Павлов Айдар

Патрул

Красный закат.

Горы и долины Тибета с высоты орлиного полета.

В звуках дикой природы появляется человеческий голос:

- О, чудо! Поистине чудеса творит будда Амитабха

С владыкой сострадания Авалокитешварой

И могучим Ваджрапани,

В окружении бесчисленных будд и бодхисаттв.

Несравненное блаженство царит

В чистой земле Девачен.

Пусть, когда мы покинем тело этой жизни,

Иссякнет поток рождений.

Пусть мы сразу проявимся в чистой земле и увидим лик Амитабхи.

Из глубины сердца молюсь!

Будды и бодхисаттвы десяти направлений

Благословите меня и всех, кто связан со мной узами кармы!

Пусть мы беспрепятственно достигнем чистой земли Девачен.

Среди блаженного покоя природы - на обширном зеленом пространстве - проявляет признаки жизни лишь маленькая точка. Это человек. Издали может показаться, что некто решил вспахать необъятную долину. Постепенно становится понятно, что человек простирается, читая молитву о рождении в стране Девачен. Идея вспахать необъятное пространство уже не представляется фантастической. В одной мандале с человеком заключен весь мир. Вспахав два квадратных метра грудью и руками, он заодно освобождает пространство вселенной.

Уставший человек с каплями пота на лбу, в грязной рубахе (он простирался без коврика) садится на траву, опускает руки на колени. Его пальцы почернели от земли.

Тело и земля стали одним целым.

Человек видит, как красное солнце погружается в чашу блаженства, чувствует, как в воздухе растворяется нектар. Не рожденный покой царит в удивительной стране Девачен.

По пальцу бежит муравей. Рука опускается к земле. Муравей исчезает между травинок, его желание исполнено - он вернулся в родную стихию.

Небольшое помещение. На алтаре горят свечи. Молодой, опрятный практик-монах, лет двадцати пяти, простирается перед алтарем, читая ту же молитву, что и человек в поле. У него есть коврик и «все необходимое», поэтому здесь представлена цивилизованная интерпретация первой сцены. Отшельник бессознательно вошел в резонанс с человеком под открытым небом, и теперь для него самое важное - не потерять ритм «чистой земли Девачен»:

…Несравненное блаженство царит

В чистой земле Девачен.

Пусть, когда мы покинем тело этой жизни,

Иссякнет поток рождений.

Пусть мы сразу проявимся в чистой земле и увидим лик Амитабхи.

Из глубины сердца молюсь!

Будды и бодхисаттвы десяти направлений

Благословите меня и всех, кто связан со мной узами кармы!

Пусть мы беспрепятственно достигнем чистой земли Девачен.

Берег озера. Человек умывается.

Гора, покрытая лесом. Человек поднимается в гору.

Темнеет. Маленький домик практикующего монаха. Монах-отшельник готовит нехитрую трапезу. Он выходит из пещеры, чтобы вылить воду из котелка, и чувствует, что находится здесь не один. Монах спокойно оглядывается. У себя за спиной на возвышенности он видит знакомого нам человека.

- Добрый вечер! – улыбается монах.

- Добрый! – машет рукой бродяга.

Человек спускается к монаху, бодро перепрыгивая через препятствия. – Как дела?

- Да какие здесь дела?

- Неужели нет никаких дел?! - Бродяга бегло обозревает местную панораму.

- Нет, ничего такого интересного.

– Значит, вы счастливый человек?

- Да, я счастливый человек, - соглашается отшельник.

- Меня зовут Дилго, я… путешественник, - представляется бродяга.

- Барчунг, - отвечает монах. – Барчунг Гампо.

После небольшой паузы хозяин домика понимает, что «аура» бродяги благополучная и приглашает войти:

– Может, по чашке чая со счастливым человеком?

- Не откажусь, - моментально соглашается незнакомец.

Они заходят в дом. Дилго внимательно осматривает скромное хозяйство монаха, особенно алтарь, и остается доволен. Ему здесь нравится, его отношение становится почтительным. Он присаживается.

Хозяин наливает чай.

- Давно вы здесь? – интересуется гость.

- Скоро будет два года.

- А откуда?

- Я из монастыря Пэюл.

- Говорят, большой монастырь.

- Не маленький.

- Здесь лучше, чем в монастыре?

Барчунг пожимает плечами:

- Не могу сказать, где лучше. Здесь… или там.

- Золотые слова! – Гость приходит в восхищение: - Здесь или там – нельзя сказать, где лучше, где хуже… Прекрасно сказано!

Путешественник Дилго пронзительно смотрит на хозяина, тот смущается.

- Наверно, вы неплохо продвинулись в дхарме, если перестали понимать, где лучше, где хуже, – продолжает гость. – За два года можно обрести глубокую мудрость.

- Да, - соглашается монах, - За два года можно многое обрести... К сожалению, ко мне это не относится.

- Почему?

- Я каким был, таким и остался.

- Вам так кажется. Вот я смотрю на вас со стороны и, поверьте, восхищаюсь.

- Чем?

- Да всем! Вашей скромностью, глубиной, просветленностью, в конце концов.

Пауза. Монаху насыпали в ухо столько сахара, что он не знает, как открыть рот.

- И я… я осмелюсь просить вас, - продолжает странный гость. – Стать моим учителем.

- Да вы с ума сошли! Мне всего двадцать шесть лет.

- Ну и что?

- Какой из меня учитель?

- Зачем же вы сидите в ретрите? – Гость пристально смотрит в глаза монаха. – Наверно, чтобы получить титул ламы? Учительство не за горами. Берите меня, как подопытного кролика. Попрактикуетесь на бесполезном старике, а потом и нормальных людей сможете учить. Берите, не пожалеете.

- Нет, нет. Всё, чем я тут занимаюсь – всего лишь предварительные практики. Я не собираюсь никого учить.

- Что значит, «нет-нет»?! – возмущен гость. – Старик стоит одной ногой в могиле, умоляет передать ему учения, чтобы не провалиться в адские миры, а вы ему «нет-нет»?!

- Простите… - Монах краснеет еще сильнее и опускает глаза. – Простите меня. Но вы не похожи на старика…

- Помереть может каждый. Помирают не только старики.

- Да, да, вы правы. Конечно, я дам вам учения, - обещает монах. - Все, что я знаю, я постараюсь вам передать.

- Я же не прошу о многом. – Гость быстро утихомирился, двумя пальцами показывает Барчунгу величину своих скромных притязаний: – Мне нужно всего-то столечко. Практики для начинающих – как раз то, что мне нужно.

- Предварительные практики, - поправляет монах. – Нендро.

- Да, да! Предварительные практики! Сам Будда привел меня к вам.

- Я практикую по наставлениям Патрула Ринпоче.

- Патрула Ринпоче?! – радостно восклицает гость.

- Вы о нем слышали?

- И слышал, и видел.

- Правда? – Отшельник потрясенно складывает руки у сердца.

- Один раз. - Бродяга сбавляет громкость, благоговейная реакция Барчунга заставляет его стушеваться. Видать, он не настолько тесно соприкасался с Патрулом Ринпоче, чтобы держать хвост веером. – И вообще, случайно, - потупившись, оправдывается Дилго. - Как-то собирал подаяние у монастыря… Целый день было тихо-спокойно… А потом… Все вдруг с ума посходили… Бегают, суетятся, к чему-то готовятся. Слышу: сейчас приедет сам Ринпоче! Пышная встреча, как положено, ритуал, тарелки, гонги, флаги, - все было. Очень важный лама, одет в парчу, ходит, не касаясь земли. Прежде чем повернет голову, сто раз подумает. Чрезвычайно сосредоточенная личность.

Отшельник с улыбкой чешет за ухом:

- Я слышал, Патрул Ринпоче проще.

- Может и не Патрул Ринпоче, - отмахивается бродяга. – Все кричат: «Ринпоче! Ринпоче!» Я-то откуда знаю, Патрул это Ринпоче или Дудул Ринпоче - какая разница?

Дилго жизнерадостно смеется. Отшельник с сомнением смотрит на гостя: все ли у него дома? По первым минутам гость производит впечатление восьмилетнего пацана.

- Где эти наставления? – внезапно утихнув, спрашивает Дилго. К нему возвращается почтительность, пронзительный взгляд и желание получить дхарму.

Отшельник берет в руки текст Патрула Ринпоче, прикладывает к голове.

- Как вы думаете… - проникновенным голосом произносит гость. - Такому старому бродяге, как я, не поздно заниматься Дхармой?

- Думаю, заниматься Дхармой никому не поздно.

- А с чего лучше начать?

- Начнем с четырех благородных истин. Будда шесть лет провел в пустыне только для того, чтобы осознать первую благородную истину. Наверно, вы ее знаете… - Монах с надеждой смотрит в лицо гостя, определяя степень его готовности.

Бродяга беспечно пожимает плечами. Он ничего не знает. Отшельник понимает, что придется начинать с нуля и тоном судьи, оглашающего приговор, произносит:

- Проведя в отшельничестве шесть лет, Будда понял, что вся жизнь – любая форма жизни, любая мысль, любое наше действие, - ничто иное как страдание. Нет ни одной жизни, которая не являлась бы скрытым или явным выражением страдания. Если вы это осознаете, вы готовы следовать Будде. Если вас это шокирует, то вам придется хотя бы немного поумнеть, прежде чем войти во врата дхармы, – строго постулирует монах, предвидя, что на этом разговор может закончиться. - Но впоследствии вы все равно придете к осознанию благородной истины о страдании. – Уже мягче добавляет он.

Бродяга отступать не собирается:

- Да ну? – Оживляется он. - А если я царь? Какое же у меня страдание?

- На шее царя висят сотни тысяч страдальцев, которых надо вовремя кормить, наказывать и воспитывать. А может, и посылать на войну. Если вы царь, вы посылаете тысячи людей на бессмысленную бойню, они убивают тысячи себе подобных, и все это записывается на ваш кармический счет. – Указательный палец Монаха показывает в растерянное лицо бродяги. – Хотите стать царем, милейший, или останетесь путешественником?

- Я… пожалуй, останусь путешественником, - отвечает Дилго с усмешкой простофили.

- Будда сделал тот же выбор: он расстался царством, как с плевком, и ушел в одинокий затвор. – Выдержав паузу, монах задает контрольный вопрос: - Действительно ли вы понимаете, что любая жизнь является страданием?

- Да, да, да, - безропотно кивает ученик.

- Итак, вы приняли первую благородию истину Будды, - провозглашает учитель. – Все остальные истины Будды являются лишь развитием истины о страдании.

Затворник практически «расстрелял» гостя с высоты своих обширных познаний.

- Скажите, - тихо интересуется ученик, снизу вверх глядя на ортодоксального учителя. – Если есть благородная истина о страдании, значит, должна быть благородная истина о сострадании? – Так ребенок спрашивает: «Ты любишь меня, мама? Ну, почему ты сегодня такая злая?»

Монах потрясен тоном и взглядом пришельца.

Попробуй ответить отрицательно или даже произнести слово, если понимаешь, о чем идет речь. Все, что до этого объяснял отшельник, осыпалось подобно сухим листьям с дерева. Железная маска педагога растаяла. Глаза Барчунга Гампо стали влажными.

Дилго с тихим смехом по-отечески треплет плечо отшельника.

Горы и долины Тибета. Картины природы. Вечер.

В домике отшельника. Барчунг в одиночестве вдохновенно выполняет простирания, читая молитву:

- Да освободятся все существа от страданий и причин страданий. Да освободятся все существа от страданий и причин страданий…

Вид вокруг домика отшельника. Раннее утро. Несколько очаровательных картин природы.

По тропинке в гору поднимется бродяга, как всегда, полностью сливаясь с пейзажем.

В доме отшельника. Монах продолжает простираться. Молитва больше не звучит. Заходит бродяга. Монах вскакивает на ноги. Оба кланяются друг другу.

- Привет, Барчунг!

- Привет, Дилго, привет!

- Хорошая погода, - улыбаясь, говорит странник. – Отличная погода.

Монах выглядывает за дверь. В темное помещение врывается свет и цвет великолепного утра. Барчунг счастлив. Похоже, он еще не выходил из дома - с рассвета простирался.

- О-о! - гость с уважением кивает на коврик монаха.

- Каждый день я делаю триста простираний.

Монах собирается свернуть коврик.

- Хорошая идея, - одобряет гость, останавливая хозяина. – Можно?

- На здоровье, - разрешает тот.

Бродяга выполняет на коврике монаха полные простирания перед алтарем.

- Хороший коврик, - хвалит он, закончив. – Мягкий, комфортный коврик.

Монах не замечает иронии.

- А мне казалось, вы зрелый практикующий, типа махасидхи, - уже без иронии продолжает Дилго. – Думал, вы давно закончили отбивать поклоны. Думал, простирания нужны только тупицам типа меня.

- Подлинные йогины простираются всю жизнь. Великий Лонгченпа семь лет простирался и читал мантру Ваджрасаттвы, пока сам не стал как Ваджрасаттва.

Монаху, наконец, удается свернуть коврик, он на него садится. Гостю предложено сесть на более удобную подушку.

- Перед учением давайте споем молитву, - говорит монах.

Он начинает распевать «Драгоценную бодхичитту». Дилго, поймав мелодию, подпевает. За кадром идет перевод:

- Драгоценное всепроникающее сострадание!

Пусть зародится оно там, где еще не зародилось,

Да не убудет там, где уже зародилось,

И пусть распространится все дальше и дальше!»

Во время молитвы монах украдкой заглядывает в лицо бродяги. Одного взгляда достаточно, чтобы понять, что у драгоценного сострадания сейчас есть шанс распространиться до звезд.

Очередной день учений. Панорама гор, долин.

По знакомой тропинке в гору поднимается странник. Дверь в домике монаха открыта. На пороге стоит Барчунг Гампо в ожидании ученика. Дилго приближается к дому.

В доме монаха.

Учитель и ученик вновь распевают «драгоценную бодхичитту» перед началом занятий:

- Драгоценное всепроникающее сострадание!

Пусть зародится оно там, где еще не зародилось,

Да не убудет там, где уже зародилось,

И пусть распространится все дальше и дальше!»

Пока Барчунг Гампо дает учение, мы совершаем экскурсию по танкам, украшающим его келью. Авалокитешвара, Белая и Зеленая Тары, Будда Амитабха, - главные герои сцены.

- Природа Будды присутствует в каждом живом существе, - рассказывает монах. – Но буддой становится лишь тот, кто отважился поставить свою невидимую природу превыше всего видимого. Будда осознал себя несуществующим, но не испугался, не стал искать новый способ рождения. Он признал в природе несуществования самого себя. И тот час же испытал великую любовь и великое блаженство. И все существующее оказалось на несуществующей ладони Будды. Как нити марионеток сходятся в руке артиста, так все живые существа сосредоточены в несуществующей природе Будды.

До тех пор, пока мы не решимся поставить несуществующую природу выше всего существующего, мы обречены на существование и страдание.

Будда дает нам прибежище и чистую землю. В чистой земле каждый может осознать свое несуществование, а благодаря прибежищу победить страх. И если мы действительно верим Будде, не боимся, не ищем нового рождения вовне, если нас устраивает небытие себя, то проявляется подлинная природа. Природа Будды. Когда пресечено рождение, пресекается смерть, пресекаются болезнь и страдание. А когда прекращено страдание, на освободившемся пространстве мы находим великое блаженство.

- Что есть великое блаженство? – спрашивает Дилго.

- Природа любого блаженства - сострадание.

- Разве возникнет сострадание там, где прекращено страдание?

- Достигнув просветления, мы прекращаем свое страдание - страждущее я обанкрочено. Но мы не сможем прекратить страдания бесчисленных существ – они-то остаются.

- Прекрасно, прекрасно! И каким же образом Будда дает чистую землю?

- Есть Будда – есть и чистая земля. Мы просто в ней присутствуем. Будда не дает землю обычным образом. Если б это был обычный кусок земли, мы бы его разменяли на плоды сансары. Чистые земли Будд неделимы ни в пространстве, ни во времени. Они просто есть.

- Вы их видели?

- Их нельзя увидеть, – улыбается монах. - Это не то, что можно лапать или ухватить рукой.

- Но ведь Будды проявляются в том, что позволяет испытать сострадание? – припоминает ученик.

- Да, да… Где сострадание, там Будды. Это так.

- Значит, в чистой земле все-таки что-то происходит? - Предполагает ученик. - Что-то видимое. Когда я вижу рыдающего ребенка или слепого, потерявшего дорогу, можно ли считать то, что я испытываю, состраданием Будды?

- Конечно! – заинтригован учитель. - Но рядом может пробежать собака. Она даже внимание не обратит на рыдающего ребенка. Будда является внутри, а не во вне. Он невидим.

- А если вместо собаки пробежит Будда? Он испытает сострадание к несчастному ребенку? Или тоже не обратит внимания?

- У-у-у… - чешет за ухом монах.

- Так, где же будда? Внутри или во вне?

Учитель и ученик стоят возле изображения Авалокитешвары.

- Тысячерукий Авалокитешвара, - представляет монах. – Один лама сказал, что каждый из нас может считать себя Авалокитешварой, если за день проявит сострадание, пусть, не тысячу, пусть, хотя бы четыре раза.

- Четыре раза? – заинтригован гость. – И я божество?! Это ведь ничто! Вы пробовали?

- Нет, - пожимает плечами монах.

- А почему?

Отшельник задумывается. Правда, почему?

- А если мы хотя бы один раз в жизни позволим проявить сострадание к себе? – Выделяя каждое слово, странник пристально вглядывается в лицо Авалокитешвары на танке, словно адресуя ему вопрос жизни и смерти.

Монах поднимает взгляд на гостя.

- Что если рыдающий ребенок и есть Будда? – заканчивает мысль бродяга, - повернувшись к монаху.

- Материнская любовь, Белая Тара, - монах представляет героиню следующей танки. - Когда женщина готова испытать к любому ребенку такую же любовь, как к своему собственному, то она больше, чем женщина, - она Белая Тара.

- Угу, - кивает бродяга.

- Зеленая Тара, женская активность, - продолжает монах. - Приходит на помощь любому, как к лучшему другу.

- Ага, ага… А-а этот красный мужчина?

- Будда Амитабха, учитель Авалокитешвары. Будда безграничного света.

- Да-а?

- Когда вам повезет, и вы достигните полного просветления, ваши проявления охватят все миры, спасая и освобождая каждое существо без исключения. Это и будет называться Будда Амитабха.

- Да, да, это прекрасно!

- Когда мы размышляем о буддах и бодхисаттвах, в нас автоматически пробуждается огромная преданность и желание следовать Дхарме. – Монах скатился на книжный жаргон школьного учителя.

