Деннис Лихэйн

Ночь — мой дом

Посвящается Энджи

Я гнал бы машину всю ночь…

Как странно похожи служители бога и служители войны.[1]

Кормак Маккарти. Кровавый меридиан

Уже поздно быть хорошим.

Лучано по кличке Счастливчик[2]

Часть I

Бостон

1926–1929

Глава первая

Парень-полуночник в утреннем городке[3]

Несколько лет спустя, на буксире в Мексиканском заливе, ноги Джо Коглина засунут в лохань с бетоном. Двенадцать вооруженных головорезов будут стоять и ждать, пока судно не отплывет подальше в море, чтобы можно было скинуть этот груз за борт. А Джо будет слушать, как пыхтит мотор, и смотреть на белую пену за кормой. И тогда ему придет в голову, что все важное, случившееся в его жизни, хорошее или плохое, зародилось в то утро, когда он впервые увидел Эмму Гулд.

Они встретились в 1926 году, вскоре после того рассвета, когда Джо вместе с братьями Бартоло обчистил игорный зал в Южном Бостоне, в заднем помещении бутлегерского бара Альберта Уайта. До того как они туда проникли, ни Джо, ни оба Бартоло понятия не имели, что бар принадлежит Альберту Уайту. Иначе они еще до начала операции разбежались бы в разные стороны — чтобы труднее было отыскать их след.

По задней лестнице они спустились довольно легко. Прошли через пустой барный зал без всяких помех. Бар и казино располагались в задней части мебельного склада, стоявшего близ набережной и принадлежавшего, как заверял самого Джо его шеф Тим Хики, неким безобидным грекам, недавно перебравшимся сюда из Мэриленда. Но, попав в заднюю комнату, Джо с братьями Бартоло обнаружили, что покер там в самом разгаре, пятеро игроков пьют янтарный канадский виски из тяжелых хрустальных стаканов, а над их головами висит густая пелена сигаретного дыма. Посреди стола высилась груда денег.

И никто из этих людей не был похож на грека. Более того, никто из них не казался безобидным. Пиджаки они повесили на спинки кресел, выставив на всеобщее обозрение оружие, висящее у них на поясе. Когда в помещении появились Джо, Дион и Паоло с пистолетами на изготовку, никто из присутствующих не потянулся к своим, хотя Джо чувствовал, что кое-кто об этом подумал.

Женщина, которая подавала напитки, отставила поднос в сторону, взяла из пепельницы свою сигарету и затянулась. Казалось, при виде трех направленных на нее стволов ей хочется зевнуть от скуки и поинтересоваться, нет ли у гостей чего-нибудь более впечатляющего на бис.

Джо и оба Бартоло явились в надвинутых на глаза шляпах и в черных платках, закрывавших нижнюю часть лица. Это было удачно: если бы кто-то здесь узнал их, жить им (Джо и братьям Бартоло) осталось бы примерно полдня.

Плевое дело, говорил им Тим Хики. Наведайтесь туда на рассвете, когда там останется разве что пара болванов в конторе.

А не пять громил за покером.

— Знаете, чье это заведение? — спросил один из игроков.

Джо его не узнал, зато узнал того, что сидел рядом: Бренни Лумис, бывший боксер, член банды Альберта Уайта, самого серьезного конкурента Тима Хики по бутлегерским делам. Ходили слухи, что Уайт начал в последнее время запасаться «томпсонами»[4] для грядущих боев. Как говорится, выбери, с кем ты, не то выберешь могилу.

— Если будете слушаться, никому ничего не будет, — сообщил Джо.

Тип рядом с Лумисом не унимался:

— Я спросил, знаешь ли ты, чье это место, долбаный недоумок.

Дион Бартоло треснул его пистолетом по губам. Сильно, тот даже свалился с кресла. Потекла кровь. Это должно было внушить остальным мысль, что лучше пистолетом по морде не получать.

Джо велел:

— На колени всем, кроме девчонки! Руки за голову, пальцы сцепить!

Бренни Лумис уставился на Джо:

— Когда это кончится, я звякну твоей мамаше, парень. Предложу ей отличный темный костюм, как раз к твоему гробу.

Тот самый Лумис, когда-то — клубный боксер, выступавший в зале Механикс-холл. Когда-то — спарринг-партнер самого Мрачняги Мо Маллинза. Говорят, если он ударит — это как мешком с бильярдными битками. Он убивал по заказу Альберта Уайта. Не для заработка, но, по слухам, давал Альберту понять, что, если откроется постоянная вакансия такого рода, он первый в очереди, с его-то стажем.

Джо никогда еще не было так страшно, как в эту минуту, когда он смотрел в карие глазки Лумиса, но он все-таки указал пистолетом на пол, удивившись, что рука не дрожит. Брендан Лумис сцепил руки за головой и опустился на колени. Другие последовали его примеру.

Джо сказал девушке:

— Идите сюда, мисс. Мы вас не обидим.

Она затушила сигарету в пепельнице и взглянула на него, словно раздумывала, закурить еще одну или, может, налить себе новую порцию. Она пересекла комнату и приблизилась к нему: девица примерно его возраста, лет двадцати, глаза ледяные, а кожа такая бледная, что под ней, кажется, почти можно различить мышцы и бегущую кровь.

Он смотрел, как она идет к нему, а братья Бартоло в это время избавляли игроков от их оружия. Пистолеты с тяжелым стуком падали на столик для игры в очко, стоявший рядом, но девушка даже бровью не повела. В ее серых глазах плясало пламя.

Она подошла, следуя движению его пистолета, и осведомилась:

— И что же джентльмен намерен похитить сегодня утром?

Джо протянул ей один из двух брезентовых мешков, которые принес с собой:

— Деньги со стола, пожалуйста.

— Сию минуту, сэр.

Она направилась назад, к столу, а он извлек из мешка с наручниками одну пару и перебросил мешок Паоло. Тот склонился над первым игроком, сковал ему руки за спиной и перешел к следующему.

Девушка смела с середины стола всю кучу (Джо заметил, что там не только купюры, а еще и часы вперемешку с ювелирными украшениями), потом собрала все ставки. Паоло заковал всех, кто стоял на коленях, и приступил к затыканию им ртов.

Джо осмотрел комнату: за спиной у него — колесо рулетки, у стены под лестницей — столик для игры в кости. Он насчитал три столика для игры в очко и один стол для баккара. Вдоль задней стены расположилось шесть игровых автоматов. Низенький столик с дюжиной телефонов представлял собой бюро дистанционных ставок, над ним висела доска со списком лошадей вчерашнего двенадцатого забега в Редвилле. Кроме той двери, через которую они вошли, здесь имелась еще всего-навсего одна, с написанной мелом буквой «Т» — «туалет». Вполне естественно: если люди пьют, им надо время от времени отливать.

Только вот, проходя через бар, Джо уже видел две туалетные комнаты: более чем достаточно. А на двери в этот туалет болтался висячий замок.

Он взглянул на Бренни Лумиса, стоявшего на коленях с кляпом во рту, но внимательно наблюдавшего, как вращаются шестеренки в голове у Джо. В свою очередь Джо наблюдал, как вертятся шестеренки в голове у Лумиса. Тот понял, что Джо, едва увидев замок, догадался: этот туалет — не туалет.

Это контора.

Бухгалтерия Альберта Уайта.

Судя по прибыли, полученной за прошедшие два дня (первые прохладные выходные в октябре) несколькими казино Хики, за этой дверцей таится немаленькое состояние. Так решил Джо.

Состояние Альберта Уайта.

Девушка вернулась к нему с мешком покерных денег.

— Ваш десерт, сэр, — произнесла она и протянула ему мешок.

Он поразился, до чего бесстрастно она смотрит на него. Не просто на него, а как будто сквозь него. Казалось, она видит его лицо под платком и шляпой, низко надвинутой на лоб. И в одно прекрасное утро она отправится купить сигарет, а он пройдет мимо и услышит ее крик: «Это он!» И у него даже не будет времени закрыть глаза: пули найдут его раньше.

Взяв у нее мешок, он покачал наручниками, висящими на пальце:

— Повернись.

— Есть, сэр. Сию секунду.

Она повернулась к нему спиной, скрестила руки сзади. Костяшки прижимались к нижней части спины, пальцы покачивались над задницей. Джо понимал, что сейчас ему меньше всего нужно обращать внимание на чей-то зад.

Он защелкнул на ее запястье одну половинку наручников.

— Я нежно, — пообещал он при этом.

— Не стоит чересчур утруждаться ради меня. — Она глянула на него через плечо. — Постарайтесь не оставить следов, вот и все.

Бог ты мой.

— Как тебя зовут?

— Эмма Гулд, — ответила она. — А ваше имя как?

— Меня разыскивают.

— Все девушки на свете или только полиция?

Он не мог пикироваться с ней и одновременно следить за комнатой, так что он повернул ее к себе лицом и вынул из кармана кляп. Кляпами служили мужские носки, которые Паоло Бартоло стащил в магазине «Вулворт», где сам же и работал.

— Вы собираетесь засунуть мне в рот носок?!

— Да.

— Носок! Мне в рот!

— Его никогда не надевали, — заверил ее Джо. — Клянусь.

Она приподняла бровь, тускло-бронзовую, как ее волосы, мягкую и поблескивающую, словно мех у горностая.

— Я бы не стал тебе лгать, — произнес Джо. В эту секунду ему самому показалось, что он говорит правду.

— Так всегда говорят лжецы.

Она открыла рот, словно ребенок, обреченно соглашающийся принять ложку микстуры, и ему захотелось сказать ей что-нибудь еще, но он никак не мог придумать что. Он хотел о чем-нибудь ее спросить, просто чтобы снова услышать ее голос.

Веки у нее слегка дрогнули, когда он сунул носок ей в рот, и она тут же попыталась его выплюнуть (все так делают), затрясла головой, увидев бечевку у него в руке, но он был начеку и сразу крепко перетянул ей рот. Когда он завязывал веревку у нее на затылке, она смотрела на него так, словно до сего момента дело проходило вполне достойно (и даже весело), но теперь он взял и все испортил.

— В нем пятьдесят процентов шелка, — сообщил он.

Она снова приподняла бровь.

— В носке, — пояснил он. — Теперь иди к своим друзьям.

Она опустилась на колени возле Брендана Лумиса, который за все это время ни разу не отвел взгляда от Джо.

Джо посмотрел на дверь в контору, посмотрел на замок, висящий на этой двери. Позволил Лумису проследить за его взглядом и посмотрел Лумису прямо в глаза. Глаза Лумиса стали пустыми. Тот ждал, что последует дальше.

Джо выдержал его взгляд и сказал:

— Пошли, парни. Мы всё.

Лумис медленно моргнул, и Джо решил, что это предложение мира — или возможности мира. И поспешил убраться оттуда подобру-поздорову.

Выйдя, они поехали по набережной. Небо было ярко-синее, с ярко-желтыми полосами. Чайки, галдя, взмывали вверх и падали вниз. Ковш судового крана мотнулся над дорогой на верфь и с визгом мотнулся обратно, когда Паоло переехал через его тень. Портовые грузчики, рабочие и водители стояли на причалах, куря на холоде, под ярким небом. Одна кучка рабочих швыряла камнями в чаек.

Джо опустил окно, чтобы холодный ветер омыл лицо и глаза. Воздух пах солью, рыбой, бензином.

Дион Бартоло глянул на него с переднего сиденья:

— Ты что, спросил у этой цыпочки, как ее зовут?

— Для поддержания беседы, — пояснил Джо.

— Надевал ей наручники, а сам будто потанцевать ее приглашал? Клеился к ней?

Джо на минутку высунул голову из открытого окна, поглубже втянул в себя грязный воздух. Паоло отъехал от пристани и погнал машину вверх, к Бродвею. Этот «нэш-родстер» легко делал тридцать миль в час.

— Я ее раньше видел, — заявил Паоло.

Джо втянул голову обратно:

— Где?

— Не знаю. Видел. Точно. — Машина запрыгала по Бродвею, и они запрыгали вместе с ней. — Может, тебе стоит написать ей стишки?

— Написать ей стишки, черт дери, — повторил Джо. — Может, тебе стоит малость сбавить газ? А то можно подумать, будто мы что-то натворили.

Дион повернулся к Джо, опустив руку на заднее сиденье:

— А ведь он как-то написал стихи для девчонки. Я о братце.

— Заливаешь?

Паоло встретился с ним глазами в зеркале заднего вида и важно кивнул, подтверждая.

— И что было дальше?

— А ничего, — ответил Дион. — Она не умела читать.

Они двинулись на юг, в сторону Дорчестера, и встали в пробке из-за лошади, которая пала возле площади Эндрю-Сквер. Машинам приходилось объезжать и лошадь, и перевернувшуюся тележку со льдом, которую она везла. Острые ледяные осколки блестели в трещинах брусчатки, словно металлическая стружка, и развозчик льда стоял возле трупа, пиная клячу под ребра. Джо все время думал о той девушке. Руки у нее были сухие и мягкие. Очень маленькие, розовые с лиловатыми венами на запястье. На наружной стороне правого уха — черноватая родинка, а вот на левом ухе такой нет.

Братья Бартоло жили на Дорчестер-авеню, над мясником и сапожником. Мясник и сапожник были женаты на сестрах и ненавидели друг друга не намного меньше, чем собственных жен. Впрочем, это не мешало им устроить в общем подвале бар с нелегальной выпивкой. По ночам сюда являлись со всех остальных шестнадцати приходов Дорчестера и даже из дальних мест вроде Северного берега, чтобы отведать лучшее спиртное к югу от Монреаля и послушать, как негритянская певица Делайла Делют поет о разбитом сердце, в том заведении, которое местные жители прозвали «Шнурок», и это раздражало мясника настолько, что он в конце концов облысел. Братья Бартоло заходили в «Шнурок» почти каждый вечер: ничего такого, но только Джо казалось идиотством поселиться над этим заведением. Всего один законный рейд честных копов или агентов казначейства[5] (пусть такое и кажется почти невероятным) — и они запросто могут вломиться к Диону с Паоло и обнаружить деньги, оружие и ювелирные украшения, происхождение которых никогда не сумеют убедительно объяснить эти два итальяшки, работающие в бакалейной лавке и универсальном магазине соответственно.

Украшения они обычно сбывали по соседству, таская их к Хайми Драго, скупщику краденого, чьими услугами пользовались с пятнадцатилетнего возраста, но деньги, как правило, не шли дальше игорного стола в «Шнурке» или их собственных матрасов.

Этим утром Джо, прислонившись к холодильнику, наблюдал, как Паоло прячет туда свою долю и долю брата: просто отводя край пожелтевшей от пота простыни и обнажая череду разрезов, которые они проделали в боку матраса. Дион передавал пачки купюр Паоло, а тот засовывал их внутрь, словно фаршировал праздничную индейку.

Двадцатитрехлетний Паоло был самым старшим из них. Однако Дион, двумя годами моложе, выглядел постарше — возможно, потому, что был смышленее, а может, оттого, что злее. Джо, которому в следующем месяце должно было сравняться двадцать, оказался самым молодым, но считался мозговым центром компании еще с тех пор, как они подключились к уличным бандам, чтобы громить газетные ларьки. Тогда Джо было тринадцать.

Паоло поднялся с пола:

— Знаю, где я ее видел.

Он отряхнул пыль с коленей.

Джо отлип от холодильника:

— И где?

— Нет-нет, он совсем на нее не запал, — отметил Дион.

— Где? — повторил Джо.

Паоло указал на пол:

— Внизу.

— В «Шнурке»?

Паоло кивнул:

— Она приходила с Альбертом.

— С каким еще Альбертом?

— С Альбертом, королем Черногории, — съязвил Дион. — Ты сам думаешь — с каким?

К несчастью, в Бостоне имелся всего один Альберт, которого называли просто по имени: все равно понятно было, о ком речь. Альберт Уайт, тот тип, чье заведение они только что ограбили.

Альберт, герой филиппинских войн с моро[6] и бывший полицейский, потерял работу после забастовки 1919 года, как и брат самого Джо.[7] Сейчас Уайт являлся владельцем «Гаража и автостеклоремонтной мастерской Уайта» (ранее — «Покрышки и автозапчасти Галлорана»), «Центрального кафе Уайта» (ранее — «Закусочная Галлорана»), а также «Трансконтинентальной перевозочной конторы Уайта» (ранее — «Грузовые перевозки Галлорана»). Ходили слухи, что он лично прикончил Плюгавца Галлорана. В того попало одиннадцать пуль, когда он находился в дубовой телефонной кабинке в аптеке Рексалла на Эглстон-Сквер. От такого количества выстрелов с близкого расстояния будка даже загорелась. Поговаривали, что Альберт выкупил обугленные останки телефонной будки, восстановил ее, держит в кабинете своего дома на Эшмонт-Хилл и всегда звонит только оттуда.

— Значит, она девчонка Альберта.

Джо упал духом: ему не хотелось думать, что она всего лишь обыкновенная гангстерская подружка. Он уже представлял себе, как они покатят через всю страну на угнанной машине, не стесненные ни прошлым, ни будущим, за пылающим закатным небом по пути в Мексику.

— Я их три раза вместе видел, — сообщил Паоло.

— Ага, теперь уже три раза.

В знак подтверждения Паоло взглянул на свои пальцы:

— Да-да.

— И зачем ей тогда подавать питье на покере?

— А куда ей деваться? — поинтересовался Дион. — Уйти на пенсию?

— Нет, но…

— Альберт женат, — пояснил Дион. — Неизвестно, сколько у него продержится эта свистушка.

— Она тебе показалась свистушкой?

Большим пальцем Дион не спеша снял крышку с бутылки канадского джина, уставившись пустыми глазами на Джо.

— Она мне показалась девчонкой, которая положила нам в мешок деньги, вот и все. Не помню даже, какого цвета у нее волосы. Не помню даже, какого…

— Темно-русые. Можно сказать, почти светлая шатенка, но не совсем.

— Она девчонка Альберта. — Дион налил им всем.

— Ну и пусть, — произнес Джо.

— Как будто тебе мало того, что мы только что обчистили его заведение. Даже не думай забрать у него еще что-нибудь. Ясно?

Джо не ответил.

— Ясно? — повторил Дион.

— Ясно. — Джо потянулся к рюмке. — Ладно.

Три вечера она не появлялась в «Шнурке». Джо мог в этом поклясться: сам он просиживал там каждый вечер и каждую ночь, от открытия до закрытия.

Однажды туда пришел Альберт, в одном из своих знаменитых кремовых костюмов в мелкую полоску. Словно он в каком-нибудь Лиссабоне. Носил он их с мягкой фетровой шляпой, коричневой, подходящей по цвету к коричневым башмакам и коричневым полоскам на костюме. А когда уже начинал идти снег, он щеголял в коричневых костюмах в кремовую полоску, с кремовой шляпой и в черно-коричневых коротких гетрах. Когда бушевал февраль, он расхаживал в темно-коричневых костюмах с темно-коричневыми башмаками и черной шляпой, но сейчас Джо думал о другом — как легко было бы подстрелить его ночью. Где-нибудь в переулке, с двадцати ярдов, из дешевого пистолетика. Без всякого уличного фонаря увидишь, как белое станет красным.

Альберт, Альберт, крутилось в голове у Джо, когда на третью ночь Альберт проплыл мимо его барного табурета в «Шнурке». Альберт, я бы тебя убил, если бы хоть немного умел убивать.

Трудность состояла в том, что Альберт редко ходил по переулкам, а если и ходил, то всегда с четверкой телохранителей. И если даже удастся через них пробиться и его прикончить — а Джо, вовсе не являвшийся убийцей, вдруг сам удивился, с чего это он вообще задумался об убийстве Альберта Уайта, — и пустить под откос его деловую империю, свое неудовольствие тут же выскажут партнеры Альберта Уайта, а в их числе полиция, местные итальянцы, еврейская мафия в Маттапане,[8] а также некоторые законопослушные предприниматели, в том числе банкиры и инвесторы, занимающиеся вложениями в кубинский и флоридский сахарный тростник. Своротить с рельсов подобный бизнес в таком сравнительно небольшом городе — это все равно что кормить зверей в зоопарке, отрезая кусочки от собственной руки.

Один раз Альберт глянул на него. Глянул так, что Джо сразу подумал: знает, знает. Знает, что я его ограбил. Что я хочу его девушку. Он знает.

Но Альберт лишь спросил:

— Прикурить не найдется?

Джо чиркнул спичкой о стойку и зажег Альберту Уайту сигарету.

Альберт задул спичку, выпустил дым в лицо Джо, сказал: «Спасибо, парень» — и удалился. Кожа у него была такая же светлая, как костюм, а губы — красные, словно кровь, которую без устали качало его сердце.

На четвертый день после ограбления по какому-то наитию Джо вернулся к тому мебельному складу. Он почти скучал по ней. Видимо, секретарши кончали смену одновременно с рабочими, и теперь их маленькие фигурки семенили по улицам, а грузчики и водители автокаров отбрасывали более солидные тени. Мужчины выходили с грузчицкими крюками через плечо, в грязных куртках, громко разговаривая, обступая молодых женщин, присвистывая и отпуская шуточки, над которыми только сами и смеялись. Но женщины, похоже, к этому привыкли: они держались собственным кружком, и некоторые из мужчин оставались возле них, а многие откалывались от толпы и направлялись ко всем известному потайному месту на причалах — к плавучему домику, где продавать спиртное начали назавтра после введения сухого закона.

Женщины, по-прежнему держась вместе, не спеша прошли по пристани. Джо заметил ту, которую искал, лишь потому, что другая девушка с таким же цветом волос остановилась поправить туфлю и нагнулась, перестав загораживать Эмму.

Джо покинул свой временный наблюдательный пост, располагавшийся возле погрузочных доков компании «Жиллет», и увязался за их компанией, держась в полусотне ярдов позади. Он твердил себе: это девушка Альберта Уайта. Твердил себе: ты спятил, сейчас же остановись. Мало того что он не должен идти за подружкой Альберта Уайта по набережной Южного Бостона — ему вообще следовало бы уехать из штата и не возвращаться, пока не убедится, что никто не может привязать его к этому покерному ограблению. Тим Хики занимался на Юге одной сделкой с ромом и не мог бы объяснить интересующимся, каким образом они вломились не в то место, а братья Бартоло сидели сейчас тише воды ниже травы, ожидая достоверных слухов о том, как обстоят дела. Зато Джо, якобы самый умный из них, увивается вокруг Эммы Гулд, точно оголодавший пес, привлеченный кухонными ароматами.

Уходи, уходи, уходи.

Джо знал, что этот голос прав. Это был голос разума. А если и не разума, то ангела-хранителя.

Но дело в том, что сегодня его совсем не занимали никакие ангелы-хранители. Занимала его она.

Группка женщин отошла от набережной, и большинство направилось к остановке трамвая, а Эмма спустилась в метро. Джо дал ей вырваться вперед, а потом прошел вслед за ней через турникеты, и вниз, еще по одной череде ступенек, и дальше, в поезд, идущий на север. В вагоне было тесно и душно, однако он не сводил с нее глаз, что оказалось удачно: она вышла на следующей остановке, на станции «Южный вокзал».

Здесь сходились три линии подземки, две — надземки, трамвайная линия, две автобусные линии и местная железная дорога. Выйдя из вагона на платформу, он почувствовал себя каким-то бильярдным шаром: его то и дело толкали, тыкали, пихали. Он потерял ее из виду. В отличие от своих братьев он не мог похвастаться большим ростом: один брат у него был просто высокий, а другой — просто каланча. Но, благодарение богу, он не был и коротышкой, так, среднего роста. Встав на цыпочки, он попытался протиснуться сквозь толпу туда, где он видел Эмму в последний раз. Таким способом он двигался медленнее, но ему удалось заметить промельк ее волос цвета жженого сахара возле пересадочного туннеля, ведущего на станцию надземки «Атлантик-авеню».

Он добрался до платформы, как раз когда пришел поезд. Они втиснулись в один и тот же вагон, она стояла перед ним, в двух дверях от него. Состав тронулся, и перед ними открылся город с его синими, бурыми, кирпично-красными тонами, что темнели в подступающих сумерках. Окна конторских зданий засветились желтым. Квартал за кварталом зажигались фонари. На горизонте, точно пятно крови, проступила гавань. Эмма прислонилась к окну, и Джо глядел, как все это разворачивается за ней. Она невидящими глазами смотрела на переполненный вагон, но в этих глазах все равно читалась настороженность. Такие прозрачные глаза, такие светлые, даже светлее, чем ее кожа. Бледность ледяного джина. Ее подбородок и нос, чуть заостренные, были усыпаны веснушками. Она казалась очень неприветливой и замкнутой.

И что же джентльмен намерен похитить сегодня утром?

Постарайтесь не оставить следов, вот и все.

Так всегда говорят лжецы.

Когда они проехали станцию «Бэттеримарч» и загромыхали над Норт-Эндом, Джо посмотрел вниз, на район, кишащий итальянцами — итальянские лица, итальянская речь, итальянские обычаи, итальянская еда, — и невольно подумал о своем старшем брате Дэнни, ирландском копе, который так сильно любил итальянские кварталы, что когда-то даже жил и работал там. Дэнни обладал огромным ростом, Джо редко доводилось встречаться с более высокими людьми. Он был отличный боксер и отличный коп и почти не ведал страха. Организатор и вице-президент профсоюза полицейских, он разделил судьбу всех копов, решивших в сентябре девятнадцатого устроить забастовку: он потерял работу и попал в черный список, лишившись всяких надежд на восстановление в рядах правоохранителей Атлантического побережья США. Это его сломило. Или, во всяком случае, так говорили. В конце концов он оказался в негритянском районе Талсы, штат Оклахома: в том самом месте, которое пять лет назад сожгли дотла во время бунта. С тех пор до семейства Джо доходили только отрывочные слухи о местонахождении Дэнни и его жены Норы: город Остин, город Балтимор, город Филадельфия.

Подрастая, Джо боготворил брата. А потом возненавидел его. Сейчас он редко о нем вспоминал. А когда вспоминал, то признавался самому себе: очень уж не хватает его смеха.

На другом конце вагона Эмма Гулд бормотала: «Извините, извините», протискиваясь к выходу. Джо посмотрел в окно и увидел, что они приближаются к чарлстаунской площади Сити-сквер.

Чарлстаун. Неудивительно, что она не смутилась, когда на нее направили оружие. В Чарлстауне с пистолетами тридцать восьмого калибра выходят к обеду, а их стволами размешивают сахар в кофе.

Следуя за ней, он добрался до двухэтажного дома в конце Юнион-стрит. Не доходя до этого здания, она свернула направо, на узкую дорожку, шедшую вдоль его торца, и к тому времени, когда Джо выбрался в переулок за домом, она уже исчезла. Он осмотрел переулок: все строения похожи, большинство — развалюхи с прогнившими оконными рамами и гудронными заплатами на крышах, двухэтажные с фасада и одноэтажные с тыла. Она могла войти в любое из них, но выбрала последний проулок в квартале. Он заключил, что она живет в серо-голубом сооружении, перед которым он сейчас стоит: дом со стальными дверями над деревянным подвалом.

Рядом с домом обнаружились деревянные ворота. Они были заперты, так что он ухватился за их верхушку, подтянулся и заглянул в другой переулок, еще более узкий. И пустой, если не считать нескольких мусорных баков. Опустившись обратно, он нашарил в кармане заколку: без них он редко выходил на улицу.

Воспользовавшись ею как отмычкой, полминуты спустя он стоял по другую сторону ворот и ждал.

Ждать пришлось недолго. В это время суток, время всеобщего возвращения домой с работы, никогда не ждешь долго. По переулку зашлепали две пары ног: двое мужчин разговаривали об очередном самолете, который попытался перелететь через Атлантику. Никаких следов пилота (он был англичанин). Никаких обломков тоже не нашли. Вот он еще в воздухе — а вот уже исчез. Один из мужчин постучался в подвал, и спустя несколько секунд Джо услышал, как он отвечает кому-то: «Кузнец».

Одна из дверей подвала, взвизгнув, открылась. Через несколько мгновений створка встала на место, и ее снова заперли.

Джо засек время и через пять минут вышел из второго переулочка и постучался в подвал.

Глухой голос спросил:

— Чего надо?

— Кузнец.

Со скрежетом кто-то отвел задвижку, и Джо поднял на себя дверцу подвала. Он спустился по узкому лестничному колодцу, одновременно опуская створку. Оказавшись внизу, он увидел еще одну дверь. Она открылась, едва он протянул к ней руку. Плешивый старик, с носом как цветная капуста и сеткой лопнувших кровеносных сосудов на скулах, с хмурым видом махнул ему рукой, чтобы он проходил внутрь.

Он оказался в недостроенном подвале с деревянной стойкой посреди грязного пола. Столиками здесь служили деревянные бочонки, стулья были сделаны из самой дешевой сосны.

Джо уселся у стойки поближе к дверям. Женщина, с предплечий которой свисали комья жира, словно беременные животы, принесла ему кружку теплого пива, вкусом слегка напоминавшего мыло и опилки, но мало похожего на пиво или вообще на что-то спиртное. В подвальном сумраке он поискал глазами Эмму Гулд, но увидел лишь портовых рабочих, пару моряков да нескольких фабричных девушек. У кирпичной стены под лестницей приткнулось пианино, несколько клавиш были сломаны. Судя по всему, на нем давно не играли. В этом местечке вряд ли могли предложить более изысканные развлечения, чем драка между матросами и портовыми рабочими, которая разразится, едва те обнаружат, что тут на две фабричные девчонки меньше, чем нужно.

Она вышла из двери за стойкой, завязывая на затылке платок. Блузку и юбку она сменила на белесый свитер грубой вязки и коричневые твидовые штаны. Она прошла по бару, опорожняя пепельницы и вытирая плевки, и женщина, подавшая Джо питье, сняла фартук и ушла в дверь за стойкой.

Эмма Гулд подошла к Джо и указала глазами на его почти опустевшую кружку:

— Еще одну?

— Не прочь.

Она взглянула ему в лицо и, похоже, осталась не очень довольна.

— Кто вам рассказал об этом месте?

— Джинни Купер, — ответил он.

— Я такого не знаю, — произнесла она.

И я тоже, подумал Джо, недоумевая, какого хрена он изобрел такое идиотское имя. «Джинни». Сказал бы еще: «Виски Купер»!

— Он из Эверетта.

Она вытерла стойку перед ним, по-прежнему не выражая никакой готовности принести ему выпивку.

— Да?

— Да. На прошлой неделе мы с ним обрабатывали челсийский берег Мистик-ривер. На землечерпалке. Знаете его?

Она покачала головой.

— В общем, Джинни показал на этот берег реки и рассказал мне про это место. Говорит, у вас подают славное пиво.

— А теперь я вижу, что вы врете.

— Потому что кто-то сказал, что у вас подают хорошее пиво?

Она посмотрела на него, как тогда, в игорном зале, словно она видит его насквозь: кишки у него в животе, и розоватые легкие, и мысли, которые носятся по извилинам его мозга.

— Не такое уж оно здесь плохое, — заметил он, поднимая кружку. — Я ведь уже немного отхлебнул. И клянусь вам, что…

— И вы все это говорите без зазрения совести, а? — произнесла она.

— Простите, мисс?..

— На голубом глазу, а?

Он попытался изобразить смиренное возмущение.

— Я не лгу, мисс. Но я могу уйти. Вполне могу. — Он встал. — Сколько я вам должен за первую?

— Два дайма.

Она протянула ему ладонь, он положил в нее монетки, и она убрала их в карман своих мужских штанов. После чего заявила:

— Вы этого не сделаете.

— Чего не сделаю?

— Не уйдете. Вы хотите произвести на меня впечатление, поэтому сказали, что уходите, чтобы я решила, что вы весь такой из себя честный, и стала просить вас остаться.

— Ничего подобного. — Он надел пальто. — Я и правда ухожу.

Она наклонилась к нему, опираясь на стойку:

— Идите сюда.

Он склонил голову набок.

Она поманила его пальцем:

— Идите сюда.

Он сдвинул пару табуретов, приблизился к ней и тоже облокотился на стойку.

— Видите вон тех ребят в углу, они сидят за столиком из яблочного бочонка?

Ему не потребовалось поворачивать голову. Он заметил их, едва вошел, — всех троих. Судя по виду, докеры. Косая сажень в плечах. Ручищи — камень. А глаза… С такими не захочешь встречаться взглядом.

— Ну да, вижу.

— Это мои кузены. Вы ведь замечаете фамильное сходство между нами?

— Никакого.

Она пожала плечами:

— А знаете, чем они зарабатывают на жизнь?

Их губы оказались рядом: если каждый откроет рот и высунет язык, кончики соприкоснутся.

— Понятия не имею.

— Они ищут парней вроде вас, которые сочиняют байки про каких-то Джинни. И забивают их насмерть. — Она слегка сдвинула локти вперед, и их лица сблизились еще сильнее. — А потом бросают в реку.

У Джо зачесалась голова и уши.

— Вот так занятие!

— Но все-таки лучше, чем грабить игроков в покер, правда?

Казалось, на несколько секунд мышцы на лице у Джо окаменели.

— Скажи что-нибудь умное, — попросила Эмма Гулд. — К примеру, о том носке, который ты засунул мне в рот. Я хочу услышать что-нибудь умное и утонченное.

Джо не ответил.

— А пока ты размышляешь, — продолжала Эмма Гулд, — подумай вот о чем: они сейчас на нас смотрят. Если я трону мочку этого уха, ты даже до лестницы не дойдешь.

Он взглянул на мочку уха, на которую она покосилась своими светлыми глазами. Мочка правого уха. Похожа на турецкую горошину, но нежнее. Интересно, какова она на вкус, если попробовать ее утром, едва проснешься?

Джо опустил глаза на стойку:

— А если я спущу курок?

Она проследила за его взглядом и увидела пистолет, который он успел положить между ними.

— Ты и дотянуться до уха не успеешь, — предупредил он.

Ее взгляд оторвался от пистолета и заскользил вверх по его руке; он чувствовал, как волоски на руке встают дыбом. Взгляд ее добрался до середины его груди, поднялся по шее, подбородку. Когда их взгляды встретились, ее глаза смотрели пронзительнее и глубже, и в них светилось то, что появилось в мире за столетия до всякой цивилизации.

— Я тут заканчиваю в полночь, — сообщила она.

Глава вторая

Единственный ее недостаток

Джо жил на последнем этаже вест-эндского доходного дома, в двух шагах от разгульной площади Сколли-Сквер. Эти меблированные комнаты принадлежали банде Тима Хики, которая ими и распоряжалась. Она давно орудовала в городе, но по-настоящему расцвела лишь в последние шесть лет, когда вступила в действие восемнадцатая поправка.[9]

Первый этаж обычно занимали ирлашки, только что перебравшиеся на эти берега, со своим грубым акцентом и истощенными телами. В обязанности Джо входило встречать их на причале и отводить в ту или иную бесплатную столовую, принадлежавшую Хики, где им давали черный хлеб, белый рыбный суп и серую картошку. Затем он вел их в этот доходный дом, где они набивались по три человека в комнату и укладывались на твердые, но чистые матрасы, пока престарелые шлюхи стирали их одежду в подвале. Примерно через неделю, когда они набирались сил и освобождали волосы от гнид, а рот — от гнилых зубов, они подписывали карточки выборщиков и клялись безоговорочно поддерживать кандидатов Хики на ближайшем голосовании. Затем их отпускали, снабдив именами и адресами надежных иммигрантов из тех же ирландских деревень или графств: эти люди наверняка смогут честно и быстро подыскать им работу.

На второй этаж доходного дома можно было пройти лишь через отдельный вход. Там располагалось казино. Третий этаж отдали шлюхам. Джо жил на четвертом, в самом конце коридора. На этаже имелась неплохая ванная, которую он делил с теми игроками по-крупному, которым случалось оказаться в городе, и с Пенни Палюмбо, звездой борделя Тима Хики. Ей было двадцать пять, но выглядела она на семнадцать, и цвет ее волос напоминал мед в бутылке, просвеченной солнцем. Из-за Пенни Палюмбо один прыгнул с крыши, другой — с борта корабля, а третий не стал убивать себя, зато убил еще какого-то парня. Джо она, в общем, нравилась; она была славная, и смотреть на нее было замечательно. Но если лицо ее выглядело на семнадцать, то мозгам, как ему казалось, было не больше десяти. Насколько мог судить Джо, ее голову целиком заполняли три песенки да смутные мечты когда-нибудь стать парикмахершей.

Иногда по утрам тот, кто первым спускался в казино, приносил другому кофе. В это утро кофе принесла ему она, и они сидели у окна в его комнате, глядя на Сколли-Сквер с ее полосатыми навесами и высокими афишными досками, а первые грузовики молочников уже тащились по Тремонт-роу. Пенни рассказала, что вчера вечером гадалка заверила ее: она либо умрет молодой, либо в Канзасе сделается пятидесятницей — из той ветви, что поклоняются Троице. А когда Джо спросил, не беспокоит ли ее скорая смерть, она ответила — ну да, конечно, только еще больше беспокоит ее скорый переезд в Канзас.

Она ушла, и он слышал, как она говорит с кем-то в коридоре, а потом в его дверном проеме возник Тим Хики. На нем был незастегнутый темный жилет в мелкую полоску, такой же расцветки брюки, а также белая рубашка с расстегнутым воротом и без галстука. Элегантный мужчина с аккуратно уложенными седыми волосами и печальными глазами капеллана при камере смертников.

— Мистер Хики, сэр…

— С добрым утром, Джо. — Он отпил кофе из старомодной чашки, на которую падал утренний свет, отраженный оконными стеклами. — Насчет того банка в Питсфилде.

— Да?

— Парень, с которым ты хочешь повидаться, приезжает в четверг. В заведении на Апхем-корнер его можно будет застать почти каждый вечер. Свою фетровую шляпу он будет класть на стойку справа от рюмки. Он даст тебе план здания и план отхода.

— Спасибо, мистер Хики.

Хики в ответ коснулся пальцем чашки:

— И вот еще что. Помнишь того игорного деятеля, о котором мы говорили месяц назад?

— Карл, — отозвался Джо. — Да, помню.

— Он снова взялся за свое.

Карл Лаубнер, работавший у них банкометом за одним из столов, где играли в очко, некогда подвизался в заведении, где практиковались грязные игры, и им никак не удавалось убедить его начать вести чистую игру здесь, где не все игроки — стопроцентные белые англосаксы. Так что если за стол усаживался итальянец или грек, весь вечер у Карла в руках каким-то волшебным образом появлялись неизвестно откуда взявшиеся десятки и тузы — по крайней мере, пока более смуглые господа не выйдут из-за стола.

— Выставь его, — распорядился Хики. — Как только он появится. Больше он у нас не служит.

— Хорошо, сэр.

— Мы тут этой пакостью не промышляем. Согласен?

— Конечно, мистер Хики. Конечно.

— И почини двенадцатый автомат, ладно? Он что-то разболтался. Может, у нас и честное заведение, но все-таки не благотворительное, черт побери. Верно я говорю, Джо?

Джо сделал пометку в блокноте:

— Совершенно верно, сэр.

Тим Хики заправлял одним из немногочисленных чистых казино в Бостоне, которое приобрело чрезвычайную популярность в городе преимущественно благодаря игре высокого класса. Тим объяснил Джо, что грязная игра позволяет урвать жирный кусок один — ну, может быть, пару-тройку раз, а потом люди умнеют и перестают к тебе приходить. А Тим не хотел обдирать кого-то всего пару раз, ему хотелось доить этих игроков до конца их жизни. Пускай они все время играют, пускай они все время пьют, говорил он Джо, и тогда они сами отдадут тебе всю свою капусту и еще скажут спасибо, что ты избавил их от лишней тяжести.

— Люди, которых мы обслуживаем, — говаривал Тим, — они в ночи — всего лишь гости. Но мы-то в ней живем, ночь — наш дом. Они берут напрокат то, что нам принадлежит. А значит, когда они приходят поразвлечься в нашей песочнице, мы получаем доход с каждой песчинки.

Тим Хики был одним из хитрейших людей, каких знал Джо. В первые месяцы сухого закона, когда уличные банды раскололись по национальному признаку (итальянцы якшались только с итальянцами, евреи — с одними евреями, ирландцы — лишь с ирландцами), Хики водился со всеми. Он сошелся с Джанкарло Калабрезе, заправлявшим бандой Пескаторе, когда сам старик Пескаторе сидел в тюрьме, и вместе они начали заниматься карибским ромом, пока все остальные занимались виски. К тому времени, когда детройтские и нью-йоркские банды сумели превратить всех прочих в субподрядчиков при своей торговле виски, банды Хики и Пескаторе отхватили себе кусок рынка, завязанный на сахар и черную патоку. Исходный продукт поступал главным образом с Кубы: пересекал Флоридский пролив, уже на американской земле обращался в ром, а по ночам отправлялся на север, по всему Восточному побережью, где его продавали с восьмидесятипроцентной наценкой.

Тим, едва вернувшись из поездки в Тампу, обсудил с Джо нелепую историю с этим мебельным складом в Южном Бостоне. Он похвалил Джо, у которого хватило ума не вламываться в тамошнюю бухгалтерию («Тогда бы сразу началась война, а так ее пока удалось избежать», — пояснил Тим), и заявил, что, когда он доищется, почему им дали такую скверную наводку, кто-то явно будет болтаться на виселице высотой со здание таможни вместе со шпилем.

Джо хотелось ему верить, потому что иначе пришлось бы поверить, что Тим отправил их на этот склад, ибо хотел начать войну с Альбертом Уайтом. Да, ради того, чтобы укрепиться на рынке рома, Тим был вполне способен пожертвовать теми, кого наставлял еще мальчишками. На самом-то деле Тим вообще был способен на все. Абсолютно на все. Иначе не удержишься в верхних рядах ловчил: надо дать понять всем, что у тебя давно отсутствует совесть.

Тим добавил в кофе каплю рома из своей фляжки и сделал глоток. Он предложил фляжку Джо, но тот покачал головой. Тим убрал фляжку в карман.

— Где ты был? — спросил он.

— Здесь.

Хики смерил его взглядом:

— Тебя не было по вечерам и на этой неделе, и на прошлой. Завел себе девчонку?

Джо хотел соврать, но счел, что в этом нет смысла.

— Ну да, завел.

— И как, славная?

— Очень такая живая. Она… — Джо не мог подобрать точного слова, — она особенная.

Хики отошел от дверного косяка.

— Нашел чем будоражить кровь, а? — Он изобразил иголку, вонзающуюся в руку. — Вижу-вижу. — Подойдя, он положил ладонь на шею Джо. — С порядочными-то ты почти и не водился. При нашем деле это немудрено. Она готовит?

— Ну да. — Хотя на самом деле Джо понятия не имел, готовит она или нет.

— Это важно. Не важно, хорошо ли она умеет стряпать, главное, что она вообще хочет это делать. — Хики отпустил его шею и прошагал обратно к двери. — Поговори с этим парнем насчет Питсфилда.

— Обязательно, сэр.

— Вот и молодец. — И Тим направился вниз, в кабинет, который он устроил себе позади кассы казино.

Карл Лаубнер отработал еще две ночи, прежде чем Джо вспомнил, что его надо уволить. За последнее время Джо забыл о нескольких вещах, в том числе о двух деловых свиданиях с Хайми Драго, на которых следовало сбыть хабар после дела в меховом ателье Каршмана. Правда, он все-таки вспомнил о том, что надо подтянуть шестеренки игрового автомата, но к тому времени, когда Лаубнер заступил на свою ночную смену, Джо снова удрал к Эмме Гулд.

После того вечера в чарлстаунском бутлегерском баре они с Эммой встречались почти каждую ночь. Почти. Остальные ночи она проводила с Альбертом Уайтом. Пока Джо удавалось внушить себе, что это положение его просто раздражает, на самом же деле оно быстро становилось невыносимым.

Если Джо был не с Эммой, он мог думать лишь о том, когда он встретится с ней опять. А когда они встречались, им все труднее становилось оторваться друг от друга, теперь это казалось уже попросту невозможным. Если бар ее дядюшки был закрыт, они занимались там сексом. Когда ее родители и братья-сестры отсутствовали в той квартире, где она жила вместе с ними, они занимались сексом там. Или в машине Джо, или в его комнате, после того как он тайком проводил ее наверх по черной лестнице. Или на холодном холме, в рощице голых деревьев с видом на Мистик-ривер. Или в Дорчестере, на холодной ноябрьской скамье с видом на бухту Сэвин-Хилл. Стоя, сидя, лежа, дома, на улице — им было почти не важно как и где. Когда выдавался часок, который они могли провести вместе, они заполняли его всевозможными новыми фокусами и позами — какие только могли изобрести. Но если им выпадало всего несколько минут — что ж, они использовали и эти минуты.

А вот разговаривали они редко. Во всяком случае, не о том, что лежало за пределами их привязанности друг к другу — привязанности, которая казалась им глубочайшей и неодолимой.

Но в светлых глазах Эммы и под ее бледной кожей что-то таилось — словно бы свернувшееся, запертое в клетку. В особую клетку: оно не рвалось наружу, но не пускало никого внутрь. Клетка отворялась, когда она впускала его в себя, и оставалась открытой, пока они были в состоянии продолжать. В такие минуты ее глаза были широко распахнутыми, ищущими, и он видел в них ее душу, и горение ее сердца, и те мечты, которым она предавалась в детстве: они на время срывались с привязи, вырывались из своего подвала, из этих темных стен, из-за этой двери, запертой на висячий замок.

Но когда он отрывался от нее и ее дыхание выравнивалось, он видел, что все эти вещи отступают, откатываются, как вода при отливе.

Не важно, не важно. Он начал подозревать, что влюбился в нее. В те редкие мгновения, когда клетка открывалась и его приглашали внутрь, он обнаруживал там человека, изголодавшегося по доверию, по любви, черт побери, по жизни. Ей просто нужно было увидеть, что ради него стоит рискнуть этим доверием, этой любовью, этой жизнью.

А ведь стоило бы.

Этой зимой ему исполнилось двадцать, и он знал, чем намерен заниматься остаток жизни. Он намерен стать тем человеком, которому целиком доверится Эмма Гулд.

Зима все тянулась, и они даже несколько раз рискнули вместе появиться на людях. Впрочем, лишь в те вечера, когда она могла с уверенностью сказать, что в городе не будет Альберта Уайта и его главных подручных. И только в тех заведениях, которые принадлежали Тиму Хики или его партнерам.

Одним из таких партнеров был Фил Креггер, владелец ресторана «Венецианский сад», расположившегося на первом этаже гостиницы «Бромфилд». Джо с Эммой зашли туда в одну ледяную ночь, которая пахла метелью, хотя небо было ясное. Они только сдали пальто и шляпы, когда из отдельного кабинета за кухней вышла группка людей, и Джо сразу понял, кто они такие, по сигарному дыму, по отработанному добродушию в их голосах. Политиканы.

Олдермены, члены городской управы, муниципальные советники, пожарные начальники, шефы полиции, прокуроры — сияющая, улыбающаяся, не очень-то чистоплотная компания. По большому счету это благодаря им свет в городе не гаснет. И ходят поезда, и работают светофоры. И они держат население в постоянной уверенности, что все эти услуги, эти и тысячи других, больших и малых, могут прекратиться — непременно прекратятся, — если они вдруг перестанут нести свою неусыпную вахту.

Он заметил отца в то же мгновение, когда отец заметил его. Как и обычно, когда они встречались после долгого перерыва, у него возникло чувство неловкости — хотя бы потому, что они служили зеркальным отражением друг друга. Отцу Джо было шестьдесят. Он зачал Джо сравнительно поздно, уже после того, как произвел на свет двух сыновей. Но если Коннор и Дэнни унаследовали некоторые черты лица и особенности телосложения от обоих родителей (и уж точно — рост: по материнской линии все мужчины у них в роду вымахивали огромными), то Джо был вылитый отец. Тот же рост и сложение, та же твердая линия подбородка, тот же нос, те же заостренные скулы и глаза, посаженные чуть глубже, чем полагается, из-за чего другим труднее понять, о чем ты думаешь. Вот разве что глаза у Джо отливали голубизной, а у отца — зеленью; волосы Джо цветом напоминали пшеницу, а отцовские — лен. И все равно отец видел в Джо пародию на себя в молодости. А Джо, глядя на отца, замечал «гречку» на руках и дряблую кожу, различал Смерть, стоящую у его изголовья глубокой ночью и нетерпеливо постукивающую ногой.

После прощальных рукопожатий и похлопываний по спине отец отделился от спутников, которые выстроились в очередь за своими пальто. Встал перед сыном. Резким движением протянул ему руку:

— Как дела?

Джо пожал ее:

— Неплохо. Как у тебя?

— Все путем. В прошлом месяце меня повысили.

— Сделали заместителем суперинтенданта Бостонского управления полиции, — отозвался Джо. — Я слышал.

— А у тебя что? Где сейчас работаешь?

Лишь те, кто давно знал Томаса Коглина, сумели бы заметить, что он выпил. Спиртное никогда не сказывалось на его речи, остававшейся гладкой, четкой, не слишком тихой и не слишком громкой даже после половины бутылки хорошего ирландского виски. И глаза у него не тускнели и не разгорались ярче. Но те, кто знал его хорошо, могли заметить что-то хищно-лукавое в его приятной улыбке, во взгляде, которым он норовил смерить собеседника, отыскать его слабое место и решить про себя, стоит ли в него вцепиться.

— Папа, это Эмма Гулд, — представил Джо.

Томас Коглин взял ее за руку и поцеловал в костяшки.

— Очень рад, мисс Гулд. — Он кивнул метрдотелю. — Жерар, угловой столик, пожалуйста. — Он улыбнулся Джо с Эммой. — Не возражаете, если я к вам присоединюсь? Я зверски проголодался.

Стадию салатов они миновали довольно благополучно.

Томас рассказывал всякие истории о детстве Джо, сводившиеся к одному: каким тот был неугомонным шалопаем. В отцовском пересказе эти истории выглядели мило эксцентричными, вполне подходящими для короткометражек Хэла Роуча,[10] какие показывают в субботу на утреннем сеансе. Правда, отец опускал традиционный финал таких историй — шлепок или порку.

В нужных местах Эмма улыбалась или хихикала, но Джо видел, что она притворяется. Все они притворялись. Джо и Томас делали вид, что их связывает родственная любовь, а Эмма делала вид, что не замечает: такой любви между ними нет.

После рассказа об одной проделке Джо в отцовском саду (эту историю рассказывали столько раз, что Джо мог предугадать все детали с точностью до отцовских вдохов в паузах) Томас спросил у Эммы, откуда родом ее семейство.

— Из Чарлстауна, — ответила она, и Джо с беспокойством отметил нотки вызова в ее голосе.

— Нет, я имею в виду — до того, как они сюда приехали. Вы ведь явно ирландка. Вам известно, где родились ваши предки?

Официант уже убирал тарелки из-под салата. Эмма ответила:

— Отец моей матери — из Керри, а мать моего отца — из Корка.

— Я родился совсем рядом с Корком, — сообщил Томас с необычным воодушевлением.

Эмма глотнула воды, но ничего не ответила. Словно вдруг какая-то ее часть исчезла. Джо уже видел подобное прежде: так она отстранялась от ситуации, когда та ей не нравилась. Ее тело по-прежнему сидело в кресле, но сама она словно бы сбежала, бросив тело, как одежду: исчезла ее сущность, то, что делало Эмму Эммой.

— А как девичья фамилия вашей бабушки?

— Я не знаю, — ответила она.

— Вы не знаете?

Эмма пожала плечами:

— Она же умерла.

— Но это же ваши предки, — не без замешательства проговорил Томас.

Эмма лишь снова пожала плечами. Закурила. Томас ничем себя не выдал, но Джо видел, что он ошеломлен. Юные вертихвостки ужасали его по самым разным поводам: они курили, демонстрировали ляжки и декольте, появлялись пьяными в обществе, не стыдясь и не опасаясь порицания окружающих.

— Вы давно знакомы с моим сыном? — спросил Томас с улыбкой.

— Несколько месяцев.

— И вы с ним?..

— Папа…

— Да, Джозеф?

— Мы не знаем, кто мы друг другу.

Втайне он надеялся, что Эмма воспользуется этой возможностью, чтобы прояснить вопрос, но она лишь быстро глянула на него, словно интересуясь, сколько им тут еще торчать, и вернулась к своей сигарете. Ее глаза стали бесцельно блуждать по обширному залу.

Подали основное блюдо, и следующие двадцать минут они провели, обсуждая качество бифштексов и соуса беарнез, а также новые ковры, которыми Креггер недавно украсил свое заведение.

За десертом Томас тоже закурил сигарету.

— А чем вы занимаетесь, милочка?

— Я работаю на мебельной фабрике Пападики.

— По какой части?

— По секретарской.

— Мой сын стащил у кого-то диван? Так вы и познакомились?

— Папа, — произнес Джо.

— Просто задумался, как вы могли встретиться, — пояснил отец.

Эмма зажгла очередную сигарету и обвела взглядом комнату.

— Шикарное местечко, — отметила она.

— Я просто хотел сказать, что мне отлично известно, чем мой сын зарабатывает на жизнь. Могу предположить лишь, что ваша с ним встреча произошла либо в ходе какого-то преступления, либо в каком-то месте, которое посещают темные личности.

— Папа, — произнес Джо, — я-то надеялся, что мы славно пообедаем вместе.

— По-моему, мы это сейчас и проделали. Мисс Гулд…

Эмма посмотрела на него.

— Вас смутили вопросы, которые я задал вам сегодня вечером?

Эмма смерила его взором, способным заморозить горячий гудрон, каким заливают крыши.

— Не понимаю, к чему вы клоните. Да меня это и не очень интересует.

Томас откинулся на спинку кресла и отпил глоток кофе.

— Я клоню к тому, что вы из тех девиц, которые водят близкое знакомство с преступниками, а это едва ли на пользу вашей репутации. И дело не в том, что в данном случае этот преступник — мой сын. Все равно он мой отпрыск, и я питаю к нему родительские чувства. И эти чувства вынуждают меня поинтересоваться, мудро ли с его стороны водить близкое знакомство с женщиной, которая сознательно заводит знакомства с преступниками. — Томас поставил чашку обратно на блюдце и улыбнулся Эмме. — Вы следите за моей мыслью?

Джо встал:

— Ладно, мы уходим.

Но Эмма не шелохнулась. Уперев подбородок в основание ладони, она некоторое время изучала Томаса, возле уха у нее дымилась сигарета.

— Мой дядя как-то говорил о копе, который у него на содержании. Некий Коглин. Это не вы?

Она одарила его жесткой улыбкой, под стать его собственной, и затянулась.

— Видимо, вы о вашем дядюшке Роберте, которого все называют Бобо?

В знак подтверждения она подняла и опустила веки.

— Сотрудник полиции, которого вы имеете в виду, носит имя Элмор Конклин, мисс Гулд. Он базируется в Чарлстауне и, как известно, собирает мзду с нелегальных заведений, в том числе и с того, которое принадлежит Бобо. Сам я редко заглядываю в Чарлстаун. Но, как заместитель суперинтенданта, я с удовольствием уделю более пристальное внимание этой собственности вашего дядюшки. — Томас затушил сигарету в пепельнице. — Вам будет это приятно, милочка?

Эмма протянула руку Джо:

— Мне нужно попудриться.

Джо дал ей чаевые для служительницы женского туалета. Они с отцом смотрели, как она идет через ресторанный зал. Джо подумал: интересно, она вернется к ним или просто заберет в гардеробе свое пальто и сразу уйдет?

Отец вынул из жилетного кармана часы, открыл крышку. Быстро защелкнул ее и убрал часы в карман. Эту вещь он ценил больше всего: восемнадцатикаратный «патек-филипп», который двадцать лет назад ему подарил благодарный президент одного банка.

Джо спросил:

— Это было так уж необходимо?

— Бой начал не я, Джозеф, так что не критикуй меня за то, как я его завершил.

Отец откинулся в кресле, положил ногу на ногу. Некоторые люди носят власть, точно это пиджак, который им не впору и все время натирает. Томас Коглин носил свою, как костюм от лучшего лондонского портного, сшитый в точности по его мерке. Обводя взглядом зал, он кивнул нескольким знакомым и затем снова посмотрел на сына:

— По-твоему, если бы я считал, что ты просто пробиваешь себе дорогу в жизни необычным способом, я бы стал поднимать из-за этого такой шум?

— Да, — ответил Джо. — Ты стал бы.

Отец мягко улыбнулся ему и еще более мягко пожал плечами:

— Я тридцать семь лет прослужил в полиции. И я знаю одну вещь, самую главную.

— Что преступление никогда не окупается, — подхватил Джо, — если только не достигаешь того уровня, когда вписываешься в систему власти и совершаешь преступления уже там.

Еще одна мягкая улыбка, небольшой наклон головы.

— Нет, Джозеф. Нет. Я понял, что насилие порождает насилие же. И что дети, которых породит твое насилие, когда-нибудь вернутся к тебе дикими и бездумными существами. Ты даже не признаешь их своими, но они-то тебя всегда признают. И сочтут, что ты достоин наказания.

Джо уже много лет слышал эти речи, повторяемые на разные лады. Впрочем, отец отказывался признавать, что он все время повторяется, а главное — что общие теории не обязательно применимы к конкретным людям. Особенно если эти люди — или человек — достаточно решительны, чтобы выработать собственные правила, и достаточно сообразительны, чтобы заставить всех остальных играть по ним.

Джо было всего двадцать, но он уже знал, что он как раз из таких людей.

Но просто чтобы ублажить старика, он поинтересовался:

— И за что тебя наказывают эти потомки, которые склонны к насилию?

— За свое безрассудное создание. — Отец наклонился к нему, поставив локти на стол и сведя ладони вместе. — Джозеф.

— Джо.

— Джозеф, насилие рождает насилие. Это непреложная истина. — Он разомкнул руки и посмотрел на сына. — То, что ты приносишь в мир, всегда возвращается к тебе же.

— Да, папа. Я знаком с катехизисом.

Отец утвердительно наклонил голову, когда Эмма вышла из дамской комнаты и прошла в гардероб. Следуя за ней взглядом, он добавил:

— Но ты никогда не сумеешь предсказать, как оно к тебе вернется.

— Уверен, что так.

— Ты можешь быть уверен только в собственной убежденности. Уверенность, которую ты сам не заработал, всегда светит ярче. — Томас наблюдал, как Эмма передает номерок девушке-гардеробщице. — Внешне она недурна.

Джо не ответил.

— Но что касается всего остального, — продолжал отец, — я отказываюсь понимать, что ты в ней нашел.

— Потому что она из Чарлстауна?

— Да, это ее не украшает, — заметил отец. — В старые добрые времена ее папаша был сутенером, а дядюшка убил по меньшей мере двух человек, и это лишь те трупы, о которых мы знаем. Но я бы закрыл на все это глаза, Джозеф, если бы она не была такой…

— Какой?

— Мертвой внутри. — Отец снова сверился с часами и откровенно подавил зевок. — Уже поздно.

— Она не мертвая внутри, — возразил Джо. — Просто что-то в ней спит.

— Что-то? — повторил отец, когда Эмма вернулась с их двумя пальто. — Это «что-то» никогда не просыпается вновь, сынок.

Уже на улице, когда они шли к его машине, Джо проговорил:

— А ты не могла быть более…

— Какой?

— Общительной? Больше участвовать в беседе?

— Все время, что мы вместе, — отозвалась она, — ты только и делаешь, что твердишь, как ты его ненавидишь.

— Только и делаю?

— Постоянно это повторяешь.

Джо покачал головой:

— Я никогда не говорил, что ненавижу своего отца.

— А что же ты говорил?

— Что мы с ним не уживаемся. И никогда не уживались.

— А почему?

— Потому что мы с ним чертовски похожи.

— Или потому, что ты его ненавидишь.

— Это не так. — И Джо знал: несмотря ни на что, он сейчас говорит правду.

— Тогда, может быть, сегодня тебе стоит провести ночку с ним.

— Что-что?

— Он сидит и глядит на меня так, словно я какая-то бродяжка. Расспрашивает про мою семью, словно знает, что моя ирландская родня — сущее ничтожество. Да еще и зовет меня милочкой, на хрен. — Она стояла на тротуаре, слегка дрожа: в черноте над ними появились первые снежинки. В ее голосе слышались слезы, и теперь они потекли у нее из глаз. — Мы — не люди. Нас не за что уважать. Мы просто Гулды с Юнион-стрит. Чарлстаунское отребье. Плетем кружева для ваших паршивых занавесочек.

Джо изумленно развел руками:

— Откуда это у тебя?

Он потянулся к ней, но она отступила назад:

— Не трогай меня.

— Ладно.

— Откуда? — переспросила она. — На меня всю жизнь глядят свысока и окатывают презрением такие, как твой отец. Такие, которые, которые… которые путают «тебе повезло» и «ты лучше». Мы не хуже вас. Мы не какое-то там дерьмо.

— Я и не говорил, что вы такие.

— А он говорил.

— Нет.

— Я не дерьмо, — прошептала она, полуоткрыв рот навстречу ночи, и снег мешался со слезами, катившимися по ее щекам.

Он вытянул руки и шагнул к ней:

— Можно?

Она погрузилась в его объятия, но сама держала руки по швам. Он прижимал ее к себе, и она плакала на его груди, а он твердил ей, что никакое она не дерьмо, что она не хуже других, что он ее любит, любит, любит.

Потом они лежали в его постели, и крупные мокрые снежинки бились в стекло, как ночные бабочки.

— Это была слабость, — произнесла она.

— Что?

— Там, на улице. Я проявила слабость.

— Это не слабость, это честность.

— Я не плачу на людях.

— Ну, при мне-то можешь.

— Ты сказал, что ты меня любишь.

— Ну да.

— Правда?

Он посмотрел в ее светлые, белесые глаза:

— Да.

Спустя минуту она произнесла:

— А я не могу тебе сказать этого.

Зато она не сказала, что и не чувствует этого, отметил он про себя.

— Ну и ладно, — отозвался он.

— Ладно? Правда? А то некоторым парням просто необходимо слышать, что их тоже любят.

Некоторым парням? Сколько парней говорили ей до него о своей любви?

— Я посильнее, чем они, — ответил он, надеясь, что это так и есть.

Стекло дребезжало под натиском темной февральской метели, завывал портовый ревун, и внизу, на Сколли-Сквер, сердито гудели автомобильные клаксоны.

— Чего тебе хочется? — спросил он ее.

Она пожала плечами, откусила заусенец и стала смотреть мимо Джо, в окно.

— Чтобы много всяких вещей не случились со мной в прошлом.

— Каких вещей?

Она покачала головой, она уже куда-то уплывала от него.

— И солнца, — через какое-то время пробормотала она непослушными сонными губами. — Чтобы много-много солнца.

Глава третья

Термит мистера Хики

Однажды Тим Хики сказал Джо: порой мелкая ошибка имеет далекоидущие последствия. Интересно, что бы он сказал о том, кто замечтался за рулем угнанной машины, припарковав ее возле банка? Может быть, и не замечтался, а просто глубоко задумался. О спине одной женщины. Если быть точным — о спине Эммы. О родимом пятне, которое он там увидел. Вероятно, Тим сказал бы: порой самые длинные тени отбрасывают самые крупные ошибки, болван.

А еще Тим очень любил повторять: когда дом рушится, в этом столько же виноват первый термит, который в него проник, сколько и последний. Джо этого не понимал: первый термит, черт побери, давно сдохнет к тому времени, когда последний вонзит свои жвалы в древесину. Разве не так? Всякий раз, когда Тим приводил это свое сравнение, Джо давал себе зарок выяснить среднюю продолжительность жизни термитов, но забывал это сделать до следующего раза, когда Тим произносил свое изречение, — обычно это случалось, если он был пьян и если разговор на время смолкал. И у всех за столом, кто слышал эту фразу, возникал один и тот же вопрос: что за счеты у Тима с этими дурацкими термитами?

Тим Хики стригся раз в неделю у Эслема на Чарльз-стрит. Однажды — во вторник — часть волос оказалась у него во рту, когда он шел к парикмахерскому креслу, и в затылок ему угодила пуля. Он лежал на выложенной клетками плитке, и лужа крови растекалась по ней, огибая кончик его носа, а стрелявший вышел из-за настенной вешалки, трясущийся, с выпученными глазами. Вешалка с грохотом обрушилась на пол, и один из парикмахеров подскочил на месте. Стрелявший перешагнул через труп Тима Хики, как-то смущенно кивнул присутствующим и ретировался.

Джо узнал об этом, лежа в постели с Эммой. Он повесил трубку и обо всем ей рассказал. Она тут же села и начала скручивать папиросу. Она лизала бумагу, глядя на него: она всегда на него смотрела, когда лизала папиросную бумагу. Потом она закурила.

— Он для тебя что-нибудь значил? Я про Тима.

— Не знаю, — ответил Джо.

— Как это — не знаешь?

— По-моему, тут нельзя просто сказать «да» или «нет».

Тим подобрал Джо и братьев Бартоло, когда те, еще мальчишками, поджигали газетные киоски. Скажем, сегодня они получали деньги у «Глоб», чтобы спалить один из ларьков «Стэндард». А завтра от «Америкэн» за поджог киоска «Глоб». Тим нанял их, чтобы они обратили в пепел кафе «51». Потом они доросли до предвечерних краж в богатых домах в районе Бикон-Хилл: задние двери загодя оставляли незапертыми уборщицы или слуги, которых подкупал Тим. Когда они выполняли работу для Тима, тот устанавливал одинаковую цену за каждую операцию, но когда они проворачивали дела для себя, то платили Тиму положенный процент, а львиную долю оставляли себе. В этом смысле Тим был отличным боссом.

Но в свое время Джо довелось увидеть, как тот душит Харви Боула. Они не поделили то ли опиум, то ли женщину, то ли немецкого короткошерстного пойнтера: до Джо доходили лишь слухи на этот счет. Так или иначе, Харви вошел в казино, они с Тимом затеяли спор, а потом Тим оторвал шнур от одной из зеленых настольных ламп и накинул его на шею Харви. Но Харви был малый здоровенный, с минуту он возил Тима по полу казино, все шлюхи попрятались, а подручные Хики наставили на Харви свои пушки. Джо увидел, как в глазах у Харви Боула забрезжило понимание: даже если Тим перестанет его душить, головорезы Тима разрядят в него свои четыре револьвера и один автоматический пистолет. Он упал на колени и опозорил себя громким пердежом. Задыхаясь, он лежал на животе, а Тим уперся коленом ему между лопатками и обернул излишек шнура вокруг ладони. Потом он еще сильнее затянул шнур, и Харви стал брыкаться так, что у него даже слетели ботинки.

Тим щелкнул пальцами. Один из подручных передал ему пистолет, и Тим вставил ствол в ухо Харви. Одна из девок проговорила: «Господи!» — но в момент, когда Тим уже готов был спустить курок, глаза Харви стали беспомощными и безнадежными, и он со стоном испустил последний вздох прямо в плитку, узор которой был выдержан в восточном стиле. Тим уселся на спину Харви и отдал пистолет своему громиле. А уже потом воззрился на человека, которого убил.

Джо никогда раньше не видел, как умирают. Меньше двух минут назад Харви спросил у девушки, которая принесла ему мартини, с каким счетом сыграли «Сокс». И дал ей хорошие чаевые. Посмотрел на часы, спрятал их обратно в жилетный карман. Отпил немного мартини. Меньше двух минут назад. А теперь его, черт подери, нет? Куда же он делся? Никто не знает. Отправился к Богу, к дьяволу, в чистилище, а может, еще куда-нибудь похуже. А может быть, в небытие. Тим поднялся, пригладил свою белоснежную шевелюру и сделал неопределенный жест управляющему казино:

— Всем еще по одной. За счет Харви.

Пара-тройка присутствующих нервно рассмеялась, но у большинства был такой вид, словно их сейчас вырвет.

Это был не единственный человек, которого Тим убил или приказал убить за прошедшие четыре года, но единственный, чье убийство Джо наблюдал воочию.

А теперь сам Тим. Его нет. Он ушел и не вернется. Словно его никогда и не было.

— Ты видела когда-нибудь, как убивают? — спросил Джо у Эммы.

Какое-то время она спокойно смотрела на него, то куря свою папиросу, то грызя ноготь. Потом ответила:

— Да.

— Как по-твоему, куда они потом отправляются?

— В похоронное бюро.

Он недоуменно уставился на нее, но тут она улыбнулась своей почти незаметной усмешкой, и ее кудри закачались у нее перед глазами.

— Думаю, никуда, — произнесла она.

— Мне тоже начинает так казаться, — заметил Джо.

Он сел в кровати. Крепко поцеловал ее, и она ответила ему таким же крепким поцелуем. Она скрестила лодыжки у него за спиной. Провела рукой по его волосам, и он стал пристально смотреть на нее, чувствуя, что если отведет взгляд, то упустит что-то важное, такое, чего он никогда не забудет.

— А если нет никакого «потом»? И если это, — она опустилась на него сверху, — все, что у нас есть?

— Я это люблю, — отозвался он.

Она рассмеялась:

— И я тоже это люблю.

— Вообще? Или со мной?

Она вынула сигарету изо рта. Взяла его лицо в ладони, целуя его. Качнулась взад-вперед.

— С тобой.

Но ведь она делала это не только с ним, верно?

Еще оставался Альберт. По-прежнему оставался Альберт.

Дня два спустя Джо в одиночестве гонял шары в бильярдной возле казино, когда вошел Альберт Уайт с уверенным видом человека, который ожидает, что препятствие будет устранено еще до того, как он к нему приблизится. Рядом с ним шагал Бренни Лумис, его главный подручный по мокрым делам. Лумис посмотрел Джо прямо в глаза, точно так же как глядел на него тогда, с пола игрового зала.

Сердце Джо сжалось. И остановилось.

Альберт Уайт произнес:

— Кажется, ты Джо.

Джо заставил себя шевельнуться. Пожал протянутую руку Альберта.

— Джо Коглин, да. Рад с вами познакомиться, — ответил он.

— Всегда приятно связать знакомое лицо и знакомое имя.

Альберт сжал его кисть, как пожарный насос сжимает воду.

— Да, сэр.

— А это Брендан Лумис, — представил Альберт, — мой друг.

Джо пожал руку Лумиса, при этом ему показалось, что его ладонь попала между двумя столкнувшимися автомобилями. Лумис наклонил голову, его бурые глазки блуждали по лицу Джо. Когда Джо получил руку обратно, он подавил желание ощупать ее. Между тем Лумис с каменным лицом вытер свою руку шелковым платком. Его взгляд оторвался от Джо и теперь бродил по комнате, словно Лумис имел на нее какие-то свои планы. Поговаривали, что он неплохо владеет пистолетом и отлично управляется с ножом, но обычно просто забивает свои жертвы до смерти.

Альберт проговорил:

— Я ведь тебя уже видел, так?

Джо вгляделся в его лицо, ища в нем признаки веселья:

— Не думаю.

— Видел-видел. Брен, ты этого парня раньше видел?

Бренни Лумис взял шар-девятку и внимательно осмотрел его.

— Нет, — ответил он.

Джо почувствовал облегчение — такое сильное, что начал опасаться, как бы не утратить контроль над мочевым пузырем.

— «Шнурок». — Альберт щелкнул пальцами. — Ты же там иногда бываешь, верно?

— Бываю, — признал Джо.

— То-то и оно. — Альберт хлопнул Джо по плечу. — Теперь этим домом распоряжаюсь я. Понимаешь, что это значит?

— Нет.

— Это значит, мне нужно, чтобы ты забрал вещички из комнаты, где ты до сегодняшнего дня обретался. — Он поднял указательный палец. — Но не думай, что я тебя выставляю на улицу.

— Ясно.

— Дело просто в том, что тут шикарное место. Насчет его у нас имеется масса идей.

— Ну конечно.

Альберт положил ладонь на руку Джо, чуть выше локтя. Блеснуло обручальное кольцо. Серебряное. По нему змеилась кельтская резьба и посверкивала пара мелких бриллиантов.

— Подумай, чем ты хочешь зарабатывать. Ладно? Просто подумай. Не торопись. Но имей в виду, сам по себе ты работать больше не будешь. По крайней мере, в этом городе.

Джо отвел взгляд от обручального кольца и кисти, лежащей на его предплечье, и посмотрел в дружелюбные глаза Альберта Уайта:

— Я и не собираюсь работать сам по себе, сэр. Я при любой погоде платил долю Тиму Хики.

Альберт Уайт сделал вид, что не услышал, как имя Тима Хики произнесли в здании, которое принадлежит теперь ему, Альберту Уайту. Он похлопал Джо по руке:

— Я знаю, что ты платил. И я знаю, что ты неплохо работал. Первоклассно. Но мы не ведем дела с посторонними. А всякий независимый подрядчик — для нас посторонний. Мы создаем прекрасную команду, Джо. Обещаю тебе, это будет потрясающая команда.

Он налил себе из графина Тима, не предлагая другим. Отнес рюмку к бильярдному столу, сел на его край. Посмотрел на Джо:

— Одно тебе скажу откровенно: ты слишком проворный парень, чтобы промышлять такой ерундой, как сейчас, да еще с этими двумя баранами. Ну да, они прекрасные товарищи, не сомневаюсь, но они идиоты, к тому же итальяшки, к тому же они рано подохнут, недотянут и до тридцати. А ты — ты, конечно, можешь идти собственным путем. Никаких обязательств, никаких привязанностей, но и никаких друзей. Жилище, но не постоянный дом. — Он соскользнул со стола. — Если постоянный дом тебе вообще не нужен — ничего страшного. С тобой ничего не будет, обещаю. Но в пределах города ты действовать не сможешь. Хочешь попытать счастья где-нибудь на южном берегу бухты — вперед. Хочешь на северном — пожалуйста, если, конечно, итальянцы не порежут тебя на ремни, как прослышат. Но в городе… — Он указал в пол. — Теперь тут серьезная организация, Джо. Никаких «выплачиваю долю». Только наемные рабочие. И их наниматели. Тебе что-нибудь непонятно?

— Мне все понятно.

— До конца ясно?

— Да, мистер Уайт.

Скрестив руки на груди, Альберт Уайт кивнул, глядя на свои ботинки:

— У тебя есть какие-то неоконченные дела? Какая-то работа, о которой мне нужно знать?

Джо потратил остаток денег, полученных от Тима Хики, на то, чтобы расплатиться с парнем, который дал ему наводку по питсфилдскому делу.

— Нет, — ответил Джо, — ничего неоконченного.

— Деньги нужны?

— Простите, сэр?

— Деньги.

Альберт сунул в карман руку, которая гладила лобок Эммы. Дергала ее за волосы. Он отделил от пачки две десятки и со шлепком сунул их в ладонь Джо:

— Не хочу, чтобы ты размышлял на пустой желудок.

— Спасибо.

Той же рукой Альберт похлопал Джо по щеке:

— Надеюсь, все это кончится хорошо.

— Мы можем уехать, — предложила Эмма.

— Уехать? — переспросил он. — Что, вместе?

Они разговаривали в ее спальне в середине дня — в единственное время, когда у нее дома не было ее трех сестер, и трех братьев, и злобной матери, и сердитого отца.

— Мы могли бы уехать, — снова произнесла она, будто сама себе не веря.

— Куда? И на что там жить? И ты что, правда хочешь сказать — вместе?

Она ничего не ответила. Он дважды задал этот вопрос, и оба раза она предпочла его игнорировать.

— Я мало что понимаю в честном труде, — признался он.

— А кто сказал, что он обязательно должен быть честным?

Он оглядел запущенную комнату, где она жила вместе с двумя из своих сестер. Обои у окна отстали, обнажив штукатурку с конским волосом. Два стекла треснули. Холодно так, что от дыхания идет пар.

— Тогда нам придется довольно далеко забраться, — произнес он. — Нью-Йорк для нас закрыт. Филадельфия тоже. О Детройте лучше забыть. Чикаго, Канзас-Сити, Милуоки — все это не для меня, если я не хочу влезть в какую-нибудь банду и начать там с самых низов.

— Тогда — вперед, на запад, как сказали еще до нас. Или на юг. — Она прижалась носом к его шее, сбоку. Глубоко вздохнула. Похоже, она все больше размягчалась. — Нам понадобится начальный капитал.

— В субботу мы с парнями хотим провернуть одно дельце. Ты свободна в субботу?

— Тогда мы и уедем?

— Да.

— Я собиралась в субботу вечером повидаться сам знаешь с кем.

— В задницу!

— О да, — согласилась она, — планируется и это.

— Нет, я о том, что…

— Я знаю, о чем ты.

— Он паршивый тип, — заметил Джо, не сводя глаз с ее спины, с родимого пятна цвета мокрого песка.

Она посмотрела на него с легким разочарованием. Легким, но оттого еще более обидным.

— Нет, он не такой.

— Заступаешься за него?

— Я тебе говорю, что он не такой плохой мужик. Он не мой мужик. Он не из тех, кого я люблю, кем я восхищаюсь и прочее. Но он не плохой. Не надо все время упрощать.

— Он убил Тима. Или приказал убить.

— А Тим что же, зарабатывал на жизнь раздачей милостыни несчастным сироткам?

— Нет, но…

— Но — что? Не бывает хороших и плохих. Просто каждый по-своему пытается пробиться. — Она закурила, потрясла спичку, пока та не почернела, чуть дымясь. — И хватит, черт побери, всех судить.

Он не мог оторваться от ее родимого пятна, ему казалось, что он теряется в песке.

— Ты хочешь и дальше с ним встречаться.

— Не начинай заново. Если мы и правда уезжаем из города, тогда…

— Мы уезжаем из города. — Джо уехал бы и из страны, если бы это означало, что больше до нее не дотронется ни один мужчина.

— Куда?

— В Билокси, — ответил он и тут же понял, что это и в самом деле неплохая мысль. — У Тима там было много друзей. Я с ними знаком. Они занимаются ромом. Альберту поставляют товар из Канады. Он специализируется на виски. Так что если мы будем держаться побережья залива — Билокси, Мобайл или даже Новый Орлеан — и если мы сможем подкупить нужных людей, то, может, все и обернется хорошо. Это страна рома.

Она немного подумала над этим. Всякий раз, когда она вытягивалась на постели, чтобы стряхнуть пепел с папиросы, по родимому пятну словно проходила рябь.

— Я должна с ним увидеться на открытии нового отеля. Это на Провиденс-стрит, знаешь?

— «Статлер»?

Она кивнула:

— Там собираются поставить радио в каждый номер. А мрамор привезли из Италии.

— И что?

— Он там будет со своей женой. Хочет, чтобы я пришла, ну не знаю, видно, потому, что его это возбуждает: видеть меня, когда он идет под ручку со своей женушкой. А потом он на несколько дней уезжает в Детройт вести переговоры с новыми поставщиками, я точно знаю.

— Ну и что же?

— Ну и вот, это нам даст как раз столько времени, сколько нужно. Когда он начнет меня искать, у нас уже будет фора в три-четыре дня.

Джо поразмыслил над этим.

— Неплохо, — признал он.

— Я знаю. — Она снова улыбнулась. — Как, сможешь уладит все дела и в субботу прийти к «Статлеру»? Например, часов в семь?

— Конечно.

— Значит, едем, — отозвалась она и поглядела на него через плечо. — Только больше не говори, что Альберт плохой. Если бы не он, мой брат сидел бы без работы. А прошлой зимой он моей матери купил пальто.

— Ладно-ладно.

— Я не хочу ссориться.

Джо тоже не хотелось ссориться. Всякий раз, когда у них случались ссоры, он проигрывал, и всегда оказывалось, что он извиняется за то, чего даже не совершал, чего даже и не думал совершать. Извиняется за то, что не делал того или этого, что не думал делать того или этого. Та еще головная боль.

Он поцеловал ее в плечо:

— Тогда мы не будем ссориться.

Она взмахнула ресницами:

— Ура.

Окончив дельце в питсфилдском филиале Первого национального, Дион с Паоло вскочили в машину, и Джо тут же врезался багажником в фонарный столб, потому что думал о ее родимом пятне цвета мокрого песка. О том, как это пятно двигалось между ее лопатками, когда она оборачивалась на него и говорила, что, может быть, она его и любит, и когда она утверждала, что Альберт Уайт не такой уж плохой. Ну да, сущий ангелочек этот сволочной Альберт! Друг простого народа, купил твоей мамаше зимнее пальто, ведь ты согревала его собственным телом. Родинка напоминала формой бабочку, только с зазубренными и заостренными крылышками. Джо подумал, что и Эмма тоже такая, и потом приказал себе: довольно, сегодня вечером мы уезжаем из города, все проблемы решены. Она любит его. Ведь это главное? А все прочее — так, мелочи. Какой бы ни была Эмма Гулд, он желал этого на завтрак, на обед, на ужин и в качестве закуски. Он желал этого до конца жизни — желал веснушек, что цепочкой тянулись по ее ключице и переносице; легкого мычания, которым оканчивался ее смех; того, как она произносила «два» — так, будто в этом слове не один слог, а два.

Дион и Паоло выбежали из банка.

Забрались на заднее сиденье.

— Хо́ду! — скомандовал Дион.

Высокий лысый тип в серой рубашке и черных подтяжках выскочил из банка, вооруженный дубинкой. Дубинка — не пистолет, но все-таки болезненная штука, если ему удастся подобраться близко.

Джо ребром ладони ударил по рычагу, переключаясь на первую, и дал газу, но машина двинулась назад, а не вперед. Назад. На пятнадцать футов. Глаза парня с дубинкой выкатились от изумления.

Дион завопил:

— Эй! Эй!

Джо ударил по тормозам, выжал сцепление, снялся с задней передачи, переключился на первую, но они все-таки въехали в столб. Не очень опасное столкновение, просто неприятное. Болван в подтяжках будет до конца жизни рассказывать жене и друзьям, как напугал трех бандюганов, которые аж задний ход дали на угнанной тачке, лишь бы подальше удрать от него.

Машину швырнуло вперед, из-под колес взметнулась пыль и камешки, прямо в лицо парню с дубинкой. К тому времени перед банком уже стоял еще один тип, в белой рубашке и коричневых брюках. Он вытянул руку. Джо видел в зеркальце, как эта рука дернулась. Джо не сразу сообразил почему. «Ложись!» — велел он, и Дион с Паоло упали на свое сиденье. Рука парня дернулась еще раз, потом еще раз-другой, и боковое зеркало разлетелось вдребезги, осколки посыпались на немощеную улицу.

Джо свернул на Ист-стрит, нашел переулок, который они высмотрели еще на прошлой неделе, резко подал машину влево, чтобы в него вписаться, и утопил педаль газа в пол. Несколько кварталов они мчались параллельно железной дороге, тянувшейся позади фабрики. Теперь вполне можно было предположить, что к делу уже подключились полицейские: вряд ли они перекрыли дороги, но все-таки могли обнаружить следы их шин возле грунтовой дороги у банка. И понять, в каком направлении они вначале поехали.

Этим утром они угнали три машины, все — в Чикопи, милях в шестидесяти к югу. Они выбрали «оберн», на котором ехали сейчас, черный «коул» с лысыми покрышками и «эссекс-коуч» двадцать четвертого года с дребезжащим мотором.

Джо пересек железнодорожные пути и еще около мили проехал вдоль озера Сильвер-лейк, в сторону литейного завода, который сожгли несколько лет назад: его черный покосившийся скелет виднелся справа, среди бурьяна и рогоза. Джо затормозил в тылу цеха, чья задняя стена давно обрушилась. Они остановились возле «коула» и вылезли из «оберна».

Дион поднял Джо за отвороты пальто и прижал к капоту «оберна»:

— Что с тобой, придурок драный, творится?

— Это была ошибка, — отозвался Джо.

— Ошибка была на прошлой неделе, — процедил Дион. — А теперь это, черт тебя дери, уже привычка.

Джо не мог с этим спорить. Но все-таки сказал:

— Убери руки.

Дион отпустил его пальто. Тяжело сопя, наставил на него палец:

— Ты провалишь дело.

Джо взял шляпы, платки и пистолеты и убрал их в сумку с деньгами. Потом положил ее на заднее сиденье «эссекс-коуча».

— Я знаю, — ответил он.

Дион развел своими толстыми ручищами:

— Мы орудуем вместе еще с детства, черт возьми! Но сейчас ты ведешь себя как болван.

— Ну да.

Джо согласился, потому что не видел смысла спорить с очевидным.

Полицейские машины, четыре штуки, прорвались сквозь стену коричневого бурьяна, что тянулась по краю поля за литейным заводом. Бурьян, шести или семи футов в высоту, цветом напоминал водоросли со дна реки. Полицейские авто примяли его, и за ним обнаружилось небольшое палаточное поселение. Женщина в серой шали и ребенок склонились над только что потушенным костром, пытаясь пропитать свои пальто теплом как можно сильнее.

Джо вскочил в «эссекс» и помчался прочь от завода. Братья Бартоло пронеслись мимо него на «коуле», который вильнул задом, когда они попали в полосу высохшей красной глины. Глина тут же залепила ветровое стекло. Он высунулся в окно и, вытирая грязь левой рукой, продолжал крутить баранку правой. «Эссекс» подпрыгнул на неровной земле, и у Джо откусило кусочек уха. Втянув голову в машину, он обнаружил, что теперь ему лучше видно, только из уха льется кровь, просачивается под ворот, течет по груди.

По заднему стеклу зазвенело, словно кто-то бросал монетки на жестяную крышу дома, и потом окно разбилось, пуля чиркнула по приборной доске. Слева от Джо возникла полицейская машина, потом справа появилась еще одна. На заднем сиденье правой был коп, он положил ствол «томпсона» на край окна и открыл огонь. Джо ударил по тормозам, стальные пружины сиденья впились ему сзади в ребра. Разлетелось окно с пассажирской стороны. Потом — ветровое стекло, окатив осколками переднее сиденье и Джо.

Правая машина попыталась затормозить, разворачиваясь к нему. Задняя ее часть приподнялась, и машина встала торчком, словно ее подхватил ураган. Джо успел увидеть, как она опускается набок, и тут другая машина врезалась в багажник «эссекса», а в зарослях бурьяна, рядом с полосой деревьев, обнаружился валун.

Джо не чувствовал, что вылетел из машины, пока не ударился о дерево. Какое-то время он лежал, засыпанный стеклянным крошевом и сосновыми иголками, липкий от собственной крови. Он думал об Эмме и об отце. Дерево пахло горелым волосом, он проверил волоски на руке и волосы на голове, но у него-то все было в порядке. Он уселся среди этих сосновых иголок и стал ждать, когда за ним явится питсфилдская полиция. За деревьями виднелся дымок. Черный, жирный и не очень густой. Он вился среди стволов, точно кого-то разыскивал. Спустя какое-то время Джо решил, что полиция, может быть, и не появится.

Встав и посмотрев в сторону искореженного «эссекса», он нигде не увидел второго полицейского автомобиля. Первый, тот, из которого стреляли, он разглядел: машина лежала на боку в поле, ярдах в двадцати от того места, где она подскочила.

Кисти рук ему иссекло стеклом и прочими осколками, летавшими внутри машины. Ноги оказались в порядке. Ухо по-прежнему кровоточило. Зеркало у водительского места «эссекса» уцелело, и он посмотрел на свое отражение и понял, почему кровь: у него больше нет левой мочки. Ее словно бритвой срезало. Рядом со своим отражением Джо увидел кожаную сумку с деньгами и оружием. Пассажирская дверца не хотела открываться, и ему пришлось упереться обеими ногами в водительскую, которая уже мало походила на дверцу. Но он все-таки изо всех сил толкал и тянул, тянул и толкал, пока его не затошнило и не закружилась голова. И уже когда он решил, что придется искать какой-нибудь камень, дверца с громким скрипом открылась.

Он взял сумку и пошел, углубляясь в лес. Набрел на небольшое сухое дерево. Оно горело, в центр его словно угодил огненный шар, и две самые крупные ветки скривились и напоминали две руки человека, пытающегося погасить пламя на собственной голове. След от шин, черный и маслянистый, примял кусты перед ним, в воздухе летали горящие листья. Он нашел еще одно горящее дерево, а потом — маленький пылающий куст. Черные следы шин становились все чернее и жирнее. Ярдов через пятьдесят он обнаружил пруд. Пар курился по его краям и поднимался с поверхности. Сначала Джо не понял, что это значит, а потом сообразил. Полицейский автомобиль, протаранивший его машину, загорелся и влетел в воду, а теперь стоял посреди пруда, вода доходила до окон, а остальная его часть обуглилась, и жирные голубые огоньки еще плясали на крыше. Стекла вылетели. Дырки, которые пистолет-пулемет Томпсона проделал в заднем стекле, походили на донца сплющенных пивных банок. Водитель свисал наружу, наполовину высунувшись из своей дверцы. Белки глаз казались еще белее по сравнению с обуглившимся телом.

Джо вошел в пруд и добрался до пассажирского сиденья машины. Вода доходила до груди. В автомобиле больше никого не было. Он просунул голову в пассажирское окно, хотя для этого пришлось слишком приблизиться к трупу. От изжаренного тела водителя волнами шло нехорошее тепло. Он вытащил голову из машины, он был уверен, что видел в этом автомобиле двух копов, когда все они неслись по полю. Он снова принюхался, вдыхая вонь горелого мяса, и опустил голову.

Второй коп лежал у его ног, на песчаном дне пруда, навзничь. Левая сторона тела почернела, как и у его спутника. Правая сторона тоже была изуродована, но осталась белой. Ровесник Джо. Может, на год старше. Правая рука торчала вверх. Скорее всего, с ее помощью он выбрался из горящей машины, а потом он упал в воду на спину, и рука не изменила своего положения, когда он умер.

Казалось, он указывает на Джо. Понятный жест.

Это сделал ты.

Ты. Больше никто. Во всяком случае, никто из оставшихся в живых.

Ты, первый термит.

Глава четвертая

Дыра в центре мироздания

Вернувшись в город, он бросил угнанную в Леноксе машину и заменил ее «Доджем-126», который стоял на дорчестерской Плезант-стрит. На нем он доехал до южнобостонской Кей-стрит и некоторое время сидел внутри, размышляя, на той самой улице, где стоял дом, в котором он вырос. Он рассматривал возможные варианты. Их оказалось немного. К сумеркам у него их вообще не останется.

Об этом деле писали все вечерние газеты:

ГИБЕЛЬ ТРЕХ ПИТСФИЛДСКИХ ПОЛИСМЕНОВ

(«Бостон глоб»)

ЖЕСТОКОЕ УБИЙСТВО ТРЕХ МАССАЧУСЕТСКИХ ПОЛИЦЕЙСКИХ

(«Ивнинг стэндард»)

СТРАШНАЯ СМЕРТЬ ПОЛИЦЕЙСКИХ. БОЙНЯ В ЗАПАДНОМ МАССАЧУСЕТСЕ

(«Америкэн»)

В двух мужчинах, которых Джо нашел в пруду, опознали Дональда Белински и Вирджила Ортена. У обоих остались вдовы. У Ортена — еще и двое детей. Рассмотрев их фотографии, Джо пришел к выводу, что Ортен сидел за рулем, а Белински лежал в воде с поднятой в указующем жесте рукой.

Он-то знал, почему они погибли: просто их коллеге хватило глупости палить из долбаного «томпсона» прямо из окна машины, подпрыгивающей на неровной земле. Он это знал. Он знал и то, что он — термит из притчи Хики и что Дональд и Вирджил никогда бы не оказались на этом поле, если бы он вместе с братьями Бартоло не приехал в их маленький городок, чтобы ограбить один из здешних маленьких банков.

Третий мертвый коп, Джейкоб Зоуб, был патрульным, который велел остановиться машине, шедшей вдоль опушки леса Октобер-маунтин. Ему выстрелили в живот, а когда он согнулся пополам, ему прострелили темя, что его и прикончило. Удирая, убийца (или убийцы) переехал ему лодыжку, расщепив кость пополам.

Судя по всему, стрелял Дион. Так он всегда дрался: бил парня в живот, а потом, когда тот согнется, обрабатывал голову, пока бедняга не падал, прося пощады. Насколько Джо знал, Дион никогда еще никого не убивал, но несколько раз бывал к этому близок, к тому же он терпеть не мог копов.

Следователи пока не сумели установить личности преступников — по крайней мере, публично об этом не заявляли. Одного из подозреваемых описывали как человека «тяжеловесного сложения», другого — как человека «с иностранным происхождением и запахом», а третьему (видимо, тоже иностранцу) успели выстрелить в лицо. Джо сверился со своим отражением в зеркале заднего вида. Он решил, что, строго-то говоря, это правда: мочка уха прилегает к лицу. В его случае — прилегала.

Хотя их имена оставались неизвестными, специальный художник, работавший при Питсфилдском управлении полиции, сделал по описаниям наброски. Так что большинство газет помещали на первой полосе фотографии трех убитых полицейских, а над ними — рисованные портреты Диона, Пабло и Джо. При этом Дион и Пабло выглядели более мордатыми, чем в жизни, а Джо подумал, что следовало бы спросить у Эммы, действительно ли у него такое тощее и по-волчьи заостренное лицо, но вообще сходство было разительное.

Объявили розыск по четырем штатам. Связались с ФБР, и сообщалось, что оно подключится к поискам.

Его отец наверняка уже видел газеты. Его отец, заместитель суперинтенданта Бостонского управления полиции.

Теперь его сын — соучастник убийства легавых.

С тех пор как два года назад умерла мать Джо, отец работал до изнеможения по шесть дней в неделю. Теперь, когда объявлена облава на его собственного сына, ему наверняка придется притащить в служебный кабинет раскладушку, и очень может быть, что он не вернется домой, пока дело не закроют.

Их семья жила в четырехэтажном доме с террасой, который стоял в сплошном ряду таких же домов, примыкая к ним торцовыми стенами. Это было внушительное строение — из красного кирпича, с выступающей средней частью, у окон комнат, выходивших на улицу, гордо выгибали спинки приоконные диванчики. Это был дом с лестницами красного дерева, раздвижными дверями, паркетом, шестью спальнями, двумя ванными (обе — с водопроводом и канализацией), со столовой, размерами напоминавшей зал в каком-нибудь английском замке.

Когда одна женщина спросила Джо, как это он вырос в таком замечательном доме, в такой приличной семье, а все-таки стал гангстером, Джо ответил, что, во-первых, он не гангстер, просто живет вне закона, а во-вторых, вырос не в замечательном доме, а в замечательном здании.

Джо пробрался в отцовский дом. С кухонного телефона позвонил Гулдам, но никто не взял трубку. В сумке, которую он принес с собой, находилось шестьдесят две тысячи долларов. Даже трети, которая останется после дележа, любому бережливому и благоразумному человеку хватит на десять, а то и пятнадцать лет. Джо не отличался бережливостью, поэтому прикинул, что ему этого — года на четыре. Впрочем, в бегах эти деньги уйдут года за полтора. А к тому времени он что-нибудь придумает. Ему всегда это хорошо удавалось — изобретать по ходу дела.

Ну, разумеется, зазвучал внутри его голос, подозрительно напоминающий голос старшего брата. Ведь пока у тебя отлично получалось.

Он позвонил в бутлегерский бар дядюшки Бобо, но тоже не добился ответа. Тут он вспомнил, что сегодня вечером Эмма собирается посетить церемонию открытия отеля «Статлер», начало — в шесть часов. Джо вынул из жилетного кармана часы: без десяти четыре.

Предстоит как-то убить два часа — в городе, который только и ждет, чтобы убить его.

Слишком большой промежуток, на улице его проводить нельзя. За это время они уже выяснят его имя и адрес, составят перечень всех его известных подельников и любимых мест. Установят наблюдение на всех железнодорожных и автобусных станциях, даже на пригородных. Не говоря уж о постах на всех без исключения дорогах.

Но это палка о двух концах. Заставы будут препятствовать проникновению в город, поскольку считается, что он еще за его пределами. Никто не предполагает, что он уже здесь и теперь намерен улизнуть из города. Никто не сможет этого предположить, ибо даже самый тупой преступник в мире не станет рисковать и возвращаться в единственный город, который может назвать родным, после того как он совершил самое крупное преступление из всех, какие случались в тамошних краях за последние пять-шесть лет.

А значит, он и есть самый тупой преступник на свете.

Или самый хитрый. Потому что они сейчас наверняка не ищут в одном-единственном месте — у себя под носом.

Во всяком случае, он уверял себя в этом.

