Мошляк Иван Никонович

У озера Хасан

И. Мошляк

Герой Советского Союза

У озера Хасан

В ШТАБЕ

День был выходной, 24 июля 1938 года. Встал я поздно, только в девять часов сел завтракать. Пью чай, а сам все на постель поглядываю: не вздремнуть ли еще часок?

Вдруг на крыльце загрохали сапоги. Стук в дверь. Вбегает посыльный — запыхавшийся, еле дух переводит. Говорит:

— Товарищ лейтенант, вас вызывают в штаб.

Чай мой, конечно, остался недопитым.

По дороге в штаб я прикидывал в уме: по какому служебному делу меня вызывают? Как будто ничего особенно важного на сегодня не намечалось.

Но долго размышлять не пришлось. В штабе, вижу, командир полка товарищ Соленов и комиссар товарищ Бондаренко сидят над картой, задумались.

Поднял голову командир:

— Садитесь. Знакомьтесь с обстановкой. Японцы собрали большие силы в районе озера Хасан. Возможно нарушение границы. Я посылаю туда подразделение. Вам как секретарю партийного бюро нужно быть с бойцами. Собирайтесь!

— Есть! — отвечаю.

А что тут собираться? У нас всегда все собрано. Белье, полотенце, бритву, мыльный порошок, одеяло сложил в чемодан, шинель надел — и готов.

Выступить мы должны были к вечеру. Осталось несколько часов. Я поговорил с коммунистами, с комсомольцами, рассказал бойцам, какая почетная задача возложена на нашу часть.

Положение было напряженное. Радио каждый день приносило нам известия о том, что над Европой сгустились грозные военные тучи. Фашистская Германия собрала свои войска на чехо-словацкой границе.

Этот момент решили использовать японцы. Расчет у них был простой: захватить под шумок кусочек советской земли.

Правильно говорят у нас в Приморье: «На Западе аукнется — на Дальнем Востоке откликнется».

Хитрый был расчет, да просчитались самураи[1]. Спустя несколько дней я своими глазами увидел, как обернулось дело.

В ПУТИ

Грузовики с брезентовыми навесами подъезжали к казармам. Красноармейцы быстро рассаживались на скамейках под навесом, и машина отходила, давая место следующей.

Я всматривался в лица бойцов и командиров — спокойные, уверенные, молодые. «Таких людей, — подумал я, — не запугает и не осилит никто на свете».

Ровно в назначенный час, как приказал командир полка, наша колонна тронулась в путь. Замелькали дома, скоро кончилась улица, и мы выехали в поле.

Люблю я наши места! Невысокие холмы — сопки — поросли дубняком, дорога вьется по подножьям сопок, по оврагам и лугам. Трава в иных местах такая, что рослого человека не видно в ней. Когда тихо, можно услышать, как вдали ухает, шумит океан. Вот все ближе и ближе этот шум, моторы автомобилей уже не могут его заглушить, и за поворотом дороги в вечернем сумраке вдруг открывается темный океанский простор. Волны накидываются на скалистый берег и отходят в белой пене...

В бухте нас уже ждали кавасаки — большие деревянные лодки с мотором позади. Идут они тихо, но поднимают человек тридцать-сорок. Это рыбацкие суда, на них ходят в море рыбу ловить.

Погрузились мы со всем снаряжением и поехали. Проехали морем немного, потом высадились на берег и пошли пешком.

Трудный это был переход. Дорога тяжелая — то в гору, то под гору, то вброд по болоту. Мошкара одолевала — она забивалась в ноздри, в рот, в уши. Но шли мы быстро, жаловаться на дорогу никому и в голову не приходило.

Есть к озеру Хасан другая дорога — удобная и прямая. Но она открыта со всех сторон, японцы могли увидеть нас. А в военном деле успех зависит от внезапности. Враг не должен знать, где мы и какие у нас силы.

Идут бойцы, пот отирают, а сами приговаривают:

— Ничего, за этот переход японцы отдельно поплатятся!

Тихо говорят, полушопотом. Шуметь не полагается: граница рядом. И вдруг командир поднимает руку:

— Стой!

Пришли.

У ОЗЕРА ХАСАН

До берега Хасана еще несколько километров. Но туда раньше времени показываться не надо. Местность, где мы остановились, — просто открытая поляна у подножия сопки, — поросла полынью выше человеческого роста.

Надо замаскироваться: это первая задача. А с нами и кони и вооружение, — как все это спрячешь на голом месте?!

Нашли все-таки выход. Взяли длинную веревку. Переплели ею траву, как плетень плетут. Над этим плетнем на высоте метров трех от земли протянули еще одну веревку и тоже навешали на нее травы. Получилась травяная занавеска. Вблизи-то еще видно, а отойдешь шагов сто — никак не догадаешься, что эта трава не на лугу растет, а стоит стенкой, загораживает целое воинское подразделение.

И началась у нас привычная лагерная жизнь.

Привели себя в порядок: помылись, почистились, оружие еще раз проверили — не подведет ли в бою винтовка, не сдаст ли пулемет. Нет, вычищены, смазаны красноармейские винтовки и пулеметы, в любую минуту они готовы к бою.

Расставили низенькие походные палатки. Повара развели свои кухни за холмиком, чтобы дыма не было видно.

В назначенные часы провели учебные занятия, историю партии изучали. Вечером были партийные и комсомольские собрания.

Со стороны посмотреть — обычная воинская часть в лагере. А на самом деле — усиленное боевое охранение дежурит на окрестных сопках.

Вокруг лагеря расставлены дозоры. Днем по открытому месту проходить нельзя. В траве проделаны ходы, по которым бойцы пробираются согнувшись, осторожно, чтобы ничем не выдать своего присутствия.

А в нескольких километрах от нас наряд пограничников охранял сопку Заозерную, на которую точили зубы японские самураи.

Нужно вам объяснить, как расположено озеро Хасан и на что японцам нужна была наша Заозерная.

У залива Посьет последние километры советской земли тянутся узкой полосой вдоль берега Тихого океана. Здесь — узел, где сходятся три границы: СССР, Кореи и Манчжурии. Корею уже давно захватили японцы, в Манчжурии они тоже полные хозяева. Вдоль границы на нашей территории длинной узкой полосой вытянулось озеро Хасан.

Если встать лицом к озеру, увидишь на противоположной стороне крутые склоны сопки Заозерной, поросшие мелким дубняком. По гребню Заозерной и проходит линия границы. Немного правее Заозерной, на нашей стороне, — другая сопка, поменьше, называется Безымянной.

Пробраться на ту сторону озера, к сопкам, — не легкое дело. Если обходить Хасан справа, то между краем озера и границей нужно пройти по узкой полосе земли, шириной метров двести. Дорога эта совершенно открыта для японских наблюдателей — все видно, как на ладони.

Слева пойдешь — еще трудней. Здесь между берегом и границей всего полтораста метров. Вся местность — в болотах, оврагах, поросла колючим кустарником и жесткой болотной травой. Зато здесь можно пробраться по потаенным тропкам, прячась в зарослях и у подножий мелких сопочек, и выйти к Заозерной незаметно для противника.

Японские генералы знали, что нам трудно будет подвести свои войска на ту сторону озера, чтобы защитить от захватчиков Заозерную и Безымянную.

