Александр Юрьевич Сапаров

Прыжок в прошлое

Сапаров Александр Юрьевич

Прыжок в прошлое

Мне снился сон, я на рыбалке сижу в лодке, которую качают большие волны так, что меня даже подбрасывает на сиденье. И тут гребень волны облил меня холодной водой, и это было так реально, что я проснулся.

В полутемной комнатке было душно, пахло землей, я лежал на каких-то мокрых шкурах, а около меня стояла баба-яга, с деревянным ковшиком в руках

– Данька! – орала она хриплым басом, – хватит придурничать, давай вставай, я ведь вижу, что притворяешься.

– Простите, а вы кто, и как я здесь оказался? – судорожно пытаясь казаться вежливым, спросил я.

– Да ты опять за свои проказы! – бабка схватила веник, стоявший в углу, и начала бить меня по худым тощим ногам.

– Что за ерунда? – я вскочил с постели и начал бегать от сумасшедшей старухи, одновременно разглядывая себя.

– Действительно мои ноги были тощие и худые, собственно, как и руки. И спрашивал я бабку, каким то писклявым голоском.

– Около минуты бега с избиением по тесной комнатке заставленной всякой утварью меня привели в себя, и я завопил:

– Все, все бабушка я проснулся, сон мне плохой приснился.

– Сон говоришь? – бабка опустила веник, – ну, расскажи.

Я начал рассказывать сон про рыбалку, одновременно пытаясь разглядеть себя и окружающую обстановку. Я находился в землянке, которая представляла собой выкопанную в земле яму, потолком ее служили толстые горбатые суки, на которые были набросаны шкуры, в одной было небольшое отверстие, в который струился дневной свет. На суках висели пучки сушеных трав, от которых шел пряный аромат.

– Бабка внимательно слушала мой рассказ.

– Чудны твои дела Господи, – прокомментировала она его, – Ты ведь Данька здесь в лесу вырос, и воды, кроме нашей речушки, не видел и лодки тоже, как же сон такой тебе приснился? А какая лодка то была?

Отвечая на бабкины любопытствующие расспросы, я потихоньку приходил в себя. Хотя наверно несколько минут назад я вполне имел все шансы сойти с ума.

Действительно, заснуть у себя дома в уютной кровати, в роскошной спальне, которую может себе позволить пластический хирург успешный и достаточно известный, и проснуться непонятно где, да еще непонятно кем. Похоже, я находился не в своем теле, а скорее всего в теле подростка, не отличавшегося особым физическим развитием.

Содержание прочитанных книжек про попаданцев мгновенно всплыли в моей голове.

– Так что? Я еще и в прошлое наверно провалился? – обреченно текли мои мысли.

– Ох, непростой сон тебе приснился Данюшка, – снова заговорила старуха, – что-то случится, вскоре должно?

– Случиться? Уже случилось! Я здесь очутился, – почти в рифму думал я.

– Бабушка, что-то мне действительно нехорошо, беспамятство какое-то приключилось, вот кажется, что забыл я все, кто есть и откуда, и ты кто забыл.

– Ох, грехи наши тяжкие! – Запричитала бабка, – что же милый с тобой случилось, лихоманка, какая одолела? Я твоя бабка Марфа, неужто забыл? Мы с тобой здесь который год вдвоем горе мыкаем.

– Бабушка, ты только не серчай, я сейчас оденусь, а ты мне расскажи побольше, может голова прояснится, и дальше я все сам вспомню.

Я попытался одеться, кое-как натянул драные штаны затем обернул ноги портянками, лежащими у топчана и надел лапти.

Бабка, рассказывающая мне, кто есть кто и откуда, изумленно расширила глаза, когда поняла, что я даже забыл, как одевать лапти.

– Ох, Данька, полежать тебе надо. Наверно ты вчера перекупался, да на солнце нажарился, вот тебя и стукнуло.

– Нет, бабушка, лежать я не буду, а ты давай рассказывай, что там дальше.

Из бабкиных слов я узнал, что мне пятнадцать лет, три года назад все село, где я жил вымерло от моровой язвы, бабка Марфа осталась жива только потому, что жила на отшибе в землянке, она была знахаркой, и общество не желало видеть ее в деревне. А когда началась болезнь, она и вовсе закрылась, окуривала землянку хвойным дымом два раза в день, и с больными, приходящими к ней, общалась через закрытую дверь. Она знала, что в деревне поговаривали, что ее надо сжечь вместе с землянкой, что якобы она виновата во всех смертях, ее спасло только то, что болезнь распространялась очень быстро, и на следующий день уже некому было идти жечь землянку. Когда же она, через несколько дней, пришла в деревню живых там не было. Но, зайдя в наш дом увидела, что на печке кто-то шевелится – это был я. Каким то чудом я выжил и бабка, усмотрев в этом божественное провидение, уволокла меня на волокуше к себе домой.

Глядя на бабулю, широкоплечую, ростом наверно около метра восьмидесяти, можно было не сомневаться, что она меня могла дотащить, она наверно и взрослого мужика бы дотащила.

Какой год на дворе бабка не знала, но сообщила, что правит ныне царь Иван Васильевич. Я никогда не был знатоком истории, но предположил про себя, что это, может, быть, Иван Грозный.

– Данька! – вдруг закричала бабка, – дак ты ведь, олух царя небесного, наверно забыл все, чему я тебя учила!

– А чему ты меня учила бабушка?

– Но бабка уже, сев на чурку, стоявшую вместо стула, горестно захлюпала носом:

– Вот ведь напасть какая, учила бестолковщину, учила, и все прахом пошло, забыл все, наверно, когда купался, башкой о камни треснулся, а мне не сказал? А думала, что с энтого году хоть плохонький помощник у меня будет.

– Бабушка так ты объясни хоть, чему меня учила?

– Да травам, травам учила тебя дурака!

– Тогда не убивайся ты так, все про травы я помню.

А как про них не помнить? Когда я еще учился, в нашей стране случилась мода на траволечение, не обошла она стороной и наш вуз, мы искали книги, справочник, методы сбора трав и их использования. И эта любовь к травам осталась у меня на всю жизнь. Конечно, этот метод играл вспомогательную роль в моей дальнейшей практике. Но я про него никогда не забывал, и старался пополнять свой багаж знаний новыми растениями их хранением и действием.

Бабка вскочила с чурки и, схватив несколько пучков трав, начала спрашивать:

– Это что, а это, когда надо собирать, а как сушить, как заваривать, когда и сколько принимать?

С каждым ответом у моей бабушки Марфы брови поднимались все выше.

– Даниил. – торжественным тоном продолжила она. – Я поняла, почему ты все забыл, Господь дал тебе знания про траволечению, а взамен забрал, все, что ты помнил. Я ведь половины не поняла, что ты говорил, да и травы называл, как отец Василий, который меня в молодости наставлял. А ведь не знал ты этого ничего!

– Охо хо мыслимо ли так, теперь этот отрок больше бабки своей старой знает! – вскликнула бабка в полном восторге.

– Данилка давай приберемся здесь, вскоре уже люди будут приходить.

Мы вдвоем быстро навели порядок, поставили на места все, что я свалил во время своего бегства от бабки, затем сели за стол и приступили к трапезе, которая состояла из блинов из ржаной муки, приготовленных на большой плоской железяке над очагом, и взвару из сушеных яблок и слив. Когда я ел этот немудреный завтрак, то понял, почему Данила такой худой, парню в таком возрасте надо бы питаться получше. Мне, честно говоря, эта еда не лезла в рот, но молодое тело просило еще и еще.

После завтрака мы вышли наверх, и я, наконец, увидел место, в котором мне предстояло жить. Землянка была выкопана в высоком берегу маленькой речушки, в которой была видна запруда, собранная из камней. Наверно сам Данила сделал ее, чтобы можно было поплавать в речке, так как, воды там было по колено. На другой стороне реки простиралось огромное моховое болото. А, на нашей, шумел светлый сосновый бор, в который бежала узенькая тропка, прямо от нашей землянки.

– Неплохое место выбрала старая, – думал я- летом здесь благодать, а вот как же зимой тут жить? Ужас один.

Пока я осматривался, на тропке появились две девчонки в длинных до земли сарафанах и закутанные в платки так, что виднелись только глаза.

– Данька! – уже издали закричали они, – мы к тебе идем купаться, мамка нас за ягодами отправила, вот посмотри, сколько мы насобирали! В малине слепни да овода такие кусачие, под сарафанами все чешется.

И они, тут же рядом со мной, поскидали все свои тряпки и с визгом бросились в прохладную воду. Действительно слепни покусали их прилично, все ноги и ягодицы были в волдырях.

Девчонки прыгали, визжали, плескали друг в друга водой и звали меня.

На шум появилась бабка Марфа, на свету она была еще страшней, чем в землянке Зубов у нее не было, кроме одного нижнего клыка, который вылезал поверх губы, лицо было сморщено, как печеное яблоко

Она с удивлением уставилась на меня:

– Данька, а ты что не купаешься? Тебе же еще вчера от девок этих было не оттащить.

Да уж крепко тебе память то отшибло.

– Да бабушка, мне что-то не хочется в воду лезть, холодно еще, вот попозже можно и окунуться.

Ну смотри, дело твое, – она, повернувшись к девчонкам, заорала:

– Я сколько раз вам говорила охальницы, не трясите титьками перед парнем, за этим сюда ходите? Вот ужо розгами задницы голые разукрашу.

Я смотрел на девчонок, которые после бабкиного крика вылезли из воды и торопливо одевались, и чувствовал, как на это реагирует мое молодое тело. Еще вчера такие девчонки с только намечавшимися очертаниями груди, не привлекли бы моего внимания хирурга, который каждый день видит столько женщин, что иногда ему не хочется смотреть на них совсем. Но сейчас мой организм реагировал на голые тела совершенно правильно и не спрашивал для этого разрешения у разума.

Девчонки, подобрав свои корзинки, убежали, а моя бабушка пошла, смотреть на свой огород, в котором у нее росли не овощи, а лечебные травы, присев на землю она стала пропалывать сорняки, ее пальцы были искривлены, и черны от многолетней грязи, въевшейся туда намертво. Глянув на меня, она проворчала:

– Уже сама забыла, что ты ничего не помнишь. Давай-ка живо в лес за хворостом, чтобы на несколько дней наносил, веревка у дверей висит, а топор вот там воткнут.

Я взял веревку и топор и направился в лес. Валежника вокруг землянки практически не было. Видно за эти годы Марфа сожгла всю мелочевку, и мне пришлось идти дальше. Когда я отошел уже с полкилометра, валежника прибавилось, и я стал рубить сосновые сучья, стараясь сделать их одной длины, чтобы легче было нести. Монотонная работа не отвлекала, и я погрузился в размышления о своем будущем. Каким образом я попал сюда, я не мог даже и вообразить. И наверно это был путь в один конец. Но прожить всю жизнь в землянке? Нет, это меня нисколько не привлекало. Тогда что же делать?

Я даже не знал крепостные мы, или свободные люди, у Марфы я еще не спрашивал, и к тому же понимал, что в эти времена для простого человека расстаться с жизнью и свободой было очень легко.

И сейчас мне всего пятнадцать, хотя в эту суровую эпоху люди взрослеют быстрее и, может, живи я в деревне, то был бы уже женат и делал первых детей.

Знания, которыми я владею, сейчас практически не применимы, у меня нет ни лекарств ни инструментов, уже не говоря о аппаратуре. Так, что если я хочу неплохо устроиться в жизни надо стать известным лекарем, но без всего вышеперечисленного, а это будет затруднительно. Из того, что я помнил про времена Грозного, было то, что в Москве в те годы знать в основном лечили иностранцы, местных врачей просто не было. Были знахари, разные одни типа моей бабушки, другие известные, но все они не были особо уважаемы и полностью зависели от своих нанимателей. Итак, давай-ка ты новый Даниил сын Прохора кузнеца приступай к лечению местного люда, взрослей и потихоньку начинай приобретать полезные знакомства, чтобы потихоньку вылезти из леса, вначале в небольшой городишко, ну а затем, чем черт не шутит, может и в Москву.

Пока я рубил и таскал валежник, прошло часа три, и на тропинке показалась первая клиентка. Закутанная в платок, так же, как и пришедшие до этого девчонки, она тенью проскользнула в землянку, откуда сразу послышался громкий голос моей бабушки:

– Манька, ты бы еще позже пришла, вишь, как у тебя щеку раздуло, теперича мазь придется класть на дегте березовом, вонять будешь, как колесо тележное. На вот тебе туесочек с мазилкой, каждый день мажь больное место и тряпкой холщовой перевязывай. С молитвой о здравии все делай и пройдет твой чирей. Так, а что ты мне тут принесла? Ага, пироги это хорошо. С чем пироги то, со щавелем? Ты в следующий раз знай, что лучше пироги с творогой неси.

Что говорила Манька, я не слышал, потому, что говорила она гораздо тише, чем Марфа.

– Вот так, – подумал я, – полностью безденежные отношения, что могут то и несут. Здесь не разбогатеешь.

Я закончил носить хворост и пока ошивался около речки, нарубил ивовых прутьев для плетения морды, и сложил для пробы небольшой лабиринт из камней на песчаной отмели, в надежде, что какая-нибудь дурная рыбина зайдет туда.

До ночи пришло еще три пациента, все женщины, видимо мужчины побаивались ходить к страшной бабке. Ужин у нас был не пример завтраку и обеду, которого не было вовсе, вареная требуха и целый каравай черного хлеба, половину которого мы с бабкой смолотили в пятнадцать минут, причем она с единственным зубом ела, пожалуй, быстрей меня. Легли мы, как стемнело, и бабка через пару минут уже храпела, я же ворочался на узком топчане, блохи кусались, как сволочи, хорошо хоть, что здесь не было клопов. Засыпал я с тайной надеждой, что все это был сон и проснусь я снова в своей уютной квартирке в элитном районе Москвы.

Увы, в квартирке я не проснулся, разбудил меня мочевой пузырь. Я в полутьме, выбрел наверх. Багровое солнце висело над горизонтом, утро было туманное и сырое. Ежась от холода, я зажурчал струйкой по траве, и, сделав свои дела, быстро нырнул вниз. Нет, конкретно, мне не нравилось мое место обитания. Даже не мог представить, что смогу жить в землянке зимой, мне казалось, что я умру и не вынесу пребывания короткими зимними днями в этой тесноте и вони. Как-то эту проблему надо решать. Но пока я вновь улегся на топчан и попытался заснуть, что мне вполне удалось. Второй раз меня разбудила бабушка, В дальнем углу уже топился очажок и над ним на палке висел небольшой клепаный котелок, в котором варилась какая-то бурда.

– Данька вставай, счастье свое проспишь, – бурчала бабушка, – ну, может, чего вспомнил, или приснилось снова что-нибудь.

– Нет, бабуля, ничего я вспомнил, и снов не видел. Так, что давай мне дальше рассказывай, где мы вообще живем, далеко ли деревня, и почему ты в землянке живешь.

Не переставая делать свои дела, бабка рассказывала мне все порядку.

Жили мы, оказывается, недалеко от Новгорода, до него надо было пешим ходом добираться неделю. Село же была совсем рядом за сосновым бором, где стояло полтора десятка дворов. Сами крестьяне были свободные, про крепость бабка ничего не знала. Шесть лет назад сельцо после мора практически опустело, а раньше было почти пятьдесят дворов. Но потихоньку народу прибывает. Все-таки здесь спокойней, чем в других местах. И сейчас жило там около сотни человек. Поэтому желающих лечиться у бабки было немного, и жили мы впроголодь. Как я понял из ее рассказа, личность прежнего владельца тела особым умом не блистала, и теперь бабушка поражалась, как я все сразу схватываю из ее рассказа и пояснений.

– Данила, да ты поумнел за один день, все забыл и поумнел! Вот ведь господь чудо сотворил. А молитвы ты хоть помнишь? Вчера ведь даже перед едой не прочитал, я уж думала, не буду убогого ругать, но сегодня, чтобы выучил все, перед иконой поклоны отобьешь, и у божьей матери, заступницы нашей, прощения попросишь.

– Бабушка так я и не против, только подскажи молитвы, я быстро запомню. А пока давай рассказывай дальше, чего еще вокруг интересного есть, почему мы все еще в землянке живем, ведь родительский дом у нас есть.

– Так Данюшка, в доме твой дядька с материной стороны живет, дом то у вас был в селе один пятистенок, вот год с мора прошел, и поселился. А меня по-прежнему туда не пускают, говорят, ты одна с внуком живая осталась, так мор дело твоих рук. Хорошо хоть, что новый староста ногами мается, и у меня снадобья берет, так и не трогают пока.

Так с разговорами утро прошло, после чего я пошел посмотреть, как сработал мой лабиринт, оказалось, что неплохо, в его узком конце засели две небольшие щучки, которых я торжественно принес в землянку.

Бабка была в недоумении.

– Да когда же ты научился, ведь до сего дня ты ни рыбки не поймал.

– Ну, когда-то надо и рыбу ловить научиться, – сказал я и пошел плести морду. Плел я ее по памяти, прутья расплетались, долго у меня не получалось вообще ничего, но через полдня, передо мной лежала моя первая ловушка для рыбы, наверно это жуткая плетенка мало походила на произведение мастера, но меня интересовал только один вопрос будет ли в нее ловиться рыба. Я затолкал ее под берег, где было немного глубже, и надеялся, что может и в нее зайдет какая-нибудь глупая рыбешка.

Марфа с интересом наблюдала за мной, ей, похоже, была по нраву моя активность и она уже не охала и не спрашивала, откуда я это все узнал.

Я поставив ловушку, полез снова в землянку, мне хотелось выяснить, можно ли ее каким то образом улучшить, что, по крайней мере, если придется то перезимовать более или менее в приличных условиях.

Землянка была выкопана в суглинистом грунте и стенки ее практически не осыпались, со слов бабушки весной ее не заливало, значит, берег был достаточно дренирован. Я спросил бабку, есть ли у нее какой инструмент. На что она хитро заулыбалась и сказала:

– Ты что думаешь, я первая в деревне после мора была и у кузнеца, сына моего все, что было хорошего, сюда перетащила.

И она, кряхтя, сдвинула с места стол, под которым был крышка небольшого люка, сбитая из грубо тесаных досок, я ринулся поднять ее за кожаную петлю и не мог даже пошевелить.

– Ну-ка отойди внучок, – сказала бабушка и одной рукой легко подняла крышку.

В небольшом углублении лежали замотанные тряпками железяки. Сняв тряпки я увидел кованую пилу, сверло и два плотницких топора.

– А лопаты железной у тебя нет случайно? – спросил я.

– Так ты дальше то смотри, – пробурчала бабушка.

И действительно дальше лежала лопата, она почти ничем не напоминала те, к которым привык, но все же это была лопата, и ей можно было копать.

– Бабушка уже ведь скоро осень, а потом и зима. Может нам пока время есть сделать землянку побольше и крышу переделать. Вот смотри, я тебе покажу как.

И я угольком на столе нарисовал чертеж землянки с накатом из двух рядов бревен.

– Мы в такой землянке зимой мерзнуть не будем, в ней можно дырку сделать для трубы с задвижкой, чтобы дым вытягивало.

– Ну, ты Даня придумал, у меня в голове такого не было. А бревен то, сколько надо пилить?

– Так я сейчас измерю, все посчитаю, и примерно скажу.

Бабушка смотрела на меня, открыв рот.

– Данька ты цифирь знаешь!?

– Знаю бабушка, наверно Господь вразумил.

– Так может он тебя, и читать вразумил? Накося попробуй, – и она бухнула на стол толстенную книгу в деревянном переплете, потемневшем от старости, застегнутую на крючок.

Когда я снял крючок и открыл книгу на первой пергаментной странице старым церковнославянским письмом было написано " Травник".

– Так тут вроде Травник написано бабушка, а дальше я не разберу.

– Бабка смотрела на меня, вытирая слезы:

– Сподобилась чудо великое в конце жизни увидеть, убогий цифирь сам собой изучил и грамоту одолел. Слава тебе господи, я ведь думала, умру и оставлю сироту неприкаянную, будет юродивым ходить по людям.

– Не плачь бабуля, все будет хорошо, – сказал я и стал думать, чем точить пилу.

Пациентов сегодня не было, не было и хлеба, но зато у нас было две сваренные щуки и фруктовый взвар. А я рассчитывал, что в мои ловушки рыба продолжит заходить.

Следующий день начался работой, хоть я умел считать и читать, но в дереве не понимал ничего. И вместе с бабушкой ходил и размечал, какие деревья будем пилить. Свалили мы несколько сосен и распилили их на бревна метра по четыре длиной. Я точно помнил длину моей прежней ладони двадцать сантиметров, теперешняя, казалась практически такой же, и быстро сделал себе мерную палку примерно на четыре метра. Больше мы в этот день не работали. Я сходил, проверил морду, там кроме двух десятков плотиц, оказалось еще несколько раков, которых я тоже прихватил, жалея, что нет пива, с которым этих гигантов прошлого можно было бы употребить. У бабушки в небольшом горшочке были остатки то ли барсучьего, то ли медвежьего жира, которые она держала для приготовления мазей, и на нем эти плотички были пожарены, не очень вкусно, но зато питательно.

После обеда к нам привели мужика с жутко распухшей рукой, при взгляде на которую, мне сразу стало все ясно – флегмона. Бабушка начала свою песню про деготь, но здесь надо было проводить более радикальное лечение.

– Бабушка, здесь резать надо, – прошептал я ей на ухо.

– Молчи дурень, сама знаю, – также тихо прошептала она мне в ответ, – боюсь я, давно не делала, руки дрожат.

– Так давай я разрез сделаю.

Бабка долгим взглядом посмотрела на меня и согласно кивнула головой.

– Слышь Фаддей, надо руку резать, иначе или помрешь, или совсем отрезать придется, сказала она.

– Ну, чего там, давайте режьте, – промычал, уже не очень соображавший от интоксикации, мужик.

Бабушка, откуда-то, достала острый ножик, с рукояткой из оленьего рога, которого до сих пор я у нее не видел, нож был острый, как бритва. Я протер руку Фаддея тряпицей, нож провел над пламенем очага, Фаддей второй рукой схватился за стол, крупные капли пота выступили у него на лбу, он зажмурил глаза, а я быстрым движением разрезал ему предплечье, из открывшейся раны потекла кровь, смешанная с дурно пахнущим гноем. Моя бабушка ловким движением вставила в рану тряпку, смоченную в солевом растворе. После чего сверху положила сфагнум, обмотала еще одной тряпкой и снова сверху полила теплой соленой водой из горшка. Фаддей расслабился, шумно выдохнул и осел на чурке.

Но пока мы разговаривали с его сыновьями и объясняли, что надо делать, он уже пришел в себя, и ожившими глазами, осматривался вокруг.

– Так мне, что Данька руку резал? Ну, Марфа хорошего себе помощника вырастила, я ведь даже испугаться не успел, а уже все. Ты уж извини, нечем вас сейчас отблагодарить, завтра вот пришлю Прова, он полмешка ржаной муки вам принесет, нынешнего помола.

– Так ты что же Фаддей думаешь, что все уже? Тебе надо будет еще не раз к нам придти, так, что завтра, чтобы сам тоже здесь был.

– Да ладно Марфа, не мельтеши, а то от твоего баса голова гудит, приду я, обещаю.

А чего это у вас тут бревна заготовлены, никак избу ставить будешь?

Да, нет Фаддей, вот внук подбил меня старую, землянку переделать, пошире, да посуше и крышу потолще, чтобы зимой не мерзнуть.

– Вот оно что, ну смотри, если у меня все хорошо будет, я сынов вам на пару дней в помочь отправлю, все быстрее дело сделаете.

– Спасибо Фаддей на добром слове, а сейчас можешь идти, на сегодня лечение все.

Когда мужики ушли, бабушка сама села на свой топчан и долго смотрела на меня.

– Я уж не знаю от Господа или от лукавого у тебя умения проснулись, но давай помолимся Богородице, чтобы защитила нас перед Господом, – и, встав рядом, без труда пригнула хилого меня к земле перед иконой божьей матери.

Меня всерьез озаботила моя физическая немочь, видимо хроническое недоедание, проживание в темной сырой землянке изрядно подорвали здоровье моего нынешнего тела. Надо было что-то делать. Поэтому на следующее утро под недоумевающим взглядом бабушки я вылетел на улицу и побежал по тропке в сторону села. Не добежав до первых домов метров триста, я повернул назад, прибежав к землянке, я сделал обычный комплекс упражнений и пошел на речку умываться.

– Ох, Данька и выдумщик ты, что опять у тебя стряслось, бегаешь, как осами покусанный.

– Да ничего не стряслось, покрепче мне надо стать бабушка, а то вон ты, хоть и старая, а сильнее меня.

– Данька не смеши ты меня. Да здесь сильнее, чем я до сих пор никого нет. Я по молодости коня на спине носила, – с гордостью сказала бабушка, – сейчас конечно не унесу, но уж козу там или барана запросто. Я твоего дедку почему выбрала, он один меня на кулачках побил. Вот посмотри, – и она показала перебитую ушную раковину, – видишь, как мне заехал в ухо, аж поломал все. Не знаю, почему ты худоба такая? Твой отец кузнецом был, тоже хмельной лошадь на плечах носил. Ну, раз думаешь, что от рукомашества и дрыгоножества силы прибавиться, то давай маши, может, чего и получиться.

Моя первая морда, пролежав в воде несколько дней, развалилась, но вторая получилась намного лучше и, по крайней мере, рыбой мы с бабушкой были обеспечены. Поэтому можно было целиком посвятить себя стройке. Бревна были напилены и на катках притащены к месту постройки. Я, чтобы сильно не мучиться, решил, землянку будем делать односкатную. Пришедшие утром два здоровенных лба, сыновья Фаддея, в момент разметали хилую крышу, сделанную когда-то Марфой, весь скарб был вынесен и мы, вчетвером взявшись за лопаты, расширили котлован почти в два раза. Переночевали мы с Марфой ночь у костра, а на следующий день уже приступили к укреплению стенок кольями, переложив их тонкими жердями. После чего был сделан из толстых бревен каркас, на который вплотную уложили тонкий накатник, который сверху был закидан лапником. Фаддеевские парни оказались неплохими плотниками и показали мне, как сделать доски, расщепляя бревна железными клиньями и потом получившиеся пластины ровнять топором. Таким образом, у нас появились доски для дверей. К вечеру мы с бабушкой переехали опять в землянку, которая стала почти в два раза больше, потолок, пах смолой и хвоей. А тамбур с двумя дверями берег нас от ночного холода.

На следующий день мы уже снова вдвоем продолжили работу, в выкопанной в земле яме, размешивали глиняный раствор, и заливали крышу, покрытую еловыми ветками. Работа была очень утомительная, и я после обеда уже еле таскал ноги, но все же к вечеру вся крыша была покрыта слоем раствора и таким же раствором была сделана отмостка вокруг землянки, так, что дождь был уже нам не страшен.

Теперь оставалось только закрыть всю эту красоту дерном, и мы будем готовы к зимовке. В продушину в потолке была вставлена деревянная труба с задвижкой, также сколоченная из тесаных досок для вентиляции и топки очага, который выложили из речных камней. Когда я спросил бабушку, как мы раньше бы заготавливали дрова, она сказала, что зимой каждый день ходили с санками за хворостом. Меня такая перспектива абсолютно не устраивала, а так, как до зимы было еще далеко, то мы начали пилить и колоть дрова, складывая их под навес сделанный из жердей и лапника.

После удачной операции Фаддей быстро поправлялся, и в селе заговорили о "легкой" руке кузнецова сына. В отличие от моей бабушки, меня почему-то никто не боялся, когда я заходил в деревню встречали меня приветливо, и никто не держал фиги, и не сплевывал мне вслед, как это обычно было с бабушкой.

Вот только деревенские парни смотрели на меня с превосходством, и я понимал почему, худой и тощий слабосильный мальчишка среди них не котировался. Меня самого это сильно раздражало, и я старался приложить все усилия, чтобы стать сильней. Мои рыболовные снасти работали без остановки и поставляли нам рыбу в достаточном количестве, что мы даже начали ее сушить на зиму. Пациенты тоже у нас не переводились, по молчаливому согласию я взял на себя всех хирургических больных, а бабушка в основном занималась наговорами и прочей белибердой. Выдав очередной просительнице " приворотного зелья" она смеялась своим басом и говорила:

– Вот видишь Данька, какое зелье хорошее, от чего скажу, от того и поможет.

Не верила она в такие зелья абсолютно. Но вот заговоры получались у нее классно. Наши психологи наверно и близко не могли представить, как может заговаривать, например зубную боль обычная деревенская старуха, но даже я, когда слушал ее монотонный голос, читающий очередную мантру, поддавался этому колдовскому воздействию. Все эти передаваемые по наследству ритмы и слова, вырабатывались веками поколениями знахарей были потеряны в наше время научной медицины.

Благодаря болящим, у нас была мука, и кое какие припасы вроде пригорошни соли, у бабки было несколько кадушек, и скоро они были заполнены моченой брусникой, клюквой и грибами. Я договорился с одним из деревенских мужиков, который был кем то вроде скорняка и тот за приносимую мной рыбу потихоньку сшил нам с бабушкой тулупчики из порченой овчины, которую более состоятельные крестьяне не брали, да и нам он шил все это, только потому, что в деревне всё предпочитали делать дома, не обращаясь за этим ни к кому.

В селе, которое имела очень занимательное название Голь, была и церквушка, но своего попа не было, приезжал он редко, и в этот день в деревне обычно была служба, и колокол звонил с раннего утра. Бабушка надевала свой самый приличный наряд, я также надевал свои обноски и мы шли на службу. Слушали попа, вовремя кланялись и стоя шептали слова молитвы. Во время исповеди поп все спрашивал меня, не занимаюсь ли я рукоблудием, не смотрю ли на девочек с вожделением, а также чем занимается бабушка, не прибегает ли она к помощи Сатаны в лечении. На это я только твердил, что мы утро начинаем с молитвы, что у нас в красном углу три иконы и даже по святым праздникам зажигаем лампадку. Разочарованно выслушав это, попик рассеянно крестил меня и, произнеся:

– отпускаю все твои грехи отрок, – выпроваживал меня из исповедальни.

Так за хлопотами пришла осень, а за ней и зима. Нашу землянку замело сугробами, мы большую часть времени проводили внутри, наверх выходили только взять дрова или выбросить помои из деревянной кадушки, приспособленной вместо ведра. Когда уже установился хороший снежный покров, я встал на лыжи, которые мне подарил один из пациентов и пошел ставить петли на зайцев. Я в жизни не занимался этим и делал все на интуиции, заячьих троп были десятки и, несмотря на мое неумение, зайцы попадались, надо было только придти раньше, чем лисы или волки, иначе от зайца оставалось только слегка красноватое пятно на снегу. Кроме того, я проводил эксперименты, в деревне я выпросил кишки свежеубитого барана высушил их и пытался нарезать тоненькие полоски, пригодные для хирургического шитья. В маленьком глиняном горшочке у меня хранилось немного хлебного вина то бишь, самогона, в который я опускал получившиеся нити, там же лежала и обычная толстая льняная нить, а также две страшных иголки, за которые мне пришлось отдать не один десяток зайцев.

Ежедневные физические упражнения, ходьба на лыжах и достаточно приличное питание, наконец, сделали свое дело, я начал поправляться и даже вырос, что с удивлением отметила бабушка:

– Смотри-ка Данила, да ты уже почти с меня ростом, и мясом вон обрастать начал.

Да я и сам чувствовал, что еще недавно слишком тяжелый для меня топор, теперь летает, как перышко. И после круга на лыжах у меня нет ни одышки, ни дрожи в коленках.

Зимой, к нам практически никто не приходил, лишь изредка кому-то в деревне требовалась помощь, и мы с бабушкой сами шли туда. За лечение никто ничего нам не платил, но кормили от пуза. Пока еще у всех было и мясо и зерно. Вот что будет к весне, еще никто не знал.

Но наша жизнь резко изменилась в один момент. Мы сидели в теплой землянке, горел тусклый огонек жирового светильника, я слушал бабушкины заговоры, старясь запомнить их ритм и напевность. Неожиданно сверху послышались голоса, двери распахнулись и к нам спустились двое мужчин, одетые в наряд, похожий на стрельцов.

Эй вы! Ты что ли будешь знахарка Марфа?

– Ну, я, – ответила басом нисколько не заробевшая бабушка и, встав, на голову нависла над низкорослым мужиком.

Тот, отшатнувшись, и уже тоном пониже произнес:

– Так это, ты давай, собирайся, и внука свово бери. Там медведь болярина нашего порвал, Кирилла Мефодьича, и никого здесь кроме вас нету помочь оказать.

Мы с бабушкой молча собирались, одевшись и взяв все необходимое, мы вышли наверх. Спустившись, по промятой к нам с реки, тропинки вниз, мы сели в стоявшие там сани, запряженные тройкой лошадей, и они резко рванули вперед. Трое конных с гиканьем и свистом полетели за нами. Через десять минут мы были уже в деревне. Поезд боярина располагался у околицы, там было несколько санных кибиток, множество дворни. Сам же боярин находился в доме старосты. Когда мы зашли в дом и перекрестились на иконы, было слышно, как в другой половине громко стонет и ругается сам раненый. Там горело несколько восковых свечей, но все равно было темновато, и я попросил зажечь еще несколько, староста, недовольно покосившись на меня, принес еще пару штук и зажег. Стало немного светлей. На коротком топчане полулежал крупный толстый мужчина. Лица у него видно не было, его закрывала, блестевшая внутренней поверхностью на свете свечей, кожа скальпа. Я подошел и осмотрел раненого, сзади на его шее ярко выделялись глубокие следы пятерни медвежьих когтей, и затем рваные края где когти медведя захватив кожу, начали сдирать скальп с головы, выворачивая и нахлобучивая его на лицо. Пульс у боярина был частый, но хорошего наполнения, видимо давление не падало, внутренних кровотечений нет. В это время бабушка развязала тюк, который мы привезли с собой. Слуги молча наблюдали, ожидая, что будет дальше.

Я еще раз внимательно осмотрел внутреннюю поверхность скальпа и голый череп, все было чисто ни мусоринки ни хвоинки, взялся за нижний край кожи и одним движением надел скальп обратно на череп. Боярин слегка вскрикнул. Вместо страшной розовой поверхности, перед нами было лицо мужчины средних лет привыкшего к власти.

Он с удивлением смотрел на меня.

– Это что же такое, вы кого привели мне, где знахарка? Федот, мать твою! Закопаю.

– Кирилл Мефодьевич, так вот и знахарка, и внук ейный, он тоже в этом деле понимает. Народ бает легкая рука у него.

Боярин с кривой болезненной усмешкой посмотрел на меня:

– Ну что отрок, как меня врачевать будешь?

Но тут подоспела моя бабка, которая своим басом сказала:

– Боярин, накося испей вот этого, – и, отпив для начала сама, дала тому стакан, наполненный, воняющей валерианкой, жидкостью. Тот подозрительно обнюхал стакан и сказал:

– Ну-ка отпей еще раз. Ох, ты бабка и страшна ликом!

Бабушка послушно отпила еще раз и боярин, перекрестившись, залпом выпил вонючую микстуру.

Несколько минут спустя он уже засыпал. Я расставил на столе свои причиндалы и несколькими швами пришил скальп в месте разрыва кожи, надеясь, что в эти времена, не избалованные антибиотиками, у раненого вряд ли начнется воспаление. Но вот ранки от медвежьих когтей обработал со всем старанием остатками самогона.

Сделав свои дела, я посмотрел на старшего, которого боярин назвал Федотом.

– Так вроде все мы сделали, можно бы нас и домой отвезти.

Федот в ответ лишь зло оскалился:

– Ишь, какой быстрый выискался, ты лечил, ты за все и ответ держать будешь, если, что не так. Эй, парни! Давайте собираемся в дорогу, а этих под замок обоих, но вреда не причинять. Бережно пока с ними будем.

Ехали мы долго. Любил боярин охоту, далеко забрался в поисках медведей, вот и получил от них по голове. Мы тряслись с бабушкой в холодной кибитке, на стоянке нам даже не давали горячего, а только кинули несколько высохших пряженцев, наверно еще испеченных перед охотой, и предложили заесть снежком.

Катясь в кибитке, я понял, что значит быть на Руси простым человеком, наша с бабушкой жизнь целиком зависела от того, будет ли жить боярин. Если нет, то придется нам умереть страшной смертью. И я дал себе обещание, что если останусь жив, сделаю все, но выберусь наверх, чтобы, по крайней мере, не зависеть от какого то мелкого боярина, которого в Москве знают может, только дьяки, ведущие родословные дворян с Рюриковских времен.

Но на следующей остановке к нам, на удивление, пришел Федот в сопровождении повара, нас накормили отварной медвежатиной и предложили горячего сбитня и водки. Вел себя Федот предупредительно, из чего я понял, что пока с боярином все в порядке. После этого мы ехали еще сутки,

Но вот мы въехали в какое-то село, был слышен собачий лай и множество голосов, послышался скрип ворот и сани двинулись во двор и остановились.

Вскоре послышались охи и ахи, потом дикие женские крики.

– Во, как в старину по раненому мужу жены кричали, – с усмешкой, подумал я.

Но вскоре крики смолкли, нашу кибитку открыли, и я с бабушкой вышел на белый свет.

Мы стояли на обширном дворе, перед большим домом с высоким резным крыльцом, вокруг стояла суета, распрягали и отводили в конюшню коней, ставили на место сани и кибитки. Подошедший Федот подтолкнул нас в спину:

– Идите наверх, вас сам Кирилл Мефодьич требует.

Какой-то мальчишка, наверно моих лет, повел нас на крыльцо, а затем в небольшую комнату где на кровати сидел боярин а две девушки снимали с него сапоги и верхнюю одежду, рядом с ним стояла полная женщина еще с остатками былой красоты, и тревожным выражением лица. Увидев мою бабушку, она вздрогнула, побледнела и отвернувшись начала креститься. Девки тоже видимо испугались, но продолжали свое дело.

Я про себя подумал:

– Все-таки я очень привык за это время к своей новой бабушке, потому, как уже не вижу в ее лице ничего ужасного.

Вид у боярина был, пожалуй, не лучше, чем у Марфы, синюшное лицо, нижняя часть лба и веки отекли так, что он едва мог открыть глаза. Уши были почти черные и торчали в стороны. Но, был он достаточно бодрый и сразу потребовал, чтобы мы сказали, как у него дела будут идти дальше.

Я попросил разрешения его осмотреть и положил руку на лоб, потом пульс, температуры, похоже не было, прощупал голову, что было для него достаточно болезненно, и не увидел пока выраженных следов воспаления. Некроза, которого можно было бы ожидать, тоже нигде не было видно

– Кирилл Мефодьевич, пока, все идет как надо, но заживать долго будет, вам еще очень повезло. И швы надо через несколько дней снять, а то загнить могут.

– Хе, хе, а как тебе повезло парень, – хрипло засмеялся боярин, – сейчас бы висел на березовом суку вверх ногами и молил о смерти, если что не так пошло. Да ладно не боись, я ведь вижу, что старался. В общем вот тебе мое слово, пока я не поправлюсь, здесь будете, потом отпущу и награжу, чтобы никто не сказал, что боярин Михайлов не по-христиански поступает. А если хотите, то возьму вас обоих на службу, будете у меня в лекарях ходить.

Бабка толкнула меня в спину, и я вместе с ней встал на колени и смиренно благодарил боярина за заботу. Довольный Михайлов отпустил нас, сказав, чтобы ключник нашел нам, где жить.

Началась жизнь в боярском доме, ничего такая жизнь, приятная. Делать мы с бабулей ничего не делали, раз в день посещали боярина, я удалил ему швы, а бабушка мазала заживающие раны своими мазями, чтобы быстрее все проходило, отек и синева на лице у него понемногу сходили, и поэтому к нам он относился благосклонно. Бабка Авдотья местная знахарка и повитуха до ужаса боялась мою бабушку и старалась с ней не встречаться. Но вскоре дворня, прослышала о том, что бабка может сделать приворотное зелье, и к нам началось паломничество девок, которые хотели замуж. Да и парни изредка тоже приходили. Питались мы вместе со всеми в людской, кормили у боярина неплохо, для своих людей еды он не жалел, чего не скажешь о его крестьянах, с которых было содрано все, что было можно содрать.

Для меня это было полезное время я по крайней мере общался с людьми, слушал их рассказы, вникал во взаимоотношения, по вечерам учил бабкины заговоры, мне хотелось, также, как она, снимать боль словами. С местным кузнецом у меня также были неплохие отношения, особенно, когда он узнал, что мой отец тоже был кузнец. Он попытался сделать мне по моим рисункам несколько медицинских инструментов, но у него почти ничего не получилось.

– Это парень тебе надо златокузнеца искать, те с малолетства глаз тренируют, что и блоху подкуют, а мы по простому, топоры, да грабли, вот петли дверные могу сковать, а уж подкову с закрытыми глазами сделаю, – сказал он мне после неудачной попытки выковать пинцет и зажимы.

Но вот наступил день, когда я осмотрел боярина и сказал ему, что он полностью здоров. На его вопрос, останемся ли мы у него на службе, я ответил, что согласен служить ему до весны, а если боярин будет добр и щедр то и дальше.

Кирилл Мефодьевич соизволил засмеяться и отпустил меня, сказав, что подумает какое жалование мне положить, а что касается работы, то она известная – лечить всех больных, которые появятся.

Что бы не говорили, а порядок, определенный, на Руси был, никто не мог просто так похолопить человека. И пока я не подписался в кабальной записи, я был свободным человеком, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Время шло незаметно, я по-прежнему занимался физической подготовкой, оружные холопы, также постоянно тренирующиеся во дворе быстро заметили мое усердие и как-то раз десятник, оценив мой вид предложил заниматься вместе со всеми. Боярин, все замечающий на своем дворе, ничего против не имел, а только сказал:

– Вы там моего лекаришку ненароком не пришибите, он мне может, еще пригодится, да и вам тоже.

И вот я вместе того, чтобы бегать по утрам начал махать боевым топором. Первое время через несколько минут топор уже вываливался из моих ослабевших рук. Но с хорошим питанием, тренировками сила начала прибывать во мне не меряно, и бабушка по утрам с удовольствием оглядывала меня, шепча при этом:

– Ну, вылитый отец, чистый Прошка.

К весне я уже в тренировках ничем не отличался от нескольких молодых воев которые весной будут сопровождать боярских детей на смотр в Торжке. И я все чаще ловил на себе задумчивый взгляд боярина.

И вот в июне, когда были в разгаре сборы, предложил он мне также поехать с ними в качестве воя, ну если надо и лекаря. Естественно двойной оплаты он мне за это выдавать не собирался. Я с удовольствием согласился. Тем более что на коне я сидел, как влитой, стоило только немного потренироваться и вспомнить навыки. Мои доходы пластического хирурга вполне позволяли посещать мне конюшню, и ипподром, где я много лет занимался конной выездкой. Поэтому здесь я при первой же возможности уселся на коня и с удовольствием катался. Мои способности никого, кроме бабушки не удивили, но она то прекрасно знала, что на коня я не садился ни разу в жизни, хотя уже за полгода привыкла к моим странностям и ничего не сказала по этому поводу.

Расставались мы тяжело и у меня и у нее были слезы на глазах.

– Данька, внучок мой, не увижу я тебя больше, сердце мне всегда правду говорит, дай обниму тебя на прощание. Обо мне не беспокойся, теперь я тут уж останусь, буду телепаться помаленьку, А ты живи, я ведь вижу, высоко ты взлетишь, но смотри, как бы падать, больно не пришлось.

– Бабуля, да не беспокойся ты так, войны нет сейчас, смотр пройдет, назад все приедем.

– Ох, Данька, сердце мое вещун его не обманешь, не увидимся мы больше с тобой. Ну да ладно у тебя жизнь молодая, чего тебе о старухе переживать, езжай с богом.

Из-за такого прощания первые часы путешествия, я ехал, не особо обращая внимание на окружающее, но постепенно плохие мысли ушли, я с удовольствием отдался бездумной езде по влажной после дождя дороге, слушая щебетанье лесных птиц, и периодически раздававшийся хохот молодежи, обсуждавший на ходу достоинства девок, встречающихся по пути.

Я ехал и ловил себя на мысли, что мне это все нравится. Нравится сидеть на коне и легкими движениями шенкелей направлять его в нужную сторону, нравится ехать по весеннему лесу и вдыхать свежий воздух, пахнущий озоном, а не бензиновым выхлопом.

– Наверно это мое молодое тело, передает своему пожилому сознанию эти эмоции, думал я.

Через полдня мы остановились, ослабили подпруги у коней и оставив их пощипать свежей травки принялись кашеварить. Сыновья боярина Дмитрий и Борис кроме доспехов и одежды ничем особо не выделялись среди нас и наравне участвовали в приготовлениях к перекусу. Скоро в котле над костром закипела вода и готовилась пшено с салом, В другом котле кипела вода, для питья, и каждый заваривал в ней все, что хотел от смородинового листа до малины, или сушеной черники. После обеда хотелось прилечь, но боярин, у которого была намечена встреча с соседом, чтобы вместе ехать в Торжок, торопил нас и, посидев после еды с полчаса, мы снова отправились в путь.

Часам к четырем мы увидели группу вооруженных всадников, похоже, ожидающих нас, и на всякий случай мы подготовились к бою. Наша подготовка не понадобилась – это был действительно наш сосед боярин Шадринский со своими детьми и свитой. Хозяин и Шадринский обнялись, похлопали друг друга по спине и поехали рядом, о чем-то оживленно переговариваясь. Скоро и наша колонна потеряла стройность, и все ехали, обмениваясь впечатлениями и делясь новостями.

Дорога была заранее продумана, так, что к вечеру мы как раз подъехали к большому селу с постоялым двором. Конечно, спальных мест там хватило только для бояр, нам же пришлось ночевать на улице. Но после хорошего ужина, с выпивкой и на улице была благодать, расстелив войлочные подстилки, мы с удовольствие развалились на них. Только те, кому по жребию выпало дежурить, с тоской глядели в нашу сторону.

Утром мы не торопясь, встали, и, позавтракав, отправились в дорогу. Эх! Вот что мне нравилось в прошлом, что никто никуда не торопится! Мне, привыкшему к сумасшедшему ритму жизни, все казались медленными, до ужаса, а я соответственно казался торопыгой, а таких, как известно, не очень уважают. И поэтому я все время старался себя сдерживать и соответствовать своим товарищам во всем. И, в конце концов, это мне понравилось.

К обеду мы достигли стен Торжка. Насколько я знал, в мое время это был небольшой городок Тверской области. Но для настоящего времени это был вполне приличный город, окруженный деревянной стеной и воротами, в которых скопилась немалая очередь. Мы попытались освободить проезд для наших хозяев, но это было бесполезно, кони просто вязли в массе людей, и отказывалась идти дальше, ну не рубить же саблями своих земляков!

Поэтому мы встали в общую очередь, и где-то через час прошли ворота. Когда мы, еще были на подходе, охрана у ворот уже считала нас, а старший куда-то кричал:

– бояре следуют, Михайлов и Шадринский с детьми и людишками.

Проехав в город, мы направились в боярский дом, где уже ждали хозяина и к нашему приезду было все приготовлено, баня уже протоплена и почти сразу Кирилл Мефодьевич в сопровождении двух дебелых теток проследовал туда, а наши воинские начальники обменялись понимающе-завистливыми взглядами. Мы все тоже понимающе переглянулись и начали осматривать двор в поисках девиц.

Но, увы, девиц не было, или они все попрятались и сейчас высматривали кавалеров по душе. Потом всех нас начали распределять на постой. Мне повезло, в доме была каморка лекаря и поэтому у меня здесь была отдельная жилплощадь. Так, что дело было за малым, за девицей.

На следующий день началась суета, смотрели оружие, чистились доспехи, в общем, подготовка к смотру шла полным ходом.

Я также принимал активное участие в процессе, но голова моя была забита другими мыслями, если я хочу стать незаменимым лекарем, я должен оперировать, а как оперировать без наркоза? В свое время я немного увлекался химией и знал, что первый эфир получили алхимики еще бог, знает в каком веке, и сейчас этот продукт наверно можно достать. Но наверно было бы для меня проще сделать эфир самому, купоросное масло, как называлась сейчас серная кислота, я найду, а спирт? Ну, спирт придется делать самому, тем более, что перегонные кубы уже работают, и мне ничего не стоит заказать самогон двойной, а то и тройной очистки и, пропустив его через березовый уголь получить вполне приличный очищенный спирт. А далее смесь спирта и серной кислоты возгоняется при невысокой температуре и готов эфир. Конечно, концентраций и пропорций я не помнил, но главное ведь сама суть, а все эти вопросы решатся в процессе экспериментов.

Я сидел, задумавшись, ведь эфир был получен, где-то в тринадцатом веке и прошло почти семьсот лет, прежде чем он стал использоваться при наркозе. Как же долго сейчас двигается человеческая мысль, и что я натворю, если начну оперировать под наркозом, не знаю, как история мира, а вот история России, если у меня что-то получится, наверно изменится очень сильно, и самое интересное абсолютно неизвестно в какую сторону. Мои размышления были прерваны толчком в бок, мой товарищ Феофан, которого все называли просто Фофан, засмеялся:

– Где Данила летаешь, небось, уже девку в мыслях щупаешь.

– Да иди ты Фофан, куда-нибудь подальше, какие девки? Все о смотре мыслю, как там пройдет.

– Да что смотр, все как в прошлом годе. У нас все как положено, и кони и снаряжение Воевода придираться не будет. Вот вечером надо будет в кабак сходить, а потом по блудницам.

– Ага, сходи, на конец дурную болячку подхватишь, а я, ее лечить не умею.

– Рассказывай, не умеешь ты! Вон у Кирилла Мефодьича шкура обратно к голове приросла, я такого никогда не видел. А тут уд вылечить не можешь.

– Если говорю, не могу, значит, нет.

– Ну ладно, ладно, в кабак, то хоть пойдешь.

– Пойду, мне как раз надо прицениться к хлебному вину. Надо мне ведро для дела.

Прервал наш разговор сам боярин:

– Вы чего тут вместо дела лясы точите?

– Кирилл Мефодьевич, так мы уже все, что нам поручено уже исполнили. Вот гляньте, все блестит, – бойко затараторил Феофан

– И то, верно, изрядно блестит, а за бойкость получи, – и боярин отвесил Фофану хороший подзатыльник, от которого тот кубарем полетел на землю, но тут же вскочил и поклонился в пояс:

– Спасибо за науку, Кирилл Мефодьевич, век вас благодарить и помнить буду.

Боярин рассмеялся:

– С тобой Фофанишка никаких скоморохов не надо, всех переплюнешь, – и, повернувшись, ушел в дом.

На следующий день был смотр боярский, наши Дмитрий и Борис сверкая доспехами, горделиво сидели на конях, рядом с ними грузно восседал отец, а мы стояли сзади, как сопровождающие. На центральной площади перед входом в кремль стояли уже десятки таких же боярских детей, составлявших основу любого войска этого времени. Строя как такового почти не было. Группа дьяков во главе с воеводой медленно двигалась, проходя мимо стоявших бояр. Места на площади давно были распределены и ссор из за того, что кто-то встал, незаслуженно вперед, пока не было. Но вот двое пожилых бояр не выдержали, вцепились друг другу в бороды, крича о нарушении местнического права и доказывая друг другу, у кого род старше. К моему удивлению никто не смеялся, и лица у всех были серьезны. Видимо каждый из бояр примеривал на себя, как, если, что отстаивать свои права. К нашей группе дьяки подошли достаточно быстро, что говорило о приличном весе нашего хозяина в местной иерархии. Но, тем не менее, легкую тень облегчения на его лице, я заметил.

Нашу команду проверяющие смотрели благосклонно, старания не прошли напрасно, все, что нужно дьяками была описано и записано, и мы через два часа поехали обратно в дом, или лучше сказать в усадьбу.

Настроение было у всех праздничное, только вот Борис и Дмитрий были невеселы, они то рассчитывали, что сразу отправятся на какую-нибудь войнушку, где быстро заработают себе чины и звания, но этого не случилось. Сам Кирилл Мефодьич тоже был доволен, сыновей определили хоть и не в высшую статью по причине малолетства и неопытности, но и не в последнюю.

Дружине была дана вольная на вечер и все собирались в ближайший кабак. Я тоже намеревался посмотреть, как пили мои предки в эти времена, но не срослось.

Под вечер раздался громкий стук в ворота, когда их открыли, в них прямо на коне въехал воин, удивленные таким нарушением традиций все уставились на него. Но он, пробурчав, что срочный гонец к боярину пошел в дом, не дожидаясь, пока сам боярин выйдет на улицу. Через какое то время прибежал Федот и сообщил:

Данила давай собирайся, поедешь с Кириллом Мефодьичем, что-то там, у воеводы срочное.

Когда я спустился с сумками, мой конь уже был оседлан, а боярин уже нетерпеливо накручивал круги на своем жеребце.

– Где тебя черти носят, – громко крикнул он, – и тут же перекрестился и пробормотав:

– прости меня боже грешного, – двинулся в открытые ворота.

Я прыгнул в седло и наметом полетел за ним, через несколько минут мы въезжали в ворота кремля, возле которых провели сегодня много времени. Спешившись, и кинув поводья встречающему конюху, мы прошли в высокий терем, а затем по узким лестницам нас провели в маленькую комнату. В комнате было душно и жутко воняло, на кровати лежал очень полный старик, закрытый по грудь покрывалом. Рядом с ним стоял, какой то мужчина в европейском костюме и воевода.

Последний с изумлением посмотрел на меня:

– Это что, Мефодьич, твой лекаришка что ли? Ты бы еще ребенка сюда приволок.

Кирилл Мефодьич насупился:

– Ты Поликарп Кузьмич язык то придержи, если не этот лекаришка может, меня и в живых сейчас не было.

– Да ладно не обижайся, расстроен я сильно. Вот дядька мой захворал, месяц еле дышит, а вчерась вообще слег.

– Так, я смотрю, у тебя лекарь немец есть, чего ты меня позвал?

Да понимаешь, молва прошла, что есть у тебя чудо лекарь, только посмотрит и уже легче становится.

– Поликарп Кузьмич, да бабьи это пересуды все. Ну, сам подумай. Ты муж опытный, какие такие взгляды. Парня, бабка-знахарка в лесу натаскала, как собаку. Вот он и лечит, но не взглядом, а руками и молитвой. Так, а немец то, что же, не помог?

Да он серебро аккуратно берет, какие-то пилюли дает, вот кровь вчера пускал, а дядьке все хуже, я уже думаю, может попа звать. Но сам знаешь, утопающий и за соломинку схватится, а дядька не последний для меня человек.

– Ну Данила давай смотри болящего, – обратился ко мне Кирилл Мефодьевич.

Но тут вперед выступил европеец:

– Это есть что такое, малчишк лечить больной? Это есть нонсенс, толко в варварская Московия я видеть это. Я есть врач, закончить Болонский юниверситет, а тут знахар из лес. У вашего больной есть истечений желчи в легкие, и мозговая жидкость ушла в селезенка, и необходимо пускат кровь, и клизма ставить.

Но воевода грубо сказал:

– Помолчи схизматик, когда православные говорят, ты уже месяц вокруг ходишь, серебра немеряно выудил, а дядьке все хуже, толку нет от тебя.

Немец обиженно поджал губы и отступил в сторону.

Я подошел к кровати и откинул одеяло, на меня пахнуло запахом немытого тела и мочой.

Передо мной лежал крупный костистый мужчина, который тяжело и часто дышал, ноги его были отечны до колен, да и лицо также было отечно со стороны правой щеки, которой он лежал на подушке. Я взял его за руку, чтобы прощупать пульс и немец презрительно фыркнул. Не обращая внимания на фыркание, я продолжил осмотр, пульс был очень частый, наверно, больше ста в одну минуту, слабого наполнения, но ритмичный. Я прослушал ухом легкие и сердце, под возмущенное фыркание немца. Когда же я перкутировал границы сердца, он все-таки, наверно, понял, что я делаю, и заинтересованно приблизился ко мне, я же пропальпировал живот, мда, печень, как я и ожидал, была почти в малом тазу.

– Кирилл Мефодьевич, мне можно с воеводой поговорить? – спросил я на всякий случай боярина. Тот кинул взгляд на воеводу, а тот махнул рукой:

– Пущай спрашивает.

– Поликарп Кузьмич, а сколько лет вашему дядьке.

Так шестьдесят шесть уж было.

– А когда он заболел.

Заболел то он давно, уж несколько лет, потом одышка началась, ходить не смог задыхался, а потом уж ноги пухнуть стали, вот мы и подумали, что все теперь, отходит.

Дядька лежал с отсутствующим видом, как будто мы разговариваем не о нем.

– Поликарп Кузьмич, я вам так скажу, болезнь у вашего родственника тяжелая, сердце у него плохо работает. И эту болезнь вылечить нельзя.

Поликарп Кузьмич горестно вздохнул, а немец саркастически улыбнулся.

– Но если он будет регулярно пить травы, и кушать, как положено при такой болезни, то ему станет лучше и может быть даже сможет ходить, и отеки пройдут.

Воевода задумчиво посмотрел на моего хозяина.

– Так говоришь, бабка в лесу натаскала?

И резко повернулся ко мне:

– Быстро признавайся, чьих будешь?

– Да Данила я сын Прохора кузнеца, легко это проверить, и записи в церкви про меня есть, – обиженным голосом протянул я.

Но все равно воевода смотрел очень подозрительно.

– Ты чуешь Мефодьич, как парень говорит, так, что ли, лесовики, бают?

Да брось Поликарп Кузьмич, ты как из Тайного приказа, все интриги ищешь. Я сам лично из лесу его привез, никто мне его не подсылал. Так, что решай, или лечит или нет, воля твоя.

Воевода раздумывал недолго:

– А пускай лечит, я ведь вижу, что недолго страдальцу жить осталось. А тут, чем черт не шутит, может и поможет чем, – сказав это, он стукнул себя по губам:

– Ну вот, опять нечистую силу вспомнил, ох прости господь прегрешения мои тяжкие. Давай лекарь, рассказывай дальше, какие-такие травы надо больному пить

– Вам Поликарп Кузьмич я все расскажу и покажу, но только не при этом немце, вон он стоит, уши уже навострил, хочет мои секреты выведать.

– Хе, хе, довольно засмеялся воевода. Это ты правду сказал, у немца уши сразу покраснели. Пошел вон Курт! завтра за расчетом приходи.

И вот я остался в тереме воеводы, и лечу, так дорогого ему, дядьку. Все мои отвары и настойки, которые я каждый день приносил, мне приходилось пробовать самолично, затем пробовал холоп из дворни, и только после этого чашка с настойкой была у пациента. Несмотря на прием настоя наперстянки, и отвара хвощей, как мочегонного, запрета на соленую пищу, улучшение шло медленно. Удивительно, что оно вообще было. Уж очень было выражено атеросклеротическое поражение миокарда у больного. Но прошла неделя и больной смог встать и пройтись. Кроме того, я рекомендовал сводить его в баню после этого от него, по крайней мере, не воняло. Через месяц состояние больного улучшилось прилично, он выходил на улицу, мог вести достаточно длинные беседы с племянником. А я задумывался, что же делать дальше.

За это время я смог купить, так необходимые мне ингредиенты для производства эфира причем за ними не нужно было даже ходить, все принесли прямо в дом. Воевода наверно побаивался отпускать меня. Ему видимо, все мерещились злые замыслы против него. Также удалось купить и посуду, необходимую для перегонки. И начались опыты, перебил стекла я немало, испробовал разные режимы нагрева и концентрации серной кислоты, и спирта. И вот результатом этих мучений явилась двухлитровая бутыль эфира. И теперь мне надо только помощника, чтобы обучить его давать наркоз и я смогу, делать хотя бы простые операции, не мучая людей и не доводя их до болевого шока. Местный ювелир с удовольствием сделал мне иголки и инструменты, очень интересовался их применением, но остался без пояснений. Конечно, моя деятельность не прошла незамеченной, и мне пришлось кое-что объяснять воеводе, который, услышав о пускании дымов и кипячении, пришел самолично проверять, что творится в его доме. Как и всех, его больше всего интересовало, нет ли здесь какого черного колдовства. Но, увидев небольшой перегонный куб, березовый уголь и купоросное масло, он махнул рукой:

– Дозволяю, может чего и выйдет у тебя.

Когда же до него дошло, что больной или раненый может спать, а в это время без боли можно ампутировать, например руку, он от возбуждения забегал по комнате.

– Данилка, светлая ты голова, это же надо до такого додуматься! Ой, не верю я парень, что крестьянский сын ты, что-то здесь не так. Может, ты забыл чего? – спросил он с надеждой в голосе, – Может ты байстрюк какой, знатного рода?

И тут я решил пойти ва-банк:

– Поликарп Кузьмич, никому не говорил, но вам скажу, вы все равно прямо насквозь меня видите. Бабушка мне сказывала, что отец мой Прохор как-то подковывал лошадь проезжему боярину, и у него возке лежал мальчик годков десять ему на вид, в беспамятстве он был. И тот боярин, как отец бабушке рассказывал, очень богато выглядел, сабля вся в золоте и каменьях драгоценных. Он вроде, как боялся чего, или гнались за ним. Ту Прохор между делом рассказал, что у него сын такого же возраста, вчера в лесу пропал, нашел он место где растерзал его медведь и косточки не оставил похоронить, и еще даже не знает об этом никто. Так он Прохору мальчика этого отдал и серебра пригоршню насыпал, воспитай, говорит, как сына своего, а когда у меня все устроится, я мальчонку своего заберу. Я, когда из беспамятства вышел, то не помнил ничего, так и считал крестьян моими родителями. Три года назад язва моровая по деревне прошла, и приемные родители умерли, вот я у бабки Марфы и жил. Она меня учила травами лечить, заговоры делать. А последний год стал я сам читать и писать, а вроде не учился, от бабушки Марфы по лекарскому делу все с налету схватывал. Тут она мне и рассказала про то, что я из боярских детей буду. Но я молчал все время, вроде доказать нечем, да может отец то мой настоящий прижил меня на стороне, тоже нехорошо.

Поликарп Кузьмич слушал все, как давно ему известное.

– Я же Мефодьичу сто раз говорил, что слишком ты боек для смерда, и знаешь много. Кто же у тебя отцом может быть, чтобы таких учителей иметь? – восторженно заговорил он. Неожиданно он остановился на середине фразы и о чем-то задумался.

Ты знаешь Данила, а ведь подозреваю, кто может быть твоим отцом. Да точно, вы ведь как две капли воды похожи. Ну-ка давай заворачивай рукав.

Он заворожено уставился на родимое пятно на правом локте.

– Вот оно пятно родовое. Ну, Даниил, поедем скоро мы с тобой в одно место, пусть посмотрит на тебя один человек. Если признает тебя, быть тебе в золоте и чести.

Пока Поликарп Кузьмич собирался меня, куда то везти, наступила осень. Уже больше года, я находился в этом мире. За это время прошло много событий, я вроде неплохо устроился в жизни, к тому же маячила перспектива стать боярином и пользоваться относительной свободой в абсолютистской стране. Проверок я, не боялся. Кроме бабушки мои слова проверить было не у кого. А уж моя бабушка, умнейшая женщина, стразу поймет, чего ее расспрашивают, и на сто процентов подтвердит мои слова. А все остальные свидетели моего появления на свет, уже несколько лет лежали в сырой земле.

Мы еще немного поговорили о моих лекарских успехах и меня отпустили. Самое интересное, что уже на следующий день, после того, как я рассказал воеводе о своем "благородном" происхождении, утром все со мной здоровались:

– Доброго утречка Данила Прохорович.

Вот, каким образом челядь все узнает? Я то был уверен, что воевода и слова никому не

скажет. А дворня уже соориентировалась.

Пока суть да дело, я учил выделенного мне в помощники молодого паренька Антоху, проводить эфирный наркоз. Учились мы на дворовых собаках.

Вначале, когда мы затаскивали визжащих собак к себе, меня быстро обозвали живодером, но, увидев, что все собаки живы и здоровы, перестали обращать на это внимание. Скоро Антоха стал мастером наркоза для собак, и мы для пробы пришили ухо одному кобелю, порванное им в драке за гуляющую сучку. Потом это ухо обсмотрели все, от воеводы, до главного псаря, который внимательно разглядел это ухо и с удивлением сказал:

– Слушай Данила, у собаки это ухо лепше чем не драное, как такое может быть?

– Я улыбался про себя:

– Я же все-таки двадцать лет пластический хирург, неужели я ухо собаке правильно не пришью. Кстати я начал тосковать по своей профессии, по женщинам, которые всегда окружали меня, и которым я помогал стать красивее и привлекательней. Я снова начал рисовать. Ведь если пластический хирург не может рисовать, не может быть художником, быть ему в самом низу этой профессии. Но при рисовании я заметил странное обстоятельство. Моими пейзажами восхищались, но когда я рисовал людей, то реалистическая манера письма никого не привлекала. А вот искаженная перспектива, как на иконах, или миниатюрах, сразу привлекала толпу поклонников.

– Прямо, как иконописец писал, – восхищались они.

Но, когда я нарисовал поясной портрет воеводы, то восторгу окружающих не было предела. А сам воевода, гордо поглядывая вокруг, велел повесить его в главном зале. Конечно, я слегка приукрасил Поликарпа Кузьмича, но в меру. И теперь он гордо взирал с портрета на приходящих к нему просителей.

В октябре в Торжок вновь приехал Кирилл Мефолдьевич. На следующий день он посетил воеводу. Вскоре меня позвали к ним. Они оба сидели, раскрасневшись, на столе стояла большая бутыль, судя по запаху, анисовой водки.

Зайдя в комнату, я низко поклонился и ждал, что скажут мне бояре.

– Плохую весть я тебе принес Данила, – наконец сказал Кирилл Мефодьевич, – бабка твоя Марфа уважать себя заставила. Заболела она трясухой, как раз на рождество пресвятой владычицы нашей Богородицы, а на пречистую Феодору Александрийскую и померла.

Тебя все в бреду поминала, говорила, что большим человеком станешь.

Я грешным делом сомневался, думал старая перед смертью ерунду несет. А оно вишь, как выходит. Что же ты парень мне не открылся? – и он обиженно посмотрел на меня.

– Кирилл Мефодьевич, да как же я мог такое говорить, видаков на это дело нет, кроме моей бабушки, запороли бы меня на конюшне за такие слова и все. Спасибо Поликарпу Кузьмичу, это он острым умом своим сам дошел, что я что-то многовато для деревенщины знаю. И я понял что, если откроюсь, то он меня за дерзость такую не накажет. А вы Кирилл Мефодьевич меня тоже ведь своей заботой не оставляли, за что я вам век благодарен буду.

– Что же Данила, ты человек свободный, а ежели, тебя признает отец твой, то мы за тобою стоять то будем. Только вот просьба у меня к тебе, сделай с меня парсуну, как ты Поликарпа нашего Кузьмича изобразил. Не уеду, пока не сделаешь. Ты парень цены такой работе не знаешь, да в Грановитой палате такой, нет.

Поликарп Кузьмич засмеялся:

– Ха, из тебя торгаш никакой Мефодьич, кто же перед работой сам цену поднимает.

Но я сказал:

– Не волнуйтесь, Кирилл Мефодиевич я за вашу заботу обо мне, что в люди вывели, парсуну с вас напишу и в дар отдам.

Кирилл Мефодиевич в ответ, глядя на воеводу, произнес:

– Ты знаешь, Поликарп Кузьмич, у меня, сейчас, как пелена спала, и сам думаю, как я мог так обмишуриться, ведь как ясен день видно, что у парня кровь непростая.

Я стоял и злился. Эти бояре держали паузу подольше, чем иные артисты. Они понимали, что мне не терпится узнать, кого же они назначили мне в родственники, но фамилий не называли. И за стол они меня не сажали. Видимо, такое произойдет, если только мой неведомый пока родственник признает меня своим сыном или еще кем-то.

Мы еще немного поговорили о моих лекарских успехах и меня отпустили.

На следующий день мы стояли обедню в Спасо-Преображенском соборе, и я обратил внимание, что наш поп отец Павел немного гнусавит и на левой щеке у него приличный флюс. После службы я спросил у него, чего он так мучается, надо зуб удалить. На что он мне сказал:

– Данила, боюсь я этих коновалов проклятых, один раз в жизни на торге решился, так чуть не умер, как свинья визжал, которою к забою ведут. Невместно мне сейчас визжать, сан не позволяет. Буду так ходить, молитву прочитаю, и с божьей помощью все пройдет.

– Батюшка, есть у меня водка особая, сам сделал, если ею подышать, то как бы опьянеешь, и не чувствуешь ничего, а я вам удалю зуб и все в порядке будет.

Сразу поп не согласился на удаление, но уже к вечеру он сам пришел ко мне и сказал:

– Делай хоть что, не могу больше.

Я тут же позвал Антоху, посадили бедного попа на тяжелый стул, я высмотрел больной зуб и Антоха, опытной рукой, начал капать эфир на маску. Через десять минут наш поп "поплыл", интенсивность капания уменьшили, я приготовил, изготовленные по моим чертежам клещи, и мысленно сказав:

– С богом, – отделил лопаткой десну и, крепко взяв остатки зуба в клещи, начал его раскачивать. Лицо отца Павла оставалось спокойным, и он пытался улыбнуться. Я, раскачивая зуб, медленно вытащил его, затем крепко сжал края десны прокипяченой тряпочкой, увы, ваты у меня еще не было. Корни, слава богу, все были целые, в челюсти отломков не осталось. Мы с Антохой отвели отца Павла на топчан. Он по-прежнему улыбался и ничего не соображал. Но прошла четверть часа и глаза его приняли осмысленное выражение. Он сел повыше, оглянулся по сторонам и спросил:

– Так, когда же ты меня мучить начнешь, изверг рода человеческого?

– Так, батюшка, все уже сделано, зуб вот он. Заберите себе, да закиньте за печку от сглаза.

Отец Павел смотрел на меня, и на его лице расплывалась улыбка:

– Так я же почти ничего не помню. Ты вроде мне железяку какую-то совал. Я думал, что еще долго.

Он сунул палец в рот. Я закричал:

– Батюшка, нельзя пальцами в рану лезть! И дневную трапезу пропустите, а повечерять уже можно.

– Ну спасибо тебе отрок, не даром поговаривают, что благословение господне на тебе лежит, легкая рука у тебя в самом деле.

Отец Павел еще долго рассыпался в благодарностях и потом ушел, благословив меня.

Антоха же сказал:

– Данила Прохорович, вы, когда начали десну драть, я чуть сам сознания не лишился. Такой треск стоял, а попу хоть бы что. А уж когда клещами зуб потащили, я вовсе зашатался.

– То ли еще дальше будет, привыкай Антоха, вот поработаем с тобой еще годик и тебя может Антоном, кликать будут.

Когда я приступил к портрету Кирилла Мефодиевича, посмотреть на это собрались все, кому позволяло положение. Женская половина дома стояла в первых рядах, светясь набеленным лицом и улыбаясь начерненными зубами, мечтала о своих портретах.

Черные зубы у женщин первое время вгоняли меня в тоску, очень уж было непривычно, но за год я привык к этому и уже с удивлением смотрел, если у какой-нибудь девицы видел белозубую улыбку.

Я думал, что боярин откажется позировать при таком скоплении народа, но он, похоже, был даже доволен этим обстоятельством. Он восседал на стуле с высокой резной спинкой в горделивой позе и поглаживал свою роскошную бороду, которую ему постарались расчесать к такому событию.

Я, рисуя, вспомнил, кто ему расчесывает бороду, и чуть не рассмеялся. Да уж в старину каноны красоты были совсем другие. На наших красавиц никто бы взгляда не кинул. Но наш боярин в этом зашел очень далеко, в бане и в усадьбе его обслуживали две толстухи, которые бы взяли все первые места на конкурсе самых толстых. А остальные мужики только облизывались, глядя на такое великолепие.

Рисовал я портрет неделю. Кирилл Мефодиевич устал.

– Никогда не думал, что это такое долгое дело, удивлялся он.

– Кирилл Мефодиевич, ведь на века делаем, чтобы ваши потомки смогли посмотреть на предка своего.

Но рисование портрета прервал неожиданный визит. Во время рисования во дворе поднялся переполох, слышались крики, и шум, и нам пришлось прекратить наше занятие. Когда мы вышли во двор, туда уже въехал возок.

– Архимандрит, выдохнул воевода и побежал под благословение.

Действительно, нас посетил без предупреждения настоятель Борисоглебского монастыря настоятель Мисаил. Когда я увидел его лицо, то сразу понял причину визита.

– Интересно, почему у служителей церкви флюс всегда с левой стороны? – была следующая моя мысль.

Суета стояла дикая, все бросились под благословение, потому, что Мисаил редко появлялся на людях, только в церковные праздники.

Но воевода быстро сориентировался, и вскоре стража навела порядок, и Мисаил в сопровождении нескольких монахов зашел в дом.

Вскоре меня позвали к воеводе. В приемном зале за столом сидели воевода и архимандрит. Когда я зашел, и как все прочие попросил благословения, архимандрит, с любопытством смотревший на меня, протянул:

– Так вот ты, какой отрок? По рассказу отца Савла я думал ты постарше. И тут он скривился от боли и схватился рукой за щеку.

– Вот проклятый зуб не дает жизни уже неделю, – пожаловался он воеводе.

– Ох, не говорите, отец Мисаил, я сам в прошлом годе маялся, так ведь две недели не спал, отвечал воевода и продолжил, обращаясь ко мне:

– Данила, тебе оказана честь невиданная, чтобы сам архимандрит к лекарю приехал, не было такого никогда.

Архимандрит, болезненно морщась, сообщил:

– Так я бы и не приехал, только вот отец Савл рассказал, что у твоего лекаришки специальное место для того, чтобы зубья драть.

Отец Савл, как услышал, что я зубами маюсь, сразу мне рассказал о том, как он даже не слышал, как у него зуб выдрали. Правда ли, что надо водку нюхать?

– Да отец Мисаил, – снова поклонившись, ответил я, – надо нюхать и будет, что-то вроде опьянения и не почувствуете ничего.

– Давай отрок веди меня туда, будешь мне сейчас тоже зуб драть.

И архимандрит решительно встал и направился к двери, воевода побежал за ним, показав мне кулак. Я поспешил вперед и, открыв двери, показал дорогу.

Когда архимандрит, оставив свиту за дверью, зашел в комнатку, приспособленную под операционную, он с удивлением осматривался вокруг. Комнатка была небольшой стены, и потолок были выбелены, а полы протерты до желтизны. Здесь стоял чуть ощутимый запах эфира, который в бутыли стоял на также вычищенном столе, на котором под льняной тряпицей лежали прокипяченные инструменты.

Он увидел в углу комнаты большую икону божьей матери и спросил:

– Я такого письма не знаю, откуда у тебя эта икона отрок?

– отец Мисаил, сам я нарисовал эту икону, красками, освященными из мастерской иконописной, и доска кипарисовая там же взята, с благословения отца Павла, и по канонам греческим, каждый день молитву Божьей Матери возношу во здравие тех, кого буду лечить.

Он перекрестился вместе со мной на икону и сказал:

– Ну, лекарь говори, что делать надо?

Я усадил его на стул и позвал Антоху, тот, зайдя в комнату и увидев пациента, грохнулся на колени. Настоятель довольно улыбнулся и, перекрестив распростершегося Антоху, нетерпеливо сказал:

– Давайте уж быстрее, что-то, не по себе мне.

Антоха дрожащей рукой начал капать эфир на маску, наложенную на нос пациента. Архимандрит был постарше отца Павла и я сказал Антохе уменьшить немного темп капания эфира. Вскоре рауш-наркоз подействовал (рауш наркоз- неглубокий, быстро проходящий наркоз для мелких, непродолжительных по времени оперативных вмешательств). Зуб у архимандрита был сложней, чем у отца Павла и пока я его удалял, то прилично вспотел, и успел даже испугаться, но все прошло благополучно. Когда я мокрый, как мышка, стоял рядом с приходящим в себя архимандритом, в голове было одно:

– Повезло дураку, что нос на боку, и какого х… ты взялся сразу за церковников, вот сейчас бы натворил дел и висел бы на дыбе, а допросчик бы спрашивал, сам или по приказу надумал извести настоятеля.

Но я все равно понимал, что именно с них надо начинать. По крайней мере, сейчас, они знают и удостоверились в этом сами, что все, что я делаю, делается с молитвой и с благословения Господня. Тем временем настоятель оклемался и, посмотрев на меня, непослушным языком, спросил:

– Так все уже Данилка?

– Да отец Мисаил, уже все, вот ваш зуб, видите, уже прогнил совсем.

Архимандрит покрутил головой и сказал:

– А я ведь даже и не помню, как ты это все проделал. И знаешь, у меня боли остались, но вот уже не дергает так, что кричать хочется.

Он, слегка пошатываясь, встал и пошел к выходу, у дверей он обернулся и сказал:

– Давно доносили мне про тебя, очень ты подозрительный казался человек, но сейчас мнится мне, что действительно, как люди бают, лежит на тебе благословение господа нашего Иисуса.

В коридоре слегка пошатывающегося настоятеля подхватили под руки монахи и чуть не на весу вывели его двор, где он сев в возок устало, перекрестил всех собравшихся, стоявших на коленях и отбыл.

Тут меня срочно позвали к воеводе. Тот сидел бледный по лицу его тек пот:

Ну лекаришка паршивый, ты что творишь! Видно действительно ты под божьим благословением ходишь. А если бы с Мисаилом что случилось? Да мы бы тут все в порубе сидели и дыбы ждали!

Он расстегнул ворот рубахи.

– Ох, что-то тяжко мне, сердце щемит.

– Поликарп Кузьмич, да не переживайте вы так, ведь все хорошо прошло. Зато теперь вы с архимандритом можете и знакомство завести.

– Щенок! Не понимаешь ты что ли, что по ниточке ходил! – рассвирепел воевода, – и я вместе с тобой. Ох, грехи мои тяжкие. Неси мне зелья своего с валерьяной, успокоиться мне надо.

Я сбегал за успокоительным сбором и дал выпить воеводе, тот взял чашку дрожащими руками и одним глотком выпил ее содержимое, даже не сообразив, что выпил зелье без проверки на мне. Но валерианка его не успокоила, он кликнул прислугу, и ему принесли небольшой штоф водки, и он залпом выпил целый стакан.

Через десять минут он уже успокоился, и с пьяной улыбкой на лице сказал:

– Ты Данила явно в рубашке родился, и хоть детство твое в землянке прошло, но быть тебе в шелках и бархате, если все так и дальше удачно будет складываться.

Следующим утром, когда я уже встал и выбежал на улицу для утренней разминки, помахать моим любимым здешним оружием клевцом, ко мне подбежал стрелец, охранявший вход в Кремль, и чему-то, улыбаясь, сообщил:

– Данила Прохорович там народ вас просит.

Когда я вышел из ворот кремля, картина была почти эпическая около ворот стоя на коленях обращались ко мне со стонами и криками около десятка человек.

– Данила Прохорович отец родной, не погуби, сделай милость, выдери зубы! – был общий крик толпы. У всех собравшихся был один и тот же диагноз, огромные флюсы виднелись у каждого, а одного мужика стоявшего на коленях посредине толпы на правой щеке был здоровенный свищ, в дне которого была видна кость нижней челюсти. Я беспомощно посмотрел по сторонам. Что же делать? А просители тем временем подползли ближе и вот уже две бабы обнимают колени, плача горючими слезами. Один из мужиков по виду зажиточный хозяин, кричал: – Все, что хочешь, заплачу, не могу больше терпеть! Христом богом заклинаю, выдери эту заразу.

