Наследство дядюшки Питера

И МОРЕ БЫВАЕТ РАВНОДУШНЫМ…

Чужое, унылое, скучное море. Слабый северный ветер нехотя подгоняет мелкие равнодушные волны. С легким шорохом наползают они на устилающий берег галечник и медленно скатываются назад, оставляя за собой рваные клочья пены.

Если прильнуть к окулярам стереотрубы, колышущаяся серо-зеленая масса придвигается вплотную, и тогда начинаешь чувствовать себя пловцом, оказавшимся во власти слепой, безразличной ко всему на свете стихии.

Изредка в пале зрения возникают дымки проходящих вдали кораблей. Тогда Сергей плотнее приникает к окулярам и, определив по возможности тип судна, курс его и водоизмещение, старательно заносит все эти данные в журнал. Но вот силуэт вражеского корабля исчезает за горизонтом; тает, рассеивается в блеклом, бесцветном небе тоненький дымок — и снова перед глазами пустынное, подернутое легкой зыбью море.

…Когда Сергей Ивлев узнал, что разведчикам предстоит обосноваться на маяке, послушное воображение тотчас нарисовало устремленную ввысь серую громаду на омываемом бурными волнами одиноком скалистом острове. Велико же было разочарование, когда перед ним возникла сравнительно невысокая кирпичная башенка, приткнувшаяся на пологом холмике в конце обычной деревенской улицы.

Небольшой рыбачий поселок, в котором разместился штаб дивизии, был пуст; все население его, должно быть, давно уже эвакуировали гитлеровцы. Разведчики не без удобств расположились в окружающих башню домиках, в то время как на самом маяке с первого же дня был оборудован наблюдательный пункт.

Перевалило на вторую половину марта. Странным был здесь, в Померании, первый весенний месяц — ни звучной капели, ни говорливых ручейков, без устали протачивающих под снегом бесчисленные свои дорожки. Изъеденный туманами и влажными морскими ветрами снежный покров давно уже исчез, обнажив буроватую, лишенную растительности землю. Солнце, не по-весеннему бледное, не торопится отогревать захолодавшую песчаную землю.

Позади остались жестокие бои в Восточной Пруссии и на укреплениях Померанского вала. Последняя надежда гитлеровского райха — ударная группа «Висла», нацеленная с севера в тыл нашим рвущимся к Берлину армиям, — разбита, сброшена в море, обращена в паническое бегство.

Части дивизии «осваивают» старые полевые укрепления гитлеровцев на побережье. Кто знает, какие сюрпризы может преподнести схваченный за горло, но еще недобитый враг? Всего ведь месяц назад в этих местах высадились подброшенные морем четыре пехотные дивизии немцев.

Впрочем, как видно, гитлеровцам сейчас не до того. Бегущие на запад суда забиты остатками перемалываемых в Курляндском котле дивизий. Фашистское командование спешно стягивает к Берлину все свои резервы в тщетных попытках задержать, отсрочить неизбежное.

Четвертый день сидят на маяке разведчики капитана Гришина. Четвертый раз заступает на короткое, двухчасовое дежурство и гвардии рядовой Сергей Ивлев. Но ни одно происшествие за все время не нарушило однообразного их существования на этом унылом берегу. Вот и сейчас напрасно обшаривает Сергей взглядом пустынную поверхность моря в надежде заметить бурунчик перископа, баркас или хотя бы шлюпку, подкрадывающуюся к берегу.

Когда устают глаза, Сергей посматривает вниз, на улицу. По ней пробегают машины, движутся повозки каких-то тыловых частей. Одна из пароконных бричек, свернувшая к колодцу напротив, привлекает его внимание. В глаза бросается непривычная деталь — оплетенное соломой запасное колесо, торчащее позади укрытого брезентом груза. Старые знакомые! Наведя бинокль, Сергей различает на борту повозки маленькую подкову с пятеркой посредине — эмблему энской гвардейской кавдивизии.

Пока Сергей разглядывал повозку, рядом с ней притормозил «виллис» с двумя автоматчиками-сержантами. Один из них, соскочив с машины, быстро направился к маяку и скрылся под навесом крыльца, второй, неторопливо закурив, подошел к ездовому, расправлявшему брезентовое ведро.

Тут Сергей вспомнил о своих прямых обязанностях и поспешно перевел взгляд на море. Ничего нового там он не увидел. Обнаруженный минут двадцать назад и уже отмеченный в журнале двухтрубный пароход давно скрылся за линией горизонта. Вокруг было чисто. На всякий случай Сергей приник к окулярам стереотрубы и медленно прокрутил барабан.

Когда он снова посмотрел вниз, то с удивлением увидел, что остававшийся на улице сержант, придерживая рукою автомат, бежит к маяку. Заинтересованный Сергей склонился над открытым люком и заглянул в помещение дежурного. Там находился капитан Гришин, с полчаса назад сменивший офицера разведотдела дивизии. Первый из прибывших сержантов, сидя рядом с командиром роты, негромко говорил по телефону. В этот момент в комнату влетел его спутник. Сергей заметил гневное движение капитана, но вошедший проговорил что-то, и Гришин разрешающе кивнул головой. Сержант сразу метнулся к телефону, почти выхватил трубку из рук своего товарища, и тут Сергей услышал его захлебывающийся от волнения, громкий голос:

— Товарищ сто первый! Это вы, товарищ сто первый? Докладывает сержант Онуфриев. Обнаружили след, товарищ сто первый! Один дядька засек… Есть, докладывать по порядку. Ездовый хозвзвода гвардейской кавдивизии Макаров сегодня, около девяти утра, видел их в расположении штаба… Так точно, на мотоцикле… Нет, этого он не знает… Есть, задержать ездового до вашего прибытия… Слушаюсь!

Раздумывая об услышанном, Сергей вернулся к наблюдениям. Если неизвестное начальство прибудет до конца смены, ему, возможно, доведется услышать продолжение занятной этой истории. Только бы не замешкался «товарищ сто первый»…

Мог ли думать Сергей в тот момент, что «неизвестным начальством» окажется некто иной, как его старый друг и односельчанин капитан Павел Петрович Цапля! Когда второй «виллис» минут через пятнадцать подкатил к высокому крылечку маяка, Сергей не сразу узнал Павла в сидевшем за рулем худощавом подтянутом офицере. Слишком уж неожиданно это было. И только после того, как прибывший хорошо знакомым ему жестом одернул шинель и, закинув голову, бросил взгляд на верхушку маяка, Сергей понял, что пути их снова пересеклись. До чего же тесны, оказывается, они — фронтовые дороги!

Между тем ездовый в сопровождении сержантов подошел к офицеру и все они скрылись под навесом крыльца. До Сергея донесся оживленный разговор, но он уже не мог заглянуть вниз. Дымок, обозначившийся на горизонте, приковал к себе внимание. Когда же Сергей произвел нужные наблюдения и сделал запись в журнале, разговор внизу окончился. Ездовый взобрался на повозку, один из сержантов развернул свой «виллис» и укатил в сторону Кёзлина, тогда как второй, — тот, что назвался Онуфриевым, — устроился за рулем машины Павла.

В это время снизу по чугунной лестнице поднялся сменявший Ивлева на НП ефрейтор Птицын.

— Что рано? — удивился Сергей: до конца его дежурства оставалось добрых полчаса.

— Приказано подменить, — ворчливо отозвался ефрейтор. — Давай, давай — велено поторапливаться.

«Павел», — догадался Сергей, охотно уступая место у стереотрубы. Быстро передав объект наблюдения, бинокль и журнал, он сбежал вниз по загремевшим под ним ступеням.

— Отправитесь с капитаном Цаплей, — коротко сказал командир роты. Как и всегда, он был немногословен. Павел только молча кивнул земляку и тут же вышел. Сергей понял, что друг его очень спешит.

— Есть, с капитаном Цаплей! — отчеканил он и, ни о чем не спрашивая, устремился следом за Павлом.

Едва машина тронулась, Павел, сидевший рядом с водителем, обернулся к Сергею.

— Шернер объявился, — сказал он. — Да-да, тот самый. Не забыл еще?

Разве забывается такое! Как будто вчера это было: тщательно замаскированный в лесу подземный бетонный бункер, злобный верзила Дитрих, переодетые в нашу форму диверсанты… Из всей этой банды ушли только двое — Шернер и его помощник. Сергей и не подозревал тогда, что беглецы, исчезновению которых он не придал особого значения, напомнят о себе чуть не полгода спустя.

Оказывается, на днях в районе Кёзлина некий инженер-капитан, прибывший с сержантом на мотоцикле, попытался соблазнить начальника тылового подразделения «увеселительной» прогулкой на катере. Начальник перед соблазном устоял, катера не дал, но и дурного ничего не заподозрил: документы офицера были в полном порядке. Контрразведка узнала об этом с опозданием, и, так как первая же проверка указала на поразительное сходство инженер-капитана с бывшим хозяином диверсантского гнезда в лесу Роминтен, немедленно были организованы поиски. В течение двух дней они не давали результатов, и вот только сейчас удалось напасть на след. Сведения, полученные от ездового, сомнений не вызывали. Он как раз выезжал из переулка, где размещался хозвзвод, когда дорогу ему преградил мотоцикл, вставший на самом перекрестке. Сидевший в коляске инженер-капитан, «белый, як тот мертвяка», говорил о чем-то с остановившимся рядом офицером. За рулем был рыжий сержант в защитных очках.

— Это они, — заключил капитан Цапля. — Жаль только — наш хозвзводовец не разглядел их собеседника. Со спины его видел. «Стройненький такой, кубанка новая с синим верхом, шпоры…» Кубанка и шпоры! В одной только этой дивизии их носят две сотни офицеров, а если учесть еще расположенный невдалеке штаб корпуса и части двух других кавдивизий, число кубанок можно довести до тысячи…

— А странно, — заметил Сергей, думая о своем, — странно, что они разъезжают в открытую. Просто удивительно…

— Ничего удивительного! — отрезал капитан. — Ты забыл, что в лицо их знаем только мы двое. Вероятность случайной встречи ничтожна. Ну, а специальных розысков они могли уже не опасаться. Со времени бегства из подземелья прошло пять месяцев, и Шернер прекрасно понимал, что нам сейчас не до них. Собственно говоря, он был бы вправе на это рассчитывать, если б не перехваченная нами коротенькая радиограмма. «Лесника» срочно вызывали в пункт номер три. Помнишь подслушанный на озере разговор?

— Лесник — это Шернер, — догадался Сергей.

— Вот именно, — подтвердил Цапля. — А так как пункт номер три нам был совершенно неизвестен, поиски пришлось организовать во фронтовых масштабах… Понимаешь, Сергей, — задумчиво проговорил он после короткого молчания. — Нам необходимо взять его. Это очень, очень важно…

Полгода назад необстрелянным новичком, только что прибывшим из запаса, Сергей Ивлев встретил на фронте довоенного своего дружка. Цапля ушел добровольцем еще в финскую кампанию, за пять лет проделал путь от рядового до капитана, и трудновато было признать Сергею в подтянутом выдержанном офицере озорного колхозного моториста «Пашку-непоседу». Случайное сходство с захваченным власовцем вовлекло Сергея в целый водоворот событий. Офицер армейской контрразведки Павел Цапля привлек его к участию в операции и после разгрома действовавших в нашем ближнем тылу гитлеровских диверсантов рекомендовал своему фронтовому приятелю капитану Гришину. Это была большая честь для молодого солдата — стать разведчиком прославленной гвардейской дивизии…

«Виллис» мчался на огромной скорости. Хорошо зная, как ненадежна эта верткая, но неустойчивая американская машина, Сергей невольно хватался руками за сиденье на резких поворотах, между тем как Павел все поторапливал и поторапливал шофера.

Узкая щебенчатая дорожка петляла среди песчаных, утыканных редкими соснами холмов. Небольшие продолговатые озерца вытягивались вдоль пути, изредка попадались пашни, угрюмые одинокие усадьбы.

Кругом было безжизненно и тихо. Только заваленные разным военным хламом кюветы напоминали о прокатившемся здесь недавно потоке спасавшихся бегством гитлеровцев. Разбитые автомашины и повозки, орудия всех систем и марок, зарядные ящики, фаустпатроны, противогазы — целые груды немецких противогазов в зеленых цилиндрических коробках — мелькали по обе стороны дороги.

У въезда в маленькую деревушку группа жителей, ремонтировавших мост, расступилась, пропуская замедлившую ход машину. Понурые фигуры с белыми повязками на рукавах, безразличные, отсутствующие взгляды…

— Вот самое страшное, — прервал молчание Павел. — Равнодушие… Какой кары заслуживают те, кто довел народ до такого состояния?

Сергей не отзывался. Эти люди для него бесконечно чужды и только. Странно даже, куда девалась лютая ненависть, принесенная им с разоренных, беспощадно выжженных полей его родины. Сейчас — ни злобы, ни сочувствия. Они, эти чужие люди, — всего лишь детали пейзажа — сумрачного, непривычного… Опять вот медленно выползает из-за дюн унылое, серо-стальное море. Невольно возникает в памяти родной Каспий. Разным бывает он: угрюмым или приветливым, ласковым или гневным, но никогда — равнодушным…

Чуть склонив голову набок, к укрепленному перед водителем зеркальцу, капитан Цапля украдкой наблюдает за другом. Что и говорить, за месяцы, пробежавшие с их последней встречи, Сережка заметно повзрослел, выглядит сейчас настоящим ветераном. Видно, неплохую школу прошел у гвардии капитана Гришина. И выдержки вот прибавилось — разве удержался бы он прежде от расспросов? Эх, Сергей, Сергей, и не подозреваешь ты, дружище, как мало на этот раз известно твоему другу капитану!

В донесении, описывающем внешность мотоциклистов, упоминалась пристегнутая к поясу инженер-капитана туго набитая полевая сумка — обычная кирзовая полевая сумка, какую можно приобрести в любой походной лавке Военторга. О содержимом ее Павел догадывается. Но это все, в остальном — темным-темно. Куда устремился «Лесник»? Где скрывался, что делал он все это время? Кто ждет его в «пункте номер три»? И, самое главное, почему именно теперь, только теперь, когда исход войны решен окончательно и бесповоротно, выполз он из своей берлоги?

Сколько ни думал над этим Павел, даже самой смутной догадки не возникло у него. Лишь много позднее суждено было ему узнать о разговоре, происшедшем на исходе одного не по-осеннему жаркого дня полгода назад в огромном городе, отдаленном на многие тысячи километров от линии фронта.

МОЛИТВА МИСТЕРА БЕРКЛИ

Это был, действительно, на редкость жаркий день, один из тех, когда изнывающим от духоты жителям кажется, что нестерпимый зной источают не только стены огромных разогретых солнцем зданий, но и скалистые недра острова, несущего на своем горбу самый большой в мире город.

Разговоры о погоде сопровождали Джона Клейтона на всем пути от вокзала до отеля, название которого значилось на врученном ему пакете. Та же тема обсуждалась и в вестибюле, битком набитом офицерами всех званий и родов оружия. Осторожно пробираясь между ними (он оказался здесь единственным рядовым), Джон без труда распознал запасников, причем запасников, только-только распрощавшихся с прелестями штатской жизни.

Капитан, восседавший на табурете портье, бегло просмотрел удостоверение Джона и, сделав пометку в списке, кивнул в сторону лифта:

— Девятый этаж, комната 1240!

В просторный лифт вместе с Джоном вошли еще двое — полный, добродушного облика подполковник и совсем еще юный майор, невесть какими путями добывший свои офицерские нашивки. Впрочем, и на майоре и на подполковнике форма сидела одинаково мешковато.

Откозыряв по всем правилам (он хорошо знал, как мнительно бывает свежеиспеченное начальство), Джон скромненько встал в сторонке, но подполковник широким жестом пригласил его подойти поближе.

— Что же это вас так, коллега? — похлопал он пухленькой ладошкой по пустому погону Джона. — Или не хватило никелированных звездочек на складе? К похоронам, как и на свадьбу, принято являться принарядившись. Не так ли, господин наследник?

— Простите, сэр? — ничего не понимая, вытянулся Джон.

— Э, бросьте, — досадливо отмахнулся толстяк. — Я такой же командир полка, как вы — римский папа… У вас, собственно, что? Искусство, химия, энергетика?

— Киноактер, сэр, — неуверенно отозвался Джон, сообразив, что речь, по-видимому, идет о его гражданской профессии.

— Киноактер? — поднял брови полковник. — Ничего не понимаю! Что же вы собираетесь делать там, в Европе?

В этот момент лифт замер и оба офицера вышли, предоставив Клейтону теряться в догадках.

На девятом, последнем этаже, у выхода из лифта, Джона встретили двое молчаливых штатских. На сей раз документы были изучены гораздо тщательней. Здесь ничто уже не напоминало царившую внизу суматошную атмосферу военного отеля. Чистые, тихие коридоры с плотно прикрытыми дверями, немногочисленные сотрудники в штатском…

Джон почувствовал, как смутная тревога, тревога последних дней, притупившаяся было в шумном вестибюле, снова зашевелилась в нем. У таблички с номером «1240» он в нерешительности остановился.

— Войдите! — донесся из-за двери веселый рокочущий басок, когда Джон, преодолев минутную робость, осторожно постучал.

Нет, добродушная физиономия не введет его больше в заблуждение. Джон хорошо знает этих румяных улыбчивых джентльменов, готовых в любую минуту с самым приветливым видом послать вас за грошовое вознаграждение на смертельно опасный трюк или же выставить за ворота, обречь на нищету, голод, прозябание. О, за пять лет своей голливудской одиссеи он вдоволь насмотрелся на них — властелинов, боссов, хозяев жизни!

Полковник явно стремился придать разговору характер дружеской беседы. Что ж, рядовой Джон Клейтон ничего не имеет против. Разумеется, он будет начеку, все время начеку…

Однако странно: почему это начальство так интересуют его успехи в парашютной подготовке? Неужели только для отвода глаз? Олл райт, сэр, Джону есть о чем порассказать! Еще до того, как надел он форму парашютиста, ему не раз случалось кувыркаться в воздушном океане. Вот хотя бы при съемке «Грозы в Кордильерах»! Джон выбросился тогда с высоты в восемнадцать тысяч футов и приземлился на совершенно голом, почти отвесном скате. Не запутайся стропы парашюта в случайной трещинке, ему бы и костей не собрать.

— «Гроза в Кордильерах»? — оживляется полковник. — Помню, помню. Там снималась Генриэтта Гарви. В проливной дождь она на мустанге скачет в Каньон Дьявола на выручку к своему возлюбленному, выпрыгнувшему из горящего самолета… Но позвольте, ведь летчика играет Майкл Тейлор, я хорошо помню!

— Так точно, сэр, я только дублировал в трюковых сценах, — поспешно пояснил Джон. — Впрочем, на мустанге вы видели тоже не Гарви. Прекрасная Генриэтта до смерти боится лошадей и сырости. В нужный момент ее подменяет Мэй Кларенс.

— Вот как! — восклицает полковник. — А мыто, зрители, всегда в таком восторге от мужества нашей маленькой Генриэтты.

И он смеется — громко, от души, наполняя большой комфортабельный кабинет басистыми рокочущими звуками. Джон вежливо улыбается, хотя на душе у него при воспоминании о бедняжке Мэй становится тягостно и тревожно.

— Так-так, дружок, — говорит полковник, внимательно разглядывая извлеченную из коробки массивную, густо-коричневую гавану. — Ну, а что это за конфликт произошел у вас с полковым начальством?

Вот оно! Джон весь напрягается. Сейчас он собран, как перед опасным затяжным прыжком.

— Смелее, смелее, — подзадоривает его полковник. — Говорите все, как оно есть. Здесь вы можете не опасаться.

Черт побери, ему и нечего опасаться, если уж говорить по чести! Какое ж это преступление — отстаивать взгляды своего народа, правительства, президента? Конечно, ему не следовало давать рукам волю там, на полигоне, но как было удержаться, если этот мерзавец капрал позволил себе такую гнусность! Ведь это позор, позор для американской армии!

Полковник выслушал его не перебивая.

— Мне трудно осуждать вас, Клейтон, — произнес он, когда солдат закончил свой рассказ. — Неужели этот негодяй так и заявил?

— Во всеуслышанье, сэр! «Замените свастику на мишени советской звездочкой — и я положу все пять пуль в самое яблочко». Он и раньше, случалось, высказывался в том же духе, но такого себе не позволял. Ну, тут я не выдержал и…

— Мне трудно осуждать вас, Клейтон, — повторил полковник. — Вами руководили благородные побуждения. И все же… подумайте, что будет с армией, если все солдаты начнут награждать оплеухами унтер-офицеров? Есть другие пути.

— Другие пути, сэр? Смею заявить, капрал Добсон в нашем полку вовсе не одинок. Даже некоторые офицеры…

Джон спохватился, с опаской поглядел на полковника. Но нет, высокое начальство и не думает гневаться. Благодушно попыхивая сигарой, оно поглядывает на солдата без всякой неприязни.

Ободренный Клейтон наконец решается:

— За рукоприкладство готов нести любое наказание, сэр. Но при допросе об этом меньше всего было речи. Следователя почему-то очень интересовали мои высказывания о России. Мне чуть ли не в вину ставились мои симпатии к Советской Армии. А я действительно восхищаюсь подвигами нашего великого союзника…

— И я тоже, Джон! — Полковник впервые называет его по имени, и солдат невольно задумывается, не слишком ли далеко зашел он в своей настороженности.

— И я тоже! — с чувством повторяет полковник. — Великолепными действиями русских невозможно не восторгаться. В конечном счете, именно они вынесли на своих плечах всю тяжесть войны. Очень грустно, что в нашей среде встречаются люди, не желающие многого понять… Впрочем, не о них речь сейчас. Скажу вам по секрету, Джон, командование полка отнеслось к вашему поступку с большим сочувствием.

— Вот как?! — На этот раз Клейтон действительно был поражен до глубины души.

— Вы, конечно, не могли заметить этого: сам проступок независимо от побудительных причин был настолько тяжел, что в условиях военного времени суда избежать было нельзя. Да, Джон, суд и суровый приговор были неизбежны.

— Это я знаю, сэр.

— И тем не менее, говорю вам, командование было целиком на вашей стороне. И вот доказательство: когда мы попросили выделить из числа лучших парашютистов надежного парня для выполнения специального задания, командир полка назвал ваше имя.

— Мое?

— Больше того, старина Трильби — он мой старый приятель — специально связался со мной, чтобы попросить о поддержке вашей кандидатуры. Он видит в этом единственное для вас спасение.

Подполковник Трильби, этот старый брюзга? Джон был растроган не на шутку. Как плохо, однако, разбирается он в людях! Еще в последнем письме к Мэй он ругательски ругал своего полкового командира…

— Итак, Джон?..

Клейтон решительно встает:

— Я готов, сэр.

— Речь идет о прыжке во вражеском тылу. Задание несложное, но опасное и, главное, крайне срочное. Не торопитесь с ответом, Клейтон. Как только вы произнесете «да» и я посвящу вас в детали, у вас не будет и минуты времени. Вылет немедленно.

— Да, сэр.

Полковник испытующе смотрит на солдата.

— Вы решительный человек, Клейтон. Такие как раз нам и нужны. По возвращении с задания вас ждет награда и офицерский чин… А теперь — к делу!

Полковник встает, быстрыми шагами подходит к большой карте, почти закрывающей одну из стен просторной комнаты. Нет, он нисколечко не похож на тех, внизу. Это настоящий офицер — выправка, твердый взгляд, повелительные жесты… Джон, когда наденет свой офицерский китель, постарается быть похожим на него.

— Смотрите. — Остро отточенный карандаш упирается в крошечный кружок на карте. — Это Грюнендорф — «Зеленое селение» — бывшее поместье небольшого прусского дворянчика. Предполагается, что с начала войны там обосновался крупный разведывательный центр гитлеровцев. Как видите, поместье расположено на берегу маленького озера. За озером — полоска леса в полторы-две мили шириной, дальше — болотистая местность. Весной там можно погрузиться с головой, но в эту пору вы не запачкаете даже гетры… Вы прыгнете перед рассветом, с большой высоты. Прыжок будет затяжным — надо постараться приземлиться поточнее, поближе к лесу. Впрочем, это не так уж важно…

— Не так важно? — удивляется Клейтон.

— Сейчас поймете, — суховато останавливает его полковник. — Важнее другое. Запоминайте свое задание. Вы должны приземлиться как можно ближе к лесу, закопать парашют и, пробравшись к озеру, организовать наблюдение за поместьем. Если предположение наше подтвердится, вы тут же отправляете донесение. Союзное командование высылает самолеты для ночной бомбежки шпионского гнезда, и на другое утро вы шлете новое донесение о результатах налета. Так как рация в этой безлюдной местности легко может быть запеленгована, вам будет вручена пара почтовых голубей. Выполнив задание, вы пробираетесь на восток, навстречу наступающим русским. Вам ясно?

— Ясно, сэр, — не совсем уверенно отзывается Клейтон.

— Отлично. Это вы и выложите гитлеровским властям, которым сдадитесь немедленно по приземлении. Да-да, не удивляйтесь, именно так. Все предыдущее — не более чем урок, который вам надо знать на зубок. Настоящая же ваша задача — как можно быстрее войти в контакт с нацистами. Посмотрим, как все будет выглядеть. — Остро отточенный карандаш снова скользит по карте. — Я уже упоминал, что точность приземления фактически значения не имеет. Самолет будет идти параллельно дороге, соединяющей поместье с городом. В любом случае вы окажетесь милях в пяти-шести южнее ее. Выйдя на дорогу, вы повернете на запад, в сторону Грюнендорфа, и сдадитесь первым же военным, благо кроме них никто этой коммуникацией не пользуется. Парашют, разумеется, останется незапрятанным, как доказательство вашей доброй воли. Можете добавить также, что к сдаче вас побудила последняя часть инструкции. Действительно, пробираться на восток одному, без надежного проводника, без явок — значит, идти на верную гибель. «Меня бросили на произвол судьбы, — скажете вы им, — со мной обошлись, как с негром!» Наци[1] понимают, что это значит.

Клейтон сосредоточенно слушает. Операция оказывается не такой уж легкой. «Однако, помолчим, — решает он. — Полковник не любит несвоевременных вопросов».

— Теперь главное, — говорит полковник. — В действительности наличие разведывательного центра в Грюнендорфе не требует проверки. Нам даже известен его руководитель. Штандартенфюрер Питер Рушке, старый нацистский волк. Задержанного парашютиста неизбежно доставят к нему — в округе нет другого начальства. Он будет допытываться о тех, кто вас послал. Вражескую контрразведку всегда интересуют наши имена. Вы назовете меня.

— Вас, сэр? — не выдерживает Клейтон.

Но полковник не сердится на этот раз. Он даже улыбается. В самом деле, не так просто этому славному солдатику разобраться во всех тонкостях ведущейся им игры.

— Мое имя, дружок, имя полковника Роя Беркли, хорошо знакомо этим господам. Настолько хорошо, что, назвав его, вы без труда получите возможность поговорить с глазу на глаз со старым Питером. — Полковник берет со стола большую фотографию, протягивает ее Джону. — Вот этот человек, вам надо его хорошенько запомнить. Обратите внимание на маленькие, узко посаженные глаза, массивные челюсти, тяжелый подбородок. Ни дать ни взять итальянский дуче, не правда ли? Дуче в миниатюре — рост у него всего 162 сантиметра… Так вот, ему-то, как только удастся остаться с ним наедине, и передадите вы наше послание. Вот оно.

Отложив фото, Джон принимает из рук полковника небольшой листок глянцевитой бумаги, пробегает его глазами.

— Только и всего, сэр?

— Только и всего. Но вы должны произнести все, что здесь написано, слово в слово, ничего не выпуская. Фото и текст пока останутся у вас — вы сможете изучить их на досуге.

Клейтон внимательно перечитывает странное коротенькое послание.

— А если я не встречусь со штандартенфюрером? Надо ли добиваться свидания с ним?

— Ни в коем случае. Так можно погубить все дело… Мы примем тогда другие меры, а вам… вам, Джон, придется запастись терпением и помаяться два-три месяца в лагере для военнопленных. Два-три месяца, не больше — за это время с нацизмом будет покончено… И надо ли говорить вам, что и в этом случае задание будет считаться выполненным на все сто процентов.

— Понятно, сэр, — без особого на этот раз воодушевления отзывается Клейтон.

— Выше голову, сынок! — добродушно бросает Беркли. — Все эти россказни о диких расправах с парашютистами, о лагерях смерти и прочих нацистских ужасах — не более, как обычные приемы военной пропаганды. Уж кто-кто, а мы осведомлены об истинном положении вещей. Кроме того, добровольная сдача, безусловно, обеспечит вам благосклонное отношение властей. И, наконец, вероятность такого оборота совершенно незначительна. Вам никак не миновать Рушке, а уж он-то, могу за это поручиться, сумеет обеспечить безопасность нашему посланцу. — Полковник кивает собеседнику на кресло, усаживается рядом, придвигает ему ящик сигар. — «Каждый воин должен понимать свой маневр» — так говорят наши русские союзники. Прекрасные слова, Джон, отличнейшее правило. У меня тоже нет причин скрывать от вас смысл вашего маневра. Слушайте внимательно. Этот Рушке непрочь сигануть с нацистского корабля, прежде чем прохудившаяся посудина нырнет на дно. Но он работает на восточный фронт и, как большинство гитлеровцев, смертельно боится русских. С ними он ни за что не решится установить контакт. А между тем, это нам тоже хорошо известно, в Грюнендорфе сейчас подготовлена целая серия диверсий в тылу наступающей Советской Армии. Наш союзнический долг — сорвать их планы. Бомбежкой тут не поможешь — диверсанты уже разосланы по местам. Нам нужно получить о них все данные, и тогда мы сможем поднести нашим доблестным союзникам неплохой подарочек. Не так ли, Джон?

— О да, сэр! Это будет прекрасно.

— Вы видите, Клейтон, как почетно порученное вам дело. Рушке уже связан с нами, мое имя послужит паролем, фраза, которую вы произнесете, будет для него приказом, а голуби — средством связи.

Беркли тянется через стол, нажимает кнопку звонка. Вошедший капитан нисколечко не удивлен, видя своего шефа за дружеской беседой с попыхивающим сигарой рядовым. Корректным военным кивком он приветствует Клейтона. Черт побери, можно подумать, что на Джоне по крайней мере лейтенантские нашивки.

— Познакомьтесь с нашим новым коллегой, — весело рокочет Беркли и оборачивается к Клейтону: — Капитан Гуд позаботится о дальнейшем. Кстати, есть у вас близкие, которых надобно предупредить об отъезде?

— Невеста, сэр… — нерешительно произносит Клейтон.

— Можете написать ей, намекнуть, что отправляетесь на ответственную операцию. Капитан подскажет, как это сделать поделикатнее… Будут у вас какие-либо просьбы?

— Быть может, сэр… Если я вернусь нескоро или даже вовсе…

— Понимаю, Джон. Можете полагаться на меня. Мы позаботимся о ней.

— Благодарю вас, сэр, — с облегчением говорит Клейтон. — Вы и не представляете, как это скверно, когда девушка остается одинокой в Голливуде.

— Ладно, ладно, — добродушно отмахивается Беркли. — Это наш долг, Джон, — позаботиться о ваших близких. А впрочем, я не сомневаюсь в вашем скором возвращении. Грюнендорф расположен совсем недалеко от побережья, и Рушке, бесспорно, найдет способ переправить вас в нейтральную Швецию. Старая лиса сделает все, чтобы угодить нам… Ну-ка, что скажете вы ему при встрече?

