Колпаков Александр

Ахметов Спартак

Янтер Александр

Метцнер Гунтер

«На суше и на море» - 78. Фантастика

Александр Колпаков

ВЕЛИКАЯ РЕКА

Фантастический рассказ

Рис. Л. Кулагина

Двойное океанское каноэ с черно-красным корпусом вошло в бухту западным проливом — и песнь гребцов стихла. Лишь за бортом с шипением проносилась вода.

Рослый, плечистый островитянин с отрешенным взглядом странно удлиненных глаз, скрестив на груди руки, стоял на корме. Он следил за маяком — башней из коралловых блоков. Башня плавно поворачивалась на фоне диска восходящего солнца и казалась черной, как ночь. Маяк этот замыкал дугу мола, тянущегося в глубину бухты.

Морехода, сидевшего на корме, звали Тангол.

Каноэ сделало поворот, и сердце Тангола забилось учащенно: он увидел Те-Пито-Те-Хенуа. Вот эти рощи кокосовых пальм, где он в детстве играл со своим братом Тумунуи!.. А вон Жилище Солнца, белой горой стоит оно над зелеными холмами. Прикрыв веки, Тангол вспоминал далекую, почти забытую пору детства, и ему чудилось, будто нежные, добрые пальцы матери касаются его лица.

Да, он снова видит Город десяти тысяч статуй, впервые после того, как четверть века назад погиб его отец, вечно хмурый, недоверчивый вождь. Тогда ходили упорные слухи: его отравили, по наущению Тумунуи, высшие жрецы.

«Великий вождь просто объелся мясной пищи» — так впоследствии объяснили народу.

А пятнадцатилетний Тангол, уже признанный мореход, вынужден был скрыться в океанских просторах. Ведь он тоже имел права на власть, как и Тумунуи, однако хорошо понимал, что тот без колебаний отравит и его. «Ты глуп, братец Тумунуи! — думал Тангол. Словно бронзовое изваяние, высился он у мачты и смотрел на Те-Пито-Те-Хенуа. — Мне ли, кого учил таинственный Голос, добиваться власти над простыми островитянами? Высшее счастье не в этом, а в познании красоты Зеленой Планеты…»

Никто, даже тот, кто многие годы бороздил вместе с Танголом океан, не подозревал о его тайне — частице инопланетянина Орза, живущей в нем. Вот и сейчас Тангол снова воспринял глубокий, проникающий в мозг Голос. Он звучит в его сознании со времен далекого детства: «Всегда помни обо мне, исследователе миров Орзе. Пусть я мертв, растворился в вашей природе, но частица моего сознания живет в тебе. Слушай и верь мне! Ибо пришел я из глубин неба. В третьем рукаве Хадсо — галактики, что белой рекой рассекает ваш ночной небосвод, — плывет среди звезд моя родина — планета света и разума Сибра. Запомни ее название!.. Кое-чему я научил тебя и завещаю, о Тангол, достичь Бездонной трясины в излучине Великой реки. Она далеко на востоке от Те-Пито-Те-Хенуа, но ты обязан ее достичь, чтобы найти место падения капсулы. И только тогда Сибра сможет узнать о моей судьбе. Заклинаю тебя именем могучего и светлого Теллуроводородного океана! Ты должен любить его так же, как родной тебе Кива — вечно изменчивый, прекрасный…»

Всю жизнь ломает Тангол голову над загадкой Орза и не может понять ее до конца.

«Зачем плыву я по зову Тумунуи? Он же с детства ненавидит меня! — размышлял мореход. — Что ему нужно?» И ему хотелось немедленно повернуть назад, в Южное море. Он плыл туда, повинуясь голосу Орза, чтобы Гремящим проливом пройти в другой океан (о котором упорно твердил Голос). Затем, поднявшись на север вдоль побережья, отыскать Великую реку, где в Трясине ждет пробуждения «Ки-борг»… И Тангол почти достиг Гремящего пролива, но тут каноэ нагнал посланец Тумунуи на дельфине. Лишь дельфин, обученный жрецами, мог отыскать в океане пылинку в его просторах — каноэ. Измученного многодневной гонкой, вконец обессилевшего гонца с трудом втащили на палубу. Он молча протянул Танголу письмо-дощечку со знаками кохау-ронго-ронго и впал в забытье.

«Ты совсем забыл узы кровного родства, брат, — писал Тумунуи. — Возвращайся в Те-Пито-Те-Хенуа. Мой жрец Ваахоа говорит: путь через Гремящий пролив опасен. Там тебя ждет гибель. Ваахоа знает иной путь к Великой реке. Плыви назад».

Пока каноэ пересекало бухту, Тангол мучительно гадал:

«Можно ли верить Тумунуи? И кто такой Ваахоа, знающий о Великой реке?». Снова и снова прислушивался к Голосу. Но тот молчал. Значит ли это, что он одобряет решение?… Да. Частица мозга, которая зовется Орз, никогда не одобрит того, что противоречит цели — отысканию пути к Бездонной трясине, где ждет «Ки-борг».

Каноэ пришвартовалось к причалу. Тангола встречала большая толпа островитян — простых рыбаков, мореходов, тех, кто всю жизнь бороздит проливы и лагуны, ловит рыбу. И теплая волна омыла душу Тангола: его встречали как собрата и вождя, а не как надменного сына правителя или господина из Жилища Солнца.

Он схватил рог и приветственно затрубил. В ответ разнесся крик, сопровождаемый посвистыванием:

— Хааааннннаах!..

На трап ступил кормчий-палу Момо, старый товарищ с львиной гривой седых волос. Глядя на Тангола преданным взглядом, он низким голосом исполнил песнь о вожде, уехавшем на далекий атолл. В монотонном, простом мотиве были, однако, неожиданные сила, печаль и красота. Тангол вдруг понурил голову, глубоко задумался. Какая-то тяжесть легла на сердце, великая тоска разрывала душу. Смутно понимал он, что это не его тоска. Ну конечно, то грустит Орз о родной планете Сибре. И тут в подсознании морехода раздался еле слышный Голос:

«Смотри, как прекрасна Сибра и ее океан…» Яркие картины возникли перед глазами Тангола. Ослепительно сияло в странном фиолетовом небе мглистое солнце… Медленно обрушивался на берега неведомой страны гигантский прибой, и воды Теллуроводородного океана были прозрачно-синими…

Чьи-то властные распоряжения вернули Тангола к реальности. Поспешно расступались рыбаки, образуя широкий проход. Шли телохранители, размахивая увесистыми палицами. Тангол сразу узнал их по фиолетовым набедренным повязкам и ярко-красным линиям, проведенным вдоль скул. За воинами шагал жрец. Он остановился у трапа и отрывисто бросил:

— Тебя ждет Тумунуи!

Дом правителя стоял на вершине горы, самые острые выступы которой были выровнены. Задние склоны, наоборот, стесали, чтобы увеличить их крутизну. Дом окружали глубокие рвы. Внизу поднимались террасы, облицованные белыми плитами.

Кряжистый, толстый, сплошь покрытый татуировкой, Тумунуи сидел на низкой скамье и исподлобья смотрел на Тангола. Мореход едва узнал знакомые с детства черты, смутно проступавшие в нынешнем облике правителя. Прошло ведь столько лет!..

— Хааннах! Я рад тебе… — в низком хриплом голосе правителя прорвались нотки неискренности. Видимо, поняв это, Тумунуи медленно встал, шагнул навстречу.

— Кена! — произнес он теплее.

Они потерлись носами, и Тангол ощутил густой запах пальмового вина.

— Садись, — кивнул Тумунуи на скамью. Но Тангол остался стоять. На террасах истуканами застыли телохранители. А Тумунуи, пожав плечами, вернулся на скамью.

— Ты чем-то недоволен? — искоса поглядел он на морехода.

Тангола коробил этот лицемерный тон. Нет, нисколько не изменился его братец.

— Где твой жрец, знающий лучший путь к Великой реке? — спросил мореход напрямик. Тумунуи загадочно хмыкнул.

— Увидишь его позже. А теперь буду спрашивать я… Что ты знаешь о Нан-Мадоле?

Тангол пытался прочесть в прищуренных глазах Тумунуи истинный смысл вопроса, но не прочел ничего. К чему это заговорил он о городе, лежащем далеко за Поясом Мауи? Мало кто слышал о нем…

— Совсем немного знаю. Почти ничего, — сказал Тангол.

— Но дорогу-то найдешь?

— Зачем? — Тангол весь напрягся.

— Чтобы я мог доплыть туда с флотом каноэ.

«Хочет завоевать? Напрасно я поверил Тумунуи».

— Мне незнакомо море выше Пояса Мауи, — сказал мореход.

— Лжешь!.. — Тумунуи ударил кулаком в маленький барабан, висевший у края скамьи, на которой он сидел.

Откинулась яркая циновка, закрывавшая вход, и телохранители втащили Момо. Тангол плавал с кормчим десять лет — до похода к Гремящему проливу. Встретив вопросительный взгляд Тангола, Момо бессильно опустил голову. «Что ж, значит, он не смог вынести пыток и сказал все».

— Мой, брат жалуется на память, — насмешливо пояснил кормчему Тумунуи. — Может ты, палу, знаешь о Нан-Мадоле?

Кормчий потерянно молчал.

— Говори о северном чуде! — крикнул Тумунуи. — Или пойдешь на ужин акулам.

— Оставь Момо… — процедил с ненавистью Тангол. — Меня спрашивай.

Тумунуи обнажил в улыбке крепкие белые зубы, знаком велел увести Момо.

«Да, меня ловко провели. Заманили в ловушку… Как я мог поверить братцу, которого знаю с детства?» — с горечью думал Тангол.

— Почему я странствую по океану?… — медленно, осторожно начал он.

— Потому что очень умен!.. — насмешливо перебил Тумунуи. — Меня не это интересует! Я признаю лишь радость сражения. И улыбаюсь, когда моя нога давит шею поверженного врага. Каждый делает то, что нравится ему.

— Мне жаль тебя.

Тумунуи метнул острый взгляд и нахмурился.

— … На землях Кива живут народы, о которых ты никогда не слышал! А ведь они тоже существуют — с тех пор, как светит солнце. Я видел их и побывал за Поясом Мауи.

— Так я и предполагал, — издевательски протянул Тумунуи.

— А на закат от полосы ураганов обитают еще более таинственные племена. У них желтая кожа и раскосые глаза! К югу от них, на море-реке Синд, лежит великий город Мохенджо-Даро…

— Говори о Нан-Мадоле! — прервал его Тумунуи.

Тангол вздохнул. Ну зачем он пытается мышь превратить в слона? И он медленно извлек из складок плаща заостренную раковину.

— Вот, смотри… — он начертил на полу подобие карты. — Это кавеинга, дыры в горизонте, откуда дуют ветры. Против кавеинги заката в океане есть остров Матоленим. Как найти его, не знаю. Меня не пустили к нему кауна — великаны, поедающие людей. — Тангол дорисовал несколько атоллов. — По слухам, там много больших портов. Каттигара, Нан-Мадол, Тахаа.

— Кто построил их? — недоверчиво спросил Тумунуи.

— Легенда гласит: карлики манахуне, приплывшие из Гавайиды. Они были искусными мастерами.

Тихо потрескивал фитиль в каменной чаше с кокосовым маслом. Метались блики света. Внизу глухо, тяжко ревел океан. Тумунуи словно заснул. Но вот он открыл глаза и навел на брата неподвижные зрачки:

— Теперь ты говоришь правду, и я начинаю любить тебя. Потому и поручаю отыскать Нан-Мадол.

— Я должен искать Великую реку! — крикнул Тангол. — Где же твой жрец? Зачем лгал?…

Лицо Тумунуи исказил гнев. Он с трудом сдержался и почти ласково ответил:

— За непочтение могу отправить тебя в «яму покоя».

Мощное, гибкое тело Тангола пришло в движение: сжимались и разжимались кулаки, бурно вздымалась грудь, глаза пронзали брата. Вдруг он отшвырнул раковину и бросился на правителя. Скатившись со скамьи, тот схватил тяжелую палицу.

— Хочешь и меня убить? — процедил Тангол. — Как отца?

Тумунуи холодно усмехнулся:

— Ты еще нужен. Но я повторяю: выбирай — отыщешь Нан-Мадол или…

Оба молчали, сверля друг друга глазами.

— У меня нет выбора… — процедил Тангол.

Тумунуи отшвырнул палицу.

— Юкс, дорогой!.. Но не вздумай хитрить! Я пошлю с тобой сорок воинов и младшего вождя Туои. Не возражаешь?

Светило солнце. Дул ровный попутный ветер. Океанское каноэ резало длинные пологие волны, и плавная качка убаюкала даже старого палу Момо. Храпели и воины Туои. Лишь сам он не спал. Это был угрюмый, неразговорчивый человек. Его выпученные глаза подозрительно следили за Танголом, если тот, глянув на солнце, резко менял курс.

— Верен ли наш путь? — хмуро спрашивал Туои. — Покажи, где Пояс Мауи! Что там за крючки на рулевом весле? — Туои показывал на навигационные зарубки.

— Иди поспи. Я знаю, что делаю, — насмешливо отвечал Тангол.

Младшего вождя он не принимал всерьез, хотя и не осуждал. «В сущности Туои неплохой малый, но он страшится правителя. Правильно ли идет судно, плывет ли оно к Нан-Мадолу или Гавайиде — все равно Туои не поймет. Я полжизни провел на Кива, — думал Тангол, — а ты служил Тумунуи, сладко ел и много спал. Я не желаю тебе зла, даже позволю взглянуть на сказку океана — Нан-Мадол. А назад плыви как знаешь. Я-то не вернусь к Тумунуи!» Впрочем, Тангол и сам не знал, что ожидает его в далеком краю.

Каноэ все дальше уходило на север — сначала по Темному морю с зелеными атоллами, где стояли храмы в честь бога Солнца. Затем — по многоцветному океану Кане, среди коралловых мелей и лагун. Часто попадались безлюдные атоллы, поросшие кокосовыми пальмами.

Ночные бризы доносили зовущие запахи земли, рокот разбивающихся на рифах волн. Тангол уверенно вел каноэ. Звездное небо было для него, ученика Орза, открытой книгой. Он хотел бы плыть без остановок, но захваченные с собой вода и орехи быстро кончались, и Тангол вынужден был причаливать к безлюдным островам. Воины Туои копали в пальмовых рощах неглубокие ямы, где скапливалась чуть солоноватая, но годная для питья вода. Самые ловкие взбирались на пальмы, чтобы сбивать орехи.

… Ночами Тангол сидел на нижнем брусе каноэ и мечтательно смотрел на звезды. Гребни волн касались его ног, теплый ветер ласкал кожу. Словно медуза в океане неба, плыла Луна, окруженная светилами. Он впитывал ее холодное очарование, а сам думал о родине Орза. «Сибра… Мир света и знаний! Где ты? О, как далеко ты от нас. Ищешь ли своего сына Орза? Помоги же и мне, подскажи!..» Тангол напряженно слушал и ничего не улавливал в своем сознании. «Может, придет сигнал для Орза?» «Если и придет, это бесполезно, — вдруг прозвучал Голос. — Возможно, телепатемы Сибры и пронизывают в эту минуту эфир Зеленой планеты. Биоволны плещутся у твоих ушей, Тангол. Но их не воспринять без Датчика, он покоится в капсуле. Ищи Великую реку…» И Тангол услышал отчаяние в Голосе, вернее, в кванте мозга давно умершего инопланетянина. С тяжелым вздохом Тангол возвратился к реальности настоящего.