Оба стрельца, охранявшие вход в кремль, бессовестно ржали, глядя на это представление, а мне было совсем не до смеха. Не мог я оставить людей без помощи, а вот, как это все организовать не представлял. Тут меня сзади хлопнули по плечу, оглянувшись, я увидел воеводу, он тоже улыбался, глядя на все это.

– Ну, вот Данила, понял, что без куска хлеба не останешься. А это ты только вчера зуб то архимандриту вырвал. К завтрему у тебя народу не в пример больше будет.

Вон видишь, там домик махонький, там дурилка местный живет, он тебе его за грош на три дня отдаст, сделай там свою перационку, и дери зубье. Да пусть платят, по-божески, а то прослышали наверно, что монасям так просто драл, вот собрались на дармовщинку.

Все получилось так, как сказал воевода. Мы с Антохой и с помощью еще пары человек, за час довели состояние внутри этого домика до умеренной грязности и начали прием.

Первой на прием забежала самая бойкая баба и усевшись на стул начала ойкать и сомневаться, когда Антоха надел ей маску на лицо она заорала:

– Вы честь мою женскую заберете, как только засну, таки заберете!

Пришлось выйти на улицу и кликнуть вторую бабу, которая клятвенно обещала присмотреть, чтобы мы не покусились на честь ее подруги. Потом я долго возился с мужиком со свищем. Он, боясь, удалять зубы на торге, довел себя до того, что у него гной нашел себе выход через кость нижней челюсти и кожу наружу и теперь болей, как таковых у него не было, но свищ из-за постоянного притока гноя не зарастал. Я удалил ему зуб, выскреб пораженные остеомиелит кусочки кости И сказав, что ему надо еще раз придти ко мне, отпустил больного. Остальные несколько человек особого интереса не представляли, и мы достаточно быстро закончили нашу работу. Хорошо, что Торжок не Москва и во второй половине дня больные закончились. Да и надо сказать, что зубы в это время были у людей, пожалуй, лучше, чем в наше время. Мы с Антохой, сами изрядно нанюхавшиеся эфиром, качаясь, вышли на крыльцо. В моем кошеле появилась приятная тяжесть. Да, люди получившие возможность удалить зубы без боли, денег на это не жалели. А то, что они лечились у лекаря, дравшего зубы у отца Мисаила и отца Павла, повышало их собственный авторитет до небывалой высоты.

Мы, собрав все свои принадлежности, медленно шли в Кремль, а у меня появилась мысль, что пора мне выходить из-под опеки воеводы и устраиваться в жизни самостоятельно. Про родственников моих гипотетических он, похоже, полностью забыл, Так, что если я так поработаю дня два-три, так и домик себе куплю. С такими мыслями я зашел в кремль.

Уже темнело, и портрет Михайлова закончить мне не удалось. На следующий день, к моему счастью потока просителей не было, видимо те, у кого есть деньги, все сделали, а у кого их нет, сидят дома и лечатся сами, и я смог, наконец, закончить портрет Кирилла Мефодиевича. Он, в совершенном довольстве, отбыл к себе, пообещав выполнить мою просьбу с, оказией, привезти из нашей землянки книгу "Травник" с рецептами незапямятной старины. Про то, что ее там может не быть, я не боялся. Вряд ли суеверные жители деревни полезут, в даже пустую землянку знахарки.

Воевода, был занят делами укрепления обороны города. Со стороны Литвы шли плохие вести. Я же тем временем готовил для многочисленных жителей воеводского дома и войска небольшое развлечение. Сразу, как я начал жить в кремле у воеводы, мне выделили коня. Конек был еще достаточно молодой, около пяти лет, и я решил заняться с ним выездкой. Пришлось слегка переделать, седло, стремена и даже сделать двое удил. Их, трензельное и мундштучное изготовил наш кузнец, причем очень интересовался, зачем мне такие интересные удила. И я уже июля по октябрь занимался выездкой этого жеребца. На одно из воскресений в самом конце октября я с разрешения воеводы устроил выступление. На него собрались почти все живущие в кремле, народ зрелищами шибко избалован не был и все принимал на ура. Когда я, прямо держась в седле, выехал на середину огороженной площадки, все зашумели. Конь был вычищен и расчесан гребнем, смоченным слегка репейным маслом, и блестел на тусклом осеннем солнышке. Его бабки были обвернуты белыми тряпками, в гриве заплетено несколько лент.

Ловко поворачивая коня, я поклонился всем присутствующим и начал выступление. Ну, что я могу сказать? Если бы мой тренер видел это, ему было бы за меня стыдно. Но, учитывая, что подо мной был неопытный молодой конек, да и я сам изрядно все подзабыл, я считал, что получилось неплохо. Зато народ был в неописуемом восторге. Такого не видел никто и никогда. Воевода, смотрел, на все это открыв рот, а когда я спешился и подошел к нему, он произнес только:

– Сомнений нет, ты его сын.

Но тем не менее опять не сказал чей я сын, и почему он мне ничего не объясняет? Хотя, когда, наконец, я серьезно подумал над этим, то все понял, ведь я сам намекнул воеводе, что мой, якобы отец, находился в бегах, и может совсем не безопасно для него держать родственника такого типа у себя дома?

Кстати я между делом выяснил все-таки, в каком году я живу, и какой из Иванов Васильевичей сейчас на троне. В разговорах местных жителей периодически проскакивало:

– Вот тот год Иван Васильевич Новгород брал, и нас тоже не пожалел.

осторожными расспросами я выяснил. что пять лет назад царь Иоанн Васильевич взял Новгород ну а по пути разгромил еще и Торжок, который еще до сих пор не оправился от тогдашней замятни. Поликарп Кузьмич с той поры и воеводствует здесь. А ныне идет уже октябрь 7082 года от Сотворения Мира

Но всякой удаче, когда-нибудь наступает конец. Так и я возвращался с Антохой с заснеженного поля, за городом, где я подальше от любопытных глаз тренировался в выездке и своим любимым оружием клевцом. Почему-то этот боевой молот, которым можно было пробить любую броню, очень полюбился мне. Эх если бы меня видела бабушка Марфа. Она бы точно не узнала своего внука за прошедшие почти полтора года я вытянулся и наверно перерос ее. А мои руки и ноги вряд ли кто-нибудь назвал худосочными. И когда я ехал по городу, ловил немало любопытных девичьих взглядов.

Но мои размышления были грубо прерваны. Навстречу мне спускались с пригорка трое конных. Богато одетые, притом полностью в боевые доспехах, но, не смотря на это, я узнал их – это был Мартын сын боярина Ставра со своими прихлебателями.

Насколько я знал, воевода и Ставр недолюбливали друг друга. Где-то мой хозяин перешел дорогу боярину.

– Посмотрите один холоп другого ведет, – крикнул он и все захохотали. Я пока молчал и ждал, что будет дальше.

– Ну что лекаришка, наложил в штанишки, где-то говнецом завоняло, – снова выдал он.

Я не выдержал:

– Еще бы не воняло, ты со своими друзьями в баню который год не ходишь, недаром от вас девки на улицах шарахаются и на другую сторону перебегают.

Мартын в секунду взъярился:

– Ты безродное отродье! Как ты смеешь мне боярскому сыну так ответствовать, быстро с коня и лижи сапоги, пока мне не надоест.

– А, что твои прихлебатели, уже все языки отсушили, когда сапоги вылизывали? А ты в это время свою кобылу в зад целовал.

Мартын взревел диким голосом, и рванул на меня, выхватывая саблю. Левой рукой с широким браслетом я отбил его удар и пропустив его дальше с нанес удар с правой руки клевцом. Закаленное железо как бумагу пробило шлем, голову и острый конец его вылез из лица как длинный нос, рукоятка молота вырвалась у меня из рук а Мартын вывалился из седла проехав еще двадцать метров. Наступило полное молчание, два пересравших подпевалы молча смотрели, как я спешился и с усилием вырвал клевец из головы Мартына, потом они резко повернулись и ускакали.

– Данила Прохорович, что же теперь будет? – в ужасе запричитал Антоха. Их же двое видаков да еще бояре, нам веры никакой не будет.

Не боись Антоха, ты то здесь причем. Ты слышал, как они нас поносили, а поносили они не просто кого, а тебя воеводского холопа и лекаря воеводского и архимандрита. Значит они на власть царскую руку подняли, а еще и на церковь, ведь кто архимандрита лечит и отца Павла – я лечу, а они видно захотели их извести через то, что меня в тюрьму заберут. Так вот и ответствуй всем, кто тебя спрашивать будет, да скажи еще, что кричали, де великий царь ошибся, не того воеводой назначил. Так, что надо имать этих злоумышленников и в цепи сажать.

Антоха уставился на меня в изумлении:

– Недаром у нас слово ходит, что непростой вы человек Данила Прохорович, днями лечите, все в молитвах и посте, бою оружному учитесь, как будто завтра в сражение идти, хмельного почти в рот не берете по девкам гулящим, никто вас не замечал. И сейчас все так разложили, что я сразу понял, что злоумышляют они против царя нашего Иоанна Васильевича, так и говорить буду. А направил их на это отец его боярин Ставр.

Когда мы приехали в кремль, воевода был тут, как тут. Он подскочил ко мне, видимо с целью, хоть что-то узнать о произошедшем от меня, но простодушный Антоха, кинулся Поликарпу Кузмичу в ноги, и начал свою историю. С каждым Антохиным словом выражение его лица становилось все злораднее.

– Так, что Антошка, действительно они кричали, что наш царь Иоанн Васильевич ошибается, и надо было другого воеводу назначать?

– Истинный крест Поликарп Кузьмич, кричали антихристы. И Данилу Прохоровича хотели извести, чтобы Отец Павел и архимандрит от зубной болезни изошли.

Выражение лица нашего воеводы было такое, как будто он кот, а перед ним огромная банка сметаны.

Он взял меня за плечо отвел в сторону и спросил:

– Твоих рук дело?

Я глядя ему прямо в глаза сказал:

– Поликарп Кузьмич, я просто растолковал Антохе, что произошло и все.

– Тот хмыкнул:

– Ловко растолковал, теперь он и на допросе и на дыбе одно будет говорить. Ну, Данила хоть и влез ты в историю, но с таким прибытком для меня выпутался, что не буду я тебя ругать, вот только между нами, Ставра у меня вряд ли сил хватит совсем скинуть. И сына он тебе не простит. Будешь теперь все время ждать или ножа в спину или яда в вине. Так, что придется тебе в скором времени уехать.

И вот я в который раз складываю свои скудные пожитки в мешок. И тут в мою

скромную комнатку зашел воевода.

– Ну, гуляй лекарь, согласился, наконец, отец твой на тебя посмотреть. Ох, и долго он упирался, я же ему описал, и откуда тебя привезли и про пятно родовое упомянул, нету говорит у меня такого сына и не было. Но видно сомнение его взяло и начал он розыск свой проводить у него ведь шесть лет назад пропал, его полюбовницы мальчик, вроде гулять пошел, и нету. Ох, и искали его тогда, с горя он, сколько душ погубил, что не уберегли мальчонку. А сейчас вроде выяснил он, парня то не убили, побоялись кровь пресечь, а где-то в лесах в люди отдали, тут ему мои новости к месту пришлись. Так что дам я тебе подорожную к твоему отцу предполагаемому, поедешь вроде, как гонец мой, ну а там уж смотри. Но вот совсем не сомневаюсь, признает от тебя, как есть признает.

– Да Поликарп Кузьмич, скажите хоть сейчас, кто же будет отец мой родимый?

Воевода уставился на меня в удивлении:

– А я что же тебе не говорил? Да это Князь Дмитрий Иванович Хворостинин, мой друг давний, сколько мы с ним в походы переходили. В прошлом годе что-то гневался на него великий государь, но сейчас гроза минула и можно тебе к нему ехать спокойно. Вот он мне поведал как-то, что был у него от девы любимой сынок, да сгубили вороги, а может, и дед подстроил, и про пятно родовое мне рассказывал, да еще у себя показал. Я тебе бумаги выправил ты теперь человек посадский и Антошку я тебе отдам. Пусть Ставр теперь вас поищет, а ваши то сказки у меня давно записаны и видоками подтверждены.

И вот настал день отъезда, к моему удивлению, пришло много людей, некоторые женщины даже вытирали слезы. Я сходил в собор и попрощался с отцом Павлом, и отдал в дар храму икону божьей матери, у отца Павла она давно была примечена. Растроганный Павел надел мне на шею второй крестик.

– Один крестик у тебя крестильный, а этот, если будут трудности, покажешь ближайшему попу, и тебе обязательно помогут.

Антохина мать вся в слезах прощалась с сыном, и на коленях просила меня быть осторожнее и сохранить ее кровинушку.

Воевода был необычно хмур, кивнув на рыдающую мать, он сказал:

– Данила, вот когда будешь водить полки, помни, что у каждого твоего воя мать есть и также убиваться будет, так, что давай, передавай поклон своему отцу будущему от меня и не забывай.

И вот снова мы в пути. Вроде и недалеко всего в Москву. Но это всего то будет через 440 лет. А сейчас зима зимой. Мы с Антохой прибились к купеческому обозу. Хорошо купцы свои из Торжка, меня сразу в свою кампанию приняли и Данилой Прохоровичем величали. Сразу ведь просекли прохиндеи, не зря я в Москву собрался. По сынка то Ставра похоже все уже слышали, хотя никто про него не жалел, уж очень он паскудный был парень. Разговор, как обычно, сразу зашел о болезнях, и все начали приставать ко мне с просьбами, вылечить какую-нибудь болячку. А один молодой купчик Протас, так тот поймал меня в лесу, куда я забежал по ходу обоза отлить и пристал, как банный лист к заднице:

– Данила Прохорович, слушай, продай секрет водки, которой ты больных потчуешь, что они спать заваливаются. С этого дела можно большие деньги поиметь.

– Так Протас, ты сам говорить, что большие деньги, а зачем мне самому тебе в руки такое богатство отдавать?

– Так Данила Прохорович, ты ведь человек родовитый, тебе не к лицу с таким делом возится. А я заводик поставлю, всем лекарям буду продавать, и тебе от дохода копеечка будет.

– Так откуда ты Протас такое дело взял, что родовитый я.

– Данила Прохорович, так ведь не слепые же вокруг. Ухватки у тебя больно приметные, как не стараешься под простой люд встать, ничего не получается. Да и с чего это наш воевода Поликарп Кузьмич так к тебе отнесся, он мужик прижимистый, лишнюю копейку не упустит, а тут снарядил, как боярина. И вон клевец у тебя висит, а кто такие чеканы носит, полки водят.

И действительно экипирован нас Поликарп Кузьмич неплохо. При конях, окольчуженные, мы с Антохой совсем неплохо смотрелись среди вооруженной охраны купеческого обоза.

– Ну Протас это дело серьезное, так с кондачка решать.

На этом наш разговор закончился, но бутыль с эфиром я на всякий случай упрятал поглубже в поклажу. Обоз шел не спеша, возчики, обряженные в тулупы, вели вялые разговоры, а замерзшая охрана горячила коней, проверяя путь впереди и возвращаясь назад. По пути нам несколько раз встречались печальные останки деревень. Купцы проезжая мимо крестились и угрюмо молчали. Только Антоха, увидев мое недоумевающее лицо, на ухо пояснил:

– Опричники постарались вот уж года три прошло, опричнина ужо кончилась, а народу тут нет.

Да уж опричники постарались хорошо, в дальнейшем картины покинутых деревень иногда встречались на нашем пути.

Но вот понесло дымком, где-то залаяли собаки, а потом вдруг пахнуло таким запахом готовящейся еды, что в животе заерзал желудок. Все сразу оживились, и даже усталые лошади прибавили шаг. Вскоре мы выехали к большому селу. Звон колокола с высокой колокольни созывал уже на вечернюю молитву, когда мы подъехали к постоялому двору. Ворота его были распахнуты настежь, снег внутри утоптан и превращен в смесь снега и конского навоза. И сейчас его выскребали два заморенных мальчишки.

Заехав внутрь, мы спешились, я отдал лошадей конюху и кинул ему мелкую монетку, пообещав еще утром за старание. Купцы и их люди были заняты своими обозами, и прочими делами. Нас же с Антохой ничего не держало, и мы пошли поскорее вовнутрь, отогреться и поесть.

Когда мы зашли нас, обдало теплом, и мы одновременно распахнули свою одежду, расстегивая ремни, навстречу нам уже несся молодой парень, который усадил нас за стол и через минуту тащил нам бараний бок и горшок с квасом. Первые минуты я насыщался едой, не обращая внимания на окружающее, но когда первый голод прошел, то я ел уже попристойней, и разглядывал соседей. Их было немного, но мое внимания привлек сидевший напротив меня тип с орлиным носом и взглядом киллера из голливудского фильма, а два мужика сидевшие с ним были типичными бандитами. Они о чем-то тихо разговаривали. Но мое внимание было отвлечено женскими рыданиями за стеной. Я спросил подавальщика, что произошло, и может чем-то помочь

– Да чем вы боярин поможете, – отвечал, махнув рукой парень, – Лизка себе харю в сеннике в темноте серпом разрезала, даже нос пополам. Хорошо глаза не выколола. Теперь в невестах будет вековать, хотя за такое наследство, – и он обвел рукой окружающее, – может женихов и будет.

Я расплатился и сказал ему:

– Передай хозяину, что я могу помочь его горю, только мне надо посмотреть девчонку.

Тот выпучил на меня глаза и исчез. Через десять минут из-за занавески вышел кряжистый здоровый мужик, и подошел ко мне, оглядев меня с головы до ног, он с подозрением спросил:

– Что же у тебя боярин за заботы такие девкам лица исправлять?

– Да лекарь я Данила Прохорович, слышал небось, это я архимандриту Мисаилу зуб драл.

Выражение лица у хозяина вмиг переменилось, он упал на колени и заголосил:

Данила Прохорович! отец родной, да мне вас бог послал! Сделайте милость, посмотрите Лизку, пропадет ведь девка, единственная у меня осталась, всех Господь прибрал!

Когда я зашел на хозяйскую половину, там собрались все домочадцы, на кровати полулежала девочка лет шестнадцати, рана на ее лице была закрыта тряпкой. Когда я снял тряпку, то невольно присвистнул. Огромная резаная рана шла наискосок через все лицо, начиналась она под левым глазом, разрезала нос, так, что его нижняя часть висела на верней губе и заканчивалась на правой щеке, разрезав ее так, что было видно зубы верхней челюсти. Когда я обернулся, то на коленях стояли уже все и заклинали меня помочь. Я вздохнул и приказал позвать Антоху и принести мою поклажу.

Через час все было готово к операции. В женской половине остались только мы с Антохой и хозяйка, Торжественно прочитав символ Веры, я сказал:

– Антоха давай.

На испуганное, изуродованное лицо девочки была наложена маска и начал отсчет.

Я вытащил из спирта две иголочки, сделанные златокузнецом, нити шелка и приступил к работе. Не знаю, на что уж там натолкнулась Лиза, но это явно был не серп, края раны были, как рассечены бритвой. Сшивать левую щеку, где был неглубокий порез, было просто. Когда же я перешел на нос стало сложней, потому, что ассистента у меня не было, Антоха, забрызганный кровью, вылетающей из разреза носа был занят наркозом, Хозяйка, похоже, вообще была без сознания. И я, держа одной рукой кончик носа, аккуратно пришивал его к месту среза. На правой щеке сначала пришлось зашивать кетгутом слизистую щеки, и лишь затем саму кожу. Все это дело заняло около двух часов. Надышались мы эфира, в тесной комнатенке по самое не хочу, так что нас лежа качало. В конце я протер семидесятиградусным спиртом шов, и лицо девочки приобрело почти нормальный вид.

Когда я вышел из-за занавески, туда хотели ринуться все родственники, но я пустил только отца. Тот смотрел на почти невидимые стежки, открыв рот:

– Немало слышал я о вас историй, рассказывали гости торговые, но не верил, А теперь знаю, что и десятой доли, того чему господь в несравненной милости его наградил вас, не говорили они.

Естественно, ужин был продолжен, благодарный хозяин кормил от пуза. Купцы, сидевшие рядом и прослышавшие про лечение рвались на хозяйскую половину посмотреть результат. Но их, конечно, никто туда не пускал. А Протас вновь приставал ко мне с предложением продать секрет дурман-водки, так уже молва окрестила эфир. Троицы, которая привлекла мое внимание, за столом уже не было, и я выкинул ее из головы. Нас с Антохой оставили ночевать в хозяйском доме в свободной пристройке. Я договорился с хозяином, что останусь еще на три дня, чтобы посмотреть, как будет идти заживление. Поэтому утром, когда старший обоза уже ходил вокруг возов, я подошел и объяснил ему, что остаюсь, на что тот безразлично кивнул головой, после чего я ушел в дом досыпать. Никто нас не будил, и мы встали во второй половине дня, и пошли в поисках пожрать. На кухне нас встретили приветливо и наложили полные миски каши, которую мы начали уплетать, когда на улице послышались крики и женский плач. Мы все выскочили во двор. Там стояли сани, запряженные двумя лошадьми, на которых лежали двое мужчин, а третий стоял рядом с окровавленной головой и что-то рассказывал окружающим. В нем я узнал одного из купцов, еще сегодня утром разговаривавшего со мной. Оказывается, купеческий обоз верстах в десяти ждала засада. Охрана была почти полностью застрелена залпом из нескольких пищалей, а затем из луков. Ему удалось уйти, потому, что он отстал от обоза, несколько раз бегал в кусты, как он сказал:

– По надобности великой.

Поэтому, когда началась замятня, купец развернул сани и, подхватив двух бежавших к нему раненых, смог уйти от погони.

Увидев меня, он изменился в лице, подошел и тихо сказал:

– Вас они Данила Прохорович искали, слышал, как главный их орал:

– Лекаря не упустите!

Я автоматически осматривал раненых, делал перевязки, ничего сложного там не было, а в голове лихорадочно перебирал, кому я так перешел дорогу, что из-за меня положили целый обоз.

– Неужели это Ставр такой ненормальный? ведь на него воевода в первую очередь теперь думать будет. Да нет, похоже, это кто-то другой. Но кто?

Видимо кто-то все-таки узнал о переговорах воеводы с Хворостининым и почему-то хочет убрать меня из-за этого. Но зачем? Ведь я собой ничего не представляю, ноль на палочке. Так ничего и не придумав я пошел смотреть Лизу. Девочка по-прежнему лежала к кровати, лицо ее было слегка припухшим, а нос казался картофелиной, на которую с тревогой смотрела ее мать. Я успокоил женщину и сказал, что отек скоро начнет проходить. Признаков инфекции не было, и я вновь, обработав операционный шов спиртом, вышел с женской половины.

Со слов толпившихся на улице зевак, в Торжок уже выехал гонец со срочным донесением, и на завтра ожидалось прибытие стрельцов, а сейчас местное ополчение готовилось к завтрашнему выступлению вместе с ними, потому, что короткий зимний день уже клонился к закату. Вечер в постоялом дворе был грустный, новых постояльцев не было только двое легко раненых возчика, набрались сил, чтобы посидеть за столом вместе со спасшим их купцом, мы с Антохой также тихонько поужинали и ушли спать. Антоха, как всегда обнюхал все щели, закрыл двери на крюк и припер ее чурбаком, на мою ухмылку он ответил:

– Береженого, бог бережет.

На следующий день мы проснулись рано, сна не было ни в одном глазу, да еще блохи совсем распоясались от тепла и кусали все злобнее. После легкого завтрака я посмотрел девочку, отек на лице спадал, все было хорошо и швы через пару дней можно было спокойно снять. Радостная мать не знала, что мне предложить и куда усадить.

Когда совсем рассвело, со стороны Торжка послышался конский топот и в деревню, на рысях влетело человек сорок конных воинов, к моему удивлению возглавлял их сам воевода. Он спешился и подошел ко мне:

– Вот, не успели расстаться, как снова свиделись, – неудачно пошутил я.

Воевода улыбнулся одними губами:

– Да уж лучше по таким поводам не встречаться, Ну где там ваш купец, который видоком был, будите его с нами пойдет. Но в доме заголосили и с воплем:

– Ой, убили, ой, убили, – из дома выскочила простоволосая женщина.

– Ну, кого там опять убили, – пробурчал воевода и звеня доспехами тяжело пошел в дом, Когда я через его плечо заглянул в комнату, то увидел что на кроватях лежат мертвые возчики с перерезанным горлом а у купца в груди торчит рукоятка ножа.

Воевода обернулся и тяжелым взглядом, от которого мне стало не по себе, обвел окружающих:

Хозяин постоялого двора рухнул на колени вместе с женой и закричал:

– Не вели казнить, не виноватые мы, ничего про это не ведали.

Воевода обернулся к сопровождающим:

– Всех кто здесь есть под замок. Охрану оставить, и если кто уйдет, шкуру спущу, а сейчас к побоищу едем. Я побежал седлать коня и на ходу рассказал Поликарпу Кузьмичу о словах купца. Воевода внезапно остановился:

– Вот оно как дело то двинулось, видать мои цедулки, кто-то перехватывал. Недосуг сейчас про это говорить, надо ехать, потом с тобой об этих делах побеседуем. Хорошо, что сам сегодня решил поехать косточки поразмять, вот тебе и поразмял.

Я вскочил в седло, и мы по, накатанной возами дороге, понеслись вперед.

Через полтора часа мы подъехали к месту засады. Если бы мы не были предупреждены, то ни за что бы не догадались, что здесь вчера было ограблен купеческий обоз. Поваленные деревья, за которыми, по-видимому, стояли стрелявшие были растащены по сторонам. Снег был разметен так, что закрывал все следы и кровь. Лишь следы саней в сторону ближайшей речки объясняли все. Когда мы вышли на лед, там обнаружили небольшую, уже замерзшую прорубь, и багор, которым по-видимому заталкивали трупы, а может еще и живых, под лед. А следы обоза спокойно уходили вдаль по тракту.

Мы еще немного покрутились вокруг, пытаясь найти хоть что-нибудь, указывающее на нападавших, но тщетно. Разбили бердышами прорубь и попытались веревкой с крюком от багра подцепить трупы, но течение в реке было сильным и, по-видимому утопленников уже унесло ниже. Воевода отправил десять человек по следам обоза с наказом проверить по возможности его путь, а все остальные повернули назад. Ехали молча, все устали, замерзли, я также немного продрог и с нетерпением ждал возвращения на постоялый двор. В голове бродили всякие мысли, я вспомнил подозрительную троицу, сидевшую за столом, непонятную рану дочки хозяина и по пути рассказал это все воеводе. Тот на ходу покрутил длинный ус и сказал только:

– Приедем, будем разбираться.

Когда мы приехали, то все было тихо, все жильцы сидели под замком, но печи были протоплены охраной, которая уже подъедала запасы трактирщика. Слегка перекусив, воевода с завоеводчиком уселись в зале, выгнали оттуда всех присутствующих и по очереди стали опрашивать всех посаженных под замок.

Я же тем временем подошел к Лизке, которая все еще лежала в постели, но уже вполне пришла в себя и стреляла по сторонам боязливыми глазами, правая щека у нее, еще была неподвижной, но говорить она хоть и с трудом, но могла.

Я уселся напротив нее и сказал:

– Лизавета, я все знаю, что случилось, давай рассказывай всю правду?

Та, глядя на меня, зарделась, как маков цвет и, опустив глаза начала рассказывать.

– Вы же видели Данила Прохорович, напротив вас, сидели три мужика. Вот главный, они его Фрол называли, он на меня вообще не смотрел, а вот Яшка, который моложе, все на сеновал звал. А когда он монету серебряную показал, я и пошла с ним. А когда мы зашли в сенник он мне уд свой вонючий в рот запихал, я испугалась и укусила его, больно, он даже закричал. Так он нож свой выхватил и по лицу мне полоснул, и сказал, если хоть кому вякну, они всех убьют, вот я тятеньке и сказала, что о серп порезалась.

А как третьего звали, они при тебе говорили?

– Нет, не знаю я, не слышала, Данила Прохорович, а вы тятеньке моему не рассказывайте, а то он меня вожжами запорет, не расскажете ведь?

– Не расскажу, не расскажу, спи себе, – сказал я и ушел.

Разборки между тем шли полным ходом, был слышен рев Поликарпа Кузьмича, затем кого-то били, потом плач, женские крики, потихоньку все затихло, все были выпушены, а за столом остался сидеть воевода с о своим помощником Петром. На столе высилась корчага с медовухой, и они усиленно ею наливались. Перед ними стоял хозяин с огромным синяком под глазом и внимательно слушал, что ему говорили.

Я подошел к начальству и, дождавшись ухода хозяина, попросил разрешения рассказать, все, что узнал от Лизы. Они уже знали о присутствие в трактире трех неизвестных, но вот имен назвать никто не мог, и мои сведения оказались кстати.

– Слушай Данила, а как ты дошел до того, что девка врет? – спросил меня воевода.

– Так Поликарп Кузьмич, серп же с зубчиками, рана у нее должна бы рваная быть, как пилой пилили, а тут, как очень острым, чем разрезано. Я еще, когда зашивал, на это внимание обратил, только, кто же знал, что дальше то так обернется. И похоже, что тать то леворукий был, с левой руки такая рана получается.

– Да уж давно на вверенной мне земле, такого не было, эх государь меня за это дело не пожалует! – и воевода в расстройстве швырнул латную рукавицу на пол.

– Кровь из носу, этих татей надо разыскать и на березах развесить!

Понимаешь, Данила дело тут такое, получается, пойдем-ка к тебе, потолкуем.

Мы прошли ко мне в пристройку, выставили Антоху на охрану, и воевода начал обстоятельно знакомить меня с ситуацией, сложившейся с моим появлением.

Рассказывал Поликарп Кузьмич долго, обстоятельно рода перечислял до Рюрика но в вкратце выходило у него следующее:

– Шестнадцать лет назад свел случай молодого еще тогда Дмитрия Ивановича Хворостинина и боярыню Щепотневу Анастасию, была она красива до невозможности и тогда была уже замужем за старцем древним, но богатым. Детей у нее тогда не было, и вот, как уж там это произошло, но полюбились они друг другу. И родила боярыня через девять месяцев мальчика, старец тот уже некрепкий умом был и считал, что так и хорошо, хотя окружающие то все понимали. Все было бы ничего. Но вот шесть лет назад старец этот помер, наконец, а родни там было, выше крыши, и тут то и пропал мальчишка. И хотя все знают, что сын это Хворостина, а выходит, что наследник он Щепотнева. А жил этот Щепотнев уединено, в дела царские не лез, все его приказы с послушанием и успехом выполнял и был ему все эти годы прибыток великий. А Анастасия после пропажи мальчишки умом немного тронулась, все молилась и молилась, и вот в прошлом годе постриг приняла. И вот тут появляется снова наследник – ты то есть, да еще и есть люди готовые тебя признать, а вотчины то уже все поделены, так вот и видимо кто-то уже решил тебя извести, а уж обоз просто под руку попался. А кто это, много думать не надо, дальше там по тракту вотчина боярина Трунова Игоря Ксенофонтовича, вот ему то ты первая помеха будешь. Дмитрий Иванович перед царем ходит, на виду, если попросит за тебя, то будешь с прибытком, а у него убыток большой образуется. Уж, как я берегся, но видно попало письмо не в те руки.

Так, что единственное тебе остается до Хворостинина без помех побыстрее добраться, и если признает он тебя, с ним вместе в ноги царю Иоанну Васильевичу пасть, тогда жить будешь. А этих татей Трунов нанял, без сомнения. По Фролу то кол давно плачет. Они купца с возчиками убили, потому что наверно там и сам Трунов побывал, так, чтобы видоков не случилось? А Фрол боярин ведь был и татем стал, что вино с человеком сделать может. Так, что придется тебе, исхитрится и добраться до батьки своего. Помочь я тебе ничем не могу, служба у меня. А теперь еще и с обозом этим закрутилось дело.

И воевода, хватанув полкружки разведенного спирта, ушел в зал.

Я сидел и обдумывал, сказанное воеводой. Вот и сочинил биографию себе на голову, кто же думал, что все так в точку попадет? И похож я на Хворостинина и пятно родимое, и время то совпало, как специально. Приобрел я теперь кучу могущественных врагов, сам того не желая. Так, что хочу я или нет, единственная моя надежда добраться до Дмитрия Ивановича, ну а там уж, как карта ляжет.

Мы с Антохой шли по узким и кривым московским улочкам, между высокими заборами и деревянными домами, народу на улице было полно, идти надо было осторожно, чтобы не влететь в конский навоз, под которым почти не было видно примятого снега. После недели пустынного зимника, по которому мы ехали с возом мороженой рыбы, вокруг стоял Содом и Гоморра. Наша маскировка сделала свое дело, никто не искал лекаря боярского сына в голодранцах рыбаках, везущих мороженую рыбу на продажу. Наша одежда и доспехи были спрятаны на днище саней, куда ни один самый приставучий караульный не совал свой нос. Единственное, лошадей пришлось оставить воеводе. И сейчас мы пробирались пешком, ежеминутно рискуя получить кнутом от всадников проезжающих по улице и бесцеремонно расталкивающих толпу конями. Хотя говорят, что язык до Киева доведет, но нас он пока до усадьбы князя довести не мог. Наконец до меня дошло, что надо делать, и я поймал за шкирку какого-то мальчишку оборванца и сказал:

– Покажешь усадьбу князя Хворостинина, получишь деньгу.

Тот недоверчиво посмотрел на меня, и я показал ему крепко зажатую в кулаке чешуйку.

Шли мы не очень долго, и около высоких крепких ворот наш подозрительный провожатый буркнул:

– Тута они проживают, – и требовательно протянул руку.

– Погоди, погоди, – сказал я, – я спрошу в начале, – и застучал в ворота, откуда немедленно раздался крик:

– Ну кто-там еще, у нас все дома!

– Князь Дмитрий Иванович Хворостинин здесь проживают, – крикнул я в ответ.

– Ну, здеся и чего надо?

Я сунул монету в руку мальчишки и тот испарился в один миг.

– Посыльный с письмом к нему от воеводы Торжка. – закричал я.

За воротами послышался разговор, затем в воротах открылась узенькая дверь, в которую мы с Антохой вошли по одному. Когда мы зашли на двор, там стояло трое стрельцов смотревших на нас с большим подозрением.

– Ну где твое письмо, давай сюда.

– Велено в руки передать и на словах еще молвить, – спокойно ответил я.

Стрельцы рассмеялись:

– Смотрите, какой парень суръезный, степенно отвечает, тогда вон туда идите и ждите, когда у князя до вас дело дойдет. Там накормят, да и обогреетесь. И смотрите без шалостей.

Мы успели посидеть в тепле, отогрелись и выпили по кубку горячего сбитня, когда меня позвали к князю. Я снял простую свиту и остался в расшитом кафтане, глаза стрельца удивленно расширились. Мы пошли наверх в терем. Князь высокий худощавый мужчина сидел на высоком стуле во главе длинного обеденного стола, больше в зале никого не было. Когда мы зашли, он пристально посмотрел на меня и прошептал:

– Быть того не может! Сергий- это ты?

Я робко сказал:

– Меня зовут Даниил.

Но князь вскочил со стула и подбежал ко мне:

– Никакой ты не Даниил, читал я письма воеводы, забыл ты все, эти сволочи тебя опоили, до беспамятства, и у черта на куличках выкинули. Ну, показывай локоть, и сам стал неловко, торопясь заворачивать мне рукав, я смотрел на два совершенно одинаковых родимых пятна и думал, а ведь все, что я знал про Данилу, я знал с бабкиных слов. Тем более, что она все время твердила, что стану я большим человеком. Может, я ничего не выдумывал, а так все случилось на самом деле. Мои размышления прервал Дмитрий Иванович, который прижал меня так, что кости затрещали.

Все Сергий, правду Кузьмич отписал, сын ты мой родной есть. Но сам знаешь, какие тут дела заворачивались. Гол ты сейчас, как сокол, все твое наследство по чужим рукам пошло. Но ничего Государь мудр и справедлив, хоть и грозен, меня вновь на войну отправляет и скоро мне пред ним явиться нужно, пойдешь со мной, падем в ноги и просить справедливости будем.

Официально сыном Дмитрий Иванович меня не объявлял, была у него семья, и я там был не нужен. Но я понял, что сделает он все, что бы я получил то, что мне полагается по наследству от Щепотнева. И теперь я уже не Данила Прохорович а боярский сын Щепотнев Сергий Аникитович, так он меня и представил дворне и родичам.

Выделена мне была комната для жилья, и холопу моему Антохе место было в людской.

В тот день долго мы разговаривали с князем, опытен был старый воин, но и он удивлялся моим рассказам:

– Вот ведь как Господь решил, воспитала тебя знахарка старая и лекарем ты стал, да еще каким, если тебе верить да в Москве таких, и нету. Из немцев только если кто так Элизий Бомелий, который царя пользует.

В течение нескольких дней князь был занят визитами, ездил он по своим знакомым, готовил мое появление у царя. Мне же в это время шили одежду, в которой, было не стыдно, появится на приеме.

И вот в один из дней, когда уже погода поворачивала на весну, меня вызвали к Дмитрию Ивановичу, и тот сказал:

– Ну, вот Сергий завтра меня вызывают к государю, ратную службу знаю, мне поручат, вот и тебя возьму с собой расскажу об утеснениях, которые тебе твои родственники совершили. И вот мы в карете, одетые в шубы медленно едем по узеньким улицам к Кремлю. Когда мы выехали на Красную площадь, я даже не понял, что это она и только огромное здание Покровского собора дало мне возможность сообразить, что здесь и как, вдоль стен Кремля было построены, какие то деревянные хибарки, деревянной также была и лестница, которая вела в Кремль. Мы с Хворостининым вышли из кареты и подметая полами шуб снег направились в приемный зал, у входа стояло четверо стрельцов с бердышами которые расступились и откуда-то громкий голос крикнул:

– Воевода Хворостинин Дмитрий Иванович явился по повелению царя всея Руси Иоанна Васильевича.

Мы с Дмитрием Ивановичем прошли по узорчатому полу мимо стоявших думных бояр и трону, где сидел человек, получивший впоследствии прозвище Грозный. Мы встали перед троном на колени и уперлись лбом в пол.

Неожиданно прозвучал мягкий негромкий голос царя:

– Дмитрий Иванович, а кого это ты привел с собой? Что-то очень этот отрок на тебя смахивает.

Не поднимая головы, воевода заговорил:

Милости и справедливости прошу великий государь. Сын это верного слуги твоего окольничего Щепотнева Аникиты Ивановича, служившего тебе беспорочно. Шесть лет назад выкрали враги отрока из дома и в леса Новгородские увезли. Промыслом божьим единственный он выжил в язву моровую и бабкой знахаркой воспитывался. Проявил он знания лекарские и был замечен воеводой твоим из Торжка, который и признал отрока. И послал его мне, бо я, один из немногих, кто опознать его может. И прошу, государь рассудить по справедливости и вернуть сыну боярскому земли вотчинные, и взять его на службу царскую в том чине, как ты пожелаешь великий государь.

– С колен подымитесь, – снова раздался негромкий голос, но в нем была такая сила, что я вскочил, как подстреленный.

Хмурый лик царя разгладился, глядя на мои скакание.

Он перевел взгляд на Хворостинина и ехидно улыбнувшись, спросил:

– Так в чем же твой интерес Дмитрий Иванович, что ты так за мальчишку вступаешь?

– Так ни в чем у меня нет интереса государь, только несправедливость исправить.

– Ну, кто же кроме тебя отрока Щепотневым признать может?

– А вот грамота, подписанная всеми, кто видел, этого парня в отрочестве, дюжина здесь подписей есть, и воевода с поклоном вручил грамоту дьяку стоявшему у трона.

Иоанн Васильевич приподнял голову и осмотрел зал, выражение его лица изменилось вмиг, и у меня по спине потек холодный пот.

– Бояре, слышали, как мой воевода за справедливость божию ратует. А чем я хуже воеводы своего. Вот тут у меня донесение воеводы из Торжка есть, боярин Трунов в татьбе уличен и в колодках сидит, на дыбе уже рассказал, сколько и чего награбил и кому продавал и сообщников всех описал. И спрашивает воевода что, я с этими татями делать прикажу.

Царь сделал паузу и со зловещей ухмылкой продолжил:

– На кол их всех.

А затем, повернувшись ко мне, продолжил:

– а тебе Щепотнев передаю в вечное владение вотчину Трунова, и усадьбу твоего отца в Москве. А со службой, я еще решу, надо мне поразмыслить, интересные вещи про тебя говорят. Когда решу, узнаешь.

Затем он посмотрел на Дмитрия Ивановича:

Тебе же поручаю взять полки и идти в скором времени под Коломну, опять крымцы на нас собираются, вот степь просохнет и тут, как тут будут.

Все идите.

И мы, низко кланяясь и пятясь назад, дошли до выхода, где уже повернулись и вышли во двор. Я вытер пот, струившийся по лицу и с удивлением заметил, что тоже самое, делает и воевода. Увидев мой взгляд, он улыбнулся:

– Строг наш государь, но… справедлив. Но все равно страшно.

Обратно мы ехали погруженные каждый в свои мысли. Наконец я не выдержал:

– Отец, почему ты молчишь?

– Ты знаешь Сергий, я ведь только сейчас немного в себя пришел. Ведь еще в прошлом годе письмо от воеводы получил, не поверил ему. Думал, давно уже моя кровиночка сгинула. А там может поблазнилось старому Поликарпу? Но вот, когда он повторно написал, да и ты свое, ему добавил, тут я уже забеспокоился, нашел я ниточку одну и привела она меня к человеку, который тебя передал, чтобы увезти, ну а когда пятки ему поджарили, то рассказал он, что не убили тебя, а в люди отдали, как там Трунов то сказал, пускай отродье в смердах помыкается. Но все равно, пока тебя не увидел, все в сомнениях был. А потом, видел сам, ездил по другам, да приятелям, всем надо было тебя показать, да грамоту подписать, дело то не простое, за лжу царю сам понимаешь, что будет. А теперь вот дело вроде сделано, вот душой и отдыхаю, хотя какой отдых, послезавтра уже к войскам поеду. В усадьбе то твоей почти вся челядь старая, тебя помнят, так, что сейчас отправимся туда. И в поместный приказ завтра съездим, надо, что бы бумаги на тебя сделали. Вотчина твоя в тверской земле, что после Трунова осталась, он хоть и порастряс ее после Щепотнева, но жить с нее придется. Слышал сам, Государь сказал, думать будет о твоей службе, а жалования тебе пока нет. А вотчина у тебя поболе трехсот четей хорошей земли будет, не знаю, как в этом году, а в следующем тебе надо будет уже двух оружных поднимать. Я тебе, конечно, помогу для начала, но если в тебе моя кровь, то все сможешь сделать сам.

Я сидел, слушал своего "отца", а в голове был кишмиш. Нарастала паника, до сих пор я жил как бы под прикрытием, то у бабки, то у боярина, затем у воеводы и, знать не знал всех этих четей, налогов, выплат и тому подобное. А сейчас меня, как котенка, выбросят в этот жестокий мир, пусть даже и в гордом звании боярского сына.

– Отец, а может у тебя есть человек, который бы смог быть у меня ключником, я ведь сам понимаешь, не справлюсь сразу с хозяйством, а мой Антоха, мне помощник только в лечении?

Хворостинин задумался:

– Есть у меня парень смышленый, думаю, он согласиться с рядом к тебе перейти, у меня, то он в холопах, а тут такое дело, сразу в ключники.

Скоро мы подъехали к большим воротам, и наш кучер застучал в них рукояткой кнута.

– Кого там принесло, – раздался хриплый мужской голос, – не ждем мы никого.

– Открывайте вашу мать! – заорал кучер, – хозяин ваш Сергий Аникитович приехали!

За воротами раздались крики, и створки быстро распахнулись, и мы въехали во двор. Двор то был побольше, чем у Дмитрия Ивановича и терем повыше. Но вот челяди выбежавшей на улицу было около десятка, все в не очень хорошей одежде и да не толстые. Неожиданно из дверей дома выскочила простоволосая, невысокая женщина и с воплем:

– Сережа, ты живой! – бросилась обнимать меня. Я стоял и позволял ей это делать, в голове не было не мысли. Женщина отодвинулась:

– Сергий Аникитович, неужто совсем забыли меня, кормилицу свою Феклу?

Я кинул беспомощный взгляд на Хворостинина.

Тот вышел вперед и веско сказал:

– Опоили вашего хозяина шесть лет назад, и память после этого он потерял. Так, что давайте, кто тут у вас пока старший? Ведите, рассказывайте и показывайте все. Женщина охнула, и заплакала, пытаясь погладить меня по голове.

И нас повели по клетям, подвалам, комнатам, экскурсия была долгой. Но Дмитрий Иванович ничего не пропустил и сунул свой нос во все дырки, чем заслужил уважительного взгляда от нашего провожатого. Тем временем нас позвали пообедать. Увы, обед был так себе, каша да квас.

Хворостинин не выдержал и спросил в чем причина такого бедствия, на что ему ответили, что до сегодняшнего дня, владельца у усадьбы вроде и не было, а соискатели все еще решали свои проблемы в Поместном приказе. Хворостинин улыбнулся:

– С этого дня у них такой заботы больше нет, спасибо великому государю Иоанну Васильевичу, что за сироту вступился.

Обнадежив челядь, что с завтрашнего дня у них начнется новая жизнь, мы покинули мой будущий дом и направились домой к Дмитрию Ивановичу, где нас ожидал не в пример более вкусный ужин.

Весь вечер мы проговорили с ним о моем будущем, Хворостинин пытался мне рассказать об управлении домом, вотчиной, но быстро понял, что нельзя объять необъятное за вечер и оставил свои попытки. Вызвали к себе холопа Федьку, у которого, когда он узнал о моем предложении заблестели глаза и он с удовольствием согласился составить ряд со мной и целовать крест.

На следующий день мы вновь в шубах отправились в Поместный приказ. Дьяки, конечно уже были в курсе всех событий и вручили мне все документы с поклонами. Дмитрий Иванович проверил все сам и внимательно выслушал приказного дьяка, какие обязанности налагает на меня владение всем имуществом. Я же только стоял рядом и безуспешно пытался понять, о чем вообще идет речь.

Когда мы приехали ко мне, то во дворе стояло три телеги, и толпилось несколько, мужиков. Мы вышли из кареты и они немедленно повалились нам в ноги.

Вчерашний нам провожатый Матвей с поклоном подошел и сказал:

Тут такое дело, боярин Сергий Аникитович. Седни мужики с вотчины вашей приехали, они там, в непонятках все. Боярина Трунова в колодках держат, семейство в порубе сидит вместе холопами оружными. Ключника повесили уже. Никто не знает, что дальше будет. Вот опщество и отправило ходоков сюда, и часть оброка привезли, надеялись, может, кто им прояснит, что дальше будет, а то некоторые уже собираются на Юрьев день и сойти с землицы. А мы то им объяснили, что сынок Аникиты Ивановича в наследство вошел, и возрадовались они ну и зеленого вина на радостях выпили, а вот к вам боятся сами обратиться.

Дмитрий Иванович засмеялся:

– Видишь, как, кстати приехали, тебе теперь и посылать туда никого не надо. Эй, мужики, кто из вас говорить может?

Один из мужиков медленно поднялся с земли сжимая в руках драную шапку и светясь огромной лысиной:

– Прости боярин, что не знаю, как звать величать тебя, я староста села Заречье Ефимка Лужин, общество мне доверило в Москву сходить, узнать, как жить дальше, – сказал он немного шатаясь и распространяя запах перегара.

– Христа ради простите, что выпили мы, но пили то на радостях, что наследник у Аникиты Ивановича объявился.

Я взглянул на Дмитрия Ивановича и тот поощрительно кивнул мне:

– Мужики, за то, что напились за мое здоровье а не просто погулять вышли, прощаю вас. Еще, пока я не разберусь, что тут Трунов натворил, все останется, как при батюшке моем родном было, оброк прежний платить, по недоимкам всех по семьям распишите, почему и как недоимки образовались, ежели по несчастью какому, то прощу, если по лени или нерадению, тогда посмотрим. Так, что возвращайтесь в село и всем обстоятельно все расскажите. И пусть никто не думает съезжать. Усадьбу, если там всех повязали, беречь, чтобы все в целости, было, приеду, проверю и спрошу если что. И сегодня мне староста представь, как и чем оброк моему батюшке платили. Если писать не умеешь, вот Матвей стоит с ним, и все сделаете, а потом можете еще за мое здоровье выпить, если есть на что.

И потом, Матвей вы разместите их где-нибудь переночевать, да поесть, приготовьте. Негоже если приехали, а их голодом будем морить.

После этого мы отправились домой к Хворостинину, там я собрал свои вещи, попрощался с ним. Мы крепко обнялись, и тот сказал:

– Все не верю, что тебя нашел, я ведь клятву дал матери твоей, искать тебя, она спокойно с этим постриг приняла. Надо в монастырь ей весточку послать, что сынок ее любимый жив и здоров и государем отмечен. Не знаю, свидимся ли с тобой еще, сам понимаешь, война. Но наше дело боярское, землю свою защищать, на том и стоим. А ты будь здоров и делай тоже свое дело.

После этого я вместе с Антохой и Федькой уже ножками отправился к себе в усадьбу.

Когда мы туда прибыли уже смеркалось, но во дворе пыль стояла столбом, выбивались перины подушки, впечатление было такое, что все было покрыто тряпками.

Я познакомил челядь с новым ключником, приняли все это спокойно, а Федька через минуту уже куда-то исчез и был только слышен его требовательный голос:

– А где опись того, а где другого, где клеть с припасами.

Но когда я зашел в дом, там уже было совсем не так, как вчера, если вчера это было мрачное едва протопленное место, то сегодня, все было отмыто, отскоблено, от печей шло заметное тепло. А из кухни доносились приятные запахи.

Вскоре меня позвали к ужину, я сидел в одиночестве за столом, еда не лезла в глотку, но что было делать, не по чину моей челяди сидеть со мной за столом. Но, тем не менее, когда я поужинал меня охватила, как моего ключника, жажда деятельности, поэтому взяв светильник, мы втроем я, Федька и Антоха ходили по дому, в поисках места, где мне было бы удобно сделать свой кабинет, операционную а также мастерскую по изготовлению эфира. Кроме того, я все обдумывал вопрос получения новокаина, насколько я помнил, это тоже был довольно несложный процесс, а исходные вещества также были уже известны алхимикам, но вот вопрос его очистки и потом, кто сможет мне сделать шприц?

Не найдя для мастерской в доме подходящего места, мы вышли на двор и определили для этого часть конюшни, держать такой выезд, как делал мой отец Щепотнев, я не собирался, но потом, я передумал, и решил что для мастерской нужно будет сделать отдельно стоящий сарайчик, мало ли какие вещества придет мне в голову синтезировать там… Отдав нужные распоряжения Федьке и Антохе, я, с гудящими ногами отправился в постель, где мне намеревались помочь в раздевании две женщины, которых я выгнал, сказав, что смогу это сделать и без них.

Уже светало, но никто меня не будил. Я встал, досадую, что проспал, но когда я вышел, то оказалось, что почти вся дворня тоже почивает, за исключением Федьки, который уже с деловым видом бегал по двору и мужиков, почесывавших со сна головы и собирающихся в обратную дорогу. Я подозвал своего ключника:

– Федор ты запиши все, что староста рассказал, сколько у них там дворов, кто живет, детей сколько, сколько у них пашни на каждого, ну ты сам лучше меня знаешь, что еще надо, а потом сравним, что в Поместном приказе о вотчине описано, чтобы в дураках не оказаться.

– Федька согласно кивал, а потом сообщил:

Сергий Аникитович, я тута все обсмотрел, все обсчитал, на все нам до маийя хлеба хватит, мясного в леднике лежит немного, только если для вас, бурт репы еще заложен, яблок моченых пять бочек, рыжиков соленых пять ушатов.

Я прервал разговорившегося Федьку:

– Федор мне это знать не интересно, главное ты мне сообщай, если все заканчиваться будет, чтобы мы впросак не попали, книги веди, вот когда я войду в дела все, тогда вместе сядем и книги проверим, и что по клетям лежит тоже. Рухлядь тоже перетрясите, чтобы потом голыми не ходить. Серебра мне Дмитрий Иванович щедрой рукой отсыпал, сам ведь видел, нам для начала хватит, а там с божьей помощью все образуется.

Тут меня позвали к завтраку, и я с аппетитом уничтожал, все, что было поставлено на столе. После завтрака я уточнил, где около нас ближайшая церковь, чтобы выстоять там обедню и поглядеть на местное духовенство.

И в сопровождении челяди соответственно одевшись, отправился через час в церковь, мои быстро показали, где раньше стояли Щепотневы, и я уверенно ступил на это место, не обращая внимания на косые взгляды нескольких бояр, которые похоже, уже считали это место своим. Отстояв службу, я напросился к попу на исповедь, сказав. что очень долго не имел возможности покаяться в грехах. Попу и самому не терпелось узнать о своем новом прихожанине, как можно больше, и я рассказал ему свою историю. Поп тщательно осмотрел крестик, который дал мне отец Павел и сказал:

– Видно ты Сергий истинно помог церкви, что таким крестиком тебя отец Павел одарил. Иди и старайся не грешить.

Вернувшись, домой я продиктовал Федору большой список покупок, которые необходимо было сделать, и тот исчез с моих глаз. Затем я вызвал Антоху, которому, поручил помогать и объяснять женщинам, готовящим большую комнату на первом этаже по операционную.

В комнатке рядом со своей спальней я решил делать кабинет, и, позвав Матвея долго объяснял чего я хочу. Тот еще дольше чесал в затылке. Но потом сказал, что знает одного столяра с руками, растущими из правильного места, он его позовет, а уже боярин все ему растолкует сам.

И вот вокруг меня кипела работа, все были заняты, и только я уныло слонялся по дому и с тоской глядел на наступивший бардак. Но вот вернулся Матвей и привел тощего дедка с такой же тощей драной бородкой. Он с достоинством мне поклонился, а Матвей сказал:

– Вот Сергий Аникитович, лучший мастер здесь у нас, руки золотые, А зовут его Васька Санник, сани он хорошие делает. Когда я начал рисовать эскизы мебели, дед Васька начал хмурить брови и из него градом посыпались вопросы, а это за чем, а это для чего, никто так не делает. Н затем он, как и все до него начал чесать затылок и признал, что из этого может что-то и получиться. Потребовал в задаток десять копеек и ушел готовить инструменты и материал, пообещав с завтрашнего дня приступить к работе. Мне надоело смотреть, как работают другие, и я ушел к себе в будущий кабинет, разложил там свой небольшой запас инструментов и стал очищать их от ржавчины, появившейся за время путешествия, и с тоской вспоминать свой инструментарий косметического хирурга.

Инструментарий я очистил вовремя, потому что раздался стук в ворота, и когда их открыли там стоял дьякон – огромный мужик в рясе, с таким же огромным флюсом на лице.

Зайдя внутрь, он прогудел гулким басом:

Благословен будь дом и все в нем обитающие. Затем он подошел ко мне и произнес:

Прости боярин, что явился незваный, но не могу больше я терпеть эту боль дикую. А ни один коновал за меня не берется, в прошлом годе один рискнул зуб драть, я единый раз его ударил легонько, так чуть не зашиб. Теперь они меня, как увидят, все разбегаются, как клопы.

А сегодня отец Евлампий меня порадовал:

– Иди, говорит Гаврила, к молодому Щепотневу, знаю я, что может он зубье без боли драть, кинься ему в ноги, может и поможет тебе.

Сзади появившийся Федька усиленно шептал мне в ухо:

– Забесплатно не делай Сергий Аникитович, это скряга такой за полушку удавится. Если ему бесплатно сделать, завтра здесь толпа таких будет.

Я сказав Гавриле., чтобы тот присел в уголке, отошел с Федькой в сторонку.

– Федька, так, сколько стоит зуб выдрать?

– Так Сергий Аникитович, ежели, как дьякон сказал, что без боли, так я даже и не в толку, это же можно и денег двадцать попросить.

– Ну ладно, для начала двадцать и попрошу, будет у него десять копеек?

– Будет, будет, он мужик рачительный, хозяйство имеет.

Я подошел к смирно сидевшему дьякону.

– Гаврила, за то, что первый раз здесь зуб удаляю, сделаю я тебе работу забесплатно, но вот дурман-водка, которую нюхать надо, дорого стоит. Так, чтобы меня в расходы не вводить заплати ты мне десять копеек, деньги ключнику моему отдай, а сам посиди тут, пока я все приготовлю.

Мы приготовили с Антохой все к удалению зуба, и я посадил дьякона на стул, но на всякий случай позвал двух здоровых мужиков посидеть за дверями, хотя при рауш-наркозе фаза возбуждения не очень проявляется, но на всякий случай надо поберечься.

И правильно сделал. Потому, что дьякон нюхнув эфира, сначала слегка " поплыл". Потом попытался встать, и разметал нас с Антохой, как котят. Но ворвавшиеся мужики быстро усадили его обратно, Антоха с фонарем под глазом продолжил наркоз, я отпустил мужиков, и благополучно удалил больной зуб. Минут через десять Гаврила пришел в себя и с удивлением смотрел на, наливающийся синим цветом, фингал у Антохи под глазом.

– Так парень, это что же я тебя так саданул? Прости Христа ради, я даже не помню, как это случилось, а зуб то вы мне думаете драть? А то что-то меня покачивает от вашей водки.

– Так отец дьякон – зуб то вот он, держи.

Дьякон с удивлением смотрел на свой, навсегда потерянный зуб, и по его лицу расплывалась улыбка.

– Так это что, я десять копеек то не зря отдал, а ведь рука еле поднялась, Благодарствую боярин, легкая у тебя рука.

Довольный дьякон ушел, не забыв положить две деньги в руку Антохи, за ущерб. Итак, моя медицинская практика в Москве началась.

Плохо было то, что эфира оставалось совсем немного, и хотя мы старались держать его в бутылях с притертыми пробками и заливали воском, он все-таки испарялся. Но я сейчас уже в подробностях отработал всю технологию производства и очистки эфира и Антоха тоже мог механически провести все эти манипуляции, смысл, которых он не особо понимал, но для него было ясно, что мы что-то делаем с обычным хлебным вином. После чего оно превращается в дурман-водку.

После ухода дьякона я пошел смотреть, в какой стадии находится строительство моей мастерской-лаборатории, работа кипела, построить сарай трудностей не представляло. Вот уже печка с перегонным кубом, это было сложно, но Федька уже привез сегодня много чего для лаборатории и собирался завтра снова на торг, а печник должен быть завтра и мне уже снова придется самому объяснять ему все хитрости, которые я планирую.

Обед подали поздно, я уже привычно поел в печальном одиночестве, прислуживали мне моя кормилица и Матвей. Фекла пока я ел, все время вздыхала.

Когда я спросил, что она так вздыхает, то услышал следующее:

Ох, Сергий Аникитович, ты такой был тихий отрок, все молился больше, да книги святые читал. А сейчас не узнать, изменился совсем, цельный день шум и гам стоит. Теперича, так каждый день будет?

– Да нет, Феклуша, вот наладим все и будет потише, только болезные то ко мне теперь ходить будут. Государь Иоанн Васильевич пока думает, на какую службу меня взять, а деньги то сейчас нужны. С вотчины пока доходов нету, так. что готовьтесь, что будут люди новые появляться, тихо, как раньше не будет.

Фекла вздохнула и перекрестилась на икону, висевшую в красном углу.

На следующий день все началась также, я опять проснулся одним из первых. Вышел во двор, когда еще там никого, кроме сторожа не было видно. Но мое появление сразу подняло всех началась суета, Я же взяв двух вчерашних холопов, которые вчера бдительно охраняли меня от дьякона отправился в церковь на утреннюю службу. Когда я встал на свое место, поп удивленно посмотрел на меня. После окончания службы, я подошел к нему для благословения и завел разговор, о том, что чувствую в себе силу писать иконы и прошу для этого благословения и разрешения, живу я смиренно, кротко, стараюсь выполнять все заповеди господни по мере сил своих, А для своей приходской церкви напишу икону в дар, какую отец Евлампий пожелает, а также собираюсь я лечить больных именем господа, и прошу, как все будет сделано освятить мои постройки. Отца Евлампия речь моя воодушевила, и он благословил меня, но вот по вопросу икон сказал, что посоветуется с вышестояшим начальством, но, тем не менее, попросил написать пока небольшую икону образ Николая Угодника, как я понял, эта икона была нужна Евлампию для предоставления епископу. Что же касается моей лаборатории, то здесь он заосторожничал, и сообщил, что освящение может состояться только после осмотра им и еще несколькими монахами.

Когда мы вернулись все вокруг бегали, как подстреленные, пришла подвода, загруженная досками, для постройки мебели, в очередь стояли подводы с кирпичом и железом для постройки печи, и над всем этим царил Федька, который успевал давать команды, куда и что выгружать, и складывать. Дед Васька Санник также был тут, он проверял около подводы свои инструменты, а за ухом у него торчал, почти как у наших плотников карандаш, только не химический, а серебряный. Я еще подумал, неплохо дедок устроился, еще не у каждого художника такой карандаш имеется, и сообразил, а вот тебе еще один способ стать богатым, начать делать карандаши.

Вид стройки меня настолько воодушевил, что я позавтракал с большим удовольствием, мне не терпелось, тоже внести свою лепту в это дело.

Поэтому я достал краски, купленные еще в Торжке и небольшую кипарисовую доску, уже подготовленную для письма, с тем, чтобы написать образ Николая угодника. Фекла, которая, зайдя ко мне, спросила, что я делаю, услышав ответ, встала на колени и со слезами на глазах стала молиться, чтобы ее мальчику Господь дал силы для такой работы.

Осмотрев доску, я поставил ее напротив окна взял в руки палитру и положил первый мазок. Как всегда, когда я рисовал, я не обращал внимания на окружающее, когда же я оторвался от работы, то оказалось, что вокруг молчаливо стоять моя прислуга и открыв рот, наблюдают за рождением лика святого. Я закрыл недописанную икону тряпицей и встал, чтобы выслушать хвалу моим способностям. Но больше всего меня заинтересовало, выражение уважения в глазах краснодеревщика Васьки, видимо тот уважал в людях их таланты, а просто боярин, для него значил только источник дохода и больше ничего. После этого он выслушивал мои пояснения с гораздо большим вниманием и похоже понял что такое письменный стол с ящиками, полки для книг, легкие стулья, и шкаф. Поговорив со столяром я вышел на улицу и пошел в мастерскую, там уже на дубовых плахах выкладывалась печь, печник с помощником работали молча и быстро. И о чудо! печник был трезвый, да шестнадцатый век не двадцатый, подумал я.

Федька подошел ко мне и повинился:

– Сергий Аникитович, вы пока икону малевали, тут болящие приходили, но я их всех знаю, за душой у них ни копейки нет, мы им Христа ради подали всем, а лечатся пущай молитвой.

Я стоял в раздумье с одной стороны мой долг врача говорил, помогай всем, с другой буду помогать всем останусь гол, как сокол. И я для себя решил, пока богаче не стану, серебра, злата не соберу, беднякам помогать только по большому выбору, родне там или еще кому.

– Федор, я тебя ругать не буду, но в следующий раз, если я здесь меня зови, я сам решу, помогать больным или нет. Да еще Федька найти мне с Холмогор купца какого, надо мне с ним поговорить..

В таких заботах прошло несколько дней. Через неделю в моей спальне стояла нормальная деревянная кровать, в которой можно было не полусидеть, а именно лежать, правда Феклуша глядела на эту кровать со страхом:

– Как это ты Сергуша мой не боишься лежа спать? Ведь черти унесут, Свят, свят, прости Господь прегрешения мои.

Рядом со спальней был кабинет, с письменные столом, выдвижными ящиками, на столе стояла чернильница очиненные гусиные перья, коробка с сухим песком. На полках пока было пусто, но я надеялся, что там со временем появятся и книги.

Операционная тоже была практически готова. Небольшое помещение, пол был выложен камнем и хорошо мылся, посредине стоял стол для операций а в углу было сделано кресло для удаления зубов, я учел удаление зубов у дьякона и у кресла были приделаны приличные ремни, так, что для посторонних людей это кресло казалось чем то вроде орудия пытки.

На столах под чистыми холстинами лежали инструменты, привезенные из Торжка и заказанные уже здесь у местных умельцев.

Стараниями женщин в углу двора, где уже сошел снег, был разбит небольшой огородик, где планировалось посеять семена всех лечебных трав, которые я смог найти.

Перегонный куб в мастерской уже работал и первые литры очищенного спирта стояли. ожидая своего часа переделки в эфир, купоросное масло также было закуплено и стояло в безопасном месте, чтобы никто любопытный ничего себе не обжег.

Все было бы прекрасно, но вот денежки, отсыпанные щедрой рукой Дмитрия Ивановича заканчивались и надо было что-то предпринимать.

В это время появился у меня подворье купец из Холмогор, он зашел осторожно, позыркивая глазами, но увидев меня приосанился, видимо ожидал увидеть боярина постарше

Он низко поклонился мне и представился:

– Семен я Потошев купчина Соловецкого монастыря, твой человек попросил зайти, я завсегда рад, ежели дело того стоит.

– А скажи-ка мне Семен Потошов, чем ты расторговался?

– Да соль я монастырскую торговал, слава богу, все хорошо. Надо пока санный путь не закрылся домой возвертаться.

– А знаешь ли ты Семен в Студеном море водоросль растет капуста морская прозывается?

– Так отчего не знать, видывал я ее,

– Тогда дело у меня к тебе такое, нужно мне для дела эта водоросль, а чтобы много лишку не вести, то можно эту водоросль сухую на камнях сжечь и только золу мне сюда доставить, только смотри купец, я эту золу с закрытыми глазами узнаю, так что бы мыслей плохих не возникало. И золы мне такой бочек пять надо, сможешь этим летом доставить, такой груз. У купца забегали глазки:

– Дык привезть, то можно, а вот цена то какая будет, мы такого, век не возили.

– А ты подумай и скажи, сколько будет стоить пять бочек золы от вас привезти, то есть, возьми за провоз, за сбор, сушку, сжечь и собрать в бочки- ты ведь там это за копейки сделаешь ну и цену назначай. чтобы тебе не обидно было и чтобы я тебя на правеж не повел за грабеж среди бела дня.

– Боярин, а спросить тебя можно, чего это ты так хочешь золы из этой капусты морской, ежели на щелок, так, дерева немеряно есть и дешевле выйдет, чем со Студеного моря везти?

– То не твоя забота, это может моя левая нога такого щелока в баню хочет. Ты купец твой товар, мои деньги, давай сговариваться, ежели согласен иди к моему ключнику и решайте с ценой. Мне с тобой невместно о ценах спорить.

Федор быстро нашел общий язык с купцом и цену они обговорили, хотя мой ключник изредка кидал на меня озадаченные взгляды, тоже, небось, гадал, зачем его хозяину зола морской капусты.

Вечером в наши ворота заколотили, Когда охрана узнала, кто это, двери немедленно открыли. В дверях стоял растрепанныей отец Евлампий в сопровождении нескольких прихожан.

– Сергий Аникитович, как к последней надежде прибегаю, дочь у меня второй день животом мается. Не могу я знахарей звать. А ты знаю, муж богобоязненный, все с благословения божьего делаешь. Ни одной службы не пропустил. Посмотри ты Христа ради мою Наталью, может, поможешь чем.

Мне немедленно запрягли возок, и мы с попом отправились к нему домой. Пойдя темным коридором мы оказались в жарко натопленной комнате На высоких перинах полусидела. девушка лет четырнадцати, закрытая кучей одеял.

Рядом стояла попадья, Я ее немного знал, встречались на службах. Мы поздоровались. Я повернулся к отцу Евлампию.

– Отец Евлампий мне чтобы знать, что за болезнь надо обязательно смотреть живот у вашей дочери, Без этого я никак не могу сказать, что за болезнь, и как ее лечить.

Девушка, лежащая на кровати залилась краской. Поп переглянулся со своей женой, и та решительно кивнула головой.

– Евлампий, пусть смотрит, может хоть поможет чем.

– Хорошо, тогда я немного поспрашиваю ее. А потом посмотрю живот.

– Наташа, ты когда заболела

– Вчера дяденька, – отвечала дрожащим голоском Наталья. Мать из-за моей спины шепнула ей:

– Дура, боярин перед тобой, ответствуй правильно.

– И что у тебя случилось?

– Так после обеда живот немного заболел а потом блеванула я один раз, вот все, что съела то и вышло. Потом весь вечер хорошо было.

А сегодня живот болит и болит, я и есть не хочу.

Ну, хорошо, давай я посмотрим твой живот. Обнажение живота заняло немало времени, пока сняли три одеяла, потом подняли три платья, хорошо хоть, что про трусики никто не знал, и их снимать не пришлось.

– Наташа покажи место, где болит.

И Наташин палец уперся точно в проекцию аппендикса. Я положил руки на живот, уже имелась небольшая ригидность брюшных мышц и симптом раздражения брюшины в правой подвздошной области. На всякий случай я постарался просмотреть придатки, но без влагалищного исследования это было трудновато, но похоже аднексита не было.

Я опустил платье больной и повернулся к матери. Пойдемте, нам надо поговорить.

Мы уселись втроем за стол, и я начал говорить:

Отец Евлампий, что за болезнь у вашей дочери я знаю, называется она воспаление отростка слепой кишки. От этой болезни, умирают почти все. Попадья охнула и зарыдала.

Я могу вам предложить, сделать разрез в животе и отрезать эту кишку. Но это тоже очень опасно, от этого можно тоже умереть. Но если от болезни она умрет все равно, то если ее лечить, она может остаться в живых, но я не могу вам обещать, что все пройдет хорошо. Так, что решайте что делать. Но вы должны решить желательно до сегодняшнего утра, потому, что дальше кишка в животе лопнет и тогда уже ничего не сделать.

Родители посмотрели друг на друга, и Евлампий сказал:

– Спасибо боярин на том, то правду сказал, будем мы наверно молиться Господу и надеяться, что все пройдет и так, все в руках Божьих и наша жизнь, и наша смерть.

Я попрощался с хозяевами, сказав, чтобы девочку не кормили, и давали только воду.

Я ехал и ругал себя, может, надо было сказать, что все будет хорошо на сто процентов, а потом мой внутренний голос говорил:

– А если она не проснется от эфирного наркоза, а если, что-то еще. Можешь и на костре сгореть за такие дела.

Приехал я в дурном настроении, и лег спать, но сон не шел. Неожиданно под утро, еще не рассвело, в ворота снова забарабанили, Это вновь был отец Евлампий и с ним на возке лежала Наташа.

– Вот, мы с матушкой решили, что про тебя все говорят, под божьим благословением ходишь, так может что получиться.

Мысленно поливая их матом, я приказал Антохе готовить операционную.

Позвал двух женщин, я показал им, как надо раздеть девочку и закрыть простынями, оставил только открытое место на животе. Затем мы с Антохой приступили к делу, он давал эфирный наркоз, я готовил инструменты.

Через пятнадцать минут девочка спала. Я торопился, боялся я этого наркоза, быстрый разрез скальпелем недаром я его точил все время. Перевязка сосудов, затем рассечение мышц, поймал края брюшины и своими неуклюжими зажимами пристегнул ее к простыням. Я раскрыл края раны и вздохнул с облегчением флегмонозный отросток лежал передо мной. Я быстро перевязал его и отсек, образовавшийся узел ушил кисетным швом, скомандовал Антохе уменьшить темп капания эфира и начал ушивать в обратном порядке брюшину, мышцы и кожу. Часов у меня не было, но по моим внутренним ощущениям это был мой рекорд, сделал я все наверно за минут двадцать пять. И теперь я напряженно смотрел на лицо девочки, с которой уже была снята эфирная маска. Прошло пятнадцать минут, она все спокойно дышала, двадцать минут, тридцать, у меня нарастала паника, и вдруг она громко вздохнула и открыла глаза.

– Дяденька вы уже все сделали? – тихо спросила она.

– Сделали, сделали родная, – только и мог сказать я и сел на стул рядом с моей первой настоящей больной.

Посидев несколько минут я встал и вышел из комнаты, рядом с дверями сидел отец Евлампий. Он молча посмотрел на меня вопросительным взглядом.

– Все, что я мог, я сделал, а сейчас все в руках божьих, – ответил я ему, – пойдемте, отче вознесем молитву во здравие рабы божьей Натальи. И мы вместе с попом стояли и молились перед иконами в красном углу моего дома. Тем временем Наташу унесли на женскую половину и положили согласно моим инструкциям. Я объяснил попу, что три дня девочка побудет у нас, потом я сниму ей швы, и если все будет хорошо, то домой ее можно забрать через пять дней. Взволнованный поп собирался домой. По окончанию молитвы, я пригласил попа откушать вместе со мной, он с удовольствием согласился, мы сидели с ним за столом, а Фекла, с умилением смотрела, как ее повзрослевший воспитанник потчует попа. Евлампий все не мог успокоиться.

_Скажи Сергий Аникитович, ты ведь мне говорил, что все эти годы знахаркой воспитывался. Откуда же ты такие знания тела человеческого приобрел?

– Так вот благодаря бабушке и приобрел. Мужик у нас деревне заболел, вот также, как Наталья ваша, и живот болеть начал, бабушка моя посмотрела и сказала не жилец, и действительно все хуже ему было и хуже, а потом кишка у него прогнила в животе дырка получилась и гной пошел, и отошел страдалец. Хорошо хоть попа вовремя пригласили, чтобы соборовать. Так вот, когда перевязку на живот бабушка делала, тогда и показала она мне кишку то это гнойную. Тогда то мне мысль и пришла в голову, что, если эту кишку отрезать вовремя то может поправится, человек, тем более если с молитвой благодарственной обратиться. А потом бабушка то моя грамотная была, ее поп местный отец Василий греческому языку учил, говорил способная очень, и она рассказывала, что была у того попа до моровой язвы в доме книга греческая лекарская Канон Ависены называлась, так вот она мне из этого канона очень много по памяти рассказывала.

Но пока я дурман – водку не придумал, все равно ничего бы не получилось, кто бы в уме и ясной памяти дал бы себе живот резать. А теперь видите, дали понюхать, и заснул человек и ничего не чует.

Когда я обдумывал такое лечение, молился очень много, день и ночь на коленях стоял перед иконой защитницы нашей Пречистой Богородицы. И однажды то ли заснул, то ли причудилось что, но думается, что был это мне сон. Стоит передо мною муж святой нимб над ним сияет, а в руках у него в одной кисточка, что иконы пишут, а в другой ножик лекарский. Я проснулся и понял, что должен я во славу Господа людей лечить и иконы писать.

Отец Евлампий открыв рот, смотрел на меня:

– На исповеди ты этого не говорил?

– Испугался Отец Евлампий, боялся, подумаете, что гордыня меня одолела, что во сне святых вижу.

Отец Евлампий решительно встал и сказал:

Такое без внимания оставить никак нельзя, сегодня же к епископу пойду, надо решать, как с тобой быть, не всем людям такое снится, и что это святой, после которого иконы пишут и людей лечат.

Поп ушел, а я остался в глубоких раздумьях, правильно ли я поступил, надо было ли так действовать, и как отнесутся иерархи церкви к такому рассказу.

Но мои раздумья продолжались около часа. В ворота раздался громкий требовательный стук и когда их открыли, в ворота вошел, ведя за собой боевого коня, всадник в роскошной одежде. Меня дворня кинулись одевать во все наряды, и когда я в шубе вышел на крыльцо и подал ковш сбитня всаднику тот выпил его до дна поблагодарил и, вытерев усы и бороду, громко без бумаги начал говорил:

– Повелевает Царь всея Руси Иоанн Васильевич явится сегодня пополудни без промедления сыну боярскому Сергию Щепотневу к нему на глаза.

Сказав это, он передал мне в руки свернутую грамоту. И поклонился и вышел за ворота, где вскочил на коня и ускакал.

Хорошо, что в грамоте было сказано пополудни, даже этого времени мне не хватало, чтобы, как следует собраться для появления на глаза царю. Но, тем не менее, после обеда я в сопровождении оружных холопов был у стен Кремля, и опять я подметал полами шубы кремлевский мусор, только сейчас рядом со мной не было Дмитрия Ивановича. Опять я шел по узорчатому полу к трону царя и встав на колени смиренно говорил:

– Великий государь, боярский сын Сергий Щепотнев по вашему повелению прибыл.

И снова мягкий вкрадчивый голос царя произнес:

– Встань Щепотнев и послушай меня, а потом будешь ответствовать.

Он махнул рукой и рядом с ним появился дьяк. Последний, развернул бумагу и начал читать:

– А послухи видоки вот, что говорят про сына боярского Щепотнева; жизнь он ведет уединенную, благочестивую, службы в церкве все посещает, к причастию и на исповедь подходит, посты в его доме соблюдаются, скоромного в постные дни в доме нет. По кабакам, гулящим девкам не замечен. Все дела начинает с молитвы, Из Литвы и прочих государств гостей у него не бывает. Занят Щепотнев лекарским делом больше, известно, что зубье дерет без боли, дурман водкой усыпляя людей, но все с молитвой происходит, В волховании и предсказаниях разных замечен не был, И вот только, что стало известно, говорил он, что когда молился Пресвятой Деве Марии вразумить его, то от изнеможения заснул и видел мужа с нимбом на голове, который держал кисть в одной руке а в другой нож лекарский, и что понял он это так, что служить он должен богу лекарским делом и иконописью.

– Ну, что сын боярский, все правильно видоки описали? – вперил в меня горящий взор Иоанн Васильевич.

– Да великий государь, – собрав все силы твердо отвечал я, – истинно так все и было, должен я лекарскую службу исполнять, раз Господь этого от меня требует.

– Кажется мне, что с искренней верой ты это говоришь, – улыбнулся Иоанн, – правда вот епископ Московский требует разобраться в этом деле, не творишь ли ты черного колдовства.

– Великий государь! – упал я на колени, все, что я делаю только молитвой к Господу совершаю, Просил я отца Евлампия не раз освятить все подворье мое, с тем, чтобы с благодатью божией мои больные лечились, еще раз у твоих ног эту просьбу повторяю, может, услышит ее Митрополит Антоний.

Иоанн Васильевич улыбнулся еще шире:

_услышит твою мольбу митрополит, мнится мне так. А вот вызвал я тебя для такого дела, когда рассказали мне о твоем искусстве, захотел я в нем увериться. Вот посмотри на этого воя.

И к нам вышел седой здоровый мужик, лицо его было изуродовано огромным шрамом, придающим ему какое-то демоническое выражение.

– Вот лекарь мой Бомелий сказал, что ничего с таким лицом сделать нельзя, а я когда услышал, что православный с молитвой лицо девичье от раны избавил, то решил посмотреть, что ты можешь сделать вот с таким уродством.

– Разрешишь ли великий государь лицо воину осмотреть, и тогда я ответ дать точный смогу.

Царь милостиво кивнул головой, и я подошел к воину и начал смотреть шрамы, да, это конечно было не рана у Лизы. Видимо вовремя помощь не было оказана, и рана заживала вторичным натяжением широкий бугристый рубец тянулся со лба через все лицо, до подбородка, разъединяя верхнюю губу наподобие заячьей.

Я повернулся к царю и с глубоким поклоном сказал:

Великий государь, совсем конечно я такое убрать не смогу, но лик будет благообразным.

Из-за трона вышел человек с неприятным выражением лица и что-то зашептал на ухо царю.

– А вот мой лекаришка Бомелий, говорит, что быть такого не может, человеческие руки, без козней дьявольских такого не сделают.

