Джон Гришэм

Дело о пеликанах

Моему редакционному cовету: Рени, моей жене и неофициальному редактору, моим сестрам Бет Брайент и Уэнди Гришэм; моей теще Либ Джонс и моему другу и помощнику Биллу Балларду.

Глава 1

Он казался слишком немощным, чтобы устроить такой хаос. Однако то, что он видел за окном внизу, во многом происходило по его вине. И это было великолепно! В возрасте девяноста одного года он был парализован, прикован к инвалидной коляске и не мог обходиться без кислорода. Второй удар, случившийся с ним семь лет назад, чуть было не прикончил его, но, несмотря ни на что, Абрахам Розенберг был жив и даже с трубками в носу мог заткнуть за пояс любого из остальных восьми судей. Он был последним из могикан в суде, и сам факт его существования приводил в ярость толпу внизу.

Абрахам сидел в маленькой инвалидной коляске в кабинете на главном этаже здания Верховного суда. Шум усилился, и он подался вперед, вплотную приникнув к окну. Судья ненавидел полицейских, однако вид плотных рядов блюстителей порядка действовал на него успокаивающе. Они уверенно сдерживали пятидесятитысячную толпу, жаждавшую крови.

— Невиданная толпа, — прокричал Розенберг, указывая за окно. Он был почти глух. Его старший помощник Джейсон Клайн стоял сзади. Был первый понедельник октября — день открытия очередной сессии суда, традиционно ставший днем празднования Первой поправки. Славного празднования. Розенберг был взволнован. Для него свобода слова означала свободу бунта.

— Индейцы пришли? — спросил он громко.

Джейсон Клайн наклонился к его правому уху:

— Да!

— В боевой раскраске?

— Да! В полном боевом облачении.

— Они танцуют?

— Да!

Индейцы, чернокожие, белые, метисы, мулаты, женщины, представители сексуальных меньшинств, «зеленые», христиане, активисты движения против абортов, нацисты, атеисты, охотники, защитники животных, белые и черные расисты, лесорубы, фермеры — это было огромное море протеста. Полиция готовилась приступить к делу.

— Индейцы должны любить меня!

— Я уверен в этом, — согласился Клайн и улыбнулся дряхлому старикашке, сжимавшему кулаки. Взгляды Розенберга были просты: правительство над бизнесом, личность над правительством, а над всем этим — окружающая среда и индейцы, которым следует давать все, чего им захочется.

Выкрики, молитвы, пение, причитания и вопли стали громче, и полиция плотнее сомкнула свои ряды. Толпа была больше и агрессивнее, чем в предыдущие годы. В последнее время обстановка в обществе накалилась. Преступность стала обычным явлением. В клиниках, где делались аборты, все чаще раздавались взрывы. На врачей нападали и зверски избивали. Один из них был убит в Пенсаколе. Заткнув рот и скрутив его до внутриутробного положения, преступники сожгли врача кислотой. Уличные потасовки происходили каждую неделю. Церкви и священники подвергались надругательствам и оскорблениям. Белые расисты действовали в составе десятка известных и тайных полувоенных организаций. Их нападения на чернокожих и латиноамериканцев становились все более дерзкими. Ненависть захлестнула Америку.

И Верховный суд, безусловно, был ее главным объектом. Число угроз судьям, а в расчет принимались только серьезные, увеличилось по сравнению с 1990 годом в десятки раз. Численность полицейской охраны Верховного суда была утроена. К каждому судье приставили не менее двух агентов ФБР. С полсотни других занимались расследованием угроз.

— Они ненавидят меня, не так ли? — громко спросил судья, уставившись в окно.

— Некоторые — да, — ответил Клайн, оживившись.

Розенберг был рад слышать это. Он усмехнулся и глубоко вздохнул. Восемьдесят процентов угроз было адресовано ему.

— Видишь какие-нибудь из таких плакатов? — спросил он, поскольку был почти слеп.

— Всего несколько.

— Что на них написано?

— Как обычно. «Смерть Розенбергу». «Розенберга в отставку». «Перекрыть кислород».

— Они размахивают этими чертовыми плакатами уже несколько лет. Почему бы им не придумать что-нибудь новенькое?

Помощник ничего не ответил. Эйбу уже давно следовало уйти в отставку, но, судя по всему, его вынесут отсюда на носилках. Основную часть работы по изучению дел выполняли три его помощника, однако Розенберг всякий раз настаивал на включении своего собственного мнения. Он делал это жирным фломастером, выводя каракули, как первоклассник, обучающийся письму. Работа продвигалась медленно, но он не беспокоился о времени, поскольку пост принадлежал ему пожизненно. Помощники проверяли его заключения и редко находили ошибку.

Розенберг хихикнул.

— Нам следовало бы отдать Рэнниена на съедение индейцам.

Главным судьей был Джон Рэнниен, твердолобый консерватор, назначенный республиканцами и вызывающий ненависть у индейцев и большинства других национальных меньшинств. Семеро из девяти судей были назначены президентами-республиканцами. Пятнадцать лет Розенберг ждал, когда в Белом доме появится демократ. Он хотел уйти со службы и нуждался в этом, однако не мог примириться с мыслью о том, что какой-нибудь правый, вроде Рэнниена, займет его любимое место.

А ждать он мог. Он мог сидеть здесь в своей инвалидной коляске, дышать кислородом и защищать индейцев, чернокожих, женщин, бедных и окружающую среду до тех пор, пока ему не исполнится сто пять лет. И ни один человек в мире не мог ничего поделать с этим, разве что убить его. А это было бы не так уж и плохо. Великий судья клюнул носом и уронил голову на плечо. Он вновь заснул. Клайн тихо отошел и вернулся в библиотеку. Он возвратится через полчаса проверить кислород и дать Эйбу его таблетки.

Офис Главного судьи находится на этаже высших должностных лиц, он просторнее и изысканнее в своем оформлении, чем у остальных восьми судей. Его первый зал используется для небольших приемов и официальных собраний, во втором кабинете работает Главный.

Дверь в кабинет была закрыта. За ней находились Главный с тремя своими помощниками, капитан полиции Верховного суда, три агента ФБР и заместитель директора бюро Льюис К.О. В кабинете царила напряженная атмосфера. Собравшиеся старались не обращать внимания на шум, доносившийся с улицы. Это давалось им с трудом. Главный и Льюис обсуждали последнюю серию угроз, остальные внимательно слушали. Помощники вели записи.

За последние шесть дней бюро зарегистрировало рекордное число угроз, превысившее две сотни. Это был обычный набор посланий, угрожавших взорвать суд, однако во многих назывались конкретные имена, дела и случаи.

Рэнниен не скрывал своей обеспокоенности. Из секретной сводки ФБР он зачитывал имена лиц и названия организаций, от которых могли исходить угрозы: ку-клукс-клан, нацисты, палестинцы, черные сепаратисты, гомофобы. Даже ИРА. Казалось, что этот перечень включал всех, кроме членов клуба «Ротари» и бойскаутов. Ближневосточная группировка, за которой стоит Иран, выступила с угрозой пролить кровь на американской земле в отместку за смерть двух министров юстиции в Тегеране, хотя абсолютно никаких свидетельств того, что эти убийства связаны с США, не существовало. Новое террористическое формирование, получившее известность в стране под названием «Подпольная армия», совершило убийство федерального судьи в Техасе, подложив бомбу в автомобиль. Никто не был арестован, хотя «Подпольная армия» заявила о своей причастности. Она фигурировала также в качестве основного подозреваемого в десятке дел о взрывах, однако веские улики о ее причастности отсутствовали.

— Как насчет пуэрто-риканских террористов? — спросил Рэнниен, не отрывая взгляда от бумаг.

— Слабоваты. Мы об этом не беспокоимся, — ответил Льюис не задумываясь. — Они угрожают уже двадцать лет.

— Так, может быть, пора и им предпринять что-нибудь? Обстановка вполне подходящая, как ты думаешь?

— Забудь о пуэрториканцах, Главный.

Рэнниен любил, когда его называли Главным. Не Главным судьей или господином Главным судьей, а просто Главным.

— Они угрожают просто потому, что все так делают.

— Очень забавно, — сказал Главный без тени улыбки, — очень забавно.

— Мне бы очень не хотелось, чтобы какая-то группа выпала из поля зрения. — Рэнниен бросил сводку на стол и потер виски. — Поговорим о мерах безопасности. — Он закрыл глаза.

Льюис положил свой экземпляр сводки на стол Главного.

— Директор считает, что нам следует приставить по четыре агента к каждому судье по меньшей мере на три ближайших месяца. По дороге на службу и со службы за ними должны следовать машины сопровождения. Страховать их и обеспечивать безопасность в этом здании будет полиция Верховного суда.

— Как насчет поездок?

— Пока от них лучше отказаться. Директор считает, что судьям следует оставаться в пределах федерального округа Колумбия до конца года.

— Кто из вас ненормальный, ты или он? Стоит мне только обратиться к коллегам с такой просьбой, как все они сегодня же вечером уедут из города на весь следующий месяц. Это абсурд, — Рэнниен хмуро глянул на своих помощников, которые неодобрительно качали головами, — действительно абсурд.

Льюис безмолвствовал. Он ожидал этого.

— Как хотите. Это всего лишь предложение.

— Глупое предложение.

— Директор не рассчитывал на взаимопонимание с вашей стороны в этом вопросе. Однако он надеется, что его будут заранее уведомлять обо всех поездках, чтобы можно было принять меры безопасности.

— Имеется в виду, что вы собираетесь сопровождать каждого из судей всякий раз, когда он будет покидать город?

— Да, Главный. Таков наш план.

— Ничего из этого не получится. Эти люди не привыкли, чтобы с ними нянчились.

— Получится, сэр. Ведь они не привыкли и к тому, чтобы на них охотились. Мы лишь пытаемся защитить вас и ваших коллег, сэр. Безусловно, никто не говорит, что нам нечего делать. Я так понимаю, сэр, что это вы нас позвали. Мы можем уйти, если хотите.

Рэнниен подался в своем кресле вперед и занимался скрепкой для бумаг, разгибая и тщательно распрямляя ее.

— Что вы скажете о самом здании суда?

Льюис облегченно вздохнул и едва сдержал улыбку.

— Оно не вызывает у нас опасений, Главный. В нем легко осуществить меры безопасности. Мы не ожидаем здесь неприятностей.

— Тогда где же?

Льюис кивнул на окно. Шум увеличивался.

— Где-нибудь там. Улицы полны идиотов, маньяков и фанатиков.

— И все они ненавидят нас.

— Это очевидно. Послушайте, Главный, мы очень беспокоимся за судью Розенберга. Он по-прежнему отказывается впускать наших людей в свой дом, заставляя их просиживать ночи напролет в автомобиле на улице. Он позволяет своему любимчику из полиции Верховного суда — как его зовут? — Фергюсону — сидеть у задней двери, снаружи, и то только с десяти вечера и до шести утра. В доме не бывает никого, кроме судьи Розенберга и его медика. Его дом не безопасен.

Рэнниен ковырял скрепкой под ногтями и едва заметно улыбался. Смерть Розенберга, какой бы она ни была, принесла бы только облегчение. Нет, она стала бы замечательным событием. Главному пришлось бы облачиться в траурное одеяние и произнести над гробом хвалебную речь, но, оказавшись за закрытыми дверями, он бы похихикал по этому поводу вместе со своими помощниками. Рэнниену нравилась такая мысль.

— Что вы предлагаете? — спросил он.

— Вы можете поговорить с ним?

— Я пытался. Я объяснял ему, что его ненавидят в Америке, вероятно, больше всех, что миллионы людей проклинают его каждый день и большинство из них предпочло бы видеть его мертвым, а его почта с угрозами в четыре раза больше, чем у всех нас, вместе взятых, и что он может стать легкой добычей убийцы.

— И что же? — отозвался Льюис после непродолжительного молчания.

— Велел мне поцеловать его в зад, а потом заснул.

Судебные исполнители сдержанно хмыкнули, а затем, поняв, что юмор здесь допускается, засмеялись и агенты ФБР.

— Так как же мы действуем? — спросил Льюис невозмутимо.

— Вы охраняете его как только можете. Запишите это и не беспокойтесь. Он не боится ничего, даже смерти, и если он не потеет от этого, то почему это должны делать мы?

— Потеет директор, поэтому потею и я, Главный. Все очень просто. Если с одним из вас, ребята, что-то случится, то не поздоровится и ФБР.

Главный резко качнулся в кресле. Доносившийся с улицы гвалт действовал на нервы. Совещание затянулось.

— Забудьте о Розенберге. Он, возможно, умрет во сне. Меня больше волнует Джейнсен.

— Джейнсен — это проблема, — заметил Льюис, шурша страницами.

— Я знаю об этом, — медленно произнес Рэнниен, — он постоянно ставит нас в неловкое положение. То он мнит себя либералом и голосует в половине случаев, как Розенберг, то становится белым расистом и выступает за раздельное обучение в школах. Затем он может воспылать чувствами к индейцам и захочет отдать им Монтану. Это все равно что иметь на руках слабоумного ребенка.

— Вы знаете, что он лечится от депрессии?

— Знаю, знаю. Он мне все рассказывает. Я для него как отец родной. Что из наркотиков он принимает?

— Прозак.

Главный ковырял под ногтями.

— Что насчет того тренера по аэробике? Он все еще путается с ней?

— Нет, Главный. Я не думаю, что он интересуется женщинами.

Льюис светился самодовольством. ФБР было известно кое-что другое. Взглянув на одного из своих агентов, он убедился в этом.

Рэнниен сделал вид, что не слышит его.

— Джейнсен сотрудничает с вами?

— Конечно, нет. Во многих отношениях он хуже Розенберга. Он позволяет следовать за ним до дома, в котором находится его квартира, а затем заставляет нас торчать на стоянке всю ночь. Он живет на седьмом этаже, запомните это. Мы не можем находиться даже в вестибюле. Это, по его словам, расстраивает соседей. Поэтому мы сидим в автомобиле. Существует десяток способов, чтобы войти в здание и выйти из него незамеченным, и это затрудняет охрану судьи. Он любит играть в прятки и все время тайком ускользает от нас, так что мы никогда не знаем, дома он или нет. Мы по крайней мере знаем, где Розенберг находится ночью. С Джейнсеном это невозможно.

— Великолепно. Если вы не можете уследить за ним, то как это сделает убийца?

Льюис не уловил юмора в сказанной фразе.

— Директор очень обеспокоен безопасностью судьи Джейнсена.

— Он не получает столько угроз, сколько другие.

— Шестой по количеству, сразу за вами, ваша честь.

— О! Так я на пятом месте?

— Да, сразу после судьи Маннинга. Он, кстати, с нами сотрудничает в полной мере.

— Он боится собственной тени, — сказал Главный, но затем добавил: — Мне бы не следовало говорить это. Я сожалею.

Льюис пропустил это мимо ушей.

— В действительности сотрудничество было достаточно хорошим, исключая Розенберга и Джейнсена. Судья Стоун много жалуется, но слушает нас.

— Он жалуется на всех, поэтому не принимайте это близко к сердцу.

— Куда, по вашим предположениям, ходит Джейнсен? — Льюис бросил взгляд на одного из своих агентов.

— Понятия не имеем.

Неожиданно огромная часть толпы загудела единым хором, к которому, казалось, подключились все находящиеся на улице. Главный не мог не замечать этого больше. Стекла в окнах дрожали. Он встал и объявил об окончании совещания.

Кабинет судьи Джейнсена находился на втором этаже, вдали от уличного шума. Это была просторная комната, хотя и самая маленькая из девяти. Как самому молодому из девяти судей, Джейнсену повезло, что у него был свой кабинет. При назначении на должность шесть лет назад, когда ему было сорок два года, его представляли как твердого конструктивиста с глубокими консервативными взглядами, схожими во многом с воззрениями человека, выдвинувшего его. Утверждение его кандидатуры в сенате было похоже на избиение младенца. В юридическом комитете Джейнсен держался слабо, проявляя большие колебания по ключевым вопросам и получая пинки с обеих сторон. Республиканцы были смущены. Демократы предвкушали провал Джейнсена. Президент до хруста заламывал себе руки. Джейнсен был утвержден с перевесом в один неуверенный голос.

Но он добился этого поста на всю жизнь. За шесть лет он не угодил никому. Глубоко уязвленный слушаниями при назначении на должность, он поклялся найти поддержку и прочно утвердиться. Это разозлило республиканцев. Они почувствовали себя преданными, особенно когда он обнаружил в себе скрытое стремление отстаивать права уголовников. Без каких-либо идейных сомнений он быстро покинул правых, переместился к центру, а затем влево. После этого вместе с правоведами, почесывающими свои козлиные бородки, он шарахнулся назад вправо и присоединился к судье Стоуну в одном из его наиболее отвратительных противостояний, где он выступал с антифеминистских позиций. Джейнсен не увлекался женщинами. Он был глух к просителям, скептически относился к свободе слова, сочувствовал протестующим против налогообложения, боялся чернокожих, был безразличен к индейцам, суров к порнобизнесу, мягок с преступниками и довольно последователен в защите окружающей среды. И, к дальнейшему неудовольствию республиканцев, отстоявших его при утверждении на должность, Джейнсен продемонстрировал трогательную заботу о правах гомосексуалистов.

По его просьбе мерзкое дело Дьюмонда было передано ему. Рональд Дьюмонд прожил со своим напарником восемь лет. Они были счастливы, всецело преданы друг другу и были намерены делить все невзгоды жизни и дальше. Парочка даже хотела зарегистрировать свой брак, однако закон штата Огайо не допускал такого союза. Затем один из любовников подцепил СПИД и умер ужасной смертью. Рональд хотел похоронить его сам, однако тут вмешалась семья покойного и отстранила Рональда от похорон. Рональд, впавший в отчаяние, подал на семью в суд за причинение ему эмоционального и психологического ущерба. Шесть лет дело кочевало по судам низших инстанций, а теперь оказалось на столе у Джейнсена.

На повестке дня стоял вопрос о «супружеских» правах представителей сексуальных меньшинств. Дело Дьюмонда стало боевым кличем для активистов этого движения. Одно только упоминание имени Дьюмонда приводило к уличным дракам.

И это дело вел Джейнсен. Дверь в его скромный кабинет была закрыта. Джейнсен и три его помощника сидели за столом для совещаний. Они потратили два часа, разбирая дело Дьюмонда, но так и не пришли ни к чему. Один из помощников, либерал из Корнуэлла, выступал за широкое предоставление неограниченных брачных прав представителям сексуальных меньшинств. Джейнсен также хотел этого, но не был готов в этом признаться. Два других помощника относились к этому скептически. Они знали, что собрать большинство в пять голосов будет невозможно. Знал это и Джейнсен.

Разговор перешел на другие дела.

— Главный ворчал на тебя, Глен, — сказал помощник из Дьюка. Наедине они звали его по имени. Слово «судья» в такой обстановке было несколько неуместным.

Глен потер глаза.

— Что еще он придумал?

— Один из его помощников дал мне знать, что Главный и ФБР обеспокоены твоей безопасностью. Говорят, что ты не идешь им в этом навстречу и что Главный сильно раздражен. Он просил меня передать тебе это.

Через систему помощников передавалось все. Абсолютно все.

— Он должен беспокоиться. Это его работа.

— Он хочет приставить еще двух фэбээровцев к тебе в качестве телохранителей, а они намерены получить доступ в твою квартиру. Кроме этого, они собираются сопровождать тебя на службу и домой. Они намереваются также ограничить твои переезды.

— Я уже слышал это.

— Да, мы знаем. Но помощник Главного сказал, что шеф хочет, чтобы мы повлияли на тебя и убедили сотрудничать с ФБР в их стремлении спасти тебе жизнь.

— Я понимаю.

— Что мы и делаем.

— Благодарю. Возвращайтесь в канцелярию и передайте помощнику Главного, что вы не только воздействовали на меня, но и устроили мне скандал и что я оценил ваши старания и поднятый шум, но все это влетело мне в одно ухо и вылетело из другого. Скажите им, что Глен считает себя взрослым.

— Правильно, Глен. А ты не боишься?

— Ничуть.

Глава 2

Томас Каллаган был одним из наиболее популярных профессоров Тулейна в основном потому, что не начинал занятий раньше одиннадцати утра. Как и большинство его студентов, он много пил, и первые утренние часы были необходимы ему, чтобы отоспаться и прийти в себя. К девяти- и десятичасовым занятиям он питал отвращение. Его вызывающая манера носить выгоревшие джинсы и твидовые пиджаки с заплатами на локтях, пренебрегая носками и галстуками, также способствовала популярности и придавала ему эдакий либерально-академический шик. Ему было сорок пять, но темные волосы и очки в роговой оправе делали его тридцатипятилетним, несмотря на то что его совершенно не заботило, на сколько лет он выглядит. Брился он раз в неделю, когда начинался зуд, а в холодную погоду, что не было редкостью для Нового Орлеана, отпускал бороду. За ним числилось немало романов со студентками.

Каллаган пользовался популярностью еще и потому, что читал конституционное право — самый скучный, но обязательный курс. Будучи блестящим и экстравагантным преподавателем, он делал его действительно интересным. Никому другому в Тулейне не удавалось это. На самом деле за этот предмет никто больше не хотел браться, поэтому трижды в неделю приходилось сидеть в одиннадцать на конституционном праве у Каллагана.

Человек восемьдесят студентов расположились на задних рядах аудитории и перешептывались между собой, пока Каллаган, стоя перед кафедрой, протирал свои очки. Часы показывали пять минут двенадцатого, все еще слишком раннее время для него.

— Кто объяснит особую позицию Розенберга по делу Нэша в суде Нью-Джерси?

Все головы разом пригнулись, аудитория замерла. Его красные глаза говорили о сильном похмелье. Когда он начинал с Розенберга, это обычно означало тяжелую лекцию. Добровольцев не нашлось.

— Нэш? — Каллаган медленно обводил аудиторию взглядом и ждал. Воцарилась мертвая тишина.

Громко щелкнувшая дверная ручка разорвала напряжение. Дверь быстро приоткрылась, и в нее элегантно проскользнула привлекательная молодая особа в тесных полинявших джинсах и простом свитере. Проплыв вдоль стены до третьего ряда, она виртуозно протиснулась между сидящими и уселась на свое место. Парни в четвертом ряду замерли от восхищения. Сидевшие в пятом вытянули шеи, чтобы бросить взгляд. Одним из немногих удовольствий этих двух кошмарных лет учебы в юридическом колледже была возможность видеть ее, грациозно порхающую на своих длинных ногах по залам и аудиториям в свободных свитерах, под которыми угадывалась невероятная фигура. Однако она была не из тех, кто выставляет себя напоказ. Она принадлежала к компании, где предпочтение отдавалось джинсам, фланелевым рубахам и старым свитерам, которые они никогда бы не променяли на черную кожаную мини-юбку.

Она сверкнула улыбкой в сторону своего соседа, и на секунду Каллаган и его вопрос по делу Нэша были забыты. Ее темно-рыжие волосы спадали до самых плеч. Она была той очаровательной заводилой, в которую каждый из парней влюблялся не меньше двух раз в высшей школе и по крайней мере один раз в юридическом колледже.

Каллаган никак не отреагировал на ее появление. Была бы она испуганной первокурсницей, он, возможно, не преминул бы устроить ей разнос. К тому же расхожая профессорская поговорка гласила: «В суд никогда не опоздаешь». Но сейчас Каллаган был не в том настроении, когда устраивают нагоняи, да и Дарби Шоу не боялась его. В его голове мелькнул вопрос: а не знает ли кто-нибудь, что он спит с ней? Скорее всего нет. Она настояла на сохранении их отношений в полной тайне.

— Читал ли кто-нибудь особое мнение Розенберга по делу Нэша?

Поднятая рука могла означать получасовой допрос «с пристрастием». Желающих не было. В заднем ряду закурили. Большинство делали вид, что пишут. Все головы были опущены. Искать дело Нэша в справочнике было поздно и рискованно. Любое шевеление могло привлечь внимание. Кто-то вот-вот должен был стать жертвой.

Нэша не было в учебнике. Это было одно из десятка незначительных дел, о котором Каллаган вскользь упомянул с неделю назад, а теперь ему не терпелось узнать, ознакомился ли кто-нибудь с ним. Он был знаменит этим. Его итоговый экзамен охватывал двенадцать сотен дел, о тысяче из которых в учебнике не упоминалось ни слова. Экзамен был кошмаром. Однако Каллаган вел себя как настоящий душка, который не скупится на оценки. И только редкий тупица заваливался у него на экзамене.

Но в настоящий момент он не казался душкой. Оглядев аудиторию, он решил, что пора избрать жертву.

— Так как насчет этого дела, Сэллинджер? Можете ли вы объяснить особое мнение Розенберга?

С четвертого ряда мгновенно последовал ответ Сэллинджера:

— Нет, сэр.

— Понятно. Может ли это означать, что вы не читали особого мнения Розенберга?

— Может, сэр.

Каллаган пристально смотрел на него. Надменный взгляд его красных глаз становился все более угрожающим. Видел это только Сэллинджер, поскольку все остальные не поднимали головы от конспектов.

— И почему же вы не читали?

— Потому, что я вообще стараюсь не читать особых мнений. Особенно Розенберга.

Глупее не придумаешь. Сэллинджер был намерен отбиться, однако ему явно не хватало аргументов.

— Вы имеете что-то против Розенберга, Сэллинджер?

Каллаган благоговел перед Розенбергом и боготворил его. Он прочитывал все об этом человеке и тщательно изучал его мнения. Он даже обедал с ним однажды.

Сэллинджер нервно заерзал.

— О нет, сэр. Я просто не люблю особых мнений.

Ответы Сэллинджера были с юмором, но у присутствующих не мелькнуло и тени улыбки. Позднее, за кружкой пива, он и его дружки будут покатываться от смеха, вновь и вновь вспоминая Сэллинджера и его нелюбовь к особым мнениям, особенно Розенберга. Но не сейчас.

— Я понимаю. А мнения большинства вы читаете?

Сэллинджер колебался с ответом. Его жалкая попытка выстоять в этом поединке вот-вот должна была закончиться унизительным поражением.

— Да, сэр. Очень многие из них.

— Великолепно. Тогда поясните, если можете, мнение большинства по делу Нэша.

Сэллинджер никогда не слышал о деле Нэша, но теперь он будет помнить его все оставшиеся годы своей юридической карьеры.

— Я не думаю, что я читал о нем.

— Таким образом, вы не читаете особых мнений, Сэллинджер, а теперь мы узнаем, что вы также игнорируете мнения большинства. Так что же вы читаете, Сэллинджер, романтические повести, бульварные газетки?

С задних рядов доносились легкие смешки. Это хихикали те, кто чувствовал себя обязанным смеяться, но в то же время боялся привлечь к себе внимание.

Сэллинджер с покрасневшим лицом стоял, уставившись на Каллагана.

— Почему вы не читали этого дела, Сэллинджер? — грозно потребовал ответа Каллаган.

— Я не знаю. Я, наверное, просто пропустил его.

Каллаган воспринял это спокойно.

— Я не удивлен. Я упоминал о нем на прошлой неделе. Если точно, то в среду. Оно будет вынесено на итоговый экзамен. И я не понимаю, как можно игнорировать дело, которое вы встретите на экзамене.

Каллаган размеренно вышагивал перед кафедрой, изучая взглядом студентов.

— Кто-нибудь побеспокоился о том, чтобы прочесть его?

Тишина. Каллаган уставился себе под ноги, доводя тишину до гробовой. Все глаза были опущены, ручки и карандаши замерли. Дым валом валил с задних рядов.

Наконец с четвертого места в третьем ряду медленно поднялась рука Дарби Шоу, и аудитория вздохнула с облегчением. Она вновь их спасла. Все втайне на это и рассчитывали. Имея вторые показатели на курсе и находясь в непосредственной близости от первого студента, она могла по памяти сыпать факты, выдержки, совпадающие и несовпадающие мнения почти по каждому делу, которые обрушивал на их головы Каллаган. Она не упускала ничего. Очаровательная маленькая заводила, она с блеском окончила факультет биологии, а теперь намеревалась таким же образом получить диплом юриста, чтобы затем прекрасно существовать, преследуя судебным порядком химические компании, отравляющие окружающую среду.

Каллаган смотрел на нее с поддельным разочарованием. Три часа назад она ушла из его квартиры после бурной ночи с вином и юриспруденцией. Однако про дело Нэша он не упоминал.

— Так, так, мисс Шоу. Чем же недоволен Розенберг?

— Он считает, что законодательный акт штата Нью-Джерси нарушает Вторую поправку, — сказала она, не глядя на профессора.

— Хорошо. И поясните для остальной аудитории, что предусматривает этот акт.

— Среди прочего он запрещает иметь полуавтоматическое оружие.

— Прекрасно. А что имел в момент ареста Нэш? Я это спрашиваю просто для разрядки.

— Автомат АК-47.

— И что случилось с Нэшем?

— Он был привлечен к суду, приговорен к трем годам тюремного заключения и подал апелляцию.

Она знала подробности дела.

— Чем занимался Нэш?

— Определенное мнение по этому вопросу отсутствует, однако в деле фигурирует дополнительное обвинение его в причастности к сбыту наркотиков, хотя полиция на момент ареста не располагала соответствующими доказательствами.

— Таким образом, он был торговцем наркотиками и вдобавок располагал автоматом АК-47. И при этом имел защитника в лице Розенберга, не так ли?

— Да, конечно. — Теперь она смотрела на него.

Напряжение спало. Большинство глаз следило за тем, как он, медленно расхаживая по аудитории, высматривал очередную жертву. Чаще всего на вопросы во время лекций отвечала Дарби, а Каллаган хотел более широкого участия других студентов.

— Почему, по вашему мнению, Розенберг сочувствует Нэшу?

— Он любит торговцев наркотиками. — Это был Сэллинджер, поверженный, но все еще пытающийся иронизировать.

Каллаган одобрял дискуссии на лекциях. Он призывно улыбнулся своей жертве, словно поощряя ее к тому, чтобы продолжить поединок.

— Вы так считаете, Сэллинджер?

— Безусловно. Торговцев наркотиками, растлителей несовершеннолетних, незаконных обладателей оружия, террористов. Розенберг просто восхищается этими людьми. Они его слабые и обиженные дети, поэтому он должен защищать их. — Сэллинджер пытался продемонстрировать праведное негодование.

— А как следует поступать с этими людьми, по вашему просвещенному мнению, господин Сэллинджер?

— Очень просто. Сначала справедливый суд с участием хорошего адвоката, затем быстрое и тщательное рассмотрение апелляции и после этого наказание, если они виновны.

Слова Сэллинджера звучали совсем как у добропорядочного правого, что считалось непростительным грехом среди студентов Тулейна.

Каллаган скрестил руки на груди.

— Продолжайте, пожалуйста.

Сэллинджер почуял западню, но продолжал идти напролом. Терять ему было нечего.

— Я имею в виду, что мы неоднократно встречали дела, в которых Розенберг пытался перекроить конституцию и создать лазейки для того, чтобы, исключив основания, позволить заведомо виновному подзащитному оправдаться подчистую. Это отвратительно. Он считает тюрьмы неоправданной жестокостью по отношению к человеку, поэтому согласно Восьмой поправке все заключенные должны быть освобождены. Слава Богу, что он находится сейчас в меньшинстве, а вскоре может оказаться в одиночестве.

— Вам нравится постановление суда, Сэллинджер? — Каллаган одновременно улыбался и хмурился.

— Чертовски.

— Вы один из тех нормальных, патриотически настроенных средних американцев, которые желают ему смерти во сне?

В аудитории раздались смешки. Сейчас можно было смеяться без опаски. Сэллинджер знал, что честно лучше не отвечать.

— Я бы не пожелал этого никому, — пролепетал он в полном смущении.

Каллаган вновь мерил шагами аудиторию.

— Ну что ж, спасибо вам, господин Сэллинджер. Мне всегда доставляют удовольствие ваши комментарии. Вы, как обычно, изложили нам взгляд непрофессионала на юриспруденцию.

Смех стал громче. Щеки Сэллинджера запылали, и он плюхнулся на свое место. Каллаган оставался невозмутимым.

— Мне бы хотелось поднять интеллектуальный уровень этой дискуссии. Давайте, мисс Шоу, объясните, почему Розенберг сочувствует Нэшу.

— Вторая поправка предоставляет людям право иметь и носить оружие. Для судьи Розенберга это положение является буквальным и абсолютным. Ничто не должно запрещаться. Если Нэш хочет иметь АК-47, или ручную гранату, или базуку, штат Нью-Джерси не может принять закон, запрещающий это.

— Вы согласны с ним?

— Нет, и я не одинока в этом. Решение принято восемью голосами против одного. Никто не поддержал его.

— Чем руководствовались остальные восемь судей?

— Их довод вполне очевиден. Штаты имеют веские причины для запрещения торговли и владения некоторыми типами оружия. Интересы штата Нью-Джерси перевешивают права Нэша, предоставляемые Второй поправкой. Общество не может позволить своим членам владеть сложным вооружением.

Каллаган смотрел на нее внимательно. Привлекательные студентки на юридическом факультете Тулейна были редкостью, но когда такая появлялась, он не упускал случая, чтобы заняться ею. Последние восемь лет он почти не знал неудач в этом деле. В большинстве случаев оно было простым. Девицы прибывали в колледж уже раскрепощенными и свободными. Дарби же была иной. Впервые он заметил ее в библиотеке во втором семестре на первом курсе, и ему понадобился целый месяц, чтобы уговорить ее поужинать с ним.

— Кто изложил мнение большинства?

— Рэнниен.

— И вы согласны с ним?

— Да, это совсем простое дело.

— Тогда что же случилось с Розенбергом?

— Я думаю, что он ненавидит остальной состав суда.

— Он что, выступает с особым мнением лишь из сварливости?

— Зачастую да. Его мнения все чаще оказываются необоснованными. Возьмем дело Нэша. Для такого либерала, как Розенберг, вопрос о контроле над оружием является простым. Он должен был излагать мнение большинства. И десять лет назад он так бы и поступил. В деле Фордиса, рассматривавшемся в 1977 году в суде штата Орегон, он прибегнул к гораздо более узкому толкованию Второй поправки. Его непоследовательность становится досадной.

Каллаган пропустил мимо ушей упоминание о деле Фордиса.

— Вы хотите сказать, что Розенберг впадает в старческий маразм?

Побитый в первом раунде Сэллинджер бросился в последнюю схватку:

— Он чокнулся, и вы знаете это. Его мнение невозможно обосновать.

— Не всегда, и потом он все еще там, в Верховном суде.

— Его тело там, а мозг уже умер.

— Он дышит, Сэллинджер.

— Да, дышит, с помощью аппарата. Им приходится накачивать его кислородом через нос.

— Тем не менее, Сэллинджер, он последний из величайших юристов, и он все еще дышит.

— Вы бы сначала зашли и убедились в этом.

С этими словами Сэллинджер опустился на свое место. Он сказал достаточно. Нет, он сказал слишком много. Голова его склонилась под пристальным взглядом профессора. «Зачем я говорил все это?» — думал он, уткнувшись носом в конспект.

Каллаган еще некоторое время смотрел на его опущенный затылок, а затем начал мерить шагами аудиторию. Это действительно было тяжелое похмелье.

Глава 3

В соломенной шляпе, в чистом комбинезоне, аккуратно выглаженной рубахе-хаки и сапогах он выглядел по меньшей мере как старый фермер. Он жевал табак и выплевывал его в черную воду под пирсом. Этим он тоже напоминал фермера. Его пикап хотя и был последней моделью, но уже повидал виды на пыльных проселочных дорогах. Пикап имел номерные знаки штата Северная Каролина и стоял в нескольких десятках метров на песчаном берегу у другого конца пирса.

Была полночь. Наступил первый понедельник октября. Следующие тридцать минут он будет ждать в темной прохладе безлюдного пирса, задумчиво жуя табак и пристально вглядываясь в море. Он знал заранее, что будет находиться здесь один. Так предусматривалось планом. Пирс в этот час всегда был пустынным. Свет фар случайных машин изредка мелькал вдоль побережья, но это было обычным явлением для этих мест.

Вдали от берега виднелись красные и синие огни канала. Не поворачивая головы, он глянул на часы. Низко висели плотные тучи, и разглядеть что-либо было трудно, пока это что-то не окажется у самого пирса. Так предусматривалось планом.

Пикап, как и сам фермер, прибыли не из Северной Каролины. Номерные знаки были сняты с разбитого грузовика на свалке возле Дарема, а сам пикап был угнан из Батон-Руж. Фермер же вообще был ниоткуда и тем более не был связан с этими кражами. Он был «профи», и эти мелкие делишки обделал кто-то другой.

Прошло двадцать минут, и в море появился темный предмет, двигавшийся по направлению к пирсу. Приглушенный звук работающего двигателя становился громче. Предмет превратился в небольшой плотик с малозаметной фигурой человека, низко склонившегося над мотором. Фермер не шелохнулся. Гудение мотора прекратилось, и плотик замер в десяти метрах от пирса. Даже случайные фары автомобилей не нарушали темноту ночи.

Фермер осторожно прикурил сигарету, дважды затянулся и щелчком отбросил ее вниз к плотику.

— Какие сигареты? — спросил находившийся на воде. Он мог видеть очертания фигуры фермера у перил, но не его лицо.

— «Лаки страйк», — ответил фермер.

«Эти пароли превращают происходящее в глупую игру, — подумал он, — сколько еще черных резиновых плотов может вынырнуть из Атлантики именно в этот час и именно у этого заброшенного пирса? Глупо, но зато как значительно».

— Льюк? — донеслось с плотика.

— Сэм, — сказал фермер.

Не важно, что его звали Камель, а не Сэм. На ближайшие пять минут, пока он причалит свой плот, больше подойдет «Сэм».

Ничего не ответив, поскольку от него этого не требовалось, Камель быстро запустил двигатель и повел плотик вдоль края пирса к берегу. Льюк следовал за ним по настилу. Они сошлись у пикапа без рукопожатия. Камель поставил свою черную спортивную сумку «Адидас» на сиденье между ними, и пикап рванулся вдоль побережья.

Льюк вел автомобиль, а Камель курил. И оба они старались не замечать друг друга. Даже их глаза избегали встречи. Густая борода, темные очки и черный свитер, доходящий до подбородка, делали лицо Камеля зловещим и неузнаваемым. Льюк не имел желания рассматривать это лицо. Помимо того чтобы принять его из объятий моря, заданием предписывалось воздерживаться от разглядывания внешности прибывшего. И не случайно. Это лицо разыскивалось в девяти странах. Проезжая мост в Монтео, Льюк прикурил еще одну сигарету «Лаки страйк» и пришел к выводу, что они уже встречались. Это была короткая, точно рассчитанная по времени встреча в аэропорту Рима пять или шесть лет назад. Она происходила в комнате отдыха. Льюк, в то время американский чиновник в безупречно сшитом костюме, поставил «дипломат» из кожи нерпы у стены рядом с раковиной, где незнакомец не спеша мыл руки. Неожиданно «дипломат» исчез. Он поймал отражение мужчины, которым был Камель — сейчас он знал это точно, — в зеркале. Тридцатью минутами позднее «дипломат» взорвался между ног английского посла в Нигерии.

Осторожные разговоры в невидимом окружении Льюка часто доносили до него имя Камеля — человека-убийцы со множеством фамилий, лиц и языков, который наносил молниеносные удары и бесследно исчезал; имя убийцы, который скитался по всему свету, но которого нигде не могли схватить. Двигаясь в темноте на север, Льюк откинулся на спинку сиденья и прикрыл лицо полями шляпы, стараясь вспомнить слышанные им когда-то рассказы о своем пассажире. Поражающие воображение террористические акты. Среди них — убийство английского посла. Попавшие в ловушку на Западном берегу в 1990 году семнадцать израильских солдат были отнесены на счет Камеля. Он был единственным подозреваемым в убийстве в 1985 году богатого немецкого банкира и его семьи в результате взрыва бомбы в их автомобиле. По слухам, его гонорар за это составил три миллиона наличными. Наиболее прозорливые специалисты считали, что попытку покушения на жизнь папы римского в 1981 году организовал он. Затем Камелю стали приписывать почти все нераскрытые террористические нападения и убийства. Его легко было обвинять потому, что никто не был уверен в том, что он существовал.

Льюка охватило возбуждение. Камель был готов развернуться на американской земле. Его цели оставались неизвестными для Льюка, но он знал, что вот-вот прольется чья-то благородная кровь.

На рассвете пикап остановился на углу Тридцать первой авеню в Джорджтауне. Камель сгреб свою спортивную сумку и, ничего не сказав, вышел из машины. Пройдя несколько кварталов до отеля «Фор сизонз», он купил в холле «Пост» и с беззаботным видом поднялся на лифте на седьмой этаж. Точно в семь пятнадцать он постучал в дверь в конце коридора.

— Да? — отозвались нервно изнутри.

— Я ищу мистера Шнеллера, — медленно сказал Камель на безупречном американском наречии, закрыв пальцем глазок двери.

— Мистера Шнеллера?

— Да. Эдвина Ф. Шнеллера.

Дверная ручка не шевельнулась и не щелкнула. Дверь оставалась закрытой. Прошло несколько секунд, и из-под нее показался белый конверт. Камель поднял его.

— О’кей, — сказал он достаточно громко, чтобы Шнеллер или кто бы там ни был расслышал его.

— Это следующая дверь, — произнес Шнеллер, — я буду ждать вашего звонка.

Он говорил как американец. В отличие от Льюка он никогда не видел Камеля и не имел никакого желания делать это. Льюк видел его уже дважды и мог считать себя счастливчиком, что остался жив.

В номере Камеля стояли две кровати и маленький столик у окна. Шторы были плотно закрыты и не пропускали солнечного света. Поставив спортивную сумку на одну из кроватей рядом с двумя объемистыми чемоданами, он прошел к окну и выглянул на улицу, затем подошел к телефону.

— Это я, — сказал он в трубку Шнеллеру. — Расскажите мне про машину.

— Она стоит на улице. Белый «форд» с номерными знаками Коннектикута. Ключи на столе, — медленно сообщал Шнеллер.

— Краденый?

— Конечно, но обработанный и чистый.

— Я оставлю его в Далласе, вскоре после полуночи. Я хочу, чтобы он был уничтожен, о’кей? — Его английский был безупречен.

— Да. Я имею такие указания, — быстро и с подобострастием ответил Шнеллер.

— Это очень важно, о’кей? Я собираюсь бросить пушку в машине. Пушки оставляют после себя пули, а машины засвечиваются среди людей, поэтому важно полностью уничтожить автомобиль и все в нем находящееся. Понятно?

— Я имею такие указания, — повторил Шнеллер, не оценив эту лекцию, поскольку не был новичком в мокрых делах.

Камель сел на край кровати.

— Четыре миллиона получены неделю назад, с опозданием на один день, смею заметить. Сейчас я в Колумбии, поэтому хочу получить следующие три.

— Они будут переведены до полудня. Таков был договор.

— Да, но я сомневаюсь в этом. Вы опоздали на день, помните?

Это вызвало раздражение у Шнеллера, и поскольку наемный убийца находился в другой комнате и не собирался появляться из нее, он мог позволить этому раздражению прорваться наружу.

— Это вина банка, а не наша.

Теперь разозлился Камель.

— Прекрасно. Я хочу, чтобы вы и ваш банк перевели три миллиона на счет в Цюрихе, как только в Нью-Йорке начнется рабочий день. Это будет примерно через два часа. Я проверю.

— О’кей.

— И я не хочу иметь никаких проблем, когда работа будет закончена. Через сутки я буду в Париже и оттуда отправлюсь прямо в Цюрих. Мне бы хотелось, чтобы деньги ждали меня там.

— Они будут там, если дело будет сделано.

Камель усмехнулся про себя.

— Дело будет кончено к полуночи, мистер Шнеллер, если ваша информация верна.

— На настоящий момент она верна. И сегодня никаких изменений не предвидится. Наши люди находятся на местах. Все, что вы просили, в чемоданах: карты, схемы, расписания, инструменты и приспособления.

Камель взглянул на чемоданы позади себя и потер глаза рукой.

— Мне нужно поспать, — пробурчал он в трубку, — я не спал целые сутки.

Шнеллер не нашелся что ответить. У них было достаточно времени, и если Камель хочет поспать, он может это сделать. Несмотря на то что они платили ему десять миллионов.

— Может быть, вы хотите есть? — спросил Шнеллер неловко.

— Нет. Позвоните мне через три часа, ровно в десять тридцать.

Он положил трубку и вытянулся на кровати.

На второй день сессии суда улицы опустели и притихли. Судьи слушали бесконечные выступления адвокатов по различным делам. Большую часть их Розенберг спал. Он ненадолго возвратился к жизни только тогда, когда главный прокурор из Техаса взялся утверждать, что некий приговоренный к смертной казни заключенный должен быть вначале приведен медициной в состояние здравого рассудка, прежде чем ему сделают смертельную инъекцию.

— Если он душевнобольной, то как можно подвергать его смертной казни? — спросил Розенберг озадаченно.

— Очень просто, — сказал техасский прокурор, — его заболевание поддается лечебному воздействию, поэтому ему делают небольшой укол, чтобы привести в здравый ум, а затем делают другой укол, чтобы убить. Все прекрасно и в соответствии с конституцией.

Розенберг возмущался и куражился какое-то время, а затем стал скисать. Его маленькое кресло-коляска было гораздо ниже массивных кожаных тронов его коллег. И он в нем имел довольно жалкий вид. Когда-то он был тигром, безжалостно устрашавшим и вившим веревки даже из самых изворотливых адвокатов. Но все это было в прошлом. Теперь же он перешел на несвязное бормотание и вскоре отключился вовсе. Главный прокурор бросил на него насмешливый взгляд и продолжил свою речь.

В ходе последнего в этот день слушания по безнадежному делу о десегрегации Розенберг начал похрапывать. Главный судья Рэнниен свирепо глянул вниз, и Джейсон Клайн, старший помощник Розенберга, понял намек. Он медленно выкатил коляску из зала суда и быстро повез ее по служебному коридору.

Судья пришел в себя в своем кабинете. Он принял таблетки и сообщил своим помощникам, что хочет домой. Клайн проинформировал об этом ФБР, и через некоторое время Розенберга вкатили в его фургон, стоящий в подвале. За погрузкой наблюдали два агента ФБР. Медицинский сотрудник по имени Фредерик закрепил коляску, а сержант Фергюсон из полиции Верховного суда сел за руль. Судья не позволял агентам ФБР находиться рядом с собой, они могли следовать за ним в своем автомобиле, наблюдать за его городским домом с улицы и радоваться, что им разрешается хотя бы это. Он не доверял копам, а еще больше агентам ФБР. Ему не нужна была защита.

На Вольта-стрит в Джорджтауне фургон притормозил и чуть проехал назад по короткому подъездному пути к дому. Фредерик и Фергюсон осторожно выкатили коляску из машины. Агенты наблюдали за ними с улицы из своего черного служебного «доджа». Лужайка перед домом была крохотной, и их автомобиль находился в считанных метрах от передней двери. Было почти четыре часа дня.

Как было заведено, через несколько минут появился Фергюсон и заговорил с агентами. Неделей раньше, после предварительных долгих дебатов, Розенберг сдался и разрешил Фергюсону без какого бы то ни было шума осматривать каждую комнату наверху и внизу во время его ежедневных посещений во второй половине дня. После этого Фергюсон должен был покинуть дом и возвратиться в десять вечера, чтобы находиться у черного хода снаружи ровно до шести утра. Никто, кроме Фергюсона, не допускался к этому, и это выматывало полицейского.

— Все отлично, — сказал он агентам. — Я думаю, что к десяти вернусь.

— Он все еще жив? — Один из агентов задал ставший уже обычным вопрос.

— Боюсь, что да. — Фергюсон выглядел уставшим, когда садился в фургон.

Фредерик был рыхлым и слабым, но ему не нужна была сила, чтобы ухаживать за своим пациентом. Поправив подушки, он перенес его на диван, где Розенберг будет дремать и смотреть Си-эн-эн в течение следующих двух часов. Сделав себе бутерброд с ветчиной и взяв тарелку с печеньем, Фредерик просматривал «Нэшнл инкуайэр» за кухонным столом. Розенберг громко пробормотал что-то и переключил каналы с помощью пульта дистанционного управления.

Ровно в семь Фредерик подал ему на обед куриный бульон, вареный картофель и тушеный лук — пищу паралитиков, аккуратно расставив тарелки на столе, и подкатил к нему своего подопечного. Розенберг настаивал на приемах пищи, и это было огорчительно. Фредерик смотрел телевизор. Посудой он займется позже.

К девяти Розенберг был помыт, переодет в ночную рубашку и уложен под одеяла. Кроватью ему служила узкая светло-зеленая жесткая госпитальная койка армейского образца с подъемником и кнопочным управлением. Кровать имела откидные борта, которые были опущены по настоянию Розенберга. Она стояла в комнате, расположенной за кухней и использовавшейся в течение тридцати лет, до первого паралича, в качестве малого кабинета. Теперь кабинет был превращен в больничную палату, пропахшую карболкой и надвигающейся смертью. Рядом с кроватью стоял большой стол с госпитальной лампой и по меньшей мере двумя десятками баночек с таблетками. Толстые и тяжелые фолианты по юриспруденции были аккуратно расставлены по всей комнате. У стола, рядом с Розенбергом, сидел Фредерик, выполнявший роль сиделки, и читал ему очередное дело. Он будет совершать этот ежевечерний ритуал до тех пор, пока не услышит похрапывание. Он читал медленно и громко. Розенберг лежал без движения. Он слушал. По этому делу ему предстоит формулировать мнение большинства, поэтому он впитывал каждое слово, пока…

Через час Фредерик устал от громкого чтения, а судья начал погружаться в сон. Слегка шевельнув рукой, он с помощью кнопки на кровати уменьшил свет и закрыл глаза. В комнате стоял полумрак. Фредерик подался назад и откинул спинку кресла. Положив том дела на пол, он тоже закрыл глаза. Розенберг похрапывал. Вскоре его похрапывание прекратится.

Сразу после десяти, когда в доме царили темнота и покой, дверь туалета в спальне на втором этаже слегка приоткрылась, и из нее выскользнул Камель. Его напульсники, нейлоновая кепка и спортивные шорты были ярко-синего цвета, рубашка с длинными рукавами, носки и кроссовки — белые с золотистой отделкой. Цвета сочетались очень удачно. Камель-джоггер. Он был чисто выбрит, а его коротко подстриженные волосы под кепкой стали теперь почти белыми.

В спальне, как и в холле, было темно. Ступеньки под кроссовками слегка поскрипывали. При росте 175 см и весе менее 70 кг он был подтянут и легок, движения его отличались быстротой и бесшумностью. Ступеньки заканчивались в прихожей рядом с входной дверью. Он знал, что в автомобиле у обочины находятся два агента, которые скорее всего не смотрят сейчас за домом. Ему было известно, что Фергюсон прибыл семь минут назад. Он мог слышать похрапывание в дальней комнате. Прячась в клозете, Камель подумывал над тем, чтобы нанести удар до прибытия Фергюсона, а самого полицейского не трогать. С убийством как таковым проблем не было, просто появилась другая фигура, о которой необходимо было побеспокоиться. Однако он ошибочно предположил, что Фергюсон, возможно, заходит с проверкой в дом при заступлении на дежурство. Если это так, он обнаружит результаты побоища, и Камель потеряет несколько часов. Поэтому ему пришлось ждать до прихода полицейского.

Он беззвучно проскользнул через прихожую. В кухне слабый свет маленькой лампочки делал обстановку опасной. Камель пожалел, что не обнаружил лампочку и не выкрутил раньше. Такие мелкие ошибки были непростительны. Нырнув под окно, он выглянул на задний двор. Фергюсона не было видно. Но Камель и без того знал, что его рост 185 см, возраст 61 год и что, страдая катарактой, полицейский вряд ли мог попасть в слона из своего «магнума».

Оба они посапывали во сне. С улыбкой на лице Камель вышел и быстро достал из-за повязки на запястье автоматический пистолет 22-го калибра и глушитель к нему. Привинтив десятисантиметровую трубку к стволу, он нырнул в темноту спальни. Фредерик распластался в кресле, разбросав во сне руки и ноги. Рот его был открыт. Камель приставил обрез глушителя к его виску и трижды нажал на спуск. Руки и ноги Фредерика дернулись, но глаза остались закрытыми. Камель протянул руку с пистолетом к сморщенной и бледной голове судьи Абрахама Розенберга и вогнал в нее три пули.

Окон в спальне не было. Он наблюдал за телами и прислушивался еще минуту. Пятки Фредерика шевельнулись несколько раз и затихли. Тела были неподвижны.

Он хотел убить Фергюсона в доме. На часах было десять одиннадцать, как раз то время, когда сосед выходил перед сном на прогулку с собакой. Пробравшись в потемках к задней двери, он обнаружил полицейского, прогуливающегося вдоль деревянного забора в шести метрах от входа. Действуя инстинктивно, Камель распахнул дверь, включил свет в патио и сказал громко: «Фергюсон».

Дверь осталась открытой, а сам он спрятался в темном углу рядом с холодильником. Фергюсон покорно побрел через патио в кухню. В этом не было ничего необычного. Фредерик часто звал его, после того как его честь засыпал. Они пили растворимый кофе и играли в джинрумми.

В этот раз кофе не было и Фредерик не ждал его. Камель выпустил три пули ему в затылок, и он с грохотом упал на кухонный стол.

Камель выключил свет в патио и свинтил глушитель. Он ему больше не понадобится. Засунув пистолет и глушитель за напульсник, ночной гость выглянул в окно. В машине горел свет, а сами агенты были заняты чтением. Он переступил через тело Фергюсона, запер черный ход и исчез в темноте заднего дворика. Беззвучно перепрыгнув через пару заборов, он оказался на улице и начал пробежку. Камель-джоггер.

Глен Джейнсен сидел в одиночестве на темном балконе кинотеатра «Монтроуз» и наблюдал за обнаженным и довольно активным мужчиной на экране внизу. Он ел воздушную кукурузу из большой коробки и не замечал ничего, кроме тел. Одет он был достаточно консервативно: шерстяная кофта цвета морской волны, фланелевые брюки, мокасины. Большие солнечные очки скрывали глаза, голову покрывала мягкая фетровая шляпа. Слава Богу, что он наделен незапоминающимся лицом, а в камуфляже его вообще невозможно узнать, особенно на безлюдном балконе полупустого порнотеатра в полночь. Никаких серег, цветастых платков, золотых цепочек и прочих украшений, что могло бы указывать на поиски партнера. Он хотел оставаться в тени. Эта игра в прятки с ФБР и всем остальным миром стала настоящей морокой. В этот вечер они, как всегда, расположились на стоянке у его дома. Другая пара припарковалась у черного хода. Позволив им просидеть четыре с половиной часа, он переоделся и проследовал с беззаботным видом в подвальный гараж, откуда уехал на автомобиле своего приятеля. В здании было слишком много выходов, чтобы бедные фэбээровцы могли засечь его. Он сочувствовал им до некоторой степени, но он должен жить своей жизнью. Если фэбээровцы не могли обнаружить его, то как сделает это убийца?

Балкон был разделен на три небольшие части по шесть рядов в каждой. Здесь было очень темно. Сюда падал лишь слабый свет от луча проектора, стоявшего сзади. Поломанные кресла и складные столики были свалены за последними рядами. Полосы вельветовой драпировки спускались со стен. Здесь можно было легко спрятаться.

Раньше он очень боялся оказаться обнаруженным. В течение нескольких месяцев после его утверждения в должности страх был парализующим. Он не мог есть свой попкорн и наслаждаться картинами. Он говорил себе, что, если его схватят или узнают, он скажет, что занимался изучением предмета в связи с предстоящим делом о непристойном поведении. Одно из таких дел всегда лежало у него на столе, и, возможно, ему поверят. Такое оправдание может сработать, твердил он себе и становился смелее. Но однажды ночью в 1990 году кинотеатр загорелся, и четверо из присутствовавших погибли. Их имена попали в газеты и вызвали большой шум. Случилось так, что судья Глен Джейнсен находился в туалете, когда поднялся шум и запахло дымом. Он бросился на улицу и скрылся. Все мертвые были обнаружены на балконе. Одного из них он знал. После этого ему на пару месяцев пришлось отказаться от фильмов, но вскоре он вернулся к этому занятию вновь, сказав себе, что ему нужны дальнейшие исследования. Да и что случится, если его поймают? Назначение было пожизненным. Избиратели отозвать его не могли.

Ему нравился «Монтроуз», потому что по вторникам фильмы в нем шли всю ночь, а посетителей было мало. Он любил попкорн, да и разливное пиво стоило здесь всего пятьдесят центов.

Два старика в центральной секции щупали и ласкали друг друга. Джейнсен время от времени поглядывал на них, одновременно внимательно следя за происходящим на экране. «Какой ужас, — думал он, — в семьдесят лет, на пороге смерти, быть вынужденным спасаться от СПИДа и искать счастье на грязном балконе».

Вскоре на балконе к ним присоединился четвертый. Взглянув на Джейнсена и двух приклеившихся друг к другу стариков, он тихо прошел со своим пивом и попкорном на верхний ряд центральной секции. Кинопроекторная находилась сразу за ним. Справа, тремя рядами ниже его, сидел Джейнсен. Прямо перед ним целовались, перешептывались и хихикали престарелые любовники, забывшие обо всем на свете.

Он был одет как подобает. Джинсы в обтяжку, черная шелковая рубашка, серьги, темные очки в роговой оправе, аккуратно подстриженные волосы и усы, как у завсегдатая этого заведения. Камель-гомосексуалист.

Он подождал несколько минут, затем переместился вправо и сел у прохода. Какая разница, где ему сидеть?

В двадцать минут первого старики выдохлись. Они встали и, держась за руки, на цыпочках пошли к выходу, все еще перешептываясь и хихикая. Джейнсен даже не посмотрел в их сторону. Он был полностью поглощен разыгравшейся на экране массовой оргией, происходившей на яхте во время шторма. Камель по-кошачьи двинулся по проходу и сел через три ряда за судьей. Тот потягивал пиво. Они были одни. Подождав с минуту, Камель быстро сместился по ряду. Джейнсен был в двух метрах перед ним.

По мере усиления шторма оргия на экране достигла апогея. Рев ветра и крики участников заполнили маленький кинотеатр. Камель поставил пиво и попкорн на пол и вытащил из-за пояса метровый шнурок из желтого нейлона. Накрутив его концы на обе руки, он перешагнул через передний ряд кресел. Его жертва тяжело дышала. Коробка с кукурузой в ее руках тряслась.

Нападение было молниеносным и жестоким. Набросив петлю на горло, Камель сильно потянул концы шнура в разные стороны. Затем резко дернул вниз и прижал голову к спинке кресла. Шея жертвы не выдержала и сломалась. Связав шнур узлом на шее и просунув под него пятнадцатисантиметровый стальной прут, он стал накручивать его, пока из разорванной плоти не потекла кровь. Все было кончено за десять секунд.

Внезапно шторм закончился, и на экране в честь этого началась другая оргия. Тело Джейнсена сползло в кресле. Его попкорн был рассыпан у ног. Камель был не из тех, кто восхищается своими деяниями. Он спустился с балкона, прошел со скучающим видом мимо полок с журналами в холле и исчез на улице.

Доехав на стандартном белом «форде» с коннектикутскими номерами до Далласа, он переоделся в туалете и стал ждать парижский рейс.

Глава 4

Первая леди находилась на Западном побережье, посещая тысячедолларовые завтраки, на которых богачи и снобы выкладывали бешеные деньги за холодные яйца, дешевое шампанское и возможность увидеть, а может быть, сфотографироваться с королевой, как ее называли. Поэтому президент спал один, когда зазвонил телефон. В прошлом он подумывал о том, чтобы завести любовницу, как это было принято у американских президентов. Но теперь это выглядело бы не по-республикански. К тому же он был старым и уставшим. Он часто спал один, в то время как «королева» находилась в Белом доме. Сон у него был крепкий. Телефон прозвонил двенадцать раз, прежде чем он услышал его. Он взял трубку и уставился на часы. Четыре тридцать утра. Вслушавшись в голос, вскочил на ноги и через восемь минут был в Овальном кабинете, не приняв душа и не повязав галстука. Он уставился на Флетчера Коула, своего начальника штаба, и сел, как ему полагалось, за свой стол.

Коул улыбался. Его безупречные зубы и лысина сияли. Всего тридцать семь лет. Он был чудо-мальчиком, который четырьмя годами раньше спас провалившуюся избирательную кампанию и усадил своего босса в Белый дом. Будучи хитрым интриганом и мерзким прихвостнем, он шел по трупам, пока не стал вторым лицом в руководстве. Многие относились к нему как к подлинному боссу. Одно только упоминание его имени приводило в ужас мелких чиновников.

— Что случилось? — медленно спросил президент.

Коул расхаживал перед президентским столом.

— Подробности не известны. Два агента ФБР обнаружили Розенберга около часа ночи. Мертвым в постели. Его сиделка и полицейский Верховного суда также были убиты. Все трое убиты выстрелами в голову. Сработано очень чисто. Пока ФБР и окружная полиция Колумбии вели расследование, поступило сообщение, что Джейнсен найден мертвым в клубе гомосексуалистов. Они обнаружили его пару часов назад. Войлз позвонил мне в четыре, и я перезвонил вам. Он и Глински будут с минуты на минуту.

— Глински?

— ЦРУ должно подключиться, хотя бы для начала.

Президент закинул руки за голову и потянулся.

— Розенберг мертв…

— Да, вполне. Я советую выступить с обращением к нации через пару часов. Мэбри работает над проектом обращения. Я доработаю его. Давайте подождем с этим до рассвета, хотя бы до семи часов. В противном случае будет слишком рано и мы потеряем большую часть слушателей.

— Пресса…

— Да, они уже принялись за это дело. Телевизионщики засняли бригаду «скорой помощи», отвозившую Джейнсена в морг.

— Я не знал, что он гомик.

— Теперь в этом нет сомнений. Это настоящий кризис, господин президент. Подумайте об этом. Создали его не мы. Не мы в нем виноваты. Никто не сможет обвинить нас. А нация будет шокирована настолько, что ей придется проявить некоторую солидарность с нами. Это как раз то время, когда народ объединяется вокруг своего лидера. Это просто здорово. Беспроигрышный вариант.

Президент отхлебнул кофе из чашки и уставился в бумаги на столе.

— И я проведу перестановки в суде.

— Это самое лучшее. Они станут вашим наследством. Я уже позвонил Дюваллю в юридический комитет и дал ему указание связаться с Хортоном и начать составлять предварительный список кандидатов. Хортон выступал вчера в Омахе, сейчас он летит сюда. Я предлагаю встретиться с ним сегодня утром.

Президент кивал, как всегда, в знак согласия с предложениями Коула. Детальную проработку вопросов он оставлял Коулу, поскольку сам никогда не отличался скрупулезностью.

— Есть подозреваемые?

— Еще нет. Впрочем, я не знаю. Я сказал Войлзу, что вам понадобится информация, когда он прибудет.

— Я думал, что ФБР занимается безопасностью Верховного суда.

Коул усмехнулся:

— Да, занимается. Это камешек в огород Войлза, и довольно неприятный.

— Прекрасно. Я хочу, чтобы Войлз получил свое. Позаботьтесь о прессе. Мне нужно видеть его униженным. Потом мы, возможно, дадим ему пинка под зад.

Коулу понравилась эта мысль. Он перестал ходить и сделал пометку в своем блокноте. Охранник постучал в дверь и отворил ее. Вошли Войлз и Глински. Когда все четверо пожали друг другу руки, настроение в кабинете вдруг стало мрачным. Вошедшие сели перед столом президента, а Коул, как обычно, встал возле окна, сбоку от президента. Он ненавидел Войлза и Глински, а они, в свою очередь, презирали его. Коул преуспевал на почве ненависти. Он имел возможность наушничать президенту, и это было все, что имело для него значение.

Коул будет молчать несколько минут. В присутствии других важно было позволить президенту взять бразды правления в свои руки.

— Мне очень жаль, что вы здесь, но все равно благодарю, что пришли, — начал президент.

Они мрачно кивнули и покорно приняли эту очевидную ложь.

— Что произошло?

Войлз говорил быстро и по существу. Он описал картину в доме Розенберга, когда были обнаружены тела. Каждый раз сержант в час ночи, в соответствии с установленным порядком, подходил для контроля к агентам, сидящим на улице. Когда Фергюсон не появился, они стали волноваться. Убийства были совершены чисто и профессионально. Он рассказал, что ему было известно о Джейнсене. Перелом шейных позвонков. Удушение. Обнаружен каким-то типом на балконе. Очевидно, никто ничего не видел. Войлз не был столь резким и уверенным, как обычно. Это был черный день в истории Бюро, и он чувствовал, что начинает припекать. Но он пережил пятерых президентов и наверняка сможет переиграть этого идиота.

— Эти два убийства, очевидно, связаны друг с другом.

— Возможно. Похоже, что так, однако…

— Бросьте, директор. За двести двадцать лет нашей истории было убито четыре президента, два или три кандидата, несколько борцов за гражданские права, пара губернаторов, но еще ни одного судьи Верховного суда. А сейчас, за одну ночь, в течение двух часов сразу два убийства. И вы не уверены, что они связаны?

— Я не говорил этого. Какая-то связь между ними должна быть. Просто дело в том, что методы совершенно различны. И слишком профессиональны. Вы, должно быть, помните, что мы имели тысячи угроз, адресованных судьям.

— Отлично. Тогда кто же ваши подозреваемые?

Никто еще не подвергал Дентона Ф. Войлза перекрестному допросу. Он пристально посмотрел на президента.

— Еще слишком рано подозревать кого-либо конкретно. Мы все еще собираем свидетельства.

— Как убийца проник к Розенбергу?

— Никто не знает. Мы не видели, как он входил, вы понимаете? Вероятно, он какое-то время уже находился там, прячась в клозете или, возможно, на чердаке. К тому же мы не были допущены. Розенберг отказывался впускать нас в свой дом. Дом обычно осматривал Фергюсон во второй половине дня, когда судья возвращался со службы. Пока еще говорить слишком рано, но мы не нашли никаких следов убийцы. Совершенно никаких, кроме трех тел. Результаты баллистической и патологоанатомической экспертиз мы получим сегодня утром.

— Я хочу видеть их, как только они окажутся у вас.

— Хорошо, господин президент.

— Я хочу также иметь к пяти вечера предварительный список подозреваемых. Это вам понятно?

— Конечно, господин президент.

— И мне хотелось бы получить от вас доклад о состоянии системы безопасности и о сбоях в ее работе.

— Вы полагаете, что она дает сбои?

— Мы имеем двух мертвых судей, охрану которых обеспечивало ФБР. Я думаю, американский народ заслуживает того, чтобы знать, что случилось, директор. Да, она дает сбои.

— Должен ли я докладывать вам или американскому народу?

— Вы докладываете мне.

— А затем вы созываете пресс-конференцию и докладываете американскому народу, не так ли?

— Вы что, боитесь общественного разбирательства, директор?

— Ничуть. Розенберг и Джейнсен мертвы потому, что отказались взаимодействовать с нами. Они прекрасно знали о грозящей опасности, тем не менее не побеспокоились о своей безопасности. Остальные семеро взаимодействуют с нами и пока живы.

— Пока. Вы бы лучше проверили. Они у вас мрут как мухи.

Президент улыбнулся, видя, как Коул откровенно потешается над Войлзом. Коул решил, что наступила пора вступать в разговор.

— Директор, вы знали, что Джейнсен ошивается по таким местам?

— Он был пожилым человеком с пожизненным назначением. Если он предпочитал плясать голым на столах, мы не могли помешать ему.

— Да, сэр, — Коул был сама вежливость, — но вы не ответили на мой вопрос.

Войлз глубоко вздохнул и посмотрел в сторону.

— Да. Мы подозревали, что он был гомосексуалистом, и нам было известно, что ему нравились определенные кинотеатры. Но мы не имели ни полномочий, ни желания, господин Коул, разглашать такую информацию.

— Я хочу, чтобы эти доклады были у меня сегодня к полудню, — сказал президент.

Войлз смотрел в окно и молчал. Президент перевел взгляд на директора ЦРУ Роберта Глински:

— Боб, мне нужен честный ответ.

Глински напрягся и нахмурился.

— Да, сэр. Слушаю.

— Я хочу знать: существует ли какая-нибудь связь между этими убийствами и каким бы то ни было правительственным агентством, подразделением или группой в США?

— Да что вы! Вы серьезно, господин президент? Это абсурд.

Глински выглядел шокированным, но президент, Коул и даже Войлз знали, что в ЦРУ в эти дни все было возможно.

— Серьезнее не бывает, Боб.

— Я тоже серьезно. И я заверяю вас: мы не имеем никакого отношения к этому. Я потрясен тем, что вы могли подумать об этом. Это смехотворно.

— Проверьте, Боб. Я хочу быть уверен на сто процентов. Розенберг не верил в национальную безопасность. Он обзавелся тысячами врагов в разведке. Так что проверьте, о’кей?

— О’кей, о’кей.

— И представьте доклад сегодня к пяти.

— Понятно. О’кей. Но это пустая трата времени.

Флетчер Коул придвинулся к столу президента.

— Я предлагаю, джентльмены, встретиться здесь в пять вечера. Это вас устроит?

Оба кивнули и встали со своих мест. Коул молча проводил их до двери и закрыл ее.

— Вы справились с этим просто здорово, — сказал он президенту. — Войлз знает, что он уязвим. Я предчувствую кровь. Мы еще поработаем над ним с помощью прессы.

— Розенберг мертв, — повторил президент, — я просто не могу поверить в это.

— У меня есть идея с телевидением. — Коул вновь расхаживал с важным видом. — Нам надо воспользоваться шоком от этих событий. Вам следует появиться уставшим, как будто вы не спали всю ночь, пытаясь урегулировать кризис. Правильно? Целая нация будет смотреть, ожидая от вас подробностей и заверений. Я думаю, вы должны надеть что-нибудь теплое и успокаивающее. Пиджак и галстук покажутся в семь утра нарочитыми. Давайте расслабимся немножко.

Президент сосредоточенно слушал.

— Банный халат?

— Пожалуй, нет. А как насчет шерстяной кофты и свободных брюк? Без галстука. С белой рубашкой. Своего рода образ дедушки.

— Ты хочешь, чтобы я в эти часы кризиса обратился к нации в бабушкиной кофте?

— Да, мне нравится это. Коричневая кофта с белой рубашкой.

— Ну я не знаю…

— Образ очень подходящий. Посмотрите, шеф, выборы — через год. Это наш первый кризис за девяносто дней, и какой это прекрасный кризис… Людям нужно видеть вас в чем-нибудь другом, тем более в семь часов утра. Вы должны выглядеть просто, по-домашнему, но контролирующим ситуацию. Это даст нам пять, а может, десять пунктов в рейтингах. Поверьте мне, шеф.

— Я не люблю кофт.

— Положитесь на меня.

— Ну я не знаю…

Глава 5

Дарби Шоу проснулась в предрассветной полутьме с ощущением похмелья. После пятнадцати месяцев учебы в юридическом колледже ее мозг отвык отдыхать более шести часов в сутки. Она обычно просыпалась до рассвета, и по этой причине ей не спалось с Каллаганом. С сексом все было даже очень в порядке, а вот сон ее походил на сплошное перетягивание каната, в качестве которого служили подушки и простыни. Она некоторое время смотрела в потолок и прислушивалась к резкому похрапыванию Каллагана в пьяном забытьи. Простыни были перекручены, как канаты, вокруг его колен. Она была ничем не укрыта, но холода не чувствовала. Ночи в октябре в Новом Орлеане все еще были теплыми и даже душными. Влажный воздух поднимался снизу с Дофин-стрит и проникал в спальню через открытую балконную дверь. Он нес с собой первые потоки утреннего света. Дарби встала в дверях и накинула на себя махровый халат. Солнце показалось из-за горизонта, но улица все еще пребывала во мраке. Утренние рассветы проходят незамеченными во Французском квартале. Во рту у нее было сухо.

Внизу на кухне Дарби заварила крепкий французский кофе с цикорием. Голубые цифры на таймере микроволновой печи показывали без десяти шесть. Для малопьющей Дарби жизнь с Каллаганом превратилась в постоянную борьбу. Ее пределом было три фужера вина. Не имея ни диплома юриста, ни работы, она не могла позволить себе напиваться каждый вечер и спать допоздна. Кроме того, она весила 50 кг и хотела удержаться на этой отметке. У него же не было пределов.

Она выпила три стакана ледяной воды и перелила кофе в высокую кружку. Поднявшись по ступенькам, включила свет и прилегла обратно в постель. Щелкнув пультом дистанционного управления, Дарби вдруг увидела на экране президента, сидящего за рабочим столом в несколько непривычной для него коричневой кофте, без галстука. Это был специальный выпуск новостей Эн-би-си.

— Томас! — Она шлепнула его по плечу.

Никакой реакции.

— Томас, проснись!

Она надавила на кнопку, и звук увеличился до предела. Президент пожелал доброго утра.

— Томас! — Она прильнула к экрану телевизора.

Каллаган выпутался из простыней и сел, протирая глаза и пытаясь сосредоточиться. Дарби протянула ему кофе.

У президента были плохие новости. Его глаза казались уставшими, а вид печальным, но в голосе сквозила уверенность. Перед ним лежали записи, но он ими не пользовался. Он смотрел прямо в камеру и сообщал американскому народу о трагических событиях прошлой ночи.

— Какого черта, — пробурчал Каллаган.

После сообщения о кончинах, президент стал произносить цветистую траурную речь по поводу смерти Абрахама Розенберга. Он называл его «вечно живой легендой». Это было большой натяжкой, но строгое выражение лица президента не менялось, когда он восхвалял жизненный путь одного из самых ненавистных людей в Америке.

Каллаган изумленно уставился на экран. Дарби не отводила от телевизора взгляда.

— Это очень любопытно, — сказала она, застыв на краю кровати. — Он объяснил, что у него состоялось совещание с директорами ФБР и ЦРУ и что они считают эти два убийства взаимосвязанными. Он приказал провести немедленное и тщательное расследование, виновные предстанут перед судом.

Каллаган накрылся простыней. Он щурил глаза и приглаживал пятерней свои взъерошенные волосы.

— Розенберг? Убит? — бормотал он, уставившись на экран.

Его затуманенная голова мгновенно прояснилась, а сидевшая в ней боль отступила.

— Обрати внимание на кофту, — сказала Дарби, отхлебнув кофе и разглядывая розовое лицо с толстым слоем грима и тщательно уложенную прическу. Он был редкий симпатяга с проникновенным голосом. За счет этого он здорово преуспел в политике. Морщин на его лбу прибавилось, как прибавилось горечи во всем его облике, когда он заговорил о своем близком друге — судье Глене Джейнсене.

— В кинотеатре «Монтроуз», в полночь, — повторил Каллаган.

— Где это? — спросила она, поскольку Каллаган заканчивал школу в Джорджтауне.

— Я не уверен, но мне кажется, что это в квартале гомиков.

— Он был гомиком?

— До меня доходили слухи. Очевидно.

Они сидели на краю кровати, прикрыв ноги простынями. Президент объявил в стране неделю национального траура. Флаги приспустить. В федеральных учреждениях приостановить работу. Он проговорил несвязно еще несколько минут с таким же скорбным и даже убитым видом, но все же оставаясь тем не менее президентом, вполне контролирующим обстановку. Закончив, он изобразил на лице отеческую улыбку, свидетельствовавшую о полном доверии, мудрости и уверенности.

Паузы заполнял репортер Эн-би-си из Белого дома. Полиция молчит. Похоже, что подозреваемых пока нет, как нет и улик. Да, оба судьи находились под охраной ФБР, которое никак не комментирует это. Да, «Монтроуз» — это место, которое часто посещают гомосексуалисты. Да, в адрес обоих поступало много угроз, особенно это касалось Розенберга. И по этому делу может быть очень много подозреваемых, пока оно не будет окончательно раскрыто.

Каллаган выключил телевизор и прошел к балконной двери, где воздуха было больше.

— Нет подозреваемых, — бормотал он.

— Я могу назвать не меньше двадцати, — сказала Дарби.

— Да, но почему такое сочетание? С Розенбергом все понятно, но почему Джейнсен? Почему не Макдауэлл или Йонт, оба гораздо более последовательные либералы, чем Джейнсен? Это не имеет смысла.

Каллаган сел на плетеный стул возле двери и взъерошил свои волосы.

— Я принесу тебе еще кофе, — сказала Дарби.

— Нет, нет. Я уже проснулся.

— Как твоя голова?

— Отлично, если бы я поспал еще часа три. Думаю, я отменю занятия. У меня нет настроения.

— Здорово.

— Черт, я не могу поверить в это. Этот кретин имеет право выдвинуть двух кандидатов. Это значит, что восемь из девяти будут ставленниками республиканцев.

— Они должны будут сначала пройти утверждение.

— Мы не узнаем конституцию через десять лет. Это отвратительно.

— Вот почему они были убиты, Томас. Кто-то или какая-то группа хотят иметь другой суд, такой, в котором было бы абсолютное большинство консерваторов. Выборы в следующем году. Розенбергу был девяносто один год. Маннингу сейчас восемьдесят четыре, Йонту — за семьдесят. Они вскоре могут умереть или протянут еще с десяток лет. Президентом может быть избран демократ. Зачем испытывать судьбу? Убить их сейчас. За год до выборов. В этом есть смысл, кто-то имеет такие намерения.

— Но почему Джейнсен?

— Он кого-то смущал и был, очевидно, легкой целью.

— Да, но он в основном придерживался умеренных позиций и только иногда склонялся влево. К тому же он был назначен на должность республиканцами.

— Ты хочешь «Кровавой Мэри»?

— Хорошая идея. Минутку, я пытаюсь сообразить.

Дарби откинулась на кровати, потягивала кофе и наблюдала, как солнечный свет пробивается через балкон.

— Подумай над этим, Томас. Время вполне подходящее. Перевыборы, выдвижение кандидатов, политика и все такое. Когда вспоминаешь о насилии, радикалах, фанатиках, борцах за чистоту нравов и нации, когда задумываешься о всех тех группировках, которые способны убивать, и о всех тех угрозах в адрес судей, невольно приходишь к мысли, что воспользоваться этим благоприятным моментом и убрать их могла какая-нибудь неизвестная группа заговорщиков.

— И что это за группа?

— Бог ее знает.

— «Подпольная армия»?

— Не такая уж она неизвестная. Они убили судью Фернандеса в Техасе.

— Не пользуются ли они бомбами?

— Да, они специалисты по пластиковым взрывным устройствам.

— Вычеркни их.

— Я не вычеркиваю пока никого. — Дарби встала и поправила на себе халат. — Пойдем, я приготовлю тебе «Кровавую Мэри».

— Только если ты выпьешь со мной.

— Томас, ты профессор. Ты можешь отменить свои занятия, если захочешь. Я же студентка и…

— Я понимаю положение.

— Я больше не могу прогуливать занятия.

— Я провалю тебя на конституционном праве, если ты не будешь прогуливать занятия и напиваться со мной. У меня есть том мнений Розенберга. Давай почитаем их, выпьем «Кровавой Мэри», потом вина, а потом еще что-нибудь. Я уже скучаю по Розенбергу.

— У меня федеральный процессуальный кодекс в девять, и я не могу пропускать его.

— Я намерен позвонить декану и отменить все занятия вообще. Тогда ты выпьешь со мной?

— Нет, Томас. Хватит.

Он спустился вслед за ней на кухню, где были кофе и спиртное.

Глава 6

Продолжая прижимать трубку к плечу, Флетчер Коул ткнул пальцем в кнопку еще одного телефона на столе в Овальном кабинете. Три абонента ждали на линии, напоминая о себе миганием индикаторов. Он медленно ходил перед столом и слушал, одновременно пробегая глазами доклад на двух страничках, поступивший от Хортона из юридического комитета. Он не обращал никакого внимания на президента, который, полуприсев перед окнами с короткой клюшкой в руках, усиленно таращился то на желтый мяч, то на медную лунку в трех метрах от него на синем ковре. Коул проворчал что-то в трубку. Его слова не были слышны президенту, который в этот момент слегка ударил по мячу и наблюдал, как тот катится точно в лунку. Лунка клацнула и освободилась от попавшего мяча, отбросив его на метр в сторону. Президент подался вперед к следующему, теперь уже оранжевому мячу. Он поддал по нему точно так же, и тот тоже закатился в лунку. Восьмое попадание кряду. Двадцать семь из тридцати.

— Это был Главный судья Рэнниен, — сказал Коул, бросая трубку. — Он в полном расстройстве чувств и хочет встретиться с вами сегодня после обеда.

— Скажи ему, чтобы записался на прием.

— Я сказал ему, чтобы он был здесь завтра в десять утра. У вас заседание кабинета в десять тридцать и Совета национальной безопасности в одиннадцать.

Не поднимая глаз, президент сжимал клюшку и изучал следующий мяч.

— Я не могу ждать. Как насчет опросов общественного мнения?

Он аккуратно ударил с размаха по мячу и наблюдал за ним.

— Я только что говорил с Нельсоном. Он провел два опроса после полудня. Компьютер сейчас обрабатывает результаты, но он считает, что рейтинг составит около пятидесяти двух или пятидесяти трех.

Игрок в гольф на секунду оторвал взгляд от мяча и улыбнулся, а затем вновь сосредоточился на игре.

— Каков он был на прошлой неделе?

— Сорок четыре. Это благодаря шерстяной кофте без галстука. Как я и говорил.

— Я думал, что сорок пять, — сказал президент, послав желтый мяч точно в лунку.

— Да, вы правы. Сорок пять.

— Это наивысший результат за…

— Одиннадцать месяцев. Мы не поднимались выше пятидесяти со времени инцидента с южнокорейским лайнером в ноябре прошлого года. Этот кризис нам на пользу, шеф. Люди шокированы, хотя многие из них рады уходу Розенберга. И вы находитесь в самой гуще событий. Просто великолепно.

Коул нажал на мигавшую кнопку и взял трубку. Не сказав ни слова, он бросил ее на место, поправил галстук и застегнул пиджак.

— Время пять тридцать, шеф. Войлз и Глински ждут.

Президент ударил по мячу и следил, как тот катится. Мяч прошел в дюйме справа, и он сделал недовольную гримасу.

— Пускай ждут. Давай устроим пресс-конференцию в девять утра. Я возьму Войлза с собой, но не дам ему раскрыть рта. Заставлю его стоять сзади. Я приведу кое-какие дополнительные детали и отвечу на несколько вопросов. Телевидение сразу даст это в эфир, как ты думаешь?

— Конечно. Хорошая идея. Я займусь подготовкой.

Президент снял перчатки для гольфа и швырнул их в угол.

— Пригласи их, — сказал он, аккуратно поставив клюшку к стене и надев ботинки.

Как обычно, он переодевался шесть раз за день и теперь был в двубортном клетчатом костюме с красно-зеленым галстуком в крапинку, составлявшим его кабинетный наряд. Пиджак висел на плечиках у двери. Он сел за стол и сердито уставился в какие-то бумаги. Кивнул Войлзу и Глински при их появлении, однако не встал и не протянул руки для приветствия. Они сели напротив стола, а Коул остался стоять на своем излюбленном месте, как часовой, которому в любой момент может потребоваться стрелять. Президент сжимал пальцами переносицу, как будто напряжение этого дня обернулось для него мигренью.

— Это был долгий день, господин президент, — сказал Боб Глински, чтобы нарушить холодное молчание.

Войлз смотрел в окно. Коул кивнул, и президент сказал:

— Да, Боб. Очень длинный день. И на ужин у меня сегодня приглашено целое стадо эфиопов, так что давайте покороче. Начнем с тебя, Боб. Кто убил их?

— Я не знаю, господин президент. Но я заверяю вас, что мы тут ни при чем.

— Ты заверяешь меня, Боб? — спросил он почти молитвенно.

Глински воздел свою правую руку над столом.

— Я клянусь. Как на могиле моей матери, клянусь.

Коул самодовольно кивнул, как бы поверив ему и как будто его одобрение значило все.

Президент уставился на Войлза, чья приземистая фигура в громоздком френче занимала все кресло. Директор медленно жевал резинку и презрительно посматривал на президента.

— Результаты баллистической экспертизы, вскрытия?

— Они у меня, — сказал Войлз, открывая свой «дипломат».

— Расскажите в двух словах. Я прочту их потом.

— Пистолет небольшого калибра, вероятно, пять с половиной миллиметров. Как показывают пороховые ожоги у Розенберга и сиделки, стреляли в упор. Про Фергюсона сказать трудно, но выстрелы были сделаны с расстояния не более тридцати сантиметров. Мы не присутствовали в момент стрельбы, вы же понимаете. По три пули в каждую голову. Из головы Розенберга извлечены две, третья обнаружена в его подушке. Похоже, что он и сиделка спали. Пули одного типа, выпущены из одного и того же пистолета, одним и тем же стрелком, очевидно. Подробные результаты вскрытия готовятся, но они ничего нового не дадут. Причины смерти вполне очевидны.

— Отпечатки пальцев?

— Никаких. Мы все еще ищем, однако уже сейчас ясно, что сработано очень чисто. Представляется, что он не оставил после себя ничего, кроме пуль и трупов.

— Как он проник в дом?

— Видимых следов проникновения нет. Фергюсон осмотрел дом, когда Розенберг прибыл в него, около четырех. Так было заведено. Через два часа он представил рапорт, в котором говорится, что он проверил две спальни, ванную и три туалета наверху, а также каждую комнату внизу и, конечно же, ничего не обнаружил. Отмечается также, что он проверил все окна и двери. В соответствии с указаниями Розенберга наши агенты находились снаружи. По их оценке, осмотр дома у Фергюсона занял от трех до четырех минут. Я подозреваю, что убийца уже ждал, скрываясь в доме, когда судья прибыл и Фергюсон обходил комнаты.

— Почему? — последовал настоятельный вопрос Коула.

Красные глазки Войлза смотрели на президента и игнорировали его оруженосца.

— Этот человек, очевидно, очень талантлив. Он убил судью Верховного суда, возможно, двух, и исчез совершенно бесследно. Профессиональный убийца, я бы сказал. Проникнуть в дом для него не проблема. Как не было для него проблемой ускользнуть от Фергюсона во время его беглой проверки. Он, вероятно, очень терпелив. Он не стал бы рисковать, пытаясь проникнуть в дом, когда в нем находились люди, а вокруг него копы. Я думаю, что он проник в дом где-то около полудня и просто ждал, скорее всего в туалете наверху или, возможно, на чердаке. Мы обнаружили два небольших кусочка чердачной гидроизоляции на полу, под убирающейся лестницей. Это говорит о том, что ею недавно пользовались.

— Совершенно не важно, где он прятался, — сказал президент, — ведь его не нашли.

— Правильно, но вы же понимаете, что нам не было разрешено осматривать дом?

— Я понимаю, что Розенберг мертв. Что насчет Джейнсена?

— Он также мертв. Сломана шея, задушен куском желтого нейлонового шнура, который можно найти в любом хозяйственном магазине. Медицинские эксперты сомневаются, что причиной смерти явился перелом шейных позвонков. Они достаточно уверены, что этой причиной стал шнур. Отпечатки пальцев отсутствуют. Свидетели тоже. Это не то место, где охотно находятся очевидцы, так что мы не надеемся обнаружить кого-либо. Смерть наступила сегодня примерно в двенадцать тридцать после полуночи. Убийства произошли с двухчасовым интервалом.

Президент делал пометки.

— Когда Джейнсен ушел из своей квартиры?

— Не знаю. Нам было поручено находиться на автомобильной стоянке, помните? Мы проследовали за ним до дома. Это было около шести вечера. Затем семь часов наблюдали за зданием, пока не обнаружили его задушенным в интересном заведении. Мы, безусловно, выполняли его требования. Он тайно выехал из здания на автомобиле своего приятеля. Машина обнаружена в двух кварталах от заведения.

Коул сделал два шага вперед, сцепив руки за спиной.

— Директор, вы думаете, что оба убийства совершил один и тот же человек?

— Черт его знает. Тела еще не остыли. Дайте нам время разобраться. Улик с гулькин нос. При отсутствии свидетелей, отпечатков пальцев, следов проникновения нам понадобится время, чтобы склеить воедино то, что мы имеем. Может быть, один и тот же человек, я не знаю. Пока еще слишком рано.

— Действительно, у вас есть чутье, — сказал президент.

Войлз сделал паузу и посмотрел в окно.

— Может быть, один и тот же человек, но тогда он должен быть суперменом. Возможно, двое или трое, но все равно им требовалась большая помощь. Кто-то снабжал их обширной информацией.

— Например?