На корме старый кормчий Момо тянул древнюю песнь мореходов: «Палу открытых морей, я был застигнут бурей далеко от берега…» И после паузы — монотонный, грустный рефрен: «Волны ревут за внешним рифом. И свирепые ветры вторят им. Они плачут и стонут о тебе, о Тупоу, мой король».

Кто-то неслышно встал за спиной Тангола. Он медленно обернулся. Да это жрец Ваахоа! Все-таки он не был мифом, на самом деле появился на каноэ в последний миг, потрясая личным знаком Тумунуи… Но повел себя странно. До этой ночи не пытался сблизиться с Танголом, сторонился и младшего вождя Туои. Большую часть времени жрец проводил в одиночестве. Сидя под навесом у мачты, читал какие-то записи на волокнах, быстро перебирая их пальцами. «Кто он? — думал не раз Тангол. — Почему не говорит ни с кем? Что поручил ему мой брат?»

— Могу я побыть с тобой? — послышался низкий, со странными модуляциями голос жреца. Тангол лишь молча кивнул на выступ бруса.

У Ваахоа были прямые жесткие волосы, черные, смолистые, необычная для островитян красноватая кожа и отрешенный взгляд философа. Крепкая фигура говорила о хорошей закалке.

— Ты знаешь что-нибудь о Земле краснокожих? — без предисловий начал он.

— О ней говорится в кохау-ронго-ронго, — ответил Тангол.

— Я слышал, ты упорно ищешь путь к Великой реке.

Тангол ничего не сказал на это. Лишь поглядел на восточный горизонт, где, как объяснил ему Голос Орза, лежала Земля краснокожих. Знал он из письмен и то, что славные предки островитян задолго до него, Тангола, бороздили океан Кива, направляя свои каноэ по солнцу и звездам. Самые отважные из них достигали «белых тающих гор» на юге. Смелые мореходы прошлого видели и горы краснокожих — Поднебесные, как называл их Орз, вершины которых притаились в тучах.

— Помоги найти к ней короткий путь! — вырвалось у него. — Мне сказал Тумунуи, что ты знаешь его. Верно это?

— Да, — просто сказал Ваахоа. — Ведь я родом из Страны краснокожих, хотя давно покинул ее. И хочу вернуться! Ты мне поможешь, не я тебе. Могу лишь указать дорогу. Через Гремящий пролив слишком далеко. Никто не осилит такое плавание, даже ты! Надо подойти к Стране краснокожих от Гавайиды. Высадиться на берег и одолеть Горы. Затем пересечь заоблачные плато — пуну — и спуститься в леса. Там истоки Великой реки.

— Откуда тебе это известно?

— Так сказал Пинтод, мой отец.

— Труден ли путь, о котором говоришь ты?

— Он страшен, о кормчий. Пройти пуну — это… — Ваахоа выразительно закатил глаза, покачал головой. — Если прибой, бьющий о край рифа, есть вечная музыка океана и образ бога Оровару, то ледяное молчание горных плато подобно небытию. Оно засасывает человека! Его не победишь в одиночку, как и лес. О, зеленые чащи… Они как безбрежный черный океан, океан ночи. Они гасят даже лучи солнца в полдень!..

Тангол напряженно слушал жреца, и в его мозгу медленно возникали картины, навеянные Голосом Орза: яркие птицы в листве колонноподобных деревьев; капсула, тонущая в болоте; завеса ливня, расцвеченная цветами радуги. «Я тоже видел лес, — вдруг прорезался еле слышный Голос. — Я видел его с высоты птичьего полета. Жрец Ваахоа прав: зеленый лес, сельва, кажется безбрежным морем тьмы и его пересекает белая лента Реки. Именно по ней ты и спустишься к Бездонной трясине!..»

Что-то словно пробудилось в сознании Тангола, и мореход будто наяву увидел то, о чем твердил ему много раз Орз. Наконец-то память и воображение Тангола связали воедино прошлое и настоящее. «Так вот что случилось с Орзом…» Тангол будто сам переживал судьбу инопланетянина, знал теперь его историю.

…На орбиту Земли вышел пульсолет, подобный прерывистой молнии. Он прилетел издалека — там, в третьей ветви Хадс-галактики, осталась планета Сибра, чьи материки омывает Теллуроводородный океан, полный света и грозной прелести. Корабль нашел Землю случайно. Просто, выходя из Надпространства, пилот немного ошибся: точкой встречи с флагманом экспедиции был Сириус. И раз так случилось — сбросили разведывательную капсулу с Орзом. На беду, тот угодил в бездонные трясины Амазонии, и пока киборг (он же капсула) выбирался из болота, минуло несколько суток. Пульсолет тщетно ждал вестей, но их не было: от сильнейшей встряски Орз потерял сознание и не мог генерировать телепатемы. Киборг же не умел… И корабль ушел к Сириусу. Штурман лишь отметил на карте местоположение Зеленой Планеты. Потом сказал себе и пилоту в утешение: «Может, Орз еще объявится? И его телепатема достигнет Сибры. Тогда и спасателя вышлют».

— Да, может… — со вздохом отозвался пилот. — У меня нет и кванта времени. Надо быть в назначенной точке.

Облепленная тиной и растениями капсула с тяжким воем (киборг старался вовсю) выползла на твердый грунт. И тут Орз очнулся. Затем дал мысленный приказ открыть люк. Выглянув из капсулы, он увидел мощную стену диковинного леса, птиц в ярком оперении, громадные облака и ослепительное солнце. В безмолвном восхищении любовался он чужой природой. Вдруг чьи-то корявые лапы обхватили шею, зажали Орзу рот (к своему несчастью, он загодя принял облик аборигена) и выдернули из капсулы… Орз едва успел телепатировать киборгу: «Полный назад!» — и провалился в небытие. Удар индейской палицы по голове был достаточно сильным. Киборг взвыл от усердия — аппарат исчез в трясине.

Очнулся разведчик на опушке леса среди человеческих существ. Противный озноб пополз по спине, ибо Орз знал, что его ожидает: как от посланца неба (аборигены ясно видели, откуда появилась капсула), от него будут ждать чудес, а сотворить их он не мог. Вся мощь сибро-цивилизации осталась в капсуле, при нем хранился лишь блок левитации. Вот это единственное чудо Орз и совершил: повергнув толпу обитателей сельвы в шоковое остолбенение, он свечой взмыл в воздух.

Энергии мини-блока едва хватило, чтобы перевалить через высочайшие горы, которые Орз, не забывая о своих обязанностях, нанес на мини-карту и назвал Заоблачными (естественно, он не знал, что впоследствии их нарекут Андами). Планируя по нисходящей кривой над океаном, Орз глубокой ночью опустился на какой-то громадный остров, опять же не ведая, что перед ним — остатки материка Восточной Пацифиды, или, как назвали их островитяне, земля Те-Пито-Те-Хенуа.

Не сомкнув до рассвета глаз, Орз мучительно обдумывал свое положение. Энергия и приборы, датчики перевоплощений — все осталось в болоте. Орз был беззащитен перед лицом чужого мира. Левитировать он больше не мог. Не представлял себе, где находится… Скоро его схватят аборигены Зеленой Планеты! Орз едва не потерял самообладания. Но тут обнаружил у себя один датчик — психосенсорного внедрения. Правда, лишь одноразового действия. Впрочем, и за это стоило благодарить судьбу.

«В ком же спрятаться?» — думал он, бессознательно любуясь невиданными красками чужой зари. И принял единственно разумное решение. Другого выхода не было. Да, как это ни тяжело, он, Орз, должен исчезнуть. Его плоть растворится в чужой природе, но частица мозга и памяти, трансформируясь в датчике, проникнет в подсознание мальчика-аборигена. Только таким путем разведчик сможет выполнить свой долг — передать Сибре информацию. «А моя частица, — размышлял Орз, — развиваясь вместе с юным аборигеном, внушит ему любовь к Сибре, дух исканий понудит его стать исследователем Зеленой Планеты. И он разыщет проклятое болото! Киборг воспримет его, Орза, телепатему, и на поверхность выплывет капсула».

… Малыш Тангол, сын правителя Те-Пито-Те-Хенуа, пришел к лагуне купаться. Волнуясь, Орз полз к воде, скрытый густым подлеском… Чудовищным напряжением воли, подхлестнутой импульсом датчика, он разрушил свою плоть — и квант психомодели внедрился в мозг островитянина. Спустя годы мать Тангола, наблюдая за сыном, часто задумывалась: «Почему он такой странный? Так умен — и так печален?! О чем он грустит?…» Узнать ей ничего не удалось — сын был замкнут, молчалив.

Вскоре Тангола отдали на учение жрецам, и он проявил исключительные способности. Впрочем, жрецы приписали это своему искусству. Да и в основе необъяснимой вражды Тумунуи к брату лежала именно зависть: сам-то Тумунуи не блистал умом, был лишь хитер, свиреп и нагл…

— Найти реку… — твердил Ваахоа с какой-то печалью. — И там, у Серых скал, меня ждет отец, самый мудрый из лесных людей. Вот уже сорок лет ожидает он возвращения сына!

— А в Нан-Мадол зачем плывешь ты? — внезапно спросил Тангол.

Ваахоа сделал вид, что не расслышал вопроса, углубившись в чтение письмен из волокон пальмы. Потом обратил глаза к небу и произнес заклинание: «О Мауи!.. Открой нам просторы, откуда льется солнечный свет. Разбуди южный ветер».

Летели пенные брызги, глухо ворчал океан Кива. Лунный свет яркой дорожкой уходил к горизонту. Тангол задумался и вслух спросил:

— Зачем я живу под этими звездами?

— Кто ответит? — эхом отозвался Ваахоа. — Спроси-ка рыбу, для чего живет она? Или пальму, дающую плоды и сок из цветочных стеблей. Спроси также варана. Природа вдохнула в них жизнь, и они просто живут.

— Человек не рыба и не пальма!

— Верно, друг. В людях есть нечто, чего нет в пальмах и рыбах.

Журчала вода под брусом, мерцала лунная дорожка. Момо тянул свой грустный, монотонный напев.

— Опять спрашиваю: что нужно тебе в Нан-Мадоле?

— Меня послал Тумунуи. Почти насильно, — не уклонился на этот раз Ваахоа.

— С какой же целью?

— Он не сказал об этом.

Танголу казалось, что жрец чего-то недоговаривает.

— Чужой город нужен ему! — с яростью крикнул Тангол, вспомнив, как ловко провел его брат.

— Да, ему нужно все: он сын Солнца, — с оттенком насмешки сказал жрец.

И тогда Тангол понял: Ваахоа вовсе не слуга Тумунуи.

Ураган застиг каноэ у берегов неведомого архипелага. Он гнал на остров горы соленой воды, решив затопить весь мир… Лишь через сутки, ночью, Тангол ухитрился провести каноэ в лагуну, ободрав на рифах борта. Полумертвые от усталости гребцы из последних сил закрепили судно на якорях и повалились спать.

А утром о шторме напоминала лишь крупная зыбь за рифами. Свежее и умытое, мягко сияло небо, сверкал коралловый песок. Светилась чистая зелень прибрежных гряд черепашьей травы. Поверхность Кивы была густо-синей. С рассветом воины Туои отправились собирать орехи с уцелевших кокосовых пальм. Момо и гребцы чинили снасти. Тангол стоял на носу каноэ и внимательно изучал заросли на берегу. Вдруг оттуда высыпала толпа светлокожих гигантов: он сразу узнал их, хотя и видел в прошлое плавание издали. А из-за мыса вынеслись черные каноэ и закрыли пришельцам выход в океан.

— Кау-у-на-а!.. — завопил Момо, обеими руками хватаясь за рулевое весло.

Туои пронзительно затрубил в рог. Воины, побросав орехи, во весь дух помчались к судну. Вбежав на палубу, они схватились за оружие. Каноэ ощетинилось копьями, палицами, мечами из акульих зубов. Кауна приблизились к лагуне и, потрясая дубинами, стали выкрикивать угрозы.

Тангол давно приметил их вождя — хорошо сложенного человека. От висков вождя к подбородку тянулись яркие полосы. Он стоял у кромки воды и мрачно усмехался.

— Хочу говорить с тобой! — прокричал Тангол, поясняя свое намерение жестами.

Вождь промолчал. Тогда мореход прыгнул в воду и пошел к нему. Кауна разом опустили копья и дубины. Тангол приблизился, приложил руки к сердцу:

— Я — Тангол, брат Тумунуи из Те-Пито-Те-Хенуа. Может, слышал?

— Юкс!.. — важно сказал вождь. — Тумунуи не знаю. Знаю тебя — Великого Кормчего. Я помню: ты приходил в нашу лагуну много лет назад.

— Да, это было. А сейчас ты вождь — и встретил меня плохо, — Тангол кивнул на черные каноэ, торчавшие в проливе.

— Пустяки! — широко осклабился вождь. — Ведь я не знал, что это ты.

… Сутки простояло каноэ в лагуне. Кауна завалили судно орехами, фруктами, сосудами с водой. Вождь, выложив карту из раковин прямо на песке, стал объяснять:

— К Нан-Мадолу поплывешь миме Акульих рифов. Два раза по двенадцать лун будешь держать курс на заходящее солнце. Пояс Mayи все время над головой. У острова с колоннами и каменными чашами свернешь на полночь — и через семь лун покажется Нан-Мадол.

Много лун, гораздо больше, чем предсказывал вождь людей кауна, блуждал Тангол среди бесчисленных островков. Гребцы работали до изнеможения, чтобы выбраться из лабиринта низких безлюдных атоллов… Но вот пришел день, когда Момо рассмотрел на западе большой гористый остров, окруженный рифами.

— Хааннах!.. Это Нан-Мадол! — завопил он, ударяя себя в грудь.

… Из моря поднялись грандиозные волнорезы, вырубленные в скалах, — словно киты, они грели свои спины в лучах знойного солнца.

Тангол поднес к губам рог и радостно затрубил. Да, вот он, окутанный легендами остров и город на нем! Тут взгляд морехода наткнулся на Туои, и Тангол помрачнел. «Не ради открытий и познания плывешь ты в Нан-Мадол, — прозвучал Голос Орза. — Ты просто лазутчик Тумунуи, жаждущего пролить кровь мирных людей. Не так ли?»

Неслышно приблизился жрец Ваахоа.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — вполголоса сказал он. — Давай решать, пока не поздно. Еще не вошли в порт.

— Что решать? — машинально спросил Тангол.

— Оставь каноэ на попечение Туои и бежим в Нан-Мадол. Пусть каноэ плывет назад: Тумунуи не увидит этот край, ибо Туои поглотит океан.

— Но с ним будет Момо, — возразил мореход. — И что станется с моими верными людьми? — Он скосил глаза на матросов и гребцов.

— Подумаем лучше о себе, — сквозь зубы ответил Ваахоа.

— Нет. Тумунуи сгноит их в яме. А Момо мой старый друг.

— Верно… — задумался жрец. — Тогда Момо уйдет с нами.

Тангол отрешенно смотрел на дамбы, насыпи, поднявшиеся из воды, и не мог решиться.

— Помни о Великой реке. Отсюда мы начнем свой путь к ней… Доверься мне. Ты увидишь новый мир! Я тоже когда-то покинул родину, ибо меня вел дух поиска. Я одолел непроходимый лес и Снежные горы и достиг берега Кива… Меня схватили темнокожие люди с каноэ, стоявшего в бухточке. Так я очутился в Гавайиде. Потом был продан жрецам Нан-Мадола. Стал ученым жрецом — спустя двадцать лет!.. — Ваахоа понизил голос, искоса глядя на Туои, стоявшего поодаль. — Меня ценит Верховный жрец Нан-Мадола. Но боль в душе, тоска не дают мне спать. Я думаю о Пинтоде, он еще жив, я чувствую это! И упорно ждет сына. Я не знаю Кивы и один не доберусь до Великой реки. Помоги мне!..