А для японцев Заозерная — лакомый кусочек. С вершины этой сопки вся наша сторона видна. Если установить на сопке пушки, можно взять под обстрел большой участок советской территории. Для этого японцы хотели захватить всю сопку целиком.

Вот какие планы были у японских вояк. Поэтому-то мы и стояли лагерем здесь, в нескольких километрах от сопки Заозерной, по эту сторону озера Хасан, — небольшая красноармейская часть, высланная вперед, чтобы в нужный момент ответить ударом на первый удар врага.

ОДИННАДЦАТЬ ГЕРОЕВ

Несколько дней прошло в напряженном ожидании. Нельзя было ни громкого слова сказать, ни лишнего движения сделать. Спали по очереди. Из лагеря не выходили. Враг не должен был подозревать нашего присутствия. Мы ждали.

Очень много молодых красноармейцев в эти дни подали заявления в комсомол. Чувствовали бойцы, что приближается серьезное дело, и в бой хотели итти комсомольцами.

Дозоры заметили, что корейская деревушка, расположенная по ту сторону границы, будто вымерла.

Несколько дней подряд никто не выходил на поле.

Это означало, что японцы выселили жителей, видимо готовясь к военным действиям.

До 29 июля все было тихо.

В этот день, как всегда, каждый с раннего утра занимался своим делом.

Пообедали. Как сейчас помню, повара сварили борщ и очень вкусную кашу. Обедать приходилось просто, без затей.

Прямо на траве расстилали брезент. Котелок между коленями — и кушай на здоровье!

Покушали, пьем чай. Вдруг подкатывает легковая машина, выскакивает пограничник.

— Командира подразделения просят немедленно в комендатуру!

Комендатура пограничной части была поблизости.

Ничего мы не спросили у пограничника, только подтянулись сразу. Почувствовали: начинается!

Недолго пробыл командир в отсутствии — через четверть часа он вернулся и сразу приказал готовиться выступать.

А мы уж давно готовы. Через пять минут снялись с места.

По дороге нам командир все рассказал.

В ночь на 29-е японцы сосредоточили на своей территории целую роту пограничных войск.

Темно было, да еще туман опустился. В наших местах такие туманы бывают по ночам, что руки своей не видно. Вот этим и воспользовались японцы — подвели свои войска к границе незаметно.

Наутро с криком «банзай» японцы кинулись через границу на нашу сопку Безымянную.

Одиннадцать советских пограничников стояли тогда на сопке в дозоре, одиннадцать героев. А японцев было человек двести пятьдесят. Но не дрогнули наши бойцы. Закидали врагов гранатами, били из винтовок.

Японцы наседали, подступали все ближе. Уже стрелять нельзя было. Завязалась рукопашная. Бились наши штыками, прикладами. И только когда пятеро из наших пограничников погибли, а остальные шестеро были ранены, японцам удалось не надолго захватить Безымянную.

Едва раздалась перестрелка на Безымянной, наши пограничные части мигом бросили туда подкрепление и, кроме того, вызвали нас.

Нужно было пройти несколько километров. Бойцы мчались бегом, — мне, верхом на коне, удалось лишь немного опередить их. Но когда мы добрались до Безымянной, все было уже кончено. Пограничные части еще раньше успели гранатами и штыками отбросить захватчиков.

Я увидел на склоне сопки одного из убитых японцев. Тяжелые солдатские ботинки были перекинуты у него через плечо, а на ногах — легкие туфли, чтобы легче бегать.

Не помогли самураю туфли — не убежал.

И с каждым так будет, кто с оружием шагнет на советскую землю.

ГРАНИЦА

Теперь мы стояли на самой границе Советского Союза.

Если попадет сюда человек в первый раз, он оглянется и разведет руками: «Где же граница?»

И ничего не увидит.

Семь лет тому назад, по пути на Дальний Восток, я старался вообразить себе границу. Я думал: натянута колючая проволока, расставлены пограничные столбы, японские жандармы стоят вдоль границы чуть ли не шеренгой.

Приехал, смотрю — нет ничего: ни столбов, ни проволоки, ни жандармов. Обыкновенная земля, трава, речушки, сопки, рощи. А граница — только у командира в полевой сумке, на карте нарисована четкой линией. Но любой пограничник точно покажет вам, где она проходит: вот по этой кочке, мимо того кустика травы, потом посредине ручейка до поворота, а оттуда — по ту сторону большого серого валуна и на два метра ближе оврага, вымытого весенним ливнем.

И выходит, что эта линия на карте крепче каменной стены. Ни человек, ни зверь не пройдет незамеченным. Разве птица перелетит.

С 1934 года я знаю район озера Хасан, помню каждый кустик. Осмотрелся по сторонам: вот на японской стороне широкая река Тумень-Ула протекает; дальше опять равнина, лесок.

Далеко на горизонте железная дорога угадывается. Кругом ни одного живого японца не видно — попрятались куда-то, почесывают битые места. Бывало в спокойное время увидишь: на кукурузном поле работают оборванные корейцы, пашут деревянной сохой. Впряжены в соху иногда волы, а зачастую и сами люди. Помещик с палкой ходит; чуть крестьянин остановится передохнуть, помещик бьет его по спине...

Такие картины мы раньше видели часто. А тут — ни души. Тишина кругом, спокойствие. Только надолго ли?

На границе тишина — вещь подозрительная.

Мы выставили секреты (так у нас называются замаскированные наблюдательные посты) и залегли на склоне сопки. Не спим. Винтовки, пулеметы заряжены, не выпускаем оружия из рук. Вечер наступил. Звезды на небе появились, темная ночь легла над сопкой. Тихо. А к утру сгустился тяжелый молочный туман. Лежим. Влажный холод пробирает бойцов; ко сну клонит. Но никто не сомкнул глаз. Ждали — каждую минуту японцы могут снова под прикрытием тумана двинуться в атаку.

Разговаривать в секрете нельзя. Но я знаю, о чем думали мои товарищи в эту бессонную, томительную ночь. И по собственным своим мыслям знаю, и по нахмуренным, будто окаменевшим лицам лежавших рядом со мной бойцов, и по шопоту, который иной раз вырывался у кого-нибудь сквозь стиснутые зубы: «Только суньтесь, гады!..»

Думали о том, чтобы достойно встретить и уничтожить обнаглевших врагов. Думали о раскинувшейся за нами родной стране, которую мы должны были защитить со славой. Думали о великом вожде — о любимом Сталине — и чувствовали, что он тоже в эти минуты думает о нас.

Туман стал редеть и оседать росой на холодных дулах винтовок. Посветлело. Огромное розоватое солнце показалось над рощей.

Так и не сунулись к нам самураи в эту ночь. Видно, здорово им попало от горсточки пограничников — не сразу очухались.

Мы с сопки не ушли. Весь день продежурили. Снова наступил вечер. На этот раз туман был особенно сильным. От озера, от реки он поднялся почти до самой вершины сопки. Стемнело. Прошел час, другой, третий...

И вдруг — винтовочный выстрел.

ЧЕТЫРЕ АТАКИ

Я снайпер, был начальником снайперской команды и воспитал немало сверхметких стрелков. В снайперском деле важны не только глаз и рука. Лишь тот снайпер выполнит свою задачу и сам останется невредим, у кого нервы железные. Про себя могу, не хвастая, сказать, что я довольно спокойный человек.

Но тут меня чуть не рвануло с места — кинуться с винтовкой наперевес навстречу тому, кто стрелял. Едва я сдержался.

