Лоуренс Блок

Рассказы

Сюжет мистера Фитча

Lawrence Block: “Some Things a Man Must Do”, 1966

Перевод: В. И. Жельвис

До полуночи оставалось всего несколько минут. Девушка-гардеробщица из клуба «Клео» на Бродерик-авеню подала шляпу Томасу М. Кэрролу по прозвищу «Везучий Том». Кэррол протянул ей хрустящую долларовую бумажку, торопливо подмигнул и направился к парадной двери. Ему было пятьдесят два года, но выглядел он на сорок пять, а чувствовал себя тридцатидевятилетним. Он швырнул на тротуар недокуренную дорогую сигару и не спеша двинулся к автостоянке клуба, расположенной поблизости. Его огромный и очень дорогой автомобиль ждал его на специально зарезервированном месте.

Когда Кэррол привычным движением вставил ключ зажигания, он почувствовал, что в машине есть еще кто-то.

Услышав за спиной металлический щелчок, Кэррол оцепенел, и в этот момент низенький мужчина с заднего сиденья всадил шесть пуль ему в затылок. Громовое эхо выстрелов еще не затихло, когда мужчина открыл дверцу машины, сунул пистолет в карман пиджака и засеменил по улице так быстро, как только мог, что, впрочем, нельзя было назвать стремительным бегством. Он стянул с маленьких рук белые перчатки и пошел тише, держа их в руке. Больше всего он напоминал Белого Кролика из «Алисы в стране чудес», отчаянно стремящегося не опоздать на свидание с Герцогиней.

Когда Финни и Маттера приехали по вызову на место происшествия, машина Кэррола была окружена плотным кольцом зевак. Удостоверившись, что свидетелей, которых стоило допросить, нет, они зашли в «Белую башню» выпить по чашечке кофе. Пусть теперь ребята из лаборатории криминалистики попотеют всю ночь в поисках черной кошки в угольной шахте.

— Надо думать, тот, кто это сделал, сейчас уже в самолете. Будет на Западном побережье прежде, чем труп остынет, — сказал Финни.

— Угу.

— Ну, так, значит, «Везучий Том» схлопотал свое. Очень мило с его стороны, что он выбрал для этого приличную ночь. Противно вылезать из участка в дождь. А в такую ночь отчего не выйти?

— Даже приятно освежиться.

— Вот именно, — сказал Финни. Он задумчиво помешал кофе, размышляя о том, что, наверно, невозможно помешивать кофе и не казаться при этом глубоко задумавшимся. — Хотел бы я знать, — сказал он, — кому же это надо было его убивать?

— Вот именно. Кому? Что там за ним числится? Грабеж с рукоприкладством, разбойное нападение, вооруженное нападение при отягчающих обстоятельствах, еще нападение с применением оружия, вымогательство, три убийства, о которых нам известно, что он их совершил, но которые мы не можем ему пришить…

— В общем, ничего особенного, — сказал Финни.

— …Был тайным владельцем клуба «Клео», организатором трех незаконных игорных заведений…

— Четырех.

— Четырех? Мне были известны только три. — Маттера допил кофе. — Был замешан в махинациях с «займами» с помощью шантажа, являлся вторым человеком в банде Барри Бейера, ну, и еще кое-что… Правда, лет восемь назад всплыло еще дело об изнасиловании…

— Короче говоря, вполне добропорядочный гражданин.

— Лучше всех.

— Общественный деятель.

— Ну, а как же!

— А дело было сделано, безусловно, профессионально. Шесть пуль в упор. Месть, наверно, а?

— Похоже на то.

— Не пробежала ли черная кошка между Бейером и Арчи Москоу?

— Не слыхал. Да нет, в нашем славном городе на улицах не проливается кровь преступников. Они уже несколько лет живут в мире и согласии. Обе банды предпочитают потрошить город, а не связываться друг с другом.

— Вот истинно национальный подход, — сказал Финни. — Царство закона и порядка. Просто можно гордиться тем, что служишь законности и порядку именно в этом городе — памятнике американскому гражданскому самосознанию.

— Заткнись, — сказал Маттера.

* * *

Приблизительно через два дня и три часа три человека вышли из парадной дома № 815 на Камерон-стрит. Учреждение, которое они покинули, не имело официального названия, но его адрес был известен каждому таксисту в городе. Наше воспитание не позволяет нам точно описать основной род занятий обитателей дома. Достаточно будет сказать, что там жили семь привлекательных молодых дам и что этот дом не был ни пансионатом для сестер милосердия, ни студенческим общежитием.

Трое выходивших из дома собирались пройти к своему автомобилю. Они поставили его у самого пожарного гидранта, сверх меры уверенные, что ни один полицейский не осмелится наклеить им на ветровое стекло повестку с вызовом в участок. Все трое были доверенными сотрудниками Арчи Москоу. Они навестили дом, чтобы забрать недельный доход и заодно проконтролировать, как идут дела.

Когда они уже вышли на улицу, к ним медленно подъехал потрепанный автомобиль с открытым верхом. В нем находился только один человек. Он перегнулся через переднее сиденье и застрелил человека в центре из обреза. Затем выхватил из-под сиденья самозарядный пистолет и прикончил двух других, всадив в каждого по три заряда. Все трое были мертвы еще до того, как их тела грохнулись на тротуар.

Водитель что есть силы надавил на педаль акселератора, и машина прыгнула вперед, как испуганный зверь. Она обогнула угол на двух колесах и затем внезапно замедлила скорость до 25 миль в час. Проехав четыре квартала, водитель поставил машину и поднял верх. Он разобрал обрез и аккуратно сложил его вместе с пистолетом в маленький чемоданчик из черной кожи. Затем вынул из зажигания замыкающий проводок и вышел из машины.

Как только он оказался на улице, он снял белые перчатки и тоже положил их в черный чемоданчик. Его собственная машина стояла тут же, за углом. Он поставил чемоданчик в багажник, сел в машину и поехал домой.

Финни и Маттера снова выехали по вызову. Но на этот раз, несмотря на хорошую погоду, настроение у них испортилось. Нашлись свидетели, а свидетели, как известно, порой могут здорово испортить вам настроение. Это и был как раз такой случай. Один свидетель сообщил, что убийца был пешим, но его почти никто не поддержал. Большинство сходилось на том, что в деле участвовала автомашина. Один сказал, что верх у этой машины был открытый, другой, что закрытый, типа «седан», а третий вообще утверждал, что это был грузовик. Были еще заявления. Один свидетель сказал, что убийц было трое. Другой — что стрелял только один. Остальные утверждали, что их было двое. Финни и Маттера сочли, что цифра «три» звучит логичнее всего, так как в деле участвовали два вида оружия и кто-то ведь еще должен был сидеть за баранкой.

Они спросили свидетелей, смогут ли те в случае необходимости опознать убийцу или там убийц. И тут все свидетели вдруг сообразили, что убили-то гангстеров, а каждому хорошо было известно, что происходит с теми свидетелями, которые в состоянии опознать убийц. Поэтому все единодушно заявили, что, как ни странно, но они не сумели хорошенько разглядеть убийц.

Финни пришлось задавать дурацкие вопросы, а Маттере записывать дурацкие ответы. Прошло не меньше часа, прежде чем им удалось попасть в «Белую башню».

— Свидетели, — сказал Финни, — как правило, ненадежны.

— Свидетели — это божье наказание.

— Верно. Еще три добропорядочных гражданина…

— Но на этот раз из добропорядочных граждан Арчи Москоу — Джо Дэнт, Чарли Вайс «Третий Раз» и Мэрчисон «Большой Нос». Тебе бы хотелось, чтобы тебя звали «Большой Нос», а?

— У него теперь и носа-то нету, — сказал Финни. — А если бы и был, он бы не много вынюхал.

— Как ты все это понимаешь?

— Ну, как они там сказали в день нападения японцев на Пирл-Харбор?

— Ну?

— «Похоже на войну, сэр?»

— Хм, — сказал Маттера. — Не слишком ясно, а? Мы бы обязательно что-нибудь услышали заранее. Ведь что самое приятное в нашей профессии: ты всегда знаешь что-то, о чем остальные граждане даже не догадываются. Другое дело, что не всегда можно что-то на этот счет предпринять, но по крайней мере ты хоть в курсе дела. Собственно, мы и полицейскими-то работаем потому, что приятно находиться в центре событий.

— А я-то думал, что вам просто нравится бесплатно пить у нас кофе, — вмешался буфетчик, но они игнорировали его слова.

— В этой истории мы будем выглядеть не лучшим образом, — сказал Финни. — Если Москоу и Бейер начнут большую заварушку, крови прольется много и разобраться, что к чему, будет весьма даже не просто. — Он вдруг замолчал, довольный собой. Ему еще ни разу не удавалось ввернуть в разговор словечко «весьма». — И, кроме того, — продолжал он, — у газет может появиться повод намекнуть, что мы не самые лучшие полицейские в мире.

— Хотя каждому известно, что мы лучшие полицейские, каких можно найти за деньги, — сказал Маттера.

— Золотые слова, — сказал Финни.

— И что больше всего меня беспокоит, — сказал Маттера, — это сколько невинных людей погибнет в этой борьбе. Вот таких, например, как «Большой Нос».

— Столпы общества.

— Нам будет их недоставать, — сказал Маттера.

На следующий день м-р Арчи Москоу позвонил по своему личному прямому проводу, гарантированному от подслушивания, м-ру Барри Бейеру, с которым его соединили при помощи такого же провода, принадлежавшего этому последнему.

— У тебя не было повода это делать, — сказал он.

— Делать что?

— Я про Дэнта, «Третьего Раза» и «Большого Носа», — сказал Москоу. — Ты же знаешь, что я никакого отношения не имел к делу «Везучего Тома». У тебя не было повода мстить.

— А кто же тогда ухлопал «Везучего Тома»?

— Откуда я знаю.

— Ну в таком случае, — резонно ответил Бейер, — откуда я знаю, кто прикончил Дэнта, «Третьего Раза» и «Большого Носа»?

Наступило длительное молчание.

— Мы уже давно дружим, — сказал Москоу. — И до сих пор все шло, как надо, и дело не доходило до того, чтобы приканчивать кучу парней в отместку за то, чего мы, между прочим, никогда не делали.

— Если бы я был уверен, что это ты ухлопал «Везучего Тома»…

— Это дерьмо, — сказал Москоу, — и убивать-то не стоило.

— Если бы я был уверен, что это ты его ухлопал, — продолжал Бейер, — я бы не пошел стрелять по кучке зеленых юнцов вроде Дэнта, «Третьего Раза» или «Большого Носа». Знаешь, что бы я сделал?

— Ну, что?

— Я бы добрался до самого верха, — сказал Бейер. — Я бы тебя самого кокнул, дерьмо ты собачье!

— Так не разговаривают, Барри.

— У тебя не было повода убивать «Везучего Тома». Может, он и зажулил кое-что в Третьем микрорайоне, но это дела не меняет.

— А у тебя не было повода убивать этих парней.

— Ты еще не знаешь, что такое «убивать», дерьмо!

— Значит, так? — с вызовом спросил Москоу.

— Значит, так!

В ту же ночь джентльмен по имени м-р Росуэл Спун по прозвищу «Жирный» повернул ключ зажигания и немедленно был перенесен взрывом из этого мира в следующий. Низенький владелец белых перчаток на маленьких руках наблюдал за этим из окна таверны через дорогу. М-р Спун был связным в группе Барри Бейера. Менее чем через два часа после скоропостижной кончины м-ра Спуна пять мальчиков Барри Бейера увели карету «Скорой помощи» из больничного гаража. Пятеро сели сзади, а шестой, одетый в белое, погнал этот лихой экипаж через весь город, не спуская ноги с педали и запустив сирену на полную мощность.

— Ну, прямо как в добрые старые времена! — сказал один из них. — Вот так мы ездили, когда мир еще не протух окончательно. Вот это и называется делать дело с шиком.

Карета остановилась перед таверной в Вест-Сайде, где устроила свою резиденцию банда Москоу. Задняя дверца машины распахнулась, и пять храбрых рыцарей с пулеметами начали побоище. В схватке погибли восемь самых стойких бойцов армии Москоу, а из экипажа кареты был убит только один.

Москоу рассчитался на следующий день, застрелив двух картежных шулеров, работавших под началом Бейера, задавив двух мелких торговцев наркотиками и всадив пулю в ближайшего помощника Бейера, когда тот выходил из своего банка в два тридцать дня. Стрелок, совершивший это последнее деяние, бросился в переулок и напоролся прямо на новичка-участкового, который первым же выстрелом уложил его наповал. Мальчишка прослужил всего три месяца и был уверен, что теперь ему не миновать суда за то, что прежде, чем стрелять в человека, он не дал два предупредительных выстрела в воздух. Но вместо суда он тут же получил повышение и стал младшим детективом.

К концу второй недели с начала военных действий темп убийств несколько замедлился. Главари обеих шаек начали понимать, что военное время требует соответствующих мер по обеспечению безопасности. Теперь уже нельзя было слоняться по улицам, ни о чем не думая, как в мирные времена. Нельзя уже было запросто пойти на собрание гангстеров, посетить ночной клуб, игорный дом или свою подружку, не позаботясь об охраннике или даже охранниках. Короче говоря, нужно было соблюдать всяческую осторожность.

Но это не всем удавалось. Лопеца-«Жулика» как-то раз обнаружили в багажнике собственной машины: на нем был «галстук» из фортепьянной струны. Логана-«Зрит-в-Оба» нашли на дне его собственного бассейна. Он был связан по рукам и ногам, а в легких у него было несколько кварт хлорированной воды. Бенни Бенедетто заглянул под капот своей новенькой машины и обнаружил бомбу, прикрученную к зажиганию. Он осторожно снял ее и умело разобрал. Затем он залез на водительское сиденье, возмущаясь вероломством человеческого рода. Но Бенни не заметил другую бомбу, прикрепленную к стартеру. Бомба же, напротив, не оставила его без внимания: Бенни Бенедетто потом подбирали с помощью совка и мокрой тряпки.

Газеты подняли страшный вой. Отцы города подняли страшный вой. Полицейский комиссар поднял страшный вой. Финни и Маттера работали по две смены и все пытались втолковать женам, что это ведь война. Жены тоже подняли страшный вой.

Война продолжалась целых три месяца. Она то утихала, то вспыхивала с новой силой. Ходили слухи о конференциях на высшем уровне, о личных встречах между Арчи Москоу и Барри Бейером, которые проводились на нейтральной территории. После таких мер убийства на неделю прекращались, и миру становилось ясно, что провозглашено перемирие. Но затем в кого-нибудь стреляли, или втыкали нож, или кого-то разрывали бомбой на куски, и все начиналось сначала.

К концу третьего месяца, по-видимому, опять наступило перемирие, но теперь уже никто не принимал мирные переговоры всерьез. Уже пять дней не поступало сообщений об убийствах. Общее число убитых к тому времени достигло восьмидесяти трех, еще несколько человек было ранено, четверо сидели в тюрьме и еще двое пропали без вести. Обе банды понесли почти равные потери. Было убито сорок человек у Бейера, сорок три у Москоу, и в каждой шайке по одному человеку пропало без вести.

Однажды ночью Финни и Маттера, как обычно, объезжали наиболее беспокойные улицы в обыкновенной гражданской машине. Но эта ночь стала для них особенной, потому что они наконец поймали человека в белых перчатках.

Заметил его первым Маттера. Он увидел, что кто-то сидит в машине с потушенными фарами и включенным мотором. Он было подумал, что там целуются какие-нибудь юнцы, но в машине был только один человек, и вдобавок он что-то делал. Поэтому Маттера медленно подъехал поближе и тоже выключил фары.

Низенький человек в машине наконец разогнулся. Он открыл дверцу, вышел и обнаружил, что перед ним стоят Финни и Маттера с пистолетами в руках.

— Боже мой, — сказал низенький.

Финни прошел за его спиной в машину и осмотрел ее.

— Чистая работа, — сказал он. — Он прикрутил пистолет к рулевой колонке, а к спусковому крючку протянул проволочку и соединил ее со стартером. Вы даете газ, и пистолет стреляет вам прямо в грудь. Я читал, что так делают в Техасе. Профессионально сделано.

Маттера взглянул на низенького и покачал головой.

— Ну и профессионал! Старая коротышка в очках. Чья это машина, приятель?

— Ушастого Кэрредина, — сказал низенький.

— Это из банды Москоу, — сказал Финни.

— Так ты работаешь на Барри Бейера, друг?

У низенького отвалилась челюсть.

— Господи, нет, конечно, — сказал он. Голос у него был высокий и пронзительный.

— А на кого же?

— На Эбердинскую фармацевтическую компанию, — сказал низенький. — Я у них химик.

— Ты у них кто?

Низенький снял перчатки и грустно повертел их в руках.

— Видно, так не пойдет, — сказал он печально. — Наверно, мне придется вам все рассказать, да?

Финни согласился, что это неплохая мысль. Низенький предложил, чтобы они сели в машину полицейских. Так они и сделали.

— Меня зовут Эдвард Фитч, — сказал низенький. — Вы, конечно, не могли обо мне слышать, но имя моего сына вам могло быть знакомо. Его звали Ричард Фитч. Я его звал Дик, потому что Рич Фитч не звучит. Я думаю, что вы согласитесь, что Дик Фитч звучит лучше.

— К делу, — сказал Маттера.

— Так вам ничего не говорит это имя? — спросил м-р Фитч.

Нет, оно им ничего не говорило.

— Он покончил с собой в августе, — сказал м-р Фитч. — Повесился на шнуре от электрической бритвы. Между прочим, я ему сам эту бритву подарил. На день рождения, давно, несколько лет назад.

— Теперь я припоминаю, — сказал Финни.

— В то время я не знал, почему он покончил с собой, — продолжал м-р Фитч. — А затем мне стало известно, что он проиграл фантастическую сумму денег в азартные игры.

— «Фантастическую»! — повторил Финни, закашлявшись в восторге: он услышал новое слово.

— Да-да, — сказал м-р Фитч. — Не менее пяти тысяч долларов, если не ошибаюсь. Денег у него не было. Он попытался их достать, но, по-видимому, сумма возрастала день за днем. Проценты, если можно так выразиться.

— «Если можно так выразиться», — как эхо, повторил Финни.

— Он чувствовал, что положение стало безнадежным. Он ошибался, но в его возрасте извинительно так преувеличивать. — М-р Фитч сделал многозначительную паузу. — Человека, которому он задолжал, — сказал он, — и который требовал чудовищные проценты, и который выиграл эти деньги в нечестной игре, звали Томас М. Кэррол.

У Финни отвалилась челюсть.

Маттера сказал:

— Вы имеете в виду «Везучего Тома»?

— Да, — сказал м-р Фитч. Некоторое время он молчал. Затем он робко поднял голову и выдавил из себя слабую улыбку. — Чем больше я узнавал об этом человеке, тем яснее мне становилось, что никаких законных средств отдать его под суд не существует. И мне стало ясно, что я должен его убить. И поэтому я…

— Вы убили «Везучего Тома»?

— Да, я…

— Шесть пуль. В затылок.

— Я хотел, чтобы это приняли за дело рук профессионала, — сказал м-р Фитч. — Я чувствовал, что мне лучше все же не попадаться.

— А Бейер ответил убийством на убийство в следующую же ночь, — сказал Финни, — и с тех пор идет война.

— Ну, не совсем так. Приходилось кое-что еще делать, — сказал м-р Фитч. — Я знаю, мои действия нельзя назвать законными. Но, видите ли, все получалось к лучшему. После того, как я убил м-ра Кэррола, я сообразил, что все будут это рассматривать как убийство из мести. Газеты называли это войной гангстеров. Я и подумал, как было бы замечательно, если бы две банды по-настоящему напустились друг на друга. Всех их убить я, конечно, не мог, но если один раз запустить всю машину в нужном направлении…

— Вы просто продолжали убивать, — сказал Маттера.

— Вы были, так сказать, армией из одного человека, — сказал Финни.

— Не вполне, — сказал м-р Фитч. — Конечно, я убил тех троих на Камерон-стрит и подложил бомбу в машину м-ра Спуна, но затем я просто предоставил событиям развиваться естественным порядком. Время от времени все успокаивалось, и мне приходилось активно вмешиваться.

— Сколько?

М-р Фитч вздохнул.

— Сколько вы лично убили, мистер Фитч?

— Пятнадцать. Я в общем-то не люблю убивать, знаете ли.

— Ну, если бы вы любили убивать, вы были бы очень опасны, м-р Фитч. Пятнадцать, а?

— Сегодня было бы шестнадцать, — сказал м-р Фитч.

Некоторое время никто не произносил ни слова. Финни закурил сигарету, дал другую Маттере и предложил третью м-ру Фитчу. М-р Фитч объяснил, что не курит. Финни хотел было что-то сказать, но передумал.

Маттера сказал:

— Я ничего такого не имею в виду, мистер Фитч, но все-таки, когда вы хотели остановиться?

— Я думаю, это совершенно ясно, — мягко сказал м-р Фитч. — Я хотел стереть эти преступные шайки с лица земли.

— «Стереть с лица земли», — сказал Финни.

— Я хотел дать им возможность перебить друг друга.

— «Перебить друг друга», — кивнул Финни.

— Вот именно!

— И вы думали, что ваша схема сработает, мистер Фитч?

М-р Фитч удивленно поднял брови.

— Но ведь она уже работает, разве нет?

— Ну-у-у…

— Я вроде анархистов начала века, — сказал м-р Фитч. — Конечно, люди они были довольно неприятные, но у них была любопытная теория. Они считали, что если убить достаточно много королей, никто не захочет вступать на престол.

— Интересная теория, — сказал Финни.

— Вот они себе убивали и убивали королей. Теперь королей осталось совсем мало, — спокойно продолжал м-р Фитч. — О, конечно, есть этому и другие причины, но все же…

— Пожалуй, тут есть над чем подумать, — сказал Маттера.

— Да, есть, — сказал Финни. — Мистер Фитч, а что бы вы стали делать, если бы доконали всех гангстеров в нашем городе?

— Думаю, что я переехал бы в другой город.

— В другой город?

— У меня, по-моему, призвание к этому роду занятий, — сказал м-р Фитч. — Но теперь ведь все кончилось, не так ли? Вы меня арестовали, и теперь меня, конечно, будут судить. Что, вы думаете, со мной сделают?

— Им следовало бы дать вам орден, — сказал Маттера.

— Или поставить вам статую перед городской ратушей, — сказал Финни.

— Я серьезно спрашиваю.

— А мы серьезно отвечаем, мистер Фитч.

Они снова замолчали. Маттера подумал о преступниках, которые еще три месяца назад были недосягаемы, а теперь все они в могиле, и без них на белом свете нисколько не хуже. Финни попытался сосчитать, сколько королей осталось на земле. Он решил, что совсем чуть-чуть, да и те, что остались, в общем-то все равно ничего не делают.

— Я полагаю, вы теперь отвезете меня в тюрьму, — сказал м-р Фитч.

Маттера откашлялся.

— Мне, пожалуй, следует вам кое-что разъяснить, мистер Фитч, — сказал он. — Полицейские — очень занятые люди. Они не могут тратить время на выслушивание всяких сказок. Мне и Финни… э-э… надо ловить жуликов. Вот так.

— Маттера хочет сказать, мистер Фитч, что такому симпатичному старичку, как вы, надо идти домой и лечь баиньки. Нам было приятно с вами поболтать, мне ужас как понравилось, как вы выражаетесь. Но Маттера и я — люди занятые, вот. Нам надо поймать фантастически много жуликов (ух ты!). А вам следует идти домой, если можно так выразиться.

— О! — сказал м-р Фитч. — О! О! Да благословит вас бог!

Они посмотрели, как он семенит прочь. Затем выкурили еще по сигарете и долго молчали. Наконец Маттера сказал:

— На такой работе, как наша, хоть раз в жизни надо выкинуть какой-нибудь номер.

— Ясное дело.

— Ну и полоумный же коротышка. Как долго, ты думаешь, он еще сможет продолжать в том же роде?

— Кто его знает!

— До сих пор их было пятнадцать. Пятнадцать…

— Ага. И прибавь сюда еще семьдесят, которых они сами укокошили.

В доме через дорогу вспыхнул свет. Открылась дверь, и какой-то человек направился к своей машине. Уши у него были прямо как у слона.

— Ушастый Кэрредин, — сказал Маттера. — Лучше перехвати его, прежде чем он сядет в машину.

— Сам его перехватывай.

— Черт возьми, тебе же ближе.

Кэрредин остановился и закурил. Он помахал спичкой и бросил ее на землю.

— Несколько лет назад я его буквально припер к стене по обвинению в разбойном нападении, — сказал Финни. — Было трое свидетелей, никакой надежды, что он вывернется.

— Знаю я этих свидетелей.

— Двое изменили свои показания, а третий исчез. До сих пор не обнаружен.

— Все-таки лучше скажи ему, — сказал Маттера.

— А здорово этот коротышка все подстроил там, в машине. Я об этом читал в газетах, но сам ничего такого никогда не встречал. Ну просто блеск.

— Он уже садится в машину, — сказал Маттера.

— А тебе хотелось бы знать, сработает эта штука или нет, а?

— Ну, ясное дело, хотелось бы. Надо бы ему сказать, но вся эта ночь какая-то сумасшедшая, а?

— Он мог бы и сам заметить, что к чему.

— Мог бы.

Но он не заметил. Они слышали, как он включил зажигание, затем раздался выстрел, и Ушастый Кэрредин мешком свалился на баранку.

Маттера дал газ, и полицейская машина отъехала подальше.

— Ну, как вам это нравится? — сказал Маттера. — Сработало, как часы.

— Шестнадцать, — сказал Финни.

Когда умрет этот человек

Lawrence Block: “When This Man Dies”, 1964

Перевод: В. А. Вебер

Вечером Эдгар Крафт поставил двести долларов на Пеструю Ленту, что участвовала в четвертом заезде в Саратоге. Фаворитом считалась Крошка Шейла, но она крайне неудачно прошла первый поворот, и Пестрая Лента первой вылетела на финишную прямую. Крафт уже подсчитывал денежки, когда Пестрая Лента внезапно перешла с махового шага на галоп, так что после финиша ее тут же дисквалифицировали. Крафт порвал квитанции и отправился домой.

Утром, естественно, настроение у него было не из лучших. И тут пришло это письмо. Всего он получил шесть писем. Из пяти первых он достал счета, которые едва ли мог оплатить в обозримом будущем. А потому сунул в ящик стола, к тем счетам, что уже лежали там. В шестом письме, к его облегчению не было ни счета, ни напоминания о просрочке платежа, ни угрозы конфисковать автомобиль или мебель, взятые в кредит. Он развернул лист бумаги с несколькими, напечатанными в середине словами. Сначала шли имя и фамилия:

МИСТЕР ДЖОЗЕФ Г. НАЙМАНН

Ниже следовало:

КОГДА УМРЕТ ЭТОТ ЧЕЛОВЕК, ВЫ ПОЛУЧИТЕ ПЯТЬСОТ ДОЛЛАРОВ.

Ему было не до шуток. Лошади, которые лидируют весь заезд, а перед самым финишем сбиваются на галоп, не стимулируют чувство юмора. Он посмотрел на лист бумаги, перевернул его, на обороте ничего не обнаружилось, вновь перечитал короткое послание. Взял конверт. Только его имя и адрес да штамп местного почтового отделения. Крафт произнес несколько непечатных фраз насчет некоторых идиотов и их шуток, порвал конверт и лист бумаги на мелкие кусочки и спустил в унитаз.

На следующей неделе если он и вспоминал странное письмо, то не больше двух раз. У него хватало своих проблем. Никакого Джозефа Г. Найманна он знать не знал, так что не питал надежд получить пятьсот долларов после его смерти. Он не рассказал об этом странном послании жене. Не упомянул о неожиданно обещанном наследстве и клерку из «Суперфинанс», когда тот позвонил, чтобы напомнить, что давно пора платить по закладной.

Он продолжал ходить на работу, полностью отдавая себе отчет, что его жалование и в малой степени не соответствует его расходам. Дважды он побывал и на бегах. Один раз выиграл тридцать долларов, второй — проиграл двадцать три. И уже практически забыл о Джозефе Г. Найманне.

И тут пришло второе письмо. Он механически вскрыл конверт. Развернул лист бумаги. На стол высыпались десять новеньких купюр по пятьдесят долларов каждая. На листе кто-то напечатал:

БЛАГОДАРЮ ВАС

Эдгар Крафт не сразу связал оба эти письма. Он долго думал, за какое же деяние его могли поблагодарить, не говоря уж о том, чтобы прислать пятьсот долларов. Вот тут он вспомнил о первом письме, выскочил на улицу, купил утреннюю газету, сунулся на страницу некрологов.

Действительно, днем раньше в Окружной больнице, после долгой болезни скончался Джозеф Генри Найманн, шестидесяти семи лет от роду, проживавший в доме 413 по Парк-Плейс. Он оставил вдову, троих детей и четырех внуков. На похороны приглашались только родственники, цветы просили не присылать.

Триста долларов Крафт положил на банковский счет, двести — в бумажник. Оплатил очередной взнос за автомобиль, внес квартплату, рассчитался с некоторыми кредиторами, которым задолжал по мелочам. Счетов, что лежали в ящике стола, поубавилось. Да, долги за ним еще оставались, но благодаря своевременной смерти Джозефа Генри Найманна он мог вздохнуть свободнее.

Клерк из «Суперфинанса» удовлетворился частичным возвратом долга и на какое-то время оставил его в покое.

В тот вечер Крафт пошел на ипподром с женой. Даже позволил ей по наитию поставить на двух лошадей. Он проиграл сорок долларов, но нисколько не огорчился.

Следующее письмо он не разорвал. По печатным буквам на конверте сразу определил отправителя, и несколько минут держал письмо в руке, не решаясь вскрыть. У него возникло ощущение, что таинственный благодетель о чем-то его попросит и ему придется отрабатывать эти пятьсот долларов.

Он вскрыл конверт. Никаких просьб. Обычный лист бумаги, с другими именем и фамилией.

МИСТЕР РАЙМОНД АНДЕРСЕН

И ниже:

КОГДА УМРЕТ ЭТОТ ЧЕЛОВЕК, ВЫ ПОЛУЧИТЕ СЕМЬСОТ ПЯТЬДЕСЯТ ДОЛЛАРОВ

Несколько последующих дней Эдгар Крафт продолжал уверять себя, что не желает ничего дурного мистеру Раймонду Андерсену. Он не знал этого человека, никогда о нем не слышал, не хотел его смерти. И все-таки…

Каждое утро он покупал газету и сразу же раскрывал ее на странице некрологов, чуть ли не против воли проглядывая ее в поисках мистера Раймонда Андерсена. Я не желаю ему вреда, всякий раз думал он. Но семьсот пятьдесят долларов… Случись что с мистером Раймондом Андерсеном, деньги получил бы он. Не то, чтобы он помог мистеру Андерсену направиться на тот свет. Нет, нет, только не это. Но если с ним что-то случится…

Что-то случилось. Пять дней спустя в утренней газете он нашел некролог Андерсена, старика, глубокого старика, умершего в собственной постели от старости после долгой болезни. Сердце его гулко забилось. В чем-то он чувствовал себя виноватым. Хотя в чем ему винить себя? Он же не сделал ничего дурного. Такой древний, больной старик, как Андерсен, несомненно, только обрадовался смерти, которая избавила его от страданий.

Но с какой стати кому-то платить ему семьсот пятьдесят долларов?

Однако, заплатили. Письмо пришло на следующее утро, после бессонной ночи. Крафт ворочался с боку на бок, гадая, придет письмо или не придет. Пришло, семьсот пятьдесят долларов купюрами по пятьдесят и сто, и лист бумаги со знакомой фразой:

БЛАГОДАРЮ ВАС

За что? Он не имел ни малейшего понятия. Долго смотрел на лист бумаги с двумя словами, прежде чем убрать его в стол.

Пишите чаще, подумал он. И доброго вам здоровья.

Две недели письма не приходили. Он просматривал почту, в надежде, что благодетель не забыл его. Иной раз он по двадцать, а то и тридцать минут сидел за столом, уставившись в никуда, думая о деньгах и письмах. Ему бы погрузиться в работу, но мысли постоянно возвращались к таинственному благодетелю. Платили ему пять тысяч долларов в год, и за эти деньги приходилось корячиться от сорока до пятидесяти часов в неделю. А тут в двух письмах он получил четверть этой суммы, не ударив пальцем о палец.

Семь с половиной сотен крепко помогли ему, хотя и не избавили от долгов. Его жене внезапно захотелось сделать ремонт в гостиной. Опять же, подошло время платить за квартиру, за автомобиль. В один вечер он удачно сыграл на скачках, но в последующие оставил там весь выигрыш да еще спустил двадцать долларов.

И вот тут пришло третье письмо, вместе с предложением купить осушитель воздуха для подвала и просьбой послать деньги в подозрительный благотворительный фонд. Осушитель воздуха вместе с благотворительным фондом отправились в корзинку для мусора, третье письмо он вскрыл последним. Опять же, изменились только имя и фамилия.

МИСТЕР КЛОД ПАЙРС

КОГДА УМРЕТ ЭТОТ ЧЕЛОВЕК, ВЫ ПОЛУЧИТЕ ТЫСЯЧУ ДОЛЛАРОВ

Руки Крафта дрожали, когда он убирал письмо и конверт в ящик стола. Одна тысяча долларов: ставки вновь возросли, достигнув головокружительной высоты. Мистер Клод Пайрс. Знал ли он хоть одного Клода Пайрса? Разумеется, нет. Болен ли Клод Пайрс? Кто он? Старик, умирающий от неизлечимой болезни?

Крафт очень на это надеялся. Он ненавидел себя за такие мысли, но ничего не мог с собой поделать. Он надеялся, что Клод Пайрс умрет.

На этот раз он навел справки. По телефонному справочнику нашел Клода Пайрса, проживающего на Хонидейл-драйв. Закрыл справочник и попытался вернуться к работе, но без особого успеха. Вновь раскрыл справочник, долго смотрел на телефонный номер, гадая, от чего должен умереть этот человек. А смерть его представлялась Крафту неизбежной. Если он получал письмо с именем человека, человек этот непременно умирал, а он, Эдгар Крафт, получал деньги. Вероятно, жизнь Клода Пайрса уже висела на волоске.

Он позвонил. Трубку взяла женщина. Крафт спросил, может ли он поговорить с мистером Пайрсом.

— Мистер Пайрс в больнице, — ответили ему. — А кто говорит?

— Благодарю вас, — с этими словами Крафт положил трубку.

Конечно же, подумал он. Они, кто бы они ни были, находят в больницах людей, которые вот-вот должны умереть, и платят деньги Эдгару Крафту, как только неизбежное свершается. Ничего больше. Почему ему платили, Крафта особо не волновало. Может, его неизвестный корреспондент ничем не отличался от психа, о котором рассказывали по телевизору. Тот каждую неделю раздавал по миллиону долларов. Если кто-то хотел посылать Крафту деньги, он, Крафт, ничего не имел против.

Тем же днем он позвонил в больницу. Клода Пайрса прооперировали два дня тому назад, сказали ему. Операция прошла нормально, больной чувствует себя хорошо.

Это временно, подумал Крафт. Пайрс обречен, написавший письмо обрек его на смерть. Он пожалел Пайрса, а потом переключился за вечерние скачки. Нравилась ему одна лошадь, Оранжевая Звездочка. Он давно присматривался к ней, она уверенно набирала форму и, пожалуй, могла сегодня и выиграть.

Крафт поехал на ипподром. Оранжевая Звездочка не оправдала его надежд. Утром он не нашел в газете некролога Пайрса. В больнице ему сказали, что больной идет на поправку.

Это невозможно, подумал Крафт.

Три недели Клод Пайрс лежал на больничной койке, и все это время Эдгар Крафт проявлял больший интерес к его самочувствию, чем лечащий врач. Однажды Пайрсу резко похужело и он впал в кому. В голосе медсестры слышалось бесконечная грусть, и Крафт склонил голову, смирившись с судьбой. Но днем позже Пайрсу стало значительно лучше. Медсестра радостно сообщила об этом, а Крафта охватила ярость.

С этого момента здоровье Пайрса изменялось только к лучшему. Его выписали из больницы, а Крафт никак не мог понять, как такое могло произойти. Получалось, что все пошло наперекосяк. После смерти Пайрса он должен был получить тысячу долларов. Пайрс заболел, Пайрс подошел к грани, отделявшей жизнь от смерти, и внезапно вырвался из когтей смерти, лишив Крафта тысячи долларов.

Крафт ждал следующего письма. Оно не приходило.

Миновало две недели с того дня, как он должен был заплатить за квартиру. Он припозднился с взносом за автомобиль, ему вновь начал звонить клерк из «Суперфинанса». Крафту пришлось пораскинуть мозгами. «Когда умрет этот человек», говорилось в письме. В конце концов, не мог Пайрс жить вечно. Никто не мог. И, как только Пайрс испускал дух, он, Крафт, получал тысячу долларов.

Допустим, с Пайрсом что-то случится…

Против воли он вновь и вновь возвращался к этой мысли. Проблем-то не будет, успокаивал он себя. Никто не знает, что он проявляет интерес к Клоду Пайрсу. Если как следует подготовиться, все будет шито-крыто. Полиция никогда его не заподозрит. Он же не знаком с Пайрсом, вроде бы ему нет смысла убивать его, так что…

Я не смогу, сказал себе Крафт. Просто не смогу. Я не убийца. Вот так безжалостно убить ни в чем не повинного человека… Никогда в жизни.

Он решил, что перебьется без тысячи долларов. Мог же он раньше жить без денег, что внезапно посыпались с неба. Да, он нашел бы, как их потратить. Конечно, он считал и пересчитывал их, когда Пайрс пребывал в коматозном состоянии. Но он без них обойдется. Что еще ему оставалось?

На следующее утро Клод Пайрс попал на первые полосы газет. Ночью кто-то ворвался в его дом на Хонидейл-драйв и зарезал его в собственной постели. Убийца ушел незамеченным. Никто не мог сказать, что послужило мотивом убийства. Полиция терялась в догадках.

Когда Крафт читал эту статью, к горлу подкатила тошнота. Все сокрушающее чувство вины охватило его, будто он сам той ночью ворвался к Пайрсу, чтобы зарезать его. И чувство это не уходило. Он прекрасно знал, что он не сделал ничего плохого, никого не убивал. Но думал об этом, желал Пайрсу смерти, и не мог отделаться от мысли, что он и есть настоящий убийца.

Деньги поступили на следующий день. Одна тысяча долларов, десяток хрустящих купюр по сто долларов каждая. И лист бумаги. С одной фразой:

БЛАГОДАРЮ ВАС.

Не надо меня благодарить, думал Крафт, крепко сжимая купюры. Незачем меня благодарить.

* * *

МИСТЕР ЛЕОН ДЕННИСОН

КОГДА УМРЕТ ЭТОТ ЧЕЛОВЕК, ВЫ ПОЛУЧИТЕ ПОЛТОРЫ ТЫСЯЧИ ДОЛЛАРОВ

Крафт не сохранил это письмо. Он тяжело дышал, читая его, сердце билось, как барабан. Письмо Крафт перечитал дважды, потом взял его, конверт, другие письма и конверты, все изорвал на мелкие кусочки и спустил в унитаз.

У него разболелась голова. Он принял таблетку аспирина, но голова продолжала болеть. До обеда он просидел на работе, не ударив пальцем о палец. В перерыве зашел в кафетерий, перекусил, не чувствуя вкуса еды. Вернувшись на работу, попытался разобраться с вечерними бегами в Саратоге. Но строчки плыли у него перед глазами и он ничего не мог сообразить. Ушел он с работы пораньше и отправился на долгую пешую прогулку.

Мистер Леон Деннисон.

Деннисон жил в квартире на Кэдбюри-авеню. Трубку никто не брал. Деннисон был адвокатом, так что в справочнике значился и рабочий телефон. Когда Крафт позвонил, секретарша ответила, что мистер Деннисон на совещании. Не затруднит ли его назвать свою фамилию.

Когда умрет этот человек.

Но Деннисон не собирался умирать, думал Крафт. Во всяком случае, на больничной койке. Деннисон прекрасно себя чувствовал, работал, и человек, который писал все эти письма, об этом знал.

Полторы тысячи долларов.

Но как? Пистолета у него не было, где его взять — он не знал. Нож? Он вспомнил, что Клода Пайрса убили ножом. И достать нож можно без труда. Но… не хотелось.

Тогда как? Автомобиль? Почему нет? Он мог бы подождать, пока Деннисон выйдет на мостовую, а затем наехать на него. Это ему вполне по силам, но полиция обычно ловит таких водителей. По частичкам краски, оставшимся на убитом, по его крови на бампере автомобиля. Подробностей он не знал, но автоубийцы слишком часто оказывались за решеткой.

Забудь об этом, сказал он себе. Ты не убийца.

Не забыл. Два дня старался думать о чем-то другом, но ничего у него не вышло. Мысли возвращались к Деннисону и обещанным ему деньгам. Полторы тысячи долларов. Он думал об убийстве.

Когда умрет этот человек…

Как-то он поднялся ранним утром и поехал на Кэдбюри-авеню. Долго наблюдал за квартирой Леона Деннисона, увидел, как тот вышел из дома. Когда же Деннисон пересекал улицу, направляясь к своему автомобилю, Крафт поставил ногу на педаль газа и едва не вдавил ее в пол, чтобы бросить свою машину на Деннисона и покончить с ним. Но удержался. Подождал, пока Деннисон уедет.

Потом похвалил себя. Допустим, его поймают? Ничто не связывало его с человеком, который писал письма. Он ведь их уничтожил, а если б и сохранил, на отправителя выйти бы не удалось.

Полторы тысячи долларов…

В четверг, во второй половине дня, он позвонил жене и сказал, что после работы сразу поедет в Саратогу. Жена по привычке выразила свое неудовольствие, но особо спорить не стала. Крафт поехал на Кэдбюри-авеню, припарковал автомобиль. Дождался, пока швейцар уйдет в соседнее кафе, чтобы выпить чашечку кофе, и проскользнул в дом. Нашел квартиру Леона Деннисона, открыл замок с помощью перочинного ножа. Он вспотел, как мышь, возясь с замком, ожидая, что тяжелая рука полицейского ляжет ему на плечо. Но все обошлось, он справился с замком, вошел в квартиру, закрыл за собой дверь.

Что-то с ним произошло, когда он переступал порог. Страх, тревога, озабоченность исчезли. В квартиру Деннисона проник другой Эдгар Крафт. Спокойный, как танк. Все предопределено, сказал он себе. Джозеф Г. Найманн был обречен. И Раймонд Андерсен, и Клод Пайрс. Все они умерли. Теперь на смерть обречен Леон Деннисон, и он умрет при любом раскладе.

Все ясно и понятно. Он, Эдгар Крафт лишь пешка в большой игре, винтик гигантской машины. Он исполнит отведенную ему роль. Все должно идти согласно намеченному плану.

Все и пошло. Три часа дожидался он Леона Деннисона. Когда в замке зашебуршался ключ, Крафт бесшумно скользнул к стене у двери, занеся над головой железную подставку для дров в камине. Дверь открылась, вошел Деннисон. Один.

Подставка опустилась.

Леон Деннисон упал, не вскрикнув. Застыл на полу. Еще дважды поднималась и опускалась подставка, а Леон Деннисон не шевельнулся, не издал ни звука. Крафту осталось только стереть с подставки, с дверной ручки и еще с нескольких вещей, к которым он прикасался, отпечатки пальцев. Из дома он вышел через черный ход. Его никто не видел.

Всю ночь он ждал, когда же появится чувство вины. К его изумлению, не появилось. Но он уже давно стал убийцей: желая смерти Андерсену, планируя убийство Пайрса. И переход от убийству в мыслях к убийству в реальности прошел абсолютно безболезненно.

Наутро письма не было. Оно пришло на следующий день. Довольно-таки толстое: из конверта высыпалось пятнадцать стодолларовых купюр.

Текст изменился. К привычному «БЛАГОДАРЮ ВАС» добавилась новая фраза:

КАК ВАМ ПОНРАВИЛАСЬ ВАША НОВАЯ РАБОТА?

Словно и вправду рехнулся

Lawrence Block: “If This Be Madness”, 1963

Перевод: В. Владимиров

Сан-Энтони оказался отнюдь не плохим местечком. Разумеется, там тоже решетки и нельзя когда хочешь приходить и уходить, но ведь могло быть гораздо хуже. Я всегда полагал, что сумасшедшие дома это нечто дикое и мрачное: надуманное псевдолечение, являющее собой жалкую пародию на настоящую медицину, санитары-садисты, постройки средневекового вида, ну, и все такое прочее. На деле же все оказалось иначе.

У меня была своя комната с видом на больничный сад, в котором произрастали вязы и масса всяких диковинных кустов, названий которых я и знать-то не знаю. Оставаясь один, я частенько наблюдал за тем, как садовник взад-вперед передвигается по широкой лужайке, подстригая траву большой механической косилкой. Но, разумеется, я отнюдь не все время проводил у себя в комнате или камере, если вам так больше нравится ее называть. Была у нас там и социальная жизнь — болтливые посиделки с другими пациентами, бесконечные турниры в пинг-понг, ну, и все такое.

Основное внимание в Сан-Энтони, естественно, уделялось трудотерапии. Я обрабатывал какие-то дурацкие маленькие керамические плитки, плел корзины и делал чапельники для сковородок. Наверное, все это действительно имело какой-то смысл. Простая идея максимального сосредоточения внимания на чем-то обыденном и банальном должна в подобных ситуациях оказывать терапевтическое воздействие — возможно, типа того, как влияют всякие там хобби на психику здоровых людей.

Вы, наверное, задаетесь вопросом, как я оказался в Сан-Энтони?

Все очень просто. Как-то раз, солнечным сентябрьским днем, я вышел из своего офиса и направился в банк, где по чеку получил наличными две тысячи долларов. Я попросил, и мне выдали двести новеньких хрустящих десятидолларовых банкнот. Выйдя из банка, я бесцельно прошагал пару кварталов, пока не очутился на довольно-таки шумной улице Эвклида, точнее, на пересечении ее с Сосновой, хотя, думаю, это не так уж и важно.

Там я остановился и стал торговать банкнотами: останавливал прохожих и предлагал им купить деньги по цене пятьдесят центов за бумажку или обменивал на сигареты, а то и вовсе отдавал за так — в обмен, как говорится, на доброе слово. Припоминаю, что одному мужчине я заплатил пятнадцать долларов за галстук, а тот возьми и окажись весь в пятнах. Очень многие отказывались иметь со мной дело, поскольку, я думаю, полагали, что я торгую фальшивыми деньгами.

Не прошло и получаса, как меня арестовали. Полицейские тоже подумали, что деньги фальшивые, хотя на самом деле это было, разумеется, не так. Когда меня вели к патрульной машине, я покатывался со смеху и подбрасывал десятидолларовые бумажки в воздух. Комично было наблюдать, как полицейские бегали за новыми и чистыми банкнотами, а потому я долго и громко смеялся.

В участке я тупо оглядывался вокруг и ни с кем не хотел разговаривать. Вскоре появилась Мэри, которая приволокла на буксире врача и адвоката. Она долго плакала и сморкалась в свой изящный полотняный платочек, и я сразу подметил, что ей очень понравилась ее новая роль. А что, действительно восхитительно придумано: сыграть роль жертвы. Любящая жена человека, у которого на глазах у всех крыша поехала. Отыграла она ее на полную катушку.

Едва завидев Мэри, я тут же вышел из своей летаргии, принялся истерично колотиться о решетку камеры и обзывать ее самыми что ни на есть препохабными словами, которые только мог припомнить. Она снова ударилась в слезы, и ее в конце концов увели. Кто-то сделал мне укол — успокоительное, наверное, — после чего я уснул.

В тот раз меня не отправили в Сан-Энтони. Я провел в тюрьме три дня — скорее всего под тщательным наблюдением, — а потом стал постепенно приходить в себя. Ко мне возвращалось чувство реальности. Случившееся основательно сбило меня с толку, я беспрестанно спрашивал охранников, где нахожусь и почему. Память мне в этом была не особенно хорошей помощницей: я действительно припоминал отдельные разрозненные фрагменты случившегося, однако все это не имело для меня решительно никакого значения.

Потом у меня было несколько встреч с тюремным психиатром. Я рассказал ему, как много мне приходится работать и в каком диком напряжении я постоянно нахожусь. Это, надо сказать, произвело на него сильное впечатление, в результате чего моя «торговля» десятидолларовыми банкнотами была признана естественным последствием производственного стресса. Что-то вроде символического отторжения плодов опостылевшего труда. Я попросту вступил в схватку с перенапряжением по службе, пытаясь освободиться от тех материальных ценностей, которые она мне приносила.

Мы обстоятельно обсудили с доктором все эти вопросы, и он сделал по ходу бесед массу подробных пометок в своем блокноте. С учетом того, что ничего противоправного в моих действиях обнаружено не было, мне не предъявили никаких обвинений и вскоре я снова очутился на свободе.

Два месяца спустя я схватил свою пишущую машинку и что было сил швырнул ее в окно офиса. Она грохнулась на тротуар, чудом не зацепив лысину трубача из «Армии спасения». Вслед за машинкой полетели пепельница, авторучка и мой собственный галстук. Затем я подбежал к окну, намереваясь последовать за выброшенными вещами, но тут ко мне сзади подскочили сразу трое моих сослуживцев, принявшихся выкручивать мне руки, чему я сопротивлялся с веселым неистовством.

Потом я ударил свою секретаршу — прекрасную в общем-то женщину, преданную и опытную во всех отношениях, — в зубы, сломав ей один из резцов, пнул нашего рассыльного в голень и саданул одного из деловых партнеров кулаком в живот. Вел я себя довольно дико, так что им пришлось изрядно попотеть, чтобы утихомирить меня.

Вскоре после этого я оказался в палате Сан-Энтони.

Как я уже сказал, место это было довольно приличное и временами мне там по-настоящему нравилось. Мы были полностью освобождены от какой-либо ответственности, так что человек, который не провел некоторую часть своей жизни в сумасшедшем доме, попросту не мог бы в должной мере оценить грандиозность масштабов нашей свободы. И дело даже не в том, что меня никто не заставлял ничего делать — нет, все гораздо глубже.

Попробую объяснить. Я мог быть тем, кем мне хотелось быть, а потому можно было совершенно не следить за внешней стороной проявлений моих помыслов. Ни малейшего намека на всякую там благовоспитанность или вежливость. Если кому-то хотелось послать медсестру к черту, то он прямо так и делал; вздумал кто-то по какой-либо причине помочиться на дверь — пожалуйста, будь любезен, иди и мочись. И никому не надо выдумывать никаких объяснений, оправданий и притворяться, чтобы казаться здоровым. Если уж на то пошло, будь я здоров, так вообще бы там никогда не оказался.

Каждую среду Мэри навещала меня. Одного этого было достаточно для того, чтобы по уши влюбиться в Сан-Энтони. Не потому, что она навещала меня раз в неделю, а потому, что шесть дней из семи я был избавлен от ее общества. Я прожил на этой планете сорок четыре года и двадцать один из них был женат на Мэри, причем каждый год ее существования бок о бок со мной становился всё более невыносимым. Как-то однажды, — это было несколько лет назад — я задумался над возможностью развестись с ней, но меня удержали от этого шага непомерные материальные расходы. По словам адвоката, ей в случае развода отошли бы дом, машина и основная часть моих любимых вещей, не говоря уже о выплате ежемесячных алиментов. Одним словом, я навеки остался бы нищим, а потому до развода дело так и не дошло.

Как я уже сказал, Мэри навещала меня раз в неделю, по средам. В такие дни я вел себя очень мирно. Я вообще был довольно спокойным пациентом Сан-Энтони, если не считать отдельных вспышек моего темперамента. Боюсь, однако, что моя враждебность по отношению к жене все же давала о себе знать. Временами я отпускал вожжи своих параноидных импульсов, обвиняя ее в совершении всяких гнусных поступков, заставляя признаваться в том, что она завела шашни с тем или иным из моих друзей (как будто кто-то из них действительно пожелал бы лечь в постель с неряшливой старухой) и вообще вел себя с ней крайне омерзительно. Но она, как последняя дешевка, продолжала регулярно, каждую среду, навещать меня.

Визиты к психиатру (это был не мой личный психиатр, а просто больничный врач, который следил за моим состоянием) проходили довольно неплохо. Это оказался весьма толковый мужчина, с большим интересом относившийся к своей работе, так что я с удовольствием проводил с ним время.

Как правило, в ходе наших встреч я вел себя вполне рассудительно. Он тоже старался не заниматься углубленным анализом — для этого у него попросту не оставалось времени из-за большой загруженности по работе, — предпочитая разобраться в причинах моих нервных срывов и способах их предотвращения. Наше сотрудничество развивалось весьма плодотворно, а я лично добился определенного прогресса и в своем поведении почти не допускал серьезных огрехов. Мы также исследовали причину моей враждебности по отношению к Мэри. В общем, мы многое обсудили.

Я совершенно отчетливо припоминаю тот день, когда меня выпустили из Сан-Энтони. В медицинском заключении отсутствовала фраза о моем полном выздоровлении, поскольку в случаях, аналогичных моему, подобное заключение делается крайне редко. Просто записали, что я был подвергнут коррекции или что-то в этом роде и нахожусь в состоянии, когда меня снова можно вернуть обществу. На самом деле их терминология изобиловала массой всяких терминов, так что я не могу припомнить, какие именно фразы и слова они употребляли, однако смысл их заключался именно в этом.

Воздух в тот день был довольно свеж, а небо заволокло тучами. Дул приятный легкий ветерок. Мэри приехала, чтобы забрать меня домой. Она заметно нервничала, возможно, даже побаивалась меня, но я вел себя подчеркнуто смирно и даже дружелюбно. Более того — под ручку ее взял, вот как. На улице мы подошли к машине; за руль я сел сам и таким образом позволил ей немного расслабиться, так как мне показалось, что она намеревалась сама вести машину. В общем, я сел за руль, вывел машину через главные ворота, и мы направились в сторону дома.

— Дорогой, — спросила она. — Тебе сейчас действительно лучше?

— Я прекрасно себя чувствую, — прозвучал мой ответ.

* * *

Из больницы я выписался пять месяцев назад. Поначалу вольная жизнь показалась мне гораздо более тяжелой, чем существование за тяжелыми каменными стенами Сан-Энтони. Люди никак не могли взять в толк, как им следует со мной разговаривать и все время явно опасались, что я в любой момент снова начну буянить. Им определенно хотелось поговорить со мной, но они все же испытывали затруднения и не могли решить, каким образом следует касаться моей «проблемы». Сложно все это, однако, получалось.

Люди вели себя со мной довольно любезно, даже тепло, и все же я не мог не чувствовать в них определенного напряжения. Я действительно чувствовал себя самым нормальным человеком, хотя некоторые проявления манерности в моем поведении могли, мягко выражаясь, нервировать окружающих. Например, временами я начинал что-то бессвязно бормотать себе под нос или принимался отвечать еще до того, как меня успевали о чем-то спросить или наоборот — не реагировал на вопросы и просьбы. Однажды на вечеринке я подошел к проигрывателю, снял с него пластинку и запустил ею в открытое окно, а на ее место поставил другую. Подобные выходки выглядели довольно странно, и потому постоянно держали людей в напряжении, хотя непосредственного вреда никому не причиняли.

В целом отношение ко мне со стороны окружающих можно было бы охарактеризовать так: я был немного «с перепробегом», но в общем-то неопасным, и со временем дело наверняка пошло бы на поправку. Но что более важно — я оказался способным существовать в большом мире, мог зарабатывать себе на пропитание, жить в мире и согласии с женой и друзьями. Возможно, я действительно был сумасшедшим, но это никому и ничем не угрожало.

* * *

В субботу вечером нас с Мэри пригласили в гости. Хозяева дома — милейшие люди, которых мы знаем уже лет пятнадцать. Кроме нас там будут еще восемь-десять пар, все тоже наши давние приятели.

Ну вот, время и настало. Так тому и быть.

Вы должны понимать, что поначалу это было очень трудно. Взять хотя бы ту историю с десятидолларовыми бумажками — по натуре я человек очень экономный, и подобное поведение никак не вписывалось в привычные для меня рамки. Потом, когда я вышвырнул в окно пишущую машинку, было еще хуже. Я ни в коей мере не хотел причинять вред моей секретарше, к которой относился с искренней симпатией, да и обижать других людей у меня тоже не было никакого желания. Но мне кажется, что все это я очень хорошо проделал. Нет, в самом деле, все было просто здорово.

В субботу вечером я буду вести себя подчеркнуто замкнуто. Усядусь в кресло перед камином и буду целый час, а то и два потягивать коктейль, а если со мной примутся заговаривать, начну близоруко щуриться и не стану отвечать ни на какие вопросы. И постараюсь совершать как можно меньше непроизвольных мелких подергиваний лицевых мышц.

А потом встану и неожиданно швырну бокал в висящее над камином зеркало. Основательно шмякну — чтобы разбить или бокал, или зеркало, а может и то и другое. Кто-нибудь обязательно попытается меня утихомирить, но, кто бы это ни был, я обязательно изо всех сил врежу ему или ей по физиономии. Потом, ругаясь и проклиная все на свете, подойду к краю камина и схвачу тяжелую кочергу.

Ею я и хрястну Мэри по голове.

Но самое приятное во всем этом то, что не будет никакой белиберды с судом. В некоторых ситуациях трудно особенно рассчитывать на временное помешательство, но если клиент в прошлом несколько раз побывал за забором сумасшедшего дома с диагнозом «психическая неуравновешенность», проблем обычно не бывает. Я оказался в больнице из-за нервного срыва и провел в этом заведении порядочно времени. Впрочем, последующий ход событий вполне очевиден: меня арестуют и препроводят в Сан-Энтони.

Подозреваю, что продержат меня там не меньше года. На сей раз я, конечно, позволю им основательно подлечить меня. А почему бы и нет? Больше я убивать никого не намереваюсь, так что нечего кочевряжиться. Все, что мне надо будет сделать, это подождать, когда начнется постепенное улучшение состояния и тогда они примут решение о том, что я вполне в состоянии снова вернуться в большой мир. Но когда это случится, Мэри уже не будет дожидаться меня у ворот психушки. Мэри тогда уже будет на том свете.

Я начинаю чувствовать, как во мне нарастает возбуждение. Усиливается напряжение, появляется характерная дрожь. Я действительно ощущаю, как вхожу в роль сумасшедшего, готовясь к решающему моменту. И вот бокал ударяется о зеркало, тело мое движется почти синхронно, в руке кочерга, и череп Мэри раскалывается как яичная скорлупа.

Вы можете подумать, что я и вправду рехнулся. Знаете, вся прелесть именно в этом и состоит — когда все так думают.

Дебет и кредит

Lawrence Block: “The Books Always Balance”, 1963

Перевод: В. А. Вебер

Первый конверт лег на его стол во вторник. И Майрон Хеттингер сразу понял: что-то не так. Дело в том, что во вторник утром он практически не получал деловой корреспонденции. Письма, отправленные в пятницу, приходили в понедельник. Отправленные в понедельник, если их не приносил курьер, находили адресата в среду, в редких случаях — на исходе рабочего дня во вторник. Этот конверт лег на его стол утром. Джон Палмер принес его вместе с другой корреспонденцией. Как и все другие конверты, запечатанный. Почтовые отправления, адресованные Майрону Хеттингеру, вскрывал только Майрон Хеттингер.

