Иван Бородулин

Мы — разведка

Документальная повесть

Удивительны человеческие судьбы. Есть люди, на долю которых жизнь отпускает так много превратностей, невзгод и приключений, что их хватило бы доброму десятку шестидесятилетних.

Один из таких людей живет в Мурманске. Это молчаливый, малоприметный человек с чуть тронутыми сединой висками. На его худощавом смуглом лице глубокими складками расписались сорок девять лет, морские ветры и война.

…В Мурманском областном драмтеатре на торжественном заседании, посвященном 20-летию великой Победы, чествовали воинов — Героев Советского Союза, вручали им золотые часы с юбилейной надписью. Потом военный комиссар области гордо и тепло сказал о кавалерах ордена Славы трех степеней — высшей солдатской награды, назвал имена…

«…гвардии старшина запаса Бородулин Иван Алексеевич».

В зале смущенно поднялся сугубо штатский человек.

Ему долго и бурно аплодировал весь зал — от президиума до дежурных у входных дверей.

Потом мне довелось встретиться с Иваном Алексеевичем по долгу журналистской службы. Интервью было длинным, но, если можно так сказать, малопродуктивным.

— Значит, воевал в Заполярье, в 10-й гвардейской дивизии?

— Точно.

— А где?

— В разведке.

— А не могли бы вы рассказать о тех боевых делах, за которые получили награды?

— «Языков» таскали.

— И сколько же «натаскали»?

— Девятнадцать.

— Лично или вместе с товарищами?

— Ясное дело, с товарищами. И лично.

— Ну, а второй орден за что дали?

— За выполнение задания.

Вот таким образом и тянулась беседа. Мой собеседник выстреливал одним-двумя словами и невозмутимо ждал очередного вопроса. Однако, несмотря на всю скупость и односложность ответов, я узнал достаточно, чтобы без колебаний написать первый абзац об удивительности судеб.

Да, многое выпало на долю этого обыкновенного человека в годы войны и после нее. Не каждому дано пройти три фронта разведчиком, постоянно глядеть в лицо смерти и остаться в живых.

В 1941 году, когда гитлеровцы напали на нашу страну, Иван Бородулин был призван в армию с первого курса Ленинградского горного института. Учился в школе разведчиков. Был участником военного парада на Красной площади 7 ноября 1941 года, а в мае 1945 года расписался на рейхстаге. Первый раз его ранило на льду Ладожского озера в январе 1942 года и последний раз — 11 мая 1945 года северо-западнее Берлина.

Продолжительное время старшина Иван Бородулин командовал взводом разведки 28-го стрелкового полка 10-й гвардейской дивизии, действовавшей на Мурманском направлении. Он и его товарищи ходили по тылам врага, брали «языков», участвовали в освобождении Северной Норвегии, а затем вместе с 10-й гвардейской воевали на дорогах Польши, брали Штеттин и другие крепости на северо-востоке Германии.

Из армии демобилизованный 26-летний старшина принес три ордена Славы всех степеней, несколько медалей, польский боевой орден и старую мечту о высшем образовании.

Приехав на родину, в Карелию, Иван Бородулин работал секретарем Питкярантского райкома комсомола, а через год, загоревшись морем, решил пытать счастья в Мурманском мореходном училище. На экзамены он опоздал и пошел плавать в траловый флот матросом. Потом — школа усовершенствования командного состава. Она дала Бородулину диплом штурмана малого плавания и рабочее место в судоводительской рубке. И опять рейсы, рыба. Ступеньки на служебной лестнице: он — третий, второй и старший помощник капитана. Море любит сильных, но оно отнюдь не бережно обращается с ними. Здоровье запросило берега, и завтрашний капитан траулера уходит в диспетчеры рыбного порта. Утешением служит появившаяся возможность получить высшее образование. Бородулин поступает на заочное отделение Петрозаводского госуниверситета и, окончив историко-филологический факультет, получает диплом учителя.

Сейчас Иван Алексеевич Бородулин работает в автомотоклубе Мурманского ДОСААФа — учит допризывников водить мотоцикл и разбирать его железные внутренности.

Я спросил:

— Почему же так, старший штурман, дипломированный учитель и вдруг — инструктор по мотоделу?

Иван Алексеевич ответил не сразу и с каким-то едва уловимым вызовом:

— А мне нравится с ребятами, когда у них глаза горят,

— И как работа, удовлетворяет?

— Ясное дело. В прошлом году шестерых отправил в армию перворазрядниками. Очень нужно, чтоб наши ребята больше умели до призыва.

После войны многие большие военачальники написали мемуары, рассказали о стратегических замыслах, крупных операциях и сражениях.

Но кроме стратегии была на войне и повседневная «черная» работа, детали которой трудно запомнить и о которой ничего не записывалось в штабных документах. Работу эту делали люди. Они не совершали особых подвигов, и слава о них редко выходила за пределы полка или батальона. Но они отважно дрались, получали ордена, погибали в бою и умирали в госпиталях. Память о них неистребимо живет в семьях и на безымянных обелисках братских могил. А надо, чтоб их имена знали и помнили люди нового поколения, вся молодежь, а не только сыновья солдат. Рассказать о тех, кто мужественно бился и погиб за Родину, — высокий и неотложный долг оставшихся в живых.

Все эти соображения, одно за другим, я высказывал Ивану Алексеевичу Бородулину, убеждая его взяться за книжку о разведчиках. Сначала он отказался наотрез, потом обещал подумать, а через три дня позвонил по телефону и сказал, что попробует.

Перед тобой, читатель, книга, в которой ничего не выдумано и все герои которой носят свои имена и фамилии.

А. Краснобаев

БРАТЬЯМ ПО ОРУЖИЮ, БОЕВЫМ ДРУЗЬЯМ-ОДНОПОЛЧАНАМ, ОСТАВШИМСЯ В ЖИВЫХ:

полковнику АНАТОЛИЮ ПАСЬКО,

лейтенанту ВИКТОРУ БАЛУХИНУ,

лейтенанту НИКОЛАЮ МОРОЗОВУ,

старшине ДМИТРИЮ ДОРОФЕЕВУ,

сержанту НИКОЛАЮ БЕРЬЯЛОВУ,

ефрейтору ПЕТРУ ГРИШКИНУ

И ПАВШИМ СМЕРТЬЮ ХРАБРЫХ В БОЯХ ЗА СВОБОДУ И НЕЗАВИСИМОСТЬ НАШЕЙ РОДИНЫ:

сержанту ВИКТОРУ ФОМИЧЕВУ,

сержанту ЮРИЮ КРЫЛОВУ,

сержанту МИХАИЛУ СЫРИНУ,

сержанту СЕРГЕЮ СМИРНОВУ,

ефрейтору НИКОЛАЮ РАСОХИНУ

ПОСВЯЩАЮ

Иван Бородулин

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ПРОЩАЙ, ИНСТИТУТ, ПРОЩАЙ, «ГРАЖДАНКА»

Тысяча девятьсот сорок первый год для меня и моих ровесников начался безоблачно. Мы, недавние десятиклассники, простившись со школой, как говорится, вышли в люди, на самостоятельную дорогу. Мы завели длинные и широкие, по моде, брюки, солидно, баском бросали в парикмахерских: «Побриться!» — и не особенно задумывались над какими-либо жизненными проблемами.

В Европе шла война. Мы читали в газетах, что германские войска взяли Варшаву, что пал Париж и немцы вошли в Прагу. Мы знали, что есть фашисты, Гитлер, но ставили их в своем понимании на те же полочки, что и англо-французских империалистов во главе с Черчиллем и Даладье.

Мы считали, что Красная Армия всех сильней и если кто-нибудь посмеет сунуть «свое свиное рыло в наш советский огород», то будет бит «малой кровью и могучим ударом». Мы пели «Если завтра война, если завтра в поход», нимало не представляя себе, а что будет, если завтра действительно война. Мы пели потому, что песни были бодрые, правильные и соответствовали нашему настроению. И, конечно, каждый из нас в то же время в меру сил и материальных возможностей двигался избранной дорогой в инженеры, врачи, агрономы.

Мои детство и отрочество, проходившие в лесах Карелии (есть там деревня Песчаная, моя родина), не были насыщены изобилием материальных благ, и поэтому стипендия в 300 рублей, положенная мне как студенту Ленинградского горного института, была значительной суммой. Во всяком случае, мне запросто удавалось сводить концы с концами в своем студенческом бюджете и лишь изредка взимать родственную дань с тетки, да и то, главным образом, в виде бесплатных обедов и ужинов.

Майские и июньские дни 1941 года в Ленинграде были теплыми и светлыми. По неписаной традиции наша студенческая братва запросто лишала себя сна и, несмотря на сессию, трудные экзамены, бодрствовала белыми ночами в ленинградских парках и скверах.

Воскресный день 22 июня тоже был теплым, солнечным, и я долго не мог поверить в ошеломляющую новость: «Война!», не сразу понял страшный смысл этого зазвучавшего по-новому — совсем не так, как в песнях, — слова. Война! Надо было что-то делать, куда-то бежать, кому-то помогать. Но я не знал, что делать и куда бежать.

Вывел меня из этой растерянности Володька Пантелеев, мой дружок и однокашник. Он влетел в комнату с восторженным воплем:

— Слыхал, Борода! Немцы-то, гады… Ух и врежем мы им!

Отец у Володьки был военным, и все, что говорил Пантелеев, было для меня непререкаемо и авторитетно.

— А чего это они, Володь? Как же так? Не нападать подписались…

— Фашисты! — убежденно произнес Володька и приказал: — Собирайсь!

— Куда?

— Как куда? В действующую. В военкомат, Борода. (До сих пор безбородый, я несколько лет стоически носил эту школьную пофамильную кличку.)

На улицах было оживленнее, чем всегда. Двигались воинские подразделения. Спешили прохожие, серьезные, озабоченные. Лица постовых милиционеров были каменными и чуть-чуть растерянными. В трамвае мы тоже не увидели улыбок.

И вот только тут, глядя на притихших и хмурых пассажиров, я вдруг понял, что все мои обычные дела и заботы с этого утра летят к чертовой бабушке и начинается нечто новое и интересное.

Во дворе и в коридорах военкомата было без пяти минут столпотворение — шла мобилизация. Толкаясь по кабинетам, мы встретили много своих сверстников, явившихся сюда с той же целью, — призваться на фронт. Объединенными силами нам, в конце концов, удалось пробиться в комнату, где сидел за столом немолодой и какой-то взъерошенный военный с двумя шпалами на петлицах.

— Товарищ майор, — блеснув познаниями в рангах, выдвинулся вперед Володька. — Мы в этот грозный час, когда Родина… когда грозит опасность… Мы бы хотели…

Майор в секунду понял все и без церемоний заявил, чтобы мы убирались.

— Идите и учитесь. Понадобитесь — вызовем. Все.

Выйдя на улицу, мы с Володькой единодушно признали, что военкоматовец — служака и бюрократ. Потом мы долго придумывали варианты, как бы все-таки попасть на фронт.

— Айда в райком! — Володька уже тянул меня за рукав. — Помнишь, в гражданскую райкомы комсомола ребят направляли? Ввалимся и не уйдем, пока не пошлют.

В райкоме таких, как мы, оказалось что семечек в тыкве.

У кабинетов секретарей толпилась буйная и говорливая орава парней постарше и посильнее нас. Уцепив за локоть пробегавшую мимо знакомую девушку, Пантелеев попросил ее составить протекцию и провести к секретарю без очереди, мол, по важному государственному делу. Но та по-дружески посоветовала не терять времени зря и ехать в институт, где нам скажут, что делать.

В институте мы потолкались часа два, поговорили с ребятами и, ничего не добившись, отправились по домам.

Тетка, у которой я квартировал, только что проводила в армию мужа и, рыдая, ходила по квартире, не зная, за что приняться. Я пробовал успокоить ее, говорил что-то, но, видно, совсем не те слова, потому что тетка плакала еще пуще.

Прошло несколько дней. Наш институт готовился к эвакуации, а студентов мобилизовали на строительство оборонительных рубежей.

В один из июльских дней на грузовиках мы выехали на московскую автостраду, не доезжая Новгорода свернули на проселок и через некоторое время остановились в лесу. В ту же ночь начали работать. Пилили лес, рыли траншеи и ладили бревенчатые накаты. Старались изо всех сил, хотя, по совести говоря, никто из нас тогда не верил в пользу этой работы. Никто не верил, что немцы смогут пройти так далеко. Мы считали, что Красная Армия вот-вот соберется с силами и начнет наступать до самого Берлина без передыху. А все эти траншеи и накаты так, больше с перепугу, делаются.

Но день за днем мы постепенно вылечивались от наивности и мальчишества. Сводки с фронта были невеселыми — наши войска оставляли один город за другим, хоть «после ожесточенных боев», хоть «нанося противнику тяжелые потери», но оставляли.

Мы читали, что фашисты зверствуют, расправляются с мирными гражданами, не успевшими уйти на восток, а потом сами увидели беженцев, наших советских людей, в изнеможении бредущих по дорогам со своими пожитками.

Наконец работы на оборонительном рубеже были закончены, и студентов строительное начальство отправило по домам, но теперь уж в пешем порядке, снабдив небогатым дорожным пайком.

К тому времени Ленинград оказался в блокаде, и мы с Володькой решили пробираться в Петрозаводск, куда, как я знал, эвакуировались тетка и младшая сестренка.

Однажды, когда мы с Пантелеевым остановились на привал, из лесу настороженно вышел высокий блондинистый парень, ну прямо-таки Геркулес. Увидя нас, гигант осведомился:

— Вы кто?

— А ты кто?

— Власов Сергей, — парень сбросил котомку и присел. — От немца драпаем. И стадо угоняем. Колхозники мы. Почитай, верст триста отмахали.

Так я познакомился с человеком, который потом стал моим боевым товарищем по разведке и с которым мы не один год делились сухарями, табаком и патронами.

Узнав, кто мы и куда направляемся, Власов заявил подошедшим колхозникам, что дальше он с ними не пойдет, что теперь опасность позади и стадо можно пригнать к месту без его помощи.

— А я вот со студентами, на фронт, — сказал Сергей. Колхозники снабдили нас хлебом, мясом и пожелали, как своим сынам, сберечь головы и воевать героями.

На третий день мы пришли в Петрозаводск. Этот город лихорадила эвакуация, и сколько мы ни бегали, так ничего и не смогли добиться — в военкомате, в других организациях нас считали чужими и даже подозрительными. Удалось выяснить, что мои родственники уже уехали из Петрозаводска в Пудож. Ничего не оставалось, как двигаться туда же, на восточный берег Онежского озера.

Район пристани и все близлежащие улицы были забиты людьми и вещами. Оказалось, что основная эвакуация населения и различного имущества проходила как раз через озеро. Были мобилизованы все плавучие средства: буксиры, баржи, карбасы — но вся эта мелкая озерная посуда не управлялась с перевозкой людей.

В первую очередь отправляли женщин, детей и стариков. В суматохе нам удалось проскользнуть мимо охраны на пристань и забраться на одну из барж, готовую к отправлению. Но вскоре появился патруль и в два счета выдворил нас: выяснилось, что эта баржа предназначалась только для детей.

Не долго размышляя, мы тут же нацелились на другую баржу, на сей раз спрятались — забились за чьи-то объемистые узлы.

Отплыли. А через час нас догнали фашистские самолеты. Они швыряли бомбы и стреляли, как на учебном полигоне.

Катер, буксировавший нашу баржу, загорелся и через некоторое время затонул.

За войну мне пришлось побывать в разных переделках, видеть кровь и смерть, но никогда я не испытывал такой беспомощности, такого ужаса, как тогда, на Онежском озере. Набитая людьми баржа, лишенная возможности двигаться, огромной мишенью покачивалась на волнах, и гитлеровские летчики делали все, что хотели. Крики раненых, стоны, паника. Мы, трое парней, а этом аду не отличались от женщин — тоже кричали, ругались, чего-то требовали и смертельно трусили.

Самолеты исчезли, и вскоре к нам подошел буксир. Оказалось, что он тоже осиротел — воздушные бандиты потопили его баржу, ту самую баржу, откуда нас выгнал патруль и на которой плыли дети. Теперь катер подхватил нашу израненную посудину.

Наступили сумерки, и понемногу все успокоилось. Оказали первую помощь раненым, накрыли убитых, а на рассвете причалили к пристани поселка Стеклянное, что в устье реки Водлы. Потом мы опять плыли на катере вверх по реке, километров двенадцать протопали пешком и усталые, голодные, небритые ввалились к моей тетке, нашедшей пристанище в районном городке Карелии — Пудоже.

Призвал нас в армию Пудожский райвоенкомат, причем совсем не так, как нам хотелось и мечталось. Узнав, что я и Пантелеев владеем немецким языком, а Власов в совершенстве знает финский — Сергей был финном по национальности, хотя и носил русскую фамилию, — военком весело переглянулся со своими помощниками и тут же проводил нас в соседнюю комнату, где орудовала медицинская комиссия.

Хирург-старичок придирчиво, минут десять ощупывал наши мускулы, заставлял приседать и довольно хмыкал. Не менее дотошно выслушивала и выстукивала нас женщина-терапевт. А мы, поеживаясь от наготы, хотели провалиться сквозь землю — врач была молоденькая и симпатичная.

После медосмотра и нервного двадцатиминутного ожидания в коридоре всех троих вызвали и объявили, что мы направляемся в специальное училище. Ехать надо сегодня же, взяв в дорогу самое необходимое. Нам вручили путевки и московский адрес, по которому надлежало явиться.

Так для меня началась новая жизнь, жизнь военного человека, для которого главным стимулом и мерилом поступков и действий стал боевой приказ.

ГЛАВА ВТОРАЯ

РАЗВЕДШКОЛА

Дорога уводила нас к неведомому. Газогенераторная полуторка резво бежала на Каргополь — через Петрозаводск пути уже не было.

Стоял сентябрь, бабье лето. Багряный лес дышал красотой и свежестью. Изумрудом светились луга. Как-то не верилось, что мы солдаты и едем на войну.

Машина наша оказалась шустрой лишь на ровной дороге, а как только встречался подъем, она натужно урчала и никак не хотела лезть в горку.

Немолодой усатый шофер в таких случаях отворял дверцу кабины и начинал энергично материться. И мы уже знали, что надо открывать крышку бункера и длинной кочергой шуровать удушливую топку, подбрасывая туда сухие березовые кубики — этого добра было у нас целый кузов.

Поддав таким образом газу, мы снова исправно двигались вперед.

На станции Няндома мы сели в поезд и без приключений добрались до столицы.

В спецучилище нас снова отправили на медицинский осмотр. Я и Сергей прошли строгую комиссию без сучка и задоринки, а Володьку, к великой нашей горести, забраковали. Подвело его давнее мальчишечье баловство — наколотый на руке маленький синий якорь: выпускникам училища, как нам пояснили, не полагалось иметь татуировок или иных особых примет — они могут сыграть роковую роль в дальнейшей судьбе разведчика.

В тот день мы простились с Володькой навсегда, а много лет спустя я узнал, что синий якорек не помешал Володе Пантелееву стать настоящим солдатом. В 1942 году разведчик Первой Карельской партизанской бригады Пантелеев в тылу врага был раненым захвачен в плен и повешен за ноги между двумя березами. Володька, мой горячий и шалопутный друг, умер героем.

Занятия в училище проходили, наверное, двадцать четыре часа в сутки. Вся учеба в разведшколе представляется как многодневный и стремительный кросс по незнакомой и пересеченной местности. Мы до обалдения шлифовали и совершенствовали свой немецкий выговор, стремясь избавиться от предательского акцента; учились владеть ножом, что, к моему удивлению, действительно было наукой; стреляли из всех видов оружия, начиная с пистолета «Вальтер» и кончая зенитной пушкой. Часто вместе с нашими преподавателями мы добирались до границы, именуемой пределом физической усталости. Поздней ночью, вернувшись с очередного занятия, мы, как лунатики, раздевались, падали в кровати, не чувствуя рук и ног, и проваливались в сон. Но что удивительно: стоило через полчаса после отбоя сыграть тревогу, мы вскакивали и, автоматически напяливая одежду, бежали к пирамиде с винтовками, будто бы только и ждали сигнала.

Нас учили собранности, умению быстро оценивать ту или иную ситуацию и принимать единственно правильное в этих условиях решение.

Привыкнув к особенностям жизни в училище, мы порой и сами себе устраивали тренировки на сообразительность и память. Чаще всего это случалось на аэродроме, в ожидании самолета, куда мы приезжали для парашютных прыжков, Кто-нибудь раскладывал на земле разные предметы, скажем, платок, портсигар, мундштук, нож на несколько секунд, показывал их остальным и закрывал. Мы должны были запомнить и рассказать, в каком порядке лежат вещи. Сначала мы немилосердно путались и врали, но постепенно навострились угадывать, как фокусники.

Прыгать с парашютом нам чаще всего приходилось из самолета «Дуглас», где люк находился в полу, под ногами. Очень неудобно и страшновато было, сжавшись в комок, мешком вываливаться в темную дыру без дна. Но ничего, привыкли.

Все семь учебных прыжков, за исключением одного, предварительного, мы сделали ночью.

Прыгая, кажется, в пятый раз, я в темноте потерял ориентировку, и меня занесло куда-то в сторону, на картофельное поле. На мою беду, поле оказалось обитаемым — какие-то женщины убирали картошку. Когда я, с трудом погасив купол парашюта, оглянулся, то совсем рядом увидел грозные женские фигуры с лопатами. Судя по всему, они приняли меня за вражеского диверсанта-парашютиста и готовились к расправе. Я начал громко орать: «Я — русский! Я — русский!» Это спасло меня от лопат, но, увы, пока я разговаривал с самыми воинственными, другие женщины за несколько секунд разорвали мой парашют на платочки и разбежались.

Перед начальством я появился с убитым видом и с ворохом парашютных строп. И не таким уж обидным было полученное мной взыскание «за утрату боевого имущества», как последовавшие за этим «правдивые» побасенки ребят «об одном храбром разведчике-парашютисте, которого раздели две престарелые колхозницы». При этом рассказчики, невинно улыбаясь, поглядывали на меня.

Шел четвертый месяц войны. Гитлеровцы подходили к Москве. На дальних подступах к столице гремели тяжелые бои.

В один из октябрьских дней нас построили в зале квадратом, вынесли вперед знамя, и училище приняло присягу стоять за Родину до последнего дыхания, драться с оккупантами, не жалея крови и не щадя жизни, умереть, но не пропустить врага.

В начале ноября ушла на фронт смежная с нами группа разведчиков-диверсионников. Со дня на день ждали отправки и мы. Но в канун 24-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции вечером неожиданно объявили приказ начальника гарнизона о том, что училище примет участие в праздничном военном параде, который состоится на Красной площади 7 ноября.

Сначала мы не поверили: немцы под Москвой — и парад. Но когда поверили — сердца застучали по-особому. Ходили подняв носы и радовались, что у нас такая страна, такая армия и такой вождь.

Вся ночь прошла в подготовке. Сна не было. Чистили винтовки, подшивали подворотнички, примеряли только что доставленное зимнее обмундирование. Особенно понравились нам безупречно белые полушубки.

Утром 7 ноября вместе с другими частями Московского гарнизона мы, подтянутые, торжественные, стояли на Красной площади. На трибуну Ленинского мавзолея поднялись члены Советского правительства и Государственного Комитета Обороны во главе с И. В. Сталиным. Мы еще больше подтянулись и смотрели во все глаза.

Пошел крупный, хлопьями, снег, мы начали зябнуть, но приподнятое настроение не покидало нас до самого конца парада. Мы знали, что пехотные части, печатавшие шаг по брусчатке площади, танки, пушки, конница прямо с парада пойдут на передовые защитные рубежи столицы. Парад был для них могучей моральной зарядкой.

В начале декабря стала получать боевые назначения и наша группа. Сергей Власов уехал на Калининский фронт, а меня направили на Волховский, туда, где задыхался в блокаде мой Ленинград.

В январе 1942 года группа разведчиков, в которую вошел и я, получила задание командования — найти сравнительно безопасный проход в Ленинград. Мы сделали это и даже сумели глухими лесными тропами провести два обоза с продовольствием. Затем и эти тропы были блокированы гитлеровцами. Единственным свободным путем в город осталось замерзшее Ладожское озеро, но этот путь был очень опасным и тяжелым. Опасным потому, что фашистские самолеты все светлое время суток дежурили над Ладогой и уничтожали все живое. А тяжелым потому, что за ночь надо было пробежать на лыжах примерно девяносто километров.

Дважды мы благополучно пробирались по озеру в Ленинград, выполняя специальное поручение, но в третий раз не повезло.

Когда до кромки леса на берегу оставалось километров двадцать, нашу группу застал рассвет. Фашистские самолеты не замедлили явиться и с бреющего полета открыли пулеметный огонь. Трое разведчиков были убиты наповал, я ранен в левое бедро, а пятый, Николай Егоров, получил пулю в руку.

Обстрелявшие нас самолеты проносились над самым льдом, чуть не задевая лыжами снег. Решив, видимо, что мы мертвы, один из летчиков дал еще очередь, и самолеты убрались.

Коля Егоров, перехватив руку бинтом, встал на лыжи и пытался помочь мне. Однако через несколько десятков метров мы убедились, что так погибнем оба. Я упросил его бежать без меня, и Николай, отталкиваясь одной палкой, заспешил к спасительному лесу. Я долго глядел ему вслед. От берега до расположения наших частей был еще час нормальной ходьбы на лыжах. Но Николай бежал раненым. Стало быть, ждать помощи прежде, чем наступит темнота, было нечего.

Как мог, я перевязал ногу и остался лежать на льду, в белой тишине, безучастный ко всему на свете. Лежал долго, отморозил пальцы на руках и ногах, потерял много крови, а потом и сознание.

Только в полевом госпитале узнал, что меня подобрал на ладожском льду санитарный самолет У-2, который, между прочим, пилотировала девушка. Я долго расспрашивал медиков, пытаясь узнать фамилии тех, кто спас мне жизнь, но так ничего и не выяснил. Не знаю этого и до сих пор.

В госпитале мне сделали первичную обработку раны, а лечить и выздоравливать отправили в город Вытегру. Там я проскучал до конца марта.

И вот я уже в поезде, идущем на Север, в Кандалакшу. В кармане гимнастерки — направление в 10-ю гвардейскую стрелковую дивизию, которая стоит где-то у неведомой мне речки под названием Западная Лица.

В теплушке тепло и даже уютно. Убаюкивающе стучат колеса. Я лежу на верхних нарах у небольшого окошка и считаю, что мне повезло — могу видеть все, что проплывает за стенкой вагона. Впрочем, другие тоже не скучают. Как всегда в солдатской среде, и тут нашелся свой вагонный Теркин, солдат лет тридцати. Он сидит у печки-буржуйки, накинув на плечи новенькую шинель, и, польщенный общим вниманием, довольно занятно рассказывает бывальщины из своей жизни.

Так, с побасенками, веселыми и грустными рассказами, с тихими воспоминаниями о былой мирной жизни прошло три спокойных дня дороги. После Беломорска к нам в провожатые подрядились гитлеровские летчики. Своими боками мы основательно ощущали мастерство машиниста, уводившего поезд из-под бомб: то в невесомости летели с нар куда-то вперед, то валились с ног в обратную сторону, больно ударяясь о стенки вагона, Впрочем, до нас, видимо, не все «увертывались»: из своего окошка я видел у полотна дороги разбитые и обгоревшие остовы вагонов, покоробившиеся цистерны, изогнутые рельсы.

На станцию Лоухи мы прибыли через полчаса после того, как тут побывали вражеские самолеты. Собственно, станции не было. Были груды битого кирпича и какие-то немыслимые конструкции из черного обгоревшего дерева. Землю — и ту перепахали взрывы. Глядя на эту картину, помрачнели даже самые бывалые и неунывающие солдаты.

— Выгружайсь! — пронеслась по вагонам команда, и через несколько минут мы уже построились в колонну.

Выяснилось, что станционные пути до самых выходных стрелок разрушены, на ремонт нужно время, и командование эшелона решило не рисковать людьми, если налет повторится.

Мы ушли километра за три от станции и расположились в лесу.

Только в сумерках, когда наступила относительная ночь, наш эшелон тронулся и к утру благополучно прибыл в Кандалакшу, где мне предстояло пройти обязательный карантин, прежде чем ехать в часть.

Служба в резервном батальоне, находящемся на карантинном положении, полностью соответствовала известной поговорке «Солдат спит, а служба идет». Никаких особых забот у нас не было, и однажды, получив разрешение комбата, я с группой ребят из батальона побывал на высоте близ Кандалакши, где погиб наш советский дирижабль. Это, пожалуй, единственное, что запомнилось мне в Кандалакше, если не считать, конечно, трагикомической истории с тулупом.

Выписываясь из госпиталя, я по вещевому аттестату получил новенький армейского покроя бушлат. Но весна 1942 года в Заполярье была на редкость сырой и холодной. В мае сыпало колючим снегом, и я немилосердно мерз. Не долго думая, я променял свой щегольский бушлат на длинную черную шубу. Пока стояли холода, мне было тепло и удобно — шубы хватало и подстелить, и укрыться. Но вот засветило солнце, установились погожие дни, и мой спасительный тулуп стал мукой. Мало того, что я в нем потел как мышь, — меня то и дело поднимали на смех.

Однажды при построении, как я ни прятался, мое злосчастное одеяние увидал комбат. Он вызвал старшину и приказал найти замену тулупу. Под общий хохот солдат, соскучившихся по развлечениям, я отдал свою роскошную шубу и получил взамен потертую, бывшую в употреблении, шинель.

Вскоре я выехал к месту назначения, на фронт.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В ДЕСЯТОЙ ГВАРДЕЙСКОЙ

Вместе с большой группой солдат и офицеров я вышел из вагона на станции Кола и пешком отправился в Мурманск. Добравшись до района Лыжной базы, мы свернули в сопки и сидели там почти до самого вечера, потому что город бомбили. Мы видели, как кружат над Мурманском самолеты, слышали разрывы бомб, но не хотели и не имели права лезть в это пекло.

Потом мы прошли по черным улицам города, пропахшим дымом и подгоревшей рыбой, спустились к причалу порта и погрузились на катера. Несколько позднее — наш катер подходил к мысу Мишуков — из-за сопок снова показались немецкие самолеты и снова завыли сирены. На город обрушивался очередной бомбовый удар.

Дорога к фронту петляла между сопками, то круто поднимаясь, то сбегая в долины. Клейкие листочки карликовых березок пахли весной. Мы шли небольшими, то два-три человека, группами и настороженно следили, не появятся ли самолеты. Нас предупредили, что гитлеровские летчики не упускают возможности поохотиться на дороге.

Отшагав километров тридцать, мы подошли к речке Уре. Из воды торчали остатки обуглившихся свай — видно, мост разбомбили. Однако переправа действовала! Она поразила меня своей простотой и необычностью. Мост находился под водой! Потом я узнал, что эту переправу придумали саперы, которым надоело по нескольку раз в сутки восстанавливать мост. Сложенная из камней и прикрытая водой, дорога не была видна с воздухе и служила безотказно. Во всяком случае, я переправился через Уру, не замочив шинели.

Заполярным летом, когда солнце не уходит с неба, приезжему человеку трудно угадывать, что на дворе: утро, полдень или вечер. Мне и теперь не вспомнить, в какое время суток мы подошли к долине на 51-м километре дороги от Мурманска. Но до сих пор стоит в глазах та страшная, поразившая меня картина. Долина была полем недавнего и жестокого боя. Во многих местах еще лежали трупы в шинелях мышиного цвета. Упругий ветерок плотно вбивал в нос какой-то странный сладковатый запах, напомнивший мне глубокий сухой колодец в деревне, куда мы, мальчишки, озорства ради сбрасывали кошек.

Я спустился напиться к небольшому озерцу, наклонился к воде и отшатнулся: там тоже были мышиные шинели.

Вскоре я узнал, что незадолго до моего приезда на Север немецкие дивизии предприняли на Мурманском направлении еще одно наступление. Однако наши стрелковые дивизии, морская пехота Северного флота, пограничники сумели сдержать горных егерей. Апрельско-майское наступление гитлеровцев закончилось провалом и крупными потерями.

Нелегко пришлось в этих боях 10-й гвардейской.

В некоторых стрелковых ротах осталось по 20–25 человек. Отдельные участки длиной в километр обороняли всего три-четыре пулеметчика.

Новое пополнение, то есть нашу группу, в дивизии встретили приветливо. Командир 10-й гвардейской генерал Худалов обошел строй, поздравил нас со вступлением в гвардейскую семью и пожелал успеха. В каких-нибудь полчаса представители полков разобрали вновь прибывших солдат и офицеров.

Меня пригласили на командный пункт, и присутствовавший здесь майор — это был командир 28-го стрелкового полка — предложил мне принять командование полковой разведкой, которая к тому времени осталась без офицеров. Я дал согласие и тут же получил задание укомплектовать взвод разведки.

Штаб 28-го полка находился на высоте, имевшей кодированное название Шпиль. В сопровождении ординарца командира полка я отправился в землянку, где жили разведчики. Их было трое, оставшихся в живых после недавних боев. Один оплетал березовыми ветками стену землянки, двое других ладили верхние нары. Мельком подумал, что ребята затеяли пустое — из кривых и тонких березок вряд ли можно соорудить крепкое ложе на пять-шесть человек.

Разведчики отложили работу. Один из них — Георгий Гордеев — заметно обрадовался моему появлению. Как я узнал позднее, он был пока за главного, но должен был ехать в офицерское училище и с нетерпением ждал себе замену. Двое других поздоровались хмуро и сдержанно — что-то им, видимо, не понравилось. По одежде и фронтовой бывалости я заметно проигрывал — у всех троих на гимнастерках сверкали новенькие ордена Отечественной войны, у меня ж на груди кроме пуговиц ничего не было.

Старшина Гордеев был в полку личностью выдающейся. Его знали как бесстрашного и хитрого разведчика. На счету Георгия уже числились четыре «языка» и десятки уничтоженных фрицев. С ним здоровался за руку сам генерал Худалов.

Небольшой плотный паренек с рыжей и кудлатой шевелюрой — звали его Николай Расохин — тоже был известен не только в полку и дивизии. Его фамилию, как оказалось, знали и немцы.

Третьего разведчика, чуть наивного парня среднего роста, с белыми выгоревшими волосами, живыми глазами, с вологодским говорком, звали Дмитрием Дорофеевым.

Сейчас эта знаменитая в полку троица разглядывала меня с настороженностью, будто бы спрашивая: «Каков ты, новый человек? Сумеешь ли ты заменить тех, кого мы потеряли? Не сдрейфишь ли в трудную секунду? А может, туда, где опасно, вместо себя пошлешь другого?»

Я читал эти немые вопросы и понимал их естественность — ведь совсем недавно эти ребята похоронили своих боевых товарищей.

— С нами будете жить, старшина, или в лейтенантской землянке? — нарушил молчание Дорофеев.

— С вами. Война, и одному трудно.

Чтобы поддержать как-то разговор, я поинтересовался:

— А где ваш лейтенант?

— Отбыл в госпиталь. Он без кольчуги работал.

— Понятно.

Сбросив мешок и ремень, я принялся помогать разведчикам оборудовать землянку.

За ужином, поглощая распространенное в то время гороховое пюре из концентрата, разговорились, и потихоньку ледок растаял. Разведчики посвятили меня в дела полка, рассказали о боевых рейдах взвода, о своих погибших друзьях. Я убедился, что эти ребята не только хорошие солдаты, но и скромные душевные люди.

На другой день утром мы с Гордеевым отправились на вещевой склад полка — надо было заменить обмундирование.

Майор интендантской службы, видимо, знал Гордеева, поздоровался с почтением, но, как и все интенданты, стал ворчать: вот, мол, недавно дал все новенькое, а сдаете черт те что.

Гордеев не сдержался:

— Зря жадничаете, товарищ майор. Люди в пекло идут, а вы барахлом попрекаете.

— Да разве я попрекаю? — вздохнул майор. — Но понимаете, сколько зазря пропадает этого барахла?

— А жизней, майор?

Интендант еще раз вздохнул и махнул рукой в угол:

— Выбирайте там, что надо.

Мы взяли серые летние плащи офицерского покроя, накидки, яловые сапоги, ремни с портупеями, несколько пилоток и, расписавшись за полученное, пообещали майору, что придем еще. Ничего не ответив, интендант опять вздохнул и закрыл двери.

Переодевшись, мы отправились по батальонам отбирать пополнение в полковую разведку.

Командир первого батальона майор Кузоваткин, молодой, красивый человек, принял нас хорошо, хотя войсковые командиры не особенно любят, когда к ним приходят за людьми.

Батальон занимал одну из господствующих на местности высот. Несколько его постов клиньями выдвигались на нейтральную полосу, и идти туда в светлое время было рискованно — могли подстрелить. Мы решили рисковать. Пробираясь от окопа к окопу, от одной землянки к другой, встречались и разговаривали со многими. В большинстве своем это были хорошие солдаты, честные и храбрые люди, но только один, по нашему мнению, подошел бы в разведку.

Высокого роста, черный, как цыган, солдат сидел в траншее и занимался весьма чудным делом: высовывал над окопом старую шубную рукавицу, невесть как лопавшую в траншею, и с интересом наблюдал, как фрицы палили по этой цели из пулемета.

Мы подошли, когда солдат считал пробоины на рукавице.

— Зачем фашиста дразнишь? Развлекаешься? — спросил я.

— А я в них нервы щупаю. Слабые нервы.

— Зацепить же могут!

— И то веселей, когда музыка. А без стрельбы какая ж война?

— Веселый ты, парень. Из цыган, что ли?

— Не, я рязанский. Иван. Ромахин по фамилии.

— Что ж, будем знакомы. Иван, питерский.

— Из Ленинграда, что ли?

— Угадал, брат.

— В разведку хочешь? — перебил Гордеев.

Солдат посмотрел заинтересованно и недоверчиво:

— А вы что, из разведки?

— Из разведки. Ну как, подумаешь или струсил?

— А я не трус. Я согласный.

Мы записали фамилию Ромахина и сказали ему, что через пару дней будет приказ о его переводе в разведку.

В первом батальоне наш «улов» оказался богаче. Там мы встретили веселого рассудительного паренька из Карелии, спортсмена-лыжника Петра Гришкина. Вместе с ним дали согласие пойти во взвод разведки Виктор Иванов, Григорий Моноков, Николай Серов, Юрий Крылов и другие. Всего нас оказалось теперь 15 человек. Это уже была боевая единица, способная выполнять задания.

На другой день наш взвод получил новое обмундирование (полковой интендант по-прежнему хмурился, но выдал лучшее), автоматическое оружие, кинжалы и другое необходимое разведчику снаряжение.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ПЕРВЫЙ «ЯЗЫК»

Начались занятия. Учились рукопашному бою, учились, как брать «языка», как применять холодное оружие, как укрываться и как отрываться от противника. Ползали, бегали, устраивали тренировочные схватки, после которых ломило в костях. Стреляли из пистолетов, переправлялись через озерко с помощью плащ-палатки и охапки сухого мха. Учились всему, что положено знать разведчику.

Одновременно мы вели наблюдение за противником, выбираясь на передний край обороны или на нейтральную полосу.

Мы установили, что гитлеровцы всюду начали укрепляться, строили крытые траншеи, огневые точки, ставили ряды колючей проволоки и минные поля. Но что творилось в глубине расположения врага, каковы его силы на этом участке — мы не знали, и командование с каждым днем все настойчивее требовало взять контрольного «языка».

Размышляя, как выполнить это задание, мы обратили внимание на левый фланг, где стояли в обороне пограничники.

Здесь совершенно не было никаких дорог, даже троп, и, насколько хватало глаз, тянулись зелено-шоколадные тундровые болота, лобастые каменные гряды сопок. По ним не мог пройти никакой транспорт, и гитлеровцы лишь изредка посылали сюда небольшие патрульные группы.

Сразу появилась мысль — проникнуть в этом районе через линию фронта и, пробившись в ближайший тыл противника, попытаться взять «языка». Еще раз взвесив все «за» и «против», я посоветовался с ребятами и пошел на доклад к командиру полка.

— Немцы у себя в тылу непуганые, — доказывал я майору Пасько, — да и бояться им нечего: наша дальнобойная артиллерия их не беспокоит, авиация тоже. Где-нибудь на тропе можно спокойно прихватить пленного.

Майор внимательно выслушал мои доводы и дал приказ готовить операцию.

План ее мы отрабатывали всем взводом. Решили, что в группу захвата войдут самые опытные — Дмитрий Дорофеев, Николай Расохин, Иван Ромахин и Петя Тришкин. Командовать выпало мне. Остальные разведчики составили группу прикрытия, которая не должна была участвовать в активных действиях и могла вмешаться лишь в случае, если нас обнаружат и будут преследовать.

На сопке, поросшей мелким кустарником, мы начали тренировки группы захвата. Перед разведчиками ставилась задача выбрать место для засады, тщательно замаскироваться и совершенно бесшумно взять человека, идущего по тропинке. Тренировались мы долго и упрямо, пока не стало получаться.

Испытать готовность группы мы пригласили командира полка. По-моему, он не особенно верил в наше мастерство и смотрел на все приготовления с иронией.

Мы попросили майора пустить по тропинке ординарца и следовать за ним в 15–20 шагах, внимательно наблюдая за всем окружающим, дабы засечь действия разведчиков, находящихся в засаде.

Командир полка очень старательно следил за своим ординарцем, шагающим впереди, полагая, что мы будем брать его. Но как только ординарец свернул за поворот, сам майор был мгновенно сбит с ног, прижат к земле. Рот его закрывала широкая ладонь Димы Дорофеева. А ординарец все продолжал идти по тропе, пока ему не крикнули:

— Довольно! В плену твой командир!

Расселись на траве. Майор долго молчал, думал, а потом неожиданно произнес:

— Молодцы, разведчики! Действуйте!

К первому поиску мы готовились старательно и строго. Проверяли все, начиная с оружия и кончая пуговицами (их просто дергали — прочно ли пришиты). Маскировочные камуфляжные халаты дополнительно обшили травой, листьями и ветками. Прежде чем подвесить к поясам алюминиевые фляги, обернули их марлей — любое звяканье могло выдать.

Вечером сдали в штабе личные документы, ордена, медали и получили строгий наказ — в драку не ввязываться и при малейшей опасности отходить.

Это была первая ответственная операция, которой я командовал, и, разумеется, мне очень хотелось оправдать доверие, показать, на что гожусь. Взвод шел еще по своим тылам, а я, пропуская ребят, то и дело интересовался, все ли в порядке, нет ли жалоб. Все были спокойны и бодры.

До пограничников добрались без всяких приключений. Молодой лейтенант, командир заставы, прочитав доставленный нами пакет, рассказал о местности, по которой предстояло идти взводу, показал на карте, где чаще всего патрулировали вражеские группы, и даже проводил нас метров четыреста.

Болота, через которые мы пробирались, были на совесть топкими. Очень скоро все до единого разведчики были мокры по самый пояс. Кое-где пришлось карабкаться на скалы, подставляя друг другу спины. За пять часов мы одолели километров двенадцать. Чтобы попасть в намеченный район, надо было пройти еще столько же. Рассчитав время, на склоне одной из сопок мы устроили привал, чтобы немного отдохнуть и поспать перед работой. Разводить костер я запретил. Курили только под плащ-палаткой — дым от махорки пахнет на сотню метров. Легли, не снимая мокрых сапог, так как по неписаному кодексу разведки спать полагалось в полной боевой готовности, несмотря на самую усиленную охрану.