Не заглядывая в листок, Джон без запинки произносит непонятную, напоминающую телеграфное послание фразу.

— «Аминь», — подсказывает полковник опущенное Джоном заключительное слово. — Ни в коем случае не забудьте сказать «аминь». В нем ключ ко всему тексту!

Беркли встает, отложив сигару, и солдат поспешно вытягивается перед полковником. Сейчас Джон взволнован не на шутку. И даже, что там скрывать, растроган. Мог ли он ожидать здесь такого приема!

— Ступайте, мой мальчик, — серьезно и чуть-чуть торжественно говорит Беркли. — Ступайте и возвращайтесь. Я буду молиться за вас.

«Время потрачено не напрасно, — думает полковник, глядя вслед Клейтону. — Можно не сомневаться — сделает все как надо. Золотой парень этот Джон…»

— Золотой парень, сэр, — докладывает он спустя минуту по телефону. — Честный и мужественный. Этот не продаст, я за него ручаюсь. Подумать только — тупицы из армейской контрразведки едва не упекли его под суд! О да, сэр, я тоже согласен с нашими советскими коллегами. Наемник никогда не заменит искренне преданного делу человека. Это трагедия, что так редко мы можем пользоваться услугами настоящих патриотов.

КОНЦОВКА ПО-ГОЛЛИВУДСКИ

Вдалеке, справа по курсу самолета, одна за другой взмывают в ночное небо очереди трассирующих снарядов. Где-то там невидимые зенитки яростно бьют по невидимым целям, но расстояние скрадывает скорость, и желтые, зеленые трассы, медленно прочерчивающие темноту, напоминают скорее о мирной иллюминации, чем о битве.

Вот так же — увлекательным, красивым зрелищем — предстает война и на экране. Что ж тут плохого? Кино должно развлекать — в этом он, Джон Клейтон, полностью согласен с хозяевами Голливуда. В жизни и без того хватает нужды и горя… Да-да, развлекать, возвращать надежду. Когда-нибудь после войны он тоже скроит сценарий… Фронтовая ночь, бешеный огонь зенитных батарей, двухмоторный самолет, крадущийся в тыл врага. И крупным планом — лицо героя. Открытое, мужественное лицо, сурово сдвинутые брови… Черт возьми, он сам сыграет эту роль, никто теперь не загонит его в дублеры. Офицерские погоны, они что-нибудь да значат! Посмотрим, что скажет босс, когда Джон явится заслуженным ветераном. Придется потесниться этим выхоленным господам, позерам, неспособным даже затянуть подпругу у взнузданного мустанга… А Мэй, милая девочка Мэй, — разве он оставит ее? Они вместе будут заключать контракты. Как Дуг и Мэри! О да, он возродит в Голливуде традиции великого Дуга. Славный белозубый Дуг! Ведь именно ему обязан Джон своим знакомством с Мэй…

Это произошло в крохотном окраинном кинотеатре. Крутили старенькую немую ленту, но помещение было забито до отказа. Дуг, как и всегда, был великолепен. Мэри очаровывала своей неподражаемой, чуточку застенчивой улыбкой. Когда она с объятого пламенем балкона смело прыгнула на руки к гарцующему на коне Дугласу, Джон не выдержал:

— Смотрите — никаких дублеров! — шепнул он от избытка чувств, толкая в бок невидимого в темноте соседа.

— О да! — откликнулся взволнованный женский голос.

Сконфуженный Джон отдернул руку, но когда включили свет и он приподнялся, намереваясь извиниться перед соседкой, слова застряли в горле. Перед ним была вторая Мэри! Те же глаза, тот же овал лица, тот же точеный носик, та же прическа, выглядевшая сейчас немного старомодной… Если б Клейтон не знал, что со дня съемки прошло уже добрых тридцать лет, он бы не сомневался: это сама Мэри Пикфорд явилась в душный зал полюбоваться своим отражением на экране.

— Извините, пожалуйста, — наконец выдавил он. — Я пришел после начала сеанса и не догадывался…

— Ничего, ничего… Ой, смотрите! — она назвала хорошо знакомое Джону имя.

Между креслами, втянув голову в плечи, пробирался бедно одетый старик в потрепанной и вылинявшей синей фетровой шляпе. Да, это был безусловно он, соратник Дуга, неизменный участник всех его фильмов. Трудно было поверить, что всего несколько минут назад этот самый человек в роскошном сомбреро, в куртке, расшитой позументами, нарядный и жизнерадостный, красовался на экране с огромным мушкетом в руке.

Девушка и Джон как зачарованные провожали его глазами. Потом заговорили. Как произошло это? Трудно сказать. Джон никогда не принадлежал к числу развязных молодчиков, заполнявших улицы и бары Лос-Анжелоса, а что до Мэй, то врожденная ее застенчивость и скромность, как это ни странно, усилились еще более под губительными для многих палящими лучами голливудских юпитеров.

И все же они заговорили. Заговорили, как старые друзья, встретившиеся после долгой-долгой разлуки, — горячо и сбивчиво, волнуясь и перебивая друг друга. Это было удивительно — до чего схожими оказались их судьбы, взгляды, стремления… Дочь разорившегося аризонского скотовода, Мэй, как и он, принесла в Голливуд горячую веру в свое призвание. Ей повезло: чисто «пикфордовская» улыбка в соединении с фотогеничной, выигрышной внешностью совершили чудо — двери студии раскрылись перед нею. Она приняла участие в двух-трех массовках, затем с успехом сыграла небольшую роль девушки-ковбоя. Но на этом ее карьера застопорилась: следующей ступенью был мистер Хауп с его белоснежной виллой на берегу ласкового Калифорнийского залива. Мэй предпочла оставаться на второстепенных ролях. Потом ее перевели в дублеры — она подменяла героиню в положениях, рискованных для здоровья и красоты признанной звезды. Впрочем, опасности меньше всего смущали девушку. Прирожденная спортсменка, с раннего детства делившая с отцом опасности и невзгоды бродячей жизни, Мэй чувствовала себя при съемке трюковых сцен в своей стихии. Огорчало ее другое. Трудно, ох как трудно мириться с тем, что другие бесцеремонно присваивают честно заработанный тобою успех. Как хорошо знакомо было это горькое чувство Джону! Ведь он сам ходил в «неграх»… Ну, теперь с этим, слава богу, кончено. Они выйдут в люди. Задание? Что ж, не впервой ему участвовать в рискованных затеях. Олл райт. Все будет в порядке, сэр!..

Глубоко внизу, на самом дне шестикилометровой черной пропасти, резвятся, прыгают цветные огоньки. Время от времени яркие вспышки пламени на мгновение поглощают их, затем мелькание возникает вновь. Знаменитый Арденский выступ… Здесь завязли, уткнувшись в непреодолимую преграду — Рейн, — выдохшиеся дивизии Патона и Монтгомери. Линия фронта медленно уплывает назад, внизу уже позиции вражеских батарей. Короткие, чередующиеся вспышки: как будто там, в глубине, кто-то невидимый упрямо, одну за другой чиркает спички на ветру. Спички на ветру… Удачное сравнение. Надо запомнить, пригодится для будущего сценария. О, это будет великолепный сценарий — с острой необычной завязкой, с захватывающим сюжетом и радостной, благополучной, чисто голливудской концовкой…

Стоп, теперь уже близко, посторонние мысли прочь! Надо сосредоточиться. Все ли ясно в задании? Как будто, да. Корректный, пунктуальнейший капитан Гуд разъяснил все детали операции. Джон Клейтон действительно участвует в большом благородном деле. Откуда же, однако, это еле уловимое ощущение какой-то фальши?.. Ах да, те господа в лифте и в вестибюле. От них на целую милю разило бизнесом. Что там болтали они? «Искусство, химия, энергетика…» Что все это значит? И о каком наследстве шла речь? Толстяк ведь так и сказал ему: «Господин наследник!..»

Совсем недавно прогрессивные газеты подняли шумиху вокруг какой-то грязной истории с вывозом из Европы ценностей и патентов. Писали о ракете, о «престиже армии», о том, что некоторые влиятельные круги метят в наследники издыхающему гитлеровскому райху. Упоминалось даже специальное бюро, засылающее в европейские страны одетых в офицерскую форму агентов. Но какое ж, черт возьми, отношение может иметь ко всему этому он, рядовой Клейтон?! Ровно никакого. У него есть задание, которое он и выполнит, выполнит на все сто процентов!

— Готовьтесь! — Голос склонившегося к самому его лицу штурмана еле слышен за ревом моторов. — Готовьтесь. Остается три минуты полета.

Джон встает, оправляет снаряжение, лямки парашюта. Авиатор, немолодой уже, суровый офицер, с сочувствием наблюдает за ним. Нешуточное, должно быть, дело поручено пареньку, коль для доставки его послан опытнейший штурман соединения. Дай бог удачи мальчику! Нацисты не щадят схваченных парашютистов…

— Пошел! — говорит он вслух.

Джон распахивает дверцу, пальцы правой руки инстинктивно впиваются в холодную алюминиевую закраину проема. Воздух уже светлеет, но земля еще прячется в темноте. Что ждет его там, внизу? Привычным усилием воли погасив нахлынувшее волнение, преодолев сковывающий все тело страх, Джон нащупывает в нагрудном кармане жесткий прямоугольничек небольшого фото.

— Тебе не придется обращаться к мистеру Хаупу, Мэй, — шепчет он, вызвав в воображении милый образ, и, оторвав непослушные пальцы от холодного металла, решительно шагает в неизвестное.

* * *

— Вчера в Берлине они сравняли с землей еще сорок четыре квартала, — старательно разжевывая галету, флегматично произнес толстяк Шпильман. — Передай-ка сюда фляжку. Ты, вижу, готов в один присест выдуть целую пинту.

— Проклятые янки! — отозвался Фогель, протягивая товарищу зашитую в зеленое сукно баклажку. — Попадись хоть один мне в руки, я растерзаю его на части.

— И угодишь прямехонько на Восточный фронт.

— Сам гауляйтер призывал расправляться с ними, как с бешеными псами.

— Этот призыв адресован только штатским, — рассудительно заметил толстяк. — Мы же с тобой сейчас люди военные. Нашей первейшей задачей было бы взять языка для господина Рушке.

— «Языка»! — презрительно фыркнул Фогель. — За языками ходят только на фронте.

— Господин Рушке тоже нуждается в языках, — авторитетно заявил Шпильман. — Ты забыл об инструкции?

Оба помолчали, прислушиваясь к рокоту приближающегося самолета. Не без комфорта расположившись на устланном мягкой хвоей земляном валу, опоясывающем небольшой лесок, они мирно жевали сэкономленные от ужина галеты с плавленым сыром, сопровождая свой скромный завтрак глотками выменянного в соседней деревушке вонючего самогонного шнапса. Перед ними, по ту сторону неглубокого осыпавшегося рва, в седой предрассветной мгле клубились рваные клочья тумана.

— Пожалуй, нет большого преступления, что мы расположились здесь, — задумчиво проговорил Шпильман, старший в патруле. — В такую пору надо полагаться больше на слух, чем на зрение.

— А мне плевать, — буркнул Фогель. — Мне на все плевать. С тех пор, как моих засыпало в Дюссельдорфе. Проклятые янки…

— Нет, своих я вовремя переправил в деревню. Теперь только бы самому уцелеть. Пошлют на Восточный фронт — все пропадут. А их у меня пятеро…

— Бомбят и бомбят… — Серое испитое лицо Фогеля обращено кверху, в сторону гудящего уже над самой головой самолета. — Сметают целые города. Какого дьявола?! Разве не ясно, что и так нацистская посудина идет ко дну…

— Но-но, — начальственно прикрикнул толстяк. — Пораженческие разговоры… — Он поднялся, отряхнул приставшие к кургузому мундирчику хвойные иглы, пристегнул баклажку. — Пошли. Туман расходится, и не приведи бог…

Шпильман не договорил. Прямо перед ним, в каких-нибудь десяти метрах, из приподнявшейся над землей туманной пелены вынырнула человеческая фигура.

— Постой, постой! — поспешно прошептал толстяк, но его товарищ не обратил внимания на предупреждение. Привалившись спиной к сосновому стволу, он дал длинную очередь из автомата в спину откинувшегося назад парашютиста.

Человек в защитном комбинезоне рванулся вперед, упал на четвереньки и замер в нелепой, противоестественной позе. В наступившей тишине было слышно, как хлопает полотнище непогашенного парашюта.

— А если их несколько? — прошептал толстяк, отступая в чащу. — Если целый десант…

— Плевать! — не двигаясь с места, отозвался Фогель. — Проклятые янки. Всех изрешечу! Одного за другим…

Оба замолчали, прислушиваясь. Но кругом было тихо. Туман быстро рассеивался, открывая взору унылую, болотистую равнину. Кругом было тихо и безлюдно.

— Надо действовать, — спохватился Шпильман. — Надо что-то делать. Сейчас сюда слетится это воронье…

— Помяни черта… — усмехнулся Фогель. — Вот они, легки на помине.

Со стороны шоссе без дороги, подпрыгивая на кочках, мчалась облепленная людьми открытая легковая машина.

Патрульные едва-едва успели перебраться через ров, как автомашина затормозила возле подстреленного парашютиста. Черные мундиры обступили уткнувшегося в землю человека.

— Он пытался бежать… — растерянно пробормотал Шпильман.

— Не отстегнув даже парашюта? — злобно усмехнулся эсэсовец с кубиком штурмфюрера в петлице. — Кретины. Марш в казарму!

* * *

Далекая автоматная очередь прервала горячий спор. Гость, худощавый бледный человек в новеньком мундире штурмбанфюрера, опустил рюмку, насторожился.

— Очередной псих, — успокоил его хозяин — щупленький, одетый в штатское старичок с массивным подбородком. — С тех пор, как СС в наружной охране заменили фольксштурмом[2], это происходит чуть ли не ежедневно.

Оба прислушались. Выстрелы не повторились.

— Свинство, сплошное свинство! — проворчал старик, вертя в руках наполовину опорожненную бутылку. — Последняя…

— Тем более, — улыбнулся худощавый, но хозяин бесцеремонно перебил его:

— Я об охране. Свинство… Оставили какую-нибудь дюжину эсэсовцев, остальных заменили этим дерьмом.

— И я о том же, — спокойно, с той же улыбкой продолжал гость. — Последние резервы, последняя бутылка коньяку. Надо решаться, отец.

— Сейчас столько болтают о новом секретном оружии…

— Приманка для простаков! Который раз затевают эту болтовню. Неужели вы способны верить?!

— Но если слухи верны? — не сдавался старик. — Если фортуна вновь повернется к нам лицом?

Худощавый весело рассмеялся:

— Победа! Пусть толкуют о ней господа из имперской канцелярии. Им нечего тревожиться — ценности у Франко, валюта в Швейцарии. А мы? С чем останемся, если уцелеем?

— Ты не должен так говорить, Генрих, — возмутился старик. — Приданое Гретхен…

— О да, — весело подхватил тот, кого назвали Генрихом. — Поместье в Польше, рудник на Украине, пивоваренные заводы в Чехии… Мы состоятельные люди, мой отец. Мы очень, очень состоятельные люди!

— Но, Генрих…

— Отец! — В горячем шепоте Генриха уже не было смеха. — Со дня моей помолвки с Гретхен я слушался вас во всем. Послушайтесь и вы меня хоть раз. Я только что из Берлина. Там паника. Меня не проведешь. Внешне все чинно, благополучно, но каждый озирается по сторонам — куда бы метнуться в случае чего… Крысы уже бегут с корабля. О да, это был великолепный, прекрасно оснащенный корабль, но судьба не определила ему счастливого плавания. Мы идем ко дну, отец, и если…

В дверь громко постучали. Едва Генрих по знаку хозяина отомкнул ее, в комнату пулей влетел начальник охраны.

— Штурмфюрер Мальц? — проворчал старик, небрежно отвечая на приветствие. — Ну, что там у вас стряслось?

— Парашютист, господин штандартенфюрер, американский парашютист. Эти кретины изрешетили его насквозь. Я ничего не понимаю в медицине, но…

— Давайте сюда, живо.

Два дюжих эсэсовца втащили бесчувственного парашютиста в разорванном комбинезоне. Третий держал клеточку с голубями, пистолет и объемистую сумку.

— Кладите на диван, — скомандовал старик. — И осторожнее, черт вас побери. Он еще должен говорить.

— Все, что было при нем, господин штандартенфюрер, — доложил Мальц, передавая старику небольшое фото. — В сумке — продукты и запас патронов. Клетка была закреплена на груди — он так на нее и плюхнулся. Забавное, доложу я вам, было зрелище, — рассмеялся эсэсовец. — Подъезжаем, а он стоит на карачках, головой в землю уткнулся. Как жучок-навозник. Знаете, такие славненькие, черненькие. Тронешь его — он и поднимется, вытянется на лапках. Пугает, значит. Ну, тут самое время спичку чиркнуть и — под брюшко, под брюшко…

— Ладно, Мальц! — оборвал его болтовню старик, осматривавший в это время парашютиста. — Ступайте.

— Есть! — щелкнул каблуками штурмфюрер.

— Мальц действительно ничего не смыслит в медицине, — заметил старик, когда дверь за солдатами закрылась. — Шесть ранений — и ни одного тяжелого. Впрочем, повязки наложены не так уж плохо.

— Где я мог видеть эту мордашку? — проговорил Генрих, разглядывая оставленное Мальцем фото. — Я определенно ее где-то видел.

— В старом голливудском фильме, — подсказал старик. — Мэри Пикфорд, знаменитость. Впрочем…

Он взял у Генриха карточку, внимательно рассмотрел ее, перевел взгляд на бледное от потери крови лицо парашютиста и вдруг рассмеялся:

— Нет, это не Мэри. Она такая же Мэри, как этот валяющийся перед нами парень — Дуглас Фербенкс. Обрати внимание на пробор, на узенькие дерзкие усики. Ни дать ни взять — знаменитый киноактер. Однако, дело становится чертовски интересным.

— Надо привести его в чувство.

— Сейчас, сейчас. Чертовски любопытное дело, Генрих. Понимаешь, Дуг и Мэри — это прошлое, романтика. У американской молодежи сейчас иные боги. Плесни-ка коньяку в рюмку, и мы раскроем эту маленькую тайну.

— Янки наметили очередной объект бомбежки, — отозвался Генрих, беря бутылку. — Только и всего.

— Бомбить объект, работающий против русских? Ты полагаешь, верность союзническому долгу заходит у них так далеко? Нет-нет, здесь что-то другое. Голуби, парашютист-романтик…

Старик приподнял голову раненого, осторожно поднес к губам его рюмку коньяку.

Через минуту щеки парашютиста порозовели, закатившиеся глаза ожили.

— Штандартенфюрер Рушке?! — воскликнул он.

— Да-да, это я, дружок. Кто же вас послал ко мне?

Сознание медленно возвращалось к Джону. Беседа с полковником, капитан Гуд, ночной полет, приземление… Что было дальше? Ах да, выстрелы и боль, жгучая боль, как от удара кнутом, полоснувшего наискось, от плеча к пояснице. Он напоролся на засаду, это ясно. Дело ни к черту. Ведь он должен был сдаться, сдаться по доброй воле.

— Я собирался сдаться, — говорит Джон. — Решил еще в самолете. Да-да, сдаться. Со мной обошлись, как с негром. Послали на верную гибель…

Постепенно он входит в роль, с удовлетворением отмечает истерические нотки в своем голосе. Рушке слушает его не перебивая. Когда Джон замолкает, он роняет, словно невзначай:

— Вы упомянули мое имя…

Джон внимательно смотрит на старика. Ошибки быть не может. Тяжелый подбородок, массивная голова на маленьком, хлипком теле. «Дуче в миниатюре»! Однако не поторопился ли он? В комнате еще кто-то есть.

Скосив глаза, Джон видит подтянутого молодого эсэсовца с бледным, как у мертвеца, лицом. «Вот беда, — проносится у него в голове. — И надо же было проговориться!»

— Так кто послал вас ко мне?

Ну, на этот вопрос Джон может ответить. «Дуче» сразу поймет, в чем дело, и выставит белолицего…

— Полковник Беркли? — переспрашивает старик и, к удивлению Джона, оборачивается к молодому эсэсовцу: — Слышишь, Генри? Рой Беркли, мой верный друг.

Оба — «дуче» и белолицый — придвигают стулья, подсаживаются к Джону. Что за чертовщина? Полковник специально предупреждал его: «Наедине, только наедине».

— Говорите же, — предлагает Рушке и, перехватив взгляд Джона, поспешно поясняет: — Это мой зять, Генрих Шернер. У меня нет от него секретов. Можете говорить свободно.

«А, черт с ними, с этими нацистами! — решает Клейтон. Короткое, вызванное коньяком возбуждение уже прошло, он чувствует головокружение и усталость. — Черт с ними…»

— Родные и близкие встревожены состоянием дядюшки Питера, — тихо произносит он условную фразу. — Готовы оказать помощь в любое время. Молят всевышнего о ниспослании ему здоровья и удачи. Аминь».

«Дуче» обменивается взглядом с белолицым. Что же они молчат? Головокружение становится все сильнее и сильнее, ноющая боль в плече делается невыносимой.

— Тебе плохо, дружок? — спохватывается «дуче». — Сейчас, сейчас. Ранение, слава богу, не тяжелое, можно обойтись без врача. Не следует вмешивать чужих в наши семейные дела, верно?.. Генрих, будь добр, там в углу в аптечке… Да-да, бинты. Давай сюда — в первую очередь нужно сделать перевязку. Так. А теперь флакон, — левый верхний угол, — противостолбнячная вакцина. Флакон и шприц. Вот-вот. Чиркни-ка зажигалку: надо продезинфицировать иглу…

Легкий, едва ощутимый укол в левую руку. Как видно, «дуче» ко всему еще и неплохой медик. Ранение не тяжелое, говорит он? Вот и хорошо. Дело сделано, можно лечиться и отдыхать. Готовиться в обратный путь. Интересно, какой маршрут выберут для него?.. Ладно, это потом. Сейчас — спать, так хочется спать… Странно: шум в голове понемногу стихает. Мысли обрывочны, но ясны, как всегда. Надо запоминать, все это пригодится для сценария! Главное — больше деталей. Вот, скажем, фото. В нарушение инструкции герой берет с собой фото любимой. Надеется в случае чего выдать за фотографию известной киноактрисы. Но нацисты, захватив карточку, догадываются, в чем дело. Они засылают своего агента на родину героя, разыскивают девушку, начинают шантажировать ее… Да-да, это будет прекрасный фильм, настоящий боевик. Боевик с концовкой по-голливудски. Такие в свое время ставил Дуглас, славный белозубый Дуглас. Как жаль, что его нет сейчас…

«А ведь Дуг и Мэри тоже были друзьями Советского Союза, — засыпая, думает молодой парашютист. — Добрыми друзьями…

— Приятно иметь дело с настоящим джентльменом, — замечает Рушке. — Я всегда был высокого мнения о полковнике.

— Что все это значит, отец? Откуда вы с ним знакомы?

Рушке молчит. Стоит ли говорить об этом? Гитлеровский волчонок не понимает, что для людей их древней как мир профессии не существует смешных рогаток в виде государственных границ, идей, религий. Планета не что иное, как игорный стол огромного размера. Совсем не важно, в какое ты кресло сядешь, надо только иметь хорошего партнера.

— Это было небольшое, но довольно щекотливое дельце, — наконец нехотя начинает старик. — Мы встречались в нейтральной Швеции. Речь шла о личных ценностях рейсхфюрера СС[3], захваченных американцами в Неаполе. Беркли проявил и выдержку и понимание. Надо отдать должное этим янки. Их деловитость, широта взглядов…

— Так-так… — Шернер нетерпеливо похлопывает стэком по голенищу. — А теперь «родные и близкие готовы оказать помощь»?

— Ничего определенного, Генрих. Я не обещал ничего определенного. Просто дал понять, что в случае чего неплохо было бы возобновить контакт.

— Но какого ж лешего…

— Генрих!

— Да-да отец. Я тут спорю, уговаривая вас, волнуюсь. Вы делаете вид, что колеблетесь, изображаете этакую невинность, а сами…

— Я действительно колебался. И ждал сигнала. Ну, а теперь… — Старик вынимает из бюро туго набитую полевую сумку, отодвинув нераспакованные бинты, кладет ее на стол. — Если не удастся сохранить архивы, у нас останется только эта сумка. Ты возьмешь ее с собою. Думается мне, в ближайшие месяцы советские тылы, куда ты отправляешься, будут самым спокойным местом.

Пока Шернер рассматривает извлеченные из сумки продолговатые голубые карточки, Рушке вспоминает вызвавший в свое время много разговоров забавный эпизод. В начале сорок второго года, после ужасного разгрома под Москвой, какой-то генштабист притащил Гитлеру полевую сумку и кобуру. «Мой фюрер, русские выдыхаются. Они делают уже офицерское снаряжение из брезента!» Ловкач отхватил орден, а бесноватый добрый месяц кликушествовал, потрясая «трофеем»: «Русские выдыхаются…» Но вот советские армии вступили на священную землю райха. У русских командиров, действительно, были грубоватые кирзовые сумки, но, кроме того, — отличнейшие, новейшей конструкции 85-миллиметровые орудия, снаряды которых насквозь прошивали броню королевских тигров. Вот оно, золотое правило разведчика: никогда не преуменьшай силу врага…

— Это миниатюрная картотека на всех моих питомцев, — поясняет старый шпион. — По ней в случае нужды можно разыскать их и даже восстановить частично личные дела.

— И вы не боитесь, что она попадет в руки советской контрразведки? — недоверчиво прищуривается Генрих.

— Это принесет им не много пользы. Картотека надежно зашифрована, а главное — почти все лучшие наши кадры сейчас сконцентрированы на западе, в районах, недосягаемых для русских. Похоже, что кто-то в верхах тоже готовит себе приданое.

— Словом, — замечает Шернер, небрежно перебирая карточки, — при наличии вашего архива всему этому — грош цена.

— Совершенно верно, — подтверждает Рушке. — Но если мне не удастся сохранить архив, если он погибнет или будет захвачен русскими, эта полевая сумка в руках умного человека принесет ему целое состояние. Моя дочь не должна оказаться в нищете.

— Захвачен русскими? — с сомнением переспрашивает Генрих. — Думаю, что уж это-то во всяком случае исключено.

— Пойду даже на такой риск, — твердо заявляет Рушке. — Эвакуации архива допускать нельзя — в Берлине его быстро приберут к рукам. Что значим мы с тобой по сравнению со столичными акулами!

Он задумался, провел пальцами по клетке с голубями. Птицы нахохлились. Вот чего ему не хватало до сих пор — связи! Теперь можно спокойно смотреть в будущее. Судя по всему, судьба посылает ему неплохих партнеров.

— Да, хорошо иметь дело с настоящим джентльменом, — покосившись на диван, повторяет Рушке. — «Все будет «о-кей, — сказал тогда Беркли. И он держит слово. Ну что делал бы я с парашютистом, не прибавь полковник к своему посланию одного коротенького словечка? Представляешь, каких опасностей и хлопот стоила бы нам возня с этим парнем?

Шернер внимательно смотрит на парашютиста.

— Так значит, он уже…

— Вот именно, — улыбается старик. — Последнее словечко в послании относилось к судьбе курьера — так предупредил меня Беркли. Остроумно, не правда ли? Оказывается, и нам есть чему у них поучиться…

Он снимает телефонную трубку, связывается с дежурным:

— Вы оказались правы, Мальц: янки был в безнадежном состоянии. Пошлите забрать его. Кстати, кто его так разделал? Фольксштурмисты? Распорядитесь насчет обоих. Разумеется, на фронт…

— А ведь это совсем неплохо, что старина Мальц ничего не смыслит в медицине, — вполголоса замечает Рушке через несколько минут, наблюдая, как черные мундиры привычным жестом подхватывают окоченевшее тело молодого парашютиста. — Совсем неплохо.

ЧЕЛОВЕК ОСТАЕТСЯ ЧЕЛОВЕКОМ…

В то самое весеннее утро, когда Сергей последний раз дежурил на маяке, начальник тыла энской гвардейской кавалерийской дивизии полковник интендантской службы Илья Григорьевич Панченко возвращался из штаба фронта. Совещание, посвященное подготовке к предстоящему наступлению, затянулось далеко за полночь, но полковник решительно отклонил гостеприимное приглашение старого знакомца, работника фронтового интендантства. Был Илья Григорьевич по характеру своему большим домоседом, любил обжитой уголок и даже в беспокойной походной жизни старался устраиваться покомфортабельнее, поуютнее.

Когда-то в прошлом Илья Григорьевич служил начпродом у легендарного буденновского начдива. С тех пор сохранились у полковника интендантской службы грозные усы и грозный взгляд лихого рубаки. Но все, кто общался с ним, хорошо знали, что за суровой, воинственной внешностью скрывается добродушнейший характер глубоко штатского по натуре человека. И кто знает, не принадлежи полковник Панченко к роду войск, где особенно высоко ценятся всякого рода традиции (а энская конногвардейская как раз и носила имя того легендарного начдива), сохранил ли бы он высокий пост при своем чрезмерном для военачальника благодушии и целом ряде связанных с этим промахов?..

При въезде в небольшой приморский городишко, где вместе с другими штабными подразделениями расположился штаб тыла дивизии, Илья Григорьевич, подремывавший на заднем сиденье, встрепенулся и попросил шофера завернуть в медико-санитарный эскадрон. Начальник санчасти майор Станишевский, маленький подвижной толстяк, издали заметив машину приятеля, вышел навстречу.

— Не завтракал еще? — после обмена приветствиями справился Илья Григорьевич. — Поехали ко мне, перекусим.

Что-то в тоне полковника заставило доктора насторожиться. Он испытующе посмотрел на друга и приметил лукавую улыбку, скользнувшую под буденновскими усами.

— Ну что ж, поехали, — после минутного колебания согласился Станишевский. — Только чтоб без горилки. У меня сегодня дел — край непочатый.

Ординарец полковника, пожилой, под стать своему начальнику суровый обликом сержант, встретил их хмуро.

— И чего носит по ночам? — обращаясь к шоферу, проворчал он. — Без охраны, без сопровождающих. Нет чтобы там заночевать…

— Ладно, ладно, Федосеич, — с улыбкой прервал его Панченко, отлично понимавший, кому адресуется эта воркотня. — Загляни-ка лучше в багажник — какой гостинец прислал нам с тобой Петр Афанасьевич из фронтового интендантства. Помнишь старика?

— Три сотни километров за ночь — шуточки! — продолжал вполголоса неугомонный Федосеич, с помощью шофера извлекая из багажника тяжелый, позвякивающий бутылками ящик. — Полковнику твоему, слава богу, не двадцать лет. Сердце пошаливает, гипертония опять же…

Илья Григорьевич с шутливым отчаяньем отмахнулся и, подхватив доктора под руку, увлек его в дом. Они прошли в небольшую, нарядно убранную комнату, служившую столовой. Скинув шинель и предложив гостю последовать своему примеру, полковник с торжественным видом поставил перед ним изящный синенький флакончик.

— Что это? — подозрительно покосившись на флакон, спросил Станишевский.

Но Илья Григорьевич не спешил с ответом. Распахнув дверь в прихожую, он справился у Федосеича, принес ли старик-немец обещанную рыбешку, и попросил откупорить бутылочку из привезенных.