Великий государь, сделаю я то, что обещал и пусть со мной рядом будут иерархи церкви нашей православной, и убедятся, что только с молитвой и ножом лекарским я все делаю.

– Да будет так, – сказал Иоанн Васильевич, – бери воя с собой, а завтра поутру митрополит к тебе прибудет, тогда и будешь искусство свое показывать.

Мы с боярином молча сидели в карете, которая везла нас ко мне в усадьбу. Первым не выдержал я:

– Скажи хоть боярин как звать величать тебя, неудобно все-таки, ты меня знаешь, а я тебя нет. Тот неожиданно смущенно улыбнулся:

– Да не боярин я, поднял меня Иоанн Васильевич и приблизил к себе, тело я его храню, А зовут меня Ивашко Брянцев. Рану эту я в сече получил. И с тех пор великий государь озаботился мне лик человеческий вернуть. Ведь девки, как на мое лицо посмотрят, так их трясуха берет, конечно, куды бы они делись, но хочу, чтобы на меня без боязни жена смотрела. И тут донесли государю, что боярский сын Сергий Щепотнев, в трактире девке рану на лице заштопал, что ни одна швея такого не смогла. Видоки сказывали, как ниточка тонкая, и то если приглядеться. Тогда Иоанн Васильевич собрал своих лекарей и спросил могут ли они такое совершить, все отказались, так вишь этот, – тут он перешел на шепот, – Бомелька, гад на тебя напраслину возводить стал, завидки его берут, что милость царская от него уплыть может. А мне уже ничего не страшно, хуже, чем сейчас, мое лицо уже не будет.

Когда мы приехали домой, и челядь узнала, что завтра к нам может быть явиться сам митрополит Московский Антоний, поднялась жуткая суета. Все мылось, чистилось, готовилось к встрече высокого гостя.

Я тем временем более подробно рассмотрел шрам у моего пациента. Да, работы предстояло много, и самое главное за один этап ее было не сделать. Не хватало мне нормального обезболивания, а с эфирным наркозом придется делать это все за три этапа.

– Так вот Ивашко, сразу весь шрам убрать у меня не получится, завтра исправлю я тебе лоб, через неделю, ну это как все заживать будет, на самом лице, и потом губу верхнюю соединю и не будут зубы, как у зайца у тебя торчать.

Да согласен я на все боярин, только делай поскорей.

Посидели мы с Брянцевым неплохо, я конечно на вино не очень налегал, но как откажешься выпить за здравие государя Иоанна Васильевича.

Утром, когда мы готовились уже к лечению, к воротам подъехал возок, Митрополит Антоний, сопровождаемый отцом Евлампием и несколькими монахами вышли из него:

Вся челядь, наряженная по случаю прибытия важных гостей стояла выстроившись с обеих сторон. Я подбежал к митрополиту и преклонив колено сказал:

– Высокопреосвященнейший Владыко благословите раба божьего Сергия и домочадцев его.

Антоний с явным нежеланием вяло поднял руку для благословения и сказал:

– Благословляю тебя Сергий и дом сей.

А сейчас веди нас, будем мы смотреть, как ты лечить будешь, и что делать при этом. И трепещи, если колдовство али чернокнижие усмотрим.

Владыко, перед тем, как к лечению приступать надобно мне молитву Господу вознесть, только потом можно и к делу приступать. А сейчас проходите в комнату, где все и будет проходить, там для вас скамейки с подушками поставлены, чтобы вы ничего не пропустили.

Антоний и Евлампий молча прошли в операционную и уселись на скамейки. Брянцев уже лежал на операционном столе и внешне был спокоен, тем более, что перед этим я дал ему выпить приличную порцию успокаивающего. Я же повернулся лицом к иконам и долго молился. Закончив молитву я подошел к столу и Антоха начал капать эфир на матерчатую маску лежащую на лице оперируемого. Я объяснил наблюдателям, что сейчас пациент заснет, и можно будет делать все, что нужно, рассказал, что сегодня будет пока убран шрам на лбу. Как только наркоз подействовал, я взял в руки скальпель перекрестился и начал разрез, оба священника буквально следили за моей рукой. Несколькими уверенными движениями я вырезал келоидные ткани рубца и перевязал пару мелких сосудиков и начал ушивать рану тонкой шелковой ниточкой. После ушивания на лбу Брянцева остался небольшой тонкий шов в виде косой полоски, и за счет изъятия кусочка кожи несколько разгладились морщины на лбу. Я протер шов спиртом, наложил сухую повязку и вновь прочитал молитву о здравии, которую на этот раз читали вместе со мной и присутствующие.

После того, как Брянцев проснулся, первым делом он потребовал зеркало, которое я естественно приготовил заранее Он долго разглядывал послеоперационный шов у себя на лбу в этом мутном осколке стекла, и потом спросил

: Это так теперь и будет?

– Конечно нет, вот через три дня снимем тебе нитки, краснота пройдет и тогда увидишь все как надо.

Разочарованные быстротой операции священники с сопровождающими разбрелись по двору, суя свой нос во все дырки, но у меня уже все были проинструктированы, как отвечать. Серой у нас не пахло, перегонный куб особого внимания не привлек, как и бутыль с хлебным вином, больше их интересовал процесс производства дурман-водки, но я сказал, что храню пока это в секрете. Вот если великий государь Иоанн Васильевич пожелает, то открою секрет для всех, если нет, то буду сам монопольно делать эту водку.

Не обнаружив чернокнижия и колдовства, митрополит подобрел и уже с большим удовольствием благословлял всех присутствующих. За это время за воротами скопились сотни москвичей прослышавших о приезде митрополита и ему пришлось выйти благословлять их всех, прежде чем уехать, Уезжая он обещал лично освятить мои постройки, и что я могу продолжал лечение уже без его присутствия.

После отъезда важных персон все вздохнули с облегчением, и временно наступил покой. Брянцев спал, я сидел в своем кабинет и думал, что если бы здесь еще стоял компьютер, и окно было бы цельного стекла, а не набранного из небольших кусочков, то можно было подумать, что я сижу в своем кабинете в больнице. Вот только книжные полки были пока пустыми. Я сидел и размышлял о своем будущем. Я не очень хорошо помнил историю, но знал, что сейчас идет длинная Ливонская война, которая будет тянуться много лет без особых перспектив. Мне хотелось бы помочь, своей стране, но я просто никак не мог понять, а что мне надо для этого сделать. Мелькали мысли, совершить какое-нибудь открытие, но я, к сожалению, ничего особого не знаю, что бы можно было бы использовать в настоящее время. Вот разве что попробовать организовать медицинское обеспечение в войсках, чтобы уменьшить количество потерь. Ведь наверно достаточно нетрудно будет доказать царю, что дешевле вылечить опытного воина, чем воспитать такого же вновь.

Мои размышления были прерваны, ко мне в кабинет зашел проснувшийся Брянцев, он выспался и был полон желания научить меня бою с саблей.

– Сергий Аникитович, дворня говорила, что ты мастак с клевцом управляться, а вот про саблю, что то я не слышал, может, помашем клинками, душа требует.

– Ивашко, да я тебе утром только лоб резал, ты дурман водкой дышал, какой из тебя поединщик.

– Сергий Аникитович, у меня только лоб саднит, а так все хорошо, душа радуется, давай помашем саблями.

– Ну, что ты будешь делать?. И мы, одев стеганые куртки и маски, хорошо так помахали саблями часа полтора. По окончанию боя Ивашко сказал:

– Да учиться тебе надо Сергий Аникитович, плоховато ты пока саблей владеешь. Так. что давай-ка пока я тут у тебя, будем каждый день учиться.

Так прошло две недели. Я сделал Брянцеву еще две операции. Первая состояла в том, что я соединил хрящи носа, разваленные когда-то татарской саблей. Пришлось много повозиться, но нос у Брянцева стал прямой и ровный и только ниточка шрама говорила о том, что здесь что-то было. И на третьем этапе операции я сшил ему верхнюю губу, вот здесь бойцу пришлось потерпеть, рана была болезненной, мешала при еде, и при разговоре, но прошла еще неделя, и все пришло в норму.

Теперь на лицо Ивашко можно было смотреть спокойно, это было довольно еще моложавое лицо сорокалетнего воина.

И только небольшие шрамы на лбу и под носом, говорили о том, что здесь когда то были раны. Шрам под носом уже зарастал усами и был почти не виден. Брянцев постепенно привыкал к своему изменяющемуся облику, но когда были сняты последние швы, и сошли отеки, он, посмотрев на себя в зеркало, сказал:

– Вижу я, что мастер ты в своем деле, никогда не думал, что такое возможно. Нету у меня таких денег, чтобы тебе заплатить. Но знай, если что-то случиться у тебя, всегда можешь надеяться на помощь мою.

Не знаю, кто у меня из дворни работал послухом, но на следующий день по окончанию лечения мне было приказано вместе с Брянцевым прибыть к царю.

Когда мы встали перед Иоанном Васильевичем, его державное величие исчезло вмиг. Он соскочил с трона и, подбежав к Брянцеву, схватил его за плечи начал крутить в разные стороны.

– Ивашко, да тебя не узнать, да ты ли это предо мной! Эй, Бомелька, вошь аглицкая иди-ка сюда! Не ты ли мне говорил, что такое сделать человеческим рукам нельзя? А вот православный с молитвой и на бога с упованием видишь чудо, какое сотворил!

Бомелий с недовольным лицом рассматривал мою работу, и на его лице проступало изумление. Неожиданно он на латыни спросил меня:

– Ты где учился юноша?

Я, готовый к такой провокации, с недоумением смотрел на него. Царь в секунду понявший смысл произошедшего, засмеялся:

– Что думаешь, кроме ваших, такого никто сделать не сможет!

– А ты, – обратился Иоанн Васильевич, – Сергий Аникитович, какую награду хочешь, проси, пока я добрый!

– Великий государь, не ради награды старался, волю твою выполнить хотел, и невместно мне самому себе награду просить, как ты, Иоанн Васильевич пожалуешь, так и хорошо, все едино честь великая.

Царь оглядел столпившихся бояр:

Видели, как человек говорит, а вы из-за вотчин своих бороды друг другу рвете и меня в свои дрязги затаскиваете.

А тебе Щепотнев, подтверждаю все твоего отца привилегии, и жалую шубу с царского плеча.

Когда мне принесли шубу и накинули ее еще на мою, я еле удержался на ногах, тяжесть была неимоверная, даже пот выступил на лбу. Царь заметил мое состояние и по-прежнему улыбаясь сказал:

– Иди, отпускаю тебя Щепотнев, но вскоре призову на службу царскую.

Я еле живой под горой мехов откланялся и едва дошел до кареты, уже там внутри, я со вздохом облегчения снял все с себя, и подумал, а как же бояре целый день сидят около царя, да еще сохраняют бодрость духа таких одеждах.

Когда я приехал домой то, во дворе стояла подвода, груженная бочками, вокруг нее ходил мой ключник и сокрушенно качал головой.

– Что Федька головой качаешь? – спросил я.

– Дык как же не качать Сергий Аникитович, привел купчина бочки то с золой со Студеного моря. В пятнадцать крат дороже зола получилась, чем рядом из-под Москвы привезть. В его голосе звучало искреннее переживание за неразумное решение своего хозяина купить кота в мешке, втридорога.

– Не переживай Федор, эта зола мне очень даже нужна, вот увидишь, что мы с ней дальше делать будем. Я подошел и попытался приподнять бочку, весила она килограмм пятьдесят, я прикинул пять бочек – это двести пятьдесят килограмм золы, практический выход йода будет из тридцати килограмм сто грамм, значить мне светит получить почти килограмм кристаллического йода. Ну а если перевести в 5 % спиртовой раствор, то мне этого йода хватит на много лет. Надо только вначале постараться выделить из золы всю соду, она мне еще пригодится.

Бочки быстро сгрузили у мастерской и занесли во внутрь. Мне не терпелось проверить свои мысли по поводу получения иода. На лабораторную печь была поставлена реторта в которую засыпали золу водорослей и осторожно залили купоросным маслом, затем растопили плиту, по мере нагревания и кипения бурое содержимое запенилось а вверху на стенках реторты стали появляться желто- фиолетовые кристаллики. По окончанию нагрева кристаллики были собраны в стеклянную баночку с притертой крышкой, и я держал в руках первый в этом мире чистый галоген. Мои работники ничего не понимали, но, видя, что я чуть не пустился в пляс, они тоже радовались этим кристаллам, а особо любопытные просили объяснить, что же это такое. Памятуя о послухах, я особо не вдавался в детали, а рассказал, что по способу, описанному в греческой медицинской книге, получил из водорослей лечебное вещество, которое надо растворять в хлебной вине и мазать раны, и что, тогда огневица никогда не сможет начаться у таких больных.

Я почти побежал в операционную, где у меня хранился семидесятиградусный спирт. И там, особо не стараясь соблюсти пропорции, залил кристаллы спиртом. Йод растворялся не очень быстро, но через полчаса я держал в руках пузырек с раствором йода и чувствовал себя на седьмом небе от счастья.

Постепенно суета на моем подворье затихала и я смог уделить внимание, а что же собственно происходит у меня под носом. Итак как-то по утру мы, наконец, уселись с моим ключником у меня в кабинете, Федька приволок здоровенную амбарную книгу и начал свой рассказ

Итак мое подворье располагалось на Варварке, и это было очень даже приличное место, с одной стороны от нас находилось такой же боярский дворец, а с другой начинало строится Купеческое подворье от этой стройки с ранней весны доносился постоянный шум. Почти рядом с нами находилась и Церковь Святой Варвары, в которой служил отец Евлампий. Место у нас было проходное и шумное. Но мой "отец" Аникита Иванович хоть и не вылезал вперед других бояр, но получил чин окольничьего и сумел не только сохранить свою усадьбу, в отличие от многих, но и приумножить ее. Сейчас у нас проживало почти пятьдесят человек, из которых десяток оружных холопов с женами и детьми, конюхи, повара и другие, про которых я не очень хотел знать, меня интересовало сколько у меня молодых парней, которых можно будет привлечь к постоянной работе в мастерской, притом таких, чтобы их не могли сманить на сторону и не раскрыть моих секретов. Федор удивленно посмотрел на меня и сказал:

– Дык как же Сергий Аникитович они же крест на верность целовать будут?

Я в душе сомневался в достаточности такого действия, но благоразумно промолчал.

После недавней поездки к царю, я мог особо не волноваться. Потому, как одной из привилегий возвращенных мне была небольшая сумма, получаемая из казны, и на эту сумму можно было существовать всей усадьбе, а я ведь надеялся, что осенью получу еще и доход с вотчины, которую надо посетить во, чтобы то ни стало.

До сего дня у меня в мастерской – лаборатории работали, кто придется, а начальником там давно уже стал Антоха, но он нужен был мне, как помощник в лечении и мы с Федором вызвали смышленого парня лет восемнадцати, которого звали Яковом, он давно вертелся около мастерской и любопытство из него так и перло. Поэтому я поручил Антону постепенно передать бразды правления Якову с тем, что бы тот начинал командовать сам. Мне конечно не надо было самому много эфира, но я понимал, что никто не даст единолично распоряжаться такой драгоценностью одному, и рано или поздно этот вопрос кто-то поднимет, так, лучше мне организовать производство и самому получать с этого какую-никакую прибыль. Йода, который сейчас осаждался в ретортах, мне также хватит на много лет, но не исключено, что в будущем, возможно будет открыть свое производство для продажи. И еще у меня возникла одна идея, я хорошо помнил историю открытия лидокаина. Когда химик исследовавший экстракт полученный из ячменя, и нечаянно его лизнувший почувствовал, что у него онемели губы, то после этого начались исследования, которые и привели к созданию одного из самых сильных анестетиков современности. Я помнил, что исходный продукт изограмин был токсичен, но надеялся, что для местных операций он вполне подойдет и мне не надо будет давать эфирный наркоз там, где будет достаточно смазать слизистую оболочку, оставалось только дождаться середины лета, чтобы мне удалось собрать достаточное количество стеблей мутирующего ячменя, отличающегося от обычного отсутствием хлорофилла в листьях.

Также я, думая возможных перевязках велел посадить пару женщина на щипку корпии, думая что запас как обычно говорят……

Кроме того, вспоминая мучения связанные с раздеванием и уходом за Натальей дочкой Евлампия, я решил, что надо иметь двух девушек, таких же помощниц, как Антоха, и поручил найти их самому Антону, думая, что он уже должен понимать, какими эти кандидатки должны быть.

Федору же было дано задание закупить пару пудов обожженого гипса, ведь в эти времена перелом практически означал или смерть, или инвалидность. И я хотел, чтобы Царь ознакомился с этими нововведениями. Но как же мне не хотелось, чтобы на все это смотрел его Бомелиус, про которого я помнил только то, что его должны были в ближайшие годы зажарить на вертеле. Как бы приблизить эту дату? И мне, кстати, сразу станет безопасней жить, и не ожидать, каждую минуту мышьяка в еде.

Итогом нашей беседы было то, что мы с Федором решили навестить мою вотчину, и посетить село Заречье.

И на следующий день начались сборы. Все были к этому привычны,

поэтому за день со всем управились. Но в поход решили отправиться с утра.

И вот прохладным июньским утром мы отправились в вотчину. Да это совсем не напоминало мне события пятимесячной давности, когда мы с Антохой под видом рыбаков ехали в Москву на возе мерзлой рыбы.

Мы с Федором ехали впереди, а сзади нас сопровождало десять конных, все были нехило одеты и на нашу колонну обращали внимание. Пока мы ехали по Варварке слышались шепотки:

– Молодой Щепотнев куда то отправился.

За пределами нашего района нас уже никто не узнавал, не приобрел я еще достаточной известности, что меня, в общем радовало.

Вскоре мы выехали за пределы Москвы, и наша скорость несколько увеличилась, но все равно движение было еще большим, навстречу постоянно попадались возы, везущие в Москву различные товары, все таки дорога шла из Твери. Но постепенно людей становилось все меньше, и мы ехали в одиночестве, почти без пыли, прибитой к земле свежим дождиком. После нескольких часов пути мы остановились у какого-то ручейка перекусить, Впервые мне ничего не надо было делать в такой ситуации, и я, стащив сапоги, свернул снятую ферязь подкладкой наружу улегся на нее и ловил кайф от ничего не делания. Холопы между тем суетилась, разжигали костер, варили кулеш, раздавались смех и шутки, а я все обдумывал свои дальнейшие действия уже по прибытию обратно в Москву.

Наконец все было готово, я, как был, босиком подошел к костру и мне первому сыпанули хороший черпак кулеша.

– Да хорошо на природе, – думал я, – поедая горячий слегка попахивающий дымком кулеш, медленно разжевывая кусочки сала, которого наш повар изрядно покрошил туда, – жалко, что всю жизнь так нельзя провести, сидя на пенечке и вдыхая лесной воздух, пахнущий озоном после дождя.

Вскоре привал был завершен мы, запрыгнув на коней, продолжили свой путь. К вечеру, как и было, задумано мы заехали на постоялый двор. Когда я зашел в общий зал первое, что я увидел, это физиономия Фрола, сидевшего в углу комнаты. Он с равнодушным видом смотрел на меня, очевидно совершенно не узнавая, парня, которого он видел полгода назад почти в таком же постоялом дворе. На этот раз он был вдвоем, с каким то мужиком в глубоко надвинутой на уши шапкой, они сидели и тихо о чем то разговаривали. Наша шумная компания практически не отвлекла их от разговора. Хозяин трактира, между тем неоднократно подбегал к ним и принимал участие в их беседе.

Какое-то нехорошее предчувствие поднялось у меня в душе.

– Опять они христианские души губить собрались, Что же делать, нас двенадцать человек, а, сколько здесь этих татей кто их знает.

Я тихонько сообщил Федору, что это те разбойники, которые отправили на дно купеческий обоз, с которым я ехал в Москву. Федор заволновался:

– Так надо народ кричать и хватать татей.

– _ А откуда ты знаешь, сколько их здесь, вон смотри, как хозяин с ним милуется, может быть, они здесь все одна шайка.

Я крикнул:

– Эй хозяин давай пива моим холопам, да сюда нам с ключником, и пожрать. Хозяин низко кланяясь побежал за перегородку.

Я сказал:

– Федор надо бы всех кто выходит по делам в в сральник, там и перенимать, да в конюшню вязать да складывать, а там завтра, только выбери ребят половчей, чтобы без звука все делали. Большая часть моей команды веселилась, поднимая чашки, а тем временем народа в зале, которого было, не очень много постепенно убавлялось. Неожиданно Фрол, обвел подозрительным взглядом опустевший зал и вскочил на ноги, но тут на него сзади кинулся Федор и легонько шлепнул кистенем в затылок, Фрол лег, как подкошенный, но его сосед вскочил и, выхватив нож, бросился на нас. Его шапка слетела с головы, и мы увидели страшную рожу без ушей. Я метнул в него клевец и, этого ему хватило, он упал с пробитой головой. Фрола связали и отнесли к остальным, лежавшим в конюшне, там был и хозяин и все его помощники. Итак, в конюшне лежало шестнадцать человек, все мужчины ни женщин ни детей здесь не было, кто из них был татем, а кто нет, было решено разбираться уже завтра. Но мне доложили, что Фрол, которому Федька хорошо заехал кистенем, вроде пришел себя. И я решил хотя бы поговорить с ним, может он что-то сможет дополнить по тогдашнему нападению на обоз. Когда Фрола втащили в комнату, лицо его уже было распухшее от тычков, которыми награждали его мои вояки. Вначале на вопросы он не отвечал, но когда я напомнил ему встречу полгода назад, он хрипло засмеялся.

– Так это из-за тебя Трунов так подставился. Как он тогда орал, что тебя не нашли. Уже потом узнали, что ты остался и не уехал со всеми. Но на вопросы об этом постоялом дворе и его спутниках он молчал, несмотря на затрещины, которыми его периодически награждали, а я наверно еще не успел вытравить из себя всякие гуманистические понятия, совершенно излишние в это время и не смог приказать пытать бандита.

Решив, что семь бед один ответ мы начали методично обыскивать все комнаты и подвалы дома и скоро наш ключник, как самый опытный вычислил потайную комнату, которую мы просто взломали, потому, что не знали, как ее открыть. Комната была завалена мехами, какими-то драгоценностями, окровавленной одеждой.

– Да это мы хорошо сюда зашли, – думал я. – Не заметил бы Фрола, и может, быть и наши вещички были тут, как тут, а мы сами уже прикопаны где-нибудь в лесу. Ночь мы не спали, в конюшне ворочались связанные люди, некоторые орали, что они ничего общего с татями не имеют. Но им быстро вставили кляпы, чтобы не мешали своими воплями. Федька с двумя помощниками составлял опись найденного имущества, а также шарил по запасам постоялого двора и искал, что можно прибрать в свою пользу. На утро нас просто спас проезжавший небольшой военный отряд из Твери. Они с шутками прибаутками погрузили на телеги всех связанных и все награбленное добро, сказав, что отправят благодарственную грамоту царю, старшего отряда я, конечно, напряг, заставив расписаться за все, что мы ему передали. После этого тот ощутимо посмурнел, и уже так не радовался. Лошадок оставшихся в конюшне мы, конечно, объявили своими, все равно кто-то бы их прибрал, так пусть это будем мы.

Как-то было не по себе оставаться в опустевшем постоялом дворе и мы по- быстрому собрались и не выспавшиеся отправились дальше. К вечеру следующего дня мы достигли цели своего путешествия села Заречье. Не очень понятно, почему это было Заречье, потому, как для нас оно располагалось на нашем берегу реки.

Встречали нас, как и подобает. Огромная усадьба не выглядела запущенной, Туча народу, ходила внутри и что-то делала. Я был с причитаниями снят с коня и с возгласами:

– Вылитый отец, – препровожден в комнаты, где меня уже срочно собирали в баню. Какая-то бабка, скептически посмотрев на меня, тихо сказала в сторону:

– Не Аннушку ему в баню не надо, заездит парня, а вот Парашка, та потощее, как раз то, что надо, хоть на своих ногах домой дойдет.

Я кстати не имел ничего против Парашки в бане. Был я в этом мире уже почти два года, и было мне уже семнадцать лет. А вот девушек не было, ну вот просто не было времени на девушек и все. Так, что баня мне понравилась, я даже еще и помылся. После меня уже с гоготом в баню побежали остальные наши вои, правда, уже без Парашек. Но я не сомневался, что они найдут своих Машек и Парашек в ближайшее время.

На следующий день я начал знакомство с селом. Село оказалось довольно крупным почти восемьдесят дворов, кроме этого было еще три небольших деревеньки по пять шесть дворов. Мой отец, по-видимому, из-за нежелания чем-либо заниматься, кроме своей усадьбы не имел ничего, вся земля обрабатывалась крестьянами, и ими же платился оброк. Увы, никаких побочных промыслов в моем селе не существовало, было, правда целых два кузнеца, и один гончар, который пользовался для изготовления своих довольно убогих даже для этого времени изделий местной глиной. Первый визит я начал с посещения церкви и отстоял заутреню вместе с крестьянами, после этого побеседовал с отцом Епифаном и подарил церкви большую икону Святой Троицы, Епифан, когда узнал, что икона написана мной, и освящена митрополитом, вытаращил глаза и больше ничего не мог сказать от полноты чувств. Когда мы с Федькой шли по берегу реки, неожиданно путь нам, перегородил приличный ручей, через который был сделан мостик, мне пришла в голову идея:

– Федька. А ты узнал, куда возят наши крестьяне зерно на помол.

– Дык туточки имеется мельница не очень далеко, монастырская, туда сердешные, и везут.

– Там может, мы построим мельницу на этом ручье, и денежки наши будут, а не монастырские. А потом Федька ты слыхивал ли, что на мельницах сейчас тряпье трут и бумагу из него начали делать, очень может быть выгодная штука. Давай-ка сегодня вечерком сядем старосту пригласим, и обсудим, сейчас рупь вложим, потом десять получим, но надо будет все посчитать, вот вечерком и займемся.

Вечерком мы сели и начали считать, выходило прилично, хотя сам труд стоил и не особо дорого, но вот, что придется привлекать к этой работе специалистов сомнений, не вызывало. Но все мои мысли о больших деньгах разбил Ефимка Лужин. Он, почесав свою лысую голову, сообщил:

– Так Сергий Аникитович, я думаю, что затея эта пустая. Мельницу тута ужо строить хотели. Еще дед твой, царство ему небесное, такой приказ отдал. И построили ведь мельницу то, а ручей взял на два года и высох. Дед твой от злости спалил все, и приказал к энтому ручью и близко не подходить. А нам я думаю и не надо такого, в монастырской мельнице по божески берут, а тут ежели построим, кроме наших, никто и не поедет. А цену снизить, так себе в убыток будем молоть. И ты уж прости меня Сергий Аникитович, тряпья то мы на мельницу кажись, тоже не наберем. Где такую гору тряпья взять. Ежели бы мы тракте на стояли, а так у нас тут тупик, далее дороги нет. Леса непролазные. Кто к нам это тряпье потащит?

Речь старосты была обоснована и особых сомнений не вызывала, так. что мне пришлось отказаться от мысли улучшить жизнь моих крестьян.

Поэтому мы достали штоф хлебного вина, при виде которого у Лужина загорелись глаза, и хорошо посидели. Весь вечер, пока я еще что-то понимал, Ефимка пытался учить меня деревенской жизни, он, каким то шестым чувством понял, что я в этом ни хрена не соображаю, почти как тот барин в известном стихе Козьмы Пруткова " Но тимофееву траву отдать немедля Тимофею". Из его длинной речи я понял одно, что ежели, крестьянина не напрягать и дать обществу волю, то выход оброка увеличится и вообще наступит рай.

Мой ключник слушал разливавшегося Ефимку с кривой усмешкой. А когда тот, уже хорошо наклюкавшийся, с поклоном оставил нас, то сказал:

Хороший староста у тебя Сергий Аникитович, но догляд за ним нужен. Обведет ведь вокруг пальца собака, как есть обведет.

После ухода старосты, я разочарованный отставкой строительства мельницы, еще немного продолжил питье вина, а потом, уже совсем распоясавшись, отдал приказ доставить ко мне немедленно Парашку. Это было воспринято вполне нормально, и вскоре Параша стояла в моей комнате с довольной улыбкой женщины, которая обошла в долгом забеге всех своих конкуренток. Когда я уже в кровати обнимал ее горячее тело, у меня мелькнула мысль:

– Подарил бы хоть что-нибудь девушке, придурок.

На следующий день, я, окончательно понял, что никаких изменений в жизнь своих крестьян не внесу, и отбыл в сторону Москвы. Провожали меня еще радостней, чем встречали, а Параша ходила с гордым видом. Еще бы, хоть, как в известной песне, полного подола серебра она домой не принесла, но, тем не менее, я ее не обидел.

Со слов старосты урожай в этом году обещал быть неплохой, и мой доход, следовательно, тоже. Так что в обратный путь мы двигались с еще более хорошим настроением, чем сюда. И я понял, что городская жизнь нравиться мне все же больше.

Обратный путь прошел без особых приключений. Когда мы добрались до известного постоялого двора, то там уже хозяйничали совсем другие люди, мы хорошо поужинали и переночевали и на следующий день к вечеру были уже в Москве.

На следующий день поездка в Заречье вспоминалась, как давно прошедшее мероприятие. У моих работников ко мне возникла куча вопросов, а самое главное, уже имелась огромная очередь из бояр и их жен, "исправить личину". Мне пришлось провести целый день, принимая нежданных гостей, которые прослышали про " чудо с Иващкой Брянцевым" и теперь желали кто, убрать шрам, кто огромную бородавку. Я совершенно не желал наживать себе врагов, и поэтому пришлось вести тайную запись, не сообщая приезжающим, кто и за кем будет взят на лечение, а просто сообщал человеку, когда и к какому времени ему надо приехать.

Как сейчас я жалел, что не имею возможности проводить местную анестезию, ведь эфирный наркоз все-таки такая серьезная вещь, имеющая массу осложнений, правда и местная анестезия тоже иногда дает аллергические реакции, сколько я слышал историй. когда после инъекции лидокаина или новокаина, умирали люди, а потом, врача, назначившего манипуляцию годами таскали по судам.

Но я уже дал указания по сбору ячменя с желтыми стебельками, я все надеялся, что смогу выделить из него, анестезирующее вещество.

Вечером я сидел и размышлял, где мне взять, линзы для микроскопа. Увы, мои скромные познания на это ответ не давали, я конечно знал, что стекло варится из соды и песка, но как это происходит и вообще, как потом сделать из него линзы оставалось загадкой.

Я помнил из какой-то статьи что в Новосибирском институте еще в семидесятых годах получили линзы оплавлением стеклянной нити и последующей шлифовкой и полировкой. Так, что дело за простым, где взять стеклянную нить, и чем шлифовать получившийся шарик. А вообще, для начала мне не повредило бы иметь увеличительное стекло для того, чтобы делать мелкие манипуляции на лице.

И я решил, что начну обход московских рынков с завтрашнего дня в поисках линз и стекла. Ведь варят венецианцы прозрачное стекло уже два века, может, какие-никакие осколки занесло и к нам. Спиртовка у меня есть вытяну стеклянную нить, и будем смотреть, что получиться.

Но обойти с утра рынки не очень получилось. Слава, которую я получил, после излечения лица Брянцева, расходилась волнами по Москве и каждая волна несла все более высоких и высоких гостей.

Сегодня с утра мне уже пришлось принять двоих немалых бояр, и это заняло большую часть моего дня. Но все-таки во второй половине дня я выкроил время для инспекции моего производства.

Все-таки, чтобы не говорили, о том, что человеку от сохи нельзя внушить правила асептики и антисептики, Антоху мне удалось выдрессировать быстро. Конечно, здесь играло большую роль, что в отличие от вшивой Европы, у нас, как-то не принято было даже в крестьянских семьях ходить со вшами. И баню посещали все регулярно, поэтому мытье рук перед едой и перед работой с медикаментами удалось привить очень быстро. Ну а сам Антон в мастерской не стеснялся в выражениях и тумаках, в том числе получали и девушки, так, что когда я зашел в длинный сарай, где у меня производились всяческие ингредиенты, то порядок там был. Конечно, до лабораторий нашего времени было еще работать и работать, но все-таки здесь был чисто выскобленный пол. Все работники в холщовых балахонах с рукавами, которые они носили только здесь. На двух столах стояли немногочисленные грубо сделанные глиняные колбы, реторты. Современный химик пришел бы в ужас от таких изделий, но мне и это казалось богатством. В начале сарая еще пахло самогоном, в его конце уже стоял резкий запах эфира и спиртовых настоек трав, которые уже по моему заданию, стали собирать женщины и дети. Я прошелся по лаборатории сделал пару замечаний и, поняв, что здесь все идет, как надо, отправился на рынок. Мне пришлось немало объехать рядов пока я не нашел лоток, какого-то старика татарина уныло смотрящего перед собой, у него на лотке кроме всего прочего на тряпке лежало мутное увеличительное стекло. На это стекло внимания никто не обращал, и когда я в сопровождении холопов подъехал к татарину, тот немало перепугался. Отдал он мне это слегка желтоватое поцарапанное стекло почти даром, сообщив, что никто не понимает, какую он драгоценность продает. Но это все равно было не то, даже после шлифовки, вряд ли этой линзой можно было удобно пользоваться. Но время было уже позднее и мне пришлось поиски прекратить. Я уже совсем было собрался уезжать с рынка, когда заметил, небольшую толпу около одного купца по обличию европейца. Действительно это был, по всей видимости, венецианец, не знаю уж, как попавший в Москву. И около него лежало несколько стеклянных ажурных изделий. Не знаю, что он тут делал с ними, но цена была такая, что наверно можно было скупить на эти деньги полрынка. Но меня привлекли, лежащие, в уголке, несколько разбитых украшений. И я пристал с просьбой продать, вначале венецианец сопротивлялся но потом все-таки за полтину денег отдал мне эти несколько кусочков прозрачного, как слеза стекла. Довольный проведенным днем я поехал домой. Завтра меня ждала работа по основной специальности, приведение в порядок женских лиц.

Вечером в своем кабинете я сидел и при свечах бесцельно чиркал свинцовым карандашом листик серовато-желтой бумаги. Вопрос стоял серьезный – что делать? Если все взять на себя, скорее всего, кончится это дело плохо. Иоанн Васильевич также пока меня не призывает, да и некогда ему обо мне думать, есть у него забот. Наверно все-таки придется идти на прием к митрополиту, и доказывать, что могу сделать аптеку не хуже царской и научить монахов новому в уходе за больными, Нужно найти и кузнеца, чтобы делал только для меня инструмент, вроде я слышал, что шведские руды получше, чем наши из болота и сталь в инструментах будет покачественней.

В общем, вопросов было много и надо было с чего-то начать, и я никак не мог решить с чего.

Так и не решив, с чего начать, я решил, что утро вечера мудренее и улегся спать. Спал я плохо, все время снились кошмары, и лишь под утро я крепко заснул.

Утро было мрачное и дождливое, из кровати вылезать не хотелось. Но сегодня у меня были две операции. И поэтому я решительно выбрался из своей спальни и спустился вниз.

Я едва успел позавтракать и пойти проверять готовность операционной, как в ворота застучали. Прибыла моя первая пациентка.

Боярыня Хованская была крепкая пожилая женщина, пока ее муж князь Андрей Петрович Хованский мотался по стране, выполняя приказы царя, она сильной рукой держала все хозяйство. Вчера в беседе, когда кроме нас двоих в кабинете никого не было, она, сняла кику, развязала платок и продемонстрировала огромную бородавку около левого уха. Хотя прямо она не говорила, но я понял, что именно этой бородавке ставит она в вину, что муж приезжая домой, скажем, так, уделяет ей внимание только формально, как своей законной жене, и она надеялась, что если этой болячки не будет, то муж будет более внимателен к ней. Сейчас, как раз Андрей Петрович был в войсках, выполняя очередной приказ царя и у княгини, было время на лечение. К ней переходила туча всяких бабок, которые заговаривали эту бородавку, окуривали ее всякими дымами, и она даже прикладывалась к мощам святым, но все бесполезно. Когда же она пригласила за большие деньги, одного из придворных врачей тот сразу сказал, что он удалит эту штуку, но надо будет потерпеть, потому, что будет очень больно и после останется большой шрам.

Но когда она сначала услышала, а потом увидела лицо Ивашки Брянцева, которого она сразу и не узнала, то поняла, что потратит любые деньги, но поедет к Щепотневу.

В ее бородавке, слава богу, ничего необычного не было, хотя у меня еще отсутствовал микроскоп, но я и без него видел, что это обычная фиброма, без признаков озлокачествления. Единственным неудобством была очень широкая ножка, на которой она сидела, и мне пришлось, обдумывать, как удалить бородавку, оставив максимум кожи щеки. В моем прошлом, еще в своем первом теле мне ни разу не доводилось делать такую сложную операцию, по одной простой причине, что женщины просто не доводили свое лицо до такого состояния и не давали вырастать на своем лице таким монстрам.

Когда я представил себе князя Андрея, целующего свою жену в губы, в это в это время огромная бородавка прижимается к его щеке, то мне самому стало нехорошо.

Княгиня естественно явилась не одна, она приволокла с собой двух приживалок, старых бабок с бегающими глазками, которые пока мы беседовали, успели обежать весь двор и переговорить с кучей народа. Но видимо переговоры были в мою пользу. Потому, что после того, как мы все обговорили и с княгиней пошли в операционную, то бабки, следуя за нами, скромно помалкивали.

Когда Хованская увидела операционной стол ее, слегка затрясло, но она пересилила себя и легла, куда ей показали. Сегодня у меня в операционной уже крутились две девушки, одетые в холщовые балахоны, такой же балахон одел и я. Бабок усадили подальше и велели им сидеть тихо и не бродить по комнате.

Мой помощник начал наркоз, а одна из будущих медсестер внимательно наблюдала за этой процедурой. Я как обычно, перед тем, перейти к делу, громко во весь голос прочитал молитву, перекрестился несколько раз на образа, взял в руки скальпель.

Антон так настропалился делать наркоз, что княгиня уже спала. Я аккуратно отделял небольшими лоскутами кожу на толстой ножке фибромы, перевязывал мелкие сосуды, жалея в душе, что нет у меня электрокоагулятора. Когда нужная часть кожи была отсепарирована, я начал выделять из окружающих мышечных тканей ножку фибромы. Сделал я это достаточно быстро, просушил рану и теперь стал складывать все лоскутки вместе, стараясь чтобы их общая площадь была, как можно меньше, Опыт не подвел и лоскуты практически совпали на щеке и полностью закрыли рану, пришлось лишь немного подправить в одном месте, затем я ушил все это тоненькой шелковой ниточкой, обработал шов йодом (имел теперь такую возможность). Наложил на него немного корпии и легкую холщовую повязку. Отрезанная фиброма лежала на небольшой тарелке, занимая ее почти всю, имела страшный вид, и на нее с ужасом косились, как обе бабки, так и мой пока еще совсем неопытный персонал.

Через полчаса княгиня проснулась и первым делом хотела привычно потрогать свою любимую бородавку, а там ничего не было. Она посмотрела на меня и заплакала. Бабки кинулись ее поднимать утешать, но она властным жестом отодвинула их в сторону, и слегка морщась от боли в прооперированной щеке, сказала:

Боярин Щепетнов, Сергий Аникитович, спасибо рукам твоим золотым, Век за тебя буду бога молить. Эй, Дунька неси быстро кошель сюда!

Одна из бабок вытащила из-за пазухи кошель и с поклоном передала мне. По его тяжести я сразу понял, что это было золото. Но тут взгляд Хованской упал на фиброму, лежащую на тарелке.

– Ох, Боже милостивый, это я с такой страстью ходила?

Сергий Аникитович, что с этим делать то надо?

– А эту штуку мы сейчас огню предадим, чтобы никогда такого вновь не было, и молитву совместно господу вознесем.

Завтра же Анфиса Петровна, я к вам сам приеду, и посмотрю, как рана твоя заживает. Если все хорошо, то и не надо больше ничего делать.

На вторую половину дня у меня был еще одно посещение. Вчера ко мне приехала мать одной из девиц, которую скоро собрались выдать замуж, она долго разговаривала со мной все, боялась выдать тайну и под конец попросила все же целовать крест, что тайну не раскрою. А вся тайна заключалась в том, что у девочки была маленькая рудиментарная грудь, слева. Хорошо, что я смог сохранить на лице серьезное выражение. Ну, кого в наше время испугало бы такое. Видел женщин и с четырьмя маленькими дополнительными грудками ну и что. А здесь все было серьезно.

Мне было сказано – создал наш господь человека себе по своем образу и подобию, а Еву из ребра его, и должно быть у женщины две груди, не больше и не меньше, не кошка и не собака же.

В семье вся женская половина была в тревоге, как к этому отнесется муж, не удастся ведь все время от него маскировать такое дело.

И вот в операционную ввели трясущуюся от страху девочку. Временно всех моих помощников из комнаты удалили, и только когда операционное поле было прикрыто холстом, в комнату вошел Антон для дачи наркоза. Когда же девушка заснула, в комнате остался только я и ее мать. Сняв холст, я обнаружил под очень даже симпатичной грудью, махонькую грудку приметно три-четыре сантиметра, с розовым сосочком. Отработанными многолетним опытом движениями я удалил ее за пару минут, и тремя шовчиками ушил небольшую ранку. Теперь ни один придирчивый взгляд не поймет, что же там была за штука.

– Ну вот, – сказал я матери, – теперь можно и замуж выходить. Боярыня упала мне в ноги и тихо заголосила, что спас я ее девочку любимую, от позора неминучего.

Я же поднял боярыню с колен и думал, что после этих двух посетительниц в дальнейшей рекламе я не нуждаюсь. И теперь настало самое время идти с челобитной к царю, с просьбой открыть лечебницу.

Я сидел у дьяка уже полдня мы вдвоем все путались в терминах и словах, челобитная никак не шла, я не мог объяснить, ему, что я хочу сделать, он меня просто не понимал, Неожиданно в комнату вбежал старший дьяк и обратился ко мне:

Сергий Аникитович, требует вас Иоанн Васильевич под свои очи и гневен он, что не можем разыскать вас, так, когда говорить с ним будете, замолвите слово, за нас сирых и убогих, что искали вас со всех сил наших.

Я, встревоженный, неожиданным вызовом шел в тронный зал, одет я был, не так как требовалось. Еще вчера царь был в походе, его ждали только завтра, а он уже здесь и меня требует. Когда я в обычном боярском прикиде, появился в зале вокруг меня сразу поползли негодующие шепотки.

Я подошел к трону опустился на колени и произнес:

– прости великий царь наряд мой непотребный, когда узнал твоем приказе, здесь в Кремле был, не посмел домой для переодевания уехать твой приказ выполнить спешил.

– Щепотнев, почему ты мне не сказал, что парсуны пишешь? Встань и ответствуй.

Иоанн Васильевич две всего парсуны я и нарисовал, а потом только иконы писал.

– Так вот Щепотнев, видел я тут, парсуну воеводы Торжецкого, у меня в Кремле таких парсун нет. Ты, как считаешь – это хорошо, что у воеводы царского парсуна лучше, чем у царя?

– Великий государь прикажи и напишу я того, кого ты пожелаешь, все умения приложу.

– Тогда слушай, две недели у меня между битвами есть. За эти две недели напишешь мою парсуну и смотри, чтобы не хуже чем у воеводы была. Чтобы видели меня на парсуне какой я есть, и не придумывали ничего от себя. Сам знаешь, понравится, мне награжу по-царски. Не понравится, не бойся, голову рубить не буду, но милости моей не жди.

Говори теперь, что нужно тебе для парсуны.

– Нужно мне государь, чтобы подготовили хорошую основу для парсуны, один я просто не успею, краски мне нужны хорошие, и потом прости государь, но привык я, когда рисую, сидит собака моя гончая у меня у колена, вот истинный крест не так начинаю, что делать, рычать начинает.

По залу пронесся смешок, охотниками были все, и не видели в этом ничего особенного.

Сам царь улыбнулся:

– Дозволяю и собаку, но чтобы ее перед этим святой водой обрызгали и молитву над ней прочитали.

– Великий царь, ежели, завтра уже будут доски холстиной левкасной обклеенные готовы для парсуны, то послезавтра, помолясь и начну, и явлюсь, когда скажешь.

– Вот и ладно, будет, что еще сказать Сергий Аникитович?

– Так вот государь есть просьбишка малая, не серчай на слуг твоих, что долго меня искали, никого не предупредил сегодня, что в приказе буду, вот и найти меня не могли.

Царь, с новым интересом, окинул меня взглядом:

– Ты Щепотнев меня с каждым днем удивляешь, который раз заставляешь боярам в пример ставить. Иди, живы будут твои дьяки.

Когда я вышел из зала, ко мне подошел старший дьяк, и сказал:

Сергий Аникитович, для тебя, все, что хочешь, что нужно будет, приходи в любое время дня и ночи. Такую грозу от нас отвел.

Когда я приехал в усадьбу мой первый приказ был:

– Немедленно найдите мне Айку.

По усадьбе у нас болталась гончая, с которой я хотел поохотиться, но дел было столько, что об охоте вспоминалось в последнюю очередь.

Гончую практически сразу разыскали и привели ко мне.

Ну что же начинаем операцию антимышьяк и антиртуть.

Я быстро выбрал несколько человек, которым ничего не говорил о содержимом тарелок с пищей. В течение двух дней бедная Айка должна была понять, что за сование носа в тарелку, где находиться мышьяк и ртуть она получит колотушку, а вот если там ничего такого не будет, то она может это съесть с большим удовольствием. Тарелки с ядом были помечены сверху большими крестами. И уже через час учеба началась. На следующий день к вечеру при приближении тарелки с мышьяком или ртутью моя бедная собака забивалась под лавку. Притом приносящие эти тарелки все время менялись, чтобы собака поняла, что именно запах пищи служит причиной колотушек. Конечно, рефлекс этот был крайне нестойкий и нуждался в длительном заучивании, но мне в настоящее время надо было провести две недели в царском дворце и уйти оттуда живым. Я надеялся, что цикуту смогу узнать по вкусу, ну а от всех ядов не спасешься. Но, по крайней мере, два яда мой живой анализатор узнает.

Послезавтра с утра я был уже во дворце.

Основа для картины была уже готова, иконописные мастера постарались. Мне только осталось установить ее для лучшего освещения и усадить царя, чтобы он находился в наивыгодном ракурсе.

Моя собака, ошалевшая, от шума и гама, и на самом деле не отходила от моего колена, Вскоре вышел сам Иоанн Васильевич, я попросил его сесть так, чтобы свет падал лучшим образом, и работа началась. К царю, все время подходили с вопросами, пока, наконец, это ему не надоело и он цикнул на всех так, что ни одного человека, кроме охраны не осталось. Но сидеть молча ему, было скучно и он начал интересоваться моей жизнью. И вот пришел мой час, без всяких челобитных я излагал ему свои замыслы, Иоанн Васильевич задумчиво кивал головой и наконец изрек:

– Во многом дело говоришь, хотя и глупостей много, но будет тебе мое царское соизволение.

Прошло два часа, и царь отдал приказ принести перекусить, ему на серебряном блюде принесли что-то запеченное, ну а мне по-простому на глиняном, примерно такой же пирог. При виде этого пирога моя собака забилась под лавку, на которой я сидел и только скулила. Подозрительный царь сразу встрепенулся.

Что с твоей собакой Щепотнев, никак ты больную шавку к царю привел?

Я собрался с духом, чувствуя, что могу сейчас потерять голову, отвечал:

– Нет, великий государь, собака моя натаскана яды чуять, похоже, отрава в моей тарелке лежит.

– Ну-ка, ну-ка, – сразу сообразил Иоанн Васильевич, – а в моей тарелке яда значит, нет?

– Так давайте с вашей тарелки кусок собаке то кинем.

И моя Айка на лету проглотила кусок, кинутый ей царем со своей тарелки.

И забилась снова под лавку, когда ей был предложен мой кусок пирога.

Иоанн Васильевич был страшен:

– В моем дворце, моего рисовальщика, отравить хотели! Стража быстро всех кто еду приносил взять! Через несколько минут прибежал начальник охраны, и пал в ноги царю.

Не вели казнить, утек подлец!

– Кто утек,! Кто!

Так повар Санька Векшин, утек.

Искать, и на дыбу, пусть все выложит, кто подсылал!

А тебе Щепотнев прощаю твою затею, жизнь она твою спасла, а может и мою.

После этого события, произведение что-то плохо получалось, Иоанн Васильевич был задумчив, больше молчал, вздыхал, и пару раз как бы про себя шепнул:

– Не иначе Бомелькины козни.

Потом он резко встал, и, сказав, что на сегодня все, вышел из комнаты. Мне ничего не оставалось делать, как собрать краски кисти, закрыть портрет холстиной и дать наказ охране, караулить, чтобы никто, кроме царя к картине подходил.

Домой я ехал в настроении, как известный бурсак из сказки Гоголя, одну ночь отстоял, что принесет следующая.

Но в устной форме соизволение на устроение больницы было дано, и я отдал приказ о наборе нескольких молодых парней и девушек в мою школу лекарей. И вообще сидел и думал, что давно пора образовать вокруг себя, если не единомышленников, что вряд ли получиться, то хотя бы людей, которые понимают, чего я от них хочу. А вообще то после визита во дворец у меня до сих пор дрожали поджилки, поэтому в обед я с удовольствием употребил грамм сто пятьдесят водки своей выделки, которая отличалась от кабацкой, как небо и земля. В голове зашумело, я лег и провалился в тревожный сон.

На следующий день я уже с утра вновь сидел в царском дворце около начатой парсуны и ждал царя. Иоанн Васильевич запаздывал. Пришел он уже поздновато, посмотрел на мою собаку, съёжившуюся у моих ног, и сказал:

– Можешь больше свою собаку сюда не таскать. Понял я все, слушай сын окольничего, твой отец, не дурак был, сразу он мою сторону взял. Поэтому и не суетился и волю мою исполнял. Ты, я смотрю, ум от него взял. Хотя, что там про Хворостинина говорят – это все разговоры. Бог тебе много талантов дал, мне такие люди нужны, для меня вы полезны. Теперь все здесь знают, что тронуть тебя, все равно, что меня. Так, что можешь без опаски приходить. Завтра будет тебе грамота на больничку твою и мануфактуру. Давай приступай к делу.

Около четырех часов я работал, один раз мы перекусили, уже без вчерашних проблем.

когда я вышел, закончив на сегодня работу, встретился неожиданно с вчерашним дьяком, и тот на ухо сказал, вчера весь день разбирательства шли, и царь до корня добрался, но нужен ему пока еще этот человек, иначе висел бы он на дыбе вместе с остальными. А повар уже пойман и помер, но в пытках, на всех кого надо показал.

Когда я шел по палатам, то видел на себе внимательные взгляды и шепот за спиной. Но пересуды царедворцев меня особо не волновали.

Сегодня у меня была намечена поездка в Немецкую слободу. Нашли мне адрес, где проживал тот венецианец, что продал мне осколки стекла. Поговаривали, что сбежал он острова Мурано, где работал мастером стеклодувом, и сейчас пытается найти себе работу и в то же время прячется от преследования своих коллег.

Мы нашли его в убогом домишке, на самом берегу Яузы, который ему сдал более удачливый иностранец. Говорили мы с ним без переводчика на смеси всех слов Европы, но, в конце концов, друг друга поняли.

Мой вид, а я все таки возвращался от царя, произвел на него достаточно приличное впечатление, тем более, что я обещал ему неплохие деньги и часть дохода с его работы, поэтому он долго не раздумывал и собрав свой нехитрый скарб отправился со мной. В возке он сидел молча, что было странно для итальянца, видимо обдумывал, не прогадал ли он отправившись со мной. Я же тем временем уже расставлял в голове на лабораторных столах красивую стеклянную посуду, реторты, колбы, змеевики, и прочее.

А заодно вспоминал, когда же Колумб открыл Америку и можно ли уже заказать из Испании каучук, для создания резины.

Когда мы заехали к нам во двор, на лице венецианца явно отразилось разочарование, но когда я повел его по мастерской, заставленной неуклюжими творениями, он приободрился, начал размахивать руками и затараторил, так, что я уже совсем не мог его понять.

Я передал его Федьке и объяснил, что это мастер, который будет строить нам печь для литья стекла и руководить ею, и что девка, которая сможет окрутить его так, что он перейдет в православную веру и женится на ней, получит такое приданое, какого здесь еще не видали.

Потом, решив, чтобы не забыть, поднялся в кабинет и записал, что необходимо пройти по иностранцам и выяснить все про каучук, все-таки резина для работы была мне крайне необходима.

Вновь спустившись вниз, я распорядился найти Антона, и справился у него, как идут дела с набором лекарей. Тот отрапортовал, что уже нашел несколько человек, когда посмотрел на будущих медиков, то понял, почему в анекдотах про студентов физвоза и медфака кулак символизирует голову медика, а запястье его плечи, тогда же, как у физвоза кончик большого пальца, торчавший из фиги символизирует голову а все остальное широкие плечи физкультурника. Похоже, что родители здесь действовали, по принципу берите, что нам не гоже.

Но поразмыслив, я подумал, а почему бы и нет, больше будут уделять внимания учебе, надо только самому осмотреть всех кандидатов, а то, как бы кто и не дожил до завершения образования.

Закончил я свой рабочий день приказом найти артель каменщиков и готовить место для строительства небольшой печи для варки стекла, пока мне надо было, чтобы была отработана технология и я получил, так необходимую мне посуду. Учитывая сведения, что за венецианцем моглась вести охота я поручил всем моим помощникам распространить версию, что ему у нас пришлось не по душе и он в тот же день съехал. А сам предупредил стеклодува, что для него гораздо лучше, пока мы его не приведем в божеский вид, на улице не появляться, да он и сам это хорошо понимал. Он кстати пытался объяснить мне, почему он удрал с острова, но это было не для моего знания итальянского, и вообще пусть учит русский, все равно никуда теперь не денется.

Когда я сидел за ужином, моя Феклуша стоя сзади сказала:

– Ох не жалеешь ты себя Сергий Аникитович, и чего ты жилы рвешь. Взял сел на коня да сотоварищи в лес бы прокатился, вон посмотри, как соседи то твои живут. А ты все то в делах, то в церкви службы стоишь. Поговаривают, что совсем в монастырь скоро уйдешь, постриг примешь. От неожиданности я даже подавился. Похоже, я со своим благочестием перестарался, нет, я пока еще хочу пожить мирской жизнью.

На следующий день я снова с утра сидел за картиной. Я еще не знал, как отнесется царь к моему творению. Я ведь впервые на Руси рисовал масляными, красками. Купил я их густотертые за бешеные деньги и сейчас разводил льняным маслом и пользовал. Конечно, по сравнению с темперными красками это был день и ночь, и к тому же, хотя я не был особо выдающимся художником, но за мной стоял опыт всей тысячелетней истории этого искусства. И я наделялся, что сумею угодить царю.

Сегодня Иоанн Васильевич был оживлен, и разговорчив, я не посмел утаить от него, что забрал к себе мастера венецианца, Иоанн Васильевич улыбнулся:

– Думал, не расскажешь, мне сей истории, знаю, я уже все, а если он у тебя еще православным станет, то от меня плохого не жди.

Сегодня он первый раз подошел к картине и долго рассматривал ее с разных сторон. Мне он ничего не сказал, но Ивашко Брянцев, сегодня охранявший его, подмигнул мне и когда проходил мимо прошептал:

– Понравилось ему, точно знаю.

Когда приехал домой в моем большом подворье опять кипела работа, Артель каменщиков выкладывала фундамент для печи, а вокруг бегал Гильермо размахивал руками и на удивление четко выкрикивал все известные русские маты, на что мужики только посмеивались:

– ишь, вражина схизматик, как мотюкает, нравиться значится ему наша работа.

Федор подскочил ко мне и заныл, что я опять ввел в его в такие расходы, на, что я ему многозначительно сказал:

– Не бойся, все окупится, вот только первый товар пойдет, его даже с недоделками весь разберут, а себе только отличное стекло будем оставлять.

Я сел с ним и рассказал, что надо найти в Москве купцов гишпанцев и между делом поинтересоваться застывшим соком деревьев заморских, что – то вроде смолы, но упругой и он вроде от пола отскакивать хорошо должен, могут ли они немного привезти, для посмотра, а может у них уже и есть, только сам должен понимать, чтобы думали они, что просто для развлечения мы спрашиваем.

– Скажи, что даже если и не придумаем, что ними делать то выкупим все равно, раз уж привезут.

Федор посмотрел на меня с укоризной, но не сказал ни слова, Хотя его лицо говорило все без них: "Совсем ты боярин с ума спрыгнул"

–

Пока я был занят портретом царя, мое лекарское дело стояло. Ничего не двигалось и с учениками. Но мастерская работала с утра до вечера, и теперь я думал., что можно наверно часть спирта пустить на приготовление приличной водки, ведь столько спирта и эфира мне пока не было нужно. Но надо было уточнить, как и что для этого надо предпринять, это было не очень сложно, теперь приказные дьяки, после моего выступления перед царем были ко мне очень даже благодушны, хотя без бакшиша делать там было все равно нечего.

И вот знаменательный день, я наконец закончил свой самый значительный труд в этом времени – портрет Иоанна Грозного был закончен.

Он сидел на троне, держа в руках державу и скипетр. Но больше всего внимания, конечно, я уделил его лицу, которое выражало ум и значительность этой выдающейся личности шестнадцатого века. Я, пока писал портрет, частенько вспоминал, того полубезумного старика, убивающего своего сына, изображенного на портрете Репина и думал, что заставило уже тогда известного художника нарисовать такой поклеп на великого человека? Какие им тогда двигали мотивы? И у меня была скромная надежда, что если этот портрет вдруг переживет века, то никогда Репин уже не сможет нарисовать такую жуть.

Царь спустился с трона и встал рядом со мной, он долго разглядывал портрет, потом велел принести зеркало и вновь в зеркале сравнивал себя на портрете со своим изображением. И оказался достаточно наблюдательным, чтобы заметить разницу, между изображениями, пришлось объяснять царю, разницу зеркального отображения, что мы никогда не видим там себя правильно, поэтому и небольшой шрам, на лице, по которому он заметил разницу, находится на картине с другой стороны, чем в зеркале. Иоанна Васильевича на некоторое время это отвлекло от портрета, но потом он вновь долго его рассматривал и, наконец, сказал:

– Мне кажется, что ты Щепотнев сделал меня лучше, чем я есть, не красивее, а дух мой выше сделал, значит, на самом деле ты меня так ценишь, не ценил, такого бы наверно не получилось у тебя.

Доволен я твоей работой, не знаю даже, как и расплатиться, а больше всего доволен, что в нашей земле православной появился художник такой, и не надо с немецкой стороны грешной больше схизматиков для этого призывать.

Повелеваю тебе Щепетнов взять несколько учеников в рисовании талантливых и умение им свое передать, все расходы на казне лежать будут.

А за работу свою получай вотчину, рядом с твоей она, есть земли там пахотной, и людишки, еще пока не разбежались. Хозяин ее недавно на границе с Литвой был пойман, на охоту вроде с родней и дворней собрался. Так, что хозяйствуй Щепотнев.

Когда я шел к выходу по палатам, мне медово улыбались, еще недавно, глядящие сквозь меня бородачи в высоких шапках, некоторые даже здоровались, вспоминали батюшку.

– Вот она милость царская, – думал я, – сегодня так, а завтра может другой стороной обернется, кто это может знать?

Приехал домой к вечеру, все знали, что сегодня я должен был предоставить царю готовый портрет и обстановка была напряженная. Но когда я с сопровождающими въехал во двор, буквально через пять минут уже все, все знали, а Федор интересовался, когда поедем в приказ за оформлением новой вотчины и, что туда надо немедленно кого-то отправлять.

Но мне было ни до чего, психологическое напряжение почти двухнедельного пребывания с царем меня подкосило. Я потребовал натопить баню и, взяв в напарники Антона и Федора, отправился туда, не забыв литров десять кваса и флягу водки.

Упарили меня мои помощники в хлам. Я даже не помнил, как меня притащили в спальню и уложили в кровать.

Утро пришло незаметно, голова моя еще похмельем не страдала, и поэтому я спокойно встал, оделся, слава богу, к этому привыкли, и никто не совался помочь мне одеваться. Отстояв с охраной заутреннюю службу в церкви, я, наконец, смог приступить к разгребанию завалов, появившихся за время моего вынужденного отсутствия.

Опять я себя клял, что никак не могу распределить обязанности среди своих подчиненных, чтобы мне не совать нос каждый день в их работу.

Но первым делом я пошел смотреть на стройку печи для варки стекла, печь строилась одновременно с небольшим каменным зданием, в котором она должна была стоять. Кстати уже за это время выяснилась причина, по которой наш мастер был вынужден бежать с Мурано. И поняли это все по его поведению. Уже не было ни одной женщины в усадьбе, которой бы он не предложил свои услуги. Но свободные девки, раздразненные моим обещанием огромного приданого, не торопились отдаваться пылкому итальянцу и условия были у всех одни – примешь нашу веру и женишься и тогда хоть утром, днем вечером и в вообще когда захочешь. Но пока огорченный всеобщим отказом итальянец не спешил сдаваться. Хотя поговаривали, что он вот уже дня три не отходит он Верки Маньшевой, дочки одного из сторожей. Ростом эта Верка со стрельца и весит пудов шесть, и при виде этой Верки наш Гильермо просто тает, как воск.

Так, что видимо на острове Мурано ждала его толпа кинутых женщин, месть которых показалась ему более страшна, чем стакан расплавленного стекла в горло, который, как рассказывали, заливали стеклодувам, сбежавшим оттуда.

Печь на мой непрофессиональный взгляд строилась вполне удовлетворительно, и я пошел посмотреть, как приготовлен класс для моих будущих лекарей.

Да, увы, класс, конечно, был не такой, как я бы хотел, но на первое время и такое помещение вполне сойдет. Тем более, что есть вполне четкое распоряжение царя взять в учебу живописцев, так. что будет возможность, расстроить классные помещения. И к тому же будущие живописцы вначале займутся приготовлением красок для себя любимых, ведь не будем же мы покупать краски, для учебы.

Сегодня у меня был еще относительно спокойный день. Все больные, нуждающиеся в лечении были записаны на утро следующего дня.

Так, что я решил сегодня все-таки выслушать своих помощников подчиненных.

Совещание было решено провести в моем кабинете:

Я сидел во главе стола с пачкой страшноватой желтой бумаги, на которой планировал записывать все, что необходимо было мне сделать.

Первым, как обычно рвался доложить мой ключник. Тот сообщил, что на данный момент у нас в усадьбе строится сразу несколько объектов, из-за чего возрастает опасность пожаров, правда печь для варки стекла возводится в каменном здании, но перекрытия у здания все равно будут деревянные, потому, что перекрыть крышу камнем или кирпичом будет очень дорого. На что я отметил себе, уточнить с каменщиками эти проблемы. Потом все разговоры перешли на новую вотчину. Весь ее руководящий состав был схвачен вместе с боярином на границе с Литвой, и сейчас сидел в уютной тюрьме и ждал решения своей участи, а два села и десяток деревень были в полном недоумении. Поэтому было решено срочно отправить гонца в наше Заречье, с тем, чтобы вызвать старосту Лужина в Москву и заключить с ним ряд на должность тиуна, дабы он смог на полном праве осуществлять руководство обеими вотчинами. А также я хотел обговорить с ним вопрос лавках, в Москве, в которых бы наших крестьяне продавать свои изделия, если такие у них будут, а не отдавать их за бесценок приезжим купцам. Нам с Федором казалось, что Лужин с удовольствием возьмется за эту работу, вот только, как выразился Федор:

– Глаз, да глаз за ним нужен, почует, что присмотру нет, делов натворит.

Когда Федор начал разговор про доходы расходы, я сказал, что этот вопрос мы с ним обговорим отдельно. И предложил доложить Антону, как дела в нашей мастерской. Тот сообщил, что в мастерской-лаборатории произошло полное затаривание спиртом и эфиром, поскольку я запретил продажу всего этого. Хотя со стороны многих лекарей имеются просьбы о продаже дурман водки, и спирта. Но с моей стороны пока ничего не сделано для легализации такой продажи, и если в ближайшие дни я этого не решу, то дальнейшее производство можно останавливать, поскольку для внутреннего потребления всего в избытке. Кроме того, переработано две бочки золы водорослей и получившийся йод, лежит в глиняной бутылке с залитым смолой горлышком, как я и велел. Кроме того, в Москве из-за наших покупок взлетела вверх цена на купоросное масло, и если бы боярин придумал, как и его делать самим, то было бы очень неплохо.

Я спросил, как дела у его учениц и он доложил, что наркоз собакам они проводят уже вполне успешно, правда, для начала пришлось девок слегка поучить, благо розог у него всегда есть в запасе.

Федор в ответ на это сказал, что Антоха не тем местом девок учит, на что мы все вместе поржали, и только Гильермо в недоумении переводил глаза с одного на другого не понимая, чего мы развеселились. После того, как мы переодели нашего итальянца в обычную одежду, да еще он перестал подстригать бороду, внешне он не отличался от наших мужиков абсолютно.

А вчера вечером Верка Маньшева, якобы многозначительно, заявила подругам, что приданое от боярина у нее почти в сундуке, и что Гильермо уже готов идти в церковь. А водку он пил уже так же, как все остальные и по виноградному вину особо не тосковал.

Итак, мы составили расписания учебы наших лекарей, и художников, только вот последних еще не было в наличии, я даже не знал, откуда их нужно будет брать, может в этом мне поможет митрополит?

Я опять с пятое на десятое попытался объясниться со своим стеклодувом, как долго он планирует стройку и что ему еще нужно для этого. Эти объяснения заняли, дольше всего времени, но все-таки я кое-что понял.

Когда мы закончили все обсуждения, я приказал накрыть стол и мы, пригласив еще начальника охраны слегка посидели. Фекла крайне неодобрительно следила за моим панибратством с персоналом, но молчала в тряпочку.

Я к своему удивлению не напился и потом еще долго сидел и думал, о том, как много предстоит сделать, и как много препятствий на этом пути.

Утро вновь принесло свои заботы, все уже знали, что моя работа у царя окончена и с утра повалили желающие на удаление зубов, бородавок и прочего.

Теперь мне было легче, в том плане, что кроме Антона у меня было еще две девушки, которые уже не падали в обморок при виде клещей и прочего пыточного инструмента, и внимательно следили, за руками Антона, как он дает наркоз. К тому же они готовили приходящих женщин к лечению, помогали раздеваться и прочее, и не надо было кучу посторонних пускать в пусть не стерильное, но все-таки хорошо подготовленное помещение. Все наши балахоны ежедневно стирались и кипятились. Вначале это вызывало море вопросов, но сейчас все это уже вошло в рутину.

Справившись со всеми больными до обеда, я велел заложить возок и в сопровождении охраны отправился с визитом к митрополиту Антонию. Визит был обговорен заранее, так же, как и его цель, и я мог быть уверен, что меня ждали.

Пройдя в покои митрополита я подошел под его благословение, и затем мы усевшись за стол начали длинный разговор. Антоний был в курсе всех событий, и того, что я набрал несколько человек для учебы лекарями, и. также по распоряжению царя должен учить несколько человек рисованию. К тому же он был в курсе приказа мною отданного по поводу венецианца, и видимо его это не разозлило, потому, что он по этому поводу сказал:

– Разными путями человек к богу приходят, и если этот путь к истинной вере привел, то не нам грешным судить о его правильности.

Вот только если с учениками лекарями никаких проблем не возникло, просто митрополит попросил взять в учебу еще несколько монахов, уже занимающихся лечением, то с рисованием было сложнее. Все уперлось в канон, не хотел отдавать талантливых художников митрополит, говорил, что не смогут они после учебы соблюсти канон в иконописи. Но все-таки мы потихоньку пришли к соглашению. Митрополит настаивал на постоянном присутствии попа на моем подворье с целью контроля, я же со свой стороны требовал оплаты за учебу монахов. Поэтому мы мирно разошлись на том, что монахи учатся у меня совершенно бесплатно, а поп в домашней церкви будет на содержании епархии.

Мы еще поговорили о текущих делах, и митрополит сказал:

– Странно и удивительно наблюдать такие речи у столь юного мужа, неудивительно, что ты к этим годам великие знания приобрел.

Ну ладно, через неделю будут тебе ученики, из иконописных мастерских, и готовь жилье для попа, строгий у вас будет батюшка, внимательно проследит за всеми делами вашими.

Я покинул митрополита в хорошем настроении, думая, что немаловажную роль в его благосклонности сыграло и отношение Иоанна Васильевича.

Когда я ехал домой то размышлял о том, чем мне заменить каучук, Как ни старался мой ключник, но не было каучука, у нас на рынках. И вспомнилась мне интересная история про получение силикона из раствора жидкого стекла и этилового спирта. я уже конечно не помнил, какие там идут реакции, но помнил, что в результате получался вполне приличный силикон, который будучи жидким можно залить в любые формы, а потом получить, пробки, трубки и всякую другую очень нужную мне продукцию. Спирта было у нас завались. Тем более, что его никто не употреблял по прямому назначению. Дело оставалось за жидким стеклом, которое должен предоставить мне наш стекловар. Я надеялся, что после постройки печи, это стекло он выплавит первым, тем более, что для него температура плавления была пониже, чем для обычного стекла. Хотя уже было поздно, заехал я еще к ювелиру, которому отдавал в обработку большую линзу, купленную у татарина и пару стекляшек, которые попросил превратить в круглые шарики. Надо сказать, что ювелир в первый раз занимался шлифовкой линзы и был немало заинтригован эффектом увеличения, который она дает. Что касается прозрачных стеклянных шариков, он их тоже сделал, но, похоже, что с ними никакого микроскопа у меня не получится. Но, тем не менее, я аккуратно завернул крохотные горошинки в листок бумаги и спрятал в кошель.

Я сидел в своем кабинете, когда, до меня из полуоткрытой створки окна донесся запах гари. Затем послышались звуки колокола, крики людей, а вскоре за окном посветлело, алые отблески легли на стены в моей комнате. У нас тоже раздались крики, я выскочил во двор, все уже были снаружи в готовились к приходу пожара, выстроившись в цепочку все передавали ведра и обливали забор, на той стороне, с которой раздувало пожар. На крышах тоже стояло несколько человек и метлами разбрызгивали воду из больших чанов стоявших там. Фекла с большой иконой божьей матери также стояла у ворот и истово молилась, пламя уже могло перекинуться и нашу территорию.

В свое время Щепотнев построил усадьбу так, что на ее задах тек приличный ручей, там было довольно топко и с той стороны строений не было. А вот со стороны ворот, соседние строения стояли очень близко, было видно, что там тоже носятся люди с ведрами и баграми. Прошло около получаса ветер стал заворачивать, и основную массу огня погнало мимо нас, но вот языки пламени стали почти доставать до нашего тына.

Ко мне подбежал весь перемазанный Антон

– Сергий Аникитович, все, что в мастерской стояло, в подвалы унесли и землей сверху присыпали.

Я в ответ на это только кивнул головой, думая про себя:

Хозяин, блин, даже не вспомнил о горючем, которого полно в мастерской, хорошо, хоть нашелся один умный.

Между тем, хотя наш забор стал уже обугливаться, ветер поворачивал все больше и уносил пожар все дальше от нас. Когда мы удостоверились, что у нас все затушено, все ринулись на другую сторону улицы помогать спасать те дома, которые еще можно было отстоять от пожара. Пожар ушел далеко, и на улице стало темно, лишь груды угля, в которые превратились дома, багрово светили в темноте, от них шел жар и потрескивание.

Мы не спали всю ночь, периодически тушили кое-где загорающие от жара стены. Под утро пошел дождь, который превратил остатки пожарища в груду черных дымящихся останков. По нашей улице практически целыми осталась церковь и моя усадьба. Толпы потерявших все людей стояли у ворот. Моя челядь раздавали им что могли, но этого все равно было мало для сотен вмиг обездоленных людей. По улицам уже двигались отряды стрельцов, наводившие порядок, и смотревшие, чтобы не было большого воровства. Сегодняшний пожар, как я понял из разговоров, по московским понятиям был небольшой. Но на меня, никогда не видевшего такого, этот пожар повлиял сильно. И я пришел к выводу, что хотя, скорее всего мне придется оставить здесь классы и учить врачеванию в городе, но все мои производства необходимо переносить в вотчину, и сразу строить так, чтобы возможность их пожара была минимальной.

Утром в уцелевшей церкви была проведена поминальная служба, все погорельцы не смогли попасть внутрь и стояли, снаружи пытаясь услышать слова отца Евлампия. Когда я шел по улице, то с удивлением обнаружил, что большинство домов были не сгоревшими, а разломаны и растащены жильцами, чтобы не дать распространяться огню. После пожара, кстати, отношение московского люда ко мне изменилось, если ранее это было в основном настороженно-любопытное. То теперь после того, как на всей улице практически остались стоять только церковь и моя усадьба, наводили народ на мысль промысле божьем. А уж мои дворовые говорили об этом вполне открыто, что только усердие в вере боярина спасло усадьбу от пожара.

Но пожар пожаром, а дела надо было делать, и я пошел смотреть, как готовится жилье для попа, обещанного митрополитом, и где можно будет устроить небольшую домашнюю церковь, где можно будет проводить службы, чтобы можно было больше времени уделять учебе.

Во второй половине дня вся рабочая деятельность в усадьбе возобновилась.

Мы открыли целый медпункт по приему раненых и обожженных. Пришлось работать, не покладая рук до вечера. Но зато мои будущие лекари получили хорошую практику по перевязкам, и обработке ран. Мне же досталось больше всех, особенно вначале, когда почти с каждым обратившимся мне приходилось общаться лично, и только спустя пару часов меня уже перестали дергать по пустякам.

Даже Антону нашлась работа, потому что было несколько переломанных ног, и ему пришлось давать наркоз, когда мне приходилось сопоставлять кости, Пришедшие в себя больные, с удивлением рассматривали гипсовые повязки, и спрашивали, надолго ли их замуровали в камень. Приходилось объяснять, что ходить в повязке придется не меньше двух месяцев. Рентгена в моем распоряжении не предвиделось, и поэтому я предпочел назвать сроки подлиннее.

Только когда начало смеркаться, толпа страждущих рассосалась, и мы вздохнули спокойней.

По всей округе горели костерки, это погорельцы, не нашедшие пристанища собирались там ночевать. У более предприимчивых уже стояли какие-то времянки. В общем, было видно, что народ привык к таким испытаниям. Тем более что всего за три года до этого Москва выгорела почти вся, и может быть, и поэтому сегодняшний пожар не набрал такой же силы.

Я пошел наверх к себе, намереваясь еще немного поработать, хотел составить планы занятий для своих учеников, и действительно я даже сел за стол и достал письменные принадлежности. Но глаза слипались так, что я еле нашел в себе силы добраться до кровати и моментально уснул.

Следующий день принес все те же хлопоты. Хотя раненых и обожженных все же значительно поубавилось

Зато нас посетил с визитом Ефимка Лужин. Он уже по гонцу примерно знал, что я намереваюсь ему предложить, и еще не став тиуном, вел себя соответственно. Ключник мне шепнул на ухо:

– Я же говорю, этот в огне не сгорит и в воде не утонет.

Мы провели с Лужиным беседу и подписали с ним ряд, и он стал тиуном для моей вотчины, увеличившейся чуть ли не два с половиной раза. Так, как все села были рядом, то Лужин знал всех там наперечет и со знанием дела вводил меня в курс, я смотрел списки, данные мне дьяком из приказа и только успевал подчеркивать, ошибки, которые были в переписи. Мной были ему даны наказы, о том, чтобы народец он берег, и лишнего не допускал, кроме того, я сообщил ему, что милостью Иоанна Васильевича, я, как только получивший вотчины на этот год освобожден от представления воев, но на следующий год мне надо будет поднять несколько оружных с конями. Сколько еще уточню, но чтобы он начал уже сейчас думать об этом, чтобы на следующую весну эти люди были готовы.

Лужин также привез мой заказ, на телеге лежало несколько снопов мутантного бесхлорофилльного ячменя, набранного деревенскими девчонками по моему приказу. По виду Ефимки было ясно, что его очень интересует вопрос, что боярин намеревается делать с этим, никому не нужным добром, но вопроса этого я так и не услышал.

Также я приказал ему рядом с моей усадьбой в Заречье подыскать место для постройки мастерских и стеклодувной печи. Для того, чтобы ему было ясно о чем идет речь, я провел его по мастерской и в здание со стеклодувной печью.

Ефимка крестился, шептал молитвы, но поскреб свою многострадальную лысины и заверил, что все понял, только вот, если я хочу, чтобы до осени уже что-то было сделано, надо закупать лес, камень, нанимать артель и начинать стройку.

Услышав все это, мой ключник болезненно скривился. Вопрос с деньгами в последнее время вставал, достаточно остро. Хотя я и зарабатывал приличные суммы на лечении богатых бояр, но все это утекало, как вода с расходами на мои замыслы. И оставалось лишь надеяться на то, что оброк с двух вотчин, выправит положение, тем более, что по заявлению Лужина неурожая не ожидалось.

Строительство стеклодувной печи подходило к концу, но вот поиски компонентов для варки стекла продолжались. Гильермо весь приносимый ему материал чуть ли не облизывал, затем качал головой и выкидывал. Так, что в ближайшие дни стекло нам не светило.

Лужин получив инструкции, укатил в деревню. Прошло несколько дней и у нас появилось пополнение прибыли несколько человек будущих живописцев. Почти все были практически мальчишками, что меня очень порадовало. Потому, что переучить взрослых другой манере письма для моих скромных педагогических талантов было наверно невозможно.

Попав после строгой монастырской жизни в обычный быт, ребята оживились. Но весь кайф им поломал прибывший отец Варфоломей, здоровенный поп, с мощным голосом. Наш отец Евлампий с Варваринской церкви рядом с ним совсем терялся.

Отец Варфоломей быстро обошел все подворье, засунул нос в все щели. Не обнаружив ничего подозрительного, он весь свой пыл направил на бедных учеников, лекарей и живописцев. Он их так замучил, что я в приватной беседе намекнул ему, что царю и митрополиту не понравится, если некоторые из учеников не доживут до конца учебы, после чего отец Варфоломей сбавил свой напор, и теперь обратил все внимание на меня. Он чуть не обнюхивал, все, что у меня было сделано, и почему я так это нарисовал, а это сделал вот так. Я же, зная, что мне никто не позволит резать трупы и изучать человеческое тело в натуре, решил, что все можно нарисовать и все части тела сделать муляжами из воска и соответственно их раскрасить, и никто не сможет сказать, что я занимаюсь кощунством, и колдовством. Слава богу, что про зомби и религию Вуду здесь еще никто не знал.

Первые несколько занятий живописцы занимались приготовлением красок, с шумом. гамом за несколько дней этот вопрос был решен.

Так, как я сам был художником самоучкой, и никакой школы за мной не стояло, очень трудно было в отличие от медицины продумать план занятий. Но потом я не мудрствуя лукаво применил принцип – делай, как я, и объяснял все по минимуму, талантливый художник в момент схватит, то что надо, ну а тем у кого нет большого таланта к живописи пусть занимаются чем либо другим.