Четыре часа отдыха и еще четыре часа пути, пока на одной из сопок не обнаружили следы недавнего привала: консервные банки, окурки немецких сигарет, обрывки бумаг. Решили, что тут, вероятно, и ходят вражеские патрули. Заметная тропа огибала болотце и шла дальше, в тыл. Действовали мгновенно — ведь каждую минуту могли появиться враги. Группа прикрытия расположилась у места привала. Группа захвата выдвинулась вперед метров на восемьсот и устроила две засады по обе стороны тропы: Николай Расохин замаскировался с Дорофеевым, Ромахин и Гришкин легли со мной. Затаив дыхание, стали ждать.

Ждали долго. Двое суток. Но ни один гад так и не вышел на тропу.

Что оставалось делать? Держать далее засаду бессмысленно — немцы могли вообще не появиться в этом районе. Уходить домой, не выполнив задания? Кроме репутации взвод потерял бы и веру в свои возможности, А это — хуже всего.

Принимаю решение: идти небольшими силами на глубокие тыловые коммуникации немцев. Взводу сидеть здесь и ждать ровно трое суток, если не вернемся — следовать в расположение своих войск.

Рассуждал я таким образом: большая группа оставляет много следов и легко может быть обнаружена, тогда как два-три человека пройдут незаметно даже под носом у врага.

Пошли втроем — Николай Расохин, Иван Ромахин и я. Командовать взводом остался Дмитрий Дорофеев.

Двигались мы налегке и довольно быстро, держа путь по компасу на северо-запад, пока не наткнулись на магистраль, ведущую к фронту. По ней то и дела проходили машины, накрытые брезентом, конные повозки.

Устроившись метрах в пятистах от дороги, мы долго наблюдали за движением и пришли к выводу, что немцы здесь чувствуют себя вольготно и что взять «языка» будет нетрудно. Вот только как вести его к своим?

Рисковать — так уж рисковать! Решаем брать не просто первого попавшегося немца-тыловика, а такого, чтобы он мог дать при допросе необходимые сведения о дислокации частей, о ресурсах.

Но где взять знающего немца, как его отличить? Брать офицера? Они едут в кабинах машин, крытых брезентом. А что если в кузове солдаты?

Решили, что возьмем «языка» с одинокой подводы.

План был такой: мы с Николаем, убедившись предварительно, что в обе стороны дороги нет людей и машин, выходим прямо на повозку, берем ездового, а лошадь пускаем по дороге. Рано или поздно подвода остановится, и исчезнувшего фрица будут разыскивать там, где обнаружат лошадь. Мы же тем временем уйдем далеко.

Выдвинувшись к самой дороге, залегли. Ждали много часов, не имея возможности закурить и перекусить. Солнце успело зайти за высокую сопку и выглянуть снова, а мы так и не увидели ни одной телеги. Проходили грузовики, промчались две легковые автомашины с офицерами.

Мы уже начали терять надежду, как вдруг со стороны фронта показался автомобиль типа пикап. На таких машинах немцы обычно возили почту.

В кузове никого не было. Пустынной оставалась и дорога.

Киваю ребятам: «Брать!»

Когда мы все трое выпрыгнули перед машиной, шофер резко, и скорее всего инстинктивно, затормозил. Мгновенно, с одной стороны я, с другой — Николай, рванули дверцы, и оба немца вывалились (не вышли, а именно вывалились) из машины, не понимая, что случилось. Еще секунда, и у обоих во рту сидели кляпы. Для этой цели мы использовали пакеты первой помощи. Они были очень удобны при захвате «языков», так как свободно входили в разинутый рот, а извлечь их оттуда без посторонней помощи человек не мог.

Тащить двух пленных не входило в наши расчеты и было опасно. Я приказал ребятам вести почтаря и подождал, пока они отойдут метров на сто. Затем ударом ножа покончил с шофером, забросил его труп в кузов пикапа и сел за руль. Проехав километра два, свернул на боковое ответвление и поставил машину так, как если бы она ехала с фронта.

Через час я догнал ребят. Мы пошли старым путем в район, где оставался взвод.

Сначала перепуганный немец бежал резво, но затем, видимо, поняв, что русским будет нелегко выбраться к своим, а он нужен как «язык», поплелся словно кляча. Ваня Ромахин быстро разгадал эту тактику и стал подгонять фрица легкими уколами кинжала в мягкое место.

Тот пошел быстро, но все время оглядывался и, как только к нему приближался Ромахин, машинально закрывал зад ладонями.

Часов через восемь нас встретил наряд, высланный Дорофеевым, а еще через час мы обнимались со взводом.

Ребята так обрадовались, что готовы были обнимать и немца, а Петя Гришкин, прозванный за свой тонкий голос Дудочкой, просто плясал от счастья и приговаривал, обращаясь к пленному:

— Ух ты, дорогой наш фрицик. Какой ты хорошенький, что попался.

Всю обратную дорогу Петр больше всех боялся, как бы чего не случилось с немцем.

Но тот вел себя тихо, смирно и заметно повеселел. Понял, что будет жив. На одном из привалов он даже попытался разжалобить нас, сказал, что его в Кельне ждет невеста, но теперь, мол, не дождется.

Я ему ответил, что у большинства парней, которые рядом, тоже есть невесты и неизвестно, дождутся ли они женихов. А для него теперь война кончилась, и он, если не будет дураком, вернется к невесте.

Мы удачно прошли через линию фронта и попали в расположение третьего батальона нашего полка. Я связался со штабом по телефону и доложил, что задание выполнено.

— Поздравляем с успехом, — ответили мне. — Следуйте в первый батальон.

После тяжелого пути и всех передряг ноги едва держали, но мы все же зашагали в штаб.

Вечером следующего дня все мы, отдохнувшие, побритые, приодетые в той степени, в какой можно приодеться на фронте, были приглашены к командиру полка на традиционный ужин, который всегда устраивался для тех, кто успешно выполнил задание. Но если у моряков центральным блюдом такого ужина был жареный поросенок, то у нас зажаривали самую большую треску, какая только находилась на продскладе. Готовили треску отменно и ели с большим аппетитом. Попробовать кусочек ее мечтали многие штабисты, и приглашение разведчиков на ужин почиталось за честь.

Немец-почтарь оказался знающим обстановку на всем участке и дал очень ценные сведения. Потом он длительное время жил с нами, выполняя во взводе незначительные дела по хозяйству: бегал на полковую кухню за едой, заготовлял дрова, кипятил чай и вообще старался услужить. Мы уже стали забывать, что он враг, звали, этого Петера или Пауля — не помню — Павлом и никак не предполагали, что впоследствии будет жестоко наказана наша беспечность.

ГЛАВА ПЯТАЯ

ОПЕРАЦИЯ «ТИШИНА»

Чтобы первыми узнать об изменениях на передней линии и в ближайших тылах врага, надо уметь слушать и смотреть, видеть мелочи, порой совсем незначительные, но позволяющие определить, что задумал враг.

Мы изо всех сил учились наблюдать и уметь.

Как-то вечером, пробираясь на передний край, я обнаружил, что мой табак кончился, и решил разжиться куревом в одной из попавшихся на пути землянок. Откинув край плащ-палатки, которой была завешена дверь, вошел в полутьму нашей фронтовой квартиры. Двое солдат сидели у кривобокого березового стола. Кто-то, укрывшись шинелью, спал на таких же немудреных нарах.

Вглядываясь в фигуры сидевших за столом, в широкой спине солдата я увидел что-то знакомое.

— Царице полей и тундры боевой при…

Я не закончил своего шутливого приветствия, потому что человек, сидевший спиной, мгновенно повернулся, вскочил и бросился ко мне.

Это был мой товарищ по училищу, уехавший на фронт чуть раньше меня, дорогой мой друг Сережка Власов.

Еще мгновение, и мои кости затрещали в медвежьих объятиях. Я тоже жал его крутые плечи, потом ткнулся лбом в щетину Серегиной щеки и почувствовал, что плачу.

Сели. Долго и внимательно глядели друг на друга.

Я заметил, что Сергей еще больше повзрослел, но как-то сник, потерял прежнюю бодрость, осунулся.

— Как ты тут оказался? — спросил я, разглядывая его пехотное обмундирование.

— Из госпиталя. Помнишь, тогда я уехал на Калининский. Вот там и ранило. А лечиться отправили в Мончегорск. Есть там госпиталь десять двадцать три. Может, знаешь?

— А почему в пехоте?

Сергей смутился:

— А я, понимаешь, не сказал, что разведчик. Вот и оказался здесь. Дали отделение. Ну, а ты?

Я рассказал о своих приключениях, а потом прямо спросил:

— Пойдешь ко мне во взвод? В разведку?

— А возьмешь?

— Ты что, чертов верзила, сомневаешься? Я ж тебя до печенок знаю, обормота.

— А здесь как? Из роты отпустят?

Не откладывая, я сбегал в штаб батальона и оттуда позвонил полковнику Каширскому — начальнику штаба полка, попросил перевести к нам Власова.

Полковник обещал, что приказ будет с очередной почтой. Я решил дождаться и вместе с Сергеем отправился в траншеи, где находилось его отделение.

После ужина Власов сдал дела младшему сержанту, и я увел его на Шпиль. Там тоже ждала радость — вернулся из армейского госпиталя разведчик Николай Верьялов, легко раненный в апрельских боях. Перед тем как уехать в офицерскую школу, Георгий Гордеев говорил мне о нем как о смелом и расчетливом человеке. И действительно, Верьялов оказался неплохим разведчиком. Мордвин по национальности, небольшого роста, с черными, как угольки, глазами, живой, подвижный, он обладал острым умом и рассудительностью. Смелость его всегда была построена на расчете, поэтому в любых ситуациях Николай оставался в выигрыше. Все ему давалось значительно легче, чем другим ребятам. Сказывался и характер, и опыт.

Шли дни занятий. Часть из них мы посвятили науке ползать по-пластунски. Этот вид движения для разведчика — насущная необходимость, и все ребята старались до пота.

Мы несколько раз выходили на нейтральную полосу в различных местах обороны, пытаясь уточнить расположение огневых точек противника. Порой мы специально открывали стрельбу из автоматов, чтобы вызвать ответный огонь и засечь его. Иногда после такой перестрелки мы приходили с дырками в маскхалатах. Но еще хуже было дело с дырками на брюках. Штанов у нас постоянно не хватало из-за того, что передвигались мы в основном ползком. Чтобы избежать частых скандалов с интендантами, мы специально нашивали на колени брезентовые полосы и щеголяли в таких брюках, вызывая смех и ядовитые шутки стрелков.

Однажды, возвращаясь с наблюдательного пункта, я заметил, что мой связной Ваня Ромахин то и дело поглядывает на меня, не решаясь о чем-то спросить. Наконец, он не выдержал:

— Может зайдем, командир, к девочкам?

— К каким девочкам? — остановился я в изумлении.

— Да тут недалеко живут, — сказал он и пояснил: — Снайпера. Недавно прибыли.

— А откуда тебе это известно?

— Мы у них уже были с Дудочкой.

— Понятно, но откуда вы с Дудочкой узнали про них?

— Брось притворяться, командир. Весь полк про то знает.

— Видать, ты разведчик первого класса. Не то, что я. Ладно, зайдем. Показывай дорогу.

Ромахин заметно оживился:

— Правильно, командир. Девочки хорошенькие. Из учителей.

Землянка снайперов оказалась в расположении штаба первого батальона. Девчата, видимо, только-только отобедали, и одна из них на улице мыла посуду.

Поздоровались. Девушка, узнав Ромахина, улыбнулась:

— Что, Ваня, подкрепление привел?

Иван заморгал глазами, и пока он соображал, как ответить, я сказал, что пришли знакомиться и пока самыми малыми силами.

В это время вышли еще две девушки. Как и первая, они были в армейских гимнастерках и черных военного покроя юбках, облегавших их фигуры. Короткая стрижка, отсутствие на лице красок и помады придавали девчатам мужественный вид. Они невольно внушали уважение.

Я протянул руку и назвал себя.

— Тоня, — сказала та, что мыла посуду. Скуластое лицо, смуглая кожа и чуть прищуренные глаза выдавали в ней уроженку одной из среднеазиатских республик.

— Я — Зина, — просто представилась другая, высокая стройная блондинка с красивым тонким лицом.

— Саша Плугова.

Третья девушка была много крупнее своих подруг, говорила твердо, с достоинством. Я понял, что она здесь за старшую, и обратился к ней:

— Ну как, счет успели открыть?

— Какой счет, если все в траншеях толкаемся! — Плугова говорила сердито, жалуясь. — Только солдат вокруг собираем. Комбат Кузоваткин даже часовых поставил, чтоб к нам меньше ходили, не создавали движение, а то немцы из минометов стали стрелять. Скажите, разве не обидно? А мы — снайперы, мы учились…

Я поспешил заверить, что мой визит — чисто деловой, что снайперы, вероятно, будут числиться за разведкой и я завтра же могу взять их на передний край, но пока без винтовок.

Девчата обрадовались, благодарили и даже вызвались немного проводить нас.

Едва мы попрощались с ними, как Ромахин восхищенно проговорил:

— Вот это да! Быстро вы их, командир, приручили. А я-то прошлый раз и гитару брал — все зазря.

Мы были очень молоды, очень молоды тогда и, конечно, неравнодушны к девчатам, но ответственность командира и репутация взвода были выше — я посоветовал Ромахину оставить девчат, всякие увлечения и больше думать о войне.

— Снайперы — наши боевые товарищи, Ваня. И только. Ты меня понял?

— Так точно, — тяжело вздохнул Ромахин.

Утром следующего дня я послал Ромахина за девчатами, а сам с Петром Гришкиным отправился на правый фланг, на стык с соседним полком, где несколько дней назад замечал движение немцев между двух высот. Вскоре туда же Иван привел Тоню и Сашу Плугову. Впятером мы выползли — причем у девушек ползание получалось неплохо — на нейтральную полосу, приблизились сколько было можно к высоткам, спрятались за валунами и стали наблюдать. Мое предположение, что есть тропа, связывающая сопки, подтвердилась, причем эту тропу с нашего переднего края обороны не было видно, и фашисты ходили по ней даже не пригибаясь. За час, пока мы наблюдали, прошло больше десятка немцев, которые так и просились на мушку.

Плугова объявила, что завтра они явятся сюда с винтовками и назло комбату-перестраховщику откроют боевой счет убитых фашистов. Я сказал, что более несерьезного заявления еще не слыхал и что война, видать, не женского ума дело.

Девушки надули губы и примолкли. Обиделись.

Я пояснил, что после первого же выстрела немецкие минометы смешают снайперов с землей. Сначала надо не раз сползать, отрыть глубокий окоп, замаскировать его, а потом уже начинать охоту.

Мы вернулись в траншеи третьей роты. И здесь мне передали, что начальник штаба полка срочно приказал явиться.

Командир полка Анатолий Романович Пасько, вернувшийся недавно из штаба дивизии, был чем-то озабочен. Спокойный, уравновешенный, он обычно в шутливом тоне интересовался нашими делами, проступки, которых у нас случалось немало, больше высмеивал, приказы отдавал тихо, как бы советуя. «Так вот, ребята, вам надо проникнуть на высоту и попутно прихватить „язычка“. Никаких сабантуев, ни больших, ни маленьких, никаких громов и молний, тихо, тихо и только ножичком», — ласково пояснял он, будто бы речь шла о прогулке по грибы.

А сегодня командир был совсем другой. Ни о чем не спрашивая, он вдруг начал говорить, что город Мурманск, который мы защищаем, стонет от бомбежек и горит, что у фронта мало авиации, да и та занята на морских коммуникациях. Но все-таки есть возможность помочь городу, если совершить диверсию на аэродроме, с которого немцы вылетают бомбить Мурманск. Потом майор начал задавать вопросы:

— Вы прошлый раз к Луостари ходили?

— Километров сорок не дошли.

— Сумеете провести туда группу?

— Могу, но…

— Словом, — прервал майор, — готовь себе людей, сколько нужно, и сегодня вечером — в штаб дивизии. Но ни слова никому, куда пойдете и зачем. Понятно?

Вечером, когда мы трое — Ваня Ромахин, Петр Гришкин и я — были готовы в путь, нас опять пригласил командир полка.

— Вот что, ребята, — сказал он, — если вам задание будет не под силу — можете не соглашаться. Пойдут другие. Правда, они не знают туда дороги.

Командир говорил больше для порядка, и мы, поняв это, попросили разрешения выходить.

Шесть километров, отделявших нас от штаба дивизии, мы прошли за сорок минут и доложились дежурному по штабу, высокому красивому капитану, фигура которого, казалось, специально была создана для того, чтобы носить военную форму — так ладно, без единой морщинки сидел на капитане китель. Сапоги сверкали парадным блеском. Тогда весь этот лоск штабного офицера нам не понравился, показался пижонством — передовая не бал-маскарад. Но позднее, когда капитан Терещенко стал начальником разведки полка, мы увидели, что этот человек красив и в существе своем, а его внешность — лишь деталь его общей культуры. Больше того, и нам, своим подчиненным, капитан прививал любовь и уважение к прекрасному, и мы очень быстро, к собственному удивлению, стали понимать, что опрятность, подтянутость, ежедневное бритье и свежие подворотнички помогают лучше воевать!

Капитан Терещенко попросил нас подождать. Вскоре в блиндаж вошел коренастый, среднего роста парень в темном комбинезоне и легких брезентовых сапогах.

— Товарищ из армейской разведки, — представил капитан. — Пойдет с вами. Знакомьтесь.

— Фомичев. Виктор, — привстал разведчик.

Через некоторое время нас пригласили к командиру дивизии. Вместе с генералом Худаловым в блиндаже сидел какой-то пожилой полковник.

Первым заговорил полковник:

— Как далеко вы проходили в тыл к немцам? Расскажите подробнее, что видели, какие трудности.

Я старался припомнить все мало-мальски значимое, подчеркнув при этом, что «языка» мы взяли легко.

— Как насыщен тыл войсками? Каковы дороги и можно ли незаметно провести в немецкий тыл группу людей? — продолжал допрашивать полковник.

— Мы проходили в стыках опорных пунктов и большей частью ползком. Большую группу провести невозможно, а два-три человека пройдут везде. Во всяком случае, — добавил я, — мы втроем пройдем.

— А вчетвером?

— Можно и вчетвером. Только следов и шуму больше.

— Что ж, в добрый путь, — сказал полковник, — а с задачей вас подробно ознакомит капитан Терещенко.

Мы откозыряли и вышли из блиндажа.

Капитан сказал нам, что задачу ставит командование фронтом. Она заключается в том, чтобы проникнуть в район Луостари и найти возможные пути диверсии на вражеском аэродроме. После этого вызвать по рации диверсионную группу и выйти ей навстречу. Сопровождать группу к аэродрому и даже ждать ее возвращения запрещалось.

— А сейчас, — сказал Терещенко, — пойдете на дивизионный склад и получите все необходимое для задания. Рацию возьмете у меня перед выходом. Все.

Мы заменили армейские бушлаты на легкие стеганые фуфайки, взяли сухари, шоколад и по фляге чистого спирта. От предложенных консервов и концентратов отказались, считая, что лучше взять лишнюю гранату или пачку патронов.

Под утро в сопровождении капитана Терещенко и двух штабных автоматчиков мы вышли к пограничной заставе. Там встретил нас уже знакомый лейтенант. Узнал, улыбнулся и спросил:

— Опять за «языком»?

— Опять, — весело отозвался Ромахин. — Такая уж у нас дурацкая специальность — таскать фрицев живыми.

Здесь, на заставе, мы должны были сутки отдохнуть и набраться сил перед долгой и нелегкой дорогой. Терещенко и автоматчики с рацией будут ждать нас на заставе.

Ночью проверили работу обеих раций. Они были очень просты в обращении: стоило только открыть ящик, подключить питание, и через несколько секунд загорался зеленый сигнал. После этого следовало забросить провод антенны на какое-нибудь деревце, повернуть рычажок — и пожалуйста, разговаривай!

Следующей ночью мы тронулись в путь.

Шли медленно, осторожно — за каждой сопкой, за каждым поворотом могли быть немцы. К исходу дня достигли знакомой тропы, где ходили вражеские патрули, заметно утоптанной, обжитой. Мы поспешили свернуть в сторону. Привалы устраивали в расщелинах скал, густых рощицах — да и то лишь для того, чтобы перекусить. Следили за каждой мелочью, ибо она могла оказаться роковой.

На одном из привалов Ромахин, стараясь соблюсти маскировку и не оставить следов, крепко вдавил в землю свой окурок. Гришкин, заметивший эту процедуру, как-то особенно посмотрел на моего связного, опустившись на колени, пальцами отыскал окурок, передал сконфуженному Ивану и ласково предложил:

— Скушай ты его, Ваня, от греха подальше. Съешь, милый, а не рой нам могилу.

После этого случая Ромахин долго не мог смотреть нам в глаза и придирчиво глядел за нами, чтобы тоже поймать на оплошности.

Неподалеку от дороги, где прошлый раз взяли почтаря, мы почти нос к носу столкнулись с патрульной группой немцев человек в двенадцать. На наше счастье, у фашистов не было собак. Ничего не заметив, они прошли мимо.

Если нарисовать на карте, как мы шли последние тридцать километров до Луостари, то путь будет выглядеть змейкой — пришлось обходить болота, посты, сопки, занятые какими-то хозяйственными подразделениями гитлеровцев. Бывало, что 600–800 метров мы ползли, расстилаясь по земле, три-четыре часа. Мы порядком измотались, когда вдруг увидели черный чужой самолет: он поднимался из-за высокой скалистой сопки впереди нас. Усталость как рукой сняло, будто за плечами у нас и не лежал тяжелый 150-километровый путь.

Устроили походный военный совет. Решили, что идем к той скале и лезем на вершину — вряд ли на той высоте могут быть немцы, там им просто нечего делать.

Вышли к подножью. Склоны сопки густо поросли березняком и надежно скрывали нас. Благополучно выбрались к вершине и только тут заметили неподалеку деревянный щитовой домик. Он нам спутал все расчеты. Но прежде чем уходить, решили осмотреться. Мы с Виктором Фомичевым поползли к западному склону высоты. Внизу, под обрывом, прямо за рекой расстилался вражеский аэродром. Лучшее место для наблюдения вряд ли можно отыскать.

— Да, если б не эта чертова будка, — сказал Фомичев, кивая в сторону домика. — Надо сидеть тут. Позиция великолепная!

— Гляди-ка, Виктор, мох и трава не помяты — значит сюда никто не ходит. Да и не целый же гарнизон в этой халупе.

— Предлагаешь остаться? — спросил Фомичев.

— Укроемся за выступом, чтоб не видно из домика, — и шик-модерн позиция! Только нервишки подкрутить да дежурить на всякий случай.

— За мои нервы не бойся, — буркнул Виктор и первым забрался в расщелину, где можно было только лежать или сидеть на корточках.

По сигналу подползли Ромахин и Дудочка.

Сперва все четверо мы не спускали глаз с домика. Заметили на его крыше какие-то вертушки, а чуть в стороне метеорологическую будку. Пришли к выводу, что в домике живут два-три синоптика. Стало быть, силы равны. Если кто-нибудь из фрицев все же обнаружит нас — мы должны бесшумно убрать его, а затем потихоньку уйти.

После таких размышлений успокоились и перенесли внимание на аэродром. Только Ромахину я приказал неотрывно наблюдать за синоптиками и, в случае чего, доложить.

Вражеский аэродром за рекой жил своей жизнью. На его взлетную полосу то садились, то выруливали для взлета самолеты с черными крестами на крыльях и фюзеляже. Преобладали бомбардировщики «юнкерс-88». Были здесь и «хейнкели», несколько транспортных машин и один двухрамный «фокке-вульф» — разведчик-корректировщик. Ни одного истребителя мы не заметили. Самолеты находились под открытым небом и располагались довольно скученно. По всему было видно, что немцы чувствуют себя в полной безопасности.

Я смотрел на посадку очередного самолета, когда Ромахин тронул меня за локоть.

В дверях домика стоял человек. Сладко потянувшись, он пошел к уборной, стоявшей поодаль, на восточном склоне сопки, через некоторое время вернулся и скрылся в домике. Видимо, это был офицер — белых рубашек и блестящих сапог немецкие солдаты не носили.

— У офицера должен быть денщик, — стал рассуждать Ромахин. — Ну — и помощник. Их там трое.

— А может, четверо? — возразил я, несколько задетый безапелляционным замечанием связного.

— Могу на спор, командир. Трое. Офицер и два солдата.

Ромахин ошибся. В домике оказалось два офицера и один солдат, который делал всю видную нам работу: ходил в будку снимать показания и прислуживал офицерам.

Очень скоро домик перестал интересовать нас с точки зрения опасности и вызывал молчаливые проклятия по другой причине — домик все острее стал пахнуть щами, жареной колбасой и иным вкусным варевом, которого наши желудки не видели уже много дней. Особенно раздражало — не знаю почему — позвякивание вилок и звон бутылок. Но мы терпели эту муку стоически. Только Дудочка внес полусерьезное предложение: взять да и поменяться местами — немцев запихать в эту щель, а нам сесть за стол. Честно говоря, я хотел того же — но не ради пиршества, а чтобы отомстить фрицам за пытку запахами. Но задание есть задание: мы не имеем права выдать себя, прежде чем не сделаем главного. Все осталось по-прежнему, кроме того, что пришла еще одна мука — пока немцы бодрствовали, мы не могли курить, а это похуже, чем запах борща для голодного. Между тем сведений об аэродроме у нас накапливалось все больше и больше. Мы заметили, что на восточной окраине аэродрома у каких-то штабелей, покрытых досками, и больших баков все время ходит часовой. Иногда к штабелям подходила машина без бортов, и на нее немцы вкатывали две-три бочки, в которых, вернее всего, было горючее. Неподалеку от баков находился склад авиабомб.

— А что если… это самое? — вдруг встрепенулся Гришкин и замолк.

— Что — это самое?

— Если подобраться да запалить эти бочки? Сила!

— И сам сгоришь, — сказал Фомичев. — Но идея правильная.

Мы стали усиленно наблюдать за путями подхода к аэродрому, за часовыми, которые менялись через каждые четыре часа с завидной аккуратностью. Помню, нам очень понравился один из часовых — высокий непоседливый немец. Мы окрестили его «рыжим ефрейтором», хотя и знать не знали, был ли он ефрейтором и рыжим. Мы заметили, что этот часовой не ходит, как другие, на своем посту, а все тянется к летному полю, где работали люди, и подолгу разговаривает с ними. «Рыжий ефрейтор», видимо, не любил одиночества. Значит, к бакам подбираться лучше всего будет в смену нашего крестника.

Оставалось найти переправу через реку.

— Что ж, братцы, — сказал я, — пора уходить. Немцы как раз дрыхнут после попойки.

— Может, того… подопрем дверь снаружи — и огонька? — предложил Дудочка.

Но мы все трое так посмотрели на него, что Гришкин поднял руки: мол, сдаюсь, виноват.

Осторожно спустились с высоты и двинулись берегом, высматривая удобную и безопасную переправу. Берега Петсамойоки были в этих местах крутые и глинистые, и мы прошли вверх по течению километров пять, прежде чем отыскали брод не выше колена. Часа два сидели у этого мелкого плеса, наблюдая, не будет ли каких помех, изучали противоположный, поросший кустарником, берег. Все было как нельзя лучше.

Мы ушли от аэродрома километров на тридцать и только тогда развернули рацию. Сразу же ответил капитан Терещенко. Слышимость была отличной. Маловероятно, чтобы немцы могли настроиться на нашу волну и подслушать разговор, но так как он шел открытым текстом через микрофон, мы применили шифр.

Я доложил:

«Задание выполнено. Высылайте группу. Идем навстречу».

Терещенко ответил: «Вас понял. Сколько нужно шестерки?»

«Шестерки» — это мины марки ПДН-6. В каждой из них было по 400 граммов тола.

Передали: «Две шестерки».

«Почему так мало?»

«На аэродроме все баки полны, и рядом склад авиабомб».

«Вас понял. Продолжайте движение».

Мы свернули рацию и снова пошли, отклоняясь на юго-восток. Через 15–18 километров сделали привал, так как ноги уже отказывались служить. Однако дальше этого места мы так и не пошли. Во-первых, опасались разминуться в тундре с диверсионной группой, а во-вторых, Иван Ромахин вдруг попросил оставить его — он хотел вернуться к аэродрому и принять участие в диверсии. У меня самого скребли на душе кошки: как уходить, не завершив дела, почему должны рисковать другие парни, те, что несут сейчас взрывчатку? Я глянул на Петра Гришкина и прочитал в его глазах то же, что думал сам. Нарушая приказ, мы решили присоединиться к диверсионникам. Мы оседлали вершины ближайших сопок, чтобы расширить зону наблюдения, и стали ждать.

К исходу вторых суток на высотке, где сидел Петя Гришкин, повалилась березка. Это был сигнал. Поспешив к Дудочке, мы тоже заметили фигурки трех человек, споро шагающих к западу. Они вышли из мелколесья и стали огибать болотце, примерно в двух километрах от нас. Немцы ходили обычно целыми подразделениями. Стало ясно, что идут наши долгожданные товарищи.

Встретились через полчаса.

Все трое были из армейской разведки, а потому незнакомы мне. Двух звали Николаями, третьего — Александром. Он-то и вручил мне пакет с приказом: «Рацию передать группе, а самим двигаться к погранзаставе». Командиром диверсионной группы назначался Виктор Фомичев.

Я протянул приказ Виктору. Он прочитал, кивнул и обратился к пришедшим:

— Хлопцы, вываливай, что есть из еды. Помираем с голоду.

В вещмешках разведчиков оказались шпроты, американская колбаса в банках, сухари, шоколад, и мы отвели душу.

Потом Фомичев сказал, что брать нас он не имеет права, но не может и отказать. Он тоже разведчик и совести не потерял.

— Коли вы решили идти с нами, — заявил Фомичев, — то придется подчиняться мне. И никакого самовольства. Идет?

Такое предложение нас вполне устраивало, и я крепко пожал Виктору руку.

Отправились. Мы с Ромахиным шли головным дозором, все время отклоняясь влево с расчетом выйти к Петсамойоки не в районе аэродрома, а километрах в двенадцати от него, там, где была переправа.

Через сутки с небольшим вышли к реке. Мы уже ощупывали карманы, готовясь переходить брод, когда Фомичев подозвал меня и приказал нам отойти от реки за восемь — десять километров и ничего не предпринимать, пока он не вернется.

— Сидеть не более двух суток, — сказал Виктор, — потом уходить.

Мы подождали, пока Фомичев с двумя разведчиками переправился через речку — один из Николаев остался на нашем берегу, — и отправились выполнять приказ — сидеть и ждать.

Бездельничали мы на сопке больше суток. Истомились хуже, чем за трое суток лежания под носом у немецких синоптиков. Там мы работали, а тут сидели, ничего не зная, не ведая, а вряд ли что изматывает нервы сильнее, чем неизвестность..

Но вот — это был полдень — в небе на западе поднялись клубы черного дыма, а вскоре ударил глухой раскат взрыва.

Мы вскочили и стояли в полный рост, забыв, что нас могут увидеть, потом обнялись, не в силах сдержать охватившей нас радости.

Вспомнив о рации, я бросился к ящику и, настроившись на волну, сразу узнал голос Терещенко.

— Корабль тонет! — заорал я в микрофон. — Горят гады!

— Доложите спокойнее! — резко приказал капитан.

— Тонет корабль, — повторил я. — Только капитан и команда неизвестно где.

— Всем приказываю немедленно покинуть опасный район и плыть только безопасным курсом! Вы поняли?

Это был приказ всем уходить к своим. Но как ребята? А если им нужна помощь?

Решаем подождать часа три и тогда уж быстро отходить.

Но не прошло и часа, как мы увидели, что с соседней сопки бегут два человека. Присмотрелись — наши. Побежали наперерез. Это были оба Николая.

— А где остальные?

— Не знаем. Нам приказано было ждать взрыва и после него уходить.

— А если бы взрыва не произошло? — спросил я.

— Тогда через двое суток на аэродром пошли бы мы.

Все стало ясным. Армейские разведчики-диверсанты работали умело, с подстраховкой.

И вот мы — на знакомой тропе. Я и Ромахин впереди. Сзади — на дистанции в полкилометра — Гришкин и два Николая. После взрыва прошло около часа. Дым на западе застилал уже солидный кусок неба, как вдруг с той же стороны снова загрохотало, будто гроза разразилась в этот погожий день. На аэродроме, по-видимому, начали рваться боеприпасы.

Прошло более суток, и нас встретил наряд пограничников, а еще через пять часов — ставшая нам родной застава.

Капитан Терещенко, командир заставы, другие товарищи поздравляли нас, обнимали, а мы стояли смертельно уставшие, голодные и смущенно улыбались. Потом робко попросили поесть. Кислый борщ и гречневая каша показались вкуснее любых деликатесов. Отобедав, повалились спать, спокойно спать впервые за много суток.

Прошло три дня, но нам все еще не разрешали уходить с заставы. Терещенко выслал патруль автоматчиков, которые обшаривали десятки километров ничейной земли, надеясь встретить Фомичева и его товарища — главных героев операции. Однако поиски были безрезультатными. Мы просили капитана послать нас в район дороги на Луостари, чтобы попытаться узнать что-либо о наших товарищах, но тот не дал разрешения.

На четвертые сутки автоматчики привели двух грязных, обросших щетиной и усталых людей. Это были Виктор и Александр. Живые и здоровые. Мы чуть ли не плясали от радости. Узнали и подробности диверсии.

На аэродром проник только Фомичев. Его напарник был наготове метрах в трехстах от границы аэродрома. Виктор, хорошо изучивший повадки «рыжего ефрейтора», наверняка рассчитал, где и как нанести удар, убил часового и пробрался к штабелям бочек, в которых оказался авиационный бензин. Укрывшись под брезентом, Фомичев установил три мины с часовым механизмом, после чего спокойно присоединился к товарищу. Они ушли километров за пятнадцать вверх по течению реки и только тогда переправились через нее. Задержались с возвращением потому, что попали в незнакомую и очень болотистую местность, пришлось рубить ножами ветки и застилать трясину.

Оставив друзей отсыпаться, мы втроем ушли в свой полк.

Так кончилась операция, носившая кодовое название «Тишина».

А через год я снова встретился с Виктором Фомичевым, и этот смелый парень сделал такое, чего мне не забыть, пока жив. Но об этом после.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

СОПКА РАСОХИНСКАЯ

По дороге в полк мы зашли в третий батальон, надеясь встретить там кого-нибудь из разведчиков и узнать новости. И действительно, в обороне сидели двое наших: Дмитрий Дорофеев и Виктор Иванов, а с ними все три девушки-снайпера. Оказывается, Дорофеев не только позаботился оборудовать для них огневую позицию, но несколько раз выводил девчат на цель. Тоня и Зина уже убили по одному фрицу. Их командир Саша Плугова больше всего обрадовалась нашему появлению и после взаимных приветствий и поздравлений заявила, что теперь-то она обязательно размочит свой сухой счет, а то Дорофеев все для ее подруг старался. Дмитрий сообщил также, что из госпиталя вернулся командир нашего взвода лейтенант Балухин. Эта новость была неожиданной, и мы заторопились на Шпиль.

Друзья встретили нас словно каких-то героев. Оказывается, слух о диверсии на фашистском аэродроме облетел весь полк и превратился в полулегенду с такими удивительными подробностями, что мы сами диву давались: какие мы, оказывается, отважные. Распространению слухов о нашем подвиге здорово помог один из летчиков транспортного самолета дивизии, который своими глазами видел «море огня и дыма на месте аэродрома».

Нам жали руки, расспрашивали, поздравляли.

Лейтенант Балухин, поздоровавшись, попросил меня сразу же после ужина зайти к нему в землянку. Мне не очень понравилось, что лейтенант ужинал отдельно от нас, и я пошел к нему с чувством какой-то неприязни. Доложился по всей форме.

— Ну зачем же так официально? — сказал Балухин, поднимаясь навстречу, и тихо, с упреком добавил: — Нам же вместе работать.

Такая искренность звучала в его словах, что мне стало стыдно.

Поняв, видимо, мое состояние, Балухин протянул руку:

— Виктор.

Я ответил рукопожатием, радуясь, что командир не такой, как показалось сначала.

— Прежде всего хочу поблагодарить тебя за взвод, — сказал Балухин, когда мы уселись и задымили: — Где ты таких ребят нашел — не могу представить.

— Тут и Гордеев постарался. А благодарить надо самих ребят.

— Кого бы рекомендовал ко мне связным?

— Ромахина.

— Так он же твой связной?

— Мне теперь не положено.

— Ну, положено не положено — это нам видней. Так кого же?

— Дудочку, то есть Гришкина Петра.

— Тот, что с тобой ходил?

— Да.

— Ладно. А тебе, как моему помощнику, надо перебираться ко мне в землянку. Конечно, со связным.

— Разрешите, лейтенант, остаться с ребятами.

— Нет, это приказ. Тем есть командиры отделений, им надо давать больше самостоятельности. Перебирайся сегодня же.

Спустя полчаса мы уже устраивали себе нары в лейтенантской землянке.

Незаметно я присматривался к своему командиру. Среднего роста, с густой вьющейся шевелюрой, ясными внимательными глазами, лейтенант был красив и, по его словам, всегда имел успех у женщин. Вырос он в Сибири в семье лесника, унаследовав от отца великую гордость и вдобавок вспыльчивость, что нередко приносило Балухину неприятности. Однажды — это было позднее, зимой — за обедом в офицерской столовой командир полка в шутку заметил, что, мол, разведчик Балухин, парень недавно женатый, оставил свою молодую другому, а сам вынужден без всякого успеха ухаживать за поваром полка Асей. Лейтенант, не проронив ни слова, нагнулся, снял под столом валенок и запустил его в командира.

Хорошо, что офицеры расценили этот поступок как особую форму самозащиты от напраслины, а майор посчитался с горячим характером лейтенанта, — не то Балухину пришлось бы отвечать строго.

Командир полка выслушал мой подробный доклад на следующий день. Он явно был доволен, что люди, которых он рекомендовал для выполнения важного задания, не осрамились, не подвели его.

Прощаясь, майор Пасько сказал, что надо готовиться к захвату контрольного «языка».

Вечером с тремя разведчиками мы вышли на передний край и не уходили из первого батальона трое суток, выискивая слабые места в обороне противника, где можно взять пленного. Брать фрица надо было на этот раз с переднего края: командованию требовались сведения об опорных пунктах, расположенных в районе нашего полка.

Сопка, за которой мы установили наблюдение, отстояла от наших траншей примерно на три километра. Она не имела названия и в оперативных сводках обозначалась топографическим номером. Восточный склон высоты полукольцом опоясывала глубокая траншея. Землянки немцев находились на другом, противоположном склоне.

Подход к высоте представлял собой почти ровную долину, поросшую березовым кустарником, в котором можно укрыться.

Продолжая наблюдать за сопкой, мы приступили к тренировкам. Подобрали похожую местность, вырыли траншею, посадили туда условного противника — двух автоматчиков — и начали отрабатывать скрытность подхода. Однако ребята оказались чуткими, как кошки, и все время засекали группу захвата до того, как она подбиралась на расстояние броска. Расохин, Власов, Ромахин, Верьялов, Иванов, Гришкин и я никак не могли подползти незамеченными, хотя предпринимали несколько попыток. Мы все время делали какую-то ошибку. Но какую?

На одном из перекуров, расстроенные и измученные, пробуем разобраться.

— Может, Дудочка спину высоко выгибает? — с шутливым отчаянием предполагает кто-то.

— А ее как ни выгибай, все одно, — говорит Верьялов. — Автоматчики — они ж, дьяволы, знают, что ползем, вот и отыскивают.

— А ты думаешь, немец спиной повернется? — возражает Власов. — Он тебя еще очередью прощупает.

Решаем, что надо получше обшить одежду травой и мхом, а главное — двигаться в три раза медленнее, прижимаясь к земле, наподобие улиток.

Берем иголки и битый час обшиваемся под цвет местности.

Ползем попарно и уступами, чтоб не оставлять видной борозды. Выдержка — железная. Двести метров ползем четыре часа. Но вот Расохин и Верьялов — первая пара — вскакивают в пяти метрах от траншеи и бросаются целовать растерявшихся автоматчиков. Победа!

Еще несколько суток тренировок, и разрабатываем план поиска. Мы знали, что на ночь немцы усиливают посты, поэтому начать операцию решили днем. Группа прикрытия, в том числе снайперы, должна занять позиции на нейтральной полосе и, в случае чего, поддержать нас огнем.

Это августовское утро выдалось пасмурным, но дождя не было. Осторожно миновав наши минные поля, мы двинулись к линии вражеской обороны. Ребята ползли бесшумно и быстро. Часам к двум дня группа достигла старого окопа, расположенного метрах в девятистах от немецкой обороны. Тут закусили и малость отдохнули. Дальнейший, самый опасный путь мы рассчитывали проделать за вечер и ночь с таким расчетом, чтобы войти и траншеи противника на ранней утренней заре, когда особенно клонит ко сну.

Оставив в старом окопе шесть человек из группы прикрытия, мы попарно и уступами, как на тренировке, начали продвигаться вперед. Ползли медленно, ловили каждый звук, каждый шорох, замирали как ящерицы.

Около полуночи добрались до проволочных заграждений и порадовались, что нет спиралей Бруно, часто применяемых фашистами. Этот вид заграждений мы, разведчики, не любили, так как перерезанная проволока все время расправлялась и загораживала проделанный проход.

На это раз нам не пришлось орудовать и ножницами: нашли место, где проволоку разметало взрывом снаряда. Пробрались на ту сторону тихо и без всяких трудностей, сказав спасибо немцам, поленившимся заделать проход.

До траншей оставалось не более ста метров. Каждый знал, что делать. Эти метры можно было и просто пробежать, но, пока все тихо, надо подползти к брустверу возможно ближе.

Пять часов утра. До кромки траншей — семь-восемь метров. Чье-то неосторожное движение, и резкий крик в предутренней тишине: «Хальт!»

Он поднял нас, как команда. Кидаемся вперед. Вижу, как Николай Расохин прямо с бруствера, распластавшись в воздухе, прыгает на спину удирающему рослому немцу. Но что это? Фашист захватывает руки Николая и вместе с ним скрывается за поворотом траншеи прежде, чем мы успеваем что-либо предпринять. Прыгаю в траншею и бегу в том направлении, куда унесли Расохина. Прошиваю очередью из автомата двух гитлеровцев, выскочивших навстречу.

Вдруг завыла сирена. Слышу топот — немцы бегут с обеих сторон траншеи. Положение критическое. Даю ракету к отходу и швыряю за поворот гранату. Рвутся «лимонки» других разведчиков. Выгадав несколько секунд, успеваем одолеть стометровку и проволоку. Что есть духу летим к спасительному кустарнику, но уже под пулями.