- Это точно, - с юмором в глазах кивает гость.

- И мы, естественно, начинаем размышлять о том, как отблагодарить тех, кто дарит нам совершенную Дхарму.

- Естественно. – Дилго «задумывается». – Как же мы отблагодарим блаженствующих будд? – Растерянно спрашивает он. – Думаете, в нашем кармане лежит что-то, чего им страшно не хватает?

Барчунг забывает, о чем говорил.

- Смотрите! – Бродяга приглашает хозяина к изображению Авалокитешвары. - Для этого парня нет ничего слаще родниковой воды. Ему так идет одежды из травы, что наши лучшие наряды - груда хлама, а брильянты ему так же нужны, как светильники в солнечный день. Попробуйте его отблагодарить!

Монах-отшельник неожиданно получает «дополнительный вопрос экзамена, который решает участь».

- Мне кажется, - молитвенно изрекает монах после паузы, расправляя руки перед собой ладонями вверх, как будто на них лежит сокровище морей. - Если поднести сострадательным всего один цветок, не срывая его, поднести из глубины сердца, как своей невесте, мне кажется, владыки сострадания примут этот дар. И будут искренне счастливы.

Воцаряется тишина. Дилго бесшумно обходит монаха, со всех сторон любуясь несуществующим цветком на его ладонях. Да! Поистине цветок уже здесь, и он реальнее «всего существующего». Авалокитешвара тоже здесь. Его окружают белая и зеленая Тары. Все небо заполнено Буддой Амитабхой. На ладонях монаха – драгоценность, исполняющая желания. Подражая монаху, бродяга соединяет ладони, чтобы на них оказался «несорванный цветок», и преклоняет колено. Монах поет текст подношения мандалы.

Далее под текст подношения мандалы идут роскошные пейзажи, водопады, облака, лебеди, дельфины и самые благоприятные портреты из мира людей.

В заключение практики мы видим, что над домиком отшельника сияет радуга.

Недалеко от дома отшельника стоят два монаха, глядя на радугу. Они шли к Барчунгу Гампо, однако зрелище заставило их остановиться с разинутыми ртами.

Постояв, монахи быстрыми шагами отправляются к дому Барчунга, как если бы хотели показать приятелю радугу, пока та не растаяла.

Дверь дома открывается, на воздух выходит бродяга Дилго. Ученик собрался в обратный путь. Монахи сталкиваются с ним лицом к лицу. Очнувшись от первого шока, они почтительно склоняются перед бродягой, как если б увидели «Будду собственной персоной».

Появляется Барчунг Гампо, он застревает в дверном проеме, не понимая, в чем дело.

Поприветствовав и благословив монахов рукой, Дилго быстро уходит, словно опасаясь, как бы его не «схватили на месте».

Когда бродяга скрывается из виду, монахи позволяют себе выпрямиться и с восхищением смотрят вслед.

- Э, что происходит?! – не понимает отшельник. – Что вы здесь устроили? Кто это?

- Как это кто? – удивлен один из монахов, подходя ближе. – А ты думал, кто?

- Это бродяга Дилго, он учит предварительные практики, - объясняет Барчунг.

Прибывшие монахи переглядываются.

- И давно, – интересуется второй монах, - бродяга Дилго учит предварительные практики?

- Третью неделю. Каждое утро.

- Барчунг! - окликает первый монах, посмеиваясь. – Это не бродяга Дилго.

- Нет, это не он, - отрицательно крутит головой второй. – Дилго не может так выглядеть.

- Не понял? - отшельник начинает бледнеть. – Кто же это?

– Патрул Ринпоче.

Отшельник непроизвольно издает цензурный ругательный звук.

- Мы целый месяц ждали Ринпоче в монастыре. Уже думали, что он ушел из наших краев. А он вот где, оказывается!

Оба монаха счастливо улыбаются: у них появился шанс заполучить Ринпоче и его учение.

Отшельник чувствует себя обманутым, обиженно уходит в домик, плотно закрыв дверь. Монахи остаются снаружи и смотрят, как в небе догорает радуга.

Утро. По знакомой тропинке в гору поднимается Патрул.

Возле дома отшельника за кустами притаились два знакомых монаха.

Патрул доходит до домика, стучит в дверь. В ответ не раздается ни звука. Патрул пробует открыть дверь, но она закрыта на засов.

Из-за укрытия появляются монахи. Сложив руки на груди, приклонив головы, они быстрыми короткими шагами подходят к Ринпоче.

- Доброе утро! – здоровается Патрул. – Вы что, не уходили?

- Доброе утро, - отвечает первый монах. – Нет, не уходили.

- Что-нибудь случилось?

- Да, да! - говорит первый монах. – Случилось!

- Эмма!!! – восклицает второй, расправив руки крыльями. – Эмма!

- Мы нашли вас, – радуется первый. – Вот что случилось! О, чудо! Мы нашли вас!

Тот, у кого руки, как у Гаруды, принимается нарезать круги вокруг Ринпоче, изображая полет вокруг священного места:

- Эмма!!!

- Монахи монастыря Пэюл целый месяц живут ожиданием встречи с вами, - говорит первый, молитвенно сложив руки у сердца. - Мы умоляем драгоценного Ринпоче…

- Чего-чего?! – строго перебивает драгоценный Ринпоче. - Монахи монастыря Пэюл живут ожиданиями? Разве монахов монастыря Пэюл учат жить ожиданиями? Кто учит? Будда Шакьямуни? Гуру Ринпоче? В каком тексте Гуру Ринпоче просит монахов подменять реальность ожиданиями? Какому учению следуют монахи монастыря Пэюл? Как монахи докатились до такой жизни? Все идет к тому, что мне придется-таки до вас добраться! Вот, я выбью пыль из монахов монастыря Пэюл. Ожидания, опасения - с этим мусором пора кончать!

Монахи с улыбкой выслушивают гневную речь Ринпоче.

Шумная торжественная церемония в монастыре: тарелки, раковины, гонги, барабаны. Монахи приветствуют долгожданного Ринпоче.

Патрул с вежливой улыбкой проходит сквозь толпу, раздавая благословения. Он чувствует себя неуютно в помпезном карнавале, однако это не влияет на силу его благословения, обращенную к каждому отдельному человеку.

Патрул добирается до трона, его сопровождают ответственные ламы монастыря Ньима Анго и Чидзин Вангьял. Патрул ворчит им:

- Эх, мы так хорошо практиковали в горной хижине с одним монашком! Но какие-то черти этому помешали.

Ринпоче простирается перед Буддой, садится на трон.

Карнавал остался позади, официоз растворился в пространстве, будто его и не было. Гуру на троне сияет, как звезда, он готов давать учения из глубины сердца.

Пауза.

Ринпоче смеется. Монахи смеются тоже.

Пауза.

- Как ваши дела? – начинает Ринпоче, обводя взглядом присутствующих. - Кажется, сто лет не виделись. А я всех помню. Всех, кто был на прошлом учении. Как вы жили? Чему научились за это время? Стало ли добрее ваше сердце? Я думаю, доброта и сострадание – именно та дхарма, из которой выходят все остальные дхармы и в которую всё возвращается. Я думаю, наше сердце становится добрее, хотим мы этого или нет. Вот, просто само по-себе становится добрее и сострадательнее, - от нас тут не требуется никаких действий. Совсем никаких. Все остальные достижения требует от нас каких-то действий. Мы должны работать, чтобы есть, должны читать, чтобы усваивать новую информацию, должны бить в барабан, чтобы порадовать ламу. Но когда мы ничего не делаем – ни телом, ни умом, ни речью, - мы сразу становимся проще и сострадательнее.

Некоторые считают, что предаются недеянию, когда валяются на кровати и думают о красивых девчонках. Другие напиваются и лежат в канаве без движения. Третьи садятся в правильную позу и бубнят мантры. О, монахи, это не то великое недеяние, которым Будда познает благость всего сущего.

Мантры не помешают, но не обманывайте себя!

Святое недеяние можно стяжать лишь на святом пути недеяния.

Да, вы скажете, наша жизнь так устроена - мы постоянно чем-то занимаемся, постоянно возимся и чешемся. Не только из-за личной кармы. Мы вынуждены обделывать тысячу бесполезных дел, поскольку такова общая карма человечества. Если мы не будем в монастыре громко петь и подметать полы, нас выгонят из монастыря. Если мирянин не будет приносить жене и детям игрушки и пропитание, семья пойдет по миру, его недеяние плохо кончится.

Как же нам, находясь по уши в возне, обрести блаженное недеяние Будды?

О, монахи! Вы ждете, что я сейчас покажу вам, как это делается, намажу с одной стороны маслом, с другой сахаром, глупо улыбнусь и скажу: «Да, пожалуйста, совмещайте желания с отсутствием желаний, недеяние с важными делами - нет проблем». Конечно, на какое-то время это оградит ваш ум от страданий. Но рано или поздно вы поумнеете и обнаружите несовместимость несовместимого. Но ваше страдание будет умножено на количество упущенных лет, и боль станет невыносимой.

Повторяю, возможно ли в житейском омуте обрести блаженное недеяние Будды - то, ради чего вы однажды надели священную рясу?

Что заставляет нас постоянно двигаться, делать то, да это? Что, кроме желания получить счастье? Что, кроме собственной выгоды?

О, монахи! Теперь слушайте внимательно! Верите ли вы, что я вам желаю лишь подлинного счастья, и бесконечной выгоды?

(Патрул дожидается утвердительного гула.)

Прекрасно!

Но там (Патрул пытается нащупать рукой в воздухе перед собой что-то осязаемое), куда вы постоянно идете за счастьем, счастья нет.

Все, что заставляет вас действовать ради обретения счастья и умиротворения – мираж. Это подобно огненной лаве, принимаемой за воду, или опасной бритве, принимаемой за кусок сыра. Если вы даже проглотите это сегодня, завтра будет рвота. Если вы привыкли это есть испокон веков, и вас спасает от ада толстая кожа, просто подсчитайте, сколько счастья вы обрели, гоняясь за счастьем. И чем вы за это заплатили.

У меня есть идея. Что если мы прямо сейчас прекратим эту мучительную погоню за счастьем. Хотя бы на тот час, пока идет лекция. Мы ничего не теряем. Мы как сидели в этом прекрасном храме, так в нем и останемся. Жизнь не пройдет мимо. О, монахи, тут важен опыт одной минуты! Если у вас есть опыт одной минуты подлинного недеяния, вы никогда от него не уйдете, что бы вы ни делали. Невозможно бросить богиню ради тупой коровы. Пусть, вы не сможете продержаться в этом присутствии дольше минуты - вы всегда будете сюда возвращаться. Не потому что вас заставил старый лама, а потому что превыше этого счастья вы действительно ничего не найдете, обыщите хоть вселенную.

Понимаете, монахи?

Найдется ли среди вас такой, кто хоть раз испытал счастье в прошлом? Вы скажете: «Да! Вот так мне было хорошо, и так! И не раз, и не два. И я всё отдам, чтобы это повторялось». Но прошлое не может повториться даже теоретически. Смотрите, где находится ваше чувство, ваш чувствующий ум! Смотрите! Разве он в прошлом? Его там нет! Того, кто испытывает счастье, в прошлом нет! Тот, кто смакует счастье прошлого - только в этом моменте настоящего. А само прошлое - набор смутных воспоминаний. Они пригодны лишь для пасьянса несвежих удовольствий в настоящем. Все, что здесь может повторяться, – это переживание настоящего момента присутствия.

Способен ли кто-то из нас испытать счастье в будущем? Ну, с этим проще. Наверно, вы замечали, что невозможно стать счастливым «завтра». И даже на минуту вперед у нас ничего не получится. Мы никогда не сможем жить ни «в будущем», ни «в прошлом».

Так кто же швыряет наши умы от удовольствий прошлого к страхам и надеждам по поводу будущего? Кто разыгрывает с нами злые шутки?

Только глупость, о, монахи. Мне больно подвергать вас лишний раз страданию, но я не оговорился: всего лишь глупость, - никакой выгоды здесь ни у кого нет. Мы не обидим глупость, если вышвырнем ее вон, никто не станет за нами гоняться с двухметровой дубиной. Скорее, все вокруг будут чрезвычайно счастливы, как только мы выйдем за пределы собственных ограничений, связанных с прошлым и будущим. Выйдем за пределы глупости. – Пауза. - Ну, так что, выйдем? - Патрул обводит монахов веселым взглядом, затем показывает пальцем направление: - Это недалеко – даже шага не успеем сделать. Вы имеете надежный плот – правильное понимание. Чего вам бояться?

Тогда еще раз, внимательно!

У нас нет прошлого - есть только мысли о прошлом - они прозрачны и легки.

Где они?... Где?

У нас нет будущего. Если появляются мысли о будущем, они прекрасны как радуга.

Смотрите, монахи!

Зачем это цеплять, зачем это толкать? Даже если б это можно было ухватить, зачем оно нам?

(Патрул смеется)

В завершение учения все дружно поют Ваджра Гуру мантру и подходят к Ринпоче за благословением.

Сопровождающие ламы показывают Патрулу комнату, в которой ему предстоит отдыхать. Это не келья, скорее, номер VIP. Лама Ньима с почтением перечисляет имена и регалии всех важных лам, останавливавшихся в этой комнате:

- Здесь бывали Конгтрул Ринпоче, Тобьял Цеде Ринпоче, Тинджол Ринпун Ринпоче, Тулку Чунта Ринпоче, Цонам Дордже и многие другие.

Чидзин Вангьял солидно кивает, как только Ньима Анго озвучивает очередной титул.

- Большое спасибо, - благодарит Патрул с улыбкой, небрежно закидывая походный мешок на кровать, покрытую дорогим покрывалом. – Поверьте, я этого не стою. – Он скромно оглядывается.

- Может быть, только Вы этого и стоите, - значительно произносит лама Чидзин.

Сопровождающие уходят, оставив Патрула одного.

Задумчиво почесывая подбородок, Ринпоче осматривается. Он чувствует себя ребенком, запертым в клетке. Ребенок хочет гулять. Пышные шмотки его душат.

Подумав, Патрул выглядывает в окно. Темнеет. Взору открывается великолепный сад. Вокруг ни души.

Сначала из окна вылетает походный мешок Ринпоче, затем вылезает он сам. Ловко спрыгнув на землю, Патрул пересекает сад, выбирает в саду самое укромное место, садится в позу медитации. Он счастлив счастьем птицы, вырвавшейся на свободу.

Ночь. Тишина, сверчки, звезды, луна и Ринпоче. Патрул лежит в том же месте, где мы его оставили. Его глаза широко открыты, тело неподвижно, ум слит с бездонным безоблачным пространством Всеблагого.

Утро в окрестностях монастыря. Восход солнца, завораживающие пейзажи гор, долин и лесов.

Утро в монастыре. Монахи в хозяйских хлопотах.

Знакомый монастырский сад. Оживленное движение. Туда-сюда носятся молодые монахи, чинно разгуливают старые.

Укромное место в саду. Скрытый от глаз большинства монахов травой, лежит Патрул – на спине, как мы его оставили, но глаза закрыты, Ринпоче спит.

Патриархи монастыря Ньима Анго и Чидзин Вангьял на размеренной утренней прогулке в саду находят спящего Патрула Ринпоче, некоторое время молча наблюдают за ним метров с пяти, затем величаво удаляются в другую сторону сада.

На лице ламы Ньимы написано недоумение с деликатной долей брезгливости:

- Если бы Патрул был просветленным, он не смог бы спать, - замечает он, отойдя на безопасное расстояние от спящего. - В текстах ясно говорится, что просветленные не засыпают, как бараны, а входят в состояние ясного света.

- Его святейшество Далай-Лама не раз признавался, что спит по десять часов в сутки, - парирует лама Чидзин.

- Но Далай Лама не просветленный!

- Зачем вы мне об этом говорите? Напишите это в канцелярию Далай Ламы. Только, пожалуйста, повычеркивайте такие слова, как «бараны», они не продвинут имидж монастыря.

- Далай Лама великий учитель, в конце концов, предводитель народа, - спешит оправдаться Ньима Анго. - Он не может позволить себе бросить людей ради практики Дхармы. Он не Будда Шакьямуни и даже не Миларепа. Далай Лама не претендует на звание реализованного йогина.

- А Патрул претендует?

- А что, не заметно? О Патруле уже несколько лет говорят, как о просветленном.

- Существует огромная разница между тем, что о вас говорят, и тем, на что вы претендуете. – Лама Чидзин останавливается, чтобы в упор посмотреть на собеседника, как бы адресуя ему слово «вы».

- Давайте без оскорблений, - сдается лама Ньима, подняв руки вверх и невинно улыбаясь.

- Давайте, - соглашается лама Чидзин.

Сняв с прицела собеседника, Чидзин Вангьял вальяжно возобновляет прерванную прогулку.

- Просветленный – это не титул и не должность в монастыре, а просто констатация факта, – после паузы продолжает оправдываться Ньима Анго, много жестикулируя. - По-моему, Патрулу Ринпоче до просветления, как отсюда до Бодхгаи. Вы видели его там… в углу сада?

- Ну и что?

- Ничего. Его пушкой не разбудишь.

- Справедливости ради, мы и не пытались.

- Если он успеет проснуться к началу своей лекции, я, возможно, допущу в нем долю некоторой реализации, - ехидно ухмыляется Ньима Анго. - Но что-то говорит мне…

- Вам говорит зависть. Оставьте Ринпоче в покое, пусть делает, что хочет.

- Во мне говорит сострадание. Сострадание к монахам, которые за ним последуют. Если монахи начнут делать, что хотят, наплюют на заповеди, они мигом выродятся из монахов в объекты сострадания.

- Поверьте, если б монахи с таким же восторгом слушали ваши учения, как учения Патрула, от вашего сострадания не осталось бы следа.

- Нет необходимости сострадать тем, кто слушает дхарму безошибочного пути. Таково благословение Будды.

- О-хо-хо-хо! – громко смеется Чидзин Вангьял. – Как скромно!

- Патрул умеет подкупить публику, - соглашается задетый за живое лама Ньима. – Красноречив, как демон. Но разве истина в том, чтобы соблазнять толпу?

- Истина в том, что мы цепляем ярлык демона на любого, кто превосходит нас в красноречии, - с искренним сожалением произносит Чидзин Вангьял, не исключая из «мы» самого себя. – Явись нам Будда, мы бы и его записали в демоны. Наверняка Будда быстрее поладил бы с Патрулом, чем мы друг с другом в одном монастыре.

- Может быть, Будда и позволил Патрулу делать все, что ему взбредет в голову; может, это и Великое Совершенство; возможно, Патрул в каком-то смысле просветленный. Но что будет, когда бездумная толпа поведет себя, как сумасшедший Дзогпа Ченпо?