— Настоящий французский рислинг, — любуясь золотистой прозрачной жидкостью, похвастался Панченко. — Давай по бокальчику. Федосеич нам сейчас рыбешку соорудит. Ну, чего головой качаешь? Опять проповеди начнешь? Сам знаю, что война. Да только, дорогой товарищ, человек всегда остается человеком…

Станишевский не сводил взгляда с флакона.

— Это что у тебя, Илья Григорьевич?

— Неужто не догадываешься?

— Ты что, шутишь? — внезапно побагровел доктор и, опустив бокал, протянул руку за флаконом.

Но полковник опередил его.

— Ну уж нет! — рассмеялся Панченко, придвигая флакон к себе. — Сколько просил тебя — и все напрасно. Теперь уж из рук не выпущу.

— Илья Григорьевич, пойми, — Станишевский был серьезен. — Для меня это дело принципа. И если ты сумел, минуя начальника санчасти…

— Нет, нет, нет! — Полковник совсем развеселился. — Ничегошеньки не выйдет, дорогой Борис Борисович. Что с воза упало — считай, пропало!

Станишевский поднялся из-за стола, нервным движением набросил на плечи шинель.

— Тогда, товарищ полковник, я так скажу… Недостойная проказа. Вот именно — недостойная проказа! И, скажу я, для старшего офицера…

Он не договорил, с ожесточением нахлобучил шапку, взъерошенный и гневный устремился к двери.

Теперь, в свою очередь, вспылил Панченко:

— Ишь, распузырился! Шуток не понимает… Коли так — скатертью дорога, товарищ майор, скатертью дорога…

Последние обидные слова он, впрочем, произнес уже вполголоса, а когда громко хлопнувшая входная дверь возвестила, что рассерженный медик покинул дом, Илья Григорьевич и вовсе остыл.

— Хоть бы иностранец этот заглянул, что ли, — уныло пробормотал он, вертя в руке наполненный французским рислингом бокал. — Да нет, только к обеду явится, минута в минуту. Одно слово — Америка!

Наказав Федосеичу известить, когда завтрак будет готов, Илья Григорьевич по узенькой деревянной лесенке поднялся из прихожей на второй этаж особняка. Здесь он связался по телефону со своим помощником и, отдав несколько распоряжений, собрался было пригласить его к себе (полковник терпеть не мог сидеть за столом в одиночестве), когда услыхал характерный шум мотоцикла, остановившегося внизу.

Через несколько минут Федосеич хмуро доложил об офицере, прибывшем из хозяйства подполковника Позднышева.

— Вот и сотрапезник! — обрадовался полковник. — Инженерия! Это вам не сухари-медики, понимают толк в жизни.

Представший перед Ильей Григорьевичем белолицый подтянутый, как и все офицеры подполковника Позднышева, инженер-капитан произвел на хозяина самое лучшее впечатление.

— Прибыл из инженерной бригады на предварительную рекогносцировку, — доложил офицер, предъявляя удостоверение. — Будем сооружать дополнительный мост через реку. Существующий понтонный не обеспечит грузопотока во время предстоящего наступления.

— Позвольте, позвольте, капитан, — задумался Панченко, припоминая один из докладов на вчерашнем совещании. — На нашем направлении сооружение моста предусмотрено в районе Кельце, километров на тридцать выше…

— Так точно, товарищ гвардии полковник, — подхватил инженер-капитан. — И я только что оттуда. К сожалению, обследование показало, что болотистые берега чрезвычайно затруднят там ведение работ. Ночью я связывался с командованием, доложил свои соображения и получил приказ срочно выехать сюда. Думаю, это будет окончательный вариант.

— Тем лучше! — снова повеселел полковник. — Буду рад с вашим комбригом встретиться. Чудеснейший человек Виктор Васильевич — хлебосол и весельчак. Мы с ним большие друзья.

— Подполковник так и сказал. И велел мне обратиться прямо к вам.

— Правильно сделали! Сейчас мы подзакусим, а потом я покажу вам, где можно будет разместить штаб бригады. Есть у меня на примете и особнячок для самого Виктора Васильевича. Здесь, неподалеку, на самом берегу.

— Виноват, товарищ гвардии полковник, — вежливо улыбнулся инженер. — Квартирьеры прибудут несколько позднее, ведь окончательное решение еще не принято. Моя задача — предварительная рекогносцировка. И, если вы позволите, я немедленно…

— Никаких разговоров, капитан! — с шутливой строгостью прервал его Илья Григорьевич. — Без завтрака не отпущу. И прошу вас не перечить старшим.

— Слушаюсь, товарищ гвардии полковник! — в тон ему весело отчеканил инженер. — Прошу только об одном. Со мной наш сержант — он мог бы пока заняться подготовкой… Для изучения берегов нам потребуется моторка, еще лучше — катер.

— Узнаю позднышевскую выучку, — рассмеялся Илья Григорьевич и снял с крючка над столом солидную связку ключей. — Как это у него? «Темпы»?..

— «Темпы, темпы, товарищи саперы!» — быстро подсказал капитан.

— Вот именно — темпы, темпы… Ну, что с вами делать. — Полковник протянул ключи инженеру. — Внизу, у причала, болтается несколько посудин. Выбирайте по вкусу.

* * *

Нельзя, конечно, сказать, чтобы эта миссия особенно угнетала Васю Кругликова. Не было ничего противоестественного в том, что американский журналист, получивший разрешение посетить прифронтовые районы, путешествует в сопровождении советского офицера. Какое государство допустило бы бесконтрольное передвижение в прифронтовой полосе иностранных корреспондентов?

Прекрасно понимал Вася и то, что не будь большинство его старших товарищей по горло загружены работой, связанной с подготовкой нового большого наступления, в спутники американцу был бы выделен гораздо более опытный офицер, а не молоденький лейтенант, все достоинства которого ограничивались умением сносно изъясняться по-английски и по-немецки.

Словом, поручение, данное ему, было достаточно ответственно, пожалуй, даже почетно, и все же…

Трудно, очень трудно сказать, откуда рождалось это неприятное чувство. Американец ни взглядом, ни движением не давал почувствовать Васе, что постоянное присутствие советского офицера сколько-нибудь его стесняет. Наоборот, все поведение его красноречиво свидетельствовало о том, что общество лейтенанта Кругликова доставляет ему подлинное удовольствие.

Немало слышавший о бесцеремонности буржуазных корреспондентов, Вася не мог не поражаться щепетильности своего спутника. Во время бесчисленных дорожных встреч американец, с готовностью вступая в беседы, с интересом выслушивал воспоминания о боевых эпизодах, но стоило случайному рассказчику коснуться вопроса нынешней дислокации войск, оснащения или предстоящих действий, как он корректно, но твердо прерывал собеседника, умело возвращая разговор в прежнее русло. Как знать, быть может, эта самая щепетильность больше всего и смущала Васю, заставляла и его, в свою очередь, проявлять крайнюю деликатность в отношениях с «подшефным».

Вот и сейчас, когда этот старик-немец, тяжело дыша от быстрой ходьбы, ворвался к ним, Вася сделал безразличное лицо и даже из вежливости отошел в сторонку. Впрочем, американец, верный своему правилу, тут же подозвал Кругликова.

— Хорошие вести, лейтенант! — по-русски воскликнул он. — Наконец-то мы нащупали след бедняги пастора.

Радость американца была понятна Васе. Ведь они специально задержались в этом городке, поселились в пасторском домике, чтобы собрать сведения о священнике-антифашисте, приютившем бежавшего из концлагеря американского офицера и замученном в гестапо. Целый блокнот был уже исписан рассказами местных жителей-прихожан, но никто из них не мог поведать о последних днях жизни пастора. Кроме того, журналисту необходимо было найти наследников погибшего, чтобы вручить им крупную сумму, собранную по подписке в Америке.

— Понимаете, — продолжал американец, — в поселке Райнике объявился человек, встречавшийся с нашим пастором в концлагере. К тому же, по слухам, он родственник покойного… Вы заслуживаете награды, мой друг, — по-немецки обратился он к благодушно осклабившемуся старику. — О да, вы заслуживаете хорошей награды. Конечно, если сведения ваши подтвердятся.

— Райнике? — Вася развернул карту-двухверстку. — Райнике… Да вот оно, вверх по реке, километров двадцать, не больше. Мы можем хоть сейчас отправиться туда.

— Прекрасно! — с энтузиазмом подхватил американец. — Не будем терять времени. Едем.

Он быстро накинул желтый, военного покроя, кожаный реглан, затянул пояс, шагнул к двери и вдруг в нерешительности остановился.

— А как же разведчики?

— Заедем после, — отозвался Вася, прилаживая снаряжение поверх шинели.

— После? — с негодованием посмотрел на Кругликова американец. — Но мы обещали с утра!

— Верно, — смутился лейтенант. — Нас уже ждут. Что ж, тогда отправимся в Райнике прямо от разведчиков.

— А обед у полковника Панченко? Вы забыли?

— Придется чем-то пожертвовать, — обозлился Вася. Можно подумать, что это ему, а не американцу нужна поездка в Райнике!

Но журналист, видимо, и сам почувствовал себя неправым.

— Скажите, лейтенант, — голос его звучал миролюбиво, — был ли хоть один случай за нашу поездку, чтобы мы не явились вовремя на свидание?

Вася задумался. Случаев таких действительно не было.

— И не будет, — торжественно заверил его американец. — Слово джентльмена — это очень серьезное дело, лейтенант. Поездку в Райнике придется отложить.

Он уже двинулся было к двери, когда новая идея осенила его.

— Стоп. Ведь можно повидать родственника пастора и не выезжая к нему!

Обернувшись к старику, с безучастным видом прислушивавшемуся к их разговору, американец справился по-немецки, не возьмется ли он за приличное вознаграждение доставить в Райнике записку.

Немец поспешно объяснил, что у него имеется легонькая моторка, на которой он смог бы сгонять туда, и если будет пропуск…

— Пропуск получить можно, — вмешался Вася, весьма довольный тем, что все так удачно разрешалось. — Я поговорю в штабе.

— Вот и хорошо! — обрадовался американец. — А я черкну еще от себя несколько словечек.

Он вытащил блокнот и, быстренько настрочив записку, прочитал ее вслух:

— «Прошу прибыть по вопросу наследства дядюшки Питера». Дата и подпись. Лаконично, не правда ли?

— Еще бы! — усмехнулся Вася. «До чего же эксцентричный народ эти американцы», — подумал он про себя.

Как выяснилось, в Райнике располагалось одно из подразделений кавдивизии. Пропуск был оформлен без труда. Случившийся при разговоре в штабе сотрудник корпусной многотиражки заинтересовался историей пастора-антифашиста, и американец охотно поделился с «советским коллегой» собранными материалами.

Отпустив старика-немца, Вася Кругликов повез своего «подшефного» в разведэскадрон.

Дивизионные разведчики тепло встретили американского журналиста. Забыты уже были горьковатые солдатские шутки насчет затяжки второго фронта и нерешительности союзников. Сейчас они видели перед собой представителя армии, сражавшейся с общим врагом, приближавшей день окончательной победы. Немало способствовал созданию непринужденной, дружеской обстановки и сам американец. Веселый и остроумный, добродушно посмеиваясь, он отвечал на сыпавшиеся градом вопросы, рассказывал забавные истории из быта американских войск, щелкал затвором «лейки», раздавал сигареты и фотографии, расспрашивал в свою очередь.

Примостившись в сторонке, Вася с восхищением наблюдал за журналистом. Вот так же было и в бригаде подполковника Позднышева. Непринужденная беседа, шутки, смех, а в результате — великолепный очерк! Особенно тогда удался американцу образ самого комбрига. Можно было подумать, что автор лично участвовал в героической переправе через Неман, когда подполковник Позднышев, раненный в руку и плечо, с обнаженной головой — шапку сбило осколком снаряда — под ураганным огнем подбадривал своих бойцов: «Темпы, темпы, товарищи саперы!..»

Беседа с разведчиком прервалась неожиданно. Подошедший на цыпочках дежурный отозвал командира эскадрона, и американец остановился на полуслове.

— Извините, пожалуйста, — переговорив по телефону, обратился к журналисту комэска. — Предстоит операция, нам надо подготовиться. Придется, к сожалению, прервать беседу.

— Надолго? — осведомился американец.

— Нет, не думаю. Всего только небольшая облава. Если желаете, можете подождать здесь.

— Нет-нет, — поспешно возразил американец. — Не в моих правилах путаться под ногами у занятых людей…

От разведчиков они возвращались молча. Решив, что его «подшефный» расстроен неудачей встречи, Вася напомнил, что впереди у них еще целый день.

— Мы сможем побывать в разведэскадроне вечером, — сказал он.

Озабоченность на лице американца сменилась грустной улыбкой.

— Не в этом дело. Сегодняшняя встреча напомнила мне одного моего молодого друга. Он тоже был разведчиком. Разведчиком, киноактером и классным парашютистом.

— И он погиб?

— Полгода назад, — со вздохом опустил голову американец. — Золотой был парень, настоящий патриот.

Они поравнялись с кирхой — темным, старинной кладки, кирпичным зданием. Высокие, украшенные резьбой двери были распахнуты настежь.

— А не заснять ли нам несколько пейзажей? — вдруг предложил американец.

— В такую-то погоду? — с сомнением проговорил Вася, глядя на низкое пасмурное небо.

— Только при этом освещении и можно получить настоящий снимок — теплый, лирический, без этаких контрастных пятен. С колокольни должна открываться чудеснейшая панорама.

— Что ж, я подожду вас внизу. Мне как раз надо написать пару писем.

— Нет-нет, лейтенант. — Американец дружеским жестом подхватил Васю под руку. — Прошу вас. У меня сейчас такое состояние…

На паперти они столкнулись со своим стариком-посланцем, неожиданно выскользнувшим из церкви.

— Вот как! — поразился Вася и добавил по-немецки: — Я думал, вы уже в Райнике.

— Возмутительно! — подхватил американец. — Если вы сейчас же не отправитесь…

— Яволь, яволь, — пробормотал старик, рысью устремляясь в ведущий к реке переулок.

— Может, мы съездим сами, на машине, — глядя ему вслед, предложил Вася. — Время у нас появилось.

— Пусть уж он доведет дело до конца, — флегматично возразил журналист. — Я думаю, так будет лучше.

На колокольне американец сразу оживился:

— Какие прелестные пейзажи, лейтенант! Посмотрите на бурную реку, на этот лесок, темнеющий вдали. Нет, что там ни говори — природа великий утешитель! В минуту грусти я всегда обращаюсь к ней.

Вася покорно кивает головой. Быть может, зрелище и не ахти как великолепно, — темная, лишенная растительности равнина, оголенные деревья, мутные воды вышедшей из берегов реки, — но коль скоро это может утешить его «подшефного», тем лучше! Вот только зря тот расстегивает кожанку: на таком ветру в два счета можно прихватить воспаление легких…

— Вот уж это зря! — говорит он, видя, как американец сбрасывает пальто. — Совсем напрасно. На таком ветру…

— Ничего, ничего, — бормочет американец, склоняясь над фотоаппаратом. Желтое щегольское пальто его уже висит, переброшенное через перильца. — Ничего. Мы, газетчики, — народ закаленный…

— Осторожно, люк! — восклицает Вася, видя, что журналист, целиком поглощенный выбором диспозиции, приближается к лестничному проему.

Но предупреждение запаздывает. Американец оступается, теряет равновесие и на мгновение повисает над раскрытым люком…

— Бум-м-м… — раскатистый звонкий гул оглушает Васю. Это американец в последний момент успевает схватиться за свисающую из-под колокола веревку.

— Разве ж так можно! — испуганно бормочет Вася, помогая журналисту утвердиться на ногах. — Что было бы, не подвернись эта веревка? Форменное чудо, что вы не разбились вдребезги.

— А вы, коммунисты, еще отрицаете божий промысел! — смеется американец и, глянув вниз через перила, добавляет: — Наконец-то наш курьер двинулся в путь-дорогу.

— И все же, по-моему, лучше съездить самим, — повторяет Вася, наблюдая за крохотной верткой моторкой, лавирующей среди полузатопленных деревьев. — Неужели вы надеетесь, что незнакомец из Райнике откликнется на ваше странное приглашение?

— В моем послании есть одно волшебное словечко. Услышав о наследстве, он прилетит на крыльях. «Человек всегда остается человеком», — как говорит наш друг полковник Панченко.

И американец снова смеется своим приятным рокочущим смехом, как смеются только очень добродушные люди.

«ЧАЙНЫЙ ДОМИК, СЛОВНО БОНБОНЬЕРКА…»

Городок, нарядный и разукрашенный, как игрушка, внезапно вынырнул из-за обступивших дорогу дюн и стремительно полетел навстречу. Еще минута-другая бешеной езды — и сержант резко сбавил скорость перед шлагбаумом.

Замелькали разноцветные, увитые глициниями двухэтажные домишки. Узенькие по фасаду, в три-четыре окна, с крохотными палисадничками, они действительно производили какое-то странное, почти игрушечное впечатление.

— Курорт, — заметил капитан Цапля.

Курорт? Сергей с удивлением огляделся. В его представлении с этим словом были связаны величественные парки, громады беломраморных дворцов. Здесь же все мелко, тесно, скучено до предела…

— Да-да, Сергей, — подтвердил Павел, видимо, наблюдавший за ним в установленное перед водителем зеркальце. — Самый обычный западноевропейский курорт, посещаемый людьми так называемого «среднего достатка».

Через несколько минут машина остановилась в узеньком проулке, возле углового домика — зеленого, под красной черепичной крышей. Павел убрал в планшетку карту, от которой не отрывал глаз всю дорогу, и, сделав Сергею знак остаться, быстро поднялся на невысокое крылечко. В распахнутой двери на мгновение мелькнул дежуривший в подъезде автоматчик.

Проводив взглядом Павла, Сергей осмотрелся по сторонам. Его внимание сразу же привлекла странная сутуловатая фигура, маячившая метрах в пятидесяти от машины.

Это был совершенно седой высокий старик в черной видавшей виды кожаной куртке и черных брюках, заправленных в высокие сапоги. На голове его плотно сидела надвинутая на самые глаза маленькая черная фуражечка из тех, которые так любят моряки и жители балтийского побережья. Больше всего поражала борода — тоже седая, ровным полукругом выпирающая откуда-то из-под подбородка. На красноватом безусом лице она выглядела удивительно забавно. Сергей невольно вспомнил яркие картинки из подаренных ему в детстве сказок братьев Гримм.

«А что ж особенного? — подумал он. — В этом игрушечном городке как раз и должны обитать сказочные персонажи».

Сергей еще разглядывал удивительного старца, когда дверь зеленого домика отворилась и на крыльце появился Павел в сопровождении офицера-кавалериста с огромным пистолетом в деревянной кобуре.

Увидев их, человек в черном поспешно выбил о фонарный столб свою трубочку, которую до этого старательно раскуривал, и решительно направился к машине.

— Нет-нет, — раздраженно буркнул кавалерист, когда старик попытался заговорить с ним. — Занят, понимаешь — занят. Бешефтиг…

— Садитесь, товарищ Истомин, — указав на место рядом с водителем, предложил Цапля.

Позвякивая шпорами, кавалерист забрался в машину; Павел сел рядом с Ивлевым, и они снова помчались узенькими извилистыми улочками игрушечного городка.

Сидящий впереди офицер — он был в звании старшего лейтенанта — ежеминутно поворачивался к шоферу, объясняя дорогу, и Сергей по привычке старался повнимательнее рассмотреть его блеклое, какое-то застывшее лицо, с черными, ровной скобкой подбритыми бровями. Они остановились на окраине городка, возле небольшой, стоящей на отшибе усадебки. Обитателей ее Сергей поначалу принял за бойцов какой-то тыловой части — ни шпор, ни кубанок, ни лихо закрученных усов… Только как следует присмотревшись, он понял, к кому они приехали. Стоявший под навесом камуфлированный трофейный бронетранспортер подтверждал его догадку. Разведчики кавалерийской дивизии, как видно, давно уже спешились и переключились на автотранспорт. Сергей, досадуя на себя, вспомнил грозных усачей-хозвзводовцев. Следовало бы уже знать ему, что на фронте зачастую наиболее воинственным, бравым видом отличается именно население второго эшелона.

Судя по всему, их ждали. Павел сразу обратил на это внимание, и Сергей заметил, что он бросил вопросительный взгляд на своего проводника.

— Я приказал позвонить сюда, — пояснил старший лейтенант. — Чтобы ускорить сборы…

Павел промолчал, но по выражению его лица Сергей понял, что капитан неодобрительно отнесся к распорядительности своего спутника. Было ясно, что излишняя шумиха вокруг намечаемой операции не входила в его планы.

Командир разведчиков, молодой капитан, рослый и голубоглазый, провел прибывших на просторную веранду, служившую в недалеком прошлом ресторанчиком. Сейчас столики были вынесены, а вместо них вдоль стен теснились ряды аккуратно заправленных постелей, сооруженных с помощью неизменных плащ-палаток и соломы. На вбитых в стенку гвоздиках было развешано все немудрое имущество разведчиков: автоматы, противогазы, вещмешки, сумки с автоматными дисками и гранатами. Единственным свидетелем былой ресторанной роскоши являлась внушительная, сверкающая никелем буфетная стойка, высившаяся в углу.

Прибывший с Павлом старший лейтенант развернул большой немецкий план города, и офицеры, устроившись возле стойки на высоченных нелепых табуретках, погрузились в какие-то расчеты.

Отойдя в сторону, Сергей остановился возле фотографии, приколотой к стене. Карточка была чуть побольше спичечной коробки, и он никак не мог рассмотреть лица девушки-автоматчицы в самом центре снимка. Внимание Сергея привлекла полосатая рейка шлагбаума, на который она опиралась. Как-то уж так получалось, что стоило Сергею увидеть где-либо эту незамысловатую и довольно распространенную принадлежность фронтовых дорог, как мысли его неизбежно обращались к девушке из леса под Мекленбергом, случайно встреченной полгода назад. Вот и сейчас, явно рискуя нарваться на замечание, он перегнулся через соломенную постель, уцепился рукой за повешенный рядом противогаз и приблизил лицо к самому фото. Каково же было удивление Сергея, когда он в самом деле узнал Танюшку! Она стояла возле опущенного шлагбаума, весело и, как показалось ему, кокетливо улыбалась своею милой улыбкой.

— Нравится? — неожиданно раздался за спиной у Сергея чей-то насмешливый громкий голос.

Несколько разведчиков, заскочив на веранду, разбирали оружие; один из них, подойдя к Сергею сзади, с самодовольной улыбкой указал на фотографию:

— Хороша дивчина?

— Ты что, знаком с нею? — не выдержал Сергей.

— Спрашиваешь! — пренебрежительно хмыкнул тот.

— Не трепись, Степан, — вмешался остановившийся рядом сержант. — Ты ж эту карточку у американца выпросил.

— У американца? — удивился Сергей.

— Корреспондент к нам приезжал, — пояснил сержант. — Только вот перед вами отбыл, как сбор сыграли. Славный такой дядька, улыбчивый. Все о разных боевых эпизодах расспрашивал, фотографировал, карточки раздавал…

Сергей отодвинулся, и Степан, поснимав со стены оружие, протянул руку за фотоснимком.

— А ты сам-то не знаешь ее случаем? — поинтересовался он.

Сергей молча кивнул.

— Во-он оно что! — насмешливо протянул разведчик, и Сергей на минуту пожалел о своей откровенности. Но Степан тут же посерьезнел и, протягивая ему фото, заключил: — Ну, коли так — бери! Помни разведчиков славной конногвардейской!

Сергей не успел поблагодарить его. На улице послышался рокот моторов, во дворе прозвучала громкая команда, и разведчики, подхватив автоматы, бросились к двери.

Павел с группой офицеров тоже направился к выходу. Сергей поспешил за ними.

Разведчики уже разместились в автомашинах, когда капитан Цапля, подозвав Сергея, коротко объяснил ему задачу. Сергей прикреплялся к одной из групп оцепления, его пост был на самой оживленной дороге, ведущей на запад, к линии фронта. Там, в густом потоке людей, повозок, автомашин, шпионам легче всего было бы выскользнуть из кольца.

— Приглядывайся внимательнее, — предупредил капитан своего друга. — Они могут сменить все: и транспорт, и обмундирование, и даже внешность. Но дело вот в чем: насколько легко бывает изменить внешние, поддающиеся описанию приметы, настолько же трудно спрятать свое лицо от внимательного взгляда человека, хорошо тебя помнящего. Потому-то я и выпросил тебя у капитана Гришина — ты знаешь обоих…

Дорога, которую предстояло взять под контроль, действительно оказалась довольно оживленной. С разгромом Померанской группировки гитлеровцев налеты вражеской авиации стали редкостью, и движение на фронтовых дорогах теперь не прекращалось ни днем, ни ночью.

Едва машина с разведчиками на полном ходу выскочила на шоссе, как командовавший группой лейтенант приказал остановить движение из города.

Рассыпавшись цепочкой, бойцы тут же принялись за дело.

Прежде всего надо было пропустить колонну моторизированной части, следовавшей на запад. Осмотр ее не потребовал больших хлопот. В кабинах сидели только офицеры — командиры подразделений, да и в кузовах, среди солдат, трудно было затесаться чужаку. Не раз уж замечал Сергей, как бдительны бывают бойцы на марше, передвигаясь хотя бы и небольшой, но связанной общим заданием группой. И в то же время куда только девается элементарная осторожность, едва солдат покинет свое подразделение! Видно, настолько сильно в нашем воине отвращение к одиночеству, так укоренилась в нем потребность постоянного общения с боевыми друзьями, что стоит ему оказаться одному в пути — и вот уж он рад любому случайному попутчику, готов с каждым встречным поделить и паек, и кисет, и мысли…

Вот почему, когда за мотоколонной показалось целое скопище разнокалиберных повозок и автомашин, Сергей удвоил внимание. В то время, как его товарищи тщательно осматривали содержимое кузовов на случай, если гитлеровцы устроили себе какой-нибудь тайничок, Сергей, помня совет Павла, смотрел только на лица проезжих. Внешность обоих диверсантов из роминтеновского гнезда отчетливо врезалась в его память, и он не сомневался, что сумеет разгадать их под любой личиной.

Однако время шло, а гитлеровцы не появлялись. Со слов своих новых товарищей Сергей знал, что остальные разведчики во главе с Павлом и командиром эскадрона производят тщательную проческу городка. Было уже известно и то, что запрошенные по телефону перед облавой ближайшие контрольно-проверочные пункты не зафиксировали мотоциклистов. Диверсанты, очевидно, находились в городке, судьба их была предрешена, и все же… Нет, Сергей не мог забыть, с какой ловкостью ушли они из блокированного «гнезда». Кто знает, какой еще трюк сумеет выкинуть этот белолицый пройдоха!

К полудню движение на дороге начало ослабевать. Прошло несколько «студебеккеров» со снарядами, за ними, неистово сигналя, промчалась темно-синяя «эмка», отмеченная красным крестом, — и шоссе на время опустело. Впервые Сергей получил возможность оглядеться по сторонам.

Обсаженное низкорослыми, сучковатыми яблоньками шоссе уходило на юго-запад, постепенно удаляясь от вздувшейся под напором талых вод реки. Справа и слева от него виднелись небольшие, размежеванные кустарниковыми изгородями полоски пашни. Севернее, в какой-нибудь сотне метров, теснились постройки игрушечного городка.

Особенно нарядно выглядел крайний, стоявший несколько на отшибе двухэтажный домик. Окрашенный в нежно-розовый цвет, с башенками, шпилями, резными коньками, изображавшими головы зверей, он искрился зеркальными окнами закрытой зимней веранды.

— Бонбоньерка, — заметил один из разведчиков, указывая на этот домик. — Ну форменная бонбоньерка. Только и не хватает — голубенькой ленточки!

И он затянул с шутливыми переливами голоса, явно пародируя:

— Чайный домик, словно бонбоньерка,

В палисаднике цветущих роз…

— Едут! — вдруг оборвал он песню. — Смотрите — наши едут!

Действительно, из-за поворота шоссе показался «виллис» капитана Цапли. Следом шла машина с разведчиками — из тех, что отправились на проческу.

— Садись, — бросил Павел, даже не поинтересовавшись результатами работы заставы.

Сергей поспешно сел в машину, и она тут же рванулась вперед. Оглянувшись, Сергей увидел, что лейтенант, сняв оцепление, тоже подзывает свою полуторку.

ВИЗИТНАЯ КАРТОЧКА ДЖЕНТЛЬМЕНА

Снова началась бешеная гонка. Через полчаса, оставив позади знакомую уже Сергею моточасть, расположившуюся в строгом порядке на привал, «виллис» свернул с шоссе и запрыгал по неширокой, тоже асфальтовой дороге, вдребезги разбитой танковыми гусеницами. Сержант-водитель, несмотря на нетерпеливые понукания Павла, был вынужден несколько сбавить скорость.

Поглядывая на непривычно ссутуленную спину друга, Сергей ломал голову: почему была отменена начавшаяся уже облава?

«Ушел! — неожиданно догадался он. — Опять ушел, перехитрил, проскользнул меж пальцев…»

И снова непонятными показались ему масштабы операции. Нужно ли затрачивать столько усилий, чтобы захватить беглого, провалившегося шпиона, думающего только о том, как бы поскорее выйти из игры? Стоит ли овчинка выделки?..

— Сюда! — отрывисто бросил Павел, указывая на выкопанную у перекрестка дорог, тщательно замаскированную землянку, возле которой уже стояли две легковые автомашины и груженый железными бочками «ЗИС». В одной из легковушек Сергей сразу узнал промчавшуюся мимо заставы темно-синюю «эмку».

Едва они остановились, худенький белобрысый лейтенант с совсем еще юным, мальчишеским лицом подбежал к «виллису».

— Вы из отдела, товарищ капитан? — взволнованно обратился он к Павлу. — Доктор уже прибыл, ждет… Что же это, товарищ капитан?..

Павел ответил не сразу. Он лишь внимательно посмотрел на лейтенанта и тут же, откинувшись назад, махнул рукой. Одна из двух шедших следом машин, которая остановилась было с работающим мотором, рванулась с места и, быстро набирая скорость, умчалась дальше. Вторая съехала на обочину; капитан — командир разведчиков — выпрыгнул из кабины.

— Очень хорошо, что вы вызвали врача, — сказал Павел, протягивая лейтенанту удостоверение. — Познакомьтесь, совсем не лишняя процедура при подобных встречах.

Но тот даже не взглянул на документ.

— Знаете… У нас, конечно, были случаи, — растерянно бормотал он. — Война, конечно, всякое может быть… Но, чтобы вот так…

— Возьмите себя в руки, лейтенант, — сурово остановил его Павел и, сунув удостоверение в карман, спустился в землянку. Капитан-конногвардеец прошел за ним.

Проводив их каким-то растерянным взглядом, лейтенант прислонился к своему трофейному низенькому «оппелю» и щелкнул зажигалкой. Придерживающая папиросу рука его дрожала.

Сергей отошел в сторону, вынул кисет и огляделся. «Вот кто расскажет, что здесь такое произошло», — решил он, заметив сидящего на подножке груженого бочками «ЗИСа» шофера, и направился к нему.

Но тут строгий окрик остановил Сергея.

— Назад! — скомандовал автоматчик, стоявший шагах в десяти от шофера. — Не подходить!

Сергей в смущении оглянулся. Значит, шофер был не свидетелем, а участником событий? Но что же здесь все-таки произошло?..

Скрип опускавшегося шлагбаума заставил Сергея вздрогнуть. Он невольно тронул рукой нагрудный карман, где лежало подаренное кавалеристом фото. Танюшка! Уж не случилось ли с ней чего? Снимок, наверно, сделан неподалеку. Да еще этот американец… Зачем ему понадобилось ее снимать?..