— Например, как часто Джейнсен ходит в кино, где он сидит, когда он приходит туда, ходит ли он один, встречается ли он с другом. Такой информацией, которой мы, очевидно, не имели. Возьмем Розенберга. Кто-то должен был знать, что его домик не имел охранной сигнализации, что наших ребят держали снаружи, что Фергюсон прибывал в десять и уходил в шесть и вынужден был сидеть на заднем дворе, что…

— Это все было известно вам, — перебил президент.

— Конечно, известно. Но я заверяю вас, что мы ни с кем не делились.

Президент бросил заговорщицкий взгляд на Коула, который в глубокой задумчивости скреб свой подбородок.

Войлз двинул довольно широким задом и улыбнулся Глински, как бы говоря: «Давай подыграем им!»

— Вы предполагаете заговор, — глубокомысленно сказал Коул, нахмурив брови.

— Ничего подобного я не предполагаю. Я заявляю вам, господин Коул, и вам, господин президент, что да, фактически большое число людей действовало сообща, чтобы убить их. Убийц может быть один или два, но им оказывали большую помощь. Все было сделано слишком быстро, чисто и организованно.

Казалось, что Коул остался доволен его словами. Он выпрямился и вновь сцепил руки за спиной.

— Тогда кто эти заговорщики? — спросил президент. — Кого вы подозреваете?

Войлз дышал глубоко и казался усохшим в своем кресле. Он закрыл «дипломат» и положил у своих ног.

— Мы не имеем главного подозреваемого на данный момент. Все, чем мы располагаем, — это лишь несколько наиболее вероятных кандидатов. И их имена должны храниться в глубокой тайне.

Коул подскочил к нему.

— Конечно, все останется в тайне, — выпалил он, — вы же в Овальном кабинете.

— Я бывал здесь уже много раз. На самом деле я был здесь, еще когда вы под стол пешком ходили, господин Коул. Секреты находят способ, чтобы просачиваться наружу.

— Мне кажется, что утечка происходит у вас, — заявил Коул.

Президент поднял руку:

— Все останется между нами, Дентон. Я даю слово.

Коул отступил назад. Войлз смотрел на президента.

— Сессия суда началась в понедельник, как вам известно, и маньяки находились в городе уже несколько дней. Последние две недели мы отслеживали передвижения различных лиц. Нам известно по меньшей мере об одиннадцати членах «Подпольной армии», которые в течение недели находились в федеральном округе Колумбия. Двоих из них мы допросили сегодня и отпустили. Мы знаем, что эта группировка способна на такое и имеет подобные намерения. Она наш наиболее вероятный кандидат в подозреваемые на сегодня. Завтра может быть по-другому.

На Коула это не произвело впечатления. «Подпольная армия» подозревалась во всем.

— Я слышал о них, — довольно глупо изрек президент.

— О да. Они становятся известными. Мы считаем, что это они убили судью в Техасе. Хотя мы не можем доказать этого. Они большие специалисты по части взрывных устройств. Мы подозреваем их в совершении по меньшей мере сотни взрывов в абортариях, офисах Американского союза борьбы за демократические свободы, порнокинотеатрах и клубах гомосексуалистов по всей стране. Они как раз те люди, которые должны были ненавидеть Розенберга и Джейнсена.

— Другие подозреваемые? — спросил Коул.

— Существует некая арийская группировка под названием «Белое сопротивление», за которой мы ведем наблюдение вот уже два года. Она действует из штатов Айдахо и Орегон. Ее главарь выступил с речью в Западной Виргинии на прошлой неделе и несколько дней находился там. В понедельник он был отмечен среди демонстрантов у здания Верховного суда. Мы попытаемся поговорить с ним завтра.

— А что эти люди — профессиональные убийцы? — спросил Коул.

— Они не рекламируют это, как вы понимаете. Я сомневаюсь, что какая-либо группировка сама совершила эти убийства. Они просто наняли убийц и спрятали концы в воду.

— Так кто же убийцы? — спросил президент.

— Мы можем никогда не узнать этого, честно говоря.

Президент встал, чтобы размять затекшие ноги. Нелегка ноша президента. Он посмотрел с улыбкой на Войлза.

— У вас трудная задача, — это был голос заботливого отца, согретый теплотой и пониманием, — я не завидую вам. Если возможно, мне бы хотелось ежедневно к пяти часам вечера иметь доклад на двух страничках, отпечатанный через два интервала, о ходе расследования. Если случится какой-либо прорыв, я жду от вас немедленного звонка.

Войлз кивнул, но ничего не сказал.

— Я провожу пресс-конференцию в девять утра, и мне бы хотелось, чтобы вы присутствовали на ней.

Войлз кивнул, но опять ничего не сказал.

Секунды шли, и все молчали. Войлз с шумом поднялся и подтянул пояс на френче.

— О да, мы уходим. У вас эфиопы и все такое.

Он передал заключение баллистической экспертизы и результаты вскрытия Коулу, зная, что президент никогда не будет их читать.

— Спасибо за визит, джентльмены, — сказал президент с теплотой в голосе.

Коул закрыл за ними дверь. Президент быстро схватил клюшку.

— Я не ужинаю с эфиопами, — сказал он, пристально глядя на ковер и желтый мяч.

— Я знаю об этом и уже направил ваши извинения. В эти тяжелые часы кризиса, господин президент, вы должны находиться здесь, в этом кабинете, окруженный своими советниками и занятый трудной работой.

Президент поддал по мячу, и тот закатился точно в лунку.

— Мне надо поговорить с Хортоном. Эти кандидатуры должны быть безупречными.

— Он представил предварительный список из десяти кандидатов. Кандидатуры вполне приличные.

— Мне нужен молодой белый консерватор, выступающий против абортов, порнографии, гомосексуалистов, контроля за распространением оружия, расовых квот и прочей чепухи.

Он промахнулся и раздраженно сбросил ботинки.

— Мне нужны такие судьи, которые ненавидят наркоманов, преступников и предпочитают смертную казнь. Понимаешь?

Коул звонил по телефону и одновременно кивал в знак согласия со своим боссом. Он подберет нужные кандидатуры и убедит президента.

Льюис К.О. сидел с директором на заднем сиденье неприметного лимузина, отъехавшего от Белого дома и медленно прокладывавшего путь по переполненным в час пик улицам. Войлзу нечего было сказать. В эти первые часы трагедии пресса все еще неистовствовала. Репортеры кружили как воронье. По меньшей мере три комитета в конгрессе объявили о слушаниях и расследованиях по делу об убийствах судей. А тела еще не успели остыть. У политиков кружились головы, и они, расталкивая друг друга, лезли в центр внимания. Одно скандальное заявление следовало за другим. Сенатор Ларкин из Огайо ненавидел Войлза, а Войлз ненавидел сенатора Ларкина из Огайо, поэтому сенатор созвал пресс-конференцию тремя часами ранее и объявил, что его подкомитет немедленно займется расследованием того, как ФБР обеспечивало охрану двух погибших судей. Но у Ларкина была подружка, и довольно юная, а ФБР имело кое-какие фотографии, и Войлз был уверен, что расследование может быть отложено.

— Как президент? — спросил наконец Льюис.

— Который?

— Не Коул, а тот, другой.

— Цветет. Просто цветет, хотя ужасно страдает по поводу Розенберга.

— Надо полагать.

Они ехали молча к зданию Гувера. Ночь предстояла долгая.

— У нас появился новый подозреваемый, — сказал Льюис после затянувшейся паузы.

— Ну-ка, скажи.

— Человек по имени Нельсон Манзи.

Войлз медленно покачал головой:

— Никогда не слышал о нем.

— И я тоже. Это долгая история.

— Изложи мне вкратце.

— Манзи — очень богатый промышленник из Флориды. Шестнадцать лет назад его племянница была изнасилована и убита американцем африканского происхождения по имени Бак Тирон. Девочке было тринадцать. Чрезвычайно зверское изнасилование и убийство. Я избавляю вас от подробностей. Манзи не имел детей и боготворил свою племянницу. Суд над Тироном проходил в Орландо. Его приговорили к смертной казни. Преступника тщательно охраняли, потому что угрозы сыпались отовсюду. Некие евреи — адвокаты крупной нью-йоркской фирмы — без конца строчили всевозможные апелляции, и в 1984 году это дело попало в Верховный суд. Дальше вы догадываетесь: Розенберг возлюбил Тирона и стряпает эту нелепую Пятую поправку о самоинкриминации, чтобы исключить из дела признание, которое подонок сделал через неделю после его ареста. Собственноручное признание Тирона на восьми страницах. Нет признания — нет дела. Далее Розенберг пишет путаное решение, принятое пятью голосами против четырех, и отменяет постановление суда. Чрезвычайно путаное решение. Тирона освобождают из тюрьмы. Через два года он исчезает и больше не появляется. Ходят слухи, что Манзи заплатил, чтобы Тирона кастрировали, изувечили и скормили акулам. Только слухи, как говорят власти Флориды. Затем, в 1989 году, явный наемный убийца расстреливает главного адвоката Тирона, человека по имени Каплан, возле его квартиры в Манхэттене. Какое совпадение.

— Кто намекнул тебе об этом?

— Два часа назад мне позвонили из Флориды. Они убеждены, что Манзи отвалил кучу денег, чтобы убрать Тирона и его адвоката. Они только не могут доказать это. У них есть анонимный информатор, который говорит, что знает Манзи, и время от времени поставляет им сведения. Говорит, что Манзи уже несколько лет ведет разговоры об устранении Розенберга. Во Флориде считают, что он слегка сдвинулся после убийства племянницы.

— Какое у него состояние?

— Достаточное. Миллионы. Никто точно не знает. Он очень скрытный. Во Флориде убеждены, что он способен на это.

— Давай проверим. Звучит интересно.

— Я займусь этим сегодня вечером.

— Ты уверен, что тебе надо три сотни агентов на это дело?

Войлз прикурил сигару и опустил стекло.

— Да, может быть, даже сотни четыре. Нам нужно развязаться с этим дельцем, пока пресса не сожрала нас заживо.

— Это будет нелегко. Кроме пуль и шнурка, эти парни ничего не оставили после себя.

Войлз выпустил облако дыма в окно.

— Я знаю. Можно сказать, что сработано слишком чисто.

Глава 7

Главный с распущенным галстуком склонился над своим столом. У него был измученный вид. Трое судей и полдюжины клерков сидели в комнате и приглушенно переговаривались. Потрясение и усталость были очевидны. Джейсон Клайн, старший помощник Розенберга, выглядел особенно подавленно. Он сидел на небольшом диванчике и тупо смотрел в пол, пока судья Арчибальд Маннинг, исполнявший теперь обязанности старшего судьи, говорил о протоколе и похоронах. Мать Джейнсена хотела устроить небольшую частную епископальную службу в пятницу в Провиденсе. Сын Розенберга, адвокат по профессии, передал Рэнниену перечень указаний, подготовленных судьей после повторного удара, в котором он выражал желание, чтобы тело его было кремировано после гражданской панихиды, а пепел развеян над резервацией индейцев племени сиу в Южной Дакоте. Хотя Розенберг был евреем, он отказался от веры и объявил себя атеистом. Он хотел упокоиться вместе с индейцами. Рэнниен считал это уместным, но не сказал об этом вслух. В смежном кабинете шесть агентов ФБР пили кофе и нервно перешептывались. За день поступили новые угрозы. Некоторые из них появились сразу же после утреннего обращения президента. Уже наступили сумерки, и подходило время сопровождать оставшихся судей домой. Каждый имел по четыре агента в качестве телохранителей.

Судья Эндрю Макдауэлл, самый молодой из членов суда (61 год), стоял у окна, попыхивая трубкой и наблюдая за уличным движением. Если Джейнсен имел друга в суде, то им был Макдауэлл. Флетчер Коул сообщил Рэнниену, что президент не собирается приходить на похороны и выступать с траурной речью. Никто во внутреннем кабинете тоже не хотел этого. Главный попросил Макдауэлла подготовить несколько слов. Будучи застенчивым человеком, избегавшим выступлений, Макдауэлл крутил свой галстук-бабочку и пытался представить своего друга на балконе с удавкой вокруг шеи. Это было выше его сил. Член Верховного суда, один из представителей когорты выдающихся юристов, один из избранной девятки, прячется в таком месте, занимаясь просмотром грязных фильмов, и оказывается разоблаченным столь ужасным способом. Какой стыд. Он представил себя стоящим перед толпой в церкви и смотрящим на мать Джейнсена и его семью. В мыслях у всех будет кинотеатр «Монтроуз». Они будут шепотом спрашивать друг друга: «А вы знали, что он был гомосексуалистом?» Похоже, что единственным, кто не знал и не подозревал об этом, был Макдауэлл. Говорить что-либо на похоронах он тоже не хотел.

Судья Бен Туроу (68 лет) был озабочен не столько похоронами, сколько поимкой убийц. Он был федеральным прокурором Миннесоты и делил подозреваемых на тех, кто руководствуется в своих действиях чувством ненависти и мести, и тех, кто пытается повлиять на предстоящие решения. Он дал указание своим помощникам начать поиски.

Туроу ходил по кабинету.

— Мы имеем двадцать семь судебных исполнителей и семь судей, — сказал он, не обращаясь ни к кому в отдельности. — Это очевидно, что у нас будет не много работы в ближайшие две недели и все первоочередные решения будут отложены до тех пор, пока не появится кворум. На это могут уйти месяцы. Я предлагаю задействовать наших помощников, чтобы попытаться раскрыть убийства.

— Мы не полиция, — сказал Маннинг спокойно.

— Можем мы подождать, пока хотя бы пройдут похороны, прежде чем начинать игру в Дика Трейсера? — спросил Макдауэлл, не поворачиваясь от окна.

Туроу, как всегда, проигнорировал их.

— Я возглавлю поиски. Одолжите мне ваших помощников, и я думаю, что через две недели мы будем иметь краткий список подозреваемых на веских основаниях.

— ФБР в состоянии справиться само, Бен, — сказал Главный. — Они не просили у нас помощи.

— Я бы не стал обсуждать способности ФБР, — возразил Туроу. — Вместо того чтобы хандрить, соблюдая официальный траур две недели, мы можем заняться делом и найти этих ублюдков.

— Почему вы так уверены, что сможете решить эту задачу? — спросил Маннинг.

— Я не уверен, что смогу, но я считаю, что попытаться стоит. Наши коллеги были убиты не без причины, и эта причина непосредственно связана с делом или вопросом, которые либо уже рассмотрены, либо ожидают решения суда. Если это месть, то наша задача становится почти неразрешимой. Все, черт возьми, ненавидят нас по той или иной причине. Но если это не месть или ненависть, то тогда, возможно, кому-то хочется иметь в будущем другой состав суда. Вот что интересно. Кто мог убить Эйба и Глена из-за того, как бы они стали голосовать по тому или иному делу в этом году, в следующем или через пять лет? Я хочу, чтобы помощники подняли каждое дело из тех, которые ждут своей очереди в одиннадцати округах.

Судья Макдауэлл покачал головой:

— Ты что, Бен? Это свыше пяти тысяч дел, и только небольшая часть из них окажется в конечном итоге здесь. Это все равно что искать иголку в стоге сена.

Маннинг оставался таким же невозмутимым.

— Послушайте, ребята. Я прослужил с Эйбом Розенбергом тридцать пять лет, и я частенько сам подумывал о том, чтобы пристрелить его. Но я любил его как брата. Его либеральные идеи нашли признание в шестидесятых и семидесятых, но в восьмидесятых они устарели, а сейчас, в девяностых, эти идеи вызывают возмущение. Он стал символом всего неправильного в этой стране. Он был убит, я считаю, одной из праворадикальных экстремистских группировок, и мы можем изучать дела до скончания века и не найти ничего. Это месть, Бен. Чистая и простая.

— А Глен? — спросил Туроу.

— Очевидно, наш друг имел кое-какие странные наклонности. Слухи об этом, должно быть, распространились, и он стал легкой добычей таких группировок. Они ненавидят гомосексуалистов, Бен.

Бен продолжал ходить, по-прежнему не придавая значения словам Маннинга.

— Они ненавидят всех нас, и, если они совершили убийство из чувства ненависти, полиция схватит их.

— Может быть. Но что, если они пошли на это, чтобы получить возможность манипулировать судом? Что, если какая-то группа воспользовалась происходящими в настоящий момент беспорядками и насилием, чтобы устранить двоих из нас и таким образом перекроить состав суда? Я думаю, что это вполне возможно.

Главный кашлянул.

— А я думаю, что мы не будем делать ничего, пока их не похоронят или не развеют прах. Я не говорю тебе «нет», Бен, просто надо подождать несколько дней. Пусть осядет пыль. Те из нас, кто остался в живых, все еще в шоке.

Туроу извинился и вышел из кабинета. Его телохранители последовали за ним.

Судья Маннинг встал, опираясь на трость, и обратился к Главному:

— Я не полечу в Провиденс. Я ненавижу летать и не люблю похорон. Уже недолго осталось до моих собственных, и лишнее напоминание об этом не доставляет мне удовольствия. Я направлю свои соболезнования. Когда вы увидитесь с семьей, извинитесь, пожалуйста, за меня. Я очень старый человек.

Он вышел вместе с помощником.

— Я думаю, что в словах судьи Туроу есть смысл, — сказал Джейсон Клайн. — Мы по крайней мере должны просмотреть имеющиеся дела, а также те, которые могут поступить к нам из округов. Это долгий путь, но на нем мы можем набрести на что-нибудь.

— Я согласен, — сказал Главный. — Но пока это несколько преждевременно, вы не считаете?

— Да, но мне тем не менее хотелось бы начать.

— Нет. Подождите до понедельника, и вы будете работать вместе с Туроу.

Клайн пожал плечами и, извинившись, покинул кабинет. Два клерка последовали за ним в кабинет Розенберга, где они посидели в темноте, потягивая коньяк, оставшийся после Эйба.

В заваленной бумагами кабине на пятом этаже юридической библиотеки среди пыльных и толстых гроссбухов по юриспруденции Дарби Шоу просматривала распечатку реестра судебных дел Верховного суда. Она пробежала ее дважды, но, несмотря на большую пестроту содержащихся в ней сведений, не нашла того, что ее интересовало. Дело Дьюмонда вызвало общественные беспорядки. Приводилось дело из Нью-Джерси о детской порнографии, дело из Кентукки о педерастии, с десяток апелляций в связи с высшей мерой наказания, с десяток дел о гражданских правах и обычный перечень дел о налогах, зональных тарифах, индейцах и нарушениях антимонопольного законодательства. На компьютере она вывела справки по каждому из дел и дважды прочла их. Составила список возможных подозреваемых и убедилась, что все они известны каждому. Список оказался в корзине для мусора.

Каллаган уверен, что это были арийцы, или нацисты, или куклуксклановцы — кто-нибудь из известных всем доморощенных террористов, какая-нибудь экстремистская банда «бдительных». Скорее всего это были правые экстремисты, считает он. Однако Дарби не была уверена в этом. Группировки непримиримых были слишком откровенны в своих намерениях.

Они угрожали очень часто, бросали слишком много камней, проводили слишком много парадов и столько же произносили речей. Розенберг им был нужен живой, как легкая мишень для пропитанных ненавистью стрел. Розенберг придавал смысл их существованию. Она считала, что это был кто-то другой, гораздо более циничный.

Каллаган сидел в баре на Канал-стрит, уже основательно набравшись, ждал Дарби, хотя она не обещала присоединиться к нему. Она забегала к нему во время ленча и обнаружила его на балконе пьяного, читающего сборник мнений Розенберга. Он решил отменить занятия по конституционному праву на всю неделю, сказав, что теперь, когда его герой мертв, он не сможет больше преподавать этот предмет. Посоветовав ему протрезветь, она ушла.

В самом начале одиннадцатого Дарби спустилась в компьютерную комнату на четвертом этаже библиотеки и села за дисплей. В комнате никого не было. Потыкав по клавишам, она нашла то, что хотела, и вскоре принтер начал страницу за страницей выплевывать апелляции, ожидающие своего решения в одиннадцати федеральных апелляционных судах по всей стране. Через час принтер остановился, и она стала обладательницей распечатки содержания одиннадцати судебных реестров. Дарби отнесла ее назад в свою кабину и водрузила в центре стола, и без того заваленного бумагами. Было начало двенадцатого, и пятый этаж опустел. В узком окне открывался безрадостный вид на автостоянку и деревья внизу.

Она сбросила туфли и проверила педикюр на ногах. Потягивая теплый кофе, Дарби невидящим взглядом смотрела на автостоянку. Прежде всего напрашивалось предположение о том, что убийства совершены одной и той же группой и по одним и тем же мотивам. В противном случае поиски оказывались бесполезными. Второе предположение было сложнее: мотивом являлась не ненависть или месть, а перетасовка судей. Где-то на пути в Верховный суд находилось дело или спорный вопрос, и кто-то хотел, чтобы их рассматривал другой состав судей. Дальше можно было легко предположить, что это дело или вопрос стоили большой кучи денег. Не находя ответа, она листала лежавшую перед ней распечатку до полуночи и ушла лишь тогда, когда библиотека закрылась.

Глава 8

В полдень в среду секретарь принес большой промасленный пакет с горячими сандвичами с луком в конференц-зал на пятом этаже гуверовского здания. В центре квадратного зала за столом из красного дерева находились двадцать лучших сотрудников ФБР со всех концов страны. Галстуки у всех были распущены, а рукава закатаны. Тонкое облако голубого дыма висело вокруг дешевой казенной люстры в полутора метрах над столом.

Директор Войлз держал речь. Уставший и злой, он курил четвертую с утра сигару и медленно ходил перед экраном у своего конца стола. Половина присутствующих слушала. Другая половина, разобрав кипу документов в центре стола, читала о вскрытиях, лабораторных исследованиях нейлонового шнура, Нельсоне Манзи и о некоторых других предметах, подвергнутых срочному изучению. Отчеты были довольно хилыми.

Специальный агент Эрик Ист внимательно слушал и читал одновременно. Несмотря на всего лишь десятилетний опыт работы, он был блестящим следователем. Шесть часов назад Войлз выбрал его, чтобы поставить во главе расследования. Остальные члены группы были подобраны в течение утра, и сейчас происходило организационное совещание.

То, о чем говорилось, он уже знал. Расследование может продлиться недели, возможно, месяцы. Кроме пуль в количестве девяти штук, шнура и стального прута, использовавшегося для закручивания удавки, других вещественных доказательств не было. Соседи в Джорджтауне ничего не видели. Никаких особенно подозрительных личностей у «Монтроуза». Никаких отпечатков, никаких волокон ткани, ничего. Нужно обладать большим талантом, чтобы убивать так чисто, и большими деньгами, чтобы нанимать такие таланты. Войлз с пессимизмом относился к тому, что им удастся найти стрелявших, и считал, что сосредоточиться следует на тех, кто нанял их.

Войлз говорил и курил.

— На столе есть справка о некоем Нельсоне Манзи, миллионере из Джексонвилла во Флориде, который якобы угрожал Розенбергу. Власти Флориды убеждены, что Манзи выложил кучу денег, чтобы убить насильника и его адвоката. В справке об этом говорится. Два наших человека говорили с адвокатом Манзи этим утром и были встречены с большой враждебностью. По словам адвоката, Манзи находится за пределами страны и, конечно же, неизвестно, когда вернется назад. Я выделил двадцать человек, чтобы разобраться с ним.

Войлз раскурил потухшую сигару и посмотрел на лежащий перед ним лист бумаги.

— Под четвертым номером значится группа «Белое сопротивление», небольшая кучка коммандос среднего возраста, за которыми мы наблюдаем около трех лет. У вас есть соответствующая справка. Если на них падает подозрение, то довольно слабое. Они больше горазды бросать зажигательные бомбы и поджигать кресты. Особым искусством и хитростью не отличаются. И, что самое важное, не располагают большими деньгами. Я серьезно сомневаюсь, что они могли нанять таких ловких головорезов, как эти. Тем не менее двадцать человек будут ими заниматься.

Ист развернул тяжелый сандвич и, понюхав его, отложил в сторону. Кольца лука были холодные. Аппетит у него пропал. Он слушал и делал пометки. Шестой номер в списке был несколько необычный. Психически ненормальный по имени Клинтон Лэйн объявил войну гомосексуалистам. Его единственный сын ушел с семейной фермы в Айове и отправился в Сан-Франциско искать счастья среди гомосексуалистов, но вскоре умер от СПИДа. На Лэйна нашло помрачение, и он сжег контору общества гомосексуалистов в Де-Мойне. Арестованный и осужденный к четырем годам, он совершил в 1989 году побег и до сих пор не пойман. Как указывалось в справке, он создал широкую сеть контрабанды кокаина и сделал на этом миллионы. Эти деньги он использовал в своей маленькой частной войне против педерастов и лесбиянок. Целых пять лет ФБР пыталось схватить его, но это оказалось невозможным, поскольку он, предположительно, действовал из Мексики. На протяжении многих лет от него шли письма с угрозами конгрессу, Верховному суду и президенту. Войлз не воспринимал Лэйна как серьезного подозреваемого, однако выделил на него шесть человек.

В списке находилось десять имен. От шести до двадцати лучших спецагентов было выделено на каждого из этих подозреваемых. В каждой группе были назначены старшие. Они были обязаны дважды в сутки докладывать обстановку Исту, а он должен был каждое утро и каждый вечер встречаться с директором. Около сотни агентов будут искать следы на улицах города и в его окрестностях.

Войлз заговорил о секретности. Репортеры будут преследовать их как гончие, поэтому ход расследования должен быть строго засекречен. Только он, директор, будет давать интервью прессе, а уж он найдет способ, чтобы держать язык за зубами.

Войлз сел, и слово взял Льюис К.О., который произнес сбивчивый монолог о похоронах, безопасности и просьбе Главного судьи Рэнниена подключиться к расследованию.

Эрик Ист пил кофе и смотрел на список.

За тридцать четыре года Абрахам Розенберг написал не менее двенадцати сотен судебных решений. Его производительность постоянно приводила в изумление ученых в области конституционного права. Иногда он игнорировал скучные антимонопольные дела и налоговые апелляции, но если вопрос хоть в чем-то был действительно спорным, он хватался за него обеими руками. В своих трудах он излагал решения, принятые большинством, совпадающие и не совпадающие с ними мнения и множество особых мнений. Зачастую его особое мнение было единственным. По каждому спорному вопросу за тридцать четыре года Розенберг выразил то или иное мнение. Ученые и критики обожали его. Они процветали, публикуя книги, очерки, критические статьи о нем и его деятельности. Дарби обнаружила пять отдельных, добротно изданных сборников его мнений с предисловиями и аннотациями. Один из них не содержал ничего, кроме его выдающихся особых мнений.

В среду она решила пропустить занятия и уединилась в кабине на пятом этаже библиотеки. Машинные распечатки лежали аккуратно разложенными на полу. Книги Розенберга были раскрыты на нужных страницах и сложены друг на друга.

Причина для убийства существовала. И ею могли быть месть и ненависть, но только в отношении одного Розенберга. А когда в это уравнение дополнительно вводится Джейнсен, месть и ненависть начинают терять смысл. Безусловно, его ненавидели тоже, но он не вызывал столько страстей, как, например, Янг или Маннинг.

Она не нашла никаких критических откликов на труды судьи Глена Джейнсена. За шесть лет он написал всего двадцать восемь судебных решений, принятых большинством, что было наименьшим показателем производительности среди судей. Им было написано также несколько особых и совпадающих мнений, но работал он на редкость непродуктивно. Иногда его работы были ясными и понятными, а иногда путаными и чрезмерно патетическими.

Она изучила мнения Джейнсена и пришла к выводу, что взгляды его резко менялись год от года. В общем, он довольно последовательно защищал права обвиняемых в уголовных преступлениях, но при этом у него было столько отступлений от этого правила, что ученые хватались за голову. В пяти случаях из семи он голосовал в пользу индейцев. Его перу принадлежит резкое решение, направленное на защиту окружающей среды. Обвиняемые в неуплате налогов почти всегда пользовались его поддержкой.

Но мотивов для убийства не находилось. Джейнсен был слишком непоследовательным, чтобы воспринимать его серьезно. По сравнению с другими судьями он был безвреден.

Дарби допила еще одну чашку кофе и отложила на время свои заметки по Джейнсену. Часы ее лежали в ящике стола, и она не имела представления о времени. Протрезвевший Каллаган хотел поужинать с ней в «Куортере», он ждал звонка Дарби.

Дик Мэбри, нынешний составитель речей и волшебник слова, сидел у стола в Овальном кабинете и наблюдал, как Флетчер Коул и президент читают третий вариант траурной речи, которую президент должен был произнести у могилы судьи Джейнсена. Коул отверг первые два, и Мэбри до сих пор не знал, что им было нужно. Коул предлагал одно, а президенту хотелось чего-то другого. За несколько часов до этого Коул позвонил и отменил траурную речь, поскольку президент не будет присутствовать на похоронах, затем позвонил президент и попросил набросать несколько слов, потому что Джейнсен был его другом и продолжает им оставаться, несмотря на то что оказался гомосексуалистом. Мэбри знал, что Джейнсен не был другом, но его похороны как судьи, павшего от рук убийцы, привлекут к себе всеобщее внимание. Затем позвонил Коул и сказал, что они не уверены, будет ли присутствовать президент, но на всякий случай надо подготовить что-нибудь. Кабинет Мэбри находился в старом административном здании, рядом с Белым домом. Весь день в здании заключались пари, будет ли президент на похоронах известного гомосексуалиста. Каждые трое из четверых считали, что президент не будет присутствовать.

— Гораздо лучше, Дик, — сказал Коул, складывая бумагу.

— Мне тоже нравится, — тут же отозвался президент.

Мэбри обратил внимание, что президент обычно ждал, когда Коул выразит свое мнение по поводу его опусов.

— Я могу попробовать еще, — сказал Мэбри, вставая.

— Нет-нет, — воспротивился Коул, — это как раз то, что нужно. Очень трогательно. Мне нравится.

Он проводил Мэбри до двери и закрыл ее за ним.

— Что ты думаешь? — спросил президент.

— Давайте отменим это посещение. У меня плохие предчувствия. Было бы неплохо оказаться в центре внимания средств массовой информации, но вы ведь будете произносить эти трогательные слова над телом, найденным в порноклубе гомосексуалистов. Это слишком рискованно.

— Да, я думаю, ты…

— Это наш кризис, шеф. Рейтинг продолжает повышаться, и я не хочу испытывать судьбу.

— Следует ли нам послать кого-нибудь?

— Конечно. Как насчет вице-президента?

— А где он?

— На пути из Гватемалы. Будет сегодня вечером. — Коул вдруг ухмыльнулся. — Это подходящее занятие для вице-президента. Похороны гомосексуалиста.

— Вполне, — довольно хихикнул президент.

Коул перестал улыбаться и начал ходить по кабинету.

— Небольшая проблема. Панихида по Розенбергу состоится в субботу всего в нескольких кварталах отсюда.

— Я бы предпочел пересидеть этот день даже в аду.

— Я знаю. Но ваше отсутствие будет очень заметным.

— Я могу лечь в «Вальтер-рид» с приступом радикулита. Это срабатывало прежде.

— Нет, шеф. Перевыборы в следующем году. Вам следует держаться подальше от больниц.

Президент хлопнул обеими руками по столу и встал.

— Черт возьми, Флетчер! Я не могу идти на его панихиду, потому что я не смогу сдержать смех. Его ненавидели девяносто процентов американцев. Им понравится, если я не приду.

— Протокол, шеф. Хорошие манеры. Пресса испепелит вас, если вы не придете. А потом, это не составит для вас труда. Вам не придется говорить ни слова. Просто покажетесь перед камерами, сделав печальный вид. Это займет не больше часа.

Президент держал в руке клюшку и примеривался к удару по оранжевому мячу.

— Тогда мне придется идти на похороны Джейнсена.

— Совершенно верно. Но забудьте о траурной речи.

Президент ударил по мячу.

— Я встречался с ним всего дважды.

— Да, я знаю. Давайте спокойно посетим оба мероприятия и, ничего не сказав, исчезнем.

— Я думаю, ты прав.

Глава 9

Каллаган спал долго и один. Он лег спать рано и трезвым. В третий раз подряд он отменил свои занятия. Была пятница, похороны Розенберга состоятся завтра, и из уважения к своему идолу он не будет преподавать конституционное право, пока прах этого человека не предадут земле.

Он приготовил себе кофе и сел в халате на балконе. Впервые за осень похолодало и температура опустилась до пятнадцати градусов. Суета внизу на Дофин-стрит стала оживленнее. Он кивнул незнакомой старухе на балконе через улицу. Из стоящего рядом отеля «Бурбон» высыпали туристы со своими путеводителями и фотоаппаратами. Рассвет прошел незаметным во Французском квартале, но к десяти его узкие улицы были полны такси и грузовиков, развозящих продукты и товары.

В эти поздние утренние часы, а их было немало, Каллаган наслаждался своей свободой. Вот уже двадцать лет, как он окончил юридический колледж, и с тех пор большинство его однокашников сидели привязанными по семьдесят часов в неделю на своих юридических «фабриках». Он же протянул только два года на частной практике. Фирма (чудовище с двумя сотнями адвокатов), расположенная в округе Колумбия, наняла его на работу сразу же после окончания колледжа в Джорджтауне и на первые шесть месяцев засадила в тесную клетушку для изложения дел, рассматривавшихся в суде. Затем он был брошен на конвейер для того, чтобы по двенадцать часов в день отвечать на вопросы деклараций о доходах, а требовали от него ставить в счет шестнадцать оплаченных часов. Ему было сказано, что если в течение следующих десяти лет он будет работать за двоих, то годам к тридцати пяти сможет стать компаньоном.

Каллаган хотел пожить еще и после пятидесяти, поэтому он оставил частную адвокатскую практику, получил степень магистра права и стал профессором. Он спал допоздна, работал по пять часов в день, время от времени пописывал статьи, а основную часть времени посвящал удовольствиям. При отсутствии расходов на семью, которой у него не было, его зарплата в семьдесят тысяч оказалась более чем достаточной для того, чтобы иметь двухэтажный коттедж, «порше» и сколько угодно спиртного. Если умереть придется рано, то это случится от виски, а не от работы. Пришлось кое-чем и пожертвовать. Многие из его приятелей по юридической школе стали компаньонами в крупных фирмах, занимали солидное положение и имели полумиллионные доходы. Их клиентами являются высшие должностные лица из «ИБМ», «Тексако» и «Стейт фарм». Они знаются с сенаторами и имеют конторы в Токио и Лондоне. Но он не завидовал им.

Одним из его лучших друзей со времени юридической школы был Гэвин Вереек, также расставшийся с частной практикой и перешедший на государственную службу. Вначале он работал в Управлении гражданских прав министерства юстиции, а затем был переведен в ФБР. Теперь он занимал должность специального советника директора. В понедельник Каллагану предстояло участвовать в конференции профессоров конституционного права в Вашингтоне. Он и Вереек планировали поужинать и хорошенько выпить в этот день вечером.

Каллагану необходимо было позвонить ему и убедиться, что их ужин и пьянка состоятся, а заодно выведать, что у него на уме. Он набрал номер по памяти. Вызов долго ходил по линиям, и через пять минут Гэвин Вереек был у телефона.

— Давай побыстрее, — сказал он.

— Рад слышать твой голос, — проговорил в трубку Каллаган.

— Как дела, Томас?

— Время десять тридцать. Я не одет. Сижу здесь, во Французском квартале, пью кофе и наблюдаю за прохожими на Дофин. А что делаешь ты?

— Что за жизнь! Здесь уже одиннадцать тридцать, а я не уходил из кабинета с тех пор, как они нашли тела во вторник утром.

— Мне просто дурно, Гэвин. Он назначит двух нацистов.

— Конечно, я не могу комментировать такие дела. Но я подозреваю, что ты прав.

— Подозревай мой зад. Ты уже видел список его кандидатур, Гэвин? Вы, ребята, наверное, уже проверяете их биографии, не так ли? Давай, Гэвин, ты можешь сказать мне. Кто в этом списке? Я никогда не проболтаюсь.

— Я тоже не проболтаюсь, Томас. Но я уверяю тебя, что твоего имени там нет.

— Я убит.

— Как подруга?

— Которая?

— Ладно, Томас. Так как она?

— Она красивая, и умная, и мягкая, и нежная, и…

— Продолжай.

— Кто убил их, Гэвин? Я имею право знать. Я налогоплательщик и имею право знать, кто убил их.

— Как теперь ее звать?

— Дарби. Кто убил их и почему?

— Ты всегда мог выбирать имена, Томас. Я помню, ты отвергал женщин только потому, что тебе не нравились их имена. Роскошных, горячих женщин, но с невыразительными именами. Дарби. В этом имени есть что-то эротическое. Что за имя! Когда я увижу ее?

— Я не знаю.

— Она переехала к тебе?

— Не твое собачье дело. Гэвин, послушай, кто это сделал?

— Ты что, не читаешь газет? У нас нет подозреваемых. Ни одного.

— Ну уж мотивы-то вам известны?

— Масса мотивов. Кругом полно ненависти, Томас. Причудливое сочетание, тебе не кажется? Джейнсен никуда не вписывается. Директор приказал нам изучить предстоящие дела, последние решения, кто как голосовал и прочую чепуху.

— Это здорово, Гэвин. Каждый специалист по конституционному праву сейчас строит из себя детектива и пытается раскрыть эти убийства.

— А ты — нет?

— Нет, я набрался, когда услышал об этом, но сейчас уже трезвый. Подруга, однако, погрузилась в такое же изучение дел, как и вы. Она игнорирует меня.

— Дарби. Какое имя! Откуда она?

— Из Денвера. Мы встречаемся в понедельник?

— Возможно. Войлз хочет, чтобы мы пахали круглые сутки, пока компьютеры не выдадут нам, кто сделал это. Я планирую подключить тебя.

— Благодарю. Я жду от тебя достоверных сведений. Не только слухов.

— Томас, Томас! Ты, как всегда, выуживаешь информацию. А мне, как обычно, нечего сказать тебе.

— Ты напьешься и все расскажешь, Гэвин. Как всегда.

— Почему бы тебе не взять Дарби? Сколько ей лет? Девятнадцать?

— Двадцать четыре, и она не приглашена. Может быть, в другой раз.

— Может быть. Я должен бежать, приятель. Через тридцать минут у меня встреча с директором. Напряжение вокруг такое, что его можно потрогать руками.

Каллаган набрал номер библиотеки колледжа и спросил, видел ли кто-нибудь Дарби Шоу. Никто не видел.

Дарби оставила машину на полупустой стоянке федерального здания в Лафайетте и вошла в конторку клерка на первом этаже. В полдень в пятницу суд не заседал, и в коридорах здания было пусто. Она остановилась у барьера, заглянула в открытое окошко и подождала. Сонная помощница клерка со значительным видом подошла к окошку.

— Чем могу помочь? — спросила она тоном мелкого чиновника, который меньше всего хотел бы помочь.

Дарби просунула в окошко полоску бумаги:

— Мне необходимо посмотреть это дело.

Помощница бросила быстрый взгляд на название дела и подняла глаза на Дарби.

— Зачем? — спросила она.

— Я не должна объяснять. Это открытое дело, не так ли?

— Наполовину открытое.

Дарби забрала свой листок и сложила его.

— Вы знакомы с Законом о свободе информации?

— Вы адвокат?

— Не нужно быть адвокатом, чтобы посмотреть это дело.

Помощница выдвинула ящик стола и взяла связку ключей. Кивнув головой, она пригласила следовать за ней.

Табличка на двери гласила: «Присяжные заседатели», но в самой комнате не было ни столов, ни стульев. Вдоль стен стояли шкафы и ящики с подшивками дел. Дарби оглядела помещение.

Помощница указала на одну из стен:

— Здесь. Вдоль этой стены. Весь остальной хлам не имеет к этому отношения. В первом деле подшиты все заявления истца и ответчика, а также переписка. В остальных — заключения, вещественные доказательства и материалы судебного разбирательства.

— Когда был суд?

— Прошлым летом. Он продолжался два месяца.

— Где апелляция?

— Еще не подана. Я думаю, что крайний срок — 1 ноября. Вы, случайно, не репортер?

— Нет.

— Хорошо. Как вы, очевидно, знаете, это действительно открытые материалы. Однако судья, ведущий это дело, наложил определенные ограничения. Во-первых, я должна записать вашу фамилию и точное время посещения этой комнаты. Во-вторых, ничего нельзя выносить отсюда. В-третьих, нельзя снимать никакие копии с документов, пока не подана апелляция. В-четвертых, все, что вы берете здесь в руки, должно быть возвращено строго на свое место. Так распорядился судья.

Дарби уставилась на стену с подшивками дел.

— Почему я не могу снимать копии?

— Спросите его честь. Так как вас зовут?

— Дарби Шоу.

Помощница нацарапала ее фамилию в журнале.

— Сколько времени вы будете работать здесь?

— Я не знаю. Часа три-четыре.

— Мы закрываемся в пять. Найдите меня в конторе, когда будете уходить.

Она закрыла дверь, довольная собой.

Дарби достала ящик с заявлениями и начала листать подшивки, делая пометки. Судебный процесс начался семь лет назад между одним истцом и группой из тридцати восьми состоятельных ответчиков, которые совместно пользовались услугами по крайней мере пятнадцати адвокатских фирм по всей стране. Крупных фирм, многие из которых имели сотни адвокатов в десятках адвокатских контор.

Прошло семь лет юридической войны, требовавшей больших расходов, а исход дела оставался далеко не однозначным. Решение суда после ожесточенной тяжбы было только временной победой ответчиков. Вердикт был куплен или добыт каким-то другим незаконным путем, утверждал истец, ходатайствуя о новом судебном разбирательстве. Ящики ходатайств, обвинений и контробвинений. Требования санкций и штрафов потоками неслись с обеих сторон. Бесконечные страницы показаний, раскрывающие обман и злоупотребления со стороны адвокатов и их клиентов. Один адвокат был мертв. Другой пытался совершить самоубийство, как рассказывал один из однокурсников Дарби, работавший над незначительными деталями этого дела во время суда. Ее приятель подрабатывал летом в качестве клерка в одной крупной фирме в Хьюстоне и кое-что слышал, хотя в подробности таких, как он, не посвящали.

Дарби взяла складной стул и уставилась на подшивки дел. Одни только поиски нужных материалов займут часов пять.

Известность была вредна кинотеатру «Монтроуз». Большинство его посетителей после наступления темноты носили темные солнечные очки и старались побыстрее проскочить в него и так же выскочить. А теперь, когда судья Верховного суда США был найден на его балконе, это место стало знаменитым, любопытные прохожие все время показывали на него пальцами и фотографировали. Большинство завсегдатаев перебралось куда-то в другое место. Наиболее смелые ныряли в него, когда улица была пустынна.

Он выглядел совсем как завсегдатай, когда вошел и платил за вход, не поднимая глаз на кассира. Бейсбольная кепка, черные солнечные очки, джинсы, аккуратная прическа, кожаный пиджак. Он был хорошо замаскирован, но не потому, что был голубым и стыдился показываться в таких местах.

Была полночь. Он поднялся по лестнице, ведущей на балкон, усмехаясь при мысли о Джейнсене с удавкой на шее. Дверь на балкон была заперта. Он сел на место в центральном секторе партера, в стороне от всех.

Он никогда раньше не смотрел порнографические фильмы и после этой ночи больше не собирался делать этого впредь. Это было его третье подобное заведение за последние полтора часа. Он не снимал солнечных очков и старался не смотреть на экран. Не смотреть было трудно, и это раздражало его.

В зале находилось еще пятеро. Через четыре ряда впереди сидели два целующихся и заигрывающих голубка.

Была бы у него в руках бейсбольная бита, он бы прекратил их страдания. Или хороший кусочек желтого шнура.

Промучившись двадцать минут, он собрался уже залезть в карман, когда на его плечо опустилась рука. Мягкая рука. Он воспринял это спокойно.

— Можно посидеть с тобой? — раздался из-за его плеча довольно низкий мужской голос.

— Нет, и можешь убрать свою руку.

Рука двинулась. Прошло несколько секунд, и стало ясно, что просьб больше не будет. Затем мужчина ушел.

Для человека, который терпеть не мог порнографии, это была пытка. Его тошнило. Глянув назад, он осторожно засунул руку в карман кожаного пиджака и достал черную коробочку размером пятнадцать на тринадцать и толщиной семь сантиметров. Положив ее между ногами на пол, он сделал аккуратный разрез скальпелем на сиденье рядом с собой. Затем, оглядываясь по сторонам, засунул коробку между пружинами сиденья так, чтобы в разрезе слегка виднелись только переключатель и трубка.

Закончив, он перевел дыхание. Хотя устройство было изготовлено настоящим профессионалом и гениальным создателем миниатюрных бомб, ему не доставляло удовольствия носить эту чертову штучку на груди в кармане, всего в нескольких сантиметрах от сердца и других жизненно важных органов. Он чувствовал себя неуютно даже сейчас, сидя рядом с ней.

Это была его третья закладка. В эту ночь ему предстояло сделать еще одну — в другом кинотеатре, где показывали старомодную гетеросексуальную порнографию. Ему не терпелось сделать это, поэтому пребывание здесь еще сильнее раздражало его. Посмотрев на двух голубков, которые, отключившись от фильма, с каждой минутой все больше возбуждались, он пожелал им находиться здесь именно в тот момент, когда из маленькой коробочки начнет с шипением выходить газ и через тридцать секунд появится огненный шар, который превратит в пепел любой предмет, находящийся между экраном и автоматом для приготовления воздушной кукурузы. Ему бы это понравилось.

Но его группа не занималась насилием и выступала против бездумного убийства невиновных или незначительных людей. Они совершили всего несколько необходимых убийств. Их специализацией был подрыв сооружений, используемых врагами. Они выбирали легкие объекты. Незащищенные абортарии, офисы Союза борьбы за гражданские свободы и ничего не подозревавшие порноклубы. Сегодня у них был день действий. И ни одного ареста за полтора года.

Часы показывали двенадцать сорок, и ему надо было спешить к машине, стоявшей в четырех кварталах отсюда, за очередной черной коробочкой, чтобы, пройдя еще шесть кварталов, добраться до кинотеатра «Пуссикэт», который закрывается в час тридцать. «Пуссикэт» был восемнадцатым или девятнадцатым по списку, он не помнил точно, но зато хорошо знал, что ровно через три часа и двадцать минут вся сеть грязного кинопроката в округе Колумбия взлетит на воздух. В двадцати двух таких заведениях этой ночью предполагалось установить черные коробочки и в четыре утра, когда все кинотеатры опустеют и закроются, взорвать их. Три кинотеатра, работающие всю ночь, из списка были исключены, потому что их группа не совершала убийств.

Он поправил свои солнечные очки, бросил последний взгляд на сиденье рядом с собой. Судя по разбросанным на полу оберткам и кукурузе, уборка здесь производилась не чаще одного раза в неделю. Вряд ли кто заметит переключатель и трубку, едва видневшиеся из рваной обивки кресла. Он щелкнул переключателем и покинул «Монтроуз».

Глава 10

Эрик Ист никогда прежде не встречался с президентом и не был в Белом доме. Он также никогда не сталкивался с Флетчером Коулом, но знал, что тот ему не понравится.

В семь утра в пятницу он вслед за директором Войлзом и Льюисом К.О. вошел в Овальный кабинет. Улыбок и рукопожатий не было. Войлз представил Иста. Президент кивнул из-за стола, но не встал. Коул что-то читал.

Двадцать порноклубов вспыхнули как факелы в округе Колумбия этой ночью, и многие все еще дымились. Они видели дым над городом из окна лимузина. В притоне под названием «Энджелз» сильно обгорел сторож, и врачи не надеялись на его спасение.

Час назад они получили сообщение о том, что на радиостанцию позвонил неизвестный и заявил, что ответственность за содеянное берет на себя «Подпольная армия», и пообещал устроить такое же в день празднования ею смерти Розенберга.

Президент заговорил первым. Исту он казался уставшим. Это был слишком ранний час для него.

— Сколько всего было взрывов?

— Двадцать здесь, — ответил Войлз, — семнадцать в Балтиморе и еще пятнадцать в Атланте. Похоже, что акция была тщательно скоординирована, поскольку все взрывы произошли ровно в четыре часа утра.

Коул оторвал взгляд от докладной записки.

— Директор, вы верите в то, что это «Подпольная армия»?

— На настоящий момент они единственные, кто заявил о своей ответственности. Похоже на их работу. Вполне возможно, — ответил Войлз, не глядя на Коула.

— В таком случае когда вы собираетесь начать аресты? — спросил президент.

— Как только мы будем иметь достаточные основания, господин президент. Закон есть закон, вы же знаете.

— Я знаю, что эта группировка — ваш главный подозреваемый в убийствах Розенберга и Джейнсена и что вы уверены в совершении ею убийства федерального судьи в Техасе. Она, вероятнее всего, устроила взрывы в пятидесяти двух непристойных заведениях прошлой ночью. Я не понимаю только, почему они взрывают и убивают безнаказанно. Черт возьми, директор, мы в осаде.

Шея Войлза побагровела, но он ничего не сказал, а лишь смотрел в сторону, пока президент произносил свою тираду, уставившись на него. Льюис К.О. откашлялся.

— Господин президент, если разрешите, мы не уверены, что «Подпольная армия» замешана в убийствах Розенберга и Джейнсена. Действительно, у нас нет доказательств ее причастности. Она лишь одна из десятка подозреваемых. Как я уже говорил, убийства были выполнены чрезвычайно чисто, организованно и очень профессионально.

Коул сделал шаг вперед.

— Вы пытаетесь сказать, что понятия не имеете о том, кто убил их, и можете никогда не узнать этого?

— Нет, я хочу сказать другое. Мы найдем их, но для этого потребуется время.

— Какое время? — спросил президент.

Это был вопрос дилетанта, на который трудно было что-либо ответить. Ист сразу же невзлюбил президента за это.

— Месяцы, — сказал Льюис.

— Сколько месяцев?

— Много.

Президент округлил глаза и затряс головой, затем встал и с видом отвращения прошел к окну. Дальше он обращался к окну.

— Я не могу поверить в отсутствие связи между тем, что произошло прошлой ночью, и убийством судей. Я не знаю, может быть, у меня просто паранойя.

Войлз бросил многозначительный взгляд на Льюиса. Паранойя, мания преследования, дебильность, маразм… Директору еще много чего приходило на ум.

Президент продолжал, задумчиво глядя в окно:

— Я просто становлюсь нервным, когда вокруг разгуливают убийцы и рвутся бомбы. И меня можно понять. Президентов не убивали уже больше тридцати лет.

— О, я думаю, вы в безопасности, — сказал Войлз, забавляясь про себя. — Секретные службы держат обстановку под контролем.

— Здорово. Тогда почему я чувствую себя, как будто нахожусь в Бейруте? — пробормотал он в окно.

Коул почувствовал неловкость момента и взял со стола докладную записку. Держа ее в руках, он заговорил, обращаясь к Войлзу, совсем как профессор, читающий лекцию:

— Это краткий список кандидатов в Верховный суд. Здесь восемь фамилий с биографиями каждого. Документ подготовлен министерством юстиции. Мы начали со списка из двадцати имен, затем президент, генеральный прокурор Хортон и я сократили его до восьми. Никто из них даже не подозревает, что рассматривается в качестве кандидата.

Войлз все еще смотрел куда-то в сторону. Президент медленно вернулся к своему столу и взял свой экземпляр записки. Коул продолжал:

— Некоторые из этих кандидатур весьма спорные, и, если в конечном итоге они будут выдвинуты для назначения, нам придется выдержать небольшую войну, чтобы утвердить их в сенате. Нам бы не хотелось начинать ее сейчас, поэтому все должно держаться в секрете.

Войлз внезапно повернулся и уставился на Коула.

— Ты идиот, Коул. Мы это уже проходили, и я могу заверить тебя, что, как только мы начнем проверку этих людей, шило тут же вылезет из мешка. Ты хочешь, чтобы мы как следует порылись в их прошлом, и при этом рассчитываешь, что все, с кем мы встретимся по этому поводу, будут держать рот на замке. Так не бывает, сынок.

Коул подскочил к Войлзу. Его глаза сверкали.

— Расшиби свой зад в лепешку, но эти имена до их официального выдвижения не должны попасть в прессу. И ты сделаешь это, директор. Ты заткнешь все дыры и не допустишь утечки в прессу, понятно?

Войлз вскочил на ноги и нацелился пальцем на Коула.

— Послушай, осел, тебе нужна эта проверка, ты ее и проводи, а не давай мне кучу бойскаутских приказов.

Льюис встал между ними, а президент вскочил из-за стола. Секунду или две стояла тишина. Затем Коул положил свою записку на стол и отошел на несколько шагов, отводя взгляд в сторону.

Президент теперь играл роль миротворца.

— Садись, Дентон, садись.

Войлз возвратился на свое место, все еще не спуская глаз с Коула. Президент улыбнулся Льюису, и все сели.

— Все мы находимся в большом напряжении, — бархатным голосом произнес президент.

Льюис говорил спокойно:

— Мы проведем обычную проверку по вашим кандидатурам, господин президент, и сделаем это в строгой секретности. Но вы же знаете, мы не можем контролировать каждого, с кем мы говорим.

— Да, господин Льюис, знаю. Но я хочу, чтобы были приняты дополнительные меры предосторожности. Эти люди молоды и будут долго определять и менять облик конституции, даже после моей смерти. Они стоят на твердых консервативных позициях, и пресса съест их заживо. Они не должны иметь за собой никаких пороков и грехов. Никаких наркотиков, незаконных детей, разводов, неуплаты налогов или участия в радикальных студенческих движениях.

— Да, господин президент. Но мы не можем гарантировать полной секретности наших проверок.

— Хотя бы попытайтесь, о’кей?

— Да, сэр, — сказал Льюис и передал записку Эрику Исту.

— Это все? — спросил Войлз.

Президент взглянул на Коула, который стоял у окна и делал вид, что не обращает внимания ни на кого.

— Да, Дентон, это все. Мне бы хотелось, чтобы проверка этих людей была закончена за десять дней. Я хочу, чтобы вы поторопились с этим.

Войлз поднялся со своего места:

— Вы получите результаты через десять дней.

Каллаган был рассержен, когда стучался в дверь квартиры Дарби. Он был охвачен сомнениями и хотел высказать многое из того, что переполняло его. Но при этом существовало что-то другое, чего он хотел гораздо сильнее, чем небольшой ссоры с выпусканием пара. Она избегала его уже четыре дня, играя в детектива и забаррикадировавшись в библиотеке. Она пропускала занятия, не отвечала на его телефонные звонки и, в общем, бросила его в трудную минуту. Но он знал, что, когда она откроет дверь, он будет улыбаться и забудет, что был брошен.

В руках он держал литровую бутылку вина и настоящую пиццу из ресторана «Мама Роза». Это происходило после девяти вечера в субботу. Постучав еще раз, он стал смотреть на аккуратные коттеджи и бунгало, стоящие вдоль улицы. Внутри звякнула цепочка, и он тут же улыбнулся. Чувство заброшенности исчезло.

— Кто там? — спросила она, не снимая цепочки.

— Томас Каллаган, вспоминаешь? Я у твоей двери умоляю меня впустить, и мы вновь будем играть и дружить.

Дверь открылась, и Каллаган сделал шаг внутрь. Она взяла вино и прикоснулась к его щеке.

— Мы все еще друзья? — спросил он.

— Да, Томас. Я была занята.

Он прошел за ней через небольшой кабинет в кухню. На столе находились компьютер и большое количество толстых книг.

— Я звонил. Почему не перезвонила?

— Меня не было дома, — сказала она, выдвигая ящик и доставая штопор.

— У тебя автоответчик. Я разговаривал с ним.

— Ты что, затеваешь ссору, Томас?

Он посмотрел на ее голые ноги.

— Нет! Клянусь, я не сумасшедший. Я обещаю не делать этого. Пожалуйста, прости, если я кажусь тебе огорченным.

— Перестань.

— Когда мы отправимся в постель?

— Ты не выспался?

— Нет, но… Ладно, Дарби, ведь прошло целых три ночи.

— Пять. Что за пицца?

Она вынула пробку и наполнила два стакана. Каллаган следил за каждым ее движением.

— О, это одна из специальных субботних пицц, куда они бросают все, что предназначалось для помойки. Креветочные хвосты, яйца, рачьи головы. Вино дешевое тоже. У меня трудно с деньгами. К тому же я завтра уезжаю из города и поэтому должен экономить. И поскольку я завтра уезжаю, я подумал, не провести ли мне эту ночь в постели с тобой, чтобы не искушать себя с какой-нибудь заразной женщиной в Вашингтоне. Как ты думаешь?

Дарби открывала коробку с пиццей.

— Похоже на колбасу с перцем.

— Могу ли я рассчитывать лечь с тобой в постель?

— Может быть, позднее. Пей свое вино и давай поболтаем. Мы с тобой давно не беседовали.

— Я беседовал. Я беседовал с твоим автоответчиком целую неделю.

Он взял стакан с вином, и они прошли в кабинет. Дарби включила стерео. Они удобно расположились на диване.

— Давай напьемся, — сказал он.

— Ты такой романтик.

— У меня есть нечто романтическое и для тебя.

— Ты пил целую неделю.

— Нет, не целую, а восемьдесят процентов недели. И в этом виновата ты, потому что избегала меня.

— Что случилось с тобой, Томас?

— Меня лихорадит. Я весь взвинчен, и мне нужна компания, чтобы удержаться на краю. Что ты скажешь?

— Давай напьемся наполовину. — Она отпила вина и положила ноги на его колени.

У него перехватило дыхание.

— Когда твой рейс? — спросила она.

Он пил вино большими глотками.

— В час тридцать. Прямой до Вашингтона. Я должен зарегистрироваться в отеле в пять, а в восемь у нас обед. После этого меня могут вытащить болтаться по улицам в поисках любовных приключений.

Она улыбнулась:

— Хорошо, хорошо. Мы займемся ими через минуту. Но давай сначала поговорим.

Каллаган с облегчением вздохнул.

— Я смогу проговорить десять минут, потом я упаду в обморок.

— Что у тебя на понедельник?

— Обычные умопомрачительные дебаты о будущем Пятой поправки, затем комитет составит проект предложенного отчета, который никто не одобрит. Во вторник опять дебаты, еще один отчет, возможно, перебранка или две, затем мы объявим конференцию завершенной и, ничего не добившись, отправимся по домам. Я вернусь во вторник поздно вечером и хочу встретиться с тобой в каком-нибудь очень хорошем ресторане, после которого мы бы могли вернуться ко мне для интеллектуальной беседы и животного секса. Где пицца?

— Там. Я принесу ее.

Он гладил ее ноги.

— Не двигайся. Я совершенно не голоден.

— Зачем ты ездишь на эти конференции?

— Я участник, и я профессор, а это значит, что я должен встречаться с другими образованными идиотами и принимать резолюции, которые никто не читает. Если я не буду ездить, деканат посчитает, что я не вношу вклад в академическую науку.

Она наполнила стаканы.

— Ты очень нервничаешь, Томас.

— Я знаю. Это была очень тяжелая неделя. Я содрогаюсь при мысли о кучке неандертальцев, переписывающих конституцию. Мы будем жить в полицейском государстве через десять лет. Я ничего не могу поделать с этим, поэтому я, вероятно, запью.

Дарби медленно потягивала вино и наблюдала за ним.

— Я начинаю пьянеть, — сказала она.

— С тобой всегда так. Полтора стакана — и ты начинаешь пасовать. Была бы ты ирландкой, смогла бы пить всю ночь.

— Мой отец был наполовину шотландец.

— Это не совсем то.

Каллаган скрестил ноги на кофейном столике и расслабился. Он нежно гладил ее лодыжки.

— Можно, я покрашу твои ногти?

Она ничего не ответила. Он фетишизировал пальцы ее ног и не меньше двух раз в месяц настаивал, чтобы она позволяла делать ей педикюр ярко-красным лаком. Они видели это в фильме «Булл Дарем», и, хотя он не был таким изящным и трезвым, как Кевин Костнер, ей стала нравиться интимность этого момента.

— Пальчиков сегодня не будет?

— Может быть, позднее. Ты выглядишь таким уставшим.

— Я отдыхаю, весь переполненный, однако, мужской силой, и ты не отделаешься от меня под предлогом того, что я выгляжу усталым.

— Выпей еще вина.

Каллаган выпил и глубже погрузился в диван.

— Итак, мисс Шоу, кто сделал это?

— Профессионалы. Разве ты не читал газет?

— Да, конечно. Но кто стоит за профессиональными убийцами?

— Я не знаю. После случившегося прошлой ночью все сходятся во мнении, что это «Подпольная армия».

— Но ты в этом не убеждена.

— Да. Арестов не было. Я не убеждена.

— И у тебя есть некий таинственный подозреваемый, неизвестный остальному миру.

— У меня был один подозреваемый. Но сейчас у меня уже нет прежней уверенности. Я потратила три дня, отслеживая его, я даже свела все воедино на моем маленьком компьютере и распечатала тоненький предварительный проект краткого изложения дела, но потом все сбросила.

Каллаган уставился на нее:

— Ты хочешь сказать, что пропускала занятия, игнорировала меня, работала круглые сутки, изображая Шерлока Холмса, а теперь все выбросила?

— Оно там, на столе.

— Я не могу поверить в это. Пока я дулся в одиночестве всю неделю, мне казалось, что терплю все это ради стоящего дела. Я знал, что страдаю на благо моей страны, потому что ты в конце концов разгрызешь этот крепкий орешек и сообщишь мне сегодня вечером или на крайний случай завтра, кто сделал это.

— Это невозможно выяснить, по крайней мере юридическим путем. Нет никакого сходства и каких-либо общих следов в этих убийствах. Я чуть не сожгла компьютер в юридической школе.

— Ха! Я говорил тебе об этом. Ты забыла, милая, что я гений конституционного права и я с самого начала знал, что Розенберг и Джейнсен не имели ничего общего, кроме черных мантий и угроз. Нацисты, арийцы, или клановцы, или мафия, или какая-то другая группа убили их потому, что Розенберг — это был Розенберг, а Джейнсен был просто легкой добычей и в некотором смысле смущал их своим поведением.

— Так что же ты не позвонишь в ФБР и не поделишься с ними своим открытием? Я уверена, что они сидят и ждут на телефоне.

— Не сердись. Извини меня. Пожалуйста, прости.

— Ты осел, Томас.

— Да, но ты же любишь меня?

— Я не знаю.

— Мы уже можем лечь в постель? Ты обещала.

— Посмотрим.

Каллаган поставил свой стакан на стол и набросился на нее.

— Хорошо, детка. Я прочту твое изложение дела. А затем мы поговорим об этом. Но сейчас я плохо соображаю, и так будет до тех пор, пока ты не возьмешь мою слабую и трепетную руку в свою и не отведешь меня в свою постель.

— Забудь об этом изложении.

— К черту его, Дарби, пожалуйста.

Она обняла его за шею и притянула к себе. Они слились в долгом и крепком, почти неистовом поцелуе.

Глава 11

Полицейский нажал на кнопку рядом с именем Грэя Грантэма и не отпускал ее двадцать секунд. Затем сделал короткую паузу. Затем еще двадцать секунд. Пауза. Двадцать секунд. Пауза. Двадцать секунд. Ему было смешно, потому что Грантэм был совой и спал, вероятно, не больше трех или четырех часов, а тут этот бесконечный звонок, эхом отдающийся в его прихожей. Он нажал опять и посмотрел на свою патрульную машину, в нарушение правил оставленную на тротуаре под уличным фонарем. Воскресный день только начинался, и улица была пуста. Двадцать секунд. Пауза. Двадцать секунд.

В переговорном устройстве раздался хриплый голос:

— Кто там?

— Полиция! — ответил коп, который был негром и ради смеха подчеркивал это своим произношением.

— Что вам надо? — требовательно спросил Грантэм.

— Может быть, у меня ордер. — Коп едва сдерживал смех.

Голос у Грантэма смягчился и зазвучал почти жалобно.

— Это Клив?

— Да.

— Который час, Клив?

— Почти пять тридцать.

— Должно быть, что-нибудь горяченькое?

— Не знаю. Сержант не сказал. Он велел только разбудить тебя, потому что хочет поговорить.

— Почему ему всегда хочется говорить до рассвета?

— Глупый вопрос, Грантэм.

Последовало недолгое молчание.

— Да, наверное. Я полагаю, он хочет поговорить прямо сейчас?

— Нет, у тебя есть тридцать минут. Он велел быть там в шесть часов.

— Где?

— На Восемнадцатой улице, возле стадиона «Тринидад», есть маленькое кафе. Оно незаметное и безопасное. Сержант любит его.

— Где он откапывает такие места?

— Знаешь, для репортера ты задаешь слишком глупые вопросы. Называется это место «У Гленды», и я советую тебе отправляться туда, иначе ты опоздаешь.

— Ты будешь там?

— Я заскочу, чтобы убедиться, что с вами все в порядке.

— Мне показалось, ты сказал, что там безопасно.

— Безопасно для той части города. Ты сможешь найти это место?

— Да. Я буду там так скоро, как только смогу.

— Желаю удачи, Грантэм.

Сержант был старый, очень черный и с седыми космами, которые торчали у него в разные стороны. Он всегда носил темные солнечные очки и снимал их, только ложась спать, поэтому большинство тех, с кем он работал в западном крыле Белого дома, считали его полуслепым. Голову он держал набок и улыбался, как Рэй Чарлз. Иногда он натыкался на двери и столы, очищая пепельницы и вытирая пыль с мебели. Он ходил медленно и осторожно, как будто считая шаги. Работал усердно, всегда с улыбкой, всегда с готовностью перекинуться добрым словом с тем, кто был охоч до него. В большинстве случаев на него не обращали внимания или относились как к дружелюбному старому и убогому негру-уборщику.

Сержант же мог видеть даже сквозь стены. Его участком было западное крыло, где он производил уборку вот уже тридцать лет. Убирал и слушал, убирал и смотрел. Он прибирал у некоторых ужасно важных персон, которые зачастую были слишком заняты, чтобы следить за своими словами, особенно в присутствии старого и убогого сержанта. Он знал, чьи двери оставались открытыми и чьи стены были тонкими. Он мог исчезать в мгновение ока, а затем появляться там, где ужасно важные люди не могли его видеть. Большую часть информации он хранил при себе. Но время от времени он становился обладателем сочного куска информации, который мог быть сопоставлен с другими такими же, и сержант принимал решение, что она достойна огласки. Он был очень осторожен. До отставки оставалось три года, и он не хотел рисковать понапрасну.

Никто никогда не подозревал, что сержант тайно поставляет скандальные истории для прессы. В Белом доме всегда находилось достаточно крикунов, которые возводили вину друг на друга. Это было настоящее веселье. Сержант обычно имел беседу с Грантэмом из «Пост», потом с нетерпением ждал появления истории в прессе, а затем слушал вопли, когда летели головы.

Он был безупречным источником и встречался только с Грантэмом. Его сын Клив, полицейский, организовывал встречи, обычно в темное время и в незаметных местах. Сержант был в своих солнечных очках. Грантэм приходил в таких же, надев на голову шляпу или подходящее для этого случая кепи.

Клив обычно сидел с ними и наблюдал за толпой.

Грантэм появился в кафе «У Гленды» в шесть с минутами и прошел к задней кабинке. В заведении находились трое других посетителей. Сама Гленда жарила яичницу на гриле у кассового аппарата. Клив сел на стул так, чтобы видеть ее.

Они обменялись рукопожатием. Для Грантэма стояла приготовленная чашка кофе.

— Прошу прощения за опоздание, — сказал Грантэм.

— Ничего, приятель. Рад тебя видеть.

У сержанта был скрипучий голос, который было трудно понизить до шепота. Впрочем, никто их не слушал.

Грантэм отхлебнул кофе.

— Трудная неделя была в Белом доме?

— Можно сказать, да. Много волнений. Много событий.

— Неужели?

Грантэм не мог делать записи на таких встречах. «Это было бы слишком заметно», — сказал сержант еще тогда, когда определял основные правила их общения.

— Да. Президент и его ребята были обрадованы новостью о судье Розенберге. Она сделала их просто счастливыми.

— А как насчет судьи Джейнсена?

— Ну, как ты заметил, президент посетил похороны, но не выступил. Он планировал произнести траурную речь, но передумал, поскольку ему пришлось бы говорить хорошие слова о человеке, который был гомосексуалистом.

— Кто писал траурную речь?

— Составители речей. В основном Мэбри. Работал над ней весь четверг, а затем забросил.

— Значит, президент тоже был на похоронах Розенберга.

— Да, был. Но он не хотел делать этого. Сказал, что предпочел бы в ад, чем на эти похороны. Но под конец сдался и все-таки пошел. Он вполне доволен тем, что Розенберг убит. Во вторник там царило чуть ли не праздничное настроение. Сама судьба протянула ему руку помощи. Ему сейчас не терпится изменить расстановку сил в суде.

Грантэм слушал очень внимательно.

Сержант продолжал:

— У них составлен список кандидатов. В первоначальном виде он включал около двадцати имен, а затем был сокращен до восьми.

— Кто его сокращал?

— Кто бы ты думал? Президент и Флетчер Коул. Их приводит в ужас мысль о возможности утечки этой информации. Очевидно, список не содержит никого, кроме молодых, судей-консерваторов, большинство из которых мало кому известны.

— Какие-либо имена?

— Всего два. Некий человек по имени Прайс из Айдахо и другой по имени Маклоуренс из Вермонта. Вот все имена, что известны мне. Я думаю, оба они — федеральные судьи. Больше ничего.

— Что насчет расследования?

— Я слышал не много, но буду держать нос по ветру, как обычно. Похоже, что тут мало что происходит.

— Что-нибудь еще?

— Нет. Когда ты поместишь это?

— В утреннем выпуске.

— Вот будет потеха!

— Спасибо, серж.

Солнце уже взошло, и в кафе прибавилось шума. Подошел Клив и сел рядом с отцом.

— Ну что, ребята, закругляетесь?

— Да, — ответил сержант.

Клив посмотрел вокруг.

— Думаю, нам надо уходить. Грантэм идет первым, я — за ним, а папка может оставаться здесь сколько захочет.

— Очень великодушно с твоей стороны, — сказал сержант.

— Благодарю, ребята, — на ходу бросил Грантэм, направляясь к выходу.

Глава 12

Вереек, как всегда, опаздывал. За все двадцать три года их дружбы он никогда не появлялся вовремя и никогда не ограничивался лишь несколькими минутами опоздания. Он не имел представления о времени и не беспокоился о нем. Он носил часы, но никогда не смотрел на них. Опоздать значило для Вереека прийти позднее по меньшей мере на час, иногда на два, особенно когда ждет друг, который знает о его привычках и простит.

Таким образом, Каллаган уже час сидел в баре, что, впрочем, вполне устраивало его. После восьми часов наукообразных дебатов он презирал конституцию и тех, кто преподавал ее. Ему необходимо было выпить, и после двух двойных порций шиваса со льдом он почувствовал себя лучше. Он видел свое отражение в зеркале за рядами спиртного и, всматриваясь в происходящее вдали за спиной, ждал появления Гэвина Вереека. Неудивительно, что его друг не смог пробиться как частный адвокат, у которого жизнь расписана по минутам.

Когда была подана третья двойная порция, через час и одиннадцать минут после назначенного времени, Вереек неспешно подошел к бару и заказал пива.

— Извини, я опоздал, — сказал он, пожимая руку Каллагану. — Я знал, что ты оценишь возможность побыть наедине со своим шивасом.

— Ты выглядишь уставшим, — сказал Каллаган, присмотревшись к нему, — старым и измотанным.

Вереек сильно постарел и прибавил в весе. Его залысины стали на дюйм больше со времени их последней встречи, а на бледном лице сильно выделялись темные круги под глазами.

— Сколько ты весишь?

— Не твое дело, — сказал он, не отрываясь от бутылки пива. — Где наш столик?

— Он заказан на восемь тридцать. Я полагал, что ты опоздаешь не меньше чем на полтора часа.

— В таком случае я пришел раньше.

— Можно сказать, да. Ты с работы?

— Я теперь живу на работе. Директор намерен выжимать из нас по сто часов в неделю, не меньше, пока что-нибудь не проклюнется. Я сказал жене, что буду дома к Рождеству.

— Как она?

— Прекрасно. Очень терпеливая леди. Мы ладим друг с другом гораздо лучше, когда я на работе.

Она была его третьей женой за семнадцать лет.

— Мне бы хотелось увидеть ее.

— Не стоит. Я женился на первых двух из-за секса, и он им нравился настолько, что они делились им с другими. На этой я женился из-за денег, и тут не на что смотреть. Она не произведет на тебя впечатления.

Он опорожнил бутылку.

— Я сомневаюсь, смогу ли я дотянуть до ее смерти.

— Сколько ей лет?

— Не спрашивай. Я действительно люблю ее, ты знаешь. Честно. Но теперь, после двух лет совместной жизни, я понимаю, что у нас нет ничего общего, кроме обостренной чувствительности к курсу акций на рынке.

Он посмотрел на бармена:

— Еще бутылку пива, пожалуйста.

Каллаган усмехнулся и сделал глоток из своего стакана.

— Сколько она стоит?

— Не совсем столько, как я думал. На самом деле я точно не знаю. Что-нибудь около пяти миллионов, мне кажется. Она рассталась с первым и вторым мужьями, а во мне ее привлекла, я думаю, неизведанная возможность побывать замужем за простым средним американцем. Это, а также секс просто великолепны, как говорит она. Они все говорят это, ты знаешь.

— Ты всегда клевал на таких, Гэвин, даже в юридической школе. Ты привлекаешь неуравновешенных и склонных к депрессии женщин.

— А они привлекают меня.

Он приложился к бутылке и наполовину опустошил ее.

— Почему мы всегда едим в этом месте?

— Не знаю. Это своего рода традиция. Она возвращает нас во времена юридической школы.

— Мы ненавидели ее, Томас. Все ненавидят ее. И все ненавидят адвокатов.

— Хорошенькое же у тебя настроение.

— Извини. Я спал всего шесть часов с тех пор, как они обнаружили трупы. Директор визжит на меня по пять раз на день. Я визжу на всех, кто стоит ниже меня. И все это — один большой свинарник.

— Допивай, старик. Наш столик готов. Давай выпьем, поедим и поговорим. И попытаемся приятно провести эти несколько часов.

— Я люблю тебя больше, чем свою жену, Томас. Ты знаешь об этом?

— Это ни о чем не говорит.

— Ты прав.

Они прошли за метрдотелем к небольшому столику в углу, который они заказывали всегда. Каллаган повторил заказ на спиртное и объяснил, что с едой они не спешат.

— Ты видел эту чертову писанину в «Пост»?

— Да, видел. От кого просочились эти сведения?

— Кто знает. Директор получил список в субботу утром лично из рук президента с совершенно недвусмысленными требованиями в отношении секретности. В последующие дни он не показывал его никому, но тем не менее сегодня утром выходит эта статья с именами Прайса и Маклоуренса. Войлз был вне себя от ярости, когда позвонил президент. Он сорвался в Белый дом, и между ними произошла небольшая драчка. Войлз пытался напасть на Флетчера Коула, но был остановлен Льюисом К.О. Сцена была отвратительная.

Каллаган внимал каждому его слову.

— Это очень хорошо.

— Я рассказываю тебе это для того, чтобы позднее, после нескольких стаканов вина, ты не ждал от меня остальных имен из этого списка. Я стараюсь быть твоим другом, Томас.

— Продолжай.

— В любом случае утечка не могла произойти у нас. Это невозможно. Она должна была произойти в Белом доме. В нем полно людей, которые ненавидят Коула, и все утекает оттуда, как из гнилой трубы.

— Возможно, утечку организовал сам Коул.

— Может быть, и так. Он скользкий ублюдок, и кое-кто считает, что он раскрыл имена Прайса и Маклоуренса для того чтобы напугать всех, а затем уже назвать двух кандидатов, которые покажутся более умеренными. Это похоже на него.

— Я никогда не слышал о Прайсе и Маклоуренсе.

— Ну слушай. Оба они очень молоды, им слегка за тридцать. Мы еще не проверяли их, но они, похоже, являются радикальными консерваторами.

— А остальные в этом списке?

— Ты торопишься. Я пропустил всего два пива, а вопрос уже сорвался у тебя с языка.

Официант принес напитки.

— Я хочу немного грибов с крабами, — сказал ему Вереек, — так, на закуску. Я умираю от голода.

Каллаган передал свой пустой стакан.

— Принесите мой заказ тоже.

— Больше не спрашивай, Томас. Ты можешь вынести меня отсюда часа через три, но я все равно не скажу. Давай договоримся, что Прайс и Маклоуренс являются типичными фигурами для всего списка.

— Все неизвестные личности?

— В основном да.

Каллаган медленно потягивал скотч и качал головой. Вереек скинул пиджак и ослабил галстук:

— Давай поговорим о женщинах.

— Нет.

— Сколько ей лет?

— Двадцать четыре, но очень зрелая.

— Ты мог быть ее отцом.

— Мог. Чем черт не шутит.

— Откуда она?

— Из Денвера. Я уже говорил тебе об этом.

— Я люблю западных девочек. Они такие независимые и нетребовательные. И к тому же склонны носить «Ливайс» и иметь длинные ноги. Я, наверное, женюсь на такой. У нее есть деньги?

— Нет. Ее отец погиб в авиационной катастрофе четыре года назад, и мать получила хорошую компенсацию.

— Тогда у нее есть деньги.

— Ей хватает.

— Надо думать, что хватает. У тебя есть фото?

— Нет. Она не внучка и не пудель.

— Ну почему ты не захватил ее фотографию?

— Я скажу ей, чтобы она прислала тебе одну. Почему это тебя так развлекает?

— Умора. Великий Томас Каллаган, у которого было полно женщин, влюбился по уши.

— Я не влюбился.

— Это, должно быть, рекорд. Сколько уже, девять или десять месяцев? Ты поддерживаешь устойчивые отношения почти год, не так ли?

— Восемь месяцев и три недели, но не говори никому, Гэвин. Это нелегко для меня.

— Твоя тайная жена. Ну, расскажи подробнее. Какой у нее рост?

— Сто семьдесят, пятьдесят четыре килограмма, длинные ноги, джинсы в обтяжку, независимая, без претензий, этакая типичная западная девочка.

— Я должен найти себе такую. Ты собираешься жениться на ней?

— Конечно, нет. Допивай свой стакан.

— Она у тебя одна?

— А у тебя?

— Конечно, нет. Никогда не ограничивался одной. Но мы говорим не обо мне, Томас, мы говорим здесь о Питере Пэне, Каллагане Холодной Руке, человеке с ежемесячно меняющимся представлением о женской красоте. Скажи мне, Томас, но только не лги своему лучшему другу, а просто посмотри мне в глаза и скажи: неужели ты докатился до моногамной связи?

Навалившись на стол всем телом, Вереек смотрел на него во все глаза и глупо улыбался.

— Не так громко, — сказал Каллаган, оглядываясь по сторонам.

— Ответь мне.

— Назови остальные имена из списка, и я отвечу тебе.

Вереек отвалился от стола.

— Прекрасный ход. Я думаю, что твой ответ должен быть утвердительным. Ты влюбился в эту девицу, но не хочешь признаться в этом. Мне кажется, что ты у нее на крючке.

— О’кей, я у нее на крючке. Тебе стало легче?

— Да, намного легче. Когда я смогу увидеть ее?

— Когда я смогу увидеть твою жену?

— Ты запутался, Томас. Это совершенно разные вещи. Ты не хочешь видеть мою жену, я же горю желанием посмотреть на Дарби, понимаешь? Заверяю тебя, они совершенно разные.

Каллаган улыбнулся и отпил из стакана. Развалившись на стуле, Вереек скрестил ноги в проходе и поднес к губам зеленую бутылку.

— Ты уже хорош, дружище, — сказал Каллаган.

— Мне жаль. Я пью слишком быстро.

Грибы подали в шипящих кокотницах. Вереек отправил в рот сразу два из них и теперь яростно жевал. Каллаган наблюдал. Шивас приглушил чувство голода, и он решил подождать с едой несколько минут. В любом случае алкоголь ему нравился больше, чем пища.

Четверо арабов шумно уселись за соседний столик, громко тараторя на своем языке. Все четверо заказали виски «Джек Даннель».

— Кто убил их, Гэвин?

С минуту тот продолжал жевать, затем с усилием проглотил.

— Даже если бы я знал, то не сказал. Но, клянусь, я не знаю. Это уму непостижимо. Убийцы исчезли бесследно. Все было тщательно спланировано и безупречно исполнено. Ни одной улики.

— Почему такое сочетание?

Он отправил в рот очередной кусок.

— Здесь все очень просто. Просто настолько, что можно не обратить внимания. Они были легкоуязвимы. У Розенберга не было охраны в его городском доме. Любой воришка мог войти и выйти. А несчастный Джейнсен слонялся ночами по таким местам… Они были беззащитны. В точно назначенное время каждый из них умер, остальные семеро судей имели агентов ФБР у себя дома. Вот почему были выбраны эти двое. Они были глупые.

— Тогда кто выбрал их?

— Кто-то с большими деньгами. Убийцы были профессионалами, которые, вероятно, убрались из страны в течение нескольких часов. Мы предполагаем, что их было трое или даже больше. Побоище в доме Розенберга мог устроить один человек, а над Джейнсеном работало, по нашим предположениям, не менее двух. Один или два вели наблюдение, пока парень со шнурком делал свое дело. Несмотря на то что это был грязный притон, он был открыт для публики и довольно опасен. Но они очень хорошо справились с заданием.

— Я читал версию об убийце-одиночке.

— Забудь ее. Один не мог убить обоих. Это невозможно.

— Сколько эти убийцы могли потребовать денег за свою работу?

— Миллионы. Кроме того, уйма денег пошла на то, чтобы спланировать все это.

— И вы не имеете понятия, кто стоит за этим?

— Послушай, Томас, я не участвую в расследовании, поэтому ты обращаешься не по адресу. Я уверен, что те, кто его проводит, знают гораздо больше меня. Я всего лишь маленький правительственный адвокат.

— Да, который просто случайно оказался на ты с Главным судьей Верховного суда.

— Он заходит временами. Это не интересно. Давай лучше вернемся к женщинам. Я ненавижу разговоры адвокатов.

— Ты разговаривал с ним в последнее время?

— Выведываешь, Томас, все выведываешь. Да, мы перекинулись с ним парой слов сегодня утром. Он бросил всех своих клерков на поиски разгадки в судебных делах как высшей, так и низших инстанций. Это бесполезно, и я сказал ему это. Каждый случай, достигающий Верховного суда, имеет по меньшей мере две стороны, и какая-нибудь из заинтересованных сторон наверняка выиграет, если один, два или три судьи вдруг исчезнут и будут заменены одним, двумя или тремя более сочувственно настроенными к ней. Существуют тысячи апелляций, которые в конечном итоге могут быть поданы, и нельзя просто взять одну и сказать: «Вот та, которая убила их». Это глупо.

— Что он сказал на это?

— Конечно же, он согласился с моим блестящим анализом. Мне кажется, что он звонил после того, как появилась эта статья в «Пост», и наверняка, чтобы выжать из меня еще что-то. Ты можешь поверить в такую наглость?

Официант склонился над ними в ожидании. Вереек бросил взгляд на меню, закрыл его и передал Каллагану.

— Жареная рыба-меч с сыром без овощей.

— Я буду есть грибы, — сказал Каллаган.

Официант исчез.

Каллаган засунул руку в карман пиджака и достал толстый конверт. Он положил его на стол рядом с пустой бутылкой пива:

— Взгляни на это, когда будет возможность.

— Что это?

— Это своего рода изложение судебного дела.

— Я ненавижу судебные дела, Томас. В действительности я ненавижу юриспруденцию, адвокатов и, за исключением тебя, ненавижу профессоров права.

— Это написала Дарби.

— Тогда я прочту его сегодня вечером. О чем оно?

— Мне кажется, я уже говорил тебе, она очень напористая и умная. И к тому же очень напористая студентка. Она излагает лучше, чем многие. Ее страсть, кроме меня, конечно, — это конституционное право.

— Бедняжка.

— Она три дня не показывалась на занятиях на прошлой неделе, начисто отрешилась от меня и всего остального мира и разработала свою теорию, от которой теперь отказалась. Но ты все равно прочти. Это любопытно.

— Кого она подозревает?

Арабы разразились взрывом пронзительного смеха с похлопыванием друг друга по плечам и с расплескиванием виски. Они смотрели на них с минуту, пока те не затихли.

— Как можно терпеть такую пьянь? — спросил Вереек.

— Отвратительная компания.

Вереек засунул конверт в пиджак, висевший на спинке стула.

— Так в чем заключается ее теория?

— Она несколько необычна. Но прочти. Я считаю, не повредит. Вам, ребята, надо помогать.

— Я прочту только потому, что ее написала Дарби. Как она в постели?

— А как твоя жена в постели?

— Как богачка. Она богачка во всем, что делает. Под душем, на кухне, в гастрономе.

— Это не может долго продолжаться.

— Она подает на развод в конце года. Возможно, я получу городской дом и еще какую-нибудь мелочь.

— У вас нет брачного контракта?

— Как же, есть. Но я же адвокат, как ты помнишь. И в нем оказалось больше лазеек и уверток, чем в целом законе о налоговой реформе. Мой приятель удружил, когда готовил его. Ну чем тебе не нравится юриспруденция?

— Давай поговорим о чем-нибудь другом.

— О женщинах?

— У меня есть идея. Ты хочешь увидеть девочку, так?

— Ты говоришь о Дарби?

— Да, о ней.

— Я с удовольствием.

— Мы собираемся в Сент-Томас на День благодарения. Почему бы тебе не присоединиться к нам?

— Должен ли я взять с собой жену?

— Нет. Она не приглашается.

— Будет ли твоя подруга разгуливать по берегу в бикини? Так, чтобы позабавить нас?

— Возможно.

— У-у, я не могу поверить этому.

— Ты можешь снять домик рядом с нами, и мы устроим бал.

— Прекрасно. Просто прекрасно.

Глава 13

Телефон прозвонил четыре раза, включился автоответчик, на всю квартиру прозвучал записанный на пленку голос, раздался сигнал, но сообщения не последовало. Вновь четыре звонка, та же последовательность, и вновь тишина. Через минуту он зазвонил опять, и Грэй Грантэм схватил его, протянув руку из кровати. Он сел на подушку и попытался что-либо разглядеть.

— Кто это? — спросил он с болью в голосе.

За окном стояла непроглядная темень. Голос на другом конце был тихим и робким.

— Это Грэй Грантэм из «Вашингтон пост»?

— Да, это я. Кто звонит?

— Я не могу сообщить свое имя, — медленно произнесли на другом конце.

Пелена с глаз спала, и он смог разглядеть часы. Они показывали пять сорок.

— О’кей, забудьте об имени. Почему вы звоните?

— Я видел вчера вашу статью о Белом доме и кандидатах на назначение.

— Это хорошо. Не только вы, но и миллионы других. Почему вы звоните мне в такое неприличное время?

— Извините. Я звоню по пути на работу из телефона-автомата. Я не могу это делать из дома или из конторы.

Голос был чистый, хорошо поставленный и, похоже, принадлежал интеллигентному человеку.

— Из какой конторы?

— Я адвокат.

Здорово. В Вашингтоне насчитывалось около полумиллиона адвокатов.

— Частный или государственный?

— Я… я лучше не буду говорить, — последовало после легкого колебания.

— О’кей, я лучше буду спать. Зачем конкретно вы звоните?

— Я, возможно, знаю кое-что о Розенберге и Джейнсене.

Грантэм сел на край кровати.

— Что, например…

Последовала более долгая пауза.

— Вы записываете наш разговор?

— Нет. А нужно?

— Я не знаю. Я действительно очень напуган и смущен, господин Грантэм. Я бы предпочел, чтобы вы это не записывали. Может быть, следующий звонок, о’кей?

— Как хотите. Я слушаю.

— Этот звонок можно проследить?

— Наверное, можно, я полагаю. Но вы же звоните из телефона-автомата, правильно? Какая вам разница?

— Я не знаю. Я просто боюсь.

— Все нормально. Я клянусь вам, что не делаю запись и не буду пытаться определить, откуда вы звоните. Так что вы имеете в виду?

— Ну, я думаю, что мне, возможно, известно, кто убил их.

Грантэм вскочил на ноги.

— Это довольно ценные знания.

— Эти знания могут погубить меня. Вы думаете, они следят за мной?

— Кто? Кто должен следить за вами?

— Я не знаю. — Голос зазвучал так, как будто говорящий смотрел через плечо.

Грантэм ходил вдоль кровати.

— Успокойтесь и назовите мне свое имя, о’кей. Я обещаю, что оно останется между нами.

— Гарсиа.

— Это не настоящее имя, не так ли?

— Конечно, нет, но это все, что я могу.

— О’кей, Гарсиа. Расскажите мне.

— Я не совсем уверен, но мне кажется, что я натолкнулся на кое-что такое в конторе, чего не должен был видеть.

— У вас есть копия этого?

— Возможно.

