Сулханишвили. Так что в РОВД меня не будет.

— Я передам дежурному, если что. Или найду вас в городе.

— Договорились.

Парулава вышел, а я снял трубку. Набрал номер квартиры Чкония, услышав женский голос, спросил:

— Можно Светлану Александровну?

— Это я.

— Добрый день. Меня зовут Георгий Ираклиевич Квишиладзе. С вами обо мне должен был поговорить мой и ваш знакомый Ираклий Ломидзе. Давайте встретимся… Ну, хотя бы, прямо сейчас. В нашем городском парке.

— Хорошо… — сказал голос после паузы. — Я подойду.

Встретившись со Светланой, я начал разговор без обиняков:

— От Ираклия Ломидзе и Марины Кайшаури мы узнали: вчера Виктором интересовался некто Тенгиз. Вам знакомо это имя?

— Этот Тенгиз звонил несколько раз. Но его голос я раньше не слышала.

— Попробуйте вспомнить точно, что говорил этот Тенгиз?

— В первый раз он попросил Виктора. Виктор был на работе. Тогда Тенгиз назвался и сказал: «Передайте: я хотел бы с ним встретиться. Часов в двенадцать дня, он знает где».

— Он имел в виду условное место?

— Наверное, я не выясняла.

— Вы не могли бы предположить, что это за место?

— Нет, не могу.

— Вы помните, каким был голос Тенгиза? Низким, высоким?

— Голос был низкий и хрипловатый.

— А манера говорить? Какая у него манера? Говорит грубо или вежливо, интеллигентно или нет?

— Конечно, нет.

— Вы передали просьбу Тенгиза Виктору?

— Передала. Витя как раз вскоре пришел, сразу же спросил, кто ему звонил. Я сказала.

— Как повел себя брат?

— Спросил, кто еще звонил.

— А что стал делать после этого?

— Прошел в свою комнату. По-моему, он открывал ящик секретера. Потом вышел из своей комнаты.

— Он что-нибудь держал в руках?

Некоторое время Светлана рассматривала собственные ногти, наконец сказала:

— Да. У него в руке был черный футляр.

— Черный футляр? Вы не ошибаетесь?

— Нет, не ошибаюсь.

— Какого примерно размера?

— Небольшой. Вот такой. — Светлана показала.

— Вы когда-нибудь раньше видели этот футляр?

— Никогда.

— Что было дальше?

— Дальше… Сейчас вспомню. Да, позвонила междугородка. Тбилиси. Попросили Виктора, я дала ему трубку.

— Кто звонил, не знаете?

— Виктор называл его Малхаз.

— Они долго говорили?

— Минут пять. Я особенно не вслушивалась, мне было как-то все равно. О чем-то советовались. В конце Виктор сказал: «Клиент крутой», — и обещал обязательно позвонить. После этого положил трубку.

— Малхаза, с которым говорил Виктор, вы не знаете?

— Не знаю.

— А потом брат ушел?

— Ушел. Хотя нет. Перед тем как уйти, предупредил: если позвонит Тенгиз, дай ему телефон Мурмана Сулханишвили, пусть звонит ему, в ресторан. А я поеду в Батуми. Вернусь к вечеру.

— Ираклий Ломидзе сказал, что вы что-то пытались выяснить у Сулханишвили?

Светлана повернулась ко мне, глаза ее полыхали.

— Сулханишвили трус. Трус и мерзавец. Я точно знаю: это он сказал Тенгизу телефон Марины. Когда спросила об этом, сразу поняла по его глазам. Сразу все стало ясно.

Светлана замолчала, снова сникла. У меня было время поразмышлять.

Значит, телефон Кайшаури сообщил Тенгизу Сулханишвили? Похоже. По все-таки вряд ли Сулханишвили связан с «компашкой» — просто испугался. От Сулханишвили мысли перешли к черному футляру. Интересно, что в нем было? Судя по прорези в центре и размерам футляра, крупный перстень. Но какой? Полная неясность. Тенгиз интересовался, без сомнения, тем, что было в футляре. Можно допустить: Чкония, выходя к Тенгизу, взял из футляра то, что там было. Вот только зачем? Хотел передать эту вещь Тенгизу? А может быть, просто не хотел оставлять без присмотра в квартире? Выйдя, Чкония почти тут же получил четыре смертельных удара ножом. Вещь забрал тот, кто его убил, человек, называвший себя Тенгизом.

— Большое спасибо, Светлана, — поблагодарил я девушку. — Вы нам очень помогли. Последняя просьба: зайти со мной в райпрокуратуру. Надо опознать черный футляр, который был найден пустым в квартире Кайшаури.

— Хорошо, если это надо.

Выйдя из парка и придя вместе со Светланой в райпрокуратуру, я попросил ее подождать в коридоре. Разыскал в РОВД еще два небольших черных футляра. Зашел в кабинет Гверцадзе, взял у него футляр, оставленный Чкония в квартире Кайшаури, разложил все три предмета на столе Реваза Зазаевича. Нашел понятых и пригласил в кабинет Светлану. Показав на стол, спросил:

— Светлана, посмотрите внимательно, есть ли среди этих футляров тот, который вы видели в руках брата?

Не раздумывая, девушка показала на футляр, найденный в квартире Кайшаури:

— Вот. Это тот самый футляр.

После ухода Светланы я позвонил в ресторан «Вокзальный». Трубку снял директор, которого я хорошо знал. Обменявшись приветствиями, я поинтересовался, есть ли на работе Сулханишвили. Чуть помедлив, директор сказал несколько растерянно:

— Георгий Ираклиевич, я его отпустил… С сегодняшнего дня он в отпуске. Сказал: женится.

Работники ресторана «Вокзальный», куда я зашел, ничего обнадеживающего не сообщили. Единственное — несколько человек видели, как Сулханишвили, получив в бухгалтерии деньги за отпуск, ушел домой. Похоже, он торопился. Еще два человека заметили, что примерно через полчаса Сулханишвили вернулся и прошел на перрон, как раз перед прибытием батумского поезда. По их словам, на нем был серый пуловер, синие джинсы и бело-голубые кроссовки. В руке сумка серого цвета с прописной латинской буквой «I». Буква небольшая, синего цвета, в верхнем углу сумки. На этом сведения, собранные мной о Сулханишвили и его отпуске, закончились. Но недаром говорится: нет худа без добра. Именно в ресторане «Вокзальный» мне удалось встретить человека, который видел Тенгиза. Причем не только видел, но и длительное время наблюдал за ним, даже разговаривал.

Швейцар Васенков — а повезло мне именно с ним — рассказал следующую историю.

Вчера вечером, перед самым закрытием, к двери ресторана подошел человек. Около минуты спокойно ждал, пока на него кончит шуметь очередь. Потом неожиданно кивнул швейцару: мол, есть дело. Так как Васенков да сигнал не прореагировал, прижался лицом к стеклу. Глядя в упор, что-то сказал. Васенков решил все же открыть дверь, и человек, увидев это, оттеснил плечом рвущихся в ресторан. Как только дверь приоткрылась, бросил тихо:

— Батоно, покличь Мурмана Сулханишвили. Скажи: вызывает Тенгиз. Я за углом подожду. Лады?

Васенков ответил, что попробует. Тенгиз, показав пальцем за угол — мол, буду ждать там, — ушел. Больше Васенков его не видел. Пройдя в зал, швейцар попросил одного из официантов позвать Сулханишвили. Официант ушел, Васенков вернулся к двери. Появившийся Сулханишвили спросил: «Кто там по мою душу?» «Какой-то Тенгиз. Ждет за углом».

Вернулся Сулханишвили минут через десять. Васенкову показалось, что лицо Мурмана после разговора с Тенгизом стало смурным. Сулханишвили проработал до конца смены и ушел вместе с другими официантами.

Внешность Тенгиза Васенков описал довольно подробно. По словам швейцара, это был человек среднего роста и среднего сложения, возраста от тридцати пяти до сорока лет. Лицо круглое, нос кнопочкой. Губы узкие, поджатые. Небольшие рыжеватые усики. Глаза карие, маленькие. На левой щеке, рядом с носом, то ли случайное пятнышко, то ли небольшой шрам. Тенгиз был в синей вельветовой куртке, из-под которой виднелась белая футболка. Брюки черные, обычные. На голове плоская кепочка из джинсовой ткани.

Свидетельство Васенкова было большой удачей. Теперь мы имели подробные приметы Тенгиза. Не рассчитывая на память, я записал их в блокнот. После этого вернулся на вокзал. Опросив, кого мог, попытался выяснить, не садился ли человек, похожий на Тенгиза, в один из поездов. Нет, похожего человека здесь не видели. Но надо было учитывать: за прошедшие сутки от перрона отошло несколько ночных поездов, в каждый из которых легко сесть незамеченным. Мог Тенгиз уехать и другим путем. Допустим, на автобусе. Или на машине.

Попросив постового на вокзале переписать приметы Тенгиза и быть внимательнее, я сел в машину и поехал на Песчаную, дом два.

Дом Сулханишвили оказался добротным, в четыре окна, с просторной верандой и мезонином. Впрочем, такими были в Галиси почти все частные дома. Я довольно долго стучал в калитку. Наконец на крыльцо вышла женщина лет шестидесяти в черной косынке и черном платье. Лицо ее было приветливое, открытое. Судя по всему, это была мать Сулханишвили. Женщина охотно сообщила: сын уехал, куда — неизвестно, родителей о своих делах он обычно в известность не ставит.

Помедлив, я спросил:

— Калбатоно Медея, какие у вашего сына сейчас семейные дела? Допустим, есть у него какие-то семейные сложности?

— Не пойму, о чем вы говорите. Нормально мы с ним живем. Не ссоримся.

— А… невесту вашего сына вы знаете? Жениться он не собирался?

— Первый раз слышу. Ничего такого он не говорил.

— Понятно. — Вырвав из блокнота листок, я записал телефон. — Калбатоно Медея, если сын даст о себе знать — позвонит, напишет, — скажите ему, чтобы он связался со мной. По этому телефону.

— Хорошо.

Женщина спрятала бумажку, а я, попрощавшись, сел в машину и вернулся в РОВД.

Увидев меня, дежурный протянул записку. Я развернул ее: «Батоно Георгий! Хорошие новости! Нашел У.М. Поищу вас в городе и вернусь. Парулава». Отлично! Молодец Парулава. Значит, есть условное место, где вчера должны были встретиться Тенгиз и Чкония.

Поднявшись к себе в кабинет, я дал установку постам: при обнаружении человека с внешностью Тенгиза немедленно сообщить в РОВД, принять меры к установлению личности и задержанию до выяснения обстоятельств. Затем вспомнил: надо позвонить в Батуми, в МВД Аджарии, подготовить приезд Парулавы. Набрал батумский код и номер заместителя начальника ОБХСС полковника Бочарова, так как во время своих командировок в Батуми имел дело главным образом с ним. Услышав знакомый голос, сказал:

— Здравствуйте, Константин Никифорович. Квишиладзе беспокоит. Из Галиси.

— А… Сельский житель… — К этому шутливому обращению полковника я уже привык. — Здравствуйте, батоно Георгий. Что у вас там стряслось?

— Все бы ничего. Да только тут у нас убийство произошло.

— Неужели?

— Да. И в связи с ним надо показать вам одну принадлежавшую убитому вещь.

— Что за вещь?

— Некое изделие. Может, что-то ценное, а может, цена ему — три копейки. Поэтому мы вам его и посылаем.

— Кто привезет?

— Оперуполномоченный Парулава. Лейтенант милиции.

— Подождите, запишу. Парулава… Имя-отчество? Ему ведь гостиница нужна.

— Желательно. Имя-отчество Джансуг Гиевич.

— Джансуг Гиевич… Закажу ему место в «Батуми». Как раз у вокзала. В «Тбилиси», думаю, он и сам не поедет?

— Естественно. Спасибо, батоно Константин.

— Когда он будет?

— От нас поезд отходит в девять вечера. Значит, у вас — в двенадцать.

— Пусть сразу идет в «Батуми». А с утра к нам. С этой вашей… которой цена три копейки.

— Константин Никифорович… Вы там уж помогите ему. Он объяснит.

— О чем разговор. Не волнуйтесь, не обидим вашего Парулаву.

После звонка в Батуми я попытался выяснить еще одно, что очень меня интересовало. Светлана Чкония говорила о Малхазе, звонившем ее брату из Тбилиси. Вдруг кто-то из нашего РОВД слышал о некоем Малхазе? Допустим, тот приезжал сюда или даже жил здесь в качестве дачника? Мало ли. Я опросил нескольких сотрудников угрозыска. Не добившись результата, позвонил в паспортный отдел. Не поленился набрать номер и городского бюро найма квартир, хотя там регистрировались далеко не все приезжие. Увы, ничего интересного я не услышал. Тбилисцев по имени Малхаз в Галиси в последнее время не замечалось. В паспортном отделе удалось выявить несколько жителей Галиси по имени Малхаз, но под ситуацию никто из них решительно не подходил. Это были или пожилые люди, далекие от уголовного мира, или малолетние. Спросил я о Малхазе и пришедшего вскоре Парулаву. Он тоже покачал головой:

— Не знаю никакого Малхаза. Уж поверьте, если бы что-то такое промелькнуло, я бы наверняка помнил.

— Ладно, оставим Малхаза. Что с условным местом?

— Стекляшку на Железнодорожной улице знаете? Кафе-мороженое? Так вот, они встретились там. Вчера, между двенадцатью и часом дня. Чкония и некий человек лет сорока.

— Описание есть?

— Подробное. Среднего роста, круглолицый, нос маленький, рыжеватые усики. Глаза карие, маленькие. Волосы с проседью, редкие. Одет в синюю вельветовую куртку, белую футболку и черные брюки. На столе перед ним лежала синяя джинсовая кепочка. Надел ее, когда ушел. Есть особая примета небольшой шрам на левой щеке.

— Точно. Это он. Долго они сидели?

— Долго сидел этот, с джинсовой кепочкой. Видимо, ждал Чкония. Потом подъехал Виктор на своей машине. Оба съели по мороженому, поговорили. Первым ушел Чкония. Чуть погодя — с джинсовой кепочкой.

— Знаешь, это был Тенгиз. Вечером этот же человек подходил к ресторану «Вокзальный» и вызывал через швейцара Сулханишвили. Назвался Тенгизом. Около десяти минут Сулханишвили и Тенгиз разговаривали о чем-то за углом ресторана. Потом Сулханишвили вернулся в зал, а куда подевался Тенгиз, неизвестно. Но, думаю, пошел на Батумскую — к Чкония.

— Выходит, мы его примерно установили.

— Только примерно. До настоящего установления далеко. Поэтому в Батуми зайди в УУР, там есть знающие люди. Похоже, этот Тенгиз имеет солидный опыт. Наши могли с ним встречаться.

— Понял. Пойду оформлять документы. На себя и на джвари.

— Оформляй. Кстати, Мурман Сулханишвили только что срочно взял отпуск и отбыл батумским дневным. В неизвестном направлении.

Случайный попутчик

Утром, придя в РОВД, я, как обычно, занялся текущими делами. Примерно в одиннадцать раздался междугородный звонок. Сняв трубку, узнал голос Бочарова.

— Георгий Ираклиевич, я только что разговаривал с Чхартишвили, — сказал он. — Арчил Ясонович не против, чтобы вы срочно выехали в Батуми. Что скажете?

— Что-нибудь случилось?

— Мы посмотрели вещицу, которую привез Парулава. Она наводит на серьезные размышления. Желательно ваше присутствие.

— Хорошо, Константин Никифорович. Буду дневным поездом.

— Ваша гостиница — «Батуми». Не против?

— Наоборот, я люблю «Батуми».

— Отлично. Устроитесь — и сразу к нам. До встречи.

До отхода батумского дневного оставалось около трех часов. Я успел побывать дома, спокойно собраться.

В поезде мне повезло — место оказалось у окна. Почти всю дорогу я изучал записную книжку Чкония. К концу пути знал все записанные в ней телефоны и адреса чуть ли не наизусть.

В Батуми поезд прибыл около пяти вечера. Парулава ждал меня у выхода с перрона. По дороге в гостиницу коротко рассказал о том, как у него прошел день.

В девять утра Джансуг уже был в МВД Аджарии. Зашел в управление уголовного розыска, сообщил о Тенгизе. Там, записав словесный портрет, обещали помочь. После этого Парулава побывал у Бочарова. Полковник долго изучал джвари и сказал, что, скорее всего, это подлинник. Такие бронзовые джвари, с ушком для цепочки, носили на груди грузинские православные священники. Сейчас джвари стали у спекулянтов антиквариатом ходовым товаром. По мнению Бочарова, джвари изготовлено примерно в конце одиннадцатого века, то есть в эпоху Давида Строителя. Не исключал он и того, что имеет какое-то отношение к самому Давиду Строителю, так как даже для того времени эта вещь очень дорогая и носить ее мог или католикос, или царь. Для проверки своих предположений Бочаров попросил Парулаву отнести джвари в ЭКО, к подполковнику Телецкому, эксперту, специализирующемуся по антиквариату. Телецкий, обследовав джвари с помощью приборов, подтвердил: изделие действительно представляет большую историческую ценность. Вделанные в крест рубины и изумруды подобраны по размеру и не носят следов шлифовки. Это подтверждает их древность — шлифовать драгоценные камни в Грузии начали лишь в тринадцатом веке. Рак что гипотеза, что это джвари могло принадлежать Давиду Строителю, не исключена. Но подтвердить или отвергнуть ее могут лишь специалисты.

Пока Телецкий обследовал джвари, Парулава поговорил с теми работниками ОБХСС, в сферу которых мог входить Чкония. И хотя у Парулавы была только фотография Чкония из личного дела, ее оказалось достаточно. Работники ОБХСС, занимающиеся спекулянтами антиквариатом, Чкония знали, знали и его кличку. По их словам, Кэп довольно часто приезжал в Батуми. Останавливался он, как правило, в лучших гостиницах — в «Аджарии» или «Грузии». Весомых поводов для задержания Кэп не давал, но тем не менее у работников ОБХСС не было никакого сомнения, что Чкония водил дружбу и имел дела с известными в городе спекулянтами. По их мнению, Чкония нельзя было назвать «китом», то есть крупным спекулянтом, но совершенно точно — он был со многими «китами» связан. Интересы их были определенные: антиквариат, иконы, произведения искусства, валюта. Затем Парулава повторно побывал в управлении уголовного розыска. Его сотрудники уже установили, что словесный портрет Тенгиза напоминает внешность некоего Джомардидзе, объявленного во всесоюзный розыск.

Все это Парулава рассказал, пока мы шли вокруг площади к гостинице. Мне стало ясно, что дело принимает серьезный оборот, и понятно, почему Бочаров вызвал меня в Батуми.

В гостинице все оформили довольно быстро. Парулава сдал свой номер, и мы, уже вместе, получили двухместный. Когда поднимались в лифте на шестой этаж, Парулава вдруг сказал:

— Батоно Георгий, не знаю, будете меня хвалить или ругать…

— За что я должен тебя хвалить или ругать?

— Да тут одна история получилась.

Лифт остановился, мы вышли, направились к дежурной по этажу. Взяв ключи и уже открывая номер, Парулава продолжил разговор:

— Понимаете, вчера в поезде я познакомился с одним типом. Ну и решил действовать без инструкций, на свое усмотрение.

Войдя в номер, я положил дипломат на тумбочку:

— А что, интересный тип?

— Тбилисец. Зовут Давид Сардионович Церетели, кличка Гуля.

— Ты даже и кличку знаешь?

Усмотрев в моих словах иронию, Джансуг мотнул головой:

— Знаю. Сказали в ОБХСС. И не смотрите на часы, батоно Георгий.

— Это почему?

— Бочаров ждет нас в шесть, так что успеем. Я договорился с ребятами они подошлют машину.

— Вот это хорошо. Ладно, не обижайся. Как же ты познакомился с этим Гулей?

— В поезде сразу обратил на него внимание. Сидит такой шикарный дядя: белый костюм, темная рубашка, белый галстук, золотая печатка, французский одеколон. Ну, думаю, как только пойдет курить, отправлюсь за ним. Так и сделал. У меня были «Мальборо», я специально взял для Батуми. Смотрю, он выходит, я чуть помедлил — и тоже в тамбур. Встали у окна, стоим. Он лезет в карман. Я его опередил, протягиваю свои «Мальборо», мол, угощайтесь. Отказался: спасибо, курю только свои. Достает «Бенсон». Сначала было отвернулся, потом вдруг поворачивается и протягивает пачку: «Хотите, молодой человек?» Закурили, познакомились. Слово за слово, пошел разговор. Он посмотрел на меня — и о себе. Вскользь, скромно. Мол, тбилисец, работает в НИИ, специалист по музеям, в Батуми на неделю, в командировку. Я: «Где думаете остановиться?» Он: «А вы?» Я с понтом: «Предпочитаю «Аджарию». Говорит: «Неплохая гостиница. А чем вообще занимаетесь?» Сначала я хотел прикинуться полным лохом. По потом поостерегся — больно ушлый дядя. Сказал, что художник, интересуюсь стариной, занимаюсь реставрацией. То да се выложил про Чкония. Мол, есть у меня друг, часто бывает в Тбилиси. Зовут Виктор, фамилия Чкония, друзья называют Кэпом, вы, наверное, его знаете. Спрашивает: «Почему вы так думаете?» Говорю: «Но вы ведь специалист по музеям. Кэп тоже стариной занимается. Иногда дает мне на реставрацию джвари». Сделал вид, что что-то припоминает. «Кажется, слышал. Это молодой человек?» Да, говорю, молодой. На этом разговор заглох, мы прошли на свои места. В Батуми вышло из вагона вместе, идем по перрону. Повернули к такси. Я говорю: «Давид Сардионович, разрешите вас подвезти?» Смотрю, он медлит решает. Потом согласился. Сели в такси. Я спрашиваю: «Вас куда?» Надо, говорит, поужинать. «Мне бы тоже не мешало». Он предлагает: «Тогда давайте в «Грузию». Вы не против?» Я, естественно, не против. Подъезжаем, он достает бумажник. Мне, конечно, хорошо бы, чтоб он заплатил. Сами знаете, сколько командировочных. Но я хвост трубой: «Давид Сардионович, обижаете… Спрячьте сейчас же». Заплатил, выходим. В «Грузии», как всегда, табличка: «Мест нет». Но швейцар, как его увидел, сразу ворота настежь: «Здравствуйте, Давид Сардионович». А он даже не взглянул. Прошли в бар, там все забито. Но нам мигом — отдельный столик. Заказ сделал он. Скромно, без спиртного. Жульен, осетрина, икра. Два кофе. Ну и, Георгий Ираклиевич, как говорится, сам бог велел — показал я ему джвари. Помните, говорю, я спрашивал про Витю Чкония? Он попросил вот эту вещичку проверить. Возраст, сколько стоит и так далее.

— И как он прореагировал?

— Прореагировал как надо. Подержал в руках, вернул, продолжил ужин. Только уже за кофе заметил: «Вещичка любопытная. Такие в одиннадцатом веке дела ли. Но, по-моему, фуфель[24]». Я промолчал. Так что крючок он проглотил. За ужин заплатил сам, мне не позволил. А когда вышли в холл, будто между прочим предложил: «Хотите, Джансуг, проверить вашу вещь — могу свести со специалистом». Ответил, что за тем и приехал. Тогда, говорит, давайте встретимся здесь завтра. Часов в девять. Если вас не будут пускать, скажите, что ко мне. На том и расстались. Поэтому, батоно Георгий, ужинаем мы сегодня в «Грузии».

То, что рассказал Джансуг, было любопытно, но не более того. Джансуга я понимал. Увидев человека вроде Церетели, да еще имея на руках старинное джвари, трудно было удержаться от соблазна и не проверить, как тот отреагирует на такую вещь. Но ведь Гуля был случайным попутчиком. Вряд ли он имеет хоть какое-то отношение к нашей командировке. Правда, у него можно раздобыть кое-какую интересную информацию, но стоит ли ради этого разыгрывать спектакль в «Грузии». Что же касается Парулавы, то он действовал грамотно — его надо похвалить. Улыбнулся:

— Джансуг, ну что тебе сказать. Герой дня! Операцию провернул блестяще.

— Издеваетесь?

— Ну что ты! Серьезно. Как ты думаешь, за нами уже приехали?

— Сказали, будут в половине. Батоно Георгий, по данным ОБХСС, Гуля недавно амнистирован. Отбывал срок по восемьдесят девятой.[25] Один из тбилисских «китов». Мы же из него столько выжмем! Батоно Георгий!

— Джансуг, спускаемся. Ты думаешь, я не хочу поужинать в «Грузии»? Но ведь у нас начальство. Что оно скажет? Кстати, ты Бочарову об этом докладывал?

— Да. Он сказал: «Надо подумать».

— Правильно сказал. Ладно, едем. А там видно будет.

Внизу нас уже ждала серая «Волга». Минут через десять мы были у проходной МВД и ровно без одной минуты шесть вошли в кабинет Бочарова.

Рядом с полковником Бочаровым сидел щуплый пожилой подполковник в очках. Бочаров тут же нас познакомил: Георгий Ираклиевич Квишиладзе заместитель начальника РОВД. Эдуард Алексеевич Телецкий — наш эксперт.

Подполковник и я кивнули друг другу. Парулава сел рядом со мной. Посмотрев на него, Бочаров перевел взгляд на меня, спросил:

— Георгий Ираклиевич, вы уже в курсе? Парулава вас ознакомил?

— Да. Я знаю, что джвари — подлинник. Знаю о батумских связях Чкония. А также о предположении УУР насчет Тенгиза. Он объявлен во всесоюзный розыск?

— Да. Вот, ознакомьтесь… — Бочаров протянул листок. Это была справка информационного центра с приколотой фотографией. Справку я прочел дважды:

«Джомардидзе Омари Бухутиевич. Особо опасный преступник. Неоднократно привлекался к уголовной ответственности. По поддельным документам известен как Кукава Мурман Давидович, Шониашвили Сулико Зазаевич, Беридзе Анвар Георгиевич. Отбывал наказание по статьям 78, 104, 106, 153, 213, 252 УК ГССР.[26] За убийство приговорен к лишению свободы на 15 лет (ст. 104 УК ГССР) в ИТК особого режима. Бежал при этапировании к месту отбытия наказания. Объявлен во всесоюзный розыск. Под кличками Бугор, Абас, Мимоза не один раз упоминался в показаниях подследственных. Они же указывали на склонность Джомардидзе к употреблению наркотиков. Есть основания подозревать Джомардидзе в нескольких преступлениях, совершенных после побега. Волосы темные с проседью, с залысинами. Лоб средний, надбровные дуги резко выражены, глаза голубые, посажены глубоко. Лицо круглое, левое ухо оттопырено больше правого, нос маленький, губы узкие, на подбородке ямочка. На левой щеке небольшой шрам после удаления родинки. На левом предплечье татуировка — сплетение букв «С» и «В». При задержании опасен. Ориентировки последнего месяца: Ростовская область, Краснодарский край, республики Закавказья».

Увидев, что я изучил справку, Бочаров сказал:

— Оставьте себе, Георгий Ираклиевич. Особенно фотографию. Пригодится. У уголовников этот Джомардидзе в большом авторитете.

— Безусловно. Но тут некоторое несоответствие. В справке глаза голубые, у нас — карие.

— Возможно, это другой человек. Но разве не исключаете контактные линзы?

— Не исключаю. Хорошо, Константин Никифорович, займемся.

— Займитесь. Хотя есть данные, что база Джомардидзе все-таки здесь, в Батуми. Только что мне звонили из морского порта. Мы попросили провести работу в связи с найденным у Чкония временным пропуском. Выяснилось: пропуск в порт на имя Чкония Виктора Александровича был выписан заведующим отделом доставки порта Быковым. По словам Быкова, Чкония, которого он не знает и никогда раньше не видел, позавчера позвонил ему и представился работником Галисского объединения сельхозтехники. Объединением якобы до сих пор не получен ожидаемый груз, и он, Чкония, командирован в Батуми для выяснения обстоятельств. Быков, естественно, заказал пропуск, но Чкония так и не увидел. Когда же фотографию Чкония показали в регистратуре портовой поликлиники, там его сразу опознали. Позавчера человек с внешностью Чкония интересовался в регистратуре, работает ли в портовой поликлинике врач по имени Сергей Петрович. Вижу, Георгий Ираклиевич, вы не совсем понимаете, при чем тут Джомардидзе и его пребывание в Батуми.

— Признаться, да.

— Вместе с запросом о Чкония мы заодно передали в порт фотографию Джомардидзе. Только что был звонок из транспортной милиции. Сегодня Джомардидзе был в порту.

— Интересно, а что этому нужно было в порту?

— Очень интересно. Прошел Джомардидзе в порт по постоянному пропуску, который украл у обедавшего в кафе «Колхида» грузчика Абашели. Абашели о потере заявил, но на КПП спохватились поздно — Джомардидзе уже ушел из порта. По показаниям нескольких свидетелей, Джомардидзе искал того же человека, что и Чкония. Некоего Сергея Петровича. Проверка показала: никаких Сергеев Петровичей в штате портовой поликлиники нет. Есть, правда, несколько в штате пароходства. Но, по всем данным, они не имеют никакого отношения к Джомардидзе. Конечно, мы займемся работой в этом направлении. Ведь теперь ясно: Чкония и Джомардидзе искали медика.

— В справке говорится о пристрастии Джомардидзе к наркотикам, — заметил я.

— Правильно. Плюс возможные контактные линзы. Достать такие линзы без помощи медика чрезвычайно сложно. К тому же человеку в бегах. Похоже, что Чкония и Джомардидзе как-то связаны с врачом, возможно, работающим в пароходстве. Но они не знали, где его искать! Установить же его личность им было необходимо, настолько необходимо, что Джомардидзе пошел даже на кражу пропуска. Что скажете, Георгий Ираклиевич, по поводу имени?

— Думаю, что Сергей Петрович — псевдоним. Для конспирации.

— Скорее всего. Если так — задача осложняется. Но не настолько, чтобы опускать руки. Со слов Парулавы, я понял: одному из ваших свидетелей Чкония говорил о преступной группе.

— Говорил. А также о крупном деле, которое эта группа хочет «провернуть» с иностранцами.

— Крупное дело… Допустим, незаконная продажа ценной вещи с последующим вывозом. — Бочаров тронул лежащее перед ним джвари: — Этой?

Насчет вывоза ценной вещи я был согласен. Но думал все же о другом. Бочаров заметил это и спросил:

— Георгий Ираклиевич, вас что-то смущает?

— Показания Кайшаури. Женщины, в доме которой был убит Чкония.

— А что такое?

— По словам Кайшаури, перед тем, как выйти из ее квартиры, Чкония, отвернувшись, спрятал какую-то вещь. Это было ночью, сразу после звонка Тенгиза — предположительно Джомардидзе. Эту вещь Чкония достал из небольшого черного футляра. Кайшаури ясно видела: вещь, которую Чкония достал из футляра, он положил в верхний карман рубашки. При обыске убитого оба верхних кармана рубашки были пусты. Единственное, что нашли, ключи от машины.

— Говорите, он достал эту вещь из черного футляра? — поинтересовался Телецкий. — Этот футляр новый?

— Да. Он остался в квартире и был приобщен к делу.

Бочаров посмотрел на Телецкого:

— Эдуард Алексеевич, подскажите: что могло быть в этом футляре?

— Судя по джвари, скорее всего, еще одно ювелирное изделие. Хорошо, что футляр новый. У известных ювелиров есть правило: вместе с ювелирным изделием делать и футляр к нему. Это, так сказать, знак фирмы. Если футляр сделан недавно, не исключено, что нам удастся определить мастера. По почерку. У любого изделия есть специфические отличия, зависящие от манеры отделки, качества материалов и так далее. Особенно, если футляр делал хороший ювелир. Поскольку таких ювелиров у нас немного, искать будет легче.

— Вы считаете, это было новое ювелирное изделие? — спросил Бочаров.

— Нет, Константин Никифорович, я так не считаю. Известные ювелиры в наше время почти не работают над новыми изделиями. Почти наверняка это было что-то антикварное, нуждающееся в реставрации. Изделию придавали товарный вид. А вот что хранилось в футляре? Георгий Ираклиевич, сможете набросать на бумаге эскиз футляра в натуральную величину?

Я взял лист бумаги, нарисовал футляр, объяснил, какой он изнутри.

Подполковник Телецкий долго не раздумывал, тут же сказал:

— Думаю, это был перстень. Но довольно объемный — судя по размеру футляра.

— Похоже на истину, — сказал Бочаров. — Осталась только самая малость найти его.

Парулава чуть кашлянул, посмотрел на меня. Я понял — напоминает о Церетели. Поймав взгляд Парулавы, Бочаров спросил:

— Джансуг Гиевич, вы что-то хотите сказать?

— Вообще-то, да. Я вам вчера докладывал о Церетели.

— Этот тбилисский «кит»… Что-нибудь новое?

— Нет. Но у меня назначено с ним свидание.

— Помню-помню. В ресторане «Грузия». Он ведь обещал привести специалиста по джвари?

— Обещал.

Бочаров посмотрел на Телецкого:

— Вы ведь Церетели знаете?

— Отлично знаю. В свое время был подающим надежды молодым ученым. Потом, увы, употребил знания во вред.

— Как вы думаете, зачем он приехал в Батуми? — поинтересовался я. Может быть, по делу?

— Судя по рассказу Парулавы, вряд ли. Насколько я знаю, Церетели постоянно приезжает сюда. Отдохнуть, развеяться. Тут все рядом — Цихисдзири, Кобулети. Останавливается он только в «Грузии». Насчет же дела… Ну, если что-то подвернется, Гуля может и подцепить. Не упустит.

— Например, наше джвари, — сказал Бочаров.

Телецкий повел бровями:

— Боюсь, Церетели нашим джвари не заинтересуется.

— Почему? Он же видит, что это за вещь.

— Поэтому и не заинтересуется. Церетели хитер, как старый лис. Нюх у него отменный. Если же клюнет, никогда не будет покупать джвари сам — только через подставное лицо, да и то не сразу, а постепенно. Так сказать, поэтапно.

Поразмыслив, Бочаров спросил:

— Насколько я понял, если мы начнем ловить Церетели на джвари, это будет долгая песня. Так, Эдуард Алексеевич?

— Боюсь, что так.

Еще подумав, полковник повернулся:

— Джансуг Гиевич, во сколько у вас с ним свидание?

— В девять вечера.

Бочаров перевел взгляд на меня:

— Осталось полтора часа. Думаю, на это свидание надо все-таки пойти. И вам тоже, Георгий Ираклиевич! Учитывая рекомендации Эдуарда Алексеевича, ловить Церетели на джвари мы сейчас не будем. Поймаем со временем на чем-нибудь другом. Но выжать из него максимум информации по делу Чкония наш святой долг. В Батуми вас обоих не знают. Джансуг Гиевич местом в ресторане обеспечен. Что касается вас, Георгий Ираклиевич… На случай, если сначала вы будете действовать отдельно…

— Иначе просто не получится.

— Тогда так. Если сами не пройдете, обратитесь к метрдотелю. Скажите, что от Константина Никифоровича. А я ему позвоню.

— Спасибо.

Поправив очки, Телецкий посмотрел на меня:

— Может быть, нужны еще какие-то сведения, Георгий Ираклиевич?

Я прикинул: поможет ли мне какая-то дополнительная информация о Церетели? Вообще-то нам с Парулавой нужно узнать у Гули следующее: какой крупный антикварный перстень большой ценности может сейчас в СССР находиться «в свободном обращении», «плавать», как говорят спекулянты. Добиться такой информации от Церетели реально. На наше джвари Гуля при всей своей осторожности все-таки клюнул. Значит, нам с Джансугом надо лишь покрепче его прихватить. Вряд ли, только что отбыв наказание, Церетели снова захочет иметь дело с ОБХСС.

Телецкий ободряюще улыбнулся:

— Не стесняйтесь, Георгий Ираклиевич. Чем можем — поможем.

— Эдуард Алексеевич, не мешало бы знать о связях Церетели с батумскими «китами».

Телецкий снял очки, протер платком, снова надел:

— Увы, Георгий Ираклиевич, таких связей нет.

— Совсем нет?

— Совсем. Я ведь говорил: Церетели чрезвычайно осторожен.

— И он никого из них здесь не знает?

— Ну что вы! Наоборот. Он знает всех. И его все знают. Больше того боятся, заискивают перед ним. Он же лишь изредка может снизойти поздороваться, пригласить за столик. И все. На этом знакомство заканчивается. Все дела — только через подставных лиц.

— Тяжелый вариант. Не подкопаешься.

— Тяжелый. Но одну связь я вам все-таки назову. Правда, ее так называть неверно. Если точнее, то это антисвязь.

— Почему же? Какие-то счеты?

— Верно. Этот человек — Мария Несторовна Замтарадзе. Церетели уже давно с нею в смертельной ссоре. Думаю, в свое время они что-то не поделили.

Мария Несторовна Замтарадзе… Имя показалось мне знакомым. Нет, определенно я где-то его встречал, но где? Пытаясь вспомнить, спросил:

— Замтарадзе тоже из «китов»?

— Им был ее муж. Но эта Замтарадзе — особая женщина. Умная, красивая, даже сейчас, когда ей за сорок. Почти уверен: на все дела своего мужа вдохновляла она — он был только исполнителем. Когда Кукури Замтарадзе «сгорел», выяснилось: за три дня до этого были оформлены развод и раздел имущества. Показаний на Марию Несторовну не было, так что она осталась в стороне, ушла от конфискации, сохранив все нажитые с мужем ценности.

Вдруг я вспомнил, где встречал имя Замтарадзе: в записной книжке Чкония.

— Мария Несторовна женщина скрытная, — добавил Телецкий. — Вряд ли вы от нее что-то узнаете. И все же запишите ее телефон и адрес. На всякий случай.

— Кажется, не нужно. — Достав из кармана записную книжку Чкония, я раскрыл ее на букве «З». Память не подвела. На листке под записью «Замтарадзе Мария Несторовна» имелся и адрес, и телефон.

Глянув, Телецкий кивнул:

— Выходит, я прав: от дел Мария Несторовна еще не отошла, иногда балуется. Тем лучше, эта запись — наш козырь.

— В разговоре с Церетели или с Замтарадзе я могу ссылаться на вас?

— Пожалуйста.

Аргумент для откровенности

Первым к двери бара-варьете в ресторане «Грузия» подошел Джансуг. Чуть ее приоткрыв, оглядел зал, незаметно мне кивнул, мол, Гуля на месте, и исчез за дверью.

Выждав минуты три, вошел в бар и я. Зал был переполнен. Ко мне тут же приблизился метрдотель:

— Извините, мест нет. Если, конечно, вы без заказа…

— Я от Константина Никифоровича…

— Тогда другое дело.

— Пожалуйста, не смотрите в правый угол, — попросил я метрдотеля. — Мне нужно ненадолго сесть там около столика на двоих. Желательно, не привлекая внимания.

Метрдотель помедлил лишь самую малость. По виду, он был человеком опытным, не теряющимся ни в какой обстановке.

— Хорошо. Там рядом есть столик на четверых. Две дамы и два мужчины. Я подсажу вас к ним. Устраивает?

За столиком сидели две женщины в вечерних туалетах и два солидных мужчины. По цветам в вазе можно было понять: четверка отмечает какое-то событие. Что ж, вариант меня устраивал, особенно, если повезет и Церетели примет меня за человека из этой компании, не насторожится раньше времени. Впрочем, такое везение можно и организовать. На этот случай есть несколько приемов.

— Вполне устраивает, — ответил я метрдотелю. — Если они не против…

— Я их очень попрошу. Предупрежу, что вы ненадолго.

— Скажите еще, что у меня сегодня день рождения. Хорошо? И поставьте всем две бутылки шампанского и фруктов. А мне «Боржоми».

— Сделаем.

Через четверть минуты метрдотель был у намеченного столика. Пригнувшись, что-то шепнул одному из мужчин. Тот посмотрел в мою сторону, и я тут же поднял руку, помахал. Метрдотель снова что-то зашептал. Мужчина, улыбнувшись, помахал в ответ. Я подошел к столику, сел на подставленный стул. Кажется, Церетели не обратил на мое появление особого внимания. Пока я шел в их сторону, заметил: он что-то не спеша говорит Парулаве. В момент, когда я садился, Церетели замолчал. Официант поставил на стол шампанское и фрукты, передо мной — бокал и бутылку «Боржоми». Я услышал: Церетели два раза повторил слово «расчет». «Хорошо, договорились», — ответил Парулава.

Одна из женщин за моим столиком приветливо улыбнулась:

— Мы слышали, у вас сегодня день рождения?

— Да… Так уж получилось. Не обращайте на меня внимания. Извините, что отвлек вас от варьете.

Женщина и ее соседи повернулись к выступающему на сцене ансамблю. Краем глаза я увидел: Парулава осторожно тронул салфетку. Это сигнал. Тут же, шепнув сидящему рядом мужчине: «Извините», я переместился вместе со стулом к столику на двоих. Как ни коротко было это перемещение, Церетели успел что-то быстро спрятать в карман пиджака. На меня он посмотрел спокойно. Как мне показалось, все просчитал в уме.

Я улыбнулся:

— Давид Сардионович, извините, можно ненадолго к вам?

Гуля перевел испытующий взгляд на Парулаву, опять на меня:

— Простите, мы вас не приглашали.

— Разрешите представиться: майор милиции Квишиладзе Георгий Ираклиевич. А вы, насколько я знаю, — Церетели Давид Сардионович?

— Может, и так. Только не понимаю, зачем вам портить мне вечер. Какие у вас на это основания. Может быть, я кого-то обокрал, убил, расчленил? Объясните, Георгий Ираклиевич. Я правильно вас называю?

— Правильно, Давид Сардионович. Только давайте не будем сгущать краски. Вы никого не убили, не расчленили. Но попытку к совершению преступления вы все-таки предприняли.

— Попытку? Что за ерунда.

— Что у вас в правом кармане пиджака?

Испытующе посмотрев на меня, Церетели не спеша полез в карман, достал джвари, положил на стол. Невозмутимо спросил:

— Вы это имеете в виду?

— Да.

Гуля иронично посмотрел на Джансуга:

— А я хотел было представить вам своего друга Джансуга. Но оказывается, он еще и ваш друг.

— Давид Сардионович, давайте не будем пикироваться. С вашей стороны действительно была предпринята попытка нарушить статью восемьдесят девятую уголовного кодекса республики. Вы специалист и не могли не знать, что представляет из себя джвари.

Церетели протестующе поднял руку:

— Вы правы, пикироваться не стоит. Но, Георгий Ираклиевич, вы же юрист, если майор милиции. Джансуг, разве я собирался покупать у тебя эту штуку? Если ты честный человек, должен сказать.

Парулава усмехнулся:

— Давид Сардионович, не нужно давить на мою психику. Вы еще вчера заинтересовались джвари, предложили устроить специалиста. Сегодня уговорили меня отдать джвари для консультации. Хотели дать под него залог, пять тысяч рублей.

— Я дал залог?

— Предложили. Этого достаточно.

— Где доказательства?

— Стоп! — Я поднял руку. — Давид Сардионович, забудем юридические тонкости. Хорошо? Давайте просто поговорим. Нам нужна ваша помощь.

— Помощь… — Церетели взял бокал, пригубил. — Моя помощь, Георгий Ираклиевич, стоит дорого.

— Согласен. Но наша помощь тоже стоит дорого.

Церетели сдержанно улыбнулся:

— Аргумент железный. Хорошо, слушаю.

Телефона Церетели в записной книжке Чкония не было. Но поскольку Гуля, конечно же, знает всех и вся, я решил задать вопрос «с миной»:

— Давид Сардионович, с кем вы встречались, когда в последний раз были в Галиси?

Достав из кармана пачку английских сигарет, он задумчиво повертел ее в руках:

— Последний раз в Галиси… Сначала объясните, что такое Галиси?

— Город. Районный центр.

— Районный центр. Из таких городов я после «отдыха»[27] был только в Поти. Если Поти — районный центр. О Галиси первый раз слышу.

Похоже, Церетели не хитрил. Я достал из кармана и положил перед ним фотографию Чкония:

— Джансугу показалось, вы знали Виктора Чкония, по кличке Кэп. Вот этого. Это так?

Церетели изучил фотографию. Протянул пачку сигарет поочередно мне и Парулаве. Мы отказались. Щелкнув зажигалкой, он прикурил, затянулся:

— Так. Я его знал. Шустрый юноша, довольно часто мелькал перед глазами.

— Где?

— И в Тбилиси, и в Батуми.

— Может быть, где-то еще?

— Да нет, больше нигде. В Тбилиси пару раз предлагал свои услуги.

— Где это происходило?

— Обычно я сижу в «Калахури», там и происходило. Я, естественно, от его услуг отказался. После «отдыха» хочу только одного — тихой жизни. Но этот юноша мелькал. Он что-нибудь натворил?

Я спрятал снимок:

— Больше ничего не натворит. Его убили.

Церетели огорченно качнул головой:

— Старая истина: деньги до добра не доводят. Жаль юношу.

— Давид Сардионович, вы слышали об этом убийстве до нашего разговора?

— Георгий Ираклиевич, — сказал Церетели с упреком, — разве я похож на человека, который может об этом знать? Услышал от вас. Здесь я ничем не могу помочь. Небольшое недоразумение с валютой у меня было, не спорю. Но я ведь и заплатил за него. Теперь я не занимаюсь никакими делами. Ваше джвари, не скрою, меня заинтересовало, но только как специалиста. Думаю, никаких претензий со стороны милиции по этому поводу не может быть. Что до Чкония я никогда и ничем не был с ним связан.

— Давид Сардионович, еще одна просьба. Вспомните, вы не слышали о некоей «плавающей» солидной вещи, хранящейся в черном замшевом футляре примерно такого размера… — Я показал. — Скорее всего, это перстень, причем довольно крупный.

Гуля затянулся, но размышлял недолго.

— Вообще-то, Георгий Ираклиевич, мне туда не сообщали, что здесь «плавает». Связи не было. А потом, что значит в вашем понятии солидная вещь? Тысяч на десять?

— Побольше. Предполагаю, тысяч на сто.

— Нет. О вещи на такую сумму я не мог слышать. Я еще нужен?

— Еще один-два вопроса. Среди ваших знакомых или знакомых ваших знакомых нет ли вот этого человека? — Я положил на стол фотографию Джомардидзе. — Его могут звать по-разному. К примеру, Тенгиз. Подойдет также Омари Бухутиевич, Мурман Давидович, Сулико Зазаевич, Анвар Георгиевич. Клички — Бугор и Абас. Никогда не видели такого? Может быть, слышали?

Глянув на довольно некачественное изображение Джомардидзе, Церетели осторожно отодвинул снимок в мою сторону:

— Нет. Не видел, не слышал. Это типично не мой человек. — Тяжело вздохнул. — Георгий Ираклиевич, может быть, хватит? Отпустите меня? Честно говоря, я устал.

— Все. Последний вопрос: вы никогда не слышали о некоем Малхазе?

— Малхаз? Нет, не слышал. Простите, Георгии Ираклиевич, я опаздываю. Сказав это, Церетели встал и исчез. Кажется, вопрос застал его врасплох.

Мы с Джансугом почти одновременно посмотрели на часы. Половина десятого…

Покинув бар, позвонили Телецкому. Выслушав меня, Эдуард Алексеевич довольно долго молчал. Наконец сказал:

— Знаете что, Георгий Ираклиевич, позвоните-ка Замтарадзе. Прямо сейчас. Поедете — купите цветы. И не скупитесь. Приедете с цветами — будете приняты по высшему разряду.

Визит

В гости, как и посоветовал Телецкий, мы поехали с цветами. С помощью метрдотеля удалось достать прекрасный букет.

Жила Замтарадзе в центре, в солидном особняке. Насколько я понял, этот особняк достался ей от мужа при разделе имущества. Выйдя из машины, мы с Джансугом остановились у глухих ворот. От них в обе стороны тянулась металлическая ограда. Джансуг позвонил. Послышались шаги. Поднялась закрывающая глазок заслонка, девичий голос спросил:

— Батоно?

— Меня зовут Квишиладзе, — сказал я. — К Марии Несторовне, по договоренности.

— Минутку, батоно. — Глазок закрылся. Было слышно, как тот же девичий голос что-то спросил. Чуть погодя дверь в воротах приоткрылась. Девушка в черном платье и черной косынке кивнула в сторону дома:

— Прошу, батоно. На второй этаж.

Мы с Джансугом поднялись по лестнице. У высокой резной двери стояла, насколько я понял, сама Замтарадзе. Выглядела хозяйка дома так, как ее описал Телецкий: красивая, еще молодая. Одета была не по-домашнему и, видимо, не потому, что ждала нас, — просто привыкла всегда быть ослепительной.

Несколько секунд хозяйка дома внимательно изучала меня и Джансуга.

— Георгий Ираклиевич?

— Я, Мария Несторовна. А это мой друг — Джансуг Гиевич.

Протянул букет. Она взяла, искренне восхитилась:

— Какие красивые цветы! Спасибо. Проходите, прошу. Вот сюда.

Мы вошли в большую комнату, каждая вещь в которой была тщательно подобрана. На лице Замтарадзе витала легкая улыбка, губы вздрагивали, она как будто видела какой-то сон, от которого пыталась избавиться. Усадив нас на старинный диван, ненадолго занялась цветами. Принесла вазу с водой, поставила букет на стол, с видимым удовольствием поправила цветы. Потом посмотрела на нас:

— Вы не голодны? Не стесняйтесь. Мы с племянницей быстро накроем стол. Это не сложно.

— Спасибо, Мария Несторовна, мы только от стола, — поблагодарил я. — А потом, мы не хотим отнимать у вас много времени, уже поздно. Лучше сразу начать разговор.

— Очень жаль, что отказываетесь, — огорчилась Замтарадзе. — Ну, а к разговору я готова. — Легко опустившись в глубокое кресло напротив, спросила: — Что вас интересует?

— Вы знали Виктора Чкония? — сразу же задал я вопрос.

— Чкония… Может быть. Сколько ему лет?

— Двадцать четыре года. Вот, посмотрите. — Я положил на стол фотографию.

Замтарадзе кивнула:

— Знаю. Но, простите, на уровне прихожей. Он приносил книги, какие-то безделушки, вещи. Не более того.

— А что вы о нем можете сказать?

— Мальчик ловкий, цепкий. Своего не упустит, но таких сейчас много. Понимаете?

— Понимаю. А как вы думаете, могла быть связана с Чкония какая-нибудь крупная вещь? Такая вещь, которая стоит от пятидесяти тысяч рублей и выше. По нашим данным, это перстень, хранился он в черном замшевом новом футляре. Примерно вот такого размера. — Я показал.

Замтарадзе улыбнулась:

— Эдуард Алексеевич разве вас не предупредил? Я никогда не занималась никакими вещами. Если что-то покупаю, то только для себя. Но это мелочи. Я понятия не имею, с чем крупным мог быть связан Чкония. Почему вы приехали ко мне?

— Ваш телефон записан в телефонной книжке Чкония.

— Вот в чем дело! Ну, я уже объяснила, насколько мы с ним были знакомы.

— Видите ли, два дня назад Чкония был убит. Нам, естественно, приходится о нем спрашивать. У тех, кто его знал.

Замтарадзе нахмурилась:

— Жаль… Жаль мальчика. Я его почти не знала и все-таки грустно… Но добавить ничего не могу…

— Как вы считаете, мог Чкония быть связан с «китами»?

— Не могу сказать. Раньше такие работали только на подхвате. Но сейчас все перепуталось. Кто его знает.

— Мы думаем, его убили из-за антикварного перстня. Если бы удалось узнать, что это за перстень, было бы легче найти убийцу.

— Понимаю. Рада бы помочь, но крупных антикварных вещей в последние годы не вижу и даже о них не слышу. — Внимательно посмотрел на меня: Георгий Ираклиевич, вы упоминали по телефону Давида Сардионовича Церетели? Вы его знаете?

— Да. Я только что с ним разговаривал.

— Ну, так нужно было спросить у него.

— Церетели сказал, что он этими делами больше не занимается и не интересуется.

Замтарадзе встала, отошла к окну, слегка отодвинула рукой кружевную занавеску. Посмотрев недолго в темноту, взялась за шнур и сдвинула тяжелые ночные шторы. Вернувшись, опять села напротив. Подняла чуть сощуренные глаза, сказала тихо:

— Врет. Он по-прежнему «кит». Один из крупнейших в Союзе. Он темнил.

— Темнил? Но тогда очень уверенно. Все было вполне правдоподобно.

Глаза Марии Несторовны еще чуть-чуть сузились. Она сказала:

— Вспомните, не запнулся ли он на каком-нибудь вопросе?

Я быстренько восстановил в памяти разговор с Церетели:

— Запнулся. Когда мы спросили, знает ли он Малхаза.

Несколько секунд лицо Замтарадзе оставалось бесстрастным. Потом на губах появилась все та же блуждающая улыбка.

— Вы имеете в виду Малхаза Гогунаву?

Гогунава… И эта фамилия, кажется, встречалась в записной книжке Чкония.

— Он из Тбилиси? — спросил я.

— Да.

— Тогда его. Что вы о нем знаете?

— О Малхазе Гогунаве?.. Малхаз Теймуразович Гогунава считается солидным коллекционером. Очень серьезный товарищ. Очень.

— Это все?

— Это очень много.

— Он как-то связан с Церетели?

— Примерно полгода назад, когда Гуля только что вышел, они не сошлись на какой-то вещи. Гуля хотел купить, а Малхаз не отдал — кто-то предложил больше. Слышала, что Гуля крепко обозлился, даже отомстить хотел, но вовремя одумался.

— Что за вещь, Мария Несторовна?

— Вот этого я не знаю. — Лицо Замтарадзе вдруг стало бесстрастным, улыбка холодной. — Разве я мало сказала?

— У вас есть тбилисский телефон Гогунавы?

— Я с ним не знакома настолько коротко.

— Мог Гогунава быть как-то связан с Чкония?

— Я не могла этого знать.

— А мог ли Гогунава быть как-то связан с городком под названием Галиси?

Замтарадзе вздохнула, тронула пальцами висок:

— Георгий Ираклиевич, я никогда не слышала о Галиси! Простите, но я очень устала. И голова заболела. Честное слово. Я вас провожу.

Замтарадзе сама проводила нас до ворот. Сдержанно попрощалась, осторожно закрыла за нами дверцу. Я тут же достал записную книжку Чкония. Все точно. В ней есть телефон Гогунавы.

Признание

Джансуг посмотрел на меня, заметил:

— Батоно Георгий, кажется, у этой дамы действительно был серьезный конфликт с Гулей. Куда едем? В «Батуми»?

— Да нет. В «Грузию».

К гостинице мы подъехали около двенадцати. Поднялись в бар. Там Церетели не было. Спустились вниз, подошли к администратору. Парулава спросил:

— В каком номере остановился Давид Сардионович Церетели?

Девушка даже не стала смотреть журнал:

— Церетели? Вообще-то он был в четыреста двадцать первом, но съехал. Я ему заказывала такси в аэропорт.

— Спасибо.

Джансуг понял меня без слов, и мы заспешили к машине.

До аэропорта по пустому шоссе мы домчались минут за двадцать. Парулаву я тут же отправил к билетной кассе выяснить, выписан ли билет на имя Церетели, сам остановился в зале регистрации. Народу было немного, лишь у одной из стоек вился хвост. Чисто случайно я уловил в нем какое-то движение. Повернулся, когда из средней части очереди уже незаметно отделилась фигура. Это был Церетели. Теперь он с плащом через руку, с небольшой дорожной сумкой медленным шагом шел по залу. Исчез за дверью.

Вернувшись, Джансуг сообщил:

— Билет взят на ночной рейс.

— Ты так эффектно шел к кассе, что Гуля вышел из очереди и скрылся. Его нужно, скорее всего, искать в туалете.

— Давно он там?

— Только что вошел. Зайди туда, но разговор не заводи. Только поздоровайся.

Джансуг ушел. Ждать долго не пришлось. Минуты через три вернулся вместе с Церетели.

Не выдержав, я сказал:

— Давид Сардионович, вы так быстро вышли из очереди. Ведь идет регистрация. Неприятности с желудком?

— Никаких неприятностей, просто приспичило.

— Понятно, природа сильнее нас. Не хочу вас задерживать с отлетом. Ответьте сразу: какую вещь вы не поделили полгода назад с Гогунавой?

Церетели нахмурился:

— Не знаю, о чем вы говорите.

— Если не сможете вспомнить сейчас, придется задержать вас на несколько часов. Закон это разрешает. И говорить в другом месте.

Церетели достал платок. Вытер лицо. Я не сомневался — ему действительно стало жарко. Медленно убрал платок и сказал:

— Вещь была, но я о ней только слышал, в руках не держал.

— Что за вещь?

— Перстень. С бриллиантом.

— Перстень?

— Да. Сведения о нем есть в каталоге Музея Грузии издания тысяча девятьсот двенадцатого года. «Перстень Саломеи». Подарок императора Александра Второго.

— Этот перстень у Гогунавы?

— Был у него тогда. С тех пор я ничего не слышал ни о перстне, ни о самом Малхазе.

— Точно?

— Точно.

Прежде чем отъехать от аэропорта, мы некоторое время сидели молча. Наконец Парулава спросил:

— Что-нибудь прояснилось?

— Чтобы что-то прояснилось, нам нужно сначала поговорить с Телецким, потом с этим Гогунавой.

— А сейчас что?

— Сейчас поедем спать. В «Батуми». А с утра продолжим.

Условия обмена

«Половина второго», — подумал Гогунава. Минут через двадцать — Галиси. Водитель он неплохой, и все же шесть часов за рулем, половина из которых пришлась на подъемы и спуски в горах, — занятие утомительное. Сначала, когда на своей зеленой восьмерке отъехал от Тбилиси, радовало все: улетающие назад селения, ущелья, реки, чайные поля, виноградники, развалины древних храмов. Но после Кутаиси все эти красоты примелькались. И все же настроение у него неплохое. Он, Гогунава, благодарен Вите Чкония за этот подарок — Галиси. В Галиси отдыхается как нигде. Чистый воздух, горы, два озера, что еще нужно? Конечно, приходится мириться с некоторым ограничением удобств, но зато никаких знакомых, ничего, связанного с так называемым «турсервисом». Дом, который он снимает, в высшей точке Галиси, по сути, в горах. Вид из окна залюбуешься. К тому же этот городок — идеальное место для деловых встреч.

Подняв руку, Гогунава тронул внутренний карман куртки. Усмехнулся, ощутив тяжесть пистолета. Он, Малхаз Гогунава, старший научный сотрудник, никогда в своей жизни не стрелял. Но зато он хорошо знает о так называемом чувстве пистолета. Теперь он это чувство проверил на себе. С тех пор, как у него есть пистолет, он действительно ничего не боится. Наверняка он так никогда и не выстрелит. Но сейчас ему надо обязательно иметь его в кармане.

Стоило подумать о деле, в груди возникла легкая тревога. Лолуашвили… Вещь сейчас у него. В старике-ювелире он уверен как в самом себе. И все же мало ли что. Лолуашвили немолод. Может споткнуться, переходя улицу, удариться головой о камень. Его может хватить удар. Но клиент поставил условие: Лолуашвили должен сделать копию. В Тбилиси, работая над копией, Лолуашвили брал «Перстень Саломеи» изредка и ненадолго. Поехав же на две недели в Галиси для его окончательной отделки, упросил дать ему оригинал с собой. Впрочем, он, Гогунава, знает: все его сомнения, все придуманные страхи, даже приобретенный по случаю пистолет — чушь. Сделка надежная. Чкония — человек проверенный. Главный клиент, Сергей Петрович, с которым Витя познакомил его полгода назад в Тбилиси, внушает безусловное доверие. Без всякого сомнения, он даст требуемую сумму. Ведь Сергей Петрович знает: на «Перстне Саломеи» он не прогадает — выгодно сбудет его за границу. Но Гогунаву это уже не касается. Конечно, деньги, которые он сам получит за «Перстень Саломеи», не составят и десятой части настоящей цены. Но в Союзе настоящей цены он все равно никогда не получит. Так что даже эти деньги лучше, чем вещь, пусть и прекрасная, но лежащая мертвым грузом. Тем более, что он отдал за нее старушке вдвое меньше.

Вот и первые домики Галиси. На шоссе много сорванных ветром веток, вчера здесь прошел ураган, об этом сообщали по радио. Зато теперь на небе ни облачка, светит солнце, ветра почти нет…

Миновав центр города, Гогунава свернул на узкую и извилистую горную дорогу, вьющуюся у самого обрыва в пропасть. Проехать по ней нужно было примерно полтора километра, но скорость пришлось сбавить до минимума. Дорога после урагана чем только не была усеяна. На полпути увидел старика Лолуашвили — тот медленно шел навстречу. Заметив знакомую машину, заулыбался, помахал рукой. Гогунава чуть свернул в сторону, затормозил, вышел, поцеловался со стариком.

— Малхаз, родной… Как доехал? — В поднятых худых руках, в улыбающихся голубых глазах, в клочке седых волос, торчащем над теменем, был весь Лолуашвили: добряк не от мира сего, великий мастер ювелирного дела.

Гогунаве мучительно захотелось спросить, цел ли перстень, но он удержался, заговорил о другом.

— Отлично, Элиа Соломонович. Вы-то как?

— Небось все две недели не спал? Волнуешься, цел ли перстень?

Слава богу, Лолуашвили догадался начать разговор первым.

— Батоно Элико, даже в шутку не могу ставить под сомнение вашу честность. Я нисколько не волнуюсь.

— Ладно, ладно… — Ювелир достал из-за пазухи темный байковый мешочек. — Проверяй. Давай, давай, нечего. Здесь нас никто не увидит.

Помедлив, Гогунава развязал мешочек. Достал перстень. Взял за ободок, повернул. Да, это он — «Перстень Саломеи». Его «Перстень Саломеи» подлинный. Невероятное, неповторимое творение ювелирного искусства. Платиновый обод с тончайшими узорными витками, виртуозной работы, но главное — бриллиант. Этим камнем он любовался не менее тысячи раз. Оторваться от него невозможно и сейчас. И все же Гогунава оторвался. Быстро завязал мешочек, сунул в карман куртки:

— Спасибо, батоно Элико. Вы когда уезжаете?

— Сегодня. В девять, вечерним батумским.

— Остаться не хотите? Ведь у нас с вами две комнаты и веранда. Разместимся как-нибудь?

— Малхаз, о чем ты. У меня же сын. Еле тебя дождался.

Гогунава посадил старика в машину, не спеша двинулся дальше. Спросил:

— Как Витя? Сдали ему дубликат?

— А как же. Позавчера это было. Остался очень доволен работой.

— Рассчитались сполна?

— Естественно. Я теперь гордый, со мной не шути.

— Витя сейчас здесь?

— Не знаю. Получив гонорар, я о нем забыл. Сдается, Витя собирался куда-то уехать.

— Но ведь он меня должен был дождаться?

— Вы так договаривались?

— В общем-то нет. Но все же…

Доехав до дома и поднявшись вместе с Лолуашвили на второй этаж, Гогунава набрал номер Чкония. Ждал долго, но к телефону никто не подошел. Повесив трубку, посмотрел на Лолуашвили:

— Странно. У него же бабушка и сестра.

— Ничего странного. Отличная погода, они пошли погулять.

«Действительно, — подумал Гогунава, — погода отличная. Что звонить, зря терять время. Не беда, если и уехал, клиенты-то все равно уже наверняка ждут. Надо только как-то избавиться от старика».

Будто угадав его мысли, Лолуашвили взял с пола небольшой чемоданчик:

— Малхаз, давай-ка мы с тобой здесь и простимся. Жил я в твоей квартире прекрасно, спасибо. Вещи у меня собраны, хочу погулять до отхода поезда. Человек я теперь богатый — зайду на базар, по магазинам пройдусь. Не обидишься?

— Батоно Элико, да что вы. Вы же знаете наши отношения. Конечно, идите. Я скоро буду в Батуми, созвонимся. Может, вас подвезти?

— Лучше пройдусь. Зачем лишать себя удовольствия. Счастливо, Малхаз.

— Счастливо, батоно Элико.

После ухода ювелира Гогунава оглядел комнату, хотя она давно была знакома ему до последнего сантиметра. Светлые обои, пышно застеленная двухспальная кровать, высокое трюмо в углу, холодильник, телевизор, телефон. Конечно, обстановка не тбилисского уровня, но чисто, даже уютно. В простоте своя прелесть.

Гогунава подошел к окну, стал смотреть во дворик, дождался, когда старик выйдет за ворота. Клиенты должны уже приехать и ждать его в привокзальном сквере. Надо подготовиться. Осторожно закрыл створку окна, достал пистолет. Взвесил на ладони, опустил на стол. Дорогая штучка, сработанная лучшей оружейной фирмой Бельгии. Вытащил платок, протер светлую рубчатую поверхность, вынул и вставил обойму, проверил предохранитель. Снова бережно вложил пистолет во внутренний карман куртки, тронул сверху: хорошо ли лег. Достал из другого кармана мешочек. Осторожно вынул то, что последний год было содержанием всей его жизни. «Перстень Саломеи»… Снова взял его за ободок, разглядывая камень. Улыбнулся. Наивная огранка, но тогда не умели шлифовать по-другому. Зато какой камень! В этом камне целый сверкающий мир. Вздохнул, любуясь. Наверное, эти секунды и есть счастье. Потому что это настоящее. И в то же время от этих секунд счастья, от самого перстня пора избавляться. Да, как ни грустно, пора. Ему предлагают приемлемую цену. Именно приемлемую, потому что настоящей он все равно не получит. К тому же все будет тихо, никто ничего не узнает, ведь клиенты в этом тоже заинтересованы. Все-таки приятно — заработать сто тысяч. Еще раз вздохнув, спрятал перстень, осторожно всунул мешочек в потайной, специально для этого вшитый в куртку, карман.

Лолуашвили давно ушел. Можно идти. Запер дверь на ключ, по витой лестнице спустился во двор. Кивнул хозяйке, что-то делающей у кустов роз. Та улыбнулась:

— С приездом, батоно Малхаз.

— Спасибо.

Выйдя за ограду, на секунду остановился у машины. Нет, он пройдется пешком. Так удобнее. Не спеша спустился по дороге вниз, пошел по улицам к вокзалу мимо двухэтажных белых особняков.

У входа в привокзальный скверик Гогунава остановился за кустом акации. Те скамейки, которые сейчас видны, пусты. В этой части скверика вообще никого нет, только воробьи копошатся на дорожке. Перешел, скрываясь за высокой оградой из кустарника, к другому входу. Увидел: сидят и ждут. Сергей Петрович, как всегда, в безукоризненном костюме и галстуке. Напарник далеко не форсистый, хотя в хорошей кожаной куртке. На вид — типичный уголовник. Это неприятно, но ничего, видел и не таких.

Убедившись, что на площади на него никто не обращает внимания, Гогунава вошел в сквер. Увидел, что ожидающие его шевельнулись. Сергей Петрович поправил дымчатые очки.

Приблизившись, Гогунава улыбнулся:

— Здравствуйте, батоно Серго.

— Здравствуйте, батоно Малхаз.

— Тенгиз меня зовут… — Напарник Сергея Петровича воровато оглянулся. Глазки у него прищуренные, зрачки прыгающие. Шестерка, другого не скажешь.

Гогунава сел рядом с Сергеем Петровичем. Подумал «Запах французского одеколона… От этого человека всегда так и веет здоровьем и свежестью».

Сергей Петрович опять поправил очки суставом большого пальца:

— Будем говорить?

— Да, можно. Копия уже у вас?

— Да.

— Значит, о вещи представление имеете. А условия вы знаете.

— Представление имеем, цену знаем, но ведь мы прямо с поезда, да и тут не совсем удобное место. Вещь при вас?

— Нет. Надо ведь условия обмена оговорить.

Сергей Петрович одобрительно кивнул:

— Разумеется, батоно Малхаз. Для нас это тоже важно. Может, мы сначала устроимся, а потом уж где-нибудь посидим, поговорим? Тут есть ресторан, гостиница?

— Если это можно назвать гостиницей — по этой улице, слева. Ресторан прямо тут, привокзальный. — Сказав это, Гогунава подумал, что вокзальный ресторан — отличное место для разговора. Говорить о серьезных делах в шумном зале намного лучше, чем здесь, в этом скверике, где за спиной по ту сторону кустарника ходят люди. Тем более, разговор будет не простой. Он должен настоять на своих условиях обмена перстня на деньги.

— Тогда давайте часов в восемь в ресторане? Как, батоно Малхаз?

— Принимается, батоно Серго. Устраивайтесь. В восемь я подъеду.

— На всякий случай — какая у вас машина? Тенгиз вас встретит.

— Зеленая восьмерка.

— Все ясно. Мы придем пораньше, постараемся занять столик у окна.

— Договорились.

В восемь Гогунава подъехал к ресторану «Вокзальный». Выключил мотор, огляделся. Двери ресторана, как он и предполагал, были закрыты, стояла очередь. Впрочем, через минуту оттуда вышел Тенгиз. Подошел к машине:

— Прошу, батоно Малхаз. Столик уже накрыт.

Гогунава вместе с Тенгизом прошел в ресторан. Место было выбрано удачно — столик стоял в нише и за колонной. Усевшись, Гогунава жестом руки отказался от выпивки — он был за рулем. Тенгиз налил себе и «шефу».

Ужинали не торопясь. Официанты и повара тоже не торопились. Гогунава не пил, но в разговорах о том, о сем время проходило быстро. Тенгиз заметно захмелел. Сергей же Петрович коньяк, скорее, смаковал, чем пил. От него по-прежнему так и веяло здоровьем и свежестью.

После горячего Сергей Петрович отставил рюмку в сторону, спросил:

— Батоно Малхаз, вы по-прежнему настаиваете на той цене? Хотите двести?

Гогунава с минуту выжидал, только после этого сказал:

— Да, батоно Серго, я хочу двести.

— Я согласен, — сказал Сергей Петрович. — Судя по копии, вещь этого стоит.

— Я хочу двести, но при некоторых условиях.

— Я слушаю, — откликнулся Сергей Петрович.

— Во-первых, сразу.

— О другом не может быть и речи. Конечно, все сразу. Деньги при мне.

— Во вторых, без неожиданностей.

Некоторое время Сергей Петрович будто к чему-то прислушивался. Отогнал появившуюся над столом муху, посмотрел на Гогунаву:

— Простите, я не понял.

— Я думаю, поняли. Цена, батоно Серго, бросовая. Вещь стоит раз в десять дороже. Вы это знаете. Поэтому за эту бросовую цену я имею право поберечь себе нервы. Условия обмена скажу я сам. И будем говорить без свидетелей, для меня это важно.

— Неужели Тенгиз мешает?

— Мешает.

Сергей Петрович посмотрел на напарника. Тенгиз прищурился, хихикнул:

— Так я, батоно Малхаз, и так собирался уйти. Мне ночевать негде, в гостинице места не дали. Пока найду, где перекемарить, пока что — вы сговоритесь. Я вам не нужен, батоно Серго?

— Не нужен.

Тенгиз встал:

— Утром тогда как? Где встретимся?

Лицо Сергея Петровича стало скучным:

— Это, дорогой батоно Тенгиз, от Малхаза Теймуразовича зависит. Разбуди меня пораньше.

— Хорошо, батоно Серго.

Тенгиз мягко, бочком обогнул столик, по-особому, чуть припадая на одну сторону, пошел по проходу, скрылся за портьерой.

Сергей Петрович налил в пустую до сих пор рюмку Гогунавы коньяк. Добавил в свою, приподнял:

— Батоно Малхаз, понимаю — вы за рулем. Но позвольте за успех дела.

— Ну что ж, раз за успех…

Глядя друг на друга, Гогунава и Сергей Петрович выпили коньяк до конца. Поставив свою рюмку, Сергей Петрович вздохнул:

— Честно говоря, сам люблю, когда нет посторонних.

Гогунава осторожно пощупал локтем пистолет. В горле першит, это нехорошо. Сказал:

— Первое условие: при обмене будем только мы вдвоем.

— Хорошо.

— Обмен между мной и вами произойдет завтра, перед батумским поездом, в шесть утра.

— Куда же я дену Тенгиза?

— Тенгиз должен пойти в другой конец поезда, в последний вагон. А мы подойдем к первому. Платить за проезд вы будете проводнику.

— Пожалуйста, если так надо.

— Надо, мне так спокойней. Это первое. Второе. Поезд стоит семнадцать минут. Вы договариваетесь с проводниками — Тенгиз у последнего вагона, вы у первого. За пятнадцать минут до отхода вы с деньгами подходите к автоматической камере хранения. Она здесь, сразу за рестораном. Утром там пусто, нас никто не увидит. У ячейки вы открываете чемодан, мы считаем деньги, чемодан кладем в ячейку, запираем, шифр видим оба. После этого идем к поезду. Вещь вы получите на перроне за пять минут до отхода поезда.

— Не понял. Обычно обмен производится сразу.

— Обычно да, но это случай особый. Я отдаю вещь дешево, за такую цену имею право зря не волноваться. Номер шифра вы будете знать. Если покажется, что вещь не та, в конце концов, можете пожертвовать поездом. Но обманывать мне вас не имеет смысла. То, что это не фуфель, вы увидите сразу. Поезд увозит вас с вещью, я остаюсь с деньгами.

— Серьезно вы все продумали. Но Витя должен был предупредить: мы играем честно.

— Верю, но я хочу без нервов, совсем без нервов. И потом, у меня ведь не горит.

— Хорошо, пусть будет по-вашему. Но раз уж мы оба согласились, хотелось бы посмотреть вещь. Вы обещали взять.

— Она при мне. — Гогунава осторожно сунул руку во внутренний карман куртки. — Хочу быть с вами откровенным: бомбардиров, как вы, я не захватил, но в случае чего готов пойти на крайние меры, возможности для этого у меня есть.

— Я вас понял.

— Тогда сядьте ближе.

Сергей Петрович придвинулся. Гогунава перевел руку с пистолетом, достал из внутреннего кармана мешочек. Прежде чем вынуть перстень, спросил:

— У вас есть каталог двенадцатого года?

— Не сам, пересъемка с каталога.

— Понятно. Все равно вам все будет ясно.

— Мне и так будет ясно. Я сравнивал копию с фотографией.

Гогунава положил на мешочек перстень. Сергей Петрович надолго застыл, разглядывая переливающийся световой игрой бриллиант. Наконец оторвал взгляд от камня:

— Прекрасная вещь!

Гогунава убрал перстень, сказал:

— Расходимся по одному. Сначала я. Вы не раньше, чем через двадцать минут. И учтите назавтра и напарника предупредите: у меня есть чем ответить. Хорошо?

— Опять вы, Малхаз Теймуразович! Уверяю вас: все будет по условиям договора.

— Замечательно. И все же выходите не раньше, чем через двадцать минут. Договорились?

— Договорились.

— До завтра.

— До завтра.

Пройдя через шумный зал, Гогунава вышел на привокзальную площадь. Здесь было полутемно и тихо. Гогунава остановился, вздохнул полной грудью. Самое главное было сделано: условия он изложил и клиент с этими условиями согласился. Ощутив вечернюю свежесть воздуха, двинулся к машине. Открыл дверцу, сел, включил мотор, прислушался к его спокойному шуму. Задача у него теперь одна: вовремя проснуться.

Развернув машину, не спеша поехал домой. У поворота в горы сбавил ход и включил дальние фары. Машина поползла по извилистой ленте, круто меняющей направление через каждые сорок — пятьдесят метров. Дорогу наверх Гогунава знал наизусть и уверенно вписывался в поворот за поворотом. Свет фар выхватывал из темноты то усыпанный камнями и ветками асфальт, то кусты и деревья у края обрыва, то редкие здесь дома, то неровную поверхность скал. У очередного разворота дорогу преградил толстый кривой сук, которого раньше не было. Гогунава резко затормозил. Вгляделся: никак не объедешь. Как ни хочется оставлять машину — придется выйти. Может быть, кто-то подложил нарочно? Тенгиз? Выключил мотор и фары, вгляделся в окружающую машину неясную мглу. Никого. Все спокойно. Скорее всего, сук надломился во время урагана и сейчас упал под собственной тяжестью. И все же надо принять меры предосторожности. Гогунава достал из внутреннего кармана куртки пистолет, вышел из машины. Подошел к преграде на дороге, прислушиваясь к каждому шороху. Огляделся. Нет, по-прежнему никого. Похоже, он пугает сам себя. Положив пистолет в наружный карман куртки, нагнулся, легко приподнял сук, потащил к краю обрыва.

«Перстень Саломеи»

Утром мы с Джансугом наспех позавтракали в гостиничном буфете и тут же позвонили в МВД. Бочарову я коротко доложил: искомой крупной вещью, из-за которой был убит Чкония, мог быть некий «Перстень Саломеи», причем, по словам Церетели, сведения об этом перстне можно найти в каталоге Музея Грузии выпуска 1912 года. Бочаров обещал тут же связаться с Телецким и попросил быть у него в девять утра.

Когда ровно в девять мы вошли в кабинет Бочарова, там уже сидел Эдуард Алексеевич. Как только мы разместились за столом, он развернул лежащий перед ним старинный каталог — тонкую тетрадь огромного формата с потертыми краями:

— Константин Никифорович уже ознакомился, послушайте вы. Это редчайшее издание. «Каталог Музея Грузии» выпуска 1912 года. Слушайте. — Найдя нужную страницу, прочел: — «Перстень Саломеи». Перстень из платины с уникальным бриллиантом «Шах-Джахан-7» (масса 17,3 карата, класс «ривер» ИС). Бриллиант является одним из исторических бриллиантов мира. Изготовлен из одного из осколков всемирно известного алмаза «Шах-Джахан», в честь которого назван. Как известно, из алмаза «Шах-Джахан» был изготовлен бриллиант «Орлов», украшающий в наши дни Скипетр Российской Империи. Бриллиант «Орлов» был подарен Ея Императорскому Величеству, Императрице Всероссийской Екатерине II Великой в день Ея тезоименитства его светлостью графом Гр. Орловым. Таким образом, бриллиант «Шах-Джахан-7» является «родственником» всемирно известному, крупнейшему в мире бриллианту «Орлов», «Шах-Джахан-7» бриллиант редкой чистоты, с легким голубовато-зеленоватым оттенком, без видимых включений даже при 10-кратном увеличении.

История. В 1857 году состоялось бракосочетание дочери царя и царицы Мегрелии (светлейшего князя Давида Дадиани и его супруги светлейшей княгини Екатерины Чавчавадзе-Дадиани) светлейшей княжны Саломе Дадиани с принцем Ашилем Мюратом — внуком короля Неаполитанского Иоахима Мюрата и его супруги Каролины Бонапарт, сестры императора Бонапарта. Памятуя о том, что светлейшая княгиня Екатерина Чавчавадзе была крестницей Ея Императорского Величества Императрицы Всея Руси Екатерины II Великой и имея в виду тесную связь императорского дома Романовых с домом светлейших князей Дадиани, Его Императорское Величество Император Всероссийский Александр II Высочайше соизволил заказать в городе Амстердаме подарок невесте для вручения в дальнейшем законному супругу — перстень с бриллиантом, который и был изготовлен амстердамским бриллиантовых дел мастером Петером Ван Ригбомом-младшим. Согласно Высочайшему соизволению Его Императорского Величества Императора Всероссийского Александра II этот перстень рукой ее светлости, светлейшей княжны Саломе, был надет в знак супружеской верности на палец принца Ашиля Мюрата во время торжественной церемонии бракосочетания в храме Св. Давида в Зугдиди. В дальнейшем их светлости принц Ашиль и светлейшая княгиня Саломе выбрали местом пребывания Мегрелию, изредка совершая поездки во Францию. После их смерти «Перстень Саломеи» оставался в сокровищнице княжеского дома Дадиани».

После того как мы с Парулавой посмотрели в каталоге фотографию перстня, Телецкий раскрыл свой рабочий блокнот и продолжил:

— К этим сведениям есть пояснения научного отдела Музея искусств Грузии. Вот послушайте: «После смерти принца Ашиля Мюрата и княгини Саломе Дадиани-Мюрат местонахождение перстня постоянно менялось, поскольку князья Дадиани имели три разные резиденции — в Зугдиди, Салхино и Сенаки. Последним местонахождением «Перстня Саломеи» перед 1917 годом считается Зугдиди. Однако после систематизации и приведения в порядок экспонатов Исторического музея в Зугдиди в 1922 — 1924 годах, куда были переданы все ценности княжеского дома Дадиани, «Перстня Саломеи» в музее не обнаружено. Свидетельства о том, что «Перстень Саломеи» был после революции вывезен потомками Саломе Дадиани-Мюрат и Ашиля Мюрата, сомнительны. До сих пор никаких публикаций и сообщений о появлении «Перстня Саломеи» за границей нет. Таким образом, после 1922 года «Перстень Саломеи», ценная историческая реликвия, считается пропавшим».

Дочитав запись, Эдуард Алексеевич поднял от блокнота голову:

— Иными словами, очень похоже, что Церетели сказал правду.

— Георгий Ираклиевич, дело-то серьезное, — обратился ко мне Бочаров. Все говорит о том, что именно этот перстень и собирается вывезти преступная группа. Фотографию его мы сейчас размножим и разошлем по таможенным пунктам. Но кто знает, как они собираются его вывезти? Может, дипбагажом? Есть какие-нибудь соображения по дальнейшим действиям?

— Во-первых, надо попробовать найти Сулханишвили, — предложил я.

— Кто это?

— Официант из Галиси. Близкий друг Чкония, исчез сразу после его смерти. На следующий день после убийства Чкония Сулханишвили выехал в Батуми. Но куда он здесь делся — неизвестно.

— Напишите его данные и приметы. А мне дайте выписать батумские телефоны из книжки Чкония. В поисках Сулханишвили они могут помочь. Есть на заметке еще кто-нибудь, кроме Сулханишвили?

— Есть. Малхаз Теймуразович Гогунава из Тбилиси.

Я рассказал все, что удалось узнать о Гогунаве — от звонка таинственного Малхаза Виктору Чкония до информации, полученной от Замтарадзе и Церетели.

Бочаров обратился к Телецкому:

— Эдуард Алексеевич, вы никогда не слышали эту фамилию, Гогунава?

Телецкий покачал головой:

— Не слышал. И это меня пугает. Судя по всему, контакты у этого Гогунавы сведены до минимума. Тихушник. У вас есть о нем хоть какие-то данные?

— Домашний телефон в Тбилиси.

— Может, прямо сейчас и позвоним? — предложил Телецкий.

Бочаров решительно придвинул ко мне аппарат:

— Георгий Ираклиевич, звоните, раз уж вы этим занимаетесь.

— Хорошо.

Я набрал тбилисский код и номер Гогунавы. Номер соединился легко, почти тут же. Молодой женский голос с явно московским выговором сказал:

— Слушаю вас?

— Простите, мне нужен Малхаз Теймуразович?

— Его нет. Кто его спрашивает?

— Хороший знакомый из Батуми.

— Это… не Элиа Соломонович?

— Нет. Простите, а я с кем разговариваю? Вы его родственница?

— Жена.

— Извините, не знаю вашего имени-отчества.

— Лариса.

— Лариса, понимаете, очень уж мне нужен Малхаз Теймуразович. Где он сейчас?

— В Галиси.

— В Галиси? — Я посмотрел на Бочарова. Тот ободряюще кивнул, и я быстро добавил: — Батоно Малхаз остановился не у Вити Чкония?

— Зачем у Вити? Нет. Мы снимаем квартиру в Галиси. На все лето.

— И когда он уехал?

— Вчера рано утром. На машине.

— Лариса, мне нужно срочно дать батоно Малхазу телеграмму. Подскажите точный адрес.

— Пожалуйста. Галиси, Рионская, шесть. А что нужно? Я могу передать. Малхаз Теймуразович должен сегодня позвонить.

— Спасибо. Лучше я сам дам телеграмму. До свидания.

— До свидания.

Положив трубку, я посмотрел на Бочарова:

— Константин Никифорович, соедините меня с нашим РОВД. Потом я все объясню.

Бочаров набрал на селекторе номер. Я взял трубку. Номер отозвался сразу:

— Слушает Чхартишвили.

— Здравствуйте, Арчил Ясонович. Беспокоит вас Квишиладзе. Звоню из Батуми. Срочная просьба: проверьте одного человека в Галиси. Запишите данные.

— Готов. Диктуйте.

— Фамилия Гогунава, имя-отчество Малхаз Теймуразович. Тбилисец. Приехал вчера из Тбилиси на своей машине. Живет в квартире, снятой на все лето. Адрес: Рионская, шесть. По-моему, это последний дом на горе. Там должен быть телефон. Позвоните туда.

— Сделаю. Если найдем, о чем с ним говорить?

— Задайте несколько вопросов, касающихся Чкония. Я в кабинете Константина Никифоровича. Как выясните, звоните сюда.

— Хорошо, ждите. Я позвоню.

Я положил трубку. Объяснять, что к чему, было излишним — Бочаров и Телецкий и так все поняли. Парулава тоже. Полистав записную книжку Чкония, я без труда обнаружил упомянутого Ларисой Элиа Соломоновича с батумским телефоном. Чуть позже нашел адрес галисского дома, где снимал квартиру Гогунава: «Рионская, 6. Ткебучана Ирина Калистратовна». Показал обе находки Бочарову и Телецкому. Бочаров записал телефон Элиа Соломоновича, чтобы выяснить его личность. Не успел он положить ручку, как раздался телефонный звонок.

Полковник отозвался:

— Слушаю… Да, Арчил Ясонович, у меня. Передаю…

Я взял трубку:

— Арчил Ясонович? Что, уже выяснили?

— Георгий Ираклиевич, тут такое дело… Этот Гогунава Малхаз Теймуразович действительно приехал вчера в Галиси на собственной машине. Но ночью свалился вместе с ней в Рионский провал. По предварительным данным, будучи в состоянии алкогольного опьянения. Ну и… погиб.

— Арчил Ясонович, а ваше мнение?

— Насколько я знаю, все сходится на том, что это несчастный случай. Гогунава возвращался домой после посещения ресторана. Поднимаясь на Рионскую, не вписался в поворот. Машина упала с высоты пятнадцати метров. Водитель разбился насмерть.

Обстоятельства гибели

Я с утра сижу в кабинете старшего следователя Топадзе — дело по факту гибели Гогунавы ведет он. В Галиси мы с Джансугом вернулись вчера дневным поездом. До конца дня успели выяснить: и швейцар Васенков и официантка в кафе-мороженом в день смерти Чкония видели именно Джомардидзе. К вечеру я встретился с Топадзе, узнал подробности гибели Гогунавы. Но сегодня пришел к нему опять, снова стал изучать обстоятельства дела.

Судя по лежащим передо мной материалам, не было никаких оснований подозревать, что смерть Гогунавы была насильственной. Погибшего обнаружили рано утром в разбитой машине, лежащей на дне ущелья, расположенного под ведущей в горы дорогой. Эта дорога именуется у нас Рионской улицей. Первыми машину обнаружили дети, которые тут же сообщили о ней родителям. На место происшествия выехала бригада райпрокуратуры и РОВД во главе с Топадзе. Были опрошены жители Рионской улицы, в том числе хозяева дома, в котором временно проживал Гогунава.

Установлено: в день своей смерти Гогунава приехал в Галиси на собственной машине «Жигули» ВАЗ-2108. До этого в квартире на Рионской, которую Гогунава снимал второй сезон подряд, жил его знакомый, Элиа Соломонович. Две недели назад Гогунава, представив его хозяйке, уехал в Тбилиси. Элиа Соломонович был пожилым тихим человеком, батумцем. Фамилия то ли Роруашвили, то ли Лолуашвили. Уехал он позавчера, то есть в день, когда из Тбилиси вернулся Гогунава. Есть свидетели, что пожилой человек, соответствующий описанию Элиа Соломоновича, действительно сел на батумский поезд, взяв билет в кассе.

В день гибели Гогунаву видели в городе, а также в привокзальном ресторане. По показаниям официанта Жордания, вечером он ужинал с двумя неизвестными — судя по всему, приезжими. Кроме еды ужинавшие заказали коньяк и водку. Один из двух сотрапезников Гогунавы был опознан Жордания по фотографии как Джомардидзе. А вот опрошенный тут же швейцар Васенков клялся, что не узнал Джомардидзе, поскольку тот был в темных очках и, вообще, выглядел совсем не так, как в прошлый раз. Иначе бы он обязательно позвонил в милицию. Ужинавшие, по показаниям официанта, уходили из ресторана порознь. Первым ушел человек, похожий на Джомардидзе. Примерно через час — Гогунава. Последний из тройки сидел в зале еще минут двадцать. Он же и расплачивался. Судя по посуде, пили все трое. Никаких сведений, которые помогли бы выяснить личность второго сотрапезника Гогунавы, собрать не удалось.

По словам швейцара, Гогунава подъехал к ресторану на своей машине в восемь вечера, а уехал около двенадцати ночи. Как показал опрос жителей Рионской улицы, примерно в двенадцать ночи они слышали в ущелье глухие удары. Поскольку здесь не редкость камнепады, грохот особенно не встревожил. Лишь утром дети заметили далеко внизу разбитую зеленую машину. «Жигули» достали тягачом. Прибывшая следственно-оперативная группа констатировала довольно распространенное в горах дорожно-транспортное происшествие — срыв машины в пропасть. Первичный осмотр трупа, по мнению медэксперта, давал основание считать, что погибший находился в состоянии алкогольного опьянения, а смерть наступила от многочисленных переломов и ушибов.

Второй раз изучив зафиксированные следственно-оперативной группой подробности происшествия, я стал еще раз просматривать список вещей покойного, обнаруженных в машине и квартире. Нет. Ничего особенного. Носильные вещи, документы, книги, спортивные и рыболовные принадлежности. Правда, все вещи дорогие, импортные. Аккредитив на тысячу триста рублей, около пятисот рублей наличными. На «Перстень Саломеи» нет и намека.

Топадзе осторожно кашлянул. Я посмотрел на него.

Джумбер Топадзе, несмотря на молодость, чрезмерно тучен, но зато у него всегда очень спокойные глаза. К моему удивлению, я не увидел в его глазах их обычного выражения.

— Простите, батоно Георгий, можно спросить? — сказал он.

— Конечно.

— Вы сомневаетесь, что это несчастный случай?

— Честно говоря, сомневаюсь.

— Выходит, вы сомневаетесь в моей квалификации?

— Зачем же так, батоно Джумбер. Я знаю вас как опытного следователя. И все же хочу вместе с вами еще раз все проверить. По некоторым сведениям, Гогунава в нашем городе человек не случайный.

— А что можно еще выяснить?

— Алибегашвили должен уже закончить медэкспертизу. Пойду сейчас к нему. Хотите, пойдем вместе? Вдруг он скажет что-то новое.

— Нет уж, идите один. У меня писанины полно.

— Хорошо. Я позвоню от медэксперта. И не сердитесь, пожалуйста.

— Вовсе я не сержусь. Просто, и так ведь все ясно.

Серебряные следы

От здания РОВД до городской больницы, в которой размещается наш районный судмедэксперт Левон Алибегашвили, около километра. После плотного сидения в кабинете над документами я с удовольствием в темпе прошелся. По открытой двери в закутке на первом этаже больницы понял — Левон у себя.

Левон Алибегашвили работает у нас после окончания института лет пять. Совсем молодой еще, а уже отличный специалист.

Когда я вошел в комнату, наш судмедэксперт писал очередное заключение. Я сел рядом.

Левон покосился:

— С приездом, батоно Георгий. Что-нибудь горящее?

— Иначе бы не пришел, батоно Левон. Хотел узнать, нет ли чего нового по смерти Гогунавы?

— А… Рионский провал… Как раз этим и занимаюсь. Что вас интересует? Наличие алкоголя?

— И это тоже. Но не только это.

— А что?

Я решил перейти на «ты».

— Понимаешь, у меня сомнения по поводу этого срыва в пропасть.

— Почему?

— Гогунава не должен был упасть в ущелье. Мне кажется, его «подтолкнули».

— Понимаю… — Левон стал разглядывать что-то в окне, поглаживая бороду.

— Левон! Может, твое внимание на чем-то споткнулось? — с надеждой спросил я.

Левон еще немного что-то поразглядывал в окне и обернулся ко мне:

— На чем ему было спотыкаться… Ни на чем оно не споткнулось. Только если вот это. — Он вытащил из груды бумажек мелко исписанный листок. Посмотрите, батоно Георгий.

На листке оказалось заключение по поводу следов посторонних материалов, найденных в ранах черепа погибшего. Таких заключений, по роду службы, мне пришлось прочитать немало. Я пробежался взглядом построкам:

«В ранах черепа обнаружены… следы металлизации… микрочастицы… никель… стекло… пластмасса… серебро…»

В общем-то, в этом перечне не было ничего особенного, если не считать серебра. Ясно — пока машина падала в ущелье, Гогунава несколько раз ударился головой о различные выступающие части в салоне своей восьмерки. Так что следы никеля, стекла и пластмассы в раны черепа должны были попасть неизбежно. А вот серебро! Откуда в машине серебро? Впрочем, мало ли. Чем только не отделывают свои машины автолюбители. Перечитал еще раз:

«Рваная рана в затылочной части черепа. Следы металлизации серебром».

Я посмотрел на Левона:

— Насчет серебра — это точно?

— Точно. Именно на этом я, как вы говорите, все же споткнулся.

— Разрешишь от тебя позвонить?