Но он еще может сделать одно. Ему следовало проделать это еще в Питсфилде. Исчезнуть. Не через два часа, а прямо сейчас. Не ждать женщину, которая теперь может и запросто отказаться от побега с ним. Не ждать, а просто сбежать, в этой же рубашке, держа в руке сумку с деньгами. Ну да, все дороги под наблюдением. То же самое касается поездов и автобусов. И даже если удастся выбраться в фермерские угодья к югу или западу от города и украсть там лошадь, это не поможет, потому что он не умеет ездить верхом.

Остается море.

Ему понадобится судно, причем не какая-нибудь яхта и не обычная посудина контрабандистов, перевозящая ром, то есть не ялик и не скиф. Нет, нужна рыболовная шхуна, с ржавыми креплениями и потрепанным такелажем, с палубой, заваленной дырявыми ловушками на омаров. Что-нибудь, что стоит на якоре в Халле, или в Зеленой гавани, или в Глостере. Если он поднимется на борт к семи вечера, рыбак хватится ее, скорее всего, не раньше трех-четырех утра.

Значит, теперь он ворует у простых работяг. Докатился.

Впрочем, может быть, шхуна зарегистрирована. Если окажется, что нет, он выберет другую. Спишет адрес регистрации, а потом отправит владельцу достаточно денег, чтобы тот смог купить целых две шхуны или вообще бросить, на хрен, весь этот омаровый бизнес.

В голове мелькнуло, что такого рода намерения объясняют, почему деньги у него в карманах не задерживались. Казалось, иногда он похищает деньги в одном месте, чтобы тут же отправить их в другое. Но грабить ему нравилось, и проделывал он это ловко, и это было связано с другими вещами, которые он ловко проделывал: с бутлегерством или контрабандой рома, благодаря чему он научился управляться со всякого рода лодками. В июне прошлого года он гонял шхуну из богом забытой рыболовецкой деревушки в провинции Онтарио черед озеро Гурон прямиком в Бэй-Сити, штат Мичиган, а потом, в октябре, еще одну — из Джексонвилла в Балтимор. Прошлой зимой переправлял бочки с только что сделанным ромом через Мексиканский залив, из Сарагосы в Новый Орлеан, где спустил всю прибыль во французском квартале на развлечения, которые теперь мог припомнить лишь отрывочно.

Итак, он умел управлять большинством судов, а значит, мог украсть посудину практически любого типа. Он может прямо сейчас выйти на улицу — и оказаться на южном берегу Бостонской бухты через полчаса. До северного берега добираться чуть дольше, но в это время года там наверняка шире выбор судов. Если он отплывет из Глостера или Рокпорта, то сможет попасть в Новую Шотландию через три-четыре дня. А спустя пару месяцев пошлет весточку Эмме, чтобы она приезжала.

Два месяца — это долго.

Но она будет его ждать. Она его любит. Да, она ни разу этого не говорила, но он чувствовал, что она хочет это сказать. Она его любит. А он любит ее.

Она подождет.

Может, он даже заскочит в отель. Быстренько заглянет туда одним глазком — вдруг она там и он ее увидит? Если они исчезнут оба, их след невозможно будет отыскать. Но если он исчезнет один, а потом пошлет за ней, к тому времени агенты ФБР уже поймут, кто она и что она для него значит, и она приедет в Галифакс, приведя за собой хвост. Едва он откроет ей дверь, их обоих сметет свинцовым градом.

Она не станет ждать.

Или бежать с ней прямо сейчас, или бежать без нее и больше никогда ее не видеть.

Он посмотрел на себя в зеркальное стекло материнского буфета и вспомнил, почему он вообще сюда пришел: куда бы он ни отправился, в таком виде он далеко не уйдет. Левое плечо пальто потемнело от крови, ботинки и низ брюк заляпаны грязью, рубашка изодрана и забрызгана кровью.

На кухне он открыл хлебницу и извлек хранившуюся там бутылку рома «Вдова А. Финке», или просто «финке», как обычно называли этот напиток. Снял ботинки и отнес их вместе с бутылкой наверх, в спальню отца, поднявшись по черной лестнице. В ванной он постарался как следует отмыть засохшую кровь с уха, пытаясь не потревожить коросту. Убедившись, что рана не будет кровоточить, он отступил на несколько шагов назад и стал изучать свое отражение. Мало ли какие бывают уродства: никто не станет в него особенно вглядываться, когда отвалится струп. Даже сейчас почти вся эта черная корка пристала к внутренней, а не к внешней стороне уха. Ну да, она заметна, но не так, как был бы заметен подбитый глаз или сломанный нос.

Он отхлебнул несколько глотков «финке», выбирая костюм в отцовском шкафу. Костюмов там оказалось пятнадцать — штук на тринадцать больше, чем можно себе позволить на полицейское жалованье. То же самое касается обуви, рубашек, галстуков и шляп. Джо выбрал полосатый однобортный пиджак коричневато-желтого цвета и такие же брюки — костюм от Харта Шаффнера и Маркса. К нему — белую рубашку «Эрроу». Черный шелковый галстук с косыми красными полосками. Черные ботинки «Нетлтон» и шляпу «Кнапп-Фельт». Он снял собственную одежду, аккуратно сложил ее и пристроил на полу. Сверху поместил пистолет и башмаки, переоделся в отцовское, после чего снова засунул пистолет сзади за пояс.

Судя по длине брюк, они с отцом все-таки не совсем одного роста: отец чуть повыше. И шляпа его чуть теснее, чем у Джо. Проблему шляпы Джо решил, чуть сдвинув головной убор на затылок, получилось даже щеголевато. Что касается брюк, то он дважды подвернул штанины и подколол их булавками с ночного столика покойной матери.

Свою прежнюю одежду и бутылку хорошего рома он снес вниз, в отцовский кабинет. Даже сейчас он не мог отрицать, что, готовясь переступить порог этого помещения в отсутствие отца, он чувствует себя каким-то святотатцем. Он постоял на пороге, прислушиваясь к звукам дома — к потрескиванию в батареях парового отопления, к поскрипыванию молоточков в больших напольных часах, высящихся в вестибюле и готовящихся пробить четыре. Он был уверен, что дом пуст, но ощущал себя так, словно за ним наблюдают.

Когда молоточки ударили по своим колокольчикам, Джо вошел в кабинет.

Стол располагался перед высоким окном-фонарем, выходящим на улицу. Это был рабочий стол с двумя тумбами, выдержанный в викторианском стиле, богато украшенный, сделанный в Дублине в прошлом веке. О том, чтобы украсить свое жилище таким предметом обстановки, сын фермера-арендатора из захолустного угла ирландского Клонакилти не мог и мечтать, находясь в здравом рассудке. Не говоря уж о маленьком рабочем столике в том же стиле, восточном ковре и толстых шторах янтарного цвета, графинах фирмы «Уотерфорд», дубовых книжных полках с фолиантами в кожаных переплетах, бронзовых карнизах для штор, антикварном кожаном диване с такими же креслами и ящичке для сигар орехового дерева.

Джо открыл один из шкафчиков за книжными полками и опустился на корточки, чтобы открыть сейф, который таился внутри. Набрал 3-12-10, номера месяцев, когда родился он и его двое братьев, и открыл дверцу. Внутри лежали материнские драгоценности, пятьсот долларов наличными, свидетельство о собственности на дом, родительские свидетельства о рождении, пачка бумаг, которые Джо не стал изучать, и чуть больше тысячи долларов казначейскими облигациями. Джо вынул все это и сложил на пол справа от дверцы шкафа. Задняя стенка сейфа была сделана из той же толстой стали, что и остальные его части. Джо снял ее, сильно нажав большими пальцами на верхние углы, и положил на дно первого сейфа. Ему открылся циферблат второго.

Его комбинацию оказалось гораздо труднее угадать. Он перебрал дни рождения всех членов семьи, но безрезультатно. Все номера полицейских участков, где служил отец за эти годы, — тщетно. Он вспомнил, что отец говаривал: «Удача, неудача и смерть всегда ходят по трое», и попробовал всевозможными способами использовать тройку, но не добился успеха. Процесс подбора этой комбинации он начал еще в четырнадцать лет. Однажды, уже в семнадцатилетнем возрасте, он заметил письмо, которое отец оставил на своем столе. Послание другу, ставшему начальником пожарной охраны в Льюистоне, штат Мэн. Письмо, напечатанное на отцовском «ундервуде», содержало нагромождение лживых фраз: «Мы с Эллен беспредельно счастливы, мы по-прежнему так же пылко любим друг друга, как и в день нашей первой встречи…»; «Эйден вполне пришел в себя после трагических событий сентября девятнадцатого…»; «Коннор успешно преодолевает свою телесную немощь…», а также: «Видимо, Джозеф осенью поступит в Бостонский колледж. Он говорит, что планирует работать в области торговли акциями…» Под всем этим враньем стояло: «col1_0». Он всегда подписывался так. Никогда не ставил имя и фамилию полностью, будто это могло его скомпрометировать.

Т. К. К.

Томас Ксавьер Коглин.

Т. К. К.

Двадцатая, двадцать четвертая и третья буква в английском алфавите.

20-24-3.

Джо набрал эти числа, и второй сейф, пронзительно взвизгнув петлями, открылся.

Тот был фута два в глубину. И полтора фута из них занимали деньги. Пачки денег, туго перехваченные красными резинками. Некоторые из купюр попали в сейф еще до рождения Джо, а некоторые, возможно, оказались здесь на прошлой неделе. Целая жизнь, полная взяток, подношений, подарков. Его отец, столп Града на холме, американских Афин, Центра Вселенной, — куда больший преступник, чем тот, каким мог когда-либо стать Джо. Потому что Джо никогда не мог придумать, как являть миру больше одного лица. А в распоряжении отца имелось такое множество лиц, что оставалось лишь гадать, какое из них подлинное, а какие — лишь подделки, маски, личины.

Джо знал, что если сегодня вечером он обчистит этот сейф, то сможет прожить в бегах десять лет. А если заберется достаточно далеко, чтобы его перестали искать, то сумеет обеспечить себе надежную дорогу в жизни, занявшись переработкой кубинского сахара, или черной патоки, или того и другого, за три года стать королем контрабандистов и до конца своих дней не беспокоиться о крыше над головой и о горячей пище.

Но он не хотел отцовских денег. Он украл его одежду, потому что ему понравилась мысль покинуть город в наряде этого старого паршивца, но он скорее переломал бы себе руки, чем решился взять ими хоть одну бумажку из отцовского капитала.

Он поместил свою аккуратно сложенную одежду и замызганные башмаки поверх нечистых денег отца. Хотел оставить записку, но не смог придумать больше ничего такого, что он желал бы передать отцу, так что просто затворил дверцу и покрутил диск. Поставил на место фальшивую стенку первого сейфа, потом запер и его.

С минуту он расхаживал по кабинету, в последний раз все тщательно обдумывая. Это будет верх безумия — попытка добраться до Эммы на пышном мероприятии, которое посетят все городские знаменитости, куда гости будут приезжать на лимузинах и проходить исключительно по приглашениям. Похоже, в прохладе отцовского кабинета он все-таки впитал в себя некоторую долю безжалостного прагматизма Коглина-старшего. Надо бы принять дар богов — готовый путь из того самого города, куда, как все ожидают, он должен пробираться. Но время работает против него. Он должен выйти из парадной двери, вскочить в похищенный «додж» и рвануть на север, словно дорога под ним горит.

Он посмотрел в окно на Кей-стрит, на этот мокрый весенний вечер, и напомнил себе, что она любит его и что она будет его ждать.

Выйдя на улицу, он уселся в «додж» и стал смотреть на дом, в котором родился, на дом, который сделал его таким, каким он стал. По меркам ирландского Бостона он вырос в неге и роскоши. Он никогда не ложился спать голодным, никогда не ощущал мостовую сквозь подошвы ботинок. Он получил образование сначала у монахинь, потом у иезуитов и только в одиннадцатом классе бросил школу. По сравнению с большинством его дружков и подельников его детство и юность прошли в тепличных условиях.

Но в центре всего этого зияла дыра, и гигантское расстояние между Джо и его родителями служило отражением расстояния между его матерью и его отцом — и матерью отца, и большим миром в целом. До того как он появился на свет, родители словно бы бились на войне, и война эта окончилась настолько хрупким миром, что признать ее существование уже означало разрушить перемирие, так что никто ее даже не обсуждал. Но поле битвы по-прежнему простиралось между ними: мать оставалась на своей стороне, отец — на своей. А Джо сидел посредине, между окопами, на обезображенной и обожженной полоске взрытой земли. Пропасть посреди его дома породила пропасть между родителями, и однажды эта пропасть засосала и Джо. А ведь было время, несколько лет в детстве, когда он надеялся, что все может повернуться иначе. Но сейчас ему уже не удавалось вспомнить, почему тогда им владело такое ощущение. Все никогда не бывает, как должно быть; все остается как есть, такова простая правда, и она не меняется по твоему хотению.

Он доехал до автобусной станции Восточной линии. Станция располагалась на Сент-Джеймс-авеню и представляла собой маленькое строеньице желтого кирпича, окруженное гораздо более высокими зданиями. Джо решил рискнуть: правоохранители, которые его ищут, наверняка засели у выходов на посадку к северу от этого здания, а не в юго-западном его углу, где располагались камеры хранения.

Он проскользнул внутрь через дверь, сквозь которую все выходили, и смешался с толпой часа пик. Пусть толпа работает за него, он не станет двигаться против течения, не будет никого обгонять. Впервые его устраивало, что он не такой уж высокий. Едва он оказался в самой гуще людей, его собственная голова стала всего лишь еще одной макушкой среди множества других. Он углядел двух копов у выходов на посадку и одного — в толпе, футах в шестидесяти.

Он выскочил из потока в тишину зала камер хранения. Здесь его легче всего заметить — просто из-за того, что он один. Он заранее вынул из сумки три тысячи и снова ее застегнул. В правой руке он держал ключ от шкафчика номер 217, в левой — сумку. Внутри шкафчика уже лежали семь тысяч четыреста тридцать пять долларов, двенадцать карманных и тринадцать наручных часов, два зажима для денег из серебра высокой пробы, золотая булавка для галстука, а также разрозненные женские украшения, которые ему все никак не удавалось сбыть с рук, поскольку он подозревал, что скупщики хабара пытаются его надуть. Быстрыми и плавными шагами он подошел к шкафчику, поднял правую руку, которая дрожала совсем чуть-чуть, и отпер дверцу.

Из-за спины кто-то позвал:

— Эй!

Джо смотрел прямо перед собой. Дрожь в руке перешла в спазм, когда он отвел дверцу на себя.

— Я говорю: эй!

Джо засунул сумку в шкафчик и закрыл дверцу.

— Эй, ты! Эй!

Джо повернул ключ, запер дверцу, убрал ключ в карман.

— Эй!

Джо повернулся, уже представляя себе копа, что поджидает его с револьвером на изготовку. Скорее всего, молодой и нервный…

Пьянчуга расселся на полу возле мусорного ведра. Тощий как палка, одни жилы, красные глаза и красные ввалившиеся щеки. Он дернул подбородком в сторону Джо:

— Какого хрена, чего это ты вылупился?

Изо рта Джо вылетел лающий смешок. Он сунул руку в карман и извлек десятку. Нагнулся и отдал ее старому пьянице.

— Да так, смотрю на тебя, папаша. Только и всего.

В ответ тот лишь рыгнул, но Джо уже уходил, уже смешался с толпой.

Оказавшись на улице, он зашагал по Сент-Джеймс-авеню на восток, держа курс на два солнечных прожектора, полосовавшие низкие тучи над новым отелем. На какое-то время его успокоила мысль о том, что его деньги покоятся в камере хранения, ожидая его возвращения. Довольно необычное решение, подумал он, сворачивая на Эссекс-стрит, для парня, который собирается провести остаток жизни в бегах.

Если оставляешь страну, зачем оставлять здесь деньги?

Чтобы я смог за ними вернуться.

А зачем тебе за ними возвращаться?

На случай, если сегодня вечером у меня не сложится.

Это твой ответ.

Никаких ответов. При чем тут ответ?

Ты не хотел, чтобы при тебе нашли эти деньги.

Именно так.

Ведь ты знаешь, что обязательно попадешься.

Глава пятая

Грубая работа

Он проник в отель «Статлер» через служебный вход. Если какой-нибудь грузчик или посудомойка кидала на него любопытный взгляд, он приподнимал шляпу, уверенно улыбался и поднимал два пальца в знак приветствия: бонвиван, решивший не тесниться в толпе у главного входа. И в ответ ему кивали и улыбались.

Проходя через кухню, он услышал доносящиеся из вестибюля звуки фортепиано и энергичного кларнета, а также рокот виолончели. Он вскарабкался по неосвещенной бетонной лестнице. Открыл дверь наверху и по мраморным ступеням вошел в царство света, дыма, музыки.

В свое время Джо побывал в нескольких вестибюлях шикарных отелей, но ничего подобного он не видел. Кларнетист и виолончелист расположились возле входных дверей, латунь которых была надраена так, что свет, отражавшийся от нее, обращал кружащиеся пылинки в золотые воздушные точки. Коринфские колонны высились от мраморного пола до самых балконов, сделанных из кованого железа. Потолочная лепнина была из кремового алебастра, и через каждые десять ярдов свисала тяжелая люстра, той же формы, что и канделябры на своих шестифутовых подставках. На восточных коврах стояли темно-алые диваны. Два рояля, утопающие в белых цветах, располагались по обеим сторонам вестибюля. Пианисты легонько бренчали клавишами, перебрасываясь остроумными репликами с публикой и друг с другом.

Перед главной лестницей местное радио «Дабл-ю-би-зет» уже разместило на черных стойках три своих микрофона. Крупная женщина в голубом платье стояла возле одного из них, советуясь о чем-то с мужчиной в бежевом костюме и желтом галстуке-бабочке. Женщина то и дело дотрагивалась до собранных в пучок волос, отпивая из бокала какую-то бледную мутную жидкость.

Большинство мужчин были в смокингах, но кое-кто и в костюмах, так что Джо не выглядел белой вороной. Однако лишь он один был в шляпе. Он подумывал снять ее, но тогда на всеобщее обозрение предстало бы лицо с первых полос газет. Он поднял взгляд на антресоли: было полно народу в шляпах, ведь вперемежку со светскими щеголями там расположились все репортеры и фотографы.

Опустив голову, он направился к ближайшей лестнице. Приходилось пробираться медленно: собравшиеся сдвигались теснее, заметив радиомикрофоны и толстуху в голубом. Даже с опущенной головой он увидел Чаппи Гейгана и Буба Фаулера, беседующих с Рэдом Раффингом. Джо, всю жизнь страстно болевший за «Ред сокс», напомнил себе, что сейчас это не самое правильное — подойти прямо к трем знаменитым бейсболистам и поболтать с ними об их средних показателях. Он протиснулся позади них, надеясь подслушать обрывок беседы, который помог бы прояснить слухи о возможном переходе Гейгана и Фаулера, но услышал лишь разговоры о рынке акций. Гейган заявлял, что настоящие деньги можно заработать, лишь играя на марже, а все прочие способы — для недоумков, которые хотят всю жизнь оставаться бедными. В этот момент крупная женщина в голубом подошла к микрофону и прокашлялась. Мужчина рядом с ней приблизился к своему микрофону и поднял руку.

— Леди и джентльмены, прошу внимания, — произнес он. — Радио «Дабл-ю-би-зет», Бостон, волна тысяча тридцать, ведет прямую трансляцию из главного вестибюля легендарного отеля «Статлер». С вами Эдвин Малвер. Я с огромным удовольствием представляю вам мадемуазель Флоранс Феррель, меццо-сопрано Сан-Францисской оперы.

Задрав подбородок, Эдвин Малвер отступил назад, а Флоранс Феррель еще раз похлопала себя по пучкам волос и потом дохнула в свой микрофон. Этот выдох без всякого предупреждения перерос в невероятной мощи высокую ноту, которая пронзила толпу и поднялась до самого потолка — на трехэтажную высоту. Этот необычайный и при этом какой-то очень естественный звук наполнил Джо чувством страшного одиночества. Эта женщина словно передавала нечто божественное, и Джо вдруг осознал, что может сегодня умереть. Входя в эту дверь, он тоже это знал, но знал иначе: тогда это казалось чем-то маловероятным. Теперь же это был грубый непреложный факт, безразличный к его смятению. Перед лицом такого ясного доказательства существования иного мира он без лишних рассуждений понял, что смертен, ничтожен и первый шаг к выходу из этого мира он сделал тогда, когда в него вошел.

Ноты становились все выше, все протяжнее. Джо воображал ее голос как темный океан, без конца, без края, без дна. Он посмотрел вокруг, на мужчин в смокингах, на женщин в тафте, в облегающих серебристых платьях, в кружевных гирляндах, на шампанское, струившееся из фонтана посреди вестибюля. Он узнал судью, и мэра Керли, и губернатора Фуллера, и Куколку Джейкобсона — еще одного инфилдера «Сокс». Возле одного из роялей он заметил Констанс Флэгстед, местную театральную звезду: она флиртовала с Айрой Бамтротом, известным заправилой нелегальных лотерей. Некоторые смеялись, а некоторые изо всех сил пытались изобразить респектабельность, что выглядело смешно. Он видел суровых мужчин с бачками и высохших матрон, чьи юбки формой напоминали церковный колокол. Он заметил мелких и крупных аристократов — бостонских браминов, — он увидел женщин из общества «Дочери американской революции».[11] Он увидел бутлегеров, и бутлегерских адвокатов, и даже теннисиста Рори Йохансена, который в прошлом году добрался до четвертьфинала Уимблдона, где его выбил француз Анри Коше. Он увидел очкастых интеллектуалов, старавшихся, чтобы никто не заметил, как они посматривают на развязных девиц, умеющих вести лишь самую примитивную беседу, зато как сверкают их глаза, какие у них фантастические ноги… И все они скоро исчезнут с лица земли. Через пятьдесят лет кто-нибудь посмотрит на фотокарточку с этой вечеринки, и большинство людей на ней уже будут мертвы, а остальные — на пути к могиле.

Когда Флоранс Феррель допела свою арию, он поднял взгляд на антресоли и увидел Альберта Уайта. По правую руку от него стояла жена, дама средних лет, тонкая как тростинка, без всякого лишнего веса, свойственного богатым матронам. Крупнее всего у нее были глаза, Джо хорошо видел их даже с того места, где стоял. Глаза навыкате, с безумным выражением, которое не покидало их, даже когда она улыбалась чему-то, что Альберт говорил хихикающему мэру Керли, сумевшему пробраться наверх с бокалом скотча.

Джо пошарил глазами по балкону и обнаружил Эмму. На ней было серебристое обтягивающее платье, она стояла в толпе возле железного ограждения, держа в левой руке бокал шампанского. При этом освещении ее кожа выглядела алебастрово-бледной, а сама она казалась очень одинокой, подавленной каким-то тайным горем. Вот, значит, она какая, когда не знает, что он на нее смотрит! Может быть, в ее сердце оставила след какая-то потеря, о которой не скажешь словами? Несколько мгновений он даже опасался, как бы она не прыгнула с балкона, но тут ее болезненное выражение сменилось улыбкой. И он понял, откуда взялась эта печаль на ее лице: она не думала, что когда-нибудь увидит его снова.

Улыбка стала шире, и она прикрыла ее рукой, той же, в которой держала шампанское, так что бокал накренился и несколько капель упало вниз, в толпу. Один из мужчин поднял взгляд и потрогал темя. Дородная дама вытерла лоб, а потом несколько раз моргнула правым глазом.

Эмма отодвинулась от ограждения и слегка наклонила голову в сторону лестницы в его части вестибюля. Джо кивнул. Она отошла от перил.

Он потерял ее из виду среди верхней толпы, протискиваясь через нижнюю. Он успел заметить, что большинство репортеров на антресолях носят шляпы сдвинутыми на затылок, а галстучные узлы у них скособочены. Так что он тоже сдвинул шляпу назад и расслабил галстук, пробиваясь через скопление людей перед лестницей.

Прямо на него бежал полисмен Дональд Белински, призрак, каким-то образом восставший со дна пруда, соскобливший обгорелую плоть с костей и теперь семенивший вниз по лестнице прямо навстречу Джо. Те же светлые волосы, те же прыщи, те же до смешного красные губы и белесые глаза. Нет, погоди, этот парень потолще, и его светлые волосы уже начали редеть, к тому же отдают в рыжину. И хотя Джо видел Белински только лежащим на спине, он был почти уверен, что при жизни коп превосходил этого человека ростом, а может, и пах получше: от этого несло луком, Джо почувствовал это, когда слишком сблизился с ним на лестнице. Глаза парня сузились, он смахнул со лба клок маслянистых рыжеватых волос, в другой руке он держал шляпу, а в его поплиновой ленте торчала карточка «Бостон экзаминер». В самый последний момент Джо отступил в сторону, и мужчина сделал неопределенное движение шляпой.

— Извините, — произнес Джо.

— Это я виноват, — отозвался тот.

Джо поднимался по лестнице, чувствуя на себе его взгляд и поражаясь собственной глупости: как это его угораздило посмотреть прямо в лицо не кому-нибудь, а репортеру?

Тот кричал вверх: «Простите, простите, вы что-то уронили», но Джо ни черта не ронял. Он все двигался вперед, и группа людей вышла на лестницу над ним, все уже были навеселе, одна женщина обвивала другую, точно слишком широкий халат, и Джо прошел мимо них не оглядываясь, не оглядываясь, глядя только вперед.

На нее.

Она держала в руке сумочку под цвет платья, под цвет серебристого пера и серебристой ленты в волосах. Жилка билась у нее на горле, плечи подрагивали, ресницы трепетали. Он изо всех сил сдерживал себя: ему хотелось стиснуть эти плечи, оторвать ее от земли, чтобы она обвила ногами его спину и прижалась лицом к его лицу. Вместо этого он, не останавливаясь, прошел мимо нее и бросил:

— Один тип меня только что узнал. Надо живей двигать.

Она пошла рядом с ним; они проследовали по красному ковру мимо главного танцевального зала. Здесь тоже теснились люди, но не так густо, как внизу. Эту толпу легко можно было обогнуть по краю.

— За следующим балконом есть служебный лифт, — сообщила она. — Идет в подвал. Просто не верится, что ты пришел.

В ближайшем просвете между людьми он свернул направо, опустив голову, и посильнее надвинул шляпу на лоб.

— А что еще я мог сделать?

— Сбежать.

— Куда?

— Господи, да не знаю. Все так делают.

— Я так не делаю.

Они шли вдоль задней части антресолей, толпа снова сгустилась. Внизу губернатор, завладев радиомикрофоном, объявлял сегодняшний день — день открытия отеля «Статлер» — Днем штата Массачусетс, поднялись приветственные крики, все уже были порядочно на взводе, и Эмма поравнялась с ним и слегка толкнула его локтем, чтобы он повернул налево.

Теперь он увидел: после того места, где их коридор пересекается с другим, — темный угол за банкетными столами, огнями, мрамором, красным ковром.

Внизу духовой оркестр надрывался вовсю, и толпы на антресолях били каблуками, а фотовспышки сверкали, хлопали и шипели. Он подумал: интересно, кто-нибудь из газетных фотографов заметит потом, у себя в редакции, некоего парня на заднем плане одного из снимков, парня в желтовато-коричневом костюме, за голову которого обещана кругленькая сумма?

— Налево, налево, — бормотала Эмма.

Он свернул влево между двумя банкетными столами, и мраморный пол сменился черной плиткой. Еще пара шагов — и они у лифта. Он нажал кнопку «Вниз».

Четверо пьяных мужчин прошли вдоль края антресолей. Примерно двумя годами старше Джо. Горланят «Поле битвы».[12]

— Над алыми трибунами взовьются флаги Гарварда, — фальшиво тянули они.

Джо снова надавил кнопку «Вниз».

Один из мужчин встретился с ним глазами, потом хищно глянул на зад Эммы и толкнул приятеля локтем. Они продолжали петь: «И в небе отдается рукоплесканий гром».

Эмма коснулась его кисти своей.

— Черт, черт, черт, — твердила она.

Слева от них официант пробился через две кухонные двери, держа на весу большой поднос. Он прошел в каких-то трех футах от них, но даже не посмотрел в их сторону.

Гарвардцы ушли дальше, но песня еще слышалась:

— Вперед, ребята, в бой! Сегодня победим!

Эмма протянула руку мимо него и сама нажала кнопку.

— И Старый Гарвард навсегда!

Джо подумал, не просочиться ли им через кухню, но он подозревал, что это замкнутая клеть, где в лучшем случае имеется подсобный лифт, чтобы доставлять блюда из главной кухни, расположенной двумя этажами ниже. Задним числом он сообразил, что разумнее было бы Эмме прийти к нему, а не наоборот. Если бы только он мыслил ясно. Но он уже забыл, когда это было в последний раз.

Он снова протянул руку к кнопке, но тут услышал, как к ним поднимается кабина.

— Если в ней кто-то есть, просто повернись спиной, — сказал он. — Они будут спешить.

— Увидят мою спину — не будут, — пообещала она, и он улыбнулся, несмотря на весь груз забот.

Пришла кабина, но дверцы не открывались. Он отсчитал пять ударов сердца. Сдвинул решетку. Открыл дверцы пустой кабины. Обернулся к Эмме. Она вошла первой, он — вторым. Он закрыл решетку и дверцы. Повернул рычаг, и они начали спуск.

Она положила тыльную сторону кисти ему на член, и тот сразу же отвердел, едва она закрыла его рот своим. Свободной рукой он скользнул ей под платье, между жаркими бедрами, и она застонала прямо ему в рот. На ее щеки закапали слезы.

— Почему ты плачешь?

— Потому что я, может быть, тебя люблю.

— Может быть? — переспросил он.

— Да.

— Тогда смейся.

— Я не могу, не могу, — отозвалась она.

— Знаешь автовокзал на Сент-Джеймс?

Она сощурилась, глядя на него:

— Что? Конечно знаю. Разумеется.

Он вложил ей в руку ключ от камеры хранения:

— Это если что-нибудь случится.

— Что случится?

— По пути к свободе.

— Нет-нет-нет-нет, — ответила она. — Нет-нет. Держи у себя. Я не хочу.

Он отмахнулся:

— Спрячь в сумочку.

— Джо, я не хочу.

— Там деньги.

— Я знаю, что там, и я этого не хочу.

Она попыталась отдать ему ключ, но он держал руки высоко над головой.

— Пусть будет у тебя, — сказал он.

— Нет, — ответила она. — Мы потратим их вместе. Теперь я с тобой. Я с тобой, Джо. Забери свой ключ.

Она снова попыталась отдать ему ключ, но тут они доехали до подвала.

Окошко в дверце было темным: почему-то выключили свет.

Не «почему-то», понял Джо. Причина только одна.

Он потянулся к рычагу, но тут решетку рванули с другой стороны, и Брендан Лумис просунул руку в кабину и вытащил Джо за галстук. Он вытянул пистолет Джо из-за пояса и отшвырнул в темноту, где тот чиркнул по бетонному полу. Потом ударил Джо в лицо и в висок несчетное число раз, и все это случилось так быстро, что Джо едва успел поднять руки.

Подняв руки, он потянулся назад, к Эмме, чтобы как-то защитить ее. Но кулак Брендана Лумиса был как мясницкий молот. Всякий раз, когда он бил Джо по голове (бум-бум-бум-бум), Джо чувствовал, как у него немеет мозг и что-то вспыхивает в глазах. Его глаза скользили сквозь это белое сверкание, не в силах ни на чем остановиться. Он услышал, как ломается его собственный нос, а потом (бум-бум-бум) Лумис ударил в одно и то же место три раза кряду.

Когда Лумис выпустил его галстук, Джо рухнул на четвереньки прямо на цементный пол. Он услышал, как что-то капает, словно из протекающего крана, и, открыв глаза, увидел, что это его кровь сочится на цемент. Капли были размером с пятицентовые монетки, но их быстро становилось все больше, они словно превращались в амеб, а амебы превращались в лужицы. Он повернул голову: может, пока его избивали, Эмме удалось выиграть время, захлопнуть дверцы лифта и поскорее уехать? Но лифта не было там, где он его видел перед этим. А может, он сам был не там, где лифт, потому что увидел он только цементную стенку.

Тогда-то Брендан Лумис и пнул его в живот, так сильно, что Джо приподняло над полом. Он приземлился, скрючившись; он не мог дышать, он хватал ртом воздух, но воздух не шел. Он попытался подняться на колени, ноги все время разъезжались, и тогда он, опираясь на локти, оторвал грудь от цемента и стал глотать воздух, словно рыба, вытащенная из воды, пытаясь хоть что-то втянуть в легкие, но ему казалось, что его грудь — сплошной черный камень без всяких отверстий, просто камень, в котором больше ничему нет места, потому что он больше не может дышать, ни хрена не может дышать.

Его пищевод вздулся, как баллончик перьевой ручки, ему стиснуло сердце, сокрушило легкие, замкнуло глотку, но потом воздух пробился сквозь его миндалины и с присвистом вышел изо рта, он снова хватал ртом воздух, все было в порядке, он снова мог дышать, хотя бы дышать.

Лумис ударил его ногой сзади, в пах.

Джо уронил голову на цементный пол, закашлялся, может быть, даже пукнул, он никогда не мог себе представить, что бывает такая боль. Яйца ему словно вбило в кишки; языки пламени лизали ему стенки желудка; сердце так колотилось, что ему казалось — оно вот-вот не выдержит и остановится; череп словно кто-то разорвал руками; глаза кровоточили. Его явно вывернуло наизнанку, он изблевал на пол желчь и огонь. Он подумал, что уже все, но потом его вырвало снова. Он упал на спину и посмотрел вверх, на Брендана Лумиса.

— У тебя, — Лумис закурил, — какой-то несчастный вид.

Брендан раскачивался из стороны в сторону вместе с комнатой. Джо не двигался, но все прочее обратилось в маятник. Брендан посмотрел вниз, на Джо, натягивая черные перчатки. Рядом с ним появился Альберт Уайт, тоже качавшийся в такт маятнику. Оба посмотрели вниз, на Джо.

Альберт произнес:

— Боюсь, мне придется сделать из тебя послание.

Джо посмотрел вверх сквозь кровь в глазах. На Альберта в его белом смокинге.

— Послание всем, кто думает, что моими словами можно пренебрегать.

Джо поискал взглядом Эмму, но во всем этом качании и шатании не смог найти лифт.

— Послание будет не очень приятным, — продолжал Альберт Уайт. — И я очень об этом сожалею. — Он присел на корточки перед Джо, лицо у него было скорбное и усталое. — Моя мать любила повторять: все происходит по какой-то причине. Не уверен, что она права. Но мне действительно кажется, что люди часто становятся теми, кем им суждено стать. Думаю, я должен был стать копом, но потом город отобрал у меня мою работу, и я стал вот этим. И обычно мне это не нравится, Джо. По правде говоря, я это, черт подери, терпеть не могу. Но я не стану отрицать, что для меня это естественно. Мне это подходит. А тебе, боюсь, подходит проваливать все, за что возьмешься. Тебе надо было просто удрать, но ты этого не сделал. И я уверен… Посмотри-ка на меня.

Голова Джо успела перекатиться на левый бок. Он перекатил ее обратно и встретился глазами с добрым взором Альберта.

— Я уверен, что когда ты станешь умирать, то будешь твердить себе, что умер за любовь. — Альберт горестно улыбнулся ему. — Но опростоволосился ты не поэтому. А потому, что такова твоя натура. Потому, что в глубине души ты чувствуешь вину за то, что делаешь. Вот почему ты сам в глубине души хочешь, чтобы тебя поймали. При этой работе в конце каждой ночи сталкиваешься со своей виной. Вертишь ее в руках, скатываешь в шарик. И бросаешь в огонь. Но ты — ты этого не делаешь, поэтому всю свою короткую жизнь просто ждешь, чтобы кто-то наказал тебя за твои грехи. Что ж, я и есть этот кто-то.

Альберт выпрямился, и у Джо все поплыло перед глазами. Он поймал взглядом серебристую искру, потом еще одну. Он прищурился, чтобы снова видеть четко.

И сразу же об этом пожалел.

Альберт и Брендан все еще слегка покачивались, но маятник остановился. Рядом с Альбертом, взяв его под руку, стояла Эмма.

Сначала Джо не понял. Потом ему все стало ясно.

Он посмотрел вверх, на Эмму. Теперь уже не важно, что они с ним делают. Можно и умереть, потому что жить слишком больно.

— Мне очень жаль, — прошептала она. — Мне очень жаль.

— Ей очень жаль, — пояснил Альберт Уайт. — Нам всем очень жаль. — Он сделал жест в сторону кого-то, кого Джо не было видно. — Увести ее отсюда.

Мощный парень в пиджаке из деревенской шерсти и в вязаной шапочке, натянутой на лоб, опустил ладони на руку Эммы.

— Ты говорил, что не станешь его убивать, — сказала она Альберту.

Альберт пожал плечами.

— Альберт, — произнесла Эмма, — мы договаривались.

— И я учту наш договор, — ответил Альберт. — Не волнуйся.

— Альберт… — повторила она перехваченным голосом.

— Да, дорогая? — Голос Альберта звучал чересчур спокойно.

— Я бы никогда не привела его сюда, если бы…

Альберт дал ей пощечину, а другой рукой разгладил свою рубашку. Он ударил ее так сильно, что разбил ей губы.

Он опустил взгляд на рубашку.

— Думаешь, ты в безопасности? Думаешь, я стерплю унижение от потаскухи? Тебе кажется, что я так и увиваюсь вокруг тебя, ради тебя в лепешку готов расшибиться. Вчера, может, так и было. Но с тех пор прошло много времени, я не спал всю ночь. И я уже заменил тебя другой. Ясно? Сама увидишь.

— Ты сказал, что…

Альберт платком стер ее кровь со своей кисти.

— Отведи ее в эту сучью машину, Донни. Сейчас же.

Могучий парень крепко обхватил Эмму и стал пятиться назад.

— Джо! Пожалуйста, не мучайте его больше! Джо, прости меня. Прости. — Она кричала, лягалась, царапала голову Донни. — Джо, я тебя люблю! Я тебя люблю!

Решетка лифта захлопнулась, кабина пошла вверх.

Альберт присел на корточки рядом с ним, сунул в рот сигарету. Вспыхнула спичка, затрещал табак. Он сказал:

— Вдохни-ка. Быстрее вернешься в разум.

Джо вдохнул. С минуту он сидел на полу и курил, и Альберт сидел на корточках рядом с ним и курил собственную сигарету, и Брендан Лумис стоял и смотрел на них.

— Что вы собираетесь с ней сделать? — спросил Джо, как только убедился, что может говорить.

— С ней? Она же тебя только что заложила со всеми потрохами.

— И наверняка по веской причине. — Он глянул на Альберта. — Была веская причина, так?

Альберт фыркнул:

— Есть в тебе что-то от тупой деревенщины, а?

Джо поднял рассеченную бровь, в глаз ему упала капля крови. Он стер ее рукой.

— Что вы с ней собираетесь сделать?

— Лучше побеспокойся о том, что я собираюсь сделать с тобой.

— Я беспокоюсь, — отозвался Джо, — но сейчас я спрашиваю, что вы собираетесь сделать с ней?

— Пока не знаю. — Альберт пожал плечами, снял с языка табачную крошку, щелчком отправил ее подальше. — Но ты, Джо, станешь посланием. — Он повернулся к Брендану. — Подними его.

— Каким посланием? — спросил Джо, когда Брендан Лумис, зайдя сзади, подвел под него руки и поднял, заставив выпрямиться.

— «То, что случилось с Джо Коглином, случится и с тобой, если ты станешь на пути у Альберта Уайта и его людей».

Джо ничего не ответил. Мыслей никаких не было. Ему двадцать лет. Это все, что ему досталось в этом мире: двадцать лет. Он не плакал с четырнадцати, но сейчас, глядя в глаза Альберту, он изо всех сил старался не разреветься, не сломаться, не начать вымаливать жизнь.

Лицо Альберта смягчилось.

— Я не могу оставить тебя в живых, Джо. Если бы я знал, как это можно сделать, я бы попробовал. И дело не в девчонке, если тебя это утешит. Я везде могу найти себе шлюху. Меня уже поджидает новенькая. Вот разделаюсь с тобой — и к ней. — Какое-то время он разглядывал свои руки. — Но ты взбудоражил маленький городок и украл шестьдесят тысяч долларов без моего разрешения, и после тебя осталось трое мертвых копов. Из-за этого все мы окажемся по уши в дерьме. Потому что теперь все легавые Новой Англии считают бостонских гангстеров бешеными псами, которых и давить надо, как бешеных псов. А я хочу, чтобы все поняли: это не так. — Он обратился к Лумису: — Где Бонс?

Джулиан Бонс, еще один громила при Альберте.

— В переулке, мотор на ходу.

— Пошли.

Альберт первым двинулся к лифту. Он открыл решетку, и Брендан Лумис втащил Джо в кабину.

— Разверни его.

Джо повернули на месте, и сигарета выпала из его губ, когда Лумис взялся за его затылок и ткнул его лицом в стенку. Руки ему завели за спину. Грубая веревка обвилась вокруг его запястий. С каждым оборотом Лумис натягивал ее все туже. Потом завязал концы. Джо, кое-что понимавший в этом вопросе, на ощупь узнал надежный узел. Они могут бросить его в этом лифте одного и не возвращаться до самого апреля — все равно он не сумеет сам освободиться.

Лумис развернул его обратно, дернул рычаг, и Альберт вытащил новую сигарету из оловянного портсигара, вставил ее Джо в рот и зажег. При свете спички Джо увидел, что Альберта совсем не радует происходящее и что, когда Джо пойдет на дно Мистик-ривер с кожаной петлей на голове и с привязанными к лодыжкам мешками, полными камней, Альберт будет лишь скорбеть о той цене, которую приходится платить за ведение дел в этом грязном мире.

Во всяком случае, хотя бы одну ночь поскорбит.

На первом этаже они вышли из лифта и двинулись по пустому служебному коридору. Сквозь стены долетали звуки вечеринки: дуэль роялей, духовые наяривают во всю мощь, множество людей заливаются хохотом.

Они добрались до двери в конце коридора, с желтой надписью «Доставка», сделанной свежей краской.

— Проверю, все ли чисто. — Лумис открыл дверь в мартовскую ночь, которая успела стать гораздо более промозглой.

Сеялся мелкий дождик, и от железных пожарных лестниц пахло фольгой. Джо чувствовал и запах недавней стройки, как будто известковая пыль, поднятая дрелями, еще висела в воздухе.

Альберт повернул Джо к себе и поправил ему галстук. Лизнул ладони и пригладил ему волосы. Он казался каким-то опустошенным.

— В детстве я никогда не хотел стать человеком, который убивает других ради поддержания нормы прибыли, но сейчас я именно такой. Я ни одну ночь не могу спать спокойно, Джо, ни одну паршивую ночь. Каждый день просыпаюсь в страхе и кладу голову на подушку с таким же чувством. — Он выпрямил Джо воротник. — А ты?

— Что?

— Хотел когда-нибудь стать кем-то еще?

— Нет.

Альберт снял что-то с плеча Джо и щелчком отправил в пустоту.

— Я сказал ей: если она доставит тебя к нам, я тебя не убью. Больше никто не верил, что у тебя хватит дурости заявиться сюда сегодня вечером, но я подстраховался. И она согласилась привести тебя ко мне, чтобы спасти тебя. Или так она сама себя уверяла. Но мы-то с тобой знаем, что мне придется тебя убить, правда, Джо? — Он посмотрел на Джо скорбными влажными глазами. — Правда?

Джо кивнул.

Альберт кивнул в ответ. Наклонившись, он прошептал Джо на ухо:

— А потом я и ее тоже убью.

— Что?

— Потому что я ее тоже любил. — Альберт поднял и опустил брови. — И потому что ты ворвался ко мне в покерный зал в одно прекрасное утро из-за того, что она дала тебе наводку.

— Погоди, — произнес Джо. — Нет же. Она мне никакой наводки не давала.

— Конечно, что ты еще можешь сказать? — Альберт поставил ему воротник, пригладил ему рубашку. — И потом, взгляни на дело иначе: что, если у вас, голубков, и в самом деле настоящая любовь? Тогда вы сегодня же ночью встретитесь на небесах.

Он воткнул кулак в живот Джо, довел до солнечного сплетения. Джо согнулся пополам и снова потерял весь кислород. Он задергал веревку на запястьях, он попытался боднуть Альберта головой, но тот шлепком отвел его лицо и открыл дверь в переулок.

Схватив Джо за волосы, он заставил его выпрямиться, чтобы Джо увидел поджидающую машину: задняя дверца распахнута, возле нее стоит Джулиан Бонс. Подойдя с другой стороны переулка, Лумис крепко взял Джо за локоть, и они перетащили его через порог. Теперь Джо чувствовал запах ниши для ног у заднего сиденья машины. Запах промасленных тряпок и грязи.

Они уже собирались поднять его, чтобы сунуть в машину, но вдруг бросили. Он упал на колени, прямо на булыжную мостовую, и услышал, как Альберт вопит: «Живо! Живо! Живо!» — и их торопливые шаги по мостовой. Может, они уже выстрелили ему в затылок: небеса опускались на него полосами света.

Его лицо заливала белизна, а здания в переулке сияли красным и синим, завизжали шины, и кто-то крикнул в мегафон, и кто-то выстрелил из пистолета, и кто-то выстрелил из другого.

Сквозь белое сияние к Джо шел мужчина, подтянутый и уверенный, мужчина, созданный для того, чтобы командовать другими.

Его отец.

Из белизны за его спиной появились еще люди, и вскоре Джо окружила дюжина сотрудников Бостонского управления полиции.

Отец наклонил голову:

— Значит, теперь ты убийца копов, Джозеф.

— Я никого не убивал, — возразил Джо.

Отец не стал обращать внимания на эти слова:

— Похоже, твои сообщники намеревались от тебя избавиться. Они решили, что отвечать за тебя слишком тяжело?

Некоторые из полицейских уже вытащили свои дубинки.

— Там Эмма, в машине, сзади. Они ее хотят убить.

— Кто?

— Альберт Уайт, Брендан Лумис, Джулиан Бонс и какой-то тип по имени Донни.

На одной из ближних улиц раздались женские крики. Загудел клаксон, послышался тупой удар столкновения, еще крики. В переулке морось обратилась в ливень.

Отец повернулся к своим людям, потом снова развернулся к Джо:

— Хорошую компанию ты себе выбрал, сынок. Какие еще сказки ты для меня припас?

— Это не сказка. — Джо сплюнул кровь. — Они ее хотят убить, папа.

— Что ж, мы-то тебя не убьем, Джозеф. Собственно, я и пальцем тебя не трону. Но некоторые из моих коллег не прочь перемолвиться с тобой словом.

Томас Коглин наклонился вперед, уперев руки в колени, и устремил взгляд на сына.

Этот стальной взгляд принадлежал человеку, спавшему на полу больничной палаты Джо, когда того трясла лихорадка, человеку, читавшему ему городские газеты от корки до корки, человеку, говорившему, что любит его, что если Господь захочет прибрать его сына, то сначала пускай потягается с ним, с Томасом Ксавьером Коглином, и Господь — не сомневайтесь — знает, что это будет ох как непросто.

— Папа, послушай меня. Она…

Отец плюнул ему в лицо.

— Он ваш, — сказал он своим людям и удалился.

— Найдите машину! — закричал Джо. — Найдите Донни! Она в машине у Донни!

Первый удар — кулаком — пришелся ему в челюсть. Второй — дубинкой — попал, кажется, в висок. А потом все ночные огни погасли.

Глава шестая

Небесные покровители грешников

Водитель «скорой» первым дал понять Томасу, какая общественная буря вот-вот разразится.

Когда Джо привязывали к деревянной каталке и поднимали в «скорую», ее шофер спросил:

— Вы что, этого парня с крыши сбросили?

Дождь стучал так громко, что всем им приходилось кричать.

Майкл Поули, помощник и водитель Томаса, ответил:

— Ему нанесли травмы до нашего прибытия.

— Да ну? — Шофер «скорой» перевел взгляд с одного на другого, вода стекала с черного козырька его белой фуражки. — Бред сивой кобылы.

Томас почувствовал, что обстановка в переулке накаляется, поэтому, указав на сына, лежащего на каталке, объяснил:

— Этот человек причастен к убийству трех сотрудников полиции в Нью-Гэмпшире.

Сержант Поули добавил, обращаясь к шоферу:

— Успокоился, придурок?

Тот считал пульс Джо, глядя на часы.

— Я газеты-то читал. Как всегда — сижу в своей карете и читаю вшивые газетенки. Этот парень сидел за рулем. Они за ним гнались и подстрелили другую полицейскую тачку, раздолбали ее ко всем чертям. — Он уложил руку Джо ему на грудь. — Только он этого не делал.

Томас посмотрел в лицо Джо: разорванные почерневшие губы, расплющенный нос, глаза распухли так, что даже не открываются, скула раздроблена, черная корка засохшей крови запеклась на глазах, и в ушах, и в носу, и в углах рта. Родная кровь. Кровь отпрыска Томаса.

— Но если бы он не ограбил банк, — проговорил Томас, — они бы не погибли.

— Если бы другой коп не взялся за автомат, черт дери, они остались бы живы. — Шофер закрыл дверцы, посмотрел на Поули с Томасом, и Томас с удивлением заметил в его глазах отвращение. — Вы, парни, только что отмутузили его до полусмерти. Но неужто он преступник?

Две машины сопровождения пристроились за «скорой», и все они тронулись в ночь. Томасу приходилось напоминать себе, что избитый человек в «скорой» — это Джо. Но мысленно называть этого человека «сын» — это уже слишком. Его плоть и кровь. Часть этой плоти и довольно много этой крови он потерял там, в переулке.

Он спросил у Поули:

— Ты объявил в розыск Альберта Уайта?

Поули кивнул:

— И Лумиса, и Бонса, и Донни Бесфамильного, хотя мы считаем, что это Донни Гишлер, один из людей Уайта.

— Начните с Гишлера. Сообщите всем группам, что в машине у него может находиться женщина. Где Формен?

Поули двинул подбородком:

— В переулке, подальше.

Томас зашагал в ту сторону, Поули последовал за ним. Когда они остановились в группе полицейских у служебного входа в отель, Томас постарался не смотреть на лужу крови Джо, которая, даже приняв в себя столько дождевой воды, оставалась ярко-алой. Он сосредоточил все внимание на своем начальнике группы уголовного розыска — Стиве Формене.

— Насчет машин что-нибудь выяснили?

Формен раскрыл блокнот:

— Посудомойка говорит, что между двадцатью пятнадцатью и половиной девятого в переулке стоял «коул-родстер». А потом, по ее словам, он уехал и его заменил «додж».

В «додж» как раз пытались запихнуть Джо, когда прибыл Томас со своими молодцами.

— Основной поиск — по «родстеру», — распорядился Коглин-старший. — За рулем Дональд Гишлер. Возможно, на заднем сиденье у него женщина, Эмма Гулд. Заметь, Стив, она из тех самых чарлстаунских Гулдов. Понимаешь, к чему я клоню?

— Еще бы, — отозвался Формен.

— Дочка не Бобо, а Олли Гулда.

— Ясно.

— Отправь кого-нибудь проверить, — может быть, она мирно спит в своей кроватке в доме на Юнион-стрит. Сержант Поули!

— Да, сэр?

— Ты встречал когда-нибудь Донни Гишлера?

Поули кивнул:

— Рост — примерно пять с половиной футов, вес — сто девяносто фунтов. Обычно ходит в черной вязаной шапочке. В последний раз, когда я его видел, у него были закрученные вверх усы. У ребят из Шестнадцатого участка должно быть фото.

— Пошлите кого-нибудь за этим фото. И передайте его словесный портрет всем группам.

Он посмотрел на лужу крови своего сына. В луже плавал зуб.

Со своим старшим сыном Эйденом он не разговаривал уже несколько лет, хотя иногда получал от него письма — сухие факты, никаких мыслей или чувств. Он не знал, где сын живет и даже жив ли он вообще. Его средний сын Коннор ослеп в девятнадцатом году, во время волнений, вызванных полицейской забастовкой. В физическом смысле он с похвальной быстротой приспособился к своему увечью, но в душе его еще сильнее разгорелась его всегдашняя склонность жалеть себя, и он стал искать утешения в алкоголе. Не преуспев в том, чтобы спиться и умереть, он ушел в религию. Остыв и от этого увлечения (судя по всему, Господь требовал от своих приверженцев большего, чем влюбленность в мученичество), он поселился при школе для слепых и инвалидов Сайласа Эбботсфорда. Там ему дали работу сторожа — ему, человеку, который был самым молодым помощником окружного прокурора в истории штата, главным обвинителем по важнейшему делу, — и он доживал жизнь, подметая невидимый пол. Время от времени школа предлагала ему преподавательскую работу, но он постоянно отказывался, ссылаясь на застенчивость. Но в сыновьях Томаса не было и тени застенчивости. Коннор просто решил отгородиться от всех, кто его любит. Иными словами, от Томаса.

А его младший сын избрал для себя преступную стезю, связался со шлюхами, бутлегерами и гангстерами. Такая жизнь всегда сулит богатство и шик, но посулы эти редко сбываются. А теперь, из-за своих коллег по ремеслу и из-за коллег самого Томаса, он, может быть, не переживет ночи.

Томас стоял под дождем и из всех запахов ощущал лишь собственную вонь. Вонь своего собственного мерзкого «я».

— Найдите девушку, — велел он Поули и Формену.

Донни Гишлера и Эмму Гулд заметил в Салеме один из местных копов. К погоне подключилось в общей сложности девять патрульных машин из Беверли, Пибоди, Марблхеда. Одни полицейские видели женщину на заднем сиденье, другие — нет; один утверждал, что видел там двух или даже трех девушек, но потом выяснилось, что он был пьян. После того, как Донни Гишлер столкнул с дороги два мчавшихся за ним автомобиля, повредив оба, и после того, как в полицейских полетели его пули (хотя он не очень-то хорошо целился), они открыли ответный огонь.

«Коул-родстер» Донни Гишлера слетел с дороги в 21:50. Был сильный ливень. Они неслись по марблхедской Оушен-авеню вдоль бухты Леди, когда один из полицейских сумел прострелить Гишлеру покрышку — либо (в такой ливень и на сорока милях в час это казалось более вероятным) шина просто не выдержала и лопнула сама. Этот участок Оушен-авеню оправдывал свое название — Океанская улица: безбрежный океан лизал мостовую. «Коул» соскочил с дороги на трех колесах, ушел в воду по самые окна, вылетел обратно, его колеса больше не касались земли. Два его окна были прострелены, и он погрузился в воду на восемь футов еще до того, как большинство полисменов успели выскочить из своих машин.

Лью Барли, коп из Беверли, разделся до белья и нырнул, но внизу было темно, даже после того, как кто-то догадался направить в воду передние фары машин. Лью Барли четыре раза нырял в ледяную воду: вполне достаточно, чтобы целый день проваляться в больнице, борясь с последствиями переохлаждения. Но гангстерскую машину он так и не нашел.

Водолазы обнаружили ее лишь на следующий день, в начале третьего. Гишлер по-прежнему сидел за рулем, кусок которого, отскочив, проткнул его тело в районе подмышки. Рычаг передачи иссек ему промежность. Но убило его не это. Одна из множества пуль, выпущенных полицией в ту ночь, попала ему в затылок. Даже если бы колесо не спустило, машина все равно рухнула бы в воду.

Они нашли серебристую ленту и подходящее к ней по цвету перо, приставшие к потолку машины. И никаких других следов Эммы Гулд.

Перестрелка между полицией и тремя гангстерами на задах отеля «Статлер» стала достоянием запутанной и туманной истории города уже минут через десять после того, как произошла. Хотя в боевых действиях никто не пострадал, да и пуль было выпущено раз, два и обчелся. Преступникам повезло удрать из переулка как раз в тот момент, когда толпа театралов выходила из ресторанов и направлялась в «Колониал» и «Плимут». Билеты на «Пигмалиона», вновь поставленного в театре «Колониал», были распроданы на три недели вперед, а «Плимут» возбуждал гнев Общества блюстителей нравственности, поставив «Гуляку Запада». Общество блюстителей направляло сюда десятки протестующих — неряшливо и немодно одетых женщин с кислым лицом и мощными голосовыми связками, но это лишь привлекало дополнительное внимание к пьесе. Громкие и пронзительные вопли этих женщин стали настоящим благословением не только для театрального бизнеса, но и для убегающих гангстеров. Троица вынырнула из переулка, полиция тоже вырвалась на улицу, отстав от них совсем ненамного, но тут женщины из Общества блюстителей увидели пистолеты и начали кричать, визжать и показывать пальцем. Несколько парочек, направлявшихся в театр, поспешно и неуклюже укрылись в дверях близлежащих зданий, а один шофер, сделав неловкое движение, направил «пирс-эрроу» своего хозяина прямо в фонарный столб. В этот момент легкая морось сменилась ливнем. К тому времени, когда полицейские разобрались в обстановке, гангстеры угнали машину с Пьемонт-стрит и растворились в городе, заливаемом потоками дождя.

Газеты с историей о «Статлерском побоище» расходились как горячие пирожки. История начиналась просто: наши героические защитники порядка вступили в перестрелку с убийцами копов, скрутили одного из этих бандитов и арестовали его. Но вскоре дело усложнилось. Оскар Файетт, водитель «скорой помощи», сообщил, что арестованного бандита жестоко избила полиция и что он может не дожить до следующего утра. Вскоре после полуночи по редакциям на Вашингтон-стрит распространились неподтвержденные слухи о женщине, которую якобы видели запертой в автомобиле, на полном ходу влетевшем в бухту Леди в Марблхеде; не прошло и минуты, как машина отправилась на дно.

Затем стали говорить о том, что один из гангстеров, участвовавших в «Статлерском побоище», — не кто иной, как предприниматель Альберт Уайт. До сих пор Альберт Уайт занимал весьма завидное положение в бостонском обществе: возможный бутлегер, вероятный контрабандист, не исключено, что бандит. Предполагалось, что он каким-то образом участвует в мошенничестве и рэкете, но большинство все-таки могло поверить, что ему как-то удается быть выше того хаоса, что ныне захлестнул улицы всех крупных городов страны. Альберт Уайт считался «хорошим» бутлегером. Благородный поставщик безвредного порока, производивший отличное впечатление в своих светлых костюмах и нередко развлекавший окружающих историями о собственных подвигах на войне и о своем полицейском прошлом. Но после «Статлерского побоища» (Э. М. Статлер[13] безуспешно пытался убедить газетчиков придумать другое название) эти теплые чувства исчезли. Полиция выдала ордер на арест Уайта. Вне зависимости от того, сядет он в конце концов за решетку или нет, для него навсегда ушли в прошлое те дни, когда он вращался в приличном обществе. Восторженный ужас, который вызывают двуличные и непристойные люди, имеет свои пределы: это признавали во всех светских гостиных на Бикон-Хилл.

Шли разговоры и об участи, постигшей Томаса Коглина, заместителя суперинтенданта полиции: некогда его прочили в полицейские комиссары, а то и в сенаторы. Когда назавтра вечерние газеты сообщили, что бандит, арестованный и избитый на месте преступления, приходится Коглину сыном, большинство читателей воздержались от осуждения его родительского ража, поскольку большинство знало, как непросто пытаться вырастить добродетельное потомство в нашу греховную эпоху. Но потом Билли Келлехер, обозреватель «Экзаминера», описал свою мимолетную встречу с Джозефом Коглином на лестнице «Статлера». Именно Келлехер вызвал полицию и сообщил о том, что видел беглого преступника. Более того, Келлехер оказался в переулке как раз вовремя, чтобы увидеть, как Томас Коглин отдает собственного отпрыска на растерзание львам, состоящим под своим началом. Общественное мнение отшатнулось от Коглина-старшего. Одно дело, если тебе не удалось как следует воспитать сына. Другое дело — лично приказать, чтобы его избили до полусмерти.

Когда Томаса вызвали в кабинет комиссара на Пембертон-Сквер, он уже знал, что никогда этого кабинета не займет.

Комиссар Герберт Уилсон стоял за своим столом. Взмахом руки он предложил Томасу сесть в кресло. Уилсон возглавлял полицейское управление с двадцать второго года, с тех самых пор, когда его предшественник Эдвин Аптон Кертис, нанесший городу больше ущерба, чем кайзер нанес Бельгии, очень удачно скончался от инфаркта.

— Садись, Том.

Томас Коглин терпеть не мог, когда его называли Томом, он терпеть не мог это уменьшительное имя, эту грубую фамильярность.

Он сел.

— Как твой сын? — спросил комиссар Уилсон.

— В коме.

Уилсон кивнул, медленно выпустил воздух из ноздрей:

— И пока он в ней пребывает, Том, с каждым днем он все больше напоминает святого. — Комиссар вперил в него взгляд через разделявший их стол. — Ты скверно выглядишь. Поспал хоть немного?

Томас покачал головой:

— Нет. С тех пор как…

Эти две ночи он провел у больничной койки сына, мысленно пересчитывая свои грехи и молясь Господу, в которого он, пожалуй, давно не верил. Врач сказал ему, что, даже если Джо выйдет из комы, у него, возможно, останутся необратимые повреждения мозга. Томас в ярости (в той слепящей ярости, которой не без оснований боялись все — от его отца-ничтожества до его жены и сыновей) приказал другим избить сына дубинками. И теперь собственный стыд виделся ему клинком, который держали на горячих угольях. Острие этого клинка вошло ему в живот, прямо под грудную клетку, и постепенно пронзало внутренности, резало и резало, не давая ни видеть, ни дышать.

— Есть что-нибудь по остальным двоим, по этим Бартоло? — осведомился комиссар.

— Мне казалось, вы уже знаете.

Уилсон покачал головой:

— У меня все утро собрания по финансовым вопросам.

— Только что пришло по телетайпу. Они взяли Паоло Бартоло.

— Кто «они»?

— Полиция Вермонта.

— Взяли живым?

Томас помотал головой.

По какой-то непонятной причине Паоло Бартоло сидел за рулем машины, которая была набита консервированной ветчиной, заполнявшей все заднее сиденье и сваленной на пол у переднего. Когда он проскочил на красный свет на Саут-Мейн-стрит в Сент-Олбенсе, милях в пятнадцати от канадской границы, патрульный попытался заставить его прижаться к обочине и остановиться. Но Паоло не подчинился. Патрульный кинулся за ним в погоню, к погоне присоединились его коллеги, и в конце концов они вынудили машину съехать с дороги возле молочной фермы в Энсбург-Фоллсе.

Вынул ли Паоло пистолет, выходя из машины в этот погожий весенний денек, так и осталось неясным. Возможно, он потянулся к поясу. Возможно, он просто поднял руки недостаточно быстро. С учетом того, как Паоло или его брат Дион недавно обошлись с патрульным Джейкобом Зоубом на такой же обочине дороги, полицейские не стали рисковать. Каждый из них выстрелил из табельного револьвера по меньшей мере дважды.

— Сколько сотрудников вели ответный огонь? — поинтересовался Уилсон.

— По-видимому, семь, сэр.

— А сколько пуль попало в преступника?

— Я слышал об одиннадцати, но, чтобы узнать точно, потребуется вскрытие.

— А что Дион Бартоло?

— Видимо, скрывается в Монреале. Или где-то поблизости. Дион всегда был хитрее брата. Это Паоло вечно высовывался.

Комиссар вынул лист бумаги из одной небольшой пачки, лежащей на столе, и переложил его на другую небольшую стопку. Посмотрел в окно, — казалось, он зачарованно разглядывает шпиль здания таможни в нескольких кварталах отсюда. Затем он произнес:

— Управление не может позволить тебе выйти из этого кабинета в том же звании, в котором ты сюда вошел, Том. Надеюсь, ты это понимаешь?

— Да, понимаю.

Томас оглядел кабинет, о котором мечтал уже десять лет, и не ощутил никакого разочарования.

— Если я понижу тебя до капитана, мне придется передать тебе один из участков.

— А свободного участка у вас нет.

— А свободного участка у меня нет. — Комиссар наклонился вперед, сведя ладони вместе. — Молись только за сына, Томас, потому что твоя карьера уже достигла потолка.

— Она не погибла, — произнес Джо.

Он вышел из комы четыре часа назад. Томас приехал в Массачусетскую больницу через десять минут после звонка врача. С собой он привез Джека Джарвиса, адвоката. Джек Джарвис был пожилой человечек, носивший шерстяные костюмы самой незапоминающейся расцветки — коричневые, словно древесная кора, или серо-желтые, как мокрый песок, или черные, словно выгоревшие на солнце. Галстуки у него обычно бывали под стать костюмам, воротнички рубашек всегда были желтоватыми, а шляпу он надевал лишь по особым случаям: она выглядела слишком большой для его головы и сидела у него на верхушках ушей. Казалось, Джек Джарвис — в двух шагах от пенсии: такой вид у него был уже почти три десятка лет, но лишь человек, совершенно с ним незнакомый, мог обмануться этим видом. Он был лучшим уголовным защитником в городе, и мало кто мог назвать его ближайшего конкурента на этом поприще. За долгие годы Джек Джарвис развалил не меньше двух дюжин железобетонных дел, которые Томас передавал окружному прокурору. Многие полагали, что, попав в рай после смерти, Джек Джарвис займется вызволением своих бывших клиентов из ада.

Врачи два часа осматривали Джо, а Томас с Джарвисом сидели в коридоре и ждали. Вход охранял молодой полисмен.

— Я не смогу его вытащить, — предупредил Джарвис.

— Знаю.

— Но будьте уверены: убийство второй степени, в котором его обвиняют, — это смехотворно. И окружной прокурор об этом знает. Хотя сколько-то вашему сыну отсидеть придется.

— Сколько?

Джарвис пожал плечами:

— Я бы сказал — лет десять.

— В Чарлстаунской? — Томас покачал головой. — Он выйдет оттуда развалиной, если вообще выйдет.

— Погибли три сотрудника полиции, Томас.

— Но он их не убивал.

— Поэтому он и не сядет на электрический стул. Но если бы это был не ваш сын, а кто-нибудь еще, вы бы сами захотели, чтобы он получил двадцать лет.

— Но он мой сын, — проговорил Томас.

Врачи вышли из палаты.

Один остановился, чтобы поговорить с Томасом:

— Не знаю, из чего сделан его череп, но мы решили, что это не кость.

— Простите, доктор?

— Он в полном порядке. Никакого внутричерепного кровотечения, никакой потери памяти, никакого расстройства речи. У него сломан нос и половина ребер, и он какое-то время будет мочиться с кровью, но никаких повреждений мозга я не вижу.

Томас и Джек Джарвис вошли и сели у койки Джо. Тот некоторое время разглядывал их распухшими подбитыми глазами.

— Я был не прав, — произнес Томас. — Чудовищно не прав. И мне, конечно, нет прощения.

Почерневшими, крест-накрест заштопанными губами Джо проговорил:

— Ты имеешь в виду, что не должен был отдавать меня им на растерзание?

Томас кивнул:

— Не должен был.

— Где же твои хваленые ежовые рукавицы, папаша?

Томас покачал головой:

— Я должен был сделать это сам.

Джо негромко фыркнул:

— При всем уважении к вам, сэр, я очень рад, что это сделали ваши люди. Если бы это сделали вы, я бы, скорее всего, умер на месте.

Томас улыбнулся:

— Значит, никакой ненависти ко мне?

— Сплошная приязнь. Впервые за десять лет. — Джо попытался оторваться от подушки, но ему это не удалось. — Где Эмма?

Джек Джарвис открыл было рот, но Томас предостерегающе махнул на него рукой. Спокойно и неотрывно глядя сыну в лицо, он рассказал ему о случившемся в Марблхеде.

Какое-то время Джо переваривал эти сведения. Потом с отчаянием произнес:

— Она не погибла.

— Погибла, сынок. Даже если бы в ту ночь мы начали действовать без промедления, Донни Гишлер все равно не расположен был сдаваться живым. Считай, она умерла, как только попала в ту машину.

— Тела не нашли, — заметил Джо. — Значит, она не мертва.

— Джозеф, после «Титаника» тоже не нашли половину тел, но бедняги все равно уже не с нами.

— Я не могу поверить.

— Не можешь? Или не хочешь?

— Это одно и то же.

— О нет. — Томас покачал головой. — Мы частично восстановили события той ночи. Она была подружкой Альберта Уайта. Она тебя предала.

— Да, предала, — согласился Джо.

— И что же?

Джо улыбнулся, несмотря на заштопанные губы:

— И мне наплевать. Я все равно по ней с ума схожу.

— «С ума схожу» — это не любовь, — возразил отец.

— А что же это?

— Сумасшествие.

— При всем к тебе уважении, папа, я восемнадцать лет наблюдал твой брак, и там тоже не было любви.

— Верно, — признал отец, — ее не было. Так что я знаю, о чем говорю. — Он вздохнул. — Так или иначе, ее больше нет, сынок. Она так же мертва, как твоя мать, упокой, Господи, ее душу.

— Как насчет Альберта? — спросил Джо.

Томас присел к нему на кровать:

— В бегах.

— Но ходят слухи, — добавил Джек Джарвис, — что он пытается устроить свое возвращение, ведет переговоры.

Томас глянул на него, и Джарвис кивнул.

— Кто вы? — спросил его Джо.

Адвокат протянул руку:

— Я Джон Джарвис, мистер Коглин. Но большинство зовет меня Джеком.

Распухшие глаза Джо с самого начала их визита не открывались так широко.

— Черт побери! — произнес он удивленно. — Я о вас слышал.

— Я тоже о вас наслышан, — отозвался Джарвис. — Как и весь штат, к сожалению. С другой стороны, одно из худших решений, какие принимал в жизни ваш отец, в конечном счете может обернуться лучшим событием из всего, что с вами случалось.

— Почему же? — осведомился Томас.

— Избив его до полусмерти, вы превратили его в жертву. Прокурор штата не захочет предъявлять обвинение. Он его все-таки предъявит, но против своей воли.

— А кто у нас сейчас прокурор штата — Бондюран? — спросил Джо.

Джарвис кивнул.

— Вы его знаете?

— Я знаю о нем. — На покрытом синяками лице Джо отразился страх.

Внимательно глядя на него, Джарвис поинтересовался:

— Томас, а вы знаете Бондюрана?

— Да, — ответил Томас. — Да, знаю.

Кельвин Бондюран был женат на представительнице семейства Ленокс из аристократического района Бикон-Хилл. Он произвел на свет трех стройных дочерей, одна из которых недавно вышла замуж за представителя семейства Лодж, вызвав много шума в разделах светской хроники. Бондюран был неутомимым поборником сухого закона, бесстрашным борцом со всякого рода пороками, каковые пороки он объявлял порождением низших классов и неразвитых народов, которые прибило к берегам нашей великой отчизны за последние семьдесят лет. В последние семьдесят лет сюда эмигрировали главным образом два народа — ирландцы и итальянцы, так что намеки Бондюрана были вполне прозрачны. Но когда через несколько лет он выдвинется в губернаторы, его спонсоры с Бикон-Хилла и из Бэк-Бэя будут твердо уверены: это подходящий кандидат.

Секретарь Бондюрана провел Томаса в его кабинет, располагавшийся в здании на Керкби-стрит, и закрыл за ним дверь. Бондюран, стоявший у окна, безразлично глянул на Томаса:

— Я вас ждал.

Десять лет назад Томас накрыл Кельвина Бондюрана во время облавы в очередных меблированных комнатах. Бондюран развлекался в компании нескольких бутылок шампанского и нагого юноши мексиканского происхождения. В дополнение к своей успешной бордельной карьере мексиканец оказался бывшим участником Северного движения Панчо Вильи,[14] и его давно поджидали на родине, намереваясь предъявить ему обвинение в государственной измене. Томас распорядился депортировать революционера обратно в Чиуауа и позволил фамилии Бондюрана исчезнуть из протоколов задержаний.

— Что ж, вот я и пришел, — отозвался Томас.

— Вы превратили своего сына из преступника в жертву. Блестящий трюк. Неужели вы настолько умны, мистер заместитель суперинтенданта?

— Никто не может быть настолько умен, — парировал Томас.

Бондюран покачал головой:

— Неправда. Такие люди есть, хотя их немного. И вы, возможно, принадлежите к их числу. Скажите ему, пусть признает себя виновным. В том городке погибло трое полицейских. Завтра об их похоронах сообщат первые полосы всех газет. Если он примет на себя вину в ограблении банка и, допустим, в том, что он безрассудно подверг опасности жизнь других людей, я буду рекомендовать двенадцать.

— Лет?

— За трех мертвых копов? Это еще легкое наказание, Томас.

— Пять.

— Извините?

— Пять, — повторил Томас.

— Это невозможно. — Бондюран покачал головой.

Томас сел в его кресло и не двигался.

Бондюран опять покачал головой.

Томас скрестил ноги.

Бондюран произнес:

— Послушайте…

Томас слегка наклонил голову.

— Позвольте мне развеять пару ваших заблуждений, мистер заместитель суперинтенданта.

— Главный инспектор.

— Простите?

— Вчера меня понизили в звании. Теперь я главный инспектор.

Улыбка не добралась до губ Бондюрана, но ее выдали глаза. Они блеснули и тут же погасли.

— Тогда мы можем не говорить о том заблуждении, от которого я хотел вас избавить.

— У меня нет ни заблуждений, ни иллюзий, — возразил Томас. — Я человек практичный.

Он вынул из кармана фотографию и положил ее на стол Бондюрана.

Бондюран посмотрел на снимок. Поблекшая красная дверь, посредине номер: 29. Дверь, ведущая в одноквартирный дом. Район Бэк-Бэй. На сей раз в глазах у Бондюрана мелькнуло совсем не веселье.

Томас положил палец на его стол:

— Если вы перенесете свои забавы в другой дом, не пройдет и часа, как мне станет об этом известно. Я знаю, что вы собираетесь в поход за должность губернатора. Вооружитесь получше. Человек, вооруженный как следует, может выстоять при любых неприятностях.

Томас нахлобучил шляпу, потянул за край, пока не убедился, что она сидит прямо.

Бондюран посмотрел на бумажный прямоугольник, лежащий перед ним на столе:

— Посмотрю, что я смогу сделать.

— Меня не устраивает это «посмотрю».

— Я лишь один из многих.

— Пять лет, — произнес Томас. — Он получит пять лет.

Прошло две недели, прежде чем в Наханте выбросило на берег женскую руку, оторванную по локоть. Спустя три дня рыбак у берегов Линна вытянул сетью бедро. Судмедэксперт установил, что бедро и рука принадлежат одному и тому же человеку — женщине лет двадцати, вероятно, североевропейского происхождения, веснушчатой, с бледной кожей.

На процессе «Штат Массачусетс против Джозефа Коглина» Джо признал себя виновным в содействии вооруженному ограблению и соучастии в нем. Его приговорили к тюремному заключению сроком пять лет четыре месяца.

Он знал, что она жива.

Он это знал, потому что иного не пережил бы. Он верил в ее существование. Не будь этой веры, он лишился бы последней защиты, последнего убежища.

— Ее нет, — сказал ему отец перед тем, как его перевели из окружной тюрьмы Саффолка в Чарлстаунскую.

— Она жива.

— Думай, что говоришь.

— Никто не видел ее в машине, когда та съехала с дороги.

— На такой бешеной скорости, под дождем, ночью? Они посадили ее в машину, сынок. Машина сорвалась с дороги. Она погибла, и ее унесло в океан.

— Не поверю, пока не увижу труп.

— Частей трупа тебе мало? — Отец поднял руку в знак извинения. Когда он снова заговорил, голос его звучал тише и мягче: — Что тебе нужно, чтобы ты признал разумные доводы?

— Нет никаких разумных доводов, что она мертва. И потом, я знаю: она жива.

Чем больше Джо это повторял, тем яснее понимал: да, она мертва. Он чувствовал это — так же, как чувствовал, что она его любит, пускай и предала его. Но если это признать и принять, что ему останется, кроме предстоящих пяти лет в худшей тюрьме Северо-Востока? Ни друзей, ни Бога, ни родных.

— Папа, она жива.

Некоторое время отец внимательно смотрел на него. Потом спросил:

— Что ты в ней любил?

— Прости?

— За что ты любил эту женщину?

Джо поискал слова. Наконец нашел. Хотя бы какие-то: все остальные казались совсем уж неподходящими.

— Со мной она становилась другой. Не такой, какой она себя показывала остальному миру. Со мной… как бы сказать… она была какой-то более мягкой.

— Получается, ты любил не ее, а ту, которой она могла стать.

— Откуда тебе знать?

Отец слегка наклонил голову:

— Ты — ребенок, который должен был закрыть собой пустоту между твоей матерью и мною. Ты это чувствовал?

— Об этой пустоте я знал.

— А раз так, ты видел, сработал ли этот план. Люди не исправляют друг друга, Джозеф. И не становятся чем-то еще, они всегда такие, какие есть.

— Я в это не верю, — ответил Джо.

— Не веришь? Или не хочешь поверить? — Отец прикрыл глаза. — Каждый вдох и выдох — это чистое везение, сынок… — Он открыл глаза, в уголках они порозовели. — Все человеческие достижения зависят от везения: нужно, чтобы тебе повезло родиться в нужном месте в нужное время и иметь нужный цвет кожи. А если хочешь разбогатеть, тебе должно повезти, чтобы ты прожил достаточно долго в нужном месте и в нужное время. Ну да, вся разница в количестве труда и в таланте. Они очень важны, ты сам знаешь, что я не стану с этим спорить. Но основа всех жизней — везение, удача, случай. Хорошие и дурные случайности. Везение — это жизнь. Жизнь — это везение. И как только ты поймаешь удачу, она тут же начинает просачиваться сквозь твои пальцы. Так что не трать душевные силы, не тоскуй по мертвой женщине, которая вообще не была тебя достойна.

Джо стиснул зубы, но произнес только:

— Человек сам создает свою удачу, папа.

— Иногда, — согласился отец. — Но чаще удача создает человека.

Некоторое время они сидели молча. Сердце у Джо никогда так не колотилось. Обезумевший кулак, бьющий в грудную клетку. Сердце походило сейчас на что-то чужое и постороннее. К примеру, на бродячую собаку дождливой ночью.

Отец взглянул на часы и убрал их в жилетный карман.

— В первую же твою неделю за решеткой кто-нибудь наверняка станет тебе угрожать. Сразу же. В его глазах ты увидишь, чего он хочет, пусть он даже этого и не скажет.

У Джо мгновенно пересохло во рту.

— Тогда кто-нибудь еще, славный малый, заступится за тебя во дворе или в столовой. И после того, как свалит первого, он предложит тебе свою защиту до конца твоего срока. Так вот, Джо, послушай меня. Его-то ты и бей. Бей так, чтобы он больше не смог опять набраться сил и побить тебя. Цель в локоть или в коленную чашку. Или и туда и туда.

Сердцебиение Джо стало отдаваться в артерии на шее.

— И тогда они от меня отстанут?

Отец натянуто улыбнулся и собрался было кивнуть, но тут улыбка погасла и кивок замер.

— Нет, не отстанут.

— Как же их остановить?

Двигая челюстью, отец какое-то время смотрел в сторону. Когда он снова перевел взгляд на Джо, глаза его были совершенно сухими.

— Их ничем не остановишь, — ответил он.

Глава седьмая

Пасть тюрьмы

Расстояние от окружной тюрьмы Саффолка до Чарлстаунского исправительного заведения составляло немногим более мили. Они могли бы пройти его пешком за то время, которое понадобилось, чтобы погрузить их в автобус и привинтить к полу их ножные кандалы. Этим утром переводили четверых: тощего негра и толстого русского, чьих имен Джо так и не узнал, Нормана — рыхлого трясущегося парня — и Джо. В первой тюрьме Норман с Джо успели несколько раз перекинуться словом, потому что камера Нормана располагалась напротив камеры Джо. Этот Норман имел несчастье подпасть под очарование дочери человека, на чьем извозчичьем дворе он работал (на Пинкни-стрит, у подножия холма Бикон-Хилл). Пятнадцатилетняя девочка забеременела, и семнадцатилетний Норман, сирота с двенадцати лет, получил за изнасилование три года с отбыванием в тюрьме максимально строгого режима.

Он поведал Джо, что много читал Библию и готов искупить свои прегрешения. Что Господь пребудет с ним и что добро есть в каждом, немало его и в людях дна, и он подозревает даже, что внутри тюремных стен можно отыскать больше добра, нежели ему встречалось за их пределами.

Джо никогда не видел более запуганного создания.

Автобус подпрыгивал на ухабах Чарльз-Ривер-роуд, и охранник, еще раз проверив их кандалы, представился мистером Хаммондом. Он сообщил, что их поместят в восточном крыле — разумеется, кроме негритоса, которого отправят в южное, к его собратьям.

— А вот правила всех вас касаются, не важно, какого вы цвета или веры. Не смотреть охране в глаза. Не спорить с приказами охраны. Не наступать на вспаханную полосу, которая идет вдоль стены. Не трогать неподобающим образом ни себя, ни других. Просто отсиживайте срок смирно, как зайчики, — без жалоб, без злых намерений, и между нами будет царить полнейшее согласие на пути к вашему возвращению в общество.

Тюрьме было больше ста лет. За это время к первым ее строениям из темного гранита прибавились более современные корпуса из красного кирпича. В плане все это напоминало крест; главная его часть состояла из четырех крыльев, отходящих от центральной башни. На вершине башни имелся наблюдательный купол, где постоянно дежурили четверо охранников с винтовками — по одному на каждое направление, в котором мог бы попытаться сбежать узник. Тюрьму окружали железнодорожные пути, а также фабрики, заводы и литейные цеха, тянувшиеся вдоль реки — от Норт-Энда до Сомервилла. На заводах выпускали кухонные плиты, на фабриках — ткани, а от литейных цехов несло магнием, медью и газами, выбрасываемыми при производстве чугуна. Когда автобус съехал с холма и затрясся по равнине, небо скрылось за пеленой дыма. Товарный состав Восточной дороги испустил свой обычный гудок, и им пришлось ждать, пока вагоны не прогромыхают мимо. Они пересекли пути и, преодолев последние триста ярдов, вкатились на территорию тюрьмы.

Автобус остановился, и мистер Хаммонд вместе с другим охранником отомкнул их кандалы, и Норман начал трястись и бормотать, и слезы полились по его щекам, как пот, и закапали на землю.

— Норман, — позвал Джо.

Норман покосился на него.

— Не надо, — сказал Джо.

Но тот не мог перестать.

Его камера находилась на верхнем ярусе восточного крыла. Весь день она жарилась на солнце и не остывала всю ночь. В самих камерах не было электричества: его берегли для коридоров, столовой и электрического стула в Доме смерти. Камеры освещались свечами. Водопроводу и канализации еще предстояло прийти в Чарлстаунское исправительное заведение, так что заключенные мочились и испражнялись в деревянные параши. Его камера была рассчитана на единственного узника, но в нее впихнули четыре койки. Его сокамерников звали Оливер, Юджин и Тумс. Оливер и Юджин были заурядными налетчиками из Ревера и Куинси соответственно. Оба вели дела с бандой Хики. Им не довелось работать с Джо и даже слышать о нем, но после того, как они обменялись несколькими именами, им стало ясно, что он свой — по крайней мере, достаточно свой, чтобы не шпынять его по пустякам.

Тумс был постарше и потише, с длинными волосами и длинными конечностями. В его глазах таилось что-то настолько гнусное, что смотреть в них не хотелось. В первый их вечер, едва зашло солнце, он уселся на свою верхнюю койку, свесив ноги, и Джо то и дело обнаруживал, что пустой взгляд Тумса обращен в его сторону, и он всякий раз изо всех сил старался не встречаться с этим взглядом глазами и незаметно отодвинуться подальше.

Джо спал на одной из нижних коек, напротив Оливера. У него был худший матрас в камере, койка провисала, одеяло было жесткое и изъеденное молью, оно воняло мокрым мехом. Он урывками дремал, но так по-настоящему и не заснул.

Утром к нему во дворе подошел Норман. Оба глаза у него были подбиты, нос ему, похоже, сломали, и Джо уже хотел расспросить его, что случилось, как вдруг Норман нахмурился, прикусил нижнюю губу и ударил Джо по шее. Джо сделал два шажка вправо и притворился, что ничего не произошло, он уже собирался спросить, в чем дело, но времени на это не хватило. Норман налетел на него, неуклюже задрав обе руки. Если Норман не станет бить его по голове, а сосредоточится на корпусе, Джо придет конец: ребра у него еще не до конца срослись, и садиться на койке по утрам было так мучительно, что в глазах темнело. Он увернулся, шваркнув пятками по грязи. Охранники на своих вышках наблюдали за рекой на западе или за океаном на востоке. Норман ударил его по шее с другой стороны, и Джо поднял ногу и с силой опустил ее на коленную чашечку Нормана.

Тот опрокинулся на спину, вывернув правую ногу под странным углом. Он начал кататься по земле, потом оперся на локоть и попробовал встать. Когда Джо наступил на его колено во второй раз, половина двора услышала, как у Нормана ломается нога. Из его рта вырвался не вопль, а какой-то более приглушенный звук: страшный стон пса, который заполз под дом, чтобы там издохнуть.

Норман валялся в грязи, бессильно уронив руки, слезы текли из его глаз в уши. Джо знал, что мог бы помочь Норману встать, ведь теперь тот уже не представляет опасности, но это восприняли бы как проявление слабости. Он просто ушел. Он шел по двору, в девять утра уже раскаленному, и чувствовал на себе взгляды бесчисленных пар глаз: все смотрели на него, прикидывая, каким будет следующее испытание, сколько они будут забавляться с этой новой мышкой, прежде чем по-настоящему схватят ее в когти.

Норман — ничто. Норман служил лишь разминкой. И если бы кто-то здесь представлял себе, насколько серьезно Джо повредили ребра, к утру от него остались бы одни кости.

Перед этим Джо видел у западной стены Оливера и Юджина, но сейчас они повернулись к нему спиной и исчезли в толпе. Они не хотели иметь с ним ничего общего, пока не выяснят, чем кончится дело. Так что теперь он в полном одиночестве шел к кучке незнакомых людей. Если он вдруг остановится и начнет озираться по сторонам, он будет выглядеть глупо. А глупость здесь — то же, что и слабость.

Он добрался до этой кучки людей, до дальнего конца двора, до стены, но они тоже удалились от него.

Так шло весь день — никто не желал с ним разговаривать. Никто не хотел его знать.

В этот вечер он вернулся в пустую камеру. Его матрас, тот самый, бугристый и комковатый, лежал на полу. Другие матрасы исчезли. Койки убрали. Остался лишь один матрас, колючее одеяло да параша. Джо глянул на мистера Хаммонда, запиравшего за ним дверь:

— Куда все делись?

— Ушли, — бросил мистер Хаммонд и удалился.

Вторую ночь подряд Джо лежал в жаркой камере и почти не спал. Дело было не только в саднящих ребрах и не только в страхе: тюремная вонь могла сравниться лишь с вонью близлежащих заводов. В верхней части камеры, футах в десяти над полом, имелось оконце. Возможно, его разместили там, чтобы дать узнику почувствовать благословенное дуновение внешнего мира. Но теперь в это отверстие вливались лишь заводские дымы, вонь красилен да запах горящего угля. В прокаленной камере, среди паразитов, ползающих по стенам, под ночные стоны заключенных Джо не мог и представить, что протянет здесь даже пять дней, не говоря уж о пяти годах. Он потерял Эмму, он потерял свободу, а теперь он чувствовал, как его душа начинает трепетать и гаснуть. У него отбирали все, что у него было.

На другой день — то же самое. И на следующий. Всякий, к кому он приближался, тут же уходил от него. Всякий, кому он смотрел в глаза, отводил взгляд. Но он чувствовал, что, едва он переводит взгляд дальше, они снова начинают за ним наблюдать. Все в тюрьме только это и делали — наблюдали за ним.

Выжидая.

— Зачем? — спросил он, когда, как всегда по вечерам, гасили свет и мистер Хаммонд поворачивал ключ в двери его камеры. — Чего они ждут?

Мистер Хаммонд воззрился на него сквозь решетку своими тусклыми глазами.

— Ведь я о чем, — проговорил Джо. — Я бы рад уладить дело с тем, кого я обидел, кто бы это ни был. Если я вообще кого-то обидел. Потому что если и так, то я это сделал, сам того не понимая. Так что я бы хотел…

— Сейчас ты у нее в пасти, — произнес мистер Хаммонд. Он окинул взглядом ближайшие ярусы. — Она решила покатать тебя на языке. Может, потом она куснет тебя как следует, вопьется в тебя зубами. А может, позволит перелезть через эти зубы и спрыгнуть наружу. Но решает она. Не ты. — Мистер Хаммонд описал круг своей громадной связкой ключей и прицепил их обратно на пояс. — А ты жди.

— Сколько ждать? — спросил Джо.

— Пока она тебе не скажет, — ответил мистер Хаммонд и ушел.

Паренек, который подошел к нему следующим, был просто паренек — дрожащий, с бегающими глазами, но оттого не менее опасный. Джо направлялся в субботний душ, когда мальчишка, стоявший в очереди человек за десять перед Джо, двинулся к нему.

Джо понял, что парень к нему, еще когда тот вышел из цепочки людей. Но он ничего не мог сделать, чтобы его остановить. На парне были полосатые тюремные штаны и полосатая роба, при нем, как и у остальных, имелось полотенце и кусок мыла, но в правой руке он держал ножик для чистки картофеля, с краями, заостренными на точильном камне.

Джо шагнул ему навстречу, и парень сделал вид, что идет себе дальше, но потом бросил полотенце и мыло, остановился и размахнулся, целя Джо в голову. Джо сделал ложный выпад вправо, но парень, видимо, этого ожидал, потому что качнулся влево и вонзил ему ножик в мягкую часть ляжки. У Джо не было времени почувствовать боль, пока парень не вытащил ножик обратно. Этот звук — вот что привело его в ярость. С таким звуком куски рыбы всасываются в сливное отверстие. С краев этого орудия свисала его плоть, его мясо, капала его кровь.

Следующим маневром парень нацелился в живот или пах Джо — трудно было сказать точно в этом сбивчивом дыхании, в этих качаниях влево-вправо, вправо-влево. Он шагнул в распростертые руки парня, схватил его затылок и прижал его голову к своей груди. Тот снова пырнул его, на сей раз повыше, в бедро, но это был слабый удар, ему не хватило размаха. Но все равно это было почувствительней собачьего укуса. Когда парень отвел руку, чтобы размахнуться получше, Джо протащил его назад, пока не треснул его головой о гранитную стену.

Парень вздохнул и уронил картофелечистку, и Джо для верности еще дважды стукнул его головой об стену. Мальчишка сполз на пол.

Джо никогда не видел его раньше.

В лазарете врач промыл ему раны, зашил ляжку и туго перебинтовал ее марлей. Доктор, от которого пахло какой-то химией, велел ему какое-то время не напрягать ляжку и бедро.

— Как же у меня это выйдет? — осведомился Джо.

Врач продолжал так, словно Джо не открывал рта:

— И следить, чтобы раны оставались чистыми. Дважды в день менять повязку.

— У вас есть для меня еще марля?

— Нет, — отвечал доктор, будто сердясь на глупость вопроса.

— Тогда…

— И все будет как новенькое, — бесстрастно закончил врач и отошел от него.

Он ждал, что явятся охранники и накажут его за драку. Он ожидал, что услышит, жив ли парень, с которым он сцепился. Но никто ему ничего не сказал. Словно он сам себе вообразил всю эту историю.

Вечером, перед отбоем, он спросил у мистера Хаммонда, не слышал ли тот о драке возле душевых.

— Нет.

— То есть «нет, не слышали»? — уточнил Джо. — Или «нет, этого не было»?

— Нет, — повторил мистер Хаммонд и удалился.

Через несколько дней после нападения с ним заговорил один из заключенных. В голосе его было что-то не совсем обычное — легкий акцент (как он решил, итальянский) и некоторая скрипучесть, — но после недели чуть ли не полного молчания чужой голос звучал настоящей музыкой, и Джо стиснуло горло и грудь.

Это был старик в толстых очках, слишком больших для его лица. Он подошел к Джо, когда тот ковылял по двору. Джо вспомнил старика: в ту памятную субботу он тоже стоял в очереди к душевым.

— Как по-твоему, скоро у них кончатся парни для драк с тобой?

Ростом он был примерно с Джо. Лысина на темени, немного седины по бокам, в тон жиденьким усикам. Длинные ноги при коротком широком туловище. Крошечные ручки. Он двигался как-то очень деликатно, чуть ли не на цыпочках, словно форточник, но глаза у него были невинные и полные надежды, точно у мальчишки в самый первый школьный день.

— По-моему, они вообще никогда не кончатся, — ответил Джо. — Кандидатов полно.

— Ты не устанешь?

— Конечно устану, — произнес Джо. — Но, думаю, я продержусь сколько смогу.

— Ты очень проворный.

— Проворный, но не очень.

— Тем не менее. — Старик открыл небольшой холщовый мешочек и достал две сигареты. Протянул одну Джо. — Я видел оба твоих боя. Ты быстро двигаешься, и большинство из этих ребят не заметили, что ты прикрываешь ребра.

Джо замер. Старик зажег обе сигареты одной спичкой, чиркнув ею о ноготь большого пальца.

— Ничего я не прикрываю, — возразил он.

Старик улыбнулся:

— Давным-давно, в прошлой жизни, еще до всего этого, — он обвел рукой стены и колючую проволоку, — я подготовил нескольких боксеров. И нескольких борцов. Много денег я на них не заработал, зато познакомился с массой хорошеньких дамочек. Боксеры всегда привлекают хорошеньких женщин. А те ходят в компании других хорошеньких женщин. — Он пожал плечами; они снова пошли по двору. — Так что я вижу, когда человек защищает свои ребра. Они у тебя сломаны?

— Все у меня в порядке с ребрами.

— Обещаю, — проговорил старик, — если они меня пошлют с тобой драться, я буду только хватать тебя за лодыжки и крепко их держать.

— Значит, только за лодыжки? — фыркнул Джо.

— Может, еще за нос, если улучу возможность.

Джо искоса глянул на него. Видно, этот человек пробыл здесь так долго, что все его надежды умерли, и он успел испытать все унижения, а теперь его оставили в покое, ибо он пережил все, что на него обрушивали. Или потому, что он просто морщинистый мешок, непригодный для обмена и торговли. Безобидный мешок.

— Чтобы защитить мой нос, скажу… — Джо поглубже затянулся. Он уже забыл, как приятно курить, когда не знаешь, как и когда раздобудешь следующую сигарету. — Несколько месяцев назад я сломал шесть ребер и крепко ушиб остальные.

— Несколько месяцев назад. Значит, тебе остается всего пара месяцев.

— Да ну. Правда?

Тот кивнул:

— Разбитые ребра как разбитое сердце: заживают через полгода, не раньше.

Джо подумал: неужели на это надо столько времени?

— Эх, если бы только все это время сидеть и кушать. — Старик потер свое небольшое брюшко. — Как тебя звать?

— Джо.

— И никто не зовет Джозефом?

— Только отец.

Старик кивнул и медленно, явно наслаждаясь, выпустил струю дыма.

— Это безнадежное место, — произнес он. — Уверен, ты пришел к такому же выводу, хотя пробыл здесь совсем мало.

Джо кивнул.

— Оно пожирает людей. Оно даже не выплевывает их обратно.

— Сколько вы здесь?

— О, — произнес старик, — я давно перестал считать, много лет назад. — Он посмотрел наверх, на грязно-голубое небо, и сплюнул табачную крошку, приставшую к языку. — Я знаю об этом месте все. Если тебе нужна помощь, чтобы получше его понять, спрашивай.

Джо сомневался, что старикан понимает это место лучше, чем он сам, но ответил: «Спрошу. Большое спасибо за предложение», решив, что эти слова ему не повредят.

Они дошли до конца двора. Когда они повернули, чтобы идти обратно тем же путем, каким пришли, старик положил руку на плечи Джо.

Весь двор наблюдал.

Старик щелчком отправил свою сигарету в пыль и протянул руку. Джо пожал ее.

— Мое имя — Томазо Пескаторе, но все зовут меня просто Мазо. Считай, что ты под моей опекой.