За первым выстрелом последовал второй, третий, четвертый. Потом — треск, точно швейная машина застрочила: пулеметная очередь.

Это мы уж слушали спокойно. Сразу раскусили, в чем дело: японцы думали, что мы им ответим тоже выстрелами и ружейные вспышки выдадут наше расположение.

Не удалась японская провокация. Ни одного выстрела с нашей стороны не раздалось.

Тогда они решили итти напролом.

Мы издали услышали дикие крики и топот. Лежим, молчим. Топот ближе, можно разобрать, что воют японцы: «Банзай!»

Подпустили мы их на близкое расстояние. Тут наш командир пустил световую ракету. Взлетела ракета высоко, как малая звездочка, потом ярко зажглась и медленно пошла вниз, освещая большое пространство. И раздалась команда:

— Огонь!

Вот тогда-то и грянули залпами советские винтовки. Били на выбор, били метко. Сыпались убитые японцы со склона сопки, но живые все-таки лезли вперед...

Лезли недолго.

Не выдержали нашего огня японцы, отступили.

Опять лежим и ждем. Видели мы — враг многочислен. И это не пограничный жандармский отряд, а настоящая армейская часть, вооруженная большим количеством пулеметов и минометов. Позже они пустили в ход и артиллерию.

Мы знали, что японцы вернутся.

Действительно, минут через двадцать опять раздались дикие крики: «Банзай!»

Да куда уж там «банзай»! Не то что продвинуться вперед — и назад-то не всем удалось уйти. Били наши бойцы по захватчикам из винтовок и из пулеметов, бесстрашно подпускали поближе и расстреливали в упор.

Комсомолец Бабушкин все со своим ручным пулеметом разговаривал. Выпустит очередь, погрозит пулемету пальцем: «Но-но, без промаха бей!» — и опять приложится к прицелу. В самом деле, пулемет в руках Бабушкина бил без промаха, косил японцев. Дважды бесстрашный пулеметчик был ранен, но не уходил с поля битвы. Только когда рядом с ним разорвалась японская граната, израненный осколками Бабушкин расстался со своим оружием.

Отбили вторую атаку. Вскоре японцы в третий раз кинулись на нашу сопку. Много их было — в пять-шесть раз больше, чем нас. Видно, японские генералы, не жалея, посылают своих солдат в огонь.

Жестокая, долгая была схватка. Не только ружейным и пулеметным огнем, но и штыками мы встретили японцев.

Младший лейтенант Бакулин три раза водил свой взвод в атаку и отбрасывал японцев назад: не выдерживают они штыкового удара — боятся.

В четвертый раз товарищ Бакулин кинулся впереди взвода на неприятеля, но тут вражеская пуля свалила его. Он был ранен в грудь. Хлынула кровь и залила его комсомольский билет, лежавший в кармане гимнастерки; кровью истекал человек, не в силах был подняться, а покинуть поле боя не хотел.

Политрук лейтенант Долгов повел роту в атаку с возгласом:

— За Сталина! За родину!

— За Сталина! — загремело над сопкой, и будто новые силы почувствовали все. Мы кинулись в бой — и вновь отразили врага.

Японское командование, видимо, решило во что бы то ни стало захватить наши сопки. Началась четвертая атака. Многотысячный отряд японцев пошел на Заозерную и Безымянную. Выходило, что на каждого красноармейца придется по нескольку десятков японцев. Наше командование приказало отойти на ближнюю высоту, чтобы дать бойцам передохнуть и подождать подхода наших главных сил.

Дорого досталось японцам удовольствие потоптаться немного на высоте Заозерной. Они потеряли убитыми огромное количество солдат.

Японцы очень любят хвастать своим «самурайским» бесстрашием. Откуда оно берется, я узнал в эту же ночь. На поясах убитых японцев висели фляжки. Я взял одну, раскупорил, понюхал — «самурайский дух» шибанул мне в нос. Это была водка.

Японцы ходят в атаку пьяные. Поэтому они так громко кричат. Но, как видно, храбрости все-таки водка им не прибавляет.

НА ПУЛЕМЕТНОЙ

Японцы стали хозяйничать на сопках Заозерной и Безымянной. За каждым кустом установили пулеметы, в каждой лощинке — орудия. Вырыли окопы, опутали все кругом колючей проволокой. И на ближних сопках, по свою сторону границы, установили пулеметы.

Посмотреть — прямо неприступную крепость создали, никак к ним не подберешься!

Всю местность японцы держали под обстрелом. Каждая их батарея била по определенному участку, так что подхода не было нигде.

Тем временем подошли новые части нам на подмогу. Был приказ: 2 августа двинуться в атаку.

В ночь на 2-е позвал меня к себе командир полка.

— Вы, товарищ Мошляк, местность знаете. Возьмите подразделение, отправляйтесь на левый фланг в разведку. Надо разведать дорогу и узнать расположение огневых точек[2] противника.

Пошли мы в разведку. Впереди командир взвода Свириденко и я, за нами бойцы. Захватили с собой не только винтовки и гранаты, но и тяжелые станковые пулеметы.

Ночь была светлая, лунная. По открытому месту итти нельзя — увидят. Мы свернули к одному из озер и зашагали прямо по воде, по прибрежным трясинам. Я хоть сапоги скинул, а другие прямо в сапогах по колено в грязи брели. Кое-где пришлось пробираться ползком.

Дошли мы до заранее указанного командиром места. Залегли, осмотрелись, послали донесение командиру. За нами вскоре двинулись все остальные подразделения. Стали устраиваться на ночь. На лошадях привезли ужин.

Больше всего на свете мне хотелось спать. За последние трое суток удалось сомкнуть глаза два-три раза по часу, не больше — днем, во время случайных передышек между боями. Но теперь о сне и думать было нечего. Говорю бойцам:

— Помните картину «Чапаев»? Там тоже послали людей в секрет, а они заснули. Помните, чем это кончилось?

А у самого в глазах все плывет.

До утра все было спокойно. На рассвете командир полка отдал приказ: готовиться к наступлению на сопку Пулеметную.

Это название мы дали сопке уже во время боя. Она была сплошь уставлена японскими пулеметами. Когда Они все сразу начинали стрелять, казалось, что сопка шевелится.

Чтобы добраться с левой стороны к Заозерной, нужно было прежде всего заставить замолчать эти пулеметы.

Японцы хотели схитрить, сделать то же самое, что мы с ними сделали в ночь на 31 июля: подпустить поближе и расстрелять в упор. Они открыли огонь, когда мы уже были в четырехстах метрах от Пулеметной. Но, видно, недаром наши бойцы и командиры проходят в Красной армии боевую подготовку. Все японские пули летели мимо. Хотите знать, почему?

Мы занимали напротив Пулеметной сопки небольшую высоту. Между нею и Пулеметной была глубокая лощина. Чтобы начать штурм, нужно было собрать наши силы в этой лощине.

На своей высоте мы установили пулеметы и стали бить по японским гнездам. Японцы были вынуждены ответить огнем по нашим пулеметам. А мы тем временем в лощине подтягивали свои части, накапливали силы для штурма. Мы оставались невредимы, потому что пули летели высоко над нашими головами: японцам пришлось главное внимание сосредоточить на наших пулеметчиках, занявших высоту.

Командир полка отдавал последние распоряжения перед штурмом. Вдруг подходит к нему заведующий столовой, старшина Рыжков:

— Разрешите, товарищ майор, принять участие в бою.