— Конечно.

Я набрал номер Топадзе:

— Джумбер, «Жигули» Гогунавы стоят у нас во дворе?

— Пока да.

— Тогда спустись туда минут через пять. Не трудно?

— Нисколько. Что-нибудь еще надо?

— Попроси Джансуга найти двух понятых. Пусть подойдет с ними туда же.

Когда я вошел во внутренний дворик РОВД, там, у разбитых зеленых «Жигулей», уже стояли Топадзе, Парулава и понятые — рабочие соседнего магазина. В их присутствии мы с Джумбером и Джансугом тщательно осмотрели салон машины. Трудились около получаса, но сколько ни изучали крючки, заклепки, облицовку приборов и другие детали — не нашли ничего, что напоминало бы серебро или посеребренный металл. Означать это могло лишь одно: в момент аварии голова Гогунавы не соприкасалась с серебром. С никелем, стеклом, пластмассой — сколько угодно, с серебром же — нет. Оно могло проникнуть в рану либо до аварии, либо после. Поскольку вряд ли можно допустить, что кто-то будет наносить удары по затылку трупа, да еще в глубоком ущелье, случилось это, скорее всего, перед падением машины в пропасть. Затем этот «кто-то» посадил безжизненного водителя за руль и, включив мотор, столкнул машину в пропасть.

Когда понятые, подписав протокол, ушли, на меня виновато посмотрел Топадзе:

— Прошу прощения, батоно Георгий. Я был не прав.

— О чем вы, Джумбер. Все мы ошибаемся. Теперь важнее понять — чем его могли пристукнуть?

— Может, кастетом? — предположил Парулава. — Серебряным?

Топадзе покачал головой:

— Серебряных кастетов я что-то не видел. А потом, Левон сразу заметил бы. Кастет оставляет характерный след.

— Верно, — согласился Джансуг. — А мог он его ударить рукояткой кинжала с серебряной насечкой?

— А что, идея! Пожалуй, так и было, — решил я.

— Остается выяснить, как это все произошло, — заметил Топадзе. — Да найти кинжал и убийцу.

— Он мог спрятаться в машине, — хмуро сказал Парулава. — На заднем сиденье. А когда Гогунава ехал по ущелью, ударил его сзади по голове.

— Чтобы вместе с ним свалиться? — спросил Топадзе.

— Зачем свалиться. Успел выскочить. Скорость-то была небольшая.

— Я бы, на его месте, не стал рисковать.

— Хорошо, другой вариант: мог остановить машину.

— Остановить? Но как?

— Он мог знать Гогунаву. Попросил подвезти.

— Мог-то мог, — опять засомневался Топадзе. — Только неужели Гогунава встретил ночью знакомого, которого надо подвезти именно на Рионскую улицу! Не думаю, что у него в Галиси много знакомых. Конечно, этот тип его остановил. Но как?

Мысль была верная. Оставалось только проверить путь машины от ресторана до места падения. И не полениться спуститься вниз — на дно ущелья.

Рионская улица

Начали мы от ресторана «Вокзальный». По показаниям швейцара Васенкова, в тот вечер Гогунава сел в стоящую перед входом машину один. Чтобы убедиться в этом, я еще раз поговорил со швейцаром. Васенков повторил прежнее. Он хорошо видел, как Гогунава сел в машину, не спеша развернулся и уехал в сторону Рионской улицы. Никаких подозрительных людей у машины не было.

Переговорив не только с Васенковым, но и с официантами, мы прошли весь путь, по которому должен был проехать Гогунава до самого поворота на Рионскую улицу. Искать на этом пути следы возможного торможения по прошествии почти двух дней было бессмысленно. Нас интересовали свидетели те, кто мог видеть прошлой ночью зеленые «Жигули». Мы тщательно расспросили жителей. Никто из них не видел стоящих зеленых «Жигулей», но двое заметили проезжавшую мимо зеленую восьмерку.

Пришлось заняться горной дорогой.

Всего домов на Рионской улице шесть. Гогунава снимал квартиру в самом верхнем доме. Чтобы добраться до него, ему нужно было сделать девять поворотов по серпантину. Он успел сделать лишь шесть. Движения на Рионской улице практически никакого нет. Здесь ездят лишь ее жители. Именно поэтому этот участок города обходится минимумом дорожных удобств. Улица асфальтирована, но здесь нет ни ночного освещения, ни дорожного ограждения имелось лишь несколько поставленных кое-где столбиков.

Вступив на Рионскую улицу, мы стали медленно подниматься наверх, тщательно осматривая дорогу. Впрочем, с самого начала было ясно: мы не сможем определить, останавливал здесь Гогунава свою машину или нет. Следы протекторов зеленых «Жигулей» перекрыли отпечатки других машин, побывавших здесь после происшествия.

В одном месте Парулава присел. Изучив какой-то след, посмотрел на Топадзе:

— ГАИ, конечно, трассу не изучало?

— Нет, не было повода.

Это легко объяснялось. Ведь в то утро перед инспекторами предстало типичное дорожно-транспортное происшествие. Естественно, группа ГАИ ограничилась лишь фиксацией следов в том месте обочины, где машина сорвалась в пропасть, и ее положением внизу.

Дойдя до места срыва, мы остановились. Земля у обочины была взрыхлена, кусты у дороги вырваны и поломаны. Это поработал вытаскивавший «Жигули» тягач.

Пока мы с Топадзе вглядывались в ущелье, Парулава, задрав голову, изучал скалы наверху. В конце концов Джумбер полюбопытствовал:

— Джансуг, ты что там нашел?

— Посмотрите — место выбрано не случайно.

— Ты думаешь?

— Думаю. Нижнего дома отсюда не видно и верхний за скалой.

Точно. Нижний дом № 2, белый двухэтажный особняк, вообще не видно. У верхнего же, № 3, можно разглядеть лишь черепичную крышу.

— Похоже, — согласился Топадзе. — Выходит, если он его и остановил — то именно здесь.

— Выходит… — Парулава тронул вырванные кусты. — Джумбер, не хочу тебя упрекать. Но можно же было проверить тормозной путь? Хотя бы метрах в двадцати отсюда? И зафиксировать.

— Все упреки — к ГАИ. Это их работа.

— Следствие-то ведешь ты.

— Веду. Но это сейчас мы с тобой такие умные. А вчера всех занимала только лежащая внизу машина. Причем тебе это известно не хуже, чем мне.

— Если бы понять, как он его остановил! — сказал я.

— Может, просто встал на дороге и поднял руку? — предположил Парулава.

— Не очень подходящее место для остановки, — возразил я. — Тем более в двенадцать ночи. Да еще если у Гогунавы был с собой «Перстень Саломеи».

— Они могли договориться заранее…

— Неуютное место для встречи, — прервал Джансуга Топадзе и тяжело вздохнул: — Придется спускаться в ущелье.

— Это уж точно, придется, — сказал я. — Хотя, по всему, дело безнадежное. Вряд ли там лежит объяснительная.

Находка

Детьми мы все лазили в Рионский провал. Но теперь мы были далеко не детьми. К тому же спуск надо было начинать именно здесь, у места падения машины. Но больше всего меня волновал Джумбер Топадзе с его почти стопятидесятикилограммовым весом.

Как ни странно, в ущелье мы спустились сравнительно легко. Из-под ног иногда вырывались камни, ноги скользили по глине, но, в целом, все обошлось.

Дно ущелья вдоль ручья было почти непроходимым. Дорогу преграждали камни, сухие ветки, кучи палой листвы, валуны, коряги. Тем не менее мы приступили к поискам. Сначала определили место падения «Жигулей». Не найдя здесь ничего существенного, разбили дно ущелья на участки и около часа их исследовали. Приходилось поднимать валуны, раздвигать колючий кустарник, ощупывать землю. Никто из нас не нашел ничего интересного. Я выпрямился, чтобы дать отбой. Подошел к Джансугу. Он сидел на корточках перед массивной и длинной ветвью граба. Судя по еще зеленым листьям, ее недавно обломило ураганом. Некоторое время я пытался понять, что же в ней так заинтересовало Парулаву. И вдруг понял, что. Присел рядом. Часть основания ветви возле места слома была аккуратно подпилена!

Джансуг цокнул языком:

— Понимаете, батоно Георгий?

— Понимаю. Она сейчас лежит здесь. Но могла лежать и наверху, на пути машины.

— То-то и оно. Такой сук ничего не стоит подтащить одному человеку. Будем поднимать?

— Обязательно. Давай за веревкой, а мы привяжем.

Джансуг вылез наверх и вскоре сбросил вниз конец крепкой сизалевой веревки. Мы обвязали ветвь, вскарабкались с Топадзе наверх, все вместе вытянули находку.

То, что мы нашли большую подпиленную ветвь, еще ничего не значило. Сломанную ураганом, ее мог подпилить и сбросить в ущелье местный житель. Поэтому надо было определить, с какого дерева она отпилена и кто отпилил.

Дерево мы нашли быстро. Им оказался старый граб, росший метрах в пятидесяти от места аварии. Причем рос он не у края обрыва, а у скалы, за которой виднелся угол дома № 3. Ветвь никак не могла упасть сама по себе в то место ущелья, где мы ее нашли. Значит, кто-то сначала отпилил ее, потом стащил вниз, примерно туда, где сорвались «Жигули», и уже потом сбросил вниз. Если этот кто-то был из местных жителей, то почему он не сбросил ее в ущелье напротив граба?

Довольно скоро, с помощью уже давно наблюдавших за нами нескольких местных ребятишек, мы собрали у граба взрослых местных жителей улицы. Выяснилось: никто сломанной ветви не касался, но в то же время и не видел, кто ее отпилил. Позавчера эту ветвь видели на дереве многие. Вчера же, по всеобщему утверждению, ее уже не было. Ответ на этот вопрос тоже не вызывал никаких сомнений.

Картина заметно прояснилась. Теперь и без дендрологической экспертизы[28] было ясно, что ветвь отпилили в ночь аварии. Для чего?

Вечерняя прогулка

Подойдя к окну моего кабинета, я принялся рассматривать окутанную вечерним светом центральную площадь нашего города.

Судя по скрипу, Джансуг за моей спиной мерил шагами кабинет.

Я сказал:

— Джансуг, что же у нас получается?

Парулава остановился рядом:

— Получается, батоно Георгий, что это хорошо продуманное убийство. Хорошо продуманное, умело выполненное. И уверен: здесь снова не обошлось без Джомардидзе. Не зря он вышел из ресторана первым.

— Я с тобой согласен. Джомардидзе покинул стол примерно за час до выхода Гогунавы. Он знал, что «Перстень Саломеи» находится у Гогунавы. Времени у него было достаточно. По темным улицам дошел до Рионки, поднялся в гору. Сук и место засады наверняка облюбовал заранее. Рионка в этот час пуста, все сидят по домам. Отпилил сук, стащил к месту засады и стал ждать. Услышав звук машины Гогунавы, положил сук поперек дороги и спрятался. Для такого человека, как Джомардидзе, остальное — дело техники. Что-то только нам ответит тбилисское УВД?

Телефонная просьба моя к тбилисцам была простой: поговорить с вдовой Гогунавы и попытаться выяснить, был ли у ее мужа «Перстень Саломеи», если не было, то слышала ли она об этом перстне. Звонок я сделал только что, результат будет известен только завтра.

Джансуг вздохнул, предложил:

— Батоно Георгий, может, пройдемся? А то засиделись в кабинете. Дома-то у вас не волнуются?

— Не волнуются, привыкшие. Так что можно совершить капитальную прогулку — по всему городу.

На улице мы скоро поняли, что движемся к ресторану «Вокзальный». У ресторана остановились. За шторами двигались тени, там танцевали.

— Хотите сами поговорить с Жордания? — спросил Парулава.

— Хочу.

Проникнуть внутрь удалось лишь за счет отчаянного напора Парулавы. К счастью, Жордания работал. Впрочем, самого этого факта было мало: в зале гремел оркестр, между столиками танцевали, отыскать в такой суматохе официанта оказалось делом не простым. Но Парулава нашел этого высокого крепкого парня с лихими усиками. Нашлось и место, где можно было спокойно поговорить, — кабинет администратора.

Жордания долго изучал фотографию Гогунавы, вернул со вздохом:

— Он самый. Я следователю уже говорил.

— За столиком он сидел не один?

— Не один, трое их было, это я тоже говорил.

Я положил перед Жордания следующую фотографию — Джомардидзе:

— Посмотрите, а этого узнаете?

— Был и этот.

— Не ошибаетесь?

— Мне ошибаться не положено — разорюсь.

— А вы могли бы описать третьего, который сидел за столиком?

— Третьего, который сидел за столиком… Да черт его знает. У нас зал старый, со столбами, вы же знаете. Он сидел как раз за столбом. Видел я его только сбоку, по-другому в том месте к клиенту не подойдешь. Так что только в общем могу сказать.

— Но в общем все-таки можете?

— Почему же нет, могу. Клиент что надо. Хорошо упакованный: костюм, галстук, рубашка — все фирменное. Лет за сорок. Платил он.

— Вы совсем не разглядели его лицо? — спросил я.

Жордания почесал за ухом:

— Разглядел немного. Нос как нос, волосы обычные, примерно как у вас. Глаз не разглядел, он в дымчатых очках был, да и сбоку не видно.

— А какой комплекции? Рост?

— Выше среднего. И такой — вроде бы не широкий, а мускулистый. Наверно, спортом до сих пор занимается.

— Ушли они вместе?

— Нет, сначала этот ушел… — Жордания показал на фотографию Джомардидзе. — Потом, — кивнул на снимок Гогунавы, — этот. Ну, а потом третий меня позвал — руку поднял. Я подошел, он рассчитался.

— И опять лица его не видели?

— У нас тут самая запарка началась. Не до этого было. Я деньги пересчитал — и бегом на кухню.

— Случайно не слышали обрывки разговора? Может быть, они как-то называли друг друга?

— Чего не слышал, того не слышал. — Жордания посмотрел на часы. Извините, клиенты ждут, а? Я вроде все сказал.

— Конечно, вы свободны. Большое вам спасибо, — поблагодарил я.

Выйдя из ресторана, мы с Джансугом остановились у вокзального скверика. Поразмыслив, я сказал:

— Знаешь, Джансуг, нам, по идее, надо бы проверить нашу гостиницу.

— Думаете, они останавливались в гостинице?

— Почему бы и нет?

— Но ведь остановиться в гостинице — значит оставить фамилию?

— Оставляя фамилию, человек ничем не рискует, если против него нет улик.

— Хорошо, давайте сейчас и проверим.

Дежурная в гостинице без лишних слов и вопросов дала нам книгу регистрации. Мы стали ее просматривать. Довольно скоро палец Джансуга застыл на строчке:

«Убилава Сергей Петрович. Инженер треста «Спец-Строй». Место жительства: гор. Сухуми. Причина приезда: командировка».

Сергей Петрович… Чкония и Джомардидзе искали в батумском порту именно Сергея Петровича.

Я протянул журнал дежурной:

— Посмотрите, пожалуйста, тут у вас отмечен Убилава Сергей Петрович. Он останавливался здесь позавчера. Это было в ваше дежурство?

Дежурная взяла журнал:

— Вы думаете, я помню… Убилава Сергей Петрович. Да. Это было мое дежурство. Позавчера.

— Вы его помните?

— Всех не помню, памяти не хватит. — Стала читать свою запись. Убилава. Четырнадцатый номер. Ну, если четырнадцатый, то воспитанный такой. Он мало был, днем я его записала, а утром уехал, попросил разбудить в пять утра.

— Будьте добры, опишите его.

— Даже не знаю как. Обыкновенный. Одет, правда, хорошо, по-столичному. Не молодой, но и не пожилой. Худощавый.

— Может быть, вы вспомните цвет волос?

— Извините, не запомнила. Обычные, наверное, волосы.

— Плеши, залысин у него не было?

— Залысин? Вроде нет.

— А глаза?

— Он в очках был. В красивых таких очках. В дымчатых.

Что же, подумал я, кажется, подтверждается моя версия, что Сергей Петрович скрывает от сообщников настоящее имя. Ведь если Убилава и Джомардидзе знакомы, то зачем было Чкония и Джомардидзе столь странным способом разыскивать Сергея Петровича в батумском порту? С этим надо разбираться. Хорошо, хоть вышли наконец на конкретную фамилию. Надо только узнать, был ли в гостинице Джомардидзе. Хотя и так ясно: не был.

Я показал дежурной фотографию Джомардидзе, спросил:

— Вам знаком этот человек?

Женщина всмотрелась, уверенно ответила:

— Нет, такого не знаю. — Добавила: — Этот Убилава все время был один. Устроился он днем, я ему резервный номер дала, четырнадцатый. Потом на ночь пришел. А утром, в пять, я его разбудила. На батумский поезд.

Мы с Джансугом вышли из гостиницы. На душе у нас стало легче. Теперь мы, по крайней мере, знали, чем заниматься с утра. Надо будет опросить бригаду батумского поезда и запросить Сухуми об Убилаве. А что дальше, покажут обстоятельства.

Утром я успел только отправить запрос об Убилаве. Раздался звонок. Звонил из соседнего кабинета Чхартишвили.

— Георгий Ираклиевич, сними-ка другую трубку — Бочаров по твою душу. Он ждет тебя и Парулаву в Батуми. Сними, сними, он объяснит. А эту положи.

Я снял трубку селектора:

— Слушаю, Константин Никифорович.

— Здравствуйте, Георгий Ираклиевич. У вас есть новости? По Гогунаве?

— Есть. — Я коротко рассказал все, что удалось узнать за последнее время.

Бочаров подытожил:

— Выходит, Джомардидзе снова у вас?

— Думаю, сейчас уже нет. Он в Батуми. В Галиси слишком наследил.

— Возможно. У нас тоже новости. Во-первых, нашли вашего официанта Сулханишвили.

— Как на него вышли?

— Через один из телефонов Чкония. Сулханишвили гостил у некоей Меликян. Художницы, общей с Чкония знакомой. Собирался с ней в Сочи, но не успел.

— Где он сейчас?

— У нас. Временно задержан. Утверждает, что к убийству Чкония непричастен. Вы с ним сможете поговорить. Но это не главное.

— А что главное?

Бочаров на том конце провода явно медлил. Наконец сказал:

— Мы с вами ждем, что «Перстень Саломеи» вывезут из Батуми. Так ведь?

— Ждем.

— А его ввезли. Таможня сообщила: сегодня утром на пальце одного иностранца, прибывшего в Батуми на круизном пароходе, был перстень, представляющий собой копию «Перстня Саломеи». Когда у вас ближайший поезд на Батуми?

Я посмотрел на часы — четверть десятого:

— В девять пятьдесят утра.

— Отлично. Берите Парулаву и приезжайте. Подробности при встрече.

Экспертиза

В десять вечера мы с Бочаровым сидели в служебном помещении таможенников Батумского морского порта. Группа иностранных туристов, среди которых находится пара с копией «Перстня Саломеи», скоро вернется в порт. Днем у них была экскурсия по городу, посещение дельфинария, концерт ансамбля песни и танца «Аджария», сейчас они ужинают. Нам с Бочаровым остается только ждать.

Конечно, что-то связанное с «Перстнем Саломеи» может произойти и во время экскурсии. На этот случай для скрытого наблюдения выделена опергруппа, в которую включен Парулава. По окончании экскурсии и возвращении в порт туристы, пройдя таможенный досмотр, займут свои каюты на теплоходе «Дарьял». В шесть утра, закончив суточную стоянку, «Дарьял» выйдет в море и возьмет курс на Сухуми.

«Дарьял» — круизный теплоход Грузинского морского пароходства, зафрахтованный фирмой «Трансатлантиклайн» и совершающий регулярные рейсы Монреаль — Батуми. Кинопродюсер Джон Пэлтон, на пальце которого сейчас красуется копия «Перстня Саломеи», и его секретарша Мэри-Энн Мэрроу занимают одну из лучших кают, люкс-А по правому борту.

При выходе в город копия «Перстня Саломеи» была оформлена по всем правилам. Пэлтон записал перстень в таможенную декларацию. Вот она, эта декларация, — на столе. Запись в ней я помню наизусть: «Перстень с полудрагоценным камнем типа церуссит, массой 17,3 карата. Ювелирная работа. Стоимость: тысяча пятьсот долларов».

Настоящий «Перстень Саломеи», если его выставить на аукционе, будет стоить как минимум несколько миллионов долларов. Вывод напрашивается сам собой: где-то в городе должен состояться обмен — иностранец отдаст подделку и возьмет подлинник. Возможно, обмен уже произошел. Те, кто его задумал, рассчитали точно. Отличить фальшивый бриллиант из церуссита от настоящего чрезвычайно сложно. Для этого нужна специальная аппаратура и хорошо подготовленный эксперт. Ни того, ни другого на обычной таможне, как правило, нет. К тому же пассажиры, прибывающие в круиз, при условии соблюдения ими всех формальностей, досматриваются не очень строго. Так что если Пэлтон вернется на борт «Дарьяла» с настоящим «Перстнем Саломеи», его, после стандартной проверки камня, беспрепятственно пропустят. На это все и рассчитано. Но у Сергея Петровича и Джона Пэлтона ничего не выйдет. Бочаров и Телецкий позаботились о проведении специальной экспертизы. Рядом, в специально освобожденной комнате, находится опытнейший специалист-геммолог[29] со всей необходимой аппаратурой.

Бочаров дал указание вести наблюдение за Пэлтоном и Мэрроу осторожно. Поскольку после выявления подмены туристы будут задержаны, они наверняка назовут тех, с кем были связаны. Значит, главное, чтобы туристы ничего не заподозрили, встретились с теми, с кем собираются встретиться, и произвели обмен.

За сегодняшний день вообще многое прояснилось.

Во-первых, тбилисцы сообщили: вдова Гогунавы, Лариса, после предъявления ей фотографии «Перстня Саломеи» ответила, что вещь эту видит впервые и никогда о ней не слышала.

Во-вторых, я допросил Мурмана Сулханишвили, после чего был вынужден признать: слова, брошенные Ираклием Ломидзе и Светланой Чкония в его адрес, полностью подтвердились — он действительно предал Чкония, по существу, доверившего ему свою жизнь. О том, где находился Чкония в тот вечер, знали только Сулханишвили и Кайшаури. Чкония просил Сулханишвили: если к нему обратится Тенгиз, ни в коем случае не сообщать, где он находится. Но стоило Джомардидзе при встрече с Сулханишвили за углом ресторана «Вокзальный» показать нож, как тот тут же раскололся. Правда, остается еще выяснить, чем Чкония не угодил Джомардидзе.

В-третьих, я побывал сегодня у Элиа Соломоновича Лолуашвили, вышедшего на пенсию учителя. Жил он в скромной однокомнатной квартире. Вся жизнь этого человека, насколько я понял, в настоящее время сосредоточена на единственном близком человеке — сыне, пятикурснике батумского пединститута. Правда, живет сын отдельно от отца, с матерью, у которой давно уже другая семья, и видятся они довольно редко. Моим сообщением о смерти Гогунавы и Чкония Лолуашвили был искренне потрясен. По словам Элиа Соломоновича, Гогунаву он знал с детства — дружил с его родителями. Чкония был для него лишь знакомым Гогунавы, не более того. На все мои вопросы о тайной жизни Гогунавы и Чкония, а также о возможной их причастности к «Перстню Саломеи» Элиа Соломонович недоуменно пожимал плечами. Ни о чем подобном он даже не подозревал. В Галиси Гогунава пригласил его отдохнуть, поскольку все равно «пропадала квартира».

Лолуашвили я верил. Это был святой старик.

Самое же важное, что удалось сделать сегодня, было, конечно, выяснение обстоятельств, связанных с пропажей паспорта у инженера сухумского треста «Спецстрой» Убилавы Сергея Петровича, случившейся три года назад. На телефонный запрос Бочарова сотрудники УУР МВД часа через два сообщили: в краже этого паспорта, среди прочих правонарушений, признался около полугода назад некто Гаджиев, вор-карманник, отбывающий сейчас наказание в исправительно-трудовой колонии Пермской области. Совершив кражу паспорта, Гаджиев в тот же день продал его за пятьдесят рублей неизвестному в сухумском ресторане «Диаскури». Внешность человека, купившего паспорт, Гаджиев описал расплывчато, зато совершенно точно указал: неизвестный носил большие дымчатые очки. По заданию Бочарова в Пермь сразу же вылетел оперуполномоченный, взявший с собой около пятидесяти фотографий работников медслужбы Грузинского морского пароходства. Шанс, что Гаджиев опознает среди них человека, купившего у него паспорт, был невелик, но такой шанс был.

И вот теперь, вечером, после такого напряженного дня главным для нас с Бочаровым было ожидание. Мы молча сидели друг против друга.

По расписанию автобус с туристами должен был вернуться в порт в десять часов пятнадцать минут. В десять минут одиннадцатого в комнату вошел Парулава. На взгляд Бочарова покачал головой:

— Весь день все было спокойно. Пэлтон и Мэрроу надолго не разлучались, все время были с группой, посторонние с группой не общались.

— Они сели в автобус?

— Да, вместе со всеми. Мы подождали, пока автобус уедет, потом их обогнали.

— Что ж, будем ждать, — сказал Бочаров.

Примерно через двадцать минут стало ясно: автобус явно задерживается. Мы начали нервничать, но сделать ничего не могли. Надо было ждать. Шум мотора послышался только без четверти одиннадцать.

Когда туристы вошли в проходную, я сразу понял: Пэлтона и Мэрроу в этой группе нет. Я слишком долго изучал их контрольные фотографии и не мог их не узнать.

Молоденькая сопровождающая умоляюще сложила ладони:

— Понимаете, я ничего не могла сделать. Они вышли из автобуса. Пэлтон сказал, что они вернутся на такси, его спутнице плохо, она должна подышать воздухом… Ей действительно было плохо! Только вдруг они опоздают?

Бочаров посмотрел на меня. Улыбнувшись, успокоил сопровождающую:

— Не опоздают. До отхода еще больше шести часов, погуляют и вернутся. Девушка придет в себя.

Гид облегченно вздохнула:

— Мученье, форменное мученье. Пойду хоть остальных доведу. Потом вернусь. Я должна их дождаться.

— Обязательно. Возможно, вам придется много переводить, — предупредил Бочаров.

Пэлтон и Мэрроу появились в пятнадцать минут двенадцатого. Если не считать пятнадцати минут, которые они потратили на такси, отсутствовали они около часа. Времени, чтобы совершить обмен, было вполне достаточно.

Иностранцы подошли к вертушке таможенного контроля. Пэлтон, высокий мужчина лет пятидесяти, повернулся к гиду:

— О, мисс, сорри…

Сопровождающая начала ему что-то горячо говорить. Мне показалось, она спрашивала, как их дела, и делилась тем, как волновалась.

Пэлтон тронул усы, начал что-то рассказывать в ответ.

Мы с Бочаровым наблюдали. Пэлтон ведет себя безукоризненно. А вот Мэрроу, которой на вид лет двадцать, явно нервничает, хотя и пытается это скрыть. Похоже, что обмен состоялся, и сейчас на среднем пальце Пэлтона настоящий «Перстень Саломеи».

Иностранцы шагнули вперед. Пэлтон протянул инспектору документы.

Просмотрев предъявленные билеты и туристскую карту, инспектор сказал:

— Извините, придется задержаться.

Пэлтон удивленно посмотрел на гида. Она перевела. Кинопродюсер взглянул на меня и Бочарова.

Бочаров объяснил:

— Господин Пэлтон, ваши документы в порядке. Но нам придется проверить ваш перстень.

Сопровождающая, волнуясь, опять перевела.

— Почему? — спросил Пэлтон. — Я выходил с этим перстнем, он указан в декларации.

Бочаров изобразил огорчение:

— Мистер Пэлтон, все-таки придется провести экспертизу.

— Это беспрецедентно. Я требую представителя официальных органов.

— Я к вашим услугам, господин Пэлтон. Я представитель официальных органов СССР. Моя фамилия Бочаров, зовут Константин Никифорович.

— Господин Бочаров, объясните, в чем дело?

— В декларации указано, будто камень в перстне полудрагоценный. Но, по нашим данным, сейчас на вашей руке перстень с бриллиантом.

— Не понимаю! Вот это — бриллиант?

— Да, бриллиант. И не просто перстень. Если мы не ошибаемся — достояние нашего государства, историческая реликвия. Это «Перстень Саломеи», долгое время находившийся в руках мошенников.

Пока гид переводила, Пэлтон выразительно смотрел то на Мэрроу, то на Бочарова. Затем сказал на ломаном русском:

— Какой-то бред.

Бочаров невозмутимо продолжил:

— С мошенниками вы заранее вступили в преступный сговор, изготовили копию «Перстня Саломеи». Эта копия была внесена в декларацию. Около часа назад, сойдя с автобуса, вы произвели с преступниками обмен копии на подлинник.

— Это инсинуация. — Пэлтон по-прежнему говорил твердо и решительно.

— Вы просили объяснить — мы объяснили, — терпеливо сказал Бочаров. Таможенные органы считают, что перстень, который сейчас на вашем пальце, подлинник, достояние государства, поэтому совершенно справедливо настаивают на проведении экспертизы. Много времени она не займет, эксперт уже здесь. Думаю, самое разумное с вашей стороны — согласиться.

Пэлтон поправил очки, произнес, выделяя каждое слово:

— Заявляю протест и требую вызвать консула.

— Мы можем вызвать консула. Но тогда вы опоздаете к отплытию, объяснил Бочаров. — А главное — будете уличены в нарушении законов. Это повлечет за собой наказание не только для вас, но и для вашей спутницы.

— Как понравится официальным властям СССР, если мы расскажем об этом случае в газетах? Подробно расскажем, с упоминанием вашей фамилии?

— Это ваше право.

Кинопродюсер помолчал, что-то прикидывая про себя. Снял перстень, протянул его Бочарову:

— Мы вынуждены подчиниться произволу.

Бочаров пригласил:

— Мисс Мэрроу, мистер Пэлтон, прошу сюда. Экспертиза будет проведена в вашем присутствии.

Мы все прошли в комнату для досмотра. Бочаров отдал перстень эксперту:

— Рубен Арамович, пожалуйста.

Эксперт осмотрел перстень, положил на бархатную подстилку под прибором, начал исследование. В комнате наступила тишина, изредка прерываемая только скрипом кристалла по стеклу. Эксперт колдовал около получаса, наконец выпрямился на стуле. Мы с Бочаровым подошли, он сказал тихо:

— У вас было подозрение, что это старинный бриллиант?

— Было.

— Это не старинный бриллиант, а новый церуссит. Подделка сработана искусно, ничего не скажешь. Но это подделка.

Я заметил, как побледнел Бочаров. Не знаю, как я выглядел, но чувствовал я себя очень скверно. Выходит, все, что произошло, — следствие ошибки, моей и Бочарова. Провал.

Бочаров, совладав с собой, повернулся к иностранцам:

— Госпожа Мэрроу, господин Пэлтон, произошло досадное недоразумение. Это действительно копия. Если вам недостаточно моих извинений, готов предоставить полные данные для соответствующей жалобы.

Пэлтон снял очки, стал их протирать. Затем, взяв у подошедшего Бочарова перстень, надел его на палец, не поднимая глаз, спросил:

— Мы можем пройти на судно?

— Разумеется, — ответил Бочаров. — Еще раз примите извинения.

Мне показалось, что Пэлтон слегка медлит, словно чего-то ждет. Наблюдая за ним, я подумал: «Может быть, Бочаров и я все-таки не ошиблись? Неужели Мэрроу в самом деле стало плохо, и Пэлтон и она вышли из автобуса только из-за этого? Нет, обмен все же состоялся! Только что же все-таки произошло? Они вышли с копией и вернулись с копией… Неужели им подсунули подделку?! Но Пэлтон не такой простак, чтобы не отличить подделку от подлинника. Он не простак… Не простак… Тогда как они его обманули?»

Кинопродюсер вышел из комнаты. И тут я понял, в чем дело. Копия Пэлтона сработана по фотографии! Такая копия не могла ввести в заблуждение знатока. «Перстень Саломеи» был в Грузии. Вторую копию можно было изготовить по подлиннику! При условии, если копию делал настоящий мастер, мог получиться действительно классный дубликат. Он и ввел в заблуждение Пэлтона. При обмене все происходило наспех, Пэлтон не мог воспользоваться приборами. Самое большее, что у него могло быть с собой, — лупа и пробное стекло. Пользуясь ими, он сумел проверить лишь наличие указанных в каталоге дефектов, отличающих подлинник. Впрочем, ему могли показать и настоящий «Перстень Саломеи», а потом незаметно подменить на копию.

Мы вышли из комнаты досмотра в проходную. Я посмотрел на Мэрроу и Пэлтона. Девушка уже прошла паспортный контроль. Ее спутник прячет паспорт в карман. Вот подошел к девушке, взял под руку, и они вышли на причал.

Я шепнул Бочарову:

— Константин Никифорович, можно я пойду за ними? Пэлтон немного понимает по-русски.

— Пожалуйста, только это ничего не даст.

Еще не зная точно, что скажу и что спрошу, я быстро двинулся следом. На причале увидел: Мэрроу и кинопродюсер не спеша идут к светящейся громаде «Дарьяла». Пэлтон, пригнувшись, что-то объясняет девушке. Я догнал пару, извинился. Пэлтон, увидев меня, остановился. Слегка повернувшись к девушке, что-то ей сказал, и она отошла в сторону.

Кинопродюсер шагнул мне навстречу:

— Что-нибудь еще?

— Да.

Я достал из кармана фотографии Джомардидзе и Чкония, присоединил к ним приблизительный фоторобот Убилавы, развернул веером:

— Мистер Пэлтон. Вы стали жертвой обмана. Эти люди вам знакомы?

Кинопродюсер молчал.

— Посмотрите внимательно. Они подсунули вам подделку. Кто вам знаком? Они понесут наказание.

Усмехнулся, покачал головой:

— Мистер, не провоцируйте меня. Я все сказал.

— Вы не хотите помочь закону?

Призыв к уважению закона звучал наивно, но другого аргумента у меня не было.

Пэлтон движением пальца поправил очки:

— Ничем не могу помочь. Это ваши проблемы.

На секунду в глазах кинопродюсера что-то мелькнуло: то ли ненависть, то ли сожаление. И снова за стеклами очков поселилась вежливая пустота, ничего больше. Мэрроу тихо пошла в сторону «Дарьяла». Пэлтон, сухо кивнув на прощание, догнал спутницу, взял ее под руку. Скоро они скрылись в тени высокого борта.

Кандидаты

На следующее утро мы с Бочаровым сидели в его кабинете. Состояние у нас было подавленное. Нет, не точно. Вернее сказать, что мы оба испытывали главным образом злость и досаду. Злились на самих себя. Нас классически провели.

Пока я размышлял то над одним, то над другим обстоятельством дела, Бочаров отвечал на утренние звонки. Закончив последний разговор, достал конверт:

— Георгий Ираклиевич, хватит кукситься. Ну, провели они нас с вами что ж теперь, вешаться? Еще не все потеряно. «Перстень Саломеи» пока в СССР. И скорее всего, здесь, в Батуми. Надо его найти. Только и всего. Посмотрите-ка лучше вот это.

Бочаров аккуратно разложил передо мной девять фотографий. Насколько я понял, фото были изъяты из личных дел. Хотя все это были разные люди, бросалась в глаза некая общность. Одинаковый возраст — лет сорок, схожесть в чертах лица.

Подождав, пока я изучу фото, полковник добавил:

— Вернулся наш оперуполномоченный, летавший в Пермскую область. Из предъявленных пятидесяти фотографий медперсонала пароходства Гаджиев не смог выделить кого-то одного. Это понятно. Человека, купившего у него в Сухуми паспорт, он видел мельком. Да и снимок с оригиналом редко бывают похожи. Гаджиев из пятидесяти выделил девять человек. Вчера я попросил ребят из транспортной милиции проверить эту девятку. Выяснилось: из этих девяти четверо могли три года назад побывать в Сухуми. Вот они.

Убрав пять фотографий, Бочаров оставил четыре, продолжил:

— Врач-терапевт портовой поликлиники Гоглидзе. Старший врач портовой санэпидстанции Асатрян. Судовой врач танкера «Кутаиси» Лулуа. Судовой врач пассажирского теплохода «Георгий Гулиа» Челидзе. Трое из этой четверки выходят на днях в загранплавание. Как судовые врачи. Челидзе раньше работал на «Георгии Гулиа» судовым врачом, потом списался на берег, сейчас снова вернулся на прежнее место работы. Гоглидзе же и Асатрян перешли в плавсостав только что. Как объяснили в пароходстве, вынужденно, на подмену, вместо ушедших в отпуск.

— А Лулуа?

— Лулуа пятый месяц в Тихом океане, на рефрижераторе. — Бочаров убрал его фотографию. — Получается, вот наши кандидаты: Гоглидзе, Асатрян и Челидзе.

— Что говорят о них в пароходстве?

— Все трое характеризуются в высшей степени положительно. Другого трудно ожидать. И тем не менее один из них вполне может оказаться Сергеем Петровичем.

— Будем ими заниматься?

— Будем. Сухумцы сейчас по моей просьбе изучают регистрационные книги в сухумских гостиницах, кемпингах, пансионатах и так далее.

— На каких судах эти трое выходят в загранплавание?

— Челидзе — на «Георгии Гулиа». Гоглидзе — на контейнеровозе «Адмирал Сенявин». Асатрян — на пассажирском теплоходе «Аджария».

— Я вот еще что подумал: ведь операцию с «Перстнем Саломеи» Пэлтон и Сергей Петрович должны были обговорить заранее, хотя бы за несколько месяцев. Значит, Пэлтон уже был в Батуми.

— Да, вы правы, надо проверить списки пассажиров предыдущих круизов. Как у вас со временем?

— Могу заняться.

— Спасибо. Свяжитесь с транспортниками, я их предупрежу.

В дверь постучали. Телецкий, войдя в кабинет, сел напротив, доложил:

— Мы с Парулавой наметили ювелиров, которые могли бы изготовить копию «Перстня Саломеи». Думаю, он всех этих ювелиров скоро объедет — с черным футляром. Но боюсь, впустую.

— Почему? — спросил Бочаров.

— Все крупные ювелирные мастера в Батуми — люди официальные. Где-то работают, где-то числятся. Вряд ли кто-то из них рискнул бы взять такой заказ. От такого заказа криминалом несет за версту. Скорее, взялся какой-нибудь высококвалифицированный любитель, не внесенный в официальные списки.

— Что же делать? — поинтересовался Бочаров.

— Дождемся, когда вернется Парулава. Если он ничего не выяснит, у меня просьба к Георгию Ираклиевичу.

— Какая? — спросил я.

— Как вы насчет посещения Замтарадзе? Вместе. Я ведь эксперт, не оперативник. У вас с ней контакт, ну а я — на правах старого знакомого.

— Я не против. Только с какой целью?

— Покажем ей черный футляр. Она женщина мудрая, все поймет без объяснений. Когда-то она знала много скрытых любителей среди ювелиров.

— Договорились. Я сейчас в пароходство, а как только освобожусь — звоню вам. Единственное: кто купит цветы?

— Цветами займусь я. У Марии Несторовны особый вкус, она обожает махровые гладиолусы. Вот я их и подберу.

Футляр

Изучив в пароходстве списки участников прошлогодних круизов на «Дарьяле», я довольно скоро установил: Джон Пэлтон был на его борту весной прошлого года. Занимал ту же самую каюту — люкс-А по правому борту. Единственное отличие: в тот раз Пэлтон был без секретарши. Удостоверив на всякий случай этот факт заверенной выпиской, я позвонил Телецкому:

— Эдуард Алексеевич, я свободен. Как насчет цветов?

— Купил. К тому же вернулся Парулава. Как и ожидалось, поиски оказались безрезультатными. Никто из указанных в списке о таком заказе не слышал.

— Значит, едем к Замтарадзе?

— Сейчас я ей позвоню, вы выезжайте. Встретимся около ее дома.

Как и ожидалось, махровые гладиолусы подкупили и размягчили Замтарадзе. Мария Несторовна с видимым удовольствием ставила их в вазу, долго поправляла букет. Бросив еще раз ласковый взгляд на цветы, выслушала нас, взяла в руки черный футляр. Раскрыла, потрогала обтяжку из серой замши, грустно усмехнулась:

— Крутая вещь — время… Очень крутая.

— Этот футляр вам о чем-то говорит? — спросил Телецкий.

— Увы, Эдуард Алексеевич, о моей юности. Что только я не делала… Элеутерококк, женьшень, дыхание по всем системам, питание по всем системам, личный суперэкстрасенс. Все тщетно. Время уходит, а с ним — и юность. Так вот, дорогие друзья, копию эту сделал не ювелир. Ее сделал великий мастер. Фамилия его Лолуашвили. Зовут Элиа Соломонович.

— Как? — не выдержал я. — Но ведь Лолуашвили — учитель!

— Верно. Он преподавал физику, химию. А в свободное от работы время…

— Выходит, он меня обманул? — Я коротко рассказал Замтарадзе о встрече с Лолуашвили.

— Боюсь, вы недалеки от истины.

Срыв

Услышав условный звонок в дверь, Джомардидзе осторожно подошел к окну. Стал сбоку, проверил — улица пуста. Подошел к двери. Условный звонок раздался снова. Джомардидзе заглянул в глазок. Увидев знакомый силуэт, облегченно вздохнул — Главный. Открыл дверь.

Главный кивнул, прошел в комнату, сел, поставил на пол дипломат. Некоторое время изучал его, Бугра. В голове крутнулось: а что если сейчас завалить Главного, выбрать момент и завалить? Он, Бугор, в квартиру все равно больше не вернется. Пояс же с валютой и перстень останутся при нем. Нет, ни к чему, пустое. Да и Главный может еще пригодиться.

Будто угадав его мысли, Главный спросил глухо:

— Что долго не открывал? Мандражил?

— Что мандражить, товар при мне. Я ведь, Сергей Петрович, и слинять с ним мог, да не стал, видите?

— Куда б ты слинял? — Главный даже не смотрел на него. — Кто б у тебя взял этот товар? — Рука его потянулась к карману пиджака, вползла в него, застыла. Ясно, он с оружием.

Главный прав. Он, Бугор, товар этот не сдал бы никому.

— Сергей Петрович, я ведь так. — Косясь, Бугор отошел к стоящей в углу раскладушке. Не упуская из виду руку Главного в кармане пиджака, в которой, наверняка, был пистолет, присел, достал из-под матраса плоский нейлоновый пояс, набитый пачками долларов. Лихо снимала его с себя в пустом гараже девица, которая была с фирмачом! Лихо… Поискал в наволочке — вот он, байковый сверток. Легко сжал — перстень здесь, ощущается под тканью. Вернулся к столу, положил перед напарником сверток, рядом — пояс.

Главный взял нейлоновую кишку, помял, достал пачку с зелеными бумажками. Спросил:

— Здесь все?

— Обижаете, Сергей Петрович! У нас же с вами были… условия договора. Да и потом…

— Что?

— Да и потом, зачем мне грюны?[30] От них одна морока.

— Верно. Грюны тебе ни к чему.

Бугор проследил, как Главный перекладывает валюту в кожаную сумку. Вот напарник развернул байку, положил на нее перстень. Стал разглядывать. Сказал наконец:

— Хорошо сработали.

— Да, — согласился Бугор.

— В этом хорошо. — Главный помрачнел. — А вот джвари из-за тебя упустили.

— Сергей Петрович, откуда ж я знал, что джвари у Вити?

— Сказано было: не трогай его.

— Ну, а сдал бы он нас ментам?

— Никому бы он нас не сдал. Только поздно об этом говорить.

Главный помолчал и подвинул к Бугру новой дипломат:

— Твое.

Бугор взял дипломат, положил на стол, открыл:

— Сколько?

— Пятьдесят, как договорились.

Пачки в банковской оклейке уложены плотно, по виду так и есть пятьдесят тысяч. Разорвал одну, вторую. Кажется, обмана нет. Теперь он при фанере. Вдруг почувствовал: сейчас не выдержит, завоет по-собачьи — так хочется марафету.

— Сергей Петрович, а порошок? Не забыли?

Главный порылся в сумке, достал пакет, протянул:

— Гуляй.

Такой большой упаковки Бугор в жизни не видел. Взял пачку, надорвал марафет.

— Все мне?

— Тебе. — Главный встал. — Давай ключи, и разбежимся.

— Понятно.

— Сюда больше не приходи, засветимся оба.

Улыбаясь и чувствуя увесистость пачки, Бугор следил, как Главный отступает к двери. Вот он нащупал замок, сказал:

— Давай ключ. Уйдешь — захлопнешь.

Бугор достал ключи, бросил. Главный поймал связку на лету. Спросил:

— Что дальше будешь делать?

Они стояли и смотрели друг на друга, будто караулили.

— Прыгну в Кутаиси, у меня там человек и избенка с громоотводом. Буду жить тихо. — Кутаиси он назвал для понта, на самом деле человек и избенка с громоотводом ждали его в Зугдиди.

Некоторое время Главный изучал его. Снова взялся за замок:

— Понятно. Смотри, отваливай без шума. В воздушный и наземный транспорт не лезь, раздобудь частника, хотя бы до Самтредиа. Там возьми другого. И фанеры не жалей — погубит тебя когда-нибудь жадность. — Поймал движение Бугра вперед, оттопырил карман: — Ну, ну, ни с места! Тормози!

— Не верите, Сергей Петрович?

Главный прищурился, и Бугор выдавил:

— И не надо, я ведь вас понимаю. — Он в самом деле не знал, что сделает в следующий момент.

Главный открыл дверь, вышел, замок захлопнулся. Бугор облизал губы хотелось марафета, но нет, потерпит. Надо уходить, а то, кто его знает, может, Главный сам на него наведет.

Выйдя из дома, Бугор постарался сразу же смешаться с прохожими и сесть в первый подошедший автобус. Это удалось легко, дверь захлопнулась, автобус тронулся. Шел он до Зеленого Мыса. Бугор зажал дипломат ногами, поправил висящую на плече сумку, где лежали бесценная упаковка и наспех засунутые вещи. Нащупал в кармане смятый талончик, пробил компостером. Огляделся ничего подозрительного, публика обычная. Поразмыслив, решил все же последовать совету Главного и взять частника. Вот только ехать до Самтредиа вряд ли кто согласится — далеко. Добраться хотя бы до Ланчхути. У Ланчхути он знает трейлерную стоянку, с шоферами как-нибудь договорится. Если повезет, на трейлере можно добраться прямо до Зугдиди.

На второй остановке Бугор сошел. Пройдя немного вперед, поднял руку. Завизжало тормозами такси, но он жестом показал: проезжай, не нужен. Минут через пять остановился «Москвич». Бугор приоткрыл дверцу:

— До Ланчхути. Не обижу.

— До Ланчхути далеко, извини. Не могу.

— Сказал же, не обижу. Сколько просишь?

— Чудак. Меня дома ждут.

Бугор продолжал держать ручку, толстяк газанул. Пришлось отстраниться, хлопнуть дверцей. Снова подняв руку, подумал: нужно сразу сказать, что дает сто, — любой поедет, куда угодно. Стоял минут десять, пока не увидел: выйдя из потока, метрах в двадцати впереди тормознули желтые «Жигули». Правда, кажется, кто-то проголосовал раньше. Да. Вон бегут по кромке тротуара два юнца.

Бугор подошел к «Жигулям» первым:

— Шеф, в Ланчхути, хорошо заплачу.

Парень в бейсбольной шапочке, с накачанной шеей прищурился:

— Что значит «хорошо»?

Бугор сам не понял, как губы сказали:

— Три чирика. — Выругал себя: почему три чирика, он же хотел сказать «сто». Но даже подумав это, не поправился, стал ждать.

Подбежали юнцы.

— Эй, дядя… Мы первые голосовали, отойди…

Юнцы стали оттирать Бугра в сторону, но он даже не обернулся. Бугор смотрел на бейсбольную шапочку, упершись ногами и держась за дверь. Снова подумал: зря сказал насчет тридцатки.

— Маловато три чирика, полтинник, — поставил условие водитель.

Пятьдесят рублей Бугор все-таки выгадал, но тут один из юнцов с силой рванул его за рукав. Куртка затрещала. Бугор обернулся:

— Отвали, шушера!

Тот, что повыше, довольно массивный, с усиками, нагло прищурился:

— Я тебе дам «отвали». Это мы машину остановили!

На вид ребятишки крепкие, и все равно он справился бы с ними шутя, если бы не боялся шума. Шум поднимать нельзя, убей, нельзя. Сказал миролюбиво:

— Братцы, не бередите душу, смотрите, машин кругом сколько! — Обернулся к водителю. — Хорошо, полтинник.

В этот момент его толкнул в плечо второй парень:

— А ну, отойди отсюда!

Наверное, Бугор стерпел бы и это. Но от толчка он больно ударился о дверь машины, и только поэтому все произошло быстро, помимо его воли. Пригнувшись, Бугор резко и коротко ударил головой в подбородок одного. Что-то хрустнуло, малый стал оседать на тротуар. Потом увернулся от другого, и тот с размаху влетел в стекло. Схватился за голову, застонал, из носа потекла кровь. Добавил ему кулаком в печень.

И в это время заверещал женский голос:

— Вай ме, вай ме, что же вы делаете? Вы же убиваете их!

Цыкнул в женское лицо:

— Тише, курица…

Женщина в ответ закричала совсем уже не своим голосом:

— Убивают! Милиция! Убивают! На помощь!

«Жигули» рванули с места. Бугор отскочил к середине тротуара. Только не бежать, только спокойно. Быстро пошел, прижимаясь к ограде и стенам домов, не оглядываясь и не пытаясь увидеть, что происходит сзади. Пока никто не собирался его догонять. Сдерживаясь, чтобы не побежать, свернул в боковую улочку. Увеличил шаг — и увидел милиционера. Сержант с рацией на портупее медленно шел навстречу. Пришлось замедлить ход, чуть опустить голову, лишь бы не обратить на себя внимания. Приблизившись, сержант покосился, но ничего не сказал, прошел мимо. Разойдясь с милиционером, Бугор прибавил шагу. К счастью, впереди остановилось такси. Подошел, сказал тихо:

— Шеф, плачу тройную, опаздываю.

Водитель молча кивнул. Бугор сел на переднее сиденье. Сержант остановился, смотрит. Засекает номер? Выйти? Нельзя, будет еще хуже — он привлечет внимание. Черт с ним, мало ли почему он смотрит. Хлопнул дверцей:

— Зеленый Мыс.

Водитель дал газ. Такси, развернувшись, выехало из переулка, смешалось с потоком машин.

Как будто все спокойно. Идиот! Не сдержался, поднял базар. Надо было дать этим соплякам сесть, а самому взять другую машину. Ничего, все в порядке, вот только сержант… Но сержант мог смотреть просто так, мало ли что ему пришло в голову. Пока шума нет, кажется оторвался. Хотя все равно надо сменить машину. Подумав об этом, обернулся. В потоке увидел мелькнувшую сзади синюю полоску на желтом фоне. Милицейская машина! Случайность? Желтая «Волга» идет ровно, не догоняет. За ним? Выйти из такси и пересесть на частника? Нельзя, опасно. Попросить водителя прибавить ход? Тот может заподозрить неладное. Обернулся снова. Милицейской машины больше не видно. Все-таки случайность? Или отстали специально, чтобы успокоить?

Когда Бугор назвал таксисту Зеленый Мыс, это было первое, что пришло на ум. Теперь же получилось, что он едет именно туда, куда надо. На Зеленом Мысу, особенно наверху, он знает каждую извилину, каждый камень. Он даже работал там под чужой фамилией в Ботаническом саду. Потайных мест там сколько угодно, отсидится до ночи. А потом уйдет. Ночью таксистов уговорить легче, запросто доедет до Ланчхути. Пусть потом таксист сообщает о нем кому угодно и что угодно. Он к тому времени успеет уехать на трейлере.

Бугор снова оглянулся — милицейской машины нет. Подождал, пока такси начнет въезд в гору, попросил:

— Шеф, подвези поближе.

— Сделаем. — По серпантину шофер доставил его к воротам санатория.

Пробравшись на территорию Ботанического сада, Бугор нашел укромный уголок. Забравшись подальше в кустарник, подгреб под себя срубленные садовниками старые ветки, сверху набросал листья. Образовалась небольшая копна. Снял сумку, под голову положил дипломат, лег. Решил: можно даже поспать, здесь его никто не найдет.

Уже стемнело, когда за кустами на дорожках сада вдруг послышались какие-то звуки. Звуки были слабыми, хрупкими, но Бугор тут же привстал, прислушался. Показалось? Нет. Снова то же. Бугор застыл в ожидании. В конце концов совсем близко услышал шаги и голоса. Говорили вполголоса. Напрягая слух, с трудом уловил:

— Зря мы сюда потащились, товарищ лейтенант.

Милиция? Конечно, милиция, не армия же. Черт, откуда они пронюхали? Вот дал маху — нельзя было здесь оставаться. Впрочем, это он напрасно — место отличное.

— Спокойно, Coco. И не базарь, иди молча.

— Да я молча, но сказать-то надо. Зачем ему сюда забираться?

— Мало ли.

Все понятно, его выдал таксист. Значит, сержант все же запомнил номер. Говорившие замолчали. Потом Бугор опять услышал:

— Ладно, уговорил, идем. Но ребятам надо сказать: пусть, как приедут, проверят.

Снова шорохи, шаги, и все стихло. Бугор встал. Подождал около десяти минут, вышел из кустов, двинулся к забору. Через несколько шагов лицо его стало мокрым. Он понял, что пошел дождь, подумал: это хорошо, собакам будет трудней. Кругом тишина, но он теперь отлично понимает: его засекли. Надо уходить, пусть даже обложен весь парк, все равно надо уходить. Прорваться можно всегда. Легко проскользнул в щель в заборе, постоял. Тихо, только дождь шуршит. Вдоль оврага вышел к спуску за тоннель, долго спускался к морю. Постоял, двинулся вдоль причала, у которого стояли катера, и в это время с той стороны речушки раздался шум тормозов. Бесшумно упал на причал, застыл, прислушиваясь к звукам. Шаги на той стороне. Скосил глаза: точно, милицейский «уазик», но люди, идущие вдоль парапета, его пока не видят. Что-то надо делать, лежать так — смерть. Пополз по доскам к ближнему катеру, легко перевалил через его дюралевый борт. Поднял голову. На двери каюты висячий замок. Не страшно, замок простой, он подождет, пока уйдут люди, и снимет его шутя, без звука.

Мастер

Лолуашвили, к которому мы приехали вместе с Телецким, открыв футляр, оживился:

— Знакома ли мне эта вещица? Конечно, знакома. Эту вещь я сделал собственными руками. Вот этими.

— А то, что было в футляре, вы тоже сделали собственными руками? — Я положил рядом с футляром фотографию «Перстня Саломеи».

Ювелир взял фотографию, глаза его засветились:

— Сделал! — Поерошил всклокоченные седые волосы. — Кто же еще мог сделать этот перстень, как не старый Лолуашвили? Кто, скажите? Я его сделал. Для Вити Чкония, по просьбе Малхаза.

— Никого больше, связанного с этим заказом, вы не знаете?

— Никого. Да и Малхаз с Виктором просили никому ничего не говорить о заказе. Я теперь чувствую себя не сдержавшим слово. Меня возьмут?

— Думаю, пока ограничимся подпиской о невыезде.

Лолуашвили погрустнел, сказал:

— Не буду говорить, что предвидел это, но все-таки чувствовал. Чувствовал: что-то здесь не так.

— Чувствовали — и взялись за работу?

Старик поднял голову, выцветшие голубые глаза блеснули:

— С наслаждением! Не из-за денег, хотя деньги тоже были нужны. Из-за радости, которую испытывал, когда работал! Ведь это последняя серьезная работа. Вы понимаете?

Я верил, что работа эта принесла Лолуашвили радость. Но другим она принесла горе.

Телецкий огорченно покачал головой:

— Спасибо за откровенность, Элиа Соломонович.

Лолуашвили печально улыбнулся:

— Другого пути у меня сейчас нет.

— Действительно нет, — согласился я. — Можно от вас позвонить?

— Конечно.

Я набрал номер Бочарова, коротко доложил о нашем разговоре с Лолуашвили. И услышал новость:

— Георгий Ираклиевич, по поводу интересующего нас с вами Джомардидзе. Только что его засекли. Он в районе Ботанического сада на Зеленом Мысу. Район оцеплен.

Захват

Услышав об обнаружении Джомардидзе, мы с Парулавой, захватив Бочарова и держа связь с милицейской группой захвата, поехали к Ботаническому саду на Зеленом Мысе. Здесь расположилась группа, которую, как я уже знал из радиопереговоров, возглавлял майор Шервашидзе. Уже стемнело. Лицо Шервашидзе, мокрое от дождя, поблескивало в слабом свете карманного фонаря, освещавшего карту. Рядом стоял высокий сутулый сержант. На поводке он держал на удивление небольшую черную овчарку.

Сложив и засунув карту в планшет, Шервашидзе кивнул на овчарку:

— Собачке спасибо сказать надо, взяла след по запаху на сиденье такси. Такси нашли быстро, на сиденье никто другой не садился.

Проводник пригнулся, погладил овчарку:

— Альмочка. Умница. Она у меня приучена, не лает. Запах почует — только шерсть дыбом и в горле звук, один я слышу. Подошли к кустам — сразу потащила. Смотрю: ветки, листья собраны. Он лежал, точно.

— В такси Джомардидзе сел в центре. Перед этим ловил частника, устроил стычку, — пояснил Шервашидзе. — Стал уходить, свернул в сторону. Там проходил наш постовой. Вид Джомардидзе показался ему подозрительным, он запомнил номер. Тут свидетели подбежали, рассказали о драке. Водителя разыскали быстро, он сообщил: Джомардидзе высадился здесь, у санатория. Осмотрели с собакой причал — там следов не было, ну а в Ботаническом саду почти сразу нашли место, где он лежал. Ушел совсем недавно: с полчаса, не больше. — Шервашидзе оглянулся на стоящего в стороне младшего лейтенанта. Вот, нашлись специалисты розыска, вдвоем решили весь сад обыскать. Спугнули.

Младший лейтенант страдальчески поморщился:

— Мы хотели как лучше, товарищ майор. Мы этот сад как пять пальцев знаем…

— Вот он и ушел сквозь ваши пять пальцев. Зла на вас не хватает. Если б сразу подошли с собакой, уже взяли бы.

Майор повернулся к Бочарову:

— Думаю, он еще где-то здесь. Вряд ли ему удалось пройти окружение. Все сторожки, служебные помещения, сараи в Ботаническом саду мы проверили, кусты обшарили.

— Санаторий осмотрели?

— Да, каждый закоулок. Санаторий практически блокирован, там сейчас наряд с собаками, две поисковые группы.

— Место, где он вышел, обнаружили?

— Да. Прошел через дыру в заборе, спустился к морю. Потом дождь сильный пошел, следы смыло. Как сквозь землю провалился. Если только на катер какой ухитрился забраться.

— Вы их разве не осматривали?

— Осматривали, но час назад, до Ботанического сада.

Глядя на рябую поверхность речушки, на катера, я подумал: вряд ли Джомардидзе мог на виду у группы захвата перейти на один из них. Впрочем, я не прав. На собственном ведь опыте убедился: Джомардидзе способен на многое.

Шервашидзе спросил Бочарова:

— Как вы считаете, товарищ полковник?

— Считаю, надо осмотреть катера снова.

Майор обернулся, кивнул проводнику:

— Гогричиани, подготовьте собаку.

Минуты через две проводник с собакой и двое из группы захвата, коренастый капитан и младший лейтенант, тот самый, что спугнул Джомардидзе в Ботаническом саду, перешли мостик и пошли вдоль берега речушки. Мы же Шервашидзе, Бочаров, Парулава и я, присев за кустами, остались с прежней стороны. Два катера собака обнюхала без всякой реакции, спокойно. У третьего — так и застыла. Вспомнились слова проводника: «шерсть дыбом и в горле звук». Собака не лаяла, только натягивала поводок. И вдруг присела. Тут же из надстройки катера метнулась тень. Дальнейшее произошло в считанные секунды: отброшенная ударом ноги, овчарка, взвизгнув, полетела в воду, проводник, удерживая поводок, упал на причал, а тень бросилась к кустам. Один из группы захвата попытался задержать бегущего, но тут же вскрикнул, схватился за живот, пригнулся. Бочаров, Шервашидзе, Парулава и я, не сговариваясь, кинулись к мосту, уже на бегу услышали, как в парке ударили два выстрела.

Когда мы подбежали к стоящим в кустах милиционерам, их карманные фонари освещали лежащего на боку и прижимающего к груди черный дипломат Джомардидзе. Глаза его медленно стекленели, кажется, он уже не дышал.

Присев над Джомардидзе, Шервашидзе посмотрел на стрелявшего:

— Как это получилось, Искандеров? Вы что, стреляли на поражение?

Коренастый капитан с досадой осматривал пистолет:

— Да нет, товарищ майор. Я предупредительный дал. А потом наугад. Он ведь Шияна ранил… Простите, так уж… бывает. Подумал: темнота — уйдет.

Шервашидзе покачал головой:

— Ранение в левую сторону груди. Боюсь, пуля задела сердце.

— Да я наугад стрелял, по звуку.

Шиян, младший лейтенант, кривясь, закрывал двумя ладонями рану на животе. Шервашидзе встал, тронул его за плечо:

— До машины дойти сможешь?

— Дойду. — Младший лейтенант попытался улыбнуться. — Черт, как же он быстро… Я даже не успел…

Шервашидзе обернулся:

— Искандеров, помогите Шияну дойти до машины! В госпиталь, и скорей!

Затем присел над не подающим признаков жизни Джомардидзе. Осторожно освободил из его объятий дипломат, раскрыл. Он был до отказа набит банкнотами в банковской оклейке. Дернул молнию на сумке, достал лежащую сверху картонную коробочку с латинской надписью. Раскрыл и ее. В ней оказались полиэтиленовые пакетики. Взяв один, со знанием дела понюхал, посмотрел на Бочарова:

— Морфий…

Среди вещей Джомардидзе морфия больше не нашлось. Зато были обнаружены кинжал с серебряной насечкой на массивной рукоятке и бельгийский пистолет системы «Байярд» калибра 6,35.

Талисман

На следующий день в двенадцать мы с Парулавой подъехали на служебной машине к Батумскому морскому порту. Сразу за воротами виднелся высокий белый борт пассажирского теплохода «Георгий Гулиа». Сегодня вечером «Георгий Гулиа» уйдет на зарубежную круизную линию. Разглядывая его, я вспомнил о Джомардидзе.

Джомардидзе вчера ночью был отвезен в тюремную больницу. Позвонив туда утром, я выяснил: разговаривать с ним еще нельзя, раненый слишком слаб. И вообще, вряд ли протянет до вечера. Пуля, задев сердечную мышцу, застряла у позвоночника. С другой стороны, я знал: даже если Джомардидзе и сможет говорить, это ничего не даст. Человек вроде Бугра никогда не возьмет на себя добровольно два убийства. И, значит, не выдаст того, кто был с ним по этим убийствам связан. Так что, если мы хотим изобличить человека, на которого вышли, — зовут его Шалва Геронтиевич Челидзе, — рассчитывать надо лишь на факты и улики.

Одна из улик, причем серьезная, у нас уже есть. Пронумерованная упаковка морфия, найденная вчера у Джомардидзе, по сообщению медуправления пароходства, была получена именно Челидзе для медчасти «Георгия Гулиа». Челидзе, работавший раньше врачом поликлиники пароходства, принял эту медчасть чуть больше недели назад. Факт получения упаковки заверен его личной подписью. И упаковка с номером, и подпись в журнале сфотографированы. Эти фотографии в настоящий момент лежат у меня в папке. Кроме морфия, есть против Челидзе и другие факты. Так, позвонившие сегодня сухумцы сообщили, что именно Челидзе жил в сухумской гостинице «Абхазия» три года назад, когда некто купил у Гаджиева паспорт на имя Убилавы.

Я достал фотографию Челидзе, и мы с Джансугом принялись ее изучать. О человеке со снимка нам было известно пока немного. Шалве Геронтиевичу Челидзе сорок один год, в пароходстве работает около пятнадцати лет. Женат, имеет дочь восьми лет. Живут Челидзе в Батуми в собственном доме, отдельно от родителей. Две машины: одна, «Нива», записана на самого Челидзе, другая, «Жигули», — на жену. Конечно, в этих фактах нет ничего предосудительного Челидзе долго плавал на судах загранплавания и вполне мог заработать не только на две машины, но и на собственный дом. И все же теперь, после истории с морфием, есть основания сомневаться, что доходы Челидзе ограничивались зарплатой. Судя по чертам лица, на фотографии — выходец из западной Грузии: светлоглазый, светловолосый, с не» сколько запавшими глазами. Неужели под этой благообразной внешностью скрывается тот, кого мы ищем?

Посмотрев на часы, спрятал фотографию, кивнул Джансугу: пора. Выйдя из машины, мы прошли в здание портовой таможни.

После истории с Пэлтоном нас с Джансугом здесь хорошо знали. Поздоровавшись в дежурной комнате с таможенниками, я подошел к старшему бригады. Невысокий, плотный Элошвили вздохнул:

— Константин Никифорович мне звонил. Вы насчет Шалвы Челидзе?

— Насчет Шалвы Челидзе.

— Насколько я понял, у него не все чисто?

— Мягко говоря, есть основания подозревать Челидзе в нарушении закона. Поэтому, батоно Элгуджа, если не трудно, начните осмотр с медчасти.

— Пожалуйста, нам нет разницы. У вас насчет Челидзе есть что-то конкретное?

— Есть. Вы ведь знаете о «Перстне Саломеи».

— Опять «Перстень Саломеи»? Я видел его копию на том иностранце.

— А теперь, похоже, имеете возможность посмотреть и подлинник. Если постараетесь.

— Постараюсь, батоно Георгий.

Таможенники ушли, и мы с Парулавой уселись за стол. За окном был виден порт: суда у причалов, электрокары, краны, мельтешащие над свободной водой чайки. Говорить не хотелось, поэтому мы лишь изредка перебрасывались короткими замечаниями.

Элошвили мы увидели снова только через полтора часа. Выйдя с кем-то из надстройки «Георгия Гулиа», он начал сходить по трапу. Насколько я мог разглядеть, спускавшийся вслед за ним человек был высокого роста, сухощав, лет сорока, в белой форменной фуражке и белом форменном кителе. Сойдя вниз, таможенник и его попутчик направились в нашу сторону. Скоро стало ясно: Элошвили ведет в таможню Челидзе.

Джансуг заметил тихо:

— Наверняка что-то нашли. Без серьезных оснований судового врача с борта снимать не будут.

— Не будут, — согласился я.

Войдя вместе с Элошвили, Челидзе сразу же посмотрел на меня и Парулаву. Поскольку знать ему, что мы работаем в Галиси, было не обязательно, мы с Джансугом представились коротко:

— Майор милиции Квишиладзе Георгий Ираклиевич.

— Лейтенант милиции Парулава Джансуг Гиевич.

Врач сухо кивнул:

— Челидзе Шалва Геронтиевич.

Все сели. Элошвили достал из дипломата небольшую металлическую коробочку, положил ее на стол. Посмотрел на Челидзе:

— Жаль, что вы упорствуете, Шалва Геронтиевич. В вашей медчасти обнаружен тайник, в тайнике ценное ювелирное изделие. Отпираться бессмысленно.

Челидзе поправил расчесанные на пробор светлые волосы:

— Элгуджа Годерциевич, это явное недоразумение. Повторяю: я не имею никакого отношения ни к тайнику, ни к этой вещи.

— Кто же тогда имеет отношение, если она найдена в вашей медчасти?

— Не знаю.

— Значит, подписать протокол отказываетесь?

— Отказываюсь.

Элошвили раскрыл коробочку, достал перстень. Камень буквально сыпал искрами под лучами солнца. Это был «Перстень Саломеи». Таможенник вздохнул:

— Шалва Геронтиевич, мне остается одно: обратиться к помощи работников милиции. Думаю, им легче будет определить, имеете ли вы отношение к перстню. Георгий Ираклиевич, эту вещь, «Перстень Саломеи», ювелирное изделие большой ценности, мы только что обнаружили в тайнике на «Георгии Гулиа». Положить перстень в тайник мог только судовой врач. Но Шалва Геронтиевич, как видите, утверждает, что ничего не знал ни о тайнике, ни о перстне.

— Придется разбираться, — сказал я. — И разбираться серьезно.

Челидзе достал пачку «Уинстона», посмотрел на меня:

— Если позволите, я закурю?

— Пожалуйста.

Чиркнул зажигалкой, прикурил. Сделав затяжку, сказал тихо:

— Георгий Ираклиевич… И вы, Элгуджа Годерциевич. К тайнику в медчасти я не имею никакого отношения. Он был там раньше. Этот тайник я нашел, осматривая кабинет. А вот перстень я туда действительно положил. И в декларацию не внес умышленно. Эта вещь для меня как талисман. Я всегда вожу ее с собой. Всегда.

Я покачал головой:

— Неубедительно, Шалва Геронтиевич. Талисманом можно считать вещь, которой вы владеете на законных основаниях. «Перстень Саломеи» историческая реликвия Грузии. Принадлежать он вам никак не может. Никак.

Челидзе усмехнулся:

— Георгий Ираклиевич, но это не «Перстень Саломеи». Это копия.

— Копия?

— Да, копия. Владеть копией даже выдающегося памятника старины закон не запрещает.

— В таком случае, откуда у вас эта копия?

— Разве это важно?

— В данном случае очень важно.

— Что ж, раз вы настаиваете, я ее купил. В тбилисском ресторане «Калахури».

— У кого?

— Человек этот назвался Ираклием. Больше ничего о нем не знаю, с тех пор не видел. Если нужно, могу описать внешность, хотя это было год назад.

— Что ж, опишите.

— Лет пятидесяти, волосы наполовину седые, глаза карие, нос с горбинкой. Одет был в синий костюм. Мы ужинали за одним столиком, разговорились. Зашел разговор о драгоценностях. Ираклий сказал, что у него есть интересная поделка, показал мне. О «Перстне Саломеи» я знал, копия мне понравилась. Тут он сказал, что уступит недорого. Я купил. С тех пор эта вещь стала моим талисманом.

Я поймал быстрый взгляд Джансуга. Конечно, Ираклий придуман. Но если только что найденный перстень — копия, то опять все трещит по швам.

Помедлив, я сказал:

— Хорошо, Шалва Геронтиевич. Мы немедленно проведем экспертизу. Но поскольку нам еще многое нужно выяснить, попрошу вас проехать со мной в МВД. Для беседы.

Челидзе посмотрел в окно. Я заметил: его руки при этом непроизвольно сложили пачку «Уинстона» и зажигалку. Наконец, спрятав пачку и зажигалку в карман, он встал:

— Раз надо, значит, надо. Пожалуйста — едем.

Пройдя вместе со мной и Джансугом к машине, Челидзе сел на заднее сиденье. Я сел рядом. До МВД мы доехали быстро. Незаметно наблюдая за Челидзе, я вынужден был признать: держит он себя уверенно и спокойно. Выходя из машины, подумал: если Челидзе прав, если обнаружена действительно копия, история с талисманом будет звучать для суда весьма убедительно, особенно в изложении хорошего адвоката.

В МВД, проводив Челидзе в заранее приготовленную комнату, я попросил его немного подождать и вышел в коридор. Отведя Джансуга к окну, попросил:

— Джансуг, срочно иди к Бочарову — нужно согласие прокурора на обыск дома Челидзе. Формальный повод есть — упаковка морфия, найденная вчера у Джомардидзе. И еще одно: держи связь с таможней. Если найденный перстень окажется копией, возьми его на время. Копию надо показать Лолуашвили для опознания.

— Это все?

— Не все. Попроси Константина Никифоровича немедленно связать тебя по ВЧ с МВД Грузии. Пусть тбилисцы срочно выяснят в Музее искусств Грузии признаки, по которым можно определить подлинность «Перстня Саломеи». И вообще, пусть узнают о нем как можно больше. Были ли копии, кто являлся последним владельцем и так далее? Ответ попроси сообщить немедленно. Как только что-то выяснишь — звони.

— Все понял, батоно Георгий.

Проводив Джансуга взглядом, я вошел в комнату.

Заявление

Начиная допрос, я не рассчитывал на откровенность судового врача. В первые минуты предположение как будто оправдывалось: ничего нового по сравнению со сказанным в таможне я не услышал. Я хотел было уже заканчивать разговор о перстне, как вдруг Челидзе сказал:

— Между прочим, Георгий Ираклиевич, у меня есть еще одна копия «Перстня Саломеи».

Вот это номер, подумал я. Сколько же их всего? Но, может быть, Челидзе просто пытается меня запутать?

— Еще одна копия?.. Но… зачем вам она?

— Сделал на всякий случай.

— И где она находится?

Челидзе беспечно пожал плечами:

— Должна быть дома, в шкатулке.

Ладно, решил я, с этим мы еще разберемся, а сейчас пора поговорить о другом. Достал из папки фотографию Джомардидзе, положил перед судовым врачом:

— Шалва Геронтиевич, вам знаком этот человек?

Челидзе бесстрастно рассмотрел снимок:

— Нет, этого человека я не знаю.

— Подумайте, Шалва Геронтиевич.

— Георгий Ираклиевич, тут и думать нечего. — Челидзе сделал вид, что снова изучает фотографию. — Конечно, не исключено, что это лицо я где-то видел. Но где и когда — не помню.

— А вот это вы могли видеть. — Я положил рядом с фотографией Джомардидзе сильно увеличенный снимок упаковки морфия.

— Это? Естественно. Я же врач. Это упаковка морфия.

— Верно. Но вам не знакома именно эта упаковка? Посмотрите, в углу коробки хорошо виден номер. Он вам ни о чем не говорит?

— Нет, этого номера я не помню.

— Когда в последний раз вы получали подобные упаковки?

— Когда… Ну, неделю назад среди других лекарств я получил пять упаковок. На весь рейс.

— По правилам вы должны были за них расписаться?

— Я расписался в журнале склада медуправления. Это обычная процедура.

— Вы должны были также расписаться в том, что знаете об ответственности врача за подобные препараты, об особых условиях их хранения, о недопущении хищения и так далее. Вы давали такую расписку?

— Естественно.

— Вы строго выполняли правила хранения?

— Ну… в общем.

— Шалва Геронтиевич, как известно, правила нельзя выполнять «в общем». Ответьте: вы выполняли эти правила или нет?

— Выполнял.

— Тогда посмотрите снимок журнальной записи. — Я достал третью фотографию. — Вот ваша подпись, удостоверяющая получение пяти упаковок морфия. Вот их номера. Один из них совпадает с номером сфотографированной упаковки. Эта упаковка была изъята вчера у опасного преступника Джомардидзе Омари Бухутиевича. Его фотография перед вами. Каким образом полученная вами и подлежащая строгому хранению упаковка морфия оказалась у Джомардидзе?

Челидзе изучающе посмотрел на меня:

— Она действительно у него оказалась?

— Действительно.

— Но почему вы не спросите об этом у него самого?

Хороший ход сделал Челидзе. Но смысл его ясен. Хочет выяснить: где, когда и как был задержан Джомардидзе.

Подумав, я ответил:

— К сожалению, это не представляется возможным. При задержании Джомардидзе оказал сопротивление, не обошлось без стрельбы.

Кажется, я сказал то, что надо: «не обошлось без стрельбы». Пусть поломает голову. По наступившему молчанию понял: ход удался. Наверняка Челидзе размышляет сейчас о том, ранен или убит Джомардидзе. Но у него хватило выдержки не выяснять этого. Тронув фотографию, он покачал головой:

— Тогда… совершенно ничего не понимаю. Похитить упаковку из медчасти довольно трудно…

— Лекарства хранятся под замком? Так ведь?

— Так.

— И медчасть вы запираете?

— Разумеется.

— Сегодня, перед выходом в рейс, вы обязаны были проверить, на месте ли полученные вами лекарства. Вы сделали это?

— Сделал. Но отсутствия упаковки я не заметил.

— Шалва Геронтиевич, не будем лукавить. Вы, врач с пятнадцатилетним стажем, и не заметили отсутствие целой упаковки морфия! Когда, где и при каких обстоятельствах вы передали морфий Джомардидзе?

— Я не брал морфий.

— Решили упорствовать. В таком случае, мы будем вынуждены обыскать ваш дом.

— На это у вас нет никаких оснований.

— Основание есть — ваша возможная связь с опасным преступником.

Я снял трубку, набрал номер Бочарова. Услышав отзыв, сказал:

— Константин Никифорович, это Квишиладзе. Я по поводу санкции на обыск дома Челидзе. Считаю обыск необходимым.

— Георгий Ираклиевич, санкция получена. Можете приступать к обыску.

— Спасибо.

Положив трубку, я посмотрел на Челидзе:

— Шалва Геронтиевич, санкция прокурора на обыск вашего дома получена. Сделано это в полном соответствии со статьей сто шестьдесят шестой процессуального кодекса. Обыск будет произведен в вашем присутствии и в присутствии понятых. Вы готовы?

— Мне нужно подумать.

— Не понимаю, что тут думать. Обыск в вашем доме будет произведен в любом случае.

— Я имею право подумать?

— Пожалуйста. Думайте, пока я позвоню.

Снова набрал номер Бочарова:

— Константин Никифорович, Джансуг далеко?

— Рядом.

— Дайте его, пожалуйста.

— Даю.

Я услышал голос Парулавы:

— Батоно Георгий?

— Джансуг, связался, с кем я просил?

— Связался. Но дело не такое простое. По телефону из музея о таких вещах не говорят. Тбилисцы туда поехали. Обещали позвонить, как только все выяснят.

— Сегодня выяснят?

— Обещали.

— Тогда сразу свяжись со мной, хорошо?

— Обязательно, батоно Георгий.

Челидзе сидел, опустив голову и машинально поправляя рукой прическу.

— Подумали? — спросил я. — Едем?

— Георгий Ираклиевич, я хотел бы сделать заявление.

— Слушаю вас.

— Чистосердечное признание будет учтено следствием?

— Естественно. Вы хотите признаться?

— Хочу.

— Я слушаю.

Челидзе провел рукой по лбу, поднял глаза:

— Дома в тайнике у меня хранится оружие. Пистолет.

Без всякого сомнения, свое признание Челидзе сделал вынужденно, зная, что при обыске мы все равно найдем оружие. Его расчет прост: лучше поступиться малым, чем потерять большее. А это большее — соучастие в убийствах Чкония и Гогунавы.

— Ваше признание учтется. В тайнике хранится только пистолет?

— Пистолет и три обоймы патронов к нему. Ну и… раз уж речь идет о тайнике… Года три назад я нашел чужой паспорт. В Сухуми, на набережной. Решил его оставить. Больше там ничего нет.

— На чье имя паспорт?

— Сейчас… На имя Убилавы Сергея Петровича.

— Где прописан паспорт? — спросил я, стараясь не выдавать своего волнения.

— По-моему, в Сухуми. Да, в Сухуми.

Все. Этого было достаточно. Я перевел разговор на пистолет:

— Какой системы пистолет? Когда и при каких обстоятельствах вы стали его владельцем?

— Системы «Беретта». Купил четыре года назад возле нашего порта, у моряка иностранного судна. Приобрел, опасаясь грабителей. В тайнике храню, потому что у меня жена и малолетняя дочь.

…В доме Челидзе оперативная группа изъяла из тайника, оборудованного в кабинете, пистолет «Беретта-318» калибра 6,35, три обоймы патронов к нему и паспорт на имя жителя Сухуми Убилавы Сергея Петровича. Пока оформлялись документы, жена Челидзе, красивая женщина лет тридцати, молча стояла у окна. На мой вопрос, есть ли в доме копия «Перстня Саломеи», она без слов открыла шкатулку на туалетном столике. Там действительно лежала еще одна копия перстня, на мой взгляд, довольно искусная. Поскольку копия была нужна следствию, мы включили ее в акт об изъятии. Затем, несмотря на возражения хозяина, начался обыск дома.

Во время обыска Челидзе сидел на диване, не вставая. Сидевшая чуть поодаль в кресле жена, наоборот, иногда вставала и подходила к окну. Я незаметно наблюдал за ними, но никаких попыток обменяться условными знаками не заметил.

Часа через два старший группы попросил меня, Челидзе, его жену и понятых спуститься в подвал. Здесь был найден еще один искусно замаскированный тайник. Из ниши в стене в присутствии хозяев и понятых была извлечена крупная партия инвалюты. Кроме инвалюты в тайнике был также обнаружен ключ. Выглядел ключ необычно: выполнен был из современной легированной стали, а внешне, особенно по форме бородки, напоминал старинные ключи. На мои вопросы Челидзе и его жена ответили, что ничего не знают ни о тайнике, ни об инвалюте, ни о ключе. По словам Челидзе, дом был куплен около восьми лет назад, и тайник мог принадлежать прежним владельцам. Пока составлялся протокол осмотра и приходовалась валюта, я позвонил прежним хозяевам. Те, как и следовало ожидать, от какой-либо причастности к тайнику, валюте и ключу категорически отказались.

Поскольку для ареста Челидзе достаточно было найденных в доме пистолета и боеприпасов, он был взят под стражу и увезен в ИВС. Я же поехал в МВД.

Загадки копий

Из МВД я позвонил в Галиси Чхартишвили и Гверцадзе и коротко сообщил им о событиях. Затем, хотя рабочий день давно кончился, решил закончить оформление всех документов. Работы было много. Для передышки позвонил в больницу справиться о здоровье Джомардидзе. Там сообщили, что все по-прежнему — раненый находится в критическом состоянии. Затем я попробовал разыскать по телефону Джансуга, но это мне не удалось. Пришлось снова взяться за авторучку. Наконец, закончив работу, откинулся на стуле. Ломило шею, затекла спина. Нет, канцелярская работа не для меня.

Вошел Парулава. Достав из портфеля уже знакомую мне металлическую коробочку, присел за стол.

— Батоно Георгий, экспертиза показала: это копия. Как вы просили, взял перстень под расписку.

— Понятно. Что с Тбилиси?

Джансуг машинально раскрыл коробочку, стал смотреть на камень.

— С Тбилиси… Даже не знаю, как сказать. Представляете, «Перстень Саломеи» никуда не пропадал!

Глядя на усталое лицо Джансуга, я попытался понять смысл сказанного.

— То есть как не пропадал? Есть же официальная справка Музея искусств Грузии.

— Эта справка устарела. Три года назад в Музей искусств Грузии обратилась восьмидесятисемилетняя Нателла Арсентьевна Дадиани, вдова Галактиона Дадиани — прямого потомка князей Дадиани. По ее заявлению, «Перстень Саломеи», начиная с 1921 года, хранился в их семье как фамильная реликвия. Опасаясь за сохранность реликвии, ни Галактион Дадиани, ни его жена никому об этом перстне не говорили. Умирая, Галактион Дадиани попросил жену, если она сочтет нужным, сообщить о местопребывании «Перстня Саломеи» государству. Нателла Арсентьевна сделала это три года назад, согласовав этот вопрос с сыном. И она, и сын считали, что «Перстень Саломеи» должен принадлежать народу. Нателла Арсентьевна умерла, а ее сын, Вахтанг Галактионович, попросил оставить перстень у него, как память о родителях. Таким образом, у «Перстня Саломеи» сейчас два владельца: Вахтанг Галактионович Дадиани и Музей искусств Грузии. Справку же в каталоге музей, по понятным причинам, решил пока не менять.

— И где живет этот Дадиани?

— В Тбилиси. Улица Базалетская, три. Пятьдесят пять лет, жена, взрослый сын.

— Как отзываются о нем тбилисцы?

— По их словам, с ним все нормально. Заслуженный врач республики, работает заведующим отделением детской больницы. В поле зрения ОБХСС не попадал.

— Может, этот Дадиани кому-то передавал перстень? Скажем, на время? Они спрашивали?

— Спрашивали. По словам Дадиани, «Перстень Саломеи» ни разу не выходил из его квартиры. Перстень хранится в специальном сейфе. Ключи от сейфа есть только у самого Дадиани и у ответственного сотрудника музея. Причем Дадиани, по его словам, довольно часто смотрит на перстень. Последний раз сейф открывали сегодня, после нашего сигнала, в присутствии работников милиции и эксперта.

— И что, все в порядке?

— В абсолютном. Перстень на месте. Его подлинность была удостоверена владельцем и экспертом.

Вопросы у меня иссякли. Я молчал, обескураженный.

Если «Перстень Саломеи» не выходил из квартиры Дадиани, получается, что Гогунава не имел никакого отношения к подлиннику! И Челидзе тоже не имел. Выходит, Челидзе руками Джомардидзе убил Гогунаву, чтобы завладеть копией? Не слишком ли много копий? Первая у Гогунавы. Вторая у Пэлтона. Третья изготовленная Лолуашвили для Чкония. Четвертая — найденная таможенниками в тайнике на «Георгии Гулиа», пятая — изъятая у Челидзе из шкатулки. Пять копий и все изготовлены без подлинника? Ерунда какая-то. Допустим, третья копия, изготовленная Лолуашвили для Чкония, и есть одна из тех, которые мы нашли сегодня. Значит, всего было четыре. Все равно многовато. Копии множились, а подлинник все это время лежал в квартире Дадиани? Лолуашвили, по его словам, работал по подлиннику. Не верить этому мастеру нет никаких оснований. Не мог же он делать копию, используя как образец копию же.

Не выдержав, я набрал номер Лолуашвили. Услышав отзыв старика, сказал:

— Батоно Элико, добрый вечер. Вас беспокоит майор милиции Квишиладзе, помните такого?

— Конечно, батоно. Слушаю вас.

— Батоно Элико, прежде чем ответить, прошу вас хорошо подумать. Вы уверены, что, изготовляя копию «Перстня Саломеи», использовали подлинник?

— Прошу прощения, батоно. Я что-то не понял. Повторите!

— Я спрашиваю: при изготовлении копии вы точно знали, что образцом вам служит подлинный «Перстень Саломеи»?

— Извините, батоно. А что же мне еще могло служить образцом?

— Допустим, другая копия?

— Вы шутите?

— Батоно Элико, я говорю совершенно серьезно. Я могу быть уверен, что у вас на руках действительно какое-то время был подлинник перстня?

— Конечно. Ведь я уже говорил об этом. У меня был подлинник, который мне дал Малхаз Гогунава.

— Подождите. Почему вы уверены, что это был подлинник?

— Извините, батоно… Я хоть и любитель, но все же разбираюсь в бриллиантах. Есть же тысяча признаков.

— Какие? Объясните, пожалуйста.

— Как вам объяснить? Особая твердость, высокая сохранность полировки, острота ребер грани, высокая экспрессия преломления, оптическая анизотропия. Мало ли что еще. Все это я наблюдал не один день. Я несколько недель корпел над копией. Было время убедиться, подлинник это или что-то другое.

— Значит, вы подтверждаете, что «Перстень Саломеи» был у вас на руках совсем недавно и довольно долгое время?

— Подтверждаю.

— И готовы показать это как свидетель?

— Конечно.

— Спасибо, батоно Элико. Но это еще не все. Что, если через полчаса я заеду к вам ненадолго? Нужно вам кое-что показать.

— Ради бога. Буду рад помочь.

Закончив разговор, я посмотрел на Джансуга:

— Странная получается история. В том, что у Гогунавы был подлинник, сомневаться было бы глупо. Но что тогда делать с утверждением Дадиани, что «Перстень Саломеи» не покидал его квартиры?

— Не знаю, батоно Георгий.

Я положил на стол найденный в доме Челидзе ключ.

— Похож на самоделку… Откуда? — поинтересовался Парулава.

— Найден в тайнике в доме Челидзе. Сталь легированная, а по форме — из прошлого века.

— Думаете, имеет отношение к сейфу Дадиани?

— Не знаю. Вот что, Джансуг: бери-ка фото Челидзе и поезжай с ним в Галиси. Надо установить, что в Галиси был именно он.

— Хорошо, батоно Георгий. А вы?

— Сейчас к Лолуашвили. Ну а потом… Потом у меня путь один — в Тбилиси. Кто там занимается нашим делом?

— Манучар Окруашвили из УБХСС.

— Повезло, серьезный человек. Я его знаю. Вместе на курсах повышения квалификации были.

…Привезенные мной копии Лолуашвили изучал долго. Сначала он просто рассматривал перстни через сильную лупу. Потом включил стоящий на столе прибор, насколько я понял, спектроскоп. Припав к окуляру, несколько раз поцокал языком и весь ушел в изучение перстней. Пришлось мне просидеть в ожидании около часа. Наконец, выключив прибор, Лолуашвили вернул мне обе копии. Вздохнул:

— Прекрасная работа. Главное, очень разная.

— Разве это не ваша работа?

— Нет. Свою работу я сразу бы узнал. Эти копии делал не я.

— Вы не могли бы предположить кто?

— Сложно. Впрочем… — Лолуашвили взял перстень, найденный на теплоходе. — Вот эта копия сделана из сфалерита. Сфалерит — вещь довольно редкая. Помню, в позапрошлом году прошел слух: в Тбилиси можно недорого достать сфалерит. Я хотел заняться этим, но руки не дошли.

— Вы хотите сказать, эту копию изготовили в Тбилиси?

— Да. Причем сделана она изумительно точно.

— Изумительно точно? Как это понять?

— А так, что это — действительно копия. В ней повторены даже мельчайшие дефекты подлинника.

— Вы не вспомните поточней, когда в Тбилиси появился сфалерит.

— Зимой или ранней весной. У нас уже было тепло.

— А вторая копия?

— Вторая… — Лолуашвили бросил взгляд на другой перстень, но в руки не взял. — Я бы не называл ее копией. Это имитация. Ее делали, не имея под рукой подлинника. Наверное, по фотографии.

— А где могли изготовить эту копию?

— Ну… если учесть, что она из церуссита, — ее могли изготовить за границей. Или у нас, в Батуми.

— Странный перепад. Заграница и Батуми.

— Батоно Георгий, ничего странного. У нас ведь порт загранплавания. Церуссит распространен за границей, но попадает и к нам. Свою копию, кстати, я тоже делал из церуссита. Но это действительно была копия…

Назначение встреч

Прилетев на следующий день в Тбилиси утренним самолетом, я первым делом встретился с Манучаром Окруашвили. Он был лет на семь моложе меня, слыл в МВД Грузии специалистом по антиквариату.

Окруашвили был краток. К тому, что я услышал от Парулавы, его рассказ, в принципе, ничего не добавил. После того как он закончил, я достал два перстня.

Манучар искренне восхитился:

— Есть еще у нас умельцы! Где брал?

— Сначала посмотри.

Изучив оба, подытожил:

— Интересные цацки. Похожи на подлинник, одна к одной. Особенно этот. Он тронул перстень из сфалерита.

— А теперь глянь вот на это. — Я положил на стол ключ. — Ничего не напоминает?

— Напоминает. Похож на вчерашний, от сейфа Дадиани. Провел пальцем по бородке. — Да, точно такой же. — Посмотрел на меня, пошутил: — Ты выглядишь так, будто выиграл «Волгу».

— Больше. Как у тебя сегодняшний день?

— Ты лучше скажи, что надо.

Я показал на сфалеритовый перстень:

— Знаешь, как называется камень?

— Шеелит или сфалерит. Они похожи.

— Это сфалерит. По сведениям мастера, эта копия изготовлена из сфалерита, ходившего в Тбилиси весной прошлого года. И посмотри вот это. — Я выложил три фотографии. — Знаешь кого-нибудь?

Окруашвили тронул снимок Джомардидзе:

— Бугор. Объявлен во всесоюзный розыск. — Перенес пальцы на фотографию Гогунавы, поднял на меня глаза: — Знакомое лицо. Мелькало в Тбилиси. Кажется, видел его с «китами». Кто это?

— Малхаз Гогунава, тбилисец, научный работник. Недавно убит в Галиси. Я кивнул на снимок Челидзе. — А этого никогда не видел?

Манучар уверенно качнул головой:

— Нет. Первый раз вижу.

— Это Шалва Челидзе, батумский врач, работал в пароходстве. Он и Джомардидзе арестованы. Гогунава, как я уже сказал, убит. Копию перстня из сфалерита мог заказать кто-то из этой тройки. Попробуй узнать кто. А также когда и у кого. Попробуешь?

— Что с тобой сделаешь… Попробую. Где тебя искать?

— Свяжемся через дежурку. Если будет что-то важное, оставь записку. У тебя есть рабочий телефон Дадиани?

Манучар повернул ко мне перекидной календарь, пододвинул телефон:

— Вот номер его кабинета в больнице. У тебя много звонков?

— Пока два.

— Звони, а я пойду. Иначе не управлюсь с твоим заданием. Будешь уходить, запри дверь. Ключ оставь в дежурке.

— Договорились.

Забрав сфалеритовый перстень и четыре фотографии — к трем первым я добавил еще снимок Виктора Чкония, — Окруашвили ушел. Я же набрал номер Дадиани. Голос у него оказался приятный, спокойный. На просьбу встретиться он охотно согласился. Мы договорились, что я подъеду в больницу через час. Поблагодарив, я нажал на рычаг и тут же набрал другой номер — номер Ларисы Гогунавы. Признаться, я связывал б этим звонком особые надежды.

Трубку не снимали долго. Наконец в мембране щелкнуло, уже знакомый мне женский голос сказал:

— Вас слушают.

— Доброе утро. Лариса?