Остальные конверты порадовали его рекламными проспектами и просьбами о содействии. Майрон Хеттингер вскрывал каждый, мельком проглядывал содержимое, рвал послание на две части и бросал в корзинку. Однако, взяв в руки конверт, о котором шла речь выше, он вскрыл его не сразу. Сначала пригляделся к нему.

Адрес его конторы. Отпечатанный на обычной пишущей машинке. А вот штемпель воскресный. Припечатавший марку стоимостью в четыре цента, которую почтовое ведомство выпустило в честь стопятидесятилетия известного колледжа на Среднем Западе. Обратного адреса Майрон Хеттингер не обнаружил.

Он вскрыл конверт. Вытащил из него не письмо, а фотографию, запечатлевшую двоих полураздетых людей. Мужчину лет пятидесяти с небольшим, лысеющего, полноватого, с длинным носом и тонкими губами. И женщину, по возрасту годящуюся ему в дочери, очаровательную, миниатюрную, улыбающуюся блондинку. Мужчину звали Майрон Хеттингер, женщину — Шейла Бикс.

Майрон Хеттингер долго, от пятнадцати до тридцати секунд, смотрел на фотографию. Потом положил ее на стол, поднялся, прошел к двери своего кабинета, запер ее. Вернулся к столу, сел, убедился, что кроме фотографии в конверте ничего нет. Потом разорвал фотографию на несколько частей, точно так же поступил с конвертом, обрывки положил в пепельницу и поднес к ним огонек зажигалки.

Менее уравновешенный человек разорвал бы фотографию и конверт на тысячи частей, выбросил бы в окно и в молчаливом ужасе застыл бы над массивным столом. Майрон Хеттингер на недостаток уравновешенности не жаловался. Фотография — не угроза, а лишь намек на угрозу, дымок, указывающий на наличие огня. Так чего трястись, еще не зная, что представляет из себя эта угроза?

От дыма шел неприятный запах. Когда костерок в пепельнице догорел, Майрон Хеттингер включил кондиционер.

* * *

Второй конверт прибыл через два дня, в четверг утром. Майрон Хеттингер его ждал, не испытывая страха, но и без особой радости. Он раскопал его в толстой пачке писем. Такой же, как и первый. Тот же адрес, та же пишущая машинка, та же марка. Только штемпель, естественно, с другой датой.

На этот раз вместо фотографии он получил короткое послание, отпечатанное на листе дешевой бумаги:

«Положите в бумажный пакет тысячу долларов десятками и двадцатками и оставьте его в ячейке камеры хранения станции «Таймс-сквер». Ключ от ячейки положите в конверт и оставьте его на регистрационной стойке отеля «Слокам» для мистера Джордана. Сделайте это сегодня, или фотография будет отослана вашей жене. Не обращайтесь в полицию. Не нанимайте частного детектива. Никаких глупостей».

Автор неподписанного письма мог обойтись без последних трех предложений. Майрон Хеттингер не собирался обращаться в полицию или нанимать частного детектива. А уж предположение, что он может сделать что-нибудь глупое, не лезло ни в какие ворота.

После того, как конверт и письмо сгорели в пепельнице, а кондиционер очистил воздух, Майрон Хеттингер еще долго стоял у окна, оглядывая Восточную 43-ю улицу, и думал. Письмо взволновало его куда больше, чем фотография. Письмо являло собой угрозу. Угрозу его упорядоченной жизни. Этого он потерпеть не мог.

До того, как появилось письмо, Майрон Хеттингер по праву мог гордиться своими достижениями. Идеальная работа: аудитор высшей квалификации, очень и очень неплохо зарабатывающий тем, что каждый год помогает различным физическим и юридическим лицам уменьшать сумму налогов, которые им пришлось бы выплатить, если б они не прибегли к его услугам. Идеальная семья: его жена, Элеонор, на два года моложе, поддерживает в доме идеальный порядок, изумительно готовит, составляет ему компанию, если он хочет с ней общаться, оставляет одного, если такого общения ему не требуется, не сует свой действительно длинный нос в его личные дела, и ежегодно получает двадцать пять тысяч долларов от основанного им трастового фонда.

И наконец, в довершение картины, идеальная любовница. Та самая женщина, что красуется рядом с ним на фотографии. Шейла Бикс. С ней он отдыхает душой и телом, она же ведет себя исключительно скромно, выставляя самые минимальные требования: оплата квартиры, карманные деньги, иногда чуть более крупные суммы на покупку одежды.

Идеальная карьера, идеальная жена, идеальная любовница. И этот шантажист, этот мистер Джордан, теперь угрожал порушить три краеугольных камня, на которых покоилась хрустальная башня, построенная Майроном Хеттингером. Если эта чертова фотография попадет в руки миссис Хеттингер, она с ним разведется. Он в этом не сомневался. Если развод будет скандальным (а почему нет?), пострадает бизнес. А в итоге, он может потерять и Шейлу Бикс.

Майрон Хеттингер сел за стол, закрыл глаза, забарабанил пальцами по полированной поверхности. Он не хотел терять клиентов, не хотел терять жену и любовницу. Работа ему нравилась, так же, как Элеонор и Шейла. Он не любил Элеонор и Шейлу, не мог сказать, что любит работу. Любовь, в конце концов, чувство, далекое от идеала. Так же, как и ненависть. Майрон Хеттингер не испытывал ненависти к мистеру Джордану, во всяком случае, не жаждал его смерти.

Но что же ему тогда делать?

Ответ, естественно, лежал на поверхности. В полдень Майрон Хеттингер вышел из кабинета, направился в банк, снял со счета тысячу долларов, которые ему, по его просьбе, выдали десятками и двадцатками, сложил их в коробку из-под сигар и оставил ее в ячейке камеры хранения на станции «Таймс-сквер». Ключ от ячейки он положил в конверт, адресованный мистеру Джордану, запечатал его, оставил на регистрационной стойке отеля «Слокам» и вернулся на работу, оставшись без ленча. К вечеру, то ли из-за мистера Джордана, то ли из-за пропущенного приема пищи, у Майрона Хеттингера разыгралась изжога. Пришлось пить соду.

* * *

Третий конверт поступил через неделю после второго. И потом аналогичные конверты приходили по четвергам еще четыре недели подряд. Вложенные в них письма отличались только в мелочах. Оставалась прежней сумма: тысяча долларов. Оставался прежним способ передачи денег: через ячейку камеры хранения на станции «Таймс-сквер». Менялось лишь название отеля, на регистрационной стойке которого следовало оставить конверт для мистера Джордана.

В эти четыре недели Майрон Хеттингер три раза в точности выполнял полученные инструкции. Трижды ходил в банк, оттуда — на станцию подземки, потом в указанный отель, после чего возвращался на работу. Всякий раз пропускал ленч, а в результате вечером его мучила изжога и ему приходилось лечиться содой.

Процедура становилась рутинной.

В принципе Майрон Хеттингер не имел ничего против рутины. Рутина означала некий установившийся порядок событий или действий, а Майрон Хеттингер установившийся порядок уважал. В своей личной расчетной книге он завел для мистера Джордана отдельную страницу, куда каждый четверг и записывал потраченную тысячу долларов. На то было две причины. Во-первых и прежде всего, Майрон Хеттингер не мог допустить неучтенных расходов. Свои бухгалтерские книги он содержал в идеальном порядке, и дебит у него всегда сходился с кредитом. Во-вторых, в глубине души он надеялся, что найдет способ списать расходы на мистера Джордана с подоходного налога.

Если же оставить в стороне четверговые прогулки, жизнь Майрона Хеттингера ничуть не изменилась. Заказы клиентов выполнялись точно и в срок с отменным качеством, два вечера в неделю он проводил с Шейлой Бикс, пять — с супругой.

Жене он, естественно, о шантажисте не рассказывал. На такое не решился бы и круглый идиот. Впрочем, не рассказывал и Шейле Бикс. Майрон Хеттингер всегда исходил из того, что личные дела ни с кем нельзя обсуждать. Он знал, что его шантажируют, мистер Джордан знал, двое — уже много. Майрон Хеттингер не собирался расширять круг посвященных.

* * *

Когда от мистера Джордана поступило шестое письмо с требованием денег: седьмое, если учесть первое, с фотографией, — Майрон Хеттингер запер дверь кабинета, сжег письмо и в глубоком раздумье откинулся на спинку кресла. И просидел целый час. Ничего не трогал на столе. Не выводил загогулинки в блокноте.

Он думал.

С установившимся порядком следовало покончить. Он мог смириться с тем, что раз в неделю будет страдать от изжоги. Что его не устраивало, так это еженедельное расставание с одной тысячей долларов. Огромными деньгами, по меркам Майрона Хеттингера. И для того, чтобы подсчитать, что за год с такими вот еженедельными выплатами набегало пятьдесят две тысячи долларов, не требовался диплом аудитора. Задача состояла в том, чтобы поставить крест на этих расходах.

Решить ее Майрон Хеттингер мог двумя способами. Или позволить шантажисту послать эту отвратительную фотографию миссис Хеттингер, или заставить его прекратить шантаж. Первый способ, как указывалось выше, грозил пренеприятными последствиями. Второй… но как его реализовать?

Майрон Хеттингер мог, разумеется, отправить шантажисту письмо и воззвать к его совести. Но в глубине души понимал, что проку от этого не будет. Действительно, какая у шантажиста совесть?

Что еще?

Ну, он мог убить мистера Джордана.

По всему выходило, что это единственная возможность остановить шантажиста. Да только как это сделать? Трудно, знаете ли, убить человека, не зная, кто он и где его искать. Майрон Хеттингер не мог болтаться в холле указанного в очередном письме отеля, ожидая, пока мистер Джордан придет за конвертом с ключом: шантажист, зная его в лицо, не будет показываться ему на глаза. По той же самой причине не имело смысла тереться около камеры хранения.

Так как же все-таки убить человека, не зная его и не встречаясь с ним?

Майрон Хеттингер вновь подумал о письме, в котором собирался воззвать к совести шантажиста. И тут его осенило. Он широко улыбнулся. Так улыбаются люди, нашедшие выход из чрезвычайно сложной ситуации.

* * *

В тот день Майрон Хеттингер вышел из кабинета в полдень. В банк не пошел, зато заглянул в магазин химических реактивов, галантерейную лавку и несколько аптек. В каждом месте он делал лишь одну покупку. Нет нужды перечислять, что именно и где он приобрел. Покупал он компоненты взрывного устройства, учить читателей делать бомбы — не по нашей части.

Бомбу он сделал в кабинке общественного туалета. Корпусом послужила коробка из-под сигар, точно в такие он укладывал по тысяче долларов десятками и двадцатками. Разумеется, бомбу Майрон Хеттингер сделал самую простую. Он позаботился о том, чтобы взрыв обязательно произошел при снятии с коробки крышки. Коробка, конечно же, взорвалась бы и в том случае, если б ее не открыли, а уронили.

Готовую бомбу Майрон Хеттингер положил в бумажный пакет и отнес в ячейку камеры хранения станции «Таймс-сквер». Ключ от ячейки положил в конверт, адресованный мистеру Джордану, запечатал его и отнес на регистрационную стойку отеля «Блекмор». Вернулся в свой кабинет. На двадцать минут позже обычного.

Во второй половине дня с работой у него не заладилось. Он скрупулезно записал все расходы на приобретение компонентов бомбы, на ту самую страницу, что отвел мистеру Джордану, улыбнулся при мысли о том, что утром сможет подвести черту и закрыть этот счет. Но потрудиться на благо клиентов ему не удалось. Он сидел и восторгался найденным решением.

Бомба не могла его подвести. Конечно, могли погибнуть не только мистер Джордан, но и другие люди. Такая вероятность существовала. Если, к примеру, у шантажиста хватит ума вскрыть коробку из-под сигар в подземке. Или он ее выронит. Но Майрон Хеттингер предполагал, что мистер Джордан скорее всего откроет коробку из-под сигар в уединении собственной квартиры, так что от взрыва пострадает разве что мебель.

В пять часов, оставив недоделанную работу, Майрон Хеттингер поднялся из-за стола. Вышел из кабинета, спустился вниз, постоял на тротуаре. Домой идти не хотелось. Все-таки он разрешил неразрешимую проблему. Такой успех следовало отпраздновать.

Вечер с Элеонор на праздник не тянул. Для этих целей куда больше подходила Шейла Бикс. Однако, ему ужасно не хотелось нарушать заведенный порядок. В квартире Шейлы Бикс он бывал по понедельникам и пятницам. В остальные рабочие дни ехал домой.

Однако в этот день заведенный порядок один раз он уже нарушил: вместо денег положил в пакет бомбу. Как говорится, лиха беда начало.

Жене он позвонил из телефона-автомата.

— Я задержусь в городе на несколько часов. Раньше позвонить не мог.

— Ты же по четвергам после работы сразу едешь домой, — удивилась Элеонор.

— Я знаю. Возникло неотложное дело.

Элеонор не поинтересовалась, какое именно. Как и положено идеальной жене. Сказала, что любит его, что скорее всего соответствовало действительности. Он ответил, что любит ее. Конечно же, солгал. Повесил трубку, поймал такси, попросил водителя отвезти его на Западную 73-ю улицу.

Шейла жила на третьем этаже четырехэтажного кирпичного дома. Аренда стоила всего 120 долларов, сущая мелочь, если верить желтым газетенкам, которые отлично разбирались в стоимости квартир для любовниц.

Лифта не было. Майрон Хеттингер преодолел два пролета не очень крутой лестницы, постучал в дверь. Никакой реакции не последовало. Тогда он позвонил, что делал крайне редко. Дверь осталась закрытой.

Если б такое случилось в понедельник или пятницу, Майрон Хеттингер наверняка бы обиделся. Но по понедельникам и пятницам такого никогда не случалось. На этот раз он пришел в четверг, без предупреждения, а потому отсутствие Шейлы не вызвало у него отрицательных эмоций.

Естественно, у него был ключ. Если у мужчины идеальная любовница, и даже неидеальная, у него всегда есть ключ от квартиры, которую он оплачивает. Майрон Хеттингер вставил ключ в замочную скважину, повернул, открыл дверь, затворил за собой. Нашел бутылку шотландского, плеснул виски в стакан (по понедельникам и пятницам виски наливала ему Шейла). Сел в удобное кресло и потягивал виски, дожидаясь прихода Шейлы.

В кресло Майрон Хеттингер уселся без двадцати шесть. А в двадцать минут седьмого услышал шаги на лестнице, потом звук вставленного в замочную скважину ключа. Открыл было рот, чтобы крикнуть: «Привет», но в последний момент передумал. Решил удивить ее.

И удивил.

Дверь открылась. Шейла Бикс, миниатюрная блондинка, впорхнула в комнату. Танцующей походкой, со сверкающими глазами. И разведенными в стороны руками. Для равновесия, потому что у нее на голове лежал небольшой бумажный пакет.

Майрону Хеттингеру потребовались доли секунды, чтобы узнать пакет. У Шейлы Бикс столько же времени ушло на то, чтобы заметить Майрона Хеттингера. Оба отреагировали мгновенно. Майрон Хеттингер, как и положено аудитору, сложил два и два. То же самое удалось и Шейле Бикс, только она получила неправильный ответ.

Майрон Хеттингер попытался сделать все и сразу. Выскочить из комнаты. Удержать пакет на том месте, где он и лежал, то есть на голове Шейлы. И, наконец, поймать пакет до того, как он ударится об пол. Ибо Шейла в ужасе отпрянула назад и пакет соскользнул с ее головы.

Рывок Майрону Хеттингеру удался. Он покинул кресло с невероятной быстротой. Вытянул руки, чтобы схватить падающую коробку из-под сигар.

Громыхнул взрыв, но Майрон Хеттингер услышал лишь его первый аккорд.

Для души

Lawrence Block: “Good for the Soul”, 1963

Перевод: С. С. Мануков

Утром Уоррен Каттлтон вышел из своей комнаты, расположенной на Западной Восемьдесят третьей улице, и, как всегда, двинулся к Бродвею. День выдался ясный и прохладный, но не холодный. На углу мистер Каттлтон подошел к газетному киоску и купил у слепого продавца «Дейли Миррор». Он покупал у него газету уже не один год, и киоскер каким-то шестым чувством безошибочно узнавал его. Купив газету, Каттлтон отправился завтракать в кафе. Сунув «Дейли Миррор» подмышку и купив сладкую булочку и чашку кофе, он сел за маленький столик, развернул газету и принялся завтракать.

Дойдя до третьей страницы, Уоррен Каттлтон перестал жевать и отодвинул чашку с кофе в сторону. Третья страница в «Дейли Миррор» отводилась криминальным новостям. В тот день там была напечатана леденящая кровь история о женщине, убитой прошлой ночью в Центральном Парке. Маргарет Уолдек работала медицинской сестрой в больнице Фловера на Пятой авеню. Сменившись в полночь, она пошла домой через парк, где и подверглась яростному нападению неизвестного преступника. Утром в парке был найден труп женщины с множественными ножевыми ранениями груди и живота. Кровавые детали были описаны репортером очень подробно. Уоррен Каттлтон прочитал статью и внимательно посмотрел на страшный снимок трупа.

Он вгляделся в снимок и неожиданно… все вспомнил! Ужасные воспоминания нахлынули на него со скоростью курьерского поезда.

Прогулка по парку. Прохладный ночной воздух. В руке длинный, холодный нож. Рукоятка влажная от пота. Он стоит и ждет. Услышав звук шагов, сходит с дорожки и прячется в тени. На дорожке появляется женщина… Яростная атака, страх и боль на лице незнакомки. В ушах звенят ее крики. Нож поднимается и опускается, поднимается и опускается… Крики достигают апогея и внезапно обрываются. Кровь… Повсюду кровь…

Неожиданно у него закружилась голова. Он растерянно посмотрел на руку, и ему показалось, что сейчас в ней появится блестящий нож. Но вместо ножа его пальцы по-прежнему сжимали остатки булочки. Потом пальцы разжались, и булочка, пролетев несколько дюймов, упала на стол. Его замутило. Он испугался, что сейчас его вырвет, но, слава Богу, все обошлось.

— О Господи! — едва слышно прошептал Уоррен и быстро огляделся по сторонам, испугавшись, что его услышат.

Кажется, никто не обратил на него внимания. Каттлтон повторил слова, словно заклинание, только на этот раз немного громче, и закурил. Затем постарался погасить спичку, но руки ходили ходуном и спичка упорно отказывалась гаснуть. В конце концов он с тяжелым вздохом бросил спичку на пол и наступил на нее ногой.

Он убил женщину! Убил совершенно незнакомую женщину! Женщину, которую видел первый раз в жизни. Убил и превратился в знаменитость! Стал чудовищем, бандитом, убийцей… Да теперь он убийца! Полиция найдет его и заставит во всем сознаться. А потом будет суд, на котором ему вынесут обвинительный приговор. Он подаст аппеляцию, но ее, конечно же, отклонят. После вынесения смертного приговора будет камера, прогулки по тюремному дворику и в конце концов электрический стул. Слава Богу, электрический стул будет последним событием в его жизни, после которого наступит темнота…

Уоррен Каттлтон закрыл глаза. Сжал пальцы в кулаки, прижал к вискам и глубоко и быстро задышал. Что с ним произошло? Почему, ну почему он убил ни в чем неповинного человека?

А почему люди вообще убивают друг друга?

Уоррен Каттлтон сидел в кафе, пока не выкурил три сигареты, прикуривая одну от другой. Докурив последнюю, встал и отправился к телефонной кабине. Бросил в прорезь автомата монету и набрал номер.

— Каттлтон, — сказал он, когда трубку на другом конце сняли. — Я сегодня не приду. Что-то неважно себя чувствую.

К телефону подошла одна из секретарш. Девушка искренне ему посочувствовала и выразила надежду, что скоро все пройдет. Каттлтон поблагодарил за участие и повесил трубку.

Неважно себя чувствует! За те двадцать три года, которые он проработал в компании «Барделл», он всего дважды брал больничный. Но тогда у него была очень высокая температура и ни о какой работе не могло быть и речи. Конечно, секретарша сейчас ему поверила. Он никогда не притворялся, не врал, и начальство знало, что если он жалуется на самочувствие, значит, что-то случилось. Никто ничего не заподозрит, но на душе у него все равно остался неприятный осадок.

С другой стороны, подумал Каттлтон, он не солгал. Он действительно чувствует себя сейчас мягко говоря неважно.

По пути домой Уоррен Каттлтон купил «Дейли Ньюс», «Геральд Трибюн» и «Таймс». В «Ньюс» ничего нового не было. Статья об убийстве Маргарет Уолдек была напечатана тоже на третьей странице и почти слово в слово повторяла статью из «Дейли Миррор». Да и снимок «Ньюс» дали тот же самый. Найти кровавую историю об убийстве в «Таймс» и «Геральд Трибюн» оказалось гораздо труднее, поскольку обе газеты поместили ее ближе к концу, словно что-то банальное и не заслуживающее внимания читателей. Уоррен непонимающе покачал головой…

Вечером Каттлтон спустился за «Джорнел Америкен», «Уорлд Телеграм» и «Пост». «Пост» вышел с очень печальным интервью со сводной сестрой Маргарет. Уоррен читал интервью и горько плакал от жалости. Ему было жалко не только Маргарет Уолдек, но и себя самого.

В семь часов Уоррен сказал себе, что его песенка спета. Он убил человека и теперь его самого ждет смерть.

В девять Каттлтон робко подумал, что, может, еще не все потеряно и ему удастся спастись. Из газет следовало, что у полиции против убийцы ровным счетом ничего нет. Об отпечатках пальцев преступника не было сказано ни слова. У Каттлтона никогда в жизни не брали отпечатки пальцев. К тому же он был уверен, что не наследил. Так что если у полиции нет свидетелей, им его не поймать. А он точно помнил, что в парке в ту ночь никого не было.

В полночь Уоррен Каттлтон лег спать. Он долго ворочался, а когда все-таки уснул, то спал беспокойно, часто просыпаясь и вспоминая ужасные подробности прошлой ночи. Он как будто заново вспоминал шаги Маргарет, яростное нападение, нож, кровь, бегство из парка. В последний раз Уоррен проснулся в семь часов весь в холодном поту.

Сейчас Каттлтон не сомневался, что спасения нет. О каком спасении можно говорить, если ему всю ночь снились кошмары. Он всегда считал себя здравомыслящим человеком, для которого понятия добра и зла не пустой звук. И сейчас, после беспокойной ночи, возмездие на электрическом стуле казалось ему самым мягким из всех возможных наказаний. Утром он уже хотел не просто спастись, а забыть об убийстве.

Уоррен Каттлтон вышел на улицу и купил газету. Из «Дейли Миррор» узнал, что никаких новостей в деле нет. Читая интервью с юной племянницей Маргарет Уолдек, он даже всплакнул.

В полицейский участок Уоррен Каттлтон пришел в первый раз в жизни. Оказалось, полиция находится всего в нескольких кварталах от его дома, но ему как-то никогда не доводилось проходить мимо и адрес пришлось искать в телефонном справочнике.

Войдя в участок, Уоррен с четверть часа искал какого-нибудь офицера, к которому можно обратиться. В конце концов он нашел дежурного сержанта и объяснил, что хочет поговорить с детективом, расследующим убийство Маргарет Уолдек.

— Уолдек… — По лицу сержанта было ясно, что это имя ему ничего не говорит.

— Ну той женщины, которую убили в парке, — подсказал Каттлтон.

— А, понятно… У вас есть информация по этому убийству?

— Да, — кивнул мистер Каттлтон.

Он ждал на деревянной скамье, пока сержант звонил наверх и узнавал, кто расследует убийство Уолдек. Через несколько минут полицейский велел ему подняться на второй этаж и объяснил, как найти сержанта Рукера. Следуя полученным указаниям, Каттлтон быстро нашел детектива, ведущего дело Уолдек.

Он удивился, увидев молодого человека с задумчивыми глазами. Полицейский ответил утвердительно на вопрос, он ли расследует убийство в Центральном Парке. Для начала Рукер попросил посетителя представиться, назвать свой адрес и вкратце рассказать главные моменты своей биографии.

Записав все шариковой ручкой на листке желтой бумаги, Рукер задумчиво поднял голову и пожал плечами.

— Странно, — сказал он. — Ну да ладно, выкладывайте! Что там вы для нас припасли?

— Я припас для вас себя, — с жалкой улыбкой пробормотал Уоррен Каттлтон. Увидев, что сержант Рукер нахмурился, он поспешил объяснить: — Я это сделал! Я убил эту женщину! Я убил Маргарет Уолдек!

Рукер тут же вызвал еще одного полицейского и коротко все рассказал. Они отвели мистера Каттлтона в маленькую комнату и засыпали вопросами. Каттлтон рассказывал все, ничего не скрывая. В самых ужасных местах его голос дрожал, и ему с трудом удалось сдерживать слезы. Дважды он был настолько к ним близок, что приходилось замолкать. К горлу подступал ком, и он был вынужден ждать, когда успокоится.

Вопросы, вопросы…

— Где вы взяли нож?

— Купил в каком-то хозяйственном магазине.

— Где?

— На Колумбус авеню.

— Помните магазин?

Каттлтон помнил прилавок, продавца, помнил, как расплатился за нож и вышел из магазина, но никак не мог вспомнить, в каком именно магазине это произошло.

— Почему вы это сделали? — спросили полицейские.

— Не знаю…

— Почему выбрали Уолдек?

— Она… она просто проходила мимо.

— Почему вы набросились на нее?

— Я хотел на кого-нибудь наброситься. На меня что-то… нашло. Какая-то сила требовала, чтобы я убил человека. Ни той ночью, ни сейчас не могу понять, что на меня наехало. Не знаю, что это было, но я не мог сопротивляться. Внутренний голос твердил: «Убей!», и я был обязан сделать это!

— Почему убили ее? Могли бы просто избить и оставить в живых.

— Так уж получилось. Я бил ее ножом. Нож я купил для убийства.

— Давно планировали убийство?

— Нет, — покачал головой Уоррен Каттлтон. — Все произошло в один день.

— Где нож?

— Выбросил в канализацию.

— В каком месте?

— Не помню. Где-то в городе.

— На вашей одежде должна быть кровь, ведь убитая потеряла много крови. Ваша одежда дома?

— Нет, — покачал головой Уоррен Каттлтон. — Я избавился от нее. Выбросил…

— Куда? Тоже в канализацию?

— Послушай, Рей, — обратился к Рукеру напарник. — По-моему, ты напрасно устраиваешь допрос третьей степени человеку, который пришел с добровольным признанием.

— Извините, — буркнул Рей Рукер. — Мистер Каттлтон, одежда где-то у вас дома?

У Каттлтона появились смутные воспоминания об огне.

— Я сжег ее в мусоросжигателе, — наконец ответил он.

— В мусоросжигателе в вашем доме?

— Нет, где-то в другом месте. В доме, где я живу, нет мусоросжигателя. Я помню, что вернулся домой и переоделся, потом свернул всю одежду в узел, пошел куда-то, бросил узел в мусоросжигатель и вернулся домой. Потом долго мылся. Еще помню, что под ногтями у меня была кровь.

Детективы заставили его снять рубашку. После того, как Уоррен Каттлтон разделся, они принялись внимательно разглядывать его руки, грудь, плечи и шею.

— Ни одной царапины, — наконец подытожил осмотр сержант Рукер. — Никаких следов борьбы. А ведь у Маргарет Уолдек под ногтями осталась кожа убийцы. Она царапалась, отбивалась…

— Рей, она могла поцарапать сама себя, — заметил второй детектив.

— Ммм… А может, на убийце быстро заживают раны… Ладно, Каттлтон, пошли.

Его отвели в другую комнату. Там с него сняли отпечатки пальцев, сфотографировали и объявили, что он задержан по подозрению в убийстве Маргарет Уолдек. Сержант Рукер предложил ему позвонить адвокату, но Каттлтон не знал ни одного адвоката. Он вспомнил адвоката, который давным давно заверял для него какой-то документ, но давно позабыл, как его зовут.

Потом Уоррена Каттлтона отвели в камеру и заперли дверь. Каттлтон сел на койку и закурил. Впервые за последние двадцать семь часов его руки не дрожали.

Через четыре часа в камеру вошли полицейские.

— Вы не убивали эту женщину, мистер Каттлтон, — сообщил ему Рей Рукер. — Почему вы признались в убийстве, которое не совершали?

От изумления Уоррен Каттлтон лишился дара речи. Он только сидел и молча смотрел на детективов.

— Во-первых, вы забыли упомянуть об алиби. В тот вечер вы были в кинотеатре на Восемьдесят третьей улице и смотрели там двухсерийный фильм. Кассир узнал вас по фотографии. Он уверен, что вы купили билет в половине десятого вечера. Контролер тоже вас запомнил. Вы поскользнулись, когда выходили в туалет, и ему пришлось поддержать вас. Это было уже после полуночи. После кино вы сразу отправились домой. Это засвидетельствовала ваша соседка снизу. Сосед по этажу готов поклясться, что в час ночи вы уже были дома и ни разу не выходили из комнаты. Через четверть часа после возвращения домой вы выключили свет и легли спать… Объясните, ради Бога, почему же вы тогда утверждаете, будто убили Маргарет Уолдек?

Невероятно! Он не помнил никаких кинофильмов. Не помнил, как покупал билет, не помнил, как спотыкался по пути в туалет. Ничего этого он не помнил. Он помнил только то, как прятался в темноте, помнил приближающиеся шаги, нападение, нож, крики, помнил, как выбрасывал нож в канализацию, сжигал одежду в мусоросжигателе, помнил, как долго тщательно смывал кровь.

— Но и это еще не все. Мы задержали человека, подозреваемого в убийстве Маргарет Уолдек. Не исключено, что это и есть настоящий убийца. Его зовут Алекс Канстер. Дважды судим за нападения на женщин. Его арестовали во время обычной проверки. Под подушкой лежал окровавленный нож, а на его лице не было живого места. Скорее всего он уже во всем сознался. Маргарет Уолдек убил Канстер, а не вы, мистер Каттлтон. Так почему же вы тогда признались в убийстве, которое не совершали? Зачем отняли у нас столько времени? Зачем солгали?

— Я не лгал, — растерянно покачал головой Уоррен Каттлтон.

Возмущенный Рей Рукер уже открыл было рот, чтобы сказать ему все, что о нем думает, но сдержался.

— Рей, у меня идея, — разрядил обстановку второй детектив. — Найди кого-нибудь, кто умеет работать с детектором лжи.

Каттлтон не понимал, что происходит. Полицейские отвели его в большую комнату, надели какие-то датчики, подсоединенные к прибору с экраном, и стали задавать странные вопросы. Как его зовут? Сколько ему лет? Где работает? Убивал ли он Маргарет Уолдек? Сколько будет четыре и четыре? Где он купил нож? Как звали его отца? Куда он спрятал одежду?

— Ничего, — удивленно пожал плечами напарник Рукера. — Никакой реакции. Ноль! Видишь? Он верит в то, что говорит, Рей.

— А может, детектор просто на него не действует? — пробурчал Рукер. — Такое тоже бывает.

— Тогда пусть солжет.

— Мистер Каттлтон, — обратился к Уоррену сержант Рукер, — сейчас я спрошу у вас, сколько будет три и четыре. Я хочу, чтобы вы ответили «шесть». Вы меня поняли?

— Но три и четыре будет семь.

— Все равно вы должны ответить «шесть».

— А… — ничего не понимая, протянул Каттлтон.

— Сколько будет три и четыре?

— Шесть.

На экране произошел всплеск активности.

— Кажется, я понял, в чем дело, — задумчиво проговорил второй детектив. — Он верит в то, что убил Уолдек, Рей. Он не врал нам и не хотел отнимать время. Он твердо верит в то, что убил, и ему наплевать, правда это или нет… Ты же сам прекрасно знаешь, какие фокусы порой выкидывает человеческое воображение. Вспомни, в каждом деле у нас пруд пруди свидетелей, которые врут не потому, что хотят врать, а потому что уверены, что так все и было… Мистер Каттлтон прочитал об убийстве в газетах и сразу же поверил в то, что убил Маргарет Уолдек.

Детективы еще долго втолковывали Каттлтону, что с ним произошло. Они сказали, что он испытывает сильное чувство вины и что у него глубокая депрессия, которые и заставили его поверить в то, что он будто бы убил мисс Уолдек. На самом же деле он никого не убивал, а сидел сначала в кинотеатре, а потом вернулся домой и лег спать. Уоррену долго казалось, что они сошли с ума, но постепенно, по мере того, как они убедительно доказывали, что он не мог убить Маргарет, его мнение начало меняться. Они доказали, что он никак не мог ее убить, и он не мог никак опровергнуть их доводы. Уоррену не оставалось ничего иного, как поверить в свою невиновность.

Ладно!

Каттлтон поверил им. Он знал, что они правы, а его память дает сбои. Наверное, он в самом деле в ту ночь спал дома, но что делать с воспоминаниями об убийстве. Убийство в парке стояло у него перед глазами. Выходит, он сошел с ума.

— А сейчас, — улыбнулся сержант Рукер, словно прочитав его мысли, — вы, наверное, думаете, будто сошли с ума. Не беспокойтесь, мистер Каттлтон, с головой у вас все в порядке. Желание признаться в несовершенных преступлениях не настолько редкое явление, как вы думаете. Вы бы сильно удивилось, если бы узнали, сколько людей приходят в полицию с чистосердечными признаниями после каждого громкого преступления, о котором они узнают из газет. Где-то в глубине души у вас прячется желание убить человека, и вы испытываете чувство вины. Поэтому, наверное, вы и признались в том, что неосознанно возможно и хотели сделать, но на самом деле не делали. Нам с такими людьми, как вы, приходится сталкиваться чуть ли не каждый день. Вы отличаетесь от большинства себе подобных может быть тем, что уж очень твердо уверены в своей вине. Далеко не все могут так подробно и четко описать совершенные преступления. Однако для меня главным доказательством являются не чистосердечные признания, а показания детектора лжи… А насчет того, что вы якобы сходите с ума, не беспокойтесь. Это не умопомешательство, а просто легкое нервное расстройство. Ничего страшного, пройдет. Самое главное — поменьше обращать на него внимания.

— Да, во всем виноваты нервы, — подтвердил второй полицейский.

— Я не исключаю, что желание признаться в каком-нибудь преступлении вернется, — предупредил Рей Рукер. — Так что пусть это не будет для вас сюрпризом. Отнеситесь к нему спокойно, не впадайте в панику. Если вы будете бороться, если будете гнать дурные мысли и говорить себе, что никого не убивали, то победите. И я вас прошу, не надо больше никаких признаний. Ладно?

Сейчас Уоррен Каттлтон почувствовал себя несмышленным ребенком. Однако через несколько минут он испытал облегчение, огромное облегчение и радость. Значит, электрический стул отменяется! Отменяется вместе с пожизненным чувством вины!

В ту ночь Уоррен Каттлтон спал крепко без сновидений.

Это произошло в марте, а четыре месяца спустя, в июле, повторилось опять.

Уоррен Каттлтон проснулся и вышел на улицу. Купив в расположенном на углу газетном киоске «Дейли Миррор», отправился завтракать в кафе. У него сразу пропал аппетит, когда на третьей странице он наткнулся на статью о четырнадцатилетней школьнице, которая отправилась прошлой ночью домой, но так и не дошла. Кто-то затащил девочку в пустынный переулок и перерезал горло бритвой. Газета поместила и кошмарную фотографию школьницы с перерезанным от уха до уха горлом.

Прочитав статью и внимательно разглядев снимок, Уоррен Каттлтон опять все вспомнил. Воспоминание, как ослепительная вспышка молнии в черном небе… Воспоминание, ярко осветившее все вокруг…

Каттлтон вспомнил бритву в своей руке и тщетно пытающуюся вырваться девочку. Вспомнил, как у него в руках билось юное тело, вспомнил ее стоны и невероятное количество крови, фонтаном брызнувшей из перерезанного горла.

Воспоминания оказались настолько ярким и четким, что Уоррен не сразу вспомнил, что такое с ним происходит уже не в первый раз. Такой же припадок у него был в марте, но тогда он вспомнил то, чего не было. И сейчас история должна повториться…

Он сказал себе, что этого не могло быть, но тут же усомнился в правоте своих слов. Как же этого не могло быть, если он помнил убийство. Помнил каждую деталь, каждую мельчайшую подробность, помнил так ясно, словно оно произошло несколько минут назад.

Уоррен Каттлтон начал убеждать себя, что все это только плод его больного воображения. Ведь сержант Рукер предупредил, что желание признаться в несовершенном преступлении может вернуться. Он убеждал себя, но логика была бессильна против испуганного мозга. Если человек держит в руке розу, вдыхает ее аромат и вздрагивает от укола шипов, никакие убеждения и доводы не прогонят мысль о реальности цветка. И «роза» в его памяти была не менее реальна, чем роза в руке.

В тот день Уоррен Каттлтон пошел на работу, но день смело можно занести в разряд потерянных. Он думал все время об убийстве и никак не мог сосредоточиться на бумагах, лежащих на его столе. Из головы не шло отвратительное, жестокое убийство Сандры Гитлер. Разумом он понимал, что не мог убить девочку, но, с другой стороны, никак не мог прогнать мысль, что это его рук дело.

Каттлтон вел себя так странно, что встревоженные сослуживцы поинтересовались его самочувствием. Его рассеянность не укрылась и от внимания начальника, который спросил, давно ли он в последний раз был у врача. В пять часов вечера Уоррен пошел домой. Проходя мимо полицейского участка, он даже остановился — так сильно хотелось зайти к сержанту Рукеру. Но он пересилил себя и прошел мимо.

Как и в прошлый раз, в ту ночь Уоррена мучали кошмары. Он метался по кровати и просыпался каждые полчаса в холодном поту. А однажды так громко закричал во сне, что разбудил себя. На рассвете, поняв, что уже не уснуть, встал и обнаружил, что простыни все мокрые от пота. Пота оказалось так много, что пот пропитал даже матрац.

Приняв холодный душ, Уоррен Каттлтон оделся и отправился в полицейский участок.

В марте он уже приходил сюда с чистосердечным признанием, но они доказали ему, что он невиновен. Доказали так убедительно, что он им поверил. Сейчас история повторялась. Он не мог убить Сандру Гитлер! И сейчас пришел в полицию в тайной надежде, что сержант Рукер, как и в прошлый раз, поможет ему избавиться от призрака девочки, который мучает его. Каттлтон собирался признаться в убийстве, выслушать доказательства своей невиновности… и спокойно спать в ту ночь.

В этот раз Уоррен Каттлтон не стал останавливаться около стола дежурного сержанта и сразу поднялся на второй этаж. Когда он вошел в кабинет сержанта Рукера, тот удивленно заморгал.

— Уоррен Каттлтон… — вспомнил молодой сержант. — Неужели опять признание?

— Я боролся, я не хотел отвлекать вас от работы… Вчера вспомнил, что убил девочку в Квинсе. Я знаю, что убил ее. Понимаю, что не мог убить, но…

— Вы уверены в том, что убили девочку? — прервал Рукер.

— Да, уверен, — вздохнул Уоррен.

Детектив с тяжелым вздохом встал и отвел Каттлтона в какую-то комнату, потом попросил немного подолждать и вышел. Через четверть часа он вернулся и сообщил:

— Я звонил в отдел по расследованию убийств Квинса и выяснил кое-какие подробности, не попавшие в газеты… Не помните, вы ничего не вырезали у нее на животе?

Каттлтон тут же вспомнил, как кромсал голое тело девочки, и кивнул.

— И что же вы вырезали, мистер Каттлтон? — вкрадчиво поинтересовался сержант Рукер.

— Я… я точно не помню.

— Забыли? Напомнить? Вы вырезали «Я тебя люблю». Ну, сейчас вспомнили?

Да, сейчас Уоррен Каттлтон вспомнил! Он на самом деле вырезал «Я тебя люблю». Вырезал на нежной коже три слова, чтобы доказать, что это ужасное убийство акт любви и акт разрушения. О да, сейчас он все вспомнил. Надпись стояла у него перед глазами так же четко, как написанная на стене.

— Мистер Каттлтон, понимаете, дело в том, что убийца вырезал на животе девочки совсем другое. Он вырезал нецензурные слова. Первое слово было нецензурное, а второе — «тебя». Только не «люблю тебя», а кое-что другое. Поэтому об этом не написали газеты. Правда, сначала они хотели посмаковать эту подробность, но ребята из Квинса попросили их помолчать, чтобы можно было выводить на чистую воду таких людей, как вы, мистер Каттлтон… Согласитесь, идея неплохая. Стоило мне произнести слова, как вы в ту же самую секунду все вспомнили. Теперь понимаете, какая сила убеждение? На животе девочки вырезаны совсем другие слова, а это значит, что вы и пальцем не дотронулись до девочки. Вы прочитали об убийстве в газетах, что-то щелкнуло у вас в голове, и вы убедили себя в том, что все вспомнили.

Пару минут Уоррен Каттлтон внимательно изучал свои ногти, а сержант Рукер не сводил с него пристального взгляда.

— Я с самого начала понимал, что не мог этого сделать, — медленно проговорил Каттлтон, — но ничего не мог с собой сделать.

— Я понимаю.

— Мне нужно было, чтобы вы доказали мою невиновность. Я не могу видеть перед глазами убийство во всех подробностях и говорить себе, что все в порядке, что я не сошел с ума, что это плод моего больного воображения. Извините, но я ничего не мог с собой поделать. Я был вынужден прийти к вам.

— Ладно…

— Опять начали сниться кошмары. Как и в прошлый раз, все ожило во сне. Разумом я понимал, что не должен приходить и отвлекать вас, но сердцу не прикажешь. Я был бессилен, сержант.

— Единственный способ успокоиться — это доказать невиновность. Правильно?

Уоррен печально кивнул. Рей Рукер постарался рассеять его опасения, что он отнял у него время, а в конце разговора пригласил заходить всякий раз, когда возникнет желание в чем-то признаться.

— Идите сразу ко мне, — сказал на прощание Рукер. — Так вам будет легче. Я вас прекрасно понимаю. Вся беда в том, что я-то понимаю, как вам тяжело, а другие, незнакомые с такими вещами, могут и не понять.

Каттлтон поблагодарил детектива за помощь и крепко пожал на прощание руку. Потом вышел из полицейского участка и пошел домой, шагая, как человек, которого только что освободили от тяжелого груза. В ту ночь он спал крепко и не видел ни одного сна.

В августе кошмар вновь повторился. Кто-то задушил куском электрического провода женщину в ее квартире на Западной Двадцать седьмой улице. Уоррен Каттлтон прочитал об убийстве в газетах и тут же вспомнил, как покупал провод за день до убийства, вспомнил, что покупал именно для того, чтобы кого-нибудь задушить.

На этот раз он не стал мучаться и сразу же пошел к Рукеру. Все оказалось очень просто. Полиция задержала преступника утром, уже после того, как вышли утренние газеты. Убийцей оказался привратник из дома, где жила убитая. После ареста он не стал отпираться и быстро во всем признался.

Каттлтон вышел из полицейского участка и с легким сердцем отправился на работу.

Ясным сентябрьским вечером по пути домой с работы Уоррен Каттлтон зашел в прачечную за рубашками. Потом забежал в аптеку, расположенную за углом на Амстердам авеню, и купил аспирин. Когда он проходил мимо маленького хозяйственного магазина, что-то заставило его зайти.

Каттлтон зашел в магазинчик, двигаясь, как робот. В него словно вселилась какая-то таинственная сила и полностью подчинила его тело. Он терпеливо ждал, пока продавец продаст покупателю со смешным носом, похожим на картошку, банку замазки. После того, как покупатель вышел, Уоррен купил нож для колки льда.

Выйдя из магазина, Каттлтон поднялся к себе. Распаковал шесть белых накрахмаленных рубашек со старомодными воротничками, купленных в одном и том же галантерейном магазине, и аккуратно сложил в комод. Проглотив две таблетки аспирина, спрятал пузырек в верхний ящик. И только после этого взял нож, погладил отполированную деревянную ручку и холодное стальное лезвие и с наслаждением дотронулся кончиком пальца до острия.

Налюбовавшись ножом, Уоррен Каттлтон спрятал его в карман, сел и, не торопясь, выкурил сигарету. Затем вышел на улицу и двинулся к Бродвею. На Восемьдесят шестой улице свернул направо, спустился в метро, опустил жетон в прорезь и прошел через турникет. Доехав до Вашингтон Хайтс, вышел из метро и заглянул в небольшой парк.

Через пятнадцать минут Уоррен Каттлтон вышел из парка. Небо потемнело, воздух стал прохладным. Он зашел в маленький ресторанчик на Дикмэн авеню и с удовольствием съел отлично прожаренную отбивную с жареной картошкой, запивая ужин вкусным кофе.

В туалете ресторана Уоррен вновь достал нож для колки льда и осторожно провел по лезвию пальцем. Такое острое, такое сильное, в восторге подумал он. С улыбкой слегка раздвинул губы, чтобы не порезаться, и поцеловал стальной кончик, приятно холодящий язык.

Расплатившись за ужин и оставив небольшие чаевые, мистер Каттлтон вышел в холодную осеннюю ночь и побрел по пустынным улицам. Свернув в пустынный переулок, принялся чего-то ждать.

Время…

Каттлтон не сводил взгляда с улицы, по которой торопливо шли запоздавшие прохожие. Он неподвижно стоял и ждал. Ждал, когда мимо пройдет человек, который ему нужен. Ждал, когда с улиц исчезнут последние прохожие и останется только нужный ему человек. Ждал, когда придет время действовать. Когда это время придет, он будет быстр, как молния.

Наконец в ночной тишине послышался стук каблучков. Шаги приближались. Каттлтон медленно подошел к углу и осторожно выглянул. К переулку быстро шла молодая женщина с копной черных волос и ярко-красным ртом. Это и была нужная ему женщина, красивая, стройная, молодая…

Когда она поравнялась с ним, Уоррен выпрыгнул из-за угла. Одной рукой накрыл ярко-накрашенный рот, второй схватил за талию и поволок в переулок. Девушка потеряла равновесие, ее глаза остекленели от страха и неожиданности. Придя в себя, она попыталась позвать на помощь, но его ладонь закрывала ее рот. Она постаралась укусить его, но он увернулся.

Незнакомка начала яростно отбиваться. Каттлтон ударил ее ножом в сердце, и она затихла.

Он оставил ее в переулке, мертвую и холодную. Выбросив орудие убийства в канализацию, спустился в метро и вернулся домой. Дома тщательно вымыл лицо и руки, лег в постель и быстро уснул. В ту ночь он спал очень крепко и не видел снов.

Утром Уоррен Каттлтон проснулся, как обычно, свежим и отдохнувшим. Быстро приняв душ, оделся и вышел на улицу. Следуя давно заведенному порядку, купил у слепого киоскера на углу «Дейли Миррор» и отправился завтракать.

Как всегда, на третьей странице была статья об убийстве. В Вашингтон Хайтс ножом для колки льда была убита Мона Мор, молодая красивая танцовщица из стриптиз-клуба.

Уоррен Каддлтон прочитал статью и все вспомнил. Он мгновенно вспомнил события прошой ночи: нож, убийство, холодное тело девушки…

Он сжал зубы с такой силой, что заныли челюсти. Но какими же реальными были воспоминания! Может, ему все же следует обратиться за помощью к психиатру? Но психиатры стоят так дорого. К тому же у него есть личный психиатр, который лечит его бесплатно — сержант Рукер.

Но какие все-таки яркие воспоминания! Он помнил все: как покупал нож для колки льда, как бросил тело девушки на землю, как колол ее…

Уоррен глубоко вздохнул и велел себе успокоиться, зная, что ни в коем случае нельзя терять головы. Он подошел к телефону и позвонил на работу.

— Это Каттлтон, — сказал он. — Я сегодня опоздаю на час-другой. Прием у доктора. Постараюсь приехать как можно быстрее.

— Ничего серьезного, надеюсь? — участливо поинтересовалась секретарша.

— Нет, — ответил он, — ничего серьезного.

И ведь он сказал правду. Сержант Рукер являлся его личным психиатром, а психиатр — такой же доктор, как и все остальные. Не солгал он и насчет приема. Рей Рукер приглашал сразу приходить к нему, как только вернутся кошмары. И у него не было ничего серьезного, это тоже правда. Какими бы яркими не были воспоминания об убийстве, на этот раз Каттлтон уже не сомневался в своей невиновности.

Рей Рукер встретил его улыбкой.

— Смотрите, кто к нам пришел! — весело воскликнул детектив. — Да ведь это же мистер Каттлтон собственной персоной. Как только в городе убивают молодую женщину, вас так и тянет во всем признаться. Я прав?

Уоррен Каттлтон с большим трудом выдавил из себя жалкое подобие улыбки.

— Я… Мор… Мона Мор…

— А у этих стриптизерш имена что надо, правда? Мона Мор! Подумать только, как в «мон амур»! Может, она француженка.

— Вы так думаете?

Сержант Рукер кивнул и улыбнулся.

— Конечно, убили ее вы. Так ведь?

— Я знаю, что никак не мог ее убить, но…

— Мой вам совет, бросайте читать газеты, — наставительно произнес Рей Рукер. — Ну ладно, выкладывайте. Я знаю, что вам необходимо выговориться.

Они отправились в знакомую комнату. Мистер Каттлтон сел на стул с высокой прямой спинкой, а сержант Рукер закрыл дверь и подошел к столу.

— Вы убили мисс Мор, так? — строго осведомился полицейский. — Где взяли нож для колки льда?

— Купил в хозяйственном магазине.

— Помните, в каком именно?

— Где-то на Амстердам авеню.

— Почему выбрали нож для колки льда?

— Он возбуждал меня. У него такая гладкая ручка и сильное и очень острое лезвие…

— Где он сейчас?

— Я выбросил его в канализацию, — пожал плечами Каттлтон.

— После него должно быть море крови. Крови было много?

— Да, много.

— Значит, ваша одежда была вся в крови. Я прав?

— Да. — Уоррен вспомнил, что его одежда действительно была вся в крови. Вспомнил, как торопился вернуться домой и надеялся, что его никто не заметит.

— И где она сейчас? — продолжил допытываться полицейский.

— В мусоросжигателе.

— Но естественно не в вашем здании, да?

— Не в моем, — печально подтвердил Каттлтон. — Я побежал куда-то в другой дом… не помню, в какой… и бросил одежду в мусоросжигатель.

Сержант Рукер легонько ударил кулаком по столу и покачал головой.

— Что-то все чересчур легко получается. А может, просто я классный детектив?.. Девушка скончалась от удара в сердце. Смерть наступила практически мгновенно. Нож был настолько острый, что ранка совсем крошечная. Из раны не вытекло ни капли крови. Теперь, надеюсь, вы сами видите, что вся ваша история рассыпается, словно карточный домик… Ну как, сейчас полегче?

Уоррен Каттлтон медленно кивнул.

— Полегче, — пробормотал он, — но все казалось ужасно реальным…

— Это вполне естественно в случаях, подобных вашему, — со вздохом согласился сержант Рукер. — Знаете, а мне вас жалко! Интересно, долго это еще будет продолжаться? — Он криво улыбнулся и после короткой паузы добавил: — Помяните мое слово, еще одно признание, и кто-то из нас не выдержит и сломается.

Паспорт в порядке

Lawrence Block: “Passport in Order”, 1966

Перевод: В. А. Вебер

Марция встала, зевнула, затушила сигарету в круглой стеклянной пепельнице.

— Уже поздно. Пора и домой. Как же мне не хочется уезжать от тебя.

— Ты же говорила, что сегодня он играет в покер.

— Играет, но может мне позвонить. Иногда он быстро спускает кучу денег и возвращается рано, как ты понимаешь, в препоганом настроении, — она вздохнула, повернулась к лежащему на кровати мужчине. — Надоела, конечно, вся эта секретность. Гостиницы, мотели.

— Скоро мы с этим покончим.

— Почему?

Брюс Фарр прошелся рукой по волнистым волосам, вытряхнул из пачки сигарету, закурил.

— Через месяц инвентаризация. Им хватит и десяти минут, чтобы определить, что я глубоко залез в их карман. Фирма у них, конечно, большая, но рано или поздно и они заметят исчезновение из сейфов драгоценностей на четверть миллиона долларов.

— Ты взял так много?

Он улыбнулся.

— Брал по чуть-чуть, а получилось вон сколько. Я выбирал те вещи, которые ни у кого не вызывали интереса, но инвентаризация выявит их отсутствие. Разумеется, у меня их уже нет. Одни я сразу продал, под другие занял денег. Выручил больше ста тысяч долларов, которые сейчас хранятся в надежном месте.

— Такие деньги, — губы ее изогнулись, словно она хотела присвистнуть. — Сто тысяч долларов…

— С довеском, — он видел, что она им довольна, и улыбка его стала шире. — Практически половину номинальной стоимости. Неплохой результат, знаешь ли. Но мы не можем просто сидеть на них, Марция. Нам придется уехать. В другую страну.

— Я знаю… но боюсь.

— Нас не поймают. Как только мы покинем Штаты, беспокоиться будет не о чем. Есть страны, в которых можно купить гражданство за несколько тысяч американских долларов и не вспоминать о выдаче. Они до нас не доберутся.

Она молчала. Он взял ее руки в свои, спросил, в чем дело. Марция отвернулась, потом посмотрела ему в глаза.

— Полиция меня не волнует. Если ты говоришь, что они до нас не доберутся, значит, так оно и есть.

— Так что же тебя пугает?

— Рэй, — она отвела глаза. — Рэй, мой ненаглядный муженек. Он нас найдет, дорогой. Я знаю, что найдет. И ему без разницы, чьими мы будем гражданами, Патагонии или Камбоджи. И он не будет договариваться с властями о выдаче нас Соединенным Штатам. Он… — у нее перехватило дыхание. — Он нас убьет.

— Да ему нас не найти! И с чего ты решила…

Она покачала головой.

— Ты его не знаешь.

— Не очень-то и хотелось. Дорогая…

— Ты его не знаешь, — повторила она. — А вот я знаю. К сожалению. Лучше б мне с ним не встречаться. Я — его собственность, я ему принадлежу, и он не даст мне уйти. Среди его знакомых есть ужасные люди. Преступники, гангстеры, — она пожевала нижнюю губу. — Почему я не бросаю его? Почему живу с ним? Потому что знаю, что случится, если я пойду против него. Он меня разыщет, так или иначе, он меня убьет и…

Волнение не дало ей договорить. Он притянул ее к себе, обнял, попытался успокоить.

— Я тебя не отдам, и нас ему не убить. Ни одного из нас.

— Ты его не знаешь, — паника звенела в ее голосе. — Он злобный, безжалостный. Он…

— А если мы убьем его, Марция?

Ему пришлось долго убеждать ее хотя бы прислушаться к его словам. Они все равно должны покинуть Америку. И возвращаться не собираются. Так почему не сжечь за собой еще один мост? Если Рэй угрожает их будущему, почему не принять профилактических мер?

— А кроме того, я почту за счастье увидеть его мертвым. Уже несколько месяцев мы вместе, однако всякий раз тебе приходится возвращаться к нему.

— Я должна об этом подумать, — наконец, вырвалось у нее.

— Тебе не придется ничего делать, крошка. Я обо всем позабочусь.

Они кивнула, вновь встала.

— Я никогда не думала об этом… об убийстве. Наверное, так они и происходят. Когда обычные люди сталкиваются с проблемами, которые не могут разрешить другим способом. С этого все начинается?

— Мы — не обычные люди, Марция. Мы особенные. И никакая это не проблема. Все образуется.

— Я должна об этом подумать, — повторила она. — Я… я подумаю.

Два дня спустя Марция позвонила Брюсу.

— Помнишь, о чем мы говорили? Месяца у нас нет.

— Как так?

— Вчера вечером Рэй меня удивил. Показал два авиабилета в Париж. Вылет через десять дней. Паспорта у нас на руках. Мы их обменивали в прошлом году, так что с ними все в порядке. Еще одной поездки с ним я не вынесу. Просто не вынесу.

— Ты думаешь…

— Да, но сейчас говорить об этом не могу. Я думаю, мы могли бы встретиться вечером.

— Где и когда?

Она назвала время и место. Опустила трубку на рычаг и удивилась, отметив, что рука не дрожит. Как это легко, подумала она. Она решала судьбу человека, собиралась оборвать человеческую жизнь, а рука тверда, как у хирурга. Как, однако, легко могли разрешаться вопросы жизни и смерти.

В тот вечер она опоздала на несколько минут. Брюс уже ждал ее у таверны на Рендолф-авеню. Когда она подошла, он взял ее за руку.

— Мы не можем здесь говорить, — начал он. — Нас не должны видеть вместе. Поездим по городу. Моя машина на другой стороне.

По Клейборн-драйв они покатили к восточной окраине города. Она зажгла сигарету от прикуривателя на приборном щитке, выпустила струю дыма. Он спросил, что она решила.

— Я старалась не думать об этом, — призналась она. — Но вчера вечером он огорошил меня поездкой в Европу. Он собирается провести там три недели. Я их не переживу.

— И что?

— Вот тут я вспомнила о твоей безумной идее… Ты говорил, что его надо убить.

— Говорил, — он свернул к тротуару, нажал на педаль тормоза.

Она глубоко затянулась.

— Ты прав. Мы должны его убить. Я всегда буду волноваться, зная, что он может объявиться в любой момент. По ночам буду просыпаться от ужаса. Знаю, что буду. Да и ты тоже.

Их взгляды встретились. Он взял ее руки в свои.

— Наверное, я слишком уж нервная. Боюсь и полицию. Даже если нам удастся купить гражданство и нас не выдадут. Может, начиталась черт знает чего. Не хочу я всю оставшуюся жизнь куда-то, от кого-то бежать. Конечно, я бы предпочла, чтобы за мной охотилась полиция, а не Рэй, но хрен редьки не слаще.

— И что ты предлагаешь?

Она закурила новую сигарету.

— Может, это и глупо, но я подумала, что должен быть способ избавиться от него и при этом отвести подозрения от тебя. Прошлой ночью мне пришло в голову, что комплекция у вас практически одинаковая. Какой у тебя рост? Шесть футов и один дюйм, так?

— Примерно.

— Об этом я и подумала. Ты моложе, гораздо симпатичнее, но ростом и весом вы не отличаетесь. Я вот… да нет, глупости все это!

— Продолжай.

— Знаешь, такую галиматью обычно показывают по телевизору. Что еще могло натолкнуть меня на такие мысли? Итак, ты оставляешь записку. Не просто записку, длиннющее такое письмо. Ты мол, не можешь спать, тебя замучила совесть, ты украл у ювелирной компании драгоценности, обратил их в деньги, которые проиграл в карты, снова украл, вернуть их ты не можешь, так что тебе не остается ничего иного, как свести счеты с жизнью.

— Кажется, я начинаю тебя понимать.

Она опустила глаза.

— Все это полная чушь, не так ли?

— Отнюдь. Ты хитра, как лиса. Значит, мы убьем Рэя и обставим все так, чтобы полиция опознала в нем меня?

Она кивнула.

— Я подумала, что в этом наше спасение. Даже не верится, что я смогла такое придумать! Мы провернем все это в одну ночь. Ты оставишь у себя записку и придешь ко мне. Я впущу тебя в дом. Рэя убьем во сне. Задушим подушкой или как-то еще. Потом затащим его в твою машину и…

— Сбросим с обрыва, — восхищенно закончил он. — Потрясающе, просто потрясающе!

— Ты и впрямь так думаешь?

— Лучше и быть не может. Они получат предсмертную записку, написанную моим почерком, они найдут мой автомобиль, упавший с обрыва, с обгоревшим трупом внутри. И поиски мотива для самоубийства не займут много времени. Ты у меня просто чудо, дорогая.

Она улыбнулась.

— И твои ювелиры не станут охотиться за тобой, не так ли?