Мы проскочили половину расстояния, отделявшего нас от старого окопа, когда немцы открыли заградительный минометный огонь перед своей обороной. Дым и пыль от разрывов закрыли нас от прицельного огня, и мы поочередно ссыпались в окоп, где сидела группа прикрытия. Не успели отдышаться, как фашисты начали довольно точно бить снарядами и минами по нашему непрочному укрытию. Быстрыми и короткими перебежками наша группа захвата вышла из зоны обстрела и укрылась за надежной скалой в ожидании остальных товарищей. Считаем раненых. Сергей Власов держится за локоть правой руки. Разрезаем гимнастерку — пуля лишь задела кожу. У Вани Ромахина в крови все лицо: с ходу наскочил на колючую проволоку. Остальным посчастливилось — ни царапины. Собирается группа прикрытия. Двое молодых разведчиков серьезно ранены осколками мин. Живы-здоровы две наших девушки, за которых мы волновались больше всего. Нет Саши Плуговой и еще одного разведчика, впервые принимавшего участие в поиске.

Ждем. Прошло несколько часов. Давно успокоились и не стреляют немцы, а мы не уходим. Таков закон разведки — не имеешь права уйти, пока не сделаешь все от тебя зависящее, чтобы выручить товарища. Даже убитого разведчика мы не имеем права похоронить на нейтральной полосе — тело надо вынести.

Николай Верьялов и Виктор Иванов уже вызвались пойти на поиски убитых — мы в этом уже не сомневались, — как вдруг из-за скалы на четвереньках выползла Плугова. На спине ее, привязанный ремнями, безжизненно обвис Володя Петров. Девушку освободили от страшной ноши. Саша тяжело и прерывисто дышала, волосы слиплись на лбу, по лицу текли грязные струйки, руки дрожали. Поникшая, обессиленная, она припала к земле, плакала.

Потом спросила:

— Он жив?

— Нет, Саша.

Плугова опять заплакала, совсем по-детски, всхлипывая и не утирая слез.

Немного успокоившись, Саша рассказала, что произошло.

Володя Петров, опекая девушку, все время находился рядом в старом окопе, уговаривал не бояться, если будет страшно.

— Он, — рассказывала Плугова, — все учил меня, что делать, если немцы пойдут, но ничего не говорил, что делать, если они… из минометов…

— Он сам не знал, Саша. Он сам первый раз, — вставил я.

— Да, наверное. Но когда начался этот ужас, посыпалась земля, он, понимаете, закрыл меня. Он живой был, когда я его перевязывала. И когда тащила — живой. И вот…

Плугова снова заплакала. Ей налили спирту, а заодно приложились к фляжкам сами — так худо и тяжело было на душе.

Потеряли двух товарищей, двое ранены, «языка» нет. Хуже не придумаешь.

Конечно, война есть война, но и там трудно привыкнуть к потерям. Мы не смотрим друг другу в глаза — каждый почему-то чувствует и свою долю вины за неудачу и гибель товарищей.

Но пока мы живы — надо драться и мстить. Кладем тело Володи Петрова на плащ-палатку, четверо берутся за углы, и Володя плывет над ничейной землей в свою последнюю дорогу.

В своих траншеях нас встречают Балухин и капитан Терещенко — теперь он командир разведки полка. С тяжелым сердцем доложил я о неудавшемся поиске, особо подчеркнув, что Расохина немцы унесли живым.

— За Расохина не беспокойтесь. Вряд ли он вообще заговорит с немцами, — пытался утешить капитан.

— Мы не сомневаемся в Николае. Но на всем взводе пятно — разведчик в плену.

— Вы сделали, что смогли, а сейчас ведите взвод на Шпиль и отдыхайте. Раненых — в санчасть.

На следующий день на полковом кладбище мы похоронили Володю Петрова. Зашили в плащ-палатку, опустили в неглубокую яму, с трудом выдолбленную на склоне сопки, и дали прощальный залп из автоматов. На холмик поставили небольшой деревянный обелиск с красной железной звездой и поклялись отомстить.

А безымянную сопку, где мы потеряли Расохина, во всех донесениях и сводках стали называть Расохинской.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

НОКАУТ В ТРАНШЕЕ

Двое суток мы отсыпались, приводили себя в порядок, а потом снова стали готовиться к захвату «языка» — приказ есть приказ.

Предложения, как взять немца с переднего края, давали многие разведчики. У некоторых созревали такие планы, что диву давался даже бывалый специалист Дима Дорофеев.

Был в нашем взводе один человек, Николай Негода, черный, красивый, высокий украинец. И вот этот Негода в землянке у капитана, когда шел малый военный совет, самым серьезным образом выдвинул свой план захвата «языка».

— Це дило я так розумию. Взяты нимца треба на «нейтралки». А пидманыты его военною хитростью. Зробыты легкий макет оленя, влизты туды двом хлопцам та и пробигты перед обороною. А шоб похоже було, роги та шкуру взяты вид всамделешного оленю. Нимцы беспременно почнут стреляты, шоб животыну вбыты. Як тильки первый раз стрельнуть — хлопцы падают мабудь мертвы. Як прийде ничь, як фрицы полизуть за даровым мясцем, тут их и сцапати, — уверенно закончил наш красавец.

От дружного взрыва хохота чуть не обрушилась землянка.

Посыпались вопросы.

— Милый, ай рехнулся?

— Сам додумался иль помогал кто?

— Ты что ж, всерьез полагаешь, что немец, если он оленинки захочет, промахнется? Что он — дурак, твой немец?

— Я так думаю, товарищи, — серьезным тоном начал капитан Терещенко. — В штабе дивизии есть два оленя. Одного из них в обмен на «языка» генерал Худалов нам уступит. Чучело сделаем, но полезут в него не двое, а один человек — Негода.

— А чого це я? — возмутился Негода.

— Твой план, тебе и выполнять, — пожал плечами капитан.

— Ни полизу одын, — все еще не понимал шутки Негода, — у мэнэ по плану два чоловика.

— А ты кольчугу схитри, Коля, чтоб пуля не брала.

— Зачем кольчуга? — подхватил Ромахин. — Чугун на голову, а на зад каску.

Но в развеселившем всех плане Негоды была дельная мысль — выйти на нейтральную полосу и выманить туда гитлеровцев, но, конечно, не для того, чтобы брать «языка», а под пули наших снайперов.

Балухин, которому я высказал свои соображения, идею одобрил и поручил мне самому заняться оборудованием снайперских позиций.

Не знаю, откуда проведал о нашей затее капитан Терещенко, но через два дня он пригласил меня и вручил снайперскую винтовку, которая кроме оптического прицела была снабжена глушителем. Раньше я никогда не видел бесшумного огнестрельного ружья и, конечно, обрадовался, как мальчишка. Но капитан тут же охладил мой восторг, объявив, что винтовка стреляет не больше чем на 200 метров — вести прицельный огонь на большее расстояние не позволяет как раз то самое мортирное устройство, поглощающее звук.

Честно говоря, сначала я не поверил капитану и, выйдя от него, сразу же принялся испытывать чудо-винтовку на дальность и точность стрельбы. Капитан ошибся насчет двухсот метров — как мы ни бились с Балухиным, но так и не могли попасть в щит, установленный в 170 метрах. Зато выстрел происходил как-то странно: вместо привычного грохота мы слышали щелчок затвора и легкое посвистывание пули. Здорово!

— Что ж, — сказал Балухин, — полторы сотни метров тоже не фунт изюму. Можно сидеть у фрицев под носом и бить их из этой штучки как миленьких.

Двое суток мы вели наблюдение за высотой Горелой, расположенной чуть правее сопки Расохинской. Горелая привлекала наше внимание потому, что находилась за длинным мелким озерцем по имени Крокодил. Пройти к высоте можно было лишь через узкий, в 30–40 метров, и, конечно же, пристрелянный немцами перешеек. Естественно, что немцы чувствовали себя за озером как у бога за пазухой и, по нашим расчетам, никак не могли ждать нападения.

К вечеру третьего дня мы заметили, что в долины между склонами опускается разбавленное молоко тумана. Первые предосенние туманы в Заполярье — плотные, густые, укрывистые, и мы знали, что гитлеровцы не замедлят воспользоваться ими, чтобы подлатать свою оборону. Спустя час Плугова, Ромахин, Дорофеев и я уже были в засаде перед высотой Челнок. Эта сопка находилась ближе всех к нашим позициям и чаще других подвергалась минометному обстрелу. Проволочные заграждения перед ней всегда оказывались разрушенными, и фашисты стремились быстрее восстановить их.

Укрывшись за большими валунами, мы увидели, как из вражеских траншей вылезла чуть не рота гитлеровцев. Большинство из них занялось минированием подходов к проволочным заграждениям метрах в 100–120 от нашей засады. Солдаты работали спокойно и деловито.

Решаем стрелять только из «бесшумки», чтобы как следует проверить винтовку в деле.

Ловлю в прицел фигуру гитлеровца с лопатой, нажимаю на спусковой курок и вижу, как немец, извернувшись винтом, оседает на землю. Двое других бросились к упавшему, склонились над ним. Стреляю еще раза два подряд — фашисты падают, но один из них успевает сделать несколько шагов и что-то крикнуть. Испуганные гитлеровцы гурьбой кинулись к своим траншеям. Двое из них не добежали — их свалили пули, посланные из «бесшумки» Сашей Плуговой.

Итак, начало было хорошим — за две минуты пять фрицев.

Прошло немного времени, и фашисты начали осторожно выглядывать из-за бруствера, потом двое из них, осмелев, вышли и поочередно утащили в траншею убитых. Мы не стреляли, полагая, что немцы, успокоившись, снова начнут работы. И не ошиблись. Но на этот раз из окопов вышло, по точному счету, одиннадцать солдат. Ваня Ромахин сделал пять неслышных выстрелов — и еще пять немцев отправились к праотцам. Подбирать их трупы уже никто не решился до самой темноты.

Мы лежали в засаде всю ночь, надеясь на утреннюю охоту, но рассвет был ясным, без тумана, немцы не показывались, и наша группа вернулась к своим.

Едва добравшись до нар, мы свалились и заснули как убитые, на весь день. А вечером зашел капитан Терещенко и сообщил, что немцы на переднем крае что-то болтают по трансляции о Николае Расохине. Эта новость заставила нас вскочить и тут же отправиться на правый фланг, где перед каждым опорным пунктом немецкая агитмашина повторяла передачу.

Фашисты сумели каким-то образом установить личность Николая и теперь хвастались, что в их руках находится знаменитый разведчик. Позднее, из показаний пленных, выяснилось, что наш боевой товарищ вел себя достойно, как настоящий патриот, и погиб геройски во время одного из допросов — он вцепился зубами в следователя и был застрелен.

Фашистская радиопередача о Расохине вызвала у нас не столько боль, сколько злость и желание отомстить. В ту же ночь мы вышли на нейтральную полосу разведать проход к высоте Горелой и послушать противника. Вылазка была удачной — мы доложили Терещенко, что на перешейке, разделяющем озеро, совершенно нет мин, что левая часть Крокодила представляет собой отмель, вполне пригодную на случай отхода, и что мы готовы к поиску.

— Пойдете, когда получите приказ, — сердито сказал капитан, — а пока слушайте, смотрите и не делайте глупостей.

Еще три ночи мы «слушали» немцев на Горелой. Они вели себя нешумно — видимо, в траншеях сидели только ночные посты.

При обсуждении предстоящей операции Балухин настойчиво доказывал, что группе захвата надо отходить к своим только через озеро: перешеек немцы немедленно закроют огнем, и тогда не выбраться. Я утверждал, что пока фрицы очухаются, можно успеть пробежать триста метров под гору и проскочить перешеек, не связываясь с водой. Я исходил из того жизненного факта, что наши разведчики бегали куда лучше, чем плавали.

Доспорить не пришлось: нас вызвали в штабной блиндаж.

Подполковника Пасько — он недавно получил новое звание — и начштаба Каширского, судя по вопросам, больше всего интересовало настроение разведчиков. Мы сказали, что настроение в норме.

Тогда только Пасько приступил к делу:

— Мне доложили, что взвод готов добыть контрольного «языка». Это, конечно, похвально, но честно скажу, в успехе я не уверен. Враг настороже. Разведки тридцать пятого и двадцать четвертого полков дивизии уже несколько месяцев пытаются захватить «языка», но только зря людей теряют. Какая же гарантия у вас?

— А мы без гарантии, товарищ подполковник, — убежденно произнес Балухин. — Возьмем — и все, только бы он в траншеях был.

Договорились, что операцию проводим следующей ночью. Весь день готовились: проверяли автоматы, точили кинжалы, пригоняли обмундирование. От сапожника полка приносили заказанные нами легкие брезентовые сапоги, точно такие, какие мы видели у диверсионников в походе к Луостари.

Вечером отправились на передний край ждать темноты. Нет для разведчика более томительных часов, чем часы перед выходом на задание. В такие минуты в голову лезут разные мысли о целости собственной шкуры, о судьбе-индейке, играющей с человеком в «орла» и «решку», тяжело давит невесть откуда свалившаяся душевная усталость. Но как только вышел за передний край и началась работа — слетает вся сонливость, выскакивает из головы глубокая и мелкая философия, и ты становишься проворным, взрослым парнем, заряженным на дело, как надежный и пристрелянный пистолет.

Такая психологическая перенастройка является, по-моему, чуть ли не профессиональным свойством разведчиков.

Вот и на этот раз мои ребята, неповоротливые и какие-то снулые в окопе, преобразились в барсов, как только покинули траншею. Ступают упруго, мягко, неслышно, молчаливы, как призраки. Впереди, сразу за головным дозором, — группа захвата: Ромахин, Власов, Иванов и я. Лейтенант Балухин ведет группу прикрытия.

Немцы то и дело пускают осветительные ракеты, но нас это не тревожит, знаем, что они светят главным образом, для порядка и собственного спокойствия, — темноты фрицы побаиваются. Отмечаем, что со стороны Горелой — ни одной ракеты. Это хорошо, значит там не ждут.

Вот и перешеек. Справа и слева — вода. Рядом тяжело дышит Ромахин.

— Ты что? Устал?

— Нет, просто волнуюсь.

— С чего бы то?

— А я, когда все на мази, хужей всего переживаю. Сегодня, чую, возьмем.

— Не говори гоп.

— Серьезно. У меня нюх на фрица, что у овчарки…

Наш малоосмысленный разговор таким же свистящим шепотом обрывает лейтенант:

— Дальше пойдете одни. Прикрываем отсюда.

Я понял и одобрил решение командира. Лезть через перешеек всем взводом — дело глупое, можно нашуметь и все испортить, а до огневых точек на Горелой ручной пулемет и автоматы достанут из-за озера.

Пожимаю Виктору руку, и вот уже наша четверка усердно шлифует животами гальку и камни на перешейке. Гремим при этом, что морской прибой в тихую погоду, но все обходится благополучно.

Впереди, метрах в тридцати, темнеют проволочные заграждения. Подбираемся вплотную. Виктор Иванов ложится на спину и, вытащив ножницы, начинает перекусывать одну колючую нить за другой. Это у него получается классически — быстро и неслышно. Сергей Власов аккуратно делает свою работу — хватает с обеих сторон ножниц обрезанные концы и втыкает их в землю. Иначе проволока своим противным звоном насторожит и самого беспечного часового.

В проход лезем по одному, а дальше двигаемся уступами: Ромахин и я, сзади Иванов и Власов.

До траншей метров сорок. Ползем медленно, застывая и прислушиваясь после каждого движения. Небольшой подъем, и мои руки нащупывают упругую подушку дерна на бруствере окопа. Что там, в траншее? Сердце бешено колотится, рвется выскочить. Но страха нет. Даю себе секунду передышки, поднимаюсь на руках, подбираю ноги и прыгаю в темный провал окопа. Сразу различаю, как в нескольких метрах от меня справа растерянно поднимается рослая фигура немца. Кидаюсь к нему, рассчитывая оглушить прикладом, но в тот же миг сам получаю мощный удар в лицо и лечу на землю. В башке — туман, а когда сознание проясняется, вижу, что от немца таким же манером летит через меня Ромахин. Никак не пойму, в чем дело, но вижу, что немец безоружен. Зажав в руке нож, снова прыгаю вперед. Искры в глазах, и я опять на дне окопа. Подымаясь, вижу, как наш гигант Власов и Виктор Иванов давят гитлеровца к земле, а он, вырываясь, тянет руку к сигнальному проводу. Подбегаю и со злостью бью фрица по голове рукояткой кинжала. Немец мякнет, но все-таки успевает схватиться за провод. Повторяю удар. Гитлеровец затихает.

Оглядываться и раздумывать некогда. Вместе с Виктором помогаю Власову взвалить бесчувственное тело немца на плечи и машу рукой: «Отходить!» Все бегут вниз, к проволочным заграждениям, а я каким-то шестым чувством заставляю себя задержаться на бруствере. Слышу, как ребята отставили рогатку с проволокой и зашумели вниз, к перешейку. А в траншее все ближе и отчетливее стучат сапоги бегущих солдат. Бросаю в обе стороны по гранате и кубарем лечу с бруствера. Заграждение уже не помеха, и я со всех ног бегу к перешейку — благо сапоги легкие, а годы молодые.

Не добежал. И к счастью. На перешейке огненной стеной встают разрывы. Стучат комья, земли, камни, осколки. Резко забираю вправо и с ходу бросаюсь в темную холодную воду озера.

Сгоряча плыть легко, но вот начала намокать гимнастерка, погасли пузыри маскхалата, остыло тело, а ноги и руки стали деревянными. Спадает напряжение, и приходит дьявольская усталость, когда становится безразлично, что плыть, что не плыть. Замечаю, что вода вокруг нет-нет да и запенится строчками. Значит, немцы стреляют и по озеру.

И когда у меня уже не оставалось сил плыть, нога больно ударяется о камень на дне. Началась отмель. Но я не поднимаюсь, а, распластавшись в воде, перебираю руками по дну, как это делают не умеющие плавать. Так безопаснее.

И вдруг меня кто-то дергает за правую пятку. Стопа в сапоге теплеет, и я догадываюсь, что ранен.

Выбравшись на берег, определяю, что могу двигаться, если не наступать на пятку. Снять сапог и перевязать рану не решился: немцы продолжали минометный обстрел нейтральной полосы по квадратам.

Озябшему, мокрому, да еще с дыркой в ноге, мне одному в темноте среди разрывов ой как невесело. Стиснув зубы и прихрамывая, иду в сторону сопки Расохинской и вскоре разыскиваю условное место сбора. Здесь, под скалой, весь взвод. Нет лишь разведчика Михаила Сырина. Все живы и здоровы, если не считать двух легких осколочных ранений в группе прикрытия и моей пятки. Тут же пленный немец. Разведчики блаженствуют над кружками горячего чая: его сберегли для нас в термосах девчата-снайперы и Дима Дорофеев.

Мое появление не вызвало особой радости или удивления. Все посчитали, что так оно и должно быть, а мой связной, Ромахин, даже ухом не повел, продолжал рассказывать:

— Очухался он на Серегиной спине и заегозил — не хочется в плен. Мы конечно, его на ножки и толкаем: топай, гад, сам, мы тебе не лошади, да пошибче. Упирается фриц, головой крутит. Тут я его для воспитания в озерко. А вид держу — что утопить собираюсь. Искупался он, голубчик, и всю дорогу — хоть запрягай.

Иван заметно хвастался своей удалью, но ребята слушали его с удовольствием: веселый парень Ромахин.

Отдохнув немного, я разрезал брезентовое голенище, снял сапог и осмотрел рану. Она сильно кровоточила, пуля прошла навылет. Бинтовать пятку мне помогала Саша Плугова. Но у нас ничего не получалось — шелковый бинт все время сползал.

Пленный немец, заметив, как мы мучаемся, предложил свои услуги и в полминуты, с быстротой и четкостью опытной медсестры, сделал мне аккуратную и приятно-тугую повязку.

Все глянули на пленного с удивлением, как на фокусника. А я спросил, где он натренировался так здорово перевязывать раны.

— О, вы говорите по-немецки, — обрадовался «язык». — Видите ли, я врач, а на передовую попал в наказание, за оскорбление высокого должностного лица. Через неделю, срок наказания кончается, но, видно, надо мной висит злой рок.

Согласившись с тем, что врачу действительно не повезло, я поинтересовался, почему он не стрелял там, в траншее, а только размахивал кулаками.

— Волей всевышнего, — убежденно сказал немец, — я в тот момент разобрал автомат для чистки.

Тут же выяснилось, что немец-врач до войны был первоклассным боксером и даже призером международных встреч в Англии. Подтверждением того, что фриц говорил правду, служили мой распухший нос и подбитый глаз Ромахина, отчего мой связной глядел как-то боком.

К вечеру двое ребят, посланные на поиски Сырина, притащили Михаила, который был ранен осколком мин в обе ноги и отлеживался в одной из воронок. А еще через несколько часов мы уже были в своем полку.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ПАУЛЬ-ПАВЕЛ ПЫТАЕТСЯ МСТИТЬ

Следующий день был для меня прямо-таки счастливым. Во-первых, утром, при разборе операции, командир полка и начальник штаба похвалили нас за то, что «язык» был взят с первой попытки, с небольшими потерями и вдобавок удачный, так как дал ценные показания на первом же допросе.

Во-вторых, подполковник Пасько сам попросил меня не ехать в госпиталь, а лечить ногу в полковой санчасти, что весьма меня обрадовало — не надо покидать друзей. А раны у нас, молодых и полных сил, заживали быстро, что в госпитале, что в землянке.

Зато день, на который был назначен торжественный ужин, принес немало огорчений и чуть было не стал роковым для многих из нас.

Я уже писал, что самый первый наш «язык», почтарь Пауль, после нескольких безуспешных выездов на дивизионной агитмашине (ни один немец его агитации не поддался и к нам не перебежал) прижился во взводе, старательно исполняя всякие мелкие хозяйственные дела. Но справедливо говорит русская пословица: как волка ни корми, он все равно в лес смотрит. Так вот и наш прирученный немец, которого все попросту называли Павлом, все же показал свое звериное фашистское нутро. Произошло это так.

Дней десять назад начальник штаба Каширский привел к нам на Шпиль белобрысого мальчишку по имени Вася, невесть как прошедшего заставы и попавшего во фронтовую полосу. В ожидании оказии, чтобы отправить шустрого вояку в Мурманск, начштаба решил пока отдать мальчонку на попечение разведчиков, тем более, что тот ни в какой другой род войск идти не пожелал. Вася оказался смышленым и предельно любопытным мальчишкой, причем любопытство это распространялось, главным образом, на оружие. Он мог часами возиться с каким-нибудь разбитым трофейным автоматом, ему можно было безо всяких поручить вычистить винтовку. Мальчишку быстро полюбили все разведчики. Но мы были вечно заняты, часто отсутствовали, и Вася привязался к немцу Павлу, который забавлял его, учил разным разностям.

В тот день, о котором идет речь, мы собрались в большой землянке, чистились, брились, словом, приводили себя в гвардейский вид.

В дверь робко постучали.

— Заходь! — крикнул кто-то. — Не заперто.

Никто не вошел, но стук повторился, негромко и снизу, будто бы стучали ногой.

Я подошел и растворил дверь. В землянку шагнул Вася. Он держал руки в карманах и молчал. Бледное, без кровинки, лицо, широко раскрытые испуганные глаза, дрожащие губы мальчишки подсказали мне: что-то случилось.

Я подошел к Васе, положил руку на плечо:

— Ты чего, дружок, кислый, как клюква? Набедокурил?

Вася опустил голову и разрыдался.

Но он не вытащил рук из карманов, чтобы размазать слезы, как это делают все плачущие ребята. Мне это показалось странным. Я заглянул в оттопыренные карманы Васиного бушлатика, и по коже побежали мурашки. Мальчишка судорожно сжимал в своих кулачках так называемые «лимонки», гранаты Ф-1 очень сильного осколочного и фугасного действия.

«Главное, чтобы не испугался, не вынул рук», — мелькнула мысль. И я как можно спокойнее и ласковее проговорил:

— Васенька, дорогой, держи руки крепче.

И в том же тоне негромко сказал одному из разведчиков:

— Иди сюда, у парнишки гранаты.

Мы вдвоем перехватили поверх карманов руки мальчишки и, сжав там «лимонки», осторожно извлекли их.

Предохранительные чеки с обеих гранат были сняты. И можно было лишь удивляться, как могли слабые детские руки так долго удерживать силу пружины. Видно, мальчишка понимал опасность. Его пальцы будто свело судорогой, когда я высвобождал из них гранаты.

Выйдя наружу, мы швырнули «лимонки» в ручей — они тут же взорвались — и вернулись в землянку.

Мы не могли понять, как случилось такое. Зная, что Вася неравнодушен к оружию, можно было предположить, что случай с гранатами — баловство. Но как мог мальчишка снять чеки с гранат? Ведь даже взрослому это не очень легко сделать.

— Вася, а как же ты сумел колечки-то снять? — как можно веселее спросил я, ибо мальчика все еще била нервная дрожь.

— Это не я снял, — наконец, всхлипнул он.

— А кто?

— Дядя Павел.

— И в карманы он положил?

— Ага. Сказал еще: ступай к вам и отдай. И что вы меня похвалите.

Все стало ясным. Фашист рассчитал тонко. Мальчишка подорвется вместе с разведчиками, и шито-крыто.

Мы немедленно бросились искать немца, чтобы пристрелить его, как собаку, но нигде не могли найти. Потом нам сказали, что он находится в землянке особого отдела, куда сам прибежал, опасаясь расправы. Понимал, сволочь, что нашкодил и что с ним не будут церемониться.

В особом отделе нам разъяснили, что существуют международные правила обращения с военнопленными, что Советская Армия — это Советская Армия и устраивать самосуд нам никто не позволит. К тому же задуманного преступления пленному совершить не удалось. К нему будут приняты соответствующие меры.

Тогда мы отправились в штаб и заявили, что если немец еще останется в полку, то за его жизнь не ручаемся.

Больше мы этого Пауля-Павла не видели. Говорят, его расстреляли.

Вася после этой истории прожил с нами всего три дня: его отправили в Мурманск.

Вечером в большом блиндаже у командира полка состоялся торжественный ужин, на который, кроме разведчиков, были приглашены все офицеры штаба и служб полка. Вместо трески на сей раз повара водрузили на стол блюдо из свежих судаков, бог весть где приобретенных начпродом.

Тостов не произносили и пили только положенные сто граммов. Во время этого ужина я, сам того не желая, приобрел себе могущественного недруга, который впоследствии много раз портил мне настроение и жизнь. Этот человек был в полку уполномоченным особого отдела.

В нашей гвардейской дивизии не было предателей, если не считать двух отщепенцев с темным прошлым, которым Советская власть стояла поперек горла и которые перебежали к немцем по убеждению. Но таких было двое за всю войну. Борьба с изменниками, паникерами и трусами как раз и входила в функции особого отдела. И все было хорошо и правильно, если особистами работали честные и умные люди, не видевшие каждом встречном подозрительную, неблагонадежную личность.

У нас же в полку представлял особый отдел слишком бдительный майор. Мы прозвали его Минуткой, потому что этот майор приглашал к себе людей на минутку, а после этого даже самые честные и храбрые ребята добрый месяц ходили, как по минному полю. Может быть, и не лично Минутка был виноват в том, а время, война. Но факт остается фактом.

За ужином, в присутствии всех офицеров, в том числе и майора Минутки, я, недовольный тем, что особый отдел взял под защиту немца Пауля, высказал свое мнение по поводу недавнего события — расстрела солдата в нашем полку. Этот солдат стащил на ротной кухне буханку хлеба, банку тушенки и был задержан с поличным. Солдат попал под трибунал, а затем под пулю. Расстрелянного парня я встречал прежде в запасном полку, в Кандалакше, и вместе с ним прибыл в дивизию. Я знал, что у него есть мать, брат-фронтовик, маленькая сестренка; знал, что он наш человек, и, может быть, минутная слабость голодного заставила его пойти на хищение. А в результате — позорная, бессмысленная смерть, в назидание другим.

Пока я говорил, майор Минутка, уткнувшись в тарелку, хмурил густые брови и молчал.

А утром я уже сидел у него в блиндаже и давал показания. Майора интересовало, каким образом был унесен живым разведчик Расохин; почему я не принял должных мер как ответственный за операцию, какие я выводы делаю из того факта, что осведомленный разведчик Расохин находится у врага… Почуяв, что вопросы носят какой-то провокационный характер, я говорил лишь то, что знал, и отказался делать выводы.

Минутка отпустил меня, но прямо предупредил, что мне он не доверяет и примет все меры к тому, чтобы в выполнении ответственных заданий я больше не участвовал.

Растерянный и напуганный, я тут же передал весь разговор с Минуткой командиру полка и начальнику штаба. Они сказали, что все будет в порядке и особисты оставят меня в покое.

Действительно, майор Минутка меня больше не вызывал, но при случайных встречах был неприветлив и всегда подчеркивал свою неприязнь ко мне. Честно говоря, я отвечал тем же. Конечно, строго в пределах субординации.

Пятка моя благодаря стараниям полковых врачей быстро зажила, и вскоре я уже смог принять участие в операции.

На левом фланге обороны дивизии в руках немцев находилась сопка, похожая очертаниями на огромную спящую утку. С этой высоты гитлеровцы отлично просматривали ближние тылы дивизии и точным огнем причиняли немало хлопот и бед снабженцам, обозам и резервным подразделениям. Командование приняло решение выбить немцев с высоты Утка.

Разведке нашего полка было приказано изучить подходы к высоте, снять минные поля, определить огневые точки и средства противника. Каждую ночь в полном составе наш взвод выходил за передний край и устраивал перед Уткой «концерты», стремясь вызвать на себя огонь и засечь пулеметные гнезда гитлеровцев. Это нам удалось.

Утка далеко вклинилась в линию нашей обороны, и все подходы к высоте были густо заминированы. Каждую ночь мы снимали сотни мин и каждую ночь находили новые поля этих опасных «игрушек».

Существует поговорка, что минер ошибается только раз в жизни. Замечу, что этот самый «раз» приходится у минера, главным образом, на разминирование. Прежде чем приступить к работе, опытный разведчик с предельно возможной точностью устанавливает систему расположения мин, чтобы наверняка знать, в какой стороне и на каком расстоянии стоит следующий «подарок». Обнаружив мину, начинаешь пальцами, на ощупь играть с ней в «кошки-мышки». Надо убедиться, нет ли проволочки с боков, нет ли натяжного донного взрывателя или каких других сюрпризов. После этого можно мину вытащить из земли и осторожно вывернуть взрыватель. Если при этом ничего не случится, минер считает, что он родился в рубашке.

Вся его нежность к железной коробке исчезает, он небрежно, как полено, отшвыривает мину в сторону и лезет испытывать судьбу к следующей.

Разминирование — работа не из приятных и порядочно изматывает нервы. Мы изматывали их целую неделю. Но зато убрали из-под Утки все минные поля. Мы определили также, что на высоте больше десятка дотов и дзотов, а ночами в траншеях в полной боевой готовности сидит примерно батальон гитлеровцев. Скажу, что эти сведения не обрадовали наше командование. Немцы начеку и достаточно сильны. Мы получили задание выяснить, а как ведут себя фрицы в дневное время.

В одну из ночей мы с Балухиным и своими связными — Тришкиным и Ромахиным — отрыли перед Уткой окопчики, замаскировались и благополучно провели там весь день. Выяснилось, что днем в траншеях немцев мало — они отсыпаются в землянках по ту сторону высоты, — и если минометным огнем отрезать землянки, то успех операции обеспечен.

С началом темноты мы снялись и чертовски голодные заторопились домой.

Вдруг идущий впереди лейтенант Балухин окутался огнем и черным дымом. Потом раздался оглушительный взрыв и свист осколков. Мы бросились на землю. Но разрывов больше не было, и тогда я понял, что в спешке мы заскочили на свое же минное поле. Кинулись вперед, к лейтенанту. Да, так и есть. Балухин наступил на нашу двухсотграммовую толовую шашку. Ногу Виктора по щиколотку будто отрезало пилой. Мы уложили лейтенанта на плащ-палатку, взялись за углы и понесли. Балухин молчал и только скрипел зубами.

Через две-три минуты он приказал:

— Стойте!

Приподнялся, взялся обеими руками за висевшую на лоскутке кожи ступню, оторвал ее, бросил в сторону и бессильно откинулся:

— Теперь несите.

Но мы, ошеломленные хладнокровием и самообладанием, с которыми лейтенант проделал все это, не могли двинуться с места.

— Несите же! — крикнул Балухин.

Мы снова взялись за углы плащ-палатки. Лейтенант лежал с каменным, равнодушным лицом. Но, в какой-то момент приглядевшись, я заметил, что Виктор тянет руку к кобуре. Почти силой я отобрал у него пистолет.

Спустя полчаса, видя, что мы выбиваемся из сил, лейтенант приказал остановиться и, не глядя на нас, проговорил:

— Прошу простить за ту… — Виктор подбирал слово… — за ту слабость. Такого я не желаю никому.

В санчасти мы навсегда распрощались с нашим командиром.

Впоследствии из госпиталя он писал нам письма, шутливо жаловался, что у него очень жжет оторванную ступню, что теперь он не вояка и ему остается лишь нянчить детей, которых у него тоже пока нет.

Много лет спустя, уже после войны, я случайно встретил Виктора Балухина на волжском теплоходе. Он жил в Сибири, работал каким-то начальником по снабжению и ехал в отпуск с женой и тремя сыновьями, очень похожими на папу.

— Вот везу свой взвод на южное солнце, — весело рассказывал он, — а то в них сплошная Сибирь, пусть хоть в море помокнут.

Думаю, что и теперь мой старый друг однополчанин не растерял своей бодрости и работает не хуже, чем воевал.

После ранения Балухина прошло несколько дней. Подготовка к штурму высоты была закончена, и два наших стрелковых батальона, поддержанные артиллерийским огнем, выбили немцев с Утки.

Несколько дней немецкими же минами мы подрывали на высоте доты и дзоты, разрушали траншеи.

В дальнейшем гитлеровцы даже и не пытались вернуться на Утку.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ПОБОИЩЕ У ОРЛИНОГО ГНЕЗДА

Близилась зима. Мы на Шпиле готовили к холодам свое немудреное фронтовое хозяйство: ремонтировали жилые землянки, приводили в порядок печки-буржуйки, даже построили специальное помещение для лыж и другого зимнего имущества.

Вечерами разведчики часто собирались в нашей «кают-компании» — так называлась большая общая землянка, — писали письма родным и знакомым, рассказывали забавные истории из жизни, пели любимые песни.

Душой всех этих вечеров был у нас Коля Серов, весельчак, лихой гитарист и песельник. За общительность, удаль и умение с честью выходить из разных неприятных положений, в которые Николай попадал по своей природной, почти детской доверчивости, Серова прозвали во взводе «Швейком». Однако произносили эту кличку не в шутливом тоне, а большей частью уважительно, с восхищением: «Ну и Швейк».

До войны Коля Серов подвизался в артистических кругах и был прямо-таки напичкан интереснейшими историями из закулисной театральной жизни, К тому же он умел мастерски преподносить свои байки, и мы, бывало, часами разинув рты или посмеиваясь, слушали его разглагольствования, в которых кусочки правды причудливо переплетались с невероятными поступками знаменитостей мира искусства.

— Про Жарова слышали? Того самого, который… — и Серов, пощипывая струны гитары, напоминал:

Цыпленок жареный,

Цыпленок пареный,

Цыпленок тоже хочет жить.

— Жаров? Михаил? Который в кино? Знаем, — гудели ребята.

— Тот самый. Так вот, это — мой лучший друг. Парень что надо. Встретились как-то на Невском. Народ, конечно, кругом. Все ахают: «Глянь-ка, глянь — сам Жаров!» А он, рубаха, по-простецки ко мне на шею… Рад. Целует. Обнимает. «Пошли, — говорит, — Коля, друг сердечный, к нам. Жена сегодня пельмени сварганила». А жена его, знаете, Целиковская — знатная, скажу я вам, по красоте женщина — в мой рукав вцепилась: «Никуда вас, Николай Трофимыч, не отпущу». Пришлось, понимаете, идти пельмени заглатывать. Испортил себе вечер.

— Так уж и испортил?

— Я ж тогда в ресторан собрался. А у Миши насчет того, чтоб рюмку-другую пропустить, — ни-ни! Сухой закон.

— Не пьет? — изумились разведчики.

— Ни грамма. В кино вы не смотрите. Там он только для виду коньяк хлобыщет, а на самом-то деле лимонад дают. Мне он сам рассказывал — артисту что ни на есть высочайшее мастерство требуется, чтоб пьяного сыграть. Почему, думаете, Жарова все алкоголиков играть приглашают? А потому, что спец. Сам как стеклышко, а притворяется, что в дымину. То-то. Искусство — великая вещь! Как это в песне поется…

И Николай запевал что-нибудь, смотря по настроению ребят. Больше всего мы любили «Вьется в тесной печурке огонь». Нам все казалось, что эта песня написана именно про нас. В ней все совпадало: и печурка, и «до смерти четыре шага», и даже гармонь.

На гармони у нас во взводе играл другой Николай — Ерофеев. Причем играл этот архангельский паренек так душевно и красиво, что разведчики поклялись лечь костьми, но исполнить мечту Ерофеева, достать ему настоящий баян. А так как среди военных трофеев попадались только губные гармоники, то за баяном пришлось специально отправить в Мурманск представителя военторга.

Два Николая скрашивали нелегкую жизнь разведчиков и пользовались всеобщей любовью. Больше того, даже в работе, в деле, мы, не сговариваясь, старались уберечь их от риска, от пули.

На войне выходных дней не бывает, а особенно у разведчиков… Стрелки и те могут долгими месяцами сидеть в траншеях и ждать приказа, а разведка — их глаза и уши — каждый день должна быть «на товсь». Разведка должна, обязана знать, не сменились ли части противника, не подходят ли свежие силы, не затевает ли враг что-нибудь. Стало быть, надо смотреть и слушать без выходных.

В эти сентябрьские дни взвод вел наблюдение в центре обороны дивизии. Мы давно научились понимать противника по звукам и почти безошибочно могли определить, что сегодня, например, у большого дота на высоте Челнок стоит «рыжий немец», на флангах — «очкастый» и «дылда». Такие своеобразные клички мы раздавали всем фрицам, за которыми вели наблюдение. Прозвища помогали запоминать их характер и поведение. Мы знали, что «дылда» очень не любит темноты и дежурит, не выпуская из рук ракетницы, а вот «очкастый» очень красиво работает на ручном пулемете, выбивая выстрелами легкие мотивы. Кстати говоря, я сам немедленно обучился такому искусству и порой вступал с немцем в негласный поединок. Когда начинали работать два пулемета с высот Челнок и Орлиное гнездо, то прекращались все другие выстрелы. И немцы, и наши солдаты следили, кто лучше, красивее «сыграет» тот или иной мотивчик. Сейчас как-то странно вспоминать и писать об этом, но и такое в нашей окопной жизни было.

В одну из ночей, заняв обычный пост перед высотой Челнок, мы вдруг обнаружили, что там произошли изменения: все, что мы слышали на сопке до сих пор, пропало, а появились совершенно другие звуки. Это означало, что на Челнок пришла другая часть противника, и нам, по всей вероятности, снова предстоит брать «языка».

Об изменениях в обороне фашистов мы немедленно доложили командиру полка, но, вопреки ожиданию, нас не послали за пленным, а приказали продолжать наблюдение. Вскоре разведка установила, что немцы заменили войска на всем участке обороны дивизии.

Мы понимали, что противник непременно попытается и зять «языке» у нас. Из личного опыта я знал, что фашисты почти не проводят ночных поисков малыми силами, а стараются захватить «языка» в разведке боем, бросая в дело сравнительно крупные подразделения. Однако, такие попытки заканчивались для гитлеровцев печально. Они уходили восвояси, а вместо «языка» уносили порядочное количество своих убитых и раненых.

Насколько я помню, за всю войну из траншей нашей дивизии немцам не удалось взять ни одного пленного.

Дорогой ценой обошлась фрицам и разведка боем в сентябре 1942 года. В тот памятный день по какой-то причине мы дольше обычного задержались в траншеях и вышли за передний край, когда было уже довольно темно. Накрапывал мелкий осенний дождь. Подобравшись поближе к высоте Горелой, пригляделись и заметили, что в проволочном заграждении сделан проход. Это значило, что гитлеровцы с какой-то целью выйдут на ничейную полосу… «Наверное, минировать», — решили мы и, отойдя в сторонку, стали ждать дальнейших событий.

Прошло полчаса. И вот из траншеи показались немцы. Много. До батальона. Но странное дело, все они вооружены автоматами, обвешаны гранатами, у некоторых ручные пулеметы. Стало быть, фашисты идут не работать! Они идут к нашей обороне. Разведка боем!

Первая мысль — немедленно сообщить своим. Но затем прихожу к выводу, что до рассвета немцы наверняка действовать не будут, а за это время мы успеем не только предупредить командование, но и придумать, как проучить фрицев получше. Продолжаем наблюдать и видим, что батальон цепочкой продвигается к нашему опорному пункту правее высоты Орлиное гнездо. Но почему они так нахально двигаются там, где, как мы знали, располагаются наши минные поля?

Да, по всей вероятности, гитлеровские саперы еще прошлой ночью побывали тут и сделали проходы. Где эти проходы? Подойдут ли фрицы для утренней атаки вплотную к нашим позициям? На оба вопроса ответили сами гитлеровцы. Проходы на минном поле они отметили крупными валунами-ориентирами, потом залегли и притихли. Наша оборона не могла ни видеть, ни слышать их.

Я немедленно послал двух разведчиков на высоту Орлиное гнездо, приказав доложить обстановку непосредственно командиру полка.

Пасько принял меры. На Орлиное гнездо послал подкрепление — роту. Мои ребята вернулись с двумя отделениями автоматчиков и приказом: отрезать врагу пути отхода, а до того сидеть тише травы, чтобы не спугнуть фрицев.

Мы осторожно окопались и тоже затаились. До рассвета оставался добрый час, когда небо за линией нашей обороны засветилось и тугой удар расколол воздух. Там, где лежали немцы, поднялись и загрохотали мощные разрывы мин и снарядов. С Орлиного гнезда одновременно ударили несколько станковых пулеметов, от ракет, выпущенных мортирами и повисших в небе на парашютах, стало светло, как днем. Немцы были ошеломлены и прижаты к земле. Плотность огня была столь велика, что смерть настигала и тех, кто лежал, и тех, кто вскакивал и пытался убежать. От сплошных разрывов стали рваться мины на минном поле. Огневой налет завершился залпом дивизиона — «катюш» — гвардейских реактивных минометов.

Нашей группе не пришлось отрезать врагу путь отступления, как было приказано, по той простой причине, отступать было некому. Фашисты остались там, где залегли для утренней атаки. Немецкие батареи открыли оный огонь по нашей обороне и вели его не менее двух часов, но поздно. Батальон фашистов приказал долго жить.

Укрывшись, мы весь день провели на нейтральной земле, чтобы к вечеру обследовать поле битвы и подобрать раненых немцев, если таковые окажутся.

В сумерках отправились. Картина представилась ужасная. Некоторые из фашистов были так изувечены, что мороз продирал по коже. Одежда на многих солдатах почти полностью сгорела. Пахло паленым мясом, и запах этот был отвратителен. Мы вынесли в наши траншеи около десятка тяжело раненых немцев, в том числе обер-лейтенанта, который глядел волком и вообще отказался разговаривать.