— Лариса. Кто это? — Нотки, с которыми прозвучал вопрос, ничего хорошего не обещали. Выговор явно московский. Впрочем, это я заметил еще в первый раз, когда звонил из Батуми. О том, что Лариса Гогунава, до замужества Князева, — из Москвы, я узнал по телефону от тбилисцев еще в день смерти Гогунавы. Как и остальное: что Лариса моложе мужа на пятнадцать лет, ей двадцать шесть, детей нет, числится домохозяйкой. Но на этом мои сведения о ней кончались.

На вопрос Ларисы, кто звонит, я ответил:

— С вами говорит майор милиции Георгий Ираклиевич Квишиладзе. Мы с вами уже разговаривали.

— Что-то не помню. Когда?

— Я звонил вам из Батуми. Простите, что напоминаю, но это было в день смерти вашего мужа.

— В день смерти мужа?

— Да. Правда, я тогда еще не знал, что он погиб.

Наступила тишина. Паузу не прерывало даже дыхание. Наконец Лариса спросила:

— И чем же я обязана вашему звонку? Георгий… Простите?

— Ираклиевич.

— Георгий Ираклиевич? Что от меня еще нужно милиции?

После смерти Гогунавы стало ясно, что он был «китом». Об этом говорила насыщенная антиквариатом обстановка в его квартире, счета на нескольких сберегательных книжках. Теперь все это перешло по наследству к Ларисе. На вопрос о «Перстне Саломеи» Лариса ответила, что никогда о нем не слышала. Могло быть и так. В такие дела жен чаще всего не посвящают. Поэтому я, как можно миролюбивее, сказал:

— Лариса, мне очень нужно с вами поговорить. Очень.

— Но о чем нам говорить? Все, что я могла сказать милиции, я уже сказала. Добавить мне совершенно нечего. Совершенно.

— Верю. Зато мне есть что добавить.

— Подробности о смерти мужа? Зачем они мне? Он погиб, и остальное теперь уже не имеет значения.

— Напрасно вы так считаете. Кстати, я работаю заместителем начальника милиции Галиси. В последние дни стали известны факты, которые меняют все в корне.

— Что же может измениться в корне?

— Сказать об этом по телефону не могу. Но думаю, вам нужно это знать. Если, конечно, вы дорожите памятью мужа.

После долгой паузы послышался тихий вздох.

— Хорошо, давайте поговорим. Только где и когда?

— Где удобнее вам. Я буду занят еще часа два. В четыре вы будете свободны?

— Да.

— Отлично. А место вы назначайте.

— Вы знаете мой адрес?

— Знаю.

— Тогда приезжайте ко мне.

— Договорились. — Я положил трубку и отправился к заведующему отделением детской больницы Вахтангу Дадиани.

Амулет

Как только я вошел в кабинет, его хозяин встал мне навстречу. Пожал руку, пригласил сесть в кресло. Вахтанг Дадиани был высок, статен, красив. Взгляд его был открытым, движения — спокойными и уверенными. Конечно, я мог ошибиться, но мне показалось: врать и хитрить этот человек не умеет. Времени у меня до следующей встречи оставалось не очень много, и я сразу протянул Дадиани три фотографии: Джомардидзе, Гогунавы и Челидзе.

— Батоно Вахтанг, посмотрите: нет ли среди этих людей ваших знакомых?

— Давайте…

Изучив фотографии, Дадиани отложил в сторону фото Джомардидзе и Гогунавы. В руках у него остался снимок Челидзе. Сказал:

— Тех двоих я не знаю, а это мой хороший знакомый Шалва Челидзе.

Я предполагал, что Дадиани и Челидзе могут знать друг друга, но на столь близкие отношения не рассчитывал. Спросил:

— Вы давно знакомы?

— Лет пятнадцать. Челидзе проходил у меня практику. С тех пор дружим. Шалву очень любила мама. Это очень обязательный, порядочный, предупредительный человек. Мы его считаем почти родственником.

— Вы часто встречаетесь?

— Довольно часто. Приезжая в Тбилиси, Шалва останавливается у нас. Когда я, жена или сын бываем в Батуми — мы живем у него.

— Когда вы видели Челидзе последний раз?

— Последний раз… — По лицу Дадиани пробежала легкая тень. — Простите, батоно Георгий, с ним что-нибудь случилось?

— Батоно Вахтанг, мы об этом еще поговорим. Мне хотелось бы знать, когда вы видели Челидзе последний раз?

— Месяца два назад, — почему-то отвел глаза Дадиани. — Шалва был в Тбилиси по делам.

— Остановился у вас?

— На этот раз нет. Кажется, он вообще был один день.

— Попробуйте вспомнить, когда Челидзе последний раз останавливался у вас.

Дадиани настороженно посмотрел на меня. И все же взгляд оставался дружеским. Мягко спросил:

— Батоно Георгий, разрешите мне поинтересоваться: с чем связаны подобные вопросы? Шалва Челидзе — мой друг. И мне интересно, почему вы пришли ко мне.

— Батоно Вахтанг, мой интерес связан с «Перстнем Саломеи». Который, как я знаю, хранится в вашем домашнем сейфе.

Дадиани облегченно улыбнулся:

— С «Перстнем Саломеи» все в порядке. Вчера приезжали ваши люди с экспертом. Мы проверили и сейф, и перстень. Сегодня утром я опять открывал сейф — перстень на месте. С ним все в порядке. Не беспокойтесь.

— Сейчас я о нем не беспокоюсь, батоно Вахтанг. И все же, прошу вас, вспомните, когда Челидзе останавливался у вас последний раз?

Дадиани усмехнулся:

— Прошлым летом, в августе. Тогда Шалва Челидзе переночевал у нас одну ночь. В июле тоже одну ночь.

— А бывало, что Челидзе останавливался у вас надолго?

— Надолго? Конечно, бывало.

— А было такое в прошлом году?

— Было. Весной.

Интересно. «Недорогой сфалерит» появился в Тбилиси как раз весной прошлого года.

— В прошлом году? Весной?

— Да. Жена уехала к сыну. Ну, а мама… Мама к тому времени была уже плоха. Я решил свозить ее на месяц в Цхалтубо. Шалва как раз помог с путевками. У него же были дела в Тбилиси. Я предложил ему пожить у нас.

— Он жил у вас целый месяц?

— Да, почти. Мы и раньше оставляли Шалве квартиру. Так же как и он нам — дом в Батуми.

— Когда вы вернулись, Челидзе все еще жил в вашей квартире?

— Да. Он нас встретил, привез домой к накрытому столу.

— А «Перстень Саломеи»? Он был на месте?

— Конечно. Мама первым делом попросила показать ей его. Она относилась к нему особо. Считала, что он охраняет нашу семью от несчастий.

— Вы показали ей перстень?

— Показал. Она всегда любила смотреть на него. И в тот раз смотрела особенно долго.

— А потом?

Дадиани посмотрел на меня с некоторой иронией:

— Потом я спрятал перстень в сейф. Запер сейф на ключ. Ключ положил в карман.

— Ключ у вас один?

— Один. Раньше было два, но, когда мы поставили «Перстень Саломеи» на учет государства, один ключ мама отдала в Музей искусств Грузии.

— Вы всегда носите ключ от сейфа с собой?

— Всегда. Раньше же его всегда носила с собой мама. Она была немного суеверна, считала этот ключ чем-то вроде амулета.

— Когда вы вернулись из Цхалтубо, Челидзе сразу уехал?

— Не сразу. Побыл с нами еще дня два. — Дадиани нахмурился: — Видите ли… После приезда маму в этот же день пришлось положить в больницу. Через неделю она умерла…

— Простите, батоно Вахтанг, — извинился я.

Дадиани грустно улыбнулся:

— Вы здесь ни при чем. Ваши вопросы, наверно, не случайны. Зря не стали бы задавать.

— Не стал бы, — подтвердил я и попросил: — Вспомните еще одно, батоно Вахтанг: может быть, вы давали кому-нибудь ключи от сейфа? Совсем ненадолго.

— Нет. Этот ключ я всегда ношу с собой. — Дадиани вытащил из кармана пиджака связку ключей. Положил на стол, отделив один: — Вот он.

Ключ от сейфа можно было отличить сразу. Темный, старинной формы, он резко выделялся среди других. Круглая рукоятка, продолговатый стержень, бородка со сложной системой выемок и зубчиков. Такой же ключ, только из современного металла, лежал у меня в кармане. Я вытащил его, положил рядом.

Дадиани посмотрел удивленно:

— Откуда это у вас?

— Этот ключ был найден в доме Шалвы Челидзе, в тайнике. Остается понять, как Челидзе удалось сделать слепок.

Дадиани хотел что-то спросить, но передумал. Некоторое время молча разглядывал ключ-двойник.

— Слепок?

— Да, батоно Вахтанг. Слепок.

Мой собеседник встал, подошел к окну. Побарабанил пальцами по стеклу. Вернулся, сел:

— Он сделал слепок… Ну что ж, тогда скажу. Десять дней назад Шалва Челидзе приезжал ко мне. Я что-то почувствовал. Но я не мог даже предположить, что дело в этом.

— Вы говорите, десять дней назад?

— Десять дней назад. Переночевал. Уехал на следующий день вечером. О приезде просил никому не говорить.

— Почему?

— Сказал, что на днях уходит в загранплавание и, если кто-то узнает об отлучке, будут неприятности. Поэтому я сначала и не сообщил вам об этом. Не хотел подводить…

Дадиани, занятый своими мыслями, машинально взял канцелярскую скрепку, принялся ее раскручивать, раскрутив, бросил проволоку в пепельницу. Она слегка звякнула.

— Батоно Георгий, что все-таки с Челидзе?

— Челидзе арестован.

— Были серьезные основания?

— Достаточно серьезные. Он подозревается в нескольких особо опасных преступлениях.

Я встал:

— Спасибо, батоно Вахтанг. Ваш рассказ многое прояснил.

Проводив меня до двери, Дадиани удрученно сказал:

— Не пойму только, зачем Шалве был нужен этот ключ. Ведь «Перстень Саломеи» в полной сохранности.

— Мне тоже хотелось бы это понять.

Откровение

Лариса Гогунава жила в центре, в старом тбилисском доме. Поднявшись на второй этаж, я позвонил в резную деревянную дверь. Через минуту дверь открылась. На меня изучающе смотрела красивая молодая женщина со светлыми волосами и большими серыми глазами. Она была в простом на вид платье и легких домашних туфлях. Спросила спокойно:

— Георгий Ираклиевич?

— Он самый.

— Пожалуйста, проходите.

Обстановка в гостиной производила впечатление: все здесь казалось ажурно-воздушным, будто просвечивающим, никакой тяжести, громоздкости.

Лариса кивнула на одну из дверей:

— Давайте пройдем в кабинет. Вот сюда.

В кабинете Лариса предложила мне место за письменным столом, сама села возле в кресло.

Я осторожно положил на край старинного стола свой дипломат. В нем лежали мои основные козыри — документы и вещественные доказательства, тщательно подобранные в Батуми. Первым делом достал копию «Перстня Саломеи».

Лариса даже бровью не повела.

— Лариса, вам знакомо это изделие? — задал я вопрос как можно более миролюбивым тоном. Поскольку она сразу посмотрела на меня неприязненным взглядом, добавил: — Может быть, вы о нем слышали?

Лариса встала, отошла к окну, тронула стоящие в вазе свежие розы. Резко повернулась:

— Милиция уже спрашивала меня об этом перстне. Мне показывали его фотографию. Я сказала, что никогда эту вещь не видела, ничего о ней не слышала. Вы спрашиваете о перстне снова. Почему?

— Мне сказали, этот перстень был у вашего мужа.

— Кто же такое мог сказать?

— Давид Сардионович Церетели. Вы его знаете?

Лицо Ларисы стало скучным. Она отвела глаза куда-то на стену:

— Слышала о нем. Что дальше? Я должна доложить о всех своих знакомых?

Я проследил за ее взглядом. Она смотрела на картину. На полотне был изображен парусник в штилевом море. Явно не хочет поддерживать разговор.

— Лариса, я хочу одного: выяснить истину.

— А я не хочу выяснять истину. Теперь не хочу.

— Почему?

— Неужели это надо объяснять? Разве непонятно?

— Мне непонятно.

— О, бог мой, Георгий Ираклиевич… У меня был муж. Я его любила. По-настоящему любила. Теперь его нет. И с этим ничего уже не поделаешь. Вы можете его вернуть? Не можете! Так о чем теперь говорить?

Лариса снова стала смотреть на картину. Поскольку это был явный намек на конец разговора, мне пришлось сказать:

— Лариса, это был не несчастный случай. Это было убийство. Умышленное, заранее обдуманное убийство.

Лариса вернулась в кресло, долго смотрела на меня ничего не выражающим взглядом. Потом спросила:

— Убийство?

— Да. Вашего мужа убили. Поэтому я и пришел к вам.

— Выходит, меня обманули? В вашей милиции?

— Нет. Сначала считалось, что это несчастный случай. Но потом удалось установить другое.

Достав из дипломата, я протянул Ларисе одну из бумаг:

— Посмотрите. Это выписка из заключения судмедэксперта. Всю бумагу можно не читать, значение имеет лишь одна строчка.

Я показал.

Лариса стала читать, шевеля губами. Подняла глаза:

— Следы металлизации серебром… Что это значит?

— Это значит, одна из ран на голове вашего мужа образовалась от удара серебряным предметом. В машине вашего мужа были какие-нибудь серебряные детали?

— Нет. По-моему, нет.

— Верно. Мы тщательно обыскали машину, но никаких серебряных предметов и деталей не нашли. Вашего мужа сначала ударили сзади по голове серебряным предметом. Потом, убитого или оглушенного, посадили в машину, завели мотор и направили машину в пропасть.

Лариса снова взяла у меня заключение. Посмотрела еще раз. Впрочем, вряд ли она видела, что читает. Сказала почти беззвучно:

— Серебряным предметом… Каким?..

Я достал из портфеля найденный у Джомардидзе кинжал, положил на стол:

— Этот кинжал найден при задержании у особо опасного преступника, некоего Джомардидзе. По кличке Бугор. Никогда о таком не слышали?

— Нет.

— Пока все сходится на том, что вашего мужа ударили рукояткой именно этого кинжала.

Лариса с ужасом посмотрела на кинжал, опустила голову. Я терпеливо ждал. Наконец она заговорила:

— Простите, это все меняет. Если его убили… Если… — Встала с кресла. — Извините, я выйду. Я ничего не соображаю. Я должна побыть одна.

Вышла. Я услышал ее нечеткие шаги по коридору. Ясно, она что-то знает о «Перстне Саломеи».

Изучив все корешки книг на полках, я занялся было осмотром напольных часов, но раздались шаги. Войдя и сев в кресло, Лариса покосилась на все еще лежащие на столе кинжал и копию перстня:

— Простите, что заставила вас ждать. Но вы должны понять. Все это очень неожиданно.

— Я понимаю.

— Люди, которые подозреваются в убийстве Малхаза, они… на свободе?

— Нет, арестованы.

— И сколько их?

— Пока двое.

— Кто это?

— Одного я уже называл. Его зовут Омари Джомардидзе, он же Бугор. Второй — Шалва Челидзе. Он же известен как Сергей Петрович. Слышали о нем?

— Сергей Петрович… Его рекомендовал Малхазу Витя Чкония. Малхаз говорил: Сергей Петрович — интеллигентный человек, с ним можно иметь дело, но я никогда его не видела и не знаю фамилии.

Я выложил перед Ларисой фотографии Челидзе и Джомардидзе:

— Посмотрите, может, кого-то из этих людей вы знаете?

Склонившись над снимками, она покачала головой:

— Нет. Я их не знаю.

— Лариса, вы не предполагаете, из-за чего убили вашего мужа?

— Я не предполагаю, я знаю из-за чего его убили. Из-за этого перстня.

— Вы в этом уверены?

— Да. Ведь Малхаз поехал в Галиси продавать его.

— Кому он собирался его продать?

— Сергею Петровичу.

— Что, муж так и сказал, что едет в Галиси продать перстень Сергею Петровичу?

— Нет, он об этом не говорил. Но договоренность с Сергеем Петровичем была. Мужа с ним познакомил Витя Чкония. Он живет в Галиси. Были и другие признаки, что муж возьмет перстень с собой.

— Как вообще у вашего мужа появился этот перстень?

— Как все появляется? Малхаз меня очень любил. Часто делал подарки. Прошлой осенью, в день рождения, подарил мне этот перстень. Сказал, что перстень мужской, но носит имя женщины — грузинской царевны, которой был подарен, чтобы она надела его на палец своему избраннику. Для меня этот подарок много значил.

— Муж объяснил, где достал перстень?

— Купил у какой-то старушки. Через Котика.

— Вы его знаете?

— Да. Это знакомый мужа. Довольно часто у нас появлялся. Такой… на подхвате.

— Тбилисец?

— Тбилисец. Его тут все знают. Он каждый вечер сидит или в «Аджаре», или в «Иверии».

— Описать его сможете?

— Конечно. Довольно высокий. Лет тридцати. Темноволосый, глаза карие. Одевается во все фирменное. Есть машина, бежевая восьмерка.

— Фамилию, имя знаете?

— Зовут Константин. А фамилия то ли Малагадзе, то ли Манагадзе.

— Где работает?

— Кажется, реставратором.

— Про старушку муж что-нибудь говорил? Ту, у которой купил перстень.

— Нет.

— Телефон или адрес этого Котика у вас есть?

— Телефон.

Задавая следующий вопрос, я ожидал заминки.

— Лариса, перстень, который вам подарил муж, был настоящим?

Никакой заминки.

— Вот же он. Разве сами не видите? Конечно, настоящий.

— Если вы говорите об этом перстне, это копия. Я спрашиваю о перстне, который вам подарил муж. Может, тоже была копия?

— Неужели вы думаете, Малхаз купил бы такой перстень не проверяя?

— Вы хотите сказать, муж его проверил?

— Конечно. У очень хорошего ювелира, нашего знакомого. Левана Самсоновича Глонти. Глонти подтвердил, что это старинный перстень.

— Простите, Лариса, сколько ваш муж заплатил за этот перстень?

Вздохнула:

— Сто тысяч. Ну и… что-то там Котику. За услуги.

— Почему же ваш муж решил продать перстень? Ведь это подарок?

— Ну… как-то мы собрались в театр. Я надела вечернее платье, к которому очень подошел бы этот перстень. Я попросила Малхаза: надень… Но Малхаз вдруг говорит: надевать его при выходе в публичные места пока не стоит, надо подождать. Я как-то сразу к этому перстню охладела. Зачем он нужен, если его нельзя носить?

— Значит, муж его так и не надевал?

— Нет. Ну а весной Малхаз как-то приходит и говорит: «Лариса, у меня появился хороший покупатель на этот перстень. Продавать или нет?» Я сказала: «Конечно, продавай, раз ты не можешь им пользоваться».

— Что значит хороший покупатель?

— Ну, предложил хорошие деньги. Двести тысяч. И рекомендовал его Витя Чкония. Малхаз Вите доверял.

— Этим покупателем был Сергей Петрович?

— Да.

— Муж говорил вам что-нибудь о нем?

— Сказал только, что приличный человек, которому вполне можно доверять.

— Почему же тогда вы уверены, что мужа убили из-за перстня?

— Когда Малхаз уехал, я что-то предчувствовала. Интуиция, наверно. А потом… Дело в том, что я нашла у Малхаза пистолет. Перед самым его отъездом.

Опять пистолет! Уже был «Беретта», сданный Челидзе, был «Байярд», найденный у Джомардидзе при задержании. Теперь еще один!

— И как же вы его обнаружили?

— В то утро мы очень рано встали. Малхаз спустился вниз проверить машину. Я перед его отъездом всегда смотрю, не забыл ли он что-нибудь. Платок, сигареты, зажигалку. Открыла гардероб, сунула руку в карман куртки, а там пистолет.

— Какой марки, не заметили?

— Я в этом не разбираюсь. Но, по-моему, иностранный. Там было иностранное слово, на пистолете.

— Какое, не помните?

— Помню только первую букву: латинское «В».

— Кроме надписи там ничего не было? Клейма, рисунка, символа?

— Это было. Всадник на лошади. С копьем. Крохотный совсем.

Всадник на лошади с копьем выбит на всех пистолетах системы «Байярд». В том числе и на найденном у Джомардидзе и лежащем сейчас у меня в портфеле. Но показывать этот пистолет Ларисе рано.

— Как выглядел пистолет?

— Такой… небольшой. Аккуратный.

— Вы сказали мужу о пистолете?

— Нет. Получилось бы, что я роюсь у него в карманах.

Кажется, Лариса рассказала все. Но вид у нее был такой, словно она что-то решает для себя. Выждав немного, я спросил:

— Это все, Лариса? Может, еще о чем-нибудь хотите рассказать?

— Знаете, Георгий Ираклиевич…

— Что?

— Я хотела бы сказать о джвари.

— О джвари?

— Да. Вы знаете, что такое джвари?

— Отлично знаю. Нагрудный крест.

— Так вот, года два назад Малхазу подарили старинное джвари, украшенное драгоценными камнями.

— Точно подарили? Или он его купил?

— Георгий Ираклиевич, я говорю то, что мне сказал Малхаз. Ему подарили старинное джвари. Довольно скоро это джвари стали у Малхаза вымогать.

— Что значит «вымогать»?

— Ну… предлагали за него любую цену. Последняя цена — сто пятьдесят тысяч.

— Круто. И кто же был этим богачом?

— Не знаю. Посредник сказал Малхазу, что это крупняк, в смысле «кит». Понимаете?

— Понимаю. А кто был посредником?

— Витя Чкония.

— Чкония? Неужели он даже не намекнул вашему мужу о покупателе? Только сказал, что «кит»?

— Да. Был момент, когда Малхаз почти уже продал джвари, даже деньги у Вити получил. Но в последний момент помчался на вокзал и вернул деньги, забрал джвари назад.

— Ну а потом?

— Потом Витя передал Малхазу, что этот «кит» очень на него рассержен.

— Чкония его так и не назвал?

— Витя поклялся, что, если назовет, ему несдобровать. Но дело в том… Собственно, почему я все это рассказываю… Дело в том, что это джвари сейчас у Вити.

— Опять?

— Да. Малхаз верил Вите как себе. И передал ему джвари, чтобы тот показал эксперту. Малхаз считал, что это джвари принадлежало какому-то грузинскому царю. Но пока от Вити никаких вестей. По галисскому телефону он не отвечает.

— И не ответит. Чкония мертв.

— И он?

— Да. Его убили, причем, боюсь, не последнюю роль в этом убийстве сыграли обе эти вещи. «Перстень Саломеи» и джвари.

Некоторое время Лариса сидела, глядя в пол. Вздохнула:

— Ужас. Просто ужас.

— Да, — согласился я.

— Знаете, хочется плюнуть на все и уехать куда-нибудь подальше. Лишь бы все это забыть.

— Это ваше право. Кстати, джвари, о котором вы говорите, возможно, находится у нас. Похожее джвари Чкония передал своему другу. Случилось это перед самым убийством.

— Д-да? — выдавила Лариса.

— Да. Но вернуть это джвари мы вам не сможем — оно является ценной реликвией, достоянием государства.

— Зачем мне это джвари…

Вот теперь Лариса, без сомнения, рассказала все.

Я встал:

— Лариса, последняя просьба. Вы могли бы поехать со мной в МВД для опознания вещи? По моим предположениям, она принадлежит вашему мужу.

— Пожалуйста… Раз это нужно.

— Нужно. И еще одно: дайте мне телефон Котика. И разрешите от вас позвонить.

— Пожалуйста.

Взяла со стола записную книжку, полистала:

— Вот телефон Котика. Звоните.

Я набрал номер Окруашвили. Он был уже у себя, я услышал спокойное:

— Батоно?

— Манучар, это Квишиладзе. Как мое поручение?

— В порядке. Задание выполнено. Ты где?

— Сейчас приеду, и не один. Ты знаешь такого Котика? Тбилисец, зовут Константином, фамилия то ли Манагадзе, то ли Малагадзе.

— Котэ Манагадзе. Приметная фигура. Знаю.

— Хотелось бы с ним поговорить. И чем скорее, тем лучше. Если нужен его домашний телефон, могу дать.

— Давай на всякий случай. — Записав продиктованный телефон, осведомился: — Все?

— Не все. Мне нужны двое понятых для опознания. И свободная комната.

— Сделаем. Что еще?

— Пропуск на имя Ларисы Васильевны Гогунава. Мы с ней будем минут через двадцать.

Опознание

В МВД я попросил Ларису подождать меня в холле. Зашел в кабинет Окруашвили. Там, кроме Манучара, сидели две девушки. Как он объяснил, обе они стояли в очереди в паспортный отдел. Задав несколько вопросов, я убедился: понятые отвечают всем необходимым требованиям — в здании МВД оказались практически случайно, какая-либо связь с Ларисой Гогунава исключена. Манучар отправился на поиски двух пистолетов, я же в его отсутствие еще раз объяснил девушкам обязанности понятых. Особых сложностей здесь не было: не вступая ни с кем в контакт, присутствовать при опознании. И затем письменно подтвердить то, что увидят и услышат. Выслушав, девушки подтвердили; задача им ясна, они все поняли.

Появился Манучар. Попросив девушек на минуту выйти, мы положили на стол принесенные Манучаром «Беретту», «Атлас» и найденный у Джомардидзе «Байярд». Все три пистолета были иностранного производства и одного калибра — 6,35. Пригласив девушек, я предложил им самим расположить пистолеты на столе так, как они считают нужным. Девушки занялись перестановкой. После нескольких перемещений пистолеты расположились так: «Байярд» справа, в центре «Беретта», слева «Атлас». Накрыв пистолеты листами чистой бумаги, я вышел и пригласил в комнату Ларису.

Войдя, Лариса по моей просьбе присела на стул. Терпеливо сообщила заполнявшему протокол Окруашвили свою фамилию, имя, отчество, адрес, паспортные данные. Затем в разговор вступил я:

— Лариса Васильевна, в разговоре со мной вы сообщили, что во внутреннем кармане куртки вашего мужа был пистолет. Это так?

— Да, так.

— Вы сказали также, что этот пистолет обнаружили утром, в день отъезда вашего мужа в город Галиси. Вы подтверждаете это?

— Подтверждаю.

— И вам, и нам известно, что по приезде в Галиси ваш муж, Малхаз Теймуразович Гогунава, погиб. Иными словами, увидев пистолет и проводив мужа, вы больше мужа живым не видели. Это вы тоже подтверждаете?

— Подтверждаю.

— Чьего производства был пистолет, советского или иностранного?

— Мне показалось, иностранного.

— Почему вам так показалось?

— Я заметила на пистолете слово на иностранном языке.

— Вы помните это слово?

— Помню только первую букву, латинское «B». Еще там было клеймо над рукояткой: всадник на коне.

— Какого размера был пистолет? Большой, средний, небольшой?

— Небольшой.

— Можете показать руками, какой примерно?

Лариса показала.

— Примерно вот такой.

— Вы смогли бы узнать этот пистолет?

— Думаю, смогла бы.

— Лариса Васильевна, сейчас мы вам покажем три пистолета. Вы должны сказать, есть ли среди них тот, который вы видели в куртке своего мужа. Вы готовы?

— Готова.

Я убрал листы. Внимательно осмотрев три пистолета, Лариса без колебания указала на «Байярд».

— Вот этот. Это он, я точно помню. Я и слово вспомнила: «Байярд».

Сделка

Оформив опознание и отпустив Ларису и девушек, мы с Окруашвили перешли в его кабинет. Усевшись, Манучар достал из кармана куртки завернутую в платок копию перстня. Положил на стол:

— Наконец-то можно поговорить спокойно. Я все выяснил. Кто, чего, кому, как.

— Слушаю с нетерпением.

— Значит так. Эта копия изготовлена в Тбилиси в мае-июне прошлого года. Автор — Реваз Мгебуа, ювелир, берущий частные заказы. Заказ ему сделал Виктор Чкония. Для выполнения заказа Чкония дал Мгебуа «Перстень Саломеи». Что это был подлинник, Мгебуа ручается, готов подтвердить. Чкония предупредил: заказ срочный, копия нужна в течение месяца, за затратами не постоит. Заказ Мгебуа выполнил в срок, вознаграждение получил. Остальным, по его словам, не интересовался. Чему я охотно верю.

— Манучар, огромное спасибо. Я твой должник.

— Ладно тебе… Вот что, ты с утра хоть что-нибудь ел?

— Ни крошки.

— Я тоже, с твоим перстнем. Сходим в буфет?

— С радостью. Только, ты разыскал Котика?

— Разыскал. И назначил прийти в шесть тридцать ко мне. Пропуск заказан. У нас в запасе почти час. Так что успеем.

Мысленно поблагодарив Манучара еще раз, отправился вместе с ним в буфет. Пережевывая сосиски и запивая их соком, я не мог отключиться от аферы с перстнем. Организатором этой аферы, конечно же, является Челидзе. В прошлом году он похитил «Перстень Саломеи» у Дадиани, заменив его копией. Десять дней назад, судя по всему, он вернул подлинник. Это ясно. А в остальном — путаница. Зачем Челидзе похитил подлинник? Чтобы продать какой-то старушке? Какой? Ладно, может быть, эта старушка тоже отдаленный потомок князей Дадиани. Но почему тогда старушка продала «Перстень Саломеи»? При этом она неожиданно проявила недюжинный опыт — нашла Котика, опытного посредника, завсегдатая злачных мест. Но тут еще одна загадка. Человек вроде Котика никогда не будет трудиться ради какой-то старушки. Хорошо, может быть, Котик — подставное лицо, работающее на того же Челидзе? Опять же ведь с ролью посредника до этого идеально справлялся Чкония.

Когда мы вернулись в кабинет Окруашвили, часы показывали шесть двадцать пять. Я попросил Манучара сделать при допросе особый упор на выяснение личности старушки. Он кивнул:

— Не волнуйся, будет тебе старушка. Только что-то он задерживается.

— Может, вообще не придет?

— Исключено. Знает: я могу ему попортить жизнь.

Примерно через минуту раздался стук в дверь. Вошедший в кабинет человек в целом соответствовал описанию Ларисы — высокий, модно одетый, с красивым лицом и настороженным взглядом. Прикрыв за собой дверь и по очереди изучив нас, сказал:

— Извините, Манучар Шалвович. Задержался. Обстоятельства.

— Что с вами сделаешь. Садитесь, Манагадзе.

Присев на стул и продолжая незаметно изучать меня, Котик спросил:

— Я слушаю, Манучар Шалвович. Что-нибудь случилось?

— Особенного — ничего. — Манучар достал копию перстня, положил на стол. — Посмотрите, Манагадзе, вам знакома эта вещь?

Котик пристально посмотрел на перстень:

— Возможно, я эту вещь где-то и видел. Всего не упомнишь.

Манучар усмехнулся:

— Котик, за кого ты меня принимаешь? За круглого дурака? «Всего не упомнишь… Может, где-то видел…» Да любой нормальный человек, раз увидев такую вещь, запомнит ее на всю жизнь!

— Не нужно на меня давить, Манучар Шалвович. Ведь если я скажу, что не видел эту вещь, мне ничего не будет.

— Будет тебе что или не будет, решит суд.

— Почему суд? При чем тут суд, Манучар Шалвович? Я ничего не делал.

— Это как посмотреть. Георгий Ираклиевич, у вас есть вопросы?

— Есть.

Я разложил перед Котиком четыре фотографии: Челидзе, Джомардидзе, Гогунавы и Чкония.

— Посмотрите, вам кто-нибудь знаком?

Котик тронул две из них:

— Малхаз Гогунава, Витя Чкония. Третьего не знаю. И четвертого.

— Давно ты видел Гогунаву и Чкония? — спросил Окруашвили.

— Давно. С Чкония я вообще дел не имею. Здравствуй, до свидания.

— А с Гогунавой?

— В принципе, тоже. Во всяком случае, в последнее время.

— А не в последнее?

Котик явно колебался. Наконец что-то решив, тронул уложенные на пробор волосы:

— Не помню, Манучар Шалвович. То, что было не в последнее время, было давно.

— Давно… Хороший ответ. А то, что Гогунава и Чкония убиты, знаешь?

Котик нахмурился:

— Не знаю. Слышал краем уха: Гогунава попал в аварию. Но что он убит первый раз слышу.

— Он убит. Так же, как и Чкония. Сдается мне: здесь не обошлось без твоего участия.

Котик долго сидел неподвижно. Усмехнулся:

— Манучар Шалвович, берете на прихват?

— Никакого прихвата. То, что Гогунава и Чкония убиты, факт. То, что их убили из-за этой побрякушки, тоже не вызывает сомнений. Поскольку ты был связан и с побрякушкой, и с Гогунавой, вывод сделать несложно.

— Но ведь это нелепость! Я здесь ни при чем. Совершенно ни при чем.

— Пока я вижу одно: ты отрицаешь даже очевидные факты, не хочешь говорить о перстне.

— Какие факты? Я все сказал.

— Ничего ты не сказал. Прошу вразумительно объяснить: когда, где и при каких обстоятельствах ты видел этот перстень?

Поджав пальцы на правой руке, Котик некоторое время сосредоточенно изучал собственные ногти, затем поднял глаза:

— Хорошо, объясню. Только можно немного подумать?

— Думай, но учти: нам тоже домой хочется. Так что не затягивай.

Котик вздохнул:

— Прошлой осенью я сидел в «Аджаре». Один сидел, ждал кого-то. Помолчал, будто решая, стоит ли продолжать, затем усмехнулся, продолжил: Ну и подсела ко мне старушка. Такая лоховская — дальше некуда. Ей авоськи носить, такой старушке, а не в «Аджаре» подсаживаться к столикам.

— Что значит «лоховская»? — спросил Манучар. — Объясните понятней, Манагадзе.

— Ну простая совсем. Ни в чем ни ухом, ни рылом. Я глаза вытаращил, как ее увидел.

— Пожалуйста, подробней. Сколько лет, как выглядит? Как зовут, адрес?

— Адреса не знаю. Зовут Таисия Афанасьевна. Фамилии не сказала. На вид лет семьдесят.

— Приезжая или местная? Грузинка, армянка, русская?

— Русская, обыкновенная русская старушка. Но по выговору местная. Говорит, как по-русски говорят в Грузии.

Таисия Афанасьевна… Я слышал это имя и отчество. Таисия Афанасьевна… Определенно слышал. Причем совсем недавно.

— И что же старушка? — спросил Окруашвили. — Таисия Афанасьевна?

— Старушка долго извинялась, а потом говорит: «Молодой человек, хочу попросить об услуге. Вы что-нибудь понимаете в драгоценностях? Есть у меня фамильный перстень, хочу продать». Я, естественно, проявил интерес. Ну и достает из своей сумки. Посмотрите, говорит. Стал я его смотреть, а сам чуть со стула не падаю. Ка-амень… Таких сейчас вообще не бывает. Даже на выставке.

— Ты хочешь сказать, это был настоящий бриллиант? — спросил Окруашвили.

— О чем вы, батоно Манучар! Я все же не фраер. Самый настоящий бриллиант. Слеза. Одна дорога — в Алмазный фонд.

— Ясно. Дальше.

Котик отвел глаза:

— Ну дальше… Дальше я решил эту старушку осадить малость. Вещь, говорю, интересная, но надо проверить, оценить. Оставьте, берите любой залог. Она ни в какую. Ничего, мол, не нужно проверять. Или помогите, или я обращусь к другому. Спрашиваю, сколько хочет. Она: «Сто тысяч, сразу и без всяких проверок. Если у вас таких денег нет, найдите покупателя. За услугу я вам заплачу пятьсот рублей». Сам я сто тысяч не мог набрать, хоть лопни. А она тут и говорит: «Вы знаете Малхаза Теймуразовича Гогунаву?» Я говорю: «Конечно». — «Так вот, сведите меня с ним. Он купит. А с меня комиссионных пятьсот рублей».

— Она первая назвала Гогунаву? — спросил я.

— Первая. Я еще подумал: не такая уж лоховская это старушка. Мне что, пятьсот рублей на дороге не валяются. Говорю: «Хорошо, сведу». Малхаза я хорошо знал. Не скажи старушка о Гогунаве — сам бы ему предложил.

— Значит, ты сказал о перстне Гогунаве? — продолжил допрос Окруашвили.

— Сказал.

— И что Гогунава?

— Согласился посмотреть.

— Ты с него что-нибудь взял за это?

Котик отвел глаза:

— Взял. Штуку.

— Понятно. Дальше.

— Дальше мы встретились. Вчетвером. Малхаз, я, эта Таисия Афанасьевна и Глонти, ювелир.

— Где?

— Прямо на улице. В машине Малхаза.

— Где именно?

— Около Песок.[31]

— Встретились и что?

— Все. Малхаз посмотрел перстень и взял. Отгрузив Таисии Афанасьевне сто штук.

— Глонти проверял перстень?

— Проверял. Сказал, полный порядок, можно брать.

— Понятно. — Окруашвили откинулся на спинку стула, усмехнулся. Слушай, Котик. Ты ведь неглупый парень. Неужели думаешь, я поверю этой байке.

Подняв глаза, Котик довольно умело изобразил обиду:

— Манучар Шалвович, вы что? Какой байке? Где я соврал?

— Соврал, соврал.

— Да что вы, Манучар Шалвович! Чистая правда от и до. Да вы спросите… Глонти. Зачем мне врать?

— Не знаю зачем. Но знаю точно: соврал.

— Да, Манучар Шалвович, в чем вранье-то?

— Знаешь сам, в чем вранье. — Окруашвили смахнул со стола пылинку. Котик, ну кого ты пытаешься обмануть? Неужели я поверю, что ты так спокойно уступил Гогунаве этот перстень?

— Почему же нет? Я для Малхаза и не такое делал. Я ж говорил, что все равно сто тысяч не набрал бы. Нет у меня таких денег.

— Деньги здесь ни при чем. Говоришь, старушка была совсем простенькая? Вроде божьего одуванчика?

— Ну… да.

— И одна? Без помощников?

— Ну… — На долю секунды Котик все же замешкался. — Без помощников.

— Понятно. И после этого ты пытаешься меня убедить, что сплавил старушку Гогунаве. С таким перстнем! Не попытавшись прибрать его сам! Да такого быть не может. Ведь ты сам сказал: старушка была беззащитная, дунь улетит. Значит, одно из двух: или ты врешь, или у нее были помощники. Без вариантов. Ну, Котик! Объясняй ситуацию!

Котик сидел, разглядывая пол. Мы терпеливо ждали. Наконец он покосился на окно:

— Ладно, скажу. Не хотел я говорить.

— Боялся?

— Ну… и боялся. Забоишься…

— Кто это был?

Помедлив, Котик кивнул на фотографию Джомардидзе:

— Вот этот.

— Как его зовут, знаешь?

— Не знаю и знать не хочу.

— И что же он? Вы разговаривали?

— Разговаривали.

— Где? Когда?

— Около дома. В тот же вечер. После «Аджары» я приехал домой. Машину поставил у подъезда, вышел, запер. Смотрю, он стоит рядом. Спросил, что нужно. А он: «Ты Котик?» Говорю: «Допустим». Очухаться не успел — он уже нож держит у живота. «Смотри, козел, старушку обидишь — завалю». Я сначала понять ничего не мог. Оглянулся, нет ли кого моих. Этот говорит: «Не оглядывайся. Все равно завалю, хоть вас сто будет». Тут я заметил: он под марафетом. Спросил, что надо. Надо, говорит, чтоб сделал, как просили. И смотри: дунешь[32] хоть кому — от бейбута[33] не уйдешь. Что мне оставалось? Согласился. Да я бы… и так не стал ничего делать. Я уже решил: скажу Малхазу и все.

— Больше этот человек ничего не говорил? — спросил Окруашвили.

— Ничего. Повернулся и ушел. С тех пор я его больше не видел.

Манучар покосился в мою сторону: есть ли вопросы. Я показал глазами: нет. Вопросов не было, потому что я вспомнил, где мне встречалось это имя Таисия Афанасьева. Опять-таки в записной книжке Виктора Чкония!

Старушка

Телефон Таисии Афанасьевны, судя по цифрам, был батумский.

В тот же вечер я сел в поезд и утром был в Батуми. Первое, что сделал, — позвонил на телефонную станцию. Выслушав названный номер, мне сообщили: уже много лет этот телефон абонирует Логунова Таисия Афанасьевна. Дали точный адрес. Записав его, я поехал в РОВД.

Начальник РОВД, после того как я изложил свои сомнения, вызвал участкового. Участковый, выслушав меня, покачал головой:

— Логунова? Знаю ее хорошо. Но она ведь старенькая уже. Ей, кажется, шестьдесят девять. Если не все семьдесят.

— Живет одна?

— Одна. Муж умер лет десять назад. Родственники… Не помню, есть ли у нее дети. Кажется, есть дочь. Только, по-моему, живет далеко. Чуть ли не на Дальнем Востоке.

— Что вы можете сказать об этой Логуновой? — спросил я.

— Что скажу… Мирная, трудолюбивая женщина. Приветливая, тихая. В Батуми приехала давно, еще девочкой. Здесь вышла замуж. Я еще застал, когда она работала в поликлинике, в регистратуре. До этого, по-моему, была воспитательницей в детском саду.

— Не было ли слухов, разговоров, что к ней ходят посторонние? Скажем, молодые люди, мужчины?

— Вроде нет. Но могу поинтересоваться.

— Пока не нужно. Посмотрите, не видели случайно кого-нибудь из этих людей? — Я разложил привычный пасьянс фотографий: Челидзе, Джомардидзе, Чкония, Гогунава, добавив к ним еще и Котика. — Скажем, около дома Логуновой? Или на ее улице?

Изучив снимки, участковый покачал головой:

— Нет. Не видел.

— Сможете сейчас поехать со мной? К ней домой?

— Почему же нет. Раз надо, поедем.

— Только подождите, я позвоню в МВД. Дело касается ценного ювелирного изделия, поэтому к такой старушке лучше ехать с экспертом.

Позвонив Телецкому, я попросил его в связи с новым поворотом в деле о «Перстне Саломеи» подъехать по адресу Таисии Афанасьевны, который тут же продиктовал.

Дом Таисии Афанасьевны находился недалеко от РОВД, поэтому мы с участковым пошли пешком. Через десять минут были на месте, но Телецкий прибыл еще раньше — на дежурной «Волге». Втроем мы вошли в небольшой дворик.

Трехэтажный дом, в котором жила Таисия Афанасьева, был типично батумским — с мансардами, балюстрадами, наружными лестницами. Старушка занимала две небольшие комнаты и веранду на третьем этаже; окна выходили во двор. Когда мы с участковым и Телецким по узкой металлической лестнице поднялись на балюстраду, хозяйка гладила белье. Увидев нас, выпрямилась. Внешне Таисия Афанасьевна была примерно такой, как ее описал Котик. Сухая, с лицом, изрезанным морщинами, с выцветшими голубыми глазами, забранными назад седыми волосами.

Участковый улыбнулся:

— Здравствуйте, Таисия Афанасьевна. Как здоровье?

— Не жалуюсь.

— Если оторвем минут на десять, ничего?

— Пожалуйста. Проходите в комнату.

В комнате, усевшись за стол, старушка внимательно изучила все показанные ей фотографии. Взяла фотографию Челидзе, кивнула головой:

— Тех не знаю. А это мой хороший знакомый — Сергей Петрович Убилава.

— Давно его знаете? — спросил я.

— Лет десять. Когда-то вместе работали в поликлинике.

Несовпадение! Сергеем Петровичем Убилавой Челидзе стал лишь три года назад.

Таисия Афанасьевна вздохнула:

— Я за него каждый день свечку должна ставить. Спаситель он мой.

— Спаситель?

— Ну да. Он же меня от смерти спас. Камни были в почках. Муки адовы, да и вообще — умирала уже. А он… Лекарство привез из-за границы. Ну и вот живу. Забыла про эти камни.

— Давно он вам помог? С камнями?

— Уж третий год пошел, как вылечилась.

— Простите, вы всегда знали этого человека как Сергея Петровича Убилаву?

Таисия Афанасьевна прищурилась:

— То есть как? А как я его еще должна знать?

— Ну мало ли…

— Что-то вы не то говорите, товарищ. — Вздохнула, разгладила руками скатерть. — Сергей Петрович. Как еще. Он мне сам сказал.

— И давно он это сказал?

— Что значит давно? Сказал и сказал. Я не помню, когда это было. Разве это важно? Ему знакомые звонят, по моему телефону. Спрашивают Сергея Петровича.

— По вашему телефону?

— Ну да. Мы с ним уговорились. Некоторым людям ему неудобно телефон давать, он меня попросил. Мне ж не трудно.

— Таисия Афанасьевна, может быть, расскажете, как вы познакомились с Сергеем Петровичем?

— Да очень просто. Я работала в поликлинике, в регистратуре. А он врачом одно время. Такой обходительный, вежливый человек. Всегда со мной здоровался, как ни увидит. Ну, а потом перешел он в плавсостав, они ж все переходят. А я на пенсию. Долго его не видела. Ну и умирать стала. От камней. И тут бог его послал. Встретились у поликлиники. Я его и не признала сначала, времени сколько прошло. Ну, а он: «Здравствуйте, Таисия Афанасьевна. Как дела, как живете?» Я все и рассказала. Он говорит: «Потерпите месяца два. Пока пройдите заново обследование. А я из рейса попробую вам привезти лекарство». И привез. Спас, можно сказать. Я уже после третьего приема облегчение почувствовала. А потом и вообще рассосало. С того света вернулась.

— Таисия Афанасьевна, давайте все-таки уточним: свое имя Сергей Петрович вам назвал после той встречи у поликлиники?

— Может, и той. Честное слово, не упомню. Да в чем дело-то? При чем тут все это?

— Таисия Афанасьевна, скажите, вы не выполняли никакой услуги для Сергея Петровича в Тбилиси? Прошлой осенью?

Таисия Афанасьевна опять стала разглаживать на столе скатерть. Выпрямилась:

— Знала. Ох знала, что спросите. Выполняла. Только уж вы ничего плохого ему не делайте. Пожалуйста. Вещь-то эту он продавал для своей родственницы. Выручить ее хотел.

— Подождите, Таисия Афанасьевна. Какую вещь? — спросил Телецкий.

— Ну, драгоценность эту продавал. Перстень.

— Кто продавал? Сергей Петрович? Или вы по его просьбе?

— Я по его просьбе. Ему самому неудобно было.

— Где это было? — вступил в разговор я.

— Вы же сами сказали — в Тбилиси. В Тбилиси я его и продала, перстень этот. Прошлой осенью как раз.

— Кому? — спросил Телецкий.

— Да этим. Этим вот двум. — Отодвинула в сторону фотографии Гогунавы и Котика. — Не хотела сначала говорить. Подведу, думаю. Ну, а теперь, куда… если милиция.

— Как зовут этих людей, знаете? — поинтересовался я.

— Этого молодого — Котик, кажется. А постарше — Малхаз Теймуразович. По фамилии Гогунава.

— А кому вы продали перстень? Котику или Гогунаве?

— Гогунаве. Котик так… Вроде помощника у него.

— И сколько вам заплатил Гогунава за перстень?

— Сто тысяч рублей. Перстень-то старинный. С бриллиантом. Не думайте, я все сто тысяч Сергею Петровичу отдала. До рубля.

Сказав это, Таисия Афанасьевна посмотрела с некоторым смущением. По всем признакам было ясно: она говорит правду. Вот уж воистину — святая простота. И тем не менее, как сообщнице Челидзе, пусть и невольной, ей придется отвечать перед судом. Незнание закона не освобождает от ответственности за его нарушение. Что же касается Челидзе, он тонкий психолог. Эта старушка, понятия не имеющая, к каким страшным последствиям может привести ее помощь, стала идеальным «тайным коммутатором», с помощью которого он связывался со своими партнерами, успешно скрывая свое настоящее имя.

Я посмотрел на нашу собеседницу:

— Таисия Афанасьевна, то, что вы все чистосердечно рассказали, вам зачтется. И все же вы нарушили закон.

— Ой, милок, я ж ничего не знала…

— Может быть. Тем не менее, милиция вынуждена применить к вам меру пресечения — подписку о невыезде. Из Батуми вам пока выезжать нельзя. Договорились?

— Конечно, буду здесь. Здесь буду, в Батуми, куда я денусь, — согласно закивала Таисия Афанасьевна.

— Надеюсь, других совместных дел, кроме этого перстня, у вас с Сергеем Петровичем не было? Вы ничего больше не продавали по его просьбе?

— Нет, милок, что ты… Правда… — Таисия Афанасьевна замолчала, явно преследуемая сомнениями, потом махнула рукой: — Ладно, скажу, раз уж такое дело. На днях Сергей Петрович принес мне чемоданчик. Попросил подержать у себя немного. Ну, я оставила, почему же не оставить, раз человек просит.

— И где же сейчас этот чемоданчик? — спросил я.

— У меня в гардеробе, в ящике лежит.

— Может, покажете?

— Отчего не показать, вы же милиция…

— Только подождите, мы пригласим понятых. Такое есть правило.

— Зовите, раз надо.

По моему знаку участковый вышел. Вскоре он вернулся с двумя понятыми, пожилыми мужем и женой из соседнего дома. Открыв указанный Таисией Афанасьевной нижний ящик гардероба, я достал оттуда новенький черный дипломат, очень тяжелый. Положил на стол, попросил участкового взломать замок. Выполнив мое указание, участковый открыл крышку. Мы с Телецким переглянулись. Дипломат был до отказа заполнен старинными изделиями из бронзы, золота, серебра и камня. В последнее время я поневоле начал разбираться в вещах подобного рода и сразу же определил новгородские кресты-складни, вещи Фаберже, ростовскую икону-финифть, китайские изделия. Все предметы в дипломате были аккуратно переложены ватой и пергаментом.

Я посмотрел на Телецкого:

— Эдуард Алексеевич, здесь нужны ваши знания.

— Нужны… — Телецкий бережно взял лежащую сверху резную фигурку тускло-зеленого цвета. — Ого! Китайский агальматолит.

— Китайский агальматолит? А что это?

— Китайская резная скульптура из этого камня. Думаю, эта фигурка была изготовлена очень давно, веке примерно в тринадцатом. Сами понимаете, какую ценность она представляет. Впрочем, на мой взгляд, большая ценность и все остальное, что здесь лежит.

— Что ж, будем переписывать.

— Естественно.

Участковый в присутствии понятых составил протокол об изъятии ценностей. После этого, еще раз предупредив Таисию Афанасьевну, чтобы она пока никуда не уезжала из Батуми, мы покинули ее квартиру.

Уловка

Фасад дома, в котором жила Таисия Афанасьевна, выходил на узкую улочку, примыкавшую к Приморскому бульвару. Выйдя на бульвар и попрощавшись с участковым и Телецким, поехавшим в МВД, я подошел к телефону-автомату. Набрав номер Бочарова и услышав отзыв, сказал:

— Добрый день, Константин Никифорович. Квишиладзе.

— Добрый день, Георгий Ираклиевич. Есть какие-нибудь новости?

— Есть. Вам сейчас доложит о них Эдуард Алексеевич. Константин Никифорович, не скажете, что там с Джомардидзе?

— Насколько мне известно, Джомардидзе стало лучше.

Новость была настолько важной, что я несколько секунд молчал. Наконец выдавил:

— Что… серьезно?

— Серьезно. Лечащий врач сказал: если ничего не случится, завтра утром Джомардидзе можно будет допрашивать.

Попытавшись осмыслить, что из этого может следовать, я спросил:

— И много людей об этом знают?

— Не волнуйтесь, Георгий Ираклиевич. Я принял меры, чтобы об этом никто не смог узнать.

— Константин Никифорович, вы долго еще будете у себя?

— Часа три еще пробуду.

— Если через полчаса я к вам зайду, примете?

— О чем разговор. Жду через полчаса.

Повесив трубку, я вернулся на бульвар. Сел на скамейку. Отсюда хорошо были видны медленно накатывающиеся и тут же разбивающиеся о волнорез морские волны. Глядя на них, я попытался подвести итоги. Выздоровление Джомардидзе дает некий оперативный простор, но не более того. Ждать от него каких-то признаний наивно. Он отлично знает, что ему грозит, если он возьмет на себя убийства Чкония и Гогунавы. Что есть еще? Показания Вахтанга Дадиани — раз. Неожиданное откровение Ларисы Гогунавы — два. Рассказ Котика — три. Расставивший последние точки разговор с Таисией Афанасьевной — четыре. Не так уж мало. Но вряд ли под давлением этих во многом уязвимых фактов и свидетельств Челидзе начнет давать искренние показания, раскрыв свою истинную роль во всех событиях, так или иначе связанных с «Перстнем Саломеи». Не тот человек. Будет стоять намертво. И уж, во всяком случае, сделает все, чтобы отвести от себя главное обвинение — в организации убийства Гогунавы.

В конце концов в голову мне пришла новая идея. Но уловка, с ней связанная, могла помочь лишь при одном условии: если она будет выполнена на высшем уровне.

В кабинете Бочарова, коротко изложив последние события, я сказал:

— Константин Никифорович, у меня есть предложение. Надо сделать все, чтобы в ИВС, где содержится Челидзе, а для верности и в другие батумские места содержания заключенных, проник слух: Джомардидзе умер. Нужно, чтобы Челидзе был в этом твердо уверен. Если он будет убежден, что Джомардидзе мертв, тут же начнет все валить на него.

— Идея неплохая, — согласился Бочаров. — Постараемся воплотить ее в жизнь. Тем более Джомардидзе ведь и в самом деле до вчерашнего дня буквально дышал на ладан.

«Добровольное признание»

На следующий день я умышленно вызвал Челидзе на допрос не утром, а во второй половине дня, чтобы слух о смерти Джомардидзе дошел до него наверняка. Начав допрос, не торопил с ответами, стараясь подвести подследственного к решению, на которое я рассчитывал. Главный упор сделал на показания Дадиани, Ларисы Гогунавы и Таисии Афанасьевны, как бы забывая при этом задавать вопросы, касающиеся связи Челидзе с Джомардидзе.

В конце концов Челидзе, не любящий, как я успел заметить, обмена прямыми взглядами, впервые посмотрел на меня открыто. Сказал мягко:

— Георгий Ираклиевич, может, хватит?

— Хватит чего? — Я изобразил недоумение.

— Вы допрашиваете меня уже третий час. За эти два с лишним часа я услышал от вас много интересного. И все же ваши доводы слабоваты.

— Слабоваты? — Я продолжал подыгрывать Челидзе.

— Конечно. Вы можете сказать, где сейчас подлинник «Перстня Саломеи»?

— Могу. В семейном сейфе Дадиани. Но этот подлинник вы оттуда много раз брали. Практически сейф Дадиани вы давно уже используете как свой личный.

— У вас есть прямые доказательства? И прямые улики?

— Отдаю должное вашему мастерству. Прямых нет.

— Георгий Ираклиевич, давайте оставим мое мастерство. Любой более-менее приличный адвокат потребует у суда серьезных доказательств. Суд их предъявить не сможет, поскольку таковых просто нет. Или я не прав?

В ответ я лишь пожал плечами. Челидзе продолжил:

— Далее, по-моему, вы слишком большое значение придаете этой старушке, Таисии Афанасьевне. Я, в самом деле, довольно часто просил ее о различных услугах. Более того, я охотно верю, что она могла продать кому-то в Тбилиси некий бриллиантовый перстень. Она, а не я. Так что вам, да и суду, логичней спрашивать с нее. А не с меня. Что же остается?

— Остаются показания Ларисы Гогунавы. Она утверждает: некий Сергей Петрович, то есть вы, имел дело с ее мужем.

— Ну, здесь вообще не о чем говорить. Все, что вам рассказала Лариса Гогунава, она всего лишь слышала. Только слышала, Георгий Ираклиевич, от своего покойного мужа! Гогунава мог наплести жене что угодно. Я просто не понимаю, почему вы пытаетесь примазать меня к его смерти. В момент смерти Гогунавы я находился совсем в другом месте.

Изобразив долгое и напряженное раздумье, я в конце концов тяжело вздохнул:

— Что ж, у суда остается главный аргумент.

— Что же это за аргумент?

— Хищение и незаконный сбыт наркотических веществ — пронумерованные упаковки из вашей судовой аптечки, найденные у Джомардидзе.

— Не вижу в этом факте ни хищения, ни незаконного сбыта.

— Почему?

— Потому что морфий у меня Джомардидзе похитил. Сам. Похитил изощренно. Джомардидзе давно уже стал, морфинистом. И не мне вам объяснять, к каким ухищрениям способны прибегать наркоманы, чтобы достать нужный им препарат.

«Тепло», — подумал я. Вот она, первая ласточка. Свидетельствующая, что Челидзе решил потихоньку все спихивать на Бугра. Сказал, чуть усилив нажим в голосе:

— Шалва Геронтиевич, как вы думаете, легко ли было мне и моей группе выйти на вас? На вас и Джомардидзе?

Челидзе пожал плечами:

— Откуда мне знать. Вообще, Георгий Ираклиевич, поверьте: за время нашего общения я проникся к вам уважением. И все же, в данном случае, мне кажется: это ваши проблемы.

— Совершенно верно: мои. Поэтому отвечу сам. Было трудно, очень трудно. Теперь я уж, тем более, не отступлюсь, пока не докопаюсь до истины в этом деле. Не лучше ли вам вернуться чуть назад? К вашей фразе о том, что в части своих преступлений вы признались добровольно. Почему бы вам не признаться добровольно в остальных преступлениях?

Довольно долго Челидзе смотрел на меня без всякого выражения. Поскольку я успел изучить некоторые его уловки, мне показалось: он раздумывает над очередным ходом. Наконец, изобразив тяжелый вздох, сказал:

— Георгий Ираклиевич, но зачем мне брать все на себя из-за него?

— Из-за него? — Я сделал вид, что пытаюсь что-то понять. Про себя же подумал: «Теперь уже совсем тепло, почти горячо». Как можно спокойней спросил: — А кого вы имеете в виду?

— Своего шефа.

— Шефа? — Я умышленно посмотрел на Челидзе с особой пристальностью.

— Да, шефа. Омари Джомардидзе.

— Понятно. — Я постарался сказать это самым нейтральным тоном. — И что же Джомардидзе?

— Он взял у меня морфий. Приставив к животу пистолет. Я ведь для него шестерка.

— Шестерка?

— Да. И вообще… — Челидзе опустил голову. — Джомардидзе давно уже держит меня в своих руках.

— Что, серьезно?

— Георгий Ираклиевич, бросьте иронизировать. Я его боюсь, смертельно боюсь. Или вы скажете, что не понимаете этого?

— Нет, почему же. Могу понять.

Челидзе сказал, хмуро глядя в окно:

— Вы знаете, что бывает за выдачу шефа? По их законам?

— Примерно знаю.

— Вот я и держался до последнего. А теперь… Теперь пишите.

Показания Челидзе я записывал долго. Эти показания в общем довольно точно излагали события, связанные с «Перстнем Саломеи». С одной лишь поправкой: всю ответственность за аферу с перстнем, убийство Малхаза Гогунавы, мошенничество с сейфом Дадиани и обман Пэлтона Челидзе перекладывал на Джомардидзе, — по его словам, шефа преступной группы, в которой он, Челидзе, был лишь одной из шестерок. Пошел же на это Челидзе якобы из-за угроз Джомардидзе, который, в случае неповиновения, обещал расправиться как с самим Челидзе, так и с его семьей.

Разоблачение

Прежде чем впустить меня в палату, где лежал Джомардидзе, врач предупредил: с больным можно разговаривать не больше двадцати минут. Я кивнул и открыл дверь.

Джомардидзе, выглядевший очень слабым, даже не посмотрел в мою сторону. Как можно спокойнее и медленнее я попытался объяснить ему, кто я и чего от него хочу. Убедившись, что больной это понял, начал задавать вопросы. И сразу же увидел: все это я делаю впустую. О чем бы ни спрашивал, он лишь криво усмехался, не удостаивая меня ответом. Но иной реакции на мои вопросы я пока не ожидал.

На следующий день я снова задавал вопросы спокойным тоном, с ответами не торопил, на ядовитые замечания в мой адрес не реагировал. Если Джомардидзе отмалчивался, убеждал его, что молчание ничего хорошего ему не принесет. Вопросы были простыми. Знал ли Джомардидзе Виктора Чкония? Имеет ли отношение к его убийству? Знал ли Малхаза Гогунаву? Имеет ли отношение к аварии, случившейся на Рионской улице? Слышал ли он когда-нибудь о «Перстне Саломеи»? И, наконец, кто такой Сергей Петрович Убилава, с которым его видели в Галиси? Мне нужно было убедить Джомардидзе, что о его связи с Сергеем Петровичем я знаю многое, если не все.

Я опять и опять приходил в больницу, садился возле койки, терпеливо спрашивал. Если ответы меня не устраивали, повторял вопросы. Такой тактики я придерживался почти неделю. Джомардидзе уже не лежал, а полусидел в кровати, подложив под спину подушку. Он уже привык к моим вопросам, отвечал с легкой полуусмешкой, снисходительно. Как-то вдруг спросил:

— Слушай, начальник. Чего тебе от меня нужно? Который день гоняем порожняк. Если ждешь признания, не дождешься — не расколюсь. Я вор в законе. Понял?

— Джомардидзе, мне нужно от вас одно: понять, почему вы покрываете своего сообщника, которого знали как Сергея Петровича, на самом деле — Шалву Челидзе?

Хотя на лице Бугра не дрогнул ни один мускул, я понял: мои слова его заинтересовали.

— Могу изложить подробности, — продолжал я неторопливо. — Шалва Геронтиевич Челидзе до последнего времени работал в Грузинском морском пароходстве. Несколько дней назад был задержан. В настоящее время находится под арестом. Вот, посмотрите…

Я достал из портфеля две фотокопии. На одном была изображена первая страница личного дела Челидзе со снимком в углу. На второй первая страница уголовного дела, тоже с его фотографией. Сделав вид, что это ему неинтересно, Джомардидзе тем не менее внимательно разглядывал их.

— Как? — спросил я. — Узнали?

Вернув снимки, Джомардидзе откинулся на подушку, оскалился:

— Пустышку тянешь, начальник. Не знаю я такого. Не видел никогда.

— А вот он на допросе подробно все рассказал. Зачитать, что именно?

— Начальник… Может, кончим все это? Пусть рассказывает, что хочет и кому хочет.

— Все же считаю нужным поставить вас в известность. — Я сделал вид, что никак не могу найти в своей папке искомое.

Наблюдая за моими действиями, Бугор процедил:

— Да не копайся ты в ксивах…

Тут я достал фотокопию допроса Челидзе, нашел нужное место:

— Челидзе рассказал, что, будучи шефом, вы принуждали его регулярно снабжать вас деньгами, наркотиками и даже огнестрельным оружием. Вы, как показал Челидзе, разработали аферу с хищением, перепродажей, возвращением и новой ложной перепродажей «Перстня Саломеи», в которой он, Челидзе, был лишь слепым исполнителем вашей воли. Если исходить из его показаний, вина за убийство Виктора Чкония и Малхаза Гогунавы лежит на вас, целиком и полностью. Вот копия протокола допроса Челидзе. — Я положил рядом с Джомардидзе стопку снимков.

Бугор изучал каждое слово показаний Челидзе. Лицо его оставалось бесстрастным, но желваки так и ходили. Закончив читать протокол, откинулся на подушку, процедил, глядя в потолок:

— Вот что, начальник. Мне нужно подумать.

— Это ваше право.

— И все же… Копии… Может, ты на гоп-стоп меня берешь?

— Могу показать подлинник. — Я протянул листы.

Взяв их у меня из рук, Джомардидзе быстро просмотрел их, закрыл глаза:

— Сучара… Какая сучара!

— Будете говорить? — спросил я.

— Погожу. Подумаю малость.

— Чем раньше вы это сделаете, тем будет лучше.

Я ушел.

Джомардидзе вызвал меня в тот же день. Его показания поставили последнюю точку в деле.

Когда-то Малхаз Гогунава, о чем, впрочем, уже было известно, встал на пути Шалвы Челидзе — перехватив у его шестерок старинное джвари, принадлежавшее, по преданию, первому католикосу грузинской церкви. Естественно, о том, что за этим джвари вел и ведет ожесточенную охоту Сергей Петрович, Гогунава даже не подозревал. Челидзе все крупные дела предпочитал делать чужими руками, через шестерок, и Гогунава знал только этих людей, но не самого шефа. Чкония, по наущению Челидзе, в конце концов выманил джвари у Гогунавы, но передать его Челидзе не успел, поскольку был убит. Гогунаве Челидзе все же отомстил, сначала продав ему через того же Чкония «Перстень Саломеи», а затем вернув себе, причем не только с «наваром», но и с удовлетворенной жаждой мести.

Разделавшись с Гогунавой и получив подлинник перстня, Челидзе мог смело идти на «обмен» с Пэлтоном. Ибо в роли консультанта и главного исполнителя был профессиональный мошенник Джомардидзе, которому ничего не стоило всучить Пэлтону вместо подлинника еще одну копию.

Сюрприз

Я уже всерьез соскучился по Галиси и с предвкушением завершения нашей истории и скорого возвращения домой вошел в это утро в кабинет Бочарова.

Сидевший в кабинете Телецкий, пожав мне руку, сказал шутливо:

— Поздравляем, Георгий Ираклиевич! Скоро станете героем Интерпола!

— Зачем обижаете, Эдуард Алексеевич! Интерпол что, заинтересовался хищениями зерна в Галисском районе?

— Что вы, дорогой, — успокоил меня Бочаров. — Разве Эдуард Алексеевич похож на человека, способного обидеть нашего друга. Эдуард Алексеевич, объясните, а?

— Охотно, — согласился Телецкий. — Помните, какой мы с вами нашли клад у Таисии Афанасьевны? Я еще тогда решил, что ему и цены нет. Самыми любопытными для эксперта там были работы Фаберже, которые я сначала принял за подлинные. Но после того, как я отправил их на экспертизу в Москву, там определили: все работы Фаберже из чемоданчика Челидзе — подделка. Оказались поддельными и некоторые другие «антикварные» вещи.

— Но самое главное даже не это, — добавил Бочаров. — Подделки Фаберже такого высочайшего класса изготовляют только в одном месте — в Ленинграде. Вы никогда об этом не слышали?

— Нет, — ответил я.

— В Ленинграде уже немало лет действует разветвленная преступная группировка, занимающаяся скупкой, хищением и сбытом антиквариата. Сбыт этого антиквариата за рубеж идет только через членов этой группировки. А поскольку спрос на старинные произведения все время возрастает, группировка занялась изготовлением поддельного антиквариата. По качеству эти вещи не уступают настоящим. Прибыль у дельцов огромная, ради нее на что они только не идут. Ленинградских экспертов-искусствоведов одно время самым настоящим образом терроризировали. Во многих случаях они боялись проводить экспертизу, страшась расправы над ними в случае обнаружения и признания подделки. Наверняка вы уже поняли, что следует из находок в дипломате Челидзе?

— Челидзе был связан с ленинградской группировкой? Да?

— Безусловно, — ответил Телецкий. — Он несомненно связан с «ленинградским антикварным делом». Но и это еще не все. К настоящему времени по этому делу задержано несколько десятков человек. Но почти все они оказались рядовыми участниками группировки. Москва же нам сообщила данные о человеке, который, по мнению Интерпола, стоит во главе добычи, «производства» и сбыта антиквариата за рубеж. И способ действий этого человека напоминает деловой почерк Челидзе. Так что совсем «горячо»! Главарь группировки если не Челидзе, то человек к нему близкий.

— Вот уж чего не ожидал, — признался я.

— И мы не ожидали, — сказал Бочаров. — Поэтому, Георгий Ираклиевич, уезжая в Галиси, не думайте, что вас оставят в покое. Будут вызывать снова для показаний и уточнений. И к нам, и не только к нам. — Улыбнулся. — Вас это не очень огорчает?

Я улыбнулся в ответ:

— Вообще-то я сельский житель, Константин Никитович. Привык к размеренной жизни. Но встрече с вами и Эдуардом Алексеевичем буду рад всегда.

…Уже в поезде, по пути в Галиси, глядя на проплывающие за окном знакомые пейзажи, я задал себе вопрос: собирался ли в будущем Челидзе остаться за границей? А если собирался, забрал бы с собой «Перстень Саломеи»? И не смог найти ответа. Если судить по тому, что мне рассказали Бочаров и Телецкий, Челидзе, возможно, занимался такими крупными делами, что знаменитый перстень в общем масштабе сделок был для него лишь памятным сувениром, не более. И все же именно «Перстень Саломеи» сыграл основную роль в его разоблачении. Ясно, что копию, в точности повторяющую все нюансы подлинника, Челидзе хотел взять в плавание для подготовки какой-то очередной аферы. Тем более что действия с перстнем были у него уже хорошо отработаны.

Почему Челидзе вернул перстень в сейф? Да потому что лучшего хранилища, чем домашний сейф Дадиани, для «Перстня Саломеи» быть не могло. Во всяком случае, оставив его там в последний раз, он был убежден, что может со спокойной душой уходить в загранплавание. А когда будет надо, возьмет перстень уже навсегда. И подмены его владелец еще долго не заметит — до экспертизы работниками музея. Без экспертизы подмену заметил только один человек — мать Вахтанга Дадиани, Нателла Арсентьевна. Поэтому и попала в больницу в тот же день, и умерла раньше времени.

Но Челидзе ошибся в своих расчетах. Ведь ошибаются все, в том числе и «киты».

СОВСЕМ ДРУГАЯ ТЕНЬ

Договор

Где-то внизу, прямо под моим ухом, мягко прожужжал телефон. В последнее время я слишком часто ночевал не дома — то на Сашкиной даче у Сенежского озера, то у Алены на Юго-Западе. Поэтому сейчас сквозь сон пытался понять, где же я. Нащупав на ковре у тахты свой телефонный аппарат, наконец сообразил: у себя дома.

— Алло? — сказал сонно в трубку.

— Серега, это я… — Голос Сашки Чиркова. Я окончательно пришел в себя и тут же вспомнил вчерашний вечер: мы с Аленой посидели в маленьком баре на Кропоткинской, потом поехали ко мне, но в середине ночи Алена вдруг попросила отвезти ее домой, и мне пришлось на своей шестерке проделать путь до проспекта Вернадского и обратно.

— Что у тебя с голосом? — спросил Сашка. — Неужели все еще спишь?

Мне показалось, что он звонит откуда-то издалека. Подняв на тахту телефон, ответил:

— Ну… допустим, я еще лежу.

— Понял. Ты не против позавтракать?

— Позавтракать?

— Да, вместе.

— Не против. Только что это ты вдруг?

— Есть дело.

— А… — Я помолчал. — Ты что, не в Москве? Что-то тебя плохо слышно.

— В Москве. Просто звоню из автомата. У меня сегодня выходной… — В трубке зашуршало. — Я заеду часа через полтора. И где-нибудь перекусим.

— Хорошо. А который час?

— Одиннадцать. В половине первого я у тебя. Договорились?

— Договорились…

Положив трубку, оглядел свое логово. Магнитофон, разбросанные по ковру кассеты, натянутый на подрамник холст. Квартира, как принято говорить, не прилизанная. Но она уютна для меня, моих друзей, Алены. Нас всех устраивает уют художественного беспорядка. Из-за прикрытых штор бьет солнце. Опять будет жарко. Впрочем, июльская московская духота ощущалась уже сейчас.

Встав и натянув плавки, наскоро сделал зарядку. После этого не удержался, подошел к зеркалу. Критически осмотрел собственную персону — для своих двадцати семи я не Геркулес. Но тут же успокоил себя: при общей худощавости и жилистости некоторые мои мышцы можно даже назвать рельефными. Вспомнил Алену, в которую, кажется, начал всерьез влюбляться, и отправился в ванную.

В начале первого я вышел на балкон. Моя светло-серая шестерка стояла на обычном месте — вторая справа в общем ряду машин. При взгляде на собственную машину поневоле вспомнил Чиркова. Ведь три года назад, когда я окончил Суриковку, у меня практически ничего не было. Мама умерла, когда был на втором курсе, отца в последний раз видел лет двадцать назад, перед тем, как он нас оставил. После смерти мамы мне пришлось перебраться в коммуналку. Я носил отрепья и не вылезал из долгов. Но к счастью, все это скоро кончилось — после того, как Чирков предложил мне помощь.

С Сашкой мы дружим с детства, с художественной школы. После школы он решил расстаться с искусством и поступил в медицинский, я же пошел в Суриковку. Конечно, мы продолжали встречаться. Три года назад Чирков сделал мне предложение. Предложение было простым как мычание. Я, лицо свободной профессии, располагаю своим временем, как хочу, но при этом бедствую. Сашка, наоборот, на заработки не жалуется, поскольку работает в институте хирургом-косметологом. Но он не прочь получать больше, а заодно и помочь мне. Если мы объединим усилия, сможем делать довольно приличные деньги. И главное, без всяких нарушений уголовного кодекса. Кроме того, Сашка обещал найти покупателей на мои картины.

Услуги, которые я после заключения нашего соглашения делал для Сашки, были самыми разными. Он мог попросить меня подписать какую-то ведомость, поехать куда-то «для представительства», отвезти в другой город кого-то из его друзей. Я отлично понимал, что, делая все это, могу находиться в миллиметре от нарушения уголовного кодекса. И вместе с тем мог поручиться за друга, как за самого себя. Подвести меня он не мог, это было просто исключено… К тому же я и сам не последний тюфяк. За эти три года, общаясь с Сашкой, многому научился.

Только я подумал об этом, как увидел затормозившую внизу Сашкину золотистую девятку. Махнув мне рукой, мой друг исчез в подъезде, а через минуту я впустил его в квартиру.

Сашка — голубоглазый брюнет. Как и я — среднего роста. Красивым его не назовешь, но он обаятелен. И самое главное, у него отлично подвешен язык.

— Ну что? — сказал Сашка. — Предлагаю «Якорь».

— Мне все равно.

— Значит, едем в «Якорь». Да, Вера интересовалась, не продашь ли ты ей картину?

— Вера Новлянская?

— Вера Новлянская. Обещала хорошо заплатить. Картина ей подойдет любая, лишь бы была твоя подпись. Уверен, меньше пяти штук она не даст.

Я выбрал одну из работ. Это был женский портрет, сделанный чуть ли не на третьем курсе. В картине было что-то типично мое. Как и всегда, жалко стало расставаться.

— Эта подойдет?

— Еще бы! Берем и спускаемся.

После того как мы доехали от Сокольников до Каланчевки, Сашка спросил:

— Как Алена?

— Все в порядке. Вчера виделись.

— Не упускай ее. Классная девочка.

— Постараюсь.

— Кто она? Я ведь видел ее только раз. Сколько лет? Учится, работает?

— Лет девятнадцать, учится в инязе на втором курсе. Насколько я понял, ее папа какая-то шишка в Госснабе. Все. Остальное ты видел сам.

— Еще как видел… Поинтересуйся, есть ли у нее подруги. Лучше, если поскорей, буду благодарен.

— Договорились.

— Почему ты не спрашиваешь, что от тебя нужно?

— Считай, что уже спросил. Что нужно?

— Подвезти двух человек. На твоей машине.

Различные Сашкины просьбы я выполнял много раз и понял: подвезти в данном случае значит не просто подвезти. Поэтому, выждав немного, начал уточнять.

— Подвезти куда?

— Не знаю. Они сами скажут. Но насколько я понял, это может быть далеко.

— Что, не в Москве?

— Может, и не в Москве. Не исключено, ехать придется весь день.

— А кто «они»?

— Двое ребят. Понимаешь… Я должен оказать им услугу. Сам я не могу из-за работы. Но ты не должен светиться. Поэтому на это время изменишь внешность. И поставишь другой номер. Не пугает?

Просьба была в Сашкином стиле, поэтому я ответил почти не задумываясь:

— Не пугает. И когда это нужно?

— Завтра. Рано утром. Готов?

— А внешность и номер? Когда все это?

— Внешностью займемся к ночи. Причем тебе придется пойти на некоторые жертвы. Уж извини.

— А именно?

— Придется постричься наголо. И обработать лицо и руки мазью. Не волнуйся, вполне безобидной. Состав я разработал сам.

— Но зачем мазь?

— Мазь изменит вид твоего кожного покрова. Он покраснеет, побуреет, съежится. На сутки ты станешь старше лет на двадцать.

— На сутки?

— Да. Через двадцать четыре часа твоя кожа начнет принимать нормальный вид. Гарантирую, потому что проверял на себе.

— А зачем наголо?

— Для парика.

Я обдумал все еще раз, пока на площади Белорусского вокзала мы разворачивались на улицу Горького. Конечно, развлечением такую поездку не назовешь. Весь день за рулем, к тому же обмазаться какой-то мазью, остричься наголо. Но если учесть предложенный гонорар, условия вполне приемлемые. Впрочем, при наших отношениях я согласился бы и без гонорара. Только чтобы выполнить его просьбу.

Затормозив у «Якоря», Сашка спросил:

— Что затих? Думаешь?

— Перестань. Отвезу я твоих ребят. В лучшем виде.

— Спасибо. Честно говоря, гора с плеч.

— Да ладно тебе. Пойдем?

— Пойдем.

В ресторане, заняв столик у окна, мы заказали крабов, паровую осетрину, кофе и отлично позавтракали.

Допив кофе, Сашка поинтересовался:

— Кстати, вечером твоя Алена свободна?

— Не знаю. А что?

— Вера устраивает банкет в «Континентале». Мы с тобой приглашены. Если Алена прихватит подругу, почему бы нам не пойти вчетвером?

— Позвонить Алене?

— Конечно, позвони. Глупо не воспользоваться случаем.

— Ладно, уговорил. Но я буду говорить долго.

— Ради бога. Я подожду в машине.

Хлопоты

Набрав в будке телефона-автомата номер Алены, я почти тут же услышал ее голос:

— Да? Слушаю? Кто это?

— Привет. Это я.

Довольно долго вслушивался в тишину. Наконец Алена ответила:

— Привет. Не мог позвонить еще позже?

— Ты ждала звонка?

— Час назад. Теперь уже не жду.

— Алена… Я только что проснулся.

— Не знаю. Еще минут десять, и я бы ушла.

— Но ты могла позвонить сама — если уходишь?

— Ты думаешь, я не звонила?

Я поневоле улыбнулся:

— Алена, не сердись. Пожалуйста!

Несколько секунд трубка опять молчала. Затем я услышал:

— Ладно, что с тебя взять. Ты… просто так?

— Да… Но тут такое дело… Мы с Сашей приглашены на банкет. Может, пойдешь с нами?

Снова секундная пауза. Затем вопрос:

— А что за банкет?

— Устраивает одна наша знакомая. Московская гранд-дама. Хорошо, если бы ты прихватила подругу. Не очень уродливую.

— Интересное требование. Для кого? Для твоего Саши?

— Для комплекта.

— Знаю я эти комплекты… Ладно. Мне как раз должна звонить одна подруга.

— Хорошенькая?

— Ты что, подбираешь кандидатуру на конкурс красоты?

— Да нет. Но все же мой друг…

— Успокойся. Думаю, у него глаза полезут на лоб.

— Ого!

— Вот тебе и «ого».

— Ну, если так… Попроси свою подругу приехать к тебе. А мы будем часов в семь. Устраивает?

— Устраивает. В семь мы выходим. А вы ждите нас у подъезда. Пока?

— Пока.

Повесив трубку, я пошел к машине.

Услышав, что вечером мы можем заехать за Аленой и ее подругой, Сашка повернул ключ зажигания, дал газ. Проехав немного, сказал:

— Отлично. Учти, до вечера у нас не так много времени. Сейчас едем к тебе.

Не доезжая до моего дома, свернул в переулок.

Я покосился:

— Ты что?

Сашка остановил машину:

— Слушай внимательно. И постарайся не задавать вопросов.

— Слушаю.

— Сейчас доберешься до своего дома. Пешком, на троллейбусе, неважно как. Войдешь в квартиру и соберешь то, в чем пойдешь вечером в «Континенталь» и в чем поедешь завтра.

— А в том, что на мне, нельзя?

— Нельзя. Не забудь, завтра ты должен выглядеть лет на двадцать старше.

— По-моему, лет на двадцать старше так и одеваются.

— Может быть. И все же… — Сашка постучал пальцами по баранке. Ладно. Кроссовки оставь. Но тенниска у тебя слишком молодежная. Прихвати обычную рубашку. Желательно с длинными рукавами. И возьми что-нибудь на случай, если будет холодно.

— Куртку?

— Лучше пиджак. У тебя есть пиджак? Просто пиджак?

— Просто нет. Но я могу взять от костюма.

— Возьми от костюма. Не забудь захватить права, техпаспорт и собственный паспорт. Вещи сложишь в сумку и возвратишься сюда. Но только опять пешком или на троллейбусе, на свою машину даже не смотри. Понял?

— Понял.

— Ключи от машины у тебя с собой?

— С собой. В общей связке.

— Отлично. Действуй. Я буду ждать здесь. И учти: домой ты сегодня уже не вернешься.

Я вышел из машины, проехал одну остановку на троллейбусе и поднялся к себе в квартиру. Всех тонкостей я еще не понимал, но смысл плана был ясен: никто не должен видеть, как я выезжаю со стоянки под собственным окном. В квартире уложил в спортивную сумку туфли, пиджак от обычного костюма, летний костюм для вечера и для вечера же рубашку, галстук и носки. Помедлив, добавил электробритву, одеколон, зубную щетку. Достал и бросил в сумку паспорт. Кажется, все. Если что забыл, возьму у Сашки. Застегнул молнию, взял сумку и спустился вниз. На скамеечке у моего подъезда никого не было. С безучастным видом пройдя мимо собственной машины, я свернул в арку. Сел на троллейбус и уже через минуту открывал дверь Сашкиных «Жигулей». С облегчением откинулся на сиденье — положив сумку под ноги.

— Порядок? — спросил Сашка. — Ничего не забыл?

— Ничего. Взял то, что ты сказал.

— Когда выходил из дома, кто-нибудь тебя видел?

— Повезло. Скамейка у подъезда была пуста.

— Это еще ничего не значит.

— Обычно там кто-нибудь да сидит.

— С таким же успехом кто-нибудь может сидеть у окна. Или на балконе. Документы взял?

— Взял.

— Где они?

— Права и техпаспорт в заднем кармане джинсов. Паспорт в сумке.

— Достань паспорт.

Я достал:

— Что дальше?

— Положи в карман джинсов.

— Но… ведь помнется?

— Не волнуйся, это ненадолго.

Я спрятал паспорт в джинсы:

— Что еще?

— Как у тебя с бензином? В твоей шестерке?

— Полный бак. И канистра в багажнике.

— Сейчас выходим и начинаем ловить такси.

— Зачем?

— Надо.

Я вылез из машины. Вместе с Сашкой вышли к улице, встали у обочины. Стояли довольно долго. Наконец, увидев вдали зеленый огонек, Сашка поднял руку. Притормозив, такси остановилось прямо перед нами. Сашка приоткрыл переднюю дверцу, вгляделся в парня нашего возраста:

— Шеф, извини. Допустим, нам нужно далеко? В область?

Парень свистнул:

— Ребята — только в пределах кольца. Уж извините. Нет.

— На нет и спросу нет. — Сашка захлопнул дверь. Парень дал газ, и «Волга» с шашечками уехала. Я с интересом посмотрел на друга. Тот усмехнулся:

— Не волнуйся, в область нам не нужно.

— А что нам нужно?

— Пожилой водитель.

Удовлетворила Сашку лишь третья остановленная им машина. За ее рулем сидел человек лет пятидесяти, с лысиной и небольшими усиками. Ничего не объясняя, мы забрались на заднее сиденье. Обернувшись, водитель некоторое время рассматривал нас. Наконец спросил:

— Куда, ребята?

— Да тут… — Сашка мотнул подбородком.

— Что «тут»?

— Такое дело… Так, между нами. Шеф, хочешь заработать?

Таксист неторопливо измерил нас взглядом.

— Заработать, как известно, хотят все. Вопрос как.

— Сейчас объясню, — сказал Сашка. — Знаешь, что такое ревнивая жена?

Водитель отвернулся. Хмыкнул:

— Примерно. Слышал от друзей.

— Серега, дай шефу документы… — Сашка легонько подтолкнул меня. Дай, дай. Паспорт, права, техпаспорт. Пусть посмотрит.

Я протянул несколько опешившему водителю документы. Взяв их, водитель краем глаза посмотрел на техпаспорт, и все вернул.

— Что дальше? Не пойму, ребята.

Сашка изобразил заминку:

— Понимаешь, шеф… Машина Сергея, моего друга, стоит во дворе. В конце этой улицы. А Серегу караулит жена. У окна. Может, на улице. Но уж точно караулит.

— А я здесь при чем?

— При том, что ты берешь ключи, входишь во двор, садишься в машину и выводишь ее сюда. Мы даем тебе за это четвертак, и распрощались.

Некоторое время водитель раздумывал. Крякнул:

— Ребята, не получается. Может, вы просто хотите эту машину увести?

— А документы?

— А что документы? Документы подделали, и все.

— Шеф, о чем ты? Поддельные сразу видно. Посмотри еще раз. — Сашка взял у меня документы. — Смотри — паспорт, техпаспорт, права.

Водитель осторожно почесал пальцем шею.

Сашка добавил:

— Потом, если бы мы хотели увести машину, зачем нам лишние свидетели? Мы бы сами ее увели.

— Н-ну… — Водитель явно колебался.

Сашка снова протянул документы. Таксист занялся изучением. Больше всего его интересовал паспорт. Он сверил взглядом фотографию, посмотрел прописку. Вернул:

— Ладно. Кто не рискует, тот не выигрывает. Где ваша машина?

Сашка распорядился:

— Проезжай чуть вперед. Метров пятьсот. Там будет булочная — останови около нее. Только сверни в переулок.

— Счетчик включать?

— На твое усмотрение.

Поколебавшись, водитель все же включил счетчик. Подъехал к булочной, свернул в переулок. Затормозил:

— Здесь?

— Здесь. Серега, отдай человеку ключи.

Я протянул ключи. Таксист, повертев их, спросил:

— Я правильно понял, светло-серая шестерка?

— Правильно, — ответил я. — Только вход во двор чуть подальше. Войдете вон в ту арку. Завернете налево и сразу увидите. Вторая с краю.

Вышедший было водитель пригнулся:

— Братва… насчет четвертака не обманете?

Сашка достал двадцатипятирублевку:

— Держи.

Посмотрев бумажку на свет, таксист спрятал ее в карман:

— Другой расклад. Ждите, я быстро.

Пройдя по улице, он исчез в арке, и примерно через две минуты оттуда выехала моя шестерка. Остановившись рядом, водитель вышел, сел на свое место в такси, отдал мне ключи. Кивнул:

— Ваша?

— Наша, — сказал Сашка. — Как там — тихо? Жены не видно?

— Никакой жены. Тишина.

— Ну, шеф, спасибо. Век не забудем.

— Да ладно… — Он выключил счетчик, на котором значилось восемьдесят копеек.

Мы вышли, и такси тут же уехало. Сашка поморщился, глянув вслед, сказал:

— Кажется, здесь чисто.

— Могло быть нечисто?

— Могло быть все. А теперь садись и гони машину ко мне. Встречаемся у моего гаража.

Во двор дома на Садовой-Сухаревской я подъехал раньше Сашки. Остановился перед окрашенным суриком ангарчиком — и почти тут же сзади затормозила девятка. Выйдя из машины, Сашка открыл двери гаража.

— Серега, скорей. Учти: зрителей хватает.

Завел машину в гараж. Здесь было полутемно, и все же я сразу заметил на верстаке две таблички с номером «я 26–14 МШ».

Сашка закрыл и запер изнутри дверь. Зажег стосвечовую лампу, скомандовал:

— Бери плоскогубцы. Чем скорее мы сменим номер, тем лучше. Остальное мелочи.

Таблички с другим номером поставили быстро. Вышли из гаража и, усевшись в девятку, подъехали к стоявшему рядом Сашкиному дому.

Примерка

Сашка, как и я, живет один в однокомнатной квартире. Обстановка у нас примерно одинаковая: стенка, тахта, два кресла, телевизор, мохнатый напольный ковер. Единственное: в отличие от моего жилища, забитого холстами на подрамниках, здесь всего одна картина, да и то мой подарок, и чуть больше порядка — каждую неделю Сашкину квартиру по очереди убирают то мать, то сестра.

Войдя, я поставил сумку в угол, посмотрел на часы на стене — показывают полпятого. Сашка поймал мой взгляд, спросил:

— Во сколько мы должны быть у твоей Алены?

— В семь.

— И сколько до нее отсюда?

— Если постараться, полчаса езды. Ее дом на Вернадского.

Кивнув, Сашка стал рыться в секретере. Достал две книжечки, протянул:

— Твои документы. Чистая книжка технического паспорта. И чьи-то старые права. Техпаспорт мы сейчас заполним. Посмотри права. Посмотри, посмотри… А я сварю кофе.

Усевшись в кресло, я принялся изучать затертую красную книжечку. Права были выписаны четырнадцать лет назад на имя некоего Семенова Игоря Кирилловича, жителя города Москвы. По дате рождения владельцу прав сейчас исполнилось сорок девять, на фотографии же он выглядел лет на тридцать пять.

Вышедший из кухни Сашка встал сзади — и некоторое время мы рассматривали документ вместе.

— С правами ясно, — наконец заметил он. — Завтра ты будешь выглядеть как раз лет на пятьдесят. Насчет же фотографии… Сам видишь, она сделана лет пятнадцать назад. Да и гаишники обычно на фото не смотрят.

— А техпаспорт?

— Техпаспорт, естественно, заполним на имя Семенова. С новым номером. Только номера шасси и кузова оставим твои, мало ли. Бывает, проверяют. Но вообще желательно, чтобы тебя не останавливали. Постараешься?

— Постараюсь.

— Давай техпаспорт. Заполним новый и полетим, как ветерок.

Взяв у меня техпаспорт, Сашка заполнил аккуратным ученическим почерком чистую книжечку. Номера шасси и кузова были оставлены прежними, номер же машины стал новым — «я 26–14 МШ». Владельцем Сашка записал Семенова Игоря Кирилловича. Закончив работу, потянулся:

— Все. Пьем кофе, моемся, бреемся и мчимся.

Сбросив кроссовки, стянув с себя носки, джинсы и рубашку, я уселся вместе с Сашкой на кухне. Выпил кофе, съел бутерброд и, достав из сумки электробритву, тщательно выскоблил подбородок. Спрятав бритву, остановился было перед зеркалом в прихожей, и в это время Сашка протянул нечто, напоминающее спасательный пояс:

— Держи… Вдень руки вот сюда. В ремни. Вдень, вдень…

— Что это?

— Накладной живот. Для завтрашней поездки.

— Накладной живот? — Я вдел руки в ременные лямки, Сашка застегнул сзади застежки — и под моей грудью вырос набитый чем-то мягким пологий холщовый пузырь. Сашка подал старую футболку. Когда я надел ее, посмотрел прищурившись:

— А что… Полная натуральность, — сказал он. — Конечно, будет жарковато. Ничего, потерпишь.

Я погладил себя по животу:

— Сань, а не слишком? Зачем все это?

— Затем, чтобы тебя не узнали.

— Ну, а джинсы? Как я их натяну? И рубашку?

— У меня все есть. Рубашка, брюки от пижамы «Адидас», с резинкой. Ладно, снимай и мыться. Я за тобой.

Я стянул футболку, осторожно снял накладной живот и пошел под душ. Вымывшись, взял в руки утюг.

В девятку мы сели в двадцать минут седьмого — переодетые, в галстуках и идеально отглаженных рубашках.

Банкет

Без десяти семь наша машина остановилась у подъезда Алены. Дом у Алены был добротным — трехподъездная кирпичная шестнадцатиэтажка.

Выключив мотор, Сашка спросил:

— Как думаешь, они сильно опоздают?

— Минут на десять. От силы на пятнадцать.

— Ты вообще продумал, что сказать Алене?

— Что я ей должен сказать?

— Тебя ведь день-два не будет в Москве.

— Я разве обязан отчитываться?

— Нет. И все же?

— Скажу… еду на халтуру. В другой город. Сойдет?

— Сойдет. И все, о делах больше ни слова! Алена говорила, что из себя представляет ее подруга? Наверное, страшнее атомной войны?

— Наоборот. Сказала, у тебя глаза на лоб полезут. От ее красоты.

— Будем надеяться, — скептически заметил Сашка.

— Будем.

— Хорошо бы она еще жила в этом доме.

— Почему?

— Все-таки первая категория. И жильцы соответствующие.

— Где живет, ничего не знаю.

Мы сидели, изредка перебрасываясь короткими замечаниями. Наконец Сашка не выдержал, возмутился:

— Мы ждем уже полчаса!

— А что делать?

— Действительно, нечего.

В конце концов я облегченно вздохнул: из подъезда вышли Алена и стройная светловолосая девушка. Сашка присвистнул:

— Неужели наши?

— Наши.

— Люблю, когда девушки знают, что у них хорошие фигуры, и не собираются это скрывать.

Алена меня не обманула. Ее подруга была очень мила. Впрочем, я смотрел лишь на Алену. На ее темно-каштановые волосы, нежное лицо с широко расставленными серыми глазами. Подумал: она действительно очень красива, и не только с точки зрения художника. Насчет же фигур Сашка сказал из-за коротких платьев, напоминающих не доходящие до колен облака. Платье Алены было дымчато-серым, подруги — бледно-бирюзовым.

— Со своей Аленой сядешь сзади, — распорядился Сашка. — Хорошо?