Зато медикам, я все мог делать, так, как необходимо, естественно с поправкой на уровень знаний, на который приходилось ориентироваться. Когда мои доходяги в первый раз зашли в комнату, предназначенную для учебы, они были поражены, на стенах висели мои рисунки кровеносной системы человека, мускулатуры сухожилий и конечно костей. Когда я рисовал все это, то потихоньку разошелся и нарисовал массу подробностей, пока не очень нужных для уровня моих лекарей. Но каждый из них должен был оказать раненому помощь на поле боя, то есть остановить правильно кровотечение, вправить перлом вывих и ну так далее. Поэтому знание человеческого тела было обязательным.

Сам Варфоломей против восковых и гипсовых муляжей сказать ничего не мог, но начал с подозрением выспрашивать меня, а откуда я сам знаю, как эти органы выглядят. Я с трудом отговаривался тем, что видел это все в трактатах Авиценны. Также у меня был предусмотрен для лекарей курс траволечения, то есть сбор, приготовление настоев потом их использование. Конечно, Аптекарский приказ уже существовал почти три года, но насколько я знал, там еще практически не было штатов для решения каких либо вопросов, кроме лечения царской семьи. Возглавлял этот приказ думный боярин, кто я еще не удосужился узнать. Но я то знал намного больше, чем все тамошние специалисты. Между занятиями, приемом больных, я с трудом выкраивал время, что заняться попытками получить местный анестетик. В моей голове сохранились обрывки знаний, что выделенное из мутировавшего ячменя вещество грамин, обладавшее значительным анестезирующим эффектом, навело ученых на мысль о создании лидокаина, ну и я хотел по крайней мере получить грамин. Кроме того я помнил что местный анестетик анестезин был получен каким-то немецком аптекарем и представлял собой этиловый эфир пара-аминобензойной кислоты. Но если этилового спирта у меня было, сколько надо, то, как получить эту кислоту я понятия не имел. Поэтому, начал работу с получение спиртового экстракта ячменя, решив, что если удастся выделить грамин, то попробую его приметить при мелких кожных операциях, может его токсическое действие преувеличено?

Но все мои химические опыты, упирались в отсутствие стекла и резины. И поэтому я каждый день посещал уже завершающееся строительство печи для варки стекла. Около нее уже стояли поленницы дров, лежала огромная куча песка, березовый уголь, камышовая зола и известняк были под навесом. Гильермо уже сам проявлял нетерпение, похоже, ему уже хотелось заняться своей основной работой, а у меня уже были начерчены эскизы реторт, колб спиртовок, змеевиков, и всего прочего, чего я хотел получить.

Но первое стекло, которое мне было нужно – это "жидкое стекло", я так и не оставил мыслей получить силикон, и использовать его вместо резины, тем более что можно было заранее сделать формочки по которым его можно было разливать.

Но самым наверно моим лучшим приобретением был молодой парень, ученик ювелира, которому я заказывал свои инструменты. Не знаю, что произошло у него с хозяином, Но парень он был сообразительный и понял, что у меня он будет при деньгах, и вскоре у меня появилась еще и своя маленькая ювелирная мастерская, где будут изготавливаться мои инструменты и, как я надеялся, будет сделан первый микроскоп.

Прошел месяц. Я уже, как врач был известен всей боярской Москве. Но из-за множества обязанностей, лежащих на мне приходилось ограничиваи________________________________________________________________________________________________ть свой прием и терять на этом приличные деньги. Мои помощники и помощницы успешно постигали трудную медицинскую науку, а несколько художников обнаружили недюжинный талант и в скором времени обещали оставить меня далеко позади.

Но сегодня у нас было эпохальное событие, планировалась первая плавка стекла, для первой плавки было приготовлено два горшка из огнеупорной глины с разной по составу шихтой, один горшок был как раз по моему заказу. Гильермо и его два помощника суетились у печи, и вскоре столб дыма повалил из высокой кирпичной трубы, горшки были поставлены на свои места, помощники налегли на меха, и первая варка началась. Особо любопытствующих вокруг не было, у меня все занимались своими делами, кроме нескольких мальчишек вокруг никто не ошивался. Но я сам не мог пропустить такого события.

Я так разнервничался, что даже пропустил момент, когда в одном горшке стала плавиться шихта превращаясь в аморфную мутноватую массу, первый конечно был готов горшок со стеклом без добавки известняка. Гильермо, по ему известным признакам, определил готовность и вытащил горшок с этим стеклом и поставил его в специально установленную стойку. Когда же в следующем горшке был готов расплав он жестом фокусника вытащил свою воздуходувную трубку и захватив ею немного стекла начал выдувать непонятно что, он, крутил вертел, этот сосуд, снова нагревал его, и, наконец, поставил на стойку для отжига обычную бутылку. По его лицу градом тек пот, но он, глядя на нас испачканным в саже лицом, радостно улыбался.

Все, свершилось, мы были с первым стеклом. Дальше, я надеялся, будет легче.

На следующий день Гильермо вновь продолжал свои опыты, а у меня в голове был уже силикон.

Горшок с будущим жидким стеклом был разбит и стекловидная масса, находившаяся внутри, под моим руководством была осторожно размолота в мелкий песок и залита дистиллированной водой. Я понятия не имел, сколько времени будет растворяться этот продукт, но надеялся, что не дольше пары дней, оставив емкость с этим составом в мастерской и оставив распоряжение о регулярном его размешивании, я пошел заниматься своими многочисленными делами.

Довольно скоро крупинок стекла почти не осталось, а раствор приобрел характерный вид и запах так хорошо мне знакомого канцелярского клея. Под внимательными взглядами моих помощников, я налил в небольшой котелок немного жидкого стекла и столько же спирта и начал помешивать палочкой и через несколько минут под изумленный вздох окружающих в котелке образовался белый студень, которой при помешивании все сильнее уплотнялся. Я взял его в руку и скатал небольшой шарик, еще через десяток минут шарик стал плотнее и уже немного пружинил при нажатии, а когда я попытался ударить им по столу, то он очень неплохо от него отскочил. Итак, я имел силикон, и теперь проблема пробок для герметизации моих опытов была решена. А, кроме того, у меня в голове уже маячили силиконовые трубки для моего будущего фонендоскопа, дренажи и катетеры. Но для этого всего были необходимы формы, куда этот силикон нужно будет заливать. Этим вопросом я не занимался, так, как совсем не был уверен в успехе своего предприятия, но теперь, когда силикон был у меня руках, надо было срочно начинать делать формы для получения всего того, что я себе нафантазировал.

Первое настоящее стекло, которое получилось у Гильермо сегодня тоже по новой было расплавлено и наш стеклодув использовал его полностью наделав полтора десятка разных сосудов.

Я еще больше озаботился безопасностью нашего единственного пока специалиста. И хотя у нас была проведена работа, и все вокруг были уверены, что венецианца у нас больше нет, но наличие стекла было не скрыть, и наводило на всякие нехорошие для нас мысли. Хорошо еще, что он сам понимал, что выходить, куда либо ему лучше не стоит.

И тут, как бальзам на душу было признание Верки Маньшевой, что ее Гиля согласен принять православную веру и, что пусть боярин готовит обещанное приданое.

Когда я спросил об этом у Гильермо, который уже вполне прилично говорил по-русски на бытовые темы, тот закивал головой и признался, что да действительно он согласен перейти в православие, но чтобы Верка сразу же вышла за него замуж, и что ему надоело жить бобылем.

Как ни странно, но больше всех решением венецианца был доволен отец Варфоломей, которому предстояло, как раз провести весь этот процесс. Он сразу очень был недоволен наличием у нас католика, и сейчас новость о согласии итальянца принять православие, была для него, как манна небесная.

Он сразу набросился на бедного стеклодува и начала его готовить к исповеди, для меня было внове услышать, что оказывается католик переходит в православие Третьим чином то, есть через Таинство покаяния- исповедь, потом причащение на литургии святых таинств.

И вскоре у нас появился еще один православный, по имени Сашка Дельторов. Наш Варфоломей, оказывается обладал весьма специфическими знаниями языков, и раскопал, что Гильермо и Александр по сути переводятся, как защитник и гораздо лучше если у нас появится еще один Сашка, чем будет оставаться Гильермо. Только молодая невеста тихая и скромная шестипудовая Вера называла своего ненаглядного по-прежнему – Гиля.

Мне же пришлось выполнять свое обещание о приданом, и будущим новобрачным была отписана земля в вотчине и деньги на обзаведение всем необходимым. Тем более, что у меня в мыслях, все производство со следующего года располагалось в вотчине, под соответствующей охраной, и чтобы ни один любопытный глаз ничего не видел. А здесь в Москве, при всем желании тайны было не сохранить. Конечно, при переезде я терял возможность самому работать врачом и оказывать помощь богатым боярам, но для чего я же я старался и готовил лекарей, ведь это были все мои люди, и в отличие от художников за их учебу мне никакая казна не платила. Так, что в опустевшей наполовину городской усадьбе можно будет обустроить небольшую больничку уже не для бояр, а для городского люда, который имеет кой-какую деньгу.

От Лужина приходили хорошие новости, что нанятые артели возводят, мастерские и фундамент для стекловаренной печи. Кроме того, он сообщил мне, что в моей новой вотчине есть заброшенная водяная мельница, но восстановить ее будет не очень сложным делом. Она в свое время захирела из-за конкуренции с монастырской мельницей.

Но если я не оставил своих мыслей о делании бумаги, то эту мельницу они всем миром восстановят.

Я сидел у ювелира Кузьмы молодого парня с небольшой кудрявой бородкой, голубоглазого, напоминавшего мне какого то артиста из моей прошлой жизни. Несколько раз я пытал его, почему он ушел от своего хозяина, но Кузьма отшучивался, тем, что очень рано его будили на работу.

То, что у парня были золотые руки, я понял сразу, когда увидел хирургические иглы, которые он мне сделал. Обычное болотнае железо мне совершенно для этой цели не подходило и приходилось покупать небольшими партиями шведское железо, из которого медицинские инструменты, по крайней мере, сразу не тупились и выдерживали циклы кипячения и пребывания в спирте. Так его иглы были, пожалуй, не хуже немецких, которыми я пользовался до наступления эры микрохирургии. Воодушевленный его способностями, я подарил ему линзу, купленную в свое время на рынке. Кузьма сразу понял ее значение и вскоре эта линза была уже вставлена в специальный держатель и служила ему для производства мельчайших работ.

Сейчас же мы обсуждали с ним вопрос создания первого в мире микроскопа. Приблизительный чертеж я ему сделал, взяв за образец школьный микроскоп с которым я познакомился еще на заре своей юности и с удовольствием его разобрал, правда, собрать обратно я его не смог, но почему-то все детали его очень ясно запечатлелись в моей памяти, наверно этому очень помог офицерский ремень моего отца.

Делать микроскоп мы собирались из бронзы, а теперь, когда у нас работала стекловаренная печь, я почему-то надеялся что наш Сашка Дельторов сможет сварить мне достаточно неплохое оптическое стекло.

Но для начала я предложил изготовить ему простейший однолинзовый микроскоп, который я когда-то видел в политехническом музее, изготовил его, если не ошибаюсь, профессор Мосолов, я даже нарисовал ему приблизительный чертеж всего устройства

И передал ему две стеклянные горошинки для использования в качестве линз.

Кузьма, уже знакомый по своей линзе с ценностью такой вещи, с восторгом принялся за изготовление нового для него предмета, а я с вздохом встал и пошел нести вечные ценности своим ученикам.

Прошло два дня и Кузьма сообщил, что мелкоскоп он закончил и было бы неплохо, если боярин, расскажет ему, а что с этим мелкоскопом делать надо.

К этому дню у меня уже было несколько кое-как сляпанных смотровых стеклышек и стеклянная пипетка. Усевшись за столом я положил под окуляр тоненькое стекло и, показав Кузьме прозрачную воду из бочки, спросил:

– Чистая вода?

– Чище не бывает, – последовал ответ моего ювелира.

– Ну а теперь посмотрим, – и с этими словами я капнул каплю воды на стеклышко и, смотря в окуляр начал наводить на резкость винтом. Капля не было прижата покровным стеклом, не было их еще у меня и поэтому в глубине капли то появлялись то исчезали быстро двигающиеся тени, конечно, это были не бактерии а одноклеточные простейшие но их вид мог бы напугать хоть кого.

Я уступил свое место Кузьме и тот своим взглядом посмотрел в окуляр и через секунду отпрыгнул от него и начал креститься:

– Господи избавь меня от страстей таких, так что же Сергий Аникитович в чистой воде такие твари живут, а мы то воду такую пьем.

– Так и есть, живут такие твари везде и воде и в земле, и никуда нам от них не деться. А сейчас посмотри еще раз.

Я взял пипеткой и капнул туда же каплю спирта.

Кузьма глянул и поднял на меня глаза:

– Так они Сегий Аникитович сдохли все, не шевелятся. Так что их водка убивает? От оно что, ну теперь я кажный день по стакану буду пить, мне такие твари в животе не нужны.

Я, ругая себя за ненужный пример, начал объяснять:

– Понимаешь Кузьма, мы ведь воду то кипятим, а когда кипятим, то все эти чудища дохнут, поэтому. все, что кипятилось можно пить спокойно. Или если вода из колодца хорошего, там тоже таких чудищ мало.

На этом я счел свою лекцию ювелиру законченной и, забрав микроскоп отнес его к себе.

К обеду вся усадьба знала, что Кузьма с Сергием Аникитовичем чудищ разных в воде видели, и поэтому пополудни меня навестил поп Варфоломей.

Благословение господне на тебе боярин, – прогудел он своим басом.

Давай ответствуй, что за чудищ дьявольских ты увидел.

Много я объяснять не стал, а повторил все, что показывал утром Кузьме. Реакция батюшки меня заинтересовала.

Он хоть и удивился, но не видел ничего особенного, что есть такие маленькие создания.

Его гораздо больше заинтересовал вопрос, какая польза или вред может быть от таких созданий. Мы проговорили почти всю вторую половину дня, Варфоломей ушел, сказав, что в ближайшее время на это чудо явиться посмотреть митрополит, и не исключено, что сам Иоанн Васильевич меня затребует с этой диковинкой.

У меня же на сегодняшний вечер еще было запланирована отливка силиконовых трубок, различной длины и диаметра, делались формы Кузьмой из дерева, что убыстряло работу, только для отверстий в трубках приходилось выковывать что-то вроде спиц. За два часа работы было сделано несколько трубок, спицы, предварительно смазанные салом, легко выходили из них. Также было изготовлено два десятка разных пробок с дырками без. Мы закончили эту работу, когда же вечерело, но я успел еще нарисовать Кузьме фонендоскоп и растолковать, что здесь и для чего, мне уже совсем не терпелось взять этот инструмент в свои руки.

Мы сидели за ужином, когда кого-то принесла нечистая, как сказала моя бывшая кормилица. Оказалось, что это боярин, живуший не очень далеко от нас. Мы с ним встречались в церкви, но знакомы не были.

Он с порога, не дожидаясь всех процедур, требующихся для приема такого гостя, согнулся в глубоком поклоне.

– Сергий Аникитович, помоги ты Христа ради, не к кому уже больше мне обращаться.

– Да встать ты Роман Александрович, толком расскажи.

Так срок подошел моей рожать, а знаю я, что ни одна ее сестра родов не пережила, повитуха говорит кость у нее узкая, ребенок не пройдет. Может ты хоть что-то сделать сможешь?

– Так ты же знаешь Роман Александрович, я по женским делам не врачую, невместно это, пусть повитухи занимаются.

– Да мне уже все одно, хоть ты, хоть кто другой, так и так помрет.

И он посмотрел на меня плачушими глазами.

– Хорошо, Роман Александрович, возьмусь я за это дело, но если не получится у меня, не взыщи. И ведь придется мне смотреть ей все места срамные, ты как, сможешь дозволить такое.

– Делай все, только спаси.

Жена у него была в возке. Мои помощники живо перенесли ее в операционную.

Я остался в операционной с двумя помощницами, которые быстро помогли раздеться пугливо смотревшей на меня молодой худенькой с огромным животом женщине. Она сидела на операционном столе, пытаясь руками прикрыть сразу все.

Мы уложили ее на стол, накрыли простыней. Я спросил:

– Как звать то тебя боярыня?

В ответ она непослушными губами прошептала:

– Евдокия.

– Евдокия как часто хватает живот?

– Да вот пока сюда ехали два раза было.

Я откинул простыню и обработав руки спиртом, попробовал посмотрел хотя бы приблизительно диагональную конъюгату. Пока я проводил влагалищное исследования пациентка открыв рот смотрела на меня. Точно, также как, и мои помощницы. Да даже без линейки было видно, что тринадцати сантиметров тут нет, нет, скорее всего и десяти.

Ну что же третье в моей профессиональной жизни кесарево сечение ждет меня. Я опустил простыню и велел позвать Антона, сегодня я не мог доверить помощницам давать наркоз, а Антон у меня уже сам. мог научить кого угодно. Но сегодня наркоз давался, не только самой роженице эфиром будет дышать еще и малыш. Моя задача, сделать все очень быстро.

Через пятнадцать минут больная спала. Полукруглый разрез скальпелем и перевязка сосудов, мои девочки молодцы, вовремя подают все, что нужно. Открываем полость малого таза, где видна напряженная мышечная стенка огромной матки- разрез и на нас выливаются литры околоплодной жидкости. Сейчас быстро, вынимаю младенца, перевязка пуповины, шлепок по попке тихо захныкавшего малыша- мальчика, передаю его девушке и та ловко заворачивает его в холстину. У меня же все еще впереди, удаление последа, ревизия, массаж матки, ушивание разреза кетгутом, перевязка кетгутом обеих труб, все равно никто об этом не узнает, И, наконец, ушивание брюшины мышц и кожи. Уже когда я зашивал кожу, скомандовал закончить наркоз.

Ребенок тихо хныкал в холстине. Неожиданно двери распахнулись, и в операционную ворвался боярин:

– Не могу больше ждать, силушки нет, вроде младенца писк слышал?

– Точно Роман Александрович вон и дите твое у девицы лежит, а жена спит еще, но вскоре уже проснуться должна. Тут, как по заказу зашевелилась и родильница. Мы все вышли из операционной, чтобы не мешать одевать родильницу.

Я видел, что боярину больше всего хочется схватить своего сына в руки, но он себя сдерживал.

– Роман Александрович, матери с дитем придется два дня у нас побыть, иначе ни за что не ручаюсь. Приезжать можешь хоть каждый день.

– Ты Сергий Аникитович сам не знаешь, что сделал, ты мне надежду в жизни дал. Ведь почти без нее жил, когда у Евдокии последняя сестра вместе с младенцем в родах умерла.

Мы прошли с боярином наверх, где еще не был убран ужин, и выпили за здоровье его жены и новорожденного, после чего он отбыл домой, пообещав завтра с утра уже быть здесь.

Поутру действительно боярин был уже у нас, удостоверившись, что его жена и сын в порядке он поднялся ко мне, и сказав:

– Чем могу тем и благодарю, – положил на стол приличный мешок серебра. На этот раз он долго не задержался, и, пообещав завтра забрать жену с ребенком отбыл к себе. Но вот в усадьбе об этой операции только и говорили. И вновь ко мне появился отец Варфоломей.

– Так, как же Сергий Аникитович быть с заповедью божьей, что в муках будете рожать детей своих? а тут у тебя легла, заснула и на тебе младенец!.

– Отец Варфоломей, она бы родить то все равно бы не смогла, кость у нее узкая, умерли бы она и ребенок. Так, что я может, просто волю господню исполнял, чтобы этот ребенок на свет появился.

Отец Варфоломей задумчиво сказал:

– Слыхивал я о таких делах и ранее, что младенца из умирающей матери доставали. Но вот чтобы и мать и ребенок живы остались в первый раз в жизни слышу.

Отец Варфоломей, ты же знаешь, все, что не делаю, на все благословения прошу у иконы защитницы нашей пресвятой Богородицы.

– Да знаю, что человек ты богобоязненный, все требования церкви нашей примерно выполняешь. Вот только дела твои все удивительней, и нашего внимания требуют.

К середине дня вновь в моем доме появился гонец из Кремля.

Иоанн Васильевич явился из очередного похода всего неделю тому назад и уже требовал меня к себе, вместе с поделкой моей дивной.

На следующий день с утра меня уже одевали, как положено на глаза царю, я же думал, как я таком наряде, буду все показывать и рассказывать.

И вот в очередной раз я еду в царский дворец. Прежнего мандража у меня уже нет, но все равно, с беспокойством думаю, как царь отнесется к моим задумкам, и какие сделает для себя выводы.

Когда я шел через палаты теперь практически никто не провожал меня надменным взглядом, многие кланялись и желали здравствовать. И когда я склонился перед троном, то быстро последовал приказ царя встать с колен и рассказывать ему, чем опять я удивил окружающих.

Я набрался храбрости и сказал:

Великий царь, прошу, выслушай просьбу мою малую, все без утайки расскажу тебе, вот только, чтобы не на виду, а только чтобы я ты и ближние бояре твои были. Не хочу я, чтобы секреты мои, которые для твой державы полезны, на сторону уходили.

В это время к царю сзади подошел Бомелий и что-то прошептал ему.

Царь слегка нахмурил брови и сказал:

– Боярин Щепотнев, тут лекарь мой Бомелий интересуется, правда ли, что ты сечение кесарево женщине делал, которое еще древние авторы описывали.

– Нет в этом секрета великий царь, делал я такое сечение, сейчас и мать и ребенок в здравии находятся.

Бомелий снова усиленно что-то зашептал на ухо царю.

Тот опять спросил меня:

– А вот лекарь мой Бомелька говорит, что не было еще такого, чтобы после такого сечения жена жива оставалась и не врешь ли ты, спрашивает.

– Великий царь, невместно мне в твоем присутствии драку начинать, но твоему Бомелию я бы зубы за такой поклеп вышиб. Да только что с этой клистирной трубки возьмешь, он небось даже, как кулаками махать не знает.

Царь закинув голову и засмеялся:

– Ха, клистирная трубка, вот ты Щепотнев назвал, так назвал, быть тебе теперь Бомелий клистирной трубкой.

Лицо Бомелия стало бледным и он, кинув мне, многообещающий взгляд скрылся за троном.

Иоанн Васильевич же сойдя с трона, в сопровождении охраны и трех бояр проследовал в палату, где кроме нас никого не было.

Я быстро раскрыл привезенную сумку и начал объяснять и показывать все, что привез со мной.

Бояре и сам царь с удивлением смотрели на кусок дерева с железкой в моих руках. Я опять поставил микроскоп на стол и капнул на стекло каплю воды, которую поросил принести, чтобы меня не обвинили, что я сам такую воду с чудищами развел. Навел на резкость и попросил царя взглянуть. Тот к моему удивлению не отшатнулся, как Кузьма, а с видимым интересом наблюдал за водными жителями. Еще трое его спутников также внимательно разглядывали все и потом крестились и шептали молитвы.

И тут царь спросил меня:

А скажи мне Щепотнев в святой воде такие твари живут?

Нет, великий царь, святая вода в серебряных купелях стоит не зря, от серебра дух идет и святая вода из-за этого чиста и без тварей этих.

Царь стоял в задумчивости:

– От любопытства твоего Щепотнев, много пользы есть, но и много беспокойства. Послухи говорят, что ты мануфактуры, как в Европе хочешь у себя в вотчине делать?

Так есть задумки великий царь, вот сейчас первое стекло пошло, будет печь мощнее будет и стекла больше, потом, вот хочу попробовать бумагу делать, сейчас вот мельницу переделываем чтобы тряпье молоть. А художники, что ты милостью своей поручил мне учить, некоторые уже меня превзошли.

Потом вот лекарей я учу себе в помощники. Так через год они сами могут уже учить лекарей в войсках твоих. Ведь легче и дешевле одного опытного воина вылечить, чем такого воина из мальца вырастить.

Царь сказал:

– Вот это верно говоришь, опытные воины нам все время нужны, каждый год на всех рубежах война идет. Занимайся, делами своими, я с митрополитом поговорю, вижу под божьим промыслом ты ходишь… Но в следующем году представишь оружных, как все по землице пахотной.

И потом боярин нехорошо тебе бобылем ходить, так, что вскоре найдем мы тебе невесту, и не вздумай сам суетится, обижусь.

И на такой воодушевляющей ноте наше общение закончилось.

Возвращался я домой с одной стороны в приподнятом настроении. По крайней мере мне не закрыли ни одного моего проекта. А вот с другой. Слова царя о женитьбе меня изрядно озадачили. Не будет такой человек просто так, что-то говорить. Видимо уже где-то и с кем-то обговорено. Надо наверно уточнить, а не могли ли они в этом походе встречаться с Хворостининым. Вот там между делом и решили мою судьбу.

В первой моей жизни, я считаю, мне повезло, пару раз девушки с которыми я был близок меня попросту говоря, кидали, и поэтому у меня был длинный период разочарования, когда я встречался с женщинами чисто эпизодически. Когда же я стал уже достаточно известным хирургом, женщины в моей жизни стали появляться чаще, они с удовольствием приходили в мою квартиру. И первое время от их присутствия было даже как-то уютней. Но потом почему-то начиналось одно и тоже. Им казалось, что я живу не так, как надо, им почему-то надо было переставить в доме все, как им нужно и вообще две недели был крайний срок моего терпежа, и очередная претендентка на проживание со мной со скандалом вылетала вон. И потом я даже прекратил встречаться с женщинами у себя, предпочитая это делать в гостиницах, чтобы никто не мог нарушить моего порядка и образа жизни старого холостяка. И вот теперь в другой жизни мне придется вновь бороться с тем же самым.

Но, поразмышляв, я решил, что в эти времена, вряд ли жена будет так влезать в мои дела, это вам не двадцать первый век с его феминизацией и прочими прелестями. Поэтому домой я уж приехал в отличном настроении.

Первым делом я посмотрел родильницу, состояние ее было хорошим, послеоперационный шов спокойный. а ребенок был, как ребенок, ну не педиатр я же в конце концов, ничего я не понимаю в их болезнях, и будет лучше, если с детьми вообще не будут приходить.

Сказав женщине, что завтра она может ехать домой, и появиться у меня через неделю чтобы снять швы я хотел пройти в стеклодувную мастерскую и посмотреть, как там идут дела, когда меня прервали и слуга сообщил. что со мной хочет поговорить какой то немец.

Я вышел во двор и где увидел пожилого полного человека в европейской одежде, он поклонился мне и представился:

Я врач Луиджи Траппа, я занимаюсь врачеванием иностранцев проживающих в Москве. Мы слышали о ваших в успехах в лечение некоторых болезней, и никак не могли понять, как человеку без образования и диплома могли разрешить такую практику. Большинство моих коллег, а нас здесь очень мало, считают вас, простите шарлатаном, но я знаю, о некоторых ваших операциях, которые поразили мое воображение.

Кроме того, мы знаем, что у вас имеется новое вещество для усыпления больных, гораздо более эффективное, чем опиум. И до нас дошли слухи, что вы обучаете своих учеников по новой методике, по вашим рисункам и муляжам органов, из этого мы заключили, что вы, по крайней мере, должны были пройти практику на одной из кафедр анатомии, потому, что другое просто невозможно. Мы уважаем, ваше нежелание признаваться, что вы учились в Европе, но ведь вас учили наши видные специалисты. И вы в свою очередь также должны поделиться своими знаниями.

Уважаемый боярин мы приглашаем вас к нам, для того, чтобы вы прочитали нам несколько лекций о ваших методах лечения и ваших препаратах. Все ваши лекции будут соответственно оплачены. Да еще, уже разнесся слух о изобретении вами микроскопа и возможности видеть некие живые организмы. С этим изобретением мы тоже бы хотели ознакомиться.

– Ишь, уже набежали, – подумал я, – хрен вам, а не лекции.

Но вслух я сказал:

– Господин Траппа, как истинно православный, я не могу такое дело решить без благословения церкви. Сейчас я занят, а когда найду время, то обязательно посещу митрополита и испрошу у него разрешения на эти лекции. Если митрополит Антоний благословит меня на такое, то я, конечно, приду и сообщу вам, все что, я смог сделать за короткое время изучения великого искусства медицины.

Луиджи Траппа поклонился мне с кислым видом, и с любопытством оглядываясь по сторонам, пошел к воротам.

Мой ключник Федор с упреком сказал:

– Что же вы так Сергий Аникитович, над собой так измываться даете, пришел этот схизматик немытый, ни здрастьте ни насрать, вонь от него на версту каким-то словом вас назвал шарларан какой-то. Да у Дмитрия Ивановича ужо бы его батогами попотчевали.

– Ты Федор заговорил тебе и дело делать, смотри, если этот вонючка с тропинки к воротам сойдет и пойдет что разглядывать, так бейте его без жалости, только чтобы живым остался, понял?

– Понял, – с просветлевшим лицом сказал Федор и схватив приличный кол двинулся вслед за итальянцем.

Минут через десять в вечерней тишине послушался звук ударов и какой-то поросячий визг, и тут из темноты к воротам рванулась неуклюжая толстая фигура, что-то вопившая на ходу, а сзади бежали два молодца и осаживали его по жирным бокам колами и приговаривали:

– Не суй свой нос куды не надо, целее будет.

Ворота распахнулись и, получив последний поджопник, доктор Траппа пропахал носом московскую грязь, смешанную с конским навозом.

Ворота закрылись и за ними было слышно охание бедолаги, решившего подсмотреть, что там у боярина делается в усадьбе.

Еще через несколько минут подошел Федор, уже без кола, но с таким довольным выражением лица, что я подумал:

– Все-таки тяга к кольям, наверно, заложена в русском народе, на генетическим уровне.

И я вспомнил сразу в своей первой жизни поездку в деревню на картошку и пустой палисадник вокруг дома культуры после танцев, все колья из него были выдернуты и употреблены в дело защиты того, что каждый счел нужным в тот момент защищать. К своему удивлению и я поддался этой тенденции и, крутя колом нал головой и крича, всем известные слова про маму, обрушил свое орудие на голову какого-то деревенского парня.

Травм наверно было мало потому, что предусмотрительные работники дома культуры специально заборчик строили из легких жердочек, которыми особо сильные травмы было нанести сложно. Но тем не менее пробитых голов хватало.

Подошедший Федор тяжело дыша сказал, – Ох хорошо мы его отметелили, но вот обгадился он под конец, близко к нему подойти было нельзя.

Вот Сергий Аникитович в следующий раз схизматик вежливей будет, и с почтением к вам подходить будет.

Я поблагодарил Федора за проведенную работу и отправился в стеклодувную мастерскую. Работа там уже заканчивалась, в печи тлели остатки углей. А на подставках стояла стеклянная посуда, пока еще ни одно из произведений моего стеклодува не было продано на сторону, усадьба, как гигантская опухоль пожирала все, что он производил. Моему ключнику, получившему в свое распоряжение стеклянную тару, было все мало и мало. Но мне нужны были деньги, и поэтому новая лавка вскоре должна была открыться, и готовил для нее кадры мой тиун, с которым у нас сложились вполне деловые доверительные отношения, какие только могут сложиться между боярином и мужиком.

Гильермо или теперь уже Сашка, вместе с помощниками, отмывались от грязи и сажи. Увидев меня они встали и низко поклонились, махнув рукой, чтобы они продолжали свои дела, я стал рассматривать посуду, и тут мне в голову пришла идея, а не обогнать ли время и не заняться ли производством граненых стаканчиков для трактиров. Я подозвал Сашку, который уже переоделся в чистое, и собирался уйти и начал объяснять ему суть дела. Опытному стеклодуву ничего не стоило понять, что я хочу сделать, но до него никак не доходило, зачем мне именно такие стаканчики и стаканы. А в моих глазах уже на полках нашей лавки стояли граненые стаканы в подстаканниках.

– Вот только что из этих стаканов будут пить, – прозвучала отрезвляющая мысль, – чай то где? В Китае, а Китай он далеко, так, что хочешь чаю из стаканов с подстаканниками найди-ка сначала чаек.

Но маленькие стаканчики мы все же договорились начать делать, и я пошел в дом, с мыслями как бы сообщить Иоанну Васильевичу о волшебной напитке императоров Поднебесной, который бодрит, веселит, и не хмелит.

На следующий день с утра меня посетил редкий гость воевода Дмитрий Иванович Хворостинин.

Встречал я его по первому разряду, в шубе, подаренной царем.

Выпив поднесенный напиток и вытерев усы, Дмитрий Иванович огляделся вокруг и удовлетворенно улыбнулся. Потом мы с ним обошли все подворье, он внимательно выслушал мои объяснения, довольно улыбался себе в усы. Осмотр занял почти два часа, но пока готовился обед, я пригласил дорогого гостя к себе в кабинет. Нам быстро принесли красивый штоф анисовой водки, и Федька самолично, разлил ее по стеклянным подобиям рюмок.

Дмитрий Иванович, внимательно обсмотрел все, потрогал пальцем мебель, с моего разрешения выдвинул пару ящиков, задумчиво покрутил рюмку в руках посмотрел на свет и понюхал водку и, перекрестившись выпил залпом, я же зеркально повторил его действия. Миска с квашеной капустой стояла на столе, мы заели выпитое, и Дмитрий Иванович, наконец, изрек:

– Ты знаешь Сергий, я ведь тогда тебя зимой, как кутенка в воду кинул, а что делать царский приказ. Да, ты сам все понимаешь, ты же все же Щепотнев.

Но вижу я хватка у тебя есть. Даже Иоанн Васильевич тебя без внимания не оставляет.

Мне же из твоих задумок больше всего лекари понравились, нету пока в нашей войске порядка с лекарями, ни командира над ними нет, ни кто кому подчиняться должен, что с ранеными и болезными делать.

Я ведь чего приехал. Говорили мы с государем о тебе, так он и предложил, чтобы ты план написал, каким лекарское вспоможение должно быть. Сколько и чего надобно будет для этого. Сказал Государь, что не один ты такую бумагу писать будешь, ну а если дело напишешь, быть тебе думным боярином. И тяготу эту на себя тогда взять придется, может и приказ отдельный под это дело будет. Понял, какие дела заворачиваются.

А сейчас еще, тебе государь неспроста про невесту сказал, он мне еще в походе попенял, что бобылем ты ходишь, так что нашли мы тебе невесту, И Иоанн Васильевич как бы поручил мне сватом быть. Так что готовься Сергий Аникитович к сватовству. Осень на дворе наступает, вот еще месяцок другой и поедем сговариваться..

Дмитрий Иванович, а кто же моя невеста будет, ты знаешь, я против вашего с царем выбора идти не могу, но ежели, она косая, там или горбата, ты уволь, казните меня, но мне такой уродины не надо.

– Ха, ха, ха, – засмеялся Хворостинин, – не переживай, красива твоя невеста не крива и не косоглаза. Смотрельщица уже смотрела и не одна. И родители уже знают, что сваты к ним едут, что самый главный сват хоть и не присутствует, но все знает.

– Да кто же она есть то?

– Скажу, что красива и молода, только пятнадцать исполнилось, в самом соку девка.

Так, что тоже не суетись, но товару готовь. Вижу я, не бедствуешь ты. Грешным делом думал, помогать тебе поначалу придется, а ишь, как оно получилось.

Кормили сегодня за столом от души, Федька постарался угодить своему бывшему хозяину. Мы с Хворостининым еле выползли из-за стола.

После обеда разговор не клеился, тянуло в сон. И мой "отец", обняв меня на прощание уехал, пообещав обязательно быть через два месяца.

Я после его отъезда попытался уснуть, но сон, куда-то пропал. Мыслей была полна голова. Это что же мне как на конкурс работу писать предложено, военно-полевая хирургия и санитария в условиях средневековья.

А, что, вполне можно попробовать постараться написать такое наставление, о санитарии, в войсках, об обязательном кипячении воды, фляжки, котелки, а то каждый делает, то во что горазд, идеи сортировки раненых, и многое другое. Я даже сел начал набрасывать план такого наставления.

Но мои размышления прервали, ко мне пытался добраться наш стеклодув.

Когда я спустился к нему, он с гордостью показал мне первый в этом мире граненый стакан с четырнадцатью гранями. Когда я спросил его, как он его сделал, он показал мне разборное устройство из деревянных плашек, в которое и был выдут этот стакан. Я дрожащими руками взял стакан в руки, еще одна вещь моего времени перекочевала ко мне. А теперь дело за самоваром, если конечно его никто еще не придумал. Но если даже и придумал, то у меня, его все равно нет. И я сразу, не откладывая дело на потом, отправился к Кузьме, чтобы нарисовать ему будущее его творение.

Кузьма же в это время сидел нал чертежами моего микроскопа и задумчиво вертел в руках пластины бронзы. Мы на некоторое время переключились на проблемы микроскопа, но потом, я сказал, что все равно стекол для микроскопа у нас пока нет и давай-ка Кузьма подумаем над самоваром, и над подстаканником из серебра, такую вещь царю на стол не стыдно будет поставить.

В который раз я думал, как, хорошо, что я умею рисовать, рисунок стакана с подстаканником и для хорошего ювелира все ясно. А вот с самоваром было потрудней. Кроме рисунков я ничего не мог представить, а вот как делается труба, как к ней прикрепляется луженый оловом бак, это была уже не моя стихия. Но Кузьма воодушевленный раскрывшимися перед ним новыми перспективами был очень доволен.

Оставив Кузьму предаваться своим мечтам, я ушел наверх.

Настроение, почему-то было отвратным. Я сел за письменный стол и, не зажигая светильника, сидел, глядя в темное стекло, в котором не было видно ни одного огонька. Было тихо, и только иногда где-то был слышен лай собак.

До этого момента у меня никогда не было ощущения такой пустоты, и беспомощности в том, что я делаю. А впереди были ужасные годы, а мне ведь будет сорок два или сорок три года, когда настанет голод великий, если конечно я еще доживу до этого. Иоанн Васильевич умрет лет через десять, и что будет? Вроде, насколько я помнил историю, должен после него править Федор или сразу Годунов, вот ведь голова дурная, кто мешал историю учить? А сейчас сижу и даже правильной стратегии выработать не могу.

Ну ладно с моей подачи Бомельку могут и раньше поджарить, но мне тогда придется быть самому врачом Иоанна Васильевича. Справлюсь ли я с этой задачей? Потом эта война Ливонская, из-за нее ведь помниться разруха пошла, может ее надо прекращать. А я кто? Воевода, специалист по оружию, – ничего не знаю, ничего не умею.

Нет, но все-таки Бомелиуса надо убирать, иначе я сам могу поджариться на сковородке, если он сможет устроить мне какую-нибудь пакость, то, что он английский шпион-это понятно, но вот, как это до царя донести.

А у меня выхода практически ни на кого нет. Один и есть Хворостинин, так он с чего поверит, что Бомелиус все, что может, передает английской короне.

Заявить прямо на глазах у царя, что Бомелиус шпион, так можно и самому в пыточную попасть.

А если состряпать самому письмо на английском языке, адресованное ну положим какому-нибудь лорду, да подкинуть в нужное время и в нужном месте. Уж меня то точно в этом не заподозрят, где мне английский язык знать. А то, что будет он не очень правильный, на это никто не обратит внимания, если у Бомелиуса найдут еще компромат.

Воодушевленный пришедшей мне в голову идеей я улегся спать. Уже засыпая, подумал:

– Стал такой же сволочью, как и все, – и тут же оправдывая себя пробормотал:

– Какое время, такие и люди.

Я сидел и в десятый раз выводил староанглийскими буквами и оборотами:

"Достопочтимый Бомелиус. Известная вам особа, довольна вашими действиями и находит их верными в создавшихся обстоятельствах. Вы избрали правильную тактику постепенного умертвления вашего главного пациента. Будьте осторожны и берегите себя. Все деньги как мы условились, хранятся у известного вам лица.

Я сочинял письмо и думал, разве сможешь догадаться, что пригодиться тебе в жизни. Когда на третьем курсе мединститута я встретил студентку иньяза, повернутую на древней поэзии Англии и между обжиманиями в подъезде, сидел с ней в библиотеке, где она восторгалась благозвучными переливами английской речи, хотя я подозревал, что как это правильно произносится, не знает ни один самый лучший лингвист. Но зато сейчас знание немногих давних оборотов речи помогало придать моей записке хоть тень правдоподобности. Оставалось только каким либо образом найти немного бумаги английского производства притом так, чтобы никому и в голову не пришло, что мне нужна именно такая бумага.

В кабаке, сидел пьяный немецкий рейтар, еще недавно он поливал всех ломаным русским матом, а сейчас неожиданно встал и вышел вон. Когда половой заметил, что рейтар оставил кожаную сумку он рванул на улицу, чтобы вернуть немца. Но на улице уже никого не было видно. Когда половой вернулся, целовальник уже разглядывал содержимое сумки, где валялось несколько серебряных чешуек и пара запечатанных писем. Он благоразумно не открывал письма, что бы завтра отдать их своему знакомому дьяку, который за такие вещи ему довольно неплохо платил.

Элизиус Бомелий сидел в своем кабинете в довольно неплохом расположении духа. Все шло своим чередом, уже почти двадцать лет он в Московии, "лечит" московского царя и его семью, в родной Вестфалии про него все уже давно забыли, а в Англии ему даже не разрешили работать из-за отсутствия лицензии. Ну, ничего, когда он приедет на остров, все увидят, как можно хорошо заработать в Московии. Неожиданно в дверь постучали, и в кабинет забежал встревоженный дьяк, которого Бомелиус подкармливал уже много лет.

– Слушай дохтур, какую-то записку то ли письмо к тебе нашли. Много в нем на тебя указывает, как отравителя царского, да еще и говорят, что с Баторием ты переписку вел. Бежать тебе надо немедля, В жизнь бы не пошел тебя предупреждать вражину, дак ведь на дыбе и меня за собой потянешь. Иоанн Васильевич еще не знает, так, что время у тебя сегодня есть, давай собирайся.

Бомелиуса, как когда-то я и читал, поймали в Пскове. Его привезли и долго пытали, а потом к великой народной радости проткнули вертелом и поджарили на гигантской сковороде. Я не злорадствовал по этому поводу, а сидел и рассуждал, интересно было ли что-то в моих действиях, что сыграло такую роль в судьбе этого отравителя. А если бы я не написал этого письма, может, ничего бы не случилось, и он продолжал травить царя и всю его семью своими препаратами и травами.

Теперь я сидел и ждал, решит ли царь взять для себя молодого лекаря, не закончившего ни одного учебного заведения, и воспитанного бабкой знахаркой к себе в личные врачи. Я понимал, что сейчас там идет разговор с его ближайшими советниками, и не думаю, что большинство склоняется в мою пользу, если бы это все случилось через год или два, наверно все-таки моих сторонников было бы гораздо больше.

Похоже, что дебаты длились долго, потому, что вызвали меня во дворец только через неделю, после всех этих событий.

Снова я стоял перед троном и собирался выслушать, что мне скажет царь.

– Щепотнев, много я услышал за эти дни слов и хороших и плохих, но больше все же было хороших, Решил я будешь ты у меня врачом личным, а второго мне с Англии пришлют. Так, что вдвоем будете меня лечить.

Я собрался с силами и с дрожью в ногах заявил:

– Благодарю тебя великий государь за честь великую, только казни меня сейчас, не буду я с аглицкими врачами работать, один аглицкий отравитель уже поджареный закопан, не хочу со вторым таким же знаться, схизму его слушать.

Царь посмотрел на Хворостинина, стоявшего неподалеку, и, улыбаясь покачал головой.

– Мне тут уже кое-кто сказал, как ты на такой приказ ответишь. Хвалю, что не побоялся сказать, что думаешь. Быть посему. С сегодняшнего дня ты Щепотнев Сергий Аникитович личный мой врач! Но посмотрим, как дела пойдут, а то и других лекарей вызвать недолго. За такие деньги приедет их сюда не один десяток.

Мы сидели с царем в его личном покое, кроме охраны никого больше не было.

– Ну рассказывай Сергий, как ты лечить меня собираешься и от чего, – пристально глядя мне в глаза сказал царь.

– Государь, я ведь не святой Лука, простой я человек и божественным даром не обладаю, все мое умение, это руки чтобы осмотр вести и голова, чтобы смотреть и думать. Так, что если хочешь, чтобы я лечение, какое назначил, мне сначала с тобой нужно будет долго говорить, где, что беспокоит, как спишь, как простите по отхожему ходишь. Потом надо будет все тело руками просмотреть, ухом послушать. Вот когда я все это я сделаю, тогда и про лечение можно будет поговорить.

И еще я хотел сказать государь. Ты властен над страной нашей, над моим животом также, Я бы хотел, чтобы ты меня в отношение здоровья своего, слушал, как я тебе во всем остальном подчиняюсь и выполняю все приказания. Я вот знаю например, что ты постами непосильными себя изнуряешь- это дело великое угодное господу. Но ведь ты великий государь, которому сам Господь власть вручил над Третьим Римом. Старец в пещере в посту себя изнуряющий, только за себя ответственен, А ты великий государь перед Самим Господом отвечаешь за царство тебе данное. И тебе государь всенепременно надо посты соблюдать, но без изнурения тела своего, чтобы ты державой править достойно мог. От уставившихся на меня пронзительных глаз царя мне стало не по себе.

– Так ты Щепотнев считаешь, что, изнуряя тело, я ущерб державе наношу.

– Да государь, когда ты решения свои принимаешь, голова ясная должна быть. Ежели государь здоров телесно и духовно то царство его процветать будет.

Иоанн Васильевич хмыкнул:

– Складно говоришь лекарь.

Давай тогда приступай к делу своему.

В течение двух часов я тщательно осматривал у царя, тот во время осмотра не молчал, и периодически спрашивал, что я такое делаю. И почему раньше никто из врачевателей такого не делал.

Я же продолжал осмотр и постепенно приходил к выводу, что на данный момент каких либо особых заболеваний внутренних органов у царя нет.

Единственное была немного увеличена и болезненна печень, на что я сразу обратил его внимание, и был выраженный остеохондроз грудного и шейного отдела позвоночника. Кожа тела была чистая, только на шее и пояснице был не очень выраженный дерматит, как будто здесь его мазали какой-то то мазью, что Иоанн Васильевич и подтвердил, сказав, что Бомелий мазал его мазью, что бы снять боли. Все жалобы, которые сам царь предъявлял, конечно, могли входить в симптомокомплекс отравления ртутью, но с таким же успехом это могли быть и проявления совершенно других болезней.

Для меня сейчас стояла задача полностью изолировать пациента от дальнейшего контакта с ртутью, я не надеялся, конечно что удастся вывести всю ртуть из организма, но все-таки в в течение последущей жизни ее количество в организме все таки будет уменьшаться. У меня нет пока ни унитиола, чтобы выводить из организма тяжелые металлы, нет и сероводородных ванн. Хотя надо будет продумать возможность их получения.

Так. что передо мной стояла задача: объяснить царю необходимость правильного питания, правильного чередования сна и бодрствования, соблюдение постов, без голодовки, Потом я планировал ему еще давать успокаивающие сборы, на ночь, и кроме того из пары его телохранителей выучить массажистов, показав своим личным примером, как нужно проводить массаж спины и шеи. К сожалению, у меня еще не было мазей, обезболивающего плана, но я уже в ходе осмотра царя спросил его кусали ли его пчелы, и узнав, что ничем особым эти укусы не заканчивались, решил, что можно будет заняться и апикотерапией. Про змеиный яд я конечно помнил, но мне было даже страшно подумать, что со мной сделают, если узнают, что я мажу царя мазью со змеиным ядом.

Во время беседы Иоанн Васильевич все пытался завести разговор про астрологию, но я старался представить себя совершенно несведущим в этом деле, что впрочем, так и было по настоящему. И я понял, что вскоре вакантное место астролога при царе будет кем-то занято.

У царя во время беседы заломило руку, и тут я решился и, массируя ее начал свой самый освоенный бабкин заговор. Царь оказался очень внушаемым пациентом и когда я закончил заговор, он, глядя на меня блестящими глазами, сказал:

– А ведь нисколько не болит рука, совсем прошла. А Бомелька бы сейчас за мазью вонючей побежал.

На сегодняшний день в моем присутствии царь больше не нуждался и, приказав, к которому часу мне быть у него завтра, отпустил меня.

Приехал я к себе весь вымотанный, делать ничего не хотелось. Но без меня никто обойтись не мог. Первым прибежал Кузьма и показал мне первый подстаканник, сделанный в этом мире, На первый экземпляр серебра мы не пожалели. Еще бы, стаканом с подстаканником будет пользоваться Иоанн Васильевич, который будет из него пить успокаивающий сбор. Мне казалось, что после этого заказы польются рекой.

Первый самовар у Кузьмы был также готов, он был шестиугольный, потому что Кузьма спаял его из шести небольших медных листов, Труба была железная стояла также на медной красивой подставке. А вот краник было сделан по простому, и я тут же изобразил Кузьме варианты ручек для краника и для самого самовара. Тот схватил чертежи и удалился творить дальше.

Затем ко мне заявился ключник и сообщил, что с лавкой все в порядке, и что хотя стекла ему еще мало, но можно уже, что похуже начать продавать, а то потом этот товар уже никто брать не будет.

Когда все-таки все нуждавшиеся в моих советах меня покинули, я смог, наконец, подумать о дальнейших моих действиях. Учитывая, что теперь на мне очень много дел, я не смогу уделять внимания вотчине и усадьбе. И мне необходимо создать костяк из моих людей, которые и в мое отсутствие н смогут проводить мою линию в развитие производств.

Я сидел и записывал: Федор- общее руководство домашним хозяйством и финансами. Сашка Дельторов- строительство второй стекловаренной печи и воспитание стеклодувов

Антон- общее руководство мастерской по выгонке эфира, строительство небольшой больнички на несколько коек с перевязочным кабинетом и операционной и подсобными помещениями и командование девушками, работающими там.

Как я не старался уйти от этого, но на мне лежало еще два дела – это учеба лекарей, которой еще не было видно конца и нескольких художников, где уже был просвет и еще неожиданный выход в виде небольшой мастерской по производству масляных красок.

Единственно чему я еще практически не уделял внимания это своей охране. Оружные холопы жили своей жизнью, занимались охраной усадьбы, моим сопровождением в поездках, а в остальное время иногда тренировались в воинском мастерстве.

Командовал ими старый десятник Осип, которого я хотел заменить с самого начала, но все не доходили руки, да и собственно не знал на кого.

В последней беседе с Хворостининым я пожаловался ему, что нет у меня опытного человека для охраны и других необходимых дел. Дмитрий Иванович неожиданно серьезно отнесся к этой проблеме и чуть не обозвал меня дураком, собственно и обозвал, сказав, что дуракам везет и я до сих пор жив. И вот несколько дней назад вместе с ним ко мне приехал угрюмый пожилой мужчина, когда он слез с коня то было видно, что ходит он с большим трудом, левая нога у него почти не сгибалась. Мы прошли ко мне в кабинет, где имели длинную беседу, в результате которой бывший сотник боярский сын Борис Кошкаров занял должность начальника моей охраны. Как я понял, Кошкаров был чем-то обязан Хворостинину и поэтому с удовольствием взялся за работу по моей охране… Человек он был очень опытный, и я так понял, что не только в охране, но в других делах. По крайней мере, после того, как он появился, моих воев, шатающихся без дела, видно не было. А на конюшне, уже пару раз кого-то выпороли розгами.

На следующий день я вновь был у царя, тот был чем-то озабочен и ходил быстрыми шагами по палате мимо меня. Неожиданно он остановился и крикнул стрельцам:

– Все вон, и чтобы у дверей никого не было!

У меня сердце упало в пятки, я знал, чем кончаются царские тайны.

Иоанн Васильевич при взгляде на меня усмехнулся, все, поняв по выражению моего лица.

– Щепотнев, тайн государственных я пока тебе говорить не собираюсь, а вот совет ты человеческий можешь дать, нет пока у тебя ни друзей особых здесь, ни завистников, все, что имеешь, от меня получил, нет тебе во лжи никакой выгоды.

Пришла мне в голову мысль одна, надо мне трон покинуть и обычным человеком жить, а трон передать и венчать на царство человека одного. Тяжела моя доля, много на мне крови, не отмолить мне никогда ее, как бы не старался. Буду все дни в молитве праведной проводить в монастыре.

В моей голове сразу вспомнились сухие строчки учебника: в 1575 году отрекся от трона и передал его Симеону Бекбулатовичу, с неясными до сих пор целями.

Я старался сохранить хладнокровие и говорить спокойно и убедительно:

– Великий государь, прости мои мысли, но мнится мне, не привел ты не одной причины, почему ты трон свой должен отдать и титул свой помазанника божьего нарушить. Что же до крови, то ежели, можешь, назови мне хоть одного властителя, что без нее обошелся. Но не можно Царю, помазаннику божьему свою державу его предками собранную и ему врученную, кинуть как седло старое. На коленях тебя прошу, выбрось ты такие мысли с головы, пропадем ведь мы все без тебя горемыки.

Со всех сторон на Москву нападение идет; поляки, литвины, щведы, татарва крымская, Кто, как не ты возглавить можешь войско наше. Не нужен нам никакой новый царь, кроме тебя. А ежели у тебя иные мысли есть, которые мне нельзя довести, то подумай с советчиками обсуди добрыми, может все это можно будет сделать, и трон за собой оставив. Вот такой мой совет тебе Великий государь, прости ежели, что дерзостно сказал, но очень опечален решением твоим.

Царь до этого времени стоявший около меня подошел к креслу и, усевшись в него глубоко вздохнул и задумался. Я молча стоял и ждал итогов его размышления, и думал, если казнь то пусть повезет и просто голову отрубят.

– Сергий, неожиданно сказал царь, – опять у меня руку щемит, прочитай заговор вчерашний.

Я прочитал заговор, с тем же успехом.

Иоанн Васильевич долго смотрел на меня:

– На сегодня свободен лекарь, а о словах твоих я подумаю, не ты первый их мне говоришь.

Вот на дворе уже конец сентября, шел третий год пребывания моего сознания в этом мире. Я не знаю, может это был мой родной мир, может параллельный, но мне от этих размышлений, в общем, то тоже было параллельно, потому, как на теперешнюю мою жизнь это не оказывало никакого влияния.

Вчера приезжал Хворостинин и сообщил, что едем свататься. Моя будущая жена Ирина Владимировна Лопухина пятнадцати лет проживала в царском дворце под присмотром мамок. Ее отец боярин Владимир Яковлевич Лопухин геройски погиб в 1571 году, в Москве при вторжении Девлет Гирея, за что и был записан лично Иоанном Васильевичем в свой поминальник. Вотчина ее отца рядом с Торопцом была пока в казне. Но зато родственников у нее, насколько я понял, было выше крыши. И теперь, похоже, все от них уплывало вместе с Ириной Владимировной. Хворостинин вытащил список, все, что давал царь за Лопухиной, скажем так, своего, он не отдавал, но все чем владел ее отец, полностью отходило мне. Дмитрий Иванович сочувственно смотрел на меня:

– Не знаю, что и сказать, с одной стороны вотчины у тебя богатейшие, а с другой забот, выше головы. Я на это только развел руками, что получилось, то получилось.

Вечерело, подъехал разряженный Хворостинин, я, одетый, так, что еле волочил ноги сел рядом с ним. Сзади ехало двадцать оружных холопов, также разряженных в пух и прах. Ехали мы в Кремль, где и должна была пройти вся это тягомотина. Подъехал весь наш поезд не с парадной стороны, а к условленному входу, где нас уже на крыльце встречал самый близкий родственник невесты Никита Васильевич Лопухин. Дмитрий Иванович поднялся на крыльцо первым, они обнялись с Лопухиным, потом уже подошел я и тоже удостоился объятьев. Затем нас завели в палату и усадили на лавку, все местные уселись напротив нас на скамье. На столе стояло угощение пироги, было разлито вино, и Дмитрий Иванович встал и сказал:

– Ну, что же Никита Васильевич время пришло говорить, зачем съехались.

Никита Васильевич в свою очередь встав, поглядел на попа и сказал:

– отец Иоанн, Достойно говорить.

После краткой молитвы и благословения началась рутина, писались договорные грамоты чего и сколько за невестой приданого. Я точно знал, что все это уже было обсуждено неоднократно, и одобрено Иоанном Васильевичем, поэтому слушал невнимательно и все хотел высмотреть мою будущую половину, но ее так мне, и не удалось увидеть. И хотя Хворостинин говорил – красавица, откуда я знал, кого он красавицей сочтет.

Обменявшись записями, мы выпили по чаше вина, в тещины покои, слава богу, идти было не надо, была моя будущая женушка полная сирота, только с кучей родственников. Так, как смотрельщица уже была, то сразу сговорили и день свадьбы, договорились на третий день обменяться записями, кого и сколько будет с каждой стороны.

Я бы конечно предпочел свадьбу по краткому чину, но не вышло, и я уже с ужасом изучал, все, что нам предстоит пережить с невестой. С небольшой связкой подарков мы расстались с будущими родственниками

Я ехал домой с одной мыслью:

– Господи! Скорее бы все это началось и закончилось.

Когда я приехал домой уже почти за полночь, около моего кабинета сидел мой новый начальник безопасности.

Он терпеливо ждал, когда я разденусь и, смогу хоть вздохнуть нормально. Я пригласил его в кабинет и налил из самовара пару стаканов горячего грушевого отвара на меду.

Кошкаров сел напротив меня и вытащил несколько маленьких бумажек с именами.

И, выдавая их мне по одной, перечислял: этот подслух царский, этот тоже подслух царский., это подслух еще не выяснили, на кого работает, этот на лекарей московских, этот на купца Пузовикова, который стеклом торгует.

– Вот пока пятерых нашли, что Сергий Аникитович делать прикажешь?

– А чего тут поделаешь. Послухов царских пальцем не трогать, только на работы их перевести такие, чтобы целый день были заняты, и некогда было им ходить и слухи собирать.

Этого, который еще не выяснили, взять тихо и допросить, кому что передает, и пусть передает, что мы ему напишем, а то, сам знает, что будет, семья у него не маленькая, не спрячется… Этих двоих, что на лекарей московских, да на купца работают, надо будет тоже по тихому взять и, чтобы они передавали только то, что мы им скажем. Но глядеть за ними в оба, могут, если что и в бега податься.

Только ты уж Борис хоть и опытный в этом деле, посоветую тебе, бери их по одному, и незаметно, чтобы никто ничего не понял. А то этих изведем, новые будут появляться, а так, пусть себе купец печь строит, да стекло варит, с нашими советами и наварит себе на голову.

– Кошкаров открыв рот, смотрел на меня:

– Однако ловко ты рассудил, Сергий Аникитович. Я то хотел их грешным делом, кроме, царевых, мешок на голову да в воду, как еще с такими людьми можно поступить. А так, то оно лучше будет, и греха на душу не возьмем, и в дураках, кое-кого оставим.

Мы слегка посмеялись над будущими дураками, и удовлетворенный Кошкаров ушел, дав мне, наконец, возможность грохнуться в кровать.

С утра я был у Иоанна Васильевича. Не знаю, мои ли слова так на него повлияли, или, что другое, но Симеона Бекбулатовича на троне царском пока не было.

На фоне моих успокаивающих настоек, царь стал не так раздражителен, и более внимателен к собеседникам. Два его телохранителя, каждый раз, когда я проводил массаж спины и шеи царя внимательно следили за каждым моим движением и потом тут же при нас начинала тренироваться друг на друге под хриплые смешки Иоанна Васильевича.

Закончив массаж, я аккуратно втирал ему в кожу самую любимую настойку моей бабушки корневища сабельника на спирту. Конечно, вначале пришлось испробовать эту настойку на куче народу, результаты царя удовлетворили, и он стал пользовать ее как внутрь, так и снаружи.

Царь к моему удивлению сегодня первым делом поинтересовался результатами моего сватовства, чего я от него абсолютно не ожидал. Я поблагодарил его заботу, пригласить на свадьбу не решился, думая, что если бы он хотел этого, то нашел способ намекнуть, и в свою очередь предложил, наконец, полечить его пчелиным ядом. Мы с ним на эту тему уже говорили неоднократно, А так, как дальнейшее промедление, грозило тем, что бортники просто не найдут пчел для данной процедуры, то решил начать ее сегодня. Сам царь сказал, что пчелы кусали его не раз, и никаких последствий от этого не было:

– Чесу было много, – сказал Иоанн Васильевич.

И вот я из стеклянной пробирки достаю одну пчелу и сажаю себе на предплечье, миг и у меня в коже торчит тонкое жало, заканчивающееся крохотным мешочком с ядом. Царь смотрит на эту процедуру скривившись, видимо мысленно готовится, к укусу. И вот я беру следующую пчелу и сажаю ее на царственную поясницу, Иоанн Васильевич даже не вздрогнул.

И так еще четыре штуки, через минуту жала я все удалил

Иоанн Васильевич встал с кровати и поморщился:

– Много чего со мной лекари творили, но до пчел еще никто не додумался, так, что говоришь пять раз надо так?

– Наверно надо бы и больше государь. Просто пчел наверно мы потом уже не найдем. Так, что пять раз, сделаем, а на следующий год, ежели Господь бог даст, повторим еще раз.

Регулярный массаж спины, а в особенности шеи, резко улучшил состояние царя, а особенно настроение, если, когда я в первый раз начал делать ему массаж, едва прикасался руками к остистым отросткам позвонков, как, начинались ругань и стоны, то сейчас, он явно испытывал удовольствие от этой процедуры. Еще бы, любой страдающий выраженным шейным остеохондрозом знает, как не мил окружающий мир, когда в шее забит кол, и хочется кого-нибудь четвертовать. А если этот "кол" забит у царя всея Руси, то эти желания могут вмиг обратиться в реальность. Поэтому ко мне последние два месяца окружающие стали относиться очень даже уважительно, потому, как приступы ярости у царя значительно уменьшились.

В октябре ударили ранние морозы и выпал снег, Москва стала белая, хотя к вечеру все улицы уже почернели от конского навоза и следов телег и первых саней.

Моя дворня лихорадочно готовилась к великому делу – моей свадьбе. Все от сторожа до отца Варфоломея ходили озабоченные. Все должно было быть, как в лучших боярских домах, гостей ожидалось, не меряно около двух сотен. И денег на это также должно было уйти, не меряно. Хорошо, хоть, что оброк уже был собран, стекло мое продавалось. А за самоварами для продажи сбитня вообще выстроилась огромная очередь заказчиков. Мой мастер стекловар уже целиком передоверил варку обычного стекла своим помощникам, а сам колдовал над моими заказами, будущим оптическим стеклом и хрусталем, про который я помнил только то, что туда добавляются какие-то окислы свинца. Да и как личному врачу самого царя выплачивались мне неплохие деньги.

Так, что никто не понял бы меня, если моя свадьбы была бы излишне скромной. Но с другой стороны невеста была сиротою и весь свадебный обряд, в том числе и венчание, проходил у меня.

Я, как ничего не понимающий в этом деле был отстранен от участия в приготовлениях. Все решали с моей стороны Борис Кошкаров и Хворостинин. Назначались дружки тысяцкие. Со стороны же невесты было столько принимающих участие в подготовке, что запомнить всех было просто невозможно.

Первый день свадьбы слился в одно непрекращающееся действо с переодеваниями, поклонами, поездкой за невестой, по-прежнему скрытую от меня платком и меховой одеждой. Потом венчание в нашей церкви, осыпание хмелем и прочие процедуры.

В себя я пришел лишь на постели где меня, как полагается, раздели, и сидел я в одной нагольной шубе, пока мою, уже, жену раздевали за занавеской хихикающие боярыни.

Потом нас оставили, но я знал, что за дверями неусыпно сидят и ловят каждый звук двое постельничих.

Я встал и заглянул за занавеску, оттуда на меня в ответ уставились два блестящих девичьх глаза. Хорошенькая девчонка в распахнутой шубке, одетую на сорочку, испуганно глядела на меня. Мне сразу полегчало, не обманул Хворостинин. Я взял ее за руку, и она послушно пошла со мной к постели, и также послушно, не говоря ни слова, сняла шубу и легла со мной.

Я погладил ее по голове и обнял, она лежала напряженная, как струна. Я начал гладить ее по спине, ягодицам, целовать в грудь, она немного расслабилась, и я продолжал ее целовать и вдруг услышал сердитый шепот:

– Ты чего ждешь, уд у тебя давно стоит, делай дело, я же боюсь, вся от страху сомлела.

Ну что же пришлось, как сказала моя жена делать дело, которое заняло совсем немного времени.

Потом пришлось мне, накинув шубу выходить и сообщить, что все в порядке.

После мне следовало сполоснуться и, накинув халат и шубу сидеть на постели, пока мою жену обмывают подружки, да замачивают ее сорочки в тазах.

И после этого опять все слилось в в поедание холодцов, фруктов, а потом уже все сидели ели и пили сколько влезет.

С утра нас ждала баня, а потом все повторилось только немного в меньшем масштабе, ну а на третий день гости начали потихоньку разъезжаться.

И я с молодой женой, наконец, мог заняться с ней в полной мере тем, чем должны заниматься все молодожены.

Начались короткие зимние дни. Все как-то резко замедлилось. Даже больных в нашей больничке стало совсем мало. Мои ученики, которые занимались у меня уже с середины лета, кое-что начали соображать в анатомии. И могли связно отвечать на мои каверзные вопросы, я надеялся, что к весне у меня будет первый выпуск лекарей, которые смогут уже работать в этом качестве под моим надзором, и сами уже учить кое-чему новых учеников. У меня появилось среди них пара талантливых пареньков, которые не только слушали меня, но и активно интересовались тем, что я рассказываю, и задавали кучу вопросов. На многие вопросы я старался не отвечать, а отсылал любопытных к отцу Варфоломею и, как правило, больше эти вопросы не всплывали.

Наша стекловаренная печь потихоньку разваливалась, впрочем, этого стоило ожидать. Поэтому стекловаренное производство пока остановилось. Но зато у меня в вотчине уже стояла наполовину готовая новая печь, строившаяся с учетом всех ошибок допущенных при строительстве первой. Сашка Дельторов уже определился с особенностями местного сырья и был полон надежд, что в новой печи он сделает стекло, не хуже чем когда-то в Мурано, я ему по секрету сообщил, что слышал, что если добавлять прокаленный свинец в шихту, то можно получить очень красивое стекло, он принял это к сведению, но большого энтузиазма не проявил. Зато Кузьма со своими подмастерьями был весь в работе, они уже паяли самовары как, на конвейере. Когда я подсказал ему такую мысль, он был очень не доволен, и говорил, что это будут за мастера, которые могут одну деталь хорошо сделать. Но потом, получив разъяснения, что если куда мастера потом и уйдут, то долго не смогут освоить это дело целиком, остался, удовлетворен, таким ответом.

Он уже сделал мне микроскоп из бронзы по моим чертежам. И тот стоял у меня на столе, создавая антураж двадцатого века, вот только оптики в нем пока не было. Но все-таки я надеялся, что в следующем году у меня появится оптическое стекло. Другое дело, что придется сделать не одну сотню линз, чтобы подобрать нужные соотношения, потому, как ни хрена я не помню по оптике даже из их курса физики средней школы. Лабораторной посуды было по моим заказам наделано очень много, причем она проходила самую строгую проверку, из ста реторт при нагревании взрывалось больше половины, но мои стеклодувы были полны энтузиазма и заверяли, что в скором времени взрываться буду только штук тридцать из ста, были даже сделаны стеклянные ректификационные колонны. Вот только без термометров смысла в них пока не было совсем. Но я не терял надежды, что термометры все-таки нам будут под силу, хотя бы спиртовые.

Мой силикон, увы, не оправдал надежд, после нескольких дней его упругость исчезала, и все, что из него, было, сделано становилось твердым, как камень.

Я по этому поводу особо не расстраивался. В следующем год цветущие одуванчики меня уже ждали. А слуховая трубка была выточена из липы, Каждый раз, выслушивая легкие этой трубкой у молодых женщин, я вспоминал моего престарелого профессора, который всех женщин моложе тридцати лет предпочитал выслушивать просто ухом, и получал самое полное представление состоянии легких и всего остального, к чему было приставлено его ухо. Вот только, к сожалению, у меня это были не всегда молодые женщины.

Запасов сухих трав и настоек я набрал наверно больше всех в Москве. В том числе таволги и побегов малины. Природные салицилаты были гораздо безопасней, синтезированной через триста лет ацетилсалициловой кислоты. И в моей лавке, теперь всегда хватало покупателей, которые брали настойки для сна, от поноса или наоборот запора, и лихорадки. Мои отношения с церковью, определялись теперь тем, что иерархи тоже живые люди и нуждаются в наставлениях и советах. И если ранее им претила моя молодость, то теперь к личному врачу самого царя было совсем незазорно приехать даже митрополиту или епископу.

Моя Ирина, несмотря на юный возраст, быстро попыталась взять все хозяйство в свои руки и даже отставить моего ключника с его поста.

Но тут у нее ничего не вышло. Если она думала, что ночная кукушка, перекукует всех остальных, то со мной этот номер не прошел. Тем более, что я давно знал это свойство женского восприятия мира.

Так, что когда обиженный Федька пришел ко мне и, вертя в руках связку ключей килограмма в два намекнул, что вот теперь у нас есть хозяйка Ирина Владимировна, которая все знает лучше, то может ключи передать бы ей во владение, то ему было сказано чтобы продолжал заниматься своими делами, а с Ириной Владимировной была проведена беседа, в которой ей были уточнены границы ее полномочий. После некоторых споров, которые, как обычно закончились в кровати, она с этим согласилась. Хотя из чисто ее женского упрямства этот разговор всплывал иногда снова, когда мы ложились в постель. И закончились эти наезды только тогда, когда я пообещал ее вернуть обратно туда, откуда взял. А ведь моей жене было всего шестнадцать лет. Вот ведь, как хорошо воспитывали девушек в шестнадцатом веке во времена домостроя.

Воспользовавшись зимним затишьем, я начал составлять наставление по оказанию помощи раненым на боле боя. Пришлось над этим наставлением думать и думать. Все-таки это был шестнадцатый век, и боевые действия велись совсем не так, как через четыреста лет. Поэтому наставления я писал для помощи в основном только раненым легкой и средней тяжести. Тяжелораненым, если это конечно был не князь, высокородный боярин, оказывать помощь на поле боя не предполагалось. Я конечно добросовестно вспоминал, все чему меня когда-то учили на военно-полевой хирургии и понимал, что почти все что там пишется в нынешних условиях не выполнимо. И мои мысли пошли по пути создания отдельного подразделения, именно для оказания помощи, тем раненым, которых после боя смогут привезти их товарищи, ли которые сами смогут туда добраться на своих ногах. А в этом подразделении, где будет работать несколько лекарей, уже можно будет организовывать, что-то вроде сортировочной площадки, и потом кому шить раны, кому оказывать другую помощь накладывать гипс или просто лубки. И готовить к отправке в тыл, если такой будет существовать.

Но так, как, в этих войнах большая часть потерь падала на различные инфекционные заболевания, то в наставлении я постарался тщательно прописать именно действия направленные на предупреждение подобных заболеваний. Дизентерия, сыпной тиф, брюшной тиф все это косило людей не хуже пулемета. Уже не говоря про холеру и оспу и прочие прелести этой жизни. Я иногда задумывался, глядя на строчки своего труда, как часто в свое время слышал нападки на медиков, медицину вообще, и поражался какая у человечества короткая память, ведь благодаря медицине инфекционные заболевания, по-крайней мере перестали быть бичом божьим.

Но для этого нужно было каким-то образом преобразовать всю систему питания сложившуюся в настоящее время, когда, каждое подразделение питалось отдельно, и готовило для себя то, что несло с собой. Про водоснабжение вообще ничего не говорилось, пили воду, где можно было ее взять.

И тут я вспомнил про походные кухни, конечно, я не собирался такими кухнями оснащать всю армию, но иметь эти кухни, а с ними возможность иметь горячую воду и пропаривать вшивую одежду это была возможность, который нельзя было пренебречь. Осталось всего ничего, вспомнить устройство такой кухни.

Исчиркав пару листов драгоценной бумаги, я пошел к Кузьме, что бы он на основании моих рисунков сделал макет такой кухни на два бака, чтобы одном можно было просто греть воду, а в другом варить пищу.

Я планировал, по окончанию моего труда и макетов, все это показать царю, потому, что в отличие от многих других, теперь для меня это было гораздо проще.

Вообще то планов на весну у меня было громадье.

Самое главное у меня, наконец, все мои мастерские перейдут в вотчины. Где уже практически подготовлена для этого база. Там же у меня планировались нормальные посадки лекарственных трав, а не тот жалкий огородик два на два аршина, который был у меня в московской усадьбе.

А недавний случай дал мне возможность на пару веков раньше ввести в культуру в России еще одно растение. Проезжая по торгу в поисках лучшего льняного масла, я обратил внимания на синего от холода горбоносого торговца, у которого также стояли на прилавке горшочки с маслом. Понюхав один из них, я почувствовал знакомый запах.

– Да это же касторка! Вот это удача.

Кое как, пообщавшись с персом, не знаю, каким образом добравшегося до Москвы, я купил у него это масло, и, кроме того, он нашел для меня несколько семян клещевины. По его виду я понял, что он уверен, что клещевина у нас не вызреет. Я кстати тоже не был уверен, но попытка не пытка и если удача улыбнется то, у меня будет, отличное слабительное и плюс основа для некоторых мазей.

И самое главное для начала работ в вотчине у меня уже были подготовленные люди, которые уже без моей помощи могли продолжать работу. Я уже давно понял, что все сразу у меня не получиться по любому. Но если у меня будут молодые толковые помощники, которые будут знать, что-то, про что я им объясняю, действительно существует, то они это сделают. С самого начала, я в основном думал, об использовании моих новшеств в медицине, но получалось так, что очень много того, получалось в итоге шло не только в медицину.

А впереди у меня было еще мыловарение, ну куда же медик, без чистых рук, так, что я уже пытался вспомнить, что нужно для изготовления мыла, хотя бы самого элементарного.

Теперь у меня было два собеседника, с которыми я мог обсуждать свои планы по введению лекарей в войска это все тот же Хворостинин и почти мой тесть Никита Васильевич Лопухин, он, будучи стрелецким головой, живо интересовался этим вопросом и иногда давал совершенно неожиданные советы в тему. Он кстати очень увлекся идеей кухни на телеге, но сразу спросил:

– А сколько она будет весить, увезет ли ее одна лошадь, не развалиться ли все это сооружение, – хотя признал, что толк от такой кухни может быть, в войсках стрелецких и у рейтар.

– А вот в ополчение, там делать нечего, ничего с ними не получиться, – убежденно выразил он своем мнение. – Там бояре поместные друг другу в бороды вцепятся, а в общее ничего не отдадут.

Я пояснил, что если вся это конструкция будет сделана, как надо, то не развалится, а увезут ее две лошади, и экономия дров будет очень приличная, по сравнению с несколькими кострами, бессмысленно сжигающими топливо. Короче оба воеводы сообщили мне, что я могу делать две таких кухни для них, работу оплатит казна. И весной уже будет возможность испытать в деле мое изобретение.

– А вот для своих дел, – добавил Николай Васильевич, – строй ты Аникитович, все на свои, и потом доказывай государю такие расходы.

Зима по-прежнему шла неторопливо. К царю я регулярно ездил в определенные дни внимательно его смотрел. Но пока, все было неплохо. После прекращения приема препаратов, назначенных ему Бомелиусом, его состояние заметно улучшилось, как, я уже говорил, он стал значительно спокойнее и его вспышки необузданной ярости практически прекратились.

Теперь он часто собирал воевод и деятельно обсуждал военные планы на следующий год. Не знаю их сути, но мой отец Дмитрий Иванович в свои редкие беседы со мной был полон энтузиазма.

– Давно, – он говорил, – не видел я, Иоанна Васильевича в такой решимости с Ливонией закончить.

Мне надо было по моим вотчинам и доходам выставлять приличное войско. Поэтому я решил не скупиться и просто нанял боярских детей, вооружил их за свой счет. Иоанн Васильевич мне лично запретил самому возглавить моих холопов и воинов.

– Нечего тебе самому в бой идти. Не так много в моей державе лекарей таких. Вот, когда будет их множество, то и сам можешь удаль свою молодецкую испытать. Ивашка Брянцев мне рассказал, как ты сабелькой машешь.

Я воспользовался случаем и попросил царя подумать о возможности сделать царскую школу лекарей. И что тогда можно будет и через пару тройку лет забыть о приглашении иностранцев.

Которые, как я добавил:

– Кроме, как кровь пускать, да клизмы ставить ничего другого и не делают, и делать не умеют.

Иоанн Васильевич, как я понимаю, уже имел сведения о моих воспитанниках, и даже не передавая этот вопрос на обсуждение в думе, приказал мне готовить обоснования и расчеты по такой лекарской школе.

Когда я ему зачитывал свои мысли о санитарном обеспечении войск, он был немало озадачен. Я, конечно, понимал, что в это время никто не привык считать потери воинов по болезням. Все это принималось, как бы судьбой или карой небесной, и мои начинания по уменьшению этих потерь ему вначале не очень пришлись по душе. Но после моего рассказа о мельчайших чудищах, живущих вокруг и приносящих болезни, так своевременно ему продемонстрированных, кое-что он смог понять, и уже не встречал сразу в штыки мои предложения. Хотя все равно считал, что лучшее средство от мора и болезней это молитва господу, в чем я его охотно поддерживал.

Мои же записки по улучшению медицинского обеспечения царского войска, похоже, пришлись ему по душе.

А когда мы с ним почти два часа говорили о лекарственных травах.

Иоанн Васильевич сказал:

– Быть тебе Сергий Аникитович с весны главой Аптекарского приказа всенепременно, и думным боярином.

– Вот это я попал, – мелькали мысли в моей голове, – не боится государь назначать на такой пост парня восемнадцатилетнего.

Но делать было нечего, раз уж назвался груздем, то лезть в кузов все равно придется. А времена сейчас такие, что с жизнью можно расстаться на любой должности.

Хорошенько подумав, я стал узнавать, а что не так с Аптекарским приказом, если меня назначают его главой. Тут меня и просветили, что бывший глава приказа мирно посидел на колу и уже похоронен. Штатов приказа не существует. А сам боярин свои распоряжении передавал через подъячих других приказов. Аптечных огородов, известных мне по книгам еще в прошлой жизни, практически не было, Кто там был травниками, никто мне сказать не мог. Так, что моей бедной голове, кроме всего прочего нужно было составить оптимальные штаты приказа, но стараться не переусердствовать, чтобы не быть обвиненным в напрасном расходе царевой казны.

Тут мне очень помогло, что дьяки, которые уже составляли очень сплоченную группу формирующегося чиновничества, в своей массе относились ко мне неплохо, благодаря всего лишь одному, уже известному, случаю. Но ходить к ним без финансового подпитки было все равно бесполезно. Мои походы по приказам пользу все-таки принесли, я нашел двух дьяков, согласных перейти в Аптекарский приказ, и работать со мной. Они уже к весне составили все докладные записки, штатное расписание приказа, также были составлены списки всех иностранных врачей и аптекарей, работавшие на это время в Москве. Кроме того были подсчитаны необходимые средства для начала работы аптекарского приказа, расширения аптекарских огородов и увеличение состава травников работающих на них. В эти же расчеты вошла и моя лекарская школа, в этой школе в отличие от своего жалкого класса, я уже планировал, почти настоящую учебу, тем более, что у меня уже было теперь несколько человек, по крайней мере, имеющих понятие о медицине, как науке, которые могли составить в будущем костяк преподавательского состава, если у меня будет получаться все, что я задумал.

В моем же московском хозяйстве, все шло, как и планировалось, Сашка Дельторов упорно шел к получению хрусталя, мое предложение сделать оксид свинца, прокалив металл на поду печи прошло удачно. И он, получив в свое распоряжение спекшиеся куски этого вещества, начал опыты по варке хрусталя, и я надеялся, что может ему, повезет, и еще до того, как наша печь окончательно превратится в кучу кирпичей, мы увидим настоящий хрусталь, и пошлем большой привет Богемии.