- А что, есть симптомы? – не понимает лама Чидзин.

- Патрулу предлагают комнату, в которой останавливались Конгтрул Ринпоче, Тобьял Цеде Ринпоче, Тулку Чунта Ринпоче, Цонам Дордже, а он падает в саду, как пьяница. Представьте, что сейчас все монахи повыпригивают из окон, лягут в поле и заснут.

- Вам-то какое дело? Погода хорошая. Что вас беспокоит? Опять сострадание?

- Лама Чидзин, я пытаюсь всего лишь предупредить: превратное понимание учения Великого Совершенства грозит обернуться хаосом. Я опасаюсь беспредела.

- Лама Ньима, от страхов и опасений хорошо помогает практика принятия прибежища. – Лама Чидзин по-очереди загибает три пальца у носа Ламы Ньима: - В Будде, Дхарме и Сангхе.

- Вы надо мной смеетесь?

- Смеюсь. – Чидзин Вангьял вновь берет на прицел собеседника: - И почему? Потому что вы над собой не смеетесь. Я бы на вашем месте попросил у Патрула учение, как научиться над собой смеяться. У него это получается замечательно.

Лама Ньима мелко хихикает.

- Успокойтесь, толпа не пойдет за Патрулом, - подводит итог болтовне лама Чидзин. - Никогда такого не было. Толпа останется в нашем монастыре. За Патрулом пойдет несколько счастливчиков. И зависть подсказывает мне, что именно они дойдут до места, где восходит просветление.

Панорама гор. Восход солнца.

Продолжение учения. Патрул на том же троне в окружении множества монахов.

- Как вы провели ночь? (Ринпоче обводит взглядом собрание, затем выбирает из толпы Ньиму Анго, Чидзина Вангьяла и какое-то время словно общается с ними). Хорошо ли поспали? Сколько вы спали? Десять часов? Может, вы обнаружили состояние ясного света и пребывали в нем? Может, видели благие сны? Может, вам снились кошмары? После приятных снов неприятно просыпаться в сансаре, правда? А после кошмара, наоборот, у нас такой хороший тонус, что хочется взяться за самые трудные дела: уж лучше пусть это будет сансарой, чем кошмарным сном!

Как бы там ни было, нас вытащили из-под теплого одеяла и привели за нос в этот прекрасный храм. Прошла всего пара часов, а сновидения уже волнуют нас не больше, чем жизнь монахов в соседнем монастыре Сакьяпа. Сны остались где-то в несуществующем прошлом.

Также и все, что произойдет с нами сегодня, завтра растает в воздухе, как ночной сон. Все, о чем мы говорили вчера, уже покрылось туманом. И если через несколько лет вас спросят: помните, как Патрул рассказывал нам про сон и другие смешные вещи? – вы, скажете: «А-а?! Какой Патрул?! Какой сон?!»

После паузы Ринпоче продолжает:

- Есть особые практики, связанные со сном. При желании, вы можете их получить. Мне рассказывали, как практикующие во сне летают в Бодхгаю, Дзогчен монастырь, получают высокие учения, улучшают свою ситуацию. Говорят, во сне можно заниматься тысячей полезных дел… И это прекрасно.

К сожалению, у меня руки никогда не доходили до практики сновидения.

Почему? Потому что я люблю поспать.

Очередная пауза, смех.

- Я люблю свою подушку, одеяло, мягкую кровать… И не очень-то люблю просыпаться. Даже если мне снится людоед, я не вскакиваю: «О! Какая удача! Это всего лишь сон! Надо срочно вставать!» Я всегда стараюсь договориться с людоедом и хотя бы еще часик подремать.

Я не просил своего учителя передачу практики сновидения. Да зная меня, он не настаивал. Зачем я буду летать в Дзогчен монастырь, улучшать ситуацию, если в следующий момент придется проснуться и всё забыть?

Такие потрясения не для меня. Но если кому-то нравится, я не отговариваю.

Какая польза от сна? Мы привыкли думать, что пользы никакой нет, и при этом не замечаем, что наша жизнь наяву так же бесполезна, как во сне. День и ночь – не разные вещи. Мы не меняемся от того, что наступает полночь. Что же меняется?

Во сне мы не обнаружим ни места, ни времени. Нет надежд, опасений и сомнений. Их не было и днем, но мы так привыкли к иллюзорному миру, что принимаем свои надежды и опасения за нечто твердое и реальное. Во сне мы можем смело забыть обо всем, что считали твердым и реальным. Для опасений и надежд не остается места. Единственная надежда, преследующая меня во сне, - это, что мне позволят подольше поспать. А как там сложится ситуация с людоедом: он съест меня или я его, - мне все равно.

Итак, во сне все исчезает, все, что наяву вроде бы исчезнуть не может. Мы так считали. Но все исчезло.

И тут мы обнаруживаем, что при нас осталось нечто главное - мы продолжаем полностью пребывать. Все наши материальные покровы потеряли твердость и цену. То, что казалось огромным и незыблемым, как дом, проявляется, как туман, если вообще проявляется. А то, что мы с высокомерием игнорировали – невидимую всеобъемлющую любовь и сострадание – продолжает присутствовать в реальности неразрушимого ваджрного тела.

Во сне мы вдруг обнаруживаем, что можем отдавать, не считая сдачи, ибо любое даяние сразу умножается и рождает новое даяние.

При этом мы ничего не теряем, правда? Чем мы рискуем во сне, практикуя щедрость?

Патрул заразительно смеется, монахи его поддерживают.

И что же мы дарим во сне? А?

Тишина в храме.

Наяву мы дарим цветы и животных, деньги и еду. Это мы умеем. Мы знаем: вот этому я подарю хромую лошадь, а этому – старую, - они большего не стоят.

Но что мы дарим во сне? Ничего.

Во сне наши подарки разоблачены и обесценены. Цветы, деньги, еда – все оказывается фикцией. Даже если мы подарим что-то привычное, от этого не будет толку ни нам, ни тому, кому мы дарим.

И все же во сне остается кое-что, позволяющее себя дарить бесконечно.

Что?

Патрул ожидает ответа. В храме тишина.

- Сострадание, - подсказывает Ринпоче после паузы. – Вы о таком слыхали? Состра-даяние, - выразительно переводит Патрул, выдержав паузу. – Даяние чего-то самого важного - драгоценности, исполняющей желание. Вот что такое состра-даяние. Поймите это хорошенько. Нашего сострадания существа ждут подобно дождю в засуху, пусть даже не все это понимают.

Мало кому может пригодиться наша мирская любовь. Когда мы кого-то любим, то тут же тащим в карман. А кому охота лезть в наш дырявый карман, о монахи? И сколько народу мы затащим в карман, даже если это кому-то надо? Одного-двух человек, и все! И лопнет даже самый большой карман.

Но сострадание… Его в кармане не спрячешь. Смотрите, та же энергия, что и у любви, но работает она не в ограниченном пространстве кармана, а на неограниченном пространстве вселенной. Как только появляется сострадание, мы его даем, получаем великое блаженство, и снова даем, и снова получаем. И так без конца. Поистине, это даяние любви, а не собирание крошек в кармане. И практиковать даяние сострадания можно в любом измерении – наяву и во сне, после смерти и в медитации, - где бы вы ни находились, вы будете счастливы и радостны.

Мне не довелось во сне летать в Бодхгаю… Но иногда… Иногда мне снятся очень похожие сны… Я их всегда узнаю и просыпаюсь со слезами на глазах. Я благодарен Буддам за возможность таких снов. Это сны о том, как мое сострадание проникает в сердце страждущего, обиженного или совсем отчаявшегося человека; как оно его греет и наполняет желанием жить. Я видел, как отступает страдание, как сияют глаза, я слышал освобожденные голоса…

О, монахи, пусть, это всего лишь сон. Но где еще я, беспутный бродяга, увижу что-нибудь прекраснее? Во сне или наяву?

Монахи, вы всегда просите объяснить вам самое сердце Дхармы. На меньшее вы не согласны. Вот вам мой совет из глубины сердца: практикуйте одну-единственную дхарму - великое сострадание. «Тому, кто желает обрести состояние будды, нужно изучить не множество Дхарм, а всего одну, - говорит сутра. – Какую? Великое сострадание! Тот, у кого есть великое сострадание, держит на ладони всю Дхарму Будды».

После лекции выстраивается традиционная очередь монахов за благословением.

Читая Ваджра Гуру мантру, Патрул прикладывает руку к стриженным макушкам. Одного погладит, другого ударит, третьему придумает еще что-то, и весело смеется.

Очередь подходит к концу. Последний монах, лет тридцати, неожиданно падает перед Патрулом, как подстреленный лебедь. Лицом вниз и вытянув руки, простираясь.

Патрул округлившимися глазами смотрит вниз.

- Эй! – окликает он. – Как дела?

Монах вскакивает на колени, преданно смотрит в глаза учителя.

- Как тебя звать? – после паузы продолжает Ринпоче.

- Таши Озер.

- Кто твой учитель?

- Джамгон Конгтрул. Ринпоче, я умоляю, дайте мне пищу, одежду и учения! – парень зажмуривается.

- Хорошо, - кивает Патрул. – Зайдешь ко мне позже.

Ринпоче благословляет монаха.

По коридору монастыря идет Таши Озер: в одной руке - посох, в другой – чаша для подаяния. Он находит дверь комнаты, где поселили Патрула Ринпоче, стучится.

- Заходи! – приглашает голос Патрула.

Таши Озер проходит внутрь. Патрул встречает его стоя, словно с минуты на минуту его сорвет такси.

- Что ты принес? – с любопытством интересуется Ринпоче, имея в виду посох и чашу в руках Таши.

- Я с этим не расстаюсь, - признается ученик. - Драгоценный Конгтрул учит монахов быть абсолютно аутентичными.

Таши говорит с юмором, что не искажает его почтительного отношения к Конгтрулу.

- Аутентичными… - улыбается Патрул. – Что толку от этой бутафории? Ты просил пищу, одежду и учения. Забирай, они твои.

Таши Озер видит на застланной кровати еду, рясу и книгу, берет их в руки.

- А теперь прощай, - говорит Патрул.

- Я попросил вас потому, что монах должен попросить у ламы пищу, одежду и учения.

- сообщает Таши. – Таков обычай.

- Ты безупречный монах, не придерешься.

- Ринпоче… – Внезапно Таши подает на колени, прижимает к груди дар учителя и зажмуривается. – Умоляю, возьмите меня с собой!

Пауза.

- Что делать безупречному монаху с сумасшедшим бродягой?

- Что угодно, Ринпоче! – обещает Таши, не открывая глаз. – Все, что Вам потребуется!

- Я говорю не о том, что требуется мне. – Патрул подхватывает парня под мышки и поднимает с колен. – А о том, что требуется тебе.

- Мне? Быть с вами, что же еще? Сказано: как бревно пропитывается благоуханием, когда соприкасается с сандалом, так и я хочу проникнуться учением, находясь рядом с совершенным учителем.

- Все, хватит! – взрывается Ринпоче. - Какой я тебе совершенный учитель!! Тоже мне, тертон! Нашел сокровище! Найди лучше неотесанное бревно, и рассказывай ему эти сказки, толку будет больше. Забирай свое барахло, и давай, давай отсюда...

Монах вновь зажмуривается и вновь падает на колени.

Патрул выглядывает в окно. Пауза.

Вечер. В монастырском саду быстро темнеет.

- Знаешь, как отсюда сбежать? – неожиданно спрашивает Патрул. – Так, чтобы никто не видел.

Шокированный монах широко открывает глаза.

- Оглох, что ли? – Патрул смеется, ласково потрепав щеку монаха.

- Куда-куда… сбежать? – не понимает монах.

- Далеко-далеко – весело передразнивает Патрул. – Чем дальше, тем лучше.

- Но-но…- продолжает в той же рифме Таши. – Вы должны быть… здесь. Должны передавать учения.

- Если честно, здесь я все передал. Все, что мог. Больше я ничего не должен. Кому нужна лишняя болтовня?

Таши приходит в себя:

– А вы возьмете меня с собой? – первое, что появляется у него на уме.

Патрул кивает.

- Эмма! – Таши подпрыгивает с колен до потолка.

- Тсс! – Патрул прижимает к губам палец.

- Идем!

Сам не свой от счастья, Таши забрасывает дар учителя в сумку, выскакивает из окна комнаты в сад, оглядывается по сторонам: обстановка спокойная, - и рукой зовет Патрула.

Патрул следует за Таши Озером.

Пустая комната. На шелковом покрывале кровати остались лежать посох и чаша Таши Озера.

Беглецы пересекают сад, хихикая и помогая друг другу, перелезают через забор, наконец, оказываются на воле.

Учитель и его новый ученик уходят в темноту, растворяются в пространстве.

Тихо звучит Ваджра Гуру мантра, которую Патрул напевает себе под нос.

Утро. Горные пейзажи, леса, равнины.

Озеро. Полное безветрие. На живописном берегу озера спит Таши Озер.

Проснувшись, он обнаруживает себя в одиночестве. Он нехотя разворачивается лицом к озеру и с тоской смотрит на восхитительный пейзаж в «позе русалки». Он думает, что Патрул ушел своей дорогой, а ему предоставил идти своей. Наверно, он видел один из тех приятных снов, откуда неприятно возвращаться.

Таши прислушивается.

В звуках природы он постепенно обнаруживает что-то знакомое. Эмма! Лицо Таши расплывается в улыбке! Ваджра Гуру мантра!

Откуда она доносится? С той стороны озера или с холма, может, из леса? Мантра звучит повсюду, хотя и едва различима.

Таши принимает правильную позу, максимально расслабляется в медитации.

На пустынном открытом месте сидит Патрул Ринпоче, беззаботно напевая мантру Ваджра Гуру.

Берег озера. Патрул и Таши занимаются приготовлением цога. На земле стоит еда, вино.

В отдельную чашу Патрул выкладывает разнообразные драгоценности – предметы подношений. Сверкающие камни приводят Таши в недоумение.

- Не облизывайся, не наша чашка, - объясняет Патрул. – Мои ученики поднесли это Трем Драгоценностям. Сегодня благоприятный день, я хочу чтобы их желания исполнились.

Сложив руки на груди, Патрул начинает читать молитву, ученик моментально поддерживает:

- Будда трех времен, Гуру Ринпоче!

Основание Великого Блаженства, источник всех достижений,

Мощный укротитель демонов,

Умоляю, даруй свое благословение,

Усмири внешние, внутренние и тайные препятствия,

Благослови спонтанное исполнение желаний!

На звуки повторяющейся молитвы к Патрулу и Таши слетаются даки и дакини. Они рассаживаются вокруг, не слипаясь, на расстоянии 3-4 метров. Одни в паре, другие в одиночку. Несколько человек отбивают на барабанах шаманские ритмы, звучит флейта. Патрул звенит в колокольчик. Сначала поют «Будду трех времен», затем цог Джигме Лингпы (или что-нибудь, не опечатанное грифом «секретно»). Музыкальная тема завораживает и увлекает нас по спирали вглубь самих себя.

Одна из дакинь оседлала обалдевшего Таши Озера, так что он стал «божеством в союзе». Для монаха, знакомого с «союзом» по картинкам и священным текстам, это великое потрясение. Все происходит в рамках цензуры и хорошего вкуса. Это мандала, а не тусня. Персонажи пиршества полностью одеты, причем, одеты очень ярко.

Когда пространство заполняется даками и дакинями, «проявившимися в телесном облике», собрание поет затяжную версию Ваджра Гуру мантры.

Замедленная скорость кадра:

- в конце каждой мантры Патрул берет из чаши щепотку драгоценностей и подбрасывает ее высоко над озером.

- играя солнечными лучами, драгоценные камни взмывают в небо, на мгновение замирают, затем падают в прозрачное озеро, продолжая излучать радужный цвет, пока полностью не скрываются в водной глубине.

- собрание гостей в восторге от подношений – следующая мантра звучит вдохновеннее предыдущей.

Едва чаша с драгоценностями опустела, четыре очаровательные дакини, танцуя, разносят пиршественному собранию вино и полные чаши еды. У каждого оказывается примерно столько вина и еды, сколько находится на «главном столе», тем не менее здесь не убывает.

Позавтракав, Патрул уходит в глубокую медитацию.

На берегу озера теперь можно увидеть лишь двух персонажей: учителя и ученика. Оба неподвижно сидят лицом к воде, сливаясь с зеркальной гладью озера. Остальные герои цога растворились в пространстве, откуда и появились.

Горная тропинка. Впереди идет Ринпоче, за ним Таши. Оба несут походные сумки.

Учитель и ученик подходят к горной пещере. Бросив сумку на землю, Патрул благоговейно простирается перед входом в пещеру. Таши следует его примеру.

Напевая под нос Ваджра Гуру мантру (сейчас ее невозможно идентифицировать – слышно лишь «у-у-у-у»), Патрул зажигает свечу, забирается в пещеру. Оказавшись внутри, он опускается на колено, ставит свечу на землю и преклоняет голову, сложив ладони у лица. Таши старательно копирует действия мастера.

- Место обитания Гуру Ринпоче, - после паузы величественно произносит Патрул. – Кто преступил этот порог, погребен заживо. Обратной дороги нет.

В темноте сверкнули огромные жуткие глаза – глаза Гуру Ринпоче и Патрула Ринпоче в одном лице.

Если б мы оказались здесь случайно, то поистине рухнули бы без чувств или сломя голову рванули бы из пещеры. Но…

Таши торжественно неподвижен.

Пауза. Страшный взгляд исчезает. На смену ему приходит мягкость.

- Ты готов лечь на кладбище, о, дорогой мой ученик? – выразительно спрашивает Патрул.

- Да, Ринпоче.

Патрул поднимается с колена, чтобы соорудить небольшой алтарь: танка Падмасамбхавы, несколько свечей.

- Это великое кладбище Будд и бодхисатв! – Продолжает изрекать Патрул. – Самое сердце Гуру Ринпоче.

Далее все происходит молча. Таши продолжает стоять на колене. Патрул выходит из пещеры, сдвигает огромный, с виду неподъемный камень, так что он ложится прямо на вход в пещеру, затем подтаскивает к нему еще камень, и еще…

В общем, ученик оказывается намертво замурован на «кладбище будд и бодхисатв».

Сообразив, что к чему, Таши Озер потерянно оглядывается.

Он подползает на коленях к танке Гуру Ринпоче и застывает, печально опустив голову.

Напевая Ваджра Гуру мантру, Патрул забирается несколько выше пещеры, туда, где открывается приятный пейзаж, садится, скрестив ноги. У него чудесное настроение. Как у лошади, скинувшей тяжелую ношу. Повсюду беспечно звучит мантра Падмасамбхавы.