— Ни за мной, ни за деньгами. Я так и напишу — проигрался до последнего цента. Слушай, но вот в чем загвоздка. Твой-то благоверный тоже пропадет, так что могут начаться расспросы. Хотя…

— Что?

— Знаешь, все может разрешиться к всеобщему удовольствию. Он займет мое место в автомобиле, а я — его в самолете, улетающем в Европу. Мы одной комплекции, его паспорт в полном порядке, номера в отелях заказаны. Мы побываем во всех городах, указанных в экскурсионной программе, осмотрим все достопримечательности, но в Штаты не вернемся. А если и вернемся, то в город, где нас никто не знает, на другом краю страны. Вот так мы действительно сожжем за собой все мосты. Когда вы отправляетесь?

Она закрыла глаза, словно вспоминая.

— В следующую пятницу. Утром вылетаем в Нью-Йорк. На следующий день, после ленча, в Париж.

— Великолепно. Жди меня в четверг вечером. Когда он уснет, спустишься вниз и откроешь мне дверь. Записку я оставлю у себя дома. Мы с ним разберемся и прямиком поедем в аэропорт. Нам даже не придется возвращаться домой.

— А деньги?

— Они будут при мне. Да и ты собери вещи в четверг, чтобы все было готово. Паспорта и прочее, — он покачал головой, словно не веря своей удаче. — Я всегда знал, что ты умница, Марция. Но выходит, что ты у нас гений!

— Ты думаешь, все получится?

Он поцеловал ее, она приникла к нему. Снова поцеловал, улыбнулся.

— Не может не получиться.

Дни ползли, как улитки. Они решили не рисковать и больше не встречаться, но Брюс убедил Марцию, что четверг скоро наступит.

Но он все не наступал. Марция, к своему удивлению, не очень-то и нервничала, но опасалась, что в последний момент все сорвется.

В среду Брюс позвонил, чтобы окончательно уточнить планы. Они договорились о связи. Решили, что она позвонит ему, как только Рэй заснет. Он к тому времени уже напишет предсмертную записку и положит деньги в багажник. А после звонка сразу же поедет к ее дому, где она будет ждать его у двери.

— О последующем можешь не волноваться, — заверил он ее. — Я обо всем позабочусь.

Ночь и день растянулись для нее на добрый месяц. Позвонила она ему уже в пятницу, в двадцать минут третьего. Он снял трубку после первого звонка.

— Я уж думал, что ты так и не позвонишь.

— Он лег позже обычного, но уже спит.

— Еду.

Она подождала у двери, услышала, как подъехал его автомобиль, открыла дверь, прежде чем он успел постучать. Он быстро вошел, закрыл за собой дверь.

— Все в порядке. Записка и прочее.

— Деньги?

— В багажнике, в «дипломате», набитом до упора.

— Прекрасно. Мы неплохо повеселились, дорогой.

Последней фразы Брюс не услышал. Не успела она произнести эти слова, как за спиной Брюса выросла темная фигура и свинцовая труба, обтянутая резиной, ударила его по голове, за правым ухом. Брюс рухнул, как подкошенный, не издав ни звука.

Рэй Донахью выпрямился.

— Отключился. Простенько и со вкусом. Выгляни наружу, посмотри, что к чему. Любопытные соседи нам не нужны.

Она открыла дверь, вышла. Темная, тихая ночь. Она вдохнула всей грудью. Какой чистый, пьянящий воздух.

— Загони его машину на подъездную дорожку, — приказал Рэй. — Подожди, ключи, скорее всего, у него в кармане, — он наклонился над Фарром, выудил из из кармана связку ключей. — Ступай.

Она подогнала машину к двери черного хода. Рэй появился на пороге с телом Брюса на плече. Сбросил его на заднее сидение. Сам сел за руль.

— Возьми нашу малолитражку, — сказал он Марции. — Следуй за мной, но не приближайся. Я поеду по дороге 32 на север. Примерно в полутора милях, аккурат за границей округа, там есть подходящий обрыв.

— Надеюсь, не слишком глубокий. А не то он сгорит так, что его не опознают.

— Об этом не волнуйся. По рентгенограмме зубов нынче опознают кого угодно. Хорошо, что он до этого не додумался.

— Большим умом он не отличался.

— Рано говорить о нем в прошедшем времени, — поправил Рэй жену. — Он еще жив.

Она следовала за автомобилем Фарра, держась в двух кварталах позади. Когда они прибыли в облюбованное Рэем место, он достал из багажника «дипломат» с деньгами, проверил карманы Фарра: не осталось ли там чего лишнего, выводящего на их след. Затем посадил Фарра за руль, поставил переключатель скоростей в нейтральное положение, ногу Фарра — на педаль газа. Фарр как раз начал приходить в себя.

— Прощай, Брюси, — промурлыкала Марция. — Знал бы ты, каким ты был занудой.

Рэй всунулся в кабину, включил первую передачу, затем отпрыгнул от автомобиля. Тяжелая машина легко проломила хлипкое заграждение, на мгновение зависла в воздухе, а затем полетела вниз. Послышался глухой удар, раздался взрыв и автомобиль охватило пламя.

Домой они ехали, не торопясь, «дипломат» с деньгами стоял на сидении между ними.

— Вот и нету дурачка, — добродушно усмехнулся Рэй. — До вылета в Нью-Йорк еще два часа. А потом — Париж!

— Париж! — вздохнула она. — И не с теми жалкими грошами, как в прошлый раз. Теперь мы погуляем на всю катушку.

Она посмотрела на свои руки: никакой дрожи. Какая же я на удивление спокойная, подумала она. И улыбка медленно расцвела на ее лице.

Жажда смерти

Lawrence Block: “Death Wish”, 1967

Перевод: В. А. Вебер

Поначалу коп не присматривался к застывшему на середине моста автомобилю. Машины частенько останавливались там, особенно ночью, когда транспортный поток ослабевал и остановка не вызывала шквала сердитых гудков водителей, едущих следом. Мост грациозной параболой изгибался над широкой рекой, делившей город надвое, и с самой высокой точки моста открывался великолепный вид: старые дома, сгрудившиеся слева от реки, водяные мельницы, построенные на правом берегу, бездонное небо, парящие над водой чайки. Второй такой обзорной площадки не было. Подростки мост не жаловали: слишком людно. Они отдавали предпочтение автостоянкам, автомобильным кинотеатрам да пустынной дороге вдоль северного берега, туристы часто наведывались на мост, любовались панорамой и ехали дальше.

У самоубийц мост тоже пользовался популярностью. Коп вспомнил об этом не сразу, лишь когда увидел темную фигуру, отделившуюся от автомобиля. Человек поднялся на узкую пешеходную дорожку, проложенную у самого ограждения, взялся за поручень. Что-то мрачное почудилось копу в этой одинокой фигуре, замершей на мосту, в тумане, поднимающемся с реки, в серой мгле ночи, подсвеченной фонарями. Коп выругался, гадая, успеет ли он прийти вовремя.

И зашагал к мужчине, стоявшему на пешеходной дорожке, наклонившемуся над ограждением. Он не стал кричать или свистеть, зная, что резкий звук может побудить потенциального самоубийцу к решительным действиям. В какой-то момент увидел, как напряглись руки, сжимающие поручень, как мужчина поднялся на цыпочки. Вот тут он едва не закричал и не пустился бегом, но мужчина опустился на всю ступню, руки ослабили хватку, разжались, он достал сигарету и закурил. Теперь уж коп знал, что время у него есть. Они всегда выкуривали последнюю сигарету, прежде чем переваливались через ограждение.

Когда их разделяло меньше десяти ярдов, мужчина внезапно повернулся, вздрогнул от удивления, кивнул, словно смирившись с неизбежным. Высокий, лет тридцати пяти, с длинным узким лицом, глубоко посаженными глазами, прячущимися под черными кустистыми бровями.

— Чудная ночь, — начал разговор коп.

— Да.

— Решили посмотреть на город.

— Верно.

— Я вас увидел, вот и решил подойти, поговорить. Одиноко здесь в столь поздний час, — коп похлопал себя по карманам в поисках курева. — Не найдется сигареты? Мои закончились.

Мужчина дал ему сигарету. С фильтром. Обычно коп курил сигареты без фильтра, но тут ничего говорить не стал. Не тот случай. Поблагодарил мужчину, прикурил от его зажигалки и встал рядом, положив руки на поручень, чуть наклонившись над водой, обозревая реку и город.

— Красиво тут.

— Вы так считаете?

— Конечно. Душа обретает покой.

— Не могу с вами согласиться. Я вот думал об одном из способов покончить с этим миром. И обрести покой не для души, а для тела.

— Мне представляется, что при любых обстоятельствах не следует сводить счеты с жизнью, — заметил коп. — В конце концов все образуется, так или иначе. Иногда бывает очень тяжко, но надо помнить, что это не навсегда, черная полоса не бесконечна и наверняка сменится белой.

— Вы действительно в это верите?

— Естественно.

— При всем том, с чем вам приходится сталкиваться по службе?

— Да, — кивнул коп. — Мир наш жестокий, но едва ли кто об этом не знает. Да только лучшего нет. И уж наверняка вы не найдете такового на дне реки.

Мужчина долго молчал, потом бросил окурок в реку. Он и коп проводили взглядом маленькую искорку, до них донеслось тихое шипение: окурок упал в воду.

— И никаких брызг, — вздохнул мужчина.

— Никаких, — согласился коп.

— От таких, как мы, полетели бы, — мужчина помолчал, повернулся к копу. — Меня зовут Эдвард Райт, — представился он. — Не думаю, чтобы я на это решился. Во всяком случае, сегодня.

— Нет смысла рисковать, не так ли?

— Похоже, что нет.

— А вот вы рискнули. Приехали сюда, встали на краю, все обдумали. Если человек стоит здесь слишком долго, он начинает нервничать и прыгает вниз. Он этого не хочет, начинает жалеть о случившемся еще в полете, но поздно. Он переступил черту и обратного хода для него нет. Нельзя слишком уж искушать судьбу, она отыграется на тебе.

— Полагаю, вы правы.

— У вас что-то случилось?

— Да нет… во всяком случае, ничего особенного.

— Вы были у врача?

— Не один раз.

— Они могут помочь, знаете ли.

— Они говорят то же самое.

— Может, чашечку кофе?

Мужчина открыл рот, хотел что-то сказать, передумал. Закурил, выдохнул струю дыма, наблюдая, как ветерок размывает ее.

— Теперь я в порядке.

— Вы уверены?

— Да. Поеду домой, отосплюсь. Не могу выспаться с тех пор, как моя жена…

— Продолжайте, — кивнул коп.

— Она умерла. Я так ее любил, а она умерла.

Коп положил руку на плечо мужчины.

— Вы это переживете, мистер Райт. Постарайтесь не сдаться, и ничего больше. Вы выстоите, и рано или поздно боль отступит. Может, вам и кажется, что вам невмоготу, что мир уже никогда не будет прежним, но…

— Я знаю.

— Так как насчет кофе?

— Нет, я лучше поеду домой. Извините, что доставил столько хлопот. Я постараюсь расслабиться. Со мной все в порядке.

Коп наблюдал за отъезжающим автомобилем, гадая, а не следовало ли ему отвести мужчину в участок. Нет смысла, подумал он. Мужчина даже не пытался совершить самоубийство, хотя и подумывал об этом. Однако, если отводить в участок всех тех, у кого в голове бродят такие мысли, так не останется места для настоящих преступников.

Он зашагал к берегу. Войдя в свою будочку, решил все-таки отметить это происшествие. Достал ручку, маленький блокнот, записал: «Эдвард Райт». И добавил, чтобы потом вспомнить, что означают эти имя и фамилия: «Кустистые брови. Жена умерла. Намерение прыгнуть с моста».

* * *

Психоаналитик погладил остренькую бородку и посмотрел на лежащего на кушетке пациента. Важность бороды и кушетки состояла в том — о чем он неоднократно говорил жене, — что они являлись непременными атрибутами профессии, а не индивидуума, тем самым помогая пациенту открыть все шлюзы свободному потоку сознания. Бородку жена его ненавидела и подозревала, что он использует кушетку для своих амурных делишек. Действительно, он и Ганна, его пухленькая светловолосая секретарша, несколько раз занимали кушетку вдвоем. Он закрыл глаза, вспоминая их совместные сексуальные изыскания.

С неохотой он заставил себя вернуться к проблемам пациента.

— …Я больше не вижу смысла в жизни, — говорил мужчина. — Я жду не дождусь, пока пройдет день, и со страхом жду следующего.

— Многие из нас живут одним днем.

— Но все ли видят в этом обузу?

— Нет.

— Прошлой ночью я едва не покончил с собой. Нет, позапрошлой. Я чуть не прыгнул с моста Морриси.

— И что?

— Ко мне подошел полицейский. Но я бы все равно не прыгнул.

— Почему?

— Не знаю.

Разговор продолжался, бесконечный диалог пациента и доктора. Иногда доктор мог целый час не думать о пациенте, вставляя автоматические реплики, реагируя, как всегда, не слыша при этом ни одного обращенного к нему слова. Интересно, думал он, приношу ли я этим людям пользу? Может, им просто хочется поговорить и им необходим иллюзорный слушатель. Может, весь психоанализ не более, чем игра в доверие для интеллектуалов. Будь я священником, я бы мог пойти к моему епископу и признаться, что моя вера ослабла, но у психоаналитиков нет епископов. Беда нашей профессии — отсутствие четко выстроенной иерархии. Религия, отпускающая грехи, не должна быть столь демократична.

Теперь ему рассказывали о сне. Практически все его пациенты пересказывали ему свои сны, раздражая этим психоаналитика, потому что ему никогда ничего не снилось. Время от времени ему приходила мысль о том, что все это — колоссальное надувательство, и никаких снов они не видят. Перепитии этого сна он выслушивал с чисто академическим интересом, то и дело поглядывая на часы. Скорей бы прошли эти пятьдесят минут. Этот сон свидетельствовал об ослаблении воли к жизни, усилении желания покончить с собой, которому пока противостояли страх и установившиеся моральные нормы. Он задался вопросом, сколько еще времени протянет его пациент, прежде чем наложит на себя руки. Он приходил к нему уже третий раз, и ситуация менялась к худшему.

Опять сон. Психоаналитик закрыл глаза, вздохнул и перестал слушать. Осталось пять минут, напомнил он себе. Пять минут, и этот идиот уйдет, а потом он, возможно, сумеет уговорить пухленькую светловолосую Ганну на еще один эксперимент.

* * *

Врач посмотрел на мужчину, отметил про себя его кустистые черные брови, глубоко посаженные глаза, в которых читались вина и страх.

— Мне надо промыть желудок, доктор. Вы можете сделать это здесь или надо ехать в больницу?

— А в чем дело?

— Таблетки.

— Какие таблетки? Снотворное? Вы об этих таблетках?

— Да.

— Какие именно? Сколько вы приняли?

Мужчина назвал препарат, сказал, что проглотил двадцать штук.

— Десять — смертельная доза, — сообщил ему врач. — Давно вы их приняли?

— Полчаса тому назад. Нет, меньше. Минут двадцать.

— А потом решили, что пора прекратить дурить? Удивительно, что вы не заснули. Двадцать минут? Чего вы столько ждали?

— Пытался вызвать рвоту.

— И не получилось? Ладно, попробуем промыть желудок насосом.

Процесс этот не оставил пациенту удовольствия и занял достаточно много времени. Таблетки, однако еще не рассосались и их содержимое не попало в кровь.

— Будете жить, — уверенно заявил врач.

— Спасибо вам, доктор.

— Не надо меня благодарить. Я должен сообщить об этом в полицию, знаете ли.

— Я бы хотел без этого обойтись. Я… я хожу к психоаналитику. Это скорее случайность, ничего больше.

— Двадцать-то таблеток? — врач пожал плечами. — Расплатитесь со мной прямо сейчас. Я не хочу посылать счет потенциальному самоубийце. Слишком рисковано.

* * *

— За такую цену это превосходное ружье, — суетился вокруг него продавец. — Но у нас есть более дальнобойные и точные ружья. А стоят всего на несколько долларов дороже…

— Нет, это подойдет. И я возьму коробку патронов.

Продавец положил коробку на прилавок.

— Три коробки обойдутся вам всего…

— Одной хватит.

— Как скажете, — продавец достал из-под прилавка регистрационную книгу, раскрыл ее, положил на прилавок. — Вам надо здесь расписаться. Таков порядок, — он подождал, пока мужчина распишется. — А теперь я должен взглянуть на какой-нибудь документ, удостоверяющий вашу личность, мистер Райт. Водительского удостоверения вполне достаточно, — он взял удостоверение, сравнил подписи, переписал номер удостоверения и, покончив с формальностями, удовлетворенно кивнул.

— Спасибо вам, — мужчина получил сдачу, забрал покупку. — Большое вам спасибо.

— Вам спасибо, мистер Райт. Я думаю, охота будет удачной.

— Нисколько в этом не сомневаюсь.

* * *

В девять вечера Эдвард Райт услышал звонок двери черного хода. Он спустился на первый этаж, со стаканом в руке, допил то, что в нем оставалось, подошел к двери. Высокий мужчина, с глубоко посаженными глазами под черными кустистыми бровями. Он посмотрел в глазок, узнал стоящего за дверью и, после мгновенного колебания, открыл ее.

Гость наставил ружье на живот Эдварда Райта.

— Марк…

— Пригласи меня в дом, — приказал мужчина. — Тут холодно.

— Марк, я не…

— В дом!

В гостиной Эдвард Райт смотрел в дуло ружья, понимая, что пришла его смерть.

— Ты убил ее, Эд, — говорил гость. — Она собиралась с тобой развестись, а ты и слышать об этом не хотел, не так ли? Я убеждал ее ничего тебе не говорить. Говорил ей, что это опасно, что ты — просто животное, не понимающее слов. Просил ее убежать со мной и забыть о твоем существовании. Но она хотела соблюсти приличия, и ты ее убил.

— Ты сумасшедший!

— Ты все обставил, как надо, не так ли? Несчастный случай. Как тебе это удалось? Лучше расскажи мне, а не то я выстрелю.

— Я ее ударил.

— Ударил и убил? Только и всего?

Райт шумно сглотнул слюну. Посмотрел на ружье, на мужчину.

— Я ударил ее несколько раз. Всего несколько. А потом сбросил вниз по лестнице в подвал. В полицию можешь не ходить. Доказать это невозможно, тебе они не поверят.

— Разберемся без полиции. Я с самого начала не обратился к ним, не так ли? Они же не знали, что у тебя был мотив для убийства. Я мог бы им сказать, но не пошел к ним, Эдвард. Сядь за стол. Быстро. Хорошо. Достань лист бумаги и ручку. Делай, что я говорю, Эдвард. Я хочу, чтобы ты кое-что написал.

— Ты не…

— Пиши. «Я не могу этого вынести. На этот раз все получится». И распишись.

— Не буду писать.

— Напишешь, Эдвард, — он приставил дуло к затылку Эдварда Райта.

— Ты этого не сделаешь, — прошептал Райт.

— Еще как сделаю.

— Тебе это с рук не сойдет, Марк. Тебя поймают.

— Все спишут на самоубийство, Эдвард.

— Никто не поверит, что я покончил с собой. С запиской или без.

— Напиши ее, Эдвард. А потом я отдам тебе ружье и оставлю тебя наедине с твоей совестью. Я хочу пройти с тобой первый этап, записку, а потом оставлю тебя.

Не то, чтобы Райт поверил ему, но дуло ружья, упирающееся ему в затылок, не оставляло выбора. Он все написал, расписался.

— Обернись, Эдвард.

Он обернулся и его брови изумленно взлетели вверх.

Перед ним стоял другой человек. В парике, с накладными бровями, запавшими глазами.

— Ты знаешь, на кого я теперь похож?

— Нет.

— На тебя, Эдвард. Разумеется, полного сходства нет. Мне не провести тех, кто тебя знает, но мы с тобой одного роста, одинакового телосложения. Добавь характерные приметы: прическа, кустистые брови, запавшие глаза. Да еще если этот человек представляется Эдвардом Райтом и показывает документы, выписанные Эдварду Райту. Что у нас получится? Твой двойник, Эдвард.

— Ты выдавал себя за меня?

— Да, Эдвард.

— Зачем?

— Готовил почву для твоего самоубийства. Ты вот не относишь себя к тем, кто может покончить с собой, и говоришь, что в твое самоубийство никто не поверит. Однако, ты бы удивился, узнав, чем ты занимался в последнее время. Полицейскому пришлось отговаривать тебя от прыжка с моста Морриси. Психоаналитик лечит тебе от суицидальной депрессии с классическими снами и фантазиями. А есть еще и доктор, который только сегодня промывал тебе желудок, — он ткнул дулом в живот Эдварда.

— Промывал мой…

— Да, да, твой желудок. Очень неприятная процедура, Эдвард. Видишь, что мне пришлось пережить ради тебя? Настоящая пытка. Я даже опасался, что по ходу у меня слетит парик, но эти новые эпоксидные смолы — просто чудо. Говорят, в таких париках можно плавать и мыться под душем, — он потер накладную бровь пальцем. — Видишь, не отваливается. И похожа на твои, не так ли?

Эдвард молчал.

— Вот такое ты творишь, Эдвард. Странно, что ничего в памяти не остается. А ведь ты еще купил и это ружье, Эдвард?

— Я…

— Купил, купил. И часа не прошло, как ты заглянул в магазин и купил ружье и коробку патронов. Тебе пришлось расписаться в регистрационной книге. Предъявить водительское удостоверение.

— Как ты раздобыл мое удостоверение?

— Зачем оно мне? Я изготовил новое, — мужчина хохотнул. — Полицейский сразу бы заметил, что это подделка, но полицейские никогда его не увидят. А вот продавец ничего не заподозрил. Аккуратно переписал номер в регистрационную книгу. Так что ты все-таки купил это ружье, Эдвард.

Мужчина пробежался пальцами по парику.

— Волосы — как настоящие. Если я облысею, обязательно куплю себе такой, — он рассмеялся. — Ты, значит, не из тех, кто может наложить на себя руки, Эдвард? Да на прошлой неделе ты всем своим видом показывал, что думаешь только о самоубийстве. Свидетелей тому — хоть пруд пруди.

— А мои друзья? Сослуживцы?

— Они нам только помогут. Когда человек кончает с собой, его друзья начинают вспоминать, что в последнее время он ходил больно уж мрачным. Тут каждый внесет свою лепту. Благо, после ее смерти ты наверняка старался казаться подавленным и печальным. Не мог же ты радоваться тому, что остался вдовцом? Не следовало тебе ее убивать, Эдвард. Я ее любил, в отличии от тебя, Эдвард. Напрасно ты ее не отпустил.

Райт покрылся холодным потом.

— Ты же сказал, что не собираешься убивать меня. Сказал, что оставишь меня с ружьем и…

— Не стоит верить всему, что тебе говорят, — мужчина быстро и ловко вогнал ствол в рот Райта и нажал на спусковой крючок. Потом снял с Райта один ботинок, поставил ружье так, чтобы со стороны могло показаться, что он нажал на спусковой крючок большим пальцем ноги. Стер с ружья отпечатки своих пальцев, позаботился о том, чтобы на нем остались отпечатки пальцев убитого. Предсмертную записку оставил на столе. Визитную карточку психоаналитика вложил в бумажник Райта, чек из оружейного магазина засунул в карман пиджака.

— Не следовало тебе убивать ее, — повторил он трупу.

Улыбаясь чему-то своему, выскользнул из двери черного хода, притворив ее за собой, и растворился в ночи.

Полный бак

Lawrence Block: “Nothing Short of Highway Robbery”, 1977

Перевод: В. А. Вебер

За несколько сотен ярдов до автозаправочной станции я снял ногу с педали газа. И уже придавливал педаль тормоза, когда мой брат Ньютон открыл глаза и выпрямился на пассажирском сидении.

— Если у нас остался галлон бензина, то это много, — сказал я ему. — А впереди сотня миль песка и одни кактусы, которыми я уже сыт по горло.

Он прикрыл зевок тыльной стороной ладони.

— Похоже, я заснул.

— Похоже, что так.

Он опять зевнул, когда с крыльца спустился парень, на несколько лет старше нас, и направился в нашу сторону. В широкополой белой шляпе, прикрывавшей лицо от солнца, и комбинезоне. Домик не представлял из себя ничего особенного, одноэтажный, каркасный, с плоской крышей. Примыкавший к нему гараж построили одновременно. И проектировал его, несомненно, тот же архитектор.

Он подошел ко мне и я попросил залить полный бак.

— Обычного, — добавил я.

Он покачал головой.

— У меня только супер. Пойдет?

Я кивнул и он, открыв лючок, начал свинчивать с горловины крышку.

— У него только супер, — сказал я брату, с ноткой недовольства в голосе.

— Он горит не хуже обычного, Верн.

— Это мне понятно. Просто платить придется на пять центов больше за галлон, а полный бак будет стоить дороже на доллар. И знаешь, почему он это делает? Потому что за обычным бензином ехать некуда. Другой заправочной станции нет.

— Послушай, Верн, доллар нас не разорит.

Я не стал с ним спорить, потому что только потом обернулся и глянул на ценник. Старичок собрался взять с нас совсем не пять лишних центов. Его супер стоил на двенадцать центов дороже, чем на любой другой заправке.

Я указал брату на это безобразие, произвел в уме несложный расчет. Двенадцать центов плюс пять, помноженные, скажем, на двадцать галлонов… в итоге получилось три доллара и сорок центов.

— Черт побери, Ньютон, — не выдержал я. — Ты же знаешь, я не люблю, когда меня держат за дурака.

— Ну, может, у него большие расходы. Заправка у черта на куличках, маленький городок и все такое.

— Городок? Где ты увидел городок? Мы в чистом поле.

Так оно и было. Заправка располагалась даже не на перекрестке. Каркасный домик и гараж, по другую сторону дороги кафе, где, судя по рекламному щиту, посетителям предлагалась домашние обеды и расфасованные продукты. Два автомобиля у гаража, с поднятыми капотами и разобранными моторами. Еще один у кафе.

— Ньют, ты видел более подходящее место?

— Даже не думай.

— Я не думаю. Просто обращаю твое внимание.

— Нам больше нет нужды заниматься мелочевкой, Вернон. Мы с тобой обо всем договорились. Вечером приедем в Силвер-Сити. Джонни Мак Ли уже там. А утром грабанем банк. Ты все это знаешь.

— Знаю.

— Так что забудь о мелочевке.

— Я все это знаю. Только и этим деньгам мы бы нашли применение. Сколько у нас осталось? Сто долларов?

— Не так уж и мало.

— Но меньше, чем могло бы быть.

— Что ж, завтра будет больше.

Я понимал, что он прав, но привычка, как известно, вторая натура и избавиться от нее ой как нелегко. Я и Ньют, у нас нюх на такие места, как заправочные станции и магазины, как винные, так и «С семи до одиннадцати». Грабили мы их легко и непринужденно, входишь, берешь бабки и уходишь. Прожить на это можно. Деньги, конечно небольшие, но поступления регулярные.

Однако, все хорошее когда-нибудь да кончается. Срок мы отбывали в тюрьме штата, где умные люди прочистили нам мозги. Оттуда мы вышли, зная, что и как надо делать. Прежде всего дали себе зарок не заниматься мелочевкой. Человек, который зарится на сотню-другую долларов, тратит в десять раз больше усилий и рискует в двадцать раз больше того, кто работает по-крупному. Я помню слова Джонни Мака Ли о том, что ограбить банк или пекарню — невелика разница, зато в первом случае ты уходишь с долларами, а не пончиками.

Я повернулся и увидел, что этот хлыщ в широкополой шляпе копается под капотом нашего автомобиля.

— Что он там делает, Ньют? Ищет золото?

— Наверное, проверяет масло.

— Надеюсь, с маслом у нас порядок. Потому что он наверняка возьмет пару долларов за кварту.

Что ж, масло нам не потребовалось. И, надо признать, капот он открывал не зря, все просмотрел, даже протер от пыли клеммы аккумулятора. Потом подошел и наклонился к моему окошку.

— Масла достаточно. А вот бензина пришлось залить от души. Хорошо, что вы завернули сюда. До следующей заправки очень далеко.

— Ладно, сколько мы вам должны? — спросил я.

Он назвал сумму. Большую, конечно, но меня она не удивила, потому что я уже успел обернуться и взглянуть на ценник. Сунул руку в карман, но услышал вопрос: «Полагаю, вы знаете насчет муфты вентилятора?»

— Муфты вентилятора?

Он многозначительно кивнул.

— Полагаю, она протянет еще несколько миль. Но может заклинить в любую минуту. Если выйдете из машины, я покажу вам, о чем речь.

Что ж, я вышел, Ньют — со своей стороны, мы присоединились к этому хлыщу, заглянули под капот. Он сунул руку за радиатор, взялся за какую-то хреновину, показал нам, как она качается из стороны в сторону.

— Муфта вентилятора. Вы меняли ее после покупки автомобиля?

Ньют посмотрел на меня, я — на него. Мы оба знали, как заводить двигатель и останавливать его, ничего больше. Мальчишкой Ньют мог завести двигатель и без ключа. Само собой, мальчишки, они смекалистые.

— Если ее заклинит, выйдет из строя водяной насос. Возможно, разворотит и радиатор. Вы, конечно, можете не спешить с заменой и обратиться к своему механику. Но я бы не советовал ехать очень быстро. Максимум сорок миль час. Хорошо бы и почаще останавливаться, чтобы двигатель не перегревался.

Он замолчал. Мы с Ньютом смотрели друг на друга. Наконец, Ньют что-то спросил насчет муфты вентилятора, хлыщ вновь повертел ее и начал объяснять. Мы делали вид, что слушаем, и кивали, показывая, что понимаем, о чем он толкует.

— Эта муфта вентилятора, сколько стоит ее замена? — спросил Ньют.

— Тридцать, тридцать пять долларов, В зависимости от модели и от оценки своего труда человеком, который ее меняет.

— Сколько на это уйдет времени?

— Минут двадцать.

— Вы сможете ее поменять?

Хлыщ задумался, откашлялся, сплюнул.

— Могу, — признал он, — если у меня есть запасная. Надо посмотреть.

Когда он ушел, я вновь посмотрел на Ньюта.

— Спорим, он найдет запасную?

— Спорить тут просто не о чем. Ты думаешь, с нашей муфтой вентилятора что-то не так?

— Кто знает?

— Да, — вздохнул Ньют. — Не хочется думать, что он дурит нам голову, но нельзя не учитывать его цены на бензин. Кроме нас, сам видишь, клиентов у него нет. Может, в день ему удается починить только одну машину, вот он и старается заработать на жизнь.

— Тогда скажи ему, что надо сделать с его муфтой вентилятора.

— Но с другой стороны, Верн, вполне возможно, что он — хороший механик, пытающийся оказать нам услугу. Допустим, мы уедем отсюда, а через пятьдесят миль нашу муфту вентилятора заклинит, а водяной насос разнесет радиатор или уж не знаю что. Клянусь Богом, Вернон, если мы не приедем вечером в Силвер-Сити, Джонни Мак Ли на нас рассердится.

— Это точно. Но тридцать пять долларов, заплаченные за муфту, пробьют дыру в наших финансах. А теперь представь себе, мы приезжаем в Силвер-Сити и выясняется, что Джонни Мак Ли встал не с той стороны кровати или поскользнулся на банановой шкурке. То есть работы нет, мы черт знает где, денег тоже нет, и что нам тогда делать?

— Лучше уж застрять на сломавшемся автомобиле в пустыне.

— Вот и я о том же.

Конечно же, нужная муфта у него нашлась. Просто удивительно, что на маленькой заправочной станции оказался столь широкий спектр муфт вентилятора. Я вот раньше и слыхом не слыхивал о такой детали. Поделился своими соображениями с Ньютом, но брат только пожал плечами. Возможно, сказал он, на таких вот заправках всегда большой набор запасных частей, потому что в другом месте автомобиль не отремонтировать, и кто знает, с какой поломкой придется столкнуться.

— Конечно, возможны оба варианта, — добавил он. — Или мы для него лохи, или он действительно хочет оказать нам услугу.

Хлыщ занялся муфтой вентилятора, а мы последовали его совету и пошли в кафе по другую сторону дороги.

— Женщина, которая там хозяйничает, очень неплохо готовит. Я сам всегда там ем.

— Он всегда там ест, — повторил я его слова, когда мы оказались за пределами слышимости. — Черт, да она держит его за яйца, как он — нас. Если он не хочет есть здесь, до другого места придется чесать шестьдесят миль.

Автомобиль, стоявший у кафе, уехал. Худоба женщины не говорила в пользу ее кулинарных способностей. Крашеная блондинка, с волосами, забранными красной банданой, она сидела на высоком стуле, курила и просматривала какой-то глянцевый журнал. Мы заказали по куску яблочного пирога (по доллару каждый) и две чашечки кофе (по тридцать пять центов). Пока мы ели, какой-то мужчина в костюме и галстуке купил у нее пачку сигарет. Дал ей доллар, а на сдачу получил лишь двадцать центов.

— Думаю, я понимаю, почему у старичка по другую сторону дороги такие высокие цены, — шепнул мне Ньют. — Если будет брать меньше, не сможет оплатить здешнюю еду.

— Она дерет три шкуры.

— А ты обратил внимание на цены спиртного? Семь долларов за бутылку бурбона «Эйншент эйдж». Не за кварту. Ее пятую часть.

Я медленно кивнул.

— Хотелось бы знать, где они держат все эти деньги.

— Братец, мы не будем даже думать об этом.

— Думать, между прочим, никогда не вредно.

— Слушай, туристы наверняка расплачиваются по кредиткам, а постоянные покупатели — раз в месяц по счету.

— Мы заплатим наличными.

— Понятное дело, с нашей работой кредита не получить.

— Возможно, и большинство остальных платит наличными. За еду и спиртное обычно так и платят.

— И сколько набегает за день? Будь благоразумен. Маленькое кафе на пустынной дороге…

— Сам знаю. Но скажи мне, банк у них далеко?

— Скорее да, чем нет.

— Так что едва ли каждый день возят туда выручку. Наверняка появляются там раз в неделю, а то и в две.

Ньют задумался.

— Пожалуй, ты прав. Но мы все равно говорим о мелочевке.

— Все так.

Когда мы расплатились по счету, Ньют широко улыбнулся нашей хозяйке, расхвалил ее пирог, который не так уж ему и понравился, и добавил, что ее муж, судя по всему, отремонтирует наш автомобиль на все сто.

— Да, он хороший механик, — кивнула женщина.

— Он меняет нам муфту вентилятора, — продолжил Ньют. — Наверное, здесь многим приходится менять муфту вентилятора.

— Понятия не имею, — ответила она. — В автомобилях я не разбираюсь. Он — механик, я — кухарка, и каждый должен заниматься своим делом.

— Вот это правильно, — согласился с ней Ньют.

* * *

Перейдя дорогу, Ньют отслюнявил две двадцатки и сунул в нагрудный карман. Я напомнил ему про бензин, и он добавил еще одну двадцатку. Сосчитал оставшиеся купюры и раздраженно покачал головой.

— Еще чуть-чуть и выйдем в ноль. Очень хочется, чтобы Джонни Мак Ли нас не подвел.

— За ним такого не водилось.

— Истинная правда. И с банком, он говорит, проблем не будет.

— Я очень на это надеюсь.

— По его расчетам, доля каждого составит двадцать тысяч. А может, и в три раза больше. Я не против.

Я полностью разделял его мнение.

— В такой ситуации просто глупо думать о мелочевке.

— Именно об этом я тебе и говорил, Верн.

— Откровенно говоря, я об этом и не думал. Нет смысла заниматься такой ерундой. Но вот мозги нужно держать в тонусе.

Он кулаком дружески ткнул меня в плечо, и мы рассмеялись. Потом пошли к этому хлыщу в длиннополой шляпе, который продолжал возиться с нашим автомобилем. Он встретил нас широченной улыбкой и показал кусок железа.

— Ваша старая муфта вентилятора, — впрочем, я и сам об этом догадался. — Возьмите ее вот здесь. Так. А теперь попробуйте повернуть.

Я взял и повернул. Поворачивалось туго. Он заставил проделать то же самое Ньюта.

— Туго, — изрек Ньют.

— Просто удивительно, что вы смогли доехать до моей автозаправки, — он поцокал языком, покачал головой и бросил старую муфту на груду металлического лома.

Я стоял, гадая, как должна вращаться муфта вентилятора, легко или туго? Может, ей вообще не нужно вращаться? И что он бросил, нашу старую муфту или кусок железа, который держал аккурат для этой цели? По лицу Ньютона я видел, что и он думает о том же. Оставалось только сожалеть, что в тюрьме нас не учили чему-то полезному, чему-то такому, что могло пригодиться в жизни на свободе, к примеру, базовому курсу ремонта автомобилей. Но меня отправили в тюремную прачечную, где я изнывал от жары и духоты, а Ньютона заставили шить почтовые мешки. В этой сфере департамент тюрем был монополистом.

Тем временем Ньют достал из кармана три двадцатки и разглаживал их.

— Значит так, — начал он, — шестнадцать с мелочью за бензин, и вы сказали, от тридцати до тридцати пяти за муфту. Так сколько в сумме?

Выяснилось, что в сумме будет чуть меньше восьмидесяти пяти долларов.

Цена муфты вентилятора оказалась выше, чем он предполагал. Пятьдесят два доллара и пятьдесят центов. Плюс двенадцать долларов на установку. И, копаясь в моторе, наш друг обнаружил еще несколько деталей, настоятельно требующих замены. Ремень вентилятора просто доживал последние минуты. Он показал нам ремень, разлохмаченный, изношенный, державшийся на честном слове.

Вот он его и заменил, вмести с радиаторными шлангами. Он порылся в куче мусора и выудил из нее пару радиаторных шлангов, которые, по его словам, снял с нашего автомобиля. По поверхности змеились трещины и пахли шланги отвратительно.

Я внимательно оглядел их и согласился, что они в ужасном состоянии.

— Значит вы заменили их по собственной инициативе? — спросил я.

— Ну, не хотел отрывать вас от еды.

— Вы очень заботливы.

— Да, знаете ли, решил, что хуже не будет. Порвавшийся ремень вентилятора или лопнувшие шланги привели бы к долгой прогулке на своих двоих. Я конечно, понимаю, что вы не заказывали мне эту работу, так что, если хотите, я могу снять новые ремень и шланги и поставить старые, я…

Конечно, он этом не могло быть и речи. Ньют посмотрел на меня, я ответил долгим взглядом, достал остатки наших денег, отделил десятку и двадцатку, добавил к трем двадцаткам, которые раньше лежали в его нагрудном кармане. Подержал деньги в руке, посмотрел на них, потом перевел взгляд на этого хлыща в широкополой шляпе, опять взглянул на деньги, снова на хлыща. Чувствовалось, что он в глубоком раздумье, и ход его мыслей не составлял для меня тайны.

Наконец, он набрал полную грудь воздуха, шумно выдохнул.

— Вы все сделали правильно, потому что главное для нас — получить автомобиль в рабочем состоянии. Не хватает еще, чтобы он сломался посреди пустыни. Но вы все поправили, не так ли? Теперь нам беспокоиться не о чем и мы можем ехать дальше?

— Ну… — протянул хлыщ.

Мы уставились на него.

— Я тут кое-что заметил.

— Что же?

— А вы посмотрите направо, вот сюда. Видите, на верхушке амортизатора нет резинового наконечника, и это привлекло мое внимание. Ваш автомобиль стоит на гидравлическом подъемнике, потому что я поднимал его, чтобы посмотреть на состояние амортизаторов. Позвольте мне поднять его снова и я покажу вам, что не так.

Он повернул какой-то рубильник и автомобиль пополз вверх. А потом зашел под днище, чтобы указать нам, где резину срезало, где что-то во что-то упиралось, и грозило то ли прогнуть, то ли прорвать тонкое корпусное железо.

— Если у вас есть время, вы должны позволить мне все это поправить. Иначе дело закончится повреждениями корпуса, а кому это надо?

Он предоставил нам возможность внимательно изучить днище автомобиля. Резину на передних амортизаторах действительно срезало, что-то во что-то упиралось, но чем это грозило и грозило ли, я конечно, понять не мог.

— Позвольте мне переговорить с братом, — Ньют взял меня за руку и отвел в сторону.

— Что скажешь? Похоже, наш старичок очень уж глубоко копает.

— Есть такое. Но ремень вентилятора действительно истерся, а шланги дышали на ладан от старости.

— Все так.

— Если, конечно, это наши ремень и шланги, а не какое-то дерьмо, провалявшееся в этой куче мусора не один год.

— И я подумал о том же, Верн.

— Что же касается амортизаторов…

— Под днищем определенно не все в порядке. Что-то срезано, что-то куда-то упирается.

— Я знаю. Но, может, он сам и срезал.

— Другими словами, он или мошенник, или святой.

— Только мы знаем, что он не святой. Будь он святым, не стал бы так завышать цену бензина и не забыл бы упомянуть, что в кафе заправляет его жена.

— Так что же нам делать? Ты хочешь ехать в Силвер-Сити с этими амортизаторами? Я даже не знаю, хватит ли нам денег на замену амортизаторов, учитывая его цены.

Мы вернулись и спросили сколько стоят амортизаторы. Он почиркал карандашом на листке бумаги. Получилось сорок пять долларов, включая запасные части, работу, налог на добавочную стоимость и все остальное. Ньют и я вновь посовещались, подсчитали наши денежки, я порылся в карманах, выудил несколько долларов и получилось, что мы можем оплатить амортизаторы и еще остаться с тремя баксами.

После чего я посмотрел на Ньюта, он — на меня и пожал большими плечами. Мы так хорошо знали друг друга, что частенько могли обходиться без слов.

И разрешили хлыщу менять амортизаторы.

Пока он этим занимался, мы с Ньютом перешли дорогу и заказали по стейку из курятины. Они оказались очень даже ничего, пусть и стоили недешево. Стейки мы запили сначала пивом, потом кофе. Надо сказать, кофе мог бы быть и получше.

— Как я понимаю, вам повезло, что вы завернули к нам, — сказала женщина.

— Точно, у нас сегодня счастливый день, — покивал Ньют. Пока он расплачивался, я просмотрел книги в обложке и журналы. Некоторые из них определенно читали, но на цене это никак не отражалось. Впрочем, я уже не удивлялся.

Не удивило нас и другое: когда мы вернулись, наш друг уже покончил с амортизаторами, снял шляпу и, почесывая затылок, сообщил нам, что задние амортизаторы еще в худшем состоянии, чем передние. Вновь поднял автомобиль и показал нам то, чего мы совершенно не понимали.

— Сэр, мы тут с братом все обговорили, — обратился к нему Ньют. — Мы уже поняли, что совершенно не следили за техническим состоянием нашего автомобиля и с таким отношением к транспортному средству надо завязывать. Если задние амортизаторы никуда не годятся, замените их. И, раз уж такой пошел разговор, я чувствую, что нам пора сменить масло.

— Наверное, при этом стоит заменить и масляный фильтр.

— Безусловно, — кивнул Ньют. — И вообще сделайте все, что необходимо. Конечно, у нас нет избытка как времени, так и денег, но, думаю, мы готовы потратить пару часов, раз уж нам повезло и мы встретились с таким отменным механиком. Мы посидим в тенечке, а вы делайте все, что сочтете нужным. Даем вам полную свободу действий, вы же в этом деле дока.

Ньют и я сели в под деревом, попивали «коку» и наблюдали. Время от времени этот хлыщ подходил к нам и говорил, какие еще обнаружил дефекты. Мы переглядывались, пожимали плечами и дружно кивали, предлагая ему продолжить начатое.

— Просто удивительно, как много поломок он нашел в нашем автомобиле, — сказал мне Ньют. — Я-то думал, что она в порядке.

— Черт, я свернул на заправку только для того, чтобы залить полный бак, — я покачал головой. — Может, долить кварту масла, но, как выясняется, как раз маслу претензий и нет.

— Наверное, автомобиль станет гораздо лучше после того, как он закончит ремонт.

— Должно быть. Он же собирает новый автомобиль вокруг прикуривателя.

— И часов на приборном щитке. С часами-то все хорошо, если не считать, что за день они отстают на несколько минут.

— Господи, — простонал Ньют, — только не говори ему о том, что часы отстают. Иначе мы никогда отсюда не выберемся.

* * *

Этот хлыщ прибавил еще двенадцать минут к отпущенным ему двум часам и пришел в тень со счетом. Аккуратно так все расписал, а число в правом нижнем углу обвел кружком. Остановка на автозаправочной станции обошлась нам в 277 долларов и 45 центов.

— Кругленькая сумма, — заметил я.

Он сдвинул широкополую шляпу на затылок и провел рукой по лбу.

— Пришлось попотеть. И запасные части стоят недешево.

— Да, конечно, — согласился с ним Ньют. — И я вижу, все они внесены в счет.

— Да, черным по белому, — поддакнул я. — А уж общую сумму никак нельзя назвать мелочевкой.

— Никак, — кивнул Ньют. — Один момент, сэр, мы только возьмем деньги в машине. Верн?

К автомобилю мы пошли плечом к плечу.

— Странная штука жизнь. Человека просто заставляют делать то, чего ему совсем не хочется, — Ньют вздохнул. — Ты ведь свернул сюда, чтобы заправиться?

— Да, хотел залить полный бак.

— И вот чем все закончилось, — он открыл дверцу со стороны пассажирского сидения, подождал, пока мимо проедет пикап, откинул крышку бардачка. Взял револьвер 38 калибра, мне дал 32-го. — Я рассчитаюсь с нашим приятелем, — говорил он громко, чтобы приятель слышал. — А ты пока загляни в кафе и купи что-нибудь из выпивки. Кто знает, когда мы будем проезжать мимо винного магазина?

Я стукнул его кулаком в правое плечо, он рассмеялся. Револьвер я убрал в карман и направился к кафе.

Плохая ночь для грабителей

Lawrence Block: “A Bad Night for Burglars”, 1977

Перевод: В. А. Вебер

Грабитель, худощавый мужчина лет тридцати с небольшим, склонился над только что вскрытым ящиком столика, когда Арчер Требизонд проскользнул в спальню. Без единого звука, словно грабителем был он. Настоящий грабитель не услышал Требизонда, поглощенный изучением содержимого ящика, но все-таки почувствовал его присутствие, как в саванне антилопа чувствует близость хищника.

Смешно, конечно, сравнивать грабителя с беззащитной антилопой.

Когда грабитель поднял глаза на Арчера Требизонда, сердце его едва не выпрыгнуло из груди. Поскольку увидел он не только незнакомого мужчину, но и револьвер в его руке. Револьвер, нацеленный ему в грудь. Грабителю это очень не понравилось.

— Черт побери, — выругался он. — Дома ведь никого не было. Я звонил по телефону, потом в дверь…

— Я только что вошел, — пояснил Требизонд.

— Черная у меня полоса, — вздохнул грабитель. — И так всю неделю. Во вторник помял правое крыло, потом перевернул аквариум. Испортил ковер, остался без двух редких африканских рыбок. Не хочу даже говорить, сколько я за них заплатил.

— Не везет, — согласился Требизонд.

— А только вчера прикусил себе язык. Теперь не могу есть: прикусываю его вновь, — грабитель вытер пот со лба. — А теперь это.

— Да уж, это похуже помятых крыльев и перевернутых аквариумов.

— Разве я не понимаю? Знаете, что мне следовало сделать? Провести всю неделю в постели. Есть у меня знакомый медвежатник. Так он не выходит на дело, не посоветовавшись с астрологом. Если Юпитер не в том созвездии или Марс не ладит с Ураном, он остается дома. Нелепо, не правда ли? Но последние восемь лет он знать не знает, что такое наручники. Вы можете себе представить, медвежатник, которого за восемь лет ни разу не арестовывали!

— Меня вообще ни разу не арестовывали, — ответил Требизонд.

— Вы не преступник.

— Я бизнесмен.

Грабитель задумался, потом заговорил вновь.

— Узнаю я у него адрес астролога. Первым делом. Если только выберусь отсюда.

— Если выберетесь, — кивнул Требизонд. — Живым.

Челюсть грабителя задрожала, а Требизонд заулыбался. И грабителю показалось, что от этой улыбки черная дыра в стволе револьвера стала больше.

— Мне бы хотелось, чтобы вы направляли эту штуку куда-то еще.

— Если мне хочется кого-то пристрелить, так только вас.

— В меня стрелять незачем.

— Неужели?

— И копов вызывать не обязательно, — продолжил грабитель. — Совершенно не обязательно. Я уверен, что мы сможем обо всем договориться сами. Два цивилизованных человека вполне могут придти к цивилизованному соглашению. У меня есть деньги. Натура у меня щедрая, и я готов пожертвовать некоторую сумму вашей любимой благотворительной организации. К чему вмешивать полисменов в наши дела?

Грабитель пристально всматривался в лицо Требизонда. В прошлом его монолог всегда срабатывал, особенно, с мужчинами. Оставалось надеяться, что и этот случай не станет исключением.

— В любом случае желания пристрелить меня у вас нет, — закончил он.

— Почему же нет?

— Прежде всего из-за крови на полу. Останется пятно, знаете ли. Жена огорчится. Спросите ее, и она скажет, что стрелять в меня — не лучший выход.

— Ее нет дома. Придет она не раньше, чем через час.

— Все равно, вы должны учитывать ее мнение. И стрелять в людей запрещено законом. Не говоря о том, что это аморально.

— Закон на моей стороне, — возразил Требизонд.

— Простите?

— Вы — грабитель, — напомнил ему Требизонд. — Без разрешения проникли в мою квартиру. Нарушили неприкосновенность моего жилища. Я могу застрелить вас и меня за это только похвалят.

— Разумеется, вы можете застрелить меня, защищаясь…

— А что у вас в заднем кармане? Какая-то металлическая штука.

— Всего лишь фомка.

— Достаньте ее из кармана, — приказал Требизонд. — Давайте сюда, — он взял фомку. — Действительно. На мой взгляд, достойное орудие убийства. Я заявлю, что вы замахнулись на меня этой фомкой, а я, естественно, выстрелил, чтобы не отправиться на тот свет. И кому, по-вашему, поверит полиция?

Грабитель промолчал. Требизонд торжествующе улыбнулся, положил фомку к себе в карман. Довольно-таки увесистая, отметил он.

— Почему вы хотите меня убить?

— Может, я еще никого не убивал. Может, мне хочется узнать, каково убить человека. А может, мне понравилось убивать на войне и теперь я только и жду случая воспользоваться прежними навыками. Вот он и представился.

— Но…

— Если вы мне и нужны, то лишь для того, чтобы заменить собой мишень. Больше ни для чего. Насчет благотворительных фондов лучше забудьте. Не нужны мне ваши деньги. Оглянитесь вокруг. Денег у меня предостаточно, это же ясно, как божий день. Будь я бедняком, вы бы не полезли в мою квартиру. О какой сумме идет речь? Двести долларов?

— Пятьсот, — ответил грабитель.

— Жалкие гроши.

— Несомненно. Деньги у меня есть и дома, но для вас они тоже покажутся грошами.

— Будьте уверены, — Требизонд переложил револьвер в другую руку. — Как вы поняли, я бизнесмен. Вот если бы живым вы могли принести мне больше пользы, чем мертвым…

— Вы — бизнесмен, а я — грабитель, — грабитель просиял.

— И что?

— Я могу для вас что-нибудь украсть. Картину? Секретные документы конкурента? В своем деле я дока, хотя по нынешней ночи этого не скажешь. Я не говорю, что смогу утащить «Мону Лизу» из Лувра, но с заданием попроще справлюсь наверняка. Скажите, что вам нужно, и я продемонстрирую вам свое мастерство.

— М-м-м-м.

— Скажите что, и я это украду.

— М-м-м-м-м.

— Автомобиль, норковое манто, бриллиантовый браслет, персидский ковер, оригинал-макет, облигации на предъявителя, компроментирующие бумаги, коллекцию монет, марок, записи психоаналитика, фотографии…

— Я понял.

— Я много говорю, когда нервничаю.

— Я это заметил.

— Если бы вы могли направить эту штуковину куда-то еще…

Требизонд взглянул на револьвер. Дуло по-прежнему смотрело на грабителя.

— Нет, — в голосе Требизонда слышалась печаль. — К сожалению, все не то.

— Как это, не то?

— Во-первых, ничего из названного вами мне не нужно. Можете вы украсть женское сердце? Едва ли. И потом, с чего мне вам доверять?

— Вы можете мне довериться. Я дам вам слово.

— Именно об этом я и толкую. Мне придется поверить, что ваше слово дороже золота, а куда это нас приведет? Да никуда. Как только вы выйдете из моей квартиры, все мои преимущества теряются. Если я застрелю вас, мне придется за это отвечать. Поэтому, к сожалению…

— Нет!

Требизонд пожал плечами.

— Почему нет? Ну какая от вас польза? Разве что послужите живой мишенью. Что вы умеете, кроме как воровать, сэр?

— Могу делать номерные знаки.

— В жизни это просто необходимо.

— Я понимаю, — печально вздохнул грабитель. — И часто задумывался, почему государство обучило меня столь ненужной профессии. Заказчиков на фальшивые номерные знаки немного, поэтому чиновники установили монополию на изготовление законных номерных знаков. Что еще я умею? Могу чистить вам обувь, мыть автомобиль…

— А чем вы занимаетесь, когда не воруете?

— Да ничем. Гуляю с девушками, кормлю рыбок, если они не прыгают по моему ковру. Езжу на автомобиле. Играю в шахматы, иной раз выпиваю банку пива, готовлю себе сэндвич.

— А как у вас получается?

— Вы про сэндвич?

— Я про шахматы.

— Вроде бы неплохо.

— Я серьезно.

— Это понятно. Я не просто передвигаю пешки. Знаком с дебютами, ориентируюсь на доске. На турниры терпения у меня не хватает, но в шахматном клубе я выиграл больше партий, чем проиграл.

— Вы играете в шахматном клубе?

— Да, в том, что в центре города. Вы же понимаете, воровать семь вечеров в неделю я не могу. Кто выдержит такое напряжение?

— Тогда я знаю, для чего вы мне пригодитесь.

— Хотите научиться играть в шахматы?

— Играть я умею. Я хочу, чтобы вы поиграли со мной час, пока не вернется жена. Мне скучно, читать дома нечего, смотреть телевизор я не люблю, а найти достойного соперника, с кем можно сразиться за шахматной доской не так-то легко.

— Значит, вы оставите меня в живых, чтобы поиграть со мной в шахматы?

— Совершенно верно.

— Давайте сразу поставим точки над «i», — грабитель поймал взгляд Требизонда. — В вашем предложении нет никакого подвоха? Вы не пристрелите меня, если я проиграю?

— Разумеется, нет. Шахматы — игра благородная. Какие уж тут подвохи.

Грабитель тяжело вздохнул.

— Если б я не умел играть в шахматы, вы бы меня убили, не так ли?

— Вас, похоже, очень тревожит этот вопрос.

— Тревожит, — согласился грабитель.

Играли они в гостиной. Грабитель вытащил белый цвет и начал партию ходом королевской пешки. Играл он неплохо, но на шестнадцатом ходу ему пришлось отдать ладью за слона и вскоре он сдался.

Во второй партии грабитель играл черными и избрал сицилианскую защиту. Требизонд столкнулся с незнакомым вариантом, партия катилась к ничьей, но в эндшпиле грабителю удалось образовать проходную пешку. Когда стало ясно, что она неминуемо пройдет в ферзи, Требизонд положил короля на доску, показывая, что сдается.

— Интересная партия, — прокомментировал грабитель.

— Вы неплохо играете, — похвалил его Требизонд.

— Благодарю вас, — грабитель скромно потупился.

— Жаль только…

Требизонд не договорил и грабитель вопросительно посмотрел на него.

— Жаль только, что что мое основное занятие — воровство? Вы это хотели сказать?

— Давайте продолжим, — Требизонд ушел от ответа. — Какая разница, что я хотел сказать.

Они начали расставлять фигуры для третьей партии, когда в замок вставили ключ. Ключ повернулся, дверь открылась и Мелисса Требизонд, войдя в холл, проследовала в гостиную.

Мужчины поднялись. На лице миссис Требизонд играла улыбка.

— Ты нашел нового партнера. Я рада за тебя.

Лицо Требизонда закаменело. Из кармана он достал фомку, которая показалась ему еще более увесистой.

— Мелисса, думаю, мне нет нужды тратить время на перечисление твоих грехов. Без сомнения, ты знаешь, чем заслужила такое обращение.

Она вытаращилась на мужа, не понимая, к чему он клонит, а в следующее мгновение Арчер Требизонд огрел ее фомкой по голове. От первого удара Мелисса рухнула на колени, три последующих, а бил Требизонд со всей силы, бросили ее на пол. Требизонд же повернулся к грабителю, который застыл с округлившимися от изумления глазами.

— Вы ее убили, — выдохнул грабитель.

— Глупости, — Требизонд выхватил револьвер.

— Разве она не мертва?

— Очень на это надеюсь, — ответил Требизонд, — но я ее не убивал. Ее убили вы.

— Я вас не понимаю.

— Зато поймет полиция, — Требизонд выстрелил: пуля угодила грабителю в плечо. Второй выстрел оказался удачнее: грабитель упал на пол с пробитым сердцем.

Требизонд собрал шахматные фигурки в коробку, перевернул пару стульев, выдвинул несколько ящиков, разбросал кое-какие вещи. Ну и молодец, похвалил он себя. Для человека с богатым воображением нет ничего бесполезного. Если судьба посылает тебе лимон, ты готовишь из него лимонад.

Тысяча долларов за слово

Lawrence Block: “One Thousand Dollars a Word”, 1978

Перевод: В. А. Вебер

Издателя звали Уоррен Джукс. Высокий, с резкими чертами лица, длинными пальцами. На висках уже пробивалась седина. Как обычно, он сидел за столом в модном костюме-тройке. Как обычно, Треватен казался рядом с ним оборванцем, этаким медведем, только что вылезшим из берлоги.

— Присаживайся, Джим, — заулыбался Джукс. — Всегда рад тебя видеть. Только не говори, что принес еще один рассказ. Не перестаю тебе удивляться. Ты печешь их, словно горячие пирожки. И где ты только берешь идеи? Впрочем, ты, наверное, уже устал отвечать на этот вопрос.

Треватен действительно устал, но не от ответов на один-единственный вопрос.

— Нет, Уоррен. Нового рассказа я не написал.

— Неужели?

— Я хотел поговорить с тобой о последнем.

— Но мы говорили о нем вчера, — на лице Джукса отразилось удивление. — По телефону. Я сказал, что он мне понравился и я рад, что мы напечатаем его в нашем журнале. Как он назывался? Там какая-то игра слов, но вот вылетело название из головы.

— «Преступник в петле», — напомнил Треватен.

— Вот-вот. Удачное заглавие, хороший сюжет и профессиональное исполнение. А в чем проблема?

— В деньгах, — ответил Треватен.

— Вдруг их стало не хватать? — заулыбался издатель. — Хорошо, счет выпишу сегодня же. В начале следующей недели получишь чек. Больше, к сожалению, ничем помочь не могу. Нашим бюрократам лишняя суета, что кость в горле.

— Я не о времени выплаты, — ответил Треватен. — О сумме. Сколько ты заплатишь мне за рассказ, Уоррен?

— Как обычно. Сколько в нем слов? Три тысячи, не так ли?

— Три с половиной.

— Что же у нас получается? Три с половиной тысячи по пятицентовику… Сто семьдесят пять, так?

— Так.