— Послушайте, Гарсиа. Мне позвонили вы, правильно? Вы хотите говорить или нет?

— Я не уверен. Что вы станете делать, если я расскажу вам кое-что?

— Тщательно проверю это. Если мы будем намерены обвинять кого-то в убийстве двух судей Верховного суда, то, поверьте, информация об этом будет преподнесена очень деликатно.

Наступила очень долгая тишина. Грантэм замер у кресла-качалки и ждал.

— Гарсиа! Вы у телефона?

— Да. Можем мы поговорить позднее?

— Конечно, но мы можем поговорить и сейчас.

— Я должен подумать над этим. Я не ел и не спал неделю. Я не в состоянии мыслить рационально. Я, возможно, позвоню вам позднее.

— О’кей, о’кей. Это отлично. Вы можете позвонить мне на работу в…

— Нет. Я не буду звонить вам на работу. Извините, что разбудил вас.

Он повесил трубку. Грантэм посмотрел на ряд кнопок на своем телефоне и набрал семь цифр, подождал, затем набрал еще шесть, а затем еще четыре. Полученный номер он записал в блокнот у телефона и положил трубку. Телефон-автомат находился на Пятнадцатой улице в Пентагон-сити.

Гэвин Вереек проспал четыре часа и поднялся в состоянии алкогольного опьянения. Через час, когда он прибыл на службу, алкоголь начал выветриваться, а боль в голове слегка отпустила. Он проклинал себя и ругал Каллагана, который, несомненно, будет спать до полудня и проснется свежим и бодрым, готовым лететь в Новый Орлеан. Они ушли из ресторана в полночь, когда тот закрывался, затем заваливались в несколько баров, все шутили, что не смогут попасть на пару порнографических сеансов, поскольку их любимый кинотеатр был взорван. Таким образом, они пили до трех или четырех часов.

В одиннадцать Вереек должен был встретиться с директором Войлзом. Ему было крайне необходимо появиться трезвым и собранным, что казалось невозможным. Он приказал секретарше закрыть дверь и объяснил ей, что подхватил ужасный вирус, возможно, гриппа, и что ему необходимо побыть одному, если только не случится что-либо из ряда вон выходящее. Она внимательно посмотрела ему в глаза и, как ему показалось, все поняла. Ведь запах пива обычно не исчезает после сна.

Она вышла и прикрыла за собой дверь. Он запер ее. Позвонил Каллагану, но телефон в его номере не отвечал.

Что за жизнь! Его лучший друг зарабатывал почти столько же, а работал всего по тридцать часов в неделю и при этом мог выбирать себе молодых и стройных пассий на двадцать лет моложе себя. Потом он вспомнил об их грандиозных планах провести неделю в Сент-Томасе и представил разгуливающую по берегу Дарби. Он обязательно поедет, даже если это ускорит развод.

Волна тошноты прокатилась в груди и подступила к горлу. Он быстро лег на пол и замер. Дешевый казенный ковер. Он дышал глубоко, вскоре у него застучало в висках. Потолок перед глазами не плавал, и это вселяло надежду. Прошло три минуты, и стало очевидно, что его не стошнит, по крайней мере сейчас.

Его «дипломат» находился в пределах досягаемости, и он осторожно подтянул его к себе. Нашел внутри конверт, лежавший среди утренних газет. Открыл его и развернул изложение дела, держа его обеими руками в шести дюймах над головой.

Оно состояло из тринадцати страничек, распечатанных на компьютере через два интервала с большими полями. Столько он мог одолеть. На полях от руки были сделаны пометки и целые разделы носили следы правки. Сверху были написаны от руки фломастером слова «Первый вариант». Здесь же были отпечатаны ее имя, адрес и номер телефона.

Он пробежит его за несколько минут, пока лежит на полу, затем, даст Бог, почувствует себя в состоянии сесть за стол и приступить к своим обязанностям важного правительственного адвоката. Он вспомнил о Войлзе, и удары в голове усилились.

Она излагала в хорошем стиле, принятом среди ученых-правоведов, с использованием распространенных предложений и сложных слов. Но ее мысль прослеживалась ясно. Она избегала двусмысленности и юридического жаргона, к чему так неравнодушны студенты. Адвокат, состоящий на службе у американского правительства, сделал бы это иначе.

Гэвин никогда не слышал о ее подозреваемом и был уверен, что он не значится ни в одном из списков. С технической точки зрения это было не изложение судебного дела, а, скорее, повествование о судебной тяжбе в Луизиане. Она приводила факты сжато и делала их интересными. Даже увлекательными. Она не страдала верхоглядством.

Изложение фактов заняло четыре страницы, следующие три страницы она заполнила краткими историями сторон. Это было несколько утомительно, но он продолжал чтение, так как оно уже захватило его. На восьмой странице обобщался ход судебного разбирательства, на девятой упоминалось об апелляции, а последние три раскрывали невероятный след, ведущий к устранению Розенберга и Джейнсена из Верховного суда. Каллаган сказал, что она уже отказалась от этой версии, да и из текста было видно, что в конце концов ее задор пропал.

Однако изложение читалось с большим интересом. В какой-то момент он забыл о своем плачевном состоянии и прочел тринадцать страничек студенческого текста, лежа на полу, на грязном ковре, отставив миллионы дел, ожидавших его внимания.

Раздался легкий стук в дверь. Он медленно сел, затем быстро вскочил на ноги и подошел к двери.

— Да.

Это была секретарша.

— Извините, что беспокою, но директор хочет видеть вас у себя в кабинете через десять минут.

Вереек открыл дверь.

— Что?

— Да, сэр, через десять минут.

Он протер глаза и тяжело задышал.

— Зачем?

— Меня бы понизили в должности, если бы я задавала такие вопросы, сэр.

— У вас есть зубной эликсир?

— Полагаю, что да, есть. Он вам нужен?

— Я бы не спрашивал, если бы он не был нужен. Принесите. А какая-нибудь жвачка у вас есть?

— Жвачка?

— Да. Жевательная резинка.

— Да, сэр. Она вам тоже нужна?

— Принесите же мне зубной эликсир, жвачку и аспирин, если есть.

Он прошел к своему столу и сел, держась руками за голову и потирая виски. Из приемной доносился звук выдвигаемых ящиков, а затем появилась секретарша с тем, что он просил.

— Спасибо. Извините за резкость. — Он показал на листы с изложением дела, лежащие на стуле у стены: — Отошлите это Эрику Исту, он находится на четвертом этаже. Сделайте от моего имени приписку. Скажите ему, чтобы он посмотрел это, когда у него выдастся свободная минута.

Она взяла дело и вышла.

Флетчер Коул открыл дверь Овального кабинета и с мрачным видом пригласил Льюиса К.О. и Эрика Иста войти. Президент находился в Пуэрто-Рико, пострадавшей от урагана, и директор Войлз отказался встречаться с Коулом один на один. Он посылал своих мелких сошек.

Коул указал им на диван, а сам сел напротив за кофейный столик. Его пиджак был застегнут на все пуговицы, а галстук повязан безупречно. Он никогда не расслаблялся. Исту приходилось слышать удивительные вещи о его привычках. Он работал по двадцать часов в сутки семь дней в неделю, не пил ничего, кроме воды, и питался в основном из автоматов в подвале здания. Он мог читать, как компьютер, и часами ежедневно просматривать служебные записки, доклады, корреспонденцию и горы подготовленных законопроектов. Память у него была отменной. Вот уже неделю они приходили в этот кабинет с ежедневными докладами о ходе расследования и вручали их Коулу, который проглатывал их и держал в памяти до следующей встречи. Если они допускали ошибку в чем-либо, он буквально терроризировал их. Его ненавидели, но не могли не уважать. Как работник он был выше и трудолюбивее их. И он знал это.

Он пребывал в самодовольном одиночестве в стенах Овального кабинета. Его босс был в отъезде, позируя перед камерами, но реальная власть оставалась здесь и правила страной.

Льюис положил на стол толстую пачку листов доклада за последние сутки.

— Есть что-нибудь новое? — спросил Коул.

— Возможно. Французские полицейские, просматривая, как обычно, пленку, отснятую контрольными камерами в парижском аэропорту, опознали, как им кажется, одно лицо. Они сличили пленку с материалом, отснятым двумя другими камерами в зале под разными углами, и затем сообщили в Интерпол. Лицо замаскировано, но Интерпол считает, что это Камель, террорист. Я уверен, что вы слышали о…

— Я слышал.

— Они изучили всю пленку и пришли к убеждению, что он сошел с самолета, прибывшего беспосадочным рейсом из Далласа в среду, примерно через десять часов после того, как было обнаружено тело Джейнсена.

— «Конкорд»?

— Нет, самолет авиакомпании «Юнайтед». Судя по времени съемки и местам расположения видеокамер, они могут следить за всеми выходами.

— А Интерпол связался по этому поводу с ЦРУ?

— Да. Они имели разговор с Глински примерно в час дня.

На лице Коула не отразилось ничего.

— Насколько они уверены?

— На восемьдесят процентов. Он мастер заметать следы, путешествовать таким образом несколько не в его правилах. Поэтому здесь есть в чем усомниться. Мы приложили фотографии и справку для президента. Честно говоря, изучив фото, я не могу сказать что-то определенное. Но Интерпол знает его.

— Он не так уж охотно фотографировался все эти годы, не так ли?

— Да, иначе мы бы знали об этом. К тому же, по слухам, он каждые два-три года ложится под нож, чтобы сделать пластическую операцию и изменить свое лицо.

Коул с минуту раздумывал.

— О’кей. Что, если это Камель, и что, если он связан с убийствами? Что это значит?

— Это значит, что мы никогда не найдем его. В настоящее время он активно разыскивается девятью странами, включая Израиль. Это значит, что кто-то заплатил ему кучу денег, чтобы он применил свой талант здесь. Мы всегда говорили, что это был профессиональный убийца или убийцы, которые скрылись, пока тела еще не успели остыть.

— Это мало что значит.

— Можно сказать, так.

— Отлично. Что у нас есть еще?

Льюис посмотрел на Эрика Иста.

— Ну, у нас есть обычная ежедневная сводка.

— Они довольно пустые последнее время.

— Да, это так. У нас триста восемьдесят агентов работают по двенадцать часов в день. Вчера они опросили сто шестьдесят человек в тридцати штатах. Мы…

Коул остановил его, подняв руку:

— Не стоит. Я прочту это в сводке. Достаточно сказать, что ничего нового нет.

— Вот только один маленький нюанс. — Льюис посмотрел на Эрика Иста, который держал в руках копию изложения дела.

— Что это? — спросил Коул.

Ист заерзал в нерешительности.

Дело весь день шло по инстанциям вверх, пока его не прочитал и не одобрил Войлз. Он отнесся к нему как к выстрелу с дальним прицелом, не заслуживающему серьезного внимания. Однако в деле упоминался президент, и ему понравилась идея о том, чтобы заставить Коула и его босса попотеть. Он дал указание Льюису и Исту передать дело Коулу и преподнести его как важную версию, которую Бюро воспринимает всерьез. Впервые за неделю Войлз улыбался, когда говорил о том, как идиоты из Овального кабинета бросятся в укрытие, когда прочтут это маленькое дело. «Сыграем с ними такую шутку, — сказал Войлз, — скажите им, что мы намерены выделить на это дело двадцать агентов».

— Эта версия выплыла на поверхность в последние сутки и заинтриговала директора. Он боится, что она может навредить президенту.

Ни один мускул не дрогнул на каменном лице Коула.

— Каким образом?

Ист положил дело на стол:

— Здесь все изложено.

Коул бросил взгляд на дело, затем изучающе посмотрел на Иста.

— Отлично. Я прочту его потом. У вас все?

Льюис встал и застегнул пиджак.

— Да, мы пойдем.

Коул проводил их до двери.

Фанфар не было, когда самолет ВВС № 1 приземлился на авиабазе Эндрюс вскоре после девяти. Первая леди находилась в благотворительной поездке, поэтому, когда президент сходил с трапа и направлялся к своему лимузину, его не приветствовали ни друзья, ни члены семьи. Его ждал Коул. Президент опустился на мягкое сиденье.

— Я не ожидал увидеть тебя, — сказал он.

— Мне жаль, но нам надо поговорить.

Лимузин устремился к Белому дому.

— Уже поздно, и я устал.

— Как ураган?

— Впечатляет. Он снес миллионы лачуг и картонных домиков, а нам теперь придется срочно выложить пару миллиардов и строить новое жилье и электростанции. Им нужен хороший ураган каждые пять лет.

— Я приготовил заявление о стихийном бедствии.

— О’кей. Что-нибудь важное?

Коул подал ему копию изложения, получившего известность как дело о пеликанах.

— Мне не хочется читать, — сказал президент. — Расскажи мне о нем в двух словах.

— Войлз и его потешная команда наткнулись на подозреваемого, который пока нигде не фигурировал. Самый непонятный и невероятный подозреваемый. Эту чертову вещицу сочинила какая-то прилежная студентка с юридического факультета Тулейна, и она каким-то образом попала к Войлзу, который прочел ее и решил, что она заслуживает внимания. Имейте в виду, что они отчаянно ищут подозреваемых. Версия настолько притянута за уши, что сама по себе не беспокоит меня. Кто меня беспокоит — так это Войлз. Он решил рьяно взяться за ее разработку, а пресса наблюдает за каждым его шагом. Здесь может произойти утечка.

— Мы не можем контролировать проводимое им расследование.

— Мы можем воздействовать на него. Глински ждет в Белом доме и…

— Глински!

— Успокойтесь, шеф. Я лично передал ему копию этого дела три часа назад и потребовал держать в секрете. Он, может быть, некомпетентен, но секреты хранить умеет. Я доверяю ему гораздо больше, чем Войлзу.

— Я не доверяю ни одному из них.

Коулу было приятно слышать это. Он хотел, чтобы президент не доверял никому, кроме него.

— Думаю, вы должны поручить ЦРУ немедленно заняться этим. Мне бы хотелось знать все, прежде чем Войлз начнет копать. Никто из них не найдет ничего, но если мы будем знать больше Войлза, вы сможете убедить его отступиться.

Президент был в растерянности.

— Это внутреннее дело. В функции ЦРУ не входит копаться в этом. Это незаконно, по всей видимости.

— Это незаконно с технической точки зрения. Но Глински сделает это для вас, и он может сделать это быстро, тайно и более тщательно, чем ФБР.

— Это незаконно.

— Это делалось и прежде, шеф, много раз.

Президент смотрел на проходящие машины. Его глаза были припухшими и покрасневшими, но не от усталости. Он спал три часа в самолете. Это был образ опечаленного и обеспокоенного деятеля, который он в течение дня разыгрывал перед камерами и из которого ему было трудно выйти.

Он взял дело и швырнул его на свободное сиденье рядом с собой.

— Это кто-то, кого мы знаем?

— Да.

Глава 14

Новый Орлеан просыпается медленно, потому что это ночной город. После наступления рассвета он еще долго остается тихим, затем вытряхивает из своего чрева такси и лениво устремляется в утро. В нем нет утренней спешки, за исключением пригородных магистралей и улиц делового центра. Это характерно для всех городов. Но во Французском квартале, являющемся душой Нового Орлеана, ночные запахи виски, сладких лепешек и вяленой красной рыбы висят над пустынными улицами до самого восхода солнца. Часа через два их вытеснит аромат французского кофе и пирожков, и к этому времени на тротуарах нехотя появляются первые прохожие.

Сжавшись в комочек, Дарби сидела в кресле на небольшом балкончике, пила кофе и ждала восхода солнца. В нескольких метрах от нее, за открытой балконной дверью, находился Каллаган, все еще опутанный простынями и мертвым сном. Дул прохладный ветерок, но к обеду возвратится душная влажность. Она поплотнее запахнула его халат у себя на груди и вдохнула густой аромат его одеколона. Вспомнился отец и его мешковатые простые рубахи, которые он разрешал ей надевать в детстве. С закатанными до локтей рукавами и полами, доходящими до колен, она отправлялась с друзьями бродить по темным закоулкам, искренне веря, что нет никого отчаяннее на свете, чем она. Отец был ее другом. Ко времени окончания высшей школы она стирала его одежду, аккуратно утюжила и развешивала на плечиках в гардеробе. В ее памяти до сих пор сохранялся запах «Грэй Фланнел», которым он каждый день плескал в лицо.

Если бы он был жив, то был бы на четыре года старше Томаса Каллагана. Ее мать вышла замуж повторно и переехала в Бойсе. У Дарби был брат в Германии. Они трое редко говорили друг с другом. Ее отец был своего рода клеем, скреплявшим эту своенравную семью, и его смерть разбросала их в разные стороны.

В авиакатастрофе, кроме него, погибло еще двадцать человек, и еще до того, как была завершена подготовка к похоронам, начались звонки от адвокатов. Тогда она впервые открыла для себя мир юриспруденции, и это открытие оказалось не из приятных. Их семейный адвокат являлся специалистом лишь в вопросах распоряжения недвижимостью и не знал ничего о судебных тяжбах.

Скользкий юрист, ведавший делами пострадавших на транспорте, втерся в доверие к ее брату и убедил семью в том, что он быстро выхлопочет компенсацию. Хершель, так звали адвоката, два года водил несчастную семью за нос, задерживая и путая дело. Они сошлись за неделю до суда на половине миллиона, за вычетом того, что взял себе Хершель. На долю Дарби пришлось сто тысяч.

Она решила стать адвокатом. Если такой шут, как Хершель, мог подвизаться на этом поприще и заколачивать большие деньги, обирая людей, то она сможет воспользоваться этой профессией для более благородных целей. Она часто вспоминала Хершеля. Первое, что она сделает, когда сдаст экзамен на юриста, это подаст на него в суд за злоупотребление доверием клиентов. Ее желанием было работать на фирму, занимающуюся вопросами защиты окружающей среды. Она знала, что найти подобную работу не составит труда.

Сотня тысяч оставалась нетронутой. Новый муж оказался немного старше матери и намного состоятельнее ее, поэтому вскоре после свадьбы она поделила свою долю компенсации между Дарби и ее братом. Она сказала, что деньги напоминают ей о покойном муже, и хотя она все еще любит отца, она живет новой жизнью, в новом городе, с новым мужем, который через пять лет уйдет в отставку с мешком денег. Дарби была смущена этим символическим жестом, однако оценила его и деньги взяла.

Сотня тысяч удвоилась. Она вложила их в акции предприятий, но только не тех, что были связаны с химией и нефтепереработкой. Она разработала кодекс поведения и вела скромный образ жизни. Ее гардероб оставался в основном студенческим и приобретался в магазинах розничной торговли. Она и Каллаган предпочитали ходить в лучшие рестораны города и никогда не бывали в одном месте дважды. При этом обычно каждый платил сам за себя. Он мало заботился о деньгах и никогда не спрашивал о них. Она имела больше, чем обычный студент юридического колледжа, но в Тулейне водилось немало богатых деток.

Они встречались с месяц, прежде чем отправиться в постель. Она выдвинула основные правила, и он, не без колебаний, согласился с ними. Других женщин быть не должно. Сами они обязаны быть осторожными. А он должен перестать так много пить. Первых двух правил он придерживался, но пить продолжал. Его отец, дед и братья пили много, и это у него было своего рода наследственное качество. Но впервые в своей жизни Томас Каллаган был влюблен, влюблен безумно, и он знал тот предел, когда скотч становился помехой в его отношениях с женщиной. Он был осторожен. За исключением последней недели и личной травмы от потери Розенберга, он никогда не пил раньше пяти часов вечера. Когда они были вместе, он отказывался от шиваса, если считал, что очередная его порция может отразиться на его поведении.

Забавно было видеть сорокапятилетнего мужчину, влюбленного первый раз в своей жизни. Он старался не терять голову, но иногда, оставаясь с Дарби наедине, вел себя как глупый второкурсник.

Она поцеловала его в щеку и укрыла одеялом. Его одежда была аккуратно сложена на стуле. Она тихо закрыла за собой дверь. Солнце уже встало, и его первые лучи блестели между зданиями на Дофин. Тротуар был пуст.

Через три часа у нее групповое занятие, а в одиннадцать лекция Каллагана по конституционному праву. Через неделю ей предстоит выступать в учебном суде с апелляцией. Ее план самостоятельной подготовки трещал по швам. Две лекции были пропущены. Пора вновь становиться студенткой. Она потеряла четыре дня, играя в детектива, и ругала себя за это. Ее «аккорд» стоял за углом, до которого было полквартала пути.

За ней наблюдали и наслаждались ее видом. Джинсы в обтяжку, свободный свитер, длинные ноги, солнечные очки, скрывающие глаза, никакой косметики. Они видели, как она закрыла дверь, быстро прошла по улице и исчезла за углом. Волосы длиной до плеч, похоже, были темно-рыжими и некрашеными.

С завтраком в маленьком коричневом пакете он устроился на свободной скамейке спиной к Нью-Гэмпширу. Он не любил площадь Дюпона с ее бездельниками, наркоманами, извращенцами, стареющими хиппи, панками в черной коже с петушиными гребнями на голове и диким наречием. У фонтана прилично одетый мужчина с громкоговорителем собирал активистов-анималистов, чтобы двинуться маршем к Белому дому. Кожаная публика осмеивала и обругивала их, но четверка конных полицейских находилась достаточно близко, чтобы предотвратить стычку.

Он посмотрел на часы и стал очищать банан. Время было полуденное. Обычно в это время он предпочитал завтракать в других местах. Встреча предстоит короткая. Наблюдая за глумящейся и ругающейся толпой, он заметил своего связника. Они встретились взглядами, кивнули друг другу, и вот уже он сидел на скамейке рядом с ним. Его звали Букер, он был из Лэнгли. Они встречались время от времени, когда линии связи становились слишком запутанными или опасными, а их боссам нужно было услышать живые слова, недоступные чужому уху.

Букер не завтракал. Он принялся очищать арахис и бросать шелуху под скамейку.

— Как господин Войлз?

— Злой как собака. Как всегда.

Букер бросил несколько орехов в рот.

— Глински сидел вчера в Белом доме до полуночи, — сказал он.

Ответа не последовало. Войлзу это было известно. Букер продолжал:

— Они там переполошились. Эта маленькая штучка про пеликанов напугала их до смерти. Вы знаете, мы тоже прочли ее и почти уверены, что на вас, ребята, она не произвела впечатления, но по какой-то причине Коул пришел от нее в ужас и напугал президента. Мы даже предполагаем, что вы, ребята, решили подшутить над Коулом и его боссом, и поскольку в деле упоминается президент и содержится эта фотография, мы полагаем, что это доставляет вам своего рода радость. Понимаете, что я имею в виду?

Он откусил кусочек банана и не сказал ничего.

Освистываемые любителями кожи, двинулись в путь нестройной колонной любители животных.

— В любом случае это не наше дело, и мы не стали бы совать свой нос, если бы президент не захотел, чтобы мы тайно расследовали дело о пеликанах, пока вы, ребята, не взялись за него. Он считает, что мы не найдем ничего, и хочет быть уверенным в этом, чтобы убедить Войлза прекратить расследование.

— В нем нет ничего.

Букер смотрел, как пьяный мочится в фонтан. Полицейские двигались в другую сторону.

— В таком случае Войлз просто развлекается, правильно?

— Мы отрабатываем все версии.

— Даже не имея никаких подозрений?

— Да.

Банан был съеден.

— Почему они так обеспокоены тем, что мы взялись расследовать это дельце?

Букер хрустел, раздавливая кожуру маленького ореха.

— С ними все очень просто. Они злятся из-за того, что стали известны имена таких кандидатов, как Прайс и Маклоуренс, и в этом, конечно, ваша вина. Они здорово не доверяют Войлзу. Их приводит в ужас мысль о том, что если вы, ребята, начнете копать дело о пеликанах, то об этом узнает пресса и набросится с нападками на президента. А в следующем году предстоят перевыборы.

— Что Глински сказал президенту?

— Что у него нет желания вмешиваться в расследование ФБР, и что у нас есть дела поважнее, и что это совершенно незаконно. Но поскольку президент очень просил, а Коул очень угрожал, нам тем не менее придется заняться этим. Вот почему я нахожусь здесь и беседую с вами.

— Войлз благодарен вам.

— Мы собираемся начать копать сегодня, но вся эта затея абсурдна. Мы предпримем символические действия, не путаясь у вас под ногами, и через неделю скажем президенту, что выстрел был холостым.

Он свернул свой коричневый пакет и встал.

— Хорошо. Я доложу Войлзу. Спасибо.

Он пошел к улице Коннектикут, прочь от кожаных панков, и вскоре исчез.

Дисплей стоял на заваленном бумагами столе в центре редакции новостей, и Грэй Грантэм смотрел на него не мигая среди шума и гама редакционной сутолоки. Сообщение не появлялось, и он сидел и глазел. Зазвонил телефон. Он нажал на кнопку и схватил трубку, не отрываясь от экрана.

— Грэй Грантэм.

— Это Гарсиа.

Он позабыл о дисплее.

— Да, так что произошло?

— У меня два вопроса. Первый: записываете ли вы эти звонки, и второй: можете ли выяснить, откуда звонят?

— И нет, и да. Мы не записываем их без разрешения и можем отслеживать их, но не делаем этого. Я помню, вы сказали, что не будете звонить мне на работу.

— Вы хотите, чтобы я повесил трубку?

— Нет. Все отлично. Я предпочитаю говорить в три часа в офисе, чем в шесть утра в постели.

— Извините. Я просто напуган, вот в чем дело. Я буду говорить с вами до тех пор, пока смогу доверять вам, но как только вы солжете мне, господин Грантэм, я прекращу разговаривать.

— Согласен. Когда вы начнете говорить?

— Сейчас я не могу. Я звоню из телефона-автомата в центре и тороплюсь.

— Вы сказали, что у вас есть копия чего-то.

— Нет, я сказал, что у меня может быть копия кое-чего. Мы посмотрим.

— О’кей. Так когда же вы снова сможете позвонить?

— Я должен назначить время?

— Нет. Но меня часто не бывает на месте.

— Я позвоню завтра во время ленча.

— Буду ждать здесь.

Прозвучали гудки отбоя. Грантэм набрал семь цифр, затем шесть и еще четыре, записал номер и нашел в справочнике раздел компании телефонов-автоматов. Номер принадлежал телефону, находящемуся на Пенсильвания-авеню, возле министерства юстиции.

Глава 15

Ссора началась за десертом, вместо которого Каллаган предпочитал выпить. Хороша же она была, когда принялась перечислять все выпитое им за обедом: два двойных скотча, пока они ждали в баре, еще один прежде, чем сделали заказ, и две бутылки вина, поданные к рыбному блюду, из которых она выпила два стакана. Он пил очень быстро и на глазах становился глупо-сентиментальным, но к моменту, когда она закончила свой подсчет, он разозлился. На десерт он заказал трамбуе, потому что это был его любимый напиток и потому, что это стало вдруг делом принципа. Он проглотил его и заказал еще, чем привел ее в ярость.

Дарби помешивала свой кофе и не замечала его. Счет был оплачен, и ей хотелось лишь уйти без «сцены» и оказаться одной в своей квартире. Ссора превратилась в скандал на тротуаре, когда они вышли из ресторана. Он достал ключи от «порше» из кармана. Она сказала, что он слишком пьян, чтобы вести машину. Пусть он отдаст ключи ей. Зажав ключи в руке, он нетвердым шагом направился к стоянке в трех кварталах от них. Она сказала, что пойдет пешком. В ответ он пожелал ей приятной прогулки. Она шла рядом, смущенная его спотыкающейся походкой. Она упрашивала его. У него повышенное давление. Он же профессор права, черт его побери. Еще наедет на кого-нибудь. Он заковылял быстрее, то приближаясь, то удаляясь от бордюра. Он что-то кричал через плечо насчет того, что он пьяный водит машину лучше, чем она трезвая. Она не отставала.

Дарби и прежде приходилось водить машину вместо него, когда он был в таком состоянии, и она знала, что может наделать пьяный за рулем автомобиля.

Не разбирая пути, он переходил улицу, засунув руки в карманы, как будто совершал обычный моцион, перед тем как лечь спать. Не рассчитав, зацепил носком ботинка бордюр и с проклятиями растянулся на тротуаре. Прежде чем она успела подскочить, он принял вертикальное положение. «Оставь меня, черт возьми», — сказал он Дарби.

Она умоляла отдать ей ключи, или она уйдет. Он оттолкнул ее и со смехом пожелал приятного пути. Она никогда не видела его таким пьяным. И он никогда не притрагивался к ней в гневе, будь то пьяный или трезвый.

Рядом со стоянкой находилась маленькая грязная пивнушка с неоновой рекламой на окнах. Она заглянула в открытые двери, надеясь на помощь, но тут же отказалась от этой глупой затеи. В пивной были одни пьяницы. Когда он подходил к «порше», она закричала: «Томас! Пожалуйста! Дай я поведу машину». Она остановилась на тротуаре и дальше не двигалась. Он продолжал брести, отмахиваясь от нее и что-то бормоча себе под нос. Открыл дверцу машины, скользнул вниз и скрылся, загороженный другими автомобилями. Двигатель взревел, когда он нажал на газ.

Дарби прислонилась к стене здания в нескольких метрах от выезда со стоянки. Она смотрела на улицу в надежде на полицейского. Пусть лучше его арестуют, чем он погибнет.

Идти домой пешком было слишком далеко. Она посмотрит, как он уедет, потом возьмет такси и неделю не захочет видеть его. По меньшей мере неделю. Он вновь нажал на газ, и колеса завизжали.

Взрывом ее отбросило на тротуар. Она упала навзничь, мир на секунду исчез, а затем вернулся вновь ощущением жара и града мелких осколков, падающих на мостовую. Она в ужасе глянула на стоянку. Перевернувшись в воздухе, «порше» лежал вверх днищем. Колеса, дверцы и крылья оторваны. Машина объята ярким пламенем, быстро пожиравшим ее. Дарби с воплем рванулась к нему, но падающие вокруг обломки и пахнувший жар остановили ее. Она замерла в десяти метрах, зажав вырывающийся изо рта крик. Второй взрыв вновь перевернул машину и отбросил Дарби. Она упала и сильно ударилась головой о бампер другого автомобиля. Мостовая пахнула ей в лицо жаром, и это было последнее, что она ощутила в тот момент. Пивная опустела, и пьяные были повсюду. Они стояли на тротуаре и глазели. Двое из них попытались двинуться вперед, но полыхнувшее в лицо пламя удержало их от этого. Густой, тяжелый дым метнулся от огненного шара к другим машинам, и вскоре две из них тоже были объяты огнем.

Раздались панические крики:

— Чья машина?

— Вызовите 911!

— Есть кто-нибудь в ней?

— Звоните 911!

Они оттащили ее под руки обратно на тротуар, в центр толпы. Она повторяла имя Томаса. Из пивной принесли влажное полотенце и положили ей на лоб.

Толпа увеличилась и заполнила всю улицу. В ушах раздавался звук приближающихся сирен. Она ощущала что-то твердое под головой и прохладу на лице. Во рту было сухо.

— Томас, Томас, — повторяла она.

— Все нормально, все нормально, — говорил склонившийся над ней негр. Он осторожно придерживал ее голову и похлопывал по руке.

Другие тоже кивали в знак согласия с ним:

— Все хорошо.

Сирены раздавались совсем рядом. Она убрала полотенце и попыталась сосредоточиться. Красные и синие огни заполнили улицу. Звук сирен был оглушающим. Она села. Они прислонили ее к стене под неоновой вывеской и отступили, внимательно наблюдая.

— С вами все в порядке, мисс? — спросил чернокожий мужчина.

Она была не в состоянии отвечать. И даже не пыталась. Голова у нее раскалывалась.

— Где Томас? — спросила она, глядя на трещину в асфальте мостовой.

Они переглянулись. Первая пожарная машина с визгом остановилась в шести метрах, и толпа отступила назад. Выпрыгнули пожарные и рассыпались по сторонам.

— Где Томас? — повторяла она.

— Кто такой Томас, мисс? — спросил негр.

— Томас Каллаган, — ответила она так, как будто его знали все.

— Он был в машине?

Она кивнула и закрыла глаза. Сирены то завывали, то замолкали. В промежутках до нее доносились выкрики мечущихся людей и треск огня. Она чувствовала запах гари. С разных направлений с ревом подъехали вторая и третья пожарные машины. Сквозь толпу пробивался полицейский. «Полиция. Освободите проход. Полиция». Добравшись до нее, он опустился на колени и помахал значком у нее перед носом:

— Мэм, сержант Руперт, полицейское управление Нового Орлеана.

Дарби слышала его, но никак не реагировала. Он был у нее перед глазами, этот Руперт, с густой шевелюрой, в бейсбольной кепке и черно-желтом пиджаке от Сэйнтса. Она смотрела на него невидящим взглядом.

— Это ваша машина, мэм? Кто-то сказал, что она ваша.

Она отрицательно качнула головой. Руперт держал ее за локти и тянул вверх. Он говорил с ней, спрашивая, все ли в порядке, и все время тянул ее вверх, причиняя неимоверную боль. Голова у нее трещала и раскалывалась, а сама она находилась в шоке, но какое было дело до всего этого полицейскому? Он поставил ее на ноги. Колени у нее подкашивались, а ноги не слушались. Он продолжал спрашивать ее о самочувствии. Негр смотрел на него как на сумасшедшего. Теперь ноги слушались. Она и Руперт шли через толпу, обходя сначала одну пожарную машину, а затем другую, приближаясь к полицейскому автомобилю без опознавательных знаков. Она опустила голову и не смотрела на стоянку. Руперт непрерывно говорил. Что-то насчет машины «скорой помощи». Он открыл переднюю дверцу и быстро усадил ее на сиденье пассажира. В дверь просунулся другой полицейский и начал задавать вопросы. На нем были джинсы и ковбойские сапоги с острыми носами. Дарби наклонилась вперед и обхватила голову руками.

— Я думаю, мне нужна помощь, — сказала она.

— Конечно, леди. Помощь находится в пути. А сейчас ответьте на пару вопросов. Как вас зовут?

— Дарби Шоу. Мне кажется, у меня шок. У меня кружится голова. Думаю, что меня сейчас начнет тошнить.

— Машина «скорой помощи» в пути. Это ваша машина там?

— Нет.

Перед машиной Руперта с шумом затормозил другой полицейский автомобиль, но уже с опознавательными знаками и мигалками. В один момент Руперта не стало. Полицейский-ковбой вдруг захлопнул дверцу, и она осталась в машине одна. Она наклонилась вперед, и ее вырвало. Из глаз потекли слезы. Ей было холодно. Она положила голову на сиденье водителя и подобрала ноги. Наступила тишина, затем темнота.

Кто-то стучал в стекло над ней. Она открыла глаза и увидела человека в форме и фуражке с кокардой. Дверца была заперта.

— Откройте дверцу, леди! — заорал он.

Она села и открыла защелку.

— Вы пьяны, леди?

В голове ухало.

— Нет, — сказала она в отчаянии.

Он распахнул дверцу пошире.

— Это ваш автомобиль?

Она потерла глаза. Ей надо было подумать.

— Леди, это ваша машина?

— Нет. — Она смотрела на него не мигая. — Нет, это Руперта.

— О’кей. Какого, к черту, Руперта?

На улице оставалась одна пожарная машина, и большая часть толпы уже разошлась. Этот человек, очевидно, был полицейским.

— Сержанта Руперта, одного из ваших парней, — сказала она.

Это привело его в бешенство.

— Убирайтесь из машины, леди.

Она с радостью выбралась из машины и встала на тротуаре. В стороне одинокий пожарный поливал из шланга обгоревший остов «порше».

Появился еще один полицейский в форме, и они вдвоем подошли к ней.

Первый спросил:

— Как вас зовут?

— Дарби Шоу.

— Как вы оказались в машине?

Она посмотрела на автомобиль.

— Я не знаю. Мне стало плохо, и Руперт посадил меня в машину. Где Руперт?

Полицейские переглянулись.

— Кто такой Руперт, черт возьми? — спросил первый полицейский.

Теперь разозлилась она, и гнев просветлил ее рассудок.

— Руперт сказал, что он полицейский.

Второй полицейский спросил:

— Каким образом вы пострадали?

Пристально посмотрев на него, Дарби показала на стоянку через улицу:

— Я должна была находиться там, в той машине. Но этого не случилось, поэтому я стою здесь и слушаю ваши дурацкие вопросы. Где Руперт?

Они посмотрели друг на друга, ничего не понимая. Сказав «оставайтесь здесь», первый полицейский пошел через улицу к другому автомобилю, возле которого человек в гражданском костюме беседовал с небольшой группой. Пошептавшись, они вернулись к тому месту, где ждала Дарби. Человек в костюме сказал:

— Я лейтенант Олсон из новоорлеанского полицейского управления. Вы знали человека в машине? — Он показал на стоянку.

Колени у нее стали слабеть, и она закусила губу.

— Да.

— Как его имя?

— Томас Каллаган.

Олсон посмотрел на первого полицейского.

— Это совпадает с данными компьютера. Теперь — кто такой Руперт?

Дарби закричала:

— Он сказал, что он полицейский.

Олсон посмотрел с сочувствием:

— Мне жаль, но полицейского с таким именем нет.

Рыдания сотрясали ее. Он подвел ее к капоту машины Руперта и держал за плечи, пока рыдания не утихли и она не взяла себя в руки.

— Проверьте номерные знаки, — сказал Олсон второму полицейскому, который быстро записал номер машины Руперта и передал его по связи.

Олсон мягко поддерживал ее за плечи и смотрел в глаза.

— Вы были с Каллаганом?

Она кивнула, все еще плача, но уже гораздо тише.

Олсон посмотрел на первого полицейского.

— Как вы оказались в этой машине? — Олсон спрашивал медленно и мягко.

Она вытерла пальцем глаза и уставилась на него.

— Этот Руперт, который назвался полицейским, подошел и провел меня оттуда сюда. Он посадил меня в машину, а второй полицейский, в ковбойских сапогах, начал задавать вопросы. Подъехала другая полицейская машина, и они исчезли. Потом, мне кажется, я потеряла сознание. Я не знаю. Мне нужен врач.

— Возьмите мою машину, — сказал Олсон первому полицейскому.

Вернулся с озадаченным видом второй полицейский:

— В компьютере нет такого номерного знака. Должно быть, фальшивый.

Олсон взял ее за руку и подвел к своей машине, быстро сказав подчиненным:

— Я отвезу ее в «Чэрити». Закругляйтесь здесь и тоже подъезжайте туда. Машину задержите. Мы проверим ее позднее.

Она сидела в машине Олсона, слушала треск радиостанции и смотрела на стоянку. Сгорело четыре автомобиля. «Порше» лежал перевернутый в центре. От него не осталось ничего, кроме искореженной рамы. Кучка пожарных и несколько спасателей все еще возились вокруг. Полицейский натягивал вокруг площадки желтую ленту, обозначающую место преступления.

Она дотронулась до затылка. Крови не было. По щекам вновь потекли слезы.

Олсон захлопнул дверцу, и они, лавируя среди стоявших автомобилей, направились к Сент-Чарлз. Синяя мигалка была включена, но сирена молчала.

— Вы в состоянии беседовать? — спросил он.

Они находились на Сент-Чарлз.

— Полагаю, что да, — сказала она. — Он мертв, не так ли?

— Да, Дарби. Мне жаль. Мне представляется, что он был один в машине?

— Да.

— Как случилось, что пострадали и вы?

Он дал ей свой платок, и она вытерла слезы.

— Я упала или что-то в этом роде. Было два взрыва, и мне кажется, что вторым меня сбило с ног. Я ничего не помню. Пожалуйста, скажите, кто такой Руперт?

— Не имею понятия. Я не знаю полицейского по имени Руперт, здесь не было также полицейского в ковбойских сапогах.

Она некоторое время раздумывала над услышанным.

— Кем был Каллаган по профессии?

— Профессор права в Тулейне. Я там учусь.

— У него были враги?

Глядя на дорожные огни, она отрицательно покачала головой.

— Вы уверены, что это сделано преднамеренно?

— Никаких сомнений. Это была очень мощная взрывчатка. Мы нашли часть ступни, застрявшей в заборе на расстоянии двадцати пяти метров. Мне жаль, но он убит.

— Может быть, кто-то перепутал машины?

— Такая возможность есть всегда. Мы все проверим. Я полагаю, что вы должны были находиться с ним в машине?

Она попыталась ответить, но не смогла сдержать слезы и уткнулась лицом в платок.

Они остановились у «Чэрити» между двумя санитарными автомобилями около входа для экстренной медицинской помощи и оставили синюю мигалку включенной. Он помог ей побыстрее пройти в грязную приемную, где уже находилось с полсотни людей, страдающих от болей и неудобств. Она пристроилась у фонтана с водой. Олсон говорил с дамой за окошком, и хотя разговор шел на повышенных тонах, она не могла разобрать его. Маленький мальчик с окровавленным полотенцем вокруг ступни кричал на руках у матери. У молодой негритянки вот-вот должны были начаться роды. Не видно было ни врача, ни сестры. Никто не спешил.

Олсон склонился над ней:

— Я скоро вернусь. Держитесь. Я отгоню машину и буду через минуту. Вы можете ответить?

— Да, конечно.

Он ушел. Она опять проверила, не идет ли у нее кровь. Крови не было. Двойные двери широко распахнулись, и две сердитые сестры вышли за роженицей. Они буквально поволокли ее за собой куда-то вниз.

Дарби подождала, а затем пошла вслед за ними. С заплаканными глазами и платком у рта она могла сойти за мать кого-либо из детей. Палата была забита сестрами, санитарами и больными, вопящими и мечущимися от боли. Она завернула за угол и увидела надпись: «Выход». Прошла через двери, попала в другую палату, поспокойнее первой, еще одни двери — и она оказалась на площадке приема тяжелобольных. Аллея впереди была освещена. «Не бежать. Наберись терпения». И вот уже она идет быстрым шагом по улице. Прохладный воздух помог сосредоточиться. Слезы удавалось сдерживать.

Олсону потребуется какое-то время, а когда он вернется, то решит, что ее вызвали и сейчас ею занимаются. Он будет ждать и ждать.

Она сделала несколько поворотов и увидела Рампарт. Французский квартал находился прямо впереди. Она сможет затеряться там. На Ройял были люди, по виду гуляющие туристы. Она почувствовала себя безопаснее.

Зайдя в отель «Холидей инн», она заплатила с помощью пластиковой карточки и получила комнату на пятом этаже. Заперев дверь на все замки и накинув цепочку, она, не включая света, свернулась калачиком на кровати.

Миссис Вереек перекатила свой толстый и богатый зад на край постели и взяла телефон.

— Это тебя, Гэвин, — прокричала она в ванную.

Он появился с мыльной пеной на щеке и взял трубку у жены, которая вновь зарылась в постель. «Как свинья, купающаяся в грязи», — подумал он.

— Хелло, — бросил он в трубку.

Это был женский голос, которого он никогда прежде не слышал.

— Это Дарби Шоу. Вы знаете, кто я?

Он немедленно заулыбался и тут же представил себе узенькие полоски бикини на берегу в Сент-Томасе.

— Да, знаю. Я полагаю, у нас есть общий друг.

— Вы прочли мою маленькую версию?

— О да. Дело о пеликанах, как мы называем его.

— И кто это «мы»?

Вереек присел на стул у ночного столика. Она звонила явно не для светской болтовни.

— Почему вы звоните, Дарби?

— Мне нужны ответы на некоторые вопросы, господин Вереек. Я напугана до смерти.

— Называйте меня просто Гэвин, о’кей?

— Гэвин, где сейчас находится дело?

— И здесь, и там. А что случилось?

— Я расскажу вам через минуту. Сначала скажите, что с делом?

— Ну, я прочел его, затем отправил в другой отдел, кое-кто в Бюро ознакомился с ним и показал директору, которому оно, можно сказать, понравилось.

— Его видел кто-нибудь за пределами ФБР?

— Я не могу ответить на этот вопрос, Дарби.

— Тогда я не скажу, что случилось с Томасом.

Вереек надолго задумался. Она терпеливо ждала.

— О’кей. Да, его видели за пределами ФБР. Кто и сколько человек, я не знаю.

— Он мертв, Гэвин. Он погиб вчера около десяти вечера. Кто-то подложил бомбу в автомобиль для нас обоих. Мне повезло, но теперь они охотятся за мной.

Вереек склонился над телефоном и делал пометки.

— Вы пострадали?

— Физически со мной все в порядке.

— Где вы находитесь?

— В Новом Орлеане.

— Вы уверены, Дарби? Я имею в виду, кому нужна была его смерть?

— Я встречалась с двумя из них.

— Каким образом…

— Это длинная история. Кто видел дело, Гэвин? Томас передал его вам в понедельник вечером. Оно кочевало из рук в руки, и через сорок восемь часов он оказался мертв. Меня должны были убить вместе с ним. Оно попало в плохие руки, вам не кажется?

— Вы в безопасности?

— Это известно одному дьяволу.

— Где вы находитесь? Как вам позвонить?

— Не так быстро, Гэвин. Я еще совсем слаба. Звоню из телефона-автомата, поэтому не надо хитростей.

— Ну что вы, Дарби! Дайте мне собраться с мыслями. Томас Каллаган был моим лучшим другом. Вы должны положиться на меня.

— И что это может означать?

— Послушайте, Дарби. Дайте мне пятнадцать минут, и мы вышлем за вами дюжину агентов. Я сяду в самолет и прибуду к полудню. Вам нельзя оставаться на улице.

— Почему, Гэвин? Кто меня преследует? Скажите мне, Гэвин.

— Я расскажу вам, когда приеду.

— Я не знаю. Томас мертв, потому что имел с вами беседу. Мне не так уж не терпится встречаться с вами сейчас.

— Дарби, пожалуйста. Я не знаю, кто и почему, но я уверяю вас, вы в очень опасном положении. Мы можем защитить вас.

— Может быть, позднее.

Он глубоко вздохнул и присел на край кровати.

— Вы можете доверять мне, Дарби.

— О’кей, я доверяю вам. А как насчет тех, других? Все очень непросто, Гэвин. Мое маленькое дельце кого-то ужасно беспокоит, вы так не считаете?

— Он мучился?

Она колебалась.

— Я не думаю. — Слова застревали у нее в горле.

— Вы позвоните мне через два часа? В кабинет. Я дам вам внутренний номер.

— Дайте мне номер, а я подумаю.

— Пожалуйста, Дарби. Я пойду прямо к директору, когда буду там. Позвоните мне в восемь или в любое подходящее для вас время.

— Давайте номер.

Бомба взорвалась слишком поздно, чтобы известие об этом попало в четверг в утренний выпуск «Таймс». Дарби быстро пролистала ее в номере отеля. Ничего. Она включила телевизор и сразу же увидела на экране живые кадры сгоревшего «порше», все еще находившегося среди обломков на автомобильной стоянке, тщательно огражденной со всех сторон желтой лентой. Полиция считала, что это убийство. Никаких подозреваемых. Никаких комментариев. Затем прозвучало имя Томаса Каллагана, сорокапятилетнего выдающегося профессора права из Тулейна. Внезапно на экране появился декан с микрофоном и заговорил о профессоре Каллагане и о шоке от всего этого. Шок от всего этого, усталость, страх и боль навалились на Дарби, и она зарылась головой в подушку. Она ненавидела слезы, и это будет последний раз, когда она плачет. Она боялась, как бы ей не пришлось оплакивать себя.

Глава 16

Хоть это был чудесный кризис, в результате которого росли рейтинги, и Розенберг был мертв, а его имидж оставался незапятнанным, и Америка чувствовала себя хорошо, потому что он был у руля, и демократы попрятались в щели, а победа на перевыборах в следующем году была у него в кармане, тем не менее ему было дурно от этих событий и сумасшедших предрассветных встреч. Ему было дурно от общения с Дентоном Ф. Войлзом, его самоуверенности и высокомерия, его маленькой квадратной фигурки, сидящей напротив в мятом френче и смотрящей куда-то в окно, в то время как он обращался к президенту Соединенных Штатов. Через минуту он опять будет здесь для очередной встречи перед завтраком, которая станет еще одним напряженным столкновением, в ходе которого Войлз скажет только часть из того, что ему известно.

Президенту надоело пребывать в неведении и довольствоваться теми крохами, которые Войлз находил нужным скармливать ему. Глински тоже давал ему какие-то крохи, и, таким образом, он должен был довольствоваться этими щедротами. Он не знал ничего по сравнению с ними. Хорошо, что у него был Коул, который перелопачивал их бумаги, все держал в памяти и заставлял их быть честными.

Он устал от Коула тоже. Устал от его безупречности и неутомимости. Устал от его блеска. Устал от его склонности начинать день, когда солнце находится где-то над Атлантикой, и планировать каждую минуту каждого часа до тех пор, пока оно не окажется над Тихим океаном. Затем он соберет целый ящик накопившейся за день макулатуры, отвезет ее домой, перечтет, расшифрует, заложит в память, чтобы, вернувшись через несколько часов назад, извергать из себя эту ужасную скукотищу, которую он только что проглотил. Когда Коул уставал, он спал пять часов в сутки, обычно же его сон длился три-четыре часа. Каждый вечер он уходил из своего кабинета в западном крыле в одиннадцать часов и по дороге домой все время читал на заднем сиденье лимузина. Затем, когда лимузин только-только успевал остыть, он уже ждал его, чтобы ехать обратно в Белый дом. Он считал грехом прибывать на службу после пяти утра. И если он мог работать по сто двадцать часов в неделю, то все остальные должны были работать хотя бы по восемьдесят. Он требовал восьмидесяти. После трех лет никто в администрации не мог упомнить всех уволенных Коулом за то, что они не вырабатывали по восемьдесят часов в неделю. Такое случалось не менее трех раз в месяц.

Счастливее всего Коул бывал по утрам, когда перед встречей с Войлзом обстановка накалялась докрасна. В последнее время, особенно в последнюю неделю, во время этих встреч улыбка не сходила с его лица. Он стоял у стола, просматривая почту. Президент был занят газетой. Рядом суетились два секретаря.

Президент взглянул на него. Безупречный черный костюм, белая рубашка, красный шелковый галстук, слегка сальные волосы над ушами. Он устал от него, но смирился с этим, когда кризис миновал и он смог вернуться к гольфу, а Коул занялся деталями. Он сказал себе, что в тридцать семь лет у него было столько же энергии и выносливости, хотя где-то чувствовал, что покривил душой.

Коул щелкнул пальцами, посмотрел на секретарей, и те с радостью выскочили из Овального кабинета.

— И он сказал, что не будет появляться, если здесь буду я. Вот умора! — Коула это явно развлекало.

— Я не думаю, что он тебя любит, — сказал президент.

— Он любит тех, кого может подмять под себя.

— Я полагаю, что мне надо быть с ним паинькой.

— Давите на него что есть мочи, шеф. Он должен отступиться. Эта версия до смешного слаба, но в его руках она может стать опасной.

— Что насчет студентки юридического колледжа?

— Мы проверяем. Она, похоже, осталась невредимой.

Президент встал и потянулся. Коул перекладывал бумаги. Секретарь по селектору объявил о прибытии Войлза.

— Я пойду, — сказал Коул.

Он будет слушать и наблюдать из другого места. По его настоянию в Овальном кабинете были установлены три внутренние видеокамеры. Мониторы стояли в маленькой запертой комнате в западном крыле здания. Единственный ключ находился у него. Сержант знал об этой комнате, но пока не смог попасть в нее. Пока. Видеокамеры были не видны и предположительно являлись большим секретом.

Президент чувствовал себя лучше, зная, что Коул наблюдает за происходящим. Он встретил Войлза у дверей, крепко пожав ему руку, и проводил до дивана, для того чтобы немного по-дружески поболтать перед серьезным разговором. На Войлза это не произвело впечатления. Он знал, что Коул будет подслушивать. И подглядывать.

Но под влиянием момента он снял свой френч и положил на стул. Кофе он не хотел.

Президент закинул ногу на ногу. На нем была надета коричневая кофта, олицетворяющая образ доброго дедушки.

— Дентон, — сказал он мрачно. — Я хочу извиниться за Флетчера Коула. Он недостаточно тактичен.

Войлз слегка кивнул. «Ты глупый ублюдок. В этом кабинете столько проводов, что можно поубивать током половину всех чиновников в Вашингтоне. Коул сидит где-то в подвале и слушает твои слова об отсутствии у него такта».

— Может быть, он осел? — пробурчал Войлз.

— Может быть. Я действительно должен присматривать за ним. Он очень способный и действует напористо, но иногда чересчур.

— Он подонок, и я скажу ему это в лицо. — Войлз посмотрел на вентиляционное отверстие над портретом Томаса Джефферсона, где была спрятана камера.

— Ну что ж, я сделаю так, чтобы вы не встречались, пока не будет закончено это дело.

— Сделайте милость.

Президент медленно пил кофе и раздумывал над тем, что сказать дальше. Войлз не отличался разговорчивостью.

— Окажите услугу.

Взгляд Войлза был колючим и неподвижным.

— Да, сэр.

— Мне надо, чтобы с этим делом о пеликанах было покончено. Это дикая идея, но в нем что-то упоминается обо мне вроде бы. Насколько серьезно вы относитесь к нему?

Вот это была потеха. Войлз с трудом сдерживал улыбку. Его шутка срабатывала. Господин президент и его величество Коул до ужаса были напуганы делом о пеликанах. Они получили его поздно вечером во вторник, протряслись над ним от страха всю среду, а сейчас, в предутренние часы четверга, на коленях умоляли прекратить расследование этого дела, не подозревая, что это всего-навсего шутка.

— Мы ведем расследование, господин президент. — Это была ложь, но откуда им знать. — Мы отрабатываем все версии, всех подозреваемых. Я бы не направил его вам, если бы не относился серьезно.

Морщины на загоревшем лбу президента поползли друг на друга, и Войлзу захотелось рассмеяться.

— Что вам удалось узнать?

— Не много, но мы только приступили. Мы заполучили его менее сорока восьми часов назад, и я выделил четырнадцать агентов в Новом Орлеане, для того чтобы они начали копать. Все это обычная практика.

Ложь прозвучала так натурально, что он почти услышал, как у Коула перехватило горло.

Четырнадцать. Это был такой удар ниже пояса, что он быстро выпрямился и поставил чашку на стол. Четырнадцать фэбээровцев, сверкающих там значками и задающих вопросы. Осталось лишь ждать, когда это дело выплывет наружу.

— Четырнадцать, вы говорите? Звучит довольно серьезно.

Войлз был неумолим.

— Мы очень серьезны, господин президент. Прошла неделя, как они были убиты, и следы остывают. Мы отрабатываем версии так быстро, как только можем. Мои люди работают круглые сутки.

— Я понимаю все это, но насколько серьезна эта версия о пеликанах?

Это действительно была потеха. Дело еще только собирались направить в Новый Орлеан. Фактически с отделением в Новом Орлеане еще даже не связывались по этому поводу. Он проинструктировал Эрика Иста, чтобы тот отправил по почте экземпляр в это отделение с указанием задать несколько вопросов, не поднимая никакого шума. Это была тупиковая версия, как сотни других, отрабатываемых ими.

— Я сомневаюсь, что здесь есть какая-то связь с этими убийствами, господин президент, но мы должны проверить.

Морщины разошлись, и на лице президента появилась тень улыбки.

— Мне не нужно говорить тебе, Дентон, как сильно может навредить эта ахинея, если о ней узнает пресса.

— Мы не консультируемся с прессой, когда проводим расследования.

— Я знаю. Давай не будем вдаваться в это. Я только хочу, чтобы ты оставил это дело. Какого дьявола вы вцепились в него, это абсурд. Понимаешь, о чем я говорю?

Войлз был жесток.

— Вы просите меня пренебречь подозреваемым, господин президент?

Коул приник к экрану. «Нет, я говорю тебе, чтобы ты забыл об этом деле», — почти произнес он вслух. Он смог бы совершенно понятно объяснить это Войлзу. Он смог бы продиктовать ему это по буквам, а затем пристукнуть этого маленького квадратного подлеца, начни тот острить. Но он прятался в запертой комнате, вдали от места событий. И в этот момент он знал, что находится там, где ему положено.

Президент заерзал и скрестил ноги.

— Ну что ты, Дентон, ты же понимаешь, о чем я говорю. В пруду водится более крупная рыба. Пресса наблюдает за расследованием и просто умирает от любопытства, желая узнать, кто подозревается. Ты же знаешь, какие они. Мне не стоит говорить тебе, что я не дружу с прессой. Даже мой собственный пресс-секретарь не любит меня. Ха-ха-ха. Забудь об этом пока. Оставь это дело и выслеживай настоящих подозреваемых. Эта штука похожа на шутку, но она может поставить меня в страшно неудобное положение.

Дентон внимательно посмотрел на него. Во взгляде сквозило упорство. Президент вновь заерзал.

— Что с делом Камеля? Звучит многообещающе, а?

— Может быть.

— Раз уж мы заговорили о количестве, сколько человек ты выделил на Камеля?

Войлз сказал: «Пятнадцать» — и чуть не расхохотался. У президента открылся рот. Наиболее вероятный подозреваемый в игре получает пятнадцать, а на этих несчастных пеликанов выделяется четырнадцать.

Коул усмехнулся и тряхнул головой. Войлз попался на собственной лжи. В конце четвертой страницы доклада, который Эрик Ист и Льюис К.О. подали в среду, была указана цифра «тридцать», а не «пятнадцать».

— Успокойся, шеф, — шептал Коул в экран, — он играет с тобой.

Президент не собирался успокаиваться.

— Боже милостивый, Дентон. Почему только пятнадцать? Я думал, что это у вас основное направление поисков.

— Может быть, на пару человек больше. Я же веду это расследование, господин президент.

— Я знаю. И ведете его отлично. Я не вмешиваюсь. Просто хочу, чтобы вы использовали свои силы рационально. Вот и все. Когда я читал это дело о пеликанах, меня чуть не стошнило. Если его увидит пресса и начнет разматывать, меня четвертуют.

— Так, значит, вы просите меня отказаться от этого дела?

Президент наклонился вперед и уставился неистовым взглядом на Войлза.

— Я не прошу, Дентон. Я говорю тебе: оставь это дело в покое, забудь о нем на пару недель, займись чем угодно. Если оно всплывет вновь, закрой глаза. Здесь босс все еще я, помнишь?

Войлз смягчился и выдавил мимолетную улыбку.

— Я заключу с тобой сделку. Твой приспешник Коул сыграл злую шутку, натравив на меня прессу. Они задали мне перцу по поводу охраны Розенберга и Джейнсена.

Президент торжественно кивнул.

— Ты убираешь этого гада ползучего с моей шеи и не подпускаешь его ко мне, а я забуду о пеликанах.

— Я не заключаю сделок.

Войлз хмыкнул, но оставался невозмутимым.

— Хорошо. Я направлю пятьдесят агентов в Новый Орлеан завтра. И пятьдесят послезавтра. Мы будем размахивать значками по всему городу и делать все, чтобы привлечь внимание.

Президент вскочил на ноги и подошел к окну, выходящему на Роуз-гарден.

Войлз сидел неподвижно и ждал.

— Хорошо, хорошо. Договорились. Я смогу контролировать Коула.

Войлз встал и медленно подошел к столу.

— Я не доверяю ему, и, если я еще раз почувствую его дух во время этого расследования, наша сделка будет расторгнута и мы навалимся на дело о пеликанах всем своим весом.

Президент поднял руки и обезоруживающе улыбнулся:

— Договорились.

Улыбался Войлз и улыбался президент, а в чулане возле кабинета растягивал рот в довольной улыбке перед экраном Флетчер Коул. «Приспешник, гад ползучий». Ему нравилось это. Такие слова создают имидж.

Он выключил мониторы и запер за собой дверь. Минут десять они проговорят о ходе проверки кандидатов из списка на выдвижение, а он будет слушать их в своем кабинете, который хотя и не имел системы скрытого просмотра, но был оборудован для прослушивания. В девять у него совещание штаба администрации. В десять — рассмотрение дел об увольнении. И еще ему предстояло кое-что отпечатать. Большую часть служебных записок он просто наговаривал на диктофон и передавал запись секретарю. Но иногда Коул считал необходимым прибегать к запискам-призракам. Такие записки бродили по западному крылу и обычно содержали чрезвычайно противоречивые сведения, которые в конечном итоге попадали в газеты. Поскольку они были анонимными, их можно было найти почти на каждом столе. Коул при виде их принимался кричать и обвинять. Он многих уволил с работы за записки-призраки, каждая из которых вышла из его пишущей машинки.

Это были четыре абзаца, отпечатанных через один интервал на одном листе. В них содержалось все, что ему было известно о Камеле и его недавнем перелете из Вашингтона. Делались туманные намеки на связь с ливийцами и палестинцами. Коул был в восторге. Сколько времени пройдет, прежде чем «Пост» или «Таймс» напечатают это? Он заключил сам с собой маленькое пари о том, какая из газет опубликует это первой.

Директор находился в Белом доме, откуда должен был вылететь в Нью-Йорк и завтра возвратиться. Гэвин сидел в приемной Льюиса К.О. до тех пор, пока у того не появилось маленькое «окно». Он вошел.

Льюис был раздражен, но, как всегда, старался оставаться джентльменом.

— Вы выглядите напуганным.

— Я только что потерял своего лучшего друга.

Льюис ждал дополнительной информации.

— Его звали Томас Каллаган. Он — тот человек из Тулейна, который привез мне дело о пеликанах. Оно ходило по рукам здесь, затем было отослано в Белый дом и бог знает куда еще. И вот теперь он мертв. Разнесен на куски взрывом бомбы в автомобиле вчера вечером в Новом Орлеане. Убит в результате покушения, К.О.

— Мне жаль.

— Дело не в сочувствии. Очевидно, бомба предназначалась для Каллагана и студентки, которая изложила это дело. Ее зовут Дарби Шоу.

— Я видел это имя в деле.

— Правильно. У них было свидание, и они должны были находиться вместе во время взрыва. Но ее в машине не оказалось, и она уцелела. А сегодня в пять утра она мне позвонила. Напуганная до смерти.

Льюис слушал, но уже не воспринимал услышанное.

— Вы уверены в том, что это была бомба?

— Она сказала, что это была бомба, без всяких сомнений. Раздался сильный звук взрыва, и все разнесло к чертям собачьим. Я уверен, что это было покушение.

— И вы думаете, что существует связь между его смертью и делом?

Гэвин был адвокатом, не искушенным в делах следствия, и не хотел показаться легковерным.

— Может существовать. Мне так кажется. А вам?

— Не имеет значения, Гэвин. Я только что говорил по телефону с директором. Дело о пеликанах с нас снимается. Я не уверен, что оно вообще когда-либо поручалось нам, но тем не менее мы больше не тратим на него время.

— Но мой друг был убит бомбой в автомобиле.

— Мне жаль. Я уверен, что органы там уже ведут расследование.

— Послушайте, К.О.! Я прошу об услуге.

— Послушайте, Гэвин. Я не оказываю услуг. Мы в настоящий момент преследуем достаточно кроликов, и, если директор велит прекратить, мы прекращаем. Вы можете поговорить с ним. Я вам советую.

— Может быть, я неправильно это преподношу. Я думал, что вы выслушаете меня и хотя бы заинтересуетесь.

Льюис ходил вокруг стола.

— Вы плохо выглядите, Гэвин. Возьмите выходной.

— Нет. Я пойду в свой кабинет, подожду с час, вернусь сюда и попытаюсь вновь. Можем мы попробовать договориться через час?

— Нет. Войлз говорил недвусмысленно.

— И девушка тоже, К.О. Каллаган убит, и она теперь прячется где-то в Новом Орлеане, пугаясь собственной тени и обращаясь к нам за помощью, а мы в это время слишком заняты.

— Мне очень жаль.

— Heт, вы тут ни при чем. Это моя вина. Мне следовало выбросить эту дьявольскую вещицу в корзину для мусора.

— Она сослужила хорошую службу, Гэвин.

Льюис положил ему руку на плечо, как бы показывая, что его время истекло и он устал от этих слюнявых разговоров.

Гэвин отдернул плечо и направился к двери.

— Да, она дала возможность поиграть кое с кем. Я должен был сжечь ее.

— Она слишком хороша, чтобы сгореть, Гэвин.

— Я не отступаюсь. Я вернусь через час, и мы возобновим разговор. В этот раз он не получился.

Вереек с силой захлопнул за собой дверь.

Она вошла в магазин «Рубинштейн бразерс» со стороны Канал-стрит и затерялась среди полок с мужскими рубашками. Никто следом за ней не вошел. Она быстро выбрала самую маленькую мужскую парку зеленого цвета, солнечные очки для авиаторов обоего пола и английскую кепку для водителей, которая тоже была самого маленького мужского размера, но подходила ей. Рассчиталась за все с помощью пластиковой карточки. Пока клерк занимался карточкой, она оторвала ярлыки и надела парку. Парка была такой же свободной, как и те куртки, которые она обычно носила. Волосы она убрала под воротник. Клерк осторожно посматривал в ее сторону. Она вышла на Мэгэзин-стрит и затерялась в толпе.

Вернулась на Канал. Туристы из автобуса повалили в «Шератон», и она присоединилась к ним. Прошла к стене с телефонами, нашла номер и позвонила миссис Чен, своей соседке по дому. Видела или слышала та что-нибудь? Очень рано стучали в ее дверь. На улице было еще темно, и стук их разбудил. Она никого не видела, только слышала стук. Ее машина все еще стоит на улице. Все нормально? Да, все отлично. Спасибо.

Наблюдая за туристами, она набрала номер внутреннего телефона Гэвина Вереека. После трехминутной перепалки, когда она отказывалась назвать свое имя и лишь повторяла имя того, кто ей был нужен, ее соединили.

— Где вы находитесь? — спросил он.

— Позвольте мне объяснить кое-что. В данный момент я не скажу вам или кому бы то ни было еще, где я нахожусь. Поэтому не спрашивайте.

— Хорошо. Я полагаю, что вы определяете правила.

— Спасибо. Что сказал господин Войлз?

— Войлз был в Белом доме, и я не смог с ним встретиться. Я попытаюсь поговорить с ним позднее.

— Все это очень странно, Гэвин. Вы пробыли на службе почти четыре часа, и вам нечего сказать мне. Я ожидала большего.

— Наберитесь терпения, Дарби.

— Терпение убьет меня. Они же преследуют меня, не так ли, Гэвин?

— Я не знаю.

— Что бы вы стали делать, если бы знали, что вам предстоит умереть, а люди, пытавшиеся убить вас, уже имеют на своем счету двух верховных судей и одного простого профессора права и к тому же располагают миллиардами долларов, которые не замедлят пустить на убийство? Что бы вы стали делать, Гэвин?

— Пошел бы в ФБР.

— Томас ходил в ФБР, и он мертв.

— Простите, Дарби. Это несправедливо.

— Меня не волнует справедливость или чувства. Я больше обеспокоена тем, чтобы остаться живой до полудня.

— Не ходите к себе домой.

— Я не глупая. Они уже были там. И я уверена, что они следят и за его квартирой.

— Где его родственники?

— Родители живут в Неаполе, во Флориде. Я думаю, что деканат свяжется с ними. У него есть брат в Мобиле, и я собираюсь позвонить ему и все объяснить.

Она увидела человека. Он толкался среди туристов у стойки администратора. В его руках была сложенная газета, и он старался держаться непринужденно, как обычный гость, но его выдавали несколько неуверенная походка и ищущие глаза. Лицо было вытянутым и худым, с круглыми очками и блестящим лбом.

— Гэвин, слушайте меня. Записывайте. Я вижу человека, который уже попадался мне на глаза недавно. Около часа назад. Рост — сто восемьдесят пять или семь, худощавый, возраст — тридцать лет, в очках, лысеющий, волосы темные. Он уходит, уходит.

— Кто он такой?

— Мы с ним не знакомились, черт бы его побрал.

— Он видел вас? Где все-таки вы находитесь?

— В холле отеля. Я не знаю, видел ли он меня. Я ухожу.

— Дарби, послушайте. Что бы вы ни делали, поддерживайте связь со мной.

— Я попытаюсь.

Туалет находился за углом. Она прошла в последнюю кабину, заперла за собой дверь и просидела там около часа.

Глава 17

Фотографа звали Крофт. Он работал на «Пост» в течение семи лет, пока в третий раз не был осужден за наркотики и отправлен на девять месяцев в тюрьму. Освобожденный условно, он объявил себя свободным художником и поместил соответствующую рекламу в «Желтых страницах». Телефон звонил редко, и работы у него было не много. Лишь изредка приходилось снимать «фотомодели», которые об этом даже не подозревали. Большинство его клиентов были адвокатами, которые занимались разводами и нуждались в компромате для суда. После двух лет свободного творчества он усвоил несколько трюков и теперь считал себя чуть ли не асом частного розыска. Он брал сорок баксов в час, когда удавалось заполучить работу.

Одним из его клиентов был Грэй Грантэм, его старый приятель со времен работы в газете, который позванивал, когда нуждался в грязных снимках. Грантэм был серьезным и порядочным репортером и лишь изредка прибегал к тайным уловкам, обращаясь к нему. Он любил Грантэма, потому что тот вел себя честно по отношению к своему жульничеству. Остальные же были такими благочестивыми.

Он сидел в машине Грантэма, потому что в ней был телефон. Время было полуденное, и он курил свою вторую дозу, размышляя над тем, во все ли открытые окна доносится запах его зелья. Он делал свою лучшую работу, наполовину накачанный наркотиками. А уж когда зарабатывал себе на жизнь, не спуская глаз с мотелей, ему приходилось одурманивать себя полностью.

Машину продувал легкий ветерок, уносивший запах на Пенсильвания-авеню. Он стоял в неположенном месте, курил наркотик, но ни капли не беспокоился. При нем его было меньше унции, да и надзирающий за ним чиновник курил его тоже, так что какого черта.

Телефонная будка находилась в полутора кварталах впереди, на боковой дорожке и несколько в глубине улицы. С его телескопическим объективом он мог чуть ли не читать телефонный справочник, висевший в ней. Внутри стояла крупная женщина, заполнявшая собой всю будку и размахивающая руками при разговоре. Крофт сделал затяжку и посмотрел, нет ли в зеркале полицейского. Это была зона, запрещенная для стоянки. Улицу переполняли автомобили.

В двенадцать двадцать женщина выбралась из будки, словно ниоткуда появился молодой мужчина в прекрасном костюме и захлопнул за собой дверь. Крофт взял свой «Никон» и пристроил объектив на рулевом колесе. Погода стояла прохладная и солнечная. По боковой дорожке непрерывно двигались люди, спешившие воспользоваться временем ленча. Их головы и плечи то и дело мелькали в объективе. Вот в толпе появился разрыв. Щелчок. Разрыв. Щелчок. Объект набирал номер и глазел по сторонам. Это был их человек. Он проговорил тридцать секунд, и в машине трижды прозвучал телефонный вызов. Вот он, сигнал от Грантэма, находившегося в редакции «Пост». Их человек говорил с Грантэмом. И Крофта прорвало. «Сделай все, что сможешь», — говорил ему Грантэм накануне. Разрыв. Щелчок. Щелчок. Головы и плечи. Разрыв. Щелчок. Щелчок. Его глаза шарили вокруг во время разговора, но сам он держался спиной к улице. Полный оборот. Щелчок. Крофт израсходовал кассету из тридцати шести кадров за две минуты и взял другой «Никон». Навел объектив и стал ждать, когда в толпе появится просвет. Затянулся последний раз и швырнул окурок на улицу. Это было так просто. Да, действительно, нужно было иметь талант, чтобы схватить образ в студии, а эта уличная работа походила на развлечение. Однако фотографирование скрытой камерой походило на что-то преступное.

Объект был немногословной личностью. Он повесил трубку, огляделся, открыл дверь, вновь посмотрел вокруг и направился прямо на Крофта. Щелчок. Щелчок. Щелчок. Лицо в фас, фигура в рост, ускорил шаг, приближается, красота, красота. Крофт снимал лихорадочно, затем, в последний момент, положил «Никон» на сиденье и стал смотреть на улицу, пока тот не прошел мимо и не исчез в толпе. Когда ты в бегах, никогда не пользуйся одним и тем же телефоном дважды.

Гарсиа вел бой с тенью. «У меня жена и ребенок, — говорил он, — и я боюсь». Впереди у него были карьера и деньги, и если он будет исправно платить налоги и держать рот на замке, то станет состоятельным человеком. Но его подмывало заговорить. Он тараторил о том, как ему хочется рассказать и что ему есть что сказать, и все такое, но он просто не может решиться. Он не доверяет никому.

Грантэм не торопил. Он дал ему возможность потараторить еще какое-то время, чтобы Крофт успел сделать свое дело. Гарсиа проболтается в конечном итоге. Он так этого хочет. Он звонил уже в третий раз и с каждым звонком чувствовал себя все увереннее в разговоре со своим новым другом Грантэмом, который играл в эти игры уже не раз и знал их правила. Вначале надо успокоить и внушить доверие, отнестись к собеседнику с теплотой и уважением, поговорить о добре и зле. Затем он сам начнет говорить.

Фотографии были прекрасными. Крофта он выбрал не без колебаний. Обычно тот был так накачан наркотиками, что это сказывалось на фотографиях. Но Крофт был хитрым и осторожным, знал практическую сторону журналистики и всегда находился под рукой. Он отобрал двенадцать кадров, увеличил их до размера 5 ґ 7 и получил великолепные отпечатки. Левый профиль. Правый профиль. Вид сзади. Вид спереди на камеру. В полный рост на расстоянии меньше шести метров. «Кусок пирога», — как сказал Крофт.

В возрасте до тридцати лет, с очень приятной наружностью, Гарсиа выглядел как настоящий адвокат. Темные короткие волосы. Черные глаза. Возможно, испанец по происхождению, однако кожа не смуглая. Одежда на нем была дорогой. Костюм цвета морской волны, очевидно, шерстяной. Без полоски или рисунка. Классический белый свободный воротник с шелковым галстуком. Черные или темно-коричневые ботинки, начищенные до блеска. Поражало отсутствие в руках «дипломата». Но это было время ленча, и он, вероятно, выбежал из конторы, чтобы позвонить и тут же вернуться назад. Министерство юстиции находилось в одном квартале от этого места.

Грантэм рассматривал фотографии и не спускал глаз с двери. Сержант никогда не опаздывал. Опустились вечерние сумерки, и клуб заполнялся посетителями. Грантэм был единственным белым во всей округе.

Из десятков тысяч правительственных адвокатов в федеральном округе Колумбия он видел немногих, кто знал, как надо одеваться. Особенно среди молодых. Они начинали с сорока тысяч долларов в год, и одежда для них не имела значения. Для Гарсиа одежда значила много, и он был слишком молод и хорошо одет для правительственного чиновника.

Таким образом, он служит в частной адвокатской фирме уже около трех или четырех лет и заколачивает где-то около восьмидесяти тысяч. Неплохо. Это сужало круг до пятидесяти тысяч частных адвокатов.

Дверь открылась, и вошел полицейский. Даже сквозь дым и мглу он мог различить, что это Клив. Это было солидное заведение без игры в кости и проституток, поэтому появление полицейского никого не насторожило. Он сел напротив Грантэма.

— Это ты выбрал такое место? — спросил Грантэм.

— Да. Тебе нравится здесь?

— Будем считать, что нравится. Мы же стараемся быть незаметными, так? Я здесь для того, чтобы выведать секреты у сотрудника Белого дома. Все это очень серьезно. Теперь скажи мне, Клив, могу ли я выглядеть незаметным, сидя здесь во всей моей белизне?

— Мне не хочется говорить тебе это, Грантэм, но не настолько ты знаменит, как тебе кажется. Посмотри на этих пижонов у бара.

Они взглянули на бар, окруженный строителями.

— Я отдам свою зарплату, если хоть один из них когда-нибудь читал «Вашингтон пост», слышал о Грэе Грантэме или хоть на йоту интересуется тем, что происходит в Белом доме.

— О’кей, о’кей. Где сержант?

— Серж неважно себя чувствует. Он передал сообщение через меня.

Не пойдет. Как анонимный источник он мог использовать сержанта, но не его сына или еще кого-то, кому доверился сержант.

— Что с ним?

— Старость. Он не захотел встречаться сегодня, но сказал, что дело срочное.

Грантэм слушал и ждал.

— У меня в машине лежит конверт. Заклеенный и опечатанный как надо. Сержант выпрыгивал из штанов, когда отдавал его мне, и наказывал ни в коем случае самому не вскрывать и отдать только господину Грантэму.

— Пойдем.

Они прошли сквозь толпу к выходу. Патрульный автомобиль был припаркован с нарушением правил у обочины. Клив открыл дверцу и достал конверт из отделения для перчаток.

— Он добыл это в западном крыле.

Грантэм сунул конверт в карман. Сержант не относился к числу несунов и за все время их отношений никогда не доставал документов.

— Спасибо, Клив.

— Он не сказал, что это такое. Сказал только: «Подожди, потом прочитаешь в газете».

— Скажи сержанту, что я люблю его.

— Я уверен, что он повеселится, когда увидит это в газете.

Патрульный автомобиль уехал, и Грантэм заспешил к своему «вольво». Он запер двери, включил освещение в салоне и разорвал конверт. Это, несомненно, была служебная записка, предназначенная для использования только внутри Белого дома. В ней содержались сведения о наемном убийце по имени Камель.

* * *

Он летел по городу. С Брайтвуд на Шестнадцатую, затем на юг, к центру Вашингтона. Было почти семь тридцать, и если он сможет уложиться за час, то успеет втиснуться в «Вечерние городские новости» — крупнейшее из полудюжины изданий, начинающих выходить в десять тридцать. Слава Богу, что у него есть дешевый автомобильный радиотелефон «Юппи», который он стеснялся покупать. Он вызвал помощника ответственного редактора отдела расследований Смита Кина, который все еще находился в телетайпном зале на пятом этаже. Связался с приятелем из иностранного отдела и попросил его подобрать все, что есть по Камелю.

Записка вызывала у него подозрения. Ее содержание было слишком важным, чтобы доверить бумаге, а затем запустить по кругу как какой-нибудь последний циркуляр в отношении кофе, питьевой воды или отпусков. Кто-то, скорее всего Флетчер Коул, хотел, чтобы мир узнал, что подозрение пало на Камеля и, самое главное, что тот был арабом и имел тесные связи с Ливией, Ираном и Ираком, во главе которых стоят отъявленные идиоты, ненавидящие Америку. Кто-то в Белом доме дураков хотел, чтобы эта история попала на первые полосы газет.

Но все же это была грандиозная новость, которая заслуживала места на первой полосе. Он и Смит Кин покончили с ней к девяти. Они нашли две старые фотографии, на которых, по общему мнению, был снят Камель, но которые были настолько непохожими, что могли принадлежать двум разным людям. Кин сказал: «Помещаем обе». Досье на Камеля оказалось очень тощим, содержало в основном слухи и легенды и очень мало фактов. Грантэм упомянул в статье о папе римском, британском дипломате, немецком банкире и о засаде на израильских солдат. А сейчас, по сообщению из конфиденциального источника в Белом доме, пользующегося наибольшим доверием и авторитетом, Камель оказался одним из подозреваемых в совершении убийства судей Розенберга и Джейнсена.

* * *

После двадцатичетырехчасового кружения по улицам она все еще была жива. Если ей удастся дотянуть до утра, она сможет начать следующий день с новыми идеями о том, что ей делать и куда идти. А сейчас она чувствовала себя неимоверно уставшей. Она находилась в номере на пятнадцатом этаже отеля «Марриот». Дверь была закрыта на задвижку, свет горел, а на кровати находилась большая банка поп-корна. Ее густые темно-рыжие волосы лежали теперь в бумажном мешке в туалете. Последний раз она обрезала волосы, когда ей было три года. Мать выпорола ее тогда.

Ей потребовалось два мучительных часа, чтобы обрезать их тупыми ножницами и при этом оставить какое-то подобие модной прически на голове. Она будет держать волосы под кепкой или шляпой все время, какое у нее осталось. Еще два часа потребовалось, чтобы выкрасить волосы в черный цвет. Она могла бы обесцветить их и стать блондинкой, но это будет бросаться в глаза. Она предполагала, что имеет дело с профессионалами, и по какой-то необъяснимой причине решила в аптеке, что они ждут от нее именно этого. Да какого черта! Состав продавался в аптеке в большой бутылке, и, если она проснется завтра с невообразимым цветом волос, она может перекраситься в блондинку. И будет менять цвет каждый день, пока они не свихнутся. «Клэйрол» давал по меньшей мере восемьдесят пять оттенков.

Она смертельно устала, но боялась заснуть. Ее «друг» из «Шератона» не попадался днем на глаза, но чем больше она кружила по городу, тем сильнее лица прохожих становились похожими на него. Он был где-то там. И у него были сообщники. Если они смогли разделаться с Розенбергом и Джейнсеном и уничтожить Томаса Каллагана, то с ней им будет легко расправиться.

Она не могла приблизиться к своей машине и не хотела брать напрокат другую. В прокате остаются записи. А они наверняка проверяют их. Она могла бы улететь самолетом, но они контролируют аэропорты. Поехать автобусом, но ей не удастся даже взять билет и войти внутрь.

После того как они убедились, что она исчезла, они будут ждать ее бегства из города. Ведь она всего-навсего дилетант, маленькая студенточка с разбитым сердцем после трагедии с ее мужчиной. Она очертя голову бросится куда-нибудь из города, и тут-то они и накроют ее.

Но в этот момент она предпочитала оставаться в городе. Здесь была масса гостиничных номеров, почти столько же аллей, забегаловок и баров, толпы людей постоянно бродили по Бурбон, Шартрез, Дофин и Ройял. Город она знала хорошо, особенно Французский квартал, где жизнь била ключом.

Она будет переезжать из отеля в отель. И до каких пор? Она этого не знала. Она не знала зачем. Просто движение казалось самым разумным действием в данных обстоятельствах. По утрам она не будет выходить на улицу, а попытается в это время спать. Будет менять одежду, шляпы и очки. Начнет курить и будет постоянно держать сигарету перед лицом. Она будет передвигаться, пока не устанет от этого, а потом может покинуть город. Это не так уж плохо — быть напуганной. Страх заставляет думать. Она будет думать и выживет.

Она хотела позвонить в полицию, но решила пока не делать этого. Ей пришла в голову мысль о звонке брату Томаса в Мобил, но что бедняга мог сделать, чтобы помочь ей в этот момент?

Позвонить декану, но разве он поверит ее рассказу о деле, Гэвине Верееке, ФБР, бомбе в автомобиле, Розенберге, Джейнсене и ее бегстве? Надо забыть о декане. Тем более она его не любит.

Может, связаться с парой друзей из колледжа, но одни говорят, а другие слушают, и теми, кто слушает, могут оказаться ее преследователи. Ей захотелось позвонить Алисе Старк, своей лучшей подруге. Алиса наверняка обеспокоена ее исчезновением и может пойти в полицию, чтобы рассказать об этом. Она решила позвонить Алисе завтра.

Набрав номер службы услуг, она заказала мексиканский салат и бутылку красного вина. Она выпьет всю бутылку, а затем сядет в кресло с поп-корном и будет смотреть на дверь, пока не уснет.

Глава 18

Не обращая внимания на проходивший транспорт, лимузин Глински выполнил головокружительный разворот и резко затормозил перед отелем «Шератон». Обе задние двери распахнулись. Глински вышел первым. За ним с сумками и чемоданами выскочили три помощника.

Было два часа ночи, и Глински, очевидно, спешил. Не останавливаясь у стойки портье, он прошел прямо к лифтам. Обогнавшие его помощники держали дверь лифта открытой. Никто не произнес ни слова, пока они поднимались на шестой этаж. Трое агентов ждали в угловом номере. Один из них распахнул дверь, и Глински ввалился в комнату без всякого приветствия. Помощники побросали сумки на кровать. Директор сбросил пиджак на стул.

— Где она? — резко спросил он агента по имени Хутен.

Агент по имени Сванк распахнул шторы, и Глински подошел к окну.

Сванк указал на «Марриот», находившийся на другой стороне улицы, через квартал.

— Она на пятнадцатом этаже, третье окно от угла, освещенное.

Глински уставился на здание гостиницы.

— Вы уверены?

— Да. Мы видели, как она входила и расплачивалась по кредитной карточке.

— Бедный ребенок, — сказал Глински, отходя от окна. — Где она была прошлой ночью?

— В «Холидей инн» на Ройял-стрит. Расплатилась по кредитной карточке.

— Вы видели кого-нибудь у нее на хвосте?

— Нет.

— Я хочу воды, — сказал он помощнику, который тут же подскочил к ведерку со льдом и загремел кубиками.

Глински сел на край кровати, сцепил пальцы и стал щелкать суставами.

— Что ты думаешь? — спросил он наиболее опытного Хутена.

— Они охотятся за ней, заглядывая под каждый камень. Она же пользуется кредитной карточкой и умрет через сорок восемь часов.

— Она совсем не глупа, — вмешался Сванк, — постригла волосы и покрасилась в черный цвет. Кроме того, она не сидит на одном месте. У нее, очевидно, нет планов покинуть город в ближайшее время. Я бы дал ей семьдесят два часа, прежде чем они найдут ее.

Глински отхлебнул воды.

— Это означает, что ее маленькое дельце попало в точку. Следовательно, наш общий друг сейчас действует очень отчаянно. Где, кстати, он?

Хутен ответил не задумываясь:

— Понятия не имеем.

— Мы должны найти его.

— Его не видно уже три недели.

Глински поставил стакан на стол и взял ключ от номера.

— Так что вы думаете? — спросил от Хутена.

— Нам привести ее сюда? — задал вопрос Хутен.

— Это будет не просто. Она может иметь оружие и подстрелить кого-нибудь, — бросил Сванк.

— Она напуганный ребенок, — сказал Глински. — И к тому же гражданский человек, а не участник заговора. Мы не можем расхаживать по округе и хватать гражданских лиц на тротуарах.

— Тогда она долго не протянет, — заметил Сванк.

— Как вы будете ее брать? — спросил Глински.

— Есть два пути, — ответил Хутен. — Взять ее на улице или пойти за ней в номер. Я смогу проникнуть в ее комнату за десять минут, если пойду прямо сейчас. Это совсем не трудно. Она не профессионал.

Глински медленно ходил по комнате, и все смотрели на него. Он взглянул на часы.

— Я не склонен к тому, чтобы брать ее. Давайте часа четыре поспим и встретимся здесь в шесть тридцать. Утро вечера мудренее. Если вы сможете убедить меня в необходимости схватить ее, я приму такое решение. О’кей?

Они послушно кивнули.

Вино сделало свое дело. Она задремала в кресле, затем перебралась на кровать и крепко уснула. Звонил телефон. Покрывало свесилось на пол, а ноги лежали на подушках. Телефон надрывался, а глаза не раскрывались. Рассудок был погружен во тьму, но что-то сработало в подсознании и подсказало, что звонит телефон.

Глаза открылись, но мало что видели. Солнце взошло, свет горел, и она уставилась на телефон. Нет, она не просила будить ее звонком. Подумав секунду, она окончательно утвердилась в этом мнении. Звонили не для того, чтобы разбудить. Она села на край кровати и слушала звонки. Пять звонков, десять, пятнадцать, двадцать. Они не кончались. Если бы ошиблись номером, то звонки бы прекратились после двадцати. Это была не ошибка. Рассудок начал проясняться, и она придвинулась к телефону. Кроме администратора или, может быть, его начальника, а также кроме гостиничной службы, ни одна живая душа не знала о том, что она находится в этом номере. Она заказывала только еду и больше никуда не звонила.

Звонки прекратились. Хорошо, ошиблись номером. Она прошла в ванную, и телефон снова начал звонить. Она считала. После четырнадцатого звонка сняла трубку.

— Хелло.

— Дарби, это Гэвин Вереек. С вами все в порядке?

Она села на кровать.

— Как вы узнали номер?

— У нас есть способы. Послушайте…

— Подождите, Гэвин. Минутку. Дайте подумать. Кредитная карточка, правильно?

— Да. Кредитная карточка. Бумажный след. Это ФБР, Дарби. У нас есть способы. Это не трудно.

— Тогда они тоже смогут сделать это.

— Полагаю. Останавливайтесь в маленьких гостиницах и расплачивайтесь наличными.

В желудке у нее что-то сжалось, и ей пришлось вытянуться на кровати. «Всего-навсего. Совсем не трудно. Бумажный след. Он мог привести к моей смерти».

— Дарби, вы слушаете?

— Да. — Она посмотрела на дверь, чтобы убедиться, что та закрыта на цепочку. — Да, я слушаю.

— Вы в надежном месте?

— Думаю, да.

— У меня есть кое-что. Завтра в три часа в университетском городке состоится панихида, а затем будут похороны на городском кладбище. Я говорил с его братом. Он просит, чтобы я прошел за гробом. Сегодня вечером я буду в Новом Орлеане. Я считаю, что нам надо встретиться.

— Зачем нам встречаться?