— Что получу я взамен? — прервал жреца Тангол, хотя уже знал теперь, ради чего стремился к Великой реке.

— Что?… Мой отец Пинтод поведает тебе о чуде. В дни ею молодости в лес упала Серебряная Птица. На ней прилетел бог света!.. Пинтод знает место и укажет его тебе. Разве этого мало?

Тангол едва не вскрикнул. Слова жреца были словно дурманящий сок гутиры. «Найди Пинтода, о Тангол, — сказал Голос в подсознании. — Значит, он видел мою капсулу? Он знает место приземления…»

Жрец понял, что убедил Тангола.

— Я дал сигнал на берег, — тихо сказал Ваахоа. Он разжал пальцы — блеснуло зеркало из нефрита. — Ночью подплывет Ватеа, лоцман. Видишь ту бухточку? Он ждет… Я знаю, о чем ты думаешь. Забудь о Тумунуи! Смири сердце, откажись от мести. Да, он плохой человек, убил отца. Но что изменит твоя месть?

— Юкс… ты прав, — вздохнул Тангол. — Надо забыть все.

Старый Момо с удивлением выслушал приказ лечь в дрейф. Но не сказал ни слова и взялся за рулевое весло. На корму тут же пришел встревоженный Туои.

— Почему поворачиваем? Надо подойти ближе. Сын Солнца велел мне запомнить все укрепления Нан-Мадола.

— Слышишь, как ревет прибой на рифах? — снисходительно ответил Тангол. — Я боюсь в сумерках разбить каноэ… Подождем до утра!

— Ага… я понял, господин. — И младший вождь ушел.

Тангол насмешливо глядел ему вслед. Потом сказал Момо:

— Вместе с Ваахоа мы решили бежать в Нан-Мадол. Зову и тебя, Момо. В Те-Пито-Те-Хенуа нам нет возврата!

Момо долго думал, затем качнул головой:

— Ты мне брат, я верю тебе. Но я уже стар и не хочу оставить Кива. Ведь здесь мой дом. Я прожил жизнь и видел — с тобой — полмира! Что еще надо палу Южных морей? Нет, я хочу умереть среди волн, когда придет час. А Тумунуи меня не тронет.

Еще и еще просил Тангол… Момо был непреклонен.

… Бесшумно орудуя веслом, лоцман Ватеа подвел катамаран к судну. Тангол, склонившись над бортом, чутко слушал. Все было тихо, лишь разноголосо храпели воины Туои. «Туои спит под навесом у мачты, — определил он. — Хороших снов ему».

Тангол обернулся, крепко обнял Момо. Потом, словно боясь раздумать, резко отстранился и по брусу скользнул в катамаран.

… А Туои спал тревожно, ибо томился какими-то предчувствиями. На рассвете он вдруг вскочил, дико выпучил глаза на пустующее ложе из циновок: Тангола не было. Не увидел он и Ваахоа. Примчавшись на корму, Туои грубо толкнул Момо в спину:

— Где брат Тумунуи?!

Смахнув слезы с ресниц, кормчий подал Туои дощечку со знаками. «Скажешь Тумунуи, что я больше не вернусь… Не бойся ничего, тебя он не тронет. И Момо тоже — вы оба нужны ему. Кто же поведет флот к Нан-Мадолу? Прощай… Я сказал все».

Младший вождь уронил дощечку, горестно завыл:

— Зачем ты покинул нас. Великий Кормчий?! Как мы доплывем в Южные моря?

Момо вскочил на ноги, выбросил вперед руку:

— Смотри, Туои! Вот там наш господин!

… Тангол стоял на прибрежном утесе и не отрывал взгляда от черно-красного каноэ, уходившего на юг. На корме он разглядел фигуру Момо. «Прощай, Момо, старый друг и брат. Ты навсегда в моем сердце». Будто восприняв мысли Тангола, кормчий сорвал с шеи ожерелье из раковин и бросил его в море — в знак безутешной печали.

Ватеа, крепко сбитый бронзовый юноша, развернул панданусовый клин, и катамаран понесся к волнорезам.

Они плыли и плыли вдоль колоссального мола. Ватеа, жуя какую-то пахучую травку и сплевывая за борт красноватую слюну, пояснил:

— Это Нан-Молукан. Построен тысячу лун назад. Справа и слева замелькали укрепленные островки.

— Томун, — кратко сказал Ватеа. Он явно гордился портом, ибо, как слышал с детства, таких волнорезов нет в целом свете.

С островков Томуна на катамаран глазели воины. Кое-кто из них варил пищу на костре. Другие спали или купались в лагуне. Никто не интересовался, куда плывет лодка. Чувствовалось: покой Нан-Мадола много лет не тревожил недруг. Лень, нега, бездумное существование под вечно синим небом. Что может быть лучше?

У входа в гавань ветер утих, и Тангол взялся за весла. Катамаран ловко лавировал в спокойной сине-зеленой воде среди огромных океанских каноэ. Судов было множество. Необычной геометрической резьбой выделялись исполинские лодки из Гавайиды. На их палубах грудами лежали овощи и фрукты, в загончиках хрюкали свиньи. Внимание Тангола привлек длинный корабль с загнутой кверху кормой. У его бортов стояли желтолицые люди. «Мореходы из Сипангу…» — вспомнил он. Их он видел в Мохенджо-Даро.

Внутреннюю бухту окаймляли низкие холмы. А над большими и малыми храмами, куполами, колоннадами вздымалась громада здания Главного храма, огражденного земляными насыпями. Его белые стены покрывали неведомые знаки и фигуры, силуэты крабов и рыб, ветви кораллов, водоросли. Орнамент из цветов переливался живыми, сочными красками… Далее громоздились мавзолеи и склепы — низкие, плоские или в форме граненых шаров. От Храма тянулся морской канал, по нему плыли раскрашенные баржи и каноэ с множеством людей — религиозная процессия.

Ватеа бросил весло и почтительно прижал руки к груди:

— Это священный Нан-Катарал. В нем живет Верховный жрец.

Медленно пройдя вдоль пристаней, где началась повседневная суета, катамаран, управляемый лоцманом, приткнулся к причалу.

… По мосту из лиан Ваахоа и Тангол пересекли неширокий канал и поднялись на высокий холм, замыкавший угол внутренней бухты.

Тут Ваахоа сказал:

— Подожди меня. Я иду к Верховному жрецу.

А Тангол стал любоваться городом. Нан-Мадол был опоясан высокой толстой стеной. Глубокий канал делил его на две части, верхнюю и нижнюю. Нижний город, скопище искусственных островков, казалось, тонул в водах Кива. Там и сям поднимались арки из двух квадратных наклонных колонн, накрытых плитой. На исполинской платформе высился дворец правителей — Нан-Танах. «Ватеа сказал, что там живет тшаутелур, — подумал Тангол. — Как нам удастся объяснить свое появление в Нан-Мадоле? Видел ли кто-нибудь наше каноэ?… Теперь оно далеко».

Глядя на огромный город, Тангол мыслью и сердцем возвращался на палубу черно-красного каноэ. Сумеешь ли ты, Момо, разобраться в путанице низких атоллов и выйти к морю Кане? Уцелеешь ли в зоне свирепых ураганов? Потом всплыл туманный образ брата Тумунуи. «Неужели ты посмеешь убить невиновного палу? Или силой принудишь его довести флот к Нан-Мадолу?… Тогда тучи боевых каноэ заполонят эти каналы. Запылают храмы и дворцы, рухнут молы. Горе, если это случится!..» Он сжал руками голову, пытаясь отогнать видение.

Тангол не заметил, как пришел Ваахоа. С лица жреца катился пот, а глаза выражали радость:

— Тебя хочет выслушать правитель Нан-Мадола.

… Они вступили в сумрачный зал Нан-Танаха. С его стен глядели глаза рыб и морских змей, в вышине, на поверхности свода, сверкали узоры созвездий. Чаще всего повторялся мотив таилу — рыбы с бульдожьей головой, живущей в мрачных гротах рифов. А в центре зала был трон из базальта, инкрустированный цветными кораллами.

— На колени… — шепнул Танголу жрец.

Вокруг трона, на котором восседал человек с худым лицом и тяжелым подбородком, стояли жрецы в ритуальных одеяниях, а рядом с троном — величественный старик с жестким лицом и пронзительно-строгими глазами.

— Твое имя? — раздался сверху тягучий голос.

— Меня зовут Тангол-мореход. Я проплыл весь Кива от Южных морей до Матоленима.

— Зачем?

— Чтобы увидеть сказку океана — Нан-Мадол.

— Встань.

Тангол поднялся на ноги. Краем глаза увидел: Ваахоа что-то шепчет Верховному жрецу — тому самому старику. Выслушав его. Верховный спросил Тангола:

— Южный варвар Тумунуи — твой брат?

Круглая шапка на его голове, имитирующая морду акулы, качалась в такт произносимым словам.

— Великий тшаутелур! — неожиданно обратился к правителю Ваахоа. — Я хорошо знаю Кормчего Южных морей. Это он помог мне возвратиться сюда.

Тот задумался, постукивая пальцем по резному жезлу. Расправив широкие плечи, Тангол открыто смотрел на тшаутелура.

— И Тумунуи надеется завоевать Нан-Мадол? — в вопросе правителя прозвучал металл. Глядя в упор на морехода, он добавил: — Что поручено тебе?

— На Тумунуи кровь отца! — процедил Тангол, выдерживая взгляд тшаутелура. — Он давно не брат мне.

— Если Тумунуи придет к нам, он сломает зубы, — сказал правитель. — Нан-Мадол стоит с тех пор, как плещут волны.

Тут Верховный жрец поднял над головой жезл из обсидиана и с силой произнес:

— Царство Матоленим основали божественные близнецы — сыновья Солнца!.. Никто не одолеет стен Нан-Танаха. Любой флот разобьется о волнорезы Нан-Молукана, и Тумунуи захлебнется в своей крови!..

В голосе жреца мореход уловил неискренность и не мог понять, кого тот обманывает: себя или тшаутелура?

— Если Тумунуи придет к нам, он кончит дни в подземельях Нан-Танаха, — повторил свою угрозу тшаутелур. — Утои руу тао!

— Утои руу тао!.. — мощно пропел хор жрецов в ритуальных одеждах, и гулкое эхо отразилось от стен дворца.

Ваахоа опять что-то шепнул Верховному, тот кивнул.

— Мореход свободен, — объявил он Танголу. — Служи нам!

А тшаутелур счел нужным добавить:

— Скоро ты поплывешь в Гавайиду, вместе с Ваахоа. Уру тао ту! — И царственно повел жезлом.

Тангол и Ваахоа шли мимо хижин и мавзолеев, где покоились предки тшаутелура, через рощи хлебных деревьев и кокосовых пальм. Весело перекликаясь, группы юношей и девушек собирали плоды.

— Меня направляют послом в Гавайиду. Будто сам Мауи надоумил их сделать это, верно?

— Сколько дней пути оттуда до Великой реки?

— Не знаю, друг. Скажут в Гавайиде — если знают сами.

Они поднялись на террасы Нан-Катарала и услышали завораживающее пение. Женский голос ненавязчиво вплетался в мелодию раковины. Тангол прошел за колоннаду и увидел белый бассейн.

— Жилище Священного Угря, — пояснил Ваахоа. У края бассейна стояла высокая девушка в одеянии жрицы. Чуть поодаль — юноша, почти мальчик, самозабвенно дувший в раковину. Иссиня-черные волосы жрицы, падавшие на плечи, оттеняли смуглую бронзу ее лица и рук. Она пристально наблюдала за угрем. Тот плавно изгибался, закручивался, снова распрямлялся в ритме песни.

Почувствовав взгляд морехода, девушка резко обернулась. Брови ее сдвинулись, она прервала песню. И тотчас угорь опустился на дно, покрытое лепестками цветов, а мальчик поспешно укрылся за колоннами.

— Не сердись, Этоа, — мягко сказал Ваахоа. — Я не знал, что ты уже здесь… А этот человек — гость твоего отца.

Жрица ожгла Тангола пронзительным взглядом. Словно уколола в сердце. «Как странен и дик ее взор!» — подумал Тангол, ощущая гулкое биение крови в висках.

— Спой еще… — неожиданно попросил он.

В темных глазах Этоа вспыхнуло пламя. Качнув головой, она повернулась и ушла за колонны… Где-то слабо вскрикнула птица, в пальмах прошуршал ветерок. Снова зазвучала раковина, но мелодию Этоа, немолчно звучавшую в душе, Тангол больше не слышал.

Скрывая в пальцах улыбку, Ваахоа делал вид, что потирает нос.

Рождалась и умирала в небе луна, за ее фазами послушно следовали приливы. Нан-Мадол, город на каналах, жил своей непонятной жизнью. По-прежнему в его бухтах теснились корабли из многих стран. Время неслышно проносилось над островом. А Тангол, забыв обо всем, трудился в «библиотеке» Нан-Катарала, постигая знания, скрытые в узелковых письменах… Ваахоа не показывался неделями.

Чем он был занят, мореход не интересовался… Плавание в Гавайиду все откладывалось: миссия, порученная Ваахоа, была слишком трудной — он должен был склонить могущественных вождей Гавайиды к союзу «дружбы и любви». Тшаутелур ожидал вестей от торговцев, которые полгода назад отправились на разведку. Лишь по их возвращении можно было что-то решить.

— Рано или поздно, а мы отплывем, — с жаром твердил Ваахоа в часы кратких встреч. Сейчас они сидели с Танголом в одной из потайных комнат Храма. — Лоцман Ватеа готовит самое большое в Матолениме каноэ! Он будет сопровождать нас.

— Скорее бы… — тяжко вздыхал Тангол. — Я тоже устал ждать.

Видение Реки неотступно возникало в его воображении: психомодель Орза не давала ее забыть… Но все чаще видения, навеваемые Орзом, заслонялись загадочным образом Этоа. Тангол несколько раз пытался встретить жрицу — тщетно! Однажды он заметил фигуру в ритуальном плаще, скользнувшую меж колонн в сумерках. Но то был мужчина. Заговорить с ним не удалось.

Потом Тангол решил проникнуть к бассейну Священного Угря, но путь ему преградил рослый воин: выступив из темной ниши, он выразительно посмотрел на морехода… Эта немая сцена долго жила в памяти Тангола.

Спустя двадцать лун опять появился Ваахоа, радостный и озабоченный одновременно.

— Наконец-то, друг! Отплывем скоро. Каноэ почти готово и ждет нас в бухточке северного побережья.

… Завершив чтение связки волоконного письма, Тангол вышел к порталу Храма — отдохнуть, полюбоваться ночным небом. И тут из-за колонны, украшенной знаками созвездий, возникла высокая фигура в белом.

— Господин… — тихо позвал мелодичный голос. У Тангола оборвалось сердце. Он стоял, не решаясь обернуться, и отчетливо слышал взволнованное дыхание.

— Я знаю… ты уходишь в плавание.

Потом Этоа сжала его плечо, мягко потянула к себе:

— Спрячемся, нас могут увидеть.

Ему все еще казалось: это сон, блаженный сон. И голос Этоа, и ее дыхание; уходящие ввысь колонны из базальта; таинственный шелест кокосовых пальм; яркие звезды в просветах над головой.