Джо знал это имя. Мазо Пескаторе заправлял всем Норт-Эндом и большинством игорных заведений и борделей на северном берегу Бостонской бухты. Из-за этих тюремных стен он контролировал огромную часть поставок спиртного из Флориды. Тим Хики за эти годы сработал для него много дел и нередко говорил, что единственный разумный способ общения с этим человеком — крайняя осторожность.

— Я не просился под твою опеку, Мазо.

— Сколько хорошего и дурного приходит в нашу жизнь независимо от того, просим мы об этом или нет? — Мазо убрал руку с его плеч и ладонью прикрыл глаза от солнца. Только что эти глаза казались Джо невинными, теперь же он увидел в них хитрость и лукавство. — Отныне, Джозеф, зови меня «мистер Пескаторе». И передай это своему отцу, когда с ним увидишься. — Мазо сунул ему в руку клочок бумаги.

Джо посмотрел на адрес, нацарапанный на нем: «Блю-Хилл-авеню, 1417». Ни имени, ни телефона, лишь адрес.

— Передай это своему отцу. Только один раз. Больше я тебя ни о чем не прошу.

— А если я этого не сделаю? — спросил Джо.

Казалось, Мазо по-настоящему смутил этот вопрос. Он склонил голову набок, посмотрел на Джо, и на губах его заиграла любопытная улыбочка. Потом она стала шире, и он негромко засмеялся. Несколько раз покачал головой. Двумя пальцами отсалютовал Джо и отошел обратно к стене, где в ожидании стояли его люди.

Томас смотрел, как сын ковыляет через комнату свиданий и садится.

— Что случилось?

— Один тип пырнул меня в ногу.

— За что?

Джо лишь покачал головой. Он двинул ладонь по столу, и Томас заметил под ней клочок бумаги. На несколько мгновений он накрыл руку сына своей, наслаждаясь этим прикосновением и пытаясь вспомнить, почему он уже больше десяти лет не дотрагивался до сына по собственной инициативе. Он взял бумажку и спрятал ее в карман. Посмотрел на сына, на синяки под его глазами, ощутил его мрачность и вдруг увидел всю эту картину целиком.

— Мне велят что-то сделать, — произнес Томас.

Джо оторвал взгляд от стола и встретился с отцом глазами.

— И кто же это, Джозеф?

— Мазо Пескаторе.

Томас откинулся на спинку стула и мысленно спросил себя, насколько сильно он любит сына.

— Не пытайся меня убедить, что ты чист, папа.

— Я веду цивилизованные дела с цивилизованными людьми. А ты просишь меня плясать под дудку кучки итальяшек, которые еще поколение назад жили в пещерах.

— Это не значит «плясать под дудку».

— Нет? А что на этой бумажке?

— Какой-то адрес.

— Просто адрес — и все?

— Ну да. Больше я об этом ничего не знаю.

Отец несколько раз кивнул, громко выпуская воздух через нос.

— Потому что ты еще ребенок. Итальяшка дает тебе адрес, чтобы ты передал его своему отцу, сотруднику полиции, и ты не соображаешь, что этот адрес может означать только одно — месторасположение нелегального склада конкурента этого итальяшки.

— Склада чего?

— По всей видимости, это хранилище, которое под завязку набито спиртным.

Отец стал смотреть в потолок, провел рукой по аккуратно подстриженной седине.

— Он сказал: только один раз.

Отец недобро усмехнулся:

— И ты ему поверил.

Он вышел из здания тюрьмы.

Он прошагал по дорожке к своей машине, окутываемый химической вонью. Из заводских труб поднимались дымы, почти все — темно-серые, но они окрашивали небо в бурый цвет, а землю — в черный. По окраинам пыхтели составы, которые почему-то напомнили Томасу волков, кружащих возле палатки с ранеными.

За время службы он отправил сюда больше тысячи человек. Многие умерли за этими гранитными стенами. Если кто-то из них и прибывал сюда с некими иллюзиями насчет человеческого достоинства, тут они сразу же их утрачивали. Для нормальной тюрьмы здесь слишком много заключенных и слишком мало охраны, но тюрьма эта выполняет другую функцию: для одних — это свалка, для других — испытательный полигон. Место не для людей, а для животных. Если входишь сюда человеком, то выходишь отсюда зверем. А если входишь зверем, то здесь ты оттачиваешь свои звериные навыки.

Он опасался, что сын чересчур мягок. Несмотря на все его прегрешения за эти годы, на его неспособность слушаться Томаса, на его нежелание подчиняться почти любым законам и правилам, Джозеф был самым открытым и сердечным из его сыновей.

Томас добрался до полицейского телефона-автомата в конце дорожки. Ключ от этих автоматов висел у него на часовой цепочке. Он посмотрел на бумажку с адресом. Блю-Хилл-авеню, 1417. Это в Маттапане. Еврейский район. А значит, этот склад почти наверняка держит Джейкоб Розен, известный поставщик Альберта Уайта.

Уайт уже вернулся в город. Он не провел ни единой ночи за решеткой, видимо, благодаря тому, что нанял себе в защитники Джека Джарвиса.

Томас обернулся на тюрьму, которая стала домом для его сына. Да, трагедия. Но в ней нет ничего удивительного. Несмотря на постоянные предостережения Томаса, несмотря на его неодобрение, сын выбрал для себя такой путь сам и шел по нему не один год. Если сейчас Томас воспользуется этим автоматом, он на всю жизнь свяжет себя с бандой Пескаторе, с теми, кто принес на эти берега анархию и бомбистов, наемных убийц, «Черную руку».[15] Теперь, собравшись, по слухам, в некую сеть под названием omertà,[16] они подгребли под себя весь подпольный рынок алкоголя.

И от него ждут, что он станет им помогать?

Будет работать на них?

Целовать им кольца?

Он закрыл дверцу телефонной будки, убрал часы в карман и зашагал к машине.

Два дня он рассматривал этот клочок бумаги. Два дня он молился Богу, тому самому, которого, как он боялся, не существует. Молился о наставлении. Молился за своего сына, который сидит в этих гранитных стенах.

В субботу, как всегда, у Томаса был выходной, и он стоял на приставной лестнице, перекрашивая черные карнизы своего дома на Кей-стрит, когда к нему подошел какой-то человек, чтобы спросить дорогу. День был жаркий и влажный, издалека наплывали волнистые лиловые тучи. Через окно на третьем этаже он заглянул в комнату, где когда-то жил Эйден. Она три года простояла пустой, а потом его жена Эллен заняла ее под домашнюю швейную мастерскую. Два года назад она умерла во сне, и теперь комната снова опустела, в ней оставалась лишь швейная машина с ножным приводом да деревянная вешалка, на которой размещались вещи, еще два года назад ждавшие починки. Томас окунул кисть в банку. Это помещение навсегда останется комнатой Эйдена.

— Я тут немного заплутал.

Томас посмотрел с лестницы вниз, на мужчину, стоявшего на тротуаре в тридцати футах под ним. Голубой льняной костюм в полоску, белая рубашка, красный галстук-бабочка, без шляпы.

— Чем вам помочь? — спросил Томас.

— Я ищу баню на Эль-стрит.

Отсюда Томас мог увидеть эту баню, и не только ее крышу, а и все кирпичное сооружение. И небольшую бухточку за ней, и за бухточкой — Атлантический океан, простирающийся на запад, до самой его родины.

— В конце этой улицы.

Томас показал, кивнул ему и вернулся к покраске.

Незнакомец произнес:

— Прямо в конце улицы, да? Вон там?

Томас снова повернулся и кивнул. Теперь он внимательно смотрел на этого человека.

— Иногда я никак не могу свернуть с пути, — пожаловался тот. — С вами так бывает? Знаете, как вы должны поступить, но просто не можете свернуть?

Светлый волос, мягкий голос. Привлекательная, но незапоминающаяся внешность. Не высокий и не низенький, не толстый и не тощий.

— Нет, они его не убьют, — произнес он ласково.

Томас сказал: «Простите?» — и уронил кисть в банку.

Человек положил руку на лестницу.

Стоит ему сделать небольшое движение…

Незнакомец, прищурившись, посмотрел на Томаса, перевел взгляд на улицу.

— Но они устроят так, что он сам будет желать, чтобы они это сделали, — проговорил он. — Желать ежедневно.

— Вы понимаете, какой пост я занимаю в Бостонском управлении полиции… — начал Томас.

— Он будет думать о самоубийстве, — продолжал тот. — А как же! Но они ему не позволят это сделать. Они пообещают, что убьют тебя, если он это сделает. И каждый день они будут придумывать новые штуки, чтобы испытать их на нем.

Черный «Форд-Т» отвалил от кромки тротуара и, не глуша мотора, остановился посреди улицы. Незнакомец подошел к нему, забрался внутрь, и машина уехала, свернув в первый же проулок, ведущий налево.

Томас спустился, удивляясь, как дрожат у него руки от локтей до ладоней — даже после того, как он вошел в дом. Да, он стареет, еще как стареет. Ему не следует карабкаться на приставные лестницы. И не следует упрямо держаться своих принципов.

Старое должно позволить новому отодвинуть себя в сторону. По возможности непринужденно.

Он позвонил капитану Кенни Донлану, начальнику 3-го маттапанского участка. Пять лет Кенни, еще лейтенант, служил при Томасе на 6-м участке в Южном Бостоне. Как и многие из руководящих сотрудников управления, своими служебными успехами он был обязан Томасу.

— И даже в выходной нет покоя, — проговорил Кенни, когда секретарь соединил с ним Томаса.

— Для таких, как мы, не существует выходных, парень.

— Это правда, — согласился Кенни. — Чем я могу тебе помочь, Томас?

— Блю-Хилл-авеню, тысяча четыреста семнадцать, — произнес он. — Там склад. Якобы с оборудованием для игорных залов.

— Но на самом деле там другое, — отозвался Кенни.

— Верно.

— Сильно по ним ударить?

— Вымести все до последней бутылки. — Что-то в его душе отдалось погребальным звоном. — До последней капли.

Глава восьмая

В сумерках

Этим летом в Чарлстаунском исправительном заведении штата Массачусетс готовились казнить двух знаменитых анархистов. Протесты, раздававшиеся по всему миру, не отвратили власти штата от этого намерения, как и вихрь апелляций, отсрочек и новых апелляций. После того как Сакко и Ванцетти перевели в Чарлстаун из Дэдхема и разместили в Доме смерти ждать электрического стула, сон Джо несколько недель подряд прерывали крики возмущенных граждан, собиравшихся толпами по другую сторону темных гранитных стен. Иногда они оставались там всю ночь, распевая песни, вопя в мегафоны, скандируя лозунги. Порой Джо казалось, что они принесли с собой факелы, чтобы добавить происходящему средневековости: иной раз он просыпался от запаха горящей смолы.

Но если не считать ночей, когда из-за этого шума спать удавалось лишь урывками, судьба двух обреченных никак не сказывалась на жизни Джо и тех, кого он знал, если не считать Мазо Пескаторе, которому пришлось пожертвовать своими еженощными прогулками по тюремным стенам — до тех пор, пока мир не перестанет глазеть на эту тюрьму.

В ту широко известную августовскую ночь колоссальный разряд тока, пропущенный через тела несчастных итальянцев, высосал из тюрьмы все прочее электричество, и огни на ярусах мерцали и тускнели, а то и отключались совсем. Мертвых анархистов отвезли в Форест-Хиллз и кремировали. Протестующих становилось все меньше. Вскоре ушли последние.

Мазо вернулся к привычному ночному режиму, которому он следовал уже десять лет: расхаживать по стенам мимо витков толстой колючей проволоки, мимо темных вышек, смотревших на тюремный двор внутри этих стен, мимо выжженного пейзажа снаружи, состоявшего из фабрик и трущоб.

Он часто брал с собой Джо. К большому удивлению Джо, он стал для Мазо неким талисманом. То ли живым воплощением трофея, своего рода скальпом высокопоставленного сотрудника полиции, теперь пляшущего под его дудку, то ли будущим членом его организации, то ли просто домашним щенком: Джо не знал точно и не спрашивал. Зачем спрашивать, если его ночные хождения с Мазо по этой стене означали, помимо всего прочего, самое главное: он находится под защитой.

— Вы думаете, они были виновны? — спросил Джо в одну из таких ночей.

Мазо пожал плечами:

— Это не важно. Важно, чего этим добились.

— Чего добились? Казнили двух ребят, которые, может быть, ни в чем не виноваты.

— Об этом узнали все анархисты в мире, — объяснил Мазо. — Что и требовалось.

Тем летом Чарлстаунское исправительное заведение буквально утопало в крови. Поначалу Джо казалось, что такая дикая жестокость естественное свойство этого места — бессмысленное пожирание друг друга из мелочной гордости: за место в очереди, за право продолжать идти по двору тем путем, который ты выбрал, за то, чтобы тебя не толкали, не пихали локтем, не отдавливали тебе ногу.

Оказалось, дело обстоит сложнее.

К примеру, один из заключенных в восточном крыле лишился глаз, когда кто-то вбил в них две пригоршни стеклянных осколков. В южном крыле тюремщики нашли парня, которого с десяток раз пырнули под ребра и тем самым, судя по запаху, иссекли печень. Даже в двух ярусах под ним чувствовали вонь, когда он умирал. Джо слышал о вечеринках изнасилования, часто длившихся всю ночь в Лоусоновом корпусе, названном так потому, что когда-то там отбывали срок целых три поколения семейства Лоусон: дед, один из его сыновей и три внука. Последний из них, Эмиль Лоусон, когда-то был младшим среди узников корпуса, но и худшим из них. Он так никогда и не вышел на свободу: его несколько сроков в сумме составили сто четырнадцать лет. Хорошая новость для Бостона, но не для чарлстаунской каталажки. Когда Эмиль Лоусон не возглавлял групповые изнасилования новичков, он совершал убийства для любого, кто ему заплатит, хотя, как поговаривали, во время недавних бурных событий он работал исключительно на Мазо.

Эта война шла из-за рома. Шла она, разумеется, снаружи, вызывая некоторый ужас общественности, но шла она и внутри, куда никто из общественности и не думал заглядывать, а если бы заглянул, то не стал бы проливать слезы из-за того, что здесь творится. Альберт Уайт, импортер виски с севера, решил расширить бизнес, занявшись еще и ввозом рома с юга, пока Мазо Пескаторе не вышел из тюрьмы. Тим Хики стал первой жертвой войны между Уайтом и Пескаторе. Но к концу лета число этих жертв уже достигло дюжины.

На фронте виски перестрелки происходили в Бостоне и Портленде, а также по проселочным дорогам, расходившимся от канадской границы. Водителей с товаром заставляли съехать с дороги в таких городках, как Массена (штат Нью-Йорк), Дерби (штат Вермонт), Аллагаш (штат Мэн). Иногда, чтобы захватить их машины, требовалось лишь избиение, хотя одного из самых быстрых шоферов Уайта вынудили встать на колени, прямо на землю, засыпанную сосновыми иголками, и отстрелили ему нижнюю челюсть, потому что он дерзил.

Что касается рома, то битва велась за то, чтобы не пропускать его. Грузовики с ним перехватывались на южных подступах — от Северной и Южной Каролины до Род-Айленда. Машины сводили на объездные дороги, шоферов убеждали покинуть кабину, и гангстеры Уайта поджигали эти грузовики. Грузовики с ромом пылали, точно погребальные ладьи викингов, подсвечивая желтизной ночное небо на много миль вокруг.

— У него где-то есть большой схрон, — произнес Мазо во время их очередной прогулки. — Он хочет обескровить Новую Англию, оставить ее без рома, а тогда он сам въедет на белом коне — ее спаситель, со своим собственным запасом.

— У кого хватит глупости его снабжать? — Джо знал о большинстве южнофлоридских поставщиков.

— Это совсем не глупо, — возразил Мазо. — Это умно. Я бы тоже так поступил, если бы мне пришлось выбирать между прытким ловчилой вроде Альберта и стариканом, попавшим за решетку еще до того, как царь упустил Россию.

— Но у вас повсюду глаза и уши.

Старик кивнул:

— Да, но это не совсем мои глаза и не совсем мои уши, раз они не связаны с моими руками. А власть — в моих руках.

В ту ночь один из тюремщиков, состоявший на жалованье у Мазо, проводил свободное время в одном из бутлегерских баров в Саут-Энде. Он вышел оттуда с женщиной, которую никто раньше не видел. Настоящая красотка и явно профессионалка. Через три часа тюремщика нашли на площади Франклин-Сквер, он сидел на скамейке с перерезанным кадыком, мертвее Томаса Джефферсона.

Тюремный срок Мазо истекал через три месяца, и положение Альберта, похоже, становилось все более отчаянным, что делало происходящее все более опасным. Не далее как вчера вечером Бойда Холтера, лучшего фальшивомонетчика Мазо, вышвырнули из небоскреба Эймс-билдинг.

Люди Мазо ответили взрывом одного из множества заведений, использовавшихся Альбертом для прикрытия, — мясной лавки на Мортон-стрит. Парикмахерская и галантерея, располагавшиеся по сторонам мясной лавки, тоже сгорели дотла, а нескольким машинам, оказавшимся рядом, выбило стекла и содрало краску.

Пока — никаких победителей, лишь много беспорядка и неразберихи.

Бредя по стене, Джо и Мазо остановились полюбоваться громадной оранжевой луной, поднимающейся над фабричными трубами, над полями, засыпанными золой. Мазо передал Джо очередной сложенный листок бумаги.

Джо уже больше не смотрел на них, он просто складывал их еще пару раз и прятал в прорезь, которую проделал в подошве. До ближайшей встречи с отцом.

— Разверни, — велел Мазо, прежде чем Джо убрал бумажку в карман.

Джо покосился на него. От луны здесь было светло, как днем.

Мазо кивнул.

Джо повертел бумажку в руке, большим пальцем отвел ее верхний край. Сначала он даже не понял, что означают эти два слова:

Брендан Лумис.

— Прошлой ночью его арестовали, — произнес Мазо. — Избил одного типа возле магазина «Филен». Потому что оба хотели купить одно и то же пальто. Потому что он дикарь и ничего не соображает. У жертвы имеются друзья, так что эта правая рука Альберта Уайта в ближайшее время не вернется к его туловищу. — Он посмотрел на Джо, кожа его казалась оранжевой в лунном свете. — Ты его ненавидишь?

— Конечно, — ответил Джо.

— Вот и хорошо. — Мазо похлопал его по локтю. — Отнесешь эту записку отцу.

В нижней части сетки, разделявшей Джо и его отца в комнате для свиданий, имелось отверстие, достаточно большое, чтобы просовывать в него записки с той или с другой стороны. Джо должен был положить записку Мазо рядом с отверстием и слегка подтолкнуть, но он не мог заставить себя поднять эту бумажку, лежавшую у него на колене.

Отцовское лицо в это лето сделалось каким-то полупрозрачным, словно луковая кожура, и вены у него на руках непонятно почему проступали очень ярко — ярко-голубые, ярко-алые. Под глазами залегли мешки, плечи ссутулились, волосы поредели. Он выглядел на все свои шестьдесят, даже, пожалуй, старше.

Но в то утро его глаза цвета бутылочного стекла отчасти наполнились былой энергией, как и его речь.

— Никогда не догадаешься, кто приезжает к нам в город, — проговорил он.

— Кто?

— Твой брат Дэнни собственной персоной.

Ага. Тогда понятно. Возлюбленный отпрыск. Блудный сын.

— Дэнни приезжает? А где он был?

— Где он только не был! — ответил Томас. — Прислал мне длиннейшее письмо, которое пришлось читать целых пятнадцать минут. Он побывал в Талсе, в Остине, даже в Мехико. Недавно, судя по всему, посетил Нью-Йорк. А вот завтра прибывает в наш город.

— С Норой?

— Ее он не упоминает, — произнес Томас тоном, который показывал, что и он предпочел бы ее не упоминать.

— Он не пишет, зачем приезжает?

Томас покачал головой:

— Просто сообщил, что будет здесь проездом. — Он замолк, оглядывая стены, точно никак не мог к ним привыкнуть. Может быть, так и есть. Да и кто бы привык, кроме тех, кому приходится. — Ты справляешься?

— Ну, я… — Джо пожал плечами.

— Да?

— Стараюсь, папа. Стараюсь.

— Что ж, это все, что тебе остается.

— Ну да.

Какое-то время они смотрели друг на друга сквозь сетку, и потом Джо все-таки отважился поднять записку над коленом и протолкнуть ее отцу.

Отец развернул ее, прочел имя. Несколько долгих мгновений Джо не уверен был даже, что дышит. А потом…

— Нет.

— Что?

— Нет. — Томас толкнул записку обратно по столу. И повторил: — Нет.

— Мазо не любит слова «нет», папа.

— Значит, теперь он для тебя «Мазо».

Джо не ответил.

— Я не наемный убийца, Джозеф.

— Они же не этого просят, — возразил Джо. И тут же подумал: или этого?

— Интересно, когда твоя наивность станет непростительной? — Отец с силой выпустил воздух через нос. — Если они дали тебе имя человека, который находится в полицейском изоляторе, это означает: они хотят, чтобы этого человека нашли повесившимся в своей камере или застрелили в спину якобы при попытке к бегству. Поэтому, Джозеф, учитывая то невежество, которое ты, похоже, сознательно проявляешь в подобных вопросах, я хотел бы кое-что тебе сказать, а ты, будь любезен, выслушай меня внимательно.

Джо поймал тяжелый взгляд отца и поразился — такая глубина любви и утраты сквозила в этом взгляде. Отец, теперь это было вполне ясно, приблизился к концу своего жизненного пути, и слова, которые он собирался произнести, должны были подвести всему этому итог.

— Я не стану без причины отнимать жизнь у другого человека.

— Даже у убийцы? — уточнил Джо.

— Даже у убийцы.

— Даже у того, кто в ответе за смерть женщины, которую я любил?

— Ты говорил мне, что, по-твоему, она жива.

— Не в этом дело, — произнес Джо.

— Верно, — согласился отец, — дело не в этом. Дело в том, что я не собираюсь участвовать в таком убийстве. Ради кого бы то ни было. И уж точно я не стану этого делать ради итальянского черта, которому ты поклялся служить.

— Мне надо как-то здесь выживать, — заметил Джо. — Здесь.

— И ты делаешь то, что тебе приходится делать. — Отец кивнул, его зеленые глаза вспыхнули ярче обычного. — И я никогда не стану тебя за это осуждать. Но я не буду уничтожать живого человека.

— Даже ради меня?

— Особенно ради тебя.

— Тогда я здесь умру, папа.

— Да, такое возможно.

Джо опустил взгляд на стол, деревянная столешница расплывалась, все расплывалось.

— Скоро, — произнес он.

— И если это случится, — голос отца упал до шепота, — я умру вскоре после этого, потому что сердце у меня разорвется. Но ради тебя я не стану наемным убийцей, сынок. Никогда. Я могу убить, чтобы тебя защитить. Но наемным убийцей я никогда не буду.

Джо поднял глаза. Ему самому было стыдно за слезы в своем голосе, когда он выговорил:

— Пожалуйста.

Отец покачал головой. Плавно и медленно.

Ну что ж. Сказать больше нечего.

Отец проговорил:

— Погоди.

— Что такое?

Отец покосился на охранника, маячившего у двери за спиной Джо:

— Мазо платит этой подстилке?

— Ну да. А что?

Отец вынул из жилетного кармана часы. Снял цепочку.

— Нет, папа. Не надо.

Томас убрал цепочку в карман и двинул к нему часы через стол.

Джо изо всех сил пытался сдержать слезы, готовые вот-вот политься.

— Я не могу, — сказал он.

— Можешь. И сделаешь. — Отец смотрел на Джо так, словно тот был охвачен пламенем. На его лице уже не было ни страдания, ни безнадежности. — Этот кусок металла стоит огромных денег. Но это всего лишь кусок металла. На него ты купишь себе жизнь. Слышишь? Отдашь его этому итальянскому дьяволу и купишь себе жизнь.

Джо сомкнул руку на часах. Они еще хранили тепло отцовского кармана и тикали под его ладонью, тихо постукивали, словно маленькое сердце.

Он поговорил с Мазо в столовой. Он не собирался этого делать, не думал, что речь об этом зайдет. Он думал, что у него еще есть время. За едой Джо обычно сидел вместе с людьми Пескаторе, хотя и не с теми, кто восседал за первым столом вместе с самим Мазо. Джо сидел за следующим, с парнями вроде Рико Гастемайера, заправлявшего ежедневной подпольной лотереей, или Ларри Кана, гнавшего самогон в подвале казармы охранников. Джо вернулся со свидания и сел напротив Рико и Эми Роуленда, фальшивомонетчика из Согуса, но их оттеснил Бегемот Фасини, один из приближенных боевиков Мазо, и Джо обнаружил, что по ту сторону стола расположился сам Мазо, а по сторонам от него — Нальдо Алиенте и Бегемот.

— И когда это случится? — спросил Мазо.

— Простите, сэр?

Мазо принял разочарованный вид, как всегда, когда ему приходилось повторяться.

— Джозеф!

Спазм сжал грудь и горло Джо. Он с трудом выдавил:

— Он не будет этого делать.

Нальдо Алиенте негромко фыркнул и покачал головой.

Мазо переспросил:

— Он отказался?

Джо кивнул.

Мазо взглянул на Нальдо, потом на Бегемота Фасини. Какое-то время все молчали. Джо опустил глаза на тарелку, он понимал, что еда остывает, что есть надо, ведь, если здесь пропустишь хоть одну трапезу, сразу теряешь силы.

— Джозеф, посмотри на меня.

Джо посмотрел через стол. Лицо, глядевшее на него, выражало любопытство и веселье — так мог бы смотреть волк, который набрел на гнездо только что вылупившихся птенцов, когда меньше всего ожидал этого.

— Почему ты не смог убедить своего отца?

— Мистер Пескаторе, я старался, — ответил Джо.

Мазо переглянулся со своими людьми:

— Он старался.

Нальдо Алиенте ухмыльнулся, обнажив ряд длинных кривых зубов:

— Мало старался.

— Слушайте, — проговорил Джо, — он мне кое-что дал.

— Он — что? — Мазо приложил руку к уху, словно плохо расслышал.

— Он передал для вас кое-что. — Через стол Джо протянул ему часы.

Мазо сразу обратил внимание на золотую крышку. Открыл ее, полюбовался хронометром, надписью «Патек-Филипп», изящным шрифтом выгравированной на внутренней крышке. Одобрительно поднял брови.

— Девятьсот второго года, восемнадцать карат, — сообщил он Нальдо. Повернулся к Джо. — Таких сделали всего две тысячи. Эта штука стоит дороже моего дома. Как это ею завладел коп?

— Предотвратил ограбление банка в восьмом году. — Джо повторял историю, которую ему сто раз пересказывал дядя Эдди, хотя сам отец никогда ее не обсуждал. — На Кодмен-сквер. Убил одного из грабителей, и тот не успел застрелить управляющего банком.

— И управляющий подарил ему эти часы?

Джо покачал головой:

— Президент банка. Управляющий был его сыном.

— И теперь он дарит их мне, чтобы я спас его собственного сына?

Джо кивнул.

— У меня у самого трое сыновей. Ты знал?

— Да, я слышал, — ответил Джо.

— Так что я кое-что знаю об отцах и о том, как они любят своих сыновей.

Мазо откинулся на спинку скамьи и некоторое время разглядывал часы. Наконец вздохнул и убрал их в карман. Потянулся через стол, трижды похлопал Джо по руке:

— Поговори со своим стариком еще раз. Скажи, что я благодарю его за подарок. — Мазо встал из-за стола. — А потом скажи ему, чтобы он, черт побери, сделал то, что я ему велел.

Люди Мазо встали все разом и вышли из столовой вслед за ним.

Грязный и потный, Джо вернулся со смены в металлической мастерской. В камере его ждали три человека, которых он никогда раньше не видел. Коек по-прежнему не было, но матрасы вернули, бросив их прямо на пол. Эти трое сидели на матрасах. Его матрас лежал позади них, у стены под окошком, дальше всего от решетки. Да, двоих он точно никогда не встречал, но третий выглядел смутно знакомым. Лет тридцати, коротышка с длинным лицом, с острым подбородком, острым носом, заостренными кончиками ушей. Джо мысленно перебрал все имена и лица, которые узнал в этой тюрьме, и сообразил, что перед ним Бэзил Чигис, один из подручных Эмиля Лоусона. Как и его босс — с пожизненным и без всяких шансов на условно-досрочное. Говорили, он отъедал пальцы мальчишке, которого убил в одном подвале в Челси.

Джо смерил каждого долгим взглядом, чтобы показать, что не боится, хотя на самом деле он боялся. Они тоже на него смотрели, иногда смаргивая, но не говоря ни слова. Что ж, он тоже не стал ничего им говорить.

Потом они, похоже, устали на него смотреть и начали играть в карты. Ставкой служили косточки — перепелиные, или куриные, или какой-нибудь мелкой дичи. Они держали их в холщовых мешочках. Вываренные добела, они позвякивали, когда их собирали в общую кучку. Наступили сумерки, но эти трое продолжали играть, не произнося ничего, кроме «повышаю», «вышел», «вдвое». Время от времени кто-нибудь из них косился на Джо, но потом снова обращался к картам.

Когда совсем сгустилась темнота, огни на всем ярусе погасли. Трое пытались доиграть кон, но потом из тьмы послышался голос Бэзила Чигиса: «Хрен с ним», и карты с шорохом собрали с пола, и кости с сухим стуком вернули в мешочки.

Они сидели в темноте, было слышно, как они дышат.

В эту ночь Джо забыл, как определять время. Может быть, прошло тридцать минут, а может быть, два часа. Трое полукругом сидели напротив него, и он чувствовал запах их дыхания, их тел. От того, кто расположился справа, особенно мерзко разило застарелым потом.

Потом его глаза привыкли к темноте, и он начал различать их. Они сидели скрестив ноги, поставив локти на колени. Они не сводили с него глаз.

На одной из фабрик за его спиной проныл гудок.

Даже имей он заточку, вряд ли он сумел бы прирезать всех троих. А если учесть, что он еще ни разу в жизни никого не зарезал, ее, скорее всего, сразу отобрали бы у него и воткнули в него же.

Он знал: они ждут, пока он не заговорит. Он не понимал, откуда он это знает. Просто знал — и все. Это будет для них сигналом. Тогда они начнут делать с ним то, что собирались. Чем бы это ни было. Если он заговорит — это будет означать: он молит о пощаде. Даже если он не будет ни о чем просить, не будет умолять сохранить ему жизнь. Если он просто обратится к этим людям — это уже будет мольбой. Тогда они еще и посмеются над ним, прежде чем убить.

Глаза у Бэзила Чигиса были цвета замерзающей реки. В темноте разобрать цвет было трудно, но в конце концов ему это удалось. Джо представил себе этот цвет, вскипающий на его больших пальцах, когда он погрузит их в глаза Бэзилу.

Они просто люди, твердил он себе. Люди, а не демоны. А человека можно убить. Даже трех человек. Нужно действовать, только и всего.

Глядя в бледно-голубые огоньки Бэзила Чигиса, он чувствовал, что их власть над ним ослабевает тем быстрее, чем упорнее он напоминает себе, что у этих людей нет никаких выдающихся способностей, — во всяком случае, у него способностей не меньше. Тот же мозг, те же конечности, та же сила воли. Так что он вполне может их одолеть.

А потом? Куда он пойдет? Его камера — семь футов в длину и одиннадцать в ширину.

Ты должен хотеть их убить. Ударь сейчас. Опереди их. А когда они свалятся, переломай им, к чертовой матери, шеи.

Но он знал, что это невозможно. Если бы перед ним был один противник и если бы сам он начал действовать неожиданно, тогда, может быть, у него бы и имелся шанс. Но как атаковать троих из положения сидя? Никаких шансов на успех.

Страх расползся по его внутренностям, подкатил к горлу. Стиснул мозг, точно чья-то рука. Он не мог перестать потеть, не мог унять дрожь в руках.

Движение началось одновременно справа и слева. Он ощутил только, как концы заточек уперлись ему в барабанные перепонки. Самих заточек он не видел, но разглядел ту, которую Бэзил Чигис вытащил из складок своей тюремной робы. Тонкий металлический стержень длиной с половину бильярдного кия. Бэзилу пришлось согнуть руку в локте, чтобы приставить конец стержня к ямке на горле Джо. Потом Бэзил потянулся назад и вытащил что-то из-за пояса. Джо захотелось тут же забыть то, что он увидел. Он не хотел верить, что эта вещь — здесь, в этой комнате, рядом с ними. Бэзил Чигис поднял мясницкий молоток высоко над задним концом длинной заточки.

«Богородице Дево, радуйся, — мысленно пробормотал Джо, — благодатная Мария…»

Он забыл, как дальше. Он шесть лет прослужил мальчишкой-алтарником, но забыл, как дальше.

Глаза Бэзила Чигиса не переменились. В них не читалось никакого ясного намерения. Его левая кисть сжала металлический стержень. Правая — ручку молотка. Один взмах рукой — и металл проткнет Джо горло, войдет в его тело, пронзит его сердце.

«…Господь с тобою. Помилуй нас, Господи, и за дары Твоя мы…»

Нет-нет. Это благодарственная, ее читают перед обедом. «Богородице» — там по-другому. Там вот как…

Он не мог вспомнить.

«Отче наш, иже еси на небесех, остави нам долги наша, яко же и мы…»

Дверь в камеру открылась, и вошел Эмиль Лоусон. Он подошел к кружку, опустился на колени справа от Бэзила Чигиса и слегка наклонил голову к Джо.

— Я слышал, что ты миленький, — проговорил он. — Оказывается, это не вранье. — Он погладил щетину на щеках. — Можешь придумать что-нибудь такое, что я не могу сейчас у тебя отобрать?

Джо подумал: мою душу? Но в этом месте, в этом мраке они запросто могут забрать и ее.

Черт побери, не стану я отвечать ему.

Эмиль Лоусон произнес:

— Отвечай на мой вопрос, а не то вырву тебе глаз и скормлю его Бэзилу.

— Нет, — сказал Джо, — нет ничего такого, чего ты не можешь отобрать.

Эмиль Лоусон вытер пол ладонью и уселся.

— Хочешь, чтобы мы ушли? — осведомился он. — Чтобы нас не было в твоей камере сегодня ночью?

— Хочу.

— Тебя попросили кое-что сделать для мистера Пескаторе, но ты отказался.

— Я не отказывался. Окончательное решение зависело не от меня.

Заточка, прижатая к горлу Джо, скользнула в его поту, сбоку проехала по шее, сорвала кусочек кожи. Бэзил Чигис снова приставил ее к ямке на его горле.

— Твой папаша, — кивнул Эмиль Лоусон. — Легавый. Что он должен был сделать?

Что?

— Ты сам знаешь, что он должен был сделать.

— Давай сделаем вид, что я не знаю. Отвечай на вопрос.

Джо медленно набрал побольше воздуха:

— Брендан Лумис.

— И что там насчет него?

— Предварительное заключение. Послезавтра у него суд.

Эмиль Лоусон заплел пальцы за головой и усмехнулся:

— И твой папаша должен был его пришить, но сказал «нет».

— Ну да.

— Нет, он сказал «да».

— Он сказал «нет».

Эмиль Лоусон покачал головой:

— Ты скажешь первому же человеку Пескаторе, которого встретишь, что твой отец передал тебе пару слов через тюремщика. Передал, что позаботится о Бренни Лумисе. А еще — что он выяснил, где спит по ночам Альберт Уайт. И что он передал тебе адресок для старика Пескаторе. Но этот адрес ты скажешь ему только при личной встрече. Ты меня внимательно слушаешь, красавчик?

Джо кивнул.

Эмиль Лоусон протянул Джо какую-то вещь, завернутую в промасленную тряпку. Джо развернул. Еще одна заточка, небольшая, очень тонкая, чуть толще гвоздя. Когда-то это была отвертка, которой добрые люди закручивали винтики в очках. Но отвертка не бывает такой острой. Наконечник был как шип у розы. Джо, не нажимая, провел по нему ладонью и порезался.

Они отвели заточки от его ушей и горла.

Эмиль наклонился к нему:

— Когда ты окажешься достаточно близко, чтобы шептать Пескаторе на ухо, проткни этой штукой его сучьи мозги. — Он пожал плечами. — Ну, или глотку. Главное — чтобы наверняка.

— Я думал, ты на него работаешь, — проговорил Джо.

— Я работаю сам на себя. — Эмиль Лоусон покачал головой. — Я проворачивал для его ребят кое-какие делишки, когда мне платили. Но теперь мне платит кое-кто другой.

— Альберт Уайт, — предположил Джо.

— Да, он мой босс. — Эмиль Лоусон наклонился ближе и слегка потрепал Джо по щеке. — А теперь он и твой босс тоже.

На небольшом клочке земли за своим домом на Кей-стрит Томас Коглин развел огород. Он уже много лет занимался им с переменным успехом, но в последние два года после смерти Эллен у него не осталось ничего, кроме времени, и благодаря этому, продавая излишек урожая, он даже начал получать некоторую прибыль.

Однажды, много лет назад, в пятилетнем или шестилетнем возрасте, Джо решил помочь отцу собрать урожай. Дело было в начале июля. Томас отсыпался после сверхурочной работы и нескольких рюмок, которые принял по ее завершении вместе с Эдди Маккенной. Он проснулся, услышав, как сын разговаривает на заднем дворе. В ту пору Джо часто беседовал сам с собой, а может, обращался к воображаемому другу. Так или иначе, с кем-то ему приходилось говорить (это Томас признал уже сейчас), потому что дома с ним разговаривали мало. Томас слишком много работал, а Эллен — ну, Эллен к тому времени уже полностью сосредоточилась на «Средстве № 23», панацее, которую впервые предложили ей после одного из выкидышей, предшествовавших рождению Джо. Тогда никто не мог подумать, что «Средство № 23» принесет Эллен какие-то неприятности — во всяком случае, Томас убеждал себя в этом. Впрочем, потом он вынужден был пересмотреть эту первоначальную оценку. Так или иначе, в то утро он сразу понял, что Джо остался без присмотра. Он лежал в постели, слушая, как его младшенький лепечет что-то сам с собой, разгуливая по террасе, то поднимаясь, то спускаясь обратно, и Томас начал недоумевать, откуда же он туда приходит.

Он встал с постели, надел халат, нашел тапочки. Проследовал через кухню (где Эллен, с безразличным взором, но с улыбкой, сидела над своей чашкой чая) и толкнул заднюю дверь.

Когда он увидел террасу, ему захотелось кричать. В буквальном смысле. Упасть на колени и обратить в небо яростный вой. Его морковка, и пастернак, и помидоры, еще совсем зеленые, лежали на террасе, разметав по засыпанному землей деревянному полу ботву и корни, точно волосы. Джо пришел с огорода, держа в руках очередную порцию урожая — на сей раз это была свекла. Он улыбнулся отцу, сверкнув зубами и белками глаз, — все остальное было черным от грязи, не человек, а крот.

— Привет, папа.

Томас не мог произнести ни слова.

— А я тебе помогаю.

Джо положил свеклу у его ног и отправился за новыми плодами.

Год работы пошел насмарку, осенняя прибыль растаяла как дым. Он смотрел, как его сын гордо шагает, чтобы довершить разрушения, и хриплый смех, вырвавшийся из груди Томаса, больше всего удивил его самого. Он хохотал так громко, что белки спрыгнули с нижних веток ближайшего дерева. Он хохотал так мощно, что под ним тряслась терраса.

Теперь он улыбался, вспоминая эту историю.

Недавно он сказал сыну: жизнь — это везение. Но она еще и память, с годами он это осознал. Когда вспоминаешь какие-то вещи, они порой производят более сильное впечатление, чем когда они происходили.

Он привычно потянулся за часами, но спохватился: их больше нет у него в кармане. Ему будет их не хватать — пусть даже на самом деле история с этими часами несколько запутаннее, чем та легенда, которая вокруг них возникла. Да, их подарил ему Барретт У. Стэнфорд-старший, это верно. И Томас действительно рисковал жизнью, чтобы спасти Барретта У. Стэнфорда-младшего, управляющего Первым бостонским банком, что на Кодмен-Сквер. Правда и то, что Томас, выполняя свой профессиональный долг, произвел выстрел из своего служебного револьвера, отправив пулю в мозг некоему Морису Добсону, двадцати шести лет, тем самым мгновенно прекратив его земное существование.

Но за миг до того, как спустить курок, Томас увидел то, чегобольше никто не видел: истинную природу намерений Мориса Добсона. Первым делом он рассказал об этом заложнику, Барретту У. Стэнфорду-младшему, затем поведал ту же историю Эдди Маккенне, потом — своему начальнику смены, а после — членам Стрелкового совета Бостонского управления полиции. С их разрешения он сообщил то же самое прессе, а также Барретту У. Стэнфорду-старшему, который преисполнился благодарности настолько, что преподнес ему часы, которые ему самому некогда подарил в Цюрихе лично Йозеф Эмиль Филипп. Трижды Томас пытался отказаться от столь необыкновенного подарка, но Барретт У. Стэнфорд-старший не желал и слышать об этом.

Так что он стал носить эти часы — не из гордости, как многие предполагали, а из глубоко личного уважения. Согласно легенде, Морис Добсон собирался убить Барретта У. Стэнфорда-младшего. Кто бы стал спорить с такой интерпретацией его намерений, если учесть, что он приставил пистолет к горлу Барретта?

Однако в этот последний миг Томас прочел в глазах Мориса Добсона совсем другое намерение — сдаться. Томас стоял в четырех футах, выхватив револьвер, твердо держа руку, положив палец на спусковой крючок, в полной готовности на него нажать — иначе зачем вообще доставать оружие? И тут он увидел в серых, как камешки, глазах Мориса Добсона выражение покорности судьбе, готовности отправиться в тюрьму, сознания, что все уже кончилось. Томас почувствовал, что его несправедливо лишают чего-то. Чего именно, он поначалу не мог сказать. Он понял это, как только спустил курок.

Пуля вошла в левый глаз бедняги Мориса Добсона, покойного Мориса Добсона, ибо он умер еще до того, как упал на пол. Жар выстрела опалил полоску кожи чуть ниже виска Барретта У. Стэнфорда-младшего. Когда все было кончено, Томас понял, чего он был лишен и почему так стремился исправить положение.

Когда два человека направляют друг на друга оружие, под взглядом Господа между ними устанавливается некий договор, и единственный приемлемый путь его исполнения — когда один из вас отправляет другого к Господу.

По крайней мере, тогда ему так казалось.

За все эти годы, даже после самых обильных возлияний, даже Эдди Маккенне, который знал большинство его секретов, Томас не признавался, что́ он тогда прочел в глазах Мориса Добсона. Он не признавался в этом ни единой живой душе. И хотя он совсем не гордился своими действиями в тот день, а значит, не гордился и обладанием этими карманными часами, он никогда не выходил без них из дому, потому что они служили доказательством того глубокого чувства ответственности, которое лежало в самой основе его профессии. Мы охраняем не человеческие законы, а волю природы. Господь — не какой-то царь, восседающий на облаке в белоснежных ризах и склонный из сентиментальности встревать в дела людские. Нет, Он — источник всех вещей. Он — огнь, пылающий в зеве домен, горящих уже сотню лет. Господь — закон железа и закон огня. Господь есть природа, а природа есть Господь. Одного без другого не бывает и быть не может.

И ты, Джозеф, мой младшенький, мой непутевый романтик, мое беспокойное сердце, — теперь именно ты должен напомнить людям об этих законах. Худшим людям. Или умереть от слабости, от нравственной хрупкости, от недостатка воли.

Я буду молиться за тебя, потому что молитва — все, что остается, когда умирает сила и власть. А у меня больше нет власти. Я не могу дотянуться за эти гранитные стены. Я не могу ни замедлить, ни остановить время. Черт побери, сейчас я даже не могу сказать, сколько вообще времени.

Он посмотрел на свой огород. Скоро собирать урожай. Он молился за Джо. Он молился за длинную череду его предков, большинство он не знал, но он ясно видел их, эту диаспору сгорбленных душ, испятнанных выпивкой, голодом, темными порывами. Он желал, чтобы их вечное упокоение было мирным. И еще он хотел внука.

Джо нашел Бегемота Фасини в тюремном дворе и сказал ему, что отец передумал.

— Так я и знал, — ответил Бегемот.

— А еще он дал мне адрес.

— Да ну? — Толстяк отклонился назад, став на пятки, и уставился в пространство. — Чей это?

— Альберта Уайта.

— Альберт Уайт живет на Эшмонт-Хилл.

— Я слышал, в последнее время он редко бывает дома.

— Ну так давай мне адрес.

— Хрен тебе!

Бегемот Фасини посмотрел в землю, все три его подбородка утонули в полосках тюремной робы.

— Как-как? — проговорил он.

— Передай Мазо, что сегодня вечером я принесу этот адрес на стену.

— Ты не в таком положении, чтобы торговаться, парень.

Джо смотрел на него, пока Бегемот не встретился с ним глазами.

— Нет, именно в таком, — произнес он и не спеша двинулся прочь.

За час до встречи с Пескаторе его дважды вырвало в парашу. Руки у него ходили ходуном. Иногда начинали трястись губы и подбородок. Кровь неустанными кулаками стучала в ушах. Он уже привязал заточку к запястью кожаным шнурком, которым снабдил его Эмиль Лоусон. Перед самым выходом из камеры он должен пристроить ее между ягодицами. Лоусон настоятельно рекомендовал, чтобы он вообще сунул ее себе в задницу, но он представил, как один из головорезов Мазо почему-либо попросит его сесть, и решил, что все-таки всунет ее между ягодицами — или не станет делать этого совсем. Он прикинул, что сделает это минут за десять до выхода, чтобы привыкнуть свободно двигаться с ней. Но сорока минутами раньше к его камере приблизился тюремщик и объявил, что к нему пришли.

Уже наступали сумерки. Время для посещений давно кончилось.

— Кто? — спросил он, идя вслед за охранником по коридору. Он не сразу осознал, что заточка по-прежнему привязана к его запястью.

— Кто-то, кто умеет подмазывать кого надо.

— Ну да, — Джо старался не отставать от охранника, шагавшего довольно споро, — но все-таки кто?

Тот отпер двери отделения и провел через них Джо.

— Говорит, он твой брат, — сообщил тюремщик.

Он вошел в комнату для свиданий, на ходу снимая шляпу. В дверях ему пришлось нагнуться: человек, который на целую голову выше большинства окружающих. Слегка поредевшие темные волосы за ушами поседели. Джо прикинул, что сейчас ему тридцать пять. И все равно лицо чрезвычайно привлекательное, хотя Джо запомнил его не таким огрубевшим.

Темный, чуть потрепанный костюм с жилетом, подходящий для управляющего зерновым складом или человека, проводящего много времени в пути, какого-нибудь коммивояжера или профсоюзного деятеля. Белая рубашка без галстука.

Он положил шляпу на стол и посмотрел сквозь сетку между ними.

— Вот черт! — произнес Дэнни. — Похоже, тебе уже не тринадцать, а?

Джо заметил, какие у брата покрасневшие глаза.

— Да и тебе уже не двадцать пять, — отозвался он.

Дэнни закурил. Спичка чуть дрожала в его пальцах. На тыльной стороне ладони у него виднелся большой шрам.

— И ты все такой же задира, — проговорил он.

Джо пожал плечами:

— Может, и не такой же. Учусь драться нечестно.

Дэнни глянул на него, приподняв бровь, и выпустил облако дыма.

— Его больше нет, Джо.

Джо знал, кто этот «он». Уже тогда знал. В тот последний раз, когда он посмотрел на него в этой комнате. Но что-то в нем не могло принять это. Не хотело.

— Кого нет? — все-таки спросил он.

Брат какое-то время смотрел в потолок. Снова перевел взгляд на него.

— Папы, Джо. Папа умер.

— Как?

— Видимо, инфаркт.

— А ты?..

— Мм?

— Ты там был?

Дэнни покачал головой:

— Разминулся с ним на полчаса. Он был еще теплый, когда я его нашел.

Джо спросил:

— Ты уверен, что это не…

— Что?

— Не какая-то подстава?

— Какого хрена, что они тут с тобой делают? — Дэнни обвел взглядом комнату. — Нет, Джо. Инфаркт или инсульт.

— Откуда ты знаешь?

Дэнни прищурил глаза:

— Он улыбался.

— Что?

— Ага. — Дэнни усмехнулся. — Знаешь эту его улыбочку? Как будто он услышал какую-то шутку, которую мало кто поймет, кроме него. Или как будто вспоминает что-то давнее-давнее, еще из тех времен, когда никого из нас на свете не было. Помнишь такую?

— Ну да, помню, — ответил Джо. И удивился, когда услышал, как сам же шепотом повторяет: — Я помню.

— Но вот часов не было.

— А? — Голова у Джо кружилась.

— Его часов, — повторил Дэнни. — При нем их не было. Не знал, что он…

— Они у меня, — объяснил Джо. — Он мне их отдал. На случай, если я попаду в переделку. Ну, здесь.

— Значит, они у тебя.

— Они у меня, — повторил он.

Ложь жгла ему живот. Он видел, как рука Мазо смыкается над часами, и ему хотелось биться головой о бетонную стену, пока он ее не прошибет.

— Хорошо, — одобрил Дэнни. — Это хорошо.

— Ничего хорошего, — возразил Джо. — Это дерьмово. Но и все прочее сейчас — тоже.

Какое-то время они молчали. Вдалеке, по другую сторону стены, раздался заводской гудок.

— Ты не знаешь, где мне найти Кона? — спросил Дэнни.

Джо кивнул:

— Он в Эбботсфорде.

— В школе для слепых? Что он там делает?

— Он там живет, — пояснил Джо. — Однажды проснулся и решил все бросить.

— Ну что ж, — произнес Дэнни, — этакая травма любого пришибет.

— Он и до травмы был пришибленный, — заметил Джо.

Дэнни пожал плечами в знак согласия. Они еще с минуту посидели молча.

Потом Джо спросил:

— Где он был, когда ты его нашел?

— Как ты думаешь, где? — Дэнни кинул окурок на пол и затоптал его. Приоткрыл рот, выпуская дым. — Сзади дома, сидел в своем любимом кресле на террасе, знаешь? И смотрел на свой… — Дэнни нагнул голову и махнул рукой в воздухе.

— Огород, — докончил Джо.

Глава девятая

Если помрет старик

Новости из внешнего мира все-таки просачивались в тюрьму. В тот год все спортивные разговоры вертелись вокруг «Нью-Йорк янкиз» и их «Камеры смертников» — Комбса, Кенига, Рута, Герига, Мезеля и Лаццери. Один только Рут провел ошеломляющее количество хоум-ранов — шестьдесят. Остальные пять хиттеров настолько доминировали на площадке, что оставалось лишь задаться вопросом: насколько унизительно они разгромят «Пиратов» в Мировой серии?

Джо, ходячая энциклопедия бейсбола, с радостью посмотрел бы на игру этой команды, ибо понимал, что такой состав может больше и не собраться. Но, сидя в Чарлстауне, он проникся брюзгливым презрением к тем, кто называет группу бейсболистов «Камерой смертников».

По-вашему, это «Камера смертников», думал он в тот вечер, уже в темноте. А я среди таких вот камер хожу. Проход на дорожку, шедшую по верху тюремной ограды, находился за дверью в конце корпуса F на самом верхнем ярусе северного крыла. К этой двери невозможно подобраться незамеченным. Более того, на сам этот ярус можно попасть, лишь миновав три двери. Сделав это, он оказался на совершенно пустом ярусе. Даже в такой перенаселенной тюрьме здешние двенадцать камер были пустыми и чистыми — чище, чем церковь перед обрядом крещения.

Идя сейчас по этому ярусу, Джо понял, как здесь поддерживают чистоту: каждую камеру подметал специальный узник. Окошки в камерах, такие же как в его собственной, показывали квадратик неба. Квадратики были темно-синие, почти черные, и Джо невольно задался вопросом: много ли подметальщики видят в этих камерах? Свет горел только в коридоре. Может быть, через несколько минут, когда сумерки окончательно превратятся в ночь, охрана принесет им фонари.

Но охранников не было. Лишь тот, который провел его по ярусу, тот, кто вводил его в комнату для свиданий и выводил из нее и при этом шагал слишком быстро, что могло когда-нибудь навлечь на него неприятности, потому что заключенного следует вести перед собой. Кто знает, что он может измыслить, если ты идешь впереди него? Вот и Джо пять минут назад зажал заточку ягодицами. Жаль, что он не успел потренироваться, чтобы походка казалась естественной.

Где же все-таки другие тюремщики? В те ночи, когда Мазо разгуливал по стенам, они присутствовали здесь совсем ненавязчиво. Не все сплошь охранники состояли на жалованье у Пескаторе, но те, кто не состоял, ни за что не стали бы доносить на тех, кому итальянец платит. Пока они шли по ярусу, Джо украдкой огляделся, и его опасения подтвердились: сейчас здесь не было никаких других охранников. А потом он присмотрелся к заключенным, подметавшим камеры.

Да, они и правда смертники.

Он понял это, разглядев заостренную голову Бэзила Чигиса, ее не могла скрыть даже тюремная шапочка. Бэзил орудовал веником в седьмой. Зловонный тип, недавно приставлявший заточку к правому уху Джо, трудился в восьмой. По пустой десятой толкал ведро Доум Покаски, в свое время спаливший живьем собственное семейство — жену, двух дочерей и тещу, не говоря уж о трех кошках, которых он запер в подполе.

В конце яруса, возле двери на лестницу, стояли Бегемот и Нальдо Алиенте. Если они и сознавали, что в таком количестве заключенных и недостаточном присутствии тюремщиков есть что-то странное, то виду не подавали. На их лицах не отражалось ничего, кроме самодовольства от принадлежности к правящему классу.

Джо подумал: лучше наберитесь храбрости и приготовьтесь к переменам, парни.

— Руки вверх, — распорядился Бегемот. — Надо тебя обшмонать.

Джо не стал медлить, хотя пожалел, что не сунул заточку себе в задницу. Ручка оружия лежала на нижней части его спины. Ручка небольшая, но Бегемот может нащупать ее, задрать ему рубашку и обработать этой заточкой его самого. Джо все стоял с поднятыми руками, удивляясь, что с виду он совершенно спокоен: не дрожит, не потеет, ничем не выдает страха. Бегемот охлопал своими лапищами ноги Джо, провел по ребрам, а потом одной рукой — сверху вниз по груди, а другой — сверху вниз по спине. Кончик пальца Бегемота слегка задел ручку, и Джо почувствовал, что она чуть отклонилась назад. Он сильнее стиснул ягодицы. Вот нелепость: сейчас его жизнь зависит от того, насколько тесно он сумеет сжать половинки своей задницы.

Бегемот схватил Джо за плечи и развернул к себе лицом:

— Раскрой пасть.

Джо раскрыл.

— Шире.

Джо повиновался.

Бегемот заглянул ему в рот.

— Все у него чисто, — объявил он.

Джо хотел пройти, но дверь загораживал Нальдо Алиенте. Он зыркнул ему в лицо, точно знал всю ложь, которая за ним скрывается.

— Помрет старик, помрешь и ты, — предупредил он. — Ясно?

Джо кивнул. Он знал: что бы ни случилось с ним или с Пескаторе, сейчас Нальдо доживает свои последние минуты.

— А то! — ответил он.

Нальдо шагнул в сторону, Бегемот открыл дверь, и Джо вошел в нее. За ней была лишь железная винтовая лесенка. Она поднималась от бетонной каморки к люку, который на ночь оставляли открытым. Джо вытащил заточку из штанов и переложил ее в карман своей грубой полосатой рубахи. Добравшись до верха лесенки, он сложил правую руку в кулак, поднял указательный и средний палец, выбросил руку в проем над головой и стал ждать, чтобы ее увидел охранник на ближайшей вышке. Свет с вышки сместился влево, вправо, снова влево-вправо, быстрым зигзагом: все чисто. Джо пролез в дыру, вышел на дорожку и огляделся вокруг, пока не заметил Мазо ярдах в пятнадцати, на стене перед центральной вышкой.

Он двинулся к нему, чувствуя, как заточка слегка подскакивает на бедре. Единственной слепой зоной для центральной вышки было место непосредственно под ней. Пока Мазо остается там, где сейчас стоит, они будут невидимы. Когда Джо приблизился, Мазо курил едкую французскую сигарету, желтую, из своих любимых. Он смотрел на запад через темный провал.

Он глянул на Джо и ничего не сказал, лишь с влажным шорохом впустил и выпустил сигаретный дым.

Потом произнес:

— Мне жаль твоего отца.

Джо перестал нашаривать собственную папиросу. Ночное небо плащом накрыло его лицо, воздух вокруг него словно бы испарился, голову ему стиснуло от нехватки кислорода.

Мазо никак не мог узнать. При всем своем могуществе, при всех своих источниках и агентах. Дэнни сообщил Джо, что связался с самим суперинтендантом Майклом Краули, который когда-то начинал простым патрульным вместе с отцом и чью должность отец, как ожидалось, унаследует, — хотя после той ночи на задах «Статлера» эти ожидания развеялись. Томаса Коглина незаметно вынесли с заднего крыльца его дома, положили в автомобиль без полицейской маркировки и переправили в городской морг через подземный вход.

Мне жаль твоего отца.

Нет, сказал себе Джо. Нет. Он не может знать. Это немыслимо.

Джо отыскал папиросу, вставил ее между губами. Мазо чиркнул спичкой о парапет и дал ему прикурить. Глаза его светились той щедростью, которая в случае надобности могла в них загораться.

— Почему жаль? — спросил Джо.

Мазо пожал плечами:

— Никого не следует просить поступать вопреки его натуре, Джозеф, даже во имя того, чтобы помочь тому, кого он любит. То, чего мы просили у него, то, чего мы просили у тебя, — это нечестно. Но, черт возьми, что вообще честно в этом мире?

Сердце билось у Джо в ушах и в горле.

Они с Мазо облокотились на парапет и курили. Огни барж на Мистик-ривер плавно брели сквозь далекую хмарь, точно звезды-изгнанницы. К ним, извиваясь, ползли белые змеи фабричных дымов. В воздухе пахло духотой и дождем, который все никак не прольется.

— Я больше никогда не стану просить твоего отца делать такие трудные вещи, Джозеф. — Мазо со значением кивнул. — Обещаю тебе.

Джо посмотрел ему прямо в глаза:

— Станешь, Мазо.

— Мистер Пескаторе, Джозеф.

— Прошу прощения, — сказал Джо, и папироса выпала из его пальцев. Он нагнулся, чтобы ее подобрать.

Но вместо этого обхватил руками лодыжки Мазо и резко поднял:

— Не кричать. — Джо выпрямился, и голова старика очутилась в пространстве за краем парапета. — Крикнешь — уроню.

Старик часто-часто дышал. Его ступни били Джо в ребра.

— На твоем месте я бы перестал брыкаться, а то ведь я тебя не удержу.

Ноги Мазо перестали шевелиться — не сразу, лишь через несколько секунд.

— Оружие есть? Не врать.

От края парапета донесся голос:

— Есть.

— Сколько штук?

— Всего одно.

Джо разжал руки.

Мазо беспорядочно замахал руками, словно хотел научиться летать. Он скользнул вперед, лежа на груди, и тьма поглотила его голову и туловище. Может быть, он кричал. Но Джо схватил его рукой за пояс тюремной робы, уперся пяткой в стену и отклонился назад.

Мазо издал несколько странных писклявых вздохов, будто новорожденный, которого бросили в чистом поле.

— Сколько? — повторил Джо.

Еще минута вздохов. И потом ответ:

— Два.

— Где?

— Бритва на лодыжке, гвозди в кармане.

Гвозди? Это надо увидеть. Свободной рукой Джо охлопал его карманы, нащупал непонятное вздутие. Быстро нырнул пальцами внутрь. Вынул штуку, которую поначалу принял за расческу. Четыре небольших гвоздя прикреплены к планке, а та — к четырем кривым кольцам.

— Надевается на пальцы? — догадался Джо.

— Да.

— Вот пакость.

Он положил ее на парапет и потом нашел в носке у Мазо опасную бритву «Уилкинсон» с перламутровой ручкой. Положил ее рядом с гвоздевым кастетом.

— Как голова, уже кружится? — спросил он.

Послышалось придушенное «да».

— Так я и думал. — Джо поудобнее ухватился за его пояс. — Ты согласен, Мазо, что, если я разожму пальцы, ты покойник?

— Да.

— Я из-за тебя заработал дырку в ноге. Мне ее сделали паршивой картофелечисткой.

— Я… я… тебя.

— Что? Говори яснее.

Шипение:

— Я спас тебя.

— Чтобы добраться до моего отца.

Джо толкнул Мазо локтем между лопатками. Старик взвизгнул.

— Что ты хочешь? — От нехватки кислорода голос Мазо начал дрожать.

— Слышал когда-нибудь про Эмму Гулд?

— Нет.

— Ее убил Альберт Уайт.

— Никогда про нее не слышал.

Джо поднял его повыше и уложил на спину. Отступил на шаг назад и дал старику отдышаться.

Протянул руку, щелкнул пальцами:

— Давай часы.

Мазо не стал мешкать. Он тут же вытащил их из кармана штанов и отдал ему. Джо крепко сжал их в кулаке. Тиканье, казалось, проникает сквозь кожу прямо в кровь.

— Мой отец сегодня умер, — произнес он, понимая, что говорит бессвязно, перескакивая от Эммы к отцу и обратно. Плевать. Ему надо найти хоть какие-то слова для того, что никакими словами не скажешь.

Мазо быстро глянул на него. И снова начал массировать себе горло.

Джо кивнул:

— Инфаркт. Я сам себя виню. И тебя тоже. Чертовски сильно.

— Так убей меня, — проговорил Мазо, но в голосе у него почти не осталось былой стали. Он оглянулся через плечо, снова покосился на Джо.

— Это мне и велели сделать.

— Кто велел?

— Лоусон, — ответил Джо. — У него тут рядом целая армия, поджидают тебя. Бэзил Чигис, Покаски, все подлипалы Эмиля. А твои парни, Нальдо с Бегемотом… — Джо покачал головой. — Они сейчас уже валяются дохлые, не сомневаюсь. У входа на эту лесенку тебя ждет целая охотничья дружина. Это на случай, если я не справлюсь один.

В лице у Мазо появилось что-то вызывающее, почти как в прежнюю пору.

— И ты думаешь, они оставят тебя в живых?

Джо немного поразмыслил.

— Скорее всего, да. Из-за этой твоей войны в землю легло слишком много народу. И потом, я знаю Альберта. У нас с ним когда-то имелось кое-что общее. Думаю, с его стороны это было предложение мира: убей Мазо и вернись в наш строй.

— Почему же ты этого не сделал?

— Потому что я не хочу тебя убивать.

— Не хочешь?

Джо покачал головой:

— Я хочу уничтожить Альберта.

— Убить?

— Пока не знаю, — сообщил Джо. — Но уничтожить.

Мазо полез в карман за своими французскими сигаретами, вытащил одну, зажег, по-прежнему слегка задыхаясь. Наконец встретился глазами с Джо и кивнул:

— Благословляю тебя в этом начинании.

— Мне твое благословение не нужно! — огрызнулся Джо.

— Не стану пытаться тебя отговаривать, — произнес Мазо, — но я никогда не понимал, какая выгода от мести.

— Дело не в выгоде.

— Все в жизни мужчины делается ради выгоды. Или ради успеха. — Мазо посмотрел в небо, снова взглянул на Джо. — И как же нам спуститься отсюда живыми?

— Кто из охранников на вышках полностью у тебя на крючке?

— Тот, кто прямо над нами, — ответил Мазо. — Остальные двое верны только моим деньгам.

— Твой охранник может связаться с охраной внутри, чтобы те обошли людей Лоусона с боков и ударили по ним сейчас же?

Мазо покачал головой:

— Если хоть один связан с Лоусоном, слух дойдет до тех парней внизу, и они сюда ворвутся.

— Вот черт! — Джо медленно выдохнул и огляделся. — Тогда придется действовать по-грязному.

Пока Мазо разговаривал с охранником на вышке, Джо прошел по стене обратно к люку. Если ему и суждено умереть, вот как раз подходящий момент. Он не мог избавиться от подозрения, что каждый его шаг может прервать пуля, которая просверлит ему мозг или пробьет позвоночник.

Он оглянулся. Мазо сошел с дорожки, так что видна была лишь сгущающаяся тьма и вышки. Ни звезд, ни луны, лишь мрак.

Он открыл люк и крикнул вниз:

— С ним все.

— Ты как, ранен? — крикнул Бэзил Чигис в ответ.

— Нет. Хотя чистая одежонка мне понадобится.

Кто-то хохотнул в темноте.

— Ну, давай спускайся.

— Сам поднимись. Надо его тело отсюда убрать.

— Да нас же могут…

— Условный знак — поднять указательный и средний палец на правой руке, держать их вместе. Если у кого-то из твоих нет одного из этих пальцев, лучше не посылай его наверх.

Он быстро отошел от люка, прежде чем кто-нибудь успел ему возразить.

Прошло около минуты, и он услышал, как наверх карабкается первый из них. Рука высунулась из дыры, два пальца подняты, как учил Джо. Прожектор с башни дважды мазнул по руке, луч прошел туда и обратно.

— Все чисто, — сказал Джо.

Это был Покаски, испекший свою семейку. Он осторожно высунул голову и огляделся.

— Живей, — велел Джо. — И пускай другие тоже поднимаются. Вдвоем его не утащить. Покойники тяжелее, чем живые. А у меня ребра разбиты.

Покаски усмехнулся:

— Ты вроде сказал, что тебя не поранило.

— Ничего смертельного, — отозвался Джо. — Ну, быстро.

Покаски нагнулся к дыре:

— Надо еще двоих.

Вслед за Покаски поднялся Бэзил Чигис и коротышка с заячьей губой. Джо вспомнил, что ему как-то показывали его в столовой: Элдон Дуглас, — но он уже забыл, за что этот тип сидит.

— Где тело? — спросил Бэзил Чигис.

Джо показал. Чигис начал:

— Ну, давайте-ка мы…

Свет ударил в Бэзила Чигиса за мгновение до пули, которая вошла в его затылок и вышла через нос. Покаски моргнул: последнее, что он успел сделать в жизни. Затем в его глотке словно открылась дверца, закачалась, из нее хлынула кровь, Покаски рухнул на спину, дрыгая ногами. Элдон Дуглас прыгнул к дыре, но третья пуля охранника с вышки раздробила ему череп, точно кузнечным молотом. Он упал справа от люка и остался там лежать, лишившись верхней половины головы.

Джо посмотрел на свет. Рядом с ним валялись три мертвеца. Те, что ждали внизу, разбегались с воплями. Жалко, что он не может к ним присоединиться. Это с самого начала был наивный план. Свет слепил его. Он физически ощущал перекрестья прицелов на своей груди. Пули станут тем самым насилием — порождением насилия, о котором предупреждал отец. Значит, тот скоро встретится не только с Создателем, но и с собственным сыном. Единственное утешение — смерть придет быстро. Пройдет всего пятнадцать минут, и он уже будет сидеть за пинтой пива с отцом и с дядюшкой Эдди.

Свет вырубился.

Что-то мягкое шмякнулось ему в лицо, упало на плечо. Он поморгал в наступившей темноте. Небольшое полотенце.

— Вытри лицо, — сказал Мазо. — Оно у тебя в жутком виде.

Когда он вытерся, глаза у него успели кое-как привыкнуть к темноте, и он разглядел, что Мазо стоит в нескольких футах от него, куря одну из своих французских сигарет.

— Думаешь, я собирался тебя убить?

— Была у меня такая мысль.

Мазо покачал головой:

— Я всего лишь жалкий итальяшка с Эндикотт-стрит. В хорошем кабаке до сих пор путаю, когда какой вилкой пользоваться. Может, мне и не хватает стиля или образования, но я никогда не хитрю. Я с тобой откровенен. Как и ты был со мной откровенен.

Джо кивнул и покосился на три трупа у их ног:

— А эти парни? По-моему, мы их неплохо перехитрили.

— Хрен с ними, — произнес Мазо. — Сами напросились. — Перешагнув через труп Покаски, он глянул на Джо. — Ты выйдешь отсюда раньше, чем думаешь. Готов зарабатывать деньжата, когда выйдешь?

— Конечно.

— Тебе придется всегда ставить долг перед семейством Пескаторе на первое место, а свои интересы — на второе. Сумеешь так?

Джо посмотрел старику в глаза. Он был уверен: может, вместе они и заколотят много денег, но он никогда не сможет доверять ему полностью.

— Да, сумею, — ответил он.

Мазо протянул ему руку:

— Тогда ладно.

Джо стер кровь с ладони и пожал Мазо руку:

— Ладно.

— Мистер Пескаторе, — позвал кто-то снизу.

— Иду. — Мазо направился к люку, Джо последовал за ним. — Пойдем, Джозеф.

— Зовите меня Джо. Только отец называл меня Джозефом.

— Договорились. — Мазо начал спускаться в темноту по винтовой лесенке. Он проговорил: — Забавная штука насчет отцов и сыновей. Можешь далеко пойти и построить целую империю. Стать королем. Императором Соединенных Штатов. Богом. Но ты всегда будешь делать это в тени отца. И деться из нее тебе некуда.

Джо стал спускаться по темной лестнице вслед за ним.

— Не очень-то и хочется, — ответил он.

Глава десятая

Появления

После утренней заупокойной службы в церкви Врат Небесных, что в Южном Бостоне, Томаса Коглина погребли на дорчестерском кладбище «Кедровая роща». Джо не отпустили на похороны, но он прочел о них в «Трэвелере», который принес ему вечером один из тюремщиков, состоявших на жалованье у Мазо.

На церемонии присутствовали два бывших мэра — Душка Фиц[17] и Эндрю Питерс, а также Джеймс Майкл Керли, мэр нынешний. Кроме того, на похороны пришли два экс-губернатора, пять бывших окружных прокуроров и два главных прокурора штата.

Копы явились отовсюду: городские полисмены, полиция штата, действующие и отставники, от Делавэра на юге до Бангора (штат Мэн) на севере. Все чины, все специальности. На фотографии, сопровождавшей статью, у дальнего края кладбища вилась река Непонсет, но Джо едва различал ее за бесчисленными синими фуражками и синими мундирами.

Вот это власть, подумал он. Вот это наследство.

И почти сразу же подумал: ну и что?

А вот что. На похороны его отца собралась тысяча человек, они толпились по берегам реки Непонсет. А когда-нибудь, может быть, новички станут бродить по корпусу имени Томаса К. Коглина в Бостонской полицейской школе. Или по пути на работу пассажиры будут проезжать в громыхающем вагоне по мосту Коглина.

Замечательно.

И все равно мертвые — это мертвые. Кто ушел, тот ушел. Пускай в твою честь называют здания и мосты, пускай ты оставишь какое угодно наследство — ты все равно не сможешь это переменить.

Тебе гарантирована всего одна жизнь, так что проживай ее.

Он положил газету рядом с собой, на койку. Матрас был новый, он поджидал его после вчерашней смены, как и небольшой столик, стул и керосиновая настольная лампа. В ящике столика он нашел спички и новую расческу.

Он задул лампу, сидел в темноте и курил, слушая звуки фабрик, звуки барж, сигналящих друг другу на узких речных фарватерах. Он открыл крышку отцовских часов, защелкнул, открыл снова. Открыл-закрыл, открыл-закрыл, открыл-закрыл. Химическая вонь фабрик и заводов лезла к нему в оконце.

Отец ушел. И сам он — больше не сын.

Сам он — человек без прошлого, без надежд. Чистый лист, никому ничем не обязанный.

Он чувствовал себя паломником, отплывшим от родных берегов, которых он больше никогда не увидит, пересекшим темное море под темным небом и высадившимся в новом мире, который лежал неясной громадой, словно давным-давно поджидал.

Поджидал его.

Чтобы он дал этой стране название, чтобы он заново создал ее по своему образу и подобию, чтобы он разрабатывал ее богатства и развозил их по всей планете.

Он закрыл крышку часов, потом закрыл их рукой, потом закрыл глаза, пока не увидел берега своей новой страны, черное небо, на котором вот-вот вспыхнут неисчислимые белые звезды, те, что когда-то сияли над ним и над узкой полоской воды, разделявшей его и этот новый мир.

Я буду скучать по тебе. Я буду скорбеть по тебе. Но теперь я родился заново. И я по-настоящему свободен.

Через два дня после похорон отца Дэнни нанес ему последний визит.

Наклонившись поближе к сетке, он спросил:

— Ну как ты, братишка?

— В поисках пути, — ответил Джо. — А ты?

— Сам знаешь, — сказал Дэнни.

— Нет, — возразил Джо, — ничего я не знаю. Восемь лет назад вы с Норой и с Лютером уехали в Талсу, и с тех пор до меня доходили одни слухи.

Дэнни кивнул, признавая это. Выудил папиросы, закурил. Он не спешил заговорить снова.

— Мы с Лютером вместе открыли дело, — сообщил он наконец. — Строительное. Возводили дома в районе для черных. И все у нас шло нормально. Без особого процветания, но путем. При этом я был еще и помощником шерифа. Веришь?

Джо улыбнулся:

— Ты ходил в ковбойской шляпе?

— Сынок, — по-южному прогнусавил Дэнни, — я ходил с шестизарядными пушками. По одной на каждом бедре.

— И галстук-ленточка? — рассмеялся Джо.

Дэнни засмеялся в ответ:

— А как же! И сапоги.

— Со шпорами?

Дэнни, прищурившись, покачал головой:

— Надо знать меру.

Продолжая хихикать, Джо спросил:

— А дальше? Мы слышали, там были какие-то волнения?

Лицо у Дэнни погасло.

— Они ее спалили дотла, — произнес он.

— Талсу?

— Ну да, черную часть Талсы. Лютер жил в районе, который назывался Гринвуд. Однажды в тюрьме, ночью, белые собрались линчевать цветного за то, что в лифте он лапал белую девчонку за промежность. По правде говоря, она с ним не один месяц тайком встречалась. А потом он ее бросил, ей это не понравилось, и она возвела на него напраслину, вот нам и пришлось его арестовать. Мы уже собирались его отпустить за недостатком улик, когда все добрые белые жители Талсы явились к нам со своими веревками. А потом явилась и куча цветных, в том числе и Лютер. Причем цветные-то пришли с оружием. Никто этого не ожидал. И толпа этих линчевателей отступила. Всего на одну ночь. — Дэнни притоптал окурок каблуком. — А наутро белые перешли железную дорогу и показали цветным, что бывает, если осмелишься поднять пушку на одного из них.

— Это и были те волнения.

Дэнни покачал головой:

— Не волнения. Бойня. Они норовили пристрелить или поджечь всех встречных негров: детей, женщин, стариков — никакой разницы. Имей в виду, отстрелом занимались столпы местного общества, усердные прихожане, добропорядочные граждане. В конце концов эти ублюдки стали летать на кукурузниках и сбрасывать на дома гранаты и самодельные бомбы. Цветные выбегали из горящих домов, а у белых уже стояли наготове пулеметы. Они их выкашивали целыми улицами. Убили сотни человек. Сотни. Они просто валялись на улицах. Как кучи одежды, которая почему-то покраснела после стирки. — Дэнни сцепил пальцы за головой и с шумом выпустил воздух сквозь сжатые губы. — Потом я там ходил, мы забрасывали трупы на грузовики. И я все думал: что с моей страной? Куда она катится?

Они долго молчали. Потом Джо спросил:

— А Лютер?

Дэнни успокаивающе поднял руку:

— Уцелел. В последний раз, когда я его видел, он с женой и ребенком направлялся в Чикаго. — Он помедлил. — Знаешь, Джо, как бывает с такими… событиями? Если ты после них выживаешь, тебе стыдно. Не могу объяснить почему. Чувствуешь стыд всей душой, всем телом. И остальные, те, кто выжил, они тоже это чувствуют. Невозможно смотреть другим в глаза. Ты словно весь пропитался этим смрадом и пытаешься понять, как тебе с ним жить до конца своих дней. Так что тебе, конечно, не хочется, чтобы к тебе приближался еще кто-то, от кого точно так же несет. Чтобы ты не провонял еще сильнее.

— А Нора? — спросил Джо.

Дэнни кивнул:

— Мы по-прежнему вместе.

— Дети есть?

Дэнни покачал головой:

— По-твоему, я бы тебе не сообщил, что ты теперь дядюшка?

— За эти восемь лет я тебя видел только один раз, Дэн. Уж не знаю, что бы ты сделал, а чего бы не сделал.

Дэнни кивнул, и Джо ясно почувствовал то, что до этого лишь подозревал: в его брате что-то надломилось.

Но как только он это подумал, вернулся прежний Дэнни — с его лукавой усмешкой.

— Мы с Норой жили в Нью-Йорке. Несколько лет. До самого недавнего времени.

— Чем занимались?

— Постановками.

— Какими еще постановками?

— Фильмами. Их там называют постановками. Можно запутаться, потому что многие называют постановками еще и театральные пьесы. Но в общем, фильмами. Киношкой. Постановками.

— Ты что, работаешь в кино?

Оживившись, Дэнни кивнул:

— Все началось с Норы. Она устроилась в «Сильвер фрейм» — это такая фирма, еврейская, но ребята там славные. Она вела для них всю бухгалтерию, а потом они предложили ей заняться еще и рекламой, а потом — даже костюмами. В ту пору там подобралась забавная компания — все клепают рекламу, режиссеры варят кофе, операторы выгуливают собачку примы.

— А кино? — спросил Джо.

Дэнни рассмеялся:

— Погоди, дальше интереснее. Ее начальники познакомились со мной, и один из них, Герм Сильвер, отличный парень, котелок варит как надо, — так вот, он меня спросил… приготовься… спросил, работал ли я когда-нибудь каскадером.

— Это еще что за хрень — каскадер? — Джо закурил.

— Видел, как в кино актер падает с лошади? Так вот, на самом деле это не он. Это каскадер, дублер. Специальный человек. Или если актер поскользнулся на банановой кожуре, или споткнулся и грохнулся на тротуар, или, черт подери, просто несется по улице. В следующий раз повнимательнее смотри на экран, потому что это не он. Это я или кто-нибудь вроде меня.

— Погоди, — прервал его Джо, — а ты в скольких фильмах снялся?

Дэнни с минуту подумал.

— Штук семьдесят пять было.

— Семьдесят пять? — Джо вынул папиросу изо рта.

— Ну, многие из них — короткометражки. Это когда…

— Черт, да знаю я, что такое короткометражки.

— А что такое каскадеры, ты не знал, а?

Джо показал ему средний палец.

— В общем, да, много где поучаствовал. Даже сценарии писал для нескольких короткометражек.

Джо удивленно открыл рот:

— Ты писал?..

Дэнни кивнул:

— Всякие пустяковины. Как ребята из Нижнего Ист-Сайда хотят помыть собачку богатой дамы, собачка у них теряется, богатая дама вызывает полицию, ну и весь сыр-бор, который из этого выходит. Что-нибудь такое.

Джо бросил папиросу на пол — она чуть не обожгла ему пальцы.

— И много ты написал?

— Пока только пять, но Герм считает, что у меня неплохо получается. Он хочет, чтобы я в ближайшее время попробовал сочинить сценарий для полнометражной ленты. Стать сценаристом.

— Это кто — сценарист?

— Тот парень, который пишет фильмы, умник. — Дэнни в свою очередь продемонстрировал ему средний палец.

— Погоди, а Нора здесь каким боком?

— Она в Калифорнии.

— Ты вроде говорил — вы жили в Нью-Йорке.

— Жили. Но недавно «Сильвер фрейм» задешево сделал пару картин, которые очень прогремели. И потом, Эдисон, чтоб ему лопнуть, норовит засудить всех, кто в Нью-Йорке якобы нарушает его патентные права на камеры. А в Калифорнии на эти его патенты всем накласть. К тому же там отличная погода триста шестьдесят дней в году, так что туда все стремятся. Братья Сильверы решили, что сейчас как раз пришло время. Нора поехала туда неделю назад, потому что теперь стала руководить отделом производства, сильно взлетела по карьерной лестнице. А меня записали на трюки для фильма, который называется «Копы с берегов Пекоса», съемки начнутся через три недели. Я заехал сообщить папе, что снова отправляюсь на Запад, хотел предложить ему как-нибудь нас навестить — может быть, когда он выйдет на пенсию. Я не знал, когда я его снова увижу. Да и тебя, если уж на то пошло.

— Я за тебя рад, — произнес Джо, еще не придя в себя от нелепости всего этого.

Жизнь Дэнни — боксера, копа, профсоюзного деятеля, бизнесмена, помощника шерифа, каскадера, перспективного писателя — казалась ему типичной жизнью американца, если такая вообще бывает.

— Приезжай, — предложил брат.

— Что?

— Когда освободишься. Приезжай и присоединяйся к нам. Я серьезно. Шмякнулся с лошади за деньги, или притворился, будто в тебя попала пуля, или пролетел сквозь окно из сахара: он похож на стекло. А остальное время валяйся себе на солнышке, кадри актрисочек у бассейна.

На какое-то мгновение Джо представил себе это: другая жизнь, не жизнь, а мечта. Голубая вода, пальмы, женщины с бронзовой от загара кожей.

— Это же буквально в двух шагах, братишка. Поезд туда идет всего две недели.

Джо снова засмеялся, воображая себе такое путешествие.

— Работа хорошая, — продолжал Дэнни. — Если захочешь ко мне присоединиться, я тебя могу потренировать.

Джо, все еще улыбаясь, помотал головой.

— Это честная работа, — заметил Дэнни.

— Знаю, — отозвался Джо.

— И ты сможешь бросить свою жизнь, где тебе все время приходится оглядываться через плечо.

— Не в том дело.

— А в чем? — Казалось, Дэнни по-настоящему заинтересовался.

— Ночь, — произнес Джо. — У нее свой кодекс правил.

— У дня тоже есть правила.

— Ну да, знаю, — ответил Джо. — Но мне они не нравятся.

Они долго смотрели друг на друга сквозь сетку.

— Не понимаю, — негромко произнес Дэнни.

— Знаю, что не понимаешь, — отозвался Джо. — Ты веришь в этот бред насчет хороших и плохих ребят. Подпольный ростовщик ломает парню ногу за то, что тот ему не платит долг, а банкир выкидывает парня из его дома за то же самое, и ты думаешь, что между ними есть разница, потому что банкир просто делает свою работу, а ростовщик — преступник. А мне больше нравится ростовщик, потому что он не прикидывается кем-то еще, а банкир, по-моему, должен бы сидеть там, где сейчас сижу я. Я не хочу такой жизни, где я плачу свои вшивые налоги, и подаю боссу лимонад на пикнике фирмы, и оформляю себе страховку этой вот жизни. Чем старше, тем жирнее, и вот я уже вступил в мужской клуб Бэк-Бэя, и курю сигары со сворой таких же ублюдков в задней комнате какого-нибудь роскошного заведения, и беседую с ними о том, как я сыграл в сквош и какие отметки у моего дитяти. И помереть за рабочим столом, и не успеет первый комок земли удариться о мой гроб, как мое имя уже соскребут с двери конторы.

— Но это и есть жизнь, — возразил Дэнни.

— Одна из жизней. Обычная жизнь. Хочешь играть по правилам? Валяй. А я говорю, что их правила — чушь собачья. Что нет никаких правил, кроме тех, которые устанавливаешь себе сам.

Они снова стали глядеть друг на друга через сетку. Все детство Дэнни был его героем. Елки-палки, да просто его божеством. А теперь этот бог стал просто человеком, который нарочно падает с лошади, чтобы заработать себе на жизнь. И прикидывается, будто его застрелили. Чтобы прокормиться.

— Ух ты, — восхитился Дэнни, — да ты повзрослел.

— Ну да, — ответил Джо.

Его брат убрал папиросы в карман и надел шляпу.

— Жалко, — произнес он.

Внутри тюрьмы в войне между Уайтом и Пескаторе была одержана победа местного значения в ту ночь, когда трех бойцов Уайта застрелили на крыше «при попытке к бегству».

Мелкие стычки, впрочем, продолжались, зараженная кровь гноилась. В следующие полгода Джо понял: войны никогда по-настоящему не кончаются. Даже если он, Мазо и остальная тюремная братия Пескаторе объединили усилия, невозможно сказать, платят ли тому или другому стражу за то, чтобы он действовал против них, и можно ли доверять тому или иному арестанту.

Мики Бэра пырнул во дворе заточкой парень, который, как выяснилось, женат на сестре покойного Доума Покаски. Мики выжил, но ему до конца дней будет трудно мочиться. От источников снаружи они услышали, что охранник Колвин частенько бьется об заклад с Сидом Майо, подельником Уайта. И что Колвин проигрывает.

А потом Холли Пелетос, один из рядовых армии Уайта, сел к ним, получив пять лет за непреднамеренное убийство, и начал болтать в столовой о смене режима. Его пришлось сбросить с яруса.

Бывали недели, когда Джо не спал по две-три ночи — от страха, или потому, что старался учесть все тонкости положения дел, или же потому, что его сердце упорно колотилось в грудной клетке, словно пытаясь вырваться на свободу.

Повторяй себе, что ты выдержишь.

Повторяй себе, что это место не выест тебе душу.

Но главное — повторяй себе: я буду жить.

Я выйду отсюда.

Любой ценой.

Мазо выпустили весенним утром 1928 года.

— В следующий раз, когда ты меня увидишь, — сказал он Джо, — будет день свиданий. И я буду по другую сторону этой сетки.

Джо пожал ему руку:

— Будь здоров.

— Я посадил своего крючкотвора поработать над твоим делом. Скоро ты выйдешь. Бодрись, парень, гляди веселей.

Джо попытался найти утешение в его словах, но знал, что если доверится им, остаток срока покажется вдвое длиннее, потому что он позволит себе надеяться. А ведь это всего лишь слова. Как только Мазо оставит тюрьму в прошлом, он с легкостью оставит в прошлом и Джо. Такое вполне возможно.

Или будет все время манить Джо посулами, чтобы тот вел его дела внутри этих стен. Вовсе не собираясь нанимать его, когда тот окажется снаружи.

Так или иначе, Джо не в силах был ничего сделать — только сидеть и ждать, как все обернется.

Освобождение Мазо никак не могло остаться незамеченным. То, что тлело внутри тюремных стен, полыхнуло ярким пламенем за их пределами. Что и говорить, убийственный май, как прозвали его газетчики, впервые сделал Бостон похожим на Детройт или Чикаго. Бойцы Мазо обрушивались на принадлежащие Альберту Уайту букмекерские конторы, винокурни, грузовики, на его бойцов, словно открылся сезон охоты. Да так оно, по сути дела, и было. Не прошло и месяца, как Мазо вытеснил Альберта Уайта из Бостона, и немногочисленные уайтовские приспешники, уцелевшие после этой охоты, улепетнули вслед за ним.

А заключенных, казалось, накачали успокоительным. Никто больше никого не резал. Весь остаток 1928 года никого не сбрасывали с ярусов, не тыкали заточкой в очереди за едой. Джо понял, что в Чарлстаунском исправительном заведении действительно воцарился мир, когда он сумел заключить сделку с двумя уайтовскими винокурами, отягощенными самыми тяжкими приговорами, чтобы те занялись своим ремеслом внутри тюремных стен. Вскоре охрана уже тайком продавала джин за пределы Чарлстаунской тюрьмы, и напиток был отличный, он даже получил в народе свое прозвище — «каталажное зелье».

Впервые после того, как он вошел сюда летом двадцать седьмого, Джо спал крепко и спокойно. У него появилось время, чтобы оплакивать отца и Эмму: раньше его мысли заняты были кознями, которые строили против него другие.

Самым жестоким трюком, который сыграл с ним Господь во второй половине двадцать восьмого, стали появления Эммы в его снах. Джо чувствовал, как ее нога пробирается между его ногами, вдыхал аромат ее духов, открывал глаза и видел ее в дюйме от себя, ощущал ее дыхание на своих губах. Он поднимал руки над матрасом, чтобы провести ладонями по ее голой спине. И тут его глаза открывались на самом деле.

Никого.

Лишь тьма.

И он начинал молиться. Он просил Господа позволить ей жить, даже если сам он никогда ее больше не увидит. Пожалуйста, пусть она будет жива.

Только, Господи, живой или мертвой, прошу Тебя, перестань посылать ее в мои сны. Я не могу терять ее снова и снова. Это чересчур. Это слишком жестоко. Господи, просил Джо, смилуйся надо мной.

Но Господь не сделал этого.

Эти появления будут продолжаться до конца заключения Джо в Чарлстаунском исправительном заведении.

Отец ни разу не являлся ему в снах. Но Джо его чувствовал — как никогда не чувствовал, пока тот был жив. Иногда Джо сидел на своей койке, раскрывая и закрывая часы, раскрывая и закрывая, и воображал себе разговоры, которые они могли бы вести, если бы все застарелые грехи и ожидания не стояли у них на пути.

Расскажи мне про маму.

Что ты хочешь узнать?

Кто она была?

Испуганная девчонка. Очень испуганная, Джозеф.

А чего она боялась?

Того, что вокруг.

Что это значит?

Она боялась всего, чего не понимает.

Она меня любила?

По-своему — да.

Это не любовь.

Для нее это была любовь. Не думай, будто она тебя бросила.

А что мне думать?

Она продолжала влачить существование ради тебя. Иначе она бы много лет назад нас покинула.

Я по ней не скучаю.

Забавно. А я скучаю.

Джо вперился во тьму: Я скучаю по тебе.

Мы довольно скоро увидимся.

Наладив работу тюремной винокурни, контрабанду и сопутствующую защиту, Джо обнаружил, что у него остается масса времени на чтение. Он прочел почти все в тюремной библиотеке, а это немалый подвиг, ибо библиотека в тюрьме славилась своей обширностью — спасибо Ланселоту Гудзону-третьему.

Ланселот Гудзон-третий был, на памяти поколений, единственным богачом, которого осудили на длительное заключение в Чарлстауне. Преступление Ланселота было совершенно возмутительным и вопиюще публичным: он столкнул свою неверную жену Кэтрин с крыши четырехэтажного особняка на Бикон-стрит прямо на головы людей, чинно двигавшихся вниз по холму Бикон-Хилл шествием по поводу Дня независимости. Даже брамины отставили свой костяной фарфор и решили, что если уж надо скормить туземцам кого-нибудь из высокородных собратьев, более удачного времени для этого не сыскать. Ланселот Гудзон-третий отсидел в Чарлстауне семь лет за непредумышленное убийство. Условия для него были не слишком тяжкими, но время все-таки тянулось долго, и скрашивали это время лишь книги, которые ему переправляли в тюрьму, с условием, что после его освобождения они в ней останутся. Джо прочел не меньше сотни томов из собрания Гудзона. Их легко было отличить, ибо в правом верхнем углу титульного листа тот мелко и малоразборчиво выводил: «Первоначально — собственность Ланселота Гудзона-третьего. Чтоб ты сдох». Джо читал Дюма, Диккенса и Твена. Он читал Мальтуса, Адама Смита, Маркса с Энгельсом, Макиавелли, «Записки федералиста»[18] и «Экономические софизмы» Бастиа.[19] Проглотив собрание Гудзона, он стал читать все, что попадало ему в руки, главным образом грошовые романы и вестерны, а также все газеты и журналы, которые дозволялись в тюрьме. Он стал своего рода специалистом, отлично умеющим догадываться, какие слова или фразы вымарала тюремная цензура.

Как-то раз, проглядывая номер «Бостон трэвелер», он наткнулся на статью о пожаре на автовокзале Восточной линии на Сент-Джеймс-авеню. Старая проводка начала искрить и подожгла рождественскую елку, установленную на станции. Вскоре запылало все здание. У Джо перехватило дыхание, когда он стал рассматривать фотографии с места катастрофы. В уголке одного из снимков виднелся шкафчик, где он прятал сбережения на всю оставшуюся жизнь, в том числе и шестьдесят две тысячи долларов с дельца в питсфилдском банке. Почерневший шкафчик лежал на боку, придавленный упавшей потолочной балкой.

Джо не знал, что хуже: ощущение, что он больше никогда не сможет дышать, или чувство, что его внутренности вот-вот запылают.

В статье утверждалось, что здание разрушено полностью. Ничего не удалось спасти. Джо в этом усомнился. Если у него будет возможность, когда-нибудь он разнюхает, кто из служащих Восточной автобусной линии рано ушел на пенсию и, по слухам, ведет роскошную жизнь за границей.

А до тех пор ему нужна будет какая-то работа.

Мазо ее предложил ему в конце зимы, в тот же день, когда сообщил Джо, что его апелляция продвигается весьма успешно.

— Скоро ты отсюда выйдешь, — поведал ему Мазо сквозь сетку.

— Позвольте спросить, насколько скоро? — поинтересовался Джо.

— К лету.

Джо улыбнулся:

— Правда?

Мазо кивнул:

— Но судьи обходятся недешево. Тебе придется отработать должок.

— Почему бы не считать, что мы в расчете, я ведь вас тогда не убил?

Мазо сощурился; в кашемировом пальто и шерстяном костюме с белой гвоздичкой в петлице и белой шелковой лентой на шляпе он выглядел весьма элегантно.

— По рукам. Кстати, наш общий друг мистер Уайт производит много шума в Тампе.

— В Тампе?

Мазо кивнул:

— У него там еще осталось несколько заведений. Я не могу их прибрать к рукам, потому что там есть доля ньюйоркцев, а они дали мне понять, что сейчас мне лучше с ними не связываться. Он возит ром с юга, по нашим же маршрутам, и с этим я тоже ничего поделать не могу. Но поскольку он залез на мою территорию и здесь, ребята из Нью-Йорка дали нам разрешение его выдавить.

— До какой степени выдавить? — уточнил Джо.

— Они позволили все, кроме убийства.

— Ладно. И что ты собираешься делать?

— Не я. Это будешь делать ты, Джо. Я хочу, чтобы ты перехватил там власть.

— Но Тампой заправляет Лу Ормино.

— Он решит, что ему больше не нужна эта головная боль.

— И когда он так решит?

— Минут за десять до того, как ты туда явишься.

Джо немного подумал.

— Значит, Тампа?

— Жаркое местечко.

— Мне плевать, жаркое или нет.

— В таком жарком ты еще никогда не бывал.

Джо пожал плечами: старик обожал преувеличивать.

— Мне понадобится там кто-то, кому я могу доверять, — проговорил Джо.

— Я знал, что ты так скажешь.

— Ну и?

Мазо кивнул:

— Все готово. Он там уже шесть месяцев.

— Где ты его нашел?

— В Монреале.

— Шесть месяцев? — произнес Джо. — И давно ты все это затеял?

— Еще с тех пор, как Лу Ормино начал утаивать от меня часть моей доли, а Альберт Уайт явился подобрать остальное. — Он наклонился вперед. — Если ты отправишься туда и сделаешь все как надо, до конца своих дней ты будешь жить как король, Джо.

— А если я возьму там управление на себя, мы станем равными партнерами?

— Нет, — ответил Мазо.

— Но с Лу Ормино вы равные.

— Сам увидишь, чем это вот-вот кончится.

Мазо воззрился на Джо сквозь решетку, и тот увидел его истинное лицо.

— Сколько же мне тогда причитается?

— Двадцать процентов.

— Двадцать пять, — сказал Джо.

— Отлично, — отозвался Мазо, чуть сверкнув глазами: Джо понял, что старик согласился бы отдавать ему и тридцать. — Но сначала заработай их.

Часть II

Айбор

1929–1933

Глава одиннадцатая

Лучшее в городе

Когда Мазо предложил, чтобы Джо возглавил его западнофлоридский филиал, он предупредил его, что места это жаркие. Но Джо все равно не был готов к волне зноя, которая встретила его, когда он вышел из поезда на платформу вокзала Тампы августовским утром 1929 года. На нем был летний клетчатый костюм, жилет к которому он оставил в чемодане, пиджак он снял и повесил на сгибе локтя, узел галстука ослабил, но, пока носильщик выносил его вещи, он покрылся потом, не успев даже докурить папиросы. Он снял шляпу, опасаясь, что в такую жару напомаженные волосы испачкают шелковую подкладку, но вскоре снова надел ее, чтобы защитить череп от раскаленных солнечных игл.