— Вы должны доверять мне, Дарби. Ваша жизнь сейчас находится в опасности. Вы должны слушать меня.

— Что решили у вас?

— Что вы имеете в виду? — спросил после паузы Гэвин.

— Что сказал директор?

— Я не разговаривал с ним.

— Я думаю, что вы, скажем так, его адвокат. В чем дело, Гэвин?

— Мы не предпринимаем никаких действий в настоящий момент.

— А что вы имеете в виду под этим, Гэвин? Расскажите мне.

— Для этого нам и нужно встретиться. Я не хочу делать это по телефону.

— Телефон работает отлично, и это все, что вам надо в данный момент. Поэтому давайте закончим с этим, Гэвин.

— Почему вы не хотите поверить мне? — Его голос звучал обиженно.

— О’кей, я вешаю трубку. Мне не нравится это. Если вам известно, где я нахожусь, тогда, может быть, кто-то уже поджидает меня в холле.

— Это чушь, Дарби. Подумайте своей головой. Я узнал ваш телефон всего час назад, и первое, что я сделал, — это позвонил вам. Мы на вашей стороне, я клянусь.

Она задумалась: «В этом есть смысл, но они нашли меня так легко».

— Я слушаю. Вы не говорили с директором, но ФБР не предпринимает никаких действий. Почему?

— Я точно не знаю. Он вчера принял решение прекратить расследование по делу о пеликанах и дал соответствующие указания. Это все, что я могу сказать.

— Это не много. Он знает о Томасе? Он знает, что я должна умереть, потому что написала это, и что через сорок восемь часов после того, как он отдал это вам, своему старому дружку по юридической школе, они, черт знает кто такие, попытались убить нас обоих? Он знает все это, Гэвин?

— Я не думаю.

— Это означает «нет», не так ли?

— Да, это означает «нет».

— О’кей, послушайте меня. Считаете ли вы, что причиной его убийства стало дело о пеликанах?

— Вероятно.

— Это означает «да», не так ли?

— Да.

— Благодарю. Если причиной убийства Томаса стало дело, тогда мы знаем, кто убийцы. И если нам известны убийцы Томаса, тогда мы знаем, кто убил Розенберга и Джейнсена. Правильно?

Вереек заколебался.

— Скажите просто «да», черт возьми! — резко бросила Дарби.

— Я бы сказал «возможно».

— Отлично. «Возможно» означает «да» у адвокатов. Я знаю, это все, что вы можете сказать. Это очень даже возможно, тем не менее вы говорите, что ФБР решило пренебречь моим маленьким подозрением.

— Успокойтесь, Дарби. Давайте встретимся сегодня вечером и обговорим это. Я могу спасти вам жизнь.

Она аккуратно положила трубку и прошла в ванную. Почистила зубы, причесала то, что осталось от ее волос, затем бросила туалетные принадлежности и смену белья в новый полотняный мешок. Надела парку, кепку, солнечные очки и тихо прикрыла за собой дверь. В холле никого не было. Она поднялась двумя пролетами выше, на семнадцатый этаж, затем спустилась на лифте до десятого, а затем с небрежным видом прошла десять пролетов вниз и оказалась в вестибюле. Рядом с лестницей находилась дверь в женский туалет, которым она не замедлила воспользоваться. Вестибюль показался ей безлюдным. Она прошла в кабинку, заперла дверь и выждала некоторое время.

Утро пятницы во Французском квартале. Воздух был свеж и чист, без запахов пищи и греха. Восемь утра — слишком рано для пробуждения. Она прошла несколько кварталов, чтобы проветрить голову и наметить план на день. На улице Думэйн, возле Джэксон-сквер, она набрела на кофейню, которую видела прежде. Кофейня была почти пуста и имела в глубине телефон-автомат. Она сама налила себе крепкий кофе и села за столик у телефона. Отсюда она сможет позвонить.

Вереек подошел к телефону менее чем через минуту.

— Слушаю, — сказал он.

— Где вы остановитесь сегодня на ночь? — спросила она, наблюдая за входом.

— В «Хилтоне», у реки.

— Я знаю, где он находится. Я позвоню поздно вечером или рано утром. Не пытайтесь вновь меня выследить. Теперь я плачу наличными. Никаких карточек.

— Умница, Дарби. Не сидите на месте.

— Меня может не быть в живых, когда вы приедете сюда.

— Этого не может быть. Вы найдете «Вашингтон пост» где-нибудь?

— Зачем?

— Быстренько найдите. Утреннюю. Великолепная статейка о Розенберге и Джейнсене и о том, кто мог это сделать.

— Мне не терпится прочитать. Я позвоню позднее.

В первом газетном киоске «Пост» не было. Обходными путями она пошла на Канал, запутывая следы и проверяя, нет ли хвоста. Сначала по Сент-Энн, затем мимо антикварных магазинов на Ройял, мимо видавших виды баров по обеим сторонам Бьенвилль и, наконец, к французскому рынку на Декатур и Норт-Петерз. Походка была быстрая, но небрежная. Она шла с деловым видом, обшаривая глазами все темные закоулки. Если они преследовали ее, прячась где-то за углами, то делали это совсем незаметно.

Она купила «Пост» и «Таймс» у уличного торговца и нашла столик в свободном углу «Кафе-дю-Мон».

На первой полосе со ссылкой на конфиденциальный источник была помещена статья о Камеле и его неожиданной причастности к убийствам. В молодости, говорилось в ней, он убивал по идейным мотивам, а теперь он делал это просто за деньги. За большие деньги, рассуждал отставной сотрудник разведки, который разрешил цитировать свои слова, но, конечно же, не называя имени. Фотографии были смазанными и нечеткими, но зловещими в своем сочетании. Они могли не относиться к одному и тому же человеку. Но в таком случае, замечал специалист, следует считать, что последние десять лет его никто не фотографировал и личность этого человека остается неустановленной.

Наконец появился официант, и она заказала кофе с булочкой. Специалист сообщал, что многие считают, что его нет в живых. По мнению же Интерпола, он совершил одно из последних убийств всего лишь шесть месяцев назад. Специалист выражал сомнение по поводу того, что он стал бы лететь коммерческим рейсом. ФБР числило его в качестве наиболее вероятного подозреваемого.

Она медленно развернула местную газету. Фотография Томаса с большой статьей находилась на второй полосе. Полиция рассматривала случай как убийство, но на этом все дело в общем-то и кончалось. Сообщалось лишь, что на месте происшествия, незадолго до взрыва, видели какую-то белую женщину. Юридический факультет, по словам декана, был потрясен случившимся. Прощальная церемония состоится завтра в университетском дворе. «Совершена ужасная ошибка, — говорил декан. — Если это было убийство, то кто-то убил, несомненно, невинного человека».

Ее глаза стали влажными, и она вдруг вновь почувствовала страх. Это был город насилия с сумасшедшими людьми, и, возможно, кто-то окончательно спятил и выбрал не ту машину. Может быть, никто за ней вовсе и не охотится.

Она надела солнечные очки и посмотрела на его фотографию. Ее взяли из университетского ежегодника, и на ней у него была та самая усмешка, которая привычно появлялась всякий раз, когда он был профессором. Он был чисто выбрит и такой симпатичный.

В пятницу утром Вашингтон находился под впечатлением статьи Грантэма о Камеле. В ней не упоминалось ни о записке, ни о Белом доме, поэтому самые горячие споры разгорались по поводу источника информации.

Особенно жаркими они были в здании Гувера. Эрик Ист и Льюис К.О. нервно ходили по кабинету директора, в то время как сам Войлз говорил по телефону с президентом, уже в третий раз за последние два часа. Войлз сыпал проклятиями, не прямо в адрес президента, а предназначенными его окружению. Он клял Коула, а когда этим же ответил президент, Войлз посоветовал тому установить детектор лжи и пропустить через него каждого из администрации, начиная с Коула, чтобы выяснить, откуда происходит утечка. Да, черт возьми, да, он, Войлз, тоже пройдет проверку, как и каждый, кто работает в здании Гувера. Войлз покраснел и вспотел. И отнюдь не от того, что он орал в телефонную трубку, которую на другом конце провода держал президент. Он знал, что где-то сидел и слушал его Коул.

Президент, очевидно, овладел собой и пустился читать долгую нотацию. Войлз вытер лоб платком, сел в свое древнее кожаное кресло и начал делать дыхательную гимнастику, чтобы понизить давление и успокоить пульс. Он перенес один инфаркт и готовился к другому. По этому поводу он не раз говорил Льюису К.О., что Флетчер Коул и его идиот босс в конце концов сведут его в могилу. Но то же самое он говорил про трех последних президентов. Он наморщил лоб и совсем утонул в кресле.

— Мы можем сделать это, господин президент. — Теперь он был почти вежливым.

Войлз был человеком быстрых и резких перемен настроения, и теперь он превратился в саму учтивость. Настоящее обаяние.

— Благодарю вас, господин президент. Я буду завтра.

Он мягко положил трубку и сказал с закрытыми глазами:

— Он хочет, чтобы мы установили наблюдение за этим репортером из «Пост». Говорит, что мы делали это прежде, и спрашивает, сделаем ли теперь? Я сказал, сделаем.

— Какого рода наблюдение? — спросил К.О.

— Давайте просто последим за ним в городе. Круглые сутки, используя двух человек. Посмотрим, куда он ходит ночами, с кем спит. Он холостяк, не так ли?

— Развелся семь лет назад, — ответил Льюис.

— Смотрите, черт побери, чтобы нас на этом не поймали. Используйте переодетых сотрудников и меняйте их каждые три дня.

— Он что, действительно считает, что утечка происходит у нас?

— Нет, я так не думаю. Если бы утечка происходила у нас, зачем ему надо было, чтобы мы следили за репортером? Я думаю, он знает, что это делает кто-то из его людей. И хочет поймать его.

— Это было бы любезно с его стороны, — добавил Льюис с надеждой.

— Да. Смотрите только не попадитесь, о’кей?

Контора Метью Барра была запрятана на третьем этаже неухоженного и ветшающего административного здания в Джорджтауне на М-стрит. Вывесок на дверях не было. Вооруженный охранник в куртке и галстуке направлял людей к лифту. Ковер был потертый, а мебель старой и покрыта слоем пыли. Было очевидно, что здесь не особенно тратились на хозяйственные нужды. Барр возглавлял подразделение, являвшееся неофициальным, законспирированным филиалом комитета по переизбранию президента. У комитета была огромная фешенебельная квартира за рекой, в Росслине. Штаб-квартира имела открывающиеся окна, секретарей, которые улыбались, и горничных, которые делали уборку каждую ночь. В этом притоне ничего подобного не было.

Флетчер Коул вышел из лифта и кивнул охраннику, тот тоже кивнул в ответ, не сделав больше никаких движений. Они были старыми знакомыми. Пройдя сквозь лабиринт убогих кабинетов, он подошел к помещению, которое занимал Барр. Коул гордился тем, что всегда был честным с самим собой, и сейчас он честно считал, что не боится никого в Вашингтоне, за исключением, может быть, только Метью Барра. Иногда он боялся его, а иногда нет, но восхищался им всегда.

Бывший морской пехотинец, бывший цээрушник, бывший шпион, он имел две судимости за махинации, связанные с государственными секретами, на которых он заработал миллионы и надежно их укрыл. Он работал несколько месяцев в одном из загородных клубов, но совсем недолго. Коул лично нашел его, чтобы поставить во главе подразделения, официально не существовавшего. Оно имело годовой бюджет в четыре миллиона, которые поступали только наличными из различных фондов для подкупа влиятельных лиц и проведения предвыборных кампаний. С помощью этих денег Барр руководил небольшой бандой головорезов экстра-класса, которые тихо делали свое дело.

Дверь Барра, как всегда, была заперта. Он отомкнул ее, и Коул вошел. Встреча, как обычно, будет короткой.

— Дай мне сообразить, — начал Барр. — Ты хочешь обнаружить утечку?

— В некотором смысле да. Я хочу, чтобы ты последил за этим репортером Грантэмом и выяснил, с кем он встречается. Он получает очень жирные куски, и я боюсь, что они перепадают ему от нас.

— У вас течет, как из дырявого корыта.

— У нас есть кое-какие проблемы, но история с Камелем была подброшена сознательно. Я сделал это собственноручно.

— Я так и думал. Уж слишком все чисто и в точку.

— Тебе доводилось когда-нибудь сталкиваться с Камелем?

— Нет. Десять лет назад мы были уверены, что его нет в живых. Похоже, что его это устраивало. У него нет собственного «я», поэтому он никогда не будет схвачен. Он может жить в картонной хижине в Сан-Пауло шесть месяцев, питаясь кореньями и крысами, затем вылететь в Рим, чтобы убить дипломата, а затем отбыть в Сингапур на несколько месяцев. Он не читает газетные вырезки о себе.

— Сколько ему лет?

— Почему ты заинтересовался?

— Я заинтригован. Мне кажется, я знаю, кто нанял его, чтобы убить Розенберга и Джейнсена.

— На самом деле? Ты можешь поделиться этой сплетней?

— Нет. Пока нет.

— Ему лет сорок — сорок пять, что не так уж много, но он убил ливанского генерала, когда ему было пятнадцать лет. Так что у него за плечами большой опыт. Все это легенда, как ты понимаешь. Он умеет убивать рукой, ногой, ключом зажигания, карандашом, чем хочешь. Великолепно стреляет из всех видов оружия. Говорит на двенадцати языках. Ты все это слышал, не так ли?

— Да, но это смешно.

— О’кей. Он считается самым квалифицированным и дорогим убийцей в мире. В молодые годы он был обычным террористом, но оказался слишком талантливым, чтобы просто бросать бомбы. Таким образом, он стал наемным убийцей. Теперь он немного постарел и убивает исключительно за деньги.

— За какие деньги?

— Хороший вопрос. Где-то в пределах от десяти до двадцати миллионов, и мне не известен никто другой из этой категории, кто бы оценивал свою работу в такие суммы. Кое-кто считает, что он делится этими деньгами с другими террористическими группировками. Хотя в действительности никто ничего не знает. Дай мне сообразить, ты что, хочешь, чтобы я нашел Камеля и привез назад живым?

— Оставь Камеля в покое. Мне в некотором смысле даже нравится то, что он здесь сделал.

— Он большой талант.

— Я хочу, чтобы ты проследил за Грэем Грантэмом и выяснил, с кем он встречается.

— Какие предположения?

— Два. Есть такой человек по имени Милтон Харди, который работает уборщиком в западном крыле. — Коул бросил на стол конверт. — Работает уже давно и прикидывается полузрячим, но я думаю, что он видит и слышит много чего. Последите за ним недельку или две. Все зовут его сержантом. Прикиньте, как его вывести на чистую воду.

— Здорово, Коул. Теперь мы будем тратить деньги еще и на слежку за слепыми неграми.

— Делай, как я сказал. Даю вам три недели. — Коул встал и направился к двери.

— Так ты знаешь, кто нанял убийцу? — спросил Барр.

— Мы близки к этому.

— Подразделению более чем не терпится помочь вам.

— Я думаю.

Глава 19

Дом принадлежал миссис Чен, которая сдавала его вторую половину студенткам юридического факультета уже пятнадцать лет. Она была привередливой, но тихой и позволяла им жить до тех пор, пока все было пристойно. Дом находился в шести кварталах от университета.

Было уже поздно, когда она подошла к двери. На крыльце стояла молодая привлекательная леди с короткой стрижкой и нервной улыбкой. Очень нервной.

Нахмурившись, миссис Чен ждала, когда она заговорит.

— Я Алиса Старк, подруга Дарби. Можно мне войти?

Она бросила взгляд через ее плечо. На улице было тихо и спокойно. Миссис Чен жила одиноко и держала дверь и окна плотно закрытыми. Но перед ней стояла приятная девушка с невинной улыбкой, и, если она подруга Дарби, ей можно доверять. Она распахнула дверь и впустила Алису в дом.

— Что-нибудь случилось? — спросила миссис Чен.

— Да. У Дарби небольшие неприятности, но мы не можем говорить об этом. Она звонила сегодня утром?

— Да. Она сказала, что какая-то молодая женщина посмотрит ее квартиру.

Алиса сдерживала дыхание и старалась казаться спокойной.

— Это займет всего лишь минуту. Она сказала, что в стене где-то есть дверь. Я бы предпочла не пользоваться передней или задней дверью.

Миссис Чен вновь нахмурилась, а ее глаза спрашивали: «А почему бы нет?» — но вслух она ничего не сказала.

— Кто-нибудь был в квартире за последние два дня? — спросила Алиса, следуя за миссис Чен по узкой прихожей.

— Я никого не видела. Стучали вчера рано утром, еще до рассвета, но я не открыла.

Она отодвинула стол от двери, вставила ключ и повернула.

Алиса ступила вперед:

— Она сказала, чтобы я побывала в квартире одна, о’кей?

Миссис Чен хотела проверить квартиру, но согласно кивнула и закрыла за Алисой дверь. Она вела в маленькую прихожую, которая внезапно оказалась погруженной в кромешную темноту. Слева находился рабочий кабинет и тут же выключатель, которым нельзя было воспользоваться. Алиса застыла в потемках. Воздух был горячим и с сильным запахом застарелых отходов. Она знала, что будет находиться в квартире одна, но она всего-навсего студентка второго курса университета, черт возьми, а не какой-нибудь прожженный частный сыщик.

Взяв себя в руки, она порылась в большой женской сумке и нашла фонарик толщиной с карандаш. Там их было три. Так, на всякий случай. На какой случай? Она не знала. Дарби была вполне определенна, когда говорила ей: «Никакого света не должно быть видно в окнах. Они могут следить». «Кто они такие, черт бы их побрал?» — хотела знать Алиса. Дарби не знала. Она сказала, что объяснит ей это потом, а вначале надо осмотреть квартиру.

Алиса бывала в этой квартире раз десять за последний год, но тогда она входила через переднюю дверь при полном освещении и прочих удобствах. Она была во всех комнатах и считала, что сможет ориентироваться в темноте. Теперь такая уверенность пропала. На смену ей пришел страх.

«Возьми себя в руки. Ты здесь одна. Вряд ли они расположились здесь лагерем, под носом у сварливой женщины. Если они и были здесь, то недолго».

Присмотревшись к фонарику, она поняла, что тот работает. Он светил с яркостью угасающей спички. Она направила его на пол и увидела кружок слабого света размером с маленький апельсин. Кружок нервно дергался.

Она прошла на цыпочках за угол к кабинету. Дарби сказала, что здесь на книжной полке, рядом с телевизором, стоит маленькая лампа, которая всегда включена. Она используется как ночник и слабо освещает проход через кабинет на кухню. Либо Дарби сказала неправду, либо лампочка перегорела, либо кто-то выкрутил ее. Но в настоящий момент это не имело значения, ибо в кабинете и на кухне царила непроглядная тьма.

Алиса стояла на коврике в центре кабинета и по дюйму продвигалась к кухонному столу, где должен был находиться компьютер. Она споткнулась о кофейный столик, и фонарик погас. Она потрясла его. Ничего. Нашла второй в сумке. В кухне запах был сильнее. Компьютер стоял на столе, где лежали также стопки пустых скоросшивателей и конспекты. Она осмотрела его с помощью своего слабенького фонарика. Выключатель питания располагался на передней панели. Она нажала на него, и черно-белый экран начал медленно светлеть. Зеленоватый свет экрана падал на стол, но не был виден снаружи.

Алиса села перед пультом и начала нажимать на кнопки. Она нашла меню, затем каталог, затем массивы данных. На экране появился директорий. Она внимательно его изучила. Он должен был содержать около сорока файлов, но она видела перед собой не более десяти. Большая часть исчезла. Она включила лазерный принтер, и через секунду список был распечатан на бумаге. Она оторвала лист и засунула в сумку.

Встав со стула, она осмотрела все вокруг компьютера. По подсчетам Дарби, у нее было около двадцати дискет, но все они исчезли.

Сейчас не было ни одной дискеты. Конспекты по конституционному праву и гражданскому процессуальному кодексу были настолько скучны и тривиальны, что никому не понадобились. Красные скоросшиватели были аккуратно сложены, но пусты.

Это была чистая и кропотливая работа. Он или они провели часа два, стирая данные в компьютере и собирая то, что им было нужно, а затем ушли, унося с собой не больше «дипломата» или сумки.

В кабинете, у телевизора, Алиса выглянула в боковое окно. Красный «аккорд» все еще стоял на своем месте, в полутора метрах от окна. Внешний вид у него был прекрасный.

Покрутив лампочку в ночнике, она на мгновение включила и тут же выключила свет. Ночник работал отлично. Она оставила лампочку, как она была.

Глаза привыкли к темноте, она уже могла видеть очертания дверей и предметов мебели. Она выключила компьютер и осторожно прошла через кабинет в прихожую.

Миссис Чен ждала ее на том же самом месте, где она ее оставила.

— О’кей? — спросила она.

— Все отлично, — ответила Алиса, — просто посмотрела своими глазами, чтобы убедиться. Я позвоню вам через день-два, чтобы узнать, не появлялся ли кто. И пожалуйста, не рассказывайте никому, что я была здесь.

Миссис Чен внимательно слушала, придвигая стол к стене.

— Как насчет машины?

— Приглядите за ней.

— С Дарби все в порядке?

Они уже были в прихожей, почти у самого выхода.

— С ней все будет хорошо. Я думаю, что она через несколько дней вернется. Спасибо вам, миссис Чен.

Миссис Чен закрыла дверь на засов и посмотрела в маленькое окошко. Леди шла по тротуару, а затем растворилась в темноте.

Алиса прошла три квартала и села в свой автомобиль.

Вечер пятницы во Французском квартале. Тулейн играет на своем поле завтра, затем в воскресенье играет «Сэйнтс», и шумные болельщики валили тысячами, паркуясь где попало, создавая на улицах пробки и болтаясь буйными ватагами. Они подогревали себя из походных фляжек, в переполненных барах и веселились, устраивая дебоши и поднимая адский шум. К девяти внутренняя часть квартала была перекрыта.

Алиса поставила автомобиль на Пойдрас, совсем не там, где собиралась, и пришла с часовым опозданием в забитый устричный бар на улице Сан-Петер в глубине квартала. Свободных мест не было. У стойки бара стояла очередь. Она прошла в угол к сигаретному автомату и осмотрелась. Большинство присутствующих были студентами, приехавшими в город на игры. Официант подошел прямо к ней.

— Вы ищете особу женского пола? — спросил он.

Она заколебалась.

— Что ж, да.

Он указал в сторону бара:

— Там, за углом, первая комната справа, в ней есть несколько столиков. Я думаю, ваша подруга там.

Дарби сидела в крохотной кабинке, склонившись над бутылкой пива, в солнцезащитных очках и шляпе.

Алиса стиснула ее руку:

— Рада тебя видеть. — Она рассмотрела ее прическу и развеселилась.

Дарби сняла очки. Глаза были покрасневшими и усталыми.

— Я не знала, кому позвонить.

Алиса слушала, не понимая, что происходит, и не отводя взгляда от ее прически.

— Кто тебя стриг?

— Прекрасно, да? Чем-то похожа на панка, это, я думаю, поможет мне и наверняка произведет впечатление, когда я буду искать себе работу.

— Почему?

— Кто-то пытался убить меня. Я на примете у каких-то отвратительных типов. Мне кажется, они преследуют меня.

— Убить? Ты сказала «убить»? Кто бы мог этого хотеть, Дарби?

— Я точно не знаю. Как моя квартира?

Алиса отвела взгляд от ее волос и протянула распечатку. Дарби изучила список. Все правильно. Это не сон и не ошибка. Бомба была подложена именно в ту машину, которая им была нужна. Руперт и «ковбой» должны были разделаться именно с ней. Искали ее. Они проникли в ее квартиру и стерли из памяти компьютера то, что хотели стереть.

— Что насчет дискет?

— Нет ни одной. Скоросшиватели на кухонном столе аккуратно сложены, но совершенно пусты. Все остальное, похоже, в порядке. Они выкрутили лампочку в ночнике, так что там полная темнота. Я проверила. Работает отлично. Они очень терпеливые люди.

— Что говорит миссис Чен?

— Она ничего не видела.

Дарби положила распечатку в карман.

— Алиса, послушай. Мне вдруг стало страшно. Тебя не должны видеть со мной. Нам не надо было встречаться.

— Кто эти люди?

— Я не знаю. Они убили Томаса и пытались убить меня. Мне повезло, но теперь они ищут меня.

— Но почему, Дарби?

— Тебе лучше этого не знать, а мне не говорить. Чем больше ты знаешь, тем опаснее для тебя. Поверь мне, Алиса. Я не могу рассказать то, что знаю.

— Но я буду молчать. Клянусь.

— А что, если они заставят тебя говорить?

Алиса смотрела на подругу так, как будто ничего не произошло. Они были близки с самого начала учебы. Часами просиживали вместе на занятиях, делились конспектами, готовились к экзаменам, совместно выступали в учебных судах, сплетничали о мужчинах. Алиса, пожалуй, была единственной из студенток, кто знал о ее отношениях с Каллаганом.

— Я хочу помочь, Дарби. Я не боюсь.

Дарби не притрагивалась к пиву, лишь медленно крутила бутылку.

— Ладно, слушай. Я в ужасе. Я была там, когда он погиб, Алиса. Земля содрогнулась. Его разнесло на кусочки, и я должна была разделить его участь. Бомба предназначалась для меня.

— Тогда иди в полицию.

— Еще рано. Может быть, позднее. Я боюсь. Томас ходил в ФБР, а двумя днями позднее мы должны были умереть.

— Значит, ФБР охотится за тобой?

— Я так не думаю. Они начали вести разговоры, а кто-то очень внимательно прислушивался и услышал.

— Разговоры о чем?! Ну что ты, Дарби. Это же я. Твоя лучшая подруга. Перестань играть в эти игры.

Дарби сделала первый маленький глоток из бутылки. Ее глаза избегали Алису. Она смотрела на стол.

— Алиса, пожалуйста. Дай мне время. Зачем мне говорить тебе то, что может привести к твоей гибели. — Последовало долгое молчание. — Если ты хочешь помочь, сходи завтра на панихиду. Внимательно за всем понаблюдай. Пусти слух, что я звонила тебе из Денвера, где остановилась у тетушки, имени которой ты не знаешь, и что я решила пропустить этот семестр и вернуться назад весной. Убедись, что слух начал распространяться. Я думаю, что кое-кто будет внимательно слушать.

— О’кей. В газете упоминалось о белой женщине на месте происшествия как о возможной обвиняемой или о ком-то в этом роде.

— Или о ком-то в этом роде. Я была там и должна была стать жертвой. Газеты я читаю с лупой. Полиция не имеет никаких улик.

— О’кей, Дарби. Ты умнее меня. Ты умнее любого, кого я встречала. Так что же теперь нам делать?

— Прежде всего тебе надо уйти через заднюю дверь. В конце зала есть белая дверь, там, где находится туалет. Она ведет в кладовку, затем на кухню, затем к черному ходу. Не останавливайся. Аллея выходит на Ройял. Оглядывайся назад.

— Ты серьезно?

— Посмотри на эти волосы, Алиса. Стала бы я уродовать себя так, если бы это была игра?

— О’кей, о’кей. Что дальше?

— Завтра иди на панихиду, распусти слух, а я позвоню тебе через два дня.

— Где ты остановилась?

— И здесь и там. Я все время меняю места.

Алиса встала и, поцеловав ее в щеку, ушла.

Два часа Вереек нервно расхаживал по номеру, то собирая, то разбрасывая журналы, вызывая горничную, распаковывая вещи. Следующие два часа он сидел на кровати, потягивая теплое пиво, смотрел на телефон. Он будет сидеть так до полуночи, сказал он себе, а потом, хорошо, что же потом?

Она сказала, что будет звонить.

Он мог бы спасти ей жизнь, если бы только она позвонила.

В полночь он отбросил очередной журнал и вышел из номера. Агент из новоорлеанского отделения помог немного и назвал ему пару мест рядом с университетом, где обычно проводят вечера студенты юридического факультета. Он пойдет туда, потолкается, попьет пива и послушает. По случаю игр в городе гуляют студенты. Ее там не будет, да это и не имеет значения, поскольку он никогда ее не видел. Но возможно, он что-нибудь услышит, обронит имя, оставит карточку, познакомится с кем-то, кто знает ее или знает того, кто знаком с ней. Выстрел с очень дальним прицелом, но это лучше, чем сидеть, уставившись на телефон.

Он нашел место в баре под названием «Барристерз» в трех кварталах от университетского городка. С календарями футбольных матчей и фотографиями игроков на стенах бар выглядел как клуб университетской команды. Толпа была шумной и состояла исключительно из молодежи в возрасте до тридцати лет.

Бармен был похож на студента. Гэвин выпил две кружки пива, когда толпа рассосалась и бар наполовину опустел. Через некоторое время нахлынет очередная волна.

Вереек заказал третью кружку. Времени было час тридцать.

— Вы студент юридического факультета? — спросил он у бармена.

— Боюсь, что да.

— Разве это так уж плохо?

Бармен вытирал стойку.

— Раньше было веселее.

В студенческие годы Вереека всегда тянуло к барменам, подававшим ему пиво в юридической школе. Эти ребята умели поговорить. Для них не существовало незнакомых людей. Они говорили на любые темы.

— Я адвокат, — сказал Вереек, теряя надежду.

— О, этот парень адвокат. Какая редкость. Экая невидаль. — Сосунок скрылся в глубине бара.

«Щенок. Чтоб ты провалился на экзаменах и вылетел из университета». Вереек взял кружку и повернулся к столикам. Он чувствовал себя как дедушка среди детей. Хотя он ненавидел юридическую школу и воспоминания о ней, в его памяти все же сохранялись некоторые долгие вечера, проведенные в барах Джорджтауна с Каллаганом. Это были приятные воспоминания.

— И в какой же отрасли права вы работаете? — Это вернулся бармен.

Гэвин повернулся к бару и улыбнулся:

— Специальный советник в ФБР.

Бармен продолжал вытирать стойку.

— Значит, вы из Вашингтона?

— Да, приехал посмотреть игру в воскресенье. Болею за «Редскинз». — Он ненавидел «Редскинз» так же, как и любую другую футбольную команду, и, чтобы не дать сопляку зациклиться на футболе, спросил: — Вы где учитесь?

— Здесь, в Тулейне. В мае заканчиваю.

— И куда потом?

— Вероятно, в Цинциннати на должность секретаря года на два.

— Вы, должно быть, хороший студент.

Он пожал плечами.

— Еще пива?

— Нет. У вас преподавал Томас Каллаган?

— Конечно. Вы его знаете?

— Я учился с ним в юридической школе Джорджтауна. — Вереек достал из кармана визитную карточку и протянул ему. — Я Гэвин Вереек.

Парнишка посмотрел на нее и осторожно положил на стойку. В баре было тихо, и он устал от трепа.

— Вы знаете студентку по имени Дарби Шоу?

Парень взглянул на столики.

— Нет. Я не знаком с ней, но знаю, о ком вы говорите. Мне кажется, она на втором курсе.

Наступила долгая пауза.

— Зачем она вам?

— Нам надо поговорить с ней.

«Нам» означало ФБР. Не просто «ему», Гэвину Верееку, а «нам». Так звучало намного серьезнее.

— Она бывает здесь?

— Я видел ее несколько раз. Ее трудно не заметить.

— Я слышал. — Гэвин посмотрел на столики. — Как вы думаете, эти парни могут знать ее?

— Сомневаюсь. Все они первокурсники. Вы что, не видите: они пришли поспорить о правах собственности, обыске и конфискации.

— Да, были времена.

Гэвин достал с десяток визитных карточек и положил их перед ним на стойку.

— Я буду находиться в «Хилтоне» несколько дней. Если увидите ее или услышите что-нибудь, подбросьте одну из них.

— Конечно. Прошлым вечером здесь был коп и задавал вопросы. Не думаете ли вы, что она замешана в смерти Каллагана?

— Нет, вовсе нет. Нам надо просто поговорить с ней.

— Буду иметь в виду.

Вереек расплатился за пиво, вновь поблагодарил бармена и вышел на улицу. Прошел три квартала до «Халф шелл». Время приближалось к двум. Он был смертельно уставшим и слегка пьяным. Часы пробили два, когда он вошел в двери. Помещение было темным и переполненным. Пятнадцать представителей студенческого братства танцевали со своими женскими половинами прямо на столах. Он пробрался сквозь толпу к стойке бара. Они стояли по трое в затылок друг другу, плечом к плечу. Никто не двинулся. Протиснувшись кое-как, он взял кружку пива, чтобы не бросаться в глаза, и вновь понял, что был далеко не самым молодым среди них. Отступил в дальний темный угол. Это было бесполезно. Он не мог даже слышать свои мысли, не говоря о том, чтобы продолжить разговор. Гэвин наблюдал за барменами. Все молоды, все студенты. Самый старший выглядел лет на двадцать. Он проверял чек за чеком, как будто собирался закрывать заведение. Его торопливые движения говорили о том, что он собирается уходить. Гэвин следил за каждым его шагом.

Он быстро снял фартук, бросил его в угол, нырнул под стойку и исчез. Гэвин растолкал локтями стоявших и перехватил его на выходе из кухни. Наготове у него была карточка служащего ФБР.

— Прошу прощения. Я из ФБР. — Он сунул ему в лицо карточку. — Ваше имя?

Парнишка замер и смотрел на Вереека дикими глазами.

— Ух, Фаунтон. Джефф Фаунтон.

— Отлично, Джефф. Все в порядке. Всего пару вопросов. — Работа на кухне закончилась несколько часов назад, и они были одни. — Это займет лишь несколько секунд.

— Хорошо. В чем дело?

— Вы студент юридического факультета? — Хоть бы он ответил «да». Его коллега сказал, что большинство барменов здесь студенты-юристы.

— Да. В Лайоле.

Лайола. Это еще где?

— Да, я так и думал. Вы слышали о профессоре Каллагане из Тулейна? Завтра его хоронят.

— Конечно. Об этом пишут все газеты. Многие из моих друзей учатся в Тулейне.

— Вы знаете там второкурсницу по имени Дарби Шоу? Очень привлекательная особа.

Фаунтон усмехнулся:

— Да. Она в прошлом году встречалась с моим приятелем. Она иногда здесь бывает.

— Когда она была здесь последний раз?

— С месяц или два назад. А что случилось?

— Нам надо поговорить с ней. — Он вручил Фаунтону стопку карточек. — Держите это. Несколько дней я буду в «Хилтоне». Если увидите ее или услышите что-нибудь, передайте одну из них.

— Что я могу услышать?

— Что-нибудь о Каллагане. Нам она очень нужна, о’кей?

— Конечно. — Он сунул карточки в карман.

Вереек поблагодарил его и вернулся к шумному застолью. Медленно пробираясь сквозь толпу, он прислушивался к обрывкам разговоров. Входила свежая волна посетителей. Он пробился к дверям и вышел. Он был слишком стар для этого.

Через шесть кварталов он с нарушением правил остановился перед студенческим клубом. Свой последний визит за ночь он нанесет в маленький темный кегельбан, который к этому времени уже опустел. Он уплатил за пиво в баре и огляделся. В зале было четыре дорожки со столами. Игра шла вяло. Молодой человек в тенниске подошел к бару и заказал еще одно пиво. На серо-зеленой тенниске было написано: «Юридическая школа Тулейна». Под словами стояли цифры, которые могли быть личным номером члена клуба.

Вереек без промедления заговорил:

— Вы студент-юрист?

Молодой человек глянул на него, вынимая деньги из джинсов.

— Боюсь, что да.

— Вы знаете Томаса Каллагана?

— Кто вы?

— Сотрудник ФБР. Каллаган был моим другом.

Студент отхлебнул пива и насторожился.

— Он вел у меня семинары по конституционному праву.

Попал! Дарби тоже была в этой группе. Вереек старался не показывать своей заинтересованности.

— Вы знакомы с Дарби Шоу?

— Зачем вам это знать?

— Нам надо поговорить с ней. Вот и все.

— Кому «нам»? — Студент еще больше насторожился. Он сделал шаг к Гэвину, как бы собираясь поведать тайну.

— ФБР, — сказал Вереек бесстрастно.

— У вас есть значок или что-то в этом роде?

— Конечно, — ответил он, доставая из кармана служебную карточку.

Студент внимательно прочел и вернул ее назад.

— Вы адвокат, а не агент.

Это был очень существенный момент, и адвокат знал, что будет уволен, если босс узнает, что он задавал вопросы, представляясь в качестве агента.

— Да, я адвокат. Я учился вместе с Каллаганом в юридической школе.

— Тогда зачем вам надо видеть Дарби Шоу?

Бармен подобрался поближе и подслушивал.

— Вы знаете ее?

— Не знаю, — сказал студент, явно не желая говорить на эту тему. — С ней что-то случилось?

— Нет. Вы ее знаете, не так ли?

— Возможно. А возможно, нет.

— Послушайте, как вас зовут?

— Покажите мне значок, и я назову свое имя.

Гэвин сделал большой глоток из бутылки и улыбнулся бармену.

— Мне надо видеть ее, о’кей? Это очень важно. Я буду в «Хилтоне» несколько дней. Если увидите ее, попросите позвонить.

Он предложил студенту визитную карточку, но тот посмотрел на нее и отошел.

В три часа он отомкнул дверь в свой номер и проверил телефон. Никаких сообщений. Где бы ни была Дарби, она все не звонила. При условии, что она еще была жива.

Глава 20

Гарсиа позвонил в последний раз. Грантэм взял трубку перед рассветом в субботу, меньше чем за два часа до того, как они должны были впервые встретиться. Он сказал, что отменяет встречу. Время было неподходящее. Если после статьи разразится скандал, то у некоторых влиятельных адвокатов и у их очень богатых клиентов полетят головы, а они не привыкли, когда у них одних летят головы, и они потащат за собой других. В таком случае может пострадать и Гарсиа. А у него жена и маленькая дочь. Он имеет работу и сможет прожить, потому что деньги ему платят немалые. Зачем испытывать судьбу? Он не сделал ничего плохого. Его совесть чиста.

— Тогда зачем вы мне звоните? — спросил Грантэм.

— Я думаю, что мне известно, почему их убили. Я не уверен, но у меня есть хорошая догадка. Я кое-что видел, о’кей?

— Мы ведем этот разговор уже неделю, Гарсиа. Вы видели что-то или кое-что имеете. И все это бесполезно, пока вы мне не покажете. — Грантэм открыл досье и достал фотографии человека у телефона. — Вами движет нравственное чувство, Гарсиа. Вот почему вы хотите говорить.

— Да, но есть шанс, что они подозревают о моей осведомленности. Они пытались в виде шутки выведать, видел ли я это. Они не могут спросить об этом прямо, потому что не уверены.

— Они — это ребята из вашей фирмы?

— Да. Нет. Постойте. Откуда вам известно, что я работаю на фирме? Я вам этого не говорил.

— Об этом нетрудно догадаться. Вы отправляетесь на работу слишком рано для правительственного адвоката и работаете на одной из тех фирм со штатом порядка двухсот адвокатов, которые выжимают из компаньонов и младших партнеров по сотне рабочих часов в неделю. Когда вы мне позвонили в первый раз, то сказали, что звоните по пути на работу, а времени тогда было что-то около пяти утра.

— Ну, ну, что еще вам известно?

— Не много. У нас с вами игра, Гарсиа. Если вы не хотите говорить, тогда повесьте трубку и оставьте меня в покое. Я хочу еще поспать.

— Приятных сновидений. — Раздались долгие гудки.

Грантэм сидел, уставившись на трубку.

Трижды за последние восемь лет он исключал свой номер из телефонной книги. Он жил благодаря телефону, и его самые крупные истории приходили к нему по телефону. Но после каждой из них на него обрушивались тысячи пустяков, источники которых считали себя обязанными обратиться к нему в любое время дня и ночи со своей маленькой горячей стряпней. Он был известен как репортер, который даже под страхом смертной казни не раскроет источник, поэтому они звонили, звонили и звонили. Он уставал и получал новый, не значившийся в книге номер. Затем наступал период гробового молчания. И через некоторое время он давал отбой и вносил номер в телефонный справочник Вашингтона.

Сейчас номер значился в справочнике. Грэй С. Грантэм. Однофамильцев в книге не было. Его можно было застать на работе в течение двенадцати часов в сутки, но гораздо интереснее оказывалось звонить ему домой, особенно в те редкие часы, когда он пытался поспать.

Он негодовал по поводу Гарсиа еще тридцать минут, а затем уснул. Сон был спокойный и крепкий, когда телефон зазвонил вновь. Он с трудом нашел его в темноте.

— Алло. — Это был не Гарсиа. Это была женщина. — Это Грэй Грантэм из «Вашингтон пост»?

— Да, он. А вы кто?

— Вы все еще занимаетесь историей Розенберга и Джейнсена?

Он сел в потемках и уставился на часы. Пять тридцать.

— Это крупная история. Ей у нас многие занимаются, и я тоже провожу расследование.

— Вы слышали про дело о пеликанах?

Он глубоко вздохнул и попытался сосредоточиться.

— Дело о пеликанах? Нет. Что это такое?

— Это маленькая безобидная теория о том, кто убил их. Оно было доставлено в Вашингтон в прошлое воскресенье человеком по имени Томас Каллаган, профессором права из Тулейна. Он передал его своему другу из ФБР, оно пошло гулять. События стали нарастать как снежный ком, и в среду вечером Каллаган был убит взрывом бомбы в автомобиле в Новом Орлеане.

Лампа была включена, и Грантэм записывал.

— Откуда вы звоните?

— Из Нового Орлеана, по телефону-автомату, так что не беспокойтесь.

— Откуда все это вам известно?

— Я писала это дело.

Теперь он окончательно проснулся, глаза у него дико округлились, а дыхание участилось.

— Если вы писали, расскажите мне о нем.

— Мне бы не хотелось делать это таким образом, потому что, даже если бы у вас была копия, вы не смогли бы сделать статью.

— Посмотрим.

— Вы не сможете. Для этого потребуется тщательная проверка.

— О’кей. У нас есть ку-клукс-клан, террорист Камель, «Подпольная армия», арийцы…

— Нет. Ничего из перечисленного. Они слишком очевидны. В деле говорится о совсем незаметном подозреваемом.

Он ходил у кровати, держа телефон в руках.

— Почему вы не можете сказать мне, кто он?

— Может быть, потом. Вы, похоже, располагаете магическими источниками. Посмотрим, что вы найдете.

— Случай с Каллаганом будет легко проверить. Для этого потребуется лишь один звонок. Дайте мне сутки.

— Я попытаюсь позвонить в понедельник утром. Если мы собираемся делать с вами дело, господин Грантэм, вы должны мне это доказать. В следующий раз, когда я позвоню, расскажите мне что-нибудь, чего я не знаю.

Она была в телефоне-автомате в темноте.

— Вы в опасности? — спросил он.

— Мне кажется, да. Но сейчас со мной все в порядке.

Судя по голосу, она была молода, возможно, лет двадцати пяти. Она составляла дело. Была знакома с профессором права.

— Вы адвокат?

— Нет, и не тратьте время, вычисляя меня. Вам есть чем заняться, господин Грантэм, или я обращусь еще куда-нибудь.

— Прекрасно. Вы нуждаетесь в имени.

— У меня оно есть.

— Я имею в виду условное имя.

— Вы имеете в виду — как у шпионов? Ого! Вот будет здорово.

— Или так, или дайте мне свое настоящее имя.

— Прекрасный ход. Называйте меня просто Пеликан.

Его родители были добропорядочными ирландскими католиками, он же в некотором смысле отошел от религии уже много лет назад. Они были интересной парой и с достоинством переносили свое горе. Он редко вспоминал о них. Они шли, поддерживая друг друга, вместе с остальными родственниками в церковь Роджерса. Его брат был ниже ростом и выглядел намного старше. Томас говорил, что тот много пьет.

В течение получаса студенты и преподаватели факультета шли потоком в маленькую церковь. Игра должна была состояться сегодня, и университетский двор был переполнен болельщиками. Телевизионный фургон стоял на улице. Держась на почтительном расстоянии, оператор снимал церковь. Университетский полицейский внимательно следил, чтобы тот находился на своем месте.

Было несколько странно видеть всю эту студенческую публику в платьях, на каблуках, в пиджаках и с галстуками. В темной комнате на третьем этаже «Ньюскомб-холл» Дарби сидела лицом к окну и наблюдала за движущейся внизу студенческой массой. Рядом со стулом, на полу, лежали четыре газеты, прочитанные и отброшенные. Она уже два часа находилась здесь, читая при солнечном свете и дожидаясь службы. Другого места для нее не было. Дарби была уверена, что они прятались в кустах вокруг церкви, но она училась терпению. Она пришла рано, пробудет здесь допоздна и уйдет с темнотой. Если они обнаружат ее, может быть, на этом все быстро закончится. Она взяла бумажное полотенце и вытерла глаза. Сейчас можно было плакать, но это в последний раз. Все скрылись в церкви, и телевизионный фургон исчез. В газете говорилось, что это была прощальная служба, а похороны с участием родственников и близких состоятся позднее. Гроба внутри не было.

Она избрала этот момент, чтобы бежать, взять напрокат автомобиль и выехать в Батон-Руж, затем сесть на первый попавшийся самолет, вылетающий в любое место, кроме Нового Орлеана. Она уедет из страны, возможно, в Монреаль или Калгари. И будет скрываться там с год в надежде, что преступление раскроют и ее преследователей уберут.

Но это был сон. Кратчайший путь к правосудию шел прямо через нее. Она знала больше, чем кто-либо. Фэбээровцы покружили рядом, затем отступили и теперь преследовали бог знает кого. Вереек не добился ничего, хотя находится при директоре. Ей придется сводить все воедино. Ее маленькое дело привело к смерти Томаса, а теперь была ее очередь. Она знала, кто стоит за убийствами Розенберга, и Джейнсена, и Каллагана, и это ставило ее в особое положение.

Вдруг она прильнула к окну. Слезы на ее щеках высохли. Это был он! Худощавый с вытянутым лицом! На нем был пиджак с галстуком, и вид, как полагается, у него был печальный, когда он быстро направлялся в церковь. Это был он! Тот, кого она видела в вестибюле «Шератона» во вторник утром. Она говорила по телефону с Верееком, когда он с подозрительным видом шнырял среди туристов.

Он остановился у входа, нервно покрутил головой по сторонам, выдавая себя этим занятием. Недотепа. Уставился на секунду на три машины, невинно стоявшие менее чем в сорока метрах от него. Открыл двери и скрылся в церкви. Красиво. Ублюдки, убили его, а теперь присоединились к его родственникам и друзьям, чтобы сказать последнее «прости».

Ее нос касался окна. Автомобили находились слишком далеко, но она была уверена, что в одном из них сидел человек, искавший ее. Они, конечно, знали, что она не настолько глупа и убита горем, чтобы прийти и открыто оплакивать своего любовника. Они в этом убедились. Два с половиной дня она ускользала от них. Слезы окончательно высохли.

Через десять минут Худощавый вышел один, закурил сигарету и пошел, засунув руки в карманы, по направлению к стоявшим машинам. На его лице сохранялась печаль. Какой молодец. Он прошел перед машинами, но не остановился. Когда он скрылся из виду, открылась дверца и из среднего автомобиля появился мужчина в зеленом университетском свитере. Он направился по улице вслед за Худощавым. Этот худобой не отличался, а был коренастым, плотным и мощным. Самый настоящий обрубок. Он исчез вслед за Худощавым за церковью. Дарби присела на краешек складного стула. Через минуту они появились из-за угла здания. Теперь они шли вместе и перешептывались, но совсем недолго, потому что Худощавый вскоре отвалил и исчез на улице. Обрубок быстро подошел к своей машине и сел в нее. Он просто сидел там и ждал конца службы, на случай если их жертва окажется настолько глупой и появится среди выходящих из церкви.

Худощавому понадобилось менее десяти минут, чтобы пробраться внутрь, обшарить глазами толпу примерно из двухсот человек и убедиться, что ее там нет. Возможно, он искал только рыжеволосых или крашеных блондинок. Нет, скорее всего у них там уже находился человек, сидевший с молитвенным и печальным взглядом и выискивающий ее или любую, которая могла быть похожа на нее. Этот человек мог подать условный знак Худощавому. Это место кишело ими.

Гавана была идеальным убежищем. Для него не имело значения, сколько стран установило премию за его голову, десять или сто. Фидель был его поклонником и иногда клиентом. Они вместе пили, делили женщин и курили сигары. Он основательно обосновался здесь: прекрасная квартира на Калле-де-Торре в старом районе, автомобиль с шофером, банковский маг и волшебник, молниеносно переводивший деньги по всему миру, любых размеров яхта, военный самолет, если нужно, и молодые женщины в любых количествах. Он любил этот город.

Однажды он согласился убить Фиделя, но не смог этого сделать. Он находился на месте, и до убийства оставалось два часа, но он вдруг почувствовал, что просто не сможет нажать на спусковой крючок. Уж слишком он им восхищался. Это случилось в те дни, когда он не всегда убивал за деньги. Решив сыграть двойную игру, он открылся Фиделю. Они имитировали засаду, и пошел гулять слух о том, что Камеля застрелили на улицах Гаваны.

Никогда больше он не будет летать коммерческими рейсами. Подставиться под камеру в Париже было досадной ошибкой для профессионала такого класса, как Камель. Он терял свой навык, становясь беззаботным на закате своей карьеры. Допрыгался до того, что его фотография появилась на первых полосах газет в Америке. Какой позор. Его клиенту это не понравится.

Его доставляла сорокафутовая шхуна с двумя членами команды и женщиной. Все они были кубинцами. Женщина находилась в кубрике. Он был с ней за несколько минут до того, как появились огни Билокси. Сейчас он с деловым видом осматривал свой плот и молча укладывал сумку. Члены команды находились на палубе, стараясь держаться от него подальше.

Ровно в девять они спустили плот на воду. Он бросил сумку, перебрался на него и отплыл. До них доносилось лишь тихое пение мотора, по мере того как он растворялся в темноте, стоявшей над Зундом. Шхуна должна была оставаться на якоре до рассвета, а затем вернуться в Гавану. У них были идеальные документы, американские, на случай если они будут обнаружены и кто-то начнет задавать вопросы.

Он осторожно продвигался по спокойной глади воды, обходя сигнальные огни и уклоняясь от случайных суденышек. У него тоже имелись идеальные документы, а в сумке лежали три пистолета.

Прошли уже долгие годы с тех пор, когда он наносил по два удара за один месяц. После того как его якобы пристрелили на Кубе, в его деятельности был пятилетний перерыв. Терпение являлось его сильной стороной. В среднем он совершал в год одно убийство.

А эта маленькая жертва вообще не будет замечена. Никто даже не заподозрит его. Это совсем небольшая работенка, но его клиент был непреклонен в своей решимости, а он, Камель, как раз оказался поблизости, и деньги предлагались немалые, поэтому он вновь оказался на двухметровом резиновом плотике и направлялся к берегу, надеясь на то, что в этот раз его подельник Льюк появится не в облачении фермера, а рыбака.

Это будет его последнее дело. Денег у него было больше, чем он мог потратить или раздать. И он начал допускать мелкие ошибки.

Завидев вдалеке пирс, он отвернул от него. У него были лишние полчаса. С четверть мили он следовал вдоль берега, а затем повернул к нему. В двухстах метрах заглушил мотор, снял его и бросил в воду. Лег на плот и, работая пластиковым веслом, стал направлять его к темному месту за кирпичными постройками в десяти метрах от берега. На глубине двух футов он встал в воду и проткнул плот перочинным ножом в нескольких местах. Плот затонул и исчез из виду. Берег был пустынным. Лишь Льюк стоял на конце причала. Было ровно одиннадцать, и он находился на месте со спиннингом в руках. На нем была надета белая кепка, и ее козырек медленно покачивался вверх-вниз по мере того, как он ощупывал взглядом поверхность моря в поисках плотика. Он посмотрел на часы.

Вдруг сзади него неизвестно откуда, словно привидение, возник человек.

— Льюк? — спросил человек.

«Так не договаривались», — опешил Льюк. В рыбацком ящике у его ног лежал пистолет, но было уже поздно.

— Сэм? — спросил он в ответ.

«Может быть, он проглядел что-нибудь или Камель не смог найти пирс, находясь на плотике?»

— Да, Льюк, это я. Извини, что отклонился. Неприятности с плотом.

У Льюка отлегло от сердца, и он с облегчением вздохнул.

— Где машина? — спросил Камель.

Льюк бросил на него быстрый взгляд. Да, это был Камель, и смотрел он в этот момент на океан сквозь свои темные очки.

Льюк кивнул в сторону здания:

— Красный «понтиак», рядом с винным складом.

— Сколько ехать до Нового Орлеана?

— Полчаса, — ответил Льюк, накручивая пустую катушку спиннинга.

Камель сделал шаг назад и дважды ударил его по основанию шеи. По разу каждой рукой. Шейные позвонки вылетели и перебили спинной мозг. Льюк тяжело упал и издал одинокий стон. Камель убедился, что он умер, и забрал из его кармана ключи. Толчком ноги он сбросил труп в воду.

Эдвин Шнеллер, или тот, кто скрывался под этим именем, дверь не открыл, а тихо просунул ключ под нее. Камель взял ключ и открыл дверь соседней комнаты. Войдя внутрь, он быстро бросил сумку на кровать и прошел к окну с открытыми шторами, из которого открывался вид на реку. Задвинул шторы и некоторое время сквозь щель рассматривал огни лежащего внизу Французского квартала. Затем подошел к телефону и набрал номер Шнеллера.

— Расскажи мне о ней, — мягко сказал Камель, глядя в пол.

— В «дипломате» находятся две ее фотографии.

Камель открыл «дипломат» и достал их.

— Они у меня.

— Они помечены цифрами «один» и «два». Первую мы взяли из ежегодника юридического колледжа. Ей примерно год, и это самая последняя из того, что у нас есть. Она сделана с крошечной вырезки и поэтому не содержит многих деталей. На второй она снята два года назад. Мы нашли эту фотографию в ежегоднике штата Аризона.

Камель держал перед собой обе фотографии.

— Красивая женщина.

— Да. Вполне симпатичная. Хотя теперь у нее нет этих шикарных волос. В четверг вечером она расплатилась за номер в отеле по кредитной карточке. В пятницу утром мы чуть не упустили ее. На полу в номере мы обнаружили длинные пряди волос и капли какого-то состава. Теперь нам известно, что это черная краска для волос. Очень темная.

— Какая жалость.

— Последний раз мы видели ее вечером во вторник. Она оказалась очень хитрой: кредитная карточка за номер в среду, кредитная карточка в другом отеле в четверг, затем ничего с прошлого вечера. В пятницу утром она сняла пять тысяч наличными со своего счета, таким образом, этот след перестал существовать.

— Может быть, она уехала.

— Может быть, но я так не думаю. Вчера кто-то был в ее квартире. Мы держим квартиру на контроле и опоздали всего на две минуты.

— Медленно двигаетесь, да?

— Это большой город. Мы сидим в аэропорту, на железнодорожном вокзале, наблюдаем за домом ее матери в Айдахо. Никаких признаков. Я думаю, что она все еще здесь.

— Где она может находиться?

— Кружит по городу, меняя отели, пользуясь телефонами-автоматами и держась подальше от обычных мест. Новоорлеанская полиция разыскивает ее. Они говорили с ней после взрыва в среду, но затем потеряли. Мы ищем, они ищут, она никуда не денется.

— Что случилось с бомбой?

— Все очень просто. Она не села в машину.

— Кто делал бомбу?

Шнеллер колебался.

— Не могу сказать.

Камель еле заметно усмехнулся и взял из чемодана несколько карт города.

— Расскажи о картах.

— О, всего несколько интересующих нас точек в городе. Ее и его квартиры, юридический колледж, отели, где она побывала, место взрыва, несколько маленьких баров, которые она предпочитает. До сих пор она находилась в квартале.

— Она очень ловкая, а здесь миллион мест, чтобы спрятаться.

Камель взял последнюю фотографию и сел на кровать. Ему нравилось это лицо. Даже с короткими черными волосами оно было бы интригующим. Он может убить ее, но это не доставит ему удовольствия.

— Это позор, разве не так? — сказал он почти про себя.

— Да, это позор.

Глава 21

Гэвин Вереек был усталым и старым, когда прибыл в Новый Орлеан, а после двух ночей скитания по барам он чувствовал себя до конца опустошенным и ослабевшим. Он посетил первый бар вскоре после похорон и целых семь часов накачивался пивом с молодыми и беспокойными коллегами, ведя разговоры о правонарушениях и контрактах, фирмах Уолл-стрит и других вещах, которые он презирал. Он знал, что ему не следует говорить незнакомым, что он из ФБР. Он не был из ФБР. У него отсутствовал значок. Он обрыскал пять или шесть баров в субботнюю ночь. Тулейн опять проиграл, и после игры бары заполнились крикливыми болельщиками. Дело стало безнадежным, и в полночь он прекратил поиски.

Он спал тяжелым сном, не сняв ботинок, когда зазвонил телефон.

Он рванулся к нему.

— Алло! Алло!

— Гэвин? — спросила она.

— Дарби! Это вы?

— Кто же еще?

— Почему же вы не позвонили раньше?

— Пожалуйста, не начинайте задавать кучу ваших глупых вопросов. Я говорю из телефона-автомата, поэтому не занимайтесь своими смешными штучками.

— Ладно, Дарби. Я уверяю вас, вы мне можете доверять.

— О’кей. Я доверяю вам. Что теперь?

Он посмотрел на часы и начал расшнуровывать ботинки.

— Так расскажите мне, что вы намерены делать дальше. Сколько еще вы собираетесь прятаться в Новом Орлеане?

— Откуда вы знаете, что я в Новом Орлеане?

Он не торопился с ответом.

— Да, я в Новом Орлеане и предполагаю, что вы хотите, чтобы я встретилась с вами и ближе познакомилась, затем пришла бы и доверилась вам и, как вы говорите, вашим ребятам, чтобы они защищали меня вечно.

— Правильно. Вы погибнете через считанные дни, если этого не сделаете.

— Берете быка за рога, не так ли?

— Да. Вы играете в игрушки и не ведаете, что творите.

— Кто меня преследует, Гэвин?

— Возможно, целый ряд людей.

— Кто они?

— Я не знаю.

— Теперь вы затеваете игру, Гэвин. Как я могу доверять вам, если вы мне ничего не говорите?

— О’кей. Теперь уже можно сказать, что ваше маленькое дело нанесло кое-кому удар ниже пояса. Вы правильно догадались, что о нем узнали не те люди и это стало причиной гибели Томаса. И вас они убьют сразу же, как только обнаружат.

— Нам известно, кто убил Розенберга и Джейнсена, не так ли, Гэвин?

— Думаю, что да.

— Тогда почему ФБР бездействует?

— Мы, может быть, проводим операцию прикрытия.

— Вот это да!

— Я могу потерять работу.

— Кому я могу рассказать, Гэвин? Кто кого прикрывает?

— Я не знаю. Мы были заинтересованы в этом деле, пока Белый дом не надавил и не заставил прекратить заниматься им.

— Я могу понять это. Но почему они думают, что, убив меня, они смогут спрятать концы в воду?

— Я не могу ответить на этот вопрос. Может быть, они считают, что вы знаете больше.

— Я вам расскажу кое-что еще. Сразу после взрыва, когда Томас горел в автомобиле, а я находилась в полубессознательном состоянии, полицейский по имени Руперт отвел меня к своей машине и посадил в нее. Другой коп, в ковбойских сапогах и джинсах, начал задавать вопросы. Я была в шоке, и меня тошнило. Они исчезли, Руперт и «ковбой», и больше не возвращались. Они не были полицейскими, Гэвин. Они наблюдали за развитием событий и, когда меня не оказалось в машине в момент взрыва, перешли к осуществлению запасного варианта действий. Я этого не знаю, но, очевидно, через одну-две минуты я должна была получить пулю в голову.

Вереек слушал с закрытыми глазами.

— Что с ними случилось?

— Точно не знаю. Мне кажется, они испугались, когда нагрянули настоящие копы. Они испарились. Я была в их машине. У них в руках.

— Вы должны прийти, Дарби. Послушайте меня.

— Вы помните наш телефонный разговор в четверг утром, когда я неожиданно увидела лицо, которое показалось мне знакомым, и я вам его описала?

— Конечно.

— Это лицо вчера присутствовало на панихиде, вместе со своими дружками.

— Где находились вы?

— Наблюдала. Он вошел в церковь через несколько минут после начала, пробыл несколько минут, затем вышел и встретился с Обрубком.

— С «обрубком»?

— Да, это один из банды. Обрубок, Руперт, «ковбой» и Худощавый. Замечательные личности. Я уверена, есть еще и другие, но я пока не встречала их.

— Следующая встреча будет последней, Дарби. Вам осталось жить около двух суток.

— Посмотрим. Сколько вы пробудете в городе?

— Несколько дней. Я планировал находиться здесь, пока не найду вас.

— Вот она я. Могу позвонить вам завтра.

Вереек глубоко вздохнул:

— О’кей, Дарби. Как скажете. Только будьте осторожны.

Она повесила трубку. Гэвин отшвырнул телефон и выругался.

Двумя кварталами дальше, на пятнадцатом этаже, Камель смотрел телевизор и что-то быстро бормотал про себя. Шел фильм о людях в большом городе. Они говорили на английском, его третьем языке, и он повторял каждое слово, отрабатывая свое американское произношение. Он занимался этим часами. Выучив язык в Белфасте, он за последние двадцать лет просмотрел тысячи американских фильмов. Его любимым был фильм «Три дня Кондора». Он просмотрел его четырежды, прежде чем сообразил, кто убивал и за что. Он бы мог справиться с Редфордом. Каждое слово он повторял вслух. Ему говорили, что с таким английским его можно принять за американца. Но одна оговорка, одна малейшая ошибка — и она уйдет.

«Вольво» находилась на стоянке в полутора кварталах от своего владельца, который платил сотню долларов в месяц за место и, как он считал, за охрану. Они без труда прошли через ворота, которые должны были быть закрыты.

Это была модель 1986 года, без охранной сигнализации, и открыть дверцу водителя оказалось секундным делом. Один сел на багажник и закурил. Было почти четыре часа утра, воскресенье.

Другой открыл маленькую коробку с инструментом, извлеченную из кармана, и приступил к работе над автомобильным радиотелефоном «Юппи», который Грантэм стеснялся покупать. Света в салоне было достаточно, и он работал быстро. Пустяковое дельце. Раскрыв трубку, он установил в нее крошечный передатчик, посадив его на клей в нужном месте. Через минуту он вышел из машины и присел у заднего бампера. Тот, что курил, передал ему маленький черный кубик, который он прилепил к решетке под машиной за баком с горючим. Это был намагниченный передатчик, который будет посылать сигналы в течение шести дней, пока не сядет питание и не потребуется замена.

Они ушли меньше чем через семь минут. В понедельник, как только заметят, что он входит в здание «Пост» на Пятнадцатой, они войдут в его квартиру и проделают то же самое с его домашними телефонами.

Глава 22

Ее вторая ночь была лучше, чем первая. Она спала до самого утра. Может быть, уже привыкла к этому. Глядя на занавески на крошечном окошке, она пришла к выводу, что кошмары ее не преследовали, не было беготни в потемках, из которых то и дело появлялись и нападали бандиты с пистолетами и ножами. Это был глубокий и тяжелый сон, и она еще долго изучала занавески, чтобы окончательно проснуться.

Она старалась быть дисциплинированной в своих мыслях. Четвертый день она была Пеликаном, и, чтобы встретить свой пятый день, ей надо мыслить, как самому изощренному убийце. Это был четвертый день из оставшихся в ее жизни. Ей уготована участь быть мертвой.

Но после того как глаза открылись и она убедилась, что жива и здорова и что дверь и полы не скрипят, а в туалете не таится вооруженный бандит, ее первая мысль, как обычно, была о Томасе. Оцепенение от его смерти проходило, и ей все легче удавалось отрешиться от грохота взрыва и рева пламени. Она знала, что он был разорван взрывом на куски и умер мгновенно. Знала, что он не страдал.

Поэтому к ней приходили другие воспоминания. К ней возвращались те ощущения, которые она испытывала, когда после их близости он лежал рядом с ней в постели и испытывал желание дурачиться и ласкать ее. В эти моменты ему всегда хотелось играть, целовать и прижимать ее к себе. И хихикать. Он любил ее безумно и впервые в жизни вел себя с женщиной как маленький ребенок. Очень часто на лекциях, когда она вспоминала его воркование и хихиканье, ей приходилось кусать губы, чтобы не рассмеяться.

И она тоже любила его. И поэтому ей было так больно.

Ей хотелось лежать и плакать неделями. На следующий день после похорон отца психиатр объяснил ей, что душе нужен короткий, но очень напряженный период страданий, только после этого она переходит в другое состояние. Но она должна болеть и мучиться в полную меру, прежде чем сможет отойти. Она приняла его совет и проплакала две недели, потом устала от слез и перешла в следующее состояние. Совет помог.

Но с Томасом так не получалось. Она не могла кричать навзрыд и швырять чем попало, как ей хотелось. Руперт и Худощавый с остальными своими ребятами лишили ее возможности выплакаться и облегчить душу.

После нескольких минут воспоминаний о Томасе она задумалась о них. Где они будут сегодня? Куда ей пойти, чтобы остаться незамеченной? После двух ночей в этом месте следует ли ей подыскать себе другую комнату? Да, ей это сделать следует. С наступлением темноты она позвонит и забронирует комнату. Где они остановились? Патрулируют ли они улицы, надеясь на случайное столкновение с ней? Знают ли они, где она находится сейчас? Нет. Она бы уже была мертвой. Известно ли им, что теперь она стала блондинкой?

Мысль о волосах заставила ее встать с постели. Она подошла к зеркалу над столом и посмотрела на себя. Они были еще короче и совсем белые. Неплохая работа. Прошлым вечером она занималась ими три часа. Если она проживет еще два дня, то подрежет их еще короче и опять станет брюнеткой. Если удастся прожить неделю, может оказаться без волос вообще.

Подступило чувство голода, и она на секунду вспомнила о пище. Она почти ничего не ела, и с этим надо было кончать. Как ни странно, но здесь не подавали завтраки по воскресеньям. Ей придется рискнуть и пойти поесть, а заодно купить «Санди пост» и посмотреть, смогут ли они поймать ее теперь, когда она стала жгучей блондинкой.

Она быстро приняла душ и причесалась. Никакой косметики. Надела армейский комбинезон, новую летную куртку и была готова вступить в бой. Глаза были спрятаны за авиационными очками.

Она редко заходила в здания последние четыре дня, и никогда не делала этого через парадные входы. Пробравшись через темную кухню, открыла заднюю дверь и вышла на аллею за маленькой гостиницей. На улице стояла слишком прохладная погода, чтобы ходить в летной куртке, не вызывая подозрений. «Глупо, — подумала она. — Во Французском квартале можно ходить в шкуре с головой полярного медведя и не казаться подозрительной». Засунув руки в карманы комбинезона, она пошла быстрым шагом, стреляя глазами по темным закоулкам.

Он увидел ее, когда она ступила на тротуар на улице Бургунди. Волосы под кепкой были другого цвета, но рост по-прежнему оставался таким же, сто семьдесят сантиметров, и она ничего не могла с этим поделать. Ноги тоже оставались такими же длинными, а походка характерной. После четырех дней поисков он мог отличить ее в толпе, не глядя в лицо и на волосы. И ковбойские сапоги с острыми носами припустили за ней по тротуару.

Она была умницей, сворачивая на каждом углу, переходя с улицы на улицу, и шла быстро, но не чересчур. Он понял, что она направляется на Джексон-сквер, где по воскресеньям всегда были толпы и где она могла исчезнуть. Она могла прогуливаться среди туристов и местных жителей и, возможно, перекусить, погреться на солнышке, купить газету.

Дарби небрежно закурила и попыхивала сигаретой на ходу. Она не могла вдыхать в себя дым. Когда она попыталась сделать это три дня назад, у нее закружилась голова. Ужасно вредная привычка. Какая это будет ирония судьбы, если она переживет все, но умрет от рака легких. Пожалуйста, дайте ей умереть от рака.

Он сидел за столиком в переполненном открытом кафе на углу улиц Сан-Петер и Шартрез и увидел ее, когда она была в трех метрах от него. Долей секунды позже она тоже заметила его и, наверное, смогла бы не показать вида, если бы слегка не задержала шаг и резко не сглотнула слюну. При виде ее у него появилось лишь подозрение, но легкое замешательство и удивленный вид выдали ее. Она продолжала идти, но уже быстрее.

Это был Обрубок. Он вскочил на ноги и маячил среди столиков, успела она заметить, прежде чем тот исчез из поля зрения. На уровне земли он был еще круглее, но выглядел подвижным и мускулистым. На Шартрез она потеряла его на секунду, нырнув под своды собора Сент-Луис. Собор был открыт, и она подумала, не заскочить ли внутрь, как будто он не мог убить ее в святой обители. Да, он убьет ее и здесь, или на улице, или в толпе. В любом месте, где настигнет. Он вновь шел за ней по пятам, и Дарби хотелось узнать, как быстро он ее настигал. Шел ли он просто быстрым шагом, пытаясь не показывать виду? Бежал ли он легким бегом? Или летел по тротуару, как бочонок, пущенный под гору, готовясь с налета наброситься на нее? Она продолжала идти. Резко повернула на Сент-Энн, перешла улицу и, когда подходила к Ройял, бросила быстрый взгляд назад. Он приближался. Следуя по другой стороне улицы, он явно висел у нее на хвосте. Нервный взгляд через плечо выдал ее с потрохами, и он перешел на легкий бег.

«Быстрей на Бурбон-стрит, — решила она. — Футбол начнется через четыре часа, и поклонники «сэйнтсов» уже вовсю веселятся перед игрой, поскольку после нее им нечего будет праздновать». Она повернула на Ройял и пролетела несколько метров бегом, а затем вновь перешла на быстрый шаг. Он тоже свернул на Ройял и бежал рысцой. В любой момент он был готов сорваться на бешеный бег. Дарби двинулась к центру улицы, где, убивая время, болталась группа футбольных хулиганов. Повернула влево на Дюман и побежала. Вперед на Бурбон, где повсюду были люди.

Теперь она его слышала. Можно было не оборачиваться. Он бежал сзади и постепенно нагонял ее. Когда она свернула на Бурбон, господин Обрубок находился в пятнадцати метрах от нее, и гонку можно было считать законченной. Она увидела своих ангелов в тот момент, когда они шумно вываливали из бара. Три здоровенных молодца, разодетых в черно-золотые цвета «сэйнтсов», ступили на середину улицы как раз в тот момент, когда там появилась бегущая Дарби.

— Помогите! — дико закричала она и показала на Обрубка. — Помогите! Этот человек гонится за мной, чтобы изнасиловать.

Ну что ж, черт возьми, хоть секс на улицах Нового Орлеана теперь не в диковинку, но провалиться им на этом месте, если эту девочку обидят.

— Помогите, пожалуйста! — разносился ее жалобный крик.

Неожиданно улица замолкла. Все замерли, включая Обрубка, который замешкался лишь на секунду и вновь бросился вперед. Три «сэйнтса» со скрещенными на груди руками и пылающими взорами встали на его пути. Все произошло вмиг. Обрубок пустил в ход обе руки сразу: правой наотмашь по горлу первому и сильным прямым — в зубы второму. Они взвизгнули и отпали. Сразу убежать третий не мог: настолько был поражен случившимся с двумя первыми. Так же быстро Обрубок мог разделаться и с ним, но номер первый упал на его правую ногу, и это лишило его равновесия. Когда он выдергивал свою ногу, Бенджамин Чоп из Тибодо, Луизиана, под номером три, нанес ему удар точно в пах, и его песенка была спета. Ныряя в толпу, Дарби слышала, как он заорал от боли.

Когда он падал, мистер Чоп успел пнуть его еще и по ребрам. Номер два с окровавленным лицом и дикими глазами метнулся к Обрубку. И побоище началось. Он скрутился в клубок, сжимая руками свои серьезно поврежденные яички, а они пинали и проклинали его немилосердно до тех пор, пока кто-то не крикнул: «Полиция!» И это спасло ему жизнь. Мистер Чоп и номер два помогли первому встать на ноги и нырнули в бар. Обрубок поднялся и уполз, как собака, которую переехал большегрузный тягач, но которая все еще была жива и полна решимости сдохнуть дома.

Дарби спряталась в темном углу пивной на Декатур и пила кофе, затем пиво, снова кофе и опять пиво. Руки у нее тряслись, а желудок перехватывали спазмы. Сосиски пахли великолепно, но есть она не могла. После трех кружек пива за три часа она заказала тарелку вареных креветок и перешла на чистую воду.

Алкоголь успокоил ее, а креветки помогли избавиться от спазмов в желудке. Ей казалось, что здесь она в безопасности, так почему бы не посмотреть игру и не посидеть, скажем, до закрытия.

К началу игры пивная была забита до предела. Они наблюдали за ней на большом экране над баром и постепенно напивались. Теперь Дарби болела за «Сэйнтс». Она надеялась, что с тремя ее дружками все в порядке и они наслаждаются игрой. Толпа выла и ругала «Редскинз».

Дарби еще долго сидела в своем углу после окончания футбола, а затем скользнула в темноту.

Во втором периоде, когда «сэйнтсы» проигрывали четыре мяча, Эдвин Шнеллер взял трубку телефона и выключил телевизор. Вытянул ноги и набрал номер Камеля, находившегося в соседней комнате.

— Послушай мой английский, — сказал убийца, — и скажи, слышишь ли хоть какой-то намек на акцент.

— О’кей. Она здесь, — сказал Шнеллер. — Один из ваших людей видел ее сегодня утром на Джексон-сквер. Он шел за ней три квартала, а затем потерял.

— Как это потерял?

— Разве это имеет значение? Она сбежала от него, но находится здесь. Волосы у нее совсем короткие и почти белые.

— Белые?

Шнеллер не любил повторять, особенно для такого ублюдка.

— Он сказал, что она была не блондинкой, а белой, и была одета в зеленые армейские штаны и коричневую летную куртку. Каким-то образом она узнала его и сорвалась.

— Как она могла его узнать? Она что, видела его раньше?

«Идиотские вопросы. Трудно поверить, что его считают суперменом».

— Я не могу ответить на это.

— Как мой английский?

— Безупречен. Под вашей дверью лежит маленькая карточка. Вам надо посмотреть на нее.

Камель положил трубку на подушку и подошел к двери. Через секунду он опять был у телефона.

— Кто это?

— Его имя Вереек. Голландское, но он американец. Работает на ФБР в Вашингтоне. Очевидно, он и Каллаган были друзьями. Они вместе заканчивали юридическую школу в Джорджтауне, и Вереек был приглашен на панихиду, состоявшуюся вчера. Прошлой ночью он болтался в баре неподалеку от университета и задавал вопросы о девице. Два часа назад наш человек побывал в этом баре, выдавая себя за агента ФБР, и разговаривал с барменом, который, как оказалось, учится на юридическом факультете и знает девицу. Они немного посмотрели футбол, а затем парнишка достал эту карточку. Посмотрите на обороте. Он в «Хилтоне», номер 1909.

— Это в пяти минутах ходьбы.

Карты города были разложены по всей кровати.

— Да. Мы несколько раз связывались с Вашингтоном. Он не агент, а просто адвокат. Он знал Каллагана и, возможно, знаком с девицей. Очевидно, что он пытается разыскать ее.

— Она расскажет ему, не так ли?

— Вероятно.

— Как мой английский?

— Безупречен.

Камель выждал около часа и вышел из отеля. В пиджаке и галстуке он ничем не отличался от обычного американца, направляющегося в вечерних сумерках по Канал-стрит на прогулку к реке. Он нес большую спортивную сумку и курил сигарету. Через пять минут он вошел в вестибюль «Хилтона», проложив путь сквозь толпу болельщиков, возвращавшихся со стадиона. Лифт остановился на двадцатом этаже, и он пешком спустился на девятнадцатый.

Ответа из номера 1909 не было. Если бы дверь открыли на цепочке, он бы извинился и объяснил, что ошибся номером. Если бы дверь приоткрыли со снятой цепочкой, ему хватило бы сильного пинка, чтобы оказаться внутри. Но ее не открыли.

Его новый приятель Вереек, вероятно, слоняется по барам, раздавая карточки и упрашивая сопляков рассказать ему о Дарби Шоу. Ну и болван.

Постучав вновь, он сделал вид, что ждет, а сам тем временем просунул пятнадцатисантиметровую линейку из пластика между дверью и косяком и слегка пошевелил ею. Замок открылся. Замки для Камеля не представляли проблемы. Без ключа он мог открыть любой закрытый автомобиль и запустить двигатель меньше чем за тридцать секунд.

Оказавшись в номере, он запер за собой дверь и поставил сумку на кровать. Достал из кармана перчатки и, как хирург, плотно натянул их на пальцы. Свой пистолет 22-го калибра с глушителем положил на стол.

С телефоном он справился быстро, установив записывающее устройство в гнездо под кроватью, где оно может находиться неделями, прежде чем будет обнаружено. Дважды вызвал метеостанцию, чтобы проверить работу устройства. Оно работало прекрасно.

Его новый приятель Вереек оказался неряхой и лентяем. Большая часть его одежды в комнате была грязной и валялась вокруг чемодана, стоявшего на столе. Чемодан он не распаковывал.

В стенном шкафу висела дешевая сумка с единственной рубашкой.

Камель ликвидировал следы своего пребывания в комнате и засел в стенном шкафу. Он человек терпеливый и может ждать часами. Пистолет он держал просто на случай, если этот клоун сразу полезет в шкаф и ему придется убить его. Если же такого не произойдет, он просто послушает.

Глава 23

Гэвин прекратил обход баров в воскресенье. Этот путь никуда не вел. Она уже звонила ему и предпочитала держаться подальше от таких мест. Он пил и ел слишком много и очень устал от Нового Орлеана. Он уже заказал билет на самолет, вылетающий в понедельник во второй половине дня, и, если она больше не позвонит, он прекращает игру в детектива.

Найти ее он не мог, и это была не его вина. Таксисты и те не всегда могут отыскать нужное место в этом городе. Войлз к полудню будет визжать. Но он сделал все, что мог.

Гэвин лежал на кровати в одних трусах, листая журнал и не обращая внимания на телевизор. Было почти одиннадцать часов вечера. Он будет ждать ее звонка до двенадцати, а затем попытается уснуть.

Звонок раздался ровно в одиннадцать. Он нажал кнопку дистанционного управления и выключил телевизор.

— Хелло.

Это была она.

— Это я, Гэвин.

— Значит, вы живы.

— Едва.

Он сел на край кровати.

— Что случилось?

— Они сегодня меня увидели, и один из их головорезов, мой друг Обрубок, гнался за мной через весь квартал. Вы не видели Обрубка, зато он наблюдал, как вы и все остальные входили в церковь.

— Но вы ушли от него?

— Да. Чудом, но ушла.

— Что случилось с Обрубком?

— Он был почти смертельно ранен и, вероятно, лежит где-то в кровати с мешком льда в трусах. Он был всего в нескольких шагах от меня, когда нарвался на драку не с теми ребятами. Я перепугана, Гэвин.

— Откуда он шел за вами?

— Ниоткуда. Мы как бы встретились на улице.

Вереек помолчал секунду. Голос ее дрожал, но контроль над собой она сохраняла. А вот уверенности в ней поубавилось.

— Послушайте, Дарби. Завтра во второй половине дня я улетаю. Я сделал свою работенку, и мой шеф ждет меня завтра на службе. Так что я не могу еще месяц болтаться по Новому Орлеану, надеясь, что вас не убьют и что вы наберетесь здравого смысла и поверите мне. Я уезжаю завтра и думаю, что вам надо лететь со мной.

— Лететь куда?

— В Вашингтон. Ко мне домой. В любое место, но только не оставаться там, где вы сейчас.

— Что потом?

— Потом вы останетесь живы, это во-первых. Я умолю директора и обещаю, что вы будете в безопасности. Мы что-нибудь сделаем, черт побери. Все лучше, чем это.

— Почему вы думаете, что мы отсюда вылетим?

— Потому что вокруг вас будут находиться три агента ФБР. Потому что я не полный осел. Послушайте, Дарби, скажите, где вас найти, и через пятнадцать минут я там буду с тремя агентами. У этих ребят есть оружие, и они не боятся вашего Обрубка и его приятелей. Мы вывезем вас из города этой ночью, а завтра доставим в Вашингтон. Я обещаю, что завтра мы начнем с вашей личной встречи с моим боссом Дентоном Ф. Войлзом.

— Я думала, что ФБР не участвует в этом.

— Оно не участвует, но может вмешаться.

— Откуда же тогда возьмутся три агента?

— У меня есть друзья.

Она на момент задумалась, и неожиданно ее голос зазвучал увереннее.

— За вашим отелем есть место под названием «Риверуолк». Это торговый центр с ресторанами и…

— Сегодня после полудня я провел там два часа.

— Хорошо. На втором этаже находится магазин одежды «Френчменз бенд».

— Я видел его.

— Я хочу, чтобы ровно в полдень вы стояли у входа и ждали в течение пяти минут.

— Хватит, Дарби. Вас не будет в живых к завтрашнему полудню. Довольно этих кошек-мышек.

— Делайте, как я сказала, Гэвин. Мы никогда не встречались, поэтому я не имею понятия, как вы выглядите. Наденьте какую-нибудь черную рубашку и красную бейсбольную кепку.

— Где я возьму такие вещи?

— Придется найти.

— О’кей, о’кей, я найду. Мне кажется, что вы еще захотите, чтобы я расквасил себе нос лопатой или что-то вроде того. Это глупо.

— Мне не до глупостей, и, если вы не заткнетесь, встреча не состоится.

— Речь идет о вашей милой головке.

— Пожалуйста, Гэвин.

— Извините. Я сделаю все, что вы скажете. Там будет очень много людей.

— Да, будет. Я чувствую себя безопаснее в толпе. Стойте у дверей пять минут или около того и держите свернутую газету. Я буду наблюдать. Через пять минут войдите в магазин и пройдите в правый дальний угол, где находится стойка с куртками «сафари». Побродите немного вокруг нее, и я найду вас.

— А во что будете одеты вы?

— Обо мне не беспокойтесь.

— Отлично. Что мы будем делать потом?

— Вы и я, и только вы и я, покинем город. Я не хочу, чтобы кто-то еще знал об этом. Вы понимаете?

— Нет, я не понимаю. Я могу обеспечить охрану.

— Нет, Гэвин. Здесь командую я. И никто больше. Забудьте о своих троих друзьях-агентах. Договорились?

— Договорились. Как вы предлагаете нам покинуть город?

— Для этого у меня тоже есть план.

— Мне не нравится ни один из ваших планов, Дарби. Те головорезы дышат вам в затылок, а теперь вы втягиваете в дело и меня. Это не то, чего я хотел. Гораздо безопаснее поступить так, как предлагаю я. Безопаснее и для вас, и для меня.

— Так вы будете на месте в полдень или нет?

Он стоял у кровати и говорил, закрыв глаза.

— Да. Я буду там. Остается только надеяться, что вам все это удастся.

— Какой у вас рост?

— Сто семьдесят пять сантиметров.

— Сколько вы весите?

— Я боялся этого вопроса. Обычно я говорю неправду, знаете ли. Девяносто килограммов, но я собираюсь сбросить. Я клянусь.

— Увидимся завтра, Гэвин.

— Надеюсь, что увижу вас, дорогая.

Она отключилась. Он бросил трубку.

— Стерва! — прокричал он в стену. — Стерва!

Потоптавшись у кровати, он прошел в ванную, закрыл дверь и включил душ.

Проругав ее под душем еще минут десять, он выключил воду и вытерся. Весил он, скорее, под сто килограммов, которые делали его стосемидесятидвухсантиметровую фигуру довольно неприглядной. На нее было больно смотреть. Вот так, собрался встретиться с этой шикарной женщиной, которая неожиданно доверила ему свою жизнь, а сам был такой квашней.

Он открыл дверь. В комнате было темно. Темно? Он же оставил свет включенным. «Какого дьявола?» И направился к выключателю у шкафа.

Первый удар перебил ему гортань. Это был умелый удар, нанесенный откуда-то сбоку, от стены. Он замычал от боли и припал на одно колено, что облегчало нанесение второго удара, который напоминал падение топора на толстое бревно. Он был подобен каменной глыбе, ударившей под основание черепа и лишившей Гэвина жизни.

Камель включил свет и посмотрел на жалкую голую фигуру, замершую на полу. Он был не из тех, кто любуется своей работой. Не желая оставлять следов на ковре, Камель взвалил увесистый труп на плечи и перенес на кровать. Работая быстро и без лишних движений, включил телевизор на полную мощность, расстегнул молнию на сумке, достал дешевый пистолет 25-го калибра и точно приложил его к правому виску покойного Гэвина Вереека. Накрыл пистолет и голову двумя подушками и нажал на спусковой крючок. Теперь решающая деталь: взял одну подушку и положил под голову, сбросил вторую на пол и тщательно вложил пистолет в правую руку, отведя ее от головы на тридцать сантиметров.

Достав из-под кровати записывающее устройство, он протянул телефонный провод до самой стены. Нажал на кнопку, подождал и услышал голос Дарби. Выключил телевизор.

Всякий раз работа выполнялась по-разному. Однажды в Мехико он выискивал свою жертву три недели, а нашел ее в постели с двумя проститутками. Это была глупая ошибка, и за время его карьеры противоположная сторона не раз помогала ему своими глупыми ошибками. Этот парень тоже допустил глупую ошибку, когда начал шнырять по округе, болтая своим языком и раздавая карточки с номером своей комнаты. Он сунул свой нос в мир высшей лиги убийств, и посмотрите теперь на него.

С ничтожным шансом на успех копы в течение нескольких минут осмотрят эту комнату и объявят этот случай еще одним самоубийством. Они выполнят положенные процедуры и зададут себе пару вопросов, на которые не смогут ответить, ну и что? Такие вопросы есть всегда. Поскольку он был в ФБР важным адвокатом, вскрытие проведут примерно через день, и, очевидно, ко вторнику эксперт неожиданно обнаружит, что это не самоубийство.

Ко вторнику девица будет уже мертвой, а он окажется в Манагуа.

Глава 24

Его обычные официальные источники в Белом доме не располагали какими бы то ни было сведениями, относящимися к делу о пеликанах. Серж никогда не слышал о нем. Зондирующие телефонные звонки в ФБР ничего не дали. Приятель в министерстве юстиции сказал, что не слышал даже упоминания о подобном деле. Он копал весь уик-энд, но так ничего и не обнаружил. Рассказ о Каллагане подтвердился после того, как он нашел экземпляр новоорлеанской газеты. Когда в понедельник в отделе новостей раздался ее звонок, ничего нового у него не было. Но наконец-то она позвонила.

Пеликан сказала, что звонит из телефона-автомата, поэтому просит не беспокоиться.

— Я все еще копаю, — сказал он. — Если такое дело существует, то оно очень тщательно скрывается.

— Я уверяю вас, что оно существует, и мне понятно, почему оно скрывается.

— Уверен, что вы можете рассказать мне больше.

— Намного больше. Это дело чуть не убило меня вчера, поэтому я, наверное, буду готова заговорить раньше, чем думала. Мне надо излить душу, пока я жива.

— Кто пытается убить вас?

— Те же, кто убил Розенберга и Джейнсена, а также Томаса Каллагана.

— Вам известны их имена?

— Нет, но я видела по крайней мере четырех из них начиная со среды. Они рыщут здесь, в Новом Орлеане, надеясь, что я сделаю какую-нибудь глупость и они смогут меня убить.

— Скольким людям известно дело о пеликанах?

— Хороший вопрос. Каллаган передал его в ФБР, и я думаю, что оттуда оно попало в Белый дом, где, очевидно, вызвало переполох, а куда дальше пошло — одному Богу известно. Через два дня после того, как Каллаган передал его в ФБР, он был мертв. Я, конечно же, должна была погибнуть вместе с ним.

— Вы были вместе?

— Я была рядом, но недостаточно близко.

— Значит, вы — та неустановленная женщина, которую видели на месте происшествия?

— Да, так преподнесли меня газеты.

— Тогда полиции известно ваше имя?

— Мое имя Дарби Шоу. Я студентка второго курса юридического факультета Тулейна. Томас Каллаган был моим профессором и любовником. Я написала записку о деле, передала ему, а все остальное вам известно. Вы меня слушаете?

Грантэм торопливо записывал.

— Да. Я слушаю.

— Я устала от Французского квартала и планирую сегодня уехать. Завтра я откуда-нибудь позвоню. Вы имеете доступ к отчетам о президентских предвыборных кампаниях?

— Это открытая информация.

— Я знаю. Но как быстро вы можете получить сведения?

— Какие сведения?

— Список всех основных вкладчиков в последнюю избирательную кампанию президента.

— Это не трудно. Я смогу заполучить его сегодня во второй половине дня.

— Сделайте это, а я позвоню вам утром.