Несколько часов спустя навещаем учителя и ученика. Патрул находится там же, в молчаливом сосредоточении.

Таши в правильной позе перед танкой бубнит мантру Ваджра Гуру.

За кадром голос Патрула Ринпоче читает Миларепу:

О счастье моем не узнают друзья,

О горе моем не узнают враги

Если здесь, в непроглядной дали,

Суждено умереть,

Это все, что желает йогин.

Глаза любимой не увидят,

Как я старею,

Сестра не узнает,

Что я болею.

Если здесь, вдали от всех,

Суждено умереть,

Это все, что желает йогин.

Никто не вспомнит, что меня больше нет.

Нет места, куда идти.

Если здесь, в кромешной дали,

Суждено умереть,

Это все, что желает йогин.

Это мясо высосут мухи,

Остатками наладятся черви.

Если здесь, в беспредельной дали,

Суждено умереть,

Это все, что желает йогин.

Ни человеческого следа снаружи,

Ни пятнышка крови внутри.

Если здесь, в бездонной дали,

Суждено умереть,

Это все, что желает йогин.

Ни похорон, ни воя, ни слез!

Никто не спросит, где я.

Если здесь, вдали от всех,

Суждено умереть,

Это все, что желает йогин.

Под песню Миларепы листаются кадры: Таши Озер на том же месте, в той же позе, словно ни разу не вставал, - через 3 дня, через 7 дней, месяц спустя… О сроке затвора свидетельствует щетина на лице и игра света: с каждым кадром свечей становится на одну меньше, однако в пещере заметно светлеет. Мы с ужасом понимаем, что это Таши Озер светится изнутри, таинственным образом озаряя пещеру.

Наконец, на сорок девятый день мы видим танку Падмасамбхавы, алтарь, но не видим иного источника света, кроме нашего практикующего.

Голос Патрула умолкает. Таши Озер на своем месте подобен камню. Гробовая тишина.

Через некоторое время слышен шорох у входа. Кто-то снаружи ворочает камни. Таши даже бровью не ведет.

Камень отвален, в пещеру проникает ослепительный луч солнца.

Таши поворачивает лицо к свету, зажмуривается. Однако он не спешит покинуть пещеру.

Когда Таши, наконец, пошатываясь, выходит наружу, ему требуется какое-то время, чтобы привыкнуть к дневному свету.

Едва глаза начинают различать объекты, он видит учителя. Ринпоче лежит на траве, глядя в небо. Патрул зарос так же, как Таши.

Ученик ложится рядом с учителем.

Патрул дарит небо ученику. Мы видим одно небо на двоих, или даже на троих, поскольку сами принимаем в этом участие.

- Что видишь? – спрашивает Патрул после паузы.

Ученик не издает ни звука.

- Видишь облако, Таши?

Мы смотрим в то же самое небо. С той же точки зрения. Однако во времени произошел скачек, – как минимум, полгода (может, полтора или больше). Спустившись с небес на землю, обнаруживаем, что все вокруг покрыто снегом. Тепло одетый Таши Озер лежит в том же положении, каком мы его оставили, с широко открытыми глазами.

- Что видишь, Таши? – окликает Патрул. Он только вышел из пещеры, потирает руки.

- Облако, Ринпоче, - отвечает ученик.

Патрул удовлетворенно смотрит в небо.

- Сегодня благоприятный день. У нас залежалось несколько милых побрякушек. Сделаем подношения Трем Драгоценным.

Таши энергично поднимется на ноги.

Учитель и ученик идут по неглубокому снегу: спускаются с горы, проходят лес.

Патрул и Таши выходят на берег знакомого озера, поверхность которого может быть белоснежной или гладкой от льда.

Если необходимо, учитель и ученик ногами расчищают на льду небольшую полянку, устанавливают еду, вино, чашу с драгоценностями, усаживаются на походные мешки и поют «Будду трех времен»:

- Будда трех времен, Гуру Ринпоче!

Основание Великого Блаженства, источник всех достижений,

Мощный укротитель демонов,

Умоляю, даруй свое благословение,

Усмири внешние, внутренние и тайные препятствия,

Благослови спонтанное исполнение желаний!

На этот раз божества не проявляются зримо, но со второго круга молитвы пение поддерживают знакомые по первому цогу барабаны, раковины и флейта. Ринпоче звенит в колокольчик.

Далее поют мантру Падмасамбхавы. Учителя и ученика поддерживает дюжина незримых голосов.

Как и на первом подношении, драгоценности плавно взмывают в небо подобно салюту, переливаются всем цветами радуги, опускаются вниз и исчезают в снежных сугробах.

Чаша с драгоценностями пуста. Патрул и Таши обедают.

Учитель и ученик долго и неподвижно сидят лицом к открытому пространству заледеневшего озера.

- Становится холодно, - наконец, произносит Патрул. – Зима будет суровой. Ты должен идти в монастырь.

- А вы?

Патрул смеется.

- Когда будешь моим учителем, я попрошу обо мне позаботиться. Но пока это не так, забочусь я. Это мое.

- Да, Ринпоче, - покорно отвечает Таши.

- Тебя ждет Джамьянг Кхьенце. Ты ведь хотел учиться у Кхьенце Ринпоче?

- Да, Ринпоче.

- Иди, учись.

- Прямо сейчас?! – ошарашен ученик.

- Ага, – кивает учитель. – Что тебя держит?

Пауза. Таши привыкает к новой ситуации.

- Джамьянг Кхьенце объяснит, как ты сможешь быть полезным существам, - говорит Патрул.

Таши трижды простирается перед Патрулом, встает на колени, чтобы получить благословение. Патрул прикладывает лоб к голове Таши:

- Великое сострадание!

Пусть зародиться оно там, где еще не зародилось,

Пусть не убудет там, где уже зародилось,

И так распространиться все дальше и дальше!

Молитва повторяется несколько раз. Получив благословение, Таши Озер величественно уходит по льду озера «все дальше и дальше».

Дорога, ведущая в монастырь. Таши Озер появляется из пространства, направляется к воротам монастыря.

Здесь следуют немые бытовые сцены. Таши обедает, гуляет по саду, по помещениям монастыря, ему выделяют койку и так далее, - все это лучше опишет человек, знакомый с монастырским бытом.

Таши принимают как обычного монаха. В перерывах между бытовыми сценами он пытается получить аудиенцию Джамьянга Кхенце, учеником которого собирается стать, но безуспешно.

Наконец, дверь в комнату Джамьянга Кхенце открывается, Таши Озер несмело заходит внутрь, и видит следующую картину.

На высоком шикарном троне, лежат корона и парчовый плащ. Рядом с троном на низкой подушке сидит Джамьянг Кхенце с большим посохом в руке.

Таши Озер собирается совершить поклон перед учителем, но тот его останавливает:

- Хватит прикидываться нищим дурачком! Одевай парчу и взойди на трон.

Остолбеневший Таши Озер оглядывается: что происходит?

- Это не розыгрыш, - говорит Джамьянг Кхенце. - Я не сумасшедший Патрул, чтобы шутки с тобой шутить. Видишь палку? – Учитель строго стучит по земле посохом.

Таши кивает.

- Лучше делай, что тебе говорят.

Таши быстренько наряжается.

- На человека хоть стал похож, - удовлетворенно кряхтит Ринпоче. – Садись туда, - кивает он наверх. – Там лучше.

Таши оказывается на троне, воспринимая то, что с ним происходит, как сон.

- И корону! – строго просит учитель. - Надень, пожалуйста, эту прекрасную корону!

Вытаращив глаза, Таши надевает корону.

- Вот, теперь видно настоящего главу большого монастыря! – Джамьянг Кхенце довольно улыбается. – Поздравляю! Готов давать учение сотням учеников, Таши Озер?

Таши не чувствует себя готовым ни к чему вообще. Посох Ринпоче строго стучит по полу.

- Посмотри на эту палку! Я опечатаю ей твою голову, если дхарма не польется из тебя подобно нектару из уст Манжуршри.

Отрицательного ответа не подразумевается.

- Да, Ринпоче, - молвит глава монастыря ослабевшим голосом.

- Чего-чего?

- Готов, Ринпоче.

- Отлично, - кивает Джамьянг Кхенце и тут же меняет тему: - Как поживает наш драгоценный Патрул?

- Отлично, - подражая собеседнику, говорит Таши. Он постепенно начинает осознавать реальность.

- Мы с ним вместе учились.

- Да, он о вас рассказывал, - кивает Таши. – О вас, и о моем коренном учителе Джомгоне Конгтруле.

- Ты начинал у Джомгона?

- Да, Ринпоче.

- А закончил у сумасшедшего Патрула? – Джамьянг Кхенце смеется.

- Дхарма это не то, что можно начать и закончить.

- Ого! Мне это нравится, - хвалит Ринпоче.

- Ринпоче, можно… - Воспользовавшись благодушием собеседника, Таши хочет освободиться от короны, она ему непривычна.

Палка Джамьянга Кхенце грозно стучит по полу. Все понятно без слов. Таши смиряется, корона остается на голове, диалог продолжается:

- Каждое мгновение мы начинаем с нуля, - говорит Таши.

- Да, да.

- Мы никогда не станем чем-то раз и навсегда завершенным. Так говорит Патрул Ринпоче. Мы постоянно меняемся. Проходит день, и мы уже совсем другие.

- Да, да, - задумчиво соглашается Джамьянг Кхенце.

Затем, словно опомнившись, учитель значительно изрекает:

– А Патрул показал тебе то, что не меняется? Ты видел то, что не рождается и не умирает, Таши Озер?

В вопросе содержится вся полнота ответа, и есть возможность в тот же момент обнаружить себя в «том, что не рождается и не умирает».

- Каждый день.

- О-о-о!

- Патрулу Ринпоче не надо что-то специально показывать. Что-то, чего до сих пор не было. Нерожденная основа всегда при нем. Кто может, тот видит.

- Нерожденная основа… Когда мы учились, его любимым занятием было валяться на кровати. Он падал на кровать, кидал на глаза рясу и мог не вставать целый день напролет. Потом еще день, и еще… За это кого угодно выставили бы из монастыря, а ему никто слова не говорил. Знаешь почему?

- ?

- Потому что это Патрул. Там где Патрул, раскрываются цветы. Цветы сострадания. Ты видел цветок великого сострадания, о, Таши Озер? – Выразительно мощно вопрошает Кхенце.

- Да, Ринпоче, - зажмурив глаза от внезапно появившейся слезы, шепчет Таши.

Новоиспеченный настоятель монастыря ответил на главный вопрос экзамена.

- Цветок великого сострадания ни с чем не спутать, правда? - Джамьянг Кхенце удовлетворен.

В вопросах Кхенце о «цветке великого сострадания» и о «том что не рождается», обязаны содержаться ответы, по-другому никак. Если актер не располагает хотя бы минимальной реализацией бодхичитты, он не поймет, о чем его заставляют говорить в этой сцене, зритель не поймет, почему Таши едва не пустил слезу, и вообще кино снимать незачем. Это относится ко многим сценам, прежде всего, с участием самого Патрула. Профессиональные - в современном значении слова - актеры в этом фильме отдыхают.

Вокруг пещеры Патрула Ринпоче лежит нетронутый снег. Место покинуто, сюда давно никто не заходил.

Внутри пещеры. Патрул погружен в глубокую медитацию. Сначала мы думаем, что он умер. Затем губы начинают шевелиться:

- Ом Мани Пеме Хум, Ом Мани Пеме Хум, Ом Мани Пеме Хум Шри…

Вновь наступает тишина и оцепенение. Живых существ нет. Снаружи завывает только ветер.

Белоснежные пейзажи тибетской зимы. Горы, долины. Озеро, на котором Ринпоче делал подношения.

По льду озера (может, по берегу) скачет всадник, ему около тридцати. Лошадь и наездник - единственные живые существа зимнего пейзажа.

Оставив озеро за спиной, всадник скачет дальше. Он спешивается в месте, где лошадь пройти не может, привязывает транспорт к дереву, берет в руки карту и ориентируется на местности. Сообразив, куда надо идти, он закидывает сумку на плечо и начинает подъем в гору.

Пещера. Патрул Ринпоче погружен в глубокую медитацию и по-прежнему не считается «живым существом».

Человек продолжает подниматься в гору, иногда заглядывая в карту.

Наконец, он видит издали пещеру Ринпоче и сбавляет шаг. Приблизившись к пещере, человек простирается перед входом.

Когда из пещеры появляется Ринпоче, он заканчивает простирания.

- Мое почтение, Ринпоче, - кланяется путник.

- Здравствуйте, - кивает Патрул.

В пещере. Человек рассказывает Ринпоче свою историю:

- До сих пор не могу поверить, что ее больше нет. Кажется, уехал из дома, а она осталась; кажется, вот, вернусь, она меня встретит… Ей всего двадцать, всего двадцать лет, Ринпоче! – молодой человек убито заглядывает в глаза Патрула. – Как такое могло произойти?

- Да, вам тяжело... Но это сансара. Трагедия не в том, что кто-то умирает в двадцать лет. Трагедия в том, что в сансаре мы боимся смерти и считаем жизнь великим счастьем. Вся наша жизнь – это побег от призрака смерти к призраку счастья. Но давайте хотя бы на пару минут забудем о том, как тяжело вам, и подумаем о вашей жене. Это лучшее, что мы можем для нее сделать. Ее тело мертво, но ее ум в бардо, ум не может умереть. Ум боится смерти и стремится вновь обрести тело. Ум желает вернуться к тому, что он привык называть «жизнью» и «счастьем». Поскольку это ему какое-то время не удается, ум очень страдает. Так происходит в бардо, переходном состоянии. Вы богатый человек, ваша жена привыкла к роскоши и лени, поэтому бардо может показаться ей не очень-то комфортным местом. Но тут уж не до выбора.

- Ринпоче, скажите… Наверно, страшная должна быть карма, чтобы погибнуть в двадцать лет?

- Не волнуйтесь, - Патрул мягко улыбается. – Карма может быть прекрасная. Многие святые перерождались и умирали очень рано. Да и мы с вами давно бы лежали в ящиках, если б не страшное стечение обстоятельств.

- Уж лучше бы мне лежать в ящике…

- Это ничего бы не изменило. Смерть не делает нас ни лучше, ни хуже.

- Я постоянно думаю, почему именно она? – Гость хватается руками за голову. - Почему именно с ней…

- Каждый проходит свой путь. Путь ее жизни окончен. Вот почему. Это ее путь, а не ваш. Вы своими мыслями можете либо помочь, либо навредить ее следующему воплощению. Если будете слишком убиваться, то скорее навредите.

- Нет, я хочу помочь!

- Это хорошо. Это прекрасно. – Патрул делает паузу. – Только не требуйте от себя многого. Пока мы не достигли просветления, наша помощь так незначительна… Мы никому не прибавим ни роста, ни количества прожитых дней. Что уж говорить о большем?

Опустив голову, путник благодарно прижимает руки к груди:

- Ринпоче, я понимаю, моя помощь – ничто. Но ваша помощь… Она… она безмерна! Еще несколько минут назад я горел в аду. Горел с тех пор, как ее не стало…

- Вы взяли на себя ее боль. У вас хорошее сердце. Сердце, в котором обитает сострадание.

- Но побывав возле вас всего несколько минут, даже просто увидев вас, там, у входа, Ринпоче, я вдруг понял, что ада нет. А если есть, то я туда не вернусь. – Выдержав паузу, гость лезет в сумку и извлекает драгоценные камешки, сверкающие подобно солнцу в убогой пещере. - Ринпоче, ваша помощь безмерна. Я осмелюсь поднести Будде, Дхарме и Сангхе это недостойное подношение.

Пауза. Драгоценности оказываются под алтарем.

- Ринпоче, не могли бы вы сделать перенос сознания для моей несчастной жены? – робко произносит заказчик.

- Она практиковала?

- Нет, Ринпоче, - опустив лицо, признается благодетель.

- Невозможно забросить человека в Девачен, как камень. Каждый приходит в чистую землю сам.

Пауза. Убитый горем муж готов низвергнуться обратно в «ад».

- Наверно, вы думаете, что в Девачене есть все, необходимое для жизни? – спрашивает Патрул. - Что это какое-то место, где люди чувствуют комфорт и обеспеченность? Не волнуйтесь, все обстоит не так. Ваша жена ничего не потеряла: в Девачене вообще ничего нет. Ни для жизни, ни для смерти. Нет желаний, нет объектов желаний, нет привязанностей. Чистая земля чиста от желаний. И это не какое-то место. Чистая земля - просто поток чистых мыслей. Если ум чист от желаний, привязанностей, страхов и обид, вы в Девачене. Для этого не обязательно умирать. Понимаете?

- Но хоть что-нибудь можно для нее сделать?

- Исключительно для вашей жены - ничего. Но мы можем от всего сердца помолиться за всех, кто находится сейчас в бардо. – Ринпоче делает паузу, с сочувствием глядя на разочарованного заказчика, сверкающие драгоценности которого оказались бесполезными. – В бардо смерти, бардо жизни, бардо сна и медитации, - уточняет Ринпоче, увеличив тем самым количество пользователей практики до числа существ во Вселенной. – Что касается индивидуального переноса сознания, то мне незнакома такая практика.

- Многие ламы даруют умершему перенос сознания сразу после смерти, - растерянно сообщает несчастный муж. – В Тибете это так же распространено, как Нендро.

- Да, да, я слышал, - кивает Ринпоче. - Я же не говорю, что индивидуального переноса не существует, я говорю, что мне такое незнакомо. Знаете что, подойдите к компетентному ламе вот с этим, - Патрул тактично показывает пальцем на поднесенные драгоценности, - Любой лама вам обязательно все устроит, можете не сомневаться.

Над головой несчастного мужа тучи сгустились до предела. В этот момент он достоин великого сострадания.

- Но мне не нужен другой лама, - после паузы признается он. – Я проскакал сотни километров только за тем, чтобы встретить вас.

Патрул разводит руками:

- Вы меня встретили.

Пауза.

- Хорошо, - сдается гость. – Давайте сделаем практику для всех. Для всех, кто нуждается в помощи. Но Ринпоче… Если мы не можем помочь одной женщине, как мы будем…

- Что-то делать для всех? – продолжает мысль Ринпоче.

- В этом есть польза?

- Есть, есть. - Патрул энергично поднимается на ноги. - Только в этом она и есть. – Две секунды глаза Патрула смотрят в глаза молодого человека, выворачивая его ум наизнанку. – Я не говорил, что мы не можем помочь одной женщине. – Произносит Ринпоче так, что собеседник забывает, зачем здесь оказался. - Я сказал, что мы не сможем помочь только одной женщине.