Уничтожение фашистского батальона было крупной удачей полка и у всех здорово подняло настроение. А наши два Николая сочинили по этому поводу частушки и распевали их под баян и гитару в два голоса.

«Швейк», подлаживаясь под тоненький девичий голосок, выводил:

У Орлиного гнезда

Дали немцам мы дрозда.

Дали немцам мы дрозда.

Барыня, барыня.

Сударыня-барыня.

Серову баском вторил Ерофеев:

Не попить и не покушать,

Значит, били их «катюши»!

Частушек было много, и они, одна задорнее другой имели такой шумный успех, что Николаям пришлось повторять импровизированный концерт специально для личного состава штабных служб.

Утром следующего дня командир полка пригласил меня поехать в медсанбат, к раненым немцам, чтобы допросить пленных. Обер-лейтенант снова категорически отказался сообщить что-либо, и мы подошли к другому, крупного телосложения немцу, в чине ефрейтора. Он был ранен в обе ноги к спину, но держался бодро. Я начал разговор шуткой, сказав фашисту, что он начинает карьеру, как и сам Гитлер, ефрейтором. — Мой фюрер есть бог, — ответил немец.

Потом он начал забрасывать меня вопросами: что с ним будет, расстреляют его или закопают живьем, сохранят ли ему ноги. Мои ответы пришлись ефрейтору но душе, и он охотно назвал номера частей, фамилии командиров, не забыв при этом сообщить, кто из них нацист, показал на карте расположение батарей, дзотов и пулеметных гнезд на передней линии обороны.

Перед тем как уйти, мы пожелали ефрейтору скорейшего выздоровления. В ответ он удивленно и растерянно улыбнулся.

Проходя мимо палаты, где лежал обер-лейтенант, я услышал, что немец разговаривает с медсестрой. Оказалось, что эта девушка была родом из еврейской семьи и хороша владела немецким языком. Прислушавшись, я понял: офицер удивлен тем, что видит на женщине военную форму:

— Воевать, — говорил он, — не женское дело. У девушек должно быть доброе сердце, а на войне люди грубеют.

— Русские девушки добрые, — ответила медсестра, — и поэтому они на войне.

— Если добрые, — буркнул обер-лейтенант, — то укройте меня вашей шинелью, я замерз.

Медсестра вздрогнула, зарделась, поправила на плечах шинель и вышла из палаты.

Возвращаясь из медсанбата, мы заезжали в штаб дивизии. Подполковник ушел к генералу, а я навестил своих знакомых ребят из разведроты. У них в землянке я похвастался, что наш полк без единой потери уложил целый батальон фашистов. Ребята в свою очередь — дескать, и мы не лыком шиты — сообщили по секрету, что их рота в усиленном составе готовится к большому рейду по тылам противника.

Не успел я сказать что-либо, как в землянку явился связной и передал мне приказание немедленно прибыть к заместителю начальника дивизии по разведке.

Незнакомый майор с ходу стал задавать вопросы:

— Сколько раз ходил в тыл к немцам?

— Два раза.

— Как местность? Рельеф?

— Подходящая, товарищ майор. Сопки, болота.

— А можно провести туда, ну, скажем, роту?

— Рота тихо не пройдет.

— А тихо и не надо.

Майор сделал паузу и объявил:

— Отбери своих людей, сколько считаешь нужным, и послезавтра утром явитесь в распоряжение командира разведывательной роты дивизии. Пойдете проводниками в рейд.

По дороге в полк я решил, что возьму с собой Ромахина и еще кого-нибудь из опытных разведчиков. Но Дмитрий Дорофеев посоветовал испытать Сергея Смирнова. Этот вологодский парень был новичком во взводе и в разведке. Широкоплечий, среднего роста, с русыми волосами и приплюснутым, как у боксеров, носом, он был силен, вынослив, держался прямо, с некоторой горделивостью. Однако парень еще не участвовал в настоящем деле и тяготился этим. Надо было помочь ему поверить в себя. Я решил взять Смирнова.

В штаб дивизии явились точно в назначенный срок. Командир разведроты придирчиво осмотрел наше снаряжение и приказал идти в землянку — получать продовольствие, спирт и железные банки с горючим средством, именуемым солдатами «жми-дави». Это был сырой воск, пропитанный спиртом. Если отжать содержимое одной банки через марлю или носовой платок, то можно получить около полустакана чистого спирта. Зная, как тяжел в пути каждый грамм, мы взяли из продуктов только самое необходимое и наиболее калорийное.

К полудню приготовления были закончены, и рота построилась в полной боевой готовности. В строю стояло сто двадцать молодых крепких парней, знающих дело, умеющих и готовых выполнить приказ, пройти любые дороги и выдержать любые испытания. Ей-богу, в эти минуты мы, сильные, гордые собой, меньше всего думали о ждущих нас опасностях, и, когда перед строем появился генерал Худалов, мы ответили на приветствие так дружно и громко, что работники штаба не смогли держать улыбок.

— Вы идете в трудный поход, — сказал генерал. — Для гвардейцев закон — идти впереди всех и бить врага. Надо показать фашистам, кто является подлинным хозяином на Кольской земле. Не давать покоя врагу, ни днем, ни ночью, искать его и уничтожать — вот ваша задача. Знайте, что вся тяжелая дальнобойная артиллерия нашего участка фронта будет готова по первому сигналу поддержать вас. Желаю счастливого пути и победы!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ПО ВРАЖЕСКИМ ТЫЛАМ. СТРАННЫЙ БОЙ

На пограничной заставе встретил нас все тот же молоденький лейтенант, и мы разговорились, как старые знакомые. Командир заставы рассказал, что немцы начали баловаться. Их патрули теперь бывают возле самой заставы, а однажды пытались атаковать пограничников, но были отбиты огнем пулеметов.

— Ну, а завтра мы к ним в гости. Будем знакомиться поближе, — и я положил руку на автомат.

Лейтенант только вздохнул. По-моему, он завидовал.

За ночь разведчики хорошо отдохнули и утром вышли на ничейную землю.

Двигались повзводно, выставив во все стороны боевое охранение. Мы трое, как и полагается проводникам, шли в головном дозоре…

Встречи с фашистами мы не боялись — немецкая артиллерия сюда не доставала, а с пехотой можно было потягаться, если даже врагов окажется в три раза больше.

Мы намеревались выйти в тыл правого крыла обороны немцев, в районе Большого и Малого Кариквайвишей, чтобы не связываться с форсированием реки Титовки и при случае рассчитывать на поддержку своих дальнобойных орудий.

К полудню наш дозор, обогнув небольшое болотце и поднявшись на высоту, неожиданно увидел внизу, метрах в ста, навесы, привязанных лошадей и три землянки. Мы остановились и залегли.

Одна из землянок струила к небу легкий сизый дымок. Блиндажей или каких-нибудь других укреплений поблизости мы не обнаружили, и подошедший со своим связным командир роты принял решение атаковать землянки силами головного дозора, причем тихо, без выстрелов.

Нас было шестеро. Договорились, что каждая пара берет на себя землянку. Один становится против двери, другой лезет на крышу и опускает в трубу противотанковую гранату. Если кто-нибудь из обитателей землянки откроет дверь, то, увидя направленный автомат, наверняка отпрянет обратно.

Как задумали, так и сделали. Почти одновременно раздались три глухих взрыва. Крыши как-то приподнялись и снова встали на свое место, будто бы вздохнули.

Мы осторожно обследовали землянки. В двух из них лежало семь окровавленных трупов. В третьей никого не оказалось и связной командира роты, опустивший гуда гранату, даже расстроился:

— Надо же, а? — сетовал он. — Зря граната пропала.

Вся рота в это время находилась на противоположном склоне сопки и спокойно ждала команды. О нашей тихой атаке разведчики и не подозревали, пока мы не вернулись.

Итак, первая встреча состоялась. Мы выиграли ее со счетом 7: 0. Но то было начало. А что-то ждет впереди?

Оставаясь на сопке, выслали разведку. Через час она вернулась и доложила, что на соседней высоте видела какие-то склады, лошадей и не больше взвода немцев. Решили атаковать. Пока рота обтекала сопку с двух сторон, наша штурмовая группа в 15 человек, изготовив автоматы, стала подниматься по отлогому склону. Почти у вершины на ровной площадке стояли два длинных блиндажа, большая палатка армейского образца, а чуть поодаль — три землянки. Не сговариваясь, разделились на три группы и взяли под прицел двери в блиндажи и землянки. В это время нас заметили два немца, возившиеся у лошадей. С громкими воплями они кинулись бежать вниз по склону, но через минуту замолкли, попав, видимо, прямо в объятия разведчиков, окруживших высоту.

На крик стали выбегать фашисты. Растерянные, ничего не понимающие, они тут же падали, сраженные автоматными очередями. В двери землянок полетели гранаты, и вскоре все было кончено. Мы насчитали больше тридцати убитых.

Наполнив вещевые мешки норвежскими шпротами, сигаретами, изюмом в целлофановых мешочках, мы быстро отошли к югу километров за десять, предварительно уничтожив все, что оставалось на высоте из имущества и продовольствия.

Ночевали на голой сопке, в камнях, а на рассвете поднялись, прошли километра четыре на восток и повернули к северу.

Через двадцать километров высланная вперед разведка наткнулась на сопку, занятую саперной частью. Днем немцы строили дорогу, а с темнотой возвращались в землянки. Обстановка складывалась для нас удачно. Во-первых, наработавшись за день, фрицы после ужина заснут как сурки, а во-вторых, строительные части не ахти как смыслят в тонкостях боя, да еще ночного.

Прикинули, что для атаки хватит сорока-сорока пяти человек. Остальные блокируют высоту и расстреливают тех, кто улизнет от штурмовой группы.

Все эти дни Ромахин и Смирнов не расставались со мной и по возможности старались действовать рядом. Меж нами установился негласный договор: во время боя, каким бы он ни был тяжелым, следить за товарищем и при случае помочь, выручить. За несколько дней, проведенных бок о бок с Сергеем Смирновым, я еще больше узнал и полюбил этого отважного парня, беззаветного и обязательного в солдатской дружбе. И той ночью, подбираясь к вражеской высоте, я остро чувствовал, что рядом идут ребята, с которыми и сам черт не страшен.

Мы подкрались к землянкам почти вплотную, как вдруг раздался окрик: — Хальт!

В то же мгновение простучала очередь, и часовой свалился.

И началось! В землянки полетели гранаты. Их разрывы порой сливались в сплошную строчку, и казалось, что это бьет какая-то автоматическая пушка. Короткие горячие очереди косили фашистов, успевших выскочить наружу. Скованные страхом, фрицы не понимали, что происходит.

Еще несколько минут грома, криков, и наступила тишина. Множество трупов. Разбитые землянки. Запах порохового дыма.

На ближних высотах к небу взлетели разноцветные ракеты — там, видимо, встревожились и надеялись получить ответный сигнал с занятой нами сопки.

Но мы уже уходили в ночь.

Через некоторое время, когда присоединилась группа прикрытия, мы установили, что вся рота налицо: нет ни убитых, ни раненых. Это здорово: истребить столько фашистов и не потерять ни одного человека!

Весь следующий день, выслав разведку, мы провели в хозяйственных заботах, чистили оружие, латали одежду, благо иголки и нитки у солдата находятся на вооружении наравне с автоматом, флягой и ложкой.

К вечеру вернулась одна из групп разведки. Никаких новостей она не принесла, и командир роты выполнил мою просьбу — послать нас. Отшагав километров десять, мы заметили трех человек, которые двигались на юг.

Это была вторая группа наших разведчиков, а с ними пленный немец, Фриц все время прижимал руки к поясу, и я сразу определил, что разведчики опытные — они срезали с брюк пленного все крючки и пуговицы и тем самым почти освободили себя от заботы следить, как бы немец не убежал.

Разведчики рассказали, что они наткнулись на саперную часть и фрица взяли случайно. Тот по нужде далековато отошел от своих и был взят без шума. Работавших на дороге очень много, и вряд ли исчезновение одного солдата будет скоро обнаружено.

Начинаю допрос. Заметно перепуганный немец отвечает, как по уставу. Узнаем, что саперный батальон ведет дорогу к фронту. Его численность более трехсот человек, в основном штрафники. Больших гарнизонов поблизости нет, есть только вспомогательные подразделения и какая-то специальная молодежная рота горных егерей, которая все время уходит в горы и чем-то там занимается.

Спрашиваю, слышал ли он, что в тылах появились русские. Отвечает: да, слышал, что позапрошлой ночью русские истребили одну из рот их батальона.

— А известно, сколько было русских?

Немец пожимает плечами:

— Все думают, что немного, десятка два, иначе бы их давно обнаружили.

Это для нас хорошая новость. Значит, немцы хоть и насторожились, но не придают большого значения нашим набегам.

На рассвете, попрощавшись с разведчиками, которые повели фрица в расположение роты, мы отправились дальше.

Идти в светлое время дня по тундре было делом рискованным. Редкие карликовые березки уже потеряли листья, и местность просматривалась на несколько километров. Но не зря же мы потели на тренировках, отрабатывая скрытность передвижения. Сейчас этот опыт пригодился как нельзя более кстати.

К полудню мы вышли в район, где строилась дорога. Фрицы, видимо, понимали толк в строительстве дорог. Здесь в Заполярье, даже на заболоченных участках, они вели полотно чисто, аккуратно, выкладывая камешек к камешку, ограждая обрывы на поворотах.

Работали немцы группами, примерно в полукилометре друг от друга, и напасть на них во время работы было невозможно: для этого роту пришлось бы рассредоточить на добрый десяток верст. Просидев у дороги до вечера, мы проводили саперов домой, до одной из ближайших высот, у подножья которой находились хозяйственные землянки и конюшни. Поняли, что невозможен налет и на высоту: конюшни без шума не пройти, а вступать в открытый бой с тремя сотнями фрицев, да еще в тылу врага, было бы самоубийством. Значит, оставалось одно: напасть на саперов в тот момент, когда они колоннами возвращаются в лагерь. Сделав такой вывод, мы уже намеревались тронуться в обратный путь, но тут я вспомнил: пленный немец упоминал о какой-то особой роте. Решаем установить, что это за часть и где она располагается.

Почти всю ночь шатались по немецким тылам, часто натыкались на посты, но нигде не выдали себя. Под утро, смертельно уставшие, нашли в камнях укромный уголок, и только прилегли отдохнуть, как Сергей Смирнов вдруг поднял автомат и зашипел:

— Тише! Немцы!

Мы увидели двух немецких солдат, идущих прямо на нас. Сначала просто растерялись — никак не думали, что кто-то заглянет в район нашего убежища.

Как быть? Уйти незамеченными невозможно: местность совершенно открытая, а немцы рядом. Мы уже различали их лица и слышали разговор, правда, не разбирая слов. Значит, надо брать немцев, и по возможности тихо, иначе мы сразу окажемся в роли зайцев, преследуемых стаей борзых.

Сжавшись в комок и не спуская глаз с приближающихся солдат, мы вынули кинжалы и приготовились к броску. Но… случилось невероятное. Не дойдя до нашей засады каких-нибудь пять метров, немцы остановились. Один из них наклонился, пошарил под камнем и достал оттуда алюминиевую флягу в чехле. Потом оба присели на валун и, отвинтив у фляги крышку-стаканчик, поочередно опрокинули в рот по две порции. Посидев немного, они запрятали флягу на прежнее место и спокойно пошли обратно. У меня даже появилось нечто вроде злости — так мы изнервничались.

Когда немцы скрылись с глаз, Ваня Ромахин немедленно кинулся к валуну и извлек флягу. В ней оказался довольно крепкий шнапс.

Ване понравились и шнапс, и сама фляга. Он сунул ее в мешок.

— Пусть поищут, сукины дети, — сказал он довольным тоном.

И опять почти целый день мы искали следы загадочной роты, но безрезультатно. Двинулись к своим, и вот, когда оставалось километров десять, мы заметили уходящую к западу воинскую часть. Приняв меры предосторожности, пошли следом. Немцы двигались развернутым строем. Примерно через полчаса они остановились на небольшом плато, усеянном рядами землянок. Это был лагерь фашистов.

Темнело, и солдаты с термосами потянулись к походной кухне. Что это за часть, определить было трудно, и решили дождаться утра и проследить, чем занимаются фрицы. Стоило нам понаблюдать полчаса, как стало совершенно ясным — это и есть специальная рота, о которой говорил пленный. Мы определили, что ней проходят подготовку будущие разведчики. Значит, не зря мы лазали по сопкам, ведь уничтожить такую роту куда важнее, чем разгромить саперный батальон!

Медлить было нельзя, и мы поспешили к своим, командир тут же приказал развернуть рацию и условным кодом сообщил в штаб дивизии о возможности лидировать разведывательное подразделение врага. Оказывается, командир принял это решение еще раньше, до нашего прихода, так как сведения о вражеской роте получил еще от двух групп разведки, посланных сразу же после допроса пленного немца.

Прошло часа полтора, прежде чем штаб ответил. Согласие на проведение операции было получено. «Если потребуется поддержка тяжелой артиллерии, — передал штаб, — не скромничайте».

Капитан поблагодарил и сообщил, что артиллерия пока не нужна. Атаковать специальную роту немцев мы решили но месте ее тактических занятий, а если она в этот день заниматься не будет, то ночью напасть на землянки.

Стояла непроглядная осенняя ночь. Холодный моросящий дождик быстро сделал наши плащ-палатки свинцовыми, и они почти не задерживали воду. Гимнастерки намокли, и по телу пробегала неприятная дрожь, унять которую не помогали и сверхнормативные дозы спирта. Шли быстро, насколько позволяла темнота и скользкая земля.

Утром мы уже лежали в полутора километрах севернее того места, где в прошлый раз немцы проводили занятия.

Время тянулось томительно. Вот уже полдень, а немцев нет и нет. Мы было начали думать о ночной атаке на лагерь, когда наблюдатели заметили с западной стороны колонну фашистов.

Немцы прошли в каких-нибудь восьмистах метрах и остановились. Затем они построились, получили от офицеров задания и начали занятия: лазали по-пластунски, прыгали через проволочные заграждения, бегали в гору и под гору, вели индивидуальные бои ножами, саперными лопатками.

Почти два часа медленно и осторожно мы пробирались к гитлеровцам. И вот, когда основная масса немцев сбегала с высоты, чтобы повторить учебный штурм, перед ними выросла цепь наших разведчиков. Фрицы не сразу поняли, кто перед ними, и продолжали скатываться вниз. До бегущих впереди оставалось метров двадцать. Тогда заработали наши автоматы и карманная артиллерия. Немецкие солдаты, не открывая ответного огня, летели прямо на выстрелы в упор, а порой на выставленные кинжалы. Немногие из них, упав на колени, поднимали автоматы, целились, но опять-таки не стреляли. Такое поведение немцев было совершенно непонятным.

Бой затихал. Большинство гитлеровцев полегло вначале, но много разбежалось в стороны, наши разведчики гонялись за ними. Наконец, стрельба затихла окончательно. Перед нами — несколько испуганных немцев, оставшихся в живых, о том числе лейтенант горноегерских войск. На его петличках — дубовые листья и эмблема, изображающая горный цветок эдельвейс. Первый вопрос, заданный лейтенанту, был:

— Почему солдаты не стреляли?

Помявшись, тот ответил:

— У них не было патронов.

Оказалось, что фрицы оставляли патроны в землянках, офицеры опасались, как бы во время занятий какой-нибудь солдат по неосторожности не подстрелил другого.

Рядом фронт, а немецкое командование, трогательно заботясь о жизни солдат, не дает им патронов. Такое никак не укладывалось в голове.

Улыбка не сходила с лица командира нашей роты, когда он докладывал штабу, что операция прошла успешно и рота не потеряла ни одного человека.

Мы получили добро на возвращение к своим и, выслав вперед разведку, взяли направление на юг, к пограничной заставе. Часам к одиннадцати вечера выбились из сил. К усталости примешивался и голод: продовольствие кончилось, спирт тоже. Оставались НЗ и «жми-дави».

На небольшой высотке переночевали, причем разбудили нас усиливающийся дождь и удары холодного северного ветра. Заторопились выходить — ведь дома ждали все блага мира: еда, крыша над головой, чистое белье. И вдруг там, куда ушел головной дозор, раздались автоматные очереди, причем совершенно отчетливо мы различили характерный лающий треск немецких автоматов.

Вскоре прибежал разведчик и, задыхаясь, доложил:

— Впереди — немцы! Много, до батальона.

Командир роты отдал приказ занять круговую оборону и окопаться. Прошло несколько минут, и теперь уже каждый из нас увидел развернутую цепь фашистов, неторопливо, полукольцом охватывающих нашу высотку.

— Без команды не стрелять! — кричит капитан. Нетрудно понять разумность этого приказа. Немцы, конечно, понимают, что имеют дело с группой русских, однако не знают наших сил и уж наверняка не думают, что — на сопочке притаилась целая рота!

Идут фрицы нахально. Мы уже различаем цвет их шинелей. Видим прижатые к животам автоматы. Вторая. шеренга держит наперевес ручные пулеметы. Остается 200, 150, 100 метров, нервы напряжены до предела. Вытираю вспотевшие вдруг ладони. Немцы начали подниматься по склону, а команды все нет. И когда до цепи фашистов можно добросить гранату, раздается короткое, как выстрел:

— Огонь!

Очереди доброй сотни наших автоматов сливаются в единый грозный залп, прижимают наступающих солдат к земле, заставляют бежать вниз, прятаться за камнями. Немцы открывают ответный огонь, но многие из них остаются на склоне нашей высотки недвижимыми.

Перестрелка длится больше часу. В новую атаку фашисты идти не решаются и вскоре начинают окружать высоту.

Положение наше становится незавидным. Кругом враг. В роте несколько убитых и раненых, на исходе боеприпасы, к тому же к фашистам подошло подкрепление— еще не менее двух рот, — и они, сужая кольцо, готовились к общей атаке. Одним словом, нам грозило полное истребление.

И тогда командир роты решил просить помощи тяжелой артиллерии.

Микрофон рации перешел в руки корректировщика, и тот начал выкрикивать в трубку разные цифры. Через некоторое время позади немецких цепей, приготовившихся к атаке, поднялись первые разрывы снарядов. Снова корректировщик прокричал в трубку, и разрывы пришлись точно по рядам залегших солдат. Около нашей высотки выросли плотные столбы черного дыма. Вот тут мы, разведчики, по-настоящему поняли смысл крылатой фразы «артиллерия — бог войны» и увидели вблизи работу этого бога.

Атака немцев сорвалась. Наш автоматный огонь и точные удары снарядов заставили их вернуться на прежние, исходные позиции.

Теперь можно было думать о том, как выбраться из капкана.

Капитан собрал всех командиров и попросил высказаться. Большинство сошлось на том, чтобы похоронить убитых товарищей здесь, на сопке, и прорываться через кольцо. Раненых вынести, не считаясь ни с чем.

Командир роты сказал, что он согласен с большинством, но только идти прежней дорогой к погранзаставе не следует — пока мы будем тридцать верст нести раненых, немцы не оставят от роты и взвода.

— Надо прорываться и выходить к своим самым ближним путем… — капитан сделал паузу, — то есть через линию немецкой обороны между Малым, и Большим Кариквайвишами. Путь в три раза короче, и можно надеяться на поддержку фронта.

Все молчали. Уж больно неожиданным и дерзким было предложение командира — лезть в самое пекло, через фронт, через систему укреплений.

— Прорываться будем немедля, — продолжал капитан, — все равно дожидаться темноты нам не дадут. Все. За дело, товарищи.

В каменистом грунте безымянной высотки кинжалами мы отрыли двадцать две неглубокие ямы и положили в них своих парней, еще недавно живых и веселых. Да простят нам они, что не было принятого ритуала похорон и почестей. Салютом в память погибших стали залпы наших автоматов при прорыве вражеского кольца и мощные разрывы тяжелых снарядов.

Мы выбрались из окружения, унося раненых, и восемь километров до линии фронта прошли стремительным маршем, укрываясь от преследования огнем дальнобоек.

Из траншей и дзотов вражеской обороны по роте не раздалось ни единого выстрела, потому что огневые точки гитлеровцев были ослеплены и парализованы ударами наших минометных и артиллерийских батарей.

Так закончился этот рейд во вражеские тылы, хлопотливый, трудный и незабываемый. Потеряв два десятка разведчиков, мы истребили в общей сложности не менее восьмисот фашистов.

Все, кто участвовал в походе, были отмечены правительственными наградами.

На Шпиле ребята встретили нас радостно и с почетом. Принимая поздравления, баламут Ромахин с самым серьезным видом объявил, что он, а вместе с ним гвардии старшина Бородулин, отныне переходят в дивизионную роту разведки. Мои разведчики не на шутку встревожились:

— Как так?

— Почему?

— На какую должность?

— А не такую, — Ромахин подмигнул мне. — Я на должность гробовщика фрицев, а старшина ко мне заместителем…

Иван не закончил, потому что свалился от чьего-то увесистого и веселого тумака.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ЗОВЕТ ИВАН БОГАТЫРЬ

Стояло начало ноября — добрая пора для разведчика. Ночи темные, в то же время не такие сырые, как в сентябре и октябре. Снега еще нет, но дыхание зимы чувствуется — ветры сердитые, пронизывающие, земля задубела от сухих морозов и почти что звенит под ногами.

В одну из таких ночей мы вышли на ничейную землю в очередной поиск. Не успели обогнуть сопку — ударил колючий снежный заряд пополам с дождем. За какой-нибудь час мы промокли и продрогли настолько, что зубы стали выбивать чечетку. Неподалеку от места, где мы находились, была небольшая, метра в три длиной, пещера, скорее даже не пещера, а просто расщелина в скале, где мы не раз укрывались от минометного огня. Оставив трех человек перед обороной противника, я повел ребят к этой расщелине, чтобы развести там огонь и обогреться.

Влезли. Осветили нишу фонариком и сразу насторожились. Посредине пещерки стояла глиняная, похожая на огнетушитель, бутыль, а рядом лежала аккуратно перевязанная стопка бумаг. Осторожно проверяем, нет ли сюрпризов с миной. И только после этого вплотную разглядываем находки. Аккуратная стопка — немецкие агитлистовки, приглашающие русских офицеров и солдат сдаваться в плен и сулящие за это всяческие блага. В горлышко бутылки воткнута свернутая в трубку записка:

«Вы есть русский разведчик. Мы хотим иметь нейтралитет. Оставляйт вам немножко наш шнапс».

Треть бутылки была наполнена жидкостью. Понюхали — действительно шнапс.

Первым, как всегда, нашелся Ромахин:

— Ага, господа фрицы нейтралитет предлагают. Но если про то разнюхает ихний фюрер, то будет их немножко вешать.

— А может, они из тех, что мозгами шевелить начинают, — предположил кто-то. — По всему видать, разведчики.

В этом, пожалуй, можно было не сомневаться. Только разведчики выходили обычно за передний край, на ничейную землю, и, судя по записке, встречи с нами они побаивались.

О своих находках мы доложили командованию и, с его одобрения, приняли предложение немецких разведчиков.

В следующий раз мы принесли в пещерку и оставили там пачку своих агитлистовок.

Почти два года продолжалось это странное перемирие и обмен листовками. Трудно сказать, что немцы делали с нашими агитками, а мы их пропагандистскую продукцию аккуратно сдавали в особый отдел.

Однажды мы, как могли, изобразили на листке рейхсмаршала Геринга, а явившись а пещеру на другие сутки, увидели, что наша карикатура мастерски переделана — в толстяке с сигарой можно было без труда узнать Черчилля. На обратной стороне листа немец — как видно, неплохой художник — показал, как надо рисовать Геринга. Он изобразил его с широким ремнем на большом животе и кулаком-кувалдой, бьющим по Британским островам.

Убежище в скале стало как бы своеобразным почтовым отделением, причем мы туда не заходили, пока не убеждались, что пещера свободна. Так же поступали и немецкие разведчики. Не было случая, чтобы одна из сторон нарушила этот негласный договор.

Однако на все другие дела разведки соглашение не распространялось, и мы исправно таскали из обороны живых фрицев.

В темные ноябрьские ночи гитлеровцы выходили усиливать минные поля перед обороной, ставить дополнительные ряды колючей проволоки. Зная об этом, мы рыскали по всему переднему краю, выжидая удобного случая, чтобы взять «языка». Вскоре такой случай представился.

Мы заметили, что, выходя ставить мины перед высотой Челнок, немцы отрывались от своих траншей метров на триста. Это натолкнуло Дорофеева на мысль, что можно подстрелить какого-нибудь фрица в ногу и утащить его, пока другие гитлеровцы побегут прятаться от огня.

Разрабатывать операцию было некогда — вот-вот мог выпасть снег, и все наши хлопоты пропали бы понапрасну, — и мы всем взводом почти без подготовки вышли в район высоты Челнок. Ждали до полуночи. Немцы, человек сорок, спустились в лощину перед сопкой и начали работать. Когда Иван. Ромахин, Николай Верьялов и я почти вплотную подползли к гитлеровским саперам, взвод открыл автоматный огонь. Немцы бросились к своим траншеям. Но несколькими секундами раньше Верьялов из нашей бесшумной снайперки подстрелил фрица, работавшего метрах в сорока от нашей засады. Пока шла стрельба и немцы приходили в себя, Верьялов и Ромахин успели сбегать к визжащему от страха гитлеровцу, оборвать кляпом его крик и волоком утащить под прикрытие скалы. Как мы и рассчитывали, минометного огня противник не открывал, боясь накрыть своих саперов, бегущих в траншеи. Минометы заговорили лишь после того, как немцы убедились, что одного солдата недостает и на его возвращение надежды нет.

Добрый час мы просидели за скалой, пережидая минометный обстрел. Укрытие было надежным, никто из нас не получил и царапины.

Даже не верилось, что мы так легко, без подготовки и потерь взяли «языка». На традиционном ужине у командира полка нам было как-то неудобно принимать поздравления и почести. К тому же немец, взятый нами, оказался человеком очень трусливым и набожным, мало что смыслил в военном деле, ценных сведений дать не мог и только добросовестно перечислил номера частей, стоявших против нас в обороне. Но традиция есть традиция — вкусную, приготовленную по особому рецепту, треску мы съели с аппетитом.

В середине ноября, как это нередко случается в Заполярье, вдруг неожиданно потеплело, и немцы на правом фланге нашей дивизии предприняли несколько атак, чтобы улучшить свои позиции. Атаки не удались, фашисты понесли большие потери. Много трупов осталось лежать в нейтральной зоне, и когда ветер дул оттуда — в наших траншеях стоял нестерпимый смрад. Взвод получил приказ — ночами оттаскивать трупы врагов в небольшое озерцо. Эта неприятная, выматывающая нервы работа отняла больше недели, но приказ мы выполнили.

Начался декабрь. Давно замело снегом сопки и лощины. У нас, разведчиков, вынужденное безделье. Впрочем, тишина и на позициях полка. Редко-редко щелкнет выстрел, простучит автомат. Светить ракетами немцы перестали — на белом снежном одеяле даже в полярную ночь все видно далеко и отчетливо.

Как-то мы собрались в землянке разведчиков. Принесли очередную почту. Сергей Власов, молча читавший свой треугольник, вдруг обратился ко мне:

— Иван, а тебе привет.

— От кого? — удивился я.

— От Ивана Богатыря. Грозится устроить тебе на орехи за то, что ни разу не написал ему. Теперь поджилки подвязывай, — пошутил Сергей. — Ты ж его знаешь…

Да, Ивана Богатыря я знал. Хорошо. Иван Богатырь был моим другом по школе разведчиков. Сибиряк родом, до войны он работал в Московском университете и прекрасно знал несколько иностранных языков, в том числе и немецкий. Больше того, Богатырь легко разбирался и в диалектах этого языка, запросто переходил с берлинского на силезский или померанский говор.

Не скрою, что я завидовал его знаниям, твердости и смелости.

В Москве сорок первого года мы с Иваном нередко выходили охотиться за вражескими ракетчиками и наводчиками, которые фонариками сигналили гитлеровским самолетам. Однажды во время очередного воздушного налета из подъезда дома прямо под ноги нашему патрулю выкатилась стайка мальчишек.

— Дяденьки! — крикнул один из них. — Там, на чердаке, чужой. Фонариком в небо светит!

Московские мальчишки военных лет. Вездесущий и нахальный народ, великие мастера шастать по крышам и гасить зажигалки, наблюдательные и дошлые защитники столицы. Им нельзя было не верить. Мы с Власовым кинулись было в дом, но Богатырь движением руки остановил нас и, указав на пожарную лестницу, объявил, что кому-то надо остаться здесь, у лестницы, на случай, если «светлячок» попытается удрать этим путем. Мы с Серегой жаждали подвига, хотели своими руками схватить немецкого шпиона и поэтому не выразили желания торчать внизу. Ваня сказал, что останется сам. Мы затопали вверх по лестничной клетке, не подозревая, что Богатырь обхитрил нас и выбрал для себя самое трудное.

Когда мы, обшарив незнакомый чердак и набив себе синяков, вылезли через слуховое окно на крышу, Иван уже боролся с каким-то человеком. Оказалось, что Богатырь поднялся по наружной лестнице на крышу этого восьмиэтажного дома и застал сигнальщика на месте преступления. В те тяжелые для Москвы дни существовал приказ без суда и следствия уничтожать на месте всех диверсантов, наводчиков самолетов и всю прочую фашистскую тварь. Не раздумывая, Иван сбросил с крыши дико заоравшего сигнальщика.

В другой раз Богатырь отличился, когда вел в Москве наблюдение за каким-то неизвестным типом. Неожиданно тип сел в поезд дальнего следования. Иван тут же полез за ним и ехал трое суток. Уже где-то за Уралом он сдал своего подопечного под наблюдение работников госбезопасности. Вернувшись в Москву, Богатырь получил благодарность в приказе начальника училища.

И вот теперь мой старый товарищ напомнил о себе. В тот же вечер я настрочил Богатырю длинное письмо, вовсю расхваливая свое житье-бытье в армейской разведке. Через неделю пришел ответ. Иван намекал на какую-то загадочную операцию в крымских плавнях и сообщал, что будет рад, если увидит меня в этом деле рядом с собой. Разумеется, я тут же дал согласие, так как знал: где Богатырь, там по-настоящему интересное дело.

Примерно в середине декабря меня и Сергея Власова неожиданно вызвали в штаб полка и передали приказ штаба дивизии — приготовиться с вещами к отправке в Москву. Мы догадались, в чем дело, и не знаю, чего больше было у нас на душе: радости или огорчения. Радовало то, что снова увидим Москву, старого друга, что будем участвовать в важной операции. Огорчало расставание с ребятами взвода, к которым привыкли, как можно привыкнуть только на войне.

Позвонили в первый батальон девчатам-снайперам и устроили прощальный ужин. Расставание стало трогательным и тяжелым. В голове все время стоял вопрос: «Свидимся ли еще?» Саша Плугова откровенно всплакнула. Больше всего был огорчен Ваня Ромахин, все время спрашивал, нельзя ли ему с нами, но поняв, что нельзя, загрустил и умолк. Словом, веселых проводов, как мы ни старались, так и не получилось.

На другой день полуторка довезла нас на аэродром, а оттуда на «Дугласе» мы прилетели в Москву. Нас никто не встретил.

Мы сели в электричку и прибыли в главную военную комендатуру столицы.

Предъявив документы, получили точный адрес полевой почты, куда нам следовало явиться.

Мы поселились в маленькой гостинице на юго-западе Москвы. Разыскивать кого-либо и тем более называть фамилии нам запретили. Не полагалось заводить знакомства, и вообще следовало вести себя так, чтобы не вызывать ни малейших подозрений, Выходить из гостиницы без специального на то разрешения тоже запрещалось, и мы, проторчав в комнате целый день, совсем было заскучали. Но к вечеру настроение поднялось: приехал Иван Богатырь. Энергичный, подвижный, веселый, он вошел к нам в номер совершенно неожиданно, не постучав. Распахнув двери, сразу с порога закричал:

— Ах вы, бродяги северные, привыкли там на краю земли филонить и тут хотите отсидеться? Не выйдет! Не затем я по начальству бегал, чтоб вы тут сидели!

Иван подошел, обнял нас обоих сразу, а потом долго мял поочередно, то будто бы любуясь нашим видом, то изучая.

Наконец восторги, вызванные встречей, улеглись, и мы разговорились.

Рассказали Богатырю, чем мы занимались все это время, как воевали в Заполярье.

Иван объявил, что завидует нам.

— Вы там — худо-бедно, но немчуру бьете, — хмуро сказал он, — а я вот всяких заданий выполнил много, но пока еще не убил ни одного немца.

— А что, не приходилось встречаться? — поинтересовался Сергей.

— Да нет, встречался, даже ходил между ними, но стрелять — не стрелял.

В тот первый вечер нашей встречи мы просидели еще долго. Иван рассказал, что операция, на которую он приглашал нас, уже проведена — в Крыму, в районе Анапы успешно действует наш общий знакомый лейтенант Задорожный.

— Но вы не расстраивайтесь, — бодро заявил Богатырь, — для нас есть еще одно деликатное дельце чуть поближе Крыма. Да и ну его к дьяволу, этот Крым, — все равно там сейчас не купальный сезон.

Но зря Иван пытался отшутиться. Мы-то отлично видели, что он очень переживает, обижен, что в Крыму обошлись без него.

Прощаясь, Иван сказал, что завтра утром он заедет за нами и отведет к шефу, фамилию которого нам знать не обязательно.

Провожать гостей тоже не полагалось, и мы с Сергеем терзались сомнениями. На другой день утром мы все трое были в штабе центра партизанского движения.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

«ЗАДАНИЕ — УКРАСТЬ ПОЛКОВНИКА!»

Дежурный офицер, сидевший в приемной, выслушал Богатыря и вскоре провел нас в кабинет, где навстречу мам поднялся из-за стола седой полковник. Совсем не по-военному, жестом указав на кресла, он пригласил сесть. Глаза его смотрели тепло, внимательно и чуточку изучающе. Тут же в довольно просторном кабинете, помимо стола, четырех кресел и нескольких стульев вдоль стены, стояла за полураздвинутой ширмой раскладушка, накрытая шинелью. Полковник заговорил мягким, приятным голосом. Спросил, где и когда мы родились, где учились, когда вступили в комсомол, где и как воевали. Отвечать ему было легко и просто, ибо вопросы задавались с дружественной, почти отеческой интонацией в голосе.

Затем полковник обратился к Богатырю и поинтересовался, как идет подготовка к операции и какие встречаются трудности.

Богатырь отвечал точно, коротко, так, что мы ничего не могли понять кроме того, что какие-то дела обстоят нормально.

Подойдя к стене, полковник отдернул шторку, закрывавшую большую карту, и жестом пригласил нас подойти.

— Как вы думаете, — сказал он, — доверяют ли немцы своим сателлитам, ну, например, румынам или венграм?

— По-моему, не очень, — ответил Богатырь.

— Верно. И особенно мало доверяют они румынам, считая, что те бездарны в военном деле. Поэтому на высших командных должностях в румынской армии находятся немецкие офицеры, что дает им возможность контролировать действия румынских частей и навязывать свою волю. В штабе партизанского движения, — продолжал полковник, — есть мнение, что румынские офицеры и солдаты с подозрением относятся к немецким ставленникам, а многие почти открыто ненавидят немцев. Вот наша с вами задача, товарищи, и состоит в том, чтобы помочь румынам еще больше ненавидеть немцев, дать им понять, что фашизм — наш общий враг. Словом, штаб считает необходимым начать истребление немецких офицеров в румынских частях. Для начала — вот в этом районе, — полковник поднес карандаш к карте, — вашей группе предстоит захватить командира румынского полка, ярого нациста. Подробный план операции получите позднее. Желаю успеха.

Слушая полковника, я просто не верил ушам: как это, украсть командира полка? Что они там, бараны? Но общая идея захватила и увлекла. Мы жаждали деталей, а главное — действий. Однако прошло много часов, прежде чем мы покинули штаб и вернулись в свою маленькую гостиницу на краю Москвы. Операция готовилась солидно, прочно. Мы побывали во многих отделах штаба, изучали по географическим атласам и учебникам район, где нам предстояло действовать, знакомились с военной формой различных родов войск вражеской армии, взяли с собой для чтения немецкие воинские, уставы и наставления. От нас требовалось изучить все это до тонкости, причем в самые короткие сроки. Мы должны были приобрести даже привычки немецкого офицерства.

На другой день к нам в гостиницу Иван Богатырь привез настоящего немецкого офицера, и тот несколько часов с большим усердием старался привить нам изысканные манеры. Прежде всего научились небрежно, с этаким форсом отдавать честь. Добавлю, что это искусство мы довели до совершенства, уже самостоятельно упражняясь перед зеркалом.

Разговаривая с немцем, я спросил, как он находит мое произношение, не выдает ли меня акцент.

Офицер был до обидного откровенен:

— Вас никто и никогда не примет за немца, — сказал он, — можете на это не рассчитывать. Слишком много грубых ошибок, а произношение, как у вас говорят, рабочее и крестьянское. Вот он, — офицер указал ил Ивана Богатыря, — может быть, и есть настоящий немец, только в этом не — признается. Во всяком случае, он больше немец, чем русский.

Иван не знал, что делать: то ли радоваться такому комплименту, то ли сердиться.

Все дни, связанные с подготовкой к операции, были заполнены до предела разными занятиями, и лишь поздно вечером, когда голова тупела, мы могли немного поговорить о жизни. Выйти прогуляться, сходить в кино мы, откровенно говоря, побаивались.

Москва той поры все еще оставалась полуфронтовым городом. На улицах ходили патрули, появление перед которыми в военной форме означало дилемму: или — «Ваши документы!», или «Пройдемте в комендатуру!». То и другое нас не устраивало. Не покажешь документы — дезертир, а покажешь — какой же ты после этою разведчик, коли тебя уже знают? Вот и пришлось нам безвылазно сидеть в гостинице до тех пор, пока Иван Богатырь не раздобыл нам гражданскую одежду и московские документы, включая ночные пропуска. Мы получили возможность гулять по вечерам и ходить в кино, где сидели по два сеанса подряд, обдумывая все детали теперь уже хорошо разработанной операции.

Однажды Богатырь вручил мне маленький фронтовой треугольник из грубой коричневой бумаги, той самой, в которую заворачивали заводские пачки патронов. Письмо было от Ивана Ромахина. Он сообщал, что во взводе по-прежнему нет командира и все ждут нас, что Дима Дорофеев получил орден Отечественной войны второй степени, а он, Ромахин, представлен к Красной Звезде. В конце была сделана приписка: «У нас сейчас много белого-белого снега, ночи лунные и светлые без всяких ракет. Счет убитых немцев растет, а Ваня Ромахин, хоть и чертыхается из-за наших промахов, но все время берет нас на передовую и на ничейную землю. Все девчата желают скорого вашего возвращения. Плугова».

Письмо принесло с собой тепло наших северных землянок, улыбки и голоса друзей. Оно обрадовало нас и в то же время заставило сладко сжаться сердце. Такое бывает, когда человек вспоминает лучшее, самое сокровенное, что было в прошлом. Спасибо вам, дорогие. Мы вернемся, мы не имеем права не вернуться.