— Ладно. — Я вышел и открыл дверцу, усадил Алену на заднее сиденье, ее подругу на переднее.

Алена улыбнулась:

— Мы не очень опоздали? Сережа, Саша, это моя подруга Жанна.

У Жанны были столь редкие зеленые глаза, изящный вздернутый носик и пышные рыжеватые волосы.

— Очень приятно… — Сашка чопорно поклонился. — Вы вместе учитесь?

— Мы вместе живем, — сказала Алена. — В одном подъезде.

— Но учитесь отдельно?

— Жанна учится в школе-студии МХАТ. На актерском.

— О-о… Потрясающе!

Чуть помедлив, Жанна спросила:

— Почему?

— Потому что я бешеный поклонник искусств.

— Тогда кто вы? Чтобы я знала, кто мой бешеный поклонник? Художник?

Сашка включил магнитофон, притворно вздохнул:

— Увы, всего лишь хирург-косметолог. — Стал осторожно разворачиваться. — Как поедем? С ветерком или медленно? Жанночка, как вы любите?

— С ветерком. Только хотелось бы знать, куда мы едем?

— Жанночка, сейчас я вам все объясню. Все, все, все…

Выехав на трассу, Сашка прибавил скорость. Проскочив несколько светофоров, сказал:

— Мы едем в Совинцентр. В ресторан «Континенталь». На банкет. Не против?

— Кто же будет против «Континенталя»? Только что за банкет?

— Некая наша знакомая, которую, скажем так, знает пол-Москвы, собирает своих друзей. Посидеть, поболтать, потанцевать. Только и всего.

— А… как зовут вашу знакомую? Если ее знает пол-Москвы?

— Вера Новлянская. Слышали?

— Знаете, Саша, нет.

— Тогда… — Он что-то сказал Жанне на ухо. Она рассмеялась. Сашка же, выпрямившись, продолжил рассказ о Вере Новлянской. Поскольку меня больше занимало то, что рядом со мной сидит Алена, половины того, что он говорил, я уже не слышал. К тому же я точно знал: главного о Вере Новлянской Сашка все равно не расскажет. Вообще Вера считается одной из известных московских красавиц, хотя ей около пятидесяти. Последний ее муж, заместитель министра, умер два года назад — и по этому случаю Вера сделала у Сашки очередную пластическую операцию. Не знаю, насколько искусны были врачи, работавшие над ней раньше, но теперь Вера, конечно в гриме, выглядит тридцатилетней женщиной. Сашка, понятно, рассказывал совсем о другом — о широте Вериной натуры. А также о тонком вкусе, любви к искусству и поклонниках. Изредка он оборачивался в нашу сторону, понимая, что Алена тоже его слушает.

Наконец девятка остановилась у Совинцентра. Поскольку здесь все швейцары хорошо знали и меня, и Сашку, мы были пропущены без звука. В ресторане метрдотель сообщил: банкет дается во втором банкетном зале. Как только мы вошли в помещение, представляющее что-то среднее между маленьким залом и огромной комнатой, раздались оглушительные аплодисменты. Девушки смутились, но мы с Сашкой знали: на таких банкетах по привычке хлопают всем опоздавшим. Впрочем, может быть, сигнал к аплодисментам подала Вера, ослепительно царственная Вера, разместившаяся во главе П-образного стола. Мы посмотрели в ее сторону. Она тут же послала мне и Сашке воздушный поцелуй.

Администратор показал на свободные места, мы сели, и стоявший поблизости официант откупорил бутылку и разлил в бокалы шампанское. Сразу вслед за этим тамада провозгласил тост. Во время тоста оркестр из пяти человек несколько раз грянул «К нам приехал наш любимый».

Выпив и поставив бокал, я огляделся. Стол был богатым, публика же самой разношерстной, чего и следовало ожидать. Вера, как всегда, производила впечатление. Она почти не говорила, лишь выслушивала, улыбаясь, развлекавших ее наперебой гостей. Ее платье, безусловно, стоило огромных денег, но в то же время как будто ничем особенным не выделялось. То же можно было сказать о бриллиантовых серьгах и ожерелье, обращавших на себя внимание главным образом тонкой работой.

Банкет катился по накатанной колее. Вскоре тосты кончились, заиграла музыка, и мы вчетвером пошли танцевать. В том, что Алена прекрасно танцует, я мог убедиться раньше. Жанна ей не уступала, Сашка же был просто в ударе. За стол мы вернулись, когда оркестр ушел отдыхать. Настроение было отличным, мы смеялись и разговаривали, перебивая друг друга. Нам никто не мешал, остальные, как водится, тоже разбились на группы. Лишь однажды Вера, подойдя, сказала:

— Не обращайте внимания — я на секунду. Девушки, я рада, что вы пришли. Сергей, насчет вашей картины, она здесь?

— Здесь. В багажнике у Саши.

— Я завезу ее завтра? — сказал Сашка. — В середине дня?

— Хорошо. Больше не буду вас мучить. Девушки, запомните: вы здесь самые красивые. — Улыбнувшись, ушла.

— Милая женщина, — сказала Алена.

— Очень, — согласилась Жанна. — Саша, я ее представляла другой.

Сашка поднял обе ладони:

— Ради бога, Жанночка, лишь бы вам понравилось.

Вернулся оркестр, и мы снова пошли танцевать. В середине танца Сашка выразительно глянул на часы. Я посмотрел на свои: без пяти одиннадцать.

Алена подняла брови:

— Спешишь?

— Аленка, через час у меня поезд. Я уезжаю.

— Куда?

— На так называемую халтуру.

— Это нечестно. Мог бы сказать раньше.

— Зачем портить вечер? И потом, я ведь приеду через день-два.

— Откуда?

— Неважно. Из областного города со скучным названием.

Танец кончился. Я осторожно обнял Алену. Она прижалась губами к моему уху:

— Я буду скучать. Вспомнишь в своем скучном городе?

— Вспомню.

После того, как мы сели в машину, Алена уткнулась носом в мое плечо. Так мы просидели до самого ее дома. Выпрямилась она, когда Сашка, выключив мотор, повернулся к Жанне:

— Ну как? Есть претензии? Пожелания?

Жанна улыбнулась. Опустила ресницы:

— Саша, вы прелесть. Спасибо за чудесный вечер.

— Не стоит. Можем повторить. Жанночка, вы как насчет совместных встреч? Не против?

— Я, как Алена…

Сашка посмотрел на Алену, та вздохнула:

— Саша, естественно, я не против.

— Отлично. Проводить? Или дойдете сами?

— Сами. — Жанна выскользнула из машины.

Алена поцеловала меня, тихо сказала:

— Понимаю, у тебя не будет времени. Но если будет, позвони. Хорошо?

— Хорошо. — Я был почти уверен, что не позвоню, ведь я даже не представлял, куда поеду.

Кивнув Сашке, Алена вышла и догнала Жанну. Дождавшись, пока девушки скроются в подъезде, Сашка стал разворачиваться. Я же остро пожалел, что не могу остаться с Аленой.

Перевоплощение

Когда мы поднялись в квартиру, было пять минут первого. Себе Сашка постелил в комнате, мне на кухне. Подождал, пока я разденусь. Протянул небольшую баночку с бледно-желтой мазью:

— Обмажься. Причем хорошенько. Втирать надо до покраснения.

— Куда?

— Сначала обмажь руки до запястий. А я посмотрю. Давай.

Подцепив мазь пальцем, я начал обмазывать руки. Мазь втиралась хорошо, сразу же впитываясь в кожу. Минуты через три началось легкое жжение.

Сашка спросил:

— Чувствуешь что-нибудь?

— Чуть-чуть жжет.

— Так и должно быть. Притерпишься. Давай на лицо. По порядку: лоб, нос, щеки, уши, шея, грудь. Давай… Мази не жалей, пусть находит на волосы…

Тщательно втирая мазь во все эти места, я почувствовал: лицо, шею и грудь будто обложили перцовым пластырем.

— Терпимо? — поинтересовался Сашка.

— Терпимо. Может, хватит?

— Ладно, хватит. — Взял баночку, завинтил крышку. — Ложись. Встаем в полпятого. Я поставлю свои часы. Ты — свои. Будит тот, кто раньше проснется. Все, спокойной ночи.

— Спокойной ночи. — Я поставил часы на полпятого. Выключил свет. Натянул простыню, попробовал понять, мешает ли мне жжение… И почти тут же заснул.

Меня разбудили легкие толчки в плечо. Спать хотелось безнадежно. Но поскольку толчки продолжались, заставил себя приоткрыть глаза. Сашка… В неясном свете белело его лицо.

— М-мм, Сашка… Я сейчас, — промычал я.

— Серега, пора. Вставай.

— Ага… — Сделав усилие, я сел на кровати. Взялся ладонями за лицо. Что у меня с ним?.. Вспомнил: мазь. Интересно — подействовало? Посмотрел на Сашку. Он кивнул:

— Порядок. Посмотри в зеркало.

В ванной, еще не очухавшись от сна, я долго всматривался в себя. Точнее, в кирпично-бурую маску, которой стало теперь мое лицо. Эффект был потрясающим: я действительно стал старше лет на двадцать. Причем действие мази было неодинаковым — в одном месте кожа пошла пупырышками, в другом казалась обожженной, в третьем покрылась неровными, типично старческими пятнами. Изменились и некоторые черты лица. Нос от общей припухлости казался еще меньше, губы — толще. Плеснул в лицо водой и снова посмотрел в зеркало. Сейчас я похож на крепкого загорелого старика. Поднял руки — кожа до запястий тоже побурела, съежилась.

В ванную заглянул Сашка, спросил:

— Не очень испугался?

— Да нет. Это точно сойдет?

— Точно. Идем стричься. Давай-давай. Времени нет.

Я уселся на кухне. Сначала Сашка действовал ножницами. Потом, намылив голову, тщательно выбрил остатки моих волос безопасной бритвой. Смочил одеколоном. Протянул парик. Я повертел его — волосы были седыми и короткими.

— Надевай осторожней, — предупредил Сашка. — Виски и затылок на липучке. Вообще же это — вершина искусства. Можешь убедиться.

Натянул на голову легкую шапочку. Разгладил. Места у висков и затылка сразу же прилипли к коже. Подошел к зеркалу. Сашка прав, парик можно смело считать вершиной искусства. У меня на голове топорщился самый натуральный седой бобрик. Сколько я ни вглядывался, так и не мог понять, где кончается моя кожа и начинается парик.

Сашка подал накладной живот:

— Последнее усилие… И учти, из гаража нужно выехать в полшестого. Кивнул на сложенные вместе белую рубашку и синие с тройными лампасами брюки от пижамы «Адидас», сверху лежали очки в черепаховой оправе.

— Для солидности. Не бойся, они без диоптрий. Обычные стекла…

Накинув рубашку, я с сомнением взял брюки. На живот они налезли с трудом, резинка натянулась до предела. Мой собственный пиджак на животе, конечно, теперь не сходился.

Взглянул в зеркало. Оттуда на меня смотрел не имевший со мной ничего общего человек лет пятидесяти. Такой человек мог быть начальником отдела снабжения. Или, допустим, директором кинокартины. Впрочем, он мог быть кем угодно.

— Есть хочешь? — спросил Сашка.

— Поем в дороге.

— В машине. Кстати, я тебе заварил чай в термосе. Надень кроссовки. Когда я надел кроссовки, сказал: — И послушай. Из моей квартиры выйдешь один. Выведешь машину, гараж запри. Ключ от гаража останется у тебя. Когда их отвезешь, внешность не меняй. В Москву возвращайся в том же виде — в парике, с животом и в очках. Как только въедешь в Москву, позвони мне из первого же телефона-автомата. Я скажу, что дальше. Без моих указаний ничего не делай.

— Ясно. Деньги понадобятся?

— Возьми полсотни. На всякий пожарный. — Подождал, пока я положу в карман две двадцатипятирублевки. Протянул две уже знакомые мне книжечки. Это права и техпаспорт на Семенова. Свои документы оставь. Сейчас доедешь до Лесной. Там есть маленькая химчистка. Ближе к Новослободской. Встанешь возле. Ребята обещали подойти в шесть.

— Как я их узнаю?

— Я их не видел. Зовут Юра и Женя. Других данных у меня нет. Им известно, что тебя зовут Игорь Кириллович. И что у тебя светло-серая шестерка.

— Считаешь, этого достаточно?

— А что еще нужно? Назовутся, посадишь. И возьми поесть. Возьми, возьми. В дороге можешь не купить.

Вместе сделали бутерброды с сыром и колбасой, положили их в два полиэтиленовых пакета. Сунув по пакету в боковые карманы пиджака, я прихватил термос, кивнул на прощание и вышел из квартиры.

Спутники

Ровно без пяти шесть я остановил машину у химчистки на Лесной. Улица была пуста. Через минуту к остановке, находившейся впереди, подошел трамвай. Сошло три человека. Никто из сошедших в мою сторону даже не посмотрел. Решив не ломать голову, я позавтракал. Завтрак был простым — я налил в крышку от термоса чай и достал из пакета бутерброд с сыром. Подумал: Сашка явно перебрал с предосторожностями. Меня давно уже раздражала его слабость — он любил темнить. Впрочем, плевать, я готов к самому утомительному пути. Парик и пояс с накладным животом особых хлопот мне не доставляют, из окошка со спущенным стеклом тянет утренней свежестью, я молод. И даже если на горизонте появятся заботы, они будут вполне устранимы. Ко всему прочему у меня есть Алена, при одной мысли о которой все становится прекрасным и легко достижимым. Конечно, Сашка излишне затемнился, но знаю совершенно точно — он никогда не подставит меня под удар. А это главное. Снова придя в хорошее расположение духа, включил магнитофон. В этот момент из остановившегося впереди трамвая выпрыгнули два парня.

На вид им было под тридцать. Один, довольно высокий, выглядел мягко-упругим. В его лице, в коротких темных волосах, даже в походке было что-то кошачье. Второй, коренастый длинноволосый блондин, если чем и выделялся, то только ровным густым загаром. Подождав, пока трамвай уйдет к Белорусскому, — мне показалось, парни ждали слишком уж долго, — оба перекинули через плечо спортивные сумки и двинулись в мою сторону. На высоком были застиранные джинсы, черная футболка и обвязанный вокруг горла серый пуловер. На коренастом — бежевые вельветовые брюки и голубая нейлоновая куртка.

Подойдя к машине, высокий пригнулся:

— Простите, вы Игорь Кириллович?

— Игорь Кириллович.

— Доброе утро. Я Юра, это Женя. Можно к вам?

Других Юры и Жени, способных предположить, что я — Игорь Кириллович, в природе существовать не могло. Я кивнул:

— Садитесь.

Пока они по очереди влезали в машину, я изучал их в зеркале. Самые обычные парни. Забравшийся последним коренастый Женя хлопнул дверцей и посмотрел на соседа. Тот пожал плечами. Поставил сумку под ноги. Мы довольно долго молчали. Наконец я спросил:

— Куда едем?

— На Минское шоссе, — сказал Юра.

— Просто на Минское шоссе?

— Просто на Минское шоссе. Там мы скажем.

Сашка меня предупредил: хозяевами во время поездки будут они. Поэтому, включив без лишних слов мотор, я стал выбираться на Кутузовский. Ехать старался аккуратно, особенно вблизи возможных постов ГАИ. Музыку не выключил, впрочем, кассета скоро кончилась. С заднего сиденья не раздавалось ни слова. Я тоже молчал. Так, в молчании, мы проехали весь Кутузовский и Можайку.

На Минском, сразу после кольцевой дороги, Юра сказал:

— Скоро будет мотель. Остановите там ненадолго.

До мотеля было еще довольно далеко. Потянулась типичная пригородная местность — с заборами, пустырями, редкими строениями, полями… Дождавшись, пока слева покажется знакомое высотное здание, я занял правый ряд.

Юра склонился ко мне:

— Можно встать в кустах?

— Где именно?

— Вон там, — показал он. — Радиатором к трассе.

Я всмотрелся: впереди полоска кустов, несколько деревьев. Подъехав и развернувшись, подал машину задом, загнал в кусты.

— Постоим немного и поедем дальше. Ничего?

— Ничего.

Сменив два раза кассету, я сделал вывод: мотель моих спутников не интересует. Они следят за машинами, идущими из Москвы. Прошло, наверное, около часа, когда сидящий прямо за мной Женя кхекнул. Я посмотрел вперед: мимо плывет длинный трейлер. На серебристом кузове синеют большие, около метра высотой, стилизованные буквы: «Мосгортрансагентство». Ниже чуть мельче: «Междугородные перевозки». Ни номера, ни тех, кто сидит в кабине, я заметить не успел. Фура шла около ста двадцати в час. Вообще-то ничего особенного, трейлеры всегда идут на такой скорости.

Юра опять склонился ко мне:

— Игорь Кириллович, нам за этим трейлером.

Подгадав интервал, я резко выехал на шоссе.

Примерно через полкилометра Юра заметил:

— Желательно идти ровно. Не отставать, но и не приближаться.

Не так это просто, подумал я, идти ровно. Трейлер пока еще виден. Между нами не меньше десяти машин. Такие фуры, как правило, жмут по трассе, ничего не замечая. Им все нипочем. Но моя шестерка — не фура.

Обогнав несколько легковушек, я наконец поймал скорость, пристроившись в общий поток. Спросил:

— И долго мы будем так идти?

Мне показалось — они не сразу нашлись, что ответить. Около минуты в машине стояло молчание. Наконец Женя ответил:

— Примерно до Смоленска.

До Смоленска… Это три с половиной часа езды. В лучшем случае. Я слегка повернул голову к своим спутникам, сказал:

— Прилично.

— Ничего не поделаешь. Нам нужно пересесть на этот трейлер, — пояснил Юра.

— А до Смоленска пересесть нельзя?

— Сначала мы должны переговорить с водителем. Тут, на трассе, сами видите, не до переговоров. А за Смоленском у них стоянка.

— Он там два часа будет стоять, — добавил Женя. — Все спокойно решим.

Пожалуй, они правы, подумал я. Шоссе забито. К тому же я не представляю, что за переговоры они собираются вести, чтобы пересесть на трейлер. Ладно, это их заботы. Моя забота — держаться за трейлером до Смоленска. Пока я чувствую себя свежим. Но за баранкой я с половины шестого. Сейчас без двадцати восемь, скоро наверняка наступит жара. Три с половиной часа по жаре, да еще без остановок, не шутка. Впрочем, мне ведь приходилось делать и не такие перегоны. Потерпим. Если ехать без задержек, мы должны проскочить Смоленск в начале двенадцатого. Не самый худший вариант. Особенно, если они действительно отпустят меня на той стоянке.

Я мягко нажал на акселератор, обгоняя очередную машину. Трейлер впереди шел в левом ряду, не сбавляя скорости.

В начале десятого мы уже катили по Смоленской области, приближаясь к Вязьме. Он нее до Смоленска часа полтора хорошего хода. За все время пути я лишь раз остановил машину, чтобы долить в бак бензин. И заодно дать отдых спине. Дистанцию между нами и трейлером я теперь держал неплохо. Фура ни разу не скрылась из виду и не приблизилась больше, чем на шесть машин. Жара действительно наступила. Но из-за опущенного стекла я ее почти не ощущал, хотя на мне был пиджак да еще накладной живот.

После Вязьмы, последнего крупного населенного пункта перед Смоленском, на шоссе стало свободней. Временами между нами и трейлером вообще не было машин. В один из таких моментов я обернулся:

— Может, догоним? Шоссе пустое.

— Давайте уж до стоянки, — сказал Женя. — Раз решили. Здесь не тот участок.

Он оказался прав, через несколько минут я заметил метрах в трехстах впереди фигуру милиционера. Постовой стоял на пустынной правой обочине перед мотоциклом, похлопывая жезлом по голенищу. От самой Москвы я ехал без нарушений. Ни разу не превысил скорость, аккуратно притормаживал после знаков и у населенных пунктов. Но ведь постовой ГАИ может остановить машину просто так, для проверки.

Я следил за милиционером. Сейчас от него до трейлера было метров пятьдесят. Может, он обратит внимание на трейлер? Нет, фура прошла мимо без всяких препятствий. Поскольку других машин на шоссе не было, стало ясно постовой прицелился на мою шестерку. Так и оказалось. Когда между нами и мотоциклом осталось метров сто, рука с жезлом медленно поднялась. Подъехав ближе, я увидел лицо постового. Это был белесый худощавый лейтенант. Убедившись, что сигнал замечен, лейтенант опустил руку. Я затормозил.

Пригнувшись к окну со спущенным стеклом, лейтенант взял под козырек:

— Инспектор поста ГАИ Козлов. Разрешите документы?

Вообще в том, что он меня остановил, ничего страшного нет. И все же показалось — я слышу стук собственного сердца. Техпаспорт меня не беспокоил. Но вот права… Ведь там фотография другого человека. Впрочем, лейтенант как будто вполне безобидный. Светлые глаза под выгоревшими бровями рассматривают меня спокойно, без неприязни. Я достал права и техпаспорт. Стараясь не спешить, протянул:

— Пожалуйста.

Взяв документы, лейтенант начал перелистывать техпаспорт. Посмотрел все страницы. Закрыл. Сейчас начнет изучать права. Подумав об этом, я отвел глаза в сторону. Прислушался к стуку мотора. Чего я боюсь? Я ведь ничего не нарушаю. Ну парик, ну накладной живот. Пусть даже чужие права. И что? В любом случае уголовный кодекс я не нарушил.

Прошло несколько секунд, и лейтенант вернул документы. Спокойно сказал:

— Игорь Кириллович, будьте осторожны.

— А что? — Я нарочно задержал руку с документами в кармане, чтобы перевести дыхание.

— Впереди ремонт дороги. Скорость снижайте заранее.

— Простите. Это далеко?

— На четвертом километре отсюда. Желаю счастливого пути.

— Спасибо. — Отъезжая, увидел в зеркало: лейтенант снова встал у мотоцикла, хлопнул жезлом по голенищу. Все мои страхи впустую. Раз лейтенант отпустил, значит, номер, который раздобыл Сашка, абсолютно надежен. Через пару минут я тем более вздохнул с облегчением — впереди на шоссе стоял асфальтовый каток и знак, предупреждающий о дорожных работах. Выходит, лейтенант не обманул. Вползая на уцелевшую от ремонта узкую ленту дороги, посмотрел в зеркало. Юра и Женя сидят спокойно. Лишь метров через двести Женя произнес:

— Вообще-то желательно его догнать. До Смоленска.

— Догоним…

Сразу за развороченным участком, прикинув, что вряд ли после встречи с лейтенантом наткнусь на пост, нажал на акселератор. Через минуту стрелка спидометра подползла к отметке «150». Шоссе хорошо просматривалось, машин впереди почти не было. Временами к самой обочине подходил лес. В эти моменты нас броском накрывала тень. Держалась она недолго. Минут через пять деревья снова уступали место всхолмленным полям, заболоченным низинам, редким селениям. Так, не снижая скорости, мы шли примерно с полчаса, но трейлер впереди не показывался. Постепенно скорость пришлось сбавить — машин на шоссе становилось все больше. Пролетел указатель: «Смоленск — 20 км». Я уже начал беспокоиться, когда увидел далеко впереди на полого поднимающейся дороге серебристую фуру. Сделав несколько обгонов, легко восстановил привычный интервал. То, что трейлер тот же самый, определил по черному номеру на задних дверцах: 66–15 МШ.

— Все, Смоленск, — заметил Женя.

Я посмотрел на часы — десять минут двенадцатого. Нормально. Несмотря на две остановки, средний график выдержан. Основной поток транспорта сворачивал сейчас влево, к лежащему в стороне от трассы городу. Лишь единичные машины шли дальше, к Минску. Туда же, не снижая скорости, прошел трейлер.

Юра попросил:

— Сбавьте, Игорь Кириллович. Пусть спокойно уходит на стоянку.

Я начал отпускать акселератор. Вдруг понял: шесть часов за рулем что-нибудь да значат. Сейчас я думаю только об отдыхе и хочу только одного выпрямиться. И хоть немного полежать. Полежать, ни о чем не думая. На заднем сиденье у меня есть шкура. Вытащу ее и брошу на траву. Лягу и буду лежать. Кроме того, я голоден как волк. Конечно, полтермоса чая и несколько бутербродов меня не спасут. Но даже эта еда представляется сейчас несбыточной мечтой.

Проехав еще немного, спросил:

— Что, неужели приехали?

Женя посмотрел на Юру. Тот ответил:

— Пока рано говорить. Стоянка километров через пять. Там будет знак. Нам нужно встать в лесу метров за двести.

— Встать и все?

— Не все. Подождете нас, пока мы будем договариваться. Нам важно, чтобы на стоянке не было других машин.

— Понятно… — Я сбавил еще. Машина шла под восемьдесят, но казалось мы еле ползем. Посмотрел вперед, туда, где шоссе закрывал лес. Трейлер как раз подходит к этому месту. Вот скрылся за деревьями. Через пару минут мы тоже будем в лесу. Решено, как только они уйдут договариваться, я вытащу шкуру. И буду лежать. И пусть все остальное катится к черту.

Лес, в который мы въехали, был не очень густым. Темневшие вдоль дороги ели и сосны перемежались островками березняка. Изредка пространство между деревьями забивал плотный кустарник. Почти всюду росла черника. На шоссе впереди не было ни одной машины, лишь два раза нас обогнали на большой скорости легковушки. Значит, трейлер уже на месте. А вот и знак впереди: до стоянки двести метров.

Женя сказал:

— Свернуть нужно здесь, до знака. Въезжаем прямо в лес.

Я показал головой на просвет между деревьями:

— Здесь подойдет?

— Подойдет.

Крутанул баранку. Проезд был не идеальным. Машина переваливалась на кочках, под колесами то и дело трещал мелкий кустарник. Но выбирать не приходилось. Я протащил шестерку метров пятьдесят, тыкаясь в разные стороны, отъезжая и снова подавая вперед. Наконец заметил небольшую полянку. Свернул на нее, остановил машину, выключил мотор.

Несколько секунд мы сидели, не двигаясь.

— Ну как? — спросил я.

— Порядок. — Юра достал из-под ног сумку. Открыл дверцу, вышел. Коротко потянулся. Постоял, задрав голову.

Я осмотрелся. Кажется, полянка выбрана удачно. Вокруг растет орешник. Пространство под колесами сплошь заросло черникой. На какое-то время мне показалось, что мы окружены абсолютной тишиной. Лишь немного погодя услышал — вокруг шумит листва и кричат птицы. Других звуков не было, если не считать изредка возникавшего на шоссе шума машин.

Юра вздохнул:

— Есть хочется. Женя, есть будем?

— Нет. — Женя вышел из машины. — Пойдем.

Юра наклонился:

— Вы поесть взяли, Игорь Кириллович? У нас бутерброды и сок. Хотите?

— Спасибо. У меня тоже бутерброды. И чай.

— Тогда мы пойдем. Подождете нас?

— А сколько?

— Так… — Юра посмотрел на Женю. — Пожалуй, два часа. Сейчас двадцать минут двенадцатого. Если двадцать минут второго нас не будет, все в порядке — можете уезжать. Так, Женя?

Женя неопределенно повел плечом.

— А если вы вернетесь?

— Если вернемся, тоже вас долго не задержим. Еще часа два, не больше.

— Опять ехать?

— Н-ну… — Женя перекинул сумку через плечо. — Расклад простой: если сейчас на стоянке только наш трейлер, порядок. Если нет, будем ждать. Когда он останется один.

— А не дождемся, снова поедем за ним, — сказал Юра. — Попытаемся остановить где-нибудь на шоссе. Когда он свернет с магистрали.

Женя подошел к кустам. Отогнул ветку:

— Мы пойдем. Не уходите с этого места, хорошо?

— Хорошо.

Оба вошли в кусты и исчезли. Шума я почти не услышал, лишь раз треснула ветка. Посидел в тишине. Отстегнул ремень, открыл дверцу. Встал во весь рост, потянулся. Вдруг осознал — в мире есть немало прекрасных вещей, и одна из них — несколько секунд постоять вот так. Выпрямившись, даже выгнувшись, ощущая, как сладко ноет спина, отдыхающая после шести часов дороги. Воздух по-настоящему лесной. Густой, прохладный, полный запахов травы и хвои. Вдохнул его полной грудью. Впереди два часа отдыха! Я могу делать что угодно, забыв о дороге и потной баранке под ладонями. Прежде всего, конечно, поем. Потом, если удастся, посплю. Ну а потом, потом видно будет.

Стащив с заднего сиденья шкуру, я расстелил ее на траве. Достал термос, пакеты с бутербродами. Всего в двух пакетах оказалось два бутерброда с сыром и три с колбасой. После некоторого раздумья завернул в бумагу бутерброд с колбасой и сунул его в карман — мало ли что ждет впереди. Остальное разложил на другом пакете, отвинтил от термоса крышку и устроил пир. Бутерброды, запиваемые сладким чаем, показались королевской пищей. Ел не спеша, чай пил маленькими глоточками, но минут через десять от моих запасов ничего не осталось. Есть же хотелось по-прежнему… Я чуть было не достал спрятанный пятый бутерброд и все же, подумав, преодолел искушение.

Снял очки, лег, вытянувшись, на шкуру. Все, что происходило вокруг, стало восприниматься сквозь сонную пелену. Вот где-то рядом гудит шмель. Вот на шкуру перед моими глазами села желтая бабочка. Надо поспать, обязательно. Глаза слипаются, голова как чугунная… Немудрено, ведь встал в половине пятого. Попытался повернуться на живот, но почувствовал накладной пояс. Ничего, отлично высплюсь на боку, как раз до прихода моих спутников. Если же они не придут, еще лучше. Проснусь и сразу поеду в Москву. В мыслях замелькало: Юра и Женя очень хорошо знают трассу, похоже, сами раньше работали «дальнобойщиками». Зачем им нужно уехать на этом трейлере? Наверное, из-за груза. Хотят договориться с водителем, провернуть какую-то махинацию…

Засыпал я в тени, когда же проснулся, солнце светило прямо в глаза. Меня безжалостно кусали слепни. Отогнав их, сел одним рывком. Вокруг кусты. Гудят слепни, звенит мошкара… Рядом машина с раскрытыми дверцами. Подо мной шкура. На ней очки, термос, бумага, пустой пакет. Идиот! Пока я спал, машину вполне могли увести. Надо было хотя бы запереть двери. Посмотрел на часы — без пяти час. Выходит, прошло почти полтора часа. Вокруг все так же тихо. Интересно, договорились ли Юра и Женя? Хорошо, что поспал. Теперь снова можно ехать хоть на край света.

Окончательно придя в себя, собрал мусор, свернул в комок и вместе с термосом сунул под сиденье. Встряхнул шкуру, положил в машину на прежнее место. Захлопнул все двери, кроме одной, сел за руль. Есть хотелось еще сильнее, чем до сна. Остался бутерброд. Нет, съем, когда станет совсем невмоготу.

Только подумал, что не задержусь на этой полянке ни одной лишней минуты, как из-за кустов вышли мои парни. Вид хмурый.

Усевшись вслед за Женей сзади и захлопнув дверцу, Юра сказал:

— Игорь Кириллович, извините, придется догонять. Там полная стоянка. Вы как, готовы?

Я включил мотор, вырулил задом. Разворачиваясь к шоссе, спросил:

— Догонять в ту же сторону?

— В ту же. Он выехал минут десять назад.

Выехав на шоссе, я утопил акселератор. Догонять, так догонять… Довел стрелку спидометра до черты «140». Далеко уйти за эти десять минут трейлер не мог, сейчас между нами самое большое — километров двадцать. Состояние у меня было еще сонное, в затылке шумит. Но в общем я чувствовал себя отдохнувшим. Справа открылась и тут же исчезла стоянка с двумя трейлерами. Машин на шоссе почти нет, я обогнал лишь грузовик, а чуть погодя попытавшийся потягаться со мной «Москвич». Вот проплыл указатель: «Демидов 50 км». Я знал, что шоссе идет в сторону Витебска, но что из себя представляет Демидов, не имел понятия.

— Игорь Кириллович, сейчас поворот направо, — подсказал Юра.

Направо, так направо. Мне все равно. Главное, сейчас есть определенность: мы догоняем трейлер. Как только мы его догоним и мои спутники пересядут, я тут же разворачиваюсь. И еду в обратную сторону.

Впрочем, повернув направо, подумал: с возвращением в Москву спешить не стоит. Если верить Сашке, действие мази рассчитано на сутки. То есть, в лучшем случае, мое лицо начнет возвращаться к прежнему состоянию лишь к ночи. Вот и приеду в Москву к этому времени. Во всяком случае, спешить не буду. Надо где-то поесть. Залить бак тоже надо, бензина осталось километров на двести.

За поворотом шоссе по-прежнему окружал лес. Дорога стала совсем пустынной. Первое транспортное средство — трактор с сеном, встретилось лишь минут через десять. Почти сразу после этого открылся поселок — несколько домиков, почта, магазин. Мелькнул щит: «Верховье».

За поселком деревья снова подошли к обочине. Я прибавил скорость. Довольно долго мы мчались одни по пустому шоссе.

Вдруг Женя сказал:

— Он.

Вглядевшись, я увидел: на шоссе маячит пятно. Похоже, Женя прав, это трейлер. Проехав еще немного, разглядел четыре цифры: 66–15. Выходит, мы достали его меньше, чем за полчаса…

— Догоняем?

На заднем сиденье возникла какая-то заминка. Мне показалось, парни попытались обменяться знаками. Наконец Юра ответил:

— Догоняем. Но особенно не нажимайте. Сто тридцать хватит. Как поравняемся, обходите слева. И идите вровень с кабиной. Нам надо как-то его остановить.

— Крикни, что у него горят колеса, — сказал Женя. — Тут же остановится.

— Посмотрим… — Юра следил за трейлером в окно.

Задний борт прицепа с черными цифрами неуклонно приближался. В конце концов я начал обходить трейлер. Нижний край прицепа на какое-то время застыл вровень с правым окном, потом пополз назад.

Пригнувшись и пытаясь перекричать грохот, Женя заорал мне в ухо:

— Игорь Кириллович, если он остановится, вставайте впереди на обочину.

— Хорошо. — Я покосился, чтобы не отстать от трейлера. Грохот мотора плотно забивал уши.

— Если он встанет, мы пойдем договариваться! — продолжал Женя. — А вы следите в зеркало. Если я махну рукой, можете уезжать. Поняли?

— Сразу уезжать? Как махнете?

— Да! Махну — разворачивайтесь и тут же уезжайте.

— Понятно!

Мы поравнялись с кабиной. Я увидел ступеньку и низ двери. Чуть позже, отъехав, разглядел водителя. Самый обычный «дальнобойщик» — круглолицый, лет сорока, в белой парусиновой кепочке. Увидев, что мы идем рядом, водитель посмотрел на высунувшегося из окна Юру — что случилось? Юра показал на задние колеса, крикнул:

— Колеса! Сзади справа!

Водитель замотал головой — не слышу! Юра еще несколько раз крикнул: «Колеса справа!» Наконец водитель посмотрел в боковое зеркало. Повернулся к Юре:

— Что? Справа?

— Да! — орал Юра. — Справа!

Водитель начал тормозить.

— Игорь Кириллович, встаньте перед ним… — В низком голосе Жени мне послышалась хрипотца.

Вырвавшись вперед и услышав звук мощных тормозов, я свернул к обочине. Нажал на тормоз. Трейлер стоял за нами метрах в тридцати.

Юра вышел, крикнул спускавшемуся из кабины водителю:

— Помочь?

— Если не трудно! — Спрыгнув, водитель взял инструменты.

Юра двинулся к трейлеру. Обогнув радиатор, он вместе с водителем исчез за длинным корпусом и росшим у дороги кустарником. Женя, повернувшись, напряженно всматривался в ту сторону. Наконец, будто что-то решив, выставил обе сумки на обочину, кивнул в сторону трейлера:

— Пойду включусь. На сумки не обращайте внимания. Мы их заберем. Выйдя из машины, добавил: — Как махну рукой, езжайте. Хорошо?

— Хорошо.

— Ну все. Спасибо за подвоз.

— Не стоит.

Женя быстро зашагал к трейлеру.

Мимо на большой скорости прошла легковушка. Звук ее мотора вскоре стих. Именно в этот момент я понял — умираю с голода. Ясно, какую-нибудь забегаловку я в конце концов разыщу. Но прежде чем до нее добраться, я должен хоть что-то съесть. Достал из кармана припрятанный бутерброд с колбасой. Пока ел, по шоссе прошло два рейсовых автобуса — один в одну сторону, другой в другую. Проглотив последний кусок, на всякий случай пошарил в кармане — может, еще что найду. Нет, в кармане лежала лишь бумага, в которую был завернут бутерброд. Выкинув ее на обочину, подумал: сейчас бы бутылку сока… и хотя бы еще один бутерброд. Посмотрел на часы — тринадцать тридцать три, девятое июля, пятница. По времени магазин в Верховье должен работать. Лишь бы не затянулись переговоры. Откинулся на сиденье и в этот момент увидел вышедшего из-за трейлера Женю. Он поднял руку, помахал несколько раз. Можно ехать!

Я включил мотор. Развернулся и на малой скорости проехал мимо трейлера. Надо бы попрощаться с Юрой. Увы, мелькнули лишь ноги Жени, а Юры я вообще не увидел. Ничего, он простит. Что бы там ни было, Сашкину просьбу я выполнил. Нажал кнопку магнитофона. Дал газ, думая теперь лишь о том, чтобы успеть в магазин. Шоссе было пустым. Я прибавил и после короткой гонки затормозил перед магазином в Верховье.

Скитания

Магазин был типично сельским. Войдя в одноэтажную стекляшку, я сразу понял — выбор будет небогат. За прилавком скучала женщина в белом халате, на полках громоздились горы консервов. Оглядев витрины, я в конце концов нашел минимум, о котором мечтал: хлеб, плавленые сырки и персиковый сок. Взяв полбуханки хлеба, три сырка и бутылку сока, поинтересовался, где можно нормально поесть. Женщина довольно дружелюбно сообщила, что ближайшее работающее сейчас кафе находится в некоем Тишино, если же хочу найти ресторан, то, не считая самого Смоленска, придорожный ресторан есть на полпути к Вязьме, недалеко от Ярцево.

Вернувшись в машину, проехал с километр. Притормозил на обочине и за несколько минут съел все, что купил. Высосав до последней капли остатки сока, некоторое время сидел, разглядывая лес и пролетавшие мимо машины. Привычно ткнул пальцем кнопку магнитофона. При мысли, что не нужно никуда спешить, я испытывал почти блаженство. Собственно, мне осталось не спеша, именно не спеша, вернуться в Москву. И все. Это уже не работа, это отдых. А сейчас? Сейчас надо, во-первых, заправиться на ближайшей бензоколонке, во-вторых, поесть горячего, в том самом пригородном ресторане. Что еще… Алена! Я обещал ей позвонить. Вот и отлично, сделаю это по дороге. К тому же мне самому захотелось услышать ее голос.

Вырулив на шоссе, на средней скорости поехал в сторону Смоленска, к бензоколонке, которую запомнил раньше. Память меня не подвела — АЗС стояла на том же месте, у поворота к городу. Выстояв небольшую очередь, долил бак и заодно наполнил канистру. Поговорив с водителем задней машины, выяснил знак, предупреждающий о ресторане, стоит за поселком Мушковичи, километра за три до Ярцева. Ресторан небольшой, кормят там на обычном дорожном уровне.

Заправившись, двинулся дальше. Странно. Мои мысли все еще вертелись вокруг трейлера и его груза, Юры и Жени. Какое отношение ко всему этому имеет Сашка? Может, Сашка и сам как-то заинтересован в этом грузе? Нет, скорее, послав меня отвезти этих парней, он оказывал услугу нужным ему людям. Или нужным кому-то из его знакомых. Например, Вере… Правда, спустя некоторое время я бросил ломать голову над Сашкиными проблемами и целиком отдался размышлениям об Алене…

Вглядываясь в летящую навстречу асфальтовую ленту, я перебирал слова, которые скажу Алене, когда позвоню. Она сейчас наверняка сидит дома, ожидая моего звонка… Впрочем, ни мне, ни Алене в принципе неважно, что мы скажем друг другу… Главное, я ей позвоню, и позвоню очень скоро. В своем чувстве я еще не очень разобрался, возможно даже, что оно скоро пройдет. Но сейчас, глядя на летящий асфальт, мне приятно думать об Алене. К тому же я знаю абсолютно точно: это лучшая девушка из всех ранее встреченных мной.

Вскоре я начал вглядываться в щиты с названиями поселков. Все эти щиты я уже видел утром, теперь же они сменяли друг друга в обратной последовательности. Бережняны… Каменка… Шокино… Приселье… Наконец пролетел щит: «Мушковичи»… Сейчас должен быть ресторан. Я сбавил ход, и вовремя. Сначала справа возник указатель с ножом, вилкой и надписью: «2 км». Через минуту на этой же стороне открылось здание, стилизованное под харчевню. Свернув к нему и оставив машину на стоянке, я поднялся на крыльцо.

Бумажка на найденном в углу свободном столике предлагала харчо, эскалоп и кофе. Я заказал все три блюда и, как только харчо и эскалоп были поданы, съел их без остатка. Затем одним махом выпил напиток, напоминающий кофе. Чувство голода не прошло. Пришлось подозвать официанта и попросить принести еще один эскалоп, а заодно и кофе. Лишь после второго эскалопа и второго кофе ощутил блаженную сытость.

Расплатившись и дав официанту на чай, я попросил объяснить, откуда здесь звонят в Москву. Услышав, что в Москву ярцевские жители обычно звонят с городского почтамта, спустился вниз. Сел в машину и некоторое время бездумно слушал музыку. Я все еще не мог освоиться с мыслью, что сыт и никуда не спешу. Наконец посмотрел на часы — без десяти четыре. Самое время звонить Алене…

На городском почтамте в Ярцево с Москвой меня соединили минут через пятнадцать. Но, войдя в кабину и выслушав несколько гудков, убедился: дома Алены нет. Ничего страшного в этом не было, мало ли куда могла пойти Алена. Подумав об этом, начал считать гудки. Досчитал до тридцати и положил трубку.

На мой вопрос, реально ли дозвониться в Москву с дороги, дежурная объяснила: лучше подождать здесь, с сельской почты позвонить в Москву гораздо труднее. И все же я отменил заказ. Дежурная напоследок посоветовала запомнить два отделения связи — в Бараново и в Прудках.

На трассе мне стало казаться: с Аленой что-то не то. Может, она и не думала ждать звонка? Или не обрадуется, когда я до нее дозвонюсь? Или не узнает голоса? Пришлось убеждать себя, что если даже не дозвонюсь до Алены, ничего страшного не случится… Все должно быть в полном порядке. Ведь мы с Аленой так хорошо расстались…

Километров через сорок навстречу вылетел указатель: справа, в полутора километрах от основной трассы, находится некое Бараново. Вспомнив совет, полученный в Ярцево, свернул направо, и скоро моя шестерка вкатилась в Бараново, оказавшееся обычным большим селом. Покружив минут пять среди домиков с палисадниками, я в конце концов нашел одноэтажное здание с верандой, крыльцом и табличкой: «Отделение связи». Дверь была открыта. Войдя, увидел розовощекую девушку в сарафане. Девушка читала за конторкой газету. Объяснив, что очень спешу, попросил соединить меня с Москвой, по срочному тарифу.

Секунд десять дежурная бесстрастно разглядывала меня. Наконец покачала головой:

— Товарищ, какая Москва? Мы же через час закрываемся.

— Я по срочному…

— Ну и что по срочному? А если не успеем? Я ждать не буду. Мне домой надо.

— Девушка, очень нужно. С меня коробка конфет.

— Нужны мне ваши конфеты… — Вздохнув, она нехотя надела наушники. Сказала, вращая диск: — Знаете, как у нас дозвониться? Пока в Ярцево пробьешься… Потом надо в Смоленск… И только потом в Москву… Протянула бумажку. — Ладно… Вот бланк, напишите номер… И количество минут. И положите деньги. По срочному — девяносто копеек минута.

Написав номер Алены, я на всякий случай вписал в графу «количество минут» цифру «10». Положил перед дежурной заполненный бланк. И десятирублевую купюру. Продолжая крутить диск, она ухитрилась положить на конторку рубль сдачи. Наконец закричала кому-то: «Алло! Алло! Возьмите срочный!»

Около минуты девушка передавала заказ. Закончив сказала:

— Вам повезло. Но учтите, дадут не скоро. Хотите, подождите на улице. Там есть скамейка. И возьмите свой рубль.

— Пусть пока полежит. Может, я буду говорить больше.

Выйдя на улицу, я уселся на скамейку. Не знаю, как утром, но вечером местная почта спросом не пользовалась. Пока я ждал связи, по деревянному крыльцу поднялись и спустились лишь два человека. Постаравшись устроиться в тени, минут сорок разглядывал поставленную у пруда собственную машину, а также несколько деревьев и изредка подходивших к пруду кур и гусей. Примерно без четверти шесть из комнаты донесся резкий звонок. Поднявшись на крыльцо, я вошел в помещение. Несколько минут мне пришлось выслушивать, как розовощекая дежурная кричит: «Алло, шестая! Шестая, ответьте! Алло, шестая…» Наконец, услышав ответ, щелкнула переключателем:

— Все, дали Москву. Товарищ, возьмите трубку. Аппарат на веранде…

На веранде на крохотном деревянном столике стоял телефонный аппарат. Усевшись на единственный стул, я взял трубку. Довольно долго мембрана бессмысленно шумела, до меня доносились то обрывки голосов, то попискивание, то гудки. Наконец женский голос сказал:

— Бараново, Москву вызывали? Говорите…

Почти тут же я услышал голос Алены.

— Алло… Слушаю… Алло! Слушаю, говорите?

Честно говоря, я страшно обрадовался:

— Алена, привет. Это я. Узнала?

— Привет. Узнала. — Секунду трубка молчала. — Ты где?

— Все там же. В скучном городе. Я тебе звонил час назад. Ты выходила?

— Д-да… Была у Жанны.

— Понятно. Как Жанна?

— С ней все в порядке.

— Передай ей привет.

— Передам. Ты… хоть соскучился?

— Да. Я очень хочу тебя видеть.

— Так приезжай. Когда ты приедешь?

Услышав это, я вспомнил про мазь. Неизвестно, когда кончится ее действие. Поэтому сказал:

— Дня через два.

— Раньше нельзя?

— Нельзя. Но зато, как приеду, сразу пойдем куда-нибудь. Приглашаю тебя, Жанну, Сашку. И вообще, всех. Хорошо?

— Хорошо. Как халтура?

— Все в порядке. — Тут я понял, что разговор надо заканчивать. Выяснение обстоятельств совсем не входило в мои планы. Начал закругляться: Ладно, Ален, все. Целую. До встречи. Будь умницей, хорошо?

— Хорошо. И ты будь умником.

По ее голосу я догадался: она хотела бы поговорить еще. Черт, я тоже хотел бы еще поговорить… Помедлив, сказал:

— Я-то буду. Как только приеду в Москву, звоню. Все, до встречи.

— До встречи. Приезжай скорей.

Раздались частые гудки, тут же их перебил женский голос:

— Абонент, поговорили? — Добавил, пропуская мое «да»: — Говорили три минуты. Отключаю.

На этот голос наложился голос местной дежурной:

— Все, товарищ… Разговор окончен, положите трубку.

Положив трубку, я хотел уйти, но дежурная крикнула:

— Товарищ, куда же вы? Возьмите возврат! Вам шесть тридцать… С десяти минут… И еще рубль…

Пройдя к конторке, сказал, что я — суеверный, чтобы дежурная засчитала десятиминутный разговор. Но дежурная все-таки заставила взять деньги…

Возвращение

По шоссе, ведущему в Москву, я нарочно ехал медленно, не больше восьмидесяти в час. Довольно долго мои мысли занимал разговор с Аленой. Я перебирал каждое его слово… Въехав в Московскую область, поймал себя на том, что каждые двадцать минут смотрю — проходит ли действие мази. Увы, ничего хорошего зеркало мне пока не говорило. Давно уже приближалась Москва, остались позади Бородино, Можайск, Голицыно, но никаких изменений я не видел. Мое лицо по-прежнему выглядело чужим. Единственным утешением было то, что сейчас около девяти. Если я втер мазь в час ночи, действие должно прекратиться через сутки. То есть примерно через четыре часа. Значит, остается ждать ночи.

Как я ни тянул, в Москву все же въехал довольно рано, двадцать минут десятого. Проехав Триумфальную арку, свернул в первую же улочку, затормозил у телефона-автомата. Осмотрелся. В некоторых окнах уже горит свет, но вообще вокруг светло как днем. Прохожих мало. Посидев немного, вышел, набрал номер. Саша снял трубку почти сразу:

— Алло?

— Привет. Это я.

Сашка ответил после секундного молчания. Наверное, эта секунда ему потребовалась, чтобы попытаться понять, чем закончилась моя поездка:

— Привет. Ну как? Порядок?

— Порядок. — Другого слова я найти не мог. Ведь я сделал все, о чем просил Сашка. Отвез Юру и Женю туда, куда они просили. И вернулся.

Снова помедлив секунду, Сашка спросил:

— Ты где?

— На Кутузовском. Недалеко от Триумфальной арки.

— Ты… только приехал?

— Да.

— И ничего не менял?

Вопрос касался внешности.

— Ничего. Все, как было.

На этот раз Сашка молчал довольно долго. Наконец сказал:

— Езжай к кинотеатру «Форум». Там есть стоянка такси. Знаешь?

— Знаю.

— Я буду стоять чуть впереди стоянки. Встань за мной. Когда махну рукой, пересядешь ко мне.

— Договорились.

— Значит, у «Форума». Пока. — Сашка положил трубку. Повесив свою, я вернулся в машину, не спеша развернулся, выехал на Кутузовский.

Когда я подъехал к «Форуму», знакомая девятка уже стояла метрах в пятидесяти от стоянки такси. Я поставил свою машину сзади. Сашка сидел за рулем так, как будто меня и не было. Мне даже показалось, вообще меня не заметил. Впрочем, скоро я убедился, что он меня видит — Сашка поднял руку. После того как я пересел к нему, посмотрел в упор. Потом, качнувшись, легонько толкнул плечом:

— Привет.

— Привет.

— Ну что? Все в норме?

Вопрос показался мне легкомысленным. Ничего себе — все в норме. Почти сутки за баранкой.

— Не знаю. Если это норма. Во всяком случае, я их отвез.

— Их, то есть Юру и Женю?

— Угадал.

— Интересно, и куда ты их отвез?

— За Смоленск. Мы догоняли трейлер.

Некоторое время Сашка смотрел изучающе:

— Трейлер? А зачем им был нужен трейлер?

— Они хотели пересесть на него и ехать на нем дальше.

— И все? И только за Смоленском догнали?

— Нет, вскоре за Москвой. Но они должны были пересесть на трейлер так, чтобы никто их не видел.

— Значит, они пересели?

— Пересели.

— И уехали?

— Конечно.

— Ты видел, как они уехали?

— Вообще-то не видел. Я уехал раньше.

— Черт… — Сашка долго молчал. — Значит, им был нужен трейлер. Серега, перескажи-ка коротко, как все было. С момента, как ты их встретил.

Я рассказал, стараясь ничего не упустить. Начал со встречи на Лесной. Затем более-менее подробно описал погоню. Упомянул, как белобрысый лейтенант проверил мои документы. Закончил же тем, как Женя махнул мне рукой. И как, увидев это, я уехал.

— Все ясно. — Сашка погладил баранку. — Теперь послушай меня. Как бы тебе сказать, Серый… Уже год меня пытается прихватить один человек.

— Прихватить?

— Да. Взять с меня калым. Снять стружку. Ну и так далее. Человек он, если честно, довольно страшноватый. Понимаешь, что это такое?

То, что на Сашкином, а значит, и на моем пути могут встретиться «страшноватые» люди, я прекрасно понимал. Поэтому ответил:

— Более-менее… Я его не знаю?

— Не знаешь. Могу сказать его имя — Вадим Павлович. Не слышал?

— Вадим Павлович? Нет, не слышал.

— Имя, сам понимаешь, ничего не дает. Да и уверен — это имя не настоящее. С этим Вадимом Павловичем я имел дело всего один раз. Имел и до сих пор жалею.

— И что дальше?

— Неделю назад Вадим Павлович позвонил. И сказал, что я должен оказать ему одну услугу. Если я эту услугу окажу, он от меня отвяжется. Навсегда.

— И какую же услугу?

— Неужели не понял, что Вадиму Павловичу нужно было, чтобы кто-то подвез Юру и Женю?

— Ну так я ведь их подвез. Теперь все в порядке.

— В порядке. Поэтому за мной должок… — Сашка подставил ладонь. Я ударил по ней кончиками пальцев. Тут же подставил свою.

Обменявшись ритуальным жестом, мы помолчали, вглядываясь в проезжавшие мимо машины. После этого Сашка сказал:

— Серый, ты знаешь, быть в долгу не люблю. Короче: Вера точно купит твою картину. Только надо чуть подождать. Скажем, дня два. Потерпишь?

— О чем ты. Конечно, потерплю.

— Спасибо. Ну, а пока… Ты должен сделать кое-что еще.

— Что?

— Хочу попросить тебя переночевать на улице.

— Забавно.

— Не волнуйся, это будет не в Москве. За городом, около моей дачи. Причем обещаю полный комфорт. В багажнике у меня лежат надувной матрас и два пледа. Еда, питье. Даже этюдник с красками. Обещаю — мучиться на пленэре будешь только ночь. Я тебе оставлю ключи от моей дачи. Завтра днем пойдешь туда. И поживешь дня два-три.

— А ты?

— Я эти два-три дня должен все время быть в Москве. Для алиби.

— Моя ночевка тоже для алиби?

— Естественно. Раз уж я согласился помочь Вадиму Павловичу. Юра и Женя — его люди. Зачем им был нужен этот трейлер, я не знаю. И знать не хочу. Но мало ли что. Я не хочу подставлять тебя.

— Спасибо.

— Не за что. Я не хочу подставлять и себя. Поэтому эти два дня побуду в Москве. Ты же… Вообще-то с тобой все чисто. Если не считать одного маленького нюанса. Совсем маленького. Ты говоришь, этот гаишник ничего не записал?

— При мне нет.

— Может, он и без тебя ничего не записывал. Но номера шасси и кузова подлинные. Гаишник мог их просто запомнить. Скорее всего с этим трейлером ничего не произойдет. Тогда все отлично. Но если произойдет… и эти парни загремят — милиция рано или поздно выйдет на твою машину. Неизбежно. Выход только один: изобразить, что твою тачку угнали.

Кажется, теперь я полностью понял план Сашки. За исключением некоторых деталей.

— Если мою тачку угнали, почему я об этом не заявил?

— Не заявил, потому что не знал. Ты уехал за город. На этюды. А машину оставил. Вернувшись, обнаружил ее на прежнем месте. Вот и все. Сейчас мы поставим прежние номера. Ты отгонишь машину под свои окна и уйдешь. Тебя наверняка кто-то заметит. Только не тебя, а поставившего машину седого человека лет пятидесяти. Наверняка кто-то заметил и таксиста, пригнавшего нам вчера машину. Тебя же самого жители твоего дома все эти дни не видели. Именно эти факты и узнает милиция, если начнет наводить справки. Но милиция обязательно поинтересуется у тебя самого, где ты был все эти дни. Причем не только поинтересуется, но и проверит. Мало того, еще поищет свидетелей. Поэтому, чтобы все было чисто, ты сегодня переночуешь на воздухе.

Сашка все просчитал идеально!

— Ну что, меняем номера? — спросил я. — К тебе поедем?

— Тут есть одна стоянка. Моего приятеля. Все сделаем на ней.

Но меня интересовало кое-что еще, и я не спешил выходить из машины.

Сашка опять обернулся ко мне:

— Что-нибудь не так?

— Извини. Когда я приму нормальный вид? Мазь точно действует сутки?

— Серега, да ты что? Я же сказал: через сутки все придет в норму. Клянусь, завтра будешь как огурчик. Чудило, ведь завтра тебя должны увидеть свидетели. В том месте, где ты будешь ночевать. Для них ты должен быть самим собой — Сергеем Лотаревым. Соображаешь?

— Ладно, поехали… Далеко твоя стоянка?

— Рядом. За Самотекой.

Минуты через три, попетляв по переулкам, мы с Сашкой остановили машины перед решетчатыми воротами. Уже стемнело. Ворота были слабо освещены светом уличного фонаря. Сашка открыл своим ключом замок. Мы загнали машины в неосвещенный угол стоянки, быстро заменили номера. Сашка спросил, положив липовые номера в багажник:

— Вещи, которые могут понадобиться, у тебя в машине есть?

— Нет. Все мои вещи у тебя.

— Значит, так. Езжай к себе. Ставь машину на место. А я буду ждать, пожалуй, там, где вчера ждали таксиста. Все, давай!

Я выполнил все в точности. Подогнал машину к своему дому. Въехал во двор. Мое законное место, второе справа в общем ряду машин, было свободно. Не спеша завел туда шестерку. Выключил мотор, огляделся. В общем-то двор пуст. Выйдя и заперев дверь, заметил — в дальнем углу двора кто-то прогуливается. Наверняка мой будущий свидетель. Впрочем, кроме него, меня могут увидеть и другие — с балконов, из окон. Пусть видят.

Выйдя на улицу, я остановился. Все спокойно, улица пуста. Никто мной не интересуется. И все же к условленному месту пошел пешком. Правда, эта предосторожность оказалась излишней — ничего подозрительного по дороге не было.

На пленэре

Сашкина девятка стояла около булочной. Я сел в машину. Сашка поинтересовался:

— Все без шума?

— Полная тишина.

Осмотрел меня:

— Вообще-то надо бы переодеться.

— Давай переоденусь.

— Ладно, поехали. Переоденешься на месте.

Полчаса ушло на то, чтобы выбраться из Москвы. За Химками Сашка резко прибавил — минут двадцать мы мчались в сторону Солнечногорска со скоростью сто сорок.

Свою дачу Сашка купил два года назад и тут же переоборудовал так, что она стала выглядеть как игрушка. Дача стоит в лесу, в километре от Сенежского озера, несколько на отшибе от других строений, хотя и входит в дачный кооператив. Известно: места для отдыха на Сенежском озере отличные. С одной стороны, множество лодочных станций, домиков рыбака, пансионатов, на которых есть все — от прогулочных катеров до баров и дискотек. С другой полно глухих участков, где тебя никто не увидит.

Перед Солнечногорском мы свернули направо и сбавили ход. Путь, по которому Сашка вел сейчас девятку, был для меня новым. Впрочем, приглядевшись, я эти места узнал. Вот вырубка. Вот светятся окна в крохотных домиках садового кооператива. Вот потянуло в окно свежестью — озеро. На секунду Сашка включил дальние фары. Потом довольно долго мы ехали на малой скорости, Сашка напряженно вглядывался вперед. Наконец он остановил машину, заглушил мотор:

— Все. Приехали.

Я огляделся. Место знакомое. Слева — отсвечивающаяся под лунным светом стена камышей, чуть впереди — свободная вода, излом берега. Примерно в километре отсюда начинается Сашкин дачный кооператив. Поблизости должна быть база отдыха. Три летних домика за забором, причал с моторкой и несколькими лодками. Еще там есть собака, большая мохнатая собака. За этими камышами песчаная полоска берега, я там не раз купался.

— Здесь рядом какая-то база отдыха, да? — спросил я.

— Точно. Ведомственная база Госстроя СССР, называется «Рыболов Сенежья». Там собака, но ночью она на привязи. Да и без привязи можно не бояться, отдыхающих она не трогает. Вылезай, переоденешься.

Выйдя из машины, я потянулся, разминая затекшие ноги, поясницу и плечи. Достав из багажника сумку, Сашка дернул молнию:

— Раздевайся! Быстро. Парик снимай.

Я разделся до плавок. Сложил на заднее сиденье пиджак, брюки, рубашку, кроссовки, очки, накладной живот, парик. Переложил из кармана пиджака в джинсы деньги, заметив, что после поездки у меня осталось что-то около двадцати рублей. Поежившись, натянул джинсы, тенниску и пуловер, надел Сашкины кроссовки.

Сашка заметил:

— Если тебя здесь увидят лысым, нехорошо. Поищи — в сумке должна быть джинсовая кепочка. Надень ее. И пока не снимай. Даже на ночь. Уж пожалуйста.

Найдя в сумке джинсовую кепочку, я натянул ее на свой лысый череп. Потрогал щеки, они все еще были шершавыми.

Сашка протянул тюбик:

— Не трогай лицо, к утру все пройдет. Вот детский крем, намажься на ночь.

— Точно пройдет?

— Ну, может остаться легкое покраснение. Как от загара.

— И надолго?

— Дня на три. Так ты ведь и так будешь эти три дня загорать. Думаю, переживешь.

— Переживу. Что делаем дальше?

— Ты готов?

— Готов.

— Садись в машину. Я объясню, что к чему.

Когда я сел рядом, Сашка включил мотор:

— Серега, в моем багажнике есть все, чтобы ночью и утром ты чувствовал себя спокойно. Пледы, надувной матрас, термос с чаем, бутерброды, этюдник, набор кистей и красок. Вообще ты как, есть хочешь?

— Слегка. Я обедал в четыре.

— Отъешься на даче. Там полный холодильник. Держи ключи… — Подождал, пока я спрячу ключи. — Учти — тебя должен запомнить сторож. Сейчас мы подъедем к другому краю базы. Накачаем матрас. Ты перелезешь через забор. Ляжешь на матрас, укроешься пледами. И все. Можешь спать. Но утром тебя должен увидеть сторож. Обязательно.

— А он увидит?

— Надеюсь. Территория тут небольшая. Увидев тебя, сторож, по идее, начнет тебя гнать. Попробуй с ним поговорить, и главное, дай понять, что ты ночуешь на базе уже вторую ночь.

— Алиби?

— Оно самое. Скажешь — за забором надежнее, поэтому и спишь здесь. Вообще, поплачься в жилетку — молодой художник, приехал на этюды, и так далее. Выгнать он тебя все равно выгонит, но запомнит. Ну, а потом иди на дачу. И жди моего приезда.

— А если не выгонит?

— Вряд ли. Думаю, выгонит. Тогда попроси пустить тебя на базу днем. Скажи — хочешь порисовать лодки, удильщиков. Если откажет, все равно приди завтра к базе и поторчи у него на глазах с этюдником. Неплохо то же самое сделать и послезавтра, для полной гарантии.

— Понял.

— И не забудь про кепку. Не снимай ее на ночь. Хорошо?

— Хорошо.

— Ну тогда поехали. Там, у забора, желательно не говорить, объясняемся жестами.

По-прежнему не зажигая огней, Сашка тронул машину. Девятка поползла вдоль стены камышей. Метров через двести начался забор. Машина остановилась у дальнего его края. Вышли, молча достали из багажника надувной матрас. Так же молча его накачали. Через забор я перелез довольно легко, с помощью Сашки. Спрыгнул на мягкую землю, и тут же с другого конца базы раздался собачий лай. Я застыл, повернувшись в ту сторону.

Сашка тихо сказал:

— Сейчас она замолчит…

Точно. Тявкнув еще пару раз, собака замолчала. Я принял через забор надувной матрас, затем набитый вещами рюкзак и сумку.

Хлопнула дверь, заработал мотор, машина уехала.

Усевшись на матрас, я развязал рюкзак. Пошарив внутри, быстро нашел термос, пакет с бутербродами. Мысленно поблагодарив Сашку, отпил прямо из горлышка горячего сладкого чая, уничтожил несколько бутербродов. Теперь самое главное: обмазаться детским кремом. Достал из кармана тюбик, долго втирал крем в лицо и руки.

Уже вытянувшись под пледами на матрасе, предался самым приятным теперь для себя размышлениям. Действие мази должно пройти к утру… Если оно пройдет… Что же будет, если оно пройдет? Что же будет? Алена… Наверное, это будет то, что принято называть счастьем… Именно счастьем… Скоро ее увижу… Единственное, о чем я сейчас мечтаю, — чтобы скорей прошло действие мази… А остальное все так хорошо… С этой мыслью я заснул.

Проснулся я, когда сверху вовсю светило солнце. Посмотрел на часы — уже одиннадцать. Крепко же я спал! Не разбудили ни палящее солнце, ни доносящиеся громкие голоса. Прислушался: звякнула цепь, заскрипели уключины. Кто-то сел в лодку. Осторожно потрогал щеки — как будто гладкие. Лоб, подбородок, шея — тоже. Только отросла щетина и с лица осыпается какая-то шелуха. Неужели все прошло? Жаль, нет зеркала, посмотреть. Потрогал голову. Кепка. Джинсовая… Снял было ее, но тут же вспомнил — снимать нельзя. Натянул снова. И, откинув прогретые солнцем пледы, сел на матрасе.

Минут десять сидел, подставив лицо солнцу. Утро прекрасное, и главное, никуда не нужно спешить. Из блаженного состояния вывел голод. Я натянул кроссовки, встал, сделал зарядку, позавтракал. Потом поставил этюдник, закрепил на нем лист ватмана, достал из рюкзака кисти, краски, набор фломастеров, карандаши. Что рисовать? Ладно, какая разница…

Довольно долго я добросовестно штриховал карандашом бумагу, буквально вымучивая каждую нанесенную на ватман черточку, но потом ушел в себя и заработал по-настоящему. От эскиза меня оторвали лишь необычные звуки. Вдруг понял: рядом стоит собака. Посмотрел. Вот она. Та самая, большая, мохнатая, с загнутым вверх хвостом. Стоит рядом, громко дыша. Поглядывает то на меня, то на эскиз.

Собак я не боюсь, к тому же Сашка предупредил, что отдыхающих этот пес не трогает, поэтому сказал: «Ух ты, псина… Привет», — и продолжил работу. Но почти тут же из кустов вышел невысокий крепкий старик, судя по всему, сторож. На старике была бейсбольная шапочка, когда-то красная, сейчас же выгоревшая почти добела, линялая майка-безрукавка и ношеные-переношеные джинсы.

— Доброе утро, — сказал старик.

— Доброе утро.

— Я здешний сторож, зовут меня Николай Иванович. А вы наш? Что-то я вас не припомню.

— Нет. — Я отложил карандаш.

— Понятно. А откуда вы?

— Ниоткуда. Я сам по себе.

Присев на корточки, Николай Иванович цокнул, подзывая собаку. Взял подошедшего пса за загривок.

— Значит, сами по себе. А как вы сюда попали? — Скомандовал: — Дик, место! — и пес исчез.

Сторож склонил голову набок:

— Парень, изложи, откуда ты здесь возник?

— Извините, но пришлось перелезть через забор.

Сторож подошел к этюднику, посмотрел на эскиз. Повернулся:

— Что, серьезно?

— Серьезно. Приехал порисовать. Вторую ночь здесь ночую. У вас.

Сторож перевел взгляд на матрас, примятую вокруг траву.

— Силен. «У вас». Что, места вокруг мало?

— Видите ли, тут как-то спокойней. За забором. И потом я давно уже облюбовал вашу базу.

— Это почему же?

— Колорит. Лодки, причал. Рыбаки. — Полез в карман, достал десятку: Вот, возьмите.

Сторож посмотрел на десятку, на меня. Почесал в затылке, не спеша поправил шапочку:

— Д-да. Вот что, парень, десятку свою спрячь. Пригодится. Ты вообще знаешь, где находишься?

— Знаю. База «Рыболов Сенежья».

— Что, живешь рядом?

— Да нет. Просто часто приезжаю.

— Приезжаешь и приезжай. Но отсюда уходи. У меня тут сейчас начальство. От него десяткой не отделаешься. Понял, парень? Забирай причиндалы и сваливай. Без обиды. Хорошо?

— Хорошо. Но все же возьмите! Я хочу еще прийти порисовать. А?

— Да спрячь ты свою десятку. Осенью, когда никого нет, — пожалуйста. А сейчас давай. Через двадцать минут приду, проверю — чтоб тебя уже не было. Заведующий у меня в отпуске, я один. Так что давай. Не до тебя сейчас. Все, сматывайся. — Повернувшись, Николай Иванович исчез в кустах.

Выпустив из матраса воздух, я сложил вещи в рюкзак и сумку. Вышел из ворот базы и двинулся к Сашкиной даче. Пройдя минут двадцать по лесу, увидел за деревьями знакомый высокий забор. Над забором торчала скошенная в одну сторону черепичная крыша, был виден солярий, часть мансарды. До боли знакомая Сашкина дача.

Открыв ключом калитку, я по выложенной из плит дорожке подошел к полутораэтажному коттеджу.

В доме первым делом прошел в ванную. Не без некоторого замирания остановился перед большим зеркалом. Перевел дух: черт, все в порядке! Я прежний: обычный, двадцатисемилетний. Правда, на шее, подбородке и щеках остались еще легкие покраснения. Но ясно, что они скоро пройдут, как и обещал Сашка.

К месту назначения

Мощный двигатель работал без перебоев. Трейлер шел ровно. Шитик покосился направо, на невысокого белобрысого Клюя. Тот никак не мог справиться со сном: то закидывал голову на спинку сиденья, то вздрагивал и бессмысленно смотрел вперед. За окном со стороны Клюя вот уже шесть часов подряд тянулось море, от самого Туапсе. Шитик подумал: «КамАЗ — это машина». Двигатель практически крутится без остановок с утра, от самого Белгорода. И ни одного сбоя.

Через полчаса, когда трейлер проскочил Гудауту, Клюй размяк еще больше. Шитик посмотрел на часы — пятнадцать ноль семь по московскому, или шестнадцать ноль семь по местному. Сейчас будет Новый Афон, потом перевал, и все. Конец пути — Сухуми. На условленном месте в Сухуми, на углу улицы Чачкалия и Бзыбского шоссе они должны встать и ждать, когда подойдет невысокий человек в синей футболке. Человек должен назваться Ашотом и знать их туфтовые[34] имена — Юра и Женя. Подойти к трейлеру Ашот должен сегодня, от восемнадцати до двадцати по местному времени. Если же Ашот до двадцати не появится, они должны отъехать. И, убедившись, что все спокойно, встать в тихом месте. В десять утра вернуться на ту же точку. И снова ждать Ашота. Когда он придет… Шитик усмехнулся. Когда он придет, они получат навар. Навар настолько крутой, что, получив его, каждый из них сможет делать все, что захочет. Надолго забыв о своих бедах.

Еще минут через сорок, уже на перевале, Шитик решил: перед Сухуми, сразу за виадуком, надо дать Клюю кофе. Иначе до встречи с Ашотом он так и не очухается. Кофе в стоящем под сиденьем термосе был для них драгоценностью, они берегли каждую каплю. В термосе оставалось не больше чашки, но теперь уже беречь кофе не нужно. Клюя можно понять — он вел машину с утра. А перед этим спал часа два, не больше. Шитик вспомнил: когда он показал Клюя Крыжу, тот сразу одобрил выбор. В чем, в чем, а в людях Крыж разбирается. Клюй, хоть никогда не нюхал зоны и не водился с ельней,[35] показал себя молодцом. И в дороге, и там, под Смоленском. Крыж наверняка похвалил бы их. Похвалил бы… Черт… Шитик выругался. Единственный человек, которого Шитик боится, — Крыж. Ведь то, что Крыж стал Вадимом Павловичем, из всей ельни знает только он один. Только он, Шитик. И все.

За виадуком Шитик трясанул Клюя за плечо:

— Клюй! Эй, Клю-у-уй! Очнись! Подъезжаем!

Клюй не реагировал. Лишь после того, как Шитик тряхнул изо всех сил, ошарашенно выпрямился:

— А? Что? Что случилось?

— Ничего. Просто подъезжаем. Кончай кемарить.

— А-а… — Помедлив, Клюй с силой потер ладонями лицо. — Что, Сухуми?

— Сухуми. Возьми термос, допей кофе. Возьми, возьми. Иначе не очухаешься.

Встряхнув головой, Клюй взял термос. Посмотрел на Шитика:

— Сам-то будешь?

— Зачем, я свежий. Пей все.

— Угу… — Клюй отвинтил крышку, вылил в нее остатки кофе. Чуть притронулся к теплой жиже губами, смакуя. — Место не пролетим?

— Не пролетим. Нам нужно к морю, на Бзыбское шоссе. А там, считай, мы на месте. По уговору должны встать точно перед поворотом на улицу Чачкалия.

Они уже въехали в город. По обеим сторонам дороги потянулись дома частного сектора, с балюстрадами и хорошо обихоженными дворами. Место, где они должны были остановиться, оба знали лишь по карте. Как раз допив кофе, Клюй кивнул:

— Указатель «Бзыбское шоссе».

— Вижу… — Шитик повернул на Бзыбское шоссе, сбавил скорость. Они поехали совсем медленно, около пятидесяти в час. Клюй завинтил крышку, поставил термос под сиденье. Пригнулся к ветровому стеклу:

— Шитик… Впереди справа какой-то указатель. Кажись, стоянка такси. Может, это то место?

— Может. — Шитик сбавил еще. Трейлер теперь еле полз. — Смотри внимательней. Встать надо точно. Справа на углу — белый дом.

— Смотрю. — Клюй застыл, вглядываясь. — Справа белый дом! Видишь?

— Вижу. И указатель вижу. Тормозим. Вон улица, слева магазин «Продукты».

Свернув к тротуару, трейлер прошел по инерции несколько метров и застыл перед поворотом направо на неширокую улочку у ограды небольшого белого дома. Вглядевшись в табличку на угловом доме с противоположной стороны улочки, Шитик выключил мотор. Среди надписей на трех языках он разобрал русскую, которая извещала, что это и есть «ул. Чачкалия». Они остановились точно на условленном месте.

Теперь надо ждать, не выходя из кабины, — таким был уговор. Ждать человека в синей майке, который назовется Ашотом.

Проверка

Азизов и Вадим Павлович сидели в условленной по предварительному договору квартире, уединившись в небольшой комнате. На столе перед ними стояло блюдо с только что испеченным и уже разрезанным хачапури, кофейник и две крохотные чашки.

Вадима Павловича Азизов видел третий раз в жизни. Впервые они встретились два месяца назад, дважды: сначала для общего знакомства, потом для точного уговора. Кроме того, несколько раз переговорили по телефону, в том числе вчера и позавчера. Вчера, при их последнем телефонном разговоре, Вадим Павлович, уточнив детали, пообещал приехать в Сухуми сегодня днем, чтобы вместе с Азизовым встретить «товар». Первую часть обещания Вадим Павлович выполнил, явившись сюда около двух часов назад. Теперь они вместе ждали «товар», приканчивая третий кофейник.

От еды Вадим Павлович отказался. Что касается Азизова, он страдал тяжелой формой сахарного диабета, поэтому ел много и часто. Азизову только что исполнилось пятьдесят пять. Он был толстеньким коротышкой, круглоголовым, с полуседой шевелюрой и иссиня-черными восточными глазами навыкате. В жизни Азизова давно уже интересовало только «дело». Да еще, пожалуй, еда. Поскольку умение разбираться в людях тоже входило в «дело», сейчас, при третьей встрече, Азизов перебирал все, что помогло бы выявить истинную суть Вадима Павловича. Да, постепенно он приходил к выводу: похоже, это блатняк.[36] И совсем не исключено, что не просто блатняк, а вор в законе. Хотя и выглядит мирнее мирного: лет под шестьдесят, лысоватый, обрюзгший, с постоянно опущенными подслеповатыми глазами. Впрочем, внешность Вадима Павловича Азизова особенно не интересовала. После первой встречи с этим человеком Азизов убедился: ему можно доверять. Вадим Павлович знал тех, с кем он имел дело раньше. При этом знал многое о нем самом. Но главное, «дело», которое они с Вадимом Павловичем обговорили, его вполне устраивало. И сейчас это дело должно подойти к концу. Должно, подумал Азизов. Это еще не значит, что оно на самом деле подойдет к концу.

Посмотрел на гостя:

— Может, все же кусочек хачапури?

Вадим Павлович покачал головой:

— Не хочу. Вы ешьте.

— Ну, смотрите, — Азизов взял кусок хачапури, теплого, истекающего маслом. Помешал ложечкой кофе, сделал глоток, и в это время зазвонил телефон. Азизов сделал еще один глоток, снял трубку:

— Слушаю?

— Роберт Арутюнович, это я… Ашот.

Азизов хорошо знал голос говорившего, это был один из самых верных его подручных. Отлично понял Азизов и причину заминки, настоящее имя Ашота было Дереник. Но для Вадима Павловича и его людей Дереник должен был стать Ашотом.

Азизов положил хачапури. Сказал:

— Да, Ашот, слушаю. Что там?

— Вроде, они приехали. Стоят там, где договорились.

— Точно они?

— Вроде. Стоят на условленном месте. Ну, а там… Я ведь не знаю, какой должен быть номер.

— А у этих какой?

— Московский. Шестьдесят шесть пятнадцать.

— Подожди, не вешай трубку… — Посмотрел на Вадима Павловича: — Какой у них номер?

Вадим Павлович усмехнулся:

— Что, приехали?

— Кажется, да.

— Номер прицепной фуры шестьдесят шесть пятнадцать. Эм-ша. Спросите, сколько там человек. И как выглядят.

— Сейчас… Ашотик, сколько людей в кабине?

— Двое. Обоим лет под тридцать, один блондин, волосы длинные, второй потемней, лысоват.

— Понятно. — Азизов опять посмотрел на Вадима Павловича: — Номер, какой вы сказали. В кабине сидят двое. Обоим лет под тридцать, один блондин, второй потемней. Лысоватый. Они?

Вадим Павлович помолчал, изучая пол. Шевельнулся:

— Они. Но сделаем, как договаривались. Не будем спешить. Надо на них посмотреть.

— Понял. — Бросил в трубку: — Ашотик, приезжай за нами. Хорошо?

— Хорошо. Буду через пять минут.

Вместе с Вадимом Павловичем Азизов вышел на улицу. Через пять минут они сели в затормозившую у тротуара белую девятку. За рулем сидел смуглый крепыш, мускулистый торс обтягивала синяя футболка.

Крепыш обернулся к Вадиму Павловичу:

— Здравствуйте. Меня зовут Ашот.

Глаз Вадим Павлович так и не поднял, только что-то буркнул. Азизов, поймав быстрый взгляд Ашота, тихо, как в пустоту, сказал:

— Ашот, ты Гизо звонил?

— Он ждет. Едем туда?

— Едем.

Ашот мягко тронул ручку скорости. Через несколько минут белая девятка въехала на улицу Чачкалия со стороны моря. Остановилась у углового дома, того самого, с другой стороны которого стоял трейлер.

Азизов кивнул:

— Приехали. Нам сюда.

Азизов вышел из машины первым, за ним Вадим Павлович и последним Ашот. Тройка двинулась к калитке, оказавшейся открытой. За ней стоял хозяин, человек лет сорока.

— Здравствуйте, гости дорогие, здравствуйте. Роберт Арутюнович, вы знаете, куда. Проходите.

Все трое поднялись по узорной деревянной лестнице, вошли в дом, прошли коридором мимо нескольких комнат и остановились наконец в небольшом помещении. Из-за зашторенных окон в помещении было темно, но, судя по всему, это была спальня.

Азизов посмотрел на Вадима Павловича, предупредил:

— Учтите, окно прямо перед машиной.

Вадим Павлович осторожно отогнул край шторы. Кабина стоящего у тротуара трейлера оказалась совсем близко. Вгляделся — оба водителя сидят, закинув головы на спинку сиденья. Лица выражают примерно одно и то же: бесстрастное ожидание с легкой примесью настороженности.

— Они? — спросил Азизов.

— Они. — Вадим Павлович прикрыл штору. — Действуем, как договорились. Условия помните?

— Разумеется. Они не узнают, что вы здесь. Мы поедем сейчас к Ашоту. А Ашот подвезет их минут через десять к своему гаражу. У него гараж рядом с домом. Из окна виден. В общем все, как и договаривались. Устроит?

— Устроит.

— Ашот, из кабины пусть не выходят. Понял?

— Поезжайте, Роберт Арутюнович. Я их привезу.

Сдача товара

Шитик посмотрел на часы. Пока все нормально, они ждут не больше получаса. Хотя, конечно, лучше если бы Ашот пришел как можно скорее. Если до восьми вечера он не появится, придется искать стоянку. Это не так просто в незнакомом городе. Разумеется, вдвоем они не пропадут. Клюй парень ушлый. Он же, Шитик, готов ждать хоть несколько дней, лишь бы все кончилось по уговору. «Готов ждать, — повторил Шитик про себя. — Готов ждать». Полез в карман за «Столичными» и увидел идущего к трейлеру человека в синей футболке. Откуда он появился, Шитик не заметил. Клюй напрягся, переглянувшись с Шитиком.

Подойдя к трейлеру, человек встал на ступеньку. Сказал в окно:

— Ребята, здравствуйте. Меня зовут Ашот. Вы случаем не Юра и Женя?

Шитик просчитал все еще раз. Смуглое лицо было таким, каким и должно быть лицо Ашота. Оно приветливо улыбалось, но глаза были стальными. Синяя майка. Ашот. Знает их имена. Совпадает все до точки. Процедил:

— Допустим. Что дальше?

— Дальше? Можно в кабину? Я покажу дорогу.

Клюй посмотрел на Шитика и молча открыл дверцу. Наверняка он тоже просчитал все до конца. Подвинулся, уступая место Ашоту.

Ашот, усевшись, хлопнул дверцей. Скомандовал:

— Ребятки, вперед. Пока прямо. Там я покажу.

Тронув ручку скорости, Шитик засомневался. Может, это никакой не Ашот, а самый настоящий полуцвет?[37] И они едут сейчас прямиком в контору?[38] Покосился. Нет, вроде непохоже. Да и потом за ним и Клюем стоит Крыж. А это значит, что все должно быть в полном порядке. И вообще — свое дело они сделали. Взяли груз. И довезли. Об остальном пусть думают другие.

— Стоп, — скомандовал вдруг Ашот.

Нажав на тормоз, Шитик вопросительно посмотрел на него.

— Ребятки, вам придется постоять здесь, пока стемнеет, — объяснил Ашот.

— Постоять, так постоять, — сказал Шитик. — Только покажи, где поблизости туалет. Мы еле терпим. И хорошо бы пожрать чего-нибудь. И попить.

Спрыгнув, Ашот кивнул:

— Идемте.

Проводив их в туалет на ближайшем участке, Ашот подождал их возвращения, а затем куда-то исчез. Скоро вернулся с графином, наполненным желтоватой жидкостью, лавашом и кругом сулугуни:

— Сок, хлеб и сыр. Хватит до вечера?

— Хватит.

Пришел Ашот, как только начало темнеть. Сев в кабину, сказал:

— Теперь, братки, только вперед. Теперь уж точно с концами.

По указанию Ашота Шитик повернул сначала налево, потом направо, потом снова налево. Ни названий улиц, ни примет пути нарочно не запоминал — в любом случае ни к чему. Если их замели, ничего, кроме зоны, их уже не ждет. Если же все в порядке, они с Клюем найдут потом сто проводников. Да и вообще, передвигаться будут только на тачках.

Повинуясь коротким указаниям, Шитик продолжал крутить баранку. Наконец Ашот сказал:

— Стоп, приехали. — Подождал, пока Шитик затормозит. — Подать назад сможете? К этому гаражу?

На небольшом пустыре, со всех сторон окруженном домами, стоял гаражный блок. Освещенные переносной лампой ворота крайнего гаража были открыты, гараж был пуст. Ясно, для товара. Шитик прикинул: подогнать машину к гаражу будет не просто, места для разворота такой махины маловато.

— Проедете? — спросил Ашот.

— Постараюсь.

— Постарайтесь. — Ашот спрыгнул на землю. — Давайте помаленьку. Я посигналю. И уговор: пока не разгрузим, из кабины не выходить. Хорошо?

— Нам выходить и не нужно. — Шитик начал маневры. Поглядывая то в боковое зеркало, то на Ашота, довольно скоро придвинул заднюю стенку точно к гаражу. Вот Ашот махнул руками: стоп! Дернув ручку тормоза, Шитик увидел двое, выйдя из гаража, начали открывать задние двери. Откинулся на сиденье. Подумал: «Все. Выгрузка скоро закончится. И наступит расчет». На секунду шевельнулось: «Наступит ли?» Успокоил себя: «Наступит». Товар сдан, от расчета не отвертеться. Покосился на Клюя. Тот спросил:

— Не кинут?[39]

— Смеешься. Как они нас кинут?

— Скажем, завалят?[40]

— Пусть попробуют.

Клюй почесал в затылке, согласился:

— Д-да. Завалить нас не просто. Ладно, подождем.

Довольно долго оба сидели молча, прислушиваясь к звукам разгрузки. Наконец в кабину заглянул Ашот:

— Как, ребятки? Можно к вам?

Клюй пожал плечами. Шитик кивнул:

— Почему нельзя. Залезайте.

Усевшись на сиденье, Ашот тронул Клюя за плечо:

— Молодцы. Товар — высший класс. — Убрал руку. — Слушайте, может, заодно сдадите и бандуру?

— Какую еще бандуру? — спросил Шитик.

— Трейлер? Вам он ни к чему, а нам пригодится. За ценой не постоим.

Шитик поймал настороженный взгляд Клюя. Покачал головой, ответил:

— Не пойдет.

— Почему?

— Потому что товар ваш. А трейлер… С трейлером мы сами знаем, что делать.

— Зря.

— Может, и зря.

— Смотрите, мое дело предложить.

— Смотрим, — сказал Шитик. — Как там, долго еще?

— Да нет. С полчасика и закончим. Лады?

— Лады. Давайте скорей.

Ашот кивнул и спрыгнул на землю.

Завершение сделки

Теперь Азизов и Вадим Павлович сидели в одной из комнат дома Ашота. Свет не горел, и оба видели только силуэты друг друга. На столе стоял неизменный кофейник с кофе и две чашки. Лишь на блюде вместо хачапури лежало теперь домашнее печенье. Из окна комнаты были хорошо видны освещенные ворота гаража, куда выгружался товар, и задняя часть трейлера. Споро мелькали фигуры людей, освобождавших прицеп от груза.

Наконец Азизов встал, задернул шторы, включил настольную лампу, сказал:

— Закончили.

— Как будто, — согласился Вадим Павлович.

— Подождем, сейчас придет Ашот.

Они ждали около минуты. Вошел Ашот, доложил:

— Роберт Арутюнович, принято.

— Проверил?

— Проверил. Как договаривались, пятьсот тысяч. Товар в порядке. Вот только… — Цокнул языком. — Я все насчет трейлера. Зачем добру пропадать? Сдайте его нам, заплатим, сколько скажете. И клянусь, не засветим.

Вадим Павлович поднял глаза:

— Засветите, не засветите, не разговор. Тачка должна исчезнуть. Все. Вопросов нет.

Азизов взял чашечку, посмотрел в пространство. Поставил чашечку на место.

— Исчезнуть, так исчезнуть. Понял, Ашот?

— Понял.

— Чемодан здесь?

— Здесь.

— Давай.

Ашот подошел к стоящему в углу дивану, приподнял сиденье, ловким движением достал и поставил на стол средних размеров чемодан.

Чемодан был обычным: из черной искусственной кожи, с двумя ремнями-застежками. Вздохнув, Ашот посмотрел на Азизова. Тот сделал знак подождать. Спросил, обращаясь к Вадиму Павловичу:

— Договор прежний? Полтора рубля за пачку? Все правильно?

Каждый в комнате, в том числе и Вадим Павлович, прекрасно знал: даже если Азизов будет продавать пачки по госцене, то есть по два пятьдесят, навар все равно будет большим. Но лицо Вадима Павловича по-прежнему ничего не выражало. Он даже как-то скучно сказал:

— Правильно.

— Значит, мы даем вам семьсот пятьдесят штук.[41] За пятьсот упаковок.

— Точно.

— Ашотик, открой.

Ашот отстегнул ремни. Откинул крышку. Чемодан был доверху набит банкнотами в банковской оклейке. Но нет, на Вадима Павловича банковские наклейки никакого впечатления не произвели. Он потер шею:

— Я посчитаю. Подождете?

— Конечно.

Деньги Вадим Павлович считал аккуратно и буднично, шевеля губами и поплевывая на пальцы. Изредка он делал пометки на оклейках старенькой шариковой ручкой. Закончив, отделил ровно пятьдесят тысяч. Остальные семьсот снова уложил в чемодан, пачка к пачке. Закрыл крышку, затянул ремни. Тихо сказал:

— Все правильно. Семьсот пятьдесят штук. Поезд во сколько отходит? На Москву?

Ашот достал из бумажника два билета:

— Вот ваши два билета. СВ, как просили. Поезд — в двадцать двадцать пять. Два на утренний для ваших ребят тоже есть. Я им сейчас отдам. Двойной номер для них в гостинице я сделал. До шести утра.

— Понятно. — Вадим Павлович пожевал губами. — Я должен что-нибудь за услуги? И за чемодан?

Азизов покачал головой:

— Чемодан и услуги входят в расчет. Сейчас Ашот рассчитается с водителями. И отвезет вас к поезду.

Вадим Павлович полез во внутренний карман пиджака. Достал сторублевую бумажку, протянул Ашоту:

— Все же в должниках ходить не люблю. Возьмите. За услуги.

Ашот посмотрел на Азизова. Тот отвел глаза:

— Ашот, я бы взял. Отказываться неудобно.

— Конечно. — Ашот взял сотенную, сложил в несколько раз. Спрятал в карман. — Спасибо. Я рассчитаюсь с ребятами и мигом.

Взял с дивана пустую спортивную сумку, сгреб в нее пятьдесят тысяч и вышел.

Расчет

Ашот появился из темноты неожиданно. Открыл дверцу, рывком поднялся в кабину, сел. Положил на колени спортивную сумку, спросил:

— Место, куда бабки складывать, есть? А ребята?

Шитик и Клюй переглянулись.

— Найдем. — Шитик достал свою сумку, открыл. Клюй достал свою, тоже открыл.

Ашот дернул молнию:

— Считаем. Кто первый?

Шитик усмехнулся:

— Насчет этого все равно. Кореш ближе, давай с него.

Ашот начал передавать пачки Клюю из рук в руки. Клюй не спешил, внимательно перелистывая каждую пачку. С кидалами[42] он был знаком, что такое кукла,[43] тоже знал.

Передав последнюю пачку, Ашот сказал:

— Все точно? Двадцать пять?

— Точно. — Клюй закрыл сумку. Ашот так же, не спеша, рассчитался с Шитиком. Первые пачки Шитик просматривал, но уже с пятой начал складывать в сумку, не проверяя. По всему было ясно: фармазонства[44] не будет. Не те дела, товар попал клиенту в жилу. Впрочем, с Кряжем так и должно было быть. Он слышал от всех, кто имел дело с Кряжем: он не залетает.

Передав все деньги, Ашот достал бумажник, протянул два билета:

— Два СВ, на утренний поезд. Для вас оставлен двойной номер в гостинице «Тбилиси». Подойдете к дежурной, ее зовут Клара, скажете: от Ашота. Она все сделает. Потом… я слышал, вам нужны шабашники?

— Нужны, — ответил Шитик.

— Сейчас. — Ашот высунулся из кабины, негромко позвал: — Володя, подойди. — Кивнул на подошедшего худощавого человека. — Это Володя, он все знает и все сделает. Володя, по-моему, эта шабашня тоже в «Тбилиси»? А?

Володя кивнул. Ашот спрыгнул на землю, уступая ему место. Поднял руку:

— Все, ребята. Мы в расчете, я вас не видел, вы меня не знаете. Адью.

Володя, усевшись рядом с Клюем, хлопнул дверцей. Сказал:

— Если в гостиницу «Тбилиси», нам прямо.

Шитик убрал тормоз, включил мотор. Осторожно поехал вперед, выбираясь из узкого переулка.

Отъезд

Остановив белую девятку перед железнодорожным вокзалом, Ашот посмотрел на Вадима Павловича:

— Посадка уже началась. Вещи у вас еще есть? Или только чемодан?

— Только чемодан. Пойду. Счастливо оставаться.

— Проводить?

— Не нужно. Доберусь сам. — Взяв с заднего сиденья чемодан, Вадим Павлович вышел. Ашот дождался, когда он скроется в вокзальных дверях, и уехал, резко развернув машину.

На перроне, подойдя к вагону СВ, Вадим Павлович остановился около проводника, протянул два билета. Подождал, пока тот их посмотрит, и добавил бумажку в десять рублей. Сказал внушительно:

— Я старый человек и люблю покой. Поэтому купил два билета. Постарайтесь, чтобы ко мне не стучали. Хорошо?

Тертый с виду проводник улыбнулся:

— Какой разговор. — Вложил билеты в «гнезда» своей папки. Спрятал десятку. — Чай после отхода подать?

— Если крепкий, выпью.

— Крепкий, а как же. Специально заварю. Заходите, устраивайтесь. Отправимся, я сделаю чай и постучу.

Войдя в купе, Вадим Павлович закрыл за собой дверь, спрятал чемодан под сиденье. Посидев немного, протянул руку и выдвинул дверной стопор.

Через десять минут поезд «Сухуми — Москва» отошел от перрона.

Договор с шабашниками

Шитик нарочно поставил трейлер перед самым входом в гостиницу «Тбилиси».

Володя посмотрел на часы:

— Наверное, уже у себя. Десять. Вы оформляйтесь, я поищу бригадира.

— Что они вообще делают? — спросил Шитик.

— Точно не знаю. Кажется, мастерят сауны.

— Откуда приехали?