И дело было не только в солнце, которое белело высоко в небе, где не видно было ни единого облачка, словно их тут вообще не существовало: влажность здесь была как в джунглях.

Другие мужчины, сошедшие с поезда, тоже сняли пиджаки; некоторые стянули жилеты и галстуки, а также закатали рукава. Одни красовались в шляпах, другие предпочитали обмахиваться ими. Пассажирки были в бархатных шляпах с широкими полями, фетровых шляпках-клоше или чепцах с полями козырьком. Некоторые бедняжки предпочли еще более тяжелые материи и уборы. Иные щеголяли в креповых платьях и шелковых шарфах, но, судя по всему, те доставляли им мало радости: лица у них горели, аккуратно уложенные волосы растрепались, сбившиеся шиньоны некстати обнажали заднюю часть шеи.

Местных жителей легко было отличить: мужчины здесь носили скиммеры (широкополые соломенные шляпы с низкой тульей), рубашки с коротким рукавом и габардиновые брюки. Ботинки у них были двухцветные, как и у большинства мужчин в ту эпоху, но отличались большей яркостью, чем у пассажиров, сошедших с поезда. Если женщины здесь и носили головные уборы, то это были легкие соломенные шляпки. Они предпочитали очень простые платья и много белого цвета. Мимо Джо прошла женщина в слегка поношенной белой юбке и такой же блузке. Но, подумал Джо, господи помилуй, какое под ними тело, как оно движется под тонкой тканью! Джо подумалось: рай — это где сумерки и нега, где руки и ноги слегка прикрыты и текут, как вода.

Видимо, от жары реакция у него замедлилась, поскольку женщина успела заметить, что он на нее смотрит: раньше его никогда на этом не ловили. Но эта бронзово-смуглая женщина — мулатка, а может, даже и негритянка, он не мог сказать точно, — бойко сверкнула на него глазами и продолжала путь. Может, виновата была жара, а может, два года в тюрьме, но Джо не мог оторвать глаз от ее тела, двигавшегося под тонкой тканью. Ее бедра колыхались такими же лениво-томными движениями, как и ее задница, — настоящая музыка, в создании которой участвовали кости и мышцы ее спины. «Господи боже ты мой, — подумал он, — я слишком долго просидел за решеткой». Ее темные, похожие на проволоку волосы были собраны в пучок на затылке, но одинокий локон падал ей на шею. Она повернулась, чтобы пронзить Джо взглядом. Он опустил глаза, прежде чем этот взгляд достиг его. Он чувствовал себя девятилетним мальчишкой, которого застукали за дерганьем девчонок за косички на школьном дворе. А потом он удивился: «Чего мне стыдиться? Она же посмотрела в ответ, правда?»

Когда он снова поглядел в ту сторону, она уже затерялась в толпе на другом конце платформы. Он хотел сказать ей: тебе незачем меня бояться. Ты никогда не разобьешь мое сердце, а я не разобью твое. С этим покончено навсегда.

Эти два года Джо провел, привыкая к мысли, что Эмма мертва и что он никогда больше никого не полюбит. Возможно, когда-нибудь он и женится, но это будет расчетливый союз, который позволит ему подняться на более высокую ступень в его профессии, а кроме того, подарит ему наследников. Ему нравилось само звучание этого слова — наследники. У рабочего класса — сыновья. У преуспевающих людей — наследники. А пока он будет пользоваться шлюхами. Может быть, та женщина, которая бросила на него нескромный взгляд, как раз шлюха, играющая в невинность. Если так, он обязательно ее попробует. Прекрасная мулатка, отлично подходящая для принца преступного мира.

Когда носильщик поставил перед Джо его вещи, он заплатил ему банкнотами, которые успели стать такими же влажными, как и все остальное. Ему сказали, что на станции его встретят, но он и не подумал спросить, как его вычислят в толпе. Он произвел неспешный разворот на месте, высматривая мужчину, который выглядел бы достаточно сомнительной личностью, но вместо этого увидел, как та самая мулатка идет обратно по платформе в его сторону. Сбоку у нее выбилась еще одна прядь, и она смахнула ее со щеки свободной рукой. Другой рукой она держала под локоть парня-латиноса в скиммере, в желтовато-коричневых шелковых штанах с наглаженными острыми стрелками и в белой рубашке без ворота, застегнутой сверху донизу. В такую жару лицо мужчины оставалось сухим, как и его рубашка, даже верхняя ее часть, где пуговица впивалась ему в шею под кадыком. Он двигался, так же плавно покачиваясь, как и женщина.

Они миновали Джо, разговаривая по-испански, слова вылетали у них из уст быстро и легко, и женщина метнула на Джо самый быстрый из взглядов, такой быстрый, что он, может быть, просто вообразил его себе, хотя нет, вряд ли. Мужчина указал на что-то впереди них, проговорил что-то на своем стремительном испанском, и оба они фыркнули, и вот они уже прошли.

Он повернулся, чтобы еще раз попытаться высмотреть того, кто должен его здесь подобрать, — как вдруг кто-то проделал именно это: подхватил его и оторвал от платформы, словно он весит не больше мешка с грязным бельем. Он посмотрел вниз, на две мясистые ручищи, обхватившие его за талию, и вдохнул знакомый запах сырого лука и одеколона «Арабский шейх».

Его швырнули обратно на платформу и развернули. И он увидел своего старого друга — увидел впервые с того жуткого дня в Питсфилде.

— Дион, — произнес он.

Полнота Диона за это время превратилась в тучность. Он был облачен в палевый в белую полоску костюм на четырех пуговицах. Нежно-лиловая рубашка с ярко-белым воротничком над кроваво-красным галстуком с черными полосками. Черно-белые деловые ботинки типа «биржевик» зашнурованы над лодыжками. Если попросить полуослепшего старика указать, где тут на платформе гангстер, он непременно устремит дрожащий перст на Диона.

— Джозеф, — произнес он с напыщенной официозностью. Но тут его круглое лицо расплылось в улыбке, и он снова поднял Джо над землей, на сей раз обхватив спереди. Он обнял его так крепко, что Джо стал опасаться за свой позвоночник. — Сожалею насчет твоего отца, — шепнул Дион.

— Сожалею насчет твоего брата.

— Благодарю, — ответил Дион с непонятной жизнерадостностью. — И все ради консервированной ветчины. — Он опустил Джо на землю и улыбнулся. — Я бы ему купил свиней.

Они шли по платформе среди жары.

Дион отобрал у Джо один из чемоданов.

— Когда Левша Даунер отыскал меня в Монреале и сказал, что семейка Пескаторе желает нанять меня на работу, я подумал, что они меня дурят, уж прости. Но потом мне сказали, что ты сидел вместе со стариком, и я решил: «Если уж кто и может очаровать самого дьявола, так это мой бывший подельник». — Он хлопнул толстой ручищей по плечу Джо. — Роскошно, что мы опять вместе.

— Приятно оказаться на свежем воздухе, — заметил Джо.

— А в Чарлстауне?..

Джо кивнул:

— Сдается мне, так похуже, чем рассказывают. Но я сумел придумать, как там сносно устроиться.

— Я в тебе и не сомневался.

На стоянке для машин жара была еще нестерпимее. Она била от парковки, засыпанной толченым ракушечником, от машин, и Джо прикрыл глаза ладонью, но это не очень помогло.

— Вот черт, — сказал он Диону, — а ведь ты в костюме с жилетом.

— Тут есть один секрет, — заметил Дион, когда они добрались до «Мармона-34» и он опустил чемодан Джо на засыпанный ракушечником тротуар. — Когда будешь в универмаге, бери все рубашки твоего размера, какие увидишь. Я каждый день меняю их по три раза.

Джо покосился на его бледно-лиловую рубашку:

— И ты нашел четыре такого цвета?

— Целых восемь. — Он открыл заднюю дверцу машины и положил багаж Джо внутрь. — Тут всего несколько кварталов, можно пешком дойти, но в такую жарищу…

Джо потянулся к пассажирской дверце, но Дион его опередил. Джо воззрился на него:

— Ты что, издеваешься?

— Теперь я работаю на тебя, — пояснил Дион. — Теперь Джо Коглин — мой босс.

— Да брось ты.

Джо покачал головой, удивляясь нелепости такого положения вещей, и забрался внутрь.

Когда они отъехали от станционной парковки, Дион сказал:

— Пошарь под сиденьем — найдешь дружка.

Джо нашарил там автоматический «Сэвидж-32». Рукоятка типа «голова индейца», ствол — три с половиной дюйма. Джо убрал пистолет в правый карман брюк и сказал Диону, что ему понадобится для него кобура. Он ощутил легкое раздражение оттого, что Дион не позаботился и о кобуре.

— Хочешь мою? — спросил Дион.

— Нет, — ответил Джо. — Обойдусь.

— Я могу тебе отдать свою.

— Нет, — произнес Джо, думая, что ему предстоит еще привыкнуть к положению босса. — Скоро мне понадобится кобура, вот и все.

— К вечеру будет, — пообещал Дион. — Не позже. Клянусь.

Дорожное движение здесь было такое же неспешное, как и все остальное. Наконец Дион въехал в Айбор-Сити. Небо тут утрачивало свою слепящую белизну и перенимало бронзовый отлив у фабричных дымов. В этих краях все выросло на сигарах, объяснил Дион. Он указал на кирпичные строения с их высокими трубами и на сооружения поменьше, иные из них — сущие лачуги с передними и задними дверями нараспашку, такие строят для железнодорожных рабочих. Сгорбившись над столами, там сидели работники, скручивающие сигары.

Дион так и сыпал названиями — «эль релх» и «куэста-рей», «бустильо», «селестино вега», «эль параисо», «ла пилья», «ла троча», «эль наранхаль», «перфекто гарсия». Он рассказал Джо, что самая почетная должность на любой табачной фабрике — это должность чтеца, то есть человека, который сидит в кресле посреди цеха и вслух читает великие романы, пока рабочие трудятся. Он объяснил, что изготовитель сигар называется tabaquero, маленькие фабрики — chinchals («конские каштаны»), а еда, запах которой он может уловить сквозь вонючий дым, — это, скорее всего, bolos или empanadas.[20]

— Ну ты даешь! — Джо присвистнул. — Болтаешь по-ихнему, точно испанский король.

— Тут приходится, — пояснил Дион. — И на итальянском тоже. Так что освежи в памяти свои знания.

— Ты говоришь по-итальянски, мой брат тоже говорил, а мне вот никогда не удавалось научиться.

— Надеюсь, ты так же быстро схватываешь, как раньше. Мы ведем дела здесь, в Айборе, потому что весь прочий город не обращает на нас внимания. Для них мы просто грязные латиносы и грязные итальяшки, если только мы не устраиваем тарарам или если их рабочие на сигарных фабриках не устраивают забастовку, как уже бывало: тогда хозяевам приходится вызывать полицию и своих громил. Так что нам позволяют делать то, что мы делаем.

Дион повернул на Седьмую авеню, видимо главную здешнюю улицу: народ так и бурлил на дощатых тротуарах возле двухэтажных зданий с широкими балконами, с решетками-трельяжами из кованого железа и кирпичными либо оштукатуренными фасадами, которые напомнили Джо о выходных, которые он пару лет назад провел в Новом Орлеане. Посреди улицы шли рельсы, и Джо за несколько кварталов увидел приближающийся трамвай, его передний конец то исчезал в мутных волнах жара, то вновь появлялся.

— Может, ты решишь, что мы все тут отлично уживаемся, — продолжал Дион, — но это не всегда удается. Итальянцы и кубинцы держатся особняком. Но черные кубинцы ненавидят белых кубинцев, а белые кубинцы поглядывают на кубинцев-негров так, словно те самое распоследнее дерьмо, при этом те и другие смотрят свысока на остальных. Все кубинцы терпеть не могут испанцев. А испанцы думают, что кубинцы — наглые негритосы, забывшие свое место с тех пор, как Соединенные Штаты Сам Знаешь Чего освободили их от рабства в далеком девяносто восьмом. Причем кубинцы вместе с испанцами презирают пуэрториканцев, а доминиканцев все и в грош не ставят. Итальянцы будут тебя уважать, только если ты приплыл с самого Сапога, а americanos думают, что кому-то есть дело до того, что они думают.

— Ты что, и в самом деле нас зовешь «американос»?

— Я итальянец, — произнес Дион, поворачивая налево. Они поехали еще по одной широкой улице, только эта не была замощена. — И здесь я этим горжусь.

Джо увидел голубизну залива, и корабли в порту, и высоченные краны. Пахло солью, нефтяными пятнами, отливом.

— Порт Тампа, — провозгласил Дион, делая указующий жест рукой.

Они ехали по краснокирпичным улицам, где перед ними сновали автокары, изрыгавшие дизельные выхлопы, где краны поднимали двухтонные плиты высоко над их головами и тени сетей бежали по ветровому стеклу. Послышался паровой свисток.

Дион остановил машину возле грузового пирса, и они вышли, глядя, как люди внизу разнимают кипу джутовых мешков с надписью «Escuinita, Guatemala». По запаху Джо определил, что в одних мешках кофе, а в других — шоколад. Полдюжины мужчин разгрузили их почти мгновенно, кран мотнул сетью, опустевшая погрузочная плита снова пошла вверх, и люди, спустившиеся в трюм пирса, исчезли за дверцей внизу.

Дион подвел Джо к лестнице и спустился.

— Куда мы идем?

— Увидишь.

На дне трюма те уже закрыли за собой дверцу. Они с Дионом стояли на грязном полу, который пах всем, что выгружают под солнце Тампы: бананами, и ананасами, и зерном. Растительным маслом, картофелем, бензином, уксусом. Порохом. Гнилыми фруктами и свежим кофе, зерна которого хрустели под ногами. Дион положил ладонь на цементную стенку напротив лестницы, сдвинул руку вправо, и стена отодвинулась вместе с ней — просто вышла из щели, которую Джо не разглядел даже в двух футах. За стеной обнаружилась дверь. Дион дважды постучал, подождал, шевеля губами в такт счету. Потом стукнул еще четыре раза. Голос с той стороны спросил:

— Кто там?

— Камин, — отозвался Дион, и дверца отворилась.

Перед ними открылся узенький коридор, где стоял тощий человек, одетый в рубашку, которая, по-видимому, когда-то была белой. Он был в коричневых джинсах, в шейном платке и в ковбойской шляпе. Из-за пояса у него торчал шестизарядный пистолет. Ковбой кивнул Диону, пропустил их и толчком поставил стенку на место.

В узком коридоре толстый Дион, шедший впереди, задевал плечами за стены. С трубы над их головами свисали тусклые голые лампочки, по одной через каждые двадцать футов. Половина из них не горела. Джо был почти уверен, что различает дверь в дальнем конце коридора. Он прикинул, что до нее ярдов пятьсот, и решил, что дверь ему померещилась. Они упорно шагали по грязи, с потолка капала вода, лужицами скапливаясь на полу, и Дион поведал ему, что эти туннели часто затапливает и по утрам здесь то и дело находят мертвых пьяниц — последних ночных гуляк, которые решили вздремнуть в неподходящем месте.

— Что, правда? — не поверил Джо.

— Ага. И знаешь, что еще хуже? Иногда до них успевают добраться крысы.

Джо стал озираться:

— Черт подери, я за весь месяц, пожалуй, не слыхал ничего мерзее.

Дион пожал плечами, он все шел и шел, а Джо оглядывал стены и коридор впереди. Никаких крыс. Пока.

— Те деньги из банка в Питсфилде, — произнес Дион на ходу.

— Они в безопасности, — ответил Джо.

Сверху доносилось постукиванье трамвайных колес и неспешное тяжелое цоканье — видимо, лошадиных копыт.

— В безопасности — где? — Дион обернулся на него через плечо.

— Откуда они узнали? — спросил Джо.

Над их головами прогудело несколько клаксонов, взревел двигатель машины.

— Что узнали? — произнес Дион, и Джо заметил, что тот начинает лысеть: его темные волосы, по-прежнему густые по бокам, поредели на макушке.

— Где устроить на нас засаду.

Дион снова покосился на него:

— Устроили — и все.

— Так не могло быть. Мы не одну неделю пасли это место. Копы никогда там не появлялись, им было просто незачем. Там нечего защищать и некому служить.[21]

Дион кивнул своей крупной головой:

— Ну, я-то им ничего не говорил.

— Я тоже, — отозвался Джо.

В конце туннеля в самом деле появилась дверь — из матовой стали, с железным засовом, какие запираются на ключ. Уличные шумы сменились далеким позвякиваньем столовых приборов, постукиваньем тарелок, которые собирают в стопку, и шагами официантов, торопливо снующих туда-сюда. Джо вынул из кармана отцовские часы и откинул крышку: ровно полдень.

Дион извлек порядочных размеров связку ключей откуда-то из своих широких штанов. Отпер замки на двери, снял металлические полосы, отомкнул засов. Снял ключ со связки и протянул его Джо:

— Вот, держи. Он тебе пригодится, поверь.

Джо спрятал ключ в карман. И спросил:

— А чье это место, кто хозяин?

— Раньше был Ормино.

— Был?

— Ты что, сегодня газет не читал?

Джо покачал головой.

— Вчера ночью в Ормино проделали несколько дырок.

Дион открыл дверь, и они вскарабкались по лесенке еще к одной дверце, которая оказалась незапертой. Отворив и ее, они вошли в огромное промозглое помещение с цементным полом и цементными стенами. Вдоль стен тянулись столы, а на столах высилось то, что Джо и ожидал тут увидеть: бродильные чаны и экстракторы, реторты и бунзеновские горелки, лабораторные стаканы, баки, приспособления для деления фракций.

— Лучшее, что можно купить за деньги, — похвастался Дион, указывая на термометры, укрепленные на стенах и соединенные с перегонными кубами резиновыми трубками. — Хочешь легкий ром — отгоняй фракцию от ста шестидесяти восьми до ста восьмидесяти шести по Фаренгейту. Очень важно, чтобы люди, ну, не погибали, когда они пьют твой самогон. Эти штучки никогда не делают ошибок, они…

— Я знаю, как делается ром, — объявил Джо. — Назови мне любое зелье, Ди, и после двух лет в тюрьме я смогу его выгнать. Я даже из твоих долбаных башмаков смогу выдоить спирт. Но я тут не вижу двух довольно важных вещей для производства рома.

— Да? — произнес Дион. — И каких?

— Черной патоки и рабочих.

— Совсем позабыл тебе сказать, — отозвался Дион. — С этим у нас проблемы.

Они прошли через пустой бутлегерский бар и упомянутый «Камин», для чего пришлось открыть еще одну дверь, и очутились на кухне итальянского ресторана, располагавшегося на Ист-Палм-авеню. Из кухни они попали в зал, где отыскали столик поближе к улице и к высокому черному вентилятору — такому тяжелому на вид, что казалось, понадобится три человека вместе с волом, чтобы вертеть его лопасти.

— У нашего посредника кончается сырье. — Дион развернул салфетку, заткнул ее за ворот, разгладил поверх галстука.

— Я и сам вижу, — отозвался Джо. — Почему так?

— Как я слыхал, в последнее время его посудины стали тонуть.

— А кто у нас посредник, я забыл.

— Некто Гэри Эль Смит.

— Эльсмит?

— Нет, — поправил Дион. — Гэри Л. Смит. Он настаивает, чтобы его называли так.

— Почему?

— У южан свои причуды.

— У южан или просто у наглых уродов?

— Может, тут и то и другое.

Официант принес два меню, и Дион заказал им два лимонада, заверив Джо, что тот в жизни не пробовал ничего вкуснее.

— Зачем нам вообще посредник? — осведомился Джо. — Почему мы не ведем дела напрямую с поставщиком?

— Ну, поставщиков-то полно. И все они кубинцы. Смит занимается кубинцами, так что нам не приходится делать это самим. А еще он имеет дело с южанами.

— С контрабандистами.

Дион кивнул; официант принес им лимонад.

— Ну да, парни с пушками, орудуют отсюда и до самой Виргинии. Перевозят товар через Флориду и дальше, вверх по побережью.

— Но вы потеряли много этого товара.

— Ага.

— Сколько еще лодок должно потонуть и сколько грузовиков должны ограбить, прежде чем окажется, что это не просто невезение?

— Ага, — снова произнес Дион, видимо, потому, что не мог придумать другого ответа.

Джо глотнул лимонада. Вряд ли это лучший из всех, какие он пробовал, а если и так, это же всего-навсего лимонад. Не слишком возбуждающий напиток.

— Ты сделал то, что я тебе предложил в письме? — спросил он.

Дион кивнул:

— Все исполнил, до последней запятой.

— И много оказалось там, где я думал?

— Порядочный процент.

Джо стал проглядывать меню в поисках знакомых названий.

— Попробуй оссо буко,[22] — предложил Дион. — Лучшее в городе.

— У тебя все «лучшее в городе», — парировал Джо. — От лимонада до термометров.

Пожав плечами, Дион раскрыл собственное меню:

— У меня просто утонченный вкус.

— Хватит, — произнес Джо. Он закрыл меню и поймал взгляд официанта. — Поедим и заглянем к Гэри Л. Смиту.

Дион изучал меню.

— С большим удовольствием, — изрек он.

На столике в приемной кабинета Гэри Л. Смита лежал утренний выпуск газеты «Тампа трибьюн». Труп Лу Ормино в автомобиле с разбитыми стеклами и кровью на сиденьях. Заголовок гласил:

РАСПРАВА С ИЗВЕСТНЫМ ПРЕСТУПНЫМ АВТОРИТЕТОМ.

— Ты его хорошо знал?

— Ага, — кивнул Дион.

— Он тебе нравился?

Дион пожал плечами:

— Он был не из самых поганых. На паре наших встреч стриг себе ногти на ногах, зато на прошлое Рождество подарил мне гуся.

— Живого?

Дион кивнул:

— Пока я не принес его домой.

— А почему Мазо хотел его убрать?

— Он тебе не говорил?

Джо покачал головой.

Дион пожал плечами:

— Ну и мне он тоже не сказал.

С минуту Джо ничего не делал, просто слушал, как тикают настенные часы и как секретарша Гэри Л. Смита листает жесткие страницы «Фотоплея». Звали секретаршу мисс Роу, ее черные волосы были подстрижены под мальчика, но с холодной завивкой. На ней была серебристая блузка с короткими рукавами и черный шелковый галстук. Она едва шевелилась в своем кресле, просто чуть-чуть поёрзывала, и от этих движений Джо свернул газету и стал ею обмахиваться.

Боже праведный, подумал он, неужто мне надо с кем-то переспать?

Он снова подался вперед:

— А семья у него есть?

— У кого?

— Понятно у кого.

— У Лу? Ага, была. — Дион нахмурился. — А чего ты спрашиваешь?

— Просто интересуюсь.

— Он и перед ними наверняка стриг ногти на ногах. Они будут только рады, что больше не придется их заметать на совок.

На столе у секретарши зажужжал селектор, и тоненький голос произнес: «Мисс Роу, пускай мальчики войдут».

Джо с Дионом встали.

— Мальчики, — произнес Дион.

— Мальчики, — повторил Джо, выпростал манжеты и пригладил волосы.

У Гэри Л. Смита были крошечные зубы, формой напоминавшие кукурузные зерна и имевшие почти такой же цвет. Когда они вошли в его кабинет и мисс Роу закрыла за ними дверь, он улыбнулся, но не встал, и в эту улыбку он тоже вложил не очень много. Мощные жалюзи позади его рабочего места почти не пропускали дневного света, но какая-то его часть все-таки просачивалась внутрь, и комната светилась желтоватым, как стакан бурбона. Смит вырядился под джентльмена-южанина: белый костюм, белая рубашка, узкий черный галстук. Он смотрел, как они садятся, с несколько смущенным выражением, в котором Джо почуял страх.

— Итак, вы новая находка Мазо. — Смит двинул к ним по столу ящичек с сигарами. — Угощайтесь. Лучшие сигары в городе.

Дион хмыкнул.

Джо отмахнулся от ящичка, но Дион охотно взял четыре сигары, сунув три в карман и откусив кончик у четвертой. Он выплюнул его в кулак и положил на край стола.

— Итак, чему обязан? — осведомился хозяин кабинета.

— Меня попросили приглядеть за делами Лу Ормино.

— Но это ненадолго, — заметил Смит, зажигая собственную сигару.

— Что ненадолго?

— Ваша замена Лу. Я говорю об этом лишь потому, что здешние предпочитают вести дела с теми, кого они знают, а вас никто не знает. Прошу не обижаться.

— И кого из организации вы предложили бы на это место?

Смит немного подумал.

— Рикки Поццетту.

Дион чуть склонил голову набок:

— Поццетта и пса до водяной колонки не доведет.

— Тогда — Делмора Ситса.

— Еще один идиот.

— Ну, тогда я сам мог бы этим заняться.

— Неплохая мысль, — одобрил Джо.

Гэри Л. Смит развел руками:

— Но только если вы считаете, что я подхожу для этой работы.

— Такое возможно. Но сначала нам надо узнать, почему перехватили три последних транспорта с товаром.

— Вы о тех, что шли на север?

Джо кивнул.

— Не повезло, — ответил тот. — Больше ничего не приходит в голову. Такое случается.

— А почему вы не изменили маршруты?

Смит вынул ручку и нацарапал что-то на листке бумаги:

— Отличная идея… мистер Коглин, не так ли?

Джо кивнул.

— Великолепная идея, — сказал Смит. — Я обязательно над ней поразмыслю.

Джо какое-то время рассматривал его, наблюдал, как тот курит в рассеянном свете, сочащемся сквозь жалюзи и растекающемся над его макушкой, и наконец вид у Смита сделался еще более смущенным.

— Почему суда ходили так бессистемно?

— О, — непринужденно отозвался Смит, — это же кубинцы. Мы это не контролируем.

— Два месяца назад, — произнес Дион, — вы получали по четырнадцать партий товара в неделю. Три недели назад — по пять. А за последнюю неделю не пришло ни одной.

— Это вам не производство бетона, — возразил Гэри Л. Смит. — Там добавляешь воду к смеси, один к трем, и всякий раз получаешь одну и ту же густоту. А тут разные поставщики, у них разный график, и у них есть свой поставщик сахара, а вдруг он забастует? Или заболеет парень, который гоняет лодку.

— Тогда обратитесь к другому поставщику, — предложил Джо.

— Это не так просто.

— Почему?

С усталым видом, словно его попросили разъяснить кошке устройство аэроплана, Смит ответил:

— Потому что все они платят дань одной и той же группе.

Джо вынул из кармана небольшую записную книжку и быстро пролистал ее.

— Видимо, вы о семействе Суарес? — поинтересовался он.

Смит глянул на книжку:

— Да-да. Им принадлежит «Тропикале» на Седьмой.

— Значит, они единственные поставщики.

— Нет, я же сказал.

— Что вы сказали? — Джо прищурился, не отводя от него взгляда.

— Они действительно снабжают нас частью товара, но есть и много других. К примеру, один тип, с которым я веду дела, некий Эрнесто, старикашка с деревянной рукой. Можете поверить? Он…

— Если все остальные поставщики завязаны на одного поставщика, то он и есть единственный. Думаю, он устанавливает цены, а все прочие под него подлаживаются?

Смит раздраженно вздохнул:

— Видимо, так.

— Видимо?

— Тут все не так просто.

— Почему же?

Джо ждал. Дион ждал. Смит снова запалил сигару.

— Есть другие поставщики, — произнес он. — У них есть лодки, у них есть…

— Они — субподрядчики, — отозвался Джо. — Вот и все. А я хочу иметь дело с главным подрядчиком. Нам надо встретиться с Суаресами. И как можно скорее.

— Нет, — сказал Смит.

— Нет?

— Мистер Коглин, вы просто не понимаете, как ведутся дела в Айборе. С Эстебаном Суаресом и его сестрой общаюсь я. Со всеми посредниками общаюсь я.

Джо толкнул телефон, стоящий на столе, поближе к локтю Смита:

— Звоните им.

— Вы меня не слушаете, мистер Коглин.

— Нет, слушаю, — негромко произнес Джо. — Снимите трубку, позвоните Суаресам и скажите им, что мы с моим помощником сегодня вечером будем ужинать в «Тропикале» и что мы были бы им очень признательны за лучший столик в заведении, а также за несколько минут, которые они уделят нам, когда мы закончим трапезу.

Смит возразил:

— Но почему бы вам не подождать два дня, чтобы изучить здешние обычаи? А тогда, поверьте, вы мне еще спасибо скажете, что я не позвонил им. И мы встретимся с ними вместе. Обещаю вам.

Джо полез в карман, достал несколько мелких монеток и положил их на стол. За ними последовали папиросы, отцовские часы и «тридцать второй», который он уложил на пресс-папье, дулом к Смиту. Он вытряс из пачки «Мюрад» папиросу, не сводя глаз со Смита, который поднял трубку с рычагов и попросил соединить его с городским коммутатором.

Джо курил, пока Смит говорил в трубку по-испански, Дион кое-что из этого перевел. Потом Смит разъединился.

— Он заказал нам столик на девять часов, — сообщил Дион.

— Я заказал вам столик на девять часов, — сообщил Смит.

— Спасибо. — Джо положил лодыжку одной ноги на колено другой. — Эти Суаресы — семейная фирма, брат и сестра, верно?

Смит кивнул:

— Да. Эстебан и Ивелия Суарес.

— А теперь вот что, Гэри. — Джо оторвал нитку, торчащую из носка. — Вы работаете непосредственно на Альберта Уайта? — Он покачал ниткой в воздухе и бросил ее на ковер Гэри Л. Смита. — Или имеется еще какое-то промежуточное звено, о котором нам следует знать?

— Что?

— Мы пометили ваши бутылки, Смит.

— Что-что вы сделали?

— Вы делали напиток, а мы его помечали, — объяснил Дион. — Пару месяцев назад. Точечки в правом верхнем углу этикетки.

Гэри улыбнулся Джо, словно никогда не слыхивал ничего подобного.

— И все эти транспорты с товаром, которые не дошли до цели, — проговорил Джо, — почти каждая бутылка из них оказывалась в одном из подпольных баров Альберта Уайта. — Он щелчком стряхнул пепел на стол. — Можете объяснить?

— Я не понимаю.

— Как-как? — Джо поставил ногу на пол.

— Нет, я хочу сказать — я не… Что?

Джо потянулся к пистолету:

— Уверен, что понимаете.

Гэри улыбнулся. Перестал улыбаться. Снова улыбнулся.

— Нет, я не понимаю. Постойте. Постойте.

— Вы навели Альберта Уайта на наши северо-восточные поставки.

Джо выщелкнул обойму «тридцать второго» себе в ладонь. Ощупал большим пальцем верхний патрон.

— Постойте, — повторил Гэри.

Джо заглянул в ствол. Сказал Диону:

— Там в патроннике остался еще один.

— Всегда надо один оставлять. На всякий случай.

— На случай чего?

Джо выбросил патрон из патронника и поймал его на лету. Положил на стол, острым концом к Гэри Л. Смиту.

— Ну не знаю, — ответил Дион. — На случай всякого непредвиденного.

Джо вставил обойму в рукоятку. Дослал патрон в патронник и опустил пистолет на колено.

— По пути обратно попрошу Диона проехать мимо вашего дома, — произнес он. — У вас славный дом. Дион говорил, что район называется Гайд-парк. Это верно?

— Да, так и называется.

— Забавно.

— Почему?

— У нас в Бостоне есть свой Гайд-парк.

— Ах, вот что забавно.

— Ну, вообще-то, не так уж забавно. Просто любопытно.

— Да.

— Стены оштукатуренные?

— Простите?

— Есть такая вещь — штукатурка. Они оштукатуренные?

— Каркас деревянный, но сверху штукатурка, да.

— Вот оно что. Значит, я ошибся.

— Нет, вы не ошиблись.

— Вы сказали — деревянные.

— Каркас из дерева, но снаружи штукатурка. Так что это оштукатуренный дом, все так и есть.

— Вам он нравится?

— А?

— Этот ваш оштукатуренный дом из дерева — он вам нравится?

— Он для меня великоват, мои дети уже…

— Что?

— Выросли. И разъехались.

Джо почесал затылок стволом «тридцать второго»:

— Пора и вам собирать вещички.

— Я не…

— Или кого-нибудь нанять, чтобы вам их собрали. — Он показал бровями на телефон. — Багаж могут отправить в любое место, куда вы переберетесь.

Смит пытался вернуть то, что исчезло из его кабинета четверть часа назад: иллюзию того, что он управляет ситуацией.

— Переберусь? Но я никуда не уезжаю.

Джо встал и сунул руку в карман пиджака:

— Ты ее трахаешь?

— Что? Кого?

Джо ткнул большим пальцем в сторону двери за своей спиной:

— Эту мисс Роу.

— Что? — произнес Смит.

Джо глянул на Диона:

— Он ее трахает.

Дион встал.

— Никаких сомнений.

Джо вытащил из кармана пиджака два билета на поезд:

— Она просто настоящее произведение искусства, эта девочка. Уснуть, пока ты на ней, — это как Бога узреть, наверняка. И после — никаких неприятностей. С гарантией. — Он положил билеты на стол, разделявший их. — В общем, мне плевать, кого ты с собой возьмешь — жену, мисс Роу, обеих или ни ту ни другую. Но сегодня же вечером ты сядешь на одиннадцатичасовой «Сиборд». Сегодня же вечером, Гэри.

Тот рассмеялся. Коротеньким смешком.

— Я не думаю, что вы понима… — начал он.

Джо отвесил Гэри Л. Смиту пощечину, и тот вылетел из кресла и стукнулся головой о батарею.

Они ждали, пока он не поднимется с пола. Он поправил кресло. Сел в него. В лице у него уже не было ни кровинки. Впрочем, капли крови все-таки забрызгали ему щеку и губу. Дион бросил ему в грудь носовой платок.

— Либо ты сядешь на этот поезд, Гэри, — Джо поднял со стола пулю, — либо ляжешь под него.

По пути к машине Дион спросил:

— Ты что, серьезно?

— Да.

Джо снова чувствовал раздражение, не очень понятно отчего. Время от времени на него накатывала мрачность, вот и все. Ему хотелось бы думать, что эти неожиданные приступы дурного настроения появились у него только в тюрьме, но на самом-то деле они с ним случались всегда, сколько он себя помнил. Иногда совсем без причины и без предупреждения. Но сейчас — видимо, потому, что Смит упомянул о своих детях, а Джо не желал думать о том, что у человека, которого он только что унизил, имеется еще какая-то жизнь помимо работы.

— Значит, если он не сядет на этот поезд, ты готов его убить?

А может, это просто оттого, что сам он — мрачный тип, подверженный приступам мрачности.

— Нет. — Джо помедлил у машины. — Его уберут те, кто на нас работает. — Он глянул на Диона. — Я тебе кто — паршивый батрак в поле?

Дион распахнул ему дверцу, и Джо залез внутрь.

Глава двенадцатая

Музыка и оружие

Джо просил Мазо устроить его в гостинице. На первых порах ему не хотелось думать ни о чем, кроме дела, — ни о том, где ему достать еды для ближайшей трапезы, ни о том, как ему будут стирать постельное белье и одежду, ни о том, сколько еще намерен пробыть в уборной тот парень, который стоял перед ним в очереди. Мазо обещал устроить его в отель «Тампа-Бэй», Джо вполне понравилось это название, хотя звучало оно, на его вкус, чересчур обыденно. Он вообразил себе заурядное место с приличными кроватями, плоскими подушками и невыразительной, но сносной едой.

Вместо этого Дион подвез его к настоящему дворцу с видом на озеро. Когда Джо произнес эту мысль вслух, Дион заметил:

— Тут его так и называют — Дворец Планта.

Это здание некогда возвел Генри Плант,[23] как построил он и почти всю Флориду — в надежде заманить сюда торговцев недвижимостью, которые действительно в эти два десятилетия стекались сюда в огромных количествах.

Прежде чем Дион остановился у парадного входа, дорогу им пересек поезд. Не какой-нибудь детский (хотя, Джо был уверен, такие здесь тоже имеются), а настоящий трансконтинентальный состав, растянувшийся на четверть мили. Джо и Дион сидели в машине, совсем чуть-чуть не доехав до стоянки, и смотрели, как поезд извергает из своего чрева богатых мужчин, богатых женщин и их богатых детей. Пока они ждали, Джо насчитал в этом здании больше сотни окон. Над стенами из красного кирпича виднелись мансарды: Джо решил, что там располагаются номера люкс. Шесть башенок вздымались еще выше мансард, указуя в ярко-белое небо: просто какой-то русский зимний дворец посреди осушенных флоридских болот.

Шикарная пара в ослепительно-белой одежде спустилась из вагона. Следом прошли их три няньки и трое шикарных детей. По пятам поспешали два негра-носильщика, толкая тележки, заваленные грудами пароходных кофров.

— Давай-ка вернемся, — произнес Джо.

— Что? — переспросил Дион. — Мы можем здесь и припарковаться, а твои чемоданы отнести пешком. Сначала бери…

— Мы вернемся. — Джо наблюдал, как пара шествует внутрь, словно эти люди выросли во дворцах вдвое большего размера. — Не желаю стоять в очереди.

Казалось, Дион хочет еще что-то сказать на эту тему, но он лишь негромко вздохнул, и они поехали по этой же улице обратно, прокатили по маленьким деревянным мостикам. Пожилая пара восседала в коляске, которую толкал рикша — коротышка-латинос в белой рубахе с длинными рукавами и в белых штанах. Небольшие деревянные указатели сообщали, где находятся залы для шаффлборда,[24] охотничий заказник, прокат каноэ, теннисные корты и ипподром. Они проехали мимо поля для гольфа, слишком зеленого для такой жары. Большинство людей, встречавшихся им, ходили в белом и с зонтиками-парасолями, даже мужчины. Их резкий смех в здешнем воздухе звучал глуховато.

Они с Дионом проехали по Лафайет-стрит и очутились в деловом центре города. Дион рассказал Джо, что Суаресы то и дело катаются на Кубу и обратно, что про них мало кто знает какие-то подробности. Ивелия, по слухам, была замужем за человеком, который умер во время бунта на сахарном заводе в двенадцатом году. Ходили также слухи, что этот брак служил лишь прикрытием для ее лесбийских наклонностей.

— А Эстебан, — продолжал Дион, — владеет массой всяких компаний, и здесь и там, на Кубе. Он молодой, сильно моложе сестры. Но смышленый. У его отца был бизнес с самим Айбором, когда Айбор…

— Погоди, — прервал его Джо, — что же, этот город назвали в честь какого-то типа?

— Ага, — ответил Дион. — Висенте Айбор. Он был по сигарной части.

— Ну и ну! — восхитился Джо. — Вот это, я понимаю, власть. — Он посмотрел в окно и увидел на востоке Айбор-Сити, вполне славный с такого расстояния. Тот снова напомнил Джо сильно уменьшенную копию Нового Орлеана.

— Ну не знаю, — проговорил Дион. — Коглин-Сити? — Он покачал головой. — Не звучит.

— Верно, — согласился Джо. — А округ Коглин?

Дион фыркнул:

— А знаешь, не так плохо.

— Да просто хорошо, а?

— А страна Коглинляндия — как тебе? Нет, подожди. Коглинский континент. Коглика.

Джо рассмеялся, Дион заржал и шлепнул ладонью по рулю, и Джо вдруг с удивлением осознал, как же он соскучился по своему другу и как же он огорчится, если к концу этой недели ему придется велеть этого друга убить.

Дион провез его по Джефферсон-стрит в сторону правительственных и судебных зданий. Они влились в автомобильные потоки, и жара снова добралась до их машины.

— Что у нас дальше в повестке дня? — спросил Джо.

— Хочешь героина? Морфия? Кокаина?

Джо покачал головой:

— Считай, что у меня пост.

— Ну, если вдруг решишь подзарядиться, то здесь как раз подходящее местечко, попрыгунчик. Тампа, штат Флорида: центр нелегальной наркоторговли американского Юга.

— А Торговая палата знает?

— Знает и очень переживает. В общем, я про это заговорил, потому что…

— Ух, ты начинаешь рассуждать логически, — поразился Джо.

— Иногда и со мной случается.

— Заклинаю вас, продолжайте, сэр.

— Есть такой Артуро Торрес, один из ребят Эстебана. На прошлой неделе его упекли за кокаин. Обычно-то его в таких случаях выпускают уже через полчаса, но тут рядом вертелись федералы. Парни из Службы внутренних доходов нагрянули сюда в начале этого лета вместе со сворой судейских, и дело запахло керосином. Артуро собираются выслать.

— А нам-то какое дело?

— У Эстебана он лучше всех варит зелье. Если в Айборе или рядом тебе попадется бутылка рома с Торресовыми инициалами на пробке, эта бутылочка тебе обойдется вдвое дороже обычной.

— И когда его высылают?

— В ближайшие два часа.

Джо надвинул шляпу на лицо и сгорбился на сиденье. На него вдруг навалилась усталость — от долгой езды в вагоне, от жары, от мыслей, от головокружительного мельтешения белых богачей в их богатых белых нарядах.

— Разбуди, когда мы приедем, — сказал он.

После встречи с судьей они вышли из здания суда и отправились нанести визит вежливости Ирвингу Фиггису, главе Тампинского управления полиции.

Управление располагалось на углу Флорида-авеню и Джексон-стрит. Джо уже достаточно ориентировался здесь и сообразил, что ему придется каждый день миновать это здание по пути от гостиницы на работу в Айбор. Копы в этом смысле как классные надзирательницы: не дают забыть, что они за тобой приглядывают.

— Он просил тебя прийти к нему, — объяснил Дион, когда они поднимались по ступенькам управления, — чтобы ему не пришлось являться за тобой самому.

— Какой он?

— Легавый, — ответил Дион, — а значит, скотина. Во всем остальном — нормальный мужик.

Кабинет Фиггиса был уставлен фотографиями его жены, сына и дочери, рыжеволосых и необыкновенно привлекательных. У детей была такая безупречная кожа, словно за ней ухаживали ангелы. Полицейский начальник пожал Джо руку, пристально посмотрел ему в глаза и предложил сесть. Ирвинг Фиггис не отличался выдающимся ростом или мощным телосложением. Он был изящным, невысоким, с очень коротко остриженными седыми волосами. Он производил впечатление человека, который поступает по справедливости, пока с ним поступают так же, но способен хорошенько прижать того, кто вздумает его дурачить.

— Я не стану оскорблять вас расспросами о природе вашего бизнеса, — изрек он, — чтобы вам не пришлось оскорблять меня ложью. Договорились?

Джо кивнул.

— Это правда, что вы сын капитана полиции?

Джо кивнул:

— Да, сэр.

— Значит, вы понимаете.

— Что именно, сэр?

— Что вот это, — он повел рукой, охватывая пространство между собой и Джо, — то, как мы живем. А все остальное, — он указал на фотографии, — то, почему мы живем.

Джо кивнул:

— И вместе им не сойтись.[25]

Фиггис улыбнулся:

— Да, я слышал, что вы образованный парень. — Он покосился на Диона. — В вашем ремесле таких немного.

— Да и в вашем, — заметил Дион.

Фиггис улыбнулся и слегка наклонил голову. Доброжелательно глядя на Джо, сообщил:

— Перед тем как сюда перебраться, я служил в армии, а потом — начальником полицейского участка. За свою жизнь я убил семь человек, — добавил он без тени гордости.

Семь, подумал Джо. Бог ты мой!

Взгляд Фиггиса оставался безмятежным и добродушным.

— Я убил их, потому что это была моя работа. Радости мне это никакой не доставило, к тому же, честно вам сказать, их лица меня частенько преследуют по ночам. Но если бы завтра мне пришлось убить восьмого, чтобы защитить наш город и послужить ему, я бы сделал это, мистер. Твердой рукой, не моргнув глазом. Вы меня слушаете?

— Слушаю, — ответил Джо.

Фиггис встал рядом с картой города, висящей на стене за его столом, и пальцем медленно очертил круг с центром в Айбор-Сити.

— Если вы будете вести свой бизнес только в этих пределах — к северу от Второй, к югу от Двадцать седьмой, к западу от Тридцать четвертой и к востоку от Небраска-авеню, — у нас с вами вряд ли возникнут разногласия. — Он глянул на Джо, чуть приподняв бровь. — Как вам это?

— Звучит неплохо, — отозвался Джо, думая: когда же он доберется до своей цены?

Фиггис заметил невысказанный вопрос в глазах Джо, и его взгляд чуть потемнел.

— Я не беру взяток, — сообщил он. — Если бы брал, трое из этих семерых мертвецов до сих пор ходили бы по земле. — Обойдя стол, он присел на его край и очень тихо произнес: — Я не строю иллюзий, мистер Коглин, насчет того, как ведутся дела в этом городе. Если вы частным образом спросите меня, как я отношусь к сухому закону, то я начну закипать, словно чайник. Я знаю, что многие из моих сотрудников берут деньги и за это отворачиваются, когда нужно. Я знаю, что служу городу, который погряз в коррупции. Я знаю, что мы живем в развращенном мире. Да, я дышу воздухом коррупции, я тесно общаюсь с коррумпированными людьми, но это еще не повод думать, что я тоже подвержен коррупции. Не делайте такой ошибки.

Джо поискал в его лице признаки бахвальства, гордости или преувеличивания своих достоинств: он уже понял, что таковы обычные слабости всех этих «людей, которые сами себя сделали».

Но он прочел в этом лице только спокойную решимость и силу духа.

Что ж, решил он, не следует недооценивать полицейского начальника Фиггиса.

— Я не сделаю такой ошибки, — пообещал Джо.

Фиггис протянул ему руку, и Джо пожал ее.

— Спасибо, что зашли. Будьте осторожней на солнце. — Лицо Фиггиса на мгновение стало веселым. — Ваша кожа может легко обгореть.

— Приятно было познакомиться, господин начальник полиции.

Джо прошел к двери. Дион открыл ее перед ним. За порогом стояла запыхавшаяся юная девушка, вся — воплощение энергии. Та самая дочь со всех этих фотографий, прекрасная и рыжеволосая, с золотисто-розовой кожей, настолько безупречной, что она, казалось, сама источает мягкий солнечный свет. Джо решил, что ей лет семнадцать. От ее красоты у него перехватило дыхание, слова замерли на губах, он сумел лишь пробормотать: «Мисс…» Но эта красота была не из тех, что возбуждали в нем плотское желание. В ней было нечто более чистое. Красота дочери Ирвинга Фиггиса, шефа полиции, была не такой, которую хочется присвоить: ей хотелось поклоняться.

— Отец, — проговорила она, — прошу прощения. Я думала, ты один.

— Ничего страшного, Лоретта. Эти господа уже уходят. Поздоровайся, — напомнил он.

— Да, отец, прости. — Она повернулась и сделала легкий реверанс Джо и Диону. — Мисс Лоретта Фиггис, к вашим услугам.

— Я Джо Коглин, мисс Лоретта. Приятно познакомиться.

Когда Джо чуть качнул головой, он ощутил совершенно непонятный порыв — ему захотелось опуститься на колени. Это оставалось в нем до вечера: мысль о том, какая она нежная и чистая. И о том, как тяжело, наверное, быть отцом такого хрупкого существа.

Этим же вечером, позже, они ужинали в «Ведадо тропикале» за столом, расположенным справа от сцены, что давало им возможность отлично видеть и танцовщиц, и музыкантов. Было еще рано, и этот маленький оркестр — барабанщик, пианист, трубач и тромбонист — играл энергично, однако еще не во всю мощь. На танцовщицах не было ничего, кроме крохотных платьиц, прозрачных, как лед, в тон их головным уборам. На нескольких красовались ленты для волос, усыпанные блестками, с плюмажами, вздымающимися над серединой лба. Другие носили на голове серебристые сетки с розетками из матового бисера и такой же каймой. Они танцевали, положив одну руку на бедро, а другую подняв в воздух или указывая куда-то в зал, на зрителей. Они демонстрировали ужинающим достаточное количество нагой плоти, чтобы не оскорбить дам и при этом гарантировать, что их мужья сюда вернутся, попозже.

Джо спросил у Диона, лучший ли это ужин в городе.

Дион улыбнулся через полную вилку lechón asado[26] с жареной юккой:

— Лучший в стране.

Джо улыбнулся в ответ:

— Я бы тоже сказал — неплохой.

Он заказал ropa vieja[27] с черной фасолью и желтым рисом. Съел все подчистую и пожалел, что порция недостаточно велика.

Подошедший метрдотель сообщил, что кофе ожидает их вместе с хозяевами заведения. Джо и Дион последовали за ним, шагая по полу, выложенному белой плиткой, миновали сцену и проникли за занавес темного бархата. Затем они прошли по целому коридору, отделанному вишнево-красным дубом, какой идет на ромовые бочки, и Джо невольно задумался: не доставили ли несколько сотен таких бочек через Мексиканский залив специально для отделки этого коридора? На самом деле их понадобилось бы гораздо больше: оказалось, что и кабинет отделан тем же деревом.

Внутри было прохладно благодаря полу из темного камня и металлическим вентиляторам, свисающим с потолочных балок, поскрипывающим и позвякивающим. Полоски мощных жалюзи медового цвета были открыты, впуская вечер и неумолчное потрескивание стрекоз.

Эстебан Суарес оказался стройным человеком с гладкой кожей цвета слабого чая. Светло-желтые глаза напоминали кошачьи, а волосы, зализанные со лба назад, совпадали по цвету с темным ромом в бутылке на его столике. На нем был смокинг с черным шелковым галстуком-бабочкой. Он приблизился к ним с ослепительной улыбкой и крепко пожал им руки. Затем он провел их к высоким креслам, расставленным вокруг медного столика. На столике расположились четыре крошечные чашечки кубинского кофе, четыре стакана с водой и бутылка «Бочкового рома Суареса» в плетеной корзинке.

Ивелия, сестра Эстебана, поднялась со своего места и протянула руку. В ответ Джо поклонился, взял ее кисть и слегка коснулся ее губами. Рука пахла имбирем и опилками. Ивелия была гораздо старше брата, кожа туго обтягивала ее лошадиную челюсть, острые скулы и выпуклый лоб. Толстые сросшиеся брови шевелились, словно гусеница-шелкопряд, широко расставленные глаза были выпучены.

— Как вам понравилась еда? — осведомился Эстебан, когда они уселись.

— Превосходная, — откликнулся Джо. — Благодарю вас.

Эстебан наполнил их рюмки ромом и поднял свою:

— За плодотворное сотрудничество.

Они выпили. Джо поразился: до чего богатый вкус и при этом никакой терпкости. Вот какой вкус должен быть у напитка, когда у тебя на перегонку больше часа и больше недели на брожение. Бог ты мой!

— Исключительная вещь.

— Пятнадцатилетний, — пояснил Эстебан. — Я никогда не принимал давнишнего испанского постулата, что лучше всего светлый ром. — Он покачал головой, осуждая этот предрассудок. — Но мы, кубинцы, конечно же приняли его на вооружение, ибо всегда были убеждены, что светлое — волосы, кожа, глаза — всегда лучше.

Сами Суаресы были светлокожие — видимо, происходили от испанской, а не от африканской ветви кубинцев.

— Да, — произнес Эстебан, словно прочитав мысли Джо. — Мы с сестрой не из низших классов. Но это не значит, что нам нравится социальный строй нашего острова.

Он отпил еще рома, и Джо последовал его примеру.

— Будет славно, если нам удастся продавать эту штуку на севере.

Ивелия рассмеялась резко и коротко.

— Когда-нибудь, — произнесла она. — Когда ваши власти снова начнут относиться к вам как к взрослым.

— Не надо спешить, — возразил Джо. — Мы тогда все останемся без работы.

— Мы с сестрой не пострадаем, — заметил Эстебан. — У нас есть этот ресторан, еще два в Гаване и еще один в Ки-Уэсте. У нас есть сахарная плантация в Карденасе и кофейная плантация в Марианао.

— Зачем же тогда заниматься вот этим?

Эстебан пожал плечами, облаченными в идеальный смокинг:

— Деньги.

— Вы хотите сказать — больше денег.

Тот поднял рюмку:

— Есть другие вещи, на которые можно потратить деньги, кроме как на… — он обвел рукой комнату, — на вещи.

— И это говорит человек, у которого столько вещей, — проговорил Дион, и Джо неодобрительно покосился на него.

Джо впервые обратил внимание, что вся западная стена кабинета целиком занята фотографиями: улицы и фасады ночных клубов, лица, пара деревушек — таких ветхих, что казалось, они окончательно разрушатся при очередном порыве ветра.

Ивелия проследила за его взглядом:

— Это снимает мой брат.

— Да? — произнес Джо.

Эстебан кивнул:

— Когда езжу на родину. Это мое хобби.

— «Хобби», — насмешливо повторила его сестра. — Фотографии, которые делал мой брат, публиковались в журнале «Тайм».

Эстебан скромно пожал плечами.

— Хорошие, — похвалил Джо.

— Возможно, когда-нибудь я сфотографирую и вас, мистер Коглин.

Джо покачал головой:

— Увы, в этом отношении я суеверен, как индеец.

Эстебан лукаво улыбнулся. И добавил:

— Кстати, о похищенных душах. Я с сожалением узнал, что ночью не стало сеньора Ормино.

— Неужели с сожалением? — переспросил Дион.

Эстебан чуть слышно фыркнул, но это фырканье практически заглушил вздох.

— Кроме того, — продолжал он, — друзья сообщили мне, что в последний раз Гэри Л. Смита видели в поезде компании «Сиборд лимитед», причем в одном пульмановском спальном вагоне ехала его жена, а в другом — его puta maestra.[28] Рассказывают, что багаж, судя по виду, упаковывали в большой спешке, но его было очень много.

— Иногда смена обстановки позволяет человеку начать новую жизнь, — заявил Джо.

— С вами произошло то же самое? — осведомилась Ивелия. — Вы приехали в Айбор за новой жизнью?

— Я приехал перегонять, очищать и распределять волшебный ром. Но мне вряд ли удастся делать это успешно при таких беспорядочных поставках.

— Мы не контролируем каждый ялик, каждого таможенника, каждый пирс, — заметил Эстебан.

— Наверняка контролируете.

— И морскими волнами мы не управляем.

— Эти волны не мешают лодкам прибывать в Майами.

— Я не имею отношения к лодкам, которые идут в Майами.

— Знаю. — Джо кивнул. — Этим занимается Нестор Фамоса. И он заверил моих помощников, что море этим летом спокойное и предсказуемое. Как я понимаю, словам Нестора Фамосы можно доверять.

— Тем самым вы намекаете, что моим словам доверять нельзя. — Эстебан налил всем еще по рюмке рома. — И сеньора Фамосу вы упомянули для того, чтобы я забеспокоился о том, что он может перехватить мои маршруты поставок сырья, если мы с вами не придем к согласию.

Джо поднял рюмку, стоявшую на столе, и отхлебнул рома.

— Я упомянул Фамосу — бог ты мой, этот ром просто безупречен! — в подтверждение моего тезиса о том, что моря этим летом спокойные. Мне даже сказали — не по сезону спокойные. Я не лицемер, сеньор Суарес, и не люблю говорить загадками. Можете спросить у Гэри Л. Смита. Я хочу иметь дело напрямую с вами, минуя всевозможных посредников. За это вы можете немного повысить цену. Я буду покупать всю вашу черную патоку и весь ваш сахар. Более того, я предлагаю нам с вами совместно финансировать постройку винокурни более совершенной, чем те, которые у нас сейчас есть и благодаря которым жиреют все грызуны на Седьмой авеню. Я унаследовал от покойного Лу Ормино не только сферу его ответственности. Я унаследовал муниципальных советников, копов и судейских, которых он подкармливал. Многие из этих людей не станут с вами разговаривать просто из-за того, что вы кубинец. Независимо от вашего высокого происхождения. Доступ к ним вы сможете получить через меня.

— Мистер Коглин, сеньор Ормино имел доступ ко всем этим судьям и полицейским только потому, что его представлял сеньор Смит. Эти люди отказываются вести дела не только с кубинцами, но и с итальянцами. Мы для них все — латиносы, темнокожие псы, мы хороши для тяжелой работы, но больше почти ни для чего не годимся.

— Удачно, что я ирландец, — заметил Джо. — Вероятно, вы знаете человека по имени Артуро Торрес.

Брови Эстебана дрогнули.

— Я слышал, его распорядились депортировать сегодня днем, — произнес Джо.

— Я тоже это слышал, — отозвался Эстебан.

Джо кивнул:

— В качестве жеста доброй воли его освободили из тюрьмы полчаса назад. Возможно, сейчас он находится внизу.

На мгновение длинное плоское лицо Ивелии еще больше вытянулось — от удивления или даже от восторга. Она взглянула на Эстебана, и тот кивнул. Ивелия обошла свой рабочий стол и взялась за телефон. В ожидании они выпили еще немного рома.

Ивелия повесила трубку и вернулась на свое место:

— Он внизу, в баре.

Эстебан откинулся на спинку кресла и развел руками, не сводя взгляда с Джо.

— Полагаю, вы хотите получить эксклюзивные права на всю нашу патоку, — проговорил он.

— Не эксклюзивные, — возразил Джо. — Но вы не будете продавать ее организации Уайта или кому-то, кто с ней связан. Любые мелкие операторы, которые не имеют отношения ни к нам, ни к ним, могут работать как работали. В свое время мы приберем к рукам и их.

— И за это я получаю доступ к вашим политикам и вашей полиции.

Джо кивнул:

— И к моим судьям. Не только к тем, которые сейчас у нас есть, но и к тем, которые у нас будут.

— Судья, до которого вы сегодня добрались, назначен федеральными властями.

— И у него имеется в Окале негритянка с тремя детьми. Его жена и Герберт Гувер очень удивятся, если о них узнают.

Эстебан долго смотрел на сестру. Потом снова повернулся к Джо:

— Альберт Уайт — хороший клиент. И уже довольно давно.

— Два года, — уточнил Джо. — С тех пор, как кто-то перерезал глотку Клайву Грину в борделе на Восточной Двадцать четвертой.

Эстебан поднял брови.

— Я сидел в тюрьме с марта двадцать седьмого, сеньор Суарес. Заняться мне было нечем, вот я и готовил домашнее задание. Альберт Уайт может предложить вам то, что предлагаю я?

— Нет, — признал Эстебан. — Но если я откажусь поставлять ему товар, меня втянут в войну, которую я не могу себе позволить. Попросту не могу. Жаль, что я не встретился с вами два года назад.

— Но мы встретились сейчас, — заметил Джо. — Я предложил вам судей, полицию, политиков, централизованную модель производства, при которой мы оба сможем делить прибыль поровну. Я убрал два самых слабых звена в моей организации, а кроме того, избавил вашего хваленого винокура от высылки. Все это я проделал, чтобы вы подумали о снятии эмбарго на торговые операции с Пескаторе в Айборе, поскольку я решил, что этим эмбарго вы подаете мне своего рода сигнал. Я пришел к вам, чтобы сказать: я этот ваш сигнал услышал и понял. И если вы скажете мне, что вам нужно, я это обеспечу. Но взамен вы должны дать то, что нужно мне.

Эстебан снова переглянулся с сестрой.

— Да, вы можете для нас кое-что достать, — произнесла она.

— Идет.

— Только оно хорошо охраняется и не дастся без боя.

— Ничего-ничего, — откликнулся Джо. — Мы это сделаем.

— Вы даже не знаете, что это.

— Если мы это достанем, вы разорвете все связи с Альбертом Уайтом и его помощниками?

— Да.

— Причем даже если это приведет к кровопролитию.

— Это наверняка приведет к кровопролитию, — заметил Эстебан.

— Да, — согласился Джо, — приведет.

Эстебан погрузился в скорбные раздумья. Печаль заполнила комнату. И потом он изгнал ее прочь, словно устроив сквозняк.

— Если вы сделаете то, что я прошу, Альберт Уайт больше не увидит ни капли патоки Суаресов и ни капли готового рома Суаресов. Ни единой капли.

— А ваш сахар-сырец он сможет покупать?

— Нет.

— По рукам, — сказал Джо. — Что вам нужно?

— Оружие.

— Хорошо. Назовите модель.

Эстебан протянул руку назад и взял со стола листок бумаги. Поправив очки, сверился со списком:

— Автоматические винтовки Браунинга, автоматические пистолеты, пулеметы пятидесятого калибра на складных треногах.

Джо глянул на Диона. Оба фыркнули.

— Еще что-нибудь? — спросил Джо.

— Да, — ответил Эстебан. — Гранаты. И ящичные мины.

— Что такое ящичная мина?

— Все это на корабле, — сообщил Эстебан.

— На каком?

— На военном транспорте, — объяснила Ивелия. — У седьмого пирса. — Она кивнула в сторону задней стены. — В девяти кварталах отсюда.

— Вы хотите, чтобы мы устроили налет на военный корабль, — уточнил Джо.

— Да. — Эстебан посмотрел на часы. — И пожалуйста, не позже чем через два дня, а то они уйдут из порта.

Он протянул Джо сложенный листок бумаги. Разворачивая его, Джо чувствовал сосущую пустоту внутри: он вспомнил, как передавал такие же записки отцу. Два года он твердил себе, что отца убила не тяжесть этих бумажек. В некоторые ночи ему почти удавалось себя в этом убедить.

«Сиркуло кубано», 8:00.

— Пойдете туда утром, — продолжал Эстебан. — Встретите там женщину, ее зовут Грасиэла Корралес. Она будет вместе с партнером, выполняйте их распоряжения.

Джо убрал бумажку в карман и сказал:

— Я не выполняю приказов женщин.

— Если хотите вытеснить Альберта Уайта из Тампы, — проговорил Эстебан, — вам придется выполнять ее приказы.

Глава тринадцатая

Дырка в сердце

Дион во второй раз привез Джо к гостинице, и Джо велел ему подождать где-нибудь поблизости, пока он не решит, будет ли сегодня проводить здесь вечер.

Служитель, одетый, как цирковая мартышка, в красный бархатный смокинг и такую же феску, резво выскочил из-за пальмы в кадке, установленной на веранде, выхватил у Диона чемоданы Джо и провел самого Джо внутрь. Дион остался ждать у машины. За мраморной стойкой Джо зарегистрировался и расписался в книге постояльцев золотой перьевой ручкой, которую протянул ему строгий француз с сияющей улыбкой и мертвыми глазами куклы. Француз передал ему латунный ключ на коротеньком шнурке красного бархата. На другом конце шнурка болтался тяжелый золотой квадратик с номером его комнаты: 509.

Номер люкс оказался действительно люксом: с кроватью площадью с Южный Бостон, с изящными французскими креслами, с изящным французским столом, сидящему за которым открывался вид на озеро. И в номере действительно имелась ванная, размером больше его камеры в Чарлстауне. Тот же служитель показал ему, где розетки, как включать лампы и потолочные вентиляторы. Кроме того, он продемонстрировал ему кедрового дерева платяной шкаф. Показал он ему и радиоприемник, обязательный для каждого здешнего номера. Джо тут же вспомнил Эмму и пышную церемонию открытия «Статлера». Он дал служителю чаевые, выпроводил его, уселся в одно из французских кресел, закурил папиросу и стал смотреть на темное озеро и на громаду отражавшейся в нем гостиницы: бесчисленные наклонные квадратики света на черной поверхности воды. Он невольно задумался, что сейчас может видеть отец и что — Эмма. Могут ли они увидеть его? Могут ли они видеть прошлое и будущее? Или невообразимые безбрежные миры? Или они не видят ничего? Потому что сейчас они — ничто. Они мертвы, они — прах, кости в ящике, а кости Эммы даже не собраны в ящик.

Он боялся, что, кроме этого, ничего и нет. И не просто боялся. Сидя в этом дурацком кресле, глядя на желтые ромбики окон в темной воде, он это знал. После смерти ты не попадаешь в лучший мир: лучший мир — этот, потому что ты еще не умер. Небеса не в облаках. Они — воздух у тебя в легких.

Он обвел глазами комнату, с ее высоким потолком, с люстрой над исполинской кроватью, со шторами толщиной не меньше его ляжки. Ему захотелось сбросить собственную кожу.

— Прости, — шепнул он отцу, хотя и знал: тот его не услышит. — Я не думал, что будет… — он снова оглядел комнату, — вот так.

Он затушил папиросу и вышел.

Тампа за пределами Айбора предназначалась исключительно для англосаксов. Дион показал ему несколько заведений близ Двадцать четвертой улицы, с помощью деревянных табличек предупреждающих о своих порядках на сей счет. Бакалейная лавка на Девятнадцатой авеню заявляла: «Собакам и латиноамериканцам вход запрещен», а у аптеки на Колумбус-авеню имелась табличка «Латиносам вход воспрещается» на левой створке дверей и «Итальяшкам вход воспрещается» — на правой.

Джо покосился на Диона:

— И тебя это как, устраивает?

— Понятно, нет. А что поделаешь?

Джо сделал щедрый глоток из фляжки Диона и вернул ее обратно.

— Сдается мне, тут где-то валяются камни, — заметил он.

Начался дождь, но прохладнее не стало. Дождь тут больше походил на пот. Близилась полночь, и, казалось, стало даже жарче: влажность мокрой шерстью облепляла тела. Джо перебрался на водительское сиденье и держал мотор на холостом ходу, а Дион в это время разбил оба стекла аптекаря. Затем он вскочил в машину, и они поехали обратно в Айбор. Дион объяснил, что итальянцы живут между Пятнадцатой и Двадцать третьей улицами. Латиносы с кожей посветлее обитают между Десятой и Пятнадцатой, латиносы-негры — ниже Десятой и к западу от Двенадцатой авеню, где располагаются почти все сигарные фабрики.

Там они и отыскали кабак — в конце плохонькой дороги, проходящей мимо сигарной фабрики Вахо и исчезающей под мангрово-кипарисовыми кронами. Это была просто хижина на сваях, глядящая на болото. Вдоль его берегов натянули сетку, закрепив ее на деревьях, и эта сетка закрывала и лачугу, и дешевые деревянные столики рядом с ней, и терраску на ее задах.

Здесь играли музыку. Джо никогда не слышал ничего подобного: что-то вроде кубинской румбы, но с обилием духовых, к тому же более раскованная и рискованная. Движения танцующих напоминали скорее совокупление, чем танец. Почти все тут были цветные, немного американских негров, значительно больше — кубинских. Люди с коричневой кожей не обладали индейскими чертами высокородных кубинцев или испанцев: лица у них были круглее, волосы жестче. Половина из них знала Диона. Пожилая барменша, не дожидаясь заказа, выдала ему бутыль рома и два стакана.

— Ты кто, новый босс? — спросила она у Джо.

— Похоже что так, — ответил он. — Я Джо. А вы?

— Филлис. — Она сунула ему сухую руку. — Это мое заведение.

— Тут мило. Как называется?

— «Заведение Филлис».

— Ну конечно.

— Что ты о нем думаешь? — спросил Дион у Филлис.

— Чересчур хорошенький, — ответила она и посмотрела на Джо. — Кто-нибудь должен тебя встряхнуть.

— Мы этим займемся.

— Уж не сомневаюсь, — изрекла она и ушла обслуживать другого посетителя.

Они вынесли бутылку на заднюю террасу, поставили ее на маленький столик и расположились в двух креслах-качалках. Сквозь сетку они смотрели на болото. Дождь прекратился, вернулись стрекозы. Джо услышал, как в кустах ворочается что-то тяжелое. И что-то столь же тяжелое возилось под полом.

— Рептилии, — сообщил Дион.

Джо поднял ступни над полом:

— Что?

— Аллигаторы, — объяснил Дион.

— Ты меня за нос водишь.

— Нет, — возразил Дион. — А они вот могут. Или ногу отхватить.

Джо поднял ноги повыше:

— Какого хрена мы забрались в кабак с крокодилами?

Дион пожал плечами:

— От них тут никуда не денешься. Они всюду. Подойди к любой воде — там их десяток, так и вылупились на тебя. — Он покрутил пальцами и выпучил глаза. — Ждут, пока тупые янки не решат окунуться.

Джо услышал, как тот, что был под ним, уполз обратно в мангровые заросли и стал ломиться сквозь них. Он даже не знал, что сказать.

Дион хмыкнул:

— Просто не лезь в воду.

— И не подходи к ней близко, — добавил Джо.

— Точно.

Они сидели на террасе и пили. Последние тучи рассеялись. Снова показалась луна, и Джо увидел Диона так ясно, будто они находились в комнате при свете люстры. Он заметил пристальный взгляд старого друга и сам уставился на него. Довольно долго они молчали, но Джо все равно ощущал, что между ними происходит длинный безмолвный разговор. И с облегчением чувствовал: наконец они смогли поговорить об этом, пускай и без слов. Он знал, что и Дион испытывает то же самое.

Дион отхлебнул скверного рома, вытер губы тыльной стороной кисти. И спросил:

— С чего ты решил, что это я?

— Я же знал, что это не я, — ответил Джо.

— Может, это мой брат.

— Пусть он покоится с миром, — произнес Джо, — но у твоего брата не хватало ума даже на то, чтобы перейти улицу на перекрестке.

Дион кивнул и какое-то время смотрел вниз, на свои сапоги.

— Это была бы милость Божья, — произнес он наконец.

— Ты о чем?

— О смерти. — Дион глянул на него. — Из-за меня убили моего брата, Джо. Знаешь, каково с этим жить?

— Догадываюсь.

— Откуда тебе знать?

— Уж поверь, — ответил Джо. — Я знаю.

— Он был старше меня на два года, — продолжал Дион, — но старшим все равно был я, понимаешь? Я должен был опекать его. Помнишь, когда мы еще начинали шататься по улицам, обрабатывали газетные ларьки, у нас с Паоло был третий брат, маленький, его еще звали Зеппи?

Джо кивнул. Вот ведь штука, он не думал об этом парне много лет.

— Свалился от полиомиелита.

Дион тоже кивнул:

— Умер, когда ему было восемь. Мать моя с тех пор так и не оправилась. Я тогда говорил Паоло, что мы, мол, ничего не могли сделать, чтобы спасти Зеппи, что все в руках Божьих, Божий промысел и все такое. Но вот мы с ним… — Он сцепил большие пальцы и поднес сжатые кулаки к губам. — Мы с ним должны друг друга защищать. Так я ему сказал.

Позади них в лачуге гулко топотали ноги, и так же гулко бухал контрабас. Перед ними москиты поднялись с болота, словно пылинки, и стали кружиться в лунном свете.

— А теперь что? Ты сидел, я тебе понадобился. И они меня отыскали в Монреале, притащили аж сюда, обеспечили неплохим заработком. И на кой все это?

— Зачем ты это сделал? — спросил Джо.

— Потому что он меня попросил.

— Альберт? — прошептал Джо.

— Кто ж еще?

Джо ненадолго прикрыл глаза. Заставил себя дышать медленно и ровно.

— Он попросил тебя всех нас заложить?

— Ага.

— Он тебе заплатил?

— Ни шиша! Предлагал, но я его паршивых денег в жизни не взял бы. Пошел он на хрен!

— Ты до сих пор на него работаешь?

— Нет.

— Почему ты не скажешь правду, Дион?

Дион вытащил из сапога пружинный нож. Положил на столик между ними. Туда же легли два длинноствольных «тридцать восьмых» и один короткоствольный «тридцать второй». К ним он добавил свинчатку и латунный кастет. Потом вытер руки и показал ладони Джо.

— После того как меня не станет, — произнес он, — поспрашивай в Айборе насчет парня по имени Брюси Блюм. Иногда он болтается где-то на Шестой авеню или рядом. Ходит как псих, разговаривает как псих, а сам понятия не имеет, что был крупной шишкой. Он когда-то работал на Альберта. Всего полгода назад. Дамочки на него вешались, крутил направо и налево. А теперь он шляется тут с чашкой для подаяния, клянчит мелочь, дует в штаны и сам не может завязать свои долбаные шнурки. Знаешь, какую штуку он сделал последней, когда еще был большой шишкой? Подошел ко мне в подпольной забегаловке на Палм-авеню. И говорит: «Альберту нужно с тобой потолковать. А то смотри». Я выбрал «а то» и проломил ему башку. Так что я больше на Альберта не работаю. Это было разовое дельце. Спроси у Брюси Блюма.

Джо отпил мерзкого пойла и ничего не ответил.

— Сам это собираешься сделать или найдешь кого-нибудь еще, кто это сделает?

Джо встретился с ним глазами и сказал:

— Я убью тебя сам.

— Ладно.

— Если убью.

— Я был бы тебе признателен, если б ты насчет этого все-таки определился. Да или нет?

— Мне плевать, за что ты там признателен, Ди.

Наступила очередь Диона замолчать. Топот и контрабас за их спинами стали тише. Все больше машин отъезжало вверх по грязной дороге, ведущей к сигарной фабрике.

— Отца больше нет, — сказал Джо наконец. — Эмма мертва. Твой брат мертв. Мои братья рассеялись по свету. Черт побери, Ди, кроме тебя, я больше никого не знаю. Если я тебя потеряю, кем я тогда буду, на хрен?

Дион глядел на него, слезы катились по его щекам, словно бисерины.

— Значит, ты меня не из-за денег сдал, — сказал Джо. — Тогда почему?

— Нас бы всех из-за тебя убили, — произнес Дион наконец, сильно втягивая воздух ртом. — Эта девчонка… ты был просто не в себе. Даже в тот день, в банке. Ты нас мог завести туда, откуда мы никогда бы не выкарабкались. И погибнуть должен был не кто-нибудь, а мой брат, он же у меня туго соображал, Джо. Он был не как мы. И я решил, я решил… — Он еще несколько раз втянул и выпустил воздух. — Я решил, что на годик уберу нас всех со сцены. Такой был уговор. Альберт знал одного судью. Нам всем светил только год, вот почему мы так и не вытащили пушки, когда обделывали то дельце. Один год. Хватило бы, чтобы Альбертова девчонка тебя позабыла. А может, ты ее тоже бы успел забыть.

— Господи помилуй, — выговорил Джо. — И все это — потому что я втюрился в его подружку?

— Вы с Альбертом оба на ней свихнулись. Вы сами этого не понимали, но стоило ей появиться — все, вам конец. В жизни этого не пойму. Она ничем не отличалась от миллиона других дамочек.

— Нет, — возразил Джо, — она отличалась.

— Да чем? Чего я не заметил?

Джо прикончил остатки рома.

— Знаешь, до того как я ее встретил, я не понимал, что у меня в груди пустота — словно дырка от пули. — Он похлопал себя по груди. — Вот тут. Не понимал, пока она не появилась и не заполнила ее. А теперь она мертва — и дырка снова тут как тут. Но уже размером с донышко от молочной бутылки. И растет. И я хочу, чтобы она восстала из мертвых и заполнила ее.

Дион воззрился на него, слезы на его лице высыхали.

— А со стороны-то, Джо, казалось, что эта дырка — она сама и есть.

Когда он вернулся в гостиницу, ночной портье вышел из-за своей стойки и передал Джо несколько посланий. Все это были сообщения о звонках от Мазо.

— У вас есть круглосуточная телефонистка? — спросил Джо у портье.

— Разумеется, сэр.

Поднявшись к себе, он позвонил, и телефонистка соединила его с нужным номером. На северном берегу Бостонской бухты зазвонил телефон, и Мазо снял трубку. Джо закурил и рассказал ему все о своем долгом дне.

— Корабль? — переспросил Мазо. — Они хотят, чтобы ты взял корабль?

— Военный, — уточнил Джо. — Ну да.

— А как насчет той, другой штуки? Ты выяснил, что хотел?

— Выяснил.

— Ну и как?

— Меня заложил не Дион. — Джо снял рубашку и бросил ее на пол. — Его брат, вот кто это был.

Глава четырнадцатая

Много шума

«Сиркуло кубано» возник позже остальных клубов Айбора. Первый, «Сентро эспаньол», испанцы построили на Седьмой авеню еще в 1890-х. На рубеже веков часть северных испанцев откололась от «Сентро эспаньол» и создала «Сентро астуриано» на углу Девятой и Небраска-авеню.

«Итальянский клуб» располагался дальше по Седьмой, всего в двух кварталах от «Сентро эспаньол». Оба занимали первоклассные здания. А вот кубинцам, в соответствии с их низким статусом в местном обществе, пришлось удовольствоваться куда менее фешенебельным кварталом. Клуб «Сиркуло кубано» приютился на углу Девятой авеню и Четырнадцатой улицы. Напротив жались ателье и аптека, удерживающиеся на самом краешке респектабельности, зато рядом находился публичный дом Сильваны Падильи, обслуживавший рабочих сигарной фабрики, а не ее администрацию, так что здесь нередко случалась поножовщина, а шлюхи частенько оказывались больными и неухоженными.

Когда Дион с Джо остановились у тротуара, одна из таких шлюх, в помятом платье, которое она явно не меняла с прошлой ночи, вышла из переулка в двух домах от них. Она прошла мимо, оглаживая свои оборки, и вид у нее был потасканный: она явно была уже не первой молодости, и ей явно требовалось выпить. Джо прикинул, что ей, наверное, лет восемнадцать. Вслед за ней из переулка вышел тип в костюме и белом скиммере. Насвистывая, он двинулся в противоположном направлении, и у Джо возникло необъяснимое желание выскочить из машины, догнать этого типа и разбить ему голову о кирпичную стену одного из домов, тянувшихся по Четырнадцатой. Колошматить об стену, пока у того кровь из ушей не хлынет.

— Это тоже наш? — Джо дернул подбородком в сторону публичного дома.

— Часть — наша.

— Тогда эта часть говорит, что девочки не должны работать по переулкам.

Дион внимательно посмотрел на него, желая убедиться, что он не шутит.

— Ладно, — отозвался он. — Я прослежу за этим, папаша Джо. Может быть, теперь сосредоточимся на более насущных вопросах?

— А я что делаю?

Джо поправил галстук, глядя в зеркало заднего вида, и вылез из машины. Они двинулись по тротуару, который сейчас, в восемь утра, разогрелся уже настолько, что Джо чувствовал его жар сквозь подошвы, хотя надел хорошие ботинки. Жара мешала соображать. А Джо требовалось подумать. Множество других парней круче, храбрее и сноровистее с пушкой, но смекалкой он мог потягаться с любым, и он чувствовал, что в драке у него есть шанс. Если бы только кто-нибудь пришел и выключил эту долбаную жару.

Сосредоточься, сосредоточься. Тебе сейчас изложат задачу, которую тебе предстоит решить. Как облегчить корабль Военно-морского флота США на шестьдесят ящиков оружия, да так, чтобы тебя при этом не убили и не покалечили?

Когда они поднимались по ступенькам «Сиркуло кубано», из его дверей вышла женщина, чтобы их встретить.

По правде говоря, Джо понятия не имел, как взять это оружие, но теперь эти мысли вылетели у него из головы, потому что он смотрел на женщину, а она смотрела на него, и в нем росло и крепло узнавание. Та самая, которую он видел вчера на платформе вокзала, та самая, с бронзовой кожей, длинными густыми волосами, чернее, чем все, что когда-нибудь видел Джо, за исключением разве что ее глаз, таких же черных, смотревших, как он приближается.

— Сеньор Коглин? — Она протянула руку.

— Да. — Он пожал эту руку.

— Грасиэла Корралес. — Она плавно вынула кисть из его руки. — Опаздываете.

Она провела их внутрь; они прошли по черно-белому плиточному полу к лестнице из белого мрамора. Здесь было куда прохладнее, чем на улице: высокие потолки, стены, обшитые панелями темного дерева, и вся эта плитка и мрамор удерживали прохладу — и, вероятно, удержат еще несколько часов.

Грасиэла Корралес заговорила, не поворачиваясь к Джо и Диону:

— Вы ведь из Бостона, да?

— Да, — ответил Джо.

— И что же, все мужчины из Бостона пялятся на женщин, которых случайно встречают на железнодорожных платформах?

— Мы всячески пытаемся не делать из этого профессии.

Она обернулась на них через плечо:

— Это очень невоспитанно.

Дион сообщил:

— Я-то сам итальянец.

— Тоже не самые воспитанные люди.

Она провела их через танцевальный зал, располагавшийся наверху, сразу за верхней площадкой лестницы. По стенам здесь висели всевозможные групповые фотографии кубинцев. На некоторых снимках люди явно позировали, на других же фотографу удалось поймать их врасплох: взметнувшиеся в танце руки, качнувшиеся бедра, взвившиеся юбки. Они шли быстро, но Джо был почти уверен, что на одном из фото заметил Грасиэлу. Полной уверенности все-таки не было: на снимке она хохотала, запрокинув голову, распустив волосы, а он не мог себе представить эту женщину с распущенными волосами.

За танцзалом обнаружилась бильярдная, и Джо начал думать, что некоторые кубинцы живут очень даже прилично. За бильярдной находилась библиотека с тяжелыми белыми шторами и четырьмя деревянными креслами. Ожидавший их мужчина приблизился к ним с широкой улыбкой и крепким рукопожатием.

Эстебан. Он пожал им руки так, словно вчера вечером они не встречались.

— Эстебан Суарес, джентльмены, — как ни в чем не бывало представился он. — Прекрасно, что вы пришли. Садитесь, садитесь.

Они уселись в кресла.

— Вы один в двух лицах? — поинтересовался Дион.

— Простите?

— Вчера вечером мы с вами провели целый час. А теперь вы пожали нам руки, словно с нами незнакомы.

— Видите ли, вчера вечером вы познакомились с владельцем «Ведадо тропикале». А сегодня утром вы знакомитесь с секретарем клуба «Сиркуло кубано». — Он улыбнулся, словно учитель, поощряющий двух школяров, которым наверняка предстоит остаться на второй год. — Так или иначе, — добавил он, — благодарю вас за помощь.

Джо с Дионом кивнули, но ничего не ответили.

— У меня есть тридцать человек, — сообщил Эстебан, — но, по моим оценкам, мне понадобится еще тридцать. Сколько вы сможете подключить?..

Джо перебил его:

— Мы никого не подключим. Мы пока ни к чему не подключаемся.

— Нет? — Грасиэла покосилась на Эстебана. — Я в недоумении.

— Мы пришли выслушать вас, — объяснил Джо. — А подключимся ли мы к дальнейшему — посмотрим.

Грасиэла села рядом с Эстебаном.

— Пожалуйста, не ведите себя так, будто у вас есть выбор, — проговорила она. — Вы — гангстеры, зависящие от товара, который поставляет один-единственный человек. Если вы откажетесь, ваши запасы иссякнут.

— В этом случае, — заметил Джо, — мы начнем войну. В которой мы победим, потому что перевес на нашей стороне, Эстебан. Я уже это обдумал. Вы хотите, чтобы я рискнул жизнью в битве с Военно-морским флотом Соединенных Штатов? Я готов попытать счастья в битве с несколькими десятками кубинцев на улицах Тампы. По крайней мере, я буду знать, за что сражаюсь.

— За прибыль, — сказала Грасиэла.

— За способ добывать пропитание, — поправил Джо.

— Это преступный способ.

— А вы что делаете? — Он наклонился вперед, обшаривая глазами комнату. — Посиживаете здесь, пересчитываете свои восточные ковры?

— Я скручиваю сигары на фабрике «Ла троча», мистер Коглин. Я сижу в деревянном кресле и делаю это с десяти утра до восьми вечера каждый день. Когда вы пялились на меня вчера на платформе…

— Я на вас не пялился.

— У меня был первый выходной за две недели. И когда я не работаю, я бесплатно помогаю здесь. — Она грустно улыбнулась ему. — Так что пускай вас не обманывает красивое платье.

Платье было еще более поношенным, чем ее вчерашний наряд: хлопковое, с пестрым поясом вокруг юбки с оборками, все это вышло из моды год или даже два назад, все это стирали и носили столько раз, что свой первоначальный цвет эта вещь давно сменила на какой-то средний между белым и желтовато-коричневым.

— Наш клуб принимает добровольные пожертвования, — непринужденно заметил Эстебан. — Его двери открыты для всех. Когда кубинцы выходят развеяться в пятницу вечером, они хотят прийти в такое место, где они могут щегольнуть нарядом, в такое место, где они будут чувствовать себя снова в Гаване, в место, где есть стиль. Шик, понимаете? — Он щелкнул пальцами. — Здесь никто не зовет нас латиносами или болотными негритосами. Здесь мы можем свободно говорить на нашем языке, петь наши песни, читать наши стихи.

— Это все очень мило. А теперь все-таки скажите, почему ради вас я должен совершить романтический налет на военный транспорт, вместо того чтобы просто прибрать к рукам всю вашу организацию?

Грасиэла, сверкнув глазами, открыла было рот, но Эстебан положил ей руку на колено:

— Вы правы. Пожалуй, вы можете прибрать к рукам мое дело. Но что вы получите, кроме нескольких зданий? Мои маршруты поставок, мои связи в Гаване, все люди, с которыми я работаю на Кубе, — все это не будет работать на вас. Неужели вы действительно хотите убить курицу, которая несет золотые яйца, всего лишь ради нескольких строений и нескольких старых бочонков с ромом?

Он улыбнулся, и Джо улыбнулся в ответ. Кажется, они начинали понимать друг друга. Пока они еще не прониклись уважением друг к другу, но были на пути к этому.

Джо ткнул большим пальцем за спину:

— Это ваши снимки в коридоре?

— Большинство из них.

— Чем вы не занимаетесь, Эстебан?

Тот убрал руку с колена Грасиэлы и откинулся на спинку кресла:

— Много ли вы знаете о кубинской политике, мистер Коглин?

— Нет, — ответил Джо, — и мне это не нужно. Это не поможет мне сделать работу.

Эстебан скрестил ноги.

— А как насчет Никарагуа?

— Если я правильно помню, несколько лет назад мы подавили там какое-то восстание.

— Вот куда идет это оружие, — пояснила Грасиэла. — И восстания никакого не было. Ваша страна оккупирует их страну, точно так же она поступает с моей, когда считает это для себя удобным.

— Все претензии — к поправке Платта.[29]

Она подняла бровь:

— Просвещенный гангстер?

— Я не гангстер, я просто живу вне закона, — произнес он, хотя не был уверен, что это по-прежнему так и есть. — И там, где я провел эти два года, имелось мало занятий, кроме чтения. Так почему военный флот везет оружие в Никарагуа?

— Они открыли там военную школу, — пояснил Эстебан. — Чтобы учить солдат и полицейских Никарагуа, Гватемалы и, конечно, Панамы. Учить их, как лучше всего напоминать крестьянам об их месте.

Джо спросил:

— Значит, вы собираетесь украсть оружие у Военно-морского флота США и передать его никарагуанским повстанцам?

— Никарагуа — не моя война, — заметил Эстебан.

— Значит, вы собираетесь вооружать кубинских повстанцев.

Кивок.

— Мачадо больше не президент, он обычный вор с пистолетом.

— И вы украдете оружие у наших военных, чтобы скинуть ваших?

Эстебан чуть наклонил голову.

Грасиэла спросила:

— Вас это задевает?

— Мне плевать. — Джо покосился на Диона. — А тебе?

Дион спросил у Грасиэлы:

— А вы никогда не думали, что если бы ваши сами смогли патрулировать свои улицы, а может, выбрать себе вождя, который не начинал бы вас обирать на каждом углу через пять минут после того, как принес присягу, то нам бы не нужно было продолжать вас оккупировать?

Грасиэла смерила его бесстрастным взглядом:

— Я думаю, что, если бы вы не нуждались в некой сельскохозяйственной культуре, вы бы и не вспоминали о Кубе.

Дион глянул на Джо:

— Мне-то какое дело? Давай послушаем этот план.

Джо повернулся к Эстебану:

— У вас ведь действительно есть план, верно?

В глазах Эстебана впервые мелькнула обида.

— У нас есть один человек, сегодня вечером его вызовут на корабль, он проведет отвлекающий маневр в переднем отсеке и…

— Какой отвлекающий маневр? — перебил Дион.

— Устроит пожар. Когда они побегут его тушить, мы спустимся в трюм и вынесем оружие.

— Трюм будет заперт.

Эстебан самоуверенно улыбнулся:

— На такой случай у нас есть болторезы.

— Вы что, видели этот замок?

— Мне его описывали.

Дион наклонился вперед:

— Но вы не знаете, из какого он материала. Может, ваши болторезы его не возьмут.

— Тогда мы его прострелим.

— И привлечете внимание тех, кто тушит пожар, — заметил Джо. — К тому же кого-нибудь может убить рикошетом.

— Мы будем двигаться быстро.

— Быстро? С шестью десятками ящиков винтовок и гранат?

— У нас есть тридцать человек. И еще тридцать — если вы их обеспечите.

— А у них будет три сотни, — произнес Джо.

— Но это не три сотни cubanos. Американский солдат бьется ради собственной гордости. А cubano бьется за свою страну.

— Господи! — проговорил Джо.

Улыбка Эстебана стала еще самодовольнее.

— Вы сомневаетесь в нашей храбрости?

— Нет, — ответил Джо. — Я сомневаюсь в вашем уме.

— Я не боюсь умирать, — изрек Эстебан.

— А я боюсь. — Джо закурил папиросу. — А если бы и не боялся, я бы все равно предпочел умереть за что-то более дельное. Чтобы поднять ящик с винтовками, нужно два человека. Значит, шестьдесят парней должны сделать две ходки на горящий военный корабль. По-вашему, такое возможно?

— Мы узнали об этом корабле всего два дня назад, — заметила Грасиэла. — Если бы у нас было больше времени, мы бы нашли больше людей и разработали план получше, но корабль уходит уже завтра.

— Это не обязательно, — произнес Джо.

— Что вы имеете в виду?

— Вы говорили, у вас есть свой человек на корабле.

— Да.

— Значит, у вас там уже есть внутренний агент?

— А что?

— Господи, да то, черт подери, что я вас спросил, Эстебан! Кто-то из моряков состоит у вас на жалованье, да или нет?

— Состоит, — призналась Грасиэла.

— Какие у него обязанности по службе?

— Он работает в машинном отделении.

— Что он должен для вас сделать?

— Устроить поломку двигателя.

— Значит, этот ваш агент — механик?

Еще пара кивков.

— Он проходит внутрь чинить двигатель, затевает пожар, и вы нападаете на оружейный трюм.

— Да, — подтвердил Эстебан.

— Не самый плохой план, — заметил Джо.

— Спасибо.

— Не надо меня благодарить. Не самый плохой, но и не самый хороший. Когда вы собираетесь это провернуть?

— Сегодня вечером, — ответил Эстебан. — В десять. Луна будет тусклая.

— Идеально было бы сделать это среди ночи, часа в три, — произнес Джо. — Почти все будут спать. Не надо будет опасаться всяких отважных героев, да и свидетелей меньше. По-моему, только тогда у вашего человечка будет шанс удрать с корабля. — Он сцепил руки за головой, еще немного подумал. — Этот ваш механик — он кубинец?

— Да.

— Насколько темный?

Эстебан начал:

— Я не понимаю, зачем…

— Кожа у него — скорее как у вас или как у нее?

— У него очень светлая кожа.

— Значит, может сойти за испанца.

Эстебан переглянулся с Грасиэлой, снова посмотрел на Джо:

— Разумеется.

— А почему это так важно? — поинтересовалась Грасиэла.

— Потому что после того, что мы собираемся сделать с кораблем Военно-морского флота США, они его запомнят. И будут за ним охотиться.

— А что мы собираемся сделать с кораблем Военно-морского флота США?

— Для начала — пробить в этом корабле дырку.

Бомба, которую они из-под полы приобрели у одного анархиста, пообещав заплатить ему в ближайшее время, представляла собой не просто ящик с гвоздями и стальными шайбами. О нет, это был куда более сложный и точный прибор. Или, по крайней мере, так их заверили.

Один из барменов в бутлегерской забегаловке Пескаторе на Сентрал-авеню Сент-Питерсберга, по имени Шелдон Будр, между тридцатью и сорока годами немало времени потратил, обезвреживая бомбы для морской пехоты. В пятнадцатом году, в Порт-о-Пренсе, во время оккупации Гаити, он потерял ногу из-за неполадок в аппаратуре связи, и его это до сих пор злило. Он соорудил для них настоящую конфетку, а не взрывное устройство: стальной ящичек размером с коробку для детской обуви. Будр сообщил им, что начинил ее шарикоподшипниками, круглыми дверными ручками из латуни, а также порохом — в количестве, которого хватило бы на то, чтобы прорыть туннель в монументе Вашингтона.

— Убедитесь, что вы ее заложили строго под двигатель. — Шелдон слегка подтолкнул к ним по стойке бомбу в оберточной бумаге.

— Мы пытаемся не просто взорвать двигатель, — заметил Джо. — Мы хотим повредить корпус.

Шелдон, не отрывая взгляда от стойки и двигая губой, втянул воздух через верхний ряд своих искусственных зубов. Джо понял, что глубоко оскорбил его. Он стал ждать, пока тот не ответит.

— А что, по-вашему, случится, — наконец произнес Шелдон, — когда двигатель размером со «студебекер» взорвется, пролетит сквозь борт корабля и плюхнется в бухту Хиллсборо?

— Но мы не хотим взрывать весь порт, — напомнил ему Дион.

— В этом ее прелесть. — Шелдон похлопал по свертку. — Направленное действие. Осколки не разлетаются во все стороны. Просто вам лучше не становиться прямо перед ней, когда она рванет.

— А оно… она боится сотрясения? — поинтересовался Джо.

Глаза Шелдона блеснули.

— Хоть весь день ее молотком колотите — она вас простит. — Он погладил коричневую бумагу, словно спину кошки. — Подбросьте в воздух — и вам даже не нужно будет отходить в сторону, когда она приземлится.

Он покивал сам себе, губы его беспрестанно шевелились. Джо с Дионом переглянулись: вдруг у этого парня не все дома? А они собираются положить изготовленную им бомбу в свою машину и проехать над всей бухтой Тампа.

Шелдон поднял палец:

— Но есть один небольшой нюанс.

— Один небольшой — что?

— Подробность, о которой вам надо бы знать.

— И какая?

Он с извиняющимся видом улыбнулся им:

— Тот, кто ее запалит, должен хорошо бегать.

Езды от Сент-Питерсберга до Айбора было двадцать пять миль, а Джо отсчитывал каждый ярд. Каждый ухаб и бугор на дороге, каждый наклон машины. Каждое потрескивание в ходовой части казалось ему близким предвестием неминуемой гибели. Они с Дионом не обсуждали свой страх — было незачем. Он и так наполнял их глаза, наполнял собой весь автомобиль, от него их пот приобретал металлический привкус. Они почти все время глядели только вперед, прямо перед собой, иногда бросая взгляд на бухту. Так они пересекали мост Гэнди, и полоски прибрежной суши по обе стороны от них сияли белизной по сравнению с мертвенно-синей водой. Пеликаны и белые цапли взлетали с перил моста. Иногда пеликаны замирали в полете и камнем падали вниз, словно подстреленные. Они врывались в плоское море и выныривали с извивающейся рыбиной в клюве, открывали его, и рыба исчезала внутри, вне зависимости от своего размера.

Дион залез колесом в рытвину, потом задел за металлическую скобу в покрытии моста, потом проехался еще по одной выбоине. Джо зажмурился.

Солнце шпарило прямо в ветровое стекло, дышало огнем, проникавшим внутрь машины.

Дион добрался до другого конца моста, и асфальт сменился толченым ракушечником и гравием, две полосы сошлись в одну, вдруг обратившуюся в лоскутное одеяло, полное всевозможных уклонов и неровностей.

— Я только хочу сказать, что… — начал Дион, но ничего больше не сказал.

Они подпрыгивали на ухабах еще с квартал, а потом застыли в пробке, и Джо боролся с острым желанием удрать из машины, бросив Диона. Бросить всю эту затею. Кто в здравом уме станет перевозить на машине долбаную бомбу из одного пункта в другой? Ну кто?

Только сумасшедший. Парень, который желает умереть. И думает, что счастье — ложь, которую тебе твердят, чтобы ты вел себя смирно. Но Джо повидал счастье, он уже знал, что это такое. А теперь он рискует больше никогда его не испытать, лишить себя всяких шансов на это. Потому что он транспортирует взрывное устройство, способное проломить тридцатитонным судовым двигателем корпус корабля, обшитый сталью.

От него запросто может ничего не остаться. Ни машины, ни одежды. Три десятка его зубов брызнут в бухту, словно медяки, которые бросают в фонтан. Еще повезет, если найдут хотя бы костяшку пальца, чтобы потом зарыть на их семейном участке кладбища «Кедровая роща».