Еще несколько дней прошло в приготовлениях, и вот мы все трое в поезде Москва — Ярославль. Вагон переполнен. Едва нашли место. В общем купе, куда мы пристроили единственный чемодан, сидит стайка девчат. Знакомимся. Все они из какого-то училища и коренные москвички. Едут к родителям в Ярославль, куда в то время были эвакуированы многие государственные учреждения столицы. Поезд шел медленно, часами простаивал ка маленьких пустынных станциях, пропуская воинские эшелоны. От нечего делать мы с девчатами почти всю дорогу резались в подкидного. В качестве стола для карт одна из девушек приспособила наш чемодан, чем сразу испортила нам настроение. Мы все время боялись, что чемодан ненароком соскользнет с колен и откроется. Тогда быть беде — пассажиры неминуемо примут нас за фашистов-диверсантов — ведь в чемодане лежали новенькие немецкие парабеллумы и черная офицерская форма войск СС. За сутки пути нам так и не удалось сомкнуть глаз.

В Ярославль прибыли в полдень и прямо с вокзала поехали в городскую комендатуру. Там о нас знали и сразу же отправили в гостиницу. Утром следующего дня мы уже тряслись на грузовике по левому берегу Волги.

День стоял морозный, яркий снег искрился в лучах солнца и слепил глаза. Грузовик бежал по хорошо укатанной дороге легко и быстро.

В кузове кроме нас троих находились еще четверо: капитан-артиллерист, возвращавшийся в свою часть после госпиталя, два солдата и молоденькая медицинская сестра. Все они сидели спиной к кабине, спрятав лица от встречного ветра и подняв воротники шинелей. Мы же, поддерживая друг друга, стояли во весь рост и мужественно глядели вперед. Морозный встречный ветер жег лоб, щеки, подбородок, выдавливал из глаз слезы. Медсестра строго заметила, что смотреть на ветер нельзя, надует в глаза и будет больно.

Но мы отшучивались и даже пытались доказать, что это нам полезно. Если бы сестричка знала причину нашего «отважного» поведения! Нет, не бравада, не желание показать хорошенькой женщине свою волю и выносливость заставляли нас «плакать» на бешеном ветру.

С какой бы радостью мы присели, отвернулись и спрятали головы в шинели! Но ведь немецкие офицеры, прибывшие с острова Крит, должны иметь загорелую, смуглую кожу, а мы были бледнолицы, как грибы-шампиньоны. И грузовик-то мы выбрали для того, чтоб в пути обветрить и провялить наши лица до менее подозрительного цвета. Много раз мы останавливались, чтобы подышать, размять затекшие ноги, иногда в попутной деревне удавалось согреться за самоваром. В одной из деревушек мы постучались в первый же попавшийся дом и спросили у открывшей двери молодой хозяйки, не угостит ли она чайком озябших путешественников. Женщина улыбнулась открыто, весело и пригласила в дом.

В избе на русской печи лежала маленькая седая старушка. Молодая хозяйка стала на лавку, и мы услышали шепот:

— Маманя, люди тут с дороги. Обогреться просят. Самовар, что ль, поставить?

— Ставь, а я в погреб спущусь.

Через полчаса мы сидели за пыхтящим самоваром, хрустели солеными огурцами и квашеной капустой, а старушка, жалостливо поглядывая на нас, то и дело просила «не отказать» и «откушать». К концу чаепития, когда мы оттаяли и насытились, завязался разговор. Старушка объявила, что нынче ей бог послал праздник — оба сына, как сговорились, с фронта письма прислали. Бог их миловал — пока живы и здоровы.

Старушка без умолку рассказывала о своем житье-бытье— «до войны, милые, разве так жили?»; о колхозных делах — «скотина-то у них страсть как отощала, какая из соломы еда»; о своей красивой невестке — «она мне эаместо дочери родной».

И вдруг эта старая добрая женщина, у которой, казалось, вся жизнь-то от стола до печки, сказала:

— Люди вы, гляжу, военные, грамотные. Скажите мне, сынки, доколе же вы отодвигаться-то будете? Сколько же солдат у бусурмана проклятущего Гитлеряки, коль их кажинный день сон по радио тыщами кладут?

И пока мы мялись, подыскивая слова, чтобы ответить старушке, та вздохнула и убежденно произнесла:

— Видно, наши генералы поля большого никак не найдут. Вот как найдут, и тогда войне полный конец.

— Какого поля, мать?

— Такого большого поля, чтоб всем миром собраться и побить фашистов.

Мы были поражены таким неожиданным выводом и не сразу поняли глубокий смысл этих слов. Бабка действительно как в бога верила, что непременно найдется такое поле, где русские могут развернуться во всю свою мощь и одолеть супостата. Мне хотелось встать и обнять эту старуху, невольно преподавшую нам урок великого патриотизма и веры в победу. Я глядел на коричневые морщинистые руки старой крестьянки, на ее осунувшееся с запавшими глазами лицо, и вдруг с острой жалостью понял, что бабка плоха, она не дождется конца войны, не дождется сыновей. Хотелось сказать: «Мы найдем поле, мать, и победим».

В Горьком мы простились с попутчиками. Через несколько дней, пересаживаясь с одной машины на другую, добрались до цели. Это был штаб Донского фронта. В отделе разведки ждали нас и сразу же переправили в одну из дивизий на передовую линию обороны.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

«РУМЫНСКИЙ БЛЮЗ»

В избе, где располагался разведывательный отдел дивизии, нас встретил молодой подтянутый капитан и объявил, что начальник отдела отсутствует, но приказано накормить нас, сводить в баню и устроить на отдых. Штабной писарь отвел нас в маленькую избушку на самом краю деревни и познакомил с хозяином — молчаливым старым крестьянином с редкой, будто выщипанной бородкой. За ужином я спросил старика, почему они не ушли, как другие, из села, — ведь это передний край, немцы рядом.

— Он за Волгу пройти не должон, — хмуро сказал хозяин, — не пропустят. А ежели пропустят, то он и везде достанет, так что лучше сидеть дома.

Поговорив еще немного, мы устроились на деревянных лавках и заснули, но вскоре нас разбудили громкие голоса. Они принадлежали пятерым солдатам и старшему сержанту — разведчикам дивизии. Они только что вернулись с переднего края, где были вместе с майором — начальником разведотдела.

Разговорившись, мы выяснили, что от всего состава разведывательной роты дивизии не осталось и отделения. Видимо, без работы ребята не скучают.

Начальник разведывательного отдела дивизии, когда мы вошли, встал навстречу и со словами «очень рад» пожал руку каждому. Я сразу подумал, что на нас майор возлагает какие-то большие надежды и, очевидно, попросит помимо нашего основного задания помочь разведке. Забегая вперед, скажу, что я ошибся — разведка дивизии работала отлично, имела большую агентурную сеть у немцев и всегда была в курсе всех дел врага. А приветливость майора объяснялась тем, что он просто был приветливым человеком.

Майор поинтересовался, сколько времени нам потребуется на подготовку операции и в какой помощи мы нуждаемся. Богатырь ответил, что требуется несколько дней: надо изучить оборону немцев и найти участок для прохода в тыл.

Майор немного помолчал и вежливо сказал:

— Изучать, конечно, можно, но не так долго. Дело в том, что через оборону немцев вас проведут мои люди. Думаю, что вы могли бы на них положиться. Если хотите, — продолжал майор, — можете пройти по участку и познакомиться с местностью. Проведет сержант.

И майор встал из-за стола, дав понять, что разговор окончен.

Утром, едва забрезжил рассвет, нас разбудил старший сержант, а спустя час мы уже шагали к передовым позициям. Дорога шла степью, изрезанной балками и поросшей кустарником. Голые прутики торчали редкой щетиной: словно нарочно кто-то навтыкал в снег. Да, по такой местности незаметно не проберешься!

Глубокий овраг, наполовину занесенный снегом, привел нас на передовую. В окопах, полностью скрывавших человека, на земляных выступах сидели и стояли солдаты. В специальных нишах лежали автоматы, патроны, гранаты и даже противогазы.

Противник находился от траншей примерно в двух километрах, и ружейно-пулеметный огонь почти не применялся. Зато мины и снаряды сыпались непрестанно, все кругом было вскопано разрывами, и снег сплошь покрылся грязно-серым налетом. Мы пошли по траншеям, надеясь найти место, откуда видна оборона немцев, но так ничего и не разглядели, кроме широкой черной полосы, вскопанной снарядами.

Вернувшись в деревушку, немедленно разыскали майора и попросили разрешения провести ночную вылазку за передний край обороны для наблюдения за противником. Майор пожал плечами, но разрешение дал, заметив при этом, что мы не сможем начать операцию до тех пор, пока не вернуться его люди из-за линии фронта.

Мы были о себе более высокого мнения, привыкли рассчитывать на свои силы, а не на чужого дядю, поэтому в следующую ночь, надев маскхалаты, выбрались за передний край. Увы, о противнике мы ничего не узнали, хотя нашли много балок, удобных для скрытого подхода к немецким позициям.

Потом мы снова разыскали майора и нахально объявили, что готовы выйти на задание. На этот раз начальник разведотдела рассердился:

— Хватит баламутить, товарищи. Сказано, ждать — ждите! — Но тут же, устыдившись своей резкости, пояснил — Мы и сами могли провести эту операцию. Да незадача — во всей дивизии по-настоящему немецким владеет только переводчик, и тот непригоден — он даже пленных фашистов побаивается. В армии, конечно, есть строевые офицеры, знающие немецкий. Хорошие офицеры, но не годятся они для такой работы. Вот и пришлось вас вызывать.

Протягивая руку, майор добавил:

— Вы должны понять, что за успех операции я отвечаю не меньше, чем вы. А пока не время, надо ждать. Поймите, это необходимо.

Прошло несколько томительных дней. Изнывая от безделья, мы прочитали все книжки, какие только нашлись у хозяина избы, в охотку распилили и перекололи груду дров. В тот момент, когда кончилось терпение, явился связной из штаба.

Майор был в отличном настроении и весело объявил, что дело на мази. Его люди с той стороны принесли недостающие сведения. Мы можем готовиться.

Весь следующий день прошел в мелких, но важных заботах: мы подгоняли по росту доставленные нам черные непромокаемые плащи — оказывается, в таких плащах ходят сейчас, в связи с оттепелью, все немецкие офицеры; примеряли щегольские сапоги, которые также были «обеспечены» майором, и даже наводили лоск на ногти.

В шестнадцать часов мы явились к майору и, быстро переодевшись в эсэсовскую форму, шутливо приветствовали его выброшенными вперед руками.

Начальник разведотдела долго разглядывал нас и, наконец, сказал:

— Все правильно, только вот мундиры чересчур новенькие. А ведь вы издалека, с дороги.

Мы сняли мундиры и, недолго думая, принялись ими натирать деревянный грязноватый пол избы, пока одежда не стала достаточно поношенной.

Удовлетворенный нашим видом, майор снял трубку полевого телефона и попросил пригласить в штаб товарища Маленького. Спустя некоторое время в избу вошел небольшого роста паренек в ватных брюках и стеганой куртке.

— Товарищ майор, по-вашему приказанию… — сказал он. И мы смущенно переглянулись. Подросток оказался маленькой хрупкой женщиной.

— Знакомьтесь, Нина Петровна. — Майор широко повел рукой. — Это те самые разведчики из центра.

Рука у Нины Петровны была не по-женски твердой, голубые глаза смотрели внимательно и заинтересованно. На вид ей можно было дать лет 26–28.

— Нина Петровна, — пояснил майор, — долго работала в этих местах учительницей и хорошо знает местность. Она проведет вас через фронт почти до самой железнодорожной станции.

Весь вечер, с помощью карты-километровки мы обсуждали с Ниной Петровной детали прохода и договорились, что начнем операцию в следующую ночь.

Однако, вернувшись к себе в избу, начали спорить, а нужно ли вмешивать в это рискованное дело женщину, да еще такую, как Нина Петровна. Особенно кипятился Сергей Власов, доказывая, что мы прекрасно можем обойтись без проводника и пройти по карте.

— Ладно, хватит, — скомандовал Богатырь, — утро вечера мудренее.

Утром мы пришли к единому мнению, что без проводника нас все равно не пустят, а поэтому заводить об этом разговор с майором не следует.

И вот последняя проверка. Последний инструктаж у майора. Добрые слова напутствия. За передний край, до ближайшей балки нас сопровождали семь разведчиков. Нина Петровна одета просто: крестьянского покроя юбка, старые фетровые боты, куцый полушубок, отороченный внизу овечьим мехом, кашемировый, видавший виды платок. Документы у нашей проводницы были, как говорят, «железными» — их выдала Нине Петровне, как местной жительнице, немецкая комендатура. Единственным, что грозило безопасности маленькой разведчицы при встрече с немцами, были мы сами. Понимая это, мы держались от Нины Петровны в 40–50 метрах: если нас обнаружат, то проводница будет ни причем и сможет уйти.

Шли почти всю ночь неведомыми для нас путями и остановились в глубоком овраге. Нина Петровна сказана, что отсюда до станции не более двух километров. Теперь мы пойдем одни, а она свернет в село по своим делам. Простились сдержанно, как это принято у разведчиков, и она ушла в темноту.

Несколько минут ушло на переодевание. Снятую одежду закопали в снег и как могли замаскировали. Теперь, превратившись в эсэсовских офицеров, мы должны говорить только по-немецки, действовать, как немцы. Документы нас подвести не могли — они были настоящими, заменены только фотографии владельцев.

В село, где находилась цель нашей операции — штаб румынскою полка, — мы должны были явиться со стороны железнодорожной станции. Но не могут же немецкие офицеры идти пятнадцать километров пешком. Нам предстояло либо сесть на попутную машину, либо просить ее у коменданта станции.

Часам к девяти утра мы вплотную подошли к станционным постройкам и, выбрав момент, спокойно направились в здание вокзала.

В середине помещения тянулись вылощенные деревянные диваны. На них располагалось десятка три солдат и офицеров. Вдоль стен были расставлены столики. В углу работал буфет. Наше появление осталось без внимания. Никто не проявил даже малейшего интереса — да и мало ли в прифронтовой полосе офицеров в черных плащах.

Оглядевшись, подошли к буфетной стойке, где человек с красной феской на голове и оттого похожий на турка разливал из больших бутылей пенистое пиво. Поклонившись и не проронив ни слова, он любезно подвинул нам сразу три высоких кружки. Справа облокотился на стойку и молча тянул пиво офицер-артиллерист. То же самое сделали и мы, внимательно разглядывая окружающих. Расплатились с буфетчиком настоящими рейхсмарками и отправились к коменданту станции, кабинет которого, как пояснил турок, размещался в этом же здании.

Комендант, румынский офицер, плохо говоривший по-немецки, был чем-то расстроен. Выслушав Богатыря — мы с Власовым, на всякий случай, помалкивали, — он мрачно сказал, что специальной машины у него нет, а попутные пойдут в нужную нам часть не раньше чем будут разгружены прибывшие вагоны, то есть после обеда. Комендант посоветовал нам пройти в следующее здание, где есть гостиница для офицеров, и отдохнуть с дороги. Это было лучше, чем торчать на вокзальных скамейках, рискуя встретить какого-нибудь любопытного собеседника, и мы отправились в гостиницу. Администратор, тоже румын, был угодлив и расторопен. Он быстро позвал горничную, и та отвела нас на второй этаж в небольшую комнату с кроватью, двумя стульями и старым кожаным диваном.

Спустя несколько часов грузовая машина с тюками зимнего солдатского обмундирования, на которых восседали мы, въехала в нужное нам село.

Пока шофер уточнял у встречного румына, где находится вещевой склад, мы слезли и направились к центру деревни, внимательно наблюдая за всем, что нас окружало.

Село было дворов на двести. Большинство домов — маленькие, низенькие, крытые соломой. Только в центре несколько домов посолиднее, побогаче. На одном из них висит штандарт румынской армии. Значит, тут штаб. Уточняем это у первого попавшегося солдата и не торопясь, с полным равнодушием ко всему окружающему, направляемся к дому с флагом.

Стоящий у крыльца часовой, увидя нас, вытягивается и по-ефрейторски, оттянув оружие, приветствует. Пропуска он не спросил. Это нас не удивило, мы знали, что даже немецкие армейские офицеры стараются по возможности не связываться с представителями охранных отрядов своего фюрера.

Поднявшись на крыльцо, я по привычке оглянулся на часового — он стоял по-прежнему навытяжку и смотрел ним вслед. Неловко вспоминать, но я невольно тогда выжал на своем лице нечто вроде улыбки. В сенях Богатырь, обернувшись к нам, приложил палец к губам. Этот жест был понятен — мы должны только молчать. Иван имел основания беспокоиться за наше произношение.

Дверь отворили рывком, несильным, но рывком. В передней, которая прежде служила хозяевам дома кухней, теперь размещались писаря штаба. За одним из трех столов сидел человек в расстегнутом мундире и что-то писал. Он вскинул голову, положил авторучку поднялся, лихорадочно застегивая мундир. Но он не успел дойти до верхней пуговицы, потому что Сергей Власов, находившийся к писарю ближе всех, резко повернулся и двумя руками сдавил ему горло. Мы с Богатырем, не задерживаясь, прошли к следующей двери. В другой комнате с голым письменным столом и стулом — видимо, приемной — никого не было.

Власов вошел следом за нами, с писарем он покончил без единого звука — это мы умели делать, это был наш хлеб.

Еще пять шагов, и мы открыли дверь в последнюю комнату. Первым шагнул Богатырь, за ним я, потом Сергей. Дверь мы оставили чуть-чуть приоткрытой, чтобы услышать стук входных дверей.

Прямо перед нами за столом сидел грузный крупный человек с полковничьими погонами. Справа у стены на раскладушке лежал другой. При нашем появлении он потянулся к кителю, висевшему на спинке стула. Полковник спокойно и пристально рассматривал нас и ждал. Неожиданно, вопреки разработанному плану, Иван Богатырь с угрозой выпалил:

— Господин полковник, мы прибыли для получения сведений.

И Иван шагнул к столу. То же пришлось сделать и мне.

— За какими сведениями? — спросил полковник спокойным и ровным голосом.

И снова неожиданное:

— Какие нам необходимы.

Лицо полковника стало бескровным. Медленно, грузно он поднялся, опираясь на широко расставленные руки, и с расстановкой проговорил:

— Вы что-то пу-та-е-те, господа.

В тот же миг полковник схватил лежавший на столе кортик и занес его. Богатырь отшатнулся. Я кинулся вперед, вытянув руку навстречу удару.

Я перехватил кортик, но тут же чуть не закричал от острой боли — нож распорол мне правую ладонь.

Я продолжал еще держать руку полковника, когда Богатырь, широко размахнувшись, тяжело ударил пистолетом в висок гитлеровца. Не выпуская из руки кинжала, полковник стал оседать. Взбешенный Богатырь нанес еще один удар. Моя ладонь, разрезанная почти до половины, хлестала кровью; я шарил глазами по комнате в поисках какой-нибудь тряпки, чтобы стянуть руку. Увидел, как Власов стукнул по голове вскочившего с раскладушки другого офицера и сунул в его маленький рот пакет первой помощи. Иван лихорадочно собирал со стола полковника бумаги, потом стал открывать ящики. Все это пронеслось перед глазами как в калейдоскопе, а в голове стучала одна мысль: как остановить кровь. Наконец, я увидел, что тумбочка, на которую мой взгляд натыкался не раз, накрыта белой салфеткой. Сорвав ее, замотал руку, сунул за борт мундира и только тогда огляделся более осмысленно. Полковник был мертв. Румынский майор — о чине можно было судить по кителю — лежал без сознания. Причем, засовывая кляп, Власов перестарался, и вытащить пакет изо рта майор не сможет, если и очнется.

Делать здесь больше нечего. Теперь дорога каждая, секунда. И я первым быстро направился к выходу. Мы вышли в приемную, но Богатырь вернулся обратно, взял со стола полковника пачку сигарет и догнал нас.

Часовой неторопливо прохаживался около крыльца и, завидя нас, опять вытянулся. И тут Богатырь, снова отчебучил номер. Не знаю, что это было — ухарство или стальная выдержка, но он, сунув в рот сигарету, подошел к часовому и протянул тому пачку, одновременно попросив огонька.

Сигарету часовой не взял, но зажигалку вытащил. Богатырь чиркал кремнем и прикуривал неторопливо, какими-то сверхзамедленными, нарочитыми движениями. У меня в душе закипала злость — Иван своим поступком подвергал нас ненужному риску.

Прикурив, Богатырь повертел зажигалку в руках и как бы нехотя вернул ее солдату. Румын тоже начал рассматривать зажигалку, пытаясь, видно, понять, чем это она заинтересовала немецкого офицера. А Иван — чтоб ему сдохнуть! — продолжал опасную игру. Он осторожно, почти нежно надвинул солдату его глубокую пилотку на самые глаза и только тогда медленно пошел от крыльца.

Моя рука за бортом кителя горела огнем, кровь — это чувствовал — продолжала течь, и салфетка так набухла, что рубашка прилипла к телу. Нужно было уходить, уходить немедленно!

Мы было направились в тот конец села, откуда приехали, но к нашему счастью, нас тут же догнали несколько машин, идущих по дороге к станции. Задний грузовик мы остановили и на виду у часового быстро забрались в кузов. Отъехав от села километра два, мы на ходу спрыгнули и, выждав минуту-две, пока машины скрылись, спустились в глубокий придорожный овраг и побежали сторону фронта. Спустя восемь-десять минут после того, — как мы оставили машину, по дороге пронеслась к станции набитая солдатами грузовая машина, а за ней легковая. Не знаю, может быть, это была погоня за нами — ведь в селе видели, как мы садились в грузовик.

Через полчаса мы уже были далеко от опасного района и смогли чуточку передохнуть, а заодно выложить Богатырю то, что было на душе.

Я прямо заявил Ивану: операция провалилась исключительно по его вине.

— Почему ты решил сыграть в Олеко Дундича? — поддержал меня Власов. — Почему ты думаешь, что тебе дозволено рисковать своей и нашими жизнями? Ради чего ты это делал?

Иван не стал и оправдываться. Видимо, он только сейчас стал ясно понимать, что произошло, и только сейчас, после наших упреков, смог взглянуть на свое поведение со стороны. Он лишь повторял:

— Виноват, ребята, виноват.

— Чего ты рисовался перед часовым? — добивался ответа Власов

Богатырь молчал, понимая, что мы правы. И действительно, мы ведь могли, выдавая себя за эсэсовцев или, в крайнем случае, угрожая оружием, попытаться увести с собой немецкого полковника и выполнить задание. Из-за выходки Ивана мы даже не сделали такой попытки. Сознаюсь, что с того времени мы с Сергеем Власовым стали иначе относиться к нашему другу, ушли куда-то восхищение, теплота и близость, хотя мы долго не признавались себе в этом.

Из вражеского тыла мы вышли глубокой ночью, использовав овраги и свой немалый заполярный опыт ползать у врага под носом.

Через полтора часа мы уже находились в штабе дивизии, откуда уходили на операцию, и сдали добытые бумаги. На другой день утром начальник разведотдела устроил разбор операции. Иван Богатырь подробно и точно рассказал все, как было, что произошло, и заявил, что в срыве задания больше всего виноват он.

Услышав это, майор вдруг спросил:

— А почему вы решили, что задание не выполнено?

— Мы не привели, как было обусловлено, командира полка, которого можно было взять без шума, — объяснил я.

— Да, но вы доставили документы.

Оказалось, что среди бумаг, захваченных нами в штабе румынского полка, были секретные приказы и донесения, рассказавшие командованию больше, чем мог бы сообщить пленный офицер. Такой поворот дела удивил и обрадовал.

Когда мы пришли к себе в избу, Иван неожиданно вытащил из-за борта кителя офицерский кортик, тот самый, что развалил мне ладонь.

— Ну что, возьмешь своего крестного?

— Возьму.

И я спрятал в чемодан на память нож с серебряной рукояткой и гравировкой на лезвии: «Великая Германия».

Прошло несколько дней. Я подлечил свою руку, и прибыли люди майора с той стороны. Они сообщили, что в румынском полку наша диверсия вызвала большой переполох. Начальник штаба румынского полка, которого мы стукнули и оставили с кляпом во рту, арестован: немцы посчитали, что убийство и похищение из штаба важных документов произошло не без его ведома. Полковника, как важную персону, увезли хоронить в Германию. Вместе с этими хорошими вестями разведка принесла и печальную новость — в руки гестапо попала и была замучена там наша проводница — Нина Петровна. Это сообщение тяжело сразило майора — он посерел, был молчалив и задумчив, отвечал невпопад. Мы догадались, что маленькая учительница значила для него больше, чем просто умная разведчица.

Операция «Румынский блюз» была закончена, и вскоре мы выехали в Москву.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ЧТО ТАКОЕ «НЕ ВЕЗЕТ»

Новый, 1943 год мы с Власовым встречали в Москве. Морозы стояли крепкие. В нашей маленькой гостинице было холодно, неуютно, и мы очень обрадовались, получив записку Богатыря с приглашением на праздничный вечер, тем более что на другой день нам предстояло проститься с Москвой и нашим другом. Прифрантившись насколько позволяло наше походное обмундирование, мы отправились по указанному Иваном адресу.

Ехали сначала на трамвае, потом на метро, долго шли пешком и, наконец, очутились в доме, где мы никого не знали, нас никто не знал, но ждали, как дорогих гостей.

Кроме Богатыря здесь были несколько парней лет по семнадцати, работавших на военном заводе, хозяйка квартиры, приветливая и еще не старая женщина, и добрый десяток девушек с того же номерного завода, что пареньки и хозяйка дома.

В этой сугубо штатской компании мы представляли армию и не без смущения принимали знаки внимания, положенные фронтовикам.

Девчата военных лет. У них не было нейлоновых блузок и узорчатых чулок. В передней рядком стояли подшитые валенки, а на вешалке наши шинели обнимались с короткими женскими стеганками. И танцевали девчата какое-то патефонное танго, и руки у них были сухие и шершавые. И не искрилось в новогодних бокалах шампанское — в граненых стаканах был налит спирт, разведенный водой. Но, как и теперь, били тогда московские куранты, и мы пили за то, чтоб пришло счастье, чтобы в наступающем году пришла победе.

А на другой день, 1 января 1943 года, мы поехали на Ярославский вокзал, сели в поезд, следовавший до Вологды, и на четвертые сутки высадились на станции Кола.

Здесь было белым-бело от снега. Раздобыв лыжи, мы с Сергеем резво побежали в сторону фронта. Заночевали на развилке дорог у артиллеристов, а на другой день попутной машиной добрались до родного Шпиля. Как сладко заныло сердце, когда я увидел наши невзрачные, занесенные снегом землянки, когда из дверей начали выскакивать знакомые разведчики. Вот, спрямляя путь, лезет через сугроб Дима Дорофеев, с радостным криком бросается навстречу Ваня Ромахин. Тут же бесом крутится и хлопает себя по бокам Петя Гришкин — Дудочка. В своем белом маскировочном халате нараспашку он до смешного похож на пингвина. Вот ждет очереди обняться степенный Дима Иванов.

Ребята искренне рады нашему возвращению и, не давая опомниться, засыпают вопросами:

— Ну что?

— Как съездили?

— Как там столица? Стоит?

Милые вы мои други!

Неуклюжие, неповоротливые в своих зимних доспехах и близкие, родные!

Но встреча встречей, а служба службой. Вот и сейчас, завидя капитана Терещенко, как всегда подтянутого, ладного, красивого, Дима Дорофеев вполне командирским голосом кричит:

— Станови-ись! Смирно!

И, приложив руку к ушанке, Дима стучит валенками навстречу офицеру:

— Товарищ гвардии капитан, взвод готов к выполнению задания!

А потом, кивнув в нашу сторону, весело добавляет:

— Тут, товарищ капитан, подкрепление бог послал. Заметно обрадовался нашему возвращению и капитан Терещенко.

— Вовремя прибыли, товарищи, — говорит он, пожимая нам руки. — Но разговоры потом, а сейчас приказываю отдыхать.

Минут через двадцать, когда разведчики отправились в очередной поиск за передний край, Терещенко зашел к нам в землянку и пробыл не меньше часа. Мы рассказали ему о своем путешествии на Донской фронт, а он — о делах в полку. Оказывается, наш взвод вот уже больше месяца делает попытки взять «языка» — и все впустую. Неудачи измучили ребят: разведчики измотали нервы, стали терять уверенность в свои силы, а это хуже всего. Капитан сказал, что он собирается просить командование на несколько дней отправить взвод разведки в дивизионный дом отдыха, чтобы поднять настроение у ребят, отвлечь их от невеселых мыслей.

Дима Дорофеев и другие разведчики вернулись угрюмые, злые, подавленные: и на этот раз поиск не удался. К обеду взвод был поднят по тревоге. Когда мы построились, начальник штаба полковник Каширский объявил, что командование полка дает разведчикам три дня на отдых и всякие личные дела.

— Думать о «языке» запрещается, — добавил капитан Терещенко, — и прежде всего приведите себя в порядок. Обтрепались, что смотреть стыдно.

Прошли три дня отдыха, но разведчики по-прежнему глядели невесело. Вечером взвод построился, чтобы получить задание. Капитан Терещенко, отдавая приказ, и не вспомнил о «языке» — взвод получил задачу наблюдать и слушать противника в районе высоты 168. Это было куда проще, и ребята заметно приободрились, хотя каждый из нас понимал, что Терещенко попросту удлиняет разведчикам передышку.

Высота 168 находилась за озером, а на пути к ней — почти посредине озера, чуть ближе к противнику — возвышался скалистый островок. На него-то мы и прицелились. Во-первых, оттуда было рукой подать до вражеской обороны, а во-вторых, там в расщелинах можно укрыться от минометного и артиллерийского огня. Мы провели на острове несколько ночей, а временами по двое, по трое ходили до самых заграждений противника, чтобы слушать его траншеи. На седьмую ночь трое разведчиков, спустившись на лед, чтобы идти к высоте, наметили на снегу телефонный кабель и следы. Они тянулись в сторону нашей обороны, а другим концом уходили к сопке Горелой. Мы решили, что к нашим позициям на Орлином гнезде по льду озера подобралась разведка противника с телефонной связью. Отправив двоих ребят предупредить командование, мы решили провод пока не трогать, а когда немецкие разведчики утром пойдут обратно, встретить их как полагается.

Ребята укрылись внизу в нише скалы, защищавшей от ветра, а мы с Ваней Ромахиным остались наверху. Пристально всматриваемся в темноту: в любой момент может появиться враг. Когда стало светать, мы заметили, что в мертвой зоне под высотой Орлиное гнездо у нашей обороны действительно находятся немцы, но не маленькая группа наблюдателей, а человек восемьдесят-сто. Сразу же выпускаем длинные очереди из автоматов, даем немцам понять, что обратный путь через озеро им отрезан. Но, к нашему удивлению, гитлеровцы не стали отходить. Казалось, они не придавали никакого значения тому, что за спиной у них появились русские автоматчики.

«Ага, — думаю, — нас не хотят принимать всерьез? Что ж, мы еще заявим о себе, не век же им торчать под нашей обороной!»

Небо посерело, и немцы задвигались. Посылаю Ромахина вниз привести ребят, но едва связной успел спуститься со скалы, как гитлеровцы открыли по острову густой минометный и артиллерийский огонь. На мое счастье, мины и снаряды рвались большей частью на южной и западной стороне островка, а на скалу, где я лежал, не упало ни одного снаряда. Я увидел, что с высоты Горелой навстречу своим разведчикам выходит большая группа немцев. Но их тут же загнал обратно огонь нашей артиллерии.

Однако немецкая рота разведки двинулась прямо на остров, а мой взвод не мог подняться из-за сильного огня, который гитлеровцы не прекращали ни на минуту. Цепь немецких солдат быстро подошла к острову, и, прячась за камнями, начала подниматься прямо на мою вершинку. Ни убежать, ни спрятаться. Один против целой своры. Ну уж коли отдавать жизнь, то подороже!. Жду еще пару минут и нажимаю спусковой крючок. Ужас! Затвор автомата медленно скользит в пазах. Понимаю, что виновата загустевшая на морозе смазка. Сорвав кольца с гранат, бросаю их одну за другой в фашистов. Становлюсь на лыжи, лечу к обрыву и — будь что будет — прыгаю вниз с высоты примерно пяти-шести метров на лед озера. Тут же чувствую сильный удар в спину и вижу красное небо, красный снег, красное озеро — все кругом красное. Оказалось, какой-то фриц запустил в меня ракетой. Спас меня плотный полушубок. Приземлившись на лед, я услышал треск сломавшихся лыж и, почти ничего не соображая, машинально побежал по направлению к высоте Горелой, занятой противником. Немцы, ослепленные ракетой, начала потеряли меня из виду, а потом начали палить в ту сторону, куда я должен был убегать, по их расчетам.

Все еще в каком-то ошалелом состоянии я добрался до самого подножья вражеской высоты, прошел немножко вдоль ее склона, а затем тронулся напрямик через свое минное поле к Орлиному гнезду. Как я выбрался из всех передряг того дня, не понимаю до сих пор. От ребят взвода я потом узнал, что стрелявшие в меня немцы спокойно ушли на высоту 168 без единой потери. Мои разведчики в это время сидели, затаившись в расщелине скалы, и не смели высунуть нос. Это они правильно сделали — их перещелкали бы как куропаток.

Через некоторое время ребята добрались до своих траншей, и только тут, отдышавшись и перекладывая в памяти случившееся, мы поняли, что излишняя самоуверенность и расчет на глупость врагов прямиком вели нас на тот свет, а спасла взвод только редкая и странная случайность, которая бывает один раз за войну.

Урок, который преподали нам фрицы в январе 1943 года на заснеженном скалистом островке, разведчики крепко запомнили и потом в подобных ситуациях вели себя в тысячу раз бдительнее, а главное с уважением относились к противнику, к его способности быть не глупее нас самих.

Конфузная и одновременно счастливая для нас стычка с немцами на островке не изменила намеченного плана брать «языка» с высоты 168, и мы продолжали подготовку к операции, проводили тренировочные занятия. Определили группу захвата: мы с Ромахиным, Иванов, Крылов, Гришкин и Верьялов. Первая тройка непосредственно захватывает «языка», а остальные обеспечивают безопасность с флангов. Группа прикрытия должна была засесть на островке против высоты 168 и находиться там до конца операции, действуя в зависимости от обстановки.

Вот и конец хлопотам. Сегодня в ночь — поиск. Значит, надо сделать все, чтобы ребята не думали о предстоящем деле, отдохнули, проветрили головы. Таков закон разведчиков. Тут на помощь приходит испытанное боевое средство — песни. Песни в тихой вечерней землянке не только отвлекали, но и давали подсознательную волевую зарядку, будили в человеке жизненную энергию.

Группа прикрытия ушла на островок, а мы шестеро собрались в большой землянке. Дима Иванов подстраивает гитару, и Николай Верьялов тихо запевает нашу любимую:

Вьется в тесной печурке огонь,

Не поленьях смола, как слеза…

Николай поет с заметным татарским акцентом, и оттого песня звучит еще трогательнее. Тихо, но дружно вступают наши голоса, из которых особенно выделяется высокий тенорок Дудочки.

…И поет мне а землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза.

Пальцы Димы Иванова, длинные и тонкие, плавно перебирали струны, и как-то не верилось, что они могут крепко сжимать кинжал. Потом пели опять грустную песню о разведчиках, сочиненную, должно быть, где-нибудь в землянке:

Закури, дорогой, закури.

А назавтра до самой зари

Не приляжешь, уйдешь опять

В ночь глухую врага искать.

На плечах поносилась шинель,

Впереди тебя ясная цель.

Вижу я по туману волос —

Много выстрелов ты перенес.

Потом мы долго сидели и молчали, думая каждый о своем, пока не пришел посыльный: «Явиться к начальнику разведки полка!»

Натягиваем белые маскировочные костюмы, берем оружие и выходим. В землянке у капитана Терещенко сидит начальник штаба полковник Каширский. Он-то и дает приказ — захватить контрольного пленного, особо подчеркивая, что командование полка давно не имеет свежих данных о противнике. Потом офицеры по-дружески желают нам удачи.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ЧП

Мы подходили к своему переднему краю, когда повалил густой снег и разыгрался сильный северо-западный ветер. Это нас не удивило и не встревожило: север остается севером, и пурга для него не диковинка. Однако, выбравшись из траншеи, мы ослепли — буран застилал глаза и все вокруг. Двинулись гуськом, почти касаясь друг друга.

Согласно намеченному плану, группа захвата должна присоединиться на островке к группе прикрытия к двадцати трем часам. А мы вот уже третий час кружим в непроглядной снежной пелене и не можем понять, где земля и где небо. Пробуем пустить ракету, но она, едва выскочив из ствола, тут же пропала в белесой мгле. Хуже всего угнетала неизвестность: где мы находимся в настоящее время? Может, в тылу противника, может, на ничейной земле, или, может, в своем тылу.

Не можем даже определить, что под ногами — лед озера или каменистый склон сопки, — все кажется ровным и гладким.

К четырем часам утра мы выбились из сил, но лечь и отдохнуть не могли — через несколько минут нас бы закрыло сугробами. Мы бредем, цепляясь друг за друга, бредем, не зная куда. Идущий впереди падает. На него валюсь я, на меня Ромахин. Иванов, чертыхаясь, держится за колено — оказывается, он наткнулся на колючую проволоку. Это был верхний ряд проволоки заграждения, почти полностью занесенного снегом. Минут двадцать нам потребовалось, чтобы откопать рогатку и установить ее происхождение. Она была немецкой, к тому же только гитлеровцы ставили пружинистую стальную проволоку, наша была железной, мягкой. А когда мы обнаружили подвешенный немецкий фугас, исчезли последние сомнения: перед нами — вражеская оборона. Решили, что упускать такой случай нельзя, тем более, что теперь мы знаем, в каком направлении надо отходить к своим. Расстояние от проволочных заграждений до траншей обычно не превышает пятидесяти метров. Пригнувшись, идем вперед. Ползти необходимости не было, так как снег по-прежнему валил густой стеной. В немецкую траншею попадаем несколько неожиданно, просто обваливаемся туда вместе со снегом. Слева от меня Иванов, справа Ромахин. Вдруг вижу, как Иванов бросается на дно траншеи и начинает возню. Одним прыжком подскакиваю, и тут же немец в маскхалате, освободившись на какое-то время из объятий Иванова, дает автоматную очередь. Ныряю под немца, чтобы, распрямившись, рывком выбросить его из траншеи, но в тот же момент получаю тяжелый удар по голове и падаю. Очнувшись, вижу, что около меня хлопочет Ромахин, а Иванов и Верьялов выволакивают фрица из траншеи.

Выбираемся из окопа и мы. Бежим следом и через минуту догоняем ребят. Они, поочередно меняясь, тащат немца на спине. Со стороны окопов — ни одного выстрела. Видимо, исчезновение часового еще не обнаружено, а его очередь из автомата осталась без внимания. Мало ли стреляют на войне?

Пурга начинала стихать, и, отойдя примерно с полкилометра, мы остановились передохнуть. «Язык» мешком лежал на снегу и почти не подавал признаков жизни.

Кто-то из нас, кажется Крылов, обеспокоенно откинул с головы фрица капюшон маскировочного халата и зло, с какой-то болью в голосе, выругался. Мы подскочили и обомлели, на шапке-ушанке сидела красная звездочка. Наклонившись над неподвижным телом, мы не могли глянуть друг другу в глаза, ибо поняли, что взяли своего.

Бессилие и злость, обида, чувство непоправимой и страшной беды — все это чередовалось в душе. Как же мы могли так тяжело ошибиться?

Но что-то надо делать? Мы подняли бесчувственное тело солдата и почти бегом понесли туда, откуда две минуты назад убегали.

Через час мы сдали «пленного» в санитарную часть второго батальона и не уходили до тех пор, пока врач не осмотрел солдата. Врач сказал, что ножевая рана, нанесенная солдату, смертельна и он вряд ли выживет.

Ножевая рана? Откуда? Я считал, что солдата кто-то из наших ребят стукнул по голове, чтоб не кричал. И вдруг ножевая рана?

— Это я его, — опустил голову Дима Иванов.

Что же выяснилось? Когда я свалился от удара прикладом, уставший за ночь Иванов, будучи не в силах справиться с часовым, пырнул его ножом. Сама рана была неглубокой, но, к сожалению, нож задел сонную артерию.

Как мы узнали, в санчасти солдат к вечеру пришел в чувство и перед смертью успел дать следователю показания, которые как-то оправдывали наши действия. Он сказал, что из-за сильной метели наблюдения не вел, прятался на дне траншеи, думал, что немцы в такую ночь не пойдут. Во всем виноват он сам, так как допустил на посту беспечность.

Тем не менее особый отдел полка взялся за расследование по всем правилам. Я понимал важность этого дела — такое ЧП случается не часто, но в то же время боялся, что майор Минутка станет сводить личные счеты. Ведь, если подходить формально, вины за убийство своего солдата вполне хватало, чтобы отправиться в штрафную роту.

Майор допрашивал меня дотошно и, как мне казалось, с некоторым злорадством, хотя другие офицеры полка искренне сочувствовали нашей беде. Показания наших разведчиков из группы захвата, рассказавших, как было дело, Минутка не особенно принимал во внимание, считая, что дружеские отношения не позволяют им быть объективными. И вся вина, естественно, ложилась на командира группы. А им был я. Спасли меня показания политрука роты, в которой служил погибший солдат.

Выяснилось, что политрук всего за несколько минут до нашего появления прошел по траншее и предупредил всех, кто стоял на посту, о том, что надо в такую погоду удвоить бдительность. Получил такое предупреждение и наш «пленный», но, пропустив политрука, опять сел на дно траншеи и задремал.

Следствие закончилось суровыми мерами. Командир второго батальона капитан Воробьев был понижен в должности, а командира роты военный трибунал отправил на три месяца в офицерский штрафной батальон на высоту Тюрпек. Все остальные, причастные к этому делу, в том числе и наша группа, отделались нервотрепкой. Однако моральное состояние разведчиков после этого рокового случая было подавленным. Мы ходили как потерянные, занимались с полным безразличием, раздражались по каждому пустяку и вообще, как заметили девчата-снайперы, глядели серыми волками.

Неожиданно взвод получил приказ — в полном составе отправиться в дивизионный дом отдыха, который располагался при медсанбате дивизии в двенадцати километрах от нашего Шпиля. Эта новость ошеломила. Мы ждали наказания, а тут в дом отдыха на десять дней! За какие же такие подвиги? Эти вопросы мучили ребят всю дорогу, пока мы шли на лыжах к дому отдыха. Там наши душевные мучения усилились еще больше. Нас разместили, в уютных финских домиках. Кровати были заправлены белоснежными простынями, деревянный пол чисто вымыт, мы сидели на стульях. В столовой все подавали в тарелочках, в стаканах. Мы ели борщ, пили кофе с молоком, тогда как в полку все службы из-за снежных заносов довольствовались на завтрак половинкой сухаря.

Все это — непривычная чистота и благополучие, бытовые мелочи, внимание дежурных сестер — в другое время сделало бы нас счастливыми, но сейчас попросту угнетало.

Под вечер, не найдя утешения в шахматах и книгах, все собрались в одном из домиков. Долго молчали, не решаясь высказать то, что было на душе. Наконец, Ромахин не выдержал:

— Слушай, Дудочка, — сказал он, обращаясь к Петру Гришкину, — тебе не кажется, что мы здесь едим не свой хлеб?