— Из России. Или из Прибалтики, точно не знаю. Но сами русские. Через неделю уезжают. Что, искать?

— Ищите. Найдете — спускайтесь прямо сюда. И ждите. Когда подойду и начну договариваться, уходите. Вот четвертак, за беспокойство.

Спрятав двадцатипятирублевку, Володя ушел в гостиницу. Шитик и Клюй взяли сумки и пошли туда же.

В гостиницу устроились без труда. Дежурная и глазом не повела на липовые паспорта.

В номере Шитик сказал:

— Если хотим, чтоб было чисто, шабашникам придется дать штуку. Так что скидываемся по пятихатке.[45]

Взял у Клюя пятьсот рублей, добавил свои. Бросил:

— Смотри, чтоб не кемарить… Все же сумки. Понял?

— Будь спок, не засну.

— Посиди, я быстро…

Володя уже стоял около трейлера. Рядом, докуривая сигарету, переминался с ноги на ногу невысокий белобрысый человек. Увидев Шитика, бросил окурок. Настороженно оглядел подошедшего.

Володя тут же сказал:

— Бригадир. Договаривайтесь, я отойду. — Отошел в сторону.

Шитик спросил:

— Много вас здесь?

— Допустим, пятеро. Со мной. А что?

— Видишь этот рыдван?

Бригадир мельком взглянул на трейлер:

— Вижу, и что дальше? Разгружать?

— Он пустой. Нужно его разобрать на мелкие части. И оставить на свалке.

Бригадир посмотрел на Шитика, моргнул:

— В каком смысле разобрать?

— В простом. Размонтировать.

— Шутишь? Он же почти новый?

— Никаких шуток. За работу плачу штуку. Аванс — пятихатка. Остальное после выполнения. Причем сделать нужно сегодня. До ночи.

— До ночи?

— Да, чтобы мы могли проверить.

С минуту бригадир рассматривал землю. Поднял голову:

— А… как насчет инструмента?

— Инструмент есть.

— Д-да… штука… Вообще-то работа этого стоит. Минуты три подождать можете? Посоветуюсь с ребятами.

— Только быстро.

— Ясное дело. — Бригадир исчез. Когда же минут через десять вернулся, с ним уже была вся бригада. Отвел Шитика в сторону, предупредил: — Учтите, с работой справимся часа через четыре. Не раньше. Устроит?

— Устроит. Наш номер двести пятнадцать. Второй этаж. Как закончите, постучите. — Отсчитал пятьсот рублей. — Аванс. Остальное после проверки. Номера снимите и разбейте. Бортовой замажьте. Ясно?

— Ясно. А ключи?

— Ключи, инструмент, все в машине.

— Мелочь от машины можно взять? Колеса, приборы?

— Берите.

— Понял. — Бригадир пошел к своим. Остальное Шитика не интересовало.

Поднявшись в номер и бросив Клюю: «Кемарим, у нас часа четыре…» — он запер дверь и рухнул на кровать.

Разбудил Шитика осторожный стук в дверь. Проснувшись, он подтянул к глазам светящийся циферблат — половина третьего. Пересилив себя, встал. Подошел к двери, спросил тихо:

— Кто?

— Я… Бригадир… Проверять будете?

— А-а… Да-да… Сейчас. Подождите. — Растолкал Клюя: — Запрись. Я скоро.

Руки стоящего в коридоре бригадира были выпачканы мазутом. Увидев Шитика, бригадир кивнул:

— Такси внизу.

У вынесенной в предгорье промышленной свалки такси остановилось. Вместе с Шитиком бригадир подошел к краю полого спадающего вниз отвала. В лунном свете с трудом, но можно было разглядеть кузова разбитых машин, прутья металлоконструкций, горы мусора.

— Видите? — показал бригадир. — Вон он, прицеп. В самом центре.

Вглядевшись, Шитик увидел серебристый кузов без колес, судя по всему, сброшенный с откоса. Чуть поодаль виднелась кабина. Вернее, то, что от нее осталось.

— Вижу. Номера сняли?

— Сняли. Бортовой закрасили, как вы сказали. Спустимся? Тут легко, я покажу.

— Не надо. Вижу, наш. Где колеса? Взяли себе?

— Себе. Приборы тоже. Ну и кое-что еще. Не возражаете?

— Да нет. Ладно, везите назад.

Вернувшись вместе с бригадиром в гостиницу, Шитик передал ему еще пятьсот рублей.

Утром Шитик и Клюй без особых хлопот добрались до вокзала и сели в шестичасовой скорый. Как только поезд отошел от перрона, облегченно вздохнули: впервые за двое суток они могли отоспаться по-настоящему.

Возвращение с Сенежа

Два дня на Сашкиной даче пролетели незаметно. Стояла отличная погода. Каждое утро я брал этюдник и уходил к «Рыболову Сенежья». Устраивался нарочно с той стороны, где глухой забор заменяла стальная сетка, — чтобы видели отдыхающие и сторож. Видела меня и собака, не раз заинтересованно смотревшая из-за сетки в мою сторону.

Стоя перед этюдником в одних плавках, я писал примерно до полудня, не спеша работая акварелью. Когда жара становилась невыносимой, откладывал кисть и нырял в озеро. Плавал до изнеможения, заплывая чуть ли не до середины, вода была мягкой и теплой. Возвращаясь на берег, бросался на покрывало, обсыхал и снова брался за кисть.

Завтракал я плотно, но часам к трем меня все равно охватывал безумный голод. При первых же его признаках уходил на дачу и начинал готовить обед. Точнее, жарить картошку с ветчиной, а также мыть помидоры и огурцы и резать хлеб. Затем устраивался на веранде за столом и уничтожал все в считанные минуты.

Надо сказать, эту вынужденную скуку я переносил довольно легко. Конечно, я жалел, что не могу хотя бы позвонить Алене, но в то же время понимал — короткая разлука будет полезной. Во-первых, хоть чуть-чуть отрастут волосы, во-вторых, окончательно пройдут красные пятна, все еще украшавшие мою шею.

Сашка привез меня на Сенеж с пятницы на субботу. Обещал приехать через два дня, то есть в воскресенье вечером. Но в воскресенье он не появился, так что вечер у телевизора мне пришлось коротать одному.

В понедельник я встал рано. Пробежав несколько кругов вокруг дачи, принял душ, затем, растираясь после душа, взглянул по привычке в зеркало и облегченно вздохнул. Наконец-то… Сашка не обманул: кожа на моем лице снова была девственно чиста. Все до одного покраснения бесследно исчезли.

В связи с этим я позавтракал в особо повышенном настроении, а после отправился на обычное место, захватив этюдник и сумку с покрывалом и полотенцем. У озера, расстелив покрывало и установив этюдник, посмотрел на часы. Оказалось, что я пришел раньше обычного, в половине восьмого. Что ж, подумал я, больше сделаю.

Начав работу, довольно скоро заметил: в связи с понедельником на территории «Рыболова Сенежья» наблюдается оживление. Отдыхающие спешили на работу, из ворот то и дело выезжали машины.

Вскоре база опустела, осталась лишь бесстрастно сидящая на причале собака. Сторож, тщательно заперев лодки, а также двери домиков и ворота, уехал с последней машиной.

Часа два после этого я работал в полном одиночестве, пока не услышал чуть поодаль шум мотора. Оглянулся. Золотистая девятка, выкатив из-за камышей, резко затормозила около меня.

Сашка, выключив мотор, подмигнул:

— Привет. Как ты здесь?

— Нормально. — Я и в самом деле чувствовал себя нормально.

— Не скучаешь?

— Да нет. Видишь, тружусь.

— Что-то тихо. — Сашка оглянулся. — Где весь народ.

— Уехал. Понедельник же.

— Отдыхающие понятно, а персонал?

— Сторож тоже свалил с отдыхающими.

— И заведующий?

— Заведующий в отпуске.

— Вижу, ты в курсе всех дел.

— Стараюсь.

— Как вообще с той ночевкой?

— Нормально.

— А подробней?

— Спал, как суслик. Утром повыяснял отношения со сторожем. Попытался всучить десятку, он отказался. После этого собрал манатки и ушел.

— Собака не обижала?

— Да нет. Ты прав, собака здесь вполне мирная.

— Тогда собирайся. Времени в обрез, я ведь с работы. Прихватим то, что осталось на даче, и в Москву.

Сзади раздалось угрожающее рычание. Я оглянулся. По другую сторону от ограды, заливаясь лаем, прямо на меня со всей силы бросилась уже знакомая мне собака. Отброшенный назад стальной сеткой, пес снова кинулся в мою сторону. Интересно, подумал я, что это с ним? Ведь я всего-навсего хочу убрать этюдник, свой собственный этюдник. Присев на передние лапы и подняв шерсть на загривке, пес продолжал рычать. Вот снова бросился на сетку.

Я стал уговаривать:

— Дик, ты что? Это же мой этюдник! Ну? Тебя же никто не трогает. Да перестань ты. Дик! Ну?

Уговоры не действовали, Дик продолжал злобно рычать и бросаться на сеть.

Я посмотрел на Сашку:

— Что с ним?

Он пожал плечами:

— Не обращай внимания. Не хватало нам еще псом заниматься. Забрасывай все в тачку и поехали.

Сложив вещи на заднее сиденье, я сел вперед. Под непрекращающийся злобный лай захлопнул дверцу. Сашка дал задний ход, развернулся. Через три минуты он затормозил у ворот своей дачи.

— Переодевайся, не забудь захватить шмотки. И назад. Давай, я выходить не буду.

На даче я надел свою рубашку, джинсы, кроссовки. Проверил: в сумке ли бритва, зубная щетка, документы. Вернулся в машину.

— Ничего не забыл? — Сашка включил мотор. — Документы, ключи от дома?

— Все взял.

— Ключи от машины?

— Со мной, не волнуйся. Поехали.

Сашка не спеша выехал на ведущую к Ленинградскому шоссе грунтовую дорогу. Минут через десять, попетляв среди дач и пригородов, мы выехали на магистраль. Доведя скорость до ста двадцати, Сашка сказал:

— Я отсидел свое в Москве, ты на даче. А это значит — все, конец эпопеи. Даже если что-то случится и в дело вступит милиция, придраться к нам будет невозможно. У нас абсолютное алиби. Для всех. Понимаешь?

— Мне что, кричать «ура»?

— В принципе, можешь и крикнуть. Кстати, я только что звонил Вере — она купила картину. Просила сразу же заехать за деньгами.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас. Причем дала очень неплохо, я даже сам не ожидал. Пятнадцать штук.

— Пятнадцать штук за мою картину? Пятнадцать тысяч?

— Именно.

— Шутка?

Сашка потрепал меня по плечу.

— Серега, разве такими вещами шутят? Вера предложила за твою картину пятнадцать тысяч. И попросилa поскорей заехать за деньгами, она уезжает. Что молчишь?

— Я в жизни не видел таких денег. Сразу.

— Теперь увидишь. Собственно, что тебя удивляет? Она ведь уже платила пятнадцать тысяч.

— Не она, а ее любовник. Причем платила за троих. И за три картины.

— А теперь столько же за одну. Но ты же знаешь: со временем цены на произведения искусства поднимаются. Это ведь закон.

— Кончай издеваться.

— Я не издеваюсь. Да и вообще, разговор окончен. Все — сделка состоялась.

Вглядываясь вперед, я обдумывал услышанное. Честно говоря, я не был готов к такой сумме.

— Что, я в самом деле могу сегодня же взять эти деньги?

— Не можешь, а должен. Вечером она уезжает.

— Как же это сделать?

— Очень просто. Я отвезу тебя домой. Оттуда на своей машине поедешь к Вере. Запомни адрес: Комсомольский проспект, шестьдесят четыре, квартира сто двенадцать. Шестой этаж, кода нет. Зайдешь, и она без звука отдаст бабки. Адрес запомнил? Или ты и раньше его знал?

— Нет, раньше не знал. Комсомольский, шестьдесят четыре, сто двенадцать?

— Правильно. Только перед тем, как подняться, позвони из автомата. Она ведь ночная птица. Мало ли, поднимешься, а она вдруг не одета.

— Ладно.

— Серега, если без меня не было бы продажи, без тебя не было бы нашей общей свободы.

— Какой еще свободы?

— Простой. От Вадима Павловича.

Я попытался вспомнить, кто же такой Вадим Павлович. Наконец выплыло: человек, пытавшийся «взять калым». Выдавил:

— А-а… от Вадима Павловича. Понял. Что, он теперь отпал?

— Пока не знаю. Во всяком случае, его просьбу мы выполнили. Ну, а там… Поживем — увидим.

Сашка замолчал, я тоже не лез в разговор. Мне нужно было для себя соединить никак пока несоединяемое. Допустим, я сегодня действительно получу эти пятнадцать тысяч. Получу за что? За картину? Или за услугу, которую оказал Вадиму Павловичу по Сашкиной просьбе? Бездарностью себя я не считаю. Но не считаю себя и гением. Обычный крепкий художник, только и всего. И знаю — тот портрет пятнадцать тысяч не стоит. Но я знаю и другое — ни у одного произведения искусства нет реальной рыночной цены. За картину платят столько, сколько хотят платить. Со мною же вообще особый случай: я умею рисовать, но профан во всем, что касается сбыта собственных произведений. Без Сашки я сейчас наверняка умирал бы с голода. И уж во всяком случае не имел бы того, что имею. Конечно, приятней было бы получить эти пятнадцать тысяч именно за картину. А не за услугу. Но если я получил их за услугу, пусть так и будет. Придумывать себе иллюзии я не собираюсь.

При въезде в Москву Сашка сбавил скорость:

— Серый, ты что? Есть проблемы?

— Да нет… Какие могут быть проблемы при таком гонораре.

— Браво. Ответ на пять с плюсом. Но запомни: если будут проблемы, я всегда выручу. Всегда, понял?

— Понял.

— Пустых слов у меня не было. В том числе и насчет неоплатного долга. Усмехнулся: — Ладно, закончили с комплиментами. Музыку включить? Новая кассета.

— Включи.

Сашка тронул кнопку, и оставшуюся часть пути я не без удовольствия слушал его новые записи.

Затормозил Сашка прямо у моей арки:

— Смотри, ничего не забудь. Созваниваемся?

— Созваниваемся. — Выйдя, я пригнулся: — Сань, спасибо.

— Перестань. Спасибо тебе. До звонка.

— До звонка.

Посмотрев вслед девятке, я прошел во двор. Здесь все выглядело неизменным. Моя шестерка стояла там же, где я ее оставил. Подумал: стоит ли заходить домой? Собственно, зачем? Писем я не жду, включенных электроприборов не оставлял. Глянул на свой балкон, сел в машину, бросил на заднее сиденье сумку. Повернул ключ, посмотрел на щиток — порядок: масло есть, бензина километров на сто. Но пока мне надо только на Комсомольский проспект.

От Сокольников до Комсомольского добирался ровно полчаса. Верин дом оказался одним из многих кирпичных гигантов, вытянувшихся вдоль Комсомольского проспекта. Остановив машину, посмотрел на часы — половина первого. Может, для Веры это и рано, но меня ее расписание не касается. Позвоню, а там видно будет.

Выйдя из машины, вошел в арку. Не без труда отыскал нужный подъезд, потом пришлось долго искать будку телефона-автомата. Наконец, набрав номер, услышал тихий женский голос:

— Слушаю.

— Вера, добрый день. Это Сергей Лотарев. Я не рано?

— А, Сережа! Доброе утро. Ничего. Вы где?

— Стою у вашего подъезда.

— По-моему, вы у меня не были?

— Не доводилось.

— Понятно. Подождите, сейчас соображу. — Судя по всему, Вера или еще в постели, или надевает халат. — Ладно, поднимайтесь. Квартиру вы знаете?

— Сто двенадцать? Шестой этаж?

— Правильно. Сереженька, долго принимать вас не смогу. У меня бедлам, я сегодня уезжаю. Вам откроет домработница, а я… Я выйду на минуту. Уж простите, ради бога. Хорошо?

— Вера, о чем вы. Саша меня предупредил. Я поднимусь и уйду.

— Спасибо. Поднимайтесь, жду.

На шестом этаже я позвонил в квартиру с табличкой «112». Дверь тут же открылась. Домработница — полная женщина в рабочем халате — улыбнулась:

— Да, да, Вера Николаевна предупредила. Вас как зовут-то?

— Сергей.

— Проходите, Сергей. Вон туда, в дальнюю комнату. Вера Николаевна ждет.

Вошел в квартиру. Обилием картин и старинных безделушек прихожая напоминала антикварную лавку. Мало чем отличалась от прихожей и дальняя комната. Я на секунду замер, заметив среди висящих на стенах картин свой натюрморт. Вставленный в дорогую раму натюрморт выглядел вполне прилично среди множества других самых что ни на есть разностильных работ. Тут же услышал Верин голос:

— Сережа, вы пришли? Подождите минутку.

Вышла Вера в красном роскошном халате, с лицом, намазанным кремом.

— Сереженька, простите, но мы свои люди. Вы ведь поймете?

— Вера, конечно.

— Саша говорил, что я взяла вашу роботу?

— Говорил.

— Узнали свой натюрморт?

— Конечно.

— Ладно, не буду дурить вам голову. Где же у меня деньги… А, вот здесь. — Подойдя к ореховому секретеру, Вера открыла ящичек. В нем были аккуратно уложены деньги — сотенные, полусотенные, двадцатипятирублевки. Не люблю эти счеты, но придется считать. У вас есть куда положить?

Я раскрыл сумку:

— Наверное, сюда?

— Давайте, мне все равно. — Морщась, Вера отсчитала пятнадцать тысяч. Подождала, пока я задерну молнию. Улыбнулась: — Мне так неудобно. Может, хотите кофе?

— Спасибо, Вера, все прекрасно. Пойду.

— Хорошо. Антонина вас выпустит. — Потрогала щеки. — Счастливо. Саше привет. Приеду, увидимся. До свидания?

— До свидания.

Спустившись и выйдя на улицу, я пошел не к машине, а снова к телефону-автомату. Опустил две копейки, набрал номер. После двух гудков трубку сняли, и я услышал настороженный голос Алены:

— Алло?

— Алена, привет. Это я. Я в Москве и недалеко от тебя. Выйдешь через пять минут?

— Конечно, — прозвучал ответ после некоторого молчания. — Через пять минут я выхожу.

Подъехал я минут через десять. Алена в открытом белом сарафане, который ей очень шел, уже стояла на краю тротуара. Усевшись со мной рядом, она хлопнула дверцей, сказала, не глядя:

— Знаешь, произошла странная вещь. Кажется, я впервые соскучилась. Причем соскучилась по-настоящему.

Я же подумал, что, может, и не соскучился по-настоящему, но страшно рад, что вижу Алену. Она подставила губы, и я осторожно поцеловал ее.

Зацепка

Рахманов посмотрел в окно. Подумал — уже двенадцать дня. Рейс на Сухуми в два тридцать. Значит, через час он должен быть в Домодедово. Саенко и Жильцов давно в Сухуми, они вылетели рано утром. Может, что-то и зацепят. А может, и нет. Только что прошел дождь, внизу виднеются лужи, асфальт закрывают желтые листья. Все, лето кончилось. Сегодня двадцатое сентября ровно месяц, как он принял дело. Они уже вылетали по подобным сигналам всей следственной группой, два раза, в Самарканд и Даугавпилс. И оба раза зря, потому что предположение ГУБХСС, что через торговую сеть идут те самые лезвия «Шик», оба раза оказывалось ложным. Так что гарантий, что именно сейчас, в Сухуми, они нападут на пропавшую партию «Шика», у следственной группы нет. И все же лететь в Сухуми надо.

Вообще же дело, которое он принял двадцатого августа, было возбуждено Смоленской райпрокуратурой Смоленской области намного раньше четырнадцатого июля. Ну а потом обычная история. Как только выясняется, что маломощной райпрокуратуре расследование не по зубам, дело тут же передают сюда, в республиканскую прокуратуру.

С момента убийства Дегтярева и угона трейлера прошло больше двух месяцев. И никаких серьезных результатов. Правда, у них есть два подозреваемых, Клюев и Шитиков. Но толку от обоих пока мало — оба, как скала, стоят на своей версии. О причастности к угону трейлера не хотят даже говорить, и не будут, пока прокуратура не припрет их к стенке уликами. Но какие могут быть улики, если за два месяца он, Рахманов, так и не нашел ответа на главный вопрос: куда исчез трейлер? Тот самый КамАЗ с прицепом № 66–15 МШ, выехавший утром девятого июля из Москвы с грузом — пятьюстами тысячами голландских бритвенных лезвий «Шик» — и бесследно пропавший?

На второй день после пропажи трейлера Краснопресненским РУВД Москвы был объявлен розыск, во все подразделения ГАИ Союза были разосланы подробные приметы трейлера, от номеров шасси и кузова до царапин на борту, и все тщетно. Не дает пока результатов и работа по выявлению левой продажи лезвий «Шик», ведущаяся силами ГУБХСС. А ведь общая стоимость груза, не считая стоимости трейлера, составляет миллион двести пятьдесят тысяч рублей. Вот и сейчас у них есть сведения ГУБХСС о лезвиях «Шик», до вчерашнего дня продававшихся через сухумскую торговую сеть. Но, во-первых, где гарантия, что сухумские лезвия — те самые, во-вторых, при предыдущих проверках они уже убедились — все импортные бритвенные лезвия «Шик» одинаковы. Экспертиза здесь бессильна, и, если к сегодняшнему дню все лезвия будут проданы, прокуратура уже ничего не докажет. Особенно при умело оформленных накладных.

Ладно, подумал Рахманов, что бы там ни было, пора вызывать машину и мчаться в аэропорт. Взялся было за трубку, и в этот момент в кабинет вошел Инчутин. Спросил нерешительно:

— Вы заняты?

— Сейчас выезжаю. А что там у тебя?

В отличие от второго участника следственной группы, рослого и жизнерадостного Саенко, Инчутин был невысоким и тихим, к тому же со скрюченной левой рукой, следствием подростковой травмы. Но этот физический дефект нисколько не мешал Инчутину отлично владеть профессией. Следователь протянул несколько фотоотпечатков.

— Да вот эта бумажка. «Шесть, семь, восемь». Помните?

Рахманов взял верхний снимок. Изображенный на нем сильно увеличенный квадратик плотной бумаги размером шестьдесят пять на шестьдесят восемь миллиметров был ему хорошо знаком. Этот клочок бумаги наряду с другими предметами — бумажками, окурками, полиэтиленовыми пакетами и прочим мелким мусором — нашла при осмотре места происшествия четырнадцатого июля СОГ[46] Смоленской райпрокуратуры. По предположению эксперта, бумажка пролежала в траве на обочине шоссе Ольша — Велиж от пяти до семи дней. То есть ее вполне могли оставить у дороги девятого июля, в день убийства Дегтярева и угона трейлера. В верхней части квадратика было написано «6 — 7, 8», внизу «18/V», здесь же стояла неразборчивая подпись. Анализы показали — запись произведена шариковой ручкой, заправленной импортной пастой высокого качества. Нижние три цифры наверняка означали дату заполнения бумажки, но три верхних до сегодняшнего дня были тайной для всех, в том числе и для Рахманова. Несмотря на множество предположений, расшифровать, что означают эти «6 — 7, 8», так и не удалось. На последнем обсуждении была высказана догадка, что квадратик служил указанием некоей торговой точке или базе об отпуске определенного количества товаров, от шести до восьми. Но она была отвергнута, как натянутая.

Бегло просмотрев отпечаток, Рахманов положил его и ответил на вопрос Инчутина:

— Помню. Неужели удалось выяснить, что это за бумажка?

— Удалось.

— Интересно. И что же это?

— Контрамарка.

— Серьезно? Театральная контрамарка?

— Серьезно. В Московский театр имени Ленинского комсомола.

— Ну и ну… Как же ты это выяснил?

— А вы посмотрите вот тут внизу. Фрагмент печати. В ЦНИЛСЭ[47] эту бумажку вторично просветили ультрафиолетом. Ну и нашли этот фрагмент.

Взяв отпечаток снова, Рахманов наконец увидел на бумажке то, чего там не было видно раньше: восстановленный фрагмент круглой печати. Печать, очевидно, была слабой и сошла. Естественно, ведь бумажка пролежала на обочине несколько дней в пыли, под солнцем, а возможно, и дождем. Вглядевшись, Рахманов различил обрывки двух слов, следующих одно за другим: «…нинского ко…» Варианты восстановления: «Ленинского коммунистического» или «Ленинского комсомола». Так что при определенных усилиях можно догадаться, что это контрамарка. Шестой ряд, седьмое и восьмое места. Остается выяснить, как эта контрамарка оказалась на обочине шоссе Ольша Велиж девятого июля. И только.

— Театры имени Ленинского комсомола есть во многих городах, — сказал Инчутин. — Я заказывал разговоры с Ленинградом, Смоленском и Псковом. Но все решилось после звонка в наш Ленком. Восемнадцатого мая у них шел «Гамлет». Я пошел туда, администратор меня ждал. То что контрамарку выписывал именно он, администратор признал сразу. Кстати, ручка у него действительно импортная, «Паркер». Подняли записи. На спектакль от восемнадцатого мая выписано сорок три контрамарки. Желающих получить контрамарку в театре хватает, так что списки сохраняются. Места тоже фиксируются, чтобы никому не было обидно. В той записи отмечено — восемнадцатого мая седьмое и восьмое места в шестом ряду получил некто Лотарев. Кто этот Лотарев, я еще не выяснил. Но будем искать.

— В чем трудности?

— В том, что многих в театре еще нет. Сезон еще не начался, труппа только собирается. Надо найти человека, заказывавшего контрамарку на ту фамилию. И все. Думаю, рано или поздно мы его найдем. Кто-то в театре наверняка знает этого Лотарева.

— Понятно. Ладно, Леша, ты уж постарайся. И вообще учти — в Москве пока остаешься один. За всех нас.

— Учту. Насчет Лотарева постараюсь выяснить к вашему приезду. Счастливо, Андрей Викторович!

— Счастливо! — Взяв заранее приготовленную сумку с вещами, Рахманов вместе с Инчутиным вышел из кабинета.

Машина ждала внизу. Через сорок минут Рахманов уже был в Домодедово, еще через сорок занял свое место в самолете.

Сухумские новости

Через пятнадцать минут после взлета, покрутившись, Рахманов кое-как разместил в кресле грузное тело. Потрогал натянутые, как струна, привязные ремни, отрегулировать их он так и не смог. Подумал привычно, что для своих сорока пяти он излишне полноват. Хорошо хоть, рост выше среднего.

Рассматривая светящееся табло и прислушиваясь к гулу двигателей, попытался прикинуть, что ожидает его в Сухуми. Вариантов с левыми лезвиями «Шик» может быть множество. Множество, но пока он не приземлится думать о всех этих вариантах бессмысленно. Лучше уж употребить два с половиной часа полета на что-то другое. Только на что? На что?.. Ну, хотя бы попытаться понять, кем может оказаться этот Лотарев, оставивший на шоссе Ольша — Велиж старую контрамарку. Лотарев… Почему оказался в Смоленском районе Смоленской области? Впрочем, опять гадание на кофейной гуще. Во-первых, он отлично знает, что даже в глухой тайге на обочинах дорог неизбежно скапливается множество самых различных предметов: бумажек, пуговиц, окурков, использованных автобусных билетов… Так что рассчитывать, что хоть что-то из найденного у дороги имеет отношение к убийству Дегтярева, по меньшей мере наивно. Во-вторых, за месяц бесплодных поисков он мог убедиться — люди, угнавшие трейлер, из тех, что улик не оставляют. Никаких. И особенно улик, подобных этой. Ничего себе, визитная карточка убийцы: контрамарка. Причем не просто контрамарка, а контрамарка в модный московский театр на модный спектакль. Вообще-то поговорить с этим Лотаревым он бы не отказался. Но лишь поговорить, не питая никаких особенных иллюзий.

Заметив, что табло погасло, Рахманов с наслаждением расстегнул ремни, вытянул ноги.

Хорошо, предположений делать он не будет. Лишь прикинет, как могли себя вести Клюев и Шитиков, находящиеся пока на свободе. Заодно восстановит в памяти, как все началось…

Началось все с того, что четырнадцатого июля пастух, пасший колхозное стадо в малонаселенной лесной местности недалеко от шоссе Ольша — Велиж, обнаружил в кустах чуть присыпанный землей труп. Покойник — мужчина лет сорока со следами крови на голове и двумя ножевыми ранениями на теле — был в одежде, но без документов и вообще без предметов, которые помогли бы установить личность. По заключению прибывшего со следственно-оперативной группой Смоленской райпрокуратуры судмедэксперта мужчина был лишен жизни насильственно и умер от ножевых ран или ударов тяжелым предметом в затылочную часть головы, нанесенных почти одновременно. Произошло это за пять-шесть суток до момента обнаружения трупа.

Участники СОГ тщательно прочесали полоску леса, ведущую к шоссе. Здесь они ничего не нашли, зато на песчаном суглинке обочины среди прочих следов обнаружили отпечатки протекторов тяжелой машины. Состояние отпечатков наводило на мысль: несколько дней назад на этом месте простоял не менее часа тяжелый многоколесный грузовик, скорее всего трейлер. Проведенный в дальнейшем опрос водителей рейсовых автобусов подтвердил: пять дней назад, а именно девятого июля, на этом месте стоял трейлер марки КамАЗ. Причем один из водителей утверждал: перед трейлером на обочине стояла еще и легковая автомашина «Жигули» с московским номером, светло-серого цвета. Кабина трейлера была пуста, сколько людей было в «Жигулях», водитель сказать не смог — видел лишь человека за рулем. В дальнейшем его показания были подтверждены еще одним водителем автобуса с этой линии. Оба водителя склонялись к мнению, что номер трейлера тоже был московским, как и номер «Жигулей». После этого по инициативе СОГ были тщательно опрошены все работники ГАИ, дежурившие на трассе Москва — Смоленск — Минск — Витебск днем девятого июля. Вопрос ставился так: не замечали ли посты в этот день на шоссе связи любого рода между трейлером КамАЗ с московским номером и легковым автомобилем «Жигули» светло-серого цвета, также с московским номером. Упорный поиск в конце концов вывел СОГ на инспектора Сафоновского районного ОГАИ Смоленской области Козлова. По утверждению Козлова, днем девятого июля, во время несения дежурства на участке Вышегор — Анохово шоссе Москва — Минск, им были остановлены для проверки «Жигули» шестой модели светло-серого цвета с московским номером. Проверка проводилась в связи с подозрением на угон машины по приметам, сообщенным Козлову утром на разводе. Когда он заглянул в машину, там играл стереомагнитофон. Изучив документы водителя и заметив, что машина отличается от угнанной серией выпуска, Козлов «Жигули» отпустил. В момент остановки в машине находилось три человека: немолодой водитель и двое молодых людей в возрасте около тридцати лет на заднем сиденье. С точностью описать внешность водителя и пассажиров Козлов не брался. Как ему показалось, один из них был блондином с длинными волосами, у второго волосы были темней и короче. Водитель был седым и, как показалось инспектору, с не совсем здоровой кожей. Впрочем, Козлов обещал: если ему покажут всех троих, он их узнает. По словам Козлова, предъявленные водителем документы никаких подозрений не вызывали. Данные, указанные в документах, а также номер «Жигулей» шестой модели Козлов помнил лишь частично. Лучше всего в памяти инспектора сохранились имя и отчество водителя — Игорь (или Илья) Кириллович. Фамилию Козлов восстановить не смог, но запомнил, что была она русской, обычной, начинавшейся на «С». Номер машины московский, первая, маленькая буква «я». В номере как будто есть цифры «2», «4» и «6», но это Козлов показал с некоторой натяжкой. Важно, что Козлов совершенно точно вспомнил многоосный междугородный трейлер марки КамАЗ, прошедший по трассе незадолго перед тем, как он остановил «Жигули». На номер трейлера Козлов особого внимания не обратил, но заметил надпись на борту: «Мострансагентство».

На высланный вскоре запрос смолян ГИЦ[48] сообщил: среди пропавших без вести по Союзу с подобными или очень схожими приметами значится водитель «Мострансагентства» Дегтярев Геннадий Олегович — тридцати девяти лет, житель Москвы. Он был шофером первого класса, опытным водителем, проработавшим на междугородных линиях более 15 лет. Девятого июля он выехал из Москвы с грузом на трейлере КамАЗ с прицепом № 66–15 МШ и до сих пор не вернулся. Ответ ГИЦ смоляне получили седьмого августа; в тот же день ими в Москву был откомандирован снабженный фотографиями и подробным описанием внешности убитого оперуполномоченный Смоленского РОВД Жуков. Уже девятого августа Жуков установил: внешность, особые приметы и одежда человека, найденного убитым около шоссе Ольша — Велиж, до мельчайших деталей совпадают с внешностью, особыми приметами и одеждой пропавшего без вести Дегтярева. Шоссе Ольша — Велиж входило составной частью в маршрут, по которому должен был проследовать трейлер Дегтярева.

Его трейлер выехал из автобазы «Мострансагентства» в шесть тридцать утра девятого июля, точно по графику, с пятьюстами тысячами пачек голландских бритвенных лезвий «Шик». Свой груз Дегтярев должен был сдать вечером этого же дня псковской областной базе «Росгалантерея», затем вернуться с обратным грузом в Москву, вечером десятого. Десятого июля трейлер в Москву не прибыл, поэтому одиннадцатого утром диспетчерская «Мострансагентства» связалась по телефону с базой-получателем. Никаких сведений о трейлере и его грузе у базы не было. Подождав еще немного и не получив никаких известий ни от Дегтярева, ни от псковской базы «Росгалантерея», администрация «Мострансагентства» сообщила о пропаже трейлера в милицию.

Заметив идущую по проходу стюардессу с подносом, Рахманов снова переместил тяжесть тела. Взял протянутый стаканчик с минералкой, отхлебнул. Ясно, танцевать надо от светло-серых «Жигулей». Именно люди, ехавшие в светло-серых «Жигулях», выследили трейлер Дегтярева еще в Москве. Поехали за ним. Остановили в безлюдном месте. Убили водителя… Затем… Затем… Затем, если следовать логике, экипаж «Жигулей» должен был разделиться. Кто-то сел в кабину трейлера и увел его в неизвестном направлении. Опять же следуя логике, это скорей всего были два молодых пассажира с заднего сиденья. Пожилой же водитель с именем-отчеством Игорь или Илья Кириллович и фамилией, начинающейся на «С», вернулся в Москву. Возможно, организатором всей операции был именно этот пожилой водитель. А молодые люди исполнителями.

Сейчас, в самолете, он может еще утешиться воспоминанием о том, как вышел на одного из этих «молодых людей» — на Клюева. Вышел же на Клюева лишь потому, что предположил: выследить машину, заставить водителя остановить ее и, главное, незаметно для ГАИ перегнать трейлер мог только профессионал. Такой же, как и Дегтярев, водитель-дальнобойщик. Знающий все тонкости работы на междугородных линиях. Так возник список, в который попали водители-дальнобойщики «Мострансагентства», отсутствовавшие в Москве девятого июля по любым причинам или уволившиеся из «Мострансагентства» незадолго до этого срока. Первоначально в список вошло около ста фамилий. Затем перечень подозреваемых сузился до тридцати. Наконец, проведя проверочные допросы, Рахманов выделил восемь водителей примерно тридцатилетнего возраста, в показаниях которых и в последующей их проверке усматривался хоть какой-то изъян. В Москву был вызван инспектор Сафоновского районного ОГАИ Козлов, которому предложили заняться нелегкой работой поэтапным опознанием каждого из восьмерки. Первые четыре опознания результата не дали. Но на пятом, увидев двадцатидевятилетнего водителя пятого таксомоторного парка Москвы Клюева, ранее работавшего в «Мострансагентстве», Козлов без тени сомнения заявил: именно этот человек сидел на заднем сиденье остановленных им девятого июля светло-серых «Жигулей». Поскольку ранее Клюев показал, что с девятого по тринадцатое июля находился на больничном и из Москвы не выезжал, теперь, после опознания и очной ставки с Козловым, ему нужно было как-то объяснить встречу с инспектором ГАИ девятого июля на перегоне Вышегор — Анохово. И Клюев «вспомнил». Девятого июля он, Клюев, решил съездить на толкучку в Смоленск. Для поездки воспользовался остановленной им утром на Можайском шоссе машиной — светло-серыми «Жигулями» шестой модели. Водителя не знает, но может описать: пожилой человек, примерно лет пятидесяти, седой, загорелый. Водитель после коротких переговоров согласился подвезти Клюева до Смоленска за пятьдесят рублей. Номера машины Клюев не запомнил. В Смоленске, расплатившись с водителем, он вышел и больше никогда этого человека не видел. В Москву вернулся на следующий день, на поезде, сразу после толкучки. На вопрос, кто еще был в светло-серых «Жигулях», кроме него и водителя, Клюев сначала ответил: никого. Потом, после сделанных на очной ставке показаний Козлова, опять «вспомнил». На полпути, мол, к ним подсел случайный попутчик. Вышел попутчик перед самым Смоленском, кто он, Клюев не знает. И лишь потом, когда был «вычислен», вызван в прокуратуру и там опознан Козловым один из близких знакомых Клюева, ранее судимый Шитиков, показания снова изменились. Шитиков сначала тоже утверждал, что, взяв с девятого по тринадцатое июля отгул на работе в фирме «Заря», никуда из Москвы не отлучался. Но после очной ставки с Козловым, явно по предварительному сговору с Клюевым, заявил: девятого июля он ездил на субботнюю толкучку в Смоленск вместе со своим приятелем Клюевым. В Москву вернулся с ним же сразу после толкучки, десятого июля, на поезде. Пожилого водителя, подвезшего их в Смоленск на светло-серых «Жигулях», видел в первый раз. Клюев полностью подтвердил показания Шитикова. Сбить с этих показаний ни того, ни другого Рахманов уже не мог, как ни старался. Даже после опознания Козловым оба категорически отрицают, что могли каким-то образом оказаться девятого июля в Смоленском районе Смоленской области на перегоне Ольша — Велиж, утверждают, что доехали всего лишь до Смоленска. И хотя ясно, что новые показания Клюева и Шитикова, как и прежние, выдуманы от начала до конца, у Рахманова нет улик, могущих их опровергнуть. Да, инспектор ГАИ Козлов опознал и Клюева, и Шитикова. Но Козлов мог лишь подтвердить, что видел Клюева и Шитикова в светло-серых «Жигулях» шестой модели, остановленных между Вязьмой и Смоленском, и только. Ясно, этого мало, чтобы Рахманов мог добиваться санкции на арест. Или хотя бы на задержание.

Единственная мера пресечения, к которой он может прибегнуть, взять с каждого подписку о невыезде. Что он, конечно, давно сделал.

Подлетая к Сухуми, Рахманов решил забыть на время о Клюеве и Шишкове, вернувшись к размышлениям о пожилом водителе, владельце светло-серых «Жигулей» с номером, начинающимся на «я». Наверняка этот водитель мог бы многое рассказать. Но поиски, предпринятые ГАИ, никаких результатов пока не давали. Загадочный Игорь-Илья Кириллович бесследно исчез вместе со своей шестеркой. Как и бесследно растворившиеся трейлер КамАЗ и пятьсот тысяч пачек лезвий «Шик»…

В Сухуми, выйдя на трап, Рахманов увидел недалеко от самолета черную «Волгу». Рядом стояли старший следователь прокуратуры РСФСР Саенко — третий, после Рахманова и Инчутина, участник следственной группы — и майор милиции Жильцов, старший оперуполномоченный ГУУР,[49] приданный группе месяц назад для оказания посильной оперативной помощи. Подойдя к «Волге», Рахманов пожал руку Саенко и Жильцову. Саенко представил Рахманову сидевшего за рулем плотного черноусого здоровяка:

— Андрей Викторович, полковник Габелая. Начальник республиканского угрозыска. Заурбек Владимирович очень нам помог.

Пожав протянутую в окошко руку, Рахманов изучающе посмотрел на Саенко:

— «Очень помог» — значит, у вас что-то есть?

— Есть. Только, Андрей Викторович, может, сначала сядете в машину? И я все расскажу по дороге в гостиницу?

— Хорошо. — Усевшись рядом с Габелая, Рахманов подождал, пока «Волга» выедет на трассу. Обернулся: — Так, Слава, что у вас нового?

— Ну, во-первых, в трех сухумских магазинах накрыто около семи тысяч нераспроданных пачек «Шика». Объяснить толком, откуда получены лезвия, и подтвердить получение товара документами ни один из заведующих магазином не смог.

— Интересно. Обыски проведены?

— Проведены. У всех троих обнаружены большие суммы денег. Одновременно по наметкам республиканского ОБХСС и угрозыска проведено еще несколько обысков. В результате задержан некто Азизов, товаровед оптово-галантерейной базы. И экспедитор этой же базы Аракелян. Эти люди должны вас заинтересовать особо.

— Почему?

— В гараже Аракеляна обнаружено триста восемьдесят нераспечатанных упаковок лезвий «Шик», по тысяче пачек в каждой упаковке. В доме Азизова крупные суммы денег, причем большая часть денег как бы расфасована по порциям. От одной до пяти тысяч рублей. Каждая «порция» завернута в бумагу, на бумаге — подпись. Среди этих подписей есть подписи заведующих магазинами, продававших неучтенный «Шик». Похоже, Азизов у них главный.

— Посмотрим. С новостями все?

— Ну, есть еще показания двух соседей Аракеляна, видевших, как в июле возле его гаража довольно долго стоял междугородный трейлер. Тоже ведь интересно?

— Интересно. Получается, материала, чтобы здесь задержаться, достаточно?

— Да, Андрей Викторович. Более чем достаточно.

Аракелян

Рахманов внимательно оглядел сидящего перед ним Аракеляна — маленького, плотного, с постоянно опущенным взглядом. Поскольку за три дня, проведенных в Сухуми, он уже дважды успел допросить всех задержанных заведующих магазинами — Лакербая, Придонишвили и Асланиди, — а также Аракеляна и Азизова, примерная «раскладка сил» среди них была ему ясна.

Во главе всей операции с бритвенными лезвиями, без всякого сомнения, стоял Азизов. Тем не менее всю вину, явно по предварительному сговору, брал на себя самый молодой из пятерки, экспедитор оптово-галантерейной базы Дереник Аракелян. В сговор наверняка были вовлечены и продавцы — по их словам, весь «левый» товар они получили от Аракеляна. Любую связь Азизова с лезвиями «Шик» продавцы отрицали. Наличие же в доме Азизова пакетов с деньгами с их подписями продавцы объяснили просто: они всего лишь вернули Азизову долг. Сам же Аракелян утверждал: столь крупную партию лезвий «Шик» он приобрел по случаю, у водителей трейлера. Ранее этих водителей он не знал. Трейлер был московским, с надписью на борту «Мострансагентство». Марки трейлера и номера не помнит. По словам Аракеляна, вечером в начале июля, числа примерно десятого-одиннадцатого, он шел по Бзыбскому шоссе, когда около него затормозил междугородный трейлер. Водители предложили ему купить около четырехсот тысяч пачек лезвий «Шик», по рублю за пачку. По словам Аракеляна, он никогда подобными делами не занимался, но на этот раз решился, уж очень низкой была цена. Собрав по знакомым около четырехсот тысяч рублей, он отдал деньги водителям, товар же сгрузил в свой гараж. Затем начал реализовывать его через знакомых продавцов.

Показания Аракеляна явно больше чем наполовину были выдуманы, и все же в них было много ценного. И прежде всего упоминание о трейлере и двух водителях. Внешность водителей Аракелян, конечно же не без умысла, описал расплывчато; все приметы, которые он указал, были далеки от примет Клюева и Шитикова. И все же Аракелян явно не учел одну тонкость: по путевому листу трейлер должен был вести, как это и принято при внутрисоюзных перевозках, один водитель. Поскольку же, по словам Аракеляна, переговоры о продаже лезвий он вел с двумя людьми, этими людьми, по логике, могли быть только преступники, убившие Дегтярева и перегнавшие трейлер в Сухуми. То есть косвенно Аракелян подтвердил свой контакт с конкретными преступниками, которыми были — Рахманов теперь окончательно в этом уверился — Клюев и Шитиков.

Впрочем, за эти три дня Рахманов понял: Аракелян в самом деле может не знать об убийстве Дегтярева и угоне трейлера. Именно этим объясняется упорство, с которым он берет на себя вину за хранение похищенных лезвий. И их незаконную продажу.

И вот теперь Рахманов подумал: сейчас самое время проверить — знает ли Аракелян о случившемся на шоссе Ольша — Велиж. Если не знает, он, Рахманов, просто обязан обратить внимание подследственного на легкомысленность его позиции. Сделав вид, что занят оформлением протокола, не поднимая глаз, сказал:

— Дереник Абелевич, насколько я понял, принимая на себя вину и выгораживая Азизова, вы рассчитываете, что на суде вам будет вменена статья за спекуляцию? Так?

— Гражданин следователь, о чем вы? Я никого не выгораживаю. Сам виноват, сам и отвечаю.

— Допустим. И все же, вы считаете, что подпадете под действие статьи «Спекуляция»? С наказанием от двух до семи? Так ведь?

— Ну… вам лучше знать. Сколько за это дают. Вы же специалист.

— Точно, специалист. Поэтому объясняю: деяние, вину за которое вы так настойчиво берете на себя, вовсе не спекуляция.

— Вам лучше знать.

— Лучше. Да и подлежит это деяние рассмотрению совсем по другим статьям.

— Даже «статьям»?

— Статьям. Потому что это две разные статьи. Объяснить, какие?

Аракелян посмотрел в окно за спиной Рахманова. Сказал бесстрастно:

— Ну, объясните.

— Первая — умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах. Вторая разбойное нападение, совершенное по предварительному сговору группой лиц. Наказание по первой — от восьми до пятнадцати. В сочетании же со второй возможна исключительная мера. Увы.

Аракелян усмехнулся:

— Гражданин следователь… По-моему, вы решили меня запугать. А?

— Ничуть. Наоборот, пытаюсь предостеречь от опрометчивых действий.

— Предостеречь от чего? Я ведь честно все рассказал.

— Что именно?

— Что было. Мне предложили лезвия, я их купил. При чем здесь убийство? И разбойное нападение?

— При том, что они были совершены при угоне этого трейлера. Сообщаю об этом вполне официально.

— Мало ли где что было. Я к этому отношения не имею.

— Как сказать… С этим трейлером, КамАЗ с прицепом № 66–15 МШ, вы прочно связали себя собственными показаниями. Кроме того, теми же показаниями вы связали себя и с двумя водителями. Именно с двумя, а не с одним. Улавливаете разницу?

— По мне, сколько их не будь. Хоть два, хоть один. Разницы нет.

— Есть. Она в том, что трейлер, о котором вы сообщили на допросах, сначала вел один водитель. Потом водителя убили. И в трейлер сели двое, перегнавшие машину сюда, в Сухуми. Как видите, это отнюдь не одно и то же.

— Может быть. Но не я же его перегонял?

— Не вы. Но лезвия у этих водителей купили вы. По вашим же показаниям.

— Ну и что? Я же сказал: это вышло случайно.

— Якобы случайно. Дереник Абелевич, боюсь, в эту версию не поверит ни один здравомыслящий человек. К сожалению.

— Почему это «не поверит»?

— Потому что есть неоспоримые доказательства: совершенное преступление было тщательно продумано. По деталям. Случайностей здесь быть не могло. Факты вещь упрямая.

— Какие еще факты?

— Простые. Говорящие о том, что вы соучастник убийства. И разбойного нападения на трейлер.

— Гражданин следователь… О чем таком вы говорите?

— О фактах. Все, Дереник Абелевич, допрос окончен.

— Почему? Давайте все выясним!

— Выясним, но не сегодня. Подумайте. У вас есть время подумать. И рассказать следствию правду, пока не поздно.

Не дав Аракеляну ответить, Рахманов нажал кнопку. Дождался, пока конвоир уведет подследственного, и попросил пригласить на допрос Азизова.

Азизов

Конечно, этот подследственный был совсем другим, чем Аракелян. Более умным, более расчетливым, более тонким в уловках. Рахманов не сомневался: инициатором и мозговым центром всей операции здесь, в Сухуми, был именно Азизов. Но, кажется, только здесь, в Сухуми. Сейчас, при третьем допросе, Рахманов все больше и больше склонялся к выводу: Азизову не было никакого смысла связываться с убийцами Дегтярева. «Амплуа» людей типа Азизова, как правило, совсем другое. Азизов может быть связан со спекуляцией в крупных размерах. С присвоением материальных ценностей. Наконец, с организацией подпольного производства. Но только не с убийцами. Тем не менее вину на себя Азизов брать не хочет…

Но если этот пожилой, больной сахарным диабетом человек не хочет брать на себя собственную вину, вряд ли, узнав о том, что стоит за похищением лезвий «Шик», он захочет брать чужую… Что ж, в любом случае пора словесных дуэлей с Азизовым прошла. Подумав об этом, Рахманов сказал:

— Роберт Арутюнович, у меня есть предложение. Давайте раскроем наконец карты. И покажем друг другу козыри. Вы свои, я свои.

Азизов поднял глаза. В те редкие мгновения, когда Рахманов видел эти большие темные глаза, ему казалось: он видит всю скорбь мира. Голос Азизова был под стать глазам: тихим, скрипучим, глубоко несчастным:

— Гражданин следователь, какие карты? Нет у меня никаких карт. И козырей нет. К сожалению…

— Ну уж, не надо так прибедняться… Ладно, раз карт у вас нет, раскрою свои. Единственная просьба: какое-то время меня не перебивать. Хорошо?

— Хорошо… Я ведь вас никогда и не перебивал…

— Верно, не перебивали. Только запомним: я изложу сейчас не то, что мне удалось или удастся доказать, а то, что я думаю. Так сказать, без всяких доказательств. Вы же молча меня выслушаете. Согласны?

— Как я могу не согласиться… Конечно, согласен…

— Отлично. Итак, произошло следующее: какое-то время тому назад, кем-то, не знаю точно кем, но думаю, все же не вами, была создана преступная группа. Не вами, но вы об этой группе знали.

— Гражданин следователь, о чем я знал? Какая еще группа?

— Роберт Арутюнович, вы же обещали не перебивать. Был такой уговор?

— Был… Но это же нечестно… Ни о какой преступной группе я не знал. Клянусь.

— Хорошо. Допустим, не знали. Но вот сейчас я говорю себе: то, что лезвия «Шик» шли в сухумскую торговую сеть через Азизова, ясно. Но был ли Азизов связан с убийством Дегтярева? Я, например, в этом не уверен. А вы?

— С каким убийством Дегтярева? О чем вы?

— Роберт Арутюнович, трейлер, который вышел из Москвы с лезвиями «Шик», вел водитель Дегтярев. В пути он был убит. Те, кто его убили, перегнали трейлер сюда, в Сухуми.

— Ну и что? Я-то здесь при чем?

— При том, что сбыт этих лезвий шел через вас.

— Напраслина… Ничего об этих лезвиях я не знаю.

— Отлично знаете. В вашем доме найдены крупные суммы денег, переданные вам теми, кто продавал лезвия через свои магазины. Лакербая, Придонишвили, Асланиди. На бумаге, в которую завернуты деньги, стоят подписи этих людей.

— Я ведь уже говорил: эти люди отдали мне долг.

— Роберт Арутюнович, вы же умный человек. Поймите, убеждать следствие, что это долг, по меньшей мере наивно. Как показала экспертиза, купюры, которыми отдан «долг», совсем недавно были в обращении. Деньги, как говорится, свежие, живые. И служат неоспоримым доказательством, что, продавая через торговую сеть лезвия, Лакербая, Придонишвили и Асланиди работали на вас. Так что о лезвиях «Шик» вы знаете. Знаете вы и другое: вину за хранение и продажу лезвий по вашему наущению взял на себя ваш подручный Дереник Аракелян.

— Опять вы… Не было никакого наущения.

— Было. Но подумайте, Роберт Арутюнович: вы уверены, что Аракелян будет твердо держаться своих показаний?

Азизов вздохнул и отвернулся.

Выждав, Рахманов сказал:

— Я, например, в этом не уверен. Рано или поздно Аракелян поймет: вы, его шеф, уговорив в случае «завала» взять вину на себя, просто-напросто подвели своего подручного под сто вторую статью — убийство при отягчающих обстоятельствах.

— Никого ни под какую статью я не подводил…

— Подводили, подводили… Может быть, сами не зная, но подводили. Хорошо, допустим, Аракелян своих показаний не изменит. Даже под страхом исключительной меры наказания. Но ведь есть еще заведующие магазинами Лакербая, Придонишвили, Асланиди. Над ними ведь тоже висит сто вторая. Подумайте: не слишком ли хрупка эта конструкция? Роберт Арутюнович! Уверен, ни один из тройки не захочет брать на себя так много… Зачем отвечать за то, что не совершал? Так что рано или поздно продавцы покажут то, что было на самом деле. А именно: лезвия «Шик» они получали от вас. И, сбыв через свои магазины, выручку отдавали вам же. Оставляя себе определенный процент. Вот только интересно, что скажете тогда вы?

Азизов провел ладонью по щеке. Рахманов добавил:

— Роберт Арутюнович, вы ведь знаете: к оценке вины и следствие, и суд подходят, исходя из поведения подследственного. Знаете?

Азизов не спеша потрогал щеточку усов. По очереди пригладил виски. Цокнул языком:

— Знаю, гражданин следователь. Очень хорошо знаю. Только можно немного подумать?

— Пожалуйста. Но не очень долго, хорошо?

— Вот насчет этого не знаю. Я хочу подумать в камере.

Рахманов внимательно посмотрел на Азизова. Просьба прервать допрос могла быть хорошо рассчитанной уловкой. Азизов вполне мог надеяться, что ему удастся связаться с Аракеляном. Но с другой стороны, Азизов действительно должен о многом подумать. Так что можно подождать, лишь бы была надежда узнать что-то новое.

— Пожалуйста. В камере, так в камере. И все же, когда вы решитесь говорить откровенно? Хотя бы примерно?

Азизов усмехнулся:

— Подумать ведь никогда не вредно. Так, гражданин следователь? Насчет же того, когда решусь… Как только решусь, вам передадут.

Признание

Вызвать себя на допрос Азизов попросил довольно скоро, на следующее утро.

Войдя, Азизов сел на стул. Начал вдруг почесывать брови, лицо. Видимо, давал себя знать сахарный диабет. Наконец шумно вздохнул:

— Гражданин следователь, прошу учесть: я иду на полную откровенность. На полную.

— Прекрасно, Роберт Арутюнович. Говорите, я весь внимание.

— С чего же начать… Может быть, с Вадима Павловича?

Имя-отчество «Вадим Павлович» и на допросах Азизова, и вообще в деле возникало впервые. Постаравшись скрыть естественный интерес, Рахманов сказал:

— Начинайте с чего хотите. Можно и с Вадима Павловича. Вы как, давно его знаете? Вадима Павловича?

Азизов поднял глаза к потолку, будто что-то прикидывая. Облизал губы:

— С мая. Вадим Павлович и начал всю эту историю.

— С чего же он ее начал?

— Он мне предложил большое количество лезвий. На выгодных условиях.

— Как понять — на выгодных?

— Себе он брал полтора рубля за пачку. Ну а остальное… рубль, отдавал мне.

— Действительно, условия выгодные. И сколько всего он предлагал пачек?

— Сначала нисколько.

— А потом?

— Потом… — Сказав это, Азизов устремил взгляд в окно. Усмехнулся: Пятьсот тысяч. Как видите, гражданин следователь, я абсолютно откровенен.

— Вижу. Иными словами, около ста тысяч пачек вы уже реализовали?

— Реализовал.

— Вадим Павлович объяснил, откуда он возьмет лезвия?

— Нет. В таких делах это не главное.

— Ясно. А откуда он, Вадим Павлович? Где живет, работает?

— Не знаю. Своих данных он мне не оставлял.

— Но ведь хоть что-то вы знаете. Женат он или холост? Да мало ли еще что?

— Женат он или холост, честное слово, не знаю. Вообще-то он в возрасте, ему лет шестьдесят. Внешность могу описать, если это нужно. Но кто он, откуда — для меня полная тайна. Клянусь.

— Но если, как вы говорите, не имели с этим человеком ничего общего раньше и вообще практически ничего о нем не знали, как вы могли иметь с ним дело? Что-то здесь не складывается. Роберт Арутюнович?

Около минуты Азизов разглядывал стену:

— Почему не складывается… Прежде чем говорить о деле, Вадим Павлович… как бы это сказать, отрекомендовался что ли. Назвал общих знакомых. С которыми и он, и я имели дело.

— Вы можете назвать этих знакомых?

Не дождавшись ответа, Рахманов добавил:

— Сколько их было, знакомых, на которых сослался Вадим Павлович?

— Одна.

— Одна?

— Да, одна… — Азизов потер подбородок. — Ладно, сама виновата. Практически это она… втянула меня во всю эту историю.

— В какую историю?

— С лезвиями. Навела на меня Вадима Павловича.

— Насколько я понял, вы имеете в виду какую-то женщину?

— Да. Есть такая Вера Новлянская. Слышали?

Рахманов попытался вспомнить, слышал ли он что-нибудь о Вере Новлянской. Нет… Во всяком случае, среди дел, проходивших через его руки, такая фамилия не встречалась.

— Не слышал. Кто эта Вера Новлянская?

— Известная московская женщина. Деловая. Крутая. Красивая. Как говорится, все при ней. Правда, я давно ее не видел. Года два. Но думаю, она не изменилась.

— У вас… были какие-то отношения?

— Если вы имеете в виду любовные отношения, увы. Женщинами я перестал интересоваться лет десять назад. Не то здоровье. Вот деловые отношения с ней были. Не скрою.

— Деловые отношения? Какие?

— Она доставала мне дефицит. Так сказать, острый дефицит.

— У нее есть доступ к дефициту?

— Раньше был. Одно время она была женой замминистра. Ну и сама временами работала. То в министерстве, то в главке.

В главке… Интересно, имела ли эта Новлянская отношение к «Росгалантерее»? Подумав об этом, Рахманов спросил:

— Вы могли бы назвать места ее работы!

— Все нет. Знаю, она работала в министерстве легкой промышленности. И в минторге.

— Она имела отношение к главку «Росгалантерея»?

— Конечно. Там она тоже работала. Одно время.

— Где эта Вера Новлянская работает сейчас, знаете?

— Понятия не имею. Вообще-то ей работать не нужно. Она не нуждается.

— Сколько ей лет?

— Этого я сказать не могу. Возраста Веры никто не знает.

— Так-таки и не знает?

— Ну, может, кто-то и знает, но это секрет. Когда я видел Веру года два назад, она выглядела лет на тридцать.

— Дети у нее есть?

— По-моему, нет.

— Значит, Вадим Павлович представился вам, как знакомый Веры Новлянской?

— Да. Причем не просто знакомый, а очень хороший знакомый.

— Вы хотите сказать, близкий человек?

— Этого я не исключаю. Он знает детали, в которые обычных знакомых не посвящают.

— Понятно. Адрес Новлянской у вас есть?

— Адреса нет. Знаю телефон, старый.

Записав телефон, Рахманов продолжил:

— Роберт Арутюнович, может, расскажете, как этот Вадим Павлович появился? С чего начал? Что сказал?

Некоторое время Азизов что-то сосредоточенно вспоминал, потом заговорил:

— Я сидел дома, вечером было дело, седьмого мая. Ну и по телефону меня спрашивает мужской голос. «Роберт Арутюнович?» — «Роберт Арутюнович». — «Я к вам с приветом от Веры Новлянской». Потом предложил встретиться. Я подумал: почему бы не встретиться. Тем более человек знает Веру Новлянскую. Пожалуйста, отвечаю, я готов. Человек говорит: как вы насчет завтра в час дня в ресторане «Тбилиси»? Я согласился. Ну, описали друг друга, он представился, сказал, что зовут Вадимом Павловичем. Так мы и встретились. В час дня, в ресторане «Тбилиси».

— Вы пошли один?

— Конечно. Почему я должен был пойти не один? Здесь, в Сухуми, я никого не боюсь. Да и в «Тбилиси» меня все знают. От мэтра до последнего официанта.

— Вы встретились, и что дальше?

— Дальше я постарался приглядеться к этому Вадиму Павловичу. Кто он, чем дышит, что из себя представляет. Какое производит впечатление.

— И какое он произвел впечатление на вас.

— Серьезное впечатление. Даже внешне. Я только посмотрел на него, и все стало ясно.

— Что?

Азизов отвел взгляд:

— Вы следователь, должны понять…

— Считаете, Вадим Павлович был судим?

— Не знаю, был ли он судим. Но что связан с зоной, это точно.

— Это разве можно определить по внешности?

— Думаете, нельзя? Я один взгляд его увидел и все понял.

Если Вадим Павлович был судим, это упростит розыск. Подумав об этом, Рахманов сказал:

— Вы обещали описать его. Какой у него рост? Комплекция? Черты лица?

— Н-ну… На первый взгляд самый обычный. Полноватый такой. Чуть выше среднего. Волос на голове мало… На лысину сбоку волосы зачесывает. Нос… Нос русский. Глаза, вроде, светлые, какие не помню.

— Особые приметы есть? Родинки, родимые пятна? Шрамы?

— Родинки… Нет, родинок нет. Вот насчет шрамов… Есть небольшой рубец. Вот здесь… — Азизов провел большим пальцем по правой стороне шеи под подбородком. — Еле заметный.

— Как он был одет? Как он одевается?

— Да так… С виду скромно. Вообще, всегда куртка, рубашка, брюки. Все самое простое.

— Как он был одет в последний раз, помните?

— Синяя куртка, с металлическими пуговицами. Рубашка такая серенькая, в мелкую клетку. Брюки серые. Но все такое… уже поношенное.

— Понятно… Что, Вадим Павлович сразу заговорил о лезвиях?

— Не сразу. В первый день он вообще ничего о лезвиях не говорил. Просто сказал, что есть крупное дело. «Пощупали» друг друга. Я его, он меня. Тут я и понял, что он очень хорошо знает Веру. Он был посвящен… во все наши бывшие дела. Ну и понял: слов на ветер этот человек не бросает, можно верить. Договорились встретиться дней через десять для конкретного разговора. Через неделю узнал: Вадим Павлович сам меня проверял.

— Вас? Каким образом?

— Простым. Есть у нас в Сухуми такой Люка… Ларион Рогава. Недавно вышел. За что он сидел последний раз, не знаю. Кажется, что-то связанное с машинами. Вадим Павлович приходил к Люке, интересовался, кто я такой, насколько кредитоспособен, можно ли мне доверять.

— Люка сам вам об этом сказал?

— Сам. Хотя сначала… наложил полные штаны. Испугался Вадима Павловича. Но и со мной не хотел портить отношения. Короче, связался с Дереником. В смысле, с Аракеляном. А Дереник уже рассказал мне.

— Люка знает Вадима Павловича? Если так испугался?

— Люка объяснил, что не знает. Но по разговору Вадим Павлович — деловой из деловых. Во всяком случае, перечислил всех Люкиных дружков. И в зоне, и на свободе.

— Что же Люка сказал Вадиму Павловичу о вас?

— Сказал, кто я есть. Другого он сказать и не мог…

— Информация Вадима Павловича удовлетворила?

— Наверное. Потому что через десять дней мы снова встретились. Там же, в ресторане «Тбилиси». Ну и договорились конкретно. О лезвиях.

— В чем состоял договор?

— В том, что через какое-то время его люди привезут мне лезвия. Через какое, он уточнит по телефону. По телефону же скажет и количество товара. Чтобы я знал, сколько готовить денег.

— И все?

— Мы обговорили некоторые детали…

— Какие?

— Место встречи. Как мои ребята узнают его ребят. Как будет производиться расчет.

— Как же все должно было делаться?

— После звонка Вадима Павловича я должен был ждать его по условленному адресу. Если вас интересует — Батумская, восемнадцать. Фамилия хозяина Самвелян. После появления Вадима Павловича мы, уже вместе, должны были ждать, когда подъедет машина с лезвиями. По уговору эта машина должна была встать на Бзыбском шоссе перед поворотом на улицу Чачкалия.

— Почему именно там?

— Это рядом с домом еще одного моего знакомого. Вы его знаете, это заведующий магазином Придонишвили. Мы с Вадимом Павловичем должны были войти в дом Придонишвили, посмотреть в окно и проверить: все ли в порядке с этой машиной.

— В каком это смысле?

— Тот ли номер, те ли водители, нет ли какой-нибудь ловушки… Если все окажется в порядке, ехать домой к Деренику Аракеляну. Сам же Дереник должен был подойти к машине, назваться Ашотом и спросить, как зовут тех, кто сидит в машине. Если они назовут имена правильно, сесть к ним в кабину и показать дорогу к своему гаражу. После того как лезвия будут выгружены, отдать деньги.

— Вадиму Павловичу?

— Нет. По уговору рассчитываться надо было отдельно. Водителям, в любом случае, надо было заплатить пятьдесят тысяч. По двадцать пять на брата. Остальное, в зависимости от количества товара, отдать Вадиму Павловичу.

— Он сам поставил такое условие?

— Да. Кроме того, я должен был заранее приготовить два билета СВ на поезд до Москвы для Вадима Павловича, чтобы он мог уехать в этот же вечер. И еще два билета СВ до Москвы на утренний поезд для водителей. И обеспечить их гостиницей до утра.

— Ну и как выполнение условий? С вашей и его стороны?

— Все было сделано, как договорились.

— Расскажите поподробнее.

— Дня за три Вадим Павлович позвонил по междугородному и сказал, что лезвия прибудут в Сухуми числа десятого. Спросил, готов ли я? Я и мои люди были готовы. Вадим Павлович сообщил, когда приедет, сказал, что тогда и назовет имена водителей и номер машины. Десятого днем Вадим Павлович приехал на Батумскую. Сказал, что машина, если ничего не случится в пути, подъедет вечером. Водителей зовут Юра и Женя. Мы стали ждать. Около семи позвонил Дереник, рассказал о трейлере с московским номером и водителях.

— А что он рассказал о водителях?

— Вадима Павловича интересовала их внешность.

— Он сам разговаривал с Аракеляном?

— Нет, я.

— Вы пересказывали вопросы и ответы?

— Да.

— Тогда вы должны знать о внешности водителей. Кто был в машине?

— Довольно молодые. Один блондин с длинными волосами, второй темный и лысоватый.

Интересно, отметил Рахманов. По описанию это Клюев и Шитиков. Но Клюева зовут Виктор, а Шитикова — Николай. Ясно, для подстраховки были названы вымышленные имена.

— Что еще спрашивал Вадим Павлович?

— Номер машины. Дереник назвал. Все сошлось.

— Сами-то вы помните этот номер?

— Нет. Но это был трейлер КамАЗ с прицепом.

— Что было дальше?

— Поехали к Придонишвили, посмотрели из окна.

— Вы тоже смотрели на водителей из окна?

— Конечно.

— Как они выглядели?

— Обычные ребята. Лет по тридцать. Все, как сказал Дереник.

— Во что они были одеты?

— На светленьком была такая курточка. Модная. Голубого цвета. И белая майка. На втором черная футболка. С буквами на груди. Под фирму.

«Все сходится», — подумал Рахманов. По описанию, сделанному Козловым, так были одеты те двое на заднем сиденье светло-серых «Жигулей».

— Если вам снова покажут этих водителей, вы их узнаете?

— Узнаю.

— Лезвия вы сразу сложили в гараж Аракеляна?

— Сразу.

— Все пятьсот тысяч пачек?

— Да.

— А дальше?

— Дереник отнес водителям пятьдесят тысяч и билеты на поезд.

— Они уехали?

— Уехали.

— А трейлер?

— Трейлер… — Азизов усмехнулся: — Трейлер разобрали и выбросили на свалку.

— На свалку?

— Да. Есть тут у нас под городом… свалка металлолома.

— И откуда вы про это знаете?

— Дереник предлагал водителям продать трейлер, чтобы не пропадало добро. Они отказались. Да и Вадим Павлович с самого начала меня предупредил: трейлер должен исчезнуть. Когда Дереник отдал водителям деньги, они попросили помочь найти шабашников. Он нашел им людей. Эти шабашники и разобрали трейлер на свалке. Правда, сам я этого не видел. За что взял, за то и продаю…

— Аракелян знает этих шабашников?

— Это была приезжая бригада. Где они сейчас, неизвестно. Приезжали откуда-то из Прибалтики.

— Не знаете случайно, трейлер и сейчас лежит на свалке?

— Кто его знает. Остатки, наверное, лежат.

— Если я попрошу вас поехать на эту свалку, покажете?

— Только я своими глазами трейлер на свалке не видел.

— Ну, может, узнаете. И еще. Роберт Арутюнович, кроме пятидесяти тысяч водителям, вы отдали деньги Вадиму Павловичу?

— Отдал.

— Сколько денег всего вы ему отдали?

— Считайте… Всего я должен был за лезвия семьсот пятьдесят тысяч. Пятьдесят отдал водителям. Остальное — Вадиму Павловичу.

— То есть семьсот тысяч рублей?

— Да. Семьсот тысяч рублей.

— Вадим Павлович куда-то положил эти деньги? В чемодан, в сумку?

— Деньги уже лежали в чемодане. В моем. Вадим Павлович забрал их вместе с чемоданом. По взаимной договоренности.

— Опишите, пожалуйста, чемодан.

— Черный. Из искусственной кожи. С двумя ремнями. Такие чемоданы есть сейчас в продаже. Польского производства.

— Значит, чемодан был новый?

— Да, новый.

— Вы передали Вадиму Павловичу два билета СВ на вечерний поезд. До Москвы?

— Верно.

— Почему два? Он что, уехал в Москву не один?

— Вот уж не знаю. Дереник проводил его только до вокзала. Хотел проводить до вагона, но Вадим Павлович сказал, что дойдет сам.

— Что еще было у Вадима Павловича из багажа? Кроме вашего чемодана?

— Ничего. Только этот чемодан.

— После этого вы видели Вадима Павловича? Хоть раз?

— Не видел.

— О дальнейших встречах договаривались?

— Нет. Вадим Павлович сказал: если что-то подвернется, он даст знать. Но пока от него ничего нет. Думаю, и не будет.

— Я правильно понял: Вадим Павлович уехал, не повидавшись с водителями?

— Правильно.

— Что-нибудь еще знаете об этих водителях? Откуда они? Имена, фамилии? Где работают?

— Я все сказал. Больше ничего не знаю.

«Допрос можно заканчивать», — подумал Рахманов. Все показания Азизова еще предстоит проверить. Но похоже, подследственному не имело смысла что-то скрывать. Просмотрев протокол допроса и подождав, пока Азизов поставит подпись, кивнул:

— Роберт Арутюнович, вы обещали показать, где находится свалка. Готовы поехать прямо сейчас?

— Пожалуйста. Готов.

— Отлично. Тогда выезжаем через десять минут.

Вызвав конвоира, Рахманов попросил его подождать вместе с Азизовым в коридоре. Набрал по коду Москву, услышав отзыв Инчутина, сказал:

— Леша, привет. Это Рахманов. У меня мало времени, поэтому давай коротко. Как дела? Что-нибудь новое есть?

— По мелочам есть кое-что. Но если вы насчет «Росгалантереи», там все глухо. По-прежнему.

— Ясно. Возьми ручку, карандаш и записывай. Записываешь?

— Записываю…

— Новлянская Вера… Была женой замминистра… Работала в министерстве легкой промышленности и в минторге. В частности, в «Росгалантерее». Богатая и известная в Москве женщина. Возраст неопределенный. Как говорится, средних лет. Запиши телефон… — Продиктовал. — Записал?

— Записал.

— Отлично. Определись с этой Новлянской. Выясни: кто такая, где живет, кем работает. Естественно, где находится в настоящее время. И вот что: отправь сейчас с нарочным вызовы на завтра Клюеву и Шитикову. Клюеву на четырнадцать ноль-ноль, Шитикову на шестнадцать. Если ничего не случится, мы утром прилетим. Причем с конвоем. Так что подготовь встречу. Все понял?

— Все. Не волнуйтесь, Андрей Викторович, все выполню. До встречи.

— До встречи. К концу дня я еще позвоню с уточнением. — Рахманов положил трубку и спустился вниз.

На свалке

«Газик» городского УВД, в котором, кроме водителя, сидели Рахманов, Саенко, Жильцов и Азизов, проехал минут пятнадцать по загородному шоссе и затормозил у городской промышленной свалки. Едущий следом служебный «рафик» с понятыми, представителем ГАИ и экспертом-криминалистом встал рядом. Сидящий впереди Рахманов обернулся. Посмотрел на Азизова:

— Роберт Арутюнович, здесь?

Зажатый между Саенко и Жильцовым Азизов цокнул языком:

— Гражданин следователь, я ведь не проверял. Я только слышал. Мне сказали: дело было на этой свалке. Ищите сами.

Выйдя из машины, Рахманов сразу увидел внизу, под откосом, перевернутый серебристый прицеп. Колес на нем не было. С одного бока прицеп был завален проржавевшими металлическими конструкциями. Метрах в тридцати лежала кабина, тоже перевернутая и тоже без колес. Вдоль борта тянулась надпись: «Мострансагентство». Остановившийся рядом Жильцов сказал:

— Похоже, оно самое.

— В любом случае спускаться придется, — добавил Саенко. — Так ведь, Андрей Викторович?

— Придется… — согласился Рахманов. — Понятые пока не нужны. Ну, а остальные… Давайте как-то пробираться.

Путь до прицепа занял примерно столько же, сколько проезд от города до свалки. И все же пятерка добралась до перевернутого кузова, как-то ухитрившись при этом сохранить костюмы в целости.

Остановившись, Рахманов увидел: место на задней стенке, где обычно пишется номер, тщательно замазано белой нитрокраской. Саенко постучал по белой поверхности:

— Нитрокраска… Если скрести, работы часа на два.

— Нитрокраску можно снять растворителем, — заметил Жильцов. — Шестьсот сорок шестым или шестьсот сорок седьмым. В крайнем случае, ацетоном.

Инспектор ГАИ, обернувшись, крикнул водителю «рафика»:

— Сандро! У тебя есть растворитель? Или ацетон?

— Есть ацетон! — крикнул водитель. — Нести?

— Неси! И прихвати какой-нибудь инструмент! Молоток, отвертку! Если есть стамеска, стамеску! И веди понятых!

Пока водитель добирался с ацетоном и инструментом, эксперт сделал несколько снимков задней стенки. Пришли водитель и понятые. С помощью ацетона Жильцов и инспектор ГАИ начали постепенно снимать нитрокраску. Первая открывшаяся цифра оказалась шестеркой. Вторая тоже шестеркой. После того как открылся весь номер, стало ясно: трейлер тот самый. И все же для верности Рахманов попросил проверить номера шасси и двигателя. Сошлись и они. Теперь сомнений не было никаких. Именно этот трейлер преступники девятого и десятого июля перегнали из Смоленской области сюда, в Сухуми. Предварительно убив водителя…

Весь процесс осмотра и опознания трейлера от начала до конца был сфотографирован, занесен в протокол и заверен подписями понятых.

Выбравшись наверх, Рахманов подумал: если Клюев и Шитиков будут опознаны Аракеляном и Азизовым, выявление исполнителей можно считать делом решенным. Но до определения личности Вадима Павловича, судя по всему, главного организатора преступления, еще весьма далеко.

По дороге в город Рахманов попросил завезти его в республиканское МВД. Ему нужно было срочно поговорить с важными свидетелями: Люкой, к которому Вадим Павлович приходил за информацией об Азизове, и двумя проводниками вагона СВ поезда «Сухуми — Москва», на который сел или мог сесть вечером десятого июля Вадим Павлович.

Свидетели

Габелая, в кабинете которого сидел сейчас Рахманов, тяжело вздохнул:

— Люка… Он же Ларион Рогава. Что вам сказать… Кидала.[50] Балуется машинами. В ноябре прошлого года освобожден по амнистии — отсидел два года по сто пятьдесят третьей.[51] Сейчас как будто поутих. Но вообще парнишка приблатненный. Как говорят, набушмаченный.

— Какие у вас с ним отношения?

— Люку я хорошо знаю. Он меня тоже. Вызывать его повесткой бессмысленно — не придет. Или вообще уедет из Сухуми. Ищи потом его, свищи… Приводом тоже нежелательно. Люка на привод обидится. А если обидится, ничего не скажет.

— Что же остается?

— Звонить. Звонить по всем возможным телефонам. Если застану, постараюсь уговорить. Важно, чтобы он не очень испугался…

Габелая снял трубку городского телефона. Начал методично набирать номера. Видно, полковник хорошо знал места, где можно найти Рогаву. После нескольких безуспешных попыток выяснить, где сейчас «Люка», «товарищ Рогава», «Ларион» или «Ларион Гизоевич», Габелая, услышав очередной отзыв, вдруг сказал заговорщицки:

— Люка, никак ты? Угадай, генацвале… — Несколько секунд прислушивался. — Голос знакомый? Знакомый, знакомый… Габелая беспокоит. Помнишь такого?.. Точно, Заурбек Владимирович… Бандер, бандер,[52] все правильно… Да нет, батоно Ларион, ничего не случилось… Послушай, какая «академия»?[53] Сейчас объясню, зачем звоню. Надо встретиться. Для короткого разговора. Совсем короткого… Объяснить не могу. Даже приблизительно. Разговор не телефонный… Знаю, не привык к нам приходить. Если хочешь, можем встретиться где-нибудь в городе. Но пойми сам: еще неизвестно, где мы спокойней поговорим, в городе или у меня. В городе нас тоже могут увидеть… Нужно. Причем прямо сейчас… Нет, на завтра нельзя… Только учти, Люка, об этом тебя прошу я — Заурбек Габелая… Это хорошо, что всегда готов. И никто на тебя не гонит шары.[54] Честное слово. Максимум минут на двадцать… Все правильно. Второй этаж, седьмая комната. Скажешь, ко мне, тебя пропустят… Минут через сорок? Хорошо, договорились. Жду.

Габелая положил трубку:

— Слышали разговор? Думаю, придет. Ссориться со мной ему невыгодно. Услышав гудок селектора, нажал кнопку: — Да?

Голос секретарши сказал:

— Заурбек Владимирович, Тариэл здесь.

— Пусть заходит. Мы ждем.

Почти тут же дверь открылась; вошел коренастый старший лейтенант.

— Товарищ полковник, три проводника сейчас в рейсе. Нашли только одного. Который вез пожилого. В синей куртке.

— Отлично. Где он?

— Уже здесь, в приемной. Ждет. Зовут Шарабидзе Родион Чолович. По предварительному разговору, этого человека Шарабидзе помнит.

— Как насчет Юры и Жени? Выяснил?

— Выяснил. Вот… — Старший лейтенант положил перед Габелая бумажку. Здесь все их данные.

Изучив бумажку, Габелая передвинул ее к Рахманову. Рахманов вгляделся: Воронецкий Юрий Петрович. Русский, тридцать четыре года, москвич, прописка постоянная. Работает на заводе «Станколит». Серов Евгений Всеволодович. Русский, двадцать восемь лет, москвич, прописка временная, по лимиту. Работает в тресте «Метрострой». Ясно, что места работы в гостиничные карточки вписаны постояльцами от фонаря. Да и почти наверняка оба паспорта липовые. Взяты же эти паспорта были совсем не для гостиницы. А для постов ГАИ.

— Запрос в паспортный отдел сделал? — спросил Габелая.

— Сделал, — сказал старший лейтенант. — Но сами знаете, ответ будет не скоро.

— С дежурной поговорил?

— Поговорил. Она этих людей помнит слабо. Оформились они ночью. Уехали рано утром. Давно все-таки было.

— Ну что ж, спасибо. И давай своего Шарабидзе.

— Сейчас.

Старший лейтенант вышел. Человек, вошедший после этого в кабинет, выглядел лет на тридцать. У него были карие миндалевидные глаза и редкие черные волосы. Одет он был в белый полотняный костюм и кремовые туфли. Как только он вошел, Габелая широко улыбнулся:

— Батоно, прошу. Вы Шарабидзе?

— Шарабидзе.

— Садитесь, вот стул. — Подождал, пока вошедший усядется. — Родион Чолович, познакомьтесь, это следователь, Андрей Викторович Рахманов.

— Очень приятно, — сказал Шарабидзе.

— Приглашены вы сюда в качестве свидетеля. Задавать вопросы будет Андрей Викторович. Если ваши ответы будут заноситься в протокол, вас это не смутит?

— Нет, батоно.

— Тогда, Андрей Викторович, прошу.

Рахманов начал задавать вопросы. Первые ответы Шарабидзе сводились примерно к следующему: он, Шарабидзе Родион, действительно вышел на работу вечером десятого июля. Вместе с напарником Майсуром Челия они должны были обслуживать в рейсе поезд сто двадцать второй «Сухуми — Москва», вагон номер семь СВ. Никаких особых происшествий в рейсе не было. В Москву прибыли почти по расписанию, опоздав всего лишь на двадцать или двадцать пять минут, точно он не помнит. То есть к перрону Курского вокзала состав подошел около одиннадцати утра, в понедельник, двенадцатого июля.

Наконец Рахманов задал вопрос по непосредственно интересующей его теме:

— Десятого июля в ваш вагон должен был сесть мужчина лет шестидесяти, одетый в синюю куртку с металлическими пуговицами и серые брюки. В руке этот пассажир должен был держать черный чемодан с ремнями. Вы помните этого пассажира?

— Очень хорошо помню.

— Какое у него было место?

— У него было два места, пятое и шестое.

— Вы хотите сказать, он ехал в купе один?

— Один. Поэтому я его и запомнил.

— Этот пассажир объяснил, почему он один занимает целое купе?

— Объяснил. Сказал: он человек больной и пожилой. Поэтому специально взял два билета, чтобы его никто не беспокоил.

— Его действительно никто не беспокоил? Не подсаживался? Или, может быть, вызывал в коридор? Вспомните?

— Ничего такого не было. Пассажир почти все время сидел в купе. Вечером десятого я подал ему чай. Одиннадцатого днем Челия, мой напарник, по просьбе пассажира сходил в ресторан за едой. Вечером одиннадцатого и утром двенадцатого я снова подал ему в купе чай. Все. Больше мы его не беспокоили.

— Когда поезд пришел в Москву, этого пассажира кто-нибудь встречал?

— Никто. Я никого не видел. Он вышел, и все.

— С чемоданом? Тем же самым?

— Да, с чемоданом. Тем же самым.

— В пути этот пассажир разговаривал с вами или с напарником?

— Нет. Попросил принести ему еды, и все.

— Пожалуйста, опишите внешность этого пассажира. Волосы, глаза, нос, рот, подбородок. Общее сложение, рост, комплекцию.

— Волосы седые, редкие. Зачесаны набок, чтобы прикрыть лысину. Глаза не помню. Нос какой-то бугристый. Рот и подбородок — обычные. Сам не маленький. Солидный такой человек, внушительный.

— Особых примет не заметили? Родинок, родимых пятен? Шрамов, рубцов?

— Особых примет? — Шарабидзе задумался. — Не заметил.

Задав еще несколько вопросов, Рахманов понял: больше ничего ценного проводник ему не расскажет. Протянул ему протокол на подпись.

Когда секретарша сообщила о появлении Люки, он сразу же был приглашен в кабинет.

Внешне Ларион Рогава был типичным хозяином жизни: высокий, голубоглазый, с ежиком русых волос, одетый в обтягивающий мускулистый торс тонкий серый свитер и модные брюки. Еще молодой, он тем не менее уже успел обзавестись двумя резкими морщинами у углов рта, придававшими ему особую мужественность.

Войдя, Люка прежде всего настороженно посмотрел на Рахманова, явно пытаясь понять, кто это. Спросил, крутанув брелок с ключами:

— Заурбек Владимирович, я что, помешал? Вы заняты?

— Нет, нет. Давай, Ларион, проходи. Вообще, будь как дома. Вот стул, садись. Чаю хочешь? — Нажал кнопку селектора: — Калбатоно Этери, дайте нам чайничек. И три стаканчика. Разливать не нужно, мы сами.

— Насчет чая спасибо, Заурбек Владимирович, не хочу. — Люка сел на стул. — Вы сказали, есть короткий разговор. С вами? Или с товарищем?

— Со мной и с товарищем. Познакомься: Андрей Викторович Рахманов. Следователь по особо важным делам. Из Москвы.

— Чем это я мог заинтересовать следователя по особо важным делам? Да еще из Москвы?

— Ничем. Ничем абсолютно. Просто нам нужно выяснить пустяковую деталь.

— Пустяковую деталь… Что ж, слушаю про пустяковую деталь.

— Причем обещаю: о том, что ты нам скажешь, никто не узнает.

— Что же вам нужно выяснить? От меня, бедного?

— Пустяки. Масть.[55]

— Масть?

— Да. Масть человека, который летом наводил у тебя справки. Об Азизове.

Люка изобразил раздумье своеобразным жестом: оттопырив щеку языком. Покачал головой:

— Не пойму, Заурбек Владимирович, о чем вы? Какой человек? Простите, но никто никаких справок у меня не наводил. Тем более об Азизове.

— Вот что, Люка… — Габелая подождал, пока поставившая на стол поднос с чаем секретарша уйдет. Наполнил стаканы, отпил из своего, снова поставил его на поднос. — Как ты думаешь, откуда мы знаем про этого человека? И про то, что он наводил у тебя справки об Азизове?

— Заурбек Владимирович, я вообще не знаю, о чем вы говорите.

— Решил отпираться. Боишься?

Взяв все же стакан, Люка посмотрел чай на свет:

— Да нет, Заурбек Владимирович, здесь другое слово.

— Какое?

— Ну а честно, вы сами бы не боялись?

— Я? А чего?

— Как чего? Ведь за это знаете, что бывает? — Пригубив, Люка поставил стакан.

— За что «за это»?

— Ясно, за что. За заклад.[56]

— За заклад. Вот только за заклад кого?

— Как кого? Понятно, кого. Мы же не дети.

— Верно, не дети. Но ведь ты сам не знаешь, кто к тебе приходил, чтобы узнать об Азизове?

Люка задержал взгляд на стакане. Хмыкнул:

— Знаю, не знаю, мое дело.

— Может, это просто был черт,[57] который взял тебя на гецилло?[58]

— Ничего себе черт.

— Значит, не черт? Ну тогда ты его уже заложил. Раз все рассказал Азизову.

Скривившись, Люка сделал вид, что изучает что-то в окне. Сказал, не поворачиваясь:

— Кто докажет?

— Доказывать не нужно. У нас есть протокол показаний Азизова. Хочешь почитать? — Поскольку Люка не ответил, Габелая добавил: — Точнее, ты рассказал об этом не Азизову, а Деренику Аракеляну. Чтобы тот передал Азизову. Ты ведь не хотел ссориться с Робертом Арутюновичем. Правильно?

— Ладно. — Покрутив брелок, Люка спрятал его в карман. — Ладно, Заурбек Владимирович, ваша взяла. Спрашивайте.

— Спросим. Только зря ты насчет «наша взяла». Что он к тебе-то пошел? Он же гопник.[59] Разгонщик стопроцентный.[60] Должен же он в мастях разбираться? А, Люка? Тем более, просить близец[61] на Азизова? То есть на своего же. И у кого. У тебя!

— Заурбек Владимирович, я же сказал, спрашивайте.

— Сейчас. Только вопросы будет задавать Андрей Викторович. Не возражаешь?

— Мне без разницы.

— Вы помните точную дату? — спросил Рахманов. — Когда это было?

— Точную дату… — Люка какое-то время смотрел в потолок. — Не помню. Где-то в середине мая. После праздников.

— Как этот человек вышел на вас?

— Очень просто. Утром я выхожу из дому… Да, утром…

— Не помните точно, во сколько?

— Точно не помню. Часов в одиннадцать. А он сидит около дома, на скамейке. Я на него сначала никакого внимания не обратил, мало ли кто может сидеть. Сел в тачку. Смотрю, он подходит.

— Вы сказали: мало ли кто может сидеть. То есть вы этого человека не узнали?

— Да я вообще его не знал. В первый раз увидел.

— Опишите, как он выглядел?

— Сейчас… Такой немолодой. Лысый. В смысле, волос почти нет. Беки[62] светлые. Нос ни большой, ни маленький. Кругляшком. Губы тонкие. Вроде все.

— Во что он был одет?

— Одет… Сейчас… На нем была куртка. Темненькая, «прощай молодость». С алюминиевыми пуговицами. И брюки — серые, по-моему. Рубашка то ли в полоску, то ли в клеточку. На ноги не смотрел. Но, наверное, в том же примерно роде. Все брон-ю.[63] В смысле не новое.

— Вы заметили какие-нибудь особые приметы? Родинки? Шрамы? Татуировки?

— Наколок у него нет. Родинок тоже. Шрамы… — Рогава прищурил один глаз. — В смысле шрамов, вот здесь… — Провел ладонью по правой стороне шеи. — То ли пописали[64] его когда, то ли что. След остался. Слабый, но остался. Я как раз под ним сидел. В тачке. Ну и заметил.

— Значит, этот человек подошел, когда вы сели в машину?

— Да. Подгреб, остановился. Ну и так, с подначкой: «Люка, привет. Как жизнь?» Я сначала не врубился. Смотрю на него — что за лох. Нормально, говорю, жизнь, только вот чем обязан? Что надо от меня? Ну, а он: «Привет тебе от Додона». Я чуть не упал.

— Додон, это кто? — спросил Рахманов.

— Додон? Мой ближайший кореш. Самый ближайший.

— Додон это Гела Алексидзе, — пояснил Габелая. — В настоящее время находится в Кулунде. В ИТК строгого режима. По сто пятьдесят третьей.

— Значит, этот человек сказал, что знает вашего друга… — напомнил Рахманов. — Дальше?

— Ну я спросил его кое-что про Додона.

— Что именно?

— Да ничего особенного. Кто он есть. Какая у Додона масть. Как выглядит. Где сейчас.

— Не спрашивали, где они познакомились?

— Спрашивал. «Мы с детства знакомы». Вы же знаете: деловые об этом никогда не говорят.

— Понятно. А на остальные вопросы ответил?

— Ответил. Так, будто они братья. И смотрит на меня с улыбочкой. Я, говорит, могу еще пару приветов передать. Только, может, разрешишь сесть рядом? Я прикинул: по виду и разговору вроде деловой. Пожалуйста, говорю, садитесь. Он сел, и я сразу просек, что куда. Понял, кто это. И как вести с ним толковищу.[65]

— Что же вы поняли?

— Понял, что это зычара.[66] Наикрутейший. Блатняк,[67] каких в зоне раз-два, и обчелся. Знает все. Все, от и до. У меня сразу язык обсох и очко заработало.[68]

— Почему? — спросил Габелая.

— А кто его знает, что он сделает. Вынет сейчас волыну,[69] и где мои семнадцать лет…

— Он как-нибудь назвал себя? — спросил Рахманов.

— Назвал. Говорит: знать тебе меня не нужно, главное, я тебя знаю. Для разговора называй Вадим Павлович. И довези до аэропорта, если не трудно. Я, конечно, повез. В пути он спрашивает: знаю ли я Азизова? Мне деться некуда, ведь не скажу же: не знаю. Говорю: знаю. Тут он начал: что, куда, почему. Что за человек, есть ли бабки, не связан ли с конторой.[70] Конечно, я особо не раскалывался. Но в общем объяснил. Да и тут объяснять нечего. Азизова все знают. Крутизна.[71]

— Раньше вы никогда не слышали этого имени — Вадим Павлович? Скажем, от того же Алексидзе? Еще от кого-нибудь?

— Никогда.

— Этот человек интересовался еще чем-нибудь, кроме Азизова?

— Больше ничем.

— Вы довезли его до аэропорта?

— Довез.

— К какому именно месту аэропорта?

— К площади. Там, где стоянка такси.

— Что Вадим Павлович сделал дальше? После того, как вы подъехали?

— Как что? Вышел.

— И куда пошел?

— Никуда. Стал ждать, пока я уеду.

— И вы уехали?

— Конечно. Я там ничего не оставил, в тот день.

— Он вам что-нибудь сказал напоследок?

— Ничего не сказал. А что он должен был мне говорить?

— Например, чтобы вы никому не сообщали о разговоре?

— Да нет. Сказал: «Пока, Люка. Смотри, будь умником». И все.

— У Вадима Павловича был какой-нибудь багаж? Чемодан, сумка? Что-нибудь еще?

— Когда он садился в тачку, нет.

— Больше он к вам не обращался? После этого случая?

— Нет.

— Сами вы пытались выяснить, кто это был?

— У кого?

— Скажем, у Алексидзе?

— Как я это выясню, если Додон в зоне? Сами понимаете, писать Додону об этом я не буду.

— А у других не интересовались?

Помедлив, Люка снова достал брелок с ключами:

— Да нет. Спрашивать у других — пустой номер.

— Вы сказали, это произошло в середине мая? После праздников? То есть после девятого?

— Да. После девятого. Кажется, это было одиннадцатого.

— Все же попробуйте вспомнить, когда это было точно? Может быть, не одиннадцатого, а десятого? Или двенадцатого?

— Десятого, нет. Двенадцатого может быть.

— А тринадцатого?

— Тринадцатого? Да нет, тринадцатое тоже исключено. Все же, скорее, одиннадцатого или двенадцатого.

— Какой это был день? Будний или выходной?

— По-моему, будний… Да, точно, будний. — Вздохнул: — Гражданин следователь, если нет больше вопросов, может, я пойду? Времени в обрез, честное слово.