— О’кей. У вас есть копия дела?

Она заколебалась.

— Нет, но я его помню.

— И вы знаете, кто совершил убийства?

— Да, и как только я скажу вам, ваше имя окажется в их списке смертников.

— Скажите это сейчас.

— Давайте не будем торопиться. Я позвоню вам завтра.

Грантэм еще некоторое время прислушивался, а затем положил трубку. Взяв блокнот с записями, он стал пробираться среди столов и сотрудников к стеклянному кабинету своего редактора Смита Кина.

Кин был бодрым и дружелюбным типом, проводившим политику открытых дверей, которая приводила к хаосу в его кабинете. Он заканчивал говорить по телефону, когда ввалился Грантэм и закрыл за собой дверь.

— Эта дверь не закрывается, — резко сказал Кин.

— Нам надо поговорить, Смит.

— Мы говорим при открытых дверях. Открой эту чертову дверь.

— Я открою ее ровно через секунду. — Грантэм выставил обе ладони перед лицом редактора, подтверждая серьезность своих намерений. — Давай поговорим.

— О’кей. О чем разговор?

— Он большой, Смит.

— Я знаю, что он большой. Раз ты захлопнул эту окаянную дверь, значит, разговор большой.

— Я только что во второй раз говорил по телефону с молодой леди по имени Дарби Шоу, которой известно, кто убил Розенберга и Джейнсена.

Кин сидел неподвижно и смотрел на Грантэма.

— Да, сынок, это колоссально. Но откуда ты знаешь? Откуда это известно ей? Чем ты можешь подтвердить?

— У меня нет еще материала на статью, Смит, но она постепенно мне рассказывает. Прочти вот это.

Грантэм дал ему копию газетного сообщения о смерти Каллагана. Кин медленно читал.

— О’кей. Кто такой Каллаган?

— Неделю назад здесь, в Вашингтоне, он передал в ФБР маленький труд, известный как дело о пеликанах. Очевидно, с убийствами в деле связывается какая-то никем не подозреваемая личность. Дело кочует по рукам, затем передается в Белый дом, а кому дальше — неизвестно. Двумя днями позже Каллаган заводит свой «порше» последний раз в жизни. Дарби Шоу заявляет, что она — та неустановленная женщина, о которой упоминается в сообщении. Она находилась с Каллаганом и должна была умереть вместе с ним.

— Почему она должна была умереть?

— Она автор этого дела, Смит. По крайней мере она так заявила.

Кин откинулся в кресле и положил ноги на стол. Он изучал фото Каллагана.

— Где находится дело?

— Я не знаю.

— Что в нем?

— Тоже не знаю.

— Значит, у нас ничего нет, не так ли?

— Пока нет. Но что, если она расскажет мне все, что в нем содержится?

— И когда она это сделает?

Грантэм задумался.

— Скоро, я думаю. Очень скоро.

Кин покачал головой и бросил копию на стол.

— При наличии у нас дела мы бы имели обалденный газетный материал, Грэй, но опубликовать его не смогли. Прежде чем опубликовать его, нам было бы необходимо провести тяжелую, болезненную, безукоризненную и точную проверку.

— Но я получил «зеленый свет»?

— Да, но постоянно держи меня в курсе. Не пиши ни слова, пока мы не переговорим.

Грантэм заулыбался и открыл дверь.

За такую работу не платили по сорок баксов в час, и даже по тридцать или двадцать. Крофт знал, что будет счастливчиком, если выжмет из Грантэма пятнадцать за эти дурацкие поиски иголки в стоге сена. Если бы у него была другая работа, он посоветовал бы Грантэму подыскать кого-нибудь другого, а лучше заняться ею самому.

Но дела шли плохо, и он был готов взяться и не за такое. Докурив последнюю сигарету с марихуаной, он отшвырнул окурок и открыл дверь, предварительно водрузив на нос темные очки. Холл, куда он попал, вел к четырем эскалаторам, которые уносили тысячи юристов к своим комнатушкам, где они изо дня в день занимались почасовым обманом и шантажом. Лицо адвоката Гарсиа он запомнил. Он даже видел во сне этого мальчонку со светлым взором и приятной наружностью, это хлипко сложенное тело, одетое в дорогой костюм. Он узнает его, если увидит.

Стоя у колонны с газетой в руках, он старался разглядеть каждого сквозь темные очки. Всюду спешащие наверх юристы с самодовольными личиками и чопорными маленькими «дипломатами». О люди, как он их ненавидел! Почему они все одинаково одеты? Темные костюмы. Темные ботинки. Темные лица. Лишь случайно промелькнет смельчак с маленьким галстуком-бабочкой. Откуда они все взялись? Первыми юристами, с которыми он столкнулся вскоре после ареста за наркотики, была группа злых крикунов, нанятых редакцией газеты «Пост». Затем он нанял своего сверхдорогого идиота, который не смог даже найти зал суда. Потом прокурор, который, конечно, тоже был юристом. Юристы. Юристы. Два часа утром, два часа в обед, два часа вечером, а затем Грантэм найдет для наблюдения другое здание. Девяносто баксов в день — это дешево, и он откажется, как только подвернется более выгодная сделка. Он говорил Грантэму, что это бесполезное занятие, все равно что стрельба с завязанными глазами. Грантэм согласился, но что они могли предпринять. Он сказал, что Гарсиа напуган и больше не будет звонить. Они должны его найти.

В кармане у Крофта лежали две фотографии на всякий случай, а из их справочника он выписал перечень фирм, находящихся в здании. Это был большой перечень. Здание имело двенадцать этажей, занятых главным образом фирмами, которые были заполнены не кем иным, как этими самодовольными господинчиками. Он находился в змеином гнезде.

К девяти тридцати наплыв закончился, и некоторые лица казались знакомыми, когда они спускались на эскалаторах, направляясь, несомненно, в залы судебных заседаний, агентства и комиссии.

Крофт проскользнул во вращающиеся двери.

В четырех кварталах отсюда Флетчер Коул расхаживал перед столом президента и внимательно прислушивался к голосу в телефонной трубке. Он нахмурился, потом закрыл глаза, затем уставился на президента, как бы говоря: «Плохие новости, шеф. Действительно плохие новости». Президент держал письмо и смотрел на Коула поверх очков для чтения. То, что Коул расхаживал взад-вперед, не на шутку его раздражало. Про себя он подумал, что ему следует что-то сказать по этому поводу.

Коул с грохотом бросил телефонную трубку.

— Не швыряй чертов телефон! — сказал президент.

— Извините. Это был Зикман. Тридцать минут назад ему звонил Грэй Грантэм и спрашивал, знает ли он что-нибудь о деле о пеликанах.

— Чудесно. Фантастика. Как у него могла оказаться копия дела?

Коул продолжал расхаживать.

— Зикман ничего о нем не знает, поэтому его неведение было подлинным.

— Его неведение всегда подлинное. В моем штабе нет более тупого осла, чем он, Флетчер, и я хочу, чтобы его вообще не стало.

— Как пожелаете. — Коул сел в кресло напротив стола и молитвенно сложил руки перед лицом. Он находился в глубокой задумчивости, и президент пытался не обращать на него внимания. Некоторое время каждый думал о своем.

— Опять у Войлза утечка? — наконец спросил президент.

— Возможно, если это вообще утечка. Известно, что Грантэм любит блефовать. Мы не можем быть уверены в том, что он видел дело. Возможно, он просто слышал о нем, а теперь закидывает удочки.

— Возможно. Что, если они тиснут какую-нибудь сумасшедшую статейку об этой дьявольской штучке? Что тогда? — Президент гневно хлопнул по столу и вскочил на ноги. — Что тогда, Флетчер? Эта газета ненавидит меня! — Он уныло побрел к окнам.

— Они не могут опубликовать ее, не имея подтверждения из другого источника, а другого источника не может быть, потому что все это неправда. Эта дикая идея пошла дальше того, что она заслуживает.

Президент еще какое-то время продолжал смотреть в окно.

— Как Грантэм узнал об этом?

Коул встал и начал ходить, но уже гораздо спокойнее.

— Кто знает. Здесь об этом не знает никто, кроме вас и меня. Они принесли один экземпляр, и он лежит запертым в моем кабинете. Я лично снял с него одну ксерокопию и передал ее Глински, от которого потребовал держать все в секрете.

Президент криво усмехнулся, глядя в окно.

Коул продолжал:

— О’кей, вы правы. К настоящему времени там может уже существовать тысяча копий. Но они безвредны, конечно, если наш друг на самом деле не совершал этих грязных поступков, но если…

— Тогда мой зад будет поджарен на сковородке.

— Да, я бы сказал, наши зады будут поджарены.

— Сколько денег мы взяли?

— Миллионы, прямо и косвенно. — Законно и незаконно, но президент мало знал об этих сделках, а Коул предпочитал не распространяться.

Президент медленно прошел к дивану.

— Почему бы тебе не позвонить Грантэму и не узнать, что у него на уме и что ему известно? Если он блефует, это станет ясно. Как ты думаешь?

— Я не знаю.

— Ты же с ним раньше разговаривал, не так ли? Грантэма знают все.

Теперь Коул расхаживал за диваном.

— Да, я разговаривал с ним. Но если я ни с того ни с сего позвоню сейчас, он что-то заподозрит.

— Да, думаю, ты прав. — Президент ходил с одной стороны дивана, а Коул с другой.

— Как могут развиваться события дальше? — спросил наконец президент.

— Наш друг может быть замешан. Вы велели Войлзу прекратить вести расследование вокруг него. Но он может быть разоблачен прессой. Войлз в этом случае прикрывает свой зад и говорит, что вы приказали ему заниматься другими подозреваемыми и игнорировать нашего друга. «Пост» набрасывается на нас с бешеными обвинениями в очередном сокрытии преступления. И мы можем забыть о переизбрании.

— Что-нибудь еще?

Коул на секунду задумался.

— Да, все это взято с потолка. Дело — чистая фантазия. Грантэм не найдет ничего, а я опаздываю на заседание штаба. — Он направился к двери.

— Во время ленча у меня партия в сквош. Возвращайся к часу.

Когда за ним закрылась дверь, президент с облегчением вздохнул. На вторую половину дня у него намечено восемнадцать лунок, поэтому надо забыть об этой пеликаньей истории. Если уж Коул не был обеспокоен, то ему тоже не стоит переживать.

Он набрал номер, подождал и наконец услышал в трубке голос Боба Глински. Директор ЦРУ играл в гольф ужасно и был одним из немногих, с кем президент мог легко разделаться, поэтому он оказался приглашенным на игру во второй половине дня.

— Конечно, — ответил Глински, по горло занятый делами. — Я с удовольствием присоединюсь.

Отказать президенту он не мог.

— Кстати, Боб, как насчет этого пеликаньего дела в Новом Орлеане?

Глински прочистил горло и постарался сохранить невозмутимый тон.

— Ну что же, шеф, как я сказал Флетчеру Коулу в пятницу, это плод игры богатого и тонкого воображения. Я думаю, что его автору надо забросить юридический колледж и начать писать романы. Ха-ха-ха.

— Здорово, Боб. Значит, в нем ничего нет?

— Мы копаем.

— Увидимся в три. — Президент положил трубку и бросился к своей клюшке.

Глава 25

«Риверуолк» тянется на четверть мили вдоль реки и всегда переполнен посетителями. На нескольких его этажах теснятся магазины, кафе и рестораны, большинство из которых находится под общей крышей, а некоторые имеют выходы прямо на набережную реки. Он располагается в начале Пойдрас-стрит, откуда рукой подать до Французского квартала.

Она пришла в одиннадцать и потягивала экспресс-кофе в глубине маленького бистро, пытаясь при этом читать газету и казаться спокойной.

Магазин одежды «Френчменз бенд» находился этажом ниже, за углом. Дарби нервничала, и кофе не помогал унять предательскую дрожь.

В кармане у нее лежал план конкретных действий в конкретные моменты времени, детализированный до отдельных слов и фраз, которые она держала в памяти на случай, если дела пойдут ужасно плохо и Вереек выйдет из-под контроля. Она спала всего два часа, а остальное время провела, вычерчивая в своем блокноте графики и схемы. Если она умрет, то это случится не от недостатков при подготовке. Доверять Гэвину Верееку она не могла. Он состоял на службе в правоохранительном ведомстве, которое временами действовало по своим собственным правилам. Вереек получал приказы от параноика, в прошлом у которого было немало темных дел. Его босс докладывал президенту, который возглавлял администрацию, состоящую из дураков. Президент имел богатых и нечистоплотных друзей, которые отваливали ему огромные деньги.

«Но в этот момент, дорогая, больше некому доверять». Через пять дней, дважды едва избежав смерти, она выбрасывала белый флаг.

Новый Орлеан утратил свое очарование. Ей нужна помощь, и если приходится довериться копам, то лучше уж фэбээровцам.

Одиннадцать сорок пять. Она рассчиталась за кофе, дождалась очередной волны посетителей и пристроилась за ними. В магазине одежды бродили с десяток покупателей, когда она миновала вход, где через десять минут должен был ждать ее друг. Она проскользнула в книжную секцию двумя дверями дальше… Поблизости находилось по меньшей мере еще три магазина, где можно было делать покупки и скрываться, наблюдая одновременно за входом в магазин одежды. Она избрала книжную секцию потому, что продавцы в ней привыкли, что люди проводят здесь много времени, и не обращали внимания на таких посетителей. Вначале она посмотрела журналы, а затем, когда осталось три минуты, встала между двумя рядами кулинарных книг и принялась ожидать появления Гэвина.

Томас говорил, что он никогда не приходит вовремя. Ему ничего не стоит опоздать на час, но она даст ему пятнадцать минут и уйдет.

Она ждала его ровно в двенадцать, и он пришел. Черный спортивный свитер, красная бейсбольная кепка, сложенная газета. Он был немного стройнее, чем она ожидала, но несколько фунтов можно было и сбросить. Сердце у нее затрепетало. «Спокойно, — сказала она, — только спокойно, черт побери».

Она поднесла кулинарную книгу к лицу и всматривалась поверх нее. У него были седые волосы и темная кожа. Глаза были скрыты солнечными очками. Он суетился и казался раздраженным, как и во время их телефонного разговора. Газету перекладывал из одной руки в другую, переступал с ноги на ногу и нервно оглядывался вокруг.

С ним было все в порядке. Ей понравился его вид. В его манере держаться было что-то беззащитное и непрофессиональное, что говорило о том, что он тоже напуган.

Через пять минут он вошел в двери, как ему было сказано, и направился в дальний правый угол.

Камель был подготовлен к встрече со смертью. Он был к ней близок много раз, но никогда не пугался. И после тридцатилетнего ее ожидания ничто, абсолютно ничто не заставляло его возбуждаться. Его несколько волновал секс, и только. Нервозность была наигранной. Мелкие суетливые движения были задуманы заранее. Выстояв в схватках лицом к лицу с такими же талантливыми, как он сам, он, конечно же, мог владеть собой на этой несложной встрече с отчаянным ребенком. Он копался в пиджаках «сафари» и старался делать вид, что нервничает.

В кармане у него лежал носовой платок, потому что он внезапно простудился, да так, что даже голос сел и стал немного хриплым. Он прослушал запись раз сто и был уверен, что перенял ритм, интонацию и легкий среднезападный акцент речи. Но Вереек говорил слегка в нос, и для этого были придуманы платок и простуда.

Было трудно позволить, чтобы кто-то подходил к нему сзади, но приходилось терпеть. Он не видел ее. Она была сзади и совсем рядом, когда сказала: «Гэвин». Он резко обернулся. Она держала белую панаму и говорила, уткнувшись в нее.

— Дарби, — сказал он, вытаскивая платок для того, чтобы притворно чихнуть. Волосы были каштановые и короче, чем у него. Он чихнул и закашлялся. — Давай выбираться отсюда, — сказал он. — Мне не нравится эта идея.

Дарби тоже все это не нравилось. Был понедельник, и ее коллеги-студенты занимались делом, осваивая премудрости юриспруденции, а она разыгрывала с ним детективную сцену, которая могла для нее плохо кончиться.

— Делайте, как я говорю, понятно? Где вы подцепили простуду?

Он чихнул в платок и заговорил таким низким голосом, каким только мог:

— Прошлой ночью. Оставил кондиционер включенным на слишком низкую температуру. Давайте будем выбираться отсюда.

— Идите за мной.

Они вышли из магазина. Дарби взяла его за руку и быстро потащила вниз по лестнице, выходившей на набережную.

— Вы видели их? — спросил он.

— Нет. Пока нет. Но я уверена, что они здесь.

— Куда, черт возьми, мы идем? — Голос был хриплым.

Они находились на набережной и почти бежали, переговариваясь, не глядя друг на друга.

— Идите со мной, и все.

— Вы идете слишком быстро, Дарби. Это подозрительно. Помедленнее. Послушайте, это же глупо. Давайте я позвоню, и мы будем в полной безопасности. Стоит мне только позвонить, и через десять минут здесь будут три агента.

Голос его звучал как надо. Ему это удавалось. Они держались за руки и спасались бегством.

— Нет. — Она замедлила шаг. На набережной было полно людей, а к колесному пароходу «Бану Квин» стояла очередь желающих прокатиться. Они встали в ее конец.

— А это еще что за черт? — спросил он.

— Вы так и будете скулить по каждому поводу?

— Да. Особенно по поводу глупостей, а глупее этого не придумаешь. Мы что, садимся на пароход?

— Да.

— Зачем? — Он вновь чихнул и непроизвольно закашлялся. Ему ничего не стоило прикончить ее одной рукой немедленно, но вокруг были люди. Люди впереди. Люди сзади. Он очень гордился чистотой своей работы, а здесь сработать чисто было невозможно. «Садись на пароход, поиграй еще несколько минут, посмотри, что получится». Он затащит ее на верхнюю палубу, убьет и сбросит в реку, а затем поднимет крик. Еще один несчастный случай на реке. Это может сработать. Если нет, он подождет. Она умрет через час. «Гэвин был нытиком, поэтому продолжай жаловаться».

— Затем, что в миле отсюда, вверх по реке, у меня в парке стоит машина. Там мы через полчаса сделаем остановку, — объяснила она глухим голосом. — Мы сходим с парохода, садимся в машину и уносим ноги.

Очередь начала двигаться.

— Я не люблю плавать. Меня укачивает. Это опасно, Дарби. — Он закашлялся и стал озираться, как загнанная дичь.

— Успокойтесь, Гэвин. Должно получиться.

Он подтянул штаны. В поясе они были на несколько размеров больше и держались только благодаря восьми парам пододетых трусов и шортов. Спортивный свитер тоже был самого большого размера, и при своих шестидесяти восьми килограммах он мог сойти где-то за девяностокилограммового.

Они уже находились почти на ступеньках трапа «Бану Квин».

— Мне не нравится это, — бормотал он достаточно громко, чтобы ей было слышно.

— Заткнитесь.

Человек с пистолетом подскочил к концу очереди и начал локтями прокладывать путь в толпе людей с многочисленными сумками и камерами. Туристы стояли так плотно прижавшись друг к другу, как будто поездка на речном пароходе была величайшим удовольствием. Он убивал и прежде, но не в таких многолюдных местах, как это. Ее затылок был виден в толпе. Он отчаянно расталкивал очередь. Некоторые набрасывались на него с бранью, но он и глазом не моргнул. Пистолет находился в кармане, но, приблизившись к девушке, он выхватил его и держал у правого бедра. Она почти взошла на пароход. Он подналег и сбил нескольких человек с ног. Увидев пистолет, они подняли крик. Она держалась за руки с мужчиной, который без остановки говорил что-то. Она была уже готова ступить на палубу, когда, сбив с пути последнего человека, подбежавший стремительно приставил пистолет к основанию головы, чуть пониже красной бейсбольной кепки. Он выстрелил всего раз. Люди с криками стали падать на землю.

Гэвин тяжело упал на ступени. Дарби вскрикнула и в ужасе отпрянула. В ушах стоял звон от выстрела и воплей людей, указывающих в их сторону. Человек с пистолетом убегал что есть мочи в сторону торговых рядов и толпящихся там посетителей. Толстый мужчина с камерой кричал ему вслед, и Дарби секунду смотрела на него, пока он не скрылся из виду. Возможно, она видела его раньше, но сейчас она не могла думать об этом. Она истерически кричала и не могла остановиться.

«У него пистолет!» — вскрикнула стоявшая рядом женщина, и толпа шарахнулась прочь от Гэвина, который стоял на четвереньках с маленьким пистолетом в правой руке. Он раскачивался взад и вперед, как младенец, пытающийся ползать. Кровь струилась по его подбородку и образовывала лужу под его лицом. Голова свесилась почти до самой земли. Глаза были закрыты. Ему удалось сдвинуться вперед всего на несколько десятков сантиметров, и его колени теперь оказались в темно-бурой луже. Толпа отпрянула дальше, пораженная зрелищем борьбы раненого со смертью. Он опять бесцельно качнулся вперед, обуреваемый жаждой жизни и движения. И тут он завыл, громко и жалобно, на языке, которого Дарби не приходилось слышать. Из носа и по подбородку потоком лилась кровь. Завывание на незнакомом языке продолжалось. Двое из команды парохода свесились над трапом, наблюдая, но не решаясь сдвинуться с места. Их беспокоил пистолет.

Заплакала одна из женщин, затем другая. Дарби сместилась еще назад. «Он араб», — сказала маленькая брюнетка. Эта новость ничего не означала для толпы, которая теперь была загипнотизирована зрелищем.

Он рухнул вперед на край набережной. Пистолет упал в воду. Его голова, истекающая кровью, свесилась над водой. Сзади послышались выкрики, и к нему бросились двое полицейских.

Десятки людей подались вперед, чтобы увидеть убитого. Дарби протиснулась назад и покинула место происшествия. У копов будут вопросы, а поскольку ответов у нее не было, она предпочла исчезнуть. Ей необходимо немного посидеть, чтобы преодолеть слабость и собраться с мыслями. В торговом центре был устричный бар. В обед здесь всегда было много посетителей. В дальнем конце его она нашла туалеты и закрылась в кабинке.

С наступлением темноты она покинула «Риверуолк». Через пару кварталов находился отель «Вестин», и она надеялась добраться до него, не будучи пристреленной на тротуаре. Под новым черным френчем на ней была другая одежда. Новыми были также солнечные очки и шляпа. Она устала тратить деньги на ненужные вещи, как, впрочем, устала и от многого другого.

До отеля она добралась на одном дыхании. Свободных номеров не было, и ей пришлось ждать около часа в хорошо освещенном холле, попивая кофе. Пора было уезжать из города, но нельзя быть неосторожной. Надо думать.

Но может быть, она раздумывает слишком много. И они, возможно, принимают ее за «мыслителя» и соответственно строят свои действия.

Она вышла из отеля и пошла на Пойдрас, где остановила такси. За рулем сидел пожилой негр.

— Мне надо в Батон-Руж, — сказала она.

— Бог мой, милая, это же ужасно далеко.

— Сколько? — быстро спросила она.

Он подумал секунду.

— Полторы сотни.

Она забралась на заднее сиденье, а на переднее бросила две купюры.

— Здесь две сотни. Поезжайте как можно быстрее и смотрите назад. За нами могут следовать.

Он отключил счетчик и сунул деньги в карман рубахи.

Дарби легла на сиденье и закрыла глаза. Это было неинтеллигентно, но, если обращать внимание на такие мелочи, можно потерять голову. Старый негр был хорошим шофером, и вскоре они уже неслись по автостраде.

Звон в ушах прекратился, но она все еще слышала выстрел и видела его на четвереньках, раскачивающегося взад и вперед и пытающегося продлить свою жизнь еще на одно мгновение.

Томас вспоминал однажды, что Вереека звали Голландец, но со временем, когда они закончили юридическую школу и стали серьезными юристами, прозвище забылось. Голландец не мог быть арабом.

Ей удалось лишь один раз взглянуть на его убийцу, когда тот убегал прочь. В нем было что-то знакомое. Убегая, он на мгновение полуобернулся вправо, и тут что-то мелькнуло. Но она в тот момент находилась в состоянии, близком к истерике, и восприятие было туманным. В глазах у нее все поплыло, и на полпути в Батон-Руж она крепко заснула.

Глава 26

Директор Войлз стоял за своим служебным вращающимся креслом. Пиджак висел на стуле, а большинство пуговиц на его несвежей и мятой рубахе было расстегнуто. Часы только что пробили девять вечера, и, судя по одежде, он находился в кабинете не менее пятнадцати часов. И не собирался уходить.

Он выслушал говорившего, пробормотал несколько указаний и положил трубку. За столом напротив сидел Льюис К.О. Дверь была открыта, свет включен, никто не уходил. Настроение царило серьезное, и лишь изредка раздавался тихий шепот.

— Это был Эрик Ист, — сказал Войлз, мягко опускаясь в кресло. — Он прибыл туда два часа назад, и они только что закончили вскрытие. Он единственный присутствовал на нем. Одна пуля в правом виске, но смерть наступила раньше от единственного удара в область второго и третьего шейных позвонков. Позвонки раздроблены на мелкие осколки. Пороховые ожоги на руке отсутствуют. Другим ударом сильно повреждена гортань, но не это стало причиной смерти. Он был голый. Смерть наступила вчера примерно между десятью и одиннадцатью часами вечера.

— Кто его обнаружил? — спросил Льюис.

— Горничные, около одиннадцати часов сегодняшнего утра. Вы сообщите его жене?

— Да, конечно, — сказал К.О. — Когда тело доставят обратно?

— Ист сказал, что патологоанатомы закончат с ним через пару часов и к двум часам ночи оно будет здесь. Скажите ей, что мы сделаем все, что она захочет. Передайте, что я направляю сотню агентов завтра, чтобы обложить город. Заверьте, что мы найдем убийцу и т. д. и т. п.

— Какие-нибудь следы?

— Нет, вероятно. Ист сказал, что они осматривают номер с трех часов дня и пока все чисто. Ни следов взлома. Ни признаков сопротивления. Ничего, что могло бы хоть как-то помочь, но пока еще рановато. — Войлз потер свои покрасневшие глаза и задумался ненадолго.

— Как могло случиться, что, отправившись на обычные похороны, он сам стал мертвецом? — спросил Льюис.

— Он вынюхивал вокруг этой пеликаньей истории. Наш агент по имени Карлтон сообщал Исту, что Гэвин пытается разыскивать девчонку, и что та звонила ему, и что Гэвину может понадобиться помощь, чтобы вывезти ее. Карлтон разговаривал с ним пару раз и дал ему адреса нескольких студенческих притонов в городе. И на этом все, как он говорит. Карлтон сообщил также о своей обеспокоенности тем, что Гэвин швыряется карточками с указанием своей принадлежности к ФБР. Говорил, что тот ведет себя как какой-то недотепа.

— Кто-нибудь видел девчонку?

— Она, вероятно, мертва. Я дал в Новый Орлеан указание найти ее, если это возможно.

— Ее дельце приводит к тому, что людей убивают направо и налево. Когда мы примем его всерьез?

Войлз кивнул на дверь. Льюис вскочил и закрыл ее. Директор опять был на ногах, похрустывая суставами и размышляя вслух:

— Мы должны прикрыть свои зады. Я думаю, нам следует бросить не меньше двухсот агентов на пеликана, но постараться это сделать так, чтобы никто ничего не знал. Что-то в нем есть, К.О., что-то по-настоящему мерзкое. Но в то же время я обещал президенту, что мы устранимся. Он лично просил меня отойти от дела о пеликанах, и я согласился, частично потому, что мы считали его злой шуткой. — Войлз выдавил из себя натянутую улыбку. — Ну что ж, я записал наш маленький разговорчик, когда он просил меня устраниться. Я полагаю, что они с Коулом переписывают все разговоры на милю вокруг Белого дома, так почему бы и мне не попробовать? Я имел при себе свой лучший карманный диктофон, и я прослушал запись. Чистая, как колокольчик.

— Я не совсем понимаю.

— Все очень просто. Мы беремся за это дело и расследуем его как одержимые. Если в нем что-то есть, мы раскалываем его, получаем обвинительное заключение, и дело в шляпе. Но тут ни в коем случае нельзя спешить. При этом идиот и Коул ничего не должны знать о расследовании. Если пресса начнет раскручивать и дело о пеликанах окажется в центре внимания, то провалиться мне на этом месте, если страна не узнает, что президент просил меня не проводить расследование потому, что в деле замешан один из его приятелей.

Льюис улыбался.

— Это прикончит его.

— Да! У Коула случится геморрой, и президент уж никогда не оправится. Выборы в следующем году, К.О.

— Согласен, Дентон, но нам предстоит разгадать эту штучку.

Медленно прохаживаясь за своим креслом, Дентон выскользнул из ботинок. Теперь он был еще короче.

— Мы будем искать под каждым камнем, К.О., но нам придется нелегко. Если это Маттис, то мы будем иметь дело с очень богатым человеком, участвующим в очень изощренном заговоре с целью устранения двух судей руками очень талантливых наемных убийц. Эти люди молчат и не оставляют следов. Возьми случай с нашим другом Гэвином. Копай мы вокруг того отеля хоть две тысячи часов, я гарантирую, что не найдем и намека на полезную улику. Так же, как с Розенбергом и Джейнсеном.

— И с Каллаганом.

— И с Каллаганом. И, очевидно, с девицей, если мы когда-нибудь найдем ее тело.

— Я до некоторой степени чувствую себя виноватым, Дентон. Гэвин приходил ко мне в среду утром, после того как узнал о случившемся с Каллаганом, но я не стал его слушать. Я знал, что он отправляется туда, но я просто не слушал его.

— Представь, мне тоже его жаль. Он был прекрасным адвокатом и был мне предан. Я это ценю. И я доверял Гэвину. Но его убили, потому что он переступил границу. Это было не его дело — пытаться разыскивать девицу, изображая из себя копа.

Льюис встал и потянулся.

— Пойду навещу миссис Вереек. Что ей можно рассказать?

— Давай скажем, что это похоже на ограбление, полиция там все еще проводит расследование и пока не пришла к окончательному заключению, завтра нам будет известно больше и т. д. Скажи ей, что я убит горем и что мы сделаем все, что она захочет.

Лимузин Коула резко остановился у обочины, и взвыла сирена «скорой помощи», которая едва успела вывернуть. Когда Коул и Метью Барр встречались, чтобы обсудить по-настоящему грязные дела, они обычно делали это в лимузине, который в это время бесцельно гонял по городу. Они сидели на заднем сиденье и потягивали напитки. Коул довольствовался ключевой водой, Барр расправлялся с поллитровой банкой пива, приобретенной в супермаркете. Они не обратили внимания на «скорую помощь».

— Я должен знать все, что известно Грантэму, — говорил Коул. — Сегодня он звонил Зикману, помощнику Зикмана Транделлу и Нельсону Девану, одному из моих многочисленных бывших помощников, который теперь находится в комитете по переизбранию. И это только те, о которых мне известно. Всем в один день. Он зубами вцепился в это дело о пеликанах.

— Ты думаешь, он его видел?

Лимузин опять пришел в движение.

— Нет. Вовсе нет. Если бы он знал, что в нем, то уже шел бы по следу. Но ему известно о существовании этого дела, черт бы его побрал.

— Он ловок. Я наблюдал за ним годами. Пребывая в тени, он поддерживает связь с целой сетью случайных источников. Из-под его пера вышло несколько безумных материалов, но они, как правило, оказывались чертовски верными.

— Вот что беспокоит меня. Он упорный и чует кровь в этой истории.

Барр приложился к банке.

— Это, конечно, будет слишком, если я попрошу рассказать об этом деле?

— Не проси. Это страшно секретно.

— Тогда каким образом о нем стало известно Грантэму?

— Вопрос в точку. Это как раз то, что и я хочу знать. Как он пронюхал и как много ему известно? Где его источники?

— Мы прослушиваем телефон в его автомобиле, но в квартиру пока еще не попали.

— Почему?

— Этим утром нас чуть было не застала его уборщица. Завтра опять попытаемся.

— Не попадитесь, Барр. Не забывайте «Уотергейт».

— Они были идиотами, Флетчер, мы же, напротив, весьма талантливы.

— Правильно. Итак, скажи мне, можешь ли ты со своими весьма талантливыми компаньонами установить подслушивающее устройство в телефоне Грантэма в редакции «Пост»?

Барр повернулся и хмуро посмотрел на Коула:

— Ты что, лишился рассудка? Это невозможно. Там всегда люди. У них есть охрана.

— Это можно сделать.

— Тогда сделай, Коул. Если ты такой умный, возьми и сделай.

— Надо прикинуть возможные способы. Подумай над этим.

— О’кей. Я подумал. Это невозможно.

Коул рассмеялся, а Барр при виде его веселья пришел в раздраженное состояние. Лимузин направился в деловую часть города.

— Прослушивайте его квартиру, — наставлял Коул. — Мне дважды в день нужен отчет обо всех его разговорах.

Лимузин остановился, и Барр вышел.

Глава 27

Завтрак на площади Дьюпон. Было довольно прохладно, зато не беспокоили наркоманы и трансвеститы, пребывавшие где-то в своих маленьких бессознательных и искаженных мирах. Несколько пьяных валялись как бревна. Но солнце уже взошло, и он чувствовал себя спокойно, как-никак он все еще агент ФБР с увесистой штукой в кобуре за пазухой. Кого ему опасаться? Он не пускал ее в дело пятнадцать лет и редко покидал свой кабинет, но на досуге любил выхватывать ее и, не глядя, стрелять в цель.

Личного тайного агента мистера Войлза звали Троуп. Он был так засекречен, что никто, кроме него и Войлза, не знал об этих маленьких тайных беседах с Букером из Лэнгли. Он сидел на скамейке спиной к Нью-Гэмпшир и разворачивал купленный в магазине пакет с завтраком из бананов и горячей сдобы. Посмотрел на часы. Букер никогда не опаздывал. Троуп всегда приходил первым, затем через пять минут появлялся Букер, и после непродолжительного разговора первым уходил Троуп, а за ним Букер. Достигнув преклонного возраста, они оба были теперь кабинетными крысами, но всегда были готовы прийти на помощь своим боссам, которые время от времени уставали разгадывать планы другой стороны или просто нуждались в чем-то срочном.

Троуп было его настоящее имя, и он раздумывал, так ли обстоит дело с Букером. «Скорее всего нет. Букер из Лэнгли, а они там так помешаны на легендах, что, наверное, даже точилки для карандашей называют по-другому. — Он откусил кусочек банана. — У них там, чертей, вероятно, даже секретарши имеют по три-четыре имени».

Букер прошелся возле фонтана с высоким бумажным стаканом кофе в руках. Посмотрел вокруг и сел рядом со своим другом. Эта встреча была нужна Войлзу, поэтому Троуп заговорил первым.

— Мы потеряли человека в Новом Орлеане, — сказал он.

Букер, обхватив горячий стаканчик обеими руками, отхлебывал кофе.

— Он сам подставился.

— Да, но тем не менее он мертв. Вы там были?

— Да, но мы не знали, что он там. Мы были рядом, но смотрели за другими. Что он там делал?

Троуп развернул остывшую булочку.

— Нам неизвестно. Отправился на похороны, пытался найти девчонку, а нашел кого-то другого, и вот пожалуйста. — Он откусил изрядный кусок, и с бананом было покончено. Теперь настала очередь булки. — Чистая работа, не так ли?

Букер пожал плечами:

— Что ФБР может знать о чистой работе? Сработано так себе. Довольно слабая попытка изобразить самоубийство, как мы слышали. — Он отхлебнул горячий кофе.

— Где девчонка?

— Мы потеряли ее в Охарэ. Возможно, она уже в Манхэттене, но мы не уверены. Мы ищем.

— И они ищут. — Троуп пил остывший кофе.

— Я уверен в этом.

С соседней скамейки вниз головой свалился пьяный. Его голова с глухим ударом шмякнулась об асфальт, но он, вероятно, ничего не почувствовал. На лбу его была кровь, когда он перевернулся на спину.

Букер посмотрел на часы. На такие встречи отводилось минимум времени.

— Что планирует мистер Войлз?

— О, он вступает в дело. Прошлой ночью направил полсотни бойцов, сегодня ожидается еще пополнение. Он не любит терять людей, особенно тех, кого знает.

— Как насчет Белого дома?

— Не собираемся сообщать, и, может быть, они не узнают. Что им известно?

— Им известно о Маттисе.

Троуп слегка усмехнулся при упоминании о нем.

— Где находится господин Маттис?

— Кто знает. За последние три года его редко видели в стране. Он имеет с полдюжины домов в стольких же странах, плюс к этому авиалайнеры и яхты, так что одному дьяволу известно.

Троуп покончил с булкой и засунул обертку в пакет.

— В деле фигурирует и он, не так ли?

— Премиленькое дельце. Если бы он продолжал сохранять спокойствие и выдержку, его бы проигнорировали. Но он приходит в бешенство, начинает убивать людей, и чем больше он убивает, тем больше подтверждаются обвинения, содержащиеся в деле.

Троуп взглянул на часы. Встреча слишком затянулась, но давала хорошие результаты.

— Войлз говорит, что ему может понадобиться твоя помощь.

Букер кивнул:

— Заметано. Но это будет трудное дело. Во-первых, возможный убийца мертв. Во-вторых, вероятный посредник очень изворотлив. Мы имеем дело с изощренным заговором, а заговорщики исчезли. Попытаемся найти Маттиса.

— А девчонку?

— И ее тоже.

— О чем она думает?

— Как остаться в живых.

— Вы можете ее взять?

— Нет. Нам неизвестно ее местонахождение, и, кроме того, мы не можем хватать невинных граждан на улицах. Теперь она никому не доверяет.

Троуп встал с кофе и пакетом и, уходя, сказал:

— Я не могу ее винить за это.

Грантэм держал нечеткую фотографию, переданную ему по факсу из Феникса. На ней она была очень привлекательной студенткой предпоследнего курса университета штата Аризона. О ней сообщалось как о студентке из Денвера, специализировавшейся по биологии. Он обзвонил двадцать особ в Денвере по фамилии Шоу, прежде чем остановился на ней. Второй факс пришел от внештатного корреспондента АП в Новом Орлеане. Это была копия ее фотографии, сделанной на первом курсе в Тулейне. Волосы у нее были длиннее. Где-то в середине ежегодника корреспондент нашел Дарби, пьющую диет-колу на пикнике, устроенном студентами юридического факультета. Она была одета в свободный свитер и выцветшие джинсы, которые сидели на ней как на картинке. Очевидно, это фото поместил в ежегодник большой поклонник Дарби. Она как будто сошла со страницы журнала «Вог». Ее на пикнике что-то рассмешило, и фотограф не замедлил этим воспользоваться. Улыбка обнажила ровные зубы, а лицо сделала теплым. Он прикрепил фотографию кнопкой к небольшой доске достопримечательностей, рядом со своим рабочим столом.

Был еще один факс, четвертый, с фотографией Томаса Каллагана, так, для архива.

Он взгромоздил ноги на стол. Был вторник, почти девять тридцать утра. В отделе новостей стоял гул и рокот, как на хорошо организованном митинге протеста. За последние сутки он сделал восемьдесят телефонных звонков, но показать ему было нечего, кроме четырех фотографий и пачки финансовых счетов. Это ни к чему не привело, да и стоило ли беспокоиться? Она вот-вот расскажет ему все сама.

Просматривая «Пост», он увидел странный материал о каком-то Верееке и его кончине. Зазвонил телефон. Это была Дарби.

— Видели «Пост»?

— Я пишу в эту газету, не забывайте.

Она не была настроена на шутливый тон.

— Статью об адвокате из ФБР, убитом в Новом Орлеане, видели?

— Я как раз читаю ее. Это имеет к вам какое-нибудь отношение?

— Можно сказать, имеет. Слушайте внимательно, Грантэм. Каллаган передал дело Верееку, который был его лучшим другом. В пятницу Вереек приехал в Новый Орлеан на похороны. Я говорила с ним по телефону в конце недели. Он хотел помочь мне, но я боялась. Мы договорились встретиться вчера в полдень. В воскресенье около одиннадцати вечера Вереек был убит в своем номере. Уловили это?

— Да, уловил.

— Вереек, конечно же, не пришел на встречу, так как к тому времени был уже мертв. Я перепугалась и уехала из города. Сейчас я в Нью-Йорке.

— О’кей. — Грантэм торопливо записывал. — Кто убил Вереека?

— Я не знаю. Есть еще много чего рассказать. Я прочла «Пост» и «Нью-Йорк таймс» от корки до корки, но ничего не нашла о другом убийстве в Новом Орлеане. Был убит человек, с которым я разговаривала, принимая за Вереека. Это длинная история.

— Похоже на то. Когда я заполучу эту длинную историю?

— Когда вы сможете приехать в Нью-Йорк?

— Я могу прибыть к полудню.

— Это слишком быстро. Давайте запланируем это на завтра. Я позвоню вам завтра в это же время и передам инструкции. Вы должны быть осторожны, Грантэм.

Он любовался джинсами и улыбкой на фотографии, которая висела на доске достопримечательностей.

— Можно просто Грэй, хорошо? Не Грантэм.

— Как вам будет угодно. Некоторые влиятельные люди боятся того, что я знаю. Если я расскажу, это может погубить вас. Я уже видела трупы, понятно, Грэй? Я слышала взрывы и выстрелы. Вчера я видела мозги человека и не имею понятия, кто он и почему был убит, за исключением того, что ему было известно о деле о пеликанах. Я доверила ему свою жизнь, и он был убит выстрелом в голову на глазах у полусотни человек. Когда я смотрела, как он умирает, мне пришло в голову, что он, вероятно, не был моим другом. Сегодня утром я прочла газету и поняла, что он точно не был моим другом.

— Кто его убил?

— Мы поговорим об этом, когда вы приедете сюда.

— Хорошо, Дарби.

— И еще один момент, который нужно обговорить. Я расскажу вам все, что знаю. Но вы ни в коем случае не должны использовать мое имя. Написанного мной уже хватило для того, чтобы погибло по меньшей мере три человека. И я уверена, что следующая очередь моя. Мне не хочется искать дальнейших приключений, ведь меня будет легко установить, о’кей, Грэй?

— Договорились.

— Я отношусь к вам с большим доверием, хотя не знаю почему. Если у меня возникнут сомнения, я исчезну.

— Даю вам слово, Дарби, и клянусь.

— Боюсь, что вы совершаете ошибку. Это не обычное журналистское расследование. Тут можно погибнуть.

— От рук тех же, кто убил Розенберга и Джейнсена?

— Да.

— Вы знаете, кто убил Розенберга и Джейнсена?

— Мне известно, кто платил за убийства. Я знаю его имя. Я знаю его бизнес. Я знаю его политику.

— И вы скажете мне завтра?

— Если буду жива.

Последовало долгое молчание, пока каждый думал о своем.

— Может быть, нам стоит поговорить немедленно? — спросил он.

— Может быть. Но я позвоню вам утром.

Грантэм положил трубку и на секунду засмотрелся на не совсем четкую фотографию этой симпатичной студентки-юриста, убежденной в своей скорой смерти. Мелькнула мысль о галантном рыцаре, спасающем даму сердца. Ей было за двадцать, она предпочитала более старших по возрасту мужчин, судя по фотографии Каллагана, и неожиданно среди всех остальных она выбрала его. Он попробует добиться ее расположения и будет ее защищать.

Кортеж автомобилей медленно направлялся за город. Через час президент должен был выступать с речью в Колледж-парке. Он сидел в своем автомобиле, расслабившись, и читал текст, написанный Мэбри. Скривившись, сделал пометку на полях. В обычный день это была бы приятная поездка в красивый университетский городок для небольшого и легкого выступления. Но сегодня все было иначе. Рядом с ним в лимузине сидел Коул.

Начальник штаба администрации, как правило, избегал подобных поездок. Он дорожил такими моментами, когда президент выезжал из Белого дома и ему представлялась возможность единовластного управления делами. Но им надо было поговорить.

— Я устал от речей Мэбри, — сказал расстроенно президент. — Они все звучат одинаково. Клянусь, я уже произносил такую на прошлой неделе на собрании членов клуба «Ротари».

— Она лучшее из того, что есть, но я подыскиваю, — ответил Коул, не отрываясь от служебной записки. Он читал речь, и она была не такая уж плохая. Но Мэбри писал ее уже полгода, и его идеи утратили свежесть. И Коул все равно собирался его уволить.

Президент взглянул на записку у Коула:

— Что это?

— Окончательный список.

— Кто остался?

— Силер-Спенс, Уотсон и Калдерон. — Коул перевернул страницу.

— Это просто здорово, Флетчер. Женщина, негр и кубинец. Что случилось с белыми? Кажется, я говорил, что мне нужны молодые белые представители. Молодые, крепкие консервативные судьи с безупречным прошлым и долгими годами впереди. Я разве не говорил этого?

Коул продолжал читать.

— Они должны еще пройти утверждение, шеф.

— Так обеспечь им утверждение. Я буду выкручивать руки до тех пор, пока они не будут утверждены. Ты понимаешь, что девять из каждых десяти белых в этой стране голосовали за меня?

— Восемьдесят четыре процента.

— Правильно. Так что случилось с белыми людьми?

— Это не основание для раздачи постов.

— Нет, это самое что ни на есть основание в его чистом виде. Я вознаграждаю своих друзей и наказываю врагов. Только так можно выжить в политике. Ты танцуешь с теми, кто привел тебя на вечеринку. Я не могу поверить в то, что ты выбрал женщину и негра. Ты становишься мягкотелым, Флетчер.

Коул перевернул еще страницу. Он уже слышал это.

— Я больше озабочен перевыборами, — сказал он спокойно.

— А я нет? Я поназначал столько азиатов, латиноамериканцев, женщин и негров, что можно подумать, что я демократ. Так что же, черт возьми, не так с белыми, Флетчер? Посмотри, у нас должны быть сотни хороших, квалифицированных и консервативных судей, правильно? Почему же ты не можешь найти всего двоих, которые смотрят и думают так же, как я.

— Девяносто процентов выходцев с Кубы тоже голосовали за вас.

Президент бросил текст речи на сиденье и подобрал лежавший там утренний выпуск «Пост».

— О’кей, давай оставим Калдерона. Сколько ему лет?

— Пятьдесят один. Женат, восемь детей, католик, выходец из бедной семьи, пробился через Йельский университет, очень серьезная личность. И очень консервативная. Никаких грехов, кроме того, что двадцать лет назад лечился от алкоголизма. С тех пор не пьет. Полный трезвенник.

— Курил когда-нибудь марихуану?

— Он это отрицает.

— Он мне нравится. — Президент читал первую полосу.

— И мне тоже. Министерство юстиции и ФБР проверили его белье, и оно оказалось совершенно чистым. Кого из двух оставшихся вы предпочитаете: Силер-Спенс или Уотсона?

— Что за фамилия Силер-Спенс? Я имею в виду, что у них не так, у этих женщин со сложными фамилиями? Что, если у нее фамилия Сковински и она выйдет за мужика по фамилии Левандовски, будет ли ее маленькая раскрепощенная душа настаивать на том, чтобы идти по жизни как Гвендолин Ф. Сковински-Левандовски? Помилуй меня. Я никогда не назначу женщину с дефисом.

— Вы уже назначили.

— Кого?

— Кэй Джоунз-Родди, послом в Бразилию.

— Тогда отзови ее и сними с должности.

Коул выжал легкую усмешку и положил записку на сиденье. Он смотрел на проезжавшие за окном машины. Они определятся по второй кандидатуре позднее. Калдерон был у него в кармане. Теперь ему нужна Линда Силер-Спенс, поэтому подсовывать он будет негра, подталкивая президента к женщине. Таков основной закон манипулирования.

— Я думаю, нам следует повременить еще пару недель с объявлением кандидатов, — сказал он.

— Как хочешь, — пробурчал президент, читая статью на первой полосе. Он объявит их, когда будет готов, независимо от планов Коула. Он еще не уверен, что их следует объявлять вместе.

— Судья Уотсон очень консервативный черный арбитр с репутацией непоколебимого. Он пришелся бы к месту.

— Я не знаю, — пробормотал президент, увлеченный статьей о Гэвине Верееке.

Коул видел статью на второй странице. Вереек был обнаружен в номере «Хилтона» в Новом Орлеане погибшим при загадочных обстоятельствах. Как сообщалось в статье, официальные лица ФБР находились в неведении и не могли объяснить, почему Вереек оказался в Новом Орлеане. Войлз был сильно опечален. Отличный, преданный служащий и т. д.

Президент до конца пролистал газету.

— Наш друг Грантэм молчит.

— Он копает. Я думаю, он слышал о деле, но не может к нему подобраться. Он обзвонил в городе всех, но не знает, что спрашивать, и гоняется за призраками.

— Ну что ж, я играл вчера в гольф с Глински, — сказал с довольным видом президент. — И он заверяет меня, что все находится под контролем. У нас состоялась по-настоящему душевная беседа за восемнадцатью лунками. Он ужасный игрок и все время попадает то в песок, то в воду. Это была настоящая потеха.

Коул никогда не прикасался к клюшке для гольфа и терпеть не мог праздные разговоры о гандикапах и тому подобном.

— Вы считаете, Войлз ведет там расследование?

— Нет. Он дал слово, что не будет. Не то чтобы я доверяю ему, но Глински не упоминал об этом.

— Насколько вы доверяете Глински? — спросил Коул, бросив хмурый взгляд на президента.

— Совсем не доверяю. Но если бы ему было что-то известно про дело о пеликанах, он бы мне сказал… — Президент скис, почувствовав наивность своих рассуждений.

Коул лишь хрюкнул, выражая свое недоверие.

Они проскочили мост через реку Анакостия и находились в округе Принс-Джордж. Президент держал текст речи и смотрел в окно. Прошло две недели после убийства, и рейтинг все еще оставался выше пятидесяти процентов. У демократов не было видимого кандидата. Его позиции были прочными и становились еще прочнее. Американцы устали от наркоманов и преступности. Шумливые меньшинства требовали к себе все больше внимания, а идиоты либералы толковали конституцию в пользу преступников и экстремистов. Это был его момент. Два выдвижения в Верховный суд в одно время. Это будет его наследство.

Он улыбнулся про себя: «Какая полезная трагедия».

Глава 28

Такси резко затормозило на углу Пятой и Пятьдесят второй улиц, и Грэй, как ему было сказано, быстро расплатился и выскочил из машины. Стоявший сзади автомобиль поднял в воздух стайку птиц своим недовольным сигналом, и он подумал о том, как хорошо было вновь оказаться в Нью-Йорке.

Часы показывали почти пять вечера, и пешеходы на Пятой шли сплошной массой. Он понял, что ей хотелось именно этого. Она была категорична в своих указаниях: «Вылететь рейсом из Националя до Ла-Гуардиа. Взять такси до отеля «Виста» в Международном торговом центре. Зайти в бар, выпить разок, может быть, дважды, и все время смотреть, нет ли сзади хвоста, затем через час взять такси и добраться до угла Пятой и Пятьдесят второй. Двигаться быстро, на глазах иметь темные очки и наблюдать за всем происходящим». Если за ним будут следить, это может погубить их обоих.

То, что она заставила его записать все это, показалось ему несколько глупым и излишним, но тон ее голоса не позволил ему спорить. Да ему и не хотелось. Ей повезло остаться в живых, сказала она, и не хочется больше рисковать. И если он намерен поговорить с ней, ему придется в точности выполнить все, что было сказано.

Он записал. И сейчас, пробиваясь сквозь гущу людей, он как мог быстро добрался по Пятой до «Плаза» на Пятьдесят девятой, поднялся по ступенькам и прошел через вестибюль, оказавшись на Южной центрально-парковой улице. Никто не мог проследить его путь. Если она была так же осторожна, то тоже не привела за собой хвост. Тротуар на Южной центрально-парковой был полон пешеходов, и, приближаясь к Шестой авеню, он даже ускорил шаг. Мысль о встрече с ней заставляла его волноваться, несмотря на попытки сдержать возбуждение. Во время телефонного разговора она была холодна и методична, но в голосе проскальзывали нотки страха и неуверенности. Она всего-навсего студентка, говорила она по телефону, и не ведает, что творит, и, наверное, через неделю или даже раньше умрет, но в любом случае играть в эти игры надо именно так. «Всегда исходите из предположения, что за вами следят, — наставляла его Дарби. — Я пережила семь дней преследования, так что делайте, пожалуйста, как я говорю».

Она велела нырнуть в «Санкт-Мориц» на углу Шестой, и он повиновался. На имя Уоррена Кларка для него был заказан номер. Уплатив наличными, он поднялся на лифте на девятый этаж. Он должен был ждать. «Просто сидите и ждите», — сказала она.

Он час стоял у окна и наблюдал, как Центральный парк погружается в темноту. Зазвонил телефон.

— Мистер Кларк? — спросил женский голос.

— Да.

— Это я. Вы прибыли один?

— Да. Где вы находитесь?

— Шестью этажами выше. Поднимайтесь на лифте до восемнадцатого, затем пешком спуститесь на пятнадцатый. Комната 1520.

— О’кей. Сейчас?

— Да, я жду.

Он вновь почистил зубы и глянул в зеркало на прическу. Через десять минут он стоял перед номером 1520, чувствуя себя как первокурсник на первом свидании. Он никогда так не нервничал со времен студенческих футбольных баталий.

«Но я же Грэй Грантэм из «Вашингтон пост», а это всего-навсего очередная история и очередная женщина, поэтому бери вожжи в свои руки, приятель».

Он постучал и стал ждать.

— Кто там?

— Грантэм, — сказал он.

Щелкнул замок, и она медленно приоткрыла дверь. Волосы исчезли, но улыбка оставалась такой же, как на фотографии. Она крепко пожала его руку.

— Входите.

Она закрыла за ним дверь и заперла ее на ключ.

— Хотите выпить?

— Конечно. Что у вас есть?

— Вода со льдом.

— Звучит великолепно.

Она прошла в маленькую прихожую, где беззвучно работал телевизор.

— Проходите, — пригласила она.

Он поставил сумку на стол и сел на диван. Она стояла у бара, и его взгляд на секунду задержался на джинсах. Обуви на ногах не было. Ворот слишком свободной спортивной кофты слегка съехал и приоткрыл бретельку лифчика.

Она дала ему воды и села в кресло у двери.

— Спасибо, — сказал он.

— Вы ели? — спросила она.

— Вы не говорили мне об этом.

Усмехнувшись, она сказала:

— Простите, я упустила это из виду. Давайте закажем что-нибудь в номер.

Он согласно кивнул и улыбнулся.

— Конечно. Все, что вы закажете, устроит и меня.

— Я бы предпочла чизбургер с жареным мясом и холодным пивом.

— Отлично.

Дарби подняла телефонную трубку и заказала еду. Грантэм подошел к окну и посмотрел вниз на огни Пятой авеню.

— Мне двадцать четыре, а вам сколько? — Она сидела на диване и пила холодную воду.

Он сел в кресло рядом с ней.

— Тридцать восемь. Был женат. Семь лет и три месяца назад развелся. Детей нет. Живу один, с котом. Почему вы выбрали «Санкт-Мориц»?

— Были свободные номера, и я убедила их, что нам важно рассчитаться наличными, не предъявляя удостоверений личности. Вам нравится здесь?

— Здесь неплохо. Похоже только, что лучшие времена этого отеля уже миновали.

— Мы здесь не на отдыхе.

— Все отлично. Сколько, вы думаете, мы можем пробыть здесь?

Она внимательно посмотрела на него. Шестью годами раньше у него вышла книга о скандалах в министерстве жилищного и городского строительства, и ей удалось найти экземпляр в городской библиотеке Нового Орлеана. Он выглядел на шесть лет старше, чем на пыльной обложке, но годы его не портили, прибавив лишь немного седины на висках.

— Я не знаю, сколько пробудете вы, — сказала она. — Мои планы могут измениться в любую минуту. Я могу увидеть знакомое лицо на улице и улететь в Новую Зеландию.

— Когда вы выехали из Нового Орлеана?

— В понедельник вечером. Я взяла такси до Батон-Руж, при этом за мной не трудно было проследить. Оттуда я перелетела в Чикаго, где купила четыре билета в четыре разных города, включая Бойсе, где живет моя мать. Я вскочила в самолет на Ла-Гуардиа в последний момент. Не думаю, что кто-то смог проследить за мной.

— Вы в безопасности.

— Возможно, только на время. За нами обоими начнется охота, когда эта история будет опубликована. При условии, что она будет опубликована.

Грэй помешивал лед в стакане и присматривался к ней.

— Зависит от того, что вы мне расскажете, и от того, насколько ваш рассказ подтвердится другими источниками.

— Подтверждать — это ваше дело. Я расскажу, что известно мне, а дальше действуйте по собственному усмотрению.

— О’кей. Когда начнется наша беседа?

— После обеда. Я предпочла бы делать это на сытый желудок. Вы же не спешите, не так ли?

— Нет, конечно. В моем распоряжении целая ночь и весь следующий день, и следующий тоже. Я имею в виду, что буду находиться здесь столько, сколько продлится ваш рассказ, ведь это крупнейшая история за последние двадцать лет.

Дарби улыбнулась и посмотрела в сторону. Ровно неделю назад она и Томас сидели в ожидании обеда в баре у Моутона. На нем были черный шелковый блейзер, хлопчатобумажная рубашка, красный галстук в клетку и очень свободные брюки цвета хаки. На ногах ботинки, но без носков. Рубашка была расстегнута и галстук распущен. Они говорили о Виргинских островах, о Дне благодарения и о Гэвине Верееке, пока официант накрывал на стол. Оставаясь верным себе, он пил рюмку за рюмкой. Потом он напился, и это спасло ей жизнь.

Она прожила эти семь дней, которые могли бы вместить целый год, в потустороннем мире, а теперь она беседует наяву с живым человеком, который не желает ей смерти. Скрестив ноги на кофейном столике, она не чувствовала себя стесненной, находясь с ним в своей комнате. Она успокоилась. Его лицо внушало доверие. А почему бы нет? Кому еще она может доверять?

— О чем вы задумались? — спросил он.

— Это была долгая неделя. Семь дней назад я была всего-навсего обычной студенткой юридического колледжа, подтягивающей хвосты, чтобы заработать балл повыше. А теперь я кто?

Он смотрел на нее. Пытаясь сохранить самообладание, чтобы не походить на неотесанного первокурсника, он не отводил от нее взгляда. Волосы были темными и совсем короткими, но при этом укладывались во вполне модную прическу. Однако ему больше нравился удлиненный их вариант на вчерашнем факсе.

— Расскажите мне о Томасе Каллагане, — попросил он.

— Зачем?

— Я не знаю. Он часть истории, не так ли?

— Хорошо. Я перейду к этой части позднее.

— Отлично. Ваша мать живет в Бойсе?

— Да, но она ничего не знает. Где живет ваша мать?

— В Шорт-Хиллз, Нью-Джерси, — ответил он с улыбкой, глядя на нее с ожиданием.

Она сидела задумавшись.

— Что вам нравится в Нью-Йорке? — спросила она.

— Аэропорт. С его помощью можно быстрее всего выбраться отсюда.

— Томас и я были здесь летом. Климат здесь жарче, чем в Новом Орлеане.

Неожиданно Грантэм понял, что перед ним была не смазливая студенточка, а вдова, потерявшая любимого человека. Бедняжка страдала. Ее не занимали ни прическа, ни одежда, ни глаза. Она несла в себе боль. Черт возьми!

— Мне очень жаль Томаса, — сказал он. — Я больше не буду спрашивать о нем.

Она улыбнулась и ничего не сказала.

В дверь громко постучали. Дарби резко сдернула ноги со стола и со страхом уставилась на дверь. Затем вздохнула с облегчением. Это привезли еду.

— Я возьму, — сказал Грэй, — успокойтесь.

Глава 29

Веками на побережье Луизианы могущественные силы природы вели беспрерывную и гигантскую по размаху битву. Это была битва за пространство. До последнего времени она происходила без участия людей. С юга на сушу наступал океан со своими приливами, штормами и наводнениями. С севера Миссисипи несла нескончаемые пресные воды и плодородный ил, превращая болота в цветущие долины. Соленая вода залива разъедала береговую черту и сжигала пресноводные болота, уничтожая их зеленый покров. Река отвечала тем, что несла в низины Луизианы все новые почвы, обедняя этим половину континента. В результате ее кропотливой деятельности появились многочисленные разветвления, дельты, каждая из которых, в свою очередь, становилась препятствием на пути реки и заставляла ее вновь менять свое русло, создавая покрытые бурной растительностью поймы.

Борьба шла с переменным успехом, но природа твердо удерживала контроль над своими силами. Постоянно пополняясь мощной рекой, дельте удавалось не только противостоять заливу, но и расширяться.

Болотистые топи были чудом естественной эволюции. Используя приносимый ил, они превращались в зеленый рай кипарисовых и дубовых рощ и густых зарослей осоки, тростника и камыша. Вода была переполнена раками, креветками, устрицами, лютианусом, камбалой, трахинотусом, лещом, крабами и крокодилами. Прибрежная равнина стала прибежищем живой природы. Сотни видов перелетных птиц вили здесь свои гнезда.

Поймы были огромными, цветущими, изобильными.

Затем в 1930 году здесь была найдена нефть. И дельта подверглась насилию. Нефтяные компании рыли десятки тысяч миль каналов, чтобы пробиться к богатствам. Они исполосовали хрупкую дельту безжалостной сетью аккуратных канавок и разорвали болота на мелкие кусочки. Они бурили, находили нефть, затем лихорадочно рыли каналы, чтобы добраться до нее. Эти каналы обеспечивали идеальный доступ для морской воды из залива, которая пожирала болота.

С того времени, когда была найдена нефть, океан поглотил десятки тысяч акров поймы. Шестьдесят квадратных миль Луизианы исчезает каждый год. Каждые четырнадцать минут очередной акр земли пропадает под водой.

В 1979 году нефтяная компания пробурила скважину в глубине округа Терребонн и нашла нефть. Это был обычный день на одной из многих буровых, но находка оказалась необычной. Нефти было много. Они пробили еще одну скважину, в двухстах метрах от первой, и вновь хлынул мощный фонтан. Сместились на милю назад, пробурили и обнаружили еще более мощный пласт. В трех милях они опять напали на «черное золото».

Компания забила скважины и задумалась над ситуацией, которая имела все признаки нового крупного месторождения.

Нефтяная компания принадлежала Виктору Маттису, каджуну из Лафайетта, который сколотил и потерял несколько состояний, буря нефть в южной Луизиане. В 1979 году он вдруг стал богатым и, что более важно, имел доступ к деньгам других людей. Быстро убедившись в том, что напал на крупнейшие залежи, он начал скупать земли вокруг заглушенных скважин.

Секреты имеют решающее значение, но трудносохранимы в области нефтедобычи. И Маттис знал, что если он выбросит слишком много денег на покупку земли, то начнется сумасшедшее бурение вокруг его новой золотой жилы. Обладая большим терпением и дальновидностью, он взглянул на всю картину в целом и сказал «нет» быстрым доходам. Он решил получить все. После совещаний с адвокатами и помощниками был разработан план методической скупки окружающей земли на огромное количество пайщиков. Они образовали новые компании, использовали некоторые из существовавших, скупили целиком или по частям конкурирующие фирмы и бросились приобретать земельные площади. Те, кто вращался в этом бизнесе, знали Маттиса и понимали, что он способен на большее. Тем более что денег у него хватало. Маттис тоже знал об их подозрениях, поэтому тихо спустил на землевладельцев Терребонна две дюжины безликих существ. Это подействовало незамедлительно. План состоял в том, чтобы, скупив землю, прорыть еще один канал по несчастной пойме для срочной доставки на промыслы рабочей силы и оборудования и вывоза добытой нефти. Канал должен был иметь тридцать пять миль в длину и в два раза превосходить существовавшие по ширине. По нему предполагалось производить очень интенсивные перевозки.

У Маттиса водились деньги, поэтому он был своим человеком в среде политиков и чиновников. Усвоив их правила игры, он знал, кого нужно подмазать. Он обожал политиков, но ненавидел гласность и предпочитал скрываться в тени. В ходе успешной скупки земли Маттис неожиданно столкнулся с нехваткой наличности.

В промышленности в начале восьмидесятых начался спад, и его нефтепромыслы встали. А деньги требовались немалые, и вложить их надо было без лишнего шума. Поэтому он решил поискать их вдали от Техаса. Отправившись за океан, он нашел нескольких арабов, которые, изучив карты, согласились с его оценкой запасов нефти и природного газа. Они купили долю участия, и Маттис вновь оказался с огромными деньгами.

Он подмазал кого надо и получил официальное разрешение на строительство канала через чувствительные поймы и кипарисовые болота. Кусочки, как в сказке, складывались в единое целое, и Виктор Маттис уже чуял свой миллиард долларов. А может быть, два или три.

Затем произошла странная вещь. В суд был подан иск о прекращении строительства канала и ведения буровых работ. В качестве истца выступила неизвестная экологическая организация под названием «Зеленый фонд». Судебный иск оказался неожиданным потому, что на протяжении пятидесяти лет Луизиана безропотно позволяла нефтяным компаниям и людям, подобным Виктору Маттису, пожирать и отравлять себя. Это была своего рода сделка. Нефтебизнес многих обеспечивал работой и хорошо за нее платил. Доходы от налогов на нефть и газ, собираемые в Батон-Руж, шли на содержание государственных служащих. Небольшие деревеньки в пойме реки превращались в оживленные города. Политики, начиная с губернаторов и ниже, брали нефтедоллары и были весьма довольны. Все шло хорошо, и что из того, если страдали некоторые из пойм.

«Зеленый фонд» подал иск в окружной суд Лафайетта. Федеральный судья полностью приостановил реализацию проекта до вынесения судебного решения.

Маттис выходил из себя. Он неделями сидел со своими адвокатами, разрабатывая замыслы и схемы, и пойдет на любые затраты, только чтобы выиграть этот процесс. «Делайте все, что понадобится, — инструктировал он их. — Нарушайте любые правила, попирайте всякую мораль, нанимайте любых спецов, заказывайте любые исследования, режьте любые глотки, тратьте любое количество денег. Только выиграйте этот чертов судебный процесс». Он и прежде никогда не появлялся один, а теперь вообще залег на дно, перебравшись на Багамы и обосновавшись в укрепленной крепости на Лифорд-кей. Раз в неделю он летал в Новый Орлеан для встречи со своими адвокатами и вновь возвращался на остров.

Но, оставаясь невидимым, он не забывал увеличивать свои вклады в политику. Его главный куш все еще был глубоко скрыт под землей округа Терребонн, и однажды он извлечет его, а когда взойдет чья-то звезда, этого никто не знает.

Тем временем оба адвоката «Зеленого фонда», глубоко увязнув в деле, установили тридцать ответчиков. Некоторые из них владели землей, некоторые проводили разведку. Другие прокладывали трубы, вели бурение. Совместные предприятия, компании с ограниченной ответственностью, акционерные ассоциации составляли непроходимый лабиринт.

Ответчики и их легионы высокооплачиваемых адвокатов предприняли ответные действия. Они направили судье толстенное ходатайство с просьбой отклонить иск как необоснованный. Получили отказ. Обратились за разрешением продолжать бурение в ожидании суда. Отказ. Они взвыли от обиды и попытались объяснить в следующем ходатайстве, сколько денег уже вложено в разведку, бурение и т. п. Вновь отказ. Они подавали ходатайства вагонами, и, когда все они были отклонены и стало ясно, что им не миновать суда присяжных, нефтяные адвокаты по-настоящему принялись за грязную игру.

«Зеленому фонду» в его судебной тяжбе помогало то, что центр нового месторождения нефти находился рядом с кольцом болот, которое долгие годы являлось местом обитания редких водоплавающих птиц. Скопа, белая цапля, пеликаны, утки, журавли, гуси и многие другие виды птиц обитали здесь. Хотя Луизиана не всегда бережно распоряжалась своими землями, к животным она относилась с большим сочувствием. И, поскольку вердикт будет выносить жюри, состоящее из обычных граждан, адвокаты «Зеленого фонда» решили сделать ставку на пернатых.

Пеликан стал героем. В результате тридцатилетнего заражения окружающей среды дустом и другими пестицидами коричневый пеликан был поставлен на грань вымирания. Спохватившись, его отнесли к исчезающему виду и взяли под защиту. «Зеленый фонд» ухватился за волшебную птицу и привлек с полдюжины орнитологов со всей страны для подтверждения бедственного положения этой птицы.

Судебное разбирательство с участием сотни адвокатов продвигалось медленно. Временами оно заходило в тупик, что вполне устраивало «Зеленый фонд», так как буровые в это время простаивали.

Через семь лет после того, как Маттис впервые прострекотал над бухтой Терребонн на своем реактивном вертолете и проследовал над болотами по маршруту, где должен был проходить его драгоценный канал, дело о пеликанах попало в суд города Лейк-Чарлз. Ожесточенный судебный процесс продолжался десять недель. «Зеленый фонд» настаивал на денежной компенсации за нанесенное природе опустошение и добивался постоянного судебного запрета на дальнейшее бурение.

Нефтяные компании бросили на присяжных новомодного специалиста по тяжбам из Хьюстона. Он носил сапоги из слоновой кожи и стетсон, а когда было необходимо, мог говорить как местный житель.

В отличие от бородатых и сосредоточенных адвокатов «Зеленого фонда» он действовал на присяжных как удав на кроликов.

«Зеленый фонд» проиграл процесс, что в целом не было неожиданным. Нефтяные компании потратили миллионы, а плетью обуха не перешибешь. И всегда лучше ставить на Голиафа, чем на Давида. На присяжных не произвели впечатления страшные предупреждения о загрязнении и хрупкости пойменной экологии. Нефть означала деньги, а людям нужна была работа.

Судья оставил запрет в силе по двум причинам. Во-первых, он считал, что «Зеленый фонд» доказал правоту своих утверждений относительно пеликанов, взятых государством под защиту. Во-вторых, было очевидно, что «Зеленый фонд» обжалует это решение и что вопрос далек от завершения.

Пыль осела ненадолго, и Маттис одержал небольшую победу. Но он знал, что предстоят другие суды.

Он был человеком большого терпения и огромного предвидения.

Глава 30

Магнитофон находился в центре небольшого стола в окружении четырех пустых бутылок из-под пива.

В ходе беседы он делал записи в блокноте.

— Кто рассказал вам о судебном процессе?

— Парень по имени Джон Дельгреко. Он учится на третьем курсе юридического факультета в Тулейне. Прошлым летом он подрабатывал секретарем на крупной фирме в Хьюстоне, которая стоит за этим скандалом. Он не был допущен к судебному процессу, но слышал много слухов и сплетен вокруг него.

— И все фирмы были из Нового Орлеана и Хьюстона?

— Да, основные фирмы, вовлеченные в тяжбу, но сами компании находятся в десятке различных городов, поэтому они, безусловно, привлекали своих местных юрисконсультов. Там присутствовали адвокаты из Далласа, Чикаго и нескольких других городов. Это был цирк.

— В каком состоянии находится тяжба?

— После состоявшегося судебного разбирательства материалы процесса будут переданы в апелляционный суд пятой инстанции. Апелляционная жалоба по этому делу еще не составлена, но должна быть готова через месяц или около этого.

— Где находится суд пятой инстанции?

— В Новом Орлеане. Примерно через два года после ее получения малое жюри из трех судей рассмотрит дело и примет решение. Проигравшая сторона непременно обратится с ходатайством о повторном слушании полным составом суда, и это займет еще три-четыре месяца. В постановлении всегда имеется достаточно огрехов, чтобы отменить решение суда или возвратить дело на доследование.

— Что значит «доследование»?

— Апелляционный суд может избрать один из трех вариантов действий. Утвердить вердикт, отменить его или, найдя достаточно ошибок, вернуть дело для проведения нового судебного разбирательства. Если оно возвращается назад, значит, идет на доследование. Суд может также утвердить частично, отменить частично или частично возвратить на доследование.

Записывая, Грэй покачал головой в растерянности:

— Как могут люди идти в юристы?

— Я спрашивала себя об этом несколько раз за прошлую неделю.

— Имеются ли какие-нибудь соображения по поводу возможного решения суда пятой инстанции?

— Никаких. Они его даже не видели пока. Истец якобы заявляет о многочисленных нарушениях со стороны ответчика, и, принимая во внимание, что дело носит характер сговора, многое может оказаться справедливым. И решение присяжных может быть отменено.

— Что случится тогда?

— Фарс начнется сначала. Если обе стороны окажутся неудовлетворенными судом пятой инстанции, они могут подать апелляцию в Верховный суд.

— Странно, странно.

— Каждый год Верховный суд получает тысячи апелляций, но выбирает для рассмотрения единицы из них. Судя по деньгам, давлению и рассматриваемым вопросам, это дело имеет хорошие шансы на то, чтобы быть избранным.

— Сколько потребуется времени, начиная с сегодняшнего дня, для принятия решения в Верховном суде?

— Где-то от трех до пяти лет.

— К тому времени Розенберг умер бы своей смертью!

— Да, но в Белом доме к тому времени, когда бы он умер своей смертью, мог оказаться демократ. Поэтому лучше убрать его сейчас, когда еще можно предопределить его замену.

— В этом есть смысл.

— Глубокий смысл. Если вы — Виктор Маттис и имеете всего около пятидесяти миллионов, но хотите быть миллиардером и не прочь убить парочку верховных судей, то для вас сейчас самое время.

— А что, если Верховный суд откажется рассматривать дело?

— Он умоет руки, если суд пятой инстанции утвердит решение присяжных. Но если он отменит решение, а Верховный суд откажет в рассмотрении этого дела, то у Маттиса возникнут серьезные проблемы. В таком случае он, как мне кажется, затеет новую тяжбу и начнет все сначала. Слишком много вложено денег, чтобы он убрался восвояси зализывать раны. Надо думать, что, позаботившись о Розенберге и Джейнсене, он всерьез взялся за дело.

— Где он находился во время суда?

— Оставался совершенно невидимым. Помните, что общественности неизвестна его ведущая роль в этом процессе. Ко времени начала суда существовало тридцать восемь объединившихся ответчиков. Ни одна личность в отдельности не называлась, фигурировали только корпорации. Из тридцати восьми только семь компаний выступали на процессе официально, но его доля собственности в каждой из них не превышает двадцати процентов. На сцену были выставлены лишь мелкие фирмы. Остальные находились за кулисами, и я не смогла разузнать о них. Но я выяснила, что многие из них тесно связаны друг с другом, а некоторые даже находятся в собственности у общественных корпораций. Распутать это почти невозможно.

— Но контроль осуществляет он?

— Да. Я подозреваю, что в его собственности или под его контролем находится около восьмидесяти процентов этого проекта. Я проверила четыре из этих частных компаний, и три из них оказались за пределами материка. Две на Багамах и одна на Кайманских островах. Дельгреко тоже слышал, что Маттис использует банки и компании, зарегистрированные на островах.

— Вы запомнили те семь компаний, которые фигурировали официально?

— Большую часть. Они, конечно же, указаны в деле, но его у меня нет. Правда, значительную часть его я уже восстановила по памяти.

— Могу я увидеть его?

— Вы можете взять его, но оно смертельно.

— Я прочту его позднее, а сейчас расскажите мне о фотографии.

— Маттис родом из маленького городка под Лафайеттом. В молодости он снабжал деньгами политиков в южной Луизиане. Уже тогда он предпочитал делать это, оставаясь в тени. В своем штате он подкармливал демократов, а в столице — республиканцев. Вскоре он стал своим человеком в высших кругах власти. Он никогда не появлялся открыто, но такого рода деньги трудно скрыть, особенно когда они передаются политическим фигурам. Семь лет назад, когда нынешний президент был еще вице-президентом, он ездил в Новый Орлеан для пополнения республиканской копилки. Там собрались все воротилы, включая Маттиса. Одно блюдо на устроенном ими обеде стоило десятки тысяч долларов, поэтому пресса, естественно, постаралась проникнуть туда. Каким-то образом фотографу удалось снять Маттиса во время рукопожатия с вице-президентом. На следующий день снимок появился в новоорлеанской газете. Это чудесная фотография. Они улыбаются друг другу как лучшие друзья.

— Ее не трудно будет раздобыть.

— Я поместила ее на последней странице дела так, шутки ради. Из этого вышла веселая шутка, не правда ли?

— Теперь действовать начну я.

— Маттис исчез из поля зрения несколько лет назад, и сейчас считается, что он живет в нескольких местах одновременно. Он очень эксцентричен. Дельгреко говорит, что многие считают его сумасшедшим.

Магнитофон просигналил, и Грэй сменил ленту. Дарби встала, чтобы пройтись. Занимаясь с магнитофоном, он поглядывал на нее. Две кассеты уже были записаны и помечены.

— Вы устали? — спросил он.

— Я плохо спала. Сколько у вас еще вопросов?

— Зависит от того, сколько вам еще известно.

— Основное мы обговорили. Остались лишь некоторые недостающие детали, которых мы можем коснуться утром.

Грэй выключил магнитофон и встал. Она стояла у окна, потягиваясь и зевая. Он удобно расположился на диване.

— Что случилось с вашими волосами? — спросил он.

Дарби села в кресло, подобрав под себя ноги с накрашенными ногтями и упершись подбородком в колени.

— Я рассталась с ними в отеле в Новом Орлеане. А как вы узнали?

— Я видел фотографию.

— Откуда?

— Даже три. Две — из университетского ежегодника и одну — из Аризоны.

— Кто вам их прислал?

— У меня есть связи. Они пришли ко мне по факсу, поэтому качество не очень хорошее. Но на них вы с роскошными волосами.

— Лучше бы вы этого не делали.

— Почему?

— Каждый телефонный звонок оставляет след.

— Ладно, Дарби, не считайте меня новичком.

— Вы вынюхивали сведения обо мне?

— Всего лишь кое-какие детали биографии. Больше ничего.

— И на этом все, хорошо? Если вам что-то надо знать обо мне, спрашивайте. Если я скажу нет, значит, нет, и оставим это в покое.

Грантэм пожал плечами и согласился.

— Забудем о волосах. Перейдем к менее чувствительным вопросам.

— Так кто же выбрал Розенберга и Джейнсена, Маттис ведь не юрист?

— С Розенбергом все понятно. Джейнсен мало писал по вопросам защиты окружающей среды, но он упорно выступал против всякого технического прогресса. Если у них было что-то общее, так это защита экологии.

— И вы думаете, Маттис дошел до этого самостоятельно?

— Конечно же, нет. Злонамеренный ум какого-то юриста снабдил его их именами. На него же работает сотня адвокатов.

— И ни одного в Вашингтоне?

Дарби вскинула подбородок и нахмурилась, глядя на него.

— Я не говорила этого.

— Я помню, вы сказали, что адвокатские фирмы были в основном из Нового Орлеана, Хьюстона и других городов. Вы не упоминали Вашингтон.

Дарби отрицательно качнула головой:

— Вы ошибаетесь. Я могу назвать по меньшей мере две вашингтонские фирмы, на которые я натолкнулась в ходе исследования. Одна из них — «Уайт энд Блазевич» — очень старая, мощная и богатая республиканская фирма с четырьмя сотнями сотрудников.

Грэй переместился на край дивана.

— А в чем дело? — спросила она, видя, как он неожиданно заволновался и стал ходить по комнате.

— Это возможно. Это может быть, Дарби.

— Я слушаю.

— Вы слушаете?

— Уверяю вас, я слушаю.

Он стоял у окна.

— О’кей. На прошлой неделе мне трижды звонил адвокат из Вашингтона по имени Гарсиа, но это его не настоящее имя. Он сказал, что знает и видел кое-что о Розенберге и Джейнсене. Ему очень хотелось рассказать мне об этом, но в конце концов его обуял страх и он исчез.

— В Вашингтоне миллион юристов.

— Два миллиона. Но мне известно, что он работает в частной фирме, которой дорожит, в некотором смысле. Он был на самом деле напуган и считал, что за ним следят. Я спрашивал, кто следит, и он, конечно же, не ответил.

— Что с ним случилось?

— В прошлую субботу у нас должна была состояться встреча, но накануне он позвонил и отказался прийти. Сказал, что у него семья и хорошая работа и зачем подвергаться риску. Хотя он не признался, я думаю, что у него есть какая-то копия, которую он собирался мне показать.

— Он мог бы быть вашим подтверждающим источником.

— Что, если он работает на «Уайт энд Блазевич»? Мы бы быстро сузили круг до четырехсот юристов.

— Стог сена стал бы гораздо меньше.

Грантэм бросился к своему портфелю, порылся в бумагах и достал черно-белую фотографию размером пять на семь.

— Это господин Гарсиа, — сказал он, передав снимок в руки Дарби.

Дарби внимательно разглядывала фото. Человек был снят на оживленном тротуаре. Лицо вышло четким.

— Убеждена, что он при этом не позировал.

— Отнюдь. — Грантэм ходил по комнате.

— Тогда как же вам удалось его снять?

— Я не могу раскрывать свои источники.

Она положила фотографию на кофейный столик и потерла глаза.

— Вы пугаете меня, Грантэм. В этом есть что-то грязное. Скажите мне, что это не жульничество.

— О’кей, в этом есть немного жульничества. Парень пользовался одним и тем же телефоном-автоматом, и в этом была его ошибка.

— Да, я знаю. Это ошибка.

— А мне надо было знать, как он выглядит.

— Вы спрашивали разрешение, прежде чем сфотографировать его?

— Нет.

— Тогда это стопроцентное жульничество.

— О’кей. Это жульничество. Но я пошел на него, и вот результат, который может вывести нас на Маттиса.

— Вывести нас?

— Да, вывести. Мне казалось, что вы хотите накрыть Маттиса.

— Разве я говорила об этом? Я хочу, чтобы он рассчитался, но предпочла бы оставить его в покое. Он сделал из меня верующую. Я видела достаточно крови и больше не хочу. Теперь дело за вами.

Он не слушал ее, расхаживая у окна в глубокой задумчивости.

— Вы назвали две фирмы. А остальные?

— «Брим, Стернз» и кто-то еще. У меня не было возможности проверить ее. Это несколько странно, но ни одна из этих фирм не значится в качестве консультанта ни у одного из ответчиков, но обе они, и особенно «Уайт энд Блазевич», постоянно всплывали в материалах процесса, когда я их просматривала.

— Это крупная фирма?

— Завтра я могу выяснить.

— Такая же, как «Уайт энд Блазевич»?

— Сомневаюсь.

— Ну а если предположить? Насколько это крупная фирма?

— Сотни две адвокатов.

— Хорошо. Теперь мы имеем шестьсот адвокатов в двух фирмах. Вы юрист, Дарби. Скажите, как мы можем найти Гарсиа?

— Я не юрист и не частный сыщик. Это вы ведете расследование для газеты. — Ей не понравилось слово «мы» в этом контексте.

— Да, но мне никогда не приходилось бывать в юридических конторах, за исключением развода.

— В таком случае вам повезло.

— Как мы можем его найти?

Она опять зевнула. Они беседовали уже целых три часа, и ее это утомило. Разговор можно продолжить утром.

— Я не знаю, как его отыскать, и, честно говоря, сейчас мне не хочется задумываться над этим. Я посплю, и мы поговорим об этом завтра утром.

Грантэм неожиданно успокоился. Она встала и подошла к бару, чтобы налить стакан воды.

— Я заберу свои вещи, — сказал он, собирая магнитофонные записи.

— Вы не сделаете мне одолжение? — спросила она.

— Возможно.

Она замолчала и посмотрела на диван.

— Не могли бы вы поспать эту ночь на диване? Я уже давно не сплю как следует и нуждаюсь в отдыхе. Было бы прекрасно, если бы я знала, что вы находитесь здесь.

Он с усилием проглотил слюну и посмотрел на диван. Теперь они оба смотрели на диван, который был не более полутора метров в длину и вовсе не казался подходящим местом для этой цели.

— Конечно, — сказал он, улыбаясь ей. — Я понимаю.

— Я боюсь привидений, поверите ли?

— Я понимаю.

— Это здорово — иметь поблизости такого, как вы, — произнесла она с притворной застенчивостью, и Грэй растаял.

— Я не возражаю, — сказал он. — Никаких проблем.

— Спасибо.

— Заприте дверь, ложитесь и спите на здоровье. Я буду здесь, и все будет хорошо.

— Спасибо. — Она кивнула и вновь улыбнулась, затем закрыла за собой дверь в спальню. Он не слышал, чтобы ключ повернулся в замке.

Сидя в темноте на диване, он смотрел на дверь спальни. Где-то после полуночи он задремал и вскоре уснул, подтянув колени почти до подбородка.

Глава 31

Ее боссом был главный редактор Джексон Фельдман, и в своей вотчине она не хотела признавать никого, кроме мистера Фельдмана. Особенно такую мелкоту, как Грэй Грантэм, который стоял перед дверью главного редактора и сторожил ее, как доберман. Она бросала на него суровые взгляды, каждый раз натыкаясь на его насмешливую ухмылку. Это длилось уже десять минут с тех пор, как они собрались в кабинете главного и заперли за собой дверь. Она не знала, почему Грантэм ждет за дверью. Но хозяйкой здесь была она.

Зазвонил телефон, и Грантэм крикнул ей:

— Никаких звонков.

Ее лицо моментально сделалось красным, а рот открылся. Она взяла трубку, послушала и сказала:

— Мне жаль, но у господина Фельдмана совещание. — Она гневно уставилась на Грантэма, который кивал головой, как бы одобряя ее. — Да, я скажу, чтобы он вам перезвонил, как только освободится. — Она положила трубку.

— Спасибо! — бросил Грантэм, и это сбило ее с толку. Она собиралась сказать что-нибудь противное, но «спасибо» смешало ее мысли. Он улыбнулся ей, и это еще сильнее взбесило ее. Было пять тридцать, и в это время она обычно уходила с работы, но сегодня Фельдман попросил ее задержаться. Грантэм все еще продолжал посылать в ее сторону кривые ухмылки, находясь у двери, в трех шагах от ее стола. Ей никогда не нравился этот Грантэм. Да и во всей редакции «Пост» нашлось бы не так уж много тех, кто бы был ей симпатичен.

Вошел помощник редактора отдела новостей и направился к двери главного, но на его пути оказался «доберман».

— Извините, но сейчас нельзя, — сказал Грантэм.

— А почему нет?

— У него совещание. Оставьте это у нее. — Он показал на секретаршу, которая терпеть не могла, когда на нее показывают и говорят «она» про нее, которая сидит здесь уже двадцать один год.

Помощник оказался не из пугливых.

— Прекрасно. Но мистер Фельдман приказал мне принести эти бумаги ему ровно в пять тридцать. Сейчас ровно пять тридцать. Я здесь, и бумаги при мне.

— Послушай. Мы очень за тебя рады, но ты не сможешь войти, понимаешь? Ты просто оставь эти бумаги у этой прекрасной леди, и солнце взойдет завтра, как и прежде. — Грантэм загородил собой дверь и, казалось, был готов вступить за нее в сражение, если парень будет настаивать.

— Давайте я возьму их, — предложила секретарша.

Расставшись с бумагами, помощник ушел.

— Благодарю! — вновь громко сказал Грантэм.

— Я нахожу вас весьма грубым, — бросила она в ответ.

— Я же сказал «благодарю». — Он старался показаться обиженным.

— Вы настоящий болван.

— Благодарю!

Неожиданно дверь открылась и из кабинета позвали:

— Грантэм.

Он улыбнулся ей и шагнул внутрь. Джексон Фельдман стоял за своим столом. Его галстук был распущен до второй пуговицы, а рукава закатаны до локтей. В возрасте шестидесяти шести лет он не имел ни одного лишнего килограмма. В пятьдесят восемь он еще бегал по две марафонские дистанции в год и работал по пятнадцать часов в сутки.

Смит Кин тоже стоял и держал набросок статьи и экземпляр дела о пеликанах, написанный от руки. Экземпляр Фельдмана лежал на столе. Оба редактора выглядели ошеломленными.

— Закрой дверь, — сказал Грантэму Фельдман.

Грэй закрыл дверь и сел на край стола. Все молчали. Фельдман сильно потер глаза и посмотрел на Кина.

— Здорово! — сказал он наконец.

Грэй улыбнулся:

— Надо понимать, что я принес вам крупнейший материал за двадцать лет и вы поражены настолько, что говорите «здорово».

— Где Дарби? — спросил Кин.

— Я не могу вам этого сказать. Это часть уговора.

— Какого уговора? — спросил Кин.

— На этот вопрос я тоже не могу ответить.

— Когда ты с ней разговаривал?

— Вчера вечером и сегодня утром.

— И это происходило в Нью-Йорке? — спросил Кин.

— Какая разница, где мы разговаривали? Мы разговаривали, и этого достаточно. Она рассказывала. Я слушал. Потом улетел и сделал набросок. Так что же вы думаете по этому поводу?

Фельдман медленно переломил свою худощавую фигуру и глубоко опустился в кресло.

— Как много известно Белому дому?