И вдруг заговорили все сразу, как это бывает иногда на колхозном собрании, когда каждый кричит свое, не обращая внимания на соседа.

— Хватит манной кашки!

— Отдохнули!

— Домой надо подаваться!

Решение было быстрым и единодушным.

На сборы понадобилось меньше тридцати минут. Мы объявили дежурной сестре, что уходим в полк.

— Почему? — удивилась та.

— Да так, знаете, не понравилось у вас: удобств мало и моря нет, как в Гаграх.

— Хоть бы до ужина остались! — растерянно засуетилась сестра, — На ужин сегодня компот натуральный клюквенный…

— Рады бы, — в том же серьезном ключе продолжал Серов, хотя в глазах его прыгали бесенята, — но и шамовка у вас не того, бедновата. Нам бы рябчиков с устрицами.

Сестра, по-моему, так и не поняла шутки. Попрощалась она сухо, не скрывая обиды.

Обратный путь к Шпилю прошли быстро и сразу собрались в «кают-компании». Придумать убедительное оправдание своему поступку мы не успели — пришел капитан Терещенко. Он хмуро осведомился:

— Почему здесь?

Объяснить самовольный уход из дома отдыха было нечем, и мы в несколько голосов стали просить капитана разрешить взводу поиск с захватом «языка».

— Та-ак, — протянул Терещенко, — значит, отдохнули?

— Отдохнули, товарищ гвардии капитан! — отрапортовал Ромахин.

— Ну-ну, — буркнул начальник разведки и вышел. Надо было чем-то заняться, и мы принялись чистить оружие с таким старанием, будто бы оно за истекшие сутки покрылось тройным слоем грязи и ржавчины.

К вечеру в землянку пришел замполит полка майор Рябич. Он курил с нами, интересовался настроением, спрашивал, что пишут из дому, а под конец сказал, что нам разрешат поиск, причем в самое ближайшее время, и что он лично уверен в успехе.

Поддержка майора Рябича очень обрадовала нас и подняла настроение.

Утром Терещенко объявил, что командование полка разрешает провести поиск для захвата пленного, но сегодня ночью на учебном занятии, приближенном к боевой обстановке, разведчики должны показать свои способности командиру полка.

Весь день готовились, а вечером вышли к маленькому озерцу, за которым стояла небольшая сопка. Мы знали — на ней сидят капитан Терещенко, подполковник Пасько и смотрят во все глаза. Сумеем ли мы подойти к высоте незамеченными на расстояние в 50 метров, как определялось условиями? Ромахин, Верьялов, Иванов, Гришкин и я должны были пересечь озеро и подобраться к условным траншеям противника. Время операции ограничивалось.

Начали движение не по озеру, а в обход двумя группами — мы с Ромахиным справа, остальные слева. Ползли быстро, но осторожно. «Противник» все время светил ракетами, но мы пока не видели красной ракеты, которая объявила бы, что обнаружены. Через полтора часа достигли подножья высоты и, растянувшись в цепочку, начали осторожно по глубокому снегу приближаться к «траншее», где находились часовые. Кончилось занятие тем, что подполковник был сбит с ног, а капитан дал красную ракету, уже падая на снег в объятиях Ромахина.

Довольные, мы разошлись по землянкам и спали куда спокойнее и крепче, чем в доме отдыха.

На другой день в новых хрустящих маскировочных костюмах и снаряженные по всем правилам разведки, получив кучу теплых напутственных слов и добрых советов, мы вышли на нейтральную полосу в районе высоты Орлиное гнездо.

Падал легкий снежок, лыжи бежали ходко, и мы быстро добрались через озеро на островок.

Отдых позволили себе недолгий, с десяток минут, простились с разведчиками из группы прикрытия и, съехав на лед озера, пошли к обороне противника. Время от времени останавливались и вслушивались в темноту.

Всего двадцать минут потребовалось, чтобы преодолеть 600 метров пути по озеру и достигнуть подножья высоты 168.

Хлопья снега, густые и липкие, падают почти отвесно. Мы осторожно продвигаемся вперед на коленях, все время ощупывая или разгребая руками снег — боимся наскочить на мину или фугас. По нашим расчетам, до проволочных заграждений осталось метров сто, когда снегопад вдруг поредел и мы прямо перед собой, метрах в пяти, не больше, увидели выложенную полукругом снежную стенку, а за ней две приплясывающие головы. Разведчики привыкли соображать быстро. Мы с Ромахиным разом вскакиваем и летим к окопу. Немцы от неожиданности совсем обалдели. Один из них выскочил из-за стенки и, расставив руки, словно собираясь ловить кур, закричал по-русски: — Куда, куда, куда?

Он совершенно забыл, что на его груди висит автомат, который действует куда убедительней, чем слово «куда». Куролов попал прямо в мои объятия. После удара рукояткой кинжала в область сонной артерии немец начал оседать. На помощь подоспел Иванов, и мы вдвоем поволокли его вниз. Другого гитлеровца закололи Ромахин и Верьялов. «Кудахтанье» нашего пленника, видимо, все-таки услышали в траншеях. Заработали нетолько автоматов и пулемет. Пули засвистели над нашими головами. Немец в сознание не приходил, и его волоком тащили теперь четверо: Ромахин, Иванов, Верьялов и Гришкин. Я бежал позади. Нам оставалось до островка метров триста, когда немцы открыли минометный июнь. Разрывы поднимали снежные кусты почти рядом с нами, но осколков не было слышно, воздух вокруг нас стал заметно теплее. Изо всех сил мы спешили к спасительному островку. Задыхаясь от бега, я почти ничего и вижу и вдруг неожиданно для самого себя с ходу влетаю в небольшую воронку. Ледяная вода моментально обжигает тело. Кое-как выбравшись на лед, пытаюсь бежать, но только еле-еле переставляю ноги. Вижу, что навстречу бегут двое ребят. Они подхватывают меня под мышки и волокут прямиком к острову, не обращая внимания на разрывы мин. Это Николай Ерофеев и Сергей Смирнов. Одна из мин хлопает неподалеку, и я замечаю, что ее осколки не обошли Николая и Сергея. Но они виду не подают и темпа не снижают. На острове тоже рвутся мины, только теперь они не страшны: мы в укрытии.

Меня раздели, растерли спиртом. Кто-то подает ватник, кто-то гимнастерку и брюки.

Быстро одеваюсь. Но что делать с валенками? Они — как железные, и нога не лезет. Пришлось разрезать голенища.

Через час, когда фрицам надоело швыряться минами, мы встаем на лыжи и уводим «языка». Группа прикрытия остается на островке до тех пор, пока мы с пленным не достигаем своих траншей.

Через полчаса у Орлиного гнезда нас встречают капитан Терещенко и девчата-снайперы.

Увидев немца, капитан не может сдержать радости и бурно поздравляет нас с успехом. В землянке он справляется о наших потерях. Докладываю, что потерь нет, если не считать легких осколочных ранений у Ерофеева и Смирнова.

Девчата засуетились вокруг раненых, допрашивая, что и где болит, но те смущенно улыбаются и отмахиваются: дескать, уже зажило.

Тогда Саша и Зина начинают хлопотать вокруг меня, раздобыли сухие валенки, портянки. Переодеваюсь и вдруг вижу, что мой Ваня Ромахин сидит на камне и как-то странно водит головой. Широко открытые глаза смотрят без всякого выражения.

Кидаюсь к нему:

— Что с тобой?

— Убит, — говорит Ромахин.

Сначала думаю — шутит, но, присмотревшись, вижу, что ему действительно плохо. Потом замечаю на его каске глубокую вмятину от пули. Осторожно снимаю каску. На голове Ромахина — огромная шишка и больше ничего. Однако он все время твердит, что убит, и не слушает никаких объяснений. Беру его руку и помогаю нащупать вмятину.

— Вот видишь, дырки нет, а потому ты не можешь быть убитым.

Иван вроде бы немного успокаивается, но тут же кричит, что он ничего не видит, ослеп. Объясняю, что такое случается и скоро пройдет. Заставляем Ромахина лечь, но он опять ничего не хочет слушать. Вызываем санитара роты, и тот подтверждает наши заверения. Тогда Ромахин затихает и валится на нары.

Фрица под конвоем отправляем в полк, а сами ложимся отдыхать в блиндаже второй роты, которая держит оборону на Орлином гнезде.

Утром покидаем высоту. Ромахина пришлось тащить па носилках. Он все еще ничего не видел после контузии, и на парня жалко было смотреть.

На Шпиле нас сразу же приглашают в блиндаж командира полка. Подполковник — в хорошем расположении духа, весело поздравил, расспросил о деталях операции и под конец сказал, что традиционный ужин откладывается на три дня, так как завтра разведчики приглашаются на концерт знаменитых артистов, приехавших в дивизию специально для выступлений перед фронтовиками.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ДЕВУШКА ИЗ ТБИЛИСИ

Мы готовились к концерту, словно к торжественному вступлению в Берлин. Подворотнички пришили так ровно и тщательно, что они выглядели белым фабричным кантом, пуговицы не гимнастерках по блеску соперничали с медалями. Валенки заменили сапогами, сверкавшими от ружейного масла. Побрились в этот день дважды — утром и под вечер, израсходовав зараз весь одеколон, специально приобретенный в лавке военторга.

За полтора часа до начала концерта засунули сапоги а вещевые мешки — мороз заставил надеть валенки, — стали на лыжи и споро отмахали двенадцать километров, отделявших Шпиль от медсанбата.

Просторный блиндаж, приспособленный для выступления артистов, был переполнен. Но, как оказалось, приехавший пораньше командир полка позаботился о нас — для разведчиков 28-го полка специально во втором ряду были поставлены две длинные деревянные скамейки, которые никто не смел занимать.

Вот не сцене появился конферансье и объявил, что концертная группа грузинских артистов из Тбилиси сердечно приветствует славных воинов Заполярья и передает свой горячий привет. Мы отвечаем шумными аплодисментами.

— Первый номер программы — «Танец арабской невольницы». Исполняет Людмила Кулагина.

И конферансье уступает место на сцене стройной красивой девушке в восточной одежде, с длинными ногами. Ее движения под дробь барабана то стремительны, то плавны. Я не разбирался и не разбираюсь в балете, чтобы оценить мастерство артистки, но только нам, не отрывавшим глаз от сцены, хотелось, чтобы танец продолжался бесконечно.

Аплодировали балерине неистово, причем больше всех старался наш ряд. Девушку вызывали еще и еще. И она, радостная и счастливая, раскланивалась, посылая нам благодарные взгляды.

Выступали певцы, танцоры, даже жонглер, и все, как говорят, имели шумный успех.

Вдруг ко мне подсел капитан Терещенкр и, кивнув на сцену, приказал:

— Иди туда. Я удивился:

— Зачем?

— Зовут, ну эта, как ее, балерина.

— Почему меня?

— Просит познакомить с настоящим разведчиком, — подмигнул капитан.

— Но что я там буду делать?

— Иди, иди.

За кулисами было так много народу, что я сначала растерялся. Потом, осмелев, громко спросил:

— Кто меня звал?

— Идите сюда, — раздался из угла девичий голос. Я щелкнул каблуками:

— Чем могу служить?

Балерина протянула руку и в свою очередь поинтересовалась:

— А вам что, очень некогда или просто не хотите со мной говорить?

Я смутился и промолвил:

— Да нет.

— Тогда выйдемте, здесь очень жарко.

Мы вышли на морозный воздух, и тут я увидел легкие санки командира полка.

— Обождите минутку, я сейчас.

Пробравшись к месту, где сидел командир полка, я шепнул:

— Товарищ гвардии подполковник, ваша лошадь застоялась, разрешите немного проехаться,

— Разрешаю, — улыбнулся Пасько. Я вылетел из блиндажа.

Мое предложение прокатиться привело балерину в восторг, и через минуту мы мчались по ровному полю озера. Комья снега из-под копыт летели в лицо, мы отворачивали головы, но всякий раз друг к другу, смущенно молчали, а потом Людмила как-то по-домашнему ласково попросила:

— Расскажите, как вы стали разведчиком?

— Это долго и неинтересно.

Мне хотелось говорить совсем на другие темы.

— Неправда, мне про вас говорили… — Людмила осеклась и, помолчав, спросила: — Вы любите свое дело?

— Нет. Войну любить нельзя.

— А вам страшно, когда вы там, у них?

— Когда как. К страху ведь тоже можно привыкнуть.

— Интересно, — сказала Людмила, — а я вот не привыкну. До ужаса боюсь мышей. Да вы не смейтесь…

И балерина заговорила о себе.

Родители ее были актерами, она с детства привязалась к театру, но до сих пор не уверена в себе и считает, что настоящей балерины из нее не получится. У Людмилы был муж, есть дочурка и очень много друзей.

Почти час длилась наша приятная прогулка в санках и неторопливый разговор о жизни.

В школе, как и любой мальчишка, я презирал девчонок; повзрослев, считал женщин слабыми и ненадежными существами, которым не стоит особенно доверять. А вот в этот морозный вечер в душу забралось совсем незнакомое дотоле чувство, неизмеримо большее, чем уважение. Короче говоря, я насмерть влюбился в балерину.

Через два дня на Шпиле состоялся традиционный ужин. Я старался скрыть от товарищей свое отношение к балерине, но получалось как-то так, что я все время оказывался возле нашей милой гостьи. Ребята, конечно, весело обменивались многозначительными взглядами и подмигивали: «Давай, мол, не теряйся!»

После ужина собрались в блиндаже полкового клуба, где давали концерт наши самодеятельные артисты.

Дмитрий Дорофеев прочитал стихи Ильи Эренбурга:

О, ты узнаешь русский гнев!

Я не Париж, не Дания.

И, вся от страха побледнев.

Ты будешь выть, Германия!

Потом «Швейк» на пару с Ерофеевым изобразили несколько сценок.

Вот «Швейк» — Гитлер с наведенными углем усиками и спущенным на глаза чубом обращается к своему портрету, за которым прячется, стоя на табуретке, Коля Ерофеев:

— Ну, Адольф, что же теперь делать?

— Меня снять, тебя повесить, — отвечает портрет.

А вот два солдата в траншеях ведут между собой разговор.

— Послушай, Адольф, чего же ты обижаешься на карьеру? Фюрер тоже начинал с ефрейтора.

— Сам ты скотина, — отвечает Адольф-Ерофеев. Сценки вызывают взрывы смеха. Смеется и Людмила.

В тот вечер мы много танцевали под баян, который без устали терзал все тот же Николай Ерофеев. Танцевали в шести километрах от передовой.

Было за полночь, когда мы с Людмилой встали на лыжи, и я провожал ее все двенадцать километров. Прощаясь, договорились, что будем по возможности встречаться в свободное время. Но, к сожалению, такого времени ни у меня, ни у нее в ближайшие дни не оказалось.

Дело в том, что нам подвалила удача. Наблюдая за обороной противника, мы установили, что стык между высотами Стог и Верблюд немцы, по существу, не охраняют и лишь держат лощину под прицелом со своих опорных пунктов. Тихой снежной ночью наша пятерка (Ромахин, Ерофеев, Гришкин, Михаил Сырин и я) сумела пробраться в ближние тылы фрицев. За несколько часов мы обнаружили и нанесли на карту две вражеские батареи.

На следующую ночь снова сходили к немцам той же дорогой — потребовалось уточнить и проверить некоторые данные. Задание было выполнено без всяких приключений, если не считать совершенно нелепого случая с нашим уважаемым Петром Тришкиным.

Мы подбирались к стыку высот, когда пошел густой снег, началась метель. Дудочка, с утра смурыгавший носом, вдруг раскашлялся. Я шикнул, но Гришкин ничего не мог поделать с собой, как ни старался — кашель душил его. Приказываю ему возвращаться в свои траншеи.

Петр понимающе кивает и через минуту пропадает в снежной пелене.

Вернувшись на другой день, мы от самого же Дудочки узнали историю о том, как он взял пленного и сам был пленен поваром второго батальона.

— Ну топаю себе, направление вроде бы верное, — неохотно выдавливает Дудочка. — Да снежище, ветер, сами знаете, глаза застилает. Стану спиной, дух перевести, и опять помаленьку топаю. Долго шел, только вдруг слышу: похрапывает кто-то рядом, обернулся — прямо на меня прет что-то белое и громадное. Тут и мой кашель пропал. Прыгнул в сторону. Лежу, а мимо, смотрю, лошадка трусит, за ней в санках человек, весь белый от нега, согнулся крючком и застыл, как на картинке. Хрен его знает — иль наш, иль немец.

Ну и пристроился я сзади на полозья — лошадка-то нашу сторону прет. Возница на передке не шевелится. Пошарил в санках: термосы, в каких немец супы на передовую возит, винтовка. Ага, думаю, стало быть, суповоз в пурге заплутался. Я его, голубчика, вместе с ужином сейчас к своим представлю. Только это подумал, слышу: «Руки вверх!» Гляжу, лошадка стоит около дверей батальонной кухни, а рядом с санями повар карабин вскинул, вот-вот стрельнет. Гришкин умолк.

— Что ж дальше-то, Петя?

— А ничего интересного. Разобрались, что к чему. Но, как мы узнали, повар и солдаты, дежурившие по кухне, прежде чем разобрались, дали Гришкину несколько увесистых оплеух за строптивость и неподчинение приказу.

Пленный гитлеровец, доставивший себя и Гришкина в расположение нашего полка, дал ценные сведения о размещении вражеских подразделений. Он действительно возил питание на передовую и, курсируя от кухни до опорных пунктов, знал немало.

Не успели мы передохнуть после вылазки в тыл, как взвод получил задание — патрулировать нейтральную полосу между пограничными постами и левым флангом обороны дивизии. Таким образом, надежда на встречу с Людмилой опять лопнула.

Однажды вечером, когда мы уходили нести патрульную службу, Ромахин попросил оставить его с дежурным отделением.

— Натер ногу. Боюсь, как бы хуже не было, — и Ромахин с готовностью взялся снимать валенок, чтобы показать натертую пятку.

— Ладно, оставайся, — разрешил я. Утром, поставив лыжи, я зашел в свою землянку, собираясь будить Ромахина, и обомлел.

В землянке, воткнув в дощатый стол локти и зажав голову ладонями, сидела Людмила. Увидев меня, она сердито отвернулась.

— Это вы? — пролепетал я в растерянности.

— А вы будто бы не знаете? — сердито отозвалась она.

— А что случилось? — с тревогой спросил я.

— Неужели вы и вправду ничего не знаете?

— Я ничего не понимаю.

Оказывается, Ромахин со своими неизменными друзьями Гришкиным и Ивановым, желая избавить меня от душевных мук, не оставшихся для них секретом, в буквальном смысле похитили балерину и привезли на Шпиль.

Я поднялся, чтобы разыскать и наказать виновников за хулиганство, но она сказала, что ребята осознали свою вину и даже предлагали отнести ее обратно на руках.

— А как же все-таки они вас похитили?

— Очень просто. У нас шло собрание. Меня вызвали из палатки. На улице в темноте ко мне подошли трое, набросили на голову шубу, подняли на руки и понесли. Сначала я очень испугалась и закричала. Но потом узнала голос твоего связного.

Как выяснилось, Людмилу Кулагину похитители тащили 12 километров на волокушах для станкового пулемета, а доставив на Шпиль, перепугались и едва уговорили Людмилу не подымать шуму до моего прихода. Добавлю, что виновники, чувствуя неладное, ушли за передний край с отделением Николая Верьялова и более суток не попадались мне на глаза.

Весь день Людмила провела у нас в гостях. А к вечеру я попросил капитана Терещенко отпустить меня на прощальный концерт грузинских артистов в медсанбате. Капитан дал разрешение. На другой день утром труппа, а с ней и Людмила Кулагина, уехала на другой фронт.

Много лет я бережно хранил нашу дружбу и, получая на фронте ее теплые письма, отвечал не менее теплыми посланиями. Но судьбе было угодно устроить так, что мы встретились только один раз. Это произошло в 1946 году, когда к нам в часть приехала уже известная балерина Кулагина. У нее была своя жизнь, в которой мне осталось место полузабытого знакомого.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ВИЗИТ НА ВЫСОТУ ЧЕЛНОК

В конце апреля наш полк был отведен на отдых в район реки Западная Лица и находился во втором эшелоне до середины июня.

Лето в 1943 году было теплым, почти жарким, и разведчики купались, загорали и порой совсем забывали, что идет война. В середине июня полк получил приказ занять старые позиции, и мы снова оказались на Шпиле. Наши землянки находились в идеальном порядке. Разведчики, занимавшие их, были аккуратными парнями и позаботились о тех, кто придет на смену.

Сразу же мы начали изучать немецкую оборону и определили, что перед нами уже другие части. Не было «очкастого» фрица, выбивавшего из ручного пулемета плясовые мелодии, не было и немецких разведчиков, предложивших нам нейтралитет и таскавших листовки в пещеру на «нейтралке».

Все пришлось начинать сначала, а в первую голову надо было брать контрольного «языка».

Мы стали выискивать слабые места в обороне врага, чтобы наметить объект и начать подготовку к захвату пленного. Дни стояли жаркие, даже в низинах трава выгорела, стала коричневой и нередко воспламенялась от зажигательной пули. На ничейной земле всегда было душно от дыма, земля местами почернела, обуглилась, и как только на таких черных пятнах немцы засекали наши зеленые, обшитые травой и мхом, костюмы, то сразу же начинали очередной огневой сабантуй, от которого не каждому из нас удавалось улизнуть невредимым.

Лето в Заполярье — самое трудное время для поиска. Солнце, не скрываясь за тучи, светит порой по нескольку суток подряд, и если ты в это время в разведке, то прежде всего думай, как укрыться, слиться с землей. Если у тебя не хватило терпения и ты быстрее чем надо подтянул ногу или резко приподнял голову, то это движение может стать последним, а задание невыполненным.

Через два дня мы вышли на операцию. На этот раз проникнуть во вражескую оборону было решено на самом укрепленном участке, в районе высоты Челнок, всего лишь в 800 метрах от нашего переднего края. В группе захвата — четверо: Ромахин, Верьялов, Ерофеев и я. Остальные располагались недалеко от проволочных заграждений, готовые в любую минуту открыть огонь.

В центре высоты Челнок оборона была укреплена настолько, что нечего было и думать проникнуть сквозь шесть рядов колючей проволоки на рогатках и две спирали Бруно. Но вот правый фланг обороны немцев на высоте Челнок упирался в озеро. Его каменистый берег мы и выбрали для того, чтобы пробраться в глубь обороны противника, а оттуда по ходам сообщения подойти к любой точке переднего края за спиной немцев, сидящих в окопах.

Решаем, что все шестьсот метров вдоль проволочного заграждения, за которым стояли гитлеровские часовые, надо одолеть, пока солнце светит с востока, то есть немцам в глаза.

Выход назначили на вечер, если, конечно, можно называть вечером время, когда солнце светит вовсю, и не думая закатываться. Группа прикрытия ушла часа на три раньше, чтобы занять условленные позиции. Наши маскировочные костюмы, сделанные из мха и травы, походили на меховые шубы. Примерно полкилометра мы прошли быстро и незаметно, но вот оставшиеся 200 метров до проволочного заграждения ползли шесть с лишним часов. Прежде чем подтянуть ногу или переместить руку, приходилось внимательно осматривать участок земли, чтоб не стукнуть камнем, не хрустнуть стебельком. Нельзя разговаривать даже шепотом, нельзя сопеть и делать глубокие вдохи и шумные выдохи.

Скосив глаза вправо, я увидел, что немецкий часовой у дзота щурится от ярких лучей солнца, то и дело козырьком прикладывает к лицу ладонь, осматривая сектор наблюдения. Мы ползли на расстоянии двух метров друг от друга. Каждый знал, что малейшая его оплошность сразу же вызовет тревогу у немцев и те незамедлительно прошьют подозрительное место автоматной очередью. Это обстоятельство держало нас в величайшем напряжении. Почва вдоль проволочного заграждения не была одинаковой по цвету. Когда до цели оставалось метров сорок, встретились совершенно голые черные камни, на которых наши зеленые шубы отчетливо выделялись, но, к счастью, мы уже прошли зону наблюдения часовых.

Миновав опасное место, мы начали подниматься по отлогому склону к видневшейся впереди траншее. Это был ход сообщения с передним краем. Удивил идеальный порядок, траншея была даже посыпана желтым песочком, словно фрицы специально ждали гостей.

Первым в траншею спрыгнул Николай Ерофеев, за ним я, потом Верьялов и последним — Иван Ромахин, который должен был обеспечить прикрытие на случай появления немцев со стороны землянок.

Глубина хода сообщения, по которому мы продвигаемся, менее человеческого роста. В нишах аккуратно сложены обоймы с патронами, пулеметные ленты и автоматные магазины, кучками лежат гранаты с деревянными ручками. Вот и последний поворот. В ячейке у дзота видим голову часового. Немец тихо мурлыкает — что-то напевает. Николай Ерофеев подкрадывается вплотную и, встав за спиной немца, совершает непростительную ошибку. Вместо того, чтобы молча, быстро обхватить фашиста сзади и зажать ему рот, глупо предлагает:

— Хенде хох! Руки вверх!

Услышав такую команду, немец резко поворачивается и столбенеет. Николай тоже с любопытством рассматривает фрица. Но вот у того испуганно округляются глаза, и фриц дико кричит. Не выдержав, я отталкиваю Николая, чтобы вскочить в узкий ход ячейки, но Ерофеев неосторожным движением выбивает из моей руки кинжал. Не знаю почему, прежде всего я наклоняюсь и шарю в пыли, чтобы найти его. Но пока мы с Николаем мешаем друг Другу, фриц, опомнившись, хватается за автомат, висящий на груди. Я успеваю выстрелить в ноги немца, и он валится, как мешок с картошкой, на спину Ерофеева. Николай тут же убегает по траншее.

Вместо того, чтобы бежать следом, я продолжаю искать кинжал. В то же время неподалеку стучит автоматная очередь. К счастью, она проходит вскользь и только снимает с меня сзади одежду. В первую минуту мне становится стыдно. Прикрывая руками обширную дыру в брюках, кричу Верьялову: отходить! — но он ждет меня, стреляя из автомата по немцам.

Бежим по ходу сообщения. Достигнув места, где несколько минут назад влезали в траншею, кубарем скатываемся по склону сопки и укрываемся за выступом скалы. Там уже тяжело дышат около пленного Ерофеев и Ромахин. Успеваем в обрез — тут же начинают густо рваться мины. Две часа фрицы не дают нам высунуть носа.

Пленный стонет и вздрагивает от разрывов. Кое-как перевязали его раны, и «язык» понемногу стал успокаиваться, поняв, что нужен живым.

Еще через два часа немец был доставлен нами на высоту Орлиное гнездо.

Связавшись по телефону со штабом полка, мы доложили о выполнении задания и о потерях: двое разведчиков из группы прикрытия, попав под минометный огонь, были убиты и трое легко ранены.

Командир дивизии генерал-майор Худалов объявил нашему полку благодарность за взятие «языка». Весь личный состав взвода был представлен к боевым наградам. Это в какой-то мере вернуло взводу разведки славу, порядком подорванную весенними неудачами.

Несколько дней после операции мы изучали новое автоматическое оружие, затем снова начали выходить за передний край и чаще всего с девчатами-снайперами, которые довели свой общий боевой счет до трех десятков убитых гитлеровцев.

Однажды мы выходили за передний край всем взводом. В головной дозор в паре с Димой Ивановым я назначил Петра Шестопалова, высокого, несколько неуклюжего парня, пришедшего во взвод зимой, когда мы с Власовым выполняли задание на Донском фронте.

Разведчики прозвали Шестопалова Рашпилем и не столько за рябое лицо, сколько за неровный колючий характер. Но ребята прощали ему многие грубые выходки и резкость, потому что знали: мать и две сестренки Петра замучены фашистами на Украине. Рашпиль был единственным, кого, не разыгрывали во взводе, хотя причин для того, чтобы посмеяться над ним, было множество. Он, например, как гоголевский Плюшкин, копил всякую мелочь, начиная от завалявшегося сухаря и кончая сахаром в махорочной крошке.

Так вот, когда я назначил Шестопалова в головной дозор, он во всеуслышание заявил:

— Ни в какой дозор я не пойду.

— Почему?

— А кто будет охранять меня?

Секунду спустя фигура Рашпиля уже замелькала между кустами: он увидел, что я расстегиваю кобуру пистолета. Позднее мы узнали, что Шестопалов явился прямо к полковнику Каширскому и попросился в любую стрелковую роту.

Узнав, в чем дело, полковник тут же дал Рашпилю десять суток гауптвахты. Петр отбыл наказание и, явившись в большую землянку, сразу высыпал на стол содержимое своего вещевого мешка, давая понять, что виноват и отныне начинает новую жизнь.

— Берите, ребята, ешьте… — объявил он и улегся на свое место. Видно было, что парню стыдно и очень жаль продуктов, хотя бы и попорченных.

К столу подошел Ромахин. Он поочередно брал в руки тот или иной предмет, показывал его для всеобщего обозрения, цокал языком и пытал у Шестопалова:

— Неужели, Петро, все это ты отдаешь нам?

— Отдаю, — хмурился тот.

— И бесплатно, за так? — не унимался связной.

— За так, — кивал Петро.

Раздался такой хохот, что земля посыпалась из щелей настила. Заметив меня, Рашпиль вскочил и по всей форме доложил, что без нас ему некуда податься, он просит оставить его во взводе и дает слово оправдать доверие.

Петр Шестопалов стал неплохим разведчиком, но копить съестное продолжал. Такое, говорят, превращается в привычку, если человеку пришлось хоть раз в жизни долго быть наедине с голодом.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

РАЗВЕДКА БОЕМ

Бежит в испуге орда злодейская,

Земли не чуя под собой, —

Идет десятая, идет гвардейская,

Идет бесстрашная с врагами в бой!

Эту песню о 10-й гвардейской стрелковой дивизии, сложенную самодеятельными поэтами и композиторами, пели солдаты и на марше, и в землянках. Она звучала бодро и весело. Ведь шел 1944 год, год, когда в нашей победе уже не оставалось сомнений.

Войска 14-й армии, действующие на Мурманском направлении, готовились к решающим наступательным боям.

1944 год для нашего взвода разведки начался удачно. В течение января и февраля мы взяли трех «языков», причем почти без потерь, и в середине марта командование предоставило разведчикам пятидневные отпуска, которые мы решили провести в Мурманске.

Город почти весь был разрушен. На каждой улице мы видели пепелища и груды развалин. Фашистская авиация, правда редко, но продолжала налеты. Мы не любили и, честно скажу, панически боялись гула авиационных моторов и свиста бомб. Мы могли без страха и даже с улыбкой войти в землянку к немцам, могли спокойно жевать сухари под ураганным артиллерийским огнем, но самолеты — это не тот табак: во время воздушных тревог и бомбежек, довольно равнодушно воспринимаемых горожанами, наши нервы не выдерживали. Думаю, что трусили мы от незнакомого и поэтому гнетущего состояния беспомощности. Стыдно сказать, но, опасаясь налетов, а заодно и позора, мы ушли из города остановились в поселке Дровяном, где у нас нашлись знакомые.

Денег у нас, отпускников, было сравнительно много, но купить что-либо на них оказалось делом нелегким. В те годы господствовал натуральный обмен, а эквивалентом всех цен являлась буханка черного хлеба. Мы, фронтовики, мало что смыслили в коммерции и, наверное, испортили бы себе отпуск, если бы не два бидона водки, накопленных разведчиками за счет «законных» фронтовых стограммовой. С помощью наших знакомых мы быстро поменяли водку на продукты и все пять дней прожили безбедно, даже помогли с питанием приютившим нас людям.

Вернувшись в полк, мы получили задание выявить новые огневые точки в обороне врага и почти каждые сутки лазали на передний край в разных местах, терпеливо сидели в снегу перед окопами гитлеровцев. Но точки все никак не выявлялись.

Так незаметно наступил май. Земля, освободившись от снега, снова стала союзницей разведчиков, и мы качали подумывать о поиске с захватом «языка».

Наконец, было решено забраться во вражеские траншеи на высоте 168, которая находилась прямо за озером. Лед уже сошел, по утрам поверхность озера сильно парила, и вот, выбрав день, Власов, Верьялов и я сели в резиновую лодку и поплыли, разматывая за собой тонкий и прочный шнур. Перед тем условились: если мы трижды дернем шнур, то Ромахин и другие разведчики быстро подтянут нас обратно. Греб Верьялов. Весла опускались неслышно, без всплесков. Мы с Власовым, изготовив автоматы, напряженно вглядывались в сине-молочную пелену тумана. Благополучно одолели 600 метров, разделяющих берега, и причалили возле больших камней.

Только замаскировали в кустах лодку, глянули назад — и растерялись: озеро уже не парило, его поверхность была чистой и гладкой как зеркало. Что делать? Мы видны, как глухари на снегу, и некуда спрятаться. Как шальные прыгаем в лодку и начинаем сигналить, ожидая, что вот-вот грохнут выстрелы. Проходит минута, другая. Лодка бежит крейсером. Еще минута, и мы на своем берегу. Считаем, что немцы прошляпили, а нам повезло.

На следующее утро, но часом раньше повторили рейд и на сей раз благополучно добрались до ближайшего дзота. Когда мы, вытащив кинжалы, вошли туда, трое немцев дулись в карты. Увидя нас, они словно окаменели и не двинулись с места. Двое из них так и остались лежать там с картами в руках, а третьего, с кляпом, во рту, мы отнесли в лодку. С высоты 168 не раздалось ни одного выстрела. Как выяснилось потом из показаний немца, наши картежники собрались в дзот с трех разных постов, и мы, по существу, сняли все наблюдение.

Когда мы доставили немца в полк, нам даже сначала не поверили: взять «языка» из чужого дзота без всяких потерь и почти без шума — такое случается не часто. Но когда фриц-пленный подтвердил, что он с высоты 168, и дал путные сведения, нас засыпали поздравлениями. Традиционная треска на ужине в честь разведчиков показалась нам особенно вкусной. То ли она шла под настроение, то ли расстарался повар.

Потом снова потянулись обычные фронтовые будни, занятия, дежурства на «нейтралке» и в редкие погожие летние вечера даже волейбольные бои на кривой каменистой площадке.

В июле взвод получил приказ готовить разведку боем. Операцию намечалось провести силами второй стрелковой роты и взвода разведки на высоте Стог. Эта сопка на правом фланге имела сильную оборону с крытыми траншеями и множеством огневых точек.

Командира второй роты лейтенанта Горобца мы все хорошо знали, так как не раз пользовались его гостеприимством.

Это был высокий, крупного телосложения человек с большими натруженными руками. Немного наивный и добродушный, он пользовался всеобщей любовью солдат, и не только второй роты. Его уважали в полку как честного и добросовестного офицера, а солдаты любили, как отца, за чуткость и внимание. Родом лейтенант был из Белоруссии. В деревне под немцем у него остались мать, отец и два маленьких брата — и лейтенант становился порой задумчивым и невеселым. Командиром роты его назначили совсем недавно — до того он был взводным, — но Горобец в самое короткое время так подтянул роту, что она заняла одно из первых мест в полку по боевой и политической подготовке.

Разведка боем — дело сложное и дается нелегко, порой ценою значительных потерь. Если плохо подготовиться, то подразделение в таком бою может потерять и больше половины личного состава. Необходимо было тщательно изучить подходы к опорному пункту, а особенно пути отхода. Каждое отделение должно знать, куда отходить после того, как рота побывает в траншеях. Не дай бог, если отход превратится в бегство — тогда не избежать тяжелых потерь. Мы провели несколько дней и ночей перед обороной немцев, намечая пути, по которым пойдет рота.

Незадолго до начала операции меня неожиданно вызвал командир полка. У него в блиндаже сидел незнакомый мне лейтенант.

— Знакомьтесь, — сказал подполковник, — это новый командир вашего взвода. Вам, старшина, приказываю сдать взвод и немедленно отправиться в штаб дивизии.

Я стоял как потерянный, гадая, в чем дело.

— Для чего в штаб, товарищ подполковник?

— Там узнаете.

Сдача дел отняла меньше часа. Наш новый командир мне не понравился. Даже лицо его, крупное, мясистое, внушало антипатию. К тому же он сразу повел себя высокомерно: начал хвастаться, что окончил трехмесячное офицерское училище в Беломорске и что поставит в полку разведку как надо.

Мне захотелось на чем-нибудь подловить лейтенанта, сбить с него спесь. Но было не до того — я знал, что в дивизию по пустякам не вызывают, и побежал собираться. Надел свой армейский бушлат, забросил за спину вещевой мешок, взял автомат и отправился прощаться с ребятами. Они вызвались провожать и шли до самой реки, а Ваня Ромахин увязался до штаба дивизии, решив все-таки узнать, куда посылают его командира. Он успокоился и отбыл на Шпиль лишь после того, как взял с меня обещание — если пошлют на стоящее дело, то непременно захватить и его.

Начальник отдела разведки дивизии прежде всего приказал мне раздеваться и, вызвав связного, попросил принести чаю.

Выдержав паузу, капитан сказал:

— Слушай, Бородулин, тебе предстоит необычная прогулка.

— Какая?

— Понимаешь, это совсем не то, к чему ты привык.

— А какое все же задание? — настаивал я.

— Рейд в глубокий стратегический тыл противника с совершенно тихими полномочиями.

— Но это же знакомое дело, — я пытаюсь вызвать капитана на большую откровенность.

— Я ж говорю, это совсем не то, — чуть сердится капитан. — Ну, ладно. Думаю, что труса не сыграешь, не откажешься. Да, ты с парашютом прыгал?

— Прыгал.

— Тогда слушай. Полетите самолетом и прыгнете вот в этом районе.

Капитан достал карту и ткнул пальцем в точку.

Речь шла о задании, которое составляло большую военную и государственную тайну.

Через два дня приехали два армейских разведчика. Один из них — старший лейтенант — стал командиром группы. Вечером мы погрузились на самолет и поднялись в воздух, а минут через сорок выбросились над пустынными сопками.

Старший лейтенант приказал закопать парашюты и, сверившись по карте и компасу, повел на северо-запад.

Больше суток мы кружили по сопкам, пока, наконец, не обнаружили расположенный в лощине поселок. Это и была какая-то серьезная немецкая база, которую разыскивал старший лейтенант.

Три дня, замаскировавшись на вершине одной из сопок, мы сидели и наблюдали за всем, что делалось вокруг. На мой взгляд, на базе ничего не происходило — только заметил, что зона поселка усиленно охраняется. На четвертую ночь услышали далекий гул самолетов, стрельбу зениток, потом в концерт включились пулеметы, автоматы, минометы. Там, километрах в девяти от нас, шел бой. Он продолжался весь день.

Когда стрельба затихла, старший лейтенант сказал, что пора уходить.

Потом мы шли по тундре на восток. Припасы кончились, и последние дни все трое мы питались только ягодами и грибами, причем больше ягодами, потому что без соли ни вареные, ни сушеные боровики не шли даже голодный желудок.

К своим, усталые до беспамятства, голодные, оборванные мы выбрались на шестые сутки.

Я так и не узнал, в чем заключалась цель операции. Старший лейтенант доложил в дивизии, что задание выполнено, а мне сказали, что можно возвращаться в полк.

К этому времени подготовка разведки боем была закончена. Ее решили провести в последних числах августа.

Наш новый командир взвода после первого же выхода за передний край, в котором разведчики были замечены и подверглись обстрелу, больше траншей не покидал, чем сразу же подорвал свой авторитет. Чтобы быть командиром, надо уметь самому выполнять всякую черновую работу, иначе ты не командир.

Августовским вечером командир полка объявил приказ перед строем второй роты, на правом фланге которого стояли 18 разведчиков. Тут же были девчата-снайперы — им поручалось выносить раненых. Оказался а строю и мой старый знакомый Виктор Фомичев.

И вот произошла несколько глуповатая сценка, испортившая мне настроение. Мы вытянулись по команде «Смирно!», когда Фомичев, стоявший за спинами девчат, что-то сказал им такое, от чего они задвигались и начали перешептываться.

Подполковник, отдававший приказ, заметил это и оборвал речь.

Наступила такая тишина, что слышно было, как люди дышат.

Командир полка, подойдя к нам на правый фланг, властно приказал девушкам и Фомичеву покинуть строй.

— Не умеете вести себя, — раздраженно сказал он. — Отстраняю вас от операции.

Фомичев и девчата, не ждавшие такого оборота дела, растерянно вышли из строя и встали в сторону, как чужие.

И вот рота, отделение за отделением, стала выходить за бруствер. Она должна была обогнуть болотистую лощину и выйти к высоте Стог с фланга. Двенадцать разведчиков нашего взвода уходили с ротой, чтобы действовать в ее составе.

Пятеро остались. Они чуть позднее вместе со мной проберутся к опорному пункту немцев напрямик. Мы должны ворваться в немецкие траншеи первыми.

Подполковник Пасько сказал, что сам он останется в траншеях и обеспечит поддержку огнем. Потом подозвал меня, лейтенанта Горобца и назвал время артиллерийской подготовки и атаки — 5 часов утра. Я упросил командира разрешить Фомичеву идти с нами.

Настало время выходить. Витя Фомичев молча стоял в траншее, но весь его вид говорил, что парень вне себя от обиды. И тогда я, отдавая команду, первым называю Виктора. Он сначала как-то сжался, затем, не сказав ни слова, тронул меня за локоть и пружинисто, одним прыжком бросился через бруствер.

Потом все время, пока мы шли, ползли, стояли, прислушиваясь, я чувствовал рядом с собой Виктора Фомичева, молчаливого и благодарного. Кроме Фомичева, со мной неизменный Ромахин, Николай Ерофеев, Сергей Смирнов, Михаил Сырин.

Через два часа мы достигли своего рубежа и залегли метрах в сорока от проволочного заграждения немцев. Земля перед нами изрыта, исковеркана взрывами. Мы лежим за небольшим выступом скалы, невидимые противнику. До начала артиллерийской обработки еще часа четыре, и мы, кто как может, устраиваемся спать. Все, кроме часового.

Не спится и мне, в голову все время назойливо лезет нелепый случай в строю.

Едва забрезжило, как я поднял ребят. Скоро атака. Остаются считанные минуты. Мы кладем автоматы перед собой. Даю команду приготовиться. В ту же минуту громовой удар потрясает воздух.

Нашей пятерке надо идти следом за разрывами снарядов, чтобы успеть проскочить проволочные заграждения до того, как немцы откроют заградительный огонь.

Вскакиваем, несемся что есть духу к проходам, проделанным нашей артиллерией в проволочных заграждениях. Только успели проскочить — ударили разрывы заградительного огня.

Справа слышно «Ура!» — это пошла вторая рота, и там же, справа, из вражеских траншей навстречу атакующим выбросились длинные языки пламени — фашисты применили огнеметы. Мы принимаем влево и успеваем увернуться от огневых струй. На ходу бросаем гранаты в траншеи и прыгаем следом.

Черт возьми, в окопах — никого! Бежим вдоль по траншее, стреляя из автоматов. И вдруг выстрелы нам спину. Вот в чем дело! В окопах всюду вырыты лисьи норы, прикрытые броневыми щитами, а в них немцы. Выбить их оттуда нет возможности, и мы совершенно бессмысленно несем потери. Наша артиллерия обрабатывает уже вторую линию траншей, а мы ведем проигрышный бой в первой.