Пещера некоторое время спустя. Бок о бок перед алтарем простираются Патрул Ринпоче и благотворитель. Патрул читает молитву о рождении в стране Девачен:

О, чудо! Поистине чудеса творит будда Амитабха

С владыкой сострадания Авалокитешварой

И могучим Ваджрапани,

В окружении бесчисленных будд и Бодхисаттв.

Несравненное блаженство царит

В чистой земле Девачен.

Пусть, когда мы покинем тело этой жизни,

Иссякнет поток рождений.

Пусть мы сразу проявимся в чистой земле и увидим лик Амитабхи.

Из глубины сердца молюсь!

Будды и бодхисаттвы десяти направлений

Благословите меня и всех, кто связан со мной узами кармы!

Пусть мы беспрепятственно достигнем чистой земли Девачен.

Пещера некоторое время спустя. Патрул Ринпоче и гость, соединив ладони у сердца, поют затяжную версию «Драгоценной бодхичитты»:

- Великое сострадание!

Пусть зародится оно в там, где еще не зародилось,

Да не убудет оно там, где уже зародилось

И так распространится все дальше и дальше!

После молитвы воцаряется гробовая тишина.

- Каждое мгновение только на земле умирает множество существ, – после паузы говорит Патрул. - И столько же существ рождается, чтобы умереть. Для бабочки долгая жизнь длится несколько дней, для человека – сто лет. Животных забивают в детстве, чтобы получить мясо и шкуру. Никто не спрашивает, нравится им это или нет, что думают их родители… К их горлу просто подносят нож и перерезают артерии. Однажды у входа на бойню я видел бычка, привязанного к двери. Там, за дверью, мясники забивали другого бычка, его братишку. Они долго возились, у них что-то не клеилось. Братишка не хотел умирать: дергался и извивался в луже собственной крови, наверно, нож не попал в артерию. В конце концов, мясникам надоело с ним возиться, они куда-то ушли. Братишка остался дергаться в луже крови, а тот, привязанный к двери… Из него тоже текла кровь. Такими маленькими каплями из раны на затылке. На его шее была веревка. От напряжения она врезалась в голову и содрала на затылке кусок кожи. Он пятился, пытался выбраться из петли, но только все больше сдирал кожу веревкой. Он не видел братишку, но чувствовал, что сейчас настанет его очередь.

Я хочу, чтобы вы имели реальное представление о мире, в котором живете. Мы все находимся в сансаре. Сансара – это огромная бойня. Всех нас возьмет смерть. Кто-то уже лежит в крови, кто-то пытается выскочить из петли. То, что вы этого до сих пор не замечали, не означает, что этого нет.

Пауза. Патрул смотрит на гостя.

- По сравнению с животными мы в хорошей ситуации, - продолжает он. - Например, у нас есть способность кое-что понять. Например, наше реальное положение в сансаре. И если мы все понимаем правильно, нам дается время сделать что-то полезное. Например, пока нам нам не перерезали артерию мы можем помогать существам освободиться от страданий. Вы это почувствовали?

- Да, Ринпоче, - кивает гость.

- Возможности материальной помощи смехотворны. Мы даем деньги - человек покупает ведро чанга и напивается. Или что-нибудь покруче. Уже на следующий утро можно выяснить, что лучше бы мы оставили деньги при себе.

Мы с вами оказываем другую помощь. Невидимую помощь. Лишь Будды и бодхисаттвы ведают силу невидимого сострадания. Обычные существа о ней даже не подозревают. Благо сострадания мгновенно. Оно охватывает всех без исключения, и каждому дает самое необходимое: большому и маленькому, доброму и злому, красивому и уродливому. Ничто так не связывает существ, как сострадание. Можно забыть того, с кем вместе смеялся, но никогда не забудешь того, с кем вместе плакал.

Молитва Великого Сострадания – это даяние любви. Мы дарим любовь всем, кому она может принести благо. Без остатка. Без пристрастий. После искренней молитвы у нас ничего не остается. Только пустое сердце. Вы готовы? Абсолютная пустота: ничего, чем можно любить, ничего, чем можно не любить.

Гость утвердительно кивает, это как раз то, что ему надо: нечем любить, нечем не любить, - какое освобождение!

Ринпоче с молодым человеком вдохновенно поют «Драгоценную бодхичитту»:

- Великое сострадание!

Пусть зародится оно там, где еще не зародилось,

Да не убудет оно там, где уже зародилось

И так распространится все дальше и дальше!

Зимний берег озера. Продолжает звучать «Драгоценная бодхичитта» в исполнении того же дуэта. На берегу стоит один Патрул Ринпоче. В знакомом стиле замедленного кадра он подбрасывает вверх драгоценности, оставленные гостем. Прекрасные камни сверкают в солнечных лучах, тонут в снежном покрове…

- Великое сострадание!

Пусть зародится оно там, где еще не зародилось,

Да не убудет оно там, где уже зародилось

И так распространится все дальше и дальше!

В завершении практики Ринпоче с восторгом видит в красном небе Амитабху в союзе с супругой – они слепили свой зримый облик из сверкающих в лучах заката облаков, чтобы принять подношения драгоценной Бодхичитты.

На другой стороне неба - если у неба есть сторона - облака нарисовали несколько Дакинь, танцующих на лотосах - несколько «цветов бодхичитты».

Слышен плеск воды.

Спустившись с небес на землю, мы обнаруживаем, что на озере весна, даже начало лета. Такое чудо. Небо то же самое, земля иная.

Патрул Ринпоче заходит в озеро купаться. Исполненный непреходящего счастья, он погружается в воду, ныряет и надолго исчезает из виду.

У нас появляется время осмотреть окрестности, полюбоваться пейзажами.

Ринпоче показывается из воды далеко от берега, восстанавливает дыхание, и снова ныряет.

Мы вновь гуляем по окрестностям, наслаждаемся пейзажами, осознавая, что времени, из которого мы привыкли выколачивать деньги и другие полезные вещи, не существует. Мы видим другое время, оно рождает у наших ног цветы, поет птичьими голосами и вновь рождает цветы. Над цветами порхают бабочки-однодневки, которым не приходит в голову делать проблему из факта своей короткой жизни, они готовы дарить радость всем, с кем связаны узами кармы.

Патрул выбирается на берег, ложится на песок, расправив руки. Его взгляд сливается с Всеблагим пространством.

Патрул идет по лесу. Встречает волка. Они сталкиваются нос к носу, неожиданно. Не так, что кто-то кого-то видит издали, а потом идет завязывать отношения, а, вот, сразу.

Патрул с улыбкой смотрит на волка, словно его показывают по телевизору. У зверя роскошные глаза, красоте которых могут позавидовать люди.

- Ай-ай-ай! Какие глаза! – шепчет Патрул, наклонившись к хищнику. – Какие глубокие глаза!

Волк в замешательстве. Наконец, он решает, что будет благоразумнее убраться восвояси.

Патрул провожает его очарованным взглядом.

- Красавец, - шепчет себе под нос Ринпоче.

Ринпоче срубает топором сухие ветки, ломает их и складывает вместе.

Нарубив достаточно веток, Ринпоче сгребает добычу в охапку.

Вечер переходит в ночь. Возле пещеры горит костер. Напевая ОМ МАНИ ПЕМЕ ХУМ, Патрул разогревает пищу.

Пещера. Алтарь, горят свечи. Патрул Ринпоче читает «Путь Бодхисаттвы» Шантидевы:

- Да буду я другом и утешителем

Для всех, кого нет со мной.

Да буду я попечителем и врачевателем

Для всех в этом мире,

Пока последний страждущий не исцелится.

Да буду я опорой хромому

И светом, идущим в ночи.

Да буду я защитником беззащитного

И Чистой Землей

Для всех, кто обрел этот берег.

Патрул поднимает взгляд со страниц книги.

- И пока стоит мир, - заканчивает голос Ринпоче. - В сострадании нам будет являться Будда.

День. По долине мчатся три всадника и одна свободная лошадь. Великолепные горные пейзажи, наездники на гоночной скорости, - все это выводит нас из глубокого состояния бодхисаттвы.

Всадники мчатся вдоль знакомого озера. На месте, где Ринпоче совершает подношения, лошади останавливаются, и мы узнаем в одном из всадников Таши Озера. Он мало чем напоминает робкого ученика или правильного монаха, каким мы его знали несколько лет назад. Сегодня это «высокий чиновник с успешной карьерой». Однако он не забыл святого места - спешился, чтобы постоять на земле даков и дакинь.

Пока Таши топчется на святом месте, непробиваемую маску на его лице озаряют «лучи бодхичитты».

Затем Таши седлает коня, и всадники скрываются из виду.

Привязав лошадей к деревьям, троица поднимается в гору пешим ходом.

Патрул сидит у входа в пещеру, перебирая четки. Увидев монахов, Ринпоче их приветствует.

- Джамьянг Кхенце заболел, - говорит Таши. – Вам бы лучше к нему приехать.

- Все так плохо? – морщится Патрул.

- Никто ничего не говорит. Он хотел бы вас видеть. Я знаю Кхьенце Ринпоче. Он вас так любит, что если вдруг уйдет, не повидав вас…

Обратный путь. По долине мчатся четыре всадника.

Монастырь. Четыре всадника въезжают во двор, спешиваются, монахи монастыря моментально подхватывают лошадей, всадники заходят в монастырь.

Патрул и Таши идут по монастырю, доходят до двери, в которую когда-то Таши Озер не мог попасть несколько дней.

Комната Джамьянга Кхенце. На кровати лежит Джамьянг Кхенце, рядом с ним высокие ламы монастыря. Очевидно, путники угодили в самую гущу совещания.

- Эмма! – Увидев Патрула, Джамьянг Кхенце слабо вскрикивает, насколько позволяет больной организм. – Старый проходимец удостоил вниманием немощного Кьенце! А-ла-ла!

- Кхьенце?! - Патрул подходит к кровати, как бы пытаясь узнать в больном однокашника: – Или Будда, источник сострадания?!

- Да, вот, Будда, источник сострадания, - соглашается больной. – Если б не я, кому бы ты сострадал, бездельник?

Они соединяются лбами в приветственном благословении. Это больше, чем благословение, ибо отсоединившись от Патрула, голова Джамьянга Кхенце падает на подушку без признаков жизни, как если бы достигла чистой земли и некуда было бы больше стремиться.

Во время паузы Патрул замечает на тумбочке рядом с больным - на великолепной драгоценной подставке - алмаз или другой драгоценный камень.

Один из присутствующих лам вдруг понимает, что Джамьянг Кхенце умер:

- Кхенце Ринпоче! – вскрикивает он - Джамьянг Кхенце!!

На губах Патрула странная улыбка, - никто не знает, по какому поводу.

Таши Озер вопросительно смотрит то на одного, то на другого учителя.

После паузы обеспокоенный лама хватает больного за плечо, чтобы как следует тряхнуть. Джамьянг Кхенце тот час же воскресает:

- Оставь меня в покое! – рычит он. - Я не настолько хорошо себя чувствую, чтобы меня щипать.

Ошпаренный лама отходит в сторону.

- Ступайте, - просит больной. - Вы свободны.

Ламы выходят из комнаты. Остаются Патрул и Таши.

- Знаешь, зачем я позвал тебя, Патрул? – Почувствовав себя лучше, Джамьянг Кхенце приподнимается на локтях.

Таши ловко подкладывает под спину учителя подушки, так что тот оказывается уже не в лежачем положении, а в сидячем.

- Понятия не имею, - отвечает Патрул. – Вообще я ехал делать перенос умирающему.

- Я сам себе хороший перенос, - говорит Кхенце. - Когда стану умирающим, перенесу все, куда следует, - травинка не шелохнется. Я бы не беспокоил тебя из-за такой ерунды. Я хотел… Я хочу… - Джамьянг Кхенце поднимает с тумбочки алмаз. – Хочу, чтобы ты увидел вот что...

С потрясающей ловкостью для лежачего больного Кхенце подбрасывает алмаз.

Переход на замедленный кадр:

- алмаз взмывает высоко в воздух, летит, переливаясь всеми цветами радуги, и опускается обратно – точно в руку Джамьянга Кхенце. Мы видим копию подношений Патрула на берегу озера с той лишь разницей, что камень не исчезает в воде.

Сообразив, зачем его позвали, Патрул пристально смотрит на Таши Озера, тот опускает глаза.

- Ты видишь, Патрул, видишь? – настойчиво спрашивает Джамьянг Кхенце. - Это же не просто кусок земли, правда? – Больной демонстрирует драгоценность на раскрытой ладони. – Смотри внимательно. В каждой грани этого алмаза заключена энергия и сила татхагат. Неразрушимый Будда на моей ладони! Такой Будда способен прокормить монахов огромного монастыря. Он может построить новый Храм. Он может даровать счастье бесчисленным мирским существам. Он готов исполнить невероятное количество желаний. Возьми его, Патрул!

Драгоценность выскальзывает из ладони Джамьянга Кхенце и ложится на ладонь Патрула.

Пауза. Мы вместе с Патрулом Ринпоче любуемся игрой света на гранях алмаза.

- Что, выкинешь его в реку, как кусок земли? – интересуется Джамьянг Кхенце. – Или есть более сумасшедшая идея?

Пауза. Патрул тихо смеется, напевая мантру Падмасамбхавы: «У-у-у-у..»

- Знаешь, Патрул, я помню тебя мальчишкой…

- Я тебя тоже, - вставляет Ринпоче, дабы Кхенце особо не заговаривался.

- Тебе было всегда наплевать на деньги. Я не хочу тебя перевоспитывать…

- Это бесполезно, - с улыбкой продолжает тихо вклинивать Патрул.

- Я просто хочу сказать, что выбрасывать деньги в воду, - это не безумная мудрость.

- Я и не претендую, «у-у-у-у..»

- Это хулиганство, - строго констатирует Джамьянг Кхенце.

- «У-у-у-у-у…»

- Я спрашиваю, есть ли у этого хулиганства хотя бы одно достоинство?

- «У-у-у-у-у…» Есть и не одно, - напевает в заданном ритме Патрул. – «У-у-у-у…»

- Отлично, - радуется Джамьянг Кхенце, взглядом призывая Таши Озера в союзники. – Мы с удовольствием послушаем.

- Ну, во-первых, если этот алмаз выбросить в реку, никому не придет идея перерезать горло его владельцу. Так мы искореняем ядовитую эмоцию зависти. Во-вторых, потерявший сокровище владелец не лопнет от гордости. Насколько я понимаю, от бедности он тоже не умрет. Блеск алмаза не отвлечет бодхисаттву от медитации, а монахи и миряне не разжиреют от большого количества еды. Никому не понадобится одежда на пять размеров больше и в пятьдесят раз дороже старой. Каждый останется при своем. И всех будет украшать скромность - непревзойденная драгоценность будд и бодхисаттв. Какие еще нужны достоинства, Кхенце?

- Этого упрямого быка на зуб не положишь, - ворчит Джамьянг Кхенце.

Патрул Ринпоче аккуратно возвращает алмаз на тумбочку. Так прощаются с ядовитым насекомым.

- Может, пора задуматься о смысле своей жизни, старый бродяга? Путь бодхисаттвы приводит к чистой земле. В твои года великие учителя уже завершали строительство монастырей, а ты даже не чесался, - пытается заинтриговать Кьенце Ринпоче. – Все деньги выбросил в реку!

- А я не великий учитель, - парирует Патрул. – Для меня вся земля чиста, дорогой Кьенце. Чиста, даже если на ней ничего не строить. Что толку от новых построек? В Тибете мало монастырей? Нигде в мире не найдешь столько монастырей, сколько в крошечном Тибете. Через сто лет здесь не останется камня на камне. Весь Тибет превратится в чистую землю. В Удияну, в Девачен! Тибетцы разбредутся по миру как муравьи. Эта земля перестанет быть землей монастырей, это будет земля Авалокитешвары, Миларепы, Гуру Ринпоче. Чтобы попасть на землю Гуру Ринпоче, не нужен монастырь - достаточно немного веры. О, Джамьянг! Немного веры, и ты в Тибете… Не надо седлать коня, не к чему готовиться, некуда стремиться. Разве это не чудо подлинной Дхармы? Любой муравей на любом конце земли сможет перенестись в наш Тибет и освободиться. Это будет не Тибет из камней и песка. Такую страну невозможно разрушить – не существует причины разрушать чистую землю.

Патрул поднимает с тумбочки алмаз Джамьнга Кхенце, задумчиво примеривается к нему: как он может пригодиться в чистой земле?

Джамьянг Кхенце и Таши Озер отходят от шока. Они привыкли к Тибету монастырей, реальная перспектива Чистой Земли фурора не произвела.

- Патрул, - робко окликает Джамьняг Кхенце после паузы. – А с чего ты это взял?

- Чего? – Патрул прикидывается, будто с головой ушел в алмаз.

Джамьянг Кхенце с трудом проглатывает слюну, его самочувствие пошло на спад.

- Мне плохо, - признается он.

Таши Озер поправляет учителю подушки, чтобы он вернулся из сидячего положения в лежачее. Таши с укором смотрит на Патрула: «с больным можно было бы и помягче».

Напевая под нос мантру «у-у-у-у…», Патрул увлеченно рассматривает драгоценный камень, он интересует его все больше и больше. Как бы между прочим, он замечает ухудшение здоровья однокашника:

– Джамьянг!

- А?

- Не бери в голову, я все это придумал.

- В любой мысли заложен потенциал к реализации, - предупреждает Джамьянг Кхенце упавшим голосом. – Ты поосторожнее с придумками!

- Интересно, как ты собираешься через сто лет увидеть Тибет, валяясь на кровати? Никому такого не удавалось. Чего тебе бояться?

Пауза. Патрул наклоняется к однокашнику, между их лицами остается не больше полуметра:

- Кхенце!

- А?

- Ты читал молитву о рождении в Чистой Земле Девачен? – вопрошает Патрул.

- Да, - отвечает больной, как на страшном суде.

- Зачем?

Не выдержав вопроса и взгляда Патрула, Кхенце закрывает глаза.

- Или ты думаешь, что Тибет - это монахи, которых придется бесконечно учить и бить палкой? Тибет – это Миларепа и Лонгченпа. Тибет – их кровь и плоть. Сумасшедший бодхисаттва - вот что такое Тибет. Он не раздумывая отдаст плоть и кровь за всех существ, как только будет такая возможность. Превыше этого ничего нет, Кхенце! Построй хоть тысячу монастырей, как ты сможешь это сдержать?

Очередная пауза, чтобы больной мог отдышаться.

- Патрул, - зовет, наконец, Джамьянг Кхенце, раскрыв ладонь. – Патрул…

Патрул Ринпоче пожимает руку однокашника.