Рахманов прикинул: мог ли Люка что-то утаить? Похоже, нет. Поэтому можно предположить, что, выяснив все об Азизове, Вадим Павлович в тот же день покинул Сухуми. Правда, поездка с Люкой в аэропорт могла быть отвлекающим моментом. Люди вроде Вадима Павловича стараются избегать услуг «Аэрофлота». Но что если Вадим Павлович все же рискнул сесть на самолет? Тогда в полетных ведомостях сухумского аэропорта вполне могут остаться его следы, которые стоит поискать. И еще очень важно, что Люка упомянул о Додоне — Алексидзе, который наверняка знает о Вадиме Павловиче больше, чем сам Люка. Прикинув все это, Рахманов сказал:

— Лично у меня вопросов больше нет. Может, у Заурбека Владимировича?

Габелая покачал головой:

— У меня тоже. Спасибо, Ларион.

— Не за что. Что, я могу идти?

— Можешь. Счастливо.

— Счастливо. — Люка подошел к двери, приоткрыл ее и исчез.

После разговора с Люкой Рахманов попросил Жильцова срочно вылететь в Алтайский край, чтобы узнать у отбывающего наказание в Кулундинской ИТК Алексидзе хоть что-то о Вадиме Павловиче. В аэропорт поехали все трое. Жильцов улетел. Рахманов же вместе с Саенко занялись изучением полетных списков сухумского аэропорта за одиннадцатое и двенадцатое мая. Увы, искали они тщетно. Выявленные в списках Вадимы Павловичи к человеку, разговаривавшему с Люкой, не имели никакого отношения, это было установлено с документальной точностью. С такой же точностью было установлено, что одиннадцатого и двенадцатого мая никто не вылетал из сухумского аэропорта по фальшивым или чужим документам. Значит, паспорт у Вадима Павловича оформлен по всем правилам, но имя-отчество, вписанное в паспорт, другое. Либо одиннадцатого или двенадцатого мая человек, интересовавшийся Азизовым, выехал из Сухуми каким-то другим транспортом.

Вечером Рахманов позвонил Инчутину, подтвердив, что завтра они вылетают в Москву вместе с арестованными Азизовым и Аракеляном. Инчутин, в свою очередь, сообщил: личность Веры Николаевны Новлянской им установлена. Все предварительные данные, сообщенные Рахмановым о Новлянской, в основном подтвердились. Сама Новлянская находится сейчас в Москве и, насколько известно Инчутину, уезжать никуда не собирается.

Московские новости

Из Сухуми самолет вылетел в восемь тридцать утра. Поскольку Азизова и Аракеляна сопровождали милиционеры в штатском, Рахманов и Саенко поднялись вместе с ними в самолет заранее, минут за двадцать до посадки. В салоне арестованные и конвоиры заняли места у иллюминаторов, Рахманов и Саенко сели с краю, и Рахманов тут же перевел часы с десяти местного на восемь московского. Глядя, как постепенно заполняется салон, подумал: кажется, в Сухуми он уже не вернется. Если полет пройдет нормально, в четырнадцать ноль-ноль они проведут опознание Клюева, в шестнадцать — Шитикова. В том, что Азизов и Аракелян опознают и того, и другого, Рахманов не сомневался, поэтому сейчас мечтал совсем о другом: добыть хоть какие-то сведения о главном преступнике — Вадиме Павловиче. Судя по всему, это опытный рецидивист, так называемый вор в законе, скрывающийся под безобидной внешностью. Вероятно, выйдя на свободу, Вадиму Павловичу удалось обзавестись безукоризненно оформленными документами, Алексидзе почти наверняка из-за вполне естественного страха за свою жизнь будет молчать. Более реальна надежда, что о Вадиме Павловиче что-то расскажет Новлянская. Впрочем, судить об этом рано. Надо хотя бы увидеть эту Новлянскую, для начала. И понять, что же это все-таки за человек.

В Домодедово им пришлось выходить из самолета последними. Небо было затянуто сплошной серой пеленой, моросил мелкий дождь. Группу встретили две подъехавшие прямо к трапу машины, зеленый «уазик» ГУВД и черная «Волга» прокуратуры. Подождав, пока Азизов, Аракелян и конвоиры сядут в «уазик», Рахманов подошел к «Волге».

Инчутин приоткрыл дверцу:

— Здравствуйте, Андрей Викторович. Слава, привет. — Обменялся с прилетевшими рукопожатиями. — К сожалению, Клюев и Шитиков уже вызваны.

— Почему к сожалению? — спросил Саенко.

— Потому что так бы я сразу отвез вас по домам. Как там южное солнце?

— Ничего южное солнце. — Усевшись, Саенко шутливо обнял Инчутина за плечо: — Леха, о чем ты? Зачем нам домой? Наш родной дом прокуратура. Пообедать хоть успеем?

— Пообедать успеем. Но не больше.

После того как «Волга» выехала на Каширское шоссе, сидевший рядом с водителем Рахманов обернулся:

— Леша, давай новости. Пока есть время.

— Самая последняя новость: сегодня утром звонил Жильцов, из Барнаула.

— Интересно. Что Жильцов?

— Сказал, сегодня вылетает в Москву. Билет у него уже есть.

— Не объяснил, как слетал?

— Он звонил из аэропорта. Ну и… разговаривали без подробностей. Сами понимаете.

— Ясно. Что еще?

— Помните историю с контрамаркой?

— С контрамаркой?

— Да. В Ленком. Выписанной на имя некоего Лотарева?

— А, в театр-то. Помню-помню. Выяснил, кто этот Лотарев?

— Выяснил. Лотарев Сергей Леонидович. Москвич, двадцати семи лет. Художник, окончил Суриковский институт. Член групкома художников. Холост, живет один в однокомнатной квартире.

— То есть лицо свободной профессии?

— Совершенно верно. И знаете, что самое любопытное?

— Что?

— У этого Лотарева есть машина. Светло-серые «Жигули» шестой модели.

— Ого!

— Причем у машины, которую остановил Козлов, с этой машиной явно не совпадает только номер. Все остальное — тютелька в тютельку.

— Как же тебе удалось вычислить этого Лотарева?

— Это оказалось не сложным. Как только театр собрался, администратор по моей просьбе опросил труппу. И выяснил: контрамарку на восемнадцатое мая по просьбе Лотарева заказывал его знакомый, некто Ширяев. Художник-исполнитель театра.

— Как у Лотарева отношения с законом?

— Внешне все в порядке. Судим не был, в поле зрения милиции не попадал. А там не знаю.

— Вызывал его?

— Нет. Я вообще пока ничего не предпринимал, до вашего приезда. Правильно?

— Правильно. Но путь здесь только один: надо срочно вызвать этого Лотарева к нам. Обычной повесткой. И все.

— Значит, вызовем. Ну а Иовлянская? Кого вызываем раньше на завтра? Ее или Лотарева?

— Не имеет значения. Мы же не знаем, знакомы они или нет. Вызывай Новлянскую на первую половину дня. А Лотарева — на вторую.

К прокуратуре машина подъехала в половине двенадцатого. Инчутин оказался прав: до двух они едва успели подготовиться к опознанию. Так что обед в самом деле получился скомканным.

Очная ставка

Без пяти два Рахманов занял место в своем кабинете. В пять минут третьего в дверь постучали.

— Войдите, — сказал Рахманов.

В дверь заглянул Клюев:

— Простите, я правильно явился? — Судя по взгляду вошедшего, вызов в прокуратуру его не беспокоил. — Мне тут повестка пришла. Можно?

— Можно. Проходите, Клюев. Садитесь.

Прикрыв за собой дверь, Клюев огляделся. Придвинул стул, сел.

Первым Клюев был вызван умышленно, фактор неожиданности мог подействовать на него скорее, чем на более опытного Шитикова. Но сработать этот фактор мог лишь при одном условии: если они оба ничего не знают о поездке следственной группы в Сухуми.

Сделав вид, что поправляет разложенные на столе бумаги, Рахманов спросил:

— Вы готовы к опознанию?

Похоже, Клюев ждал обычного рутинного допроса. Вопрос об опознании явно застал его врасплох. Несколько секунд он медлил с ответом. Наконец, будто что-то решив, бросил небрежно:

— Пожалуйста.

Сняв трубку, Рахманов набрал номер подготовленной для опознания комнаты, продолжая незаметно наблюдать. Вот Клюев отвел взгляд, напряженно ждет, что он, Рахманов, скажет в трубку. Услышав отзыв Саенко, Рахманов нарочито бесстрастным голосом предупредил: сейчас он зайдет вместе с опознаваемым. Положил трубку. Похоже, Клюев в самом деле не знает, кто будет участвовать в опознании. Иначе, с его стороны не было бы такого напряженного внимания. Но раз Клюев ничего об этом не знает, он не знает и о поездке в Сухуми. Что само по себе довольно важно.

Пригласив Клюева пройти в соседнюю комнату, Рахманов напомнил: среди участвующих в опознании Клюев может встать на любое место, по своему усмотрению.

В комнате, подготовленной для опознания, находились Саенко, Инчутин, понятые и подставные. Войдя в комнату вместе с Клюевым, Рахманов попросил двух подставных, блондинов примерно тридцатилетнего возраста, встать к стене. Предложил Клюеву занять место рядом. Хмыкнув, Клюев встал с краю. По знаку Рахманова Саенко выглянул в коридор и пригласил в кабинет Аракеляна. Войдя, тот встал у двери. По предварительной договоренности конвоир в кабинет не вошел. Таким образом, Клюеву при виде Аракеляна оставалось лишь гадать: на свободе тот или арестован. Похоже, появление Аракеляна на Клюева подействовало, хотя он продолжал с легким прищуром разглядывать противоположную стену.

Рахманов сказал, обращаясь к вошедшему:

— Вам предъявляются для опознания три человека. Не торопитесь, посмотрите внимательно. Время есть. Скажите: знаете ли вы кого-то из этих людей?

Аракелян подошел к выстроившейся у стены тройке. Помедлив, показал на Клюева:

— Вот… — Спокойно выдержал долгий скошенный взгляд. — Этого человека я знаю.

— Вы не ошибаетесь? — спросил Рахманов.

— Нет.

— Когда, где и при каких обстоятельствах вы видели этого человека?

— Девятого июля. В Сухуми.

— Когда именно девятого июля? Днем, вечером?

— Вечером. Часов в семь.

— Вы заранее условились об этой встрече?

— Нет. Мне сказали встретить, я встретил.

— Зачем встретить?

— Эти ребята привезли на трейлере товар. Лезвия «Шик», пятьсот тысяч упаковок. Я сел к ним в кабину и показал, где сгружать.

— То есть в кабине этот человек был не один?

— Точно, не один. Их было двое.

— Они были знакомы?

— По разговору… знакомы.

— Имена их вы знаете?

— Они сказали, их зовут Юра и Женя.

— Как назвался человек, стоящий сейчас перед вами?

— Он никак не назвался. Но я понял — его зовут Женя.

— Знаете, как его фамилия?

— Не знаю. Про фамилию не интересовался.

— Что было после того, как вы выгрузили бритвенные лезвия?

— Ничего. Я им дал деньги, и они уехали.

— Сколько денег вы им дали?

— Пятьдесят тысяч. По двадцать пять на брата.

— Кроме этой, у вас были еще встречи с человеком, стоящим перед вами?

— Нет. Я видел его только раз, тогда.

— Может быть, вы общались другим способом? По телефону? По почте?

— Нет. Ни до, ни после я с ним не общался. Один раз увидел и все.

— Опишите внешние признаки, по которым вы опознали этого человека. Что дало вам понять, что это именно он?

Аракелян пожал плечами:

— Да узнал я его. Вот и все. Лицо у него то же самое. Глаза, волосы. Сам из себя он тот же. Что еще надо?

— Может быть, вспомните какие-то особые приметы? В чертах лица? В сложении? В других внешних признаках?

— Особые приметы… — Аракелян довольно долго молчал. — По-моему, наколка у него была на руке.

— Наколка, то есть татуировка?

— Да. Татуировка.

Рахманов посмотрел на Клюева, обе его руки были опущены. Ладони повернуты внешней стороной вперед. Перевел взгляд на Аракеляна:

— На какой руке была татуировка?

— Не помню. И что наколото было, не помню. Помню только место. Вот здесь. — Подняв руку, тронул место между большим и указательным пальцами.

Рахманов сказал, обращаясь к Клюеву:

— Пожалуйста, поднимите руки.

Усмехнувшись, Клюев медленно поднял руки. Между большим и указательным пальцами левой руки была татуировка: чайка, летящая под солнечным полукругом.

— Та самая татуировка? — спросил Рахманов.

— Да. Узнал я эту наколку. Чайка на солнышке.

— Спасибо. Вы свободны.

Подождав, пока Аракелян выйдет, Рахманоь вместе с понятыми подписал протокол предъявления для опознания. Затем Саенко, также без конвоира, пригласил в комнату Азизова. Тот тоже опознал Клюева.

Подписав второй протокол, Рахманов вместе с Клюевым вернулся в свой кабинет. Сели за стол. Подождал, пока сядет Клюев. Сказал:

— Ну что, Клюев? Расскажете, как все было?

— Гражданин следователь, о чем вы?

— Вы знаете, о чем. По-моему, уже пора. Упорствовать бессмысленно.

— Но я ведь все рассказал. А этих, которые тут что-то наплели, я их первый раз вижу.

— Так-таки первый раз?

— Да. Ясно ведь, что они меня раньше не видели. Особенно тот, первый. Наколку даже не мог описать.

Рахманов нарочно выдержал паузу, просматривая протокол. Наконец отложил бумаги:

— Клюев, попробую объяснить некоторые тонкости. То, каким образом была опознана татуировка на вашей левой руке, лишь подтверждает точность опознания.

— Это почему подтверждает? Как это?

— Так. Опознающий видел вас довольно коротко и вряд ли мог запомнить рисунок татуировки. Да и ни к чему было. Опознающий запомнил лишь факт: у вас на руке была татуировка. Вот если бы, допустим, опознающий с предельной точностью описал рисунок, у следствия и суда могли возникнуть сомнения. Понимаете?

Клюев некоторое время молчал. Ответил, глядя в окно:

— Понимаю я, не понимаю, но этих людей не видел.

— В таком случае придется провести очную ставку.

— С кем это очную ставку?

— С теми, кто вас опознал. Вы готовы к очной ставке?

— Допустим, не готов. Что тогда?

— Почему не готовы?

— Потому что видеть их у меня нет желания.

— И все же увидеть их вам придется. В показаниях этих людей и в ваших есть серьезные противоречия.

Когда в кабинет привели Аракеляна, Рахманов его спросил:

— Скажите, Аракелян, вы знаете этого человека?

— Знаю, — бесстрастно подтвердил Аракелян.

— А вы, Клюев, знаете этого человека?

— Нет. Узнал только сегодня.

Оба сидели, не глядя друг на друга. Выждав, Рахманов сказал:

— Получается, кто-то из вас дает заведомо ложные показания.

Клюев пожал плечами. Лицо Аракеляна выражало откровенную скуку. Рахманов прервал тишину:

— Ну что же, будем выяснять, кто из вас дает эти ложные показания. Аракелян, чем вы можете подтвердить, что видели сидящего перед вами человека?

Аракелян не спеша почесал мизинцем в ухе:

— Я могу подробно описать кабину, в которой он сидел. Того, второго, который с ним приехал. Их одежду. Все остальное.

— Если вам предъявят второго, сидевшего в кабине, вы сможете его опознать?

— Смогу. Так же, как и этого.

— Чем еще вы можете подтвердить, что знаете сидящего перед вами человека?

— Чем… Гражданин следователь, я ведь не только его видел. Я заплатил ему серьезные деньги. Двадцать пять тысяч. И доказать, что он был в Сухуми и общался со мной, мне раз плюнуть.

— Что ж, докажите.

— Ну. Я его устроил в гостиницу. Нашу, сухумскую, «Тбилиси».

— Сами?

— Сам я его туда не возил. Но это подтвердит дежурная. Я купил ему билет СВ до Москвы. Можете допросить проводников. Они подтвердят. Я навел его на шабашников, которые разобрали на свалке его машину.

Клюев посмотрел на Аракеляна в упор. Тот повел подбородком:

— Смотреть на меня не нужно. Колись, парень. Колись, колись.

Клюев выдавил сквозь зубы:

— Сучара.

Аракелян недобро усмехнулся:

— Придет время, я тебе эту «сучару» в глотку вобью. Понял?

Клюев отвел глаза. Аракелян добавил:

— Учти на будущее: порченый товар в Сухуми возить не нужно. Там этого не любят. Ну, а с сучарой… С сучарой еще разберемся. Время есть.

Рахманов посмотрел на Клюева:

— Насколько я понял, вы признаете, что знаете этого человека?

Важный момент. Впрочем, Клюев себя уже выдал.

Довольно долго Клюев сидел молча. Наконец сказал, не поднимая глаз:

— Признаю.

— Точно признаете? Отказываться не будете?

— Признаю. Только врет он насчет двадцати пяти штук. Не давал он мне столько.

— Сколько же он вам дал?

— Штуку дал. Одну.

Ясно, Клюев всеми правдами и неправдами постарается отказаться от полученных двадцати пяти тысяч. Ведь в противном случае ему будет очень трудно отвести от себя обвинение в убийстве Дегтярева.

Рахманов спросил спокойно:

— Аракелян, сколько вы дали этому человеку? Тысячу, как он говорит? Или двадцать пять тысяч?

Все шло нормально. Что бы Клюев теперь ни говорил, как бы ни занижал полученный «гонорар», факт, что он и Шитиков пригнали трейлер в Сухуми, рано или поздно приведет к их полному изобличению. Неизбежно. Признание, что Клюев знает Аракеляна, практически означает признание и в остальном. Впрочем, сам Клюев может этого и не понимать. Пока.

Аракелян молчал, разглядывая потолок. Наконец усмехнулся:

— Я дал ему ровно двадцать пять штук. По договоренности. Он это знает. И люди, которые его прислали, тоже это знают.

— Но вы сами слышали: Клюев утверждает, что вы дали ему только тысячу.

— Он может говорить, что хочет. Это его проблемы.

Рахманов посмотрел на Клюева:

— Клюев, так сколько все же вы получили от Аракеляна?

— Тысячу, — упрямо сказал Клюев.

Рахманов подытожил, понимая, что дальнейший спор ни к чему не приведет:

— Хорошо. К выяснению истины мы еще вернемся. Аракелян, прошу подписать протокол. — Подождав, пока Аракелян поставит подпись, кивнул: — Вы свободны. Вы же, Клюев, останьтесь.

Когда Аракелян вышел, спросил:

— Клюев, я правильно понял: вы решили рассказать правду?

— Куда деваться, гражданин следователь. Решил.

— Что ж, слушаю. Рассказывайте.

Несколько секунд Клюев медлил, разглядывая пол. Посмотрел на Рахманова:

— Ну, все было, как я раньше рассказывал.

— А именно?

— Мы в самом деле решили съездить на толкучку. В тот день.

— Мы, это кто?

— Ну, мы… Я и Шитиков.

— Понятно. Значит, вы с Шитиковым решили съездить на толкучку. Дальше?

— Дальше мы стали ловить на Можайке машину. Мы еще не знали, куда поедем. То ли в Вязьму, то ли в Смоленск. Ну и никто не ехал. А потом остановился этот мужик. На серых «Жигулях». Выслушал. Хорошо, говорит, поедем. Только, говорит, сами машину водить умеете? Хотите по штуке заработать? Ясно, кто же не хочет по штуке заработать… Мы говорим: хотим. Тогда садитесь. Сели. Ну и поехали по Минке.[72] Мужик говорит: видите впереди трейлер? Впереди как раз шел трейлер КамАЗ, «Мострансагентства». Надо этот трейлер довести до Сухуми. Я вам дам аванс, пятихатку. И там получите по штуке. Согласны? Ну, мы согласились. Как говорится, черт попутал.

Версия была липовой без всякого сомнения. Помедлив, Рахманов спросил:

— Как же вы пересели на этот трейлер?

— Ну, мы долго за ним ехали. Смоленск проехали. Потом повернули направо. Трейлер встал на стоянку. Мы подождали. Снова поехали за ним. Потом догнали. Стали махать из окна — мол, колеса горят. Он встал. Мужик нам говорит: подождите, ребята, я сейчас. Поставил «Жигуленок» перед трейлером. И пошел разбираться с водителем. Мы видели, как они ушли смотреть задние колеса. Потом этот мужик вернулся. Все, говорит, можете садиться.

— А водитель? Куда он делся?

— Не знаю. Как они с этим мужиком ушли, мы больше водителя не видели.

— Но вы с Шитиковым хоть поинтересовались, где водитель?

— Спросили. Мужик сказал: с водителем я договорился. И вообще, вас это не касается. Держите пятихатку и гоните трейлер в Сухуми. Встанете на таком-то месте. К вам подойдет человек, назовется Ашотом. Этот, который только что здесь был. Он скажет, куда подогнать трейлер. Как только товар разгрузят, получите по штуке.

— Вы так и сделали?

— Так и сделали. Этот мужик дал нам два паспорта, чужих. И накладные. Ну мы и погнали в Сухуми. Ехали около полутора суток. Подошел этот… Ашот. Выгрузил товар. Дал нам по штуке. И еще два билета на поезд до Москвы. На ночь устроил в гостинице. Мы переночевали. И утром уехали.

— А трейлер?

— Мужик сказал: как только товар сгрузят, трейлер нужно разобрать. И оставить на свалке. Мы так и сделали.

— Сами?

— Ну, нам там помогли. Шабашники приезжие.

— Что вы везли в трейлере? Какой товар?

— В накладных было написано — импортные лезвия. А что там было на самом деле, нас это не касалось.

— То есть в кузов вы не заглядывали?

— Нет. А зачем? Товар не наш. Зачем нам лишние хлопоты? Мы сделали, что просили. Отогнали трейлер в Сухуми. И все.

Сказав это, Клюев с безмятежным видом посмотрел на Рахманова. Без сомнения, только что изложенная версия детально согласована с Шитиковым. И разработана до мелочей. Себе Клюев и Шитиков отвели в этой версии безобидную роль — перевозчиков. Вина же за остальное, в том числе и за убийство Дегтярева, теперь как бы сама собой перекладывается на водителя светло-серых «Жигулей». Но как бы ни преуспели Клюев и Шитиков в согласовании подробностей, абсолютно все детали выдуманного события предусмотреть невозможно. И если версия липовая, в показаниях Клюева и Шитикова неизбежно окажется множество расхождений.

Подумав об этом, Рахманов сказал:

— По вашей версии, человека, который предложил вам перегнать трейлер в Сухуми, вы раньше не знали?

— Точно, не знали.

— Может, хоть что-то о нем слышали? От кого-то?

— Ничего мы о нем не слышали. Увидели в тот день в первый раз.

— В таком случае ваша версия не проходит.

— Почему это не проходит? Очень даже проходит.

— Не проходит. Посудите сами: в трейлере, который вы привели в Сухуми, находилось товара больше чем на миллион рублей. Ясно: двум незнакомым людям перевозку таких ценностей никто не доверит. Разве что сумасшедший. Может, он и был сумасшедшим?

— Скажете тоже, сумасшедший… Он не сумасшедший.

— Я тоже так думаю. Человек, о котором вы рассказали, на сумасшедшего не похож. Наоборот, судя по его предусмотрительности, он все хорошо продумал. Такой человек рисковать не будет. И не доверит вам товара на миллион рублей, если вас не знает.

— Так, гражданин следователь, поэтому он и взял именно нас.

— Что же заставило его взять именно вас?

— То, о чем вы только что сказали. Не хотел рисковать. Мы его не знаем — не сможем и заложить. А трейлер… Он нам сказал: вот вам, ребята, маршрут в Сухуми. Езжайте строго по нему. Не сворачивая. И без шуток. Свернете куда или, не дай бог, трейлер попробуете увести, пеняйте на себя. После таких слов, ясное дело, мы с Колей гнали строго по маршруту. Жизнь дороже.

Клюев по-прежнему смотрел на Рахманова твердо и невозмутимо. Кажется, он, Рахманов, недооценил способностей Клюева и Шитикова. Клюев улыбнулся:

— Так что, гражданин следователь, проходит моя версия. Да и не версия это. Сами видите — это чистая правда. Во всем.

А ведь точно, подумал Рахманов, версия до удивительного похожа на истинную… Может, она в самом деле истинная? Нет. Конечно же нет. Но тогда остается одно; твердо придерживаться намеченного плана — постараться выжать как можно больше деталей сначала из Клюева, потом из Шитикова и, если в показаниях окажутся разночтения, уличить каждого во лжи.

Продолжив допрос, он постарался выяснить буквально все о поездке Клюева. Сначала вопросы касались только отрезка Москва — Смоленская область. Покончив с этим, взялся за дорогу от Смоленской области до Сухуми, призвав на помощь весь свой опыт и умение. Но нет, Клюев отвечал уверенно, без сбоев. Больше того, иногда добавлял подробности от себя, будто действительно хотел помочь следствию. Предложив Клюеву подписать каждую страницу протокола и просмотрев еще раз показания, Рахманов понял: опровергнуть изложенную версию будет очень и очень непросто. Особенно если они так и не найдут водителя светло-серых «Жигулей». Спросил:

— Клюев, вы знаете, что стало с водителем трейлера, который вы с Шитиковым перегнали в Сухуми?

Клюев довольно искусно изобразил недоумение:

— Да нет… Откуда мне знать… Я же говорил, что не знаю.

— Его убили.

— Что, серьезно?

— Серьезно.

— Надо же… Хотя мужик тот мог. Вполне мог.

— Не знаю, кто мог. Но сами понимаете: у нас есть серьезные основания подозревать в этом убийстве вас. И Шитикова.

Клюев пригнулся, всматриваясь в Рахманова:

— Нас? Но мы-то здесь при чем?

— При том, что убийство произошло там, где остановились «Жигули». У обочины шоссе Ольша — Велиж. Девятого июля.

— Так мало ли кто его убил… Я же сказал: мы сидели в машине. И никуда не выходили.

— Не знаю. Есть факт: в момент убийства вы находились рядом с убитым.

— Ну и что? — Следующую тираду Клюев произнес, довольно точно наиграв невиновность — протяжно, монотонно, жалобным голосом: — Может, тут целая мафия орудует? Что же, мы должны отвечать? На нас свалить легче легкого. Вы найдите этого мужика. И спрашивайте с него…

Выждав, пока Клюев закончит, Рахманов кивнул:

— Постараемся. Пока же, до выяснения всех обстоятельств, вынужден вас задержать.

— За что? Что я такого сделал? Я же дал подписку!

— Подписка была с вас взята раньше. Теперь ее недостаточно. По вашим же показаниям, вы нарушили несколько статей Уголовного кодекса.

— Интересно, какие это?

— Девяносто восьмую и сто девяносто шестую Уголовного кодекса РСФСР использование подложных документов и уничтожение госимущества. Кроме того, как я уже сказал, вы подозреваетесь в совершении более тяжкого преступления — убийства.

— Какого еще убийства? На каком основании?

— На основании фактов. Так что с этого момента вы считаетесь задержанным.

Рахманов вызвал конвоира, и Клюева увели. Через пять минут, ровно в четыре, в кабинет вошел Шитиков. С ним сначала все происходило так же, как с Клюевым. Но как только Шитиков понял, что следственная группа побывала в Сухуми, он тут же заявил о желании рассказать всю правду. До конца. И почти слово в слово изложил уже знакомую Рахманову версию… Во время допроса Рахманов задавал точно такие же вопросы, какие задавал Клюеву. Но, не считая редких сбоев, что было вполне естественно, ожидаемых серьезных противоречий в ответах не было. Каких бы мелких деталей не касались вопросы Рахманова, Шитиков давал на них ответы, в точности совпадающие с ответами Клюева.

На сообщение о задержании Шитиков прореагировал еще спокойней, чем Клюев, что было вполне естественно. Ведь если не удастся опровергнуть выдвинутую версию, оба отделаются сравнительно легким наказанием. Не больше года лишения свободы. Срок, предусмотренный за использование заведомо подложных документов.

После того как Шитикова увели, Рахманов подвел итоги.

Несмотря на почти полное совпадение показаний, он не считал версию Клюева и Шитикова истинной. Но понимал: это лишь его личное ощущение. Ведь он по-прежнему ничего не знает о водителе светло-серых «Жигулей».

И все же кое-какой улов у него был. Во-первых, и Клюев, и Шитиков назвали одинаковый номер светло-серых «Жигулей» — «я 26–14 МО». Судя по показаниям Козлова, запомнившего первую букву «я» и цифры «2», «4» и «6», они не обманывали и не ошибались. Во-вторых, было уточнено имя водителя «Жигулей» — Игорь Кириллович. И внесены новые штрихи в его словесный портрет, совпадающий со словесным портретом, обрисованным Козловым. Это было важно. Уточненный словесный портрет Игоря Кирилловича подтвердил: водитель светло-серых «Жигулей» и Вадим Павлович не могут быть одним и тем же лицом. По показаниям, которые вполне можно считать объективными, выходит, что Игорь Кириллович внешне сильно отличается от Вадима Павловича. К тому же Игорь Кириллович, судя по всему, лет на десять — пятнадцать моложе.

Лишь теперь Рахманов позволил себе отвлечься и посмотрел в окно. Дождь давно прошел, стоял светлый сентябрьский вечер. Подумал: звонить домой бесполезно, еще нет семи. Валя, жена, наверняка не пришла с работы. Сын, двенадцатилетний Никита, тоже вряд ли сидит дома. И все же он протянул руку к трубке…

Позвонить не удалось. В дверь постучали, вошел Жильцов.

От тридцатидвухлетнего Жильцова, сухощавого, подвижного, всегда веяло энергией. Вот и сейчас никто бы не сказал, что за два дня майор успел сменить три города, да еще поколесить по Кулундинской степи. Догадаться об этом можно было лишь по тому, как Жильцов сел на стул и как поставил на пол дорожную сумку.

Поймав взгляд Рахманова, майор широко улыбнулся:

— Как вы тут?

— Нормально. А ты? Устал?

— Да… мне ничего не сделается. Я суворовский солдат.

— Что с Алексидзе?

Жильцов крутанул лежащий на столе карандаш:

— Ничего.

— Допросил?

— Два раза. Вчера, как приехал, и сегодня утром.

— Ну и?

— Полный нуль. Уж не обессудьте.

— Выходит, Алексидзе не знает Вадима Павловича?

— Да. Или не хочет выдавать.

— Все же первое или второе?

Жильцов поерошил волосы:

— Андрей Викторович… Что я только не делал. И угрожал, и обещал облегчение. Матерью клянется. Детьми. Всем, чем хотите. Мол, не знаю такого, и все. Еще раз, говорит, встретьтесь с Люкой. Напутал он что-то. Человека, которого вы описали, я не знаю. И все тут.

— А твое мнение? Ты к чему склоняешься? Знает или не знает?

Жильцов пожал плечами:

— Даже трудно сказать. Этот Алексидзе тот еще волк. Что у него за душой, понять невозможно.

— Может, Додон все же знает этого человека?

— Может быть. Но только он нам ничего о нем не скажет. Это уж точно.

— Ладно. Спасибо, Виталий. Езжай домой.

— А вы?

— Я тоже сейчас поеду. Только подправлю протоколы.

Домой Рахманов позвонил через полчаса. Как выяснилось, жена и сын были дома. И с нетерпением его ждали.

Бумажник после командировки, естественно, был совершенно пуст. Тем не менее, спустившись вниз, Рахманов без колебаний отправился к стоянке такси. И как только подошла его очередь, сел в машину.

Новлянская

Новлянская была вызвана к половине десятого. Поэтому на следующее утро Рахманов вошел в свой кабинет ровно в девять.

За полчаса он не спеша подготовил бумаги. Он понятия не имел, что из себя представляет Вера Николаевна Новлянская и как может повернуться разговор. Поэтому позвонил в следственный изолятор и попросил доставить в прокуратуру арестованного Азизова. Азизов должен быть под рукой, на случай, если его показания и показания Новлянской разойдутся.

Новлянская опоздала минут на пятнадцать. Рахманов предполагал, что она опоздает. После подробной информации Инчутина он, как ему казалось, был готов ко всему. Но когда перед его столом на стул опустилась красивая женщина лет тридцати, он невольно покосился на перекидной календарь. Среди набросанных наспех анкетных данных там значилось: возраст — пятьдесят один год. Действительно — чудеса косметологии.

Сделав вид, что не замечает произведенного впечатления, Новлянская протянула повестку:

— Я правильно вошла? Второй кабинет. Вот повестка…

— Правильно. Вера Николаевна Новлянская?

— Да, я Вера Николаевна Новлянская. Простите, а как зовут вас?

— Рахманов Андрей Викторович. Следователь по особо важным делам. Рахманов положил повестку на край стола.

Новлянская улыбнулась:

— Очень приятно…

Очень милая улыбка, подумал Рахманов. Вообще, он вынужден признать: Новлянская действительно красива. Одета просто. Толстый серый свитер. Под стать свитеру спортивные брюки и кроссовки. Никаких украшений. И никакого грима. Разве что чуть подрумянены щеки.

— Я слушаю, — сказала Новлянская.

Начинать надо было сразу, без раскачки. Поэтому Рахманов сразу же и спросил:

— Вера Николаевна, вы знаете такого Азизова? Роберта Арутюновича?

Вопрос Новлянскую не смутил.

— Азизов… По-моему, он живет в Сухуми. Да?

— Совершенно верно. В Сухуми.

Потерла пальцами висок. Поморщилась:

— Знаю. Правда, лет пять его не видела. Но знаю.

— А давно вы с ним знакомы?

— Ну, лет десять. Да, около десяти лет.

— При каких обстоятельствах вы познакомились?

— Когда-то я работала в министерстве торговли. В «Союзгалантерее». И в «Росгалантерее». Азизов же — товаровед. Он не раз приезжал сюда, в Москву, договариваться о поставках. Так я с ним и познакомилась. На работе. В министерстве.

— Простите, Вера Николаевна… У вас было только деловое знакомство?

Чуть усмехнулась, опустив глаза:

— Что значит прокуратура. Здесь можно спросить даже об этом.

Хороший выпад. Впрочем, его это не смутит.

— Вера Николаевна, я прошу извинения. И все же, какой характер носило ваше знакомство с Азизовым?

— Служебный. Не более того. Никаких других отношений у нас не было. И не могло быть.

— Вы помогали Азизову доставать товары?

— Ну… в той мере, в какой это было можно. Ведь в этом и заключалась тогда моя работа в «Союзгалантерее». Обеспечивать ассортимент поставок в различные регионы.

— В том числе и поставок дефицита?

Новлянская внимательно изучила Рахманова взглядом. Уголки ее губ дернулись:

— Андрей Викторович, вот уж не ожидала. Неужели прокуратура решила уличить меня в незаконных поставках?

— Да нет. Пока я не собираюсь обвинять вас в чем-то незаконном. Просто спрашиваю: вы помогали Азизову в поставках дефицитных галантерейных товаров в Сухуми?

— Во-первых, я этого уже не помню. «Союзгалантерея»… Когда это было… Да и потом, я тогда просто подписывала бумаги. Строго согласовывая каждую с начальством. Кстати, торговля в курортной зоне имеет свою специфику. Если хотите знать, для Сухуми любой галантерейный товар дефицит. От футляров для зубных щеток до детского мыла. Так что я в высшей степени удивлена. Уж извините.

— Вера Николаевна, может, вы и не считаете, что помогали Азизову доставать дефицит. Но Азизов считает. О чем и заявил нам.

— Интересно. Он что… написал в прокуратуру?

— Нет. Показал на допросе. Азизов арестован.

Новлянская нахмурилась:

— Азизов арестован?

— Арестован. Может быть, скажете что-нибудь по этому поводу?

— Сказать по этому поводу мне нечего. За что он арестован, я не знаю. И знать не хочу. Просто… я очень удивлена. Получается, он начал валить на всех, в том числе и на меня. Действительно, не знаешь, откуда ждать.

— Вера Николаевна, вы знакомы с неким Вадимом Павловичем?

— Валимом Павловичем? Первый раз слышу.

— Подумайте. Может быть, вы все-таки знаете человека, имя-отчество которого Вадим Павлович?

Новлянская слегка провела по лбу пальцами:

— Нет… Не знаю… А как его фамилия?

— К сожалению, фамилия этого человека пока неизвестна. Могу описать внешность… Ему лет шестьдесят. Выше среднего роста. Полный. Лысоват. Остатки волос седые, зачесаны набок. Глаза светлые. Под подбородком с правой стороны, вот здесь, — розоватый шрам. Одевается скромно. В частности, в его туалет входит синяя куртка отечественного производства с металлическими пуговицами и серые брюки. По некоторым данным, этот человек ранее был судим. Очень прошу подумать… и сказать: не встречался ли среди ваших знакомых человек с такими приметами.

— Вадим Павлович… Так?

— Так.

— Сейчас попробую вспомнить…

Несколько секунд Новлянская сидела, закусив губу. Грустно улыбнулась:

— Нет. Извините, Андрей Викторович, но ничего не припоминается. Такого знакомого у меня нет. Точно.

— Странно.

— Почему странно?

— Потому что в мае этого года человек, которого я вам описал, при встрече с Азизовым отрекомендовался вашим хорошим знакомым. Факт знакомства он подтвердил знанием, скажем так, довольно мелких деталей вашей личной жизни. И кроме того, подробно описал период вашего общения с Азизовым, касающийся, как вы выражаетесь, обеспечения ассортиментом. Поэтому странно, что вы не знаете этого человека.

— И… для чего ему все это было нужно? Этому… Вадиму Павловичу? Так, кажется?

— Вадиму Павловичу это было нужно, чтобы Азизов ему поверил. И вошел с ним в сговор для совершения особо опасного преступления. В данный момент я возглавляю бригаду, которая это преступление расследует. Вера Николаевна, я не хочу вас обижать, но согласитесь: если ваше имя служит паролем для сговора двух преступников, это что-то да значит. Вы согласны?

Новлянская долго ничего не отвечала. Наконец взглянула Рахманову прямо в глаза:

— Андрей Викторович… Сначала попробую объяснить свою позицию. Так сказать, с предельной ясностью. Никаких противозаконных поступков, а уж тем более преступлений я не совершала. Моя совесть абсолютно чиста. Далее. Я вполне допускаю, что некий Вадим Павлович, входя в сговор с Азизовым, использовал факты моей личной жизни. Эти факты не являются военным секретом. О многих женщинах, в том числе и обо мне, наверняка много судачат. И будут судачить. Ну и что? Разве я в этом виновата?

Взгляд Новлянской казался совершенно искренним. Но Рахманов ему не верил; он прекрасно знал, на что способна женщина, если хочет скрыть свои чувства, и особенно такая женщина, как Новлянская.

— Не виноваты. И все же вынужден предложить вам очную ставку. С Азизовым. Чтобы устранить расхождения в показаниях. Вы готовы?

— Пожалуйста. Для этого не нужно быть готовой. Его что, привезут?

— Сейчас я его приглашу. Он в соседней комнате. — Снял трубку, попросил привести Азизова.

Войдя в кабинет, Азизов прежде всего посмотрел на Новлянскую. Кивнул. Новлянская ответила легкой улыбкой.

Рахманов показал на стул:

— Роберт Арутюнович, пожалуйста, садитесь. Вы приглашены для очной ставки с Верой Николаевной Новлянской. Вы ведь ее знаете?

— Знаю. — Усевшись, Азизов приложил руку к сердцу: — Вера, рад видеть.

Новлянская снова слабо улыбнулась.

Рахманов сказал, разгладив протокол:

— Роберт Арутюнович, в показаниях Веры Николаевны и ваших… касающихся известного вам Вадима Павловича, возникло некоторое несоответствие.

— Несоответствие?

— Да. По словам Веры Николаевны, она не знает никакого Вадима Павловича.

— Я сам не знаю, Вадим Павлович ли он. Я же объяснил.

— Вера Николаевна вообще не знает человека, описанного с ваших слов. Шестидесяти лет, выше среднего роста. Полного, со светлыми глазами. И шрамом под подбородком. Как это объяснить?

— Ну… — Азизов замолчал. Отвернулся, делая вид, что разглядывает что-то в окне.

Поймав взгляд Новлянской, Рахманов сказал:

— Хотите что-то спросить?

— Хочу.

— Пожалуйста. Вообще, можете поговорить друг с другом. Я мешать не буду.

Новлянская мягко обратилась к Азизову:

— Вот уж от кого не ожидала, Роберт Арутюнович, так это от вас. Навязываете мне какого-то Вадима Павловича.

— Верочка… Я никого вам не навязываю.

— Навязываете. Мало того, впутываете в какую-то историю. За что? Объясните?

— Вера… Клянусь, я вас никуда не впутываю. Просто… меня самого впутали.

— Вас впутали, но я-то здесь при чем?

— Вы ни при чем.

— Тогда в чем же дело?

— Верочка… Ну встаньте на мое место. И представьте: ко мне приходит человек, передает от вас привет. Когда я начинаю его расспрашивать, выкладывает все.

— Что, все?

— То, что может знать только ваш хороший знакомый. Кто вы, что вы. Где работали. Ну и остальное…

— Все же, что «остальное»? Например?

— Например, какие были привычки у вашего мужа. Или там… какую номенклатуру вы мне отпускали в свое время. И так далее.

— Потрясающая осведомленность.

— Да… — Азизов пригладил волосы. Он явно был не в своей тарелке.

— И чего же этот человек от вас добивался? Говорят, вы вошли в преступный сговор. Причем поводом для этого послужила ссылка на меня. Я не ошибаюсь? Роберт Арутюнович? Ответьте, пожалуйста!

Азизов промолчал. Новлянская посмотрела на Рахманова:

— Андрей Викторович, вы слышали сами. У Роберта Арутюновича нет ничего, кроме неких подробностей обо мне. Которые ему рассказал некий человек. Вы следователь, разберитесь. Очень вас прошу.

— Постараюсь разобраться. И все-таки, может, вы от кого-то слышали об этом человеке? Скажем, краем уха? Случайно?

— Нет. Говорю со всей ответственностью. Не слышала. Не видела. Не знаю. И прошу установить истину раз и навсегда. Уж пожалуйста!

В кабинете наступила тишина. Новлянская прищурилась:

— Роберт Арутюнович, и все же вы поступили некрасиво. Погорели — так не нужно впутывать знакомых. Вы меня замарали. Понимаете? Ни за что, ни про что.

— Вера, вы же не знаете, что было…

— Не знаю. И знать не хочу. Но есть правило: трудно, отбивайтесь сами. Будьте мужчиной.

— Верочка… Клянусь, я этого не хотел.

— Хотели, не хотели, уже не имеет значения. Ладно, не будем больше говорить на эту тему. Андрей Викторович, я еще нужна?

Рахманов медлил. Конечно, все это могло быть инсценировкой, но могло быть и правдой. В облике, складывающемся из показаний Азизова, Люки и Новлянской, прослеживается общая манера. Вадим Павлович действует очень продуманно. Не оставляя ни единого следа… Да что там следа… Даже намека на след!

Новлянская демонстративно посмотрела на часы.

Рахманов улыбнулся:

— Нужны еще всего на два слова. Роберт Арутюнович, подпишите протокол и можете идти.

Азизов подписал протокол и вышел. Рахманов не спеша перелистал дело. Нашел фотографии Клюева и Шитикова. Положил на стол перед Новлянской:

— Посмотрите. Может быть, вы кого-то из них видели? Скажем, случайно. Мельком. У кого-то из знакомых. Не спешите. Это очень важно.

Новлянская довольно долго изучала снимки. Покачала головой:

— Никого из них никогда не видела. Даже мельком.

Подумал: Новлянскую можно отпускать. Правда, у него был еще один возможный вопрос. Возможный, потому что этот вопрос ему самому кажется шальным. Впрочем, что он теряет? Спрятав фото, спросил:

— Вера Николаевна, среди ваших знакомых нет такого Лотарева?

Интересно… Новлянская явно медлит с ответом. Вот те на… Неужели она знает Лотарева? Сказал, небрежно закрыв папку:

— Если вам трудно вспомнить, могу помочь. Молодого художника Лотарева, выпускника Суриковского института.

Новлянская знает Лотарева. Точно. Она в растерянности. Вот поправила коротко остриженные волосы:

— Вы… спрашиваете меня о Лотареве в связи с Азизовым? Да?

— Пока нет. Просто мне интересно, как хорошо вы знаете Лотарева.

— Вообще-то знаю. Более или менее. Я покупала у него картины.

— Понятно. Давно вы знакомы?

— Точно не помню. Года два. Может быть, два с половиной.

— Точнее вспомнить не можете?

— Кажется, это было позапрошлой зимой. В декабре…

— А как вы познакомились?

— Я отмечала день рождения… В ресторане. По-моему, в «Белграде». Да, это был «Белград». Лотарев пришел с кем-то из приглашенных.

— С кем именно, не помните?

— Нет. Но если надо, могу уточнить. С кем-то из молодежи…

— Вы часто встречаетесь с Лотаревым?

— Крайне редко. И то главным образом как заказчица. И покупатель.

— И сколько картин Лотарева вы приобрели? Всего?

— Сейчас… Сразу не вспомнишь. По-моему, четыре. Да, четыре.

— Последняя покупка была давно? — Этот вопрос Рахманов задал просто так. На всякий случай.

Новлянская с минуту молчала. Наконец ответила:

— Последняя — месяца два назад. Летом.

— Летом в каком месяце?

— Кажется, в июле. Точно, в июле.

Интересно… Может быть, Новлянская купила картину Лотарева девятого июля? Спросил:

— Какого июля, не помните? Хотя бы в начале или в конце месяца?

— Что, это имеет значение?

— В какой-то степени может иметь. Так в начале? Или в конце?

— В начале. Могу даже сказать точно. Восьмого июля.

Восьмого июля… Что ж, число Рахманова вполне устраивало. Ну и дела! Каждый его вопрос так и ложится точно в десятку.

— И где произошел акт купли-продажи? У Лотарева? Или у вас?

— Ни там, ни там. Восьмого июля я устраивала… ужин для друзей. В ресторане «Континенталь». Лотарев привез картину прямо туда.

— И вы с ним там же расплатились? Во время ужина?

— Нет. Лотарев куда-то уезжал. И оставил картину… для ознакомления. Я решила ее купить. Ну и расплатилась, когда Лотарев вернулся.

— Когда? Можете назвать точную дату?

— Он вернулся дня через три-четыре. Я помню день недели. Понедельник.

— Понедельник был двенадцатого.

— Значит, двенадцатого.

— Опять же, где это было? У вас? Или у Лотарева?

— У меня. Лотарев заехал ко мне… в первой половине дня. И я с ним расплатилась.

— Сколько вы ему заплатили?

— Пятнадцать тысяч.

— Серьезная сумма.

Новлянская усмехнулась:

— Серьезная. Но и Лотарев серьезный художник.

— Что, у него и другие покупают картины?

— Понятия не имею. Честно говоря, меня это не интересует. Картины Лотарева мне нравятся. Это настоящее искусство. Поверьте, я в этом немного разбираюсь.

— Что же это была за картина? Пейзаж? Натюрморт?

— Портрет. Женский портрет.

— Ясно… Вера Николаевна, вы случайно не знаете, куда уезжал Лотарев на эти четыре дня?

— Не знаю. Мне Лотарев сказал, что ненадолго уедет. И все.

— А давно вы видели Лотарева в последний раз?

— В последний раз я видела его именно тогда. Когда расплачивалась за картину.

— То есть после этого дня вы его ни разу не видели?

— Ни разу.

— Но перезванивались?

— И не перезванивались. Зачем? У Лотарева свои дела, у меня свои.

— Понятно. Вера Николаевна, сейчас я вам опишу человека. Попытайтесь вспомнить, нет ли такого среди ваших знакомых? Хорошо?

— Пожалуйста…

— Ему лет сорок пять — пятьдесят. Выше среднего роста Моложавый. Носит короткий седой бобрик. Загорелый. С легкими дефектами кожи. Глаза светлые. По некоторым данным, его зовут Игорь Кириллович. Фамилия начинается на «С». У него может быть машина, «Жигули» шестой модели светло-серого цвета. Может быть, вы встречали такого человека?

Подумав, Новлянская покачала головой:

— Игорь Кириллович… Да еще с фамилией на «С»… Нет. Среди моих знакомых такого точно нет.

— Допустим, мы забыли об имени-отчестве. У нас есть только внешние признаки.

— Внешние признаки… Да нет. И по ним среди моих знакомых нет такого человека. Есть человек с седым бобриком. Но у него карие глаза. И он абсолютно лишен дефектов кожи.

Похоже, у Новлянской он больше ничего не узнает. Впрочем, большего ему и не нужно. Об остальном можно будет спросить у Лотарева. Вставая, улыбнулся:

— Вера Николаевна, большое спасибо. Не смею больше вас задерживать.

Подписал пропуск, проводил до двери. Взглянул на часы — половина первого. Лотарев вызван на два. Что ж, хоть сегодня успеет без спешки пообедать. А заодно и осмыслить то, что услышал от Новлянской.

Повестка

Поставив шестерку на свое место во дворе, я на несколько секунд задержался в машине. Четверть двенадцатого. Раннее для меня возвращение. Но из-за Алены, точнее, из-за того, что ее нет в Москве, меня вдруг стали раздражать шумные компании, вроде той, где я только что провел несколько бессмысленных часов и откуда смотался задолго до конца вечеринки, чуть не взвыв от тоски.

Посидев в темноте, выключил мотор. Вышел, запер машину.

Алены не будет еще неделю. Сейчас она вместе с курсом на картошке, где-то под Шатурой. Я даже смотрел по карте, где же эта самая Шатура. Оказалось — на самом краю Московской области. В двух присланных за это время открытках Алена предупредила: там, где они роют картошку, дорог практически нет, так что мои намерения приехать к ней на машине лучше оставить и дождаться, когда вернется весь ее курс.

Постоял, осматривая ночной двор. Ощутив осенний холод, все-таки конец сентября, пошел к дому. Войдя в подъезд, пошарил в кармане, нашел ключи. Открыл почтовый ящик, достал сложенные пополам газеты. Вызвал лифт, поднялся на одиннадцатый этаж.

В квартире первым делом полез в холодильник, достал бутылку молока, яблоко, сел за стол и только сейчас заметил лежащий на газетах серый листок.

Налив полную чашку молока и сделав глоток, подумал: газеты были сложены, вот и не увидел листка. Что это? Обычно так выглядят уведомления о посылках или телеграфных переводах. Подтянув бумажку к себе, вчитался. Ну и ну… Такого я еще не получал. Повестка в прокуратуру, куда я должен явиться завтра в качестве свидетеля.

Нажал кнопку стоящего на столе «Филипса» и нашел музыку. Не спеша отпивая молоко, стал изучать бумажку. В ней сообщалось: завтра в четырнадцать ноль-ноль мне, Лотареву С.Л., надлежит явиться в Прокуратуру РСФСР, к некоему «след. Рахманову А.В.». То есть к следователю.

Повестка меня не обрадовала, но и не вызвала особых опасений. Перебрав все, что произошло со мной за последние полгода, я вспомнил два более-менее серьезных происшествия, случившихся на моих глазах: драку в ресторане и автокатастрофу. Мелькнула мысль о поездке в Смоленскую область с Юрой и Женей, но я постарался отогнать ее подальше. Не может быть, чтобы вызывали из-за этого. Ведь прошло больше двух месяцев. Стал вспоминать подробности драки в ресторане и автокатастрофы. Но опять подумал: вдруг вызов связан с той поездкой. Снова успокоил себя, но на всякий случай набрал Сашкин номер. Трубку никто не снял. Решив позвонить позже, я прихватил «Филипс» и перешел в темноту комнаты. Сел в кресло. Знакомая музыка наконец отвлекла от тревожных мыслей, и я сразу же вспомнил Алену. Со мной происходило что-то непонятное. Я так долго считал Алену лишь увлечением, не более, а теперь вдруг осознал: без Алены я не могу. Хочу увидеть ее как можно скорее, хочу, и все тут. С июля, когда я получил неожиданный гонорар, мы почти не расставались. Сначала побывали в Дагомысе, потом перелетели на Рижское взморье, потом довольно долго жили у Сашки на даче. Черт… Какие же это были дни! Какие прекрасные дни… В последний день августа я отвез Алену домой. Было около часа ночи, когда она поцеловала меня на прощание, вышла из машины. У самого подъезда обернулась, махнула рукой и исчезла. Тогда я подумал: вот и хорошо, мы должны отдохнуть друг от друга. И как только хлопнула дверь, с легким сердцем развернул машину. А вот теперь, теперь не могу даже представить, как дотяну без нее эту неделю.

Вспомнив про листок, опять набрал Сашкин номер. На этот раз после третьего гудка мембрана щелкнула и сонный Сашкин голос спросил:

— Ал-ла… Кто это?

— Сань, извини, это я.

— А… Что-нибудь случилось?

— Не знаю. Может, случилось, может, нет. Мне пришла повестка в прокуратуру.

— В прокуратуру?

— Да. На завтра. На два часа дня. Вот я и решил позвонить.

— Там написано, в качестве кого?

— Написано. В качестве свидетеля.

— Подожди, дай соображу. Надо встретиться.

— Давай встретимся.

— Вот только когда? Сейчас уже ночь. Давай завтра утром? Часов в десять? Устроит?

— Конечно.

— Тогда завтра к десяти подходи к нашему месту, у булочной. Я буду на своей машине. Договорились?

— Договорились.

— Значит, до завтра. — В трубке раздались гудки.

Утром, в десять, я подошел к булочной. Девятка стояла на привычном месте. Я сел рядом с Сашкой, тот подмигнул мне:

— Повестку захватил?

Я протянул листок. Сашка изучил, вернул:

— Понятно. Как ты вообще?

— В каком смысле «как»?

— Не паникуешь?

— Почему я должен паниковать?

— Ну мало ли.

— Да нет. Не паникую.

Мы посидели молча. Наконец Сашка потер шею:

— Правильно. Паниковать нечего. Но с другой стороны… У тебя ведь не было серьезных происшествий? За это время?

— Вроде нет. Если не считать, что на Рижском взморье мы с Аленой были свидетелями большой драки в ресторане.

— Сам-то ты в ней не участвовал?

— Нет. Но потом туда приехала милиция и записала нескольких свидетелей, в том числе и нас с Аленой.

— Драка в ресторане. Да нет. Не будем обольщаться. Драками занимается милиция. Вызов же у тебя в прокуратуру.

— И что это значит?

— Это значит, здесь что-то серьезное.

— Серьезное?

— Да. Понимаешь, что я имею в виду? Очень серьезное.

Я сидел молча, разглядывая пустой переулок. Серьезное… Надо уточнить у Сашки, что же он все-таки имеет в виду. Впрочем, вспомнив ту поездку, можно и не уточнять. Серьезное, именно серьезное, вполне могло быть. Юра и Женя запросто могли убить водителя того трейлера. Так что получается: девятого июля я подвез двух убийц. Черт… Но может, я все это придумал? Посмотрел на Сашку:

— Саня, давай поговорим начистоту. Ты имеешь в виду трейлер? И Юру с Женей?

Сашка усмехнулся:

— Именно. И Юру с Женей.

— Ты считаешь, что они…

Сашка медленно провел ладонью по баранке:

— Не знаю. Хотя все могло быть. В этом же замешан Вадим Павлович.

Вадим Павлович. Человек, угрожавший Сашке. В принципе, неплохо бы выяснить, что он из себя представляет. Ведь теперь это касается и меня. Я опять посмотрел на Сашку:

— Саня, может, все же скажешь, кто такой этот Вадим Павлович?

Сашка всем корпусом повернулся ко мне:

— Кто такой? Блатняга, от которого можно ждать всего! Знаешь, как я с ним познакомился?

— Не знаю.

— Сделал ему пластическую операцию. Левую! За бабки! Ну и… попал. Этот Вадим Павлович держит теперь меня мертвой хваткой. Страшно жалею, что впутал тебя в это дело. Но если эти ребята кокнули водителя, нашей вины здесь нет. Ни твоей, ни моей. Мы ведь понятия не имели, чего они хотят. Понимаешь?

Я не ответил. Мне нужно было осмыслить все, что только что услышал.

Объяснив мне все, Сашка немного успокоился, снова откинулся на сиденье, устало сказал:

— Ладно, давай не будем гадать. Если вызов в прокуратуру не относится к той поездке, хорошо. Если же относится, старайся говорить им правду.

— Правду?

— Да, за исключением одного дня. Того самого. Девятого июля.

— Почему?

— По простой причине. Каждое твое показание все равно будет проверено. Что же касается девятого июля… Если парни действительно убили водителя и залетели, ГАИ наверняка сразу же начала искать твою машину — по настоящим номерам, которые запомнил тот гаишник. И нашел, если тебя вызывают в прокуратуру. Но у тебя есть алиби. Восьмого вечером ты уехал на Сенеж. На этюды. Машину оставил в Москве. Вернулся утром двенадцатого, на электричке. Понимаешь, зачем нужно твое алиби?

— Что тут не понять. Чтобы не впутываться в историю.

— Это в общем. Если говорить об этом точней, все гораздо серьезней.

— В смысле?

Сашка потер нос. Скривился:

— В смысле… В смысле, что тебя не должны связывать с Вадимом Павловичем. У тебя угнали машину и, использовав, вернули. К Вадиму Павловичу ты не имеешь никакого отношения. Даже теоретически. Но к этому выводу прокуратура придет лишь в одном случае. Понимаешь, в каком?

— В каком?

— Если в твоих показаниях не всплыву я. Именно поэтому ты и должен сказать, что двенадцатого вернулся в Москву на электричке. И на Сенеже жил не у меня на даче, а просто на свежем воздухе. Причем пару ночей провел на базе «Рыболов Сенежья». Если с Юрой и Женей замели Вадима Павловича, прокуратура выйдет и на меня. Из-за пластической операции. Но совсем с другого бока. Так что ты здесь будешь ни при чем. Ну а я… Как-нибудь отобьюсь.

— Что, я вообще не должен говорить, что знаю тебя?

— Зачем? То, что мы знакомы, все равно ведь не скроешь. Спросят в лоб скажи, что знакомы. Еще по школе. Изредка встречаемся. И все. Тебя ведь вызвали на два?

— На два.

— Тогда я еду на работу. С тобой же давай встретимся часов в шесть, у «Форума». Расскажешь, что и как. Лады?

— Лады.

Сашка подставил ладонь, я ударил по ней кончиками пальцев, подставил свою для ответного удара и вышел из машины.

Бумажный квадратик

Прокуратура РСФСР оказалась старым кирпичным зданием, стоявшим в глубине такого же старого московского двора. Въезд во двор был с Петровки.

Получив пропуск, поднялся на второй этаж, постучал в кабинет с номером 202. Услышав: «Да, войдите!», вошел. В конце узкого и длинного кабинета сидел человек с округлым, вполне добродушным лицом. Он что-то писал. Увидев меня, на секунду застыл. Потом кивнул:

— Слушаю? Вы ко мне?

— Не знаю. Меня вызывали к Рахманову. Вот повестка.

Человек отложил ручку:

— Простите, ваша фамилия?

— Лотарев.

— Я как раз вас жду. — Показал на стул. — Садитесь. Рахманов это я.

Я сел на стул. Рахманов несколько секунд рассматривал меня. Сказал:

— Для простоты меня зовут Андрей Викторович. А ваше имя-отчество?

— Сергей Леонидович.

— Очень приятно. Сергей Леонидович, я работаю следователем по особо важным делам. По одному из дел, которое я сейчас веду, возникла необходимость допросить вас в качестве свидетеля. Поэтому я вас и вызвал. Простите, вы где работаете?

— Я художник. Член московского групкома художников. Работаю по договорам. Иногда у меня покупают картины.

— Женаты?

— Нет. Холост.

— Живете один?

— Один.

— Родственники у вас есть?

— Отец. Если его можно считать родственником.

— Почему, если можно считать? Вы что, в ссоре?

— У него уже давно другая семья. Мы с ним практически не видимся. Лет двадцать.

— Понятно. Других родственников нет?

— Нет. Мама умерла восемь лет назад. Братьев и сестер нет.

— Так… Собственно, я спросил это лишь для проформы. Меня интересует другое. — Покрутив в пальцах ручку, Рахманов улыбнулся: — Простите, вы часто ходите в театр?

Интересно, при чем тут театр? Впрочем, может, у этого следователя такая манера. Сначала вести светскую беседу… Что ж, светская беседа, так светская беседа. И я ответил:

— Иногда хожу.

— В этом сезоне уже где-то были?

— В этом нет. В том случалось.

Рахманов снова занялся ручкой. Спросил:

— А где вы были в конце прошлого сезона? В каких театрах?

Особенно напрягать память не пришлось. Весной я был всего в трех театрах, на спектаклях, которые отлично помнил:

— Во МХАТе. В театре миниатюр. И в Ленкоме.

— И что вы там смотрели?

— Во МХАТе «Дядю Ваню». В театре миниатюр «Школу клоунов». В Ленкоме «Гамлета».

— И когда, например, вы были в Ленкоме? Постарайтесь вспомнить точно.

— Обязательно точно?

— Да. Постарайтесь вспомнить точный день, когда вы были в театре Ленинского комсомола. Для нас это важно.

Тот день я помнил отлично, хотя не особый любитель ходить в театры. Но мы только что познакомились с Аленой. Алена изъявила желание сходить в театр, причем на хороший спектакль. Желание, вполне понятное для девушки, с которой ты знаком дней пять. Поскольку мой бывший однокурсник Женька Ширяев работает в Ленкоме, я, конечно, тут же позвонил ему. Женька расстарался и достал контрамарку на «Гамлета». Вот только когда это было точно?.. Примерно в середине мая.

— Точно не помню. В середине мая.

— По расписанию «Гамлет» в Ленкоме шел восемнадцатого.

— Значит, восемнадцатого.

— Трудно было достать билеты?

— Нет. В Ленкоме у меня работает приятель. Ширяев. Евгений Ширяев. Мы вместе учились в институте.

Кажется, с этим спектаклем следователь связывает какое-то событие. Какое? Имеет ли это событие отношение к моей поездке?

— И Ширяев достал вам билеты?

— Контрамарку. На два лица.

— То есть, вы пошли с кем-то вдвоем?

— Да, вдвоем. С девушкой, своей приятельницей.

— Как ее зовут?

Скрывать, что я пошел в Ленком с Аленой вроде не имело смысла. Тем более, пока не ясно, почему следователь интересуется Ленкомом. Помедлив, ответил:

— Ее зовут Алена.

— Фамилия?

— Меднова.

— Москвичка?

— Москвичка.

— Сколько ей лет?

— Девятнадцать. Скажите: все это так важно?

— Сергей Леонидович, потерпите. Нам нужно уточнить все, что связано с этим спектаклем.

— Зачем?

— Со временем я это объясню. Ваша приятельница, Алена Меднова, учится? Или работает?

— Учится на третьем курсе иняза, имени Тореза.

— А много у вас приятельниц? Вроде Медновой?

Это было уже слишком. Я посмотрел на Рахманова:

— Андрей Викторович… Вам что, нужно выяснить мои отношения со всеми девушками?

— Сергей Леонидович… Понимаю, вопрос тонкий. Но я уже объяснил: меня интересует этот спектакль и все, что у вас с ним связано. В том числе и ваши отношения с девушкой, с которой вы пошли на спектакль.

— Отношения у нас очень хорошие. Этого достаточно?

— Вполне. Вы могли бы назвать домашний телефон Медновой? На всякий случай?

Сначала я хотел сказать, что телефона у Алены нет, но потом подумал: все равно ведь узнают, если захотят. Назвал номер. Записав его, Рахманов спросил:

— Скажите, где вы были в июле?

Вот оно… Сашка был прав. Если следователь по особо важным делам спрашивает, где я был в июле, значит, он имеет в виду мою поездку. Ту, июльскую, вместе с Юрой и Женей. Непонятно только, при чем тут театр Ленкома. Я ответил небрежно, но стараясь при этом не переигрывать:

— В июле я был в Москве. Иногда выезжал за город. В конце месяца уехал в Дагомыс. Вроде все.

— За город в какие места вы выезжали?

— На Сенежское озеро. Под Солнечногорск.

— У вас там дача?

— Нет. Просто я люблю Сенеж.

— Выезжали на машине?

— Когда как. Когда на машине, когда на электричке.

— Но вообще у вас есть машина?

— Есть.

— Какой марки?

— «Жигули». Шестерка.

— Простите за чрезмерное любопытство. Но ваша машина меня интересует. Какого она цвета?

— Светло-серого.

— Номер?

— «о 79–82 МО».

— У вашей машины есть какие-нибудь особые приметы? Скажем, нестандартная отделка. Заделанные вмятины.

— Вроде нет. Из нестандартной отделки только магнитофон. Со скрытыми колонками.

— Некоторые украшают машины вымпелами, игрушками. Может быть, у вас есть что-то похожее? Вспомните.

— Ничего такого в моей машине нет. Я не люблю излишеств.

— В июле, когда вы выезжали на Сенеж, вы все время находились именно там? Может быть, оттуда вы выезжали еще куда-нибудь?

У вопроса был скрытый смысл, который я отлично понял.

— Нет, не выезжал. Зачем? На Сенеж я всегда беру этюдник и пишу.

— Ну а все же. Вы случайно не выезжали в июле в Смоленскую область?

Я изобразил спокойное недоумение:

— В Смоленскую область?

— Да. Пусть даже ненадолго? — Рахманов застыл, глядя на меня.

— Да нет… Я же сказал, в июле я был только на Сенеже. И в Дагомысе.

— И все-таки, где вы были, скажем, девятого июля?

— Девятого июля? Именно в этот день?

— Да. Именно в этот день. Постарайтесь вспомнить. Девятого июля была пятница.

Я поглядел на потолок. Перевел взгляд на Рахманова:

— Вообще-то в эти дни я был на Сенеже, на этюдах.

— Вы не ошибаетесь?

— Нет. Я вспомнил: девятого я точно был на Сенеже. Совершенно точно.

— Ну а днем раньше? Восьмого?

Он меня ловит. Что ж, пусть ловит. Если он захочет, я распишу ему день восьмого июля по минутам. Ведь помнить этот день у меня есть все основания, восьмого я передал Вере картину, которую она затем купила.

— Восьмого июля я был в Москве. Точно.

— Почему вы в этом так уверены?

— В этот день у меня купили картину. Причем за довольно приличный гонорар.

Несколько секунд следователь разглядывал стол. Поднял глаза:

— И сколько же составил этот гонорар?

— Пятнадцать тысяч.

— Солидно. Судя по сумме, вы очень хороший художник. Я не ошибаюсь?

— Не знаю. Я просто художник.

— Что ж, достойный ответ. И кто же был вашим покупателем?

— Есть такая Вера Николаевна Новлянская.

— Эта Новлянская — любитель живописи? Коллекционер?

— Можно сказать и так. Картин у нее много. Всяких.

— И где же состоялась эта продажа? Восьмого июля?

— В Совинцентре. В ресторане «Континенталь».

— Что, в другом месте нельзя было продать картину?

— Можно, конечно. Но Новлянская устраивала что-то вроде приема и попросила подвезти картину туда. Правда, в тот день я только передал картину Новлянской. Деньги получил позже.

— Когда?

— Дня через три. Когда вернулся с Сенежа.

— И что из себя представляла картина, которую вы продали Новлянской?

— Женский портрет. Масло.

Рахманов поправил лежащие на столе бумаги:

— Хорошо, вернемся к Сенежу. Вы сказали, что уехали туда восьмого.

Я вдруг понял: я не знаю, что ответить. Восьмого вечером я уехать не мог, на ночь без машины, с рюкзаком и этюдником никто на природу не выезжает. Но ведь таксист увел мою шестерку со стоянки восьмого днем. Я и не знал, что будет так трудно. Теперь я должен взвешивать каждое слово. Буквально каждое.

— Вообще-то, строго говоря, я уехал девятого. Рано утром.

— Наверняка задержались на банкете?

— Задержался.

— Простите, с банкета вы уехали один?

— Нет. Я и на банкете был не один. А со своей приятельницей, той самой Аленой Медновой.

— Ясно. Вы ее проводили?

— Проводил. Потом вернулся домой и лег спать.

— Где оставили машину? В гараже?

Этот Рахманов цепляется к каждой мелочи. Ладно, детали ведь я могу и не помнить. Скажу, подвезли знакомые. Если он узнает, что меня подвез Сашка, прикинусь, что забыл, кто именно меня подвозил.

— Гаража у меня нет. А в «Континенталь» мы ездили без машины. Пришлось бы пить только воду. Назад подвезли знакомые.

— А где оставили машину?

— На обычном месте. Во дворе, около подъезда.

— Когда вы вернулись домой, вы видели свою машину?

— Не помню. Честно говоря, в ту сторону я даже не посмотрел.

— Ясно. Значит, вы легли спать.

— Да. Встал рано. В начале пятого. И уехал на Сенеж. На первой электричке.

— С Ленинградского вокзала?

— А откуда еще можно уехать?

— Например с Ховрино?

— Нет. Я уехал с Ленинградского вокзала.

— Налегке? Вещей с вами было много?

— Рюкзак и этюдник.

— Все же, наверное, на машине было бы удобней?

— Ну, смотря что считать удобством. Иногда удобней без машины.

— Утром, девятого, когда вы вышли из дома, машина была на месте?

— Опять не помню. Ну, конечно же, была. Вы так спрашиваете, словно с моей машиной что-то случилось.

— Кто знает. Может, и случилось.

— Нет, на машину я не посмотрел, торопился. Да еще не совсем в форме был после банкета. Не до этого было…

— Когда приехали в Солнечногорск, на чем добрались до Сенежа?

— На автобусе. Там ехать минут десять.

— Минут десять до какой остановки?

— До остановки «Десятый километр». Оттуда до берега рукой подать. Метров пятьсот.

— У вас что, было определенное место? У берега?

— Да. Там есть такая… база отдыха. «Рыболов Сенежья». Около нее я и расположился.

— Поставили палатку?

— Зачем? Погода была отличной. Положил вещи. Надул матрас. Поставил этюдник. И все.

— Место не меняли?

— Менял конечно. Но в основном около базы. Даже пару раз на ночь перелезал через забор на территорию. Там поспокойнее.

— И вас кто-нибудь видел? В эти дни?

— Да, многие. Там в выходные полно отдыхающих. — Об инциденте со сторожем я умолчал умышленно. Он сам все расскажет, если они решат меня проверить.

— Сколько вы пробыли на Сенеже? В тот раз?

— Дня три. Да, три дня. До понедельника.

— Почему именно до понедельника? Вы ведь не ходите на работу?

— Если б испортилась погода, раньше уехал. А в понедельник должно было решиться с картиной.

— Когда именно вы приехали в Москву в понедельник?

— Утром, часов в одиннадцать.

— На электричке?

— На электричке.

— А в Москве?

— В Москве я сначала позвонил Новлянской. Она сказала, что берет картину и можно приехать к ней за деньгами. После этого я взял такси, доехал до своего дома, оставил вещи и уже на своей машине поехал к Новлянской.

— Когда вы садились в свою машину в понедельник, она стояла на том же месте?

— Да, на том же…

— А количество пройденных километров на спидометре? Вы не обратили на него внимания?

— Нет. С какой стати?

— Все же вас не было три дня. Мало ли.

— Я как-то не очень смотрю на это количество…

— Жаль. Нам бы это очень помогло.

— Что-нибудь случилось?

— Скоро объясню. Сергей Леонидович, нет ли среди ваших знакомых некоего Игоря Кирилловича?

Все. Они вышли на мою машину. И на меня в образе Игоря Кирилловича. Помедлив, я переспросил:

— Игоря Кирилловича?

— Да. Может быть, его зовут и по-другому. Приметы: ему около пятидесяти. Выше среднего роста. С коротким седым бобриком. Светлоглазый, загорелый. На коже лица есть небольшие дефекты.

Я изобразил раздумье, уставившись на ноги. Пожал плечами:

— Нет. Не знаю никого с таким именем и с такой внешностью.

— Может быть, вы просто видели где-нибудь такого человека? Случайно. Около дома.

Я мог, конечно, сказать, что видел. Потому что давно понял: из моих ответов складывается довольно складная версия. Мою машину угнали девятого рано утром. И девятого же, но поздно вечером, поставили на место. Так что если я скажу, что видел мельком седого моложавого человека, это только укрепит вариант с угоном машины.

— Вспомните, Сергей Леонидович. Это очень важно. — Рахманов смотрел на меня довольно доброжелательно. И все же, подумав, я решил не переигрывать. Заявление о том, что видел Игоря Кирилловича, наверняка вызовет дополнительные расспросы, на которых могу засыпаться. Поэтому сказал:

— Нет. Не видел.

— Обидно. Нам очень важно найти этого человека. Тогда вспомните: вдруг кто-то просил у вас машину? Перед вашей поездкой на Сенеж.

— Нет, никто не просил.

— Может, у кого-то еще, кроме вас, есть ключи от машины?

— Ни у кого.

— Д-да… — Сказав это, следователь задумался.

Довольно долго мы сидели молча. Наконец Рахманов открыл папку. Положил передо мной две фотографии:

— Случайно вам не знакомы эти люди?

Это были Юра и Женя. Я сделал вид, что вглядываюсь. Покачал головой:

— Нет. Этих людей я не знаю…

— И никогда не видели?

— Нет, не видел.

— Ну а, может, вы знаете Вадима Павловича?

Вадим Павлович… Наконец-то выплыл и он. Чуть выждав, я переспросил:

— Вадима Павловича?

— Да? Вы могли слышать это имя-отчество… скажем, где-то среди окружения Новлянской? Может быть, слышали? Хотя бы мельком?

— Нет. Никогда о таком не слышал. — Сказав это, я подумал: ну и ну. Вадим Павлович связан с Верой? Что-то не верится. Мне, например, никогда бы такое не пришло в голову. Интересно, что скажет об этом Сашка?

— Может быть, вы его видели? — спросил Рахманов. — Опять же среди окружения Веры Николаевны. На вид ему лет шестьдесят. Он выше среднего роста. Полный. Волос мало. Те, что есть, зачесаны набок. Глаза светлые. С правой стороны под подбородком розовый шрам. Одевается скромно. Иногда ходит в синей куртке с металлическими пуговицами и серых брюках. — Внимательно посмотрел на меня. — Не встречали такого?

Я сделал вид, что вспоминаю. Покачал головой:

— Да нет. Не встречал. Но почему вы меня об этом спрашиваете?

— Сейчас объясню. — Рахманов достал что-то из папки. Протянул: Посмотрите. Вам знакома эта бумажка?

Я взял у него из рук небольшой бумажный квадратик. Он был изрядно потерт. Вгляделся. Моя контрамарка… Моя контрамарка в Ленком на «Гамлета»! Цифры «6 — 7, 8». Шестой ряд, седьмое и восьмое места. Как же так. Как эта чертова контрамарка оказалась у Рахманова? Где они ее нашли? Неужели в Смоленской области? Получается, эта контрамарка лежала в кармане моего пиджака. Тогда, собираясь, я схватил первый попавшийся пиджак. Не подумав, что это пиджак от того самого костюма, в котором я с Аленой был на «Гамлете». Идиот! Надо было проверить карманы. Впрочем, об этом уже поздно. Да и не нужно затягивать молчание. Сказал по возможности небрежно:

— Насколько я помню, это контрамарка, по которой я ходил в Ленком.

— Правильно. Куда вы дели эту контрамарку после спектакля?

— Это имеет значение?

— Имеет.

— Понятия не имею. Выбросил. Это же делается машинально. Разве это так важно?

— Важно. И не в последнюю очередь для вас. Вспомните, куда вы выбросили контрамарку?

— Не помню. Совсем не помню.

Рахманов долго смотрел в окно. Потом повернул голову и сказал:

— Сергей Леонидович, эта контрамарка найдена недалеко от места преступления, на шоссе в Смоленской области. Оказалась она там тогда же, когда было совершено преступление. Примерно девятого июля. Причем, по нашим данным, к месту преступления преступники подъехали на машине, похожей на вашу. На светло-серых «Жигулях» шестой модели. Поскольку, как вы говорите, девятого июля вы были далеко от Смоленской области, мы с вами должны выяснить это несоответствие и понять, откуда оно взялось.

— Андрей Викторович, вот уж не знаю…

— И я не знаю. Ведь соединяются два фактора. Ваша контрамарка и машина, как две капли воды похожая на вашу. Согласитесь, вряд ли это совпадение.

Я молчал, обдумывая ситуацию. Я уже знал, где выпала контрамарка: на обочине, когда, съев последний бутерброд, я выкинул за окно бумагу. Тогда же, пошарив в кармане, я собрал все бумажки, которые там были, и тоже выкинул. Но в общем-то особой беды в этом нет. Если следовать версии с угоном машины, контрамарку могли найти те, кто угнал машину. В машине же. И подбросить на обочину, чтобы навести след на меня. Точно. Сказал устало и обескураженно:

— Андрей Викторович, добавить мне абсолютно нечего. Я рассказал все, как было.

Следователь внимательно посмотрел на меня:

— Понятно. Что ж, Сергей Леонидович, будем выяснять. Учтите, мы можем вас вызвать еще. Из Москвы никуда не собираетесь?

— Пока нет.

— Очень хорошо. Если же вам вдруг что-то вспомнится или придут в голову какие-то соображения, позвоните. Телефон есть в повестке. Вы хоть знаете, какое преступление было совершено?

— Откуда?

— Было совершено разбойное нападение. Убит человек и похищено ценное государственное имущество. Если у вас появятся какие-то сведения об этом, очень прошу сообщить. Хорошо?

— Хорошо. Только вряд ли они появятся, — ответил я совсем уже упавшим голосом.

— И все же, — ободряюще улыбнулся Рахманов. — Давайте ваш пропуск, я отмечу.

Отметил пропуск, кивнул:

— Спасибо, Сергей Леонидович. Всего доброго.

— Всего доброго. — С этими словами я тихо вышел из кабинета.

Нужна проверка

После ухода Лотарева Рахманов вызвал в кабинет Саенко, Инчутина и Жильцова. Подождал, пока все ознакомятся с показаниями. Сказал:

— Любопытный материал?

— Очень. — Саенко аккуратно сложил листки.

Рахманов посмотрел на Жильцова:

— Виталий, работы у тебя будет много. Причем срочной. Сразу прикинь справишься ли один?

— Андрей Викторович, не справлюсь — попрошу помощи. Думаю, МВД мне не откажет.

— Я тоже так думаю. Значит, первое: Новлянская. Дама серьезная. Заявляю со всей ответственностью. Тщательно проверь все ее связи, даже случайные, и попробуй найти выходы на двух людей: Вадима Павловича и Игоря Кирилловича.

— Заодно и на «Росгалантерею», — добавил Инчутин.

— На «Росгалантерею» само собой, — сказал Рахманов. — Но «Росгалантерея» не убежит в любом случае. А вот Вадим Павлович и Игорь Кириллович — увы! Пока убежали.

Жильцов кивнул:

— С Новлянской понятно. Что еще?

— Лотарев. Человек он совсем другой. Как говорится, не из той обоймы. Не знаю, на самом ли деле его картины стоят таких денег? Но то, что он в самом деле художник, видно невооруженным глазом.

— Это еще ничего не значит, — вставил Инчутин. — Художники бывают разные.

— Я о том же. Именно поэтому показания Лотарева надо проверить тщательным образом. Так что, Виталий, возьми в МВД людей побольше и займись домом Лотарева. Опроси всех, кого можно. Надо выяснить, что было с машиной Лотарева, начиная с восьмого июля.

— Сделаю, — сказал Жильцов.

— Работы на эти дни тебе хватит. Нам же… — Посмотрел на Инчутина и Саенко. — Леша, ты пока продолжай разборку с «Росгалантереей». Я поеду на Сенеж. Славе остается Меднова, которая была с Лотаревым в театре и в «Континентале».

— Меднова так Меднова, — сказал Саенко.

— Учти, я совсем не исключаю, что эта Меднова тоже связана с Новлянской.

— Вообще, чувствуется — тут тот еще клубок, — заметил Инчутин. — Врагу не пожелаешь.

Жильцов посмотрел на Рахманова:

— Вы считаете, Новлянская действительно никогда не была связана с Вадимом Павловичем?

— По ответам, не была.

— А если не по ответам?

Рахманов посмотрел в окно:

— Виталий, клянусь, так и не понял.

— Так уж и не понял?

— Честно, не понял. То, что она великая актриса, понял. Насчет же Вадима Павловича — полная неясность. С такими дамами ощущения мало. Нужны факты и улики, которых у нас нет.

— Ну а Лотарев? Как он? — спросил Саенко.

— Лотарев, конечно, не Новлянская. С ним чуть легче, но только чуть.

— Подробней не разъясните? — сказал Жильцов. — Что он из себя представляет?

— Не знаю. Хотя по отношению к Лотареву как раз можно говорить об ощущениях. Так вот, по ощущению на злоумышленника он не похож.

— Как он держался во время допроса?

— Довольно уверенно. Правда, в некоторых местах сбивался. Но отчего, я так и не понял.

— Вообще-то ясно, отчего человек сбивается. Что-то скрывает.

— Не всегда. Может, просто от волнения.

— Вы считаете, Лотарев честный человек?

— Опять не знаю. Все будет зависеть от проверки. Надо узнать, где действительно был Лотарев с восьмого по двенадцатое июля.

Откровенный разговор

Выйдя из прокуратуры, я сразу же сел в машину.

Около минуты сидел, бессмысленно разглядывая двор и пытаясь прийти в себя. Черт… Ну и вляпался же я. Хотя, вроде бы, все сошло удачно. С допросом. И вообще, с этим Рахмановым. И все же я вляпался. Чем бы все ни кончилось, вляпался. Я подвез двух убийц. Пусть сам того не желая, но подвез. От этого мне никуда уже не деться. Никуда…

Немного погодя подумал: ладно, я подвез двух убийц, зато спас Сашку от этого Вадима Павловича.

Когда я включил мотор, было начало четвертого. До встречи с Сашкой у «Форума» еще далеко. Что же сейчас делать? Ехать домой, чтобы к шести вернуться к «Форуму», глупо. Может, где-то поесть? Нет, есть мне совершенно не хочется. И все же придется подъехать к какой-нибудь забегаловке и отсидеться в ней до шести. Другого выхода нет.

Ближе всего был «Эрмитаж». Решив, что это лучшее место, от «Эрмитажа» рукой подать до «Форума», я подъехал туда. Кафе оказалось полупустым. Заняв столик у окна, заказал бульон, блинчики с мясом и кофе. Разглядывая сад за окном, желто-красную листву деревьев, редких гуляющих, ушел в свои мысли.

Сначала я обвинил во всем Сашку, втянувшего меня в эту историю. Но в конце концов понял, что я не прав. Сашка здесь ни при чем. Его ведь самого прижали, и прижали крепко. Единственным человеком, который мог реально помочь ему в тот момент, был я. К тому же нельзя забывать: Сашка вел честную игру. Сразу предупредил: он не знает, кого, куда и зачем нужно подвозить. Так что я мог бы отказаться, если бы захотел. Конечно, я бы не отказался. Но это уже совсем другой разговор.

Некоторое время я размышлял о гонораре, полученном от Веры. Конечно, я ожидал что-то получить за эту поездку. Но все же честно я могу сказать сам себе: для меня, лично для меня, главное было совсем в другом. Главное было в том, что Сашка просил о помощи. Сашка, мой друг, попавший в трудное положение. Я должен был ему помочь. Независимо ни от чего. Что же до сделки с Верой, с этим все ясно. Сашка — он такой! Он не мог позволить себе попросить меня о той услуге просто так. Он считал себя обязанным что-то предложить мне за это. Вот и предложил посредничество между мной и покупателем. Но мы оба знали: если бы кто-то из нас попросил другого оказать ему любую услугу просто так, тот, не задумываясь, ее бы оказал. Правда, это тоже совсем другой разговор.

…Самое главное, я ведь действительно не знал, что везу двух убийц. Да, я видел, что Юра и Женя темнят. Но мало ли по какой причине могут темнить люди. Во время поездки я был уверен: это всего лишь какая-то махинация с грузом, не более. Теперь-то понимаю: у них все было рассчитано. Все до последнего движения. Но понял я это только сейчас, задним числом. Зато я спас Сашку. Спас…

Поневоле начал размышлять о Сашке. Видно, он здорово влип с этим Вадимом Павловичем. Поэтому с самого начала не хотел меня подставлять. И все для этого делал. И добился своего. Рахманов наверняка допросит этого сторожа из «Рыболова Сенежья», но тот подтвердит, что с девятого по двенадцатое июля я в самом деле был на Сенеже. Так что со мной все в порядке. У меня — алиби. Железное, неопровержимое алиби. Сашке я могу сказать за это только спасибо.

Неожиданно пришло в голову: ведь надеясь на свое алиби, я повторяю старую ошибку — пытаюсь плыть по течению. Причем делаю это лишь по одной причине: так легче. В июле, когда Сашка попросил кого-то куда-то подвезти, я даже не попытался выяснить, что это могут быть за люди, что это вообще за предприятие. А потом, когда по просьбе Юры и Жени начал на своей шестерке преследовать трейлер? Я даже не задумался, что происходит! Я слушал, что они мне говорили, делал, что они мне говорили. Как последний лопух. Опять всего-навсего плыл по течению. Плыл, потому что так было легче.

Разумеется, Сашка мой друг. И все же мне никогда не нравилась его привычка чрезмерно темнить, все скрывать от меня. Даже то, что очевидно. Но я ни разу ему ничего об этом не сказал! Я не только не сказал, даже не пытался понять, что стоит за этим умолчанием, за теми фактами, которые были на виду! Но мог ли я что-нибудь понять раньше? А теперь?

Что я теперь могу понять из того, что знаю? Немногое. Могу предположить, что Юра и Женя арестованы или будут вот-вот арестованы. А вот арестован ли Вадим Павлович, неясно. Скорее всего на свободе, но его активно ищут.

Почему Рахманов сказал, что Вадим Павлович может входить в окружение Веры? Что-то совсем уж непонятное. Ведь если Вера знает Вадима Павловича, значит, она может быть связана с Юрой и Женей? С двумя убийцами? Но так можно договориться до того, что Вера — самая обычная уголовница. Разве похоже это на Веру? Но если исходить из вопроса Рахманова, так оно и есть. Ну и история! Стоит попасть к следователю, как тебя уже начинают подозревать в самых немыслимых вещах. Хотя откуда у Веры такие деньги? Пятнадцать тысяч отдала, даже не моргнув. А с другой стороны, у нее так много антиквариата, картин. Все это со временем дорожает. Она может продавать что-то.

Нет, во всем этом мне не разобраться, подумал я. Только с помощью Сашки. И то если не будет темнить. Надо поговорить с ним всерьез. Начистоту. Чтобы не осталось никаких недоразумений.

Выпив четвертую чашку кофе, я расплатился и вышел из кафе.

К «Форуму» подъехал без четверти шесть. Без пяти в зеркале возник радиатор девятки. Выйдя из своей машины, Сашка обошел мой багажник, сел рядом. Посмотрел испытующе:

— Серега, ну как?

Я промолчал.

— Плохо? Или терпимо?

— Смотря что считать терпимым. Мне многое неясно. И я хотел бы кое-что выяснить. Хотя, Сань, я понимаю, как тебе сейчас тяжело.

— Выяснить что?

— Ну насчет всей этой истории.

— Какой?

— Ну, с Вадимом Павловичем. Юрой, Женей. И… остальными.

Довольно долго Сашка сидел, глядя на улицу. Потом вздохнул:

— Ты говоришь так, будто я пытаюсь что-то скрыть. Я ведь как раз и хочу выяснить все. Вместе с тобой.

— Что-то я этого не заметил. Во всяком случае, раньше.

Сашка поправил волосы. Сказал, явно сдерживаясь:

— А где ты был сам раньше? В Дагомысе? На Рижском взморье? Вспомни: хоть раз ты пытался завести об этом разговор? Как ты выражаешься, «раньше». Хоть раз поинтересовался, что происходит?

Сашка был абсолютно прав: до сегодняшнего дня вся эта история меня не интересовала. Ответить мне было нечего. Я лишь посмотрел на него и промолчал. А он вдруг резко повернулся ко мне, сказал:

— А вот если бы ты поинтересовался, я мог бы кое-что сообщить!

— Что?

— Например, то, что Вадим Павлович не оставил меня в покое. И вряд ли оставит.

— Серьезно?

— Серьезно. Он мне в эти месяцы несколько раз звонил. И кстати, сегодня.

Я молчал, подавленный этой вестью.

Сашка откинулся на сиденье:

— Ладно. Будем исходить из твоего разговора со следователем. Долго он тебя терзал?

— Не очень. Чуть больше часа.

— Что хоть из себя представляет этот следователь?

— В каком смысле?

— Ну, какой он из себя внешне? Как держится?

— Такой круглолицый, добродушный. А держится вежливо, спокойно. Вопросы задает тихим голосом.

— Понятно. Таких как раз и надо бояться. Как его зовут?

— Фамилия Рахманов. Зовут Андрей Викторович.

— Как они на тебя вышли?

— Из-за контрамарки.

— Из-за какой контрамарки?

— Из-за обычной контрамарки.

Выслушав мой рассказ, Сашка посидел в задумчивости. Печально сказал:

— Надо же. Я допускал, что ты засветишься из-за номеров. Но не из-за этого!

— Какая разница, из-за чего я засветился?

— Контрамарка потянет за собой Алену. Ладно, давай дальше.

— Дальше следователь спросил, где я был девятого июля и что делал в тот день. Я сказал, что с девятого июля был на Сенеже. Без машины. Поехал туда на этюды. Расположился около базы «Рыболов Сенежья». И пробыл до понедельника двенадцатого.

— О Вере он не спрашивал?

— Мне самому пришлось о ней сказать. Следователь поинтересовался, где я был восьмого июля. Я сказал — в Москве. Он потребовал подтверждения. Ну и пришлось сказать, что в тот день я отвозил свою картину одной знакомой, которая собиралась ее купить.

— И ты ему все рассказал?

— Все. Мы же договорились: скрывать ничего не нужно. Кроме того, что было девятого.

— Ну и как он прореагировал, узнав, что ты получил пятнадцать штук?

— Без особых эмоций. Чуть удивился. Но не больше.

— Что было дальше?

— Дальше он показал мне фото Юры и Жени и спросил, знаю ли я их. Я ответил, что не знаю. Потом спросил о Вадиме Павловиче.

— Все-таки спросил…

— Да. Даже подробно описал его внешность. И почему-то сказал при этом: «Это имя-отчество вы могли слышать среди окружения Новлянской».

Сашка даже присвистнул и опять резко развернулся ко мне:

— Интересно. А он не говорил, откуда они это взяли? Про окружение Новлянской?

— Нет. Я думал, ты знаешь это лучше.

— Да для меня это вообще как снег на голову. Обо мне разговор тоже заходил?

— О тебе нет. Следователь не спрашивал. Я молчал.

— Хорошо хоть это. А следователь не сообщил, что там было? С этим трейлером?

— Сообщил. Убийство. — Я нарочно сказал это бесстрастным голосом.

Сашка внимательно посмотрел на меня:

— Убийство? И… кого же убили?

— Кого, следователь не сказал. Но ясно и так: водителя трейлера.

— Значит, это все же было убийство… — Сашка откинулся на сиденье. Сволочь! Ну и сволочь! Он же обещал, что все будет чисто.

— Кто сволочь?

— Вадим Павлович. Кусочник. Портяночник. Гадюка… — Сашка застыл, вглядываясь вперед. — Вообще, Серега, я перед тобой виноват. Но клянусь, я не знал, что дело дойдет до такого.

— До чего?

— Ну до убийства.

Сашка мог бы и не виниться. Я знал и без него: а любом случае, что бы с ним ни случилось, он не мог бы поступить по отношению ко мне плохо. Поэтому сказал:

— Ладно, Сань. Что было, то было.

— Спасибо. Но я должен тебе все рассказать. Потому что может быть кое-что и похуже.

— Еще хуже?

— Да. Этот мерзавец, Вадим Павлович, просто поймал меня на противоходе. Года три назад, я как раз только начал работать, он остановил меня около института и попросил полностью изменить ему внешность. Естественно, левым путем. И естественно, за большие бабки. Я был уже не мальчиком и понимал: если мужчина тайно просит сделать полную перетяжку, это человек не простой. Даже очень и очень не простой. Но все же я был еще зеленоват. Да и деньги были нужны. Я согласился. Операция мне удалась, практически я сделал ему новое лицо. Вот здесь он меня и купил. При расчете. За операцию по договору он должен был мне семьсот. Он их дал и говорит: Саша, если нужны еще деньги, не стесняйтесь. Хотите, дам вам десять тысяч сверху? Причем не будем даже считать это долгом. Просто… будет у вас возможность оказать мне услугу, вы мне ее окажете. Не будет, считайте эти десять штук подарком.

Сашка сидел, сунув руки в карманы куртки. Мотнул головой:

— Конечно, не нужно было ничего у него брать. Он просто хотел меня повязать… этими десятью тысячами. Но тогда я подумал: чего мне терять. Мы ведь и так повязаны. Деньги же были нужны: я как раз нацелился на дачный кооператив. В общем, деньги я взял. Ну а этим летом он мне о них напомнил, попросив подвезти Юру и Женю. Естественно, этим летом я был уже не тот, что три года назад. Решил: зачем я буду с ним связываться? Лучше отдам ему эти десять тысяч и пошлю к черту. Но было поздно. Я уже был прихвачен, взят за горло, хотя сам этого еще не понимал.