Рыжкову в бой итти необязательно, его дело — людей кормить. Но как можно отказать человеку в такой просьбе? Разрешил командир. Взял наш Рыжков ручной пулемет, подобрал себе помощника и пошел с нами.

Я не помню, кто первый крикнул:

— За Сталина! За Сталинскую Конституцию!

Возглас этот подхватили все бойцы.

Мы врассыпную карабкались по склону, стреляя на ходу. Ложились, отстреливались из-за прикрытий и снова бросались вперед, со всех сторон окружая самураев. И наконец добрались до японских укрепленных точек, где засели пулеметчики.

Как увидели японцы, что дело дошло до штыков, бросили всё, побежали, посыпались с Пулеметной.

Нужно отдать справедливость самураям: быстро бегают. Когда они удирают, их трудно догнать. Но мы их и не преследовали дальше, не увлеклись погоней. Свою задачу мы выполнили: Пулеметная была взята.

Много бойцов и командиров отличилось в бою за сопку Пулеметную.

В мирной обстановке не сразу разберешь иного человека — на что он годится. А в бою каждый показывает свои настоящие качества. Сколько скромных, тихих людей проявили в эти часы доблесть, отвагу и хладнокровие! Взять хотя бы того же Рыжкова. Во время боя пуля попала в его пулемет, вывела оружие из строя. Он мгновенно выхватил у одного из раненых винтовку и побежал дальше.

Перебираю сейчас в памяти всех бойцов и не могу вспомнить ни одного, кто бы струсил или растерялся перед лицом врага.

Трусость в бою — самое опасное: трус погибает первым. Можно ошибиться, попасть в тяжелое положение — все это еще не страшно. А если растерялся — пропал.

Командира отделения Захарова все очень любили в полку. Он был комсорг лучшей нашей комсомольской группы. Веселый, шустрый парень, крепыш. Когда мы пошли на Пулеметную, он одним из первых кинулся вперед. На поясе и в руках у него было штук восемь гранат; японцы вокруг него прямо на воздух взлетали. У вершины сопки Захаров увлекся и прорвался со своим отделением вперед. Смотрит — кругом японцы, наседают со всех сторон. Выйти из окружения нельзя.

Захаров не растерялся: мигом приказал бойцам залечь в траве спинами друг к другу и открыл огонь из винтовок и ручного пулемета. Отделение окружило себя огненным кольцом. Японцы бились, бились — никак не могли к нему подобраться. Держался Захаров до тех пор, пока не подошли к нему на помощь наши части, и вышел невредим из опасности.

СНАЙПЕРЫ

Пулеметную мы заняли. Теперь предстояло подготовиться к дальнейшему продвижению.

Японское орудие обстреливало нас с Заозерной. Со стороны реки Тумень-Ула японцы установили станковые пулеметы, тщательно замаскированные. Огонь этих пулеметов мешал нам правильно распределить свои силы на сопке.

— Мы им сейчас заткнем глотку! — сказал лейтенант Евдокимов.

Он с десятью бойцами взял четыре пулемета и незаметно установил их в кустарнике, за маленькой возвышенностью: два направил на Заозерную, два — на пулеметное гнездо у реки. И так мастерски повел огонь, что скоро замолчали и пушка и пулеметы японские. Только завидит Евдокимов, что к пушке приближаются японские артиллеристы, он дает очередь. Японцы отбегают, прячутся. Потом опять. Так пришлось пушке стоять без дела — евдокимовские снайперы-пулеметчики не подпустили к ней ни одного японского солдата. Мы смогли без особых помех перегруппироваться. Позже пулеметы Евдокимова замечательно поддерживали наше наступление.

Отличились еще в этот день снайперы Корнеев и Русских. Крепкие парни, хладнокровные, решительные, находчивые.

Я уже говорил о том, какие должны быть нервы у снайпера. Но этого мало, чтобы стать сверхметким стрелком. Снайперы ведь действуют в бою не массами, не подразделениями, а в одиночку, каждый сам по себе. Снайперу дают, например, такое задание: подавить огневую точку противника. Допустим, окопался где-нибудь вражеский снайпер или пулеметчик или установлено замаскированное орудие. Из этой точки противник ведет огонь, стреляет. Снайпер должен заставить точку замолчать. Тут, в бою, уж некогда спрашивать у командира, с чего начинать выполнение задания. Надо самому думать, да побыстрей. Снайперу нужно научиться считать время не часами и не минутами, а секундами и долями секунды. Нужно сразу спрятаться или окопаться, чтобы на поверхности земли и духу твоего не было. Только ствол винтовки незаметно высовывается из кустика или из-под пучка травы.

Снайперская винтовка — тоже не простая вещь. Снайпер смотрит в оптический прицел — подзорную трубу, установленную над затвором винтовки. В эту трубу удаленные предметы кажутся близкими и ясными.

Снайпер должен прицелиться, учесть силу и направление ветра и еще много разных обстоятельств, влияющих на полет пули, и плавно спустить курок.

А за те секунды, которые вам понадобились на то, чтобы прочесть здесь описание выстрела, снайпер должен сделать не один, а много выстрелов. Он бьет по движущимся, перебегающим, замаскированным противникам, по их командирам и наблюдателям, по пулеметным щелям в башнях вражеских танков, по спрятавшимся в подземных укреплениях вражеским снайперам и пулеметчикам. А своего существования выдать нельзя ни единым движением. Если пошевелишься неосторожно, или приметно сомнешь траву, или если блеснет в сумерках огонек из твоей винтовки — погиб. Закидают тебя враги снарядами, засыплют свинцовым градом — и нет тебя.

Опасное, но славное дело — быть снайпером. Зато и боялись же японцы наших сверхметких стрелков!

Корнеев и Русских — это наши «зубры», бывалые, опытные бойцы. Учились они у меня в снайперской команде, стали отличными стрелками. Когда окончился срок их службы в Красной армии, они остались на сверхсрочную — не захотели уходить из родного полка.

3 августа днем лежали мы с ними на скате Пулеметной сопки. Шла перестрелка. Одна японская пушка нас очень донимала: хорошо замаскировалась, пристрелялась и била.

Дал я задание своим снайперам: обнаружить пушку и вывести из строя ее прислугу. Приникли тут два друга к своим прицелам — лежат, молчат.

Минута прошла. Потом разом — два выстрела. Через несколько секунд — еще два. Прислушиваюсь — молчит японская пушка.

Через минуту заметили наши снайперы — метрах в четырехстах от нас по зарослям пробираются гуськом шесть японцев. Видно, хотят зайти нам в тыл. Корнеев и Русских разом вскинули винтовки. Вижу, падают из шестерых японцев двое — передний и задний. Остальные четверо растерялись, не понимают, откуда опасность, куда бежать — вперед или назад. Снова двойной выстрел — упали второй и пятый японцы. А через секунду и последних двух не стало.

По одному патрону на каждого врага — больше настоящему снайперу тратить не полагается.

Не хуже этих двух «зубров» бил японцев снайпер Крюков. Он был серьезно ранен в бою, но наотрез отказался уйти в тыл. Сделал себе перевязку и продолжал стрелять. С поля боя он ушел одним из последних.

Японским снайперам пришлось хуже, чем нашим. То ли у них сноровки нехватило, то ли у наших красных бойцов ее было с избытком — объяснить не сумею. Но вот какой случай произошел через несколько дней после взятия Пулеметной.