Как раз в это время из землянки вышел прибывший с ними капитан. Его расстроенный, хмурый вид еще больше встревожил Сергея. Заметив, что дверь за офицером осталась полуоткрытой, он не выдержал, спустился по дощатым ступеням и осторожно заглянул в землянку.

Никто не обратил на него внимания. Павел негромко разговаривал с маленьким полным офицером, в котором по узким погонам нетрудно было угадать военврача, а в стороне на длинной, во всю стену, скамейке осторожно, с какой-то непонятной ему опасливостью перешептывались четыре девушки-регулировщицы. Тани среди них не было, и Сергей совсем было успокоился, но в этот самый момент с ужасом разглядел у противоположной стены на двух сдвинутых скамейках укрытое простыней тело.

Не в силах сдержать невольную дрожь, он попятился назад и, спотыкаясь о ступени, выбрался наверх. Жгучая ненависть к неизвестным преступникам (а он не сомневался, что здесь имело место преступление), целиком завладела им.

Почти следом за ним из землянки вышел и Павел. Распрощавшись с врачом, который тут же уселся в подрулившую «эмку», он жестом подозвал арестованного шофера. Тот поспешно вскочил, отбросив недокуренную папироску. На лице солдата можно было прочесть и недоумение, и растерянность, и откровенный испуг.

«Ну нет, дружок, — зло глядя на него, подумал Сергей. — Этим нас не возьмешь. И не таких «простачков» встречали!»

Рассказ шофера был краток. По его словам, он служил в батальоне аэродромного обслуживания бомбардировочного авиаполка и ехал за автолом на базу снабжения. Увидев лежащую на дороге регулировщицу, он затормозил, выскочил к ней и, убедившись, что она не дышит, кинулся в землянку, где подруги ее преспокойно обедали. Девушки задержали его до приезда начальника, и тот, не слушая никаких объяснений, тут же приказал: арестовать. А ему надо к вечеру на аэродром вернуться… Он уже давал все показания, подробно, по телефону — из особого отдела запрашивали…

Павел слушал внимательно, не перебивая и не задавая вопросов. Когда шофер кончил, он проверил его документы, поданные лейтенантом, и попросил указать место, где лежала погибшая.

Шофер перешел на другую сторону шоссе.

— Вот здесь, товарищ капитан, — доложил он. — На этом самом месте.

— Значит, после тех двоих никто вам навстречу не попадался? — спросил Павел.

— Так это вы со мной по телефону говорили? — почему-то обрадовался шофер. — Никого, товарищ капитан. Минут за десять до них прошло два «студера» с провиантом, потом эти двое, на мотоцикле. И больше — никого.

— А ничего особого вам в глаза не бросилось? — оглядывая дорогу, продолжал Павел. — Я говорю о мотоциклистах. Такого, на что внимание можно было бы обратить.

— Да ничего такого, — пожал плечами шофер. — Жали на всю железку, сигналили…

— Сигналили? — заинтересовался Павел, поднимая с обочины смятую коробку из-под сигарет.

— Так точно, сигналили, — подтвердил шофер. — Я еще подивился: с чего бы это? В зеркальце глянул — позади чисто. А они сигналят…

— Ну что ж, у меня вопросов больше нет, — сказал Павел. — Вам можно ехать.

— Спасибо, товарищ капитан, — повеселел шофер. — Я сразу почувствовал, как с вами по телефону поговорил…

— Позвольте, — вмешался лейтенант, до этого довольно безучастно прислушивавшийся к разговору. — Как же это, товарищ капитан? Ведь больше никого у нас нет. А эти мифические мотоциклисты…

— Верните оружие товарищу, — прервал его Павел. — И поблагодарите. Если бы не он, неизвестно, через сколько времени спохватились бы ваши подчиненные. — Павел проговорил это совершенно спокойно, даже не глядя на лейтенанта, но как только шофер отошел, круто обернулся к нему. — Больше никого у нас нет, говорите? — произнес он со сдержанной яростью. — Главное — схватить кого-нибудь? Для отчета?

— Виноват, товарищ капитан, — смутился офицер. — Я совсем не потому. Очень уж история эта на меня подействовала. Непонятная история…

— Непонятная, верно, — вмешался в разговор командир разведчиков. — Почему убили ее? Пост этот не предупреждался об облаве, документы у них, судя по всему, в порядке…

— Почему убили? — задумчиво повторил Павел. — Поставим вопрос так: для чего убили?

— И как все это произошло? — снова загорячился лейтенант. — Я должен знать, как все это произошло?

— На последний вопрос я, пожалуй, вам отвечу, — подумав, проговорил Павел. — Помните знаменитый зимний прорыв немцев в Арденах? 16 декабря прошлого года они неожиданной атакой раскололи надвое и обратили в бегство Первую американскую армию. Союзники стремительно покатились к морю, и неизвестно еще, чем бы это кончилось, если б нашей войска в начале января не перешли в решительное наступление. Американцы были спасены от окончательного разгрома, но лишились сосредоточенных на Арденском выступе своих огромных запасов горючего, продовольствия и снарядов. Немцы вывезли все подчистую, и союзникам на добрых два месяца пришлось отложить намеченное зимнее наступление. В общем, история получилась для них довольно конфузная, и наша печать, естественно, особенно ее не расписывала. Для нас же с вами здесь интересно вот что: как раз тогда, во время бегства американцев, гитлеровцы и предприняли этот трюк. Чтобы усилить возникшую у союзников панику, довести ее до предела, они бросили в прорыв несколько сот эсэсовских головорезов в американской военной форме. Эти оборотни, отлично владевшие английским языком, прошли специальную «стажировку» в концлагерях, перенимая у американцев манеры, обычаи, жаргонные словечки. Опознать их в массе отступавших войск было невозможно. Они захватывали автомашины, которые американцы сотнями бросали во время бегства, и носились по дорогам отступления, сея разрушения и смерть. Когда союзники, опомнившись, стали выставлять контрольные посты, диверсанты использовали такой прием: они распахивали перед лицом постового бумажник, из которого брызгала струя мгновенно действующего яда. В конце концов союзному командованию пришлось нарядить многочисленные усиленные патрули: пока постовой проверял документы, несколько автоматчиков держали проезжих под прицелом…

— Ну, у нас-то, как будто, подобных случаев пока не отмечалось, — вставил лейтенант.

— Такие диверсии возможны только против отступающего, вернее сказать, — бегущего противника, — заметил Павел. — Но подготовку к ним гитлеровцы усиленно вели и на нашем фронте. Минувшей осенью в лесу Роминтен была захвачена шайка подобных оборотней. Побывавшие здесь мотоциклисты из той же банды.

— Вы считаете, она убита ядом?

— Таково заключение врача.

Наступило короткое молчание. Присев на подножку «виллиса», Павел о чем-то размышлял.

— Продолжим преследование? — предложил командир разведчиков, нетерпеливо переминавшийся рядом. — Мои хлопцы уже перекрыли дорогу у Люнебурга.

В его голосе Сергей уловил раздражение, понять которое было не так уж трудно. Промедление Павла действительно казалось непростительным. Убегали драгоценные минуты, и с каждой из них убийцы увеличивали отделявшее их от преследователей расстояние.

Но Павел не ответил ничего. Он молча расправил поднятую с дороги коробочку из-под сигарет, и тут Сергей с удивлением разглядел на глянцевитом картоне хорошо знакомого ему по роминтеновской операции бронзового оленя.

— Брошено мотоциклистами, — сказал Павел.

— Мало ли побывало здесь людей, — возразил разведчик.

— Таких сигарет нет больше ни у кого, — пояснил Павел. — Они нарочно подбросили.

— Почему нарочно? — не соглашался комэска. — Просто кончились сигареты…

— Нарочно, — уверенно повторил Павел. — Наш приятель Шернер слишком опытен, чтобы допустить такой промах. А кроме того, часто видели вы людей, удирающих с папироской в зубах?

— Ну, мало ли что бывает, — пожал плечами капитан. — Случается и не такое.

— Ладно, — согласился Павел. — Случается. Ну, а гудки на пустой дороге?

Капитан еще раз молча пожал плечами. Он явно не был убежден, и Сергей целиком разделял его сомнения.

— Во всяком случае, они здесь проехали, — наконец проговорил капитан. — В этом можно не сомневаться. Все остальное не так уж важно. Выясним, когда схватим диверсантов.

— Да, — заметил Павел. — В этом действительно можно не сомневаться. Они делали все для того, чтобы мы в этом не сомневались. Ну что ж, двинем.

— Поедем дальше? — оживился капитан.

— Вернемся в город, — ответил Павел.

Капитан нахмурился и, ни слова не говоря, направился к своей полуторке, а Сергей, воспользовавшись случаем, поспешил задать Павлу давно уже мучивший его вопрос:

— Как звали ее?

— Кого? — удивился Павел. Было ясно, что Сергей оторвал друга от напряженных размышлений.

— Ну, эту девушку… Погибшую.

— Андреева, — рассеянно отозвался Павел.

Фамилия эта ничего еще Сергею не говорила, но он не решился продолжать свои расспросы. К счастью, уже садясь в машину, Павел неожиданно спохватился:

— А почему ты, собственно, ею интересуешься?

Сергей замялся. Его случайное знакомство с Таней никакого отношения к делу не имело, и он, естественно, ни разу не упоминал о ней в разговорах с Павлом. Теперь пришлось вкратце поведать другу о встрече в Мекленбергском лесу.

— И ты подумал, уж не та ли это Татьяна? — скупо усмехнулся Павел. — Нет, убитую звали Вера. Вера Андреева.

Вера Андреева… Да, конечно же, нелепостью было предполагать такое совпадение. Ему и в голову бы это не пришло, если б не шлагбаум и не та фотография. Интересно все же, где иностранец мог встретить Таню?

— Жаль, что не застали мы этого американца, — пробормотал он вслух, увлеченный своими мыслями.

— Американца? — Павел, резко обернувшись, буквально впился в него взглядом. — Какой американец?

— К разведчикам перед нами заезжал, Танюшкину карточку им оставил. Снял, видно, где-то на дороге. Я и решил: значит, она тут где-нибудь, поблизости…

— Вон оно что, — протянул Павел и больше за всю дорогу не произнес ни слова.

У въезда в городок Цапля сделал шоферу знак остановить машину.

— Что за американец был у вас сегодня? — спросил он, когда полуторка разведчиков, поравнявшись с ними, затормозила и капитан подошел проститься.

— Американец? — Капитан широко улыбнулся, будто вспомнил что-то очень приятное. — Да так, один корреспондент. Конечно, пропуск у него был, и из политотдела даже специально звонили. Забавный такой… С хлопцами беседовал, фотографировал, карточки дарил. Записывал там разные боевые эпизоды. Ничего вредного в этом, полагаю, нет. Пусть печатают. Союзники ведь.

— Союзники, — согласился Павел. — Так он что, задолго перед нами от вас уехал?

— Да как позвонили из штаба насчет облавы, он и заторопился. Не буду, мол, мешать, под ногами путаться… — Капитан вдруг спохватился: — Неужели этот американец?..

Павел покачал головой:

— У нас пока нет права на подозрение.

Договорившись о взаимной связи, они расстались. Павел вынул портсигар, раскрыл его, протянул водителю и Сергею.

— У нас нет права на подозрение, — задумчиво проговорил он, глядя вслед удаляющейся полуторке. — Но соблюдать осторожность мы обязаны. Понимаешь, Сергей, обязаны. Ведь наши мотоциклисты не обычные, рядовые шпионы. В полевой сумке Шернера, как нам известно, — миниатюрная картотека на три сотни диверсантов, прошедших школу его тестя Рушке. Архив шпионского центра в наших руках, но большинство питомцев Рушке сейчас на западе — законспирировано среди заключенных гитлеровских тюрем и концлагерей. Если картотека Рушке попадет туда, вся эта нечисть сумеет перекраситься, замаскироваться вновь. Не так-то просто будет их взять тогда.

Непосредственное обращение к нему капитана как будто давало право задать вопрос, и Сергей не преминул этим воспользоваться:

— Если так, почему мы прекратили погоню?

Павел усмехнулся:

— В старину, говорят, существовали воры-артисты, воры-джентльмены. На месте преступления такой художник считал своим долгом оставить визитную карточку. Разумеется, это был всего лишь жест, бравада. Но современный джентльмен на браваду не способен. Как настоящий бизнесмен, он человек сугубо практичный. И уж если этот тип сознательно оставляет след, стало быть, ему нужно, очень нужно, чтобы мы бросились за ним. Зачем же оправдывать его надежды?

ТАК КРУЖИТ ЗАЯЦ

Машина встала возле знакомого уже Сергею зеленого домика. Два всадника, подъехавшие с противоположной стороны, остановились одновременно с ними.

— Да, брат, операция затягивается, как видишь, — проговорил капитан Цапля, оборачиваясь к Сергею.

— Но я могу еще пригодиться, — поспешно отозвался тот.

— Можешь, — согласился Павел. — Только чем тебе заняться сейчас? Вот что, «зачислю» тебя временно ординарцем. Не возражаешь?

И он протянул Сергею довольно тощий вещмешок, который тот с готовностью подхватил. Надо ли говорить, что меньше всего ему теперь хотелось возвращаться к себе в роту.

Они вышли из машины. Один из спешившихся кавалеристов, стройный черноусый лейтенант, задержался в дверях, пропуская Цаплю. Ответив на приветствие, Павел легко вбежал по лестнице, начинавшейся прямо от крыльца. Дежуривший внизу автоматчик молча откозырял ему — как видно, капитан был здесь своим человеком.

Следом за Павлом Сергей вошел в узенькую, всю закутанную табачным дымом комнату. Работавший у окна офицер обернулся на звук шагов, и Сергей увидел хорошо знакомые ему холодные темно-серые глаза на смуглом лице. Это был майор Шильников.

— Вот так сюрприз! — воскликнул Павел. — Нежданно-негаданно… А я готовился к встрече с одним мало симпатичным товарищем… Узнаешь, Алексей Михайлович? — кивнул он в сторону Сергея.

— Здравствуйте, товарищ Ивлев, — произнес майор своим будничным ровным голосом, с таким выражением, как будто он только вчера расстался с Сергеем. Потом, не меняя интонации, осведомился у капитана: — Ну, что новенького?

— Вот, — протянул ему Павел коробку с бронзовым оленем. — На месте убийства.

Шильников взглянул на нее без особого интереса.

— Я ждал чего-нибудь подобного. Им надо было дать знать о себе. Конечно, прием грубоватый, но выбора у них не было. Необходимо было показать свой след.

— Заячий след, — усмехнулся Павел.

— Что такое? — не понял Шильников.

— Ты не охотник, Алексей Михайлович. Так заяц кружит. Уходит от преследователей по прямой и вдруг — скачок в сторону. Ищи-свищи.

— Полагаешь, вернутся? — поинтересовался Шильников.

— Уверен. Да и ты, как будто, в этом не сомневаешься?

Но Шильников не ответил на вопрос.

— А причина? — спросил он.

— Причина? — Павел помедлил. — Тут можно только догадываться. Такая, брат, догадка наклевывается, что и высказать как-то неловко. Хорошо, что ты подъехал, есть с кем поделиться… Сергей, — вдруг обратился он к другу. — Приступай к обязанностям. Вон столик, — обед на три персоны. Действуй.

Сергей растерянно огляделся, но тут же сообразил, что продукты он держит в руке. Сбросив по примеру Павла шинель, он развязал мешок. Там были хлеб, неизбежная американская тушенка, плавленый сыр в аккуратных станиолевых тюбиках. Возле стоявшего в углу круглого столика оказался и небольшой шкафчик с посудой. Вынув тарелки и вооружившись консервным ножом, Сергей приступил к приготовлению «обеда», одновременно прислушиваясь к заинтриговавшему его разговору. Как здраво рассудил он, в этом не было особого греха, тем более, что Павел как раз докладывал майору о находке своего друга у разведчиков.

— А ведь я потому сюда и прибыл, — сообщил Шильников, выслушав рассказ капитана. — Присмотреть за тобой велено, чтобы все было чинно-благородно. Дело тонкое — союзники!

— Так неужели действительно этот иностранец!.. — воскликнул Павел.

— Пока трудно сказать, — перебил его майор. — Почти никаких данных. Разумеется, если не считать нарушения согласованного маршрута. Наш журналист всю неделю гнал галопом, рвался на фронт, а здесь, в тыловом районе, застрял на трое суток. Впрочем, американцы, говорят, народ экстравагантный, кто их знает. Не исключено простое совпадение.

— К кому же тогда пробирались наши мотоциклисты? — задумчиво проговорил Павел. — Вот если бы найти того офицера…

— Который беседовал с ними на улице? — отозвался Шильников. — Он уже вызван.

— Нашли?!

— Особый отдел дивизии по моей просьбе запросил все подразделения, — спокойно пояснил Шильников. — Как раз перед твоим приездом один из командиров взводов, лейтенант Краснов, сообщил, что утром встречал двух мотоциклистов, справлявшихся о дороге на ДОП… Кстати, почему ты сам не начал с этого?

— Боялся спугнуть, — ответил Павел. — Вдруг — сообщник.

— Ну хватил! — отмахнулся Шильников. — Командир в воинской части — это тебе не прохожий в военной форме. Запомни, Павел Петрович: подозрительность и бдительность — вещи разные, если не противоположные. Не мной это сказано!

Шильников умолк, и Сергей, улучив минуту, доложил, что можно перекусить. Оба офицера отозвались на приглашение с готовностью. Однако обеду так и не суждено было состояться. Едва они расположились у круглого столика, как дверь с шумом распахнулась и в комнату влетел старший лейтенант Истомин. На узком лице его светилось торжество.

— Сознался! — выпалил он. — Правда, от подробностей увиливает, но в главном-то сознался. Теперь никуда не денется!

Шильников сдвинул брови.

— О чем речь, товарищ старший лейтенант? — сухо проговорил он, явно приглашая собеседника к более официальному тону.

Но тот пропустил это мимо ушей.

— Да Краснов, лейтенант Краснов, — воскликнул он. — Признает, что встречался с мотоциклистами и даже разговаривал с ними.

— Позвольте, — возмутился Шильников, — о каком признании вы говорите? Ведь Краснов сам по собственному почину заявил об этой встрече.

— Страховочка, — ухмыльнулся старший лейтенант. — Явная страховочка. На случай, если засекли его.

— Та-ак, — неопределенно протянул Шильников, вновь обретая обычную свою невозмутимость. Побарабанив пальцами по столу, он решительно встал и вернулся к своему месту у окна. — А ну, давайте-ка его сюда.

Через минуту черноусый кавалерист, один из тех, которых Сергей и капитан Цапля встретили внизу, переступил порог в сопровождении неотступно следовавшего за ним Истомина. Щелкнув шпорами, лейтенант представился и замер в стойке «смирно». Лицо его было очень бледно, только на щеках застыл какой-то неестественный, точно приклеенный румянец.

— Присаживайтесь, товарищ Краснов, — как-то совсем по-граждански пригласил его Шильников.

— Благодарю, товарищ майор, — отчеканил тот, не трогаясь с места. Истомин поглядел на него с усмешкой.

— Как знаете, — проговорил Шильников. — Тогда расскажите нам еще разок о вашей утренней встрече с теми злополучными мотоциклистами. Постарайтесь припомнить все подробности, это очень важно.

— Вот-вот, подробности, Краснов, — строгим голосом прибавил Истомин.

— Помолчите, пожалуйста, — спокойно обронил Шильников, и эта короткая, небрежно брошенная реплика, заставившая густо покраснеть неугомонного старшего лейтенанта, как видно, ободрила Краснова. Напряжение его спало.

— Есть, с подробностями! — так же четко, но уже без прежней подчеркнутой официальности отозвался он. — Встретил на углу, возле книжного магазина. Время, к сожалению, не засек. Примерно семь тридцать — семь тридцать пять. Машина трофейная, «цундап» с коляской. За рулем ефрейтор, средних лет, рыжий, в пилотке, в синем комбинезоне и ватной фуфайке. В коляске — инженер-капитан, худощавый, очень бледный блондин, в новенькой шинели. Спросили: «Как проехать в тылы дивизии?» Я объяснил дорогу на ДОП. Ефрейтор уже включил скорость, но капитан остановил его и спросил, не знаю ли я, где помещается начальник тыла полковник Панченко. Я знал дом на выезде из городка, где остановился полковник, и рассказал, как к нему проехать. Инженер-капитан поблагодарил, и они тронулись в том направлении, которое я указал.

— Далеко отсюда книжный магазин и квартира Панченко? — быстро осведомился Шильников, снимая с вешалки шинель.

Лейтенант доложил, что магазин рядом, за углом, да и до квартиры полковника, если идти на прямую, всего десяток минут ходьбы.

— Машиной пришлось бы в объезд — повреждена дамба через старицу, — заключил он.

— А на мотоцикле?

— Я им показал кратчайший путь. Мотоцикл легко проходит через разрушенную дамбу.

— Отправимся к месту вашей с ними встречи, — решил майор. — Затем пройдем маршрутом мотоциклистов до квартиры Панченко. Машину туда приведет Ивлев, — указывая на Сергея, добавил он. — Расспросите дорогу и догоняйте нас.

— Не забудь прихватить нашу снедь, — с шутливым вздохом кивая на расставленные тарелки, шепнул Сергею капитан Цапля и, на ходу застегивая шинель, устремился за Шильниковым.

Но тут старший лейтенант Истомин, давно уже порывавшийся включиться в разговор, с решительным видом выступив вперед, загородил дорогу.

— Разрешите, товарищ майор, — обратился он к Шильникову. — Здесь у меня все время старик один вертелся. Ганс Гофман. Я наводил справки о нем — подозрительная личность. Считаю необходимым задержать его.

— Основания? — приостановился Шильников.

— Но кто-то должен был предупредить диверсантов насчет облавы! — загорячился Истомин.

— Старик этот действительно видел мой приезд, — заметил Павел. — Но…

— Это еще ни о чем не говорит, — перебил его майор и, обращаясь к Истомину, добавил: — Проверьте данные об этом человеке. Не спешите с выводами, обратитесь в Политотдел дивизии, там вас свяжут с местными товарищами. И пожалуйста, не предпринимайте ничего сами.

Он шагнул к двери, а Краснов, спохватившись, подозвал Сергея:

— Город знаете? Нет? Ну, это не так важно. Вот маршрут.

Лейтенант проворно извлек из планшетки блокнот, раскрыл его, чиркнул несколько линий. Потом вырвал лист, протянул Сергею и через секунду уже бренчал шпорами на лестнице.

На листочке беглыми, но четкими штрихами было изображено несколько пересекающихся улиц, берег реки, церковь, обозначенная, как принято на картах, георгиевским крестом, и неподалеку от нее домик, подчеркнутый короткой жирной линией.

Покосившись на неподвижно стоявшего Истомина, Сергей спрятал листок и принялся упаковывать провиант. Нелегкое это было дело — укладывать открытые уже консервы под неприязненным, подстегивающим взглядом.

Но Сергей понимал старшего лейтенанта. Бедняге, наверно, не по себе после разговора с Шильниковым. Зря, конечно, майор на него набросился — разве ж не ясно, что человек стремился сделать как лучше? Не так-то легко разобраться в этой головоломной истории. К тому же старикан-немец в черном действительно подозрительная личность…

Сергею захотелось выразить офицеру свое сочувствие, сказать что-нибудь хорошее, теплое, и, движимый этим благим намерением, он уже обернулся к Истомину, но тот опередил его:

— Долго ты тут ковыряться думаешь? Не видишь — жду? Поторапливайся!

Выругавшись вполголоса и не глядя на недоумевающего Сергея, старший лейтенант вышел, с силой хлопнув дверью.

Сергей так и не догадался, чем вызвал ярость узколицего офицера.

СЛЕД МАТЕРОГО ЗВЕРЯ

Расправив сложенный вчетверо листок, Сергей внимательно всмотрелся в чертеж лейтенанта Краснова. Да, ориентиры были достаточно определенны, места для сомнений не оставалось. Странно, бывают же в жизни совпадения…

— Здесь, — сказал он шоферу.

Домик-бонбоньерка по-прежнему сверкал на солнце зеркальными стеклами веранды. Все остальные окна его были плотно прикрыты опущенными деревянными жалюзи. С гребешка высокой крутой крыши деревянным оскалом грозила резная волчья морда.

Выходившая с веранды на улицу дверь, судя по внушительному слою мусора и пыли на крыльце, не открывалась уже много дней, и только видневшаяся в глубине двора неплотно прикрытая узенькая дверца говорила, что домик обитаем. Возле самой дверцы, на решетчатой садовой скамейке, безмятежно дремал пожилой, весьма солидной комплекции сержант.

«Значит, наши еще не прибыли, — заключил Сергей, любуясь этой идиллической картинкой. — Вот тебе и кратчайший путь…»

Решив дожидаться у ворот, он вышел из машины, устроился на стоявшей здесь скамье и, верный укоренившейся уже привычке, внимательно осмотрелся.

Домик-коттедж стоял несколько в стороне от других разбросанных вдоль реки строений. Напротив, по ту сторону реки, теснились стандартные двухэтажные домишки под красными черепичными крышами. Подчиняясь изгибу реки, улица здесь делала поворот на север, открывая вид на бесконечную череду огородов и садов, выглядевших в эту предвеснюю пору одинаково уныло.

«Если б не деревья, отсюда было бы видно море», — сообразил Сергей.

Изучив окружающую местность, Сергей остановил взгляд на лютеранской церкви-кирхе, возвышавшейся рядом.

«Отличный наблюдательный пункт», — невольно подумал он, и, словно в подтверждение, над каменным парапетом колокольни блеснула характерная светлая искорка — верный признак встретившегося с солнечным лучом оптического стекла.

На минуту открытие насторожило Сергея. Кирха стояла на возвышенности, с нее открывался вид на морское побережье, и присутствие наблюдателя было здесь естественно, но почему же, черт возьми, смотрел он в эту сторону? Однако, вспомнив о своем собственном дежурстве на маяке, Сергей успокоился. Что ж такого, что наблюдатель бросил минутный взгляд на подъехавшую к дому полковника чужую автомашину?

Наконец из переулка напротив показался Шильников в сопровождении Павла и лейтенанта Краснова. Шагах в десяти за ними коновод вел в поводу коней.

— Большое спасибо, товарищ лейтенант, — произнес Шильников, когда они приблизились к воротам. — Можете возвращаться.

Павел приветливо попрощался с лейтенантом и, с улыбкой глядя, как тот, кончиком сапога поймав стремя, легко вскочил в седло, вполголоса произнес:

— Ловок, наблюдателен, находчив. Наш полковник так бы в него и вцепился.

— Да-да, — рассеянно отозвался Шильников, распахивая калитку. — Пойдем, мы и так задержались, изучая следы на дамбе.

— Ох и сухарь же ты, Алексей Михайлович, — вздохнул Павел.

Шильников не ответил. Он подошел к похрапывавшему на скамье сержанту и тронул его за плечо. Однако разбудить толстяка было не так-то просто. Завозившись на скамейке, сержант поправил сползшую на лицо ушанку и повернулся спиной к надоедливым посетителям.

Рассерженный майор нагнулся снова и встряхнул его, на сей раз без особой деликатности. Только тогда сержант открыл глаза, нахмурился, но, разглядев перед собой начальство, все же поднялся и неторопливым жестом расправил складки на шинели. На красном лице его, несмотря на прохладную погоду, блестели бусинки пота.

— Полковник отдыхает, — ворчливо сообщил он. — Под утро только с совещания прибыл, а тут еще и гости пожаловали…

— Доложите о майоре Шильникове из штаба армии, — приказал Павел.

Надо отдать должное строптивому сержанту: упоминание о высоком штабе не произвело на него особого впечатления. Он переступил с ноги на ногу, вытер рукою пот со лба и поинтересовался, не желает ли товарищ майор побеседовать с неким капитаном Щукиным.

— Два шага отсюда, — добавил он. — Провожу, если надо.

— Прекратите разговоры, — строго сказал Шильников. — Доложите немедленно.

— Есть, доложить немедленно, — не без вызова повторил упрямый толстяк и скрылся в доме.

— Знаешь, как наш старый приятель Дитрих аттестовал полковника Панченко в одном из своих донесений Шернеру? — кивнул в сторону коттеджа Шильников. — «Гостеприимство, доверчивость, благодушие».

— Во всяком случае, последним качеством полковник, как видно, обладает в избытке, — усмехнулся Павел. — И подчиненные его неплохо изучили характер своего начальства. Этот сержант…

Павел не договорил. Дверь распахнулась, и на пороге появился сержант, смертельно бледный, перепуганный.

— Товарищ майор, — пробормотал он и запнулся. — Там… С Ильей Григорьевичем…

Не дав сержанту договорить, капитан Цапля решительно отодвинул его с дороги и устремился в дом. Все бросились следом.

Маленькая прихожая вывела в светленькую, окнами в сад, угловую комнату. Веселые, ярко-зеленые обои, цветные гравюры на стенах, миниатюрная бронзовая люстра, буфет в углу, заполненный красочным фарфором и хрусталем, — все производило какое-то уж очень нарядное, праздничное впечатление. И тем более странной, неуместной казалась здесь грузная фигура полковника, в мрачной неподвижности застывшая в кресле у стола. Его большая седая голова лежала на белоснежной скатерти, рядом с пустым стаканом. Другой стакан, откупоренная бутылка и блюдо жареной рыбы стояли тут же.

Павел осторожно приподнял полковника за плечи.

— Мертв, — кратко резюмировал он.

— Умер? — проговорил кто-то за спиной у Сергея и, обернувшись, он увидел сержанта, задержавшего их в дверях. Толстяк несколько оправился от первого потрясения, но лицо его продолжало сохранять выражение растерянности и испуга.

Кивком головы капитан подозвал сержанта к себе.

— Как вас зовут?

— Степан Федосеич… Мосин Степан Федосеич… — запинаясь ответил тот.

— Вот что, сержант Мосин, — проговорил Павел. — У вашего начальника случались сердечные приступы? — и когда Мосин, не сводивший глаз с мертвеца, отрицательно покачал головой, добавил: — Кто был у него последним?

— Да капитан этот, из инженерной бригады. На мотоцикле прикатил. Когда уходил — передал, что Илья Григорьевич наказал не беспокоить…

— Нужно срочное медицинское заключение, — заметил Шильников, до сих пор сосредоточенно осматривавший комнаты.

Павел кивнул.

— Знаете, где санчасть? — спросил он Мосина. — Отправляйтесь на нашей машине и привезите майора Стаховского.

Цапля написал несколько слов на вырванном из записной книжки листке и протянул сержанту сложенную вдвое бумажку:

— Майору Стаховскому, если его не будет — заменяющему его врачу. Больше никому ни слова… Впрочем, лучше это сделать Онуфриеву: ваш вид говорит красноречивее всяких слов. Вы покажете дорогу и останетесь в машине. Повторяю — никому ни слова. Ясно?

— Ясно, — через силу выдавил из себя сержант.

Павел с сомнением глянул на него, отобрал записку и передал ее Сергею:

— Объясни сам все Онуфриеву. И скажи, чтобы быстро!

— Есть, — ответил Сергей и, тронув за рукав сержанта, продолжавшего стоять в каком-то оцепенении, вышел с ним к машине.

Когда он, передав приказ, вернулся, офицеры заканчивали осмотр комнаты. Стараясь не помешать им, Павел остановился в дверях. Судя по всему, ничего заслуживающего внимания обнаружить здесь не удалось. Только подойдя к буфету, Цапля сразу заинтересовался синим флакончиком, стоявшим рядом с нераскупоренной бутылкой вина.