— Гавайида очень далеко, — шептала девушка. — Но ты возьмешь меня с собой, да?

— Ты хочешь покинуть родину? Ты, дочь Верховного? Он закрыл глаза, чувствуя, как под нежной кожей ее пальцев, сжимавших его плечо, пульсирует горячая кровь.

— Что мне отец? — Во тьме ее глаза сверкнули странно, дико: — Я дочь атоллов, моя мать была кауна! Я задохнусь в каменных мешках Нан-Катарала. Ветер и волны с детства были моей колыбелью. Отец же принуждал меня быть жрицей в Храме. Я ненавижу его!..

Тангол задумался.

— Хорошо… поговорю с Ваахоа. Завтра!

— Уже поздно! — горячим шепотом проговорила Этоа. — Ибо в полдень с восточных атоллов приплыл мой дядя по матери и сказал: «От южного горизонта плывет Тумунуи».

Тангол отшатнулся, впился взглядом в сверкающие зрачки.

— Это правда?! Действительно плывет Тумунуи?

Широко распахнув бездонные глаза, Этоа твердила в пароксизме отчаяния:

— Все рушится… Тумунуи будет беспощаден! И стены Нан-Мадола порастут травой забвения. Боги отвернутся от нас, камни обрушатся в бассейн Угря. Хааннах!.. — Она повернулась и исчезла во мраке.

Тангол и Ваахоа с верхней галереи Нан-Катарала напряженно всматривались в горизонт. Белесый Кива полого вздымался к черте окоема, и оттуда к острову Матоленим медленно подплывали огромные двойные каноэ. Их было множество.

— Как быстро отыскал Нан-Мадол мой брат… — пробормотал Тангол с удивлением. Он забыл, что с момента бегства в Нан-Мадол минуло более года.

Ваахоа разом сник, безвольно прислонился к колонне Храма. В душе жреца были пустота и отчаяние. Неужели все потеряно, и он никогда более не увидит Серых скал, где его ждет Пинтод, не услышит шума зеленой стены леса, плеска Великой реки?

На причалах собралась огромная толпа. В нижнюю бухту стремительно влетело узкое черное каноэ с косым парусом и пучком травы на мачте. То был знак бедствия! «Похоже на пирогу кауна, — подумал Тангол. — Кто это?» Размазывая по свирепому лицу траурную краску, посланец кауна хрипло восклицал:

— Горе Нан-Мадолу! Идет Тумунуи!.. Будет страшная битва!

Заметив Тангола, вождь скорбно кивнул ему. Прибежавшие из Нан-Танаха телохранители подняли кауна на плечи и скорым шагом понесли к тшаутелуру. Еще долго звучал вдали низкий бас вестника беды: «Лю-у-уди! Идет Тумунуи…»

В гаванях началась паника: десятки судов из Гавайиды, Сипангу, с атоллов спешно выбирали якоря. К полудню порт вымер.

Тангол снова вернулся в Нан-Катарал. «Неужели Момо помог Тумунуи отыскать Нан-Мадол? Нет, он не мог сделать этого», — думал он, угрюмо глядя, как толпы воинов переправляются на плотах к островкам Томуна.

Ваахоа недвижно стоял у колонны. Вдруг он уныло покачал головой и застонал:

— Все рушится, друг мореход! Ночью, перед рассветом, Ватеа сказал мне: «Каноэ готово, можно отплывать». А я, глупец, отложил до утра. И вот оно, это утро!.. Горе мне!

В полдень флот Тумунуи медленно втянулся в гавань. Горожане лихорадочно укрепляли подступы к Нан-Танаху. Повсюду сновали жрецы, выкрикивая: «Лю-юди! Готовьтесь к битве! Нан-Мадол недоступен врагу».

Огромные двойные каноэ Тумунуи, продвигаясь вдоль Нан-Молукана, высаживали отряды воинов. Оглашая воздух диким свистом, они карабкались на террасы и насыпи. Устилая своими телами базальтовые платформы, облепили укрепления Томуна… Хрипы и стоны раненых, крики сражающихся — все это катилось в сторону внутренней гавани. Томун едва продержался до заката — и пал. Флот Тумунуи заполонил бухты, факелами запылали немногие боевые каноэ Нан-Мадола… К ночи разразился шторм, и ураганный ветер гнал на город тучи искр, тлеющие паруса, обломки мачт. Нан-Мадол горел. Огненное зарево охватило полнеба.

Нан-Мадол не спасли колоссальные стены — наступавшие пробили их таранами. Зато под грандиозной платформой, где высился Нан-Танах, яростный бой длился больше суток. Тшаутелур и вожди, забывшие за годы мира искусство сражаться, велели уцелевшим воинам втащить наверх базальтовые блоки и закрыть ими все входы во дворец. Горожанам роздали оружие, приказали до конца оборонять платформу. Вместо этого они пошли сдаваться южным варварам. Однако Тумунуи не понял их намерений — и все они были перебиты.

К утру полусгоревший Нан-Мадол сдался. Лишь дворец Нан-Танах не покорился. К нему на плечах дюжих телохранителей поднесли Тумунуи. Поглядывая на черные стены, правитель сказал с усмешкой:

— Ну что ж, тшаутелур сам залез в ловушку. Тем лучше!

Ваахоа и Тангол тоже были в числе защитников Нан-Мадола. Осознав к утру, что все кончено, они подземным ходом возвратились из Нан-Танаха в Храм. Задыхаясь от усталости, в покрытой копотью одежде поднялись на крышу Нан-Катарала… Близился новый день, жарко пылала на востоке заря. Укрепления Томуна курились чадным дымом, а в бухтах и каналах не было видно воды: так густо стояли там каноэ Тумунуи.

— Мы проиграли, друг… — потерянно сказал Ваахоа. Тангол сел на каменные плиты, опустил голову.

— Может, еще отыщем каноэ и Ватеа? — с трудом разжал он запекшиеся губы.

Жрец не ответил. Сдавив пальцами виски, он глухо повторял:

«Мы опоздали… Пинтод не дождался меня. Прости, отец».

Тут на крышу, словно вихрь, ворвалась Этоа. Ее огромные глаза сверкали, волосы разметались по плечам. Она хриплым, неузнаваемым голосом закричала:

— Пал Нан-Танах!.. Предатели указали Тумунуи тайные ходы во дворец. Скоро варвары придут и сюда. Бегите!.. Я видела Ватеа, он велел вам спешить к северной бухте Волеаи. Каноэ там!

Последний тшаутелур, ведущий свой род от «божественных близнецов Солнца», стал пленником Тумунуи. А тот восседал на базальтовом троне в зале Нан-Танаха, и его толстая физиономия лоснилась от гордости и самодовольства. С любопытством разглядывая своего пленника, Тумунуи вкрадчиво сказал:

— Я слышал, будто ты грозился сгноить меня в подземелье?

Тшаутелур презрительно молчал.

— Смотрите-ка, не желает беседовать со мной! — Тумунуи притворно вздохнул и легко поднял с трона свое грузное тело. Сбежав по ступенькам, он взмахнул резной палицей. В глубокой тишине зала, набитого воинами, раздался глухой звук — и тшаутелур с проломленным черепом ткнулся лицом в яркие циновки. Отшвырнув палицу, Тумунуи отыскал взглядом Верховного жреца в кучке знатных пленников и небрежно поманил его согнутым пальцем. Униженно кланяясь, тот приблизился.

— Куда сбежали мой брат и предатель Ваахоа? Я принял его как родного…

Верховный жрец пал на колени, лицо его посерело от страха:

— Нан-Катарал окружен воинами, великий… Ваахоа и Тангол не уйдут.

— У тебя красивая дочь, это верно? — меняя тон, с ухмылкой спросил Тумунуи.

— Да, великий! Ее зовут Этоа. Но она жрица Священного Угря.

Тумунуи пренебрежительно махнул рукой:

— Угря можно зажарить, он вкусен. А дочь пришли ко мне…

Он замолчал, прислушиваясь к возне на террасе Нан-Танаха. Спустя минуту рослые воины втащили в зал Тангола. Его схватили по дороге к бухте Волеаи. Он сумел задержать преследователей, пока Этоа скрылась в джунглях. Ваахоа же не успел покинуть Нан-Катарал и, сдвинув базальтовый блок, заперся в подземном тайнике. Тангол был весь опутан лианой.

— Кто посмел?! — казалось, Тумунуи был возмущен этим. — Освободить!

Растирая затекшие запястья, мореход мрачно смотрел на брата.

— Кена, милый… — в обычной язвительной манере сказал тот. — Значит, ты предал меня, как и Момо?

— Ты убил кормчего?! — гневно крикнул мореход, делая шаг вперед, но телохранители схватили его за плечи. Тангол рывком освободился.

Тумунуи набычился, присел на нижнюю ступень трона. Его глаза блеснули.

— Плохо думаешь обо мне, братец. Едва мы отплыли, Момо сам бросился в волны. А ведь в Южном море столько акул!.. Я скорблю о глупом старике. — В зрачках Тумунуи мелькнула усмешка. — К счастью, мне помогли люди атоллов Кане. Они хорошо знают путь к Нан-Мадолу. — Помолчав, он вдруг накинулся на телохранителей: — Чего стоите? Ведите сюда Ваахоа!

— Жрец укрылся в подземелье, — виновато сказал один из них. — Он задвинул плиту.

— Ну и пусть подыхает там, — пробурчал Тумунуи. — Разведите под плитой костер пожарче… — Искоса глянув на брата, добавил: — И твою кровь проливать не собираюсь. Придумаем что-нибудь другое.

Тангол сверлил брата тяжелым взглядом отцовских глаз, и Тумунуи чудилось: вот сейчас он стоит перед отцом, воскресшим для мести. Не поднимая взгляда, тихо сказал Танголу:

— Я знаю, ты хороший пловец. И не боишься мано — грозных акул. Поэтому в полдень я приду к акульему цирку. И ты придешь туда.

… Акулий цирк — коралловый садок овальной формы — имел шагов триста в окружности. Туда с незапамятных времен бросали акулам живых людей — виноватых или невинных. А в дни празднеств особо смелые добровольно сражались с мано, чтобы заслужить награду. Свежая вода поступала в садок через узкий проход в скалах.

Тумунуи уселся на циновках с южной стороны цирка и велел привести брата.

Тангол стоял перед ним в одной набедренной повязке.

— Возьми мое оружие, — добродушно сказал Тумунуи, швыряя к его ногам выточенный из зуба гигантской мано кинжал. — Если победишь, иди куда хочешь… — и язвительно улыбнулся.

Мореход подобрал оружие, повернулся и прыгнул в садок. В душе у него были холод и пустота. К чему теперь жизнь?… В раскаленном подземелье, задыхаясь в чаду и огне, гибнет Ваахоа. Неизвестно, жива ли Этоа… Но тут его охватила ярость. «О нет, брат Тумунуи, я не доставлю тебе радости! Ты еще пожалеешь. Берегись, Тумунуи!» Он крепче сжал в руке нож, но тут Голос Орза напомнил о себе: «Забудь о мести. Ты обязан достичь Великой реки! Помни обо мне, как я помню о мире света и добра — родной Сибре! Ты должен отыскать Ки-борга».

Тут воины подняли щит из дерева, открывая хищнице путь в садок, и Тангол разом погасил все посторонние мысли.

— Ну, где ты, мано?! — закричал он.

Высоко поднявшись из воды, Тангол увидел темную тень. Акула двигалась зигзагами — вперед и вверх. Мелькнул ее черный плавник, показалась мощная голова и холодные, ничего не выражающие глаза. Не закончив третьего круга, мано бросилась на морехода.

Он знал: единственный шанс выжить — это убить акулу с первого удара. Надо подождать, пока она сама кинется, и, поднырнув, распороть ей брюхо.

Акула напала с такой яростью, что Тангол спасся лишь тем, что мгновенно накинул ей на глаза свою повязку, снятую сразу, как только он увидел тень. Мано проскочила мимо его плеча. Тангол выпрыгнул из воды до пояса, ухватился за спинной плавник. Миг — и он уже сидел верхом, обхватив мано ногами.

— Юкс!.. — даже Тумунуи не сдержал восхищения. Акула сделала рывок и одновременно повернулась вокруг своей оси. Тангол, крепко держась за плавник левой рукой и наклонившись как можно дальше вперед, с размаху стал полосовать кинжалом мышцы и связки у акульей головы. Фонтаном брызнула кровь.

— Хааннах!.. — завопили воины и телохранители. Тумунуи хмуро глянул на них — крики восторга утихли. А мореход соскользнул со спины мано и вспорол акулье брюхо. Потом поплыл к берегу, к тому месту, где мрачно сидел Тумунуи. Нащупав дно, Тангол выпрямился, спросил:

— Ну, что скажешь? Как видишь, мано скоро подохнет.

Сдерживая злобу, Тумунуи лицемерно пожал плечом:

— Иди куда хочешь. Дарю тебе жизнь.

— А нужна ли она мне?! — в ярости крикнул Тангол. — Вот, получай за отца!.. — и с силой метнул акулий нож.

Схватившись обеими руками за сердце, Тумунуи медленно валился на бок, не сводя с брата выпученных от изумления глаз. Не сразу опомнились и телохранители.

… Тангол был уже под водой. Не всплывая, он быстро достиг щита, подлез под него — и, выскочив из воды, с тяжким хрипом выдохнул из легких воздух. Нырнул снова, чтобы укрыться в известных ему подводных гротах к северу от садка. То погружаясь, то всплывая, он все плыл и плыл вдоль берега, слушая затихающие вдали крики людей, потрясенных смертью вождя.

Уже смеркалось, когда Тангол, теряя от усталости сознание, взобрался на палубу громадного каноэ. Из-под навеса у мачты выбежали Ватеа и Этоа. Мореход увидел сверкающие радостью глаза девушки, но не мог даже улыбнуться ей — так устал. Этоа склонилась к нему, ласково погладила плечо. И Тангол, шатаясь, поднялся на ноги. Лоцман прерывающимся голосом спросил его:

— А где же?… — и запнулся.

Лицо Ватеа потемнело, ибо по глазам морехода он узнал о беде. Отдышавшись и выпив сок ореха, Тангол тихо ответил:

— Мой друг Ваахоа мертв… И сюда скоро придут люди Тумунуи. Поднимай якорь! Скорее.

Ватеа стал бить себя по лицу, горестно причитая:

— О мудрый брат Ваахоа! Ты ушел… Горе мне! Я тоже не буду жить.

— Не плачь, Ватеа, — хмуро сказал Тангол. — Лучше подними якорь. Дух Ваахоа велит нам быстро плыть. Мы должны найти его отца Пинтода и сообщить о смерти сына. Весть плохая, но так завещал Ваахоа. Ставь парус!..

И Ватеа, не отнимая от лица рук, спотыкаясь, побрел к мачте.

Каноэ стремительно обогнуло мыс. Взгляду в последний раз открылся Нан-Мадол. Над укреплениями Томуна и дворцом Нан-Танах все еще висела огромная туча дыма. Черными птицами застыли в проливах двойные каноэ океанийцев. На фоне быстро темнеющего неба высился храм Нан-Катарал, где навсегда остался Ваахоа… Влажная пелена вдруг застлала глаза, и Тангол понял, что плачет.