- Я… - говорит больной. – Я за чистую землю.

- Угу, - утвердительно кивает Патрул. – Джамьянг!

- Да?

- Подари мне этот камень.

- Уже подарил, - больной улыбается. – Делай, что хочешь. Хочешь - брось в реку, хочешь – в мусор.

- Отлично! – доволен Патрул, словно получил в подарок пару новых башмаков вместо безнадежно дырявых. – Это сам тысячерукий Авалокитешвара! Таши!

- Да, Ринпоче, - отзывается ученик, про которого старики забыли.

- Знаешь, что нам надо сделать? Продашь этот камень… Наймешь десять-двадцать пацанов и девчонок, - пусть учатся зарабатывать на жизнь. Накормишь их, дашь подарки. Задача следующая: собрать тысячу вот таких камней… - Патрул изображает руками приличные габариты. – Красиво сложим тысячу камней в одном месте. И на каждом нарисуем «ОМ МАНИ ПЕМЕ ХУМ». Разноцветными красками. А, Кьенце?! – Патрул восторженно смотрит на однокашника. – Как тебе?

Джамьянг Кьенце поднимает вверх сначала брови, затем большой палец, понимая, что с сумасшедшим спорить бесполезно.

- Тибет будущего! Тысячерукий Авалокитешвара! – ликует Патрул, как подросток. - Чистая Земля. Земля, которая никому не нужна! Земля без прошлого, без будущего, без цели! Земля, самоосвобождающая страдания! Добро пожаловать в Тибет!

Место, на котором осуществится великий проект. Мальчишка приносит туда первый камень, за ним идет другой пацан, пошатываясь от ноши. Два пацана тащат третий камень. Девочка краской рисует на камне «Ом Мани Пеме Хум». И так далее. Мальчики носят, девочки рисуют. Процесс проходит в режиме клипа, чередуясь с горными пейзажами – лучше всего под трек Оливера Шанти «Эммахо!» (или его же «Bodhisattva Child» или «Ом Мани Пеме Хум» Гектора Зазу).

Чтобы не ждать, когда камни вырастут в гору, можно найти в Тибете что-нибудь готовое в этом роде и на выходе показать зрителям.

Камни готовы. Патрул Ринпоче с детьми возле обиталища тысячерукого Авалокитешвары. Патрул увлеченно разговаривает с четырнадцатилетним пацаном, другая компания резвится на открытом пространстве, кто-то перебирает разноцветные камни, стараясь положить их наилучшим образом, кто-то просто сидит и радуется. Поистине это «Тибет будущего», счастье, к которому нечего прибавить и убавить.

На горизонте появляются всадники. Десяток монахов скачут к месту действия. Готовится освящение.

Всадники сближаются, спешиваются. Патрул приветствует монахов во главе с Таши Озером.

- А где Кхенце Ринпоче? – спрашивает Патрул. – Я же умолял его приехать на освящение.

- Джамьянг Кхенце не очень хорошо себя чувствует, - сообщает Таши.

- О-о! – Патрул патетично поднимает руки к небу.

- На этот раз ничего страшного, легкая простуда, - говорит Таши. – Но к далекому пути Кьенце Ринпоче оказался не готов.

- Когда же он почувствует себя хорошо?! – рычит Патрул, продолжая призывать небеса в свидетели. - Что я еще должен для этого сделать?

– Смотрите, он кое-что вам прислал…

Таши Озер вручает Патрулу пакетик. Открыв послание, Патрул высыпает на руку несколько ячменных зерен.

- Кхенце Ринпоче попросил, что бы вы бросили эти зерна ячменя на камни ровно в полдень. Он будет горячо молиться и освятит обитель Авалокитешвары на расстоянии.

- У?! – оживляется Патрул. – В полдень смотрите в оба! – объявляет он всем. – Слышите? Ха-ха! Старик Кхенце великий фокусник. Иногда он делает на расстоянии такое, что вблизи никому не снилось.

Собравшиеся вокруг камней (к подросткам и монахам подтянулись миряне) поджигают палочки благовоний, рассаживаются вокруг места обитания Авалокитешвары и поют призвания.

Через некоторое время к поющим монахам и детям прилетает небольшая тучка…

Параллельно мы присутствуем в монастыре Джамьянга Кьенце. Кьенце Ринпоче стоит у окна с пакетиком ячменя (копия посылки, переданной Патрулу через Таши Озера). Он кидает из монастырского окна на улицу щепотку ячменя так же, как Патрул умеет подкидывать драгоценности.

Замедленные кадры: зерна взмывают вверх и, порхая, опускаются на землю. И так несколько раз.

В то же самое время небольшая тучка над камнями Авалокитешвары орошает событие «дождем благословения».

- Смотрите! Смотрите!

- Ринпоче!

- Вот это да! – кричат дети. – Ячмень! Ячмень!!

На раскрытые ладони детворы падают капли дождя и ячменные зерна. Сообразив, что к чему, монахи тоже начинают ловить ячмень, падающий с неба. Нет никого, кто в этот момент не чувствовал бы себя счастливым ребенком.

- Ринпоче! – Таши Озер в восторге подходит к Патрулу с горстью упавшего с облака ячменя.

Патрул открывает мешочек Джамьянга Кхенце: зерна, переданные однокашником, - один к одному с «ячменем небесным».

- Я предупреждал, - кивает Патрул. – Старик Кхенце великий фокусник.

В том же месте подростки оперативно сооружают Патрулу Ринпоче трон из кусков земли, сложенных один на другой. Дождь давно прошел, светит солнце. Небольшие облака в небе напоминают о присутствии Авалокитешвары.

Патрул забирается на трон, присутствующие рассаживаются перед ним полукругом на землю. Учение начинается.

- Сегодня удивительный день, - сияет Патрул Ринпоче. – День великого покровителя Тибета, сострадательного Авалокитешвары. Почему мы благодарны за любое проявление сострадания именно Авалокитешваре? Не Манжуршри, не Ваджрасаттве, а именно ему? Неужели у Манжуршри и Ваджрасаттвы нет сострадания? Конечно, сеть. Без великого сострадания немыслимы Будды и Бодхисаттвы. Может, у Авалокиты нет зеркального видения Ваджрасаттвы или безумной мудрости Манжуршри? Как-то не верится.

Почему же именно с Авалокитешварой связано сострадание и ничто иное?

Давайте вспомним, как у Авалокиты появилось много-много рук. Это самая потрясающая история, которую я когда-либо слышал.

Она начинается с тех времен, когда Авалокитешвара осознал, что высшее счастье – дарить счастье. Понимаете? Дарить, а не брать. Он был смышленым мальчиком, и быстро сообразил, что никакого счастья не существует в помине. Даже если появляется желание счастья, брать нечего! Что действительно существует, так это освобождение от страданий - именно прекращение страданий существа называют счастьем.

Стало быть, освобождать существ от страданий и дарить им счастье – одно и то же. Этим Авалокитешвара и решил заняться. Он поднялся на красивую гору, уединился и стал обменивать страдания существ на блаженство. Он отдавал свое блаженство и забирал чужие страдания. Отдавал и забирал. Он не вычитал в книге, что есть такая практика, просто почувствовал, что ему не найти другого пути к счастью. Так юноша чувствует, что нет выше блага, чем жить с той самой девушкой, и женится на ней.

Но, вы, наверно, знаете, проходят месяцы, годы, девушки приедаются юношам, юноши надоедают девушкам, так что уже не понятно, с чего все начиналось. Жены проверяют чувства мужей, мужья следят за женами, - это становится главным семейным развлечением, и все заканчивается дракой.

Однажды Авалокитешвара тоже решил проверить, что вышло из его глубокой духовной практики по спасению существ. Он подумал: «Я тут долго сижу на холодной горе, каждый день меняю свое счастье на чьи-то там страдания, наверняка, кто-то там уже чего-то понял, стал сострадательнее, возможно, достиг просветления или хотя бы стал меньше страдать».

Авалокитешвара спустился с небес на землю, посмотрел на скрюченных существ, туда… вниз… И там все продолжали гоняться за собственной выгодой, как раньше, продолжали умножать одно страдание за другим. И собственное, и чужое. Ничего-то там от его глубокой практики не изменилось. И он пришел в ужас.

Это было сродни разочарованию мужа, заставшего жену в кровати с любовником. Но боль была в тысячу раз сильнее, поскольку число существ, которых любил Авалокитешвара, не поддавалось исчислению. Авалокитешвара не стал причинять вреда ни существам, ни их любовникам – глупости, ненависти и жадности. Он встал на цыпочки, чтобы не разрушать «чужого счастья», и удалился обратно в горный затвор. Он все забыл. Забыл, что чужого счастья не бывает, забыл, что не бывает чужого несчастья, - весь мир стал чужим и холодным.

«Существа безнадежно тупы и жестоки, - понял Авалокитешвара. – Какой смысл медитировать на их благо? Они разменяют любое благо на секс и деньги, да вдобавок наплюют на благодетеля. Уйду в горы и буду просто расслабляться. Займусь практикой Великого Совершенства».

Пауза.

- И в тот же миг, - продолжает Ринпоче, - Авалокиту пронзила такая острая боль, как никого на земле - ни до ни после него. Его тело разбилось на тысячу осколков и разлетелось по всей Вселенной.

(Пауза)

- Вот до чего может довести практика Великого Совершенства. (с юмором) Опомнившись, Авалокитешвара взмолился: «Эмма! Мне даром не надо такого совершенства!! В гробу я видел это совершенство! Возьмите его и верните мне сострадание! Я хочу жить подлинной жизнью, хочу быть в сердце каждого живого существа. Пусть они будут тысячу раз несовершенными - такими, как есть. Я люблю их такими, какие они есть. Ибо все живое – это я, и я – сердце всего живого.

Теперь мы понимаем, почему Авалокитешвара стал олицетворением великого сострадания. У него был опыт великого страдания. По сравнению с его страданием, наши беды и горести вызывают улыбку и тают как снежинки в водах океана.

И нам неверотно повезло. Мы живем после Авалокитешвары и, конечно, не станем наступать на те же грабли. Мы можем учиться на его ошибках. (Пауза) Или кто-то хочет разорваться на тысячу осколков? (Патрул с улыбкой оглядывает слушателей) Кто-нибудь хочет стать крутым парнем? А? Как Авалокитешвара.

Героев нет? Значит, давайте определимся с правильной мотивацией, чтобы не получить теми же граблями. Итак, мотивация Авалокитешвары: пусть я буду в сердце каждого живого существа, пусть любая рана будет моей раной, и пусть любое мое счатье становится всеобщим счастьем. Да наполнит Великое Сострадание всю вселенную! Ибо только Великое Сострадание способно проявиться Великим Совершенством. Только Великое сострадание видит вселенную и каждое существо такими, какими они подлинно являются – великими и совершенными, без мечтаний и претензий на улучшение.

Тогда не будет никаких проблем, Будды вам это гарантируют. Но если вы хоть что-то начнете делать чисто для себя или для своих близких, хотя бы медитировать или просто расслабитесь, поплюете в потолок, - проблемы вам гарантирую лично я. Не будет меня - будет Авалокитешвара. У него тысяча рук, он даст вам расслабиться.

Пожалуйста, запомните это хорошенько. И прежде чем делать духовную практику или мирское дело, проверьте мотивацию. Совершенно неважно, чем вы будете заниматься: высшей йогой или уборкой полов, - важна мотивация. Мотивация, включающая в себя всех существ, дарит все мыслимые и немыслимые блага. Мотивация, исключающая существ, дарит мыслимые и немыслимые проблемы.

Мы здесь собрались силой благословения тысячерукого Авалокитешвары. Его молитва была услышана. Будда Амитабха, коренной учитель Авалокитешвары, одобрил прозрение ученика, собрал тысячу осколков и превратил их в тысячу рук. И что самое ценное, он даровал Авалокитешваре способность благословлять тысячу мест одновременно.

Ведь благословение – это то невидимое семя, из которого вырастают все видимые блага. На самом деле, то, что мы называем проклятием и чего так боимся, - всего лишь отсутствие благословения. Так-то. В реальности не существует никакого проклятия – оно пусто, куда ни глянь. А благословение не только существует, оно и есть сама реальность. Из забвения всеблагой реальности рождается проклятие – больше ниоткуда оно свалиться не может.

Итак, пусть тысяча собранных нами камней и тысяча написанных имен Авалокитешвары будут каждое мгновение благословлять тысячу мест и тысячу существ.

Пусть мы осознаем реального Авалокитешвару - свое собственное сострадание. Момент нашего сострадания и есть Авалокитешвара, больше его искать негде.

Пусть силой своего сострадания каждый из нас благословит тысячу направлений, не исключая никого, даже дом самого зловредного людоеда.

Представьте, что девятьсот девяносто девять существ получили наше благословение, и теперь одеты в драгоценные одежды, чрезвычайно упитанны и радостны. А одному не хватило, потому что он людоед. Зачем нам благословлять людоеда? Это не в наших интересах. Но без благословения людоед так деградировал, что готов проглотить первого встречного монаха. (Ринпоче обращается к группе монахов) Ему все равно, что есть, грешника или праведника. К тому же он знает, что тот самый монах щедро одарил благословением всех, а ему показал мулю…

Пауза.

- Кроме того, у людоеда есть дочка – маленькая-маленькая девочка. Она еще не умеет есть людей, у нее большие удивленные глаза и вот такие худенькие ножки… (показав мизинец, Ринпоче обращается к девочкам-подросткам) Поскольку ей не хватило нашего благословения, у нее нет ни одной игрушки, ни одной сладкой конфетки. Она целыми днями смотрит, как бегают рыжие муравьи, - это ее единственная игра и развлечение. Улыбается она редко, в основном, девочка вздыхает и мечтает о том, что кто-нибудь однажды подарит ей благословение.

Что до меня, то я уже забыл тех, кому раздал тысячу благословений, и делаю все, чтобы мое благословение охватило первым делом людоеда, и его маленькую дочку. А так же всех, кому его по каким-то причинам не хватило. Кто хочет, может помогать. Давайте вместе с тысячеруким Авалокитешварой доберемся до самых скрытых закутков земли и океана и принесем туда благословения своего сострадания.

Патрул Ринпоче запевает «Драгоценную бодхичитту»:

- Великое сострадание!

Пусть зародится оно там, где еще не зародилось,

Да не убудет оно там, где уже зародилось

И так распространится все дальше и дальше!

Пещера Патрула Ринпоче. При свете свечей Патрул берет в руки книгу.

Голос Патрула Ринпоче:

- Как молния вспыхивает на мгновение

В непроглядном мраке облачной ночи,

Так и благая мысль, благословением Будды,

Лишь на мгновение появляется в мире.

Мудрейшие из мудрых

Узрели, что лишь сострадание

Способно приумножить радость

И привести к освобождению

Несметное собрание существ.

О, вы, желающие освободиться

От многообразных страданий бытия,

Уничтожить всевозможные беды существ

И испытать мириады наслаждений,

Не отворачивайтесь от сострадания!

Когда беспристрастное сострадание

Пробуждается в слабых существах,

Сыновьями будд провозглашают их,

Почестями окружают их боги и люди.

Все прочие добродетели гибнут,

Едва принесут плод.

Неистощимо и беспрепятственно

Лишь сострадание.

О вы, жаждущие освобождения

От мирских обиталищ!

И вы, совершившие преступления!

Ищите одной защиты –

У своего сострадания.

Подобно огню в конце времен

Оно в момент сжигает все пороки и злодеяния.

В середине текста Патрул Ринпоче погружается в медитацию, прекратив любое движение, остается только голос.

Когда заканчивается текст, слышно, как за стенами пещеры идет дождь.

Дождь в открытом поле. Лошадь под руководством мужика вспахивает землю. Лошадь едва держится на ногах - копыта разъезжаются на мокрой земле. Плуг еле-еле разрезает почву.

Мужик бьет лошадь плетью и пытается вразумить воплями:

- Пошла! Пошла! А ну! Кому я сказал?!

И так далее.

Обезумевшая лошадь, вытаращив глаза, издает то жалобные, то отчаянные звуки, падает, встает на колени, снова пытается сдвинуться с места, и снова падает. Мужик лупит ее все сильнее и уже не понимает, что в этом нет никакого смысла - сегодня не день для хорошей работы.

Вдруг мужик замечает, что перед ним, на расстоянии считанных метров стоит промокший до нитки Патрул. Естественно, пахарь не знает, что перед ним Ринпоче, возможно, не знает что такое «Ринпоче» вообще. Патрул, не мигая, смотрит в лицо мужика. Тот останавливается, как вкопанный.

Очнувшись от первого шока, мужик начинает кричать уже на Патрула. Это его поле, и незнакомца он воспринимает, как проходимца, который встал против бизнеса:

- А ну, пошел отсюда! Что встал? Проваливай, тебе говорят!!

Патрул даже не моргнул.

- Ты что, плеткой никогда не получал?! – расходится мужик. – Я что, шучу?!

Мужик заносит плеть и со всей силы бьет бродягу. Ринпоче лишь слегка пошатнулся от силы удара, но практически не изменился в лице. Что же написано на его лице? «Я забираю все, что должна взять эта лошадка, - говорят глаза Ринпоче без пафоса, игры, надуманности. Просто: - Пожалуйста, дайте все мне, и оставьте ее в покое. Сегодня ей достаточно».

После первого же удара до мужика доходит, что перед ним не просто проходимец, а какой-то сверхествественный неопознанный проходимец. Плеть выскальзывает из руки и падает в грязь, мужик издает слабый стон, пятится, падает в лужу, вскакивает и со всех ног бросается бежать.

Если подняться на возвышенность, открывается огромный простор. Бежать и падать в грязь мужику придется довольно долго. Но нам до этого нет дела.

Лошадь поднимается с колен, по инерции пытаясь продолжить работу. Копыта буксуют, у нее ничего не получается. Патрул подходит к лошади, прижимает ее морду к себе: «Ну, ну, все кончилось, все позади. Давай все забудем, как плохой сон», - говорят его глаза, пока рука ласкает гриву.

Пещера. Патрул Ринпоче в той же глубокой медитации, с которой все началось, его тело неподвижно. Не имеет значения, была ли история с лошадью воспоминанием, телепатическим вторжением или тренировкой в сострадании.

Слышно, как капает дождь. Тот же дождь, что в поле.

В следующей сцене появляется лицо рожающей женщины крупным планом. Это не самые благополучные роды - лицо сведено судорогой и бьется на подушке, олицетворяя бессмысленную боль круговращения рождений и смертей.

Когда боль становится невыносимой, на щеку женщины ложится ладонь. Мы видим лицо Патрула Ринпоче, - на женской щеке его рука. Женщина, так и не открыв глаз, застывает и измождено откидывает голову. Боль прошла, это все, что ей требовалось.