— Пуст, — заметил с другого конца комнаты Шильников, и Сергей понял, что флакон давно уже обратил на себя внимание майора.

— Быть может, это и есть?.. — высказал предположение Павел.

— Не будем пока гадать, — отозвался Шильников. — Слово сейчас за медициной.

Он присел на стул у окна и погрузился в размышления. Капитан Цапля последовал его примеру.

Наступило молчание, и Сергей видел, как трудно сдерживать себя Павлу. Нетерпеливой, деятельной натуре его друга было невыносимо всякое промедление, в том числе и вынужденное.

— Значит, дело обстояло так, — наконец заговорил Цапля вполголоса, как бы про себя. — Знакомый уже нам сержант подал завтрак, и радушный хозяин пригласил гостя перекусить с дороги. На столе, как и положено у такого хлебосола, появилось вино — отличный французский рислинг, добытый на каком-то немецком военном складе. Стакан гостя совершенно сух — он так и не отведал изделия солнечной Шампани. Что-то спугнуло его. Тогда приезжий распахнул перед полковником свой бумажник, результат действия которого мы уже наблюдали. Затем он вышел, плотно прикрыв за собою дверь, и передал ординарцу, столь же бдительному, как и его начальник, что полковник желает отдохнуть и приказывает его не беспокоить.

— Вот-вот, — подхватил Шильников. — Как только убийца вышел, покойный схватил бутылку, налил себе стакан, опорожнил его, после чего, угомонившись, уже окончательно отдал богу душу.

— Стакан полковника действительно хранит следы вина, — смутился Павел. — Но, в конце концов, все это могло быть несколько иначе…

— Могло, — с подозрительной готовностью подтвердил Шильников. — Наполняя свой стакан, хозяин просто забыл о госте.

— А если он выпил еще до их приезда? — не сдавался Павел.

— Не будем гадать, — флегматично повторил Шильников. — Во всяком случае, о том, что прояснится через несколько минут. Если не сидится, займись осмотром дома.

Павел сердито посмотрел на товарища и резко встал.

— Придет врач — позови меня, — бросил он Сергею и вышел из комнаты.

Покосившись на неподвижную фигуру за столом, Сергей тоже перешел в прихожую и, примостившись на узеньком диванчике, приготовился терпеливо ждать.

События этого дня разворачивались с такой беспощадной стремительностью, что Сергей еле-еле успевал соединять воедино все новые и новые факты. Как по́ходя, без жалости, даже без особой нужды сеют смерть эти изверги! Вера Андреева убита только для того, чтобы бросить преследователей на ложный след, увести из города… «Заячий след», — сказал Павел. Нет, это волчий след. Волчий! Затравленный матерый хищник мечется, путая следы, готовый мертвой хваткой вцепиться в горло любому зазевавшемуся прохожему! Сумеют ли взять его, обезвредить?..

Размышления Сергея прервал шум подъехавшей автомашины. Он распахнул дверь во двор и увидел майора медицинской службы — того самого, что встретился им в землянке на перекрестке.

— Где? — кратко осведомился военврач.

Сергей показал ему дорогу и направился было за капитаном, но тот уже сам спускался с лестницы. Тут же распахнулась дверь гостиной, вышел Шильников.

— Скажите, сержант, — спросил он у Мосина, угрюмо прислонившегося к косяку входной двери. — Когда в последний раз вы видели полковника?

Мосин помедлил с ответом, как будто вопрос не сразу дошел до его сознания.

— Когда видел? А вот как гости наши отбыли, я и заглянул к нему.

— Вы ж говорили, — вмешался Павел, — не велел он беспокоить…

— И говорил, — бесцеремонно, ворчливым тоном перебил его сержант. — А только не было у нас такого в обычае, чтобы, значит, через посторонних мне распоряжения давать. Как выехали эти со двора, я первое дело к Илье Григорьевичу. Ну, он мне тоже насчет отдыха подтверждение дал, тогда я, значит…

— А что делал полковник, когда вы к нему зашли? — спросил Шильников.

— Да что делал… Известно, только за стол уселись, как эти двое всполошились чего-то. Как я вошел к Илье Григорьевичу, вина он себе в стакан наливал.

— Минуту, сержант, — остановил его Шильников. — Постарайтесь вспомнить каждое слово, каждый жест. Все это крайне важно.

— Каждый жест? Да тут и вспоминать нечего, — проворчал Мосин. — Как я вошел, он бутылку поставил, обернулся и говорит: «Позавтракаю и отдохнуть прилягу. Ты, Федосеич, часика два не тревожь меня…» Вот и не пришлось его тревожить. Теперь, значит, отдохнет…

— Пожалуй, тут не двумя часами пахло, — заметил Шильников. — Дело было в восемь, сейчас четвертый идет…

— Ну и что с того? — живо отозвался Мосин. — Вот и хорошо, думаю, вот и ладно, что не тревожит никто. Пусть, мол, отдохнет человек за две-то ночки. Не молоденький! Вот и отдохнул…

— Ладно, товарищ Мосин, — мягко заметил Шильников, видимо, тронутый искренним огорчением сержанта. — Вам надо подежурить здесь. Не пропускайте никого дальше прихожей. Если кто появится, я сам выйду сюда.

— Зайдемте все в комнату, — пригласил он остальных. — Здесь не должно быть лишних людей. Ивлев станет у двери и, если в прихожей раздадутся голоса, сразу подзовет меня.

Лично выбрав Сергею позицию у неплотно прикрытой двери, Шильников подошел к врачу, только что закончившему осмотр перенесенного на диван тела.

— Отравление, — лаконично ответил тот на вопросительный взгляд майора.

— Такое же, как там, на дороге? — быстро спросил Цапля.

Стаховский отрицательно покачал головой. Подойдя к буфету, он взял в руки синий флакончик, не открывая, посмотрел его на свет.

— Пуст, — сказал он. — Цианистый калий. Это был цианистый калий.

Павел взглянул на врача с недоумением.

— Вам знаком этот флакон? — спросил Шильников.

Стаховский ответил не сразу. Он взял со стола стакан полковника, с задумчивым видом повертел его в руках.

— Можно, конечно, сделать анализ. Но я не сомневаюсь в результате.

— Что вы знаете насчет флакона, доктор? — настойчиво повторил Шильников.

— Ах, вы об этом, — скупо усмехнулся врач. — Нет, покойный получил его не от меня. Сегодня рано утром он заехал за мной в санчасть, пригласил позавтракать. Мы были довольно дружны с полковником, но все же я понял, что он приглашает неспроста. Так оно и оказалось. Ему хотелось просто подразнить меня. Дело в том, что месяца два назад он попросил меня снабдить его надежным, быстро действующим ядом. Разумеется, я категорически отказал, и полковник долго еще дулся на меня. К несчастью, он все же где-то сумел раздобыть цианистый калий. Очевидно, в немецкой аптеке. Утром я не сообразил этого, подумал, что взято у меня, тайком, и даже рассорился с покойным.

— Значит, у полковника были мысли о самоубийстве? — поинтересовался Шильников.

— Нет, что вы! — запротестовал врач. — Он был типичнейшим жизнелюбцем. Просто ему случилось однажды попасть в окружение. Это произошло севернее Алленштейна. Немецкие автоматчики охватили тылы дивизии, связь была прервана, и им крепко досталось бы, не подоспей конники двенадцатого полка. Вот после этой-то истории он и стал осаждать меня просьбами о яде. Ему хотелось иметь флакончик на крайний случай.

— Следовательно, мысль о самоубийстве исключена?

— Это было бы что-то невероятное, — пожал плечами Стаховский.

— Хорошо, — согласился Шильников. — Допустим, неизвестный преступник сумел воспользоваться флаконом для убийства полковника Панченко. Но кто мог знать, что во флаконе смертельный яд?

— Кто угодно, — печально усмехнулся медик. — При общительности Ильи Григорьевича…

— Последний вопрос, доктор, — сказал Шильников. — Выходя от полковника, вы никого не встретили?

— Нет, — минуту подумав, ответил врач. — Впрочем, постойте… Во дворе попался мне старик-немец, бородатый такой, седой, со склеротическими жилками на лице.

— Других примет не помните? — оживился Павел. — Одежда.

— Не помню, — признался врач. — В темном чем-то… Да, вот еще: в руках у него была корзинка.

Шильников отворил дверь в прихожую.

— Что за немец побывал у вас утром? — спросил он Мосина.

— Ганс Гофман, рыбак здешний, — нехотя отозвался сержант и вдруг, спохватившись, быстро заговорил: — Не доложил я вам, товарищ майор, немец-то этот точно побывал у нас. После гостей уже. Взволнованный такой прибежал — и прямо к Илье Григорьевичу. Не успел я остановить его. Пока с воротами возился, запирал после мотоцикла, он — через калитку и сразу в дом. Правда, тут же и вышел, сказал, что вечером еще придет. По-русски, между прочим, калякает…

— Рыба от него? — указывая на стол, спросил Шильников.

— Утром принес, — смущенно пробормотал сержант. — Да не должно бы чего такого… Вроде, правильный старик, труженик. Беседовали мы с ним… И рыбку не впервой берем.

Офицеры переглянулись.

— Ганс Гофман? — задумчиво повторил Шильников. — О нем упоминал Истомин.

— Тот самый старикан, что встретил нас утром, — заметил Павел.

— Надо с ним познакомиться, — решил майор. — Вызови сюда Истомина. И справься заодно, нет ли новенького чего.

— Только что разговаривал по телефону. Ничего. Как в воду канули!

— Как в воду канули? Интересная мысль. — Майор достал из планшетки карту и подошел к окну. — Очень интересная мысль…

Офицеры заговорили вполголоса. Впрочем, продолжение разговора уже не интересовало Сергея. Как живой стоял перед ним встреченный утром в переулке немец. Фуражка, кожаная куртка, сапоги, седая борода, растущая из-под подбородка…

«Действительно, подозрительный старик, — вновь подумал он. — Не просчитался ли майор, отказавшись от его ареста?»

ЩЕЛЬ В ОГРАДЕ

Вторая половина дня прошла в мелких хлопотах. С помощью Онуфриева Сергей доставил тело отравленного на вскрытие, отправил на анализ початую бутылку рислинга и другую — нетронутую, потом отвез в штаб дивизии для передачи в армию донесение Шильникова и дождался там ответной радиограммы.

Солнце уже клонилось к западу, когда он вернулся в домик-бонбоньерку, превращенный Шильниковым в штаб предстоящей операции. Небо, до этого безоблачное, затягивалось наползавшими с севера, гулящими непогоду облаками.

— А багаж чего же! — напомнил ему Онуфриев, — Так и будет в машине болтаться?

Тут только сообразил Сергей, насколько он проголодался; очевидно, не меньший голод должно было испытывать и его начальство.

«Вот так ординарец!» — упрекнул он себя и, сняв болтавшийся под ветровым стеклом вещмешок капитана Цапли, заторопился в дом. Онуфриев, не оставлявший машину ни на минуту, расположился перекусить на заднем сиденье.

В дверях коттеджа Сергея встретил сержант Мосин, на сей раз строгий, подтянутый, с автоматом на груди. Молча, стараясь ничем не выдать своего удивления, Сергей прошел мимо.

Майора Шильникова и Павла он застал за оживленной беседой в маленькой, выходящей двумя окнами на реку комнате, видимо, служившей кабинетом владельцу этого уютного коттеджа.

— Ага, провиант прибыл, — потирая руки, приветствовал его Павел, в то время как Шильников, молча приняв радиограмму, погрузился в чтение. — Самое время. Давай, давай, пока затишье у нас не кончилось.

Павел снова пребывал в отличном расположении духа: казалось, никакие удары судьбы, никакие сюрпризы не в состоянии сломить его непобедимого оптимизма. Что до майора, так тот был откровенно озабочен и хмур. Неизменное облачко табачного дыма висело над его большой, угловатой головой. Грудка сигарет в пепельнице свидетельствовала, что он небезуспешно наверстывал упущенное в нижней комнате время.

Слова капитана были приказом, и Сергей без промедления приступил к «сервировке» превратившегося уже в ужин обеда. Сдвинув в сторону полевой телефон в блестящем кожаном футляре, он разложил свою снедь на единственном в комнате маленьком письменном столе. Скатертью послужили старые газеты, тарелками — листы плотной бумаги.

Однако и на этот раз трапезе их не суждено было состояться. Едва Сергей придвинул стулья, а майор убрал чадящую перед ним пепельницу, как на лестнице послышались торопливые шаги, звон шпор и в комнату вошел старший лейтенант Истомин.

— По вашему приказанию, товарищ майор… — доложил он.

— Садитесь, — предложил Шильников. — И расскажите нам о Гансе Гофмане. Получили о нем сведения?

— Так точно, товарищ майор, — всем своим видом показывая, что давешняя обида не забыта, ответил старший лейтенант. — Ганс Гофман — рыбак, точнее — контрабандист. Являлся доверенным лицом владельца этого особняка, крупного нациста Гельмута. Собственно, по заданию этого самого Гельмута, сын которого служил офицером в пограничной страже, старик и осуществлял свою «коммерцию». Она была почти что легальной. Кроме того, Гофман был связан с гестапо. Он выследил и предал здешнего пастора-антифашиста, укрывшего союзного военнопленного.

— Вы были в политотделе? — спросил Шильников.

— Э, что с них толку! — пренебрежительно отмахнулся старший лейтенант. — В наших оперативных делах мы можем полагаться только на самих себя. Эти данные я собрал еще до вашего задания.

Майор внимательно посмотрел на него.

— Откуда же все-таки эти подробности? — немного помолчав, спросил он.

Старший лейтенант усмехнулся:

— Не так плохо мы работаем, как вы думаете, товарищ майор. Этот Гофман заявился ко мне с жалобой на какие-то непорядки в ихней кирхе. Он сразу показался мне подозрительным. Я и заинтересовался им. Сведения дал церковный сторож Беккер. Религиозный такой старичок, боязливый. Так сказать, пролетарий церкви. Все о своем пасторе сокрушался… И просил не выдавать его. Тут, говорит, нацистов еще полным-полно, никому доверять нельзя. Узнают — конец ему…

— На какие беспорядки жаловался Гофман?

— Да так, ерунда какая-то. Не помню точно. Конечно, это было предлогом, чтобы повертеться возле наших штабов. Я сразу это заподозрил. И мотоциклистов, разумеется, он предупредил, больше некому. Если бы вы, товарищ майор, не воспротивились аресту Гофмана, многое сейчас было бы известно. Считаю своим долгом заявить, что как только начальник нашего отдела вернется из корпуса, я все равно буду ходатайствовать…

— Да, нам придется задержать Гофмана, — делая вид, что не замечает вызывающего тона Истомина, спокойно заметил Шильников. — Дело в том, что этот немец был последним, кто видел живым полковника Панченко.

Старший лейтенант рывком поднялся со стула. Много позднее научился Сергей по выражению лица определять сущность человека, узнал, что в двух случаях отчетливее всего обрисовывается она: в минуту смертельной опасности или большого личного торжества. Но и в тот момент, перехватив брошенный на майора взгляд Истомина, он понял, что перед ним человек до крайности самовлюбленный и недалекий.

— Разрешите выполнять? — с готовностью отозвался старший лейтенант. — Автоматчиков я вызову по телефону.

— Достаточно одного, — остановил его майор. — С вами пойдет Ивлев. Чем меньше здесь будет шума и возни, тем лучше.

— Слушаюсь! — Старший лейтенант бросил взгляд на часы. — Через тридцать минут убийца будет здесь.

— Участие Гофмана в убийстве маловероятно, — предупредил Шильников. — Примите это во внимание при обращении с ним. А поторопиться следует действительно — с наступлением темноты нам будет не до него. Если старика дома не окажется, отпустите Ивлева и организуйте поиски силами своих людей…

Старший лейтенант повел Сергея вдоль реки, огородами и садами. Шагал он напрямик, без разбора, отбрасывая руками обнаженные ветви низкорослых яблонь, затаптывая крохотные, аккуратные грядки, которые Сергей старательно обходил. Наконец они свернули на тропинку, ведущую от реки к виднеющемуся в глубине сада высокому дощатому забору. Знаком приказав своему спутнику соблюдать тишину, Истомин приник к одной из щелей, в изобилии светившихся среди трухлявых, почерневших от времени досок. Сергей, разумеется, тут же последовал его примеру.

На протянутой через узенький, чисто подметенный дворик веревке сушилось белье. Высокая, худощавая девушка в пестрой косынке и узких мужских штанах, стоя на табуретке, укрепляла зажимы на только что подвешенной простыне. У нее было смуглое красивое лицо с правильными, быть может, несколько резковатыми чертами.

В то время, как Сергей рассматривал дворик сквозь щель в ограде, с улицы напротив открылась калитка и какая-то женщина (Сергею за развешенным бельем были видны только ее ноги в стоптанных старых башмаках с большими медными пряжками) подошла к девушке.

— Вот досада, — прошептал Истомин. — Если бы знать, о чем говорят они!

— Спрашивает, дома ли герр Гофман, — ответил Сергей прислушиваясь. Девушка спрыгнула с табуретки, голова ее скрылась за густо насиненной простыней, но голос был слышен хорошо.

— Ну, и… — нетерпеливо подтолкнул Сергея старший лейтенант.

— «Отец только что вышел», — перевел Сергей.

— Куда, куда вышел? — впился ему в руку Истомин.

— Она не сказала этого, постойте! — освобождая руку, взмолился Сергей. Горячий шепот офицера мешал ему. Пришедшая говорила о том, что муж просил продать… нет, не продать. «Гефален» — одолжить… Просил одолжить немного табаку…

— Так, — с удовлетворением кивнул старший лейтенант, когда Сергей перевел ему всю фразу. — «Табак», разумеется, условное словечко. Так же, как и «отец». Что говорила она еще?

— Ничего. «Ауфвидерзеен» — до свидания.

— Ты наверняка пропустил что-нибудь, — с раздражением бросил старший лейтенант. — Девушка должна была что-то передать от имени «отца».

Сергей был уверен, что не пропустил ничего существенного, но беспричинная грубость офицера ожесточила его. Если так, переводил бы сам!

— Вполне возможно, — огрызнулся он. — Вы здорово мне мешали.

Истомин выругался.

— Вот что, — сказал он. — Возвращайся немедленно к майору, доложи обо всем, что слышал, и передай, что я прослежу за ними. Дальнейшие поиски организую своими людьми.

— Есть, возвращаться, — заставил себя выдавить Сергей.

— Да поживее поворачивайся! — уже вдогонку ему бросил офицер. — Время дорого!

Ивлев и сам понимал, как важно сейчас не потерять времени, поэтому действительно прибавил шагу. Решив, что прятаться больше смысла нет, он свернул на первую же тропинку, вьющуюся в сторону коттеджа вдоль садов. Все ускоряя и ускоряя шаг, он на одном из поворотов, огибая высокий плотный плетень, чуть не налетел на неторопливо идущего той же дорогой человека. Что-то в его сутуловатой фигуре заставило Сергея замереть на месте. Погруженный, очевидно, в свои мысли человек этот даже не обернулся на шум шагов. Какой-то валкой, качающейся походкой он брел по тропинке. Сергей внимательно пригляделся к нему. Да, это был Ганс Гофман. Рост, кромка седых волос, выступающая из-под черной фуражки, кожаная куртка, черные грубошерстные брюки, заправленные в огромные сапоги, — все подтверждало его догадку.

Прежде чем последовать за стариком, Сергей скинул автомат с плеча, отвел предохранитель. Впрочем, в этом не было никакой нужды. Не торопясь, не оглядываясь назад, немец дошел до калитки коттеджа и, к великому удивлению Сергея, направился прямо к дому. Когда Сергей догнал его, он уже вел переговоры с бдительно охранявшим входную дверь Мосиным.

— Вот, «герра оберста» требует, — недружелюбно указал на старика сержант. — Говорит, что полковник назначил ему на вечер.

Мосин держал оружие наизготовку с самым воинственным видом, и это почему-то смутило Сергея. Поспешно вдвинув предохранитель, он закинул автомат на плечо и сказал, что проведет посетителя. Пробурчав что-то, Мосин нехотя посторонился.

— Наверх, — сказал Сергей, войдя в прихожую, и прежде чем он подобрал немецкое слово, старик послушно направился к лестнице. Как видно, немец действительно говорил или во всяком случае неплохо понимал по-русски.

НА ЛОВЦА И ЗВЕРЬ БЕЖИТ

— Гофман, Ганс Гофман, — переступив порог комнаты, представился немец. При этом он вытянулся, как по команде смирно: руки по швам, в левой зажата маленькая черная фуражка.

Шильников кивнул головой и по-немецки пригласил гостя сесть.

— Однако, я говорю по-русски, — неожиданно произнес немец. — Плен, Сибирь, первый мировой война…

— Ясно. — Шильников указал на стул возле себя. — Вы все же сядьте. Так говорить удобнее.

Немец послушно сел, чуть отодвинув из вежливости стул, а Сергей поспешил воспользоваться моментом и, наклонившись к сидящим рядышком офицерам, вполголоса доложил им результаты «экспедиции». От передачи догадок Истомина насчет «загадочных словечек» он решил воздержаться.

— Ты уверен, что старик не засек тебя там, на тропе? — шепнул Цапля. — Странно получается. Как в поговорке: «На ловца и зверь бежит».

— Позвони в отдел, — попросил Павла Шильников. — Пускай разыщут Истомина и пришлют к нам, сюда.

Павел потянулся к телефону, но в это время зуммер протяжно загудел. Капитан поднял трубку.

— Да, я слушаю, товарищ майор… Так, понятно. Благодарю вас, доктор… Первоначальный диагноз верен, — сказал он Шильникову, не опуская трубки. — Рыба ни при чем.

Шильников кивнул и, протянув немцу пачку сигарет, осведомился о цели его прихода.

— О, спасибо, большое спасибо! — всполошился немец, с удовольствием закуривая. — Я вижу, вы отлично понимаете простой немецкий человек. Вы не есть господин оберст, но вы готовы беседовать. Зер гут. Я буду иметь беседу насчет церкви.

Павел, тихо говоривший по телефону и одновременно прислушивавшийся к словам странного посетителя, с удивлением посмотрел на него. Шильников же ограничился тем, что утвердительно кивнул, как бы соглашаясь разговаривать на любую тему.

— Нет-нет, — почему-то заторопился немец. — Я моряк, да. Все моряки есть филь гот, много бога… Как это по-русски?..

— Суеверны? — подсказал Шильников.

— Суеверны, да, — с удовольствием повторил незнакомое слово немец. — Однако я не есть суеверный. Я есть старый без… без…

— Безбожник, — не удержался от улыбки Павел.

— Так, так, безбожник, — подхватил немец. — Старый безбожник хочет говорить доброе слово насчет господина пастора. Он не был наци, старый пастор Клаус. Прошлое лето он плавал на остров. — Старик кивнул в сторону видневшейся за окном реки. — Плавал на остров и находил там двух беглых военнопленных. Русский и янки. Они плыли ночью от Райнике на бревнах. Янки был очень плох — очень тяжелая рана. Русский таскал янки на плечи. И пастор Клаус находил их там. Он ничего не говорил начальству, нет. Он брал их ночью в свой дом, а другая ночь старый безбожник Ганс Гофман везет русский военнопленный через море, в Шведен. Русский очень благодарил старого Ганса, говорил свой имя. Он офицер, этот русский, гауптман Сергей Морозов…

— На чем вы ходили в Швецию? — заинтересовался Шильников.

— Лодка, простая моторная лодка! — весело улыбнулся моряк, и глаза его засверкали молодо и озорно. — Маленький катер. «Кристель». Я часто ходил в Шведен, привозил кофе, настоящий, добрый кофе. Половину и еще четверть брал хозяин, владелец этого дома, герр Гельмут. Остаток продавал я сам. Имел пятнадцать-двадцать надежный клиент. Пастор Клаус тоже любил кофе. Гитлер не давал нам кофе, только эрзац. Он сажал концентрасионслагерь, кто хотел пить настоящий кофе. Он сажал господина пастора. Только не за кофе, нет. Я знаю, за что. Один скверный, очень скверный человек видел раненого янки в квартире господина пастора. Этот человек — Франц Беккер, церковный сторож.

— Вы хотите сказать, что Франц Беккер донес на пастора? — уточнил Шильников.

— Я так говорю, — торжественно подтвердил моряк. — И говорю еще: зачем Франц Беккер открывал кирху?

— Отпирал кирху? — оживился Шильников. — Продолжайте, пожалуйста.

— Я знаю, зачем он отпирал кирху, — горячо отозвался Гофман. — Когда пастор Клаус уходил в концентрасионслагерь, Франц Беккер запирал церковь, когда пришли русские — отпирал. Зачем? Франц Беккер думал так: русский солдат приходит в церковь, делает беспорядок… Франц Беккер очень плохой человек, он желает беспорядок, недовольство, ненависть. Ганс Гофман есть старый безбожник, однако он уважает церковь. Там молился его отец, там висит боевая медаль его деда…

Сергей недоумевал. От него не укрылось, что Павел то и дело выразительно поглядывал на часы, а Шильников каждый раз жестом останавливал товарища. Майор казался очень заинтересованным болтовней старого моряка. Конечно, если правда, что он принимал участие в спасении советского офицера, его следует наградить, доносчика-сторожа неплохо бы наказать, но неужели нельзя перенести все это на другое время? Как можно отвлекаться в такой момент? Быть может, старик сознательно затягивает беседу, отвлекает, выкраивает время для сообщников? Вот он уже перешел к своему прадеду, в 1811 году оборонявшему от наполеоновских полчищ город Кольберг.

— Тогда мы были союзниками России, — говорил он, поощряемый непонятным вниманием майора, — Хорошее было время. Настоящий патриот не прятать убеждений… — Он на минуту замолчал, нахмурился и вдруг без всякой связи с предыдущим заключил: — Скверный человек есть Франц Беккер. Очень скверный. Нельзя ему доверять. Зачем он веревочку эту к колоколу привязал, а?

— Какую веревочку? — заинтересовался на этот раз и Павел.

— Вчера привязал, — ответил Гофман. — И опустил вниз, до самой земли.

Шильников рванулся с места. Это было так неожиданно со стороны выдержанного, всегда неторопливого майора, что все трое — Сергей, Цапля и старый рыбак — проводили его до двери удивленным взглядом.

Через минуту Шильников вернулся. По тому, как весело щурились его маленькие серые глаза, нетрудно было догадаться, что майор на этот раз чем-то откровенно обрадован.

— Ну что ж, теперь можно и перекусить, — весело заявил он, жестом приглашая всех к столу. — Придвигайтесь, товарищи.

Старый рыбак не сразу сообразил, что приглашение относится и к нему. Когда он догадался об этом, на лице его отразилось смущение.

— Данке шон, — по-немецки проговорил он, поспешно вставая. — Спасибо. Я есть сытый.

Но Шильников, ни слова не говоря, собственноручно придвинул к столу его стул, и тут старикан окончательно растерялся. Нервно теребя околышек своей черной фуражки, он устроился на самом краешке, и стоило немалых трудов убедить его принять участие в общей скромной трапезе.

Угощая старого рыбака, Шильников завязал с ним дружескую беседу. Непринужденность обстановки мало-помалу делала свое дело: скованность гостя проходила. Разговорившись, моряк поведал о своем нелегальном промысле, рассказал о бывшем хозяине коттеджа Эрнсте Гельмуте, бежавшем на Запад перед самым приходом советских войск. Оказалось, что у того была здесь до войны целая флотилия: катера, яхты, моторки. Гельмут неплохо зарабатывал тогда на богатых туристах. Ну, а с начала войны туристов не стало, лучшие катера реквизировали, и «герр Гельмут» ударился в контрабанду, благо сынок его командовал в этих местах подразделением морской погранохраны. На почтенного коммерсанта работало полдюжины таких же, как Гофман, старых, опытных моряков, на зубок знавших бесчисленные отмели, которыми изобиловало устье реки. В числе других был и Франц Беккер, охотно совмещавший это прибыльное занятие со службой у пастора Клауса. Когда-то Франц служил матросом у «Гамбургского Ллойда», откуда был изгнан товарищами за штрейкбрехерство…

По мере оживления разговора старый моряк все свободнее изъяснялся по-русски. С особым удовольствием выговаривал он «однако», вставляя это странно звучащее в его устах, излюбленное в Сибири словечко к делу и не к делу.

Совсем сбитый с толку, Сергей не отрывал глаз от старика. Обстоятельность, с которой отвечал тот на вопросы Шильникова, прямой, откровенный взгляд — все располагало к нему. Несколько настораживала только злоба, проскальзывавшая у него при каждом упоминании о церковном стороже. О чем бы ни заходила речь, Гофман обязательно должен был упомянуть своего недруга, отпуская в его адрес самые нелестные эпитеты.

В такие минуты невольно приходило на память переданное Истоминым предупреждение самого Франца Беккера, а также и то немаловажное обстоятельство, что не церковный сторож, а именно Гофман посетил полковника Панченко в последние минуты его жизни. Впрочем, из дальнейшей беседы выяснилось, что причиной утреннего визита к начальнику тыла были все те же хлопоты насчет церкви. По словам старика, собравшийся завтракать «герр оберст» встретил его довольно неприветливо и предложил зайти во второй половине дня…

Объяснение это, хотя и оно не показалось Сергею до конца убедительным, как видно, вполне удовлетворило майора. Во всяком случае, он по своему обыкновению молча кивнул головой и перевел разговор на другую тему.

ПОЛЕТ БУМЕРАНГА

Появление Истомина прервало застольную беседу. Старший лейтенант переступил порог со смущенным видом, но, увидев мирно восседавшего за столом Гофмана, сразу ободрился. Лицо его утратило растерянное выражение, и тоненькие губы сложились в ироническую улыбку:

— Вот он где, голубчик! Ну, здесь-то мне его, разумеется, было не найти. — И взгляд его выпуклых водянистых глаз досказал: «Прохлаждаетесь, товарищи начальнички, шпиона обхаживаете!..»

— Садитесь, старший лейтенант, — предложил ему Шильников и снова обратился к немцу: — Не исключено, что нам предстоит небольшая прогулка по реке. Что вы думаете насчет того, чтобы использовать один из катеров Гельмута?

— Моя «Кристель» в порядке, горючее в сарае на берегу. — Гофман замялся. — Однако… Как это по-русски? Половода? Половодье! Так, так… Большая вода затоплять в устье двадцать, тридцать, пятьдесят островов, совсем маленьких, незаметных островов. Знающий человек идет фарватером, только фарватером. Другим курсом идти — садиться на мель…

— Вот и отлично, — живо отозвался Шильников. — У нас есть такой «знающий человек». Верно, товарищ?

Старый моряк вздрогнул, на лице его отразилась растерянность. Было видно, что предложение майора застигло его врасплох.

— Так как же, товарищ Гофман? — с мягкой настойчивостью повторил Шильников. — Можно на вас рассчитывать?

Немец встал, решительным движением нахлобучил фуражку.

— Пойду однако переоденусь, — просто ответил он. — К ночи надо ждать шторма.

Шильников тоже поднялся и, взяв старика под руку, увлек его к выходящему на реку окну:

— Посмотрите, все они на месте?

— Все, — твердо ответил немец, и Сергей понял, что речь идет о стоящих на приколе катерах. — Все до одного. Замки надежны. Ключи здесь.

Он указал на солидную связку ключей, висевшую у окна, рядом с секретером, и направился к двери. Истомин сделал непроизвольное движение в его сторону и замер, прикованный к месту строгим взглядом майора.