Видим, как несколько солдат из роты Горобца, пытаясь отойти, перелезают через бруствер и все до единого валятся под огнем пулеметов.

Наша группа вскакивает в один из дзотов. Он пуст. Но амбразура его достаточна велика, чтобы пролезть человеку. Первым протискивается Ромахин, за ним я. Скорей к своим траншеям!

Что-то горячее и сильное бьет меня сзади в шею. Падаю и оказываюсь за небольшим плоским камнем, прижимаюсь к его холодной шершавой поверхности. Тут же чувствую удар в левый бок. Ощупываю бок. В гимнастерке — дыра, а ладонь алеет от крови. Страшно, но боли почти не чувствую. Вдруг что-то мягкое и тяжелое наваливается на меня. Хочу высвободиться, но меня давят еще сильнее. Свободной рукой — левая сжимает автомат — хватаю за голову человека, навалившегося на меня, и слышу голос Фомичева:

— Спокойно, старшина.

Он продолжает с силой прижимать меня к земле.

Близкий разрыв. И я чувствую, как в бок одновременно вонзается несколько осколков.

Застонал и дернулся Фомичев. Я понял, что он теперь весь в дырках и ему все равно. Так и лежим. Только частые разрывы вокруг некоторое время заставляют напрягаться, а затем приходит темнота.

Очнулся оттого, что ударил в глаза солнечный луч. Медленно приходит сознание. Кругом тишина и спокойствие. Хочется лежать, не двигаясь, но сверху тяжело давит Фомичев, и я начинаю постепенно освобождаться. Движения вызывают страшную боль на шее и в животе. На то, чтобы выползти из-под тела Виктора, уходит вечность. Вижу его белое, как снег, обескровленное лицо; набравшись сил, тормошу Фомичева, и он открывает глаза.

На Викторе нет живого места. Весь он изодран и изорван. Спрашиваю, может ли двигаться.

— Нет, — шепчет Виктор.

Помощи до наступления темноты ждать нечего. Виктор до ночи может умереть. Не знаю, откуда взялись силы, но подбираю и вешаю на плечо два автомата, беру на закорки бесчувственное тело друга и, пошатываясь, бреду в сторону нашей обороны. Это, конечно, были бы мои последние в жизни шаги, если бы не подполковник Пасько. Как я узнал позднее, командир полка первый увидел, как на нейтральной полосе поднялась странная фигура, и немедленно отдал приказ открыть огонь по обороне противника, чтоб отвлечь и ослепить немцев.

Все четыреста метров, какие я медленно и почти машинально шагал с непосильным грузом, меня сопровождала непрестанная стрельба, но и мысли не было, чтобы лечь, спрятаться, уйти из-под огня. Помню только бегущих мне навстречу девчат-снайперов в белых халатах, и дальше провал.

Очнулся я спустя много часов в полковой санчасти, уже после операции, и только тогда узнал, чем и куда ранен. Пуля слегка задела шею. Несколько мелких осколков мины пришлись в левый бок, руку и один осколок— это была самая тяжелая рана — в живот.

Я пытался спросить у медиков о ребятах, о Фомичеве, но те лишь прижимали палец к губам: мол, нельзя разговаривать.

В тот же день меня отправили в Мурманск.

В госпитале, который размещался на Жилстрое в здании бывшей 19-й школы, я оказался в одной палате с Николаем Ерофеевым и узнал грустную историю его спасения и некоторые подробности нашей разнесчастной разведки боем.

— Я попался, как и все, — рассказывал Николай. — Бегу вперед по траншее, а мне сзади по ногам из автомата. Обернулся, падаю и вижу, как убралось дуло и захлопнулся железный люк. Эх, думаю, мать честная! Пропадать, так чтоб гады не насмехались. Чеку с гранаты выдернул только — откуда ни возьмись, боксер наш, Серега. Гранату отнял — и меня через бруствер. А вот сам не успел. Навалились на него гады, Тогда он, видать, моей же гранатой и себя, и их. Вот ведь парень! Ходил-то павлином, будто для себя все, а тут… — и Ерофеев, оглянувшись на дверь палаты, вынул недокуренную цигарку.

— Да, жаль Сергея. Ну и как ты дальше?

— Я-то что. Сначала на локтях отползал, ямку нашел, а ввечеру, говорят, свои подобрали. Я-то не помню.

Узнал я, что вторая стрелковая рота потеряла в том бою шестьдесят человек убитыми и много ранеными, а наш взвод выбыл полностью — трое убито и пятнадцать ранено.

Кроме Смирнова, были убиты разведчики Лебедев и Сергеев.

Умер в госпитале и Виктор Фомичев, человек, которому я обязан жизнью и которого никогда не забуду. Попал в госпиталь командир роты лейтенант Горобец.

Наши девушки отличились. Пять ночей они без устали обшаривали все кочки, все кустики, все камни и вынесли не только всех раненых, но и всех убитых.

Из мурманского госпиталя через некоторое время меня отправили в Петрозаводск, где я провалялся больше месяца, а потом бежал. Это было так.

В последних числах сентября я получил от Саши Плуговой письмо, из которого узнал, что наш полк переброшен на левый фланг в район Малого и Большого Кариквайвишей. Саша писала, между прочим: «Оборону на новом месте не строим, живем в палатках, каждую ночь Дима Дорофеев выводит нас в поиск — ведь мы теперь представляем весь взвод разведки».

Нетрудно было догадаться, что там начинаются события, скоро наступление. Невмоготу как захотелось в полк. На утреннем обходе попросил врача о выписке, но тот меня и слушать не стал.

А так как к этому времени я уже самостоятельно гулял по госпитальному двору — решил уйти без выписки. Попросил солдата с соседней койки передать врачу записку о том, что иду на фронт, вышел на утреннюю прогулку и перелез через невысокий забор. Я все рассчитал. Через сорок минут на Мурманск шел пассажирский поезд. Я забрался в вагон и «зайцем» проехал до Медвежьегорска, где, по счастью, наткнулся на воинский эшелон, идущий на наш участок фронта.

В вагоне с девушками-зенитчицами без труда добрался до Колы и через сутки с небольшим был в своем взводе.

К этому времени вернулись из госпиталей Гришкин, Ромахин, потом Верьялов, Крылов — всего нас собралось одиннадцать человек.

И опять началась наша обычная работа.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ВПЕРЕД!

К осени 1944 года противник сильно укрепил свои позиции в районе высоты Большой Кариквайвиш, и мы долгими осенними ночами сидели близ траншей противника, нанося на карту все, что нам удавалось увидеть, услышать и засечь.

Ночь на седьмое октября 1944 года мы, как обычно, провели за передовой линией и вернулись на самой заре.

Не успел расположиться, как меня позвали в траншеи. Там рядом с командиром полка я увидел массивную фигуру генерала Худалова. Прошу у него разрешения обратиться к подполковнику, но генерал прерывает меня:

— Почему немец ушел с обороны?

Я стою, как столб, и ничего не могу сказать от изумления. Как же так, двадцать минут назад фрицы были в траншеях. Не могли же они за это время покинуть их? И откуда генерал может это узнать?

— Я вас спрашиваю: почему немец покинул оборону? — в голосе генерала раздражение и еще какая-то торжественная нотка.

— Немцы в траншеях, товарищ генерал, — уверенно возражаю я, понимая, что комдив берет меня «на арапа».

— Ушел немец, а вы прозевали! — уже с насмешкой говорит генерал. — Какая же вы, к дьяволу, гвардейская разведка!

— Немцы на месте, товарищ генерал, в траншеях, и если разрешите, мы снова проверим и докажем.

— Теперь не проверите, опоздали. Но учти, голову сниму, если немцев нет в траншеях. — И генерал, повернувшись к подполковнику Пасько, бросает: — Через три минуты.

А я, все поняв, лечу в палатку и ору: «Выходить!»

Все выскакивают, не понимая, в чем дело.

И в это время с тыла, у нас за спинами, раздается уже привычное нам громовое шипение гвардейских минометов — «катюш». Воздух, всю землю потрясают удары колоссальной мощности. Началось!

Вражеская артиллерия, сделав несколько ответных выстрелов, замолчала. Солдаты и офицеры, беспечно высунувшись из-за бруствера, смотрели на оборону врага, которую окутало облако сплошного дыма и огня. Мы ничего не слышали, кроме воя снарядов и грохота разрывов.

Полтора часа, не переставая, шла обработка переднего края противника, и вот поднялись цепи. Взметнулись красные полотнища знамен, рванулась и понеслась к высоте пехота. Уже слышно, как солдаты кричат «Ура!»

Заработало несколько вражеских пулеметов, но пехота, обтекая справа и слева опасные участки, перескакивает траншеи и уходит дальше, на ту сторону сопки, которой нам не видно.

Пора и нам. Пасько дает команду, и мы несемся, зная, что после нас не должно остаться ни одного стреляющего немца — ведь за нами идет командный пункт полка:.

К полудню полк вышел в долину реки Титовки. Немцы, подтянув артиллерию, держали под обстрелом все подходы к реке. К тому же нашим войскам нужно было найти наиболее безопасные и удобные места для переправы. Конец дня прошел в артиллерийской дуэли, а мы раздобыли первые трофеи — несколько красивых бутылок настоящего английского рома. Командир полка, попробовав, похвалил напиток.

Устроившись на берегу небольшого озера в немецкой землянке, мы отдыхали, так как ночью предстояла большая работа. Надо было найти самые мелкие броды, установить скорость течения, состояние дна, крутизну берегов.

Титовка на нашем участке оказалась паршивой рекой в смысле переправы. То у нее дно было илистым, непригодным для обозов и танков, то слишком крутыми оказывались берега. За ночь мы нашли три брода для пехоты, и только один годился для обозов и артиллерии. Но и этого оказалось достаточно. Утром, переправившись, полк возобновил наступление и к полудню продвинулся до старой луостарской дороги, той самой, где мы когда-то брали своего первого «языка».

Немцы отходили, оставляя сильные заслоны с артиллерией и минометами. Особенно досаждали противотанковые пушки, которые вели стрельбу прямой наводкой, в результате чего наша пехота подолгу лежала, прижавшись к земле, и теряла солдат.

Наш взвод разведки двигался вместе с командным пунктом полка. Вдруг из-за поворота дороги, огибающей высокую сопку, мы увидели бегущих навстречу солдат — они отступали. Командир полка приказал как можно быстрее поднять штабного «максимку» на высоту. Через несколько минут я лежал за пулеметом и вел стрельбу поверх голов отступавших. Пехота стала залегать и окапываться. Вскоре на высоту поднялся сам подполковник Пасько и устроился за пулеметом, а нам дал команду возглавить атаку, воодушевить пехоту личным примером. Мы спустились с высоты и, сбросив бушлаты, рванулись. Нас обогнал на ходу невесть откуда взявшийся танк Т-34. Пройдя метров сто, он неожиданно встал, а затем густо задымил. Мы еще продолжали бежать вперед, но уже чувствовали, что пехота снова залегла и нет такой силы, которая бы смогла ее поднять.

Даю команду остановиться и вижу, что большинство разведчиков, рассыпавшись, уходит обратно. Вместе с разведчиком Николаем Поляковым я укрываюсь за горящим танком. По броне и гусеницам дробно стучат осколки мин и пули. Лежать у танка невозможно, из-за жары и удушливого смрада нечем дышать. Надо немедленно уходить. Но как это сделать, если танк сейчас под наблюдением? И вдруг впереди метрах в тридцати вижу надежное укрытие — бетонную водосточную трубу. Показываю на нее Полякову. Он кивает. Мгновенно вскакиваем и мчимся вперед. Такого нахальства немцы явно не ожидали и какое-то время продолжали стрелять по танку. Пули просвистели над нашими головами уже в тот момент, когда мы падали у бетонной трубы. Теперь нам не страшны были ни мины, ни снаряды. Через полчаса подтянулась батарея наших минометов, сбила заслон, пехота пошла вперед и вызволила нас.

Продвинувшись километров на восемь, полк остановился. Всю ночь мы вели поиск, то и дело натыкаясь на вражеские посты.

Утром — это было первое утро, когда выпал снег, — мы доложились командиру полка и после небольшой артподготовки вместе с пехотой пошли в атаку. С высотки немцы ведут редкий ружейно-пулеметный огонь. Достигаем окопов. Но что такое? Фрицев нет ни на высотке, ни внизу.

Правда, там и тут валяются трупы фашистов в самых различных позах, но где живые? Осматриваемся, и вдруг закрадывается сомнение: а мертвые ли немцы?

Подхожу к одному — фриц лежит в неестественной позе, на камне, как бы сползая с него, но на лице ни одной снежинки. С силой ударяю сапогом. Немец с криком корчится, закрывая лицо руками. И вот оживает и начинает стрелять большая группа «мертвецов». Задумали они хитро — пропустить и расстрелять нас в спины. Не вышло. Около трех десятков фашистов осталось лежать на этой высотке.

Пехота быстро идет вперед, а мы направляемся к себе в тыл подкрепиться и выспаться перед ночным поиском. Полк примерно в двадцати километрах от Луостари. Немцы усиливают сопротивление, и командование требует сведений о расположении сил противника.

Ночь — темная. Выпавший утром снег смыло холодным дождем. Обшарив близлежащие высотки, мы вот уже полчаса идем вдоль дороги и никого не встречаем. На душе растет тревога, похоже, что влезли в ближние тылы немцев. Кажется, вот-вот наткнемся на засаду. Наконец нервы не выдерживают — уходим подальше от дороги и укрываемся в редком кустарнике.

Рассветает, и неожиданно в двух километрах перед собой видим знакомую вершину сопки Генеральской, той самой, где когда-то мы лежали рядом с домиком немецких синоптиков и наблюдали за аэродромом. Теперь ясно — мы в тылу врага.

Осторожно, укрываясь в мелколесье, идем в сторону наших войск, но вскоре останавливаемся в некоторой растерянности. Перед нами — обширное болото, пройти по которому невозможно. С еще большей осторожностью пробираемся к дороге, изучая каждый пригорок, каждый кустик.

— Хлопцы, стоп! — вдруг настороженно произносит Петр Гришкин. — Кажись, впереди засада. Фриц голову высунул и спрятался.

Мы залегли возле дороги, направив ручной пулемет на бугорок, за которым Гришкину почудились немцы. Сколько их там? прорываться или ждать? или, может, обойти засаду? — все эти вопросы требовали немедленного ответа. Эх, была не была! Оставляем у дороги пулемет так, чтоб ствол его видели немцы, отползаем назад в кусты, а затем перебираемся на другую сторону дороги. Делаем изрядный крюк и неожиданно для немцев оказываемся у них за спинами. Гитлеровцы все оружие направили в сторону оставленного нами пулемета. Огонь одиннадцати гвардейских автоматов с расстояния в пятнадцать-двадцать метров сделал свое дело. Только офицер успевает сделать выстрел из парабеллума. Несколько немцев поднимают руки, и мы прекращаем стрелять. Пленных семеро. А по дороге навстречу идут наши танки. Их много. Гул стоит неимоверный. Высунувшиеся из люков танкисты что-то кричат нам, но ничего не слышно.

Вскоре находим штаб полка, сдаем пленных и, плотно закусив, ложимся спать.

К вечеру наши танки, обогнув сопку Генеральскую, вышли к реке Петсамойоки, но форсировать ее не смогли: мост немцы уничтожили, а разведанного брода для переправы не было. Его-то с наступлением темноты и нашел наш взвод в километре выше по течению. Всю мочь полк переправлялся в район Луостарского аэродрома, а мы не смогли удержаться от соблазна посетить высоту, на которой побывали два года назад.

Заночевали в домике синоптиков. Утром позавтракали консервами, оставленными бежавшими немцами, и, переправившись через реку, догнали свой полк.

Весь день занимались тем, что вылавливали немцев, пытавшихся мелкими группами и поодиночке выбраться из окружения. Началась эта охота с курьезного случая. К берегу реки, где мы расположились, прибило большую копну сена. И вдруг совершенно неожиданно копна зашевелилась. В одно мгновение подскочили двое самых догадливых разведчиков с автоматами и выковыряли из сена здоровенного немца в офицерском кителе без погон. Он покорно поднял руки и, по всему было видно, приготовился к смерти.

Фрица подвели к нашему костру, предложили четверть кружки спирта и закуску — бутерброд с американским лярдом. Немец обреченно махнул рукой и выпил! Видя, что пока его расстреливать не собираются, повеселел и разговорился. Он сказал, что часть его разбита, солдаты перестали повиноваться и разбежались. К сожалению, и он, обер-лейтенант германской армии, тоже оказался плохим солдатом, струсил, снял погоны. Он понимает, что война проиграна, и вообще, на месте Гитлера, он бы на Россию не пошел.

Мы отправили «перековавшегося» фашиста в штаб полка и послали патрули вдоль берега реки. Что интересно — ни один из фрицев, выловленных разведчиками, не вздумал сопротивляться, и лишь некоторые делали попытку убежать.

Вечером, когда мы, изрядно потрудившись, отдыхали, к нашему костру подошли двое офицеров. Одного из них мы узнали сразу. Это был начальник штаба майор Коротков, прозванный в полку Иваном Сусаниным за то, что на марше всегда шел впереди с огромной суковатой палкой в руках. Второй, невысокого роста, коренастый, с широкими плечами и светлым чубом лейтенант, был незнаком. Майор объявил, что лейтенант Морозов назначен командиром нашего взвода. Прежнего лейтенанта-задаваку, пока я был в госпитале, куда-то перевели. Вскоре начальник штаба ушел, а Морозов расположился у костра. Разговор у нас был длинным, неторопливым и сердечным.

Выросший в семье лесника, Николай Морозов с детства привык к природе, любил лес, знал повадки зверя, был хорошим охотником. Но самым замечательным у лейтенанта, как оказалось после, был его спокойный характер. Он никогда не кричал на разведчиков, никогда не высказывал своего недовольства в грубой форме и умел, не обижая человека, так высмеять перед всеми тот или иной проступок, что провинившийся долго помнил об этом и старался изо всех сил не попасть в подобное положение.

Лейтенант оказался храбрым человеком и уже на следующий день доказал это. Гитлеровские самолеты, появившись со стороны Киркенеса, нанесли массированный удар по нашим наступающим частям. Особенно жестокой бомбежке подвергся 24-й стрелковый полк, следовавший по дороге со всеми обозами и артиллерией. Вражеские пикировщики появились неожиданно, полк не успел рассредоточиться и понес большие потери. Досталось немного и нашему полку. Несколько бомб разорвалось на берегу Петсамойоки, неподалеку от нас. Разведчики попрятались, кто где мог. Только лейтенант Морозов никуда не побежал. Он спокойно затоптал костер и, поглядывая в небо, на самолеты, продолжал сидеть на прежнем месте. Когда налет кончился и пристыженные разведчики стали возвращаться к костру, лейтенант, как бы между прочим, пояснил, что он не раз был под бомбежками, понимает, куда должны упасть «гостинцы» с пикирующего самолета, а потому знал, что опасности большой нет.

Вскоре наш полк вышел в район, где сходились дороги из Луостари, Петсамо и Киркенеса. Эта развилка стала самым главным местом сражений, так как здесь был единственный путь для отступления вражеских частей. Из Петсамо их гнали десантники Северного флота. Сюда же отходила вторая горноегерская дивизия гитлеровцев с центрального участка фронта. Немцам грозило полное окружение, и они спешили любой ценой прорваться через перекресток дорог.

Наступившая ночь не дала возможности нашим частям занять сплошную оборону у перекрестка и перерезать пути отступления. Да и немцы всеми силами старались удержать за собой развилку. Они сосредоточили в этом месте несколько батарей шестиствольных минометов, которые плотным огнем держали нашу пехоту на почтительном расстоянии.

Командный пункт нашего полка расположился в брошенном немцами передвижном домике. Увидев нас, подполковник Пасько заметил:

— Ага, на ловца и зверь бежит.

И тут же объяснил задание — найти дорогу, чтобы вывести с тыла в район перекрестка стрелковый батальон.

Наскоро перекусив, вшестером мы отправились в ночь и долго бродили по склонам сопок, пытаясь скрытно приблизиться к району перекрестка, но сделать этого не смогли из-за сильного минометного огня. Зато мы нашли очень удобную позицию для танков, о чем и доложили командиру полка.

Пасько принял решение выдвинуть приданные полку три танка Т-34 на огневой рубеж и взять под обстрел перекресток. Молоденький командир головного танка, в который сел я, глядел недовольно, сердито приговаривая:

— Дурацкое дело — нехитрое. Перещелкает нас немец в темноте, а танки еще пригодятся.

— Что ж, перещелкает — пойдете к нам в пехоту, — сказал я, — а пока давай двигай в стык вот тех высоток.

Через полчаса танки стояли под прикрытием отвесной скалы и вели огонь по перекрестку, по немецким машинам и колоннам солдат. Прощаясь, танкист, уже улыбаясь, сказал, что работы у них хватит до самого утра.

Поработали наши танкисты на славу.

На рассвете, когда мы подошли к ним, из всех трех машин раздавался храп, а на перекрестке валялись искореженные орудия, повозки, автомобили.

Путь на Петсамо был свободен. Наш полк маршем двинулся по дороге. К полудню мы уже встретились с десантниками Северного флота.

Всего два часа отдыха — и нам новое задание. Две роты первого стрелкового батальона и наш взвод разведчиков сели на танки, автомобили-амфибии и понеслись к никелевым рудникам вслед за отступающими фашистами. У небольшой речки головной танк настиг немцев, и не дав им снять понтонный мост, выскочил на противоположный берег. Идущие следом танки подавили несколько пулеметных гнезд и минометную батарею противника. К ночи мы остановились, а спустя несколько часов подошли другие роты нашего полка. Они принесли печальную весть — убит командир первого батальона майор Кузоваткин, наш большой друг и отличный офицер. Батальоном стал командовать капитан Воробьев.

Оставляя никелевые рудники, немцы всюду понатыкали огромное число мин. Пока мы возились с ними, противник откатывался все дальше и дальше. Наш полк вошел в поселок Никель. Все, что фашисты не успели взорвать, было заминировано — склады, здания, тоннели, вагоны. Разведчикам пришлось принять участие в разминировании, так как саперов не хватало, а мы понимали толк в немецких «сюрпризах».

В одном из железнодорожных тоннелей стояло десятка полтора товарных вагонов. Осветив состав карманными фонариками, мы осмотрели его и без труда обнаружили ловушку: стоило только потянуть дверь вагона, как раздался бы взрыв. Потребовалось немало времени, терпения, и хладнокровия для того, чтобы обезвредить мины. В одном вагоне лежали боеприпасы, в другом — советские деньги в папиросных ящиках, в третьем — колбаса и много всякого добра.

Только мы собрались отдохнуть и попировать, меня срочно позвали к командиру полка. У него уже находились командиры батальонов и отдельных рот. Оказалось, поступил приказ — полку поручено совершить обходной маневр по труднопроходимой горной местности и выйти в тыл вражеской группировке, которая преграждала подступы к городу Киркенесу — важной военно-морской базе, откуда шла эвакуация войск противника.

Полк выступал немедленно, без артиллерии и обоза.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

В СЕВЕРНОЙ НОРВЕГИИ

Первые пять-шесть километров полк шел легко и довольно быстро по хорошо заметной горной тропе, но потом тропа исчезла и дальнейшее продвижение без разведки стало невозможным. Теперь впереди пошли мы. Марш километра на три-четыре, затем обратно за полком и снова, уже в третий раз, той же дорогой. Потом снова. Эти челночные путешествия были изнурительными, выматывали все силы. Попадались на нашем пути и почти непроходимые места. Иногда полк в течение восьми-десяти часов спускался только с одной скалы, обойти которую было нельзя. Спустя некоторое время догадались, что возвращаться всем взводом вовсе не обязательно, достаточно послать одного-двух разведчиков. Самые большие неприятности нам доставляли горные речушки, через которые приходилось перебираться вброд. Остается удивляться, что ни один из нас не схватил даже легкого насморка.

Помнится, как на расстоянии пяти километров нам пришлось перебираться через десяток речушек, и каждый раз выше, чем по грудь. Настало время кому-то возвращаться за полком. И конечно, надо было назначить самого выносливого, физически крепкого парня. Смотрю поочередно на каждого из одиннадцати и задерживаю взгляд на Юрии Крылове. Он без всяких слов понимают, что надо идти ему, встает и, улыбнувшись, вдруг запевает:

Капитан, капитан, улыбнитесь!

Поет, а из глаз его помимо воли градом падают слезы. Потом он отворачивается и уходит. А мы, наверное, в сотый раз, раздеваемся и растираемся спиртом, пока тело не начинает гореть огнем.

Так мы движемся несколько суток. На исходе сухари и консервы, на одиннадцать ртов две банки шпротов, а самое страшное — кончается спирт. Кругом же по-прежнему безлюдные и голые скалы.

В одну из темных осенних ночей, поднявшись на большую сопку, мы увидели на западе бегущую цепочку огней. Это были фары немецких автомашин и мотоциклов.

Командир полка приказал двум стрелковым батальонам подойти вплотную к дороге и преградить путь отступающим немцам.

Нашему взводу подполковник поручил до утра охранять полковое знамя.

Устраиваясь на отдых, сооружаем из камней полукруглый заборчик, за которым можно укрыться от холодного ветра. Знамя в чехле кладем в изголовье. Двое остаются бодрствовать. Через час их сменят другие.

Утром — оно было хмурым, шел мокрый снег — мы узнаем, что ночные старания наших стрелков оседлать дорогу оказались пустым номером. Отступавшие гитлеровцы развернули три батареи и не давали приблизиться. Всю ночь наши вели ружейно-пулеметный огонь по дороге, и всю ночь не останавливаясь ни нас час, по ней шли вражеские части. Они, конечно, несли потери, но сравнительно небольшие — как-никак, до немцев было не менее семисот метров. На таком расстоянии и по крупной цели еще надо попасть. К тому же осколки вражеских снарядов рикошетили от камней и выводили из строя много наших солдат.

День не принес изменений. Мы стреляли, немцы отстреливались и колонна за колонной уходили по дороге на запад.

Между тем положение нашего полка становилось незавидным. Кончались боеприпасы. Даже у нас, у разведчиков, оставалось патронов на одну-две автоматные очереди. Правда, на каждого было еще по десятку гранат, но они не могли заменить патроны.

Ночь провели под прикрытием скалы, рядом с командным пунктом, а на другой день оказалось, что немцам надоело терпеть наше присутствие и за ночь они обложили полк со всех сторон. Такого нахальства от поспешно отступающих фрицев мы, конечно, не ждали, а потому и не позаботились о наблюдении за действиями врагов. Мы думали, что вот-вот подойдут, вися на плечах у немцев, основные силы нашей дивизии. Вышло не так, и теперь — ясное дело — гитлеровцы попытаются уничтожить полк. Это понимал и Пасько. Но больше всего командир тревожился за знамя. Если цело боевое знамя — полк жив и будет жить. Утрачено знамя — беда непоправима. Тогда позор всему личному составу без исключения, начиная от командира и кончая ездовым в обозе.

Подполковник говорил с нами сдержанно, твердо, но все же не так, как обычно давал приказ:

— Обстановка, товарищи, складывается неважно. Враг делает попытку окружить нас, ну а если быть откровенным — полк уже в кольце. Взводу разведки приказываю: вынести знамя. Любой ценой. Немедленно, пока не заняты стыки.

Не знаю, скорее всего, мы бы не выполнили этого приказа. Погибли бы все, но не выполнили. Ведь немцы заняли кругом все высотки и простреливали каждую лощину. Говорят, чудес не бывает. Нет, бывают чудеса! Для нас это было стадо норвежских овец, которое неторопливо двигалось по лощине, минуя высотки, занятые немцами. Решение пришло мгновенно. Быстро снимаем с древка алое полотнище. Наматываю его вокруг пояса под гимнастеркой и стягиваю бушлат ремнем. Потом, прячась за камнями, спускаемся в ущелье и забираемся в середину стада. Овцы спокойны и совершенно не реагируют на наше присутствие. Но нам приходится несладко. Гнемся в три погибели, а овцы больно наступают на ноги и трутся о наши головы и бедра, разукрашивая нас клочьями шерсти. Вместе со стадом мы удаляемся все дальше и дальше, а затем покидаем наших спасителей.

На другой день встречаем своих, наступающих солдат 35-го полка нашей дивизии. Вскоре находим начальника штаба майора Короткова и вручаем ему боевое знамя полка.

После короткого отдыха обгоняем 35-й полк и идем на хвосте отступающих немцев. Не дает покоя судьба товарищей, оставшихся в тылу. Мы стремимся скорее продвинуться вперед, привести подмогу, выручить. Нам все кажется, что роты 35-го полка наступают слишком, медленно.

Через несколько часов продвижение действительно застопорилось. Головная рота, встретив сильный огонь двух тяжелых пулеметов, залегла. Немецкий заслон занял очень удобную позицию и держал под огнем широкий участок дороги. Обойти пулеметы не было никакой возможности, так как справа лежало озеро, а слева отрезала путь река, вытекавшая из озера.

Несколько раз наши солдаты пытались подняться в атаку, но каждый раз несли потери и откатывались.

Так прошло несколько часов. Наше терпение лопнуло. Принимаем решение — помочь пехоте подняться, подав пример. Даю команду приготовиться. В руках Ерофеева баян, захваченный из штаба. Николай Серов пробует гитару. И вот неожиданно для залегшей пехоты вдруг раздаются звуки русской «Барыни». Мы, все одиннадцать ребят, встаем и неторопливо двигаемся по дороге прямо на пулеметы. Они застучали оба. Зашатался и лег Петр Гришкин, падают еще двое разведчиков. Иван Ромахин медленно, как бы раздумывая, опускается сначала на одно колено и еще медленнее ложится головой вперед. Но мы идем, не оглядываясь, только чуть ускоряем шаги. Наш психический марш не так уж подействовал на немцев, как на наших солдат. Они поднялись, обогнали нас, строча из автоматов. Умолк один пулемет, второй. Заслон был сбит.

Мы вернулись к своим. Двое оказались мертвыми. Ромахин и Гришкин живы. Отправив раненых с санитарами, мы похоронили на обочине дороги убитых товарищей, по традиции поставив на могиле автомат, накрытый каской.

Забегая вперед, скажу, что, когда про нашу атаку узнал подполковник Пасько, он немедленно приказал начальнику штаба заранее заготовить на всех нас записки об аресте каждого на десять суток и при первой возможности посадить. Добавлю, что эти десять суток гауптвахты мы отсидели, когда дивизия находилась в резерве Главного командования на Волге.

Наступающие роты 35-го полка ушли далеко вперед, и мы почти до самого вечера догоняли их. Когда подходили к Киркенесу, услышали вдалеке, на западе, артиллерийскую стрельбу. Это означало, что наш полк держался.

Последние немецкие подразделения, покидая город, уничтожили все, что могли. Особенно сильно пострадал порт. Там не оказалось ни одного целого причала. Войдя в город с 35-полком, мы не стали задерживаться и продолжали двигаться на запад, туда, где сражались в окружении наши товарищи.

На западной окраине Киркенеса неожиданно наткнулись на длинные бараки, обнесенные несколькими рядами колючей проволоки. Рядом раскинулось большое кладбище, буквально усеянное стандартными деревянными крестами. Нас встретила и окружила большая толпа женщин, одетых в серые полосатые халаты. Бывшие узницы еще плохо понимали, что происходит, дивились нашим погонам. Многие плакали, обнимали разведчиков, целовали.

Вдруг у одного из бараков раздались громкие крики. Толпа понеслась туда. Побежали и мы. Несколько женщин, просто обезумевших, волокли за волосы по деревянному настилу хорошо одетую девушку, пиная ее ногами и выкрикивая ругательства. Пришлось выстрелить вверх. Женщины отпустили жертву, и девушка поднялась на ноги. Высокая, стройная, одетая в шелковое платье, с массивным браслетом на руке, она резко отличалась от других.

По-немецки спрашиваю, кто она. На чистейшем русском языке кричит, что ненавидит всех нас. По выкрикам женщин выясняем, что это русская, продавшаяся немцам, надсмотрщица, не пожалевшая даже родную мать, сидевшую в лагере.

Мы растерялись и не знали, что предпринять. Потом кто-то из разведчиков сказал, что надо назначить свой трибунал и судить предательницу, как поступали на Украине.

В состав трибунала вошли три женщины — учительница из Ленинградской области и две колхозницы из Белоруссии. От нас включили Николая Верьялова.

Суд был коротким и беспощадным: смерть!

Дело принимало неожиданный оборот — не могли же мы в самом деле расстрелять женщину, хотя она и заслуживала этого. Ни у кого из нас не поднялась бы рука на безоружного человека. В то же время мы сознавали, что это краг, предатель, заслуживающий возмездия.

Но как найти выход, что сделать, чтобы не допустить расправу и в то же время успокоить озлобленных, измученных и жаждущих мести людей.

Мысль как всегда в таких случаях пришла совершенно неожиданно.

Громко, чтобы слышали все, обращаюсь к гудящей толпе и требую внимания. Когда наступает тишина, вызываю двух-трех добровольцев, которые последуют с нами в горы и будут свидетелями расстрела.

Как и ожидал, охотников не нашлось.

Не теряя больше ни минуты, мы уводим девушку из лагеря в Киркенес и сдаем в особый отдел дивизии.

Там же узнаем, что немцы, окружив наш полк, отказались от попытки уничтожить его, а просто держали под обстрелом, пропуская по дороге свои войска, отступавшие из Киркенеса. Полк, правда, понес потери, но они были небольшими.

Стоял ноябрь 1944 года, приближалась 27-я годовщина Великой Октябрьской революции. К этому времени военные действия на нашем участке закончились. Лапландская армия немцев больше не существовала.

Наши войска в Северной Норвегии встречали праздник победой, и каждый готовился отметить знаменательную доту как можно торжественней.

У нас была особая радость. На знамени 28-го гвардейского стрелкового полка после освобождения Печенги к ордену Боевого Красного Знамени прибавился орден Суворова, и мы очень гордились этим.

Через два дня полк покидал Норвегию. Мы, как всегда, шли вперед. У родного Шпиля, на котором мы выросли и стали настоящими солдатами, не сговариваясь, остановились и дали прощальный залп из автоматов.

Через несколько дней воинский эшелон увозил полк из Мурманска.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ДОРОГАМИ ПОЛЬШИ. ГЕСТАПО

После победных боев в Северной Норвегии наша десятая гвардейская была переброшена из Заполярья в Рыбинск и какое-то время находилась в резерве Главного командования, пополняясь техникой и людьми.

Однажды зимней морозной ночью дивизия была поднята по тревоге, а спустя два часа уже шумно грузилась в эшелоны. Пронесся слух, что идем на выручку поляков, поднявшихся против немцев.

Отстучало несколько дней обычной вагонной жизни с грустными песенными вечерами и суматохой станций, на которых вовсю царил натуральный обмен: хлеб — на табак, консервы — на водку, трофейный нож — на миску соленых огурцов. Приехали в столицу освобожденной Литвы. Полк отправился дальше, а наш взвод разведки остался в Вильнюсе выполнить особое поручение командования— возложить венок на могилу погибшего недавно генерала армии Черняховского.

Выполнив эту почетную миссию, мы решили догонять своих пешком, в полной уверенности, что пристроимся на какую-нибудь попутную машину.

Но вот уже вторые сутки, уставшие донельзя, голодные, злые, мы тянемся по обочине дороги. Машины попадаются довольно часто, но нам не везет: одни грузовики и без того набиты солдатами, другие идут не в ту сторону, а третьи на больших скоростях газуют мимо, будто не замечая наших отчаянных сигналов. Мы, конечно, хорошо понимаем, что наступление, что шоферы торопятся и что им нет никакого дела до дюжины бредущих пехотинцев. Но всякий раз, когда машина проносится мимо, мы злимся и посылаем вдогонку многоэтажные проклятия. Вечером к усталости прибавился холод. Мы еле передвигаем ноги.

И вот, когда очередная машина, несмотря на громкие крики: «Подбрось, браток», «Стой!», — проскакивает наш базарный строй, кто-то из ребят, не выдержав, бьет из автомата по скатам.

Машина завихляла и остановилась. Как стая гончих бросаемся вперед. Подскочили и обомлели. У машины грознее тучи нас поджидал командир дивизии генерал Худалов, а рядом с ним, приглядываясь и узнавая нас, стоял полковник Каширский.

Пока шофер, чертыхаясь, менял простреленный скат генерал снимал с нас стружку, грозя отдать под трибунал за хулиганство. Оправдываться было нечем, и мы растерянные и пристыженные, застыли, как на похоронах у незарытой могилы.

— Развинтились, анархисты! — бушевал генерал. — Гвардию позорите! Дисциплину забыли! Надо ж додумались — по своему командиру стрелять… Под трибунал!

Дело приняло худой оборот.

— Нечаянно стрельнуло, товарищ гвардии генерал, — отважно соврал Дудочка. — А потом, кто ж знал, что вы в той машине…

Поняв, что зарапортовался, Гришкин убито добавил:

— Да и озябли мы, товарищ гвардии генерал. Второй день полк догоняем.

Командир дивизии обвел нас взглядом — грязные небритые, помятые, мы имели довольно жалкий вид — и, ничего не сказав, шагнул к машине.

Поняв, что гнев у командира поостыл, я попросил разрешения устроить взвод на ночлег в польской деревне, которая виднелась огоньками в стороне от дороги.

Генерал разрешил, и мы чуточку успокоились за свое будущее.

В полдень следующего дня взвод появился в расположении полка.

Завидев нас, подполковник Пасько тут же приказал строить командирскую землянку для жилья. Уже к вечеру она была готова и полностью оборудована. Даже печку за флягу спирта выменяли у пехоты.

Пришел командир полка, похвалил работу и приказал немедленно строить новую землянку, а в ту, что мы так любовно отделали, поселил поваров и парикмахера.

Обиженные таким поворотом дела, мы все-таки взялись за работу, к утру закончили землянку и… получили заказ на третью.

Тогда взвод во главе с командованием тихо взбунтовался. Нас, разведчиков, глаза и уши полка, парней лихих, геройских, достойных уважения, заставляли копаться в земле ради того, чтобы с удобствами жила командирская обслуга! Такого унижения мы не стерпели и в тот же день исчезли с глаз подполковника Пасько. Почти неделю мы обретались километрах в шести от полка, стоявшего на отдыхе, но каждый час знали, что там делается, так как выделяли специально «наблюдателя». Подполковник Пасько тоже, конечно, знал, где мы находимся.

И когда однажды ночью полк снялся и маршем двинулся на запад, разведчики как ни в чем не бывало оказались в голове походной колонны. Подполковник Пасько хоть и сердился за нашу выходку, но никаких репрессивных шагов не сделал — видимо, понял нашу обиду. Да и землянки уже не требовались.

В составе всей дивизии полк двигался в район Костюринского плацдарма, за которым кончалась Польша и начиналась собственно Германия. Нам предстояло одолеть не одну сотню километров по грязи, в зимнем обмундировании с санным обозом, хотя снег к этому времени приказал долго жить. Нелегко было солдатам месить валенками оттаявший чернозем и париться в овчинных полушубках. Но они месили и парились. Нам, разведчикам одетым полегче было приказано «поднимать моральное состояние солдат на марше». Делали мы это с помощью баяна и гитары. Пропускали под музыку длинную колонну, потом обгоняли ее, становились впереди и запевали бодрые маршевые песни. Честное слово, они помогали — люди подтягивались и шагали наперекор усталости.

Потом на нашу долю выпали обязанности добывать транспорт. Двигаясь впереди полка, мы выкатывали к дороге обнаруженные в польских деревнях телеги и, таким образом, быстро поставили на колеса многострадальный полковой обоз, получив за это полное прощение и благодарность командира, а также право самостоятельного продвижения.

Через несколько дней полк занял боевые позиции и мы совершили первую ночную вылазку за передний край.

Проникнуть в тыл к немцам здесь было куда легче чем в заполярных сопках. Линия обороны у отступавших гитлеровских войск во многих местах имела широкие дыры, через которые ничего не стоило пролезть целой роте, если, конечно, соблюдать осторожность и тишину.

За ночь мы успели пройти линию фронта, побывать в селении, занятом гитлеровцами, и вернуться обратно.

Докладывая командиру полка о результатах поиска, сообщили, что немцы по ночам ведут эвакуацию больших вещевых складов, и предложили совершить легкую операцию, чтобы поживиться имуществом фрицев, а главное раздобыть побольше сапог и верхней армейской одежды.

Дело в том, что наш полк все еще не получил летнего обмундирования, и солдаты прямо-таки изнывали под тяжестью валенок и полушубков.

Операцию разработали детально. Провели дополнительную разведку. И вот в одну из темных мартовских ночей шесть сильных битюгов, позаимствованных у артиллеристов, поволокли на веревочном буксире вполне исправный трофейный грузовик. Странный экипаж двигался медленно и почти неслышно — копыта коней были обмотаны тряпьем, людям запрещалось разговаривать, кашлять и курить. Ездовые, управляя лошадьми, все же матерились шепотом, уверяя нас, что соленые русские словечки для «трофейных зараз» с куцыми хвостами нечто вроде кнута — они «шибче стараются».

Темной мягкой лощиной наша автоконная кавалькада благополучно прокралась мимо опорных пунктов немецкой обороны.

Машину выкатили на твердеющую светлую ленточку проселка, и ездовые той же низиной увели своих битюгов обратно.

Мы, пять советских разведчиков, в немецких френчах натянутых прямо поверх гимнастерок, выждали какое-то время, сели в машину — двое в кабину, трое в кузов — и нахально отправились в селение, где располагались прифронтовые склады немцев.

У въезда на территорию склада стояла охрана. Но мы уже знали, что часовые несут службу больше по привычке, чем по необходимости. Никаких пропусков не оформлялось, а военные машины проходили через ворота, не останавливаясь.

Мы проехали беспрепятственно. Часовой у ворот бросил беглый взгляд на наш грузовик и отвернулся.

Медленно едем мимо длинных сараев с широкими дверями, выискивая склад обуви.

Наконец у одной из дверей замечаем двух немцев, которые выносили связки сапог на деревянную эстакаду. Выждав, пока фрицы снова скроются в сарае, разворачиваем машину, задним бортом подъезжаем к складу и все пятеро вваливаемся в помещение. Здесь четверо немцев: у дверей двое солдат-кладовщиков, а чуть дальше, за маленьким столиком — двое в черных офицерских плащах.

Выхватываем парабеллумы:

— Хенде хох!

Все фрицы поднимают руки, но делают это как-то равнодушно, без особого страха. Гришкин и Власов быстро разоружают сидящих за столом, в тот же угол подталкивают солдат от двери и держат всю группу под прицелом. Мы с Верьяловым и Дорофеевым таскаем в машину сапоги, связанные в пачки по десять пар. Все это происходит в считанные минуты и без единого слова. Немцы чувствуют себя спокойно, поглядывают с любопытством и, как мне показалось, с иронией. По реплике, брошенной одним из фрицев, догадываюсь, что нас принимают за мародеров-немцев, решивших воспользоваться обстановкой и казенным имуществом.