Пещера. Патрул Ринпоче продолжает находится в медитации. За стенами пещеры идет дождь.

В следующей сцене мы видим крупным планом молодого человека. Молодость прошла, а вслед за ней ничего не наступило. Возможно, это талантливый человек, возможно, он сыграл в жизни гения, вложил жизненную силу во что-то невероятно благородное и светлое, как ему когда-то казалось. Мы застаем тот момент, когда молодой человек понимает, что его благородное дело не стоит выеденного яйца, - жизнь была поставлена не на ту карту. Если б он видел другие карты! Однако других карт не было и нет. Он потерянно озирается посреди повсеместного ничтожества «смыслов жизней», в котором тонет его благородное дело, но не понимает, что такова природа сансары в принципе, что искать здесь нечего безначально. У него нет такого опыта, опыта осознания сансары, какой она является. По привычке он все еще пытается найти выход, смотрит на ситуацию с колокольни бизнесмена, вложившего активы в абсолютную пустоту или, по-русски, в полное фуфло. «Может, еще можно что-то исправить, что-то переиграть?» – «крутится» бизнесмен.

Вот такого молодого человека мы видим крупным планом. Его никто не бьет, он не рожает. Он стоит на пороге всего этого. Его страдание только начинается. После подобных открытий молодые люди запросто сажают себе пулю в лоб или спиваются.

Но мы видим за его спиной Патрула Ринпоче. Его взгляд никуда не зовет молодого человека, не предлагает новый смысл жизни, он просто есть, и он неподвижен, как пространство.

И когда молодой человек, наконец, готов повернуться к Патрулу лицом, их взгляды встречаются.

И никаких мыслей больше нет у молодого человека. Абсолютно. Ни ужасных, ни благородных. Не потому что Патрул их прогнал, а потому что их никогда не было.

Не было раньше. Не будет впредь.

И молодого человека это озаряет подобно вспышке молнии в ночи.

Пещера. Глубокая медитация учителя продолжается, его тело стало одним целым с камнями. Живых существ в пещере нет. Дождь за стеной кажется более живым существом, чем тот, кого мы видим внутри.

В следующей сцене появляется деревенская улица. Здесь все сухо, дождя не было в помине. Наше внимание привлекает больная собака. Она не грязная, не червивая, как в истории Асанги и Майтреи. Собака достаточно опрятная, хоть и бездомная. Ее задние лапы парализованы, она волочит тело по дороге на передних лапах, поднимая облако пыли.

Пещера. Патрул Ринпоче выходит из глубокой медитации. Перед ним мандала, рис. Он тихо читает текст подношения мандалы, насыпает рис в кольца, совершает подношение и вновь наполняет мандалу рисом.

На некоторое время мы возвращаемся к парализованной собаке, которая продолжает волочить тело по деревенской дороге.

Пещера. Патрул Ринпоче укладывает походную сумку, собирается в путь.

Ринпоче спускается с горы, идет по лесу.

Он выходит на берег озера, напевает текст подношения мандалы, берет из чаши щепотку риса и подбрасывает вверх.

Тем же путем, что и драгоценности в ранних сценах, рис медленно взмывает в воздух и опускается в воду, оставляя круглые узоры на поверхности. Подношение выглядит зрелищно и мощно, словно подносятся алмазы. Для будд нет разницы между рисом и алмазами. Что у Патрула есть в мешке, то он и подносит.

Забросив в озеро последнюю щепотку риса, Патрул уходит по берегу, скрывается из виду.

Деревенская дорога, на которой мы видели парализованную собаку. По ней идет Патрул Ринпоче.

Неожиданно раздается гневный собачий лай, как если бы мы проходили мимо частного дома. На самом деле никакого дома с собакой нет. Лает наша бездомная парализованная героиня. И лает на Патрула.

Присмотревшись, Патрул подходит к собаке. Он достает из сумки заранее приготовленный кусок мяса и почтительно кладет перед ее носом. Пока не появляется мясо, собака продолжает истошно завывать на Ринпоче. Но едва привалило счастье, ей больше ни до кого нет дела.

Пока собака занимается мясом, Патрул замечает, что из соседнего двора за ним наблюдает мужчина, видимо, опасается, как бы бродяга у него чего-нибудь не свистнул. Хозяин спрятался так смешно, что Патрул невольно улыбается.

Наконец, хозяин решается выйти. Патрул производит благоприятное впечатление.

- Добрый день, - Патрул продолжает улыбаться.

- День добрый, - кивает хозяин.

- Я ищу простенькую работенку, - сообщает Патрул. – В ваших краях можно найти пропитание?

Человек пожимает плечами:

- Мне работники не нужны. Есть тут одна женщина, - припоминает он. – Попробуйте спросить в предпоследнем доме вон по той улице. Видите? Идите туда, свернете и увидите два последних дома. В предпоследнем живет Юдра Бумо. Кажется, ей нужен работник. Спросите.

- Спрошу. Спасибо.

Собака доела мясо и лежит, вытянув лапы поперек дороги.

Патрул сгребает собаку в охапку, закидывает на плечо и отправляется искать Юдру Бумо.

Дом Юдры Бумо. Патрул стоит у калитки, рядом сидит его собака. Ринпоче звонит в колокольчик.

Из дома появляется женщина.

- Ты кто? – мрачно спрашивает она.

- Чотар Калсанг, - представляется Патрул. – А это Ани, моя подруга, - добавляет он про собаку.

Собака, завидев хозяйку, начинает жалобно скулить и напрашиваться.

- Эту подругу я знаю. На черта она мне?

- Я предлагаю себя, а не ее. Я ищу простенькую работу. Не требуется работник по дому?

- Я тебя впервые вижу, Чотар. Как я могу впустить в дом незнакомого человека? Сам подумай. А вдруг завтра проснусь - нет ни работника, ни дома?

Пожав плечами, Патрул наклоняется, подхватывает собаку на руки, забрасывает на плечо и уходит. Ему удается пройти шагов двадцать.

- Чотар! – окликает Юдра.

Патрул разворачивается лицом к хозяйке.

- ………… (здесь должна прозвучать конкретная цена по-тибецкому курсу, видимо, натурой) в день за мытье полов, уборку в сарае, во дворе и вынос мусора, - сообщает хозяйка.

Патрул неторопливо направляется обратно. Он не торгуется, по нему нельзя понять, рад он или разочарован.

- А это, - говорит Юдра про собаку, – за ворота не впускать.

Патрул оставляет собаку у забора, входит во двор, поднимается по лестнице в дом. На пороге сталкивается лицом к лицу с хозяйкой.

- Не вижу радости на лице, – говорит Юдра. Она думала, что Чотар будет прыгать от счастья.

- Поверьте, госпожа, я чрезвычайно рад, - положив руку на сердце, сообщает Патрул. – Это именно та работа, о которой я мечтал всю жизнь, - добавляет он с гениальной улыбкой.

Юдра, наконец, смеется.

Хозяйка открывает дверь в кладовку:

– Здесь метла, тряпка, ведро, и все, что тебе понадобится.

Патрул осматривает рабочий инструмент.

- Ага, ага, ага… - кивает он.

Лестница в доме Юдры. Едва слышно напевая под нос стослоговую мантру, Патрул подметает ступеньки.

Одна из комнат в доме. Продолжая напевать Ваджрасаттву, Ринпоче тщательно вытирает пыль с предметов. Некоторые вещи задерживают его внимание, он их осматривает и ставит так, чтобы они выглядели лучше. То же самое касается мебели. Патрул переставляет ее, как ему нравится. Не с ног на голову, конечно.

Патрул метет во дворе дома. Юдра выглядывает из окна посмотреть, как он работает, затем она отправляется в одну из комнат, где поработал «Чотар», и застывает на пороге: все сверкает и излучает неземной свет. Такова сила благословения стослоговой мантры Ваджрасаттвы. Не веря глазам, хозяйка очарованно плывет по комнате. Она нагибается, чтобы чем-то пристально полюбоваться, и не может выпрямиться обратно.

- Черт! – кряхтит женщина, схватившись за поясницу.

В согнутом положении, охая и вздрагивая, она добирается до дивана и осторожно усаживается, прикусив губу. Комната больше не сверкает, поскольку видение Юдры Бумо омрачено страданием радикулита.

Двор дома. Закончив мести, Патрул ставит метлу в кладовку.

За воротами с милым лицом лежит «Ани». Появляется Патрул. Собака радостно вскакивает на передние лапы и «бежит» к другу.

Патрул играет с собакой, гладит и шутит.

Все заканчивается тем, что из сумки появляется кусок мяса, Ани ужинает.

У калитки появляется Юдра:

- Может, перекусишь? – предлагает она Патрулу.

- Не откажусь, - кивает он.

- Идем, покажу, где будешь жить.

Держась за спину и охая, Юдра ведет Ринпоче к месту его обитания.

- Что случилось? – спрашивает Патрул.

- Радикулит, так его и так! (тибетское народное ругательство)

- Если б не радикулит, вы бы остались в полном одиночестве, - с сочувствием замечает Патрул.

- Меня бы это устроило.

- Но такого не бывает! Хотим мы или нет, нас всегда кто-то будет колоть в спину или бить по носу.

- Чего-чего? – Юдра хлопает глазами.

- Идем. - Патрул предлагает Юдре руку помощи.

Опираясь на протянутую руку, Юдра поднимается по лестнице в дом.

Комната прислуги. На столе стоит горячий суп и еще что-нибудь аппетитное. От обеда исходит пар. Открывается дверь. На пороге - Юдра и Патрул.

- Устраивает? – спрашивает хозяйка.

- О, да, - признается работник.

Хозяйка, прихрамывая, уходит, оставив Патрула в небольшой комнатке.

Ринпоче забрасывает сумку на кровать тем же движением, каким забрасывал ее на ложе VIP в монастыре. Правда, здесь он себя чувствует в своей тарелке. Наклонившись над тарелкой с супом, Патрул с улыбкой принюхивается.

Поглядывая в открытое окно, из которого виден сад, Ринпоче обедает.

Раннее утро. Поют петухи. Солнце скоро выглянет из-за горизонта. Деревня просыпается. Ани возле забора зевает и потягивается.

Открытое окно в комнате Ринпоче. Комната пуста. Патрула внутри нет. Мы догадываемся, что Ринпоче опять сбежал из клетки. Затем, выглянув на улицу, мы видим, как Ринпоче простирается в саду на траве под своими окнами.

Юдра из окон на втором этаже пристально следит за простираниями Патрула.

Одна из комнат в доме. Патрул смывает мокрой тряпкой пыль с домашнего цветка. Появляется кривая хозяйка.

- Чем это ты по утрам занимаешься? – интересуется Юдра.

- По утрам?

- В саду.

- А! – вспоминает Патрул. – Специальная практика. Когда-то я ходил так же криво, как вы. Радикулит мучил, аж слезы капали на землю.

- Да прямо!

- Да! Прямо ходить не мог. Только криво. Надо идти вперед, а ноги несут влево. Я чуть с ума не сошел. Ходил только по кругу. Потом один добрый лама научил меня секретной практике…

- Да ну тебя!

- Да, да, да! Он передал мне практику «Тайная сущность здоровой поясницы». С тех пор я стал другим человеком. Через неделю радикулита как не бывало. – Патрул смеется, продолжая вытирать листья.

- Слышишь, хватит меня морочить! Сейчас-то зачем отжимаешься, если через неделю радикулит прошел?

- Да мне нравится. Это как зарядка.

- И в чем же секрет? – после паузы как бы нехотя интересуется женщина.

- Извините, госпожа, я не могу передать вам эту практику.

- Почему это?

- Потому что она тайная. Чтобы ее получить, вы должны обещать довести ее до ума.

- Чего?

- Ну, практиковать, пока не добьетесь результата.

- Какого результата?

- Например, выпрямитесь и забудете о больной спине. Тоже ведь результат?

- Интересно… - Юдра заинтригована настолько, что уже выпрямилась и забыла о больной спине. – Так я должна…

- Да, да, да! - Патрул ловит на слове.

- Хорошо, я обещаю практиковать до появления результатов.

- Правда? – Патрул на секунду отрывается от цветка, чтобы диагностирующим взглядом измерить готовность Юдры.

- Правда.

- Смотрите! – предупреждает Патрул. – Кто не хранит тайные обещания, того наказывают защитники Дхармы. – Если не будете практиковать, рискуете вообще свалиться и не встать.

- Нет-нет, - напугана Юдра. – Естественно, буду… Ну, как могу. Буду, короче, стараться.

- Хорошо, я вам передам «Тайную сущность здоровой поясницы».

Патрул на несколько секунд забывает о хозяйке и целиком отдается цветку. Юдре не терпится:

- Так что я должна делать? – спрашивает она.

- Сначала надо выучить тайную мантру, - объясняет Патрул. – Потом просто будете произносить мантру и простираться. Произносить и простираться.

- Ну, ну! – торопит Юдра. Женщины обожают все «тайное».

- «Да освободятся все дети на земле от боли и страданий», - выразительно произносит Патрул тайную мантру.

- Причем тут дети на земле? – Юдра сбита с толку.

- Дети не при чем. Вы, вы, а не дети должны сто раз произнести мантру.

- Просто произнести?

Патрул отвлекается от цветка и пристально смотрит на Юдру:

- Произнести и сделать полное простирание. Сто мантр – сто простираний.

Юдра с подозрением смотрит на домработника: не псих ли он?

- Может, есть идея получше? – Патрул резко выводит хозяйку из оцепенения. - Как вы еще можете помочь страдающим детям?

Юдра растерянно пожимает плечами. Честно говоря, в ее планы это никогда не входило.

- Просто делайте все, что в ваших силах, - подсказывает Патрул. - Смотрите!

Патрул выходит в центр комнаты:

- Да освободятся все дети от боли страданий! - произносит он и совершает полное простирание. – Да освободятся все дети от боли и страданий!

Патрул выпрямляется, показательное выступление окончено:

- Понятно?

Юдра испуганно кивает.

- И так сто раз.

Патрул демонстративно ждет, когда хозяйка начнет простираться.

- Я что… - хлопает глазами та, - должна…

Он кивает.

- Но у меня болит спина, я не могу… - лопочет она быстро.

- Я помогу, - обещает Патрул. – У меня спина не болит. Читайте мантру, об остальном можете забыть. Мантра творит чудеса.

- Как она…?

- Да освободятся все дети от боли и страданий, - напоминает Патрул.

- Да освободятся все дети от боли и страданий, - произносит Юдра и, зажмурившись, делает первое простирание.

Патрул поддерживает хозяйку руками с двух сторон.

Разогнувшись после первого простирания, хозяйка открывает глаза, на них не написано особого восторга.

- Да освободятся все дети от боли и страданий, - говорит она и вновь ныряет в руках Патрула.

Юдра ходила-то еле-еле, а тут такие могучие телодвижения! Постепенно до нее доходит масштаб превращений. Лицо уже не выражает недовольства.

У забора на деревенской улице Ринпоче играет с Ани. Парализованная собака неуклюже преследует небольшую палочку, она счастлива.

За игрой наблюдает Юдра. Хозяйка тихо подошла к воротам, чтобы ее не было заметно.

Наконец, Юдра окликает домработника:

- Чотар!

- Это меня, - сообщает Патрул собаке и поворачивается к Юдре: - Да, моя госпожа?

- Заходите во двор.

- ?

- Бери собаку, и заходите во двор. Сколоти конуру, пусть живет здесь. – Указательный палец Юдры показывает место будущего обитания Ани.

Во дворе. Напевая «Ом Мани Пеме Хум», Патрул сколачивает из досок домик для Ани.

Очередное утро в деревне. Поют петухи, на горизонте появляется солнце. Мы видим готовую конуру. Это что-то великолепное, подобное дворцу в мандале, раскрашенное всеми цветами радуги. Из конуры появляется заспанная морда собаки. Ани выползает наружу.

Комната хозяйки. Вероятно, с момента первого простирания прошло не менее недели, поскольку перед нами женщина со спортивной выправкой. Юдра простирается на полу, читая «Да освободятся все дети от боли и страданий». На нее приятно смотреть. И главное, она понимает, что говорит; есть надежда, что Юдра простирается за детей, а не за здоровье.

Сад под окнами Патрула. Ринпоче выполняет на траве простирания. Мы слышим молитву, произносимую Юдрой.

День. Патрул и Юдра двуручной пилой пилят во дворе дрова (если в то время существовали такие пилы) или делают вместе, рука об руку, что-то, что тогда реально существовало.

- А что потом? – спрашивает Юдра.

- Когда ты действительно начнешь любить чужих детей, как своих собственных, уже будут не нужны перерождения.

- Как понять, не нужны?

- Какой смысл трястись над одним неблагодарным ребенком, если каждый ребенок станет тебе, как собственный?

- Как это каждый? Что-то я не пойму…

Юдра прекращает работать. Она собирается то ли передохнуть, то ли «понять».

- Смотри, - говорит Патрул, собрав в пучок все извилины женщины. – Если незнакомый маленький пацан бросится к тебе на шею. Вот так, ни с того, ни с сего…

- Ну, ну…

- Если по его щекам будут течь слезы, если он будет умолять тебя: «Мама… Не бросай меня… Пожалуйста… Пожалуйста, не бросай меня, мама…» - Выдержав паузу, Патрул заканчивает: - Ты его бросишь?

- Нет, конечно.

- Признаешь в этом пацане своего сына?

- … Да. – Подумав, Юдра добавляет: - Конечно, признаю.

- Вот когда твоего сострадания хватит на тысячу детей, и все будут любить тебя, как родную мать, тогда тебя назовут дакиней.

Воспользовавшись паузой в работе, Патрул ложится на траву, чтобы заняться любимым делом – смотреть на облака.

- В общем, дакиня – это обычная женщина, только с бесчисленным числом детей, - говорит Патрул, расположившись на траве, глядя в небо. – И она не связана с ними обязательствами… И еще она умеет летать. Иди сюда!

Патрул стучит ладонью по земле. Юдра ложится рядом.

- Смотри! – говорит Патрул.

Мы видим на небе явный силуэт танцующей дакини, вылепленный из облаков, какой ее обыкновенно рисуют на танках.

- Что видишь, Юдра? – спрашивает Патрул.

- Похожа на танцовщицу.

- Как думаешь, сколько у нее детей?

Вокруг небесной танцовщицы расположились бесчисленные маленькие облачка.

- Много, - понимает Юдра.

- Как ее ни крути, как ни переделывай, всегда прекрасна, да? Много у нее детей или вообще никого нет, дакини не жалуется, не привередничает. С дакини приятно иметь дело.