— Франц Беккер… — задержавшись на пороге, нерешительно проговорил старик, но, заметив, что майор его не слушает, махнул рукой и скрылся за дверью.

— Он очень хочет, чтобы задержали вашего друга Беккера, — спокойно пояснил Истомину майор. — Однако торопиться с этим не будем. Вот с другим делом следует поспешить. Записку Ивлеву, быстро!

Последние слова прозвучали отрывисто, командой, и старший лейтенант поспешно извлек из планшетки блокнот. Не зная, о чем писать, он вопросительно взглянул на Шильникова.

— Вы наверняка оставили людей встретить нашего гостя. Черкните им пару слов — пусть идут сюда, они нам пригодятся.

— Караулят у ограды, — передавая Сергею записку, сказал Истомин. — В том самом месте, где мы с вами…

— Понятно, — заторопился Сергей, догадываясь, что ему предстоит обогнать старого моряка.

Шильников выглянул в окно:

— Так и есть, он направился улицей, тропинка свободна. Спешите, Ивлев, — мне не хотелось бы обидеть старика засадой.

В несколько прыжков Сергей одолел лестницу, миновал бдительно охраняющего вход сержанта, выскочил во двор и знакомой тропинкой побежал к домику старого рыбака.

Место для засады Истомин выбрал довольно удачно. Берег реки здесь был совсем безлюдным. Густые, хоть и безлистые еще насаждения фруктовых деревьев и кустарников обеспечивали достаточную маскировку, а сквозь щели в заборе хорошо была видна единственная дверь, ведущая в дом старого моряка.

Старший сержант, возглавлявший маленький патруль, пробежал записку своего начальника и, подав знак двум находившимся при нем автоматчикам, молча зашагал к реке.

Сергею уже казалось, что дело обойдется без всяких нежелательных встреч, когда на повороте тропы он увидел бегущую навстречу женщину. Плохонькое пальто ее было расстегнуто, седые волосы выбились из-под небрежно наброшенного на голову платка. Солдаты невольно отступили с тропы, и она пробежала мимо, тяжело дыша, скользнув по их лицам невидящим взглядом залитых слезами глаз.

Сам не зная почему, повинуясь какому-то неясному предчувствию, Сергей дал товарищам пройти вперед, а сам задержался на повороте. Старуха действительно свернула к домику Гофмана, и как раз в тот момент калитка со двора его распахнулась, пропуская девушку в узких мужских брюках. Как видно, она собралась на реку: в руках у нее был таз, пузырящийся бельем. При виде бегущей к ней женщины девушка вскрикнула и выронила таз; мягкие комки перекрученного белья раскатились по земле. Через секунду старуха с громким плачем упала в ее объятия.

Тут старший сержант, задержавшийся на развилке троп, окликнул своего проводника, и Сергею пришлось поспешить.

Вернувшись на временную «штаб-квартиру», Сергей застал офицеров уже на берегу реки за осмотром водного хозяйства «герра Гельмута». Их сопровождал сержант Мосин.

Деревянная пристань, когда-то, должно быть, благоустроенная и нарядная, находилась в полуразрушенном, жалком состоянии. Известно, как быстро ветшает на воде без своевременной покраски и ремонта любое деревянное сооружение, а эти причалы, судя по всему, не знали кисти маляра с самого начала войны. В противоположность им «флот» выглядел отлично. Опрокинутые на берегу прогулочные шлюпки поблескивали свежепросмоленными днищами, а полдюжины спущенных на воду маленьких катеров находились, что называется, в полной боевой готовности.

Поручив Мосину устроить в коттедже прибывших с Ивлевым патрульных, изрядно продрогших в своих коротеньких кавалерийских куртках, Шильников приказал Сергею проверить заправку моторов.

Спустившись по шаткой лесенке, Сергей не без опаски ступил на ветхий, прохудившийся настил. Снятый по случаю половодья со своих опор, он свободно покачивался на воде, колеблясь при каждом движении солдата.

Бензобаки пяти моторов оказались пусты, только на крайнем слева катере Сергей обнаружил полную, до краев, заправку.

Его открытие заинтересовало офицеров: они прервали тихую беседу и старший лейтенант многозначительно посмотрел на Шильникова:

— А ведь это «Кристель», товарищ майор. Та самая «Кристель»…

Шильников не ответил ничего. Он приготовил сигарету, даже вытащил из кармана свою массивную зажигалку, но, так и не закурив, опустил ее назад.

— Пойдемте, Ивлев, — сказал он и, круто повернувшись, быстро зашагал к дому.

В комнате наверху Сергей подробно рассказал о странной встрече на тропинке. Шильников и Павел выслушали его со вниманием, Истомин — с насмешкой.

— Только и не хватало нам разбираться в семейных дрязгах, — заметил с раздражением старший лейтенант. — И без того ясно — подозрительная семейка. Зря все же отпустили вы этого немца, товарищ майор.

— Вы находите? — осведомился Шильников.

Очевидно, Истомин уловил легкую иронию, прозвучавшую в этом вежливом вопросе. Он вспылил:

— Да разве ж не видно, что немец нас за нос водит? Сказал, что горючее на берегу, а у самого баки до краев залиты. Тут и думать нечего!

— Думать никогда не вредно, — спокойно возразил Шильников, перебирая связку снятых им со стены ключей. — Думать, сопоставлять, анализировать… В этом, между прочим, и заключена одна из основных наших с вами обязанностей.

Истомин нетерпеливо дернулся в кресле, но Шильников жестом остановил его:

— Скажите, к примеру, не показался ли вам наш гость круглым идиотом?

— Этого я не утверждаю, — поспешно проговорил Истомин. — Но он…

— Принял нас за круглых идиотов? — перебил его майор. — Вы это хотите сказать? Нет? Так чего ж ради, по-вашему, пошел он на эту бессмысленную ложь? Как мог он рассчитывать, что мы не поинтересуемся состоянием бензобаков?

Старший лейтенант пожал плечами.

— Сболтнул, а потом спохватился, — минуту подумав, сказал он. — Теперь-то вашего фрица ванькой звали! Ищи-свищи!

Вызывающий тон Истомина заставил нахмуриться даже не принимавшего участия в разговоре Павла, но Шильников только улыбнулся, подкинув на руке забренчавшие ключи.

— Боюсь, что это вот еще больше укрепит вас в ошибочном представлении. Однако вам все же необходимо знать… — С этими словами майор протянул связку ключей Истомину.

— Ага! — воскликнул тот, жадно подхватывая связку. — Они с бирками. Посмотрим, посмотрим… «Тротт», «Альбатрос», «Гретхен»… А где же «Кристель»? Где же она, товарищ майор? — Бесцветные выпуклые глаза его сверкали, вся самодовольная физиономия лучилась откровенным торжеством: — Это о многом говорит, не так ли, товарищ майор?

— Об очень многом, — охотно согласился Шильников, придвигая к себе пепельницу.

Наступило короткое молчание. Майор неторопливо закуривал, будто не замечая обращенных к нему нетерпеливых взглядов, а закурив, внезапно переменил тему разговора. Он выразил сожаление, что старший лейтенант, заинтересовавшись Гофманом, не собрал о нем более достоверных данных. Сейчас бы они очень пригодились.

— Я уже предлагал вам связаться на сей предмет с местными товарищами из антигитлеровского подполья, — заметил Шильников. — Заявление церковного сторожа требовало проверки.

— Э, все они одним миром мазаны, — пренебрежительно отмахнулся Истомин и похлопал рукой по своей деревянной кобуре. — Вот на этом языке только и можно с ними разговаривать. Гитлеровцы!

Он сидел, откинувшись в кресле, нога за ногу, — воплощенная самоуверенность. Сергей заметил, что при последних его словах Шильников и Павел переглянулись.

— Гитлеры приходят и уходят, а народ германский остается, — строго произнес капитан Цапля. — Вам, старший лейтенант, следовало бы знать эти слова и правильно понимать их.

Истомин выпрямился с оскорбленным видом:

— Я все понимаю, товарищ капитан. Но поскольку с моими соображениями здесь не хотят считаться… — Он встал, шагнул к двери. — Разрешите идти, товарищ майор?

— Не разрешаю, — отрезал Шильников. — Вы еще понадобитесь. Вместе с вашими людьми.

— Позвольте тогда спуститься вниз, к своим, — произнес Истомин, делая ударение на последнем слове. — Полагаю, не имеет особого значения, где я буду находиться?

— Ну что ж, — развел руками Шильников. — Если наше общество вам не по душе…

— О чем думаешь, Алексей Михайлович? — спросил капитан Цапля, когда сердитый звон шпор замер на нижних ступенях лестницы.

— Об этом человеке, — гася улыбку, медленно проговорил майор. — Зачем, к примеру, ему шпоры? Вряд ли он часто сидит в седле.

— Во всяком случае не чаще, чем стреляет из своего грозного оружия, — согласился капитан. — Все — в позе… Мне кажется, нам не будет от него никакой пользы.

— Не будем подражать Истомину, — возразил майор. — Предвзятость вредна не только человеку ограниченному. Какие у нас, собственно, основания сомневаться в его исполнительности?

Павел промолчал. Сергей заметил, что в противоположность майору Шильникову, безмятежно пускавшему в потолок ровненькие колечки дыма, он был сильно озабочен и не скрывал этого. Да-да, всегда спокойный, неизменно выдержанный капитан Цапля на этот раз явно нервничал. По мере того, как текли минуты и сумерки понемногу обозначались за окном, Павел все чаще поглядывал на старинные часы в углу. Сергей разделял его волнение, непонятная пассивность Шильникова смущала, сбивала с толку. В самом деле — диверсанты бесследно исчезли, старик Гофман не торопился с возвращением, а только что обнаруженная пропажа ключа от «Кристель» требовала, казалось, самого срочного расследования…

Наконец Павел не выдержал.

— Ты уверен, что старик вернется? — обратился он к Шильникову.

— Вовсе нет, — к глубокому удивлению Сергея, ответил майор. — Ведь ты и сам, наверное, заметил, что при всей своей искренности он явно чего-то недоговаривал. Это «что-то» может еще повлиять на его решение.

— Но, в таком случае, как можно было…

— Отпускать его? — подсказал Шильников. — Очень просто: иначе я поступить не мог. И разве ты не видишь, что старый моряк не из тех, кого можно принудить поступить вопреки их воле. Если он придет — отлично. Нет — попробуем обойтись своими силами. В обоих случаях предательства я не жду.

Павел ничего не возразил, но в глазах его можно было прочесть сомнение.

— Что же за причина, по-твоему, вызвала недомолвки старика? — спросил он.

— Пока понятия не имею, — признался Шильников. — Не исключены самые различные побуждения. Быть может, нечто вроде того, что старший лейтенант именует «семейными дрязгами». Гадать сейчас смысла нет — через полчаса я встречусь в политотделе дивизии с немецкими товарищами, многое тогда может проясниться. Кстати, на то же время армейское начальство назначило мне свидание в эфире.

— Что же мы все-таки будем делать? — поинтересовался Павел.

— Ждать, — лаконично ответил майор, вставляя в мундштук очередную сигарету.

Ожидать, впрочем, пришлось совсем недолго. Вскоре с улицы донесся шум подъехавшей машины, внизу, в прихожей, раздались голоса, и через несколько секунд в комнату стремительно вошел, почти ворвался голубоглазый великан — командир разведчиков.

— Уже? — жадно спросил Шильников, глядя в разрумянившееся, радостно оживленное лицо прибывшего, и Сергей понял, что майор при всей своей внешней невозмутимости волновался не меньше Павла.

— Точно, товарищ майор! — с удовольствием отчеканил великан, распахивая огромную, как раз по нему, летную планшетку. — Приплыли на лодке втроем, высадились на южной оконечности островка.

— Не дождались даже наступления темноты, — заметил Шильников, склоняясь над разостланной разведчиком картой. — Спешат…

— Так кто ж мог бы ожидать их там! — воскликнул комэска, с восхищением глядя на майора. — Они понимают…

— Не то, не то, — весело возразил майор, не отрывая от карты взгляда. — Наглость, пренебрежение к противнику — вот в чем ищите объяснение. Цепочка удач, начиная с благополучного бегства из леса Роминтен, и как результат — наивнейшая убежденность в своей неуязвимости. Запомните, капитан: нет ничего соблазнительней и опаснее, чем недооценка умственных способностей врага.

— И все же, — не сдавался командир разведчиков, — расчет их не так уж и наивен. Островок начинается далеко от окраины, в безлюдной местности. Незаметно высадившись там, они получали возможность с наступлением темноты легко проникнуть в город. Нет, что ни говори, задумано здорово! Как только сумели вы предугадать их ход, товарищ майор?

— Предугадать, говорите вы? Догадка… Правильнее сказать, предположение. Одно из предположений. И подсказал мне его капитан Цапля.

— Я? — искренне удивился Павел. — Да мне сегодня за весь день и рта не довелось раскрыть!

— Верно, — подтвердил Шильников. — Ты только и сказал: «Как в воду канули!» Оказывается, это было недалеко от истины. Смотрите. — Майор жестом пригласил обоих офицеров к карте. — Вот река, а вот дорога, которой воспользовались диверсанты после убийства регулировщицы. Расстояние, как видите, не так уж и значительно. В то время, как их стерегут на всех перекрестках, они спускают мотоцикл под воду, захватывают на брошенной ферме лодку и спокойненько плывут обратно, благо на этом участке нет мостов, а следовательно и наблюдения. Случайных встречных им можно не опасаться — кто обратит на них внимание? Разумеется, вернее было бы дождаться ночи, но, видно, дело не терпит…

— Мои хлопцы засекли бы их и в ночь, — заверил командир разведчиков.

— Вот и прекрасно. Расположите своих людей так, чтобы гитлеровцы до утра не могли незаметно покинуть остров.

— Слушаюсь, товарищ майор! — Комэска не отрывал взгляда от карты. — А знаете, что напоминает их маршрут? Полет бумеранга.

— Похоже, — согласился Шильников. — Охотник метнул его и ждет обратно. Вот тут-то мы и должны захватить обоих. Главное — не прозевать момент, когда охотник протянет руку к бумерангу. Брать надо с поличным. Только с поличным. Ясно? А теперь — к делу. Я отправляюсь в штаб дивизии, а капитан Цапля с Ивлевым займутся… Да, займутся кирхой.

К НОЧИ ЖДАТЬ ШТОРМА

Как и говорил старый моряк, высокие, украшенные резьбой двери кирхи были раскрыты настежь. Внутри, несмотря на это, сохранялся полный порядок — опасения Гофмана оказались напрасными.

В кирхе было темно, безлюдно и мрачно. Разделенные нешироким проходом ряды узких, окрашенных в темный цвет скамеек странно выглядели в храме. Сергей с Павлом внимательно осмотрели помещение, но не обнаружили ничего подозрительного, ничего, что заставило бы насторожиться. На стене, возле самого алтаря, Сергей увидел дощечку с гроздьями потемневших от времени военных медалей и крестов бывших прихожан. Над каждой была аккуратно выведена готическим шрифтом надпись — фамилия и имя владельца.

На колокольню вела витая железная лесенка. Заметив, что Павел, шагнув на первую ступеньку, расстегнул кобуру пистолета, Сергей взял автомат на изготовку.

Однако и наверху, на площадке под колоколами, окруженной каменным парапетом, никого не было. Внезапно Сергей вспомнил о солнечном зайчике, мелькнувшем здесь днем, и рассказал об этом Павлу. Тот сердито покосился на друга:

— Надо было сразу доложить. Возможно, тут были наши, но не исключено и…

Павел не договорил. Вынув из футляра бинокль, он приступил к методическому изучению окрестностей, и смущенному Сергею оставалось только последовать его примеру.

Отсюда, с высоты, весь городок был виден как на ладони. Хорошо просматривался и остров, на котором высадились диверсанты. Наполовину затопленный, узкий, длинный, он с точностью повторял очертания реки, плавными изгибами охватывающей городок с юго-запада. Его поросшая густым кустарником хребтина обрывалась метрах в пятистах севернее. Дальше, там, где широко разлившаяся река выносила в море свои мутно-рыжие воды, под напором крепнущего ветра закипали барашки на вершинах накатывающихся волн.

— К ночи разыграется, — заметил Павел, обшаривая биноклем устье. — Добрый будет штормяга.

Сергей бросил взгляд на север. Громоздившиеся там иссиня-черные тучи и впрямь сулили бурю. Но чем была вызвана тревога, отчетливо прозвучавшая в голосе Павла? Почему с такой настойчивостью осматривает он пустынные дюны на побережье? Ведь диверсанты в ловушке, остров оцеплен, сейчас ничего не стоит взять их…

И так уж получалось: стоило ему задуматься, задаться одним каким-нибудь вопросом — и вот уже сами по себе, без спроса лезут другие, цепляются друг за дружку…

В самом деле, почему диверсанты вернулись назад после того, как они так удачно и своевременно выбрались из ловушки? Что притягивает их в этот игрушечный городок, где так трудно укрыться среди немногочисленного населения и сравнительно небольшого гарнизона? Как понимать старого моряка, Ганса Гофмана, кто он — друг или враг? И, наконец, какую роль играет во всей этой истории упомянутый Шильниковым офицер союзной армии?..

Очевидно, последний вопрос занимал не только Сергея. Во всяком случае, первые слова капитана после того, как он закончил длившийся чуть ли не полчаса тщательный осмотр местности, были посвящены американцу.

— Если предположение Алексея Михайловича насчет этого типа верно, — если американец прибыл сюда для встречи с Шернером, если встреча эта, наконец, состоится и мы накроем их, — что же это даст нам, черт побери? Сама по себе беседа «любознательного журналиста» с переодетым в нашу форму диверсантом — еще не улика.

Сергей понимал, что друг его просто размышляет вслух, совсем не ожидая от него ответа, но все же не удержался:

— Так неужели ж…

— Выкрутится! — со злостью перебил его Павел. — Мало ли по какому поводу мог он обратиться к незнакомому инженер-капитану? Не так-то уж трудно подобрать любой предлог, любое объяснение. Без признания Шернера нам с ним ничего не сделать. А на это надежда плоха — эсэсовцу нечего терять…

Злоба капитана Цапли не удивила Сергея. Что, кроме отвращения и ненависти, можно испытывать к соратнику, якшающемуся с гестаповским убийцей? Если только верны их догадки…

— Ага, Алексей Михайлович! — воскликнул Павел. — Быстро же он управился.

Действительно, «виллис» майора Шильникова, вымахнув из ближнего переулка, затормозил внизу. Через пару минут майор был уже рядом с ними.

— Все становится на место! — оживленно заговорил он. — Полковник получил данные о нашем «газетчике». Он такой же журналист, как я поэт. Подлинное имя Рой Беркли. Полковник Ми-Ай-Эс[4]. Крупный разведчик, из тех, кого не используют по пустякам. Ясно теперь, почему Шернер не спешил в доживающий последние дни райх. Ему удалось найти выгодных покупателей на свой товар.

— Значит, они должны еще встретиться?

— Безусловно. Американцу нужна сумка, гитлеровцу — спасение и доллары. Судя по всему, сделка еще не завершилась. К чему же иначе было им затевать всю эту рискованную инсценировку бегства? А раз так — они у нас в руках. В армии приняли меры к ускорению хода событий. Только что Беркли вручили радиограмму — его приглашают на встречу с американскими военнопленными, освобожденными нашими войсками. Завтра утром за ним придет машина.

— Придется ему поспешить, — усмехнулся Павел.

— В его распоряжении одна лишь ночь. Глядеть надо в оба… Между прочим, нам выслана рация на автомашине, приказано систематически поддерживать связь со штабом. Участие офицера союзной армии придает всему делу совершенно особую окраску. За ходом операции наблюдает фронт!

— Да, брать необходимо с поличным.

— Задержим, как только сумка окажется в его руках. Тогда-то уж ему не выкрутиться… — Шильников бегло осмотрелся. — Отличный НП, хорошо бы оставить здесь наблюдателя.

— НП не плох, — согласился Павел. — Похоже, что Рой Беркли раньше нас это понял.

И он рассказал майору о «зайчике», замеченном Сергеем.

— Возможно, американец караулил возвращение своих «друзей», — заметил майор. — Отсюда должно быть видно место их высадки на острове.

— Прекрасно видно, — подтвердил Цапля, протягивая Шильникову бинокль. — Лодка все еще там. На корме — удочка, маскируются под рыболовов.

— Отличнейший наблюдательный пункт, — повторил майор. — Ивлев справится?

— Только сегодня утром снял его с дивизионного НП.

— Отлично, — кивнул Шильников, возвращая бинокль. — Проинструктируй и спускайся ко мне. Надо подготовиться. Судя по всему, ночка предстоит нам хлопотливая…

Он заторопился вниз, а капитан Цапля, позвав Сергея на южную сторону площадки, указал дома, за которыми предстояло наблюдать, и вручил бинокль.

— Здесь он тебе не понадобится, — пояснил Цапля, кивая вниз, на черепичные крыши. — Но было бы совсем неплохо время от времени поглядывать и на островок, — указал он в сторону реки. — Видишь лодку с удочкой на корме? Вот уже полчаса, как рыбак не подает ни слуху ни духу. Обрати на нее внимание. Я буду изредка наведываться к тебе за новостями.

Оставшись один, Сергей первым делом направил бинокль на рыбачью лодчонку, приткнувшуюся у южной оконечности островка. Нос ее прятался в густом кустарнике, торчавшем прямо из воды, а на корме было укреплено длинное удилище. Эта маскировка, конечно, не могла ввести в заблуждение такого коренного волгаря, как Павел, — опытный глаз по осадке лодки догадался бы, что в ней никого нет. Впрочем, сам факт этот еще не давал повода для подозрений: разве не мог рыболов отлучиться на некоторое время? Только присутствие на острове диверсантов заставляло с особым вниманием учитывать каждую мелочь.

Тщательно прощупав биноклем весь остров и не найдя на нем больше ничего, заслуживающего внимания, Сергей переключился на основной объект.

Оптики здесь действительно не требовалось — простым глазом можно было разглядеть каждый камушек на земле. Сверху была видна задняя часть пасторского дома с крыльцом, выходящим на чистый мощеный дворик. Решетчатая деревянная изгородь отделяла двор от небольшого сада, с трех сторон обнесенного солидным кирпичным забором. Позади забора, как объяснил Павел, находилось жилище церковного сторожа — того самого Франца Беккера, который вызывал такую неприязнь старого моряка.

Так как местность за оградой круто понижалась, Сергею были видны лишь кроны деревьев да выглядывающий из-за них кусочек черепичной крыши. Сам берег в этом месте тоже не просматривался из-за крутизны ската, и лишь несколько ниже по реке, начиная от «домика-бонбоньерки», сквозь реденькую щетинку кустарника можно было различить его неясные очертания. Только лодочная станция «герра Гельмута», лишенная прикрытия из деревьев или кустов, была видна как на ладони.

Отметив все эти детали в отведенных ему секторах, Сергей приступил к систематическому наблюдению. Позицию он выбрал в юго-восточном углу площадки. Отсюда был виден и дворик пасторского дома, и лодка с закинутой удочкой, а сделав два шага к западному парапету, можно было время от времени окидывать взглядом и весь остров.

Прислонив к парапету автомат, Сергей нацепил на шею тоненький ремешок бинокля и, упершись плечом в угловой устой, приготовился терпеливо ждать. Смущало его только одно: быстро клонящееся к горизонту солнце сулило скорое наступление темноты.

Минуты текли. Стараясь не отвлекаться посторонними мыслями, Сергей вновь и вновь оглядывал объекты наблюдений, отмечал в уме взаимное расположение предметов с тем, чтобы облегчить себе ориентировку после захода солнца.

Внезапно, бросив беглый взгляд на северную оконечность острова, он увидел вторую лодку, медленно движущуюся по течению. Откуда взялась она? Лодка могла отчалить только с островка, где скрывалась среди ветвей полузатопленных деревьев.

В отличный восьмикратный цейсовский бинокль была видна женская фигура, в странной позе склонившаяся над бортом. Присмотревшись к ней, Сергей понял, что женщина выбирает сеть. Рыбачка? Но что могла она делать на острове столько времени? Ведь с тех пор, как они с Цаплей поднялись на колокольню, ни одна лодка не отчалила с городского берега! Значит, она перебралась туда еще раньше.

Между тем женщина продолжала свою работу. Движения ее были уверенны и проворны — не возникало сомнения, что дело свое она делает не впервой. Управившись с сетью, женщина села на весла и, ловко развернув шлюпку, направила ее к городу.

Пестрая косынка на голове женщины заставила Сергея вспомнить девушку в узких брюках, а когда он убедился, что лодка держит курс прямехонько на домик старого моряка, смутное подозрение окрепло, перешло в уверенность. Но что же все-таки могла делать на острове эта девица? Неужели старик ведет двойную игру?..

Подозрительная рыбачка пристала к берегу, и Сергей, зафиксировав время, вновь вернулся к прерванному наблюдению в основном секторе.

Ни внизу, у пасторского дома, ни возле причалов «герра Гельмута» нельзя было уловить ни малейшего движения. Иногда Сергей подносил к глазам бинокль, но ничего не мог нащупать и на острове. Наконец, когда солнце уже скрылось за горизонтом и темнота начала обволакивать кустарники на южной оконечности островка, ему почудилось, что они еле заметно зашевелились. Сразу переведя бинокль на лодку, Сергей увидел, что корма ее приподнялась.

«Решили переправляться, — заключил он. — Странно, что не выждали еще хотя бы двадцати минут».

Однако предположение его не оправдалось. Когда лодка рывком вырвалась из кустарника, в ней оказался один-единственный пассажир в черной штатской одежде. Балансируя, он пробрался на нос неустойчивой, как видно, лодчонки, схватил укрепленную там удочку, не сматывая лески, бросил ее на банки и, устроившись на веслах, начал торопливо выгребать к городскому берегу.

Течение подгоняло лодку, и она быстро приближалась. По тому, как ровно, без всплеска погружались весла во взлохмаченную ветром воду, можно было угадать опытного гребца. Напрягая зрение, Сергей старался возможно лучше разглядеть сидящего к нему спиной человека. Черный пиджак, шея, обернутая красным шарфом, фуражка, из-под которой выглядывает кромка седых волос…

«Неужели Гофман? — поразился Сергей. — Значит, та девица переправила его на остров, и сейчас старик спешит с каким-то поручением своих фашистских хозяев? Здорово же провел нас старый плут!»

Сергей наблюдал за гребцом до тех пор, пока выступ берега не скрыл его. Бросив взгляд вниз и убедившись, что на пасторском дворике за это время ничего не произошло, Сергей сосредоточил внимание на прибрежном участке, где с минуты на минуту должен был появиться фальшивый рыболов. Куда он направится? Только бы не вздумал свернуть на расположенную в низинке усадьбу Беккера — там сразу потеряешь его из виду…

Но «рыболов» показался на тропе, ведущей прямо к кирхе. К сожалению, сумерки сгустились настолько, что невозможно было рассмотреть его лица. Впрочем, Сергей уже не сомневался в личности быстро приближавшегося незнакомца. Вот он совсем рядом, вот скрылся под колокольней…

«А что если он поднимется сюда? — спохватился Сергей. — Как тогда поступить? Задержать? Но Павел ничего не говорил об этом…»

И вдруг над самой головой Сергея ударил колокол. Звук этот, почему-то напомнивший ему театральный гонг, был совсем негромок — язычок едва коснулся гулкой бронзы. Перегнувшись через парапет, Сергей разглядел быстро удалявшуюся к реке фигуру.

«Кому же предназначается сигнал? — подумал он. — Судя по всему, человек этот должен находиться где-то неподалеку: в шуме ветра слабый звук колокола можно расслышать лишь вблизи».

Сергей метнулся на противоположный край площадки, бросил тревожный взгляд в сторону пасторского дома. Там все, казалось, было по-прежнему. Впрочем, нет, сквозь щели жалюзи сейчас можно было различить узенькие полоски пробивающегося вверх света. Едва успел он отметить это, как свет погас. Сергей насторожился. Какой дверью воспользуется обитатель домика: на улицу или во двор? Если путь его лежит к реке и он стремится избежать лишних встреч, то сомнений тут быть не может…

На этот раз Сергей не ошибся. Дверь, с которой он не сводил глаз, полуоткрылась, и на пороге появился человек. Было уже так темно, что Сергей не мог различить не только внешности его, но и одежды.

Некоторое время человек стоял неподвижно, и Сергей невольно затаил дыхание, как будто неизвестный мог его услышать. И тут внизу, на лесенке, раздались осторожные шаги.

— Свои! — услышал Сергей предупреждающий шепот Павла и отдернул протянутую было к автомату руку.

Через минуту капитан стоял рядом. Сергей молча указал ему на неподвижный силуэт внизу — бездействие неизвестного начинало уже его тревожить.

— Может быть, он видит нас? — шепнул Сергей.

— Нет, — отозвался капитан. — Не шевелись!

Наконец человек отделился от стены, пересек дворик, сад и с ловкостью акробата вспрыгнул на каменный забор. Через мгновение он исчез.

— Отправился на остров, к своим гитлеровским друзьям, — проговорил Павел.

— Так это Беркли? — догадался Сергей.

— Собственной своей персоной, — подтвердил Павел и поинтересовался, не разглядел ли Сергей гребца. Ответ друга не удовлетворил его.

— Одежда — это, брат, далеко не все. Говоришь, седина? А много ты видел тут молодых людей? То-то и оно… Совсем не обязательно в каждом старике предполагать нашего знакомца Гофмана.

В голосе капитана однако не было обычной уверенности. Когда Сергей рассказал о девушке-рыбачке, Павел насторожился:

— Так ты считаешь, что сеть служила ей только для маскировки?

Сергей задумался. Да, он был убежден в этом. Почему? Вопрос, поставленный в упор, заставил восстановить в памяти всю картину. Лодка, медленно скользящая вдоль едва различимой цепочки поплавков, проворные женские руки, ловко перебирающие мокрую паутину сетки… Изредка в серой паутине возникает светлая бьющаяся рыбешка; проворные руки с той же ловкостью подхватывают ее, мечут в лодку… Нет-нет, никак не скажешь, что делают они непривычную или ненужную работу!.. Но вот крупная рыбина, всплеснув возле самого борта, выскочив из сети, уходит в глубину. Обычная история, ничего особенного — и все же… Какой рыбак не прервет в этот миг работу, не оглянется с огорчением и досадой? А женщина как ни в чем не бывало продолжает свое занятие; ни на секунду не замирает движение ловких рук…

Цапля понимает приятеля с полуслова.

— Да, очевидно, ей было не до улова, — замечает он.

— И что могла она делать на острове столько времени? — добавляет Сергей. — На полузатопленном острове.

— Да-да, — повторяет Павел. — Странно, что Алексей Михайлович так уверен в старике. Он никогда не ошибался в людях.

Двумя руками он расправляет подвязанную к колоколу веревку:

— Режь здесь!

Сергей вынимает из ножен трофейный нож — остро отточенная сталь во мгновение ока перехватывает размочалившийся жгут.

— Вот так, — говорит Павел, закрепляя свободный конец на зубце парапета. — Если еще кто вздумает побаловаться колокольным звоном, пусть считает, что веревочку заело. Любого, кто сюда поднимется, задержишь, вызовешь меня ударом в колокол. Понятно?

— Ясно, товарищ капитан!