Без конца смотрел Тангол в диковатые глаза девушки, жадно пил их нежный свет, и боль из сердца медленно уходила. Он снова был сильным и смелым, океан Кива лежал перед ним, мерно вздымая свою грудь. Потом он увидел над волнами зыбкий силуэт Ваахоа. Знакомый голос мудреца с мольбой шепнул: «Помни обо мне, друг мореход!.. Только ты сможешь найти Великую реку. Там ждет тебя Пинтод. Скажи ему о моей судьбе, ибо Пинтод не может ждать всю жизнь…».

«Да, я никогда не забуду тебя, Ваахоа, — думал он, сжав зубы. Мягко отстранив Этоа, Тангол привел рыскавшее каноэ к ветру. И вечный Океан ударил ему в лицо свежими брызгами. — Да, я отыщу Пинтода и Реку. И не потому, что должен найти Ки-борга… Нет! Я просто люблю ветер и волны, я сын Кива и Зеленой Планеты, которым нет конца».

И еще раз он услышал зов Орза: «Люди Зеленой Планеты полны ярости и зла… Они причинили тебе столько горя. Во имя чего ты хочешь забыть обо мне?»

«Ты неправ, непонятный Орз, — мысленно возразил Тангол. — Я сын Земли, и люди близки и дороги мне: слишком много пережил я ради них и с ними. Разве можно забыть Ваахоа и Момо? Что может сравниться с красотой Кива, атоллов и синего неба? Пусть ее не видят люди зла, подобные Тумунуи, но от этого она не умрет. Разве ты, дух Орз, можешь оценить наше горячее солнце и теплый дождь на плечах? Разве ты способен увидеть прелесть подводных рощ голубых кораллов и лунного света над лагунами? Но все-таки я помогу тебе, если достигну Бездонной трясины».

Громадное каноэ, словно птица, летело на восток — к Гавайиде и дальше, к берегам Страны краснокожих, к еще невидимой отсюда Великой реке.

Послесловие автора

Действие рассказа происходит в бассейне Тихого океана, главным образом на остатках гипотетической Пацифиды (как Восточной, так и Западной), на атоллах Южных морей, на Каролинах. Именно здесь, по данным археологии, во 2-м тысячелетии до н. э. существовала загадочная цивилизация Матоленим — современница протоиндийской культуры Мохенджо-Даро и минойской державы Крита. На острове Понапе, в восточной части Каролинского архипелага, были найдены грандиозные руины морского порта, храмов, дворцов (Нан-Мадол).

Кто же создал древнюю цивилизацию Нан-Мадола? Почему она погибла? Никто еще этого не знает.

Используя элементы фантастики, автор пытается художественно домыслить причины гибели Нан-Мадола. При этом он опирается лишь на некоторые данные, известные в настоящее время. Не так уж много этих фактов. Ведь Каролины вплоть до 80-х годов XIX столетия были окраиной испанской колониальной империи. Потом их объявили запретной зоной, сначала Япония (с 1914 г.), а после второй мировой войны — США, построившие на архипелаге ряд военно-морских баз. До сих пор Каролины малодоступны для ученых. Поэтому приходится в большой мере опираться на легенды и предания островитян. Например, сведения о кауна, карликах манахуне, о нашествии на Нан-Мадол каких-то южных варваров почерпнуты из фольклора аборигенов о. Понапе. А могло ли существовать мощное царство Тумунуи на остатках материка Восточной Пацифиды? Такое допущение правомерно: отвергнутая в свое время гипотеза Макмиллана-Брауна о том, что о. Пасхи_ «осколок» потонувшей в океане Восточной Пацифиды, получила ныне косвенные подтверждения со стороны геофизики и подводной геологии.

Читателей, интересующихся загадками Пацифиды, мы отсылаем к материалам Х Тихоокеанского конгресса в Гонолулу (1961 г.)

Спартак Ахметов, Александр Янтер

БАЙКАЛЬСКИЙ ВАРИАНТ

Научно-фантастический рассказ

Рис. А. Антонова

1

Когда-то на мысе Покойники было небольшое озеро, отделенное от моря галечным валом. Иркутская ГЭС подперла Ангару, Байкал поднялся и поглотил озерко, превратив его в бухту. Песчаные берега ее покрыты яркими многоцветными марянами с редкими сосенками и лиственницами. Севернее мыса, за сосновыми срубами, в которых размещены метеостанция и склад и живет семья егеря Антипова, течет Солнцепадь — одна из бесчисленных рек, питающих Байкал.

Правым берегом речушки, по широко открытой пологой долине, идут двое в джинсовых костюмах. За спинами у них рюкзаки со всем необходимым для небольшого пикника: котелок, чайник, картошка, потрошеная рыба, хлеб, соль, лук, перец, чай и сахар. Водки нет, потому что они не пьют, и человек, с которым договорено встретиться, тоже не пьет. Вооружены они ружьем и фотоаппаратом, на поясах висят ножи.

Человек с ружьем высок и могуч. Громадные руки его с одинаковой легкостью обдирают белку и обивают шишки с кедра трехпудовым колотом. Голова покрыта крупными кольцами кудрей, сбегающих на узкие скулы короткими бакенбардами. Под густыми черными бровями — черные, как бы прицеливающиеся глаза, нос с горбинкой, красивые с изгибом губы. Это Ефим Антипов, местный егерь.

Саша Птахин рядом с ним проигрывает по многим статьям. Волосы на его большой голове коротко острижены и торчат ежиком. Брови незаметны, глаза малы и узки, нос картофелиной, скулы — два аэродрома, оснащенные громадными радарами-ушами. Однако в плечах его чувствуется сила, грудь широка, а длинные руки написали около полусотни научных статей и затащили на пятый этаж не один ящик с аппаратурой.

— Ты, Саньша, с браконьерами меня не равняй, — голос у егеря резкий и властный. — Я бью зверя с умом, на приплод оставляю — что изюбра, что соболя, что нерпу. А с пакостниками — воюю.

— Штрафуешь?

— Штрафами их не проймешь. Я браконьера до нитки оберу и отпущу голым в тайгу — ты Пахом и я Пахом, нету долга ни на ком. В другой раз ему и озоровать нечем.

— А конфискованное куда деваешь?

— Это мне вроде премии…

Пологая долина кончилась, и они вошли в узкий каньон, который перепилил с запада на восток Байкальский хребет. Стиснутая каменными щеками, речка стала быстрой и шумливой. Антипов пытливо поглядывал на Сашу, который шел легко и споро.

— Вроде и городской, — недоумевал Ефим, — а ходишь хорошо. И Нинку мою через гольцы переволок…

— В молодости альпинизмом занимался.

— Видал я этих альпинистов-слаломистов! — сплюнул егерь. — Весной подвалила ватага с ребятишками, с барахлом. Тропу выспрашивали к Лене. Я отговариваю: дожди вострятся, «яким пахомыч», пропадете. Мы, хвастают, мастера по слалому. Ну, идите, чемпионы. Через три дня главный их еле приполз: добро утопили, руки-ноги поломали, вызови Христа ради вертолет! Вот кака потеха — «яким пахомыч!». Я Нинку за машиной послал, а сам к ним сбегал, продуктов отнес. Это ж додуматься надо — в тайге голодать!.. Ну, пришли вроде, вон твой камешек расписной.

2

Гладчайшая гранитная плита с вкраплениями розовых полевых шпатов, матово-серого кварца и черных блестящих чешуек слюды выступает из пенной реки и вздымается вверх почти под прямым углом. На плите высечен рисунок: две трехметровые человеческие фигуры, взявшиеся за руки, — одна побольше, другая поменьше. Свободные руки с четырьмя растопыренными пальцами отставлены чуть в стороны. На больших продолговатых головах радиальными волнистыми линиями изображены волосы. По-видимому, это мужчина и женщина: у большой фигуры широкие плечи, у маленькой — массивные бедра. Ступни ног омывает прозрачная река Солнцепадь, а над головами выбиты летящие в сторону моря птицы с длинными шеями. В рассеянном свете дня фигуры видны неясно, и нужно хорошо приглядеться, чтобы отличить обработанную поверхность скалы от нетронутой.

Этот петроглиф Саша обнаружил, когда нес с перевала маленькую жену Антипова, помятую медведем. Он положил Нину в кустах, а сам сбежал вниз напиться и набрать воды. Прямо в одежде Саша упал спиной в мелкую речку и на секунду притих, ощущая, как быстрая вода охлаждает распаленное тело и смывает едкий пот. Потом он перевернулся на живот и, упираясь в каменистое дно и в береговую скалу, напился. И обнаружил странную выемку под левой рукой. Скользя от нее взглядом вверх, увидел весь рисунок. Потом еще раз пришел сюда, чтобы сфотографировать петроглиф с необычным для наскальных рисунков Прибайкалья сюжетом. Расспрашивал специалистов, но те только пожимали плечами. Приставал к Антипову, с которым подружился после случая с медведем. Ефим о писанце на скале знал и даже слышал от бурятов, что рисунок вроде бы символизирует Байкал и Ангару. И будто его давний знакомый Мэргэн рассказывал какую-то легенду о рисунке. На свидание со старым бурятом они и пришли к гранитной скале.

На скорую руку соорудили очаг и повесили греться котелок с водой. В два ножа нарезали рыбу, лук, картошку. Антипов одобрительно заметил:

— Кидай свою науку и подавайся в соболевщики. Утолуем мы с тобой хребет и изловим белого соболя. Или голубого, а?

— Мне моя работа нравится, — сказал Саша, зажав нож в зубах и ссыпая в котелок картошку.

— Чой-то ты там бурмулишь?

— Не люблю, говорю, живое убивать. Соли сколько положить?

— Сыпь, пока тонет. Мэргэн, небось, обессолел на преснухе.

— Задерживается он…

— Не боись, придет! Подвесели-ка огонь!

Ровный шум речки прорезал вдруг гортанный вибрирующий рев.

— Изюбр! — встрепенулся Александр.

— Сиди, — усмехнулся егерь. — Быки об эту пору не орут. То Мэргэн знак подает.

Действительно, минут через двадцать, когда котелок с аппетитным запахом заменили закопченным чайником, сверху спустился сморщенный старичок с реденькой пегой бородкой. Одет он был в нечто мешковатое, кожаное, за спиной торчал кожаный же мешок. Из всей экипировки бурята Саша смог бы назвать только старенький винчестер и ганзу — короткую медную трубку.

Антипов и Птахин встали навстречу Мэргэну и обеими руками пожали две усохшие ладони охотника. На круглом плоском лице его, иссеченном каньонами морщин, сияла желтая улыбка. Зубы, однако, все были целы. «Похож на Дерсу Узала, — подумал Саша. — Но если разгладить морщины и налепить орлиный нос, получится миниатюрный Чингачгук».

— Будь гостем, Мэргэн, — радушно пригласил егерь. — Мы сготовили для тебя рыбу.

Они торжественно сели у котелка и средним пальцем руки побрызгали вокруг себя ухой — жертва суровому Бурхану. Потом и сами взялись за ложки. Огневая уха обжигала язык, на лбу и верхней губе у Саши выступили капельки пота, и он подумал, что от неторопливой молчаливой трапезы тоже можно получить радость.

Вот сидят трое мужчин, повидавших жизнь и знающих цену последнему патрону. Они отшагали много верст, встречались на узкой тропе с косолапым хозяином тайги, питались иной раз одной ягодой. Они могут голодать много дней, а могут съесть ведро ухи…

Саша с нежностью посматривал на Ефима и Мэргэна и вдруг опомнился. Смахнул с лица пот, а вместе с ним и сытую расслабленность. Черт, не лопать же он сюда пришел!

— Ешь, Саньша, ешь, — поощрил Антипов. — Едой силу не вымотаешь.

— Все, наелся, — решительно отодвинулся Птахин и осторожно покосился на бурята. — Он что же, по-русски не говорит?

— Самую малость.

— Как же я пойму?

— Не боись. Сиди, ни на что не обращая внимания, — я перескажу.

Саша терпеливо дымил сигаретой и ждал, пока охотники дохлебают котелок, выкурят по трубке, разольют крепчайший цейлонский чай и выпьют по три кружки. И только после этого Мэргэн снова набил ганзу вонючей махоркой и откинулся на свой кожаный мешок. Потом егерь что-то долго втолковывал буряту, а тот прицеливался в Сашу рысьими глазками, нисколько не оплывшими от обильной пищи. И вдруг выпрямился, превратившись в божка со скрещенными ногами, прикрыл веки и запел речитативом длинную и монотонную песню.

Антипов придвинулся к Александру и, щекоча ему ухо жесткой бакенбардой и распространяя сложный аромат ухи, чая и табака, зашептал, переводя.

3

— Однако давно это было, так давно, что даже я стал забывать. Тогда по берегам Байгал-мурена, могучей реки, не имеющей брода, жили хоринские буряты.

Велик и богат священный Байкал. Ни одна птица не соединит крыльями Верхнюю и Нижнюю Ангару. Ни одна нерпа без отдыха не пересечет его. Вот какой большой! Если омуль захочет измерить глубину моря, дна он достигнет только мертвым. Вот какой глубокий! В ясную погоду он спокоен, как сытый младенец, и всю синеву отдает небу. Но когда подует сарма — грозен Байкал. Скалы дрожат и обрушиваются в бездну, даже солнце от страха прячется за тучи.

Вот какой он!

От сына Байкала, Хоридэя, ведут свой род хоринские буряты. Однажды Хоридэй ловил рыбу. Вдруг налетел береговой ветер и стал уносить лодку в море. Сильно греб веслами могучий Хоридэй, но ничего не мог поделать с сармой. Вот какая она! Жалко стало старому Байкалу любимого сына, и он послал на выручку лебедей. С тех пор белые лебеди священны для хоринцев.

Много лет счастливо жили буряты под боком Байгал-мурена. Били зверя и птицу, ловили рыбу, собирали ягоды и кедровые шишки. Хорошо было!

А в полуденной стороне за хребтами и степями правил жестокий владыка монголов — Чингисхан. Говорят, он питался только кровью белых коней, двумя руками переламывал хребты целым народам, а огненной бородой поджигал селения. Вот какой он! Послал он к бурятам бесчисленное войско, чтобы взять большой ясак.

В те времена во главе рода хоринских бурятов стояла Дадухул-Сохора-Ботохой, сильная, как юноша, и мудрая, как старик. Она привела воинов на высокий берег Байкала и попросила у деда помощи. Долго били в бубны шаманы и бросали в воду лучшую долю от всего, чем богат род. И случилось чудо. Солнце стало ослепительно голубым и голубыми лучами ударило в волны, и над водой появился сам Байгал-мурена в образе громадного и могучего воина, держащего за руку юную девушку. Они стояли столько времени, сколько надо человеку для одного вздоха, — и пропали. Снова солнце стало желтым, еще сильнее забили в бубны шаманы и провозгласили, что священный Байкал берет под защиту свою внучку Ботохой.

Огненная кровь наполнила жилы бурятских воинов. В год Зайца они пошли навстречу монголам и в короткой схватке уничтожили их. Вот как заступился за своих детей Байгал-мурена!

— Любопытная легенда, — сказал Александр. — Отдельные детали мне знакомы. Красивая сказка…

— Зачем сказка, — Мэргэн снова набил ганзу. — Так было! Если и теперь к морю подойдет человек, равный Хоридэю или Ботохой, и попросит помощи, — он увидит над волнами дух Байгал-мурена.

— Вы посмотрите, что делается! — закричал вдруг Саша, вскакивая и хватая фотоаппарат.