— Точно не знаю. Вереек сказал Дарби, что дело было передано в Белый дом на прошлой неделе и ФБР в то время считало, что им следует заняться. Затем по какой-то причине, после того как оно попало в Белый дом, ФБР забросило его. Вот все, что мне известно.

— Сколько Маттис отвалил президенту три года назад?

— Миллионы. Практически все они прошли через комитеты политических действий, которые им контролируются. Этот мужик очень умный. У него полно всяких адвокатов, которые знают, как это делать почти на законных основаниях.

Редакторы думали медленно. Материал оглушил их, как разорвавшаяся бомба. Грантэм был доволен и болтал ногами под столом, как ребенок, сидящий на пирсе.

Фельдман медленно собрал бумаги, скрепил их вместе и стал вновь пролистывать, пока не дошел до фотографии Маттиса с президентом. При виде ее он покачал головой.

— Это динамит, Грантэм, — сказал Кин. — Мы не сможем опубликовать его без надежного подтверждения, а это предполагает труднейшую из труднейших проверок. Ведь здесь, сынок, завязаны сильные мира сего.

— Как ты это сможешь сделать? — спросил Фельдман.

— У меня есть кое-какие идеи.

— Мне бы хотелось их услышать, ибо ты можешь из-за этого лишиться жизни.

Грантэм вскочил на ноги и засунул руки в карманы.

— Во-первых, мы попытаемся найти Гарсиа.

— Мы? Кто это мы? — спросил Кин.

— Ладно, я. Я попытаюсь найти Гарсиа.

— Девчонка тоже будет в этом участвовать? — спросил Кин.

— Я не могу этого сказать. Я обещал.

— Отвечай на вопрос, — сказал Фельдман. — Подумай, где мы окажемся, если ее убьют, когда она будет тебе помогать. Это слишком рискованно. Отвечай, где она находится и что вы с ней на пару задумали?

— Я не буду рассказывать, где она. Она — источник, а я всегда забочусь о безопасности моих информаторов. Нет, она не помогает мне в расследовании. Она — просто источник, о’кей?

Они уставились на него с недоверием, затем переглянулись, и наконец Кин пожал плечами.

— Тебе нужна помощь? — спросил Фельдман.

— Нет. Она настаивает, чтобы я один занимался этим. Она очень напугана, и не ее в том вина.

— Мне было страшно даже читать эту дьявольщину, — сказал Кин.

Фельдман откинулся в кресле и сложил ноги на столе, демонстрируя сорок пятый размер ботинок. Он в первый раз улыбнулся.

— Ты должен начать с Гарсиа. Если он не найдется, ты можешь копать под Маттиса месяцами и не найти ничего, что можно было бы сложить в единую картину. И прежде чем ты начнешь это делать, давай как следует все обговорим. Ты в некоторых отношениях мне нравишься, и даже это дело не должно стоить тебе головы.

— Я прослежу за каждым написанным тобой словом, о’кей? — сказал Кин.

— А я хочу, чтобы ты ежедневно являлся ко мне с отчетом, — потребовал Фельдман.

— Никаких проблем.

Кин подошел к прозрачной перегородке и наблюдал за сумасшествием в отделе новостей. В ходе каждого дня ажиотаж поднимался и проходил с полдюжины раз. Но настоящее безумие наступало в пять тридцать. Сводка новостей подписывалась, и начиналась подготовка ко второму редакционному совещанию в шесть тридцать.

Фельдман наблюдал за происходящим из-за стола.

— Это могло бы положить конец падению интереса к нам, — сказал он Грэю, глядя на него. — Вот если бы это случилось лет пять или шесть назад.

— Берите уж все семь, — сказал Кин.

— У меня было несколько неплохих статей, — сказал обиженно Грантэм.

— Да, конечно, — ответил Фельдман, все еще не отрывая взгляда от перегородки. — Но ты бил по вторым и третьим лицам. Последняя оплеуха первому была нанесена совсем давно.

— Выпадов было достаточно, — добавил с надеждой Кин.

— Такое случается со всеми нами, — заметил Грэй. — Но эта оплеуха первому будет нанесена в решающем финале. — Он открыл дверь.

Фельдман смотрел на него не мигая.

— Смотри не обожгись и не допускай, чтобы пострадала она. Понимаешь?

Грэй улыбнулся и вышел из кабинета.

Он был уже почти у площади Томаса, когда заметил за собой синие огни. Полицейский не обгонял, а все время висел у него на хвосте. Он забыл об ограничении скорости и о своем спидометре. Это будет уже третий штраф за шестнадцать месяцев.

Он остановился на небольшой стоянке возле многоквартирного дома. Было темно, синие огни сверкали в его зеркале. Он потер виски.

— Выходи, — потребовал сзади полицейский.

Грэй открыл дверцу и вышел из машины. Полицейский оказался черным и неожиданно заулыбался. Это был Клив. Он указал на патрульную машину:

— Садись.

Они сели в машину с синей мигалкой.

— Зачем ты со мной это проделал? — спросил Грэй.

— У нас квоты, Грантэм. Мы должны остановить столько-то белых водителей и задать им трепку. Шеф хочет сквитаться. Белые полицейские цепляются к невинным неграм, поэтому мы, чернокожие полицейские, вынуждены задерживать невинных белых богачей.

— Я предполагаю, что ты собираешься надеть на меня наручники и задать мне трепку.

— Только если ты попросишь меня об этом. Серж больше не может встречаться с тобой для разговоров и будет делать это через меня.

— Я слушаю.

— Он что-то почуял вокруг себя. Поймал несколько странных взглядов на себе, услышал одну-две фразы.

— Как, например?

— Например, они говорят о тебе и о том, как им важно знать, насколько ты осведомлен. Он считает, что они могут прослушивать твои телефоны.

— Да что ты, Клив. Он это серьезно?

— Он слышал, как они говорили о тебе и о том, что ты задаешь вопросы о каких-то пеликанах или о чем-то таком. Ты переполошил их.

— Что он слышал об этой истории с пеликанами?

— Только то, что ты охотишься за ней, и это серьезно беспокоит их. Они очень подлые и свихнутые люди. Серж говорит, чтобы ты был осторожен, когда куда-то ходишь и с кем-то разговариваешь.

— И мы больше не сможем встречаться?

— Пока нет. Он хочет отлежаться на дне и передавать информацию через меня.

— Это меня устроит. Мне нужна его помощь, но скажи ему, чтобы и он был осторожен. Это очень серьезно.

— Что это за история с пеликанами?

— Я не могу сказать. Но предупреди сержа, что он может поплатиться за нее жизнью.

— Только не серж. Он умнее всех их, вместе взятых.

Грэй открыл дверцу и вышел.

— Спасибо, Клив.

— Я буду поблизости. Следующие полгода у меня ночные дежурства, так что я попробую не выпускать тебя из поля зрения.

— Спасибо.

Руперт взял рулет с корицей и устроился у стойки бара, откуда просматривался тротуар. Время подошло к полуночи, и Джорджтаун заканчивал свою бурную деятельность. Несколько автомобилей пронеслось по М-стрит, и загулявшие пешеходы спешили домой. Кофейный бар не пустовал, но и не был переполнен. Он потягивал черный кофе.

Руперт узнал его в лицо еще на тротуаре, и через несколько мгновений этот человек уже сидел на соседнем стуле у стойки. В некотором смысле он был неудачник. Они встречались с ним несколькими днями раньше в Новом Орлеане.

— Итак, какой счет? — спросил Руперт.

— Мы не можем найти ее. Это беспокоит нас потому, что мы получили плохие новости сегодня.

— Какие?

— До нас дошли неподтвержденные слухи о том, что плохие ребята сорвались с катушек и что самый плохой из них хочет начать всех убивать. И дело тут не в деньгах. Слухи доносят, что он готов заплатить любые деньги, но только чтобы покончить с этим делом. Он посылает больших ребят с огромными пушками. Слухи, конечно, говорят, что он сошел с ума. Но он коварный, как дьявол, и деньги могут поубивать много людей.

Этот разговор об убийствах не смутил Руперта.

— И кто же в его списке?

— Девчонка. И, я полагаю, любой с той стороны, кому известно о той бумажке.

— Что же я должен делать?

— Поболтаться поблизости. Мы встретимся завтра ночью, в это же самое время. Если мы найдем девчонку, настанет твоя очередь действовать.

— Как вы собираетесь ее найти?

— Мы считаем, что она в Нью-Йорке. У нас есть свои пути.

Руперт отломил кусок рулета и отправил его в рот.

— Где бы спрятался ты?

Посланец перебрал с десяток мест, куда бы он мог направиться, но в голову приходили только такие, как Париж, Рим, Монте-Карло, где бывал сам и куда направлялись все. Он не мог выбрать ни одного экзотического места, куда бы он мог отправиться и прятаться там весь остаток своей жизни.

— Я не знаю. А ты куда бы отправился?

— В город Нью-Йорк. Ты можешь жить там годами и оставаться незамеченным. Ты знаешь язык и знаешь порядки. Это идеальное место для американца, чтобы спрятаться.

— Да, мне кажется, ты прав. Думаешь, она там?

— Я не знаю. Временами она поступает по-умному, а иногда допускает грубые просчеты.

Посланец поднялся на ноги.

— Завтра ночью, — сказал он.

Руперт на прощание махнул ему рукой. «Какой тупой прохвост, — подумал он. — Бегает и разносит важные сообщения по кофейням и пивным, а затем бежит и в красках пересказывает реакцию на них своему боссу».

Он бросил кофейный стаканчик в урну и вышел на улицу.

Глава 32

Как указывалось в последнем издании юридического справочника «Мартиндэйла — Хубеля», фирма «Брим, Стернз энд Кидлоу» имела сто девяносто юристов, а «Уайт энд Блазевич» — четыреста двенадцать. Таким образом, Гарсиа мог быть одним из шестисот двух сотрудников. Но если Маттис пользовался услугами других вашингтонских фирм, число увеличивалось, и поиски становились безнадежными.

Как ожидалось, в «Уайт энд Блазевич» не было никого по фамилии Гарсиа. Дарби поискала другие испанские фамилии, но не нашла ни одной. Это было одно из сегрегированных аристократических учреждений, заполненных избранными юристами с длинными витиеватыми фамилиями. Среди них изредка мелькали женские фамилии, но только две их обладательницы были компаньонами фирмы. Большая часть женщин была принята на работу после 1980 года. Если она доживет до окончания юридического колледжа, она и не подумает о том, чтобы устроиться на такую «фабрику», как «Уайт энд Блазевич».

Грантэм посоветовал проверить испанские фамилии, потому что «Гарсиа» не похоже на вымышленное имя. Возможно, он был испанцем, у которых Гарсиа является довольно распространенной фамилией, поэтому она пришла ему в голову в первую очередь. Но из этого ничего не вышло. Испанцев в этой фирме не было.

В справочнике указывалось, что клиентами фирмы были крупные банки, представители пятисот наиболее богатых семей и множество нефтяных компаний. Среди клиентов значились четыре ответчика по делу о пеликанах, но Маттиса среди них не было. Наряду с химическими и транспортными компаниями «Уайт энд Блазевич» представляла также правительства Южной Кореи, Ливии и Сирии. «Какая глупость, — подумала она. — Если даже некоторые из наших врагов нанимают наших адвокатов, чтобы проталкивать свои интересы в правительстве, то тогда их можно нанимать для чего угодно».

«Брим, Стернз энд Кидлоу» была уменьшенной копией фирмы «Уайт энд Блазевич», однако она имела в своих списках четыре испанские фамилии. Дарби выписала их. Две принадлежали мужчинам и две — женщинам. Она подумала, что против фирмы, должно быть, возбуждалось судебное дело по обвинению ее в расовой и половой дискриминации, поскольку последние десять лет на работу принимались разные категории людей. Перечень клиентуры был таким же: нефть и газ, страхование, банки, правительственные учреждения. Довольно скучное поле деятельности.

Она сидела в углу зала юридической библиотеки Фордхэма уже час. Было утро пятницы, десять часов по нью-йоркскому времени и девять по новоорлеанскому. В это время, вместо того чтобы прятаться в библиотеке, в которой никогда прежде не бывала, она должна была сидеть на федеральном процессуальном кодексе у профессора Аллека, которого никогда не любила, но по которому теперь очень скучала. Рядом с ней сидела бы Алиса Старк, а сзади нее, как всегда, расположился бы один из ее университетских воздыхателей, Рональд Д. Петри, просил бы ее о свидании и делал бы неприличные замечания. По нему она скучала тоже. Она скучала по тихим утренним рассветам на балконе Томаса с кофе и ожиданием пробуждения Французского квартала. Она скучала по запаху одеколона от его халата.

Дарби поблагодарила библиотекаря и вышла из здания. На Шестьдесят второй улице она повернула к парку. Стояло прекрасное октябрьское утро. Безоблачное небо и свежий ветерок приятно отличали его от новоорлеанского. Но наслаждаться им не было времени.

В новой куртке «рэй-бэнз» и с шарфом до подбородка, она не собиралась оглядываться назад. Ее волосы по-прежнему сохраняли темный оттенок, но укорачивать она их больше не будет. Ее, очевидно, никто не преследовал, но она чувствовала, что должны пройти годы, прежде чем она сможет вновь беззаботно ходить по улицам и не озираться.

Деревья в парке стояли в величественном убранстве из желтой, оранжевой и красной листвы, тихо опадавшей от дуновения легкого ветра. Она свернула на Западную центрально-парковую улицу. Завтра она уедет и проведет несколько дней в Вашингтоне, а затем, если останется живой, покинет эту страну, а возможно, отправится на Карибское море, где она уже дважды бывала и где имеются сотни мелких островов, большинство населения которых говорит на более или менее сносном английском. Теперь, когда они потеряли ее след, настало время уезжать из страны. Она уже навела справки о рейсах на Ямайку и Нассау.

В глубине пирожковой на Шестой улице она нашла телефон-автомат и набрала номер Грэя в редакции «Пост».

— Это я, — сказала она.

— Ну-ну, я уже боялся, что вы сбежали из страны.

— Подумываю об этом.

— Можете с неделю подождать?

— Вероятно. Я буду там завтра. Что вы узнали?

— Я только собираю материал. Вот получил копии отчетов семи общественных объединений, участвующих в склоке.

— Не в склоке, а в тяжбе. Склока — это то, что бывает на кухне.

— Когда вы начнете прощать мне незнание юридических терминов? Маттис не является ни участником, ни директором ни одного из них.

— Что еще?

— Как обычно, сотни телефонных звонков. Вчера потратил три часа, обзванивая суды в поисках Гарсиа.

— В суде вы его не найдете. Он адвокат не такого рода. Он служит в корпоративной фирме.

— Вам лучше знать.

— У меня есть несколько идей.

— Что ж, я очень на них рассчитываю.

— Я позвоню вам, когда доберусь туда.

— Не звоните мне домой.

— Могу я узнать почему? — спросила она после секундной паузы.

— Есть вероятность, что кто-то подслушивает и, может быть, следит. Один из моих лучших источников считает, что я наделал достаточно шума, чтобы попасть под наблюдение.

— Потрясающе. И вы хотите, чтобы я очертя голову бросилась туда хороводиться с вами?

— С нами все будет в порядке, Дарби. Нам только надо быть осторожными.

Она стиснула трубку и сжала зубы.

— Как вы смеете говорить мне об осторожности! Вот уже десять дней, как я уворачиваюсь от бомб и пуль, а вы набираетесь наглости учить меня осторожности. Идите вы, знаете куда, Грантэм. А я буду держаться от вас подальше.

Наступила пауза, во время которой она оглядела крошечное кафе. Двое мужчин за соседним столиком смотрели на нее. Она говорила слишком громко.

Дарби отвернулась и вздохнула.

Грантэм неуверенно произнес:

— Мне жаль. Я…

— Забудьте об этом. Просто забудьте.

Он подождал некоторое время.

— У вас все в порядке?

— У меня все великолепно. Никогда не чувствовала себя лучше.

— Вы едете в Вашингтон?

— Я не знаю. Здесь я в безопасности. А когда сяду в самолет и покину страну, то буду в еще большей безопасности.

— Конечно. Но я думал, что вы знаете, как найти Гарсиа, а затем накрыть Маттиса. Мне казалось, что вы оскорблены, а ваша совесть возмущена и требует отмщения. Что с вами случилось?

— Что ж, во-первых, у меня есть жгучее желание встретить свой двадцать пятый день рождения. Я не эгоистка, но, вероятно, мне хотелось бы увидеть и тридцатый. Это было бы прекрасно.

— Я понимаю.

— А я не уверена, что понимаете. Мне кажется, что вам не дают покоя премия Пулитцера и жажда славы, а отнюдь не забота о моей милой головке.

— Я уверяю вас, что это не так. Поверьте. С вами все будет в порядке. Вы рассказали мне историю вашей жизни и должны мне доверять.

— Я подумаю над этим.

— Это не ответ.

— Я согласна, что это не ответ. Но дайте мне время подумать.

— О’кей.

Она положила трубку и заказала пирог. Внезапно кафе оказалось набитым посетителями, и вокруг нее стоял разноязычный гомон. «Беги, детка, беги, — подсказывал ей рассудок. — Возьми такси до аэропорта. Найди ближайший рейс на юг и садись на самолет. Предоставь Грантэму возможность копаться в этом и пожелай ему всего наилучшего. Он очень хорошо начал и нашел способ, как вынести эту историю на страницы газет». А она прочтет ее однажды, лежа на залитом солнцем берегу моря, потягивая пинья-коладу и наблюдая за занимающимися виндсерфингом.

По тротуару проковылял Обрубок. Она заметила его краем глаза сквозь толпу в окне. Во рту вдруг стало сухо, и к горлу подкатила дурнота. Он не заглянул внутрь, а просто просеменил мимо, имея при этом довольно потерянный вид. Она пробежала между столиками и наблюдала за ним через дверь. Слегка прихрамывая, он добрался до угла Шестой и Пятьдесят восьмой улиц и ждал зеленого сигнала светофора. Начав переходить Шестую, он передумал и повернул на Пятьдесят восьмую, едва не угодив под колеса такси. Конечной цели у него не было, он просто колесил по улицам, едва заметно припадая на одну ногу.

Крофт увидел его, когда он выходил из лифта в вестибюль. Вместе с ним шел другой молодой адвокат. Оба они были без «дипломатов», поэтому Крофту стало ясно, что они направляются перекусить. За пять дней слежки за адвокатами он изучил их привычки.

Здание находилось на Пенсильвания-авеню, и фирма «Брим, Стернз энд Кидлоу» занимала в нем с третьего по одиннадцатый этажи. Гарсиа с приятелем вышли из здания и пошли по тротуару, над чем-то смеясь. Крофт следовал за ними на минимальном расстоянии. Они прошли пять кварталов, продолжая смеяться, а затем нырнули, как он и предполагал, в маленький фирменный бар, чтобы слегка перекусить.

Крофту пришлось звонить Грантэму дважды, прежде чем он смог его найти. Было почти два часа, и время ленча заканчивалось, так что, если Грантэм хотел поймать адвоката, пускай сидит возле своего чертова телефона. Грантэм бросил трубку. Они встретятся на обратном пути у здания.

Обратно Гарсиа и его друг шли уже несколько медленнее. Стояла прекрасная погода, была пятница, и они наслаждались этой короткой передышкой в бесконечной веренице судебных расследований и других дел, каждый час которых приносил им двести баксов. Крофт прятался за солнечными очками и сохранял дистанцию. Грэй ждал в вестибюле возле лифтов. Крофт вошел в здание сразу за ними и быстро указал на нужного человека. Грэй заметил сигнал и тут же нажал на кнопку вызова лифта. Двери открылись, и он вошел внутрь прямо перед носом Гарсиа и его приятеля. Гарсиа нажал кнопку шестого этажа долей секунды раньше, чем это сделал Грэй. Грантэм смотрел в газету и слушал, как они обсуждали футбольный матч. Парнишке было не больше двадцати семи или двадцати восьми лет. Его голос имел слабое сходство с тем, который он слышал по телефону, но ничего характерного в нем не было. Лицо адвоката находилось близко, однако рассматривать его он не мог. Что-то подсказывало ему, что у него есть шанс и его надо использовать. Он был очень похож на человека на фотографии и работал на «Брим, Стернз энд Кидлоу», одним из многочисленных клиентов которой являлся Маттис. И он решил попытаться, но осторожно. Он репортер, и это его работа — вторгаться с вопросами.

Они вышли на шестом этаже, все еще обсуждая игру «Редскинз». Грэй висел у них на хвосте, с беззаботным видом уставившись в газету. Вестибюль фирмы страдал от избытка дорогих канделябров и восточных ковров. Еще большую напыщенность придавала ему висевшая на стене вывеска с названием фирмы, выведенным замысловатыми золотыми буквами. Адвокаты остановились у стола в приемной и взяли пришедшие им телефонограммы. Грэй с деловым видом подошел к секретарше, которая уже внимательно следила за ним.

— Могу ли я помочь вам, сэр? — спросила она тоном, который означал: «Какого черта ты сюда приперся?»

Это не смутило Грэя.

— У меня встреча с Роджером Мартином.

Он нашел это имя в телефонном справочнике и звонил минутой раньше снизу, чтобы убедиться, что адвокат Мартин находится на службе. В справочнике по зданию указывалось, что фирма занимает этажи с третьего по одиннадцатый, но распределение адвокатов по этажам не приводилось. Поэтому ему пришлось сделать с десяток телефонных звонков, чтобы узнать, что Роджер Мартин находился на шестом этаже.

Он хмуро уставился на секретаршу.

— Я уже беседовал с ним в течение двух часов.

Это ее озадачило, и она не нашлась что сказать. Грэй обогнул угол и направился по коридору. В последний момент он успел заметить, как Гарсиа входит в свой кабинет, расположенный через четыре двери. Табличка на двери гласила: «Дэвид М. Ундервуд». Грэй вошел без стука. Он хотел провернуть это дело быстро и так же быстро уйти. Мистер Ундервуд вешал пиджак на плечики.

— Привет. Я — Грэй Грантэм из «Вашингтон пост». Я ищу человека по имени Гарсиа.

Ундервуд замер и смотрел с непонимающим видом.

— Как вы сюда попали? — спросил он.

Голос вдруг показался знакомым.

— Просто пришел. Вы Гарсиа, верно?

Ундервуд указал на настольную табличку с его фамилией в золоте.

— Дэвид М. Ундервуд. На этом этаже нет никого по имени Гарсиа. В этой фирме я не знаю никого, кто бы носил это имя.

Грэй хитро улыбнулся. Ундервуд был напуган. Или раздражен.

— Как ваша дочь? — спросил он адвоката.

Ундервуд выходил из-за стола, уставившись на него с возмущением.

— Которая?

Это не сходилось. Гарсиа очень беспокоился о своей маленькой дочке, и если бы она была у него не одна, он бы упомянул об этом.

— Младшая. А как ваша жена?

Теперь Ундервуд находился на расстоянии, которое позволяло ему нанести удар, и продолжал приближаться. Он был явно не из тех, кто боится драки.

— У меня нет жены. Я разведен. — Он поднял левую руку со сжатым кулаком, и у Грэя мелькнула мысль, что он сорвется. Затем он увидел его пальцы, на которых не было кольца. «Ни жены. Ни кольца. Гарсиа обожал свою жену и должен был носить кольцо. Пора сматываться».

— Что вам надо? — требовательно произнес Ундервуд.

— Я думал, что Гарсиа находится на этом этаже, — сказал он, отступая назад.

— Он что, адвокат, ваш приятель?

— Да.

Ундервуд несколько успокоился.

— В этой фирме такого нет. У нас есть Перес и Эрнандес и, возможно, еще один с подобной фамилией. Но Гарсиа я не знаю.

— Ну что ж, это крупная фирма, — сказал Грэй у двери. — Извините за беспокойство.

Ундервуд следовал за ним.

— Послушайте, мистер Грантэм, мы не привыкли, чтобы у нас шныряли репортеры. Я вызову охрану, может быть, она сможет помочь вам.

— Вряд ли в этом есть необходимость. Спасибо. — Грантэм выскочил в коридор и исчез.

Унвервуд сообщил о происшедшем охране.

Грантэм ругал себя в лифте последними словами. Кроме него, в лифте никого не было, и он ругался вслух. Затем он вспомнил о Крофте и начал костерить его. Лифт остановился, и двери открылись. Крофт стоял в вестибюле возле телефонов-автоматов. «Успокойся», — сказал себе Грэй.

Они вышли из здания вместе.

— Не получилось, — произнес Грэй.

— Ты говорил с ним?

— Да, но он оказался не тем человеком.

— Проклятие. Я думал, что это он. Разве не он снят на фотографии?

— Нет. Продолжай поиски.

— Я устал от них, Грантэм. Я…

— Тебе платят, не так ли? Будешь заниматься этой работой еще неделю, о’кей? Дальше я придумаю что-нибудь потяжелей.

Крофт встал как вкопанный на тротуаре, Грэй же продолжал идти своей дорогой.

— Еще одна неделя, и со мной покончено, — крикнул вслед ему Крофт.

Грантэм лишь отмахнулся от него.

Он открыл ключом дверцу стоявшей в неположенном месте «вольво» и понесся в редакцию. Это был неумный ход.

При всем своем опыте он допустил слишком глупую ошибку. В своем ежедневном разговоре с Джексоном Фельдманом и Смитом Кином он не станет вспоминать о ней.

«Фельдман ищет тебя», — сказал ему коллега, и он быстро направился к кабинету главного, где слащаво улыбнулся секретарше, изготовившейся для прыжка. Вместе с Фельдманом его ждали Кин и ответственный редактор Говард Краутхаммер. Кин плотно закрыл дверь и вручил Грэю газету.

— Ты видел это?

Это была новоорлеанская «Таймс», на первой странице которой помещались статья о гибели Вереека и Каллагана и их крупные фотографии. Он быстро прочитал статью под пристальными взглядами присутствующих. В ней говорилось об их дружбе и странной гибели. Упоминалась также Дарби Шоу, которая исчезла. Связь с делом в статье не прослеживалась.

— Полагаю, что кот выпрыгнул из мешка, — сказал Фельдман.

— Это всего лишь завязка, — заметил Грантэм. — Мы могли бы опубликовать все это три дня назад.

— Почему мы не сделали этого? — спросил Краутхаммер.

— Здесь ничего нет. Два трупа, имя девушки и тысяча вопросов, ни на один из которых они не ответили. Они нашли полицейского, который согласился говорить с ними, но он не знает ничего, кроме того, что лежит на поверхности.

— Но они копают, Грэй, — заметил Кин.

— Ты хочешь, чтобы я остановил их?

— Эту историю подхватила «Таймс», — сказал Фельдман. — Завтра или в воскресенье они собираются опубликовать что-то о ней. Насколько они могут быть осведомлены?

— Почему вы спрашиваете об этом меня? Возможно, у них есть копия дела. Маловероятно, но возможно. Но они не разговаривали с девушкой. Девушку заполучили мы. Она наша.

— Будем надеяться, — заметил Краутхаммер.

Фельдман потер глаза и уставился в потолок.

— Скажем, что у них есть копия дела и им известно, что написала это она и что теперь она пропала. Прямо сейчас они не смогут провести проверку материала, но они могут не побояться упомянуть о деле, не называя имени Маттиса. Допустим, что они знают, что Каллаган был ее профессором, среди прочего, и что он привез дело сюда и передал своему другу Верееку. И теперь они мертвы, а она находится в бегах. Это чертовски хороший материал, вам не кажется, Грэй?

— Это очень крупная история, — сказал Краутхаммер.

— Это мелочь по сравнению с тем, что на подходе, — бросил Грэй. — Я не хочу запускать ее, потому что это только верхушка айсберга и она привлечет к нему внимание всех газет в стране. Нам не надо, чтобы тысячи репортеров сталкивались лбами вокруг этой истории.

— А я говорю, что нам надо давать публикацию, — отрезал Краутхаммер, — иначе «Таймс» утрет нам нос.

— Мы не можем освещать эту историю, — так же резко ответил Грэй.

— Почему нет? — спросил Краутхаммер.

— Потому что я не собираюсь сейчас писать статью об этом, и, если ее напишет кто-то другой, мы потеряем девушку. Это же очень просто. Она сейчас раздумывает о том, не впрыгнуть ли ей в самолет и убраться из страны. Достаточно одной ошибки с нашей стороны, и ее не будет.

— Но она уже выговорилась, — сказал Кин.

— Я дал ей слово, понятно? Я не стану писать, пока все не будет сведено воедино и не появится возможность назвать Маттиса. Это же очень просто.

— Ты используешь ее, не так ли? — спросил Кин.

— Она мой источник. Но ее нет в городе.

— Если «Таймс» имеет дело, тогда они знают о Маттисе, — сказал Фельдман. — А если им известно о Маттисе, то, бьюсь об заклад, они копают как ошпаренные, чтобы это проверить. Что, если им удастся сделать это раньше нас?

Краутхаммер проворчал с отвращением:

— Мы собираемся сидеть сложа руки и ждать, когда у нас из-под носа уведут крупнейшую сенсацию за последние двадцать лет. Я настаиваю на том, чтобы опубликовать то, что у нас есть. Хоть это только видимая часть айсберга, но уже сейчас это сногсшибательный материал.

— Нет, — сказал Грэй. — Я не буду писать, пока не заполучу все целиком.

— И сколько для этого потребуется времени? — задал вопрос Фельдман.

— С неделю, возможно.

— У нас нет недели, — сказал Краутхаммер.

Грэй был в отчаянии.

— Я могу выяснить, что знают в «Таймс». Дайте двое суток.

— Завтра или в воскресенье они собираются напечатать что-то, — вновь сказал Фельдман.

— Пусть печатают. Держу пари, что это будет та же самая история, возможно, с приложением фотографий подозреваемого преступника. Вы предполагаете слишком многое, считая, что у них есть копия дела. Даже автор не имеет копии. У нас нет такой копии. Давайте подождем и почитаем их писанину, а потом уже будем думать, исходя из того, что они напишут.

Редакторы изучающе посмотрели друг на друга. Краутхаммер пребывал в расстройстве. Кин беспокойно ерзал на стуле. Но боссом здесь был Фельдман, который сказал:

— О’кей. Если они опубликуют что-нибудь в утреннем выпуске, мы соберемся у меня в полдень и обсудим их материал.

— Отлично, — быстро согласился Грэй и направился к двери.

— Пошевеливайся быстрее, Грантэм, — бросил вдогонку Фельдман. — Мы не можем больше откладывать.

Грантэм вышел.

Глава 33

Лимузин медленно продвигался по кольцевой дороге, перегруженной автотранспортом в час пик. За окнами было темно, и Метью Барр читал при свете специальной лампочки под крышей салона. Коул потягивал перье и наблюдал за проходящим транспортом. Содержание дела он помнил наизусть и мог пересказать его Барру, но ему хотелось увидеть его реакцию.

Барр никак не реагировал, пока не добрался до фотографии, при виде которой он медленно покачал головой. Отложив дело в сторону, он на секунду задумался.

— Очень неприятно, — сказал он наконец.

Коул хмыкнул.

— Насколько это соответствует действительности? — спросил Барр.

— Я сам хотел бы знать.

— Когда ты увидел его в первый раз?

— Во вторник на прошлой неделе. Оно поступило из ФБР вместе с одним из их ежедневных докладов.

— Что сказал президент?

— Он ему не обрадовался, но причин для тревоги не было. Мы сочли его за еще один выстрел наугад в потемках. Он поговорил с Войлзом, и тот согласился пока не придавать ему значения. Теперь же я не уверен.

— Просил ли президент Войлза воздержаться от проведения расследования по нему? — медленно спросил Барр.

— Да.

— Это граничит с созданием препятствий правосудию, при условии, конечно, что дело соответствует действительности.

— И что, если оно соответствует действительности?

— Тогда у президента возникают проблемы. Я отбывал срок за создание препятствий правосудию и знаю, что это такое. Это все равно что обвинение в мошенничестве с почтовой корреспонденцией, которое весьма расплывчатое и довольно легко доказуемое. Ты в этом замешан?

— А ты как думаешь?

— В таком случае у тебя тоже есть проблемы.

Дальше они ехали молча и глядели по сторонам. Коул и раньше рассматривал проблему с точки зрения помех правосудию, но ему было важно знать мнение Барра. Он не беспокоился по поводу криминальных обвинений. Президент имел один небольшой разговор с Войлзом, попросил его поискать пока в другом месте, и все. На уголовщину это едва ли тянет. Коула ужасно беспокоили перевыборы, а скандал с участием такого крупного вкладчика, как Маттис, во время них был бы убийственным. Ему делалось дурно при одной мысли о том, что человек, которого президент знал и от которого принимал миллионы, убрал с помощью денег двух судей Верховного суда, чтобы его приятель президент мог назначить более покладистых людей и он получил бы возможность качать свою нефть. Демократы от злорадства попадают прямо на улицах. Каждый комитет в конгрессе будет проводить слушания. Каждая газета будет давать публикации каждый день в течение года. Министерство юстиции будет вынуждено начать расследование, и Коулу придется взять вину на себя и уйти в отставку. И так должны будут поступить все в Белом доме, за исключением президента.

Это был кошмар неимоверных размеров.

— Нам надо выяснить, соответствует ли дело действительности, — сказал Коул, глядя в окно.

— Если люди умирают, значит, соответствует. Назови мне более подходящую причину для убийства Каллагана и Вереека.

Другой причины не существовало, и Коул знал это.

— Я хочу, чтобы ты предпринял кое-что.

— Нашел девчонку?

— Нет. Она либо мертва, либо спряталась в нору. Я хочу, чтобы ты поговорил с Маттисом.

— Я не уверен, что он есть в «Желтых страницах».

— Ты сможешь найти его. Нам надо установить связь, о которой бы президент ничего не знал. Мы прежде всего должны выяснить, насколько все это верно.

— И ты считаешь, что Виктор проникнется ко мне доверием и поведает свои секреты?

— Да. В конечном итоге да. Ты не коп, понимаешь? Представь, что все это правда и он считает, что вот-вот будет разоблачен. Он в отчаянии и идет на одно убийство за другим. А если ты скажешь ему, что эта история попала к газетчикам и конец его близок, и если он намерен исчезнуть, то сейчас самое время? Ты приехал к нему из Вашингтона, понимаешь? Из внутреннего окружения. От президента или что-то в этом роде, как он будет думать. Он к тебе прислушается.

— О’кей. А если он скажет мне, что это правда? Что это нам даст?

— У меня есть некоторые соображения — все из области ликвидации последствий. Первое, что мы сделаем, — это проведем в суд двух любителей природы. Я имею в виду радикалов, с квадратными глазами любующихся птичками. Этим мы продемонстрируем, что где-то в глубине тоже добропорядочные защитники окружающей среды. И это прикончит Маттиса с его нефтяными полями и т. д. Мы сможем провернуть дело за считанные часы. Почти одновременно президент призовет Войлза, генерального прокурора и Главного судью и потребует немедленно разобраться с Маттисом. Как бы невзначай мы снабдим экземплярами дела каждого репортера в городе, а сами опустимся на дно и переждем бурю.

Барр улыбнулся от восхищения.

Коул продолжал:

— Это будет не здорово, но все же лучше, чем сидеть сложа руки и надеяться, что дело представляет собой плод вымысла.

— Как вы объясните ту фотографию?

— Никак. Она некоторое время будет доставлять неприятности, но это же происходило семь лет назад, а люди, случается, выживают из ума. Мы представим, что Маттис был добропорядочным гражданином в те времена, а теперь он сумасшедший.

— Он и есть сумасшедший.

— Да, это так. А сейчас он как раненая собака, которую загнали в угол. Ты должен убедить его выбросить белое полотенце и спасать свой зад. Мне кажется, он тебя послушает. И я думаю, что мы выясним через него, правда ли это.

— Так как я его найду?

— У меня есть человек, который над этим работает. Я потяну за некоторые ниточки и установлю контакт. Будь готов в воскресенье отправиться.

Барр усмехнулся, глядя в окно. Ему хотелось бы встретиться с Маттисом.

Движение замедлилось. Коул не спеша потягивал воду.

— Есть что-нибудь по Грантэму?

— Ничего совершенно. Мы слушаем и наблюдаем, но ничего заслуживающего интереса не встречаем. Он разговаривает со своей матерью и парой друзей, но доложить нам нечего. Много работает. В среду он уезжал из города и вернулся в четверг.

— Куда он ездил?

— В Нью-Йорк. Вероятно, работает над какой-то статьей.

Клив должен был находиться на углу Род-Айленд и Шестой улицы ровно в десять вечера, но его там не было. Грэй, в свою очередь, должен был на большой скорости нестись по Род-Айленд до тех пор, пока Клив не настигнет его, так, чтобы у того, кто следит за ними — если такой на самом деле существует, — создалось впечатление, что его просто остановили за опасную езду. Он проскочил по Род-Айленд и пересек Шестую на скорости пятьдесят миль в час, ожидая появления синей мигалки. Ее не было. Он развернулся и через пятнадцать минут вновь пронесся по Род-Айленд. Есть. Он увидел синие огни и прижался к обочине.

Это был не Клив. Это был белый полицейский, который оказался очень возбужденным. Он выхватил у Грэя права, долго изучал их и спросил, не находится ли он в состоянии алкогольного опьянения. «Нет, сэр», — сказал он. Коп выписал квитанцию и с гордым видом вручил ее Грэю, который сидел за рулем, уставившись на нее до тех пор, пока не услышал голоса у заднего бампера.

На сцене появился другой коп, и они заспорили. Это был Клив, и он хотел, чтобы белый коп забыл о квитанции, но тот объяснял ему, что она уже выписана и, кроме того, этот идиот проскочил перекресток на скорости шестьдесят пять миль в час. Клив сказал, что он его друг.

— Вот и научи его водить машину, пока он кого-нибудь не убил, — сказал белый, садясь в патрульную машину и отъезжая.

Клив криво усмехнулся, заглядывая в машину Грэя:

— Сожалею по поводу случившегося.

— Это все ты виноват.

— В следующий раз не будешь так гонять.

Грэй бросил квитанцию на панель.

— Нам надо быстро поговорить. Со слов сержа, ребята в западном крыле поговаривают обо мне. Правильно?

— Правильно.

— О’кей. Мне надо узнать у сержа, ведут ли они разговоры о каком-либо другом репортере, особенно из «Нью-Йорк таймс». Я хочу знать, считают ли они, что кто-то еще интересуется этой историей.

— Это все?

— Да, но нужно срочно.

— Помедленнее, — громко сказал Клив и пошел к своей машине.

Дарби уплатила за комнату за семь дней вперед отчасти потому, что хотела иметь знакомое место, куда можно было бы вернуться в случае необходимости, и отчасти потому, что ей хотелось сохранить кое-что из вновь купленной одежды. Бросать все вещи, убегая каждый раз, она считала расточительством. В одежде не было ничего особенного — так, кое-что в стиле студенческого «сафари», чуть выше среднего уровня, но в Нью-Йорке это стоило дороже, и ей хотелось сохранить вещи. Она бы не стала рисковать только из-за одежды, если бы ей не понравилась комната и сам город.

Опять подошло время бежать, и она отправится налегке. Дарби шмыгнула из «Санкт-Морица» в поджидавшее ее такси с небольшой парусиновой сумкой в руках. Была пятница, почти одиннадцать вечера, и Южная центрально-парковая все еще оставалась оживленной. На противоположной стороне стояла вереница конных упряжек в ожидании желающих совершить короткую экскурсию по парку. Ей потребовалось десять минут, чтобы на такси добраться до пересечения Семьдесят второй и Бродвея, что, впрочем, находилось не в той стороне, куда она направлялась. В целом маршрут был выбран так, чтобы его было трудно проследить. Пройдя десять метров, она скрылась в метро. Изучив предварительно схему, Дарби надеялась на легкую поездку. Метро не вызвало восторга, поскольку она никогда им не пользовалась и слышала много рассказов о разных случаях в нем. Но это была наиболее оживленная и безопасная линия в Манхэттене. Тем более что на поверхности дела были не так уж хороши. Так что в метро вряд ли будет хуже.

Она удачно пристроилась к группе подвыпивших, но хорошо одетых подростков, и через пару минут дождалась поезда. Вагон не был переполнен, и она села у центральных дверей. «Смотри в пол и держись за сумку», — говорила она себе. Уставившись под ноги, она все же изучала людей сквозь темные очки. Вечер для нее был удачным. Никаких бродячих панков с ножами, нищих, извращенцев. По крайней мере она таких не видела. Но для новичка тем не менее это был волнующий момент.

Подвыпившие детки сошли на Таймс-сквер, и она выскочила на следующей остановке. Дарби никогда не видела Пенн-стейшн, но сейчас ей было не до осмотра достопримечательностей. Может быть, однажды она вернется и будет целый месяц любоваться городом, не чувствуя необходимости следить за появлением Обрубка и Худощавого и бог знает кого еще из их компании. Но только не теперь.

За пять минут она нашла свой поезд, в который как раз проводилась посадка. Опять она сидела в глубине вагона и наблюдала за каждым пассажиром. Знакомых лиц не было. Боже милостивый, сделай так, чтобы никто не приклеился к ней во время этого замысловатого побега. Вновь ее ошибкой была кредитная карточка. Она купила четыре билета в Охарэ по «Америкэн экспресс», и каким-то образом им стало известно, что она в Нью-Йорке. Она была уверена, что Обрубок не видел ее, но он находился здесь и наверняка имел друзей. Их могло быть человек двадцать. В таком случае она не могла быть уверена ни в чем.

Поезд отошел на шесть минут позже. Он был наполовину пустым. Она достала из сумки книжку в мягкой обложке и притворилась, что читает.

Через пятнадцать минут они остановились в Ньюарке, и она вышла. Ей везло. Рядом со станцией стояла вереница такси, и еще через десять минут она оказалась в аэропорту.

Глава 34

В это ясное и прохладное субботнее утро Первая леди находилась во Флориде, где собирала деньги с богатых. Президент хотел поспать подольше, а затем, когда проснется, поиграть в гольф. Но времени было только семь, а он уже сидел за рабочим столом и слушал, как Флетчер Коул настоятельно рекомендует сделать то-то и то-то. Накануне Коул беседовал с генеральным прокурором Ричардом Хортоном и сейчас был встревожен.

Открылась дверь, и вошел Хортон. Они обменялись рукопожатием, Хортон сел напротив. Коул встал рядом, вызвав тем самым раздражение у президента. Хортон говорил скучно, но искренне. Он не был тупым или меланхоличным, просто сначала думал, а затем уже делал. Он задумывался над каждым словом, прежде чем произнести его. Его преданность президенту не вызывала сомнений, и на его здравомыслие можно было полагаться.

— Мы серьезно рассматриваем вопрос об официальном изучении Большим жюри гибели Розенберга и Джейнсена, — мрачно заявил он. — В свете того, что произошло в Новом Орлеане, мы считаем, что оно должно быть предпринято немедленно.

— ФБР ведет расследование, — сказал президент. — У них занимаются этим делом три сотни агентов. Зачем нам в него вмешиваться?

— Они расследуют дело о пеликанах? — спросил Хортон.

Ответ ему был известен. Он знал, что Войлз находится в этот момент в Новом Орлеане с сотнями агентов. Ему было известно, что они опросили сотни людей и собрали горы бесполезных показаний. Он также знал, что президент просил Войлза воздержаться от расследования и что Войлз докладывал ему не все.

Хортон никогда не упоминал про дело о пеликанах президенту, и сам факт того, что ему было известно об этой дьявольщине, приводил президента в бешенство. Сколько еще людей знало о нем? Вероятно, тысячи.

— ФБР отрабатывает все версии, — сказал Коул. — Они дали нам его копию почти две недели назад, поэтому мы предполагаем, что они его расследуют.

Именно этого Хортон и ожидал от Коула.

— Я чувствую настоятельную потребность в том, чтобы администрация провела немедленное изучение этого дела. — Он говорил так, как будто каждое его слово записывалось, и это раздражало президента.

— Почему? — спросил он.

— А что, если дело является главным объектом внимания преступников? Если мы будем бездействовать и правда в конце концов всплывет на поверхность, то ущерб окажется невосполнимым.

— Вы действительно считаете, что в нем есть какая-то доля истины? — вновь спросил президент.

— Все это ужасно подозрительно. Первые два человека, которые его видели, мертвы, а тот, кто его составил, исчез. Оно совершенно логично, если кто-то действительно имел намерения убрать некоторых судей Верховного суда. Других, более очевидных подозреваемых не существует. Как я слышал, ФБР оказалось в тупике. Да, это дело надо расследовать.

У Хортона утечки случались даже чаще, чем в Белом доме, и Коула охватывал ужас при одной мысли о том, что этот клоун соберет Большое жюри и начнет вызывать свидетелей. Сам Хортон был честным человеком, но в его министерстве юстиции было полно сотрудников, которые не держали язык за зубами.

— Не кажется ли вам это несколько преждевременным? — спросил Коул.

— Я так не считаю.

— Вы просматривали утренние газеты? — поинтересовался Коул.

Помнится, Хортон бросил взгляд на первую страницу «Пост» и прочел спортивный раздел. Это была суббота, в конце концов. Он слышал, что Коул прочитывал восемь газет до рассвета, поэтому ему не понравился вопрос.

— Я прочел пару газет, — сказал он.

— Я просмотрел несколько, — скромно заметил Коул, — но ни в одной из них не встретил ни слова о двух убитых адвокатах, студентке, или о Маттисе, или о чем-либо, связанном с этим делом. Если вы начнете официальное расследование в настоящий момент, оно тут же попадет на первые полосы газет и не будет с них сходить в течение месяца.

— Вы считаете, что все утихнет само собой?

— Вполне возможно. По очевидным причинам мы надеемся.

— Мне кажется, что вы слишком большой оптимист, господин Коул. Мы обычно не сидим и не ждем, когда пресса проведет расследование за нас.

Коул чуть было не расхохотался при этом заявлении. Он улыбнулся президенту, стрельнув в его сторону глазами, и Хортон начал краснеть.

— Что будет плохого, если мы подождем с неделю? — спросил президент.

— Ничего, — тут же вставил Коул.

Вот так быстро было решено подождать с неделю, и Хортон это предвидел.

— Через неделю все может пойти кувырком, — сказал он не очень уверенно.

— Подождите неделю, — приказал президент. — Мы встретимся здесь в следующую пятницу и решим, как нам поступить. Я не говорю «нет», Ричард, просто подожди семь дней.

Хортон пожал плечами. Это было больше, чем он ожидал. Он прикрыл свой тыл. Он пройдет прямо в свой кабинет и продиктует большую записку, где будет детально изложено все, что он сможет сохранить в памяти об этом совещании, и его шея будет защищена.

Коул шагнул вперед и вручил ему лист бумаги.

— Что это?

— Еще несколько имен. Вы знаете их? — Это был список любителей пернатых, включающий четырех слишком либеральных судей, как требовал план чрезвычайных действий.

Хортон поморгал и уткнулся в него носом.

— Вы шутите?

— Проверьте их, — сказал президент.

— Эти ребята — отъявленные либералы, — пробормотал Хортон.

— Да, но они преклоняются перед солнцем, и луной, и деревьями, и птицами, — с готовностью пояснил Коул.

Хортон уловил смысл и улыбнулся:

— Я понимаю. Любители пеликанов.

— Они почти вымерли, вы знаете? — добавил президент.

Коул направился к двери:

— Что б им не вымереть лет десять назад.

До десяти она не позвонила. Он просмотрел «Таймс» и ничего не нашел. Развернул новоорлеанскую газету. Ничего. Они выложили все, что знали. Каллаган, Вереек, Дарби и сотни вопросов без ответов. Он должен был исходить из того, что журналисты «Таймс» и, возможно, других газет видели дело или слышали о нем и, таким образом, знали о Маттисе. Ему приходилось исходить также из того, что они рыли землю носом, чтобы это проверить. Но у него была Дарби, и они найдут Гарсиа, и, если Маттиса можно проверить, они это сделают.

В настоящий момент альтернативы его действиям не было. Если Гарсиа исчез или решил отказаться помогать им, то они будут вынуждены исследовать темный и мрачный мир Виктора Маттиса. Дарби не сможет долго этим заниматься, и он не винил ее, поскольку не знал, сколько протянет сам.

Появился Смит Кин с чашкой кофе и сел на стол.

— Если бы у «Таймс» что-то было, стали бы они тянуть до завтра?

Грэй покачал головой:

— Нет. Если бы они знали больше, они бы тиснули это сегодня.

— Краутхаммер хочет печатать то, что у нас есть. Он считает, что мы можем назвать Маттиса.

— Я не совсем понимаю.

— Он склоняется к точке зрения Фельдмана, который считает, что мы можем напечатать историю убийства Каллагана и Вереека в связи с этим делом, где случайно упоминается имя Маттиса, который случайно оказался другом президента, не обвиняя непосредственно Маттиса. Он говорит, что мы можем преподнести это очень осторожно и сделать так, чтобы в статье прозвучало, что имя Маттиса названо в деле, а не нами. И поскольку это дело влечет за собой все эти смерти, то подлинность его до некоторой степени является подтвержденной.

— Он хочет спрятаться за дело.

— Совершенно верно.

— Но все это останется измышлением, пока оно не найдет настоящего подтверждения. Краутхаммер упускает это из виду. Допустим на секунду, что Маттис никоим образом не замешан в этом деле. Совершенно невиновен. Мы публикуем статью с его именем, и что тогда? Мы оказываемся в дураках и все следующие десять лет не вылезаем из судов. Я таких статей не пишу.

— Он хочет, чтобы это сделал кто-то другой.

— Если газета опубликует историю о пеликанах, написанную не мной, девушка исчезнет, о’кей? Я думал, что я это вчера объяснил.

— Ты объяснил. И Фельдман тебя слышал. Он на твоей стороне, Грэй, и я тоже. Но если эта история правдива, взрыва следует ожидать в считанные дни. Мы все так считаем. Ты знаешь, как Краутхаммер ненавидит «Таймс», и он боится, что эти ублюдки обойдут нас.

— Пускай обходят, Смит. Они могут иметь на несколько фактов больше, чем местные газеты, но назвать имя Маттиса они не смогут. Послушай, мы проведем проверку раньше других. И, когда дело будет в шляпе, я напишу статью, указав имя каждого и поместив эту маленькую и любопытную фотографию Маттиса и его друга из Белого дома, и вот тут-то они и запоют.

— Мы? Ты опять сказал: «Мы проведем проверку…»

— О’кей, мой источник и я. — Грэй выдвинул ящик стола и нашел фото Дарби с диетической кока-колой. Он передал снимок Кину, который принялся разглядывать его с восхищением.

— Где она? — спросил он.

— Я точно не знаю. Мне кажется, она на пути сюда из Нью-Йорка.

— Смотри, чтобы с ней не случилось несчастья.

— Мы очень осторожны. — Грэй посмотрел по сторонам и придвинулся ближе. — На самом деле, Смит, я думаю, что за мной следят, и хочу, чтобы ты знал об этом.

— Кто это может быть?

— Я узнал об этом из источника в Белом доме. Я не пользуюсь своими телефонами.

— Я поставлю в известность Фельдмана.

— О’кей. Я думаю, что это не опасно, пока.

— Он должен знать. — Кин вскочил на ноги и исчез.

Она позвонила через несколько минут.

— Я здесь, — сказала она. — Я не знаю, скольких привезла с собой, но я здесь и в настоящий момент жива.

— Где вы находитесь?

— В отеле «Табард инн» на Н-стрит. Я видела старого друга на Шестой авеню вчера. Помните Обрубка, который был серьезно травмирован на Бурбон-стрит? Я рассказывала вам эту историю?

— Да.

— Так вот, он уже ходит. Слегка прихрамывая, он болтался вчера по Манхэттену. Я не думаю, что он видел меня.

— Вы серьезно? Это ужасно, Дарби.

— Это хуже, чем ужасно. Я оставила следы в шести разных направлениях вчера вечером, когда уезжала, и, если увижу его в этом городе ковыляющим где-нибудь по тротуару, я сдамся. Я сама подойду к нему и сдамся в его руки.

— Я не знаю, что сказать.

— Говорите как можно меньше. Потому что у этих людей есть радар. Я поиграю дня три в частного сыщика и уеду отсюда. Если доживу, то утром в среду буду сидеть в самолете, направляющемся на Аруба, или Тринидад, или куда-нибудь еще, где есть морской берег. Если умирать, то лучше на берегу моря.

— Когда мы встретимся?

— Я думаю над этим и хочу, чтобы вы сделали две вещи.

— Я слушаю.

— Где вы оставляете свою машину?

— Рядом с квартирой.

— Оставьте ее там и возьмите напрокат машину. Ничего экстравагантного, обычный серийный «форд» или что-то подобное. Все время представляйте, что кто-то наблюдает за вами через оптический прицел винтовки. Доберитесь до отеля «Марбери» в Джорджтауне и снимите комнату на три ночи. Они берут наличными — я проверяла. Зарегистрируйтесь под другим именем.

Грантэм записывал и покачивал головой.

— Можете выбраться незаметно из своей квартиры с наступлением темноты? — спросила она.

— Думаю, да.

— Постарайтесь и возьмите такси до «Марбери». Распорядитесь, чтобы арендованную машину вам доставили туда. На двух такси доберитесь до «Табард инн» и ровно в девять войдите в ресторан.

— О’кей. Что-нибудь еще?

— Возьмите с собой одежду. Рассчитывайте на то, что вам не придется быть в своей квартире не меньше трех дней. То же самое касается вашей работы.

— На самом деле, Дарби? Я думал, что на работе у меня безопасно.

— У меня нет желания спорить. Если с вами, Грэй, будет трудно иметь дело, я просто исчезну. Я убеждена, что чем скорее я выберусь из страны, тем дольше буду жить.

— Да, мэм.

— Вот, хороший мальчик.

— Я полагаю, что где-то в голове у вас носится главный план.

— Возможно. Мы поговорим об этом за ужином.

— Это своего рода свидание?

— Давайте назовем это деловым ужином.

— Хорошо, мэм.

— Я вешаю трубку. Будьте осторожны, Грэй. Они наблюдают.

Голос ее замолк.

Она сидела за столиком под номером тридцать семь в темном углу маленького ресторана, когда он нашел ее. Часы показывали ровно девять. Первое, что он заметил, было платье, и когда шел к столику, он думал о том, что под ним были ноги, но видеть их он не мог. Возможно, позднее, когда она встанет. В пиджаке и галстуке он не портил привлекательности их пары. Он сел рядом с ней в полумраке так, чтобы оба они могли наблюдать за немногочисленными посетителями. Казалось, «Табард инн» был настолько старым, что в нем обедал еще Томас Джефферсон. Шумная компания немцев, весело разговаривая, восседала на веранде ресторана. Окна были открыты, и воздух свеж. Можно было легко забыть, на один короткий момент, почему они прятались.

— Где вы взяли это платье?

— Вам оно не нравится?

— Оно очень красивое.

— Я кое-что купила сегодня после полудня. Правда, оно, как и весь мой гардероб, одноразового пользования. Я, наверное, оставлю его в номере, когда буду в очередной раз спасаться бегством.

Возле них появился официант с меню. Они заказали напитки. В ресторане было тихо и спокойно.

— Как вы сюда добрались? — спросил он.

— Вокруг земного шара.

— Хотелось бы знать.

— Поездом до Ньюарка, самолетом до Бостона, самолетом до Детройта и опять самолетом до Далласа. Я не спала всю ночь и дважды забывала, где нахожусь.

— Как они могли проследить такой маршрут?

— Они не могли. Я платила наличными, которых у меня почти не осталось.

— Сколько вам нужно?

— Я хочу снять кое-что со своего счета в банке Нового Орлеана.

— Мы сделаем это в понедельник. Я думаю, что здесь вам нечего опасаться, Дарби.

— Я тоже так думала раньше. Фактически я чувствовала себя в полной безопасности, когда поднималась на пароход с Верееком, который им не был. И я чувствовала себя очень спокойно в Нью-Йорке, пока не увидела ковыляющего по тротуару Обрубка, и с тех пор я не ела…

— Вы похудели.

— Спасибо. Надо думать. Вы были здесь прежде? — Она посмотрела в меню.

Он глянул в свое.

— Нет, но я слышал, что кормят здесь великолепно. Вы опять перекрасились. — Волосы у нее имели светло-каштановый оттенок, ресницы слегка подкрашены, а щеки подрумянены. На губах — помада.

— Если я и дальше буду видеть этих людей, то волосы вовсе повыпадают.

Принесли напитки.

— Мы ждем, что утром в «Таймс» появится что-нибудь. — Он не стал упоминать новоорлеанскую газету, потому что в ней были фотографии Каллагана и Вереека. Он предполагал, что она ее видела.

Было похоже, что это ее не заинтересовало.

— Что, например? — спросила она, оглядываясь по сторонам.

— Мы точно не знаем. Но нам не хотелось бы оказаться побитыми нашими старыми соперниками из «Таймс».

— Меня такие вещи не интересуют. Я ничего не знаю про журналистику и не собираюсь этому учиться. Меня держит здесь одна-единственная идея — найти Гарсиа. И если она не осуществится, причем в ближайшее время, я убираюсь отсюда.

— Простите меня. О чем бы вы хотели поговорить?

— О Европе. Что вам больше всего нравится в Европе?

— Я не люблю Европу и не люблю европейцев. Я езжу в Канаду, в Австралию и иногда в Новую Зеландию. Чем вам нравится Европа?

— Мой дедушка был выходцем из Шотландии, и там у меня целая куча тетушек. Я дважды бывала у них.

Грэй выжал лимон в джин с тоником. Компания из шести человек вышла из бара, и она внимательно их рассматривала. Когда она говорила, ее глаза непрерывно обшаривали помещение.

— Мне кажется, вам надо выпить и расслабиться, — сказал Грэй.

Она кивнула, ничего не сказав. Шестеро вошедших уселись за соседним столиком и заговорили по-французски. Язык звучал мелодично и ласкал слух.

— Вам доводилось слышать каджунский диалект? — спросила она.

— Нет.

— Это диалект французского, который исчезает так же быстро, как и наши поймы. Говорят, что французы его не понимают.

— Вероятно, каджуны тоже не понимают французов.

Она сделала большой глоток белого вина.

— Я рассказывала вам о Чаде Бруне?

— Не думаю.

— Он вырос в бедной семье каджунов из Ониса. Семья существовала охотой и рыболовством в дельте реки. Он был очень смышленым парнем и во время учебы в университете штата Луизиана получал высшую академическую стипендию. Затем он поступил в юридический колледж в Стэнфорде, который окончил с наивысшими показателями за всю историю колледжа. В двадцать один год он получил право адвокатской практики в Калифорнии. Он мог бы работать в любой адвокатской фирме страны, но избрал небольшое природоохранное учреждение в Сан-Франциско. Он был блестящим адвокатом, настоящим гением в области права, который много работал и вскоре начал выигрывать крупные судебные процессы против нефтяных и химических компаний. В возрасте двадцати восьми лет он был высокопрофессиональным судебным адвокатом. Его боялись крупные нефтяные и другие корпоративные отравители окружающей среды. — Она отпила вина. — Он заработал состояние и создал группу, ратующую за сохранение болот Луизианы. Как было известно, он хотел участвовать в деле о пеликанах, но имел слишком много других обязательств перед клиентами. Он внес в «Зеленый фонд» крупную сумму на судебные издержки. Незадолго до начала суда в Лафайетте он объявил, что возвращается домой для оказания помощи адвокатам «Зеленого фонда». В новоорлеанской газете появилась пара статей о нем.

— Что с ним случилось?

— Он покончил жизнь самоубийством.

— Что?

— За неделю до суда его нашли в автомобиле с работающим двигателем. От выхлопной трубы в салон был протянут садовый шланг. Еще одно элементарное самоубийство в результате отравления угарным газом.

— Где находилась машина?

— В лесной полосе вдоль рукава Ляфурш, возле города Галлиано. Местность он знал хорошо. В багажнике находилось кое-какое туристское снаряжение и рыболовные снасти. Никакой предсмертной записки. Полиция разбиралась, но не нашла ничего подозрительного. Дело закрыли.

— Это невероятно.

— У него были некоторые проблемы с алкоголем, и он лечился у психиатра в Сан-Франциско. Но самоубийство явилось неожиданностью.

— Вы считаете, что это было убийство?

— Многие так считают. Его смерть была большим ударом для «Зеленого фонда». Его пристрастие к болотам могло изменить весь ход судебного процесса.

Грэй допил свой стакан и загремел кубиками льда. Она придвинулась к нему. Появился официант, и они сделали заказ.

Глава 35

В шесть часов утра в воскресенье вестибюль отеля «Марбери» был пуст, когда Грэй спустился, чтобы купить «Таймс». Воскресный выпуск был толщиной пятнадцать сантиметров и весил около пяти килограммов. «Интересно, — подумал Грэй, — до каких размеров они собираются догнать его в будущем». Он быстро вернулся в свой номер на восьмом этаже, развернул газету на кровати и, склонившись, стал просматривать ее. На первой полосе не было того, что он искал, и сразу все стало ясно. Если бы они вышли с сенсацией, она была бы здесь, безусловно. Он боялся больших фотографий Розенберга, Джейнсена, Каллагана, Вереека, возможно, Дарби и Камеля, и, кто знает, может быть, они имели прекрасный снимок Маттиса, — и все эти действующие лица могли появиться на первой полосе, и тогда бы «Таймс» вновь их обошла. Он видел такую картину во время своего непродолжительного сна.

Но ничего подобного не было. И чем дальше он продвигался, тем скорее пробегал страницы, пока не добрался до спортивного раздела и объявлений. Он, пританцовывая, подошел к телефону. Набрав номер Смита Кина, который уже не спал, спросил:

— Ты ее видел?

— Все прекрасно, — сказал Кин. — Интересно, что у них случилось?

— У них просто ничего нет, Смит. Они копают как черти, но пока не заполучили дела. С кем говорил Фельдман?

— Он никогда не рассказывает об этом. Но предполагалось, что это был надежный источник.

Кин был разведен и жил один в квартире неподалеку от «Марбери».

— Ты занят? — спросил Грэй.

— Как тебе сказать, не очень. Тем более в шесть тридцать утра в воскресенье.

— Нам надо поговорить. Ты не можешь подобрать меня возле отеля «Марбери» через пятнадцать минут?

— Отель «Марбери»?

— Это долгая история. Я объясню.

— Ах, девушка. Ты везучий, бродяга.

— Хотел бы я быть таким. Она — в другом отеле.

— Здесь? В Вашингтоне?

— Да, в пятнадцати минутах.

— Я подъеду.

Грэй нервно пил кофе маленькими глотками из бумажного стакана и ждал в вестибюле. Она сделала его шизофреником и почти заставила верить в головорезов, прячущихся на улице с автоматическим оружием. Это выводило его из равновесия. Он увидел «тойоту» Кина, подъезжавшую по М-стрит, и быстро подошел к ней.

— Что бы ты хотел посмотреть? — спросил Кин, отъезжая от обочины.

— Ох, я не знаю. Прекрасный денек. Как насчет Виргинии?

— Как скажешь. Тебя что, выкинули из квартиры?

— Не совсем. Я следую указаниям, полученным от девушки. Она мыслит как фельдмаршал, и я здесь, потому что она мне так сказала. Я должен находиться здесь до вторника или до той поры, пока она не занервничает и не переселит меня опять. Я остановился в номере 833, если понадоблюсь, но никому об этом не говори.

— Я полагаю, ты хочешь, чтобы «Пост» оплатила тебе проживание, — сказал Кин с улыбкой.

— Я не думаю сейчас о деньгах. Те же самые люди, что пытались убить ее в Новом Орлеане, объявились в Нью-Йорке в пятницу или где-то около этого, как она считает. Они обладают поразительным талантом преследования, и она болезненно осторожна.

— Что ж, если кто-то следит и за тобой, и за ней, тогда она знает, что делает.

— Слушай, Смит, она точно знает, что делает. Настолько точно, что становится не по себе. В среду утром она уносит отсюда ноги. Так что у нас есть всего два дня, чтобы найти Гарсиа.

— А что, если вы переоценили Гарсиа? Что, если вы найдете Гарсиа, а он не захочет говорить, или окажется, что он ничего не знает? Ты думал об этом?

— Мне это уже снится. Я думаю, что он знает что-то очень важное. Существует документ или бумага — что-то вещественное, и оно у него есть. Он заикнулся об этом пару раз, но когда я нажал, он не признался. Однако в тот день, когда у нас должна была состояться встреча, он собирался мне это показать. Я уверен, у него что-то есть, Смит.

— А если он тебе это не покажет?

— Я сверну ему шею.

Они пересекли Потомак и ехали мимо Арлингтонского кладбища. Кин раскурил свою трубку и опустил стекло.

— Что будет, если вы не найдете Гарсиа?

— План «В». Она уезжает, и соглашение больше не действует. Как только она уезжает из страны, я получаю разрешение поступать с делом как угодно, за исключением упоминания о ней как об источнике. Бедняжка уверена, что умрет независимо от того, опубликуем мы эту историю или нет, но она хочет максимально себя обезопасить. Я не могу использовать ее имя даже как автора дела.

— Она много рассказывает о деле?

— Все, кроме причины, побудившей ее написать это. Сначала была дикая идея, которую она разрабатывала, пока не стали рваться бомбы, заставившие ее прекратить это занятие. Она сожалеет, что написала эту дьявольщину. Она и Каллаган по-настоящему любили друг друга, а теперь она переполнена болью и чувством вины.

— Так в чем заключается план «В»?

— В том, что мы обрушиваемся на юристов. Маттис слишком изворотлив и скользок, чтобы подступиться к нему без повесток и ордеров, которые мы не сможем заполучить, но нам известны его адвокаты. Его представляют две крупные фирмы, находящиеся здесь, в городе, и мы возьмемся за них. Имена Розенберга и Джейнсена были предложены одним или несколькими адвокатами после тщательного анализа деятельности Верховного суда в его бывшем составе. Сам Маттис не мог бы определить, кого ему следует убить. За него это сделали адвокаты. Таким может быть план действий, если исходить из существования заговора.

— Но их не заставишь говорить.

— О клиенте — да. Но если юристы виновны и мы начнем задавать вопросы, то что-нибудь да вскроется. Нам понадобится с десяток репортеров, непрерывно одолевающих телефонными звонками адвокатов, судебных исполнителей, клерков, секретарей, копировальщиков, словом, всех подряд. Мы изведем этих ублюдков.

Кин с ничего не выражающим видом попыхивал своей трубкой.

— Что это за фирмы?

— «Уайт энд Блазевич» и «Брим, Стернз энд Кидлоу». Проверь наше досье на них.

— Я слышал об «Уайт энд Блазевич», это крупное республиканское учреждение.

Грэй кивнул и допил остатки кофе.

— Что, если этим занималась другая фирма? — спросил Кин. — Что, если она не в Вашингтоне? Что делать, если заговорщики не расколются? Как быть, если все это плод всего одного ума, принадлежащего нештатному сотруднику среднего звена из Шреверпорта? Что, если этот замысел разработан одним из домашних адвокатов Маттиса?

— Иногда ты меня ужасно раздражаешь. Ты об этом знаешь?

— Это законные вопросы. Что, если?…

— Тогда мы перейдем к плану «С».

— А он в чем состоит?

— Я не знаю.

Она не заходила так далеко.

Она велела ему не выходить на улицу и питаться в номере. С сандвичем в пакете он послушно направлялся в свой номер на восьмом этаже отеля «Марбери». Горничная с азиатской внешностью катила тележку мимо его номера. Он остановился у своей двери, чтобы достать ключ.

— Вы что-то забыли, сэр? — спросила горничная.

Грэй посмотрел на нее:

— Простите?

— Вы что-то забыли?

— Нет. А что?

Горничная на шаг приблизилась к нему.

— Вы только что вышли, а теперь вернулись, сразу же.

— Я уходил четыре часа назад.

Она отрицательно покачала головой и сделала еще шаг, чтобы разглядеть его получше.

— Нет, сэр. Мужчина вышел из вашего номера десять минут назад.

Она внимательно всмотрелась в его лицо.

— Но теперь, сэр, мне кажется, что это был другой человек.

Грэй глянул на номер комнаты — 833. И уставился на женщину.

— Вы уверены, что здесь был другой человек?

— Да, сэр. Всего несколько минут назад.

Его охватила паника. Он бросился к лестнице и побежал вниз. Что находилось в номере? Ничего, кроме одежды. Ничего, касающегося Дарби. Он остановился и полез в карман. Записка с адресом отеля «Табард инн» и номером ее телефона была на месте. Он перевел дыхание и медленно спустился в вестибюль.

Ему необходимо найти ее, и быстро.

Дарби сидела в читальном зале на втором этаже юридической библиотеки Эдварда Беннета Уильяма в Джорджтауне. В новом амплуа путешествующего читателя университетских юридических библиотек она находила, что лучшей из них пока является джорджтаунская. Она размещалась в отдельном пятиэтажном здании через двор напротив юридического колледжа на Макдоноу-Хилл. Здание библиотеки было новым и современным. Она быстро заполнялась студентами, озабоченными в это воскресенье выпускными экзаменами.

Она раскрыла пятый том «Мартиндэйла — Хубеля» и нашла раздел вашингтонских фирм. «Уайт энд Блазевич» занимала в нем двадцать восемь страниц. Имена, даты и места рождения, учебные заведения, профессиональные организации, отличия и награды, комитеты и публикации четырехсот двенадцати юристов, вначале компаньонов, затем служащих. Она делала записи в своем блокноте.

Фирма имела тридцать восемь компаньонов, остальные были служащими. Она сгруппировала их по алфавиту и переписала все имена в блокнот. Со стороны она выглядела обычной студенткой, перебирающей фирмы в упорных поисках работы.

Поиски были утомительными, и ее мысли время от времени отвлекались от них. Двадцать лет назад здесь учился Томас. Он был одним из лучших студентов и говорил, что много времени проводил в библиотеке. Писал статьи в юридический журнал. Такая же участь была бы уготована и для нее в обычных условиях.

Смерть была предметом, который она анализировала с различных точек зрения последние десять дней. Кроме тихой смерти во сне, она не могла определить ее наиболее оптимальный вариант. Медленная, мучительная смерть от болезни была кошмаром для умирающего и его близких, но по крайней мере она давала возможность приготовиться и проститься. Неожиданная насильственная смерть была секундным делом и, вероятно, наилучшим исходом для умершего. Однако близкие оставались в оцепенении от шока, со множеством мучительных вопросов: страдал ли он? Какой была его последняя мысль? Как могло такое случиться? А видеть мгновенную смерть своего возлюбленного было выше всяких сил.

Она любила его еще сильнее, потому что постоянно вспоминала его умирающим, несмотря на свои усилия отрешиться и от звука взрыва, и запаха дыма, и зрелища его смерти. Если она переживет эти три дня, то найдет место, где сможет закрыться, плакать и швыряться вещами, пока отчаяние не пройдет. Она решилась прибегнуть к этому и облегчить слезами душу. Хоть это она заслужила.

Дарби запоминала фамилии до тех пор, пока не стала знать об «Уайт энд Блазевич» больше, чем кто-либо другой за пределами фирмы. Скользнув в темноту, она села в такси, чтобы добраться до отеля.

* * *

Метью Барр отправился в Новый Орлеан, где встретился с адвокатом, который передал ему указание лететь в Форт-Лаудердейл и остановиться в одном из отелей. Адвокат не сказал о том, что произойдет в отеле, но когда в воскресенье он прибыл туда, то обнаружил, что номер для него уже заказан. В оставленной на столе записке говорилось, что ему позвонят рано утром. В десять вечера он позвонил Флетчеру Коулу и отчитался о ходе путешествия.

У Коула в голове было другое.

— Грантэм совсем рехнулся. Он и репортер из «Таймс» по имени Рифкин без конца всюду звонят. Это может быть смертельно опасно.

— Они видели дело?

— Я не знаю, видели ли, но то, что слышали о нем, — это точно. Рифкин звонил одному из моих помощников домой и спрашивал, что тому известно про дело о пеликанах. Ничего не знавшему помощнику показалось, что Рифкину известно еще меньше. Я не думаю, что он видел его, но мы не можем быть уверены.

— Черт побери, Флетчер. Мы не можем сладить с кучей репортеров. Эти ребята делают по сотне звонков в минуту.

— Их всего двое. Грантэм и Рифкин. Вы уже поставили Грантэма на прослушивание. Сделайте то же самое с Рифкином.

— Грантэм прослушивается, но он не пользуется ни домашним, ни автомобильным телефонами. Я звонил Байли из аэропорта в Новом Орлеане. Грантэма уже сутки нет дома, но его автомобиль стоит на месте. Они звонили и стучали в его дверь. Он или умер в своей квартире, или незаметно скрылся из нее прошлой ночью.

— Может быть, он мертв?

— Я так не думаю. За ним следили и мы, и фэбээровцы. Мне кажется, он смылся.

— Вы должны его найти.

— Он появится. Он не может отрываться слишком далеко от своего отдела новостей на пятом этаже.

— Я хочу, чтобы вы поставили на прослушивание и Рифкина тоже. Позвони сегодня же Байли и скажи, чтобы начинали, о’кей?

— Да, сэр, — ответил Барр.

— Как ты думаешь, что будет делать Маттис, если узнает, что Грантэм заполучил эту историю и вот-вот запустит ее на первой полосе «Вашингтон пост»? — спросил Коул.

Барр растянулся на гостиничной кровати и закрыл глаза. Несколько месяцев назад он решил, что никогда не будет злить Коула, ибо тот был диким животным.

— Он же не боится мокрых дел, верно? — сказал Барр.

— Как ты считаешь, завтра тебе удастся увидеть Маттиса?

— Я не знаю. Эти ребята очень скрытные. Они говорят шепотом даже при закрытых дверях. Они мне мало что сказали.

— Почему они захотели, чтобы ты остановился в Форт-Лаудердейле?

— Я не знаю, но это гораздо ближе к Багамам. Мне кажется, завтра я отправлюсь туда, или, возможно, он приедет сюда. Я просто не знаю.

— Может быть, тебе не следует преувеличивать опасность со стороны Грантэма. Маттис разделается с этой историей.

— Я подумаю над этим.

— Позвони мне утром.

Она наступила на записку, когда открыла дверь номера. В ней говорилось: «Дарби, я на веранде. Это очень срочно. Грэй». Она глубоко вздохнула и, скомкав записку в руке, сунула ее в карман. Заперла дверь и пошла по узкому извилистому коридору к вестибюлю, затем через полутемную гостиную, мимо бара, через ресторан и на веранду. Он сидел за маленьким столиком, частично скрытый кирпичной стеной.

— Почему вы здесь? — спросила она требовательным шепотом, садясь рядом с ним.

Вид у него был уставший и обеспокоенный.

— Где вы были? — спросил, в свою очередь, он.

— Это не так важно по сравнению с тем, почему здесь находитесь вы. Вы здесь не должны быть, пока я не скажу. Что происходит?

Он быстро пересказал ей события этого утра, начиная с телефонного звонка Смиту Кину и заканчивая горничной из отеля. Остаток дня он метался по городу, меняя такси и дожидаясь темноты, чтобы незаметно проникнуть в «Табард инн». Это обошлось ему почти в восемьдесят долларов. Он был уверен, что его не выследили.

Она слушала. Наблюдая за рестораном и входом на веранду, одновременно ловила каждое его слово.

— Я понятия не имею, как мог кто-то узнать, где я остановился, — сказал он.

— Вы говорили кому-нибудь номер своей комнаты в отеле?

Он на секунду задумался.

— Только Смиту Кину. Но он бы никогда никому не сказал.

Она не смотрела на него.

— Где вы находились, когда называли ему свой номер?

— В его автомобиле.

Она медленно покачала головой.

— Я ясно вам сказала: не говорить никому. Разве не так?

Он молчал.

— Вы собрались развлечься и поиграть, да, Грэй? Провести еще один день на курорте. Вы крупный прожженный репортер, которому и раньше угрожали, но вы бесстрашный, да? Пули отскакивают от вас рикошетом, верно? Вы и я порезвимся несколько дней в городе, играя в детективов, чтобы вы смогли получить Пулитцеровскую премию, стать богатым и знаменитым, а плохие мужички — не такие уж плохие, потому что вы же Грэй Грантэм из «Вашингтон пост», и это делает вас отъявленным сукиным сыном.

— Ладно, Дарби.

— Я пыталась внушить вам, насколько опасны эти люди. Я видела, на что они способны. Я знаю, что они сделают со мной, если поймают. Но нет, Грэй, для вас это все игрушки. Кошки-мышки.

— Вы меня убедили, о’кей?

— Послушайте, пуп земли, вам лучше поверить в это. Еще одна самоуверенная выходка, и нам придет конец. Мне больше счастливый билет не выпадет. Вы понимаете?

— Да! Уверяю вас, я понял.

— Снимите комнату здесь. Завтра вечером, если доживем, я подыщу вам другой маленький отель.

— Но если здесь нет свободных номеров?

— Тогда будете спать в моей ванной с закрытой дверью.

Она была совершенно серьезна. И он чувствовал себя как первокурсник, который только что получил свою первую выволочку. Минут пять они не разговаривали.

— Так как же они меня нашли? — спросил он наконец.

— Я предполагаю, что телефоны у вас на квартире и в автомобиле прослушиваются. То же самое делается и с машиной Смита Кина. Эти люди не дилетанты.

Глава 36

Он провел ночь в комнате номер 14 наверху, но спал мало. Ресторан открылся в шесть, и он осторожно прошмыгнул, чтобы взять кофе, и так же крадучись вернулся назад. Отель был древний и причудливый. Он представлял собой каким-то образом соединенные вместе четыре старых городских строения. Небольшие двери и узкие коридоры шли во всех направлениях. Здесь царила атмосфера безвременья.

День будет долгим и утомительным, но его предстояло провести с ней, и он с нетерпением ждал встречи. Он допустил ошибку, но она его простила. Точно в восемь тридцать он постучал в дверь комнаты номер 1. Она быстро открыла, а затем закрыла ее за ним.

Она опять была студенткой в джинсах и фланелевой рубахе. Налив ему кофе, она села за маленький столик, где в окружении листов с записями из блокнота стоял телефон.

— Как вы спали? — спросила она, но только из вежливости.

— Плохо, — ответил он, бросая «Таймс» на кровать. Он уже просмотрел ее и вновь ничего не нашел.

Дарби сняла телефонную трубку и набрала номер юридического колледжа в Джорджтауне. Она смотрела на него и слушала, а затем сказала в трубку: «Бюро распределения, пожалуйста». Последовала долгая пауза. «Да, я Сандра Джерниган. Я компаньон «Уайт энд Блазевич», здесь в городе. У нас неполадки с нашими компьютерами. Мы пытаемся восстановить некоторые ведомости на оплату, и наши бухгалтеры просили меня узнать у вас фамилии ваших студентов, подрабатывавших секретарями здесь, у нас, прошлым летом. Мне кажется, их было четверо». Она с секунду прислушивалась. «Джерниган. Сандра Джерниган», — повторила она. «Понимаю. Сколько это займет времени?» Пауза. «А ваше имя — Джоан? Спасибо вам, Джоан». Дарби закрыла микрофон рукой и глубоко вздохнула.

Грэй напряженно следил за ней восхищенным взглядом.

«Да, Джоан. Семеро. У нас страшная неразбериха в записях. У вас есть их адреса и номера страховых полисов? Нам это нужно для уплаты налогов. Конечно. Сколько для этого потребуется времени? Отлично. В вашем районе находится наш посыльный. Его фамилия Сноуден. Он будет у вас через тридцать минут. Благодарю вас, Джоан». Дарби положила трубку и закрыла глаза.

— Сандра Джерниган? — спросил он.

— С враньем у меня не очень хорошо получается, — сказала она.

— Вы были великолепны. Полагаю, что посыльный — это я.

— Вы можете сойти за конторского служащего. У вас вид исключенного в далеком прошлом студента юридического колледжа. — «И к тому же вы еще большой умник», — подумала она про себя.

— Мне нравится фланелевая рубаха.

Она сделала большой глоток остывшего кофе.

— Этот день может оказаться очень долгим.

— Чем дольше, тем лучше. Я беру список и встречаю вас в библиотеке. Правильно?

— Да. Бюро распределения находится на пятом этаже колледжа. Я буду в комнате 336. Это небольшой конференц-зал на третьем этаже. Вначале возьмите такси. Я встречу вас там через пятнадцать минут.

— Да, мэм. — Грантэм вышел из комнаты.

Дарби подождала пять минут, затем тоже вышла с парусиновой сумкой в руках.

Ехать на такси было недалеко, но довольно долго из-за перегруженности дорог в утренние часы. Жизнь в бегах оказалась нелегким занятием, а скрываться и одновременно играть роль детектива было нелегко вдвойне. Она просидела в такси пять минут, прежде чем вспомнила, что ее преследуют. И скорее всего это было к лучшему. Может быть, трудный день в качестве репортера, ведущего расследование, отвлечет ее мозг от Обрубка и других мучителей. Она проработает в этом качестве сегодня и завтра, а к концу дня в среду уже будет на побережье.

Они начнут с юридического колледжа в Джорджтауне. Если этот путь приведет их в тупик, попытаются поискать в таком же заведении в Джордж-Вашингтоне. Если останется время, проделают то же самое в Американском университете. Три налета, и она уедет.

Такси остановилось у подножия его величества Капитолийского холма. С сумкой и во фланелевой рубахе она вполне сходила за одну из многочисленных студенток, толпящихся в коридорах перед началом занятий. Поднявшись по лестнице на пятый этаж, она закрыла за собой дверь конференц-зала. Зал лишь иногда использовался для проведения занятий и рабочих встреч. Она разложила записи на столе и превратилась в еще одну студентку, готовящуюся к занятиям.

Через несколько минут в зал тихо вошел Грэй.

— Джоан — очень приятная леди, — сказал он, кладя список на стол. — Фамилии, адреса и номера страховых полисов. Разве это не прекрасно?

Дарби посмотрела на список и достала из сумки телефонный справочник. Они обнаружили в нем пять фамилий из содержащихся в списке. Взглянув на часы, она сказала:

— Пять минут десятого. Ручаюсь, что на занятиях в данный момент находится не больше половины из них. У некоторых занятия начнутся позднее. Я обзвоню этих пятерых и узнаю, кто из них дома. Вы займитесь теми двумя, у которых нет телефонов, выясните их расписание.

Грэй посмотрел на свои часы:

— Встречаемся здесь через пятнадцать минут.

Он вышел первым, а за ним — Дарби. Она прошла к телефонам-автоматам на первом этаже, где не было учебных аудиторий, и набрала номер Джеймса Мэйлора.

Ответил мужской голос:

— Хелло.

— Это Дэннис Мэйлор? — спросила она.

— Нет. Я Джеймс Мэйлор.

— Извините. — Она повесила трубку. Он жил в десяти минутах отсюда, и у него не было девятичасовых занятий, и, даже если они начинались в десять, он будет дома еще сорок минут. Возможно.

Она позвонила остальным четверым. Ответили двое, и она убедилась в том, что это они. У двух других телефон не отвечал.

Грэй с нетерпением ждал, когда студентка, подрабатывавшая секретарем в бюро регистрации, найдет журнал расписания занятий, который, как обычно, где-то затерялся. Студентка его проинформировала, что она не уверена, могут ли они сообщать расписание посторонним лицам. Грэй сказал, что могут, если захотят.

Из-за угла с подозрительным видом показалась сотрудница бюро регистрации:

— Могу ли я вам помочь?

— Да, я — Грэй Грантэм из «Вашингтон пост», и я пытаюсь разыскать двух ваших студентов — Лауру Каас и Майкла Акерса.

— Случилось что-нибудь? — нервно спросила она.

— Нет, что вы. Всего лишь несколько вопросов. У них есть утренние занятия? — На лице у него светилась теплая доверительная улыбка, которой он обычно ослеплял старших по возрасту женщин. Она его редко подводила.

— У вас есть удостоверение личности или что-то в этом роде?

— Конечно. — Он раскрыл свой бумажник и медленно помахал им перед носом сотрудницы, совсем как коп, привыкший к безотказности со стороны других.

— Что ж, по правилам я должна переговорить с деканом, но…

— Отлично. Где его кабинет?

— Но его нет на месте. Он выехал из города.

— Мне нужны всего лишь расписания их занятий, чтобы я мог встретиться с ними. Мне не нужны их домашние адреса, оценки или работы. Ничего конфиденциального или личного.

Она взглянула на студентку, которая с безразличным видом пожала плечами, как бы говоря: «Подумаешь, что за проблема».

— Минутку, — сказала сотрудница и скрылась за углом.

Дарби ждала в маленьком зале. Он положил на стол перед ней компьютерные распечатки.

— Если верить этому, Акерс и Каас сейчас должны находиться на занятиях, — сказал он.

Дарби взглянула на расписание.

— У Акерса сейчас Уголовно-процессуальный кодекс. У Каас — административное право. Занятия у обоих с девяти до десяти. Я попытаюсь их найти.

Она показала Грэю свои записи:

— Мэйлор, Рейнхарт и Вильсон находятся дома. До Ратлиффа и Линни я не дозвонилась.

— Ближе всех находится Мэйлор. Я смогу добраться до него за несколько минут.

— Как насчет машины? — спросила Дарби.

— Я звонил Хертцу. Через пятнадцать минут она должна быть на редакционной стоянке.

Квартира Мэйлора находилась на третьем этаже складского здания, переоборудованного для сдачи внаем студентам и другим малоимущим людям. Он отозвался сразу же, после первого стука в дверь, и разговаривал, не снимая цепочки.

— Ищу Джеймса Мэйлора. — Грэй говорил как старый знакомый.

— Это я.

— Я — Грэй Грантэм из «Вашингтон пост». Мне хотелось бы задать пару очень коротких вопросов.

Цепочка исчезла, и дверь отворилась. Грэй ступил внутрь двухкомнатной квартиры. В центре стоял велосипед, занимавший большую часть комнаты.

— Каких? — спросил Мэйлор. Он был заинтригован и готов ответить на любые вопросы.

— Я так понимаю, вы подрабатывали клерком на «Уайт энд Блазевич» прошлым летом?

— Правильно. В течение трех месяцев.

Грэй сделал пометку в блокноте.

— В каком подразделении вы работали?

— В международном. В основном рядовая работенка. Ничего захватывающего. Кучи архивных поисков и написание проектов соглашений.

— Кто вас курировал?

— Никто. Работенку подкидывали мне трое служащих, над которыми стоял партнер компании Стенли Купман.

Грэй достал из кармана пиджака фотографию. На ней был Гарсиа на тротуаре.

— Узнаете это лицо?

Взяв фотографию и присмотревшись, Мэйлор отрицательно тряхнул головой:

— Не думаю. А кто он?

— Адвокат, как мне кажется, из «Уайт энд Блазевич».

— Это крупная фирма. Я торчал в углу одного из подразделений. В ней свыше четырехсот юристов, вы знаете?

— Да, слышал. Вы уверены, что не видели его?

— Совершенно уверен. Они занимают двенадцать этажей, на большинстве из которых я никогда не бывал.

Грэй положил фотографию в карман.

— Вы встречали кого-нибудь из других клерков?

— Да, конечно. Двоих из Джорджтауна я знаю. Это Лаура Каас и Джоанна Ратлифф. Из Джордж-Вашингтона были Патрик Фрэнке и парень по фамилии Ванландингэм, девица из Гарварда по фамилии Элизабет Ларсон, девица из Мичигана Эми Макгрегор и парень из Эмори по фамилии Моук, но, я думаю, они его уволили. Летом недостатка в клерках не бывает.

— Вы собираетесь у них работать, когда закончите учебу?

— Я не знаю. Я не уверен, что подхожу для крупной фирмы.

Грэй улыбнулся и засунул блокнот в задний карман.

— Послушайте, раз вы там работали, то не подскажете ли мне, как можно найти этого человека?

Мэйлор на секунду задумался.

— Полагаю, что вы не можете пойти туда и начать задавать вопросы всем подряд.

— Правильно полагаете.

— И фотография — это единственное, что у вас есть?

— Да.

— В таком случае, мне кажется, вы действуете правильно. Кто-то из клерков его узнает.

— Благодарю.

— У этого парня неприятности?

— О нет. Он, возможно, является свидетелем кой-чего. Это, скорее, выстрел с дальним прицелом. — Грэй открыл дверь. — Благодарю еще раз.

* * *

Дарби изучала общее расписание занятий, вывешенное на доске информации в вестибюле напротив телефона. Она не знала точно, что будет делать, когда закончится первый час занятий, и усиленно старалась что-то придумать. Доска информации была такой же, как в Тулейне: ровные ряды расписаний классных занятий; учебные задания; объявления, касающиеся книг, велосипедов, комнат, товарищей по комнатам; сообщения о вечеринках, внутрифакультетских играх и заседаниях клубов и множество других необходимых сведений, бессистемно разбросанных по всему пространству. Молодая женщина с рюкзаком и стопкой путеводителей остановилась рядом и стала разглядывать объявления. Она, несомненно, была студенткой.

Дарби улыбнулась ей.