Мы посидели молча. Кажется, Сашка целиком ушел в воспоминания. Наконец встряхнулся:

— Знаешь, как берут за горло? Такие, как Вадим Павлович?

— Не знаю. Как?

— Сейчас объясню. — Поправил на стекле карточку техосмотра. — Когда Вадим Павлович мне позвонил… В июле… И сказал, что ему нужна услуга, мы договорились встретиться. Встретились. Он объяснил, что ему нужно. Требовалось подвезти двух людей на приличное расстояние. Ехать придется несколько часов. Что за люди, куда их нужно везти, меня не касается. Но он гарантирует: в этой поездке все будет чисто. В смысле уголовщины. Везти этих людей нужно в определенный день. Когда, он сообщит заранее. Если я соглашусь и отвезу, мы будем квиты — свой долг я отработал.

Сашка помолчал и продолжил:

— Конечно, я понимал: это не просто поездка, если Вадим Павлович готов скостить за нее десять тысяч. Но когда я предложил отдать ему деньги и разойтись по-хорошему, он мне кое-что объяснил. Если я хочу отдать ему долг, то должен учесть: за это время набежали проценты. Обычные пять рублей с сотни, или пятьсот с десяти тысяч в месяц. Так что сейчас я должен ему уже не десять, а около тридцати тысяч. И если он захочет, он из меня их выбьет. В любом случае. Но ему, мол, эти тридцать тысяч не нужны. Ему нужна услуга, о которой мы договаривались три года назад. Эту услугу я должен ему оказать, хочу я этого или не хочу. Поскольку больше ему обратиться не к кому, он обещает: никаких претензий после этого он ко мне иметь не будет. Ему даже все равно, кто будет отвозить этих людей. Если я найду человека, за которого отвечаю как за самого себя, пожалуйста. Но я ведь понимал: после этой поездки и я, и любой мой знакомый будет уже окончательно повязан с Вадимом Павловичем. И тут я подумал: выход есть. Ехать надо под другой внешностью. Тогда и от него и от милиции все концы будут спрятаны в воду. И я сказал Вадиму Павловичу, что найду надежного человека с тачкой. После этого мне оставалось только придумать, как лучше изменить внешность. Достать парик и сшить накладной живот было пустяком. С мазью оказалось сложнее, пришлось посидеть, поломать голову. Потом достал на толкучке права, два номера, чистый техпаспорт и стал ждать. Вадим Павлович позвонил мне седьмого и сказал, что выезжать нужно девятого. То есть в пятницу, в будний день. Восьмого утром я позвонил тебе. Почему тебе — сам понимаешь. Кому я еще могу в таком довериться. Ну, а остальное ты знаешь.

Час назад, в «Эрмитаже», мне вдруг показалось: в нашей дружбе возникла некая напряженность, связанная с неясностью в поведении Сашки. Сейчас же я почувствовал облегчение. Я был рад, что он все это рассказал, что я по-прежнему могу считать его другом. Но в какую же историю он попал! Нарвался на блатняка, который не остановится ни перед чем. Теперь, когда я знал, что стоит за поездкой в Смоленскую область, я достаточно отчетливо представлял, что это за человек. Ведь его люди убили водителя трейлера и убили так, что я этого даже не заметил.

Что-то меня еще тревожило. Вспомнив наконец что, спросил:

— Ты сказал: «Может быть кое-что и похуже»? Что это значит? Что еще случилось?

— Нам с тобой грозит опасность.

— Опасность? Какая еще опасность?

— Реальная опасность.

— Реальная? Прокуратура?

— Нет. Вадим Павлович. Я ведь тебе говорил: он мне несколько раз звонил.

— Да, говорил.

Сашка съежился, словно стараясь весь уйти в сиденье. Усмехнулся:

— Последний раз он мне звонил сегодня утром.

— Но ведь утром мы с тобой уже виделись?

— Виделись. Как раз после этого он и позвонил. Как только я приехал на работу.

— И что ему нужно? — спросил я.

— То же, что было нужно все эти два месяца, Игорь Кириллович.

Сначала я не понял, в чем дело. Повернулся к Сашке:

— Игорь Кириллович?

— Да. Ну не сам Игорь Кириллович. Его адрес. Телефон. Любые позывные. Проще говоря, наводка. Понимаешь?

— Понимаю… — Я уставился в руль. Вадиму Павловичу нужен Игорь Кириллович, человек, подвозивший Юру и Женю. Даже не сам Игорь Кириллович, а наводка на него. То есть Вадиму Павловичу нужна наводка на меня. Значение слова «наводка» я отлично понял. Игорь Кириллович не должен знать, что кто-то его ищет.

Не отрывая глаз от руля, я спросил:

— Что, Вадим Павлович требует этого от тебя уже два месяца?

— Да. С июля.

— Что же ты раньше ничего не говорил?

— Думал, отобьюсь. Ну а сегодня он мне поставил ультиматум.

— Ультиматум?

— Да. Или я даю ему наводку на Игоря Кирилловича или он из меня эту наводку выбьет. Насколько я понял, у него что-то произошло. И теперь Игорь Кириллович нужен ему позарез. Так что он от меня не отстанет.

— И что же делать?

Сашка посидел, закусив губу. Пожал плечами:

— Не имею представления. Зачем нужен Игорь Кириллович — ясно. Совершенно ненужный свидетель. Если он выяснит, что Игорь Кириллович это ты, постарается тебя убрать.

— Приятная перспектива.

— Называй, как хочешь. Но в этой ситуации есть еще один нежелательный свидетель.

— Кто?

Сашка устало провел ладонями по лицу:

— Я. Александр Чирков.

— Ты?!

— А почему нет? Он отлично понимает: человек, подвозивший людей, все мне рассказал. Так что, в принципе, я знаю примерно то же, что знает Игорь Кириллович. Но пока я могу спать спокойно. Моя очередь после тебя.

— Почему?

— Мной Вадим Павлович займется, только когда я выдам ему Игоря Кирилловича. Так что мы оба должны держаться друг друга.

— Может, не займется? Ни мной, ни тобой?

— Займется. Похоже, на этом трейлере он заработал огромные бабки. И терять их и свою свободу из-за каких-то вшивых свидетелей, вроде нас с тобой, ему нет смысла.

— Но ведь есть еще свидетели? Юра и Женя?

— Они не свидетели — они сообщники. Это во-первых… Во-вторых, они никогда не выдадут Вадима Павловича.

— Ну откуда ты это взял…

— Серега, какой ты еще наивный! Эти парни точно знают: если они это сделают — им крышка.

— Ну а если Юру и Женю возьмут?

— Ну и что? Для них это не самое страшное. Срока они не боятся. А вот Вадима Павловича — очень. Выдадут его — он и его кореша не простят. Найдут на дне морском. Так что они будут молчать. А вот будем ли молчать я и Игорь Кириллович, он не уверен. Поэтому мне надо готовиться к худшему.

— К чему?

— На первый раз мне могут прострелить ногу. Или отбить почки.

Я посмотрел на Сашку. Он сидел, бессмысленно глядя на поток автомобилей. В серьезности его слов я не сомневался.

— Но тогда надо что-то делать, Саня.

— Надо.

— У тебя самого есть какие-то мысли?

— Есть. Но сначала предлагай ты.

Я долго прикидывал, что же здесь можно сделать. Ясно, силы в этой ситуации явно не равны. Нам с Сашкой противостоит не только Вадим Павлович, но и его люди, такие же блатняки, как он сам. Но с другой стороны, у нас есть друзья, среди которых немало довольно крепких ребят. И если дело дойдет до сшибки, они сами могут кому угодно отбить почки. Потом до меня дошло: надеяться, что от Вадима Павловича нас могут защитить друзья, глупо. Любой из друзей придет нам на помощь, если, допустим, мы ему позвоним. Но никто из них не сможет находиться с нами рядом все время, чтобы защитить в случае нападения. Значит, рассчитывать мы можем только на себя. Но ведь и мы с Сашкой сами по себе тоже кое-что стоим. В конце концов, у нас есть машины. Если Вадим Павлович хочет кого-то из нас подловить, пусть ловит. В случае необходимости у меня найдется множество адресов, по которым мы с Сашкой можем ночевать хоть круглый год и где нас не найдет никакой Вадим Павлович. Кроме того, он сам скрывается от милиции и прокуратуры. Так что еще неизвестно, кого раньше подловят.

Взвесив все это, я сказал:

— Саня, а почему бы нам просто-напросто не заявить о Вадиме Павловиче в милицию?

— Ты знаешь, очень оригинальная мысль, — отозвался Сашка с иронией.

— Что, у тебя какие-то сомнения?

— Сдать Вадима Павловича в милицию — единственное наше спасение. Иначе нам крышка. Рано или поздно он нас достанет.

— Так в чем же дело? Давай сдадим.

— Давай. Но как? — Сашка посмотрел на меня: — Что ты предлагаешь? Выйти и из автомата позвонить в милицию?

— Н-ну хотя бы.

— Хорошо, мы сейчас позвоним в милицию. И что скажем? Нам угрожает бандит! Поймайте его!

Я промолчал. Лишь сейчас до меня дошло, что он имеет в виду.

Сашка вздохнул:

— Не так все просто. Хорошо бы нам помочь милиции задержать его. Но помочь, не заявляя на него. Понимаешь, что к чему?

— Примерно.

— Лично я никаких позывных Вадима Павловича не знаю. Где он может быть, для меня полная тайна. Естественно, для милиции тоже. Ну и как только мы позвоним туда, нас спросят: ребята, а вас-то что связывает с этим человеком? Почему он выбрал именно вас? Тут и начнется раскрутка. Причем, раскрутка солидная.

Сашка прав: звонить самим в милицию, во всяком случае сейчас, бессмысленно. Вадима Павловича наверняка давно уже ищут. И не могут найти. Если мы позвоним, нас тут же вызовут и начнут допрашивать. Не знаю, как Сашка, но лично я совсем не рвусь еще раз встретиться со следователем.

— И что ты предлагаешь? — спросил я.

— Надо бы сдать Вадима Павловича, не заявляя при этом в милицию.

— Это возможно?

— Возможно все. В том числе и это.

— Но если мы сдадим Вадима Павловича, он ведь может тебя заложить?

Сашка потер подбородок:

— Ты имеешь в виду пластическую операцию?

— Да.

— Сомневаюсь насчет того, что он расколется. Но это совсем не страшно. Сама по себе такая операция уголовным деянием не является. Я ведь не знал, с какой целью пациент хочет изменить внешность. — Сашка тронул меня кулаком в плечо: — Насчет же твоей поездки, мне кажется, все чисто. Они тебя больше не вызовут.

— Думаешь?

— Уверен. Но если вдруг что-то пронюхают, учти: ты не знал, кого и зачем отвозишь. Так что, если тебя очень уж прижмут, смело можешь все рассказать.

— Ну а поддельные документы?

— Объяснишь, что использовал их вынужденно. Поскольку не желал в дальнейшем связываться с подозрительными личностями.

— Но должна же быть какая-то статья? За использование поддельных документов.

— Есть такая статья. Сто девяносто шестая. По ней тебя должны оштрафовать на тридцать рублей. И все.

— Точно?

— Серега, с этой статьей я сталкиваюсь чуть ли не каждый день. По роду работы.

Я посмотрел на Сашку:

— Значит, нам нужно бояться только Вадима Павловича?

— И его нам можно было бы не бояться. Если бы не одно обстоятельство.

— Какое?

— Вера. Ведь ты сам говорил, что прокуратура подозревает ее возможную связь с Вадимом Павловичем. А это путает нам все планы… Серега, я немного подумаю. Ты не против?

— Ради бога. Думай, сколько хочешь.

Сашка опять сунул руки в карманы куртки и застыл на сиденье. Я принялся рассматривать вечернее Садовое кольцо. Было еще светло, но уже зажглись первые фонари. Впереди, перед светофором, заворачивал и тормозил поток машин. Интересно, может, это не такая уж дикая мысль, что Вера связана с Вадимом Павловичем? Нет, все же пока мне в это совсем не верилось. Вера, при всех ее недостатках и образе жизни, человек достаточно тонкий — она не свяжется с бандитом. Да и всего полно у нее, зачем ей подвергать себя ненужному риску? Остановившись на этом, я подождал, пока светофор два раза пропустит машины. Скосил глаза в Сашкину сторону. Он все еще сидел, сжавшись и покусывая губу. Наконец прервал молчание:

— Вообще-то это палка о двух концах.

— Палка о двух концах? Что ты имеешь в виду?

— Связь между Верой и Вадимом Павловичем. Знаешь, я в нее не очень-то верю. И все же… Есть кое-что, что наводит на подозрения в этом смысле.

— Неужели есть? Я как-то никак не могу представить — Вера и Вадим Павлович.

— Я ведь говорил, что никаких позывных Вадима Павловича я не знаю. Но однажды я его видел на Сенеже.

— На Сенеже?

— Да. Случайно. Примерно год назад. Он шел от озера к остановке автобуса.

— И что из этого?

— Ничего. Единственное, в мой дачный кооператив меня устроила Вера, у которой есть связи в Солнечногорске. Может быть, он работает где-то на Сенеже? Ведь устроиться там в любое место, скажем, в дом отдыха, не так просто.

— Ты прав. Не просто.

— Но если Вера и Вадим Павлович действуют заодно, для нас это очень плохо. Потому что тогда получается, что мы с тобой пешки. Маленькие пешки в большой игре. Если бы Вадим Павлович действовал один, я был бы спокоен. Ведь практически он обо мне ничего не знает. Только адрес и место работы. Вера же… Вера знает обо мне все. Если это так, получается, она и навела на меня Вадима Павловича.

— Понимаю.

— А понимаешь, что она в конце концов может догадаться, что Игорь Кириллович — ты?

— Может, уже догадалась?

— Нет. Иначе бы Вадим Павлович мне сегодня не звонил. — Сашка застегнул молнию на куртке. — Серега, у тебя много приятелей. Я мог бы у кого-нибудь переночевать?

— Конечно. Мест десять найду сразу.

— Десять не нужно, нужно одно. Только лучше, чтобы твой приятель меня не знал и жил недалеко от тебя.

— И такой есть — Володя Глинский. У него мастерская в Сокольниках.

— Художник?

— Да. Учился на курс младше.

— Телефон у него есть, в этой мастерской?

Я подошел к телефону-автомату и набрал номер Глинского. Как я и предполагал, разговор оказался коротким: тот сообщил, что в мастерской у него два дивана, ночует он дома, так что, если мы не брезгуем, можем приезжать. Через три дня он вообще уезжает на месяц в Прибалтику и может оставить нам свою мастерскую.

Убежище

Мастерская Глинского размещалась в старом доме на Сокольнической заставе. Оставив свои машины около невзрачного деревянного подъезда, мы с Сашкой спустились в подвал и остановились у обитой оцинкованной жестью двери. Я нажал кнопку звонка. Послышались шаги, щелчки открываемого замка, скрежет щеколды. Наконец, дверь открылась, за ней стоял Глинский маленький, щуплый и бородатый. Мы дружески сшиблись ладонями.

Пропустив нас в крохотную мастерскую, Глинский бесстрастно оглядел Сашку:

— Ночевать будете вы?

— Я. Зовут меня Саша. Фамилия Чирков.

— Очень приятно. Глинский Владимир. Извините, но раз вы друг Сережи, я обошелся бы и без вашей фамилии. — Порывшись в карманах длинной и широкой вязаной кофты, вытащил брелок с ключами. Отцепил один. — Держите ключ от мастерской. — Подождал, пока Сашка спрячет ключ. — Второй у меня. Приходить можете, когда хотите. Вы вообще рано встаете?

— Ну, зависит от дежурства. Завтра мне к девяти.

— Значит, не увидимся. Я обычно прихожу к одиннадцати. — Глинский спрятал брелок. — Все, братцы, ухожу. Располагайтесь, чувствуйте себя как дома. Где, что, чего, ты, Серж, знаешь. Есть туалет, раковина, электроплитка. Горячей воды нет, холодильника тоже. Обойдетесь?

— Володя, все прекрасно. Спасибо за приют.

— Не за что. Через три дня меня вообще здесь не будет. Так что если необходимость в ночевках отпадет, можете просто оставить ключ на подоконнике и захлопнуть дверь. Серж, рад был тебя видеть. — Потрепав меня по плечу, Глинский открыл входную дверь.

Сашка бросил вслед:

— А если позвонят или придут?

— Без звонка не придут. Если же позвонят, скажите, что меня нет, и спросите, что передать. Ну, чао, ребята. Если что, я дома, звоните.

Глинский исчез. Я посмотрел на Сашку:

— Как? Подходит?

— Не то слово. Идеальный вариант. — Плюхнулся на диван, осмотрелся. — Я предлагаю тебе пойти на риск. Ради общего дела. Как, готов?

— Саня, где наша не пропадала. Готов.

— Подожди, подожди. Я это только предлагаю. Слышишь, Серега? Если тебе моя идея не понравится, можешь сразу отказаться.

— Ну тогда объясни.

— Идея довольно простая. Заманить Вадима Павловича и сдать в милицию. Понимаешь, каждый раз, когда Вадим Павлович пытался по телефону выяснить координаты Игоря Кирилловича, я ему вешал лапшу на уши — пляжный знакомый, точного адреса не знаю, и в том же духе. Сегодня я ответил ему примерно то же самое. Тут он мне и поставил ультиматум: если до вечеpa не сообщу ему все, что знаю об Игоре Кирилловиче, горько пожалею. Скоро восемь. Он наверняка уже звонил мне домой. Рано или поздно он поймет, что я скрываюсь, и начнет выяснять, где именно.

— Но ведь он может подстеречь тебя на работе?

— Может. Только вряд ли решится на это. Около моей работы слишком людно.

— Значит, он будет искать тебя по всей Москве?

— Зачем? По моим точкам. Если он знает Веру, будет искать эти точки с ее помощью. Если же не знает, попробует выследить самостоятельно. Естественно, не один, а с помощью шестерок. Начнут они с моей машины, тачка у меня заметная, засечь ее нетрудно. Так вот, по моему плану каждый вечер я буду ставить тачку у твоего подъезда. Рядом с твоей. Дом у тебя с галереями. Войдя вместе с тобой в подъезд и перебравшись по галерее, я затем буду незаметно выходить из другого подъезда и возвращаться сюда. Само собой, не на машине. Ну и будем ждать. Ты у себя в квартире, я в мастерской. Понимаешь, почему мы должны ждать в разных местах?

— Чтобы я мог тебе позвонить в случае его появления?

— Да. Но не просто позвонить, а позвонить условным звонком. Вадим Павлович хитер как змей.

— Но он ведь может понять, что я пошел звонить по телефону. Или услышит звуки диска, когда буду набирать номер. У меня дверь не обита. Все слышно.

— Не поймет и не услышит, если сразу после звонка в дверь ты пустишь воду в ванной или выведешь магнитофон на полную мощность. Потом ты подходишь к двери, выясняешь, кто там. И если у тебя возникнет хоть какое-то подозрение, просишь подождать, объяснив, что хочешь убрать шум. Набираешь нужный номер. Сюда или ко мне на работу, в зависимости, когда это произойдет. Услышав мой отзыв, стучишь пальцем по мембране.

— Ясно, — не сразу сказал я. — Ну а дальше?

— Дальше, убрав шум, ты снова подходишь к двери. И как можно дотошней, всячески затягивая время, начинаешь выяснять, кто пришел. Чтобы успела подъехать милиция. План ясен?

— Только разве я смогу удержать его у двери так долго? Милиция раньше чем минут через пятнадцать не приедет. А приедет — начнет расспрашивать. Что говорить?

— Говори все как есть. Скрывать нам нечего.

— И про поездку под Смоленск тоже говорить?

— Про поездку… — Сашка помолчал. — Про поездку пока воздержись. Пока.

— Почему? Ведь все равно выплывет? Рано или поздно.

— Выплывет, будем думать. Пока же особо распространяться не стоит.

— Почему?

— Из-за Вадима Павловича. А также Юры и Жени. Если кто-то из них останется на свободе и узнает, что мы их валим, нас точно прирежут. Без вариантов. Так что лучше рассказать о поездке как можно позже. Когда мы будем знать точно, что их всех взяли. Всех до одного.

Сашка замолчал. Молчал и я, разглядывая мастерскую. Примерно треть помещения занимали приставленные к стене готовые картины. Еще треть — место для работы, с мольбертом и стоящим перед ним на подставке начатым холстом. Из мебели — только составленные углом два плюшевых дивана и стол.

Наконец Сашка встал:

— Ладно, Серый. План у нас есть. В остальном же не будем ломать себе голову. Поедем к тебе? Ты ведь обещал белье.

— Обещал. Едем.

Возле моего дома мы сделали все так, как предложил Сашка. Девятка была поставлена рядом с шестеркой, мы с Сашкой незаметно осмотрелись и, не увидев ничего подозрительного, поднялись ко мне в квартиру.

У меня Сашка пробыл недолго. После того как мы выпили кофе, он захватил белье и вышел через другой подъезд. Минут через пятнадцать он позвонил и сообщил: до мастерской ему удалось добраться без приключений.

Подтверждение алиби

Мысль, что Новлянская все же как-то связана с Вадимом Павловичем, не оставляла Рахманова после ее допроса.

На следующее утро он укрепился в ней еще больше. Но прежде чем разбираться с Новлянской, надо было выяснить истинную роль Лотарева. Поэтому на следующий день после допросов Рахманов выехал на Сенеж — проверить алиби Лотарева лично.

В машину, «уазик» ГУВД, заказанный на весь день еще с вечера, он сел лишь в начале одиннадцатого. Узнав, что водитель бывал на Сенеже, уточнил задачу: нужно не просто доехать до озера, но еще и найти одну, а может, и несколько точек на его берегу. Сказав, что на месте они наверняка разберутся, водитель тронул машину. Ведомый опытной рукой «уазик» вывернул на улицу Горького, затем без помех добрался до Ленинградского шоссе, а еще минут через сорок свернул к Сенежу.

В поисках базы «Рыболов Сенежья» Рахманов хотел было руководствоваться лишь показаниями Лотарева, но в конце концов пришлось несколько раз останавливаться, чтобы выяснить маршрут у встречных. Наконец, выехав из редкой приозерной поросли и прокатившись метров сто по поляне, они остановились у базы. Рахманов спрыгнул на землю, и тут же раздался яростный собачий лай. Натягивая закрепленную на проволоке длинную цепь, крупный молодой пес, угрожающе рыча, бросился на металлическую сеть. Упругая сеть его отбросила, и он опять кинулся на нее, заливаясь лаем.

Чмокнув собаке, отчего она залаяла еще свирепей, Рахманов крикнул:

— Эй! Есть кто-нибудь?

Собака продолжала лаять и метаться, явно пытаясь сорваться с цепи. На призывы Рахманова, повторенные несколько раз, никто не ответил. Но судя по затянутым холстиной лодкам у причала, подметенным дорожкам, аккуратным кучам палых листьев, база покинутой не была.

Обойдя забор, Рахманов нашел ворота. Крикнул что было сил:

— Эй, люди! Отзовитесь!

На этот раз его услышали. В среднем домике стукнула дверь, заскрипели шаги по гравию дорожки. Наконец из-за домика вышел невысокий худощавый человек, одетый в свитер грубой вязки и джинсы. На вид ему было около шестидесяти. Остановившись, приказал собаке: «Дик, молчать! А ну, кому сказали!» Та, рыкнув еще раз для порядка, замолчала, улеглась на землю.

Человек посмотрел на Рахманова:

— Вам что?

— Простите, можно кого-нибудь из служащих?

— Я служащий. По какому вопросу?

— Я из прокуратуры. Мне нужно с вами поговорить.

Человек подошел ближе; блекло-серые глаза стали настороженными.

— Интересно, что это может у нас понадобиться прокуратуре?

— Ничего особенного. Просто мне нужны ваши свидетельские показания.

— Свидетельские показания?

— Да. Вы выйдете или я зайду? Как вам удобней?

Человек взглянул на машину, снова посмотрел на Рахманова. Склонил голову набок:

— Пожалуйста, заходите.

Пройдя в калитку около ворот, Рахманов показал развернутое удостоверение:

— Рахманов Андрей Викторович. Следователь прокуратуры.

— Голиков Николай Иванович. Работаю здесь сторожем. — Человек кивнул в сторону причала: — Там скамеечка. Сядем?

— Сядем.

Они прошли к скамейке. Присев, Рахманов посмотрел на Голикова:

— Значит, вы здесь работаете сторожем?

— Точно. Правда, сейчас еще и завом, по совместительству. Наш зав в отпуске.

— Вообще, тут большой штат?

— Да нет. Зав да я. Вот и весь штат.

— Вы что, прямо здесь и живете?

— Угадали. Прямо здесь и живу.

— Понятно. — Рахманов достал фотографию Лотарева. Протянул: Посмотрите. Может, вы видели когда-нибудь этого человека?

— Ну-ка… — Взяв снимок, Голиков отвел руку подальше, прищурился, изучая снимок. Примерно через полминуты неохотно сказал: — Лицо вроде знакомое. Где-то я его видел.

— Не ошибаетесь? — Спросив это, Рахманов подумал: кажется, алиби подтверждается.

— Да нет. На память пока не жалуюсь.

— Ну а где вы его видели? Постарайтесь вспомнить.

Голиков опять вгляделся в фотографию. Покачал головой:

— Где… — Посмотрел на Рахманова: — Кто это? Я смотрю, вроде не местный. Что-нибудь натворил?

— Еще неизвестно. Все же постарайтесь уточнить, где вы могли видеть этого человека?

— Где… Вот черт… У нас он не отдыхал. Наших я всех помню. Но где-то я его видел… Нет. Не могу вспомнить.

— Может, он просто отдыхал недалеко от базы? Загорал? Купался?

Голиков посидел, глядя на причал:

— Загорал… Может, и загорал. Знаете, сколько тут народа вертится летом. Всех не упомнишь.

— Ну, а допустим, если я скажу, что это было в начале июля?

Голиков покосился:

— В начале июля?

— Да. В первой декаде.

— В первой декаде… — Повернул голову. — Подождите… Случайно, он не художник?

— Художник. — Теперь не было сомнения: Лотарев здесь был.

Голиков вернул снимок:

— Все. Вспомнил. Был он здесь, этот парнишка. Как раз в июле.

— Когда точно, не помните?

— По числам не помню. Помню, был конец недели. У нас как раз заезд бывает в конце недели.

— Конец недели был девятого и десятого. Одиннадцатого — воскресенье.

— Значит, этот парнишка приехал в пятницу. Девятого.

— Он точно был здесь днем девятого? — В этом вопросе для Рахманова заключался главный пункт алиби.

Голиков помедлил с ответом, вздохнул:

— Ну, я же не записывал, когда это было точно.

— Давайте я вам помогу. — Рахманов изучающе посмотрел на сторожа.

— Давайте, — согласился тот. — Как?

— Вспомните: может, в те дни произошло какое-нибудь событие, которое было зафиксировано?

— Событие?

— Да, небольшое? Скажем, кому-то дали премию. Справляли чей-то день рождения. Еще что-то. Исполните!

— Не понимаю. Зачем это нужно?

— Чтобы легче было определить точное число, когда у вас появился этот парень.

— То есть, как это? — Кажется, Голиков искренне не понимал, в чем дело.

— Так. Ведь если знаешь точную дату, танцевать уже легче. От нее.

Голиков опустил голову. Кхекнул:

— Теперь понятно.

— Подумайте. Не может быть, чтобы ничего не произошло.

— Какое же событие… Какое… А вот. Вроде, есть событие.

— Есть?

— Мой зав ушел в отпуск. Иван Федорович. Седьмого.

— Заведующий базой?

— Да. Точно. Седьмого была среда. Восьмого, рано утром, Иван Федорович собрал манатки и уехал.

— И когда же появился этот парень?

— Девятого.

— Почему именно девятого?

— Ну, в четверг и пятницу я закрутился без Ивана Федоровича. К заезду. А с пятницы на субботу как раз застукал этого парня. На участке.

— Застукали в каком смысле?

— Ночевать он к нам залез. На участок, через забор. Здесь же все закрыто, на участке. Можно спать спокойно.

— И когда же вы его застукали? Утром? Или вечером?

— Утром. В субботу.

— Ну а до этого, в пятницу, он был здесь?

— Вроде был.

— Вроде или точно?

— Опять же, я ведь не фотографировал его. Да и лежка у него была основательной. Трава так и не поднялась. Значит, спал он всю ночь. Он и потом здесь торчал, дня три. За забором. На пляже.

— И что он делал?

— Ничего. Рисовал, купался.

— Вы не помните, он был один? Или с кем-то вместе?

— Вроде один. То есть, может, и общался с кем-то. Но рисовал он и на пляже валялся один. Никого другого я не заметил.

— Еще кто-нибудь видел этого парня? Кроме вас?

— Наверное. У нас же тут отдыхающие были. Самый сезон.

— Понятно. Что, эти отдыхающие у вас как-то фиксируются?

— Обязательно, в журнале регистрации. Каждый отдыхающий. Когда прибыл, когда выбыл.

— Можно посмотреть этот журнал?

— Пожалуйста. Пойдемте, я покажу.

Вместе с Голиковым Рахманов прошел в домик. Дощатый сруб был небольшим; судя по дверям, в нем было всего три комнаты. Угловую часть занимала совсем крохотная кухня, в которой было оборудовано нечто наподобие конторки. Здесь и лежал журнал регистрации.

Усевшись за конторку, Рахманов переписал фамилии и места работы отдыхающих, находившихся здесь с утра девятого июля. Если эти люди подтвердят, что видели Лотарева, алиби можно считать установленным.

Проверки

Из девятнадцати отдыхающих, находившихся на базе «Рыболов Сенежья» с девятого по двенадцатое июля, Рахманову и Инчугину на следующий день удалось разыскать восьмерых. Остальных по самым разным причиним вызвать или найти не удалось. В течение двух дней каждый из этой восьмерки был допрошен. В итоге выяснилось: с девятого по двенадцатое июля эти отдыхающие, так же как и Голиков, видели человека, изображенного на снимке. По их словам, все три дня этот человек почти неотлучно находился на пляже возле базы.

Решив быть точным до конца, Рахманов не поленился и позвонил в организацию, ведающую штатами базы «Рыболов Сенежья», а именно в отдел кадров ХОЗУ Мосстроя. Там ему сообщили: заведующий базой отдыха «Рыболов Сенежья» Шеленков И.Ф. ушел в отпуск седьмого июля этого года, на что есть соответствующий приказ. Таким образом, это показание Голикова нашло документальное подтверждение. Записав номер приказа, Рахманов поинтересовался уже из чистого любопытства: почему отпуск заведующего базой длится почти три месяца? Беседовавшая с ним инспектор отдела кадров ответила: завбазой отдыха уже второй месяц не возвращается из отпуска. Если Шеленков не даст о себе знать в самое ближайшее время, они будут вынуждены уволить его как злостного прогульщика. Поблагодарив инспектора, Рахманов положил трубку. Поразмыслив, на всякий случай записал на перекидном календаре: «завбазой — прогул — выяснить». Как только выдастся свободная минута, он попросит Солнечногорскую райпрокуратуру выяснить, чем вызвана задержка в отпуске Шеленкова.

Вывод из своей поездки на Сенеж Рахманов мог сделать только один девятого июля Лотарев действительно был на озере. Его показания подтвердились.

Вывод был вскоре подтвержден и Жильцовым, закончившим вместе со специально созданной опергруппой проверку обстоятельств, связанных с машиной Лотарева. О результатах этой проверки Жильцов коротко доложил, зайдя в кабинет Рахманова к концу второго дня. По его словам, после того как были опрошены жильцы дома, владельцы машин и стоящих во дворе гаражей, выяснилась довольно точная картина случившегося. По мнению Жильцова, ее можно считать объективной, поскольку она составлена из нескольких свидетельских показаний, независимых друг от друга.

Согласно этим показаниям, утром восьмого июля Лотарев вышел из подъезда и, усевшись в подъехавшую к дому машину «Жигули» 2109 золотистого цвета, уехал на ней в неизвестном направлении. За рулем машины сидел парень, с которым, по словам жильцов дома, Лотарев находится в приятельских отношениях. Имени, фамилии, места жительства и работы этого парня жильцы не знают, однако много раз видели, как он подъезжал к дому на той же самой машине. Появлялся или нет после этого Лотарев дома, жильцы сообщить не смогли. Однако его машина, «Жигули» шестой модели светло-серого цвета с номером «о 79–82 МО», осталась стоять на своем обычном месте перед домом. Затем, днем, к машине подошел человек, которого никто в доме не знает. На вид ему было около пятидесяти лет. Выглядел он самым обычным образом: среднего роста, без особых примет и бросающихся в глаза деталей. Открыв дверь машины ключом, человек сел за руль так, будто это была его машина, и уехал. Снова на свое место машина Лотарева была поставлена на следующий день, в пятницу, девятого июля, поздно вечером. Сделал это тоже человек лет пятидесяти, напоминающий, по описаниям некоторых жильцов, Игоря Кирилловича. Выйдя из машины, Игорь Кириллович захлопнул дверцу и ушел. Сказать, похож ли он на человека, который увел машину накануне, жильцы затрудняются. Однако все опрошенные жильцы, в том числе и соседи Лотарева по подъезду, заявили: человека, поставившего машину на место, они также возле своего дома никогда не видели. После того как этот человек ушел, машина простояла на своем обычном месте до понедельника. В понедельник, двенадцатого июля, в первой половине дня, в машину сел появившийся наконец Лотарев.

Неожиданность

Вернулся Саенко, ездивший в Шатуру допрашивать Меднову. Усевшись за стол рядом с Инчутиным и Жильцовым, Саенко сказал:

— Андрей Викторович, при допросе Меднова все показания Лотарева подтвердила. Но понимаете, при этом она сказала, что девятого июля Лотарев звонил ей по междугородному, причем из Смоленской области.

Рахманов слегка удивленно посмотрел на Саенко. Тот устало усмехнулся:

— Интересная новость. Да?

Новость действительно была неожиданной, тем не менее Рахманов сказал спокойно:

— Это точно было девятого, ты проверил?

— Проверил. На междугородной сказали: звонок зафиксирован девятого июля, в семнадцать сорок. Звонили из населенного пункта Бараново Сафоновского района Смоленской области.

Некоторое время Рахманов раздумывал. Похоже, все его прежние выводы никуда не годятся, и все надо начинать заново.

— Где точно это Бараново, ты выяснил?

— Выяснил. Сафоново примерно в четырех часах езды от Смоленска в сторону Москвы. Поселок Бараново рядом с трассой. Километрах в двух.

— Ну а междугородная зафиксировала, кто звонил?

— Фамилия говорившего не зафиксирована. Только сам факт звонка.

— То есть, что это звонил Лотарев, тебе сказала сама Меднова?

— Сама Меднова.

— Прямо так и сказала? Сразу?

— Впечатление, что она ничего не скрыла.

— Ты уверен?

— Уверен. Я с самого начала не заметил у нее даже попытки что-то скрыть. Когда спросил про Лотарева, она сказала, что познакомилась с ним в мае. С тех пор постоянно встречаются. С Новлянской познакомилась только восьмого июля, на том самом банкете в «Континентале». Ни о Вадиме Павловиче, ни об Игоре Кирилловиче никогда не слышала. Про восьмое июля сообщила: Лотарев после банкета проводил ее на машине знакомых и на прощание сказал, что на несколько дней уезжает «на халтуру». Куда, не объяснил. Она попросила его позвонить, и девятого, в шесть вечера, Лотарев ей позвонил. Откуда, опять не сказал. Лишь сообщил, что в Москве будет дня через два, что подтвердилось. Лотарев приехал домой к Медновой в понедельник, двенадцатого июля. Днем, на своей машине. Потом они вместе поехали отдыхать. Сначала на юг, в Дагомыс, потом на Рижское взморье. Вернулись в Москву в августе. Вот и вся история.

Саенко открыл лежащий на столе дипломат, протянул Рахманову бумаги:

— Протокол. Смотреть будете?

— Посмотрю. — Пробежав протокол, Рахманов отложил его в сторону. — Ну а что из себя представляет эта Меднова? Расскажешь?

— Отчего же нет. Нормальная девушка. В институте к ней никаких претензий. Со мной тоже разговаривала без всяких закидонов. Вела себя достойно.

— Естественно, хороша собой? — спросил Инчутин.

— Хороша! Вкус у Лотарева есть, недаром он художник. Серые глаза. Каштановые волосы. Фигура. Короче, все при ней.

— Случаем, не влюбился?

— Мог бы и влюбиться, если бы не так устал. Если же без шуток, впечатление от Медновой у меня очень приличное.

— Ты хочешь сказать, ее показаниям можно верить?

— Можно. Вполне.

Рахманов перевел взгляд на Жильцова и Инчутина:

— Ничего не понятно. Объясните-ка, братцы, что происходит?

— В смысле? — спросил Жильцов.

— Да в том смысле, что Игорь Кириллович привез в Смоленскую область Шитикова и Клюева. Но оказывается, в тот день там был еще и Лотарев. Интересно, зачем? Не объясните?

Жильцов пожал плечами. Инчутин предположил:

— Может, Лотарев ехал за ними следом? Для контроля?

— Для контроля чего? — спросил Саенко. — Собственной машины?

— Да, ты прав, — слегка смутился Инчутин. — Здесь что-то другое.

Наступившую тишину первым нарушил Рахманов:

— Слава, как ты думаешь, могла ли Меднова связаться с Лотаревым из Шатуры? Пока твой поезд шел в Москву?

— В принципе, конечно, это не исключено. Но, вообще, вряд ли. Во-первых, она не знает, чем вызван этот допрос, я же ей объяснил, что Лотарева мы пока ни в чем не подозреваем. Во-вторых, позвонить в Москву оттуда практически невозможно. Они там на полевом стане, переговорный пункт далеко. Ее туда просто не отпустят. Да и к тому же, что она скажет Лотареву? Что им интересуется прокуратура? Но он и так это знает.

— Все правильно. Но теоретически, если бы Меднова сегодня позвонила Лотареву, они могли бы сговориться. И она бы отказалась от показаний, заявив, что перепутала — ей звонил другой человек.

— Ну, это же теоретически.

— Ладно, будем считать, ты прав, и сегодня Меднова Лотареву не позвонит. Когда студенты возвращаются в Москву?

— Через четыре дня. Через пять дней у них начинаются занятия.

— То есть, завтра Меднова будет еще в колхозе?

— Должна быть.

Рахманов посмотрел на Жильцова:

— Виталий, завтра с утра выезжаешь в Смоленскую область. В Бараново Сафоновского района. Примерную задачу представляешь?

— Представляю. Поработать в почтовом отделении?

— Да. Как минимум, нам нужны свидетели. Чем больше, тем лучше. В любом случае, найдешь ты что-то или не найдешь, о результатах сразу звони сюда. Немедленно.

Телефонная квитанция

Покружив немного по селу, Жильцов остановил машину возле одноэтажного здания почты. Заглушив мотор, вгляделся: похоже, почта работает. Выйдя из машины, поднялся по ступенькам. Он был в штатском, так что обратить на себя внимание не боялся. Внутри, в небольшом помещении, находилось всего три человека. Нарочно придав лицу скучающее выражение, Жильцов присел рядом с худым стариком в ватнике, заполнявшим за столиком в углу какой-то бланк. Затем подошел к конторке и показал раскрытое удостоверение. Внимательно прочитав его, женщина посмотрела на Жильцова.

Он улыбнулся:

— Простите, вы здесь одна работаете?

— Здесь-то? — Женщина положила перед собой руки. — Допустим, вдвоем. Вас это так интересует?

— Честно говоря, меня это совсем не интересует. Тут дело такое: девятого июля с вашего телефона кто-то звонил в Москву. Переговор оформлен вашим отделением. Значит, кто-то из служащих почты этого человека видел. Вот я и хочу узнать: кто? Может, вы его как раз и видели?

Несколько секунд женщина изучала Жильцова. Наконец крикнула:

— Галя! Га-аль! Выдь на минутку! Тут дело есть!

Из-за приоткрывшейся двери выглянула высокая полная девушка. Сдула сбившиеся на лоб волосы:

— Ну? Что за дело, теть Люб? Я же занята.

— Вот товарищ из милиции. Хочет проверить телефонный разговор.

— Из милиции? — Заметив Жильцова, девушка внимательно его оглядела. Какой еще телефонный разговор?

— От девятого июля, — сказал Жильцов. — Звонили в семнадцать сорок. Номер разговора у меня записан.

Девушка тяжело вздохнула. Прикрыв дверь, подошла к конторке. Спросила с упреком:

— За какое число разговор?

— За девятое июля.

— За девятое июля. Вам что нужно? Проверить, был ли разговор?

— Я хотел бы посмотреть квитанцию. Если она сохранилась. И поговорить с тем, кто оформлял разговор…

— Квитанцию… — Оглянувшись, девушка придвинула стул. Села, выдвинула один из ящиков. — За какой месяц, вы говорите? За июль?

— За июль. Девятое число.

— Июль… Июль… Где же у нас июль… Ага, вот. Номер телефона знаете?

— Знаю. — Жильцов назвал номер телефона. — Только у меня просьба. Если квитанция сохранилась, на ней могут остаться следы пальцев, жировые пятна, и так далее. Поэтому желательно взять ее за самый краешек.

— Вот, — девушка, поискав, протянула квитанцию. — Я ее узнала. Переговор с Москвой. Номер тот самый. Десять минут.

Жильцов всмотрелся: на квитанции был набросан телефон Медновой. Запись была сделана явно наспех, шариковой ручкой. Чуть ниже той же ручкой, тем же почерком и так же наспех было написано: «10 мин». В самом низу уже другим почерком, похоже женским, кто-то внес исправление: «3 мин. — 2 р. 70 к.». И подписался.

Изучив бумажку, Жильцов посмотрел на девушку:

— Внизу ваша запись?

— Моя. Он заказывал десять минут. Говорил же — меньше трех. Пришлось исправить.

— Он, это кто?

— Дядечка, который сюда приезжал.

— Девятого июля?

— Ну да. Вот же штамп на квитанции. Девятого июля.

— Номер телефона тоже дядечка написал? Своей рукой?

— Кто же еще. Он. Длительность разговора тоже он написал. Десять минут. Потом я исправила, когда он закончил.

— Понятно. — Жильцов посмотрел на девушку. — Вас зовут Галя?

— Галя.

— А вас? — посмотрел на женщину.

— Тименкова. Любовь Трофимовна. Завотделением.

— Очень приятно. Моя фамилия, как вы уже видели, Жильцов. Зовут Виталием Евгеньевичем. Майор милиции, старший оперуполномоченный. Повернувшись, посмотрел на старика, который давно уже перестал писать. Товарищ, я могу попросить вас быть понятым?

— Чем, чем? — переспросил старик. — Не понял.

— Понятым. Мне нужен свидетель при производстве выемки документа. Много времени это не отнимет.

Сюрприз

Услышав звонок междугородной, Рахманов снял трубку:

— Слушаю. Привет, Виталий. Что там у тебя? Что-нибудь нашел?

— Кое-что. По описаниям телефонистки и свидетелей, девятого июля Медновой звонил Игорь Кириллович.

— Интересно. А Лотарев? Был он там?

— Лотарева здесь никто не видел. Я на всякий случай оставил несколько фотографий, люди обещали посмотреть.

— Какие-нибудь следы Игорь Кириллович оставил?

— Квитанцию с записью.

— И что же он там написал?

— Номер Медновой и количество минут — десять.

— Ручкой?

— Шариковой ручкой, синего цвета.

— Что, там ни подписи, ни фамилии?

— Да. Ни подписи, ни фамилии.

— Надеюсь, квитанцию изъял?

— Конечно.

— Ну а насчет опознания по голосу?

— С телефонисткой я поговорил. Обещала: она его опознает.

— Понятно. У тебя есть еще дела в Бараново?

— Нет. Все документы я оформил.

— Тогда скорей возвращайся. Ты нужен здесь.

— Понял. Только буду не скоро. Дорога тяжелая. Часа через четыре, не раньше. Как?

— Давай через четыре. Мы будем здесь до упора. Давай! Ждем.

— Хорошо. Еду.

Рахманов положил трубку. Посмотрел на Инчутина и Саенко:

— Слышали?

— Слышали, — сказал Инчутин. — Медновой звонил Игорь Кириллович?

— Точно. Игорь Кириллович собственной персоной.

Саенко отодвинул бумаги. Побарабанил пальцами по столу:

— Ну и ну. Вот тебе и стипендиатка.

В комнате наступило молчание. Наконец Саенко спросил:

— Что делаем?

Рахманов смотрел в окно. Он теперь не понимал, кто же в действительности звонил из Бараново. Сказал, обращаясь к Саенко:

— Интересно, завтра Меднова еще будет на картошке?

— Ну, гарантий нет. Но вообще-то должна быть.

— Значит, завтра с утра поедешь за ней.

— Завтра? Может, лучше сегодня? Для верности.

— Ни в коем случае. Если ты привезешь ее сегодня вечером, она за ночь сговорится с Лотаревым.

— Понятно.

— Ты должен привезти ее завтра, между двумя и тремя часами дня. Лотарева мы вызовем на два. Так что сговориться они не успеют.

Саенко некоторое время разглядывал стол. Сказал:

— Хорошо, Андрей Викторович. Постараюсь завтра привезти Меднову точно в два тридцать, по часам.

Визит

Шло третье утро после того, как Сашка переехал к Глинскому. Только что проводив Сашку, я работал над найденным дома незавершенным натюрмортом, как вдруг позвонили в дверь. Я отлично знал, что сам я никакого интереса для Вадима Павловича не представляю, и все же, выведя на всякий случай звук магнитофона на полную мощность, подошел к двери и пригнулся к глазку. Мне достаточно описывали Вадима Павловича. Вглядевшись, я понял: похоже, что сейчас за дверью стоит именно он. Стоящий был высоким, с седой прядью, зачесанной на лысину, при этом он выглядел каким-то тертым, затрапезным. На человеке был серый плащ, в правой руке он держал бумажку. Магнитофон ревел во всю мощь, и, стараясь перекричать его, я завопил:

— Кто там?

Человек давно уже видел, что я его разглядываю. Услышав мой крик, сказал спокойно:

— Телеграмма.

Мне показалось, что в его голосе прозвучала особая интонация, нечто среднее между уверенностью и безразличием. Может быть, почтальоны ведут себя именно так, но мне эта интонация не понравилась. Чуть выждав, я спросил:

— Телеграмма кому?

— Лотареву.

Откуда он знает мою фамилию? Узнал у соседей? Или у Веры? Вдруг я понял: меня охватывает страх. Липкий подсасывающий страх за свою жизнь. В том, что это Вадим Павлович, я уже не сомневался.

— Подождите! — крикнул я. — Я ничего не слышу! Сейчас уберу звук!

Вадим Павлович не отреагировал. Собственно, он и не должен реагировать, подумал я, ведь он играет роль почтальона. Вернувшись в комнату, я снял трубку. Вдруг, набирая номер Сашке на работу, почувствовал: мое сердце колотится, как сумасшедшее. Хорошо бы он был на месте. Хорошо бы. Он бы все понял. Все до конца. Если Вадим Павлович узнал, что это я был Игорем Кирилловичем, он запросто может меня сейчас пришить. А что? Наверняка он пришел не один. Им ничего не стоит выломать дверь и прирезать меня, пока Сашка будет раскачиваться со своей милицией.

Наконец трубку сняли, спокойный Сашкин голос сказал:

— Вас слушают.

Я осторожно щелкнул по трубке пальцем. Тут же услышал ответ:

— Серега, все понял. Постарайся подержать его подольше хотя бы минут десять. Не бойся, все будет в порядке. Держись.

В трубке раздались гудки. Выключив магнитофон, я прислушался: на лестничной площадке тихо. Вернувшись к двери, прильнул к глазку.

Вадим Павлович стоял на том же месте. Да, точно: он определил, что я и есть Игорь Кириллович. Продолжая смотреть в глазок, я спросил:

— Товарищ, вам что нужно?

Вадим Павлович приподнял руку с бумажкой:

— Вам телеграмма, распишитесь. У меня нет времени.

Сашка прав, вид у Вадима Павловича самый что ни на есть заурядный. Впрочем плевать я хотел на его вид, я должен его перехитрить, и только.

— Подождите секунду, а не одет. Сейчас оденусь и открою.

— У меня нет времени. Пожалуйста, поскорей. — Вадим Павлович сказал это с абсолютно точной интонацией — именно так говорят почтальоны.

Отойдя к кухне, посмотрел на часы: начало одиннадцатого. Крикнул:

— Подождите, я сейчас!

Подошел к двери, посмотрел в глазок. Никого нет. Попытался заглянуть вбок, забыв, что в смотровой глазок можно смотреть только прямо. Наконец позвал:

— Эй почтальон! Почтальон! Где вы?

На лестничной клетке стояла мертвая тишина. Черт! Неужели я его спугнул? Плохо. Впрочем, Вадим Павлович и те, кто с ним пришел, могли просто-напросто затаиться, рассчитывая ворваться в квартиру, как только я открою дверь. Что ж, пусть ждут, милиция должна вот-вот приехать.

Минут через пять гробовая тишина на площадке сменилась звуками. Сначала я услышал, как едет лифт, потом из галереи донеслись мужские голоса. Приложившись к глазку, я увидел двух людей, вышедших на лестничную площадку, одного в милицейской форме, второго в штатском. Милиционер что-то сказал человеку в штатском, тот кивнул и побежал наверх. Открылась дверь лифта: из нее вышли Сашка и еще один милиционер.

Я открыл дверь.

— Ну как? — спросил Сашка.

— Никак. Если ты о нем, он ушел.

— Плохо. — Сашка чуть отодвинулся, пропустил к двери молодого приземистого лейтенанта.

— Участковый инспектор Шубин, — представился лейтенант. — В отделении мне сказали — у вас тут что-то происходит. Правильно?

— Ну, вроде бы.

— К вам кто-то приходил?

— Да. Якобы почтальон с телеграммой, но он тут же ушел. Вы, может быть, пройдете в квартиру?

Шубин посмотрел на второго милиционера и человека в штатском, который уже спустился. Сказал им:

— Ребята, можете идти. Я справлюсь один.

— Что передать начальству? — спросил человек в штатском.

— Передайте — скоро буду.

Двое уехали, мы втроем прошли в квартиру.

Шубин присел на стул в кухне, положил перед собой папку:

— И как же он ушел?

— Не знаю. Я смотрел только в глазок. Минуты за две до вашего приезда он пропал из поля зрения.

— Понятно. Придется вам написать объяснительную, для начальства. Расскажите коротко, как все происходило.

Я стал рассказывать. Шубин делал вид, что слушает внимательно, но я видел: участковый всеми силами пытается скрыть смертельную скуку. Это для нас с Сашкой появление Вадима Павловича означало серьезную опасность, для Шубина же это был совершенно неоправданный вызов.

Закончив рассказ, я написал объяснительную. Шубин вложил ее в папку:

— Если еще раз случится нечто подобное, сообщите в отделение. Дежурному. Если я что-то узнаю, тоже вам сообщу. До свидания.

После ухода участкового Сашка некоторое время молчал, крутя чайную ложку. Наконец сказал:

— Один раз милиция приехала. Ну а второй? Второй может и не приехать.

Мы еще посидели, не разговаривая.

— Ладно, Серый. — Сашка встал. — Поеду на работу. У тебя дома все есть? Из еды?

— Есть. А что?

— Просто сегодня тебе не нужно никуда выходить. До моего приезда.

— Почему?

— Потому что это опасно.

Я посмотрел Сашке в глаза. Он усмехнулся:

— Серый, может, конечно, он еще и не просек, что ты точно Игорь Кириллович, но лучше подстраховаться. На всякий случай. Понял?

— Понял. Хорошо. Буду тебя ждать. Давай!

— Буду в семь.

Сашка уехал. Я продолжил работу над натюрмортом. Она меня по-прежнему увлекала, но все же чувствовал я себя не очень уютно — меня не покидало чувство настороженности.

Сашка вернулся часов в семь, как и обещал. Спросил, войдя в комнату:

— Ну как, тихо?

— Тихо. А у тебя?

— У меня пока тоже. Честно говоря, я бы поел.

— О чем разговор. У меня есть все для чая с бутербродами.

— Отлично. — Сашка прошел на кухню. Налил в чайник воды, взял спички, поставил чайник на конфорку. Присел на подоконник. И в этот момент в дверь позвонили.

Сашка посмотрел на меня, сказал совсем тихо:

— Спокойно. Проверь, кто это. А потом будем думать.

Я подошел к двери на цыпочках, посмотрел в глазок. За дверью стоял парень примерно моего возраста. Обычный парень, среднего роста, среднего сложения, в куртке и тонком свитере.

Подошел Сашка, тоже изучил парня. Шепнул мне на ухо:

— Узнай, что ему нужно.

— Кто там? Что вам нужно? — громко спросил я и снова склонился к глазку.

— Лотарев Сергей Леонидович здесь живет? — сказал парень, глядя в какую-то бумажку.

— Здесь. Что вам нужно?

Парень тряхнул бумажкой:

— Вам повестка в прокуратуру. Меня просили передать.

— Покажите!

Парень показал бумажку. Внешне она выглядела, как повестка. Я вопросительно посмотрел на Сашку. Он нахмурился:

— Ладно, открой ему дверь, но не впускай.

Я открыл дверь. Парень протянул повестку:

— Вот. На корешке нужно расписаться. — Подождал, пока я распишусь, оторвал корешок, спрятал его в карман. Протянул мне повестку. — Извините, что побеспокоил. До свидания. — Вызвал лифт и через несколько секунд уехал.

В повестке было написано то же, что и в прошлый раз. Что я, Лотарев С.Л., должен в четырнадцать ноль-ноль явиться в Прокуратуру РСФСР к следователю Рахманову. Только число стояло другое — завтрашнее.

Сашка долго рассматривал бумажку. Сказал:

— Серега, лично я пока ничего не соображаю. Давай сначала попьем чайку.

— Давай.

После того как мы поели и вымыли посуду, Сашка опять взял в руки лежащую на столе повестку.

— Интересно, зачем ты им нужен в этот раз? Похоже, они вызывают тебя не просто так. А из-за чего-то важного.

— Думаешь?

— Да. Ведь они взяли с тебя расписку. Значит, им важно, чтобы ты пришел.

Постоял, что-то насвистывая. Сел верхом на стул. Потер затылок.

— Серега, мне кажется, это знак судьбы. Нам надо покаяться.

— В смысле?

— В смысле все рассказать. В прокуратуре. Как перспектива?

— Да никак. Меня не устраивает.

— Не устраивает?! А я вот теперь уверен, что он сегодня к тебе приходил для проверки. И проверка ему удалась. По твоей реакции он понял, что Игорь Кириллович — это ты. Но понял и другое: мы боимся, насторожены. Поэтому так быстро и смылся. Теперь мы своими силами его в милицию уже не сдадим. Он будет вдвойне предусмотрителен и осторожен.

— И что? Из-за этого признаться в прокуратуре?

— А ты не думаешь о том, что он теперь, скорее всего, попробует изловить нас на улице по одному? Нам надо, чтобы они его поскорее нашли.

— И что теперь делать? Выложить все до конца? А что с нами будет?

Сашка закрыл глаза. Посидел молча. Потом посмотрел на меня:

— Да. Только сделать все нужно по-умному. Лучше нам прийти в прокуратуру вдвоем. Ты согласен?

— Ну, согласен.

Сашка еще помолчал:

— Вообще-то было бы справедливо, чтобы обо всем рассказал один я. Без тебя. А ты бы остался в стороне. Но это теперь уже невозможно. Давай пока договоримся так… Мы ведь не знаем, зачем они тебя вызывают?

— Не знаем.

— Поэтому сделаем так: завтра ты туда пойдешь и посмотришь, что почем зачем тебя вызвали, подозревают ли, ну и все остальное. И если увидишь: они пытаются что-то из тебя выжать, постарайся продать это подороже.

— Как это?

— Утверждать, что Юру и Женю отвозил ты, прокуратура не может. Нет улик. И не будет, пока ты сам обо всем не расскажешь. Алиби у тебя железное. Так что держись за него, как говорится, зубами. Ну, а перед уходом прикинься, что у тебя возникли сомнения, скажи, что хочешь подумать. И приезжай ко мне. Тогда мы им и позвоним. Уже вместе.

Неожиданная встреча

На следующий день я вышел из квартиры в половине второго.

Хотя Сашка и сказал, что Вадим Павлович, скорее всего, больше ко мне домой не придет, усевшись в машину и захлопнув дверцу, я почувствовал огромное облегчение. Посидев немного, усмехнулся. Этот Вадим Павлович напугал меня всерьез. Собственно, чего я сейчас-то боюсь? Выстрела? Или того, что на меня внезапно налетят несколько человек? Но откуда они возьмутся? Ведь обстановка вокруг самая мирная. Играют дети, возле них бабушки и мамы. Почему же я по-прежнему настороже, будто мне вот-вот выстрелят в спину?

В пути я успокоился. Еще посмотрим, кто кого. Нельзя поддаваться панике.

К прокуратуре подъехал без десяти два. Ровно в два вошел в кабинет следователя.

Поздоровавшись, Рахманов пригласил меня сесть. Предупредил, что хочет восстановить кое-какие мои показания. И скучнейшим голосом начал расспрашивать, что я делал с восьмого по двенадцатое июля, заставляя описывать такие мельчайшие события, что я вынужден был раскладывать каждый день чуть ли не по минутам.

Наконец ему стало ясно, что ничего нового я не сообщу. Он поправил очки на маленьком носу, поморгал голубыми глазками, сказал:

— Сергей Леонидович, мне кажется, у нас с вами сложились не такие уж плохие отношения. Давайте будем откровенны.

Я был спокоен. Ведь мы о Сашкой все уже решили. Сначала я «держусь зубами», потом обещаю «подумать». Пока все идет тихо-мирно. Но, может, настает пора «держаться зубами»?

— Хорошо.

— Тогда вспомните: девятого июля вы звонили Медновой? По междугородному?

Черт, как они это раскопали? Я действительно звонил Алене. Причем именно девятого. Из какого-то села. Я и название его точно не помню. Барабаново? Бараново? Что-то в этом роде… Помедлив, я переспросил:

— Медновой по междугородному?

— Медновой по междугородному. Девятого июля. Звонили?

Откуда они это узнали? Могла сказать только Алена. Они к ней ездили! Хорошо хоть о том, где я был девятого действительно, Алена ничего не знает. Она уверена, что я выезжал на халтуру. Значит, им это сказала Алена… Но ведь Алена могла и ошибиться, заявив, что ей звонил я. Спокойно. Только спокойно. Там, в этом чертовом селе, я не оставил никаких координат. Абсолютно. Главное, меня там не видели. То есть видели, но видели не меня, а Игоря Кирилловича. Вот пусть и разбираются с Игорем Кирилловичем. Телефонные переговоры не фиксируются, это точно. Доказать, что звонил именно я, невозможно.

Я покачал головой:

— Нет. Девятого Медновой я не звонил.

— Точно?

— Точно.

— Странно. А вот Меднова утверждает, что вы ей звонили.

Я изобразил недоумение:

— Она в самом деле это утверждает?

— В самом деле. Вот ее показания. — Рахманов взял со стола лист бумаги, пробежал глазами, протянул. — Ознакомьтесь, если хотите.

Точно, они ездили в Шатуру. Я улыбнулся:

— Андрей Викторович, я верю, что Меднова могла это сказать. Но тем не менее она ошиблась. Девятого июля я ей не звонил. И десятого не звонил. И одиннадцатого. Извините, я даже не буду смотреть.

Рахманов внимательно посмотрел на меня. Положил лист на прежнее место.

— Что ж. Раз вы считаете, что Меднова ошиблась, надо это выяснить. В очном порядке. Вы не против?

В очном порядке? Что ж, пусть. Когда Алена вернется в Москву, она наверняка позвонит мне раньше, чем им. Или они уже вызвали ее? Тоже не страшно. В любом случае в конце допроса я заявлю, что «подумаю». Алена же меня поймет, даже если буду настаивать на ее «ошибке».

— Почему же я должен быть против. Пожалуйста.

Рахманов снял трубку, набрал какой-то номер, сказал:

— Пригласите ко мне Меднову… Хорошо… — Положил трубку. — Сейчас мы проведем очную ставку. Между вами и Медновой.

Алена уже здесь. Прекрасно. Нет худа без добра. Сейчас увижу ее. Насчет же «ошибки» — все поймет по одному взгляду.

С минуту мы ждали. Наконец, в дверь вошла Алена в своем сером спортивном костюме. Она была прекрасна, как всегда.

При взгляде на меня глаза Алены чуть сузились, на микрон, и губы сделали намек на движение, чуть заметный, предназначенный только мне. Я слишком хорошо знал Алену, чтобы не понять. Это означало: будь спокоен, я сделаю все, чтобы тебе помочь, не волнуйся…

Алена села:

— Добрый день.

Рахманов кивнул:

— Добрый день.

Посмотрела на меня:

— Здравствуй, Сережа.

— Здравствуй, — поневоле улыбнулся я. — С приездом.

Алена лишь чуть кивнула и застыла.

Рахманов спросил ее:

— Вы знаете сидящего перед вами человека?

— Знаю. Это мой хороший знакомый. Очень хороший. Сергей Лотарев.

Выяснив у Алены, давно ли мы знакомы и какие у нас отношения — на этот вопрос Алена с ясной улыбкой ответила: «Нормальные», — Рахманов те же вопросы задал мне, после чего, сообщив, что между нами проводится очная ставка и за ложные показания мы будем привлечены к ответственности, занялся Аленой. Тем же скучнейшим голосом стал интересоваться: когда она последний раз со мной виделась, если мы с ней куда-то вместе ездили, то куда и каким образом, если находились врозь, то каким образом общались. Я уже чувствовал, к чему он клонит: к телефонному звонку девятого июля. Так и получилось. Убаюканная скучными вопросами, Алена подробно рассказала о моем звонке.

Записав ее показания, Рахманов посмотрел на меня:

— Сергей Леонидович, что вы скажете по этому поводу?

— То же, что уже сказал. Меднова ошиблась. Я ей не звонил.

Алена без всякого интереса посмотрела на меня, отвела глаза в сторону. Посидев так, сказала:

— Знаете, я сейчас подумала. Пожалуй, я действительно ошиблась. Это звонил не Лотарев.

Молодец, Алена. Если б мог, расцеловал. Хотя ее жертва напрасна. Все равно ведь во всем признаваться.

Рахманов внимательно посмотрел на Алену:

— Не Лотарев?

— Не Лотарев.

— То есть вы отказываетесь от своих показаний?

— Отказываюсь. — Улыбнулась. — Я ошиблась. Мне звонил совсем другой человек.

Молодец, Алена! Впрочем, по-другому и быть не могло.

Рахманов довольно долго смотрел в окно. Повернулся:

— Что ж. В таком случае очная ставка закончена. Пожалуйста, подпишите протокол и, будьте добры, подождите в холле. У меня будет к вам несколько вопросов.

Выходя, Алена выразительно на меня посмотрела.

Рахманов снял очки, протер стекла, положил их на стол:

— Сергей Леонидович, до этой очной ставки у меня были некоторые сомнения в вашей искренности. Но теперь… Теперь мне абсолютно ясно: девятого Медновой звонили вы. И сейчас вводите следствие в заблуждение. Рахманов надел снятые было очки, взял в руки какую-то бумажку. — Вы ведь понимаете, что значит для следствия чистосердечное признание? Сергей Леонидович? — Положил передо мной бумажку. — Вам знакома эта квитанция?

Вглядевшись, я узнал квитанцию, которую когда-то заполнил, заказывая разговор с Аленой.

— Нет, — автоматически ответил я. Тут же добавил: — Впрочем, не знаю. Может, и знакома.

— А мне кажется, что эту квитанцию заполнили вы.

Казалось, голубые глазки Рахманова всего лишь рассматривают стену за моей спиной. Но я давно уже понял: безобидность этого взгляда кажущаяся.

Взяв квитанцию, Рахманов снова вложил ее в папку:

— Учтите, квитанция будет отдана на экспертизу. Если ее заполнили вы, это будет установлено без труда. Так что поймите: самое для вас благоразумное рассказать все. Ничего не скрывая.

Я опустил голову, постарался изобразить некую внутреннюю борьбу. Поднял глаза:

— Андрей Викторович, разрешите немного подумать?

Голубые глазки снова уставились в стену. Моргнули:

— Немного, это сколько?

— Ну, хотя бы несколько часов.

— Пожалуйста. Но не затягивайте раздумье. И еще одно: из кабинета мы выходим вместе.

— Вместе?

— Да. Так надо.

Подписав мой пропуск, Рахманов встал. Выйдя вместе со мной, сказал сидевшей в кресле Алене:

— Елена Владимировна, я сейчас. Посидите еще немного.

— Хорошо. — Когда мы проходили мимо, Алена бросила: — Подождешь?

— Конечно.

Спустившись вместе со мной, Рахманов кивнул на прощание. Я ответил тем же и вышел во двор. Сел в машину. Подумал: хлопот у меня явно прибавилось. Прежде всего надо срочно ехать к Сашке. Потом — Алена. А еще Вадим Павлович… Здесь, у прокуратуры, он, конечно, не появится. Но в других местах? Если он связан с Верой, мог узнать, где учится Алена. Правда, вряд ли будет подстерегать меня у иняза. А вот у Алениного дома…

На всякий случай я внимательно осмотрел двор. Не заметив ничего подозрительного, включил музыку, стал ждать.

Минут через двадцать из подъезда прокуратуры показалась Алена с дорожной сумкой. Выйдя из машины, я взял у нее сумку, поставил на заднее сиденье, открыл Алене переднюю дверь. Сев за руль, спросил:

— Ты что, прямо с картошки?

— Конечно. Он приезжал ко мне позавчера. А сегодня снова явился. Привез прямо сюда. На машине из Шатуры. Представляешь?

— Представляю. Он — это Рахманов?

— Нет, другой. Его помощник.

— Ну а чего от тебя хотел Рахманов? Сейчас?

— Пытался выяснить, кто мне звонил. Я сказала — не помню. Мало ли кто мог мне звонить. Что ж ты меня не предупредил? Я бы не упоминала о звонке.

— Да так…

Какое-то время мы разглядывали осенний двор. Вдруг Алена уперлась лбом в мое плечо:

— Знаешь, мне почему-то кажется, ты мне не рад.

— Ты что… Рад. Очень рад.

Я слышал ее дыхание. Я действительно был рад тому, что она наконец рядом. Просто теперь я боялся уже не только за себя, но и за нее.

Алена спросила, не поднимая головы:

— У тебя серьезные неприятности?

Серьезные неприятности… Да на меня объявлена охота! Единственное, что меня сейчас занимает, это мой страх. Я элементарно боюсь. И ничего не могу с этим сделать. Но вместо того, чтобы объяснить все это Алене, я лишь прижался губами к ее виску:

— Никаких неприятностей нет. Просто временные трудности. Знаешь, мне что-то не очень нравится это место. Поедем?

— Поедем.

Уже по пути на Юго-Запад спросил:

— Алена, когда у тебя занятия?

— Через пять дней.

— Отлично. Домой мне пока не звони. Если можешь, посиди сегодня дома и подожди моего звонка. Причем я могу позвонить не скоро. Подождешь?

— Подожду. У тебя сейчас дела?

— Встреча с Сашкой, после которой станет ясно, что и как.

Алену я высадил у подъезда. Нарочно подождал, пока она махнет мне с балкона. И поехал к Сашке в клинику.

Сговор

Сашка был в ординаторской. Увидев меня в двери, вышел. Провел в конец коридора, кивнул:

— Рассказывай. Здесь никто не услышит.

Я рассказал о том, что было в прокуратуре.

Сашка прислонился к подоконнику, усмехнулся:

— Серый, ну ты даешь.

— А что такое?

— Да то… Конечно, поздно обо всем этом говорить… Зачем ты позвонил Алене? Тем более с дороги? Не мог потерпеть?

— Саня, я ведь не оставил никаких следов.

— Никаких, кроме самого главного: квитанции.

Я молчал. Мой друг был прав на сто процентов.

Сашка оттолкнулся от подоконника, сказал:

— Ладно. Пойдем поищем свободный телефон…

Мы пошли по коридору. Остановившись у одной из дверей, Сашка приоткрыл ее. Пригласил:

— Заходи. Никого нет.

Пропустив меня и войдя следом, прикрыл дверь, повернул торчащий в замочной скважине ключ. Показал мне на стул, сам уселся на медицинскую кушетку:

— Что, Серый, звоним в прокуратуру?

— Звоним.

— Отлично. Значит, так. Звони сейчас своему Рахманову. Сообщи следующее: ты хочешь приехать к нему со своим другом Чирковым Александром Александровичем, чтобы рассказать все, ничего не скрывая. При этом учти: разговаривать вместе в прокуратуре не дают, выслушивают каждого отдельно. Так что поставим одно условие друг другу.

— Какое?

— Условие простое: мы перестаем темнить. Говорим в прокуратуре все, как было. Объяснить зачем?

— Пожалуй.

— Теперь завалить Вадима Павловича можно только так. И не иначе. Единственное, давай проявим при этом элементарную щепетильность. Хорошо?

— Хорошо. Только что ты имеешь в виду?

— Давай не впутывать в это дело лишних людей.

— Например?

— Например, твоего друга Володю Глинского. Человек отдал нам мастерскую, доверился. Думаю, вряд ли ему доставит удовольствие таскаться на допросы. Ну и все остальное. Согласен?

— Согласен. Я сам хотел тебе об этом сказать. Он же вообще здесь ни при чем.

— Значит, про Глинского молчим. В остальном же говорим чистую правду. До конца. Договорились?

— Договорились.

— Тогда звони. И не забудь сказать про меня.

Сняв трубку, я набрал номер Рахманова. Выслушав, Рахманов своим обычным бесстрастным голосом сказал: он ждет нас обоих.

Уточнение деталей

Войдя в кабинет к Рахманову, я первым делом представил Сашку:

— Андрей Викторович, это Чирков Александр Александрович. Мой друг. О котором я вам говорил.

— Очень приятно. Садитесь. Я слушаю.

Мы уселись. Сашка посмотрел на меня. Потер лоб. Сказал, глядя в окно:

— Андрей Викторович… Сергей объяснил мне, в чем дело. В общих словах. Ну и хочу сказать сразу: во всем виноват я.

— В чем во всем?

— В том… Это я попросил Сергея отвезти этих двух ребят. Куда они попросят.

— Двух ребят? Каких?

— Сергей сказал — их зовут Юра и Женя.

— Юра и Женя… — Рахманов опустил глаза. — Зачем вам это было нужно? Чтобы Лотарев отвез Юру и Женю?

— Мне это совсем не было нужно. Это было нужно… одному человеку.

— Какому человеку?

— Н-ну… я знаю только, что его зовут Вадим Павлович.

— Вадим Павлович… Это что, ваш знакомый?

— Нет. Просто года три назад я ему сделал операцию. Пластическую.

— Пластическую операцию… То есть вы изменили ему внешность?

— Совершенно верно. Изменил внешность.

Рахманов замолчал, на этот раз надолго. Затем снял трубку, набрал номер, сказал:

— Алексей Михайлович, зайдите ко мне. Да, прямо сейчас. Жду.

Через минуту в кабинет вошел невысокий худой человек. Одна рука у него была скрючена.

— Алексей Михайлович… — Рахманов кивком головы показал на Сашку. Этот молодой человек, Александр Александрович Чирков, хочет кое-что рассказать. Пожалуйста, допросите его.

После того как оба вышли, посмотрел на меня:

— Сергей Леонидович… Насколько я понял, вы тоже хотите что-то рассказать?

— Хочу.

— Я слушаю. Рассказывайте.

Я рассказал лишь то, что скрыл раньше. То, как Сашка предложил мне отвезти двух людей. То, как мы с ним попросили таксиста подогнать мою машину. Как потом изменили мою внешность и поставили липовые номера. Как я взял с собой права и техпаспорт на имя Игоря Кирилловича Семенова. Как отвез Юру и Женю. Как переночевал на территории «Рыболова Сенежья». Завершил же я рассказ сообщением о нашем плане защиты от Вадима Павловича и его появлением у меня дома вчера.

Все, что я рассказывал, Рахманов как всегда записывал. Как всегда довольно часто задавал вопросы, что-то уточняя. Причем иногда мне казалось, что его интересуют совсем уж малозначащие детали. Так, когда я сказал, что после ночевки на базе ко мне утром подошла собака, Рахманов вдруг заинтересовался:

— Вы говорите, собака стояла рядом с вами? И смотрела, как вы рисуете?

— Да. Стояла и смотрела. Можно сказать, любовалась.

— Странно. Что, даже не сделала попытки зарычать? Или укусить?

— Нет. Она приучена не бросаться на отдыхающих. Ну и приняла меня за отдыхающего. Раз я уже был на территории базы.

— Интересная собака.

— Обычная. Кому она нужна, если будет бросаться на отдыхающих?

— Ну а как же ночью? Когда вы перелезали через забор?

— На ночь ее привязывают. Я лез в противоположном конце базы. Так что меня она только услышала. Гавкнула пару раз и замолчала.

— Понятно. Скажите, вы не помните ее кличку?

— Кличку… — Я попытался вспомнить. Кажется, ее звали Дик. Да, точно Дик. Ответил: — Собаку зовут Дик.

— Правильно, Дик. И все же странно. Меня, например, этот Дик чуть не разорвал. Бросался, как бешеный.

— Что, прямо на территории базы?

— Да нет. Бросался он, когда я стоял у ограды. Но и на территории базы Дик тоже все время скалился. Думаю, если бы не хозяин, он меня наверняка порвал бы.

— Да, странно. Хотя… — Я вспомнил, как Дик бросался в мою сторону при попытке сложить и убрать этюдник, когда за мной приехал Сашка.

Рахманов поправил очки, поморгал:

— Что хотя?

— Вообще-то этот Дик странная собака. С припадками.

— Как это «с припадками»?

— Меня он несколько дней спустя тоже готов был живьем съесть. Ни с того ни с сего.

— Интересно. Как же это было? И когда?

— В последний день. Двенадцатого июля. Когда все уехали.

Я рассказал, как Дик чуть не сорвался с цепи, когда я складывал этюдник.

Выслушав, Рахманов хмыкнул:

— Забавно. Только почему вы раньше об этом не рассказали?

— А что тут рассказывать? Подумаешь, собака взбесилась.

— Все же, ни с того ни с сего. Загадка с этим вашим этюдником.

— Да и рассказывать об этом не было повода. Я ведь только сейчас сообщил, что уехал не на электричке, а на машине с Чирковым.

— Понятно… — Взяв ручку, Рахманов начал ее изучать. — Может, этот Дик на вас бросался просто по молодости? Собака-то молодая?

— Ничего себе молодая… Матерый псище.

— Уж и матерый… Спорить готов — ему не больше двух лет.

— Не знаю. Мне показалось — собака взрослая. Вообще, какое это имеет значение?

— В данном случае, наверное, вы правы. Никакого. Что ж, перейдем к вашему возвращению в Москву.

Рахманов продолжил в том же духе: записывал каждое слово, уточнял детали, иногда явно ничего не значащие. Наконец, передал мне протокол. После того как я его подписал, попросил подождать в коридоре.

Выйдя, я сел в кресло. Минуты через три из соседней двери вышли Сашка и Алексей Михайлович.

Алексей Михайлович сказал:

— Ребята, подождите немного. Сейчас мы все с вами решим. — Запер свою дверь и прошел в кабинет Рахманова.

Сашка сел рядом, спросил:

— Допросил он тебя?

— Допросил.

— Ну и? Как он с тобой?

— Как всегда. Цеплялся к каждому слову. А твой?

— Мой тоже. Я ему все выложил. Нарисовал даже два портрета Вадима Павловича. До и после операции. В карандаше.

Из двери кабинета Рахманова выглянул Алексей Михайлович, пригласил:

— Ребята, зайдите.

Мы вошли и сели. Рахманов посмотрел на нас, крякнул, тронул усы:

— Ну что, примем меры по обеспечению вашей безопасности. Сами же будьте предельно осторожны. Из Москвы в ближайшую неделю постарайтесь не выезжать. Если возникнет острая необходимость, командировка или что-то еще, предупредите. Естественно, если заметите что-то подозрительное, связанное с Вадимом Павловичем, постарайтесь тут же сообщить. Телефоны у вас есть. Ну а так — живите, как живете всегда.

— И долго оно будет? — спросил Сашка. — Обеспечение безопасности?

— Пока неделю, а там посмотрим. Одна просьба: никакой самодеятельности. Хорошо?

— Хорошо, — сказал Сашка.

Рахманов подписал нам пропуска, и мы вышли. Сашка поехал домой. Я — к Алене.

План действий

Сразу после того как ушли Лотарев и Чирков, в кабинет Рахманова зашли Жильцов и Саенко.

— Виталий, ну что? — спросил Рахманов. — Проверил?

— Проверил, — сказал Жильцов. — Они действительно вызывали милицию. Начальник отделения был предупрежден. Ну и по звонку Чиркова сразу послал троих. По адресу Лотарева.

— Кто приходил, они не выяснили?

— Нет. Выяснили только: никакой телеграммы в адрес Лотарева не поступало. Ну а так — они ведь не знали, кто такой этот Вадим Павлович.

— Хорошо бы поспрашивать жильцов. Может, кто-то из них его видел.

— Поспрашиваем.

— Тем более, у нас теперь есть его портреты. До и после операции. Леша, продемонстрируй.

Инчутин пустил по кругу два сделанных Чирковым карандашных наброска.

Подождав, пока Саенко и Жильцов их рассмотрят, Рахманов сказал:

— Оба рисунка нужно размножить. Прежде всего, Виталий, для тебя. Придется поехать по старым адресам.

— Понятно, — сказал Жильцов. — Додон и Люка?

— Да. Возьмешь копии и сегодня же вылетишь в Сухуми и Кулунду. В Сухуми кроме Люки покажешь рисунки и остальным. Проводникам поезда, дежурным гостиниц. Не забудь и аэропорт.

— Ясно.

— Леша, Слава. Вы сегодня же покажете рисунки Клюеву, Шитикову, Азизову, Аракеляну. Вызовите на завтра Новлянскую, пусть посмотрит и она. Естественно, оба рисунка надо направить в ГИЦ.

— И в Солнечногорск, — добавил Инчутин.

— Ну, Солнечногорском займусь я. У меня там свои счеты.

— Насчет Лотарева и Чиркова. Нужно ведь наблюдение? — заметил Саенко.

— Наблюдение уже есть, — ответил Рахманов. — Я позвонил в МВД. Но боюсь, наблюдение ничего не даст.

— Считаете, Вадим Павлович знает, что Лотарев и Чирков были у нас? спросил Саенко.

— Дело не в этом. Просто зачем ему лезть в петлю? Ведь в кармане у него семьсот тысяч. Чистыми. Лучшее, что он может сейчас сделать, — лечь на дно. И не дышать, пока все не успокоится.

— Выходит, наше дело глухо, — сказал Инчутин.

Рахманов задумался. Помолчав, сказал:

— Ну, есть еще варианты. Во-первых, Новлянская. Ей лечь на дно трудней.

— Во-вторых? — спросил Жильцов.

— Во-вторых, то, что мы с вами знаем, кто этот Игорь Кириллович, а Вадим Павлович может не знать.

— Значит, может спать и видеть, как бы ему добраться до Игоря Кирилловича, — сказал Саенко. — И убрав его, снять все вопросы.

— Именно.

— Не исключено, что Вадим Павлович поэтому и пришел к Лотареву, заметил Жильцов. — Для проверки. Чтобы не рисковать.

— Да, — подытожил Рахманов. — Ладно, братцы, давайте за дело. Благо дело есть всем.

Про себя же подумал: пожалуй, самым важным из всего, что рассказал Чирков, было то, что он видел Вадима Павловича на Сенеже.

Пропавший завбазой

На Сенежское озеро Рахманов выехал на следующее утро, на том же «уазике» и с тем же шофером. Он уже знал результаты опознания по рисункам, полученные от арестованных вчера вечером. Вадима Павловича таким, каким он, по утверждению Чиркова, был до пластической операции, не признал никто. Что касается второго рисунка, Азизов и Аракелян без колебаний ответили, что это и есть тот человек, с помощью которого они незаконным путем получили пятьсот тысяч пачек бритвенных лезвий «Шик» и которому заплатили за это семьсот тысяч рублей. Шитиков же и Клюев заявили: людей, изображенных на обоих рисунках, они не знают.

На Сенеже «уазик» прежде всего подъехал к местному отделению милиции. Там уже ждали. При появлении Рахманова начальник отделения вызвал в кабинет двух участковых — коренастого старшего лейтенанта и старшину с лихими усами.

Копия первого портрета Вадима Павловича после беглого осмотра была отложена. После долгого изучения второго старший лейтенант Маркин сказал:

— Ну-ка, ну-ка. Никак, заведующий базой отдыха. А?

— Базой отдыха? — спросил Рахманов.

— Да. «Рыболов Сенежья».

— Точно? — сказал Рахманов.

— Точно. Фамилия его… Как же его фамилия?.. Зовут его Иван Федорович, а вот фамилия… Как же фамилия?.. На «шэ»…

— Шеленков?

— Шеленков. — Участковый положил снимок. — Занимаетесь им?

— Пока нет. Но, похоже, буду. Давно он здесь у вас? На Сенеже?

— Ну, не очень. Года три. Да, примерно так. Раньше работал на дальнем конце озера. В пансионате. А недавно сюда перебрался. В «Рыболов Сенежья». В прошлую осень.

— И что вы можете о нем сказать?

Участковый пожал плечами:

— Что о нем скажешь… Вроде, тихий человек. Занимается своим делом. Спокойный, вежливый. Не пьет. В смысле, пьяным я его не видел. Насчет браконьерства тоже не замечен. Вообще-то, он пожилой.

— Семья?

— Одинокий. Знаю точно, поскольку он там и прописан. На базе.

— Давно его видели?

— Признаться, давно. Последний раз, чтобы не соврать… Кажется, в июле. Да, в июле. Он тогда еще в отпуск собирался.

— Насколько я знаю, там есть еще сторож. На этой базе.

— Есть. Голиков Николай Иванович. Ну, он давно на Сенеже. Лет десять, если не больше. Еще и базы этой не было, а он уже работал.

— И как он себя проявил?

— Голиков-то? Этот-то проверенный человек. Я его хорошо знаю.

— Тоже одинокий?

— Да нет. Правда, жена у него умерла. Но здесь, в Солнечногорске, дети, внуки. Так что живет он на два дома. Зимой в городе, остальное время на озере. У вас что — подозрения насчет Голикова?

— Если честно, больше подозрений у меня набирается насчет Шеленкова.

— Насчет Шеленкова?

— Да. Что же касается Голикова… Меня интересует: мог ли он войти в сговор с особо опасным преступником?

— С особо опасным преступником?

— Именно. С особо опасным преступником.

— Этот особо опасный преступник… — Участковый мотнул головой. — Уж не Шеленков ли? А?

— Может и Шеленков.

— Ясно дело. Раз его портрет размножается.

— Так что вы думаете насчет Голикова? Можно ему верить?

— Теперь уж и не знаю. — Участковый полол плечами. — Но все же думаю: не пойдет он на сговор с преступником. По-моему, Голиков — человек честный. Да и у всех на виду.

— Какие у вас с ним отношения? Лично?

— Нормальные. Все ж какой год толчемся рядом на Сенеже.

— Мне с ним нужно поговорить. Поможете? Я здесь на машине.

— Конечно. О чем разговор.

Минут через пять, попетляв вдоль берега, «уазик» затормозил у ворот «Рыболова Сенежья». Когда Рахманов вместе с участковым Маркиным подошел к ограде, на металлическую сеть, как и в прошлый его приход, бросилась привязанная к проволоке немецкая овчарка.

Рахманов посмотрел на Маркина:

— Собака-то злющая. А?

— Молодой еще, что с него взять. Раньше здесь другая была собака. Та зря не бросалась. Обучена была специально для базы.

— Куда ж она делась?

— Околела. Николай Иванович жаловался: пристрелил кто-то, — ответил Маркин и крикнул: — Эй! Есть кто? Николай Иванович, гости к вам! Ау!

Собака, охраняющая «Рыболов Сенежья», интересовала Рахманова и раньше, но лишь из-за поисков несоответствий в показаниях Лотарева. Теперь же выясняется, что собака здесь другая, а старую пристрелили. Когда, почему?

— Пристрелили? — Рахманов следил, как Дик исходит злобным лаем.

— Ну да. Летом. — Маркин посмотрел на Рахманова. — У нас тут бывают такие вещи. Люди ж разные.

Из-за домика вышел Голиков. Увидев Рахманова и Маркина, приказал собаке:

— Дик, молчать! Лежать! Тихо! — Пригласил: — Проходите. Ворота открыты.

— Как жизнь, Николай Иванович? — спросил Маркин. — Никто не обижает?

— Миш, кто меня обидит? Я сам кого хочешь обижу. Проходите, проходите, здесь поговорим.

На территории базы, пожав руки Рахманову и Маркину, спросил:

— По-моему, Андрей Викторович? Не ошибся?

— Не ошиблись.

— Пройдем, ну хотя бы на ту же скамейку. Вы ведь, наверняка, снова что-то хотите узнать?

— Верно, хочу. Давайте пройдем…

— Я, наверное, на бережку посижу? — сказал Маркин, когда они остановились у скамейки. — Вон там, у причала? Да, Андрей Викторович? Если что, позовете.

— Хорошо.

Маркин ушел к причалу.

Усевшись рядом с Голиковым, Рахманов спросил:

— Николай Иванович, заведующий ваш еще не вернулся?

— Заведующий? — Голиков поднял камешек, отшвырнул. — Пока нет.

— Вы ведь хорошо его знаете?

— Ну, знаю. Год все же вместе на базе. Часом, с ним не случилось ли чего? Он ведь третий месяц из отпуска не выходит?

— Признаться, я у вас хотел спросить, почему он не выходит. Не знаете?

— Откуда? Пропал, как говорится, с концами. Я уж беспокоиться начал.

— Вообще-то, вы могли бы сказать мне о пропаже Шеленкова раньше — при нашем первом разговоре.

— Раньше? — Голиков покачал головой. — Вы же в прошлый раз ни словом не заикнулись о Шеленкове. Интересовались каким-то художником. Что ж мне лезть, если меня не спрашивают?

— Так ведь пропал человек. Я бы, например, беспокоился.

— Теперь и я беспокоюсь. Тогда же, когда вы приезжали, думал обойдется.

— А что вы о нем скажете? Что это за человек?

— Шеленков-то? Человек он неплохой. Правда, молчун. Бывает, за весь день слова не вытащишь. Это есть. Но ладить с ним можно.

— Как понять: ладить?

— Ну, в душу он зря не лезет, дело свое знает. И, главное, от работы никогда не отлынивает.

— А что входит в его обязанности? Как заведующего?

— Это только так… звучит громко: заведующий. У нас же здесь, на базе, вся работа пополам. Неважно, кто ты — сторож, заведующий. Ну, что мы здесь делаем… Принимаем отдыхающих. Следим, чтобы всюду был порядок. Инвентарь бережем — причал, лодки, все остальное. Чистоту поддерживаем. Так что с Иваном Федоровичем мы всегда честно делили всю работу. Без обмана.

— Что, Шеленков прямо тут и живет? На базе?

— Да. В этом самом домике. Справа моя комната, слева его. Тут у него все: дом, работа, имущество. Вон его окно, видите?

— Вижу. Какие-нибудь родственники у него есть?

— Никого. Круглый бобыль.

— И никогда не было? Родственников?

— Ну, он мне рассказывал: была у него жена, но лет пять назад умерла.

— Где, не знаете?

— Где-то на севере. Но где точно, не знаю.

— А дети?

— Детей у них не было. Так он говорил.

— Хоть письма-то ему приходят?

— Нет. Во всяком случае, за весь этот год писем не было. Ни одного.

— Ну а знакомые? Приезжал к нему кто-нибудь? Хоть раз?

— Нет, не видел. Здесь-то уж точно все его знакомые — отдыхающие. С ними Иван Федорович и занимается.

— Здесь… А в Москве?

— В Москве… Вообще-то, он несколько раз оставался в Москве. Утром уедет, вечером следующего дня приедет. Если он у кого-то ночевал, значит, есть там знакомые.

— Вам он не говорил, у кого ночевал? Хотя бы намеком?

— Нет. Да я у него никогда и не спрашивал. Все равно бесполезно. Отмолчится.

— Ну а бывало, что он уезжал дня на три? Или, скажем, на неделю?

На лице Голикова отразилось колебание. Рахманов добавил:

— Вы что-то вспомнили?

— Тут такое дело… Иван Федорович страдает радикулитом. Ну и этой весной, в мае, у него было обострение. Он и попросил меня по-дружески отпустить его подлечиться, дней на десять.

— Подлечиться? Куда?

— Нашел он какого-то чудо-врача. В Москве.

— В Москве? В какой-то больнице?

— Не знаю. Знаю только: попасть к этому врачу практически невозможно, масса желающих. А тут представился случай. Конечно, я отпустил. В мае работы мало, еще не сезон. Ну а человек мучается.

— Имя, фамилию этого врача Шеленков не называл?

— Нет. Сказал только, что тот делал ему какой-то особый массаж и выписал мазь. Он этой мазью потом нахвалиться не мог — так помогла.

— И какого мая Шеленков уехал? К лекарю?

— Сейчас… — Голиков помолчал. — Уехал он числа седьмого — перед праздниками. Вернулся же, соответственно, через десять дней.

— Не помните, когда именно? Днем, вечером?

— Вечером. Поздно вечером, часов в одиннадцать.

Все совпадает. Седьмого мая Шеленков — Вадим Павлович вылетел в Сухуми. Позвонил Азизову из города. Восьмого встретился с Азизовым в ресторане «Тбилиси». Одиннадцатого или двенадцатого проверил кредитоспособность будущего «клиента», поговорив с Люкой. Наконец, семнадцатого, после решающего разговора с Азизовым, во время которого были уточнены детали, вернулся в Москву.

— Николай Иванович, сейчас я вам покажу несколько фотографий. Посмотрите их внимательно. Если кого-то узнаете, скажите.

— Ну, давайте.

Рахманов протянул предусмотрительно захваченные фотографии. Здесь были снимки Новлянской, Азизова, Аракеляна, Клюева, Шитикова и Чиркова.

Внимательно их просмотрев, Голиков покачал головой:

— Нет. Никого из этих людей я не видел.

— Никогда и нигде?

— Никогда и нигде. Хотя… — Взял фото Чиркова. — Это лицо вроде где-то мелькало. Но где, не помню. Случайно, он не дачник? Здешний?

— Угадали, дачник. Здешний.

— Тогда встречался. Правда, не помню где.

— А из других никого не видели?

— Никого.

— Жаль. — Рахманов спрятал фотографии. Кивнул на пса. — Собачка эта у вас давно?

— Дик что ли? — Обернувшись, Голиков посмотрел на пса, который при этом навострил уши. — Да нет. Месяца два. В августе я его взял. Из питомника.

— А до этого здесь была собака?

— Была. Тоже Дик. Ну, то вообще был не пес, а чудо. Умней человека. Все понимал.

— Какой породы? Тоже овчарка?

— Нет. Помесь лайки и южно-русской овчарки. Такой огромный был псище. Мохнатый. Одним словом, красавец. А нюх какой… Своего чувствовал за километр.

— Михаил сказал, этот ваш Дик был как-то по-особому обучен?

— Да. Чужого мог порвать, своего слушался. Ну, а отдыхающих не трогал. Стоит человеку поселиться на базе — все. Дик даже не зарычит.

— Куда же он делся?

— А-а… Лучше не спрашивайте. Пристрелили.

— Пристрелили?

— Да. Сволочи какие-то.

— Как же это случилось?

— Вот так и случилось. Без меня. Уехал я в Москву. База осталась пустая, только Дик… Вернулся через пару дней — вижу, лежит. Под проволокой. Как был на цепи, так и околел. Я посмотрел, у него два пулевых отверстия. Одно на шее, другое прямо над ухом. Так только и могли его убить, гады. Иначе он не дался бы.

— Все же за что его так? Может, пытались ограбить?

— Да нет. Я проверил, все было на месте. Ничего не тронули. Просто выродки. Увидели пса, стрельнули из мелкашки и ушли.

— И давно это случилось?

— В июле. Да, в июле.

— Какого июля, не помните?

— Сейчас… Четырнадцатого у нас получка… Четырнадцатого я и вернулся. А уехал на два дня раньше. Двенадцатого.

Интересно, подумал Рахманов. Опять начинаются попадания в десятку.

— То есть Шеленкова уже не было?

— Ну да. В том-то и дело. Иван Федорович ушел в отпуск восьмого. Если б на базе кто-то был, другое дело. Никто Дика не тронул бы.

Шеленков… Почему бы и нет… Шеленков, он же Вадим Павлович, и убийство собаки. Здесь какая-то связь. Впрочем, не какая-то, а самая прямая. После того как «операция» с трейлером была закончена, главной задачей Шеленкова — Вадима Павловича было скрыться, не оставив никаких следов. Но тогда вполне можно допустить, что Дик с его отличным нюхом мог представлять для Вадима Павловича реальную опасность. Ведь собака, обладающая идеальным обонянием, может опознать по запаху любую вещь, принадлежащую знакомому ей человеку. Причем в данном случае не имеет значения, кому будет принадлежать эта вещь — Шеленкову или Вадиму Павловичу, поскольку это одно и то же лицо. Или, допустим, собака вроде Дика может, сама того не желая, привести к тайнику. Если не привести, то помочь его обнаружить. Да мало ли что еще… Так что уничтожение Дика могло стать для Шеленкова — Вадима Павловича жизненно важной задачей. Подумав об этом, Рахманов спросил:

— Николай Иванович, нет ли у вас каких-то примет, улик. Или, скажем, просто подозрений, что собаку пристрелил Шеленков?