Заметили мы, что где-то притаился японский снайпер. Младшему командиру комсомольцу Мичугову было дано задание: найти этого снайпера и уничтожить.

— Есть найти и уничтожить японского снайпера!— ответил Мичугов и забрался на возвышенное место, откуда удобнее наблюдать.

Смотрит Мичугов внимательно в бинокль, разглядывает каждую кочку. Вдруг видит — где-то в поле на долю секунды взметнулась легкая пыль, по траве узкой полоской пролетела рябь. Откуда бы это? Линия расположения японцев метров на двести дальше от того места. Кругом поле, трава. Значит, сидит там снайпер, высланный впереди линии фронта. Мичугов неотрывно следил за намеченной точкой. Вот опять мелькнула полоска ряби. Так и есть — это трава клонится от ветра, поднятого пролетающей пулей.

Прицепил Мичугов к поясу несколько гранат и пополз.

Мы с тревогой смотрели ему вслед. Нет ничего опаснее, как подбираться к засевшему в секрете снайперу, да еще по такой открытой местности, в низкорослой траве.

Но Мичугов полз с умом, мастерски. Ползти по земле ведь тоже надо уметь. Сначала медленно выдвигается одна рука, потом другая, потом нога, потом другая нога, наконец подтягивается туловище. Шаг сделан. Не торопясь, так же начинают делать второй шаг. Голову поднимать нельзя, носом роешь землю и направление угадываешь больше чутьем и соображением.

Метров триста прополз таким образом Мичугов. Он решил взять снайпера живым. Наконец до логова снайпера осталось несколько шагов. Еще раз, другой подтянулся Мичугов — и схватил рукой ствол винтовки японца. Выстрелил снайпер, да неудачно — только ранил Мичугова в ладонь.

А наш комсомолец Мичугов как ударит японца гранатой по голове — и прикончил.

Японскую снайперскую винтовку прихватил Мичугов с собой да еще из любопытства подобрался поближе — заглянул в яму, где скрывался снайпер. Яма была устроена аккуратно, бойница сделана в виде узкой щели. На дне ямы оказались продукты и запас воды и водки. Видно, самурай собрался здесь немало времени провести.

Обратно славный комсомолец Мичугов добрался тоже ползком, осторожно. Осмотрел я винтовку, которую он принес. Винтовка была, как говорится, «не глянец». Наша советская лучше — верней бьет и надежней.

КОММУНИСТЫ

Два дня у нас была передышка. Наше командование собирало силы для решающего удара.

Мы это время использовали для отдыха и подготовки к новым боям.

5 августа в ложбинке под прикрытием горы шло партийное собрание. Японцы постреливали, снаряды то и дело гудели над нами в небе. Но даже самые молодые бойцы уже не обращали на них внимания: обстрелялись, привыкли, перестали «кланяться» — нагибаться под пулями.

Важнейший вопрос обсуждали коммунисты на своем собрании.

Был получен приказ: в ночь на 7 августа занять высоту Заозерную.

Значение этого приказа должен был понять каждый коммунист в части, каждый комсомолец, каждый беспартийный боец. Это было задание партии, задание правительства, задание стосемидесятимиллионного советского народа.

Кто выступал — говорил коротко. Вообще в Красной армии слишком длинные речи не в почете, а тем более в боевой обстановке.

Комиссар, и командир полка, и командир дивизии четко объяснили, что нужно сделать, чтобы выполнить задачу. Коммунисты на этом собрании решили: наша часть должна первой вступить на сопку Заозерную и поднять на ее вершине красный флаг, священный флаг социалистической родины.

Тут же началось соревнование: какая рота или взвод нашей части завоюет право поставить флаг на сопке.

К вечеру все командиры подразделений запаслись красными флагами. Каждый стремился быть первым.

На том же собрании стоял вопрос о приеме в ряды партии.

За несколько дней в моей полевой сумке скопилось тридцать заявлений от бойцов и командиров. Второпях, на клочках бумаги, в перерыве между двумя атаками, были написаны эти заявления.

Люди просили принять их в большевистскую партию.

Об этих товарищах не нужно было много говорить. Они прошли боевую проверку. Под огнем противника, не щадя жизни, они показали свою преданность великому знамени Ленина — Сталина.

Комсомолец Глотов командовал взводом. 2 августа он брал Пулеметную сопку с левого фланга. Во главе взвода он шел бесстрашно, как настоящий большевик, и закидывал японских самураев гранатами. Он был человек большой отваги и преданности.

Мы приняли Глотова в партию.

И таких, как Глотов, было много. За время боев наша партийная организация не редела, а росла. В комсомол же за эти дни вступили почти все молодые бойцы полка.

Старший лейтенант Змеев до собрания не успел подать заявление о приеме в партию. Он передал мне заявление на следующий день, перед самым штурмом Заозерной.

Змеев с виду малозаметный человек. Невысокий ростом, говорит очень тихо, сдержанный. Протягивает мне заявление и говорит вполголоса, отрывисто:

— Хочу в бой итти коммунистом. Если убьют, считайте коммунистом.

— Будем считать тебя коммунистом, товарищ Змеев, — ответил я.

Пожали мы друг другу руки и разошлись по местам.

ПОДГОТОВКА

Ночь перед штурмом прошла спокойно. Часть бойцов стояла в боевом охранении — на наблюдательных постах. Но и остальные не спали. В окопах и просто на траве сидели красноармейцы и командиры, не выпуская оружия из рук. Медленно проходили ночные часы.

Утро началось грохотом орудийного выстрела. Уже рассветало; от сопок длинные резкие тени падали в долину.

Над вершиной Заозерной невысоко поднялась черная тучка и через минуту спала вниз. Это был разрыв снаряда. Наша артиллерия начала подготовку к атаке.

Я видел в бинокль, как рвутся снаряды у японских окопов и батарей. Взлетало облачко земли, а с ним колесо орудия или пулемет.

Японцы заволновались, забегали, стали отстреливаться. Но все гуще ложились наши снаряды вдоль гребня Заозерной, отголоски разрывов эхом докатывались до нас.

В это утро наши артиллеристы показали класс стрельбы. Они вели ураганный огонь по точно намеченным целям. Кажется, ни один снаряд не пропал даром.

Командир артиллеристов старший лейтенант Моисеев нащупал японское «гнездо», склад боеприпасов. И прямо угодил туда снарядом. Рванулись, взлетели на воздух японские гранаты, целая пушка была подброшена взрывом на несколько метров вверх, и, видно, плохо пришлось самураям от собственного своего порохового склада.

Уцелевшие японцы бросились бежать. Моисеев преследовал их метким шрапнельным огнем, пока не уничтожил всех.

Бойцов наших жгло нетерпение, рвались в атаку:

— Скоро ли?

Я, как мог, успокаивал:

— Дайте срок, нужно ведь для нас путь подготовить. Сначала артиллерия разворотит японские окопы, батареи и укрепленные точки, а потом уж пехота пойдет. Чем лучше артиллерийская подготовка, тем меньше мы понесем жертв. Помните, что товарищ Ворошилов сказал: победу надо одерживать малой кровью, беречь жизнь каждого красноармейца.

Но трудно успокоить людей, когда они видят, что на нашей, на советской земле стоят захватчики. Хмурились бойцы, отворачивались, ничего не отвечали.