Уложив поверх груды сапог несколько объемистых тюков с серыми немецкими френчами, мы захлопнули двери склада, заняли свои места в машине и неторопливо выехали за ворота. Правда, нервы были напряжены предельно, казалось, что вот-вот запертые фрицы поднимут крик и шум, начнется кутерьма. Но гитлеровские интенданты предпочли благоразумно выждать, пока «мародеры» скроются. Они наверняка посчитали нас ослами — ведь на складе имелись куда более прибыльные вещи, чем сапоги.

Обратный путь к своим был стремительным и удачным. Немецкая машина, идущая к передовой с обмундированием, не вызывала подозрений, а последний рывок в условленном месте мы сделали внезапно и на большой скорости, так что нам вслед прозвучало лишь несколько запоздалых и нерешительных выстрелов.

Наша первая на Белорусском фронте операция позволила обуть многих солдат полка в новенькие кожаные сапожки с раструбами. Правда, их размеры не всегда соответствовали запросам, однако излишков все равно не осталось. Мы тоже позарились на новенькое, два дня щеголяли в трофейной обуви, но потом снова предпочли надеть свои испытанные брезентовые сапоги, тем более что наступала пора, когда нам пришлось бегать куда больше, чем сидеть.

Фронт готовился к очередному наступательному броску. Обстановка за передним краем быстро менялась и сведений о противнике требовалось все больше и больше. Одно задание следовало за другим. По нескольку суток подряд мы не только что не могли выспаться, а даже портянки, как говорится, перематывали на ходу. Не успев сдать приведенного «языка», мы получали новый приказ — проверить сведения, взятые при допросе пленного, и в ту же ночь отправлялись либо за контрольным «языком», либо к немецким окопам.

Боевые позиции полка располагались километрах в двух от села, занятого немцами. Много ночных часов проводили мы в жидкой грязи у траншей противника, порой подкрадываясь так близко, что слышали разговоры фашистских солдат. Мы установили и нанесли на карту огневые точки врага, в том числе два вкопанных в землю танка.

Трудились мы не зря — добытые сведения хорошо помогли при артиллерийской подготовке и прорыве немецкой обороны.

В период отступления обычная бдительность и подозрительность немцев поослабли. В этом я убедился, когда вместе с Власовым побывал в немецком тылу — небольшом провинциальном городке, отстоявшем от линии фронта на добрых два десятка километров.

Городок был наводнен войсковыми частями, но мы хоть бы что разгуливали по улицам средь бела дня, заглядывая всюду, куда было нужно и куда хотелось. Никому из встречных немцев не пришло в голову, что два высоких унтера — советские разведчики.

Мы старались запомнить расположение немецких частей в городе, определить их численность, вооружение, боеспособность, выясняли, где находятся танки, батареи, штабные помещения, склады. Вскоре нам стало ясно, что гарнизон городка усилен, располагает значительным количеством военной техники и готовится к упорной обороне.

Помню, мы с Сережкой здорово проголодались, а из съестных припасов у нас оставались стограммовый мешочек изюма и две плитки паршивого немецкого эрзац-шоколада. Волей-неволей начали приглядываться, принюхиваться, как бы где-нибудь чего-нибудь перекусить.

Неподалеку от центра города наткнулись на забор с широкими воротами, за которыми, по всем приметам, находился продовольственный склад. В проеме раскрытых ворот маячил часовой. В глубине двора виднелось довольно высокое кирпичное строение без окон.

Пытаясь догадаться о назначении здания, спрашиваю Сергея:

— Что, по-твоему, а этом гробу?

Власов внимательно изучает красные стены, подъезды и пожимает плечами:

— Хрен его знает. Должно быть, склад.

— Надо бы проверить.

— Надо бы…

Пытаться пройти ворота «на авось», в надежде, что часовой не спросит пропуска, было опрометчиво, глупо. Следовало придумать нечто такое, что не вызвало бы у охранника никаких подозрений. Начинаем размышлять. Лучше всего пройти мимо часового, не вступая в разговор, как проходят мимо слуг строгие хозяева или высокие гости. Но ведь для этого нужно иметь мундиры солидного офицерского чина или гестаповскую форму. Выход нам подсказали два встречных минера-подрывника. Мы нашли укромный уголок и с помощью кинжалов соорудили из двух палок, проволоки и других подручных материалов инструменты, чуточку похожие на саперные щупы.

Положив палки на плечо, мы деловито направились в ворота, на обращая никакого внимания на часового. Тот не сделал и попытки остановить нас, лишь полуспросил, полувоскликнул:

— Минен?!

Мы не удостоили его взглядом. Неторопливо прошагали по двору и вошли в один из подъездов дома.

Поднимаемся по лестнице на второй этаж. В коридорах полно немцев. Лезем еще выше, внимательно изучая все, что окружает нас. Теперь ясно, что в здании большой продовольственный склад и какие-то службы.

Верхний этаж. Дальше лезть некуда — там чердак и крыша. Прислушиваясь, идем по коридору и толкаем первую дверь. Держу на языке фразу «энтшульдиген зи» (извините), чтобы, в случае чего, небрежно бросить ее и уйти.

В комнате, похожей на кладовую, у стола возился с большими бутылями толстый рыжеватый немец. При нашем появлении он смутился и побагровел, как рак в крутом кипятке.

Мы коротко объявили, что присланы для минирования объекта, и вежливо попросили удалиться. Немец — он был в одном чине с нами, унтером, — тут же ушел, прихватив с собой одну из бутылей.

Обыскав помещение, мы нашли, кроме оставшейся посудины со шнапсом, галеты, консервированный хлеб, выпеченный, судя по надписи, чуть ли не в 1933 году, и много разных консервов в стеклянных банках.

Засунув провизию в ранец, мы начали было спускаться, но тут же замерли как вкопанные. По лестнице подымался немецкий офицер в черном мундире и блестящих хромовых сапогах. Мы-то с Сергеем по опыту знали, чем грозит обычно встреча с всегда настороженными, как ищейки, эсэсовцами.

Секундное замешательство — и я, присев, начинаю простукивать стену, как бы выбирая место для закладки фугаса. Но видимо, как раз эта моя наивная уловка и показалась эсэсовцу странным делом. Он подозрительно оглядел нас и спросил:

— Вер зинд зи? (Кто вы?)

Сердце рвется, как птица из клетки. Я молчу, так как боюсь, что мой акцент сразу выдаст наше неарийское происхождение. Безмолствует и Сергей, но чувствую, что он подобрался и готов ко всему.

— Антвортен! (Отвечать!) — приказывает офицер и тянет руку к кобуре пистолета.

И сразу приходит ледяное хладнокровие. Хватаю эсэсовца за руки, а Сергей из-за моей спины обрушивает на голову офицера тяжелый удар рукояткой кинжала.

Торопливо тащим бесчувственное тело наверх, в кладовую, и закрываем его ящиками.

Подобрав на лестнице свой саперный инструмент, уже без всяких приключений покидаем склад. А еще через час мы были за городом.

Доставленные нами сведения впоследствии помогли командованию правильно оценить обстановку, а главное — избежать больших и напрасных потерь.

Раннее утро. Разведчики, чумазые и продрогшие, только-только вернулись с ничейной полосы, где всю ночь прободрствовали у немецких окопов. Смертельно хотелось спеть, но это желание пропало само собой, когда мы увидели, что на фольварке, где размещался штаб полка, полным-полно незнакомых офицеров и какая-то суета. Узнаем: через несколько минут артподготовка, а затем полк идет в наступление.

Торопимся на чердак фольварка, откуда хорошо были видны село, занятое немцами, линия окопов противника и наши передовые траншеи. И вот рокочущий гул орудий. В оконный проем бьет упругая воздушная волна. Над селом, немецкими траншеями поднимаются огромные черные с багровым основанием столбы. Неумолчный грохот стоит больше двух часов. Взрывы перемешивают землю и воздух. Землю и воздух Германии. Немцы, очевидно, не ожидали артиллерийского налета такой силы. В первые же минуты основные огневые точки врага были подавлены. Батальоны нашего полка легко преодолели линию вражеской обороны и с ходу прошли село, продолжая преследовать уцелевших гитлеровцев.

Запахами пороха и гари, дымящимися развалинами, печными трубами, разбитыми машинами и орудиями встретило разведчиков немецкое село. Мы обшарили почти все закоулки, но не нашли ничего, кроме обезумевшей от страха старухи, прижимавшей к груди большой кожаный портфель. В портфеле лежал деревянный черпак, заляпанный засохшим тестом.

За три дня наступления мы прошли несколько сел и полуразрушенных, и нетронутых, но все они были пустыми: немцы уходили поголовно, уносили даже убитых.

Следуя за наступавшим стрелковым батальоном, мы как-то раз отвернули в сторону и вошли в большое село, оставленное гитлеровцами без боя. Как обычно, не встретили ни единой души. В домах стояла мебель, было полно всякой снеди. Мы решили немного отдохнуть и выбрали для этого в центре села небольшой аккуратный домик с верандой.

Перекусив на скорую руку, расположились в гостиной. Закурили. Ребята ни с того ни с сего затеяли пустой спор, гадая, кто был хозяином этого чистенького коттеджа. Сошлись на том, что дом принадлежал кулаку. Я сел у пианино и тыкал непослушными пальцами в клавиши, пытаясь сыграть «Собачий вальс» — мелодию, которая легче всего усваивается начинающими пианистами. Я старательно и упрямо терзал инструмент и вдруг… очутился вместе с креслом в дальнем углу комнаты. В горло лез удушливый дым. На веранде бились красные языки пламени. Но звуков не было! Ни единого. Я лежал не в силах повернуться и никак не мог сообразить, что же произошло.

Через какое-то время дым стал рассеиваться, и я увидел, как в разных местах комнаты начинают шевелиться ребята. Постепенно возвратился слух, голова начала соображать.

Разведчики один за другим поднимались с полу и отряхивались от пыли, как куры. Оказалось, что в наш дом, а вернее в веранду, попал снаряд, не знаю чей — свой или немецкий, и нас разбросало и оглушило взрывной волной, а вот Ване Ромахину не повезло еще больше — он получил осколок в голень. Осмотрев рану, мы определили, что осколочек крохотный, но проник глубоко и, очевидно, задел кость.

Ромахин геройствовал, бодрился, объявил рану царапиной, но я, глядя, как мой связной морщится от боли при каждом движении, приказал ему отправляться в санчасть.

Ваня обнялся со всеми, пообещал быстренько подлечиться, догнать нас и, прихрамывая, ушел в госпиталь. Забегая вперед, скажу, что Ромахин уже не вернулся во взвод и вообще на фронт: лечение ноги затянулось, а тем временем кончилась война.

Простившись с Ромахиным, мы тоже решили уйти из села, но не успели. Я уже писал, что мы, разведчики, привыкшие к земным опасностям, никак не могли приспособиться к воздушным налетам и до ужаса боялись бомбежек.

Вот и теперь, только мы отшагали по улице метров сто, как услышали приближающийся рев самолетов и увидели, что они заходят на село.

Сломя голову бросились к костелу, чтобы укрыться под его надежными каменными стенами. Еще минута — и кругом начали взрываться бомбы. Казалось, что все они летят не куда-нибудь, а именно на наши головы. Нервы не выдержали. Почти инстинктивно мы кинулись внутрь костела, а потом забились в какой-то глубокий подвал, где пахло сыростью, прелой землей и еще чем-то.

Посветив фонариком, убедились, что мы находимся в длинном и узком склепе, а продолговатые ящики вдоль стены — не что иное, как обыкновенные деревянные гробы.

Это открытие отнюдь не прибавило нам бодрости. Но вот грохот затих, мы осторожно, как мыши, выбрались наверх и обнаружили, что выход завален. Минут двадцать чем только можно вышибали рисунчатую решетку в высоком окне костела. Оказавшись на улице, увидели, что вся верхняя часть костела снесена, а вход засыпан огромной грудой битого кирпича и черепицы.

Поминая недобрым словцом немцев, село и всех святых, мы выбрались за околицу и зареклись впредь совать нос в религиозные строения с подземными склепами, гробами и непрочными крышами.

Шла вторая неделя наступления. Наш полк прошел с боями больше ста километров, все время — в первом эшелоне, ни разу не получив подкреплений. Мы, как и всегда, двигались впереди, снабжая командование необходимыми сведениями о противнике.

Однажды мы оторвались от полка километров на семь. Ведя дневную разведку, ждали, когда фрицы остановятся и займут оборону. В этом случае мы обычно посылали на командный пункт связного и начинали свою «исследовательскую» работу.

И вот перед нами большое село, разделенное на две части глубоким оврагом. По дну его совсем по-российски журчит немецкая речушка, Через овраг перекинут довольно прочный деревянный мост. Что там, за мостом? Оставили немцы заречную часть села или притаились, ждут нашего появления?

Перебрались через речушку (не по мосту, а низом, вброд), долго крались от одного угла к другому, пока не убедились, что немцев в селе нет. Торопиться, стало быть, некуда. Решили немного передохнуть. Расположились в первом попавшемся пустом доме. Петр Шестопалов, большой любитель по части съестного, не мог удержаться от того, чтобы не обшарить все кладовки.

Вскоре в кухонной печи потрескивал огонь, а на плите в огромной кастрюле, щекоча нам ноздри приятным запахом, варились сразу три курицы. Шестопалов танцевал рядом, причмокивал губами, то и дело пробовал готовность великолепного и неожиданного блюда. Остальные, глотая слюну, шлифовали о брезентовые голенища главный солдатский инструмент — ложки.

Вдруг кроме булькания кастрюли мне послышался какой-то приглушенный лязгающий звук. Он доносился снаружи. Я подошел к окну, глянул и отшатнулся. Мама моя! По дороге, приближаясь к нашему дому, шел немецкий танк.

Я прислонился к стене и хрипло произнес:

— Танки!

Чьи танки, ребята догадались, наверное, по моему растерянному виду. Кто-то в мгновение ока вышиб кухонное окно, и разведчики один за другим стали выскакивать во внутренний дворик дома.

Движимый каким-то неосознанным чувством, я еще раз глянул в окно и заметил, что орудийная башня танка повернулась и ствол с толстым набалдашником дульного тормоза уставился прямо на меня. Видимо, танкисты заметили бегство ребят и на всякий случай взяли под прицел подозрительный дом. Но мне казалось, что сам танк видит меня, голенького, беззащитного. Я стоял у окна, и, как кролик перед удавом, не мог отвести глаз от черного круга пушечного жерла.

Из этого оцепенения меня вывело яростное ругательство Рашпиля. Шестопалов лез в окно, прихватив кастрюлю с курятиной, и, наверное, обжегся. Я прыгнул в кухню, махом перескочил подоконник и спустя минуту догнал ребят. Впереди, расплескивая дымящееся варево, бежал Петр Шестопалов. Мы приближались к знакомому броду, когда увидели, что навстречу нам идет еще один танк, за ним второй, третий. Ничего не оставалось, как нырнуть под мост. Я оказался рядом с Шестопаловым. Вот ведь упрямый черт! Он все еще держал кастрюлю. Крышки на ней уже не было, и Петр с наслаждением вдыхал горячий и густой пар. Потом он скинул бушлат, накрыл им кастрюлю и уселся на нее.

Танки, прогрохотав по настилу, быстро скрылись за поворотом улицы, а мы, отдышавшись, тут же под мостом с аппетитом обглодали куриные косточки, на все лады расхваливая боевую выдержку и находчивость Рашпиля.

Шел апрель 1945 года. 10-я гвардейская дивизия в составе 2-го Белорусского фронта наступала в направлении к северо-западу, стремясь выйти на побережье Балтики. Гитлеровцы сопротивлялись отчаянно, цеплялись за каждый населенный пункт, оставляли выгодные для обороны рубежи только после ожесточенных и кровопролитных боев. Это было понятно — немцы хотели выйти из Восточной Пруссии, избежать окружения. Советское же командование преследовало противоположную цель.

Наши наступающие части испытывали большие трудности из-за того, что не имели топографических карт. Местность была чужая, незнакомая, и подразделениям приходилось вести боевые действия вслепую. Любой войсковой командир может подтвердить, как много значит в наступательном бою простая топографическая карта-километровка. Ее не могли заменить ни разведывательные сведения о противнике, ни многочисленные «языки».

Оставалось одно — воспользоваться тактическими картами немцев. Армейская разведка фронта разработала план захвата крупного штаба гитлеровских войск, который находился в городе Штеттине. Предполагалось, что группа разведчиков-добровольцев выбросится в тыл немцев, проберется в Штеттин и во время штурма города нашими войсками помешает немцам эвакуировать или уничтожить штабные документы.

Дело было рискованным и трудным.

Пятеро разведчиков, отобранных командованием фронта, — в их числе оказался и я, — откровенно говоря, мало рассчитывали на то, чтобы остаться в живых. Но война есть война.

Двое суток самолет авиации фронта искал в районах, прилегавших к Штеттину, подходящее место для выброски пяти парашютистов, сидевших в его чреве, но всякий раз возвращался на свой аэродром. Нервы наши измотались до предела.

Когда, наконец, в один из полетов — со счету мы уже сбились — в кабине загорелся сигнал «Приготовиться к прыжку», сразу все стало на свои места, вернулось хладнокровие, бодрость, поднялось настроение.

Гляжу на Мишку Петрова — с этим белокурым белорусским пареньком я сошелся и подружился за два дня больше, чем с другими ребятами, — он спокоен и лишь чуточку бледен.

Вот в дверях, ведущих в пилотскую кабину, появился молодой штурман самолета. Он смотрит ободряюще, весело, потом молча кивает на люк.

В полу открывается темный провал. Мы встаем друг другу в затылок, зацепляя за трос вытяжные шнуры парашюта. Самолет кренится в вираже, мы валимся в кучу, быстро поднимаемся и видим на табло сигнал: «Пошел!»

Первым, сложившись в комок, прыгает Миша Петров, за ним еще двое — Григорий и Владимир. Я — четвертый. Шагаю в люк, и будто бы с плеч сваливается многопудовый груз. Невесомость длится несколько мгновений. Затем рывок. Над головой — купол парашюта, и я, чуть-чуть покачиваясь, глубоко вдыхаю приятный, вкусный, свежий утренний воздух, какого не бывает на земле. Внизу все скрыто густым предрассветным туманом. Кругом не вижу ни одного парашюта — или ребят отнесло, или они успели приземлиться.

Я уже сдвинул и вытянул ноги, чтобы по всем правилам встретить удар о землю, но, присмотревшись, похолодел. К месту, куда несло меня, подбегали немцы. Тяну руку к кобуре, но в это мгновение следует удар, парашют волочит меня по траве.

Проходит еще несколько секунд, и я лежу у ног немцев, освобожденный от парашюта и пистолета. Мою правую руку больно придавил к земле чей-то кованый сапог. В глаза уставились черные зрачки автоматов.

Лихорадочно соображаю, как поступить, что делать. Решаю держаться по возможности достойнее, не показывать испуга, слабости.

Прежде чем раздался окрик: «Встать!» — я уже подготовил себя к самому худшему.

Встаю. Меня окружает большая группа немецких солдат. На некоторых лицах — любопытство, но большинство смотрит равнодушно, безучастно, без враждебности. Понимаю, что меня схватили немецкие солдаты-фронтовики. Понюхавшие пороха, испытавшие силу русских и уставшие от войны, эти немцы потихоньку излечивались от гитлеровского фанатизма и уже иначе относились к русским военнопленным.

Эту перемену почувствовал и я. Меня не били, не оскорбляли. Офицер с погонами обер-лейтенанта движением руки указал мне направление, в котором, как я правильно догадался, надо было идти. Двое солдат, взяв автоматы на грудь, следовали по бокам и чуть сзади. Замыкал группу офицер.

Глаза мне не завязали, и я озирался по сторонам, надеясь заметить какие-нибудь следы моих товарищей. Что с ними? Ускользнули или, как и я, попали в лапы гитлеровцев. Однако поле с небольшими холмами, кусты и редкие березы ничего не сказали.

Меня привели к большому дому на краю деревни. У входа, где стоял часовой, конвоиры остановили меня, а обер-лейтенант скрылся в дверях.

Я огляделся. Неподалеку стояло несколько бронетранспортеров, покрытых зелено-коричневым камуфляжем; во дворе, у сарая сверкали лаком две легковые автомашины марки «оппель-адмирал». Метрах в четырехстах от дома вдоль дороги, уходящей на запад, виднелись стволы зенитных орудий.

Шнырявшие мимо немцы — вестовые или связные — не обращали на меня никакого внимания. Никто не задал вопроса и моим «телохранителям».

В штаб меня повел офицер. Конвоиры остались на месте. В просторной комнате, куда мы вошли, за столом сидел немецкий полковник. Подняв голову от бумаг, ом долго изучал меня взглядом, потом сказал по-русски:

— Садитесь!

Обер-лейтенант пододвинул стул.

Я ожидал, что от меня потребуют ответа на обычные в таких случаях вопросы: «Какова цель задания?», «Кто послал?» И так далее. Но полковник заговорил совсем о другом. Его не интересуют, сказал он, военные сведения о русских — ему известно все, что нужно знать, он может либо расстрелять меня, либо отпустить. Но так как о русском парашютисте стало известно «абверу», то меня немедленно отправят в Штеттин. Потом полковник спросил, когда, по моему предположению, русские возьмут Штеттин. Я продолжал молчать.

Полковник перевел взгляд на обер-лейтенанта, и тот вывел меня из комнаты.

У крыльца уже стояла крытая черным брезентом машина. Новые конвоиры были молчаливы, как и первые, только эти отобрали у меня махорку, оставленную при первом обыске.

Минут через пятнадцать «черный ворон» вкатился в большой город. Это был Штеттин. Улицы его на первый взгляд казались вымершими, но только на первый взгляд. На самом деле город дышал кипучей военной жизнью. То здесь, то там можно было увидеть танк, самоходное орудие, полевую кухню, подразделение солдат.

Через створчатые каменные ворота въехали во двор, довольно широкий и мрачный, потому что со всех сторон его замыкали серые стены домов с облупившейся штукатуркой.

Машина остановилась, и тут конвоиров словно подменили — шквалом посыпались толчки, подзатыльники и грубая брань. Пинками меня прогнали по какому-то коридору, лязгнула железная дверь, и я оказался в темном и сыром подвале, без единого окна. Свет проникал через маленькие, словно пулевые, отверстия в двери. Ни нар, ни табуретки. Только голые стены и холодный бетонный пол. Полосатый полумрак, отвратительные, в какой-то слизи пол и стены камеры, ссадины и тупая боль во всем теле действовали угнетающе. Я присел на корточки и несколько минут, как говорится, приходил в себя.

Успокоившись немного, встал, измерил камеру — пять шагов на пять. Потом опять присел, и так не менее полутора часов.

За это время ни один человек не подошел к двери, ни один звук не донесся из коридора. В голову полезли совершенно дикие мысли, мгновениями стало казаться, что я замурован заживо и никогда не увижу неба, солнца, зелени, людей.

Решил постучаться в дверь и попросить — ну хотя бы воды.

Только встал, где-то в дальнем конце коридора раздались шаги. Стукнула задвижка, дверь распахнулась. Грубый окрик: «Встать!», хотя я стоял у двери и вошедшие прекрасно это видели. Их было трое, причем у одного на рукаве я заметил нашивку войск «СС». Сердце екнуло, и неприятная дрожь пробежала по коже: «Значит, гестапо, значит пытки…»

Щелкнул замок наручников, и меня выдернули из камеры с такой силой, что я больно ударился плечом в противоположную от двери стену. Не давая прийти в себя, конвоиры пинками и тычками опять погнали меня по коридору, пока не втолкнули в какую-то дверь. Подняв голову, я усидел за очень узким и длинным столом средних лет человека в эсэсовском мундире. Запомнилась его лысая голова весьма странной формы — будто бы взяли географический глобус, сдавили с двух сторон и поставили на плечи этому немцу. У стола стояли два стула, а чуть в стороне, у стены, мял в руках блокнот высокий худощавый человек в штатском.

Какое-то время меня разглядывали, как змею в зоопарке: с интересом и неприязненно.

Потом эсэсовец за столом громко спросил, обращаясь к штатскому:

— Вэр?.. (Кто?)

Я понял, что штатский — переводчик. Терять мне было нечего, переводчик глядел волком, поэтому я сказал, что знаю немецкий и что я русский.

Следователь отослал переводчика и вкрадчиво, с хрипотцой в голосе, спросил:

— Русский? А как фамилия? Из какой части?

— Русский Иван Иванов. Только это вам ни к чему, мне нечего говорить.

— Ты скажешь все, что мы спросим! — повысил голос эсэсовец. — Как твоя настоящая фамилия?

— Я ж сказал — Иван Иванов.

— Ну вот и хорошо, — задумчиво произнес немец и жестом пригласил сесть на один из стульев у стола.

Но я не успел прикоснуться к сидению, как сильный удар в лицо отбросил меня к стене вместе со стулом. Тут же конвоиры пинками заставили меня подняться и подвели к столу.

Следователь, потирая руку в черной кожаной перчатке, приветливо улыбался, будто бы только что совершил самое приятное дело в жизни.

Как ни странно, но именно этот удар вывел меня из прежнего угнетенного состояния, когда стремление держаться и умереть достойнее смешалось со страхом.

Сейчас мне на помощь пришла злость, упрямая, снимающая боль, мысли заработали ясно и четко. Сразу понял, почему у следователя такой узкий стол — можно было бить сидящего напротив, не поднимаясь с места. Выплюнув сгусток крови, я сказал:

— Данке, герр следователь, за приглашение сесть.

— Попробуй еще раз.

Я с вызовом сел на другой стул, но теперь уже сзади, от конвоира, получил удар, бросивший меня на стул.

Следователь за волосы поднял мою голову и тяжело ударил в лицо.

Я снова отлетел к стене.

И снова пинками меня поставили на ноги.

И снова били.

Очнулся я в камере на полу. Все болело и ныло. Лицо распухло так, что казалось чужим.

В тот день меня еще четыре раза таскали на допросы и били. Это повторилось на другой день, на третий. Я находился в каком-то кошмаре, в полубессознательном состоянии.

Пришел в себя в 112-м медицинском батальоне. Оказывается, когда наши взяли Штеттин, меня полумертвым нашли в гестаповском подвале.

Поправлялся я быстро и за несколько дней с помощью медиков поднялся на ноги. Только вот волосы у меня тогда полностью вылезли, и почти три месяца я ходил совершенно лысым.

Как я узнал впоследствии, особый отдел армии обнаружил в документах штеттинского гестапо протоколы моих допросов и распоряжение отправить меня в Берлин. Эта бумага, наверное, и спасла мне жизнь: приказа расстрелять не было, а увезти меня из Штеттина немцам помешало стремительное наступление наших войск.

Я узнал также, что мои спутники-парашютисты, в том числе и Миша Петров, бесследно исчезли. И до сих пор мне ничего неизвестно об их судьбе. Но думаю, что и они, если попали в лапы врагу, — остались до конца верными воинскому долгу и своей матери-Родине. Я убежден, я твердо знаю это потому, что они были советскими разведчиками.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

НАША ВЗЯЛА!

После медсанбата я быстро догнал своих в районе северо-западнее Штеттина. 28-й гвардейский стрелковый полк стоял в лесистой местности близ Свинемюнде и готовился к штурму этого важного стратегического порта немцев на Балтике.

Ребята встретили так, будто я вернулся с того света, — не знали, куда посадить и чем угостить. Радости и расспросам не было конца. Но отпраздновать свое возвращение как полагается не удалось: разведчики получили приказ пробраться в Свинемюнде и добыть сведения о расположении вражеских батарей, численности гарнизона, словом, обо всем, что могло пригодиться при взятии города.

Для выполнения задания я отобрал самых надежных разведчиков, тех, кого отлично знал по боевым делам в Заполярье: Петра Гришкина, Николая Верьялова, Диму Иванова, Николая Серова, Дмитрия Ерофеева и Гришу Монокова, который теперь вместо Ромахина исполнял обязанности моего связного.

К городу наша шестерка подошла легко и быстро, но у первых же окраинных домов мы убедились, что удача кончилась. Куда бы ни совался наш головной дозор, нащупывая брешь в обороне, всюду натыкался на автоматный или пулеметный огонь. Совершенно неожиданно мы обнаружили, что главное шоссе, ведущее к городу, не охраняется, а точнее, охраняется густой сетью противотанковых мин, натыканных не только в полотно дороги, но и по кюветам.

Зная, что такие мины взрываются от нагрузки 200 и больше килограммов, мы решили рискнуть — ведь никто из нас даже с полной амуницией не весил и ста килограммов.

Метров триста цепочкой ползли вдоль шоссе по мокрому грязному кювету, пока не почувствовали, что самое опасное место позади. Потом выбрались на асфальтовое полотно и под покровом темноты вошли в город. Прежде всего нам надо было пробраться в порт, и мы двинулись какими-то дворами и задворками в сторону, где должно быть море.

Спустя некоторое время выяснилось, что Петр Гришкин идти не может, так как час назад немецкая пуля царапнула ему голову. Дудочка никому не сказал о своем ранении, боясь, что его отстранят от операции, а вот теперь царапина дала себя знать — кровь струилась по лицу Дудочки, слепила глаза. Требовалось срочно осмотреть и перевязать рану.

Выбрали домик поневзрачнее. Через тонкие щели ставней из окон сочились едва заметные желтые лучики. Приготовив пистолеты, осторожно постучали в дверь. Она тотчас же открылась, будто нас ждали.

Я довольно бесцеремонно толкаю вперед человека, открывшего дверь, и мы всей гурьбой вваливаемся в переднюю. Гришкин с Верьяловым бросаются дальше, в другие комнаты, и через минуту докладывают, что все население домика налицо.

Перед нами трое: довольно миловидная девушка это она отворила нам дверь, — пожилой интеллигентного вида немец и его жена, рыхлая крупная фрау, перепуганная нашим вторжением до ужаса. Девушка смотрит враждебно, старый немец спокоен и держится с достоинством.

Сажусь к столу, вытаскиваю из планшета карту и прошу, чтоб кто-нибудь из немцев провел нас к порту.

— Никогда! — слышу в ответ. Это говорит девушка, причем говорит по-русски.

«Русская?!» — с изумлением разглядываю девушку. Хорошо одетая, смазливая, упитанная, она совсем не похожа на тех русских полонянок, которых мы не раз встречали в немецких домах и на дорогах.

— Русская! — с вызовом объявляет девица. — А помогать вам не буду. Я вас ненавижу.

— Ах ты шкура продажная! — кто-то из ребят поднимает пистолет.

Девица бледнеет.

Быстро-быстро залопотал, замахал руками старый немец. Из его слов я понял, что девица хоть и русская, но никогда в России не была, родилась и воспитывалась в семье царского офицера-эмигранта. Мать с отцом у нее умерли перед войной, и теперь она живет как дочь у него, старого врача, далекого от политики и войны. Мы должны простить его дочь, он сделает все, что требуют русские солдаты…

— Вы врач? — я сразу вспомнил о ране на голове Дудочки. — Тогда, прежде всего, перевяжите раненого.

— Да, но я зубной врач.

— Ничего, справитесь.

— Воля ваша.

Немец пожал плечами и открыл дверь в соседнюю комнату, где был оборудован зубоврачебный кабинет, Гришкин уселся в кресло, немец педантично обработал и перевязал рану, потом объявил, что через два дня пациент должен явиться к нему на перевязку, иначе он, как врач снимает с себя всю ответственность за благополучный исход лечения.

Сдерживая улыбку, я серьезно пообещал врачу, что Гришкин придет к нему точно в назначенный срок. Забегая вперед, скажу, что мы свое слово почти сдержали — через трое суток вместе с полком вошли в Свинемюнде.

Довольный тем, что мы оставили в покое его приемную дочь, старый немец-врач оделся и повел нас. Войск в самом городе почти не было, лишь изредка проходили патрульные группы в два-три человека. В район порта добрались без всяких происшествий. Засекли у причалов несколько мелких посудин, принимавших груз, но что это за груз — выяснить не удалось.

За ночь с помощью немца мы собрали много нужных сведений, а на рассвете старым путем благополучно вернулись в полк.

Надо сказать, что ушли мы из Свинемюнде вовремя, так как в следующую ночь авиация союзников подвергла город жестокой бомбежке, и кто знает, удалось ли бы нам уцелеть. Уже тогда нас удивляла странная воздушная «взаимопомощь» союзников — они беспрестанно бомбили те города, которые мы должны были вот-вот взять. Бомбили не боевые позиции немцев на окраине, а именно город, его жилые и промышленные кварталы. Но мы тогда не знали, конечно, что союзнички действовали с дальним прицелом и специальным умыслом: они хотели, чтоб вместо трофеев нам достались головешки.

После взятия Свинемюнде 10-я гвардейская дивизия продолжала с боями продвигаться северо-западнее Берлина в направлении к городу Ростоку.

Однако наш взвод разведки на некоторое время распростился с полком. В числе других подразделений мы были откомандированы на первый Белорусский фронт, части которого штурмовали гитлеровскую столицу. Подбросили нас к Берлину танкисты генерала Катукова, которые тоже, выполняя приказ, спешили принять участие в заключительной битве.

Но брать Берлин нам не пришлось — мы застряли на подступах к нему вместе с одним из стрелковых батальонов. В наступлении этот батальон потерял много людей. Два приданных ему тяжелых танка остались без горючего. Немцы, засевшие в большом селе, располагали солидными силами и могли бы начисто уничтожить батальон, если бы знали, как он слаб и мал числом. Комбата, имевшего боевую задачу взять село, больше всего заботило, как бы немцы не пронюхали, что против них воюет несколько десятков советских солдат.

Узнав, что к батальону, приблудилась группа бывалых солдат-разведчиков, комбат обрадовался, как дорогому подарку, и пригласил нас на совещание командного состава. Помню, что всех командиров было трое: два старших сержанта и старшина. Эти люди не были полководцами и стратегами, но приняли единственно правильное в той обстановке решение — не показывать фрицам слабости, создавать видимость атак до тех пор, пока не подойдет подкрепление.

Нашему взводу комбат щедро выделил шесть станковых пулеметов, оставшихся без хозяев, и запас патронов, достаточный чтобы выдержать и месячную осаду. Полное изобилие боеприпасов было и в сильно поредевших ротах.

Потом началась демонстрация силы. Батальонные минометы открыли беглый огонь по окраине села, где тянулись немецкие траншеи, туда же ударили все наши пулеметы. Мы давали немцам понять, что вот-вот поднимемся для атаки, хотя делать этого и не собирались.

Стреляли с небольшими перерывами около часа, пока не одурели от грохота выстрелов и порохового дыма. Немцы не отвечали. Но вот со стороны села затявкала скорострельная немецкая пушка. Снаряды ложились довольно точно. В наших траншеях появились раненые. Стало ясно: если эту пушечку не заставить замолчать, то через полчаса в наших окопах не останется живых. Но как это сделать? Из пулемета артиллеристов не достать, тем более что они прячутся за кирпичным строением на краю села.

Выход подсказал один из танкистов, которые, укрыв свои бездействующие машины в зарослях ивняка, тоже торчали в траншеях у пулеметов. Красный, с конопатым лицом сержант-водитель объявил, что если слить остатки горючего с обоих танков в один, то он берется довести машину до середины поля, разделяющего нас и фрицев. А оттуда можно будет в упор расстрелять проклятую пушчонку.

Комбат идею одобрил. Спустя несколько минут тяжелый КВ с сердитым урчанием выполз из ивняка, и разворачивая хобот орудия, двинулся, набирая скорость, по полю, к селу.

Могучая машина придала нам какую-то отчаянную храбрость. Наши солдаты, в том числе и мои разведчики, не выдержали и с криком «Ура!» устремились за танком.

Эта самодеятельная и глупая, по существу, выходка обошлась дорого. Танк, пройдя метров триста, дважды выстрелил по немецкой пушке и разбил ее, но тут же встал: кончилось горючее.

Горстка атакующих залегла, а потом вместе с танкистами стала отползать назад, в свои окопы. Трое или четверо остались на поле.

Мы выдали немцам свои силы и теперь уже они, обрушив на позиции батальона ружейно-пулеметный огонь, собрались и пошли в атаку.

В течение двух часов гитлеровцы предприняли восемь атак, но всякий раз отходили, натыкаясь на плотный огонь пулеметов. Мы с напарником выпустили не меньше двадцати лент. В кожухе моего «максимки» кипела вода, и клубы пара мешали видеть в прицельную рамку. Коленки скользили по стреляным гильзам. Пальцы на рукоятках будто свело судорогой. Не знаю, сколько еще продолжался бы этот бой, если бы не подоспели наши танки. Три Т-34, стреляя на ходу, проскочили наши окопы, смяли немцев и ворвались в село. А у нас уже не было сил встать и последовать за танкистами. Наступила тишина, а мы все еще продолжали в различных позах лежать в траншеях, смотрели в чистое небо, прислушивались к тишине и не верили, что выжили.

Восьмого мая 1945 года мы с ребятами были у рейхстага и на его массивных колоннах кинжалами выцарапали свои фамилии. Я тоже расписался «Иван Бородулин из Ленинграда».

Счастливые, радостные оттого, что пришла победа, мы промерили своими брезентовыми сапогами Гитлерштрассе, побывали у Бранденбургских ворот, у имперской канцелярии, где еще не были убраны трупы жены и детей Геббельса. Мы ничему не удивлялись и ходили добрыми, ошалелыми и гордыми.

Выспавшись в Берлине, мы на трофейном «опеле» 10 мая догнали в районе Шверина свой полк. Война кончилась, а полк все еще дрался с гитлеровскими частями, которые упрямо пробивались на запад.

В ночь с 10 на 11 мая нашему взводу пришлось принять участие в коротком, но жестоком бою.

Этот ночной бой после Победы дорого обошелся нашему взводу. Кроме меня, были ранены Петя Гришкин, Дима Иванов, осколок гранаты рассек бровь Дмитрию Дорофееву, и, что печальнее всего, — был убит Юра Краснов, девятнадцатилетний паренек. Он недавно попел к нам во взвод, но за веселый характер, готовность во всем помочь товарищу разведчики его полюбили. А главное, грызла чудовищная несправедливость — потерять товарища уже после войны.

13 мая наш полк был отведен на восток и в местечке Мелентин близ Свинемюнде почти месяц приводил себя в порядок. В начале июня меня и Сережу Власова срочно вызвали в штаб армии, а оттуда отправили в Москву, где мы стали участниками парада Победы.

Как и в ноябре 1941 года, мы с Сергеем проходили по Красной площади и смотрели на Ленинский Мавзолей, где веселые, бодрые, красивые стояли наши маршалы, члены правительства и Генералиссимус Сталин. Минут торжественного марша сводных полков по Красной площади 24 июня 1945 года мне не позабыть никогда.

Потом мы с Власовым вернулись в свой полк, находившийся тогда в Польше. Оттуда приехали на Родину и служили на побережье Черного моря до мая 1946 года— до самой демобилизации.

Еще в Польше я как-то увидел в «Красной звезде» Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении звания Героя Советского Союза командиру нашего полка Анатолию Романовичу Пасько. Эта же газета известила, что я награжден орденом Славы первой степени…

Первые годы после войны мы, разведчики, поддерживали связь друг с другом, обменивались письмами, даже встречались, потом как-то пошли своими путями, обзавелись новыми заботами. Но всю жизнь я буду помнить однополчан — тех, с кем прошел дорогами войны.

Живет сейчас на Ставропольщине бывший снайпер Саша Плугова, в Мордовии — Николай Верьялов, в Карелии— Петя Гришкин, в Сибири — Виктор Балухин и Николай Морозов, на Псковщине — Витя Иванов. И хоть редко приходят от них письма, я сердцем чувствую, что и они до конца будут верны нашей солдатской дружбе. Дружбе, которая оказалась крепче немецких танков, потому что мы верили в свои силы, в праздник на нашей улице и делали все, чтобы этот праздник пришел быстрее.

Случается, что к осени, сунув в люльку мотоцикла ведро или корзину, я отправляюсь по Печенгской дороге пытать грибное счастье. Там, у Западной Лицы, в ложбинах и на склонах гор, я время от времени встречаюсь с прошлым. Вот заросшая иван-чаем подкова артиллерийского дворика, вот бурая солдатская каска со вмятиной, а вот рыжие звездочки колючей проволоки на иссиня-черных столбиках. Я читаю эти малоприметные следы войны и, забыв о грибах, вспоминаю наше суровое житье-бытье, фронтовые землянки, своих ребят-разведчиков— живых и мертвых.

Выложенный камнями бруствер старого пулеметного гнезда напоминает, как мы так же вот плотно, валун к валуну, мостили крутую тропку у блиндажа. Куча ржавых консервных банок связывает мои мысли с давно забытым приторным вкусом американской свиной тушенки — мы получали ее в таких же больших банках. Глаза натыкаются на круглую коробку выпотрошенной мины и память подсказывает, что на такой же вот штуке подорвался мой первый командир взвода…

Да, время идет. Обрушились и поросли травой окопы, отрытые моим поколением, потускнели наши военные медали — надеваем их только по большим праздникам. Давно износились модные после войны шинели и гимнастерки, в которых мы вернулись из армии.

Время идет. У нынешних молодых ребят иные запросы и заботы, иные возможности и даже иные песни. Хорошо, что сейчас парни не знают запаха тола и спекшейся крови, не слышат воя снарядов и не спят в снегу. Правда, и у них теперь есть дела, когда трудно и когда надо рисковать, — но это мирная работа.

О Великой Отечественной войне с гитлеровцами у нас уже написано много хороших и разных книжек. Я потратил уйму времени на непривычную и сложнейшую для меня литературную работу, потому что считал и считаю себя в долгу перед теми, кто не вернулся с войны. Мне хочется, чтобы нынешние парни чуточку больше узнали, как пришлось прожить юность ребятам 1920–1925 годов рождения и какой ценой далась нам сегодняшняя мирная жизнь.

Content

Иван Бородулин
Мы — разведка
Документальная повесть

ГЛАВА ПЕРВАЯ ПРОЩАЙ, ИНСТИТУТ, ПРОЩАЙ, «ГРАЖДАНКА»

ГЛАВА ВТОРАЯ РАЗВЕДШКОЛА

ГЛАВА ТРЕТЬЯ В ДЕСЯТОЙ ГВАРДЕЙСКОЙ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ ПЕРВЫЙ «ЯЗЫК»

ГЛАВА ПЯТАЯ ОПЕРАЦИЯ «ТИШИНА»

ГЛАВА ШЕСТАЯ СОПКА РАСОХИНСКАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ НОКАУТ В ТРАНШЕЕ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ ПАУЛЬ-ПАВЕЛ ПЫТАЕТСЯ МСТИТЬ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ ПОБОИЩЕ У ОРЛИНОГО ГНЕЗДА

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ ПО ВРАЖЕСКИМ ТЫЛАМ. СТРАННЫЙ БОЙ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ ЗОВЕТ ИВАН БОГАТЫРЬ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ «ЗАДАНИЕ — УКРАСТЬ ПОЛКОВНИКА!»

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ «РУМЫНСКИЙ БЛЮЗ»

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ ЧТО ТАКОЕ «НЕ ВЕЗЕТ»

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ ЧП

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ ДЕВУШКА ИЗ ТБИЛИСИ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ ВИЗИТ НА ВЫСОТУ ЧЕЛНОК

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ РАЗВЕДКА БОЕМ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ ВПЕРЕД!

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ В СЕВЕРНОЙ НОРВЕГИИ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ ДОРОГАМИ ПОЛЬШИ. ГЕСТАПО

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ НАША ВЗЯЛА!