— Вот на эту сумму ты и получишь чек в начале следующей недели. Если хочешь, я позвоню тебе, как только чек ляжет на мой стол, и ты сразу же зайдешь за ним. Не придется ждать два дня, пока почта доставит его в твой почтовый ящик.

— Этого недостаточно.

— Не понял?

— Я о цене, — слова давались Треватену с трудом. По пути в кабинет Джукса он мысленно набросал сценарий их беседы, но тогда реплики слетали с языка куда как легче. — Мне надо платить больше. Пятицентовик за слово… Уоррен, это же сущие гроши.

— Мы столько платим, Джим. И всегда платили.

— Святая правда.

— А чем ты недоволен?

— Сколько я пишу для вас, Уоррен?

— Несколько лет.

— Двадцать лет, Уоррен.

— Неужели?

— В прошлом месяце исполнилось двадцать лет, как я продал тебе рассказ «Повешенный на нитке». Две тысячи двести слов. И ты заплатил мне сто десять баксов.

— Разве это плохо?

— Я пишу двадцать лет, Уоррен, и получаю те же деньги, что и тогда. Все дорожает, а мой доход остается неизменным. Когда я написал первый рассказ, я мог взять пятицентовик, в который оценивалось каждое мое слово, и купить шоколадный батончик. В последнее время тебе не случалось покупать шоколадные батончики, Уоррен?

Джукс коснулся пряжки ремня.

— Если б я покупал шоколадные батончики, то мне пришлось бы менять весь гардероб.

— Они стоят сорок центов. Некоторые можно купить за тридцать пять. А я по-прежнему получаю пятицентовик за слово. Но оставим шоколадные батончики.

— Я не возражаю.

— Давай поговорим о журнале. Когда ты купил «Повешенного на нитке», сколько стоил журнал в газетном киоске?

— Кажется, тридцать пять центов.

— Ты ошибаешься. Двадцать два. До тридцати пяти он дорос через шесть месяцев. Потом до пятидесяти, шестидесяти, семидесяти пяти. А сколько он стоит сейчас?

— Доллар.

— А ты по-прежнему платишь авторам пять центов за слово. Есть ли у тебя совесть, Уоррен?

Джукс тяжело вздохнул, оперся локтями о стол, сложил ладони домиком.

— Джим, ты кое о чем забываешь. Журнал сейчас приносит не больше прибыли, чем двадцать лет тому назад. Честно говоря, даже меньше. Ты что-нибудь знаешь о том, как изменились цены на бумагу? Если сравнивать бумагу с шоколадными батончиками, то можно сказать, что цена на них осталась прежней. Я бы мог часами говорить о ценах на бумагу. А типографские услуги? Расходы на перевозку? Другие расходы, слушать о которых тебе неинтересно. Ты видишь, что один экземпляр стоит целый бакс, и думаешь, что мы купаемся в деньгах, но на самом деле это не так. Двадцать лет тому назад мы чувствовали себя гораздо увереннее. Все наши расходы свечой взлетели вверх.

— Но в одном, самом главном, они остались неизменными.

— О чем ты?

— О деньгах, которые ты платишь за содержимое журнала. О том, что покупают у тебя читатели. О рассказах. Сюжетах и персонажах. Прозе и диалогах. Словах. За них ты платишь столько же, что и двадцать лет тому назад. Эта статья расходов не изменилась ни на цент.

Джукс разобрал трубку, начал прочищать ее ершиком. Треватен заговорил о своих расходах: плата за квартиру, продукты… А когда замолчал, чтобы перевести дыхание, голос подал Джукс.

— Спрос и предложение, Джим.

— Что, что?

— Я говорю, спрос и предложение. Ты думаешь, мне сложно набрать материал для журнала по пять центов за слово? Видишь вот эту груду рукописей. Это сегодняшняя почта. Девять из десяти рассказов написаны новичками, которые готовы отказаться от гонорара, лишь бы я напечатал их творение. Остальные десять процентов — рассказы профессионалов, но и они счастливы, когда я посылаю им чек, из расчета пятицентовик за слово, а не возвращаю рукопись. Ты знаешь, я покупаю все, что ты нам приносишь, Джим. Мне нравятся твои рассказы, но это не единственная причина. Ты работаешь с нами двадцать лет, а мы всегда рады давним друзьям. Но ты хочешь, чтобы я поднял тебе ставку, а вот это невозможно. Мы никому не платим больше пяти центов за слово. Во-первых, мы не можем увеличивать расходы, а во-вторых, у нас нет необходимости платить авторам больше. Так что мне проще вернуть тебе рукопись, но не поднимать ставку. Сам понимаешь, выбора у меня нет.

Треватен посидел, переваривая услышанное. Подумал о том, что мог бы задать еще несколько вопросов. К примеру, спросить, во сколько раз повысилось жалование издателя. Но стоило ли. У него-то выбор был: или писать дальше по пять центов за слово, или не писать вовсе. Джукс поставил в их дискуссии жирную точку.

— Джим? Так я передаю счет в бухгалтерию или ты хочешь забрать «Преступника в петле»?

— И что я ним буду делать? Нет, я возьму по пятицентовику за слово, Уоррен.

— Если бы я мог заплатить тебе больше…

— Я понимаю.

— Вам следовало давным-давно организовать профсоюз. Объединиться. Или ты мог бы писать что-то еще. Финансовое положение у нас сложное, так что, плати мы авторам больше, журнал, возможно, пришлось бы закрыть. Но есть же другие жанры, где платят больше.

— Я пишу детективные рассказы двадцать лет, Уоррен. Больше я ничего не умею. Господи, у меня репутация, имя…

— Разумеется. Поэтому я всегда радуюсь, когда ты приносишь очередной рассказ. Пока я издаю этот журнал, Джим, я буду покупать твои опусы.

— По пятицентовику за слово.

— Ну…

— Я понимаю, что дело не в тебе, Уоррен. Просто мне горько и обидно. Вот и все.

— Ерунда все это, — Джукс поднялся, вышел из-за стола. — Ты выговорился, мы объяснились. Теперь ты знаешь, что к чему. Можешь пойти домой и сотворить для меня что-то удивительное. А я тут же выпишу тебе еще один чек. Есть способ удвоить доход. Удвой производительность, ничего более.

— Хорошая идея, — кивнул Треватен.

— Разумеется, хорошая. А может, тебе поработать в другом жанре? Никогда не поздно расширить сферу деятельности, Джим. Мне бы не хотелось расставаться с тобой, но, если ты не можешь существовать на наши гонорары…

— И об этом стоит подумать, — согласился Треватен.

* * *

Пять центов за слово.

Треватен сидел перед видавшим виды «ундервудом» и смотрел на чистый лист бумаги. Стоимость пачки бумаги за год возросла на доллар, а качество, он мог в этом поклясться, стало хуже. Цены росли на все, кроме его слов, которые он так тщательно выбирал. За каждое неизменно давали пятицентовик.

Не поздно расширить сферу деятельности, сказал ему Джукс. Легче сказать, чем сделать. Он уже пытался, но везло ему только с детективными рассказами. Для другого плодотворных идей не находилось. Он пытался писать романы, но уже к середине терял темп. Его призвание — короткие рассказы, здесь его знали и ценили, часто включали в антологии, рассказы эти могли прокормить его, но…

Ему надоело жить от чека к чеку, надоело выдавать рассказ за рассказом. И тошнило от мысли, что больше пяти центов за слово ему не получить.

А какая ставка его бы устроила?

Если б ему платили по двадцать пять центов за слово, он мог бы купить на свои гонорары столько же шоколадных батончиков, что и двадцать лет тому назад. Разумеется, хотелось бы получать больше, все-таки за плечами двадцать лет писательства. Скажем, доллар за слово. Есть же писатели, которые столько зарабатывали. А другие зарабатывали еще больше, те, чьи книги фигурировали в списках бестселлеров, или те, что получали шестизначные гонорары за сценарии.

Тысяча долларов за слово.

Фраза вспыхнула у него в мозгу, ясная и понятная, и пальцы, независимо его воли, тут же все и отпечатали. Он посмотрел на фразу, передвинул каретку, вновь отпечатал ее.

Тысяча долларов за слово.

Он смотрел на две одинаковые фразы на белом листе, а в голове его роились идеи. Действительно, почему нет? Почему он не мог зарабатывать по тысяче долларов за слово? Почему не попробовать себя в новой области?

Почему нет?

Он вытащил лист из машинки, скомкал, бросил в сторону корзинки для мусора. Вставил чистый лист, долго смотрел на него, думал. Наконец, начал печатать, слово за словом.

Треватен редко переписывал свои рассказы. Получая по пять центов за слово, он просто не успевал этого делать. И потом, опыт есть опыт, так что издателя вполне устраивал первый вариант. Теперь, однако, он ступил на незнакомую территорию, и требовалось время, чтобы освоиться с обстановкой. Лист за листом с несколькими словами отправлялись в корзину для мусора.

Пока он не достиг желаемого результата.

Перечитал напечатанное четыре или пять раз, вытащил лист из машинки, прочитал вновь. То, что надо, решил он. Все по делу, ничего лишнего.

Он потянулся к телефону, набрал номер Джукса.

— Уоррен? Я решил последовать твоему совету.

— Написать для нас еще один рассказ? Рад это слышать.

— Нет, другому совету. Попробую себя в иной сфере.

— Молодец. Я думаю, у тебя все получится. Взялся за что-нибудь большое? Роман?

— Нет, вещь будет очень короткая.

— А заплатят хорошо?

— Естественно. Я рассчитываю получить по тысяче долларов за слово.

— Тысяче… — Уоррен хохотнул. — Уж не знаю, что ты там задумал, Джим, но хочу пожелать тебе удачи. Вот что я тебе еще скажу. Я чертовски рад, что ты не потерял чувство юмора.

Треватен вновь взглянул на текст.

«У меня пистолет. Пожалуйста, положите в этот бумажный пакет, что я даю вам, тридцать тысяч старыми купюрами по десять, двадцать и пятьдесят долларов, или мне придется размозжить вашу глупую голову».

— Да, чувство юмора все еще при мне, — произнес он вслух. — Знаешь, что я собираюсь делать, Уоррен? Я буду смеяться всю дорогу до банка.

Незваные гости

Lawrence Block: “Weekend Guests”, 1978

Перевод: В. А. Вебер

Пит позвонил буквально через пять минут после того, как мы вошли в дом. Мы как раз сидели в гостиной и и я пытался успокоить Роз, когда зазвонил телефон. Я оставил ее на диване и взял трубку.

— Сейчас говорить не могу, — сказал я ему. — Мы только что вошли и нас ждал сюрприз. Похоже, у нас побывали гости.

— В каком смысле?

— Кто-то заглянул к нам в дом, пока мы проводили уик-энд на озере. Они взломали парадную дверь и все перевернули верх дном. Роз рвет на себе волосы, да и мне как-то нерадостно.

— Это ужасно, Эдди. Много взяли?

— Понятия не имею. Говорю тебе, мы только что вошли. Надо походить по комнатам и составить список украденного, но тут такой бардак, что я и не знаю, с чего начать. Ты понимаешь, все ящики вывернуты на пол, ну и все такое.

— Просто кошмар. Похоже, у тебя дел по горло, так что не буду тебя задерживать. Позвонил, чтобы спросить, не меняются ли наши планы?

Я искоса глянул на диван.

— Она, конечно, в трансе, но, с другой стороны, всегда может поехать к подруге, если не захочет остаться здесь одна.

— Так я заезжаю за тобой в половине десятого?

— Отлично. Буду ждать.

* * *

Я стоял у переднего крыльца, когда он подъехал на большом белом грузовике-фургоне. Остановился у тротуара, я открыл дверцу и залез в кабину.

— Слушай, ты отлично выглядишь, — он окинул меня оценивающим взглядом. — Несколько дней на солнце тебе не повредили. Роз коричневая и красивая?

— Она обгорела в первый же день, а потом сидела под зонтиком. Я-то не обгораю. Просто лежу и впитываю солнечные лучи, словно аккумулятор. Мы отлично отдохнули, но были просто в шоке, когда приехали домой и увидели, что какие-то психи устроили форменный разгром.

— Взяли много?

Я пожал плечами.

— Если ты про деньги, то нет, потому что денег я дома не держу. Обычно пару сотен баксов лежат на дне установки для увлажнения воздуха, и они по-прежнему там. Но они забрали драгоценности Роз, кроме тех, которые она брала на озеро. Но ты сам понимаешь, сколько драгоценностей берут на озеро? Драгоценности застрахованы на десять тысяч долларов, хотя стоят они в два-три раза дороже. То есть вроде бы мы понесли убытки, но с другой стороны, я же не покупал их в магазине, так что наши потери не так уж и велики.

— Слушай, она же обожала некоторые вещицы. Они взяли серьги с рубинами?

— К сожалению.

— Какой ужас.

— Она, конечно, расстроена. Что еще? Норковая шуба в хранилище, поэтому до нее они не добрались, но в шкафу у нее висели другие меха, почему она не сдала их на летнее хранение, ума не приложу, и их, естественно, унесли. Ти-ви-стерео система осталась. Ты знаешь, большая такая, все элементы смонтированы в едином корпусе. Теперь я рад, что купил ее, вместо того, чтобы приобретать все по-отдельности. Наверное, они решили, что тащить такую громоздкую дуру себе дороже. Но они взяли пару радиоприемников, пишущую машинку и что-то еще, по мелочам.

— Непонятно зачем. Сколько можно получить за подержанный радиоприемник?

— Думаю, что немного. Не наш ли это поворот?

— Наш. Значит, драгоценности — самое ценное из того, что они взяли?

Я кивнул.

— Представляешь, они утащили мой пиджак спортивного покроя. Должно быть, он приглянулся одному из них, да и размер подошел.

— Фантастика. Какой пиджак?

— Из шотландки. Ему уже три года, откровенно говоря, он мне изрядно надоел, но я уверен, что он висел в шкафу, когда мы уезжали. Должно быть, эти грабители не следят за модой.

— Ну и дела. Ты позвонил в полицию?

— Ничего другого не оставалось, Пит. И вот что я тебе скажу. Если тебя ограбили — это еще полбеды. А беда — это общение с полицией. Мы устали после дальней дороги, дом выглядел так, словно по комнатам прошел тайфун, я конечно же позвонил страховому агенту, а тот велел мне немедленно сообщить в полицию об ограблении. Сказал, что никакие убытки покрываться не будут, если полицию не поставят в известность о наступлении страхового случая. Короче, мы провели несколько часов в компании этих громил в штатском. Роз просто билась в истерике, детективы задавали обычные вопросы, хотя точно знали, что это потеря времени. Представляешь, спрашивали меня, не записан ли где серийный номер пишущей машинки. Да кто записывает такую ерунду?

— Никто?

— Вот-вот. Даже если ты его и запишешь, то точно забудешь, куда положил этот листок.

— Или преступники украдут записную книжку вместе с пишущей машинкой.

— Совершенно верно. Но они задавали эти вопросы, потому что такая у них работа, а я чувствовал себя виноватым, поскольку не знал серийного номера. Потом они пристали ко мне насчет чеков на украденные вещи. Но кто их держит в доме? Осторожнее, мальчишка на велосипеде.

— Я его вижу, Эдди. Что-то ты очень нервничаешь.

— Извини.

— Я знаю, что нельзя давить мальчишек на велосипеде, и знаю, где нам сворачивать. Слава Богу, не первый раз сижу за рулем фургона.

Я положил руку ему на плечо.

— Извини, я действительно нервничаю. Эти копы, я в конце концов сказал им, что с вопросами надо заканчивать, налил всем виски и мы немного расслабились. Они доверительно сказали мне, как будто я и сам этого не знал, что украденного мне не видать, как своих ушей. Они допили виски, и я тут же выпроводил их. Потом отвел Роз наверх и всыпал ей в рот горсть «валиума».

— Надеюсь, не целую горсть.

— Пару таблеток.

— Так-то лучше.

— Потом выпил виски и завинтил бутылку пробкой, чтобы вечером быть в форме. Знаешь, я чуть не позвонил тебе, чтобы все отменить и вновь пообщаться с бутылкой, но решил, что это глупо.

— Ты уверен? — он посмотрел на меня. — Я могу развернуться. Эта ночь не последняя.

— Езжай дальше.

— Ты абсолютно уверен?

— Абсолютно. А как тебе эти говнюки?

— Ты про копов?

— Нет, не про копов. Они на работе. А про тех парней, что ограбили нас.

Он рассмеялся.

— Может, для них это тоже работа, Эдди.

— Хороша работа, грабить чужие дома. Ты бы на такое пошел?

— Разумеется, нет.

— Роз всегда говорила, что в нашем доме она чувствует себя в полной безопасности. Хороший район, и все такое, а что она скажет теперь? Конечно, это все ерунда, со временем она будет говорить то же самое, но я понимаю, о чем она толкует.

— Это же вторжение в личную жизнь.

— Именно так. Незнакомцы на территории, принадлежащей только ей. Незнакомцы ходят по ее дому, пачкают ее ковры, роются в ее вещах, суют нос в ее секреты. Вторжение в личную жизнь, именно так это и называется. И ради чего, скажи на милость?

— Им еще повезет, если они получат по десять центов на каждый доллар.

— Это точно. Если они выручат за все две тысячи долларов, им крупно повезет, а ведь они испортили нам день, причинили нам массу хлопот, и я не знаю, во сколько мне обойдутся уборка и покупка вещей взамен украденных. Залезать в дома чужих людей ради такой мелочевки… а если бы мы были дома?

— Наверное, они предварительно убедились, что вас нет.

— Сомневаюсь. Скорее всего, их выбор пал на наш дом случайно.

Мы продолжали обсасывать эту тему, и когда подъехали к воротам, я уже совсем успокоился. Разговоры снимают напряжение, а говорить с Питом — одно удовольствие.

Он остановил фургон, я вылез из кабины, отомкнул замок, распутал цепь, открыл ворота. Закрыл и запер, как только их миновал Пит. Влез в кабину, и через широкий двор мы поехали к складу.

— С ключом никаких проблем не возникло, Эдди?

— Нет.

— Это хорошо. А как они попали в ваш дом, вышибли дверь?

— Да нет, выломали замок.

— Похоже, какие-то недотепы.

— Да, именно недотепы.

Он развернул фургон, задом подъехал погрузочной платформе. Я вновь вылез из кабины, открыл задние дверцы, и тут же автоматические ворота склада откатились в сторону. Если б за ними стояли вооруженные охранники, они бы превратили меня в решето. Но, разумеется, за ними никого не было, а через пару секунд из двери, что находилась в дюжине ярдов по нашу левую руку, вышел ночной сторож. Помахал нам рукой, потом поднес ко рту бутылку, которую держал в бумажном пакете.

Пит спрыгнул на землю, вдвоем мы направились к старику.

— Решил вот открыть вам ворота. Компанию не составите?

И предложил нам бумажный пакет. Мы оба отказались, а сторож вновь приложился к бутылке.

— Вы, парни, обойдетесь со мной по-хорошему, не так ли?

— Не волнуйся, папаша.

— С ключом проблем не возникло?

— От замка на въездных воротах? Никаких.

— Когда будете уезжать, вы порвете цепь, чтобы они не поняли, что замок открывали ключом, так?

— На это уйдет слишком много времени, папаша. Тебя подозревать никто не будет, а если и будет, то доказать они ничего не смогут.

— Они будут задавать мне вопросы, — заверещал он.

— За это тебе платят деньги. И они обязательно спросят, как мы разобрались с замком.

Ему это конечно, не понравилось, но он залил печаль, вновь приложившись к бутылке.

— Наверное, вы знаете, что делаете. Только не связывайте меня слишком уж сильно. И я не знаю насчет кляпа.

— Это тебе решать, папаша.

Он решил, что кляп все-таки не помешает. Пит достал из кабины рулон широкой клейкой ленты, веревку, на какой развешивают белье, и втроем мы прошли на склад. Пока Пит связывал старика, я начал заносить в фургон коробки с цветными телевизорами. Старался устанавливать коробки как можно компактнее, чтобы в кузове их уместилось побольше. Потому что знал, что новые драгоценности, которые придется покупать Роз, обойдутся мне в кругленькую сумму.

Смена обстановки — лучший отдых

Lawrence Block: “As Good as a Rest”, 1986

Перевод: В. А. Вебер

Эндрю говорит, что смысл отпуска — по-иному взглянуть на мир. Перемены ничуть не хуже отдыха, поэтому отпуск нужен для смены обстановки, а не для отдыха. Если ты хочешь отдохнуть, достаточно не открывать почтовый ящик, отключить телефон и остаться дома. Это и есть настоящий отдых, в сравнении с путешествием по Европе. Сидеть перед телевизором, положив ноги на стол, — это отдых, взбираться по сорока двум тысячам ступеней на вершину Нотр-Дам — тяжелая работа.

Если мы не шагали по улицам и не поднимались по лестницам, то осматривали музеи. Для меня это обычное дело, а вот Эндрю просто меня поразил. Бостонский музей изящных искусств один из лучших в стране, но Эндрю не затащишь на аркане. А в Париже он пошел в Лувр, и в музей Родена, и в тот маленький музей в Шестнадцатом округе, который славится потрясающей коллекцией Моне. То же повторилось и в Лондоне, и в Амстердаме. К тому времени, когда мы добрались до Мадрида, музеи уже встали у меня поперек горла. Я знала, что не посетить Прадо — смертный грех, но ничего не смогла с собой поделать, поэтому мы с Гарри гуляли по городу, пока мой муж водил Сью по залам Эль Греко, Гойи, Веласкеса.

Что там говорить, путешествие меняет человека. Достаточно посмотреть на Даттнеров. Если б мы не поехали вместе в Европу, то никогда не познакомились бы с Гарри и Сью, и уж конечно не стали бы проводить с ними много времени. Во-первых, мы бы никогда не встретились: каждодневная рутина не привела бы их в Бостон, а нас — в Энид, штат Оклахома. Но они не стали бы нашими близкими друзьями, даже если бы жили на соседней улице. Попросту говоря, они не из тех, с кем мы привыкли общаться.

Мы могли держаться вдвоем, как случается в турпоездках довольно часто, однако, в первый же день в Лондоне договорились с Даттнерами встретиться за обедом, а к десерту все четверо пришли к молчаливому согласию держаться все путешествие вместе, если, конечно, не надоедим друг другу.

— Что-то в них есть, не так ли? — заметила я.

— Милые люди, — согласился Эндрю. — Не нашего круга, но так ли это важно? Мы путешествуем. И перемены нам только в жилу.

— Тебе они нравятся, не так ли? — спросил он какое-то время спустя.

— Да, конечно. В Бостоне я бы не стала знакомиться с ними и приглашать в дом, но…

— Он тебе нравится.

— Гарри? Я вижу, к чему ты клонишь.

— Ты права.

— И она симпатичная. Тебя к ней тянет.

— Дома я бы не взглянул на нее дважды, но здесь…

— Можешь не продолжать. Именно так я воспринимаю и его. Ты попал в десятку.

— Так что мы будем делать?

— Не знаю. Ты полагаешь, что двумя этажами ниже они сейчас говорят о том же?

— Меня это не удивит.

Я не знаю, говорили ли об этом Даттнеры в тот самый вечер, но такой разговор у них определенно состоялся. Возникающие между нами энергетические потоки все усиливались и скоро воздух разве что не потрескивал от разрядов.

Из Мадрида мы вылетели в Рим. Устали, а потому в первый вечер решили пообедать в ресторане отеля, а не идти в город. Повара готовить умели, но едва ли кто-нибудь из нас мог вспомнить, что ел. Эндрю настоял на том, чтобы к кофе заказать граппу. Оказалось, что это то же бренди, крепкое, но бесцветное. Мужчины решили повторить, а мы со Сью никак не могли осилить первую дозу. Гарри поднял стакан и предложил тост.

— За хороших друзей. За близкую дружбу между хорошими людьми, — а когда все выпили, добавил: — Знаете, через пару дней мы все вернемся к привычной жизни. Сью и я уедем в Оклахому, вы — в Бостон, что в Массачусетсе. Энди вновь займется инвестициями, а я — тем, чем занимаюсь. Мы обменяемся адресами и телефонами, скажем, что не забудем друг друга и, возможно, так оно и будет. А может, и нет. Но в одном я уверен на все сто процентов. Как только мы выйдем из самолета в аэропорту Кеннеди, карета превратится в тыкву, а лошади — в мышей. Вы понимаете, о чем я, — мы поняли. — И вот о чем мы со Сью подумали. Рим — огромный город, тут масса ресторанов, достопримечательностей. Мы подумали, что что негоже всем четверым ходить в одни и те же места, видеть одно и то же и упустить остальное. Почему бы нам после завтрака не разделиться и не провести день по двое, — у него перехватило дыхание. — В одну команду войдут Сью и Энди, в другую, я и Элейн. На весь день, — на лбу Гарри выступили капельки пота. — Целый день, и вечер. Обед… и потом.

Последовала пауза, как мне показалась, недолгая. Потом Эндрю сказал, что идея хороша, Сью согласилась, я ей поддакнула.

— Ты же понимаешь, это фантазия, — сказал Гарри, когда мы поднялись в наш номер. — Не реальный мир. Мы не в Бостоне и не в Оклахоме. Мы в Риме, а тебе известна присказка: находясь в Риме, веди себя как римляне.

— Именно это и делают римляне?

— Когда приезжают в Стокгольм, наверняка, — ответил Эндрю.

Утром мы встретились с Даттнерами за завтраком. Затем, не говоря ни слова, разделились, как и предлагал Гарри. Он и я зашагали к площади Испании, где я купила пакетик пшеницы и покормила голубей. После чего… Так ли важно, что было потом, какие конкретные достопримечательности мы увидели? А вот ночь я запомнила хорошо. Нас переполняла любовь и страсть, и мы дали им волю. Он оказался более нежным, чем я предполагала, а я — более сдержанной. Я могла бы вспомнить все, что происходило между нами, если бы захотела, но не думаю, что от этого воспоминания ожили бы. Потому что происходило все это с кем-то еще. Действительно в тот момент я была женщиной, которая делила кровать с Гарри. Но женщина эта не существовала ни до, ни после отпуска в Европе.

Утром все поехали в аэропорт, загрузились в самолет, вылетающий в Нью-Йорк. Помнится, я еще смотрела на других пассажиров, с которыми за три недели обменялась максимум пятью словами. Среди них были пары, с которыми мы могли найти куда больше общего, чем с Даттнерами. Оставалось лишь гадать, менялся ли кто партнерами, как и мы. В аэропорту Кеннеди мы попрощались, два часа спустя мы приземлились в Логане, еще через час прибыли домой.

Я вспомнила об этом аккурат на прошлой неделе. Эндрю вместе с Полом Уэллсом и еще двумя парнями брали банк в Скоки, штат Иллинойс. Один из кассиров успел подать сигнал тревоги, и полиция прибыла, когда они выходили из банка. Завязалась перестрелка. Пола Уэллса задела пуля. Как и одного из полицейских. Второго копа убили. Эндрю не сомневался, что уложил копа не он. Он выстрелил пару раз, но полагал, что его пули пролетели мимо.

А когда он приехал домой, мы подумали о Гарри Даттнере. Не потому, что оклахомский полицейский мог оказаться в Скоки, штат Иллинойс. Но вот полицейский из Скоки мог путешествовать по Европе вместе с нами. И именно его мог застрелить Эндрю, или он — Эндрю.

Не знаю, может я очень уж путано все объясняю. Просто в такое трудно поверить. Что я спала с полисменом, а Эндрю — с женой полисмена. Не следовало нам с ними сближаться. Приходится напоминать себе, чем я постоянно и занимаюсь, что случилось это по другую сторону океана. В Европе, с четырьмя совсем другими людьми. Мы не были самими собой, точно так же, как и Гарри со Сью. Случилось это, сами видите, в другой вселенной, так что можно считать, что ничего и не было.

Кливленд в моих снах

Lawrence Block: “Cleveland in My Dreams”, 1989

Перевод: В. А. Вебер

— Итак, — начал Лебнер, — вы по-прежнему видите этот сон.

— Каждую ночь.

— И всегда одно и то же? Может, вы еще раз перескажите мне ваш сон.

— О, Господи, — выдохнул Хэкетт. — Сон тот же самый. Мне звонят, говорят, что я должен ехать на машине в Кливленд, я еду, потом возвращаюсь. Конец сна. Какой смысл в том, что, приходя к вам, я всякий раз повторяю одно и то же? Или вы сразу забываете мой сон?

— Любопытная мысль, — отметил Лебнер. — Почему вы предположили, что я забываю ваш сон?

Хэкетт застонал. Этих мерзавцев в угол не загонишь. Всегда найдутся с вопросом. Уж этому-то их в школе психоаналитиков научили.

— Разумеется, я помню ваш сон, — продолжил Лебнер. — Но важны не мои воспоминания, а ваше восприятие этого сна. Если вы еще раз перескажите его во всех подробностях, возможно, всплывет что-то новое.

Да что там могло всплыть. На удивление занудный сон. И таким он был с первого раза, когда приснился Хэкетту несколько месяцев тому назад. И еще, ночное повторение не отличалось разнообразием. И все-таки Хэкетт надеялся, что беседа с психоаналитиком принесет какую-то пользу. Если пролежать молча на его кушетке все пятьдесят минут, того гляди и заснешь.

Чтобы увидеть тот самый сон.

— Сон один и тот же, и всегда начинается одинаково. Я лежу в кровати. Звонит телефон. Я снимаю трубку. Голос приказывает мне немедленно ехать в Кливленд.

— Вы узнаете голос?

— Я слышал его в других снах. Голос тот же самый. Но ни у кого из моих знакомых такого голоса нет.

— Интересно, — покивал Лебнер.

Для вас, подумал Хэкетт.

— Я встаю, одеваюсь. Не бреюсь. Слишком тороплюсь. Я должен уехать в Кливленд как можно быстрее. Иду в гараж, открываю дверцу автомобиля. На переднем сидении лежит брифкейс. Я должен отвезти его в Кливленд и передать по известному мне адресу. Я сажусь в автомобиль, выезжаю из гаража. Еду по автостраде I-71. Это самый короткий путь, примерно двести пятьдесят миль. Еду я быстро, шоссе в это время пустует. Но все равно на дорогу уходит около четырех часов.

— Адрес назвал вам голос в телефонной трубке?

— Нет, я почему-то знаю, куда надо отвезти брифкейс. Может, в первый раз адрес мне и назвали, сейчас не вспомнить, но теперь я знаю маршрут и пункт назначения. Я заезжаю на подъездную дорожку, нажимаю на кнопку звонка, дверь открывается, женщина берет у меня брифкейс, благодарит…

— Женщина берет у вас брифкейс? — переспросил Лебнер.

— Да.

— Как выглядит эта женщина?

— Точно сказать не могу. Она просто выглядывает из двери, берет брифкейс, благодарит меня. Я не уверен, что всякий раз это та же женщина.

— Но всегда женщина?

— Да.

— Как по-вашему, почему?

— Не знаю. Может, мужа нет дома, может, он работает по ночам.

— Она замужем, эта женщина?

— Не знаю. Я ничего о ней не знаю. Она открывает дверь, берет брифкейс, благодарит меня, и я иду к моему автомобилю.

— Вы никогда не входите в дом? Она не предлагает вам чашечку кофе?

— Я очень тороплюсь. Мне надо вернуться домой. Я выезжаю с подъездной дорожки и мчусь обратно. До дома двести пятьдесят миль, а я уже смертельно устал. Через четыре часа я вновь дома. Тут же ложусь в кровать.

— И что потом?

— Едва я успеваю заснуть, как звонит будильник. Пора вставать. Я никак не могу выспаться. Накапливается усталость, работа валится у меня из рук, иной раз у меня прямо за столом возникают галлюцинации. Я не могу этого выносить. Не могу!

— Понятно, — кивнул Лебнер. — Я вижу, что ваш час подошел к концу.

* * *

— Теперь давайте поговорим о брифкейсе, — предложил Лебнер при их следующей встрече. — Вы не пытались его открыть?

— Он заперт.

— Ага. А ключа у вас нет?

— Замок наборный. Открывается комбинацией из трех цифр.

— Комбинацию вы не знаете?

— Естественно, нет. И потом, я не должен открывать брифкейс. Мне надо его передать.

— И что, по-вашему, в брифкейсе?

— Не знаю.

— Но что там может быть?

— Понятия не имею.

— Может, государственные секреты? Наркотики? Наличные?

— Там может быть и грязное белье, — ответил Хэкетт. — От меня требуют одного — отвезти брифкейс в Кливленд.

* * *

— Вы всегда следуете одним маршрутом? — полюбопытствовал Лебнер в следующий раз.

— Конечно. В Кливленд другого пути и нет. По автостраде I-71.

— А у вас не возникало желания изменить маршрут?

— Один раз я поехал другим путем, — вспомнил Хэкетт.

— Каким же?

— По I-75 я доехал до Дэйтона, потом по I-70 до Колумбуса, после чего вновь выехал на I-71. Хотелось как-то разнообразить маршрут, а чего я добился? Удлинил себе путь на тридцать пять миль, дорога заняла у меня на полчаса больше, так что будильник зазвонил, едва я улегся в кровать.

— Понятно.

— Больше я не экспериментировал. Поверьте мне, куда проще ехать во сне по одной автостраде.

* * *

Лебнер умер.

Звонок секретаря доктора потряс Хэкетта. Из месяца в месяц он каждую неделю приходил к Лебнеру, пересказывал свой сон в надежде вспомнить какую-то мелочь, которая навсегда освободит его от дальних поездок в Кливленд. И когда он уже почти смирился с тем, что мелочи этой ему не вспомнить, Лебнер покинул его.

Он заставил себя позвонить секретарю, спросил, от чего умер Лебнер.

— Сердечный приступ, — ответила женщина. — Он умер во сне. Заснул и не проснулся.

Потом Хэкетт вообразил, что теперь его сон снится Лебнеру. Психоаналитик каждую ночь будет подниматься из могилы, чтобы отвезти этот чертов брифкейс в Кливленд, а он, Хэкетт — почивать без сновидений.

Мысль эта согрела его душу, и в ту ночь он улегся в постель, не сомневаясь, что так оно и будет. Но, едва его сморил сон, зазвонил телефон и голос на другом конце провода сказал, что ему надо делать.

* * *

— Я не собирался обращаться к другому психоаналитику, — объяснял Хэкетт, — потому что чувствовал, что с Лебнером мы ничего не добились. Но я и сам не могу выбраться из этого тупика. Каждую ночь мне снится этот чертов сон. Здоровье у меня ни к черту. Я пришел к вам, потому что не знаю, как мне быть.

— Здравое решение, — кивнул его новый психоаналитик, Крулл. — Именно поэтому люди к нам и приходят.

— Полагаю, вы хотите, чтобы я рассказал вам свой сон.

— Особого желания не испытываю.

— Не испытываете?

— По своему опыту я знаю, что нет ничего зануднее чужого сна. Но, возможно, начинать лучше именно с этого, так что давайте вас послушаем.

Пока Хэкетт пересказывал сон, сидя на жестком стуле, а не лежа на кушетке, Крулл нетерпеливо ерзал в кресле. Возрастом новый психоаналитик был не старше Хэкетта, в брюках и рубашке с коротким рукавом цвета хаки, на нагрудном кармане темнел вышитый крокодильчик. Чисто выбрит, аккуратно подстрижен и, в отличие от Лебнера, абсолютно не соответствовал общепринятому образу психоаналитика.

— И что вы теперь намерены мне предложить? — спросил Хэкетт, закончив рассказ. — Я сам должен постараться осознать, что означает этот сон, или вы скажете, что он может означать?

— Кого это волнует?

Хэкетт вытаращился на психоаналитика.

— Вам ведь наплевать, что означает этот сон, не правда ли?

— Ну, я…

— Я хочу сказать, в чем суть проблемы? — оборвал его Крулл. — Не в том, что вы влюблены в свое пальто, так? И нет у вас тайного желания поучаствовать в съемках порнографического фильма. Вас волнует одно: вы не можете выспаться. Я прав?

— Да, — кивнул Хэкетт. — Правы.

— Этот неудобоваримый сон донимает вас каждую ночь?

— Каждую. Если только я не принимаю таблетку снотворного. Раз шесть я пил эти таблетки. Просыпался разбитый, весь день ходил с больной головой, как после крепкой выпивки. Да и вообще, не жалую я лекарства.

— М-м-м-м, — Крулл заложил руки за голову, откинулся на спинку кресла. — Давайте разбираться. Сон вас пугает? Он наполнен ужасом?

— Нет.

— Вы испытываете боль? Страдания?

— Нет.

— Значит, единственная проблема — усталость?

— Да.

— Вполне естественно, что вы испытываете усталость. Каждую ночь отмахивать за рулем по пятьсот миль вместо того, чтобы спать. Неудивительно, что днем вы не в своей тарелке. Вы со мной согласны?

— Да.

— Другого ответа я и не ждал. Вы не можете каждую ночь проезжать по пятьсот миль и днем быть как огурчик. Но… — Крулл наклонился вперед, — готов спорить, половину дистанции вам по силам, так?

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, что разрешить вашу проблему легко, — он что-то записал в блокноте, вырвал лист, протянул Хэкетту. — Вот мой домашний телефон. Когда этот парень позвонит и скажет, что вам надо ехать в Кливленд, я хочу, чтобы вы перезвонили мне.

— Подождите, подождите, — замахал руками Хэкетт. — Это же происходит во сне. Как я смогу перезвонить вам?

— Вы перезвоните мне во сне. Я приеду к вам, сяду в ваш автомобиль и мы вместе поедем в Кливленд. Отдав брифкейс, вы уляжетесь на заднее сидение и я отвезу вас домой. То есть на обратном пути вы сможете поспать четыре часа.

Хэкетт тряхнул головой.

— Давайте разберемся, правильно ли я вас понял. Мне звонят, потом я звоню вам и мы вдвоем едем в Кливленд. Я веду автомобиль туда, а вы — обратно, а я в это время сплю на заднем сидении.

— Все так.

— Вы думаете, это поможет?

— Почему нет?

— Бред какой-то, но давайте попробуем.

* * *

На следующее утро он позвонил Круллу.

— Не знаю, как и отблагодарить вас.

— Сработало?

— Как часы. Мне позвонили, я позвонил вам, вы приехали и мы вместе отправились в Кливленд. Я сидел за рулем по пути туда, вы вели автомобиль обратно, я проспал на заднем сидении три с половиной часа, и у меня такое ощущение, будто я заново родился. Я и представить себе не мог, что такое возможно, но ваша идея сработала.

— Я предполагал, что так оно и будет. Просто не забывайте звонить мне всякий раз, когда вам приснится этот сон. А через неделю позвоните мне наяву и расскажите, как идут дела.

Через неделю Хэкетт позвонил.

— Все складывается как нельзя лучше. Я уже с нетерпением жду телефонного звонка, потому что знаю, что в Кливленд поеду в хорошей компании. Поговорить с вами — одно удовольствие, а на обратном пути я сплю. Я так вам благодарен!

— Я искренне рад за вас, — ответил Крулл. — Жаль, что не со всеми пациентами удается так быстро добиться желаемого результата.

Действительно, лучшего желать и не приходилось. Каждую ночь Хэкетту снился все тот же сон, каждую ночь он ехал в Кливленд, а на обратном пути за руль садился психоаналитик. О чем они только не говорили по пути в Кливленд: женщины, бейсбол, императив Канта, даже о том, когда пора менять бритвенный станок. Иногда речь заходила о личной жизни Хэкетта, и он чувствовал, что разговоры эти помогают ему понять себя. Он даже задался вопросом, а не следует ли ему оплачивать услуги Крулла, о чем следующей ночью и спросил психоаналитика. Крулл-из-сна успокоил его: «В конце концов, вы же платите за бензин».

Здоровье Хэкетта быстро шло на поправку. Он куда лучше справлялся с работой. Появился интерес к женщинам, пропавший начисто после того, как начались поездки в Кливленд. Он словно родился вновь, ему открылись радости жизни.

А потом он случайно встретил Феверелла.

* * *

— Господи! Майк Феверелл.

— Привет, Джордж.

— Как поживаешь, Майк? Сколько же лет я тебя не видел? Выглядишь ты…

— Выгляжу я ужасно, — прервал его Феверелл. — Не так ли?

— Ну, не скажи.

— Спорить тут не о чем, потому что это правда. Выгляжу я ужасно, и знаю, почему.

— Как твое здоровье, Майк?

— Здоровье? В этом-то все и дело. Со здоровьем у меня полный порядок. Не знаю, сколько я еще протяну, чтобы не свалиться замертво, но пока грех жаловаться на здоровье.

— А что не так?

— Стыдно сказать.

— Да ты не стесняйся.

— Повторяющийся сон, — признался Феверелл. — Я вижу его каждую ночь, и он сводит меня с ума.

Хэкетт взял приятеля за руку.

— Давай-ка выпьем пива, и ты мне все расскажешь.

* * *

— Глупость какая-то. Юношеская фантазия. Мне стыдно об этом говорить, но я ничего не могу с этим поделать.

— Рассказывай, рассказывай, — улыбнулся Хэкетт.

— Каждую ночь одно и то же. Я ложусь спать и тут же раздается звонок в дверь. Я встаю, надеваю халат, открываю дверь. На пороге три молодых женщины. Они хотят войти и немного поразвлечься.

— Поразвлечься?

— Он хотят, что я их трахнул.

— И?

— А что мне остается?

— По-моему, роскошный сон, — у Хэкетта зажглись глаза. — Мне кажется, за такой сон многие согласились бы заплатить.

— Ты полагаешь?

— А в чем, собственно, проблема?

— Проблема в том, что для меня это перебор. Ублажив их всех, я напоминаю выжатый лимон, кулем падаю на кровать, но, как только моя голова касается подушки, звенит будильник. Пора вставать и идти на работу. Я слишком стар для трех женщин в одну ночь, а эти малышки хотят, чтобы я отработал с ними по полной программе. Вся ночь уходит на то, чтобы удовлетворить их, а на день у меня просто не остается сил.

— Любопытно, — в голосе Хэкетта слышались интонации безвременно почившего доктора Лебнера. — Скажи мне, женщины всегда одни и те же?

Феверелл покачал головой.

— Если бы! Будь они одни и те же, у меня бы ничего не встало. Но каждую ночь приходят новые женщины и роднит их только одно: все они красавицы. Высокие, низенькие, блондинки, брюнетки, русые. Как-то пришла одна лысая.

— Как интересно.

— Кому интересно, а кому кость в горле. Для меня это перебор. Я не могу устоять, не могу отказать им, но, скажу честно, вздрагиваю при каждом звонке в дверь, — он вздохнул. — Вероятно, причину надо искать в том, что год тому назад я развелся и еще не привык жить один? Или она зарыта глубже?

— Кого это волнует?

Феверелл вытаращился на него.

— Подумай сам, какая разница, в чем причина твоего сна? Проблема в самом сне, не так ли?

— Пожалуй, что да. Но…

— Дело в том, — уверенно продолжал Хэкетт, — что проблема и не в самом сне. Проблема в том, что женщин слишком много.

— Ну…

— Если б приходила одна женщина, ты бы не возражал?

— Скорее всего, нет… но каждый раз приходят три, а я, хоть и хочу, не могу сказать двоим, что они свободны.

— Допустим, тебе пришлось бы ублажать только одну? Ты бы с этим справился?

— Несомненно, но…

— И успел бы выспаться после ее ухода?

— Да, конечно, но…

— И утром чувствовал бы себя очень бодрым. Просыпаться после такого сна одно удовольствие, не так ли?

— К чему ты клонишь, Джордж?

— Все просто. Просто, как апельсин.

Хэкетт достал визитку, что-то написал на ней.

— Номер моего телефона, — он протянул визитку Февереллу. — Бери.

— И что мне с ним делать?

— Запомни его. А когда тебе позвонят в дверь, перезвони мне.

— Что ты хочешь этим сказать? Я должен проснуться и позвонить тебе? А что потом? Как с «Анонимными алкоголиками»? Ты придешь, напоишь меня кофе и будешь отговаривать от сна?

Хэкетт покачал головой.

— Просыпаться не нужно. Позвони мне во сне. Сначала позвони, а потом открывай дверь девицам.

— А зачем?

— Затем, что у меня есть приятель, кстати, психоаналитик, обаятельнейший человек. Ты позвонишь мне, я — ему, и мы вдвоем приедем к тебе.

— Ты собираешься ночью завалиться ко мне с психоаналитиком?

— Все это будет во сне, — напомнил ему Хэкетт. — Мы придем, ты выберешь себе одну женщину, вторую возьму я, третью — мой приятель. После того, как твоя женщина получит все, что хотела, ты сможешь выспаться и утром будешь в полном порядке. И так будет каждую ночь, когда тебе приснится этот сон. Всего-то делов — позвонить мне. Мы придем и поможем тебе.

Феверелл смотрел на него во все глаза.

— Если только это сработает.

— Обязательно сработает.

— Тут у меня была китаяночка, которую мне не хотелось отпускать. Но в другой комнате ждали крошки с Ямайки и из Норвегии, так что…

Хэкетт хлопнул его по плечу.

— Позвони мне. И все будет хорошо.

* * *

На следующее утро, направляясь на работу, Хэкетт пребывал в прекрасном расположении духа. Он отдал долг Круллу. Доктор помог ему, он — другому страждущему. За добро отплатил добром. Все утро он ждал звонка Феверелла.

Тот не позвонил. Ни тем утром, ни следующим, ни через неделю. И Хэкетт не мог заставить себя позвонить Февереллу.

* * *

Вновь они встретились случайно. Выглядел Феверелл чудовищно: круги под глазами, серая кожа, дрожащие руки.

— Майк! — воскликнул Хэкетт. — Майк, с тобой все в порядке?

— А по мне не видно?

— Выглядишь ты ужасно, — признал Хэкетт.

— А чувствую себя еще хуже.

— Майк, что случилось?

— Что случилось? Ты знаешь, что случилось. Я же тебе все рассказал. Или ты забыл?

Хэкетт вздохнул.

— Все тот же сон?

— Естественно, все тот же чертов сон.

— Майк, помнишь, я просил тебе позвонить мне до того, как откроешь дверь?

— Разумеется, помню.

— И что?

— Каждую ночь я тебе звонил, только толку от этого никакого.

— Звонил?

— Звонил, звонил, каждую чертову ночь.

— И я к тебе приходил? Вместе с приятелем?

— Да, да, со знаменитым психоаналитиком. С которым я должен был познакомился, но не познакомился, потому что ко мне не приходили ни он, ни ты. Каждую ночь я тебе звоню и каждую ночь ты бросаешь трубку.

— Я бросаю трубку? — изумился Хэкетт. — Да быть такого не может! Зачем мне это?

— Откуда мне знать. Не имею ни малейшего понятия. Но всякий раз, когда я тебе звоню, ты не даешь мне сказать ни слова. «Извините, — слышу я, — но сейчас я не могу с вами говорить. Я еду в Кливленд». Это же надо, в Кливленд! И ты бросаешь трубку.

Отзывается на кличку Солдат

Lawrence Block: “Answers to Soldier”, 1990

Перевод: В. А. Вебер

В Портленд Келлер прилетел рейсом «Юнайтед эйрлайнс».

В полете из аэропорта Кеннеди до аэропорта О'Хары читал журнал, на земле перекусил, а когда летели из Чикаго в Портленд, смотрел фильм. Без четверти три по местному времени спустился по трапу с чемоданчиком в руке. До отлета в Роузберг оставалось меньше часа.

Однако, взглянув на самолет местной авиакомпании, вылетавший в Роузберг, он направился к стойке «Хертца» и сказал, что ему нужен автомобиль на несколько дней. Предъявил водительское удостоверение, кредитную карточку и получил «форд таурас» с пробегом в три тысячи двести миль. Сдавать билет на рейс Портленд-Роузберг он не стал.

Сотрудник «Хертца» объяснил ему, как выехать на автостраду I-5. Повернув в нужном направлении, он погнал «таурас» со скоростью, лишь на три мили превышающую разрешенную. Остальные ехали на несколько миль быстрее, но он никуда не спешил, да и не хотел, чтобы полиция лишний раз заглядывала в его водительское удостоверение.

В Роузберг он прибыл еще до темноты. Номер он заказал заранее в «Дуглас инн» на Стефенс-стрит. Нужную ему улицу он нашел без труда. Номер ему отвели на втором этаже, окнами на улицу, но он попросил портье дать ему другой, этажом выше и окнами во двор.

Он распаковал вещи, принял душ. В телефонном справочнике нашел карту Роузберга, долго изучал ее, потом вырвал из справочника, сложил, сунул в карман и отправился на прогулку. Салон полиграфических услуг находился лишь в нескольких кварталах, на Джонсон-стрит, зажатый между табачным магазином и фотостудией с выставленными в окне свадебными фотографиями. Объявление в витрине «Быстрой печати» предлагало заказать приглашения на свадьбу, с тем, чтобы попасться на глаза женихам и невестам, приходящим договариваться с фотографом.

«Быстрая печать», разумеется, уже закрылась, как и табачный магазин, фотостудия, ювелирный магазин, торгующий в кредит и расположившийся по другую сторону фотостудии, и, как догадался Келлер, все остальные магазины. Келлер проследовал дальше. Увидел вывеску мексиканского ресторана, купил в автомате местную газету и прочитал ее, пока ел грудку курицы. Готовили в Роузберге отлично, стоила еда совсем ничего. В Нью-Йорке, подумал он, с него слупили бы в три или четыре раза больше, да еще пришлось бы постоять в очереди.

Обслуживала его хрупкая блондинка, совсем не мексиканка. Короткая стрижка, в больших очках, с кольцом, свидетельствующем о помоловке, на соответствующем пальце, тоненьком, с бриллиантиком. Может, подумал Келлер, она и ее жених покупали кольцо в том самом ювелирном магазине, что торговал в кредит. Может, они договаривались о фотографиях на свадьбе в фотолаборатории по соседству. Может, просили Берта Инглмана отпечатать приглашения. Качественная печать, разумные цены, быстрое исполнение заказов.

Утром он вернулся к «Быстрой печати» и посмотрел в витрину. Женщина с каштановыми волосами сидела за серым металлическим столом и разговаривала по телефону. Мужчина в рубашке с короткими рукавами стоял у копировальной машины. Очки в тяжелой роговой оправе, стрижка ежиком. Он сильно полысел, отчего казался старше, но Келлер знал, что ему тридцать восемь.

Келлер постоял перед ювелирным магазином, представляя себе, как официантка и ее жених выбирают кольца. Разумеется, два кольца. А потом что-то выгравировали на внутренней поверхности, надписи, которые, кроме них двоих, никто не увидит. Они поселятся в квартире? Скорее всего, решил он, пока не накопят денег, чтобы внести первый взнос за дом. Все торговцы недвижимостью делали упор на первый взнос, напомнил он себе.

В магазинчике в соседнем квартале он купил пачку нелинованной бумаги и фламастер. Испортил четыре листа, прежде чем добился нужного результата. Войдя в «Быструю печать», показал свой труд женщине с каштановыми волосами.

— Убежала собака. Хочу напечатать несколько объявлений и развесить их по городу.

На листке женщина прочитала:

«ПРОПАЛА СОБАКА. НЕМЕЦКАЯ ОВЧАРКА. ОТКЛИКАЕТСЯ НА КЛИЧКУ СОЛДАТ. ПОЗВОНИТЕ 765-1904.»

— Надеюсь, он найдется, — в голосе женщины слышалось сочувствие. — Это он, не так ли? Солдат вроде бы кличка кобеля, но всякое может быть.

— Он кобель, — кивнул Келлер. — Может, внести уточнение?

— Думаю, это неважно. Вы не хотите предложить вознаграждение? Обычно его предлагают, хотя я не знаю, есть ли от этого прок. Если б я нашла чью-то собаку, я бы не думала о вознаграждении. Просто отвела бы собаку хозяину.

— Не все так рассуждают. Может, действительно написать о вознаграждении. Я как-то не подумал об этом, — он оперся руками о стол, посмотрел на исписанный лист. — Даже не знаю. Как-то не смотрится. Может, набрать его шрифтом? Как вы думаете?

— Трудно сказать. Эд, подойди на минутку.

Подошел мужчина в роговых очках и сказал, что объявление о пропаже собаки, написанное от руки, смотрится лучше.

— Я, конечно, могу напечатать его, но советую оставить так, как есть. На него обратит внимание больше людей.

— Разумеется, событие это не вселенского масштаба, — вздохнул Келлер. — Но жена очень привязана к псу, и мне хотелось бы найти его, если это возможно. Но у меня такое чувство, что ничего из этого не выйдет. Меня зовут Гордон. Эл Гордон.

— Эд Вандермеер, — представился мужчина. — А это моя жена, Бетти.

— Рад с вами познакомиться. Я думаю, пятидесяти копий достаточно. Больше, чем достаточно, но я закажу пятьдесят. Сколько на это уйдет времени?

— Я сделаю их при вас. Через три минуты все будет готово. Вам это обойдется в три доллара и пятьдесят центов.

— От такого предложения отказаться невозможно, — Келлер достал фламастер. — Дайте-ка я впишу пару слов насчет вознаграждения.

Вернувшись в мотель, он позвонил в Уайт-Плейнс. Трубку взяла женщина.

— Дот, соедини меня с ним, — продолжить он смог лишь через пару минут. — Да, я добрался. Это он, все точно. Теперь называет себя Вандермеером. А его жена по-прежнему Бетти.

Мужчина в Уайт-Плейнс спросил, когда он вернется.

— Сегодня у нас что, вторник? Я забронировал билет на пятницу, но, возможно, задержусь дольше. Спешить смысла нет. Тут отлично кормят. И телевизоры мотеля подсоединены к кабельному каналу. Я выжду удобный момент. Все равно Инглман никуда не денется.

На ленч он пошел все в тот же мексиканский ресторан. Заказал мясное ассорти. Официантка спросила, какой соус чили он хочет, красный или зеленый.

— Который острее, — ответил он.

Может, дом на колесах, подумал он. Купить его можно задешево, с двумя комнатами, отличное начало для нее и ее жениха. А может, им надо сразу брать двухэтажный коттедж и сдавать один этаж. Аренда — штука хорошая, быстро себя окупает. Ей не придется больше обслуживать клиентов, а со временем и у него отпадет необходимость корячиться на лесопилке, тревожась о том, что из-за падения спроса его могут отправить в отпуск без сохранения содержания.

День он провел, гуляя по городу. В оружейном магазине его владелец, некто Макларендон, снял несколько винтовок и ружей со стены и позволил ему примериться к каждому. Поверху стену украшал лозунг:

«ХОЧЕШЬ УБИТЬ ЧЕЛОВЕКА — ПРИЦЕЛЬСЯ КАК СЛЕДУЕТ».

Келлер поговорил с Макларендоном о политике и социоэкономике. Не требовалось большого ума, чтобы оценить взгляды Макларендона и подкорректировать свои.

— Что я хотел бы купить, так это револьвер.

— Вы хотите защитить себя и свою собственность, — покивал Макларендон.

— Именно так.

— И своих близких.

— Естественно.

Он позволил Макларендону продать ему револьвер. В городе соблюдался особый порядок продажи: выбираешь оружие, заполняешь специальный бланк, а через четыре дня возвращаешься, расплачиваешься и забираешь покупку.

— С головой у вас все в порядке? — спросил Макларендон. — Вы не собираетесь высовываться из окна автомобиля и палить в патрульного по дороге домой?

— Это вряд ли.

— Тогда я покажу вам один фокус. На бланке мы поставим дату задним числом, будто четыре дня уже прошло. У меня такое ощущение, что оружие вы будете использовать только по назначению.

— Вы неплохо разбираетесь в людях.

Макларендон заулыбался.

— В моем бизнесе без этого нельзя.

Городок ему понравился. Маленький и опрятный. Садишься в машину, десять минут, и ты уже на природе.

Келлер съехал на обочину, выключил двигатель, опустил стекло. Достал из одного кармана револьвер, из другого — коробку с патронами. Он купил револьвер тридцать восьмого калибра с коротким, в два дюйма стволом. Макларендон хотел продать ему что-нибудь поувесистее, помощнее. Если б у Келлера возникло такое желание, Макларендон с радостью продал бы ему базуку.

Зарядив револьвер, Келлер вышел из машины. В двадцати ярдах лежала банка из-под пива. Келлер прицелился, держа револьвер одной рукой. Несколько лет назад в телевизионных полицейских сериалах начали стрелять, сжимая револьвер двумя руками, и теперь телеполицейские вышибали двери и вырвались в комнаты, держа револьвер перед собой, словно пожарный шланг. Келлер полагал, что выглядят они при этом очень глупо. Он бы так не смог.

Он нажал на спусковой крючок. Револьвер подпрыгнул в руке, он промахнулся на несколько футов. А грохот выстрела еще долго отдавался в ушах.

Он целился в дерево, цветок, белый булыжник размером с кулак, но так и не мог заставить себя вновь нажать на спусковой крючок, нарушить тишину еще одним выстрелом. Да и зачем? Если ему и придется стрелять, то с близкого расстояния, промахнуться с которого невозможно. Подходишь вплотную, наставляешь револьвер, стреляешь. Не Бог весть какая премудрость. Это тебе не нейрохирургия. Такое по силам каждому.

Он загнал патрон в пустое очко барабана и убрал револьвер в бардачок. Остальные патроны из коробки высыпал в ладонь, отошел на несколько ярдов от дороги и выбросил в поле. Коробка полетела в кювет, а сам он вновь сел за руль.

Незачем возить с собой лишнее, подумал он.

Вернувшись в город, он проехал мимо «Быстрой печати», чтобы убедиться, что полиграфический салон все еще открыт. Затем, сверяясь с картой, он нашел дом 1411 по Коуслип-лайн, старинный двухэтажный особняк в северной части города. Аккуратно подстриженная зеленая лужайка, клумбы с розами по обе стороны тропинки, проложенной от подъездной дорожки к крыльцу.

В рекламном буклете, который он нашел в номере, говорилось, что розы — гордость местных садоводов. Но город назвали в честь не цветка, а Аарона Роуза, одного из первых поселенцев.

Знает ли об этом Инглман, подумал он.

Он объехал квартал, припарковал автомобиль на другой стороне улицы, в двух домах от особняка Инглманов. «Вандермеер, Эдвард» — значилось на почтовом ящике. Келлер решил, что фамилия выбрана довольно необычная. Задался вопросом, выбирал ли ее Инглман сам или ему присоветовали феды[1]. Скорее, последнее, решил он. «Вот ваша новая фамилия, — наверняка сказали ему. — Здесь вы будете жить, а здесь — работать». В этом что-то есть, отметил для себя Келлер. Тебя освобождают от необходимости принимать решение. Вот твоя новая фамилия, вот твое новое водительское удостоверение с уже вписанными в него твоими новыми именем и фамилией. В твоей новой жизни тебе нравится чистить картошку, укусы пчел вызывают у тебя аллергию и твой любимый цвет — синий.

Бетти Инглман теперь стала Бетти Вандермеер. Почему не изменилось ее имя, удивился Келлер. Или они не доверяли Инглману? Держали его за придурка, боялись, что в самый неподходящий момент он назовет жену Бетти? А может, это случайность, просчет?

Примерно в половине седьмого Инглманы вернулись с работы. Приехали они на «хонде» с местными номерами.

Очевидно, по пути домой заезжали за продуктами. Инглман поставил машину на подъездной дорожке, Бетти достала с заднего сидения пакет с покупками. Затем загнал «хонду» в гараж и вслед за женой прошел в дом.

Келлер наблюдал, как в комнатах зажегся свет. Еще долго его машина стояла на месте. В «Дуглас инн» он поехал, когда уже начало смеркаться.