Уже далеко за полдень было, а канонада все не прекращалась. Солнце жгло, день был на редкость жаркий.

Мы лежали и слушали, как ухают пушки, как протяжно воют летящие снаряды. И вдруг появились новые звуки. Тихое, но явственное гуденье услышали мы откуда-то издали, с севера.

— Самолеты! Ура, самолеты летят!

Они появились из облаков, лежавших на горизонте. Ровным строем летели они, как на парад. Это были могучие, быстроходные бомбардировщики в сопровождении истребителей и штурмовиков. Через несколько минут они уже мчались над сопкой Заозерной на большой высоте.

В какой момент от самолета отделяется бомба, как она летит вниз — уследить трудно. Зато очень хорошо видно, где она упала: столб земли и осколков поднимается на высоту пятиэтажного дома.

Самолеты пролетали над сопкой — одна группа, другая, третья, четвертая... много их было! И после каждой группы в воздухе повисала туча разрывов.

Японцы встретили самолеты яростным огнем зенитных батарей. Но наши летчики с замечательным искусством уходили из-под обстрела. Они маскировались в легких облачках, висевших на небе, ныряли вниз, «свечкой» набирали огромную высоту и беспощадно забрасывали самураев бомбами.

По вспышкам японских зениток летчики узнали, где расположены батареи врага, и туда направили главный удар.

Пролетели самолеты, повернули назад. Это был первый залет. Видны стали черные пятна на зеленом теле сопки — места, где разорвались бомбы.

Высоко-высоко в небе были наши герои-летчики, но хотелось протянуть им руку и крепко пожать.

На всю жизнь я запомнил маленький истребитель, который вступил в бой с целой зенитной батареей японцев.

Летчик, видимо, нащупал замаскированную батарею, спустился низко и дал по ней очередь из пулемета. Японцы открыли по нему стрельбу, да куда там! — истребитель пулей взлетел вверх, развернулся и вновь пошел на снижение и опять обстрелял батарею.

Так несколько раз. Будто заколдовали эту машину — не берут ее японские снаряды. И вдруг с большой высоты истребитель пошел прямо вниз, крутясь «штопором».

«Ну, — думаю, — подбили все-таки. Погиб наш товарищ».

И японцы, видимо, решили, что машина подбита, и прекратили стрельбу.

Вот уже метров двести до земли осталось, не больше.

Вдруг истребитель вышел из штопора, полил пулеметным огнем батарею и ускользнул вверх. Поняли японцы, что советский летчик издевается над ними, да поздно.

Долго глумился этот истребитель над японской батареей и заставил все-таки ее замолчать — расстрелял с воздуха.

Жаль, до сих пор не знаю, как фамилия этого летчика, — хотелось бы с ним познакомиться.

После первого залета последовал второй, третий, четвертый.

Японцы, боясь опять выдать свои батареи, уже не пытались отстреливаться.

Часа два всего продолжалась бомбардировка Заозерной с воздуха. Но когда самолеты улетели, я не узнал знакомой сопки. Она была разворочена и изуродована, местами вся земля с поверхности была сорвана взрывами, и обнажился скалистый остов горы.

Японские укрепления были аккуратно продырявлены бомбами вдоль и поперек. В иных воронках, кажется, можно было спрятать целый батальон.

Я думаю, теперь на сопке Заозерной года три ничего расти не будет.

Подготовка к штурму закончилась. В наступление пошла пехота.

ФЛАГ РОДИНЫ

Мы двинулись в пять часов дня. До вершины Заозерной было не больше трех километров. Чтобы пройти это расстояние, нам понадобилось пять с половиной часов непрерывного боя.

Воздушная и артиллерийская бомбардировка разворотила укрепления японцев. Много самураев бесславно окончили свою жизнь в этот день. Но еще остались невредимые японские батареи, да и солдат достаточно уцелело. Чтобы удержать сопку, японцы стянули огромные силы: несколько десятков тысяч человек.

Перед нами лежала изрезанная, бугристая низина с болотами, трясинами и низенькими холмиками, поросшими высокой травой.

Сначала двинулись мощные быстроходные танки. Они расчищали и указывали нам путь.

Японцы встретили танки артиллерийским огнем. Стреляли почти в упор, прямой наводкой. Но танкистов наших не остановили.

Трудно рассказать словами, как выглядит поле сражения, по которому идут танки.

Я не первый год в армии, кое-что повидал. Но когда огромные боевые машины рванулись вперед, ныряя по пригоркам, подминая под себя деревца, разбрызгивая лужи, мне стало страшно и весело.

Танкисты утюжили склоны Заозерной, раскидывая укрепления и стреляя по разбегавшимся японцам. Японскую пушку, которая попала под гусеницы, просто вдавило в землю тяжестью танка.

Много славных подвигов совершили в этот день танкисты. Их командир, который вел «головную», переднюю машину, забирался на такие крутизны, что казалось — вот-вот танк перевернется и скатится вниз.

За танками пошла пехота. Наступали с разных сторон, рассыпавшись по полю. Каждый шаг делали с боем. Сначала продвигаются пулеметы, косят неприятеля, заставляют отступать. Потом бойцы со штыками наперевес, с гранатами прорываются вперед и еще дальше отбрасывают самураев. Прошли пятнадцать-двадцать метров — опять подтягиваются пулеметы, и бой продолжается.

Я шел с батальоном, который продвигался по самому берегу Хасана. Местами озеро глубоко вдается в скалистый берег, получаются заливы, бухточки. Мы бежали, часто по пояс в воде, высоко подняв оружие, от прикрытия к прикрытию.

Жара стояла невыносимая, пот градом лился по лицу. Японская артиллерия била по каждому замеченному бойцу.

Красноармеец Попов нес станковый пулемет. Переходили болотце. Вдруг Попов почувствовал, что его сапоги засосала жидкая грязь, двинуться вперед нельзя. Чтобы высвободиться из трясины, нужно было выпустить из рук пулемет. Но Попов изловчился, вытянул одну ногу из сапога, потом другую и босиком побежал дальше. Добрался до кочки, установил свой пулемет — и ну поливать огнем японскую пехоту!

Благодаря находчивости Попова часть быстро продвинулась вперед и заняла нужный пункт. Наступление в этом направлении было обеспечено. Я направился к третьему батальону.

Вдруг вижу — лежит в траве пулеметная лента, двести пятьдесят патронов. Обронил кто-нибудь. Захватил я ленту с собой, бегу дальше.

Третий батальон шел по открытой местности. Японские пули летели над головами. Пуля на лету тоненько воет, поет, как большой комар. Снаряды японские рвались кругом. Но батальон шел вперед.

Я встретил командира пулеметной роты лейтенанта Шустрова. Давно мы с ним дружили, он был замечательный человек: веселый, храбрый, преданный.

— Эй, — кричу, — Шустров! Вот тебе подарок — двести пятьдесят штук патронов.

Взял Шустров ленту, усмехнулся.

— Спасибо, пригодится самураям на закуску.

Только мы с ним расстались, слышу — рядом что-то тяжелое упало в траву. Я оглянулся — нет Шустрова. Кричу:

— Шустров!

Он молчит. И вдруг я вижу: лежит Шустров ничком в густой высокой траве, пулеметная лента зажата в руке. «Чего он, — думаю, — огня испугался, укрывается?»