Закатное солнце вышло из-за скал и осветило весь каньон. Радужные блики заиграли на пенной реке, мелкими искрами засверкали камни. Отполированная западными ветрами гранитная плита стала слепяще-белой, и на ней в резких теневых штрихах ожил рисунок. И Саша увидел то, что было незаметно при рассеянном освещении. Он увидел тонкую руку женщины, доверчиво опирающуюся на мощную мужскую. Он увидел буйные сплетения тяжелых локонов, украшающих обе головы. Мужчина и женщина смотрели друг на друга, но в то же время они смотрели на Сашу, будто о чем-то спрашивая…

4

До Песчаной бухты, где Птахины проводили отпуск, Сашу не довезли. За мысом Дед вдруг показалась лодка, хозяин которой явно браконьерствовал. Завидев катер, он обрубил свою сверхдлинную сеть и попытался удрать в Бабушкину губу, но был прижат к берегу и сдался. Саша узнал рыбака по искалеченному правому уху. Антипов уважительно рассказывал, что как-то раз Егор пластал на береговых камешках омуля. В это время сзади неслышно подошел косолапый хозяин, оглушил рыбака ударом лапы и принялся спокойно поедать добычу. Егор очнулся, увидел грабеж и, действуя всего лишь коротким ножом, зарезал медведя.

Теперь этот бесстрашный медвежий супротивник жалостливо моргал и уныло гундосил, что никакой сети у него не было, а омуля он ловил на удочку. Саше стало противно, будто его самого накрыли за постыдным занятием. Он вылез из катера и сказал, что дальше пойдет пешком — здесь всего-то несколько километров.

Он шел, ориентируясь на скалу Большая Колокольня, которая ни на какую колокольню похожа не была, а поднималась коротким хребтом с сосняком на склонах, каменистым пиком и отвесными скалами, уходящими в лазоревые воды. Он шел и думал, что Байкал надо беречь и беспощадно бороться с хищниками-браконьерами, как бы симпатичны они ни были. Но все-таки браконьер — пешка, пусть он даже выловит пять или десять тысяч рыб. Настоящая беда — косное равнодушие нерадивых хозяйственников, которые забивали бревнами устья рек, не пуская омуля на нерест, или сбрасывали в море ядовитые сточные воды. И рыба гибла миллионами, заражая всю толщу воды.

«Согнать бы всех этих поганцев, бюрократов на Шаман-камень, — кровожадно думал Саша, — кормить тухлой рыбой, поить сточными водами и иссушать западными ветрами. А браконьеров заставить смотреть на эту картину. И все. Успокоился бы священный Байкал, плескались бы в нем безмятежно омули и хариусы, окуни и осетровые, эндемичный планктон и глянцевитые нерпы с потешно изумленными мордахами…»

Расправившись таким образом с погубителями природы, Александр настроился на умиротворенно-философский лад. Он принялся думать о многообразии ландшафтов и множественности животных, которые все-таки едины в земной целесообразности. И не случайно ассоциативный мозг человека всюду ищет аналогий. Вот и в скале этой, которую Саша обходит справа, кто-то увидел колокольню. А еще есть скалы Будда и Шляпа. А Байкал напомнил Чехову кавказское и крымское побережье. Да и сам Саша теперь не мог бы с уверенностью сказать, по берегу какого озера он идет. Потому что точно такие же лиственницы, и сосны, и кедры, и черемуха, и багульник, и можжевельник, и сочные альпийские поляны есть на берегах Хубсугула, брата Байкала, где Саша провел прошлый летний сезон, помогая монгольским геофизикам. Наверное, таковы же берега африканской Танганьики и американского Гурона, которые он никогда не видел. И надо напрячь воображение и представить себе с высоты спутника весь Байкал, а потом вдруг ощутить одновременно засушливый Ольхон и болотистую дельту Селенги, узкую переносицу Святого Носа и стремительный исток Ангары, бешеную сарму и теплый шелонник, становые щели через ледяные поля и хрустальные ежи весеннего льда, пятиметровые волны и все это осветить ярчайшим солнцем и окрасить в глубокие зелено-голубые цвета, и пропитать запахами, для которых у человека и названий-то нет, чтобы осознать, что ты все-таки на берегу Байкала, именно Байкала, единственного и неповторимого озера.

Только муравью все равно, где он — на Хубсугуле, Танганьике или Гуроне. А он, Александр Птахин, — человек, он и частичка природы, и царь ее. И когда Саша дошел до этой мысли, ему стало весело и жарко. Он снял с себя джинсовую куртку и ковбойку, обнажил загоревшую кожу, туго обтянувшую широкую спину и шары бицепсов.

Так он и шел, покусывая сладкую травинку, ощущая плечами тонкое прикосновение теней, разглядывая каждую иголочку на соснах и ловя ноздрями все оттенки хвойного запаха, а чуткими ушами шорох муравьиных ног, пока тропа не вывела его на перевал, с которого вдруг открылось гибкое лукоморье Песчаной бухты. И он заспешил к палаткам турбазы, где его ожидали Наталья и Алина.

5

Отпуск подходил к концу, и Саша решил напоследок порыбачить. Алина, конечно, упросила взять с собой и ее. Но наутро Наталья будить дочь не разрешила.

— И тебе ехать не надо бы, — заявила она, стараясь говорить строго. — Что-то небо на западе странноватое.

— В море не ездят, а ходят, — хриплым с утра голосом сказал Александр. — Перед Алиной будешь оправдываться сама.

И ушел.

Подгоняемый прохладным утренним бризом — «холодом», — он легко выгреб за незримую линию, соединяющую Большую и Малую Колокольни. Забросил удочки с круглыми свинцовыми шариками-грузилами и закурил. Потом выплюнул сигарету: рыба клевала не переставая, и Саша едва успевал обновлять наживку. В короткие секунды передышки он бросал взгляд на запад. Там все было нормально — на фоне мутноватого неба отчетливо вырисовывались вершины Зубчатой горы. Вон Будда, иступленно молящийся утреннему солнцу, вон лихо нахлобученная на сосны и кедры каменная Шляпа. Потом Саша на какое-то время отвлекся, заполняя дно лодки окунями и редкими омулями, и, когда снова посмотрел на небо, испугался.

Над Приморским хребтом клубились снежно-белые облака. От них тянулись вниз и росли с непостижимой быстротой длинные нити, перечеркивая небо и горы вертикальными штрихами. Александр торопливо выхватил удочки, разгреб ногами рыбу и уперся в поперечину. И яростно замахал веслами.

Ковбойка на спине сразу взмокла, глаза слепило солнце и заливал пот. «Успею, успею», — выдыхал он с каждым гребком, стараясь пореже оглядываться. Берег приближался слишком медленно, но все-таки приближался, и, когда до него осталось каких-нибудь сто метров, в напряженную Сашину спину ударил первый порыв береговика. Взметнулась белая водяная пыль, на потемневшей глади озера появились «корзинки» — широкие полосы ряби.

Саша все еще греб — ритмично, мощно, азартно («Подумаешь, горный ветер! Выгребу!»), но уже били о борта тяжелые упругие волны, уже яростно-белой пеной взялась ухабистая поверхность воды, и лопасти весел увязали в тугом ветре. И Александр понял, что выгрести не удастся. Лодку сносило, он ясно видел это по Малой Колокольне. Мысли были короткие и сумбурные: «Пересекать Байкал у меня нет ни времени, ни желания, да и Наташка с ума сойдет. Жалко лодку и улов, но делать нечего. Вплавь я, конечно, быстро доберусь до берега: у головы парусность меньше, чем у высокой и тяжелой лодки». Саша быстро стащил с себя рубаху и штаны и приподнялся в лодке. И замер на мгновение, пораженный и восхищенный видом бушующей воды.

… Не метровые тяжелые волны теснили его, а неоглядная стая гигантских взбесившихся лебедей. Распахнув бело-снежные широчайшие крылья, они гневно бились грудью о лодку, едва не переворачивая ее. Длинные шеи с шипением и клекотом перехлестывали через борт, секли обнаженное Сашино тело. В тысячах глаз красными, голубыми и зелеными бликами сверкало яростное солнце. Это были не спасительные лебеди Хоридэя, а настоящие убийцы…

И тут, уже вдохнув перед прыжком воздух, Саша увидел, что высота волн не везде одинакова. Немного в стороне они были пологие, а дальше даже простиралась длинная проплешина. «Ветровая тень!» — мелькнуло в голове, и все тело наполнилось звенящим предчувствием удачи.

Саша почти упал на сиденье, ловя руками скачущие весла; правая нога, скользнув по рыбам, неловко подвернулась, тупая боль прошла через тазобедренный сустав, будто его выламывали. Отчаянно работая веслами, Птахин развернул лодку наискосок к ветру, оглянулся, ища глазами проплешину, и медленно двинулся к ней. А когда порывы береговика вдруг ослабли, он плюнул в волны соленой кровью и торжествующе заорал.

Грести было по-прежнему тяжело, но эта обычная работа рыбака не требовала душевного напряжения, и мысли Саши вошли в нормальное русло. Алинка обрадуется рыбе, будет долго перебирать и сортировать ее. Наталья немного подуется, но быстро успокоится, стоит ее поцеловать. В Москву надо бы съездить — в ИЗМИРАНе побывать и книжек прикупить. Да, книги, книги, сколько их пропустил, пока болтался здесь! Но отпуск, считай, уже кончился, впереди — лазеры и счетные машины…

… А против береговика он все-таки выгреб!

6

Наталья Птахина еще раз сравнила два снимка и со вздохом отложила их в сторону. Пригорюнилась, подперев ладонью круглый подбородок, и загляделась в окно. В густо-голубом небе с белыми прожилками облаков сияло солнышко и довольно ощутимо грело сквозь двойное оконное стекло. Светлые пятна лежали на столе, на бумагах, освещали платиновые волосы Наташи и чудом уцелевшую рубиновую гроздь рябины за окном. И только тускло-зеленые узкие листья, покрытые городской пылью, солнце не в силах было оживить.

Птахина проводила взглядом стайку воробьев и снова уткнулась в снимки. Кто же путает? Программист ли, пробивший в перфокарте лишнюю дырочку, новая ли машина, не до конца отлаженная, или девчонки в управлении, истомленные ясными вечерами, ставят на фотографиях не те даты? Впрочем, бабье лето ни при чем. Несоответствия между смоделированным полем волн на озере и фотографиями Байкала со спутника наблюдались и весной, и летом. В мае еще работала старая испытанная машина, а летом девчонки резвились на Байкале…

В чем же дело? Почему прогнозная и реальная фотографии время от времени так не похожи? Может быть, береговые эффекты?… Но не до такой же степени!

Наталья посмотрела на часы и быстро встала: приближалось время обеда, а Алина любила, чтобы за столом сидели все трое. Изрядно помятая в давке иркутского троллейбуса, Наталья еле отдышалась перед своей квартирой. Дверь отворила Алина:

— А я уже уроки сделала!

— Вот и молодец. Папа пришел?

— Он на кухне.

Наташа разделась и заглянула к мужу:

— Привет.

— Привет, — не отрываясь от кастрюли с борщом, буркнул Саша. — Ты где ходишь? Дочь и муж изнывают от голода…

— Я уже мою руки.

Когда семья собралась в кухне, на столе дымились полные эмалированные чашки, горкой лежал свежий хлеб, купленный в магазинчике у вокзала, аппетитно пахла квашеная черемша. Отдельно на тарелке лежал кусок мяса: Птахиных недавно навестил Ефим и привез свежей сохатины.

Застучали деревянные ложки.

— А ты чего, как барыня, сидишь?

— Аппетита нет.

— Что-нибудь случилось?

— Ничего особенного. Просто у меня опять сбой с фотографиями, второй за этот месяц.

— Алинка! — прикрикнул на дочь Александр. — А ну, кончай быстрее — в школу опоздаешь. Так что за сбой? — повернул он к жене скуластое лицо.

— Я же рассказывала: примерно раз в две недели не могу составить прогноз волнения. Машинные и спутниковые снимки не вяжутся.

— Программа для ЭВМ все еще моя?

— Твоя. Дополненная, конечно.

— Тогда наплюй на спутник: он врет… Алинка, не вылизывай тарелку! Что за манеры, ей-богу… Возьми ломтик хлеба.

Александр, прихрамывая, собрал тарелки и принялся разливать чай. Наташа посмотрела на его ногу:

— Ты почему хромаешь?

— Пустяки. Это после того катания на лодке. Расскажи-ка яснее про сбои.

— Я просто не знаю, что подумать. Вначале все шло хорошо: закладываем в машину твою программу и получаем поле волн в цифрах или схемой. Но мне больше нравятся модели в виде фотографий, их удобно сравнивать со снимками, сделанными со спутника. Программу уже так усовершенствовали, что кадры почти идентичны. Только вот береговые эффекты машина не учитывает, это мы делаем сами. Но не может же рельеф дна так резко меняться за одни сутки! Сегодня сходимость идеальная, завтра — никуда не годится, а послезавтра опять все хорошо. Мистика какая-то!

— Может, кто-то где-то путает?

— Может быть, — пожала Наталья плечиками. — Вот ты, математик, лазерщик, член общества «Знание», придумай что-нибудь, а?

7

Придумать Саша ничего не успел. Боль в ноге с каждым днем усиливалась и в конце концов стала нестерпимой. И Птахина положили в больницу.

В палате лежало еще трое больных, все в одинаковых пестрых пижамах.

Наталья прибегала каждый день, приносила газеты, журналы, книги. Подолгу сидела у постели, поглаживая маленькой ладошкой отрастающую бороду мужа, а когда в палате никого не было, быстро целовала его. Приносила записки от Алинки.

К концу ноября Саша уже довольно бодро ковылял по больничным коридорам.

Навстречу бежала рыженькая веселая сестрица Люся:

— К Птахину — родственница!

Саша спустился в вестибюль. Здесь у больших окон, друг против друга, стояли широкие кресла, в которых ходячие больные принимали посетителей. В одном из них сидела Наталья. Александр сел напротив.

— Привет. Как Алинка?

— Хорошо, уже троек нахватала. Прислала записку. Принести тебе чего-нибудь вкусного?

— Ничего не надо. Я и так жиром зарос, как нерпа… Как Байкал?

— Топчемся на месте. Я пыталась провести аналогию с Танганьикой, но маловато данных. Да и система ветров на африканском озере не такая сложная — всего лишь юго-восточный пассат. Бывают еще сейши.

— Вроде нашего баргузина?

— Нет, сейши — это стоячие волны, результат интерференции основных волн и волн, отраженных от берегов. На Байкале они тоже есть… Алик, чтобы тебе не так скучно было лежать, я работу принесла.

— Ну конечно, только ты можешь больного мужа делами загружать!

— Они как раз для твоей гениальной физико-математической головы. Вот здесь я выписала все даты сбоев на Байкале, посмотришь? А то мы совсем запутались…

Саша недовольно взял четвертушку бумаги, на которой аккуратным почерком были отмечены какие-то даты от 27 мая до 24 ноября.

— Что это означает? — спросил он хмуро.

— Например, — ткнула пальцем Наталья, — пятого и шестого июля волнения на озере не соответствовали прогнозу. Посмотришь, ладно? Шеф очень просил. А я побегу — Алина скоро из школы придет.

— Ладно, — буркнул Саша и пощекотал колючими усами щеку жены.

8

На следующий день к мертвому часу Александр пересмотрел все газеты и журналы, дочитал фантастический рассказ. Спать не хотелось, и он взялся за Наташину каллиграфию.

Сами по себе даты ничего не говорили, тут нужна была система. Саша перевернулся на живот, подложил под грудь тощие подушки — образовалось вполне удобное рабочее место. Он переписал в блокнот все дни текущего года, начиная с 27 мая. Получилась длинная змейка цифр, растянувшаяся на три листа. Саша полюбовался на свою работу и рядом с числами поставил их порядковые номера — от первого до сто восемьдесят второго. Ну, а что дальше?