— Извините, вы, случайно, не знаете Лауру Каас?

— Конечно, знаю.

— Мне надо кое-что сообщить ей. Вы не могли бы показать мне ее?

— Она на занятиях?

— Да, она у профессора Шипа на административном праве в аудитории 207.

Продолжая разговор, они направились к аудитории. Вестибюль внезапно заполнился студентами, высыпавшими из четырех аудиторий. Туристка указала на высокую, крепко сложенную девушку, направлявшуюся в их сторону. Поблагодарив ее, Дарби пошла за Лаурой Каас. Когда толпа рассеялась, она сказала:

— Извините меня, Лаура. Я не ошиблась, вы Лаура Каас?

Крупная девица остановилась и уставилась на нее.

— Да.

Далее шла та часть, которая ей не нравилась, а именно — ложь.

— Меня зовут Сара Джейкобз, я работаю над статьей для «Вашингтон пост». Можно задать вам несколько вопросов? — Она избрала Лауру Каас первой, потому что у нее не было десятичасовых занятий. У Майкла Акерса они были. Она займется им в одиннадцать.

— О чем?

— Это займет всего минутку. Не могли бы мы зайти сюда? — Дарби показала на пустующую аудиторию и зашла в нее.

Лаура медленно последовала за ней.

— Вы подрабатывали клерком на «Уайт энд Блазевич» прошлым летом?

— Подрабатывала, — сказала она после непродолжительного молчания с подозрением в голосе.

«Сара Джейкобз» старалась взять себя в руки. Это было ужасно.

— В каком подразделении?

— В налоговом.

— Вам нравится налоговое законодательство, да? — Это была слабая попытка сделать разговор менее формальным.

— Нравилось. Теперь я его ненавижу.

Дарби заулыбалась так, как будто это была самая смешная вещь, услышанная за последние годы. Она достала из кармана фото и передала его Лауре.

— Вы узнаете этого мужчину?

— Нет.

— Я думаю, что это адвокат из «Уайт энд Блазевич».

— Там их много.

— Вы уверены, что не видели его?

Она вернула фотографию.

— Да. Кроме пятого этажа, я там ничего не видела. Понадобились бы годы, чтобы встретиться с каждым. К тому же они все делают бегом. Вы же знаете этих адвокатов.

Лаура посмотрела вокруг, и разговор на этом закончился.

— Я вам очень признательна, — сказала Дарби.

— Никаких проблем, — бросила Лаура на пути к двери.

Ровно в десять тридцать они опять встретились в комнате 336. Грэй перехватил Эллен Рейнхарт на выходе из дома, когда та направлялась на занятия. Она работала в подразделении судебных споров под началом компаньона фирмы по имени Дэниел О’Малли и провела большую часть лета на слушаниях дела о классовых выступлениях в Майами. Она отсутствовала два месяца и редко бывала в вашингтонской штаб-квартире фирмы. «Уайт энд Блазевич» имела отделения в четырех городах, включая Тампа. Она не узнала Гарсиа и очень спешила.

Джудит Вильсон не было в квартире, но ее соседка сказала, что Джудит вернется к часу дня.

Таким образом, Мэйлор, Каас и Рейнхарт отпали. Обсудив шепотом свои планы, они вновь разошлись. Грэй отправился искать Эдварда Линни, который, как явствовало из списка, отработал на «Уайт энд Блазевич» два лета подряд. Его не было в телефонном справочнике, но проживал он по известному адресу в Уэстли-Хайтс, недалеко от университетского городка в Джорджтауне.

В десять сорок пять Дарби вновь оказалась у доски информации в надежде на еще одно чудо. Акерс был мужчиной и требовал к себе иного подхода. Она надеялась, что он находится там, где следовало быть, а именно в аудитории 201 за изучением Уголовно-процессуального кодекса. Пробравшись к аудитории, Дарби дождалась, когда открылись двери и с полсотни будущих юристов вывалили в холл. Она никогда не сможет быть репортером, запросто подходящим к незнакомым людям с кучей вопросов, без всякого смущения и неудобства. Однако она приблизилась к застенчивому юноше с печальным взором за толстыми стеклами очков и сказала:

— Извините, вы, случайно, не знаете Майкла Акерса? Мне кажется, что он в этой группе.

Юноша улыбнулся, польщенный тем, что его заметили, и указал на кучку студентов, направлявшихся к центральному выходу.

— Вон он, в сером свитере.

— Спасибо, — сказала она, оставив его стоять, где стоял.

На выходе из здания кучка распалась, и Акерс с приятелем оказались на тротуаре одни.

— Мистер Акерс, — позвала она сзади.

Они оба остановились и с улыбкой наблюдали за ее неуверенным приближением.

— Вы — Майкл Акерс? — спросила она.

— Это я. А вы кто?

— Меня зовут Сара Джейкобз, я работаю над статьей для «Вашингтон пост». Мы можем поговорить наедине?

— Конечно.

Его приятель понял намек и ушел.

— О чем? — спросил Акерс.

— Вы работали на «Уайт энд Блазевич» прошлым летом?

— Да, — дружелюбно ответил Акерс, которому явно нравилось происходящее.

— В каком подразделении?

— Недвижимости. Скука ужасная, но все же работа. Зачем вам надо это знать?

Она подала ему фотографию:

— Вы знаете этого человека? Он работает на «Уайт энд Блазевич».

Акерс очень хотел его узнать. Ему хотелось быть полезным и подольше продлить разговор с ней, но это лицо не отложилось в его памяти.

— Несколько подозрительная фотография, не так ли?

— Похоже. Вы его знаете?

— Нет. Я никогда его не видел. Это ужасно большая фирма. Компаньоны надевают таблички с именами, когда собираются на свои совещания. Вы можете поверить в это? Мужики, которые владеют фирмой, не знают друг друга. Их, должно быть, около сотни.

Восемьдесят один, если точнее.

— У вас был руководитель?

— Да, компаньон по имени Уолтер Уэлч. Настоящий сноб. Мне совсем не понравилась эта фирма.

— Вы помните кого-нибудь из других клерков?

— Конечно. Там было полно подрабатывающих клерков.

— Если мне понадобятся их имена, я могу к вам обратиться?

— В любое время. У этого мужика неприятности?

— Я не думаю. Он может знать кое-что.

— Чтоб они все вылетели из адвокатуры! Настоящая шайка разбойников. Это паршивое место для работы. Сплошная политика.

— Спасибо. — Она улыбнулась и пошла назад.

С интересом наблюдая вид сзади, он добавил:

— Звоните в любое время.

— Спасибо.

Продолжая журналистское расследование, Дарби подошла к дверям рядом с библиотекой и поднялась по лестнице на пятый этаж, в редакцию университетского юридического журнала. Еще раньше, просматривая последний номер журнала в библиотеке, она узнала, что Джоанна Ратлифф была помощником редактора. Большинство юридических обозрений и журналов представлялись ей одинаковыми. В каждом таком издании в основном подвизались отличники, публиковавшие свои дипломные работы и статьи. Они составляли высшую касту студенчества и очень этим гордились, проводя большую часть своего времени в редакциях юридических журналов, которые становились их вторым домом.

Она вошла и спросила первого попавшегося, где можно найти Джоанну Ратлифф. Ей показали на вторую дверь за углом. За дверью находилось рабочее помещение, сплошь заваленное книгами. В поте лица в нем трудились две особы.

— Джоанна Ратлифф? — сказала Дарби.

— Это я, — ответила старшая из них, которой можно было дать около сорока лет.

— Привет. Меня зовут Сара Джейкобз, я работаю над материалом для «Вашингтон пост». Можно задать вам несколько небольших вопросов?

Джоанна нехотя положила ручку на стол и, нахмурившись, переглянулась с напарницей. То, чем они занимались, было самым главным на свете, и отрывать таких важных персон от дел нельзя было ни в коем случае.

На лице Дарби готова была появиться насмешка, а с губ сорваться какая-нибудь колкость. У нее вторые показатели на курсе, черт вас побери, поэтому не будьте такими надутыми гусынями.

— О чем материал? — спросила Ратлифф.

— Мы можем поговорить наедине?

Они опять хмуро переглянулись.

— Я очень занята, — начала Ратлифф.

«И я тоже, — подумала Дарби. — Вы выверяете цитаты для какой-нибудь бестолковой статьи, а я пытаюсь накрыть человека, убившего двух верховных судей».

— Мне очень жаль, но это займет всего минуту времени. — Они вышли в холл. — Я бы не стала отрывать вас, если бы дело не было столь срочным.

— И вы репортер из «Пост»? — Это было больше похоже на вызов, чем на вопрос. Ей пришлось опять говорить неправду. Она сказала себе, что будет лгать, мошенничать и ловчить еще два дня, а затем рванет на Карибское море и предоставит Грантэму расхлебывать это дело.

— Да. Вы работали на «Уайт энд Блазевич» прошлым летом?

— Да, работала. А что?

Быстро появилась фотография. Ратлифф взяла ее и стала рассматривать.

— Вы узнаете его?

Она медленно покачала головой:

— Я не думаю. Кто он?

«Из этой сучки получится отличный адвокат. Столько вопросов. Если бы она знала, кто он, то не стояла бы в этом маленьком холле и не сыпала бы вопросами, как репортер, да еще напуская на себя вид крупного юриста».

— Он адвокат в «Уайт энд Блазевич», — сказала Дарби как можно спокойнее. — Я думала, может быть, вы узнаете его.

— Нет. — Она вернула фотографию.

— Что ж, спасибо. Извините за беспокойство.

— Никаких проблем. — Ратлифф скрылась в дверях.

* * *

Она впрыгнула в новый «хертц-понтиак», который приостановился на углу и тут же продолжил движение. Юридического колледжа в Джорджтауне с нее было достаточно.

— Я съездил впустую, — сказал Грэй. — Линни не было дома.

— Акерс и Ратлифф, с которыми я разговаривала, оба сказали «нет». Итак, пятеро из семи не знают Гарсиа.

— Я голоден. Вы не хотите поесть чего-нибудь?

— Было бы неплохо.

— Разве это возможно, чтобы ни один из пятерых клерков, проработавших три месяца в адвокатской фирме, ни разу не встретил за это время одного из ее служащих?

— Да, это не только возможно, но и вполне вероятно. Четыре сотни адвокатов превращаются в тысячу людей, если добавить к ним секретарей, судебных исполнителей, клерков, конторских служащих, копировальщиков, экспедиторов и прочий технический персонал. Адвокаты имеют тенденцию замыкаться в своих собственных подразделениях.

— Подразделения изолированы друг от друга?

— Да. Адвокат из подразделения банковских операций на третьем этаже может неделями не видеть своего знакомого из судопроизводства, расположенного на десятом этаже. Они очень занятые люди, вы знаете. Вы думаете, мы взяли не ту фирму?

— Может быть, не ту фирму, а может быть, и не тот колледж. Первый из опрошенных, Мэйлор, назвал мне двоих из Джордж-Вашингтона, работавших клерками прошлым летом. Давайте займемся ими после того, как перекусим. — Он притормозил и остановился за небольшими строениями, выстроившимися в ряд.

— Где мы находимся? — спросила она.

— В квартале от площади Маунт-Вернон, в деловой части города. Редакция «Пост» находится в шести кварталах отсюда в том направлении. Мой банк — в четырех кварталах в этом направлении. За углом — небольшая закусочная.

Наступило время ленча, и закусочная быстро заполнялась посетителями. Она ждала за столиком у окна, пока он стоял в очереди за сандвичами.

Прошло полдня, и хотя ей не нравилась работа, она все же отвлекала от постоянных мыслей о преследовании. Она не станет репортером, да и карьера юриста в данный момент вызывала у нее сомнения. Не так давно она мечтала о том, как через несколько лет практики станет судьей. Забудь об этом. Эта профессия слишком опасна.

Грэй принес поднос с едой и охлажденным чаем, и они приступили к ленчу.

— Это ваш обычный день? — спросила она.

— Да, так я зарабатываю на жизнь. Вынюхиваю целыми днями, пишу статьи по вечерам, а затем добываю факты до поздней ночи.

— И сколько статей выходит из-под вашего пера в неделю?

— Иногда три или четыре, а иногда ни одной. Я сам себе хозяин, и почти ничто не довлеет надо мной. В данном случае все обстоит по-другому. Вот уже десять дней, как я не написал ни одной заметки.

— Что, если вам не удастся связать это дело с Маттисом? О чем вы напишете статью?

— Все зависит от того, насколько далеко я продвинусь. Мы могли бы выйти со статьей о Верееке и Каллагане, но овчинка выделки не стоит, поскольку они не имеют прямого отношения к делу, а лишь случайно оказались на его поверхности.

— А вы собираетесь произвести фурор?

— Надеюсь. Если мы сможем подтвердить факты вашего маленького дела, то сможем опубликовать грандиозный материал.

— Вы уже видите заголовки, не так ли?

— Да, вижу. Адреналин накапливается. Это будет крупнейший скандал со времен…

— «Уотергейта»?

— Нет. «Уотергейт» начинался с серии мелких статей, которые постепенно становились все крупнее и крупнее. Те ребята шли по следам месяцами и копали до тех пор, пока из отдельных кусочков не сложилась единая картина. Многие люди знали только отдельные части этой истории. Здесь же, моя дорогая, все обстоит иначе. Это гораздо более крупная история, и правда известна только небольшой группе. «Уотергейт» представлял собой глупую кражу со взломом и неумелое сокрытие следов преступления. Здесь же мы имеем дело с преступлениями, мастерски спланированными очень богатыми и умными людьми.

— А сокрытие следов преступления?

— Это будет потом. Как только связь Маттиса с убийствами будет доказана, мы запустим огромную статью. Кот выскочит из мешка, и в погоню за ним тут же бросится с полдюжины газет. Люди будут шокированы, особенно новостью о том, что президент и Маттис — старые друзья. Когда пыль начнет оседать, мы примемся за администрацию и попытаемся определить, кто что знал и когда.

— Но вначале Гарсиа.

— Да. Я знаю, что он где-то здесь. Он работает адвокатом в этом городе и знает что-то очень важное.

— Как быть, если мы выйдем на него, а он откажется говорить?

— У нас есть способы, чтобы заставить его говорить.

— Как, например?

— Пытки, похищение, принуждение, всевозможные угрозы.

Внезапно возле их столика появился толстяк с перекошенным лицом.

— Поторопитесь! — заорал он. — Вы слишком много разговариваете!

— Спасибо, Пит, — сказал Грэй, не поднимая глаз.

Пит исчез в толпе, но его голос продолжал доноситься от других столиков. Дарби выронила свой сандвич.

— Он владелец этого заведения, — пояснил Грэй. — У него так принято.

— Как очаровательно. За это надо платить дополнительно?

— О нет. Цены у него низкие, так что его доходы зависят от числа посетителей. Он не подает кофе, потому что хочет, чтобы люди у него не засиживались, а, перехватив на бегу, шли дальше.

— С меня достаточно.

Грэй посмотрел на часы:

— Без пятнадцати час. В час нам надо быть на квартире у Джудит Вильсон. Вы хотите снять деньги сейчас?

— Сколько для этого потребуется времени?

— Мы можем сделать заявку сейчас, а забрать их позднее.

— Пойдемте.

— Сколько вы хотите снять?

— Пятнадцать тысяч.

Джудит Вильсон жила на втором этаже ветхого дома, сплошь состоявшего из двухкомнатных квартир, сдававшихся студентам. В час ее не оказалось на месте, и они ездили по городу еще около часа. Грэй выступал в качестве гида. Он медленно провел машину мимо «Монтроуз», все еще стоявшего в строительных лесах и со следами пожара. Показал ей цирк под открытым небом на площади.

В два пятнадцать, когда они стояли на улице, к дому подкатила красная «мазда».

— Это она, — сказал Грэй и вышел из машины.

Дарби осталась сидеть.

Он догнал Джудит у крыльца. Она встретила его приветливо, но когда после короткого разговора он показал фотографию, она отрицательно покачала головой, едва вглядевшись в нее. Через несколько мгновений он был в машине.

— Шестой вычеркнут, — сказал он.

— Остается Эдвард Линни — наша самая большая надежда, потому что он работал там два лета подряд.

Они нашли телефон-автомат в магазине самообслуживания через три квартала, и Грэй набрал номер Линни. Ответа не последовало. Он с раздражением повесил трубку и сел в машину.

— Его не было дома в десять утра, нет его и сейчас.

— Может быть, он на занятиях, — сказала Дарби. — Нам надо знать расписание его занятий. Вам следовало его выяснить вместе с остальными.

— Тогда вы этого не говорили.

— Кто здесь детектив? Кто здесь стреляный репортер из «Вашингтон пост», ведущий расследование? Я всего-навсего ничтожная бывшая студентка-юрист, которой дозволено сидеть здесь, на переднем сиденье, и восторженными глазами наблюдать за вашими действиями.

«Как насчет заднего сиденья?» — чуть не вырвалось у него.

— Как хотите. Куда теперь?

— Обратно в юридический колледж, — сказала она. — Я подожду в машине, пока вы сходите торжественным маршем и узнаете расписание занятий Линни.

— Слушаюсь, мэм.

За столом регистрации сидел студент. Грэй попросил расписание занятий Эдварда Линни, и он пошел за регистратором. Через пять минут из-за угла медленно появилась чиновница и уставилась на него свирепым взглядом.

Он тут же изобразил на лице лучезарную улыбку.

— Привет, помните меня? Грэй Грантэм из «Пост». Мне нужно еще одно расписание.

— Декан сказал «нет».

— Я думал, что декана нет в городе.

— Да, он в отъезде. Помощник декана не дает разрешения. Больше никаких расписаний занятий. Вы уже и так доставили мне массу неприятностей.

— Я не понимаю. Мне не нужны личные сведения.

— Помощник декана говорит «нет».

— Где он находится?

— Он занят.

— Я подожду. Где его кабинет?

— Он еще долго будет занят.

— Я буду ждать долго.

Она скрестила руки на груди.

— Он не разрешит давать вам какие-либо расписания. Наши студенты имеют право на то, чтобы их дела не разглашались.

— Конечно, имеют. Какие неприятности я вам доставил?

— Я вам уже сказала.

— Пожалуйста, ответьте на мой вопрос.

Студент, работавший в бюро, незаметно скрылся за углом.

— Один из студентов, с кем вы беседовали, сообщил об этом на фирму «Уайт энд Блазевич», и они обратились к помощнику декана. Он вызвал меня и распорядился не давать никаких расписаний репортерам.

— Почему они забеспокоились?

— Их это беспокоит, о’кей? У нас тесные отношения с «Уайт энд Блазевич». Они нанимают многих наших студентов.

Грэй попытался напустить на себя жалкий и беспомощный вид.

— Я всего-навсего пытаюсь найти Эдварда Линни. Уверяю, что это не связано с какими-либо неприятностями. Мне надо задать ему всего лишь несколько вопросов.

Она предвкушала победу. Ей удалось отшить репортера из «Вашингтон пост», и это ее очень возвышало в собственных глазах. В упоении она великодушно бросила ему кроху:

— Мистер Линни больше у нас не учится. Это все, что я могу сказать.

Направляясь к двери, он пробормотал:

— Спасибо.

Возле самой машины его кто-то окликнул. Это был студент из бюро регистрации.

— Мистер Грантэм, — сказал он подбегая, — я знаю Эдварда. Он на какое-то время перестал посещать колледж. Личные проблемы.

— Где он?

— Родители положили его в частную клинику. Он проходит курс детоксикации.

— Где находится эта клиника?

— В Силвер-Спринг. Клиника называется «Парклейн хоспитал».

— Сколько времени он там находится?

— Около месяца.

Грантэм пожал ему руку:

— Спасибо. Я никому не скажу об этом.

— С ним действительно все в порядке?

— Да, уверяю вас.

Они остановились возле банка, и вскоре Дарби вернулась с пятнадцатью тысячами наличных. Ее пугали такие деньги, пугал Линни, пугала фирма.

«Парклейн» представлял собой центр детоксикации для богатых или тех, у кого были большие страховые суммы. Он располагался в небольшом, окруженном деревьями здании, стоявшем в одиночестве в полумиле от шоссе. Они решили, что здесь им придется трудно.

Грэй вошел в вестибюль первым и справился в регистратуре об Эдварде Линни.

— Он наш пациент, — довольно официально ответила сестра из регистратуры.

Грэй пустил в ход лучшую из своих улыбок.

— Да, я знаю, что он ваш пациент. Мне сказали об этом в юридическом колледже. В какой палате он находится?

Дарби вошла в вестибюль и подошла к фонтану с питьевой водой, чтобы утолить жажду.

— Он в палате 22, но видеть его вы не можете.

— В колледже мне сказали, что я могу встретиться с ним.

— А кем вы ему приходитесь?

Он собрал все свое обаяние.

— Грэй Грантэм из «Вашингтон пост». В юридическом колледже мне сказали, что я могу задать ему пару вопросов.

— Я сожалею, что они так вам сказали. Понимаете, мистер Грантэм, мы занимаемся этой клиникой, а они — своим колледжем.

Дарби взяла журнал и села на диван.

Его улыбка потускнела, но все еще присутствовала на лице.

— Понимаю, — сказал он как можно вежливее. — Могу я видеть администратора?

— Зачем?

— Это очень важное дело, и мне необходимо сегодня увидеться с мистером Линни. Если вы этого мне не разрешите, тогда я буду вынужден обратиться к вашему боссу. Я не уйду отсюда, пока не поговорю с администратором.

Взгляд, который она на него бросила, недвусмысленно предлагал ему катиться ко всем чертям.

— Минутку. Посидите пока.

— Благодарю.

Она вышла, и Грэй обернулся к Дарби. Он показал на тяжелую двойную дверь, которая, по его предположению, вела к больничным палатам. Она набрала воздуха и быстро прошла в нее. Дверь вела в холл, от которого в разные стороны расходились три стерильных коридора. Бронзовая табличка указывала на палаты с 18-й по 30-ю. Это была центральная часть здания, в холле стоял полумрак. Звуки скрадывались благодаря специальным ковру и обоям. Она допрыгается, что ее арестуют. Нарвется на какого-нибудь громилу-охранника или огромного санитара и окажется запертой в изоляторе, где прибывшие копы устроят ей допрос, а ее коллега будет беспомощно стоять и смотреть, как ее уводят в полицейский участок в наручниках. Ее имя появится в такой газете, как «Пост», и Обрубок, если он умеет читать, конечно же, увидит его, вот тогда они до нее доберутся.

Когда она кралась мимо закрытых дверей, морское побережье с его пинья-коладой казалось недостижимым. Дверь в палату 22 была закрыта, на ней висела табличка с именами Эдварда Л. Линни и доктора Уэйна Маклатчи. Она постучала.

Администратор оказался еще более упрямым, чем медсестра в регистратуре. Но за это ему хорошо платили. Он объяснил, что у них строгие правила посещения больных. Их пациенты очень болезненные и легкоранимые люди, и они должны их ограждать от беспокойства. И их врачи, которые являются лучшими в своей области, очень строги в отношении посещений их пациентов. Посещения разрешены только по субботам и воскресеньям и лишь для ближайших родственников и друзей, которые могут находиться с больными всего полчаса. Им приходится быть очень строгими. Они очень слабые люди, их пациенты, и, конечно же, они не могут выдерживать допросы со стороны репортеров, какими бы серьезными основаниями те для этого ни располагали.

Грантэм спросил, когда Линни может быть выписан из клиники.

— Эти сведения совершенно секретны! — воскликнул администратор.

— Очевидно, когда истечет страховка, — предположил Грантэм, все время ожидавший услышать шум и гневные голоса из-за двойных дверей, за которыми скрылась Дарби.

Это упоминание о страховке окончательно вывело администратора из равновесия. Грантэм поинтересовался, не может ли он, администратор, получить у Линни согласие ответить на пару вопросов. Все дело заняло бы меньше тридцати секунд.

— Это исключено, — выпалил администратор. — У нас строгие правила.

Ей ответил мягкий голос, и она вошла в палату. Ковер на полу был толще, и мебель была изготовлена из дорогих сортов дерева. Он сидел на кровати в джинсах, без рубахи и читал роман. Ее поразил его цветущий вид.

— Извините меня, — мягко сказала она, закрывая за собой дверь.

— Входите, — на его лице появилась приветливая улыбка. Она была первым представителем внешнего мира за последние дни. И каким симпатичным представителем! Он захлопнул книгу.

Она приблизилась к кровати.

— Меня зовут Сара Джейкобз. Я работаю над статьей для «Вашингтон пост».

— Как вы попали сюда? — спросил он, явно радуясь этому событию.

— Просто пришла. Вы работали клерком на «Уайт энд Блазевич» прошлым летом?

— Да, и предыдущим летом тоже. Они предлагают мне работать у них после окончания колледжа. Если я его закончу.

Она показала ему фотографию:

— Вы узнаете этого человека?

Он взял фотографию и усмехнулся:

— Да. Его зовут… сейчас, минутку… Он работает в нефтегазовом подразделении на девятом этаже. Как же его зовут?

Дарби не дышала.

Линни закрыл глаза и силился вспомнить. Он посмотрел на фото и сказал:

— Морган. Мне кажется, его зовут Морган. Да.

— Морган — это его фамилия?

— Это он. Не могу вспомнить его имя. Что-то вроде Криса, но не совсем. Мне кажется, оно начинается с буквы К.

— Вы уверены, что он работает в нефтегазовом подразделении? — Хотя она не помнила точную цифру, но была уверена, что Морганов в «Уайт энд Блазевич» было несколько.

— Да.

— На девятом этаже?

— Да. Я работал в подразделении банкротств на восьмом этаже, а нефтегазовики занимали частично восьмой и весь девятый этаж.

Он вернул ей фотографию.

— Когда вы выписываетесь? — спросила она. Уходить сразу было бы невежливо с ее стороны.

— На следующей неделе, надеюсь. Что сделал этот человек?

— Ничего. Нам просто надо с ним поговорить. — Она отступала к двери. — Я должна бежать. Спасибо. И всего доброго.

— Пожалуйста. Никаких проблем.

Она тихо закрыла за собой дверь и припустила в вестибюль.

— Эй, вы! Что вы здесь делаете?

Дарби обернулась и увидела перед собой высокого темнокожего охранника с пистолетом на боку. Вид у нее был совершенно виноватый.

— Что вы здесь делаете? — вновь потребовал он ответа, прижимая ее к стене.

— Навещала своего брата, — сказала она. — И больше не орите на меня.

— Кто ваш брат?

Она кивнула на дверь с номером 22.

— Сейчас нет посещений. Это запрещено.

— У меня было важное дело. Я ухожу, о’кей.

Дверь палаты 22 открылась, и из нее выглянул Линни.

— Это ваша сестра? — спросил охранник.

Дарби сделала умоляющие глаза.

— Да, оставьте ее, — сказал Линни. — Она уходит.

Она выдохнула и улыбнулась Линни.

— Мама навестит тебя в эти выходные.

— Хорошо, — мягко сказал Линни.

Охранник отступил, и Дарби чуть не бегом бросилась к двойным дверям.

Грантэм читал администратору лекцию о том, во что обходится обществу здравоохранение.

Она быстро прошла через вестибюль и была уже у выхода, когда администратор окликнул ее:

— Мисс! О, мисс. Назовите свое имя.

Дарби проскочила через входную дверь, направляясь к машине. Грантэм пожал плечами и с беззаботным видом вышел из здания. Они вскочили в машину и сорвались с места.

— Фамилия Гарсиа — Морган. Линни узнал его сразу же, но не смог вспомнить имени. Он только помнит, что оно начинается на К. — Она рылась в выписках из «Мартиндэйла — Хубеля». — Сказал, что работает в нефтегазовом подразделении на девятом этаже.

Грантэм на большой скорости отъезжал от «Парклейна».

— Нефть и газ.

— Да, так он сказал. — Она нашла его. — Кертис Д. Морган, нефтегазовое подразделение, двадцать девять лет. В судопроизводстве есть еще один Морган, но он компаньон и ему пятьдесят один год.

— Гарсиа — Кертис Морган, — произнес Грэй с облегчением и посмотрел на часы. — Без четверти четыре. Нам надо спешить. Я не могу откладывать.

Руперт засек их, когда они отъезжали от клиники. Красный «понтиак» несся по улице как ошпаренный. Некоторое время он пытался висеть у них на хвосте, затем плюнул и передал информацию по радио впереди идущей машине.

Глава 37

Метью Барру никогда раньше не приходилось пользоваться скоростным катером, и через пять часов тряски по океану он был вымотан и оглушен. Когда вдали показался берег, он впервые за десятилетия произнес молитву. А затем вновь стал посылать проклятия в адрес Флетчера Коула.

Они пришвартовались в небольшой лагуне возле города, которым, по его расчетам, должен был быть Фрипорт. Капитан сказал что-то о Фрипорте человеку по имени Ларри, когда они отправлялись из Флориды. За все время этого мучительного испытания больше не было произнесено ни слова. Роль Ларри в этом путешествии оставалась неясной. Он был не меньше ста девяноста пяти сантиметров ростом, с шеей, не уступавшей по толщине фонарному столбу, и не занимался ничем, кроме пристального наблюдения за Барром. Вначале это было терпимо, но через пять часов надоело хуже горькой редьки. Ноги отказывались их держать, когда катер остановился. Ларри сошел на берег первым и велел Барру следовать за ним. На пирсе к ним подошел другой громила, и они вместе сопроводили Барра к поджидавшему фургону, у которого подозрительно отсутствовали окна.

В этот момент путешествия Барру очень хотелось сказать «до свидания» своим новым приятелям и попросту исчезнуть в направлении Фрипорта. Он сел бы на первый самолет в Вашингтон и вмазал Коулу, как только увидел бы его сияющую лысину. Но он должен был сохранять самообладание. Они не осмелятся его тронуть. Фургон вскоре остановился на небольшой взлетно-посадочной полосе, и Барра провели к черному «лиэр-джету». Он с интересом рассматривал его, пока поднимался по трапу за Ларри. Он был спокоен и невозмутим. Это было для него еще одной работой. В конце концов, он был одним из лучших агентов ЦРУ одно время. Бывший морской пехотинец мог позаботиться о себе сам.

Он сидел в салоне один. Иллюминаторы были закрыты, и это раздражало его. Но он чувствовал, что господин Маттис дорожит уединением, и, конечно же, мог его понять. Ларри и второй тяжеловес сидели в начале салона, листая журналы, и совершенно его не замечали.

Через тридцать минут после взлета, когда самолет начал снижение, Ларри подгреб к нему.

— Надень это, — потребовал он, подавая плотную повязку для глаз. Зеленый новобранец в этот момент запаниковал бы. Дилетант начал бы задавать вопросы. Но Барра уже прежде возили с повязкой на глазах, и, хотя сомнения в отношении этой миссии у него сохранялись, он спокойно взял повязку и завязал себе глаза.

Человек, снявший с него повязку, представился как Эмиль, помощник Маттиса. Это был худощавый тип небольшого роста, темноволосый, с ниточкой усов над губой. Он сел в кресло, стоявшее в двух шагах, и закурил.

— Наши люди сказали нам, что вы здесь как бы на законных основаниях, — произнес он с дружеской улыбкой.

Барр огляделся вокруг. Стен в комнате не было, ими служили окна с тонкими переплетами. Солнце светило во всю мощь и нестерпимо резало глаза. За пределами комнаты просматривался ряд фонтанов и бассейнов в окружении роскошного сада. Они находились в одной из дальних комнат огромного дома.

— Я здесь от имени президента, — сказал Барр.

— Мы верим вам, — кивнул Эмиль. Он, несомненно, был каджуном.

— Могу ли я узнать, кто вы? — спросил Барр.

— Я — Эмиль, и этого достаточно. Господину Маттису нездоровится. Наверное, вам следует передать ваше сообщение через меня.

— Я имею указание говорить непосредственно с ним.

— Указание господина Коула, я полагаю. — С лица Эмиля не сходила улыбка.

— Совершенно верно.

— Понятно. Господин Маттис предпочитает не встречаться с вами. Он хочет, чтобы вы поговорили со мной.

Барр отрицательно покачал головой. Что ж, если запахнет жареным и инициатива выпадет из его рук, он с готовностью поговорит и с Эмилем, коль это будет необходимо. Но только не сейчас. Пока он будет тверд.

— Я уполномочен говорить только с Маттисом, — сказал Барр с невозмутимым видом.

Улыбка почти исчезла с лица Эмиля. Он указал на стоявшее посреди сада здание в стиле бельведер с окнами от пола до потолка. Ряды тщательно ухоженных кустов и цветов окружали его со всех сторон.

— Господин Маттис находится в своем бельведере. Следуйте за мной.

Они вышли из солнечной комнаты и медленно шли вокруг мелкого пруда. В желудке у Барри стоял комок, но он шел за своим маленьким приятелем как ни в чем не бывало. По саду разносился шум водопада. Узкая дорожка вела к бельведеру. Они остановились у дверей.

— Боюсь, что вам надо снять обувь, — сказал Эмиль с улыбкой. Сам он уже стоял без ботинок.

Барр расшнуровал свои и поставил у двери.

— Не наступайте на полотенца.

— Полотенца?

Эмиль открыл дверь, и Барр вошел один. Комната была абсолютно правильной круглой формы диаметром около пятнадцати метров. В ней стояли три кресла и софа, покрытые белоснежными простынями. Толстые махровые полотенца лежали на полу, образуя ровные тропинки по всей комнате. Сквозь стеклянную крышу ярко светило солнце. Открылась дверь, и из маленькой комнатки вышел Виктор Маттис.

Барр замер и вытаращил глаза. Он оказался худым до измождения, с длинными серыми волосами и грязной бородой. В одних спортивных шортах белого цвета, он осторожно ступал по полотенцам, не глядя на Барра.

— Сядь там, — сказал он, указывая на одно из кресел. — Не наступай на полотенца.

Обойдя полотенца, Барр сел на указанное место. Маттис повернулся к нему спиной и смотрел в окно. Его темно-коричневая кожа была словно дубленой. На ногах выступали безобразные вены. Ногти были длинными и желтыми. Он наверняка уже давно сошел с ума.

— Что тебе надо? — тихо спросил он, глядя в окно.

— Президент направил меня к вам.

— Он не посылал. Это сделал Коул. Я сомневаюсь, что президент об этом знает.

Может быть, он не был сумасшедшим. Когда он говорил, на его теле не двигался ни один мускул.

— Флетчер Коул — начальник штаба у президента. И он послал меня.

— Я знаю, кто такой Коул, и знаю, кто ты. И мне известно о твоем маленьком подразделении. Так что же тебе от меня надо?

— Мне нужна информация.

— Со мной не надо играть в эти игры. Говори конкретно.

— Вы читали дело о пеликанах?

Тщедушное тело не шелохнулось.

— А ты читал?

— Да, — быстро ответил Барр.

— Ты считаешь, что это правда?

— Не исключено. Вот почему я здесь.

— Почему господин Коул так обеспокоен этим делом о пеликанах?

— Потому что эту историю раскручивает пара репортеров. И если она соответствует действительности, мы должны немедленно об этом знать.

— Кто эти репортеры?

— Грэй Грантэм из «Вашингтон пост». Он первый пронюхал про дело и знает больше других. И продолжает усиленно копать. Коул считает, что он вот-вот что-нибудь опубликует.

— Мы можем позаботиться о нем, разве не так? — сказал Маттис в окно. — Кто второй?

— Рифкин из «Таймс».

За все время разговора он так и не сдвинулся ни на дюйм. Барр посмотрел на лежавшие вокруг простыни и полотенца. Да, он скорее всего сошел с ума. Место было стерильным и пропахшим дезинфекцией. Возможно, он был болен.

— Господин Коул считает его соответствующим действительности?

— Я не знаю. Он очень беспокоится по его поводу. Вот почему я нахожусь здесь, господин Маттис. Мы должны это знать.

— Что, если в нем изложена правда?

— Тогда у нас появятся проблемы.

Маттис наконец шевельнулся. Он перенес свой вес на правую ногу и сложил руки на узкой груди. Но взгляд его глаз оставался неподвижным. Вдали виднелись песчаные дюны и верхушки волн, но это был еще не океан.

— Знаешь, о чем я думаю? — тихо спросил он.

— О чем?

— Я думаю, что проблемой является Коул. Он дал это дело слишком многим людям. Он передал его в ЦРУ и позволил тебе его увидеть. Вот что по-настоящему меня беспокоит.

Барр не нашелся что ответить. Смешно было подозревать Коула в том, что он хотел, чтобы дело распространилось. «Проблема — это вы, господин Маттис. Это вы убили судей. Вы запаниковали и убрали Каллагана. Вы, алчные ублюдки, которые не захотели довольствоваться своими пятьюдесятью миллионами».

Маттис медленно повернулся и посмотрел на Барра. Глаза его были мутными и красными. Он совершенно не походил на того Маттиса, который был снят на фотографии вместе с вице-президентом. Правда, это было семь лет назад. За эти годы он постарел на все двадцать и, возможно, окончательно выжил из ума.

— Вина лежит на вас, клоунах из Вашингтона, — произнес он несколько громче.

Барр не мог смотреть на него.

— Это правда, господин Маттис? Мне надо знать только это.

Сзади него беззвучно отворилась дверь. Ларри, в одних носках, крадучись сделал два шага, стараясь не наступать на полотенца, и замер за спиной у Барра.

Маттис прошел по полотенцам к стеклянной двери и открыл ее. Глядя вдаль, он мягко произнес:

— Конечно же, это правда.

Миновав дверь, он медленно закрыл ее за собой. Барр наблюдал, как он ненормальной шаркающей походкой направлялся по дорожке, ведущей к дюнам.

«Что теперь? — подумал он. — Наверное, Эмиль вернется за мной. Возможно».

Барр не заметил, как Ларри неслышно двинулся вперед с куском веревки в руках. Он ощутил его присутствие, когда было уже поздно. Маттис не хотел крови в своем бельведере, поэтому Ларри просто сломал Барру шею и сдавливал ее до полного удушения.

Глава 38

По плану игры в данный момент поиска она должна была находиться в этом лифте, и она считала, что произошло уже достаточно непредвиденных событий, чтобы изменить этот план. Он же так не считал. Они провели энергичную дискуссию по поводу езды на лифте, и вот она уже поднималась. Он был прав: это был кратчайший путь к Кертису Моргану. Она тоже была права: это опасный путь к Кертису Моргану. Но другие маршруты могли оказаться не менее опасными. Весь план игры был смертельно опасен.

Она надела свое единственное платье и единственные туфли на каблуках. Грэй сказал, что она выглядит великолепно, однако это не стало для нее новостью. Лифт остановился на девятом этаже, и когда она сделала шаг, чтобы выйти из него, в желудке у нее резануло так, что стало трудно дышать.

Секретарша располагалась в дальнем конце приемной. За спиной у нее по всей стене шла надпись буквами из бронзы: «Уайт энд Блазевич». Колени у Дарби подгибались, но ей удалось скрыть свое замешательство от секретарши, встретившей ее с заученной улыбкой. До пяти часов оставалось десять минут.

— Могу я вам помочь? — спросила она. Ее имя, как указывалось на табличке, было Пегги Янг.

— Да, — выдавила Дарби, прочищая горло. — В пять часов у меня встреча с Кертисом Морганом. Мое имя Дороти Блайз.

На секретаршу напал столбняк. Рот у нее открылся, а глаза вылезли из орбит. Говорить она не могла.

Сердце у Дарби замерло.

— Что-нибудь не так?

— Нет-нет, извините. Минутку. — Пегги Янг вскочила и поспешно исчезла.

«Беги! — Ее сердце стучало как барабан. — Беги! — Она пыталась овладеть своим дыханием, но безуспешно. Ноги у нее были как будто ватные. — Беги!»

Она посмотрела вокруг, стараясь сохранить невозмутимый вид и показаться обычной клиенткой, ожидающей встречи с адвокатом. Не будут же они стрелять прямо здесь, в приемной адвокатской конторы.

Он появился первым, за ним шла секретарша. Ему было около пятидесяти, волосы на его голове росли клочьями и имели серый оттенок, а с лица не сходил ужасный оскал.

— Привет, — сказал он, но только потому, что был обязан поздороваться. — Я Джеральд Шваб, компаньон фирмы. Вы говорите, что у вас назначена встреча с Кертисом Морганом?

«Мужайся», — сказала она себе.

— Да. На пять часов. А в чем дело?

— И вас зовут Дороти Блайз?

«Можно просто Дот», — сказала она про себя.

— Да. Я уже говорила. Так в чем же проблема? — В ее голосе звучало подлинное раздражение.

Он приблизился к ней.

— Когда вы договаривались о встрече?

— Я не помню. Недели две назад. Я встретила Кертиса на вечеринке в Джорджтауне. Он рассказал мне, что работает адвокатом в нефтегазовой области, а мне как раз был нужен такой специалист. Я позвонила вам сюда и назначила встречу. А теперь не будете ли вы так добры сказать, что происходит? — Она сама удивлялась тому, насколько естественно эти слова срывались с ее пересохших губ.

— Зачем вам нужен адвокат из области нефтегазового бизнеса?

— Я не думаю, что должна с вами объясняться, — сказала она с натуральной сварливостью в голосе.

Двери лифта открылись, и к ним присоединился вышедший из него человек в дешевом костюме. Дарби покосилась на него. Ее ноги были готовы сорваться в любую секунду.

Шваб продолжал на нее наседать:

— У нас нет никаких записей о назначении такой встречи.

— В таком случае увольте секретаря. Вы всегда так встречаете новых клиентов? — негодовала Дарби, но Шваб не унимался:

— Вы не можете встретиться с Кертисом Морганом.

— А почему нет? — потребовала она ответа.

— Он мертв.

Колени чуть не подогнулись. В желудке вновь резанула боль. Но она быстро сообразила, что в этой ситуации следует иметь шокированный вид. В конце концов, он должен был стать ее новым адвокатом.

— Мне жаль. Почему никто не известил меня?

Шваб продолжал ее подозревать.

— Как я сказал, у нас не зарегистрирована Дороти Блайз.

— Что с ним случилось?

— На него напали неделю назад. Застрелен тремя панками, мы полагаем.

Обладатель дешевого костюма сделал к ней шаг.

— У вас есть какое-нибудь удостоверение личности?

— Кто вы такой, черт побери? — громко бросила она ему.

— Он из охраны, — сказал Шваб.

— Из охраны чего? — Она говорила еще громче. — Это адвокатская фирма или тюрьма?

Компаньон посмотрел на охранника, и стало ясно, что никто из них не знает, как им поступить в данный момент. Она была очень привлекательной, и они расстроили ее, тогда как ее рассказ вполне мог быть правдой. Они несколько расслабились.

— Почему бы вам не задержаться, мисс Блайз? — сказал Шваб.

— Я не могу ждать!

Охранник бросился к ней.

— Сюда, — сказал он, протянув к ней руку.

Она шлепнула его по руке.

— Только дотроньтесь до меня, и первое, что я сделаю завтра утром, — это подам на вас в суд. Отойдите!

Это их смутило. Она была в бешенстве и кусалась. Возможно, они немного переусердствовали.

— Я провожу вас вниз, — сказал охранник.

— Я знаю, где выход. Мне только непонятно, как у таких клоунов могут быть какие-то клиенты. — Она отступила назад. Ее лицо пылало, но не от гнева. Это был страх. — Я имею адвокатов в четырех штатах, но никогда еще не встречала такого отношения, — кричала она на них, находясь уже в центре приемной. — В прошлом году я уплатила за услуги адвокатов полмиллиона, в следующем плачу миллион, но вам, идиотам, из этого не перепадет ничего. — Чем ближе был лифт, тем громче она кричала. Она была безумной женщиной. Они смотрели на нее расширенными глазами, пока не открылись двери лифта и она не скрылась за ними.

* * *

Грэй ходил у кровати с телефоном в руках и ждал ответа Смита Кина. Дарби с закрытыми глазами вытянулась на кровати.

Грэй остановился.

— Алло, Смит. Мне нужно, чтобы ты быстро проверил кое-что.

— Откуда ты звонишь? — спросил Кин.

— Из отеля. Посмотри дней на шесть-семь назад. Мне нужен некролог на Кертиса Д. Моргана.

— Кто он такой?

— Гарсиа.

— Гарсиа! Что случилось с Гарсиа?

— Он умер, очевидно, убит налетчиками.

— Припоминаю. Мы печатали статью на прошлой неделе о молодом адвокате, который был ограблен и застрелен.

— Это, вероятно, он. Можешь проверить это для меня? Мне нужно знать имя его жены и адрес, если он у нас есть.

— Как вы вышли на него?

— Долго рассказывать. Мы попытаемся поговорить с его вдовой сегодня вечером.

— Гарсиа мертв. Это злой рок, малыш.

— Это хуже, чем злой рок. Парнишка знал что-то, и они его пришибли.

— Вам ничто не грозит, как ты думаешь?

— Кто знает.

— Где девушка?

— Она со мной.

— Что, если они следят за его домом?

Грэй не задумывался над этим.

— Мы должны использовать этот шанс. Я перезвоню тебе минут через пятнадцать.

Он поставил телефон на пол и сел в старинное кресло-качалку. Пиво на столе было теплым, но он сделал большой глоток и стал смотреть на Дарби. Ее глаза были закрыты рукой. Она лежала в джинсах и свитере. Платье валялось в углу. Туфли брошены посреди комнаты.

— С вами все в порядке? — спросил он тихо.

— Чудесно.

Она была настоящей чертовкой, и это нравилось ему в женщинах. Конечно, она была без пяти минут адвокат, и их, должно быть, этому учили. Он потягивал пиво и любовался джинсами. В этот короткий момент он без помех мог смотреть на нее и не бояться быть пойманным. Это доставляло ему удовольствие.

— Вы глазеете на меня? — спросила она.

— Да.

— Секс — это самое последнее, что приходит мне в голову.

— Тогда почему вы заговорили о нем?

— Потому что я чувствую ваше вожделение по моим накрашенным ногтям на ногах.

— Верно.

— У меня болит голова. По-настоящему болит.

— После такой работы это неудивительно. Дать вам что-нибудь?

— Да. Билет в один конец до Ямайки.

— Вы можете уехать сегодня же вечером. Я прямо сейчас отвезу вас в аэропорт.

Она убрала руку с глаз и слегка помассировала виски.

— Извините, я плакала.

Одним залпом он допил остатки пива.

— Вы заслужили право на это.

Она была в слезах, когда выходила из лифта. Он ждал ее в вестибюле, как заботливый отец, с той лишь разницей, что в кармане у него лежал пистолет тридцать восьмого калибра, о котором она, впрочем, ничего не знала.

— Итак, какого вы мнения о профессии репортера после сегодняшнего дня?

— Я бы лучше пошла колоть свиней.

— По правде говоря, не каждый день бывает таким насыщенным событиями. Иногда я просто сижу целыми днями за столом и названиваю бюрократам, которые отвечают «без комментариев».

— Звучит великолепно. Давайте завтра этим займемся.

Он сбросил свои ботинки и положил ноги на кровать. Она закрыла глаза и глубоко вздохнула. Несколько минут они не произносили ни слова.

— Вы знаете, что Луизиану называют еще штатом пеликанов? — спросила она, не открывая глаз.

— Нет. Я не знал этого.

— Это настоящий позор, поскольку пеликанов там извели еще в начале 60-х.

— Что с ними случилось?

— Пестициды. Они питаются только рыбой, а рыба водится в речной воде, перенасыщенной соединениями хлора с углеводородом, образующимися в результате применения пестицидов. Дожди смывают пестициды с полей в ручейки, впадающие в речки, большинство из которых течет в Миссисипи. Когда рыба доходит до пеликанов, она оказывается нашпигованной ДДТ и другими химикатами, которые накапливаются в жировых прослойках птицы. Немедленная смерть случается редко, однако во время голода или в плохую погоду пеликаны, орлы, бакланы оказываются вынужденными использовать свои внутренние резервы и начинают в буквальном смысле травиться своими собственными жирами. Если они не умирают, то теряют способность к воспроизводству. Их яйца становятся настолько хрупкими, что трескаются во время высиживания. Вы знали об этом?

— Почему я должен был об этом знать?

— В конце 60-х в Луизиану начали завозить коричневых пеликанов из южной Флориды, и с годами их поголовье стало постепенно увеличиваться. Однако эти птицы все еще в опасности. Сорок лет назад их насчитывались тысячи. Кипарисовое болото, которое Маттис собирается уничтожить, является местом обитания всего нескольких десятков пеликанов.

Грэй обдумывал услышанное. Она ненадолго замолчала.

— Какой сегодня день? — спросила она наконец, не открывая глаз.

— Понедельник.

— Сегодня неделя, как я уехала из Нового Орлеана. Ровно две недели назад Томас и Вереек обедали вместе в Вашингтоне. Это был, безусловно, роковой момент, когда дело о пеликанах перешло из рук в руки.

— Вчера было три недели, как от рук убийц погибли Розенберг и Джейнсен.

— Я была невинной студенткой-юристкой, занимавшейся своими собственными делами и имевшей чудесный роман со своим профессором. Думаю, что те дни уже не вернуть.

«Юридический колледж и профессора уже не вернуть», — подумал он.

— Какие у вас планы?

— Никаких. Мне хочется только одного: выпутаться из этой истории и остаться живой. Я куда-нибудь сбегу и спрячусь на несколько месяцев, а может быть, лет. У меня достаточно денег, чтобы скрываться долгое время. Если настанет такой момент, когда я не буду озираться, то, может быть, вернусь назад.

— В юридический колледж?

— Не думаю. Юриспруденция утратила для меня свою привлекательность.

— Почему вам хотелось быть адвокатом?

— Идеализм и деньги. Мне казалось, что я смогу изменять мир, да еще и получать за это деньги.

— Но адвокатов уже хоть пруд пруди. Почему все эти вундеркинды так и прут в юридические колледжи?

— Все очень просто. Они хотят иметь «БМВ» и золотые кредитные карточки. Если попадешь в хороший юридический колледж, окончишь его в числе первых десяти процентов и получишь работу в крупной фирме, то будешь получать шестизначную сумму всего лишь через несколько лет, и это еще не все. Твое будущее гарантировано. В возрасте тридцати пяти лет станешь компаньоном, загребающим не менее двухсот тысяч в год. Некоторые имеют гораздо больше.

— Как насчет остальных, которые составляют девяносто процентов?

— Для них сделка оказывается не такой выгодной. Они довольствуются тем, что останется от более удачливых.

— Большинство адвокатов, которых я знаю, ненавидят свое дело. Они бы предпочли заниматься чем угодно, только не юриспруденцией.

— Но из-за денег они не могут пойти на это. Самый вшивый адвокат в маленькой конторке может зарабатывать сотню тысяч в год после десятилетней практики. Он может ненавидеть ее, но где еще ему удастся иметь такие деньги?

— Я не переношу адвокатов.

— А репортеры, вы считаете, заслуживают только обожания?

«Договорились», — подумал Грэй и взглянул на часы. Взяв телефон, он набрал номер Кина. Кин зачитал ему некролог и статью из «Пост» о бессмысленном убийстве на улице молодого адвоката. Грэй записывал.

— И еще два момента, — сказал Кин. — Фельдман очень беспокоится, как бы с тобой не случилась беда. Он ждал тебя сегодня вечером с отчетом в своем кабинете, и, когда ты не появился, он чуть не наделал в штаны. Обязательно доложи завтра до обеда. Понял?

— Я попытаюсь.

— Не только попытайся, но и постарайся. Мы здесь очень нервничаем.

— «Таймс» все еще ищет ветра в поле, не так ли?

— Меня сейчас не так беспокоит «Таймс», как ты и девушка.

— С нами все в порядке. Все очень мило. Что еще у тебя есть?

— Тебе трижды за последние два часа звонил человек по имени Клив. Говорит, что он полицейский. Ты его знаешь?

— Да.

— Так вот, он хочет поговорить с тобой сегодня вечером. Говорит, что это срочно.

— Я позвоню ему потом.

— О’кей. Смотрите, ребята, будьте осторожны. Мы задержимся в редакции допоздна, так что звони, чтобы мы не волновались.

Грэй положил трубку и посмотрел в свои записи. Время приближалось к семи.

— Я отправляюсь к миссис Морган, а вы оставайтесь здесь.

Она села среди подушек и сложила руки на коленях.

— Я бы тоже поехала.

— А вдруг они следят за домом? — спросил он.

— Зачем им следить за его домом? Он мертв.

— Возможно, они заподозрили что-то в связи с появлением загадочного «клиента», разыскивающего Моргана. Хоть он и мертв, но он привлекает к себе внимание.

Она подумала над этим с минуту.

— Нет. Я еду.

— Это слишком рискованно, Дарби.

— Не рассказывайте мне про риск. Я хожу по минному полю двенадцать дней. И это, оказывается, легко.

Он ждал ее у двери.

— Кстати, где я ночую сегодня?

— В отеле «Джефферсон».

— У вас есть его телефон?

— А как вы думаете?

— Вопрос снимается.

Частный реактивный самолет с Эдвином Шнеллером на борту приземлился в вашингтонском аэропорту Националь вскоре после семи. После шестидневного пребывания в отеле «Плаза», где от бессилия он чуть ли не лез на стены, Шнеллер был рад выбраться из Нью-Йорка. Почти неделю его люди проверяли отели, следили за аэропортами и прочесывали улицы, отлично зная, что зря тратят свое время. Но приказ есть приказ. Им было велено находиться там, пока что-нибудь не проклюнется. Искать девчонку в Манхэттене было глупо, но они должны были находиться рядом на случай, если она допустит такую ошибку, как телефонный звонок или операция с кредитной карточкой, что могло вывести на ее след.

Она не совершала ошибок до двух тридцати сегодняшнего дня, когда ей понадобились деньги и она воспользовалась своим счетом в банке. Они знали, что это случится, тем более если она решит покинуть страну и побоится воспользоваться кредитной карточкой. В какой-то момент ей потребуется наличность, и она будет вынуждена телеграфировать, поскольку ее банк находится в Новом Орлеане, а сама она — в другом месте. Клиент Шнеллера владел восемью процентами собственности банка, что было не такой уж большой долей, но вполне достаточной для того, чтобы знать о подобных операциях. Вскоре после трех ему позвонили из Фрипорта.

Они не подозревали, что она находится в Вашингтоне. Она была умной девчонкой и убегала от неприятностей, а не стремилась к ним. И уж, конечно, они не рассчитывали, что она свяжется с репортером. Им это не приходило в голову, а теперь казалось совершенно логичным и более чем допустимым.

Пятнадцать тысяч перекочевало с ее счета на его, и у Шнеллера появилась работа. С ним было двое. Еще один частный самолет находился в пути из Майами. Он немедленно запросил десять человек. И это будет быстрая работа, или ее не будет вовсе! У них не было ни секунды лишней.

Шнеллер не питал особых иллюзий. В команде с Камелем все казалось возможным. Тот убрал Розенберга и Джейнсена так же чисто, как и исчез впоследствии. Теперь же он был мертв, убит выстрелом в голову из-за какой-то студентки юридического колледжа.

Дом Моргана находился в аккуратном пригороде Александрии. Соседство у него было молодым и процветающим, с двух- и трехколесными велосипедами в каждом дворе.

На дорожке, ведущей к дому, стояли три автомобиля. Один из них имел номерные знаки штата Огайо. Грэй нажал на кнопку дверного звонка и посмотрел на улицу. Ничего подозрительного.

Дверь приоткрыл пожилой мужчина.

— Да, — тихо произнес он.

— Я Грэй Грантэм из «Вашингтон пост», а это моя помощница Сара Джейкобз. — Дарби выдавила из себя улыбку. — Мы бы хотели поговорить с миссис Морган.

— Не думаю, что это возможно.

— Пожалуйста. Это очень важно.

Он внимательно посмотрел на них.

— Подождите минутку. — Он закрыл дверь и исчез.

Дом имел узкую деревянную галерею с небольшой верандой. Они стояли на темной веранде и не были видны с улицы. Медленно проехала машина.

Он вновь открыл дверь.

— Я Том Купчек, ее отец. Она не хочет ни с кем говорить.

Грэй кивнул, показывая, что понимает состояние женщины.

— Мы отнимем не больше пяти минут. Я обещаю.

Он вышел на веранду и прикрыл за собой дверь.

— Наверное, у вас плохо со слухом. Я сказал, что она не желает разговаривать.

— Я слышал вас, господин Купчек, и я уважаю ее право на уединение, поскольку знаю, что ей пришлось пережить.

— С каких это пор ваш брат стал уважать частную жизнь других людей?

Очевидно, господин Купчек был из тех людей, кто заводится с пол-оборота. Он вот-вот мог взорваться.

Грэй оставался невозмутимым. Дарби отступила. С нее на сегодня было достаточно препирательств.

— Ее муж трижды звонил мне перед смертью. Я разговаривал с ним по телефону, и мне не верится, что его убийство было случайным.

— Он мертв. Моя дочь убита горем. Она не хочет разговаривать. А сейчас выметайтесь отсюда на все четыре стороны.

— Господин Купчек, — мягко сказала Дарби, — у нас есть основания считать, что ваш зять был свидетелем некоторой высокоорганизованной преступной деятельности.

Это несколько его охладило, и он уставился на Дарби:

— На самом деле? Но вы же не можете спросить его об этом, не так ли? Моя дочь ничего не знает. У нее был тяжелый день, и она приняла лекарства. А теперь уходите.

— Можем мы увидеть ее завтра? — спросила Дарби.

— Сомневаюсь. Сначала позвоните:

Грэй дал ему визитную карточку:

— Если она захочет поговорить, номер телефона на обороте. Я остановился в отеле. Завтра около полудня я позвоню.

— Ладно, звоните. А теперь уходите. Вы уже и так расстроили ее.

— Нам очень жаль, — сказал Грэй, выходя с веранды.

Купчек стоял у открытой двери и ждал, когда они уйдут.

Грэй остановился и обернулся к нему:

— Какой-нибудь другой репортер звонил или заходил к вам?

— На следующий день после убийства они звонили непрерывно и задавали всевозможные вопросы. Невоспитанные люди.

— Но в последние дни никого не было?

— Да. Никого. Уходите.

— И никого из «Нью-Йорк таймс»?

— Нет, никого. — Он шагнул в дом и захлопнул дверь.

Они заспешили к машине, стоявшей через четыре дома. Движения на улице не было. Грэй сделал крюк по улочкам пригорода и вышел к машине с противоположного направления. Он смотрел в зеркало, пока не убедился, что за ними нет хвоста.

— Конец истории с Гарсиа, — сказала Дарби, когда они въехали на шоссе 395 и направились к городу.

— Еще нет. Мы сделаем последнюю и окончательную попытку завтра, и, может быть, она согласится поговорить с нами.

— Если бы она что-то знала, то это было бы известно и ее отцу. А если отец располагает этими сведениями, то почему бы не поделиться с нами? Тут пусто, Грэй.

В этом был смысл. В течение нескольких минут они ехали молча: усталость давала о себе знать.

— Мы можем добраться до аэропорта за пятнадцать минут, — сказал он. — Я вас высажу, и через полчаса вы сможете вылететь из страны. Садитесь на любой самолет, лишь бы исчезнуть отсюда.

— Я уеду завтра. Мне нужно отдохнуть и подумать над тем, куда отправиться. Спасибо.

— Вы чувствуете себя в безопасности?

— В настоящий момент — да. Но все может измениться в считанные секунды.

— Я был бы рад поспать в вашей комнате сегодня ночью. Как это было в Нью-Йорке.

— Вы не спали в моей комнате в Нью-Йорке. Вы спали на диване в прихожей. — Она улыбалась, что было хорошим признаком.

Он тоже улыбался.

— О’кей. Я буду спать в прихожей.

— Прихожей в моем номере нет.

— Так, так. Тогда где же я смогу поспать?

Она вдруг перестала улыбаться. Кусая губы, она едва сдерживала навернувшиеся слезы. Он зашел слишком далеко. Это опять был Каллаган.

— Я просто не готова, — сказала она.

— Когда может настать такое время?

— Пожалуйста, Грэй. Оставим этот разговор.

Она смотрела вперед и молчала.

— Извините, — сказал он.

Она медленно легла на сиденье и положила голову ему на бедро. Он положил руку ей на плечо, и она сжала ее в своей.

— Я страшно боюсь, — сказала она спокойно.

Глава 39

Он ушел из ее номера около десяти, после того как была выпита бутылка вина и съеден яичный рулет. Из своего номера он позвонил Мейсону Пайпуру, ночному репортеру из криминальной хроники «Пост», и попросил его проверить по своим источникам сведения об уличном убийстве Моргана. Оно произошло в деловой части города, в которой подобные события случались не часто. Здесь было зафиксировано всего несколько налетов и избиений.

Он был усталым и разочарованным. И в довершение ко всему чувствовал себя несчастным из-за того, что завтра она уедет. «Пост» задолжала ему шесть недель отпуска, и он испытывал искушение отправиться вместе с ней. Пускай Маттис качает свою нефть. Но он боялся, что никогда уже больше не вернется назад, что в общем-то было бы возможно, если бы не деньги, которых у него в отличие от нее не было. Они могут прыгать и резвиться на солнечном побережье месяца два на его деньги, а дальше придется полагаться на ее средства. И, что более важно, она не приглашала его бежать вместе с ней. Она все еще была в трауре. Когда она упоминала Томаса Каллагана, он мог чувствовать ее боль.

Сейчас он находился в отеле «Джефферсон» на Шестнадцатой улице, в соответствии с ее указаниями, конечно.

Он позвонил Кливу домой.

— Где ты находишься? — спросил Клив раздраженным тоном.

— В отеле. Это долгая история. Выкладывай, что у тебя.

— Они отправили сержа в отпуск по болезни на три месяца.

— Что с ним случилось?

— Ничего. Он говорит, что им нужно было его убрать на какое-то время. Там сейчас как в бункере. Всем было велено заткнуться и ни с кем не вести никаких разговоров. Они напуганы до смерти. Сержу сказали, чтобы он ушел сегодня в полдень. Он предполагает, что ты находишься в очень опасном положении. Твое имя сотни раз упоминалось за прошлую неделю. Они сломали себе голову, гадая, насколько ты осведомлен.

— Кто это — они?

— Коул, конечно, и его помощник Берчфилд. Они орудуют в западном крыле, как гестапо. Иногда к ним присоединяется этот, как его зовут, маленький хорек с галстуком-бабочкой? Из внутренних дел.

— Эммитт Уэйкросс.

— Да, он. Угрозы и интриги исходят в основном от Коула и Берчфилда.

— Какие угрозы?

— Никто в Белом доме, кроме президента, не имеет права давать официальные или неофициальные интервью прессе без разрешения Коула. Включая пресс-секретаря. На все требуется разрешение Коула.

— Это невероятно.

— Они напуганы до смерти. И серж считает их опасными.

— О’кей. Я залег на дно.

— Я останавливался возле твоей квартиры прошлым вечером. Надо было сказать мне, что ты исчезаешь.

— Я выйду на тебя завтра вечером.

— Какая у тебя машина?

— Четырехдверный арендованный «понтиак» спортивного типа.

— «Вольво» я проверил сегодня во второй половине дня. Машина в полном порядке.

— Спасибо, Клив.

— У тебя все о’кей?

— Думаю, да. Скажи сержу, что все отлично.

— Позвони мне завтра утром. Я беспокоюсь.

Он проспал четыре часа и был разбужен телефонным звонком. За окном стояла ночь, и до рассвета оставалось еще не меньше двух часов. Он уставился на телефон и долго смотрел на него, сняв трубку только после пятого звонка.

— Алло, — сказал он с раздражением.

— Это Грэй Грантэм? — прозвучал смущенный женский голос.

— Да. А вы кто?

— Беверли Морган. Вы заезжали к нам вчера вечером.

Грэй стоял на ногах, окончательно проснувшись, и ловил каждое слово.

— Да. Мне жаль, если мы вас побеспокоили.

— Нет. Мой отец очень недоверчивый. И сердитый. После убийства Кертиса от репортеров не было покоя. Они звонили отовсюду. Им нужны были его старые фотографии, новые фотографии меня и ребенка. Они звонили в любое время. Это было ужасно, и мой отец устал от них. Двоих он спустил с крыльца.

— Полагаю, что нам повезло.

— Я надеюсь, он вас не обидел? — Голос был глухой и срывающийся. Она пыталась им овладеть.

— Нисколько.

— Сейчас он спит внизу на диване. Так что мы можем поговорить.

— А почему вы не спите?

— Я принимаю какое-то снотворное, и оно совершенно сломало мой биологический ритм. Сплю целыми днями, а ночью мучаюсь от бессонницы. — Было очевидно, что ей не спалось и хотелось поговорить.

Грэй сел на кровать и попробовал расслабиться.

— Я могу представить себе, какое потрясение вы перенесли.

— Требуется несколько дней, чтобы осознать это. Боль поначалу ужасная. Просто ужасная. Я не могла пошевелиться без боли. Потрясение было таким, что я не могла поверить в случившееся. Все связанное с похоронами прошло для меня как во сне. То, что я говорю, утомительно для вас?

— Нет, нисколько.

— Я должна отказаться от этих таблеток. Я сплю так много, что перестала общаться с людьми. К тому же мой отец никого ко мне не подпускает. Вы записываете?

— Нет. Я просто слушаю.

— Он был убит неделю назад, вечером. Я думала, что он задерживается на работе, что редкостью не было. Они застрелили его и забрали бумажник, поэтому полиция не смогла установить его личность. Я услышала в новостях сообщение об убитом в центре города молодом адвокате и сразу же поняла, что это был Кертис. Не спрашивайте, как они догадались, что он был адвокатом, не зная его имени. Наверное, это одна из тех странных и загадочных вещей, которые обычно присутствуют при убийствах.

— Почему он допоздна задерживался на работе?

— Он работал по восемьдесят часов в неделю, а иногда больше. «Уайт энд Блазевич» — это соковыжималка. Они пытаются доконать сотрудника в течение семи лет, и если им это не удается, то делают его компаньоном фирмы. Кертис ненавидел свою работу и устал от нее.

— Сколько он там проработал?

— Пять лет. Он получал девяносто тысяч в год, поэтому терпел.

— Вы знали, что он звонил мне?

— Нет. Я узнала от отца и думала над этим весь вечер. Что он говорил?

— Он не называл свое настоящее имя, а пользовался вымышленным — Гарсиа. Не спрашивайте, как я установил его личность, это займет много времени. Он сказал, что, возможно, знает что-то об убийствах судей Розенберга и Джейнсена, и хотел рассказать мне об этом.

— Ренди Гарсиа был в школе его лучшим другом.

— У меня создалось впечатление, что он видел в конторе кое-что, и, возможно, кто-то в конторе знал, что он видел это. Он очень нервничал и всегда звонил из телефонов-автоматов, считая, что за ним следят. Мы собирались встретиться рано утром в предыдущую субботу, но в то утро он позвонил и отказался от встречи. Он был напуган и сказал, что должен думать о безопасности своей семьи. Вы что-нибудь знали об этом?

— Нет. Я знала, что он находится в огромном напряжении, но так было все пять лет. Дома он никогда не говорил о работе, потому что страшно ненавидел ее.

— Почему он должен был ненавидеть свою работу?

— Потому что работал на банду головорезов и душителей, которые заставляли потом и кровью выколачивать каждый доллар. Они тратят кучу денег на свой внушительный фасад респектабельности, но они подонки. Кертис был лучшим студентом и мог выбирать себе работу. Они были такими добренькими, когда нанимали его, а на деле оказались настоящими чудовищами. Это очень непорядочно.

— Почему же он оставался на этой работе?

— Деньги удерживали. Год назад он чуть было не ушел, но сорвалось с новым местом работы. Он был очень несчастлив, но все носил в себе. Я думаю, что он очень жалел об этом. Когда он возвращался с работы домой, я, по заведенному правилу, спрашивала, как прошел день. Иногда это было в десять часов вечера, и я знала, что день был плохим. Но он всегда говорил, что день был прибыльным. Слово у него было такое — «прибыльный». А затем мы переходили на разговор о нашей малышке. Ему не хотелось говорить о работе, а я не любила о ней слушать.

«Ну, о Гарсиа достаточно. Он умер и ничего не сказал своей жене», — думал Грэй.

— Кто разбирал его бумаги?

— Кто-то из конторских. Они привезли его вещи в пятницу, аккуратно упакованные в трех конторских коробках. Вы можете их посмотреть.

— Нет, спасибо. Я уверен, что они были тщательно просеяны. На какую сумму была застрахована его жизнь?

Она помедлила с ответом.

— Вы проницательный человек, мистер Грантэм. Две недели назад он приобрел страховой полис на миллион долларов с условием выплаты страховой суммы в двойном размере, если смерть наступит в результате несчастного случая.

— Это два миллиона долларов.

— Да, сэр. Полагаю, вы правы. Мне кажется, у него были подозрения.

— Я не думаю, что он был убит уличными грабителями, миссис Морган.

— Я не могу в это поверить. — Голос у нее слегка сорвался, но она справилась с собой.

— Копы задавали вам много вопросов?

— Нет. Они считали, что это просто еще одно ограбление на улицах Вашингтона, закончившееся трагично. Ничего особенного. Случается каждый день.

История со страховкой была интересной, но бесполезной. Грэй устал от миссис Морган и ее неторопливой речи. Ее было жалко, но если она ничего не знала, то пора сказать «спокойной ночи».

— Как вы считаете, что ему было известно?

Это могло тянуться часами.

— Я не знаю, — ответил Грэй, взглянув на часы. — Он сказал, что знает что-то об убийствах, но дальше этого не пошел. Я был уверен, что мы где-нибудь встретимся и он все мне расскажет и что-нибудь покажет. Я ошибался.

— Как он мог что-то знать об убитых судьях?

— Я не знаю. Он ни с того ни с сего позвонил и сказал мне об этом.

— Что бы, к примеру, он мог вам показать? — спросила она.

Репортером был он. Вопросы полагалось задавать ему.

— Понятия не имею. Он даже не намекнул.

— Где бы он мог прятать подобную вещь?

Вопрос был простодушным. И вдруг до него дошло. Она к чему-то клонит.

— Я не знаю. Где он хранил свои ценные бумаги?

— У нас был сейф в банке для купчих, завещаний и прочих бумаг. Я всегда знала о сейфе. Всеми деловыми вопросами в семье занимался он, господин Грантэм. В прошлый четверг мы с отцом осматривали сейф, но ничего необычного в нем не заметили.

— Вы рассчитывали на что-то необычное, верно?

— Нет. Затем в субботу, рано утром, когда еще было темно, я просматривала бумаги в спальне, в его столе. У нас есть такое старинное шведское бюро, где он держал свою личную переписку и другие бумаги, и я обнаружила в нем кое-что не совсем обычное.

Грэй вскочил на ноги с телефоном в руках и дико уставился в пол. Она позвонила в четыре утра. Двадцать минут болтала ни о чем. Дождалась, когда он уже был готов бросить трубку, и выдала нечто сногсшибательное.

— Что это такое? — спросил он как можно спокойнее.

— Это ключ.

У него в горле стоял комок.

— Ключ от сейфа. От другого сейфа.

— В каком банке?

— В Первом колумбийском. Мы никогда не пользовались его услугами.

— Понятно. И вы ничего не знали об этом втором сейфе?

— О нет. Я была озадачена этим и все еще недоумеваю, но все наши деловые бумаги были на месте, в старом сейфе, поэтому у меня не было причин проверять этот новый сейф. Я для себя решила, что сделаю это, когда у меня будет возможность.

— А вы не хотели бы, чтобы за вас это сделал я?

— Я знала, что вы так и скажете. Что, если вы найдете то, что ищете?

— Я не знаю, что я ищу. Но что, если я найду что-то и это что-то окажется весьма, скажем, заслуживающим внимания прессы?

— Используйте его.

— И никаких условий?

— Одно. Если оно каким-то образом компрометирует моего мужа, вы не будете это использовать.

— Договорились. Я обещаю.

— Когда вы хотите получить ключ?

— Он у вас в руках?

— Да.

— Если вы выйдете на веранду, я буду там примерно через три секунды.

Личный самолет из Майами привез только пятерых, поэтому Эдвин Шнеллер мог задействовать в операции всего семь человек. Семь человек при недостатке времени и необходимого оборудования. В ночь на понедельник он не спал. Его номер в отеле напоминал маленький командный пункт, где всю ночь напролет они сидели, уткнувшись в карты, и пытались спланировать свои действия на следующие сутки. Кое-что им было известно точно. У Грантэма есть квартира, но его самого в ней нет. У него есть машина, которой он не пользуется. Работает он в редакции «Пост», которая располагается на Пятнадцатой улице. «Уайт энд Блазевич» находится на Десятой, но она туда не вернется. Вдова Моргана живет в Александрии. Помимо всего, им предстояло найти двоих из трех миллионов.

Эти люди были не из тех, кто всегда находится под рукой, готовых на «мокрое дело». Их надо было разыскать и уговориться о цене, которая на этот раз была немалой.

Шнеллер не был новичком в «мокрых делах» и понимал всю безнадежность операции, которая больше походила на акт отчаяния. Земля уходила у них из-под ног. Он сделает все возможное в этой обстановке, но ему, Эдвину Шнеллеру, пришла вдруг в голову неожиданная мысль.

Дарби не давала ему покоя. Она встретилась с Камелем на его условиях и ушла от него. Она уходила от пуль и бомб и от лучших профессионалов в их деле. Ему захотелось посмотреть на нее, не убить, а поздравить ее. Новичка, обводящего вокруг пальца профессионалов и продолжающего жить назло им. Они сосредоточатся на здании редакции «Пост». Это было то место, куда он должен был вернуться.

Глава 40

Автомобили в деловой части города двигались впритык друг к другу, и это вполне устраивало Дарби. Она не спешила. Банк открывался для посещения в девять тридцать, а где-то около семи за кофе с пирожками в ее номере, к которым они не притронулись, он ее убедил, что в хранилище ценностей должна отправиться она. Она в этом была не вполне убеждена, но делать это следовало женщине, а таковых в их распоряжении было не так уж много. Беверли Морган рассказала Грэю, что Первый банк Гамильтона закрыл доступ к их сейфу, как только стало известно о смерти Кертиса, и что ей было разрешено только просмотреть и сделать опись его содержимого. Ей было разрешено также сделать копию с завещания, но сам оригинал был помещен обратно в сейф и заперт в хранилище. Ограничение на доступ будет снято только после того, как налоговые инспектора закончат свою работу.

Поэтому сразу же возникал вопрос: а знают ли в Первом колумбийском о том, что он мертв? Морган никогда не пользовался услугами этого банка. Беверли не имела представления, почему он его выбрал. Это был громадный банк с миллионом клиентов, и они решили, что его величество случай находится на их стороне.

Дарби устала играть с судьбой. Но теперь, когда она упустила прекрасную возможность сесть вчера вечером в самолет, ей предстояло потягаться в качестве Беверли Морган с самим Первым колумбийским банком и залезть в сейф мертвеца. А что же собирался делать ее сообщник? Он был намерен прикрывать ее. У него оказался этот пистолет, который напугал ее до смерти, как, впрочем, пугал и его самого, хотя он в этом не признавался. Он планировал находиться в качестве телохранителя у главного входа, пока она будет жульничать с сейфом.

— Что, если они знают о его смерти, а я буду говорить им обратное? — спросила она.

— Тогда бей в лицо и беги как сумасшедшая. Я подхвачу тебя у главного входа. У меня есть пистолет, и с его помощью мы пробьемся к машине.

— Да ладно тебе, Грэй. Я не уверена, смогу ли вообще войти в банк.

— Ты сможешь. Держись спокойно и уверенно. Будь умницей. Все получится само собой.

— Большое спасибо. А если они вызовут охрану, перед которой у меня вдруг появилась безотчетная боязнь?

— Я освобожу тебя. Даже если мне придется брать вестибюль штурмом.

— Нас перестреляют.

— Успокойся, Дарби. Все получится.

— Почему ты так в этом уверен?

— Я нюхом чую, что в этом сейфе что-то есть. И ты должна достать это, малышка. Все поставлено на тебя.

— Спасибо на добром слове.

Они находились на Е-стрит, рядом с Девятой. Грэй притормозил и остановился на служебной стоянке в пятнадцати метрах от главного входа в Первый колумбийский. В отличие от него Дарби выходила из машины медленно. Вместе они быстро прошли к двери. Было почти десять.

— Я жду здесь, — сказал он, показывая на мраморную колонну. — Иди и сделай это.

«Иди и сделай», — бормотала она, скрываясь за вращающимися дверями. Она всегда была той, которую бросают на съедение львам. Вестибюль по размерам не уступал футбольному полю. Кругом высились колонны, висели люстры, лежали ковры с претензией на персидские.

— Где депозитные сейфы? — спросила она молодую женщину за справочной стойкой.

Девица указала в дальний правый угол.

— Благодарю, — ответила Дарби, направляясь к нему. Слева от нее стояли очереди к кассирам, а справа — около сотни вице-президентов висело на телефонах. Это был крупнейший в городе банк, и никто не обратил на нее внимания.

Хранилище находилось за массивными бронзовыми дверями, которые были отполированы до золотого блеска, чтобы внушать абсолютную надежность и непроницаемость. Они оставались слегка приоткрытыми, чтобы немногочисленные клиенты могли входить и выходить. Слева за стойкой с надписью «Депозитные сейфы» с важным видом восседала дама лет шестидесяти. Ее звали Вирджиния Баскин.

Вирджиния Баскин пристально смотрела, как Дарби подходит к стойке. Улыбка на ее лице отсутствовала.

— Мне нужно получить доступ к сейфу, — сказала не дыша Дарби. Она не дышала уже две с половиной минуты.

— Номер, пожалуйста, — сказала миссис Баскин, нажимая на клавишу и поворачиваясь к дисплею.

— Ф 566.

Она ввела номер и подождала, пока на экране появится информация. С ее поступлением она нахмурилась и чуть не вплотную приникла к экрану. «Беги!» — пронеслось в голове у Дарби. Она нахмурилась еще сильнее и почесала подбородок. «Беги, пока она не схватила телефон и не вызвала охрану. Беги, пока не заревели сирены и твой идиот соучастник с выстрелами не ворвался в вестибюль».

Миссис Баскин оторвала взгляд от дисплея.

— Он был арендован всего две недели назад, — задумчиво сказала она.

— Да, — ответила Дарби так, как будто она его арендовала.

— Я полагаю, вы — миссис Морган, — продолжала она тыкать в клавиши.

«Продолжай полагать, детка».

— Да, Беверли Анна Морган.

— Ваш адрес?

— 891 Пембрук, Александрия.

Она одобрительно кивнула, не отрываясь от экрана, как будто видела ее на нем, и вновь нажала на клавиши.

— Номер телефона?

— 703-664-5980.

Это ей понравилось. И компьютеру тоже.

— Кто арендовал этот сейф?

— Мой муж. Кертис Д. Морган.

— Его номер социального обеспечения?

Дарби небрежно открыла свою новую, довольно объемистую кожаную сумку, висевшую на плече, и вынула бумажник. Так ли уж много жен, которые помнят номера социального обеспечения своих мужей? Она открыла бумажник.

— 510-96-8686.

— Очень хорошо, — сказала миссис Баскин, отстранившись от пульта и заглядывая в стол. — Сколько вам потребуется времени?

— Всего минута.

Миссис Баскин положила перед ней большую карту и, ткнув пальцем, сказала:

— Распишитесь здесь, миссис Морган.

Дарби нервно черкнула во второй строке. Мистер Морган сделал первое вложение, когда арендовал сейф.

Миссис Баскин взглянула на подпись, и у Дарби опять перехватило дыхание.

— У вас есть ваш ключ? — спросила она.

— Конечно, — ответила Дарби с теплой улыбкой.

Миссис Баскин взяла из ящика стола небольшую коробочку и вышла из-за стойки. «Следуйте за мной». Они прошли через бронзовые двери. Хранилище было таким огромным, что в нем мог разместиться еще один банк, особенно периферийный. Оно было спроектировано по типу мавзолея и состояло из бесчисленного множества ответвлений и углублений. Мимо прошли двое в форме. Они миновали четыре одинаковых помещения с рядами сейфов по стенам. Ф 566 находился, очевидно, в пятом, поскольку, войдя в него, миссис Баскин открыла свою маленькую черную коробочку. Дарби нервно посмотрела вокруг и сзади себя.

Вирджиния была полностью поглощена своим делом. Она прошла к Ф 566, который находился на высоте плеча, вставила ключ. Выкатив глаза на Дарби, она всем своим видом говорила: «Твоя очередь, бестолочь». Дарби выхватила ключ из кармана и сунула его в отверстие рядом с первым. Повернув оба ключа, Вирджиния выдвинула ящик сантиметров на пять и вытащила банковский ключ.

Показав на небольшую кабинку со сдвижной деревянной дверью, она сказала, уходя из помещения:

— Отнесите его туда. Когда закончите, верните на место, замкните и подойдите к моей стойке.

— Спасибо, — ответила Дарби и дождалась, когда она выйдет, а затем выдвинула ящик из стены. Он был нетяжелый. Передняя его стенка была сантиметров тридцать шириной и пятнадцать высотой, длина же не превышала сорока пяти сантиметров. Сверху он был открыт, и внутри лежали два предмета: стандартный коричневый конверт и непомеченная видеокассета.

В кабинке она не нуждалась. Засунув конверт и видеокассету в сумку, она задвинула ящик на место и вышла из хранилища.

Вирджиния только успела обогнуть угол стойки, как за ней появилась Дарби.

— Я закончила, — сказала она.

— Так быстро?

«Ты чертовски права, — подумала Дарби. — Когда нервы натянуты до предела, приходится все делать очень быстро».

— Я нашла, что мне было нужно, — сказала она.

— Очень хорошо. — Миссис Баскин неожиданно подобрела. — Вы знаете, на прошлой неделе в газетах была такая ужасная статья об адвокате, убитом уличными грабителями недалеко отсюда. Имя его Кертис Морган? По-моему, его звали Кертис Морган. Какой позор.

— Я не видела этой статьи, — сказала Дарби. — Меня не было в стране. Спасибо.

Во второй раз она шла через вестибюль уже быстрее. Банк был заполнен посетителями, охранников не было видно. На этот раз ее, похоже, не заграбастают.

Вооруженный сообщник охранял мраморную колонну. Проскочив вращающиеся двери, Дарби была уже возле машины, когда он нагнал ее.

— Садись в машину, — потребовала она.

— Что ты нашла? — нетерпеливо спросил он.

— Немедленно убираемся отсюда. — Она рывком распахнула дверцу и прыгнула на сиденье. Он завел двигатель и рванул с места.

— Расскажи, — сказал он.

— Я очистила ящик, — бросила она. — За нами кто-нибудь едет?

Он глянул в зеркало:

— Черт его знает. Что в нем было?

Достав из сумки конверт, она раскрыла его. Грэй ударил по тормозам и едва не налетел на идущую впереди машину.

— Смотри, куда едешь! — закричала она.

— О’кей, о’кей! Что в конверте?

— Я не знаю! Я еще не читала, а если ты меня убьешь, то так и не сделаю этого.

Их автомобиль вновь двигался. Грэй тяжело дышал.

— Послушай, давай перестанем орать и успокоимся.

— Давай. Ты будешь нормально вести машину, и я буду спокойна.

— О’кей. Теперь мы спокойны?

— Да. Расслабься и смотри, куда едешь. А кстати, куда мы едем?

— Я не знаю. Что в конверте?

Она вынула какой-то документ и взглянула на него. Его взгляд тоже приник к документу.

— Смотри за дорогой.

— Прочти же эту несчастную бумагу.

— От такой езды мне плохо. Я не могу читать на ходу.

— Будь все трижды проклято!

— Ты опять орешь.

Он резко крутанул руль вправо, сворачивая на буксировочную полосу на Е-стрит. Опять загудели клаксоны, когда он нажал на тормоза, не отрывая от Дарби возмущенного взгляда.

— Спасибо, — сказала она и начала громко читать.

Это было письменное показание, аккуратно отпечатанное на четырех страницах и заверенное под присягой у нотариуса. Датировано оно было пятницей, то есть днем, предшествовавшим последнему звонку Грантэму. Под присягой Кертис Морган показывал, что все пять лет, с момента поступления, он работал в нефтегазовом подразделении фирмы «Уайт энд Блазевич». Его клиентами являлись частные нефтеперерабатывающие компании из многих стран, но большинство составляли американские. С момента поступления на фирму он работал на клиента, участвовавшего в крупном судебном процессе в южной Луизиане. Клиентом был человек по имени Виктор Маттис, известный только старшим компаньонам фирмы и страстно желающий выиграть процесс, чтобы в конечном итоге выкачать миллионы баррелей нефти из болот округа Терребонн в штате Луизиана. Там же имелись сотни миллионов кубических метров природного газа. Компаньоном, курировавшим это дело в «Уайт энд Блазевич», был Ф. Симс Уэйкфилд, который поддерживал с Виктором Маттисом очень тесные отношения и часто посещал его на Багамах.

Они стояли в буксировочной зоне, не замечая, как поток машин огибает их передний бампер, опасно выступающий на полосу встречного движения. Дарби медленно читала, а он сидел с закрытыми глазами.

Далее. Судебный процесс был чрезвычайно важен для «Уайт энд Блазевич». Фирма непосредственно не участвовала в судебном разбирательстве и обжаловании решения суда, однако все материалы дела проходили через руки Уэйкфилда. Он не занимался ничем, кроме так называемого дела о пеликанах. Большую часть своего времени он проводил в разговорах по телефону либо с Маттисом, либо с одним из сотни адвокатов, работающих по этому делу. Морган работал над делом в среднем по десять часов в неделю, но ему всегда поручались только второстепенные вопросы. Его счетами наработанного времени занимался непосредственно Уэйкфилд, тогда как обычно все счета поступали к учетчику нефтегазового подразделения, который вносил их в бухгалтерские ведомости. Годами ходившие слухи убедили его в том, что Маттис не платил фирме по почасовым ставкам, как было принято. Он полагал, что фирма взялась за это дело в обмен на долю участия в добыче нефти. По слухам, эта доля составляла десять процентов чистой прибыли от добычи. Это был беспрецедентный случай в практике.

Громко завизжали тормоза, и они сжались в ожидании удара. Но проезжавшему автомобилю удалось разминуться с ними.

— Нас вот-вот убьют, — бросила Дарби.

Грэй рванул рычаг переключения скоростей и, перескочив передними колесами бордюр, въехал на тротуар. Теперь они не мешали движению на дороге. Их автомобиль стоял поперек запрещенной полосы, передним бампером вылезая на тротуар, а задним едва не касаясь проходящего потока.

— Продолжай читать, — буркнул он в ответ.

Далее. Числа двадцать восьмого сентября Морган заходил в кабинет к Уэйкфилду. Он зашел с двумя подшивками дел и пачкой документов, не связанных с делом о пеликанах. Уэйкфилд говорил по телефону. Как обычно, туда-сюда сновали секретари. Контора постоянно находилась в прорыве. Он несколько минут простоял в ожидании, но разговор затягивался. В конце концов, прождав пятнадцать минут, Морган взял свои подшивки и документы с заваленного бумагами стола Уэйкфилда и ушел. Он прошел в свой кабинет, расположенный в другом конце здания, и, сев за стол, стал работать. Было около двух часов дня. Потянувшись за подшивкой, он обнаружил рукописную записку, лежавшую последней в пачке документов, которые он только что принес в свой кабинет. Он случайно прихватил ее со стола Уэйкфилда вместе со своими бумагами. Он немедленно встал, намереваясь вернуть ее Уэйкфилду. Затем он прочел ее. И вновь перечитал. Взглянув на телефон, увидел, что линия Уэйкфилда все еще была занята. Копия записки была приложена к показаниям.

— Прочти записку, — не удержался Грэй.

— Я еще не закончила с показаниями, — коротко бросила она в ответ. Спорить с ней бесполезно. Она юрист, а это юридический документ, и она прочтет его так, как ей хочется.

Далее. Он был поражен и напуган тем, что содержалось в записке. Выйдя из кабинета и пройдя по коридору к ближайшему ксероксу, он снял копию. Вернулся в кабинет и положил оригинал записки на прежнее место под подшивки с делами на своем столе. Он покажет под присягой, что никогда не видел ее.

Записка состояла из двух абзацев, написанных от руки на фирменной бумаге «Уайт энд Блазевич». Она исходила от старшего компаньона Марти Вельмано, была датирована двадцать восьмым сентября, адресована Уэйкфилду и гласила: «Симс, доведите до сведения клиента, что исследование закончено — и состав суда будет гораздо покладистее, если из него выйдет Розенберг. Второй отвод — несколько необычный. Среди всех остальных Эйнштейн нашел ниточку, ведущую к Джейнсену, хотя у того, безусловно, есть и другие проблемы. Порекомендуйте также, чтобы дело о пеликанах поступило сюда через четыре года, принимая во внимание другие обстоятельства».

Подписи не было.

Грэй посмеивался и хмурился одновременно. Рот его был открыт. Она стала читать быстрее.