Последняя миля оказалась хуже всех. Они съехали с моста Гэнди, протащились по проселку, шедшему вдоль каких-то железнодорожных путей, от жары дорога раскисла и растрескалась в самых неподходящих местах. От нее воняло плесенью и тварями, которые ползали и издыхали в теплой жиже. Потом они въехали в рощу высоких мангровых деревьев, где на земле то и дело обнаруживались лужи и внезапные дыры с отвесными стенками, и еще через пару минут тряски по этой поверхности они прибыли к хижине Даниэля Десусы, одного из самых надежных изготовителей тайников на службе у их фирмы.

Он выдал им ящик для инструментов, снабженный двойным дном. Следуя полученным инструкциям, он специально запачкал ящик, обработав его так, что от него пахло не только маслом и жирной грязью, но и старостью. Впрочем, инструменты, которые он туда поместил, были первоклассными и ухоженными; некоторые он завернул в промасленные тряпки, и все они были недавно вычищены и смазаны.

Они встали у кухонного стола в его однокомнатном домишке, и он показал им, как снимается дно ящика. Мимо них вперевалку прошла его беременная жена, направляясь в уборную. Его двое детей играли на полу парой кукол, ловко сшитых из обычных тряпок. Джо заметил на полу лишь один матрас для детей и один — для взрослых, без всяких признаков белья или подушек. Дворняга, принюхиваясь, то входила в домик, то выходила обратно. Повсюду жужжали мухи. Ныли москиты. Даниэль Десуса лично проверил работу Шелдона — из праздного любопытства или из чистого безумия, Джо не знал, он уже не хотел об этом думать, им овладело безразличие, и он пребывал в ожидании встречи с Создателем, когда Десуса ткнул в бомбу отверткой, а его жена вернулась и шлепнула собаку. Дети начали драться за одну из кукол и бешено визжали, пока Десуса не метнул грозный взгляд на жену. Она оставила собаку в покое и принялась раздавать затрещины детям, не щадя их лиц и шей.

Дети заревели от потрясения и негодования.

— Ваша есть неплохая машинка, парни, — объявил Десуса. — Она будет наделать много шума.

Младший из двух детей, мальчик лет пяти, перестал плакать. До этого он возмущенно-изумленно хныкал, но когда остановился — это было так, словно он задул спичку, горевшую где-то у него внутри. Лицо его сделалось пустым. Он поднял с пола один из отцовских гаечных ключей и ударил им собаку в бок. Собака заворчала и, казалось, готова была кинуться на мальчишку, но потом благоразумно передумала и поспешно выбежала из хижины.

— Когда-то прибью этот собака или этот мальчик до смерти, — пообещал Десуса, не сводя глаз с ящика для инструментов. — Одно или другое.

Джо встретился с Мэнни Бустаменте, их бомбистом, в библиотеке клуба «Сиркуло кубано», где все, кроме Джо, курили сигары, даже Грасиэла. На улицах было то же самое: девяти— и десятилетние детишки разгуливали с дешевыми сигарами во рту, каждая размером не меньше их ноги. Всякий раз, когда Джо зажигал очередную свою папиросу «Мюрад», ему казалось, что над ним смеется весь город, но от сигар у него болела голова. Однако в этот вечер, оглядев библиотеку, где над их головами висел густой полог бурого дыма, он подумал: видно, придется привыкать к головной боли.

Мэнни Бустаменте когда-то работал в Гаване инженером-строителем. К сожалению, его сын был членом Студенческой федерации Гаванского университета, открыто выступавшей против режима Мачадо. Тот закрыл университет и запретил федерацию. Однажды, сразу после восхода солнца, несколько человек в военной форме явились домой к Мэнни Бустаменте. В кухне они поставили его сына на колени и выстрелили ему в лицо, а потом застрелили жену Мэнни, когда та обозвала их зверьми. Самого Мэнни посадили в тюрьму. После освобождения ему дали понять, что покинуть страну — лучшее, что он может сделать.

Мэнни рассказал это Джо там же, в библиотеке, в десять часов вечера. Видимо, таким путем Джо рассчитывали убедить, что Мэнни предан их делу. Джо не подвергал сомнению его преданность; сомневался он лишь в его проворстве. Мэнни, при росте пять футов два дюйма, комплекцией напоминал горшок для бобов. Поднявшись всего на один лестничный пролет, он запыхался и тяжело дышал.

Они обсуждали план корабля. Мэнни обслуживал двигатель, когда махина впервые прибыла в порт.

Дион спросил, почему флотские не держат собственных механиков.

— Они держат, — сообщил Мэнни. — Но если они могут достать especialista приглядывать за старыми моторами, они это делают. Этому кораблю двадцать пять лет. Его построили как… — Он щелкнул пальцами и что-то быстро сказал Грасиэле по-испански.

— Лайнер первого класса, — перевела она.

— Да, — произнес Мэнни.

Он снова обратился к ней и торопливо произнес целую тираду на испанском. Когда он договорил, она объяснила им, что судно продали военному флоту во время мировой войны, а после ее окончания превратили в плавучий госпиталь. Недавно его вновь ввели в строй — в качестве транспортного корабля, с экипажем из трех сотен человек.

— Где машинное отделение? — спросил Джо.

Мэнни снова что-то сказал Грасиэле по-испански, а та перевела. Так получалось куда быстрее.

— На дне корабля, у кормы.

Он спросил у Мэнни:

— Если вас вызовут на корабль посреди ночи, кто вас там будет встречать?

Он начал говорить, обращаясь к Джо, но потом повернулся к Грасиэле и задал ей какой-то вопрос.

— Полиция? — переспросила она, недоуменно хмурясь.

Он покачал головой, снова что-то сказал ей.

— А-а, — произнесла она. — Veo, veo, sí.[30] — Повернулась к Джо. — Он о флотской полиции.

— Береговой патруль, — уточнил Джо, глянув на Диона. — Смекаешь?

Дион кивнул:

— Смекаю получше тебя.

— Значит, вы проходите через береговой патруль, — сказал Джо, обращаясь к Мэнни, — и попадаете в машинное отделение. Где там ближайшие спальные места?

— Две койки — одна наверху и еще в другом конце, — ответил Мэнни.

— Значит, из команды рядом с вами будут только двое механиков?

— Да.

— И как вы их оттуда выставите?

Эстебан, расположившийся у окна, сообщил:

— Нам известно из надежных источников, что старший механик — пьяница. Если он и заглянет в машинное отделение проверить, как наш человек справляется с заданием, то он там не задержится.

— А если задержится? — спросил Дион.

Эстебан пожал плечами:

— Мои ребята умеют импровизировать.

Джо покачал головой:

— Никаких импровизаций.

Мэнни удивил всех: он сунул руку за голенище сапога и вынул однозарядный дерринджер с перламутровой рукояткой.

— Я позабочусь о нем, если он не уходит, — объявил он.

Джо сделал большие глаза Диону, сидевшему ближе к Мэнни.

— Дай-ка, — сказал Дион и ловко выхватил дерринджер у Мэнни.

— Вы когда-нибудь в кого-нибудь стреляли? — спросил Джо. — Убили в жизни хоть одного человека?

Мэнни откинулся на спинку кресла.

— Нет.

— Вот и хорошо. Сегодня ночью вы не станете пробовать.

Дион бросил пистолет Джо. Тот поймал его и поднес к лицу Мэнни.

— Мне все равно, кого вы убьете, — произнес он, невольно подумав: «Так ли?» — Но если вас будут обыскивать при входе на корабль, то могут найти эту штуку. А тогда они особенно внимательно осмотрят ваш ящик с инструментами и найдут бомбу. Ваша главная задача сегодня ночью, Мэнни, — не завалить дело. Как по-вашему, вы с ней справитесь?

— Да, — ответил Мэнни. — Да.

— Если старший механик останется в машинном отделении, вы почините двигатель и уйдете.

Эстебан отошел от окна:

— Нет!

— Да, — отрезал Джо. — Да. Это акт государственной измены, направленный против Соединенных Штатов. Вы отдаете себе в этом отчет? Я делаю это не для того, чтобы меня поймали, а потом повесили в Левенсворте.[31] Если что-то пойдет наперекосяк, Мэнни, ты просто свалишь с этого корабля, на хрен. И ты — смотри на меня, Мэнни! — ты не будешь импровизировать Comprende?[32]

Мэнни кивнул, хотя и не сразу.

Джо указал на бомбу в холщовом мешке у его ног:

— У нее очень-очень короткий фитиль.

— Я это понимаю. — Мэнни сморгнул каплю пота, упавшую с брови, и вытер лоб тыльной стороной кисти. — Я готов полностью себя посвятить этому предприятию.

Вот уж радость, подумал Джо: он и толстяк, и жары не выносит.

— Я это очень ценю, — произнес Джо, встретившись взглядом с Грасиэлой и заметив в ее глазах ту же обеспокоенность, что наверняка читалась и в его собственных. — Но вот что, Мэнни. В ходе этого предприятия ты должен постараться не только все сделать, но и уйти с корабля живым. Я говорю это не потому, что я такой хороший и так уж о тебе пекусь. Я совсем не хороший, и на тебя мне наплевать. Но если тебя убьют и потом опознают в тебе кубинца, наш план тут же рассыплется в прах.

Мэнни наклонился вперед, зажав между пальцами сигару толщиной не меньше ручки молотка.

— Я хочу свободы для моей страны и хочу, чтобы Мачадо стал мертвый и чтобы Соединенные Штаты ушли с моей земли. Я женился во второй раз, мистер Коглин. У меня трое niños,[33] всем меньше шести. Я люблю мою новую жену, да простит мне Господь, сильнее, чем ту жену, которая умерла. Мне уже много лет, я лучше буду жить слабым человеком, чем умирать храбрым человеком.

Джо благодарно улыбнулся ему:

— Значит, ты — как раз подходящий парень для того, чтобы доставить бомбу.

«Мёрси», корабль Военно-морского флота США, весил десять тысяч тонн. Это судно водоизмещающего типа имело четыреста футов в длину, пятьдесят два фута в ширину, а также нос с вертикальным форштевнем, две дымовые трубы и две мачты. На верхушке грот-мачты располагался наблюдательный пост «воронье гнездо», из-за которого Джо показалось, что корабль принадлежит к былым временам, когда моря бороздили пираты. На дымовых трубах виднелись выцветшие кресты, некогда нанесенные краской: потверждение того, что раньше это был плавучий госпиталь. Еще одним подтверждением служила белизна этого корабля. Выглядел он ветхим, но гордо сиял белизной на фоне черной воды и ночного неба.

Они стояли на мостике над силосной башней в конце Маккей-стрит: Джо, Дион, Грасиэла и Эстебан — и смотрели на этот корабль, пришвартованный у седьмого пирса. Здесь торчало с дюжину силосных башен, каждая футов шестьдесят высотой. Последнее зерно сгрузили в них сегодня днем с судна компании «Каргилл». Ночному сторожу заплатили и велели завтра сообщить полиции, что его связали какие-то испанцы. Затем Дион вырубил его двумя взмахами свинчатки, чтобы картинка гляделась естественно.

Грасиэла спросила Джо, что он думает.

— О чем?

— О наших шансах. — Сигара у Грасиэлы была длинная и тонкая. Она выпускала кольца дыма над перилами мостика и смотрела, как они плывут над водой.

— Вам честно? — проговорил Джо. — Шансы близки к нулю.

— Но это же ваш план.

— Самый лучший, какой я смог изобрести.

— По-моему, неплохой.

— Это что, комплимент?

Она покачала головой, хотя ему показалось, что губы у нее лукаво дрогнули — совсем чуть-чуть.

— Это просто утверждение. Если бы вы хорошо играли на гитаре, я бы могла вам сказать то же самое. И все равно вы бы не нравились мне.

— Потому что я на вас пялился?

— Потому что вы заносчивы.

— Вот оно что!

— Как все американцы.

— А все кубинцы какие?

— Гордые.

Он улыбнулся:

— Судя по газетам, которые я читал, вы еще и ленивые, вспыльчивые, инфантильные и неспособные хранить деньги.

— Вы думаете, это правда?

— Нет, — ответил он. — Я думаю, что обобщения насчет целой страны или целого народа — чертовски глупая штука.

Она затянулась и некоторое время смотрела на него, а потом снова перевела взгляд на корабль.

Прибрежные огни окрасили нижний край неба бледно-розовым. За каналом, в дымке, спал город. На горизонте проступали тоненькие молнии — белые зигзаги вен под кожей мира. В их слабом свете, внезапно вспыхивавшем то там, то тут, виднелись разбухшие тучи, черные, громоздящиеся вдали, точно неприятельское войско. Прямо над их головами пролетел самолетик: четыре огонька в небе, один небольшой мотор, высота — сотня ярдов. Возможно, по вполне легальным делам, хотя и трудно придумать, какие могут быть легальные дела в три часа ночи. Не говоря уж о том, что Джо за свое недолгое пребывание в Тампе практически не сталкивался ни с какой деятельностью, которую он назвал бы легальной.

— Сегодня вечером вы сказали Мэнни, что вам все равно, погибнет он или останется жить. Вы и правда так думаете?

Отсюда они уже видели его: фигурка, идущая по пирсу к кораблю, ящик с инструментами в руке.

Джо облокотился на перила.

— В общем-то, да.

— Как человек делается таким жестокосердным?

— На это нужно меньше времени, чем вам кажется, — заметил Джо.

Мэнни остановился у трапа, где его встретили двое моряков из берегового патруля. Он поднял руки, и один из них охлопал его сверху донизу, а другой открыл ящик, порылся в верхнем отделении, вынул его и поставил на пирс.

— Если все пройдет хорошо, — проговорила Грасиэла, — вы возьмете в свои руки всю переправку рома в Тампе.

— Более того, в половине Флориды, — поправил Джо.

— У вас будет много власти.

— Видимо, да.

— И тогда ваша заносчивость станет беспредельной.

— Что ж, — отозвался Джо, — может ведь человек надеяться.

Патрульный закончил обыскивать Мэнни, и тот опустил руки, но потом этот моряк присоединился к своему напарнику, они наклонили голову и начали совещаться. Один держал руку на своем «сорок пятом».

Джо посмотрел на Диона и Эстебана, тоже стоящих у парапета. Они застыли, вытянув шею, не сводя глаз с ящика для инструментов.

Очевидно, патрульные велели Мэнни подойти к ним: он встал между ними и тоже, опустив голову, стал смотреть вниз. Один из них сделал указующий жест. Мэнни сунул руку в ящик и извлек оттуда две пинтовые бутылки рома.

— Черт! — произнесла Грасиэла. — Кто его просил их подкупать?

— Я не просил, — отозвался Эстебан.

— Он сам все на ходу изобретает, — пояснил Джо. — Просто охренительно. Великолепно.

Дион хлопнул ладонью по парапету.

— Я не велел ему это делать, — повторил Эстебан.

— Я ему велел этого не делать, — добавил Джо. — Я ему сказал: не импровизируй. У вас не хватило ума, чтобы…

— Они их берут, — заметила Грасиэла.

Джо прищурился и увидел, как каждый из патрульных сует бутылку в карман кителя и отступает в сторону.

Мэнни закрыл ящик и прошел по трапу.

На мостике над элеваторами воцарилась тишина.

Потом Дион произнес:

— Ну и ну! Просто зашибись об стенку, черт подери!

— Действует, — проговорила Грасиэла.

— Пока он только прошел на борт, — возразил Джо. — Ему еще надо сделать работу и благополучно смыться.

Он посмотрел на отцовские часы: вот-вот будет три ночи.

Перевел взгляд на Диона, который прочел его мысли:

— Сдается мне, они минут десять назад уже ворвались в ту забегаловку.

Они ждали. Металл мостика был еще теплый после целого дня поджаривания на августовском солнце.

Через пять минут один из береговых патрульных подошел к телефону, который зазвонил на палубе. Спустя несколько мгновений он пробежал обратно по трапу и хлопнул напарника по локтю. Они метнулись к открытой патрульной машине, стоявшей в нескольких ярдах, и вскочили в нее. Проехав по пирсу, повернули налево, направляясь в Айбор, в клуб на Семнадцатой улице, где в данный момент десяток людей из числа подручных Диона сцепился с двумя десятками моряков.

— Ну, пока что… — Дион улыбнулся, глянув на Джо. — Признай…

— Что признать?

— Все идет как по маслу.

— Пока что, — повторил Джо.

Грасиэла, стоявшая рядом с ним, затянулась сигарой.

До них донесся звук — эхо странно глухого удара. Судя по звуку, ничего особенного, но мостик под ними несколько секунд качался, и все они развели руки в стороны, точно стояли на седле одного и того же велосипеда. Корабль «Мёрси» содрогнулся. Вода вокруг него покрылась рябью, небольшие волны стали разбиваться о пирс. Жирные серые клубы дыма, напоминающие стальную стружку, повалили из дыры в корпусе судна. Дыра была размером с фортепиано.

Дым стал гуще, темнее, и Джо вдруг заметил желтый шар, расцветающий в глубине этого дыма. Шар пульсировал, точно бьющееся сердце. Джо продолжал наблюдать, пока не увидел, как с желтым мешаются красные языки пламени. Потом оба цвета скрылись за струями дыма, уже черного, словно вар. Дым заполнил канал, заслонил город, закрыл небо.

Дион расхохотался, и Джо встретился с ним взглядом, и Дион все хохотал, тряся головой и кивая Джо.

Джо знал, что означают его кивки: вот это — та причина, по которой они стали преступниками. Переживать минуты, каких никогда не испытают страховые агенты и агенты по продаже недвижимости, шоферы грузовиков, плотники, банковские кассиры. Минуты в мире без страховочной сетки — некому тебя поймать, некому подхватить. Джо посмотрел на Диона и вспомнил, что он чувствовал после того, как они в первый раз перевернули тот газетный ларек на Будуан-стрит, когда им было по тринадцать: мы наверняка умрем молодыми.

Но, вступая в ночную страну предсмертного часа и пересекая темные поля, что отделяют нас от туманного брега потустороннего мира, многие ли из нас, оглядываясь на пройденный путь, могут сказать: «Однажды я подорвал транспортный корабль водоизмещением десять тысяч тонн»?

Джо снова встретился глазами с Дионом и усмехнулся.

— Он так и не вышел обратно. — Грасиэла стояла рядом с ним, глядя на корабль, теперь уже почти целиком окутанный дымом.

Джо ничего не ответил.

— Мэнни, — пояснила она, хотя в этом не было нужды.

Джо кивнул.

— Он погиб?

— Не знаю, — произнес Джо. Но подумал: «Очень надеюсь, что да».

Глава пятнадцатая

Глаза его дочери

На рассвете моряки перенесли груз оружия с корабля на пирс. Ящики лежали в лучах восходящего солнца, и капли росы на них превращались в пар. Прибыло несколько шлюпок поменьше, и из них вылезли матросы, а за ними — офицеры. Каждый из офицеров осмотрел пробоину в корпусе. Джо, Эстебан и Дион бродили в толпе за оцеплением, установленным полицией Тампы, и услышали в этой толпе разговоры, что корабль сел на дно бухты и что неизвестно еще, удастся ли его благополучно поднять. Предполагали, что флотские пришлют из Джексонвилла кран или баржу, чтобы эту неизвестность разрешить. Что касается оружия, то военные хотят найти в Тампе подходящее судно, которое справилось бы с таким грузом. А пока им придется его где-то хранить.

Джо ушел с пирса. Он встретился с Грасиэлой в кафе на Девятой. Они сидели снаружи, в каменной галерейке, и смотрели, как по рельсам, проложенным посреди улицы, дребезжит трамвай, как он останавливается прямо перед ними. Несколько пассажиров вышло, несколько вошло, и трамвай загромыхал дальше.

— Вы его видели? Хотя бы какие-то признаки, что он выбрался? — спросила Грасиэла.

Джо покачал головой:

— Но Дион следит. Он послал в эту толпу двух своих ребят, так что…

Он пожал плечами и отпил кубинского кофе. Он провел на ногах всю ночь и не спал почти всю предыдущую, но, пока не кончился кубинский кофе, он мог, пожалуй, бодрствовать неделю.

— Что они кладут в эту штуку? Кокаин?

— Это просто кофе, — отозвалась Грасиэла.

— Вы еще скажите, что водка — это просто картофельный сок. — Он допил и снова поставил чашку на блюдце. — Вы по ней скучаете?

— По Кубе?

— Ну да.

Она кивнула:

— Очень сильно.

— Почему тогда вы здесь?

Она стала смотреть на улицу, словно могла увидеть Гавану на другой ее стороне.

— Вам не нравится жара, — произнесла она.

— Что?

— Вам она не нравится. Все время обмахиваетесь рукой или шляпой. Я вижу, как вы кривитесь и посматриваете вверх, на солнце. Словно хотите ему сказать: закатывайся скорее.

— Я не знал, что это так заметно.

— Вы и сейчас так делаете.

Она оказалась права: он и правда сбоку обмахивал шляпой голову.

— Вы про эту жару? — отозвался он. — Некоторые сказали бы, что это как жить на поверхности Солнца. А я бы сказал — внутри Солнца. Господи помилуй, как вам всем тут вообще удается функционировать?

Она откинулась на спинку стула, прелестная смуглая шея изогнулась на фоне кованого железа.

— Мне никогда не бывает слишком тепло, — сообщила она.

— Значит, вы безумны.

Она рассмеялась. Он смотрел, как смех бежит вверх по ее горлу. Она закрыла глаза и сказала:

— Вы ненавидите жару, но все-таки вы здесь.

— Да.

Она открыла глаза, слегка наклонила голову, посмотрела на него:

— Почему?

Он подозревал (да нет, он точно знал): то, что он чувствовал к Эмме, — это была любовь. Это была любовь. А значит, то чувство, которое возбудила в нем Грасиэла Корралес, следует назвать вожделением. Но вожделением совсем не таким, какое он когда-нибудь испытывал. Видел ли он когда-нибудь такие темные глаза? И она делала все с такой удивительной томностью: ходила, курила сигары, брала карандаш. Так легко было представить томные движения ее тела, обвивающегося вокруг его собственного. Как она впускает его в себя, нескончаемо выдыхает ему в ухо. Ее томность была точностью, а не леностью. Время над этой томностью не властно: это она сама подчиняет себе время. Скручивает его в пружину и раскручивает, когда захочет.

Неудивительно, что монахини, воспитывавшие его, так страстно обрушивались на грех похоти и грех алчности. Эти грехи могут разъесть тебя вернее рака. И убить тебя вдвое быстрее.

— Почему? — переспросил он, чуть не потеряв нить беседы.

Она с любопытством глянула на него:

— Да, почему?

— Работа, — кратко пояснил он.

— Я приехала по той же причине.

— Чтобы скручивать сигары?

Выпрямившись на стуле, она кивнула:

— Они платят здесь куда больше, чем в Гаване. Я почти все отсылаю домой, родным. Когда моего мужа выпустят, мы решим, где нам жить.

— О, — произнес Джо, — вы замужем?

— Да.

Он и правда заметил проблеск торжества в ее глазах — или ему только почудилось?

— Но ваш муж в тюрьме.

Еще один кивок.

— Но не за то, чем занимаетесь вы.

— А чем я занимаюсь?

Она помахала рукой в воздухе:

— Мелкими грязными преступленьицами.

— Ах, вот я чем, оказывается, занимаюсь. — Он кивнул. — А то я все никак не мог понять.

— Адан борется за нечто большее, чем он сам.

— И какой за это срок дают?

Ее лицо помрачнело: время шуток прошло.

— Его пытали, чтобы он выдал сообщников — меня и Эстебана. Но он им ничего не сказал. Несмотря на все, что они с ним делали. — Она выдвинула нижнюю челюсть вперед, глаза ее сверкнули, точно давешние молнии, чьи тонкие зигзаги они видели на горизонте. — Я посылаю деньги на родину не своей семье, потому что семьи у меня нет. Я посылаю их семье Адана, чтобы они смогли выкупить его из этой паскудной тюрьмы и вернуть его мне.

Что он чувствует — вожделение или вдобавок что-то еще, чему он и названия не в силах подобрать? Может, дело в страшной усталости, и в двух годах тюрьмы, и в жаре. Может, и так. Даже наверняка. Все равно он не мог избавиться от ощущения, что его привлекает в ней нечто такое, что есть и в нем. Только он считал, что это в нем давно и навсегда разбилось. Что-то испуганное, гневное и полное надежды. Что-то в самой глубине ее души, отзывавшееся на что-то в глубине его собственной.

— Ему повезло, — заметил Джо.

Она открыла было рот, но поняла, что возмущаться тут нечем.

— Ему очень повезло. — Джо встал и положил на столик несколько монет. — А теперь пора звонить.

Этот звонок они сделали с телефона в одной из задних комнат обанкротившейся сигарной фабрики, которая располагалась в восточной части Айбора. Они сидели в пустом кабинете, прямо на пыльном полу, и Джо набирал номер, а Грасиэла в последний раз проглядывала сообщение, которое он напечатал около полуночи.

— Отдел местных новостей, — произнес мужской голос на том конце линии, и Джо передал трубку Грасиэле.

Она произнесла:

— Мы берем на себя ответственность за сегодняшний ночной триумф над американским империализмом. Вы знаете о взрыве на корабле «Мёрси»?

Джо слышал, как тот ответил:

— Да, да, конечно.

— Ответственность берет на себя организация «Объединенный народ Андалусии». В дальнейшем мы предпримем прямое нападение на моряков корабля и на все американские вооруженные силы, пока Куба не будет возвращена своим законным хозяевам — народу Испании. Всего хорошего.

— Минутку, минутку. Эти моряки… Расскажите мне о нападении на…

— Когда я повешу трубку, они уже будут мертвы.

Она положила трубку, взглянула на Джо.

— То-то забегают, — произнес он.

Джо вернулся вовремя, чтобы увидеть, как по пирсу катят к воде военные грузовики. Бойцы выпрыгивали из них группами, человек по пятьдесят в каждой, двигались они быстро, их глаза шарили по крышам окрестных домов.

Вскоре колонна столь же быстро отъехала от пирса. В каждом грузовике разместилось около двадцати моряков. Колонна сразу же разделялась: первая машина двинулась на восток, следующая — на юго-запад, следующая — на север…

— Видел какие-нибудь следы Мэнни? — спросил Джо у Диона.

Тот мрачно кивнул и показал. Джо проник взглядом через толпу. За ящиками с оружием, на краю пирса, лежал брезентовый мешок для трупов, связанный в ногах, на груди и на шее. Через какое-то время прибыл белый фургон, забрал тело и увез его с набережной в сопровождении берегового патруля.

Вскоре ожил и затарахтел последний из военных грузовиков, еще остававшийся на пирсе. Он развернулся, остановился, визжа сцеплением (этот звук напоминал резкие крики чаек), задом подъехал к ящикам. Из кабины выскочил матрос, откинул заднюю стенку кузова. Сюда начали стекаться немногочисленные моряки, еще остававшиеся на корабле «Мёрси». У каждого имелась автоматическая винтовка Браунинга, у большинства — еще и личное оружие. Они собирались у трапа, где их поджидал старший мичман.

Сэл Урсо, работавший в центральной букмекерской конторе Пескаторе в Южной Тампе, бочком подобрался к Диону и сунул ему ключи.

Дион познакомил его с Джо, и они обменялись рукопожатиями.

Сэл сообщил:

— Она сзади, ярдах в двадцати. Бензина полный бак, форма на сиденье. — Он окинул Диона взглядом. — Вам непросто было подобрать костюм, мистер.

Дион похлопал его по голове.

— Что там творится? — спросил он.

— Везде легавые, — ответил Сэл. — Но ищут только испанцев.

— Не кубинцев?

Сэл покачал головой:

— Тогда поднялся бы весь город, сынок.

Подошел последний из моряков, и начальник стал отдавать им распоряжения, указывая на ящики.

— Пора двигать, — сказал Джо. — Приятно было познакомиться, Сэл.

— Взаимно, сэр. Увидимся на месте.

Они отошли от края толпы и отыскали грузовик там, где говорил Сэл. Это была двухтонная махина с открытым кузовом, с обитым сталью полом, обнесенным стальными прутьями, которые сбоку и сверху укрывал брезент. Они вскочили в кабину, Джо переключился на первую передачу, и они выкатились на Девятнадцатую улицу.

Двадцать минут спустя они остановились у обочины Сорок первого шоссе. Здесь рос лес — болотные сосны (Джо и не подозревал, что деревья бывают такой высоты), карибские и озерные; все они возвышались над густыми зарослями неухоженных карликовых пальм, шиповника и падуба. По запаху он решил, что болото где-то к востоку от них, совсем близко. Грасиэла ждала их у дерева, расщепленного надвое, видимо во время недавней грозы. Давешнее платье она сменила на безвкусно-вычурный вечерний наряд из черного тюля. Нашитые на него бусины из фальшивого золота, черные блестки и огромное декольте, демонстрировавшее верхушку бюстгальтера, довершали картину: девушка, подзадержавшаяся на вечеринке и уже на рассвете отправившаяся в более сомнительное местечко.

Джо смотрел на нее через ветровое стекло и не мог заставить себя вылезти из кабины. Он слышал собственное дыхание.

— Я могу сделать это за тебя, — предложил Дион.

— Нет, — возразил Джо. — Мой план, моя и ответственность.

— Другое ты мне спокойно поручал.

Джо повернулся и глянул на Диона:

— По-твоему, я хочу это сделать?

— Я видел, как вы друг на дружку смотрели. — Дион пожал плечами. — Может, она любит по-грубому. Может, ты тоже.

— Какого хрена, о чем ты? «Как мы смотрели друг на друга». Не на нее гляди, а на свою работу.

— И ты тоже. Извини, конечно.

Вот черт, подумал Джо. Как только парень убеждается, что ты не собираешься его убивать, он тебе начинает дерзить.

Джо вылез из грузовика. Грасиэла наблюдала за его приближением. Часть работы она уже сделала сама: ее платье было разорвано у левой лопатки, на левой груди виднелись царапины, а нижнюю губу она прокусила до крови. Сейчас она как раз промакивала ее носовым платком.

Дион вылез из грузовика со своей стороны, и Джо с Грасиэлой на него обернулись. Он поднял форму, которую Сэл Урсо оставил для него на сиденье.

— Занимайтесь своими делами, — произнес Дион. — А я переоденусь.

Он хихикнул и пошел вдоль грузовика назад.

Грасиэла протянула Джо правую руку:

— У вас не очень много времени.

Джо вдруг забыл, как брать человека за руку. Это казалось ему чем-то неестественным.

— Мало времени, — повторила она.

Он взял ее руку в свою. Ему еще не доводилось касаться столь твердой женской руки. Основание ладони напоминало камень, ведь она целыми днями скручивала сигары. Тонкие пальцы были крепкими, как слоновая кость.

— Прямо сейчас? — спросил он у нее.

— Лучше сейчас, — ответила она.

Левой рукой он обхватил ее запястье, а пальцами правой впился в ее плоть у плеча. С силой провел ногтями вниз по ее руке. Добравшись до локтя, он остановился и перевел дух. Ему казалось, что голова у него словно набита мокрыми газетами.

Вырвав у него свое запястье, она посмотрела на свежие царапины:

— Надо, чтобы они гляделись как настоящие.

— Они и без того как настоящие.

Она указала на свой бицепс:

— Они розовые. И кончаются у локтя. А они должны кровоточить, bobo niño,[34] и идти до самой кисти. Ты помнишь?

— Конечно помню, — заверил ее Джо. — Это же мой план.

— Ну так действуй. — Она выбросила руку вперед. — Вонзись и скреби.

Джо показалось, что из-за грузовика донесся смех. Он покрепче обхватил ее бицепс, его ногти утонули в слабых царапинах, которые он сам только что оставил. На словах Грасиэла была храбрее. Глаза у нее бегали, по телу бежала дрожь.

— Черт! Прошу прощения.

— Быстрей, быстрей!

Она встретилась с ним глазами, и он пропахал ногтями по внутренней стороне ее руки, обдирая кожу, раскраивая ее плоть. Когда он миновал локоть, она зашипела от боли и повернула руку, чтобы его ногти прошлись по ее предплечью до самого запястья.

Когда он выпустил ее руку, она ею же отвесила ему пощечину.

— Господи, — произнес он, — я это делаю не потому, что мне нравится.

— Так ты уверяешь. — Она снова ударила его, на этот раз по нижней челюсти, задев шею.

— Эй! Я не могу заявиться к вшивой будке охраны с синяками по всей морде.

— Тогда останови меня. — И она снова замахнулась.

Замах был очевидный, и он уклонился, шагнув в сторону. А потом сделал то, о чем они договаривались. Это было легче обсуждать, чем делать, но теперь она раззадорила его своими пощечинами. Тыльной стороной кисти он сильно шлепнул ее по щеке. Она согнулась, отклоняясь вбок, волосы упали ей на лицо, и она немного постояла так, тяжело дыша. Когда она выпрямилась, он увидел, что лицо у нее покраснело, а кожа вокруг правого глаза подергивается. Она сплюнула в придорожные кусты карликовых пальм.

Она не смотрела на него.

— Дальше я сама, — произнесла она.

Ему хотелось что-то сказать, но он не мог придумать что. Поэтому просто отошел к кабине. Дион смотрел на него с пассажирского сиденья. Открыв дверцу, Джо замер. Обернулся к Грасиэле:

— Мне было мерзко это делать.

— И все-таки, — она сплюнула на дорогу, — это был твой план.

По пути Дион заметил ему:

— Слышь-ка, я тоже не обожаю их бить, но иногда баба только это и уважает.

— Я бил ее не поэтому. Не из-за того, что она сама напросилась, — возразил Джо.

— Нет. Ты бил ее, чтобы помочь ей заполучить кучу автоматических винтовок Браунинга и пистолетов-пулеметов Томпсона. И чтобы она отправила их своим дружкам на Остров греха. — Дион пожал плечами. — Затея дрянная, вот мы и занимаемся всякой дрянью. Она попросила тебя достать пушки. А ты придумал, как их заполучить.

— Мы их покамест не заполучили, — произнес Джо.

В последний раз они остановились на обочине, чтобы Джо тоже переоделся в форму. Дион постучал по стенке между кабиной и кузовом и произнес:

— Всем сидеть тихо. Как кошкам, когда рядом собаки. Comprende?

Из кузова донеслось дружное «sí». После этого они слышали только неумолкающих насекомых.

— Готов? — спросил Джо.

Дион шлепнул по дверце:

— Зачем я, по-твоему, встал сегодня утром, приятель?

Арсенал Национальной гвардии находился на территории, еще не включенной в границы Тампы, — на северном крае округа Хиллсборо, среди неприветливого пейзажа, состоящего из цитрусовых рощиц, топей с болотными кипарисами и полей, заросших лепидоспартумом, высохшим на солнце: хрупкие стебли, казалось, только и ждут случая загореться и затянуть черным дымом весь округ.

У ворот дежурили двое охранников, один — с кольтом сорок пятого калибра, другой — с автоматической винтовкой Браунинга, АВБ; именно такие винтовки и кольты намеревались украсть приехавшие. Охранник с пистолетом был долговязый и тощий, с темными вихрами волос и впалыми щеками глубокого старика — или же юнца со скверными зубами. Парень с АВБ был еще молокосос — коротышка с пламенно-рыжей шевелюрой и пустыми глазами. Черные угри усеивали его лицо, словно перец.

С ним-то проблем не будет, но вот долговязый обеспокоил Джо. В нем чуялась какая-то излишняя проницательность, какое-то излишнее проворство, до поры скрываемое. Он разглядывает тебя не спеша, и ему плевать, что ты об этом думаешь.

— А, вы те, которых взорвали? — Зубы у него, как Джо и предполагал, оказались серыми и кривыми, некоторые загибались внутрь рта, точно старые могильные камни.

Дион кивнул:

— Сделали нам дырку в корпусе.

Долговязый, минуя взглядом Джо, воззрился на Диона:

— Вот черт, жирдяй, сколько ты заплатил, чтобы сдать нормативы?

Коротышка вышел из будки, небрежно положив винтовку на руку, ствол качался у него возле бедра. Он двинулся вдоль борта грузовика, приоткрыв рот, словно надеялся поймать им грядущий дождь.

Тот, что стоял у дверцы, произнес:

— Я задал тебе вопрос, жирдяй.

Дион весело улыбнулся:

— Полсотни баксов.

— Ты столько заплатил?

— Ага, — подтвердил Дион.

— Ничего себе цена! А кому ты заплатил?

— Чего?

— Фамилия, звание. Того, кому ты отстегнул.

— Главному старшине Брогану, — ответил Дион. — А ты что, подумываешь на флот записаться?

Парень моргнул, холодно улыбнулся им обоим, но ничего не сказал. Он стоял не двигаясь. Улыбка постепенно сползала с его лица.

— Сам я не беру взяток, — сообщил он.

— Хорошо, — произнес Джо, борясь с нервами.

— Хорошо?

Джо кивнул, подавив в себе желание по-дурацки ухмыльнуться до ушей, чтобы показать этому парню, какой он, Джо, славный малый.

— Я знаю, что это хорошо. Я знаю.

Джо ждал.

— Я знаю, что это хорошо, — повторил охранник. — Разве я дал вам понять, что мне требуются ваши советы на сей счет?

Джо ничего не ответил.

— Нет, я не давал вам этого понять, — проговорил тот.

Что-то глухо стукнуло в кузове грузовика, и часовой оглянулся, ища глазами напарника, а когда снова посмотрел на Джо, тот уже приставил ему к носу свой «Сэвидж-32».

Парень покосился на ствол, тяжело задышал ртом. Дион вышел из грузовика, подошел к охраннику и забрал у него пистолет.

— Человеку с такими зубами, как у тебя, не следует делать замечания насчет чужих недостатков, — нравоучительно заметил Дион. — Человек с такими зубами, как у тебя, должен держать рот на замке.

— Да, сэр, — прошептал парень.

— Как тебя зовут?

— Перкин, сэр.

— Что ж, Перкинсэр, — произнес Дион, — рано или поздно мы с моим партнером будем обсуждать, позволим ли мы тебе сегодня жить дальше. Если мы примем решение в твою пользу, ты это узнаешь, потому что сам увидишь: ты не помер. Если же мы примем другое решение, то лишь для того, чтобы поучить тебя вежливости. А теперь убери свои паршивые руки за спину.

Первыми из кузова вылезли гангстеры Пескаторе — четверо, в легких костюмах и цветастых галстуках. Перед собой они толкали рыжего охранника, Сэл Урсо наставил его собственную винтовку ему же в спину, и мальчишка жалко бормотал, что он не хочет сегодня умирать, только не сегодня. За ними вылезли кубинцы, числом около трех десятков, большинство — в белых штанах со шнурком вместо пояса и в белых рубахах, напоминавших пижамы. Все при винтовках или при пистолетах, один с мачете наготове, еще один с двумя большими ножами. Предводительствовал ими Эстебан, в темно-зеленом кителе и таких же брюках: любимая полевая форма революционеров из банановых республик, подумал Джо. Тот кивнул ему, когда вместе со своими людьми входил на территорию. Они тут же рассыпались в тылу здания арсенала.

— Сколько людей внутри? — спросил Джо у Перкина.

— Четырнадцать.

— Почему так мало?

— Середина недели. Если бы вы пришли в выходные… — в глаза его вернулась доля былой злобы, — тогда встретили бы немало народу.

— Не сомневаюсь. — Джо вылез из грузовика. — Но сейчас, Перкин, мне хватит и тебя.

Единственным человеком, решившимся вступить в бой, увидев, как тридцать вооруженных кубинцев занимают арсенал, был настоящий великан. Шесть с половиной футов ростом, прикинул Джо. А может, еще выше. Громадная башка, мощная челюсть, плечи как потолочные балки. Он свалил трех кубинцев. Кубинцам был отдан приказ не стрелять. Они все равно открыли огонь. Никто не мог попасть в великана. Промахивались с каких-то двадцати футов. Зато попали в своего же, кубинца, который некстати забежал за спину гиганта.

Джо с Дионом оказались позади кубинца, когда того подстрелили. Он крутанулся на месте и свалился перед ними, словно кегля, и Джо крикнул:

— Прекратить огонь!

Дион заорал:

— Dejar de disparar! Dejar de disparar!

Они перестали стрелять, но Джо не был в них уверен, — может, они просто перезаряжали свои дедовские ружья со скользящим затвором. Он выхватил винтовку у раненого, схватил ее за ствол и размахнулся, едва великан поднялся: когда началась стрельба, тот присел на корточки. Джо ударил его прикладом по голове, сбоку, и гигант, шмякнувшись о стену, двинулся на него, бестолково размахивая руками. Джо перехватил винтовку поудобнее и размозжил ему нос прикладом. Он услышал, как с хрустом ломается хрящ, услышал, как вместе с носом ломается и скула. Приклад соскользнул с лица великана. Джо бросил винтовку, когда гигант упал. Потом достал из кармана наручники, Дион схватил великана за одно запястье, Джо — за другое, и они сковали ему руки за спиной, а он громко пыхтел, заливая пол кровью.

— Как, хочешь жить? — спросил его Джо.

— Хочу тебя убить.

— Значит, хочешь жить. — Джо повернулся к трем кубинцам, только что бестолково палившим. — Возьмите еще одного себе в помощь и отведите этого в камеру.

Он глянул на раненого. Тот клубком свернулся на полу, хватая ртом воздух. Ни этот звук, ни вид раненого не сулили ничего хорошего. Белый как полотно, и из середины тела вытекает слишком много крови. Джо опустился рядом с ним на колени, но в эту секунду парень испустил дух. Его открытые глаза смотрели куда-то вверх и вправо, точно он пытался припомнить, когда день рождения у его жены или где он оставил бумажник. Он лежал на боку, неловко подогнув под себя руку. Вывернутая вторая рука лежала у него за головой. Рубашка задралась, виднелся живот.

Трое убивших его перекрестились, волоча гиганта мимо трупа и Джо.

Джо закрыл парню глаза. Теперь тот выглядел довольно молодым. Может, ему было двадцать, а может, даже шестнадцать. Джо уложил его на спину и скрестил ему руки на груди. Под сложенными руками, чуть ниже того места, где сходятся нижние ребра, из дырки размером с десятицентовую монету сочилась темная кровь.

Дион и его люди построили бойцов Национальной гвардии у стены, и Дион велел им раздеться до белья.

У убитого парня было обручальное кольцо на пальце. По виду — жестяное. Наверное, где-то в кармане имеется и ее фотография. Но Джо не собирался искать.

Одного башмака у парня не хватало — похоже, слетел, когда беднягу подстрелили. Но Джо, черт подери, не видел его рядом с трупом. Когда гвардейцев строем погнали мимо него в одном белье, он все осматривал коридор в поисках ботинка.

Безуспешно. Наверное, остался под трупом. Джо хотел повернуть тело, чтобы проверить, ему почему-то казалось, что это важно — найти его. Но ему пора было обратно к воротам — переодеваться в другую форму.

Он чувствовал, что за ним наблюдают скучающие или безразличные боги, когда он натянул парню рубашку обратно на живот и оставил его лежать там, в одном ботинке, в луже собственной крови.

Оружие прибыло пять минут спустя — когда грузовик остановился у ворот. За рулем сидел моряк не старше только что убитого парня. Однако сопровождающий был старшиной лет тридцати пяти с обветренным лицом. На поясе у него висел кольт сорок пятого калибра, модель семнадцатого года. Рукоятка стерлась от частого употребления. Джо хватило одного взгляда в эти бледные глаза, чтобы понять: если бы эти трое кубинцев напали в том коридоре на него, это они лежали бы на земле, накрытые простынями.

Прибывшие предъявили документы: младший матрос Орвитт Плафф и старшина Уолтер Крэддик. Джо вернул им документы и уже хотел отдать заодно и предписание, которое дал ему Крэддик и которое сам он только что подписал.

Крэддик чуть наклонил голову. Левая рука Джо повисла в пространстве между ними.

— Это для вашего журнала, — заметил Крэддик.

— Ну конечно. — Джо убрал руку. Улыбнулся им, словно извиняясь, но не вкладывая в это слишком много чувства. — Сегодня ночью в Айборе немного переборщили с весельем. Сами знаете, как это бывает.

— Нет, не знаю. — Крэддик покачал головой. — Я не пью. Это противозаконно. — Он посмотрел в ветровое стекло. — Подъезжаем задом к этому пандусу?

— Да, — ответил Джо. — Если хотите, можете прямо здесь разгрузиться, а мы уж их занесем внутрь.

Крэддик покосился на нашивки у Джо на плече.

— Мы получили приказ доставить оружие и обеспечить его безопасность на всем маршруте до пункта назначения, капрал, — произнес он. — Мы пешком сопроводим его до склада.

— Потрясающе! — восхитился Джо. — Ну, подкатывайте к пандусу.

Поднимая ворота, он встретился взглядом с Дионом. Тот сказал что-то Левше Даунеру, самому смышленому из четырех ребят, которых он привел с собой, и они двинулись к арсеналу.

Джо, Левша и трое других людей Пескаторе (все — одетые в капральскую форму) прошли за грузовиком к погрузочной аппарели. Левшу выбрали за смышленость и хладнокровие. Трех других — Кормарто, Фазани и Пароне — потому, что они говорили по-английски без акцента. По большей части они смахивали на солдат в увольнении, хотя, когда они шли к пандусу, Джо заметил, что у Пароне чересчур длинные волосы, даже для гвардейца.

Он толком не спал уже двое суток и сейчас чувствовал это с каждым шагом, с каждой мыслью, которую пытался сформулировать.

Грузовик подъехал к аппарели. Джо заметил, что Крэддик наблюдает за ним, и подумал: может быть, тот просто от природы подозрителен, а может, Джо сам дал ему повод. И тут Джо понял. Его даже затошнило.

Он бросил свой пост, вот что он сделал.

Он оставил ворота без охраны. Никакой солдат так никогда бы не поступил. Даже боец Национальной гвардии с похмелья.

Он обернулся, ожидая увидеть, что у ворот пусто, ожидая выстрела в спину из Крэддикова «сорок пятого», ожидая завывания тревоги, но увидел Эстебана Суареса. Тот, прямой как палка, стоял в будке охраны в капральской форме, и всякий взгляд (кроме самого въедливого) тотчас признал бы в нем настоящего вояку — вояку до мозга костей.

Эстебан, подумал Джо, я почти тебя не знаю, но я готов тебя расцеловать.

Джо снова покосился на грузовик и увидел, что Крэддик больше на него не смотрит, а повернулся на сиденье, сказал что-то младшему матросу и тот нажал на тормоз и заглушил мотор.

Крэддик спрыгнул из кабины на землю, прокричал какие-то приказы, обращаясь к кузову, а когда Джо подошел, моряки уже стояли на аппарели и задний борт грузовика был откинут.

Крэддик протянул Джо планшет:

— Поставьте инициалы на первой и третьей странице, полную подпись на второй. Здесь указано, что мы оставляем это оружие на ваше ответственное хранение на срок от трех до тридцати шести часов.

Джо подписался: «Альберт Уайт, капр. Нац. гв. Армии США», поставил инициалы в нужных местах и вернул планшет.

Крэддик оглядел Левшу, Кормарто, Фазани и Пароне, снова посмотрел на Джо:

— Пять человек? Больше у вас нет?

— Нам сказали, что вы подгоните здоровяков. — Джо указал на дюжину моряков у пандуса аппарели.

— Армейские всегда так, — проговорил Крэддик. — Вечно они норовят сачкануть, едва начинается тяжкая работа.

Джо подмигнул, глянув на солнце:

— Значит, вот почему вы, ребята, припозднились? Тяжко работали?

— Простите?

Джо ощетинился — не только от нервов, но и потому, что иное поведение выглядело бы подозрительным.

— Вы должны были быть здесь еще полчаса назад, — произнес он.

— Пятнадцать минут назад, — поправил Крэддик. — Нас задержали.

— Кто?

— На мой взгляд, это вас совершенно не касается, капрал. — Крэддик подошел поближе к нему. — Но, по правде говоря, нас задержала женщина.

Джо, глянув на Левшу и ребят, рассмеялся:

— Над женщинами иногда приходится изрядно попотеть.

Левша фыркнул, и остальные последовали его примеру.

— Ладно-ладно. — Крэддик поднял руку и улыбнулся, показывая, что оценил шутку. — Но эта-то была настоящая красотка, парни. Верно, матрос Плафф?

— Да уж, сэр. Просто загляденье. Правда, из смугляночек.

— На мой вкус, немного темновата, — признался Крэддик. — В общем, она выскочила посреди дороги, с ней паршиво обошелся ее дружок-латинос, хорошо еще, что не прирезал, они же вечно таскаются с ножами.

— И вы ее оставили там же, где нашли?

— Оставил при ней матроса. Подберем его на обратном пути, если вы нам в конце концов дадите выгрузить эти пушки.

— Ясное дело. — И Джо отошел назад.

Крэддик чуть-чуть расслабился, но по-прежнему оставался настороже. Его глаза впитывали все. Джо постоянно держался рядом с ним, берясь за один конец ящика, когда Крэддик брался за другой. Они поднимали их за веревочные ручки, вделанные в торцы. Идя по коридору погрузочной площадки на склад, они видели в окна соседний коридор и конторские помещения за ним. В эти кабинеты Дион рассадил всех светлокожих кубинцев, спиной к окнам; все они набирали бессвязную чепуху на «ундервудах» или держали у уха телефонную трубку, положив большой палец на рычаг. Но во время их второго прохода по коридору Джо вдруг осознал, что все головы, которые там виднеются, — черноволосые. Ни одного блондина. Ни одной светлой шевелюры.

Крэддик по пути тоже смотрел в эти окна, не зная, что в коридоре между ними и кабинетами только что произошло вооруженное нападение, в ходе которого погиб человек.

— А вы где служили за морем? — спросил Джо.

Крэддик не сводил взгляда с окон:

— Откуда вы знаете, что я был за морем?

Дырки от пуль, подумал Джо. У этих долбаных кубинцев просто пальцы чесались, эти идиоты так и рвались пострелять. В стенах могли остаться дырки от пуль.

— Вы смахиваете на человека, который побывал в переделках.

Крэддик глянул на Джо:

— Сразу видите, кто повоевал?

— Пожалуй, сейчас уже да, — ответил Джо. — Во всяком случае, по вам сразу видно.

— Чуть не подстрелил ту латиноску на обочине, — негромко сообщил Крэддик.

— Да ну?

Тот кивнул:

— Это латиносы нас пытались ночью подорвать. Мои ребята, которых я с собой захватил, пока не знают, но латиносы сегодня позвонили с угрозами всей команде, сказали, что мы сегодня все должны погибнуть.

— Я ничего об этом не слышал.

— Потому что это пока закрытые сведения, — объяснил Крэддик. — В общем, когда я увидел, как посреди Сорок первого шоссе торчит латиноска и нам машет, я подумал: Уолтер, пальни-ка этой сучке промеж грудей.

Они добрались до склада, положили ящик, который несли, в первый штабель слева и отошли в сторонку. Стоя в жарком проходе, Крэддик поднес платок ко лбу, и они стали смотреть, как цепочка моряков подтаскивает по коридору последние ящики.

— Я бы и пальнул, да только у нее были глаза моей дочери.

— У кого?

— У этой латиноски. Когда я служил в Доминикане, обзавелся дочкой. Никогда ее не видел, но ее мамаша мне то и дело шлет ее карточки. У нее огромные темные глазищи, почти у всех карибских баб такие. И сегодня я увидал у этой девчонки такие же глаза. И убрал пушку в кобуру.

— Вы ее тогда уже успели вынуть?

— До половины. — Он кивнул. — У меня уже сидела в голове эта мысль, понимаете? Зачем испытывать судьбу? Прикончи эту сучку. Белые тут из-за этого и не почешутся — так, языками потреплют. Но… — Он пожал плечами. — Глаза моей дочки.

Джо ничего не сказал. Кровь гулко стучала у него в ушах.

— Послал парня, чтобы он это сделал.

— Что-что?

Тот кивнул:

— Есть у нас один парень, вроде его зовут Сайрус. Все ищет себе войну, да вот сейчас ему повоевать негде. Едва эта латиноска увидела, как он на нее глядит, сразу драпанула. Сайрус-то сам наполовину негритос, вырос на болотах возле границы с Алабамой. Отыщет ее в два счета.

— Куда вы ее отвезете?

— Везти ее незачем. Она же на нас напала, приятель. Ну, ее сородичи. Сайрус сделает с ней что захочет, а останки пускай сожрут крокодилы. — Он сунул в рот окурок сигары и чиркнул спичкой о подошву. Прищурился, глядя на Джо поверх язычка пламени. — Ты верно догадался, сынок: я повидал войну. Одного доминикашку пристрелил и кучу гаитян, что да, то да. А через несколько лет снял трех панамцев одной очередью из «томпсона», но это потому, что они все сгрудились вместе и молились, чтоб у меня не вышло. Сказать тебе правду насчет всего этого? И пускай тебе не врут, что дело обстоит по-другому. — Он раскурил сигару и кинул спичку за плечо. — Это было даже весело, вот что.

Глава шестнадцатая

Гангстер

Как только моряки отбыли, Эстебан кинулся в арсенальный гараж, чтобы захватить там какую-нибудь машину. Джо снова переоделся, сняв форму, а Дион подкатил грузовик задом к аппарели, и его кубинцы начали таскать ящики обратно со склада.

— Ты все это добыл? — спросил Джо у Диона.

Дион так и просиял:

— Не просто добыл. Это теперь наше. Отправляйся за ней. Встречаемся на месте через час.

Эстебан вывел открытую патрульную машину, Джо прыгнул внутрь, и они двинулись по Сорок первому шоссе. Не прошло и пяти минут, как в полумиле впереди они заметили давешний транспортный грузовик, громыхающий по дороге — настолько прямой и плоской, что, казалось, можно разглядеть Алабаму на том ее конце.

— Раз мы их видим, то и они нас могут, — проговорил Джо.

— Это ненадолго, — заверил Эстебан.

Слева обнаружилась еще одна дорога. Она проходила сквозь заросли карликовых пальм, пересекала шоссе, усыпанное ракушечником, и снова ныряла в кусты и карликовые пальмы по другую его сторону. Эстебан свернул налево, и они запрыгали по ухабам. Проселок состоял из гравия и грязи, причем половина грязи была жидкой. Эстебан вел машину устало и безрассудно. Такую же безрассудную усталость ощущал сейчас Джо.

— Как его звали? — спросил он. — Того мальчишку, который погиб?

— Гильермо.

Джо снова увидел перед собой закрытые глаза парня. Ему не хотелось найти Грасиэлу в таком же виде.

— Не надо нам было ее там оставлять, — добавил Эстебан.

— Я знаю.

— Нам надо было предвидеть, что они оставят кого-то с ней.

— Я знаю.

— Нам надо было оставить кого-то вместе с ней. Чтобы он сидел в засаде.

— Я знаю, черт подери, — повторил Джо. — Теперь-то какой толк это говорить?

Эстебан резко нажал на газ, и автомобиль перелетел через выбоину и грянулся оземь по другую ее сторону: Джо опасался, что машина встанет на передние колеса, что они перекувырнутся через голову, черт возьми.

Но он не стал просить Эстебана убавить скорость.

— Я знаю ее с тех пор, как мы пешком под стол ходили.

Джо промолчал. Слева за соснами виднелось болото. Кипарисы, и амбровые деревья, и еще какие-то растения, которые Джо не успевал опознать, проносились по обе стороны, зеленое и желтое сливалось в размытые полосы, как на современной картине.

— Ее семья была фермеры-переселенцы. Видели бы вы деревню, которую она несколько месяцев в году называла родным домом. Если американец увидит эту деревню, он поймет, что такое настоящая бедность. Мой отец увидел, какая Грасиэла разумная, и спросил у ее семейства, нельзя ли ему взять ее в обучение как прислугу. Но на самом деле он нанял мне друга. У меня тогда друзей не было, кроме лошадей и скотины.

Еще один ухаб.

— Странное вы время выбрали, чтобы мне про это рассказать, — заметил Джо.

— Я ее любил. — Эстебану приходилось говорить громко из-за шума мотора. — Теперь я люблю другую, но много лет мне казалось, что я влюблен в Грасиэлу.

Он повернулся к Джо, но тот покачал головой и ткнул пальцем:

— Следите за дорогой, Эстебан.

Опять рытвина, подбросившая их на сиденьях.

— Она же говорит, что делает все это ради своего мужа? — Болтовня помогала хоть немного унять страх, помогала Джо чувствовать себя не таким беспомощным.

— А-а, — произнес Эстебан. — Он не муж. Он не мужчина.

— Я думал, он революционер?

Эстебан сплюнул:

— Он вор, он… он estafador. Вы таких людей называете проходимцами. Он прикинулся революционером, он читал стишки, вот она в него и влюбилась. Ради этого человека она потеряла все: свою семью, все свои деньги, хотя у нее их никогда не было много. Большинство своих друзей. Но не меня. — Он покачал головой. — И она даже не знает, где он.

— Я думал, он в тюрьме.

— Два года назад он вышел.

Еще одна колдобина. На этот раз машину повело вбок, и задняя боковая панель кузова с той стороны, где сидел Джо, задела молодую сосну, после чего автомобиль снова плюхнулся на дорогу.

— Но она все еще платит его семье, — вспомнил Джо.

— Они ей лгут. Они сказали ей, что он сбежал, что он прячется в холмах, что за ним охотится банда los chacales[35] из тюрьмы Ниевес-Морехон, что за ним охотятся люди Мачадо. Они говорят ей, что возвращаться на Кубу ей нельзя, а то они оба будут в опасности. Но, Джозеф, никто не охотится на этого человека, разве что те, кому он задолжал. Только Грасиэле это объяснить невозможно, она просто не станет слушать, если дело касается его.

— Почему? Она умная женщина.

Эстебан покосился на Джо и пожал плечами:

— Все мы верим той лжи, которая нам удобнее правды. И она — как все. Просто для нее ложь нужна крупнее, чем для прочих.

Они пропустили поворот, но Джо заметил его краем глаза и велел Эстебану остановиться. Тот ударил по тормозам, и они проползли по грязи еще двадцать ярдов, прежде чем автомобиль наконец замер. Эстебан дал задний ход, и они свернули на боковую дорогу.

— Скольких вы убили? — спросил Эстебан.

— Никого, — ответил Джо.

— Но вы же гангстер.

Джо решил, что сейчас бессмысленно спорить о различии между гангстером и тем, кто просто живет вне закона, к тому же он не был уверен, что такая разница до сих пор существует.

— Не все гангстеры убивают, — произнес он.

— Но вам наверняка хочется.

Джо кивнул:

— Как и вам.

— Я бизнесмен. Я обеспечиваю людей товаром, который они желают получить. Я никого не убиваю.

— Зато вооружаете кубинских революционеров.

— Это правое дело.

— За которое умирают.

— Тут есть разница, — проговорил Эстебан. — Я убиваю ради кое-чего.

— Ради чего? Вшивого идеала? — уточнил Джо.

— Именно так.

— И что это за идеал, Эстебан?

— Вот он: никакой человек не должен управлять жизнью другого.

— Забавно, — произнес Джо. — Те, кто живет вне закона, убивают по той же причине.

Ее там не оказалось.

Они выехали из соснового леса, приблизились к Сорок первому шоссе. Никаких следов Грасиэлы или того матроса, которого оставили с ней. Только жара, и белая дорога, и потрескивание стрекоз.

Они проехали по дороге с полмили, вернулись на проселок, проехали еще полмили — на север. Когда они возвращались назад, Джо услышал какой-то звук. То ли ворон, то ли ястреб.

— Глуши мотор, глуши мотор.

Эстебан повиновался. Они привстали в открытой патрульной машине, оглядывая дорогу, и сосны, и кипарисовое болото за ними, и белое небо над такой же белой дорогой.

Ничего. Ничего, кроме гудения стрекоз, которое, как уже начал подозревать Джо, никогда здесь не прекращалось — ни утром, ни днем, ни ночью. Это как жить, приложив ухо к рельсам, по которым только что прошел поезд.

Эстебан сел обратно, Джо шевельнулся, чтобы последовать его примеру, но замер.

Ему показалось, что он заметил что-то совсем рядом, в восточном направлении, там, откуда они приехали, что-то такое…

— Вон там. — Он показал, и в тот же миг она выбежала из-за купы сосен.

Она бежала не в их сторону: для этого, понял Джо, она чересчур умна, ведь в таком случае ей пришлось бы пробежать целых пятьдесят ярдов на виду, среди карликовых сосен и соснового молодняка.

Эстебан завел мотор, и они покатились под уклон, переехали канаву, снова выехали на дорогу, Джо держался за край ветрового стекла, теперь он уже слышал выстрелы — резкий треск, странно приглушенный даже здесь, на сравнительно открытом месте. Отсюда он не видел стрелявшего, зато видел болото и знал, что она бежит именно туда. Толкнув Эстебана ногой, он махнул рукой влево, юго-западнее дороги, по которой они ехали.

Эстебан повернул руль, и Джо вдруг заметил мелькание синего, и увидел голову мужчины, и услышал его винтовку. Впереди Грасиэла упала на колени прямо в болото, и Джо не знал, то ли это из-за попавшей в нее пули, то ли она просто споткнулась. Твердая земля кончилась, стрелок был справа, совсем близко. Въезжая в топь, Эстебан замедлил ход, и Джо выпрыгнул из машины.

Он будто прыгнул на луну, если допустить, что луна зеленая. Облысевшие кипарисы торчали из мутно-зеленой воды, а доисторические баньяновые деревья, по дюжине — если не больше — стволов у каждого, казалось, стояли на часах, точно дворцовая стража. Эстебан двинул машину правее, и в этот момент Джо увидел, как Грасиэла метнулась влево, юркнув между двумя кипарисами. Что-то неприятно тяжелое проползло по его ногам, и тут он услышал звук винтовочного выстрела, на этот раз гораздо ближе. Пуля оторвала щепку от кипариса, за которым пряталась Грасиэла.

Из-за другого кипариса, в десяти футах, вышел молодой матрос. Рост и сложение — почти как у Джо, волосы рыжеватые, лицо очень худое. Свой «спрингфилд» он поднял к плечу, целясь в кипарис рядом с Грасиэлой. Джо выхватил автоматический «тридцать второй», вытянул руку и на долгом выдохе выстрелил с десяти футов. Винтовка, дернувшись, причудливо закувыркалась в воздухе, и Джо стал опасаться, что попал он только в нее. Но она упала в жижу цвета чая, и молодой матрос рухнул вслед за ней, кровь сочилась у него из левой подмышки, и вода, куда он плюхнулся с громким плеском, потемнела.

— Грасиэла, — позвал Джо, — это я, Джо. Как вы, в порядке?

Она выглянула из-за дерева, и Джо кивнул. Эстебан подъехал к ней сзади, она залезла в машину, и они подкатили к Джо.

Он подобрал винтовку и глянул на матроса. Тот сидел в воде, уронив руки на колени и опустив голову, словно пытаясь перевести дух.

Грасиэла не то выбралась, не то выпала из машины, обрушившись на Джо. Он приобнял ее, чтобы помочь ей выпрямиться, и почувствовал, что женщину так и трясет, словно ее только что отделали кнутом.

За спиной у матроса что-то двигалось сквозь мангровые заросли. Длинное и темно-зеленое, почти черное.

Матрос поднял взгляд на Джо, открыв рот и едва дыша.

— Ты белый, — произнес он.

— Ну да, — ответил Джо.

— Тогда какого хрена ты меня подстрелил?

Джо глянул на Эстебана, потом на Грасиэлу:

— Если мы его тут оставим, его кто-нибудь сожрет, не пройдет и двух минут. Так что или мы его забираем с собой, или…

Он слышал: крокодилов делается все больше. Кровь матроса продолжала сочиться в зеленую трясину.

Джо повторил:

— Или мы берем его с собой…

Эстебан заметил:

— Он на нее так нехорошо смотрел.

— Я знаю, — ответил Джо.

Грасиэла сказала:

— Он превратил это в игру.

— Что?

— Охоту на меня. Хохотал, как девчонка.

Джо посмотрел на матроса, а парень в ответ посмотрел на него. В глубине его глаз гнездился страх, но в остальном он держался вызывающе. Храбрец из джунглей.

— Если хотите, чтоб я начал упрашивать, то никогда в жизни не…

Джо выстрелил ему в лицо, из выходного отверстия на папоротники брызнуло розовым, и аллигаторы зашевелились в предвкушении.

Грасиэла невольно вскрикнула, и Джо тоже едва сдержался. Эстебан поймал его взгляд и кивнул. Джо понял: это в благодарность. Он сделал то, что, как все они знали, было необходимо, только вот никто из них делать этого не хотел. Черт побери, еще слыша звук выстрела, чуя запах пороховой гари, глядя на дымок, вьющийся из дула «тридцать второго», такой же как от его папирос, Джо не мог поверить, что он и правда это сделал.

У его ног лежал мертвый человек. Который по большому счету умер лишь потому, что когда-то родился Джо.

Не говоря больше ни слова, они забрались в патрульную машину. И, словно получив долгожданное разрешение, два аллигатора одновременно приблизились к телу: один вышел из мангровых зарослей, равномерно шлепая по воде, словно толстенный пес, а другой приплыл по воде, по кувшинкам, покачивающимся позади их шин.

Эстебан отъехал; обе рептилии добрались до трупа в один и тот же миг. Одна отхватила руку, другая предпочла ногу.

А в соснах Эстебан ехал на юго-восток вдоль края болота, параллельно дороге, но пока на нее не сворачивая.

Джо и Грасиэла расположились на заднем сиденье. Аллигаторы и люди оказались сегодня не единственными хищниками на болоте: у кромки воды стояла пума, лакая медно-красную воду. Зверюга была того же коричневатого оттенка, что и некоторые деревья, и Джо мог бы ее не заметить, если бы она не подняла голову, когда они проехали в двадцати ярдах от нее. Длиной не меньше пяти футов, воплощение силы и изящества. Подбрюшье и горло у нее были кремово-белые, и от ее влажного меха поднимался пар. Она внимательно смотрела на машину. Нет, не на машину, а на него. Джо встретился взглядом с ее влажно блестящими глазами, древними, желтыми и безжалостными — как солнце. В измождении он вдруг словно бы услышал у себя в голове чей-то голос:

От этого ты не убежишь.

От чего — от этого? Ему хотелось задать вопрос вслух, но тут Эстебан повернул руль, и они отъехали от края болота, машина запрыгала по корням упавшего дерева, и, когда Джо снова посмотрел в ту сторону, животного уже не было. Он обвел взглядом деревья, но так и не увидел ее.

— Заметили эту кошечку?

Грасиэла непонимающе воззрилась на него.

— Пуму, — пояснил он, широко разведя руки.

Она прищурилась, словно опасалась, что с ним приключился солнечный удар. И покачала головой. Она была в ужасающем виде — вся исцарапанная, с лицом, распухшим от его ударов, искусанная москитами и слепнями. Платье разорвано на плече и на левом бедре, подол разодран. Туфли исчезли.

— Можешь его убрать, — проговорила она.

Джо проследил за ее взглядом и увидел, что до сих пор держит в правой руке пистолет. Большим пальцем он поставил его на предохранитель и сунул в кобуру за спиной.

Эстебан выехал на Сорок первое и вдавил газ так сильно, что машина сначала затряслась на месте, а потом уже рванулась по дороге. Джо сидел и смотрел на засыпанную толченым ракушечником мостовую, убегавшую от них, на безжалостное солнце в безжалостном небе.

— Он бы меня убил. — Мокрые волосы плескали ей в лицо и в шею.

— Я знаю.

— Он охотился на меня, словно я — белка ему на обед. Он все твердил: «Крошка, крошка, я всажу одну тебе в ногу, крошка, а потом вставлю тебе». «Вставлю тебе» — это значит?..

Джо кивнул.

— И если бы ты оставил его жить, — добавила она, — меня бы арестовали. И потом тебя бы тоже арестовали.

Он кивнул. Он рассматривал укусы насекомых на ее лодыжках и потом поднял глаза на ее голени, выше, выше, вверх по платью — и встретился с ней глазами. Она спокойно выдержала его взгляд. И через какое-то время перестала смотреть ему в лицо. Она поглядела на апельсиновую рощу, мимо которой они неслись. А уже потом, не сразу, снова посмотрела на него.

— Думаешь, мне сейчас скверно? — спросил он.

— Не могу сказать.

— Совсем не скверно, — сообщил он.

— И не должно быть.

— Хотя ничего хорошего я не чувствую.

— И не должен.

— Но и ничего плохого — тоже.

Пожалуй, это исчерпывающе описывало все.

Я теперь не просто живу вне закона, подумал он. Я гангстер. А это — моя шайка.

На заднем сиденье открытой патрульной машины, среди резкого запаха цитрусовых, который снова уступал место вони болотного газа, она целую милю выдерживала его взгляд, и никто из них не сказал больше ни слова, пока они не доехали до Западной Тампы.

Глава семнадцатая

Насчет сегодняшнего

Когда они вернулись в Айбор, Эстебан высадил Грасиэлу и Джо возле дома, где у Грасиэлы имелась комната над кафе. Джо отправился провожать ее наверх, а Эстебан с Сэлом Урсо поехали в Южную Тампу, чтобы бросить там угнанную машину.

Комнатка у Грасиэлы оказалась очень маленькая и очень опрятная. Здесь стояла кровать из кованого железа, выкрашенная белым и не уступающая белизной фарфоровому умывальному тазу под овальным зеркалом, подходящим к нему по стилю. Ее одежда висела в стареньком сосновом гардеробе, который, судя по всему, был старше этого здания, однако она содержала тот в порядке, оберегая от пыли и плесени, что, по мнению Джо, было почти невозможным в здешнем климате. Единственное окно комнатушки смотрело на Одиннадцатую улицу; штору она оставляла опущенной, чтобы сохранить прохладу. В комнате имелась ширма из того же узорчатого дерева, что и гардероб, и она жестом велела Джо отвернуться к окну, скрываясь за ней.

— Теперь ты король, — произнесла она, когда он поднял штору и стал смотреть на улицу.

— Извини?

— Ты заполучил рынок рома. Станешь королем.

— Принцем — может быть, — признал он. — Но мне еще нужно разобраться с Альбертом Уайтом.

— Почему мне кажется, что ты уже решил, как это сделать?

Он закурил папиросу, присел на край подоконника.

— Планы — это всего лишь мечты, пока они не исполнены.

— Это то, чего ты всегда хотел?

— Да, — ответил он.

— Ну что ж, тогда поздравляю.

Он обернулся на нее. Замызганное платье висело на ширме, из-за нее виднелись ее обнаженные плечи.

— По-моему, ты как-то неискренне это сказала.

Она ткнула пальцем в сторону окна, чтобы он отвернулся:

— Искренне. Это то, чего ты хотел. Ты этого добился. В каком-то смысле достойно восхищения.

Он хмыкнул:

— В каком-то смысле.

— Но как ты удержишь власть? Теперь, после того как ты ее получил? Мне кажется, это интересный вопрос.

— Думаешь, я недостаточно сильный? — Он снова оглянулся на нее, и на этот раз она позволила ему на себя смотреть, потому что успела надеть белую блузку.

— Я не знаю, достаточно ли ты жесток. — Ее темные глаза были ясными-ясными. — А если жесток, то это печально.

— Тем, у кого есть власть, не нужно быть жестокими.

— Но обычно они жестоки. — Ее голова нырнула вниз, скрываясь за ширмой: Грасиэла надевала юбку. — Ну что ж, ты видел, как я одеваюсь, а я видела, как ты застрелил человека. Можно теперь задать тебе личный вопрос?

— Ну конечно.

— Кто она?

— Кто?

Ее голова снова показалась над ширмой.

— Та, кого ты любишь.

— Кто сказал, что я кого-то люблю?

— Это сказала я. — Она пожала плечами. — Женщины знают такие вещи. Она во Флориде?

Он улыбнулся, покачал головой:

— Ее уже нет.

— Она тебя бросила?

— Она умерла.

Грасиэла поморгала, внимательно посмотрела на него — убедиться, что он ее не разыгрывает. Поняв, что нет, она произнесла:

— Прости.

Он сменил тему:

— Ты довольна, что вы получили пушки?

Она облокотилась на верхушку ширмы.

— Очень. Когда придет день, чтобы покончить с режимом Мачадо, а такой день обязательно наступит, у нас уже будет свой… — Она щелкнула пальцами, посмотрела на него. — Как это?..

— Арсенал, — подсказал он.

— Да, арсенал.

— Значит, у вас это не единственное оружие.

Она помотала головой:

— Не первое и не последнее. Когда придет время, мы будем готовы. — Она вышла из-за ширмы в типичном наряде работницы сигарной фабрики: белая блузка, галстук-ленточка, желтовато-коричневая юбка. — А по-твоему, я делаю глупость.

— Вовсе нет. По-моему, это достойное дело. Просто оно не мое.

— А твое какое?

— Ром.

— И ты не хочешь быть достойным человеком? — Она свела большой палец с указательным, оставив между ними узкий просвет. — Совсем не хочешь, даже чуть-чуть?

Он покачал головой:

— Я ничего не имею против достойных людей. Я просто заметил, что они редко живут дольше сорока лет.

— Как и гангстеры.

— Верно, — согласился он, — но мы ходим в более дорогие рестораны.

Из гардероба она извлекла туфли без каблуков, того же цвета, что и юбка, и села на кровать, чтобы их надеть.

Он продолжал стоять у окна.

— Ну, допустим, в один прекрасный день вы устроите эту свою революцию, — произнес он.

— Да.

— Что-нибудь изменится?

— Люди могут измениться. — Она надела одну туфлю.

Он покачал головой:

— Мир может измениться, а люди — нет. Люди всегда почти одни и те же. Так что даже если вы сместите Мачадо, есть большая вероятность, что вы его замените кем-нибудь похуже. За это время вас могут искалечить, могут…

— Я могу умереть. — Она изогнулась, чтобы надеть другую туфлю. — Я знаю, как это обычно кончается, Джозеф.

— Джо.

— Джозеф, — повторила она. — Я могу умереть, потому что один из товарищей предаст меня за деньги. Меня могут захватить садисты вроде сегодняшнего или даже хуже, и они станут пытать меня, и наступит время, когда мое тело больше не сможет этого вынести. И ничего достойного в моей смерти не будет, потому что в смерти никогда не бывает достоинства. Ты хнычешь, умоляешь о пощаде, и жидкое дерьмо течет из твоей задницы, когда ты наконец помираешь. И те, кто тебя убивает, смеются и плюют на твой труп. И меня быстро забудут. Словно… — она щелкнула пальцами, — словно меня никогда и не было. Я все это знаю.

— Зачем же тогда это делать?

Она встала и разгладила юбку.

— Я люблю свою страну.

— Я свою тоже люблю, но…

— Никаких «но», — отрезала она. — В этом разница между нами. Твоя страна — то, что ты видишь из этого окна. Верно?

Он кивнул:

— В общем-то, да.

— А моя страна — вот здесь. — Она постучала по груди, по виску. — И я знаю, что она меня не поблагодарит за мои усилия. Она не собирается отвечать взаимностью на мою любовь. Да это и невозможно, ведь я люблю не просто ее людей, ее здания, ее запах. Я люблю саму ее идею. А идея — то, что я сочинила сама. Получается, я люблю то, чего нет. Как ты любишь свою мертвую девушку.

Он не мог сообразить, что на это ответить, и просто смотрел, как она пересекает комнату и стаскивает с ширмы платье, в котором была на болоте. Когда они выходили из комнаты, она отдала платье ему:

— Сожги его, ладно?

Оружие направляли в провинцию Пинар-дель-Рио, к западу от Гаваны. В три часа дня его вывезли из бухты Бока-Сиега, близ Сент-Питерсберга, на пяти рыболовных баркасах. Дион, Джо, Эстебан и Грасиэла проводили их в путь. Джо успел сменить костюм, который он безвозвратно изгваздал в болоте, на самый легкий из всех, какие у него имелись. Грасиэла пронаблюдала, как он сжигает его вместе с ее платьем, но теперь в ней уже почти ничего не осталось от той дичи, на которую охотились среди кипарисовой трясины. Они сидели на скамье под портовым фонарем, и она то и дело начинала клевать носом, но упорно отвергала все предложения пересесть в одну из машин или позволить кому-нибудь отвезти ее обратно в Айбор.

Когда последний из капитанов баркасов пожал им руки и отбыл, они какое-то время просто стояли, глядя друг на друга. Джо вдруг осознал: у них нет ни малейшего представления, что делать дальше. Чем увенчать эти два дня? Небо стало алым. Где-то вдали, на иззубренной линии берега, за купой мангровых деревьев, полоскался на горячем ветру парус или кусок брезента. Джо посмотрел на Эстебана. Потом на Грасиэлу, которая прислонилась к фонарному столбу, закрыв глаза. Он посмотрел на Диона. Над головой пролетел пеликан, клюв больше брюха. Джо посмотрел на баркасы, которые отошли уже далеко, с такого расстояния они казались не больше бумажных колпаков, какие надевают нерадивым ученикам в виде наказания. И начал смеяться. Ничего не мог с собой поделать. Дион с Эстебаном стояли позади него, совсем рядом, и вскоре они уже хохотали втроем. Грасиэла на секунду закрыла лицо руками и потом тоже стала смеяться, смеяться и плакать одновременно, подглядывая сквозь пальцы, словно девчонка. Она смеялась, и плакала, и ерошила волосы, а потом вытерла лицо воротником блузки. Они подошли к краю причала, смех превратился в хихиканье и постепенно стих, и они смотрели на воду, лиловевшую под алым небом. Баркасы исчезли за горизонтом. Один за другим.

Джо толком не помнил, как провел остаток дня. Они отправились в один из нелегальных баров Мазо, за ветеринарной клиникой, на углу Пятнадцатой и Небраски. Эстебан заранее договорился, чтобы сюда прислали ящик темного рома, выдержанного в бочонках вишневого дерева, и слух об этом быстро разлетелся среди всех, кто участвовал в ограблении. Вскоре обормоты Пескаторе уже смешались с революционерами Эстебана. А потом явились женщины в своих шелковых платьях и в шляпах с блестками. На сцену поднялся оркестр. И скоро все заведение отплясывало так, что казалось, еще чуть-чуть — и по каменной кладке пойдут трещины.

Дион танцевал с тремя женщинами одновременно, с неожиданной ловкостью раскачивая их за своей широкой спиной и у своих ног-тумб. Однако главным танцором во всей компании оказался Эстебан. Он двигался легко, словно кошка на высокой ветке, однако так властно, что скоро оркестр стал подлаживаться к ритму его движений. Он напомнил Джо артиста Валентино в одном фильме, где тот играл матадора: та же отточенная мужская грация. Вскоре половина женщин в заведении пыталась танцевать в унисон с ним или уговорить его провести вместе ночку.

— Никогда не видел, чтобы человек так двигался, — сказал Джо, обращаясь к Грасиэле.

Она сидела в углу отдельной кабинки, а он на полу перед ней. Она склонилась к его уху:

— Он это делал, когда сюда только приехал.

— В каком смысле?

— Это была его работа, — объяснила она. — Он был профессиональным танцевальным партнером, работал в самом центре города.

— Да ты шутишь. — Он приподнял голову, глядя на нее. — А чего этот парень не умеет делать хорошо?

— В Гаване он был профессиональным танцором, — сказала она. — Очень хорошим. Он так зарабатывал, пока учился на юриста.

Джо чуть не поперхнулся ромом:

— Он юрист?

— Был им в Гаване.

— А он мне говорил, что вырос на ферме.

— Так и есть. Моя семья работала у его семьи. Мы были… — Она глянула на него.

— Сезонные работники?

— Так это называется? — Она сморщилась, глядя на него, — похоже, она была не меньше пьяна, чем он. — Нет-нет, мы были фермеры-арендаторы.

— То есть твой отец арендовал землю у его отца и платил ему долей урожая?

— Нет.

— Но именно это называется «фермер-арендатор». Мой дед таким был. В Ирландии. — Он пытался выглядеть трезвым и эрудированным, но получалось это плохо. — А сезонный работник каждый сезон перемещается с фермы на ферму, в зависимости от того, где какую культуру выращивают.

— А-а, — произнесла она, явно недовольная, что вопрос прояснился. — Ты такой умный, Джозеф. Ты знаешь все-все.

— Ты сама спросила, chica.[36]

— Ты меня только что назвал «chica»?

— Вроде бы да.

— У тебя ужасное произношение.

— Как твое ирландское.

— Что?

Он отмахнулся:

— Я просто еще не выучил испанский.

— Его отец был потрясающий человек. — Глаза у нее загорелись. — Он взял меня к себе в дом, выделил мне отдельную спальню с чистым постельным бельем. Мне наняли частного учителя по английскому. Мне, деревенской девчонке.

— И что его отец просил взамен?

Она прочла его мысли по глазам:

— Ты отвратительный тип.

— Вопрос-то напрашивается.

— Он ничего не просил. Может, он немного загордился, что столько всего делает для обычной деревенской девочки. Только и всего.

Он поднял ладонь:

— Прости, прости.

— Ты видишь худшее в лучших людях, — произнесла она, качая головой, — и лучшее в худших.

Он не мог придумать, что на это ответить, поэтому лишь пожал плечами: пускай молчание и выпивка смягчат настроение.

— Пошли. — Она выскользнула из его кабинки. — Потанцуем. — Она потянула его за руки.

— Я не танцую.

— Сегодня вечером, — возразила она, — танцуют все.

Он позволил ей поднять себя на ноги, хотя и понимал, что это, черт побери, просто кощунство — танцевать рядом с Эстебаном или даже с Дионом.

Ну конечно, Дион над ним открыло потешался, но Джо слишком много выпил, чтобы об этом переживать. Он позволил Грасиэле вести, следовал за ее движениями и скоро поймал ритм, которому мог худо-бедно соответствовать. Они довольно долго оставались на площадке для танцев, передавая друг другу бутылку черного рома «Суарес». В какой-то миг он обнаружил, что в его мозгу разные ее образы накладываются друг на друга: вот она бежит по кипарисовому болоту, словно загнанная дичь, вот танцует в нескольких футах от него, подергивая бедрами, покачивая плечами, запрокидывая голову, чтобы поднести бутылку к губам.

Он убил ради этой женщины. И ради себя самого. Но если и существовал какой-то вопрос, на который он весь день не мог найти ответ, то это был вопрос, почему он выстрелил этому матросу в лицо. Такое делаешь с человеком лишь от гнева. Обычно стреляешь в грудь. Но Джо разнес ему лицо. Тут было что-то личное. Зачарованно глядя на ее покачивания, Джо понял — он сделал это, потому что ясно увидел в глазах матроса: тот относится к Грасиэле с презрением. Она коричневая, и изнасиловать ее — не грех. Во всяком случае, в военных передрягах такой грех легко отпускают. И Сайрусу было почти все равно, будет она живой или мертвой, когда он станет с ней это делать.

Грасиэла подняла руки над головой, а вместе с ними и бутылку. Кривая улыбка блуждала по ее лицу в синяках, глаза смотрели вверх.

— О чем ты думаешь? — спросила она.

— О сегодняшнем.

— А что там насчет сегодняшнего? — спросила она, но тут же прочла ответ в его взгляде. Она опустила руки, протянула ему бутылку, и они снова направились к своему столику.

— Мне плевать на этого типа, — произнес Джо. — Мне просто жаль, что не нашлось другого способа.

— Его и не было.

Он кивнул:

— Вот почему я не жалею о том, что сделал. Я просто жалею, что это вообще случилось.

Она взяла у него бутылку.

— Как благодарят мужчину после того, как он спас твою жизнь, которую сам же подверг в опасность?

— Подверг опасности?

Она вытерла рот костяшками пальцев.

— Да. Как?

Он поглядел на нее, чуть склонив голову набок.

Она снова прочла его взгляд. Засмеялась:

— Не тем способом, о котором ты подумал, chico.[37]

— Просто говорят «спасибо». — Он забрал у нее бутылку и отхлебнул.

— Тогда спасибо.

Он сделал широкий жест, поклонился и, не удержав равновесия, свалился прямо на нее. Она взвизгнула, хлопнула его по макушке и помогла выпрямиться. До столика они доковыляли, хохоча и задыхаясь.

— Мы с тобой никогда не станем любовниками, — объявила она.

— Почему это?

— Мы любим других людей.

— Ну, моя-то умерла.

— Мой, наверное, тоже.

— А-а.

Она несколько раз пьяно помотала головой.

— Значит, мы любим призраков, — заключила она.

— Да.

— Получается, мы и сами — призраки.

— Ты набралась, — заметил он.

Она рассмеялась и ткнула пальцем в его сторону:

— Это ты набрался.

— Не спорю.

— Мы не будем любовниками.

— Ты уже говорила.

В первый раз они занялись любовью в ее комнате над кафе, и это было как автомобильная катастрофа. Они сокрушали друг другу кости, они падали с кровати, они перевернули кресло, и, когда он вошел в нее, она прокусила ему плечо до крови. Все кончилось быстро — примерно столько времени нужно, чтобы вытереть тарелку.

Во второй раз, полчаса спустя, она лила ром ему на грудь и слизывала его, и он делал с ней то же самое, и они не спешили, усваивая ритм друг друга. Она заранее предупредила: «Никаких поцелуев», но это было как ее «Мы никогда не будем любовниками». Они пробовали медленные лобзания, и жесткие поцелуи, и легкие клевки в губы, и соприкосновения одними языками, без участия губ.

Его изумляло, как им весело и радостно. За всю жизнь у Джо было семь женщин, но по-настоящему занимался любовью он только с Эммой — в том смысле, какой он вкладывал в это выражение. И хотя секс у них с Эммой был безудержный, а иногда и вдохновенный, Эмма всегда как будто таила что-то. Иногда ему казалось, что она со стороны наблюдает за тем, как они занимаются сексом. А после этого она еще глубже замыкалась в себе.

А вот Грасиэла ничего не таила и не сдерживала. Она таскала его за волосы, она сжимала его шею своими крепкими руками, так что он опасался, как бы она ее не сломала, она вонзала зубы в его плоть. Она доводила само действо до края, за которым начиналось исчезновение: словно он проснется утром один, а она окажется растворенной в его теле. Или наоборот — утром он будет растворен в ней.

Проснувшись, он с улыбкой вспомнил об этой дурацкой мысли. Она спала на боку, повернувшись к нему спиной, волосы ее разметались по подушке и изголовью. Он подумал: может быть, стоило бы выскользнуть из постели, схватить в охапку одежду и удрать до начала неизбежной дискуссии о чрезмерном употреблении спиртного и необдуманных поступках. Но он слегка поцеловал ее в плечо, и она тут же перекатилась к нему. Она мгновенно оказалась сверху. А сожаление и раскаяние, решил он, подождут до другого дня.

— Это будет деловая договоренность, — объяснила она ему в кафе внизу, когда они сели завтракать.

— То есть как? — Он ел тост. И не мог подавить идиотскую улыбку.

— Мы будем удовлетворять эту… — подыскивая слово, она тоже заулыбалась, — эту потребность друг в друге, пока не наступит таковое время, когда…

— «Таковое время»? — переспросил он. — У тебя был отличный учитель.

Она откинулась на спинку стула.

— У меня очень хороший английский.

— Согласен, согласен. Почти безупречный, ты только один раз сказала «подверг в опасность» вместо «подверг опасности».

Она выпрямилась:

— Спасибо.

Он продолжал улыбаться как дурак.

— Не за что, — отозвался он. — И до каких пор, значит, мы будет удовлетворять эту… потребность?

— Пока я не вернусь на Кубу, чтобы там быть со своим мужем.

— А я?

— Ты? — Она подхватила вилкой кусок яичницы.

— Ну да! Ты собираешься обратно к мужу. А мне что останется?

— Ты станешь королем Тампы.

— Принцем, — поправил он.

— Принц Джозеф, — проговорила она. — Неплохо звучит. Только, боюсь, это не совсем для тебя. И потом, ведь принц должен быть великодушным?

— В отличие от кого?

— От гангстера, который все делает только ради себя.

— И ради своей шайки.

— И ради своей шайки.

— В чем и проявляется великодушие.

Она взглянула на него со смесью разочарования и отвращения:

— А ты принц или гангстер?

— Я не знаю. Мне нравится думать, что я просто вне закона, но сейчас это, может быть, уже не больше чем фантазия.

— Тогда ты будешь моим беззаконным принцем, пока я не вернусь домой. Как тебе?

— Я с радостью стану твоим беззаконным принцем. Каковы мои обязанности?

— Ты обязан отдавать долги.

— Идет. — Сейчас она могла бы попросить его отдать ей свою печень, и он бы ответил: «Хорошо». Он посмотрел на нее через столик. — С чего начнем?

— С Мэнни. — Она смотрела на него своими темными глазами, которые вдруг посерьезнели.

— У него осталась семья, — произнес Джо. — Жена и три дочки.

— Ты помнишь.

— Ну конечно помню.

— Ты говорил, что тебе плевать, жив он или мертв.

— Я немного преувеличил.

— Ты будешь заботиться о его семье?

— Сколько? Долго?

— Всю жизнь, — произнесла она, словно это был совершенно логичный ответ. — Он же отдал свою жизнь за тебя.

Он покачал головой:

— Извини, пожалуйста, но он отдал жизнь за тебя. И за твое дело.

— Значит… — Ее рука с тостом застыла в воздухе.

— Значит, — подхватил он, — от имени твоих сподвижников я с удовольствием отошлю семейству Бустаменте мешок денег — как только у меня будет такой мешок. Тебя это устраивает?

Она улыбнулась ему, откусывая от тоста:

— Меня это устраивает.

— Считай — сделано. Кстати, тебя кто-нибудь зовет не Грасиэлой, а покороче?

— Как, например?

— Ну не знаю. Граси?

Она скорчила гримасу, точно села на раскаленный камень.

— Граци?

Еще одна недовольная гримаска.

— Элла? — попытал он счастья.

— Да зачем? Родители меня назвали Грасиэлой.

— Мои родители тоже дали мне имя.

— Но ты его разрезал пополам.

— Меня зовут Джо, — произнес он. — Это как Хосе.

— Я знаю, что это за имя, — отозвалась она, доедая. — Но Хосе и означает — Джозеф. А не Джо. Тебя надо звать Джозеф.

— Ты как мой отец. Только он меня звал Джозефом.

— Потому что это твое имя, — ответила она. — Ты ешь очень медленно. Как птичка.

— Мне уже говорили.

Она подняла глаза на что-то за его спиной. Он повернулся на стуле и увидел, как в заднюю дверь входит Альберт Уайт. Не постарел ни на день, хотя и несколько расплылся по сравнению с тем, каким его запомнил Джо: над его поясом нависало банкирское брюшко. Он по-прежнему предпочитал белые костюмы, белые шляпы и белые короткие гетры. И он по-прежнему шагал не спеша, с уверенностью человека, полагающего, что весь мир — игровая площадка для его увеселения. С ним вошли Бонс и Бренни Лумис. По пути он прихватил стул, и его парни сделали то же самое. Они поставили стулья за столик Джо и уселись — Альберт рядом с Джо, а Лумис и Бонс — по бокам от Грасиэлы, глядя на Джо бесстрастными глазами.

— Сколько прошло времени? — осведомился Альберт. — Два года с небольшим?

— Два с половиной, — поправил Джо и отхлебнул кофе.

— Тебе виднее, — отозвался Альберт. — В тюрьму-то попал ты, а про заключенных я твердо знаю одно: все они очень внимательно считают дни. — Он протянул руку, взял сосиску с тарелки Джо и стал глодать ее, словно куриную ногу. — Почему ты не полез за своей пушкой?

— Может, я ее не ношу.

— Нет, правда, — настаивал Альберт.

— Ты бизнесмен, а это место — чересчур людное для перестрелки.

— Не соглашусь. — Альберт огляделся. — Мне оно представляется более чем приемлемым. Хорошее освещение, свободные линии обстрела, не слишком шумно.

Судя по всему, хозяйка кафе, нервная кубинка лет пятидесяти с лишним, занервничала сильнее обыкновенного. Она ощущала напряжение между этими мужчинами и хотела, чтобы это напряжение поскорее перенеслось за пределы ее заведения. За стойкой перед ней сидела пожилая пара, не обращая никакого внимания на происходящее: они спорили, пойти сегодня вечером в кинотеатр «Тампа» или же на шоу Тито Броки в «Тропикале».

Больше в зале никого не было.

Джо покосился на Грасиэлу. Ее глаза чуть расширились, на горле у нее проступила бьющаяся жилка, которой он никогда раньше не замечал, но в остальном она казалась спокойной. Руки у нее не дрожали, и дышала она по-прежнему ровно.

Альберт еще раз откусил от сосиски и наклонился в ее сторону:

— Как тебя зовут, крошка?

— Грасиэла.

— Ты светлая негритоска или темная латиноска? Никак не пойму.

Она улыбнулась ему:

— Я из Австрии. Разве не видно?

Альберт захохотал. Он хлопнул себя по ляжке, хлопнул по столу, и даже ничего не замечавшая пожилая пара покосилась на него.

— Вот славно-то, — произнес он, обращаясь к Лумису и Бонсу. — Австрия.

Они не поняли юмора.

— Австрия! — Он всплеснул руками, в одной все еще болталась сосиска. Он вздохнул. — Ладно, проехали. — Он снова повернулся к ней. — Ну что ж, Грасиэла из Австрии, как твое полное имя?

— Грасиэла Доминга Маэла Корралес.

Альберт присвистнул:

— В рот не влезет. Но сдается мне, у тебя по этой части большой опыт, крошка. По части пихания в рот, а?

— Не надо, — вмешался Джо. — Не стоит, Альберт. Не впутывай ее в это.

Альберт повернулся к Джо, дожевывая сосиску:

— Прошлый опыт показывает, что мне такие вещи не очень хорошо удаются, Джо.

Джо кивнул:

— Что тебе надо?

— Мне надо узнать, почему ты ничему не выучился в тюрьме. Был слишком занят, все время подставлял задницу? Выходишь, приезжаешь сюда и думаешь, что за два дня меня одолеешь? Они тебя там совсем, на хрен, лишили мозгов, Джо?

— Возможно, я лишь пытался привлечь твое внимание, — проговорил Джо.

— В таком случае ты достиг феноменального успеха, — процедил Альберт. — Сегодня к нам стали поступать сообщения из моих баров, из моих ресторанов, из моих бильярдных, из всех забегаловок, которые я разместил на всем пространстве отсюда до Сарасоты. Они сообщают, что больше не платят мне. Что теперь они платят тебе. Разумеется, я отправился потолковать с Эстебаном Суаресом, и вдруг оказалось, что у него больше вооруженной охраны, чем у Монетного двора США. Он не дал себе труда со мной встретиться. Думаешь, ты вместе с шайкой итальяшек и… кажется, еще и негритосов?

— Кубинцев.

Альберт угостился куском тоста Джо.

— И тебе кажется, ты меня вытеснишь?

Джо кивнул:

— Мне кажется, я уже это сделал, Альберт.

Альберт покачал головой:

— Как только ты помрешь, Суаресы снова встанут в мой строй. И будь уверен, перекупщики — тоже.

— Если бы ты хотел, чтобы я помер, ты бы давно меня убил. Ты пришел вести переговоры.

Альберт снова покачал головой:

— Я и правда хочу, чтобы ты был мертв. Никаких переговоров. Я лишь хотел, чтобы ты увидел, как я переменился. Я сделался мягче. Мы выйдем задним ходом, а эту девчонку оставим. Никто и волоска на ее голове не тронет, хотя, Господь свидетель, у нее их хватает. — Альберт встал. Застегнул пиджак над своим недавно приобретенным брюшком. Поправил шляпу. — Если поднимешь шум, мы прихватим и ее. И убьем вас обоих.

— Таковы твои условия?

— Именно таковы.

Джо кивнул. Он вынул из кармана пиджака листок бумаги и положил его на стол. Разгладил. Поднял глаза на Альберта и стал зачитывать имена:

— Пит Маккаферти, Дейв Керриган, Джерард Мюлер, Дик Киппер, Фергюс Демпси, Арчибальд…

Альберт выхватил листок у него из пальцев и дочитал сам.

— Ты их не можешь найти, правда, Альберт? Всех своих лучших бойцов. Они не отвечают на телефонные звонки, не подходят к дверям. Ты все уверяешь себя, что здесь просто совпадение, но сам знаешь, что это чушь. Мы добрались до них. До каждого из них. Мне очень не хочется тебе это говорить, Альберт, но они к тебе больше не вернутся.