Мастерская по производству эфира уже практически была разобрана. Планировалась ее восстановление в моей вотчине в Заречье, уже на другом технологическом уровне.

Шесть из моих учеников художников, оказавшиеся талантливыми ребятами уже писали парсуны на заказ, и я планировал, что их лучшие работы в скором времени показать Иоанну Васильевичу, ведь деньги то на учебу были царевы.

Еще пара человек, вполне могли работать иконописцами, при их старании и усидчивости копировать мастеров у них получалось.

А остальные уже вполне хорошо работали в мастерской по производству масляных красок. И мастера иконописцы уже не раз приходили поглазеть на эти краски, все-таки они были намного ярче тех, которыми они пользовались.

Мой ювелир, не на шутку заинтересовался оптикой и все остававшееся у него время отдавал шлифовке линз из осколков стекла, он пытался даже мастерить станочки с ножным приводом, чтобы их вытачивать и шлифовать. Когда же до него дошло, что было бы намного быстрее отливать линзы, он быстро спелся с со стеклодувом, и что у них там получалось, я даже не представлял, потому, что времени у меня даже зимой не хватало ни на что.

А когда я думал, что начнется весной, то мне уже становилось плохо.

Но вот за всей этой суетой весна пришла по настоящему, и мне действительно стало плохо от навалившихся на меня дел.

Прошел всего год, как я вместе с Хворостининым зашел в свое московское подворье. Но как много всего за это время произошло. Из никому не известного Данилки, я превратился в думного боярина Сергия Аникитовича Щепотнева, известного всей Москве личного врача Иоанна Васильевича и главу Аптекарского приказа. И теперь я должен был стараться соответствовать всем этим званиям.

В Думе меня приняли настороженно, но без высокомерия, и обращались на равных, может, у кого-то из бояр и было желание поставить меня на место, но ссориться с человеком, который почти каждый день проводил с царем наедине по часу и более, наверняка казалось опасным делом. Я быстро перезнакомился с такими же, как я начальниками приказов, и особенно мне хотелось завести приятельские отношения с главой пушечного приказа. Два дьяка Аптекарского приказа развили бурную деятельность, с моей помощью нашли себе помещение и нескольких подьячих, и теперь с удовольствием обрастали канцелярией, а подьячие целыми днями выполняли их и мои поручения по отводу аптекарских огородов, найму работников. Кроме того, по моей инициативе впервые разрабатывались правила, получения разрешения на работу в Москве иностранцам – врачам и аптекарям. Кроме своего диплома они должны были показать удовлетворительное знание русского языка и сдать экзамен по своей профессии у меня в приказе. Делая такие правила, я собственно ничем не рисковал, настолько мал был приток иностранцев в Москву, что вряд ли мне больше чем несколько раз в год придется этим заниматься. Но вот те, кто уже практиковал в Москве, все равно должны были сдать эти экзамены, и я боялся, что по итогам этих экзаменов придется половину всех этих специалистов отправить туда, откуда они появились..

Об этом, я как-то сказал в беседе с царем, но тот только махнул рукой:

– Ты глава приказа, тебе и за дело отвечать, если они самозванцы не знают ничего – всех на плаху.

Снег таял, и на дворе у меня готовился огромный обоз, который должен был перевезти в Заречье гору материалов, инструментов и прочих припасов для устройства мануфактур.

Стекловаренная печь уже была разобрана и в пустом каменном здании я планировал разместить Кузьму, с его людьми и ювелирно-кузнечным производством, для чего там сооружался небольшой кузнечный горн. А перед окончательной разборки этой печи ко мне пришел мой стеклодув и показал бесформенный прозрачный кусок стекла, явно тяжелее, чем обычное, так, что мое желание помахать рукой Богемии становилось явью.

За прошедшую зиму я уже привык тому, что я женатый человек, и что когда я приезжаю домой меня, уже ждет жена, и что сейчас я буду встречен, обласкан, напоен и накормлен. И нельзя сказать, что это мне не нравилось, мне это очень даже нравилось. Вот только в постели пришлось приложить много сил и настойчивости, чтобы моя жена стала хоть чуть-чуть похожа на современных мне женщин. Но все равно, мне в порыве страсти, когда хотелось так много всего, приходилось помнить об исповеди. Ведь если я в легкую мог насочинять отцу Варфоломею ерундовских грехов, то моя жена выложит ему все до последней ниточки. Я, конечно, не думал, что эти подробности так уж сильно удивят, много видевшего попа, но просто не хотелось давать в руки священникам лишние козыри против себя. И без этого я все время был у них под колпаком.

А с Ирой мы становились ближе и ближе и, если в первый месяц нашей семейной жизни, она напоминала мне начинающую оттаивать ледышку, то сейчас она уже с удовольствием делилась со мной воспоминаниями о жизни во дворце, и как она боялась, что ее выдадут замуж за старого и страшного боярина. В тот день, когда мы приехали к ним свататься, она ухитрилась подглядеть в щелочку в двери, кто будет ее суженый и, от счастья, что это молодой парень, проплакала всю ночь. Наедине со мной она теперь с удовольствием обнималась и целовалась, вот только куча тряпок, которые по обычаю должны были носить женщины в эти времена, жутко мешали этому процессу.

В отношении средневековой косметики было гораздо проще. Увидев ее с набеленным лицом и черными зубами, на второй день после свадьбы я сказал:

– Чтобы этой страсти больше я не видел.

И уже на следующий день моя Ирка ходила по дому, сверкая глазками и красивым лицом, данным ей богом.

Незадолго до отъезда в вотчину, куда я сам хотел также выехать, хотя бы на не продолжительное время меня навестил купец Пузовиков. Он уже давно пытался поговорить с моим ключником, и каким-то образом ему это удалось, после чего Федька рассказал, что у купца есть деловое предложение, но вот надо как-то это незаметно обсудить, а выгода большая светит. Мне, честно говоря, ничего придумывать не хотелось и я, как бы случайно заехал в его лавку. Сам купец вместе с приказчиками чуть не пол вылизывал передо мной, когда пригласил в отдельную комнату поговорить. Там меня усадили, поднесли вина заморского, и лишь потом перешли к делу.

Начинал он издалека и все время кланялся, славословил, а сам поглядывал на меня хитрыми глазами. Был купчина в отличие от меня дороден, толст, и если бы не одежда, выглядел бы больше боярином, чем я.

Крутил он крутил словами, но все свелось к тому, что прознал он про нашу стекловаренную печь и захотел построить такую же, но вот не получается у него ничего. А он вот уже несколько лет держит всю торговлю стеклом под собой. И в основном все у него стекло привозное. И не хочет он терять такое дело, но боится, что мы собьем ему все цены по Москве, поэтому просит, как-то к общему благу решить этот вопрос.

Во время его рассказа мне так хотелось засмеяться, что еле сдержался сказать ему:

– Хорошие мы тебе советы через подслуха передавали.

Вместо этого я спросил:

– А сколько лавок то у тебя Николай?

– Сергий Аникитович лавок у меня только в Москве четыре, одна в Твери да еще две лавки в Новгороде.

– Тогда давай так договоримся Николай, стекло у нас будет только с мая, до этого пока ничего не будет. Лавку свою я не закрою, но там будет особое стекло продаваться. А все наше обычное стекло если сможешь забрать оптом, то забирай и уже сам, как можешь, продавай. И не нужно тебе стараться печи строить, ты купец, твое дело купил, продал.

Пузовиков странно посмотрел на меня и сказал:

– Не прогневайся боярин, может не то скажу, прошу, прости меня дурака старого, но ведь тебе вроде бы тоже не к лицу такие работы заводить.

Ты что же, купец, действительно ты уже совсем дураком стал, такое боярину говорить! – решил я слегка наехать на купчину.

Тот побледнел, упал на колени и завопил:

– Сергий Аникитович, не губи меня, Николашку старого, по дурости вопрос задал!

– Так вот думай, прежде, чем говорить, вон борода ниже пояса, а ума не нажил.

– Точно так говоришь, Сергий Аникитович, не нажил, – закивал он головой.

– Тогда разговор закончен, про все поговорили, а уже цены вы с моим ключником обговорите. А если дело пойдет, то мы всех немцев с их стеклом по миру пустим, понял все купец?

– Тот вновь со странным выражением посмотрел на меня и глубоко поклонился, вызвал приказчиков и те меня под руки, важно вывели из лавки и помогли усесться в возок. А третий тащил большой сверток, который с поклоном передал моим спутникам.

Спустя несколько дней, когда Федор уже конкретно все обговорил по ценам и очень приблизительно по количеству, потому, что еще никто не знал, как пойдут дела на новом месте, он пришел ко мне и рассказал, что купец, после разговора со мной, стал совсем по другому себя вести.

– Сергий Аникитович, когда разговор вас коснулся, так он сказал, что испугался так, что чуть сознания не лишился, и еще сказал, уж не знаю, специально или от души, что боярин у вас ко всем талантам еще и купеческую хватку имеет, хоть молодой, а далеко пойдет.

Дороги начали просыхать, ушла большая вода и мой обоз, наконец, то отправился в путь. Я планировал, отправиться через неделю после его отъезда, потому, что одвухконях я с охраной приеду практически одновременно с ним. Очень хотелось мне посмотреть, что же было сделано за прошлую осень, и к тому же хотелось посмотреть мельницу, которая была в приданом моей жены.

Разумеется, все это я делал с разрешения царя, Иоанн Васильевич, чувствовал себя прекрасно и целиком ушел в подготовку военных действий на это лето, поэтому отпустил меня с тем, чтобы, решив свои вопросы, я, тем не менее, как можно быстрее вернулся к исполнению своих обязанностей. Да я и сам все понимал, но уж очень хотелось взглянуть на все, что якобы было понастроено. В моем приказе, все шло пока без проблем и десять дней без меня вполне могли там прожить.

И через неделю я с охраной уже скакал по известному пути. По дороге мы практически не останавливались. В результате почти загнали лошадей, о чем мне сообщил, с упреком качавший головой Кошкаров.

Зато мы догнали обоз, въезжавший в это время в село.

Мой тиун Ефим Лужин за прошедшие полгода изменился до неузнаваемости, он и раньше был важен, а на должности тиуна его было просто не узнать.

Но передо мной его важность исчезла, и он бросился меня встречать, говоря, что уж все готово для встречи боярина и баня и стол. Но я, как был в пропыленной воняющей конским потом одежде, сначала решил объехать все свои стройки, мои хлопцы ехали сзади и, наверно, про себя, костерили меня на все лады. Но куда денешься, баня подождет, если боярин требует.

Мне понравилось все, а стеклодув придирчиво обходил вокруг практически достроенной печи, царапал ножом кирпич, проверял качество кладки и пробовал раздувать меха. Здание, где планировалось делать спирт было разделено на несколько секций и складов, я не собирался больше приносить прибыль кабакам, покупая, ими перегнанный самогон. Этот самогон теперь будет изготавливаться прямо здесь. А так, как я не планировал его продажи, то и особо не беспокоился по этому поводу.

В следующей секции у меня планировалось уже производство спирта, где командовать собирался мой Антоха, уже окончательно отставленный от должности помощника в даче наркоза и возведенный в начальники спирто-эфирного производства. За прошедший год он набрался опыта и вполне мог работать самостоятельно, тем более, что весь персонал что, стекловаров, что самогонщиков приехал с обозом. А недостающих вполне можно было уже обучать на месте.

Обойдя все постройки, я, наконец, приехал в усадьбу, где меня встречали хлебом солью, баня уже была готова, а в ней меня ждали на этот раз уже две девицы в помощь, и похоже, что эта должность была выиграна в тяжелой конкурентной борьбе, потому, что у одной из них на плече было две здоровых ссадины от ногтей.

Помывка удалась по всем параметрам, когда же я, отдыхая сидел на полке, и мне поднесли ковшик холодного кваса, я спросил про Парашку, мол, как она поживает, то мне было сказано, что Парашка уже давно замужем, и что с таким приданым она и месяца дома не сидела.

И обе голые красавицы застреляли глазками в мою сторону.

После бани девушки помогли мне одеться и исчезли. Я же распаренный и довольный в чистой одежке поднялся в горницу, где уже был накрыт стол, По стоявшим на этом столе разносолам, было видно, что мои люди по сравнению с прошлым годом живут лучше. Ефимка сам сказал, что в эту зиму никто по миру не пошел, и от голода не пух. И вообще просится к нам уже не меряно людишек, и как бы от этого не было мне неприятностей от дворян соседских.

На следующий день после заутренней службы, я вновь, с заинтересованными лицами, объехал все строящиеся объекты. Сегодня восторгов уже не было, а шел деловой разговор, высказывались различные претензии, и Лужин кидал на землю шапку уверяя, что сделал все что смог. Я старался играть роль третейского судьи, было понятно, что каждый будет грести в свою сторону.

Сашка Дельторов сегодня также сопровождал меня, зато его жена Верка не преминула ознакомиться с выделенным им хозяйством, и так, как пока ее худенькой фигурки в шесть пудов весу не было видно, следовало ожидать, что ей хозяйство пришлось в нос. Об Антоне я тоже позаботился, ему также был построен дом, в который можно было приводить жену, и по-моему такая кандидатура у него уже была. А к вечеру я с охраной и тиуном выехал в свое новое владение, до которого было два дня пути. По приезду я убедился, что здесь народец тоже жил не хуже чем у меня в вотчине, скорее всего потому, что несколько лет эта вотчина была в казне.

Вот только мельница, которую мы навестили, еще ремонтировалась. Но, как заверили меня, мастера вскоре все будет работать. Шустрый Лужин, нашел трех мужиков, которые работали на такой же мельнице у торопского купца, но у того что-то не заладилось, с качеством бумаги, и он вынужден был закрыть это дело. Я долго разговаривал с этими бородатыми личностями, они страшно боялись меня, чего-то недоговаривали, но все-таки я понял, что купец бумагу делал неплохую, но вот с соседним боярином в чем-то не поладил, и пошли проблемы, которые и решились закрытием мельницы. Я, к сожалению, в этом деле просто ничего не понимал, понимал лишь одно, что хорошая бумага, нужна, а раз нужна, то есть смысл ей заниматься. Но мне оставалось лишь надеяться, что и это начинание мне удастся. Я только рассказал мужикам, что такое водяные знаки и нарисовал знак, который должен будет стоять на нашей бумаге.

Получив заверения, что уже вскоре мельница заработает и, посмотрев на гору тряпья, уже свезенную в мельничный амбар мы переночевали в бывшей усадьбе Лопухиных, стоявшей почти позаброшенной, я приказал двигаться в обратный путь. Меня ждала Москва и куча работы.

По прибытию в Москву я первым делом направился к царю, тот чувствовал себя неплохо, в моих услугах не нуждался, но был доволен, что я не вышел из его воли и прибыл из поместья даже ранее, чем обещал.

А забот у меня действительно было много, хотя были нарезаны и подготовлены участки для посадки лекарственных растений, многих семян не хватало, и мне пришлось ехать к митрополиту Антонию на поклон. В это время между ним и государем пробежала черная кошка, не знаю, чем уж митрополит прогневал Иоанна Васильевича, но навещать его дело было опасное. Тем не менее, я приехал к нему и имел с ним длинный разговор. В результате чего, мне было обещано, что с монастырских запасов семян будет продано, сколько можно. Штаты моего приказа пока, что были совсем не такие, как следовало, и при всем моем желании распространить свою заботу далее царя и его окружения я не мог. Мои несколько лекарей, которых я учил уже год, работали в моей маленькой больничке и получали необходимый опыт работы, но допустить их до царского двора я еще не мог.

Как я и планировал, была начата проверка аптекарей и врачей иностранцев. Но для начала я проверил аптеку, которая уже существовала в Кремле. Да уж, сразу было видно, что хранением лекарств и исходных материалов занимался не особый профессионал, моя, нигде не учившаяся бабка знахарка, оторвала бы руки, всем кто здесь сидел, травы хранились неправильно, вентиляции не было. Сроки давности настойкам и растворам и порошкам никто нигде не писал. И вообще я лично побоялся бы пить всю эту гадость, которая тут хранилась. Отвечал за эту аптеку голландец Арент Классен, который работал в ней уже около десяти лет. Встретил он меня уважительно, как и полагается встречать начальника, но в глубине его глаз я ясно видел презрение опытного аптечного работника к молодому боярину, который ничего не понимает в этом деле. По-русски он говорил неплохо, по-крайней мере разговаривали мы с ним без переводчика. Но когда мы пошли по помещениям аптеки, и я стал спрашивать его про все препараты, которые здесь хранятся, и указывать на недостатки, свой лоск он явно потерял. А когда я начал скидывать с полок все его, неизвестно когда сделанные лекарства, которыми он потчевал двор, и царя, голландца, по-моему, чуть Кондратий не посетил. Он вцепился в одну из банок, где лежал высохший корень и начал орать, что это самая настоящая мандрагора и стоит она, чуть ли половину всего, что здесь находится. На это я спросил:

– Уважаемый господин Арент, а с какой целью вы держите в аптеке такое ядовитое вещество, может вы хотели его использовать с целью отравления?

Вот сейчас бедному голландцу поплохело совсем, он уже наверно видел себя на месте своего коллеги, поджаренного на вертеле, которому еще недавно готовил свои снадобья.

Он начал лепетать непослушным языком, что делал из нее обезболивающее по заказу лекаря Бомелиуса, потому, что вытяжка из корня хорошо снимала болевой синдром у Иоанна Васильевича.

. Ага, – думал я, – боли то снимала, а потом он не соображал ничего пару дней.

Затем, мы прошли с ним в лабораторию, где Арент готовил лекарства, вот здесь я уже начал завидовать, все-таки я был человеком двадцатого века и к тому же никогда не был провизором, и оборудовать так рабочее е место не смог. А здесь была настоящая лаборатория, с маленьким перегонным кубом, ступками для перетирания трав и других веществ, все здесь блестело и сияло. С восторгом я разглядывал перегонный куб, реторты, а Классен, поняв мое состояние, разошелся сам и теперь, видя, во мне понимающего человека с удовольствием объяснял, что и для какой цели у него служит.

А потом мы с ним и с дьяком, который шел за мной с бумагой и чернильницей, стали выписывать все нарушения хранения и приготовления препаратов.

Меня волновало в данном случае не возможность отравления лекарством, потому, что сам аптекарь в присутствие врача и дьяка пробовал свое творение, потом это делал дьяк, затем сам врач и лишь потом это лекарство шло к царю или любому члены царской фамилии. А больше беспокоило то, что при неправильном хранении и приготовлении, лекарственный эффект будет равен нулю, разве только, может, эффект плацебо сыграет какую-либо роль.

Не увидев в данном случае преступного небрежения, а просто, незнание, и, к тому же оценив качества Арента, как провизора, я не стал делать особых выводов из увиденного, Но был составлен список, всего, что нужно было исправить. В течение недели должны были быть составлены правила хранения и учета всех препаратов, чтобы в любой момент, аптекарь и его помощники могли ответить, сколько, где и как долго хранится у них такое вещество. Уже мои подчиненные должны были разработать порядок, охраны, пломбирования аптеки, чтобы никакой злоумышленник не мог подменить препарат. Все вышеописанные документы должны были быть представлены мне для визирования и, после моей правки, я намеревался представить их Иоанну Васильевичу.

Осматривал я аптеку около полутора часов, а с документами провозились почти до вечера, но расстались с Арентом вполне довольные друг другом, А когда он узнал, что я могу поставить в его аптеку стеклянные колбы и реторты, не боящиеся нагрева, он обрадовался еще больше. А мое мнение об иностранных специалистах сегодня слегка выросло.

Аптек, оказывается, в Москве практически и не было. На следующий день я приехал в следующую и последнюю аптеку английского провизора Джона Гордона, Он работал в основном для десяти-двенадцати врачей иностранцев, которые были в то время в Москве. Все наши монастырские лекари и народные умельца обходились своими запасами.

У него, как и у Арента был большой беспорядок в учете и хранении лекарственных средств, а вот в приготовлении препаратов он был также искусен, как и его голландский коллега. И я понял, что мне, придется приложить немало усилий, чтобы у нас появились такие же специалисты.

А вот иностранные врачи не на шутку испугались предстоящего экзамена и проверки документов. Трое лекарей исчезли, как только прошел слух о предстоящих событиях, видимо у них не было вообще никаких дипломов.

Остальные, уже зная, что без разрешения Аптекарского приказа им запрещена практика, безропотно приехали ко мне. Так, что когда я утром в назначенный день прибыл в приказ меня, ожидали уже трое человек. Все документы у них были в порядке, они действительно закончили медицинские факультеты. Не знаю, какой проверки они ожидали, но когда я открывал шторы, закрывавшие, висевшие на стене, рисунки строения человеческого тела, внутренних органов, глаза у них изумленно расширялись.

Почти все они прилично знали анатомию человека для своего времени. Но вот когда речь заходила о функции органов, мне, конечно, очень трудно было удержаться от смеха. Но в мою задачу сейчас входило не учить их, а понять, не навредит ли такой врач еще больше своему пациенту.

Во второй половине дня приехал и Луиджи Траппа, показавший на экзамене примерно такие же знания, что и все остальные, он ни словом не напомнил мне о печальном эпизоде, когда его за подглядывание палками выгнали с моего подворья. В итоге я решил, что лучше такие лекари, чем никакие и разрешил практику всем, кроме двух, уже совсем тупых врачей, которые, похоже, всю учебу провели в таверне, А уж как они получали свой диплом, понятия не имею.

На следующий день я рассказал государю о предварительных результатах, на что он тут же приказал, стоявшему рядом с ним дьяку объявить в розыск скрывшихся самозванцев и, судить их, как полагается.

А вот моя фраза про мандрагору заставила его встревожиться. И я чуть было не потерял своего первого аптекаря, который мне пришелся по нраву. У меня совсем вылетело из головы, что мандрагору в средние века считали не просто растением. И я еле убедил государя, что аптекарь выполнял распоряжения лекаря и что вытяжка мандрагоры в небольшой дозе действительно может облегчить боль, но туманит сознание.

Но, Иоанн Васильевич выглядел так, как будто он еще бы раз с удовольствием поджарил Бомелиуса на сковородке.

Зато разговор на тему лекарской школы у меня на этом фоне получился очень неплохой. Мне было разрешено увеличить число учеников до пятидесяти человек и в том числе готовить десяток аптекарей. Кто будет им преподавать, мне теперь было известно, никуда не денутся, если хотят дальше работать в Москве, будут учить не только своих помощников, но и моих студентов. У меня, кстати, во время раздумий на тему выписки лекарственных средств, появилась мысль, что если вместо латыни для выписки лекарств использовать современный русский язык, для этого времени это все равно, что иностранный, зато для провизоров и докторов на Руси это будет свой язык, который никто кроме них не понимает. Только этим решением наделаю себе опять работы аккуратно переписать названия всех известных лекарственных препаратов, растительного животного и минерального происхождения на будущем русском языке.

Но вот когда я осторожно коснулся в разговоре темы изучения лекарями трупов, хотя бы казненных преступников, чтобы школяры могли тренироваться на них для практики, то царь, перекрестившись, сказал:

– Ты, что Сергий Аникитович, думаешь, я не знаю, как у латинян в университетах ихних людей режут. Знаю я все это. Дозволяю я своей волей. Но чтобы после резки такой похоронить по-божески с отпеванием, как всех хороним. А кости ежели нужны, так, вон нехристей по Москве, сколько помирает, вот их и возьмите сколько надо.

А грех свой отмолишь, пусть митрополит епитимью наложит. И я молиться сегодня буду, что грех на себя такой взял.

Это было для меня так неожиданно, что я даже не нашелся, что ответить царю, лишь заверил, что все будет по христианскому обычаю.

Когда же я приехал после этого разговора к митрополиту, тот кричал на меня, топал ногами, грозил анафемой, но против воли царской, зная о судьбах предшественников, не пошел. Однако потребовал, чтобы в этой школе был свой священник, который будет следить за всем, что у нас делается.

Довольный проведенным днем я приехал домой, где меня, оказывается, уже ожидал отец Варфоломей и с грозным выражением лица немедленно потребовал пройти к нему и исповедаться в своих многочисленных грехах. Каким образом его уже известили о нашей беседе с митрополитом – для меня была загадка. Но пришлось послушно идти в церковь и отвечать на вопросы типа; не от дьявольских ли происков и нечистой силы мои желания появились, и не пошатнулась ли моя вера в господа Иисуса нашего, раз мертвых людей резать хочу. Пришлось еще два часа вести разговор и с отцом Варфоломеем, хотя тот, уже наглядевшись всего, что творилось у нас на подворье, стал гораздо менее придирчивым, чем раньше, когда он, увидев, где-то поднимающийся черный дым, бежал посмотреть не бесовской ли какой обряд исполняется. Наконец, он сам, утомившись от назиданий, отпустил меня к себе.

Я по уже ставшей обычной привычке не мог пройти мимо своей ювелирно-кузнечной мастерской. Основная работа уже была закончена и, все расходились, думая, что меня сегодня не будет. Так, что когда я зашел в мастерские, почти во всех помещениях никого не было. Только неугомонный Кузьма сидел за шлифовкой своих линз. Дельторов весь удачный хрусталь, полученный в двух последних варках, отдал ему. И сейчас Кузьма пытался, сотворить что-нибудь путное. Он с удивлением рассказал, что это стекло оказалось "мягче" прежнего и гораздо лучше обрабатывается и шлифуется. А потом он вытащил из-под верстака медную трубку около метра длиной сделанную из двух половинок и подал мне.

У меня по спине побежали мурашки, я держал в руках подзорную трубу.

Я выскочил на улицу и посмотрел в наступающих сумерках на дом и действительно он сразу оказался почти рядом, конечно изображение было перевернутым и не очень ясным по краям линзы бродили радужные переливы. Но это была подзорная труба!

– Кузьма, ну-ка давай рассказывай, как это получилось?

– Так Сергий Аникитович, я и сам не понял, что сделал, вроде вначале хотел трубку сделать, чтобы удобнее держать, А когда две трубки сделал, чего-то решил их вставить друг в дружку и посмотреть, чего получиться, А оно вишь, как оказалось, что видно как рядом стало, только почему-то вверх ногами все.

Слушай Кузьма, кажется мне, что бы все не перевернутым было, нужно еще одну линзу между этими двумя поставить.

Не успел я это сказать, как ювелир несколькими движения разобрал свой прибор и лихорадочно начал перебирать на своем столике все свое стекло.

– Кузьма, хватит на сегодня, темно ведь, завтра с утра займешься этим делом.

Но тот посмотрел на меня такими жалобными глазами, что я махнул рукой и ушел.

Пусть этот фанатик делает, что хочет, по крайней мере, лавры Галилея он уже себе забрал.

Дома меня уже все заждались, и как только я появился, все закрутились вокруг меня. А мне сегодня было уже не ужина не до жены. Заснул я прямо за столом.

Утром, прежде чем ехать в Думу заглянул в мастерскую. Неугомонный ювелир был тут, как тут, Вид у него был жуткий, помятое лицо, красные глаза, но он с торжеством протянул мне трубу длиной метра полтора, и с извиняющимся видом сказал:

– Сергий Аникитович добил я это дело, вот только никак труба короче не получается, если короче делаю ничего не видать. Я стоял в раздумье, чем бы помочь своему мастеру, в голове мелькали обрывки физики за среднюю школу. Ага, вот оно! В биноклях же ставят призмы, чтобы удлинить фокусные расстояния. И я начал объяснять Кузьме, как выглядит призма. Тот никак не мог понять почему свет в этой призме должен куда – то поворачиваться, но призмы попробовать сделать обещал. Правда прозрачное стекло уже все подходило к концу, и нужно было теперь ждать, когда в вотчине заработает новая печь.

В Думе сегодня ничего особенного не решалось. И я собрался уже выходить, когда ко мне подошел царевич Иоанн Иоаннович. Его свита остановилась немного поодаль. Царевич был довольно высокого роста молодой человек, похожий на отца, с приятной улыбкой, его темные глаза внимательно разглядывали меня. Он первым поздоровался со мной и сказал:

Сергий Аникитович, до сего дня не знаком с тобой, хотя знал отца твоего. Видим мы все, как поднял государь тебя. Значит, дело ты хорошо свое знаешь, да и по Москве слух идет, многим ты облегчение от болезней сделал. Хотел бы я, чтобы ты посмотрел бы меня, что-то в последнее время худовато мне, на коне долго не могу, ездить, устаю. Зайди сегодня в мои покои, думаю, батюшка гневаться не будет.

Конечно, я не мог отказать такому пациенту и, переодевшись в приказе в более подходящую одежду, отправился к царевичу.

Идя к нему, я лихорадочно вспоминал, что вроде при исследованиях в останках почти всех членов семьи царя находили большое содержание ртути, может, царевича до сих пор травят, в отличие от отца.

И действительно при осмотре потливость, легкое дрожание пальцев рук, воспаление десен, его жалобы на слабость, и даже то, что царевич во время разговора часто глотал слюну, все наводило на мысли о хроническом отравлении ртутью.

Пока я его осматривал, мысленно соображал, что же делать, а вдруг это происходит по приказу царя? И все, закончилась моя жизнь в этом мире. А кто еще это может делать? Бомелия уже нет. Скорее всего, происки бояр. В конце концов, я не решился говорить с царевичем об этом. Сказав, что ему нужно больше времени проводить на прогулках, охоте и прописав успокаивающее, я откланялся.

На дрожащих ногам, я шел к царю, тот несколько удивился, увидев меня в неурочный час, но махнул рукой приглашая пройти:

– Ну, чего тебе Сергий Аникитович, просьба, какая есть?

– Иоанн Васильевич разговор у меня тайный к тебе, наедине только могу говорить.

Царь махнул рукой, и охрана вышла за дверь, плотно их закрыв.

– Ну давай выкладывай разговор свой тайный.

– Великий государь смотрел я сегодня сына твоего, Иоанна Иоанновича, по его просьбе.

И есть у меня подозрение, что травят его ртутью и не первый день.

Сказав это, я замер, если это делалось по приказу царя, мне не жить.

Иоанн Васильевич был страшен, лицо его побагровело, он вскочил и начал ходить по палате:

– Эти, опять эти, никак они не успокоятся, не вырвал я жало ехидны! Ты уверен, что это так!!

– Иоанн Васильевич, так ведь дело то в том, что сразу от этого не умирают, поэтому и незаметно все.

– Так, что же делать, может, подскажешь, раз такой умный?

– Иоанн Васильевич, помнишь, собаку я приводил, когда в прошлом году парсуну рисовал. Вот тайно собаку на ртуть натаскать и всех, кто касательство к пище имеют, незаметно проверить. Те, кто еду готовит, да носит, откуда им с ртутью дела иметь, если пахнет, значит вот и отравитель. Главное его живым взять.

– Царь, все еще красный от гнева, усмехнулся:

– Ты меня еще этому поучи, ну, а с сыном, то, что делать?

– Иоанн Васильевич, тебе самому надо бы с ним поговорить, чтобы болезным он притворился, да еду ему приносили только в палаты, так быстрее и отравителя найдем.

– Слушай Сергий Аникитович, не хочу я никого здесь в это дело посвящать, собака то у тебя жива эта?

– Собака то жива, только она у меня была приучена бегать от такой еды, а надо, чтобы она сама лезла к тому, кто ртутью пахнет.

Ладно, поедет с тобой Ивашко Брянцев, с ним натаскаете собаку на ртуть, да может тебе еще, какие яды в голову придут, как готовы будете, тогда и ловить отравителя начнем.

И вот мы с Брянцевым трясемся в возке по залитым обильным летним дождем узким улочкам Москвы, а на душе такая тоска. Ведь наверно всю оставшуюся жизнь здесь будешь опасаться, если не ножа в спину, так яда в вине или еще где-нибудь.

Хоть бери ноги в руки и, как там у Грибоедова: "Вон из Москвы, сюда я больше не ездок!"

Когда мы приехали в усадьбу, я быстро нашел лежавшие у меня в сейфе еще с прошлого года порошки ртутной каломели и выдал их Брянцеву. Псарю мы, конечно, сообщили только то, что собака, должна найти следы этих порошков где угодно, И приказал начать натаскивание собаки с сегодняшнего дня. Проинструктировав Брянцева об осторожности, с этими порошками я удалился, предупреждать его о том, что надо держать язык за зубами, чтобы он не отпал вместе с головой, было излишним.

Еще не отошедший от нервной встряски после беседы с царем я пришел на занятия с лекарями, которые привыкли видеть меня всегда в нормальном состоянии, терпеливо объясняющим все интересующие их вопросы, но сегодня я сорвался, и даже наорал на нескольких туго соображавших сегодня учеников. Но к середине занятий я успокоился и сообщил им, что вскоре наша жизнь коренным образом изменится и что кроме работы в больнице им придется работать со мной в царской лекарской избе или школе. Я еще не уточнил название, и каждый будет обучать по составленной мной программой по пять человек, а читать им всем лекции буду я и два аптекаря. Кроме того, царским повелением нам будет разрешено делать вскрытия казненных преступников. Но если у кого то из моих учеников длинный язык, то лучше обрезать его сейчас, чем меньше народа знают, что вскрытия происходит, тем лучше. Потому, что если нас не сожгут на костре монахи, то еще неизвестно, как на это отреагируют простые москвичи, которые могут сжечь уже вместе со школой и всеми, кто там находится.

Я, конечно, понимал, что слухи все равно пойдут, и со временем, об этом узнает вся Москва, но если это будет все распространяться медленно, то скорее всего к этому привыкнуть, как привыкают ко всему новому.

По виду моих учеников – лекарчуков я видел, что они вполне прониклись и уже ощутили горящие дрова под ногами и надеялся, что хоть какое-то время они будут молчать.

На следующий день я утра был уже у царя. Тот внешне успокоился и начал меня расспрашивать о последствиях отравления ртутью и спросил, в том числе, не может ли быть следствием этого отравления бездетность.

Конечно, я подтвердил, возможно, что бездетность его сына вполне может быть следствием такого отравления, кроме того, ведь не исключено, что и жену его тоже травят. Иоанн Васильевич, похоже, меня последние минуты не слушал, сидел с задумчивым видом, а по щеке скатилась единственная слезинка:

– А я ведь Дуську в монастырь постриг заставил принять, да и Федоску уже мысль была туда же отправить, Ванька, как меня молил, чтобы я не делал этого. А тут оказывается вот такие дела!

И у царя заходили такие желваки на лице, что мне стало не по себе.

Но он уже вел себя, как обычно, спросил лишь, начали ли натаску собак. Я также коротко сказал, что все делается. Для чего и кого никто не знает.

Уже в присутствии охраны и бояр царь повелел мне лечить занемогшего царевича Иоанна, тот какое-то время будет лежать в своих покоях и мне следует его навещать.

Распоряжения царя следовало выполнять немедленно, что я и сделал и отправился к царевичу.

Тот, к моему удивлению в кровати не лежал, а сидел и что-то читал. Мы с ним поговорили о его самочувствии, потом разговор перешел на его планы, на будущее, оказалось, что царевич весьма начитан и много знает, что и как происходит в Европе. И вообще он оказался очень интересным собеседником. Конечно, он пока незаметен в тени своего отца, но видимо кто-то, уже оценил его способности и отсюда и эта попытка его отравления.

После беседы я ушел в свой приказ, где для меня уже был сделан небольшой кабинет, с мебелью по моему заказу. Дьяки уже оценили достоинства письменного стола и полок, так, что наверно в некоторых приказах начнется смена мебели. Проверив и подписав кучу документов, я решил вновь посетить царскую аптеку.

Арент встретил меня на сей раз по другому, если первый раз это была настороженность специалиста, встречающего начальника, ничего не соображающего в этом деле, то сейчас он уже хотел показать свои труды по наведению порядка. И действительно сейчас все было сделано, как мне хотелось, вот только, большой железный сейф, заказанный для хранения ядовитых препаратов еще запаздывал, требовалось время для его изготовления. Но печать вырезана уже была и на ночь все помещения аптеки опечатывались и у нее стояли в карауле стрельцы.

Я "обрадовал" голландца перспективой преподавания фармакологии и приготовления лекарственных средств. Тот было начал мне объяснять, что московиты люди тупые и вряд ли он сможет чему либо их научить, но, глянув на выражение моего лица, осекся и хотел упасть на колени.

Но я уже схватил его локоть.

– Так, что же уважаемый господин Арент мы тупые и необучаемые, и в дикой стране живем?

Тот выдернул локоть и все-таки повалился на колени.

– Сергий Аникитович, это же я про мужиков ваших сказал. А есть и умные люди, вот вы – например.

От этой фразы у меня прошла вся злость, и я расхохотался, думая про себя:

– И он еще умным себя считает.

– Классен, вы же прожили в нашей стране десять лет, как вы до сих пор еще живы? Вы вообще понимаете, что можно говорить, что нельзя. И вообще представляете, что сейчас сказали, да вас на месте могли убить.

И немедленно встаньте с колен, и давайте договоримся, что в Московии живут такие же люди, как у вас в Голландии не глупее и не умнее – такие же. И учатся они точно также, кто лучше, кто хуже. Но если ученики ничего знают, то, скорее всего, виноват сам учитель. Так, что будут ваши ученики знать все, чему вы их учите, вы будете получать приличные деньги, если не будут, то и денег будет меньше.

Лекарская школа, скорее всего, начнет работать с осени, так, что у вас есть время для того, чтобы приготовить записки, чему, и как вы будете обучать школяров, сколько примерно на это надо будет времени. Когда сделаете такие записки, назовем их планами, покажете мне, и вместе подумаем, может, что-то изменим.

Закончив осмотр, я оставил озадаченного Классена и пошел в приказ, периодически фыркая, когда вспоминал, как голландец сделал комплимент думному боярину, сообщив, что тот все-таки умнее мужика от сохи.

Я шел по палатам и когда зашел в темноватый переход из одной палаты в другую, услышал рядом с собой непонятный шорох и резко присел. Через меня с хеканьем перелетела тяжелая туша, больно зацепив правый бок сапогом и грузно свалилась на пол в следующей палате, я вскочил и с саблей в руке ринулся за ней, на полу лежал одетый в стрелецкий мундир мужчина, в руке у него был нож. Он не успел встать, и с усмешкой смотрел, как я подхожу к нему готовый нанести удар. Только я хотел произнести нечто вроде бросай оружие, как он вонзил нож себе грудь. Кинув саблю в ножны, я бросился к убийце, но тот уже не дышал, только изо рта выползала тонкая струйка крови. Я встал, и в этот момент на шум в палату уже набегала стража, никто ничего не мог понять в этой неразберихе, пока не появился начальник караула, которому я все и рассказал. Он, внимательно выслушав меня, посмотрел на труп и сказал:

– Не наш, не знаю кто таков. Так, где с южных ворот стража?

Послышался топот, кто-то побежал проверять.

И через несколько минут раздался голос:

– Они туточки, зарезанные оба лежат.

На царя было страшно смотреть, к нему, казалось, вернулись его приступы ярости, которые мы уже успели слегка позабыть. Все стояли потупясь, и ждали на кого падет гнев государя. Начальник караула, по-моему, уже приготовился к смерти и шептал про себя молитву. Но неожиданно для всех, гнев у Иоанна Васильевича прошел.

– Все вон! – зарычал он, – Только Щепотнев и стрельцы остаются. Глав Разбойного и Земского приказа ко мне сейчас же.

– Ну что лекарь полечил сына моего? Господь тебя хранит наверно. Пошто без охраны ходишь, чай не дурак сам соображать должен. Начальник караула ты кто такой есть? Данила Бекленищев? Ты кого на караул ставишь, у тебя стрельцов прямо в Кремле режут? Они вои или бабы бестолковые.

Ну, где главы приказов. Так, уже, чтобы сегодня же татя этого по Москве провезли и народу показали, награду объявили, тому, кто опознает. А ты Бекленищев, чтобы все дворы боярские эти дни смотрелись, ежели кто, куда вдруг засобирается сразу сообщать.

Все, вон пошли все, а ты Щепотнев останься.

У тебя, когда все готово будет? Делай что, хочешь, но чтобы вскоре были ли иуды найдены, у меня терпения уже нету. Только божественным провидением от казней держусь.

– Великий государь ну хотя бы три-четыре дня дай, собаки ведь не человек, сразу не растолкуешь.

– Ладно, иди и ты, а мне тут надо еще кое с кем потолковать, видно враги мои совсем забыли, кто я такой.

Когда я вышел из палат, первым кто меня встретил, был Кошкаров. Он с озабоченным лицом отвел меня в сторону.

– Я сколько тебе раз говорил Сергий Аникитович, нельзя без охраны нигде быть. Но тут еще кое-что я вам скажу, видал, я этого, ну который стрельцом одетый, знаю, что на подворье у Бельских он обитал.

Я, почему знаю, мы с ним давно знакомы еще по военным делам, а недавно столкнулись с ним на улице, поговорили немного, он по растерянности и сказал, что Бельскому служит. А когда узнал, что тебя охраняю, так сразу разговор закончил, да и распрощался. Я тогда, вроде и ни к чему, думал, может, торопится человек. А вишь, как вышло. А ты молодца Сергий Аникитович, не зря мы тебя с Брянцевым сабелькой примучивали, не растерялся.

Я посмотрев вокруг сказал:

– Слушай Борис, давай отойдем подальше. Народ здесь толпится, скажут, чего это вдруг тут разговорились, еще услышит, кто.

Ты сам понимаешь, сейчас тебе рассказать все это, сам на дыбе можешь оказаться, какие у тебя доказательства? Скажут, на боярина наговариваешь. Давай подождем, может, кто его еще опознает, по улицам бродил, по кабакам, может, кроме тебя, его еще кто-то видел. Нам не с руки в это дело лезть, сам посуди, скажут я на Бельского чего-то взьелся.

А ведь у тебя уже хлопцы есть соображалистые, может, наблюдение какое устроить, за подворьем у Бельского, посмотрим, что эти дни там делать будут. Ведь представь, какое беспокойство сейчас у них.

Но в ближайшие несколько дней, ни единый человек в Москве, татя, которого возили на телеге, не опознал, несмотря на приличные деньги. Видимо если кто его и знал, то был так завязан в этом деле, что высовываться ему было никак нельзя.

Наше наблюдение также ничего особенного не выявило, все в подворье Богдана Бельского было спокойно.

Но настал день, когда в палатах Кремля появился Ивашка Брянцев с двумя невзрачными собачонками, шуток по этому поводу было много, но Ивашка бойко отбрехивался, что дворняжек привел, посмотреть, как в царевом дворце настоящие собаки живут. И расположился он с ними точнехонько на пути стольника, несущего еду в палаты царевича.

И когда этот стольник появился, обе радостные собачонки бросились к нему и начали лезть носами в руки, ожидая подачки. Из-за спины Брянцева выскочило несколько человек в темной одежде, стольник и слуга, несший еду, моментально были скручены в рты им был вставлены кляпы. Их завернули в покрывала и быстро унесли. Ивашка с собачками прошел по всей цепочке, до самой кухни, но нигде больше собачонки такой радости не проявили. Во дворце всего произошедшего сразу никто не заметил, а стольник был уже в пыточном подвале, куда поспешил и сам государь, до того ему не терпелось услышать имена своих заклятых друзей. Но по тому, что молодой стольник был родственником Бельскому, уже можно было что-то предполагать.

Мои же соглядатаи, уже через два часа после этого события известили, что на подворье у Бельских переполох, все бегают, как на пожар.

По-видимому, мои шпионы были не единственными, потому, что очень быстро у подворья Бельских появился отряд стрельцов, которые, когда им не открыли ворота, начали разбивать их своими бердышами.

Не знаю, как москвичи все узнают, но тут же начала собираться толпа, в которой уже кричали:

– Отравителей царевича берут! Давай робяты ни одного не выпустим из гнезда змеиного!

Вскоре после того, как стрельцы, взяв всех, кого нужно удалились, в распахнутые ворота начала вливаться разъяренная толпа, послышался женский визг крики, раздался треск ломаемых запоров, и разграбление подворья началось, спустя какое-то время кое кто уже шел обратно, таща в руках то отрез материи, или бочонок вина. В нескольких местах периодически вспыхивал огонь, но его быстро тушили сами грабители, не успевшие еще пограбить вволю. К вечеру богатое подворье представляло собой полуразрушенные, частью сгоревшие строения без единого жителя.

В пыточном подвале было мрачно, в углу горел очаг, в котором грелись клещи, штыри, буравы, У небольшого столика с горящей на ней восковой свечкой сидел дьяк что-то записывающий в толстую книгу. Палач, здоровый мужик, в одном кожаном фартуке на голое тело стоял у стены, держась за рычаг дыбы.

На дыбе висел голый мужчина, его лицо было залито потом, грязью, слезами, по краям рта засохли кровяные сгустки. Еще несколько часов назад это был важный боярин, полный достоинства и спеси. Сейчас это был уже сломленный человек, который рассказал все и даже больше.

Веревка была ослаблена, и он мог стоять босыми ногами на грязном холодном полу пыточной но его руки оставались заломлены вверх.

Прямо перед ним, глядя ему в глаза, стоял Иоанн Васильевич.

– Богдан Яковлевич, – устало говорил он, – за что ты же так, ты ведь собака из моих рук ел, в соседней комнате спал, чего тебе еще надо было?

Боярин, которой уже все рассказал на десятый раз криво улыбнулся и сплюнул кровью в лицо царю, он, не моргнув глазом, вытер плевок и продолжал смотреть на пытаемого.

Тот, надсаженным от криков голосом, заговорил:

– Чего мне надо было? власти надо! Ты государь здоровьишком слаб, сынок твой старший тоже вскорости бы представился, а Федька-дурачок моего друга Бориску, как отца родного слушает.

Туманное июньское утро 1576 года, сегодня я являюсь свидетелем и очевидцем изменения истории моей родины. С этого дня все неизвестно. Еще несколько дней назад, я хоть неясно, но представлял, что будет: смерть царевича, смерть царя, затем краткое царствования Феодора и затем Годунов, а потом череда царей временщиков, Лжедмитриев и прочих, польское вторжение, и затем Романовы на троне.

И вот я, собственно почти, что бабочка из рассказа Брэдбери, сам не замечая, нарушил весь ход истории.

Огромная толпа, собравшаяся на лобном месте, жаждала крови, раздавался глухой гул голосов. Все смотрели туда, где рядом с выкопанными ямами лежали два кола с перекладинами, ожидающими казнимых. И вот толпа взревела, из ворот стрельцы вывели двух практически голых грязных мужчин, они не могли идти сами и их вели под руки.

Вот их подвели к кольям, лежавшим на земле, и палач, ожидавший, там вместе с помощниками вопросительно поднял голову на возвышение, где стоял царь с немногими боярами. Царь без промедления махнул рукой и над площадью разнесся дикий крик, который сразу был заглушен восторженным ревом толпы.

Посаженных на колья бояр поставили в ямах стоймя. Они с стонами и криком продолжали медленно опускаться по колам вниз. Помощники палача тщательно утоптали землю вокруг кольев, и отошли в сторону.

Царь, неожиданно отстранив мешающих бояр, вышел к казненным и смотрел, как у Бельского из шеи медленно вылезает острие кола и тот перестал кричать, бессильно повесив голову..

Иоанн Васильевич повернулся к бледнеющему на глазах палачу и тихо спросил:

– Это, как понимать, ты что сделал?

Палач кинулся в ноги:

– Царь батюшка прости, недоглядел, перекладину плохо закрепили.

Царь повернулся к стрельцам:

– Этих взять и в пыточную, все узнать, за сколько и почему.

Потом он повернулся ко второму сидевшему на коле, тот был жив и мутным от боли взором смотрел на царя.

Иоанн Васильевич несколько минут смотрел в глаза своего начальника постельничьего приказа, затем резко повернулся и ушел.

Вслед за ним начали разбредаться и бояре. Я также сел в возок, охрана запрыгнула в седла и мы поехали в сторону нашего подворья. Последние две недели были для меня также нелегкими. Иоанн Васильевич деловито сам разбирался во всем. Нити заговора тянулись во многие места. И сегодняшняя казнь, была первой, за ней должны последовать и следующие, кроме того, в опалу попали многие родственники участников заговора и были вынуждены покинуть Москву.

Мне же приходилось работать психотерапевтом и вести с царем длинные беседы, поить его успокаивающими отварами. Притом после того, как я сам перед царем отпивал эти зелья, меня с такой силой тянуло спать, что я едва справлялся со своей работой.

Сейчас все основное было завершено. Я не имел всех сведений, со мной ими никто не собирался делиться, но из высказываний Иоанна Васильевича можно было кое-что понять. Больше всего его огорчало, то, что предали его те, кто собственно обязан ему по уши. Но рода Бельских и Годуновых проредили изрядно, и надежд у них на возрождение былого влияния не было.

Царь все пытался найти доказательства, что в заговоре принимали и Шуйские, но те или так ловко маскировались, или действительно не участвовали в заговоре, ни единой улики против них не было.

Я, не принимал участия в допросах или пытках, но все равно также был весь на нервах. Радовало только одно, что царевичу, лишенному ежедневной дозы отравы, понемногу становилось лучше. Конечно, последствия этого отравления у него останутся надолго. Но я надеялся, что молодой организм постепенно справится с этим.

Эти две недели я практически провел во дворце, распределяя время между царем и его сыном. И с сыном мне было не в пример легче. Он также тяжело переживал случившееся и даже жалел своего стольника, который подсыпал ему яд в пищу. Тот не выдержал очередной пытки и умер прямо в пыточной за, что помощник палача получил таких розог, что до сих пор лежал в бреду.

Подобная жалость мне претила, но, тем не менее, мы с царевичем нашли общий язык и с удовольствием беседовали друг с другом. Он обладал, пожалуй, не меньшим кругозором, чем его отец, но в нем не было той жесткости или даже жестокости, которая сквозила в его отце. Но это было понятно, детство Иоанна Васильевича счастливым было трудно назвать. Но мне казалось, что отсутствие этой жесткости, не является хорошим качеством для будущего царя. Видимо это раздражало и государя, потому что он обычно разговаривал с сыном раздраженно, как будто всегда был чем-то недоволен.

Как-то раз, неожиданно зайдя в покои царевича, он обнаружил нас оживленно беседующих, где я, как раз, доказывал Иоанну Иоанновича, что не может православный христианин простить все, в том числе и попытку отравления. И что здесь божья заповедь "ударили по одной щеке подставь другую", не подходит.

Государь улыбнулся и сказал:

– Вот Ванька, слушай, что тебе Щепотнев говорит, пока еще он плохого, не советовал. Еще два года назад, кто о нем знал, а ныне всей Москве известен. Своей головой и руками доказал, что может и лечить и дело поставить. И татей не жалеет, как некоторые, – и он укоризненно посмотрел на сына.

Вскоре, несмотря на всю конспирацию, Дума узнала, о моей помощи в поисках отравителей. И отношения со многими боярами перешли в выжидательно осторожные. Если ранее все боялись и ненавидели Бомелиуса, то сейчас эта роль грозила перейти на меня. Мне же совсем не хотелось такой славы. Мне надо было всю оставшуюся жизнь много, ли, мало, жить здесь с этими людьми и хотелось все же, чтобы большая часть относилась ко мне просто с уважением и без особой опаски. Ну а враги, они всегда будут, куда же от них деться.

Совсем же отношение ко мне стало осторожным после одного события.

Во второй половине дня, я был уже у себя на подворье, когда в ворота требовательно застучали. Моя охрана открыла ворота, и обмерла, к нам во двор заезжал царевич со свитой. Меня известили и я, как ошпаренный кинулся одеваться и мы с женой выскочили на крыльцо встречать высокого гостя. Моя Ирка дрожащими руками подала ему стеклянный кубок сбитня. Иоанн Иоаннович с удивлением его оглядел и отпил немного. После чего произнес:

– Сергий Аникитович, разговаривали мы с тобой последнее время очень часто, интересно с тобой говорить, знаешь ты много не по годам твоим, хотя и младше меня будешь. Вот и захотелось мне посмотреть, как у тебя все устроено, много об этом говорят. Так, что давай показывай, все, что считаешь нужным.

Ну, вот и дожил до счастливого дня, провожу экскурсию для царевича и его сопровождающих.

Приказав разместить охрану и сопровождающих царевича, выставить им угощение, я с царевичем и парой его телохранителей поднялись в мой кабинет, Иоанн Иоаннович с удивлением рассматривал необычную мебель, книги, папки для бумаг, стоявшие на полках.

Он взял в руки бутылку с желтоватой густой жидкостью, стоявшей на столе:

– Что это такое Сергий Аникитович? Вместо ответа я взял два небольших кусочка бумаги, достал кисточку и склеил кусочки вместе.

– Вот так Иоанн Иоаннович, ежели, что нужно берешь и клеишь.

Но царевич уже разглядывал не место склейки, а то, что было у меня написано на бумаге и так неосторожно выставлено напоказ.

Вчера весь вечер был в различных подсчетах для аптекарского приказа и естественно все рассчеты я делал в арабских цифрах.

Все было забыто, экскурсия остановилась, а я показывал своему экскурсанту, как надо работать с такими цифрами. При расспросах об источнике моих знаний, я рассказал, что в одном из медицинских трактатов были различные подсчеты сделанные индийскими цифрами, я оценил их удобство и с тех пор только ими и пользуюсь. Знакомство с новыми методами расчетов заняло у нас много времени, у меня даже пересохло в рту и я привлек внимание собеседника к стоявшему в углу самовару, пришлось позвать слугу, чтобы по быстрому раскочегарить этот самовар и вскоре царевичу был предложен горячий кипрейный чай с медом.

Уже ближе к вечеру мы, наконец, добрались до мастерской, где внимание царственного гостя привлек необычный предмет. Медная труба со стеклами, украшенная резьбой состоящая из двух половинок, которые плотно входили друг в друга. Когда я показал, что надо делать с этой трубой, у царевича пропал дар речи. Он, как мальчишка прижимал ее к груди, и я понял, если сейчас не подарю эту штуку ему, мне этого никогда не простят.

Пришлось представлять ему розмысла, который исхитрился сделать такой прибор и царевич лично вручил, стоявшему на коленях Кузьме серебряный талер, сказав, что мастер, найдет, что с ним сделать.

Пока мы ходили на экскурсию, в моем доме уже все организовали для небольшого пира в честь знатного гостя. Пировали мы недолго. Но царевич, по-моему, остался, весьма впечатлен, а подзорную трубу так и не выпустил из рук, даже не передал сопровождающим его людям. При прощании наговорил мне много хорошего и просил при следующем визите к нему составить небольшое пособие по индийской цифири, хочется ему ее также освоить, больно уж удобна.

Проводив нежданных гостей, мы с Ириной уселись вдвоем в спальне, оба были умотанные, она хлопотами с приемом гостей, а я работой гида по собственному подворью.

Она смотрела на меня своими темными глаза и озабоченно улыбалась:

– Сергий, ты знаешь, я во дворце несколько лет прожила, но первый раз видела, чтобы царевич вот, так ездил к кому. Ох, завистников будет у тебя.

Она прижалась ко мне и зашептала:

Береги себя любый мой, с охраной ходи, не приведи Господь случиться что, ведь не переживу несчастья такого, а я ведь непраздна, пора бы уже крови быть, а нету ничего.

Я сидел, как стукнутый по голове, и думал:

– А чего ты хотел, это ведь должно было случиться, удивительно, что еще так долго этого события не было.

Я обнял жену и крепко поцеловал:

– Ну, вот и хорошо будем теперь ждать наследника.

– Хорошо бы, – с надеждой откликнулась Ира, а если девочка?

– А если девочка будем приданое готовить, наберем понемногу, – засмеялся я.

И увлек ее на кровать, где пришлось еще с десяток минут снимать все ее тряпки.

На следующий день я был у царя, как я и предполагал, расследование заговора было на время отложено. В первую очередь царя интересовала подзорная труба, которая уже лежала перед ним.

– Сергий Аникитович, ты, когда меня удивлять перестанешь? – воскликнул он. Я уже счет потерял твоим придумкам.

– Иоанн Васильевич, так ведь не я это придумал, мастер есть у меня золотые руки, его это работа.

Царь улыбнулся саркастической улыбкой:

– Что-то у других бояр ли, купцов таких мастеров много, а трубы волшебной они не додумались сделать. Мастер то у тебя есть – это понятно, а вот кто его надоумил на это дело? Кроме тебя нет никого.

Давай рассказывай все, что знаешь про такую трубу.

Пришлось начинать рассказ с того, что давно знал про свойства отшлифованных специальным образом кусочков стекла, но пока стекловар не сварил прозрачное стекло, ничего сделать было нельзя. А вот трубу мастер действительно придумал случайно. И это первая, которую он довел до ума. Больше пока не сделать, потому, что просто нет нужных стекол. Но у меня в вотчине уже начались пробные плавки, и я надеюсь, что вскоре стекла будет, сколько нужно, чтобы делать такие трубы, если потребуется.

Во время беседы, Иоанн Васильевич неоднократно глядел в трубу и удивленно пожимал плечами.

– Вчера весь вечер думал, куда такую штуку можно приспособить. Может, подскажешь?

– Государь, главное, что есть теперь труба подзорная, а дело для нее найдется. Вот в степи можно разъезды вражеские высматривать, Аглицким морякам можно за золото продавать, в море то наверно такая труба очень к делу будет. Да, для развлечения можно хотя бы светила ночные звезды, да Луну разглядывать. Вот только если продавать всяким немцам, быстро они поймут, в чем дело и сами такие будут делать. Хотя со стеклом может сразу у них и не получится.

Ишь ты, уже название придумал, подзорная труба, ловко! А про светила ночные это ты хорошо сказал, я иногда люблю смотреть на звезды, вот нынче вечером и поглядим, чего в небе интересного можно такой трубой увидеть.

Ну, вот, договорился мой болтливый язык. Сегодня вечером быть мне бесплатным астрономом-консультантом.

К сожалению, несмотря на все мои бесполезные обращения к всевышнему, погода в Москве удалась. И когда мы с царем и толпой охраны поднимались на Кремлевскую башню, на небе не было ни облачка.

Я сам глядел, как завороженный, на ночное, звездное небо. За прошедшие три года, мне почему-то ни разу не удавалось вот так пристально его разглядывать. Ночная Москва не освещала все вокруг огнями реклам, и тысяч ламп. Было начало июля, и полная луна уже всходила над горизонтом, озаряя все вокруг призрачным голубоватым светом.

Иоанн Васильевич взял трубу у сопровождающего его боярина и начал разглядывать пятнистый лунный диск. Он смотрел долго и упорно. Затем опустил трубу и повернулся ко мне.

– Щепотнев, ты книг прочитал множество, вот можешь ты сказать, почему такие пятна на Луне, что это такое?

Я похолодел, в моем воображении уже горел костер под моими ногами.

– Государь, многие умы человеческие бились над этой загадкой, смотря на небо.

Я могу рассказать, что они предполагают, ведь Господь бог в своей несравненной милости дал нам разум, чтобы мы могли дойти до истины.

Так вот ты государь знаешь, что Земля наша это огромный шар, тридцать тысяч верст в окружности. Писано было, что еще гишпанским королем отправлена экспедиция на кораблях, и обошли они всю Землю вокруг за три года и вернулись туда, откуда вышли. А Луна такой же шар, только меньше размером и крутится она вокруг Земли. А светит Луна светом, который отражает от солнца, и там где почва лучше отражает свет, там поверхность светлее, а где хуже, там темная.

Но я это немногое только из книг знаю. А вот есть у датского короля ученый астроном Тихо Браге, муж изрядно в этой науке преуспевший, вот если бы ты его к себе вызвал, он мог бы намного больше рассказать. Насколько я знаю, король датский его очень ценит, но если сам астроном узнает, что у нас есть такой прибор, как подзорная труба, он и сам захочет к нам приехать. А ведь он еще астролог и алхимик хороший, – закинул я удочку.

– Мне кажется, что если ты его своей милостью не оставишь, то будет нам от этого только прибыток и других держав уважение. Веры он христианской, хоть и схизматик, так у нас сейчас таких схизматиков не одна тысяча в Москве обитает.

Царь стоял в задумчивости.

– Интересные вещи ты Щепотнев говоришь. Ты, что не знаешь, из-за чего Ливонская война началась, орден мастеров ко мне не пропустил. А, как прикажешь такого астролога вывезти, не пропустят его к нам?

– Так, слышал я, что не строим мы порты морские из-за уложений старых, которых у нас не осталось, а тычут шведы своими копиями, а кто его знает, чего они там написали. Мнится мне, что был бы у нас порт на Варяжском море так и для царства твоего хорошо было, вот хотя бы каперу твоему Карстену Роде убежище, не пропал бы он так просто, а сколько таких каперов можно было бы еще нанять, или своих выучить. А если бы у нас еще и торговый флот там был, то не хуже Ганзейского союза могли бы торговать. Да его еще и задвинуть хорошо.

– Царь улыбнулся:

– Ох, далеко не все так считают. Есть тут у меня советчики. Подумаю я над твоими словами. Пока ведь все, что ты говоришь, вроде получается.

И он снова взял трубу и уставился на звездное небо.

Вернулся домой глубоко за полночь. Царь еще не раз задавал вопросы, которые его интересовали, а я в меру своих знаний старался на них отвечать. Хотя строения солнечной системы старался не касаться, Пусть без меня выяснится, что в центре находится Земля или Солнце. Пока, что наши церковнослужители, вполне довольны системой Птоломея.

Ира меня ждала и не ложилась спать, хотя и была предупреждена, что я очень задержусь. Езда по ночному городу еще то мероприятие, но все прошло благополучно.

Я почти сразу после легкого перекуса грохнулся в постель и заснул мертвецким сном.

На следующий день, когда я сидел в Аптекарском приказе, ко мне зашел дьяк, я его сразу узнал – это был глава посольского приказа думный дьяк Андрей Щелкалов. Он с легким удивлением, впрочем, почти сразу исчезнувшим, осмотрелся у меня в кабинете, поклонился и хорошо поставленным голосом сказал:

– Сергий Аникитович, к прискорбию моему до сих пор не имел удовольствия познакомиться с тобой, так вот сегодня выбрал время и зашел, посмотреть, как ты тут устроился.

И он с неподдельным интересом уставился на полки, которые были заполнены стоявшими аккуратными папками тонкой кожи, на которых были приклеены инвентарные номера.

Дьяк не выдержал и вместо того, чтобы завести разговор по интересующей его теме, начал меня допрашивать, как я нахожу нужные документы. Когда он увидел мой каталог карточек, сделанный по алфавиту и увидел, как я в несколько минут вытащил нужный документ, я думал у Щелкалова будет инфаркт, он стоял и глотал воздух, как рыба на берегу.

Еще бы, вместо, того чтобы разматывать многометровый свиток бумаги, накрученный на березовую палочку, я всего лишь выбрал по каталогу нужную карточку и по номеру взял с полки папку.

Заинтересовался он и канцелярским клеем, которого после неудачи с производством силикона было у меня завались, и я принес в приказ с полведра. Хорошо, что он еще не видел несколько металлических перьев, которые сделал Кузьма по моей просьбе. Я не приносил их потому, что они не были еще доведены до ума, писали очень плохо и рвали бумагу, но я надеялся, что, в конце концов, я смогу писать настоящими перьями, не присыпать письма песком, а промокать промокательной бумагой, сделанной у меня в вотчине.

Оправившись от удивления, он все-таки приступил к основной части своего визита:

– Сергий Аникитович, у меня ныне праздник небольшой, так вот собираю я гостей друзей своих, ну и по государевой службе тех, кто рядом со мной дело государево блюдет. Ты у нас человек новый, но уже известный, к государю близок. Окажи мне честь посетить дом мой сегодня. Много будет гостей, не пожалеешь.

У меня в голове зазвенел звоночек.

– Неужели уже вчерашняя моя беседа с государем известна? А что тут удивительного, одни, что ли стояли? Стукачей, как известно, хватает везде.

Так, значит, будут меня расспрашивать и мое мнение о текущем моменте выяснять. Не хотят иметь коллеги в своих рядах темную лошадку.

Ну что же, формально повода отказаться от приглашения у меня не было.

– Андрей Яковлевич благодарю за приглашение, обязательно приеду, меня собственно кроме тебя никто еще не приглашал.

Тот еще раз посмотрел своими умными выразительными глазами на меня:

– А я вот думаю, что именно тебя мне и надо пригласить, хотелось бы обсудить некоторые вопросы, ты ведь лекарь теперь известный и от многих болезней лечение знаешь, может и подскажешь что-то. Так, что сегодня вечером добро пожаловать на пир.

Подворье у Щелкалова было богатое, холопы, челядь вся была хорошо одета. У высокого забора стояли коновязи, где прибывшие гости оставляли своих коней, для охраны был предоставлен флигель, в котором также накрыт стол. Кошкаров, который на этот раз даже слушать не хотел, чтобы остаться дома, стрелял глазами по сторонам как коршун. Он был весь на нервах:

Еще в усадьбе он мне почти кричал:

– Сергий Аникитович, зачем согласился, не отравят, так зарежут!

В ответ на это я ему успокаивающе говорил:

– Борис ну рассуди сам, зачем меня для этого в гости звать. Иоанн Васильевич, так просто, не заметит, что его лекаря в доме у дьяка думного зарезали? Не допустит Щелкалов такого события у себя. Вот по дороге ежели, не удастся, мне с ним договорится, может, чего и нужно ждать.

Но Кошкаров взял сегодня для сопровождения десять человек, все в панцирях и вооруженные до зубов.

Впрочем, и остальные гости сопровождались не меньшим количеством охраны.

К моему удивлению гостей оказалось немного, я то думал, что, будет хотя бы человек двадцать- тридцать, а приехало всего восемь человек.

Все мы были уже знакомы по Думе, так что представлять никого было не надо. Мы раскланивались и вежливо улыбались в бороды друг друга. Моя бородка была, к сожалению самая мелкая из присутствующих.

Вскоре хозяин попросил всех к столу. Я не очень представлял, где я должен сидеть, но, похоже, меня не обидели, сидел я четвертым от хозяина, между нами сидело два брата князья Андрей и Дмитрий Шуйские, с другой стороны от него Иван Шуйский наместник псковский, сейчас якобы по каким-то делам пребывавший в Москве, за ним сидели два посольских дьяка, а рядом со мной с краю сидел брат хозяина Василий.

Андрей Яковлевич длинно и туманно, как все дипломаты, сообщил, по какой причине собрались, по какой, я так и не понял, после чего начался пир, было несколько перемен блюд, кормили, как на убой. Пили мы пока меды. Как обычно на таких сборищах, вначале все сидели молча, пили ели, но по мере выпитого языки начинали развязываться, а когда хозяин предложил мне попробовать аглицкий напиток, якобы подаренный ему послом, я понял – сейчас меня хотят напоить, чтобы наглый юнец, у которого и бороды почти нет, рассказал все, чему его учит Хворостинин, ну может быть еще и Лопухин. Потому, что, кто еще мог надоумить Щепотнева, свалить такой могучий род Бельских, и не планируется ли такое же мероприятие в отношении Шуйских. И действительно вскоре начались осторожные вопросы, о моей жизни, как я устроился в Москве, жалели, что нелюдимо живу, редко езжу по гостям, даже к своим родственникам по жене Лопухиным, часто ли ко мне Хворостинин приезжает.

Бояре не знали, что молодой парень, который сидит с ними за столом, на самом деле старше многих из них и за время работы в медицинских учреждениях прошел такую школу злословия, что может дать в этом фору любому.

Поэтому, когда я начал валять дурака, они этого даже не поняли с напряженными лицами слушали мои якобы пьяные высказывания.

По-моему я с честью выдержал это испытание. К сожалению, через какое-то время это понял и Андрей Яковлевич, он был умен, и до него вскоре дошло, что тут, что-то не так.

К его чести, он сразу перешел в разговоре со мной на более понятный язык, дурацкие расспросы закончились.

Я также обтекаемо попытался им объяснить, что обязан всем государю, и буду делать все, что от меня зависит, чтобы сохранить его здоровье и здоровье всей его семьи. Влезать в какие либо группировки не собираюсь. На практически прямой вопрос Ивана Шуйского, кто надоумил меня говорить с царем о морском порту нахально ответил, что сам не дурак, и понимаю, какие возможности этот порт может дать Российскому царству.

Это не очень понравилось присутствующим, а Щелкалов даже попытался мне объяснить, что подобный шаг грозит многими осложнениями в отношениях соседями. На это я сказал, что на чужое всегда рот разевают, так, что если ничего не будем делать, все равно будут пытаться, где-то, что-то оторвать.

Мне казалось, что мы все-таки поняли друг друга, я смог донести до присутствующих, что мне не нужно плести интриг против них, но дело свое делать буду так, как считаю правильным, и говорить царю с чужих слов ничего не собираюсь.

Постепенно разговор перерос в обсуждение сегодняшней обстановки вокруг царства и тут уже мои собутыльники сами начали спорить между собой, что и как надо делать, чтобы с меньшими усилиями улучшить торговлю. Так сам Щелкалов начал с пеной у рта доказывать, что строительство порта у Михайло – Архангельского монастыря даст отличный результат. На что я сказал, что пока там у нас одни англичане, то ничего хорошего не будет. А вот если бы наши государь, и бояре, купцы строили там свои корабли и ходили бы сами в Англию и Голландию под охраной военного флота. Собеседники посмотрели на меня с удивлением.

А Василий Щелкалов сказал:

– Сергий Аникитович, а кто же корабли строить будет, нет у нас строителей таких?

– Василий Яковлевич, ответил я, – все цена решает. Будет цена стоящая, сами мастера прибегут и плюнут на все запреты. А много нам не надо. Людишки на Белом море сообразительные живут, свои кочи уже сотни лет строят, поработают с голландцами или англичанами, и все переймут. Да чего тут рассуждать, вон почти сто лет назад караван судов наших с зерном в Данию ходил, – ляпнул я, – значит, уже тогда строить корабли могли.

На меня внимательно смотрели все присутствующие.

– Сергий Аникитович, не расскажешь ли нам, откуда тебе столь многое известно, мы твою историю знаем, слыхали, что старица тебя лекарскому делу учила, многое ты у нее перенял, талант к этому делу есть. А вот когда ты успел все остальное узнать, что с нами мужами, умудренными, беседы на равных ведешь? – спросил псковский наместник, нахмуря лохматые брови.

Я посмотрел на сидевших за столом, улыбнулся и сказал:

– Так ведь не на пустом месте живу, земля слухом полнится, если нужно, что-то узнать, всегда можно это сделать, было бы желание и возможности.

Наверняка сейчас Щелкалов про себя высчитывал, кто из его дьяков не держит язык за зубами, или торгует документами посольскими.

На этом мои собеседники как бы потеряли интерес к разговору, видимо поняв, что большего они от меня не услышат. Мы еще немного посидели и стали прощаться,

когда я вышел на улицу, то меня уже встречал тревожно глядящий Кошкаров. Он мне прошептал на ухо:

– Сергий Аникитович, я еще десяток воев вызвал, они сюда не заходили, ждут недалече. Так, что ежели сейчас нападение будет, отобьемся. Ты только сам не лезь, слабовато пока саблей машешь.

Но на удивление по дороге к дому все было спокойно, ни единого человека на пути не встретилось. А то, кому хочется встречаться с двумя десятками конных воинов, еще пришибут ненароком.

Когда я приехал домой, меня ждал приятный сюрприз. Из Заречья поздно вечером пришел большой обоз. Уставшие мужики уже спали, поэтому я не стал никого тревожить и шарить по телегам, оставив все на завтра.

Рано утром я, только проснувшись, в нетерпении вскочил и помчался во двор, где уже бродили несколько взлохмаченных после сна сельчан. Увидев меня, они бухнулись на колени, а старший доложил, что, мол, тиун и стекловар собрали обоз тебе боярин. Везли бережно и медленно потому, как стекло.

Но я уже подбежал к телегам снимал верхние доски с груза и рылся в свежих стружках, разыскивая драгоценный груз. И вот мои руки нащупали холодное стекло и вытащили на дневной свет хрустальный кубок, он был в точности такой, как я рисовал Дельторову.

На шум и гам появился и Кузьма, увидев у меня в руках кубок, он тоже подскочил к телеге и запустил руки в стружки. Вытащил он не кубок, а большую хрустальную салатницу и моментально скрылся с ней в своей мастерской, откуда немедленно донесся скрип его ножного шлифовального станка.

Дворня и возчики с удивлением смотрели на меня, чуть ли не прыгающего от восторга. Они не понимали, что вызвало такой восторг, стекло, да стекло, Но я то понимал все, сейчас я и моя мануфактура – это стратегическое преимущество царства российского, и что сейчас мне нужно будет иметь уже не двадцать человек охраны, а гораздо больше. И не только здесь, а еще и в Заречье.

Я зашел в мастерскую, ювелир увлеченно огранивал салатницу, перед ним на стойке лежал мой рисунок, по которому он это делал. Сейчас все штрихи, которые он проводил на гранильном круге, были белыми и не впечатляющими, но я знал, что после шлифовки, хрусталь заиграет переливами света, и сильные мира сего будут счастливы, видеть у себя на столе бокалы и блюда из варварской Московии.

Я все-таки высидел два часа, в течение которых Кузьма закончил огранку и шлифовку салатницы и, схватив еще мокрое блюдо, отправился в Кремль.

Когда я зашел в палаты Иоанн Васильевич был мрачен:

– Щепотнев, ты, когда должен был быть, ты вообще кто такой есть что я из-за тебя важные дела откладывать должен? Да и расскажи-ка мне, что вчера ты с Шуйскими весь вечер обсуждал, интересно мне это знать?

– Великий государь, вел с Шуйскими беседы только на благо царствия твоего, обсуждали, как торговлю укрепить, и границы царствия. А задержался из-за того, что в дар тебе хотел преподнесть изделие мануфактуры моей, сегодня первое только сделать смогли.

И я протянул царю сверкающую салатницу.

Глаза царя расширились, и он бережно взял из моих рук прозрачное переливающееся блюдо.

– Сергий Аникитович, сегодня же указ пишу, все, что твоя мануфактура произвела, казна закупает. Чтобы на сторону ничто не ушло. Вот они где все у меня теперь будут, – и царь показал мне немаленький жилистый кулак.

Царь подошел к окну и начал внимательно разглядывать мой подарок.

– Щепотнев, точно благословение Господне над тобой. Все тебе удается. Я уже год в удивлении хожу. Но сейчас дело такое серьезное. Будет тебе охрана стрелецкая, обговоришь сегодня с родственником своим, сколько нужно столько и будет. Себе на стол разрешаю такое стекло взять, но все остальное, чтобы сдано было по счету. По оплате будешь сам с приказными дьяками говорить, в убыток тебе платить не будем, не переживай.

– А сейчас говори, что с Андрюшкой Щелкалиным и Шуйскими обсуждал? Куда они тебя втягивали? Ты не забыл, что лекарь мой и не гоже тебе на стороне знакомства заводить?

– Государь все расскажу, только тайного ничего не было, и меня они никуда не втягивали. Кажется мне, обеспокоены они, тем, что в милости великой я у тебя и не знают чего им от меня ждать. Ну, а еще долго обсуждали мы как торговлю нашу улучшить, где порты строить.

Царь заинтересованно посмотрел на меня:

– Ну и чего нарешали?

– Так разошлись мы, Андрей Яковлевич все за порт у Михайло Архангельского монастыря ратовал. А я доказывал, что надо нам в устье Невы на острове Котлин крепость ставить.

Иоанн Васильевич удивленно посмотрел на меня:

– А чего это дьяк Щелкалин за это место держался, припоминаю, что в Думе он все время против этого строительства был.

– Не знаю, государь, может, хотел меня послушать, думал, что лишнее скажу.

– Сергий Аникитович, а что ты так за крепость на Котлин острове стоишь?

Иоанн Васильевич, когда там крепость будет да еще флот, шведы в Неву подняться не смогут, если еще там пушки добрые будут, они туда пусть хоть все силы туда бросят, не взять им Котлина. И нам с Ригой легче будет разобраться.

– Однако замах у тебя богатырский Щепотнев, что успехи Хворостинина покоя не дают. Ну, и похожи вы с ним, рядом стоите прямо, как отец и сын, – и царь ехидно улыбнулся.

Эх, не был бы ты нужен при мне, отправил я тебя под его рукой со шведами повоевать, вот тогда и стал бы рассуждать о крепостях.

После разговора с царем я ушел к себе, но вскоре ко мне, как подстреленный, прибежал мой родственник Никита Васильевич Лопухин:

– Чем прославился опять Сергий Аникитович, что велено мне без промедления поговорить и стрельцов выделить, сколько надо для охраны?

– Дела серьезные Никита Васильевич, в моей мануфактуре стекло начали делать невиданное. Такого стекла пока нигде нет. Государь все его под себя берет. А чтобы урона для казны не было, охрана нужна. И главное в вотчине, в самой Москве у меня теперь ничего нет, все мастера там работают. И чтобы ни одна муха не пролетела. Если какие чужие люди появляться будут в железа их всех и на допрос. Я сам туда не поеду, а вот Борис Кошкаров с вами туда отправится. Ваша задача там будет, если, что, большое нападение отбить. А Кошкаров будет внутреннюю охрану ладить, чтобы ненадежных людишек к тайне не допускать. А то прознают, например, что в Заречье везут, к примеру песок или поташ, так состав и выведают.

А пока у меня одного такое стекло делается, за него купцы заморские еще драться будут.

– Да действительно умеешь ты удивлять зятек, теперь, небось, и сам неплохие деньги в карман положишь?

– Никита Васильевич, – улыбнулся я, – вроде как бы нехорошо в чужом кошеле деньгу считать?

– Да ладно, ладно, – засмущался старый воевода, – это я так, по-родственному. Рад я, что у Ирки муж добрый попался. А стрельцам, ежели туда идти жилье есть?

– Ну, пока нет, но и время пока не очень уж торопит. Вот, когда мы первый товар в казну сдадим, тогда шум и начнется. Так, что ты голова стрелецкий ты и думай, сколько стрельцов надо, что бы все в порядке было.

Озадаченный Никита Васильевич ушел, Я же отправился инспектировать начавшийся ремонт нежилых палат в Сретенском монастыре, где мне выделили место для лекарской школы. Митрополит, не мудрствую лукаво, решил, что лучший надзор за учебой будет при монахах, которые не дадут ученикам издеваться над трупами и заодно присмотрят за их приверженностью к православной вере. Мне собственно пока такое расположение было на руку. Не пойдут же москвичи громить монастырь, даже если пройдет слух что лекарские ученики трупы режут. Однако в моих мечтах, недалеко от Кремля стояла медицинская академия, в которой бы преподавали лучшие медики мира и выпускались такие же лучшие врачи. Но до этой мечты, было очень далеко, если она вообще, когда-нибудь сбудется.

Когда я, на коне и с охраной проезжал мимо торговых рядов, неожиданно унюхал знакомый запах, на меня пахнуло двадцать первым веком.

Соскочив с коня и бросив узду сопровождающим, я подошел к прилавку.

– Что продаем? – спросил я.

– Так вот боярин маслице земляное, – льстиво улыбнулся мужик с окладистой рыжей бородой.

– И хорошо идет твое масло? – спросил я

– Да берут люди потихоньку, глядишь через месяц и расторгуюсь.

– Так сколько масла такого у тебя?

– Дык три бочки еще полные боярин.

– Так, купец, давай закрывай свою торговлю, бери все масло и ко мне подворье вези.

Вот тебе сопровождающий, чтобы быстрей доехал, как хоть звать тебя купец?

– Митька Ерш, я батюшка боярин, так, что же ты сурьезно, все масло берешь?