Монах на коне с большими мешками, в которых лежит провиант для Патрула Ринпоче, скачет по традиционному маршруту: долина – озеро – лес. Там, где лошадь проехать не может, он спешивается, закидывает мешки на спину и начинает подъем в гору.

Пещера Патрула Ринпоче. К ней подходит монах. Он видит, что вход в пещеру завален камнями, опускает мешки на землю и зовет:

- Ринпоче! Патрул Ринпоче!

Нет ответа. Монах разгребает камни у входа в пещеру, заглядывает в темноту. Пещера пуста. Монах залезает во внутрь, зажигает свечу.

Он видит алтарь, догоревшие свечи, мандалу и много-много риса. Пещера словно усеяна рисом. И ни малейшего признака жизни.

Изучив обстановку, монах возвращается на воздух, забирает мешки, пускается в обратный путь.

Монастырь. Джамьянг Кхенце, Таши Озер и ламы монастыря в комнате Джамьнга Кхенце.

Милостью охранителей Дхармы, здоровье Кхенце Ринпоче безупречно. Но на смену пришла другая напасть - исчез Патрул Ринпоче.

- Мы обыскали все пещеры, в которых мог остановиться Патрул Ринпоче, - сообщает Таши Озер, его нигде нет. – Монах привез провиант в пещеру Ямантаки, где Ринпоче проводил трехлетний затвор. Там все выглядело так, словно Ринпоче покинул это место навсегда.

- Не выполнив трехлетний затвор? – удивляется первый лама.

- Вам-то какое дело? – возмущается второй лама. – Не вы же являетесь учителем Патрула Ринпоче.

- Вот, мне только не хватало стать учителем Патрула Ринпоче!

- Патрул Ринпоче способен сам определить срок отшельничества. А что, если… - несмело предполагает второй лама. Произнести фразу: «…он умер» до конца у него не хватает духу. – Если это не отшельничество?

- … Вы полагаете, Ринпоче реализовал радужное тело? – изящно формулирует за него первый лама.

Глаза присутствующих устремляются к Джамьянгу Кхенце в надежде получить конкретный ответ. Кхенце выглядит отрешенно, словно его это не касается.

Дискуссию неохотно продолжает Таши Озер:

- После реализации радужного тела на месте паранирваны мастера остаются его волосы и ногти. Кто-нибудь их видел?

Пауза. Присутствующие переглядываются. Ничего такого, традиционного в осмотренных пещерах обнаружено не было.

- Он не ушел, - произносит, наконец, Джамьянг Кхенце, как всегда значительно, словно вынося приговор, хотя внешне выглядит отрешенным. – Он где-то здесь. Этот старый бродяга пришел бы ко мне, если б что-то случилось. Ко мне все приходят после смерти.

Таши Озер переводит дух. Слова Кхенце Ринпоче обычно попадают в десятку.

- Он где-то рядом, - заканчивает Кхенце. – Ищите.

Утро в деревне. Поют петухи. Ани блаженно высунула морду из конуры. Восходит солнце.

Комната хозяйки. Юдра простирается, читая вслух мантру «Да освободятся все дети от боли и страданий».

Дверь дома открывается, выходит Патрул Ринпоче с огромным мешком мусора. Он выносит мусор за ворота, уходит по деревенской дороге.

Юдра томным взглядом из окна провожает домработника в путь к мусорной яме. Она влюблена по уши, однако не подозревает об этом, - заводить отношения с бродягой ей в голову не приходило.

Яма с мусором за пределами деревни. Патрул вываливает мусор из мешка, аккуратно сворачивает мешок и идет обратно к дому.

Дом Юдры. Хозяйка хлопочет на кухне, готовит завтрак. Она слышит, как начинает громко лаять Ани, затем звенит колокольчик на калитке. Вытирая руки о халат, хозяйка выходит к гостям.

За воротами стоят два спешившихся всадника и их лошади. Увидев хозяйку, Ани смелеет и начинает орать еще громче. Всадники оказываются монахами. Вид парализованной собаки, ползающей на передних лапах, рождает в них сострадание. Они видят ее конуру, подобную дворцу мандалы, и, пусть не понимая ничего относительным умом, абсолютным умом чувствуют, что здесь обитает сам Майтрея.

Патрул с мешком из под мусора возвращается по деревенской улице, слышит лай, замедляет шаг. Издали он видит лошадей, двух монахов и Юдру.

- Простите за беспокойство, - говорит Юдре первый монах. – Мы ищем великого учителя. Его зовут Патрул Ринпоче. Может быть, слышали?

- Нет никогда, - пожимает плечами хозяйка. – Хотите позавтракать, ребята?

- Спасибо, у нас мало времени, надо объехать все окрестные деревни.

- Жаль, - Юдра разводит руками.

Ани принимается вновь лаять на монахов - за отказ от завтрака.

- Как тебе не стыдно! – ругает собаку Юдра.

- Можно погладить? – спрашивает первый монах.

- На здоровье, - разрешает Юдра.

Монахи заходят во двор. Первый присаживается на колено перед Ани, начинает с ней заигрывать. Собака успокаивается, замолкает, затем блаженствует.

- Что с ней? – спрашивает первый монах у хозяйки.

- Понятия не имею, - пожимает плечами Юдра.

- Ваша собака, и вы не знаете? – удивляется второй монах.

- Не моя. Только этого не хватало. Чотар ее сюда привел. Неделю назад. А до того она всю деревню облазила.

- На двух лапах? – с сочувствием уточняет второй монах, склонившись над собакой.

- Кто такой Чотар? – спрашивает первый монах.

- Домработник. Слушайте, простой бродяжка, а такой классный оказался мужик! – Глаза Юдры заблестели. – Кто бы подумал! Две недели, вот, он у меня живет, - дом просто не узнать. Просто что-то! Все блестит и пахнет. Я даже иногда боюсь туда заходить. – Юдра кивает на дверь своего дома. – Не руки – золото! Что только он не умеет! У меня самой был радикулит, так он меня научил одному упражнению, я вообще ничего не чувствую. Как новенькая! Вообще такой мужик! – Хозяйка показывает большой палец или что-нибудь по-тибетски.

Патрул издали наблюдает, как монахи общаются с Юдрой, играют с Ани.

Во дворе. Монахам практически все ясно. Присутствие Майтреи очевидно и на абсолютном, и на относительном уровне.

- А сколько лет вашему Чотару?

- Не знаю… Лет сорок. Ну, от силы, полтинник. Но такой мужик, ребята, такой парень!

- Познакомите нас? – просит второй монах, оглядывая дом. – Чотар сейчас здесь?

- Мусор пошел выносить. – Юдра осматривается – А вон он идет!

По дороге с нарочито мрачным лицом непоколебимой поступью идет Патрул Ринпоче. Ему совсем не нравится, что его нашли и куда-то теперь поведут, словно редкое животное, под конвоем.

Здесь хорошо бы замедлить кадр:

Ринпоче заходит во двор.

Второй монах почтительно склоняется, сложив на груди руки.

Первый монах, стоявший на одном колене, падает на оба колена и опускает лицо, продолжая при этом гладить собаку.

Патрул попадает в окружение растерянной Юдры и монахов. Пауза.

Наконец, мы замечаем, что по щекам монаха на коленях, приласкавшего Ани, бегут слезы:

- Ринпоче… – шепчет он, как ребенок, нашедший мать через три года, - Не бросайте нас… Пожалуйста… Пожалуйста, не бросайте нас, Ринпоче…

Учение на просторном зеленом поле. Толпа монахов и мирян сидят на земле вокруг одноразового трона, на котором находится Патрул Ринпоче. В ходе лекции мы видим в числе слушателей Юдру, Таши Озера и монахов, нашедших Патрула.

- Примите мои извинения, - говорит Патрул. – Я нахожусь на верху, на троне, вы - внизу. Все должно бы быть наоборот, поскольку вас много, а я один. Если б не традиция, мне самому, конечно, не пришло бы в голову забраться повыше, а вас всех заставить сидеть на сырой земле. Но вот… (Патрул осматривает трон) мне сделали это кресло, оно довольно высокое, удобное… И у меня не хватило духу от него отказаться.

Ничего… В этой непредсказуемой сансаре все меняется. Пешки становятся ферзями, ферзей съедают, они становятся пешками… Давайте, в следующий раз я сяду на землю, а вы заберетесь сюда? Хорошо? Только не забудьте мне напомнить. А то я по-привычке полезу наверх. Возможно вообще, к следующей встрече вы уже станете такими шустрыми буддами и бодхисаттвами, которые всех опережают, занимают лучшие места. Тогда мне ничего не останется, как сесть на свободный кусок земли и внимать многообразию учений. Это будет поистине прекрасно.

Пауза. Ринпоче мечтательно смотрит в небо.

- Поистине прекрасны многообразные учения будд и бодхисаттв, - продолжает Патрул, очнувшись. - Но все они в конечном итоге сводятся к двум драгоценностям. Каким именно? Я что-то забыл…

Ринпоче осматривает собрание вопросительным взглядом:

- Я в прошлый раз рассказывал. Вы тоже забыли?

- К пустоте и состраданию, - осмеливается заявить один монах.

Указательный палец Патрула уже направлен в сторону ответившего монаха, как в место обитания истины.

- Спасибо! – расцветает Ринпоче. – Пустота и сострадание! Все Будды отсюда появились, все Будды здесь пребывают, и все Будды в конце концов растворяются в единстве пустоты и сострадания. Как замечательно, что вы это понимаете. Нет иного места ни во времени, ни на карте, где бы смогли проявиться Будды. Только в единстве пустоты и сострадания. Будду не заманишь в наш мир ни большой семьей, ни модной одеждой, ни толстыми бутербродами. Не заинтересуете вы его и охотой, верховыми скачками, драгоценными безделушками. Будды не рождаются из злобы или зависти, жадности или тупости. Все, что можно наблюдать в этом мире – лишь пыль для просветленного Будды. Пыль, которую необходимо смахнуть, дабы явить свой подлинный образ – единство пустоты и сострадания.

Наверно, вы слышали, как только в мире появляется излучение просветленного ума будды, его тело норовит убежать повыше в горы и там медитировать. Некоторые считают, что будда уходит в горы, чтобы кому-то что-то доказать, набить себе цену или еще что-то.

«Несмотря на то, что Будда достиг просветления, он вел удивительно скромную и простую жизнь», - удивляются люди.

Пауза. Патрул смеется. К сожалению, аудитория здесь его не поддерживает, она «не въезжает».

- Правда, удивительно, как будды, достигнув просветления, не бросаются во все тяжкие! Но помилуйте, разве просветление кому-то обещало усложненную жизнь? Богатый гардероб? Обильный стол, мясо и вино? Может Будда учит Дхарме, чтобы у нас был успех у женщин, прочный дом и длинный язык?

Нет, Будда от всего этого бежал. И он учит тому, как от этого бежать. Если б Буда говорил с аудиторией открытым текстом, ему бы хорошо досталось после учения. Может, камнем, может палкой… Теперь вы понимаете, почему Будда убегает в горы. Так безопаснее.

Пауза, Патрул от души веселиться.

- Во всяком случае, Будда не красуется, когда уходит в горы, - продолжает Ринпоче. - Просто, ему нравится уединяться. Будда уходит от бесполезной возни и чесотки. Будда уходит, потому что мира не существует. Будда уходит, потому что существует любовь. Будда уходит, чтобы очистить любовь от усложнений. Будда уходит, чтобы полностью объединиться с реальностью сострадания и пустоты. Будда уходит, чтобы осуществить великую простоту во всем. Будда уходит, чтобы дать жизнь тысячам проявлений своего милосердия. Будда уходит, чтобы полностью присутствовать и в том, и в этом мире, и еще в бесчисленных мирах.

И наконец, мы видим, что Будда, который уходит, в действительности, никуда не уходил, а мы, которые вроде бы безначально бегаем здесь по кругу, никогда здесь по-настоящему-то и не были. Под «Здесь» я имею в виду реальность сострадания и пустоты, реальность, которой мы все «сейчас» являемся, нравится нам это или нет.

Невозможно найти даже отблеска счастья вне сострадания и пустоты. Всё благо мира – от ничтожных удовольствий нижних сфер до блаженства мира богов – основывается на одной-единственной реальности – силе личного сострадания. А сила сострадания зависит от глубины постижения пустоты.

Так что сострадание и пустота – не разные вещи. Невозможно без внутренней свободы, которую дарует пустота, познать благо сострадания, а без сострадания вам моментально наскучит самая восхитительная «пустота».

Будды пребудут среди живых существ до тех пор, пока существуют страдания. В этом не стоит даже сомневаться. Не надо никуда отправляться, чтобы встретить будду. Вы уже в санасаре - рядом всегда находятся страдающие существа. Возможно, вы сами имеете к ним отношение. А там, где есть страдание, автоматически присутствует сострадание. А если присутствует сострадание, присутствует и то, что мы называем природой Будды. Это одно и то же. Степень чистоты может быть разной, - природа будды от этого не меняется.

Что вы можете встретить чудеснее сострадания? Страдание – ад, сострадание – великое блаженство. Выбирайте. Одна и та же энергия, одно тело, один ум! Вся разница в том, куда вы тащите одеяло. Стремитесь спасти от холода всех существ - всех спасаете, и сами не забыты. Стремитесь затащить одеяло на свою голову, с вас его сдерут, да еще нашлепают: зачем спер чужое одеяло?

Не думайте, что великое сострадание не для вас, что он для «великих существ». Это глупость. Великое сострадание потому и великое, что принадлежит всем – от мала до велика. В тот же момент, когда в вас пробуждается искреннее сострадание, вам дается необходимая энергия, чтобы осуществить помощь. Таково благословение будд. В момент сострадания вы неотделимы от Будды, и для вас нет невозможного. Любое желание рано или поздно находит путь к реализации - сроки зависят от чистоты нашей мотивации. Сострадание находит путь мгновенно. Там, куда проникает великое сострадание, в одно мгновение все украшено цветами и голосами дакинь. Пусть не все это видят, но, поверьте, это так.

Когда мы страдаем, мы часто озлоблены, наши глаза не замечают цветов, уши не слышат песен дакинь, и уму может показаться, что сострадание – вещь ненужная. По крайней мере, ненужная для нас. «Отстань от меня», - говорим мы и даже грубо отталкиваем человека, который нам сострадает. Выполните, пожалуйста, одну просьбу старого ламы. Я очень редко о чем-либо прошу своих учеников, но вот это… Я прошу вас от всего сердца: не прогоняйте того, в ком зародилось сострадание. Пожалуйста, не прогоняйте. Как бы вам ни было тяжело, примите любого, кто приходит к вам с состраданием, как своего сына, как свою дочь. Пожалуйста, сделайте это ради меня.

Лучше откажите всем буддам и бодхисаттвам, но того, кто подарит вам сострадание, примите.

И с вами будут все будды и бодхисаттвы.

Пусть он не одет в парчу и не сидит на троне. Пусть, от него не будет никакой практической пользы. Понимаете, все будды и бодхисаттвы умрут, все постройки рухнут, все игрушки будут забыты, все смешается и возродится в незнакомом облике. Но сострадание… Оно не уйдет никуда. Оно не ходит, не летает, оно ближе, чем кровь и кость. Это все, чем мы живем. И тот, кто познал блаженство сострадания, падает в объятия девы-вселенной. Неужели, вы способны отрезать от блаженства сострадательного человека только потому, что у вас плохое настроение?

Так можно прошляпить Будду Майтерею. Вы, наверно, знаете, однажды придет Майтрея, будда сострадания. Сейчас он ждет какого-то будущего где-то там на облаках. Боится сюда спускаться. Боится, что мы сделаем из его сострадания котлету. И большинству из нас трудно его переубедить. Поэтому наше свидание с Майтреей откладывается на неопределенное будущее. Но для многих Майтрея вовсе не будда будущего. Для того, кто открыт состраданию, Майтрея - будда настоящего. Да, да, это так! Майтра – всего лишь момент сострадания, чего тут ждать в «будущем»? Майтра обитает повсюду! Не ищите его, не отпихивайте в будущее, он уже здесь.

Майтра в любом существе, так или иначе пробуждающих наше сострадание. И я склоняюсь перед каждым, кто дарил мне возможность сострадания. В тот момент, когда между нами появлялось чудо сострадания, мы были едины. Друг с другом и со всем, что нас окружало.

Сострадание полностью растворяет надуманные «ты» и «я», не оставляя почвы для мыслей между «ты» и «я». Всё действие моментально переносится в чистую землю. Это поистине чудесно. Пока мы принимаем прибежище в сострадании, нам не придет в голову переживать, «чем все закончится» или по какому-то другому поводу. В поле активности сострадания мы уверены: чем бы это ни закончилось, все будет благом.

Будьте же благодарны каждому существу, позволяющему себе сострадать, как Будде, передающему сокровенные учения. Ибо сокровенные учения Будды о том же самом: это всегда наука любви, наука сострадания. Сострадая всем живым существам, Будда испытывает на кончике лишь одного мизинца столько блаженства, сколько счастливые любовники в самую удачную ночь не испытают во всем теле.

Что вы найдете больше? Куда отправитесь на поиски?

Пожалуйста, никуда не ходите, ничего не ищите. Просто примите прибежище в сострадании, которое в вас присутствует изначально, и все остальное будет у ваших ног.

Ладно, если вы не готовы довериться состраданию полностью, хотя бы не бойтесь его, не стыдитесь, не пытайтесь от него сбежать. Нет никого, кто смог бы сбежать от самого себя. А кто постыдится сострадательных будд, того и Авалокитешвара постыдится, когда понадобится прожить эту жизнь, и Амитабха не заметит, когда придет время умирать.

Под финальную музыкальную тему:

Большая процессия лам и мирян провожают Патрула Ринпоче к монастырю.

Несколько высоких лам доводят Ринпоче до дверей комнаты, в которой ему предстоит остановиться. Двери открываются и… взору собрания предстает великолепное внутреннее убранство, какое только можно вообразить в богатом монастыре процветающего Тибета 19-го века.

Патрул Ринпоче не скрывает восхищения.

Затем, привычным небрежным движением закинув походную сумку на сверкающее ложе, Патрул жестом указательного пальца просит сопровождение оставить его одного.

Толпа послушно направляется к двери, покидает комнату.

Не теряя ни секунды, Ринпоче открывает окно нараспашку и выглядывает на улицу.

Панорама с высоты второго-третьего этажа ничуть не пугает Ринпоче. К тому же в поле зрения нет ни души, если только где-то вдалеке. Прекрасный пейзаж вокруг монастыря: равнина, за ней леса и горы.

Закинув сумку за спину, Патрул спускается из окна на землю по выступам в стене.

Ринпоче весело убегает по равнине в направлении лесов и гор.

Да будет благо!

Content

Павлов Айдар Патрул