По кабельному каналу Келлер посмотрел фильм о банде, приехавшей в маленький техасский городок, чтобы ограбить банк. В банду входила и женщина, жена одного грабителя и любовница второго. Келлер сразу понял, что от такого треугольника толку не будет. И действительно, все закончилось стрельбой и покойниками.

Когда он выключал телевизор, его взгляд упал на стопку отпечатанных Инглманом объявлений:

«ПРОПАЛА СОБАКА. НЕМЕЦКАЯ ОВЧАРКА. ОТКЛИКАЕТСЯ НА КЛИЧКУ СОЛДАТ. ПОЗВОНИТЕ 765-1904. ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ»

Прекрасная сторожевая собака, подумал Келлер. Заботится о детях.

Чуть позже он вновь включил телевизор. Спать он всегда ложился поздно, зато вставал ближе к полудню. Опять пошел в мексиканский ресторан. Плотно позавтракал.

Наблюдал за руками официантки, когда она подавала еду, и вновь, когда убирала пустые тарелки. Свет играл на маленьком бриллианте. Может, она и ее муж поселятся на Коуслип-лайн. Не сразу, конечно, сначала им придется начать с дома на колесах или коттеджа, но мечтать-то не вредно. Со временем прикупят и особняк. Да еще с мансардой. Почему нет?

По дороге в ресторан он купил газету, раскрыл страницу объявлений, прочитал предложения риэлтеров. Дома вроде бы стоили недорого. Того, что ему платили за недельную работу, вполне хватило, чтобы оплатить половину многих из них.

А ведь был еще сейф в банке, он арендовал его под фамилией, которой пользовался только для этой цели. Там лежало достаточно денег для покупки любого дома. Если бы он мог заплатить наличными. Нынче люди с подозрением относились к наличным. Почему-то считалось, что крупные суммы наличными — обязательно грязные деньги.

А впрочем, какое ему до этого дело? Он жить в Роузберге не собирался. Вот официантка тут жить могла, в аккуратном домике с мансардой.

Инглман стоял у стола жены, когда Келлер вошел в «Быструю печать».

— Привет, — поздоровался он. — Вам удалось найти Солдата?

Он запомнил кличку, отметил Келлер.

— Между прочим, пес вернулся сам. Наверное, решил получить вознаграждение.

Бетти Инглман рассмеялась.

— Видите, как быстро сработали ваши объявления, — продолжил Келлер. — Они привели собаку домой еще до того, как я их расклеил. Впрочем, они мне еще пригодятся. У Солдата свербит в ногах, скоро он опять удерет.

— Главное, чтобы он возвращался, — улыбнулась Бетти.

— Вот чего я к вам зашел. В городе я недавно, как вы могли догадаться. Хочу организовать новую фирму и мне нужно кое-что отпечатать. Можем мы с вами поговорить? У вас есть время выпить чашечку кофе?

Очки мешали прочитать выражение глаз Инглмана.

— Конечно. Почему нет?

Они вышли на улицу, зашагали к углу. Келлер хвалил погоду, Инглман с ним соглашался. На углу Келлер остановился.

— Так где мы выпьем кофе, Берт?

Инглман остолбенел.

— Я это знал, — вырвалось у него.

— Я понял, что знаете, как только вошел сегодня в ваш салон. Откуда?

— Телефонный номер на объявлении. Я позвонил по нему вчера вечером. Они никогда не слышали о мистере Гордоне.

— Значит, вы узнали еще вчера. Разумеется, вы могли ошибиться в номере.

Инглман покачал головой.

— Я его не запоминал. Я напечатал себе экземпляр объявления и набирал номер, глядя на него. Никакого мистера Гордона и его потерявшейся собаки. Но мне кажется, что все понял еще раньше. Как только вы первый раз вошли в дверь.

— Давайте выпьем кофе, — предложил Келлер.

Они вошли в закусочную «Радуга» и выпили кофе за столиком в углу. Инглман бросил в свою чашку крупинку заменителя сахара, долго размешивал ее ложечкой, словно кусок рафинада. В недалеком прошлом он работал бухгалтером у мужчины, которому Келлер звонил в Уайт-Плейнс. Когда феды попытались возбудить уголовное дело против босса Инглмана, они прежде всего надавили на бухгалтера. Сам Инглман преступником не был, практически ничего не знал, но ему сказали, что его упекут в тюрьму, если он не станет свидетелем обвинения и не даст показания. А если даст, то получит новую фамилию взамен прежней, новый дом и новую работу в далеком городе. Если нет — следующие десять лет он будет раз в месяц видеть жену через решетку.

— Как вы меня нашли? — полюбопытствовал он. — Кто-то проболтался в Вашингтоне?

Келлер покачал головой.

— Дело случая. Кто-то увидел вас на улице, узнал вас, проводил до дому.

— Здесь, в Роузберге?

— Едва ли. Вы уезжали из города неделю тому назад или около того?

— О, Господи, — выдохнул Инглман. — На уик-энд мы ездили в Сан-Франциско.

— Тогда все ясно.

— Но я думал, мне ничего не грозит. В Сан-Франциско я никого не знаю. Никогда там не бывал. У нее был день рождения, мы решили, что нам ничего не грозит. Я не знаю там ни единой души.

— Кто-то вас увидел.

— И следил за нами до Роузберга?

— Понятия не имею. Может, они записали номерные знаки вашего автомобиля. Может, заглянули в регистрационную книгу отеля, в котором вы останавливались. Какая разница?

— Действительно, никакой.

Он поднял чашку и долго смотрел на темную жидкость.

— Вы все поняли вчера, — нарушил молчание Келлер. — Вы кому-нибудь позвонили?

— Кому?

— Вам лучше знать. Есть программа защиты свидетелей. Следовательно, есть человек, к которому вы можете обратиться в подобной ситуации.

— Кому я могу позвонить? — Инглман поставил чашку на стол. — Программа эта мало чего дает. Когда тебе о ней рассказывают, все очень гладко, да вот исполнение оставляет желать лучшего.

— Я об этом слышал.

— Так или иначе, я никому не звонил. Что они могут сделать? Скажут, что возьмут мой дом и полиграфический салон под наблюдение и арестуют вас? Даже если они найдут, в чем вас обвинить, какой мне от этого прок? Нам опять придется переезжать, потому что в противном случае этот парень пришлет кого-нибудь еще, так?

— Полагаю, что да.

— А я не хочу переезжать. Мы уже переезжали три раза, и я не знаю, почему. Я думаю, это часть программы, несколько переездов в течение первых двух лет. Здесь мы впервые пустили корни, «Быстрая печать» дает прибыль и мне все это нравится. Нравится город и дело, которым я занимаюсь. Я не хочу уезжать.

— Городок неплохой.

— Вы правы, — кивнул Инглман. — Лучше, чем я ожидал.

— И в бухгалтеры вас больше не тянет?

— Никогда в жизни. Наелся досыта, можете мне поверить. Сами видите, к чему это привело.

— Вам же не обязательно работать на преступников.

— А как узнать, кто — преступник, кто — нет? Я больше не хочу совать нос в чужие дела. Лучше иметь свое дело, работать на пару с женой, у всех на виду. Если вам нужны бланки, визитные карточки, приглашения, я вам их с радостью изготовлю. В полном соответствии с вашими пожеланиями.

— Как вы этому обучились?

— Оборудование мы взяли в аренду. А научиться им пользоваться — минутное дело.

— Не шутите?

— Говорю вам, пара пустяков.

Келлер выпил кофе. Спросил Инглмана, в курсе ли жена, выяснил, что нет.

— Это хорошо. Ничего ей не говорите. Я бизнесмен, организую новое предприятие, мне нужны визитки и все прочее, но я стесняюсь говорить о деле при женщинах, поэтому время от времени мы будем уходить и пить кофе.

— Как скажете, — пожал плечами Инглман.

Бедняга перепугался, подумал Келлер.

— Видите ли, я не хочу причинять вам вреда, Берт. Если б хотел, мы бы с вами не разговаривали. Я приставил бы револьвер к вашей голове и на том все бы и кончилось. Вы видите у меня револьвер?

— Нет.

— Если я этого не сделаю, они пошлют кого-то еще. Если я вернусь, не выполнив задания, они захотят узнать, что мне помешало. Так что надо помозговать, найти оптимальное решение. Уезжать вы не хотите?

— Нет. Уже наездился.

— Ладно, я что-нибудь придумаю. Несколько дней у меня есть. Я обязательно что-нибудь придумаю, — пообещал Келлер.

После завтрака Келлер поехал к одному из риэлтеров, предложения которых он прочитал в газете. Женщина того же возраста, что и Бетти Инглман, показала ему три дома. Все скромные, но уютные, по цене от сорока до шестидесяти тысяч долларов.

Той суммы, что лежала в банковском сейфе, хватило бы на любой.

— Вот ваша кухня. Вот ваша ванная. Вот ваш огороженный дворик, — повторяла женщина в каждом доме.

— Я обязательно с вами свяжусь, — Келлер взял ее визитную карточку. — Я сейчас обсуждаю с моими деловыми партнерами взаимовыгодную сделку и многое будет зависеть от исхода переговоров.

На следующий день он и Инглман встретились за ленчем. Все в том же мексиканском ресторане. Инглман не ел ничего острого.

— Помните, я же работал бухгалтером[2].

— Теперь вы полиграфист. Полиграфистам острое только на пользу.

— Не этому полиграфисту. У него желудок бухгалтера.

За едой они выпили по бутылке пива. Келлер выпил еще одну на десерт. Инглман предпочел чашечку кофе.

— Если б у меня был дом с огороженным двориком, я бы мог завести собаку и не волноваться о том, что она убежит, — заметил Келлер.

— Наверное, могли бы, — поддакнул Инглман.

— В детстве у меня был пес. Два года. Его звали Солдат.

— Я еще подумал, с чего такая кличка.

— Не овчарка. Маленькая собачонка. Наверное, терьер.

— Он убежал?

— Нет, попал под автомобиль. Бросился на другую сторону улицы, не обращая внимания на машины. Водитель ничего не смог поделать.

— А почему вы так его назвали?

— Забыл. Наверное, не хотел называть собаку, как все. Надоели эти Фидо, Ровер, Спот. Все равно, что регистрироваться в отеле, как Джон Смит. Вот я и соригинальничал, дал ему кличку Солдат. Я уже много лет не вспоминал о нем.

После ленча Инглман вернулся в полиграфический салон, а Келлер — в мотель, за автомобилем. Выехал из города по той же дороге, что и день назад, когда купил револьвер. На этот раз проехал на несколько миль больше, прежде чем свернуть на обочину и заглушить двигатель.

Он вытащил револьвер из бардачка, вращая барабан, высыпал патроны на ладонь. Выбросил их в кювет, затем зашвырнул револьвер в придорожные кусты.

Макларендон пришел бы в ужас, подумал он. Чтобы его покупатель вот так обращался с оружием! Видать, он все-таки не слишком хорошо разбирался в людях.

Он сел за руль и вернулся в город.

Позвонил в Уайт-Плейнс. Как всегда, трубку взяла женщина.

— Можешь его не беспокоить, Дот. Просто скажи, что сегодня прилететь не смогу. Я перенес бронь на вторник. Скажи ему, что все в порядке, только времени придется потратить чуть побольше, как я и предполагал.

Она спросила, какая у него погода.

— Хорошая. Очень хорошая. Слушай, а может, в этом все дело? Если б шел дождь, я бы уже летел домой.

Салон «Быстрая печать» по субботам и воскресеньям не работал. Келлер позвонил Инглману домой и спросил, не хочет ли тот прокатиться по окрестностям.

— Я за вами заеду, — предложил он.

Когда он подъехал, Инглман уже стоял на тротуаре перед домом. Сел, застегнул ремень безопасности.

— Хорошая машина.

— Я взял ее напрокат.

— Разумеется, не ехать же вам в такую даль на своей. Знаете, вы меня напугали. Когда предложили прогуляться. Вы же знаете, что означает эта фраза на гангстерском жаргоне. Речь обычно идет о последней прогулке.

— Наверное, нам стоило поехать на вашем автомобиле. Вы бы могли показать мне здешние достопримечательности.

— Вам здесь нравится?

— Очень. Я даже подумал, а не осесть ли мне в Роузберге.

— А он никого не пошлет?

— Думаете, пошлет? Не знаю. Он не лез из кожи ради того, чтобы вас найти. Поначалу-то лез, но со временем все забылось. А потом кто-то углядел вас в Сан-Франциско, и он, естественно, велел мне съездить сюда и разобраться с вами. Но, если я не вернусь…

— Потрясенный красотами Роузберга, — вставил Инглман.

— Не знаю, Берт, между прочим, не такой уж плохой городок. Наверное, мне надо с этим кончать.

— С чем?

— Звать вас Берт. Теперь же вы Эд, так почему я не зову вас Эд? Что вы об этом думаете, Эд? Неплохо звучит, Эд, старина.

— А как мне называть вас?

— Эл. Мне повернуть здесь налево?

— Нет, через два квартала. Выедем на шоссе, которое проложено по очень красивым местам.

— Вам этого недостает, Эд? — спросил он какое-то время спустя.

— Вы про работу на него?

— Нет, я про город.

— Нью-Йорк? Я никогда не жил в самом городе. Ездил из Уэстчестера.

— Я имею в виду весь мегаполис. Хочется туда вернуться?

— Нет.

— Вот и я не знаю, хочется мне возвращаться или нет, — он молчал минут пять. — Мой отец был солдатом, его убили на войне. Поэтому я и назвал собаку Солдат.

Инглман промолчал.

— Если только моя мать не врала мне, — продолжил Келлер. — Не думаю, что она выходила замуж и вообще знала, кто мой отец. Но когда я давал кличку собаке, таких мыслей у меня не было. Глупо, конечно, называть собаку в честь отца, но так уж получилось.

Воскресенье он провел в номере, смотрел по телевизору спортивные передачи. Мексиканский ресторан не работал. На ленч он сходил в «Уэнди», на обед — в «Пицца-Хат». В понедельник, в полдень, вернулся в мексиканский ресторан. С газетой в руке. Заказал то же, что и первый раз, грудку курицы.

Когда официантка принесла кофе, спросил: «Скоро свадьба?»

Она удивленно посмотрела на него.

— Свадьба, — повторил он и указал на кольцо.

— А, вы про это. Я даже не помолвлена. Это кольцо моей матери от ее первого брака. Она никогда его не носит, вот я и попросила у нее это кольцо. Она дала. Раньше я носила его на другой руке, но на этой оно смотрится лучше.

Внезапно в нем закипела злость. Он нарисовал ей такую красивую жизнь, а она все испортила. Чаевые он оставил обычные, долго гулял по городу, часто останавливаясь перед витринами, переходя с одной улицы на другую.

Я мог бы и жениться на ней, думал он. Кольцо у нее уже есть. Эд напечатал бы приглашения на свадьбу, только кого ему приглашать?

Они приобрели бы дом с огороженным двориком, завели собаку.

Чушь какая-то, решил он. Полная чушь.

Когда подошло время обеда, он растерялся. В мексиканский ресторан идти определенно не хотелось, куда-то еще — тоже. Еще одна мексиканская трапеза, подумал он, и я пожалею о том, что выкинул револьвер и не могу покончить с собой.

Он позвонил Инглману домой.

— Послушайте, есть важное дело. Не могли бы мы встретиться в вашем салоне?

— Когда?

— Чем быстрее, тем лучше.

— Мы как раз собрались обедать.

— Обед — это святое. Сейчас половина восьмого, так? Давайте встретимся через час.

Он стоял у фотостудии, когда Инглман припарковал «хонду» у входа в полиграфический салон.

— Извините, что побеспокоил вас, но возникла одна идея. Мы можем войти? Я хочу кое-что посмотреть.

Инглман открыл дверь, они вошли. Келлер говорил и говорил. О том, что вроде бы придумал, как ему остаться в Роузберге и не волноваться об этом человеке из Уайт-Плейнс.

— Вот эта машина, — он указал на один из копиров. — Как она работает?

— Как она работает?

— Для чего этот выключатель.

— Этот?

Инглман наклонился вперед, Келлер достал из кармана удавку-струну и накинул ее на шею Инглману-Вандермееру. Гаррота — штука хорошая. Эффективная и, главное, бесшумная. Келлер положил тело Инглмана так, чтобы с улицы его не увидели, протер те поверхности, где могли остаться отпечатки его пальцев, потушил свет, закрыл за собой дверь.

Из «Дуглас инн» он уже выписался, так что покатил прямо в Портленд, разумеется, не превышая разрешенной скорости. Полчаса ехал в тишине, потом включил радио, постарался найти станцию, которую смог бы слушать. Не нашел, выключил радио.

Миновав Юджин, задал вслух риторический вопрос: «Господи, Эд, а что еще мне оставалось?»

В Портленде он снял номер в мотеле неподалеку от аэропорта. Утром вернул автомобиль в «Хертц» и просидел над чашечкой кофе, пока не объявили посадку на его рейс.

Он позвонил в Уайт-Плейнс, как только самолет приземлился в аэропорту Кеннеди.

— Все в порядке. Подъеду завтра. Я сейчас хочу домой, надо поспать.

На следующее утро, в Уайт-Плейнс, Дот спросила его, понравился ли ему Роузберг.

— Более чем. Хороший город, милые люди. Я даже хотел там остаться.

— О, Келлер, — воскликнула она. — И что ты там делал, осматривал выставленные на продажу дома?

— Не только.

— Куда бы не поехал, везде тебе хочется остаться.

— Хороший город, — упорствовал он. — Все гораздо дешевле, чем здесь. Я мог бы там жить в свое удовольствие.

— Неделю, — уточнила она. — А потом сошел бы с ума.

— Ты действительно так думаешь?

— Да перестань, — отмахнулась она. — Роузберг, штат Орегон. Это же надо такое сказать!

— Наверное, ты права. Наверное, больше недели я бы там не выдержал.

Несколько дней спустя, выворачивая карманы перед тем, как сдать одежду в чистку, он наткнулся на карту Роузберга и тут же вспомнил полиграфический салон «Быстрая печать», мотель «Дуглас инн», дом на Коуслип-лайн. Мексиканский ресторан. Оружейный магазин. Дома, которые показывала ему женщина-риэлтер.

Он сложил карту и сунул ее в ящик комода. Месяц спустя наткнулся на нее, поначалу не мог понять, откуда она взялась. Потом рассмеялся. Порвал пополам, еще раз пополам и положил в мешок с мусором.

В постели с медведем

Lawrence Block: “Some Days You Get the Bear”, 1993

Перевод: В. А. Вебер

Лежащая рядом с ним женщина удовлетворенно вздохнула и еще глубже закрылась под одеялом. Звали ее Карин, с ударением на втором слоге, и работала она программистом на фабрике ковровых покрытий. Встречались они уже трижды, каждый раз обедали и смотрели кино. После первых двух свиданий он высаживал ее у дома, где она жила, и ехал к себе, писать рецензию на только что просмотренный фильм. На третий раз она пригласила его в дом. И теперь, утолив страсть, он лежал рядом с женщиной, вдыхая ее запах, согреваясь теплом ее тела. Может, это сработает, подумал он, закрыл глаза и почувствовал, как погружается в сон. Но не прошло и десяти минут, как он проснулся, словно от толчка. Полежал, прислушиваясь к ее ровному дыханию, потом медленно выскользнул из постели, стараясь не разбудить женщину. Жила она в однокомнатной квартире, L-образной студии в высотном здании на Западной Восемьдесят девятой улице. Он собрал свою одежду, осторожно оделся в темноте, на цыпочках направился к двери. Пять замков. Он открыл их все, но дверь не пожелала выпустить его из квартиры. Вероятно, она заперла дверь не на все замки, и какой-то из них он закрыл. А теперь не знал, как найти этот самый злосчастный замок, не разбудив спящую в десяти ярдах женщину.

— Пол?

— Извини, я не хотел тебя будить.

— Куда ты собрался? Я хотела накормить тебя завтраком, не говоря уже об остальном.

— С утра мне надо поработать, — начала оправдываться он. — Вот я и хотел уйти. Но эти замки…

— Я знаю. У меня тут «Тараканий мотель». Войти можно, выйти — нет, — улыбаясь, она подошла к двери, покрутила замки и выпустила его.

На Бродвее он поймал такси, поехал в Виллидж. Его квартира занимала целый этаж в особняке на Банк-стрит. Он переехал туда, впервые приехав в Нью-Йорк, да так и остался. Жил там до свадьбы и после развода.

— Чего мне будет не доставать, так этой квартиры, — говорила ему Филлипс.

— А просмотров?

— Откровенно говоря, кино я сыта по горло.

Иногда он задавался этим вопросом, а случиться ли такое с ним? Он вел раздел, посвященный кино, в двух ежемесячных журналах. Поскольку издания не конкурировали между собой, в обоих он подписывался своей фамилией. Колонки значительно отличались как по духу, так и по содержанию. Для одного журнала он писал длинные и обстоятельные рецензии, выбирая фильмы интеллектуальные, претенциозные. Другому рецензии предлагались короткие, более игривые, призванные ответить лишь на один вопрос: получит ли зритель удовольствие, посмотрев тот или иной фильм. В каждой из колонок он, однако, не кривил душой и не грешил против истины. Писал то, что думал. И фильмы ему совсем не надоедали. Случалось, конечно, что на впечатление от фильма накладывалось его плохое настроение. Но в систему это не вошло, так что обычно он давал оценку объективную, с учетом достоинств и недостатков режиссера, актеров, оператора. А просмотр, как в маленьком специальном зале, так и в огромном бродвейском кинотеатре, разительно отличался от обычного киносеанса. Копия всегда самая лучшая, механик не отвлекался, сосредоточившись на вверенном ему деле, публика тихая, не шуршит пакетами с едой и не отрывает глаз от экрана, уважая работу тех, кто приложил руку к созданию фильма. Бывало, Пол ходил в кино как простой зритель, так что прочувствовал разницу на собственной шкуре. Один раз ему пришлось четырежды менять место, потому что какие-то кретины объясняли своим подружкам или приятелям, тоже полным дебилам, суть происходящего на экране. А на фильмах с молодежной тематикой зрители того же возраста вопили и орали чуть ли не больше, чем герои, на которых они смотрели. Иной раз ему казалось, что он без ума от своей работы и готов выполнять ее за бесплатно. К счастью, до того дело не дошло. Гонораров за две колонки ему вполне хватало на жизнь, тем более что транжирой он не был. Два года назад жильцы его дома объединились в кооператив, и его накоплений вполне хватило на первый взнос. Выплаты по закладной и расходы на содержание дома вполне укладывались в его месячный бюджет. Машины у него не было, как и престарелых и увечных родственников, которые бы требовали помощи, не пристрастился он и кокаину, азартным играм и великосветской жизни. Он предпочитал дешевые национальные ресторанчики, калифорнийское вино, пиджаки спортивного покроя и синие джинсы. И его доходы сполна обеспечивали выбранный им стиль жизни. С течением времени у него появлялось все больше возможностей заработать деньги и прославиться. В «Нью-Йорк таймс бук ревью» его попросили написать заметку в семьсот пятьдесят слов о новой книге, посвященной фильмам Кинга Видора. Местная программа кабельного телевидения несколько раз приглашала его выступить перед показом нового фильма и уже вела речь о том, чтобы предоставить ему еженедельные десять минут. Последний семестр он читал курс «Обаяние немого кино» в Новой школе социальных исследований: он не только заработал тысячу пятьсот долларов, но и переспал с двумя студентками, тридцатитрехлетней домохозяйкой из Ямайка-Хейтс и тридцативосьмилетней матерью-одиночкой, которая жила с дочкой в крошечной трехкомнатной квартире в восточной части Девятой улицы.

Придя домой, он разделся, принял душ. Вытерся, повернулся к кровати. Большой, двуспальной, с выдвижными ящиками и книжной полкой над изголовьем. Он застилал ее каждое утро. Во время семейной жизни с Филлис кровать целыми днями оставалась разобранной, но он начал застилать ее, как только жена съехала, и более не изменял этой привычке. Чтобы, говорил он себе, не превратится в одного из тех неопрятных старых холостяков из английских шпионских фильмов.

Он лег на постель, положил голову на подушку, закрыл глаза. Подумал о фильме, который посмотрел этим вечером, и об эфиопском ресторане, куда они с Карин зашли потом. Если в какой-то стране случался голод, часть ее граждан оказывалась в Соединенных Штатах и сразу открывала ресторан. Сначала бангладешцы, теперь эфиопы. Кто, гадал он, будет следующим?

Он подумал о Карин, ее имя, внезапно дошло до него, рифмовалось с округом Марин, примыкающим с севера к Сан-Франциско. Впервые прочитав название округа в газете, он решил, что ударение ставится на первом слоге, и долго неправильно произносил это слово, пока Филис не сочла за труд поправить его. С Карин он такой ошибки не допустил: еще до первой встречи он знал, как правильно произносить ее имя и… Нет, подумал он, не получится. Что он пытается доказать? Кого хочет одурачить? Он вылез из кровати. Подошел к стенному шкафу, достал с верхней полки медведя.

— Привет, — бросил он медведю (если уж спишь с медведем, почему с ним не поговорить). — Давно не виделись, приятель.

Он вновь забрался в постель, обнял медведя. Закрыл глаза. Заснул.

Началось все довольно неожиданно для него самого. Не то чтобы он сознательно собрался купить набивную игрушку, которая составляла бы ему компанию на ночь. Он полагал, что есть взрослые мужчины, так и поступающие, причем не видел в этом ничего дурного, но с ним все вышло иначе. По-другому. Он купил медведя для девушки. Ее звали Сибби, сокращенно от Сибил. Юная, очаровательная, она два года как выпорхнула из Скидмора и теперь работала младшим помощником продюсера в одной из телекомпаний. Возможно, для него она была слишком молода, но с другой стороны, любила просмотры, национальные рестораны и мужчин, предпочитающих носить пиджаки спортивного покроя и синие джинсы. Пару месяцев они виделись раз или два в неделю. Часто, но не всегда, ходили на просмотр. Иногда он оставался в ее квартире неподалеку от Грамерси-Парк. Обычно — она у него на Банк-стрит. Именно в своей квартире она завела разговор о набивных игрушках. О том, как в детстве спала с целым зоопарком, да и потом, в старших классах школы, укладывала их рядом с собой. Когда же она поступила в колледж, мать заставила ее избавиться от них. Сибби собрала всех своих плюшевых любимчиков и отвезла в какую-то благотворительную организацию, распределяющую игрушки среди детей бедняков. Оставила она лишь одну игрушку, медведя Бартоломео, которого хотела взять с собой в Скидмор. Но в последнюю минуту передумала, опасаясь, что сокурсницы ее засмеют. Когда же она приехала домой на День благодарения, выяснилось, что мать выкинула медведя, решив, что Сибби именно для этого его ей и оставила.

— После этого я начала спать с парнями, — объяснила Сибби. — Хорошо, сука, я тебе покажу, подумала я, и показала. Совсем не потому, что меня тянуло к противоположенному полу, хотя и ненависти к нему я не испытывала.

— Причина в том, что ты хотела спать с медведем.

— Именно так, — кивнула Сибби. — Теперь ты понимаешь, кто ты для меня? Заменитель старого большого плюшевого медведя.

История эта его тронула. Чувствовалась в ней неподдельная детская обида, и на следующий день он не колебался ни секунды, когда, проходя мимо «Джинджербред хауз», увидел в витрине медведя. Цена у него оказалась выше, чем предполагал Пол, но недостатка в деньгах он не испытывал, поэтому решил не останавливаться на полпути. Расплатился по кредитной карточке и получил большого медведя. Едва не отдал его Сиббе в первую же ночь, которую они провели вместе, но потом решил, что разговор еще слишком свеж в ее памяти. Пусть она думает, что он долго колебался, прежде чем перешел к действиям. Лучше ему выждать несколько дней, а потом сказать: «Слушай, твоя история не выходит у меня из головы. Вот я и решил, что медведь тебе просто необходим». Поэтому ту ночь они провели в его постели вдвоем, а медведь — один, на полке шкафа. В следующий раз они встречались через пять дней, и он отдал бы ей медведя, но они поехали к ней. Не мог же он тащить игрушку на просмотр фильма Вуди Аллена и в таиландский ресторан. Неделей позже, в полной уверенности, что они приедут к нему, он, застилая постель, положил медведя на среднюю подушку, так, чтобы толстые передние лапы оказались на покрывале.

— Ой, это же медведь! — воскликнула бы она. А он ответил бы: «Ты знаешь, в моем договоре квартиросъемщика есть пункт, запрещающий держать медведя. Как, по-твоему, ты станешь ему хорошей хозяйкой?» Да только обернулось все по-другому. Они пообедали, посмотрели фильм, а когда он предложил поехать к нему, она неожиданно спросила: «Пол, не могли бы мы где-нибудь выпить? Нам надо поговорить». Говорила, впрочем, только она. Он же сидел, держа в руках бокал вина, из которого не выпил ни капли, пока она объясняла, что раз или два в неделю видится еще с одним человеком, поскольку ни он, Пол, ни она, Сибби, в их отношениях не претендовали на эксклюзив, и вот с этим человеком у нее стало настолько серьезно, что наступил момент, когда она уже не считает себя вправе видеться с кем-то еще. Например, с Полом. Ему пришлось признать, что она выбрала не самый плохой способ распрощаться. Он, конечно, подозревал, что рано или поздно их роман подойдет к концу, но случилось это уж очень рано. Он посадил ее в такси, сам сел в такси и поехал домой, где его ждал медведь. И что теперь? Послать ей медведя? Нет, только не это. Она решит, что он купил ей медведя после того, как она его бросила, в надежде, что она еще передумает. Так что медведь вернулся в шкаф. И остался там. Как выяснилось, избавиться от медведя на удивление сложно. Медведь — не коробка конфет или флакон одеколона. Он не мог подарить медведя кому попадя. Такой подарок можно делать только на определенной стадии отношений. А многие из его романов не доживали до, так сказать, медвежьей стадии. Однажды он едва не допустил серьезную ошибку. Он встречался с одной женщиной, отличающейся очень твердым характером. Звали ее Клаудиа, работала она в библиотеке одной фирмы с Уолл-стрит. Как-то вечером она начала ругать свое бывшего мужа: «Он не хотел, чтобы у него была жена. Он хотел иметь дочь, ребенка, и воспринимал меня только в этом качестве. Я удивляюсь, как это он не покупал мне барби и плюшевых медвежат». А он-то уже собрался подарить ей медведя! Слава Богу, она вовремя предупредила его. Он не любил, когда его подарки прямиком оправляли в контейнер для мусора. И тут же понял, что больше у него нет желания общаться с Клаудиа. Точной причины возникшей неприязни он назвать не мог, но как-то не хотелось знаться с женщиной, которой он не мог подарить медведя.

А потом он увидел смешные карикатуры в магазине на Гудзон-стрит, где продавали охотничье снаряжение, с подписями: «СЛУЧАЕТСЯ, ТЫ ДОБИРАЕШСЯ ДО МЕДВЕДЯ» И «БЫВАЕТ, МЕДВЕДЬ ДОБИРАЕТСЯ ДО ТЕБЯ». Он истолковал их по-своему: рано или поздно, ты будешь спать с медведем.

Наконец, это произошло, в обычный, ничем не запоминающийся день. Он писал рецензию на биографию (Синди Гринстрит: нерассказанная история) и никак не мог добиться желаемого результата. Пообедал он один в греческом ресторане, взял напрокат видеокассету с «Касабланкой», посмотрел фильм со стаканом вина в руке, произнося знакомые фразы вместе с актерами. Вино и фильм закончились одновременно. Он разделся и лег спать в постель. Полежал, дожидаясь прихода сна, но пришла мысль о том, что он, с какой стороны не посмотри, самый одинокий и несчастный из всех его знакомых. Он сел, изумляясь на самого себя. Мысль эта абсолютно не соответствовала действительности. Ему нравилась жизнь, которую он вел, у него был широкий круг общения, он мог назвать многих, куда более одиноких и несчастных, чем он. Винные мысли, подумал он. In vino stupiditas. Он отбросил от себя эту мысль, но сон по-прежнему не приходил. Он ворочался и ворочался, пока шестое чувство не направило его к шкафу. Там уже несколько месяцев терпеливо сидел медведь.

— Привет. Придется вспомнить детство. Тоже не можешь спать, дружище?

Он отнес медведя в кровать. Поначалу чувствовал себя круглым дураком, но с медведем ему стало куда уютнее. А в том, что приносит уют, не может быть ничего дурацкого. Закрыв глаза, он увидел Богарта, хлопающего по спине Клода Райнса.

— С этого момента может начаться большая дружба, — воскликнул Богарт. Пол заснул, не дождавшись продолжения. С той поры каждую ночь, хотя случались и исключения, он спал с медведем. Без медведя он спал плохо. Пару раз оставался на ночь у женщин, но понял, что толку от этого не будет. Одной пришлось объяснять (матери-одиночки с Девятой улицы), что все в особенности его психологии: он не может спать, когда рядом с ним лежит другой человек.

— Да это невроз, Пол, — уверенно заявила женщина.

— Я знаю, — кивнул он. — И пытаюсь избавиться от него с помощью психоаналитика.

Он солгал. К психоаналитикам он не обращался. Была у него мысль поговорить насчет медведя с давним добрым другом, практикующим психоаналитиком, но он решил, что это лишнее. Ситуация напоминала известный анекдот, когда пациент жалуется врачу: «Доктор, мне больно, когда я это делаю!» А доктор вполне резонно отвечает: «Так не делайте!»

Если без медведя он спать не мог, значит, нечего залезать без него в кровать. С год тому назад он поехал в Олбани на симпозиум, посвященный творчеству Орсона Уэллса. Поселили его в отделе «Рамада», и после первой бессонной ночи он всерьез подумывал о том, чтобы пойти в магазин и купить другого медведя. Разумеется, не пошел, но вторую ночь пожалел об этом. К счастью, третьей ночи не последовало. Как только программа симпозиума завершилась, он взглянул на чек, чтобы убедиться, что гонорар выплачен полностью, схватил чемодан, сел в поезд и укатил в Нью-Йорк, где проспал двенадцать часов с медведем в обнимку. А несколько месяцев спустя, собираясь на фестиваль в Пало-Альто, он засунул медведя в дорожную сумку. И каждое утро прятал там, опасаясь, что его найдут горничные, зато ночью спал в свое удовольствие. На утро после ночи с Катрин он поднялся, застелил кровать, убрал медведя в шкаф. Медведь сидел на полке, ни на что не жалуясь. Он снова закрыл дверь. Это не очередной фильм Стивена Кинга, сказал он себе, когда в медведя вселяется чья-то душа и требует, чтобы его вытащили из шкафа. Он мог представить себе такой фильм, мог сесть за стол и написать сценарий. Медведю не нравиться увлечение Пола, он ревнует к женщинам, которые входят в жизнь Пола, и он находит медвежий способ разделаться с ними. К примеру, душит их в своих объятиях. А в конце Пола сажают в тюрьму за убийства. С радостной перспективой провести за решеткой все отпущенные ему дни, которые будут перемежаться с бессонными ночами. А детектив, расследовавший убийства, или даже прокурор, возьмет медведя и бросит его в шкаф, чтобы однажды, непонятно по какой причине, достать его оттуда и взять с собой в постель. Последним кадром стал бы крупный план морды плюшевого медведя, безусловно улыбающейся. Пол постарался побыстрее забыть об этих фантазиях. Ни он, ни его медведь, слава Богу, не жили в мирах Стивена Кинга. В медведе не было ничего живого. И нет нужды убеждать себя, что сработал его какой-нибудь маг, заложивший в него душу, неведомую для посторонних. На бирке ясно значилось, что сделали медведя в Корее, на фабрике, рабочие, которых нисколько не заботило, какой товар выходит у них из под рук, плюшевые медведи, галстуки-бабочки или сетки для бадминтона. Если ему спалось лучше, когда медведь лежал в его кровати, если в компании медведя он находил покой, это касалось его одного. Эксцентричность свойственна каждому человеку. И у всех проявляется по-разному. Его причуда никому не приносила вреда. И тем более незачем наделять медведя чувствами живого человека. Он — лишь элемент этой причуды.

Два дня спустя он оставил медведя в кровати. Голова покоилась на подушке, лапы легли на покрывало. Не потому, что внушил себе, будто медведю плохо в шкафу. Причина в том, что негоже лишать медведя солнечного света. Не только негоже. Нечестно. Когда все люди Америки выходят из своих шкафов, вернее футляров, пристало ли ему запихивать туда медведя? Он позавтракал, посмотрел программу «Донахью», принялся за работу. Оплатил какие-то счета, ответил на письма, подработал эссе для академического ежеквартального издания. Поставил воду для кофе, а пока она закипала, зачем-то заглянул в спальню, где наткнулся на медведя.

— Тут и сиди, — бросил он.

Он заметил, что стал меньше встречаться с женщинами. Ну, не то чтобы меньше. Он с той же частотой приглашал их на просмотры, только отношения с ними становились более платоническими. Он приглашал бывших любовниц, с которыми сохранил дружеские отношения. Женщин, которые не привлекали его физически. Смотрел фильмы в компании друзей-мужчин, коллег. Он начал задумываться, а не теряет ли он интереса к сексу. Вроде бы нет. В постели с женщиной он не сачковал, отрабатывал на все сто. Разумеется, он теперь не оставался у женщин на ночь и перестал приводить их к себе, однако игры под одеялом доставляли ему ничуть не меньше удовольствия. И если случалось это не так часто, как прежде, то могло лишь свидетельствовать о его вступлении в пору зрелости. Секс, наконец-то, занял в жизни соответствующие ему место, так что причин для волнения не было, не так ли?

В феврале начался еще один кинофестиваль. В Буркина-Фасо. Приглашение он получил в декабре. Его включили в состав жюри, предложили неплохой гонорар плюс оплату всех расходов, включая перелет первым классом на самолете компании «Эйр Африка». Название компании подсказало ему, где находится Буркина-Фасо. О существовании такой страны он не имел ни малейшего понятия, а тут догадался, что расположена она в Африке. Телефонный звонок принес много новой информации. Буркина-Фасо прежде называлась Верхней Вольтой. На ее почтовых марках — кстати, они имелись в коллекции, которую он собирал в детстве, — значилась Haute-Volta. В бывшей французской колонии по-прежнему говорили главным образом по-французски, а также на местных племенных диалектах. Нашел он Буркина-Фасо и на карте: в Западной Африке, к северу от экватора и югу от Сахары. Ежегодный кинофестиваль, третий по счету, еще не утвердился среди самых значительных событий киногода, но буркина-фасойцы (или как там они себя называли) уже показали себя исключительно радушными хозяевами, а тамошний климат в феврале мог дать сто очков вперед нью-йоркскому. «Моя Мариза летала туда в прошлом году, — сказал ему приятель, — и до сих пор не дает говорить ему об этом. Не следует упускать такой возможности. Настоятельно рекомендую поучаствовать». Но как взять с собой медведя?

Он получил визу, ему сделали прививку от желтой лихорадки (прививка гарантировала иммунитет на десять лет, в течении которых он мог безбоязненно ездить в те ужасные места, где свирепствовала эта болезнь), он начал принимать хлорохинин, как профилактическое средство от малярии. Он пошел в «Банановую республику» и купил одежду, как его там заверили, подобающую случаю. Он пару раз позвонил и получил заказ на статью из тридцати пяти сотен слов плюс фотографии для журнала, распространяемого одной компанией среди своих пассажиров. Самолеты вышеуказанной компании ни в Буркина-Фасо, ни в близлежащие страны не летали, однако статью они все равно хотели получить. Но он не мог взять медведя. Он представлял себе обряженного в военную форму африканца, извлекающего из сумки медведя и вопрошающего, что это такое и зачем владелец багажа привез это с собой. Он видел себя, красного как рак, в окружении других гостей фестиваля, сверлящих его недоуменными взглядами. Он мог представить себе Гэри Гранта или Майкла Кайна, играющих эту сцену и с честью выходящих из столь щекотливой ситуации. А вот насчет него самого такой уверенности не было. Да и куда он мог засунуть набивное животное длинной двадцать семь дюймов? Он-то хотел обойтись только ручной кладью, не доверяя багаж заботам компании «Эйр Африка». Если он брал медведя, сумку с ним пришлось бы сдавать в багаж. И если б его не потеряли на первом этапе полета, от Нью-Йорка до Дакара, то медведь наверняка бы исчез на втором, между Дакаром и Уагадугу, невыговариваемой столицей Буркина-Фасо.

Он пошел к доктору и выписал рецепт на секонал. Полетел сначала в Дакар, потом в Уагуанду. Медведь остался дома. По прибытии таможенный осмотр не доставил ему никаких хлопот. Встретили его с большим почетом, как очень важную персону. Женщина-великанша скоренько провела его через таможню: ему даже не пришлось открывать чемодан. Он мог бы пронести медведя, мог бы пронести пару «узи» и гранатомет. Никто и ухом бы не повел. Секонал, медвежий заменитель, сразу же доказал свою несостоятельность. Снотворное он принимал лишь однажды, в ночь перед операцией по удалению аппендицита. Чертова таблетка не позволила ему ни на секунду сомкнуть глаза. Потом он узнал, что медикам известны случаи такого вот анормального действия снотворного. Правда, их можно пересчитать по пальцам. Он предположил, что смог бы перебороть анормальный эффект увеличением дозы, но буркина-фасовцы щедро наливали гостям как вино, так и более крепкие напитки, на удивление хорошим оказалось и местное пиво, а он знал, какой опасный коктейль представляет смесь спиртного и барбитуратов. Эта комбинация оправила в мир иной не одну кинозвезду, вроде бы обозревателю не имело смысла идти по их стопам. Он бы все равно не заснул, убеждал он себя, даже с медведем. Сказались две веские причины: роман с польской актрисой, говорящей на английском так же хорошо, как и он говорил по-польски («Эта польская старлетка, — рассказывал он друзьям дома, — почему-то решила, что проложит путь на съемочную площадку через постель писателя»), и дизентерия, которую буркина-фасойцы воспринимали как легкую простуду.

— Они даже не заглянули в мой чемодан в Уагудугу, — поделился он с медведем, — но в Джей-Эф-Кей устроили настоящий шмон. Не могу даже представить себе, что, по их мнению, можно привезти из Буркина-Фасо. Там просто ничего нет. Я купил пару ниток бус и маску, которая будет неплохо выглядеть на стене, если найти ей удачное место. Но только представь себе, как этот клоун в таможенной форме вытаскивает тебя из чемодана!

Они могли бы и распороть медведя. Такое случалось, во всяком случае, он полагал, что случалось. Контрабанда-то процветала. Люди незаконно перевозили через границу наркотики, алмазы, секретные документы и еще Бог знает что. Опытный контрабандист не остановился бы перед тем, чтобы использовать куклу или набивную игрушку для провоза контрабанды. Медведя бы вспороли, осмотрели его внутренности, зашили бы вновь, не причинив никакого вреда. Но мысль эта вызывала у него отвращение.

В одну из ночей он увидел медведя во сне. Сны ему снились редко, и вспоминал он их с трудом, отрывочно. А вот этот четко отпечатался в памяти, словно увиденный на экране фильм. Ведь сон отличается от кино только тем, что в первом человек не только зритель, но и участник. История оказалась чем-то средним между «Пигмалионом» и «Царевной-лягушкой». Медведь, как ему дали понять, заколдован. И если медведь сможет вызвать любовь человека, то эта любовь вызволит его из медвежьего обличия и превратит в идеального партнера для того, кто его полюбит. Поскольку он отдал сердце медведю, то заснул, сжимая его в объятиях, чтобы проснуться, прижимая к груди женщину своей мечты. Проснулся он, вцепившись в того же медведя. И слава Богу, подумал он.

А потом он встретил экзотическую женщину. Родина — Цейлон, мать — сенегалка, отец — англичанин. Выросла она в Лондоне, училась в колледже в Калифорнии и недавно переехала в Нью-Йорк. Высокие скулы, миндалевидные глаза, великолепная фигура, внешность, образно говоря, универсальная. В какой бы национальный ресторан не приводил ее Пол, везде она казалась своей. Звали ее Синдра. Познакомились они на его лекции в Нью-йоркском университете. Он рассказывал о юморе в фильмах Хичкока, и из всех вопросов только ее показался ему интересным. После лекции он пригласил Синдру на просмотр. Потом они встречались трижды, и он убедился, что желания смотреть новые фильмы у нее никак не меньше, чем у него. Опять же, ее отличал хороший вкус. Все четыре раза она уезжала домой на такси. Поначалу он только этому радовался, но на четвертый раз желание овладеть ею пересилило намерение закончить вечер в городом одиночестве. Он наклонился к окошку такси и спросил, не хотела бы она продолжить общение.

— Я с удовольствием, — заверила его Синдра. — Но не сегодня, Пол. Не сегодня, дорогой, у меня…

Что? Головная боль? Муж? Что?

Он позвонил ей утром, пригласил на очередной просмотр через два дня. Сначала фильм, после — тоголезский ресторан. Блюда ему понравились, обжигающе горячие.

— Наверное, в Того голод, — поделился он с ней своими предположениями. — Правда, я об этом не слышал.

— За всем не уследишь. А кормят здесь очень вкусно.

— Ты совершенно права, — он накрыл ее руку своей. — Мне так хорошо. И не хочется, чтобы вечер подходил к концу.

— Мне тоже.

— Поедем к тебе?

— Лучше к тебе.

На Банк-стрит они приехали на такси. Медведь, естественно, лежал в постели. Пол устроил Синдру в гостиной, налил ей бокал вина, а сам пошел в спальню, чтобы убрать медведя. Синдра увязалась за ним.

— О, плюшевый медведь! — воскликнула она. Он не знал, что и сказать, потом ляпнул: «Моей дочери».

— Я не знала, что у тебя есть дочь. Сколько ей лет?

— Семь.

— Вроде бы ты развелся раньше.

— А что я сказал, семь? Я имел в виду одиннадцать.

— Как ее имя?

— Нет у нее имени.

— У твоей дочери нет имени?

— Я думал, ты про медведя. Мою дочь зовут э… а… Пола.

— Аполла? Женское сокращение от Аполлона?

— Именно так.

— Необычное имя. Мне нравиться. Ты придумал или жена?

Господи!

— Я.

— А у медведя имени нет?

— Еще нет. Я недавно купил его, и она спит с ним, когда остается у меня на ночь. Я сплю в гостиной.

— Да, я так и подумала. А фотографии у тебя есть?

— Медведя? Извини, ты, конечно, спрашиваешь про дочь.

— Конечно. Как выглядит медведь, я уже знаю.

— Это точно.

— Так есть?

— Дерьмо.

— Прости, но…

— Да черт с ним! — он махнул рукой. — Нет у меня никакой дочери, детей у нас вообще не было. Я сам сплю с медведем. Глупая, знаешь ли, история, но я не могу заснуть, если не беру в постель медведя. Я понимаю, как нелепо это звучит.

Что-то блеснуло в ее темных миндалевидных глазах.

— По-моему, звучит очень мило.

У него даже повлажнели глаза.

— Я никому об этом не говорил. Глупо, кончено, но…

— Совсем и не глупо. И ты никак не назвал медведя?

— Не знаю.

— Можно я посмотрю? Одежды нет. Только желтая лента на шее, а это нейтральный цвет, не правда ли? И, разумеется, анатомического соответствия нет, как у тех кукол, что продают детям, у которых не хватает ума играть в больницу. — Она вздохнула. — Похоже, твой медведь бесполое существо.

— А вот мы, с другой стороны, нет.

— Согласна с тобой, мы — нет.

Медведь остался с ними в постели. Абсурдно, конечно, заниматься любовью в компании медведя, но, наверное, еще абсурднее убирать его в шкаф. Да и особенной разницы не было. Они слишком увлеклись друг другом, чтобы замечать медведя. Наконец биение их сердец вернулось к нормальному ритму, воздух охладил влажную от пота кожу. Несколько слов, несколько фраз. Дремота. Он лежал на боку, с медведем в руках. Она прижималась к нему сзади. Сон, блаженный сон. Он проснулся, обнимая медведя, но его самого никто не обнимал. Постель наполнял ее запах. Синдра, однако, исчезла. Поднялась глубокой ночью, оделась и удалилась. Он позвонил ей около полудня.

— Наверное, я не найду слов, чтобы описать наслаждение, которое ты доставила мне прошлой ночью.

— Я тоже в восторге.

— Я проснулся с желанием обнять тебя. Но ты исчезла.

— Я не могла заснуть.

— Я даже не слышал, как ты уходила.

— Я не хотела тебя будить. Ты спал, как младенец.

— С медведем в руках.

— Я не могла оторвать от тебя глаз. Так сладко ты спал.

— Синдра, я хочу тебя видеть. Вечером ты свободна?

Последовала пауза, и он уже пожалел о том, что задал этот вопрос.

— Позволь мне позвонить после ланча.

Коллега только что опубликовал очень едкую статью о творчестве Годара в ежеквартальном издании, тираж которого составлял несколько десятков экземпляров. Когда позвонила Синдра, Пол читал статью и цокал от удовольствия языком.

— Сегодня мне придется задержаться на работе.

— О!

— Но ты можешь приехать ко мне в половине десятого или в десять, если для тебя это не поздно. Мы закажем пиццу. И притворимся, будто в Италии голод.

— Насколько мне известно, у них засуха.

Она продиктовала ему адрес.

— Надеюсь, что ты приедешь, но, возможно, тебе не захочется…

— Очень даже захочется!

— Видишь ли, ночные причуды свойственны не только тебе.

Он лихорадочно вспоминал, что же такого он учудил ночью, попытался догадаться, в каких причудах она хочет сознаться? Хлысты и цепи? Резиновые набалдашники? Вибраторы?

— А, — тут до него дошло. — Ты про медведя.

— Я тоже сплю с животным, Пол. И не сплю без него.

Он затрепетал.

— Я должен был сразу это понять. Синдра, мы созданы друг для друга. Что это за животное?

— Змея.

— Змея, — повторил он, рассмеялся. — Что ж, более экзотично, чем медведь, не так ли? Хотя медведи не так уж часто встречаются на Шри-Ланке. Знаешь, что я тебе скажу? Я никогда не видел плюшевую змею.

— Пол, я…

— Птички там разные, собаки, наконец, медведи, но…

— Пол, змея не плюшевая.

— Однако…

— Змея живая. Я купила ее в Калифорнии. И с немалым трудом перевезла ее сюда. Это питон.

— Питон, — повторил он.

— Сетчатый питон.

— Если хочешь иметь питона, его надо держать в сетке.

— Это такой вид, названный по расцветке кожи. Его длина двенадцать футов, Пол, хотя со временем он еще вырастет. Он есть мышей, но не очень часто и не очень много. Спит он в моей постели, обвившись вокруг меня. Наверное, чтобы согреться, хотя мне кажется, что в его объятиях есть место любви. Но я, возможно, все это придумала.

— Ясно.

— Ты — первый, кому я это говорю. Мои друзья в Лос-Анджелесе знают, что у меня живет змея, но тогда я с ней не спала. Когда я ее покупала, такого желания у меня не было. Но однажды она заползла в мою постель. И впервые жизни я почувствовала себя в безопасности.

Вопросы так и роились в его голове. Он выбрал один.

— У змеи есть имя?

— Заходящее солнце. Я купила питона в зоомагазине на бульваре Заходящего солнца. Его специализация — рептилии.

— Заходящее солнце. Неплохо. Зоомагазин можно найти на улице с куда менее поэтичным названием. Заходящее солнце — мальчик или девочка? У питонов есть деление по полам?

— Владелец магазина заверил меня, что Заходящее солнце — девочка. Сама-то я определить этого не могу. Пол, если тебе это отталкивает, я тебя пойму.

— Я не об этом.

— Если змея вызывает у тебя отвращение, если ты полагаешь мою прихоть странной…

— Разумеется полагаю, — признался он. — Ты сказала, в половине десятого? Или в десять?

— Так ты хочешь приехать?

— Абсолютно. И мы закажем пиццу. Может, они заодно прихватят и мышь.

Она рассмеялась.

— Я покормила ее этим утром. Она еще долго не проголодается.

— Слава Богу. Синдра? А я смогу остаться? Я просто хочу знать, брать мне медведя или нет.

— Да, конечно. Обязательно возьми медведя.

Карма Келлера

Lawrence Block: “Keller's Karma”, 1995

Перевод: А. Липатов

В Уайт-Плейнс Келлер уже минут двадцать сидел на кухне вместе с Дот. Работал телевизор, настроенный на один из «Магазинов на диване».

— Я все время смотрю этот канал, — сказала Дот. — И никогда ничего не покупаю. Ну зачем мне нужны все эти кольца и ожерелья?

— Так зачем смотришь?

— Келлер, я все время спрашиваю себя об этом. Точного ответа пока нет, но часть его мне известна: программа не прерывается.

— То есть?

— Не прерывается рекламой. Ни одного рекламного блока.

— Так ведь это все — реклама, — сказал Келлер.

— Это совсем другое дело.

Раздалось жужжание; Дот подняла трубку интеркома, выслушала и кивнула Келлеру.

Он поднялся наверх, где пробыл минут пятнадцать наедине с пожилым человеком. На обратном пути он остановился на кухне — налить себе стакан воды. Дот качала головой, глядя на телеэкран.

— Сплошные кольца, ожерелья, кулоны, — сообщила она Келлеру. — Кто все это покупает? Кому все это нужно?

— Понятия не имею, — сказал он. — Послушай, можно я спрошу тебя кое о чем?

— Спрашивай.

— Он в порядке?

— Почему ты спрашиваешь?

— Просто спрашиваю.

— Тебе что‑то показалось?

— Да нет, ничего. Он выглядит усталым, вот и все.

— Все устают, — сказала она. — Жизнь — это работа, и люди устают от нее. Но он — он в порядке.

* * *

Келлер доехал на метро до Гранд-Сентрал, оттуда на такси до дома. Нельсон встретил его у дверей с поводком в зубах. Келлер улыбнулся и пристегнул поводок к ошейнику пса. Нужно было сделать несколько звонков, продумать предстоящую поездку, но все это могло подождать. Сейчас он пойдет гулять с собакой.

Он направился к реке. Нельсону там нравилось, — но, честно говоря, Нельсону нравилось везде. Он проявлял несокрушимое стремление гулять как можно дольше. Он никогда не уставал. Можно было вымотаться до последнего, бродя вместе с ним, и уже через десять минут после возвращения он снова был готов отправиться на улицу. Конечно, нужно иметь в виду, что у него вдвое больше ног, чем у человека, — но Келлер подозревал, что дело не только в этом.

— Я собираюсь уехать, — сказал он Нельсону. — Ненадолго, я думаю. Но на самом деле никогда не знаешь. Иногда улетаешь утром, а вечером уже дома, а иногда это растягивается на неделю. Но ты не волнуйся. Как только мы вернемся домой, я позвоню Андрии.

Уши пса вздрогнули, как только он услышал имя девушки. Нельсон был австралийским пастушьим псом, и Келлер не был уверен в точной величине его IQ, но полагал, что число это близко к 100.

— Она все равно придет гулять с тобой завтра, — сказал Келлер. — В принципе, можно прицепить тебе к ошейнику записку, но зачем полагаться на случай? Как только придем домой, позвоню ей на пейджер.

С Андрией, которая зарабатывала на жизнь, выгуливая чужих собак и поливая чужие растения, у Келлера была договоренность о том, что она гуляет с Нельсоном утром во вторник и вечером в пятницу. За это Келлер платит ей 50 долларов в неделю, что, как говорила сама Андриа, несколько больше ее обычного гонорара. Когда Келлера не было в городе, сумма возрастала до 50 долларов в день, но в нее были включены дополнительные услуги — она кормила и поила Нельсона.

Поскольку жилищные условия Андрии были столь же неопределенными, как и ее карьера, единственным средством связи с ней был пейджер. Он позвонил, как только вернулся домой, и спустя еще четверть часа Андриа откликнулась.

— Привет, — сказала она. — Как там мой любимый австралиец?

— Он в порядке, — ответил Келлер, — но ему нужна компания. Завтра утром мне нужно уехать из города.

— Надолго?

— Трудно сказать. Может быть, день, может, неделя. А в чем проблема?

Она тут же убедила его, что никаких проблем нет.

— На самом деле, — сказала Андриа, — здорово, что вы позвонили. Я живу у друзей, но мне все труднее там жить. Я им сказала, что утром съеду, и совершенно не имела представления о том, куда мне деваться. Не удивительно ли, что нам как будто кто‑то помогает, следит за нами?

— Удивительно, — согласился он.

— Но, может быть, вы бы не хотели, чтобы я жила в вашей квартире все это время? Может, вы на это не рассчитывали?

— Да нет, отлично, — сказал Келлер. — Ты будешь больше времени проводить с Нельсоном, так почему же я должен быть против? Ты девушка аккуратная, так что за квартиру я не беспокоюсь.

— На самом деле я жуткая неряха, как и Нельсон.

Она рассмеялась, но оборвала смех.

— Я действительно очень признательна вам, мистер Келлер. Эти друзья… ну, у которых я жила, там все получилось очень некрасиво. Моя подружка жутко ревнивая, и все стало складываться таким образом, что у нее почти появились основания ревновать ко мне своего парня. Прошлой ночью я просто-напросто гуляла по улицам, чтобы дождаться, пока они уснут. Так что ваш звонок очень кстати.

— Послушай, — сказал он вдруг, — зачем ждать? Приезжай прямо сейчас?

— Но ведь вы уезжаете только завтра?

— Ну и что? Я сегодня вернусь поздно, уйду из дома рано утром, так что мы, может быть, даже не увидимся. А тебе, наверно, хочется пораньше съехать от друзей…

— Ну-у, — сказала она, — это будет великолепно.

* * *

Положив трубку, Келлер пошел на кухню и сварил себе кофе. Почему он предложил ей приехать сейчас? Странно, говорил он сам себе, раньше такого не бывало. Какое ему, собственно, дело, до того, что ей придется еще одну ночь ловить на себе похотливые взгляды мужа и чувствовать непонятную вину перед стервой-женой?

Впрочем, ладно. В конце концов, он уже все сделал — сказал ей, что придет поздно, а уедет рано, хотя даже не заказал билет и не придумал, чем заниматься вечером.

Значит, нужно заказать билет и организовать вечер.

Билет он заказал одним телефонным звонком, вечер тоже сложился быстро. Келлер как раз одевался, когда приехала Андриа — в полосатом пальто и с огромной зеленой сумкой. Нельсон закружился вокруг нее, она бросила сумку на пол и наклонилась к псу — поздороваться.

— Что ж, — сказал Келлер, — ты, наверное, будешь спать, когда я вернусь, и я уеду еще до того, как ты проснешься, так что прощаюсь сейчас. Про Нельсона ты все знаешь, что где лежит — тоже.

— Я вам очень признательна, — сказала Андриа.

В ресторан Келллер поехал на такси. Там он назначил встречу женщине по имени Ивонна, с которой встречался уже три или четыре раза с тех пор, как познакомился с нею на лекции «Тайны прибалтийской кухни». Действительно, решили они оба, это тайна — как у людей хватает смелости называть это кухней. С тех пор они посетили несколько ресторанов, и ни один из них не был прибалтийским. Сегодняшний выбор пал на итальянский ресторан; они прекрасно поужинали, разговаривая о том, как же хорошо, что ресторан, скажем, не латышский.

Потом они пошли в кино, а потом поехали на такси домой к Ивонне — кварталов в восемнадцати к северу от Келлера. Вставляя ключ в прорезь замка, она повернулась к нему. Они как раз дошли до стадии поцелуя-на-ночь, и Келлер отчетливо видел, что Ивонна готова к его поцелую. Но в то же время он чувствовал, что на самом‑то деле ей вовсе не хочется, чтобы ее целовали, да и ему этого не хотелось.