— Теперь наблюдай за морем, возможны световые сигналы. Фиксируй точное время каждого…

ВИДНЫ ТОЛЬКО КРЫШИ

Бинокль уже не был нужен. Спрятав его в футляр, Сергей вооружился автоматом. Тьма, обступившая его со всех сторон, рождала невольное ощущение тревоги. В ней, в этой тьме, растворились, расползлись очертания окружающих предметов. Видны только крыши, панцирь крыш. Под ними бьется жизнь — чужая, непонятная. Старый Гофман, девушка-рыбачка, женщина в плохоньком пальтишке… Кто они, какую роль играют в этой загадочной истории? Насколько проще было бы все, развернись события на своей земле! Э, да что там говорить, быть может, не так уж и неправ в своей откровенной подозрительности старший лейтенант Истомин…

Далеко на западе метнулась яркая голубая вспышка, и Сергей не сразу угадал в ней молнию. Вспышка повторилась гораздо ближе, — на этот раз приглушенное ворчанье грома докатилось до него, — и тут же по железной крыше над головой забарабанили дождевые капли.

Постепенно дождь разошелся в настоящий ливень. Заметно похолодало. Порывы ветра, свирепевшего с каждой минутой, обдавали Сергея ледяным душем.

«Невесело сейчас на острове тем троим, — подумал он. — Интересно, чего ради они туда забрались? Бежать в море? Но на ветхой лодчонке об этом нечего и думать!» Какой-то странный звук насторожил Сергея. Казалось, что где-то совсем рядом негромко лязгнуло железо. Осторожно обойдя лестничный проем с таким расчетом, чтобы поднимающийся человек оказался к нему спиной, Сергей заглянул вниз. Там действительно кто-то был — до него явственно доносилось натужное, с хрипотцой дыхание.

Сергей замер: видит его неизвестный или нет? И почему он затаился там?

Бесшумно сдвинув предохранитель автомата, Сергей стоял, готовый ко всему.

Прошло несколько минут, показавшихся Сергею целой вечностью. Наконец незнакомец чиркнул спичку, и Сергей увидел прямо под собой склонившуюся над фонарем фигуру. Человек почти поднялся наверх и, видно, в последнюю минуту, спохватившись, решил засветить фонарь в затишке. Если бы не это, Сергей безусловно прозевал бы его появление из-за адского рева ветра. Только звук откинутой створки фонаря привлек его внимание.

Незнакомец со стуком задвинул створку, выпрямился, поднял фонарь. Сергей отпрянул назад.

Выждав, пока неизвестный ступил на площадку, он громко скомандовал:

— Хенде хох![5]

Неизвестный быстро обернулся. Нет, он и не думал о сопротивлении. Просто неожиданность ошеломила его настолько, что смысл приказа застрял где-то на полпути к его сознанию. Очевидно, это был тот самый человек, который в сумерках переправлялся с острова: кожаная куртка, фуражка, превратившаяся от дождя в раскисший блин, сапоги, красноватый шарф…

Сергей мог воочию убедиться, что только одеждой и ограничивается его сходство с Гансом Гофманом. Маленькое, высохшее и какое-то вытянутое вперед, как у крысы, личико, тоненькие усики, усиливающие это сходство, белесые, выцветшие от старости глазки-бусинки… В правой руке он держал простенький фонарь с толстым огарком восковой церковной свечки, светившей довольно ярко.

— Хенде хох! — строго повторил Сергей, сопровождая свои слова угрожающим движением автомата.

На сей раз его требование возымело действие. Незнакомец поспешно сунул фонарь на парапет и послушно вздернул вверх дрожащие руки.

«Фонарь! — мелькнула у Сергея тревожная мысль. — Надо загасить фонарь!» На беду, он никак не мог припомнить немецкое название фонаря. Ждать было нельзя — несколько упущенных мгновений могли оказаться роковыми. Что, если старик подавал сейчас сигнал — сигнал тревоги!

— Фонарь! — гаркнул Сергей по-русски. — Свет! Люфен!

Но немец не понял или сделал вид, что не понимает. Он тупо глядел на автомат, вздевая вверх свои все еще трясущиеся руки. Нет, время терять было нельзя!

— Цурюк![6] — скомандовал Сергей и для убедительности шагнул вперед, уперев в грудь незнакомца дуло автомата.

Тот не заставил себя просить дважды — поспешно отступил назад. Коротким движением ствола Сергей сбросил с парапета фонарь и приказал сразу ставшему послушным старику повернуться спиной.

Нащупав в темноте подвязанный к колоколу конец, Сергей с силой дернул его.

Прошло еще несколько томительных минут, в течение которых Сергей не спускал глаз с неподвижной фигуры у парапета. На память приходили не раз слышанные истории о бесчисленных уловках, к которым прибегали в подобных случаях пойманные диверсанты…

Наконец на лесенке раздались шаги.

— Сергей! — с облегчением услышал Ивлев хорошо знакомый голос и впервые по-настоящему оценил предусмотрительность своего друга, каждый раз предупреждавшего о себе.

— Ага, господин звонарь! — весело воскликнул Цапля, направляя на старика луч карманного фонарика. Повернув задержанного к себе лицом и жестом разрешив опустить руки, он спросил по-немецки о причине визита его на колокольню.

Немец забормотал что-то о потерянной им здесь трубке, но Павел решительно перебил его:

— Давайте-ка сразу договоримся, — заявил он по-немецки тоном, не допускающим возражений. — Времени у меня в обрез, возиться с вами некогда. По сравнению с этим гестаповским удавом, вы — мелкая сошка. И если не желаете становиться с ним на одну доску, выкладывайте мне сейчас же все, что знаете, быстро, точно и коротко.

Такая постановка вопроса, видимо, понравилась старику.

— Да-да, мелкая сошка, именно — мелкая сошка, — с готовностью подхватил он, и Сергей не без удовольствия отметил, что совсем не так уж плохо понимает по-немецки.

В эту самую минуту далеко на севере, в море, взметнулся крутой дугой одинокий красный огонек. Не успел угаснуть он, как в том же месте вспорхнула серия зеленых ракет.

— Вас ист дас?[7] — спросил Павел, и этот такой обыденный, со школьных лет привычный слуху вопрос странно прозвучал в настороженной, враждебной тишине.

— Их вайс нихт, их вайс нихт[8], — поспешно прохрипел старик, и Сергей ясно представил себе, как испуганно забегали в темноте глазки-бусинки.

Возможно, немец действительно ничего не знал о значении подаваемых с моря сигналов. Во всяком случае Павел не счел нужным настаивать, он предложил старику назвать себя и поспешить с рассказом.

И незнакомец заговорил. Он оказался тем самым Францем Беккером, о котором с такой настойчивостью твердил старый моряк. По словам Беккера, его накануне вечером вызвал к себе веселый американский офицер, поместившийся в пасторском доме, и потребовал помощи в одном, как выразился американец, «деликатном дельце». Заподозрив неладное, Беккер попытался отказаться, но не тут то было. Веселый офицер поведал ему жуткую историю о гестапо, пасторе и беглом американском военнопленном. Он, Беккер, и раньше краешком уха слышал, что бедняга пастор поплатился за укрывательство какого-то беглого, но, разумеется, имел к аресту господина пастора отношение не большее, чем к извержению Везувия в прошлом веке. Каков же был его ужас, когда господин офицер прямо обвинил Франца Беккера в этом чудовищном злодеянии и предупредил, что потребует выдачи его американским властям. Угроза до того напугала старика (кто станет в такое время разбираться в судьбе маленького человека!), что он дал согласие помочь американцу. О, разумеется, он был убежден, что затея веселого офицера — простой журналистский трюк и совершенно не носит враждебного русским характера! Тем более, что при беседе присутствовал один советский офицер. Да-да, молодой симпатичный лейтенант. Правда (он, Беккер, не хочет вводить в заблуждение русское начальство), советский лейтенант не мог слышать всего, но время от времени он подходил и включался в разговор. Вот даже записку, отправленную в Райнике, американец прочел при нем вслух!..

Старик, наверно, долго еще распространялся бы на эту тему, явно затягивая разговор и без конца разглагольствуя о своей лояльности, но капитан решительно перебил его. Тогда Беккер заговорил о своей, как он выразился, «работе на американца». Для начала последний отдал хотя и странный, но довольно безобидный приказ: надо было привязать веревку к маленькому колоколу и спустить ее вниз до земли. Затем он, Франц Беккер, должен был с утра расположиться на кёзлинском шоссе, встретить у въезда в город двух советских мотоциклистов, внешность которых была описана американцем, и показать им дорогу к дому господина Гельмута. Паролем при встрече с мотоциклистами должна была послужить фраза о «наследстве дядюшки Питера». Что означают эти слова? Насколько он понял, речь шла все о том же пасторе Клаусе (подпольная кличка — «дядюшка Питер») и о деньгах, собранных в Америке по подписке. Мотоциклисты помогали в розысках наследников погибшего…

Да, так вот он, Беккер, выполнил требование американца только наполовину. Замаскировав веревку в обвивающем стену колокольни прошлогоднем плюще, он с утра отправился на условленную встречу, но опоздал. Мотоциклистов, которых так подробно описал американский офицер, он встретил уже в городе, в районе разбитой дамбы, — они катили прямехонько к дому господина Гельмута. Американец страшно рассердился, узнав об этом (хоть ничегошеньки и не произошло: ведь мотоциклисты и так нашли дорогу). Да-да, страшно рассвирепел, но, выругавшись вполголоса, тут же подозвал советского лейтенанта, принял вдруг довольный вид и стал за что-то хвалить Беккера, обещая даже награду. Затем написал записку и велел доставить ее в Райнике. «Не сразу, не сразу, дружок, — шепнул американец, вручая пропуск. — Пока побудь в кирхе. Вот как увидишь меня в распахнутом пальто — ни о чем не спрашивая, шпарь в Райнике. Привезешь оттуда обоих мотоциклистов и тихонечко высадишь на острове…» Это было непонятно — ведь мотоциклисты находились не в Райнике, а здесь, в двух шагах…

Впрочем, как ни странно, они действительно оказались там, в Райнике, возле опустевших бараков знаменитого концлагеря. Когда он, Беккер, на своей лодчонке (видит бог — дрянная, ветхая посудина с никудышным моторчиком) доплюхался туда, эти двое уже ждали в прибрежных кустах и первыми окликнули его. Первоначально было решено дождаться ночи, но признаки надвигающегося шторма напугали их. Они благополучно спустились на веслах и высадились на острове, повыше городка. Беккер оставался с незнакомцами до наступления сумерек, затем перевез к ним и американца, вызванного еле слышным ударом в колокол. Тогда его отпустили. Американец вручил ему пачку долларов (он готов хоть сейчас передать их господину офицеру) и попросил установить на парапете колокольни минут на пять яркий фонарь. При этом американец объяснил, что русские очень доверчивы и, если они заявятся на огонек, достаточно будет предъявить им трубку, якобы забытую на колокольне…

Павел спросил о назначении сигнала, но немец, как видно, ничего не знал об этом. Он забормотал что-то невнятное насчет золота, запрятанного на острове местным гауляйтером. Американский журналист пронюхал, будто бы, об этом кладе — фонарь на колокольне был нужен ему «для ориентировки».

Наивное объяснение, конечно, не удовлетворило капитана, он засыпал старика градом вопросов, пытаясь установить истинное назначение сигнала. Сергей догадывался о причине такой настойчивости. Фонарь пробыл на парапете всего несколько секунд; сейчас он, потухший, валялся под ногами. Не следует ли снова засветить его? Как может повлиять это на ход событий?

Прислушиваясь к допросу, Сергей ни на минуту не забывал о своих обязанностях наблюдателя. Ветер заметно стих, но ливень хлестал с прежней силой. Не прекращалась и гроза. То и дело красноватые отсветы молний озаряли глянцевитую поверхность мокрых черепичных крыш, черные скелеты деревьев, реку, дымящуюся от дождя… При каждой новой вспышке Сергей внимательно оглядывал остров, тщетно надеясь обнаружить там какое-либо движение. Но вот в одно из таких мгновений взгляд его случайно упал на лодочную стоянку. Следом блеснула другая молния, и Сергей, присмотревшись к заинтересовавшей его детали, отчетливо различил, что крайний слева катер на половину корпуса отошел от берега.

«Но они же охраняются! — мелькнула мысль. — Тщательно охраняются. А может, цепь слишком длинна, катерок несколько отнесло?»

Память пришла на помощь — перед ним возникли массивные цепи, надежно приковывающие каждый катер к забетонированному в землю чугунному кольцу. Нет, не может катер сам собой отойти от причала! Уводят? Но вблизи не видно ни одной человеческой фигуры… Быть может, это все же обман зрения, игра света и тени, родившаяся в неверном, трепещущем отблеске?

С нетерпением ждет Сергей нового удара молнии, но грозовой фронт, как на грех, переместился далеко к югу, частые вспышки уже не в силах развеять сгустившийся над рекой мрак. И вдруг — ошеломляющий раскат над самой головой! Молния и гром грянули одновременно. Впечатление такое, как будто колокольня вот-вот обрушится, похоронив всех под обломками!..

Опомнившись, Сергей бросает взгляд на лодочную стоянку. Нос «Кристель» уже за кормой ее соседа! Места для сомнений больше не остается…

— Катер! — кричит Сергей, указывая автоматом.

Капитану достаточно одного взгляда. Ни слова не говоря, он хватает свисающий веревочный конец, несколько раз сильно ударяет в колокол. «Сигнал тревоги!» — догадывается Сергей, а Цапля уже сует ему в руки свой фонарик.

— Отконвоируешь к нам, — кивает он на Беккера и, прежде чем Сергей успевает ему ответить, ныряет вниз, в темноту лестничного проема.

Сергей плотнее охватывает правой рукой ложе автомата, — в левой фонарик, — головой указывает Беккеру на лестницу.

— Шнеллер, шнеллер![9] — подсвечивая фонариком, поторапливает он немца. Сергею никак не хочется из-за этого весьма несимпатичного старца опоздать к развязке.

НАСЛЕДСТВО ДЯДЮШКИ ПИТЕРА

У калитки коттеджа Сергея остановил часовой. Стрельнув в лицо лучиком карманного фонарика, он предложил сдать задержанного и немедленно явиться на пристань к капитану Цапле.

Без большого сожаления расставшись со своим спутником, Сергей бегом бросился к берегу. Ливень уже прошел, и только реденький, мелкий дождик напоминал о разгулявшейся было непогоде. Небо на западе тоже начинало очищаться: сквозь прохудившиеся тучи робко проглядывали звезды.

Миновав громоздкий фургон автомашины-рации, откуда доносился характерный звук работающей динамки, Сергей спустился к причалу. Здесь было совсем темно. Лишь присмотревшись, он различил возле катеров несколько неподвижных фигур. Приблизившись к ним, Сергей уловил негромкое бульканье. Острый запах бензина подтвердил его догадку — шла заправка моторов, готовилась погоня!

— Товарищ капитан… — подошел он к одной из склонившихся над бензобаком фигур, в которой скорее интуицией, чем зрением определил своего друга.

Павел выпрямился и нетерпеливым движением руки прервал его рапорт.

— Пойдешь с майором Шильниковым на «Альбатросе», — сказал он. — Держаться будешь за мной, в кильватере, по кормовому свету. Фарватер нечистый, гляди в оба, не напорись на нас, если сядем.

— Не оплошаем, товарищ Ивлев? — раздался позади Сергея голос Шильникова.

— Никак нет, товарищ майор, — ответил Сергей, а Павел, выпрыгнув из катера на закачавшийся от толчка причал, подошел к Шильникову и заговорил с ним вполголоса.

— Как же это произошло? — тихо спросил Сергей державшего канистр человека. — Разве катера не охранялись?

— Охранялись растяпами! — со злостью ответил солдат. — Видел красавчика с пушкой на боку? Удрал от дождика на веранду, ну, а солдаты, на него глядя, под навесами поховались. Дескать, кто, мол, в такую непогодь сунется…

— Товарищ майор! — окликнули в это время сверху. — Тут вас какой-то старик спрашивает. Немец…

— Пусть подождет до нашего возвращения, — предложил Павел.

— Нет-нет, — поспешно возразил Шильников. — Это, конечно, Гофман… Давайте его сюда!

— Через три-четыре минуты кончаем заправку, — проворчал Павел. — На счету каждая секунда. Что если этот старик имеет целью задержать нас?

— А мы не дадим себя задерживать! — Шильников хотел еще что-то сказать, но впереди уже обозначилась высокая сутуловатая фигура.

Сергей сразу заметил, что свою фуражку немец заменил зюйдвесткой[10], и уже по одной этой детали догадался о его намерениях. Нет, как видно, старик не собирался удерживать их на берегу!

— Я готов, — спокойно произнес Гофман.

Слова его прозвучали так деловито, просто, как будто с момента, когда он направился на сборы, прошло не несколько часов, а считанные минуты.

«Или он знает о том, что здесь произошло? — подумал Сергей. — Знает и не считает нужным скрывать это?»

Позднее он убедился, что в ту минуту был не так уж далек от истины. Хотя старый моряк и не знал еще об угоне катера, он догадывался об этом. Тревожный звон колокола, всполошивший зазевавшуюся охрану, сказал ему о многом.

Впрочем, как оказалось, не он один проявил такую догадливость. В то время как Шильников, нисколько, видимо, не удивленный его внезапным появлением, рассказывал об исчезновении катера, на берегу послышались возбужденные голоса.

— Куда, куда?!! — раздался тревожный оклик, и вслед за тем несколько человек с шумом сбежали по лесенке. Ветхий причал заколебался.

— Отец, отец! — позвал по-немецки взволнованный женский голос.

— Кристель! — откликнулся старый моряк, и Сергея поразили глубокая нежность и горечь, одновременно звучавшие в его голосе.

Дождь перестал, и небо прояснело настолько, что при звездном свете можно уже было хорошо разглядеть лица находившихся рядом людей. Сергей сразу узнал ту самую девушку, что развешивала белье во дворе, а позднее выбирала сеть. Вблизи лицо ее казалось еще красивее: это была своеобразная суровая красота, которая только выигрывала в минуту скорби и гнева. А в том, что девушка была чем-то разгневана, не могло быть сомнений.

Она схватила отца за рукав тужурки и быстро-быстро о чем-то заговорила. Шильников жестом отослал назад следовавшего за нею по пятам солдата и сам деликатно отошел в сторонку. Сергей, однако, не последовал его примеру. Вся эта история до того разогрела его любопытство, что, пользуясь темнотой, он пытался даже приблизиться к беседующим хотя бы на полшага.

Но напрасно напрягал он слух. Его познания в немецком были еще не настолько велики, чтобы понять произносимую скороговоркой, взволнованную, сбивчивую речь. Единственное, что мог разобрать Сергей, — это «найн», упорно повторяемое время от времени старым моряком.

В это время новый силуэт появился на причале. Молодой незнакомый офицер справился у Сергея о майоре Шильникове.

— Слушаю вас, лейтенант Кругликов, — отозвался майор.

— Вы знаете меня? — удивился лейтенант. — Я собирался… Я хотел просить вас, товарищ майор…

— Хорошо. Вы пойдете с нами.

— Готово, — внезапно произнес Павел. — Пора двигать.

— Пора, товарищ Гофман, — повторил за ним Шильников. — Мы с вами идем в голове, на «Альбатросе».

Сергей увидел, как вздрогнул старый моряк, как мягким, но решительным движением отстранил от себя дочь.

— Яволь![11] — твердо ответил он и следом за майором перешагнул борт катера, на носу которого уже маячили фигуры автоматчиков.

И тут произошло неожиданное. Словно в последней попытке удержать отца, девушка метнулась к катеру, трухлявая доска обломилась под нею, и, не подхвати ее Сергей в последнюю минуту, она исчезла бы под водой.

На какое-то мгновение лицо ее оказалось рядом с лицом Сергея. Странно, он ожидал увидеть в устремленных на него больших, широко открытых глазах благодарность, испуг, быть может, слезы — прочел же в них только ненависть.

Однако удивляться было некогда. Шильников окликнул его, и Сергей поспешил занять место на корме.

Еще днем он хорошо рассмотрел моторы. Они мало отличались от двигателей, установленных перед войной на мотоботах его родного рыболовецкого колхоза. Очевидно, поэтому Павел без колебаний и назначил его мотористом на второй катер. Теперь, судя по словам Шильникова, им предстояло идти первыми — их должен был вести Гофман…

Не запуская мотора, они отвалили от берега, и быстрое течение тут же подхватило катер. Сергей нагнулся к двигателю, но Шильников жестом остановил его.

— Слушайте, — сказал он.

Сквозь грозный гул и шорох — ни с чем не сравнимое весеннее звучание рвущейся из берегов реки — с севера донесся негромкий металлический рокот.

— Только что включили, — заметил Шильников. — До этого спускались молчком, по течению…

— Товарищ майор, — подал голос Кругликов. — Я понимаю, что вина моя велика, и мне…

— Вас не в чем обвинять, лейтенант. — Шильников помолчал с минуту, прислушиваясь к доносящимся с причала голосам. — Мы не имели права оскорблять подозрением офицера союзной армии. Кто мог знать, что он явился сюда за «наследством»?

— Так, значит, «наследство дядюшки Питера» не выдумка, оно существует?

— С той только разницей, что речь идет отнюдь не о подачке заокеанских доброхотов, — усмехнулся Шильников. — Бедняга пастор здесь вовсе ни при чем. «Наследство дядюшки Питера» — это легион ядовитых гадин, выпестованных гитлеровцами… Ага, вот и капитан Цапля. Включайте мотор, Ивлев, включайте!

Сергей запустил двигатель, Гофман занял место за штурвалом, и маленький катерок, быстро набирая скорость, рванулся вперед.

Погоня началась.

Позади мигнул крохотный синий фонарик — это Павел давал знать, что встал в кильватер. Он должен был идти следом, ориентируясь по кормовому фонарю, красноватый отблеск которого прыгал за катером по взвихренной винтом воде.

Сергей стоял возле штурвала, между Шильниковым и старым моряком. Намокшая под дождем шинель плохо защищала от пронизывающего сырого ветра. Он заметил, что и майор поеживается.

— Собачий холод! Каково это сейчас — окунуться в воду… Как думаете, Ивлев: кто из тех двоих мог отважиться на такое?

Кто из двоих? Перед Сергеем на минуту возникла отечная рыхлая физиономия рыжего эсэсовца, сухонькие, выхоленные ручки штурмбанфюрера… Нет, трудно себе представить кого-нибудь из них в роли отважного пловца, буксирующего катер в ледяной воде. Быть может, американец?

— Американец? — переспросил Шильников, и в голосе его Сергей уловил усмешку. — Вам следовало бы на него взглянуть. Пятидесятилетний дядя с солидным животиком.

Сергею показалось, что проговорил это майор чуть громче, чем было нужно: ведь стояли-то они совсем рядом.

«Уж не адресуются ли другому его слова?» — подумал Сергей и покосился на штурвального. Старый моряк и впрямь прислушивался к разговору. Это было видно по его фигуре — окаменевшей, настороженной, по голове, склоненной вниз и набок — в сторону говорившего.

Прислушиваясь, Гофман неотрывно смотрел вперед. По каким-то лишь одному ему ведомым признакам он время от времени круто перекладывал руль. В такие минуты сила инерции ощутимо клонила в сторону, за бортом угрожающе закипала вода.

Сергей с недоверием поглядывал на старого моряка. Кто знает, что на уме у немца? Уж очень много загадочного скопилось вокруг этого на первый взгляд прямого, бесхитростного человека. Подозрительным казалось теперь и утверждение его о трудностях плавания в устье. Ведь впереди были люди, совсем не знавшие фарватера!

Шильникову, очевидно, пришла в голову та же мысль. Когда катер резко накренился на очередном повороте, майор заговорил именно об этом.

— Вряд ли удастся им выйти в море, — громко произнес он. — Здесь, судя по всему, нужен очень хороший лоцман.

На сей раз вопрос, брошенный в пространство, не остался без ответа.

— Лоцман есть, — неожиданно проговорил старый моряк.

— Вот как? — заинтересовался Шильников.

— Лоцман есть, — твердо повторил Гофман. — Хороший лоцман. Знает устье, как свой… как пять пальцев. Спортсмен. Плавает, как дельфин… В любую погоду…

— Кто же это?

— Отец моего внука, — лаконично ответил Гофман.

Неожиданное признание старого моряка нисколько не успокоило Сергея. Шильников же отнесся к словам старика иначе. Кивком головы подтвердив, что ответ вполне удовлетворил его, он молча отошел от штурвала и присел рядом с Кругликовым на кормовой банке.

Сергей остался на месте, не спуская глаз со своего подозрительного соседа. Положение казалось тревожным. Где-то впереди, в непроглядной тьме, мчался катер с фашистскими убийцами. Матерый зверь, обманув преследователей, вырвался из кольца и уходил, уходил безнаказанно. Удастся ли настичь его? Никогда еще раньше не смущало Сергея в такой степени поведение Шильникова. Спокойная уверенность, невозмутимость майора казались необъяснимыми.

И больше всего поражало доверие, которым облек майор их странного рулевого.

ВСЕ БУДЕТ «О-КЕЙ»!

История эта была обычной в условиях нацистского режима. По законам гитлеровского райха немецкие юноши и девушки в обязательном порядке привлекались к отбыванию так называемой «трудовой повинности». Часть из них по нарядам специально созданных бюро батрачила у помещиков и кулаков, других сгоняли в трудовые лагери. Советскому человеку трудно представить себе обстановку, создаваемую в этих лагерях. Свирепая муштра сочеталась с самой дикой распущенностью, жестокость возводилась в ранг добродетели, предательство всячески поощрялось. Воспитать в подрастающем поколении слепых исполнителей «великих» замыслов фюрера, исполнителей, свободных от «предрассудков», — такую задачу ставили себе нацистские заправилы.

В одном из этих лагерей и пересеклись пути Пауля Беккера и Кристины Гофман, любимой дочери старого моряка. Вскоре по возвращении домой Кристина родила белоголового мальчишку. Но он и был и не был сыном Пауля. Для таких, как он, нацисты изобрели специальный термин: «ребенок фюрера». По отзывам людей, знавших Пауля с детства, он был прежде неплохим юношей. В отличие от своего отца, штрейкбрехера и доносчика, он считался добрым товарищем, верным другом. Все сходились на том, что мальчик пошел в мать — отзывчивую, религиозную женщину, известную своим кротким нравом. Но воспитатели из «Гитлерюгенд» не зря считались мастерами своего дела. Они умели подчас сыграть и на благородных струнках доверчивой юношеской души. Характер Пауля ничуть не смутил их. Что ж, фюреру требуются не только палачи-эсэсовцы, ему нужны и просто солдаты. Особенно такие выносливые парни, как этот молодой атлет!

Воспитатели Пауля в меру сил своих постарались приглушить «сентиментальные», а проще сказать — человеческие струнки в душе своего питомца. Основное же внимание было обращено на то, чтобы, используя врожденную честность молодого человека, превратить его в слепое оружие цинизма. И если в первом преуспели они не так уж сильно, то главная цель все же была достигнута.

Во всяком случае, стоило переодетому в советскую форму штурмбанфюреру СС предъявить свое удостоверение и произнести несколько красивых слов о верности «воинскому долгу», как матрос потопленного судна, солдат разгромленной армии Пауль Беккер произнес привычное «яволь!» и беспрекословно присоединился к «товарищам по оружию». Ни слезы матери, ни мольбы возлюбленной не могли уже остановить его…

До этого времени судьба к нему явно благоволила. Когда зимой на рейде морской охотник, на котором нес службу Пауль, был потоплен английской авиацией, он выплыл — один из всей команды — и выбрался на борт стоявшего неподалеку эсминца. Благополучно пережил младший Беккер и разгром группы «Висла» в Померании, в которой в числе других нумерованных и ненумерованных частей были батальоны моряков и береговой охраны.

Когда жалкие остатки наспех сколоченного батальона рассыпались, как стайка мальков на отмели, а обер-лейтенант в ответ на вопрос дисциплинированного Пауля, куда надлежит направить стопы, грубо выругался, молодой солдат понял, что война для него кончена.

Годы войны не ожесточили Пауля. Наоборот, на многое смотрел он теперь другими глазами. Ему уже больше не хотелось, чтобы его родного сынишку именовали «ребенком фюрера». Решение было принято: в надежном месте он дожидается капитуляции, а там, если удастся, возвращается домой — к жене и сыну!

С помощью отца Пауль оборудовал себе чудесное убежище на пустынном, полузатопленном островке. Уютный шалаш, жердяной настил, теплое одеяло… В костре не было нужды — старый Беккер привозил горячую пищу в термосах. Дни свои беглец коротал за рыбной ловлей на бесчисленных образовавшихся в глубине острова протоках.

Однажды со стариком приехала и мать Пауля, изможденная, состарившаяся прежде времени женщина. Через нее Пауль направил весточку своей Кристель, и на другое же утро молодая рыбачка забросила сети у северной оконечности островка. С тех пор они виделись ежедневно, но, глухая ко всем уговорам Пауля, Кристина отказывалась привезти сынишку. Она боялась выдать своего возлюбленного…

…Далеко не всю правду сказал капитану Цапле старый Беккер. Он знал куда больше. Первоначально намечалось, что старик сам выведет «Кристель» в море. По просьбе гостей из «инженерной бригады», пожелавших «выбрать место для дополнительного моста», начальник тыла выдал ключ и разрешил заправить катер. Церковный сторож должен был присоединиться к «саперам» совершенно легально — на правах приглашенного для консультации старожила. Соблазненный щедрым вознаграждением, Беккер не возражал против такого варианта. А когда блестящий план внезапно рухнул, он вспомнил о сыне…

Да, поначалу все шло великолепно. Спектакль разыгрывался словно по нотам, и старый плут ликовал, наблюдая, как хитрый американец водит русских за нос. Первая осечка не смутила. О, этого янки совсем не просто выбить из седла! У него, как видно, все рассчитано, предусмотрен любой поворот событий. Да, дельце несколько усложнилось, но что из того? Труднее фрахт — выше цены! А лоцман найдется. Опытный и отважный. Хватит этому бездельнику загорать на острове…

Первая тревога по-настоящему кольнула его только в Райнике, когда советский офицер, белый, как свеча, откинув ветку можжевельника, шагнул в покачнувшуюся лодчонку. За белым ловко, как обезьяна, спрыгнул с берега нескладный с виду рыжий солдат в синем комбинезоне. Офицер молча взял записку, пробежал ее и, порвав на мелкие клочки, бросил в воду. Не было еще произнесено ни единого слова, а Беккер уже почуял: СС, гестапо…

— Что же предлагает сейчас наш милый янки? — спросил по-немецки офицер, когда лодку вынесло на стрежень.

Чистейший берлинский выговор подтверждал догадку. До сих пор, принимая «мотоциклистов» за русских, завербованных Беркли, он рассчитывал в случае чего выкрутиться без труда («услуга офицеру-союзнику, всего только маленькая, бескорыстная услуга…»). Теперь все выглядело иначе. Если его схватят с переодетыми эсэсовцами…

— Итак, господин Беккер… — с пугающей вежливостью напомнил офицер. — Надеюсь, вы не оглохли от гула русских пушек? Или, быть может, у вас отняло язык?

У него и впрямь чуть не отняло язык. Откуда им известно его имя? В городке белолицый не встречался с янки. Значит, еще раньше…

— Я должен высадить вас на острове немного повыше города, — заторопился он с ответом. — Так сказал мистер американец. Ночью выйдете в море. С вами пойдет мой сын Пауль.

— Так-так… Ну, а на чем нас думают выбросить в море? — осведомился офицер.

— Но ведь вы сами подготовили катер, — удивился вопросу Беккер и поглядел на рыжего. — Я видел с колокольни, как этот господин заливал баки «Кристель».