Марти Вельмано был безжалостной акулой, работавшей по восемнадцать часов в день и не чувствовавшей удовлетворения, если кто-нибудь рядом с ним не исходил кровавым потом. Он был душой и сердцем фирмы. Перед влиятельными людьми из Вашингтона он зарекомендовал себя как большой знаток своего дела, имеющий вдобавок огромное количество денег. Он завтракал с конгрессменами и играл в гольф с членами правительства. А за дверями своего кабинета перерезал людям глотки.

Эйнштейном называли Натаниеля Джоунса, помешавшегося гения юриспруденции, которого фирма держала взаперти в маленькой библиотеке на шестом этаже. Он перечитывал каждое дело из прошедших Верховный суд, одиннадцать федеральных апелляционных судов и пятьдесят судов штатов. Морган никогда не встречался с Эйнштейном. Фирма редко устраивала осмотры своих достопримечательностей.

Сняв копию с записки, он положил ее в ящик своего стола. Через десять минут в его кабинет ворвался Уэйкфилд, очень обеспокоенный и бледный. Они все на столе перевернули и нашли записку. Уэйкфилд был зол как черт, что, впрочем, не являлось чем-то необычным. Он спросил, читал ли это Морган. Нет, твердо ответил он. Очевидно, он прихватил это по ошибке, когда уходил из кабинета, пояснил Морган. Подумаешь, какое событие. Уэйкфилд был вне себя от ярости. Он прочел Моргану лекцию о неприкосновенности рабочего стола другого сотрудника. И вел себя как полный идиот, разглагольствуя на весь кабинет и отчитывая Моргана. Наконец он сообразил, что перестарался, и попытался загладить случившееся, но было уже поздно. Он себя выдал. И вскоре ушел, унося записку.

Морган спрятал копию в библиотеке юридической литературы на девятом этаже. Его поразили безотчетный страх и истерия Уэйкфилда. В тот день, прежде чем уйти с работы, он расположил бумаги и предметы на столе и полках в определенном порядке и запомнил его. На следующее утро он проверил и убедился, что ночью стол был перерыт.

Морган стал очень осторожен. Двумя днями позднее он обнаружил за книгами на полке маленькую отвертку. Затем нашел крохотный комочек изоляционной ленты в своей корзине для бумаг. Это навело на мысль, что его кабинет и телефоны прослушиваются. Вдобавок он начал ловить на себе подозрительные взгляды Уэйкфилда. Вельмано стал гораздо чаще появляться в кабинете Уэйкфилда.

Затем были убиты судьи Розенберг и Джейнсен. Он не сомневался, что сделал это Маттис со своими сообщниками. В записке не упоминалось о Маттисе, но говорилось о клиенте. Других клиентов Уэйкфилд не имел. И ни один другой клиент не получал столько выгоды от другого состава суда, как Маттис.

Последний абзац показаний был пронизан страхом. Дважды после убийства судей Морган убеждался, что за ним следят. Дело о пеликанах у него забрали. Зато добавили много другой работы. Увеличили количество часов наработки и еще более ужесточили требования. Он боялся, что его убьют. Если они убили двух судей, то разделаться с каким-то сотрудником им ничего не стоило.

Он под присягой заверил показания у нотариуса Эмили Станфорд, чей адрес был указан под ее именем.

— Сиди тихо. Я сейчас вернусь, — сказал Грэй, открывая дверцу и выпрыгивая из машины. Рискуя попасть под колеса, он бросился через улицу. Рядом с булочной был телефон-автомат. Набрав номер телефона Смита Кина, он взглянул на свою арендованную машину, стоявшую посреди улицы.

— Смит, это я, Грэй. Слушай внимательно и делай, как я говорю. Я нашел второй источник, подтверждающий дело о пеликанах. Он грандиозный, Смит, и мне нужно, чтобы ты и Краутхаммер через пятнадцать минут были в кабинете Фельдмана.

— Что это за источник?

— Гарсиа оставил предсмертное послание. Мы сделаем еще одну остановку и едем в редакцию.

— Мы? Девушка едет с тобой?

— Да. Возьмите телевизор и магнитофон в конференц-зале. Я думаю, Гарсиа хочет нам рассказать кое-что.

— Он оставил запись?

— Да. Через пятнадцать минут.

— С тобой все в порядке?

— Думаю, да. Я просто ужасно нервничаю, Смит. — Он повесил трубку и побежал к машине.

Миссис Станфорд содержала небольшую нотариальную контору на улице Вермонт. Она вытирала пыль на полках, когда вошли Грэй и Дарби. Они спешили.

— Вы Эмили Станфорд? — спросил он.

— Да. А что?

Он показал ей последнюю страницу показаний:

— Вы это заверяли?

— Кто вы?

— Грэй Грантэм из «Вашингтон пост». Это ваша подпись?

— Да. Я заверяла это.

Дарби дала ей фотографию, где Гарсиа, а теперь Морган был снят на тротуаре.

— Это тот мужчина, который подписывал показания? — спросила она.

— Это Кертис Морган. Да. Это он.

— Благодарю вас, — сказал Грэй.

— Он мертв, не так ли? — спросила миссис Станфорд. — Я читала об этом в газете.

— Да, он погиб, — сказал Грэй. — Вы, случайно, не читали эти показания?

— О нет. Я только засвидетельствовала его подпись. Но я чувствовала, что здесь что-то не так.

— Спасибо, миссис Станфорд. — Он ушли так же быстро, как и пришли.

Худощавый прятал лоб под широкополой изношенной шляпой. Одетый в лохмотья, он сидел в древнем кресле-коляске перед зданием редакции «Пост» с вывеской на груди, провозглашавшей его бездомным и голодным. Голова его падала то на одно плечо, то на другое, как будто обессилевшие от голода мышцы шеи были не в состоянии ее удерживать. Бумажный пакет с несколькими долларами и мелочью лежал у него на коленях, но это были его деньги. Может быть, он смог бы заработать больше, если бы косил под слепого.

Он сидел с жалким видом кретина, покачивая головой с зелеными очками на носу. Но ни одно движение на улице не оставалось для него незамеченным.

Он увидел, как из-за угла на полной скорости вывернула машина и остановилась в неположенном месте. Из нее выскочили мужчина и женщина и бросились бежать в его сторону. Под рваным пледом у него был пистолет, но они двигались чересчур быстро. И к тому же на тротуаре находилось слишком много людей. Они вбежали в здание редакции. Он подождал с минуту и покатил от здания.

Глава 41

Смит Кин суетливо топтался у двери в кабинет Фельдмана под строгим взглядом секретарши. Он увидел их, торопливо пробирающихся по проходу между рядами столов. Грэй шел впереди и вел ее за руку. Она определенно была хороша собой, но он оценит это позже. Они учащенно дышали.

— Смит Кин, это Дарби Шоу, — сказал Грэй, переводя дыхание.

— Здравствуйте. — Она пожала ему руку и окинула взглядом зал отдела новостей.

— Мне очень приятно, Дарби. Насколько я наслышан, вы замечательная женщина.

— Правильно, — сказал Грантэм. — Но поболтать мы сможем потом.

— Прошу за мной, — спохватился Кин, и они поспешили дальше. — Фельдман решил использовать конференц-зал.

Они пересекли помещение отдела новостей и вошли в зал, в центре которого располагался длинный стол. Зал был полон людей, которые немедленно смолкли при их появлении. Фельдман закрыл дверь.

Он протянул ей руку:

— Я Джексон Фельдман, главный редактор. Вы, должно быть, Дарби.

— Кто же еще? — сказал Грэй, все еще едва сдерживая дыхание.

Фельдман пропустил это мимо ушей и, оглядев присутствующих, представил их.

— Это Говард Краутхаммер, ответственный редактор; Эрни Дебасио, помощник ответственного редактора по иностранному сектору; Эллиот Коген, помощник ответственного редактора по внутреннему сектору, и Винс Литски, наш адвокат.

Она вежливо кивала и тут же забывала услышанные имена.

Каждому из них было не меньше пятидесяти, все они сидели без пиджаков и с одинаковым выражением глубокой озабоченности на лицах. Во всем ощущалось напряжение.

— Дай мне запись, — сказал Грэй.

Она достала из сумки кассету и передала ему. Телевизор и видеомагнитофон стояли в конце зала на подставке. Он вставил кассету в видеомагнитофон.

— Мы заполучили ее двадцать минут назад, поэтому сами еще не смотрели.

Дарби села на стул у стены. Все взоры обратились к экрану в ожидании изображения.

На черном экране высветилась дата — 12 октября. Затем появился Кертис Морган, сидящий за столом на кухне. В руках он держал переключатель, которым, очевидно, управлял камерой.

«Меня зовут Кертис Морган, и, поскольку вы это смотрите, я, вероятно, мертв» — таким было вступление. Присутствующие переглянулись и еще ближе приникли к экрану.

«Сегодня 12 октября, и я делаю это у себя дома. Я нахожусь один. Моя жена ушла к врачу. На работе думают, что я болен. Моя жена ничего об этом не знает. Я не говорил никому. Поскольку вы смотрите эту запись, то вы уже видели это. (Он берет в руки свои письменные показания.) Это подписанные мной показания, которые я планирую оставить вместе с записью, скорее всего в депозитном сейфе одного из банков в деловой части города. Я прочту показания и остановлюсь на некоторых других вещах».

— У нас есть его письменные показания, — быстро сказал Грэй. Он стоял у стены рядом с Дарби. Никто не посмотрел в его сторону. Все взгляды были прикованы к экрану. Морган медленно читал текст. Его взгляд метался от страниц к камере и обратно. Это продолжалось десять минут.

Каждый раз, когда звучало слово «пеликан», Дарби прикрывала глаза и незаметно трясла головой. Это был кошмарный сон. Она старалась слушать.

Закончив читать показания, Морган отложил их на стол и заглянул в какие-то записи в своем рабочем блокноте. Он держался спокойно и уверенно. На экране перед ними сидел симпатичный малый, выглядевший даже моложе своих двадцати девяти лет. Он находился дома, поэтому был без галстука, в белоснежной накрахмаленной рубашке. «Уайт энд Блазевич» было не лучшим местом для работы, говорил он, но большинство из четырехсот адвокатов оставались честными и, очевидно, ничего не знали о Маттисе. Он сомневается, что в заговоре принимали участие другие, кроме Уэйкфилда, Вельмано и Эйнштейна. Есть такой компаньон, по имени Джеральд Шваб, который достаточно циничен, чтобы оказаться в их числе, но у него, Моргана, нет доказательств. (Дарби хорошо запомнила этого человека.) Что-то могло быть известно бывшей секретарше по имени Мириам Ляру, которая неожиданно уволилась через несколько дней после убийства судей, проработав в нефтегазовом подразделении восемнадцать лет. Сейчас она живет в Фолз-Черч. Другая секретарша, чье имя он не назовет, рассказала ему, что слышала обрывки разговора Уэйкфилда с Вельмано о том, можно ли доверять ему, Моргану. После того как была найдена записка на его столе, они стали относиться к нему по-другому. Особенно Шваб и Уэйкфилд. Казалось, что они были готовы прижать его к стене и пригрозить смертью на случай, если он заговорит о записке, но не могли сделать этого, потому что не были уверены, что он ее читал. К тому же они боялись поднимать шум вокруг этого. Но он ее читал, и они были почти уверены в этом. И если уж они решились вступить в заговор и убить Розенберга и Джейнсена, то убрать простого служащего им не составляло труда.

Не веря своим ушам, адвокат Литски покачал головой. Оцепенение начало проходить, и они слегка зашевелились в своих креслах.

Морган ездил на работу на автомобиле и дважды обнаруживал за собой слежку. Однажды, во время завтрака, он видел, как за ним наблюдал незнакомый мужчина. Он еще некоторое время поговорил о своей семье и перешел на второстепенные вопросы. Стало ясно, что главные факты он уже выложил. Грэй передал показания и записку Фельдману, который прочел их и передал Краутхаммеру, а тот дальше по кругу.

Морган закончил следующими словами прощания: «Я не знаю, кто будет смотреть эту запись. Меня не будет в живых, так что мне это безразлично. Я лишь надеюсь, что вы используете эти материалы, чтобы накрыть Маттиса и его слюнявых адвокатов. А если запись смотрят слюнявые адвокаты, то пусть они все идут к чертям собачьим».

Грэй снял кассету и взглянул на присутствовавших.

— Ну, господа, достаточно ли вам доказательств или нужны еще?

— Я знаю этих людей, — сказал Литски, приходя в себя. — С год назад я даже играл в теннис с Уэйкфилдом.

Фельдман поднялся из-за стола и ходил по залу.

— Как вы вышли на Моргана?

— Это длинная история, — ответил Грэй.

— Изложи мне ее краткий вариант.

— Мы нашли студента в Джорджтауне, который работал клерком на «Уайт энд Блазевич» прошлым летом. Он опознал Моргана по фотографии.

— Как вам удалось раздобыть его фотографию? — спросил Литски.

— Не спрашивайте. Это в статью не войдет.

— Я говорю, надо опубликовать эту историю! — громко воскликнул Краутхаммер.

— Надо опубликовать, — повторил Эллиот Коген.

— Как вы узнали, что он погиб? — спросил Фельдман.

— Дарби вчера побывала на «Уайт энд Блазевич». И они проговорились.

— Где находились письменные показания и кассета с записью?

— В сейфе Первого колумбийского банка. Жена Моргана дала мне ключ сегодня в пять утра. Я не допустил ни одной ошибки. Факты дела о пеликанах полностью подтверждены другим независимым источником.

— Публикуем, — сказал Эрни Дебасио. — Публикуем под самым большим заголовком со времен отставки Никсона.

Фельдман остановился возле Смита Кина. Они внимательно посмотрели в глаза друг другу.

— Публикуем, — сказал Кин.

Он повернулся к адвокату:

— Винс?

— С юридической точки зрения здесь нет вопроса. Но я бы хотел просмотреть материал, когда он будет подготовлен к печати.

— Сколько потребуется времени для его изложения? — спросил редактор Грэя.

— Часть материала, касающаяся дела, уже набросана. Я могу закончить за час или около этого. Два часа мне потребуется на Моргана. Самое большее — три.

С тех пор как он пожимал руку Дарби, Фельдман больше не улыбался. Он прошел в другой конец зала и остановился вплотную к Грэю.

— Что, если эта запись подделана?

— Подделана? А трупы тоже подделаны, Джексон? Я видел вдову. Она настоящая, живая вдова. Газета уже писала о его убийстве. Он мертв. Даже его адвокатская фирма это подтверждает. И не кто иной, как он, говорит в этой записи о смерти. Я знаю, что это он. Мы говорили также с нотариусом, который засвидетельствовал его подпись на показаниях. Она его опознала. — Грэй перешел на повышенный тон и оглядывал присутствующих. — Все, что он говорил, подтверждает дело о пеликанах. Абсолютно все. Маттис, судебный процесс, убийства судей. Потом, у нас есть Дарби — автор дела. И еще несколько трупов. И тот факт, что они гонялись за ней по всей стране. Здесь нет изъянов, Джексон. Это материал для печати.

Наконец Фельдман улыбнулся.

— Это больше, чем газетный материал. Готовьте его к двум. Сейчас одиннадцать. Оставайтесь в этом зале, закройте дверь и работайте. — Он вновь ходил по залу. — Мы собираемся здесь ровно в два и посмотрим набросок. Никому ни слова.

Мужчины встали и покинули зал, но прежде каждый из них пожал Дарби руку. Они не были уверены, следует ли им говорить слова поздравлений или благодарности или вообще слова, поэтому они просто улыбались и пожимали ей руку. Дарби при этом продолжала сидеть на своем стуле.

Когда они остались одни, Грэй сел рядом, и они взялись за руки. Перед ними был чистый стол для совещаний. Вокруг него стояли аккуратно расставленные стулья. Стены сияли белизной, и яркий флюоресцентный свет заливал комнату.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Я не знаю. Это конец пути, я полагаю. Мы одолели его.

— В твоем голосе не чувствуется радости.

— У меня были и лучшие времена. Но за тебя я рада.

Он посмотрел на нее:

— Почему ты рада за меня?

— Ты сложил кусочки воедино, и завтра раздастся гром. Каждая строчка этой истории тянет на Пулитцера.

— Я не задумывался над этим.

— Лгун.

— Ну, может быть, всего раз. Но, когда вчера ты вышла из лифта и сказала, что Гарсиа мертв, я простился с мыслями о Пулитцере.

— Это нечестно. Все делала я. Мы использовали мои мозги, мои глазки и ноги, а вся слава досталась тебе.

— Я буду рад использовать твое имя и представить тебя в качестве автора дела. Мы поместим твою фотографию на первой странице рядом с Розенбергом, Джейнсеном, Маттисом, президентом, Верееком и…

— Томасом? Его фотография будет помещена?

— Это зависит от Фельдмана. Он будет редактировать этот материал.

Она задумалась и ничего не сказала.

— Ну что ж, мисс Шоу. У меня три часа, чтобы написать крупнейший материал в моей жизни. Материал, который потрясет мир. Материал, который может сбросить президента. Материал, который раскроет тайну убийства судей. Материал, который сделает меня богатым и знаменитым.

— Ты лучше предоставь мне возможность написать его.

— Ты согласна? Я устал.

— Иди за своими заметками и принеси кофе.

Они закрыли дверь и освободили стол. Технический сотрудник отдела прикатил персональный компьютер с принтером. Они послали его за кофе и фруктами. Статью они наметили изложить по частям, начиная с убийства судей, затем описать историю с пеликанами в южной Луизиане, перейти к Маттису и его связи с президентом, потом к судебному делу о пеликанах, приведшему к гибели Каллагана и Вереека, затем к Кертису Моргану и его уличным убийцам, а далее к «Уайт энд Блазевич» с Уэйкфилдом, Вельмано и Эйнштейном.

Дарби предпочитала перо и бумагу. Она кратко изложила суть тяжбы и дела, а также то, что было известно о Маттисе. Грэй взял на себя остальное и делал предварительные наметки на компьютере.

Аккуратно разложив свои записи и тщательно выписывая слова на бумаге, Дарби являла собой образец организованности в работе. Он же, напротив, олицетворял вопиющий беспорядок: разбросанные на полу бумаги, разговоры с компьютером, вывод на печать логически не связанных абзацев текста, которые тут же стирались из памяти, как только оказывались на бумаге. Она просила его вести себя поспокойнее. Он отвечал, что это не библиотека юридического колледжа и что здесь принято работать с телефоном возле каждого уха, и при этом еще кто-то орет на тебя.

В двенадцать тридцать Смит Кин прислал посыльного с едой. Дарби ела холодный сандвич и наблюдала за движением на улице. Грэй копался в отчетах об избирательных кампаниях.

Она увидела его. Он подпирал стену здания на противоположной стороне Пятнадцатой улицы и не казался бы подозрительным, если бы не стоял там еще час назад. Он что-то отхлебывал из высокой пластмассовой чашки и наблюдал за центральным входом в редакцию «Пост». На нем были черная кепка, полотняный пиджак и джинсы. Ему было под тридцать. Он просто стоял там и таращился через улицу. Она покусывала свой сандвич и смотрела на него минут десять. Он потягивал из своей чашки и ни разу не двинулся с места.

— Грэй, подойди сюда, пожалуйста.

— Что такое? — Он подошел, и она показала ему человека в черной кепке.

— Посмотри на него внимательно, — произнесла она, — и скажи мне, что он там делает.

— Он что-то пьет, наверное, кофе. Стоит, прислонившись к стене того здания, и наблюдает за этим зданием.

— Во что он одет?

— Полотно с головы до пят и черная кепка. На ногах, похоже, сапоги. А в чем дело?

— Я видела его час назад стоящим там, у отеля. Он был плохо виден из-за того телефонного фургона, но я уверена, что это был он. Сейчас он как на ладони.

— И что из того?

— А то, что уже целый час он только то и делает, что наблюдает за этим зданием.

Грэй согласно кивнул. Сейчас было не время для остроумных замечаний. Парень казался подозрительным, и это ее беспокоило. За ней уже две недели шли по пятам, из Нового Орлеана в Нью-Йорк, а теперь, возможно, и в Вашингтон, и ей было известно о преследовании больше, чем ему.

— Что ты имеешь в виду, Дарби?

— Назови мне хотя бы одну подходящую причину такого поведения человека, который по виду никак не похож на уличного бродягу.

Человек посмотрел на часы и медленно пошел по тротуару, вскоре скрывшись из виду. Дарби тоже посмотрела на часы.

— Ровно час, — сказала она. — Будем проверять через каждые пятнадцать минут, о’кей?

— О’кей. Но я сомневаюсь, что за этим что-то есть, — сказал он, стараясь ее успокоить. Это не подействовало. Она села за стол и стала смотреть записи.

Он понаблюдал за ней и медленно вернулся к компьютеру.

В течение пятнадцати минут он лихорадочно стучал по клавишам, а затем вновь вернулся к окну.

— Я не вижу его, — сказал он.

Он увидел его в час тридцать.

— Дарби, — позвал Грэй, показывая на то место, где она увидела его в первый раз.

Она выглянула в окно и поймала в поле зрения человека в черной кепке. Теперь на нем была зеленая ветровка и он не смотрел на здание «Пост». Он рассматривал свои сапоги, но примерно через каждые десять секунд его глаза стреляли в сторону центрального входа в редакцию. Это делало его еще более подозрительным, но теперь он был частично скрыт от них грузовиком. Пластмассовой чашки уже не было. Он прикурил сигарету, глянул на здание и стал рассматривать тротуар перед собой.

— Почему-то у меня опять свело желудок, — сказала Дарби.

— Как они могли тебя выследить? Это невозможно!

— Они же в свое время узнали про Нью-Йорк. Тогда это тоже казалось невозможным.

— Может быть, они следят за мной? Мне говорили, что я взят под наблюдение. Как раз этим парень и занимается. Откуда ему знать, что здесь находишься ты? Этот тип следит за мной.

— Может быть, — медленно сказала она.

— Ты видела его раньше?

— Они не представляются.

— Послушай, у нас осталось тридцать минут до того, как они заявятся сюда с ножами и начнут корнать наш материал. Давай его закончим, а потом понаблюдаем за этим типом отсюда.

Они вернулись к своей работе. В час сорок пять она вновь оказалась у окна, но человека на улице не было. Принтер начал выдавать первый вариант статьи, и она принялась вычитывать гранки.

Редакторы читали с карандашами в руках. Адвокат Литски читал просто ради удовольствия. Материал получился большой, и Фельдман орудовал над ним как хирург. Смит Кин делал пометки на полях. Краутхаммеру нравилось все без исключения.

Они читали медленно, в полной тишине. Грэй вычитывал его еще раз. Дарби стояла у окна. Тип вновь возвратился, теперь уже одетый в блейзер цвета морской волны и джинсы. Погода стояла пасмурная и прохладная. Чтобы согреться, он обхватывал обеими руками чашку и прихлебывал из нее. Отхлебнув, он бросал взгляд на редакцию, затем на улицу и вновь на чашку. Теперь он находился возле другого здания. Ровно в два пятнадцать он начал поглядывать вдоль Пятнадцатой.

На его стороне улицы остановился автомобиль. Открылась задняя дверца, и тут появился он. Машина укатила, и он огляделся по сторонам. Слегка прихрамывая, Обрубок подошел к человеку в черной кепке. Они переговорили, и Обрубок направился к пересечению Пятнадцатой с Л-стрит. Дарби оглядела зал. Все были поглощены материалом. Обрубок исчез из виду, и она не могла показать его Грэю, с улыбкой читавшему свой труд. Нет, они следили не за репортером. Они поджидали ее.

И они, должно быть, в отчаянии. Они стоят на улице и надеются, что каким-то чудесным образом она появится из здания и они смогут с ней разделаться. Им было страшно оттого, что она находится внутри, выкладывая все, что знает, и плодя экземпляры этого дьявольского дела. Завтра утром игра будет окончена. Всеми способами им нужно заставить ее замолчать. У них на сей счет был строжайший приказ.

Находясь в зале, полном мужчин, она вдруг почувствовала себя в опасности. Фельдман закончил последним. Он передал свой экземпляр Грэю.

— Мелкие коррективы. Должны занять не более часа. Давайте обговорим телефонные звонки.

— Всего три, я думаю, — сказал Грэй. — В Белый дом, ФБР и «Уайт энд Блазевич».

— Из адвокатской фирмы ты называешь только Симса Уэйкфилда. Почему? — спросил Краутхаммер.

— Показания Моргана в основном касаются его.

— Но автором записки является Вельмано. Мне кажется, его тоже следует назвать.

— Я согласен, — сказал Смит Кин.

— Я тоже, — отозвался Дебасио.

— Я вписал его имя, — сказал Фельдман. — А Эйнштейна вытащим на свет позднее. Подождем до четырех тридцати или пяти часов, прежде чем звонить в Белый дом и на фирму. Если сделать это раньше, то у них останется время, чтобы сбегать в суд, одурев от услышанного.

— Я согласен, — сказал адвокат Литски. — Остановить выпуск они не смогут, но попытаются. Я бы подождал до пяти, прежде чем звонить им.

— О’кей, — сказал Грэй. — Я переработаю материал к трем тридцати, а затем позвоню относительно комментариев в ФБР. После этого — в Белый дом, а затем уже — на «Уайт энд Блазевич».

Фельдман был уже почти в дверях.

— Встречаемся здесь вновь в три тридцать. Будьте на своих телефонах.

Когда зал вновь опустел, Дарби замкнула дверь и показала на окно.

— Помнишь, я говорила тебе об Обрубке?

— Конечно.

Они осмотрели лежавшую под ними улицу.

— Боюсь, что это он. Он встретился с нашим старым знакомым и через некоторое время исчез. Я уверена, что это был он.

— Полагаю, что на крючке не я.

— Мне тоже так кажется. Я очень хочу выбраться отсюда.

— Мы что-нибудь придумаем. Я предупрежу охрану. Сказать об этом Фельдману?

— Нет. Пока не надо.

— Я знаю кое-кого из полицейских.

— Здорово. И они смогут просто подойти и ни с того ни с сего выбить из него душу?

— Эти полицейские смогут.

— Они не могут просто так трогать этих людей. Что плохого они делают?

— Просто замышляют убийство.

— Мы можем быть уверены в своей безопасности, находясь в этом здании?

Грэй ненадолго задумался.

— Я скажу Фельдману, чтобы у этих дверей поставили двух охранников.

— О’кей.

В три тридцать Фельдман одобрил второй вариант статьи, и Грэй получил зеленый свет, чтобы звонить в ФБР. В конференц-зал доставили четыре телефона и подключили магнитофон. Фельдман, Смит Кин, Краутхаммер взяли в руки отводные трубки.

Грэй попросил соединить его с Филом Норвеллом, своим хорошим знакомым, а иногда даже поставщиком информации, если такое вообще было возможно в ФБР. Норвелл ответил по своему телефону.

— Фил, это Грэй Грантэм из «Пост».

— Я думаю, мне известно, откуда ты, Грэй.

— У меня включен магнитофон.

— Должно быть, серьезно. Что случилось?

— Утром мы публикуем материал, раскрывающий заговор с целью убийства Розенберга и Джейнсена. Мы называем Виктора Маттиса, нефтепромышленника, и двоих из его здешних адвокатов. Мы упоминаем также Вереека, не как участника заговора, конечно. Мы полагаем, что ФБР знало о Маттисе с самого начала, но отказалось от расследования по настоянию Белого дома. Нам хотелось бы дать вам возможность, ребята, прокомментировать это.

Ответа с другого конца не было.

— Фил, ты на месте?

— Да. Думаю, что пока на месте.

— Какие-нибудь комментарии?

— Я уверен, что у нас будут комментарии, но мне придется перезвонить тебе позднее.

— Мы вскоре собираемся печатать, так что тебе надо поторопиться.

— Но, Грэй, это же выстрел в то место, что ниже спины. Вы можете задержать материал на один день?

— Это невозможно.

— О’кей, — сказал Норвелл после паузы. — Дайте мне встретиться с Войлзом, и я вам перезвоню.

— Благодарю.

— Нет, это я благодарю, Грэй. Это великолепно. Войлз будет в восторге.

— Мы ждем. — Грэй нажал клавишу и отключился от линии. Кин выключил магнитофон.

Прошло восемь минут, и на линии появился сам Войлз. Он настаивал на разговоре с Джексоном Фельдманом. Магнитофон был вновь включен.

— Мистер Войлз, — теплым голосом произнес Фельдман. Они встречались много раз, поэтому слово «мистер» было необязательным.

— Называй меня Дентон, черт возьми. Послушай, Джексон, что там раскопал твой парень? Это бред! Вы бросаетесь в пучину. Мы занимались Маттисом и все еще продолжаем следствие. И пока еще слишком рано, чтобы на него наступать. Так что же раскопал твой парень?

— Тебе что-нибудь говорит имя Дарби Шоу?

Фельдман посмотрел на нее с улыбкой, задавая этот вопрос. Она стояла у стены.

Войлз помедлил с ответом.

— Да, — сказал он просто.

— Мой парень раздобыл дело о пеликанах, да и саму Дарби Шоу, которая сейчас сидит передо мной.

— Я опасался, что ее нет в живых.

— Нет, она очень даже живая. Они с Грантэмом нашли другой источник, подтверждающий факты, изложенные в деле. Это крупная сенсация, Дентон.

Войлз глубоко вздохнул и капитулировал.

— Маттис проходит у нас как подозреваемый, — сказал он.

— Магнитофон включен, Дентон, будь осторожен.

— Ладно, нам надо поговорить. Я имею в виду личную встречу. У меня есть кое-что для тебя.

— Добро пожаловать к нам сюда.

— Я согласен, буду через двадцать минут.

Редакторов ужасно забавляла мысль о том, что великий Ф. Дентон прыгает в свой лимузин и мчится к ним в «Пост». Они годами наблюдали за ним и знали, что он был великий мастер обращать свои поражения в победы. Он ненавидел прессу, и эта его готовность разговаривать на их половине поля и под их прицелами означала только одно: он укажет пальцем на кого-то другого. И наиболее вероятной мишенью был Белый дом.

Дарби не имела желания встречаться с этим человеком. Ее мысли были заняты тем, как ей скрыться. Она могла бы указать на человека в черной кепке, но вот уже тридцать минут, как его на обычном месте не было. Да и что ФБР могло предпринять? Им бы пришлось сначала схватить его, а что дальше? Обвинить его в том, что слонялся и замышлял засаду? Применить к нему пытки и заставить все рассказать? Они скорее всего не поверят ей. У нее не было желания иметь дело с ФБР. Она не хотела их защиты. Она собиралась отправиться в путешествие, и никто не будет знать куда. Может быть, только Грэй. А может, и нет.

Он набрал номер телефона в Белом доме, и они взялись за отводные трубки. Кин включил магнитофон.

— Флетчера Коула, пожалуйста. Это Грэй Грантэм из «Вашингтон пост». Очень срочно.

Он ждал.

— Почему Коула? — спросил Кин.

— На все дает разрешение только Коул, — сказал Грэй, прикрыв рукой микрофон.

— Кто это сказал?

— Источник.

Секретарша ответила, что Коул на подходе. Ждите. Грэй улыбался. Адреналин накапливался.

Наконец прозвучало:

— Флетчер Коул.

— Да, мистер Коул. Это Грэй Грантэм из «Пост». Я записываю разговор. Вы слышите?

— Да.

— Верно ли, что вы издали директиву для всех сотрудников Белого дома, кроме президента, о том, что все контакты с прессой должны прежде всего одобряться вами?

— Совершенно неверно. Эти вопросы решает пресс-секретарь.

— Понятно. В утреннем выпуске мы печатаем материал, который подтверждает факты, изложенные в деле о пеликанах. Вы знакомы с делом о пеликанах?

— Знаком, — медленно прозвучало в трубке.

— Мы подтвердили, что господин Маттис внес свыше четырех миллионов долларов на проведение предвыборной кампании президента три года назад.

— Четыре миллиона двести тысяч, и все по легальным каналам.

— Мы также полагаем, что Белый дом вмешивался и пытался препятствовать расследованию ФБР по делу господина Маттиса. Нам хотелось бы услышать ваши комментарии по этому поводу, если таковые будут.

— Это ваши соображения или то, что вы собираетесь печатать?

— Мы сейчас пытаемся найти подтверждение этому.

— И кто, по вашему разумению, может это вам подтвердить?

— У нас есть источник, господин Коул.

— Конечно же, есть. Белый дом отрицает какое-либо вмешательство в это расследование. Президент просил информировать о ходе расследования в целом после трагической гибели судей Розенберга и Джейнсена, но никакого прямого или косвенного вмешательства в какой бы то ни было аспект расследования Белый дом не предпринимал. У вас весьма неверная информация.

— Считает ли президент Виктора Маттиса своим другом?

— Нет. Они встречались лишь однажды, и, как я говорил, мистер Маттис был значительным вкладчиком, но другом президента он не является.

— Тем не менее он был крупнейшим вкладчиком, верно?

— Я не могу подтвердить это.

— Какие-нибудь другие комментарии?

— Нет. Я уверен, пресс-секретарь обратится к этому вопросу в своем утреннем выступлении.

Они положили трубки, и Кин остановил запись. Фельдман вскочил на ноги, потирая руки.

— Я бы отдал годовую зарплату, чтобы оказаться сейчас в Белом доме, — воскликнул он.

— Он был спокоен, не так ли? — спросил Грэй, восхищаясь выдержкой Коула.

— Да, но со всем своим спокойствием он оказался в очень неспокойном плавании.

Глава 42

Человеку с его положением, привыкшему внушать трепет, было трудно идти на поклон и со шляпой в руках просить мира. Смиренно, как только мог, он прошествовал через зал отдела новостей в сопровождении Льюиса К.О. и двух агентов. На нем был привычный мятый френч с ремнем, туго перепоясывавшим его короткую и тучную фигуру. Он шел не для того, чтобы нанести удар, но его манера и походка не оставляли сомнений в том, что он умеет добиваться своего. Все в темных костюмах, они напоминали телохранителей крестного отца мафии. Шум в зале отдела новостей мгновенно стих при их появлении. Даже когда он не наносил ударов, будь он смиренным или каким угодно, Ф. Дентон Войлз являлся фигурой.

Небольшая группа редакторов в напряжении топталась в маленьком холле у дверей кабинета Фельдмана. Говард Краутхаммер, знавший Войлза, встретил его на входе. Они пожали друг другу руки и тихо перебросились парой фраз. Фельдман говорил по телефону с господином Людвигом, издателем, который в данный момент находился в Китае. Смит Кин присоединился к разговору и обменялся с Войлзом рукопожатием. Два агента остались стоять в стороне.

Фельдман открыл дверь кабинета и, выглянув в зал, увидел Дентона Войлза. Он жестом пригласил его войти. За Войлзом последовал Льюис К.О. Пока Смит Кин закрывал за ними дверь, они обменялись приветствиями и расселись по местам.

— Я так полагаю, ты получил железное подтверждение фактов дела о пеликанах, — сказал Войлз.

— Да, получил, — ответил Фельдман. — Почему бы вам с мистером Льюисом не прочесть подготовленный вариант статьи? Я думаю, это все прояснит. Через час мы собираемся запускать его в печать, и автор статьи, мистер Грантэм, хотел бы предоставить вам возможность прокомментировать ее.

— Я ценю это.

Фельдман взял экземпляр статьи и вручил его Войлзу, с готовностью схватившему листы. Льюис склонился над ним, и они немедленно приступили к чтению.

— Мы отойдем, — сказал Фельдман. — Занимайтесь.

Они вместе с Кином вышли из кабинета и затворили дверь, к которой тут же придвинулись два агента.

Фельдман и Кин прошли к дверям конференц-зала. В холле стояли два дюжих охранника. Грэй с Дарби были одни, когда они вошли в зал.

— Тебе надо звонить на «Уайт энд Блазевич», — сказал Фельдман.

— Ждем вас.

Они взяли отводные трубки. Краутхаммер отсутствовал, и Кин дал его трубку Дарби. Грэй набрал номер.

— Марти Вельмано, пожалуйста, — попросил Грэй. — Да, это Грэй Грантэм из «Вашингтон пост», мне надо с ним поговорить. Это очень срочно.

— Подождите минутку, пожалуйста, — сказала секретарша.

Через некоторое время трубку взяла другая секретарша:

— Кабинет господина Вельмано.

Грэй вновь представился и попросил ее босса.

— Он на совещании, — сказала она.

— И я тоже, — ответил Грэй. — Пойдите на совещание, сообщите, кто я, и скажите ему, что сегодня к ночи его фотография будет красоваться на первой странице «Пост».

— Что ж, хорошо, сэр.

Через считанные секунды раздался голос Вельмано:

— Да, что происходит?

Грэй представился в третий раз и предупредил насчет магнитофона.

— Можете не объяснять, — бросил Вельмано.

— Утром в газете появится статья о вашем клиенте Викторе Маттисе и его причастности к убийствам судей Розенберга и Джейнсена.

— Великолепно. В ближайшие двадцать лет мы затаскаем вас по судам. Ты залез на чужую половину поля, приятель. Мы будем владеть вашей газетой.

— Да, сэр. Помните, что я это записываю.

— Записывай все, что хочешь. Ты будешь фигурировать в качестве ответчика. Это будет здорово! Виктор Маттис станет владельцем «Вашингтон пост». Это будет сказка.

Грэй потряс головой, не веря своим ушам, и взглянул на Дарби. Редакторы усмехались, глядя в пол. Это становилось смешным.

— Да, сэр. Вы слышали про дело о пеликанах? У нас есть экземпляр.

Последовала мертвая тишина. Затем послышалось далекое рычание, напоминающее последнее завывание подыхающей собаки. Затем опять тишина.

— Господин Вельмано, вы слушаете?

— Да.

— У нас есть также копия записки от 28 сентября, направленной вами Симсу Уэйкфилду, в которой вы предлагаете вашему клиенту поправить его положение за счет устранения Розенберга и Джейнсена из состава суда. У нас есть источник, который сообщает нам, что эта идея была подана после соответствующего анализа так называемым Эйнштейном, который сидит в библиотеке на шестом этаже, я полагаю.

Тишина.

Грэй продолжал:

— Материал у нас подготовлен к печати, но мне хотелось бы дать вам возможность высказать свои замечания. Вас не затруднит прокомментировать сказанное мной, господин Вельмано?

— У меня болит голова.

— О’кей. Что-нибудь еще?

— Вы будете публиковать записку дословно?

— Да.

— И поместите мою фотографию?

— Да, ту, что была сделана на слушаниях в сенате.

— Ты сукин сын.

— Благодарю вас. Что-нибудь еще?

— Я заметил, что вы ждали до пяти часов. Часом раньше мы могли бы добежать до суда и остановить это свинство.

— Да, сэр. Это так и было задумано.

— Ты сукин сын.

— О’кей.

— Вам доставляет удовольствие уничтожать людей, да? — Голос у него сорвался и прозвучал почти жалобно.

Грэй дважды напоминал о магнитофоне, но Вельмано был слишком потрясен, чтобы помнить об этом.

— Нет, сэр. Что-нибудь еще?

— Скажите Джексону, что судебный иск будет подан в девять утра, как только откроется суд.

— Передам. Вы отрицаете, что писали записку?

— Конечно.

— Вы отрицаете существование записки?

— Она сфабрикована.

— Это не судебный процесс, господин Вельмано, и, я думаю, вы это знаете.

Тишина, затем:

— Ты сукин сын.

Телефон отключился, и раздались гудки на линии. Они улыбнулись друг другу, все еще не веря своим ушам.

— Разве вам не хочется стать журналистом, Дарби? — спросил Смит Кин.

— О, это веселое занятие, — сказала она, — правда, дважды за сегодняшний день на меня чуть не напали. Так что нет, спасибо.

Фельдман встал и, показав на магнитофон, сказал:

— Я бы не стал использовать ничего из этого.

— Но мне в некотором смысле понравилось высказывание об уничтожении людей. А как насчет угрозы засудить нас? — спросил Грэй.

— В этом нет нужды, Грэй. Материал и так занимает уже всю первую страницу. Может быть, потом.

Раздался стук в дверь, и вошел Краутхаммер.

— Войлз хочет вас видеть, — сказал он Фельдману.

— Тащите его сюда.

Грэй быстро встал, и они с Дарби прошли к окну. Солнце садилось, и тени стали длиннее. По улице медленно двигался поток автомобилей. Обрубка и банды его сообщников не было видно. Но они находились там и, без сомнения, поджидали ее, чтобы предпринять последнюю попытку убить ее и тем самым либо не допустить разглашения, либо просто отомстить ей. Грэй сказал, что у него есть план, как выбраться из здания без перестрелки, когда настанет пора уходить. Подробностей он не раскрыл.

Войлз вошел с Льюисом К.О. Фельдман представил их Грэю и Дарби. Войлз подошел к ней с улыбкой на лице и посмотрел прямо в глаза.

— Итак, вы та, кто заварила всю эту кашу, — сказал он, пытаясь изобразить восхищение. Однако этого не получилось.

Она мгновенно испытала к нему презрение.

— А я думала, что это Маттис, — сказала она холодно.

Он отвернулся и снял френч.

— Может быть, мы сядем? — предложил он, ни к кому не обращаясь.

Они расселись вокруг стола: Войлз, Льюис, Фельдман, Кин, Грантэм и Краутхаммер. Дарби осталась стоять у окна.

— У меня есть некоторые комментарии для печати, — объявил Войлз, взяв лист бумаги из рук Льюиса. Грэй начал делать пометки. — Во-первых, мы получили экземпляр дела о пеликанах две недели назад и представили его в Белый дом в тот же день. Он был доставлен лично заместителем директора Бюро Льюисом К.О. мистеру Флетчеру Коулу, который получил его вместе с нашей ежедневной сводкой для Белого дома. Во время передачи присутствовал наш специальный агент Эрик Ист. Мы считали, что в деле поднято достаточно вопросов, чтобы начать расследование, однако этого не делалось в течение шести дней, пока Гэвин Вереек, специальный советник директора, не был обнаружен убитым в Новом Орлеане. С этого времени ФБР немедленно начало полномасштабное расследование по делу Виктора Маттиса. В расследовании приняло участие свыше четырехсот агентов из двадцати семи отделений, наработавших свыше одиннадцати тысяч часов, опросивших свыше шестисот человек и побывавших в пяти странах. В настоящее время расследование идет полным ходом. Мы рассматриваем Виктора Маттиса в качестве главного подозреваемого в деле об убийстве судей Розенберга и Джейнсена. И в настоящее время предпринимаем попытки определить его местонахождение.

Войлз сложил лист и вернул его Льюису.

— Что вы предпримете, если найдете Маттиса? — спросил Грантэм.

— Арестуем его.

— У вас есть ордер?

— Скоро будет.

— У вас есть представление о том, где он может находиться?

— Честно говоря, нет. Мы уже неделю пытаемся его обнаружить, но пока безуспешно.

— Вмешивался ли Белый дом в ваше расследование по Маттису?

— Я это буду комментировать не для печати. Договорились?

Грэй взглянул на главного редактора.

— Договорились, — сказал Фельдман.

Войлз пристально посмотрел на Фельдмана, затем на Краутхаммера, потом на Грантэма.

— Мы это не записываем, правильно? Это вы не будете использовать ни при каких обстоятельствах. Мы понимаем это?

Они кивнули и внимательно посмотрели на него. Дарби смотрела тоже.

Войлз с подозрением глянул на Льюиса.

— Двенадцать дней назад в Овальном кабинете президент Соединенных Штатов попросил меня исключить Виктора Маттиса из числа подозреваемых. Выражаясь его словами, он просил меня воздержаться от расследования.

— Он объяснил причину? — спросил Грантэм.

— Она очевидна. Он сказал, что это поставит его в неловкое положение и нанесет серьезный ущерб его усилиям по переизбранию. Он чувствовал, что дело о пеликанах не делает ему чести, а если мы начнем расследование, об этом узнает пресса, и он как политический деятель пострадает.

Краутхаммер слушал с открытым ртом. Кин уставился в стол. Фельдман ловил каждое слово.

— Вы уверены? — спросил Грэй.

— Я записал разговор. У меня есть пленка, которую я не позволю никому прослушать, прежде чем президент не опровергнет это.

Стояла долгая тишина, пока все восхищались этим маленьким подлецом и его диктофоном. Пленка!

Фельдман откашлялся.

— Вы только что видели подготовленный материал. ФБР не сразу начало расследование. Этому в статье должно быть дано объяснение.

— Вы слышали мое заявление. Ничего больше добавить не могу.

— Кто убил Гэвина Вереека? — спросил Грэй.

— Я не буду говорить о конкретных деталях расследования.

— Но вам это известно?

— У нас есть догадки. Но это все, что я могу сказать.

Грэй обвел взглядом сидящих. Было очевидно, что Войлзу в настоящий момент больше нечего сказать, и все одновременно расслабились. Редакторы воспользовались благоприятной возможностью.

Войлз ослабил галстук и напустил на себя добродушный вид.

— Это не для протокола, конечно, но как вам, ребята, удалось выйти на Моргана?

— Я не буду обсуждать конкретные детали расследования, — с хитрой усмешкой ответил Грэй.

Все рассмеялись.

— Что вы теперь предпримете? — спросил Краутхаммер у Войлза.

— Завтра к полудню соберется Большое жюри, и вскоре будут предъявлены обвинения. Мы попытаемся найти Маттиса, но сделать это будет трудно. У нас нет представления о том, где он. Пятнадцать лет он провел в основном на Багамах, но у него есть дома в Мексике, Панаме и Парагвае.

Войлз посмотрел на Дарби во второй раз. Она стояла, прислонившись к стене у окна, и внимательно слушала.

— Когда начинает выходить из печати первый выпуск? — спросил Войлз.

— Они выходят всю ночь, начиная с десяти тридцати, — сказал Кин.

— В каком выпуске пойдет этот материал?

— В «Вечернем городском», за несколько минут до полуночи. Это крупнейший выпуск.

— Он выйдет с фотографией Коула на первой странице?

Кин взглянул на Краутхаммера, а тот на Фельдмана.

— Я думаю, да. Мы приведем ваши слова о том, что дело было лично передано Флетчеру Коулу, заявление которого о том, что Маттис дал президенту 4,2 миллиона, мы тоже поместим. Да, я думаю, что господин Коул заслуживает того, чтобы его фотография находилась на первой странице вместе со всеми другими.

— Я тоже так думаю, — сказал Войлз. — Если мой человек будет здесь в полночь, смогу ли я получить несколько экземпляров выпуска?

— Конечно, — сказал Фельдман. — А зачем?

— Я хочу лично доставить их Коулу. Я хочу в полночь постучать в его дверь, увидеть его в пижаме и швырнуть газету ему в лицо. Затем я хочу ему сказать, что вскоре вернусь с вызовом на заседание Большого жюри, а потом с повесткой в суд. А там уж недолго останется ждать, когда я вернусь к нему с наручниками.

Он говорил это с таким удовольствием, что им стало не по себе.

— Я рад, что вы не держите зла, — сказал Грэй.

Один только Кин оценил эту шутку.

— Вы думаете, что он будет привлечен к суду? — задал невинный вопрос Краутхаммер.

Войлз вновь взглянул на Дарби.

— Он слетит вместо президента. Он добровольно пойдет под расстрел, чтобы спасти своего босса.

Фельдман сверился с часами и отодвинулся от стола.

— Могу я попросить об одолжении? — спросил Войлз.

— Конечно. О каком?

— Мне бы хотелось остаться на несколько минут наедине с мисс Шоу. Если, конечно, она не возражает.

Все посмотрели на Дарби, которая пожала плечами.

Редакторы и Льюис К.О. дружно встали и вышли из зала. Дарби взяла руку Грэя и попросила его остаться. Они сели за стол напротив Войлза.

— Я хотел поговорить наедине, — сказал Войлз, глядя на Грэя.

— Он остается, — сказала Дарби. — Это не для протокола.

— Очень хорошо.

Она нанесла ему удар:

— Если вы собираетесь устроить мне допрос, я буду говорить только в присутствии моего адвоката.

Он затряс головой:

— Ничего подобного. Мне просто интересно знать, что вы будете делать дальше.

— Почему я должна вам это говорить?

— Потому что мы можем помочь.

— Кто убил Гэвина?

Войлз заколебался:

— Не для печати?

— Не для печати, — сказал Грэй.

— Я скажу вам, кто, по нашему мнению, его убил, но прежде скажите, сколько раз вы разговаривали с ним перед его смертью?

— Я разговаривала с ним несколько раз за выходные. Мы должны были встретиться в прошлый понедельник и уехать из Нового Орлеана.

— Когда вы говорили с ним в последний раз?

— В воскресенье вечером.

— И где он находился?

— В своем номере в «Хилтоне».

Войлз глубоко вздохнул и посмотрел в потолок.

— И вы обговаривали с ним вашу встречу в понедельник?

— Да.

— Вы встречались с ним прежде?

— Нет.

— Вереека убил тот самый человек, с которым вы держались за руки, когда ему разнесли череп.

Дальше она боялась спрашивать. За нее это сделал Грэй.

— Кто это был?

— Великий Камель.

Она задохнулась и закрыла глаза, пытаясь что-то сказать, но у нее не получалось.

— Все это довольно запутано, — сказал Грэй, стараясь сохранять спокойствие.

— Да, довольно. Камеля убил оперативник, нанятый ЦРУ. Он находился на месте происшествия, когда был убит Каллаган, и, я думаю, он вступал в контакт с Дарби.

— Руперт, — тихо произнесла она.

— Это, конечно, не настоящее его имя, но пусть будет Руперт. У него таких имен не меньше двадцати, наверное. Если это тот, о котором я думаю, то он англичанин и очень надежный парень.

— Вы представляете, насколько это все запутано? — спросила она.

— Могу представить.

— Почему Руперт оказался в Новом Орлеане? Почему он следил за ней? — спросил Грэй.

— Это очень длинная история, и ее подробности мне не известны. Я стараюсь держаться от ЦРУ на расстоянии, поверьте. У меня достаточно своих забот. Эта история возвращает нас к Маттису. Несколько лет назад ему понадобились деньги, чтобы двинуть вперед свой грандиозный проект. Часть его он продал правительству Ливии. Я не уверен в законности сделки, но ЦРУ им занялось. Очевидно, они наблюдали за Маттисом и ливийцами с большим интересом и, когда начался судебный процесс, взяли его на контроль. Я не думаю, что они подозревали Маттиса в убийстве верховных судей, но Боб Глински получил экземпляр вашего маленького дельца всего через несколько часов после того, как мы доставили его в Белый дом. Оно было передано ему Флетчером Коулом. Я не имею понятия, кому Глински рассказал о деле, но слух просочился, и через сутки Каллаган был мертв. А вам, моя дорогая, очень повезло.

— Тогда почему я не чувствую себя счастливой? — сказала она.

— Это не объясняет роли Руперта, — заметил Грэй.

— Не берусь утверждать, но подозреваю, что Глински немедленно послал Руперта следить за Дарби. Я думаю, что дело с самого начала напугало Глински гораздо сильнее, чем всех остальных. Он, вероятно, направил Руперта по ее следу частично для наблюдения и частично для защиты. Затем взорвался автомобиль, и Маттис неожиданно выдал себя, подтвердив правоту фактов, изложенных в деле. По какой другой причине надо было убивать Каллагана и Дарби? У меня есть основания считать, что через несколько часов после взрыва в Новом Орлеане появились десятки людей ЦРУ.

— Но зачем? — спросил Грэй.

— Дело подтвердилось, и Маттис убивал людей. Весь его бизнес в основном делается в Новом Орлеане. И я думаю, ЦРУ было озабочено судьбой Дарби. К счастью для нее. Они вступали в действие, когда это было необходимо.

— Почему вы действовали не так проворно, как ЦРУ? — спросила она.

— Справедливый вопрос. Мы не придавали делу такого значения и не знали и половины того, что было известно ЦРУ. Клянусь, оно представлялось нам слишком неправдоподобным, и у нас был десяток других подозреваемых. Мы его недооценили. Все просто и понятно. Вдобавок к этому президент просил нас воздержаться, и это было легко сделать, поскольку я никогда прежде не слышал о Маттисе. Не было причин для этого. Затем мой друг Гэвин подставился убийце, и я направил туда свои силы.

— Зачем Коулу понадобилось отдавать дело Глински? — задал вопрос Грэй.

— Оно его напугало. И, честно говоря, мы отчасти этого и добивались, когда направляли дело в Белый дом. А Глински есть Глински. И иногда он проворачивает свои дела в обход таких мелочей, как закон и тому подобное. Коул хотел проверить изложенное в деле и полагал, что Глински сделает это быстро и тихо.

— Таким образом, Глински не был заодно с Коулом?

— Он ненавидит Коула, что вполне понятно. Глински имеет дело с президентом и, конечно же, не играет заодно с Коулом. Все произошло очень быстро. Вспомните, Глински, Коул, президент и я увидели дело впервые две недели назад. Глински, вероятно, ждал подходящего случая, чтобы рассказать президенту кое-что из этой истории, но просто не получил такой возможности.

Дарби отодвинула свой стул и вернулась к окну. Теперь на улице было совсем темно, но движение оставалось все таким же медленным и плотным. Очень хорошо, что эти тайны для нее приоткрылись, но они порождали еще больше загадок. Ей же просто хотелось жить. Она устала убегать и быть преследуемой, устала играть с Грэем в репортера, устала гадать, кто что сделал и зачем, устала чувствовать себя виноватой в том, что написала эту чертовщину, устала каждые три дня покупать новую зубную щетку. Она мечтала о маленьком домике на пустынном берегу моря без телефонов и людей, особенно таких, которые прячутся за автомобилями и зданиями. Ей хотелось проспать трое суток без кошмаров и теней. Пора уходить.

Грэй внимательно смотрел на нее.

— За ней следили в Нью-Йорке, а теперь здесь, — сказал он Войлзу. — Кто они?

— Вы в этом уверены? — спросил Войлз.

— Они весь день торчали на улице, наблюдая за зданием, — сказала Дарби, кивнув на окно.

— Мы видели их, — сказал Грэй. — Они там.

Войлз, похоже, отнесся к этому скептически.

— Вы их раньше видели? — спросил он Дарби.

— Одного из них. Он был на похоронах Томаса в Новом Орлеане, а потом гнался за мной через весь Французский квартал. Он чуть не нашел меня в Манхэттене, а пять часов назад я видела его разговаривавшим с другим типом. Я уверена, что это был он.

— Кто это? — вновь спросил Грэй.

— Я не думаю, что ЦРУ стало бы гоняться за вами.

— Еще как гонялось.

— Сейчас вы их видите?

— Нет. Они исчезли два часа назад. Но они находятся где-то поблизости.

Войлз встал и вытянул свои толстые руки. Он медленно ходил вокруг стола, разворачивая сигару.

— Не возражаете, если я закурю?

— Возражаю, — сказала она, не глядя в его сторону.

Он положил сигару на стол.

— Мы можем помочь, — сказал он.

— Я не хочу вашей помощи, — проговорила она в окно.

— Чего вы хотите?

— Я хочу уехать из страны, но, когда буду это делать, я хочу быть уверенной, что никто за мной не тащится. Ни вы, ни они, ни Руперт и никто из его компании.

— Вам придется вернуться и давать свидетельские показания перед Большим жюри.

— Только в том случае, если они смогут меня найти. Я собираюсь отправиться в такое место, где чихали на повестки.

— А как насчет суда? На суде вы будете нужны.

— Это будет не раньше чем через год. Тогда я и подумаю над этим.

Войлз сунул сигару в рот, но прикуривать не стал. Ему лучше думалось, когда она находилась у него в зубах.

— Я предлагаю вам сделку.

— У меня нет настроения заключать сделки.

Она стояла, прислонившись к стене, и смотрела то на Войлза, то на Грэя.

— Это хорошая сделка. В моем распоряжении есть самолеты и вертолеты, а также достаточно людей, которые носят оружие и совсем не боятся ребят, играющих в кошки-мышки. Прежде всего мы выведем вас из здания так, что никто об этом не будет знать. Во-вторых, мы посадим вас в мой самолет и отправим в любое место, куда вы пожелаете. В-третьих, вы можете исчезнуть оттуда. Даю вам слово, что мы не будем идти по следу. Но, в-четвертых, вы позволите мне связаться с вами через мистера Грантэма в случае, и только в случае, срочной необходимости.

Она наблюдала за реакцией Грэя на это предложение. Было очевидно, что оно ему нравилось. Она продолжала сохранять кислую мину, но предложение ее тоже привлекало. Если бы она доверилась Гэвину после первого телефонного звонка, он был бы жив, а она не держалась бы за руку с Камелем. Если бы она сразу же уехала с ним из Нового Орлеана, как он предлагал, его бы не убили. Эта мысль приходила ей в голову каждые пять минут в течение последних семи дней.

Это дело было ей не по плечу. Приходит время, когда надо смириться и начать доверять людям. Ей не нравился этот человек, но последние десять минут он был с ней поразительно откровенен.

— Это будет ваш самолет и ваши пилоты?

— Да.

— Где он находится?

— На авиабазе Эндрюс.

— Давайте сделаем так. Я сажусь в самолет, и он вылетает курсом на Денвер. На борту не будет никого, кроме меня, Грэя и экипажа. Через тридцать минут после взлета я даю указание пилотам изменить курс и лететь, скажем, в Чикаго. Они смогут это сделать?

— Они должны подать план полета перед вылетом.

— Я знаю. Но вы же директор ФБР и можете надавить где надо.

— О’кей. Что произойдет, когда вы доберетесь до Чикаго?

— Я сойду с самолета одна, и он возвратится с Грэем в Эндрюс.

— И что вы будете делать в Чикаго?

— Я затеряюсь в большом аэропорту и воспользуюсь первым рейсом, вылетающим за границу.

— Это у вас получится, и я обещаю, что следить мы не будем.

— Я знаю. Прошу прощения за мою осторожность.

— Договорились. Когда вы хотите отправиться?

Она посмотрела на Грэя:

— Когда?

— Мне потребуется час, чтобы еще раз просмотреть материал и включить в него комментарии мистера Войлза.

— Через час, — сказала она Войлзу.

— Я подожду.

— Не могли бы мы поговорить с ним наедине? — сказала она Войлзу, кивком показывая на Грэя.

— Конечно. — Он взял свой френч и остановился в дверях, глядя на нее с улыбкой. — Вы поразительная леди, мисс Шоу. Ваши мозги и мужество кладут на лопатки одного из подлейших людей в этой стране. Я восхищаюсь вами. И я обещаю, что всегда буду на вашей стороне. — Он воткнул сигару в улыбающийся рот и вышел из зала.

Они смотрели ему вслед.

— Как ты думаешь, мне ничего не грозит? — спросила она.

— Нет. Думаю, что он был искренен. Кроме того, у него есть люди с пушками, которые помогут тебе отсюда выбраться. Все нормально, Дарби.

— Ты можешь отправиться со мной?

— Конечно.

Она подошла к нему и обхватила его за талию. Он крепко обнял ее и закрыл глаза.

В семь часов вечера редакторы собрались вокруг стола в последний раз. Они быстро прочли раздел с комментариями Войлза, который добавил Грэй. Через некоторое время появился Фельдман с сияющей улыбкой на лице.

— Вы не поверите, — начал он. — У меня состоялись два телефонных разговора. Звонил Людвиг из Китая. Президент разыскал его там и умолял задержать публикацию на сутки. Людвиг рассказал, что тот был чуть ли не в слезах. Но, будучи джентльменом, он выслушал его с почтением и с уважением отказал. Второй звонок был от судьи Рональда, моего старого друга. Похоже, что ребята из «Уайт энд Блазевич» вытащили его из-за обеденного стола и попросили разрешения подать сегодня вечером запрос на судебный запрет для немедленного рассмотрения. Судья Рональд выслушал их без всякого почтения и невежливо отказал.

— Запускаем эту малышку! — взревел Краутхаммер.

Глава 43

Взлет прошел незаметно, и самолет взял курс на запад, направляясь предположительно в Денвер. Самолет был оборудован соответственно своему предназначению, но без роскоши, ведь он содержался на средства налогоплательщиков и использовался человеком, который не придает значения утонченным вещам. «Хорошего виски нет», — сразу же определил Грэй, открыв бар. Войлз был трезвенником, и в данный момент это совсем не понравилось Грэю, поскольку он был гостем и умирал от жажды. Он обнаружил в холодильнике две слегка охлажденные банки пива «Спрайт» и предложил одну Дарби. Она открыла банку.

Самолет, похоже, перешел в горизонтальный полет. В дверях салона появился второй пилот. Он вежливо представился.

— Нам было сказано, что вскоре после взлета мы получим новый пункт назначения.

— Правильно, — сказала Дарби.

— Отлично. Эта информация нам понадобится примерно через десять минут.

— О’кей.

— На этом корабле водится какое-нибудь спиртное? — спросил Грэй.

— Весьма сожалею. — Второй пилот улыбнулся и вернулся в кабину.

Дарби и ее длинные ноги занимали почти весь небольшой диван, но Грэй был полон решимости к ней присоединиться. Он приподнял ее ступни и сел в конце дивана. Ступни лежали у него на коленях. Накрашенные ногти. Он гладил ее лодыжки и был полностью захвачен этим важнейшим для него событием — ощущением ее ног на своих коленях. Он испытывал глубокое чувство интимности момента. Она же не казалась обескураженной этим. Оттаивая, она начинала слегка улыбаться. Все заканчивалось.

— Ты боялась? — спросил он.

— Да, а ты?

— Да, но я чувствовал себя в безопасности. Я имею в виду, что трудно чувствовать себя незащищенным в окружении шести вооруженных «малышей», прикрывающих тебя своими телами. Трудно ощущать за собой слежку, когда сидишь в фургоне без окон.

— Войлзу понравилось это, верно?

— Он был похож на Наполеона, планирующего действия и двигающего войсками. Для него это был значительный момент. Утром в него будет сделан выстрел, но пуля отскочит. Единственный человек, который может снять его с должности, — это президент, но я бы сказал, что в данный момент президент находится у Войлза в руках.

— К тому же убийства раскрыты, и он должен чувствовать себя на коне.

— Я думаю, мы продлили его карьеру лет на десять. Что мы наделали!

— Я думаю, что он далеко не глуп. Вначале он мне не понравился, но затем как бы вырос на глазах. Он не лишен чувства человечности. Я видела, как заблестели у него глаза, когда он вспомнил о Верееке.

— Настоящий миляга. Я уверен, что Флетчер Коул будет рад видеть этого неглупого мужичка через несколько часов.

Ее ноги были длинными и стройными — само совершенство. Он проводил по ним рукой и чувствовал себя как зеленый юнец, решивший дотронуться до коленки девушки на втором свидании. Они были бледными и нуждались в солнце. Но он знал, что через несколько коротких дней они покроются коричневым загаром и между пальцами появятся несмываемые следы песка. Он не был приглашен присоединиться к ней позднее, и это не давало ему покоя. Он не имел представления о том, куда она направляется. Так было задумано. Впрочем, он не был уверен, что ей самой известен конечный пункт маршрута.

Игра с ногами напоминала ей о Томасе. Полупьяный, он обычно принимался красить ей ногти на ногах. Гудевший и слегка подрагивающий самолет неожиданно унес ее на многие мили от него. Две недели, как он умер, но ей они казались целой вечностью. Произошло так много перемен. И наверное, так было лучше. Ей было бы гораздо больнее, если бы она оставалась в Тулейне, ходила мимо его кабинета, видела его аудиторию, разговаривала с другими профессорами, оказывалась рядом с его квартирой. Потом, когда пройдет много времени, эти маленькие воспоминания будут приятными, но сейчас они жгут душу. Теперь она была другим человеком, с другой жизнью, в другом месте.

И другой мужчина гладил ее ноги. Поначалу он был ужасным ослом, задиристым и шероховатым, как все репортеры. Но налет быстро сошел, и под наносным слоем обнаружился добрый человек, которому она, похоже, очень нравилась.

— Завтра большой день в твоей жизни, — сказала она.

Он сделал глоток безалкогольного «Спрайта» и решил, что отдал бы любые деньги за ледяное импортное пиво в зеленой бутылке.

— Большой день, — произнес он, не отрывая взгляда от ее пальцев. Это будет больше, чем большой день, но ему не хотелось об этом думать. Сейчас его занимала она, а не завтрашний хаос.

— Как все будет происходить?

— Я, очевидно, вернусь в редакцию и буду ждать реакции. Смит Кин сказал, что будет находиться там всю ночь. Многие придут рано утром. Мы соберемся в конференц-зале, где установят дополнительные телевизионные приемники. Утро мы проведем, наблюдая, как эта история прорывается в центр внимания. Будет очень любопытно послушать ответ из Белого дома. «Уайт энд Блазевич» скажет что-то. Реакцию Маттиса предугадать невозможно. С комментариями выступит Главный судья Рэнниен. На экране часто будет появляться Войлз. Адвокаты будут созывать большие жюри. Политики впадут в состояние неистовства. Весь день они будут проводить пресс-конференции в Капитолии. Это будет богатый новостями день. Жаль, что ты его пропустишь.

По ее лицу пробежала саркастическая усмешка.

— О чем будет твоя следующая статья?

— Вероятно, о Войлзе и его записи. Следует ожидать, что Белый дом будет отрицать всякое вмешательство со своей стороны, и если Войлза припечет, он не замедлит отомстить. Хотелось бы мне послушать эту запись.

— А что после этого?

— Зависит от множества неизвестных. После шести часов утра конкуренция резко ужесточится. Появятся миллионы слухов и тысяча материалов, в погоню за ними пустится каждая газета страны.

— Но ты будешь звездой, — сказала она уже без сарказма.

— Да, у меня будут мои пятнадцать минут.

Второй пилот постучал в дверь и, открыв ее, вопросительно посмотрел на Дарби.

— Атланта, — произнесла она, и пилот исчез за дверью.

— Почему Атланта? — спросил Грэй.

— Ты когда-нибудь делал пересадку в аэропорту Атланты?

— Конечно.

— А тебе приходилось блуждать там, пересаживаясь на другой самолет?

— Думаю, да.

— На этом я и строю свой расчет. Аэропорт огромен и всегда кишит как муравейник.

Он допил пиво и поставил банку на пол.

— И куда дальше? — Он чувствовал, что ему не следует спрашивать об этом, раз она не сказала сама. Но ему хотелось знать.

— Я воспользуюсь ближайшим рейсом куда-нибудь и проделаю свой трюк под названием «четыре перелета за один вечер». В конце концов я приземлюсь где-нибудь на островах в Карибском море.

Где-нибудь в Карибском море. Это сужало район ее пребывания до тысячи островов. Почему она выражается так туманно? Она что, не доверяет ему? Он сидит здесь, играя с ее ногами, а она не говорит ему, куда направляется.

— Что я скажу Войлзу? — спросил он.

— Я позвоню тебе, когда доберусь до места. Или, может быть, черкну строчку.

Здорово! Они могут быть друзьями по переписке. Он будет посылать ей свои статьи, а она ему — открытки с видами побережья.

— Ты будешь скрывать от меня свое местонахождение? — спросил он, пристально глядя на нее.

— Я не знаю, куда я направляюсь, Грэй. И не буду знать, пока не доберусь.

— Но ты позвонишь?

— В конце концов да. Я обещаю.

К одиннадцати вечера в кабинетах «Уайт энд Блазевич» осталось только пять адвокатов, которые собрались у Марти Вельмано на десятом этаже. Это были Вельмано, Симс Уэйкфилд, Джеральд Шваб, Натаниель Джоунс (Эйнштейн) и вышедший в отставку компаньон по имени Франк Кортц. На рабочем столе Вельмано стояли бутылки скотча. Одна была пуста, другая приближалась к этому. Эйнштейн сидел в углу, отдельно от всех, и что-то бормотал себе под нос. Его буйные курчавые волосы, убеленные сединой, и вытянутый нос придавали ему вид настоящего сумасшедшего. Особенно в эти минуты. Симс Уэйкфилд и Джеральд Шваб сидели перед столом без галстуков и с закатанными рукавами.

Кортц закончил говорить по телефону с помощником Виктора Маттиса и передал трубку Вельмано, который положил ее на стол.

— Это был Страйдер, — сообщил Кортц. — Они в Каире, в пентхаусе на крыше какого-то отеля. Маттис не хочет разговаривать с нами. Страйдер говорит, что он сильно раздражен и странно себя ведет. Он заперся в комнате, и нет необходимости говорить, что он и не думает возвращаться на эту сторону океана. Страйдер говорит, что они дали команду своим боевикам немедленно покинуть город. Погоня прекращена.

— И что мы должны делать в этой ситуации? — спросил Уэйкфилд.

— Мы предоставлены сами себе, — ответил Кортц. — Маттис умывает руки.

Они говорили тихо, тщательно выбирая выражения. Всеобщий крик закончился несколькими часами ранее. Уэйкфилд кричал на Вельмано и обвинял его в неосторожном обращении с запиской. Вельмано обвинял Кортца в том, что тот сделал этого грязного махинатора Маттиса главным клиентом фирмы. Это было двенадцать лет назад, кричал Кортц в ответ, и нам все это время нравились гонорары, которые он выплачивал фирме. Шваб обвинял Вельмано и Уэйкфилда в том, что они были такими раззявами в обращении с запиской. Они вновь и вновь принимались втаптывать в грязь Моргана. Это, должно быть, он устроил им такое. Эйнштейн сидел в углу и наблюдал за ними. Но сейчас они сдерживали себя.

— Грантэм упоминал только меня и Симса, — сказал Вельмано. — Остальные могут не опасаться.

— Почему бы вам с Симсом не скрыться из страны? — сказал Шваб.

— В шесть утра я буду в Нью-Йорке. А затем отправлюсь в Европу и буду месяц разъезжать на поездах.

— Я не могу бежать, — сказал Уэйкфилд. — У меня жена и шестеро детей.

Они слушали его стенания о шестерых детях уже пять часов. Как будто у них самих не было детей. Вельмано был разведен, а двое его детей уже выросли. С этим они смогут справиться. И он справится тоже. Все равно наступала пора уходить в отставку. У него припрятано достаточно денег, и ему нравится Европа, особенно Испания, так что скажите ему «адью». В некотором смысле он сочувствовал Уэйкфилду, которому шел всего сорок второй год и у которого не было таких денег. Он зарабатывал неплохо, но его жена была транжирой и к тому же имела склонность без конца рожать детей. Положение у Уэйкфилда в данный момент было незавидное.

— Я не знаю, что мне делать, — в тридцатый раз сказал Уэйкфилд. — Я просто не знаю.

Шваб пытался хоть как-то помочь.

— Мне кажется, ты должен пойти домой и все рассказать своей жене. Если бы у меня была жена, я бы попытался подготовить ее к этому.

— Я не могу этого сделать, — жалким голосом произнес Уэйкфилд.

— Ты должен. Лучше сделать это сейчас, чем через шесть часов, когда она увидит твою фотографию на первой странице газеты. Ты должен рассказать ей, Симс.

— Я не могу это сделать. — Он был чуть ли не в слезах.

Шваб посмотрел на Вельмано и Кортца.

— Что будет с моими детьми? — спросил Уэйкфилд опять. — Моему старшему сыну тринадцать. — Он потер глаза.

— Успокойся, Симс. Возьми себя в руки, — сказал Кортц.

Эйнштейн встал и направился к двери.

— Я буду у себя во Флориде. Не звоните, если не будет ничего срочного. — Он открыл дверь и с шумом захлопнул ее за собой.

Уэйкфилд тяжело поднялся и пошел к двери.

— Куда ты идешь, Симс? — спросил Шваб.

— В свой кабинет.

— Зачем?

— Мне надо прилечь. Со мной все в порядке.

— Давай я отвезу тебя домой, — сказал Шваб.

Все внимательно смотрели, как он открывает дверь.

— Все отлично, — сказал он окрепшим голосом, закрывая за собой дверь.

— Ты думаешь, с ним все в порядке? — спросил Шваб у Вельмано. — Он меня беспокоит.

— Я бы не сказал, что с ним все в порядке, — сказал Вельмано. — Почему бы тебе не заглянуть к нему через несколько минут?

— Я так и сделаю, — пообещал Шваб.

Уэйкфилд с сосредоточенным видом прошел к лестнице и спустился на девятый этаж. По мере приближения к кабинету его шаг ускорялся. На глазах у него были слезы, когда он закрывал за собой дверь.

«Сделай это быстро! Никакой записки. Если ты возьмешься ее писать, то уговоришь себя не делать этого. Твоя жизнь застрахована на миллион. — Он выдвинул ящик стола. — Не думай о детях. Это все равно что погибнуть в авиационной катастрофе. — Он достал пистолет из-под подшивки с бумагами. — Сделай это быстро! Не смотри на стену с фотографиями. Может быть, они когда-нибудь поймут». — Он сунул ствол в рот и нажал на спусковой крючок.

Лимузин резко остановился перед двухэтажным домом в пригороде Джорджтауна Дамбартон-Оукс, перегородив всю улицу. Было двадцать минут первого ночи, и движения на улице не было. Войлз и два агента выскочили из заднего салона и быстро направились к парадной двери дома. Войлз держал в руках газету. Он постучал в дверь кулаком.

Коул не спал. Он сидел в кабинете в темноте в пижаме и халате, поэтому Войлз был вполне доволен, когда он открыл дверь.

— Прекрасная пижама, — сказал Войлз, созерцая его штаны.

Коул вышел на маленькую веранду. Агенты наблюдали за происходящим, оставаясь на узкой дорожке, ведущей к дому.

— Какого черта тебе надо? — медленно спросил он.

— Привез тебе вот это, — сказал Войлз, ткнув газетой в лицо. — Получи свою распрекрасную фотографию рядом со своим президентом, обнимающим Маттиса. Я знаю, как ты любишь газеты, вот и подумал: а не привезти ли тебе одну?

— Твоя физиономия будет в ней утром, — сказал Коул так, как будто уже написал соответствующую статью.

Войлз швырнул газету ему в ноги и, уходя, бросил:

— У меня есть кое-какие пленки, Коул. Только начни врать, и я сдерну с тебя штаны при всей публике.

Коул уставился на него, но ничего не сказал.

Войлз уже выходил на улицу.

— Я вернусь через два дня с вызовом на Большое жюри, — взревел он. — Я приду около двух ночи и лично его вручу.

Он был уже возле машины.

— Затем я приду с постановлением о привлечении тебя к суду. К тому времени ты, конечно, уже будешь пустым местом, а президент найдет себе новых идиотов, которые будут советовать ему, что делать.

Он исчез в лимузине, и тот сорвался с места. Коул подобрал газету и вошел в дом.

Глава 44

Грэй и Смит Кин сидели вдвоем в конференц-зале и читали опубликованный материал. Уже много лет Грэй не испытывал особого волнения при виде своих статей на первой странице газеты, но эта вызвала прилив возбуждения. Крупнее ее у него не было. Сверху аккуратно выстроились действующие лица: Маттис в обнимку с президентом; Коул, с важным видом разговаривающий по телефону на официальной фотографии Белого дома; Вельмано, сидящий перед подкомитетом в сенате; Уэйкфилд на коллегии адвокатов; Вереек, улыбающийся в камеру на снимке ФБР; Каллаган с фотографии из ежегодника и Морган, каким он был на одном из кадров видеофильма. Миссис Морган дала на публикацию свое согласие. Часом раньше Пайпур, репортер из ночной криминальной хроники, сообщил ему об Уэйкфилде. Грэй расстроился по этому поводу, но не винил себя в случившемся.

Они начали прибывать около трех часов ночи. Краутхаммер принес дюжину бубликов и тут же съел четыре из них, с восхищением созерцая первую страницу. Следующим появился Эрни Дебасио, который, по его словам, вообще не спал в эту ночь. Фельдман прибыл свежим и в приподнятом настроении. К четырем тридцати зал был полон. Работало четыре телевизора. Первой новость подхватила Си-эн-эн, а через считанные минуты все телевизионные каналы вели прямые передачи из Белого дома, которому пока нечего было сказать, но ожидалось, что в семь часов с комментариями по этому поводу выступит Зикман.

За исключением смерти Уэйкфилда, вначале ничего нового не было. На экранах появлялись то Белый дом, то Верховный суд, то студии новостей. Телекамеры с ожиданием смотрели на гуверовское здание, которое не проявляло пока никаких признаков жизни. Без конца появлялись фотографии из газет. Никто не мог найти Вельмано. Строились догадки в отношении Маттиса. Си-эн-эн показывала в прямом эфире дом Моргана в Александрии, но тесть Моргана держал операторов на расстоянии. Репортер Эн-би-си находился перед зданием, где размещались конторы «Уайт энд Блазевич», но ничего нового сообщить не мог.

И хотя ее имя в статье не приводилось, личность автора дела о пеликанах не являлась секретом. В отношении Дарби Шоу звучали самые различные предположения и домыслы.

В семь зал был забит до отказа и погружен в тишину. На всех четырех экранах можно было видеть, как Зикман нервно идет к трибуне в пресс-зале Белого дома. Выглядел он усталым и измотанным. Он зачитал короткое заявление, в котором Белый дом признавал получение денег на предвыборную кампанию по ряду каналов, контролируемых Виктором Маттисом, но в то же время категорически отрицал какую бы то ни было их незаконность. Президент встречался с мистером Маттисом только один раз, и это имело место еще в бытность его вице-президентом. Со времени его избрания президентом он ни разу не разговаривал с этим человеком и, безусловно, не считает его своим другом, несмотря на деньги. На проведение предвыборной кампании было получено свыше пятидесяти миллионов, к которым президент не имел никакого отношения. Для этого существовал специальный комитет. Никто в Белом доме не предпринимал попыток вмешиваться в расследование по делу Виктора Маттиса, и любые другие утверждения являются совершенно неверными. Насколько известно Белому дому, мистер Маттис больше не проживает в этой стране. Президент призывает провести тщательное расследование утверждений, опубликованных в «Пост», и если мистер Маттис действительно является организатором этих ужасных преступлений, то привлечь его к судебной ответственности. Это было просто заявление на данный момент. Пресс-конференция по этому вопросу состоится позднее. Зикман поспешно покинул трибуну.

Выступление встревоженного пресс-секретаря было слабым, и Грэй вздохнул с облегчением. Неожиданно он почувствовал, что ему нужен глоток свежего воздуха. Смит Кин находился за дверью.

— Давай сходим позавтракаем, — шепотом сказал ему Грэй.

— Давай.

— Мне надо также заскочить на свою квартиру, если ты не возражаешь, я не был там четверо суток.

Они перехватили такси на Пятнадцатой улице и всю дорогу с удовольствием ощущали на своих лицах прохладный осенний воздух, врывавшийся через опущенные стекла машины.

— Где девушка? — спросил Кин.

— Не имею представления. Я расстался с ней в Атланте около девяти часов назад. Она сказала, что направляется к Карибскому морю.

Кин усмехнулся:

— Полагаю, что ты скоро захочешь отправиться в продолжительный отпуск.

— Как ты догадался?

— Еще предстоит много работы, Грэй. Взрыв только произошел, и вскоре на землю начнут падать осколки. Ты герой дня, но тебе надо идти дальше и собирать эти осколки.

— Я знаю свое дело, Смит.

— Да, но у тебя такие печальные глаза, что я не могу не беспокоиться.

— Ты редактор. Тебе платят за то, чтобы ты беспокоился.

Они остановились на пересечении с Пенсильвания-авеню. Впереди величественно возвышался Белый дом. Ноябрь уже почти наступил, и ветер гонял желтые листья по лужайкам.

Глава 45

После восьми дней пребывания на солнце ее кожа покрылась золотистым загаром, а волосы стали приобретать свой естественный оттенок. Может быть, она их не испортила окончательно. Она исходила побережье на многие мили и не ела ничего, кроме вареной рыбы и местных фруктов. Первые несколько дней она много спала, а затем устала от этого.

Первую ночь она провела в Сан-Хуане, где нашла туристического агента, считавшего себя специалистом по Виргинским островам. На острове Сент-Томас она сняла небольшую комнату в гостинице, расположенной в пригороде под названием Шарлотта Амали. Дарби были нужны толпы людей и интенсивное движение на узких улочках по меньшей мере на пару дней. Шарлотта Амали вполне ее устраивала в этом отношении. Гостиница стояла на склоне холма, в четырех кварталах от гавани, а ее маленькая комната располагалась на третьем этаже. На покосившихся окнах не было ни жалюзи, ни занавесок. Солнце разбудило ее в то первое утро, позвав к окну, из которого открывалось все великолепие гавани. Вид был захватывающий. С десяток туристических кораблей, больших и малых, покоилось на искрящейся поверхности моря. Их небрежный строй тянулся чуть ли не до самого горизонта. На переднем плане, у пирса, гавань была усеяна множеством парусных лодок, которые, казалось, сдерживали собой наступление огромных туристических лайнеров. Водная поверхность под парусниками была прозрачной, нежно-голубой и гладкой, как стекло. Огибая остров Гасселя, она постепенно темнела, становясь синей, а затем у горизонта — фиолетовой. Ровная ниточка перистых облаков проходила по линии слияния неба с морем.

Часы ее лежали в сумке, и у нее не было намерения их надевать по крайней мере еще полгода. Но по привычке взгляд время от времени тянулся к запястью. Окно открылось с усилием, и вместе с раскаленным воздухом в комнату хлынул разноголосый шум торгового квартала.

В то первое утро на острове она целый час стояла перед маленьким окном и наблюдала пробуждение гавани. Оно происходило без спешки. Возвращаясь к жизни, медленно приходили в движение большие корабли, на палубах парусников зазвучали мягкие голоса. Первый появившийся человек сразу же бросился в воду, совершая свой утренний заплыв.

Она могла бы ко всему этому привыкнуть. Ее комната была маленькой, но чистой. Кондиционера в ней не было, но вентилятор работал отлично и создавал достаточно прохлады. Вода подавалась почти все время. Она решила пробыть здесь пару дней, а возможно, неделю.

Здание гостиницы находилось в окружении других строений, тесно прижимавшихся друг к другу вдоль улиц, спускавшихся к гавани. Она чувствовала себя в безопасности среди большого скопления людей на улицах. Она могла пойти и найти все, что ей было нужно. Сент-Томас был известен своей оживленной торговлей, и она лелеяла мысль о покупке одежды, которой можно было бы долго пользоваться.

Здесь были и более комфортабельные отели, но пока ей больше подойдет эта гостиница. Покидая Сан-Хуан, она дала себе зарок больше не оглядываться назад. Она прочла в газете в Майами статью и видела переполох по телевизору в аэропорту, поэтому знала, что Маттис скрылся. Если они и сейчас охотятся за ней, то только из чувства мести. И если найдут ее после столь хитроумного запутывания следов, которое она предприняла напоследок, то они неземные существа и ей никогда от них не оторваться.

Она верила, что здесь их нет. Тем не менее в течение двух первых дней она не отваживалась уходить далеко от своей маленькой гостиницы. Да и нужды в этом не было, поскольку торговый центр находился рядом. Занимая всего четыре квартала в длину и два в ширину, он представлял собой огромное скопление мелких магазинов и лавочек, в которых продавалось все, что угодно. Аллеи и тротуары в нем были переполнены американскими туристами, сошедшими с больших кораблей. В своей соломенной шляпе и живописных шортах она была обычной туристкой.

Дарби купила первый за полтора года роман и прочла его за два дня, лежа на маленькой кровати под мягким дуновением ветра от вентилятора под потолком. Она сказала себе, что не будет читать ничего, связанного с законодательством, пока ей не исполнится пятьдесят. По меньшей мере один раз в час она подходила к открытому окну и рассматривала гавань. Однажды она насчитала двадцать океанских лайнеров, ожидавших швартовки.

Комната сослужила свою службу. Она проводила свое время с Томасом и плакала, считая, что делает это в последний раз. Дарби хотела оставить свою вину и боль в этом маленьком уголке Шарлотты Амали и выйти отсюда с доброй памятью и чистой совестью. Это оказалось не столь трудно, как она думала, и на третий день слезы иссякли. Она швырнула книжку всего один раз.

На четвертый день, утром, она собрала свою сумку и через двадцать минут добралась на пароме до Круз-Бэй на острове Сент-Джон. Взяв такси, она отправилась по Северному приморскому шоссе. Стекла в машине были опущены. Ветер дул ей в лицо. Музыка, лившаяся из приемника, представляла собой ритмическое сочетание блюза и регги. Шофер выстукивал ритмы на баранке и всю дорогу напевал. Она притопывала в такт ногами и, закрыв глаза, с удовольствием вдыхала пьянящую свежесть утреннего бриза.

Шофер свернул с шоссе в Махо-Бэй и медленно повел машину к морю. Она избрала этот остров среди сотни других по причине его неосвоенности. На берегах бухты стояло лишь несколько коттеджей. Шофер остановил машину на тенистой дорожке, и она расплатилась. Домик располагался у подножия горы, спускавшейся к морю. Он был выстроен в чисто карибском стиле — белый деревянный остов под красной черепичной крышей — и весь обращен к морю. От дороги она по тропинке прошла к дому и поднялась по ступенькам. Дом был одноэтажный, с двумя спальнями и двориком, выходящим к морю. Плата за его аренду составляла две тысячи в неделю, и она сняла его на месяц.

Поставив сумки на пол в маленькой прихожей, она вышла в свой дворик. Берег начинался в десяти шагах от нее. Волны тихо накатывали на него. В бухте, окруженной с трех сторон горами, неподвижно стояли две яхты. Резиновый плот, облепленный детьми, с плеском и брызгами двигался между яхтами.

Ближайшее жилье находилось дальше по берегу. Его крыша едва виднелась за деревьями. Несколько тел нежилось под лучами солнца на песке пляжа. Она быстро надела бикини и пошла к воде.

Было уже почти темно, когда у тропинки остановилось такси, он вышел, расплатился с таксистом и посмотрел на огни уходившей машины. С одной сумкой в руках он медленно двинулся по тропинке к дому, который не был заперт. Горел свет. Он нашел ее во дворе с ледяным напитком в руках. Кожа у нее была бронзовой, как у местной жительницы. Она ждала его, и это было важнее всего на свете. Он не хотел показаться в этом доме гостем. Ее лицо мгновенно осветилось улыбкой, свой напиток она поставила на стол. Их поцелуй под темным небом был долгим.

— Ты опоздал, — сказала она, находясь в его объятиях.

— Это место совсем нелегко найти, — ответил Грэй. Он гладил ее спину, которая была голой до самого пояса. Длинная юбка почти полностью скрывала ее ноги. Он увидит их позднее.

— Разве здесь не великолепно? — сказала она, глядя на бухту.

— Здесь великолепно, — ответил он.

Он стоял у нее за спиной, и они наблюдали, как яхта медленно уходит в море. Он взял ее за плечи:

— Ты прекрасно выглядишь.

— Пойдем прогуляемся.

Он быстро переоделся в шорты и нашел ее ожидающей у кромки воды. Взявшись за руки, они медленно пошли вдоль берега.

— Твоим ногам нужна работа, — сказала она.

— Довольно бледные, верно? — спросил он.

«Да, — подумала она, — бледные, но не так уж плохи. Вовсе не плохи. И живота к тому же нет. Через неделю пребывания на побережье он будет выглядеть как телохранитель». Волны плескались у них под ногами.

— Ты рано выехал, — заметила она.

— Я устал от всего. Я писал по статье в день после выхода первой, но им хотелось больше. Кину нужно было одно, Фельдману — другое, и мне приходилось работать по восемнадцать часов в сутки. Вчера я сказал «до свидания».

— Я уже неделю не видела газет.

— Коул смещен. Ему пришлось взять вину на себя, но привлечение его к суду выглядит проблематичным. Я не думаю, что президент на самом деле во многом повинен. Он просто глуп, и в этом его беда. Ты читала об Уэйкфилде?

— Да.

— Вельмано, Шваб и Эйнштейн привлекаются к суду, но Вельмано не могут найти. Привлечен к ответственности и Маттис со своими четырьмя помощниками. Позднее будут привлечены и другие. Несколько дней назад я понял, что крупного злоупотребления со стороны Белого дома в этом деле не было, поэтому я потерял к нему интерес. Думаю, что оно сделало невозможным его переизбрание, но он не преступник. Город стоит на ушах.

Они шли молча в наступившей тишине. Она уже достаточно слышала о деле. Он тоже устал от всего. Висевший на небе месяц отражался в спокойном море. Она положила руку ему на талию, и он привлек ее к себе. Они были на песке у воды. Домик остался в полумиле сзади.

— Я скучала по тебе, — мягко сказала она.

Он глубоко вздохнул, но промолчал.

— Сколько ты здесь пробудешь? — спросила она.

— Я не знаю. Пару недель. Может быть, год. Это зависит от тебя.

— Как насчет месяца?

— Можно и месяц.

Она ему улыбнулась, и колени у него ослабели. Она посмотрела на бухту с отражавшейся в центре луной и тихо кравшейся по ее поверхности яхтой.

— Давай пока остановимся на месяце, о’кей, Грэй?

— Отлично.

Content

Джон Гришэм
Дело о пеликанах

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45