Определил промежутки между днями, в которые случались сбои. Жалко, ни «Тосибы» нет, ни даже счетов. Избаловала автоматизация… Саша на бумажке вычислил все разности, перепроверил для порядка и выписал результаты на чистой странице. Получился такой ряд: 17, 22, 1, 14, 17, 1, 22, 15, 17, 23, 14, 1, 17.

Да-а-а… Чертова дюжина чисел — никакой периодичности, никакой закономерности. Правда, подозрительно часто повторяются 17 и 1. Но что это может означать? Почему ЭВМ несколько недель дает совершенно точный прогноз, а потом вдруг врет? Действие всех ветров учтено, за ними постоянно следят; приняты во внимание хребты, разные там Приморские и Байкальские, Хамар-Дабаны и Уланы Бургасы. Да и озеро ведь не блюдечко, это свыше тридцати тысяч квадратных километров! Такая громадная площадь не имеет права ни с того ни с сего волноваться противозаконным образом. Увлекшись, Птахин не заметил, как прошел день.

У больничного утра множество забот:

— Мужчины, завтракать!

— Птахин, на электрофорез!

— Кто последний колоться?

— Сань, пойдем съедим по папироске!

— Обедать, мужчины!

— А вы чего в мертвый час разгуливаете?

Собственно, почему эта мысль бредовая? Зря, что ли, он фантастику читает? Когда нет идей, подойдет любая, лишь бы объясняла факты. Это называется рабочей гипотезой. Значит, так: сидят на какой-нибудь альфе Золотой Рыбки симпатичные «караси» и мечтают сообщить о своем существовании всей Галактике. Хотят ускорить научно-технический прогресс на отдельных планетах. Общую теорию поля они разработали, гравитацией овладели. Вот и мечут теперь во все стороны гравитоны, внося непрограммируемые волнения в кислотные океаны, расплавленные моря и пресные озера Млечного Пути. Такие золотые карасики… А 17 и 1 у них — особые числа.

— Птахин, к вам посетитель.

— Послушай, Наташа, как часто спутник фотографирует море?

— Каждый раз, как проходит над ним…

— Значит, в день сбоя не согласуются несколько фотографий?

— Естественно.

— И целый день Байкал волнуется не по прогнозу?

— Иногда даже двое суток подряд, а что?

Елки-палки, это мысль! Конечно же, масштабы времени на Земле и у «золотых карасей» различные. Допустим, они бомбардируют нас гравитонами в течение своих суток. А сутки у них, например, равны двум нашим. Вот и получается двухдневное незакономерное волнение Байкала! Это надо проверить… На другой день Саша попросил жену принести несколько листов миллиметровки и линейку.

Он вычертил длинную линию, на которой через каждые четыре миллиметра поставил вертикальную черточку с порядковым номером земной даты. Дни сбоев заштриховал красным. Рядом начертил параллельную линию с черточками, соответствующими «карасиным» суткам. Перенес штриховку на этот гипотетический календарь, сосчитал количество «карасиных» суток между сбоями. Получились новые числа, но опять без всякой закономерности. Прекрасно! Значит, «карасьи» сутки не равны двум земным. А чему они равны?

Саша принялся варьировать. Два «карасиных» дня трем нашим?… Нет. Один — полутора?… Нет! Нудноватое занятие, но ничего не поделаешь… Три — пяти? Нет… Конечно, машина все сделала бы быстрее, но у него нет машины, зато есть время. Три «карасиных» четырем нашим? Стоп!

Птахин с изумлением смотрел на числа, написанные его собственной рукой. В уголке розоватого листа миллиметровки, исчерченного длинными линиями и штрихами, кувыркались три числа: 13, 17, 11, 13, 17, 11, 13, 17, 11, 13.

Нет, лучше так: … 13, 17; 11, 13, 17; 11, 13, 17; 11, 13…

Триады простых чисел! Случайное появление которых есть событие невероятное! Математический нонсенс! Ай да золотые рыбки! Надо же — и простые числа они знают, и передавать их через необозримые пространства умеют. Молодцы!

Итак, наши сутки соответствуют одним целым и трем в периоде у них. А сигналы они посылают в течение своих суток через промежутки, равные 11, 13 и 17 суткам. А длительность земных суток дает три варианта фиксирования сигналов: от нуля часов ночи до восьми утра сегодня, с восьми часов сегодня до шестнадцати часов завтра, и с шестнадцати завтра до полуночи послезавтра. А спутник фотографирует Байкал только в светлое время. Следовательно, во втором варианте мы имеем два дня подряд непрогнозированные волнения на озере, а в остальных вариантах — по одному дню.

И вдруг холодная волна разочарования окатила Сашу. 11, 13, 17 — ну и что? Что этим хотят сказать «золотые рыбки»? Какая информация заключена в триадах? Для чего она нужна? Разве что поразить жену пророчеством?

— Слушай, Наталья, следующие сбои у тебя произойдут 16 и 17 декабря. И тридцать первого тоже…

9

После завтрака в палату вплыла главврач Кедрова. Белая шапочка на ее голове сидела, как корона, а в голосе рокотала медь.

— Доброе утро, товарищи.

— Здравствуйте, Екатерина Павловна! — грянула палата.

— Как вы себя чувствуете? — обратилась она к Саше.

— Как нельзя лучше! — встал по стойке смирно тот.

— Не хотите ли прочитать для персонала больницы лекцию?

— Очень хочу! — поспешно сказал Саша, с удивлением обнаруживая в себе верноподданические тенденции.

— Вот и хорошо. Завтра, в актовом зале.

Сколько Птахин подвизался в обществе «Знание», но такого наплыва слушателей еще не было. Небольшой зальчик был набит людьми в белых халатах.

Екатерина Павловна Кедрова сказала в своем вступительном слове:

— Мы заканчиваем слушание годового цикла общеобразовательных лекций. Лектор городского общества «Знание», кандидат физико-математических наук Птахин расскажет нам о лазерах и их применении в народном хозяйстве.

Саша, обряженный в пижаму с багряными розами, прошел к трибуне и рассказал о лазерах. Он заявил, что лазер — это не что иное, как гиперболоид инженера Гарина. Правда, устроен он по-другому, но цель та же — служить источником мощного когерентного дальнобойного потока света. Луч лазера может лечить радикулит, сваривать металлы, сбивать самолеты противника и зондировать Луну. Потом Саша перешел к голографии. Он сказал, что голографию предвидел писатель Ефремов в рассказе «Тень минувшего». Она может применяться в самых разных целях — от объемного кино до обследования внутренних органов человека.

Потом он отвечал на вопросы.

— Мне не совсем ясно, — спросил полноватый врач, — каким образом я увижу, положим, желудок пациента.

— Принцип голографии, — растягивая слова, сказал Птахин, — чрезвычайно прост. Лазерный луч освещает объект, отражается от него и падает на фотопластинку. Это так называемый сигнальный луч. На ту же фотопластинку падает отраженный зеркалом свет того же лазера. Это опорный луч. Два луча — две световые волны, сигнальная и опорная, — накладываются друг на друга, интерферируют и засвечивают фотоэмульсию. После проявления на фотопластинке появляются беспорядочно разбросанные черные и белые пятнышки. Если осветить эту пластинку лазером под таким же углом, под каким падал сигнальный луч, то перед пластинкой появится объемное изображение объекта. Что интересно: не обязательно облучать всю пластинку, достаточно и небольшого участка. Полная информация об объекте зафиксирована в каждом квадратном миллиметре эмульсии.

— А как же с внутренними органами человека? — не успокаивался врач.

— А вот как. Для получения голограммы можно обойтись и без лазера. Можно использовать генератор любых волн, например звуковых. Если облучить внутренние органы человека ультразвуком, то отраженная сигнальная волна, интерферируя с опорной, зафиксирует полную информацию о желудке. Роль фотопластинки в этом случае сыграет кожа на животе, которая покроется невидимой глазу системой стоячих волн. И теперь, осветив живот лазерным лучом, мы увидим над пациентом объемное изображение желудка со всеми особенностями и хворями. Смотрите и лечите!

— А не повредит ли пациенту лазерное облучение?

— Я, конечно, утрировал, — объяснил Саша. — Вместо кожи на животе, скорее всего, используют ванночку с водой. На поверхности воды образуются микроволны, возбужденные ультразвуком. В этом волнении и заключена информация о желудке…

— Благодарю вас, — поклонился профессор, — я понял.

Александр глядел на него широко раскрытыми глазами, закусив губу и упав грудью на трибуну. Ничего не видя перед собой, Птахин неловко обогнул стол, ударился и, сильно припадая на правую ногу, почти побежал по проходу между белыми халатами.

Екатерина Павловна говорила вслед какие-то благодарственные слова, сестры и врачи хлопали, но Саша ничего не слышал.

10

Кедрова никак не хотела выписывать Александра из больницы. Она сулила ему хвойные ванны, массаж и барокамеру, но Птахин уперся:

— Что ж, я Новый год в больнице буду встречать?

— Александр Петрович, вы недооцениваете радикулит, — грозила главврач, — через неделю вас опять привезут к нам. Не обольщайтесь временным облегчением.

Александр клялся, что не будет поднимать тяжести, переохлаждаться и нарушать режим. Что домашняя обстановка вдохнет в него бодрость. И еще много было сказано. Железная Екатерина Павловна, сломленная сложной смесью явной лести и неясных угроз, сдалась.

Алинка встретила отца радостным воплем. Потрогала бороду, сообщила, что по мягкости она напоминает хвою лиственницы, и тут же погрузилась в Маракотову бездну в поисках атлантов. Саша не обиделся, у него на это не было времени. До 31 декабря оставалось чуть больше недели, надо было уговорить кучу людей, получить разрешение на вынос аппаратуры, подготовить наблюдателей, фиксирующие приборы. Да, 31-е — последний день, позже озеро замерзнет.

И Птахин успел. Невероятно — но он все-таки успел. Уговорами, увещаниями, посулами всяческих благ он добился разрешения на постановку эксперимента.

Никак не находился вертолет — многие машины стояли на зимней профилактике, остальные были заняты геологами. В отчаянии (календарь уже показывал 29-е число) Александр связался по радио с метеостанцией на мысе Покойники. Ефим Антипов, который мог все, твердо пообещал, что 30-го он пригонит вертолет в Иркутск. Заодно прихватит с собой Мэргэна. Но тут Саше выделили-таки винтокрылую машину, и он ее спешно переоборудовал, установив лазерный аппарат.

В общем чудеса иногда случаются…

Наблюдательную точку выбрали на высоком берегу озера недалеко от Листвянки. Твердый снег, зализанный горным ветром, надежно удерживал треноги киноаппарата и стереотрубы. Низкие тучи едва не касались Приморского хребта, ощетинившегося сосняком, отражались в озере, отчего оно казалось серым и отливало стальной синевой. Слегка морозило, небольшое волнение морщило водную поверхность, ограниченную с одной стороны узкой каймой заберегов, а с другой — далекой полосой тумана.

— Не замерзла? — спросил Саша, обнимая Наталью за узкие плечи.

— Нет, — зябко поежилась та, — просто страшно.

— А чего бояться? Ветра нет, пилот опытный. В крайнем случае доплыву до Ольхона и встречу Новый год там.

— Не паясничай, очень тебя прошу.

— Ладно, я серьезен.

Он оставил жену и подошел к группе людей у фиксирующей аппаратуры. Здесь топтались физики и сотрудники Лимнологического института. Несколько в стороне стояли громадный Антипов и щуплый Мэргэн с дымящимися трубками в зубах.

Саша кивнул им и похромал к вертолету. В голове было совершенно пусто, и только навязчиво и без конца крутилась мелодия: «Взревели моторы, и он полетел… Взревели моторы, и он полетел…» Но руки его, сильные и умные руки экспериментатора, не знали неуверенности. Они сделали все, что следует, и, когда машина зависла высоко над озером, отвесный тонкий луч пронизал воздух и уткнулся в холодные воды…

11

В кабине стало холодно и неуютно. Из узкой щели люка, в который уставился ствол лазера, дуло. Откуда-то выросли острые углы и впивались то в спину, то в бок. Саша курил одну сигарету за другой…

Пилот потянул его за руку.

— Надо возвращаться! — голос едва перекрывал гром винтов. — Туман наползает!

Александр безнадежно опустил голову и ссутулил плечи. Все зря, никаких контактов не будет. Между реальной жизнью и фантастической литературой непреодолимый разрыв. Теперь оправдывайся перед всеми… И вдруг — ах, дурак он, дурак! — его словно током ударило. Он заорал, брызгая слюной и размахивая руками:

— Слушай, друг! Опусти машину ниже! Поближе к воде!

Пилот удивленно посмотрел на него, покачал головой и взялся за рычаги. Вертолет медленно пошел вниз по вертикали. Одновременно Александр стал быстро вращать поворотный механизм, выводя ось лазера из вертикального положения. «Только бы хватило длины люка, — молил он. — Господи, сделай так, чтобы хватило люка!»

Тонкий луч медленно кренился, угол между ним и поверхностью озера становился все острее. Птахин почти физически ощущал, как ось луча совмещается с направлением распространения сигнальной волны гравитонов, пришедшей из космических глубин. Еще чуть-чуть, еще…

И тут его затрясло. Он попытался закричать, но не мог, ухватил пилота за плечи и бешено дернул: «Стой! Стой!» Тот испуганно отпрянул от штурвала…

Лебеди, белейшие лебеди, каждый величиной с вертолет, летели им навстречу. Черные круглые глаза, вытянутые в струнку длинные шеи, обтекаемые тела. Огромные крылья застыли на разных фазах взмаха. И только одна странность была в птицах: левое крыло казалось короче правого из-за того, что маховые перья на нем были совершенно черны. И вдруг лебеди исчезли, будто в гигантском эпидиаскопе резко сменили кадр…

… Постепенно набирающий силу юго-восточный ветер шелонник принес первые клубы тумана. Рваной клокастой массой они наплывали с юга, медленно затягивая озеро и занося через люк сырость. И в этом тумане над тускло-серой поверхностью Байкала встали две исполинские фигуры — Мужчина и Женщина. Задрапированные в полупрозрачные плащи, под которыми угадывались сильные и юные тела, они были прекрасны. Тонкая рука Женщины доверчиво опиралась на мощную мужскую. Буйные сплетения тяжелых локонов украшали обе головы. Лица обращены друг к другу так, что можно видеть приоткрытые в улыбке губы, тонкие носы и легкие подбородки. Свободные руки слегка приподняты и вытянуты ладонями вперед.

Мужчина и Женщина смотрели друг на друга, но в то же время они смотрели и на Сашу — мягко, спокойно, словно о чем-то спрашивая. Так родители смотрят на своего любимого ребенка.

Молчал Саша, молчал пилот; безмолвно стыли на берегу ученые, забыв о стереотрубе и биноклях; Наташа зажала щеки в ладошках и тоже молчала; Мэргэн выронил изо рта ганзу и смотрел со страхом и изумлением; Ефим Антипов замер в позе статуи, олицетворяющей вопль «яким пахомыч!»; и только автоматическая кинокамера все стрекотала и стрекотала, как весенний кузнечик, все стрекотала и стрекотала…

Гунтер Метцнер

ВСТРЕЧА В ПОТОКЕ СВЕТА

Фантастический рассказ

Заставка М. Худатова

Неподвижно стоял Раальт у счетных автоматов. Сложив крест-накрест руки за спиной, приподняв голову, он вглядывался в экран, в центре которого ярко блестела небольшая звездочка — Солнце.