– Беру, беру, давай собирайся! И дожидайся меня, разговор к тебе будет, может, к твоей выгоде большой понял?

Оставив одного человека из охраны поторапливать купца, я продолжил путь в монастырь, а мысленно я уже зажигал фитиль керосиновой лампы.

Ремонт шел ни шатко не валко, артель, привыкшая в размеренной работе, не могла поспеть за моими, желаниями. Хотя я уже три года был здесь, но все же темп жизни другого времени так и не смог уменьшить. Поэтому, когда я смотрел, как артельщики неторопливо работают, размеренно едят, хотелось взять кнут и слегка их приободрить.

А ведь у меня в усадьбе, пожалуй, почти все уже жили в том темпе, что и я, потому, как меня давно не раздражала медлительность дворни.

Мои требования, я думаю, тоже не особо радовали артельщиков, но хозяин-барин, так, что молчали в тряпочку и делали свое дело.

Когда я зашел в палаты артельщики конечно перекусывали. Увидев меня, они повскакивали на ноги, а старшина, сняв в шапку, с поклоном сообщил:

– Боярин мы туточки ужо закончили, сейчас, как поедим, с божьей помощью далее последуем.

– Ну и куда вы мать вашу последуете! – уже не сдерживаясь, закричал я, – сейчас вам б… горяченьких по спине насчитать, тогда последуете!

Лицо старшины расцвело:

– От, боярин вот это совсем ж другое дело, ясен перец, счас все будет сделано.

– А то мы все в непонятках, то ли боярин болен, то ли ему энто дело не особо и нужно. Ходить, ходить, ничего не говорит только зубцами поскрипывает. А мы то и не сообразим ничего. А уж ежели розог обещаешь, энто мы быстро сейчас возьмемся.

Эй, робяты, кончай лишку жрать, давай за дело!

А ты боярин расскажи ка еще разок, чегось тебе надобно сделать, а то мы еще пока не уразумели?

Нет, наш русский мужик- это что-то, уж, на что я считал, что умею сам прикинуться валенком, но эти просто были плоть от плоти народа и им даже нужды не было прикидываться, такими и были и поэтому с ними нужно было вести себя соответственно.

– Короче мужики, все, что нужно сделать, до вас доведено, сто раз повторять не буду. Лишку денег вам платить тоже никто не будет. А за каждый день сверх условленного ни кормежки, ни питья не будет, а розог вам изображу, сколько нужно.

Быть печальным зачинателем аккордно-премиального подряда, когда после успешного досрочного окончания строительства все построенное быстро разваливалось, мне быть совсем не хотелось.

– Все поняли?

– Все, как есть поняли боярин, – низко кланяясь, сообщил старшина, дожевывая кусок мяса.

Когда я прошел по будущим аудиториям, то немного успокоился, все-таки строители в это время были не халтурщики и работали на совесть. Да они наверно и не понимали, что можно так поступать. Это в мои незабвенные времена, ремонт квартиры нельзя было оставить без присмотра ни на минуту.

Узнав о моем приезде, ко мне поспешил архимандрит Кирилл, который сразу начал выспрашивать дворцовые новости, что сказал Иоанн Васильевич, а что ему сказал митрополит и все в том же духе. Очень любопытный был настоятель. Наверно поэтому мою школу Антоний и определил сюда.

Услышав отголоски моих бранных выражений, тут же начал укорять меня, что в стенах монастыря, надо свою плоть укрощать и не позволять охульных речей. Когда он сказал это слово меня, разобрал такой смех, что я несколько минут просто чихал, стараясь не рассмеяться. Архимандрит колотил меня по спине с укоризной:

– Вот видишь, господь все видит, сразу грешника наказал.

Но потом сменил гнев на милость и пригласил в свою скромную келью, где мы с ним долго беседовали, как будем вместе сосуществовать.

Настоятель был себе на уме и сразу стал выискивать в этом сосуществовании выгодные для себя моменты вроде бесплатного обучения его монахов, нет, боже упаси, речь не зашла о вскрытии трупов, а просто об общих оказаниях принципов медицинской помощи и лечения травами. Конечно на это приходилось соглашаться. После этого мы с ним сыграли партейку в шахматы, которую я позорно продул, и с унылым видом распрощался с, превосходством глядящим на меня, архимандритом, и отправился к себе, где меня наверно уже с полдня дожидался Митька Ерш.

Во дворе было безлюдно, все были при деле. Поэтому рыжая борода храпевшего на телеге купца сразу привлекала к себе внимание. Увидев, что я вернулся, из дома медленно спустился ключник. Он последнее время слегка растолстел и заважничал, конечно, сейчас он не при каком то там неизвестном бояришке, а ключник у думного боярина, лекаря царя, и к тому же еще и богатого, а в перспективе могущего стать еще богаче.

Федька демонстративно прогуливался около бочек с нефтью, как бы намекая, не хочешь ли хозяин объяснить, на какой хрен тебе понадобилось это земляное масло?

Но теперь он уже, как раньше не выступал, потому, что мои действия в основном положительно сказывались на благосостоянии моем, а значит и всех присутствующих.

– Федька! – крикнул я, – хватит у бочек болтаться, иди ко мне.

Ключник, соблюдая свое достоинство, медленным шагом подошел ко мне.

– Слушаю, Сергий Аникитович.

– Давно этот рыжий спит?

– Так приехал, почти сразу и завалился, сказал, будет боярина ждать.

– Тогда давай так, поступим, иди, буди его, и сторгуй все его масло, только сам знаешь, чтобы цену он не сильно против торга гнал. А уже потом я подойду, побеседую и по той цене, что ты договорился, еще пятьдесят бочек закажем, только скидку, чтобы он сделал за такую партию.

Федька уставился на меня:

– Сергий Аникитович, да куда же нам такая прорва масла этого, весь двор вонищей этой пропахнет.

– Не волнуйся почти все масло это в Заречье уйдет. Там с ним работать будут. Я ушел в дом, а ключник пошел расталкивать, так еще не проснувшегося купца.

После беседы с купцом, закончившейся к нашему взаимному удовольствию, я ожидал еще пятьдесят бочек нефти. Ну что с ними будет делать, буду решать уже в Заречье, там у меня уже сформировался костяк работников по перегонке спирта, я надеялся, что для них не представит большой трудности перейти еще и на перегонку нефти.

С бензином я пока не представлял, что буду делать, пока кроме клеола – растворенной в бензине канифоли придумать ничего мог. Но клеол тоже нужная вещь, при необходимости приклеивания повязок к коже, в этих условиях вряд ли что можно найти лучше. А кроме этого, вот разве, что зажигалки еще бензиновые попробовать сделать.

Пока же моей основной целью был керосин для осветительных ламп.

Что же касается солярки, то полевая кухня, работавшая на таком топливе, варила бы в несколько раз быстрей, чем на дровах.

Для оставшегося мазута также было море применения, самое простое – использовать его как топливо для перегонки нефти. Эти мысли посещали мою голову, пока я шел в мастерские, где мой ювелир был уже начальником двух десятков мастеровых.

В мастерской, а скорее маленьком заводике стоял шум, вокруг сверлили, паяли, гудел горн,

Несколько мастеров занимались огранкой и полировкой хрусталя. В отдельном помещении с открытыми окнами пара человек стояли рядом с вытяжным шкафом, в котором стояли небольшие сосуды со смесями кислот. Я несколько дней назад вспомнил, что якобы смесью кислот после огранки добивались очень тонкой полированной поверхности хрустальных изделий. Кузьма сразу ухватился за это предложение и сейчас в дымящихся растворах кислот лежали кусочки хрусталя и периодически эти кусочки проверялись на предмет отполированности.

Сам руководитель всего этого бардака сидел в отдельной мастерской, у него все было завалено чертежами, рисунками линз. После того, как я попытался объяснить ему те небольшие знания оптики, которые остались в моей голове, этот неугомонный фанатик, похоже, знал уже больше меня.

Он с гордостью показал мне несколько больших кусков прозрачного стекла, сваренного по его заказу.

Я смотрел на чертежи, линзы, куски стекла и думал, что у меня уже многое выходит из-под контроля, и в один прекрасный день я приду, а мне покажут настоящий телескоп. Но пока у Кузьмы была в работе одна подзорная труба, естественно, для Иоанна Васильевича. Не мог же царь отобрать насовсем, подарок, врученный собственному сыну.

Я посмотрел пару линз на свет и подумал, что по сравнению с первыми страшноватыми изделиями, эти выглядят, очень похоже на линзы моего времени.

Хлопнув себя по лбу, Кузьма вытащил откуда-то начатый микроскоп и показал, как работает его столик с укрепленной в середине линзой конденсором и небольшим круглым полированный бронзовым зеркальцем, направляющим в него солнечный свет. Свет, конечно, был так себе, все-таки полированная бронза- это не настоящее зеркало. Но было все равно здорово.

– Сергий Аникитович, – сообщил мне мастер, – вы не беспокойтесь, я тут уже столько про эти линзы нового узнал, так, что через месяц ваш микроскоп, доведу до ума.

– Кузьма я то пришел вот с этим, чтобы ты или твои помощники сделали пару вот таких штук, – и я дал ему в руки чертежи керосиновой лампы.

К чести мастера тот сразу понял, что это такое.

– Понятно светильник это будет, ничего тут интересного нет, из меди выколотим две половинки да спаяем, и на поставку. Сергий Аникитович, так зачем он нужен, свечи и то лучше, а тут только вони да копоти наделаем?

– Ты Кузьма, дело вначале сделай, а потом я тебе все растолкую, сам увидишь, что получится.

Обратно я шел в отличном настроении мои мечты о бактериологической лаборатории, где я могу заниматься тем, чем я никогда не занимался и даже не думал об этом – вакцинами, начинали сбываться.

Сейчас я находился в другом теле и все мои прививки другого времени – испарились. Единственно, что мне было досконально известно, что в эпидемию чумы, которая прокатилась по Руси несколько лет назад, я выжил, и теперь у меня стойкий иммунитет к этой болезни. А сколько их сейчас бродит по земле? От оспы до холеры, что там грипп, его и за болезнь пока не считают. Дизентерия, глисты, паразиты, сколько на бедном человеке всего, оказывается, живет и процветает. Зарезали кабанчика и приготовили и все, кто ел, благополучно померли от трихиннелеза, или точно также медвежатинки съели, и туда же вслед за любителями свинины. А был бы на торге всего один специалист с микроскопом и проблема решена. Осмотрел мясо, поставил печать и можно продавать. А за печать денежка, как в наше бинзесовское время, как выговаривал это слово один из моих знакомых в малиновом пиджаке.

Ну ладно если начинать, то, как доктор Дженнер, искать коров с коровьей оспой, ловить мальчишек сирот и на них прививать, выживет, не выживет, кто угадает. Потом, как мне поддерживать вирус в культуре, нет у меня ни термостатов, ни куриных эмбрионов в избытке. Все придется думать самому. Но кто ничего не делает, тот ничего и не добьется. Мне казалось, что государю должна понравиться идея прививок от оспы, какой бы странной она не была. Но согласие государя еще не все, нужно было добиться, чтобы с согласия церкви с ее благословения начались массовые вакцинации. А то, разбушевавшиеся народные массы запросто вздернут на веревку, наивного медика, пытавшегося обогнать свое время, и не исключено, еще и помучают перед смертью. И опять передо мной стоял вопрос каучука, мне нужны были резиновые перчатки, без них, моя хирургическая сущность просто внутренне не принимала возможности работы с инфекционным материалом. А вскрытие, сколько патологоанатомов в свое время закончили свою жизнь, нечаянно поранившись во время вскрытия или не соблюдая принципов антисептики.

Поэтому у меня в вотчинах десятки детей, вместо, того, чтобы помогать своим родителям, ежедневно устремлялись в поля и выкапывали корни одуванчиков. Хотя может это, в каком то роде и была помощь, потому, что одуванчики были одни из самых быстро растущих сорняков. В каждом селе был устроен приемный пункт, куда сносили все корни, взвешивали и расплачивались с детьми. Никто это серьезной работой не считал, поэтому те, совершенно незначительные суммы, которые дети получали, считались, как бы свалившимися с неба. Те, кто работал на приемном пункте уже получали побольше, в их задачу входила отмывка корешков от грязи, размалывание на мельнице, которым у меня было целых три и потом заливка водой. Весь млечный сок, который собирался на ее поверхности, осторожно снимался, высушивался и готовился к отправке в Москву. А я думал, что неплохо, если крестьяне смогут заготавливать в год хотя бы несколько килограмм такого каучука сырца, ввести такое количество в состав ежегодного оброка. На мои пока довольно скромные потребности этого каучука должно было хватить. Опыты с его вулканизацией я оставил на осеннее время.

Мои радужные размышления о прекрасном будущем, внезапно закончились. Я столкнулся с Хворостининым, который с усмешкой смотрел на меня сверху вниз.

– И это воин, – с легким презрением в голосе заметил он, – идет, не видит ничего, делайте со мной что хотите.

– Дмитрий Иванович, так я вроде у себя дома, кого мне опасаться?

– Вот те, кто не опасался уже в сырой землице лежат. Ладно, давай собирайся, поедем мы сейчас кое-куда, здесь в Москве. Ну что смотришь, мать твоя отходит, тебя перед смертью увидеть хочет, каким ее сын вырос обалдуем.

После моих приказаний во дворе начался переполох. Выскочила Ирка и пригласила князя в дом. Она женским чутьем понимала, что в наших отношениях с Хворостининым не все так просто, а может, она все отлично знала, жизнь во дворце учит быстро.

Откуда-то появился Кошкаров он, увидев своего товарища и бывшего начальника, расцвел в улыбке и они крепко обнялись, как будто не виделись годами.

Через полтора часа наша кавалькада мчалась по московским улочкам, заставляя прохожих жаться к краям дороги.

Настроение было не очень, Дмитрий Иванович сам был угрюм и неразговорчив.

Тяжелые ворота, в которые мы долго стучали, так и не открылись. Только сбоку из небольшого проема, открывшейся двери, вышла монахиня и предложила пройти мне внутрь, рванувшегося вслед за мной Хворостинина, она остановила одним движением руки. Я долго шел за ней в темных переходах между палатами, мимо монахинь в темных одеяниях, пока мы не зашли в узкую келью, освещавшуюся тусклым светом узкого окошка. На топчане, укрытая покрывалом лежала женщина, средних лет, истощенная, на ее худом лице глаза, казалось, занимают большую часть места.

Она со слабой улыбкой смотрела на меня.

– Сереженька мой, сколько молила Господа, и вымолила ведь, вижу тебя живым, здоровым в милости царской. Простишь ли ты мать свою, за все, что тебе пережить пришлось, недоглядела я, всю жизнь за это прощение себе вымаливала, а сейчас смертушка пришла долгожданная. Тебя увидела и можно помирать.

– Мама, – сказал я непослушными губами и закашлял.

– Мамочка моя милая, это ты прости сына своего непутевого, что ни разу тебя увидеть не удосужился.

И я упал на колени рядом с кроватью больной, и слезы сами собой потекли из моих глаз.

Я склонился головой к ее лицу, и она иссохшей рукой погладила меня по волосам.

– Не плачь сынок- кара это господня за грехи мои тяжкие. Благословляю тебя мой родной. Слушайся Дмитрия Ивановича, как отца родного.

Ее рука, бессильно упала на кровать и она замолчала, но было видно, что она жива, и просто устала от разговора.

Приведшая меня монахиня тронула за плечо.

– Пойдем боярин, негоже тебе в монастыре задерживаться, попрощался с мамкой и иди себе с богом.

Я шел обратно по коридору и не мог понять свою реакцию, ведь собственно кто была мне эта Анастасия? А слезы из моих глаз текли самые настоящие.

Когда я вышел из монастыря, Дмитрий Иванович стоял на том же месте.

– Ну, как она? – спросил он одними губами.

– Плохо, также тихо ответил я.

– А пропади все пропадом, – закричал князь и, вскочив на коня, с размаху ударил его плеткой, и все мы понеслись за ним уже по темным улицам Москвы.

Домой он не поехал, а только послал несколько человек, сообщить, что остался у Щепотнева.

Ужин прошел в молчании, а потом мы поднялись ко мне в кабинет и там продолжили наливаться водкой, которой у меня стояло на любой выбор.

Вначале я думал, что хмель его не возьмет вообще, но он опьянел довольно быстро и все пытался рассказать мне, какая была женщина моя мать, и как он пытался отговорить ее от пострижения. Вскоре он уже плакал, почти как я недавно, а потом уронил голову на стол и заснул. Я кликнул слуг, князя унесли в гостевую спальню, где раздели, уложили в кровать. Мне же от сегодняшнего длинного дня с множеством событий, сон не шел совершенно, я промаялся, так и не заснув, почти до утра.

Утром, когда я сидел в кабинете и что-то писал, ко мне без стука ввалился Хворостинин.

– Сергий, умерла Настя, только мне посыльный сообщил. Доставай водку свою, помянем рабу божию Анастасию. Я достал штоф и кликнул, чтобы принесли закуску.

Мы выпили по рюмке и у меня вновь появились слезы.

– Ты плачь, плачь, в том не стыда, что сын по матери плачет, – говорил Дмитрий Иванович, сам уже с глазами на мокром месте.

– Ты вот мне что скажи, ты ведь лекарь наилучший, там, что сделать ничего уже было нельзя?

– Отец, когда ее увидел, то понял, что тут уже поздно, вот если бы раньше посмотреть на месяц или два может что-то и удалось. Но ты ведь знаешь, есть такие болезни, что ничего мы сделать не можем, а только на божий промысел уповать.

– Да конечно, все в руке божьей и жизнь и смерть наша, – подтвердил Хворостинин и перекрестился

Мы еще выпили по паре стопок, и Дмитрий Иванович неожиданно разоткровенничался. Рассказал мне о своем коротком романе, про который так и не узнала ни одна живая душа, пока он не привел меня к царю. Да и то все это осталось на уровне весьма неточных слухов.

Сегодня мне надо было быть во дворце, и я пригласил Дмитрия Ивановича к обеду. Тот, отослав, домой посыльного, с удовольствием остался.

За обедом, учитывая, что вокруг крутилась куча обслуги, утреннюю тему мы уже не поднимали. Зато я расспрашивал отца про военные действия этого года. Он с удовольствием рассказал, что успешно действовал на побережье Балтийского моря, заняли несколько населенных пунктов, так, что все очень неплохо. Мимоходом сообщил, что нынешний король поляков Стефан Баторий из унгров наводит у себя порядок. Я сидел и, напрягал свою хреновенькую память, ведь с появлением этого исторического персонажа дела в Ливонской войне, для нашей страны пойдут гораздо хуже. Баторий не ограничится наведением порядка, а начнет наступление на наши земли.

Я отослал прислугу, и мы остались одни.

– Дмитрий Иванович, ты знаешь, мне кажется, что это очень опасный человек. И для нас было бы лучше, чтобы его не было.

Хворостинин посмотрел на меня:

Сергий, так ты что, короля предлагаешь убить?!

– Дмитрий Иванович, ты же, сколько воюешь, знаешь, кто такие поляки, их короля лиши, они потом годами будут решать кто из них главный. А нам того и надо.

А Баторий он, что не человек, подготовить группу, стрелков хороших, или пороха заряд. Взорвать его в резиденции, или под каретой, или просто из лука застрелить. Да сколько угодно есть возможностей человека жизни лишить.

Хворостинин смотрел на меня, открыв рот.

– Где же честь твоя боярская Щепотнев, что ты такое помыслить можешь?

– Отец, а что мне с этой честью делать, когда польское войско с Литвой вместе Москву захватит и все тут порушит. И будут все мои родные и близкие, кто на меня надеялся или мертвые лежать или в полон пойдут. Так, что честь боярская в том состоит, чтобы землю свою оборонить и врага извести, а уж каким способом это сделано будет, все равно.

– Вот ведь, как интересно бывает, я сейчас как будто Аникиту Щепотнева слушаю, это он был мастер на такие штуки. При царе его никогда не было, а знали, что приказы он царя тайные исполняет. Вот откуда у тебя, его ухватки, с фамилией что ли перешли?

Слушай Сергий, дело это очень серьезное, тайное, не каждый на такое согласиться.

– Согласен Дмитрий Иванович. Но мало ли у царя узников есть, у многих дети родичи. Даст царь слово свое царское и многие пойдут на такое, лишь бы их семья жива была и благоденствовала.

– Сергий, ты сейчас к царю близок, в любое время можешь к нему подойти, слушает он тебя пока. Вот и поговори с ним, ежели он на такое согласен, то мы уж все сделаем, но Баторий жить не будет. Только ты сам понимаешь. Здесь дело такое, если согласие будет получено, то этого разговора не было, и знать мы, ничего не знаем, и не ведаем.

Следующим днем я под пронзительным взором царя повторил, все, то, что вчера обсудил с Хворостининым.

Царь долгое время сидел в задумчивости.

– Странное дело Щепотнев, ведь ты вроде бы Хворостинина сын? Да знаю я все, не мельтеши. На вас посмотришь и больше ничего не надо. А вот отчим твой Щепотнев Аникита был мой верный слуга, только никто про это не ведал. Слегка блаженным его считали. Конечно, последние годы перед смертью он сильно сдал, не мог делами заниматься.

А тут ты появился сын его Сергий, лекарь знатный, да еще с жилкой торговой, нашими боярами это не очень приветствуется. А сейчас ты мне с новой стороны открылся. Такой совет государю дать, своего брата короля исподтишка убить, для этого смелость нужна или глупость большая. Ну а так, как дураком, я тебя считать не могу, то думаю, что совет ты такой даешь, только желая добра царству моему. Тогда давай продолжай, что считаешь нужным сделать?

– Государь, я думаю надо тебе учредить еще один приказ Тайный или Тайных дел. Только боярин, который там глава, никому не должен быть известен. Так, что когда бояре друг с другом говорят, всегда будут думать, что возможно с главой такого приказа беседу ведут.

Потом, надо разделить приказ на несколько отделов. Один, например, крамолу внутри страны ищет, другой выискивает, кто с литвинами и шведами связан. Третий, как раз думает, что с врагами зарубежными нашими делать. Но должно быть так, чтобы они друг о друге знать ничего не могли. Так что если вороги возьму кого-то из дьяков такого приказа, он только и сможет сказать, что сам знает, а если пытать будут, так все равно ничего скажет, разве только придумает, чтобы смерти предали.

Глава приказа такого только перед тобой отчет держать будет. И людей такой приказ будет готовить для таких дел, про которые явно не говорят.

Ну, я это только так, для примера сказал, тут надо еще думать, как все лучше устроить.

– Сергий Аникитович, а как же глава этот с ними говорить то будет.

– Ну, мало ли возможностей, в темной комнате, например, или за стенкой. Это тоже надо продумывать.

Иоанн Васильевич впал еще в большую задумчивость.

– Ну и кого бы ты посоветовал мне главой такого приказа?

– Государь, я думаю, что это должен быть человек, который тебе обязан, и он точно знает, что если тебя не станет, лучше ему не будет. А имен я тебе называть не буду. Мне тоже ни к чему такие знания в голове держать.

Говоря все это, я ждал, что прозвучат слова:

– Ты придумал, тебе и выполнять!

Но, к моему счастью на эту должность у Иоанна Васильевича наверное нашлась другая кандидатура, потому, что этих слов не прозвучало.

И я с вздохом облегчения отправился к себе в приказ.

Зайдя к себе в кабинет, я грохнулся на стул и несколько минут приходил в себя. Хотя Иоанн Васильевич почти избавился от своих вспышек необузданной ярости, все равно спокойно говорить ему в лицо о возможности убийства короля было очень страшно. Ведь ход его мыслей предугадать нетрудно:

– Раз так спокойно предлагает мне убить чужого короля, может быть также спокойно пойдет на убийство своего.

Но пока все обошлось, и я еще живой. Поэтому надо продолжать работать и работать над тем, чтобы я и мои потомки через двадцать лет не пропали во мгле смутного времени.

Конец первой книги

Книга вторая

Советник императора?

В палатах московской купеческой английской кампании вечером было немноголюдно. За круглым столом сидело несколько руководителей и только что приехавший эмиссар королевы Томас Мильтон.

Господа ваши сообщения о последних событиях в Московии заставили королеву срочно послать меня для уточнения положения дел, и как эти события могут отразиться на нашей торговле.

Я внимательно выслушаю ваши сообщения.

Один из купцов Годфри Уильямс начал:

Сэр Томас случилось необычное, в течение этих двух лет, буквально на глазах, изменилась обстановка во дворе у царя. Как вы уже знаете, вестфалец Бомелиус, который являлся личным врачом Иоанна Васильевича был зверски замучен и зажарен на сковородке. Мы скорбим по поводу его утраты. Тем не менее, мы ожидали, что, несмотря, на подозрения царя, он все же вновь затребует врача из Англии, однако этого не случилось. Совершенно неожиданно для нас и наших агентов он взял врачом, одного молодого родовитого боярина. С этим боярином связана интересная история. Якобы в детстве он был похищен и воспитывался глуши, у какой-то бабки знахарки, где приобрел невиданные доселе медицинские познания.

И вот этот молодчик становится врачом монарха. А мы лишились такого рычага влияния. Но, кроме того, этот малый оказался талантливым производственником. И сейчас вы можете видеть у нас на столе плоды его трудов, и купец указал эмиссару на кипящий на столе пузатый самовар. Но самое главное он смог осуществить производство прозрачного стекла невиданной красоты, не хуже изделий из горного хрусталя. Я слышал, что так это стекло теперь и называют. Царь поспешил всю продукцию этой мануфактуры взять под себя. И теперь собирается продавать нам, даже страшно представить по каким ценам. Но если не возьмем мы, возьмут голландцы или датчане. Этот молодой человек сейчас уже член парламента и глава медицинского министерства, вы можете представить себе такую карьеру.

Притом наши доктора, которые сдавали ему экзамен.

Сэр Томас изумленно выпучил глаза.

– Да, да не удивляйтесь именно экзамен, так вот они все отмечают необычайную эрудированность молодого человека в вопросах медицины, и по его иногда вырывающимся насмешливым замечаниям было ясно, что многие медицинские загадки для него ясны, как божий день.

Злые языки говорят, что он выпытал тайну стекла у венецианца с острова Мурано, а потом убил его, но мы не нашли ни одного подтверждения этому факту. И где он получил столь хорошее медицинское образование абсолютно непонятно. Сейчас мы в некотором затруднении, царь последнее время почти не принимает наши визиты, и чем-то недоволен, мы не исключаем влияние на него со стороны этого дворянина с варварской фамилией Щепотнев.

– Господа, – взял слово сэр Томас, – совершенно ясно, что мы имеем дело с диверсией конкурентов, кто подсунул этого человека царю надо непременно выяснить. Потом, все имеет свою цену и его надо купить. Ну а уж если мы его не сможем купить, то, как известно, нет человека, нет и проблемы.

Я сидел в своем приказе и занимался составлением планов обучения, своих будущих учеников. Когда ко мне постучался охранник и извиняющимся тоном сказал:

Туточки немец аглицкий до вас Сергий Аникитович, дык, как? Можно его пустить?

– Ну давай пусть идет, не держать же под дверями.

Открылась дверь и в нее вощел молодой мужчина в типичном средневековом европейском костюме. Я до того привык за эти годы к нашей одежде, что этот англичанин казался мне просто ряженым.

Он низко поклонился мне и махнул шляпой, что мне совсем не понравилось.

– Ишь размахался, вшей говнюк раскидывает, – подумал я.

Я встал, приветствовал гостя, и предложил присесть и рассказать, что привело его ко мне.

Тот с любопытством оглядывая обстановку, начал свои объяснения. Я между тем с интересом смотрел, как по его брови ползла здоровенная мандавошка. Мой собеседник, не глядя, поймал ее ногтями правой руки и с громким треском раздавил, от чего меня аж передернуло.

Он сообщил, что его зовут Джером Горсей, он является младшим компаньоном английской купеческой компании и что, он уполномочен от имени руководства компании провести переговоры со мной.

– Мистер Горсей, вы понимаете, что я как верный слуга своего государя буду вынужден поставить его в известность об этом визите?

– Конечно, конечно, я все понимаю, Сергий Аникитович, но ведь тема нашего разговора никоим образом не будет касаться, безопасности вашего суверена.

– Уважаемый боярин, я вам прямо скажу, мы в кампании озадачены появлением в окружении Иоанна Васильевича, столь образованного молодого человека. Не скрою, нам бы очень хотелось знать, где вы получили столь исчерпывающие знания по стольким наукам, в частности медицинским. Ваша откровенность не останется не вознагражденной. Скажите мне, во сколько вы ее оцениваете. И вообще такому талантливому человеку не место в этой ужасной стране. Мне почему то кажется, что образованный человек должен тяготиться пребыванием среди дикарей?

– Мистер Горсей, скажите, почему вы мне не боитесь говорить такие слова. Вы считаете что вы живете среди дикарей. Только вот эти дикари каждую неделю ходят в баню и стирают свою одежду, а вы таскаете на себе, тучу вшей, нисколько этого не стесняетесь и воняете хуже навозной кучи.

Англичанин, не ожидавший таких слов, растерялся:

– Но мистер Щепетнов, наличие вшей – это же нормальное явление.

– Нет, мистер Горсей, это нормальное явление для дикарей, к которым вы относитесь, а для цивилизованных людей, если вы знаете, что значит это слово норма- отсутствие на теле, и в волосах всей этой гадости.

– Я вижу, что разговора у нас не получается, – вздохнул мой собеседник, – очень жаль, но если вы передумаете, то вам не будет поздно навестить наш офис здесь в Москве, вас там буду ждать.

– Нет, почему же, у нас вполне может получиться разговор, если вы без всяких намеков, конкретно изложите по пунктам, что бы ваша компания хотела получить именно от меня. Ну а я, в свою очередь, изучив ваш список, смогу вам также конкретно изложить свою точку зрения на эти вопросы, и по всем тем просьбам, которые я смогу удовлетворить вы получите детальные подсчеты, сколько чего, в какие сроки и главное, сколько это будет стоить. И не стройте иллюзий, Иоанн Васильевич будет все знать о наших договоренностях.

Кроме того, дорогой Джером, не обижайтесь на мои слова о дикарях, но для большинства нашего населения вы такими являетесь. У нас принято еженедельное мытье тела. Я знаю про ваши обычаи, ходить всю жизнь грязным и ловить на себе насекомых. Но сейчас вы находитесь в нашей стране, и я вам советую, хотя бы пока вы здесь, мойтесь хоть изредка. Наши носы не привычны к такой вони от людей.

Распрощавшись с растерянным англичанином, я переоделся и поднялся в Думу, где сегодня, вновь продолжились споры о строительстве порта у Михайло- Архангельского монастыря.

Когда я зашел туда, в нетопленной летом палате, уже было жарко от спорщиков. Андрей Щелкалин кинул на меня неприязненный взгляд и громко сказал:

– А вот и Сергий Аникитович пожаловал, не расскажешь, ли нам чего это к тебе аглицкие купцы зачастили. Я так понимаю, что сейчас тоже будешь за порт ратовать.

– Андрей Яковлевич, скажи мне, каким волшебством ты раньше всех все узнаешь, не успел от меня Горсей выйти, а ты уже все знаешь, может, ты сам расскажешь, о чем мы речь вели?

– А чего тут думать, уговаривал он тебя их сторону принять.

– Так вроде бы совсем недавно и ты Андрей Яковлевич, мне говорил, что надобно порт там строить, а теперь вроде от своих слов отказываешься. Щелкалин поперхнулся и закашлял, закрыв рот рукой.

Царь, сидящий на троне засмеялся:

– Что, Андрей Яковлевич уел тебя Щепотнев, не будешь лишнего говорить. А ты Щепотнев расскажи, что за разговор у тебя с купцом был?

Иоанн Васильевич, может, разрешишь мне лично с тобой это дело обговорить, а уж потом решишь, надо ли всем о том рассказывать.

Хорошо, а сейчас скажи мне Сергий Аникитович, что ты думаешь, про порт сей. Много мы уже воду в ступе толчем, а решения нету?

– Иоанн Васильевич, думаю я, что порт для царства твоего там нужен. И строить его нужно такой, чтобы там множество кораблей могло приходить и разгружаться, и чтобы там и наших купцов корабли могли стоять и флот военный наш. Сзади меня негромко хмыкнул Шелкалин:

– Щепотнев уже и флот у нас нашел.

– Иоанн Васильевич думается мне, что англичанам торговля эта нужна не меньше чем нам. А раз нужна, пусть и мастеров присылают порт строить и корабли. Не захотят, есть и голландцы и другие найдутся.

– Сергий Аникитович, вроде совсем недавно ты, что-то про Котлин остров говорил?

– Государь, так одно, другому не мешает. Великому царству твоему и два порта могут понадобиться. А сейчас ты меня спросил, нужен ли порт на море Белом я и сказал мнение свое.

Ну что же бояре, слушал я вас не один день и не два, разные были слова сказаны. Но склоняюсь я все же к словам бояр моих, которые за порт в Михайло Архангельском ратуют. Правильно Щепотнев сказал, великому царству одного порта мало, но пока хотя бы там построим.

Раздался недовольный гул, но единственный взгляд Иоанна Васильевича и гул утих. Царь вышел и немногочисленные думные бояре, переговариваясь между собой, тоже поспешили к выходу. Я же, помня о приказе царя, пошел вслед за ним.

– Ну, давай Щепотнев не стой, садись напротив меня, – сказал Иоанн Васильевич, – ты меня последнее время удивляешь, наверняка и сейчас чем-то удивишь?

– Государь приходил ко мне компаньон Московской компании Джером Горсей. Он сейчас в ней не из первых, так, младший компаньон. Я думаю, что ко мне именно его прислали, не чтобы оскорбить хотели, но дали понять, что очень сильно делами моими не интересуются. Однако это на простака уловка. Ясно, что их мои мануфактуры интересуют и стекло мое, которое, не хуже крусталя горного, и бешеных денег стоит. Кроме того, наслышаны они и о школе медицинской.

Государь, я вот что думаю, для аглицких немцев мы сейчас, как свет в окошке. Они почти, как мы сейчас, в окружении врагов. С гишпанцами воюют, с голландцами тоже ни мира не войны, с французами такие же дела.

Мне кажется, что они за торговлю с нами на многое пойдут, и порт построят и мастеров своих привезут. Вот только вряд ли они корабли нам строить будут. Не захотят ведь себе соперников на море иметь.

А нам, кровь из носу, а флот свой и торговый и военный надо иметь. Порт построим, крепость ведь надо будет там строить, а то швед недалеко, придет и пожжет все. А будет флот, еще не всякий враг туда сунется.

Сейчас в компании думать будут, какие мне просьбы писать, а мы должны уже знать, что с них за эти просьбы спросить.

И еще Иоанн Васильевич, жил я, когда у бабки знахарки в лесу, лежали у нее карты старые, ее дед рудознатец был и всю Корелу обошел. Нашел он у озера одного руду медную. Но когда пришел домой больной был уже, умер, и никому до его карт дела не было. А мне любопытно было, выглядел все и сейчас по памяти нарисовал, где руда медная есть, главное, у озера это все, так, что можно будет там рудник ставить и медь по рекам вывозить.

Так, вот есть у меня задумка великая, попробовать там такой рудник и заводик поставить. Только мне кажется, что англичанам это не очень понравится, ведь они сейчас нам медь привозят, а тут мы может сами продавать будем.

Царь сидел, задумчиво постукивая по столу пальцами правой руки унизанных перстнями.

– Ты, как всегда интересно говоришь Щепотнев, и дела хорошие предлагаешь, и самое главное вижу я, что радеешь ты не о себе, а о царстве моем.

Но вот дел ты на себя взвалить хочешь, больше, чем увезти сможешь.

Посему с рудником этим решим так, знаю я, что дружен ты с главой Пушечного приказа, есть там у него разные мастера, даже несколько тех, кто в рудниках таких работал. Так, что составишь мне челобитную, где все, как есть обскажешь, сколько и чего нужно, для начала, и с князем Каркодиновым тоже обговори, он у тебя в Аптекарском приказе водку твою анисовую, что так просто пьет, пусть поможет, управляющего понимающего даст. Если там медь найдут, дам я тебе эти земли вместе с крестьянами, и от налога освобожу на несколько лет. Но самому тебе там делать нечего. У тебя здесь в Москве главные дела. А вот что от тебя англичане захотят, мне доложишь, тогда и будем решать, как с ними дела вести.

Потом он улыбнулся и продолжил:

– И кстати есть новость для тебя, помнишь, говорил ты мне об астрономе известном Тихо Браге. Так вот донесли до него, что есть в Московии труба подзорная с помощью, которой можно звезды рассматривать, и загорелся он, говорят идеей бросить все, и приехать сюда, в Московское царство и тут наукой своей заниматься, тем более, что великий государь ему свое покровительство обещает. А когда он узнал, что есть у государя лекарь, который ему может новый нос сделать, то передал он послам моим в Дании письмо тайно, в котором просит уточнить, действительно ли лекарь есть такой?

Так, как сможешь ли ты Сергий, нос, когда-то отрубленный, вновь сделать?

– Иоанн Васильевич, нельзя так, сразу обещать, смотреть вначале надо. А нос вообще то сделать смогу и пришить тоже.

Только государь астроному и астрологу башня за звездами смотреть, нужна и вотчина, в Дании он у своего короля не бедствовал.

То не твое забота Щепотнев, сам понимаю, что в чести такие люди живут. И роду он благородного. Так, что готовься, не знаю, когда и каким образом он со своего острова к нам прибудет, вот тогда и будешь свои обещания выполнять.

Домой я ехал не сказать, чтобы полностью довольным, но все-таки моими настояниями порт начнет строиться на несколько лет раньше. Похоже, Иоанн Васильевич проникся и моими предложениями по устранению Батория и сейчас над этим работают. И успехи этого года в Ливонской войне не будут временными победами.

Ну а раз к нам собрался ехать датский астроном, то надо подумать над попыткой создания телескопа. Плохо только, что в сутках всего двадцать четыре часа и мне просто не провести в жизнь все идеи, которые приходят мне в голову.

Дома меня ждал сюрприз. Во дворе стояли телеги полные какого-то товара. Два мужика при моем появлении бухнулись на колени и уткнулись в лбами в землю. На мои попытки их разговорить, только еще больше кланялись и молчали. Но тут из дома показались двое – мой ключник на пару с тиуном. Увидев меня Лужин, как обычно сдернул свою шапку и радостно завопил:

– Сергий Аникитович, так мы это, товару нового привезли с мельницы нашей тряпошной! Вот изволь посмотреть, что получилось.

Он сдернул дерюгу, закрывавшую груз, и размотал один из тюков. Передо мной лежала бумага, конечно, это был далеко не ватман, я вытащил один лист и начал разглядывать, вроде все было, как надо, даже мой водяной знак был виден.

Ключник ходил вокруг с отсутствующим видом. Наверняка уже подсчитывал, сколько серебра нам отвалят за привезенное сокровище. Несло от них уже прилично.

– Ефим, ты же тиун, что же ты сразу за водку?

– Дык, Сергий Аникитович, мы тута с Федькой, как цены то московские на бумагу узнали, то никак не могли без энтого дела обойтись.

Да вот еще что интересно, раньше мы пока все караулы проедем так только с нас мыто и стребовали. А сейчас, как кто услышит, что людишки боярина Щепотнева товар везут, так сразу нам все пути дороги открыты. Ну, от такого дела вон наши мужики чуть от страху не сомлели.

Мы говорят и не думали, что наш боярин важный такой есть.

Я повернулся к, по-прежнему стоявшим на коленях, мужикам:

– Эй, вас, что силой, что ли поднимать, давайте идите в людскую поешьте хоть с дороги.

Потом, уже повернувшись к тиуну, сказал:

– Ты Ефимка, как тиуном стал, заважничал, чего мужиков не накормил?

Тот заюлил глазами:

– Виноват Сергий Аникитович, так вот получилось, заговорились мы тут с ключником.

– Точно так, – подтвердил, покачиваясь, Федька.

– Ох, пораспустил я вас, – угрожающе сообщил я им, – в будний день водку трескаете. Ладно, на этот раз прощаю, но еще такое дело и на конюшню, а то у меня конюх засиделся, заскучал, вчера еще жаловался, что давно розги в руках не держал.

Пока я разговаривал с людьми, на крыльцо вышла моя жена и с улыбкой смотрела, как я распекаю подчиненных.

– Сергий Аникитович, – крикнула она, – хватит уж отчитывать, иди скорее, ужин ждет.

Еще зимой перед свадьбой это была девчонка с блестящими любопытными глазами, но беременность изменила ее совершенно. Даже походка стала другой. И она уже была не девочка, а женщина, осознающая свою красоту и новую жизнь, которую она носит в себе.

И снова, как почти каждый вечер я подумал:

– Как же мне повезло, ведь на ее месте могла оказаться любая другая женщина.

Но сейчас мне казалось, что мне всегда нужна была только она одна.

– Нет, наверно, все – таки есть бог на белом свете, что подарил мне такое счастье, которого никогда у меня не было в прошлой жизни.

Я закончил разговор и быстрым шагом зашел на крыльцо, и поцеловав Иру в губы, прошел вместе с ней в дом, под многозначительное переглядывание дворни.

После ужина я вызвал к себе Ефимку, который уже достаточно протрезвел и был в состоянии обстоятельно рассказать о делах в моих владениях. Кроме того, с собой он принес две корзины, из первой, пахнущей керосином он начал извлекать жестом фокусника небольшие бутылки, заполненные фракциями нефти, полученными, уже в Заречье.

– Лужин, мать твою! Ты что совсем ума лишился, зачем ты эту вонь сюда приволок. Давай пойдем во двор, там покажешь, что там есть, – закричал я на него. Тот вновь аккуратно сложил все бутылки обратно в корзину, и мы пошли во двор, а по дороге Ефимка обиженно бормотал, что он специально принес в кабинет и никому не показывал, думал, что это тайна великая.

Я, прямым ходом направился в мастерские к Кузьме, где Лужин поставил корзинки на пол, и стал по новой вынимать бутылки, воняющие керосином. Во второй корзине, переложенные стружкой, лежали несколько стеклянных плафонов для керосиновых ламп.

Ефимка, с интересом глядя на них, сказал:

– Слава тебе Господи, наконец, хоть узнаю, что это за штуки. У нас там все от любопытства помирают, что это такое будет, а больше всех Дельторов, он даже сам хотел ехать смотреть. Хорошо, хоть стрельцы его не пустили.

– Кузьма, – спросил я, – где там твои светильники, которые ты мне делал?

Кузьма, который не с меньшим любопытством смотрел за извлекаемыми из корзин вещами, полез наверх и снял две керосиновые лампы, пока еще без стекол.

Под внимательным взглядом обоих мужиков, я обнюхивал каждую бутылку и, наконец, найдя жидкость по цвету более всего, напоминающую керосин капнул ее на плошку и поджег, да, пожалуй, это было похоже больше на керосин, чем на соляру. Снял с обеих ламп крышки с протяжным устройством для фитиля и креплением плафона и налил в них немного керосина. Затем продел уже давно приготовленные фитили в протяжное устройство и надел крышки назад. Когда я поджег фитили, и они загорелись тусклым коптящим пламенем, в глазах Кузьмы мелькнуло разочарование и, похоже, он еле удержался, чтобы что-то мне не сказать.

Я тщательно протер два плафона и вставил их в держатели на лампах. Подождав пару минут, чтобы они прогрелись я немного прибавил длину фитиля и яркий свет цивилизации осветил, темное до этого, помещение мастерской.

Потрясенные наблюдатели, открыв рот, смотрели на невиданное чудо. Затем они оба посмотрели на меня. И если в глазах Кузьмы было преклонение перед умом придумавшего такой светильник, то в глазах моего тиуна, похоже, мелькали одна, за одной серебряные монеты, которые будет зарабатывать мануфактура.

– Вы еще не все поняли, – сказал я, – эти стекла, если сразу огня прибавить, будут трескаться и вообще их уронить можно, разбить, так, что если, кто такую лампу купит, за стеклами к нам все время приходить будет.

Но деятельный ум Кузьмы уже решал следующую задачу:

– Сергий Аникитович, а почему, под колпаком получается огонь ярче?

– Так ты Кузьма легко сам на этот вопрос ответишь, тяга то под колпаком воздушная сильнее и огонь жарче и ярче, а изменения нагрева по научному называется температура, если она ниже то холод если выше, то тепло.

– Погодите, Сергий Аникитович, я сейчас слово это запишу, – и мой ювелир, на стене, где у него уже было записан не один десяток слов, аккуратно под мою диктовку, периодически глядя на алфавит, написанный там же, записал современными русскими буквами – температура.

Я уже с весны активно внедрял среди своих учеников новые слова. А лекаря те вообще писали только на современном русским языке. Решение было простым если я, хочу, чтобы моя школа была центром медицины современного мира, то про латынь надо забыть, да и с церковью проблем будет меньше, хотя она все равно будет сопротивляться любому нововведению. Но я в беседах с митрополитом налегал на то, что лекарям нужен свой язык, на котором они все будут учиться, а ежели, кто из иностранцев когда-то будет учиться у нас пусть, также учит этот язык, чтобы понять, о чем ведет речь преподаватель.

Конечно, это значительно прибавило мне работы. Все-таки до переноса я много лет работал в узкой специальности и забыл массу терминов. И сейчас по вечерам, нарисовав очередную кость, начинал сочинять названия для очередных бороздок, щелей и отверстий.

Если бы не молчаливая поддержка царя, глыбой возвышающаяся за моей спиной, гореть мне уже наверно на костре. И хотя я всеми силами старался не раздражать церковь, но она настолько своими нитями пронизывала всю жизнь общества, что все время возникали какие-нибудь коллизии.

Затушив обе лампы, продолжил осмотр бутылок и нашел, что-то напоминающее бензин. Я капнул насколько капель на глиняную плошку и сверху положил немного ветоши. Затем чиркнул кресалом по кремню и на плошке от попавших искр, вспыхнул синий почти бесцветный огонек.

Кузьма восторженно завопил:

Сергий Аникитович, так вот это штука то получше вашего керисина.

– Кузьма, горит то она красивее, только очень быстро и взорваться может. А вот, что нужно для нее сделать я сейчас тебе нарисую.

И вскоре перед Кузьмой в нескольких ракурсах была нарисована зажигалка, смысл ее мастеру был абсолютно понятен, непонятно было из чего делать кремень и пружину для его подачи. На это я только мог сказать:

– Кузьма у тебя почти двадцать человек в подмастерьях. Посади одного посмышленней, пусть берет все подряд, и ищет, какой материал такую искру может дать. А пружинку, что же вытяни проволоку потоньше, скрути и закаливай, на первый раз не получится, на сто первый получится.

Сам знаешь терпение, и труд все перетрут. А сам этим делом не занимайся, твое дело сейчас трубы подзорные, и мой микроскоп давай заканчивай.

– Так Сергий Аникитович, уже почти все сделано. Вот еще дня три и труба подзорная для Иоанна Васильевича будет готова.

– Ну, тогда все, давай закрывай тут все, а мы с Ефимкой еще пойдем, поговорим.

Усевшись в кабинете, я начал допрос тиуна:

Ну, теперь давай рассказывай, как вы там живете, мне в этом году совсем недосуг к вам ездить.

Так Сергий Аникитович, вашими заботами у нас благодать. Таперича, как стрельцы стоят, тихо вокруг стало. Перед тем, как им придти, появлялись у нас разные лихие люди. А как развесили троих таких образин по березам, так никого не видно и не слышно.

Вот только Сергий Аникитович, опять все та же история начинается. Лето то к концу идет. Наслышаны в округе про твои успехи, и на Юрьев день народу к тебе опять собирается не меряно.

– Ефимка ты мне такие слова не меряно, много, забудь, ты же главный человек там, должен знать, сколько человек перейти хочет, какие ремесла знают, куда посадишь на землю. Чтобы осенью, когда оброк будешь доставлять, все в цифрах подробно было мне записано.

Ефимка посмотрел на меня глазами загнанного оленя:

– Так, это, боярин я же ни счета и ни письма не розумею.

– Ефимка, а меня это не волнует нисколько, крутись, вертись, найди человека или сам выучись, видел, как Кузьма слова на стенке пишет, а чтобы мне этой осенью весь расклад до единого человека был.

Так чтобы я потом в поместном приказе на равных с дьяками разговаривал, и они мне своими бумажками в нос не тыкали, все понял?

– Все Сергей Аникитович, все. Да еще хотел сказать, когда купец то Пузовиков за стеклом приезжал, так он, когда крустал увидел, горькими слезьми плакал, все переживал, что такой товар Иоанн Васильевич в казну забрал.

– Ну, а Пузовиков, то все забрал, что обещал?

– Забрал, да еще говорил, что мало, все спрашивал, когда вторую печь ставить будем?

– Лужин, слушай, перестань дураком прикидываться, если мысли есть хорошие говори, не бойся.

– Так вот Сергий Аникитович, говорили мы тут с Дельторовым, надо нам дело то шире ставить, подмастерья уже сами в мастера рвутся, рабочие руки есть. Мы так прикинули, что еще лет двадцать нам и леса на уголь не надо ни у кого покупать, пока свой есть. А что уж дальше будет, один бог ведает.

– Вот видишь, Ефим дело хорошее предлагаешь, а ни читать ты, ни считать не умеешь. Так, что давай ищи себе помощника грамотного, и потом, когда все расходы посчитаете, мне отправьте. Если понравится, то можете и стройку начинать.

Утром я собирался уже уезжать в Кремль, когда ко мне подошел задумчивый Кузьма:

– Сергий Аникитович, вот со вчерашнего вечера, как ты это слово сказал – температура, я думать начал, ведь каждый металл или другое что при разных температурах плавится или вот вода замерзает, когда холодно, а как бы это измерить, чтобы не на глаз получалось.

– Кузьма, мне сейчас недосуг с тобой эти дела обсуждать, не до этого мне. Ты вот сам попробуй подумать, как это можно сделать. А вот вечером я приеду, тогда и расскажешь, чего надумал, а потом уже решим, как и что, дело то нужное для нас.

Когда я приехал в Кремль меня срочно вызвали к царю. Иоанн Васильевич нервничал, это было видно невооруженным глазом.

– Сергий Аникитович, митрополит Антоний занемог. Лежит в покоях своих, и не встает, второй день. Сам только, что об этом узнал.

Слушай Щепотнев, ты свой язык на замке держишь, это хорошо, так вот я с Антонием часто ссорился, много он крови у меня попил, но не время сейчас митрополита менять. Так, что езжай к нему и ежели можешь что-то сделать, то делай.

А уж если встанет Антоний на ноги, сам знаешь, я в долгу не останусь, мое слово крепкое.

В ответ я только поклонился и, пообещав сделать все, что смогу вышел из царских палат.

Когда я зашел в темную палату, где лежал Антоний, там почти ничего не было видно. Я попросил сопровождающих зажечь свечи. На кровати полусидел митрополит. Его лицо и глаза были желтоватого цвета. А сам он казался осунувшимся и похудевшим.

– Гепатит? – была первая мысль.

Я поклонился митрополиту, тот был в ясном сознании и также приветствовал меня.

– Вот уж не думал, что меня ты греховодник лечить будешь, – слабо улыбнулся он.

Усевшись рядом с больным я неспешно начал расспрос и, похоже, гепатитом здесь не пахло, зато при пальпации живота в проекции желчного пузыря было явное раздражение брюшины.

– Плохи дела, – думалось мне, интоксикация, пожилой возраст, капельниц у меня нет, эфирный наркоз, все одно к одному, умрет на операционном столе скорее всего.

Антоний проницательным взором, как будто читал все сомнения написанные у меня на лице:

– Давай рассказывай Сергий, что ты у меня наглядел?

Владыко, плохие дела у тебя. Есть под печенью желчный пузырь, так вот полон он камней, и один камень выход из пузыря закрыл, если этот пузырь не снять, то он лопнет и вскоре умереть придется.

Митрополит пожевал пересохшими губами и произнес:

– Ну, а ты раб божий, что можешь предложить?

Владыко, могу я предложить, снять этот пузырь, только болезнь ослабила тебя и от дурман-водки моей можешь ты не проснуться.

Антоний поднял глаза на окружающих:

– Все слышали, что Щепотнев говорил. Так вот решил я, что лучше от дурман – водки не проснусь, а если Господь бог решит, что жить мне еще нужно, то жив буду. Давай лекарь делай свое дело.

Через три часа, митрополит уже раздетый лежал привязанный к операционному столу у меня в больничке. Все подворье было заполнено монахами, которые молились и крестились за здравие Антония. А отец Варфоломей уже служил внеочередную службу в забитой до отказа домовой церкви.

Ну, вот пришел час первого настоящего испытания для меня и моих помощников. Сегодня их у меня было пять человек, стоявших в холщовых балахонах, и масках. По моей команде одни из них начал давать наркоз. Второй лекарь стоял рядом с подобием мешка Амбу, сделанного из тонких рыбьих шкур. Третий контролировал пульс и частоту дыхания, а четвертый и пятый ассистировали мне. Операционное поле было уже отграничено и обработано йодом.

Я мысленно перекрестился и начал разрез, выдрессировал я своих помощников хорошо, не успел я протянуть руку, как в ней уже был иглодержатель с иглой и ниткой. Быстро перевязав сосуды и просушив рану, я открыл брюшную полость и вручил расширители одному из ассистентов.

Дальше я все делал, как на автомате – выделение пузырного протока, его перевязка, перевязка пузырной артерии, и только коротко прошипел сквозь зубы, когда мне дали в руку иглодержатель с шелком,

– Вашу мать, с кетгутом дай.

Затем осторожно выделил сам пузырь из серозной оболочки, выложил его на приготовленную плошку. Когда я начал гемостаз оставшейся полости мне сообщили испуганным голосом

– Сергий Аникитович митрополит дышать перестает.

Я похолодел.

– Давайте быстро, как я учил, маску на лицо и дышать! Дрожащими руками мой ученик начал качать мешок.

– Какой пульс, – крикнул я.

– Пока один раз на счет сто один- сто два.

Так наркоз у нас прекращен, дыхание пока искусственное, я ушиваю операционную рану, оставляю стерильные холщовые тампоны, увы, резиновых дренажей пока нет.

А теперь дышать и дышать, увы, никаких стимуляторов дыхательной и сердечной деятельности у меня нет. Вдруг мне показалось, что впалая грудь митрополита слегка поднялась не во время сжатия мешка.

– Георгий погоди не качай!

И на наших глазах Антоний вздохнул сам, затем еще раз, я проверил пульс, который был по моим прикидкам уже семьдесят в одну минуту.

Постепенно больной порозовел, видимо артериальное давление немного поднялось. И, похоже, наркоз перешел уже в постнаркозный сон.

Я, в насквозь мокром халате, взял плошку с пузырем и разрезал его скальпелем и вылил содержимое в баночку. Развернув пузырь, я увидел приличный пролежень во входе в пузырный проток, да, еще немного и перитонит старику был бы обеспечен. Мои же ученики с удивлением впервые в жизни смотрели на желчные камни.

Когда я вышел из операционной, на меня уставились колючие взгляды нескольких сановитых монахов.

– Пока все хорошо милостью божьей, – сказал я, – все, что нужно сделал. Теперь надо только молиться Господу, чтобы даровал нашему митрополиту выздоровление.

Пришлось проявить настойчивость, поскольку митрополита не хотели оставлять у меня. Но с этим решилось очень просто, я сказал, что в таком случае за все последствия такого действия будет отвечать тот, кто это решил, и все монаси сразу потупили свои взоры. Так, что, оставив несколько человек, для ухода и присмотра все остальные разъехались по своим местам обетованным. Я же остался наблюдать за все еще спящим митрополитом. К сожалению доверить кому – либо наблюдение я еще не мог. И мне предстояла бессонная ночь. Антоний долго не просыпался, но все же он, наконец, открыл глаза и первым делом, болезненно скривясь, прошептал:

– Ну как все прошло?

– Владыко, все милостью божией пока хорошо, вот испейте воды прохладной, – и я поднес стакан с водой к губам митрополита, тот мелкими глотками выхлебал его и устало закрыл глаза. Два монаха, сидящие рядом на скамье бдительно следили за моими действиями. Мне же оставалось только сесть рядом с ними и присоединиться к их молитве. Антибиотиков у меня не было, ничего у меня не было и мне, как и всем остальным, оставалось только уповать на небеса.

И они в этот раз не подвели.

На следующее утро Антоний чувствовал себя сносно, температуры не было, побаливал операционный шов, и были немного отделяемого на тампонах, а так все укладывалось в обычную картину послеоперационного больного.

Есть, я ему сегодня не давал, разрешил только питье воды и немного нежирного бульона.

Пришлось практически весь день посвятить единственному больному. К вечеру его немного залихорадило, но после стакана отвара сухих стеблей малины он слегка пропотел, и температура нормализовалась. После успокаивающей микстуры митрополит заснул. На следующее утро, он проснулся раньше меня и хотел встать для утренней молитвы, с большим трудом удалось его уговорить хотя бы сегодня, делать это в кровати. Живот был спокойный, шов сухой, я удалил все тампоны, отделяемого не было, и я постепенно стал успокаиваться. Сегодня Антония уже покормили жидкой кашкой, после чего он уже начал уделять внимание окружающей обстановке и потребовал показать ему, что за камни были у него в желчном пузыре.

Когда я протянул ему блюдце с камушками, он, как ребенок начал их перебирать и разглядывать на свет.

– Сергий Аникитович, и как же такая напасть получается, смотри, твердые какие, и не сломать?

– Владыко такая болезнь у всякого может случиться. Камни могут ведь и в почках быть. А чаще всего они получаются, по каким-то причинам, из-за еды или из-за питья, пузырь желчный воспаляется и в начале появляется там крупинка мелкая и постепенно на ней все больше твердого тела откладывается, и появляются камни такие.

Вот когда ты отец Антоний к себе поедешь, я подробно распишу какие травы пить и пищу, какую вкушать.

Митрополит положил мне на колено свою тонкую руку.

– Погоди Сергий, я хочу сказать тебе кое-что. Когда ты мне сказал, про болезнь мою, я решил, что Господь бог такое испытание дает, и, вверяясь тебе, думал, что если дела твои от дьявола, не жить мне вовсе.

А сейчас вижу я ясно, как в день погожий, правду люди говорят, лежит на тебе божья благодать, не даром ты имя такое носишь.

И значит, все, что ты делаешь, по воле Господа нашего, и где нам смертным с ней спорить.

Посему, не будет у меня к тебе претензий никаких больше.

Вижу я, как после того, как ты царским лекарем стал, великий государь здоровьем лучше стал, все об этом говорят. Но и врагов ты этим приобрел себе немало. Если я, бог даст, поправлюсь, приезжай ко мне, длинный разговор у нас с тобой будет. А сейчас, я пока не могу ничего говорить, устал я, – и он взглядом показал на развесивших уши монахов.

За эти дни я не имел возможности даже посмотреть, что делается у Кузьмы. Когда же я, наконец, нашел время и пришел в мастерские, то он со смущенным видом достал с полки какую-то медную штукенцию и протянул мне. Только я хотел спросить, что же это такое, как понял, что – это зажигалка.

Да, эта зажигалка нисколько не напоминала мои изящные рисунки. Грубо спаянная емкость для бензина с торчавшим фитильком, и приделанная к ней конструкция с большим колесиком с видневшимся под ним кусочком обточенного квадратом кремня.

Кузьма извиняющимся тоном сказал:

– Сергий Аникитович все перепробовали, парень аж руки о кресало стер, ничего кроме кремня не искрит. Вот и сделал я кремень поменьше.

Он ловко крутанул большим пальцем колесо, и из-под него брызнула целая куча искр, и фитиль загорелся синеватым пламенем.

– Не знаю, – продолжил он извиняющимся голосом, – нужна ли будет кому такая забава. Ведь ежели куда ехать, надо и бутылку с вашим бензином везти.

– Ну и совсем не обязательно, – возразил я, вон у тебя емкость, какая большая, быстрее кремень сотрется, чем бензин кончится. И смотри, ты в дождь попробуй в поле костер разжечь, трут сухой, где найдешь? А такой зажигалкой запросто. Так что давай сделайте дюжину, я для начала подарю несколько, а там посмотрим, будут брать, будем и делать. Вот только нужно кое-что доделать, чтобы огонь ветром не задувало, да и крышка нужна к ней, я тебе ее сейчас нарисую.

Погоди, Сергий Аникитович, – остановил меня Кузьма, – вот посмотри, – и он достал с полки микроскоп, который пылился там уже почти все лето.

– Сделал я, наконец, все. Теперь принимай работу.

Я смотрел на бронзовый микроскоп и даже не знал, что сказать.

Быстро схватив предметное стеклышко из коробки, где они лежали уже пару месяцев, я капнул на него воды и положил на столик над конденсором, повернул зеркальце, чтобы оно направляло солнечный свет на препарат, и приник к окуляру, движение винтом и вскоре увидел мелькание простейших в толще водной глади.

Да это был уже микроскоп.

Кузьма с пониманием следил за моими движениями.

– Ежели бы ты Сергий Аникитович знал, сколько я с этими линзами мучился. Они же крохотные совсем, должны быть. Их в руках не удержать. Хорошо, что можно самому теперь через стекла смотреть. И спиртовки теперь у меня разные есть. Но все равно, на десяток испорченных линз, только одна хорошая получается, а то и меньше. Пока придумал, как их в окулярах закреплять, тоже много поломал.

Но теперь, я уже больше знаю и если второй делать микроскоп делать, то быстрее получится. И стекло сейчас у Дельторова лучше стало. Он ведь мне совсем по другому теперь его варит.

Итак, что я имею? А имею я мастера, который сам еще не знает себе цены. Зато некоторые личности цену ему прекрасно понимают. Придется, пожалуй, и его отправлять в Заречье под охрану стрельцов. А то в один прекрасный день пойдет он на торг или еще куда, и исчезнет.

– Кузьма, а из подмастерьев, есть ли, кто науку эту постигает?

Да есть парочка, интересно им все это дело.

– Тогда слушай внимательно, с сегодняшнего дня, мастерскую передаешь на Матвея. А ты с подмастерьями занимаешься только линзами, Сам учись и их учи. Ты начал грамоту изучать, вот пусть и они с тобой вместе и грамоту и цифирь учат. Что не будешь в начальниках, не переживай, жалованье вдвойне тебе с этого дня пойдет. Твое дело теперь измысливать, как лучше подзорные трубы делать и микроскопы.

Только придется тебе теперь с подворья если куда идти, то без охраны ни шагу, Кошкарова я предупрежу.

Парень жалобно посмотрел на меня:

– Сергий Аникитович, такое дело у меня, тут в посаде девица на примете есть. Так, как же быть, мне туда тоже с охраной ходить?

– А кто она твоя девица?

– Да дочка же наставника моего, из-за чего и уйти мне тогда пришлось. Отец то все ее метил повыше пристроить.

– Так, что же молчал дурья голова? Давно бы сказал, уже бы высватали тебе девицу.

Так, что не горюй, завтра сватов зашлем и посмотрим, смогут ли нашим сватам от ворот поворот дать.

Оставив обнадеженного Кузьму, я вернулся к митрополиту. Тот, лежа в кровати уже активно руководил толпой монахов собравшихся вокруг него.

Увидев меня, он решительно сказал:

– Все Щепотнев, сейчас за мной возок прибудет, и поеду я к себе. Дел у меня много, недосуг в кровати вылеживать. А ты, когда там говорил надо швы снимать, через десять дней?

Вот через седьмицу и приезжай, есть нам, о чем поговорить. От меня передай благодарность великую Иоанну Васильевичу, что тебя прислал, а когда его увижу, самолично поблагодарю.

Когда Антония под руки выводили и укладывали в возок, вокруг собрались все присутствующие, а за воротами волновалось людское море. Уже вся Москва знала, что митрополит болен был смертельно, и что царский лекарь болезнь от него отвел.

Антоний благословил всех и возок выехал в открытые ворота, где по мере его проезда все ожидающие бухались на колени и крестились.

Когда я провожая возок ненароком вышел за ворота, то стоявшие там, увидев меня, вновь попадали на колени. Не зная, как реагировать на такое, я быстро смылся к себе на подворье.

Да, уж вылечил я митрополита на свою голову. И до этого меня уже чуть не вся Москва знала, а теперь и подавно, хоть на улицу не выходи.

Дав распоряжение конюху приготовить для меня коня, я пошел собираться для поездки в Кремль. И все равно, когда я с охраной выехали на рысях из ворот, почти до самого Кремля нас сопровождал гул голосов.

Меня безошибочно узнавали, многие кричали:

– Благослови тебя Господь боярин.

В приказе я переоделся и прошел к царю.

Иоанн Васильевич, по-прежнему, как и три дня назад имел озабоченный вид.

Было видно, что вопросы о здоровье митрополита он задает без особого интереса. Волновало его, что-то другое.

Махнув рукой страже, чтобы все вышли, он посмотрел на меня и сказал:

Весть сегодня мне гонец доставил, вот уж несколько дней, как Стефан Баторий погиб.

Я сделал слегка удивленное лицо:

– Великий государь, хоть и ужасное событие произошло, но для царства твоего одним врагом меньше стало. Можно ли мне полюбопытствовать, что же с королем польским и великим князем литовским приключилось.

– Как донесли мне, – начал государь, – пошел Баторий на Гданьск. Вот во время штурма крепости Вислоустье, ранен был король стрелой, травленой, и помер через сутки. Войска от Гданьска после его смерти в беспорядке отошли. И вроде бы великая замятня сейчас у ляхов. Начались споры, кто королем будет. А у литвинов сейчас вновь споры идут, не всем им Люблинская уния по нутру. Так, что жду я Сергий послов литовских со дня на день. Приказ посольский в этом деле много лет, все, что они скажут, я наперед знаю. А ты сейчас один, кого я могу спросить, зная, что нет у тебя предпочтения ни к кому. Как мне поступить?

– Великий государь. Я не очень хорошо знаю, что происходило в царстве твоем в прежние годы. Сам знаешь, где я был в это время. Но кажется мне, что литвинов мы сами к схизматикам толкнули. Может, надо было осторожней действовать, и уния была бы не с поляками, а с нами, а великим князем литовским мог Иоанн Иоаннович быть.

И сейчас легче бы со шведами все решалось.

Мы проговорили еще немного, и царь меня отпустил. Выглядел он устало, видимо со смертью Батория мог начаться переломный момент во всей затянувшейся Ливонской войне, и Иоанн Васильевич решал, что ему необходимо предпринять в данное время.

Меня он наверно выслушал в последнюю очередь, единственное, наверно, что он интересовался моим мнением, было то, что я, один из немногих, тех, кто абсолютно заинтересован в укреплении его власти.

Я ушел к себе, где меня среди прочих уже ожидал глава Пушечного приказа князь Семен Каркодинов. Пришлось, вновь отложить дела, и принять знатного гостя.

Вкус князя был известен, и вскоре подъячий наливал ему граненый стаканчик анисовой, я тоже взял стаканчик, но значительно меньше размером.

– Сергий Аникитович, что же ты мне ничего не говоришь? Оказывается, ты еще и руды успел найти медные! Помощь тебе приказано оказать. Сам то чего не подошел? Все же знакомство уже год водим.

– Семен Данилович. Прости Христа ради, видишь сам, совсем замотался. Хотел еще третьего дня зайти, сразу после разговора с государем. Так сам знаешь, что случилось.

Князь понятливо мотнул головой, перекрестился и осушил стаканчик.

– Дай бог здоровья митрополиту. Чтобы возносил молитвы Господу за нас грешных.

И мы вновь дружно осенили себя крестным знамением.

– Так вот, Семен Данилович доподлинно знаю я рудные места в Кореле. Даже на карте начерчу, где ямы надо копать для проб. Слыхал я, что есть у тебя два немца, что кроме литейного дела еще и плавкой руды занимались. Надобно их будет к этому делу привлечь, пусть составляют список, всего, что нужно для начала работ. Ныне осень уже наступает. Так вот, надо, чтобы до зимы и льда все было отправлено водой в те места. Летом, где мы работников возьмем? А зимой в самый раз, местные карелы все равно в отхожий промысел какой ходят, так будут при заводе.

Когда я говорил эти слова, то вспоминал свое детство в прошлой жизни, когда, бродя с удочкой, по берегу Конч-озера поднимал странно тяжелые необычные камни, обточенные прибоем, или вместе с друзьями пытался пролезть в полузаваленные шурфы, откуда, когда-то вывозились тонны медной руды, и лазил в развалинах Кончезерского медеплавильного завода.

Не знаю будет ли в этой истории Петр Первый, но меди из этих месторождений ему уже не видать.

– Так, что готовься князь, если дело пойдет летом следующего года на Пушечный двор первую медь из Корелы закупать.

Мы обговорили еще кое-какие подробности, и Каркодинов стал прощаться, намекнув, что неплохо начало этого дела отметить пирком на моей территории. Ну что же делать, все равно надо обзаводиться друзьями приятелями, не все же с одним Хворостининым общаться, тем более он не особо частый гость у меня.

Я надеялся, что этим визитом тяжелый, длинный день закончится, но ошибся. Ко мне на прием заявился Джером Горсей.

Сегодня при его появлении по комнате не распространился, как в прошлый раз запах немытого тела, смешанный с какими то благовониями. И вообще англичанин выглядел посвежевшим.

– Неужели в баню сходил? – подумал я.

И точно, после приветствия, когда мой гость уселся на стул, начались рассказы о банных ужасах.

Горсей, как наблюдательный и умный человек рассказывал о посещении бани с долей юмора. Сходил он в баню, к одному из работающих на компанию москвичей. Баня, конечно, топилась по черному, и хотя ее тщательно вымыли после топки, все равно запах дыма оставался. Когда же хозяин предложил попарить гостя березовым веником, и для примера подкинул парку и прошелся по себе, то гость, бросившись на пол, ползком выбрался в предбанник.

– Хотя, знаете сэр, – заметил он с глубокомысленным видом. – Наверно что-то в этом есть. Дело в том, что после пребывания в бане мое самочувствие заметно улучшилось.

После этого небольшого рассказа, явно рассчитанного на меня, Горсей приступил к деловой части разговора:

– Сергий Аникитович, мы в компании обсудили нашу последнюю беседу с вами и вот я снова здесь, чтобы постараться обсудить наше взаимовыгодное сотрудничество.

Мы все остались при мнении, что вы получили образование в Европе, но умело скрываете это. Зачем вам это нужно мы может только догадываться.

В настоящее время нас больше интересуют вопросы торговли. В частности нас интересует ваш крустал. Такого стекла, пока никто не может предложить и какое-то время у вас практически не будет конкурентов, ну и у нашей компании, если вы сможете повлиять на Иоанна Васильевича, чтобы он дал право на монопольную скупку этого стекла из казны.

Потом, мы знаем, что вы в настоящее время озабочены открытием в Москве лекарской школы. Я теперь уже уверен, что вы опытный врач, знающий много, того, что пока неизвестно медицинской науке. Но даже вы в одиночку не сможете поднять такой замысел. Поэтому мы предлагаем вам, помощь в найме в Англии нескольких преподавателей для вашей школы, которые будут преподавать ученикам свои дисциплины, а вы в свою очередь поделитесь с ними своими знаниями и опытом. Хотя откуда он у вас взялся, извините, никак не пойму, – эти слова с досадой слетели с языка Герсея.

– Джером, – осторожно начал я. – Мне понятны все ваши сомнения. Что я хочу сказать. Да, я благородный человек по рождению и занимаю сейчас при дворе немалое место, но в тоже время я человек дела и поэтому я вам сразу скажу, я не буду уговаривать царя на монополию для вас на крустал. Уже решено, что он будет продаваться партиями на аукционах, на которые могут придти все иностранные купцы, имеющие разрешение на торговлю в Русском царстве, и тот, кто даст большую цену купит такую партию притом за серебро. Другое дело, что партии будут достаточно большие и не каждый купец, негоциант сможет осилить такую покупку. Что же касается вашего предложения по найму ваших преподавателей, то я обдумаю это предложение, возможно, что оно будет принято.

Кстати, хотя я напрямую этим не занимаюсь, спрошу, вы уже знаете, что Думой решено и утверждено Государем строительство нового порта в Михайло-Архангельском?

Порт, складские помещения, потребуют достаточных денежных вложений, но в результате значительно возрастут объемы товаров привозимых в этот порт за короткое время навигации. Кроме того, принято решение о создании торгового и военного флотов. Мне кажется, что здесь мы могли бы найти немало точек соприкосновения. Вы сами понимаете, что у вас здесь есть конкуренты, которые не спят и также ищут возможность заработать.

Герсей озадаченно смотрел на меня:

– Сэр, я точно уверен, что вы воспитывались не в лесу, как рассказывают наши люди. Для того, чтобы так говорить надо иметь хорошее образование. Хотя где вы его получили, загадка не меньшая, чем все остальные, связанные с вами.

Возвращался я домой, уставший до смерти. У меня даже не было сил порадоваться за Кузьму, который был весь при счастье. Наших сватов, которых возглавил Кошкаров, встретили, как родных.

– Мелкой дрожью хозяин трясся, – на ухо мне сказал Кошкаров. – Язык аж к заднице прилип.

А я то, что, всего и сказал:

– такому жениху, за которого боярин Щепотнев хлопочет, не отказывают.

Следующим днем, когда я ехал по Москве, весть город кипел. Прошел слух, что прибыли неожиданно послы литовские. И государь готовиться принять их с пышностью невиданной. Пока добрались до Кремля, предполагаемый состав посольства менялся несколько раз, но суть приезда оставалась прежней, все были уверены:

– Приехали Иоанна Иоанновича Великим князем звать.

Когда я зашел в Думу, там стоял шум и гам все бородачи что-то орали друг другу, доказывали, и чуть не таскали собеседников за бороды. Пожалуй, народ на улицах был прав, действительно прибыло Литовское посольство. Возглавлял посольство Ян Геронимович Ходкевич, который по слухам после смерти Батория, сам занемог, он все пытался отговорить Батория от стояния под Гданьском, из-за опасности со стороны Москвы. Второй посол Остафий Волович, насколько я услышал от бояр, был противником Люблинской унии, и его присутствие обнадеживало. Я судорожно пытался вспомнить свои школьные познания по истории и к своему стыду убедился, что ни черта не помню, но единственное, что я точно знал, надо любыми путями отрывать Литву от Польши, и тогда можно будет разговаривать с Европой совсем по-другому.

Но вот, как это сделать, сейчас ведь вновь бояре будут наезжать на литвин выдавливая из них всевозможные уступки. Но если действительно посольство явилось просить старшего сына Иоанна Васильевича быть великим князем Литовским то наверняка можно будет вполне договориться и закончить эту длинную войну, в которой Москве, а это я все-таки помнил, удачи не будет.

Самого царя в Думе не было, тут ко мне подошел его стольник и предложил пройти в царские покои.

Когда я зашел Иоанн Васильевич был не один, вокруг него стоял, чуть ли не весь посольский приказ в полном сборе во главе со Щелкалиным.

Царь выглядел утомленным, под глазами были темные тени. Видимо беседа длилась уже несколько часов и совещавшиеся не могли придти к определенным выводам.

– Ну а что думает боярин Щепотнев, – как бы ни к кому не обращаясь, спросил он.

– О чем государь? – в ответ переспросил я.

– Так все о том же, как с посольством разговор вести?

– Думаю я государь, что послы люди значительные, так что уважительно разговор вести. И сейчас возможность появилась унию польско-литовскую развалить. Так неужели нам такой божьей милостью воспользоваться грех. Ежели они Иоанна Иоанновича великим князем назовут, унии точно не быть. И по Ливонии договориться так, чтобы шляхта литовская себя ущемленной не чувствовала. Неужели пара городков, которые они могут потребовать, стоят мира. А если там твой сын князем будет, так это все равно, что наши города будут. Так что я думаю, что требования выставлять умеренные, чтобы послам не обидно было, а станет Иоанн Иоаннович Великим князем, вот тогда и можно попробовать уже свою унию заключить. И решать, как дальше со шведами и поляками быть.

Иоанн Васильевич слушал меня с тем же непроницаемым видом. А на лице главы Посольского приказа, как всегда при моих словах появлялось скептическая усмешка.

– Ну, хватит на сегодня, и так уже все утро одно и тоже говорим, уже обедня скоро. – Заявил государь.

Его слова прозвучали приказом и все, низко кланяясь, поспешили выйти.

– Сергей Аникитович подожди. – Обратился государь ко мне.

Когда все вышли, он все с тем же озабоченным видом обратился ко мне:

– Щепотнев, приставы сопровождающие говорят, плох один из послов – Ян Ходкевич, Сейчас посольство в доме его дальнего родственника обитает. Ну, воевода смоленский! Ежели Ходкевич богу душу отдаст, сядешь ты у меня на кол, за то, что три дня посольство с места двинуться не могло.

А ты Сергий Аникитович, поезжай к посольству вместе с дьяком приказным и пусть он сообщит, что честь великую государь оказал, своего лекаря к страждущему отправил.

Посмотри, может, сможешь, что сделать. Нехорошо будет, если умрет литовский посол в Москве.

– Иоанн Васильевич, все сделаю, что в силам моих. – Заверил я государя и с поклоном оставил его. Когда я вышел во двор, там меня уже ожидала когорта сопровождающих. Я уселся в роскошную царскую карету, в которой не то что не сидел, а даже и не знал, что такая существует, и процессия медленно двинулась к выезду из Кремля.

Вскоре мы подъехали к богатому дому, стоявшему за высоким забором, нас встречали стрельцы, стоявшие в карауле. Выскочивший из рядов моих сопровождающих дьяк, быстро переговорил с начальником караула и карета медленно въехала в двор.

В середине двора стояла бочка с черпаком, рядом с которой лежали и сидели несколько человек. На мой вопросительный взгляд, сопровождающий услужливо пояснил:

Припасы для посольства от Великого государя были недавно привезены. А это бочка водки для людишек, из сопровождения посольского.

Когда я вышел из кареты нас с тревожным выражением на лице уже встречал хозяин дома.

Но когда он увидел меня, лицо его прояснилось:

– Милость государь моему дому оказал, лекаря своего прислал, – пояснил он стоявшим рядом нескольким бритым, богато одетым мужчинам.

Тут и посольский дьяк, подтвердил милость государя, приславшего своего лекаря к послу.

Насколько я понял из неподдельного удивления окружающих, такое, происходило нечасто.

Меня пригласили в дом. Пройдя по темному коридору, мы вошли в небольшую комнату, где было посветлей, там, на кровати лежал тяжело дышащий пожилой мужчина. Он не спал, его внимательные глаза быстро оглядели меня с ног до головы.

После этого он заговорил с хозяином, к моему удивлению говорили они на русском языке, и я вполне все понимал:

– Интересно, а кто же тогда говорит на литовском? – Подумал я.

– Какой ты лекарь молодой!? – вопросительно, уже обращаясь ко мне, сказал больной. – Слыхал я, что есть у царя лекарь знающий, но думалось, что постарше будешь.

– Дело не в молодости, Ян Геронимович, а в знаниях и руках, если это есть, то можно и царским лекарем стать.

– Так, то оно так, но опыт еще надо иметь большой. Вон поставь моего племянника, – кивнул он на богато разодетого парня моих лет стоявшего со всеми, – полком командовать, так ведь не получится ничего, а вот повоюет лет десять и справится.

Ян Геронимович, прислал меня государь, чтобы я вас посмотрел, и если нужно лечение назначил.

На лице старого воина появилась усмешка:

– Конечно, если я здесь окочурюсь, много слухов разных пойдет. Понимаю я беспокойство государя твоего. Ладно, смотри, спрашивай, от меня не убудет, может действительно, чем поможешь. Хотя меня уже три врача смотрели, только руками разводят. Видно пришла пора помирать.