Наклонился я над товарищем своим, командиром пулеметчиков Шустровым, и увидел, что он мертв. Японская пуля ударила его прямо в сердце.

Больно мне стало. Чувствую — не могу слова сказать. Снял с Шустрова наган, взял его партбилет, документы, сунул себе в сумку. Потом вынул из остывшей руки пулеметную ленту и пошел.

Я знал, что горько поплатятся японцы за кровь моего друга лейтенанта Шустрова, за кровь многих верных сыновей нашей родины, которые, как и он, погибли в славном бою.

Третий батальон продолжал наступление.

Ленту, взятую у Шустрова, я отдал пулеметчикам.

Вышел из строя командир батальона старший лейтенант Разодеев — его тяжело ранило в ногу. После него я был старшим в батальоне. Раздумывать в бою некогда, я крикнул:

— Слушай мою команду!

И с этой минуты ответственность за батальон легла на меня.

Мы приближались к скатам Заозерной. Был уже вечер.

С командиром первого батальона Змеевым мы договорились, кто с какой стороны будет наступать. Я повел своих бойцов с левого фланга, он — с правого.

Проволочные заграждения нас не остановили — мы их резали ножницами, рвали гранатами и шли вперед. У самого подножья Заозерной мы наткнулись на телеграфный провод, натянутый невысоко над землей. Зачем? Право, не знаю. Может быть, японцы думали, что в темноте бойцы будут спотыкаться о него и падать. Но я просто наступил на него ногой, и мы перешли эту «преграду».

Крутизна была большая, пришлось карабкаться ползком по высокой траве. В темноте можно было неожиданно нарваться на врага или случайно обстрелять своих. Шли осторожно. Но та же темнота помогла нам — японцы потеряли из виду направление, в котором двигался батальон, и сосредоточили главные силы в другой стороне.

Наконец мы выскочили на вершину. Коротким штыковым ударом и гранатами мы отбросили японскую часть назад, на скаты сопки.

— Давайте флаг! — закричал я.

Откуда-то появилась длинная палка с заостренным концом. Я схватил флаг и крикнул:

— Да здравствует товарищ Сталин! Ура!

— Ура! — закричали бойцы. — Ура великому Сталину!

Я размахнулся и вонзил древко флага в землю. Над сопкой Заозерной, над отвоеванной нами родимой советской землей развевался алый флаг родины.

Мы кричали: «Ура! Да здравствует Сталин! Да здравствует боевой нарком товарищ Ворошилов! Да здравствует советская Сталинская Конституция!»

Минут пятнадцать это продолжалось, и никто не стрелял — ни мы, ни японцы. Самураи, повидимому, одурели, растерялись оттого, что были сброшены с вершины Заозерной.

Но уступать ее без боя они не хотели. Придя в себя, они начали контратаку.

ДВА ДНЕВНИКА

Бой продолжался всю ночь. Японцы были от нас метрах в сорока. Они стреляли снизу, бросали гранаты. Много красных бойцов погибло в ту ночь. Лейтенант Глотов, которого мы на последнем собрании приняли в кандидаты партии, вел свой взвод на правом фланге. Он натолкнулся на японскую засаду и был смертельно ранен. Умирая, Глотов крикнул:

— Взвод, вперед!

Команду принял младший командир. Взвод пошел вперед.

Не успел лейтенант Глотов получить партийного билета. Но сражался он, как настоящий большевик.

Погиб комсомолец Савкин, молодой хороший парень, недавно пришедший к нам из школы лейтенантов. Его ранили во время атаки, уже на вершине сопки. Санитары подняли его и понесли на перевязочный пункт. Но он чувствовал, что умирает. Он сказал санитарам:

— Я так доволен, что моя рота вышла на высоту Заозерную... Передайте, что рота крепко стояла на защите Заозерной...

С этими словами он умер.

За убитых товарищей мы отомстили. В эти минуты, когда грохот гранат и треск выстрелов заглушали слова команды, когда в темноте трудно было отличить своего от чужого, по-настоящему видно стало, на какую отвагу способны люди Красной армии, сколько находчивости и самообладания проявил каждый командир и красноармеец.

Приходилось быть настороже. Среди японских бандитов было много бывших русских белогвардейцев. Эти проклятые изменники пускались на величайшую подлость. Наша часть атаковала японский окоп. Вдруг оттуда голос, по-русски:

— Не стреляйте: свои! Да здравствует Конституция!

Наши решили, что окоп уже занял другой взвод, наступавший с фланга. Подошли поближе. Вдруг из окопа застрочил пулемет и послышались пьяные крики.

Враги пытались насмеяться над самым дорогим, что есть в сердце каждого советского гражданина. Зато и не было им никакой пощады.

В одном японском окопе мы нашли трупы пяти белых офицеров. Их убило на месте нашим снарядом. Кругом были разбросаны пустые бутылки из-под вина и коньяка.

Японские окопы интересно устроены — вроде большой буквы «Т». Плечики этого «Т» — по фронту, а ножка — где выход ведет в тыл. Офицер сидит не вместе с солдатами, а сзади, у выхода, чтобы, в случае чего, первым броситься бежать. А солдат из окопа не может выйти: офицер тут же пристрелит его.

Во время атаки то же самое: офицер не впереди наступающей части, а сзади — подгоняет, а в случае чего, и убивает тех, кто попытается отстать.

Видно, не очень-то верят офицеры в «самурайский дух» своих солдат. Выветрился этот дух после первых же ударов Красной армии.

После боя красноармейцы нашли на нашей территории дневник одного японского унтер-офицера. Этот дневник перевели и напечатали в нашей боевой газете «На защиту родины». «Доблестный самурай» в своем дневнике трусит и хнычет так, что читать противно. Полюбуйтесь сами:

«...Рота вступила в бой. Противник перешел в наступление на наши позиции... Бой принял ожесточенный характер. Потери огромны. Из нашей роты убито 24 человека, тяжело ранено в четыре раза больше. Страшно...

Тяжелые снаряды противника беспрерывно рвутся на наших позициях... Над нами появились самолеты противника и сбросили бомбы... На нас налетели тяжелые бомбардировщики. Они открыли ужасную бомбардировку...

На высоту начали атаку танки противника.

В этот день было что-то ужасное... Беспрерывно рвались бомбы и снаряды. Мы то и дело перебегали. О еде и думать нельзя было. С полудня первого августа, в течение полутора суток, ничего не ели... Бой продолжался. Удалось поесть только огурцов и запить грязной водой. Сегодня солнечный день, но среди дня не было видно солнца. Настроение подавленное, чувствую себя отвратительно. Так воевать невыносимо».

Для сравнения приведу отрывок из другого дневника. Его писал комсомолец, младший командир товарищ Абраменко, убитый во время взятия Заозерной. Пуля пробила комсомольский билет Абраменко и вошла в сердце. Вот чем билось это благородное сердце:

«Сегодня атака. Хоть бы поскорее! Надо окончательно проучить японских мерзавцев. Ой, как свистят пули! Совсем недалеко разорвался вражеский снаряд. Меня засыпало песком. И все же мне не страшно. Не страшно умереть за родину, за Сталина — отца и друга молодежи. Вот снова над моим окопом завизжали пули, срывая на бруствере песок и глину. Стреляйте, палите, чорт с вами! Нас не запугаете. Мне почему-то хочется запеть про этот бой, про озеро Хасан. Такой песни еще нет. А что, если ее сочинить самому? Говорят, когда есть настроение, то стихи пишутся легко. Попробую...»