Альберт фыркнул, но его румяное лицо уже приобрело цвет слоновой кости. Он посмотрел на Бонса и Лумиса, фыркнул еще раз. Бонс последовал его примеру, но у Лумиса сделался больной вид.

— Кстати, о людях из твоей организации, — проговорил Джо. — Как ты узнал, где меня найти?

Альберт покосился на Грасиэлу, немного румянца вернулось на его щеки.

— Ты парень немудреный, Джо. Правило простое: следуй за девкой.

Подбородок Грасиэлы напрягся, но она промолчала.

— Неплохое правило, — одобрил Джо. — Но ты бы не сумел выследить меня здесь, если бы не знал, где искать меня ночью. А этого не знал никто.

— Ты меня поймал. — Альберт поднял ладони. — Видимо, у меня есть и иные методы.

— Агент в моей организации?

В глазах Альберта мелькнула улыбка, но он быстро ее сморгнул.

— Тот же, кто посоветовал тебе подобраться ко мне в кафе, а не на улице?

Глаза Альберта больше не улыбались. Они стали невыразительными, как монеты.

— Он сказал тебе, что, если ты подберешься ко мне в кафе, я не стану устраивать драку, потому что рядом девушка? Он сказал тебе, что я даже могу вывести тебя к мешку наличных, которые я спрятал в тайнике рядом с Гайд-парком?

— Пристрелите его, шеф, — проговорил Брендан Лумис. — Прямо сейчас.

— Вам надо было пристрелить меня, как только вы вошли, — заметил Джо.

— Еще успеется, нет?

— Нет, — произнес Дион, подходя к Лумису и Бонсу сзади и направляя на каждого по «тридцать восьмому».

Сэл Урсо вошел через переднюю дверь, за ним следовал Левша Даунер. Оба были одеты в плащи, несмотря на жаркий безоблачный день.

Хозяйка заведения и пара за стойкой теперь были по-настоящему потрясены. Старик похлопывал себя по груди. Хозяйка перебирала четки, неистово шевеля губами.

Джо обратился к Грасиэле:

— Не могла бы ты объяснить им, что мы их не тронем?

Она кивнула и вышла из-за стола.

Альберт сказал Диону:

— Значит, предательство — неизлечимая черта твоего характера, не так ли, толстяк?

— Проявилась всего разок, вшивый ты модник, — отозвался Дион. — Прежде чем покупаться в этот раз на мое вранье, припомнил бы, что я сотворил с твоим Блюмом в прошлом году.

— Сколько наших на улице? — осведомился Джо.

— Четыре полные машины, — сообщил Дион.

Джо встал:

— Альберт, я не хочу никого убивать в этом кафе, но я могу передумать, если ты подашь мне хоть малейший повод. Хоть половинку повода.

Альберт улыбнулся с прежним самодовольством, даже сейчас, уступая по числу людей и стволов:

— Мы не дадим тебе и четвертинки повода. Годится для начала сотрудничества?

Джо плюнул ему в лицо.

Глаза Альберта превратились в черные точки.

Очень долго никто в кафе не шевелился.

— Я собираюсь полезть за платком, — наконец произнес Альберт.

— Полезешь за чем-нибудь — мы тебя прикончим на месте, — предупредил Джо. — Утрись рукавом, на хрен.

Альберт подчинился. Улыбка вернулась на его лицо, но в глазах по-прежнему светилась жажда убийства.

— Значит, ты или прикончишь меня, или выживешь меня из города.

— Верно.

— И что же ты выберешь?

Джо глянул на хозяйку кафе с ее четками. Грасиэла стояла рядом с женщиной, положив ей руку на плечо.

— Не думай, что я сегодня расположен тебя убивать, Альберт. У тебя нет ни пушек, ни финансовых средств, чтобы начать войну, и тебе понадобится много лет, чтобы выстроить новые связи, а до этого я и не подумаю оглядываться через плечо.

Альберт уселся. Спокойно и непринужденно. Как будто он в гостях у старых друзей. Джо остался стоять.

— Ты планировал это с того вечера в переулке, — проговорил Альберт.

— Ну конечно.

— Просто скажи мне — тут хоть что-то было просто из-за бизнеса?

Джо покачал головой:

— Чисто личное.

Альберт обдумал это. Кивнул:

— Ты хочешь спросить про нее?

Джо ощутил на себе взгляд Грасиэлы. И взгляд Диона.

Он сказал:

— Да нет, не особенно хочу. Ты ее трахал, я ее любил, а потом ты ее убил. Что тут обсуждать?

Альберт пожал плечами:

— Я действительно ее любил. Сильнее, чем ты можешь вообразить.

— У меня прекрасное воображение.

— Не настолько, — возразил Альберт.

Джо пытался прочесть его чувства по внешне невозмутимому лицу. И ощутил то же самое, что и тогда, в подвальном служебном коридоре отеля «Статлер». Что Альберт относится к Эмме точно так же, как и он.

— Зачем же ты ее убил?

— Я ее не убивал, — произнес Альберт. — Это сделал ты. В ту минуту, когда сунул в нее свой хрен. Ты смазливый парень, в городе были тысячи других девчонок, но ты выбрал именно мою. Если мужчине наставили рога, у него два пути — забодать себя или забодать тебя.

— Но ты забодал не меня, а ее.

Альберт пожал плечами. Джо ясно видел, что это до сих пор его мучит. Господи, подумал он, да ей до сих пор принадлежит часть меня и часть его.

Альберт обвел взглядом кафе:

— Твой хозяин выжил меня из Бостона. Теперь ты выживаешь меня из Тампы. Расклад такой?

— В общем-то, да.

Альберт указал на Диона:

— Ты знаешь, что это он заложил тебя тогда в Питсфилде? Что из-за него ты и просидел два года?

— Ну да, я знаю. Слушай-ка, Ди.

Дион не спускал глаз с Бонса и Лумиса:

— Чего?

— Всади-ка пару пуль Альберту в мозги.

Глаза Альберта выпучились, хозяйка кафе вскрикнула, а Дион, не опуская руки, пересек зал. Сэл и Левша вынули из-под плащей «томпсоны», чтобы держать на мушке Лумиса и Бонса. Подойдя ближе, Дион приставил пистолет к виску Альберта. Тот зажмурился и поднял руки.

— Стоп, — велел Джо.

Дион повиновался.

Джо поддернул брюки и опустился на корточки перед Альбертом.

— Смотри в глаза моему другу, — велел Джо.

Альберт поднял взгляд на Диона.

— Видишь в этих глазах хоть какую-то любовь к тебе, Альберт?

— Нет. — Альберт моргнул. — Нет, не вижу.

Джо кивнул Диону, и тот отвел пистолет от Альбертовой головы.

— Ты на машине? — спросил Джо у Альберта.

— Что?

— Ты сюда на машине приехал?

— Да.

— Хорошо. Сейчас ты выйдешь отсюда, сядешь в свою машину и поедешь на север, за пределы этого штата. Я бы тебе посоветовал Джорджию, потому что на данный момент я контролирую Алабаму, побережье Миссисипи и все города отсюда и до Нового Орлеана. — Он улыбнулся Альберту. — Впрочем, в связи с Новым Орлеаном у меня деловая встреча на следующей неделе.

— Откуда мне знать, что на дороге меня не будут поджидать твои люди?

— Черт побери, Альберт, обязательно будут. Более того, они тебя проводят до самой границы штата. Верно я говорю, Сэл?

— Все автомобили заправлены и готовы, мистер Коглин.

Альберт покосился на автомат Сэла:

— Откуда мне знать, что они нас не прикончат по дороге?

— Они этого не сделают, — проговорил Джо. — Но если ты сейчас же подобру-поздорову не уберешься из Тампы, на хрен, я даю тебе стопроцентную гарантию, что до завтра ты не доживешь. А я знаю, что ты хочешь дожить до завтра, потому что завтра ты начнешь придумывать план мести.

— Тогда зачем оставлять меня в живых?

— Чтобы все знали: я отобрал у тебя все, что ты имел, и ты не посмел меня остановить. — Джо встал с корточек. — Я позволяю тебе сохранить жизнь, Альберт, потому что я, черт подери, не могу назвать ни единого человека, кому она понадобилась бы.

Глава восемнадцатая

Ничей сын

В эти тучные годы Дион говорил Джо: «Везение когда-нибудь да кончается».

Он говорил так не раз.

А Джо отвечал:

— И везение кончается, и невезение.

— Тебе просто очень долго везет, — замечал Дион. — Никто уже не помнит, как тебе не везло.

Джо построил дом себе и Грасиэле на углу Девятой и Девятнадцатой. Он воспользовался для этого услугами испанских, кубинских, итальянских рабочих, он привез архитекторов из Нового Орлеана, чтобы придать строению стиль, в целом напоминавший о французском квартале Нового Орлеана, но с некоторым латиноамериканским оттенком. Они с Грасиэлой несколько раз съездили в этот город именно для того, чтобы пройтись по французскому кварталу и вдохновиться его архитектурными идеями. По Айбору они тоже ходили немало. Наконец они остановились на сочетании неоклассицизма и испанского колониального стиля. Дом демонстрировал прохожим фасад из красного кирпича и светлые бетонные балконы с перилами кованого железа. Окна с зелеными рамами были постоянно закрыты ставнями, так что с улицы дом выглядел непритязательно, и трудно было определить, живут ли в нем.

Но в задней его части располагались огромные комнаты с высокими медно-красными потолками и сводчатыми проходами, смотревшие во внутренний двор, на засаженный болотными растениями пруд и в сады, где мята, фиалки и череда произрастали бок о бок с европейскими веерными пальмами. Оштукатуренные стены увивал алжирский плющ. Зимой здесь цвели бугенвиллеи, полыхал желтый каролинский жасмин, весной их сменял кампсис, алый, точно апельсин-королек. Замощенные камнем дорожки змеились вокруг фонтана во внутреннем дворе, а затем через сводчатые арки крытой галереи шли к лестнице, которая, изгибаясь, вела в дом вдоль стен из бледно-желтого кирпича.

Все двери в доме имели толщину не менее шести дюймов, с петлями, устроенными по принципу храпового крюка, и с чугунными запорами. Джо сам помог спроектировать гостиную на третьем этаже, с куполообразным потолком и azotea,[38] с которой открывался вид на аллею, проходившую за домом. Это была скромная терраска по сравнению с балконом второго этажа, опоясывавшим остальную часть дома, или с галереей третьего этажа, сделанной из литого чугуна и имевшей веранду шириной с целую улицу. Про эту терраску Джо часто забывал.

Начав, Джо уже не мог остановиться. Гости, которым посчастливилось побывать на каком-нибудь из благотворительных вечеров Грасиэлы, вспоминали потом гостиную, огромный вестибюль с широченной лестницей, заграничные шелковые занавески, итальянские кресла, зеркала-псише в стиле Наполеона III с соответствующими канделябрами, мраморные каминные доски из Флоренции и картины в золоченых рамах, прямиком из парижской галереи, которую рекомендовал ему Эстебан. Голые кирпичные стены фирмы «Августа Блок» соседствовали со стенами, покрытыми атласными обоями, или узорами, или модной, нарочито растрескавшейся штукатуркой. Паркетные полы в передней части дома сменялись каменными полами в задней, чтобы сохранить прохладу в комнатах. Летом на мебель надевали белые хлопковые чехлы, а на люстры марлю, чтобы предохранить их от насекомых. Москитные сетки висели над кроватью Джо и Грасиэлы, а также над четырехногой ванной, куда они частенько забирались вечерами, прихватив с собой бутылку вина, под уличный шум, доносящийся до ванной комнаты.

Из-за всей этой роскоши Грасиэла потеряла подруг. В основном она дружила с теми, кто работал вместе с ней на фабрике или в клубе «Сиркуло кубано» в его первые годы. Дело не в том, что они завидовали свежеобретенному богатству Грасиэлы и ее везению (хотя некоторые действительно испытывали зависть), дело в том, что, будучи у нее в гостях, они опасались случайно задеть что-нибудь ценное и уронить эту вещь на каменный пол. Они находились в постоянном напряжении, и вскоре у них истощились общие с Грасиэлой темы для разговора.

В Айборе этот дом называли La Mansión del Alcalde, Дом Мэра, но Джо узнал об этом прозвище лишь через год, а то и позже: уличные голоса теперь почти не долетали до его слуха, и он не мог разобрать слов.

Между тем компания «Коглин — Суарес» создала завидную стабильность в том бизнесе, который никогда ею не отличался. Джо и Эстебан учредили винокурню в театре «Лэндмарк» на Седьмой, а потом еще одну, на задах кухни гостиницы «Ромеро», они содержались в чистоте и были постоянно загружены. Компания прибрала к рукам все мелкие предприятия, даже те, которые работали на Альберта Уайта, давая им более увесистую долю прибыли и более качественный продукт. Они покупали более скоростные лодки и заменили все моторы в своих грузовиках и других транспортных автомобилях. Они приобрели двухместный гидросамолет, чтобы с воздуха прикрывать перевозки по Мексиканскому заливу. Этим самолетом управлял Фарруко Диас, бывший мексиканский революционер, столь же одаренный, сколь и безумный. Фарруко, весь в глубоких застарелых оспинах, с длинными волосами, напоминающими влажные макароны, настаивал на том, чтобы у пассажирского кресла «на всякий случай» вмонтировали пулемет. Когда Джо напомнил ему, что при одиночных полетах с пулеметом из него «в случае чего» просто некому будет стрелять, Фарруко согласился на компромисс: они разрешили ему установить в самолете пулеметную стойку без пулемета.

А на земле они взяли под контроль все маршруты, пролегавшие по территории Юга и шедшие вдоль Восточного побережья. Джо рассуждал так: если платить дань местным контрабандистам-южанам за пользование их дорогами, то банды контрабандистов будут откупаться от местных копов, и количество арестов и потерянных грузов может уменьшиться на тридцать — тридцать пять процентов.

Оно уменьшилось на семьдесят.

Совсем скоро фирма Джо и Эстебана превратилась из компании с ежегодным оборотом в один миллион долларов в гиганта с оборотом в шесть миллионов.

И все это во время всемирного финансового кризиса, волны которого накатывались день за днем, месяц за месяцем. Людям требовалась работа, людям требовалось жилище, людям требовалась надежда. А когда ни того, ни другого, ни третьего на горизонте не маячит, остается пить.

Пороку нипочем Великая депрессия, заключил Джо.

В отличие от почти всего остального. Хотя Джо находился в определенной изоляции от этого мира, он с тем же изумлением, что и прочие, узнал о колоссальном экономическом спаде, который за эти годы испытала страна. После обвала 1929 года лопнули десять тысяч банков, и тридцать миллионов человек потеряли работу. Гувер, предвидя битву за избрание на второй срок, все талдычил про свет в конце туннеля, но большинство полагало, что этот свет — от поезда, который несется на них и вот-вот раздавит. Гувер предпринял последнюю попытку наскрести хоть какие-то средства, подняв налог для богатейших из богачей с двадцати пяти до шестидесяти трех процентов, и потерял единственную группу населения, которая еще поддерживала его.

Однако в Большой Тампе экономика почему-то стремительно росла: судостроение и консервная промышленность по-настоящему процветали. Но в Айборе об этом и слыхом не слыхивали. Сигарные фабрики начали разоряться еще быстрее банков. Вместо работников появились крутильные станки, вместо чтецов — радиоприемники. Сигареты и папиросы стали, благодаря своей дешевизне, новым легальным пороком страны, а продажи сигар упали более чем на пятьдесят процентов. Рабочие с дюжины фабрик устроили было забастовку, но их сокрушили громилы, нанятые руководством, полиция и куклуксклановцы. Итальянцы пачками покидали Айбор. Испанцы тоже начали уезжать.

Грасиэла потеряла работу из-за внедрения станков. Джо только порадовался: он уже много месяцев хотел вытащить ее с «Ла трочи». Она была слишком ценным кадром для его организации. Она встречала кубинцев, переселяющихся во Флориду, и направляла их в кубинский клуб, или в больницу, или в кубинскую гостиницу — в зависимости от их нужд. Если она видела, что кто-то, кому она доверяет, годится для работы в бизнесе Джо, она говорила с этим кандидатом об уникальной вакансии.

Кроме того, ее филантропические инстинкты в сочетании с настоятельной необходимостью для Джо и Эстебана отмывать деньги привели к тому, что Джо скупил около пяти процентов Айбор-Сити. Он выкупил две прогоревшие сигарные фабрики и заново нанял уволенных рабочих; он превратил разорившийся универмаг в школу, а обанкротившийся оптовый магазин сантехники — в бесплатную клинику. Он обратил восемь пустующих зданий в бутлегерские бары, хотя вывески гласили, что это галантерея, табачная лавка, цветочные магазины, мясные лавки, а также греческая закусочная. Последняя, к огромному удивлению всех (в том числе самого Джо), начала пользоваться такой бешеной популярностью, что пришлось выписать из Афин родичей повара и открыть дополнительную закусочную в семи кварталах восточнее.

Но Грасиэла скучала по своей фабрике. По шуткам и историям, которые рассказывали другие крутильщицы, по чтецам, читавшим по-испански ее любимые романы, по своему родному языку, на котором она говорила тогда целыми днями.

Она всегда ночевала в доме, который для них построил Джо, но сохранила за собой комнатку над кафе, хотя, насколько Джо знал, там она разве что переодевалась, к тому же не очень часто. Гардероб в их доме Джо набил одеждой, которую он ей накупил.

— Эту одежду купил мне ты, — говорила она, когда он спрашивал, почему она не надевает ее чаще. — А мне нравится покупать себе вещи самой.

На это у нее никогда не хватало наличности: все свои деньги она отсылала на Кубу — либо семье своего нахлебника-муженька, либо своим друзьям из антимачадовского движения. Иногда Эстебан ездил на Кубу по ее поручениям, эти поездки с целью сбора средств обычно совпадали с открытием того или иного ночного клуба. Обратно он привозил обнадеживающие новости о революционном движении, но Джо знал по опыту, что после его следующего путешествия эти надежды окажутся разбитыми вдребезги. Он привозил и свои фотографии. Глаз у него становился все зорче, и он овладевал камерой все лучше — как великий скрипач с годами все лучше овладевает смычком. В кругах латиноамериканских повстанцев он сделал себе имя. Эта репутация не в последнюю очередь основывалась на взрыве корабля «Мёрси».

— У тебя на руках женщина в смятении, — сказал он Джо после очередной поездки.

— Это-то я знаю, — ответил Джо.

— А ты понимаешь, отчего она в смятении?

Джо налил им по рюмке «Бочкового рома Суареса»:

— Нет, не понимаю. Мы в состоянии купить все, что она пожелает, заняться всем, чем она захочет. Она может себе позволить самую дорогую одежду, она может стричься у лучших парикмахеров, ходить в лучшие рестораны…

— Из тех, куда пускают латиноамериканцев.

— Это и так понятно.

— Неужели? — Эстебан, сидевший в кресле, наклонился вперед, поставил ноги на пол.

— Я пытаюсь объяснить ей, — проговорил Джо, — что мы победили. Что теперь мы с ней можем отдохнуть. И вместе состариться.

— И ты думаешь, она этого хочет? Быть женой богача?

— Разве не этого хочет большинство женщин?

Эстебан странно улыбнулся:

— Когда-то ты мне рассказывал, что в отличие от большей части гангстеров ты вырос не в бедности.

Джо кивнул:

— Мы жили не так уж богато, но…

— Но у вас был славный дом, вы всегда ели досыта, могли себе позволить ходить в школу.

— Да.

— И твоя мать была счастлива?

Джо долго молчал.

— Мне кажется, это ответ «нет», — заключил Эстебан.

Наконец Джо произнес:

— Мои родители, скорее, походили на дальних родственников, каких-нибудь троюродных. У нас с Грасиэлой не так. Мы — не они. Мы все время разговариваем. Мы, — он понизил голос, — все время трахаемся. Мы по-настоящему наслаждаемся обществом друг друга.

— Ну и что же?

— Ну и почему бы ей меня не полюбить?

Эстебан рассмеялся:

— Конечно, она тебя любит.

— Но не говорит этого.

— Разве важно, чтобы говорила?

— Для меня — да, — ответил Джо. — И она не хочет разводиться с Балбесом.

— Я не могу выступить в его защиту, — признал Эстебан. — Мне и за тысячу лет не понять, чем ее так покорил этот pendejo.[39]

— Ты его видел?

— Всякий раз, когда я прохожу по самому паршивому кварталу Старой Гаваны, он сидит там в каком-нибудь из баров, пропивает ее деньги.

«Мои деньги, — подумал Джо. — Мои».

— А ее там до сих пор кто-нибудь разыскивает?

— Ее имя в списке, — ответил Эстебан.

Джо поразмыслил над этим.

— Но я мог бы за две недели достать ей фальшивые документы. Могу же?

Эстебан кивнул:

— Разумеется. Или даже быстрее.

— И тогда я смогу отправить ее туда, и она увидит, как этот ублюдок сидит у стойки, и она… Она — что, Эстебан? Как она поступит? Думаешь, ей этого хватит, чтобы его бросить?

Эстебан пожал плечами:

— Послушай меня, Джозеф. Она тебя любит. Я знаю ее всю жизнь, я видел ее влюбленной. Но с тобой? У-у! — Он расширил глаза и обмахнулся шляпой. — Она такого никогда не испытывала. Но помни, десять лет она считала себя революционеркой и тут вдруг в один прекрасный день обнаруживает, что по-настоящему хочет все это сбросить с плеч: свои убеждения, свою родину, свое призвание, а также своего глупого старого мужа, — сбросить и уйти к американскому гангстеру. Думаешь, она когда-нибудь сможет признаться в этом самой себе?

— Почему бы и нет?

— Потому что ей тогда придется признать: она — революционерка из кафе, она — не настоящая бунтовщица. Нет, она не станет себе в этом признаваться. Она с двойной энергией бросится в общее дело, а тебя будет держать на некотором расстоянии. — Он покачал головой, завел глаза к потолку и погрузился в раздумья. — Когда говоришь об этом вслух, кажется, что это какое-то безумие.

Джо потер лицо. И сказал:

— Оно и есть.

Все шло гладко примерно года два, чертовски долгий срок для такого бизнеса. Пока в город не прибыл Роберт Дрю Прутт.

В понедельник, на другой день после того разговора с Эстебаном, к Джо пришел Дион и сообщил, что Р. Д. обчистил очередной их клуб. Роберта Дрю Прутта обычно называли инициалами, и он беспокоил всех в Айборе с тех пор, как восемь недель назад вышел из тюрьмы и объявился здесь, чтобы проложить себе путь в жизни.

— Почему нам просто не отыскать этого ублюдка и не пришить его?

— Это не понравится местным куксам.

В последнее время ку-клукс-клан набрал большую власть в Тампе. Его члены всегда были фанатичными противниками пьянства — не потому, что сами не пили (пили они постоянно), а потому, что считали: алкоголь дает иллюзию власти низшим классам, приводит к внебрачным связям между расами, а кроме того, является частью папистского заговора, имеющего целью посеять слабость среди последователей истинной религии, чтобы католики в конце концов сумели овладеть всем миром.

До финансового обвала ку-клукс-клан не трогал Айбор. Но как только экономика рухнула, идея власти белых начала обретать сторонников — отчаявшихся людей, таких же как и те, что стали толпиться вокруг проповедников адских мучений. Люди были растеряны и испуганы, а поскольку веревки для линчевания не могли дотянуться до банкиров или биржевиков, они искали мишени более доступные.

Они нашли их в лице рабочих сигарных фабрик, ибо те с давних пор славились забастовочной активностью и радикальными убеждениями. Последней забастовке положил конец именно ку-клукс-клан. Всякий раз, когда забастовщики где-нибудь собирались, куклуксклановцы врывались на это собрание, наобум стреляя из винтовок и колошматя рукоятками пистолетов всех, кто попадется под руку. На лужайке у дома одного из забастовщиков они сожгли крест, в дом другого, на Семнадцатой, бросили зажигательную бомбу, а двух работниц, пешком возвращавшихся домой с фабрики «Селестино Вега», изнасиловали.

Забастовку прекратили.

Р. Д. Прутт входил в ку-клукс-клан, затем вынужденно покинул его ряды, чтобы провести два года в тюрьме, и имелись все основания предполагать, что теперь, выйдя на свободу, он снова присоединится к этой почтенной организации. Первый бутлегерский бар, на который он совершил налет, крошечное заведеньице в задней части трущобной лачуги на Двадцать седьмой, находился через железную дорогу от лачуги, где когда-то жили железнодорожные рабочие и где теперь, по слухам, размещалась штаб-квартира местного отделения ККК, которым заправлял Кельвин Борегар. Сгребая вечернюю выручку бара, Р. Д. указал на ближайшую к железной дороге стену и предупредил: «Мы за вами приглядываем, так что лучше не зовите копов».

Когда Джо об этом услышал, он понял, что имеет дело с болваном: кто, на хрен, станет вызывать полицию после ограбления нелегальной забегаловки? Но слово «мы» заставило его задуматься: ку-клукс-клан только и поджидал кого-то вроде Р. Д., чтобы разобраться с ним. Янки-католик, работает с латиносами, итальяшками и негритосами, спит с кубинкой, заработал деньги на продаже рома, демонского зелья, — в таком типе все ненавистно, все.

Он скоро понял, что они провоцируют его. Рядовые армии ку-клукс-клана, может, и представляли собой сборище идиотов от рождения, с четырехклассным образованием, полученным в третьеразрядных школах, но их вожаки, как правило, отличались более острым умом. По слухам, кроме Кельвина Борегара (владельца местной консервной фабрики и члена муниципального совета), в группу входил судья Франклин из Тринадцатого суда, дюжина копов и даже Говард Хьюитт, редактор издания «Тампа экзаминер».

Но куда больше, на взгляд Джо, ситуацию осложняло то, что шурином Р. Д. являлся не кто иной, как Ирвинг Фиггис, он же Ирв Орлиный Глаз, начальник полиции Тампы.

Со времени их первой встречи в двадцать девятом Фиггис несколько раз вызывал Джо на допрос, но лишь для того, чтобы прояснить некоторые противоречия, неизбежно возникавшие в их отношениях. Джо сидел в его кабинете, и иногда Ирв просил секретаршу принести им лимонад, и Джо рассматривал фотографии на его столе: красавица-жена, двое рыжеволосых детей — Калеб, вылитый отец, и Лоретта, по-прежнему настолько ослепительная, что у Джо мутилось в голове, когда он на нее смотрел. Среди выпускниц хиллсборской школы она была признана королевой красоты и к тому же еще с детства получала всевозможные призы в местном театре. Так что никто не удивился, что после выпуска она отправилась в Голливуд. Как и все остальные, Джо ждал, что со дня на день она появится на большом экране. Вокруг нее словно разливалось некое сияние, и на этот свет люди слетались, точно мотыльки.

Ирв не раз предупреждал Джо, что, если его, Ирва, контора обнаружит хоть что-нибудь связывающее его, Джо, с делом «Мёрси», они упекут его до конца жизни. И кто знает, как федералам придет в голову распорядиться этой жизнью: может, попросту отправят его на виселицу. Но пока этого не произошло, Ирв позволял Джо и Эстебану спокойно существовать, только бы они держались подальше от белой части Тампы.

Но тут Р. Д. Прутт ограбил четвертый нелегальный бар Пескаторе за месяц, словно призывая Джо отомстить ему.

— Все четверо барменов говорят об этом типе одно и то же, — объяснял Дион. — Он чокнутый сукин сын. По нему это видно. В следующий раз он кого-нибудь убьет. Или через раз.

По тюрьме Джо знал массу типов, которые подходили под такое описание. Обычно они оставляют тебе лишь три пути: заставить их на тебя работать, заставить их не обращать на тебя внимания или же убить их. Джо ни за какие коврижки не стал бы нанимать Р. Д. на работу, а Р. Д. никогда и в голову не пришло бы слушаться приказов католика или кубинца, так что оставался вариант номер два и вариант номер три.

Февральским утром он встретился с Фиггисом в «Тропикале». Погода стояла теплая и сухая. Джо успел узнать, что с конца октября по конец апреля климат здесь просто несравненный. Они попивали кофе с добавкой «Бочкового рома Суареса», и Фиггис беспокойно поглядывал на Седьмую улицу, слегка ёрзая в кресле.

В последнее время в нем чувствовалась какая-то неуверенность, словно он изо всех сил пытался удержаться на краю и не утонуть.

Джо понятия не имел, что там стряслось у того в жизни: может, сбежала жена, а может, умер кто-то, кого он любил, но ему было ясно, что этого человека в последнее время что-то разъедает изнутри, отнимает у него силу и уверенность.

Шеф полиции спросил:

— Фабрику Переса закрывают, слыхал?

— Вот черт! — отозвался Джо. — Там сколько рабочих — четыре сотни?

— Пять сотен. Еще пятьсот человек выгнали на улицу. Еще пятьсот пар праздных рук, которые только и ждут, чтобы заняться дьявольским промыслом. Но, чтоб мне провалиться, даже дьявол в эти дни не нанимает себе сотрудников. Так что им остается пить, драться, грабить и всячески осложнять мне работу. Правда, у меня она, по крайней мере, есть.

Джо заметил:

— А я слышал, что Джеб Пол закрывает свой текстильный магазин.

— Я тоже слышал. Его семья этим магазином владела еще до того, как город получил название.

— Стыд и позор.

— Еще какой позор.

Они выпили, и тут в заведение неспешно вошел с улицы Р. Д. Прутт. На нем был желто-коричневый спортивный костюм с широкими обшлагами, белая шапочка для гольфа и двухцветные туфли-оксфорды, словно он собирался на матч. Во рту у него торчала зубочистка, и он катал ее между губами.

Едва он уселся, Джо заметил, что его лицо излучает страх. Страх жил в глубине его глаз, сочился из пор его кожи. Большинство людей не умеют различать страх, обманываясь обличьями, какие он принимает на людях: ненавистью, дурным расположением духа, яростью. Но Джо два года исследовал его в Чарлстауне и успел обнаружить, что худшие из тамошних обитателей — одновременно и самые испуганные. Они боятся, что в них признают трусов или — хуже того — жертв устрашающих и устрашенных людей. И они нарочно пугают тех, кто может заразить их новой порцией страха, и тех, кто может лишить их этого страха. Страх бегает в их глазах, как ртуть, его надо ловить при первой же встрече с ними, при первом же взгляде, а то никогда больше его не увидишь. Но в момент первого контакта они еще только готовятся, еще только собирают себя по частям, чтобы иметь с тобой дело, и ты можешь увидеть, как этот зверь, страх, ныряет в свою пещеру. Джо с грустью увидел, что зверь у Р. Д. Прутта — огромный, размером с дикого кабана. А значит, Р. Д. Прутт вдвойне злобен и безрассуден, ибо вдвойне испуган.

Р. Д. уселся, и Джо протянул ему руку.

Тот покачал головой:

— Не пожимаю рук папистам. — Он улыбнулся, показал Джо ладони. — Без обид.

— Никаких обид. — Джо не отводил кисть. — А если я скажу, что полжизни не был в церкви?

Р. Д. хмыкнул, но снова помотал головой.

Джо убрал руку и поудобнее устроился в кресле.

Фиггис произнес:

— Р. Д., повсюду ходят упорные слухи, что тут, в Айборе, ты взялся за старое.

Р. Д. посмотрел на своего зятя, невинно распахнув глаза:

— С чего это?

— Мы слышали, что ты грабишь разные заведения, — пояснил Фиггис.

— Какие еще заведения?

— Бутлегерские бары.

— О-о, — протянул Р. Д., и глаза у него вдруг сделались маленькими и темными. — Ты о таких местах, которых и не должно быть в добропорядочном городе, а?

— Верно.

— О таких, которые, прямо скажем, нелегальные, а стало быть, их надо позакрывать?

— Пожалуй, о таких, — признал Фиггис.

Р. Д. покачал своей маленькой головой, и на его лице снова появилось выражение ангельской невинности.

— Ничегошеньки я про это не знаю.

Джо с Фиггисом переглянулись. Джо показалось, что оба они изо всех сил пытаются сдержать вздох.

— Ха-ха, — изрек Р. Д. — Ха-ха. — Он указал на них пальцем. — Я с вами со всеми играю. И вы это сами понимаете.

Фиггис кивнул на Джо:

— Р. Д., перед тобой деловой человек, который пришел поговорить о деле. Предлагаю тебе с ним об этом побеседовать.

— И ты это знаешь, а? — спросил Р. Д. у Джо.

— Конечно.

— Знаешь, во что я играю? — уточнил Р. Д.

— Ты просто дурака валяешь, — ответил Джо.

— А то как же. Ты знаешь. Ты знаешь. — Он улыбнулся Фиггису. — Гляди-ка, он знает.

— Вот и ладно, — произнес Фиггис. — Получается, мы все — друзья.

Р. Д. театрально округлил глаза:

— А вот этого я не говорил.

Фиггис, поморгав, заметил:

— Так или иначе, все мы поняли друг друга.

— Этот человек, — Р. Д. наставил палец в лицо Джо, — бутлегер, который якшается с негритосами. Его бы обмазать смолой да вывалять в перьях. А не дела с ним вести.

Джо улыбнулся при виде этого пальца и подумал, не схватить ли его, не шмякнуть ли об стол, не переломать ли ему кости.

Но Р. Д. быстро отдернул руку и громко воскликнул:

— Шучу-шучу! Ты ж понимаешь юмор, а?

Джо не ответил.

Р. Д. потянулся через стол и ткнул Джо кулаком в плечо:

— Юмор понимаешь, нет? А? А?

Джо смотрел на это лицо, едва ли не самое дружелюбное из всех, которые встречались ему в жизни. На лицо, которое, судя по его выражению, желает тебе самого лучшего. Он смотрел, пока не увидел, как зверь страха мелькнул в дружелюбных и безумных глазах Р. Д.

— Я понимаю шутки.

— Если только не над тобой шуткуют, а? — заметил Р. Д.

Джо кивнул:

— Мои друзья мне сказали, что ты часто посещаешь «Паризьен».

Р. Д. сощурился, точно пытаясь вспомнить это место.

Джо добавил:

— Как я слышал, ты очень любишь тамошнее французское семьдесят пятого года.

Р. Д. поддернул штанину.

— Даже если так, что с того?

— Мне кажется, тебе следовало бы стать там не постоянным посетителем, а кем-то более значительным.

— Это кем?

— Партнером.

— Какой процент?

— Десять от всей выручки заведения.

— И ты это устроишь?

— Разумеется.

— Зачем это?

— Скажем так: я уважаю амбиции.

— И чего, все?

— И я сразу вижу в человеке талант.

— Ну, десять процентов мне мало.

— А о какой цифре ты думал?

Лицо Р. Д. стало мягким и безмятежным, точно пшеничное поле в безветренную погоду.

— Я думал про шестьдесят.

— Ты хочешь получать шестьдесят процентов от выручки одного из самых преуспевающих клубов в городе?

Р. Д. кивнул безмятежно и радостно.

— И за какие же труды?

— Будешь отстегивать мне мои шестьдесят процентов, и мои друзья, может, станут смотреть на тебя чуть подобрее.

— А кто твои друзья? — поинтересовался Джо.

— Шестьдесят процентов, — изрек Р. Д., словно называл эту цифру в первый раз.

— Сынок, — произнес Джо, — я не дам тебе шестьдесят процентов.

— Я тебе не сынок, — с прежней мягкостью отозвался Р. Д. — Я ничей сын.

— Какое облегчение для твоего отца.

— Чего-чего?

— Пятнадцать процентов, — предложил Джо.

— Забью насмерть, — шепнул Р. Д.

Или, по крайней мере, так послышалось Джо.

— Что-что? — переспросил он.

Р. Д. звучно поскреб себя по щетине на подбородке. Уставился на Джо пустыми и при этом слишком блестящими глазами. И проговорил:

— По мне, так это честная доля.

— Какая?

— Пятнадцать процентов. Двадцать не дашь?

Джо поглядел на Фиггиса, снова перевел взгляд на Р. Д.:

— Думаю, пятнадцать процентов — это щедро. За работу, на которую я тебя даже не прошу являться.

Р. Д. снова поскреб щетину, посмотрел в стол. Поднял взгляд и улыбнулся им открытой мальчишеской улыбкой:

— Вы правы, мистер Коглин. Это честная сделка, сэр. И я на нее соглашаюсь со всем моим удовольствием.

Фиггис откинулся на спинку кресла, сложив руки на поджаром животе.

— Очень приятно это слышать, Роберт Дрю. Я так и знал, что мы придем к согласию.

— И мы пришли, — подтвердил Р. Д. — Как я буду забирать свою долю?

— Заглядывай в тамошний бар каждый второй вторник, около семи вечера, — ответил Джо. — Спросишь управляющего. Шайан Макальпин.

— Как-как, Шван?

— Почти, — отозвался Джо.

— Он что, тоже папист?

— Не он, а она. Я у нее об этом не спрашивал.

— Шайан Макальпин. «Паризьен». Вечером по вторникам. — Р. Д. хлопнул ладонями по столику и поднялся. — Ну чего, отличненько, вот что я вам скажу. Был рад встрече, мистер Коглин, Ирв. — Он коснулся шляпы, глянув на них, и, выходя, сделал неопределенный прощальный жест — то ли помахал рукой, то ли отсалютовал.

Целую минуту они не говорили ни слова.

Наконец Джо, чуть повернувшись в кресле, спросил у Фиггиса:

— Он сильно тронутый?

— Еще как.

— Этого я и опасался. Думаешь, он правда будет соблюдать наше соглашение?

Фиггис пожал плечами:

— Время покажет.

Когда Р. Д. явился в «Паризьен» за своей долей, то поблагодарил Шайан Макальпин, едва она ее отдала. Он попросил Шайан произнести ее имя по буквам и, когда она это сделала, заметил, что оно очень даже славное. Он сообщил, что рассчитывает на долгое сотрудничество, и выпил у стойки. Со всеми, кого он встретил в заведении, он держался весьма любезно. Затем он вышел, забрался в свою машину и проехал мимо сигарной фабрики Вахо к «Заведению Филлис» — первому бару, где Джо выпил по прибытии в Айбор.

Бомба, которую Р. Д. Прутт бросил в «Заведение Филлис», не заслуживала названия бомбы, но мощного заряда и не требовалось: зал там был настолько мал, что высокий человек не мог хлопнуть в ладоши, не задев локтями о стенку.

Никого не убило, но барабанщику по имени Кой Коул оторвало большой палец на левой руке, и он больше никогда не сможет играть; а семнадцатилетняя девушка, зашедшая за отцом, чтобы отвезти его домой, лишилась ступни.

Джо отправил три команды, по два человека в каждой, на поиски этого чокнутого урода, но Р. Д. Прутт залег на дно. Они прочесали весь Айбор, потом всю Западную Тампу, потом всю Тампу вообще. Никто не мог его найти.

Неделю спустя Р. Д. зашел еще в один из баров Джо на восточной стороне города: в это заведение приходили главным образом чернокожие кубинцы. Он зашел туда, когда оркестр играл во всю мощь и все плясали. Подобрался к сцене и выстрелил бас-тромбонисту в колено, а певцу — в живот. Кинул на сцену конверт и вышел в заднюю дверь.

Конверт был адресован сэру Джозефу Коглину, Трахальщику негритосов. Внутри лежала записка всего из двух слов:

Шестьдесят процентов.

Джо отправился с визитом к Кельвину Борегару на его консервную фабрику. С собой он захватил Диона и Сэла Урсо. Они встретились с Борегаром в его кабинете, расположенном в задней части корпуса; отсюда виден был закаточный цех внизу. Несколько десятков женщин в халатах и фартуках, с подходящими к ним по цвету повязками на голове, стояли на раскаленном полу вокруг серпантина конвейерных лент. Борегар наблюдал за ними через огромное, от пола до потолка, окно в полу. Он не встал, когда вошел Джо со своими людьми. Он целую минуту не смотрел на них. Затем повернулся в кресле, улыбнулся, ткнул большим пальцем в сторону смотрового окна.

— Положил глаз на новенькую, — сообщил он. — Как она вам?

Дион произнес:

— Новая делается старой, как только выезжаешь на ней с парковки.

Кельвин Борегар поднял бровь:

— Метко сказано, метко. Что я могу для вас сделать, джентльмены?

Он вынул сигару из ящичка на столе, но никому больше не стал предлагать.

Джо уселся, положил ногу на ногу и выпрямил складку ножной манжеты:

— Мы хотели бы узнать, можете ли вы образумить Р. Д. Прутта?

— По правде сказать, мало кому это в жизни удавалось, — заметил Борегар.

— Так или иначе, — проговорил Джо, — мы бы попросили вас попытаться.

Борегар откусил кончик сигары и выплюнул его в корзину для бумаг.

— Р. Д. — взрослый человек. Он не требует моих советов, так что с моей стороны было бы неучтиво их ему давать. Даже если бы я признал справедливость вашей просьбы. Но коль скоро я в неведении, раскройте мне ее.

Джо подождал, пока Борегар не раскурит сигару. Тот смотрел на него сквозь пламя, а потом — сквозь дым. Джо ждал. И наконец произнес:

— Ради самосохранения Р. Д. должен прекратить стрелять в моих клубах и встретиться со мной, чтобы мы могли прийти к взаимоприемлемому соглашению.

— В клубах? А какого рода эти клубы?

Джо покосился на Диона с Сэлом, но ничего не ответил.

— Клубы любителей бриджа? — продолжал Борегар. — Или, может быть, ротари-клубы?[40] Сам я принадлежу к Ротарианскому клубу Большой Тампы и что-то не припомню, чтобы я видел вас…

— Я пришел к вам как к взрослому человеку, чтобы обсудить деловой вопрос, — проговорил Джо, — а вы хотите играть в дурацкие игры.

Кельвин Борегар положил ноги на стол.

— Разве я хочу именно этого?

— Вы наслали на нас этого парня. Вы знали, что у него хватит безумия, чтобы это сделать. Но добьетесь вы одного: его убьют.

— Кого-кого я наслал?

Джо сделал долгий вдох через нос:

— Вы в этих краях — великий магистр ку-клукс-клана. Рад за вас. Но неужели вы думаете, что после того, как мы добились того, чего добились, мы позволим давить на нас своре выродившихся говнарей, вроде вас и ваших дружков?

— Хо-хо, мой мальчик, — проговорил Борегар с усталой ухмылкой. — Если ты думаешь, что мы только такие, ты роковым образом заблуждаешься. Мы — городские клерки и судебные приставы, тюремные охранники и банкиры. Сотрудники полиции, депутаты, есть даже один судья. И мы кое-что решили, мистер Коглин. — Он снял ноги со стола. — Мы решили поприжать тебя, и твоих латиносов, и твоих итальяшек. Или мы вообще выживем тебя из города. Если ты настолько глуп, чтобы начать с нами войну, мы обрушим адский огнь и на тебя, и на все, что ты любишь.

— Значит, вы угрожаете мне целой кучей разных людей, которые более могущественны, чем вы? — отозвался Джо.

— Именно так.

— Зачем я тогда с вами разговариваю? — И Джо кивнул Диону.

Кельвин Борегар еще успел сказать: «Что?» — но тут Дион пересек кабинет и вышиб ему мозги, тут же забрызгавшие громадное окно, от пола до потолка.

Дион поднял сигару с груди Кельвина Борегара и сунул ее в рот. Отвинтил глушитель «максим» от своего пистолета и зашипел, засовывая приспособление в карман плаща:

— Горячая, скотина.

Сэл Урсо заметил:

— Ты в последнее время стал какой-то неженка.

Они вышли из кабинета и спустились по металлической лестнице в цех. Входя сюда, они низко надвинули широкополые шляпы и накинули светлые плащи поверх цветастых костюмов, чтобы рабочие видели: перед ними гангстеры, — и не засматривались на пришельцев слишком долго. Вышли они точно так же. Если кто-то из айборцев и признал их, свидетелю наверняка известна их репутация. Этого достаточно, чтобы все в закаточном цехе на фабрике покойного Кельвина Борегара временно сделались близорукими.

Джо сидел на передней террасе дома Фиггиса в Гайд-парке, рассеянно открывая-закрывая отцовские часы. Дом представлял собой классическое бунгало с элементами стиля «искусства и ремесла». Коричневый дом со светло-желтой отделкой. Шеф полиции сам выстроил эту террасу из широких досок гикори, поставил сюда ротанговую мебель и светло-желтое кресло-качалку — под цвет отделке дома.

Фиггис подъехал на своем автомобиле, вышел и двинулся к дверям по дорожке из красного кирпича, идущей по безукоризненно подстриженному газону.

— Сам явился? — проговорил он.

— Чтобы избавить тебя от хлопот. Все равно ты меня к себе притащил бы.

— Зачем?

— Мои ребята говорили, ты меня ищешь.

— Ах да. — Фиггис подошел к крыльцу, поставил ногу на ступеньку, какое-то время постоял так. — Ты прострелил голову Кельвину Борегару?

Джо прищурился, глядя на него:

— А кто это — Кельвин Борегар?

— Больше вопросов не имею, — заявил Фиггис. — Пива? Безалкогольное, но неплохое.

— Буду весьма обязан, — произнес Джо.

Фиггис зашел в дом и вскоре вернулся с двумя кружками безалкогольного пива и с собакой. Пиво было холодное, а собака старая — серый бладхаунд с мягкими ушами размером с банановые листья. Улегшись на террасу между Джо и дверью, пес стал похрапывать с открытыми глазами.

— Мне нужно добраться до Р. Д., — произнес Джо, поблагодарив Фиггиса за пиво.

— Не сомневался, что ты чувствуешь такую потребность.

— Ты знаешь, что будет, если ты не поможешь мне, — заметил Джо.

— Нет, — возразил Фиггис, — не знаю.

— Будут новые трупы, новое кровопролитие, а в газетах — все новые статьи про «Резню в Сигарном городе» и прочее. И тебя в конце концов сметут.

— Тебя тоже.

Джо пожал плечами:

— Может быть.

— Разница лишь в том, что когда тебя будут выметать, то прострелят тебе дырку за ухом.

— Если он уйдет, — произнес Джо, — война кончится. И вернется мир.

Фиггис покачал головой:

— Я не стану закладывать брата своей жены.

Джо посмотрел на улицу. На прелестную улочку с аккуратными кирпичными бунгало, раскрашенными в жизнерадостные тона, с несколькими старыми южными домами с крылечками и парой особняков. Гордо высились дубы, в воздухе пахло гардениями.

— Я не хочу это делать, — проговорил Джо.

— Что делать?

— То, к чему ты меня вот-вот вынудишь.

— Я тебя ни к чему не вынуждаю, Коглин.

— Вынуждаешь, — возразил Джо. — Еще как.

Он вынул первую фотографию из внутреннего кармана пиджака и положил ее на доски террасы рядом с Фиггисом. Фиггис знал, что ему не стоит на нее смотреть. Заранее знал. Несколько секунд он сидел, прижав подбородок к правому плечу. Но потом он повернул голову и все-таки посмотрел. Его лицо побелело.

Он поднял взгляд на Джо, снова опустил его на снимок, тут же отвел глаза. И тогда Джо нанес финальный удар.

Он выложил второе фото рядом с первым и сказал:

— Ирв, она так и не добралась до Голливуда. Только до Лос-Анджелеса.

Ирвинг Фиггис мельком глянул на второй снимок, и глаза его стали влажными. Он зажмурился и прошептал:

— Это нечестно, нечестно.

Он заплакал. Зарыдал. Закрыл руками лицо, опустил голову, спина его тряслась.

Когда он перестал, то не убрал руки, и пес подошел к нему, сел рядом и прижался головой к его бедру. Пес дрожал, шлепая губами.

— Мы нашли ей специального доктора, — сообщил Джо.

Фиггис опустил руки, глянул на Джо. В его покрасневших глазах светилась ненависть.

— Какого еще доктора?

— Из тех, кто помогает людям слезть с героина, Ирв.

Фиггис предостерегающе поднял палец:

— Больше не смей называть меня по имени. Изволь называть меня «шеф Фиггис». Все дни или все годы, какие остаются до конца нашего с тобой знакомства. Ясно?

— Не мы с ней это сделали, — заметил Джо. — Мы ее лишь нашли. И вытащили ее оттуда, где она была. А это было очень скверное место.

— А потом сообразили, как на этом нажиться. — Фиггис указал на снимки своей дочери в обществе трех мужчин, она была в металлическом ошейнике, на цепи. — Ваши и наркотой промышляют. И не важно, моей дочери они ее сбагривают или чьей-нибудь еще.

— Я этим не промышляю, — возразил Джо, понимая, что его слова звучат жалко. — Я занимаюсь только ромом.

Фиггис вытер глаза краями ладоней, а потом тыльными сторонами кистей.

— На прибыль от рома твоя организация покупает другие вещи. И не притворяйтесь невинной овечкой, сэр. Назовите свою цену.

— Что?

— Свою цену. За то, чтобы сказать мне, где моя дочь. — Он повернулся и посмотрел на Джо. — Скажите мне. Скажите, где она.

— Она с хорошим доктором.

Фиггис стукнул кулаком по перилам террасы.

— В клинике для наркоманов, — добавил Джо.

Фиггис топнул ногой.

— Я не могу вам сказать, где она, — заявил Джо.

— Пока?..

Джо долго смотрел на него. Не говоря ни слова.

Наконец Фиггис поднялся, и пес встал тоже. Шеф полиции открыл дверь, снабженную москитной сеткой, и вошел в дом. Джо слышал, как он набирает телефонный номер. Он заговорил, обращаясь к невидимому абоненту, и голос у него был более громким и хриплым, чем обычно:

— Р. Д., ты встретишься с парнем еще раз. И чтоб больше никаких споров на эту тему.

Сидя на террасе, Джо закурил папиросу. В нескольких кварталах отсюда, на Говард-авеню, раздавались автомобильные гудки.

— Да, — сказал Фиггис в трубку, — я тоже приду.

Джо снял с языка табачную крошку и пустил ее по ветерку.

— С тобой ничего не случится. Клянусь.

Он повесил трубку и некоторое время стоял у сетки, потом толкнул дверь и вместе с собакой снова оказался на террасе.

— Он встретится с тобой на Лонгбоут-Ки, там, где они отгрохали этот свой «Риц». Сегодня вечером, в десять. Он сказал, чтобы ты пришел один.

— Годится.

— Когда я узнаю ее местонахождение?

— Когда выйду живым после встречи с Р. Д.

Джо зашагал к машине.

— Сделай это сам, — услышал он.

Он обернулся к Фиггису:

— Что?

— Если ты собираешься его убить, будь мужчиной, спусти курок сам. Нет ничего достойного в том, чтобы заставлять других делать то, на что у тебя не хватает духу.

— В большинстве прочих вещей тоже ничего достойного нет, — заметил Джо.

— Ошибаешься. Я каждое утро просыпаюсь, смотрю на себя в зеркало и знаю, что я иду праведным путем. А ты?.. — Вопрос Фиггиса повис в воздухе.

Джо открыл дверцу машины и полез внутрь.

— Подожди.

Джо оглянулся на него. На террасе стоял мужчина, который уже не был вполне мужчиной, потому что Джо украл у него кое-что важное и теперь собирался уехать, увозя это с собой.

Измученными глазами Фиггис указал на пиджак Джо. И дрожащим голосом спросил:

— У тебя там есть еще?

Джо чувствовал эти снимки у себя в кармане — отвратительные, словно гниющие десны.

— Нет.

После чего сел в машину и уехал.

Глава девятнадцатая

Никаких лучших времен

Джон Ринглинг, цирковой импресарио и подлинный благодетель Сарасоты, выстроил «Риц-Карлтон» на острове Лонгбоут-Ки в 1926 году, но столкнулся с финансовыми проблемами и оставил недостроенный отель над бухтой, спиной к заливу, с номерами без мебели и стенами без лепнины.

Когда Джо еще только приехал в Тампу, он раз десять проехался вдоль берега, высматривая удобные места для выгрузки контрабанды, прибывающей морем. На них с Эстебаном работало несколько судов, доставляющих черную патоку в главный порт Тампы, и город они закрыли так надежно, что теряли всего одну из десяти партий груза. Но они оплачивали и суда, доставлявшие ром в бутылках, испанский anís, а также orujo[41] — непосредственно из Гаваны на запад Центральной Флориды. Это позволяло не проводить стадию брожения и очистки на американской земле (а стадия эта отнимала немало времени), однако такие суда подвергались большей опасности со стороны защитников сухого закона, в том числе служащих казначейства, правительственных агентов федеральных служб и сотрудников береговой охраны. И пилот Фарруко Диас, при всех своих талантах и при всем своем безрассудстве, мог лишь наблюдать, как приближаются копы, но не останавливать их. (Вот почему он упорно продолжал настаивать на том, чтобы к пулеметной стойке в его кабине добавили пулемет и пулеметчика.)

До объявления открытой войны береговой охране и людям Джона Гувера небольшие островки-барьеры, разбросанные вдоль берегов залива, — Лонгбоут-Ки, Кейси-Ки, Сиеста-Ки и прочие — представляли собой идеальные места для того, чтобы временно спрятать там лодку или груз. Но они же могли служить отличной западней, ибо на них можно было попасть (или выбраться с них) лишь на лодке или по единственному мосту. Так что если копы висят у тебя на хвосте, гавкая в свои мегафоны и шаря вокруг своими прожекторами, и если у тебя нет способа улететь с острова, тогда ты отправишься в тюрьму, голубчик.

За эти годы контрабандисты не меньше десятка раз временно оставляли свой товар в «Рице». Сам Джо в этих операциях не участвовал, но слышал рассказы об этом месте. Ринглинг построил каркас здания, даже провел водопровод и настелил черновой пол, однако потом просто бросил там эту громадину — отель на триста номеров, в стиле «испанское Средиземноморье», настолько огромный, что, если бы во всех комнатах разом включилось освещение, огни наверняка увидели бы даже из Гаваны.

Джо прибыл туда на час раньше срока. Он захватил с собой фонарь, попросив Диона подобрать самый лучший, но и тому требовались частые передышки: луч постепенно тускнел, начинал мигать, а потом гас. Джо приходилось на несколько минут выключать эту штуку, а потом включать ее, и вскоре все повторялось сызнова. Пока он ждал в темноте, в помещении, которое он счел недостроенным рестораном третьего этажа, ему пришло в голову, что люди тоже как фонарики: светят, тускнеют, мигают и умирают. Нездорово-мрачное и какое-то детское наблюдение, но, пока он ехал сюда, он стал нездорово-мрачным в своей обиде на Р. Д., а может, в ней сказалось и что-то детское. Потому что он знал: Р. Д. лишь один из длинного ряда. Он не исключение, он — правило. И если Джо сегодня вечером сумеет уладить эту проблему, вскоре появится следующий Р. Д. Прутт.

Бизнес у Джо нелегальный, а значит, неизбежно грязный. А грязный бизнес притягивает грязных людей. Людей невеликого умишка и большой жестокости.

Джо вышел на веранду, сделанную из белого известняка, и стал слушать шум волн и шорох колышущихся под теплым ночным ветерком листьев королевских пальм, завезенных сюда Ринглингом.

Сухозаконники проигрывают, страна восстает против восемнадцатой поправки. Запрет на алкоголь кончится. Может, через десяток лет, но, может, и в ближайшие два года. Так или иначе, некролог сухому закону написан, просто еще не опубликован. Джо с Эстебаном уже вложились в импортирующие компании по всему берегу залива и по всему краю Восточного побережья. Сейчас эти компании бедны наличностью, но в первое же утро после того, как спиртное вновь объявят легальным, Джо с Эстебаном повернут рубильник — и их бизнес засияет ярким светом. Подготовлены и винокурни, и транспортные компании, временно специализирующиеся на перевозке стеклянной посуды, и бутылочные заводы, пока обслуживающие фирмы, которые производят газированные напитки. К середине первого дня новой эпохи все это оживет и заработает на полную катушку, и, по оценкам Джо с Эстебаном, в их руках окажется от шестнадцати до восемнадцати процентов ромового рынка США.

Джо закрыл глаза, вдохнул морской воздух и задался вопросом: со сколькими еще Р. Д. Пруттами ему придется иметь дело, прежде чем он достигнет этой цели? По правде говоря, он не понимал Р. Д., парня, который бросил миру вызов, желая разгромить его в каком-то соревновании, которое существовало лишь в его, Р. Д. Прутта, голове. И это, несомненно, будет смертельная битва, ибо смерть — единственный дар и единственное успокоение, какие он может обрести на этой земле. А может быть, Джо тревожил не только Р. Д. и ему подобные? Может быть, его тревожило то, что ему приходится делать, дабы с ними покончить? С ними приходится залезать в грязь. Приходится показывать хорошему человеку вроде Ирвинга Фиггиса фотографии его дочери-первенца с хреном в заднице и цепью на шее, с героиновыми дорогами, тянущимися по ее руке.

Ему не требовалось класть перед Ирвингом Фиггисом этот второй снимок, но он сделал это, чтобы ускорить дело. В бизнесе, с которым он связал свою судьбу, его все сильнее беспокоило то, что с каждым разом, когда ты продаешь очередной кусок себя ради прибыли, это дается тебе все легче и легче.

Накануне вечером они с Грасиэлой отправились выпить в «Ривьеру», поужинали в «Колумбии» и посмотрели шоу в «Атласном небе». Их сопровождал Сэл Урсо, ставший теперь личным шофером Джо, а их автомобиль прикрывал Левша Даунер, присматривавший за ними, когда Дион занимался другими вопросами. Бармен в «Ривьере» споткнулся и упал на одно колено, пытаясь отставить для Грасиэлы кресло, прежде чем она подойдет к столику. Когда официантка в «Колумбии» пролила напиток на стол и часть его попала на брюки Джо, к их столу подошел с извинениями сначала метрдотель, потом управляющий, а затем сам владелец заведения. Джо пришлось убеждать их не увольнять официантку. Он заявил, что она просто допустила оплошность и что ее услуги были во всех других отношениях безупречны, как и во всякое другое время, когда они имели счастье сидеть за столом, который она обслуживает. Обслуживать! Джо ненавидел это слово. Разумеется, те уступили, но Грасиэла напомнила ему по пути в «Атласное небо»: а что еще они могли бы сказать в лицо Джо? Посмотрим, останется ли она у них на следующей неделе, заявила Грасиэла. В «Атласном небе» все столики оказались заняты, однако Джо с Грасиэлой даже не успели вернуться к машине, где их ждал Сэл: управляющий, по имени Пепе, подбежал к ним, заверяя, что четверо посетителей как раз только что расплатились по счету. Джо с Грасиэлой видели, как два человека приблизились к столику на четверых, что-то прошептали на ухо парочкам, сидевшим там, и ускорили их уход, подхватив под локотки.

Сев за столик, Джо и Грасиэла какое-то время молчали. Пили свои напитки, смотрели на оркестр. Грасиэла оглядела зал, покосилась на Сэла, стоявшего у машины, не сводя с них взгляда. Она посмотрела на посетителей и на официантов: те и другие делали вид, что не наблюдают за ними.

Она проговорила:

— Теперь я из тех, на кого работали мои родители.

Джо ничего на это не ответил: любой ответ, какой он мог придумать, оказался бы ложью.

Что-то в них потерялось — какая-то их часть, которая пыталась жить по правилам дня, где живут сильные мира сего, где живут торговцы недвижимостью и банкиры, где проводятся муниципальные собрания, где во время парадов, идущих по главной улице, машут флажками, где ты заменил правду о себе на историю о себе.

Но на тротуарах, под тусклыми желтыми фонарями, и в переулках, и на заброшенных парковках люди выпрашивают еду и одеяла. А если ты пройдешь мимо — что ж, на ближайшем углу орудуют их дети.

Честно говоря, ему нравилась собственная история. Больше, чем правда о себе. Правда такова: он — человек второго сорта, неряшливый, сомнительный тип, не умеющий шагать в ногу с окружающими. У него по-прежнему бостонский акцент, он не умеет правильно одеваться, и у него слишком часто появляются мысли, которые другие сочли бы «странными». Правда такова: на самом деле он — перепуганный мальчишка, о котором родители словно забыли, потеряли, как очки для чтения воскресным днем, и теперь он оставлен на милость старших братьев с их добротой, которая появляется незаметно и исчезает без предупреждения. Правда такова: он — одинокий мальчишка в пустом доме, и вот он ждет, чтобы кто-нибудь постучался к нему в спальню и спросил, все ли у него в порядке.

А его история — это история гангстерского принца. Человека, у которого имеются личный шофер и телохранитель. Человека, обладающего богатством и положением в обществе. Человека, из-за которого люди покинули свои места за столом в ресторане просто оттого, что он пожелал за этот стол сесть.

Грасиэла права: они стали теми, на кого работали ее родители. Но они лучше, чем те. И ее вечно голодные родители не могли бы ожидать иного. Имущих не побороть. Можно лишь стать одним из них, стать ими — до такой степени, что они сами будут приходить к тебе за тем, чего у них нет.

Он ушел с веранды обратно в глубину отеля. Снова включил фонарь, увидел просторный зал, где, как предполагалось, высшее общество будет пить, есть, танцевать и заниматься всем прочим, чем занимается высшее общество.

А чем еще занимается высшее общество?

Он не мог с ходу подобрать ответ.

Что еще делают люди?

Они работают. Когда могут найти работу. И даже когда не могут, они все-таки кормят семью, растят детей, ездят на своих машинах, если могут позволить себе их содержание и покупку бензина. Ходят в кино, или слушают радио, или смотрят шоу. Курят.

А что у богатых?

У них — азартные игры.

Джо так и видел перед собой этих богачей, залитых ослепительным светом. Пока остальная страна выстраивается в очереди за бесплатным супом и клянчит мелкие монетки, богатые остаются богатыми. И праздными. И скучающими.

Этот ресторан, по которому он шел, вообще никогда не был рестораном. Это зал казино. Он, как наяву, видел рулеточное колесо посредине, столики для игры в кости у южной стены, карточные столы вдоль северной. Он видел персидский ковер и хрустальные люстры с рубиновыми и бриллиантовыми подвесками.

Он вышел из этого помещения и двинулся по главному коридору. Конференц-залы, которые он проходил, сделались в его воображении мюзик-холлами: в одном — большой оркестр, в другом — варьете, в третьем — кубинский джаз, в четвертом — чуть ли не кинотеатр.

Номера. Он взбежал на четвертый этаж и заглянул в те, что выходили окнами на залив. Господи помилуй, потрясающе! На каждом этаже предполагалось поставить дворецкого, чтобы он был наготове, когда ты выходишь из того или иного лифта, и круглосуточно находился в распоряжении постояльцев этажа. В каждом номере, разумеется, имелось радио. И вентилятор под потолком. А может, еще и эти французские унитазы, о которых он слышал: те, что обрызгивают тебе задницу водой. При желании можно вызвать массажистку. Уборщицы здесь работают по двенадцать часов в сутки. Два консьержа. Нет, даже три. Он спустился на второй этаж. Фонарю снова потребовался отдых, и он выключил его, потому что уже изучил лестницу. На втором этаже он отыскал ванную комнату. Она располагалась посреди этажа, а над ней высилась большая ротонда, где теплыми весенними ночами можно прогуливаться и наблюдать, как другие обладатели беспредельного богатства танцуют под звездами, нарисованными на куполе.

Он вдруг с небывалой ясностью понял: богатые являлись бы сюда за блеском, за изысканностью и за возможностью рискнуть всем этим в нечестной игре — такой же нечестной, как та, которую они столетиями вели с бедными.

И он бы это позволял. И поощрял. И извлекал из этого прибыль.

Никто — ни Рокфеллер, ни Дюпон, ни Карнеги, ни Дж. П. Морган — не в состоянии обыграть казино. За исключением того случая, когда хозяева казино — они сами. А в здешнем казино единственный хозяин — он.

Он потряс фонарь и снова его зажег.

Почему-то он удивился, обнаружив, что они его уже ждут — Р. Д. Прутт и двое других. Р. Д. — в негнущемся желто-коричневом костюме и черном галстуке ленточкой, штанины чуть не доходят до черных ботинок, виднеются белые носки. При нем двое молодчиков — судя по их виду, типичное южное хулиганье. От них несет закисшей кукурузой и метиловым спиртом. Эти без костюмов: короткие галстуки, рубашки с низкими воротничками, шерстяные штаны на подтяжках.

Они направили на Джо свои фонари. Он изо всех сил старался не моргать.

— Ты пришел, — сказал Р. Д.

— Я пришел.

— Где мой зятек?

— Он не явился.

— Ну и отлично. — Он показал на стоявшего справа от него. — Это вот Карвер Прутт, мой кузен. — Указал на стоявшего слева. — А это его кузен с мамашиной стороны, Гарольд Лабют. — Он повернулся к ним. — Парни, вот этот прикончил Кельвина. Вы поосторожней, он может решить нас всех поубивать.

Карвер Прутт поднял винтовку к плечу:

— Вот уж вряд ли.

— Этот-то? — Р. Д. бочком двинулся вдоль бального зала, указал на Джо. — Он большой ловкач. Не спускайте глаз с этого заправского стрелка, а то дело обернется в его пользу, клянусь.

— А, — бросил Джо, — чушь.

— Ты — человек слова? — спросил Р. Д. у Джо.

— Зависит от того, кому я его даю.

— Стало быть, ты пришел не один, хоть я и просил.

— Да, — согласился Джо, — я не один.

— Ну и где они?

— Черт, Р. Д., если я тебе расскажу, то испорчу все удовольствие.

— Мы наблюдали, как ты входишь, — проговорил Р. Д. — Мы тут сидим уже три часа. Ты явился на час раньше. Думал, обхитришь нас? — Он хмыкнул. — В общем, мы знаем, что ты один. Как тебе это?

— Уж поверь, — отозвался Джо, — я не один.

Р. Д. пересек зал, его головорезы последовали за ним. Вскоре все они стояли посредине зала.

Джо уже раскрыл выкидной нож, который принес с собой. Конец рукоятки он засунул за ремешок наручных часов, которые надел исключительно для этого случая. Осталось дернуть запястьем — и лезвие выскочит ему в ладонь.

— Не хочу я никаких шестидесяти процентов.

— Я знаю, — произнес Джо.

— И чего я тогда, по-твоему, хочу?

— Не знаю, — ответил Джо. — Но могу предположить. Возвращения к… как бы это сказать… к прежнему положению вещей. Как, тепло?

— Почти горячо. Как на сковородке.

— Но никакого прежнего положения вещей никогда не существовало, — продолжал Джо. — Вот в чем твоя проблема, Р. Д. Те два года в тюрьме я ничего не делал, только читал. И знаешь, что я выяснил?

— Нет. Но ты ж мне скажешь, а?

— Я выяснил, что мы всегда все проваливали. Всегда убивали друг друга, насиловали, воровали, гадили. Вот мы кто, Р. Д. И никакого прежнего. И никаких лучших времен никогда не было.

— Угу, — произнес Р. Д.

— Знаешь, что могло быть в этом здании? — спросил Джо. — Понимаешь, что мы могли бы сделать с этим местом?

— Не-а, не понимаю.

— Мы могли бы устроить здесь самое большое казино в Соединенных Штатах.

— Никто в жизни не разрешит азартные игры.

— А вот тут я с тобой поспорю, Р. Д. Вся страна в кризисе, банки лопаются, города разоряются, люди остаются без работы.

— Потому как мы себе заполучили коммуниста в президенты.

— Нет, — возразил Джо. — Мимо. Но я пришел сюда не для того, чтобы дискутировать с тобой о политике, Р. Д. Сюда я пришел для того, чтобы сказать тебе: эпоха сухого закона кончится, потому что…

— В этой богобоязненной стране никогда в жизни не кончится сухой закон.

— Нет, ему придет конец. Потому что стране нужны все те миллионы, которых она не получила за последние десять лет, — от таможенных сборов, от импортных пошлин, от налогов с продаж и отчислений за перевозки между штатами, и прочее, и прочее. Пожалуй, они упустили миллиарды, не меньше. И они попросят меня и мне подобных, к примеру тебя, — попросят нас заработать миллионы долларов, легально торгуя выпивкой, чтобы мы спасли страну. Вот почему, следуя духу момента, они позволят легализовать в этом штате азартные игры. Если мы заплатим нужным полицейским начальникам округа, муниципальным советникам и сенаторам штата. А мы можем это сделать. И ты можешь войти в это дело, Р. Д.

— Не желаю я входить с тобой ни в какое дело.

— Тогда почему ты здесь?

— Чтобы сказать тебе в лицо, мистер: ты — раковая опухоль. Ты — бубонная чума. Ты собираешься поставить нашу страну на колени. Ты, и твоя черномазая шлюха, и твои дружки — поганые латиносы и поганые итальяшки. Я забираю «Паризьен». Не шестьдесят процентов, а всю лавочку. А потом я заберу все твои клубы. И все, что у тебя есть. Может, даже приду в твой хорошенький домик и отчикаю кусочек у этой негритоски, а потом перережу ей глотку. — Он обернулся на своих подручных и заржал. Снова повернулся к Джо. — Ты пока еще не сообразил, но ты сваливаешь из города, парень. Ты просто забыл собрать вещички.

Джо посмотрел в сверкающие злобные глаза Р. Д. Заглянул в них поглубже, туда, где оставалась одна злоба. Он словно смотрел в глаза псу, которого столько били, уродовали и держали впроголодь, что в ответ ему остается лишь кусать.

В этот миг он пожалел его.

Р. Д. Прутт увидел эту жалость в глазах Джо. Его собственные глаза полыхнули яростью. В ее отсвете блеснул нож. Джо увидел, как тот несется ему в глаза, но, когда он опустил взгляд на руку Р. Д., тот уже вонзил лезвие ему в живот.

Джо обеими руками стиснул его запястье, чтобы Р. Д. не мог никуда сдвинуть нож — ни вправо, ни влево, ни вверх, ни вниз. Собственный нож Джо с лязгом упал на пол. Р. Д. пытался вырваться. Оба скрипели зубами от напряжения.

— Я тебя прижал, — цедил Р. Д. — Прижал.

Джо выпустил его руку и оттолкнул Р. Д. краями ладоней, уперевшись в середину его туловища. Нож выскользнул из живота, и Джо упал на пол, и Р. Д. захохотал, и его молодчики захохотали тоже.

— Прижал тебя! — объявил Р. Д. и двинулся к Джо.

Джо смотрел, как с лезвия капает его собственная кровь. Поднял руку:

— Погоди.

Р. Д. остановился:

— Так все говорят.

— Я не с тобой говорю. — Джо вгляделся в темноту, увидел звезды на куполе над ротондой. — Да. Теперь можно.

— А с кем ты? — спросил Р. Д.

Как всегда, он соображал туговато. Видимо, потому и стал таким тупым и злобным.

Дион и Сэл Урсо включили прожектора, которые они сегодня днем прикрепили к потолку ротонды. Словно множество полных лун вышло из-за туч. Бальный зал засиял белым.

Когда на них обрушился шквал пуль, Р. Д. Прутт, его кузен Карвер и Гарольд, кузен Карвера, задергались в каком-то смертельном фокстроте, словно ими овладел страшный приступ кашля прямо на раскаленных углях. В последнее время Дион стал настоящим виртуозом «томпсона», и он выжег пулями два креста на теле Р. Д. Прутта — спереди и сзади. Когда они кончили стрелять, клочья плоти этих троих усеивали пол и стены зала.

Джо услышал шаги на лестнице: бегут к нему, вниз.

Вбегая в зал, Дион крикнул Сэлу:

— За врачом, живо!

Слышно, как побежал Сэл, как его шаги удаляются. Дион подскочил к Джо и рванул на нем рубашку:

— О-о, вот так штука.

— Что там? Скверно?

Дион скинул пальто и разорвал собственную рубашку. Скомкал, прижал к ране:

— Держи так.

— Скверно? — повторил Джо.

— Да уж ничего хорошего, — ответил тот. — Как себя чувствуешь?

— Ноги холодные. А живот горит. Хочется заорать, если честно.

— Ну, так ори, — разрешил Дион. — Вокруг-то никого.

Джо повиновался. Мощь этого крика изумила его. Казалось, вопль разнесся по всему отелю.

— Полегчало? — спросил Дион.

— Знаешь, нет, — признался Джо.

— Тогда больше так не делай. Он уже вот-вот придет. Док.

— Вы его захватили с собой?

Дион кивнул:

— Он в моторке. Сэл уже выстрелил из ракетницы. Тот сейчас несется к пристани.

— Это хорошо.

— Почему ты не заорал, когда он тебя пырнул? Мы тебя тут ни хрена не могли разглядеть. Торчали там и ждали сигнала.

— Не знаю, — ответил Джо. — Мне не хотелось доставлять ему такую радость. Господи, как болит-то.

Дион сунул ему руку, и Джо стиснул ее.

— Зачем ты дал ему подобраться так близко, если ты его сам не собирался резать?

— Что зачем?

— Подобраться, с ножом. Это ты его должен был пырнуть.

— Не надо мне было ему показывать эти снимки, Ди.

— Ты ему показывал снимки?

— Нет. Что? Нет. Я про Фиггиса. Не надо мне было этого делать.

— Господи, да нам пришлось, чтобы завалить этого сучьего бешеного пса.

— Это несправедливая цена.

— Уж какая есть. И нечего позволять этому уроду тебя кромсать, потому что, видите ли, цена не такая.

— Ладно.

— Эй, эй. Не спать.

— Хватит меня бить по щекам.

— Хватит закрывать глаза.

— Из него получится славное казино.

— Что?

— Поверь мне, — сказал Джо.

Глава двадцатая

Mi Gran Amor[42]

Пять недель.

Вот сколько он провел на больничной койке. Сначала в клинике Гонсалеса на Четырнадцатой, всего в квартале от «Сиркуло кубано», а затем, под именем Родриго Мартинес, в больнице «Сентро астуриано», двенадцатью кварталами восточнее. Пусть кубинцы не ладили с испанцами, а северные испанцы с южными, пусть у всех у них случались стычки с итальянцами и американскими неграми, но по части медицинского обслуживания Айбор славился взаимовыручкой и единством. Все тут отлично знали, что в белой Тампе никто и пальцем не шевельнет, чтобы заштопать им дырку в сердце, если рядом страдает от заусенца пациент-англосакс.

Над Джо трудилась команда, которую собрали Грасиэла и Эстебан: хирург-кубинец, выполнивший первичное чревосечение, испанский специалист по полостной медицине, наблюдавший за восстановлением стенки брюшины во время второй, третьей и четвертой операций, а также американский врач, работавший на переднем крае фармакологии, имевший доступ к вакцине от столбнячного токсина и контролировавший введение морфия.

Все первоначальные действия над Джо: промывание, дезинфекция, осмотр раны, ее санация и зашивание — производились в клинике Гонсалеса, но сведения о том, что он там, просочились наружу. На другую же ночь полуночные всадники ку-клукс-клана принялись разъезжать вверх и вниз по Девятой, маслянистая вонь их факелов заползала внутрь сквозь оконные решетки. Джо этого не ощущал, он спал, о первых двух неделях после ранения он сохранил лишь отрывочные воспоминания, но в течение тех месяцев, когда он приходил в себя, Грасиэла рассказала ему об этом.

Когда всадники поскакали прочь из Айбора, грохоча по Седьмой и стреляя из винтовок в воздух, Дион послал за ними своих людей, посадив их по двое на каждую лошадь. Перед рассветом неизвестные ворвались в дома восьми местных жителей в Большой Тампе и Сент-Питерсберге и избили их до полусмерти, некоторых — на глазах у их родных. Когда на Темпл-террас жена одного из этих избиваемых попыталась вмешаться, ей переломали руки бейсбольной битой. Когда возле Египетского озера сын одного из них попытался им воспрепятствовать, его привязали к дереву и оставили на растерзание муравьям и москитам. Самой приметной из жертв стал дантист Виктор Толл, который, по слухам, сменил Кельвина Борегара на посту вождя местного отделения ККК. Доктора Толла привязали к капоту его же автомобиля. Ему пришлось лежать там в луже собственной крови и вдыхать запах собственного горящего дома.

Это, в сущности, положило конец власти ку-клукс-клана в Тампе на целых три года, но семья Пескаторе и банда Коглина — Суареса не могли знать этого заранее, поэтому не стали полагаться на случай и перевели Джо в больницу «Сентро астуриано». Здесь ему вставили дренажную трубку для отвода внутреннего кровотечения, источник которого никак не мог выяснить первый врач, вот почему вызвали второго — обходительного испанца с самыми красивыми пальцами, какие Грасиэла когда-либо видела.

К тому времени Джо почти оправился от геморрагического шока — главной причины смерти большинства жертв ножевых ранений. Вторая причина — повреждения печени, но его печени вынесли вердикт: «абсолютно здоровая и неповрежденная». Позже врачи сообщили ему, что его спасли отцовские часы, на крышке которых в результате появилась новая царапина. Острие ножа соскользнуло с крышки часов, слегка изменив траекторию.

Первый врач сделал все возможное, чтобы определить ущерб, нанесенный двенадцатиперстной кишке, прямой кишке, толстой кишке, желчному пузырю, селезенке и терминальному отделу подвздошной кишки, но он работал отнюдь не в идеальных условиях. Джо уложили на грязный пол заброшенного здания и потом перевезли через бухту на лодке. Когда он оказался на операционном столе, с момента ранения прошло уже больше часа.

Второй врач, осматривавший Джо, предположил (судя по углу, под каким нож вошел в брюшную полость), что у пациента повреждена селезенка, и они снова раскроили Джо. Испанского доктора не подвело чутье. Он залатал рану в селезенке и откачал токсичную желчь, которая уже начала разъедать стенку брюшной полости, так что до конца месяца требовалось провести еще две операции.

Очнувшись после второй операции, Джо обнаружил, что на полу в изножье его койки кто-то сидит. В глазах у него мутилось: воздух был словно затянут марлей. Но он различил крупную голову, вытянутую морду. И хвост. Этот хвост стучал по одеялу над его ногой. Вдруг он четко увидел ту самую пуму. Она глядела на него голодными желтыми глазами. Джо стиснуло горло, кожа покрылась потом.

Пума облизнулась, зевнула, и Джо захотелось тут же закрыть глаза при виде этих огромных зубов, белевших белизной всех костей, которые эти зубы сокрушили и переломили пополам, с которых они сорвали мясо.

Пасть захлопнулась, желтые глаза снова уставились ему в лицо, и потом большая кошка положила передние лапы ему на живот и прошла по его телу к голове.

— Что за кошка? — спросила Грасиэла.

Он поднял взгляд на ее лицо, смаргивая пот. Наступило утро; в окна тек прохладный воздух, принося с собой аромат камелий.

После этих операций ему, помимо всего прочего, запретили заниматься сексом в течение трех месяцев. Под запрет попали также спиртное, кубинская еда, моллюски и ракообразные, орехи и кукуруза. Если он и опасался, что нехватка плотских утех отдалит их с Грасиэлой друг от друга (она тоже опасалась этого), то на самом деле получилось наоборот. Ко второму месяцу он научился удовлетворять ее другим путем, при помощи рта: на этот метод он случайно набрел несколько лет назад, но теперь это стало для него единственным способом доставлять ей удовольствие. Он опускался перед ней на колени, сжимая ее зад руками, а ртом накрывая врата ее влагалища — врата, которые представлялись ему теперь одновременно и священными, и греховными, и роскошно-скользкими. Теперь он наконец нашел то, ради чего можно преклонить колени. Если требовалось отказаться от всех предрассудков насчет того, что мужчина должен давать женщине и получать от нее, ради того, чтобы почувствовать себя чистым и полезным, каким он ощущал себя, опустив голову между бедрами Грасиэлы, — тогда остается пожалеть, что он не отбросил эти предрассудки еще несколько лет назад. Поначалу она протестовала: нет, нельзя; мужчины так не делают; мне надо вымыться; тебе не понравится, какая она на вкус, — но потом это стало для нее почти маниакальным пристрастием. В какой-то момент Джо понял, что они совершают в среднем по пять актов ублажения в день.

Когда доктора наконец разрешили ему прекратить пост, Джо с Грасиэлой закрыли ставни в своем доме на Девятой и набили холодильник второго этажа едой и шампанским, после чего два дня не вылезали из-под полога своей огромной кровати и из четырехногой ванны. К концу второго дня, снова открыв ставни на улицу, лежа под потолочным вентилятором, сушившим их влажные тела, Грасиэла сказала:

— Другого такого никогда не будет.

— О чем ты?

— Другого такого мужчины. — Она провела ладонью по его заштопанному животу, напоминающему лоскутное одеяло. — Ты мой мужчина до самой смерти.

— Да ну?

Она прижалась к его шее открытым ртом и выдохнула:

— Да, да, да.

— А как же Адан?

Впервые он увидел, как в ее глазах при упоминании мужа зажигается презрение.

— Адан — не мужчина. Ты, mi gran amor, ты — мужчина.

— Ты — самая-самая из женщин, — отозвался он. — Бог ты мой, я по тебе просто с ума схожу.

— И я по тебе.

— Ну, тогда… — Он обвел взглядом комнату. Он долго ждал этого дня. И теперь он толком не знал, как себя вести, — теперь, когда этот день настал. — На Кубе ты никогда не добьешься развода, верно?

Она покачала головой:

— Даже если я смогу вернуться туда под собственным именем, церковь не разрешит мне развестись.

— Значит, ты всегда будешь с ним в браке.

— Формально, — уточнила она.

— Формально — это же ерунда?

Она рассмеялась:

— Согласна.

Он притянул ее к себе, окинул взглядом все ее смуглое тело, заглянул в ее карие глаза:

— Tú eres mi esposa.[43]

Она вытерла глаза руками, издала влажный смешок:

— А ты — мой муж.

— Para siempre.

Она положила теплые ладони ему на грудь и кивнула:

— Навсегда.

Глава двадцать первая

Озари мне путь

Бизнес по-прежнему процветал.

Джо начал подмазывать колеса предстоящей сделки с «Рицем». Джон Ринглинг готов был продать здание, но не землю под ним. Поэтому Джо велел своим адвокатам поработать с юристами Ринглинга, чтобы выяснить, можно ли достичь соглашения, которое устроит обе стороны. В частности, совсем недавно стороны рассматривали возможность сдачи земли в аренду на девяносто девять лет, но не сумели договориться о правах на воздушное пространство с властями округа. Джо направил одну группу посредников на подкуп налоговых инспекторов в округе Сарасота, другую — в Таллахасси, на обработку политических заправил штата, а третью — в Вашингтон, нацеливаясь на тех сотрудников Службы внутренних доходов и тех сенаторов, которые являлись завсегдатаями борделей, игорных залов и опиумных курилен, где семья Пескаторе имела свою долю.

Первым его успехом на этом поприще стала декриминализация бинго во флоридском округе Пинелас. Затем он добился, чтобы законопроект о разрешении бинго по всему штату рассмотрели уже на осенней сессии, а значит, по всей вероятности, поставили на голосование уже в 1932 году. Его друзья в Майами, гораздо более продажном городе, поспособствовали дальнейшему смягчению властей штата: именно тогда округа Дейд и Броуард легализовали тотализатор. Джо с Эстебаном просто из кожи вон лезли, чтобы купить землю для своих друзей из Майами, и теперь эту землю быстро занимали под ипподромы.

Мазо прилетал взглянуть на «Риц». Недавно у него обнаружили рак, хотя никто, кроме самого Мазо и его врачей, не знал подробностей. Он заявлял, что преодолел этот недуг весьма успешно, однако в результате сделался плешивым и тощим. Некоторые даже нашептывали, что у него и разум помутился, но Джо не увидел тому никаких подтверждений. Мазо очень понравилась эта недвижимость, он похвалил логику Джо: сейчас самое время ударить по игорным табу, ибо сухой закон буквально корчится в агонии. Деньги, которые они потеряют из-за легализации выпивки, отправятся прямиком в карман государства, однако деньги, которые они потеряют на узаконивании казино и налогах с ипподромов, возместит та прибыль, которую они извлекут из огромного числа дуралеев, готовых день за днем ставить на скаковых лошадей.

От посредников также стали приходить хорошие вести, — похоже, благодаря обнищанию страны ему достанется жирный ломоть. В муниципалитетах по всей Флориде — и по всей стране — ощущается острая нехватка средств. Джо разослал своих людей, суливших безграничные дивиденды: налог на казино, налог на гостиницы, налог на еду и напитки, на развлечения, на жилье, на алкогольные лицензии, к тому же (что очень понравилось политиканам) еще и налог на сверхдоходы. Если в какой-нибудь из дней казино заработает больше восьмисот тысяч долларов чистой прибыли, оно должно будет отстегнуть два процента от этой суммы штату. По правде говоря, при таких условиях любое казино, приближаясь к восьмистам тысячам суточной прибыли, прекратило бы официальную фиксацию дальнейших поступлений. Но политикам с их завидущими глазами незачем об этом знать.

К концу 1931 года у него в кармане оказались два младших сенатора, девять членов нижней палаты конгресса, четыре старших сенатора, тринадцать окружных представителей, одиннадцать муниципальных советников и двое судей. Кроме того, он купил с потрохами своего давнего врага-куклуксклановца — Попрыгунчика Хьюитта, редактора газеты «Тампа экзаминер»: тот начал публиковать политические очерки и редакционные статьи, где критиковался порядок, который столь многим позволяет голодать. Между тем любое первоклассное казино на флоридском побережье залива могло бы принять их всех на работу, а полученные деньги дали бы им возможность выкупить свои заложенные дома, а значит, адвокатам нужно будет выйти из очередей за бесплатным питанием и вновь заняться своей профессией, чтобы помочь совершить эти сделки по всем правилам, а значит, понадобятся и чиновники для проверки и регистрации соответствующих бумаг.

Когда Джо вез Мазо на обратный поезд, тот произнес:

— Делай все, что тебе для этого понадобится.

— Спасибо, — ответил Джо. — Обязательно.

— Ты здесь неплохо потрудился. — Мазо похлопал его по колену. — Не думай, что это не будет учтено.

Джо не знал, для чего «учитывать» его труды. Он многое здесь выстроил буквально на пустом месте, подняв из грязи и руин, а Мазо разговаривал с ним так, словно он всего лишь подыскал ему очередную бакалейку, которую можно доить. Возможно, слухи о помутнении разума старика отчасти и верны.

— Ах да, — заметил Мазо, когда они уже подъезжали к вокзалу Юнион. — Слышал, у тебя тут еще остался какой-то отщепенец. Это так?

Джо пришлось несколько секунд подумать.

— Ты про того беднягу, который не платит, что должен?

— Про него, — подтвердил Мазо.

Этим беднягой был Тернер Джон Белкин. Вместе с тремя сыновьями он торговал собственным самогоном в пригороде Пальметто. Тернер Джон Белкин никому не хотел причинять вред, он хотел лишь продавать людям то, что продавали несколько поколений его семьи, заправлять играми, которые велись у него на заднем дворе, да девками, обслуживавшими клиентов в доме на той же улице. Но встраиваться в систему он не желал. Не желал платить дань, не желал сбывать товар, изготовленный компанией Пескаторе, он желал просто вести свой бизнес, как всегда его вел, как вели этот бизнес его отец и деды, еще с тех времен, когда Тампа называлась Форт-Бруком и от желтой лихорадки здесь умирало втрое больше народу, чем от старости.

— Я над ним работаю, — сообщил Джо.

— Как я слышал, ты над ним работаешь уже шесть месяцев.

— Три, — признался Джо.

— Ну и избавься от него.

Автомобиль остановился у обочины. Зеппе Карбоне, личный телохранитель Мазо, открыл ему дверцу и встал в ожидании. На него светило солнце.

— Мои ребята над этим работают, — сообщил Джо.

— Я не хочу, чтобы над этим работали твои ребята. Я хочу, чтобы ты положил этому конец. Лично, если понадобится.

Мазо вылез из машины, и Джо проводил его к поезду, хотя Мазо твердил, что это лишнее. Но, по правде говоря, Джо хотелось увидеть, как Мазо уезжает, ему требовалось это увидеть, чтобы самому себе подтвердить: он снова может спокойно дышать, снова может расслабиться. Визит Мазо напоминал ему визит дядюшки, который заехал на пару деньков, но все никак не отчалит. Хуже того, этот дядюшка считает, что тем самым оказывает тебе услугу.

Через несколько дней после того, как Мазо уехал, Джо отправил пару ребят нагнать немного страху на Тернера Джона, однако вместо этого тот сам нагнал на них страху, причем одного избил так, что пришлось отправлять парня в больницу. И это — без сыновей и без оружия.

Неделю спустя Джо встретился с Тернером Джоном сам.

Он велел Сэлу оставаться в машине и встал на проселочной дороге перед развалюхой этого прохвоста, с красной крышей, с полуобвалившейся террасой, на уцелевшем конце которой стоял лишь холодильный ящик для кока-колы, такой сияющий, что Джо даже задался вопросом: не полируют ли его каждый день?

Сыновья Тернера Джона, мускулистые парни в одних хлопковых кальсонах, босые, обыскали Джо, забрали его «Сэвидж-32» и затем обыскали снова.

После этого Джо вошел в лачугу и уселся напротив Тернера Джона за хромоногий деревянный стол. Он попытался выровнять стол, отчаялся сделать это и затем спросил Тернера Джона, почему тот избил его людей. Тернер Джон, долговязый, костлявый, сурового вида человек с глазами и волосами того же коричневого цвета, что и его костюм, ответил: потому что они пришли с такой ясной угрозой в глазах, что незачем было медлить, пока она оформится словесно.

Джо осведомился, понимает ли он, что это означает: Джо придется убить его, дабы сохранить свою репутацию. Тернер Джон ответствовал, что подозревал это.

— А тогда, — проговорил Джо, — зачем ты это делаешь? Почему просто не платить свою долю?

— Мистер, — отвечал Тернер Джон, — твой отец жив?

— Нет, он скончался.

— Но ты ведь остаешься его сыном, так?

— Да.

— И даже будь у тебя два десятка правнуков, ты все равно останешься сыном этого человека.

Джо оказался не готов к чувству, затопившему его в этот миг. Ему пришлось отвернуться от Тернера Джона, чтобы тот ничего не заметил.

— Да, остаюсь, — подтвердил он.

— Ты хочешь, чтоб он тобой гордился, верно? Чтоб он видел: ты — мужчина.

— Ну да, — ответил Джо. — Разумеется.

— Вот и со мной такая же история. У меня был славный папаша. Бил меня, только если я сам напрашивался. А под мухой — никогда. Обычно он меня просто шмякал по башке, когда я начинал храпеть. Я чемпион по части храпа, сэр, а папаша мой такого не терпел, когда уставал как собака. Ну а так он был самый лучший из людей. А всякому сыну хочется, чтоб отец посмотрел на него с небес и увидел, что его уроки усвоены. Вот сейчас, в эту самую минуту, папаша глядит на меня и говорит: «Тернер Джон, я воспитал тебя не для того, чтоб ты платил дань другому человеку, который, в отличие от тебя, не трудился в поте лица своего, зарабатывая себе на жизнь». — Он продемонстрировал Джо свои иссеченные шрамами ладони. — Хочешь моих денег, мистер Коглин? Тогда лучше тебе вместе со мной и моими парнями заваривать сусло, помогать нам на ферме, пахать землю, сеять, веять, молотить, доить коров. Слушаешь меня?

— Я слушаю.

— Вот так. А иначе нам и говорить-то не о чем.

Джо посмотрел на Тернера Джона, поднял глаза к потолку:

— Ты правда думаешь, что он смотрит?

Тернер Джон показал ему полный рот серебряных зубов:

— Мистер, я это знаю.

Джо расстегнул молнию на ширинке и извлек «дерринджер», который забрал у Мэнни Бустаменте несколько лет назад. Направил в грудь Тернеру Джону.

Тот сделал долгий, медленный выдох.

Джо произнес:

— Если мужчина берется за работу, он ее должен доделать. Верно?

Не спуская глаз с пистолета, Тернер Джон облизнул нижнюю губу.

— Ты знаешь, что это за оружие? — спросил его Джо.

— Бабский «дерринджер».

— Нет, — возразил Джо. — Это возможное будущее. — Он поднялся. — Делай что хочешь у себя в Пальметто. Ясно?

Тернер Джон утвердительно мигнул.

— Но сделай так, чтобы я никогда не видел твоих наклеек и не пробовал твоего пойла в округе Хиллсборо или в округе Пинелас. Да и в Сарасоте, Тернер Джон. Договорились?

Тернер Джон снова моргнул.

— Мне нужно услышать, как ты это говоришь сам, — произнес Джо.

— Договорились, — вымолвил Тернер Джон. — Слово.

Джо кивнул:

— И что теперь думает твой отец?

Тернер Джон провел взглядом по стволу пистолета, вверх по руке Джо, посмотрел ему в глаза:

— Думает, что еще чуть-чуть — и ему, черт побери, опять пришлось бы воевать с моим храпом.

Пока Джо предпринимал всевозможные ухищрения, чтобы легализовать азартные игры и выкупить отель, Грасиэла сама открыла небольшую гостиницу. Пока Джо обрабатывал ценителей изысканных салатов, Грасиэла устраивала приют для детей, лишенных отцов, и женщин, лишенных мужей. Национальный стыд и позор — то, что мужчины покидают свои семьи, точно в войну. Они покидали гуверовские городки,[44] меблированные комнаты или, в случае Тампы, хижины, где когда-то жили железнодорожные рабочие и которые именовались casitas. Они уходили за молоком, или стрельнуть папиросу, или потому, что до них дошел слух о появившейся где-то работе, — и уже не возвращались. Лишившись мужчин, беззащитные женщины иногда становились жертвами изнасилования, а порой их принуждали заниматься самой низкопробной проституцией. Дети, вдруг оказавшиеся без отца, а возможно, и без матери, наводняли улицы и проселки, и большинство из них плохо кончало.

Однажды вечером, когда Джо нежился в ванной, Грасиэла пришла к нему с двумя чашками кофе, заправленными ромом. Она разделась, скользнула в воду, устроилась напротив него и спросила, можно ли ей взять его фамилию.

— Хочешь выйти за меня замуж?

— При нашей Церкви — не могу.

— Ладно…

— Но мы ведь и так женаты, правда?

— Да.

— Вот я и хочу носить твою фамилию.

— Грасиэла Доминга Маэла Росарио Мария Кончетта Корралес-Коглин?

Она шлепнула его по руке:

— У меня не так много имен.

Он наклонился поцеловать ее, потом снова откинулся назад:

— Грасиэла Коглин?

— Sí.

Он ответил:

— Буду польщен.

— Вот и хорошо, — отозвалась она. — Я тут купила несколько зданий.

— Ты купила несколько зданий?

Она глянула на него своими карими глазами, невинными, как у оленихи.

— Три. Как это называется — комплекс? Да. Тот комплекс у бывшей фабрики Переса.

— На Палм-авеню?

Она кивнула:

— Я хочу там устроить приют для брошенных жен и их детей.

Джо не удивился. В последнее время Грасиэла мало о чем говорила, кроме этих женщин.

— А что случилось с борьбой за свободу Латинской Америки?

— Я полюбила тебя.

— Ну и что?

— И теперь ты ограничиваешь мою активность.

Он рассмеялся:

— Вот как?

— Ужасно ограничиваешь. — Она улыбнулась. — Эта штука может сработать. Вдруг мы когда-нибудь даже начнем извлекать из нее прибыль? И она станет образцом для остального человечества.

Она грезила земельной реформой, правами крестьян и справедливым распределением богатства. Она по большому счету верила в справедливость — понятие о которой, по твердому убеждению Джо, покинуло этот мир еще на заре его существования.

— Ничего не знаю насчет образца для остального человечества.

— Да почему это не может сработать? — спросила она. — Справедливый мир. — Она стала гнать к нему пенящиеся хлопья, показывая, что серьезна лишь отчасти.

— Ты о мире, где каждый получает что хочет, посиживает, распевает песни и, черт подери, все время улыбается?

Она плеснула пеной ему в лицо:

— Сам знаешь, о чем я. О хорошем мире. Почему он не может таким быть?

— Из-за жадности, — ответил он. Поднял руки, указывая на стены ванной комнаты. — Сама посмотри, как мы живем.

— Но ты много даешь взамен. В прошлом году ты четверть наших денег оставил клинике Гонсалеса.

— Они мне спасли жизнь.

— А в позапрошлом году ты построил библиотеку.