Цифры набегали друг на друга, выстраивались колонками, гасли и, слегка измененные, появлялись снова.

Солнце медленно покидало центр, и на экране появлялись другие звезды. Затем вспыхнула светлая точечка. Метеорит, летящий вдалеке от корабля своим путем. Да… но этот путь через несколько часов пересечет их собственный.

Разбудить остальных? Нет, пожалуй, не стоит. Кораблю ничто не угрожает. Просто ситуация несколько необычна. Они уже не раз встречались с космическими телами, но то были небольшие осколки с незначительными скоростями. На сей раз метеорит двигался даже чуть быстрее корабля, а тот развил наибольшую для себя скорость.

Здесь, вблизи орбиты Нептуна, два космических тела мчались к Солнцу по очень близким орбитам.

Раальт сбросил оцепенение, нажал на несколько клавиш, и на главном экране еще раз возникли данные о приближающемся теле. Опускаясь в кресло, Раальт успел заметить, как перед ним обозначилась расчетная кривая метеорита.

«Ну и шутник, — подумал Раальт, — срезает нашу траекторию под дьявольски острым углом, причем настолько малым, что несколько часов будем находиться в непосредственной близости». Для проведения точных наблюдений этого достаточно, не придется даже будить остальных членов экипажа — все сделает автоматика.

Пробежали часы, и время наибольшего сближения обоих космических тел наступало. Раальт сидел за телескопом и всматривался в подлетающий объект. Прибор не позволял видеть изображение космического тела, но колебания в яркости звездного фона точно фиксировали прохождение объекта.

На борту корабля все было спокойно. Ничего не произошло. Раальт приглушил свет в центральной рубке и устроился за командным пультом. Несколько движений руки — и оба зонда, отделившись от корабля, взяли курс к незнакомому объекту.

Чуть слышно пощелкивали дистанционные измерители, экраны показывали знакомую звездную мозаику. Прожекторы зондов были давно включены, но свет их все еще терялся в бесконечной дали Вселенной, не касаясь объекта. До сих пор спокойный, Раальт начал волноваться: когда же наконец автоматы подведут оба зонда достаточно близко к незнакомому гостю?

Пробурчав про себя что-то вроде «самому надо все делать, ни на кого не надейся», он еще раз отрегулировал мощность посылаемых сигналов и стал ждать событий, которые должны были последовать.

И они последовали. Изображение появилось так внезапно, что он отшатнулся в испуге. Экран мерцал, по нему носились во всех направлениях радужные искорки.

Изображение стабилизировалось, проступили четкие контуры. Вновь отпрянул от экрана Раальт и тут же резко нажал тумблер «Тревога».

В отсеках затрещали сигнальные позывные, аварийные роботы спешили занять свои места, помеченные знаком «Опасность». Автоматически включались дополнительные компьютеры, разогреваясь, они ждали приказаний от людей.

Над спальными сетками завыли сирены, и проснувшиеся морщились, как от боли. В течение одной-двух минут они должны собраться в центральной рубке в полной готовности.

Раальт был человеком, трезво мыслящим и хладнокровно действующим, его не так просто было вывести из себя, но то, что он только что четко увидел перед собой, возбудило его в высшей степени.

Он не мог точно сказать, что это было. Скорее всего, бессистемное соединение шаров, вдвинутых один в другой, и других геометрических тел. А все вместе… все вместе выглядело, как груда развалин, озаренная в лучах прожекторов обоих зондов ярким зеленоватым светом.

Раальт чуть откинулся, зеленый отсвет пугал его. Медленно вращаясь на фоне звездной россыпи Вселенной, удивительное образование приближалось к обоим зондам. Изумрудно-опаловое свечение усилилось, оно уже задевало арматуру перед видеоэкраном. Возникла призрачная, нереальная атмосфера.

Нетерпеливо и беспокойно ждал Раальт своих спутников. Он не признавался себе в этом, но был испуган. Испуган этим неожиданным, жутким, загадочным объектом здесь, на расстоянии многих миллиардов километров от Земли.

Что делать ему? Он больше не сомневался, что образование — искусственное тело, но он не знал, были ли это обломки какого-либо сооружения, или оно было обитаемым. Может быть, оно управляется автоматами. Ну это мы еще увидим.

Да, это было искусственное творение, об этом свидетельствовали четкие геометрические формы. Теперь, узнав кое-что, он приблизил оба зонда к объекту. Однако увеличение изображения ничего нового не дало, только еще отчетливее стала видна сложность всей конструкции.

Неужели внутри нее находятся живые существа? Если они там, то как они могут выглядеть? На все эти вопросы пока нет ответа. Где его товарищи, чего они медлят? Раальт то и дело оборачивался и смотрел в сторону центральной переборки. Но там пока не было движения.

В нетерпении постукивая одной рукой по пульту, другой он включил блок коммуникации. Хорошо, что он вовремя вспомнил о коде сопонимания, а то пришлось бы опять кое-что неприятное выслушать от Леона.

Впервые на земном космическом корабле зажегся красный треугольник. Красный треугольник — знак желания людей вступить в контакт с инопланетянами, готовности к взаимопониманию. Радиостанция корабля посылала в эфир программу, содержавшую самую различную информацию, составленную из пиктограмм и дешифрирующих их математических кодов.

Раальту было любопытно, что там навыдумывали эксперты на Земле, заряжая этой программой бортовые информагазины, но он не так уж верил в успех дела, ведь ничего не известно было о средствах коммуникации и образе мышления неведомых мыслящих существ. Ведь не было ни малейшего опыта в этом деле.

Позади Раальта с грохотом откатилась на амортизаторы переборка. В центральную рубку ворвался Леон. Его космический костюм начал отсвечивать зеленоватым. Шлем тихо упал возле него, когда он разжал пальцы. Леон провел рукой по лбу, голова еще болела от внезапного пробуждения. Сперва он бросил взгляд на цветные круги на потолке — это была информация о техническом состоянии и энергетическом режиме корабля. Энергобаланс показывал нормальные данные, гравиметры сигнализировали об обычной нагрузке, защитные поля гоже не показывали никаких отклонений. Судя по приборам, все было в порядке. Это успокоило Леона, но он еще не мог после глубокого сна четко управлять своим телом. Неуклюже передвигаясь, он направился к Раальту, но внезапно остановился. Только теперь он увидел хаотическую, медленно вращающуюся груду металла на большом обзорном экране. Безмолвно взирал он на изображение, ни одно слово не слетело с его губ. Он пока пытался постичь увиденное. Позади обоих вновь пришла в движение переборка.

— Успокойтесь, ребятки, наша баржа в порядке, но, наверное, у нас будут гости, — говорил Леон, не оборачиваясь.

Раальт не без удивления и невольного восхищения отметил, как быстро Леон сориентировался в этой явно необычной ситуации. И еще подумал о том, что пройдет еще немало времени, прежде чем он сам вот так же рассудительно и хладнокровно будет встречать неожиданности, как Леон.

Появились двое. Предупрежденные, они оценили положение с первого взгляда. Удивившись, но овладев собой, сразу же подошли к пульту. Они перешептывались, словно боялись спугнуть чужой корабль громкими словами.

Сигналы сопонимания успеха не принесли. Никакой реакции. Никакой.

Что было делать? Безмолвный этот вопрос был написан на лицах космонавтов. Четыре члена экипажа чувствовали беспокойство: чужой объект медленно, но верно удалялся от их корабля по законам небесной механики.

Точка максимального сближения обоих космических тел была уже позади, но оба зонда могли бы позволить еще долго держать связь — если бы она была — с другим объектом.

— Возможно, это необитаемая колымага, — заметил Раальт, — тогда нам ничего не остается, как поточнее измерить курс, чтобы определить координаты ее старта и финиша.

— Нам ничего другого делать и нельзя, проникнуть внутрь нее мы не можем, потому что наверняка там есть «сюрпризы» для защиты от разрушений, — сказал Леон. — Достаточно вспомнить о нашем собственном корабле.

На фронтальной стене центральной рубки мелькали цифры, они медленно росли, приближаясь к сотням. Расхождение тел все увеличивалось. Наступит момент, когда незнакомый объект растворится во Вселенной навсегда.

— Нам надо изменить курс!

Леон повернулся вполоборота, посмотрел на Эллиота с удивлением, потом улыбнулся.

— Уж кому-кому, а не тебе это говорить, ты лучше других должен знать, что это не годится. После последнего приключения мы уже залезли в резервы неприкосновенного запаса, и немного энергии, которая еще осталась, нам нужна для последней коррекции. У нас слишком большая скорость, и, если мы пойдем сейчас на изменение курса, пусть даже незначительное, вырулить на орбиту Земли нам просто не удастся. — Леон жестом дал понять, что не намерен больше обсуждать этот вопрос. Он помолчал и добавил: — В течение ближайших часов мы должны установить контакт с объектом, если нет, тогда…

Каждый понял, чего не договорил Леон, и Раальт подумал:

«…тогда не так уж скоро повторится такая уникальная возможность…»

Не дожидаясь команды, Раальт подошел к рулевому блоку одного из зондов и заставил последний еще ближе придвинуться к космическому незнакомцу. Не оборачиваясь, он спросил Эллиота:

— Радиосвязи все еще нет?

— Увы…

Один из зондов парил теперь в непосредственной близости от крутящихся сложных структур объекта.

— Если они выглядят точно так же, как их корабль, — заметил Рауль, — тогда нам будет нелегко наладить контакт.

Тем временем Леон установил объективы на максимальное увеличение, при этом он увидел, что один из сегментов вовсе не вращался вместе со всей конструкцией, а неизменно был направлен в сторону движения корабля. Тогда Леон поймал его целиком на экране и стал посылать лучи прожектора зонда с ритмичными интервалами: включал, гасил, включал, гасил. Прошли минуты.

И вот внезапно что-то переместилось на передней стороне сегмента, отодвинулась назад какая-то пластина, вместо нее появился обзорный иллюминатор. А может, это был видеоэкран? На земном корабле уже давно работали агрегаты-накопители, подключенные к радиопульту.

Вспышка на экране иноземного корабля тотчас же приковала внимание четырех космонавтов. Однако экран опять оставался темным. Никаких силуэтов, теней, намеков на движение. Раальт попробовал другими комбинациями фильтров поймать хоть что-нибудь. Ничего. Оставалось ждать.

Вдруг появилось размытое изображение, становившееся постепенно четче. Леон снова попробовал разные фильтры перед объективами и добился четкого изображения. Невероятное существо появилось на экране. Его нельзя было сравнить с землянами, вообще с гуманоидами. Никто не ожидал увидеть нечто знакомое — но такое? Четверо мужчин стояли недвижно и глядели на это явление жизни. У каждого были свои представления, как могли выглядеть неземные существа, но этого не в силах был представить никто.

Раальт, тяжело дыша, облокотился на радиопульт, а Рауль с легким вздохом упал в кресло.

Фигура, с точки зрения землян, выглядела ужасно, однако никто на корабле не чувствовал и следа страха, отвращения или брезгливости, скорее выражение лиц отражало неуверенность. Но и она исчезла.

В центральной рубке воцарился даже дух величия, гордости увиденным. Никто не нарушал тишины. Подобное на корабле было только однажды, когда они стартовали и завороженно смотрели на свою далекую цель, когда Вселенная взяла их в свои крепкие объятия. Тогда они тоже стояли все четверо перед экраном, очарованные величием космоса. На сей раз стояла такая же тишина, только они об этом и не думали. Им казалось, что фигура перед их глазами как бы выплывает из космоса. Сомнений не было, они видели перед собой мыслящее существо.

Вот это существо задвигалось. В верхней части фигуры, которую можно было бы сравнить с морщинистым яйцом, поблескивали два темных глаза. Обозначилось несколько складок, и появилось отверстие, которое то увеличивалось, то уменьшалось. Не было видно ни рук, ни чего-либо подобного, хотя они могли располагаться где-то внизу.

Итак, встретили инопланетянина, который мог оказаться другом. Раальт повернулся к Леону, шепнул ему, что самое время сейчас что-нибудь предпринять.

Но что?

— Мы можем послать им несколько наших капсул, — предложил Леон. — С информационным материалом, который мы оставляли на малых планетах. Может, нам повезет и они примут информационные капсулы, тогда бы мы уже многого достигли…

Но прежде чем они осуществили свое намерение, экран залило яркое свечение, пробежала волна, и фигура исчезла. Однако немного погодя на экране целыми сериями стали появляться изображения, рисунки, но так быстро, что никто не смог разобрать деталей. Картинки повторялись.

Раальт сказал, что он определенно разобрал очертания знакомого ему созвездия. Но внезапно передача прервалась. Снова над видеоэкраном выдвинулась большая бленда, и все замерло, словно ничего и не произошло.

Тем временем автоматика уже начала катапультировать снаряды с инфоркапсулами. Пять раз раздался в командном отсеке сигнал гонга, означавший старт пяти вспомогательных ракет. Четверо космонавтов видели, как пять светлых точек устремились к чужому кораблю, резко затормозили на большом удалении от него и перешли на круговую орбиту.

— Почему ты не подрулишь их ближе, Леон? — спросил Рауль.

— Рауль, а что бы ты сделал, если с незнакомого, чужого корабля на тебя пошли бы пять блестящих снарядов и подлетали все ближе, не останавливаясь?

— Применил бы противометеоритное оборонительное оружие, — тихо ответил пилот.

— Ну вот ты и ответил на свой вопрос, Рауль.

По команде Леона из каждой ракеты-снаряда были выпущены капсулы в направлении чужого корабля. Капсулы медленно входили в оптическое поле зрения обоих зондов. На заднем фоне временами можно было видеть длинный тающий газовый шлейф от двигателей ракет.

Орбитальные кривые лишенных двигателей капсул, попавших в слабое поле тяготения чужого корабля, медленно изменялись. Затем капсулы прибавили хаоса на экране, закружив вокруг корабля. Только одна из них из-за неточности при катапультировании взяла другое направление. Она проскользнула наискосок под кораблем и теперь удалялась все дальше. Однако тут же она была словно невидимой рукой остановлена, помчалась к незнакомцу и исчезла. Куда? Этого никто не видел.

Леон положил Раальту руку на плечо и сказал:

— Подействовало. В будущем установим контакт.

— А мы… мы, может, установим место их старта, их родину, — постучал Раальт по накопителю информации, — но захотят ли они вступить с нами в контакт?

— Если они даже приблизительно думают так же, как и мы, то пусть выглядят как угодно, но пойдут на это! — подчеркивая каждое слово, ответил Леон. Он хотел, чтобы его голос звучал уверенно, но это ему не совсем удалось. Все же были сомнения: могло ведь и не получиться.

— Сначала мы навестим их, — решил Рауль.

— Да, возможно.

Чужой корабль медленно исчезал с экранов. Команда снова приступила к обычным делам. Только один раз прибегли к метеоритной защите. Лучами сожгли ненужные капсульные носители, которые могли бы разбрестись по космосу, после того как истощили бы запас горючего в двигателях. Это было бы опасно для космической навигации.

Оба зонда оставили чужеземцу в качестве подарка.

Перевод с немецкого Ю. Новикова

Content

Колпаков Александр и др «На суше и на море» - 78. Фантастика

Александр Колпаков ВЕЛИКАЯ РЕКА

Спартак Ахметов, Александр Янтер БАЙКАЛЬСКИЙ ВАРИАНТ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Гунтер Метцнер ВСТРЕЧА В ПОТОКЕ СВЕТА