Я начал расспрашивать больного, и вскоре причина его плохого состояния была для меня ясна, из-за сильного сужения в двенадцатиперстной кишке у него практически не проходила пища, а вот, что было причиной сужения, было совершенно неизвестно, конечно, скорее всего, это была застарелая язва, но не исключался и вариант рака желудка. И тут я без рентгена и фиброгастроскопии мог только гадать на кофейной гуще.

Я закончил осмотр и сидел, задумавшись, что говорить больному. Но тот сам прервал мои мысли:

– Сергий Аникитович, вижу я, понял ты болезнь мою, давай не томи душу говори.

– Ян Геронимович болезнь твоя мне известна. Кишка, что от желудка отходит, заросла и через нее пища плохо идет. Вижу я, что худеть ты начал, рвоты каждый день. Так, что никаким лекарством здесь не обойтись. Умрешь ты вскоре от голода из-за этого.

Единственное что могу сказать, надо эту кишку, что сильно заросла, вырезать, а желудок с хорошей кишкой снова сшить. Только дело это тоже очень опасное половина на половину, что умрешь, не могу я тебе обещать, что жив останешься.

Присутствующие в комнате загомонили, но взмахом руки Ходкевич заставил их замолчать.

– Лекарь, так, когда мне умирать? Еще месяц проживу?

– Месяц проживешь, конечно, но слабость будет усиливаться и худеть будешь. И с каждым днем надежда, что вырезать кишку удастся, будет уменьшаться.

– Тогда слушайте мою волю, – сказал больной, – выполню я вначале волю Рады нашей и посольство доведу до конца, а потом вверяюсь я твоим рукам лекарь, надеюсь Господь не оставит меня.

После этого я расписал больному диету, как и сколько раз, должен он принимать пишу и в каком виде. О сроках операции мы не говорили, потому, что было неизвестно, когда Иоанн Васильевич соблаговолит принять послов, хотя по сегодняшнему утру можно было понять, что эта аудиенция не задержится.

Затем я торжественно отбыл в Кремль по-прежнему в царской карете. Я трясся на ухабах, сидя на жестком сиденье и думал:

– Ох, и высоко ты взлетел Щепотнев, в точности, как бабка Марфа обещала, гляди в оба, как бы падать, больно не пришлось.

Когда я прибыл в Кремль, то меня уже ожидал, тревожно переминающийся молодой стольник:

– Сергий Аникитович, тебя Иоанн Васильевич требует немедленно, как приедешь, к нему подняться.

Когда я зашел в царские палаты, то там уже сидело несколько воевод, с которыми Иоанн Васильевич, по-видимому, обсуждал будущие переговоры. Среди воевод был и Хворостинин, который приветливо кивнул мне головой.

По приказу царя все вышли, и мне пришлось рассказать о своем посещении послов.

Когда царь узнал, что болезнь Ходкевича неизлечима, то заметно помрачнел.

Видимо я не все знал и на этого шляхтича у царя были особые планы, а не только посольские дела.

Я сообщил, что могу попробовать вылечить больного, но за результат ручаться не могу, очень большая вероятность, что Ходкевич умрет во время операции.

– А сам то он что думает? – спросил меня государь.

– Решил он лечиться у меня после аудиенции царской, и положился на волю Господа нашего.

И мы с Иоанном Васильевичем, поглядев друг на друга, одновременно перекрестились.

Выйдя от царя, я направился в свой приказ, мне необходимо было узнать, как идут дела у моего аптекаря. Уже второй месяц он по моему заданию работал с каучуком, который собирали у меня в вотчине. К моему удивлению сухого каучука получилось несколько килограмм. Хотя за сбор корней одуванчика дети получали ничтожные деньги, но в целом пришлось потратить на этот небольшой тючок приличные средства. Я передал Арендту каучук, но не говорил, каким образом получена эта субстанция. Затем коротко объяснил, что эта упругая желтоватая масса называется каучук, растворяется она в бензине, с которым аптекарь уже был знаком. Потом я рассказал, что при повышении температуры каучук становится мягким и липким, а при морозе твердым. Я, конечно, знал, что резина получается путем вулканизации каучука с серой, но не помнил ни соотношений, ни степени нагрева, поэтому рассказав об этом Арендту, потребовал от него провести необходимые исследования и выяснить при каких условиях, возможно, получить необходимые мне образцы.

Арендт быстро сообразил, что мне нужно, и с энтузиазмом принялся за эти исследования.

Сейчас я сидел перед столом, уставленным аптечным оборудованием и, держа в руках лабораторный журнал, разглядывал маленькие образцы получившейся резины – результаты месячной работы аптекаря. Все было у него сделано Lege Artis (согласно правилам искусства).

Образцы пронумерованы, стояли даты их обработки. В лабораторном журнале на латыни каллиграфическим почерком были записаны условия проведения опытов. Я, просмотрев образцы, выбрал самые удачные с моей точки зрения, затем начал объяснять Арендту, что нужно сделать из оставшегося материала. По мере моих объяснений глаза аптекаря загорались фанатичным блеском, которым уже горели глаза моего "Кулибина" – Кузьмы.

– Сергий Аникитович, я теперь понимаю, почему вы не сказали, откуда взяли такой материал, это уже не серебро, за такие вещи золотом будут платить.

Я вышел в свой кабинет и принес ему, уже давно лежащие у меня в кабинете, рисунки катетеров в их реальную величину, трубок для фонендоскопа и капельниц и два бронзовых слепка моих ладоней, почти год ожидавших своего назначения. А когда ему был показан эскиз резиновой клизмы, то у голландца перехватило дыхание, наверняка в мыслях он уже продавал эти клизмы врачам – иностранцам по занебесным ценам.

Немало времени у нас ушло на то, что согласовать по каким образцам резины делать то или иное изделие, после этого я сделал своему подчиненному следующее предупреждение:

– Классен, вы ведь понимаете, что все, что вы делаете – большая тайна. Вы пока не знаете, где и как добывается этот каучук. Но нет ничего тайного под Луной, рано или поздно все секреты открываются. Но для вашего здоровья будет лучше, если этот секрет будет не разгадан, как можно дольше. А я пока получу все возможные преференции от этого открытия, ну вы тоже не будете забыты. Тем более, что я не претендую на лавры первооткрывателя, и они достанутся вам, пусть и не сразу.

После этого я еще заказал ему сделать несколько литров физиологического раствора, из бидистиллированной воды. В моей памяти еще оставались больные в сельской больнице, которых трясло на внутривенное введение физиологического раствора, сделанного в местной аптеке. Мне не хотелось, чтобы моих больных также трясло от внутривенных вливаний. Это задание также очень заинтересовало Арендта, притом больше его интересовало, зачем нужны предосторожности, с какими он должен был стерилизовать этот раствор. Я это легко объяснил ему, напомнив, что он видел в воде, когда глядел в микроскоп. Как приготовить поваренную соль для раствора, и нужную ее концентрацию ему также было объяснено. Увы, к сожалению, растворы Рингера и глюкозы мне пока были недоступны.

Я ехал на коне домой в сопровождении охраны и размышлял, получится ли у Арендта сделать все, что нужно до того, как у меня на операционном столе будет лежать Ян Ходкевич. Каучука было катастрофически мало, я был уверен, что шустрые крестьянские детки вычистили все поля в вотчине от одуванчиков, и на следующий год собирать уже почти нечего. Так, что пока больше взять его негде, надо будет все то, что получится сделать, беречь, как зеницу ока. Я уже давно заказал, чтобы мне привезли семена одуванчиков растущих в окрестностях Астрахани, но кто поручится, что это семена именно тех одуванчиков с повышенным содержанием латекса, а не взятые прямо у дороги перед Москвой.

Наверно придется в аптекарском огороде посадить человека, чтобы занялся выведением именно таких одуванчиков. Вот только, сколько времени это займет. Наверно, как раз, чтобы в Бразилии начали добычу каучука из гевеи. Ну и ладно, зато к этому времени у нас уже будет отработанная схема получения этого продукта, и может, быть изделия из него займут достойную нишу в торговле, как правильно сказал сегодня Арендт – за золото будем продавать.

Когда я приехал домой, меня уже, как обычно ждали мои ученики. Все они были под впечатлением недавней операции, проведенной митрополиту, и смотрели после нее на меня, почти также как на иконы в красном углу.

Я занимался с ними уже больше года, и они общались со мной хоть и достаточно почтительно, но уже не падали каждый раз на колени, когда обращались ко мне. Сейчас их было у меня одиннадцать человек, монахов, которые приходили ко мне для изучения трав, я воспринимал, как дополнительную нагрузку.

Из этих одиннадцати человек мне удалось создать неплохую учебную группу, и парни с прилежанием овладевали знаниями, тем более, что работали они в нашей небольшой больничке с весны самостоятельно, и оставляли для меня только тех больных с которыми не могли разобраться сами. Конечно больных, собственно, было маловато, та молодежь, которой посчастливилось остаться в живых в первые годы жизни, была практически здорова. Стариков было немного, и они считали лишним ходить по лекарям, так, что в основном лечились мелкие и травмы средней тяжести, переломы, раны. И с каждым днем мои ученики становились все более уверенными в себе.

Я мысленно уже распределил их в качестве будущих преподавателей. Кто, за какие дисциплины будет отвечать, мне уже было ясно, конечно, как совершенно правильно заметил Герсей, в одиночку очень тяжело поднимать такое дело, особенно первый год, но брать к себе и переучивать уже сложившихся европейских врачей, мне совершенно не хотелось,

Вот и сегодня, мои лекари, оказывается, уже знали, что я осматривал одного из послов, и завалили меня вопросами по больному.

Я воспользовался этим случаем, и мы обсудили проблемы стеноза привратника и язвенной болезни луковицы двенадцатиперстной кишки, их симптомы и лечение, к сожалению, об ингибиторах протонного насоса я мог только мечтать, и рассказал своим слушателям какую диету следует назначать, в какое время года следует ждать обострения болезни. А вот трав для лечения у меня было сколько угодно, и два часа я рассказывал внимательным слушателям о фитотерапии язвенной болезни.

Уже под вечер я по дороге в дом, не мог не зайти к своему главному оптику.

Кузьма сидел в одиночестве и, надвинув на глаза увеличительные стекла, наносил риски на очередной металлический метр.

Еще в самом начале работы с моими мастерами возник этот вопрос единообразия и стандартизации размеров, и я решил, что в своем хозяйстве буду пользоваться своими мерками и только в десятичной системе. Был сделан металлический метр, и килограммовая гиря, которую я привязал к кубическому дециметру веса воды, наверняка они прилично отличались от настоящих из моей прошлой жизни, по размеру и весу, но меня это особо не волновало. Эти образцы – метр и гиря, сейчас хранились у меня в Аптекарском приказе, потому, что я хотел распространить эти меры на лекарства, которые делаются в аптеках.

Конечно в Заречье тоже пользовались только такими мерами, поэтому стеклодувам стало гораздо проще с выполнением заказов. Теперь мы все отлично понимали друг друга, когда начинали говорить о размерах чего-либо.

Увидев меня, Кузьма оторвался от своего дела и неожиданно встал на колени:

– Сергий Аникитович, отец родной, благослови тебя Господь за все, что для меня и Аннушки сделал, не гневайся, приглашаю я тебя на свадьбу мою.

И он уткнулся лбом в пол.

Как меня раздражал этот обычай, не могу даже сказать, хотя в какой-то мере уже свыкся с этим, сам первые годы жизни в этом мире только этим и занимался. Это сейчас даже царю я отвешиваю глубокий поясной поклон, а на колени встаю только перед митрополитом.

– Кузьма, я не гневаюсь, встань с колен. Где свадьбу играть будешь, у тебя даже дома то нет?

– Так мы вроде уже с ключником все обговорили, горенку нам он выделит над клетью с припасами.

– Ты, что Кузьма смеешься, что ли, я своему лучшему мастеру горенку дам?!

Где Федька, зови его сюда быстро!

Через несколько минут запыхавшийся Федька стоял передо мной.

– Федор, завтра чтобы тут артель плотников была, и дом отдельный для Кузьмы до свадьбы уже стоял. Все понятно.

– Дык, так оно так, я Сергий Аникитович все хотел сам такое дело предложить, да побаивался маленько, есть у меня на примете артель ладная, завтра на Москву-реку пойду, может, к вечеру лес завезем, а дом, что рубить, три дня и готово.

Пока мы говорили, Кузьма, стоявший рядом переводил глаза с меня на Федьку, было видно, что он совсем ошалел от такой неожиданности.

Когда мы закончили разговор, он снова хотел бухнуться на колени, но я его удержал и сказал:

– Это тебе мой подарок на свадьбу, за твою работу и усердие.

У меня сегодня был еще один подарок, который сейчас сидел в караульной будке у ворот и развлекал моих боевых холопов. Когда я зашел туда, куча здоровых парней сидела и смотрела, как один из них привязал щепку к веревке и таскает ее перед маленьким котенком, который с задорным видом набрасывался на нее. Периодически вся компания громко ржала при особенно уморительном его прыжке.

– Это вы так службу несете? – спросил я вскакивающих воинов.

Те стояли со смущенным видом, не зная, что сказать.

– Так мы это, просто не видели зверюшку такую, вот и интересно. На всей улице ни у кого такой нет, – наконец, пробормотал старший.

– Ну, смотрите мне, – пробурчал я в ответ и, взяв котенка в руки, пошел домой.

Сегодня я воспользовался своим положением царского лекаря и экспроприировал одного котенка во дворце. Скорее всего, он был потомок любимого кота Иоанна Васильевича. А кухонная кошка в этом году уже третий раз приносила котят, вот мне и повезло с такой редкостью.

Когда я вошел в дом, Ира уже встречала меня, увидев котенка, она вначале испугалась, потом с восторженным визгом схватила его в руки и стала разглядывать. Я смотрел на свою располневшую от беременности жену и думал:

– Господи, какая же ты еще, в сущности, девчонка.

Но Ира быстро вспомнила о своих обязанностях и, сунув котенка в руки опешившей служанке, пошла, помогать, мне раздеваться.

Раздевался я долго, пока жена, убирая с груди, задранные туда платья, не взмолилась:

– Ну, Сережа, хватит уже, еще ведь ночь впереди.

После этого я все-таки переоделся, и мы пошли ужинать.

Прошло два дня. Сегодня вся Москва стояла на ушах. С утра весь народ ринулся поближе к Кремлю разглядывать посольский поезд и сопровождающих. Даже на крышах домов устроились сотни наблюдающих. Казалось, что сюда сбежалась почти все москвичи и остальной город стоит безлюдный. Дико завыла музыка, когда по дороге, вдоль которой стояли сотни стрельцов, поехали кареты посольства, направляясь к Спасским воротам Кремля. Там уже стояли разряженные бояре, ожидающие послов. За ними также толпилась огромная масса людей.

У крыльца карета остановилась обоим послам помогли выйти из кареты, и повели к левой из трех лестниц. Увидев это, они многозначительно переглянулись. Ходкевич шел с трудом, его слегка покачивало, но старый воин держался. Как обычно при таких приемах в палатах сидело множество пожилых старцев в шапках высотой в метр, с тщательно расчесанными бородами и с каменным выражением на лице смотревших, на проходящих мимо них послов.

Те, наконец, вошли в палату, где на престоле сидел царь в руках у него был золотой посох с навершием в виде креста. По правую сторону от него висел образ Спасителя а над головой образ Божьей Матери. Также по правую руку от него стояли оба его сына, притом Иоанн стоял ближе к престолу, чем Федор. Четыре рынды в белых одеждах стояли на страже около престола. Послы глянули на левую сторону от царя, я знал, что они там высматривали, обычно при приеме послов-католиков там стояла позолоченная лохань, прикрытая полотенцем, в которой государь после приема таких послов омывал руки. По разговорам моих коллег по Думе я знал, что такая процедура сильно задевала схизматиков. Но сейчас послы были православные, и лохани на ее привычном месте не было.

Дождавшись, когда думный дьяк объявит об их прибытии послы подошли к престолу и передали письмо от Рады Великого княжества Литовского.

По обычаю царь должен был встать и поинтересоваться здоровьем государя, от которого были послы, но послы то были от Рады, и сейчас никто не знал, как поступит Иоанн Васильевич. И когда он встал и поинтересовался здоровьем послов, в палате раздался тихий вздох удивления. Пока растерянные послы отвечали, государь уже вновь уселся на престол и все пошло уже по обычаю. Послы по очереди целовали руку государю и, поклонившись на все стороны, уселись на скамью, которая им уже была приготовлена. Посольская свита между тем также лобызала царскую руку, а думский дьяк громко зачитывал, кто это такой и какой подарок он преподнес царю.

Когда эта процедура закончилась, Иоанн Васильевич встал и предложил послам отведать хлеба соли и вместе с ними скрылся в другую палату. Сразу после того, как государь покинул Грановитую палату, она взорвалась шумом голосов, все кинулись обсуждать поступок государя, что могло значить, такое нарушение обычая.

Я стоял за престолом, с сумкой полной всякой всячины для неотложной помощи, но пока моя помощь, слава богу, никому не понадобилась. И сейчас я просто слушал, все, что говорили около меня. Мои раздумья нарушили братья Иоанн и Федор, которые стояли практически впереди меня. После известных событий младший сын царя меня избегал, видимо считая меня виновником гибели родственников его жены. Но так, как государь не тронул семью Федора, то его неприязнь ко мне постепенно сходила на нет. Тем более что он прекрасно понимал, что его брата, эти родственнички чуть не свели в могилу. Но все равно некая холодность в его обращении ко мне присутствовала, в отличие от Иоанна, который практически вел себя со мной, как с другом.

Рядом со своим братом Федор казался совсем маленьким и толстым, хотя на самом деле он был среднего роста, но около рослого брата терялся. Мне казалось, что даже сейчас во время нашего разговора он молился про себя.

Иоанн Иоаннович дружески обратился ко мне:

– Сергий Аникитович, скажи хоть ты Федьке, что никак нельзя ему поститься без меры, совсем еле ходит. Вон и батюшка тебя слушается, постами себя не изнуряет, соблюдает, как положено и все.

– Федор Иоаннович, – почтительно сказал я, – брат твой дело говорит, негоже царскому сыну самому церковные заповеди нарушать, ведь растолковано все, каким образом поститься следует, и если старцу в скиту изнурение плоти своей святость дает, то тебе невместно так поступать.

Федор уставился на меня внимательным взглядом. С уголка его рта стекала небольшая струйка слюны. После длинной паузы он сказал:

– Сергий Аникитович, знаешь же сам, в монастырь я бы хотел уйти, нет мне радости во дворце. День и ночь молюсь с надеждой, что разрешит мне батюшка это сделать, в подвиге духовном вижу свое назначение.

Сказав это, несколько раз перекрестился и начал шептать слова молитвы.

За его спиной его брат устало вздохнул и покачал головой.

Иоанн Иоаннович был явно взволнован, и его обращение ко мне было, похоже, просто попыткой отвлечься от мыслей, что происходит там – за закрытыми дверями. Он периодически кидал туда взгляды и явно был настроен ожидать окончания беседы с послами.

Я был настроен более скептически и не думал, что сегодня уже все решится. Пока все вопросы, интересующие государя, не будут согласованы, не слышать царскому сыну согласия отца на его выезд в Литву. Интересно, а что сейчас делает Курбский, собирает ли вещички для переезда в Польшу?

Вскоре вокруг началось шевеление, в палате накрывали столы для пира. Мне вроде бы здесь делать было больше нечего, я ушел к себе в приказ, зная, что Иоанну Васильевичу будет не до меня.

Первым делом я направился к Арендту, у него уже сегодня должны быть готовы первые изделия. Я пришел во время, он как раз стягивал резиновые перчатки с бронзовых ладоней. На его лице, как три дня назад было недоумение:

– Может, быть, вы объясните Сергий Аникитович, зачем вам такие перчатки?

– Классен, они пригодятся не только мне, но и вам, многие манипуляции гораздо безопаснее делать в таких перчатках, вы ведь надеваете рукавицы, когда берете, что-то горячее, так будет и здесь. Только не горячее, а например, работать с концентрированной кислотой. А мне эти перчатки необходимы, чтобы оперировать людей. Ведь на наших ладонях, нисколько не меньше мельчайших зверушек, назовем их микробами, чем вы видели в капле воды под микроскопом. Если я буду оперировать больного и занесу туда этих микробов, то он может от этого запросто умереть, также и я если от больного получу других микробов на руки, то могу заболеть, а возможно и умру.

А перчатки препятствуют этому процессу.

Голландец смотрел на меня, открыв рот:

– Я знаком со многими врачами, но никогда не слышал от них ничего подобного.

– Ну, если вы этого никогда не слышали, то это совсем не значит, то такого в природе не существует, – заметил я.

Взял в руки печатки и скривился, конечно, это было совсем не то, что надо. Они были сделаны по размеру моих ладоней, и конечно так плотно, как обычные не сидели. Но на безрыбье и рак рыба.

– Классен, у вас где-то стоял флакон с тальком?

Аптекарь подал мне флакон, и я щедро насыпал порошка в перчатки, потряс их и надел. Пошевелил пальцами, взял руками шпатель лежащий на столе.

– Ну, что же работать можно, Классен, следующие перчатки постарайтесь сделать немного тоньше.

Мне было очень интересно, сколько стерилизаций выдержит резина, я конечно не собирался одевать такую драгоценность каждые день, но очень надеялся, что может хотя бы раз десять пятнадцать они выдержат. Конечно, надо проводить опыты дальше, искать пластификаторы, но мне просто было жалко материала, которого и так было в обрез. Но с перчатками было все ясно, из коагулированного латекса ничего приличного не получится. Поэтому придется заниматься перчатками, там же где будет отжиматься латекс из одуванчиков и сразу пускать его в дело. А вот трубки для капельниц и фонендоскопа получились на уровне, а катетеры были, пожалуй, чересчур жестковаты.

– Надо будет наверно делать следующие по другому образцу, – сказал я Арендту, пытаясь согнуть желудочный зонд.

Я собрал, все, что изготовил аптекарь и бережно завернул в тряпицу, скоро эти изделия пройдут проверку делом.

В следующие дни лихорадочно проводилась подготовка к возможной операции, объяснения своим будущим ассистентам ее этапов. Был сделан не один десяток рисунков, в которых была объяснена вся топография внутренних органов, связки, артерии вены, которые необходимо будет в ходе операции выделить перевязать.

А в это время мой Кулибин занимался еще одним аппаратом, который тоже, как и микроскоп, обещал навеки прославить его и мое имя.

И это был аппарат для измерения артериального давления. Так что в этой реальности для итальянца Рива Роччи места уже не было.

О таком аппарате я мечтал уже давно, но без резины, это все оставалось только мечтой. Но сейчас у меня было две прорезиненные манжетки с трубками, было две груши, а Кузьма, воплощая в жизнь мои замыслы, сейчас мастерил три металлических клапана, без которых вся моя задумка не удалась. Стеклянных трубок у нас хватало, было и немного ртути для экспериментов. Суть аппарата была настолько проста, что много объяснять мне не пришлось. Другое дело, что мастер абсолютно не понимал, что я эдакой штукой буду делать.

Но за два дня он соорудил мне незамысловатую конструкцию из толстостенного стеклянного сосуда, в который была вертикально впаяна стеклянная трубка, а сбоку торчал стеклянный хвостовик для резиновой трубки, треть сосуда занимала ртуть.

Естественно, при нагнетании туда воздуха ртуть будет подниматься по трубке, и ее высота покажет давление в манжетке обернутой вокруг руки больного. Была сделана шкала на триста миллиметров, эти миллиметры, в общем, мало отличались от настоящих. Но я собирался перемерить этим аппаратом давление всем моим ученикам, домочадцам, чтобы уточнить, погрешность прибора.

Выпускной клапан Кузьме удалось сделать без проблем, а вот с клапанами для груши он застрял, и в который раз уже их переделывал, потому, что они не держали воздух. Я не хотел мешать мастеру, но по вечерам меня тянуло в мастерскую, как магнитом, очень хотелось, наконец, услышать, что все готово и работает.

Приблизительная схема аппарата Рива Роччи

Но все же проблемы были решены, и я принес всю эту конструкцию, размещенную в деревянном ящичке в класс и начал измерять артериальное давление своим ученикам.

Через два часа они все, уже вполне умело работали с фонендоскопом и грушей и могли сообщить какое давление намеряли. Похоже, что с миллиметрами я практически не промахнулся, потому, что практически у всех, в том числе и у меня давление было в пределах нормы.

Увлеченный своими делами я практически не следил за ходом переговоров с литовскими послами. Из слов бояр в Думе я знал, что подобные переговоры могут идти месяцами, будут подниматься старинные документы, споры могут идти даже из-за единого слова в титуловании. Но, видимо государю в данном случае хотелось решить вопрос быстрее, и через неделю переговоров все было решено.

Иоанн Иоаннович принимал титул главы Великого Княжества Литовского! Подробностей договора я не знал, но я знал только одно, что уже практически все идет не так, как в истории моей Родины в прежней жизни.

Уже на деревьях облетали желтые листья, на лужах по утрам появлялся тонкий ледок. Шел пятый год моей жизни в новом мире.

Почти седьмица, как отправились лодии в Корелу для поисков и начала разработок месторождения медной руды. Заканчивался ремонт в Сретенском монастыре, где в октябре должны были появиться первые студенты и начать свое обучение с изучения нового алфавита и счета.

А у меня в больнице появился новый пациент- Ян Ходкевич, и сейчас я пытался хотя бы немного улучшит его общее состояние перед операцией.

Он со времени моего осмотра еще больше сдал, но все же был настойчив в своем решении оперироваться.

Моя операционная за последние дни претерпела множество изменений, в ней были переделаны окна и, пожалуй, во всей Москве, кроме царского дворца таких окон больше не было. Сами стекла не очень велики, но они были собраны в большие оконные переплеты, и помещение казалось непривычно светлым. Над операционным столом висело мое изобретение – металлический круг на котором стояло несколько керосиновых ламп с большим бронзовым отражателем над ними. По моим прикидкам их заправки керосином хватит на четыре часа работы.

Кроме того, в операционной стоял легкий запах формалина.

С самого начала своей деятельности, как хирурга я был озабочен получением хоть какого-нибудь антисептика. По вечерам я пытался устраивать что-то вроде медитации, стараясь вспомнить все, что учил когда-то. И вот, все-таки кое-что всплыло в моей памяти. Несложный эксперимент, когда пары метилового спирта, проходя через нагретую медную сетку, окисляются на ней кислородом воздуха в формальдегид. И в результате я получаю вещество, которое можно использовать для множества целей, в том числе и антисептических. А для больных артритами, радикулитом появится новое средство лечения – муравьиный спирт.

Осталось всего ничего получить метиловый спирт. Пару вечеров я просидел над чертежами и затем пошел к Каркодинову. Тот долго не понимающе разглядывал мои рисунки, а потом вызвал мастера-литейщика, который в отличии от главы приказа соображал, что тут нарисовано. Мы обговорили с ним все вопросы и мне, за достаточно умеренную оплату, был отлит чугунный котел. С чугуном мастера работали нечасто, с первой отливки у них ничего не получилось, но со второй или третьей попытки все было в порядке, и чугунный котел с плотно закрывающейся крышкой поехал в Заречье. Его сопровождал человек, которого я заставил просто заучить, все, что нужно было делать с этим котлом.

А делать нужно было все тоже, чем у меня занималась там мануфактура во главе с Антоном, то есть перегонкой. Но на этот раз это был перегонка сухой древесины. Вернувшийся холоп с ухмылкой рассказывал, как его слушал Антон:

– Сергей Аникитович, он кажись, подумал, что я ума лишился и не то говорю, как, мол, из сухих дров что-то можно выгнать, деготь только, да и он в котле сгорит. А, когда котел вмазали в печь, в него дров положили, крышку на глину тоже замазали, трубку толстую стеклянную в дырку в крышке вставили, печь растопили и когда из трубки чернота какая-то закапала, так он в себя до вечера придти не мог.

Но Антоха был парень соображалистый и быстро понял дальнейшие инструкции, когда он повторно перегнал получившуюся жидкость, то получил уже вполне приличный метиловый спирт. Очищал он уже его по сложившейся технологии, так, что мне привезли в стеклянных бутылях литров десять прозрачного метилового спирта. Кстати в моих инструкциях также было для него передано, что получившаяся жидкость смертельно ядовита, и что ее надо держать под замком.

В приказе мы с Арендтом собрали несложное устройство, в котором при нагревании пары метилового спирта проходили через разогретую медную сетку, сделанную Кузьмой и капали уже после змеевика в стеклянную банку жидкостью с таким знакомым мне запахом.

Арендт, как обычно в таких случаях был возбужден. Очень интересовался, что за жидкость мы получили, для каких целей. Моими краткими пояснениями он был явно не удовлетворен, но что ему оставалось делать, только выполнять распоряжения главы приказа. Что он и сделал, перегнав почти весь спирт в формальдегид.

Я успокоил аптекаря тем, что сводил его в Сретенский монастырь на экскурсию, показать, где он будет преподавать студентам. Когда он увидел помещения химической лаборатории, то он не мог сказать ни слова, еще бы, вытяжные шкафы, алхимические печи, полки со стоящими на них колбами, ретортами, и прочим стеклом, новые перегонные кубы. Он ходил, трогал все дрожащими руками.

И, пожалуй, впервые в его взгляде на меня было видно настоящее уважение:

– Сергий Аникитович, я такого никогда и нигде не видел. Я что действительно буду здесь работать?

– Классен, я же не могу разорваться, у меня и так будет очень много проблем. Конечно, одного я вас не оставлю, мы вместе будем проводить эксперименты, чтобы получать новые лекарства, и улучшать старые.

Так, что Арендт остался доволен, и был настроен продолжить составлять планы для учебы своих будущих подопечных. Он ушел, а мне пришлось еще остаться и удовлетворять любопытство архимандрита монастыря.

Отец Кирилл, как обычно затащил меня к себе, где мне вновь пришлось продуть ему партию в шахматы. Хорошо играл архимандрит, мне рядом с ним нечего было и ровняться. Довольный победой, он с удовольствием продолжил беседу, а затем вдруг сказал:

– Сергий Аникитович, пойдем, покажу я тебе одну вещь, стоит она у меня уже лет пятнадцать, надо мне с ней что-то сделать, наконец.

Он привел меня в полуподвальное помещение, освещавшееся только тусклым светом из маленьких забранных решетками оконцев, находившихся под потолком. Когда мы зажгли свечи на канделябре, стоявшем при входе то посреди зала я увидел странное сооружение из дерева и металла, вначале я даже не мог понять что это такое:

– Пресс, что ли какой? Что они тут им отжимают, вроде виноград здесь не растет?

И тут до меня дошло:

– Да это же печатный станок! Ничего себе вот это вещь!

Тут отец Кирилл заговорил:

– Видишь Сергий Аникитович началось это все, когда государь еще дьякона Николо-Гастунской церкви Ивана Друкаря поставил печатное дело начать. Он тогда святую книгу "Апостол" напечатал, зело мне она понравилась, и попросил я его мне в монастыре такой станок сделать. Начал он его делать и уже вроде к концу дело подходило, а тут митрополит Макарий преставился, гонения начались, и сбежал Друкарь в Литву, а штука эта так и стоит с тех пор. Сколько денег на нее монастырь потратил, лучше не вспоминать.

Так вот мыслю я, что много нужно будет книг для твоей школы, и знаю к тому же, что собрал ты у себя мастеров хороших. Выкупи ты у меня Христа ради эту штуку, доведешь до ума, и к делу она тебе придет.

Я смотрел на это стоявшее посреди комнаты чудище и думал, а стоит ли овчинка выделки. Обойдя вокруг станка, я отметил, что дерево не повреждено ни грибком, ни жуками, только на металлических частях небольшой налет ржавчины.

– Отец Кирилл, сейчас ничего не могу сказать, надо мне мастеров сюда привести, чтобы посмотрели, много ли еще работы надо делать, да и не развалится от старости станок этот. Да, кстати, сколько ты хочешь за него?

– Так Сергий Аникитович, я по-божески за две тысячи рублев отдам.

Я, глядя на него, махнул рукой и молча пошел обратно.

– Постой, постой! Сергий Аникитович, за тысячу отдам.

Я продолжал идти.

– Сергий Аникитович пятьсот рублей всего прошу.

Я повернулся к нему и спокойно сказал:

– этому хламу в базарный день цена двадцать рублей и не больше.

Настоятель удивленно уставился на меня:

– Сергий Аникитович так мы тогда двести рублей потратили.

– Отец Кирилл, так пятнадцать лет прошло, я его на казенные деньги куплю, а он может, развалится через неделю. Что со мной Иоанн Васильевич за такие траты сделает, сам знаешь.

И тут мне в голову пришла идея, я даже на минуту отключился, обдумывая ее.

– Отец Кирилл, завтра приду с мастерами, посмотрят они, скажут, сколько чего надо. Хотя они ведь тоже ничего такого ранее не делали, так, что сразу вопрос расходов дальнейших не решим. Мысль у меня появилась интересная. Может, быть так сделаем? Станок этот у тебя я самолично выкуплю. Есть у меня художники хорошие, сам учил, два из них по дереву хорошо режут. Так вот, предложение мое:

Станок мы здесь оставляем, мои мастера будут его в порядке держать, художники будут буквицы и парсуны делать, а монаси твои, здесь работать начнут, чтобы дело с молитвой и под благословением божьим было, и посторонних здесь не будет, а вы всегда сможете проверить, что печатают, дабы непотребства не допустить. Мне завтра надо к митрополиту идти, так может мы вместе, поедем? Можно будет сразу поговорить, чтобы со Священного писания начать. Если благословение митрополита Антония получим, то смотри отец Кирилл- станок мой, художники мои, бумага с моей мануфактуры, литейка небольшая у меня есть, чтобы буквицы отливать, чернила, если еще не закупать, а у вас в монастыре делать, не скажу, что озолотимся, но монастырь бедствовать не будет. А государь, я точно знаю, против такой затеи ничего не скажет.

Отец Кирилл смотрел на меня большими глазами.

– Сергий Аникитович, теперь понимаю я, как ты в столь молодом возрасте лекарскую науку превзошел. Разложил, мне все как по полкам, а я пятнадцать лет на это штуку глядел, и подобного в голову не пришло.

Вот только надо бы мне митрополита известить, что завтра с тобой к нему приеду, неудобно, так без предупреждения, а то разгневается еще.

– Так ты согласен отец Кирилл с моим предложением?

Архимандрит улыбнулся и сказал:

– Так кто же в здравом уме от денег отказывается, только не я.

Все же на благо монастыря мне врученного пойдет. Давай Щепотнев вознесем Господу молитву, чтобы наше дело удалось.

И мы с отцом Кириллом повернулись в красный угол, откуда на нас смотрел мрачным взглядом потемневший образ Спасителя, и еле слышно проговаривали слова молитвы.

Следующим холодным утром мы отцом Кириллом прибыли к митрополиту.

Антоний, как всегда это время проводил в молитве, и нам пришлось еще ждать, когда можно будет предстать перед ним.

Когда я увидел Антония, его было не узнать, черты его лица округлились, и он производил впечатление практически здорового человека.

Я осмотрел ему живот, снял швы, и, сообщив ему, что все в порядке, дал ему лист бумаги с перечнем диет и трав, которые ему надлежит принимать.

После этого мы, уже втроем, уселись на лавки в его аскетической келье, за грубым, сбитом из досок столом.

Отец Кирилл, посмотрел на меня и взглядом попросил начать разговор.

– Вот же хитрожопый поп, – мелькнуло у меня голове, – ничего на себя взять не хочет.

Но делать нечего и я рассказал Антонию о моем замысле книгопечатания.

В конце я добавил, что можно, напечатать первый экземпляр Священного писания и отдать ему на рассмотрение. Хотя я не очень хорошо в свое время учил историю, но все же помнил, что раскол начался после того, как Никон внес исправления в святые книги и сейчас я специально акцентировал внимание митрополита на исправлениях:

– Владыко, ежели мы начнем печатать Священное писание, то надо, чтобы разночтений никаких не было, а то если не дай бог, ошибка, какая будет, придется все книги сжигать. Посему прошу тебя не одного книгу святую читать, а чтобы епископы многие смотрели и искали там несообразности какие. И когда к совместному решению придете исправленную книгу нам для печати вернете.

Тут в разговор, видя благосклонное лицо Антония, вступил и отец Кирилл, который со своей стороны, подтвердил, что не допустит у себя в монастыре, непотребных вещей и богохульства.

Тут я глубоко вздохнул и приступил к следующему весьма щекотливому вопросу:

– Владыко, долго я размышлял, молился господу, чтобы вразумил меня, как дальше мне быть, как учить будущих лекарей в школе своей.

И пришла мне в голову идея одна, изменил кириллицу, специально для лекарей. Чтобы могли они этими буквами все слова, которые мы изучать будем, записывали. Ведь сейчас все почти все книги медицинские на латыни написаны. А я мыслю, что ни к чему православным на чужом языке учиться. И вот еще счету их будем учить цифирью индийской. Очень легко на ней счет вести, простой и дробями, а для лекаря очень нужно счет знать, чтобы лекарства сколько нужно дать.

Вот принес я тебе букварь новый с буквицами этими, тут у меня все они выписаны и примеры есть, как слова на них будут писаться имеются.

Антоний без слов взял у меня листы бумаги и уставился в них, близоруко сощурившись.

Несколько минут прошли в тишине.

Неожиданно митрополит поднял голову и с недовольным видом спросил:

– А куда ты семь буковиц потерял? Как же без них можно обойтись?

– Владыко, так вы мне продиктуйте, текст какой, я запишу, а потом посмотрите.

Антоний глянул на отца Кирилла и медленно начал:

– отче наш еси иже на небеси,

Да святится имя Твое

Да будет воля Твоя

Да придет царствие Твое и на земле, яко на небеси.

Я за последние годы хорошо овладел гусиным пером и вполне успевал записывать печатными буквами слова митрополита.

Закончив молитву, он почти вырвал бумагу у меня из рук, и попытался читать. После этого он растерянно посмотрел на меня.

– Сергий скажи как на духу, как ты такую азбуку придумал.

Ну что ему говорить, что я из будущего прилетел?

– Владыко, не знаю, как-то само пришло, как приснилось.

Оба монаха посмотрели друг на друга

– Знамение! – почти прошептал Антоний.

Я непонимающе смотрел на них.

– Ну, что смотришь! – вдруг рассердился Антоний, – на колени и молись господу, что благодатью тебя второй раз одарил.

Мы втроем на коленях истово молились перед иконами святых, висевших в келье митрополита.

Молились долго, наконец, Антоний, с исчезающим фанатичным блеском в глазах, встал, и мы вслед за ним также поднялись с пола.

– Сергий Аникитович торжественно начал он, – не может просто человеку так сразу в голову в голову новая азбука придти, молился ты господу, чтобы вразумил тебя, как от латыни схизматиков своих учеников отвратить, и вот дал он тебе ответ во сне твоем.

Разрешаю я тебе для чад твоих такую азбуку использовать, мыслю я, что и для людишек простых будет она легче в учении. Что касается писания Священного, то когда напечатаете вы одну книгу, соберем мы Собор и решим там, что и как должно исправить.

– Отец Антоний, Владыко, так, тогда может сделать несколько книг, чтобы всем кто на Соборе будет, заранее раздать, а когда соберетесь вы все, уже легче и быстрее решать будет?

– Нет моего дозволения на такое, вдруг у кого книга пропадет, и пойдет ересь по Руси от этого! Вот напечатаешь одну, и будем мы каждую строчку в ней смотреть, и решать соответствует ли она канонам нашим.

Вскоре мне встретиться предстоит с Иоанном Васильевичем, там мы с ним эти дела тоже обсудим. А сейчас ступайте, есть у меня забот на сегодня.

Мы с отцом Кириллом вышли от митрополита, у входа в его резиденцию архимандрита ожидал возок, а мне уже подводили коня. Мы распрощались друг с другом. При этом отец Кирилл взирал на меня с еще большим уважением, чем раньше.

Следующим днем в монастырском подвале уже трудились несколько моих мастеров, а художники готовили макеты для отливки шрифта. Несколько касс со шрифтом, которые лежали рядом со станком уже изучались монахами, которым будет поручена ответственная работа набора гранок Библии.

Я при этом не присутствовал. У меня надвигалась самая ответственная операция, которую я когда-либо делал в этом мире.

С утра меня слегка потряхивало, хотя я знал, что даже если мой пациент умрет, ничего неожиданного в этом не будет. Тем более, что Ходкевич с утра уже пообщался с отцом Варфоломеем, и оставил завещание для племянника.

Но я о таком исходе старался не думать и лишь перебирал в голове на сотый раз, все ли я сделал, чтобы все прошло благополучно.

Когда я зашел в операционную, у меня появилось чувство полного де жа вю.

Как будто это уже было и повторяется вновь. Светлая операционная ассистенты, ожидающие меня у стола, на котором лежал больной. Племянник Ходкевича сидел на лавке у стены, также одетый в халат и маску.

Я подошел к рукомойнику, висевшему на стене, и взял кусок мыла с магнита (небольшом кусочке магнетита, закрепленного в бронзовом держателе) и начал мыть руки, затем подошел к двум тазам стоявшим рядом на табуретах и стал мыть руки в слабом растворе аммиака. Пока мыл руки, вспоминал эпопею с мыловарением. Оказывается, мыло уже вовсю продавалось, но стоило таких денег, что мне было проще организовать маленькую мыловарню для собственных нужд. А вот с нашатырным спиртом пришлось повозиться. Найти и купить нашатырь, потом получить достаточно крепкую щелочь, ну и для завершения придумать, как растворить получившийся газ в воде.

Но сейчас все преграды были устранены, и в результате я сейчас закончил мытье рук по рецепту Спасокукоцкого, и приступил к их дублению спиртом.

После этого на меня надели стерильный халат, а затем перчатки.

Больному уже был начат наркоз, в его правом предплечье торчала большая грубая игла, к которой была подсоединена трубка капельницы. На штативе висела двухлитровая бутылка с физраствором.

На другой руке была манжетка для измерения артериального давления.

Операционное поле было отграничено и обработано.

Сегодня вместе со мной у стола стояло пять человек, два ассистента, которые вместе со мной будут принимать участие в операции, один дающий наркоз и последний, следящий за пульсом давлением и капельницей.

Я протянул руку и в ней мгновенно оказался скальпель, вздохнул и прочитав короткую молитву, начал делать разрез.

Срединный разрез в верхней трети живота был сделан, рана просушена, брюшина подшита и сейчас в рану были вставлены расширители и один ассистент теперь выбыл из участия в операции – его задача держать эти зеркала.

В моих планах была простая гастроэнтеростомия (подшивание кишки к желудку), Ходкевич был крайне истощен, поэтому мне хотелось завершить операцию, как можно быстрее. Тем более, что я совершенно не представлял, что меня ждет, когда я дойду до больного органа. Мне по любому вряд ли удастся понять, что там онко или обычный язвенный стеноз. И я решил делать заднюю позадиободочную гастроэнтеростомию по Петерсену. Кажется, он сделал ее еще в 19 веке, так, что я всего лишь не намного опережу его в этом.

Сейчас по моей команде ассистент отвел сальник вместе с поперечно ободочной кишкой вверх, Я протянул руку и в нее лег мягкий кишечный зажим, который я наложил на петлю тонкой кишки. В это время раздался голос другого ассистента:

– Давление начало падать сейчас сто на восемьдесят.

– Я скомандовал:

– Прибавь капельницу темп одна капля на счет сто один, и продолжил свое дело, в мою руку лег снова скальпель- разрез в брыжжейке поперечно ободочной кошки и в этот разрез выводится часть задней стенки желудка и вновь накладывается мягкий зажим. Я свел зажимы вместе и отграниченные ими участи кишки и желудка были совмещены, снова скальпель разрез желудка и кишки, тщательный туалет вокруг и у меня в руках иглодержатель, двухрядным швом ушивается анастомоз между желудком и кишкой. Разрезанные края брыжейки подшиваются к желудку. Все, быстрая ревизия брюшной полости и мы выходим из нее. Ушиваю наглухо разрез брюшной стенки и командую прекратить наркоз. Слушаю рапорт ассистента давление восемьдесят на шестьдесят. Пульс девяносто.

Рис. 156. Задняя позадиободочная гастроэнтеростомия по Петерсену.

I – наложение жома на петлю кишки и заднюю стенку желудка, выведенную в отверстие в mesocolon; II – выполняется соустье бок в бок между желудком и кишкой; III – стенка желудка у соустья подшита к отверстию в mesocolon; IV – схема соустья, 1 – поперечноободочная кишка; 2 – mesocolon; 3 – a. colica media; 4 – отверстие в mesocolon; 5 – задняя стенка желудка; 6 – тонкая кишка; 7 – привратник; 8 – соустье.

Ну, вот и все теперь пища из желудка у моего пациента пойдет не в двенадцатиперстную кишку, а в тонкую, это конечно чревато развитием всяких осложнений в будущем, но сейчас это не так важно, важно то, что он будет жить.

Я стянул перчатки с рук, локтем вытер пот со лба.

Эх, где вы мои девочки, которые так ловко делали это во время операций в моей прошлой жизни.

Видя, что мы отошли от стола, племянник Ходкевича подошел к нам, и боязливо косясь на зашитый разрез в животе своего родственника, спросил:

– Сергий Аникитович, так, жив, мой дядька остался?

– Операция прошла хорошо, видишь же, что дышит. Но пока еще ничего не известно, вот дня два три пройдет, тогда и посмотрим.

Все еще спящего Ходкевича вынесли из операционной а я начал приводить себя в порядок после двух часов, проведенных у операционного стола.

Теперь только надо надеяться, что и как в случае с Антонием все обойдется благополучно. Мои помощники суетились вокруг больного, укладывали его удобнее на кровати. Мне пока здесь было делать нечего и я, как всегда, раздраженный отсутствием часов на стене операционной, решительно пошел к себе в кабинет достал пачку чертежей и отправился к своим мастерам.

Когда я вышел на улицу, то в который раз подумал, что пора мне прикупить земли для моих производств. Хотя кузница у нас была на задах, ближе к ручью, но стук, постоянно доносящийся оттуда, раздражал всех. Наш главный мастер молодожен Кузьма занимал теперь каменное строение, в котором еще в прошлом году стояла стекловаренная печь. Мы разделили его на несколько небольших помещений, в которых теперь было царство оптики. На столах лежали чертежи линз, медные оправы, различные инструменты и приспособления для шлифовки.

Когда я зашел, там стоял громкий ор, молодой парень при шлифовке испортил линзу и, похоже, что сегодня у конюха будет работа, помахать розгами.

Увидев меня, все вскочили и поклонились. Я уже отучил своих работников каждый раз падать на колени.

Кузьма, многообещающе посмотрел на своего помощника и махнул рукой, тот живо выскочил в двери.

– Вот Кузьма смотри, принес я тебе кое-что, посмотри, я эту штуку уже год обдумываю, а сейчас наконец до тебя с ней добрался, – сказал я и положил на стол чертежи.

Кузьма с любопытством взял бумагу в руки и стал разглядывать.

Когда-то в детстве отец мне подарил оригинальный конструктор, в большой коробке лежали детали часов-ходиков с кукушкой, работавшие от небольшой гирьки на цепочке. И сейчас на бумаге было тщательно начерчено все, что осталось в моей памяти от тех времен. Хорошо, что я неоднократно разбирал и собирал эту конструкцию, и большую часть ее мне удалось вспомнить. Самое интересное, что эти часы вполне точно ходили и работали несколько лет, пока их не доломал мой младший брат.

Я надеялся, что мой ювелир сможет выточить шестеренки, которых в этом механизме было всего шесть, про кукушку и свисток я пока не вспоминал.

Кузьма внимательно изучал рисунки и затем спросил:

– Сергий Аникитович, ведь это часы такие? А их в такой размер, как здесь нарисовано, надо делать?

– Кузьма, там же размеры указаны, что спрашиваешь, конечно, в такой, я тебе все размеры шестеренок посчитал, но все равно наверно придется, где-то что-то менять, вот малая стрелка должна за двенадцать часов пройти круг, а большая за это время целых семьсот двадцать.

– А как же Сергей Аникитович ночные часы они будут измерять?

– А будут они Кузьма измерять ночные часы так же, как и дневные, нет для них в этом разницы.

– Интересно, наверно, поэтому тут и устройство проще, чем в тех часах, которые я видел, для Новгорода делали, там ночные часы и дневные разные, как и положено, и они совсем не так работали. Сергий Аникитович, нету тут ничего сложного, думаю, справятся подмастерья мои с этой работой. Я сейчас все над телескопом размышляю, про который вы говорили, но пока у Дельторова стекло такое не получается, чтобы большую линзу сделать, уже несколько раз привозили, шлифую, а в нем только разводы радужные и не видно как следует. Может ты Сергей Аникитович, что ему подсказать сможешь.

И еще почти все термометры, что мы тогда еще летом сделали, у Антохи побили. Хорошо, что хоть ртуть собрали и привезли.

Так, ты их отругай Сергий Аникитович, сколько можно эти термометры ломать!

Их, конечно, нетрудно делать, но уж больно работа надоедная. И ведь в бронзовый футляр, как ты говорил, вставляем, так все равно своими руками кривыми ломать ухитряются. И Дельторову работа – трубки стеклянные вытягивать. Мужики говорили, он уже сам к Антохе ходил, и сказал, что тот в глаз получит, если по-прежнему термометры у него ломать будут. Да еще колонки какие-тостеклянные у них бьются все время, из-за этого Дельторов тоже злится.

– Да уж думал я, слушая его жалобы, – Кузьма уже все, что я предлагаю, принимает, как должное, даже не удивился чертежам, как будто, так и надо.

– Кузьма, ну, что делать, только у тех, кто не работает у того ничего и не ломается. Сам знаешь, кто у Антохи в работниках. Он и так розгам счет не ведет, но мне передавал, что сейчас уже намного лучше стало, работники постоянные выучились, и пара помощников еще с Москвы, которые сами без него за работой смотреть могут.

А термометры, что, все равно мы их зимой собирались перепроверять, надо нам снега дождаться. Хотя мы с тобой на тающем льду из ледника ноль на них выставляли, но все равно нужно шкалу уточнить еще раз.

Да, вот еще, почему никто из наших людей по кабакам не ходит. Да потому, что после нашей водки им кабацкая в горло не лезет. А где ее делают? У Антохи. И термометры ему для этого нужны.

Тут я, конечно, слегка преувеличил, потому, что не ходили в кабаки еще по одной причине, запрещено это было настрого. И все знали, чем это дело заканчивается. Кошкаров шутить не любил, его вообще боялись больше чем меня.

А ему конечно можно было только посочувствовать. С каждым днем вокруг наших мануфактур появлялось все больше подозрительных людишек. Кто только не хотел ко мне попасть в работники. И сейчас со стороны мы не брали вообще никого. Все вновь появляющиеся были из крестьянских детей вотчины. Они появлялись здесь вместе с обозом из Заречья, смотрели вокруг шальными глазами, насмерть перепуганные большим городом. И первое время они боялись даже выходить за забор, и старательно работали в мастерских на уборке, и другой неквалифицированной работе, получая периодически подзатыльники от старожилов. На эти подзатыльники и тычки никто не обращал внимания – они считались непременным атрибутом обучения.

Закончив разговор с Кузьмой, я еще полюбовался третьей по счету подзорной трубой, которую он доделывал. Посмотрел его чертежи линз и призм, внизу под рисунками, было множество расчетов, перечирканных цифр – это так Кузьма овладевал математикой. Интересный он человек, всегда пытался дойти до всего своим умом, и когда я еще полтора года назад научил его считать, то у него любимой считалочкой на время стала таблица умножения. Он ее чуть ли не во сне повторял. А писал он только по новой грамоте, кроме него я пока не рискнул обучать других работников. Но теперь после благословения Антония вполне можно открывать вечернюю школу, для тех немногих специалистов, которые мне нужны.

После этого, я пошел обратно. Когда я зашел к Ходкевичу, тот еще спал. Его племянник, убедившись, что с дядькой все пока нормально, уехал. Но под дверями сидело два рослых охранника.

А мне надо было ехать в Кремль, то, что меня с утра не было в Думе, скорее всего, уже отмечено думским дьяком, и если бы не важная причина, то такие отлучки для служивых людей обычно плохо заканчивались. У Иоанна Васильевича не забалуешься. Это не в Думе моего времени, где депутаты болтались, где хотели.

Не приехал боярин пару раз в Кремль, не выполняешь свои обязанности – для начала вотчины лишишься, или еще чего. Поэтому все мои коллеги, болит голова или не болит, рано утром, до восхода солнца, ежась от холода, садились на коня, чтобы успеть еще и заутреню с государем отстоять, а он отметил их усердие. А уже потом, начиналось их хождение по дворцу, обсуждение новостей и сплетен.

Так, что я ловко прыгнул в седло, и в сопровождении охраны поскакал в Кремль. Наша процессия быстро продвигалась по улицам, копытами коней ломая тонкий лед на лужах, и разгоняя пеших по сторонам. Но в отличие от прошлого года, народ уже узнавал меня и по дороге раздавались приветственные возгласы. Вся Москва знала, кто лечил митрополита.

Когда я зашел в царские палаты, то увидел, что Иоанн Васильевич разговаривает с каким-то иностранцем, а толмачом с ними сидит один из посольских дьяков.

Иоанн Васильевич был оживлен и доволен. Но когда, посмотрел на меня, веселость его пропала, я начал поклон, но меня остановили нетерпеливым жестом:

– Говори Сергий Аникитович, что с Ходкевичем?

– Слава Богу, Иоанн Васильевич, все прошло хорошо, сделал что мог. А сейчас только ждать надо и молиться за здравие, дабы Господь не оставил его в своей милости.

Напряжение на лице царя пропало, и он видимо расслабился:

– Ну, боярин, помнишь наш разговор на башне кремлевской. Вот, знакомься астролог, про которого ты говорил, ко мне приехал Тюге Браге.

Услышав свое имя, иностранец встал и вежливо поклонился.

Тут толмач, что-то ему сказал, и он уже гораздо внимательнее посмотрел на меня и разразился бурной речью.

Толмач мне перевел:

Датский немец Тихон Брагин говорит, что только, как только узнал, что в Московии появился прибор для того, чтобы рассматривать звезды, решил он поехать сюда, посмотреть, действительно это так.

Пока толмач мне переводил длинную речь датчанина, я рассматривал его лицо. Тюге был типичным потомком викингов, и если не его протез носа, его можно было бы назвать красивым. Протез был сделан довольно искусно, но конечно на лице он очень выделялся, и выглядел достаточно неприятно.

Из рассказа Браге я понял, что король не хотел отпускать видного ученого, и тому, после ссоры с ним, пришлось покидать свой Ураниборг тайком. Прибыл он на голландском корабле, который привез всю его семью и приборы.

Я глядел на него и думал, что не перевелись авантюристы на земле. Кинуть свой замок, налаженный быт, чтобы уехать в неизвестную страну, где начать все заново.

Но, похоже, что Иоанн Васильевич был страшно доволен, тем что потомок знатного датского рода приехал под его руку, и наверно сейчас Браге получит вотчину, достаточную для жизни и работы.

Сам Браге узнав, что перед ним автор изобретения подзорной трубы, и тот, кто, возможно, сделает ему новый нос, не мог сдержать своего волнения и очень активно махал руками. Я даже подумал:

– Почему современные прибалты совсем не такие, у этого темперамент, как у итальянца. С Дельторовым они точно подружатся. Не дай бог сманивать к себе начнет, ведь стекловаренный завод и бумажная фабрика у него уже есть.

Иоанн Васильевич с довольной усмешкой смотрел на машущего руками астронома, затем повернулся и что-то сказал, одному из стоявших рядом стольников.

Тот моментально выскочил за дверь и вскоре в комнату влетел дьяк поместного приказа, и пал в ноги царю.

– Пиши быстро, – сказал государь, – боярину Тихону Брагину вотчину под Москвой отписать, сам знаешь какую, вчера об этом говорили и тысячу рублей ему на обзаведение из казны выдать.

– Сергий Аникитович, – обратился он ко мне, – ты этому делу способствовал, так, что тебе и боярина обустраивать. Бывшее подворье Бельских ему я отдаю, но жить там нельзя, пока обстроится, пусть у тебя будет. Тем более что ты обещал, что с носом он останется. И выдав такой каламбур, Иоанн Васильевич засмеялся. Все, открыв рот, смотрели на него. Видеть смеющегося царя доводилось редко.

Но долго царь не смеялся, и все вокруг тоже стали очень серьезны.

Я пригласил Браге следовать за собой, и взял с собой толмача, который, увидев в моих руках серебро, мог последовать за мной, куда угодно.

Мы прошли ко мне в приказ, Браге, который шел сразу за мной, начал с любопытством оглядывать мой кабинет. Его взгляд сразу нашел полки с папками документов. Но затем он увидел самовар, стоявший на столе и больше уже ничто его не интересовало. Конечно, он сразу понял, что это такое, но когда я налил ему горячего сбитня в стакан с серебряным подстаканником, удивления в его глазах стало еще больше и он начал задавать вопросы толмачу.

Его интересовало, кто и где делает все эти вещи. Когда он услышал, что все это производство моих мануфактур, то понятливо кивнул головой и спросил, где я учился. Как же мне надоел этот вопрос. Если в Кремле мне его никто не задавал, положившись на волю Господню, то въедливые европейцы, все пытались узнать, где же так хорошо учат.

Я объяснил, что нигде не учился и являюсь самоучкой, и все в основном узнал из книг и собственных опытов.

В свою очередь я спросил, каким образом он приехал в Москву. И в течение минут двадцати слушал его экспрессивный рассказ о его приключениях, во время поездки от Нарвы до Москвы через леса и болота по ужасным дорогам, ночлегам в чистом поле, и препонах во всех городах. И если бы не грамота государя, то он бы наверно ехал еще месяц.

Самым комфортным было короткое путешествие на голландском купеческом судне, направляющемся в Нарву. Он очень удивлялся количеству кораблей стоявших там на разгрузке, а я слушал его и надеялся, что теперь с коренным изменением политической обстановки, шведам не удастся провести в жизнь свои планы, отрезать Москву от Балтийского моря.

Слушая толмача, я все размышлял, как мне без него обойтись, потому, как многие темы, которые я хотел затронуть, нужно было обсуждать без таких очевидцев. Но ничего не оставалось делать, так, как, увы, датского языка я не знал.

Я объяснил ему, что государь поручил его моим заботам, до того, как его усадьба будет приведена божеский вид, и сказал, что специально поедем мимо, чтобы он увидел свое будущее место жительства.

После этого я предложил поглядеть на оборудование нашей аптеки, на что Браге с удовольствием согласился. Ходил он по лаборатории с выражением явного превосходства, видимо у него в Ураниборге лаборатория была получше. Но он не видел еще лаборатории в лекарской школе, и я надеялся, что там он уже так гордо ходить не будет. После осмотра лаборатории, где Браге с Арендтом довольно долго говорили, мы пришли обратно в кабинет. Толмач нас покинул. После этого я достал чистый лист бумаги и нарисовал чертеж солнечной системы. Солнце в центре, эллиптические орбиты планет и написал их латинские наименования. Затем на отдельном листе нарисовал Землю с ее осью вращения и Луну.

Потом изобразил точками что-то подобное контуру нашей галактики и показал примерное место Солнечной системы в ней.

Затем отдал эти эскизы своему собеседнику. Тот долго внимательно рассматривал мои наброски, и когда поднял глаза, я понял, что он мой с потрохами.

Несколько минут мы пытались общаться на латыни, но мои крохотные обрывки знаний, собранные из рецептов и латинских поговорок типа " Fortuna non penis in manus non denis" не помогли.

В конце концов, я плюнул на такое общение и жестами предложил своему гостю последовать за мной, хотя тот все пытался выяснить, что я нарисовал на рисунке, где у меня была галактика. Видимо я переценил способности Браге к восприятию новых идей.

На коне он сидел не хуже меня, и мы отправились сначала к останкам усадьбы Бельских. Не скажу, что Браге был особо впечатлен этим печальным зрелищем. Но он уже знал о гигантской сумме выделенной ему для строительства и вместе со мной лазил по обгоревшим бревнам, выглядывая сохранившие строения.

Наконец, он насмотрелся, и мы продолжили наш путь ко мне в усадьбу.

Там уже знали о госте, и для него и его семьи был приготовлен отдельный флигель.

В числе встречающих нас был и отец Варфоломей, который с мрачным выражением лица наблюдал, как какой-то схизматик с семьей, собирается жить, пусть и временно, рядом с окормляемой им паствой. Но, скорее всего он знал, что это распоряжение царя, а с ним никто не шутит, поэтому Варфоломей только продолжал глядеть и ничего не говорил.

Ко мне подошел ключник и доложил, что все мои распоряжения выполнены и жилье для гостей готово.

Тут подоспел и мой начальник безопасности, который, услышав речь Браге обращенную ко мне, немедленно ответил тому на датском языке.

– Борис, да ты никак по-датски можешь говорить?

– Ну не так, чтобы очень, – смутился мой начальник охраны, – был я в Дании, целый год там жил, и нахватался слов. Вот, кое-что помню.

– Ну, что гость наш говорит, скажи?

– Так он только одно повторяет, хочет волшебное стекло увидеть. Про которое, ему говорили.

– Ну, что же надо гостя уважить, Пусть Кузьма подзорную трубу принесет.

Через несколько минут появился Кузьма с подзорной трубой. Это была уже третья изготовленная им труба, и ее качество было значительно лучше прежних.

Я взял трубу, показал Браге на окуляр. Тот приложил трубу к глазам, и затем недоуменно посмотрел на меня.

Я вновь взял трубу в руки и, поднеся к глазам, медленно начал двигать ее половинки, добиваясь четкой картины. Затем вновь отдал ее в руки астронома. Тот направил трубу на дом и начал медленно двигать половинки. Неожиданно он застыл в одной позе и стоял так пару минут.

Опустив трубу, он начал внимательно рассматривать ее. А потом начал что-то выяснять у Кошкарова.

Тот повернулся ко мне и сказал:

– Хочет схизматик узнать, кто такое чудо сделал, и как оно устроено.

– Ну так скажи ему, что сделали мастера мои, а вот, как все это делается, расскажу ему только если буду знать, что он здесь жить начнет, и тайну эту будет хранить, пока возможно. Да и скажи еще, что труба эта не для рассматривания звезд, ей будем пользоваться, пока не сделана другая, специально, чтобы рассматривать все небесные светила, в нее будет намного лучше видно.

Похоже, Браге проникся моей речью, потому, что вопросы у него пока закончились. Я выделил ему сопровождающих, чтобы он мог привезти сюда свой обоз со своими домочадцами и скарбом.

Оставшись один, я, наконец, вздохнул свободнее, и мог посмотреть своего больного, которого в сознании еще не видел.

Когда я зашел в комнату, Ходкевич не спал, он лежал с гримасой боли на лице.

На вопрос о самочувствии, он сказал, что пока, ничего, но вот живот побаливает. Я поставил ему термометр, такой же, как были сделаны для перегонки и ректификации спирта и прочего. В отличие от настоящего медицинского термометра его не надо было стряхивать, но зато и смотреть его надо было сразу, потому, что при снятии градусника ртуть сразу начинала опускаться.

Температуры у него не было, да и живот был достаточно спокойный для перенесенной операции.

Я распорядился дать больному микстуру с небольшим обезболивающим эффектом, и позвать меня, когда соберут капельницу для того, чтобы прокапать физраствор вечером.

Когда я вышел из палаты, меня поймал отец Варфоломей и вкрадчиво спросил:

– Скажи мне правду Сергий Аникитович, просил ты государя себе в дом схизматика принять?

– Бог с тобой, отец Варфоломей, да я не знал ничего, вот тебе крест, как на исповеди говорю. Зачем мне здесь схизматики среди православных нужны, но кто я есть, чтобы царю перечить, когда он мне милость оказывает, боярина высокого рода, под его руку пришедшего, временно приютить.

Поп посмотрел на меня подозрительным взглядом, но ничего больше не сказал и пошел к себе.

Посмотрев на его широкую задницу в черной рясе, я тяжело вздохнул. Как достало это все, ничего не сделать без дозволения церкви, и никуда не денешься, надо быть при моих занятиях религиознее любого попа.

Дома у меня уже все готовили для небольшого пира в честь приехавшего Тихо Браге. Через пару часов во двор заехали несколько больших телег с кучей добра, и кибитка. В кибитке, я так понимал, ехали жена и дети астронома.

Их всех встретили и повели во флигель, приготовленным им для жилья. Я же пригласил самого Браге в дом на ужин. Кошкарову пришлось опять быть переводчиком. Зная, что вкусы в еде европейцев довольно сильно отличаются от наших, перченые, соленые блюда с чесноком я приказал на стол не ставить. Также на столе не было много пирогов. Зато, рыбы в разных видах, жареного мяса, икры было достаточно. Мальвазию Браге не уважал, также, как и я, поэтому перешли к сразу к водке, выпив которую тот поднял брови и спросил откуда ее привезли. Когда он узнал, что это тоже производство моей мануфактуры, брови его поднялись еще выше.

Он все пытался расспрашивать Кошкарова, но тот сказал мне:

– Сергий Аникитович, вот убей бог, не знаю, что он говорит, вроде и слова такие слышал, а не понимаю ничего, звезды, какие-то, про солнце что-то спрашивает.

Но до Браге все-таки дошло, что его не понимают, и он перешел на более приземленные темы. Его очень заинтересовало стекло в доме, и он очень хотел познакомиться с его производством. На что я ему напомнил, что у него в Дании также есть стекловаренный завод и бумажная фабрика, поэтому мне делиться производственными секретами не с руки. После этого он рассказал, что вначале не планировал приезжать в Москву надолго. Но король не хотел его отпускать и в результате вспыльчивый Браге, разозлился и просто сбежал. И теперь хочешь, не хочешь, ему надо устраиваться здесь. Но тем не менее добавил, что его приезд встретят с радостью в не одном европейском университете.

Вроде пили мы умеренно, но в результате нас обоих вынесли на руках и уложили спать.

Утром, после осмотра Ходкевича, состояние которого явно улучшилось, я отправился в Кремль. Иоанн Васильевич первым делом поинтересовался, как устроен знатный гость, а потом добавил:

– Что же ты Сергий Аникитович гостя так напоил, он у тебя часа два блевал.

После этого он с усмешкой посмотрел на меня. Его глаза, как бы говорили:

– я знаю, что ты знаешь, что я знаю.

Интересно, впервые государь дал понять, что прекрасно осведомлен обо всем, что делается у меня в усадьбе. С чего бы он это сделал. Может быть, намекает, что последовал моему давнему совету и это работа Тайного приказа?

Так, а сейчас проверим, знаешь ли ты действительно все.

– Государь, вчера отец Варфоломей, что митрополитом Антонием ко мне в церковь домашнюю определен, укорял меня, за то, что схизматиков привечаю.

Глаза царя налились кровью, а лицо приобрело такое выражение, что у меня по спине побежали мурашки.

– Хорошо, Сергий Аникитович, что мне сообщил, по сему случаю прискорбному я с митрополитом поговорю.

Но по его лицу было видно, что, скорее всего, разговор будет не слишком спокойным и в лице отца Варфоломея из-за моего длинного языка у меня появится очередной недоброжелатель. Хотя, что я так волнуюсь, он у нас уже два года и все ходит и вынюхивает колдовство и ересь, а так может, не будет так совать всюду свой нос.

Я осмотрел царя, мы немного поговорили с ним о его режиме и диете, и я отправился в приказ.

Моими трудами в этом году аптекарские огороды дали столько зелени, что не хватало рук для ее уборки, вернее рук то было даже в избытке, а вот хотя бы слегка обученных были единицы. Но розги оказались очень эффективным обучающим средством, я даже постоянно удивлялся их эффективности. Наверно потому, что в прошлой жизни ремень отца, гулявший по моей заднице, такого действия не оказывал. Хотя конечно розги на конюшне и отцовский ремешок это абсолютно разные вещи. Заправлял всем устройством высушенных трав, Аренд, он целыми днями вместе с подъячими принимал привезенные тюки и распоряжался, что и куда распределять. Он не знал многих трав, которые привозили, и постоянно донимал меня расспросами, как хранить и готовить то, или иное растение.

Как принято я пробыл на службе до трех часов и поехал домой.

– Набрал себе забот, полон рот, так, что давай езжай домой и решай их все, – думал я проезжая на коне по полным народа улицам, периодически слыша приветственные возгласы из толпы.

Дома все было спокойно, Ира, как обычно, ожидала меня на крыльце и повела разоблачаться от тяжелой дворцовой одежды.

По пути она сообщила, что наш гость с утра проявил немалую активность и попытался осмотреть все, что есть у нас на подворье, но когда его вежливо не пустили, он только поулыбался и верхом в сопровождении пары спутников отправился в неизвестном направлении.

Я из прочитанных в первой жизни книжек знал о непоседливости Браге и нисколько не удивился такому поступку.

– Видимо не терпится начать стройку и перебраться в свои владения, – подумал я. После обеда пошел навестить своего больного. У того сидело несколько посетителей, когда я вошел, они все встали низко поклонились. Ходкевич уже вполне пришел в себя, состояние его не вызывало опасений. Но было необходимо продержать его хотя бы еще несколько дней. Так, что когда он обратился ко мне с просьбой отпустить его, мне пришлось долго говорить о том, что тяжелое состояние еще не позволяет перевозить его в другое место. Тем более, что миссию свою он с успехом выполнил. Иоанн Иоаннович уже отправился занимать стол Великого князя литовского. На границе с Княжеством никаких боевых действий не велось. Все замерли в ожидании, что же будет дальше. Насколько я слышал в Думе, у поляков решения Литвы вызвали бурю негодования, но из-за этого вопрос о короле встал с еще большей силой. Как сказал довольный Щелкалин:

– Они там пока короля изберут, больше народу перережут, чем на войне с нами.

Вскоре приехал чем-то довольный астроном, и сразу обратился ко мне. Кошкаров сообщил, что мой гость хотел бы поговорить со мной наедине.

Я слегка удивился, так, как не очень понимал, как мы с ним будем разговаривать. Но кое-какие наметки по поводу его будущей деятельности у меня были, и мы поднялись ко мне в кабинет. За прошедшие пару лет в кабинете произошла масса изменений, вдоль стены стояли застекленные полки с фолиантами, большей частью рукописными, но были и напечатанные в европейских типографиях. Я пользовался любым случаем, чтобы купить книги, все мои слуги и родственники знали о моем хобби, то все старались помочь мне в этом. Но больше всех помог Хворостинин, от которого этим летом прислали воз книг – это были его трофеи при взятии какого-то городка. Большинство из этих книг были, конечно, церковными, но также имелись и философские трактаты, медицинские атласы, травники. На полках также стояло множество папок с документами и конспектами, написанными мной для проведения занятий с лекарями. На столе были две керосиновые лампы, рядом с ними большая стеклянная чернильница-непроливайка, и пресс-папье с резной ручкой в виде золотой рыбки, которую я вырезал собственноручно. В небольшой вазочке стояли гусиные перья и несколько ручек с медными плакатными перьями. Я ими пользовался для рисования учебных пособий, к сожалению, перо для письма у моих мастеров пока не получались, или не писали, не держали чернил, или рвали бумагу, но я все же надеялся, что когда-нибудь и такие перья у меня появятся.

На полу около печного щита стоял большой самовар.

Когда Браге зашел в кабинет он сразу уставился на ряды книг. Он смотрел на них, потом на меня и в его взгляде появилось выражение, которого у него я еще не видел. Были пристально рассмотрены керосиновые лампы, и плакатные перья. Он взял перо и вопросительно посмотрел на меня. Я в ответ взял перо у него из рук макнул в чернильницу и в несколько штрихов набросал его профиль с уродливым протезом носа, затем нарисовал уже такой, как мне казалось он должен быть. Браге согласно кивнул головой, а затем сам взял перо и нарисовал на этом же листе бумаги солнечную систему, так же, как я рисовал ему в прошлый раз и посмотрел на меня. Я подошел к своему сейфу, открыл его и достал стопку рисунков, приготовленных для этой встречи. Достав, первый я указал ему на Меркурий, на рисунке были раскаленные скалы и огромное пылающее солнце, нависшее над ними.

На втором рисунке была планета покрытая белым покровом с завихрениями облаков. Третий рисунок земного пейзажа, затем красные пески Марса с маленьким кружком солнца. На четвертом Юпитер, на пятом Сатурн с огромными кольцами, и на шестом мертвая поверхность Луны с висевшей над ней Землей.

Браге смотрел на меня и мне показалось в какой – то момент, что он упадет на колени, в его взгляде было преклонение. Он написал на этом же рисунке по латыни – мне надо выучить ваш язык.

Я же в ответ нарисовал силуэт Кремля, рядом большое здание с надписью университет, затем написал – ректор. И показал пальцем на него.

Браге, все еще не пришедший в себя от моих рисунков, ткнул пальцем в меня и сказал на латыни:

– Ректором должен быть ты.

Мы еще посидели около часа, я нарисовал ему этапы операции по восстановлению носа, здесь вообще все оказалось лучше, чем я рассчитывал. У него шпагой была срезана верхняя часть носа, а ноздри, которые было бы сделать сложнее всего, были на месте. Так, что в два этапа его нос приличных размеров можно было восстановить. Я кое-как объяснил это своему гостю. Но тот слушал невнимательно, его взгляд был прикован к моим рисункам. Конечно, сейчас у него было наверно нечто вроде шока, я не знал, каким он считал устройство Вселенной, но вряд ли он мог думать, что кто-то на Земле знает, как выглядит поверхность планет.

Он глянул на меня и, взяв перо, нарисовал комету, в ответ я снисходительно улыбнулся и провел через всю солнечную систему орбиту кометы и нарисовал примерные фазы удлинения ее хвоста в зависимости от приближения к солнцу. А затем показал на стакан воды. Похоже, моих откровений гостю хватило, он встал, попрощался и слегка пошатываясь, пошел к себе.

Я уже думал, что сегодня никаких сюрпризов не случится. Но человек предполагает, а бог располагает. Не успел я пройти вниз, как ко мне прибежал стольник и сообщил, что ко мне приехал Хворостинин со товарищи.

Когда я спустился вниз, их уже встречала моя жена. Она как раз протягивала чащу сбитня Поликарпу Кузьмичу, и с укоризной смотрела на меня.

Вот это был сюрприз. За прошедшие годы воевода сильно сдал. Через все его лицо шел уродливый сабельный шрам, правый глаз почти не открывался, держал он чашу левой рукой, правой кисти у него не было. Он выпил чашу сбитня и крепко обнял меня:

– Ну, здравствуй Сергий Аникитович, вишь, как свидеться пришлось. Он шмыгнул носом, и по щеке у него скатилась одинокая слезинка. Сзади его успокаивающе похлопал по плечу Дмитрий Иванович:

– Будет тебе старый слезу пускать. Лучше Господа поблагодари, что живым остался.

Сам Хворостинин выглядел, как обычно, только слегка осунувшееся лицо говорило, что жизнь у него проходит не в тереме.

Я пригласил дорогих гостей к столу, на который уже несли все, что было в доме. Позвали, пригласили за стол и Тихо Браге. Поликарп Кузьмич вначале не очень приязненно посмотрел на моего гостя, но, узнав, что это знатный датчанин, да еще обласканный государем, больше не выступал. Когда мы уже выпили не по одной стопке, Дмитрий Иванович рассказал, что Поликарпу Кузьмичу этим летом не повезло. Когда в Диком поле он решил самолично выехать в дозор, на них неожиданно напал татарский отряд, Основные силы были недалеко и, услышав звуки сечи, ему пришли на выручку. Но для воеводы это было уже было все равно. Татарская сабля изуродовали ему лицо, и отрубила правую кисть. Из всего дозора в живых осталось только три человека, но без ран не было никого. Для него воина по жизни, это было не переносимо. Может больше из-за этого выздоровление шло медленно. Три месяца он отлеживался у себя в вотчине. За это время воеводство у него уплыло. И сейчас он приехал бить челом государю, чтобы тот дал ему службу. Попав в Москву, он заехал к старому другу, Хворостинин, увидев, что Кузьмич почти не видит правым глазом, вместе с ним отправился ко мне, чтобы узнать могу ли я, сделать так, чтобы веко правого глаза у воеводы могло подниматься. Я внимательно осмотрел изуродованное лицо Поликарпа Кузьмича и сказал, что вполне могу решить его проблему. Пока мы с ним говорили, Дмитрий Иванович, к моему удивлению, о чем-то оживленно переговаривались с Браге.

– Ну и дела, – подумал я, – все кругом знают датский язык, один я ни хрена не понимаю.

Увидев, что я на них смотрю, Хворостинин пояснил:

– Тюге мне тут рассказывает, как ему в молодости нос обрубили. Говорит, мол, что до сих пор не верит, что ты сможешь все исправить. А ему объясняю, что ты еще не такие личины исправлял.

За окном стемнело, небо было звездным и астроном, выпросив у меня подзорную трубу, отправился на улицу, заниматься своим любимым делом.

Когда он ушел, старые вояки пустились в обсуждение, как дальше будет проходить Ливонская война. Поликарп Кузьмич был убежден, что литовские бояре шляхтичи, вкусившие вольностей, вряд ли поддержат своего князя.

Дмитрий Иванович его внимательно слушал, а когда тот закончил, сказал:

– Знаешь Поликарп, Иоанн Иоаннович от отца многое взял и мне кажется, что сможет он с вольницей шляхетской справиться, особенно если все, не торопясь делать будет.

– А вот я сомневаюсь, Дмитрий Иванович, вот я, сколько в Торжке на воеводстве просидел, за это время с Литовской стороны смердов не меряно пришло. Думаешь боярам литовским это по душе. Они теперь на своего князя давить будут, чтобы тот перед отцом своим стал требовать, назад всех холопов возвернуть. А наш государь на такое не пойдет. А то, что торговля беспошлинная у нас теперь будет с обеих сторон, так это их мало волнует.

Потом они начали обсуждать перспективы избрания польского короля. Называли имена, которых я не знал, города в которых не бывал, я сидел, открыв рот, и все пытался сориентироваться в том, что они говорят, но понять ничего не мог. Уже за полночь, договорившись, что завтра после приезда из Кремля, я прооперирую воеводу, мы отправились спать.

Утром мы отправились в Кремль вместе с воеводой. Когда приехали, я свел его с очень неплохим дьяком – мастером на челобитные, тот в предчувствие хорошего приработка с энтузиазмом принялся за дело, когда я выходил из палаты, то слышал громкий голос, перемежающийся скрипом гусиного пера:

– А бьет тебе челом великий государь холоп твой Поликарпишка, воеводой Торжка верно тебе служивший. В жестокой сече с татарами был я сильно поранен..

Я же отправился к царю, по пути размышляя, что в своей первой жизни, читая о том, что даже видные бояре при обращении к царю именовали себя холопами, думал, что рабами на Руси были все. Как же я ошибался, оказывается, чтобы назвать себя гордо холопом царя, надо было быть боярином. Все остальные именовали себя при обращении к царю – сирота твоя. А холоп царя нес в себе именно, тот смысл, что боярин является его верным вассалом, и никакого унижения при таком обращении никто не испытывал.

Сам Иоанн Васильевич был сегодня в хорошем настроении. Первым делом спросил у меня, как устроился его новый подданный, и сказал, что ждет его вечером во дворце, хочет он, что Браге, составил ему гороскоп, так, как наслышан, что тот, составлял его датскому королю. Я, воспользовавшись его хорошим настроением, решил начать разговор о лекарской школе и если получится об университете.