— Чтобы они доставали книги, которые мне нравятся.

— Но все они на испанском.

— А как я, по-твоему, выучил язык?

Она уперлась ногой ему в плечо и почесала стопу о его волосы. Она не убирала ногу, и он поцеловал ее и обнаружил, что, как часто бывало в такие вот моменты, он испытывает чувство полнейшего покоя. Такое, казалось ему, вряд ли возможно даже в раю. В раю нет ничего подобного ее голосу в его ушах, ее дружбе в его душе, ее стопе у него на плече.

— Мы можем делать добро, — произнесла она, глядя на него сверху вниз.

— Мы и делаем, — отозвался он.

— После того, как сделали столько зла, — негромко добавила она.

Она посмотрела на пузырьки пены под своей грудью. Она уходила в себя, она отстранялась от происходящего, от этой ванны. Вот-вот потянется за полотенцем.

— Эй, — окликнул он ее.

Веки ее поднялись.

— Мы не такие уж плохие, — заметил он. — Может, и не такие хорошие, не знаю. Но я знаю, что все мы боимся.

— Кто боится? — спросила она.

— А кто — нет? Весь мир боится. Мы сами себе говорим, что верим в того или другого бога, в тот или другой загробный мир. Может, так и есть, но при этом мы все думаем одно и то же: «А если мы ошибаемся? Вдруг, кроме этого, ничего нет? А тогда, черт подери, я лучше отгрохаю себе здоровенный домище, куплю здоровенное авто, и целую кучу шикарных булавок для галстука, и трость с перламутровой ручкой, и…»

Она уже смеялась.

— «И унитаз, который мне моет задницу, да еще и подмышки в придачу. Потому что мне такой необходим». — Он сам фыркал, но эти смешки уходили в пену. — Но я все-таки верю в Бога. Так, для безопасности. И еще я верю в жадность. Тоже для безопасности.

— И в этом все дело? В том, что мы боимся?

— Не знаю, только ли в этом, — ответил он. — Я только знаю, что мы боимся.

Надев себе на шею кольцо пены, точно шарф, она кивнула:

— Я хочу, чтобы мы жили не напрасно.

— Знаю, что хочешь. Вот, к примеру, ты хочешь спасать этих женщин и их детишек. И хорошо. Ты молодец. Но нехорошие люди не захотят, чтобы эти женщины вырвались у них из когтей. И попытаются их удержать.

— Я это знаю, — сказала она певучим голосом, показывая: наивно считать, будто она этого не понимает. — Вот почему мне понадобится парочка твоих ребят.

— Парочка?

— Ну, для начала четверо. Только вот что, mi amado…[45] — Она улыбнулась ему. — Мне нужны самые крутые из всех, какие у тебя есть.

В том же году Лоретта, дочь шефа полиции Ирвинга Фиггиса, вернулась в Тампу.

Она сошла с поезда в сопровождении отца. Их руки переплетались. Лоретта была с ног до головы одета в черное, словно в траур. А возможно, это и был траур — судя по тому, как крепко Ирв сжимал ее руку.

Ирв запер ее у себя дома в Гайд-парке, и до конца сезона больше никто их не видел. Отправившись за ней в Лос-Анджелес, Ирв взял отпуск, и теперь, вернувшись, он продлил его до конца осени. Его жена уехала от него, взяв с собой сына, и соседи говорили, что из дома не доносилось никаких звуков, кроме молитв. Или, может быть, духовных песнопений: тут мнения расходились.

Когда в конце октября они наконец появились на пороге своего дома, Лоретта была облачена в белое. Вечером того же дня, на собрании в палатке пятидесятников, она объявила, что решение носить белое принадлежит не ей, а Иисусу Христу, чьему учению она теперь намерена свято следовать. В этот вечер Лоретта на собрании пятидесятников рассказала о своем нисхождении в мир порока, о демонах алкоголя, героина и марихуаны, которые вели ее по этому пути, о бесстыдном разврате, который вел к проституции, а та, в свою очередь, вела к новым дозам героина и ночам, полным столь греховного блуда, что Иисус — она знала — милосердно стер их у нее из памяти, чтобы она не покончила с собой. Почему же Он так заинтересован в том, чтобы она осталась жить? Потому что Он желает, чтобы она поведала его правду грешникам Тампы, Сент-Питерсберга, Сарасоты и Брадентона. И если Он сочтет необходимым, она будет нести Его слово дальше — по всей Флориде и, может быть, даже по всем Соединенным Штатам.

От бессчетного множества ораторов, вещавших перед паствой на подобных сборищах, Лоретту отличало то, что она не упоминала об адских муках. Она не повышала голоса. Она говорила так тихо, что многим слушателям приходилось подаваться вперед, чтобы ее расслышать. Порой косясь на отца, который после ее возвращения стал довольно суровым и неприступным, она горестно свидетельствовала о падшем мире. Она не утверждала, что знает волю Господню, но уверяла, что чувствует печаль и тревогу Христа, наблюдающего, до чего дошли Его дети. Скольких же еще можно спасти в этом гибнущем мире, сколько плодов добродетели можно пожать, если только изначально посеять в нем добродетель.

— Говорят, эта страна скоро вернется к отчаянному и растленному потреблению алкоголя. Мужья станут избивать жен из-за рома, станут приносить домой венерические болезни из-за виски, станут впадать в праздность и терять работу из-за джина, и банки будут изгонять на улицу все новых и новых маленьких людей. Но не вините банки. Не вините банки, — шептала она. — Вините в этом тех, кто наживается на грехе, на торговле человеческим телом и на его ослаблении с помощью алкогольного дурмана. Вините бутлегеров, и владельцев борделей, и тех, кто позволяет им распространять эту мерзость по всему нашему славному городу, на виду у Господа. Помолитесь за них. И просите Господа о наставлении.

Очевидно, это именно Господь наставил тех добрых граждан Тампы, которые после этого устроили налет на один-два клуба Коглина — Суареса и изрубили топорами бочонки с ромом и пивом. Когда Джо узнал об этом, он велел Диону связаться с одним парнем в Валрико, изготовляющим стальные бочонки, и они поставили их во всех своих барах, поместив деревянные емкости внутрь и поджидая, кто теперь войдет, размахнется и вывихнет локоть или отшибет себе руку, на хрен.

Джо сидел в своей конторе-прикрытии — компании по экспорту сигар, совершенно легальной фирме (они ежегодно теряли небольшое состояние на экспорте отличных сортов табака в страны вроде Ирландии, Швеции или Франции, где сигары так и не прижились), когда в парадную дверь вошли Ирв и его дочь.

Ирв быстро кивнул Джо, но избегал его взгляда. За годы, прошедшие с тех пор, как Джо показал ему снимки его дочери, он ни разу не посмотрел Джо в глаза, а ведь они, по прикидкам Джо, не меньше тридцати раз проходили мимо друг друга на улице.

— Моя Лоретта хочет тебе кое-что сказать.

Джо поднял глаза на хорошенькую молодую женщину в белом платье, с яркими влажными глазами.

— Хорошо, мэм, — произнес он. — Садитесь, пожалуйста.

— Я предпочла бы постоять, сэр.

— Как вам будет угодно.

— Мистер Коглин, — произнесла она, сложив руки чуть ниже живота, — мой отец говорит, что когда-то в вас жил хороший человек.

— Не знал, что этот человек скончался.

Лоретта откашлялась.

— Мы знаем о вашей филантропической деятельности. И о такой же деятельности женщины, с которой вы решили сожительствовать.

— «Женщина, с которой я решил сожительствовать», — повторил Джо лишь для того, чтобы попробовать, как это звучит.

— Да-да. Мы знаем, что она ведет довольно активную благотворительную деятельность среди обитателей Айбора и даже в Большой Тампе.

— У этой женщины есть имя, — заметил он.

— Но ее добрые дела преходящи по своей природе. Она отказывается от любого участия в религиозной жизни и отталкивает все попытки приобщить ее к единственному истинному Господу.

— Ее имя — Грасиэла. И она католичка, — сообщил Джо.

— Но пока она не согласится прилюдно, что ее трудами движет рука Господа, она, сколь бы благими ни являлись ее намерения, остается помощницей дьявола.

— Ого! — произнес Джо. — Вот тут я, признаться, чего-то не улавливаю.

— Надеюсь, мои слова вы уловите, — отозвалась она. — Все ваши добрые деяния, мистер Коглин, ничуть не служат оправданием ваших дурных поступков и вашей отдаленности от Господа.

— Почему же?

— Вы извлекаете прибыль из незаконных пристрастий ближних. Вы наживаетесь на слабостях людских, на их потребности в праздном, ненасытном, похотливом поведении. — Она одарила его печальной, но доброй улыбкой. — Но вы можете освободиться от этого.

— Я не хочу, — заметил Джо.

— Конечно же хотите.

— Мисс Лоретта, — произнес Джо, — мне кажется, вы замечательный человек. Насколько я понимаю, количество прихожан у нашего проповедника Ингаллса утроилось с тех пор, как вы стали выступать перед ними.

Глядя в пол, Ирв показал пять пальцев.

— Ах вот как, — произнес Джо. — Извините. Значит, аудитория выросла впятеро. Поздравляю вас.

Улыбка не покидала доброго и печального лица Лоретты. Это лицо говорило: я знаю, что ты хочешь сказать, еще до того, как ты это скажешь, и считаю эти слова бессмысленными еще до того, как они вылетят у тебя изо рта.

— Лоретта, — проговорил Джо, — я продаю товар, который людям настолько нравится, что не пройдет и года, как восемнадцатую поправку сметут.

— Это не так, — возразил Ирв, набычившись.

— О, — сказал Джо, — это так. В любом случае сухой закон мертв. Его использовали, чтобы держать бедняков в узде, но попытка провалилась. Его использовали, чтобы средний класс стал более трудолюбивым, но он стал лишь более активным. За эти десять лет выпито больше спиртного, чем за какое-либо из прежних десятилетий, и это потому, что люди его хотят — и не желают, чтобы им запрещали его получать.

— Но, мистер Коглин, — произнесла Лоретта рассудительным тоном, — то же самое можно сказать и о внебрачных связях. Люди хотят блудить и не хотят, чтобы им говорили, что делать этого нельзя.

— И не надо.

— Простите?

— И не надо им говорить этого, — пояснил Джо. — Если люди хотят вступать во внебрачные связи, я не вижу настоятельной причины им препятствовать, мисс Фиггис.

— Но если они захотят возлечь с животными?

— А они хотят?

— Простите?

— Люди хотят спариваться с животными?

— Некоторые хотят. И это извращение распространится дальше, если будет по-вашему.

— Боюсь, я не вижу связи между выпивкой и скотоложством.

— Это не значит, что такой связи не существует.

Теперь она села, по-прежнему стискивая руки.

— Связи нет, — произнес Джо. — Именно об этом и говорю.

— Но это лишь ваше мнение.

— Точно так же некоторые назвали бы и вашу веру в Бога.

— Значит, вы не верите в Бога?

— Не совсем так, Лоретта. Я не верю лишь в вашего Бога.

Джо покосился на Ирва: он чувствовал, что тот закипает, но Ирв по-прежнему отводил взгляд, он смотрел на свои руки, стиснутые в кулаки.

— Зато Он в вас верит, — отозвалась Лоретта. — Мистер Коглин, вы свернете со своего дурного пути. Я это знаю. Я вижу это в вас. Вы раскаетесь, и вас окрестят во Христе. И вы станете великим пророком. Я вижу это так же ясно, как этот греховный град на холме — здесь, в Тампе. Да-да, мистер Коглин, предвидя ваши шутки: я понимаю, что в Тампе нет холмов.

— Ну да, что-то их не замечаешь, даже если быстро катишь на машине.

Она улыбнулась по-настоящему: он вспомнил, как несколько лет назад видел на ее лице точно такую же улыбку, когда случайно встречал ее.

Но потом эта улыбка снова сменилась печальной и застывшей усмешкой, и ее глаза снова вспыхнули, и она протянула ему через стол затянутую в перчатку руку, и он пожал ее, думая о следах от уколов, которые она скрывает, и Лоретта Фиггис произнесла:

— Когда-нибудь я уговорю вас свернуть с вашего пути, мистер Коглин. Можете быть уверены. Я чувствую это всем моим существом.

— Если вы это чувствуете, — заметил Джо, — это еще не значит, что дело обстоит именно так.

— Но и не значит, что оно обстоит по-другому.

— Что ж, согласен. — Джо поднял на нее взгляд. — Почему бы и вам не отнестись к моим убеждениям с таким же беспристрастием и снисходительностью?

Скорбная улыбка Лоретты стала ярче.

— Потому что они ошибочны.

К несчастью для Джо, Эстебана и семьи Пескаторе, по мере роста популярности Лоретты росло и ее политическое влияние. Через несколько месяцев ее прозелитическая деятельность начала угрожать грядущей сделке с казино. Те, кто прежде заводил разговор о Лоретте, делали это главным образом для того, чтобы высмеивать ее или дивиться обстоятельствам, которые привели к ее нынешнему положению, — типично американская история: дочка шефа полиции едет в Голливуд, а возвращается совершенно полоумной и на руках у нее следы уколов, которые местные дурачки принимают за стигматы. Однако тон этих разговоров начал постепенно меняться — и не только в те вечера, когда на дорогах образовывались пробки из-за очередного выступления Лоретты на религиозном собрании. Теперь иначе говорили о Лоретте и самые обычные горожане, которым довелось с ней встретиться. Лоретта этим встречам всячески способствовала, ей и в голову не приходило прятаться от взглядов общественности. Она бывала не только в Гайд-парке, но и в Западной Тампе, и в главном порту Тампы, и в Айборе, где любила покупать кофе, оставшийся теперь единственной ее слабостью.

Днем она мало говорила о религии. Она проявляла безупречную любезность, всегда сразу интересовалась, как здоровье собеседника и как здоровье его близких и любимых. Она никогда не забывала, как кого зовут. И она, несмотря на отчасти состаривший ее год «испытаний» (как она сама их называла), оставалась ослепительно-красивой женщиной. Она была красива броской американской красотой: полные губы, сочно-алый цвет которых так хорошо сочетался с ее рыжими волосами, честные голубые глаза, а кожа такая же гладкая и белая, как слой свежих сливок в утренней бутылке молока.

Обмороки с ней начали происходить в конце тридцать первого, после того как европейский банковский кризис втянул остальной мир в свою воронку и убил остатки надежды на финансовое оздоровление. Эти обмороки наступали без предупреждения, без всякой театральщины. Она говорила о вреде спиртного, или похоти, или (в последнее время все чаще) азартных игр — всегда тихим, чуть дрожащим голосом — и о тех видениях, которые посылает ей Господь: в них Тампа сгорает дотла за свои грехи, лишь дымок вьется над черной выжженной пустыней, засыпанной грудами тлеющего дерева, там, где некогда высились жилища людские; и она всем напоминала о Лотовой жене и заклинала не оглядываться назад, никогда не оглядываться назад, а смотреть вперед, на сияющий град с белоснежными домами, белоснежными одеждами, белоснежными людьми, что соединились в любви ко Христу, в молитве, в искреннем стремлении оставить после себя мир, которым смогут гордиться их дети. Иногда во время такой проповеди ее глаза начинали косить влево и вправо, тело качалось в такт и она падала на пол. Иногда она билась в конвульсиях, иногда на ее прекрасных губах выступала пена, но чаще всего она просто казалась спящей. Предполагали (но лишь в низших кругах общества), что всплеск ее популярности коренится именно в том, как она прелестна, когда лежит на сцене, одетая в тонкий белый креп, под которым виднеются ее маленькие, совершенной формы груди и ее стройные безупречные ножки.

Когда Лоретта лежала так на сцене, она, по сути, служила доказательством существования Бога, ибо лишь Господь мог сотворить столь прекрасное, столь хрупкое и столь могущественное создание.

Так или иначе, ряды ее последователей ширились с небывалой скоростью, и эти последователи принимали ее борьбу очень близко к сердцу, как нечто личное. Особенно это касалось борьбы с попытками местного гангстера обрушить на их родные улицы бич азартных игр. Вскоре конгрессмены и советники стали отвечать посредникам Джо «нет» или «нам нужно взвесить все обстоятельства», хотя Джо заметил, что его денег они и не думали возвращать.

А ведь времени на то, чтобы успешно провернуть сделку, оставалось мало.

Если Лоретту Фиггис постигнет безвременная кончина — но при этом такая, которая будет выглядеть как убедительный «несчастный случай», — после приличествующего траура идея с казино расцветет пышным цветом. «Она очень любит Иисуса, — говорил себе Джо, — так я только окажу ей услугу, если они наконец встретятся».

Он знал, что должен сделать, но пока не отдавал приказ.

Он сходил послушать ее проповедь. Для этого он целый день не брился, а вдобавок переоделся, чтобы стать похожим на торговца сельскохозяйственным инвентарем или владельца продуктовой лавки: чистые брюки из грубой хлопчатобумажной ткани, белая рубашка, галстук-ленточка, черная холщовая спортивная куртка и соломенная ковбойская шляпа, надвинутая на глаза. Он велел Сэлу подвезти его к краю поля, где в этот вечер разбил лагерь преподобный Ингаллс, и двинулся пешком по узенькому проселку среди сосновой рощицы, пока не добрался до столпившихся людей.

На берегу пруда кто-то сколотил небольшую сцену из досок от ящиков, и Лоретта стояла на этой сцене вместе со своим отцом (слева) и преподобным (справа), все трое со склоненными головами. Лоретта рассказывала свой недавний сон или видение (Джо опоздал и не понял, что именно). Спиной к темному пруду, в белом платье и белой шляпке без полей, она вырисовывалась на фоне черной ночи, словно луна в беззвездном небе. Она рассказывала, как семья из трех человек — мать, отец и младенец — приехала в незнакомую землю. Отцу, предпринимателю, которого направила сюда его фирма, велели ждать внутри вокзала, пока не явится его водитель, а до тех пор не выходить наружу. Но в здании вокзала оказалось жарко, к тому же они проделали немалый путь и им не терпелось увидеть эту новую землю. Они вышли наружу, и тотчас же на них кинулась пантера, черная как уголь. Не успела семья сообразить, что к чему, как зверь разорвал им глотки своими клыками. Умирая, мужчина видел пантеру, жадно пьющую кровь его жены, но тут появился еще один мужчина и застрелил зверя. Незнакомец объяснил умирающему бизнесмену, что он и есть шофер, нанятый компанией, и что им надо было лишь дождаться его.

Но они не стали ждать. Почему они не стали ждать?

То же самое и с Иисусом, говорила Лоретта. Можете ли вы подождать? Можете ли вы не поддаваться земным искушениям, которые растерзают ваши семьи, разорвут их в клочья? Можете ли вы найти способ, чтобы уберечь любимых от хищных зверей, пока не наступит второе пришествие нашего Господа и Спасителя?

— Или вы слишком слабы? — спросила Лоретта.

— Нет!

— Потому что я знаю: в свои самые мрачные часы я слишком слаба.

— Нет!

— Я слаба, — рыдающим голосом проговорила Лоретта, — но Он дает мне силу. — Она указала в небо. — Он наполняет мое сердце. Но мне нужно, чтобы вы помогли мне исполнить Его желания. Мне нужна ваша сила, чтобы мы вместе несли Его слово, творили Его дела и не допускали, чтобы эти дикие звери пожирали наших детей и пятнали наши сердца бесконечными грехами. Вы мне поможете?

Толпа отвечала «да», и «аминь», и «ну конечно». Когда Лоретта закрыла глаза и начала покачиваться, собравшиеся шире открыли собственные глаза и резко подались вперед. Когда Лоретта вздохнула, они застонали. Когда она упала на колени, они ахнули и затаили дыхание. А когда она легла на бок, они выдохнули все вместе. Они тянулись к ней, не приближаясь к сцене, точно их отделял от нее какой-то незримый барьер. Они тянулись к чему-то, что не было Лореттой. Они взывали к этому. Они обещали этому все.

Лоретта стала вратами, сквозь которые они вступали в мир без греха, без тьмы, без страха. Тот, где ты никогда не будешь один. Потому что у тебя есть Бог. И потому что у тебя есть Лоретта.

— Сегодня вечером, — сказал ему Дион в галерее на третьем этаже дома Джо. — Ей надо уйти.

— Думаешь, я об этом не думал? — отозвался Джо.

— Я не про «думать», босс, — возразил Дион. — Я про «сделать».

Джо представил себе «Риц», свет, льющийся из окон в темное море, музыку, струящуюся сквозь его крытые галереи и слышную на том берегу залива, а на столиках гремят кости, и толпа приветствует победителя, и сам он, Джо, царит над всем этим в парадном смокинге.

Он спросил себя, как частенько спрашивал в эти недели: что такое одна-единственная жизнь?

Люди постоянно умирают, строя здания или укладывая рельсы под жарким солнцем. Они каждый божий день погибают от удара током или от других несчастных случаев на производстве. И ради чего? Ради того, чтобы построить что-то хорошее, что-то такое, что даст заработок их соотечественникам, даст пищу человечеству.

Разве смерть Лоретты будет чем-то отличаться?

— Будет отличаться. Не знаю почему, — произнес он вслух.

— Что? — Дион воззрился на него.

Джо, извиняясь, поднял ладонь:

— Я не могу этого сделать.

— А я могу, — заметил Дион.

— Если ты покупаешь билет на танцы, ты знаешь возможные последствия, — произнес Джо, — или должен знать, черт побери. Но эти люди, те, кто спит, пока мы бодрствуем… Те, что занимаются своей работой, стригут свои газоны… Они не покупали никакого билета. А значит, они не страдают от таких же наказаний за свои ошибки.

Дион вздохнул:

— Она, черт подери, ставит под угрозу всю сделку.

— Я знаю. — Джо мысленно поблагодарил закат: в галерее вокруг них наступил сумрак. Если Дион ясно увидит его глаза, он поймет, как не уверен Джо в этом решении, как он близок к тому, чтобы переступить черту и больше не оглядываться назад. Господи, да это же всего одна женщина. — Но я все обдумал. Никто и волоска на ее голове не тронет.

— Ты об этом пожалеешь, — заметил Дион.

— Ясное дело, — ответил Джо.

Неделю спустя, когда вассалы Джона Ринглинга попросили о личной встрече, Джо понял: все кончилось. Пусть и не совсем, но срок уже определен. Вся страна вскоре опять погрузится во вседозволенность, страсть и удовольствия, но Тампа под влиянием Лоретты Фиггис клонится в противоположную сторону. Если они не смогли переупрямить ее, когда речь шла о терпимости к выпивке (до легализации которой оставалась всего одна подпись), то они попросту провалили дело, когда речь зашла об азартных играх. Люди Джона Ринглинга сообщили Джо и Эстебану, что их босс решил пока попридержать «Риц», пережидая экономический спад, а позже намерен заново рассмотреть возможные варианты собственных действий.

Эта встреча прошла в Сарасоте. После ее окончания Джо и Эстебан поехали к Лонгбоут-Ки, вышли из машины и стали смотреть на сияние Мексиканского залива, который так и не стал Средиземноморьем.

— Было бы великолепное казино, — произнес Джо.

— Тебе еще выпадет другой шанс. Маятник качнется обратно, так всегда бывает.

Джо покачал головой:

— Не со всяким маятником.

Глава двадцать вторая

Духа не угашайте[46]

Последний раз Лоретта Фиггис и Джо видели друг друга живыми в начале 1933 года. Всю неделю лил дождь. В то утро первого за долгое время безоблачного дня от земли поднимался густой туман, и улицы Айбора выглядели так, словно планета перевернулась вверх тормашками. Джо рассеянно брел по тротуару вдоль Палм-авеню, Сэл Урсо следовал параллельным курсом по противоположному тротуару, а Левша Даунер двигался параллельно им обоим, сидя в машине, ползущей посредине улицы. Джо только что услышал подтверждение разговоров о том, что Мазо подумывает нанести сюда еще один визит, уже второй за год, и тот факт, что Мазо не предупредил его об этом сам, свидетельствовал о многом. Кроме того, в сегодняшних утренних газетах сообщалось, что избранный президент Рузвельт намерен в самое ближайшее время (как только ему вложат в руку перо) подписать закон Каллена — Харрисона, тем самым, в сущности, отменив запрет на алкоголь. Джо знал, что запрет алкоголя не вечен, однако это известие все-таки застало его врасплох. А если уж даже он к этому не совсем готов, можно лишь гадать, как скверно воспримут эти новости все воротилы подпольного бизнеса из городов, сильно выросших на бутлегерстве: из Канзас-Сити, Цинциннати, Чикаго, Нью-Йорка, Детройта и им подобных. Сегодня утром он сидел на кровати и пытался доискаться в этой статье указаний на то, в какую конкретно неделю или месяц Рузвельт сделает росчерк своим знаменитым пером, но его отвлекли, потому что Грасиэлу обильно стошнило паэльей, которую они вчера ели на ужин. Вообще-то, желудок у нее был луженый, но в последнее время ее пищеварительную систему расшатало напряжение: Грасиэла управляла тремя приютами и восьмью группами сбора благотворительных средств.

— Джозеф, — она стояла в дверях, вытирая рот тыльной стороной кисти, — возможно, нам предстоят кое-какие заботы.

— Что такое, крошка?

— Мне кажется, у меня будет ребенок.

Несколько мгновений Джо думал, что она собирается взять из приюта одного из уличных мальчишек. Он смотрел куда-то за ее левое бедро, когда его вдруг осенило:

— То есть ты?..

Она улыбнулась:

— Беременна.

Он вскочил с кровати, встал перед нею, он не знал, можно ли ее трогать, он боялся, что она сломается.

Она обвила его шею руками:

— Все в порядке. Ты станешь отцом.

Она поцеловала его, ее пальцы нашли заветную точку у него на затылке. Впрочем, у него уже все тело щекотало и покалывало, словно он проснулся облаченным в новую кожу.

— Скажи что-нибудь. — Она с любопытством глянула на него.

— Спасибо, — произнес он, потому что ему больше ничего не пришло в голову.

— «Спасибо»? — Она рассмеялась и снова его поцеловала. — «Спасибо»?

— Ты будешь потрясающей матерью.

Она прижалась к его лбу своим:

— А ты — замечательным отцом.

Если только буду жить, подумал он.

И он знал: она подумала то же самое.

Так что в то утро он был немного не в себе, входя в кофейню Нино. Поэтому он не удосужился сначала заглянуть в окно.

В кофейне имелось всего три столика — настоящее преступление для места, где подают такой отменный кофе. Два из этих столиков сейчас занимали куклуксклановцы. Чужак бы не признал их, но Джо умел различить колпак даже на том, кто его не носит открыто. За одним столиком — Клемент Дувер, Дрю Альтман и Брюстер Ингелс, хитрая старая гвардия. За другим — Джулиус Стэнтон, Хэли Льюис, Карл Джо Крюстон и Чарли Бейли, все болваны как на подбор, скорее уж они подпалят сами себя, чем какой-нибудь крест, который попытаются сжечь. Но злобные и безжалостные, как многие тупицы, которым не хватает ума даже понять, насколько они тупы.

Едва переступив порог, Джо понял, что это не засада. Он по их глазам видел: они не ожидали его здесь увидеть. Они пришли просто выпить кофе, а может, еще и запугать хозяина, чтобы он стал платить им «за защиту». Сэл рядом, снаружи, но это не то что внутри. Джо отогнул полу пиджака и положил руку на пояс, в дюйме от своего пистолета. И посмотрел на Ингелса, вожака этой стаи, пожарного из девятого отряда, брандстанция Луц.

Ингелс кивнул, на губах у него медленно появилась улыбочка, и он показал глазами на что-то за спиной у Джо. На третий столик, у окна. Джо покосился туда и увидел, что там сидит Лоретта Фиггис и внимательно наблюдает за происходящим. Джо убрал руку с пояса, отпустил полу пиджака. Никто не станет затевать перестрелку, когда сама Тампийская Мадонна сидит всего в пяти футах.

Джо кивнул в ответ, и Ингелс произнес:

— Тогда в другой раз.

Джо вежливо коснулся шляпы и повернулся, чтобы уйти, но тут Лоретта попросила:

— Мистер Коглин, сядьте. Пожалуйста.

— Нет-нет, мисс Лоретта, — запротестовал Джо. — Судя по всему, у вас мирное утро, я не хочу нарушать ваш покой.

— Я настаиваю, — проговорила она.

К столику подошла Кармен Аренас, жена хозяина заведения.

Джо пожал плечами и снял шляпу:

— Мне как обычно, Кармен.

— Хорошо, мистер Коглин. А вам, мисс Фиггис?

— Мне еще одну.

Джо сел, положил шляпу на колено.

— Эти господа вас не любят? — осведомилась Лоретта.

Джо заметил, что сегодня она не в белом. Ее платье было скорее светло-персиковым. В большинстве случаев никто и не заметил бы разницы, но белоснежные одежды стали неотъемлемым атрибутом Лоретты Фиггис, и видеть ее в чем-то другом, казалось, сродни тому, чтобы увидеть ее обнаженной.

— Едва ли в обозримое время они пригласят меня к себе на воскресный ужин, — согласился Джо.

— Почему? — Она облокотилась на столик; Кармен принесла им кофе.

— Потому что я сплю с женщинами низшего сорта, работаю с людьми низшего сорта, братаюсь с людьми низшего сорта. — Он посмотрел через плечо. — Я что-нибудь упустил, Ингелс?

— Ежели не считать, что ты порешил четверых наших.

Джо кивнул, словно благодаря за уточнение, и снова повернулся к Лоретте:

— Ах да, и еще они считают, что я убил четырех их друзей.

— Вы и правда это сделали?

— Вы сегодня не в белом, — заметил он.

— Это почти белое, — ответила она.

— Как к этому отнесутся ваши… — он поискал слово, — последователи? — Он не нашел лучшего названия.

— Я не знаю, мистер Коглин, — отозвалась она, и в ее голосе уже не слышалось фальшивой бодрости, и в ее глазах больше не сияла безмятежность, смешанная с отчаянием.

Куклуксклановцы поднялись из-за столиков и гуськом потянулись к выходу. Каждый ухитрился либо толкнуть стул Джо, либо задеть его ногу своей.

— С тобой еще повидаемся, — пообещал ему Дувер. Коснулся края шляпы, глянув на Лоретту. — Мэм…

Они вышли, и остались только Джо, и Лоретта, и постукиванье капель вчерашнего дождя, падающих с балконного желоба на тротуар. Джо попивал кофе и рассматривал Лоретту. Ее глаза утратили тот пронзительный свет, что жил в них с того самого дня, когда она два года назад вышла из отцовского дома, сменив черный смертный наряд на белое платье возрождения.

— Почему мой отец так вас ненавидит?

— Я преступник, а он — бывший шеф полиции.

— Но тогда вы ему нравились. Как-то раз, когда я еще училась в старших классах, он вас хвалил: «Это настоящий мэр Айбора. Он поддерживает мир».

— Он правда так сказал?

— Правда.

Джо глотнул еще кофе.

— Видно, тогда были более невинные времена.

Она тоже отпила из своей чашки.

— Что же вы сделали, чтобы заслужить такую вражду?

Джо помотал головой.

Она испытующе смотрела на него. Так прошла долгая неуютная минута. Он выдержал ее взгляд. Она всматривалась в его глаза, пока не поняла:

— Через вас он узнал, где меня найти.

Джо стиснул зубы и ничего не сказал.

— Через вас. — Она кивнула, опустила взгляд на стол. — Что у вас было?

Снова долгий изучающий взгляд. Наконец он ответил:

— Фотографии.

— И вы показали ему их.

— Я показал ему две из них.

— Сколько всего у вас было?

— Десятки.

Она снова посмотрела вниз, на стол, вертя чашку на блюдце.

— Мы все отправимся в ад, — промолвила она.

— Не думаю.

— Нет? — Она снова крутанула чашку. — Знаете, какую истину я узнала в эти два года, пока проповедовала, и падала в обмороки, и вверяла свою душу Господу?

Он покачал головой.

— Что небеса — здесь. — Она указала на улицу, на крышу у них над головой. — Сейчас мы в раю.

— А почему он больше похож на ад?

— Потому что мы его профукали. — Вернулась ее безмятежная сияющая улыбка. — Это рай. И он для нас потерян.

Джо удивился глубине собственной скорби по ее разочарованию. Почему-то, по какой-то непонятной ему самому причине, он все надеялся, что если у кого и есть прямая связь с Создателем, так это у Лоретты.

— Но когда вы начинали, вы же действительно верили, правда? — спросил он.

Она посмотрела на него ясными глазами:

— И с такой убежденностью, что ее наверняка вдохновляли свыше. Мне словно кровь заменили огнем. Не пылающим, а теплым, и эта теплота никогда не исчезнет. По-моему, я то же самое чувствовала в детстве. Что я в безопасности, что я любима. И я была уверена, что жизнь всегда будет такой. А потом я выросла и уехала на Запад. И когда все эти верования обернулись ложью… когда я поняла, что во мне ничего особенного нет и что я не в безопасности… — Она повернула руки, чтобы показать следы от уколов. — Я плохо приняла эти новости.

— Но когда вы вернулись сюда после ваших…

— Испытаний? — подсказала она.

— Да.

— Я вернулась, и отец выжил мать из дому и выколотил из меня беса, опять стал учить меня молиться на коленях и при этом не желать себе личных выгод. Молиться, как просительница. Молиться, как грешница. И пламя вернулось. Я стояла на коленях у кровати, где спала в детстве. Я простаивала на коленях целыми днями. Я неделями почти не спала. И пламя вновь нашло мою кровь, мое сердце. И я вновь ощутила убежденность. Знаете, как мне ее не хватало? Сильнее, чем какого угодно наркотика, любви, пищи. Может быть, даже сильнее, чем Господь мне заповедовал. Убежденность, мистер Коглин. Убежденность. Это самая роскошная ложь из всех.

Они надолго замолчали: Кармен даже успела принести им еще кофе.

— Моя мать скончалась на прошлой неделе. Вы знали?

— Я не слышал, Лоретта. Прошу прощения.

Она отмахнулась от его извинений и отхлебнула кофе.

— Верования моего отца и мои собственные верования — вот что изгнало ее из нашего родного дома. Она ему часто говорила: «Ты не любишь Господа. Ты любишь саму мысль, что ты для Него — особенный. Тебе хочется верить, что Он тебя видит». Когда я узнала о том, что ее больше нет, я поняла, что она имела в виду. Я не нашла утешения в Господе. Я не знаю Господа. Я просто хотела, чтобы мама вернулась.

Она кивнула в такт своим мыслям.

В кофейню вошла пара, звякнул колокольчик над дверью, и Кармен вышла из-за стойки, чтобы усадить новых посетителей.

— Я не знаю, есть ли Бог. — Она потрогала пальцем ручку чашки. — Конечно, я надеюсь, что есть. И я надеюсь, что Он добрый. Вот было бы славно, правда, мистер Коглин?

— Правда, — согласился Джо.

— Я не верю, что Он ввергает людей в вечное пламя за блуд, вы сами об этом говорили. Или за то, что те верят в немного другого Бога, чем принято. А я верю — или хочу верить, — что Он считает худшими грехами те, которые мы совершаем во имя Его.

Он внимательно вгляделся в нее:

— Или те, которые мы от отчаяния совершаем над собой сами.

— О-о, я вовсе не в отчаянии, — лучезарно проговорила она. — А вы?

В ответ он покачал головой:

— И я нет.

— Как вам удается? Вы знаете какую-то тайну?

Он усмехнулся:

— Она слишком личная для разговора в кафе.

— Я хочу знать. Вы кажетесь… — Она огляделась по сторонам, и в глазах у нее мелькнуло страшное одиночество. — Вы кажетесь таким цельным.

Он улыбнулся и несколько раз покачал головой.

— Правда, — настаивала она.

— Нет.

— Правда-правда. Какой у вас секрет?

Он потрогал блюдце, ничего не отвечая.

— Ну же, мистер Ког…

— Она.

— Простите?

— Она, — повторил Джо. — Грасиэла. Моя жена. — Он посмотрел на нее через столик. — Я тоже надеюсь, что Бог есть. Всей душой надеюсь. Но если Его нет, мне хватит и Грасиэлы.

— Но если вы ее потеряете?

— Я не собираюсь ее терять.

— А вдруг? — Она наклонилась вперед, облокотившись на столик.

— Тогда у меня останется лишь голова. Без сердца.

Они посидели молча. Подошла Кармен, подлила им кофе, Джо добавил в свою чашку еще немного сахара, и посмотрел на Лоретту, и ощутил властный и необъяснимый порыв — обнять ее, прижать ее к себе и сказать ей, что все будет хорошо.

— Что вы теперь намерены делать? — спросил он.

— В каком смысле?

— Вы — столп здешнего общества. Всего города. Черт побери, вы против меня выступили, когда я находился в зените могущества, и победили. ККК не смог этого. Легавые не смогли. А вы смогли.

— Я не изгнала спиртное.

— Но вы на корню задушили азартные игры. А до того, как вы явились, дело было на мази.

Она улыбнулась, потом прикрыла губы рукой:

— Я ведь правда это сделала?

Джо улыбнулся ей:

— Вы это сделали. Тысячи людей пойдут за вами хоть в пропасть, Лоретта.

Она рассмеялась влажным смешком, подняла глаза к жестяному потолку:

— Я не хочу, чтобы кто-нибудь шел за мной.

— Вы им это говорили?

— Он не слушает.

— Ирв?

Она кивнула.

— Дайте ему время.

— Когда-то он очень сильно любил мою мать, он буквально трепетал, когда слишком к ней приближался, я помню. Может, потому, что ему страстно хотелось ее коснуться? Но он не мог, потому что вокруг были мы, дети, и это было бы неприлично. А теперь она умерла, и он даже не пошел на ее похороны. Потому что этого не одобрил бы Бог, которого он себе придумал. Бог, которого он придумал, не любит делиться. Мой отец каждый вечер сидит в своем кресле, читает Библию и кипит от ярости, потому что какие-то мужчины позволили себе касаться его дочери так же, как он касался своей жены. И еще хуже. — Она снова наклонилась вперед, облокотившись на столик, и стала указательным пальцем втирать в него крошку сахара. — В темноте он бродит по дому и шепчет одно-единственное слово, вновь и вновь.

— Какое слово?

— «Покайтесь». — Она подняла на него глаза. — Покайтесь, покайтесь, покайтесь.

— Дайте ему время, — снова проговорил Джо, поскольку не мог придумать, что тут еще сказать.

Не прошло и нескольких недель, как Лоретта снова стала ходить в белом. Ее проповеди по-прежнему собирали толпы прихожан. Впрочем, она добавила к своим выступлениям некоторые новые элементы (фокусы, ворчали иные), к примеру говорение языками, с пеной на губах. К тому же теперь она вещала вдвое громче и грознее.

В своей утренней газете Джо как-то раз обнаружил ее фото: она проповедовала перед собранием Генеральной ассамблеи слуг Божьих в округе Ли, и он поначалу не узнал ее, хотя внешне она совсем не изменилась.

Президент Рузвельт подписал закон Каллена — Харрисона утром 23 марта 1933 года, тем самым легализовав производство и продажу пива и вина с содержанием спирта не выше 3,2 процента. К концу года, обещал Рузвельт, восемнадцатая поправка к конституции уйдет в прошлое.

Джо встретился с Эстебаном в «Тропикале». Джо, вопреки обыкновению, несколько опоздал: в последнее время это стало с ним случаться, потому что отцовские часы начали отставать. На прошлой неделе они постоянно убегали назад на пять минут в день. Теперь же они теряли в среднем по десять-пятнадцать минут ежедневно. Джо все хотел отдать их в починку, но это означало передать их в чужие руки на весь срок ремонта, который продлится неизвестно сколько, а он не мог вынести такую мысль, хотя и знал, что это нелепо и неразумно.

Когда Джо вошел в кабинет, располагавшийся в задней части строения, Эстебан обрамлял очередную фотографию, которую снял во время своей последней поездки в Гавану. Эта изображала открытие «Шика», нового его клуба в Старом городе. Он показал Джо снимок, очень похожий на прочие, с пьяными, хорошо одетыми богачами вместе с их хорошо одетыми женами, или подружками, или временными спутницами; пара танцовщиц возле оркестра; все навеселе. Джо мельком глянул на фотографию, одобрительно присвистнул, как и полагалось. Эстебан положил ее лицевой стороной вниз на подложку, которая ждала ее на стекле. Он налил им, затем поставил стекло со снимком на стол, между кусочков рамки, и стал соединять кусочки, резкий запах клея перебивал даже запах табака в его кабинете, хотя Джо счел бы, что такое невозможно.

— Улыбнись, — наконец проговорил Эстебан и поднял свою рюмку. — Скоро мы невероятно разбогатеем.

— Если меня отпустит Пескаторе, — возразил Джо.

— Если он будет сопротивляться, — произнес Эстебан, — мы предложим ему купить долю в нашем законном бизнесе.

— Он больше не вернется в законный бизнес.

— Он стар.

— У него есть партнеры. Да и сыновья, черт побери.

— Все я знаю про его сыновей, — заметил Эстебан. — Один педераст, другой сидит на опиуме, третий избивает свою жену и всех своих подружек, потому что ему втайне нравятся мужчины.

— Но я не думаю, что с Мазо сработает шантаж. А его поезд прибывает сюда завтра.

— Так скоро?

— Судя по тому, что я слышал.

— Ладно. Я всю жизнь веду дела с ему подобными. Мы с ним справимся. — Эстебан снова поднял рюмку. — Ты этого заслуживаешь.

— Спасибо, — отозвался Джо. На сей раз он выпил.

Эстебан вернулся к работе над рамкой.

— Так улыбнись же.

— Я пытаюсь.

— Значит, тут еще и Грасиэла.

— Да.

— Что с ней такое?

Джо с Грасиэлой решили никому не рассказывать, пока по ней не станет видно. Сегодня утром, перед уходом на работу, она указала на небольшую округлость, вырисовывавшуюся у нее под платьем, и сказала ему, что секрет так или иначе раскроется уже сегодня.

Так что он с удивившим его самого облегчением, будто сбрасывая невидимую тяжесть, сообщил Эстебану:

— Она беременна.

Глаза Эстебана увлажнились, он хлопнул в ладоши, обошел стол и обнял Джо. Несколько раз похлопал его по спине, гораздо сильнее, чем Джо мог ожидать.

— Теперь, — провозгласил он, — ты мужчина.

— Ах, вот что для этого нужно? — отозвался Джо.

— Не всегда, но в твоем случае… — Эстебан покачал рукой туда-сюда, и Джо шутливо двинул его, и Эстебан принял этот удар и снова обнял его. — Я очень рад за тебя, друг мой.

— Спасибо.

— Она счастлива?

— Знаешь, да. Странно. Я не могу описать, но от нее правда как-то по-другому исходит энергия.

Они выпили за отцовство, и айборский пятничный вечер набирал силу за Эстебановыми жалюзи, за его пышным зеленым садом, за фонариками на деревьях, за каменной стеной.

— Тебе здесь нравится?

— Что-что? — переспросил Джо.

— Когда ты приехал, ты был такой бледный. И эта ужасная тюремная стрижка, и ты разговаривал так быстро.

Джо рассмеялся, и Эстебан засмеялся вместе с ним.

— Скучаешь по Бостону?

— Да, — признался Джо. Иногда он ужасно по нему скучал.

— Но теперь твой дом тут.

Джо кивнул, с удивлением осознав это:

— Видимо, да.

— Я понимаю, что ты чувствуешь. Я не знаю остальную Тампу. Даже после стольких лет. Но я знаю Айбор, как знаю Гавану, и я не уверен, как бы я поступил, если бы мне пришлось выбирать.

— Ты думаешь, Мачадо уже?..

— С Мачадо покончено. Возможно, еще пройдет какое-то время, но ему уже пришел конец. Коммунисты считают, что они смогут его заменить, но Америка этого никогда не допустит. У нас с друзьями есть чудесное решение, один очень умеренный человек, но я не убежден, что в наши дни кто-то готов к умеренности. — Он скорчил гримасу. — Из-за нее им пришлось бы слишком много думать. От этого болит голова. Людям нравится черно-белый мир, без полутонов.

Он положил стекло с фотографией на рамку, поместил сзади пробочный квадратик и нанес еще немного клея. Стер излишек небольшим полотенцем и отступил назад, чтобы оценить свою работу. Удовлетворенный ею, он отнес их опустевшие рюмки к бару и снова наполнил.

Принеся Джо его рюмку, он проговорил:

— Ты слышал о Лоретте Фиггис.

Джо поднял рюмку:

— Кто-нибудь видел, как она шествует по водам реки Хиллсборо?

Эстебан пристально посмотрел на него.

— Она покончила с собой, — произнес он.

Джо не донес питье до рта.

— Когда?

— Прошлой ночью.

— Как?

Эстебан несколько раз покачал головой и пошел за свой стол.

— Эстебан, как?

Тот стал глядеть в свой сад.

— Приходится предположить, что она снова взялась за героин.

— Вот оно что…

— Иначе это было бы невозможно.

— Эстебан… — повторил Джо.

— Она отрезала себе половые органы, Джозеф. А потом…

— Черт! — произнес Джо. — Черт, да не может быть!

— А потом перерезала себе горло.

Джо спрятал лицо в ладонях. Он ясно видел ее в кофейне, где они встретились месяц назад, видел, как она, еще девчонкой, поднимается по ступенькам полицейского управления в своей клетчатой юбочке, белых носочках и кожаных туфельках с цветными союзками, держа учебники под мышкой. А потом — образ, который он лишь воображал, но который казался вдвое ярче: как она калечит себя в ванне, наполненной ее кровью, и рот у нее раскрыт в вечном крике.

— Это было в ванне?

Эстебан непонимающе нахмурился:

— Что это?

— Она там себя убила?

— Нет. — Он покачал головой. — Она это сделала в кровати. В кровати своего отца.

Джо снова закрыл лицо руками и не стал их убирать.

— Прошу тебя, скажи мне, что ты себя не винишь, — попросил Эстебан спустя некоторое время.

Джо ничего не ответил.

— Джозеф, посмотри на меня.

Джо опустил руки и сделал долгий выдох.

— Она поехала на Запад. И на нее там охотились, как и на многих девушек, которые туда ездят. Ты на нее не охотился.

— Но это делали другие люди нашей профессии. — Джо поставил рюмку на угол стола и стал расхаживать по ковру, стараясь подыскать слова. — Каждая часть того, чем мы занимаемся, питает собой другие части, другие отсеки. Прибыль от продажи выпивки идет на плату девкам, а девки платят за наркотики, которые нужны, чтобы залучить других девок, заставить их трахаться с незнакомцами ради нашей выгоды. А если те девчонки попытаются соскочить с этой дряни или перестать слушаться, их бьют, Эстебан, ты это знаешь. Они пытаются слезть, но они могут попасться какому-нибудь смышленому копу, и поэтому им перерезают горло и бросают в речку. А мы последние десять лет провели, паля в конкурентов и друг в друга. И ради чего? Ради вшивых денег.

— Такова неприятная сторона жизни вне закона.

— Чушь, — бросил Джо. — Мы не просто живем вне закона. Мы гангстеры.

Эстебан ненадолго встретился с ним глазами. И сказал:

— Не стоит с тобой говорить, когда ты в таком состоянии. — Он поставил обрамленную фотографию на стол и перевел взгляд на нее. — Мы не сторожа братьям нашим, Джозеф. Более того, наши братья оскорбятся от предположения, что они не могут позаботиться о себе сами.

«Лоретта, — думал Джо, — Лоретта, Лоретта. Мы все брали и брали у тебя — и думали, что тебе каким-то образом удастся продержаться без того, что мы у тебя украли».

Эстебан указал на снимок:

— Посмотри на этих людей. Они танцуют и поют. Они живут. Потому что назавтра все они могут быть мертвы. Мы можем умереть уже завтра. И я, и ты. И если кто-нибудь из этих гуляк — скажем, вот этот…

Эстебан указал на господина с бульдожьей физиономией, в белом смокинге, с кучкой женщин, сгрудившихся за его спиной, будто они намеревались поднять этого борова на плечи. Все женщины так и переливались блестками и ламе.[47]

— Если ему суждено погибнуть в своей машине по пути домой, потому что он перебрал «Бочкового рома Суареса» и дорога перед ним двоится, — наша ли в том вина?

Джо посмотрел на всех этих прелестных женщин за спиной у мужчины с бульдожьей рожей. Большинство — кубинки, волосы и глаза у них того же цвета, что у Грасиэлы.

— Наша ли в том вина?

У всех женщин, кроме одной. Она меньше ростом, смотрит не в объектив, а куда-то в сторону, за край кадра, словно, когда сработала вспышка, кто-то вошел в зал и окликнул ее. Женщина со светлыми волосами, с глазами бледными, как зима.

— Что? — переспросил Джо.

— Наша ли в том вина? — повторил Эстебан еще раз. — Если какой-нибудь mamón[48] решит…

— Когда ты это снял?

— Когда?

— Да, да. Когда?

— На открытии «Шика».

— И когда он открылся?

— В прошлом месяце.

Джо посмотрел на него через стол:

— Ты уверен?

Эстебан рассмеялся:

— Конечно уверен. Это же мой ресторан.

Джо залпом допил рюмку.

— А ты никак не мог снять это фото в какое-то другое время? А потом оно случайно попало к тем, которые ты сделал в прошлом месяце?

— Что? Нет. В какое еще другое время?

— Скажем, шесть лет назад.

Эстебан покачал головой, он еще посмеивался, но глаза его уже озабоченно потемнели.

— Нет-нет-нет, Джозеф. Эту я снял месяц назад. А в чем дело?

— Видишь эту женщину, вот здесь? — Джо ткнул пальцем на лицо Эммы Гулд. — Она мертва с двадцать седьмого года.

Часть III

Все непутевые дети

1933–1935

Глава двадцать третья

Стрижка

— Ты уверен, что это она? — спросил Дион на другое утро, придя в кабинет к Джо.

Из внутреннего кармана Джо вынул фотографию, которую Эстебан вчера извлек из рамки. Положил ее на стол перед Дионом:

— А вот посмотри.

Глаза Диона заблуждали по снимку, замерли, расширились.

— Точно. Она самая. — Он покосился на Джо. — Ты Грасиэле сказал?

— Нет.

— Почему это?

— А ты своим женщинам все рассказываешь?

— Ни хрена я им не рассказываю, но ты почувствительней меня. И потом, у нее же твой ребенок в животе.

— Верно. — Он поднял глаза вверх, к медному потолку. — Я ей пока не сказал, потому что не знаю, как это сделать.

— Да запросто, — отозвался Дион. — Скажи: «Детка, крошка, золотце, помнишь ту девчонку, за которой я ухлестывал еще до тебя? Я еще тебе говорил, что она померла? Ну так вот, она живехонька, обитает в своем родном городке и все еще выглядит довольно аппетитно. Кстати, об аппетитном, что у нас на обед?»

Сэл, стоявший у дверей, потупился, чтобы скрыть смешок.

— Доволен собой? — спросил Джо у Диона.

— Как всегда, — отозвался Дион; под его тушей скрипело кресло.

— Ди, — произнес Джо, — мы сейчас говорим о шести годах ярости, о шести годах, когда… — Джо махнул руками в воздухе, не в силах облечь это в слова. — Из-за этой ярости я выжил в Чарлстауне, из-за нее я чуть не сбросил Мазо с долбаной крыши, из-за нее я выставил Альберта Уайта из Тампы, из-за нее, черт побери, я…

— Отгрохал целую империю. Тоже из-за нее.

— Ну да.

— Так что, когда увидишь эту нашу знакомую, передай от меня спасибо, — попросил Дион.

Джо открыл рот, но не мог придумать, что на это ответить.

— Слушай, — продолжал Дион, — мне эта баба никогда не нравилась, сам знаешь. Но она как-то сумела тебя вдохновить, шеф. Тут уж сомнений нет. Я потому и спрашиваю, рассказал ты Грасиэле: она-то мне нравится. Даже очень.

— И мне тоже, — вставил Сэл, и они оба на него поглядели. Он поднял правую руку (в левой был «томпсон»). — Извиняюсь.

— Мы разговариваем определенным образом, — нравоучительно заметил ему Дион, — потому что в детстве мы все время друг друга тузили. Для тебя он навсегда останется боссом.

— Больше не повторится.

Дион снова повернулся к Джо.

— Мы не колотили друг друга в детстве, — возразил Джо.

— Еще как.

— Нет, — произнес Джо. — Это ты меня колошматил.

— А ты в меня как-то раз кирпичом кинул.

— Чтобы ты меня перестал колошматить.

— Вот оно что. — Дион вдруг ненадолго затих и потом сказал: — У меня же к тебе было дело.

— Когда?

— Когда я вошел. Надо ведь потолковать насчет визита Мазо. И еще — ты про Ирва Фиггиса слыхал?

— Да, про Лоретту я слышал.

Дион покачал головой:

— Про Лоретту мы все слыхали. А вчера вечерком Ирв ввалился в заведение к Артуро. Вроде бы это там Лоретта позапрошлым вечером разжилась последней склянкой дряни.

— И?..

— Ну и Ирв измочалил Артуро в кашу.

— Быть не может.

Дион кивнул:

— Все твердил: «Покайся, покайся». И дубасил его кулаками. Артуро чуть глаза не лишился.

— Черт! А Ирв?

Дион покрутил указательным пальцем у виска:

— Его упекли на обследование в психушку на Темпл-террас. На два месяца.

— Господи помилуй, — произнес Джо, — что мы сделали с этими людьми?

Лицо Диона побагровело. Он повернулся и ткнул пальцем в сторону Сэла Урсо:

— Запомни, ты этого не видел, на хрен. Ясно?

Сэл переспросил: «Чего не видел?» — и тут Дион отвесил Джо пощечину.

Джо ударился о стол, а когда разогнулся, его «тридцать второй» уже упирался в складки кожи под подбородком Диона.

Дион произнес:

— Не собираюсь больше смотреть, как ты ходишь на всякие встречи, где тебя запросто могут пришить, когда при этом я знаю, что ты сам надеешься помереть за что-то, к чему ты вообще никаким боком не причастен. Хочешь меня пристрелить сейчас, прямо тут? — Он взмахнул руками. — Валяй, жми на спуск, черт возьми!

— Думаешь, я этого не сделаю?

— Мне плевать, если сделаешь, — отозвался Дион. — Потому что я больше не собираюсь глядеть, как ты себя опять пытаешься убить. Ты мне брат. Понял, тупой ирлашка? Ты. Больше, чем Зеппи или Паоло, упокой, Господи, их душу. И я больше не могу терять братьев, разрази меня гром! Не могу, и все тут.

Дион схватил Джо за запястье, обхватил пальцем палец Джо, лежащий на спусковом крючке, и зарыл ствол в складки у себя на шее. Закрыл глаза, сжал губы.

— А кстати, — произнес он, — когда ты туда едешь?

— Куда?

— На Кубу.

— Кто сказал, что я туда еду?

Дион нахмурился:

— Ты сейчас узнал, что мертвая девчонка, по которой ты с ума сходил, вполне себе жива и пребывает всего в трех сотнях миль к югу, и ты собираешься сидеть сложа руки? Получив такие сведения?

Джо отвел пистолет и убрал его обратно в кобуру. Он заметил, что Сэл побелел как полотно и стал мокрым, точно банное полотенце.

— Да, я собираюсь туда, — признался он. — Сразу после встречи с Мазо. Сам знаешь, как старик может заболтаться.

— За этим я к тебе и пришел. — Дион открыл молескиновую записную книжку, которую повсюду с собой таскал. Пролистнул страницы. — Мне тут много чего не нравится.

— Например?

— Едучи сюда, он со своими ребятами занял полпоезда. Слишком уж большая свита.

— Он же старый. С ним везде медсестра, а может, и врач. Да еще и четыре парня с пушками.

Дион кивнул:

— Ага, только сейчас с ним не меньше двадцати таких парней. Это тебе не двадцать медсестричек. И он занял гостиницу «Ромеро» на Восьмой. Причем всю. Зачем?

— Для безопасности.

— Но он всегда останавливался в отеле «Тампа-Бэй». И занимал всего один этаж. Безопасность гарантирована. Зачем ему целая гостиница посреди Айбора?

— Видно, с годами мания преследования крепчает, — заметил Джо.

Он думал: что он ей скажет, когда увидит? «Помнишь меня?»

Или это слишком сентиментально?

— Шеф, — произнес Дион, — послушай меня хотя бы чуть-чуть. Он едет сюда не прямо, не «Сибордом». Он отправился в путь с Центрального вокзала в Иллинойсе. С остановками в Детройте, Канзас-Сити, Цинциннати и Чикаго.

— Конечно. Там все его партнеры по части виски.

— И там же — все местные боссы. Все, кто что-нибудь значит за пределами Нью-Йорка и Провиденса. А знаешь, куда он ездил две недели назад?

Джо поглядел через стол на своего друга:

— В Нью-Йорк и Провиденс.

— Точно.

— И что ты думаешь?

— Не знаю.

— Ты думаешь, он проводит предварительную кампанию? Испрашивает разрешения нас убрать?

— Может, и так.

Джо покачал головой:

— Слишком глупо, Ди. За эти пять лет мы вчетверо увеличили прибыль его организации. До нас тут была сущая дыра. Деревня. А за последний год мы на одном роме получили — сколько там, одиннадцать миллионов чистого дохода?

— Одиннадцать с половиной, — уточнил Дион. — И его прибыль выросла больше чем вчетверо.

— Тогда какого хрена рушить хорошую вещь? Я не больше тебя покупаюсь на все эти его «Джозеф, ты мне как сын». Но он уважает цифры. А цифры — отличные.

Дион кивнул:

— Согласен, убирать нас нет никакого смысла. Но мне эти знаки не нравятся. У меня от них нутро болит.

— Это от паэльи, которую ты ел вчера на ужин.

Дион криво усмехнулся:

— Ну конечно. Может, и так.

Джо поднялся, раздвинул шторы и стал смотреть вниз, на цех. Дион беспокоится, но Диону и платят за это беспокойство, так что он просто выполняет свою работу. В конце концов все просто: всякий в этом бизнесе делает все, что делает, лишь ради того, чтобы добыть как можно больше денег. Джо это знал. И Джо добывал деньги. Целыми мешками они отправлялись вверх по побережью вместе с бутылками рома и наполняли собой сейф в особняке Мазо в Наханте. Каждый год Джо зарабатывал больше, чем в год предыдущий. Мазо был безжалостен, к тому же по мере ухудшения своего здоровья он делался все менее предсказуемым. Но главное — он был жаден. И Джо подпитывал эту жадность. Он все время набивал ему брюхо, не давая этому брюху опустеть. Зачем Мазо рисковать деньгами, сместив Джо? Никакой логики тут нет. И зачем смещать Джо, заменять его кем-то другим? Он не совершал никаких проступков. Он не брал лишнего. Он не представляет угрозы для власти Мазо.

Джо отвернулся от окна:

— Сделай все, что сможешь, чтобы гарантировать мою безопасность на этой встрече.

— Я тебе не могу гарантировать безопасность на этой встрече, — возразил Дион. — В том-то и штука. Он позовет тебя в здание, где он выкупил каждый номер. Сейчас они наверняка прочесывают все комнаты, так что я не могу туда поставить своих бойцов, нигде не могу спрятать никакого оружия. Ничего не могу. Ты пойдешь туда вслепую. А все мы останемся снаружи и тоже ничего не будем видеть. Если они решат, что ты не выйдешь из этого здания… — Дион постучал по столешнице указательным пальцем. — Значит, ты из него и не выйдешь.

Джо долго смотрел на своего друга.

— Что с тобой такое? — наконец спросил он его.

— У меня предчувствие.

— Предчувствие — еще не факт, — заметил Джо. — А факты говорят: вероятность того, что меня убьют, равна нулю. Это никому не принесет выгоды.

— Может, ты просто чего-нибудь не знаешь.

Гостиница «Ромеро» представляла собой десятиэтажное здание из красного кирпича и располагалась на углу Восьмой авеню и Семнадцатой улицы. Обычными ее постояльцами были приезжающие по делам коммерсанты, не настолько значительные, чтобы селиться в отеле «Тампа-Бэй». Гостиница, впрочем, была превосходная: в каждом номере раковина и унитаз, а постельное белье меняют через день, по утрам, а в пятницу и в субботу вечером в номер можно заказать еду. Но так или иначе, место это было не из роскошных.

У входа Джо, Сэла и Левшу встретили Адамо и Джино Валокко, братья из Калабрии. Джо знал Джино по Чарлстаунской каталажке, и они немного поболтали, проходя через вестибюль вместе с остальными.

— Где ты теперь живешь? — спросил его Джо.

— В Сейлеме, — ответил Джино. — Там не так уж плохо.

— Удалось там осесть?

Джино кивнул:

— Нашел себе славную итальяночку. Уже двое детей.

— Двое? — удивился Джо. — Ты времени даром не теряешь.

— Мне всегда хотелось большую семью. А у тебя как с этим?

Джо не собирался рассказывать какому-то головорезу, даже в столь милой беседе, о своем грядущем отцовстве.

— Пока еще думаю об этом, — произнес он.

— Не жди слишком-то долго, — посоветовал Джино. — Пока они маленькие, тебе нужны силы.

Эта особенность их деятельности всегда казалась Джо и захватывающей, и нелепой: из пяти мужиков, идущих к лифту, четверо вооружены автоматами, у всех пятерых есть пистолеты, при этом двое мило беседуют о детишках.

У лифта Джо позволил Джино еще потрепаться о детях, а сам пытался обнаружить признаки засады. Как только они зайдут в лифт, все иллюзии насчет того, что для них существует обратный путь, рассеются.

Но это были именно иллюзии, ничего больше. Едва войдя в гостиницу, они уже отказались от своей свободы. Отказались от своих жизней, передав их в руки Мазо, а тот по какой-то старческой причуде, непонятной для Джо, легко может взять и решить положить этим жизням конец. Кабина лифта была всего лишь маленькой коробкой внутри большой. Но тот факт, что они попали в замкнутую коробку, никто бы не стал оспаривать.

Возможно, Дион был прав.

А возможно, Дион ошибался.

Есть только один способ это выяснить.

Они вошли в лифт, оставив братьев Валокко снаружи. Роль лифтера исполнял Иларио Нобиле, желтый от больной печени, но настоящий волшебник в обращении с огнестрельным оружием. Про него поговаривали, что он способен подстрелить из винтовки блоху во время солнечного затмения или написать на подоконнике свое имя с помощью «томпсона», не задев стекло.

Пока они ехали на верхний этаж, Джо болтал с Иларио так же непринужденно, как перед этим с Джино Валокко. С Иларио следовало говорить про его собак. В своем доме в Ревере он разводил гончих, которые славились необычайно мягким нравом и необычайно мягкими ушами.

Но, поднимаясь в этой кабине, Джо все-таки снова подумал: может, Дион и правда что-то почуял. Братья Валокко и Иларио Нобиле — всем известные снайперы. Это не гора мышц и не острые мозги. Это убийцы.

Однако в коридоре десятого этажа их поджидал всего один человек — Фаусто Скарфоне, еще один кудесник оружия, но он был один, а значит, в коридоре их было поровну — двое парней Мазо и двое ребят Джо.

Мазо сам открыл двери в люкс «Гаспарилья», самый роскошный в гостинице. Он обнял Джо, взял его лицо в ладони и поцеловал в лоб. Снова обнял, крепко похлопал по спине:

— Как твои дела, сынок?

— Все прекрасно, мистер Пескаторе. Спасибо, что спросили.

— Фаусто, узнай, не нужно ли чего-нибудь его людям.

— Забрать у них пушки, мистер Пескаторе?

Мазо нахмурился:

— Конечно нет. Располагайтесь, джентльмены. Мы недолго. — Мазо указал на Фаусто. — Если кто-нибудь захочет сэндвич или еще что-то, закажешь в номер. Все, что ребята пожелают.

Он провел Джо в люкс и закрыл за ними двери. Часть окон выходила на переулок и соседнее здание из желтого кирпича, где некогда размещалась фабрика роялей, разорившаяся в 1929 году. Осталось лишь поблекшее имя владельца на кирпичной стене, «Гораций Р. Портер», да несколько заколоченных окон. Впрочем, вид из других окон номера ничуть не напоминал о Великой депрессии. Эти окна выходили на Айбор и каналы, впадавшие в бухту Хиллсборо.

В центре просторной гостиной, вокруг дубового столика, располагались четыре кресла. Посреди столика красовались серебряные кофейник, сахарница и сливочник. Кроме того, здесь имелась бутылка анисовой водки и три небольшие рюмки, уже наполненные. Санто, средний сын Мазо, сидел, ожидая их. Он поднял глаза на Джо, наливая себе чашку кофе и ставя ее на столик рядом с апельсином.

Тридцатиоднолетний Санто Пескаторе носил кличку Крот, но почему — никто уже не мог припомнить, даже сам Санто.

— Санто, ты помнишь Джо.

— Не знаю. Может, и помню. — Он приподнялся и сунул Джо влажную вялую руку. — Зови меня Крот.

— Рад снова встретиться. — Джо сел напротив него, а Мазо, обойдя столик, устроился рядом с сыном.

Крот чистил апельсин, бросая корки на столик. На его длинном лице застыла вечная гримаса недоуменного подозрения, словно он только что услышал шутку, которой не понял. Его курчавые темные волосы редели на лбу, шея и подбородок были мясистыми, а глазки он явно унаследовал от отца — темные и маленькие, словно карандашные острия. Но в нем ощущалась какая-то заторможенность, туповатость. Он не обладал отцовским обаянием или отцовским хитроумием, потому что они ему никогда не требовались.

Мазо налил Джо чашку кофе и протянул ее через стол:

— Все в порядке?

— В полном, сэр. А у вас как?

Мазо покачал рукой в воздухе:

— Бывают хорошие дни, а бывают плохие.

— Надеюсь, хороших больше, чем плохих.

Мазо поднял рюмку анисовой, чтобы за это выпить:

— Пока да, пока да. Salud![49]

Джо тоже поднял рюмку:

— Salud!

Мазо с Джо выпили. Крот бросил в рот дольку апельсина и стал чавкать, не закрывая рта.

Джо в который раз подумал, что в их довольно-таки жестком деле крутится неожиданно большое число самых обычных парней, которые любят жену, проводят выходные с детьми, чинят свои машины, рассказывают анекдоты в ближайшей закусочной, беспокоятся, что о них думает мать, и ходят в церковь попросить у Господа прощения за все те ужасные вещи, которые им, отдавая кесарю кесарево, приходится совершать, чтобы прокормить семью.

Но в их деле существовало такое же количество свиней. Злобных выродков, главное свойство которых заключалось в том, что они сочувствовали ближнему не больше, чем осенней мухе, бьющейся в стекло.

Крот Пескаторе относился как раз ко второй категории. К тому же он являлся сыном отца-основателя того дела, что объединяло их всех. Так уж получилось, что все они оказались причастны к этому делу. Привиты к нему, как к стволу дерева. Зависели от него.

За эти годы Джо успел познакомиться со всеми тремя сыновьями Мазо. Он встречался с Бадди, единственным сыном Тима Хики. Он видел сыновей Чьянчи в Майами, сыновей Батроне в Чикаго, сыновей Диджакомо в Новом Орлеане. Все их отцы являли собой грозный пример людей, которые сделали себя сами. Людей с железной волей и с некоторой долей проницательности. Людей, совершенно не ведающих сочувствия. Но все-таки людей, без всякого сомнения — людей.

А сынки этих людей, думал Джо, слушая, как Крот чавкает на всю комнату, — каждый их сынок — просто оскорбление для человечества, черт побери.

Пока Крот поедал апельсин, а потом еще один, Мазо с Джо обсудили, как прошла эта поездка Мазо на юг, обсудили жару, Грасиэлу и будущего ребенка.

Когда эти темы были исчерпаны, Мазо извлек газету, засунутую в соседнее кресло. Он захватил бутылку, обошел столик и уселся рядом с Джо. Налив им еще по рюмке, он развернул «Тампа трибьюн». С газетной полосы на них глядело лицо Лоретты Фиггис, а сверху шел заголовок:

СМЕРТЬ МАДОННЫ

— Это та девчонка, из-за которой вышли нелады с казино? — спросил он Джо.

— Она самая.

— Почему ты ее не убрал?

— Эффект мог бы получиться противоположным. Весь штат наблюдал за нашим противостоянием.

Мазо освободил апельсиновую дольку от кожуры.

— Верно. Но причина не в этом.

— Не в этом?

Мазо покачал головой:

— Почему ты не шлепнул этого паскудника, о котором я тебе говорил?

— Тернера Джона?

Мазо кивнул.

— Потому что мы с ним пришли к согласию.

Мазо покачал головой:

— Тебе не приказывали приходить к согласию. Тебе приказали убить этого сукина сына. И ты этого не сделал. По той же причине, по какой не убил эту puttana pazo.[50] Потому что ты не убийца, Джозеф. В этом и проблема.

— В этом? И давно?

— Сейчас — проблема. Ты не гангстер.

— Пытаешься задеть мои чувства, Мазо?

— Ты — нелегал, преступник-чистюля. А теперь, как я слышал, ты вознамерился уйти в законный бизнес?

— Подумываю об этом.

— Значит, ты не будешь против, если я тебя здесь кем-то заменю?

Джо почему-то улыбнулся. Нашарил свои папиросы, закурил.

— Когда я сюда приехал, Мазо, здешняя прибыль составляла миллион в год.

— Я знаю.

— А с тех пор мы стали получать в среднем почти по одиннадцать миллионов в год. С тех пор, как я сюда приехал.

— Но это в основном на роме. Те дни подходят к концу. Ты пренебрегаешь другим бизнесом — девками и наркотиками.

— Чушь, — отозвался Джо.

— Прошу прощения?

— Я сосредоточился на роме, потому что он действительно выгоднее всего. Но наши продажи наркотиков выросли на шестьдесят пять процентов. Что касается девочек, то за мое пребывание здесь мы устроили еще четыре заведения.

— Но ты мог устроить и побольше. К тому же девки жалуются, что их редко бьют.

Джо обнаружил, что смотрит на столик, на фотографию Лоретты. Он поднял взгляд, снова опустил. Пришла его очередь глубоко вздохнуть.

— Мазо, я…

— Мистер Пескаторе, — поправил Мазо.

Джо ничего на это не сказал.

— Джозеф, — произнес Мазо, — наш друг Чарли желает внести кое-какие изменения в управление конторой.

«Наш друг Чарли» — Счастливчик Лучано из Нью-Йорка. По сути дела, настоящий король. Император Жизни.

— Поскольку ближайший помощник Счастливчика из жидков, эти изменения могут показаться немного смешными, даже несправедливыми. Я не стану тебе лгать.

Джо натянуто улыбнулся Мазо, ожидая, когда старик перейдет к сути.

— Чарли хочет, чтобы ключевые посты занимали итальянцы, и только итальянцы.

И что смешнее всего, насчет ближайшего помощника Мазо не шутил. Все знали, что при всем своем необычайно остром уме Счастливчик был бы никем без Мейера Лански. Этот Лански, еврей из Нижнего Ист-Сайда, сделал для их бизнеса больше кого бы то ни было, обратив сборище семейных лавчонок в огромную корпорацию.

Но дело в том, что Джо и не хотел достичь постов на верхушке. Его вполне устраивал небольшой местный бизнес, который он вел.

И сейчас он поведал об этом Мазо.

— Ты чересчур скромен, — заметил Мазо.

— Вовсе нет. Я заправляю Айбором. И еще ромом, но эти времена кончились, ты верно сказал.

— Ты заправляешь куда большим, чем Айбор, и куда большим, чем Тампа, Джозеф. Всем это известно. Ты заправляешь побережьем залива отсюда до Билокси. И вывозными маршрутами отсюда до Джексонвилла. И половиной тех путей, что идут на север. Я изучил отчетность. Ты сделал нас здесь серьезной силой.

Вместо того чтобы спросить: «И это твоя благодарность?» — Джо произнес:

— Если я не могу рулить, потому что Чарли говорит: «Ирландцы не допускаются», кем я могу быть?

— Я тебе скажу кем, — изрек Крот, покончив со вторым апельсином и вытирая липкие руки о подлокотники кресла.

Мазо взглянул на Джо с выражением «не обращай на него внимания» и ответил:

— Consigliere.[51] Останешься при Кроте, обучишь его всем тонкостям, познакомишь его с нужными людьми в городе, а может, научишь играть в гольф или рыбачить.

Крот уставился на Джо своими крошечными глазками:

— Я умею бриться и завязывать шнурки.

Джо захотелось ответить: «Но ты делаешь это с большим напряжением мысли, верно?»

Мазо хлопнул Джо по колену:

— Тебе придется немного ужаться в плане денег. Но не беспокойся, мы пришлем в этот долбаный порт много своих людей, подомнем его под себя, и будет немало работы, обещаю.

Джо кивнул:

— Как именно ужаться?

— Твою долю заберет Крот, — ответил Мазо. — А ты сколотишь отдельную бригаду и будешь собирать дань поменьше и оставлять ее себе.

Джо посмотрел в окна. Сначала в те, что выходили в переулок. Потом в те, что смотрели на город. Он медленно сосчитал от десяти до нуля.

— Ты меня понижаешь до бригадира?

Мазо снова похлопал его по колену:

— Это переформирование рядов, Джозеф. Согласно распоряжениям Чарли.

— Чарли так и сказал: «Заменить Джо Коглина в Тампе»?

— Чарли сказал: «Никаких неитальянцев наверху». — Голос Мазо по-прежнему был ровен и даже доброжелателен, но в него стали прокрадываться нотки разочарования.

Джо удостоверился, что его собственный голос звучит нормально: он знал, как быстро Мазо способен сбросить маску любезного старого джентльмена и оказаться необузданным людоедом. Наконец он произнес:

— Мазо, мне кажется, что поставить Крота во главу конторы — великолепная мысль. Вдвоем мы с ним захватим весь бизнес в штате, а заодно и на Кубе. У меня есть связи, это можно сделать. Но доля моя должна остаться близкой к теперешней. Если меня понизят до бригадира, я буду получать вдесятеро меньше, чем сейчас. И на чем я стану зарабатывать? Трясти профсоюзы докеров или хозяев сигарных фабрик? Это не дает никакой власти.

— Может, в этом и дело. — Крот впервые улыбнулся ему, кусочек апельсина застрял у него между верхними зубами. — Не думал об этом, умник?

Джо посмотрел на Мазо.

Мазо тоже поглядел на него.

— Я все это создал, — произнес Джо.

Мазо кивнул.

— Я выжал из этого города в десять-одиннадцать раз больше, чем добывал для тебя Лу Ормино, черт побери, — продолжал Джо.

— Потому что я тебе позволял, — заметил Мазо.

— Потому что я был тебе нужен.

— Эй, умник, — вмешался Крот, — никому ты не нужен.

Мазо похлопал по воздуху в пространстве между собой и сыном, точно успокаивая пса. Крот откинулся на спинку кресла, и Мазо повернулся к Джо:

— Мы могли бы тебя использовать, Джо. Могли бы. Но я чувствую недостаток благодарности.

— Я его тоже чувствую.

На сей раз рука Мазо, опустившись ему на колено, стиснула его.

— Ты работаешь на меня, — процедил старик. — Не на себя, не на латиносов и негритосов, которыми ты себя окружил. Если я тебе велю вычистить дерьмо из моего унитаза, что ты должен будешь сделать, угадай? — Он улыбнулся, голос у него был необычайно тих и мягок. — Я убью твою подружку и спалю твой дом дотла, если мне придет такое желание. И ты это знаешь, Джозеф. Здесь ты немного зазнался, только и всего. Мне уже приходилось видеть такое. — Он снял руку с его колена и шлепнул ею Джо по лицу. — Ну как, желаешь стать бригадиром? Или желаешь вычищать дерьмо из нужника после моего поноса? Я приму твое заявление на любую из этих должностей.

Если Джо примет предложение, у него будет несколько дней, чтобы поговорить со своими агентами, собрать своих бойцов, правильно выстроить фигуры на доске. Пока Мазо с подручными, снова сев в поезд, будет катить на север, Джо может слетать в Нью-Йорк, поговорить с Лучано напрямую, положить ему на стол ведомость с отчетом о доходах, показать, сколько сможет зарабатывать для него Джо и сколько он будет терять на тупице вроде Крота Пескаторе. И велика вероятность, что Счастливчик прозреет, и они справятся с этой проблемой как можно бескровнее.

— Предпочел бы стать бригадиром, — произнес Джо.

— О! — Мазо расплылся в улыбке. — Вот и молодец. — Он ущипнул Джо за обе щеки. — Вот и молодец.

Мазо выбрался из кресла, и Джо встал тоже. Они обменялись рукопожатиями. Они обнялись. Мазо расцеловал его в обе щеки — в те же самые места, которые только что щипал.

Джо пожал руку и Кроту, сообщив, как ему не терпится начать работать с ним.

— У меня, — напомнил Крот.

— Верно, — согласился Джо. — У тебя.

Он направился к выходу.

— Поужинаем сегодня вечером? — предложил Мазо.

Джо остановился в дверях:

— Конечно. «Тропикале» в девять, подойдет?

— Конечно подойдет.

— Хорошо. Я закажу лучший столик.

— Чудесно, — одобрил Мазо. — И позаботься, чтобы к тому времени он уже был мертв.

— Кто? — Джо снял пальцы с дверной ручки. — Кто?

— Твой друг. — Мазо налил себе чашечку кофе. — Тот, жирный.

— Дион?

Мазо кивнул.

— Он ничего не сделал, — возразил Джо.

Мазо поднял на него взгляд.

— Или я что-то упустил? — спросил Джо. — Он всегда приносил отличную прибыль и отлично стрелял.

— Он предатель, — заметил Мазо. — Шесть лет назад он тебя заложил. А значит, он снова может это сделать — через шесть минут, или через шесть дней, или через шесть месяцев. Я не могу допустить, чтобы у моего сына работал предатель.

— Нет, — сказал Джо.

— Нет?

— Нет, он меня не закладывал. Это сделал его брат. Я тебе говорил.

— Я помню, что ты мне говорил, Джозеф. И я знаю, что ты солгал. Одну ложь я тебе позволил. — Он поднял указательный палец, добавляя сливки в свой кофе. — Хватит. Прикончи этого ублюдка до ужина.

— Мазо, — произнес Джо, — послушай. Это сделал его брат. Я точно это знаю.

— Точно знаешь?

— Да.

— И ты не врешь мне?

— Я тебе не вру.

— Ты ведь сам знаешь, что будет, если ты меня обманываешь.

Вот черт, подумал Джо, и ты явился сюда забрать мою контору под своего никчемного сына, долбаного урода. Да уже и забрал.

— Я знаю, что будет, — ответил Джо.

— Стало быть, придерживаешься своей легенды. — Мазо бросил кубик сахара в чашку.

— Потому что это не легенда, а правда.

— Вся правда и ничего, кроме правды, а?

Джо кивнул:

— Вся правда и ничего, кроме правды.

Мазо медленно и грустно покачал головой. Дверь за спиной Джо открылась, и в комнату вошел Альберт Уайт.

Глава двадцать четвертая

Как ты встретишь свой конец

Джо сразу же заметил, как постарел Альберт Уайт за эти три года. Канули в прошлое костюмы белого и кремового цвета, пятидесятидолларовые гетры. Ботинки его немногим отличались от башмаков на картонной подошве, какие носят бездомные, живущие на улице или в палатке, заполонившие теперь всю страну. Лацканы его коричневого костюма обтрепались, рукава протерлись, а стрижка была такая, какую человеку может сделать дома неумелая жена или дочка.

И уже потом Джо заметил, что в правой руке тот держит пистолет-пулемет Сэла Урсо. Джо узнал этот «томпсон» по отметинам: Сэл всегда поглаживал тот левой рукой, сидя с оружием на коленях. Урсо по-прежнему носил обручальное кольцо, хотя его жена скончалась от тифа еще в двадцать третьем, незадолго до того, как он перебрался в Тампу работать на Лу Ормино. Когда Сэл поглаживал свой «томпсон», кольцо царапало металл. И теперь, после долгих лет такого баюканья, на казеннике почти не осталось прежней вороненой синевы.

Альберт поднял «томпсон» к плечу, идя через комнату к Джо. Он смерил взглядом костюм Джо — пиджак, жилет, брюки.

— От Андерсона и Шеппарда? — поинтересовался он.

— От Х. Хантсмена, — поправил Джо.

Альберт кивнул. Отпахнул левый борт собственного недорогого пиджака, чтобы Джо восхитился скромным ярлыком: «Кресдж».

— Судьба моя несколько переменилась с тех пор, как я в последний раз тут был, — сообщил ему Альберт.

Джо ничего не сказал. Сказать было нечего.

— Я вернулся в Бостон. Чуть по миру не пошел, представляешь? Продавал вшивые карандаши, Джо. Но потом я столкнулся с Беппе Нуннаро в его подвальном заведеньице в Норт-Энде. Когда-то мы с Беппе дружили. Давно, еще до этой досадной череды взаимных недопониманий с мистером Пескаторе. И мы с Беппе разговорились, Джо. Твое имя всплыло не сразу, а вот имя Диона — сразу. Видишь ли, Беппе еще мальчишкой торговал газетами вместе с Дионом и с Паоло, тупым братцем Диона. Ты знал?

Джо кивнул.

— Так что ты, надо думать, понимаешь, к чему я клоню. Беппе сказал, что почти всю жизнь знал Паоло и все никак не мог поверить, что этот самый Паоло кого-нибудь в состоянии подставить, не говоря уж о собственном братце и о сынке капитана полиции, которые задумали обчистить банк. — Альберт обхватил рукой шею Джо. — На что уже я сам ответил: «Паоло никого не подставлял. Это сделал Дион. Я об этом знаю, потому что именно мне он и стуканул». — Альберт подошел к одному из окон, выходящих на переулок и на бывший склад роялей Горация Портера; Джо пришлось пройти вместе с ним. — И тут Беппе решил, что мне, возможно, следует потолковать с мистером Пескаторе. — Они остановились у окна. — Что подводит нас к нынешнему моменту. Подними руки.

Джо повиновался. Альберт обыскал его, а Мазо с Кротом не спеша подошли к ним и встали у соседних окон. Альберт вытащил у него из-за пояса «Сэвидж-32», из правого носка — однозарядный «дерринджер», из левого ботинка — выкидной нож.

— Что-нибудь еще? — осведомился Альберт.

— Обычно этого достаточно, — пояснил Джо.

— Острит в любых обстоятельствах. — Альберт положил руку на плечо Джо.

Мазо произнес:

— Джо, ты наверняка уже догадался, что мистер Уайт…

— Что, Мазо?

— Что он знает Тампу. — Мазо поднял густую бровь, глянув на Джо.

— А значит, ты уже совсем не так «нужен», — пояснил Крот. — Тупой урод.

— Выбирай выражения, — укорил его Мазо. — Разве так уж необходимо употреблять подобные слова?

И все они снова повернулись к окну, словно дети, ожидающие, когда раздвинется занавес и начнется кукольное представление.

Альберт поднял автомат, держа его перед самым стеклом:

— Неплохая вещица. Как я понимаю, ты знаком с владельцем.

— Да, знаком. — Джо сам услышал грусть в собственном голосе. — Знаком.

С минуту они стояли перед окном, и тут Джо услышал вопль и увидел, как по желтой кирпичной стене перед ним метнулась вниз какая-то тень. Лицо Сэла пролетело мимо окна, руки беспорядочно месили воздух. Вдруг падение остановилось. Голова выпрямилась, ноги дернулись вверх: на шее у него затянулась удавка. Тело дважды качнулось, стукаясь о здание, и потом крутанулось на веревке. Джо решил, что предполагалось повесить Сэла перед самыми их глазами, но кто-то неверно оценил длину веревки, а может, то, как на нее подействует масса повешенного. Так что они видели только его макушку, а тело болталось между десятым и девятым этажом.

Но веревку для Левши отмерили правильно. Он упал без вскрика, руками сжимая петлю. Казалось, он испытывает облегчение, словно только что ему сообщили тайну, услышать которую он не хотел, но всегда ждал, что ему ее раскроют. Поскольку руками он ослабил веревку, его шейные позвонки не переломились. Он очутился перед их глазами, точно кролик, извлеченный из шляпы фокусника. Он несколько раз дернулся вверх-вниз, а потом закачался. Он бил ногами в окна. Его движения не выглядели отчаянными или безумными. Они казались странно точными и спортивными, и выражение его лица при этом не менялось, даже когда он заметил, что они за ним наблюдают. Он все дергал за веревку, даже когда та врезалась ему в трахею и изо рта у него вывалился язык.

Джо смотрел, как его медленно покидают силы, а потом все вдруг кончилось. Свет покидал Левшу, точно робкая птица. Но как только птица вырвалась на волю, она резко взметнулась вверх. Джо нашел в этом зрелище единственное небольшое утешение: перед самым концом веки Левши дрогнули и закрылись.

Он смотрел на мертвое лицо Левши, на макушку Сэла. И мысленно просил у них прощения.

Скоро мы с вами увидимся. И с отцом я тоже скоро увижусь. И с Паоло Бартоло. И с матерью.

А потом:

Я не такой храбрый. Я не могу.

И еще:

Пожалуйста, Господи! Прошу Тебя. Я не хочу в темноту. Я сделаю что угодно. Умоляю, пощади. Я не могу сегодня умереть. Я не должен сегодня умереть. Скоро мне предстоит стать отцом. А ей — матерью. Мы будем хорошими родителями. Воспитаем прекрасного ребенка.

Я не готов.

Он слышал собственное дыхание, когда они подвели его к окну, выходящему на Восьмую авеню, на улицы Айбора и на бухту за ними. Он услышал стрельбу, а уже потом увидел, где стреляют. С этой высоты люди на улице казались не выше двух дюймов. Они палили из «томпсонов», из пистолетов, из автоматических винтовок Браунинга. На них были шляпы, плащи, костюмы. На некоторых — полицейская форма.

Полиция действовала заодно с подручными Пескаторе. Некоторые из людей Джо лежали на мостовых или наполовину вывалились из машин, другие продолжали стрелять, но отступали. Эдуардо Амасу пробили грудь пулеметной очередью, и он упал в витрину одежного магазина. Ноэлю Кенвуду попали в спину, он рухнул на мостовую и сучил ногами, пытаясь достать рану. Остальных Джо не мог отсюда опознать, но битва постепенно, квартал за кварталом, смещалась на запад. Один из его ребят врезался на «плимуте-фаэтоне» в фонарный столб на углу Шестнадцатой. Но вылезти он не успел: полицейские и пара людей Пескаторе окружили машину и разрядили в нее свои «томпсоны». «Фаэтон» принадлежал Джузеппе Эспозито, но отсюда Джо не видел, он ли сидел за рулем.

Бегите, парни. Спасайтесь.

Словно услышав, его люди перестали отстреливаться и рассеялись кто куда.

Мазо опустил ладонь ему на шею, сзади:

— Все кончено, сынок.

Джо не ответил.

— Хотел бы я, чтобы получилось иначе.

— Хотел бы? — переспросил Джо.

Машины Пескаторе и автомобили Тампинского управления полиции мчались по Восьмой. Джо увидел, как некоторые из машин катят на север или на юг по Семнадцатой, на восток по Девятой или Шестой, чтобы обойти его людей с флангов.

Но его люди исчезли.

Кто-нибудь из них бежал по улице — и вдруг исчезал. Машины Пескаторе встречались на углах, стрелки` отчаянно тыкали пальцами в разные стороны и возобновляли охоту.

Они застрелили кого-то на крыльце домишки на Шестнадцатой, но, похоже, это был единственный человек Коглина — Суареса, которого они смогли сейчас отыскать.

Один за другим его люди словно бы растворялись в воздухе. Как будто их никогда не было. Полицейские и люди Пескаторе теперь толпами бродили по улицам, показывали пальцами в разные стороны, орали друг на друга.

Мазо спросил у Альберта:

— Какого хрена, куда они все делись?

Альберт развел руками и покачал головой.

— Джозеф, — произнес Мазо, — а ну-ка, скажи.

— Не зови меня Джозефом, — ответил Джо.

Мазо дал ему пощечину:

— Что с ними случилось?

— Они исчезли. — Джо посмотрел ему прямо в глаза. — Пуф!

— Ну да?

— Ну да, — подтвердил Джо.

Вот когда Мазо повысил голос. Почти до рева. Звук получился устрашающий.

— Какого хрена, где они? — проревел он.

— Черт! — Альберт щелкнул пальцами. — Есть же туннели. Они все попрыгали в туннели.

Мазо повернулся к нему:

— Что за туннели?

— Проходят под всей вшивой округой. По ним и доставляют выпивку.

— Так пошлите людей в эти туннели, — проговорил Крот.

— Никто толком не знает, где они. — Альберт дернул большим пальцем, указывая на Джо. — И все этот дерьмовый гений! Верно, Джо?

Джо кивнул — сначала Альберту, а потом Мазо:

— Это наш город.

— Теперь уже нет. — И Альберт обрушил приклад на затылок Джо.

Глава двадцать пятая

С выгодной позиции

Джо очнулся в черноте.

Он не мог видеть и не мог говорить. Сначала он испугался, что кто-нибудь решил зашить ему рот, но примерно через минуту понял, что под носом у него клейкая лента. Но глаза ему не завязали. В темноте перед ним стали проступать очертания — сквозь плотный саван из шерсти или пеньки.

Это колпак приговоренного, сказал ему внутренний голос. Они надели на тебя колпак.

Руки были скованы за спиной. Не связаны веревкой, а именно скованы. А вот ноги были связаны, и, кажется, не очень туго — судя по тому, как он мог ими шевелить.

Он лежал на правом боку, прижавшись лицом к теплой шерсти. Он чувствовал запах отлива, запах рыбы и рыбьей крови. Он осознал, что уже давно слышит звук мотора, просто раньше он не понимал, что это за шум. В своей жизни он побывал на достаточном количестве лодок и кораблей, чтобы понять, к чему этот мотор подключен. Потом и другие ощущения соединились в одно осмысленное целое: и шлепанье волн о корпус судна, и то, что деревянная поверхность, на которой он лежал, то поднималась, то опускалась. Кажется, других моторов нет, — во всяком случае, он не слышал их, как бы ни старался отделить друг от друга всевозможные шумы, которые его окружали. До него доносились мужские голоса, шаги по палубе туда-сюда; а спустя какое-то время он различил резкий вдох и дрожащий выдох человека, который, вероятно, курил где-то совсем рядом. Но больше никаких моторов. И судно двигалось не слишком быстро. Во всяком случае, так ему казалось. Резонно предположить, что за ними никто не гонится.

— Эй, кто-нибудь, приведите Альберта. Этот очухался.

Вскоре они подняли его: одна рука ухватила его за волосы сквозь колпак, две других руки подхватили под мышки. Его протащили по палубе и бросили на стул: он чувствовал жесткое деревянное сиденье под собой и жесткие деревянные планки за спиной. По его запястьям скользнули чьи-то пальцы; наручники отперли, но не успели они разомкнуться, как его руки завернули за спинку стула и снова защелкнули наручники. Кто-то привязал к креслу его руки и торс, затянув веревку так, что он едва мог свободно дышать. Потом кто-то (может быть, тот же самый, а может быть, кто-то другой) проделал такую же операцию с его ногами, туго примотав их к ножкам стула, так что всякие движения ими исключались.

Они наклонили стул назад, и он закричал под клейкой лентой, этот звук ударил ему в уши: они толкали его за борт. Голову покрывал колпак, но Джо все-таки зажмурился. Он слышал, как из ноздрей у него выходит дыхание — отчаянно и прерывисто. Если дыхание может умолять, то его дыхание сейчас умоляло.

Стул остановился, натолкнувшись на стенку. Теперь Джо сидел на нем под углом градусов в сорок пять. Он прикинул, что его ступни и передние ножки стула находятся в полутора-двух футах от палубы.

Кто-то снял с него ботинки. Потом — носки. Потом — колпак.

Он захлопал веками при этом резком возвращении света. И не просто света, а флоридского — невероятно мощного, пусть даже и рассеивающегося сейчас в грядах мутно-серых туч. Солнца он не видел, но его лучи плясали на стальной поверхности моря.

Когда он снова обрел ясность зрения, то сразу увидел отцовские часы. Они покачивались у него перед глазами. Потом за ними проступило лицо Альберта. Он продемонстрировал Джо, как открывает карман своего дешевенького жилета и опускает туда часы. — До этого я обходился «элджином»,[52] — сообщил он и наклонился вперед, упершись руками в колени; послал Джо свою знаменитую улыбочку.

Позади него двое тащили к ним по палубе что-то тяжелое. Что-то из черного металла. С серебристыми ручками. Они приблизились. Альберт с поклоном и гостеприимным жестом отступил, и они втолкнули эту штуку прямо под ноги Джо.

Лохань. Такие встречаются на летних вечеринках с коктейлями. Хозяева наполняют их льдом, бутылками белого вина и хорошего пива. Но сейчас в ней никакого льда не было. Или вина. Или хорошего пива.

Лишь бетон.

Джо задергался под веревками, но это было все равно что дергаться под упавшим на тебя кирпичным домом.

Альберт шагнул ему за спину, толкнул стул, тот упал вперед, и ноги Джо погрузились в бетон.

Альберт с отстраненным любопытством ученого наблюдал, как он борется или пытается бороться. В сущности, Джо мог шевелить только головой. Его ноги погрузились в лохань — и ясно было, что там они и останутся. Ноги выше ступней были уже крепко стянуты веревкой, от лодыжек до колен. Он не мог ими дернуть. Вообще не мог. Судя по ощущениям, бетон смешали заранее: он уже не был жидким. Ноги увязли в нем, точно в губке.

Альберт уселся на палубу перед ним и стал смотреть Джо в глаза. Бетон начал затвердевать. Под босыми подошвами, казалось, уже не губка, а что-то потверже. Это ощущение начало пробираться выше, к икрам.

— Схватывается не сразу, — пояснил Альберт. — На это уходит больше времени, чем можно подумать.

Джо чуть приободрился, когда увидел слева небольшой барьерный островок, невероятно похожий на Эгмонт-Ки. Больше вокруг них ничего не было, лишь вода и небо.

Иларио Нобиле принес Альберту холщовый шезлонг. Он не встречался с Джо взглядом. Альберт поднялся с палубы, отрегулировал шезлонг так, чтобы блеск моря не слепил ему глаза. Наклонился вперед, свел ладони между колен. Они были на буксирном судне. Джо вместе со стулом прислонялся к задней стенке рубки, его усадили лицом к корме. Отличный выбор корабля, одобрил Джо: по их виду не скажешь, но буксиры быстроходны и чертовски маневренны, они могут развернуться на крохотном пятачке.

Альберт с минуту повертел часы Томаса Коглина на их цепочке, как мальчишка крутит мячик на резиночке. Он подбрасывал их в воздух и потом со щелчком ловил в ладонь. Он сказал Джо:

— Они отстают. Ты знаешь?

Даже если бы мог говорить, Джо вряд ли стал бы отвечать.

— Такие большие, дорогие часы, а не могут даже время правильно показывать. — Он пожал плечами. — Так и со всеми деньгами в мире, верно я говорю, Джо? Все деньги в мире и еще кое-какие вещи предназначены лишь для того, чтобы следовать своим курсом. — Альберт поднял взгляд на серое небо, посмотрел на серое море. — В эту гонку мы вступаем не для того, чтобы прийти вторыми. Мы все знаем, каковы в ней ставки. Провалил дело — подыхай. Доверился не тому? Поставил не на ту лошадку? — Он щелкнул пальцами. — Привет. Есть у тебя жена? Дети? Большая неудача. Планировал на следующее лето съездить в старую добрую Англию? Планы только что изменились. Думал, ты завтра еще будешь дышать? Трахаться, есть, мыться? Нет, не будешь. — Он подался вперед и ткнул пальцем в грудь Джо. — Ты будешь торчать на дне Мексиканского залива. И весь мир для тебя будет закрыт. Черт побери, да если какие-нибудь две рыбешки заплывут тебе в ноздри, а еще несколько выжрут тебе глаза, ты этого и не заметишь. Ты уже будешь с Богом. Или с дьяволом. Или нигде. А где ты не будешь, Джо? — Он простер руки к тучам. — Вот здесь. Так что хорошенько наглядись напоследок. Сделай несколько глубоких вдохов. Запасись кислородом. — Он сунул часы обратно в жилетный карман, наклонился вперед, обхватил его лицо ладонями и поцеловал Джо в макушку. — Потому что сейчас ты умрешь.