— Что ж, — сказал Келлер, — спокойной ночи, Ивонна.

На секунду в ее глазах промелькнуло удивление, но она быстро оправилась.

— Да, спокойной ночи, — сказала она, по-дружески протягивая ему руку. — Спокойной ночи, Джон.

И прощай навсегда, подумал Келлер, бредя по Второй Авеню. Он ей больше не позвонит, да и она не будет ждать его звонка. Все, что у них было общего — нелюбовь к североевропейской кухне; немного для каких бы то ни было отношений. Никакого волшебства. Она, конечно, производит впечатление, но за все время их общения между ними ни разу не проскочила искра…

Наверное, так и должно было быть.

На полпути домой он затормозил в баре на Первой Авеню. За обедом он выпил немного вина, а наутро ему нужна была свежая и ясная голова, так что он заказал пива и послушал песенку, что играла в музыкальном автомате. «Я — это последняя буква в слове «одиночество», — пел кантри-певец.

Этого было достаточно, чтобы быстро уйти оттуда. Но ему не хотелось приходить домой до того, как Андриа заснет, а до скольки она привыкла бодрствовать, он не знал. Поэтому пришлось заглянуть в еще один бар и выпить кофе.

Когда он‑таки вернулся домой, в квартире было темно. Андриа расположилась на софе — то ли спала, то ли притворялась. Нельсон, свернувшийся в клубок у ее ног, проснулся, встряхнулся и тихонько потрусил в сторону Келлера. Когда Келлер закрыл дверь спальни, пес издал необычный грудной звук. Сначала Келлер не понял, что значит этот звук, но по косвенным признакам понял, что дело в закрытой двери и в том, что Андриа осталась по другую ее сторону.

Он лег в постель. Пес стоял перед закрытой дверью, словно ждал, что сейчас ее откроют.

— Слушай, парень, — сказал Келлер. Пес повернулся к нему. — Сюда, Нельсон, — сказал он, и пес запрыгнул на кровать, покрутился на ней и лег на обычное место. Не похоже было, что сердце его лежало к этому, но он быстро заснул. А вслед за ним и Келлер.

* * *

Когда Келлер проснулся, пса рядом с ним не было. Не было также Андрии — и поводка. Келлер побрился, оделся и вышел, пока они не вернулись. На такси он доехал до аэропорта Ла Гуардиа и проторчал там, пока не объявили посадку на Сент-Луис.

Прилетев, он взял напрокат «форд-темпо» и попросил девушку за стойкой показать ему на карте самую короткую дорогу к отелю «Шератон».

— Первый поворот направо после торгового центра, — любезно сказала та.

Не доезжая до отеля, Келлер нашел парковку и постарался запомнить ее местоположение. Несколько лет назад он запарковал арендованную машину где‑то в пригороде Детройта и потерял ее. Скорее всего, стоит там и поныне.

Он прошелся по торговому центру в поисках спортивного магазина, где продавались бы охотничьи ножи. Вместо него он натыкался на ювелирные лавочки, заманивавшие яркими витринами тех, кто так и не решился приобрести что‑то в «Магазине на диване». В конце концов, его взгляд привлекли кухонные ножи и он купил нож для рубки костей с пятидюймовым лезвием.

Нож, конечно, можно было взять с собой, но это означало бы проверку багажа в аэропорту, а такого Келлер не любил. Всегда можно купить то, что нужно, на месте. Самое трудное было убедить продавца в том, что ему совершенно не нужны остальные ножи из набора, не обращая внимания на его увещевания о том, что нож не требует затачивания в течение нескольких лет. В конце концов, он будет использован только единожды.

* * *

Келлер нашел свой «форд», нашел отель, нашел парковку перед ним и забросил дорожную сумку в багажник. Хорошо было бы иметь чехол для ножа, но кухонные ножи продаются без чехлов. Пришлось сымпровизировать, подобрав большой конверт «Федерал Экспресс» около входа в торговый центр и засунув туда нож.

Это навело его на мысль.

Он проверил листок бумаги. Сент-Луис, «Шератон», ном. 314.

— Этот тип — представитель профсоюза, — сказал ему пожилой человек из Уайт-Плейнс. — Кое‑кто боится, что он вот-вот расскажет все, что знает.

Совсем недавно в антинаркотическом фонде в Бронксе решили, что их бухгалтер расскажет все, что знает, и нашли пару тинэйджеров, которые были готовы убрать ее за 150 долларов. Те подстерегли бухгалтера, когда она выходила из офиса, пошли за ней и через два квартала шестнадцатилетний малый убил ее выстрелом в голову. Через 24 часа они были в следственном изоляторе; еще два дня спустя туда же привезли того умника, что нанял их.

Да, подумал Келлер, получаешь то, за что заплатил.

В холле отеля он подошел ко внутреннему телефону и набрал 314. Никто не брал трубку; Келлер даже подумал, что в номере никого нет, но в конце концов мужской голос ответил:

— Алло?

— «Федерал Экспресс», — сказал Келлер.

— Что‑что?

— «Федерал Экспресс». Вам почта.

— Да вы с ума сошли, — сказал человек на том конце провода.

— У вас ведь номер 314, да? Я поднимаюсь.

Мужчина возмутился, говоря, что не ждет никакой почты, но Келлер положил трубку и пошел к лифту.

Коридор на третьем этаже был пуст. Он нашел номер 314 и негромко постучал.

— «Федерал Экспресс», — сказал Келлер. — Служба доставки.

Из‑за двери донеслись невнятные звуки, потом наступила тишина. Келлер уже хотел постучать снова, когда мужчина сказал:

— Кто там, черт подери?

— Пакет для вас, — ответил Келлер, — «Федерал Экспресс».

— Не может такого быть, — сказал человек за дверью. — Вы перепутали номер.

— Комната 314. Так написано на пакете — и на вашей двери.

— Это какая‑то ошибка. Никто не знает о том, что я здесь.

Это ты так считаешь, подумал Келлер.

— Кому адресовано?

И впрямь, кому?

— Не могу прочесть, — сказал Келлер.

— А кто отправитель?

— Тут все зачеркнуто — и имя отправителя тоже, написано только «номер 314», «Шератон». Это ведь здесь?

— Странно, — сказал мужчина. — Это не для меня, вот что я вам скажу.

— Ну хорошо, тогда распишитесь, — предложил Келлер. — Посмотрите, что там, внутри, и если это не для вас, оставите внизу, на стойке портье, или позвоните нам, и мы заберем пакет.

— Положите его перед дверью.

— Не могу, — сказал Келлер. — Мне нужна ваша подпись.

— Тогда забирайте его к черту!

— Вы отказываетесь от почты?

— Долго же ты соображаешь, — злобно сказал мужчина за дверью. — Да, черт возьми, я отказываюсь!

— Отлично, — сказал Келлер. — Но подпись мне все равно нужна. Вы просто распишетесь там, где написано: В ПРИЕМЕ ПОЧТЫ ОТКАЗАНО, и я заберу пакет.

— Господи Боже, — сказал мужчина, — Это что, единственный способ от тебя избавиться?

Он зазвенел дверной цепочкой, и дверь со скрипом открылась — едва-едва.

— Давайте я покажу вам, где расписаться, — сказал Келлер, доставая пакет, и дверь открылась чуть пошире. За дверью стоял высокий лысый мужчина; одежды на нем не было — за исключением махрового полотенца, обернутого вокруг талии. Он потянулся за пакетом, но Келлер втолкнул его в номер, вытащил нож и воткнул его между ребрами — как раз туда, где сердце.

Мужчина упал на спину, прямо на ковер рядом с двуспальной кроватью. Рядом лежала разбросанная одежда — его, ее…

Ее одежда?!

Келлер посмотрел на закрытую дверь ванной. Господи, подумал он. Самое время сваливать. Взять нож, поднять с пола пакет…

Дверь ванной открылась.

— Гарри? — сказала она. — Что там…

Она увидела Келлера. Посмотрела прямо на него.

И закричала.

— У него сердце, — закричал Келлер, — идите сюда, вы должны помочь мне!

Она ничего не понимала, но Гарри лежал на полу, а рядом стоял этот симпатичный человек в костюме, говоривший что‑то про сердечный приступ и скорую помощь, говоривший спокойным, тихим голосом. Она ничего не понимала, но уже не кричала, и Келлер был рядом с ней.

Она не входила в контракт, но она была здесь. Не могла остаться в ванной, где самое ей место, глупая сука, надо же было ей открыть дверь, и она увидела его лицо, и все случилось так, как случилось.

* * *

Нож, вымытый и вытертый, улетел в мусорную кучу в паре миль от отеля. Пакет «Федерал Экспресс», порванный пополам и еще раз пополам, был выброшен в урну. «Форд» был сдан в прокатную контору, а Келлер улетел рейсом «Америкен» в Чикаго. В аэропорту О'Хара был на удивление неплохой ресторан, где Келлер заказал ланч и провел за ним час в ожидании рейса «Юнайтед» на Нью-Йорк. Он убивал время в коктейль-холле с видом на взлетную полосу. Потягивая австралийское пиво, он смотрел на телеэкран, на котором Опра Уинфри разговаривала с шестью карликами. Звук был выключен, и, глядя на публику, среди которой наблюдалось непропорционально большое количество людей невысокого роста, Келлер с негодованием отверг просившиеся на ум шутки по поводу Белоснежки и тому подобного.

Не было ли ошибкой возвращаться в тот же день? Что подумает Андриа?

Ну, ей он скажет, что все дела свелись к одной встрече. В конце концов, какая разница, что она подумает?

* * *

Он взял еще пива и сел у окна, глядя на взлетающие и садящиеся самолеты. На борту он выпил кофе и съел два пакетика жареного арахиса. В Ла-Гуардиа он зашел в первый же телефон-автомат и позвонил в Уайт-Плейнс.

— Быстро ты обернулся, — сказала Дот.

— Да это как съесть кусок пирога, — ответил Келлер.

Он взял такси, попросил отвезти его на 59-ю Стрит Бридж и объяснил водителю, как быстрее всего туда проехать. У двери он несколько раз позвонил, но никто не ответил — ни Нельсона, ни Андрии дома не было. Может, они весь день гуляли, подумал он. Может, он слетал в Сент-Луис и убил двоих, пока девушка и его собака гуляли по Нью-Йорку.

Он сделал себе сандвич и включил телевизор. Переключая каналы, остановился на очередном «Магазине на диване». Ведущий предлагал спортивный инвентарь — мячи, шлемы, кепки, майки, бейсбольные биты, подписанные спортсменами и сопровождавшиеся сертификатами подлинности, которые можно вставить в рамку. Бусы и кольца для парней, подумал Келлер.

Он размышлял над тем, не повесить ли в гостиной какой‑нибудь сертификат подлинности, — но только как добыть его, не покупая всю эту ерунду, — когда Нельсон прыгнул ему на колени.

— Когда я услышала, что телевизор работает, — сказала она, — я подумала, что забыла его выключить, но потом вспомнила, что не включала его. Потом решила, что в квартире грабитель, — но зачем бы ему включать телевизор? Они не смотрят телевизоры, они их крадут.

— Надо было позвонить из аэропорта, — сказал Келлер. — Я как‑то об этом не подумал.

— А что случилось? Отменили рейс?

— Нет, я просто уже вернулся, — сказал он. — Просто дела заняли очень мало времени.

— А, — сказала она. — Что же, мы с Нельсоном, как всегда, отлично провели время. С ним так замечательно гулять…

— Он хорошо себя ведет, — сказал Келлер.

— Да нет, дело не в этом. Он относится к прогулкам с энтузиазмом.

— Я понимаю, о чем ты говоришь.

— Ему так нравится все вокруг, — сказала она, — что тебе начинает нравиться просто быть с ним. И он интересуется буквально всем. Я взяла его с собой поливать цветы и кормить рыбок в одну квартиру на Парк-авеню. Хозяева уехали на Сардинию. Вы когда‑нибудь там бывали?

— Нет.

— Я тоже, хотя была бы не прочь. А вы?

— Никогда об этом не думал.

— В любом случае, вам стоило бы увидеть, как Нельсон смотрел на аквариум. На рыбок, которые носились туда-сюда. Кстати, если когда‑нибудь соберетесь завести рыбок, могу вам помочь. Рекомендую пресноводных — с соленой водой очень много возни.

— Я запомню это.

Она наклонилась, чтобы погладить пса, потом резко выпрямилась.

— Можно я спрошу вас кое о чем? Вы не против, если я переночую еще и сегодня?

— Конечно, я и не собирался тебя выгонять.

— Знаете, просто слишком поздно договариваться с кем‑то еще. Просто я думала, что после поездки вам захочется побыть одному, и…

— Я не так уж долго отсутствовал.

— Нет, вы уверены?

— Абсолютно.

Они вместе посмотрели телевизор, выпили горячего шоколада, который сделала Андриа. Когда программа закончилась, Келлер пошел гулять с Нельсоном.

— Тебе действительно нужен аквариум? — спросил он пса. — Впрочем, если у меня есть телевизор, то почему бы тебе не завести аквариум? Но не надоест ли он тебе через неделю?

С собаками все совсем по-другому, подумал он. Им не надоедает все на свете — как людям, к примеру.

Еще через пару кварталов он обнаружил, что рассказывает Нельсону о том, что случилось в Сент-Луисе.

— Понимаешь, они ничего не сказали мне о женщине, — говорил он. — Может, она не зарегистрировалась в отеле? Не думаю, что она была его женой. Вот зачем он отправил ее в ванную, когда пошел открывать дверь, и потому же сначала не хотел открывать. Если бы она осталась в ванной еще на минуту…

Ну, а если бы и впрямь? Она заорала бы, обнаружив тело, еще до того, как Келлер вышел бы из отеля, прибежали бы служащие, и полиция узнала бы довольно много подробностей. По крайней мере о том, как убийца проник в номер.

Как получилось, так и ладно, подумал он. Но что‑то не давало ему покоя. Черт, почему они ничего не сказали ему о женщине?

* * *

В квартире была только одна ванная комната, и Андриа пошла туда первой. Келлер услышал шум душа, потом она вышла, с головы до пят закутанная в тонкую розовую простыню. Ногти на ногах были покрашены; каждый в другой цвет.

Келлер принял душ, надел пижаму. Андриа сидела на диване и читала журнал. Они пожелали друг другу спокойной ночи, он хлопнул Нельсона по спине, и тот последовал за ним в спальню. Но когда Келлер закрыл дверь, пес снова издал тот самый странный звук.

Келлер сбросил пижаму, забрался в постель. Нельсон сидел около двери. Он снова издал звук, ставший уже знакомым, на этот раз более настойчиво.

— Хочешь выйти?

Нельсон вильнул хвостом, что Келлер понял как «да». Он открыл дверь, и пес быстро выбежал в гостиную. Келлер закрыл дверь и вернулся в постель, пытаясь решить, ревновать ему или нет. Странно, что он ревнует пса к девушке, потому что пес предпочитает спать с нею, а не с ним; но можно ревновать и девушку к псу, потому что пес спит с девушкой, а он — нет.

Маленькие розовые пальчики, и каждый ноготок раскрашен в другой цвет.

Он все еще размышлял об этом, когда дверь приоткрылась.

— Нельсон, по-моему, хочет к вам, — сказала Андриа и прикрыла за псом дверь.

Хочет ли? Похоже, пес и сам не понимал, чего он хочет. Он запрыгнул на кровать, повертелся на ней, спрыгнул на пол, снова очутился на кровати. Потом снова спрыгнул и замер на полпути от двери до кровати.

Келлер встал и открыл дверь. Нельсон остановился на пороге. Келлер выглянул и сказал:

— По-моему, его раздражает закрытая дверь. Может, оставить ее открытой?

— Конечно.

Он распахнул дверь и вернулся в постель. Нельсон, наконец, сделал свой выбор и вышел в гостиную. Через секунду он снова был в спальне. Потом снова выбежал в гостиную. Почему, подумал Келлер, пес ведет себя, словно будущий отец около справочной роддома?

Келлер закрыл глаза. Он чувствовал себя столь же далеким от объятий Морфея, как, к примеру, от Сардинии. Зачем, интересно, Андрии ехать туда? За сардинами? Тогда она сможет завернуть на Корсику за корсетом, а на Крите поболтать с кретинами…

Он начал дремать, когда Нельсон снова оказался у него в ногах.

— Нельсон, — сказал Келлер, — что, черт возьми, с тобой происходит?

Он нагнулся и схватил пса за ухо.

— Ты славный малый, — сказал он. — Славный малый, но на самом деле ты полный идиот.

Пес снова вышел в соседнюю комнату — но к его очередному возращению Келлер уже спал.

* * *

Спал он плохо — мучали короткие, чередующиеся сны. На середине одного из них он проснулся с сильным сердцебиением, весь в поту. К тому времени, когда он, наконец, решил открыть глаза, сон исчез безвозвратно; вспомнить, что ему снилось, было невозможно.

Он принял душ, оделся и вышел в гостиную.

— Я уже хотела вывести Нельсона, — сказала Андриа, — но услышала душ и подумала, что, может быть, вы хотите сделать это сами? Но если нет, я выйду с ним.

— Может, выйдем вместе?

— Отлично, — сказала она. — Я думаю, он будет рад.

Так оно и было. Келлеру тоже нравилось идти вместе с девушкой и псом… вот только не начнет ли он снова рассказывать Нельсону о том, что случилось с ним в Сент-Луисе?

Пятнадцатью минутами позже он сказал:

— Я перед поездкой поздно вернулся, ты, наверное, уже спала.

— Скорее всего. Я не слышала, как вы вернулись.

— Я был в кино, — сказал он, — а после прошелся, обдумывая фильм, — почему‑то он запал мне в душу.

— А что за фильм?

Правда, что за фильм?

— Не помню названия, — сказал Келлер. — Фильм про ниндзя. Обычно ниндзя — японцы, но этот был американцем. Его воспитали ниндзя и сделали таким же, как они.

— Понятно.

— Он был специалистом по 50 различным видам боя — как с оружием, так и без; более того, он мог становиться невидимкой. Не в полном смысле слова, конечно. Сквозь него видеть нельзя. Но можно смотреть на него в упор и не замечать его — он просто сливался с обстановкой.

— Некоторые достигают того же при помощи йоги, — сказала Андриа, — на очень высоком уровне медитации.

— В общем, — продолжил Келлер, — он — убийца. Работает по заказам.

— Я так и думала, что ниндзя занимаются чем-то вроде этого.

— Время от времени. В этом фильме он — герой. Не просто — главный, а положительный.

— И?

— И в одной сцене он приходит, чтобы убить японского политика, убивает его, и в это время входит ребенок. Это сын политика, он входит в комнату, там лежит его мертвый отец и стоит ниндзя.

— А он не может стать невидимкой?

— Видимо, нет. Он хватает ребенка и убивает его.

— Ой!

— И этот парень — герой. Как герой может сделать такое? Разве это не делает его «плохим парнем»?

Полквартала они молчали. Потом Андриа сказала:

— Карма.

— Карма?

— Убивать людей — это карма ниндзя.

— Что это значит? Что он ничего не может с этим сделать?

— Нет, если он хочет быть честным перед самим собой. Он ведь ниндзя, правда? А ниндзя этим и занимаются — убивают людей.

— А мальчик…

— У него, думаю, просто не было выбора, — сказала она, — раз ребенок его увидел.

— Да, глядел прямо на него, — согласился Келлер, — а через секунду закричал бы. Да, наверное, ты права. Наверное, у него не было выбора. Но надо же пожалеть мальчика.

— А кто пожалеет ниндзя? — сказала она. — Представляете, всю жизнь убивать людей… Но такая уж к него карма.

* * *

Дома он сварил кофе, а Андриа подогрела пару диетических зерновых булочек. Они пили кофе, и Келлер говорил Андрии, что не стоит лихорадочно искать новую квартиру, что можно пока пожить у него, когда позвонил телефон.

Это была Дот.

— Молодой человек, — сказала она скрипучим старушечьим голосом, — я думаю, что пора бы вам навестить вашу старую тетушку Дороти.

— Я как раз собирался, — сказал он. — Но все прошло быстро и легко, и я думал, у меня будет небольшой перерыв…

— Келлер, — сказала она своим обычным голосом, — выходи из дома прямо сейчас. Срочно.

— Срочно?

— Есть проблема.

— О чем ты?

— Помнишь, ты говорил что-то о пироге?

— Ну и что?

— Пирог твой сгорел, — сказала она. — Понял?

* * *

На станции Уайт-Плейнс его никто не встретил; пришлось брать такси. Келлер вышел из машины у большого викторианского особняка на Таунтон-Плейс. Дот ждала внизу.

— Докладывай, — сказала она.

— Тебе?

— А я потом передам все ему. Он так решил.

Келлер пожал плечами и доложил. Куда пошел, что сделал. Несколько фраз, не больше. Потом сделал паузу и сказал:

— Про женщину мне никто ничего не сказал.

— И про мужчину — тоже.

— То есть как?

— Ты убил совсем не тех, кого надо, — сказала она. — Подожди здесь, Келлер, ладно? Я должна нанести визит Его Высочеству. Свежий кофе на кухне.

Келлер остался в холле. Он уселся в старомодное кресло-качалку и покачался в нем, но в этом занятии что‑то не соответствовало обстоятельствам. Сел на стул, но не усидел и на нем. Когда вернулась Дот, он стоял на том же месте.

— Ты сказал — номер 314.

— Собственно, туда я и пришел, — сказал он. — Я позвонил снизу именно в этот номер, и эти цифры были на двери. Номер 314 в Шератоне.

— Не тот номер.

— Я записал его, — сказал он. — Он дал мне номер, и я его записал.

— Ты ведь не оставил у себя бумажку, правда?

— Конечно, оставил, — сказал он. — Я все сохраняю. Она у меня дома, на кофейном столике, рядом с ножом, квитаницей из проката машин… Какого черта, Дот, конечно, я ее разорвал и выбросил!

— Конечно, конечно, но именно сейчас было бы славно, если бы ты сделал исключение… Клиент был в номере 502.

Он замер.

— Ни одна цифра не совпадает. Он что, поменял номер? Если бы у меня было имя, или фото, или…

— Да, конечно. Но он не менял номер.

— Дот, я не могу поверить, что неправильно записал номер!

— И я тоже, Келлер.

— Если бы я перепутал цифру, две, можно было бы о чем‑то говорить, но спутать 314 и 502…

— А знаешь, что такое 314, Келлер?

Он не знал.

— Это телефонный код Сент-Луиса.

— Телефонный код?

— Да.

— Не понимаю.

Она вздохнула.

— В последнее время у него было много всяких дел, — сказала она. — Просто продыху не было. И — но это строго между нами — А кому бы он мог это рассказать?! — …он просто взглянул не туда, увидел не те цифры, и в результате вместо номера в отеле продиктовал тебе телефонный код.

— Он казался усталым, да. Я даже говорил тебе об этом.

— А я ответила тебе, что жизнь выматывает людей, как помнится. И мы оба были правы. Короче говоря, собирайся в Талсу.

— В Талсу?

— Там живет клиент, и, похоже, там он находится сейчас, потому что отменил все встречи в Сент-Луисе и улетел оттуда сегодня утром. Я не знаю, совпадение это, или он перепугался из‑за того, что случилось двумя этажами ниже… Они не хотели, чтобы это случилось в Талсе, но теперь уж ничего не поделаешь.

— Я просто сделал работу, — сказал Келлер, — и теперь нужно снова делать то же самое. Когда женщина вышла из ванной, получилось двое за цену одного, а теперь, значит, трое?

— Нет, не совсем. Ему нужно сохранить лицо, так что получилось, как бы ты это ни назвал, что ты собираешься исправить свою ошибку. Но когда все это закончится, в твоем рождественском чулке окажется кое‑что сверх задуманного.

— В рождественском чулке?

— Такой оборот речи. Тебе доплатят, и дожидаться Рождества не придется.

— Заказчики доплачивают?

— Я сказала, что тебе доплатят, но не сказала, что платят заказчики. В Талсе тебя встретят, все расскажут и покажут. Бывал там?

— Не думаю.

— Тебе понравится. Тебе даже захочется побыть там подольше.

Келлеру вообще не хотелось в Талсу. На полпути к двери он остановился и спросил:

— А те, в 314-м… Кто они были?

— Кто знает? Во всяком случае, ни его, ни ее не звали Гуннар Рутвен. Больше ничего не могу тебе сказать.

— Это к нему я еду в Талсу?

— К нему. Что же до этой пары, то я даже имен не знаю. Он был бизнесменом, владельцем фабрики-прачечной. Про нее вообще ничего не известно. Они состояли в браке, но не друг с другом, так что ты, похоже, испортил им свидание.

— Мне тоже так показалось.

— Вышла из ванной, — сказала Дот. — Что за мир, а?

— Его звали Гарри.

— Я же говорила, что не Гуннар Рутвен? В конце концов, какая разница? Ты же не собираешься посылать цветы, правда?

* * *

— Хорошо, что ты еще здесь, — сказал он Андрии. — Мне снова нужно уехать, и, боюсь, на этот раз меня не будет дольше.

— Я позабочусь о Нельсоне, — сказала она. — Мы будем ждать вас.

Самолет улетал из Ньюарка. Келлер собрал вещи и вызвал машину.

— Кстати, — сказал он, — по поводу кармы. Что такое карма? Что‑то вроде судьбы?

— Вроде. Это то, что ты должен делать, чтобы выучить урок, на который тебе отведена вся жизнь. Эта жизнь. Мы ведь живем не один раз, знаете. Мы проживаем много жизней.

— Ты веришь в это, да?

— Это скорее знание, чем вера.

— Ага.

Карма, подумал он.

— А как с теми людьми, которых убил ниндзя? Это была их карма?

— А это так для вас важно?

— Не знаю, — сказал он. — Я должен это обдумать.

* * *

Времени на обдумывание у него было предостаточно. Он пробыл в Талсе пять дней до того, как образовалась возможность, наконец, закрыть дело Гуннара Рутвена. Печальный юноша по имени Джоэл встретил его в аэропорту и устроил экскурсию по городу; среди достопримечательностей значились загородный дом Рутвена и офисное здание в даунтауне. Рутвен жил в двухэтажном псевдо-тюдоровском особняке с участком примерно в пол-акра, офис его располагался в здании банка «Грейт Саутвестерн». В конце концов, Джоэл припарковал машину у мотеля «Олл-Америкэн», одного из дюжины мотелей, сгрудившихся на расстоянии мили от аэропорта.

— Он так называется потому, что его хозяева — не индусы, — сказал Джоэл. — Ну, которые из Индии. Они тут владеют почти всеми мотелями. Поэтому хозяева этого хотели дать понять, что они — настоящие, стопроцентные американцы. Даже поставили огромный плакат на трассе.

— Почему же мы его не видели? Их заставили его снять?

Джоэл покачал головой.

— Где‑то через год они продали мотель, и новые хозяева убрали плакат.

— Они против расовой сегрегации?

— Да нет, в общем. Просто они индусы.

Он протянул Келлеру ключ.

— Вы зарегистрированы, заплачено за неделю вперед. Вот ключ от номера, а вот — от «тойоты», третья справа; документы на нее в бардачке. Там же — маленький прибор 22-го калибра. Если нужно что потяжелей, только скажите.

Келлер заверил его, что и этого вполне достаточно.

— В общем, располагайтесь. Если проголодаетесь, то бар «Сиззлер» через дорогу — вполне пристойное место. Через пару часов я заеду за вами, поедем посмотреть на парня, по чью душу вы приехали.

Джоэл отвез его в даунтаун, запарковав машину на размеченной стоянке у офисного здания. Минут через 20 он сказал:

— Садится в лифт. Костюм, очки в роговой оправе, алюминиевый кейс. В стиле «космический век»; я, правда, предпочитаю кожаные.

Келлер вгляделся в выходящего из здания человека. Рутвен был высоким и тонким, с острым носом.

— Вы уверены, что это именно он?

— Да, конечно. А почему вы спрашиваете?

— Просто уточняю.

Джоэл отвез его обратно в мотель и выдал ему карту Талсы с пометками — мотель, офис Рутвена, дом Рутвена и ресторан в южной части города — совершенно замечательный, по мнению Джоэла. Потом он протянул Келлеру листок бумаги с номером телефона.

— Все, что захотите, — сказал он. — Девушку, поиграть в карты, посмотреть петушиный бой… Просто наберите номер и я все устрою. Видели когда‑нибудь петушиный бой?

— Нет.

— Хотите?

— Не думаю.

— Ладно, если передумаете, дайте мне знать. — Джоэл вздохнул. — Должен сказать вам, что испытываю к вам огромное уважение. Не думаю, что смог бы заниматься тем же, чем вы. Пороху, наверное, не хватит.

В номере Келлер растянулся на кровати. Пороху, подумал он. Пороху ему не хватает. Вот он предпочитает обойтись вовсе без пороху.

Он подумал о Рутвене, спускающемся в лифте, длинном, высоком, и наконец понял, почему был обеспокоен его внешностью. Рутвен ничуть не походил на Гарри из номера 314.

* * *

Знал ли Рутвен, что он должен быть жертвой? После нескольких дней слежки за ним из «тойоты» Келлер решил, что да. В нем чувствовалась какая‑то настороженность. Ничего, подумал Келлер, пусть успокоится. Несколько спокойных дней, и Рутвен вернется к обычному образу жизни. Успокоит себя мыслью о том, что Гарри и его подружку убил ревнивый муж, расслабится; тогда‑то Келлер и сможет, наконец, завершить начатое и вернуться домой.

Пистолет, похоже, был в порядке. На третий вечер Келлер выехал за город, зарядил пистолет и выпустил полный магазин по дорожному знаку на Богом забытом перекрестке. Ни один выстрел в цель не попал, но Келлер не думал, что дело в оружии. Черт возьми, он был всего в пятнадцати ярдах от знака, а знак — не меньше десяти дюймов в диаметре. Келлер не был хорошим стрелком, но устроил свою жизнь так, что это ему и не требовалось. Если заходишь сзади, все, что тебе нужно — приставить пистолет к затылку и нажать на курок. Не нужно быть снайпером, нужно всего лишь…

Что? Карма? Порох в пороховницах?

Он перезарядил пистолет и выстрелил снова; на этот раз два выстрела попали в цель. Замечательных результатов можно достичь, если задаться определенной целью.

* * *

Трудно было занять время. Он сходил в кино, прошелся по торговому центру, посмотрел телевизор. Номер Джоэла лежал на столе, но звонить Келлеру не хотелось. Нужды в женском обществе не чувствовалось, также не было желания играть в карты или смотреть на петушиный бой.

Он боролся с желанием позвонить в Нью-Йорк.

На телеэкране одна женщина говорила другой:

— Есть одна вещь, которую мы оба знаем — слишком много сережек не бывает.

Келлер не мог выбросить эту фразу из головы. Правда ли это? Ну, тысяча пар. Десять тысяч. Ну, миллион.

На женщине в 314-м не было сережек, но они лежали на столике. Интересно, сколько еще пар было у нее дома?

* * *

Как‑то Келлер встал на заре, принял душ и побрился. Собрал вещи, уничтожил все возможные отпечатки в номере. Он делал это каждый раз, когда выходил оттуда, куда мог не вернуться, но на этот раз был уверен — сегодня тот самый день.

Он поехал к дому Рутвена и поставил машину за углом. Прошел по улице, перелез через невысокий забор и аккуратно выдавил стекло в окне рутвеновского гаража. Машина не была закрыта; Келлер устроился на заднем сиденье и стал ждать.

Дверь гаража открылась. Келлер нагнулся, так что видно его не было. Рутвен открыл дверцу и сел за руль.

Келлер медленно поднялся. Рутвен возился с ключом… но был ли это на самом деле Рутвен?

Бог ты мой, да кто же еще?

Келлер приставил пистолет к его уху и опустошил весь магазин.

* * *

— Они красивые, — сказала Андриа. — Вы не должны были мне ничего привозить.

— Знаю.

— Но я рада, что вы это сделали. Они мне очень нравятся.

— Я не знал, что тебе привезти, — сказал Келлер, — потому что не знал, что у тебя есть. Но я подумал, что сережек не бывает слишком много.

— Абсолютно точно, — сказала Андриа, — но немногие мужчины понимают это.

Келлер попытался не ухмыльнуться.

— Пока вас не было, — сказала Андриа, — я думала о том, что вы сказали, — что вы бы хотели, чтобы я осталась здесь. Но я хотела бы знать, думаете ли вы так до сих пор. Или у вас просто было такое настроение?

— Я хочу, чтобы ты осталась.

— Я бы тоже хотела. Мне нравится быть рядом с вами, чувствовать вашу энергию. Мне нравится ваша собака, ваша квартира… и вы тоже.

— Я скучал по тебе, — сказал Келлер.

— Я тоже скучала. Но мне нравилось быть здесь, пока вас нет, жить в вашем пространстве, заботиться о вашей собаке. Я должна признаться: я спала в вашей постели.

— А где еще ты должна была спать?

— На диване.

Келлер взглянул на нее. Она покраснела, и Келлер сказал:

— Пока я был в отъезде, я думал о твоих ноготках.

— Ноготках?

— Они все разных цветов.

— Знаете, — сказала она, — я никак не могла решить, в какой цвет их покрасить. И тогда вдруг мне пришло в голову, что, когда Бог оказался в той же ситуации, он придумал радугу.

— Радужные пальчики, — сказал Келлер.

* * *

Позже он сказал:

— Ты знаешь, я снова думал про этого ниндзя. Представь, что он убил кого‑то по ошибке.

— Как такое могло случиться?

— Ну, скажем, перепутал телефонный код с номером в гостинице. Ошибка человека, ошибка компьютера, что угодно. Ошибки случаются.

— Не бывает никаких ошибок.

— Как это — не бывает?

— Люди совершают ошибки, — сказала она, — но такой вещи, как ошибка, не существует.

— Как это?

— Вы можете совершить ошибку, — сказала она. — Например, можно поставить на подоконник цветочный горшок, от сквозняка окно закроется, горшок упадет. Так совершаются ошибки.

— Понятно.

— А кто‑то ищет дом в соседнем квартале, ошибается номером дома, выходит из машины рядом с вашим домом, и горшок летит ему прямо на голову. Этот человек тоже ошибся.

— В последний раз.

— Во всяком случае, в этой жизни, — сказала она. — Вы оба совершили ошибки. Но если посмотреть на картину мира в целом, никакой ошибки не было. Просто человеку на голову упал горшок, и он умер.

— И никакой ошибки?

— Никакой ошибки, потому что так должно было случиться.

— А если не должно было?

— Должно было.

— То есть, если случилось, так и должно было быть?

— Правильно.

— Карма?

— Карма.

— Маленькие розовые пальчики, — сказал Келлер. — Я рад, что ты здесь.

Как далеко все может зайти

Lawrence Block: “How far it could go”, 1997

Перевод: В. А. Вебер

Она вычислила его сразу, как только вошла в ресторан. Семи пядей во лбу для этого не потребовалось. Только двое мужчин сидели в одиночестве, один из них — пожилой джентльмен, перед которым уже стояла тарелка с едой.

Второй — лет тридцати пяти-сорока, с гривой черных волос, волевым подбородком. Может, он актер, подумала она. Актер, которого тут же взяли бы на роль бандита. Правда, он читал книгу. Занятие это вроде бы бандиту не пристало.

Может, не он, подумала она. Может, его задержала непогода.

Она сдала пальто в гардероб. Сказала метрдотелю, что у нее назначена встреча с мистером Катлером.

— Пожалуйста, сюда, — само собой, метрдотель повел ее не к столику пожилого джентльмена, но к другому мужчине, который при ее приближении закрыл книгу и встал.

— Билли Катлер, — представился он. — А вы — Дороти Морган. И, наверное, не откажетесь выпить. Что вам заказать?

— Даже не знаю. А что пьете вы?

— В такой вечер нет ничего лучше сухого «мартини», — он коснулся стакана. — Я, как только сел, сразу и заказал. И уже готов повторить.

— «Мартини», значит, в моде, так?

— Насколько мне известно, из моды этот божественный напиток никогда не выходил.

— Я выпью «мартини», — кивнула она.

Дожидаясь, пока им принесут заказ, они говорили о погоде.

— Ездить в таком тумане — сущий кошмар, — заметил он. — На автострадах, вроде «Джерси тернпайк» или «Гарден стейт», сталкиваются до пятидесяти, а то и ста автомобилей. Надеюсь, вы не за рулем.

— Нет, я приехала поездом. И взяла такси.

— Вы поступили правильно.

— Мне уже приходилось бывать в Хобокене. Полтора года тому назад мы даже хотели купить здесь дом.

— Если бы вы его купили, то сейчас были бы с прибылью. Цены за это время сильно поднялись.

— Мы решили остаться на Манхэттене, — «а потом решили идти разными путями, — подумала, но не сказала она. — И слава Богу, что мы не купили дом, иначе он попытался украсть бы его у меня».

— Я приехал на автомобиле. Туман, конечно, ужасный, но я выехал заранее, не спешил и добрался без происшествий. Честно говоря, я забыл, когда мы договорились встретиться, в семь или в половине восьмого. Поэтому приехал к семи.

— Значит, я заставила вас ждать. Я записала у себя семь тридцать, но…

— Я тоже думал, что в семь тридцать, но решил, что лучше подождать мне, чем вам. И потом… — он похлопал по суперобложке, — …я взял с собой книгу, заказал «мартини», а что еще нужно мужчине для полного счастья? А вот и Джо с нашими стаканами.

«Мартини» принесли сухой и холодный, как ей того и хотелось. После первого маленького глотка она не преминула похвалить бармена.

— Да, с «мартини» ничто не сравниться, а здесь смешивать их умеют. Между прочим, и ресторан тут очень даже неплохой. Я бы порекомендовал стейк, тушеную телятину.

— Самое то под «мартини».

Он посмотрел на нее.

— Классика не выходит из моды. Заказать пару стейков?

— Нет, благодарю. Я не собиралась здесь засиживаться.

— Как скажите.

— Я думала, мы выпьем…

— И решим то, что должны решить.

— Совершенно верно.

— Хорошо. Меня это устроит.

Да только она не находила нужных слов, чтобы перейти к проблеме, которая привела ее в Хобокен, в этот ресторан, за столик к этому человеку. Они оба знали, почему она здесь, но сие не освобождало ее от необходимости перевести разговор на заданную тему. Чтобы хоть как-то облегчить себе задачу, она вернулась к погоде, к туману. Даже в хорошую погоду она приехала бы на поезде и такси, сказала она ему. Потому что машины у нее не было.

— У вас нет машины? — удивился он. — Разве Томми не говорил мне, что ваш загородный дом находится там же, где и его. Вы же не можете добираться туда на автобусе.

— На его машине.

— Его машине. А-а, тот самый парень.

— Говард Беллами, — почему не назвать его имя и фамилию? — Его машина, его загородный дом. Его мансарда на Грин-стрит.

Он задумчиво кивнул.

— Но вы там уже не живете.

— Разумеется, нет. И из загородного дома увезла все вещи. Отдала ему мои ключи от машины. Все мои ключи, и от машины, и от загородного дома, и от мансарды. Все это время я сохраняла за собой мою старую квартиру на Десятой восточной улице. Даже не сдавала в субаренду, предчувствуя, что она может мне срочно понадобиться. И не ошиблась, не так ли?

— А из-за чего, позвольте спросить, вы с ним поссорились?

— Да я вроде бы и не ссорилась. Мы прожили вместе три года, два первых очень даже неплохо. Конечно, не как Ромео с Джульеттой, но жаловаться мне не на что. На третьем все пошло наперекосяк, и я поняла, что пора разбегаться.

Она потянулась к стакану и с удивлением обнаружила, что он пуст. Странно… она не помнила, как осушила его. Посмотрела на мужчину. Он терпеливо ждал, его темные глаза оставались бесстрастными.

— Он говорит, что я должна ему десять тысяч долларов, — вырвалось у нее после долгой паузы.

— Десять «кусков».

— Он так считает.

— А вы?

Она покачала головой.

— Но у него есть бумажка. Долговое обязательство с моей подписью.

— На десять тысяч долларов.

— Да.

— Вроде бы он одолжил вам эти деньги.

— Да, — она повертела в руке пустой стакан. — Но он не одалживал. Да, бумажку он получил. И положил деньги на мой счет. Но я ему ничего не должна. Он дал мне деньги, а я оплатила ими круиз, в который мы вместе и отправились.

— Куда? На Карибы?

— На Дальний Восток. Прилетели в Сингапур, а потом поплыли в Бали.

— Экзотическая получилась поездка.

— Да. Тогда у нас все было хорошо.

— А обязательство, которое вы подписали? — напомнил он.

— Что-то связанное с налогами. Чтобы он мог списать эти деньги, только не спрашивайте меня, как. Понимаете, все время, пока мы жили вместе, я платила за себя. Расходы мы делили пополам. Круиз — особая статья. Он хотел сам оплатить его. А подписанное мною обязательство требовалось лишь для того, чтобы не увеличивать расходы за счет доли государства…

— И все?

— Да. А теперь он заявляет, что это долг, который я должна возвратить, и я уже получила письмо от его адвоката. Представляете себе? Письмо от его адвоката!

— Он же не собирается подавать на вас в суд.

— Как знать? В письме адвоката указано, что как раз собирается.

Катлер нахмурился.

— Если он обратится в суд и вы под присягой расскажете о его уклонении от налогов…

— Как я могу рассказать, если сама в этом участвовала?

— Странно все-таки, он подает на вас в суд, прожив с вами несколько лет. Обычно инициатива исходит от женщины, знаете ли. Есть даже специальный юридический термин.

— Палименты.

— Да, палименты. Вы не пытались их получить?

— Вы шутите? Говорю вам, я за все платила сама.

— Совершенно верно, вы так сказали.

— Я платила за себя до того, как встретила его, сукиного сына, я платила за себя, пока была с ним, и я буду платить теперь, после того, как избавилась от него. Последний раз я брала деньги от мужчины, когда мне было восемнадцать лет. Дядя Ральф одолжил их мне на покупку автобусного билета до Нью-Йорка. Он не говорил, что это ссуда, и не давал на подпись бумажку, но я все равно ему их отдала. Накопила и послала по почте. У меня тогда даже не было счета в банке. Я пошла на почту и отправила их переводом.

— Значит, вы приехали в Нью-Йорк в восемнадцать?

— Как только окончила среднюю школу. И с тех пор полагаюсь только на себя и плачу по всем счетам. Я бы заплатила и за тот круиз, только он все обставил так, будто поездка эта — его подарок. А теперь он хочет, чтобы я заплатила и за него, и за себя, он хочет получить десять тысяч плюс проценты и…

— Он хочет получить проценты?

— В расписке они указаны. Десять тысяч долларов плюс восемь процентов ежегодно.

— Проценты, — повторил Катлер.

— Он злится. Инициатором разрыва выступила я. В этом все дело.

— Я понял.

— Вот я и подумала, что он, возможно, передумает, если с ним поговорят двое крепких парней.

— За этим вы ко мне и пришли.

Она кивнула, не переставая вертеть в руках пустой стакан. Катлер указал на него, вопросительно поднял брови. Она вновь кивнула, он поднял руку, поймал взгляд официанта и знаком предложил повторить заказ.

Они молчали, пока пустые стаканы не заменили полными.

— Двое парней могут с ним поговорить.

— Вот и прекрасно. Сколько это будет стоить?

— Пятьсот долларов.

— Меня это устраивает.

— Вы хотите, чтобы они с ним поговорили, но на самом-то деле подразумеваете под этим нечто большее. Вы хотите, что разговор этот произвел на него определенное впечатление, чтобы он понял, что должен выполнить поставленные условия, если не хочет, чтобы к нему применили меры физического воздействия. Так вот, если вы хотите произвести впечатление, надобно сразу начинать с физического воздействия.

— Тогда он поймет, что вы настроены серьезно?

— Тогда он испугается. Ибо в противном случае только разозлится. Не сразу, конечно, не в тот момент, когда двое громил прижмут его к стене и объяснят, что он должен сделать. В тот момент он перетрусит, но, если они обойдутся без рукоприкладства, он, придя домой и подумав, начнет злится.

— Кажется, я вас понимаю.

— А вот если его сразу отметелят, не очень сильно, но так, чтобы он не забыл об этом происшествии в последующие четыре-пять дней, тогда испуг задавит злость. Вот чего вы хотите.

— Согласна.

Он маленькими глотками пил «мартини», оценивающе поглядывая на нее поверх стакана.

— Мне нужны кое-какие сведения об этом парне.

— Например?

— Например, в какой он физической форме?

— Ему стоит сбросить двадцать фунтов, а так он в полном порядке.

— С сердцем проблем нет?

— Нет.

— Спортом занимается?

— Он записан в спортивный клуб. Поначалу ходил в тренажерный зал четыре раза в неделю, теперь — от силы дважды в месяц.

— Как и все, — пожал плечами Катлер. — Поэтому, собственно, спортивные клубы и не разоряются. Если бы все члены, которые платят взносы, пришли одновременно, очередь в раздевалку растянулась бы на полквартала.

— Вы тренируетесь, — заметила она.

— Да, — кивнул он. — В основном, поднимаю тяжести, несколько раз в неделю. Вошло в привычку. Где — не скажу.

— Я спрашивать не буду. Сама смогу догадаться.

— Скорее всего, сможете, — он широко улыбнулся. Улыбка вдруг превратила его в озорного мальчугана, но он тут же стал серьезным.

— Восточные единоборства. Он ими не занимался?

— Нет.

— Вы уверены? Может, не в последнее время, до того, как вы сошлись?

— Он ничего такого не говорил, но сказал бы, если б занимался. С удовольствием бы похвалился.

— Оружия он при себе не носит?

— Нет.

— Вы уверены?

— У него вообще нет оружия.

— Повторяю вопрос. Вы уверены?

Она задумалась.

— Как тут можно знать наверняка? Знать, что у человека есть пистолет — это одно, с этим все ясно, но как можно гарантировать, что у человека нет пистолета? Я могу сказать следующее: мы прожили вместе три года, и за это время у меня не возникало и мысли о том, что у него есть пистолет. Мне представляется, идея приобрести пистолет даже не приходила ему в голову.

— Вы бы удивились, узнав, у скольких людей есть оружие.

— Наверное, удивилась бы.

— Иногда возникает ощущение, что половина населения страны ходит с оружием. И многие без разрешения. А если у человека нет разрешения на ношение оружия, он никому не говорит, ни о том, что носит пистолет с собой, ни о том, что он вообще у него есть.

— Я практически уверена, что у него нет пистолета, не говоря уже о том, чтобы он носил его с собой.

— Скорее всего, вы правы, но наверняка вы этого не знаете. Поэтому нельзя исключать и такой вариант: у него есть пистолет и он носит его с собой.

Она кивнула: логичный вывод.

— И вот тут я должен задать вам вопрос. Вернее, вы должны спросить себя и дать мне ответ. Как далеко, по-вашему, все может зайти?

— Я что-то не понимаю, о чем вы.

— Мы уже говорили о том, что без физического воздействия не обойтись. И последствия будут сказываться несколько дней. Ребрам его крепко достанется.

— Хорошо.

— Да, конечно, если этим все и закончится. Но вы должны понимать, что может и не закончиться.

— О чем вы?

Он сложил ладони домиком.

— Понимаете, не вам решать, где ставить точку. Я не знаю, слышали ли вы эту присказку… о горилле. Не вы принимаете решение, когда надо остановиться. Вы останавливаетесь, когда так решает горилла.

— Я слышу это впервые. И, наверное, не все понимаю. Горилла — это Говард Беллами.

— Горилла — не он. Горилла — насилие.

— Ага.

— Вы что-то начинаете, но не знаете, во что это выльется. Окажет ли он сопротивление? Если да, ему достанется чуть сильнее, чем предполагалось сначала. А если он будет и дальше сопротивляться? Пока он не угомонится, его будут бить. Выбора нет.

— Я понимаю.

— Плюс человеческий фактор. Парни… в их действиях не должно быть эмоциональной составляющей. И вы полагаете, что их будут отличать хладнокровие и профессионализм.

— Конечно.

— Но это справедливо до какого-то предела, потому что они всего лишь люди, понимаете? Если они начинают злиться на своего клиента, они говорят себе, что он кусок дерьма, и уже с ним не церемонятся. Где-то они выполняют задание, а где-то добавляют и от себя, особенно, если клиент их обзывает или, обороняясь, заденет. А разозлившись, они могут причинить больше вреда, чем оговаривалось заранее.

Она снова задумалась.

— Я понимаю, о чем вы.

— Поэтому все может зайти дальше, чем кто-либо мог предположить. Он может попасть в больницу.

— С переломами?

— И не только. С разрывом селезенки. Знаете, люди умирают и от удара кулаком в живот.

— Я видела фильм, в котором так и случилось.

— Я видел фильм, в котором человек раскидывает руки и летит, как птица, а вот смерть от удара кулаком в живот возможна не только в кино, но и в реальной жизни.

— Вы заставили меня задуматься.

— Тут действительно есть о чем подумать, потому что вы должны быть готовы ко всему. Вы понимаете? Вряд ли, конечно, дело зайдет так далеко, в девяносто пяти случаях из ста без этого удается обойтись.

— Но может зайти.

— Именно. Может.

— Господи, — выдохнула она. — Он, конечно, сукин сын, но я не хочу его смерти. Я хочу, чтобы он получил наглядный урок. Я не хочу до конца моих дней терзаться из-за него угрызениями совести.

— Я так и думал.

— Но я не хочу платить этому сукиному сыну десять тысяч долларов. Я все усложняю, не так ли?

— Я отлучусь на минутку, — он встал. — Вы пока подумайте, а потом мы продолжим разговор.

Пока он отсутствовал, она повернула книгу к себе. Посмотрела на фотоснимок автора, прочитала несколько строк аннотации. Вернула книгу на место. Отпила «мартини», выглянула в окно. Автомобили проезжали мимо, едва пробивая светом фар густой туман.

— Я подумала, — сказала она, когда он сел за столик.

— И что?

— Вы отговорили меня платить вам пятьсот долларов.

— Я так и предполагал.

— Потому что я не хочу, чтобы его убили, я даже не хочу, чтобы он попал в больницу. Мне приглянулась идея напугать его, напугать как следует, может, начистить физиономию. Все потому, что я разозлилась.

— Разозлиться может каждый.

— Но теперь я понимаю, что хочу одного: чтобы он перестал требовать с меня эти десять тысяч. Господи, это все мои деньги. Я не хочу отдавать их ему.

— Может, вам и не придется.

— Как это?

— Я не думаю, что деньги — главное. Для него — нет. Просто он дуется из-за того, что вы его бросили. Вот и вы в ответных действиях пока руководствовались эмоциями. Но взгляните на происходящее с точки зрения бизнеса. Вы правы, он — нет, но борьба может потребовать слишком больших усилий. Так что попытайтесь договориться.

— Договориться?

— Вы всегда платили за себя, поэтому, в принципе, готовы оплатить свои расходы на круиз, не так ли?

— Да, но…

— Да, да, речь шла о его подарке вам. Но давайте об этом сейчас забудем. Вы можете оплатить половину. Однако, это все равно много. Предложите ему две тысячи долларов. Мне представляется, что он их возьмет.

— Боже, мне противно с ним говорить. Я не смогу ему что-то предлагать.

— Тогда попросите кого-нибудь сделать ему такое предложение от вашего имени.

— Адвоката?

— Тогда придется платить адвокату. Нет, я подумал, что мог бы взять это на себя.

— Вы серьезно?

— Иначе я бы и не открывал рта. Думаю, если я сделаю ему такое предложение, он его примет. Я не собираюсь угрожать ему, но уверен, что он и без угроз поймет, что к чему.

— То есть сообразит, чем чреват его отказ.

— Я принесу с собой чек на две тысячи долларов, выписанный вами на его имя. Почему-то мне кажется, что он его возьмет, и вы больше не услышите о своем долге в десять тысяч долларов.

— Значит, я остаюсь без двух тысяч. Плюс пятьсот долларов вам.

— Я с вас ничего не возьму.

— Почему?

— Я же собираюсь только поговорить с этим парнем. За разговоры я денег не беру. Я не адвокат. Рядовой гражданин, которому принадлежат пара автостоянок.

— И который читает толстые романы молодых индийских писателей.

— О? Вы читали эту книгу?

Она покачала головой.

— Трудно запоминать эти имена, особенно, если не знаешь, как они правильно произносятся. Словно спрашиваешь у человека, который час, а он начинает объяснять тебе, как сделать часы. Пусть даже и солнечные. Но это интересно.

— Вот уж не думала, что вы любите читать.

— Билли Автостоянщик, — покивал он. — Человек, который многих знает и многое может уладить. Так, наверное, охарактеризовал меня Томми.

— В общих чертах.

— Наверное, так оно и есть. Чтением я… ну… выделяюсь из своего круга. Оно открывает мне новые миры. Я в них не живу, но могу там бывать.

— Вы просто приобрели привычку читать? Точно так же, как привыкли поднимать тяжести?

Он рассмеялся.

— Да, конечно, только читать я пристрастился с детства. Мне не пришлось уезжать из города, чтобы приобрести эту привычку.

— Я как раз об этом думала.

— Так или иначе, там читать трудно, труднее, чем многие думают. Очень шумно.

— Правда? Вот уж не ожидала. Всегда говорила себе, что обязательно прочту «Войну и мир», когда меня посадят в тюрьму. Но, если там шумно, тогда обойдусь без «Войны и мира». Не пойду в тюрьму.

— Вам там не место.

— Правда?

— Да. Это можно сказать и по вашей внешности, и по тому, что за ней скрывается. Единственное слово, каким я могу вас охарактеризовать, это «класс», но слово это очень уж часто употребляют люди, у которых за душой ничего нет.

— Вы мне льстите. Особенно после того, как убедили меня не совершать поступок, о котором я сожалела бы всю жизнь, и нашли способ отвадить от меня этого сукиного сына, всего за две тысячи долларов заставить этого сукиного сына забыть ко мне дорогу. Вот это называется «классом».

— Ну, вы видите меня во всей красе.

— А я выставила напоказ все свое моральное уродство. Искать человека, чтобы тот избил прежнего дружка. О каком «классе» тут может идти речь?

— Я вижу совсем другое. Женщину, которая не хочет, чтобы ею помыкали. И если я могу как-то помочь вам, то с радостью это сделаю. Но, при всем этом, вы — дама, а я — никто.

— Я не знаю, о чем вы.

— Да нет, знаете.

— Пожалуй, знаю.

Он кивнул.

— Допивайте «мартини». Я отвезу вас в город.

— В этом нет нужды. Я доеду на поезде.

— Мне все равно возвращаться в город. Так что нам по дороге.

— Если вы так считаете…

— Считаю, — кивнул он. — Но есть и другой вариант. Нам обоим надо поесть, а здесь подают отличные стейки. Давайте я угощу вас обедом, а потом отвезу домой.

— Обедом…

— «Коктейль» из креветок, салат, стейк, вареный картофель…

— Вы меня искушаете.

— Так поддайтесь искушению. Это всего лишь обед.

Она пристально посмотрела на него.

— Нет. Нечто большее.

— Большее, если вы того захотите. Или просто обед, если таковым будет ваше желание.

— Но вы не знаете, как далеко все может зайти. Мы возвращаемся в исходную точку, не так ли? Как вы сами сказали про гориллу, она решает, когда надо останавливаться.

— Догадываюсь, горилла — это я?

— Вы сказали, что горилла — насилие. В нашем случае это не насилие, но не я и не вы. А то, что происходит между нами, уже происходит, не так ли?

— Скорее да, чем нет.

Она посмотрела на свои руки, потом на него.

— Человек должен есть.

— Кто ж с этим спорит?

— И за окном туман.

— Сильный туман. Но как знать, может, он и рассеется, когда мы поедим?

— Меня это не удивит, — улыбнулась она. — Мне кажется, процесс уже пошел.

Трое в «Боковой лузе»

Lawrence Block: “Three in the Side Pocket”, 1998

Перевод: В. А. Вебер

Вроде бы они никак не могли обойтись без стола для бильярда. Если входишь в бар под названием «Сайд покет», то, конечно же, ожидаешь увидеть стол для бильярда. Может, поменьше стандартного, может, игрушечный, но для бильярда, на котором можно кием закатить шар в лузу.

Впрочем, наличие или отсутствие стола его не заботило. В бильярд он не играл, а под удары шаров пилось ему нисколько не лучше, чем под ненавязчивую музыку. Какое-то разочарование он, правда испытал. Смотришь на неоновую вывеску, «САЙД ПОКЕТ», заходишь. Ну должен быть стол для бильярда, а его и нет.

С другой стороны, вот это ему как раз и нравилось в жизни. Сюрпризы. Не знать, что тебя ждет. Ожидаешь одно, а встречаешься совсем с другим. Такая неопределенность очень даже его устраивала.

Он постоял, наслаждаясь обеспечиваемой кондиционером прохладой. На улице царила влажная духота, но он с удовольствием прошелся от отеля до бара. Не имел он претензий ни к тропической жаре, ни к холодному, сухому воздуху бара. «Наслаждаться всем и всегда, — думал он. — В этом весь фокус. Жарко или холодно, влажно или сухо. Наслаждайся. Если ненавидишь, наслаждайся ненавистью. С чем бы ни пришлось тебе столкнуться по жизни, наслаждайся».

Так и только так.

Он прошел к бару. Пустых стульев хватало, но он садиться не стал. Оглядел выстроившиеся рядком бутылки, прислушался к обрывкам разговоров, перекрывающих негромкий джаз, льющийся из музыкального автомата, почувствовал кожей прохладный ветерок. Мужчина он был крупный, высокий, мускулистый, от солнца кожа стала бронзовой, а в каштановых волосах появились белые пряди.

Совсем недавно он с удовольствием грелся на солнышке. Сейчас радовался пребыванию в прохладе. «Контрасты, — думал он. — В этом вся прелесть».

— Чем помочь?

Он глубоко задумался и не мог сказать, как давно возник перед ним бармен. Здоровый парень, этот бармен, молодой, в футболке без рукавов, выставляющей напоказ бицепсы и грудные мышцы. Качок. Встает около полудня, потом в тренажерный зал, оттуда — на пляж. Вечер проводит, смешивая коктейли и играя мышцами, идет домой со школьной учительницей, проводящей здесь отпуск, или чьей-то женой.

— Двойную порцию «куэрво», воду отдельно.

— Уже готово.

Почему они так говорят? Везде и всегда. «Уже готово». Ничего же не готово, в этом-то все дело, так чего сотрясать воздух?

Не нравился ему бармен. Ну и хрен с ним. Он проанализировал это чувство неприязни и позволил себе насладиться им. В своем воображении вогнал два пальца в солнечное сплетение бармена, затем оборвал хрип рубленым ударом по гортани. Смакуя эти мысли, он улыбался, наблюдая, как бармен наполняет стаканы.

— Записать на счет?

Он покачал головой, достал бумажник.

— Плачу сразу, — прошерстил толстую пачку купюр. — Самая верная фискальная политика, — наполовину вытащил одну, увидел, что сотенная, вернул на место. Так же поступил с другой сотенной, отыскал полтинник, положил на стойку. Маленькими глоточками смаковал текилу, пока бармен пробивал чек и клал перед ним сдачу, потом убрал бумажник в карман.

«Может, в названии бара ничего от бильярда и нет. Может, «Сайд покет» означает боковой карман, не задний, а именно боковой, на брючине, из которого карманнику сложнее что-то достать».

Когда-то здесь стоял стол для бильярда, решил он, но владелец понял, что доход с него никакой, и использовал освободившееся место для столиков, которые приносили куда бо́льшую прибыль. А может, бар перешел в другие руки и новый владелец первым делом избавился от бильярдного стола. Но название сохранил, то ли потому, что понравилось, то ли из-за постоянных клиентов. Это объяснение показалось ему более логичным: не должно название бара навевать мысли о карманниках.