В ЛАЗАРЕТЕ

На вершину сопки взбиралось несколько темных фигур.

— Стой! — закричал я.

— Мошляк, — ответил мне чей-то тихий, будто охрипший голос, — иди сюда!

Я не сразу узнал говорившего. В темноте человеческий голос вообще кажется изменившимся. Только подойдя ближе, я разобрал, что это комбат Змеев.

— Нажимай справа, — сказал он мне, — а мои отсюда ударят.

Я сосредоточил пулеметный и ружейный огонь на своем участке. Забрасывали японцев гранатами, оттесняли понемногу. Прошли еще метров двадцать пять. Чтобы не попасть в окружение, я решил посмотреть, как дела на левом фланге, и побежал туда. Вдруг меня сильно ударило по каске. Потрогал я лоб рукой — чувствую: мокрое и липкое. Ранен, что ли? Голова не болит, на ногах держусь. Значит, еще годен. Вернулся я к своим; прошли мы еще несколько десятков метров, оттесняем самураев все ниже и ниже по склону.

Катится враг с советской земли, как на салазках. А мы его вдогонку свинцом посыпаем — на память.

Японская граната разорвалась почти у самых моих ног. Я почувствовал только сильный толчок в левое плечо. Сделал несколько шагов. Вдруг как-то странно ослабли колени. Я сел на камень. Пощупал грудь — мокро. Левая рука не действует. Бойцы мне сделали перевязку и хотели нести на медицинский пункт, но я чувствовал, что в силах добраться сам. Посидел еще, отдохнул и пошел потихоньку. К утру добрался до медицинского пункта. Там мне сделали хорошую перевязку, посадили на машину и отправили в тыловой лазарет.

Оказалось, на голове у меня действительно несерьезная рана была. А на груди хуже. Осколок гранаты пробил легкое, повредил двигательный нерв руки и засел глубоко под ребрами. Он там до сих пор сидит. Врачи говорят, что нет смысла его вытаскивать — и так проживу.

В лазарете вдруг неожиданная встреча. Входит с перевязанной рукой командир полка майор Соленов (теперь он уже полковник, а я капитан). Его ранило через несколько часов после меня. И ранение похоже на мое. Он поднял руку и крикнул своей части: «Вперед!» А тут пуля угодила ему в плечо, тоже повредила нерв и под лопаткой прошла навылет.

Так мы с ним вместе и лечились. Сутки провели в лазарете, потом посадили нас на самолет, отправили в город Ворошилов.

А через месяц повезли в Москву, в клинику.

Поправляемся мы хорошо и скоро снова сможем держать в руке оружие.

Только об одном я жалею: рано вышел из боя. Лишь по газетам да по рассказам приезжавших сюда товарищей знаю, что японцы продолжали еще несколько дней наседать на наши сопки Заозерную и Безымянную, но жестоко поплатились в конце концов.

На вершине сопки Заозерной развевается изрешеченный пулями, пробитый осколком гранаты красный флаг, который мы поставили в ту ночь. И днем и ночью оберегают его бойцы. Они знают: пока жива акула, ее досыта не накормишь. Они в любую минуту снова готовы встретить удар врага. Поэтому и я тороплюсь поскорей выздороветь.

ВЕЛИЧАЙШАЯ НАГРАДА

Рано утром 25 октября входит ко мне в палату врач.

Смотрит, молчит и улыбается. И я смотрю удивленно.

— Поздравляю вас, — говорит.

— С чем? — спрашиваю.

— Со званием Героя Советского Союза и с орденом Ленина.

Я растерялся, говорю:

— Ничего не знаю.

— Зато я знаю.

И подает мне газету. А там указ Президиума Верховного Совета СССР. Двадцать шесть командиров, политработников, врачей и красноармейцев награждены высшей наградой-званием Героя Советского Союза. Среди них — моя фамилия.

Что со мной тогда делалось, описывать не буду. Каждый и так поймет.

Когда я ночью остался один, мне захотелось разобраться в том, что произошло со мной. Я перебрал в памяти все годы моей жизни.

До двадцати лет я жил в деревне. Отец батрачил. Мне тоже пришлось работать у кулаков. Потом вступил в комсомол. А осенью 1929 года меня призвали в армию. Направили меня в часть на Дальний Восток — в ту самую часть, где я и теперь состою.

Девять лет я прожил на Дальнем Востоке. Там я вступил в партию большевиков. Армия была для меня и семьей, и университетом, и боевой школой. Я ловил шпионов-контрабандистов на границе, готовил снайперов, изучал общеобразовательные предметы.

Я стал лейтенантом. Партийная организация доверила мне ответственную работу — избрала секретарем партбюро полка.

И я спросил себя:

«Иван Мошляк, кому ты обязан всем, что есть хорошего и светлого в твоей жизни? Себе? Своим особенным каким-то талантам? Или удаче? — Нет, ты обязан партии. Ты обязан Сталину. Ты жил в нескольких тысячах километров от Москвы, ты никогда не видел Сталина, а он, должно быть, не слышал твоего имени. Но всю свою жизнь ты чувствовал могучую, любящую сталинскую руку, которая тебя вела вперед, которая поддерживала тебя. Ты воспитан партией и Сталиным. Вот в чем твое счастье. Не будь революции — ходить бы тебе всю жизнь за чужими коровами да хлопать кнутом...»

Долго я в ту ночь не мог заснуть.

4 ноября нас вызвали в Кремль. Встретил я там много хасановцев знакомых, тоже награжденных. Вышел к нам товарищ Калинин. Тут все зааплодировали. У меня одна рука на перевязи, не действует, так я, — может быть, это смешным покажется, — здоровой рукой по колену захлопал. Никак удержаться не мог.

Товарищ Калинин вручил нам ордена и грамоты, приветствовал нас.

Меня выдвинули от имени всех награжденных держать ответ. Говорил я коротко, волновался. Я только сказал, что с именем Сталина на устах брали Заозерную, с его именем будем побеждать во всех грядущих боях.

Сталина и Ворошилова я увидел на параде в день двадцать первой годовщины Октября. А на следующий день меня и товарища Соленова снова вызвали в Кремль. Руководители партии и правительства принимали участников парада.

Товарищ Ворошилов произнес тост за героев Хасана.

Я подошел к столу, за которым сидели товарищ Сталин и его соратники. Я стоял рядом с вождем советского народа, приветствуя его. И Сталин ответил мне теплой, отеческой улыбкой.

Это было для меня величайшей наградой.

Примечания

1

Самураи — так в Японии называлось когда-то сословие дворян-воинов.

2

Огневая точка — батарея, пулеметное или снайперское гнездо.

Content

Мошляк Иван Никонович У озера Хасан

И. Мошляк Герой Советского Союза У озера Хасан

В ШТАБЕ

В ПУТИ

У ОЗЕРА ХАСАН

ОДИННАДЦАТЬ ГЕРОЕВ

ГРАНИЦА

ЧЕТЫРЕ АТАКИ

НА ПУЛЕМЕТНОЙ

СНАЙПЕРЫ

КОММУНИСТЫ

ПОДГОТОВКА

ФЛАГ РОДИНЫ

ДВА ДНЕВНИКА

В ЛАЗАРЕТЕ

ВЕЛИЧАЙШАЯ НАГРАДА

Примечания