Бетон застыл. Он стиснул пальцы ног Джо, его пятки, его икры. Стиснул с такой силой, что Джо даже решил, может быть, там сломались какие-то кости. А может, и все кости.

Он встретился взглядом с Альбертом и указал глазами на свой левый внутренний карман.

— Поставьте его, — велел Альберт.

— Нет, — попытался выговорить Джо, — загляни ко мне в карман.

— Мм… мм… мм! — передразнил его Альберт, выпучив глаза. — Покажи класс, Коглин. Хоть немного. Не надо умолять.

Они разрезали веревку у Джо на груди. Джино Валокко пришел с ножовкой, опустился на колени и стал перепиливать передние ножки стула, отделяя их от сиденья.

— Альберт, — силился произнести Джо сквозь клейкую ленту, — загляни в этот карман. В этот карман. В этот карман. В этот.

С каждым словом «этот» он дергал головой и глазами в сторону кармана.

Альберт смеялся и продолжал его передразнивать. Его примеру последовали некоторые другие, Фаусто Скарфоне даже изобразил обезьяну, издавая «ху-ху-ху» и почесывая подмышки. Джо снова и снова дергал головой влево.

Левая ножка стула отделилась от сиденья, и Джино принялся за правую.

— Хорошие наручники, — заметил Альберт, обращаясь к Иларио Нобиле. — Сними-ка. Никуда он не денется.

Джо видел: ему удалось заинтриговать Альберта. Тот хотел заглянуть к Джо в карман, но так, чтобы не казалось, будто он уступил желаниям своей жертвы.

Иларио снял с Джо наручники и кинул их к ногам Альберта, видимо, потому, что Альберт еще не заслужил достаточно уважения, чтобы их ему дали в руки.

Правая ножка стула отломилась, они вытянули стул из-под Джо, и теперь он стоял выпрямившись, стоял в лохани с бетоном.

— Тебе разрешается один раз воспользоваться одной рукой, — произнес Альберт. — Или сорви ленту со рта, или покажи мне, за что ты там пытаешься купить свою жалкую паршивую жизнь. И то и другое сделать нельзя.

Джо не раздумывал. Он сунул руку в карман. Вынул фотографию и кинул ее к ногам Альберта.

Альберт подобрал ее с палубы. В этот момент за его левым плечом, возле Эгмонт-Ки, появилась маленькая точка. Альберт смотрел на снимок, подняв бровь, со своей мерзкой улыбочкой. Вначале он не увидел в этой фотографии ничего особенного. Потом его взгляд снова пробежал справа налево и начал медленно двигаться вправо. А потом он застыл.

Точка превратилась в темный треугольник, он быстро скользил над поблескивающим серым морем — куда быстрее, чем мог двигаться буксир при всей своей быстроходности.

Альберт смерил Джо пронзительным и свирепым взглядом. Джо ясно увидел: он рассвирепел не оттого, что Джо случайно раскрыл его секрет, а оттого, что он был в таком же неведении, что и Джо.

Альберт тоже думал, что она мертва. Все это время он так думал.

Господи, Альберт, хотел он сказать. Получается, мы ей оба как сыновья.

Джо знал: даже через шесть дюймов клейкой ленты на его рту Альберт может различить, как он улыбается.

Теперь уже можно было разглядеть, что темный треугольник — это лодка. Обыкновенная моторка, которую приспособили под перевозку дополнительных пассажиров или бутылок на корме. Груз уменьшал ее скорость на треть, но все равно она могла перегнать любое судно. Несколько мужчин, сидевших в лодке, стали показывать в их сторону и толкать друг друга локтями.

Альберт сорвал ленту со рта Джо.

До них донесся звук моторки — далекое осиное жужжание.

Альберт поднес фотографию к его лицу:

— Она мертва.

— Здесь она кажется очень даже мертвой, как по-твоему?

— Где она? — На резкий возглас Альберта обернулось несколько человек.

— На вшивом фото, Альберт.

— Скажи мне, где его сделали.

— Конечно скажу, — отозвался Джо, — и я уверен, что после этого со мной ничего не случится.

Альберт двинул его по уху, и небо закрутилось над головой у Джо.

Джино Валокко что-то закричал по-итальянски. Он показывал в сторону правого борта.

Появилась вторая лодка, еще одна переделанная моторка. В ней сидели четверо. Она вылетела из-за террикона ярдах в четырехстах.

— Где она?

Звон в ушах Джо был как симфония. Он несколько раз помотал головой.

— Рад бы тебе сообщить, — отозвался он. — Но я, черт побери, буду еще больше рад не потонуть.

Альберт показал сначала на одну лодку, потом на другую:

— Им нас не остановить. Ты что, долбаный идиот? Где она?

— О, дай-ка мне подумать, — ответил Джо.

— Где?!

— На этой фотографии.

— Это старая. Ты просто раздобыл старую карточку и…

— Да, я тоже сначала так решил. Но погляди на этого урода в смокинге. Высокий справа, прислонился к роялю, видишь? И посмотри, у его локтя — газета. Прочти заголовок, Альберт. Прочти, черт тебя возьми!

ИЗБРАННЫЙ ПРЕЗИДЕНТ РУЗВЕЛЬТ УЦЕЛЕЛ ПОСЛЕ ПОКУШЕНИЯ В МАЙАМИ

— Это было в прошлом месяце, Альберт.

Обе лодки были уже в трех с половиной сотнях ярдов от них.

Альберт посмотрел на лодки, посмотрел на людей Мазо, снова посмотрел на Джо. Сделал долгий выдох через поджатые губы:

— Думаешь, они тебя спасут? Они вдвое меньше нас, а мы выше. Можем вести огонь с выгодной позиции. Хоть шесть лодок отправляй за нами, мы их все разнесем в щепки. — Он повернулся к своим. — Убрать их.

Они выстроились вдоль бортов. Они опустились на колени. Джо насчитал дюжину: пятеро на правом борту, пятеро на левом, а Иларио с Фаусто зачем-то направляются в рубку. У большинства на палубе — автоматы, кое у кого — пистолеты. Но ни у кого нет винтовок, необходимых для дальней стрельбы.

Но тут Иларио с Фаусто приволокли из рубки ящик. Джо впервые заметил, что к палубе у планшира привинчена бронзовая тренога, а рядом с ней стоит ящик для инструментов. Потом он сообразил, что это не просто тренога. Это станина. Для станкового пулемета. Здоровенного притом. Иларио достал из ящика, который они притащили, две ленты с винтовочными патронами калибра 7,62 мм, положил рядом с треногой. Затем они с Фаусто извлекли из ящика десятиствольный «гатлинг» образца 1903 года. Поставили его на треногу и стали закреплять на ней.

Звук приближающихся моторок слышался все громче. До них оставалось около двух с половиной сотен ярдов, а значит, они еще находились за сотню ярдов от зоны досягаемости всего, кроме «гатлинга». Но когда его закрепят на станине, он сможет выплевывать по девятьсот патронов в минуту. Одна длинная прицельная очередь по любой из лодок — и на ее месте останутся лишь клочья мяса на корм акулам.

— Скажи мне, где она, и я сделаю это по-быстрому, — произнес Альберт. — Один выстрел. Ты даже не почувствуешь. А если ты вынудишь меня силой добиваться от тебя ответа, я буду отрывать от тебя по кусочку еще долго после того, как ты мне скажешь. Я буду складывать их штабелем на палубе, пока этот штабель не завалится.

Люди Мазо начали что-то кричать друг другу, меняя позиции, — моторки задвигались более хаотично: левая — по змеистой траектории, правая — вправо-влево, вправо-влево. Их двигатели, набирая обороты, завывали все пронзительнее.

— Просто скажи мне, — произнес Альберт.

Джо помотал головой.

— Пожалуйста, — добавил Альберт так тихо, что больше никто этого услышать не мог, Джо и сам с трудом разобрал в завывании моторок и в лязганье «гатлинга», который готовили к стрельбе. — Я ее люблю.

— Я тоже ее любил.

— Нет, — ответил Альберт. — Я люблю ее. Сейчас.

Они закрепили «гатлинг» на станине. Иларио вставил ленту в патронник и дунул в лоток на случай, если в нем скопилась пыль.

Альберт наклонился к Джо, почти прижался к нему. Огляделся.

— Я этого не хочу, — произнес он. — Да и кто хочет такого? Я просто хочу опять почувствовать то, что чувствовал, когда мне удавалось ее рассмешить или когда она швыряла мне в голову пепельницу. Можно даже и не трахаться. Я просто хочу смотреть, как она пьет кофе в гостиничном халате. У тебя это есть, как я слышал. С той латиноской?

— Ну да, — согласился Джо. — У меня это есть.

— Кстати, она кто? Негритоска или латиноска?

— И то и другое, — ответил Джо.

— И тебя это не смущает?

— Альберт, — произнес Джо, — почему это меня должно смущать, господи помилуй?

Иларио Нобиле, ветеран Испано-американской войны, пристроился у казенной части «гатлинга». Фаусто сел под станиной, первая лента уютно лежала у него на коленях, точно одеяло.

Альберт вынул свой длинноствольный «тридцать восьмой» и приставил его ко лбу Джо:

— Скажи мне.

Четвертый мотор они услышали, когда было уже слишком поздно.

Джо заглянул в глаза Альберта, глубже, чем он когда-нибудь заглядывал, и увидел там ужас более сильный, чем у кого-либо, кого он встречал прежде.

— Нет, — сказал он.

Из туч на западе появился самолет Фарруко Диаса. Он шел высоко, но пикировал очень резко. На заднем сиденье возвышался Дион, его пулемет был закреплен на консоли, насчет которой Фарруко Диас много месяцев проедал Джо плешь, прежде чем тот разрешил ему поставить ее. Дион был в толстых летных очках. Казалось, он смеется.

Первым делом Дион и его пулемет обратились к «гатлингу».

Иларио повернулся налево, и пули Диона отхватили ему ухо, и прошили шею, точно косой, и отрикошетили от стволов, и от палубы, и от заклепок на палубе, и попали в Фаусто Скарфоне. Руки Фаусто заплясали в воздухе у его головы, и потом он свалился, забрызгивая красным все вокруг.

От палубы тоже летели брызги — щепки, металл, искры. Люди Мазо сгибались, приседали, скручивались. Они вопили, они цеплялись за свое оружие. Двое упали за борт.

Самолет Фарруко Диаса заложил вираж и свечкой пошел к облакам. Стрелки` очнулись. Они вскочили на ноги и открыли пальбу. Чем круче взмывал самолет, тем вертикальнее они стреляли.

И некоторые пули летели обратно вниз.

Одна угодила Альберту в плечо. Кто-то схватил себя сзади за шею и повалился на палубу.

Моторки уже достаточно приблизились, чтобы по ним можно было стрелять. Но все стрелки Альберта повернулись к ним спиной, паля в самолет Фарруко. Стрелки Джо не были снайперами, к тому же они сидели в лодках и эти лодки быстро и беспорядочно двигались, — но им и не требовалась особая меткость. Им удавалось попадать в бедра, колени и животы. И треть из находящихся на буксире падали на палубу и издавали звуки, какие человек издает, когда ему попадает пуля в бедро, колено или живот.

Самолет начал второй заход. Стреляли те, кто сидел в лодках, а Дион орудовал своим пулеметом, как пожарник орудует брандспойтом. Альберт выпрямился, снова наставил свой длинноствольный «тридцать второй» на Джо, но тут вся корма буксира обратилась в вихрь пыли и щепок, люди уже не могли никуда укрыться от шквала свинца, и Джо потерял Альберта из виду.

Осколок пули задел Джо предплечье, а голову ему зацепило куском дерева размером с бутылочную пробку. Рядом с лоханью шлепнулся кольт сорок пятого калибра. Джо подобрал его, выщелкнул магазин в ладонь — не до конца, а просто чтобы убедиться: в нем осталось не менее шести патронов. Потом он снова вставил обойму на место.

К тому времени, когда до него добрался Кармине Пароне, по его лицу струилась кровь из раны на голове. Кармине дал ему полотенце, а потом с одним из новеньких, Питером Уоллисом, принялся обрабатывать бетон топорами. Джо полагал, что бетон уже схватился, но оказалось, что нет, и после пятнадцати-шестнадцати взмахов топорами и лопатой, которые Кармине отыскал в камбузе, они освободили ему ноги.

Фарруко Диас посадил самолет на воду и заглушил мотор. Самолет заскользил к ним. Дион забрался на борт буксира, и они стали добивать раненых.

— Как дела? — спросил Дион у Джо.

Рикардо Кормарто пошел за молодым человеком, который полз к корме. Ноги у того превратились в кашу, но одет он был, как будто собирался на вечеринку: бежевый пиджак, кремовая рубашка, мангово-алый галстук. Кормарто всадил ему очередь в позвоночник, и юноша испустил оскорбленный вздох, так что Кормарто послал еще одну очередь — ему в голову.

Джо посмотрел на трупы, сваленные на палубе в одну груду, и сказал Уоллису:

— Приведите его ко мне, если он после всего этого выжил.

— Есть, сэр. Есть, сэр, — ответил Уоллис.

Джо попытался согнуть ноги в лодыжках, но они слишком болели. Он положил руку на лесенку под рулевой рубкой и обратился к Диону:

— Что ты там спрашивал?

— Как дела?

— О, — произнес Джо, — ты еще спрашиваешь.

Парень у планшира по-итальянски молил сохранить ему жизнь, но Кармине Пароне прострелил ему грудь и пинком отправил за борт.

Затем Фазани перевернул Джино Валокко на спину. Джино поднес руки к лицу, из его бока лилась кровь. Джо вспомнил их разговор о родительской жизни, о том, что подходящего времени, чтобы завести ребенка, не бывает никогда.

Джино сказал то же, что говорят все. Он сказал: «Стой». Он сказал: «Погоди…»

Но Фазани продырявил ему сердце и пинком спровадил в залив.

Джо отвел глаза и увидел, что Дион пристально и неотрывно на него смотрит.

— Они бы всех нас поубивали. Затравили бы и поубивали. Сам знаешь, — произнес Дион.

Джо утвердительно моргнул.

— А почему?

Джо не ответил.

— Нет, скажи, Джо. Почему?

Джо все равно не стал отвечать.

— Жадность, — объяснил Дион. — Не какая-то благоразумная, вообще не разумная, черт подери. Бесконечная жадность. Потому что им всегда мало. — Лицо Диона багровело от ярости. Он наклонился к Джо так близко, что они почти соприкасались носами. — Им никогда не бывает достаточно, черт подери!

Дион отклонился обратно, и Джо долго смотрел на своего друга. И услышал, как кто-то говорит, что больше убивать некого.

— Нам тоже никогда не бывает достаточно, — заметил Джо. — Тебе, мне, Пескаторе. Она слишком вкусная.

— Кто?

— Ночь, — ответил Джо. — Слишком она вкусная. Если ты живешь днем, ты играешь по их правилам. А мы живем ночью и играем по своим. Ночь — наш дом. Но знаешь что, Ди? У нас толком нет никаких правил.

Дион немного подумал. И ответил:

— У нас их не больно-то много, что да, то да.

— Я начинаю уставать от этого.

— Знаю, — сообщил Дион. — Сам вижу.

Фазани с Уоллисом проволокли Альберта Уайта по палубе и бросили перед Джо.

Альберт Уайт лишился затылка, а там, где у него когда-то было сердце, чернел сгусток крови. Джо опустился на корточки перед трупом и выудил отцовские часы из жилетного кармана Альберта. Быстро проверил, нет ли на них повреждений, никаких не нашел и убрал часы в карман. Снова сел на палубу.

— Я должен был посмотреть ему в глаза, — сообщил он.

— Зачем это? — осведомился Дион.

— Я должен был посмотреть ему в глаза и сказать: «Думал, ты меня достанешь, а это я тебя достал, черт побери».

— У тебя имелся такой шанс четыре года назад. — Дион протянул ему руку.

— Мне хотелось еще раз. — Джо ухватился за его кисть.

— Вот хрень, — произнес Дион, помогая ему подняться на ноги, — а ведь, что ни говори, этакий шанс никому не выпадает дважды.

Глава двадцать шестая

Назад в черноту

Туннель, который вел к гостинице «Ромеро», начинался у двенадцатого пирса и проходил под восьмью кварталами Айбор-Сити. Требовалось пятнадцать минут, чтобы пройти его из конца в конец, если только его не затапливал прилив или не захватывали ночные крысы. К счастью для Джо и его отряда, они прибыли к пирсу в середине дня и во время отлива, так что это расстояние они покрыли за десять минут. Они обгорели на солнце, они страдали от обезвоживания, а Джо — еще и от ранений. Но Джо, по пути от Эгмонт-Ки, накрепко внушил всем: если у Мазо осталась хотя бы половина того ума, каким он некогда обладал, то старик заранее определил срок, когда он должен получить вести от Альберта. И если он заподозрит, что все пошло к чертям, то сделает ноги тут же, не теряя ни секунды.

Туннель оканчивался лесенкой, которая вела наверх, к двери в котельную. За котельной располагалась кухня, позади нее — кабинет управляющего, а еще дальше — стойка портье. Из трех последних позиций они могли бы видеть и слышать, поджидает ли их что-нибудь за следующей дверью. Но между верхней ступенькой лесенки и котельной находилось препятствие — стальная дверь, которую постоянно держали запертой, поскольку при нормальном течении дел открывали ее лишь изнутри, услышав пароль. На «Ромеро» никогда не устраивали полицейских налетов, ибо Эстебан с Джо платили хозяевам гостиницы, чтобы те в свою очередь подкупали нужных людей. А еще потому, что сама по себе эта гостиница внимания не привлекала. В ней не существовало действующего бутлегерского бара: здесь лишь гнали напиток и отправляли его дальше.

Некоторое время поспорив, как прорваться сквозь стальную дверь на трех задвижках, с цилиндром замка, обращенным к ним не той стороной, они решили, что лучший стрелок среди них (в данном случае — Кармине Пароне) будет прикрывать с верхней ступеньки лестницы Диона, который расправится с замком при помощи дробовика.

— Если за дверью кто-то есть, мы все будем как рыбки в ведерке, — предупредил Джо.

— Нет, — возразил Дион. — Это мы с Кармине будем как рыбки в ведерке. Черт, я даже не уверен, что мы выживем после рикошетов. А вы, мои неженки? Черт вас побери! — Он улыбнулся Джо. — Откроется дыра — палите в нее.

Джо вместе с другими снова спустился по лесенке. Они стояли в туннеле и слышали, как Дион говорит Кармине: «Последний шанс». И потом до них донесся первый выстрел по дверной петле. Звук оказался громким — металлом по металлу, в тесном и замкнутом бетонно-металлическом помещении. Но Дион не медлил: в воздухе еще звенели рикошеты, а он уже выстрелил второй и третий раз. Джо подумал: если в гостинице кто и остался, сейчас они наверняка идут к ним. Даже если люди остались только на десятом этаже, они наверняка уже знают, что мы здесь.

— Пошли, пошли! — крикнул Дион.

Кармине не пережил этой пальбы. Дион оттащил его тело с дороги и усадил к стенке, пока они поднимались по лестнице. Кусочек металла, прилетевший неизвестно откуда, вошел в мозг Кармине через глаз, и теперь он смотрел на них уцелевшим оком, и с губы его свешивалась незажженная папироса.

Они своротили дверь с петель и вошли в котельную, оттуда — в винокурню, оттуда — на кухню. Посреди двери между кухней и кабинетом управляющего имелось круглое оконце, выходящее в коридорчик с резиновым покрытием. Дверь к управляющему была приоткрыта, кабинет за ней демонстрировал следы недавнего военного совета: вощеная бумага в крошках, чашки из-под кофе, пустая бутылка из-под ржаного виски, переполненные пепельницы.

Дион заглянул туда и сказал Джо:

— Я-то никогда не ждал, что доживу до старости.

Джо с силой выдохнул и вошел. Пройдя через кабинет управляющего, они вышли в тыл стойки портье. К этому моменту они уже знали, что гостиница пуста. Не как во время засады, а по-настоящему пуста: такое у них появилось чувство. Идеальным местом для засады могла бы послужить котельная. Если же их хотели заманить чуть подальше, чтобы наверняка поймать всех отставших, то удачным местом стала бы кухня. Но вестибюль — неподходящее место для организации засад: слишком много уголков, где можно спрятаться, к тому же по этому огромному помещению легко рассеяться и оно в паре шагов от улицы.

Они послали нескольких человек на десятый этаж: одну группу — на лифте, другую — пешком, на случай если Мазо придумал план засады, который Джо просто не в силах вообразить. Группы вернулись и сообщили, что на десятом все чисто, только они обнаружили на кроватях в номерах 1009 и 1010 трупы Сэла и Левши.

— Снесите вниз, — распорядился Джо.

— Есть, сэр.

— И пусть кто-нибудь принесет Кармине с лестницы.

Дион зажег сигару.

— Не верится, что я послал Кармине пулю в лицо.

— Это не ты, — возразил Джо. — Рикошеты.

— Лишние тонкости, — отмахнулся Дион.

Джо закурил папиросу и позволил Поццетте, который когда-то служил армейским медиком в Панаме, еще раз осмотреть свою руку.

— Надо вам ее полечить, босс, — заявил Поццетта. — Принять кое-какие снадобья.

— Снадобья у нас есть, — заметил Дион.

— Правильные снадобья, — уточнил Поццетта.

— Выйди черным ходом, — велел Джо. — Принеси мне что там нужно. Или найди доктора.

— Есть, сэр, — ответил Поццетта.

С полдюжины сотрудников тампинской полиции, из тех, что состояли у них на жалованье, были вызваны и вскоре явились. Один пригнал труповозку, и Джо попрощался с Сэлом, Левшой и Кармине Пароне, который всего полтора часа назад выковырял Джо из лохани с бетоном. Хотя его больше всего зацепила смерть Сэла. Только задним числом он в полной мере осознал, сколько для него значит эта утрата после пяти лет, проведенных вместе. Он частенько залучал его к себе в дом на ужин, а иногда ночью приносил ему сэндвичи в машину. Он доверял ему свою жизнь, доверял ему жизнь Грасиэлы.

Дион положил ему ладонь на спину:

— Он был крутой парень.

— Мы с ним паршиво обошлись.

— Что?

— Сегодня утром, у меня в кабинете. Мы с тобой. Мы паршиво с ним обошлись, Ди.

— Ага. — Дион пару раз кивнул, затем перекрестился. — Зачем мы это делали; не напомнишь?

— Даже не знаю, — отозвался Джо.

— Но должна же быть причина.

— Видимо, что-то это означало, — изрек Джо и шагнул назад, чтобы его люди могли погрузить тела в труповозку.

— Что-то это означает, — согласился Дион. — Означает, что мы должны наказать ублюдков, которые его убили.

Когда они вернулись с погрузочной площадки, доктор уже ждал у стойки. Он очистил рану Джо и зашил ее, пока Джо выслушивал доклады полицейских.

— Ваши люди, которые сегодня на него работали, — они у него на постоянной оплате? — спросил Джо у сержанта Бика с третьего участка.

— Нет, мистер Коглин.

— Они знали, что гоняются по улицам за моими людьми?

Сержант Бик потупился:

— Надо думать, знали.

— Вот и я так думаю, — отозвался Джо.

— Мы же не можем убивать копов, — произнес Дион.

Заглянув в глаза сержанту, Джо спросил:

— Почему бы и нет?

— Это не поощряется, — заметил Дион.

— Знаешь каких-нибудь копов, которые сейчас вместе с Пескаторе? — спросил Джо у Бика.

— Все, кто сегодня участвовал в перестрелке, сэр, сейчас пишут объяснительные. Мэр недоволен. Торговая палата бурлит.

— Мэр недоволен? — переспросил Джо. — Вшивая Торговая палата? — Он смахнул фуражку с головы Бика. — Я недоволен! Лично я! Хрен со всеми прочими! Я недоволен!

В комнате повисла странная тишина. Никто не знал, куда девать глаза. Никто, даже Дион, не мог вспомнить, чтобы Джо когда-нибудь повышал на кого-то голос.

Но когда он снова обратился к Бику, голос его звучал как обычно.

— Пескаторе не летает на самолетах. И кораблей он не любит. А значит, у него лишь два пути из города. Либо он едет в колонне, что движется на север по Сорок первому, либо он в поезде. Вот что, сержант Бик. Подбери свою паршивую фуражку и найди мне его.

Несколько минут спустя Джо позвонил Грасиэле из кабинета управляющего.

— Как себя чувствуешь? — спросил он.

— Твой ребенок — настоящая скотина, — ответила она.

— Мой ребенок?

— Лягается, лягается, лягается. Все время.

— Есть и хорошая сторона, — заметил Джо. — Осталось всего четыре месяца.

— Очень смешно, — отозвалась она. — Хотела бы я, чтобы в следующий раз ты сам забеременел. И почувствовал свой живот где-нибудь у себя в горле. И чтобы тебе приходилось бегать в уборную чаще, чем ты моргаешь.

— Мы попробуем. — Джо докурил и зажег новую папиросу.

— Я слышала, сегодня на Восьмой авеню была перестрелка, — произнесла она более тихим, но и более жестким голосом.

— Да.

— Она кончилась?

— Нет, — признался Джо.

— Ты воюешь?

— Да, — ответил он. — Мы воюем.

— И когда закончите?

— Не знаю.

— Закончите хоть когда-нибудь?

— Не знаю.

С минуту они молчали. Он слышал, как она курит, а она слышала, как курит он. Он посмотрел на отцовские часы и увидел, что они отстают уже на целых полчаса, хотя на лодке он выставил их правильно.

— Ты этого не видишь, — наконец проговорила она.

— Чего не вижу?

— Что ты воюешь с того дня, когда мы с тобой познакомились. И зачем?

— Чтобы заработать на жизнь.

— Разве это жизнь — когда умираешь?

— Я не умер, — возразил он.

— К концу этого дня можешь умереть, Джозеф. Можешь. И даже если ты победишь в сегодняшней битве, а потом в следующей и в следующей, в том, что ты делаешь, столько насилия, что оно должно, должно к тебе вернуться. Оно тебя найдет.

Отец говорил ему то же самое. В точности то же самое.

Джо курил, пуская дым в потолок и глядя, как он там рассеивается. Он не мог сказать, что в ее словах нет правды, да и в словах отца тоже, быть может, была правда. Но для правды у него сейчас не было времени.

— Не знаю, что тут надо сказать, — произнес он наконец.

— И я тоже не знаю, — ответила она.

— Эй, слушай-ка.

— Что?

— А откуда ты знаешь, что это мальчик?

— Потому что он все время обо все бьется, — сообщила она. — Совсем как ты.

— А-а.

— Джозеф, — она затянулась, — не оставляй меня растить его одну.

Согласно расписанию, в этот день из Тампы уходил единственный поезд — «Орандж блоссом спешл». Два стандартных состава «Сиборда» уже ушли, а ближайшим предстояло отправиться лишь завтра. «Орандж блоссом спешл», пассажирский поезд класса люкс, курсировал к Тампе и из Тампы лишь в зимние месяцы. Для Мазо, Крота и их людей тут возникла некоторая проблема: оказалось, что все билеты на этот поезд распроданы.

Когда они пытались подкупить кондуктора, явились полицейские. Причем не те, что состояли у них на жалованье.

Мазо с Кротом ждали на заднем сиденье седана «оберн» чуть западнее вокзала Юнион. Им открывался хороший вид на краснокирпичное здание с белой отделкой и на железнодорожные пути, выходившие из-за здания: темно-серые рельсы из стали горячего проката, тянущиеся по бескрайним равнинам на север, восток и запад, охватывающие всю страну, ветвящиеся, словно вены.

— Следовало заняться железными дорогами, — изрек Мазо. — В десятых годах, когда еще имелся шанс.

— У нас есть грузовики, — возразил Крот. — Это получше.

— Грузовики нас отсюда не вытащат.

— Давай просто на машине, — предложил Крот.

— Ты думаешь, они не заметят кучу итальяшек в черных шляпах, на шикарных авто, которые катят через долбаные апельсиновые рощи?

— А мы ночью.

Мазо покачал головой:

— Посты на дорогах. Сейчас этот ирландский недоносок уже поставил их на всех трассах отсюда и до Джексонвилла.

— Поездом все равно не годится, папа.

— Нет, — произнес Мазо, — годится.

— Я могу устроить нам самолет из Джексонвилла через…

— Вот сам и летай на этих паршивых мышеловках. А меня не упрашивай.

— Папа, они безопасные. Они безопаснее, чем… чем…

— Чем поезда? — Мазо показал рукой.

В ту же секунду в воздухе разнеслось эхо, как от удара в далекий барабан, и с поля примерно в миле от них поднялся дымок.

— На уток охотятся? — спросил Крот.

Мазо покосился на него и подумал: как грустно, что такой глупый человек — наиболее смышленый из его трех отпрысков.

— Ты тут поблизости видел хоть одну утку?

— Значит, тогда?.. — Глаза Крота сощурились. Он действительно не мог сообразить, в чем дело.

— Он только что взорвал рельсы, — сообщил Мазо и снова покосился на сына. — Кстати, ты такой тупой в мать. Женщина не могла бы выиграть в шашки даже у тарелки с супом, черт дери.

Мазо и его люди ждали у телефонной будки на Платт-стрит, а Энтони Сервидон отправился в отель «Тампа-Бэй» с чемоданом денег. Через час он позвонил и сообщил, что с номерами все устроилось. Полиции в окрестностях нет, местных бандитов тоже — насколько он может судить. Присылайте отряд охраны.

Они это сделали. Впрочем, от этой охраны не так уж много осталось после того, что случилось на буксире, хоть они и не знали, что там произошло. На буксире они отправили двенадцать парней, даже тринадцать, если считать этого паршивого франтика Альберта Уайта. Таким образом, оставалось семь человек охраны плюс Зеппе Карбоне, личный телохранитель Мазо, родом из того же городка, где вырос он сам, — из Алькамо, что на северо-западном берегу Сицилии. Впрочем, Зеппе был гораздо моложе, и они с Мазо росли в совершенно разное время. Тем не менее Зеппе оставался типичным уроженцем этого города — безжалостным, бесстрашным, верным до самой смерти.

После того как Энтони Сервидон снова позвонил, известив их, что отряд охраны проверил этаж и вестибюль, Зеппе отвез Мазо с Кротом к заднему входу в гостиницу «Тампа-Бэй», и они, воспользовавшись служебным лифтом, поднялись на седьмой этаж.

— Надолго мы? — спросил Крот.

— До послезавтра, — ответил Мазо. — Ляжем на дно до послезавтра. Даже у этого сучьего ирлашки нет такой власти, чтобы столько продержать заставы на дорогах. Поедем на машине в Майами, а оттуда поездом.

— Хочу девочку, — заявил Крот.

Мазо отвесил ему подзатыльник:

— Залечь на дно, ты не понял? Девочку? Девочку, черт тебя раздери? Может, попросишь ее захватить с собой подружек и пару громил с пушками? Тупой урод!

Крот потер голову:

— У мужчины есть потребности.

— Если увидишь тут мужчину, — проговорил Мазо, — покажешь его мне.

Они приехали на седьмой. Энтони Сервидон встретил их у лифта. Он протянул Мазо и Кроту ключи от их номеров.

— Комнаты проверил?

Энтони кивнул:

— Все номера проверил. На всем этаже. Чисто.

Мазо познакомился с Энтони в Чарлстауне, где все они были верны Мазо, потому что другим вариантом была смерть. Зеппе же прибыл из Алькамо с письмом от Тодо Бассины, местного босса мафии, и отличился уже неоднократно — Мазо не мог сосчитать, сколько раз.

— Зеппе, — велел он, — осмотри-ка этот номер еще разок.

— Subito, capo. Subito.[53]

Зеппе извлек из-под плаща свой «томпсон», прошел сквозь кучку людей Мазо, собравшуюся у его люкса, и проскользнул внутрь.

Энтони Сервидон подошел к Мазо поближе и сообщил:

— Их видели в «Ромеро».

— Кого?

— Коглина, Бартоло и шайку всяких кубинцев и итальянцев, которые за них.

— Точно Коглина?

Энтони кивнул:

— Никаких сомнений.

Мазо на миг прикрыл глаза:

— На нем была хоть царапина?

— Была. — Энтони, казалось, торопился выложить хорошую новость. — Здоровый порез на голове, а в правую руку ему, кажись, пальнули.

— Видно, придется нам ждать, пока он не сдохнет от заражения крови, — произнес Мазо.

— По-моему, у нас столько времени нет, — заметил Крот.

Мазо снова закрыл глаза.

Зеппе вышел из люкса Мазо, и Крот проследовал в свой номер. По бокам от него шли двое охранников.

— Все чисто, шеф, — доложил Зеппе.

— Будешь дежурить у двери вместе с Сервидоном, — велел Мазо. — Всем остальным действовать как центурионам, которые охраняют границу от варваров. Capice?[54]

— Capice.

Мазо вошел в люкс, снял плащ и шляпу. Налил себе выпить, причем из бутылки анисовой, которую заказал в номер. Выпивка снова легальна. По крайней мере, большинство ее видов. А что пока незаконно, скоро будет законно. Страна вновь обретала здравый рассудок.

Вот ведь досада, черт его дери.

— Налей-ка и мне, а?

Мазо повернулся и увидел, что на диване у окна сидит Джо. На колене у него лежал его «Сэвидж-32» с максимовским глушителем, привинченным к дулу.

Мазо не удивился. Ничуть. Его заинтересовало лишь одно:

— Где ты прятался?

Он налил Джо и принес ему рюмку.

— Прятался? — переспросил Джо, принимая ее.

— Когда Зеппе проверял номер.

Джо указал Мазо на кресло стволом «тридцать второго», чтобы он сел.

— Я не прятался. Я сидел вот там, на кровати. Он вошел, и я его спросил, хочет ли он работать на того, кто завтра будет жив.

— И больше ничего не потребовалось? — осведомился Мазо.

— Потребовалось, чтобы ты захотел поставить вшивого болвана вроде Крота на ключевую позицию. У нас тут развернулось отличное дело. Великое дело. А ты явился и в один день все порушил.

— Такова человеческая натура, ведь правда?

— Чинить то, что не сломано? — уточнил Джо.

Мазо кивнул.

— Черт побери, — произнес Джо, — так не должно быть.

— Не должно быть, — согласился Мазо. — Но обычно все именно так.

— Знаешь, сколько сегодня погибло людей из-за тебя и из-за твоей паршивой жадности? Из-за тебя, якобы «жалкого итальяшки с Эндикотт-стрит»? Нет, ты не такой.

— Может быть, когда-нибудь у тебя будет сын. И тогда ты поймешь.

— Пойму? — проговорил Джо. — И что же я пойму?

Мазо пожал плечами, будто слова могли запятнать эту истину.

— А как мой сын? — спросил он.

— Сейчас-то? — Джо покачал головой. — Уже всё.

Мазо представил себе, как Крот лежит ничком на полу соседнего номера, с пулей в затылке, и лужа крови растекается по ковру. Он удивился, какая глубокая и внезапная скорбь его охватила. Черная, и беспросветная, и безнадежная, и ужасающая.

— Я всегда хотел такого сына, как ты, — сказал он Джо и сам услышал, как голос его сорвался. Он опустил взгляд на свою рюмку.

— Забавно, — произнес Джо. — А я никогда не хотел, чтобы ты был моим отцом.

Пуля вошла Мазо в горло. Последним, что он увидел, была капля его крови, падающая в рюмку анисовой.

И потом все вернулось в черноту.

Падая, Мазо уронил рюмку, грохнулся на колени, врезался головой в столик. Теперь голова его лежала на правой щеке, пустой глаз уставился в стену слева. Джо встал, осмотрел глушитель, который он сегодня днем приобрел в магазине бытовой техники за три бакса. Ходили слухи, что конгресс намерен поднять цену до двухсот, а потом вообще их запретить.

Жаль.

Джо прострелил Мазо темя, для верности, не более того.

Когда разоружали головорезов Пескаторе, обошлось без борьбы вопреки опасениям Джо. Люди не любят бороться за человека, который так мало заботится об их жизнях, что поставил командовать идиота вроде Крота. Джо вышел из люкса Мазо, закрыл за собой двери и посмотрел на всех, кто стоял вокруг. Он не очень понимал, что будет дальше. Дион вышел из номера Крота, и все они какое-то время постояли в коридоре. Тринадцать мужчин и несколько автоматов.

— Я не хочу никого убивать, — наконец произнес Джо. Он посмотрел на Энтони Сервидона. — Ты хочешь умереть?

— Нет, мистер Коглин, я не хочу умирать.

— Кто-нибудь хочет? — Джо обвел взглядом коридор и получил в ответ серьезные покачивания головами. — Если хотите назад в Бостон — отправляйтесь, счастливого пути. Если хотите остаться здесь, пожариться на солнышке, познакомиться с красотками, тогда у нас есть для вас работа. Нынче мало кто предлагает работу, так что сообщите нам, если вас заинтересовало это предложение.

Джо не мог придумать, что еще сказать. Он пожал плечами, и они с Дионом сели в лифт и спустились в вестибюль.

Неделю спустя, в Нью-Йорке, Джо с Дионом вошли в кабинет, располагавшийся в задней части одной страховой конторы в Среднем Манхэттене, и сели напротив Счастливчика Лучано.

Теория Джо о том, что самые пугающие люди — одновременно и самые запуганные, тут не сработала. В Лучано не ощущалось страха. В глубине его мертвенного, как гиблое море, взгляда не таилось вообще ничего похожего на человеческие чувства. Там слабо виднелась лишь бесконечная черная ярость.

Этот человек знал о страхе лишь одно: как вселять его в других.

Безупречно одетый, он мог бы показаться привлекательным мужчиной, если бы его кожа не напоминала телячью отбивную, по которой хорошенько прошлись мясницким молотком. Его правый глаз все время смотрел вниз: следствие неудачного покушения в двадцать девятом. Его огромные руки, казалось, способны сдавить череп, пока тот не лопнет, как помидор.

— Вы двое, вы надеетесь потом выйти из этой двери обратно? — осведомился он, когда они сели.

— Да, сэр.

— Тогда расскажите мне, почему это я должен заменить свою бостонскую администрацию.

Они это сделали. Пока они говорили, Джо все пытался высмотреть в этом темном взгляде хоть какой-то признак, что собеседник понимает их доводы, но они разговаривали словно с мраморным полом: в ответ получаешь собственное отражение, если поймаешь нужный угол.

Когда они закончили, Счастливчик встал и посмотрел в окно на Шестую авеню.

— Вы в тех краях наделали много шума, — произнес он. — Что случилось с той святошей, которая померла? Ее отец был шеф полиции, так?

— Его вынудили уйти на пенсию, — ответил Джо. — В последний раз, когда я о нем слышал, он находился в каком-то санатории. Он нам не может навредить.

— Но его дочка смогла. А ты ей позволил. Вот почему о тебе ходят слухи, что ты чересчур мягок. Не трус, этого я не говорил. Все знают, что ты был на волосок от смерти, когда в тридцатом расправился с этим болваном, да и на то дело с военным кораблем отважатся только храбрецы. Но ты не убрал того урода в тридцать первом и позволил бабе — черт подери, дамочке, Коглин, — помешать твоей сделке насчет казино.

— Это верно, — согласился Джо. — Оправданий у меня нет.

— У тебя их нет, — подтвердил Лучано. Глянул через стол на Диона. — А ты бы что сделал с этим уродом?

Дион неуверенно покосился на Джо.

— Не смотри на него, — бросил Лучано. — Смотри на меня. Мне и отвечай.

Но Дион продолжал глядеть на Джо, пока Джо не произнес:

— Скажи ему правду, Ди.

Дион повернулся к Счастливчику:

— Я бы его вырубил, на хрен, мистер Лучано. С концами. И его сынков тоже. — Он щелкнул пальцами. — Всю его семейку бы извел.

— А ту святошу?

— Устроил бы ей вроде как исчезновение.

— Зачем?

— Чтобы эти ее почитатели могли превратить ее в святую. Убедить себя, что ее взяли живой на небеса, то да се. Но при этом они прекрасно знали бы, что мы изрубили ее на куски и скормили крокодилам, так что они не стали бы больше с нами заедаться. Вместо этого они в свободное время будут собираться во имя ее и петь ей хвалу.

— Это про тебя Пескаторе говорил, что ты предатель, — произнес Лучано.

— Ага.

— Мы всё недоумевали. — Он обратился к Джо: — Как ты мог в здравом уме довериться предателю, который тебя заложил и на два года отправил за решетку?

— Я и не мог бы, — ответил Джо.

Лучано кивнул:

— Мы так и подумали, когда пытались отговорить старика от этого рейда.

— Но вы его разрешили.

— Разрешили — в случае, если ты откажешься пользоваться нашими грузовиками и нашими профсоюзами в твоем новом бизнесе со спиртным.

— Мазо мне об этом не сказал ни слова.

— Не сказал?

— Нет, сэр. Он объяснил лишь, что я буду получать распоряжения от его сына и что я должен убить своего друга.

Лучано долго глядел на него.

— Ну ладно, — промолвил он наконец. — Излагай свое предложение.

— Сделайте его боссом. — Джо указал большим пальцем на Диона.

— Что?! — переспросил Дион.

Лучано впервые улыбнулся:

— А ты останешься при нем как consigliere?

— Да.

— Погодите секунду. Погодите, — проговорил Дион.

Лучано воззрился на него, и улыбка исчезла.

Дион вмиг прочел выражение его лица.

— Это была бы для меня большая честь, — произнес он.

— Откуда ты родом? — спросил Лучано.

— С Сицилии, есть там городок Манганаро.

Брови Лучано полезли вверх.

— Я из Леркара-Фридди.

— О-о! — восхитился Дион. — Из того большого города.

Лучано обошел стол.

— Только житель паршивой дыры вроде Манганаро может назвать Леркара-Фридди большим городом.

Дион кивнул:

— Потому-то мы и уехали.

— Когда это было? Встань.

Дион встал.

— Мне было восемь лет.

— Возвращался туда потом?

— Зачем мне туда возвращаться? — не понял Дион.

— Это напомнит тебе, кто ты такой. Кто ты на самом деле — а не кем ты притворяешься. — Он положил руку на плечо Диону. — Ты босс. — Он указал на Джо. — А он — мозг. Пойдемте пообедаем. В нескольких кварталах отсюда есть отличное местечко. Лучший мясной соус в городе.

Они вышли из кабинета, и четверо мужчин тут же окружили их и двинулись вместе с ними к лифту.

— Джо, — произнес Счастливчик, — хочу познакомить тебя с моим другом Мейером. У него есть великолепные идеи насчет казино во Флориде и на Кубе. — Лучано обнял Джо за талию. — Ты как, много знаешь про Кубу?

Глава двадцать седьмая

Фермер-джентльмен в Пинар-дель-Рио

Когда поздней весной 1935 года Джо Коглин встретился в Гаване с Эммой Гулд, минуло девять лет с ограбления бутлегерского бара в Южном Бостоне. Он вспомнил, как холодно и невозмутимо держалась она в то утро. И как его взволновали эти ее качества. Тогда он принял это волнение за увлечение, а увлечение — за любовь.

Джо с Грасиэлой прожили на Кубе почти год. Сначала они поселились в гостевом доме при одной из кофейных плантаций Эстебана высоко в холмах Лас-Террасас, полусотней миль западнее Гаваны. Утром их будил аромат кофейных зерен и листьев какао, и капли осевшего тумана с легким шелестом и постукиванием сеялись с деревьев. По вечерам они гуляли у подножия холмов, а полотнища гаснущего света забирались все выше в пышные древесные кроны.

Мать и сестра Грасиэлы навестили их как-то в выходные, да так и не уехали. Томас, еще даже не ползавший, когда они прибыли на остров, к концу своего десятого месяца уже сделал первый шажок. Женщины бесстыдно баловали его и закармливали до такой степени, что он обратился в шарик с толстыми ляжками в складочках. Но, начав ходить, он вскоре начал и бегать. Он носился по полям и вверх-вниз по склонам, а женщины гонялись за ним, так что вскоре он уже не походил на шарик, став стройным мальчиком с отцовскими светлыми волосами, темными глазами матери и кожей цвета кокосового масла — смеси отцовского и материнского оттенка.

Джо несколько раз летал в Тампу на «жестяном гусе» — трехмоторном «Форде-5-АТ», который трещал на ветру и иногда без предупреждения кренился или нырял. Пару раз он, добравшись до места, выходил из кабины с заложенными до конца дня ушами. Авиационные фельдшеры давали ему специальную резинку, чтобы он ее жевал в полете, и хлопчатую вату, чтобы он затыкал ею уши, но все-таки воздушный путь сообщения казался ему примитивным, к тому же Грасиэла не желала в этом участвовать. Так что он летал без нее и всякий раз обнаруживал, как ему чисто физически не хватает ее и Томаса. Посреди ночи он просыпался в их айборском доме с острой болью в животе, от которой перехватывало дыхание.

Едва завершив дела, он садился на первый же самолет, летящий в Майами. И там пересаживался на первый из возможных.

Не то чтобы Грасиэла не хотела возвращаться в Тампу — она хотела. Она просто не хотела туда летать. И потом, именно сейчас она не желала туда приезжать. Джо подозревал, что это означает: на самом деле ей вообще не хочется туда возвращаться. Так что они остались на холмах Лас-Террасас вместе с ее матерью и сестрой Бенитой, а вскоре к ним присоединилась третья сестра — Инес. Если между Грасиэлой, ее матерью, Бенитой и Инес еще оставались какие-то недоразумения, их исцелило время и присутствие Томаса. Раза два Джо, в неподходящую минутку случайно услышав их смех, шел на звук и обнаруживал, что они одевают Томаса девочкой.

Как-то утром Грасиэла спросила, нельзя ли им купить здесь дом.

— Здесь?

— Ну, не обязательно прямо здесь. Просто на Кубе. Такое место, которое мы сможем посещать.

— Мы его будем «посещать»? — Джо улыбнулся.

— Да, — ответила она. — Должна же я вернуться на работу.

Но это было совершенно не обязательно. Во время своих поездок Джо справлялся у тех, на чье попечение она оставила свои разнообразные благотворительные учреждения: всем этим мужчинам и женщинам можно было доверять, так что, пребывай она вдалеке от Айбора хоть десять лет, все ее организации к ее возвращению по-прежнему функционировали бы — процветали бы, черт побери.

— Конечно, детка. Что захочешь.

— Не обязательно большой дом или какой-то шикарный. Или…

— Грасиэла, — произнес Джо, — выбери что хочешь. Если не продается, предложи двойную цену.

Такие порядки в ту пору не были редкостью. Куба, которую Великая депрессия затронула сильнее, чем большинство стран, делала первые робкие шаги к возрождению. Злоупотребления мачадовского режима сменились надеждами на полковника Фульхенсио Батисту, вождя Сержантского мятежа, сместившего Мачадо. Официальным президентом республики стал Карлос Мендьета, но каждый знал, что всем заправляет Батиста и его армия. Такое положение дел оказалось настолько выгодным для многих, что американское правительство начало вливать деньги в экономику острова буквально через пять минут после бунта, заставившего Мачадо сесть на самолет и улететь в Майами. Эти деньги шли на больницы, дороги, музеи, школы, на новый торговый квартал, протянувшийся вдоль набережной Малекон. Полковник Батиста обожал не только американское государство, но и американский бизнес, так что Джо, Дион, Мейер Лански и Эстебан Суарес, наряду со многими другими, встретили полнейшее одобрение в верхних эшелонах кубинской власти. Они уже заключили договоры о девяностодевятилетней аренде лучших земельных участков близ Центрального парка и вокруг рынка Такон.

Им светили баснословные барыши.

Грасиэла заявляла, что Мендьета — марионетка Батисты, а Батиста — марионетка компании «Юнайтед фрут» и Соединенных Штатов, что он грабит казну и насилует землю, а США его поддерживают, потому что Америка отчего-то верит: из скверных денег могут неведомым образом произрасти добрые дела.

Джо с ней не спорил. Он даже не напоминал, что они сами совершают добрые дела на дурные деньги. Вместо этого он спросил, как обстоят дела с тем домом, который она подыскала.

Собственно, это была разорившаяся кофейная плантация возле деревни Арсенас, еще в пятидесяти милях вглубь провинции Пинар-дель-Рио. К участку прилагался гостевой дом, где можно будет разместить ее родных. А кроме того, бескрайние поля с черной землей, по которой сможет бегать Томас. В тот день, когда Джо и Грасиэла приобрели эту недвижимость у вдовы хозяина, Доменики Гомес, она тут же, у дверей адвокатской конторы, познакомила их с Иларио Басигалупи и объяснила, что Иларио расскажет им все, что касается выращивания табака, если их это интересует.

Джо глядел на этого толстого коротышку с разбойничьими усами, пока шофер вдовы ловко увозил ее на двухтонном «детройт-электрике». До этого он уже несколько раз замечал Иларио рядом с вдовой Гомес: тот всегда держался в тени, на заднем плане, и Джо предположил, что это ее телохранитель, ибо в здешних краях не так уж редки похищения людей ради выкупа. Но теперь он заметил его огромные, не по росту, кисти рук, иссеченные шрамами, с выпирающими костями.

Он никогда не задумывался, как он распорядится этими полями.

А вот Иларио Басигалупи об этом много размышлял.

Прежде всего он объяснил Джо с Грасиэлой, что никто не зовет его Иларио, его все зовут Сигги, что не имеет никакого отношения к сигарам и табаку: просто в детстве он не умел как следует выговаривать свою фамилию, вечно застревая на втором слоге.

Сигги поведал им, что до недавнего времени двадцать процентов населения деревни Арсенас зависело от плантации Гомеса: на ней работали местные жители. А с тех пор как сеньор фермер Гомес попал в зависимость от алкоголя, упал с лошади и впал в безумие, работы нет. Уже три сезона нет работы, пояснил Сигги. Вот почему многие ребятишки в деревне не имеют штанов. Рубашки старательно заштопывают, и при бережном обращении можно проносить одну рубашку всю жизнь, а вот штаны рано или поздно безвозвратно протираются — на заду или на коленях.

Джо и сам не раз замечал, проезжая через Арсенас, что большинство детей здесь бегают с голым задом. Черт побери, да они бегали просто голые! Деревня Арсенас располагалась у подножия холмов в провинции Пинар-дель-Рио. Не деревня, а одно название: кучка покосившихся лачуг с крышами и стенами из высушенных пальмовых листьев. Отходы человеческой жизнедеятельности попадали в канавы, а оттуда — в ту же реку, из которой деревня брала воду для питья. Здесь не было ни мэра, ни старосты, чтобы с ним потолковать. Улицы представляли собой сплошное месиво грязи.

— Мы ничего не понимаем в сельском хозяйстве, — возразила Грасиэла.

Они уже сидели в одном из баров города Пинар-дель-Рио.

— А я понимаю, — отозвался Сигги. — Очень даже понимаю, сеньорита. А если что и позабыл, так этому обучать все равно незачем.

Джо заглянул в хитрые, всезнающие глаза Сигги и пересмотрел свою оценку взаимоотношений между этим управляющим и вдовой. Поначалу он решил, что та оставила при себе Сигги для защиты, но теперь он понял: в ходе продажи участка Сигги заботился о том, чтобы в будущем не остаться без куска хлеба, и следил, чтобы вдова Гомес поступила, как он рассчитывает.

— С чего бы вы начали? — осведомился Джо, наливая всем еще рома.

— Вам нужно будет подготовить грядки с рассадой и вспахать поля. Это первым делом, patrón. Первым делом. Сезон-то начинается уже в следующем месяце.

— Вы сможете не мешать моей жене, пока она будет приводить в порядок дом?

Тот закивал, глядя на Грасиэлу:

— Конечно, конечно.

— А сколько людей вам для этого нужно? — спросила она у него.

Сигги объяснил, что для устройства грядок с рассадой понадобятся мужчины, а для посева — мужчины и дети. Мужчины или дети будут нужны, чтобы следить за почвой: не заведется ли в ней грибок или плесень. Мужчины и дети потребуются, чтобы сеять, мотыжить, пахать, уничтожать гусениц, медведок и тлю. Им понадобится не очень пьющий летчик, который сможет опрыскивать поля.

— Господи помилуй, — изумился Джо, — сколько ж это труда?

— И мы еще не говорили про обрезку, пасынкование и уборку, — заметил Сигги. — А еще шнурование, развеска, нарезка, и кто-то должен поддерживать огонь в сушильном сарае. — Он взмахнул своей большой ладонью, показывая, сколько предстоит всякой работы.

Грасиэла спросила:

— А сколько мы на этом получим?

Сигги толкнул к ним по столу листок с цифрами.

Посасывая ром, Джо проглядел их, а затем произнес:

— Значит, в хороший год, если не будет голубой плесени, саранчи, ливней, града и если Господь будет постоянно с утра до вечера озарять Пинар-дель-Рио ярким солнцем, мы получим четыре процента от наших первоначальных вложений. — Он посмотрел на Сигги через стол. — Верно?

— Да. Потому что вы используете только четверть вашей земли. Но если вы вложитесь в другие поля и вернете их в то состояние, в котором они находились пятнадцать лет назад, то не пройдет и пяти лет, как вы разбогатеете.

— Мы и так богаты, — заметила Грасиэла.

— Станете еще богаче.

— А если мы не хотим стать еще богаче?

— Тогда смотрите на дело так, — проговорил Сигги. — Если вы бросите деревню помирать от голода, то в одно прекрасное утро вы увидите, что все они спят на вашем поле.

Джо выпрямился в кресле:

— Это угроза?

Сигги покачал головой:

— Все мы знаем, кто вы такой, мистер Коглин. Знаменитый гангстер-янки. Друг нашего полковника. Безопаснее заплыть подальше в океан и перерезать себе там глотку, чем пытаться вам угрожать. — Он истово перекрестился. — Но когда люди голодают и им больше некуда податься, где они, по-вашему, окажутся?

— Только не на моей земле, — заметил Джо.

— Но это не ваша земля. Она Божья. Вы ее взяли в аренду. И этот ром, и эту жизнь. — Он похлопал себя по груди. — Мы всё берем в аренду у Господа.

Главный дом требовал почти такой же большой работы, как и ферма.

Грасиэла, когда они прибыли, велела заново оштукатурить и перекрасить все стены, снять половину полов и заменить их. Изначально в доме имелся лишь один туалет, но их стало четыре, когда Сигги завершил процесс обрезки табака.

К тому времени ряды табачных растений высились уже фута на четыре. Однажды утром Джо проснулся от настолько сладкого благоухания, что тут же с вожделением поглядел на изгиб шеи Грасиэлы. Томас спал в своей колыбели, а Грасиэла с Джо вышли на балкон и стали смотреть на поля. Когда Джо ложился спать, они были коричневыми, но теперь их покрывал сплошной ковер зелени, усеянный розовыми и белыми цветами, поблескивавшими в неярком утреннем свете. Джо с Грасиэлой окинули взглядом всю ширь своих земель, от балкона дома до подножия гор Сьерра-дель-Росарио, и повсюду, сколько хватал глаз, блестели цветы.

Стоя к нему спиной, Грасиэла завела руку назад и опустила свою ладонь ему на шею. Он обхватил руками ее живот и уткнулся подбородком в ямочку у нее на шее.

— И ты еще не веришь в Бога, — произнесла она.

Он поглубже вдохнул ее запах.

— А ты не веришь, что из плохих денег могут вырасти добрые дела, — ответил он.

Она хихикнула, и он почувствовал этот смешок ладонями и подбородком.

В то же утро, чуть позже, объявились работники и их дети. Они проходили по полям, методично обрывая цветки с растений. Те распростерли свои листья, точно крылья огромных птиц, и на другое утро из своего окна Джо не увидел ни голой земли, ни цветов. Под управлением Сигги ферма продолжала работать без малейших заминок. Для следующего этапа работ он привел из деревни еще больше детей, целые десятки. Иногда Томас принимался неудержимо хохотать, потому что слышал их смех, доносящийся с полей. А порой, уже вечером, Джо садился в кровати и слушал, как мальчишки играют в бейсбол на одном из полей, вспаханных под пар. Они играли, пока небо совсем не погаснет, пользуясь только палкой от метлы да остатками мяча, которые где-то подобрали. Его кожа и шерстяная стежка давно стерлись, но им удалось сохранить пробковую сердцевину.

Он слушал их крики, звонкий стук палки по мячу и вдруг вспомнил, как Грасиэла недавно говорила, что неплохо бы вскорости подарить Томасу братика или сестричку.

А он подумал: а почему не нескольких?

Ремонт дома продвигался медленнее, чем воскрешение фермы. В один из дней Джо отправился в Старую Гавану повидаться с Диего Альваресом, художником, специализирующимся на реставрации витражного стекла. Он условился с сеньором Альваресом о цене и о том, чтобы тот отправился за сто миль, в Арсенас, и в течение целой недели приводил в порядок те окна, которые удалось спасти Грасиэле.

После встречи с ним Джо посетил мастерскую на Авенида-ле-лас-Мисионес, которую рекомендовал Мейер. Отцовские часы, которые отставали уже больше года, месяц назад остановились совсем. Часовщик, средних лет человек с заостренными чертами лица и вечным прищуром, взял часы, снял заднюю крышку и объяснил Джо, что сеньор владеет замечательными часами, только вот за ними надо ухаживать почаще, чем раз в десять лет. Он указал Джо: видите вот эти тонкие детали? Их надо заново смазать маслом.

— Сколько это займет времени? — спросил Джо.

— Трудно сказать, — ответил часовщик. — Мне придется разобрать весь механизм и осмотреть каждую деталь.

— Я понимаю, — произнес Джо. — Сколько это займет?

— Если деталям понадобится только смазка и больше ничего? Четыре дня.

— Четыре, — повторил Джо и ощутил сквознячок в груди, как будто сквозь его душу пролетела птичка. — А побыстрее нельзя?

Тот покачал головой:

— И знаете что, сеньор? Если что-то сломано, хоть одна маленькая деталь, а вы же видите, какие они мелкие?..

— Да, да, да.

— Тогда мне придется послать эти часы в Швейцарию.

Джо стал смотреть в пыльные окна на пыльную улицу. Потом вынул из внутреннего кармана пиджака бумажник, отсчитал сотню долларов, положил купюры на стойку.

— Я вернусь через два часа. Поставьте к тому времени диагноз.

— Что поставить?

— Скажете мне, нужно ли их отправлять в Швейцарию.

— Хорошо, сеньор. Хорошо.

Выйдя из мастерской, он обнаружил, что бесцельно бродит по Старой Гаване. За год он много раз сюда ездил и успел решить для себя: это не просто город, это мечта. Мечта, у которой закружилась голова на солнцепеке, мечта, которая утонула в собственном безграничном стремлении к томной неге, в любви к сладострастному говору собственной агонии.

Он свернул за угол, за другой, за третий. И оказался на улице, где стоял публичный дом Эммы Гулд.

Эстебан дал ему этот адрес больше года назад, вечером накануне того кровавого дня — с Альбертом Уайтом, Мазо, Кротом, с беднягами Сэлом, Левшой и Кармине. Уезжая вчера из дому, Джо в глубине знал, что придет сюда, но поначалу не признавался себе в этом, потому что ему казалось: это глупость и легкомыслие. А в нем осталось очень мало легкомыслия.

Перед входом стояла женщина, смывая шлангом с тротуара осколки стекла, очевидно выбитого ночью. Она отправляла стекло и грязь в канаву, и те устремлялись вниз: мощеная улица шла под уклон. Когда она подняла глаза и увидела его, шланг повис в ее руке, но не упал.

Годы не были безжалостны к ней, хотя и не слишком пощадили. Она походила на прекрасную женщину, чьи пороки не прошли бесследно, на женщину, которая слишком много курит и пьет: обе эти привычки проявились в морщинках у внешних уголков ее глаз, в углах рта и под нижней губой. Нижние веки набрякли, а волосы казались ломкими, несмотря на здешнюю влажность.

Она приподняла шланг и продолжила свою работу.

— Говори, что хотел, — бросила она.

— А ты не хочешь на меня посмотреть?

Она повернулась к нему, но по-прежнему глядела на тротуар. Ему пришлось отступить, чтобы не замочить ботинки.

— Итак, ты попала в аварию и подумала: «Дай-ка я извлеку из этого выгоду»?

Она покачала головой.

— Нет?

Еще одно покачивание головой.

— А что же тогда?

— Когда за нами погнались легавые, я сказала шоферу, что удрать можно, только если свалимся в машине с моста. Но он не послушал.

Джо снова отступил от струи из ее шланга.

— И что же?

— И я ему прострелила затылок. Мы ушли под воду, я выплыла, а наверху меня ждал Майкл.

— Кто это — Майкл?

— Еще один парень, который сидел у меня на крючке. Он меня всю ночь поджидал возле отеля.

— Зачем?

Она хмуро глянула на него:

— Сначала ты, а потом Альберт: мол, я не могу без тебя жить, Эмма, ты вся моя жизнь, Эмма. Завели шарманку. Мне нужна была страховочная сетка, на случай если вы друг друга порешите. Какой еще выбор у девчонки? Я знала, что рано или поздно мне придется ускользнуть из ваших лап. Ну вы были и горазды оба трендеть.

— Приношу глубокие извинения, — произнес Джо, — за то, что тебя любил.

— Ничего ты меня не любил. — Она сосредоточила усилия на особенно упрямом осколке, засевшем между двумя плитами улицы. — Ты хотел мною обладать. Как паршивой греческой вазой или шикарным костюмом. Показывать меня всем своим друзьям, спрашивать: «Правда, она цыпочка?» — Теперь она посмотрела на него по-настоящему. — Я не цыпочка. Я не хочу, чтобы мной кто-то владел. Я хочу владеть сама.

— Я тебя оплакивал, — сообщил Джо.

— Очень мило, дорогуша.

— Много лет.

— И как ты только вынес такой тяжкий крест? Боженьки мои, да ты просто герой.

Он отступил от нее еще на шаг, хотя она уже направляла шланг в противоположную сторону. Он впервые понял всю эту затею — как простофиля, которого надували столько раз, что жена не выпускает его на улицу, пока он не оставит дома часы, бумажник и мелочь.

— Ты забрала те деньги из камеры хранения на автовокзале, верно?

Она явно ждала пули, видимо опасаясь получить ее вслед за этим вопросом. Но он поднял руки, показывая, что они пусты и будут пусты в дальнейшем.

— Не забывай, ты сам отдал мне ключ, — ответила она.

Если у воров существуют законы чести, то по этим законам она права: он отдал ей ключ и она вольна была распоряжаться им по своему усмотрению.

— А та мертвая девушка? Та, чьи части тела нашли в воде?

Она выключила шланг и прислонилась к штукатурной стене своего борделя.

— Помнишь, как Альберт говорил, что подыскал себе новую девку? — спросила она.

— Как-то смутно.

— В общем, он говорил. Она сидела в той же машине. Я так и не узнала, как ее зовут.

— Ты ее тоже убила?

Она мотнула головой, слегка постучала себя по лбу:

— Когда случилась авария, она ударилась головой о спинку переднего сиденья. Не знаю, тогда она умерла или потом. Меня уже рядом не было, чтобы это выяснить.

Он стоял на этой улице, чувствуя себя дураком. Чертовым дураком.

— Ты меня когда-нибудь любила? — спросил он.

С нарастающим раздражением она обшарила взглядом его лицо.

— А то как же, — ответила она. — Может, даже несколько раз. Мы с тобой неплохо повеселились. А когда ты переставал на меня молиться и начинал трахать как следует, было и вовсе славно. Но тебе надо было сделать из этого кое-что еще.

— Что же?

— Ну, не знаю. Что-то такое более красочное. Что нельзя взять руками. Мы не ангелы Божьи, мы не эльфы из книжки про истинную любовь. Наш дом — ночь, и мы пляшем так бешено, что под ногами не успевает вырасти трава. Вот наше кредо. — Она закурила папиросу, сняла с языка табачную крошку, пустила ее по ветру. — Ты же не думаешь, будто я знаю, кто ты теперь? Не думаешь, будто я все переживала: когда же ты явишься? Мы свободны. Никаких братьев, никаких сестер, никаких отцов. Никаких альбертов уайтов. Есть только мы. Хочешь заглянуть в гости? Приглашение действует без ограничения срока. — Она пересекла тротуар, подошла к нему. — Мы всегда много веселились. Мы и сейчас могли бы повеселиться. Проводить жизнь в тропиках, считать наши деньги на атласных простынях. Свободные как птицы.

— Черт! — произнес Джо. — Я не хочу быть свободным.

Она слегка наклонила голову набок, — казалось, она смутилась и даже испытывает настоящую печаль.

— Но это все, чего мы когда-нибудь хотели, — заметила она.

— Это все, чего ты когда-нибудь хотела, — поправил он. — Ну а теперь у тебя это есть. Всего хорошего, Эмма.

Она стиснула зубы, отказываясь попрощаться, словно тем самым она сохраняла какую-то власть над ним.

Такая упрямая, злобная гордость встречается у очень старых мулов и у очень избалованных детей.

— Всего хорошего, — повторил он и зашагал прочь, не оглядываясь, не чувствуя ни малейших уколов сожаления или раскаяния. Потому что все было сказано.

В мастерской ему деликатно и с величайшей осторожностью сообщили, что часам понадобится совершить путешествие в Швейцарию.

Джо подписал разрешение на вывоз и заявку на ремонт. Взял квитанцию, составленную часовщиком с мельчайшими подробностями. Положил ее в карман и вышел из мастерской.

Он стоял на старой улице Старого города и поначалу не мог решить, куда же ему теперь пойти.

Глава двадцать восьмая

Может быть, уже поздно

Все парни, работавшие на ферме, любили бейсбол, но у некоторых поклонение ему доходило до религиозного. Перед наступлением поры сбора урожая Джо заметил, что кое-кто залепил себе кончики пальцев медицинской клейкой лентой.

— Где они раздобыли ленту? — спросил он у Сигги.

— Да у нас ее целые коробки, приятель, — ответил Сигги. — Еще при Мачадо нам как-то раз прислали докторскую палатку вместе с какими-то газетными писаками. Чтобы всем показать, как Мачадо любит своих крестьян. Скоро писаки уехали, а за ними и доктора. Потом к нам явились и забрали все докторское оборудование, но мы заначили картонку этой ленты для парней.

— Зачем?

— Вы когда-нибудь сушили табак, позвольте спросить?

— Нет.

— Если я вам покажу «зачем», вы перестанете задавать дурацкие вопросы?

— Наверное, нет, — ответил Джо.

Стебли табачных растений вымахали уже выше мужского среднего роста, а их листья были длинней руки Джо. Он больше не разрешал Томасу бегать по табачным делянкам, опасаясь, как бы тот не заблудился там. Сборщики — в основном мальчики постарше — как-то утром пришли и обобрали листья с самых созревших растений. Эти листья сложили на деревянные салазки, которые затем отцепили от мулов и прицепили к тракторам. Трактора ехали к сушильному сараю на западном крае плантации: эту задачу поручали самым младшим из мальчишек. Однажды утром Джо вышел на крыльцо главного дома и увидел, как парень лет шести, не больше, едет мимо него на тракторе, волоча за собой на салазках целую груду листьев. Мальчишка широко улыбнулся Джо, помахал ему рукой и проследовал дальше.

Возле сушильного сарая листья сваливали с санок и раскладывали на шнуровальных скамьях в тени деревьев. К скамьям крепились специальные желоба. Шнуровальщики и крепильщики (все — парни-бейсболисты с клейкой лентой на пальцах) клали в желоб прут и начинали бечевкой привязывать к нему листья, пока их гирлянда не занимала весь прут, от одного конца до другого. Они занимались этим с шести утра до восьми вечера; в эти недели в бейсбол они не играли. Бечевку следовало натягивать очень туго, нажимая при этом на прут, так что от бечевки нередко появлялись волдыри на пальцах и ладонях. Вот зачем медицинская лента, пояснил Сигги.

— А когда мы это сделаем, patrón, мы развешиваем низки в сарае, от одного его конца до другого. Сидим и ждем пять дней, прежде чем табак дойдет и высохнет. Работа есть только у того, кто следит за огнем в сарае, да у тех, кто присматривает, чтобы там не сделалось чересчур влажно или слишком сухо. Это делают мужчины. А мальчишкам что остается? Играть в бейсбол. — Он коснулся локтя Джо. — Если вы не против.

Джо стоял у сарая, наблюдая, как эти мальчишки шнуруют табак. Даже с желобом им приходилось все время поднимать руки и разводить их в стороны, чтобы перевязывать листья, — поднимать и разводить руки, почти все четырнадцать часов напролет. Он мрачно взглянул на Сигги:

— Конечно я не против. Господи, как они выносят эту работенку?

— Я ее шесть лет делал.

— Как?

— Мне не нравится голодать. А вам нравится голодать?

Джо сделал большие глаза.

— Угу. Еще одному не нравится голодать, — заключил Сигги. — Единственная штука, на которой сходятся все в мире: голодать не очень-то приятно.

На другое утро Джо застал Сигги в сушильном сарае: тот следил, чтобы развешивальщики правильно вешали гирлянды. Джо попросил его ненадолго отлучиться, и они пересекли плантацию, спустились по восточному склону холма и остановились у худшего поля, какое Джо когда-нибудь видел в жизни: каменистого, весь день затененного холмами и выступами породы, к тому же облюбованного вредителями и сорняками.

Джо поинтересовался, сильно ли в пору сушки загружен работой Эродес, их лучший водитель.

— Он еще занят на уборке, — ответил Сигги, — но работает меньше, чем мальчишки.

— Хорошо, — одобрил Джо. — Пускай вспашет это поле.

— Тут ничего не будет расти, — предупредил Сигги.

— Ясное дело, — согласился Джо.

— Зачем тогда его пахать?

— Потому что бейсбольную площадку легче устроить на ровной поверхности, тебе не кажется?

В тот день, когда они соорудили питчерскую горку, Джо шел вместе с Томасом мимо сарая и увидел, как Перес, один из рабочих, бьет своего сына: колотит его по голове, словно мальчик — пес, которого он застукал за поеданием своего ужина. Мальчишке явно было не больше восьми. Джо крикнул: «Эй!» — и двинулся к ним, но дорогу ему заступил Сигги.

Перес и сын Переса смущенно смотрели на него. Перес снова врезал сыну по голове, а потом несколько раз по заднице.

— Это необходимо? — спросил Джо у Сигги.

Томас, не обращая внимания на избиение, кривлялся перед Сигги, которого в последнее время стал просто обожать.

Сигги взял Томаса, поднял высоко над головой, и мальчишка захихикал. Сигги произнес:

— Думаете, Пересу нравится лупить своего парня? Думаете, он просыпается и говорит себе: я хочу быть плохим, хочу сделать так, чтобы парень вырос и стал меня ненавидеть? Нет, нет, нет, patrón. Он просыпается и говорит себе: мне надо кормить семью, мне надо, чтобы им было тепло и сухо, мне надо починить крышу, а то она течет, и мне надо поубивать крыс в их спальне, показать всем, как правильно себя вести, показать моей жене, что я ее люблю, и урвать хоть пять паршивых минуток для себя, и потом четыре часа поспать, а потом я встану и опять пойду в поле. А когда я ухожу в поле, то слышу, как самые маленькие плачут: «Папа, я хочу есть. Папа, молока нет. Папа, меня тошнит». И ко всему этому он возвращается каждый день, и каждый день он уходит от всего этого в поля, а потом вы даете его сыну работу, patrón, и вы ему словно жизнь спасаете. А может, и правда спасаете. Но бывает, что сын не справляется с этой работой. Cono.[55] Тогда этого сына бьют. Лучше быть избитым, чем голодным.

— А с чем не справился мальчишка?

— Он должен был присматривать за огнем в сарае. И заснул. Чуть не спалил весь урожай. — Сигги отдал ему Томаса. — И сам мог сгореть.

Джо посмотрел на отца с сыном. Перес обнял мальчика за талию, тот кивал, отец что-то тихо говорил ему, несколько раз поцеловал в голову, сбоку. Урок преподан. Хотя мальчишку, похоже, эти поцелуи не смягчили. Так что отец оттолкнул его голову, и оба вернулись к работе.

Бейсбольную площадку доделали в тот же день, когда табак переправили из сушильного сарая на склад. Приготовление листьев для продажи оставляли по большей части женщинам: утром они поднимались по склону холма на плантацию, с такими же грубыми лицами и грубыми кулаками, как и мужчины. Когда они рассортировали табак и распределили его по категориям, Джо собрал мальчишек на площадке и вручил им перчатки, новенькие мячи и луисвильские биты, которые прибыли два дня назад. Он устроил три базы и «дом».

Он словно бы показал им, как летать.

Ранними вечерами он брал Томаса посмотреть игру. Иногда к ним присоединялась Грасиэла, но ее присутствие зачастую слишком отвлекало пару ребят, приближавшихся к поре юности.

Томас, обычно непоседа, зачарованно наблюдал за игрой. Он сидел тихо, сложив ладони между колен, и смотрел на то, чего он, видимо, еще не понимал, но что действовало на него словно музыка или теплая вода.

Однажды вечером Джо сказал Грасиэле:

— Кроме нас, для этого городка нет никаких надежд, разве что бейсбол. Они его обожают.

— Так это ведь хорошо, правда?

— Просто отлично. Можно сколько угодно мазать Америку дерьмом, но кое-какие неплохие вещи мы экспортируем.

Она покосилась на него своими карими глазами:

— Но тебе за это приходится платить.

А кому не приходится? Что движет миром, если не свободная торговля? Мы даем тебе, а ты даешь нам что-то взамен.

Джо любил жену, но она, похоже, до сих пор не могла принять, что ее родина, пусть и, без всякого сомнения, многим обязанная его стране, теперь гораздо больше готова к благим переменам. Еще до того, как Соединенные Штаты успели убраться подальше от здешней бучи, Испания оставила жителей острова прозябать среди малярии и скверных дорог, при почти полном отсутствии медицинской помощи. Мачадо ничуть не улучшил положения. Но теперь, при генерале Батисте, инфраструктура здесь развивалась семимильными шагами. В трети страны и половине Гаваны в домах уже имелись водопровод, канализация и электричество. Средняя продолжительность жизни росла. Появились дантисты.

Да, Соединенные Штаты экспортировали часть своей доброй воли на штыках. Но во все времена так поступали все великие страны, продвигавшие цивилизацию.

Взять хотя бы Айбор-Сити. Разве Джо не поступал точно так же? А она? Они строили больницы на кровавые деньги. Они вытаскивали женщин и детей с улиц на доходы от незаконной торговли ромом.

Добрые дела с начала времен часто вырастали из дурных денег.

И теперь, на Кубе, сходящей с ума по бейсболу, в регионе, где могли бы играть палками и голыми руками, у них появились перчатки, скрипящие новенькой кожей, и биты, своей белизной напоминающие очищенные яблоки. И каждый вечер, когда работа сделана и последние зеленые стебли освобождены от листьев, и урожай высушен, рассортирован и упакован, и в воздухе пахнет отволоженным табаком и смолой, он сидит на стуле рядом с Сигги и смотрит, как на площадке удлиняются тени, и они обсуждают, где купить семена для травы ее внешней зоны, чтобы это поле наконец перестало быть мешаниной из грязи и разбросанных камней. Сигги передавал ему слухи о том, что где-то в этих краях есть своя лига, и Джо просил его следить за положением дел, особенно осенью, когда работы на ферме самые легкие.

В базарный день их табак продали на оптовом складе по едва ли не самой высокой цене. Четыреста брикетов табака средним весом по двести семьдесят пять фунтов каждый отошли к единственному покупателю — компании «Роберт Бернс тобакко», выпускавшей панетеллы — тонкие американские сигары, входящие в моду.

В честь этой продажи Джо выдал премии и мужчинам, и женщинам. Он подарил деревне два ящика рома «Коглин — Суарес». А затем, по предложению Сигги, взял напрокат автобус и вместе с Сигги отвез бейсбольную команду на их первый в жизни фильм — в Виньялес, в кинотеатр «Бижу».

Вся кинохроника оказалась посвящена нюрнбергским законам, которые вступили в силу в Германии: кадры, на которых встревоженные евреи паковали свои пожитки и первым же поездом отправлялись прочь, бросая квартиры и мебель. Джо читал в газетах, что самопровозглашенный канцлер, некто Гитлер, представляет реальную угрозу для хрупкого мира, который поддерживался в Европе с 1918 года, но Джо сомневался, что этот потешного вида человечек пойдет далеко теперь, когда весь мир обратил на него внимание и насторожился. Нет-нет, исключено, вероятность — ноль процентов.

Дальше пошли короткометражки, легковесные и легкозабываемые, хотя мальчишки из команды все хохотали от души, глаза у них стали большие и круглые, как пластины баз, которые он им купил. Джо не сразу понял: они так мало знают о кино, что решили — хроника о Германии и есть обещанный художественный фильм.

Но тут как раз и перешли к гвоздю программы — вестерну под названием «Всадники Восточного кряжа», с Тексом Мораном и Эстеллой Саммерс в главных ролях. По черному экрану стремительно бежали титры. Джо никогда не относился к кино серьезно, и ему было совершенно все равно, кто там участвовал в создании фильма. Он уже хотел опустить глаза, чтобы проверить, завязан ли шнурок на правом ботинке, но тут на экране вспыхнуло имя, которое заставило его взгляд снова метнуться на экран:

Автор сценария — Эйден Коглин

Джо покосился на Сигги и мальчишек, но они не обратили на это внимания.

Ему хотелось сказать кому-нибудь: мой брат. Это мой брат.

В автобусе, по пути обратно в Арсенас, он не мог перестать думать об этом фильме. Ну да, типичный вестерн, с кучей перестрелок, с дамочкой, попавшей в беду, с погоней в каретах по осыпающейся горной дороге. Но есть тут и что-то еще. Это заметно, если знаешь Дэнни. Текс Моран играл честного шерифа в нечестном (как выяснилось по ходу действия) городке. Самые важные горожане однажды вечером собрались, чтобы спланировать убийство темнокожего сезонника, который, как заявлял один из горожан, заглядывался на его дочку. В финале хорошие горожане вдруг понимали ошибочность своего поведения, но лишь после того, как темнокожего пришельца убивала группа чужаков в черных шляпах. Насколько мог судить Джо, посыл ленты заключался в следующем: опасность из внешнего мира уничтожает опасность, идущую изнутри. Личный опыт Джо — да и самого Дэнни — показывал: это чушь собачья.

Но все равно они славно повеселились в кино. Мальчишки пришли в полный восторг. Всю дорогу домой они болтали о том, как купят себе шестизарядники с поясным ремнем, когда вырастут.

Тем же летом, позже, его часы вернулись из Женевы. Их прислали почтой, в прелестной коробочке красного дерева, с бархатной подкладкой. Часы блестели от свежей полировки.

Джо пришел в неописуемую радость и лишь через несколько дней сумел признаться себе, что они все-таки немного отстают.

В сентябре Грасиэла получила письмо, извещающее, что Айборский совет попечения о малоимущих избрал ее женщиной года — за ее работу с бедняками латинского квартала Айбора. Совет представлял собой разношерстную компанию кубинских, испанских и итальянских мужчин и женщин, собиравшихся раз в месяц для обсуждения своих общих интересов. В первый год существования этой группы ее трижды приходилось распускать, ибо собрания часто оканчивались драками, выплескивавшимися на улицу из облюбованного советом ресторана. Бои происходили обычно между испанцами и кубинцами, но итальянцы тоже не оставались в стороне. После целого ряда подобных стычек членам совета все-таки удалось найти общую почву в своей сравнительной изоляции от прочей Тампы. За весьма короткое время они сколотили довольно влиятельную группу, представлявшую интересы широких слоев местного населения. Совет указывал в своем послании: если Грасиэла согласна, они с удовольствием вручат ей эту награду на церемонии, которая состоится в отеле «Дон Сесар» на пляже Сент-Питерсберга в первые выходные октября.

— Что ты об этом думаешь? — спросила Грасиэла за завтраком.

Джо клонило в сон. В последнее время ему то и дело снился один и тот же кошмар, с небольшими вариациями. Вместе с семьей он пребывал где-то за границей, похоже в Африке, но точно он определить не мог: их окружала высокая трава и стояла страшная жара. На дальнем крае полей он боковым зрением различал отца. Тот ничего не говорил. Лишь смотрел, как из высокой травы появляются леопарды, гибкие и желтоглазые. Увидев первого, Джо пытался закричать, чтобы предостеречь Грасиэлу и Томаса, но у него уже не было горла, потому что один из леопардов сидел у него на груди. Джо замечал, как ярко алеет его кровь на огромных белых клыках, и закрывал глаза, понимая, что сейчас большая кошка набросится на него снова.

Он налил себе еще кофе и выкинул этот сон из головы.

— Думаю, — проговорил он, — что тебе пора снова увидеть Айбор.

Реставрация дома, к их немалому удивлению, оказалась почти завершена. На прошлой неделе Джо с Сигги заложили дерновую площадку для внешней бейсбольной зоны. На какое-то время Джо с Грасиэлой ничто не привязывало к Кубе — кроме самой Кубы.

Они уехали в конце сентября, на исходе сезона дождей. Они вышли на пароходе из Гаваны, пересекли Флоридский пролив и двинулись на север вдоль западного побережья Флориды. В Тампу они прибыли двадцать девятого сентября, на склоне дня.

Зеппе Карбоне и Энрико Поццетта, оба быстро взлетевшие вверх в организации Диона, встретили их на причале. Зеппе объяснил, что об их прибытии уже пошли слухи. Он показал Джо пятую полосу «Трибьюн»:

ЗНАМЕНИТЫЙ МАФИОЗНЫЙ БОСС АЙБОРА ВОЗВРАЩАЕТСЯ

В статье высказывалось мнение, что ку-клукс-клан снова начнет выступать с угрозами и что ФБР готовит обвинительный акт.

— Боже, — проговорил Джо, — откуда они взяли эту чепуху?

— Принять у вас плащ, мистер Коглин?

Поверх костюма Джо надел шелковый плащ, который купил в Гаване. Легчайший плащ, привезенный на Кубу из Лиссабона, ощущался просто как еще один слой кожи, но сквозь него не проникало ни капли дождя. В последний час на пароходе Джо видел, как собираются тучи, что и неудивительно: пускай сезон дождей на Кубе похуже здешнего, но и в Тампе он нешуточный.

— Я не сниму, — ответил Джо. — Помогите моей жене с чемоданами.

— Конечно.

Четверка вышла из здания причала и направилась к автомобильной стоянке. Зеппе — справа от Джо, Энрико — слева от Грасиэлы. Томас ехал у Джо на спине, обвив руками его шею. Джо посмотрел на часы. И тут они услышали первый выстрел.

Зеппе умер на ходу — Джо часто такое видел и сразу понял, в чем дело. Зеппе еще нес чемоданы Грасиэлы, когда пуля прошила середину его головы. Джо повернулся, Зеппе уже падал, и тут грянул второй выстрел. Стрелявший что-то произнес сухим, спокойным голосом. Джо прижал Томаса к плечу, бросился на Грасиэлу, и все они повалились на землю.

Томас заплакал — скорее от потрясения, чем от боли, решил Джо. Грасиэла хрипло вздохнула. Джо услышал, как Энрико стреляет из пистолета. Покосился в ту сторону. Увидел, что Энрико попали в шею, слишком темная кровь хлестала из него слишком сильно, но он все-таки стрелял из своего кольта сорок пятого калибра образца семнадцатого года. Стрелял под ближайшую машину.

Джо услышал, что говорит тот стрелок.

— Покайтесь. Покайтесь.

Томас захныкал. Не от боли, а от страха: Джо понимал разницу. Он спросил у Грасиэлы:

— Ты как, все в порядке?

— Да, — ответила она. — Дыхание перехватило. Давай.

Джо откатился от них, вытащил свой «тридцать второй» и присоединился к Энрико.

— Покайтесь.

Они стреляли под машину, по паре желто-коричневых сапог и брючин.

— Покайтесь.

С пятой попытки Джо с Энрико удалось одновременно попасть в цель. Энрико продырявил левый сапог стрелявшего, а Джо раздробил ему левую лодыжку.

Джо покосился на Энрико и успел увидеть, как тот, кашлянув, умирает. Миг — и его нет, пистолет в его руке еще дымится. Джо перемахнул через капот машины, отделявшей его от стрелка, и приземлился перед Ирвингом Фиггисом.

Тот был одет в желто-коричневый костюм, полинявшую белую рубашку и соломенную ковбойскую шляпу. С помощью своего пистолета, длинноствольного кольта, он поднялся на уцелевшую ногу. Он стоял на гравии в желто-коричневом костюме, раздробленная ступня болталась на огрызке лодыжки, а пистолет болтался в его руке.

Он посмотрел Джо в глаза:

— Покайся.

Джо направил ствол в центр тяжести груди Ирва.

— Я не понимаю, — заявил он.

— Покайся.

— Отлично, — произнес Джо. — Перед кем?

— Перед Богом.

— А кто сказал, что я не каюсь? — Джо подошел на шаг ближе. — Но вот перед тобой, Ирв, я каяться не стану.

— Тогда покайся перед Богом. — Ирв дышал слабо и прерывисто. — В моем присутствии.

— Нет, — произнес Джо. — Тогда все равно это будет для тебя, а не для Бога, верно?

По телу Ирва несколько раз пробежала крупная дрожь.

— Она была моя девочка.

Джо кивнул:

— Но я ее у тебя не отнимал, Ирв.

— Ее отняли твои.

Глаза Ирва распахнулись и уставились куда-то на пояс Джо.

Джо глянул вниз, но ничего такого не увидел.

— Твои, — повторил Ирв. — Это все твои.

— Кто это — мои? — Джо рискнул еще раз взглянуть себе на грудь, но по-прежнему ничего особенного не увидел.

— Те, у кого в сердце нет Бога.

— У меня есть Бог в сердце, — возразил Джо. — Это не твой Бог, только и всего. Почему она покончила с собой в твоей постели?

— Что? — Ирв уже плакал.

— В доме три спальни, — пояснил Джо. — Зачем ей было убивать себя именно в твоей?

— Ты мерзкий одинокий человек. Ты мерзкий одинокий…

Ирв посмотрел куда-то за плечо Джо и снова уставился на его пояс.

Джо не выдержал. Он хорошенько вгляделся и увидел на себе то, чего не было, когда он сходил с парохода. Не на поясе — на плаще. В плаще.

Дыра. Совершенно круглая дырка на правом отвороте, у правого бедра.

Ирв встретился с ним глазами, и в его взгляде пылал стыд.

— Мне так жаль, — произнес Ирв.

Джо все еще пытался уразуметь, что к чему, когда Ирв наконец увидел то, чего ждал, и в два прыжка на одной ноге выбрался на дорогу и кинулся наперерез грузовику с углем.

Машина ударила в Ирва, водитель ударил по тормозам, но грузовик лишь занесло на красном кирпиче, и Ирв свалился под колеса, и грузовик запрыгал, круша его кости и прокатываясь по его телу.

Джо отвернулся от дороги, слыша, как грузовик продолжает заносить. Он посмотрел на дырку в плаще и понял, что пуля прошла сзади, навылет, разминувшись с его бедром неизвестно на сколько дюймов. Видимо, плащ распахнулся, когда Джо метнулся прикрыть семью. Когда он…

Он посмотрел в сторону машины и увидел, что Грасиэла пытается встать, истекая кровью. Он перепрыгнул капот и упал перед ней на ладони и колени.

Она сказала:

— Джозеф?

Он услышал страх в ее голосе. Услышал в ее голосе знание. Он сорвал с себя плащ. Нашел рану, чуть выше паха, прижал скомканный плащ к ее животу. Он твердил:

— Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет.

Она больше не пыталась шевелиться. Наверное, и не могла.

Какая-то молодая женщина решилась высунуть голову из двери причального терминала, и Джо заорал:

— Вызовите врача! Врача!

Женщина исчезла внутри. Джо увидел, как Томас смотрит на него, с открытым ртом, не издавая ни звука.

— Я тебя люблю, — сказала Грасиэла. — Я всегда тебя любила.

— Нет же. — Джо прижался к ее лбу своим. Как можно сильнее прижал плащ к ее ране. — Нет, нет, нет. Ты — весь мой… мой… Нет.

— Ш-ш-ш, — произнесла она.

Он отвел от нее голову. Грасиэла уплывала, уплывала все дальше.

— Мир, — закончил он.

Глава двадцать девятая

Люди его профессии

Он остался большим другом Айбора, хотя его мало кто узнавал. И никто теперь не помнил его таким, каким он был при ее жизни. Тогда он был вежливым и удивительно открытым по сравнению с другими людьми своей профессии. Теперь он остался просто вежливым.

Некоторые говорили, что он очень быстро постарел. Он ходил неуверенно, словно хромал, хотя обе ноги у него были в порядке.

Иногда он брал сына на рыбалку. Снуки и морские окуни лучше всего клевали на закате. Вместе они сидели на волноломе, там он учил сына привязывать леску. Он то и дело обнимал мальчика за пояс, что-то негромко говорил ему на ухо и показывал в сторону Кубы.

Приношу глубокую благодарность:

Тому Бернардо, Стерлингу Уотсону, Майклу Корите, Герри Лихэйну, Терезе Милевски, Майку Эйгену и Мэлу Элленбургу — за чтение первых вариантов романа и отклики; сотрудникам Музея Генри Б. Планта и гостиницы «Дон Висенте де Айбор» в Тампе; Доминику Аменте из «Риган коммьюникейшнз груп» — за сведения о бостонском отеле «Статлер».

Отдельное спасибо Скотту Дейчу — за экскурсию по Айбор-Сити, посвященную Городу сигарной мафии.

~

LIVE BY NIGHT

by Dennis Lehane

Copyright © 2012 by Dennis Lehane

All rights reserved

© А. Капанадзе, перевод, 2013

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014

Издательство Иностранка®

Примечания

1

Перевод И. Егорова.

2

Чарльз Лучано по прозвищу Счастливчик, он же Сальваторе Лукания (1897–1962) — в 1920–1930-х гг. один из заправил преступного мира США. — Здесь и далее примеч. перев.

3

«Парень-полуночник в утреннем городке» («A Twelve O’Clock Fella in a Nine O’Clock Town») — песенка из репертуара Байрона Харлана (1861–1936), американского исполнителя баллад и комических куплетов.

4

Пистолет-пулемет системы Томпсона, 45-го калибра.

5

В период действия сухого закона в США агенты казначейства боролись с нелегальной торговлей спиртным.

6

Имеется в виду затяжной вооруженный конфликт на Филиппинах (1899–1913), в ходе которого американские части воевали с восставшими моро — филиппинцами-мусульманами, боровшимися против «иностранного владычества».

7

Эта забастовка подробно описана в романе Лихэйна «Настанет день».

8

В описываемое время Маттапан — криминальный окраинный район Бостона.

9

Восемнадцатая поправка к Конституции США запрещала производство, продажу и перевозку спиртного. Действовала с 1920 по 1933 г.

10

Гарольд (Хэл) Роуч (1892–1992) — американский кино— и телепродюсер, режиссер, актер. Прославился главным образом как создатель короткометражных комедий (в описываемое время — еще немых).

11

«Дочери американской революции» — некоммерческая организация, в которую принимаются только женщины — прямые потомки участников американской Войны за независимость. Занимается сохранением исторического наследия и т. п.

12

«Поле битвы» — гимн объединенной спортивной команды Гарвардского университета «Гарвард кримсон».

13

Элсворт Милтон Статлер (1863–1928) — американский бизнесмен, создатель одноименной сети отелей.

14

Панчо Вилья (Хосе Арамбула, 1878–1923) — один из предводителей повстанцев во время Мексиканской революции.

15

«Черная рука» — мафиозная организация, основанная в США итальянскими иммигрантами. Существовала с 1880-х до середины 1920-х гг.

16

Круговая порука (ит.).

17

Джон Фицджеральд (1863–1950), мэр Бостона в 1910–1914 гг.

18

«Записки федералиста» — сборник из 85 статей, написанных в 1787–1788 гг. Александром Гамильтоном, Джеймсом Мэдисоном и Джоном Джеем в поддержку Конституции США.

19

Клод Фредерик Бастиа (1801–1850) — французский экономист либерального направления.

20

Латиноамериканские блюда: bolos (исп.) — фруктовые или шоколадные торты, empanadas (исп.) — печеные пирожки.

21

Намек на девиз американских полицейских «Защищать и служить!».

22

Оссо буко — итальянское блюдо из телячьей рульки.

23

Генри Плант (1819–1899) — американский предприниматель, известный своими инвестициями в строительство железных дорог во Флориде. В его честь назван флоридский город Плант-Сити, располагающийся близ Тампы.

24

Шаффлборд — настольная игра, в которой деревянные кружочки передвигают по специально размеченной доске.

25

Расхожая цитата из «Баллады о Востоке и Западе» Киплинга.

26

Латиноамериканское блюдо из жареной свинины (исп.).

27

Бифштекс в томатном соусе, досл. «старая одежда» (исп.).

28

Главная шлюха (исп.).

29

Поправка Платта (1903) — поправка к резолюции конгресса США, определявшая условия вывода с Кубы тех американских войск, которые оставались там после Испано-американской войны 1898 г. Поправка позволяла США вмешиваться во внутренние дела Кубы и давала законное (с точки зрения США) обоснование претензиям Соединенных Штатов на часть кубинской территории.

30

Да, ясно, ясно (исп.).

31

Левенсворт — федеральная тюрьма в Канзасе, с 1903 по 2005 г. — самое большое федеральное пенитенциарное заведение строгого режима в США.

32

Понятно? (исп.)

33

Дети (исп.).

34

Дурачок (исп.).

35

Шакалы (исп.).

36

Девочка (исп.).

37

Парень (исп.).

38

Плоская крыша (исп.).

39

Раздолбай (исп.).

40

Ротари-клубы — нерелигиозные и неполитические благотворительные организации. Первый клуб был основан в США в 1905 г., в настоящее время существуют по всему миру.

41

Oрухо — алкогольный напиток, получаемый из отходов виноделия (исп.).

42

Моя великая любовь (исп.).

43

Ты моя жена (исп.).

44

Гуверовские городки (гувервилли) — кварталы лачуг, строившиеся для американских бездомных во времена Великой депрессии.

45

Любимый мой (исп.).

46

1 Фес., 5: 19.

47

Ламе — тонкая парчовая ткань, в которую вплетены металлические нити.

48

Пьяный тип (исп.).

49

Здоровья! (исп.)

50

Паршивая шлюха (ит.).

51

Советник (ит.).

52

«Элджин» — американская компания, выпускающая недорогие часы.

53

Сейчас же, шеф. Сейчас же (ит.).

54

Ясно? (ит.)

55

Паскудёныш (исп.).

Content

Деннис Лихэйн
Ночь — мой дом

Часть I Бостон 1926–1929

Глава первая Парень-полуночник в утреннем городке

Глава вторая Единственный ее недостаток

Глава третья Термит мистера Хики

Глава четвертая Дыра в центре мироздания

Глава пятая Грубая работа

Глава шестая Небесные покровители грешников

Глава седьмая Пасть тюрьмы

Глава восьмая В сумерках

Глава девятая Если помрет старик

Глава десятая Появления

Часть II Айбор 1929–1933

Глава одиннадцатая Лучшее в городе

Глава двенадцатая Музыка и оружие

Глава тринадцатая Дырка в сердце

Глава четырнадцатая Много шума

Глава пятнадцатая Глаза его дочери

Глава шестнадцатая Гангстер

Глава семнадцатая Насчет сегодняшнего

Глава восемнадцатая Ничей сын

Глава девятнадцатая Никаких лучших времен

Глава двадцатая Mi Gran Amor

Глава двадцать первая Озари мне путь

Глава двадцать вторая Духа не угашайте

Часть III Все непутевые дети 1933–1935

Глава двадцать третья Стрижка

Глава двадцать четвертая Как ты встретишь свой конец

Глава двадцать пятая С выгодной позиции

Глава двадцать шестая Назад в черноту

Глава двадцать седьмая Фермер-джентльмен в Пинар-дель-Рио

Глава двадцать восьмая Может быть, уже поздно

Глава двадцать девятая Люди его профессии

Приношу глубокую благодарность:

~

Примечания