Бумажник он держал в боковом кармане: так удобнее. О безопасности он как-то не думал. Не боялся он карманников. Текила вызывала приятные ощущения и он представил себе, как чья-то рука ловко проскальзывает в его карман, ухватывает толстый бумажник. Представил он и свои пальцы, сомкнувшиеся на руке карманника. Вот они сжимаются, с хрустом ломая тонкие косточки, а он даже не смотрит в лицо человека, которому причиняет боль.

Он увидел, что бармен у другого конца стойки говорит по телефону, чему-то лениво улыбаясь. Дождался, пока парнишка посмотрит в его сторону, поднял палец, указал на пустой стакан.

* * *

Пара двойных «куэрво» — хороший старт. Кровь начала играть в жилах. Когда второй стакан опустел, он переключился на «Индийский светлый эль». Нравился ему сложный букет этого напитка. И в животе эль отлично ладил с текилой.

Он уже ополовинил второй стакан «ИСЭ», когда появилась она. Энергетика бара изменилась, едва она переступила порог. Не то, чтобы все повернулись, чтобы посмотреть на нее. Насколько он мог судить, никто не повернулся. Он точно не повернулся. Остался стоять в той же позе, обхватив ладонью бутылку с длинным горлом, собираясь вновь наполнить стакан. Но изменение энергетики почувствовал.

Боковым зрением следил за ее приближением. Она села у стойки, их разделял лишь один пустой стул, но она не замечала его, сосредоточив все внимание на бармене.

— Привет, Кевин.

— Привет, Лори.

— На улице, как в парилке. Сладенький, скажи мне что-нибудь. Могу я открыть счет?

— Ты его всегда открываешь. Правда, недавно мне сказали, что платить сразу — самая верная фискальная политика.

— Я не про то, чтобы расплатиться перед уходом. Я бы хотела заплатить завтра.

— Ааа, — протянул бармен. — Принимать такие решения я не уполномочен.

— Банкомат не работает. Не пожелал выдать мне наличные.

— Ты здесь встречаешься с Джерри? Если он заплатит…

— Джерри в Чикаго. Вернется послезавтра, — она покрутила обручальное кольцо. — Если бы ты брал кредитную карточку, как везде…

— Да, конечно, — покивал Кевин. — Что я могу тебе на это сказать, Лори? Если мы будем брать кредитные карточки, хозяин не сможет мухлевать с бухгалтерией. Он же терпеть не может платить налоги и мыться.

— Какой милый человек.

— Настоящий принц, — согласился Кевин. — Я бы с удовольствием открыл тебе счет, Лори, даже напоил бы забесплатно, но он в последние дни больно зол на меня…

— Нет, нет, я не хочу стать причиной твоих неприятностей, Кевви.

Он все внимательно слушал, впитывал в себя каждое слово, восхищаясь, как игрой, затеянной ими, так и длинной стройной ногой, которую он мог лицезреть в разрезе светложелтого платья из хлопчатобумажной ткани. Ему понравилось, как Кевин вполне к месту процитировал его, безусловно с тем, чтобы втянуть в разговор.

— Кевин, допустим, я угощу даму выпивкой. Как на это посмотрит владелец?

Бармен, конечно же, широко улыбнулся, Лори для проформы запротестовала. «Очень, очень милая дамочка, — подумал он, — но проделывает это не в первый раз».

— Я настаиваю. Что вы пьете?

— Пока ничего, и в этом вся проблема, решить которую, добрый сэр, вы любезно согласились. Что я пью? Кевин, какой ты изобрел коктейль?

— Слушай, я ничего не изобретал. Парень пристрастился к нему в Ки Уэсте, рассказал мне, что к чему, я немного поэкспериментировал и он говорит, что все у меня получилось в лучшем виде. Но оригинала я не пробовал, так что не знаю, получилось или нет, — он пожал плечами. — И я еще не решил, как его назвать. Может, «Флоридский закат». Не знаю…

— Вот его ты мне и смешай.

Он спросил о составляющих.

— В основном, ром и текила. Чуть коньяка, — Кевин улыбнулся. — Пара секретных ингредиентов. Вам тоже смешать? Или еще бутылочку «ИСЭ».

— Смешай.

— Уже готово, — откликнулся Кевин.

* * *

За первым стаканом «Флоридского заката» она сообщила, что зовут ее Лори, он это уже знал, а мужа — Джерри, что также не составляло для него тайны. Он назвался Хэнком Деттвайлером, приехавшим в город по делам. Сказал, что когда-то женился, но давно уже развелся: слишком много деловых поездок.

Когда Кевин повторил заказ, она призналась, что не очень ладит с Джерри. Слишком мало деловых поездок, сказала она. А когда они вместе, все идет наперекосяк. Джерри чрезвычайно ревнив. Иногда даже пускает в ход кулаки.

— Это ужасно, — посочувствовал он ей. — Не следовало тебе такого допускать.

— Я думала о том, чтобы развестись. Но боюсь, что он меня просто убьет.

За третьим стаканом «Флоридского заката» он задался вопросом, а что случится, если он прямо сейчас ухватит ее за грудь. Как она отреагирует. Его так и подмывало выяснить.

Без четвертого стакана они обошлись, потому что еще за третьем она заметила, что у нее дома им будет куда уютнее.

Они сели в ее машину и поехали к ее дому. Одноэтажному зданию, построенному лет пятьдесят для ветеранов войны. «НИКАКОГО ПЕРВОНАЧАЛЬНОГО ВЗНОСА ДЛЯ ДЖИ-АЙ, ЗАЧЕМ АРЕНДОВАТЬ, ЕСЛИ МОЖНО ВЛАДЕТЬ?» Он решил, что теперь-то коттедж как раз сдается в аренду. Автомобиль у нее был не первой молодости, мебель явно покупалась в комиссионных магазинах, а стены украшал только календарь. Зачем арендовать, если можно владеть? Он решил, что у Лори и Джерри были свои причины.

Он последовал за ней на кухню, понаблюдал, как она настраивает радиоприемник на станцию танцевальной музыки, наполняет два стакана. В автомобиле она поцеловала его только раз, теперь снова пришла к нему в объятья, потерлась о него, словно кошка, потом выскользнула и направилась в гостиную.

Он последовал за ней, со стаканом в руке, догнал, обнял, рукой залез в вырез платья, забрал грудь в ладонь. Именно это он и проделал раньше, только в своем воображении, но, разумеется, обстановка изменилась самым решительным образом. В общественном месте, вроде бара «Сайд покет», подобное телодвижение вызвало бы шок. Здесь выглядело пусть и неожиданным, но вполне уместным и ожидаемым.

— О, Хэнк, — выдохнула она.

Неплохо. Она запомнила его имя и сделала вид, что от его прикосновения вся растаяла. Его рука чуть сжала грудь и он спросил себя, а как близко надобно свести пальцы, чтобы страсть уступила место страху и боли. Эмоции эти были более естественными, а потому интересными.

Люди тоже становились интереснее, если ты предлагал им что-нибудь неожиданное. Особенно, из того, чего им совсем не хотелось получить. К примеру, что-нибудь болезненное или пугающее, а то и первое, и второе в одном флаконе.

Он усадил ее на диван и начал ласкать. Руками, губами он лишь легонько касался Лори, тогда как в своем воображении причинял ей боль, насиловал. Ранее он уже это проделывал и параллельное развитие событий ему очень даже нравилось. Под его руками она чуть подрагивала, а в воображении орала благим матом.

Почему не поразвлечься в ожидании Джерри?

Но где же старина Джер? Судя по ее стремлению затянуть любовную прелюдию, этот вопрос не давал покоя и ей. Не могла же она позволить ему забить свой болт до появления Ревнивого Мужа. Оптимальным считался другой вариант, когда его ловили на самой грани, со спущенными штанами.

К счастью, их цели совпадали. И когда он действительно спустил штаны и уже раздвинул ей ноги, оба застыли, услышав, как в замке поворачивается ключ.

— Боже мой! — воскликнула она.

Выход Джерри. Дверь распахнулась, он появился на сцене. При взгляде на него захотелось смеяться, потому что чего-чего, а уж страха он точно не вызывал. Традиционно обманутый муж размерами напоминает шкаф, а злобой змею, поэтому от самого его присутствия бросает в дрожь. Джерри же оказался мужчиной в возрасте, ростом в пять футов десять дюймов в ботинках, тренировавшим мышцы нажатием кнопок на пульте дистанционного управления телевизором. Волосы над очками заметно поредели. Выглядел он совсем как продавец ночного магазина.

Этим, наверное, и объяснялось наличие пистолета в руке. Возьми восьмидесятилетнего коротышку, который весит не больше мешка с мукой, сунь ему в руку пистолет, и к его приказам поневоле придется отнестись с уважением.

Пока Лори что-то верещала, пытаясь объяснить случившееся, Хэнк поднялся, отвернулся от нее, встал лицом к Джерри. Подтянул штаны, застегнул.

— Ты, должно быть, Джерри. А теперь послушай, если у тебя пистолет, это не значит, что ты можешь лезть без очереди. Тебе придется подождать, как и остальным.

Самое смешное заключалось в том, что Джерри никак этого не ожидал. Он-то рассчитывал, что его будут упрашивать, умолять, что-то ему растолковывать, а вместо этого нарвался на незнакомый ему сценарий.

Поэтому не знал, как реагировать, а пока раздумывал, что предпринять, Хэнк пересек комнату, одной рукой вырвал пистолет, а второй ударил. Кулак вонзился в мягкий живот Джерри, аккурат между ребрами и пупком, и этот удар завершил войну. Если наносить удар правильно и со всей силы, до того, как противник успевает напрячь мышцы, наиболее вероятный исход — смерть. Не обязательно мгновенная, иной раз агония затягивалась на день или неделю, но у кого есть столько времени?

Поэтому он позволил Джерри согнуться пополам, ухватившись руками за живот, потом рукой схватил за остатки волос и с силой надавил на голову, одновременно поднимая колено. Разбил лицо Джерри в кровь, сломал нос.

За спиной она хватала его за одежду, кричала: «Нет, нет, нет». Небрежным движением руки он отшвырнул ее, сосредоточившись на Джерри, который что-то лопотал сквозь льющуюся изо рта и носа кровь.

Классный это удар, коленом в морду. Кровь попачкала брюки, и он не сомневался, что в гардеробе Джерри подходящей замены не найдется. Куда лучше, когда муж — здоровяк, как того требовал сценарий: покончив с ним, можно заодно и приодеться.

Но его штаны цвета хаки стоили тридцать долларов в ближайшем торговом центре. А поскольку он уже их испачкал…

На этот раз он схватил голову Джерри обеими руками и рванул навстречу колену. Удар вызвал у Лори громкий крик. Он же отшвырнул Джерри к стене. Челюсть у того отвисла, глаза остекленели. В сознании он? Без сознания? Трудно сказать.

Да и какая разница? Он шагнул к Джерри, одну руку положил под подбородок, другую на маковку и резким движением сломал шею. Хруст костей ему нравился. Приятный такой звук, не оставляющий сомнения в том, что цель достигнута.

Потом повернулся к Лори, наслаждаясь выражением ее лица. Боже, ну и выраженьице!

— Сладенькая, видишь, что я сделал? Я только что спас твою жизнь.

* * *

До чего же это забавно, наблюдать за сменой эмоций на ее личике. Голова Лори словно стала прозрачной, он видел, как роились там мысли. Она лихорадочно искала выхода. Мысли сталкивались, как бильярдные шары на зеленом сукне…

— Он собирался меня убить, — наконец, изрекла она.

— Собирался убить нас обоих, — согласился он. — Неистовый парень, твой муж. И откуда только такие берутся?

— Он нацелил пистолет на меня, — импровизировала Лори. — Я уже подумала, что мои дни сочтены.

— Вся жизнь промелькнула у тебя перед глазами?

— Ты спас меня.

— Ты, наверное, задаешься вопросом, как меня отблагодарить, — он расстегнул штаны, позволил им упасть на пол, там и оставил. Тень тревоги, промелькнувшая на ее лице, исчезла.

Он потянулся к ней.

* * *

«Интересно, — думал он, — как быстро женщины приспосабливаются к новым реалиям. Ее муж… скажем, партнер, а может, и муж, медленно остывает, а у нее даже не нашлось времени, чтобы оплакать его. Одну страничку закрыла, новую открыла».

— О, бэби, — сладострастно выдохнула она, словно он действительно возбудил ее донельзя, а оргазм был истинный. — Я сразу поняла, что хочу тебя, Хэнк. Как только увидела. Но я и представить себе не могла…

— Что будет так хорошо, — закончил он фразу.

— Да.

— В этом нам помог Джерри. Когда трахаешься рядом с покойником, особенно остро чувствуешь, что ты живой. Он-то годится только на корм червям, а мы еще тепленькие. Смекаешь?

Ее глаза округлись. Да, она начала понимать, что к чему.

— Мне понравилась эта сценка с барменом. Кевином, так?

— Барменом?

— Именно, — он усмехнулся. — О, Кевви, у меня нет денежки, а выпить уж больно хочется. Так что же мне делать?

— Я не…

— Он тебе позвонил после того, как заглянул в мой кошелек. Наверное, подумал, что там одни сотенные и полтинники.

— Дорогой, от всей этой любви в голове у меня все перепуталось. Я не понимаю, о чем ты. Налью-ка я нам по стаканчику, а потом…

Куда она? Пистолет Джерри разряжен, он в этом не сомневался, но где-то мог лежать и заряженный пистолет. А может, она решила открыть дверь и выбежать на улицу. Она, конечно, не одета, но он видел, что ее больше заботит выживание, а не приличия.

Он схватил ее за руку, дернул к себе. Она посмотрела на него и все поняла. Он прочитал это в ее глазах. Рот приоткрылся, она хотела бы что-то сказать, но не нашла нужных слов.

— Игра для простаков. Гуляющая жена, разъяренный муж. И простачок с деньгами, который ими и откупается. А как насчет тебя? Есть у тебя деньги? Хочешь откупиться?

— Бери, что хочешь.

— Где деньги?

— Я принесу.

— Знаешь, мне будет интереснее найти их самому. Все-таки развлечение. Поиски клада. Ищу я хорошо. Нюх у меня на спрятанные сокровища.

— Пожалуйста, — взмолилась она.

— Пожалуйста?

Выражение глаз изменилось.

— Сукин ты сын. Это не игра, а я — не игрушка. Делай, что задумал, и покончим с этим, сукин ты сын.

Как интересно. Рано или поздно, они показывают свою сущность. Маска спадает и ты видишь, что находится внутри.

Его руки сомкнулись на ее шее.

Джерри я шею сломал. При удушении смерть не наступает так быстро. Вены блокируются, а артерии нет. Кровь поступает, но не может вытечь. В гробу ты будешь выглядеть не очень, но есть и хорошие новости. Ты этого не увидишь.

* * *

В пистолете Джерри патронов не было. Его это не удивило. В бумажнике нашлись две сотни, столько же лежало в сумочке Лори. Банкомат, похоже, работал. В коробке из-под сигар на полке в стенном шкафу также нашлись деньги, в основном иностранные. Французские франки, канадские доллары, английские фунты.

Он принял душ перед тем, как выйти из дома, но вспотел, не пройдя и квартала. Поэтому вернулся к ее автомобилю. Рискованно, конечно, но все лучше, чем идти во влажной духоте. Тем более, что кондиционер в машине работал отлично.

Он прикарковался чуть в стороне от «Сайд покет». Не вылез из кабины, пока Кевин не проводил последних посетителей и не выключил бо́льшую часть ламп. Дал ему пять минут на то, чтобы прибраться в баре.

Он был не просто свободным концом, который не следовало оставлять, поскольку он мог сообщить властям все приметы. Он был полноценным игроком, собственно, и игра началась с его телефонного звонка. Справедливость требовала, чтобы он заплатил ту же цену, что и Лори с Джерри.

А кроме того, он ожидал гостя. Лори или Джерри, может, их обоих, с его долей. Сколько он получал? Треть? Многовато, учитывая, что проходило все без его участия, но, с другой стороны, клиентов-то поставлял именно он.

А может, они только говорили Кевину, что дают ему треть, а на самом деле обсчитывали.

Наверное, Кевин и ожидал, что его обсчитают, воспринимал это как должное. Точно так же и владелец бара не показывал в своих книгах всю выручку. Наверное, доставалось ему немало, вот он и не возражал против того, чтобы его обсчитывали.

Любопытно. Он вылез из кабины, направился к двери. Может, если будет время, спросить у Кевина, как они делили деньги. Старина Кевви, с широкой улыбкой и могучими мышцами. А еще надо бы спросить, почему бар назвали «Сайд покет»? Что же он ответит?

Адвокат Эренграф

Защита Эренграфа

Lawrence Block: “The Ehrengraf Defense”, 1976

Перевод: В. А. Вебер

— А вы — миссис Калхейн, — покивал Мартин Эренграф. — Пожалуйста, садитесь. Надеюсь, вы найдете это кресло достаточно удобным. Прошу извинить за беспорядок. Для моего кабинета это естественное состояние. Хаос придает мне энергии. Порядок обездвиживает. Абсурд, не правда ли, но не такова ли вся наша жизнь?

Дороти Калхейн села, кивнула. Изучающе посмотрела на невысокого, стройного, великолепно одетого мужчину, что так и остался стоять за заваленным бумагами столом. Узкая полоска усов, тонкие губы, глубоко посаженные черные глаза. Беспорядок кабинета лишь подчеркивал аккуратность в одежде. Белоснежная рубашка, сшитый по фигуре костюм, пиджак на трех пуговицах, узкий темно-синий галстук…

О, нет, вот о галстуках ей думать не хотелось.

— Разумеется, вы — мать Кларка Калхейна, — продолжал Эренграф. — Как я понимаю, вы уже наняли адвоката.

— Элана Фаррелла.

— Отличный специалист. С превосходной репутацией.

— Этим утром я отказалась от его услуг.

— Но почему?

Миссис Калхейн глубоко вдохнула.

— Он хотел, чтобы Кларк признал себя виновным. Кратковременное помрачение сознания, что-то в этом роде. Он хочет, чтобы мой сын сознался в убийстве этой девушки.

— А вы этого не хотите.

— Мой сын невиновен, — выкрикнула женщина, но тут же взяла себя в руки. — Он никого не мог убить. Он не может сознаться в преступлении, которого не совершал.

— И когда вы изложили все это Фарреллу…

— Он заявил, что сомневается в успехе, если защита будет строиться, исходя из невиновности Кларка, — она гордо выпрямилась. — Поэтому я решила найти адвоката, который добьется успеха.

— И вы пришли ко мне.

— Да.

Маленький адвокат сел. Начал что-то рисовать в лежащем на столе блокноте.

— А что вам известно обо мне, миссис Калхейн?

— Немногое. Говорят, что у вас нестандартные методы…

— Действительно.

— Но вы добиваетесь нужного результата.

— Результата. Это справедливо, — Мартин Эренграф сложил ладони домиком, впервые после прихода миссис Калхейн на его губах заиграла улыбка. — Я добиваюсь нужного результата. Я должен его добиваться, дорогая моя миссис Калхейн, ибо в противном случае мне не удастся пообедать. И пусть не обманывает вас моя комплекция, я люблю хорошо поесть. Видите ли, я и впрямь отличаюсь от всех остальных криминальных адвокатов. Вы знаете, в чем мы разнимся?

— Как я понимаю, вы исходите из презумпции невиновности вашего подзащитного, какими бы уликами не располагало обвинение.

— Совершенно верно, — Эренграф энергично кивнул. — Я всегда исхожу из презумпции невиновности. Мои гонорары высоки, миссис Калхейн. Исключительно высоки. Но деньги я беру лишь в том случае, когда мои усилия приносят плоды. Если моего клиента признают виновным, мои услуги он не оплачивает.

Адвокат встал, вышел из-за стола, в черных, начищенных туфлях.

— Такой подход более чем логичен. Он заставляет адвоката приложить все силы ради успеха. Ибо в противном случае он не получит ничего. Почему бы всем адвокатам не взять на вооружение этот принцип оплаты. И врачам. Если, к примеру, операция заканчивается неудачно, в чем-то должен пострадать и хирург, не так ли? Но, боюсь, до этого еще очень далеко. Однако я нахожу, что так работать можно. И жалоб от клиентов еще не поступало.

— Если вы сможете добиться оправдания Кларка…

— Оправдания? — Эренграф потер руки. — Миссис Калхейн, в большинстве дел, которыми я занимался, вопрос об оправдании даже не вставал. Я стараюсь не доводить дело до суда. Открываются новые обстоятельства, настоящий преступник изобличается или сам сознается в содеянном, так или иначе, обвинения, предъявленные моему клиенту, снимаются. Уловки защиты, магия перекрестного допроса… я предпочитаю оставлять все это перри мейсонам. Дело в том, миссис Калхейн, что я скорее детектив, чем адвокат. Есть такое выражение: лучшая оборона — нападение. А может, наоборот: лучшее нападение — успешная оборона. Да это и неважно. Выражение это относится к войнам и шахматам, но, как я понимаю, идеально подходит к предмету нашего разговора. А мы, миссис Калхейн, говорим о том, как спасти жизнь вашего сына, сохранить ему свободу и незапятнанную репутацию. Так?

— Так. Именно так.

— Улик против вашего сына предостаточно, миссис Калхейн. Убитая, Элтия Паттон, была его невестой. Говорят, она отказала ему…

— Это он ушел от нее.

— Я-то в этом не сомневаюсь, но прокуратура придерживается иного мнения. Элтию задушили. Галстуком.

Взгляд миссис Калхейн непроизвольно метнулся к галстуку адвоката, но она тут же отвела глаза.

— Особым галстуком. Галстуком, какие носят только члены Кейдмонского общества университета в Оксфорде. Ваш сын, получив диплом Дартмута, еще год учился в Англии.

— Да.

— В Оксфордском университете.

— Да.

— Где он и вступил в Кейдмонское общество.

— Да.

Эренграф шумно выдохнул.

— У него был галстук Кейдмонского общества. Похоже, в нашем городе только он состоял в Кейдмонском обществе и только у него был такой галстук. Галстук он предъявить не смог. Нет у него и алиби на ночь убийства.

— Кто-то украл у него этот галстук.

— Разумеется, убийца.

— Чтобы свалить вину на него.

— Естественно, — кивнул Эренграф. — Другого объяснения и быть не может, не так ли? — он решительно вскинул подбородок. — Я берусь за защиту вашего сына. На моих обычных условиях.

— Слава тебе, Господи! — воскликнула миссис Калхейн.

— Мой гонорар составит семьдесят пять тысяч долларов. Это большие деньги, миссис Калхейн, но вам бы пришлось заплатить мистеру Фарреллу ничуть не меньше, а то и больше. Длительный судебный процесс, потом апелляция, впрочем, он представит вам список, в котором подробно перечислит все услуги. Я же называю вам фиксированную сумму, независимо от того, сколько времени и денег мне придется потратить на защиту вашего сына. И платить вам придется лишь после того, как ваш сын выйдет на свободу. Вас это устраивает?

Если она и задумалась, то лишь на секунду.

— Да. Конечно, устраивает. Вполне приличные условия.

— И еще. Вы заплатите мне эти деньги, даже если через десять минут после вашего ухода окружной прокурор снимет все обвинения с вашего сына. Вы отдадите мне эти семьдесят пять тысяч долларов, даже если вам покажется, что я не ударил пальцем о палец ради освобождения вашего сына.

— Я не понимаю…

Тонкие губы изогнулись в улыбке. Но черные глаза остались серьезными.

— Так уж я работаю, миссис Калхейн. Я уже говорил, что я скорее детектив, чем адвокат. Действую я, главным образом, за сценой. Дергаю за веревочки. И зачастую, когда все заканчивается, не так-то легко определить, в какой степени именно мои усилия способствовали победе моего клиента. А потому я не бью себя кулаком в грудь, приписывая успех только себе. Я просто разделяю с клиентом радость победы, кладя в карман гонорар. Даже если клиент считает, что я его не отработал. Это понятно?

Если миссис Калхейн что-то и поняла, так это логику рассуждений адвоката. А как намеревался действовать этот маленький мужчина… Может, хотел подкупить прокурора, может… Да какая разница. Главное, он обещал Кларку свободу. И восстановление его доброго имени.

— Да, — кивнула миссис Калхейн. — Да, мне все понятно. Я выплачиваю вам всю сумму после освобождения Кларка.

— Очень хорошо.

Она нахмурилась.

— Но сейчас вы хотите получить задаток, не так ли?

— У вас есть доллар? — миссис Калхейн полезла в сумочку, вытащила долларовую купюру. — Дайте его мне, миссис Калхейн. Отлично, отлично. Задаток — один доллар из гонорара в семьдесят пять тысяч. Уверяю вас, миссис Калхейн, если мне не удастся добиться освобождения Кларка, я верну вам этот доллар, — на этот раз улыбнулись не только губы, но и глаза. — Но этого не произойдет, миссис Калхейн, потому что я не собираюсь проигрывать.

* * *

Через месяц и несколько дней Дороти Калхейн вновь пришла в кабинет Мартина Эренграфа. На этот раз маленький адвокат встретил ее в синем костюме в мелкую полоску, белоснежной рубашке, темно-бордовом галстуке и черных, ослепительно начищенных туфлях.

В его глубоко посаженных глазах в тот вечер стояла печаль. Чувствовалось, что он в какой уж раз разочаровался в людях.

— Как вам известно, ситуация окончательно прояснилась, — вновь разговор начал Эренграф. — Вашего сына освободили. С него сняли все обвинения. Он — свободный человек, его репутация вновь безупречна.

— Да, да, — покивала миссис Калхейн. — Я безмерно счастлива. Разумеется, мне очень жаль этих девушек. Мне не хочется думать, что счастье Кларка и мое счастье каким-то образом связаны с этой трагедией, вернее трагедиями, но, в то же время, я чувствую…

— Миссис Калхейн.

Она замолчала, встретилась взглядом с маленьким адвокатом.

— Миссис Калхейн, дело закрыто, не так ли? Вы должны мне семьдесят пять тысяч долларов.

— Но…

— Мы обсуждали этот аспект, миссис Калхейн. Я уверен, вы помните наш разговор. Я вам все объяснил. В случае успеха вы платите мне семьдесят пять тысяч долларов. За вычетом одного доллара, полученного в задаток.

— Но…

— Даже если я не ударил бы пальцем о палец. Даже если бы окружной прокурор снял обвинения с вашего сына еще до того, как вы ушли из моего кабинета. Я говорил вам об этом, не так ли?

— Да.

— И вы согласились на мои условия.

— Да, но…

— Но что, миссис Калхейн?

Она глубоко вдохнула, выпрямилась в кресле.

— Три девушки. Всех их задушили, как и Элтию Паттон. Все они одинаковой конституции. Хрупкие блондинки с высоким лбом и выступающими передними зубами. Две из нашего города, одна — из Монтклера, что на другом берегу реки. Каждую задушили…

— Галстуком.

— Одинаковым галстуком.

— Галстуком Кейдмонского общества студентов Оксфордского университета.

— Да, — она вновь глубоко вдохнула. — Так что стало абсолютно ясно, что убийства эти — дело рук маньяка. А последнее убийство, в Монтклере, свидетельствует о том, что он покинул наш город. Господи, я так на это надеюсь. Человек, убивающий девушек только потому, что они чем-то напоминают ему мать…

— Простите?

— Вчера вечером кто-то сказал об этом по телевизору. Какой-то психиатр. Разумеется, это только гипотеза.

— Понятно, — кивнул Эренграф. — Гипотезы всегда любопытны. Размышления, догадки, версии, все это очень интересно.

— Но суть в том…

— Да?

— Я помню про наш уговор, мистер Эренграф, отлично помню. Но, с другой стороны, вы только один раз побывали у Кларка в тюрьме, провели с ним несколько минут, а потом словно забыли о нем. А теперь получается, что я должна отдать вам семьдесят тысяч долларов только потому, что этот маньяк продолжал убивать. Я проконсультировалась со своим адвокатом. Он не занимается криминальными случаями, а ведет мои личные дела, и он предложил снизить размер вашего вознаграждения.

— Он, значит, это предложил?

Миссис Калхейн отвела глаза.

— Да, он это предложил, и, должна сказать, я с ним полностью согласна. Разумеется, я готова возместить вам все расходы, хотя я не вижу, на что вы могли потратиться. Он считает, что ваш гонорар должен составить пять тысяч долларов, но я очень вам благодарна, мистер Эренграф, и готова заплатить десять тысяч. Вы должны признать, что сумма эта немаленькая. Деньги у меня есть, я не стеснена в средствах, но семьдесят пять тысяч долларов платить вам просто не за что.

— О, люди, — Эренграф закрыл глаза. — И богатые хуже всех, — глаза раскрылись, адвокат всмотрелся в Дороти Калхейн. — К сожалению, только богатые могут выплачивать высокие гонорары. И мне не остается ничего другого, как работать на них. Бедняки, они не соглашаются на что-либо, находясь в отчаянном положении, с тем, чтобы отказаться от своего слова, как только гроза миновала.

— Я же не отказываюсь от своего слова, — возразила миссис Калхейн, — просто я…

— Миссис Калхейн.

— Да?

— Я собираюсь вам кое-что сказать. Но будет лучше, если вы, прямо сейчас, достанете чековую книжку и выпишите чек на причитающуюся мне сумму. Если вы этого не сделаете, то потом будете горько сожалеть.

— Вы… вы мне угрожаете?

На губах Эренграфа промелькнула улыбка.

— Разумеется, нет. Это не угроза. Предупреждение. Видите ли, если вы не заплатите мне сейчас, мне придется вам кое-что сказать, после чего вам все равно придется заплатить.

— Я вас не понимаю.

— Не понимаете, — кивнул Эренграф. — Не можете понять. Миссис Калхейн, вы тут упоминали о расходах. Я, конечно, не представляю вам финансовые документы, свидетельствующие о том, где и сколько я потратил ради освобождения вашего сына. Но о некоторых тратах скажу.

— Я не…

— Прошу вас, сначала выслушайте меня. Начнем с железнодорожного билета в Нью-Йорк. Далее такси до аэропорта Кеннеди. Между прочим, двадцать долларов, с учетом чаевых.

— Мистер Эренграф…

— Пожалуйста. Затем авиабилет до Лондона и обратно. Я всегда летаю первым классом. Это, конечно, роскошь, но, раз я плачу за проезд сам, почему бы себя не побаловать. Аренда автомобиля в аэропорте Хитроу. Проезд до Оксфорда и обратно. Бензин дорог и в Америке, но в Англии он стоит баснословные деньги.

Она не отрывала от него глаз. Он же продолжал ровным, спокойным голосом, и миссис Калхейн чувствовала, как у нее все более отвисает челюсть, но ничего не могла с собой поделать.

— В Оксфорде я посетил пять магазинов мужской одежды. В одном галстуков Кейдмонского общества не было. В других я покупал только по одному галстуку. Не стоило привлекать к себе внимания. Галстуки Кейдмонского общества достаточно интересны. Широкая синяя полоса, более узкие золотая и ярко-зеленая. Я предпочитаю одноцветные галстуки, миссис Калхейн, но из полосатых кейдмонский, пожалуй, лучший.

— Боже мой.

— Были и другие расходы, миссис Калхейн, но, поскольку я оплатил их из своего кармана, наверное, не стоит перечислять их вам, не так ли?

— Боже мой. Создатель наш на небесах!

— Вы правы, он именно там. Как я и предупреждал, для вас было бы лучше заплатить сразу. В таких делах незачем знать подробности. Вы со мной согласны?

— Кларк не убивал Элтию Паттон.

— Разумеется, не убивал, миссис Калхейн. Разумеется. Я уверен, что какой-то нехороший человек украл галстук Кларка, чтобы свалить на него вину за содеянное преступление. Но доказать это более чем не просто. А если адвокат и сумеет убедить присяжных в том, что Кларк — не убийца, у общественности наверняка останутся сомнения в справедливости оправдательного приговора. Так что клеймо подозреваемого в убийстве останется с Кларком до конца его дней. Мы с вами, естественно, знаем, что он невиновен…

— Он невиновен, — кивнула миссис Калхейн. — Невиновен.

— Конечно, миссис Калхейн. Убийца — маньяк, отлавливающий молодых женщин, которые похожи на его мать. Или на сестру. А может еще на бог знает кого. Вы хотите достать чековую книжку, миссис Калхейн? Пожалуйста, не спешите выписывать чек. У вас слишком дрожат руки. Посидите, успокойтесь, я сейчас принесу вам воды. Все хорошо, миссис Калхейн. Вы должны всегда об этом помнить. Жизнь прекрасна и удивительна. Вот и ваша вода, в бумажном стаканчике. Выпейте до дна. Отлично, отлично.

И когда пришло время выписать чек, ее рука не дрожала. Выплатить Мартину Эренграфу семьдесят пять тысяч долларов. И подпись: Дороти Роджерс Калхейн. Писала она шариковой ручкой, так что чернила сушить не пришлось, и она сразу отдала чек безупречно одетому маленькому мужчине.

— Благодарю вас, премного вам благодарен, миссис Калхейн. А вот ваш доллар, который я получил от вас в задаток. Пожалуйста, возьмите его.

Она взяла купюру.

— Очень хорошо. Полагаю, у вас не возникнет желания пересказать наш разговор кому-то еще. Смысла в этом нет, не правда ли?

— Нет, нет, я никому ничего не скажу.

— И я того же мнения.

— Четыре галстука, — при этих словах его брови удивленно приподнялись. — Вы сказали, что купили четыре галстука. Но убили только трех девушек.

— Действительно, только трех.

— А что случилось с четвертым галстуком?

— Он, должно быть, в моем шкафу. А где же еще ему быть, миссис Калхейн. Может, они все там, каждый в своей коробочке, в которую его упаковали в магазине. Может, маньяк сам покупал кейдмонские галстуки, а мои — всего лишь сувенир, который напоминает о том, что могло бы произойти.

— О!

— А может, рассказанное мною — выдумка. Я не летал в Лондон, не ездил в Оксфорд, не покупал галстуки Кейдмонского общества. Да мало ли что я мог придумать ради того, чтобы вырвать у вас свой гонорар.

— Но…

— Дорогая моя, — он обошел стол, помог ей встать, повел к двери, — нам следует верить в то, во что хочется верить. Я получил гонорар. Вы — сына. Детективы теперь ищут совсем другого человека. Мы их более не интересуем, нам ни к чему знать об их проблемах. Успокойтесь, дорогая миссис Калхейн, очень прошу вас, успокойтесь. Лифт влево по коридору. Если вам понадобятся мои услуги, вам известно, где меня найти. Быть может, вы порекомендуете меня вашим друзьям. Но, умоляю вас, без лишней помпы. Скромность, знаете ли, красит человека.

Медленно, очень медленно она двинулась к лифту. Нажала на кнопку вызова. Подождала, пока поднимется кабина.

Она не оглянулась. Ни разу.

Альтернатива Эренграфа

Lawrence Block: “The Ehrengraf Alternative”, 1982

Перевод: В. А. Вебер

— Главная неприятность в том, что у обвинения есть свидетельница.

Эвелин Трооп энергично кивнула.

— Миссис Кеппнер.

— Домоправительница Говарда Байерстадта.

— Она его боготворила. Работала у него много лет.

— И она утверждает, что видела, как вы трижды выстрелили ему в грудь.

— Я знаю, — вздохнула Эвелин Трооп. — Представить себе не могу, с чего она такое сказала. В ее словах нет ни грана правды.

Легкая улыбка заиграла на тонких губах Мартина Эренграфа. Клиентка ему нравилась, внутренне он уже согласился защищать ее. С клиентами маленькому адвокату везло: они всегда были невиновны, но далеко не все заявляли об этом с такой прямотой, как мисс Трооп.

Женщина сидела на краю железной койки, скрестив в щиколотках стройные ноги. Спокойная, уверенная в себе, хотя встретились они не в ее уютной гостиной, а в тюремной камере, куда ее посадили по обвинению в убийстве любовника. В бумагах значилось, что ей сорок шесть. Эренграф не дал бы ей больше тридцати пяти. Небогатая, а Эренграф, как и большинство адвокатов, питал слабость к богатым клиентам, но из хорошей семьи, получившая прекрасное образование. Это чувствовалось по ее манере держаться.

— Я уверен, что мы найдем объяснение ошибке миссис Кеппнер, — мягко заметил адвокат. — А теперь хотелось бы узнать, что произошло на самом деле.

— Вечером мне позвонил Говард. Сказал, что хочет меня видеть. Я приехала к нему. Он налил нам по бокалу, заходил по комнате. Очень взволнованный.

— По поводу чего?

— Леона потребовала, чтобы он женился на ней. Леона Уэйбрайт.

— Автор поваренной книги?

— Да. Говард не из тех мужчин, что женятся, он даже не мог ограничиться одним романом. Верил в двойной стандарт и не делал из этого тайны. Полагал, что его женщины должны хранить ему верность, не требуя от него того же. И те, кто хотел быть с ним, принимали его условия.

— Как приняли вы.

— Как приняла я, — согласилась Эвелин Трооп. — А вот Леона, похоже, только притворялась, что приняла, и Говард это чувствовал. Он намеревался с ней порвать, но боялся возможных последствий. Он думал, что она может покончить с собой, и не хотел, чтобы ее смерть лежала на его совести.

— И он говорил об этом с вами.

— Естественно. Он часто рассказывал мне о своих взаимоотношениях с Леоной, — Эвелин Трооп позволила себе улыбнуться. — Я играла очень важную роль в его жизни, мистер Эренграф. Полагаю, он бы женился на мне, если б на то была необходимость. Со мной он делился всем. Леона была лишь очередной любовницей.

Эренграф кивнул.

— Обвинение утверждает, что вы принуждали его жениться на вас.

— Это ложь.

— Несомненно. Продолжайте.

Женщина вздохнула.

— Собственно, это все. Он ушел в соседнюю комнату, чтобы вновь наполнить наши бокалы. Потом раздался выстрел.

— Насколько мне известно, три выстрела.

— Возможно, и три. Я помню лишь грохот. Я тут же вскочила, бросилась следом за ним. Он лежал на полу, с револьвером в руке. Наверное, я наклонилась и взяла револьвер. Не помню, чтобы я это сделала, но, скорее всего, так оно и было, потому что револьвер оказался у меня в руке, — Эвелин Трооп закрыла глаза, вероятно, потрясенная воспоминаниями. — И тут появилась миссис Кеппнер. Кажется, она вскрикнула, а потом побежала к телефону, чтобы вызвать полицию. Я же постояла над телом, затем села в кресло, дожидаясь прибытия полиции.

— Полицейские привезли вас сюда и посадили в камеру.

— Да. Меня это изумило. Я и представить себе не могла, что они так поступят со мной, но миссис Кеппнер, мне уже здесь сказали об этом, под присягой показала, что видела, как я стреляла в Говарда.

Эренграф выдержал паузу.

— Вроде бы они нашли улики, подтверждающие версию миссис Кеппнер.

— Что вы имеете в виду?

— Я про орудие убийства. Револьвер тридцать второго калибра калибра[3]. Он зарегистрирован на ваше имя, не так ли?

— Это мой револьвер.

— Как же он попал к мистеру Байерстадту?

— Я принесла его Говарду.

— По его просьбе?

— Да. Когда мы говорили по телефону, он попросил меня принести револьвер. Чтобы защититься от грабителей. У меня и в мыслях не было, что он хочет покончить с собой.

— Но он застрелился.

— Выходит, что да. Он очень расстроился из-за Леоны. Возможно, чувствовал себя виноватым, может, не мог найти способа порвать с ней, не причинив ей боли.

— А как же парафиновый тест? — промурлыкал Эренграф. — Как я понимаю, на руке мистера Байерстадта не найдены частички пороховой копоти, то есть он из револьвера не стрелял.

— Я ничего не понимаю в этих тестах, — ответила Эвелин Трооп. — Но мне говорили, что только на них полагаться нельзя.

— Полиция проверила и вас? — продолжал Эренграф.

— Да.

— И эксперты нашли частички пороховой копоти на правой руке.

— Естественно, — ничуть не удивилась Эвелин Трооп. — Я стреляла из револьвера перед тем, как поехать к Говарду. Я им давно не пользовалась, поэтому почистила, а потом проверила, в рабочем ли он состоянии.

— В тире?

— Ради этого не стоило ехать в тир. Я остановилась на пустынном участке дороги и несколько раз выстрелила.

— Понятно.

— Я, разумеется, сказала об этом полиции.

— Разумеется. До парафинового теста?

— Так уж получилось, что после. Со всеми волнениями я начисто забыла о том, что проверяла револьвер. Когда же, по результатам парафинового теста, они заявили, что я, вне всякого сомнения, стреляла из револьвера, я тут же вспомнила, что по пути к Говарду действительно остановила машину и несколько раз выстрелила из револьвера, после чего поехала дальше.

— Вы дали револьвер мистеру Байерстадту в его доме?

— Да.

— После чего мистер Байерстадт удалился в другую комнату и трижды выстрелил себе в сердце, — пробормотал Эренграф. — Таких целеустремленных самоубийц мир еще не знал.

— Вы мне не верите.

— Очень даже верю, — возразил Эренграф. — Точнее, я верю, что вы его не убивали. А вот покончил ли он с собой — это еще вопрос.

— Но как еще он мог умереть? — глаза женщины сузились. — Может, он не зря боялся грабителей и столкнулся с одним в соседней комнате? Тогда почему я не слышала шума борьбы? Конечно, играла музыка и я думала о другом…

— Это уж точно.

— Или миссис Кеппнер увидела, как грабитель застрелил Говарда и упала без чувств. Такое возможно, не так ли?

— Более чем возможно, — заверил ее Эренграф.

— В себя она могла прийти после того, как я вошла в комнату и подняла револьвер. В голове у нее все перепуталась. Она забыла, что падала, потеряв сознание, и могла вообразить, что видела, как я стреляла в Говарда, хотя на самом деле такого не было, — Эвелин Трооп заглянула адвокату в глаза. — Могло все произойти именно так?

— Именно так и могло, — кивнул Эренграф. — А могло и иначе. Вариантов множество. Ах, мисс Трооп… — адвокат широко улыбнулся, — в этом-то вся и прелесть. Версия обвинения далеко не единственная, но прокурор, разумеется, этого не видит. Не хотят они смотреть дальше своего носа. Анализ вариантов вроде бы не их работа. А мы, мисс Трооп, их проанализируем, чтобы найти не просто альтернативный вариант, но правильный, идеальный вариант. Благодаря которому вы выйдете на свободу.

— Вы сама уверенность, мистер Эренграф.

— Не стану этого отрицать.

— То есть вы готовы поверить в мою невиновность.

— Безусловно.

— Рада это слышать. Я чувствую, что вы сможете добиться моего освобождения.

— Я очень на это рассчитываю. Полагаю, мы уже все обсудили.

— Осталась самая малость.

— Какая же?

— Ваш гонорар, — ответила мисс Трооп.

Вернувшись в свой кабинет и усевшись за стол, более напоминающий свалку, Мартин Эренграф вновь подумал о том, что судьба столкнула его с удивительной женщиной. Обычно его клиенты без особой охоты говорили о причитающемся ему вознаграждении, а уж сами никогда не касались этой темы. Но Эвелин Трооп, обладательница великолепных серых глаз, явила собой исключение из правила.

— Гонорары у меня большие, — пояснил ей Эренграф, — но деньги мне платят лишь в том случае, когда моего клиента оправдывают. Если вы не выходите на свободу, мы с вами в расчете. Мои расходы так и остаются моими.

— А если меня оправдают?

— Тогда я возьму с вас сто тысяч долларов. Должен подчеркнуть, мисс Трооп, деньги эти вы заплатите мне независимо от того, будет суд или нет. Я бы предпочел не доводить дело до судебного разбирательства. Но и в этом случае рассчитываю получить гонорар полностью.

Серые глаза долго смотрели на адвоката.

— Разумеется. Это справедливо. Если меня освободят, какая разница, что тому причина?

Эренграф промолчал. Потом клиенты часто затягивали другую песню, но до этого еще надо было дожить.

— Сто тысяч долларов — разумная сумма, — продолжила женщина. — Вполне разумная, когда на карту поставлены жизнь и свобода. Вы, несомненно, знаете, что таких денег у меня нет.

— Возможно, ваши родственники…

Она покачала головой.

— Я могу проследить свою родословную до Вильяма Завоевателя. Мои далекие предки сделали состояние на охоте на китов и торговле с Китаем, но последующим поколениям не удалось его сохранить. Однако, я не вижу проблем с выплатой вашего гонорара.

— Как так?

— Я — главный бенефициар Говарда. Я видела его завещание, из которого следует, что меня он выделяет среди прочих. За верную службу небольшая сумма отписана миссис Кеппнер, коллекция произведений искусства, скажу вам, значительная, отходит Леоне, а все остальное — мне. Возможно, что-то попросят благотворительные организации, но не слишком много. И хотя мне придется ждать, пока завещание вступит в силу, полагаю, я без труда займу денег, чтобы выплатить вам гонорар через несколько дней после моего освобождения из тюрьмы, мистер Эренграф.

— Вы очень скоро выйдете отсюда.

— А вот это уже зависит от вас, — улыбнулась Эвелин Трооп.

Эренграф улыбнулся, вспомнив ее улыбку, сложил руки домиком. Фантастическая женщина, сказал он себе, ради такой хочется своротить горы.

Впрочем, задача перед ним стояла не из легких. Байерстадта застрелили из револьвера Эвелин Трооп, свидетельница поклялась, что видела, как Эвелин застрелила его. Трудно что-то противопоставить таким уликам, но попробовать стоит.

Несколько дней спустя Эренграф сидел за столом, читая стихи Уильяма Эрнста Хэнли[4], который твердо заявлял, что человек должен быть хозяином своей судьбы. Зазвонил телефон. Эренграф отложил томик стихов, отрыл среди бумаг телефонный аппарат, снял трубку.

— Эренграф.

Несколько секунд он слушал, односложно ответил, положил трубку на рычаг. Широко улыбаясь, направился к двери, не забыв остановиться перед зеркалом и полюбоваться собой.

Не заехать ли ему домой, подумал Эренграф, чтобы поменять темно-синий галстук на галстук Кейдмонского общества, который он надевал по торжественным случаям. Но взглянул на часы и решил не транжирить время.

Потом, вспоминая этот момент, Эренграф задавался вопросом, а нет ли у него дара предвидения.

— Потрясающе, — Эвелин Трооп улыбнулась адвокату. — Естественно, я предполагала, что миссис Кеппнер лжет. В конце концов, я знала наверняка, что ее показания не соответствовали действительности. Но я была уверена в том, что она искренне заблуждалась.

— Никому не хочется думать о людях плохо, — покивал Эренграф.

— Вы, несомненно, правы. Кроме того, я ей полностью доверяла.

— Как и мистер Байерстадт.

— В этом и заключалась его ошибка, не так ли? — Эвелин Трооп вздохнула. — Дора Кеппнер прожила у него столько лет. Кто бы мог подумать, что она в него влюблена. Хотя, как я понимаю, когда-то у них была интимная связь.

— Оставленная ею записка позволяет сделать такой вывод.

— И, если я не ошибаюсь, он намеревался избавиться от нее… уволить.

— Содержание записки свидетельствует о значительном душевном расстройстве. Есть и другие записи, в тетрадке, что нашли в спальне миссис Кеппнер. Если исходить из них, миссис Кеппнер то ли спала со своим работодателем, то ли все это происходило лишь в ее возбужденном сознании. В последние недели ее отношение к мистеру Байерстадту изменилось. Или он действительно решил уволить ее, или опять же идея эта — плод больного воображения. И мы знаем, к чему это привело.

— Она его застрелила, — Эвелин Трооп нахмурилась. — Должно быть, она уже была в соседней комнате, когда он пришел туда, чтобы наполнить наши бокалы. Револьвер он положил в карман, а может, еще держал в руке. Пока он наполнял бокалы, она схватила револьвер, застрелила Говарда и ретировалась из комнаты до того, как я в нее вошла, — серые глаза нашли лицо Эренграфа. — Она не оставила отпечатков пальцев на револьвере.

— Вероятно, она была в перчатках. Как и в тот момент, когда покончила с собой. Экспертиза показала наличие пороховой копоти на правой перчатке.

— Не могла ли копоть попасть на перчатку, когда миссис Кеппнер покончила с собой?

— Маловероятно, — ответил Эренграф. — Видите ли, она не застрелилась. Приняла яд.

— Как это ужасно. Надеюсь, она умерла быстро.

— Мгновенно.

Последовала долгая пауза. Эренграф чувствовал, что его очаровательную собеседницу что-то тяготит.

— После самоубийства миссис Кеппнер меня, естественно, освободили, — первой заговорила Эвелин Трооп. — Все обвинения с меня сняли. Помощник окружного прокурора мне все объяснил.

— Какая забота.

— Радости в его голосе я не услышала. По-моему, он так и не поверил в мою невиновность.

— Люди верят лишь в то, во что хотят верить, — философски заметил Эренграф. — Обвинение всегда рушится, лишившись главного свидетеля, а если этот свидетель признается, что преступление совершено им, после чего кончает с собой, то кому какое дело до личного мнения окружного прокурора? Главное в том, что вы свободны. С вас сняты все обвинения?

— Да.

Их взгляды встретились.

— Есть проблемы, мисс Трооп?

— Есть, мистер Эренграф.

— Милая моя, вы только…

— Речь идет о вашем вознаграждении.

Сердце Эренграфа упало. Эти клиенты все одинаковые. Они согласны на все, когда над ними занесен меч правосудия. Стоит же отвести угрозу…

Однако, мисс Трооп тут же прояснила ситуацию.

— Я говорила вам о том, как распорядился своим состоянием Говард. Картины — Леоне, несколько тысяч долларов — благотворительным организациям, небольшое ежемесячное пособие — мисс Кеппнер, полагаю, теперь она этих денег не получит?

— Будьте уверены.

— А остальное, после уплаты долгов и налогов, должно было отойти ко мне.

— Вы так говорили.

— Я намеревалась заплатить вам из того, что получила бы, мистер Эренграф. Я и сейчас готова отдать вам все. Этого хватит на пару гамбургеров и молочный коктейль.

— Я вас не понимаю.

— Эти чертовы картины. Как выяснилось, еще при покупке они обошлись ему в кругленькую сумму, а с годами резко поднялись в цене. Не знала я и о том, что Говард заложил всю свою недвижимость. В последние месяцы его преследовали неудачи с инвестициями. Он второй раз заложил дом и продал акции и ценные бумаги. На его банковском счету есть кое-какие деньги, но они все уйдут на оплату имущественного налога за эти картины, оцененные в несколько миллионов долларов. А потом картины уплывут к этой сучке Леоне.

— Налоги должны платить вы?

— Безусловно, — с горечью ответила она. — Основной наследник выплачивает налоги и улаживает все вопросы с долгами. Потом передает картины лучшему кулинару Америки. Что б она ими подавилась, — Эвелин Трооп глубоко вдохнула, взяла себя в руки. — Извините, что сорвалась, мистер Эренграф.

— Я вас хорошо понимаю.

— Это так несправедливо. Я знаю, что у Говарда и в мыслях не было лишить меня наследства и оставить все этой женщине. Просто его убили в крайне неудачный момент. Мистер Эренграф, я должна вам сто тысяч долларов. Мы заключили такое соглашение и я не намерена разрывать его.

Эренграф молчал.

— Но я не знаю, как мне вам заплатить. О, я заплачу все, что смогу, но мои средства очень ограничены. И я не уверена, удастся ли мне выплатить весь долг до конца моей жизни.

— Дорогая моя мисс Трооп, — ее эмоциональность тронула адвоката. — Прошу вас, не волнуйтесь. Еще не все потеряно.

— Я… я не понимаю.

— Альтернативы, мисс Трооп. Альтернативы! — маленький адвокат поднялся, зашагал по комнате. — Я повторю то, что уже говорил вам, что наша задача — найти идеальный альтернативный вариант.

Серые глаза сузились.

— Вы хотите сказать, что нам следует оспорить завещание в суде? Такая мысль приходила мне в голову, но, вы, насколько я понимаю, криминальный адвокат.

— Совершенно верно.

— Может, я смогу найти другого адвоката, который сможет оспорить завещание. Или вы посоветуете мне, к кому обрати…

— Ах, мисс Трооп, — Эренграф сложил руки домиком. — Оспорить завещание? Жизнь слишком коротка, чтобы ждать результатов судебной волокиты. Забудем про иски. Давайте сначала посмотрим, не сможем ли мы найти… — тут на его губах заиграла улыбка, — альтернативу Эренграфа.

Эренграф, с сверкающих черных туфлях, с белой гвоздикой в петлице, вышел из машины и быстрым шагом направился к парадной двери дома Байерстадта. Кирпичный, увитый плющом особняк, просторные лужайки вокруг чем-то напомнили ему студенческий кампус. Эренграф поправил галстук, в чередующиеся широкую синюю и узкие золотую и зеленую полосы. Именно этот галстук он вспомнил, собираясь на встречу с клиентом несколько недель тому назад.

Теперь же он надел его, не задумываясь.

Дверь открылась, едва он позвонил. Эвелин Трооп встретила его улыбкой.

— Дорогой мистер Эренграф. Как любезно с вашей стороны встретиться со мной здесь. В доме бедного Говарда.

— Теперь вашем доме, — напомнил Эренграф.

— Моем, — согласилась она. — Разумеется, еще надо привести в порядок кое-какие бумаги, но мне разрешили поселиться в нем. И я думаю, что смогу оставить дом за собой. Теперь, когда картины тоже принадлежат мне, я смогу продать несколько, чтобы заплатить налоги и рассчитаться по долговым обязательствам. Но позвольте показать вам дом. Вот это гостиная. Здесь мы с Говардом сидели в ту ночь, когда…

— В ту роковую ночь, — вставил Эренграф.

— А эта комната, где убили Говарда. Он наполнял наши бокалы на этом комоде. И лежал здесь, когда я нашла его. Его рука…

Эренграф слушал, не перебивая.

Затем последовал за хозяйкой еще в одну комнату, где принял от нее маленький стаканчик «кальвадоса». Себе мисс Трооп налила капельку «бенедиктина».

— За что мы выпьем? — спросила она.

За ваши удивительные глаза, подумал он, но тост предложил произнести ей.

— За альтернативу Эренграфа, — провозгласила она.

Они выпили.

— За альтернативу Эренграфа, — повторила мисс Трооп. — После нашей прошлой встречи я не знала, чего и ждать. Я подумала, что какими-то сложными юридическими маневрами вам удастся вывести наследство Говарда из-под непомерных налогов. Я и представить себе не могла, что откроются новые обстоятельства убийства Говарда.

— Да, прелюбопытная получилась история.

— Меня поразило известие о том, что миссис Кеппнер убила Говарда, а потом покончила с собой. Так что вы и представить себе не можете, какой я испытала шок, узнав, что она совсем не убийца и не накладывала на себя руки, потому что на самом деле ее убили.

— Жизнь не устает удивлять нас, — покивал Эренграф.

— А Леону Уэйбрайт выдало ее собственное суфле. Выходит, что я была права, когда говорила, что Говард боится Леоны. Для этого у него были веские причины. Как я понимаю, он написал ей письмо, в котором указал, что больше им видеться ни к чему.

Эренграф кивнул.

— Полиция нашла письмо, когда проводила обыск ее квартиры. Она же утверждала, что никогда его не видела.

— А что еще она могла сказать? — Эвелин Трооп отпила «бенедиктина» и сердце Эренграфа замерло при виде ее розового язычка, прижавшегося к тонкому стеклу бокала. — Но с чего она взяла, что ей поверят. Говарда убила она, так?

— Доказать это будет сложно, но возможно. Опять же, у мисс Уэйбрайт есть алиби, так что придется разбираться и с этим. А единственная свидетельница убийства, миссис Кеппнер, уже не сможет дать показания.

— Потому что Леона убила ее.

Эренграф вновь кивнул.

— А вот это доказать будет легко.

— Потому что предсмертная записка миссис Кеппнер — подделка.

— Судя по всему. Умелая, но подделка. Полиция нашла черновые варианты этой самой записки на столе мисс Уэйбрайт. Один она напечатала на той самой машинке, на которой обычно печатала свои рецепты. Другие написаны ручкой, обнаруженной на том же столе, а чернила полностью соответствуют тем, что использовались в предсмертной записке миссис Кеппнер. Несколько черновиков написаны почерком умершей женщины, а один — несомненно почерком мисс Уэйбрайт. Это косвенные улики, но достаточно веские.

— Но есть и другие, не так ли?

— Разумеется. Рядом с телом миссис Кеппнер на столе нашли недопитый стакан с водой. Анализ воды показал наличие сильнейшего яда, при вскрытии обнаружилось, что этот яд и стал причиной смерти. Полиция, сложив два и два, пришла к логичному заключению, что миссис Кеппнер выпила стакан воды, в который предварительно бросила яд.

— Но на самом деле все произошло иначе?

— Похоже на то. Потому что вскрытие также показало, что незадолго до смерти миссис Кеппнер съела кусок торта.

— И торт сдобрили ядом?

— Я склонен думать, что да, потому что детективы нашли торт с вырезанным из него куском в морозильнике мисс Уэйбрайт. Аккуратно завернутым в алюминиевую фольгу. А проведенным анализом в этом торте выявлен тот же яд, что стал причиной смерти миссис Кеппнер.

Мисс Трооп задумалась.

— И как Леона попыталась вывернуться?

— Она заявила, что никогда не видела этого торта и уж конечно не пекла его.

— Ей поверили?

— Выяснилось, что приготовлен он по оригинальному рецепту, приведенному в кулинарной книге, которую мисс Уэйбрайт только готовит к печати.

— Вероятно, книгу эту никогда не опубликуют.

— Наоборот, — возразил Эренграф, — я уверен, что издатель утроит первоначальный тираж, — он помолчал, вздохнул. — Как я понимаю, мисс Уэйбрайт тяжело переживала разрыв с мистером Байерстадтом. Она хотела, чтобы он остался с ней, и уже не собиралась отпускать его живым. Но она, естественно, не хотела, чтобы в убийстве обвинили ее. Не было у нее желания и отказываться от причитающейся ей по завещанию доли наследства. Она рассчитывала даже увеличить эту долю, свалив вину на вас. Вероятно, она не понимала, что картины — самое ценное из того, что оставил после себя мистер Байерстадт. Вот она и убила любовника, обставив все так, чтобы виновной в убийстве признали соперницу.

— А какова роль миссис Кеппнер?

— Этого нам не узнать. Участвовала ли домоправительница в заговоре? Стреляла ли она сама, чтобы затем дать ложные показания? Или мистера Байерстадта застрелила мисс Уэйбрайт, оставив миссис Кеппнер на месте преступления, чтобы та обвинила в убийстве вас? А может миссис Кеппнер просто увидела то, что видеть ей не следовало, и дав ложные показания, решила шантажировать мисс Уэйбрайт? Как бы то ни было, в какой-то момент мисс Уэйбрайт решила, что миссис Кеппнер потенциально опасна.

— Поэтому Леона и убила ее.

— Не только. В тот момент она поняла, что роль убийцы лучше отдать домоправительнице. Вероятно, мисс Уэйбрайт разобралась в тонкостях завещания и решила, что нет нужды подставлять вас. Более того, она поняла, что вы не собираетесь признавать себя виновной. А переложив вину на миссис Кеппнер, она избежала тщательного расследования, которое могло вывести полицию на нее.

— Святой Боже, — ахнула Эвелин Трооп. — Как она все закрутила.