– Великий государь, через два дня первые ученики в школе твоей лекарской при монастыре начнут занятия посещать. Освятить новую школу лично митрополит Антоний согласился. Может, и ты государь захочешь посмотреть, куда деньги казны вложены. Иоанн Васильевич задумался:

– А что можно посмотреть, как ты Сергий все обустроил, знаю я, что ты копейки себе не взял, а еще и свои деньги вкладывал. Но больше всего мне по душе, что ты типографию сделал, мало у нас еще их. Ты, как первую книгу напечатаете, так мне обязательно покажи.

– Государь, так мне митрополит запретил Святое писание больше, чем одну книгу печатать, дескать, они ее вначале на Соборе прочитают. Будут ошибки искать и со старыми книгами расхождения. А когда все исправления сделают, только тогда и дальше печатать можно.

Иоанн Васильевич насупился:

– Сергий, ты, что речешь, кто тут царь? Тебе сказано книгу предоставь! А митрополит мне не указ.

В ответ я только склонил голову и сказал:

– Как великий государь прикажет.

Гнев у него прошел, и он уже спокойно продолжил:

– А в школу я приеду, как раз к освящению, посмотрю, говорили мне, что не было такого еще у нас, как ты все обустроил.

– Иоанн Васильевич, много размышлял я и подумал, вот много мы мастеров из стран западных к себе берем, архитекторов тоже, врачей. Так, может надо нам по примеру стран этих университет Московский учредить.

Надо, чтобы там несколько отделений или факультетов было. Первое обязательно богословское отделение надо в нем иметь. Много ересей в Московское царство приходит, и схизматиков все больше. Их священники в университетах учатся, и спорить о вере могут диспуты вести. Наши, же хоть в вере истинной православной обретаются, языком своим в полной мере не владеют, и не могут на равных с теми говорить, от этого умаление вере православной происходит. Вот в университете и должны учиться, все, кто выше попа приходского хочет подняться, дабы веру нашу нести. А наставников для них выбрать из числа тех епископов и монахов, кто уже давно в монастырях школы духовные ведет. И чтобы лично митрополит над этим факультетом надзирал.

Потом врачебный или медицинский факультет нужен, чтобы врача лекари во всех городах царства твоего были, и людишек всех сословий лечить могли. Строим мы много, а мастеров своих почти нет, а ежели и есть, то они учились в Литве или у ляхов. Строители свои нужны, мастера по литью, алхимии.

Для начала, конечно, надо будет с немцев учителей приглашать, деньгами большими, но годы быстро идут, и свои умы у нас появятся.

– Складно ты Щепотнев говоришь, как всегда, да вот не дают нам учителей то этих, не пропускал до сей поры их никто сюда, больше пьяниц всяких приезжает, да за деньгами охотников.

– Так государь и надо сделать Тихо Браге ректором, то бишь, главой университета. Имя его известное, под него можно будет не одного ученого к нам призвать. А ему наверняка лестно будет первым ректором университета в твоем царстве быть. Нарвский порт теперь твой, так теперь не надо разрешения спрашивать, кого к нам приглашать.

– Хорошо Сергий Аникитович, готовь мне челобитную, в ней все подробно обскажи, что и как быть должно. Потом Дума пусть слово свое скажет, пусть в деньгах все посчитают, вот тогда я и сам буду думать, как с таким замыслом твоим поступить.

Но у меня сегодня был еще один сюрприз для Иоанна Васильевича:

– Государь позволь тебе еще изделие мастеров моих преподнесть, – и с этими словами я вытащил из своей сумки, сверток, и пошел к стене палаты, где уже давно приметил небольшой крючок. На него я повесил первые настенные комнатные часы в этом мире. На циферблате, в виде большого цветка, римскими цифрами были написано время, и имелось две стрелки. Я подтянул вверх гирьку и толкнул маятник.

В наступившей в палате тишине их тикание было слышно очень хорошо.

Иоанн Васильевич подошел и встал прямо сзади меня, дыша в плечо.

– Сергий Аникитович, только опять не говори, что это твоих мастеров придумка. Сдается мне, что не Тихо Браге надо будет ректором твоего университета ставить.

Похоже, что я угодил царю с подношением, потому, что вышел от него с очередным перстнем на пальце. В Думе, ко мне уже по-свойски обратилось несколько человек, всех интересовало, что за датчанин приехал в Москву.

– И не будет ли он еще хуже, чем Бомелиус, тот ведь тоже гороскопы Иоанну Васильевичу составлял, а между делом, отраву варил, – сказал мне окольничий Тимофей Иванович Долгорукий, который, надо сказать впервые обратился ко мне с вопросом. В Думе нас всего то было четырнадцать человек и все уже очень хорошо знали друг друга. Ко мне, надо сказать, несмотря на молодость последнее время относились неплохо. Еще бы, с тех пор, как я стал думным боярином, ни одному моему думскому коллеге боярину не отрубили голову и не посадили на кол. А Долгорукого государь совсем недавно приблизил и ввел в состав Думы, и мы с ним еще не успели познакомиться.

Я, насколько возможно уверил бояр, что Браге богат, знатного рода и изучает звезды, просто для своего интереса. А до остального ему дела нет. Не знаю смог ли успокоить всех, но вопросов больше мне никто не задавал. Я провел в Думе два часа, затем отправился в свою школу, в которой завтра должно было произойти торжественное событие – освящение ее митрополитом, притом в присутствие царя. Когда приехал туда, меня встретил запыхавшийся отец Кирилл, который сегодня целый день гонял своих монахов, чтобы завтра все видели, что его монастырь ничем не хуже других, а может даже и лучше. Я смотрел на эту возню и думал, что за следующие пятьсот лет ничего не изменится, и к приезду начальства все будут красить траву и белить березы.

Увидев меня, он завопил:

– Сергий Аникитович, ну, наконец, ты явился, пошли, поглядим, как в твоих палатах все прибрано. Мы прошли все учебные помещения, когда зашли в химическую лабораторию, архимандрит, как всегда нахмурился:

– Ох, Сергий Аникитович, если бы не митрополит, убрал бы я отсель все эти дьявольские печи и все остальное.

– Отец Кирилл, я ведь уже не раз говорил, ничего здесь такого нет. Все, что здесь делается только для помощи страждущим, чтобы лекарства новые делать. Все по заповедям Христовым. Вот и завтра Владыко Антоний освятит сие место. Ежели тут, что-то от дьявола было, прости меня Господи за слово это, неужто оно благословение Божие выдержит.

Затем мы с ним отправились в зал, где у нас стоял типографский станок.

Когда мы туда зашли, то убедились, что работа идет полным ходом. Несколько монахов сидели перед наборными кассами и набирали текст Библии. Эта работа с каждым днем ускорялась, потому, что наборщики постепенно набирались опыта. Мои работники только успевали сюда возить отлитые буквы. Еще раньше, чтобы особо не мудрить над их составом я отправил мастеров в развалины печатного двора на Никольской улице, чтобы они посмотрели, что там и как. Мой Кузьма после похода туда только махнул рукой и сказал, что лучше бы туда и не ходил, развал там полный. Но, тем не менее, кое-что полезное оттуда они для себя вынесли. А именно после долгих раскопок нашли почти все пуансоны для набивки матриц. Также привели они с тех развалин одного престранного типа, который назвался Андроником Тимофеем Невежей, занимался он там тем же самым, что и мои люди, искал остатки имущества, сохранившиеся после набега Девлет Гирея.

Был он учеником Ивана Федорова, и уже без него выпустил на печатном дворе известный " Псалтырь", а вот после пожара и разрухи оказался не у дел. Когда он узнал, что в Москве появилась новая типография, то его не надо было подгонять, он сам пришел в монастырь и пал в ноги отцу Кириллу моля взять его в работники.

Вот так у нас появился и начальник типографии.

В зале было светло, окон здесь заметно прибавилось, Типографский станок в ожидании начала печатания Библии без дела не стоял. Для моих целей не нужны были большие трудовые затраты, методички набирались из букв нового алфавита и печатались на моей же бумаге, не очень хорошего качества, но мне и такая, вполне годилась. Для учеников пока лучшего и не надо. Конечно, у меня в голове были уже и анатомические атласы, географические карты, но до этого надо было еще дожить. Ну и до начала печатания Библии было еще очень далеко. Краски, гравюры, бумага, которую придется заказывать голландцам, если только Тихо Браге не решит завести бумажное производство, такое же, как у себя на родине, их надо было еще купить или сделать самим.

Я с удовольствием смотрел на работающих, а архимандрит осенил всех крестным знамением. Мы распрощались, и я отправился домой, где меня уже, скорее всего, ожидал Поликарп Кузьмич.

И действительно он уже был в доме и с вздохом облегчения встретил меня:

– Ну, наконец, то Сергий, явился, я тут уже весь на пот изошел. Вот ведь напасть какая, ни в жисть ничего не боялся, в сече сколько раз был, а вот зубья драть или резать чего, так мокрый, как мышь сижу. Ты говорил, что немного работы здесь, так, может, ужо сделаешь сразу.

Пришлось быстро дать команду готовить операционную, я тем временем переоделся. Хотя сегодня объем операции был небольшой и несложный, но я привык ко всем своим делам подходить серьезно и не расслабляться.

По пути зашел к Ходкевичу, то уже вполне бодро ел жидкую кашку и начал говорить о том, что пора ему меня покинуть. Что я ему и пообещал через пару дней. Когда я зашел в операционную, воевода уже лежал на операционном столе, накрытый холстиной, уставившись в светильник над головой.

Пока я мылся, помощники, уже сделали все что нужно. Я надел очки с опускающимися большими линзами и начал мытье рук. Когда подошел к столу воевода уже спал.

После удара саблей, слегка задетое ей, веко правого глаза неправильно зажило и срослось с нижним, сейчас мне предстояло разделить их, и, собственно, больше ничего не надо было делать. Взяв в руки маленький скальпель я осторожно, стараясь не задеть роговицу, разделил сросшиеся веки. Пришлось поработать еще немного над нижним веком, чтобы его впоследствии не вывернуло, несколько мельчайших швов и операция закончена. На глаз наложена повязка с небольшой прокладкой между веками, чтобы ничего, нигде вновь не срослось.

Наркоз был неглубокий и Поликарп Кузьмич проснулся минут через двадцать. Я еще даже не успел переодеться, так, как отвечал на вопросы своих ассистентов.

Он возмущенно закряхтел, и мои парни побежали отвязывать его от стола.

– Сергий Аникитович, так что сделал уже все?

– Сделал, сделал Поликарп Кузьмич, вот только повязку пришлось положить. Сам ее не снимай, завтра посмотрим, как там дела.

Поликарп Кузьмич был, похоже, возмущен, что ему сразу не удалось посмотреть на результаты операции, но ничего сделать не мог.

Еще не отойдя от наркоза, он спросил:

Сергий Аникитович, знаю я, ты Ходкевича лечишь. Как бы мне его повидать. Мы с ним, сколько раз друг против друга стояли. Так теперь можно бы обсудить, кто кого больше раз побил.

Я подумал:

– Вот ведь военная кость, только соображать начал, уже надо военные дела обсуждать, до операции, небось ни о чем другом не думал.

– Поликарп Кузьмич, так он рядом вон в той палате лежит, ты погоди, я спрошу у него, может, и не захочет со старым противником разговаривать.

– Спроси, спроси, – ухмыльнулся старый вояка, – еще как захочет.

Я зашел к Ходкевичу:

– Ян Геронимович, тут у меня гость, старый знакомец, бывший воевода Торжка Плещеев Поликарп Кузьмич, хочет он вспомнить битвы прошлые, где вы друг против друга стояли, так как поговоришь с ним?

– А Плещеев, пусть заходит сейчас напомню сколько раз я ему жопу надрал.

– Так вы это Ян Геронимович, тут друг друга не поубиваете, мужи вы сейчас болезные оба, долго ли до беды?

– Не боись Аникитович, мы мирно побеседуем, повспоминаем как молодыми были.

Я вышел и сообщил воеводе, что Ходкевич его ждет, и заодно спросил, как прошли его сегодняшние мытарства в Кремле.

– Так с твоей помощью, челобитная написана и отдана. Через два дня должны известить, когда Иоанн Васильевич меня видеть изволит.

Оставив двух старых противников обсуждать прошедшие битвы и планировать следующие, сам собрался идти к себе, когда меня остановил Кошкаров.

– Сергий Аникитович. Надо бы поговорить серьезно.

Я собирался вообще то обедать, с утра крошки во рту не было. Во дворце для меня пробовальщиков не было, это я пробовал почти каждый день лекарства, которые делал Арендт. Хорошо хоть не заставляли пробовать царскую еду. А врагов было у меня предостаточно. Просто, на время они притихли, понимая, что пока я в фаворе, то никто их слушать не будет, но не дай бог, если что не так и конец Щепотневу.

Я пригласил Кокшарова за стол и вскоре мы сидели, и на пару стучали ложками. Утолив первый голод, я сказал:

– Ну что Борис сказать хотел?

Тот, встал, закрыл двери в палату:

– Сергий Аникитович, снова за свое, совсем не бережешься, хочешь, скажу, сколько у меня уже по тихому татей прикопано? А ведь все по твою душу. Конечно, ты мне много помог, чтобы охрану организовать,- сказал он с трудом последнее слово, – но так не опасаться, как ты делаешь, нельзя. Ведь договорились, что, когда на коне, ты тягиляй надевать будешь. Для чего тебе мастера на него железо подшивали. А вечор мои лучника взяли. Так, когда этого татя с крыши скинули, его кто-то из самострела успел пристрелить.

– Так, что же делать Борис, не выведешь же всех врагов?

– А надо – жестко сказал, Кошкаров,- каленым железом их выжечь всех. Я тут кое-что выяснил, у меня в подвале второй день на цепи один сидит страдалец. Вот вечерком пойдем со мной, не все мне, да Гришке немому его песни слушать.

Гришку немого Кошкаров привез с собой, его друг и личный палач, был спокойный незаметный человек. Но предан он был Кошкарову, как собака. В свое время был он пойман разъездом казанских татар и, прилично зная татарский, столько им наговорил хорошего во время пыток, что они плюнули на все сведения и отрезали ему язык. Кошкаров отбил своего приятеля, по-тихому перерезав всех его мучителей. Потом, отвез, полумертвого Гришку к лекарю. Никто не думал, и не надеялся, но тот выжил. Пережитые страдания, сделали его совершенно обезбашенным, и он у Кошкарова после этих событий исполнял роль палача.

Свою команду мой безопасник вышколил, до совершенства. Но вот, пытать людей могли далеко не все. Меня же всегда удивляло, что такой человек, как немой, очень любил животных они, как и дети ходили за ним табуном по двору, хотя дворня Гришку изрядно побаивалась, пусть тот никогда ни с кем не ссорился. А моя бывшая кормилица, когда его видела, все крестилась и шептала молитвы. Мне все это не нравилось но, с волками жить, по волчьи выть. Не бегать же все время к царю и жаловаться, что плохие бояре или англичане мне жить не дают.

– Si vis pacem para bellum, – подумал я, когда Кошкаров первый раз сообщил, что у него есть свой пыточных дел мастер, этих убийц и шпионов никто сюда не звал, так, что пусть выкладывают все, что знают.

– Так Борис надо бы его в Разбойный приказ передать, пускай он там все говорит.

– Сергий Аникитович, давай, мы его вначале сами поспрошаем, кто послал, да

что говорил, сколько обещал. Гришка мой большой специалист, не то, что мясники в приказе, на тате этом ни единой ранки не останется. В Разбойном приказе людишки разные обитают, глядишь, и преставится наш тать ненароком.

А так хоть узнаем, кто на тебя опять обиды накопил, соседи то твои посмотри с одной стороны двор Аглицкий, с другой стороны на Зарядье у Никиты Романова подворье, такое, что полк стрелецкий нужен чтобы его взять. И тебе нужно такое же делать, о твоем богатстве, по Москве слухи ходить начинают. А вот о силе твоей никто ничего не говорит. Никита Романович Захарьин -Юрьев боярин расторопный, но вот с Щелкалиным они дружбу водят, им я так думаю, не по нраву твое возвышение, тем более помнят они о Бельских и Годуновых, не понять им, что не думаешь ты о них, боятся, считают, что также в опалу могут попасть али вообще головы лишиться. Тем более, что Никита Романов с осени в Москве проживает, собирался Батория воевать, да не получилось, так, что есть время другими делами заняться,- многозначительно закончил Кошкаров.

– Хорошо, хорошо уговорил Борис, пойду с тобой, хотя и не люблю я на мучения человеческие смотреть.

– А мне, думаешь, Сергий Аникитович нравится на них смотреть, я потом всю ночь перед иконой заступницы нашей девы пречистой молюсь, чтобы простила меня грешного.

Остаток дня я провел в беседах со своим гостем, благодаря Кошкарову мы могли вести хоть какой -то диалог, Вечером Тихо Браге переоделся в парадную одежду и отбыл в Кремль в сопровождении десятка охранников.

После ужина, я сказал Ирине, что мне надо еще кое о чем побеседовать с главой охраны вышел из дома. Борис повел меня к своему местопребыванию отдельному каменному флигелю, где у него была своя, выражаясь современным языком, штаб-квартира. Еще, когда он выбирал себе место, то, увидев, что во флигеле есть большой подвал из нескольких помещений, остановился на нем. Да и я, когда увидел подвал с несколькими камерами и вмазанными там железными кольцами для кандалов, подумал, что мой отец окольничий Аникита Иванович для царя занимался не очень благовидными делами.

Мы спустились вниз по мрачному сырому коридору и вошли в подвал, низкие сводчатые его потолки тоже были сыроваты, все-таки близкое соседство с Москвой рекой давало себя знать. В подвале у стола сидел Гришка, видимо ожидая нас, больше никого не было. Увидев нас, он встал и открыл дверь в следующую палату, дверь была сделана из толстых дубовых плах, и видимо почти не пропускала звук.

За дверью была темнота. Вошел Гришка с горящей свечой в подсвечнике. В тусклым свете было видно небольшое помещение, голый пол с кучей соломы и лежащий человек в железном ошейнике, с тянущейся от него к стене железной цепью.

Гришка подошел к стене и начал крутить какое-то колесо. Загремела цепь, таща за ошейник узника к стене. Тот ошалело вскочил, протирая глаза. Через минуту он уже был притянут вплотную к стене. Палач ловко прикрутил ему ноги и руки к стене таким же цепями, и молодой парень практически был распят на древней каменной кладке.

После этого Гришка молча вытащил огромный нож и, разинув рот, замычал, показывая ему уродливый обрубок языка.

Парень завизжал, и начал дергаться в цепях, а наш палач медленно подходил к нему и неожиданно сдернув его порты схватил за половые органы и резко провел ножом по коже , парень завизжал еще сильнее и неожиданно обмяк, по его бедру со стороны пореза медленно потекла струйка крови.

Тут в дело вступил Кошкаров, он оттеснил в сторону Гришку и похлопал парня по щекам, а затем окатил его из ведра водой, в которой плавали небольшие льдинки. Наш узник открыл глаза.

– Гришка, мать твою,- неожиданно зло заорал Борис на палача,- ты, что собака делаешь, тебе кто разрешил уродовать парня.

– Эй парень, ты как, – уже спокойнее он обратился к пленнику,- Не успел этот гад у тебя ничего отрезать? Да ты не бойся, мы ему ничего не дадим с тобой сделать. Ты же человек понимающий, все нам расскажешь и пойдешь себе домой, тихо мирно к матушке с батюшкой. Тебя хоть как звать то?

– Мироном, дяденька, меня зовут, прошептал узник, боязливо косясь на Гришку который продолжал ухмыляться и крутить нож в руке.

Я стоял, смотрел и думал:

– Вот оказывается еще, когда началась игра в плохого и хорошего полицейского, а я еще Борису советы хотел давать.

– Но только ты смотри, все нам расскажи, а то даже я не смогу этого изверга удержать, разозлится совсем и нас еще покалечит с тобой вместе. Ну, давай, давай говори, кто послал, зачем, что здесь должен был сделать,- настойчиво внушал Борис.

И пленник запел. Рассказал он, что холоп боярина Никиты Романова, и что вызвал его вчера ключник Никодим и сообщил:

– Ты Мирон парень шустрый. Дело опасное есть в самый раз для тебя, если сделаешь быть тебе в серебре. Надо на подворье к боярину Щепотневу попасть и во все колодцы порошок колдовской насыпать.

Он также рассказал, что очень испугался и начал отказываться, но ключник его припугнул, что хоть так, хоть так, знает он теперь это дело и живым отсюда не выйдет, если не выполнит это поручение.

Мне было жалко этого дурака, но в тоже время понимал, что, если бы не тайная охрана, мы вчера бы не проснулись все, или лежали и в муках умирали от неизвестного яда.

– Ну, вот видишь Мироша, рассказал, и на сердце легче стало,- сказал Кошкаров, – а теперь скажи, а где же порошки эти остались, тебя же без них вчера взяли.

– Так, дяденька, скинул я их, там, у колодца два куста, каких-то в темноте не видно было, я под них и бросил.

Кошкаров мотнул головой, и Гришка пулей полетел наверх.

Мы тоже вышли в другое помещение.

– Что будем делать? спросил Кошкаров.

– Борис, смотри, парень домой не пришел, значит, там уже знают, что он попался. Говорил он только с ключником, на боярина сказать ничего не сможет. Я думаю, что ключник зарезан или если его уж так Захарьин любит, то куда-нибудь отправлен, хотя скорее все-таки уже убит.

Отведем мы этого холопа в приказ Разбойный, там его допросят, он все это снова расскажет. А с исчезнувшего ключника, какой спрос. Поведут ли самого боярина на дыбу из-за такого навета, не знаю. Давай лучше сделаем вид, что ничего случилось, ничего не знаем. Это для них еще страшней будет.

– Так, то оно так,- с сомнением покачал головой Кошкаров,- так они от незнания то еще сильней дрожать будут и еще больше татей на нас напустят.

– Так что же делать, надо нам тогда, что-то в ответ придумать.

– Ну, что же будем думать,- сказал Кошкаров.

– А вот колодцы то придется закрывать, и не просто, а на замки, сказал я,- это ведь надо, что удумали, вместе со мной еще столько народу перевести.

В это время по лестнице загрохотали шаги. К нам спустился запыхавшийся Гришка, в руке он нес два небольших холщовых мешочка, я положил их на стол и раскрыл затянутое кисетом отверстие. Понюхал, пахло чем-то знакомым, но чем вспомнить я не мог.

– Так, что Сергий Аникитович, Мирошку этого, в Разбойный не ведем?- задал вопрос Кошкаров.

– Борис, ну, что ты все вопросы задаешь, сам понимаешь, что с ним делать, все я пошел к себе. Буду еще думать, как что делать, чтобы беду от нас отвести.

Я шел и думал, как ни старался уйти в сторону от жесткости этого времени, но видно без этого в моей теперешней жизни не обойтись, иначе я подведу всех, кто мне верит, идет за мной и любит.

Прошел я всего ничего несколько шагов, и повернул назад. Не вынесла моя нервная система угрызений совести, почти бегом спустился в подвал. Кошкаров как раз что-то говорил Гришке.

– Вы это, еще парня то не прирезали,- тихо спросил я. Чем то довольный Кошкаров посмотрел на Гришку:

– Ну, что, гони деньгу, видишь, я то Аникитовича лучше тебя знаю.

Потом повернулся ко мне и сказал:

– Сергий Аникитович, поспорил я Гришкой, тот все упирался, что прикажешь ты холопа жизни лишить, а я все говорил, что не будет этого. Добрый ты больно боярин, нельзя быть таким сейчас.

– Послушай Борис,- в ответ продолжил я,- понятное дело, что здесь его оставлять нельзя. Надо его вывезти в вотчину, под присмотром хоть будет. На мельнице бумажной люди нужны вот пусть и работает, хлеб свой оправдывает. Мужики тамошние огонь и воду прошли, лишнего болтать не будут. В ближайшие дни обоз должен стекло из Заречья привезти, Лужин тоже приедет ему много объяснять не надо, сказать только, чтобы незаметно дурня этого на мельницу увез. А с парнем надо будет тебе потолковать, объяснить, что если назад к Романову вернется, у него сразу смерть свою встретит.

А вот с Романовым надо что-то думать. Если у него сегодня не получилось, получится завтра. Давай Борис пойдем со мной, время еще есть, посидим, поговорим, подумаем, что и как делать.

Оставив Гришку в подвале, отвязывать пленника, мы с Борисом пошли ко мне.

В кабинете мы сели друг напротив друга, я открыл краник на маленькой, литров на десять дубовой бочке, в которой второй год был налит спирт. Не знаю, было ли это похоже на виски, но все, кто пробовал, никто от этого питья не отказывался. Единственное, что без закуски у нас это не обходилось. Вот и сейчас на столе стояло здоровое блюдо холодца.

Мы чокнулись и выпили по стопке моего коньяка. Про себя я вспомнил Бомелия, хоть и очень вредный и опасный был человек, но вот чокаться кубками да бокалами за столом он бояр научил. И сейчас это делали почти все.

И следующий час я рассказывал ошарашенному Кошкарову, все, что я знал про заказные убийства.

– Все-таки не зря я в свое время прочитал кучу детективов, вот пригодилось знание,- думал я во время рассказа.

Борис выслушал меня, с задумчивым видом нацедил полный стакан спиртного и чокнувшись с моей стопкой залпом его выпил:

– Сергий Аникитович, ну ты удивил, удивил, я то себя докой в этом деле числил, да и учителя у меня были ого-го. А смотри, сколько всего не знал. Может и мне грамоту одолеть да книги умные читать начать, эвон ты, сколько из них толкового вынес. Теперь я думать буду, что и как, но для начала ты Сергий Аникитович теперь без охраны и доспехов никуда.

Мы распрощались, и я устало побрел к в свою спальню, где меня уже давным -давно ждала жена. Она была уже на восьмом месяце, в конце ноября должны были быть роды. Переносила она беременность довольно легко, по крайней мере никаких гестозов у нее не было. Но уже сейчас Ирка кричала, чтобы я и не думал в родах соваться со своей помощью, что все, что надо будут делать повитухи. Я особо с ней не спорил, так, как знал совершенно точно, что если будет нужно, приду, и буду делать все сам, без повитух. Но на всякий случай с двумя повитухами я отдельно занимался, и рассказывал, все то, что еще сам помнил из акушерства. Мало ли пригодится это в будущем.

– Сережа, ну что ты так долго,- с упреком прошептала мне Ира, нагибаясь, чтобы снять мне обувь.

– Ира, тебе, сколько уже было сказано, не лезь, сам разденусь, тяжко тебе это сейчас.

В ответ у нее ручьем потекли слезы:

– Я что тебе уже не жена, что мне теперь даже помочь тебе нельзя.

– Жена, жена, – сказал я, погладив по голове и поцеловав в губы,- и помочь можно, но вот разденусь я сам.

Завтрашний день был у меня знаменательный, он венчал мои годовые труды по устройству лекарской школы. Конечно, это была не первая школа в Русском царстве, были немногие небольшие костоправные школы при монастырях, где обучались монахи и послушники. Но сейчас это была именно государственная школа, финансировавшаяся из казны. И я планировал обучение в этой школе уже на более высоком уровне, чем все это делалось ранее. У меня была еще одна мысль насчет этой школы, что ее небольшая монастырская больница в будущем станет первой базой, клиникой для будущих студентов медицинского факультета университета. А мои первые ученики, будут первыми преподавателями для этих студентов и, обучая с самого начала своих учеников, сами будут совершенствовать свои знания. Как буду обстоять дела на других факультетах, я пока не задумывался. Жизнь давно меня приучила, что надо решать все проблемы по мере их поступления и переживать о том, чего возможно никогда не будет, лишняя трата времени и нервов.

Но хоть я так и старался думать, все равно долго не мог уснуть.

Утром, еще было темно, когда я в сопровождение охраны уехал в Сретенский монастырь. Сегодня в этом обычно спокойном и тихом месте было шумно. Конечно, не каждый день здесь встречали сразу царя и митрополита. Архимандриту было не до меня, он только суетливо на бегу перекрестил всех нас, и куда-то умчался, на ходу крича что-то своим молчаливым спутникам. Я заметил десятка два крепких монаха, с одетыми под рясы доспехами незаметно разошлись вдоль монастырских стен. На колокольне кроме звонаря также стояла пара монахов. Еще через час прибыли царские телохранители в главе с Ивашкой Брянцевым, два его лучника сразу полезли на колокольню. Брянцев поздоровался с мной и с озабоченным видом сказал:

– Ну, Сергий Аникитович, ты, когда мне речь тогда закатил, как царя оберегать надо, я покой потерял, ведь даже и не думал, что так легко можно человека жизни лишить. Зато теперь, как куда едем, я не всех своих молодцов одеваю, как раньше. Они уже сейчас, незаметно по толпе шныряют и все выглядывают, кто, чем озабочен. Ежели, кто не понравится, сразу такого прихватывают и волокут, в сторонку там осмотрят и решат, что с ним делать. Сегодня хоть хорошо, стены монастырские высоки, а рядом ни одного здания высокого нет, кроме колокольни, ну там мои лучшие стрелки сидят.

Зазвонили колокола, и в широко распахнутые ворота монастыря въехал возок с митрополитом. Не успели мы приветствовать Антония, который на удивление хорошо выглядел, как появилась царская процессия, сегодня это конечно не был по настоящему торжественный выезд и поэтому, обычного для этого количества народа и праздничных одежд не было, но и этих сопровождающих, хватило, чтобы заполнить большой монастырский двор.

Иоанн Васильевич легко спрыгнул с коня, и подошел ко мне. Все вокруг опустились на колени, только я и митрополит остались стоять, архимандрит также встал на колени, но я только низко поклонился царю. Иоанн Васильевич с этого лета уже совсем неплохо вновь мог ездить верхом. А ведь еще в прошлом году, он делал это с большим трудом, так, что мои акции в его глазах стояли высоко.

– Ну, Щепотнев, приехал я посмотреть, как у тебя тут дела, куда мои деньги потрачены.

– Великий государь, все готово. Вот только Владыко Антоний освятит пристройку эту, которую в сем году возвели и покажу я тебе все, что пожелаешь. Антоний, стоявший рядом со мной с достоинством поклонился царю и спросил, обращаясь к отцу Кириллу:

– Все ли готово к чину освящения.

Отец Кирилл, весь в испарине от волнения отвечал:

– да Владыко, все готово. Вот и место приготовлено для молебна водоосвящения.

Антоний подошел туда, поднося крест счастливцам, которые успели пробраться поближе, для целования затем он встал рядом со столом, на котором стояла чаша для водоосвящения и начал молебен. По его окончанию процессия во главе с ним пошла вокруг пристройки, Иоанн Васильевич, как примерный христианин шел смиренно вместе с нами. Монахи шедшие рядом несли несколько икон с изображением Спасителя. Окропив святой водой весь новострой, Антоний и мы вслед за ним вошли, в открытые настежь двери, Митрополит тщательно окропил святой водой все помещения школы и после этого вышел на улицу. Но суета не утихала. После чина освящения все присутствующие подходили для целования креста и получения благословения митрополита. В итоге церемония заняла почти полдня.

После этого я уже пригласил царя более подробно осмотреть все помещения школы и типографию. При осмотре внимание Иоанна Васильевича, конечно, привлекла химическая лаборатория, он бывал в дворцовой аптеке и видел лабораторию Арендта, но такого он еще не видел. Острый ум царя быстро вникал во многое, но все равно, когда он брал в руки изящные стеклянные реторты, колбы и змеевики, сделанные у меня в вотчине, в его глазах я видел удивление и радость.

Ближним боярам, которые следовали за ним и с подозрением оглядывали все вокруг, он сказал:

– Вот, покуда, вы все козни друг другу строите, да меряетесь у кого место выше, Щепотнев делом занят. Видите, какие вещи у него в вотчине розмыслы делают.

Но больше всего он был доволен типографией, когда мы туда зашли, работа там шла полным ходом. Все попадали на колени, и лишь после окрика государя снова взялись за дело. К нам подошел Андроник Невежа и опустился на колени перед царем. Тот смотрел на него, видимо, пытаясь вспомнить этого человека.

– Так ты ведь Тимофей Невежа, который с Друкарем работал, когда Апостола напечатали?

– Истинно так, великий государь,- сказал Невежа, благоразумно не глядя на царя и не вставая с колен.

– Показывай тогда Тимофей, что вы сейчас делаете.

– Так вот великий государь, вон там монаси с молитвой листы библии набирают, Вот тут лежат гравюры на дереве художниками вырезанные, тоже для книги святой. Погляди, мы к твоему приезду для пробы несколько листов отпечатали.

Он встал с колен и, подойдя к большому столу, взял с него несколько листов плотной бумаги и протянул царю. Мне было видно, как вытянул шею Антоний, стараясь разглядеть из-за высокой спины царя, что написано на листах. Я кивнул головой Тимофею, на Антония и, Невежа, сняв со стола еще пару оставшихся листов, с поклоном протянул их митрополиту. Митрополит и государь стояли молча, читая четкие строки типографского текста. Отпечатанные на хорошей голландской бумаге, с заглавными буквами цвета киновари эти оттиски нравились даже мне, видевшему гораздо больше присутствующих. Антоний читал, беззвучно шевеля губами, потом он протянул прочитанные листы обратно Тимофею и молча ждал, когда закончит чтение царь, видимо, стесняясь раньше него высказывать свое мнение.

– Щепотнев, я смотрю не хуже, чем у Друкаря получается. Лепо, даже очень. А что же далее не печатаете?

Иоанн Васильевич, хочу, чтобы весь текст вначале набрать. И чтобы художники все гравюры сделали. Но самое главное, нет у нас пока бумаги своей хорошей. Надо будет голландскую покупать, либо самим делать учиться. Но теперь есть у тебя астролог Тихо Браге, знаю я, что у него в Дании своя бумажная мануфактура была, зело хорошую бумагу она делала. Я вот думаю, что в следующем году, сможет он и у себя на землях, тобой данных, такую мануфактуру устроить и бумага для книг святых у нас делаться будет.

Иоанн Васильевич хмыкнул:

– Сомнительно мне это, но поглядим, может и поставит он мельницу эту. Сергий Аникитович. а что за стопки бумаги лежал напечатанные, это что такое.

– А это великий государь печатаются наставления для учеников моих. По изучению письма нового и науки арифметики, потому, как чтобы ученики могли лечебное дело изучать, должны они читать писать и считать хорошо.

Я взял пару своих методичек, напечатанных уже новым шрифтом и подал царю. Тот попробовал почитать:

– Странное дело, вроде не нашим письмом написано и буквицы на вид чужие, но пару раз прочитаешь и вроде понятно все. Ладно, Щепотнев, доволен я твоими делами, а когда лекаря в мое войско пойдут, то совсем хорошо будет.

Ко мне подошел Антоний и тихо спросил:

– Сергий Аникитович, а что ты с листами этими будешь делать священного писания?

– Владыко, так, что с ними можно делать, будут лежать и ждать своего часа, когда в книгу вставим.

– Ааа.. ну тогда ладно,- успокоено протянул Антоний.

Интересно,- подумал я,- чего он ожидал, что я скажу, что с этими листами мы в нужник пойдем.

В это время нашу беседу прервал архимандрит, который сообщил, что скромная монастырская трапеза уже готова, и он приглашает всех откушать, чем бог послал.

Да уж это конечно была очень скромная трапеза, пожалуй, и у Иоанна Васильевича было немногим богаче. Расстарался отец Кирилл. Единственно, что отличало монастырскую трапезу, не было на столах никакого вина. А так столы ломились от блюд. Хлебосольный хозяин усадил всех за стол, это было достойным завершением, трудного для меня и для него, дня.

Домой я попал довольно поздно. Но Кошкаров, который сегодня сопровождал меня весь день, уходить не собирался.

– Сергий Аникитович, хоть уже темно, но надо поговорить. Надумал я тут дело одно, обсудить бы?

Я тяжело вздохнул и пошел с ним в его флигель. Сонный Гришка открыл нам дверь.

– Ну что там хлоп наш живой еще? спросил Борис.

Гришка закивал головой, начал крутить рукой перед нами.

Кошкаров перевел эти жесты:

– Говорит, что седня в ноги кидался ему, живота просил не лишать. Вот, пусть посидит, поплачет в темнице, а то, как православных извести отравой, так не плакал.

И после этих слов с неодобрением посмотрел на меня.

Когда уселись за столом, Гришка, закрыл за нами дверь, и сел около нее на лавку.

– Думал, я долго, Аникитович,- сообщил Кошкаров, и вот, что надумал. Придется нам Захарьина Юрьева на живца ловить.

– Это как, Борис, ты делать собираешься.

– Так вот как ни крути, а придется тебе Сергий Аникитович живцом побыть.

– Постой, постой Борис, это, как понимать?

– А надо Аникитович, чтобы уверился Никита Романович, что ты знаешь все про его дела и к государю собираешься пойти, и есть у тебя человек, который "слово и дело" крикнуть может. И единственно, что ему остается, это первым, как ты вчера сказанул что-то вроде – убрать тебя. Так вот думаю я, что будем мы тебя охранять так, чтобы поняли они, что в Аптекарском приказе пока ты сидишь, никакой охраны рядом нет, и вроде, как мы и вход не бережем. А наше дело убийцу, которого к тебе подошлют перенять. Вот только, как в тот раз бы не получилось, что убил себя тать твой.

– Да я и не думал, что он убить себя сможет.

– Ха, о дыбе подумал, сразу ножик и сунул себе в бок,- сказал, оскалившись, Кошкаров.

Еще час мы обсуждали ловушку для, отца теперь уже, возможно, не будущего патриарха и деда царя всея Руси.

Следующим утром, как обычно я собирался во дворец, мои лекаря уже в рассветном полумраке грузили телеги с больничным имуществом, все это перебиралось в Сретенский монастырь, больничка у меня в усадьбе закрывалась, свою задачу она выполнила. Ходкевича увезли еще вчера днем, его я даже не видел. Но со слов Ирины, он обещал меня навестить через несколько дней, перед тем, как уехать в Литву. Плещеев также нас покинул, уехал к Хворостинину, так же пообещав приехать через два дня для осмотра.

В Кремле, как обычно в первую очередь я был у государя, поговорив с ним и осмотрев, я пошел в Думу, проходя мимо Захарьина Юрьева, который ожидал Иоанна Васильевича, поздоровался с ним и, как бы между делом заметил:

– Слушай Никита Романович, у меня в порубе один холопишко песни красиво поет, заслушаешься. Мне кажется, такие песни даже царю интересны будут.

Тот побледнел, и ничего в ответ не сказал, я поклонился и пошел дальше. В голове был один вопрос, клюнет ли боярин на меня или нет, и когда ждать рыбака. Но так как раньше завтрашнего дня нападение на меня было маловероятно, я отправился далее по своим делам. После Думы, мой путь лежал в лекарскую школу.

Там стоял шум и гам мои лекаря, которых я учил уже два года, расставляли все на свои места, готовили учебные классы к занятиям, и командовали, послушными новичками. Новые ученики в основном были из родов нищих боярских детей, которых родители не могли даже собрать для смотра и с удовольствием отправили учиться на лекарей, на полном царевом обеспечении, освободившись, таким образом, от лишних трат, а также не очень крепких отпрысков, вряд ли способных стать настоящими воинами. Было еще три паренька дети дьяков, которые почему-то захотели, чтобы они стали лекарями, а не продолжили отцовскую профессию. Ну, мне то, что, с кремлевскими дьяками всегда жил дружно, почему я должен отказать, неплохо иметь обязанных чем-то тебе бюрократов.

Жить все ученики, которых то и было всего пятнадцать человек, должны были в монашеских кельях, питаться тоже с монахами. Единственное, что смог для них сделать – это выпросить у отца Кирилла, чтобы время молитвы для них было не таким продолжительным, как для монахов, ведь им еще надо было и учиться.

Лекарей я планировал учить два года, в первое полугодие – обучение грамоте, простейшей арифметике, и заодно зазубривание строение человеческого тела. Со второй половины года начинается уже настоящая учеба. За основу я взял практическую подготовку, я не собирался забивать им голову всяческими теоретическими рассуждениями, они должны были работать, как парамедики в наши дни, хотя азы сангигиены им тоже буду даваться. Все теоретические моменты медицины и проблемы лечения болезней я оставил для, пока существующего только в моем воображении, университета.

Я прошелся по всем помещениям, посмотрел, как оживает все вокруг. В будущей операционной также уже устанавливался стол, и даже присутствовал больничный запах. Монастырская маленькая больничка, где оказывалась помощь монахами, была расширена, и очень изменилась, вместо тесных душных келий, имелось несколько палат, в которых могло лежать до сорока больных. Для подозрительных и инфекционных больных был сделан изолятор с отдельным входом. Архимандрит, совавший свой нос во все, очень интересовался, зачем мне такая палата. Пришлось и ему показать в микроскопе

" водяных тварей" после чего он плевался, крестился и молился, потом сообщил мне, что не спал всю ночь, а пить теперь будет только кипяченую воду. Но смысл изолятора он понял. Может, иногда ему что-то и не нравилось, но за мной горой возвышались царь и митрополит, а я своим прилежанием в молитве, не давал никаких шансов заподозрить меня в колдовстве или чернокнижии. Да и с кем он будет играть в шахматы, если меня здесь не будет. Насколько я понял все остальные в монастыре, кто мог играть, проигрывали ему специально, а его это страшно раздражало. Я же сражался до последнего, и отец Кирилл выиграв у меня остаток дня, ходил довольный, как кот наевшийся сметаны.

Удовлетворенный увиденным, я дал ценные указания на завтрашний день, по началу учебы, и отправился домой.

Уже смеркалось, на улице лежал легкий снежок, мы ехали не торопясь. Неожиданно из переулка выехали несколько конных, и сзади нас также раздавалось ржание коней. Они повернули к нам, засверкали сабли. Мимо меня со зверским выражением на лице пролетел Кошкаров, Нас всего со мной было одиннадцать человек, а нападавших почти два раза больше.

Я обернулся назад и услышал крик Бориса:

– Сергий только вперед, не ссы!

– Я глянул вперед, половина моих охранников уже мчались на засаду.

– Неожиданный рев Кошкарова -Хуррра !!- огласил окрестности. У меня по спине поползли мурашки, я выхватил саблю и с таким же криком рванул вперед. Когда я подскочил, схватка была уже в полном разгаре, улица была узкая, никому не разогнаться, и мы все на конях почти ходили кругами, стараясь в тесноте не задеть своих. Раздавалось только хекание сражавшихся при сабельных ударах, и брань.

Неожиданно сзади нас также послышался еще конский топот, шум и сабельный звон.

Раздались крики:

– Измена, обманул подлюка.

В несколько секунд наши противники исчезли. На мерзлой земле лежало два трупа неизвестных, а у нас лежал, опустив голову на холку коня, молодой парень.

Сзади выехало еще десять наших охранников. Я посмотрел на Бориса, тот еще не отошедший от схватки рявкнул:

– А ты что думал, шуточки все, я специально десяток сзади пустил. Вот и попали черкасы, как кур в ощип.

Я подъехал к своему раненому, увы, делать было нечего. Он был мертв, вроде неглубокая рана на шее, но сонная артерия была перерезана. На гриве его коня осталась темная полоса крови.

Мы спешились, следовавшие за нами охранники везли факела, и вскоре место схватки было освещено. На земле лежали два казака, бритые подбородки и оселедец у одного из них, одежда говорили об этом совершенно точно. Кошкаров многозначительно посмотрел на меня:

– Ну, что понимаешь, откуда ноги растут?

Но я, к своему сожалению, его намеков не понимал.

Кошкаров крикнул своим починенным:

– Ну, что рты раззявили, давайте посмотрите вокруг, может еще, что найдете, посмотрите в проулке.

Охрана с факелами рассыпалась по улице.

Мы подошли к нашему погибшему воину, который по-прежнему лежал, упав головой на гриву неподвижно стоявшего коня.

– Эх, Егорий, Егорий,- вздохнул Кошкаров,- был бы ты живой, ох и получил бы от меня. Вот она мисюрка, ну что бы надеть, я то тоже дурак старый, проглядел, что парень без шапки.

Он тронул ногой труп ближайшего казака, в ответ у того из раскрытого ворота выпал золотой крестик и повис на шнурке.

– Ого!- воскликнул Кошкаров и, нагнувшись, сорвал его с шеи погибшего.

– Ну-ка посмотри Сергий, видишь ли, что?

И с этими словами сунул мне под нос четырехконечный крест. Я разглядывал его под неярким светом факела и даже вспотел, мне не видно было ничего, что могло бы заинтересовать Кошкарова, я продолжал смотреть на крестик, да нет там ничего, на мой взгляд, странного. Ну ладно, раз спросил, наверняка здесь что-то не так.

– Борис, так, что это католический крест?

– Конечно, ты, что не видишь, что ноги одним гвоздем прибиты. И надпись совсем не такая. Тайные схизматики на нас напали. Вот только лицо мне этого черкаса знакомо. Похоже, видел я такого как-то в свите щеголя московского Федора Никитича. Ну, все, Сергий Аникитович, завтра тебя убивать будут по-настоящему.

– Борис, как бы сегодня на усадьбу нападения не было?

– Не думаю,- ответил, нахмурившись, мой начальник безопасности,-Захарьины еще не совсем из ума выжили, понимают, что мы беречься будем. Но, что сегодня спать нам нельзя – это точно.

Еще минут через десять раздался топот, это бежали стрельцы из числа патрулей по ночной Москве. Увидев наши факела, они перешли на шаг, и вскоре остановились, чтобы удостовериться, кто тут находится. Я объяснил ситуацию десятнику, Несколько человек отправились за телегой, чтобы отвезти убитых в разбойный приказ для разбирательства. Крестик Кошкаров отдавать стрельцам даже и не подумал, только подмигнул мне, чтобы я молчал про него.

Мы молча доехали до усадьбы, настроения никакого не было. Оставив покойника на слуг, я пошел в дом. Ирина сразу почувствовала мой настрой, и молча стояла рядом, пока я раздевался. Ужинали мы вчетвером, ко мне зашел Тихо Браге, он был бодр и весел, у него все было отлично, нанятая артель восстанавливала усадьбу, и в скором времени он надеялся на переезд уже в свои апартаменты. С Иоанном Васильевичем у него также все складывалось неплохо. Не знаю, какой он составил царю гороскоп, но перстень с яхонтом говорил, что гороскоп тому понравился. Но вскоре Браге заметил мою мрачность и не преминул спросить о причине. Мы с Кошкаровым переглянулись, и я ответил:

– Не исключено, что сегодня на нас может быть нападение.

Ира ахнула, и ее глаза заблестели:

– Сергий, ты что говоришь, – это правда?

– Ира, ну, что здесь такого, как будто не знаешь, как это бывает.

Моя жена стала серьезной, слезы исчезли, лицо ее приняло жесткое выражение, какого я еще у нее не видел, она резко встала:

– Знаю Сергий, вы ужинайте, а я пойду на женскую половину мне надо всем дать распоряжения приготовиться к осаде. Сейчас печи снова растопим смолу, да кипяток готовить. Посмотреть надо на крышах, не замерзла ли вода в чанах, и песку прибавить.

С этими словами она исчезла в коридоре.

Борис посмотрел на меня и в его глазах я увидел одобрение.

А сидел и думал:

– Вот времена, ни вопросов, что, как, почему – есть опасность и к ней надо быть готовым. В моей первой жизни я таких женщин не встречал.

Тихо Браге что-то спросил. Я посмотрел на Кошкарова:

– Датчанин спрашивает, можно ли ему со слугами принять участие в бою, если он будет?

– Борис, скажи, что мы еще не уверены, что нападение будет сегодня, но если это случится, то пусть он решает сам, что делать, а я не против его участия.

После ужина я вышел во двор, Кошкаров ушел к своим подчиненным, раздавать инструкции, обычно уже пустое к этому времени подворье сейчас напоминало муравейник. Но никакой паники не было, все бегали с деловым видом, шума почти не было. На крыше разбивали уже достаточно толстый лед в емкостях с водой, дворня в очередь передавала туда полные ведра. Неожиданно ворота открылись и несколько вооруженных воинов ушли в темноту. Я пошел туда. Кошкаров стоял, задумавшись, смотря на закрывающиеся ворота.

– Борис ты, куда людей отправил?- спросил я.

Вместо ответа он показал на чернеющий, на фоне звездного неба, силуэт колокольни Варваринской церкви.

– Видишь, единственное место, откуда можно прицельно стрелять. А им из луков только навесом можно бить. Наши сейчас на колокольне устроятся, их оттуда до утра не вышибить. А Захарьинским ведь надо будет все быстрее сделать, ежели за час не успеют нас положить, то здесь от стрельцов не протолкнуться будет.

Понимаешь, то, что ты сегодня Никите Романовичу в Кремле сказал, это для него пугало небольшое, торопиться с тобой он не стал бы, может, посмеялся про себя над молодым, да продолжал каверзы строить. А вот, то, что вечером случилось – это его сынок, скорее всего, постарался, отца не спросив. Они сейчас еще не знают, что с черкасами этими случилось. А от ведь тех то ниточка прямая к ним. Да, еще вспомнил я с крестиком убитого, Мартынко Заруцкий – это, известный днепровский атаман, а ведь в церковь здесь ходил, православного изображал. Веру дедовскую предал, тьфу, анафема на него.

Иоанн Васильевич такого, не простит Захарьиным, что с тайными схизматиками дружбу водят, и на родство не посмотрит. Никита Романович это не хуже нас с тобой знает, так что может и рискнут напасть сегодня ночью попозже. Хотя я бы на его месте этого не делал, а устроил бы засаду по пути во дворец, чтобы из пищалей всех сразу положить, и сразу убечь. Так, что ежели ночь переживем, с утра раннего в Кремль ехать не стоит.

А я стоял и вспоминал фамилию, Заруцкий, что-то знакомое, где-то я уже ее слышал. Казалось, что вот-вот что-то всплывет в моей памяти, но, увы, этого так и не случилось.

После полуночи суета во дворе улеглась, и все погрузилось во тьму. Я прилег, как был в доспехах, в сенях дома, двери на улицу остались приоткрыты, было тихо, только вдалеке лаяли собаки. Сразу потянуло в дремоту.

Разбудил меня шепот Кошкарова:

– Слышь, Аникитович, просыпайся.

Я открыл глаза:

– Что, уже идут?- был мой первый вопрос.

– Да нет, через час уже Луна взойдет, они ежели пойдут, как на ладони будут, мы их из луков перещелкаем. А вот пластуны, если все-таки решаться, то должны сейчас полезть. Вот их бы по-тихому перенимать, эх, моих ребят бы сюда с кем мы Казань брали когда-то. Наши то хлопы, пока не особо для этого дела годятся.

Просидели мы еще часа три, пока на востоке не начало алеть небо. После этого, успокоившись, начали разбирать все завалы и баррикады, устроенные в ожидании штурма. Наши стрелки, отправленные на колокольню, вернулись еще раньше, по дороге они громко смеялись, все представляли, что скажет звонарь, когда придет и увидит истоптанный ногами в грязь легкий снежок на полу звонницы.

Хоть и не хотелось опаздывать к царю, но пришлось задержаться, чтобы на улицах появилось побольше народа и если и была какая засада, ожидавшая нас на пути, то ее должны были уже снять. Все же нападать прямо на глазах у десятков прохожих было чревато даже для Захарьиных-Юрьевых.

Во дворец мы отправились, когда на моих ходиках было десять часов утра.

Я ехал, среди охраны, одетый также , как все, мой приметный тягиляй и шлем с доспешным воротником были на молодом охраннике, игравшем сегодня, на время пути, мою роль. Кошкаров еще раньше уехал с лучшим десятком в Кремль, с запиской к дьяку моего приказа. Наступила наша очередь устраивать ловушку моему противнику.

Когда мы выехали к Лобному месту, я обратил внимание на суету у входа в Кремль, сотни стрельцов выстраивались в походные колонны и уходили в московские улочки. В самом Кремле все вроде было спокойно. Я прошел к царю, сегодня охрана пропустила меня без обычных вопросов. Когда я зашел Иоанн Васильевич сидел на высоком резном стуле, рядом с ним стоял Хворостинин, лицо его было мрачнее тучи.

Я низко поклонился Иоанну Васильевичу, который насмешливо смотрел на меня:

– Видишь, Дмитрий Иванович, сего отрока неразумного, вздумал он с Никитой Захарьиным потягаться,- саркастически сообщил он Хворостинину,- Хотя, надо сказать в этом ему бог помогает. И отравителя поймал, и от черкасской засады ушел. И ведь сейчас, опять же говорить ничего бы не стал, а, небось, на исповеди греха за собой не видит – гордыни великой.

Неожиданно лицо царя налилось кровью:

– Ты, что Сергий молчал, думал, без меня с изменой справишься. Ловушки он в приказе вздумал ставить. Или боялся, что я родственника за такие дела не трону, иезуитами подкупленных бояр так просто оставлю? Давай рассказывай все самого начала, может, чего я еще не знаю?

У меня от пронзительного взгляда царя, затряслись колени, и пробило на пот.

– Великий государь, пойман был у нас во дворе третьего дня холоп захарьинский. Рассказал он нам на пытке, что послан был ключником Никиты Романовича, колодцы отравить. Вчера намек я тому сделал, что знаю все про дела его темные, так вечером, на нас засада была черкасская устроена, отбились мы слава Господу, А у одного из черкас убитых, крест нательный нашли католический.

И с этими словами я достал крестик и протянул его царю. Тот осторожно, взял в его в руки, внимательно рассмотрел, подозвал ближайшего стольника и передал крестик ему.

– А больше, нет у меня ничего, что рассказать могу, вот разве, что ждали сегодня всю ночь, что нападение на меня будет. Но ночь спокойно прошла.

Лицо царя по мере моей короткой речи несколько разгладилось:

– Не спали они, видишь?- обратился он опять к Хворостинину,- а я спал?

Пока Москву перекрыли, чтобы ни один схизматик не ушел, пока полк стрелецкий готовили. Первый и последний раз я тебе Щепотнев говорю, не берись за дело, которое не по плечу. Есть у тебя государь, он решать все будет. Твой батюшка,- тут он осекся и посмотрел на Хворостинина.

Но тот стоял с невозмутимым лицом.

– -Так вот я говорю, твой батюшка Аникита Иванович, сразу бы меня известил о таком деле. Вот еще не знаю, как сегодня выйдет, а вдруг уже сбежали все мздоимцы. Хоть и Москва вся в рогатках стоит, а есть у них подсылов везде. Хорошо хоть, что покровитель твой Дмитрий Иванович тебе в помощники человека знающего дал. Пропал бы ты Щепотнев и следа не нашли.

Лик царя опять потемнел, на лбу вздулись вены:

– Сколько мне здоровья все они унесли, Шуйские, Старицкие, теперь еще Кобылино-Кошкино отродье, а как расстилались передо мной. Никому из старых родов веры нету больше, кончилось мое терпение.

Он повернулся к Хворостинину:

– Дмитрий Иванович ты мой самый наилучший воевода сейчас. Иди и, чтобы все Захарьины-Юрьевы, живые и мертвые передо мной в колодках лежали. Сейчас там Лопухин распоряжается, он уже знает, почему и как, и за своего зятя,- Царь вновь посмотрел на меня и улыбнулся,- он со всех Захарьиных шкуру спустит, так, что ты его там придержи, живыми они мне нужны.

– Иоанн Васильевич,- осторожно начал Хворостинин,- Наверно с ходу не удастся их взять. Там на Зарядье у Никиты Романовича, чуть не крепость отгрохана. Много людей положим. Может в осаде подержать денек другой?

– Ты воевода, ты и решай, много времени дать не могу тебе. Как хочешь, но чтобы через два дня вся семейка предо мной была,- сказал успокаивающийся царь.

Хворостинин, низко поклонился и вышел.

Иоанн Васильевич, вздохнул и посмотрел на меня. Выглядел он не очень, уставшее лицо, мешки под глазами.

– Иоанн Васильевич,- сказал я,- дозволь, я мигом, питья принесу подкрепляющего. Тот махнул рукой:

– Пустое Сергий, не поможет твое зелье, сердце у меня болит, вот скажи, ведь столько лет рядом был, шурин он мне. А деньги от иезуитов взял, у него, что денег не хватало, я ему столько вотчин дал. А ему все мало, мало, дай, дай. Сам наверно царствовать захотел. Ну, я ему устрою царствие небесное.

Когда я через несколько часов выехал из Кремля, направляясь в Сретенский монастырь, со стороны Зарядья раздался грохот пушечной пальбы.

– Ого, Дмитрий Иванович дает прикурить, – подумал я,- Решил, видимо, долго не возиться, сейчас пушками все укрепления раздолбают. Пока мы ехали канонада возобновлялась еще пару раз, пушкарям требовалось время на чистку и перезарядку.

В монастыре меня встретил встревоженный архимандрит и первым делом начал выяснять, что случилось, почему весь город в заставах и что за пальба стоит.

Когда я сказал, что стрельцы берут приступом Захарьинское подворье, он только горестно покачал головой, но после моих слов, что Никита Романович тайно сносился с католиками, у него чуть не вылезли глаза на лоб. из его уст полились совсем не монашеские выражения, самое малое из них было, сгинуть папе римскому в геене огненной. И вместо, того, чтобы идти к лекарям, мне пришлось сидеть еще два часа в келье отца Кирилла и беседовать на политические темы. Оказалось, что он, гораздо лучше меня ориентируется в теперешних реалиях, и я только диву давался, когда он начал мне выкладывать свои соображения по поводу действий иезуитов.

– Сергий Аникитович, ты, сам посуди, Иоанн Иоаннович теперь великий князь литовский, к весне, скорее всего уния будет уже с ним подписана, и на Ригу великий государь совместное войско поведет. Ляхи это дело соображают, и хотя у них там еще раздор великий, короля выбрать не могут, но до Рима они достучались, ведь все княжество Литовское теперь от схизмы отпадет. Вот иезуиты и вышли на Захарьиных, у тех знакомства давние с той стороны. А уж Никита Романович сам наверняка решил, что с тебя надо начинать. Вот смотри, ему так и так самому надо бы, что тебя при царе не было, а тут еще и золото за это дело получил. Ох, жаль, Иоанн Васильевич не все великие рода укоротил, Захарьинский то род не был великим, а теперь великим точно не бывать.

Я слушал говорливого архимандрита, под периодически раздававшиеся пушечные залпы, в этот момент он замолкал, и мы оба прислушивались, не донесутся ли до нас через толстые монастырские стены, крики сражающихся воинов.

Закончив разговор, я все-таки отправился в школьную пристройку и с удовольствием прошел в класс, где все мои пятнадцать новичков таращились на алфавит, нарисованный на бумажном плакате. Перед ними лежало по листу бумаги, на котором они гусиными перьями, писали букву А. Трое парнишек -дети дьяков с превосходством смотрели на своих товарищей, они уже вполне хорошо читали и писали, и теперь им надо было только разобраться с новым алфавитом. И хотя пушечная пальба была слышна и здесь, никто их учеников не рискнул, прервать учебу и отправиться глазеть на осаду Захарьинского подворья, в отличие от простых москвичей, которых, как я думал, стоит там уже не одна тысяча. Когда я зашел, все встали и поклонились.

Георгий- один из моих лекарей, также встал и доложил мне, что идет обучение новой грамоте, отсутствующих и больных нет. Я коротко поздравил ребят, с тем. что им повезло учиться в новой лекарской школе, что их ждет впереди трудная учеба, но зато они станут лекарями, которые смогут по -настоящему помочь раненым и больным воинам.

После этого я прошел в лабораторию. Здесь уже с неделю работал Арендт, и, по-моему, его теперь отсюда было не вытянуть за уши. Я ему отдал небольшое количество яда, которым пытались нас отравить, и сейчас он пытался выяснить, что же такое. Аренд, тоже первым делом начал выяснять про стрельбу, но вот сообщение, что это берут приступом подворье очередного боярина, его совершенно не взволновало.

– Сергий Аникитович, я исследую то вещество, которое ты мне передал, так. вот, пока не могу сказать точно, что это такое. По-видимому это смесь растительных и минеральных веществ. Ты слышал когда-нибудь о семействе Борджиа

– Ну да, один из них вроде был папой Римским, не помню, как его звали, а семейка была еще та – отравители.

– Сергий Аникитович, хоть и прошло много лет, а эти традиции у них остались, без сомнения этот яд изготовлен в Риме, и он длительного действия, чтобы быстрые смерти не насторожили окружающих, вам очень повезло, что вы смогли поймать отравителя.

– Классен, а почему ты решил, что был отравитель, я ведь тебе ничего не говорил об этом.

Голландец улыбнулся:

– Я достаточно хорошо тебе, Сергий Аникитович знаю, ты не тот человек, чтобы травить, кого-то. Было сразу понятно, что порошок этот не случайно попал тебе в руки, значит, скорее всего, пытались им отравить тебя и твою семью.

Пушечные выстрелы прекратились. Я все-таки не выдержал, и, выйдя на монастырский двор, надел холодный шлем, и вскочив в седло, скомандовал своей охране:

– Поехали к Захарьевскому подворью.

Когда мы подъезжали, путь нам преградила плотная толпа зевак, которые наблюдали за происходящим.

Толпа, как обычно, уже все знала, только по разговорам выходило, что у Никиты Романовича тыща черкасов спрятана, а в подвале католический священник, тайно православных в католичество перекрещивает, и вообще серой со двора несет, поэтому пора дьявольское гнездо сжечь вместе со всеми, кто там находится. По периметру стояли стрельцы, и недвусмысленно поигрывая бердышами, сдерживали народ. А выкрики из толпы раздавались все громче.

Пушки уже не стреляли, пушкари суетились около них, заканчиваю чистку. Кирпичный забор был почти полностью разбит ядрами. Но по каменному терему с деревянной надстройкой видимо практически не стреляли , потому, как он был совсем цел и сейчас вокруг него толпились десятки стрельцов. Кого-то выводили и укладывали в сани, и те под плотной охраной уезжали в Кремль.

Я тронул лошадь, и мы поехали через толпу, вначале послышалась недовольная брань, но потом кто-то узнал меня, раздались приветственные крики, и толпа послушно раздвинулась по сторонам.

Мы проехали через разбитые ворота во двор. Хворостинин стоял вместе с Лопухиным, они представляли собой такой странный контраст, Дмитрий Иванович в чистых доспехах, как будто с парада и грязный закопченный Лопухин, как будто он специально лез в самые грязные места. Рядом с ними потрескивали угольками, остатки какого-то строения от него шло тепло. Увидев меня, Лопухин заулыбался:

– Что-то ты зятек опоздал, надо было вовремя приходить душу потешить. Супостатов наказать.

Хворостинин же был почти такой мрачный, как и утром.

Я спросил:

– Дмитрий Иванович, чего такой мрачный, что-то не так прошло.

– Так вот Никита Романович яд смертельный выпил, а Федор ранен тяжко, остальных всех взяли. Не понравится Иоанну Васильевичу такое дело. Черкасов тоже почти всех перебили, да и не черкасы это похоже, а ляхи настоящие. А людишки, то его, как услыхали от нас, что схизматиков защищают, так сразу оружие побросали и сдались все, на коленях стояли прощения просили, говорили, что бес попутал.

Мы поговорили еще немного, но воеводам было не меня. У них был приказ царя, и они должны были его выполнить. Я это прекрасно видел и не стал отвлекать своих родственников глупыми расспросами. У меня была надежда, что царь сам расскажет мне, что посчитает нужным. Поэтому я распрощался и отправился домой. Дома меня уж ожидал Кошкаров, он стоял у ворот со смущенным видом. Когда я соскочил с коня, он подошел ко мне и посмотрел упрямым взглядом мне в глаза.

– Да ладно Борис, не гневаюсь я, все правильно сделал, знал, что не уговоришь меня, так сам все Хворостинину рассказал, а тот уже и Иоанну Васильевичу.

Кошкаров усмехнулся:

– Кое в чем ты прав Аникитович, действительно сообщил я все Хворостинину, вот только и без нас царь это знал, слышал я новость интересную, есть теперь у него служба тайная, кто в службе той знать никто не знает. Все бояре в догадках, друг на друга кивают, а толку нет. Ты то Сергий Аникитович сам ничего про такую службу не слышал, все же в Думе заседаешь?

– Да нет, не слыхал, вот от тебя первого такую новость интересную узнаю.

– Понятно, что ничего не понятно, так вот, говорят, что и про делишки Захарьинские эта служба царю донесла. Теперь все, кто, хоть что-то знает, уже к государю выстроились, чтобы раньше службы этой о кознях всяких донесть. Я когда с дворца выезжал, так там от шуб боярских не протолкнуться было.

Мои охранники тем временем делились впечатлениями о посещении захарьинского подворья с дворней, которая наблюдала тоже это событие с крыш нашей усадьбы.

– Как там дела,- тихо спросил Кошкаров.

– Да так себе, Никита Романович яд выпил, Федор Никитич ранен тяжко. Братья его да женщины живые все. Не знаю, будет ли государь всех родственников брать или нет. Ведь в прошлом году жену Феодора Иоанновича не тронул.

– Сергий, я всю жизнь на службе, Иоанн Васильевич изменников карает жестоко, но невинных не трогает. И не любит рода старинные боярские, очень над ним, помазанником божьим они в его детстве насмехались. И сегодня говорят, Адашева вспоминал, жалел, что поддался наветам Захарьинским, а может, за ним и не было никакой вины. Ладно, Сергий Аникитович, что дела прошлые вспоминать, надо думать, как дальше жить.

– Это ты правильно сказал Борис, надо думать, как дальше жить будем.

Вот завтра приеду к государю, он и расскажет.

Мы с Борисом усмехнулись и пошли к дому, где уже в нетерпении прохаживался Плещеев. Повязка на его голове была вся сбившаяся и грязная, как будто он ей что-то вытирал.

Он был весел и возбужден:

– Ну, ты Сергий и кашу заварил! Я три года назад, глядя на тебя, в жизнь бы не подумал, что из-за этого отрока Никита Романович падет. Ох, права твоя бабка знахарка была, насквозь все видела. Мефодьич то говорил, что и сам ее немного побаивался. Я вечор, как услышал все от Дмитрия Ивановича, так до сих пор в себя придти не могу.

– Поликарп Кузьмич. Ты лучше скажи, как глаз, не болит?

Воевода улыбнулся:

– Так, что глаз, ты уж прости старого, но снял я повязку еще вчера, видит мой глаз, как раньше. А вот может ты, что еще с моей рукой придумаешь? Хотелось бы мне, чтобы хоть повод держать можно было.

– Поликарп Кузьмич можно и это сделать, новую кисть я, конечно, не пришью, а вот металлическую мои мастера запросто сделают, перчатку наденешь, и никто не скажет, что кисти нет. А чтобы ложку держать, можно предплечье на две косточки разделить, будет у тебя как два пальца, сможешь и ложку держать, и поводья у коня.

Плещеев на глазах еще больше повеселел:

– Ну, тогда смотри мне глаз, да поеду я к Хворостинину обратно. Он, наверно, уже домой собирается, как раз посидим, может, расскажет, как бой прошел. Эхе-хе, мне теперь только про чужие бои и слушать, из меня теперь только как в сказе недавнем слышанном, Аника -воин настоящий.

– Поликарп Кузьмич, так зато ты муж мудрый, рассудительный, Иоанну Васильевичу верно служил, живота не жалел, кажется мне, что даст он тебе город в кормление, будут у тебя там и стрельцы, и завоеводчики, твое дело службу так поставить, чтобы они за советом к тебе только в нужном случае приходили. Не все же самому саблей махать.

– Это ты правильно все говоришь,- тоскливо протянул Плещеев,- а душа то требует еще на коне скакать и саблю держать. Эх, да что там говорить, давай пошли, посмотришь глаз, да поеду я.

Я быстро посмотрел воеводу, действительно веки подживали, в перевязке больше надобности не было. Мы договорились о дальнейших делах и распрощались. Только сейчас я смог уделить внимание своей жене, а она была по-моему, на грани нервного срыва. Все таки беременность почти восемь месяцев, а она также, как и я не спала всю ночь, и командовала своим женским "батальоном". Я как мог, успокоил ее, сказал, что у нас все в порядке наши недоброжелатели или погибли или находятся в темнице. На что мне Ирина со вздохом ответила:

– Ох, Сергий, в этой жизни у тебя эти враги никогда не кончатся.

Но все-таки она успокоилась и даже смеялась, когда Тихо Браге что-то смешное сказал за ужином, а Борис перевел. Я тоже улыбался, думая, что наши бояре, к сожалению, куртуазности не обучены.

Когда я на следующий день прибыл в Кремль государя на месте не было, а мне сообщили, что он всю ночь провел в допросной и сейчас еще оттуда не вышел. Я не стал его ожидать, а ушел в приказ, благо он было практически рядом, с наказом вызвать меня, когда государь появится.

Просидел там почти два часа, разбираясь с кучей документов, наваленных мне на стол дьяком, когда меня, наконец, вызвали.

Вид царя был страшен. Осунувшийся, пропахший дымом, он, как будто сам подвергал себя пыткам. Я с собой принес успокаивающие настои, которые мы с Арендтом тут же при всех присутствующих поочередно отпили, и предложил выпить государю. Он твердой рукой взял стаканчик с темной жидкостью, пахнущей валерианой и спиртом и выпил, не говоря ни слова. Потом повелительно махнул рукой:

– Пошли все вон, Сергий останься с тобой хочу поговорить.

Когда мы остались одни, царь устало откинулся на резную спинку стула.

– Не хочу сейчас про ночь эту вспоминать, тяжело мне. Сергий, ты мне всегда правду говоришь, и ум у тебя острый, хоть и не знаешь многого, но суть вещей видишь. Вот скажи, как мне дальше быть, со всех сторон держава врагами окружена. Литва вроде, как отпала, да и то не знаю, как там Ванька со шляхтой управится, хоть и советники опытные у него имеются, но все же пока не очень понятно, как дело пойдет. Так еще и внутри покоя нет от предателей.

– Государь, я ведь не воин, не полководец, не могу я тебе советовать по войне ничего. А, как просто человек тоже нового не скажу, повторю только, что и сам ты наверняка знаешь, что чем богаче государство, тем сильнее, и войско может содержать, и соседние державы в страхе держать. У немцев, голландцев, англичан цеха есть ремесленные, гильдии мануфактуры успешные, множество людей торговых, у нас же этого почти, что и нет. Вот пенька например, мы этой пеньки англичанам очень много продаем, а они у нас канатные фабрики построили и к себе уже канаты везут. А ежели бы ты запретил простую пеньку им продавать, а только канаты готовые, купцов и заставлять не надо, сами бы мануфактуры построили, и сколько бы в казну денег пришло. Да так по всему можно пройтись. Да надо с Иоанном Иоанновичем решить, как Ругодив оборонять будем, не будет там покоя от шведов, у них этот порт, как бельмо на глазу. И у меня есть мысли, вот недалеко от завода медеплавильного, что я замыслил, есть место удобное, где можно пушечный завод поставить, там на железе болотном можно будет пушек больше, чем в Москве лить. И сразу ежели, что к Ругодиву их по воде доставить легче будет. Далее вот слышал я Строгановы купцы просили у тебя защиты от царства Сибирского, так за Окой в Диком поле казаки озоруют, их бы на это царство направить, пусть воюют, а не купцов твоих грабят. А земли где они хотят заводы ставить, на горах Уральских железом богаты, и прочими рудами.

Если держава богата, можно и войска завести не поместное ополчение, как сейчас, и не стрельцов, которым много времени надо у себя в огородах копаться, семью кормить, а регулярные войска, которые только войной живут. Да вот еще государь, говорил я тебе про давнюю задумку мою университет Московский, выстроить, чтобы не хуже, чем у схизматиков папистов был. Так в этом университете можно было бы и обучение военное для детей боярских и бояр устроить, чтобы они военную науку превзощли и тогда с ляхами и шведами проще будет ратиться.

– Складно-складно говоришь, Сергий, вижу, думал ты над этим. Хотя никто не заставлял. Сам я про все это размышлял, но только, как не начнешь, все что-нибудь не так поворачивается. Нет помощников у меня! Видишь сам, только приближу кого, как змеи шкуру меняют.

– Так Иоанн Васильевич, приближай к себе не по словам, а по делам их. Вот Дмитрий Иванович Хворостинин, ты же сам его наилучшим воеводой назвал. А если в бой идти ему по местничеству даже и слова никому сказать нельзя, так и будут между собой разбираться, пока неприятель в полон не возьмет. Надо, чтобы в войсках порядок был десятник-сотник, тысячник или полковник, а не у кого род старше.

Царь усмехнулся:

– Так ты это моему ополчению растолкуй, я вот толкую, митрополит Макарий, когда-то толковал, а дело не идет, сколько раз лично приходилось указывать, кому по какую руку стоять.

– Иоанн Васильевич, вот опять пришли к тому, чтобы регулярные войска нужны, а на них деньги, а деньги только в богатой державе есть.

Мы еще долго говорили с государем, наверняка в это время бояре, ждавшие за плотно закрытыми дверями, умирали от любопытства. Но когда я, наконец, вышел, желающих спрашивать меня, о чем мы так долго говорили, не нашлось.

После этой беседы, я отправился в свою школу, хотелось после разговора с Иоанном Васильевичем, требовавшим полного напряжения, хотя бы немного расслабиться. В школе была суета, в большую палату, предназначенную для общих занятий, затаскивали огромный щит из сухих, плотно сбитых досок, окрашенный в черный цвет. Сзади один из учеников тащил корзину с мелко наломанными кусочками мела. Ну, вот, наконец, у нас появилась настоящая школьная доска, без которой я не мог представить себе настоящую учебу. Ее в момент повесили на стену и вскоре, рассевшиеся за столы ученики с удивлением наблюдали за тем, как я рисую мелом на черной поверхности человеческий скелет.

На дворе стояла настоящая русская зима, за окном серебром блестели огромные сугробы, в которых раздавался визг детворы, катающихся на ледянках, досках обмазанных для начала навозом, а потом облитых водой. По всей Москве поднимались в небо тысячи дымных струек. Шел конец новембрия 7087 года по сентябрьскому стилю, или декабрь 1578 года по европейскому календарю. Прошел почти месяц с того момента, как попал в опалу род Захарьиных Юрьевых. Но следствие по этому делу все еще не заканчивалось. Ждали выздоровления Федора Никитича, которого пришлось оперировать, чтобы он выжил. Мне было не по себе, когда я проводил эту операцию, прекрасно понимал, что после того, как он поправится, его будут пытать, и в итоге, скорее всего он закончит свою жизнь на колу, или если царь будет милостив, просто отрубят голову. В такой ситуации, мне еще не приходилось бывать. Но делать ничего не оставалось. И я лечил, так и несостоявшегося в этом мире патриарха Филарета, стараясь как можно меньше с ним говорить.

Сейчас же в эти очень короткие морозные дни, все, как бы затихло, и шло своим чередом, визиты к царю, сидение в Думе, преподавание в лекарской школе, и домашние хлопоты. Но я с тревогой ждал родов у Иры. Хотя не раз осматривал ее, и пока не находил ничего страшного.

Сегодня утром, я встал в одиночестве, жены в постели уже не было. Я пошел по дому, пытаясь понять, куда она подевалась. Мои поиски закончились на женской половине в комнате, которую я, определил для нее, как родовую. Когда зашел туда, Ирка в одной рубахе уже лежала на широком топчане, а вокруг суетились две повивальные бабки, которые были давно приглашены для этого знаменательного события. Увидев меня, она взмолилась:

– Сережа, пожалуйста, уйди, мы же говорили про это, я не хочу, чтобы ты был здесь.

– Ира, так, что уже схватки начались?

– Да, у меня уже ночью живот заболел, уйди ты Христа ради!

Обе бабки, закутанные в платки, недоброжелательно уставились на меня.

– Ладно, я пошел, – сказал я Ире, – но если, что не так,- повернулся я к бабкам,- смотрите, ежели не позовете, шкуру спущу.

Сказал и сам себе удивился, как легко слетели с языка эти слова. Да уж, действительно бытие определяет сознание.

Я уехал в Кремль, поручив Федьке присматривать краем глаза за бабками, и если, услышит что-нибудь, что ему не понравится, пусть посылает за мной.

За мной так и не прислали, и я после Думы, не заезжая в Сретенский монастырь, отправился домой. Ехал я в довольно мрачном настроении, в моей голове вертелись десятки осложнений в родах, которые я знал, мне казалось, что какое-нибудь из них обязательно случится. И действительно, когда я зашел в дом, первое, что я услышал, был крик жены. Пока я, чертыхаясь, скинул с себя всю тяжеленную одежду и зеленые расшитые сафьяновые сапоги, крики повторялись еще несколько раз. Но когда подбежал к закрытым дверям, оттуда раздался писк младенца. Войдя в комнату и увидев, что одна из бабок, собирается окунуть моего ребенка в лохань с водой, я выхватил мальчика, да, да, мальчика, у нее из рук и слегка вытерев чистым полотенцем, положил его на грудь Ирине, прямо в широко расстегнутый ворот рубахи. Когда он немного захныкал и начал тихонько шевелить головой, в поисках молока, Ира, улыбаясь, подставила ему сосок, и тот сразу замолк, найдя то, что было нужно.

– Вот так, надо делать, я вам сколько раз говорил!- рявкнул я на присмиревших бабок,- пуповину чем перевязывали?

– Так боярин, Сергий Аникитович, все, как ты велел, исполнили, заговорила одна,- ниткой шелковой перевязали и желтым идом намазали.

– Йодом,- машинально поправил я,- как послед будет отходить, меня позовите, понятно? – Я поцеловал Иру и выскочил в коридор. Там уже стояла куча народа. Моя кормилица робко спросила:

– Сергий Аникитович, так кого Господь нам послал?

– Сына, сына мне Господь послал, – сказал я, ей, улыбаясь,- Эй, Федор, давай зови мужиков, пусть бочку водки во двор выкатывают, да пожрать не забудь поставить. Сегодня гулять будем. Да пошли гонца к Лопухину и Хворостинину, тот вроде еще дома был, не отослал государь никуда.

Через час я вновь поднялся к Ире. Младенец был уже запеленат и лежал рядом с ней. Внимательно рассмотрел отошедший послед, он оказался без всяких дефектов. Моей жене, конечно до меня не было никакого дела, все ее внимание было обращено на ребенка.

– Ну и ладно, мне тоже есть чем заняться,- подумал я.

И вскоре наше подворье огласилось веселыми воплями и песнями. Часа через два появился Лопухин, сообщил, что подарок для внука будет после крещения, и с довольным кряканием махнул стопку водки. Ухватив со стола здоровый кусок пирога с зайчатиной, он, прожевывая его, рассказывал мне, что девки Лопухины они такие – парней рожают только шум стоит.

Когда приехал Хворостинин, мы перешли в дом, оставив на улице веселиться весь народ. Только охрана с тоской от ворот посматривала на поднимающих кружки мужиков, они прекрасно знали, чем для них может кончиться нарушение сухого закона. Кошкаров поблажек никому не давал.

За стол также пригласили и датчанина, который долго и настойчиво что-то мне говорил, а Борис, видимо устав, все это слушать, перевел коротко:

– желает он тебе всего хорошего, добра, благоволения царя и еще много детей.

Я встал, поблагодарил всех присутствующих, поднял стеклянный кубок и предложил выпить за здоровье нашего царя Иоанна Васильевича, которому я обязан решительно всем.

Конец второй книги

Content

Александр Юрьевич Сапаров
Прыжок в прошлое

Сапаров Александр Юрьевич Прыжок в прошлое