— Шеленков? Да вы что! Никогда в жизни. Быть такого не может.

— Почему?

— Да они жить друг без друга не могли. Дик и Иван Федорович.

— Это была собака Шеленкова?

— Да нет, Дик был моей собакой. Я взял его щенком, воспитал. Но когда приехал Иван Федорович, Дик случайно отравился — съел крысиную приманку. Иван Федорович его выходил. Ухаживал, как за малым ребенком. С тех пор они такие друзья стали. Я даже ревновать начал. Шучу, конечно. Иван Федорович Дика очень любил. Так что даже мысли такой не может возникнуть, что он его пристрелил. Да и ради чего? Зачем?

Сколько есть случаев, подумал Рахманов, когда преступники ради нужной цели, не дрогнув, убивают не только собак — ближайших родственников. Здесь же, если допустить, что дело касалось сокрытия следов, цель была достаточно важной. Поинтересовался:

— Николай Иванович, а куда вы дели мертвую собаку?

— Мертвую собаку? Ну… Так сказать, похоронил. Проще — зарыл в землю.

— И далеко вы ее зарыли?

— Да нет, рядом. Здесь, сразу за полянкой. В начале леса.

— Показать это место сможете?

— Конечно. А зачем вам оно?

— Придется извлечь труп собаки.

— Труп собаки? Опять же, зачем?

— Попробуем найти пули.

— Понятно. Я покажу это место. Тут недалеко.

— Извлечение и осмотр трупа надо производить в присутствии понятых. Я попрошу Михаила съездить за людьми, а заодно прихватить ветеринара. Он тоже нужен для осмотра. Скажите, в тот день, когда вы вернулись, четырнадцатого июля, вы не пробовали поискать гильзы?

— Гильзы? Я об этом даже не подумал.

— Вы могли бы помочь определить место, с которого стреляли в собаку? Примерно?

— Конечно.

— И откуда могли стрелять?

— Ясно — из-за забора.

— То есть стрелявший находился вне территории базы?

— Где же он еще мог находиться?

— Допустим, на территории.

— Исключено. Ворота у нас закрываются на замок. Ключ есть только у меня и Ивана Федоровича. Когда я вернулся, замок был на месте.

— Ну а вдруг все же собаку пристрелил Шеленков?

— Да нет. Исключено, Андрей Викторович. Не мог Иван Федорович убить собаку.

— В таком случае, с какого места могли стрелять?

— Это я прикидывал: похоже, стреляли вон оттуда — из-за сетки.

Рахманов всмотрелся. В том месте, куда показал Голиков, начинался спуск к озеру. На всем спуске не глухой забор, как в остальных местах, а натянутая на столбах металлическая сетка. У самого забора торчала пожухлая трава, за ним начинался песчаный пляж. Если гильзы затерялись в песке, найти их можно будет только металлоискателем.

— Считаете, стреляли прямо через решетку?

— Ну да. Ячейки там широкие. Ствол вставил и пальнул.

— Но ведь собака могла понять, что ее хотят убить, и спрятаться.

— Я уже думал об этом. Ясно — Дик мог спрятаться. За будку или за угол дома. Цепь длинная. Наверное, не предполагал, что в него выстрелят. Или его как-то обманули.

Натяжка, подумал Рахманов. Собаку застрелил Шеленков. Но понять, как все происходило, можно будет, лишь обнаружив гильзы, которых наверняка давно уже след простыл.

Прикинув все это, он встал:

— Николай Иванович, подождите. Я поговорю с Михаилом.

— Конечно. Я посижу, время есть.

Стоящий у берега Маркин повернулся:

— Нужна какая-то помощь?

— Нужна. Надо, Михаил, заняться той самой собакой, которую пристрелили.

— Надо, так надо. Что требуется?

— Найти гильзы и выкопать труп собаки. Может, найдем пули.

— Что для этого нужно?

— Понятые. И ветеринар. Найдете?

— Найду. У нас тут конно-спортивная база. Там есть ветеринар.

— Давайте. И прихватите пару ребят из отделения. А то намучаемся с этими гильзами.

— Прихвачу обязательно. Все?

— Все. Фотоаппарат у меня есть. Лопату найдем. Берите мой «уазик» и скорей возвращайтесь. Время дорого.

Маркин приехал довольно скоро. Вместе с ним из «уазика» вышло еще пять человек: два милиционера, ветеринар и два конюха с конно-спортивной базы, взятые в качестве понятых.

Рахманов, разбив оказавшийся в его распоряжении отряд на две группы, сам вместе с Голиковым, двумя конюхами и ветеринаром занялся прочесыванием травы и песка за забором. Три милиционера и водитель, как более опытные, взяли на себя поиск гильз на территории базы.

Около часа обе группы ползали на четвереньках, просевая пальцами песок, перебирая траву и переворачивая палые листья. Группа Рахманова обнаружила в песке немало окурков, обгорелых спичек, мелочи. Один из конюхов нашел даже рублевую монету. Но гильз не было.

Рахманов уже решил было прекратить поиски, как вдруг услышал с территории базы крик Маркина:

— Есть гильза! — Маркин сидел на корточках у кустарника, росшего вокруг разбитой в центре базы клумбы.

Посмотрев в его сторону, Рахманов подумал: чтобы без особых помех застрелить сильную и умную собаку, лучшей точки для стрельбы не найти. Если условно натянуть цепь до отказа, собака окажется метрах в двух. И тогда стрелять можно будет без помех. И без промаха. Распорядился:

— Михаил, сидите там! Мы сейчас подойдем!

Пройдя на территорию базы, присел рядом с Маркиным. Вгляделся: в земле у основания куста поблескивает желтая крупица. Да, без всякого сомнения, это гильза.

Маркин объяснил:

— Я наудачу пальцами землю счистил. Смотрю — она.

Рахманов еще счистил землю. Гильза была небольшой, но явно не от малокалиберной винтовки, как думал Голиков. По виду, скорее, подходила к пистолету. Оглядел подошедших:

— Порядок такой: Михаил и понятые ждут около гильзы. Я иду за фотоаппаратом. Остальные же ищут вторую. Думаю, она где-то рядом.

Действительно, пока он ходил к «уазику» за фотоаппаратом, один из милиционеров неподалеку нашел вторую гильзу. Она так же была вдавлена в землю, так же присыпана хвоей и палыми листьями. Тщательно ухаживавший за дорожками Голиков много раз сметал под кусты мусор.

Рахманов сделал своим верным «Зенитом-Е» несколько снимков на общем плане. Затем снял обе гильзы, крупно, с нескольких точек. Лишь после этого в присутствии понятых осторожно извлек из земли оба латунных цилиндра.

При внимательном рассмотрении стало ясно: обе гильзы вылетели почти одновременно из одного и того же оружия. По виду они были абсолютными близнецами. Маркировка на тыльной части подтвердила догадку Рахманова: обе гильзы пистолетные. Импортные, калибра 6,35.

Нет, собаку убили не просто так, без определенной цели. Наоборот, обстоятельства подсказывали: собаку убил человек, хорошо владеющий оружием, опытный и отлично знающий, зачем он это делает. Правда, стрелявший допустил небольшую оплошность, не подобрав гильзы, но к этому его могли вынудить побочные причины, например спешка или темнота.

Упаковав и спрятав гильзы, Рахманов занялся собакой. Место захоронения пса Голиков нашел быстро. Минут через десять после энергичной работы двумя лопатами в яме показался сам Дик. Вернее, то, что от него осталось.

С величайшими предосторожностями труп был извлечен, завернут в полиэтиленовую пленку и отвезен в отделение милиции. После вскрытия ветеринар извлек из головы и шеи собаки две пули. Нарез на пулях был правосторонним, характерным для оружия европейского производства, в отличие от левостороннего американского. Пули в точности соответствовали двум найденным гильзам. Таким образом, можно было считать установленным: в собаку стреляли из пистолета европейской марки, калибра 6,35. Скорее всего, из пистолета системы «Чешско-Збройовка» или «Беретта».

Оформив протоколы двух осмотров и вскрытия, Рахманов вернулся в Москву, не забыв захватить с собой фотографии Шеленкова.

Консультация

Несколько лет назад Новлянская помогла адвокату Андрею Борисовичу Свирину удачно начать карьеру в Москве, обеспечила клиентурой, да и сама с тех пор не раз прибегала к его услугам. Клиенткой Вера Николаевна была щедрой, и, естественно, Свирин сейчас терпеливо ждал, когда Новлянская, попросившая его заехать к ней домой, объяснит, зачем он понадобился.

Домработница поставила на стол в гостиной, где они сидели, две чашки и кофейник. Хозяйка налила кофе себе и гостю, улыбнулась:

— Прошу, Андрей Борисович! Что-что, а кофе Тоня готовить умеет. Сказав это, Новлянская пригубила из своей чашки.

Свирин, дожидаясь, когда хозяйка начнет разговор, тоже делал вид, что смакует кофе, хотя в обычной обстановке его не употреблял вовсе по причине нездоровья.

— Андрей Борисович, хочу посоветоваться с вами, — приступила наконец к делу Новлянская. — С одной моей очень близкой знакомой произошла довольно-таки не приятная история.

Свирин сразу же понял, что «очень близкая знакомая» — сама Новлянская.

— Так в чем дело? — спросил он.

— Буду говорить откровенно. Моя знакомая далеко не девочка. Это красивая и ни в чем не нуждающаяся женщина, занимающая определенное положение.

— По-моему, других людей среди ваших знакомых нет.

— Может быть, вы и правы. Но дело не в этом. Не так давно мою знакомую вызвали в прокуратуру.

— Почему ее вызвали? Какие были основания? Если как свидетеля, то это совсем не страшно. Да и в других многих случаях.

— Насколько она поняла, ее вызвали из-за того, что один человек, с которым у нее когда-то были чисто деловые отношения, арестован, так как замешан в деле с убийством.

— Его самого подозревают в убийстве?

— Как поняла моя знакомая, нет. Он договорился о приобретении товара, который ему потом сбыл убийца. Или организатор убийства.

— Понятно. Чем же кончился для нее вызов в прокуратуру?

— Моя приятельница как могла объяснила, что не может иметь никакого отношения к этому убийству. Перед ней извинились и обещали больше не беспокоить.

— А потом вдруг снова вызвали?

— Пока нет. Но утром она мне позвонила и сказала, что испытывает панический страх.

— Страх в связи с чем? Ведь она не имеет к этому убийству никакого отношения!

— Не имеет. Но разве ее не могут втянуть в это дело? Как соучастницу?

— Втянуть? Зачем? Она же тут ни при чем.

— Не знаю. Просто так. Мало ли зачем.

Глядя на Новлянскую, Свирин как можно убедительнее сказал:

— Вера, если у следствия нет улик, втянуть никого нельзя. Никоим образом.

— Это точно?

— Абсолютно точно. Конечно, если ваша знакомая здесь действительно ни при чем.

Выдержав изучающий взгляд Свирина, Вера отрицательно покачала головой:

— Андрей Борисович, в таких ситуациях не врут. У моей приятельницы нет даже крохотной связи с этим делом. Но у нее есть страх, что ее могут как-то привлечь к нему.

— Из-за арестованного?

— Да.

Свирин побарабанил пальцами по столу:

— Верочка, все же коротко объясните мне: какого рода деловые отношения были у вашей знакомой с этим человеком. Иначе мне трудно будет сказать что-либо определенное.

— Когда-то моя приятельница, работая в минторге, не раз помогала этому человеку в получении дефицитных товаров. По линии «Союзгалантереи».

— Только и всего?

— Только и всего. Но вы ведь знаете: к этому можно прицепиться.

— Можно, если при оформлении документов были какие-то нарушения. Свирин пристально посмотрел на Новлянскую. — Такое было?

— Она клянется, что нет. Специально проверила старые документы еще раз. Никаких нарушений.

Отодвинув чашку, Свирин успокаивающе улыбнулся:

— Верочка, в таком случае ваша приятельница может спать спокойно.

— Но есть еще один неприятный момент.

— Какой?

— Человек, который продал партию товара и который связан с убийством водителя трейлера, познакомился с ныне арестованным, воспользовавшись именем моей знакомой. Позвонил ему, передал от нее привет, предложил встретиться. Вел себя так, будто с ней в хороших отношениях, из ее круга. Поэтому им и удалось договориться о сделке. Но моя знакомая не имеет представления, кто это мог быть. По описанию внешности она такого человека не знает. У нее никогда не было более или менее близкого знакомого с таким именем.

Свирин недолго поразмышлял, потом спросил:

— Этот арестованный, судя по тому что смог купить большую партию товара, — человек с большими средствами?

— С очень большими. Он товаровед из южного курортного города.

Свирин еще немного помолчал, потом спокойно посмотрел на Новлянскую:

— Я не думаю, что вашей знакомой что-то грозит. Скорее всего, преступник, не будучи с ней знаком, просто воспользовался ее именем. Вы же сами сказали, что ваша приятельница женщина красивая и занимающая определенное положение. Так что ее многие знают, о ней много говорят.

— Вы меня несколько успокоили.

— Так что передайте своей приятельнице: если в плане деловых отношений у нее с арестованным все было нормально, а преступника она по описанию не знает, то беспокоиться ей не о чем. Ну а если же ее вдруг снова вызовут в прокуратуру, пусть она немедленно свяжется со мной.

— Спасибо, Андрей Борисович!

— Пока не за что. И пусть без моих указаний ничего не предпринимает. Хорошо?

— Хорошо. Если что-нибудь случится, она вам обязательно позвонит. Вот. Гонорар за консультацию. — Новлянская придвинула к Свирину толстый конверт. — Возьмите, возьмите, Андрей Борисович! Моя знакомая не любит быть обязанной.

В конверт Свирин заглянул уже внизу, в своей машине. Как он и ожидал, гонорар за консультацию оказался более чем щедрым.

Крыж

В прокуратуре Рахманова ждали новости. Первая касалась Новлянской, которую утром допросил Инчутин. Изучив предъявленные ей два портрета, Новлянская твердо заявила: изображенных на рисунках людей она не знает. При этом снова категорически отвергла вероятность своего знакомства с Вадимом Павловичем. Впрочем, эта новость Рахманова не удивила. Зато другая, сообщенная позвонившим из Кулунды Жильцовым, стоила многого.

Жильцов звонил несколько часов назад. Слышно его было плохо, но разговаривавший с ним Саенко довольно быстро понял: изображенного на первом рисунке Вадима Павловича до пластической операции в Кулунде сразу же опознали. По утверждениям персонала Кулундинской ИТК, а также Алексидзе-Додона, на рисунке был некто Крыж — официально Николай Алексеевич Крыжко. Рецидивист Крыж отсидел в общей сложности в различных исправительных учреждениях, тюрьмах и ИТК около двенадцати лет. Несколько лет назад он отбывал наказание в Кулунде. По словам работников охраны, среди заключенных ИТК Крыж был авторитетом. Самые жестокие и сильные заключенные беспрекословно выполняли его приказы. В Кулунде он отбывал наказание по статье сто второй — умышленное убийство. При этом все знали: за Крыжем тянется целый хвост недоказанных преступлений. В дальнейшем Крыж был этапирован из Кулундинской ИТК в Марийскую АССР. Здесь около пяти лет назад совершил побег. Несмотря на объявленный всесоюзный розыск, поиски ни к чему не привели. Была даже версия, что он или погиб во время побега или умер позже, ведь ему было уже под шестьдесят.

И вот след Крыжа появился здесь, на Сенеже, а также в Смоленской области и Сухуми, подумал Рахманов. Ясно, на Сенеж он уже не вернется. Появившись у квартиры Лотарева и убедившись, что отвозивший Юру и Женю пожилой человек на самом деле был приятелем Чиркова, Крыж, по идее, теперь затихнет. Ляжет на дно. Шансов определить место, где он будет отсиживаться, у следственной группы практически нет. А может, все же есть? Нет. Такой шанс может появиться лишь в одном случае: если бы удалось доказать связь Крыжа с Новлянской.

Саенко уже успел съездить в ГИЦ и привезти несколько фотографий Крыжа. Довольно долго Рахманов, Саенко и Инчутин пытались найти сходство между человеком на привезенных снимках и фотографией Шеленкова. Мнение было единодушным: на глаз сходство установить трудно. Но все трое знали: сходство в подобных случаях не определяется на глаз. Для этого есть антропометрическая экспертиза и метод фотосовмещения.

Объяснение

Еще не открыв глаза, я прислушался. Стук посуды. Плеск воды. Кажется, Алена готовит на кухне завтрак. Полежав немного, отбросил одеяло. Встал с кровати, подошел к окну. Потянулся, сбрасывая сон. Интересно, какое сегодня число. Черт… Ведь сегодня восьмой день. Ну да. Восьмой день с того момента, как мы с Сашкой вышли из прокуратуры и разъехались.

Посмотрел из окна на открывающийся внизу просторный двор. С шестого этажа этот двор отлично проглядывается. За восемь дней, проведенных в квартире Алены, я выучил наизусть все его ходы и выходы. Интересно, есть ли в нем какие-то изменения после вчерашнего? Вроде нет. Стоявшие вчера под окном машины — на своих местах. Вот и моя, с краю, там, где я вчера оставил ее. Убедившись в этом, я подошел к телефону, чтобы позвонить Сашке. В эти дни мы с ним, как и договорились, не встречались, но перезванивались регулярно, на случай, если у кого-то на горизонте появится Вадим Павлович. Набрал номер, почти тут же услышал Сашкин голос:

— Да?

— Саня, привет. Это я. Что у тебя?

— Пока ничего. А у тебя?

— Тоже.

— Ты все еще у Алены? — Сашка сказал это с понятной мне интонацией.

— Все еще.

— Как она там? Надеюсь, у вас счастье?

— Ну… у меня уж точно.

— Поздравляю. Она сейчас рядом?

— На кухне. Готовит завтрак.

— Передай горячий привет. И поцелуй от меня.

— Обязательно. Знаешь, Сань, сегодня я хочу переехать.

— Что так? Не созрел для семейной жизни?

— Не в этом дело. Просто хочу переехать. К себе или к Глинскому. Поскольку мне показалось, что пауза затянулась, спросил: — Ты не возражаешь, если я тоже перееду в мастерскую?

— Ради бога. Это же мастерская твоего друга. Да она и не нужна мне больше.

— Ты разве там уже не ночуешь?

— Зачем?

— Как зачем? А Вадим Павлович?

Сашка помолчав, вздохнул:

— Серый. Знаешь, мне кажется — Вадим Павлович отпал.

— Отпал?

— Да. Во всяком случае, на ближайшее время.

— Почему?

— Потому что он тоже ведь не дурак.

— В смысле?

— В смысле, он давно уже все просек, насчет прокуратуры. Он знает, что нас туда вызывали. Ну и, наверняка, давно уже смылся. От греха подальше.

— Ты уверен?

— Абсолютно уверен.

— Думаешь, он к нам больше не сунется?

— Не знаю, как потом. Но в ближайшее время не сунется.

— Хорошо бы так и было.

— Так и будет.

— Тогда я переезжаю к себе. Если будешь звонить, звони уже мне. Ладно?

— Договорились. Созваниваемся.

— Созваниваемся. — Я положил трубку. И вовремя — почти тут же в комнату вошла Алена.

Алена была в длинном белом махровом халате, который ей очень шел, хотя и делал взрослее. Вообще, Алена выглядела потрясающе. Я сам не верил, что девушка, стоящая сейчас передо мной, может меня терпеть. И уж тем более любить. Но пока все сходилось на этом.

— Привет, — сказал я. — Давно встала?

— Давно. Учти, я уже сделала гренки. И поставила омлет.

— Молодец, Ален, что бы я без тебя делал? Скажи?

— Не знаю. Что-нибудь да делал. Мыться пойдешь?

— Пойду. — Не удержавшись, я снова покосился в окно.

Алена вздохнула:

— Я уже туда смотрела.

— Куда туда?

— Во двор. Утром. Там все спокойно.

Сначала я не понял, что она хотела этим сказать.

— Что значит «там все спокойно»?

— То и значит. Спокойно.

Что-то в ее голосе мне не понравилось. Будто почувствовав это, Алена улыбнулась, мягко обняла за шею, чуть пригнув мою голову, посмотрела в глаза:

— Не сердись. Пожалуйста! Хорошо?

— Я не сержусь. Хотя я не понял твоих слов. В чем дело? Зачем ты смотрела в окно?

— Просто мне показалось: ты чего-то боишься.

— Боюсь?

— Ну, может, я не так выразилась. Опасаешься, остерегаешься.

— Чего остерегаюсь?

Алена отпустила мою шею, сунула руки в карманы:

— Ладно, иди мойся. И приходи завтракать. Прости, что лезу в твои дела.

— Да лезь, пожалуйста. Просто ты вбила себе в голову то, чего нет.

— Нет, так нет. Все. Жду тебя на кухне.

Покончив с туалетом и одевшись, я прошел на кухню. Алена положила мне большой кусок омлета, придвинула чашку кофе. Усевшись и сделав глоток кофе, я спросил:

— Ты вообще как, торопишься?

— Нет. Первую пару я все равно пропустила. Так что времени вагон. Давай, а то остынет.

Мы начали есть. Завтрак проходил в молчании. Наконец я набрался духу и сказал:

— Аленушка, друг мой, знаешь, я сегодня перееду к себе. Если позволишь.

Алена поставила чашку с кофе, посмотрела исподлобья:

— Ты обиделся?

— Да нет, просто хватит кайфовать. Мне. А тебе пропускать первые пары. Да и вообще, надо работать. Так ведь?

— Так. А как же то?

— Что «то»?

Алена встала, подошла к окну. Сказала, не оборачиваясь:

— Ну, то. Чего ты опасаешься.

— Откуда ты взяла, что я чего-то опасаюсь?

Наскоро допив кофе, я подошел к ней, обнял за плечи. Сказал, слегка прикасаясь губами к ее затылку:

— Алена, я ничего не опасаюсь. Запомни это раз и навсегда.

— Опасаешься. Все ведь видно невооруженным глазом.

— Что «все»?

— Все. По утрам ты тщательно разглядываешь двор. Когда мы идем к машине, незаметно оглядываешься. В машине непрерывно следишь, кто едет сзади. И вообще, ты все время будто чего-то ждешь. Так, будто за тобой кто-то гонится. Я понимаю, по каким-то причинам ты не хочешь об этом говорить. Но пойми: я за тебя боюсь. Очень боюсь.

Я молчал, не зная, что ей сказать. Алена повернулась ко мне:

— Сереженька, может, ты все же просветишь меня, что происходит? Пожалуйста! Я тебя очень прошу!

Я подумал: кажется, я должен объяснить ей, в чем дело. Хотя бы вкратце.

— Хорошо. Если тебя это так уж интересует, последнюю неделю за мной и Сашкой охотились.

— Охотились? Кто?

— Нехорошие дяденьки. Но больше они охотиться за нами не будут.

— Точно не будут?

— Точно.

— А что значит «нехорошие дяденьки»?

— Ну, нехорошие дяденьки. И все. Совсем нехорошие.

— Это какие-то бандиты? Уголовники?

— Алена, какая разница? — Я провел рукой по ее волосам. — Бандиты они, уголовники, не имеет значения.

— Сергей, ты что-то скрываешь?

— Ничего я не скрываю.

— Скрываешь. Как ты не можешь понять: я за тебя боюсь.

— И зря, ничего не бойся. Одевайся, и я отвезу тебя. А вечером позвоню, и куда-нибудь сходим.

— Хорошо. Но смотри, если ты меня обманул.

— О чем ты. Все будет в полном порядке, обещаю.

Я засунул в сумку вещи, подождал, пока оденется Алена, и, спустившись с ней вниз, отвез в институт. Потом подъехал к своему дому, оставил машину на обычном месте и поднялся к себе.

Признаться, я не исключал, что Вадим Павлович или его люди попробуют в мое отсутствие проникнуть в квартиру. Но когда я вошел, все вещи были на своих местах и вообще было ясно: мою квартиру никто не трогал.

Тень

От раздумий, а также от утомительного «сидения на телефоне» Рахманова отвлек появившийся Жильцов. Два дня, проведенные в клинике, позволили Жильцову найти двух свидетелей, санитарку и бывшего пациента, опознавших Крыжко. Изучив предъявленную фотографию, оба свидетеля показали: человека, изображенного на снимке, они видели три года назад среди пациентов.

Таким образом, факт пребывания Крыжа в клинике можно было считать установленным.

Изложив все это, Жильцов спросил:

— Андрей Викторович, как допросы? Все то же?

— Все то же. Никаких новостей.

— Понятно…

Оба посидели молча. Нет, подумал Рахманов, он должен разобраться в истории с собакой. И понять, почему пес не давал Лотареву убрать этюдник. Спросил:

— Виталий, ты разбираешься в собаках?

— В собаках? Вы имеете в виду породы?

— Нет, собачью психику.

Жильцов засмеялся:

— Проводником я не работал. Так, на общем уровне — туда-сюда. А что?

— Да вот, понимаешь, не могу объяснить сам себе: почему собака лаяла на человека.

— Что за собака?

— Сторожевая. С базы «Рыболов Сенежья».

— Это та, которую пристрелили?

— Она самая.

— А человек?

— Один из наших свидетелей. Художник Лотарев.

— А в чем загадка?

— В том, что сначала собака вела себя тихо. Лотарев стоял рядом, с этюдником. Рисовал. Потом вдруг, когда Лотарев стал убирать этюдник, собака ни с того ни с сего бросилась на ограду, стала рваться, лаять, рычать. Вот я и думаю: что ей дался этот этюдник?

Жильцов задумчиво потер переносицу:

— Может, она лаяла на что-то другое?

— Я думал об этом. В этот момент к Лотареву на машине подъехал его приятель. Тоже наш свидетель — Чирков, в клинике которого ты только что был.

— Ну так в чем вопрос? Она могла лаять на Чиркова.

— Не могла. К ограде он не подходил. Нет повода, чтобы так рваться с цепи.

— А может, она его знала?

— Я проверил. Не знала. А если б и знала, все равно не повод беситься.

— В общем, вы правы.

— Тогда в чем дело?

— Может, Лотарев все это придумал? Насчет собаки?

— Зачем? Ведь эпизод сам по себе — ни нашим ни вашим. Да и вообще лишен всякой логики.

— А когда это было? Летом?

— Летом. В июле.

— В жару?

— Ты хочешь сказать, собака могла просто так взъяриться? От жары?

— Почему бы нет? Недаром говорят: собака лает даже на собственную тень.

— Да-да. Может, ты и прав.

Услышав телефонный звонок, Рахманов снял трубку:

— Слушаю.

Молодой женский голос спросил:

— Андрей Викторович?

— Да, я. Одну минуту. — Прикрыл трубку ладонью, посмотрел на вставшего Жильцова. — Пошел?

— Если я вам не нужен, схожу в буфет.

— Давай. Жду здесь.

— Хорошо.

Жильцов вышел.

Рахманов сказал в трубку:

— Простите, пожалуйста. Слушаю.

— Андрей Викторович, это Меднова.

— Меднова?

— Да. Вы меня помните?

Еще бы ему не помнить Меднову… Девушка Лотарева. Кажется, она взволнована. Он отчетливо слышит ее дыхание.

— Конечно, помню. Слушаю вас.

— Андрей Викторович, вы могли бы меня сейчас принять?

— Принять? А по какому вопросу?

— Мне нужно с вами поговорить. Срочно. Очень срочно.

Да, она явно взволнована.

— Поговорить о чем?

— Это касается Лотарева.

Он помедлил, и она добавила:

— Пожалуйста. Я вас очень прошу!

В принципе, вряд ли Меднова сможет рассказать ему что-то новое. Судя по ее тону, звонок вызван всего лишь беспокойством за Лотарева. Но поговорить он обязан.

— Вы сейчас где?

— Рядом с прокуратурой.

— Хорошо, приходите. Я предупрежу, вас пропустят.

— Спасибо.

Тут же раздались гудки.

Меднова появилась минут через пять. Поздоровалась, села на стул. Некоторое время сидела, опустив голову. Когда подняла глаза, углы ее губ дернулись:

— Андрей Викторович, у меня большая просьба.

— Да?

— Мне очень важно, чтобы никто не знал, что я сюда приходила. И особенно Сергей. Я могу вас об этом попросить?

Да, подумал Рахманов, Лотареву повезло. Милая девушка. Впрочем, еще неизвестно, с чем она пришла. Ответил, подровняв бумаги:

— Елена Владимировна, все зависит от предмета нашего разговора. Конечно, постараюсь сделать все, чтобы о вашем визите никто не узнал. Если это не пойдет во вред делу.

— Это не пойдет во вред делу.

— Отлично.

— Не пойдет, потому что… Потому что я хочу попросить вас помочь Лотареву.

— Помочь в каком смысле?

— Как бы это вам объяснить… — Меднова замолчала.

Рахманов терпеливо ждал.

Наконец, набравшись духу, девушка усмехнулась, сказала:

— Конечно, вы понимаете: я его люблю. Но дело не в этом. Я прошу помочь Сергею совсем по другой причине. Совсем по другой.

— По какой?

Меднова теперь смотрела на него нахмурившись. Давно Рахманов уже не видел такой силы в глазах. В убежденности ей не откажешь.

— Лотарев большой художник. Действительно большой художник. Поверьте мне. Я в этом понимаю.

Рахманов промолчал. Она в этом понимает… С таким же успехом можно сказать, что все в этом понимают. Ни одной картины Лотарева он не видел, а то, что за одну из них Новлянская заплатила пятнадцать тысяч, еще не показатель. Это могла быть всего лишь плата за услугу. Впрочем, он готов допустить… Лотарев талантлив, но не более же того.

— Елена Владимировна, я вам верю. «Лотарев большой художник». Что дальше?

— Он не только большой художник. Он еще и честный человек. Абсолютно честный. Просто он попал в беду. И ему нужно помочь.

Рахманов снова занялся подравниванием бумаг. Сказал, закончив:

— Попал в беду. Все же, наверное, не без собственных усилий? А? Елена Владимировна?

— Нет. Собственные усилия здесь ни при чем. Его втянули обманом.

— Втянули. Кто же его втянул?

— Люди, которые его окружают и которым он доверяет.

— Понятно. Но ведь Лотарев не мальчик. Он должен был понимать, что к чему, и куда может привести втягивание. Так ведь?

— Не обязательно.

— Не обязательно… — Рахманов продолжал наводить порядок на столе. Допустим. Ну а кто же его втянул? Конкретно?

— Всех я не знаю. Но думаю, здесь не обошлось без этой московской гранд-дамы. Веры.

Имеется в виду Новлянская, подумал Рахманов.

— Веры? А фамилия?

— Фамилия ее, кажется, Новлянская. Да ее знает чуть ли не вся Москва. Думаю, вы о ней слышали.

— Слышал. Все из «втягивающих»? Или есть еще?

— У Сергея еще есть друг. Саша Чирков, хирург-косметолог. С этим Сашей они — не разлей вода. Не знаю, но мне этот Саша кажется ужасно скользким. Как уж.

— Кажется скользким. Согласитесь, довод довольно слабый.

— Ничего не слабый. Уверена: этот Саша как-то использует Сергея. Причем давно.

— У вас есть конкретные факты? О каких-то делах Лотарева, связанных с Новлянской и Чирковым.

— Конкретных нет. Но ведь не обязательно знать конкретные факты. Достаточно видеть, что это за люди.

Рахманов покрутил ручку. Все, как он и предполагал. Меднова обеспокоена судьбой Лотарева и хочет ему помочь. Это вполне естественно. Посмотрел на девушку:

— Елена Владимировна, ваше беспокойство я вполне понимаю. Но давайте будем справедливы.

Меднова взглянула настороженно:

— Давайте.

— Так вот. Ваш друг, Сергей Лотарев, как вы говорите, попал в беду. Допустим, вы правы, попал не сам, его втянули. Но ведь он от этого имел навар, и неплохой. Сейчас у него квартира, машина, он ни в чем не нуждается. Вы скажете, все это он заработал сам. Может быть. Но согласитесь: без связи с этими людьми, с Чирковым и с Новлянской, вряд ли он имел бы все это. Или я не прав?

Меднова покачала головой:

— Андрей Викторович, Лотарев мог использовать связи, но при этом оставаться абсолютно честным человеком.

— Не знаю. — Рахманов опять посмотрел на собеседницу. Сидит, покусывая губу. В глазах все та же настороженность. Продолжил: — Не знаю. На моих глазах, например, Лотарев несколько раз лжесвидетельствовал, пытался ввести в заблуждение следствие. Он пользовался заведомо поддельными документами. Так что назвать его абсолютно честным человеком я не могу. Никак. Уж извините.

— Вы говорите, он лжесвидетельствовал? И использовал поддельные документы?

— Да. Вы сомневаетесь?

— Нисколько. И это все? Он ничего не сделал больше?

— Пока ничего. Вам что, мало?

— Нет, мне этого не мало. Просто мне кажется: у каждого человека, я имею в виду у мужчины, особенно молодого, бывает в жизни такой период.

— Какой именно?

— Ну, когда он как бы идет по лезвию ножа. И должен выбрать: или-или. Или он станет преступником, или останется честным человеком. Такой период наступает абсолютно у каждого. Я уверена: такой период был даже у вас. Даже если вы мне скажете, что не было, я не поверю. Это, по-моему, неизбежно.

Интересно, мелькнуло у Рахманова. Девушка совсем не глупа. У него действительно был такой период. Правда, в отроческом возрасте, но был. Посмотрел на Меднову. Черт! Сидит, закинув голову, в глазах слезы. Потянулся к графину, налил в стакан воды:

— Елена Владимировна, выпейте.

Взяла стакан, отхлебнула. Поставила. Достала платок, промокнула под глазами. Все это может быть комедией. Да нет. В самом деле расстроена. Спрятала платок в карман. Улыбнулась:

— Извините. Я не хотела. Все, я успокоилась. Спасибо.

— Ничего страшного. Успокоились, и отлично.

— Я хотела попросить вас о помощи, потому что не могу так больше. Я боюсь.

— Боитесь чего?

— Боюсь за Сергея. Сегодня я узнала: ему угрожают какие-то уголовники. Ему и этому его другу, Саше Чиркову.

— Он сам вам об этом сказал?

— Нет. Разве он скажет. Сергей же строит из себя храбреца.

— Из чего вы вывели, что им угрожает опасность?

— Ну… Сейчас я в квартире одна — бабушка на даче. Последнюю неделю Сергей жил у меня. Мне он, конечно, ничего не сказал. Но я все поняла и так. Он все время на нервах. Перед тем как выйти, смотрит в окно. Когда едем в машине, следит, нет ли кого-то сзади. Один раз соседка в дверь позвонила, так он меня к двери не подпустил. Я же чувствую, что с ним творится.

— А Чирков тоже себя так ведет?

— С Чирковым они сейчас не видятся, только переговариваются по телефону. Чирков тоже боится. Эту неделю он ночевал в мастерской у Сережиного друга, Володи Глинского — домой ехать боялся.

Рахманов попытался вспомнить: слышал ли он от кого-нибудь об этом Глинском, у которого есть мастерская. Вроде нет.

— И долго Чирков там ночевал? У Глинского?

— Не знаю. Вообще-то о том, что Чирков там ночевал, я подслушала. Случайно.

— Подслушали? Когда же?

— Сегодня. Они разговаривали по телефону, Сережа и Саша. Я была на кухне — Сережа в комнате. Ну я и слышала весь разговор.

— Глинского вы знаете?

— Сергей один раз водил меня к нему в мастерскую. Посмотреть работы.

— Где же эта мастерская?

— На Сокольнической заставе. Недалеко от Сергея.

— Ясно. Скажите, Лотарев может догадаться, что вы слышали разговор?

— Догадаться? Нет. Он был уверен, что я ничего не слышу.

Рахманов посидел, разглядывая противоположную стену. Наблюдение, установленное за Лотаревым и Чирковым, было снято два дня назад. Никаких попыток с чьей бы то ни было стороны выследить их, а также напасть на того или другого замечено не было. Но с другой стороны, Крыж или его люди могли сами заметить наблюдение и на время скрыться.

— Лотарев вам совсем ничего не говорил об опасности, угрожающей ему и Чиркову?

— Сегодня у нас был разговор. Я сказала Сергею, что боюсь за него, попросила объяснить, в чем дело.

— Это было до телефонного разговора или после?

— После.

— Лотарев что-нибудь объяснил?

— Да. Сергей сказал: последнюю неделю за ним и Сашей охотились, как он выразился, «нехорошие дяденьки». Но с сегодняшнего дня опасность им уже не угрожает.

— Почему не угрожает, он не объяснил?

— Нет. Правда, раньше, когда они с Сашей говорили по телефону, Сергей назвал какое-то имя.

— Какое имя? Постарайтесь вспомнить.

— Сейчас… То ли Виктор Павлович, то ли Владимир Павлович.

— Вадим Павлович?

— Вот-вот. Вадим Павлович. И насколько я поняла, Саша ответил: этого Вадима Павловича они могут уже не бояться.

— Почему?

— Не знаю. Я слышала только то, что говорил Сергей. Сергей сказал: «Думаешь, он к нам больше не сунется?» И чуть позже: «Хорошо бы так и было». И все. Они попрощались, он положил трубку.

— Это имя, Вадим Павлович, вы слышали когда-нибудь раньше?

— Никогда не слышала.

— А, скажем, имя: Иван Федорович Шеленков?

— Тоже не слышала.

Рахманов достал две фотографии Крыжа до и после пластической операции. Положил перед Медновой:

— Когда-нибудь видели этих людей?

Меднова изучила фотографии. Покачала головой:

— Нет. Никогда не видела. Это кто?

— Тот самый Вадим Павлович. Настоящее имя — Николай Алексеевич Крыжко. Опасный преступник.

— Надо же. — Меднова вгляделась. — По виду не скажешь.

— Не скажешь. — Убрал снимки. — Простите, но наш разговор нам придется повторить. И запротоколировать. Таков порядок.

— Пожалуйста.

Заполнив протокол допроса и дождавшись, пока Меднова его подпишет, Рахманов сказал:

— Елена Владимировна, вашу просьбу о том, чтобы никто не узнал о вашем приходе, обещаю выполнить. Но в таком случае и вы не подводите меня. Не говорите никому о нашем разговоре. Хорошо?

— Конечно.

— Что же касается опасности, которая могла угрожать Лотареву и Чиркову… Могу предположить; она действительно исчезла. Во всяком случае, пока.

— Пока? А потом?

— Так то потом. Потом и будем решать, что делать. Хорошо хоть, сейчас все тихо.

— Ясно. Я пойду?

— Конечно. Большое спасибо, что пришли. До свидания.

— До свидания. — Меднова вышла.

Минуты через три в кабинет вошел Жильцов. Усевшись на стул, спросил:

— Что-нибудь случилось, пока меня не было?

— Приходила Меднова.

— Меднова? Это приятельница Лотарева?

— Она. Выплыл один факт, который, как мне кажется, скрыли оба. И Лотарев, и Чирков.

— Что за факт?

— У Лотарева есть приятель, некто Володя Глинский, художник, владелец мастерской на Сокольнической заставе. Так вот, Меднова сообщила: в этой мастерской какое-то время скрывался Чирков. Спасаясь от Крыжа.

— Любопытно. Считаете, они этот факт скрыли умышленно?

— Похоже. Во всяком случае, ни в одном из показаний об этой мастерской Глинского не упоминается. О самом Глинском тоже. Поэтому, Виталий, займись. Выясни, что за мастерская, что из себя представляет Глинский. Причем учти: Меднова об этой мастерской узнала только сегодня. Случайно, подслушав телефонный разговор. Все понял?

— Все. — Жильцов посмотрел на часы. — Полчетвертого, самое время. Пойду?

— Иди. Только… — Рахманов усмехнулся. — Один вопрос.

— Слушаю.

— В Сухуми, во время последнего с тобой разговора, Люка, как ты думаешь, не темнил?

— С Крыжем?

— Не столько с Крыжем, сколько с Шеленковым.

— Понимаю. — Жильцов помолчал. — От Крыжа Люка отказался. Мол, никогда такого не видел. Шеленкова признал. Сказал, что в машину к нему садился именно этот человек. Вы считаете, Люка мог темнить? С Шеленковым?

— Тут есть нюанс. Мне важно знать: действительно ли Люка признал в Шеленкове зычару? Авторитета? Или Люка в этом сомневался? Тебе же наплел для понта.

Жильцов хмыкнул:

— Люка не тот человек, чтобы сомневаться в таких вещах. На горло или на гоп-стоп его не возьмешь. Это первое. Насчет же понта, с которым он мог мне все это наплести, — не думаю. Я ведь тоже человек тертый. Нет, Андрей Викторович. Люка не темнил. Человек, узнавший у него об Азизове, был блатняком. Убойным. Поэтому Люку и пробрал мандраж. Люка и бровью не повел бы, будь другой вариант.

Рахманов отвел взгляд в окно, вздохнул:

— Ясно. Видишь ли, я было подумал: собака лаяла совсем на другую тень. Но выходит, она действительно лаяла на собственную.

Рахманов замолчал, Жильцов терпеливо ждал. Наконец Рахманов обратился к нему:

— Виталий, есть у меня идея обыскать эту мастерскую. Как ты считаешь?

— Не знаю. Неожиданно как-то. У вас что, виды на нее?

— Виды могут появиться после того, как я съезжу на Сенеж. С металлоискателем. Хотя могут и не появиться. С другой стороны, если упустить время, можно все прозевать.

— Давайте обыщем. Мы ведь ничего не потеряем.

— Неизвестно. Может и потеряем. Подожди, я подумаю. — Посидев немного, вздохнул. — Ладно. Пойдем на риск.

— Будем обыскивать?

— Да. Причем прямо сейчас. Обоснование на санкцию у нас есть: показания Медновой о мастерской Глинского и отсутствие таковых у Лотарева и Чиркова. Только не все так просто. Обыска никто не должен заметить. Как? Сумеешь?

— Андрей Викторович, постараюсь. Сделаем все тихо. А что там может быть? Хотя бы приблизительно?

— Клянусь, понятия не имею. Все пока на голом месте. Может, найду что-то на Сенеже. Но пока — пустота. Ладно, действуй. А я позвоню прокурору насчет санкции.

Жильцов ушел. Позвонив прокурору и получив разрешение на обыск, Рахманов посмотрел в окно. Зеленый «рафик» ПКЛ[73] стоял у подъезда. Пора было ехать на Сенеж.

После того как Рахманов сел в «рафик», Пильгунов, тридцатипятилетний здоровяк, спросил:

— Что хоть будем искать, Андрей Викторович? Просветите.

Рахманов усмехнулся:

— Олег, представляешь, я до сих пор не уверен, что мы будем что-то искать. Серьезно. Так что учти: может мы едем зря.

— Ничего себе. А я бутербродов набрал полную сумку. На два дня.

— Не волнуйся, бутерброды не пропадут. Искать же будем, скорее всего, медную гильзу. От пистолета калибра 6,35.

Поиски гильзы

Промчавшись по Ленинградскому шоссе, а затем попетляв по уже знакомой Рахманову проселочной дороге, ПКЛ остановился у ворот «Рыболова Сенежья». Молодой Дик грозно залаял, гремя цепью. Сидящий на скамейке у причала Маркин встал, помахал рукой.

Спрыгнув на землю, Рахманов и Пильгунов посмотрели на небо. Наверху плыли редкие облака, но в общем день обещал быть ясным.

— Простояло бы так до вечера, — сказал Пильгунов. — Хуже нет работать в дождь.

— Сейчас познакомлю тебя с местным участковым. Работать будешь с ним.

— Давайте. Что, доставать металлоискатель?

— Подожди. Сначала проведем небольшой эксперимент.

Познакомив Пильгунова с подошедшими Маркиным и Голиковым, Рахманов обратился к сторожу:

— Николай Иванович, вы откуда взяли собаку? Из питомника?

— Из питомника.

— То есть она обучена, команды «Нюхай!», «Апорт!» знает?

— Конечно. Я и здесь ее подучиваю изредка. Чтоб не забыла.

— Отлично. Теперь покажите-ка нам то место, где стоял с этюдником тот парень. Молодой художник. Помните, я о нем расспрашивал?

— Помню. — Голиков оглянулся. — Вон там он стоял. Сразу же за забором. У воды. Показать точно?

— Да, пожалуйста.

Выйдя вместе с Рахмановым за ворота и пройдя вдоль ограды, сторож подошел к воде. Встал примерно в метре от металлической сетки. Сделав несколько шагов от берега, остановился. Посмотрел на Рахманова:

— Примерно здесь.

Дик, подойдя вплотную к сетке, смотрел на хозяина.

— По-моему, собака — с наветренной стороны? — спросил Рахманов.

— С наветренной. Вон рябь на воде, по ней видно.

— Сколько отсюда до собаки? Около метра?

— Примерно.

— Если здесь будет стоять машина, в багажнике которой лежит хорошо знакомая собаке вещь, скажем, одежда хозяина, собака ее учует?

— Ну, смотря какая собака. И смотря какая вещь. Если вещь со стойким запахом и у собаки есть верхнее чутье, учует.

— У вашего Дика, того, прежнего, верхнее чутье было?

— Конечно. Я ж говорю, он своих за километр чувствовал.

— А у этого?

— И у этого есть.

— Проверим? Дадим ему понюхать какую-нибудь вашу вещь и спрячем в машину. Есть у вас вещь, которую вы носите постоянно?

Голиков тронул борт овчинной безрукавки:

— Эта подойдет?

— Вполне. Начнем?

— Давайте.

Вернувшись на территорию базы, Голиков подошел к Дику, сразу завилявшему хвостом. Снял безрукавку, дал понюхать, сказав при этом несколько раз:

— Дик, нюхай! Нюхай внимательно! Нюхай! Будешь искать!

Затем, загородив собаку, протянул безрукавку себе за спину:

— Прячьте, пока он не видит. Я его подержу. Дик, стоять!

Под заинтересованными взглядами Пильгунова и Маркина Рахманов подошел к «рафику», положил безрукавку под заднее сиденье. Потом попросил водителя:

— Сейчас я подойду к забору, подайте машину туда же. Задом. И остановитесь. Но не ближе метра. Хорошо?

— Хорошо. — Подождав, пока Рахманов отойдет на прежнее место, водитель подогнал туда машину. Выключил мотор.

Стоящий рядом с собакой сторож крикнул:

— Начинаем?

— Начинаем… — ответил Рахманов.

Сторож присел:

— Дик, апорт! Искать! Искать безрукавку! А ну, искать! Апорт!

Сообразив, что от него нужно, пес, настороженно гавкнув, повернулся, протрусил к домику. Обернулся, глядя на сторожа. Громко залаял. Вернулся к хозяину. Посмотрел на него, высунув язык. Снова гавкнул.

— Апорт! — строго скомандовал Голиков. — Ну? Искать, кому сказали! Апорт! Ну, Дик? Не позорь меня. Искать! Где безрукавка?

Повернувшись, пес дернулся в одну сторону, в другую, заходил кругами. Подойдя вплотную к ограде, остановился, глядя на Рахманова.

— Дик, искать! — опять приказал Голиков.

Постояв, собака повела носом. Пригнулась к земле и вдруг потянулась к «рафику». Яростно залаяла, глядя на то место, где была спрятана безрукавка. Взъярившись, пес кинулся лапами на металлическую сетку.

— Ага! — обрадовался Голиков. — Молодец, Дик! Фу! Молчать! Фу!

Подошел, оттянув на себя рвущуюся к машине собаку. Начал успокаивать:

— Молчать! Нашел и все! Фу!

Рахманов посмотрел на притихшего Дика. Проверка была нехитрой, но результат оказался важным.

Голиков поинтересовался:

— Ну как? Устраивает?

— Устраивает. Еще как. Спасибо, Николай Иванович.

— Не за что. Вы надолго? Если что, заходите на базу. С ребятами.

— Николай Иванович, неудобно.

— Какие неудобства? Чайку вскипятим, картошечки пожарим. Телевизор работает. Если что, можете переночевать. У меня ж мертвый сезон, мест полно. Миш, ты там смотри, чтоб они не стеснялись!

— Ладно, Николай Иванович! — ответил Маркин.

Подождав, пока Голиков уйдет, Рахманов повернулся к стоящим рядом Пильгунову и Маркину:

— Братцы, теперь дело за вами. Михаил, вы ведь знаете озеро?

— Еще бы. Я ж тут вырос, детство провел. Что нужно-то?

— Нужны тихие места, где можно искупаться так, чтобы тебя никто не видел. Найдем такие?

— Найдем, если постараться. Будем там что-нибудь искать?

— Вы помните гильзу, которую нашли возле клумбы?

— Конечно.

— Нужно попытаться найти точно такую.

Маркин изучающе посмотрел на Рахманова:

— Что, на всем берегу?

— Зачем на всем. По моим прикидкам, гильза может лежать в пределах километра. В обе стороны.

Маркин присвистнул, оглянулся:

— Андрей Викторович, вы знаете, сколько здесь в песке металлолома? Одних ружейных гильз, наверно, с тонну. Тут же охота идет по лицензиям. Да и другого барахла полно — проволоки, монет, гвоздей… Любой металлоискатель собьется.

— Михаил, ничего не поделаешь. Надо искать. Ваша задача показать Олегу места, пригодные для купания и скрытые от посторонних глаз. Пляжи, пляжики. Просто свободные места в камышах. Поможете?

— Ну, какой разговор. Помогу. Откуда начнем?

Пильгунов посмотрел на небо, предложил:

— Лучше начать издали. Допустим, справа. И проверять участки, постепенно приближаясь. Как, Андрей Викторович?

— Делай, как удобней.

— Тогда поехали.

Вслед за Маркиным и Пильгуновым Рахманов забрался в «рафик». Поехали вдоль воды. Берег был пустынным. За весь их путь вдоль волнуемой ветром серо-зеленой поверхности озера Рахманов увидел лишь двух удильщиков, сидящих на проложенных к воде досках. Над озером вилось множество птиц, чаек, нырков, уток, правда, больше всего здесь было ворон, с шумом перелетающих от берега к лесу и обратно.

Примерно через километр Маркин сказал водителю, с которым уже был на «ты»:

— Алексей, давай вон к тому кустарнику. Дальше не поедем.

Подъехав к кустарнику, водитель остановил машину.

Маркин обернулся:

— Андрей Викторович, тут пляжик есть. Я здесь сам люблю купаться, когда есть время. Начнем?

— Давайте.

Выйдя вместе с Маркиным, Рахманов осмотрел скрытый кустарником пятачок. Несколько кочек с пожухлой травой, песок. То, что он предполагал, вполне могло произойти здесь. Но могло и в любом другом месте берега… Если вообще произошло…

Только сейчас, оглядывая песчаную площадку, ограниченную с одной стороны кустами, а с другой камышами, Рахманов осознал всю шаткость затеянного предприятия. Пожалуй, мастерство Пильгунова единственное, на что можно рассчитывать. И все.

Вышли из кустарника. Пильгунов, сидя на подножке «рафика», собирал металлоискатель. Собрав и настроив аппарат, поправил наушники, встал, поднял щуп:

— Андрей Викторович, я начну?

— Давай. Удачи!

— Спасибо. Миш, проводи. И будь другом, если можно, постой в сторонке, пока я буду работать.

Пильгунов с Маркиным ушли в кустарник. Рахманов устроился на освободившейся подножке, принялся рассматривать озеро.

Примерно через полчаса Пильгунов вернулся, протянул полиэтиленовый пакет:

— Андрей Викторович, вот весь улов. Гильзы есть, но крупные. Большого калибра.

Рахманов изучил содержимое пакетика. Три ружейных гильзы, две пятикопеечные монеты, проржавевший рыболовный крючок с остатком лески, несколько согнутых гвоздей, куски проволоки. Посмотрел на Маркина:

— Как со следующим местом? Далеко?

— Да нет. Метров пятьдесят отсюда. Поедем?

— Конечно.

Следующее место, показанное Маркиным, было скрыто в камышах. Этот участок Пильгунов обрабатывал минут сорок, но результат был тем же. Латунной гильзы калибра 6,35 среди найденных металлических предметов не оказалось.

Бесплодными были поиски и на других участках. Последний скрытый пляж, у самой базы, Пильгунов проверил уже в сумерках. Поскольку предстояло проделать такую же работу с другой стороны базы, Рахманов предложил сделать перерыв и продолжить поиски после ужина.

Ужин, устроенный у гостеприимного Голикова, состоял из жареной картошки, бутербродов и чая. После него работа сразу же возобновилась, теперь уже при свете фар и карманных фонариков. Но нужной гильзы не оказалось и с другой стороны базы.

«Рафик» снова стоял у ворот. Рахманов сидел на подножке, чувствуя себя вымотанным до предела. Рядом, на земле, Пильгунов укладывал в футляр разобранный металлоискатель. Маркин светил ему фонариком.

Было время, Рахманову самому приходилось работать с металлоискателем. Он отлично знал, что это такое: провести почти весь день в наушниках. Поймав взгляд Пильгунова, спросил:

— Как уши? Болят?

— А-а… — Пильгунов махнул рукой. — Что уши… Обидно, не нашли ничего. Может, еще поищем?

Рахманов промолчал. Вообще-то, он был твердо убежден, что из пистолета калибра 6,35 стреляли не только на территории базы, но и на берегу. Скорее всего, во время купания. Причем вряд ли стрелявший подобрал гильзу. Человек опытный, он понимал, что на таком берегу найти ее будет практически невозможно. Если бы им удалось найти гильзу, это было бы огромной победой! Но Пильгунов сделал, что мог. Мало ли куда могла улететь гильза. В конце концов, она могла упасть в воду, уйти в ил.

Неожиданно Пильгунов махнул рукой:

— А, ч-черт! Была не была. Миш, давай еще поищем? А?

— Ну давай, — не очень уверенно сказал Маркин.

Пильгунов начал лихорадочно собирать металлоискатель.

— Там же есть проплешины в камышах. Давай, Миш? А? Сейчас я соберу пищалку, и пойдем. Хорошо? Ты уж потерпи. Давай поищем? Подожди, Мишань… Я сейчас… Там же делать нечего, с этими проплешинами. Мы их чикнем, и все.

Металлоискатель опять был собран. Пильгунов залез в «рафик».

Маркин спросил:

— Андрей Викторович, подождете? Мы посмотрим несколько мест. Всего-то на час работы. Хорошо?

— Хорошо. Спасибо, ребята.

«Рафик» уехал. Рахманов прошел на территорию базы, вошел в домик. Сидевший у телевизора Голиков обернулся:

— Как, Андрей Викторович? Закончили?

— Почти. Сейчас ребят дождусь, и поедем.

— Садитесь, посмотрим телевизор. Как раз эстрадная передача. Отдохните.

— Спасибо. — Рахманов сел в кресло. Он почти ничего не воспринимал, ни оркестра, ни того, что происходило на экране.

Голиков покосился:

— Андрей Викторович, может, останетесь у меня. А? Места хватит. Что вам ехать-то в ночь?

— Спасибо, Николай Иванович. Все же мы поедем. Дома лучше.

— Ну как хотите. Но если что — пожалуйста.

Голиков отвернулся, целиком переключившись на концерт.

Минут через сорок Рахманов услышал шум мотора. Тут же звук стих. Кажется, «рафик». Вскоре раздались шаги, и в дверь заглянул водитель:

— Андрей Викторович, можно вас?

Рахманов вышел из домика:

— Ну что? Ничего не нашли?

— Наоборот, нашли. — В лунном свете можно было разглядеть: водитель устало щурится. — Просили, чтоб вы подъехали.

— Ты не шутишь?

— Какие шутки? — Водитель моргнул. Он был совсем молод, не старше двадцати пяти. — Нашли они эту гильзу. В камышах. Боятся место потерять. Поедем?

— Поедем. — Пройдя за водителем, Рахманов сел в «рафик». Спросил, после того как Алексей повернул ключ: — Далеко это отсюда?

— Метров пятьсот. Может, чуть меньше.

Водитель дал газ. Мимо поплыли колышащиеся под лунным светом камыши. Свет фар плясал на увядшей траве, изредка перескакивая на кусты и деревья. Наконец, после поворота и резкой остановки, фары уткнулись в берег. Стоящий перед зарослями Пильгунов поднял руку, загораживаясь от света.

Выйдя из машины, Рахманов подошел к Пильгунову. Тот крикнул:

— Леш, выключи свет! У меня фонарик!

Фары погасли. Пильгунов полез в карман. Достав гильзу, оставил ее на раскрытой ладони. Посветил фонариком:

— Вот она, голубушка. По виду калибр тот самый. Да и цифры те же.

Рахманов взял гильзу. Внимательно осмотрел. Достал из кармана одну из найденных на клумбе, положил обе на ладонь. Без сомнения, это были гильзы-близнецы.

— Где вы ее нашли?

Пильгунов обернулся, показал:

— Вон там. Там полоска есть песчаная. Идеальный пляж. Миша эту полоску раньше не знал. Там металла вообще не оказалось. Кроме этой гильзы. Чистое место.

— Ясно, Олег, для начала надо все сфотографировать. Ну а потом подождать утра и продолжить поиски уже при свете.

— Понятно… Насколько я понял, вы хотите найти что-то еще? Причем не гильзу?

— Угадал. Не гильзу.

Пильгунов пошел к «рафику». Вернувшись с фотоаппаратом, снабженным вспышкой, разложил на песке чистый холст. Снял на нем найденную гильзу сначала отдельно, потом рядом с гильзами, обнаруженными на клумбе. Затем Рахманов вместе с Пильгуновым пробрался сквозь камыши к Маркину. Пока Пильгунов снимал общие планы, огляделся.

Место, где нашли гильзу, было обычной песчаной полоской, почти со всех сторон окруженной камышами и осокой и имевшей совсем небольшой выход к чистой воде. Определить точные размеры в темноте было трудно, но Рахманову показалось: песок занимал не больше десяти метров в длину и двух в ширину. Присев и посветив фонариком, Маркин показал место, где зуммер металлоискателя изменил тон, указав на наличие металла. Место это, сейчас огражденное вешками, было в камышах, примерно в полуметре от чистого песка. По словам Маркина, гильза была чуть присыпана песком, нанесенным ветром.

Когда Пильгунов сделал все снимки, отметили место вешками, запомнили расположение ближайших деревьев и поехали на базу. Поскольку шел первый час ночи, решили лечь спать и продолжить поиски утром, с рассветом.

Опознание

К песчаной полоске группа подъехала к семи утра. Начинало светать, после прошедшего ночью дождя небо было затянуто тучами. Выйдя из «рафика», Рахманов посмотрел на берег. Все поставленные вчера вешки — на месте, в стене камыша темнеет протоптанная ночью тропинка. Место глухое. Если на этой крохотной полоске песка действительно выстрелили в кого-то из пистолета, этот «кто-то», скорее всего, остался здесь, и его труп лежит сейчас где-то неподалеку, возможно, в окружающих проплешину камышах. Оглядев группу, Рахманов негромко распорядился:

— Ребята, давайте за мной, все трое. Придется полазить по камышам. Пошли.

Добравшись вместе с группой по песчаной полоске, пояснил:

— Думаю, все понимают: раз мы нашли здесь гильзу, значит, здесь в кого-то стреляли из пистолета. И похоже, не в чайку и не в ворону.

— Ищем труп? — спросил Пильгунов.

— Да. Или место, где может быть зарыт труп.

Пильгунов, Маркин и водитель разошлись по камышам. Сам Рахманов около десяти минут безуспешно продирался в самый дальний конец зарослей. После первых же шагов ботинки и брюки внизу насквозь промокли. Он весь вымок бы до нитки, если бы его не остановил крик Пильгунова:

— Андрей Викторович! Ребята! Давайте сюда!

К месту, с которого кричал Пильгунов, Рахманов пробрался не без труда. Прокурор-криминалист стоял метрах в пятнадцати от свободного песка. Земля у его ног на небольшом участке выглядела неровной, сам участок был покрыт срубленным и поваленным камышом. Здесь явно поработали лопатой. От посторонних глаз место было скрыто надежно: с одной стороны сквозь осоку поблескивала вода, с другой бесстрастно шуршала желто-зеленая стена. Пильгунов осторожно сгреб в сторону сухие стебли. Начал копать, прихватывая песок кончиком лопаты. Когда ямка достигла полуметра, остановился. Все поняли почему: из-под песка показался клок волос.

— Михаил, давайте в Солнечногорск, — сказал Рахманов. — Срочно привезите следователя райпрокуратуры и судмедэксперта. И понятых не забудьте. Труп будем выкапывать при них.

Труп был выкопан через полтора часа, в присутствии привезенных Маркиным следователя прокуратуры, судмедэксперта и двух понятых. Судя по огнестрельной ране в затылке, покойный был убит выстрелом, сделанным сзади в упор. Убитый был мужского пола, высок и немолод. Труп пролежал в земле несколько месяцев, так как папиллярные узоры пальцев не сохранились. Возможность опознать его затрудняло и отсутствие одежды, но для установления личности убитого методов оставалось достаточно. Например, антропометрические промеры, а также метод фотосовмещения, материалом для которого могла служить прижизненная фотография.

После того как труп был перенесен к машине «скорой помощи», Рахманов попросил водителя съездить за Голиковым.

Предъявленный ему труп сторож рассматривал несколько секунд.

Поморщился:

— Черт! Неужели это он?

Подойдя, Рахманов тихо спросил:

— Николай Иванович, убитый вам кого-то напоминает?

— Напоминает. Даже очень напоминает Ивана Федоровича Шеленкова.

Обнаружение трупа на озере Сенеж проливало свет на многие темные пятна, и все же главную новость Рахманов узнал, лишь вернувшись в середине дня в прокуратуру.

Только что закончивший допрос и вошедший к нему в кабинет Саенко сообщил: вчера при обыске мастерской группа Жильцова обнаружила пистолет и пятьсот тысяч рублей. Пистолет «Чешско-Збройовка» калибра 6,35 был спрятан в тайнике, оборудованном в диване. Там же, в диване, за пружинами, был спрятан новенький дипломат с пятьюстами тысячами рублей в банковских оклейках.

Дипломат с деньгами и пистолет Жильцов сразу после обыска водворил на прежние места и тут же поставил у мастерской засаду.

Засада

Прижавшись щекой к стенке строительного вагончика, Жильцов смотрел в узкую щель. Просвет, позволявший видеть часть двора и самую главную для Жильцова деталь — входную арку, был образован мутным стеклом и донельзя засаленной занавеской. Рядом сидел напарник по засаде, Юра Клычев, облаченный, как и Жильцов, в грязную робу и шлем с белой шнуровкой. Третий участник засады, Игорь Гнатюк, также одетый в робу, расположился на чердаке.

В вагончике было душно, пахло засохшей краской, олифой и пылью. За без малого трое суток, проведенных здесь, Жильцов изучил практически каждый квадратный метр небольшого двора. Кроме того, теперь он мог безошибочно узнать в лицо всех жильцов дома. Во всяком случае, всех тех, кто хоть изредка выходил на улицу.

Вторым важным объектом наблюдения был подъезд, в подвале которого находилась мастерская Глинского. Над дверью подъезда имелась фрамуга, в переплете которой часть стекол была выбита. Отсутствие стекол позволяло видеть, куда направляется вошедший в подъезд человек — вверх, в квартиры, или вниз, в мастерскую. Пока, за три дня наблюдения, ни один из вошедших в подъезд не только не спустился вниз, но даже туда не посмотрел. И все же Жильцов не терял надежды, ибо понимал: пятьсот тысяч рублей и пистолет бесхозными остаться не могут.

Появления этого человека не только ждали, к его приходу подготовились. По просьбе Жильцова секретарь ЖЭКа написала записку на имя Глинского, в которой сообщалось, что в доме начинается капитальный ремонт и хозяина мастерской просят быть на месте. Записку наклеили на дверь. Жильцов рассчитывал, что записка обязательно насторожит того, кто устроил в мастерской тайник, заставит его забрать деньги и оружие.

В который уже раз измерив взглядом расстояние от арки до подъезда, Жильцов посмотрел на часы. Шестнадцать часов двадцать минут. Народу во дворе скоро прибавится. Жильцы начнут возвращаться с работы, дети выбегут во двор играть. Вполне возможно, человек, спрятавший в мастерской пистолет и деньги, придет за ними именно в это время. Впрочем, искать логику в поступках такого человека бессмысленно. С таким же успехом он может прийти ночью, когда все спят, или в середине дня, когда все на работе и во дворе затишье.

— Виталий, давай сменю? Отдохни, — предложил Клычев.

— Давай.

Жильцов приподнялся, чтобы уступить место Клычеву, и застыл. В арку вошел человек, которого Жильцов определенно знал. Он был высок, молод и шел небрежной походкой, чуть опустив голову и сунув руки в карманы синей спортивной куртки. Да, этого человека Жильцов знал отлично, причем не только по фотографиям. Искоса оглядев пустой двор, человек пересек его, вошел, не оглядываясь, в подъезд. Через фрамугу было видно: направился не наверх, а вниз, в мастерскую.

Ясно, Гнатюк уже заметил этого человека и спустился с чердака на лестничную площадку. Еще до засады было обговорено: любые условные знаки исключены, полагаться участники засады могут только на собственную сообразительность, иначе владельца тайника можно спугнуть.

Не отрывая глаз от щелки в окне, Жильцов покосился на Клычева. Тот все понял и переместился ближе к выходу. Кажется, дверь мастерской открылась, человек вошел в нее. Значит записку он прочел.

Жильцов сказал, не оборачиваясь:

— Приготовься. Думаю, он там не задержится.

Клычев взялся за ручку двери. В этой позе он пробыл довольно долго. Жильцову даже пришло в голову: не собирается ли вошедший вообще остаться в мастерской. Нет, вот он вышел, поднимается.

Жильцов кивнул:

— Юра, пошли.

Действовали они почти синхронно: выйдя из вагончика, быстро пошли к подъезду. Скрываться теперь не имело смысла. В момент, когда человек вышел из подъезда, преградили ему дорогу. В руке он держал дипломат.

На появление трех окруживших его людей человек почти не прореагировал. Лишь чуть обернулся на возникшего за его спиной Гнатюка. Добродушно усмехнулся:

— Ребята, что случилось? Не понял. Я вам мешаю?

— Не мешаете. — Жильцов полез в карман, показал удостоверение. — Мы из милиции. Попрошу ваши документы.

Человек покачал головой:

— Из милиции. Так я к вам и иду. Прямо к вам и направляюсь.

— И зачем же вы к нам направляетесь? — поинтересовался Жильцов.

— Да вот, обнаружил тайник и крупную сумму денег — пятьсот тысяч рублей. И пистолет. Хочу вам сдать.

Примененный трюк был Жильцову знаком. Назывался этот трюк «успеть залегендироваться». Спросил:

— И где же расположен этот тайник?

— Внизу. В мастерской художника, моего приятеля. Кстати, Глинский здесь ни при чем. Он ни о чем не знает. Уехал и отдал мне ключ. На днях я давал ключ от мастерской опасному преступнику, который держит меня в руках. Я предполагал, что он может устроить здесь тайник.

Жильцов постарался изобразить максимум сомнения. Посмотрел человеку в глаза. Вздохнул:

— Понятно. Только почему, дав этому опасному преступнику ключ, вы тут же не сообщили об этом факте в милицию?

— Боялся. Хотя, вообще-то, я о нем уже сообщил в прокуратуру.

— Кто этот преступник?

— Видите ли, по профессии я врач. Это мой бывший пациент, Сизов Вадим Павлович. Но боюсь, в нашу клинику он устроился по поддельным документам.

— Простите, ваша фамилия?

— Чирков Александр Александрович.

— Александр Александрович, когда вы отдали ключ от этой мастерской?

— Дней пять назад.

— Где?

— На улице, в центре. Вадим Павлович мне позвонил и сказал, что негде переночевать. Я сделал второй ключ и отдал Вадиму Павловичу.

Да, подумал Жильцов, варианты отхода подготовлены Чирковым даже на этот случаи. И вполне возможно, эти варианты могли бы сработать, если бы не одно обстоятельство: труп Вадима Павловича, найденный у озера.

Очная ставка с другом

В повестке, которую я держал в руках, на этот раз вместо фамилии Рахманова значилась другая — Саенко. С этой повесткой я поднялся все на тот же второй этаж прокуратуры. Постучал в кабинет 204. Именно в этом кабинете допрашивали Сашку, когда мы вместе явились в прокуратуру.

Последние три дня Сашка куда-то исчез, дома у него никто не снимал трубку. На работе же мне ответили как-то странно: «Его пока не будет». Когда же, назвав себя, я поинтересовался, что с ним, может, он уехал в командировку или взял отпуск, мне посоветовали позвонить через несколько дней. Конечно, я мог набрать номер Сашкиных родителей, но это крайний случай. Так что решил подождать. С Сашкой такое бывает, позвонит сам, когда захочет.

За дверью раздалось: «Войдите!» Я вошел. Нет. Сашку допрашивал другой следователь. Впрочем, этого я тоже знал — он ездил в Шатуру за Аленой.

Следователь кивнул:

— Садитесь, Сергей Леонидович. Вы приглашены для участия в очной ставке. Вы готовы?

— Готов. А с кем очная ставка?

— Сейчас увидите. Подождите минутку, я позвоню. — Сообщив кому-то по телефону, что я у него, следователь сказал: — Пройдемте в другую комнату, Сергей Леонидович. Это рядом.

Мы прошли к кабинету Рахманова. У двери стоял милиционер, посторонившийся при нашем появлении.

Саенко постучал, приоткрыл дверь и отступил в сторону:

— Проходите, Сергей Леонидович. Без меня.

Я вошел. В кабинете сидели Сашка и Рахманов. Сашка кивнул, по своей привычке склонив голову набок.

Рахманов, предложив сесть, спросил, глядя на меня:

— Вы знакомы с этим человеком?

Опять эти вопросы, подумал я. Ведь Рахманов отлично знает: мы с Сашкой знакомы! Но поскольку вопрос был задан, я ответил:

— Знаком.

— Давно вы с ним знакомы?

— Давно. С детства.

— Пожалуйста, назовите его фамилию, имя, отчество.

— Чирков Александр Александрович.

— Какие у вас отношения?

— Очень хорошие. Мы друзья.

Рахманов перевел взгляд на Сашку:

— А вы знаете этого человека?

— Знаю, — сказал Сашка.

— Давно вы его знаете?

— Так же, как и он меня. С детства.

— Назовите его фамилию, имя, отчество.

— Лотарев Сергей Леонидович.

— Какие у вас отношения?

— Ну… — Сашка помолчал. — Скажем так: считались друзьями. Вообще же, отношения нормальные.

Ничего себе, подумал я. «Считались друзьями…» Что это с ним?

Рахманов опять обратился ко мне:

— Сергей Леонидович, попрошу ответить на несколько вопросов. Возможно, на некоторые из них вы уже отвечали. Скажите, с восьмого по двенадцатое июля, когда вы ездили на Сенеж на этюды, где вы ночевали?

Я покосился на Сашку. Смотрит в окно. Непонятный вопрос… Где ночевал? Я ведь говорил Рахманову, что в те дни ночевал у Сашки на даче. То же самое сказал своему следователю Сашка. Как мы и договорились.

— В те дни я ночевал на даче. У Чиркова.

— А каким образом двенадцатого июля вы уехали в Москву?

— На машине Чиркова.

Сашка повернулся:

— Андрей Викторович, я беру свои показания назад. Относительно моей дачи и возвращения Лотарева в Москву.

Рахманов внимательно поглядел на Сашку:

— Берете назад?

— Да. В те дни Лотарев действительно ночевал у меня на даче. Как он говорит. В Москву я отвез его на своей машине. Все так. Только разрешите задать Лотареву один вопрос?

Некоторое время оба, Сашка и Рахманов, неотрывно смотрели друг на друга. Наконец Рахманов вздохнул:

— Хорошо. Задавайте.

Сашка уставился на меня в упор. Усмехнулся:

— Серега, зачем ты им сказал про мастерскую Глинского?

Вопрос мне не понравился. Не понравилось мне и то, как он был задан. Я тут же ответил:

— Ты что, сбрендил? Я никому не говорил про мастерскую Глинского.

Сашка пронзил меня взглядом. Прищурился:

— Никому?

— Никому. Вообще, что за дела? Может, объяснишь?

Сашка все еще что-то искал в моих глазах. Потом сказал:

— Д-да… Пожалуй, ты действительно никому про нее не говорил. Ладно. В таком случае, прости.

— Сань, может все же объяснишь, в чем дело?

Сашка скривился:

— Серега, видишь ли, всего не объяснишь…

— Все, — прервал Рахманов. — Очная ставка закончена.

— Запомни только одно… — продолжил Сашка. — Тебе, лично тебе, при любом повороте плохо не было бы.

— В смысле?

— Во всех смыслах. Учти это… особенно потом, когда тебе все объяснят. В любом случае тебе не было бы плохо. Понимаешь?

— Чирков! — строго сказал Рахманов. — Вы просили один вопрос. Все. Очная ставка закончена.

— Простите, Андрей Викторович. Молчу.

Рахманов придвинул по столу протокол:

— Подпишите. — Подождал, пока Сашка поставит подпись. — Лотарев, теперь вы.

Я подписался. Рахманов нажал кнопку. В дверь заглянул милиционер. Рахманов кивнул:

— Уведите.

Сашка встал, скользнул по мне взглядом и вышел.

Когда дверь закрылась, я спросил:

— Саша арестован?

— Пока задержан. Но сегодня я вынесу постановление о его аресте.

— За что?..

Рахманов сделал вид, что поправляет бумаги. Поднял голову:

— Видите ли, Сергей Леонидович. — Тронул очки. — Чирков сказал, что мы вам все объясним. Это так. Надо вам кое-что объяснить. Послушаете?

Честно говоря, я ничего не понимал. Странным было все: от очной ставки и выяснений, где я ночевал на Сенеже и на чем оттуда уехал, до Сашкиного вопроса о мастерской Глинского.

— Конечно, послушаю, — растерянно согласился я.

— Послушайте. Тем более, что сказать вам все это — мой долг. Это нужно для вашей же пользы. — Сделал небольшую паузу, спросил: — Скажите, вы до сих пор опасаетесь, что на вас нападет Вадим Павлович?

Я откровенно ответил:

— Да. Думаю, вы не хуже меня знаете, что это за человек.

— В самом деле, страшный человек. Но вы можете не опасаться — Вадим Павлович мертв.

— Мертв?

— Да. Причем уже давно. По нашему мнению, его убили утром восьмого июля.

То, что сказал Рахманов, было абсолютной бессмыслицей. Вадим Павлович совсем недавно был у моих дверей.

— Восьмого июля?

— Да, восьмого июля. — Рахманов снова тронул очки. — И знаете, кто его убил?

— Н-нет. Не знаю. Кто?

— Ваш друг. Александр Чирков.

Я смотрел на Рахманова, пытаясь осмыслить то, что он сказал. Сашка убил Вадима Павловича. Восьмого июля. Да нет, чушь. Ведь я отчетливо помню: восьмого июля утром Сашка заехал за мной, чтобы вместе позавтракать. Я покачал головой:

— Андрей Викторович, это невозможно! Восьмого июля я провел с Чирковым весь день. С самого утра! Он заехал за мной. Мы поехали завтракать в ресторан «Якорь». Потом ко мне. Попросили одного таксиста перегнать мою машину. Я вам уже это рассказывал! Ну и потом вместе с Аленой и ее подругой были в «Совинцентре». Пробыли там до ночи.

— Понятно. — Рахманов помолчал. — Скажите: восьмого июля, утром, перед тем как к вам заехать, Чирков вам звонил?

— Звонил. Он меня разбудил этим звонком.

— Вы не помните, откуда он звонил? Из Москвы? Или из пригорода?

Я посидел, стараясь вспомнить, что это был за звонок. Похоже, Сашка звонил откуда-то издалека. Его голос был еле слышен. Я тогда еще спросил, откуда он звонит.

— Ну, может, он и в самом деле звонил из пригорода.

— Из Солнечногорска. В тот день, совсем рано, как только начало светать, Чирков встретился с Вадимом Павловичем на озере. Убил его. Скрыл следы преступления. Проще, закопал труп. Ну и позвонил вам. Во сколько примерно он вам звонил? Думаю, не очень рано?

— Д-да. Не очень. Примерно в одиннадцать.

— Все правильно. Чиркову нужно было управиться с этой «работой». Чтобы потом заняться вами. Вплотную. Думаю, сейчас вы уже понимаете, зачем были нужны Чиркову?

— Зачем я был нужен Чиркову? Подвезти Юру и Женю…

— Не только. Чирков предполагал: подвозя Юру и Женю, вы можете совершить какую-то оплошность и тем самым «засветиться». Эту оплошность вы совершили, случайно выбросив старую контрамарку. Но если это случится, вы, по замыслу Чиркова, снова должны были ему помочь замести следы. Вы должны были убедить нас, что Вадим Павлович жив. Но для этого вы должны были его бояться.

— Но тогда… кто ко мне приходил? Несколько дней назад?

— Человек, которого Чирков нашел на улице. И нанял, заплатив деньги.

Я сидел, бессмысленно разглядывая стену. Неужели все это правда? Спросил Рахманова:

— Вы хотите сказать, что Чирков меня использовал? Как последнего идиота?

— Ну, я не назвал бы вас идиотом. Но будь на вашем месте, сам я чувствовал бы себя не очень приятно.

Я почувствовал: во мне закипает ярость. Ведь я ничего не подозревал! Я верил каждому Сашкиному слову! А он, ломая комедию, вгонял меня в страх, заставлял бояться какого-то Вадима Павловича, каких-то мифических шестерок. Проклятье! Главное, ведь все эти дни я боялся не только за себя, но и за Алену. Получилось же, я выглядел перед ней как последний дурак. Ведь я боялся каждого шороха. Что она подумает, если узнает? «В любом случае тебе не было бы плохо». Теперь я понимал, что значили эти слова. Мне не было бы плохо. Да мне сейчас плохо! Так плохо, как никогда в жизни. Он меня предал! Предал, и от этого я никуда уже не уйду.

— Выходит, Юра и Женя — его люди? — поинтересовался я.

— Нет, Чиркова Юра и Женя даже не знают. Они люди Вадима Павловича. Вся история с трейлером сначала была задумана Чирковым и Вадимом Павловичем. Но потом перед самой операцией Чирков убил Вадима Павловича и все получил сам.

— А Вера Новлянская? Она с ними как-то связана?

— Приблизительно в той же мере, в какой связаны вы. С Новлянской Чирков был в довольно тесных отношениях и использовал ее былые связи, которые помогли ему организовать «сбыт».

— Значит, Вера об этом не знала? Я имею в виду трейлер?

— Не знала.

Я замолчал.

Рахманов, выждав немного, сказал:

— Ладно, Сергей Леонидович. Идите. Признаться, у меня еще много дел.

— Идти куда? — спросил я. — Вы меня отпускаете?

— Конечно. Почему я должен вас не отпустить?

— Ну, я ведь в какой-то мере соучастник Чиркова?

Рахманов усмехнулся:

— Номинально, конечно, вы в чем-то помогли Чиркову. Но, вообще-то, выражаясь юридическим языком, вы жертва. Жертва мошенничества. Так сказать, пострадавший. Идите. Внизу вас пропустят, я предупредил. Всего доброго.

— Всего доброго.

Я подошел к двери. Обернулся, уже взявшись за ручку:

— А почему вы спрашивали меня, где я ночевал на Сенеже? И на чем оттуда уехал?

— Из-за Чиркова, точнее, из-за его показаний.

— Он показал по-другому?

— Да, чтобы вынудить меня назначить очную ставку.

— Очную ставку? Но зачем она была ему нужна?

— Думаю, Чиркову было важно вас увидеть.

— Важно? Зачем?

Рахманов побарабанил пальцами по столу:

— Наверное, Чирков хотел вас проверить и понять, не предали ли вы его. Вы ведь уговаривались не сообщать о мастерской Глинского?

— Уговаривались. Но ведь все остальное мы рассказали?

— Рассказали. Ну а почему же вы решили не говорить о мастерской?

— Да просто, чтобы не втягивать в эту историю моего друга Володю Глинского. Он здесь вообще с боку припека — дал нам ключи и уехал. Зачем же ему подкладывать такую свинью?

— Все правильно. А кто первый подал эту идею не сообщать о мастерской? Вы или Чирков?

— Чирков, но это не имеет значения, это же вполне мог предложить и я.

— Понятно. — Рахманов кивнул. — Всего доброго, Сергей Леонидович. Желаю больше к нам не попадать.

Подведение итогов

Когда Лотарев вышел, Рахманов остался один, стал вспоминать, что же в этом расследовании было для него самым трудным.

Он, например, сначала лишь слегка удивился, услышав, что сборы Лотарева, когда тот уезжал с Сенежа, вызвали яростную реакцию собаки. Запомнить странное поведение собаки заставила выработанная долгой практикой привычка обращать внимание на любые несоответствия в показаниях. Но даже выявив это несоответствие, он на первых порах как бы забыл о нем. И все же оно засело в памяти.

То, что в дальнейшем он узнал, что собака убита, помогло прийти к выводу: собака взъярилась не на Лотарева, не на то, что он забирает свои вещи, а на то, что рядом. Рядом же с ним в это время был Чирков и его машина. Поскольку вряд ли собака могла лаять на Чиркова, она, скорее всего, лаяла на то, что находилось в его машине.

Именно эта нелогичная на первый взгляд ярость собаки помогла потом найти решающие улики: и третью гильзу, и труп Крыжа.

Потом уже выяснилось, что в багажнике лежала одежда убитого Шеленкова, то есть Крыжа. Чирков ездил в ней в мае в Сухуми знакомиться с Азизовым. Он тогда предложил Шеленкову полечить в Москве застарелый радикулит и пожить несколько дней в квартире своей уехавшей матери и сестры. Перед этим Чирков переодел его, чтобы тот в приличном виде ходил на лечение к знакомому профессору. После убийства Крыжа Чирков снова воспользовался его одеждой для главной поездки в Сухуми.

Помучился Рахманов и над вопросом: кто же на самом деле разговаривал с Люкой в Сухуми в мае, наводя справки об Азизове. Потом он понял, что все просто. Вел разговор, конечно же, Крыж-Шеленков, которого Чирков подбил съездить в Сухуми для верности задуманного ими вместе дела.

Дела с Азизовым Чирков вел сам, профессионально изменяя свою внешность. О том, что Чирков договаривается с Азизовым, приняв его теперешний облик, Крыж, естественно, не знал.

Когда у Рахманова появилась догадка об убийстве Шеленкова, у него одновременно возникло предположение: каким именно образом можно было убить такого человека, как Крыж? Ведь это не так просто. Его можно было убить только при условии, что сам он об этом намерении не будет даже подозревать. При этом Чиркову нужно было не только убить Крыжа, ему нужна была еще и его одежда. Так постепенно сложилась предположительная схема убийства: утром на Сенеже Чирков предложил Крыжу искупаться в укромном месте. Когда же Крыж разделся, Чирков убил его выстрелом в затылок. Таким образом одежда, необходимая для поездки в Сухуми, осталась чистой.

Собаку Чирков убил вынужденно. Дик мешал ему проникнуть в комнату Крыжа вечером двенадцатого июля, когда на базе никого не было. Попасть Чиркову туда было необходимо: во-первых, он должен был забрать из комнаты некоторые вещи и документы, создав тем самым видимость, что хозяин решил уйти навсегда, а также изъять рецепт на мазь, которую выписал Шеленкову для лечения радикулита профессор. Если бы следствие обратилось к этому известному специалисту, тот сразу же смог бы сказать, что больной Шеленков попал к нему на лечение по просьбе Чиркова.

Очень долго не мог понять Рахманов истинной роли, которую играла в этом преступлении Вера Новлянская. В начале расследования он совсем не исключал, что была далеко не последняя роль. Но в конце концов понял, что Новлянская имела лишь так называемое «прикосновение к преступлению». Чиркову, будучи ее любовником, легко было выяснить все необходимое об особо «деловых» и состоятельных ее знакомых. Он выбрал Азизова, познакомился с ним, сославшись на Новлянскую. Та о своей косвенной причастности к преступлению и не подозревала. Конечно, Новлянская, нередко оказывая услуги Азизову в поставке дефицита, нарушала уголовный кодекс: использовала свое служебное положение в корыстных целях, получала взятки. Но делала она это очень продуманно. Судя по многочисленным безрезультатным запросам в органы БХСС, искать улики или документы, которые могли бы подтвердить вину Новлянской, было уже бессмысленно.

Расплата

Выйдя из прокуратуры и сев в машину, я тут же тронул ее с места. Мне хотелось как можно скорее отъехать от этого места.

Я вырулил на Петровку, попетлял по Центру, от улицы Горького до Арбата. Наконец понял: нужно где-то встать, просто встать и постоять.

Свернул в какой-то переулок, затормозил, выключил мотор. Я был раздавлен и смят. Сейчас во мне не было никаких ощущений. Посидев немного, подумал: надо что-то делать, иначе я просто сойду с ума. Я просто не смогу жить. Что мне делать, я не знал, поэтому сидел без движения, машинально разглядывая переулок. Это был обычный московский переулок: длинные ряды окон, пустой тротуар, каменный бордюр у нижнего этажа, бак для мусора, виднеющийся в ближней арке…

Просидев так около часа, я решил: надо кому-то позвонить. Все равно кому, но позвонить. Любому человеку. Любому, кроме Алены. Ей я звонить не могу, потому что все эти дни выглядел перед ней идиотом, трусом, боящимся собственной тени…

Еще через какое-то время я сообразил: ведь Алена не знает, кого я боялся. Она вообще не знает, в чем дело. И никогда не узнает.

Пошарив в кармане, нашел двушку. Вышел из машины, подошел к телефону-автомату. Опустил монету, набрал номер Алены.

Алена сняла трубку почти сразу. Сказала:

— Да?

Я молчал. Если б она понимала, как она мне сейчас нужна. И как я хочу ее видеть.

— Да? — повторила Алена. — Сережа, это ты? Не молчи, Сережа!

— Алена, привет.

— Привет. Ты что молчишь? Ты откуда?

— С улицы. Из Центра.

— Что-нибудь случилось? Сережа?

— Ничего не случилось.

— Неправда. Случилось.

Я долго молчал, соображая, что же ей сказать. Вздохнул:

— Может, и случилось. Ты не против, если я сейчас заеду?

— Конечно. Ты поднимешься? Или мы куда-то поедем?

— Не знаю. Я вообще сейчас ничего не знаю…

Я повесил трубку. Вернулся в машину. Посидел немного, разглядывая пустой переулок. И включил мотор.

Notes

1

Ассирийцы — одна из народностей СССР. В СССР ассирийцы живут в основном на Кавказе, а также в Москве и Ленинграде. — Здесь и далее — прим. авт.

2

Оборотная сторона игральных карт.

3

Главное управление уголовного розыска МВД СССР.

4

ГИЦ — Главный информационный центр МВД СССР.

5

Скачка (карт. термин). — При игре в преферанс со скачками игрок, раньше других выигравший очередной условный этап игры (закрывший пулю), получает оговоренное заранее количество очков (вистов). Этап игры (пуля) в этом случае считается законченным, и скачки начинаются вновь.

6

Бомба (карт. термин). — В преферансе условие, при котором в случае паса без предварительного раскрытия карт (пас в темную) стоимость последующих игр удваивается, учетверяется и т. д.

7

Объявление игры или паса без предварительного раскрытия карт. При игре в темную (с повышенным риском) выигрыш или проигрыш удваивается.

8

То есть какова оплата одного проигранного (или выигранного) очка (виста). При игре в чернуху можно проиграть тысячу и более вистов.

9

Слама — тайный сговор партнеров, игра друг на друга.

10

Штука (жарг.) — одна тысяча рублей.

11

То есть для того, чтобы взять скачки, надо набрать пятьдесят условных очков. Без учета бомб и темных минимальная игра (шестерная) дает два очка, максимальная (десятерная и мизер) — десять очков.

12

То есть вексель (капуста), выписанный на обычной бумаге, должен быть оплачен до 24 часов текущих суток.

13

То есть, начав торговлю в светлую, заставить тем самым затемнившегося партнера взять карты и участвовать в игре тоже в светлую.

14

Хиба (жарг.) — предмет, являющийся точной копией ценной вещи.

15

Лох (жарг.) — простак, недотепа. В данном случае — жертва мошенничества.

16

Бирка (жарг.) — документ, паспорт.

17

Включить счетчик (жарг.) — прибавлять в определенные отрезки времени (час, сутки, неделя) дополнительную сумму к просроченному карточному долгу. Аварийный счет — счет удвоенный или утроенный.

18

Кукла (жарг.) — толстая пачка бумаги, имитирующая крупную сумму денег. При изготовлении куклы сверху обычно кладется несколько настоящих ассигнаций.

19

Халдей (жарг.) — официант.

20

Акча (жарг.) — деньги.

21

Марафет (жарг.) — наркотики.

22

Джвари — в данном случае подвеска в виде креста, которую носят священники грузинской православной церкви.

23

ЭКО — экспертно-криминалистический отдел.

24

Фуфель (жарг.) — подделка.

25

Ст. 89 УК ГССР — «Нарушение правил о валютных операциях».

26

Ст. 78 УК ГССР — бандитизм; ст. 252 — хранение наркотиков; ст. 213 изготовление поддельных документов; ст. 104 — умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах; ст. 153 — мошенничество; ст. 106 — убийство в состоянии душевного волнения.

27

После отдыха (жарг.) — после отбытия наказания в исправительно-трудовой колонии.

28

Дендрологическая экспертиза — специальная биокриминалистическая экспертиза, с помощью которой устанавливают время сруба дерева или кустарника.

29

Геммолог — специалист, изучающий свойства драгоценных камней.

30

Грюны (жарг.) — доллары.

31

Пески — район на берегу Куры в старом Тбилиси.

32

Дуть (вор. жарг.) — доносить.

33

Бейбут (вор. жарг.) — кинжал.

34

То есть вымышленные имена.

35

Не водился с ельней (вор. жарг.) — не был связан с ворами и с воровской жизнью.

36

Блатняк (вор. жарг.) — лицо, побывавшее в заключении и имеющее отношение к преступному миру.

37

Полуцвет (вор. жарг.) — сотрудник милиции.

38

Контора (вор. жарг.) — милиция.

39

Кинуть (вор. жарг.) — обмануть, не заплатив деньги.

40

Завалить (вор. жарг.) — убить.

41

Штука (жарг.) — одна тысяча рублей.

42

Кидала (жарг.) — мошенник. Как правило, кидалами называют тех, кто специализируется на перепродаже машин.

43

Кукла (жарг.) — фальшивая пачка денег, используемая кидалами.

44

Фармазонство (жарг.) — мошенничество.

45

Пятихатка (разг.) — пятьсот рублей.

46

СОГ — следственно-оперативная группа.

47

ЦНИЛСЭ — Центральная научно-исследовательская лаборатория судебной экспертизы.

48

ГИЦ — Главный информационный центр МВД СССР.

49

ГУУР — Главное управление уголовного розыска МВД СССР.

50

Кидала (жарг.) — мошенник. Как правило, кидалами называют тех, кто специализируется на перепродаже машин.

51

Ст. 153 УК Грузинской ССР — «Мошенничество».

52

Бандер (вор. жарг.) — начальник угрозыска.

53

Академия (вор. жарг.) — тюрьма.

54

Гнать шары (вор. жарг.) — подбирать обвинительный материал.

55

Масть (вор. жарг.) — специализация преступника.

56

Заклад (вор. жарг.) — выдача.

57

Черт (вор. жарг.) — в данном случае, человек, не относящийся к преступному миру.

58

Взять на гецилло (вор. жарг.) — взять на мушку.

59

Гопник (вор. жарг.) — преступник, занимающийся вооруженным разбоем. В том числе и убийствами.

60

Разгонщик (вор. жарг.) — то же самое, что гопник, а также рэкетир.

61

Близец (вор. жарг.) — наводка.

62

Беки (вор. жарг.) — глаза.

63

Брон-ю (разг.) — у спекулянтов — вещь не первой свежести.

64

Пописать (вор. жарг.) — нанести ранение бритвой.

65

Вести толковищу (разг.) — выяснять отношения, разговаривать.

66

Зычара (вор. жарг.) — человек, пользующийся воровским авторитетом.

67

Блатняк (вор. жарг.) — лицо, побывавшее в заключении и имеющее отношение к преступному миру.

68

Очко заработало (вор. жарг.) — испугался.

69

Волына (вор. жарг.) — пистолет.

70

Не связан ли с конторой — то есть не может ли сообщить в милицию.

71

Крутизна (разг.) — богатый человек.

72

Минка (разг.) — Минское шоссе.

73

ПКЛ — передвижная криминалистическая лаборатория. Располагается обычно в машинах типа РАФ.

Content

Ромов Анатолий Бесспорной версии нет. Условия договора. Совсем другая тень (Сборник)

Ромов Анатолий БЕССПОРНОЙ ВЕРСИИ НЕТ УСЛОВИЯ ДОГОВОРА СОВСЕМ ДРУГАЯ ТЕНЬ

БЕССПОРНОЙ ВЕРСИИ НЕТ

УСЛОВИЯ ДОГОВОРА

СОВСЕМ ДРУГАЯ ТЕНЬ

Notes