— Черт бы тебя побрал! — взорвался белолицый. — Уж не хочешь ли ты сказать, что, кроме этого катера, у нас нет ничего в запасе?

— Боюсь, что именно так, герр офицер, — растерянно пробормотал старик. — Но разве вы не получили ключа от катера?

— Ключ! Ради сохранения наших намерений в тайне пришлось прихлопнуть этого симпатягу-полковника. Теперь к пристани не подступишься. Понял, старый ты идиот?

Старик задрожал. Этого еще не хватало! Они убили русского полковника! Что же теперь будет с ним, что будет?..

— А ну, за весла! — рявкнул белолицый. — Я, что ли, грести за тебя буду?

— Может, включить мотор? — впервые подал голос рыжий.

— Нет-нет, — поспешно вставил Беккер. — Лучше не привлекать внимания.

Он попытался было налечь на весла, но руки не слушались. Они стали словно ватными. Офицер заметил это и жестом приказал рыжему сменить его. Старый Беккер устроился на корме. Настороженно оглядывая медленно уплывавшие назад пустынные берега, он проклинал в душе и белолицего убийцу, и янки, втянувшего его в эту опасную игру, и лохматые, сулящие бурю тучи.

Конечно, можно было бы в два счета добраться до острова, запустив мотор, но тарахтенье его разносится так далеко! Можно еще, выбрав укромное местечко, причалить к берегу и дождаться наступления темноты. А что как вместе с темнотой дождешься шторма? Первая же волна разнесет ветхую посудину в щепки!.. Эх, и хороши же шлюпки у этого прохвоста Гельмута! Если все кончится благополучно и янки не надует его при расчете…

— Слушай, старик, — прервал его размышления белолицый. — Этот парень достаточно надежен? Ты за него ручаешься?

— Я говорил уже. Он мой сын.

— Ну, это, полагаю, еще не все, — усмехнулся офицер. — Расскажи о нем.

Выслушав обстоятельную информацию старика-отца о «верном солдате Пауле», он небрежно заметил:

— Насколько мне известно, на личном счету штатного осведомителя гестапо Франца Беккера, кроме пастора Клауса…

— Так, значит, это вы выдали меня американцу? — внезапно догадался старик.

— …Кроме пастора Клауса, — невозмутимо повторил белолицый, — и янки-военнопленного, погибших в пыточной камере, еще тридцать преданных им земляков. Досье этой незаурядной личности хранится в надежном месте и в случае малейшей с нами неприятности будет…

— Передано русским? — ужаснулся Беккер.

— Будет передано немцам. Тем немцам. Понимаешь?

Он понял. Не раз тоскливыми бессонными ночами задумывался он над этим: что, если они узнают? Их было много, так много… И день ото дня становилось больше. Особенно после Сталинграда! Тридцать, кроме господина пастора? Хе-хе, могло быть и триста! Последние дни сами лезли в руки. И он вовсе не злоупотреблял этим, видит бог — не злоупотреблял…

«— Что ж это, милейший Беккер? Или и вы утратили веру в фюрера?..

— Нет-нет, господин ортсгруппенфюрер[12], я как раз собирался… Вчера в лавке Хильга Вальтер, та самая, у которой муженек вернулся с фронта без ног…»

Да-да, он называл не всех. Хотя за каждого полагалась награда. Пусть не ахти какая, но все же… А кто сейчас оценит его самоотверженность? Если пронюхают — разорвут на части! Скорей бы, что ли, избавиться от этих двух. Но как? В усадьбу Гельмута сейчас не сунешься — это точно. Подойти ночью, на лодке? Рискованно, даже очень. Вот если бы… Стоп, это идея!

На душе сразу отлегло. Нет, еще не все потеряно! Хе-хе, еще не сплетена та веревка, на которой…

— Я вижу, господина Беккера осенило свыше. Выкладывайте, выкладывайте, дружок. Чувствуется, что вас прямо распирает от радости.

Старик испуганно покосился на белолицего. Уж не читает ли мысли этот дьявол?

— Да-да, герр офицер. У меня действительно мелькнула одна мыслишка…

…Высадившись на острове, старый Беккер предложил своим спутникам подождать в кустах, а сам направился вперед предупредить сына. Пауля он застал взволнованным.

— Это верно, отец? — встретил его Пауль неожиданным вопросом.

— О чем ты, сынок? — делая недоуменное лицо, осведомился старый Беккер.

— Верно, что мне надо выйти в море?

Так вот оно что! Щенок откуда-то уже пронюхал. Но как? Догадаться обо всем могла только старуха — перед отъездом в Райнике он черкнул ей записочку, чтоб приготовила на всякий случай старую матросскую робу Пауля. Откуда же, черт побери, он узнал об этом? Или у него есть другая связь с городом?.. Стоп! Ведь старая карга украдкой, огородами бегает к своему внученку, этому гофмановскому ублюдку… Вот оно что! Старый Беккер почувствовал, как злоба распирает его.

— Значит, ты продолжаешь встречаться с ней, с дочерью старого бродяги? — набросился он на сына. — С этой…

— Отец!

Старик даже опешил, так непривычно резко прозвучал голос Пауля. Впрочем, в ту же минуту, совсем забыв о цели своего прихода, он осыпал сына ругательствами, вымещая на нем и досаду, и страх — ни на минуту не оставлявший его после беседы с белолицым убийцей, гнетущий животный страх.

Неизвестно, сколько времени продолжалась бы эта сцена, если б зоркие глазки старика не уловили угрожающего жеста Пауля. Старый Беккер шарахнулся было в сторону, но, проследив за взглядом сына, все понял. Всего в нескольких шагах от них стояли те двое…

— Хайль Гитлер! — рявкнул белолицый, и Пауль, оторвав руку от кобуры, как заведенный, вскинул ее в ответном приветствии. Инцидент был исчерпан.

Незадолго до наступления темноты Пауль проводил отца к реке.

— Проведаю старуху да прихвачу тебе третьего пассажира.

— Их будет трое? — удивился Пауль. — Но что же они молчали?

— Ладно, ладно, сынок. Не будем любопытны. Это СС. Наше дело солдатское…

Старик шагнул в лодку, снял пристроенную на корме удочку и небрежно швырнул ее на банки.

— Их, хе-хе, выдумка. Тоже мне мудрецы!..

Маскируясь в кустах, Пауль проводил взглядом лодку и нехотя направился к шалашу. Он не привык подолгу размышлять (приказ есть приказ!) и гнал от себя «посторонние» мысли, но смутное ощущение тревоги все сильнее овладевало им.

Старший эсэсовец курил, устроившись на удобном ольховом пенечке, а рыжий, присев на корточки, с сосредоточенным видом рассматривал что-то на земле.

«Ладно, отец, не будем любопытны», — решил Пауль и скромно отошел в сторонку. Но сидящий на пеньке подозвал его.

— Закуривай, — приветливо предложил эсэсовец, протягивая раскрытый портсигар.

— Благодарю, герр…

— Герр оберст[13], — подсказал эсэсовец.

Ого! Этого он и не подозревал…

— Благодарю, герр оберст, — пристукнул каблуками польщенный Пауль и осторожно вынул сигарету. Эсэсовец щелкнул зажигалкой.

— Спасибо, герр оберст, я сам… — окончательно растерялся Пауль.

— Вы славный юноша, Беккер. Таким могли бы гордиться даже войска СС.

— Я моряк, герр оберст! — вытянулся Пауль.

— О да, германский моряк, — подхватил эсэсовец и положил руку ему на плечо. — Этим сказано все! И мне нечего распространяться о том, что сейчас, в горькие для отчизны дни, мы не можем принадлежать себе. Фюрер и нация, только фюрер и нация, Пауль!

Гордый доверительным тоном офицера, юноша слушал, затаив дыхание.

— Я открою тебе величайшую тайну, Пауль Беккер! В Скандинавии фюрером создано секретное оружие колоссальной мощности. Все уже готово, за исключением одной только что разработанной крохотной детали. Чертежи у меня здесь, в сумке. Если мы сумеем вовремя доставить ее, судьба войны будет решена. Быстро и безболезненно. Ведь ты знаешь, какие страдания испытывает сейчас наш народ?

— О да, герр оберст, — с чувством ответил Пауль. — Я видел бомбежку Киля американцами. Они стирали квартал за кварталом, квартал за кварталом! Под развалинами остались тысячи стариков, женщин, детей…

— Вот-вот! И в наших с тобой руках…

Тихое хихиканье заставило офицера замолчать. Пауль оглянулся и вздрогнул от омерзения. Рыжий эсэсовец спичкой подпаливал брюшко большого вытянувшегося на лапках черного жука. На лице его было написано блаженство.

Офицер, бросив быстрый взгляд на Пауля, решительно шагнул к рыжему и неожиданным пинком отшвырнул его в сторону.

— Грязное животное! Садист! Я еще разделаюсь с тобой, дай только выбраться из этой мышеловки…

Пауль с благодарностью посмотрел на «герра оберста».

…Третий их спутник — полный человек в длинном кожаном пальто — прибыл, когда совсем уже стемнело. Поздоровавшись, он сразу же вполголоса заговорил с эсэсовцами, в то время как отец протянул Паулю объемистый сверток:

— Переоденешься, сынок.

Забота старика тронула Пауля. Теплый шерстяной костюм, зюйдвестка и бушлат будут очень кстати в предстоящей «прогулке». Он собрался поблагодарить отца, но тут его подозвал «герр оберст».

— Слушай, Пауль, — торжественно сказал эсэсовец. — Положение ухудшилось, и я не хочу скрывать этого от тебя. Враг догадался о наших замыслах. Причалы Гельмута взяты под охрану, и подойти на лодке к ним невозможно. Остался, как мы и предполагали, только один путь… Нам известно, что Пауль Беккер спортсмен, что он дружит с морем в любую погоду, в любое время года. В твоих руках великое дело, юноша!

— Яволь! — гордо ответил Пауль.

— Вот ключ от «Кристель». Это будет подвиг, достойный Нибелунгов! Помни, Пауль: сам фюрер смотрит на тебя сейчас. Хайль Гитлер!

…Холодные дождевые капли секут не защищенные одеждой грудь и спину. Пауль не спешит окунуться в воду. Надо как следует остудить разгоряченное греблей тело, тогда после ледяного душа и река покажется теплой ванной…

— Пошли тебе бог удачи, сынок, — говорит отец, свертывая его одежду. — Я пойду, мне еще надо на колокольню… Если все обернется благополучно, мы будем с тобой состоятельными людьми, Пауль. Откупим дело у этого прохвоста Гельмута… Русские уйдут, но и нацисты теперь уж не вернут себе прежней власти. Хозяевами положения тут станут американцы… И те еще, кто вовремя заручился их поддержкой. Да-да, если только все кончится благополучно. И если этот янки не надует меня…

— Янки? Какой янки?!!

Старик не отвечает.

— С богом, с богом, сынок, — твердит он, отступая в темноту. — Мне пора, пора… Надо еще захватить фонарь…

«Какой янки? — повторяет про себя Пауль, плечом рассекая бегущие навстречу пенистые волны. — О каком это янки бормотал старый?»

Течение быстро несет его вдоль берега. Далекие вспышки молний помогают ориентироваться. Скоро уже причалы, надо быть начеку…

Вот молния вспыхивает над самым городом — весь берег как на ладони! Пауль мгновенно погружает голову в воду, успев только бросить беглый взгляд на обозначившуюся впереди пристань. Вынырнув, в темноте сильными толчками прокладывает путь к намеченной цели. Низкий борт стоящего на приколе катера возникает перед ним внезапно — он едва успевает выбросить руки из воды, вцепиться в натянутую как струна цепь. Стремительное течение влечет его вниз, под киль; напрягая все силы, перехватываясь руками, Пауль приближается к самому причалу. Ага, вот и замок! Ключ, закрепленный на запястье, легко проворачивается в скважине…

Разомкнутая цепь без всплеска уходит в воду. Осторожно подталкивая перед собой легкий, прыгающий на волнах катерок, Пауль ведет его от причала. Когда течение подхватывает «Кристель», последним нечеловеческим усилием он выпрыгивает из воды, тяжело переваливается через борт. Дело сделано! Но что это? Набат, огоньки на берегу… Надо уходить, к черту маскировку!

Онемевшими от холода, негнущимися пальцами Пауль нащупывает пусковой шнур. Рывок, еще рывок… В чем же дело, черт побери? И главное, даже спички не зажжешь — заметят. Пауль в исступлении снова и снова рвет шнур, но все тщетно. А минуты идут… Вот растяпа! Впопыхах забыл открыть краник из бензобака. Еще рывок. Готово! Вперед до полного! Теперь к штурвалу! Трассирующие пули уже слетаются на звук заработавшего мотора. Право руля. Теперь — влево… Ну, вот и все, можно глушить мотор: взятого разбега хватит до самого острова…

Впереди уже мигает еле заметный синий огонек. Право руля, еще право… Ветви затопленного кустарника скребут днище катера. Легкий толчок. Все!

— Молодчина, Пауль! — Белолицый оборачивается к своим столпившимся у самой воды соратникам. — Смотрите, как поступают последние рыцари гибнущего райха!

Пауль не в силах даже ответить. Зубы его выбивают дробь, пальцы окаменели на штурвале.

— Живее фляжку, — командует эсэсовец. — И одеяло. Бедняга совсем закоченел от холода.

Хорошо! Горячая, обжигающая жидкость возвращает гибкость онемевшим членам. Чьи-то сильные заботливые руки старательно растирают тело… Двое, предохраняя от дождя, держат над ним развернутую плащ-палатку. Хорошо! Как это сказал герр оберст? «Последний рыцарь гибнущего райха…» Что ж, тут нет преувеличения. Немного в армии фюрера солдат, способных на такое… Только почему «гибнущего»? А секретное оружие?

— Надо спешить, — говорит молчаливый третий спутник, и что-то в его голосе настораживает Пауля.

— Да-да, надо торопиться, — подхватывает «герр оберст», протягивая Паулю тугой сверток, тот самый, что приволок из дому старый Беккер. — Вот твоя одежда, все совершенно сухо.

До чего ж это приятно — натягивать на разогретое, горящее после массажа тело сухое (совсем сухое!) белье. Молодец все же старый — позаботился, обо всем подумал…

— А эта штука нам еще может пригодиться, — на своем странном диалекте замечает человек в кожаном пальто, подхватывая при этом освободившуюся плащ-палатку. — В море шторм, и мне не хотелось бы подмочить свой товар.

«Иностранец! Он говорит как иностранец!» — наконец догадывается Пауль, вглядываясь в стоящего рядом с причаленным катером человека. В руках у незнакомца туго набитая советская полевая сумка, прежде топорщившаяся на боку герра оберста. Но ведь в ней — чертежи! Те самые!.. Что все это может значить?

— Ты проведешь по течению, без мотора? — деловито осведомляется эсэсовец. В голосе его уже нет прежней торжественности. — Тогда отваливаем. Русские как будто угомонились. До рассвета на поиски они теперь не сунутся: в гарнизоне нет ни одного моряка, ни одного знающего устье человека. К тому же, ведь им и не снится, кто угнал от причалов катер.

— Они сейчас караулят вас по всем дорогам Померании, — усмехается человек в кожанке. — По всем, кроме этой. Держите, юноша!

Он протягивает Паулю завернутую в плащ-палатку сумку, сильным движением отталкивает катер от берега и с неожиданной для своего тучного тела легкостью, прыгает через борт.

— Полный вперед, юноша! — шутливо командует он. — И пусть ветер удачи наполнит наши паруса. Нас уже поджидают в открытом море. Все будет «о-кей»!

КОГДА МОРЕ В ГНЕВЕ…

Много позднее Сергей узнал, что дело тут было не только в удивительной проницательности Шильникова. Встреча в политотделе с немецкими товарищами — вышедшими из подполья борцами антигитлеровского фронта — помогла майору разобраться в поведении Ганса Гофмана.

Не все, конечно, стало известно ему из беседы с местными антифашистами. Многое Шильников установил, анализируя, сопоставляя результаты личных наблюдений, кое-что выяснилось гораздо позже, но главное к началу погони он представлял себе отчетливо. Вот почему откровенное признание старого моряка окончательно успокоило майора: он убедился, что не ошибся в этом человеке.

Что до Сергея, то ему в тот момент не было известно ровно ничего. Тщетно ломал он голову, силясь понять причину удивительного спокойствия майора. По его соображениям, положение было безнадежно — только случай мог отдать преступников в их руки. Сергей знал, что в шестидесяти километрах на норд-весте лежал оккупированный гитлеровцами датский остров Борнхольм. Несколько часов хода — и диверсанты спокойненько укроются в порту. У преследователей не было ровно никаких преимуществ…

Начинавшаяся качка говорила о близости моря.

«А что если волнение настолько сильно, что гитлеровцы решат переждать его?» — подумал было Сергей, но тут же отбросил эту мысль. Он вспомнил о сигнале, поданном старым Беккером, о ракетах, взвившихся над морем. Надо думать, там беглецов ждет корабль.

«Если так, — заключил Сергей. — Наши шансы на успех равны нулю».

В эту минуту крутая волна с левого борта обрушилась на катерок. Гофман торопливо закрутил штурвал.

— Выходим в море, — сказал он. — Волнение норд-норд-вест. Держу этот курс. Другой нельзя — опрокинет.

— Норд-норд-вест? — переспросил Шильников, вглядываясь в раскрытую на коленях планшетку. — Так держать!

Сергей не успел одобрить в душе моряцкую четкость его команды, как майор обратился к нему совсем уже по-сухопутному:

— Убавьте ход, Ивлев.

Недоумевая, Сергей сбавил обороты. Было понятно — Шильников хочет дождаться Павла. Но ведь сейчас каждая минута промедления увеличивала расстояние, отделявшее их от врага!

Ветра не было. Тяжелые валы — свидетели разыгравшегося вечером короткого злого шторма — медленно накатывались с северо-востока. На малом ходу катер лениво переваливался через их пенящиеся вершины.

Тучи все еще теснились на восточной половине неба, и если видимость по курсу достигала метров пятидесяти, то за кормой стояла густая тьма. Оттуда-то чуть правее их вынырнул катерок капитана Цапли. Сбавив ход, он закачался на волнах почти борт о борт с «Альбатросом».

Сергей взялся за рычаг, ожидая команды «полный вперед», но Шильников молчал. По напряженной позе майора можно было подумать, что он к чему-то прислушивается. Сергею даже показалось, что правая, опущенная вниз рука его сжимает пистолет.

За трескотней мотора Сергей не сразу расслышал звук низко идущего с юга самолета. Когда же заглушающий все звуки грохот достиг предела и на фоне звездного неба отчетливо вырисовался силуэт двухмоторного бомбардировщика, Шильников вскинул правую руку вверх. Блеснул выстрел — и ярко-красный пунктир прорезал темноту: в руке у майора была ракетница, а не пистолет.

Не успели еще рассыпаться вспыхнувшие в зените красные гроздья, как молочно-белое сияние озарило широкое пространство. Бомбардировщик «повесил лампу» — сбросил осветительную ракету.

— Прямо по курсу в двух кабельтовых катер противника, — отрапортовал Сергей и, когда очередная волна приподняла их на своем горбу, поспешно добавил: — В том же направлении, пятнадцать кабельтовых, — однотрубное судно. Лежит в дрейфе.

— Успокоились теперь, товарищ Ивлев? — весело спросил майор. — Вперед до полного!

«Вперед до полного!» — так подают команду капитаны волжских теплоходов. Но Сергей даже не улыбнулся. Только сейчас по-настоящему понял он, почему всегда неугомонный, бравый капитан Цапля неизменно стихал в присутствии скромного, по-штатски незаметного майора…

Оба катера, разбрасывая каскады брызг, несутся навстречу волнам. Достав бинокль, Шильников безуспешно ловит в поле зрения дымящее на горизонте судно.

— Товарищ майор, — преодолев смущение, шепчет Сергей. — Вы знали, что нам предстоит погоня в море, когда приглашали Гофмана «на прогулку»?

Шильников отрицательно качает головой.

— Имелась в виду всего только переправа на островок. Похищения катера я никак не ожидал. Понимал, что они могут попытаться, но… Ваш друг капитан оказался прав — Истомину нельзя было доверить даже это.

— И значит, если бы Гофман не явился по тревоге?..

Майор опускает бинокль, хитро щурит маленькие серые глаза:

— Разве не было у нас двух отличных мореходов?

— Каждый из этих мореходов, — не унимается Сергей, — свободно мог застрять на незнакомом фарватере…

— Тогда беглецов настигли бы с воздуха. При первой же тревоге я вызвал авиацию. Понимаете, Ивлев, мы не имели права упускать их живьем. Ни при каких обстоятельствах… — Шильников снова принимается за свои манипуляции с биноклем. Затем, отчаявшись, протягивает его Сергею. — Попытайте счастья, Ивлев. Я чувствую себя в этой скорлупе, как на качелях.

Привалившись грудью к моторной рубке, Сергей прижимает к глазам холодные, влажные окуляры.

На темном фоне вздыбленных волн — светлый контур идущего полным ходом катера. Над кормой — две человеческие фигуры. Когда катер взлетает на гребень волны, отчетливо виден диск гребного винта, вращающегося в воздухе.

— Продолжают уходить тем же курсом, товарищ майор, — докладывает Сергей.

— А судно, судно?

— Торговое, двухмачтовое, тонн на двести. Усиленно дымит.

— Принадлежность?

— Неизвестной принадлежности… Нет, кажется, поднимает флаг. На грот-мачте, огромное полотнище… Непонятно. Это не гитлеровский флаг, товарищ майор.

— Само собой… Опишите его, Ивлев.

— Большой светлый крест на темном поле… Ага, меняет курс. Видно, готовятся улепетывать. Самолет кружит над самым судном!

— Пусть уходят, — равнодушно замечает Шильников. — Они и так натерпелись страху. Частный пароходишко под нейтральным флагом, нанятый предприимчивым «наследником». У нас нет к ним претензий. Что катер, идет прежним курсом?

— Прежним, товарищ майор!

Шильников заряжает ракетницу, вскидывает руку. Зеленый луч ракеты стелется над волнами, и в тот же момент две яростно мерцающие звездочки вспыхивают в небе. Струйки трассирующих пуль отвесно падают в море — самолет пикирует на беглецов.

— Предупредительный огонь, — громко говорит Шильников, видя, как ссутулились плечи штурвального. — Но если они не лягут в дрейф…

— Катер исчез! — взволнованно кричит Сергей.

— Не может быть, был дан предупредительный огонь! — повторяет майор. — Смотрите, что-то виднеется на волнах…

Катера преследователей стремительно приближаются к темному предмету. Уже видно, что это днище перевернувшейся «Кристель». Рядом на воде пляшет какой-то бесформенный зеленый ком.

— Человек за бортом! — первым замечает Сергей и бросается к штурвалу. Но старый Гофман уже заметил черноволосую голову, ныряющую рядом с пузырящейся плащ-палаткой.

Перегнувшись через борт, Сергей протягивает руку.

— Держись! Да брось ты это свое добро! — сердится он, видя, что черноволосый все цепляется за плащ-палатку. — Давай обе руки!

Но тут налетевшая волна захлестывает катер. Суденышко кренится на левый борт, вот-вот оно перевернется кверху килем! Молниеносным движением старый Гофман перекладывает руль, катер выравнивается, взлетает на следующий гребень. Оглянувшись, Сергей уже не видит пловца. Все происходит мгновенно. Повинуясь внезапному порыву, он сбрасывает шинель, прыгает за борт и широкими «саженками» прокладывает себе путь в ледяной воде. Впереди мелькнула и тут же скрылась чья-то рука. Сергей делает еще рывок, пальцы под водой намертво впиваются в растрепанную шевелюру. Непонятный зеленый сверток еще болтается на воде. Теперь видно, что он засунут в красно-белый обод спасательного круга. Сергей с усилием выбрасывает свободную правую руку, хватается за шнур, левой приподнимает над водой голову незнакомца. Это все тот же, черноголовый. Лицо посинело, глаза дико вытаращены. Отплевываясь от соленых брызг, он жадно ловит воздух широко открытым ртом. Сергей оглядывается. Катер, развернувшись, снова приближается к месту аварии.

— Держись! — прямо в искаженное отчаянием лицо орет Сергей, глазами указывая на шнур спасательного круга.

— Кан нихт! Форлясс!..[14] — шепчет тот и выбрасывает из воды омертвевшие, скрюченные пальцы.

— А, черт… — Изловчившись, Сергей перехватывает немца за пояс, выталкивает на полузатонувший круг. Катер уже рядом. Чьи-то руки за шиворот тянут черноволосого вверх. Вовремя! Сергей чувствует, что пальцы его уже немеют…

— Давайте, Ивлев!

Дружеские руки подхватывают и его, осторожно опускают на разостланную шинель. Другую, с лейтенантскими погонами, набрасывают на него сверху. Сергей хочет отказаться, поблагодарить, но язык не слушается. Зато зубы работают вовсю! Их стук, кажется, заглушает рокот мотора…

— Пейте, Ивлев! — Шильников подносит фляжку к его губам. Кто бы подумал, что у этого майора может найтись такое! Впрочем, теперь Шильников его уже ничем не удивит.

Немного придя в себя, Сергей ищет взглядом того, черноволосого. Он сидит напротив, вода потоками стекает с матросского черного костюма.

— Развяжите, — указывая на умело, пузырем стянутую плащ-палатку, по-немецки говорит он. — Янки очень дорожил этим. Я выхватил у него в последний момент.

— Как затонул ваш катер? — не трогаясь с места, тоже по-немецки спрашивает майор, протягивая черноволосому фляжку.

Тот отбрасывает с глаз слипшиеся волосы, делает несколько больших глотков.

— Когда самолет дал предупредительную очередь, эсэсовец сказал: «Вперед! Удача или смерть!» А я решил: «Лучше жизнь!» Внезапный поворот штурвала — и все! Эти господа не привыкли купаться в марте…

Черноволосый делает еще глоток. Его бьет дрожь. Старый Гофман молча протягивает ему свою кожанку.

— Я бы не сделал этого, — говорит черноволосый, вызывающе глядя на майора. — Я бы никогда не сделал этого. Остался бы с ними до самого конца… Но случай открыл мне глаза. Они продались американцам… «Последние рыцари гибнущего райха…» Как бы не так! Трусливые и продажные крысы — вот они кто!..

— Поздновато ты это понял, мальчик, — замечает старый моряк.

Черноволосый отвечает Гофману хмурым взглядом.

— И еще… — совсем тихо говорит он, устало откидывая голову на кормовую банку. — Не хотелось мне, чтоб моего сынишку звали «ребенком фюрера».

Наступает молчание. Догадливый пилот бомбардировщика, улетая на аэродром, повесил вторую «лампу» над самым устьем, и «Альбатрос» уверенно держит курс к пологим, утопающим в пронзительно белом свете берегам. В кильватере режет волны катер капитана Цапли.

Склонившись над плащ-палаткой, Шильников терпеливо разминает крепко стягивающие ее узлы.

— Смотри, Пауль, — внезапно говорит старый моряк, указывая черноволосому на дыбящиеся кругом, могучие, увенчанные седыми гребнями волны. — Ветер давно уж утих, а море успокоится не скоро. Так и народ. Не просто разгневить его, но когда чаша переполнена…

— Зачем вы здесь? — угрюмо перебивает его Пауль. — Зачем на этом катере, с ними?

— Э-хе-хе, — горестно качает головой старый моряк. — Не весь угар еще вылетел из твоей башки, парень. Для чего я здесь? Да для того, чтоб внуку моему не покалечили жизнь новые фюреры и фюрерята! Для того, чтоб коричневая чума не коснулась больше моей земли! Ради этого, полагаю, стоит пустить ко дну старую калошу с тремя крысами да выкупать в холодной воде замороченного юнца…

— Если я замороченный юнец, — вскидывается Пауль, — то вы… вы…

— Ни черта не выходит, — будничным голосом произносит Шильников, и молодой немец сразу затихает. — Узел разбух в воде. Дайте ваш нож, Ивлев.

Сергей машинально протягивает нож майору. Сейчас он не может оторвать взгляда от этой пары — старика и юноши. Вот она, жизнь, казавшаяся столь необычной, чужой. Такие же люди, такие же чувства… И сколько пришлось выдержать, сколько горя перенести им, труженикам этой земли! Вовремя же мы пришли сюда. Ведь даже из этого «замороченного» Пауля наверняка еще можно сделать человека!

Старый моряк жестом подзывает Сергея, передает ему штурвал. Присев возле разметавшегося на корме юноши, Гофман заботливо поправляет на нем сбившуюся кожанку, подкладывает под голову собственную зюйдвестку.

— Тебе не поздно еще взять верный курс, Пауль, — мягко говорит он. — Послушайся совета старого моряка, сынок. Не шути с морем, когда оно в гневе!

Пауль отвечает не сразу. Он поднимает голову, смотрит в упор на старика, затем оборачивается к майору. Что-то вроде улыбки, робкой, застенчивой улыбки появляется на его худом, бледном и совсем еще юном лице.

— Наверное, я только помешал, правда? Медвежья услуга… Вам, конечно, хотелось взять этих крыс живьем.

— Живьем бы они все равно не дались. Во всяком случае, двое из них. Ну, а третий… Не думаю, чтобы союзнички решились теперь о нем нам напомнить. Нет, Пауль, в этой сумке все, что мы здесь искали. «Наследство дядюшки Питера» не попадет к заокеанским скупщикам мертвых душ.

И майор поднимает туго набитую полевую сумку советского образца, ничем не примечательную кирзовую полевую сумку, какую можно приобрести в любой походной лавке Военторга.

Примечания

1

Так сокращенно именовались члены национал-социалистской партии.

2

Так называемое «народное ополчение». Накануне окончательного краха нацисты мобилизовали в фольксштурм все мужское население Германии от подростков до стариков.

3

Этот чин носил Генрих Гиммлер, ближайший сподручный Гитлера, глава полиции и СС.

4

Военная разведывательная служба Соединенных Штатов.

5

Руки вверх! (нем.)

6

Назад! (нем.)

7

Что это? (нем.)

8

Не знаю, не знаю (нем.).

9

Быстрей, быстрей! (нем.)

10

Штормовая кожаная или клеенчатая шляпа.

11

Есть! (нем.)

12

Руководитель местной (районной) организации гитлеровской фашистской партии.

13

Господин полковник (нем.).

14

Не могу! Пусти!.. (нем.)

Content

Наследство дядюшки Питера

И МОРЕ БЫВАЕТ РАВНОДУШНЫМ…

МОЛИТВА МИСТЕРА БЕРКЛИ

КОНЦОВКА ПО-ГОЛЛИВУДСКИ

ЧЕЛОВЕК ОСТАЕТСЯ ЧЕЛОВЕКОМ…

«ЧАЙНЫЙ ДОМИК, СЛОВНО БОНБОНЬЕРКА…»

ВИЗИТНАЯ КАРТОЧКА ДЖЕНТЛЬМЕНА

ТАК КРУЖИТ ЗАЯЦ

СЛЕД МАТЕРОГО ЗВЕРЯ

ЩЕЛЬ В ОГРАДЕ

НА ЛОВЦА И ЗВЕРЬ БЕЖИТ

ПОЛЕТ БУМЕРАНГА

К НОЧИ ЖДАТЬ ШТОРМА

ВИДНЫ ТОЛЬКО КРЫШИ

НАСЛЕДСТВО ДЯДЮШКИ ПИТЕРА

ВСЕ БУДЕТ «О-КЕЙ»!

КОГДА МОРЕ В ГНЕВЕ…

Примечания