— Да уж, — согласился Эренграф.

— А Леона пойдет под суд?

— За убийство миссис Кеппнер.

— Ей вынесут обвинительный приговор?

— Кому дано предугадать решение присяжных? Потому-то я предпочитаю не доводить дело до суда, — он задумался. — Возможно, улик, которые представит окружной прокурор, не хватит для вынесения обвинительного приговора. Разумеется, до суда могут всплыть новые улики. В том числе и говорящие в пользу мисс Уэйбрайт.

— Если она найдет хорошего адвоката.

— Выбор адвоката решает многое, — признал Эренграф. — Но, боюсь, мисс Уэйбрайт наняла человека, который ничем ей не поможет. Подозреваю, что ее признают виновной в убийстве первой степени. А через несколько лет выпустят на свободу за примерное поведение. Может, в тюрьме она узнает новые рецепты для своей книги.

— Бедная Леона, — печально покачала головой Эвелин Трооп.

— Да, жизнь горька, как написал в одном из стихотворений Уильям Хэнли, — Эренграф помолчал. — Вернемся к ста тысячам долларов. Мисс Трооп, вы уже выписали чек, не так ли?

Он взял у нее чек, сложил, убрал во внутренний карман пиджака.

— Такие женщины как вы — большая редкость. Деловитая и при этом такая женственная. И ослепительно красивая.

Последовавшая пауза длилась недолго.

— Мистер Эренграф, не хотели бы осмотреть остальные комнаты?

— С удовольствием, — заулыбался адвокат.

Лекарство Эренграфа

Lawrence Block: “The Ehrengraf Nostrum”, 1984

Перевод: В. А. Вебер

Гарднер Бриджуотер вышагивал по кабинету Мартина Эренграфа. Огромный, могучий. Колосс. Рядом с ним маленький адвокат чувствовал себя полевой мышкой.

— Если бы я хотел убить эту женщину, — правый кулак Бриджуотера врезался в его левую ладонь, — за этим бы дело не встало. Я бы стукнул ее по голове чем-то тяжелым. Молотком. Или кочергой.

Наковальней, подумал Эренграф. Плитой. «Фольксвагеном».

— Или я мог бы свернуть ей шею, — гремел Бриджуотер. — Или забить до смерти вот этими руками.

Перед мысленным взором Эренграфа возник сельский кузнец Лонгфелло[5].

— «Кузнец, могучий, с сильными руками», — процитировал он.

— Простите?

— Ничего, ничего. Так вы говорите, возникни у вас желание убить, вы бы тут же реализовали его?

— Уж ядом я бы пользоваться не стал. Это оружие слабых, хитрых, трусливых.

— Однако, вашу жену отравили.

— Так они говорят. В среду после обеда она пожаловалась на тошноту и головную боль. Приняла лекарство и легла отдохнуть. Когда она проснулась, ее самочувствие еще более ухудшилось. Она задыхалась. Я отвез Элиссу в больницу. Ее сердце перестало биться еще до того, как я заполнил вопросник к страховому полису.

— И причиной смерти стал довольно необычный яд.

Бриджуотер кивнул.

— Сидонекс. Без вкуса, без запаха, кристаллическое вещество, токсичный углеводород, получаемый как побочный продукт при изготовлении полимера, из которого потом отливают детали приборных щитков. То количество сидонекса, что обнаружили в организме Элиссы, могло свалить и слона.

— Вы недавно купили восемь унций сидонекса.

— Купил, — кивнул Бриджуотер. — У нас на чердаке поселились белки. Понимаете, деревья у дома разрослись, и с ветвей им прыгнуть в окно чердака — сущий пустяк. Белки шумят, пакостят, да еще очень хитрые. В капканы не лезут, отравленную приманку не трогают. Как так может быть, чтобы наука, придумавшая напалм и газ «орэндж», не нашла способа борьбы с грызунами, поселившимися на чердаке.

— И вы решили вывести их сидонексом?

— Я подумал, что стоит попробовать. Я смешал его с ореховым маслом и разбросал кусочки по чердаку. Белки обожают ореховое масло.

— Однако, вы выкинули сидонекс. Следователи нашли почти полную банку на дне вашего мусорного контейнера.

— Совершенно верно. Понимаете, недавно я увидел, как соседская собака поймала белку. И подумал, что белка эта отравлена сидонексом, а потому и стала легкой добычей. Если же собака съест нескольких таких белок, то отравится сама. Кроме того, как я уже говорил, яд — оружие тех, кто боится честного поединка. Даже белки заслуживают того, чтобы с ними боролись в открытую.

На тонких губах Эренграфа появилась улыбка и тут же пропала.

— Остается только понять, как попал сидонекс в организм вашей жены.

— Для меня это загадка, мистер Эренграф. Не подбирала же бедная Элисса кусочки орехового масла с пола на чердаке. Представить себе не могу, как это могло случиться.

— У полиции, естественно, есть своя версия.

— Эта полиция!

— Я вас понимаю. Они уверены, что вы подмешали смертельную дозу сидонекса в вино, которое ваша жена выпила за обедом. Яд без вкуса и запаха, так что его не почувствуешь в воде, не то что в вине. Позвольте спросить, какое она пила вино?

— «Нюи-сен-жорж».

— А что подавали на второе?

— Кажется, телятину. Какая, собственно, разница?

— «Нюи-сен-жорж» перебивает вкус телятины. Что ж там говорить о сидонексе. Полиция утверждает, что бокалы были вымыты, а остальная посуда — нет.

— Бокалы хрустальные. Я всегда их мою вручную, а остальную посуду Элисса ставит в моечную машину.

— И то, — Эренграф поправил узел галстука цвета бутылки «нюи-сен-жорж». — Как ваш адвокат, я должен коснуться нескольких щекотливых тем.

— Я вас внимательно слушаю.

— Ваша любовница, молодая женщина, ждет от вас ребенка. Вы и ваша жена не очень-то ладили. Ваша фирма, приносящая немалый доход, в последнее время испытывает недостаток оборотных средств. Жизнь вашей жены застрахована на пятьсот тысяч долларов, которые в случае ее смерти должны получить вы. Кроме того, вы ее единственный наследник, и достанется вам немало, даже с учетом уплаты всех налогов. Все так?

— Да, — признал Бриджуотер. — И полиции это показалось подозрительным.

— Меня это не удивляет.

Бриджуотер неожиданно остановился перед столом, оперся на него могучими руками, наклонился к маленькому адвокату.

— Мистер Эренграф, — голос его снизился до шепота, — как вы думаете, признавать мне свою вину?

— Разумеется, нет.

— В этом случае можно будет договориться с прокурором о более мягком обвинении.

— Но вы же ни в чем не виноваты, — удивился Эренграф. — Все мои клиенты невиновны, мистер Бриджуотер. Да, я беру за свои услуги большие деньги. Кто-то может сказать, бешеные. Но получаю я их лишь после того, как мой клиент оправдан и все обвинения с него сняты. Я намерен доказать вашу невиновность, мистер Бриджуотер, после чего вы и заплатите причитающийся мне гонорар.

— Я понимаю.

— А теперь, — Эренграф поднялся, потер руки, — давайте разбираться, что же мы имеем. Ваша жена ела то же, что и вы, не так ли?

— Совершенно верно.

— И пила то же вино?

— Да. В вине, что осталось в бутылке, яда не обнаружено. Но я мог бросить несколько кристаллов сидонекса ей в бокал.

— Но вы этого не сделали, мистер Бриджуотер, так что давайте не забивать голову подобной ерундой. Кажется, вы сказали, что сразу после обеда ей стало нехорошо.

— Да, она почувствовала тошноту, у нее разболелась голова.

— Тошнота и головная боль. Вы же не врач, мистер Бриджуотер, так что не можете считаться экспертом в этих вопросах. Она прилегла отдохнуть?

— Да.

— Но сначала приняла лекарство?

— Именно так.

— Аспирин или что-то в этом роде?

— Какое-то патентованное средство. «Дарнитол». В его состав входит аспирин. Элисса принимала его от всего, будь то несварение желудка или подагра.

— «Дарнитол», — повторил Эренграф. — Болеутоляющее средство.

— Болеутоляющее, — кивнул Бриджуотер. — А также противосудорожное, прочищающее и прочая. Панацея, лекарство от всех болезней. Элисса в это свято верила, мистер Эренграф, и мне представляется, что этим-то в значительной мере и обусловлена эффективность этого препарата. Я не принимаю лекарств, никогда не принимал, а головная боль у меня проходила так же быстро, как и у нее, — Бриджуотер хохотнул. — Во всяком случае, в антидот для сидонекса «Дарнитол» не годится.

— Г-м-м, — вырвалось у Эренграфа. — Подумать только, ее убил «Дарнитол»!

После их первой встречи прошло пять недель, и за это время настроение клиента Эренграфа заметно улучшилось: Гарднера Бриджуотера уже не обвиняли в убийстве жены.

— Я сразу же подумал об этом, — ответил Эренграф. — Полиция зациклилось на экстраординарном совпадении: вашем приобретении сидонекса, который вы решили использовать для уничтожения белок. Я же исходил из презумпции вашей невиновности, поэтому отмел это совпадение, как не имеющее отношения к делу. И только когда другие мужчины и женщины начали умирать от отравления сидонексом, картина стала проясняться. Учительница в Кенморе. Пенсионер-сталелитейщик в Лакауэнне. Молодая женщина в Очард-Парк.

— И другие, — вставил Бриджуотер. — Всего одиннадцать, не так ли?

— Двенадцать, — поправил его Эренграф. — Если бы не дьявольская хитрость отравителя, ему бы не удалось так долго водить полицию за нос.

— Я не понимаю, как же он этого добился.

— Не оставляя улик, — объяснил Эренграф. — И раньше отравители подмешивали яд в таблетки того или иного лекарства. А один мужчина, кажется, в Бостоне, подсыпал мышьяк в сахарницы в кафетериях. И хотя убийства поначалу кажутся случайными, со временем между ними выявляется связь. Но этот убийца вкладывал яд только в одну капсулу во всем флаконе. И жертва могла преспокойно принимать лекарство, пока не проглатывалась роковая капсула. Следов во флаконе не оставалось, так что полиция не могла выйти на след преступника.

— Святой Боже!

— Полиция отправляла на экспертизу флаконы с «Дарнитолом», которые всякий раз оказывались среди вещей покойного, но не находила в таблетках ничего криминального. Но число погибших росло, и в конце концов не осталось никаких сомнений, что смерть этих людей напрямую связана с «Дарнитолом». Полиция арестовала все запасы этого лекарства в аптеках. И выяснилось, что во флаконах имеется лишь одна капсула с ядом.

— А убийца…

— Его найдут, я в этом не сомневаюсь. Это лишь вопрос времени, — Эренграф поправил галстук, в чередующиеся широкую синюю и узкие золотую и зеленую полосы. Галстук Кейдмонского общества, память об одном клиенте, которого ему довелось защищать. — Не удивлюсь, если это будет один из сотрудников предприятия, на котором изготавливают «Дарнитол», обозлившийся на руководство. Такое случается. Или какой-нибудь неуравновешенный тип, которому не помогло это лекарство. В итоге двенадцать покойников, не считая вашей жены, и фирма на грани банкротства. Как-то мне не верится, что сейчас хоть кто-нибудь покупает «Дарнитол».

Бриджуотер вздохнул.

— А мне кажется, истинного убийцу не найдут.

— Найдут обязательно, полиция не любит оставлять свободные концы. Кстати о свободных концах. Если чековая книжка при вас, сэр…

— Да, конечно, — Бриджуотер выписал чек Мартину Эренграфу на очень приличную сумму. На мгновение его ручка застыла над тем местом, где следовало поставить подпись. Возможно, он подумал о том, что платит деньги человеку, который вроде бы ничем ему не помог.

Но кто сможет узнать, какие мысли роились в голове Бриджуотера. Он подписал чек, вырвал его и с поклоном протянул адвокату.

— А что бы вы пили под телятину? — спросил он.

— Простите?

— Вы говорили, что «Нюи-сен-жорж» перебивает вкус телятины. Какое бы вы выбрали вино?

— Прежде всего, я не выбрал бы телятину. Я не ем мясо.

— Не едите мясо? — Бриджуотер, похоже, мог без труда умять целого барашка. — А чем же вы питаетесь?

— Сегодня вечером я буду есть запеканку из орехов и соевых бобов. Под нее отлично пойдет «Нюи-сен-жорж». А может, я отдам предпочтение доброй бутылке «Шамбертина».

«Шамбертин» и запеканка из орехов и соевых бобов остались лишь приятным воспоминанием, когда четырьмя днями позже охранник привел маленького адвоката в камеру, где его дожидался Эванс Уилер. Адвокат, в сшитом по фигуре темно-сером костюме, жилетке, голубой рубашке и галстуке цвета морской волны разительно отличался от своего клиента. Высокого, худого, словно молодой Линкольн, в полосатом комбинезоне и джинсовой рубашке. Клиент был в стоптанных кроссовках, адвокат — в начищенных туфлях из кордовской кожи.

Однако, отметил Эренграф, наряд этот был молодому человеку к лицу, даже пятна от реактивов на комбинезоне и заштопанный рукав рубашки.

— Мистер Эренграф, — Уилер протянул руку, — прошу извинить, что принимаю вас в столь неподобающей обстановке. Подозреваемых в массовом убийстве в хоромы не селят, — он печально улыбнулся. — Газеты называют случившееся преступлением века.

— Это ерунда, — отмахнулся Эренграф. — До конца века еще далеко. Но преступление, несомненно, очень серьезное, сэр, и собранные улики ставят вас в щекотливое положение.

— Потому-то я и хочу, чтобы вы были на моей стороне, мистер Эренграф.

— Это понятно.

— Я знаю вашу репутацию, сэр. Вы творите чудеса, а меня, судя по всему, может спасти только чудо.

— Вас может спасти специалист по затягиванию расследования. Если оно сильно затянется, возмущение общественности пойдет на убыль. А когда о вас почти что забудут, он заявит, что вы признаете себя виновным, но при совершении преступления вы не отдавали отчета в своих действиях. Упор на временное помешательство может сработать, по крайней мере, вам вынесут менее суровый приговор.

— Но я невиновен, мистер Эренграф.

— Я не в праве утверждать обратное, мистер Уилер, но я не уверен, что именно мне следует браться за вашу защиту. Я прошу большие деньги, но платят их лишь те клиенты, которых полностью оправдывают. Поэтому я берусь защищать далеко не всех.

— Только тех, кто может позволить себе ваши расценки?

— Не обязательно. Мне случалось защищать бедняков по определению суда. Один раз я добровольно предложил свои услуги поэту, у которого за душой не было ни цента. Но вот в чем обычно схожи мои клиенты: они могут оплатить мои услуги и они невиновны.

— Я невиновен.

— Охотно допускаю.

— И я далеко не бедняк, мистер Эренграф. Вы знаете, что я работал в «Трайдж корпорейшн», изготовителе «Дарнитола».

— Мне это известно.

— Вы знаете, что я уволился шесть месяцев тому назад.

— После того, как поспорили с работодателем.

— Мы не спорили, — возразил Уилер. — Я просто сказал ему, куда он может засунуть пару пробирок. Видите ли, я мог дать ему такой совет, хотя и не знал, воспользуется ли он им. В свободное от работы время я разработал оригинальный режим процесса полимеризации, позволяющий получить оксиполимер с уникальными характеристиками, стойкий к…

Уилер продолжал объяснять, к чему оказался стойким этот самый оксиполимер, а Эренграфу оставалось лишь гадать, о чем же толкует этот молодой человек.

— …Роялти за первый год использования предложенного мною процесса превысят шестьсот пятьдесят тысяч долларов в год. И мне сказали, что это только начало.

— Только начало, — эхом откликнулся Эренграф.

— Я не стал устраиваться на работу, потому что в этом уже не было никакого смысла, и не поменял образа жизни, поскольку меня и так все устраивает. Но я не хочу провести остаток дней в тюрьме, мистер Эренграф, и не хочу получить свободу с помощью каких-то юридических уловок: ненависть соседей мне ни к чему. Я хочу, чтобы меня полностью оправдали, и ради этого готов на любые расходы.

— Разумеется, готовы, — покивал Эренграф. — Другого и быть не может. В конце концов, дорогой мой, вы же невиновны.

— Абсолютно верно.

— Хотя, — Эренграф вздохнул, — доказать вашу невиновность будет непросто. Улики…

— Не в мою пользу.

— Да уж. В вашей мастерской найден наполовину пустой контейнер с сидонексом. Вы, правда, заявили, что раньше его и в глаза не видели.

— Именно так.

Эренграф нахмурился.

— А может, вы купили сидонекс, чтобы избавиться от грызунов. Крысы доставляют столько хлопот. Вы понимаете, крысы в подвале, белки на чердаке…

— Летучие мыши — на колокольне. Я понимаю, но грызунов в моем доме нет. Я держу кота. Он справляется со своими обязанностями.

— Справляться-то он справляется, но нам от этого толку ноль. Вроде бы вы купили сидонекс в магазине химических реактивов на улице Норт-Дивижн, о чем свидетельствует ваша подпись в реестре. Вы же знаете, магазин фиксирует, кому продаются ядовитые вещества.

— Подделка.

— Несомненно, но очень искусная. В вашем доме на полке стенного шкафа нашли флаконы с «Дарнитолом», некоторые невскрытые, другие — с добавленной капсулой с сидонексом. Они из той партии, что стала причиной смерти тринадцати человек.

— Меня подставили, мистер Эренграф.

— И, должен отметить, очень ловко.

— Я никогда не покупал сидонекс, я никогда не слышал о сидонексе… пока люди не начали от него умирать.

— О? Вы работали в компании, которая создала это вещество. До того, как поступили на фирму, выпускающую «Дарнитол».

— Это было до создания сидонекса. Я перешел в фирму-изготовитель «Дарнитола», а уж потом мой прежний работодатель нашел средство, избавляющее от крыс, но получается так, будто я воспользовался старыми знаниями на новом месте работы. Но я не имел никакого отношения к сидонексу и никогда не принимал «Дарнитол», не говоря уже о том, чтобы выкладывать приличные деньги за абсолютно бесполезный змеиный жир.

— Кто-то же купил эти флаконы.

— Да, но только не…

— И кто-то купил сидонекс. И подделал вашу подпись в реестре.

— Да.

— И расставил флаконы со смертоносными капсулами на полках аптек и супермаркетов.

— Да.

— И дожидался, пока случайные жертвы проглотят эту капсулу и умрут в муках. И оставил улики, сваливающие вину на вас.

— Да.

— И позвонил в полицию, разумеется, анонимно, чтобы вывести их на ваш след, — Эренграф позволил себе улыбнуться. Одними губами. — Вот здесь он допустил ошибку. Пусть бы все шло своим чередом. Ждал же он, пока сработает одна единственная капсула в сидонексом в целом флаконе с «Дарнитолом». Полиция проверяла всех, кто уволился из «Трайдж корпорейшн». Рано или поздно они добрались бы и до вас. Но он хотел ускорить события, а это доказывает, что вас подставили, сэр, потому что в полицию мог позвонить только человек, который хотел свалить вину на вас!

— То есть тот самый телефонный звонок, что посадил меня на крючок, снимет меня с этого крючка?

— Ах, — вздохнул Эренграф, — если бы все было так просто.

В отличии от Гарднера Бриджуотера юный Эванс Уилер являл собой само спокойствие. Вместо того, чтобы топтать ковер Эренграфа, химик сидел в уютном кожаном кресле, положив ногу на ногу. Одежда его не отличалась от той, что он носил в тюрьме, хотя острый глаз Эренграфа отметил, что местоположение пятен от химреактивов иное, да и рукав джинсовой рубашки цел.

Эренграф восседал за столом, в темно-зеленом блейзере и желто-коричневых брюках. В галстуке Кейдмонского общества, который доставал из шкафа лишь по торжественным случаям.

— Мисс Джоанна Пеллатрис преподавала социологию в седьмом и восьмом классах средней школы Кенмора, — говорил Эренграф. — Незамужняя, двадцати восьми лет, проживала одна в трехкомнатной квартире на Дирхерст-авеню.

— Одна из первых жертв убийцы.

— Стала одной из первых. По существу, самая первая, хотя мисс Пеллатрис и не возглавила список погибших. Убийца взял одну капсулу из ее флакона «Дарнитола», вскрыл, выбросил из нее порошок, который не приносил пользы, но и не причинял вреда, и заменил его смертоносным сидонексом. Потом вернул капсулу во флакон, флакон — на полку в аптечке и стал ждать, пока у несчастной женщины заболит голова или схватит живот, и она проглотит роковую капсулу.

— Капсулы эти не помогают ни от живота, ни от головы, — вставил Уилер.

— И в конце концов она проглотила эту капсулу. Но еще до того ее убийца разнес по аптекам и супермаркетам флаконы с одной отравленной капсулой в каждом. Разумеется, существовала вероятность того, что смертоносность «Дарнитола» выявится прежде, чем мисс Пеллатрис отправится в мир иной. Но убийца резонно рассудил, что от «Дарнитола» должно умереть достаточно много людей, прежде чем будет установлена причина их смерти. Его расчет подтвердился. Мисс Пеллатрис стала четвертой, но далеко не последней жертвой.

— А убийца…

— Этого ему показалось мало. Его зовут Джордж Гродек. У него был роман с мисс Пеллатрис. Причем для мистера Гродека роман этот значил куда больше, чем для мисс Пеллатрис. Он устраивал скандалы, однажды в ее квартире, другой раз — прямо на экзамене. Газеты назвали его отвергнутым кавалером. Полагаю, это соответствовало действительности.

— Вы сказали «этого ему показалось мало».

— Сказал. Если бы он хотел лишь уменьшить плотность населения и разорить «Трайдж корпорейшн», он бы вышел сухим из воды. Полиция бы до сих пор проверяла людей, которые имели зуб на «Трайдж корпорейшн», а также всяких психов, мечтающих о массовых убийствах. Но наш мистер Гродек как-то прознал о вашем существовании и решил повесить все убийства на вас.

Эренграф стряхнул с лацкана невидимую пушинку.

— Он потрудился на славу, но его замысел не выдержал скрупулезного расследования. Выяснилось, что ваша подпись в реестре подделана. В его записной книжке, найденной в ящике комода в его квартире, обнаружены пробные подписи. Он усердно практиковался, чтобы добиться максимального сходства. В другом ящике обнаружились флаконы с «Дарнитолом» и маленькая машинка, с помощью которой наполняют и запечатывают капсулы, а также много раздробленных капсул, которые ему не удалось вскрыть.

— Странно, что он не спустил их в унитаз.

— Удачливые преступники наглеют, — пояснил Эренграф. — Они начинают думать, что им все нипочем. Вот и Гродека подвела наглость. Иначе он не стал бы подставлять вас и звонить в полицию.

— И ваше расследование вскрыло факты, которые упустила полиция.

— Совершенно верно, потому что я исходил из презумпции вашей невиновности. Если вы невиновны, значит, вина лежит на ком-то еще. Если виновен кто-то другой, и он подставил вас, значит, у него есть мотив для убийства. А мотив этот означает, что у убийцы была веская причина убить одну из жертв. Так что мне осталось лишь повнимательнее приглядеться к жертвам, чтобы найти убийцу.

— Послушать вас, все так просто. И все-таки мне очень повезло. Если б не вы, сидеть мне в тюрьме до конца жизни.

— Я рад, что вы это понимаете, ибо в противном случае мой гонорар показался бы вам чрезмерно высоким.

Он назвал сумму, химик тут же достал ручку и чековую книжку, выписал чек.

— Я никогда не выписывал чек на такую большую сумму, — признался он. — Но мне кажется, своими деньгами я распорядился чрезвычайно удачно. Какое счастье, что вы поверили в меня, в мою невиновность.

— В этом я никогда не сомневался.

— Вы знаете, кто еще называет себя невиновным? Бедняга Гродек. Он бьет себя в грудь и кричит, что никогда никого не убивал, — Уилер недобро улыбнулся. — Может, ему следует нанять вас, мистер Эренграф?

— Дорогой мой, разумеется, нет. Иной раз я могу сотворить чудо, мистер Уилер, вернее, мои деяния кто-то может принять за чудо, но творить их я могу лишь на благо невиновных. А убедить меня в невиновности мистера Гродека не под силу никому. Я убежден, что он виновен, а потому ему придется понести наказание за содеянное, — маленький адвокат покачал головой. — Вы знакомы с творчеством Лонгфелло, мистер Уилер?

— Вы про Генри Уодсуорта? «У берегов Гитче Гами, рядом с какой-то Большой Водой»? Вы про этого Лонгфелло?

— «Рядом со сверкающей Большой Водой», — уточнил Эренграф. — Другой мой клиент напомнил мне «Деревенского кузнеца», так что недавно я перечитал Лонгфелло. Вас увлекает поэзия, мистер Уилер?

— Не так, чтобы очень.

— В поэзии можно открыть для себя много нужного и полезного. Взять такую вот строку: «Учиться работать и ждать».

— Неплохой совет.

— «Учиться работать и ждать». Согласен с вами, мистер Уилер. Прислушивайтесь к поэтам. У поэтов есть ответы на многие вопросы, мистер Уилер, — и Эренграф широко улыбнулся.

А вам бы это понравилось?

Перевод: В. А. Вебер

Однажды я увидел, как человек бил лошадь. Полагаю, с того самого момента все и началось. Симпатичный такой кучер, одетый, словно трубочист из «Мэри Поппинс», в цилиндре и фраке, а увидел я его в южной части Центрального парка, где дрожки выстраиваются в очередь, поджидая туристов, которые желают прокатиться по парку. Лошадь у него была старая, с благородной мордой, и уж не знаю, что она сделала такого ужасного, чтобы он взялся за кнут. По-моему, необходимости бить лошадь не было.

Я нашел полицейского и начал рассказывать ему об этом происшествии, но ему явно не хотелось меня услышать. Он объяснил мне, что я должен пойти в участок и подать жалобу, но говорил таким тоном, что у меня пропала всякая охота следовать его советам. Копа я не виню. Действительно, на каждом углу торговцы наркотиками, число преступлений против людей и собственности растет как на дрожжах, некогда ему заниматься теми, кто жестоко обращается с животными.

Но я этого случая не забыл.

Вопрос прав животных занимал меня и раньше. Несколько лет тому назад общественность начала широкую кампанию против одной косметической фирмы, требуя, чтобы та прекратила проверять качество своих товаров на кроликах. Каждый год они ослепляли тысячи невинных кроликов. Не с тем, чтобы найти средство против рака. Нет, ради того, чтобы с наименьшими затратами подтвердить безопасность их туши и подводки для глаз.

Мне бы хотелось пообщаться наедине с руководителем этой фирмы. «А вам бы это понравилось?» — спросил бы я его. — Вы бы хотели, чтобы вам красили глаза, пока вы не ослепнете?»

Я лишь подписал петицию, как и миллионы американцев, и она, насколько мне известно, сделала свое дело, поскольку фирма перестала ослеплять несчастных кроликов. Иной раз, если действовать сообща, можно добиться многого.

Но случается, что и один в поле воин.

Вот мы и возвращаемся к той лошади и ее кучеру. В последующие дни я все приходил в южную часть Центрального парка и приглядывался к этому человеку. Поначалу я думал, что в тот раз у него было плохое настроение, но в дальнейшем мне стало ясно, что он постоянно пускает в ход кнут. В конце концов я подошел к нему и сказал, что нельзя так обращаться с животным. Он побагровел. Мне уж показалось, что сейчас он огреет кнутом меня, тогда бы я живо нашел на него управу, но он отыгрался на лошади, отхлестав ее еще более жестоко. И при этом поглядывал на меня, как бы говоря: ну, что ты можешь сделать?

Я молча ушел.

Во второй половине того же дня я зашел в один магазинчик в Гринвич-Виллидж. Там продавались странные вещи, которые могли понадобиться очень странным людям. Кожаные наручники, кожаные ремни, все из кожи. Магазин так и назывался «ТОВАРЫ ИЗ КОЖИ СЭЙДИ МЭЙ». Полагаю, вы все поняли[6].

Я купил десятифутовый кнут из кожи буйвола и вернулся в Центральный парк. Подождал в тени деревьев, пока кучер не закончит работу, а потом последовал за ним.

Кнутом можно убить человека. Я знаю, о чем говорю.

Должен вам сказать, что у меня и в мыслях не было, что такое может повториться. Нет, угрызения совести меня не мучили. Этот жестокий человек получил по заслугам. Но я не считал, что должен брать под свою защиту всех животных Нью-Йорка. Я просто выполнил свой долг. Невелика радость, насмерть забить человека кнутом, но должен признать, что я нашел в этом определенное удовольствие.

Неделю спустя, буквально у моего дома, я увидел, как мужчина пинал свою собаку. Да что она могла сделать, чтобы заслужить подобное обращение? Да, есть злые собаки, но только не гончие. А этот ужасный тип орал и награждал бедное животное пинками.

Что он себе позволял? Зачем заводить собаку, если не любить ее? Я ему прямо об этом и сказал, а он предложил мне не совать нос в чужие дела.

Я постарался забыть об этом, но так уж получилось, что чуть ли не каждый день сталкивался с этим мужчиной, а он всякий раз прогуливал собаку. Нет больше он ее не пинал (если постоянно пинать собаку, она сдохнет), но обращался с ней крайне жестоко: дергал за поводок, ругался на нее, короче, ясно давал понять, что ненавидит животное.

А потом я увидел, как он пнул ее. На меня произвел впечатление не сам пинок, а то, как сжалась бедная собака, когда мужчина занес ногу для удара. Не оставалось сомнений в том, что подобное обращение для собаки — дело привычное, и она знала, что ее ждет.

Поэтому я отправился в магазин на Бродвее, торгующий обувью для рабочих и купил пару башмаков со стальным мыском, какие обычно носят строители. Они были на мне, когда я вновь увидел моего соседа, выгуливающего собаку. Я последовал за ним к его квартире, позвонил в дверь.

Безусловно, я бы облегчил себе задачу, если бы занимался карате. Но даже обычный пинок что-то да значит, если на ноге башмак со стальным мыском. После пары ударов по ногам он упал и уже не смог подняться. Пара пинков в ребра заставили его забыть о сопротивлении. А еще два по голове стали абсолютной гарантией того, что больше он не причинит вреда беззащитным божьим тварям.

Жестокость тревожит меня, жестокость и полное безразличие к страданиям другого существа. Некоторые люди творят зло по недомыслию. Если же указать им на бесчеловечность их действий, они понимают и начинают меняться к лучшему.

К примеру, у одной женщины в моем доме была дворняжка, которая постоянно лаяла в ее отсутствие. Она этого не знала, потому что собака начинала гавкать лишь после того, как женщина уходила на работу. Когда я объяснил ей, что бедное животное не выносит одиночества, возможно, просто боится оставаться одной, женщина пошла в собачий питомник и принесла очаровательного песика, чтобы составить компанию ее собаке. После этого из квартиры не доносилось ни звука. А с какой радостью я смотрел, как она прогуливает своих собак. Чувствовалось, что они ухожены и всем довольны.

В другой раз я встретил мужчину, который нес в мешке только что народившихся котят. Шел он к реке с явным намерением их утопить. Не из жестокости: он думал, что поступает гуманно, поскольку не мог держать их у себя. Я объяснил ему, на какие мучения он обрекает кошку, отнимая у нее котят до того, как она их выкормит. Потом же он может сдать котят в питомник. Если же там им не найдут хозяев, их смерть будет легкой и безболезненной. Более того, он может попросить усыпить и кошку, и ему более не придется пристраивать котят.

Как он меня благодарил. Нет, он не был жестоким человеком, просто не знал другого способа избавиться от котят.

Но есть люди, которые не хотят ничего слушать.

Вот вчера, к примеру, я зашел в магазин «Все для дома» на Второй авеню. Хорошо одетая молодая женщина как раз укладывала в корзинку рулоны липкой ленты и эти ужасные устройства под названием «Тараканий мотель».

— Извините меня, — обратился я к ней, — неужели вы действительно хотите все это купить? И то и другое не слишком эффективно, а вы потратите столько денег ради того, чтобы убить нескольких насекомых.

Она как-то странно посмотрела на меня, словно решила, что у меня не все в порядке с головой, и я подумал, что не стоит лезть со своими советами к незнакомым людям. Но что-то заставило меня продолжить.

— Вы, полагаю, знаете, что «Тараканьи мотели» не убивают тараканов. Лишь обездвиживают их. Ножки прилипают, и тараканы застывают на одном месте, шевеля усами, пока не умрут от голода. Неужели вам бы это понравилось?

— Вы шутите? — ответила она. — Так?

— Я лишь говорю вам, что выбранное вами средство от тараканов не только неэффективное, но еще и негуманное.

— И что? — женщина пожала плечами. — Это же тараканы. Если им не нравиться этот «Мотель», пусть выметаются из моей квартиры, — она нетерпеливо тряхнула головой. — Да кто в такое поверит? Моя квартира кишит тараканами, а я встречаю психа, который печется о том, как бы их не обидели.

Не пожелала она меня понять. Если бы она просто хотела перебить тараканов, я бы не пошевельнул и пальцем. Я понимаю, что необходимо, тараканы в доме — беда. Но чего я не приемлю, так это жестокость. И я уже понял, что говорить с ней бесполезно. Некоторые откликаются на твои слова, другие — смотрят, как баран на новые ворота.

Поэтому я купил шесть тюбиков суперклея и последовал за ней к ее дому.

Контракт «с нагрузкой»

Перевод: А. С. Шаров

— Будь я помоложе, сам бы все сделал, — сказал Джон Харпер. — Но с возрастом человек утрачивает ловкость. Тем и плоха старость, что приходится переквалифицироваться в организатора и возлагать ответственность за исполнение на других.

Касл промолчал.

— Будь я помоложе, — снова завел свое Харпер, — убил бы их своими руками. Зарядил бы револьвер и вышел на охоту. Выследил бы их всех по очереди и пристрелил. И Бэрона, и Милейни, и Холландера, и Росса. Всех поубивал бы. — Старик разомкнул губы и усмехнулся. — Должно быть, я сейчас выгляжу странновато. Джон Харпер, жаждущий крови. Президент банка, бывший президент двух клубов и торговой палаты, самый видный из арлингтонских горожан, и вдруг хочет кого-то убить. Ну, да вы знаете, Касл, успех расслабляет. Истончает кишки, ломает хребет, связывает руки. Вы и понятия не имеете, какой это искусный хирург — успех.

— И вы нанимаете меня.

— Да, нанимаю. Точнее, мы нанимаем. С нас довольно. Тихий спокойный городок на наших глазах превратился в вотчину каких-то бандитов-любителей. А местная полиция бессильна, когда надо работать, как в большом городе. Это тоже видно невооруженным глазом. Короче, с нас довольно.

Харпер отпил глоток бренди и задумался, подбирая нужные слова.

— Проституция! — вдруг выпалил он. — Азартные игры. «Крыши». Лавочники вынуждены платить деньги за право и впредь оставаться лавочниками. Какие-то четверо мужланов прибрали к рукам городок, который мы считали своим, и все это — на наших глазах!

Касл кивнул. Он уже слышал эту историю, но не сердился на старика за излишнюю словоохотливость. Не грех лишний раз изучить обстановку и подоплеку событий. Чтобы хорошо выполнить работу, надо представлять себе общую картину. Поэтому он внимательно слушал собеседника.

— Жаль, что мы сами не справимся, — долдонил Харпер. — Можно было бы создать комитет гражданской бдительности или что-нибудь в этом роде. Слава богу, прецедент есть. Но и найм такого работника, как вы, к счастью, тоже имеет прецедент. Вам это известно?

— Умиротворитель городов, — пробормотал Касл.

— Он самый. Порождение дикого Запада. Человек, который за деньги избавляет городки от всякой нечисти. Нарушает закон, когда этого невозможно избежать. Использует пистолет вместо полицейского жетона, когда от пистолета есть прок, а от жетона — нет.

— За деньги, — подчеркнул Касл.

— За деньги, — эхом откликнулся Джон Харпер. — В данном случае, за десять тысяч долларов. Десять тысяч — за избавление города Арлингтона и всего остального мира от четверки мужланов. Злобных мужланов. От четырех крошечных раковых опухолей. Бэрона, Милейни, Холландера и Росса.

— Надо убрать всего четверых?

— Всего четверых. Когда издыхает крыса, мыши бросаются врассыпную. Убейте четверых. Лу Бэрона, Джо Милейни, Альберта Холландера и Майка Росса. Этим вы сломаете хребет их шайке, и мелюзга разбежится, спасая свою шкуру, а город снова вздохнет свободно. Ему не хватает свежего воздуха, мистер Касл, отчаянно не хватает, уверяю вас. Вы не просто заработаете хороший гонорар, но и окажете услугу всему человечеству.

Касл пожал плечами.

— Я не шучу, — продолжал Харпер. — Мне известно, какая о вас идет слава. Вы — не просто наемный убийца, сэр. Вы — умиротворитель городов двадцатого века, и я уважаю вас так, как никогда не смог бы уважать заурядного платного душегуба. Уважаю, потому что вы исполняете важное предназначение и приносите пользу обществу.

Касл закурил сигарету.

— Мой гонорар, — напомнил он собеседнику.

— Десять тысяч долларов. Деньги вперед. Вся сумма, мистер Касл, ибо, как я уже говорил, ваша слава опережает вас. С городской полицией у вас не возникнет никаких трений, но есть ещё полиция штата. Может статься, что после выполнения работы вы сочтете за благо как можно быстрее покинуть Арлингтон. Насколько я понимаю, обычно оплата осуществляется в два этапа: половина авансом, а другая половина — по завершении дела. Но я доверяю вам, мистер Касл, и плачу всю сумму сразу. О вас отзываются очень высоко.

Касл взял конверт и сунул его за пазуху. Внутренний карман пиджака заметно набух.

— Бэрон, Милейни, Холландер и Росс, — повторил старик. — Четыре крупные рыбины. Пристрелите их, мистер Касл. Чтобы сдохли. Они — заразная болезнь, навроде чумы.

Касл кивнул.

— Это все?

— Все.

Разговор был окончен. Касл поднялся и покинул кабинет. Быстро дойдя до машины, он сел за руль и скрылся во мраке ночи.

Бэрон, Милейни, Холландер, Росс.

Касл никогда не виделся с ними, но знал каждого из этих четверых. Мелюзга. Маленькие мальчики, прибравшие к рукам маленький городок ради маленького куша. Развернуться в Чикаго, Нью-Йорке или Вегасе у них кишка тонка и мозгов не хватит. Но они знают границы своих возможностей и не зарываются. Тем и живут. И неплохо живут.

Арлингтон, штат Огайо. Сорок семь тысяч горожан. Три дохлых заводика, два из которых принадлежат Джону Харперу. Банк, которым владеет Джон Харпер. Магазинчики, лавчонки. Врачи, законники, торговцы, работяги, школьные учителя, счетоводы, домохозяйки.

А теперь ещё и уголовники.

Лу Бэрон, Джо Милейни, Альберт Холландер, Майк Росс. И, как прямое следствие их присутствия в городе — толпа проституток на Озерной улице, стайки хулиганья на Мейн и Лаймстоун, ватага лохотронщиков и шайка громил, которые следят, чтобы все шло как по маслу. Из горожан сосали все соки, а из городской казны — деньги, и Арлингтон медленно, но верно превращался в личную собственность четверых мужланов.

Бэрон, Милейни, Холландер, Росс.

Касл подъехал к гостинице, поднялся в свой номер, сунул десять тысяч долларов в чемодан и достал оттуда автоматический пистолет сорок пятого калибра, путь которого невозможно было проследить дальше ломбарда в Сент-Луисе. Пистолет был заряжен, и Касл сунул его в тот карман, где ещё недавно лежал конверт с десятью тысячами. Пола пиджака заметно отвисла, и Касл выудил пистолет из кармана, снял пиджак и надел наплечную кобуру. Так-то оно лучше. Касл накинул пиджак. Ага, кобуры почти не видно.

Бэрон, Милейни, Холландер, Росс.

Четыре мелкие рыбешки в пруду, который слишком велик для них.

Десять тысяч долларов.

Теперь можно браться за дело.

Вечер. Теплый арлингтонский вечер. Полнолуние. В небе — ни звездочки. Температура — градусов семьдесят, влажность высокая. Оставив машину у гостиницы и сунув пистолет в кобуру, Касл зашагал по Центральной.

Теперь он был на работе. Предстояло убрать четверых, и он будет убивать их по очереди. Сначала — Лу Бэрон.

Лу Бэрон. Дородный рыхлый коротышка. Навозный жук, который приполз из Канзас-Сити. Слишком дряблый, вот и не нашлось ему места в банде Керригана. Зато здесь, в Арлингтоне, он большая шишка. Крупный сводник, обеспечивающий работой местных девиц. Сволочь.

Касл добрался до Озерной улицы, нашел темное крылечко, куда не проникал лунный свет, и принялся поджидать Бэрона.

В начале десятого тот вышел из дома номер 137. Толстый, обрюзгший, вальяжный, в дорогом костюме. Он посмеивался, потому что в доме номер 137 его ублажили по высшему разряду. У девиц просто не было другого выхода.

Бэрон шагал по улице в гордом одиночестве, направляясь к длинной черной машине. Касл дождался, пока он минует крыльцо, и вытащил пистолет из кобуры.

— Бэрон…

Коротышка обернулся. Касл мягко спустил курок. Грохнул выстрел. Пуля угодила Бэрону в рот и прошла навылет. Выходное отверстие было гораздо больше входного, потому что пуля имела мягкую оболочку. Касл сунул пистолет в кобуру и скрылся в тени.

Один готов. Осталось трое.

С Милейни сложностей не возникло. Он жил в собственном деревянном доме и был женат. Это немного удивило и позабавило Касла: он не думал, что у Милейни есть недвижимость в Арлингтоне.

В Сент-Луисе Милейни сбывал лотерейные билеты и кого-то надул. В итоге ему пришлось смываться. Преследовать такую мелкую сошку никто не стал.

Теперь другие люди сбывали лотерейные билеты по приказу Милейни. Он явно пошел в гору. А его жена, грудастая сент-луисская шлюха, охотно помогала ему тратить деньги, которые простой люд платил за возможность отгадать три цифры.

С Милейни было просто. Он сидел дома, за запертой дверью. Касл нажал кнопку звонка, и Милейни не потрудился посмотреть в глазок. Ведь он стал важной шишкой, и ему ничто не угрожало. Вот он и распахнул дверь.

И схлопотал пулю сорок пятого калибра прямо в сердце.

Двое мертвы. Двое пока живы.

Холландер был убийцей. Касл почти ничего не знал о нем. Так, слухи, которые обычно гуляют от побережья до побережья. Разная мелочевка.

Убийца, громила, зомби. Чикагский телохранитель, который слишком часто садился в лужу. Душегуб, любивший убивать. Плюгавый хмырь с мертвыми глазами. Без пистолета он чувствовал себя голым. Психопат. Среди убийц таких хватает. Касл ненавидел их так же, как профессионалы ненавидят выскочек-любителей. Бэрона и Милейни он прикончил, потому что подрядился это сделать. Все равно что раздавить тараканов тяжелым каблуком. Но Холландера убьет с удовольствием.

Холландер не имел собственного дома, как Милейни, и не таскался по девкам, как Бэрон. К девицам он был равнодушен, а любил только пистолеты, поэтому жил один в крошечной квартирке на окраине. В гараже стояла его старая машина. Холландер вполне мог позволить себе тачку получше, но деньги, по его мнению, предназначались вовсе не для того, чтобы их тратить. Он относился к ним как к фишкам для покера и не выпускал из рук.

У него была мощная линия обороны. Швейцар пытливо оглядывал каждого посетителя. Лифтер знал, кого он везет. Но Холландер не имел друзей. Поэтому швейцар продал свой дар речи за пять долларов. А лифтер за такую же сумму намертво запечатал свои уста.

Касл постучался в дверь квартиры Холландера.

Открылся и тут же закрылся глазок. Холландер схватил пистолет и принялся палить прямо сквозь дверь.

Но не попал. Касл выстрелил в замок, пинком распахнул дверь…

Холландер опять промахнулся.

И сдох. С пулей в глотке.

Лифтер доставил Касла на первый этаж, а швейцар выпустил его из дома. Касл сел в машину, завел мотор и покатил к центру Арлингтона.

Трое готовы. Остался один.

— Мы могли бы договориться, — сказал Майк Росс. — Вы уже получили свои деньги и завалили троих из четверых. Почему бы вам не оставить меня в покое?

Касл промолчал. Они были одни. Глава арлингтонского синдиката сидел в кресле, и на лице его играла блеклая улыбка. Росс уже знал о гибели Бэрона, Милейни и Холландера.

— Ваше задание выполнено, — продолжал он. — Вам заплатили. Хотите ещё денег? Пятнадцать тысяч наличными, и вы исчезаете.

Касл покачал головой.

— Но почему? Ведь не подаст же Харпер на вас в суд. Возьмете его десять тысяч, пятнадцать моих, и уедете. И дело с концом. Ни забот, ни хлопот. Никто не будет гоняться за вами, чтобы свести счеты. Сказать по правде, я рад, что эти трое не путаются под ногами. Мне больше достанется, и шпана мешать не будет. Хорошо, что вы их завалили. Только меня не трогайте.

— Я должен выполнить задание.

— Двадцать тысяч. Тридцать. Сколько, по-вашему, стоит человеческая жизнь, Касл? Назовите цену!

— Я не торгуюсь.

Майк Росс рассмеялся.

— Все имеет свою цену, и человек тоже. Вы в том числе. Я вполне могу купить вас, Касл.

Но купил Росс не жизнь, а смерть. Он купил всего одну пулю и умер мгновенно. Когда он ничком повалился на стол, Касл тщательно протер пистолет. Он рисковал, воспользовавшись одним и тем же оружием четыре раза подряд. Впрочем, ему удалось управиться за одну ночь. Рассветет ещё нескоро. Арлингтонская полиция безмятежно спит.

Касл бросил пистолет на пол и вышел из комнаты.

В другой комнате, в далеком Чикаго, зазвонил телефон. Мужчина снял трубку, поднес её к уху и услышал:

— Это Касл.

— Дело сделано?

— На все сто.

— Скольких завалил?

— Четверых, — ответил Касл. — Самых главных.

— И что мы имеем?

— Станок, на котором некому работать, — сказал Касл. — Маленький неприкаянный бесхозный городок.

Мужчина в Чикаго усмехнулся.

— Молодец, — похвалил он Касла. — Просто молодец. Жди, завтра мы будем там.

— Милости прошу, — ответил Касл. — Вода в речке — что надо.

Приспосабливаясь к реальности

Lawrence Block: “Keller's Adjustment”, 2005

Перевод: В. А. Вебер

Келлер, дожидаясь, пока красный свет сменится зеленым, размышлял о том, что случилось с миром. Проблема не в светофорах. Светофоры появились в стародавние времена, задолго до его рождения. Светофоры, предположил Келлер, существовали примерно столько же времени, сколько и автомобили, хотя автомобили, конечно же, появились раньше. Именно их появление привело к изобретению светофоров. Поначалу автомобили обходились без них, но потом машин стало так много… они начали сталкиваться друг с другом, и кто-то решил, что необходима некая форма контроля, некое устройство, которое будет останавливать автомобили, движущиеся с востока на запад, и наоборот, чтобы пропустить те, что ехали на север и на юг, а потом остановить вторых, чтобы первые могли проследовать дальше.

Он словно наяву представил, как возмущались первые автомобилисты, когда на дорогах появились светофоры.

«Весь мир катится в ад. У нас постоянно отнимают наши права. Красный свет включается, потому что какой-то чертов таймер говорит этой штуковине, что нужно включить красный свет, а человек должен бросать все свои дела и жать на педаль тормоза. И пусть даже в радиусе пятидесяти миль нет ни одного автомобиля, он должен остановиться и стоять как чертов дурак, пока красный свет не сменится зеленым, указывающим, что можно ехать дальше. Да кому захочется жить в такой стране? Кто захочет, чтобы его дети жили в мире, где творятся такие безобразия?»

Автомобильный гудок быстро вернул Келлера из первых лет двадцатого столетия в начало нового века. Красный свет, как он заметил, сменился зеленым, и водитель внедорожника, который стоял сзади, счел необходимым обратить внимание Келлера на сей факт. Келлер, не чувствуя раздражения или злости, на мгновение позволил дать волю воображению. Вот он переводит ручку автоматической коробки передач в положение «парковка», выходит из автомобиля, идет к внедорожнику, водитель которого уже сожалеет о том, что нажал на клаксон. И хотя мужчина (в фантазии Келлера — краснолицый, с тяжелой челюстью) тянется к блокирующей кнопке, Келлер успевает открыть дверцу, хватает гада (разом вспотевшего, негодующего, одновременно извиняющегося и угрожающего) за грудки, вытаскивает из автомобиля, швыряет на асфальт. А потом, пока ребенок мужчины (нет, пусть это будет жена, толстуха с крашеными волосами и слезящимися глазами) в ужасе наблюдает за происходящим, Келлер наклоняется, не сгибая ног, и отправляет мужчину в мир иной ударом, которому научил его бирманский мастер У Мин У. При этом ударе руки нападающего будто и не касаются жертвы, но смерть, невероятно болезненная, наступает практически мгновенно.

Келлер, получив глубокое удовлетворение от фантазии, тронул автомобиль с места. Внедорожник, теперь Келлер заметил, что за рулем женщина, одна, мужчины в салоне нет, на пассажирском сиденье большой пакет с продуктами, следовал за ним полквартала, потом свернул направо. Женщина, само собой, и не подозревала, как близко от нее прошла смерть.

Нет, с этим надо завязывать, подумал он.

Причина, конечно, в необходимости подолгу сидеть за рулем. До того как все полетело в тартарары, ему бы не пришлось пересекать страну на автомобиле. Он бы доехал на такси до аэропорта Кеннеди, купил билет до Финикса, взял напрокат автомобиль, поездил на нем день-два, то есть время, необходимое для выполнения работы, сдал его и на самолете вернулся в Нью-Йорк. Туда и обратно, дело закрыто, можно жить дальше.

И при этом не оставил бы никаких следов. При посадке в самолет требовалось показывать удостоверение личности (уже несколько лет, как требовалось), но никто же не говорил, что оно должно быть настоящим. Теперь же, прежде чем пассажира пускали на борт, у него снимали отпечатки пальцев, проверяли сумки и чемоданы, сданные в багаж, а ручной клади вкатывали смертельную дозу радиации. И оставалось только рассчитывать на милость Божью, если на кольце для ключей висели щипчики для ногтей.

Он не летал с тех пор, как были введены новые и очень жесткие меры безопасности, и не знал, поднимется ли когда-либо на борт самолета. Он где-то читал, что число деловых поездок значительно сократилось, и понимал почему. Человеку, которому нужно попасть по делам в другой город, проще сесть в автомобиль и проехать пятьсот миль, чем прибыть в аэропорт за два часа до вылета и преодолеть полосу препятствий, устанавливаемых новой системой. Это не радовало даже тех, кто ехал на совещание или конференцию. А вот Келлеру и его коллегам новая система просто закрывала дорогу в небо.

Келлер всегда путешествовал только по делу, редкие исключения составляли поездки на марочные аукционы или в южные края, чтобы погреться в разгаре нью-йоркской зимы. Он полагал, что в этих случаях сможет воспользоваться услугами авиакомпаний, показать настоящее удостоверение личности, а ногти подстричь дома, но сомневался, возникнет ли у него такое желание. Доставит ли путешествие удовольствие после всех этих аэропортовских процедур?

Он чувствовал себя тем самым воображаемым автомобилистом, возмущенным появлением светофоров.

Черт, да если они собираются заставлять меня подчиняться этой перемигивающейся разными цветами железяке, я лучше буду ходить пешком. Или останусь дома. Будут знать, как издеваться над людьми!

Все изменилось, разумеется, сентябрьским утром, когда два самолета врезались в башни-близнецы Всемирного торгового центра. Келлера, который жил на Первой авеню неподалеку от здания ООН, в этот день дома не оказалось. Он был в Майами, где провел уже неделю, готовясь убить некоего Рубена Оливареса. Этот кубинец играл важную роль в эмигрантских кубинских кругах, но Келлер не знал наверняка, почему кто-то захотел потратить приличную сумму денег на его устранение. Возможно, тот здорово насолил государству Кастро и на острове Свободы решили, что нанять местного киллера дешевле, чем посылать агентурную группу из Гаваны. А может, Оливарес оказался шпионом Кастро и эмигранты решили отомстить ему за предательство.

При этом он мог спать с чужой женой, и законному мужу такой расклад совершенно не нравился, или перейти дорогу одному из торговцев наркотиками. Келлеру не составило бы труда выяснить, кто хотел убрать Оливареса и почему, но он давно решил, что такие нюансы не имеют отношения к его бизнесу. И действительно, что бы изменила полученная информация? Ему дали работу, которую следовало выполнить.

С вечера воскресенья он хвостом ходил за Оливаресом, наблюдал, как тот пообедал в закусочной в Корал-Гейблс, после чего в компании двоих мужчин, с которыми обедал, посетил два титти-бара[7] в Майами-Бич. Ушел Оливарес с танцовщицей, и Келлер, проследовав за ним до квартиры женщины, остался дожидаться у дома. Через полтора часа решил, что Оливарес останется у танцовщицы на ночь. Келлер, который наблюдал за тем, как зажигаются и гаснут окна многоквартирного дома, не сомневался, что знает, где найти сладкую парочку. И в дом он мог попасть без проблем. Подумал о том, чтобы прямо сейчас и покончить с Оливаресом. Конечно, на рейс в Нью-Йорк он уже не успевал, все-таки глубокая ночь, но мог бы, выполнив задание, заскочить в мотель, чтобы принять душ и забрать вещи. Потом поехать в аэропорт и улететь самым ранним рейсом.

Или мог хорошенько выспаться и улететь после полудня. Из Нью-Йорка во Флориду летали самолеты нескольких авиакомпаний, так что рейсы, с небольшими промежутками, отправлялись весь день. Международный аэропорт Майами не относился к числу его любимых, но Келлер мог сдать арендованный автомобиль в Лодердейле или Уэст-Палм-Бич и улететь оттуда.

Вариантов — хоть отбавляй, после того как работа сделана.

Но ему пришлось бы убить и танцовщицу.

Он бы ее убил, если бы пришлось, но не нравилось ему убивать людей только потому, что они путались под ногами. Конечно, чем больше трупов, тем пристальнее внимание полиции и прессы, но причина была не в этом. Не тревожился он и из-за того, что придется убить невиновного. Откуда он мог знать, что танцовщица невиновна? Если уж на то пошло, кто сказал, что виновен Оливарес?

Позже, думая об этом, Келлер пришел к выводу, что решающим оказался физический фактор. Прошлую ночь он спал плохо, поднялся рано, целый день кружил на автомобиле по незнакомым улицам. Устал, не хотелось вскрывать дверь черного хода, подниматься по лестнице, убивать одного человека, не говоря уже о двоих. И допустим, она снимала квартиру на пару с подругой, допустим, у подруги был бойфренд, и…

Он вернулся в мотель, долго стоял под душем, улегся спать. Проснувшись, не включил телевизор, вышел из мотеля, пересек улицу, направляясь в ресторанчик, где всегда завтракал. Открыв дверь, сразу понял — что-то изменилось. На столе в глубине зала стоял телевизор, и все смотрели на экран. Он тоже посмотрел несколько минут, купил кофе и отнес в свой номер. Сел перед телевизором и не мог оторвать глаз от кадров, которые показывали снова и снова.

Если бы он закончил работу ночью, осознал Келлер, то находился бы в воздухе, когда это произошло. А может, и нет, потому что, разобравшись с Оливаресом, скорее всего немного бы поспал, поэтому остался бы здесь, в номере мотеля, наблюдать, как самолет врезается в здание. И существенная разница заключалась бы лишь в том, что Рубен Оливарес, который сейчас скорее всего смотрел те же кадры, что и вся Америка (разве что по их испаноязычному телевизионному каналу), не пялился бы в телевизор. И вообще закончил бы свой путь в этом мире. И это убийство в такой день не попало бы в эфир, пусть даже покойный пользовался заметным влиянием в среде кубинских эмигрантов, а закончил жизнь в квартире женщины, которая танцевала в баре с голой грудью и разделила судьбу Оливареса. В любой другой день на такую историю выделили бы место и на газетных полосах, и в эфире. Но не в этот. В этот день новость была только одна, одна тема на все телеканалы, и Келлер целый день не отрывался от телевизора.

Только в среду у него возникла мысль позвонить Дот. Лишь в четверг он дозвонился до нее, нашел дома, в Уайт-Плейнс.

— Я как раз думала о тебе, Келлер, — сказала она. — Все самолеты посадили в Ньюфаундленде, все, что находились в тот момент в воздухе. Их направили в Ньюфаундленд, и одному Богу известно, когда они вернутся домой. Я чувствовала, что и ты можешь оказаться там.

— В Ньюфаундленде?

— Местные жители разбирают застрявших в аэропорту пассажиров, развозят по своим домам, принимают как дорогих гостей, потчуют мясным бульоном и сандвичами со страусиным мясом…

— Со страусиным мясом?

— Скорее да, чем нет. Я так живо представила тебя там, Келлер, а ты, оказывается, в Майами. И только Богу известно, когда они позволят тебе прилететь домой. У тебя есть автомобиль?

— Взял напрокат.

— Тогда держись за него, — посоветовала Дот. — Не сдавай, потому что в агентствах по прокату машин не осталось. Слишком много людей застряли в разных городах и теперь пытаются добраться домой на автомобиле. Может, и тебе стоит поступить так же?

— Я об этом думаю, — ответил Келлер. — Но думаю и о другом, ты знаешь. О том парне.

— Ах, о нем.

— Я не хочу называть его имя, но…

— И не называй…

— Дело в том, что он все еще… э…

— Занимается тем же, что и всегда.

— Совершенно верно.

— Вместо того чтобы последовать примеру Джона Брауна.

— Кого?

— Или тела Джона Брауна. Насколько я помню, оно превращается в прах в могиле[8].

— Тебе виднее.

— Наверное, мы сможем догадаться, если подумаем вместе, Келлер. Ты задаешься вопросом, а остаются ли в силе наши договоренности, так?

— С одной стороны, нелепо даже думать об этом, — ответил он. — Но с другой…

— С другой стороны половина денег заплачена. И мне бы не хотелось их возвращать.

— Я понимаю.

— Знаешь, я бы предпочла получить и вторую половину. Но если они дадут задний ход, мы оставим то, что они прислали. А если скажут, что ничего не меняется… что ж, ты уже в Майами, не так ли? Сиди на месте, Келлер, мне нужно позвонить.

Того, кто хотел отправить Оливареса в мир иной, смерть нескольких тысяч людей в тысяче пятистах милях от Майами не заставила отказаться от намеченного. И Келлер, думая об этом, не мог понять: а почему, собственно, он решил, что заставит? По телевизору много рассуждали о возможных последствиях трагедии. Ньюйоркцев, предположил кто-то, она сплотит, люди проникнутся друг к другу более теплыми чувствами, поняв, что все они — одна большая семья.

Ощутил ли Келлер связь с Рубеном Оливаресом, которой ранее не осознавал? Он подумал об этом и решил, что нет, не почувствовал. Более того, где-то даже обиделся на него. Если бы Оливарес провел меньше времени за обедом и поспешил с прелюдией в титти-баре, если бы сразу поехал на квартиру танцовщицы, а потом отбыл в посткоитусном блаженстве, Келлер прикончил бы его и успел на последний рейс в Нью-Йорк. И в этом случае находился бы у себя в квартире, когда самолеты врезались в башни-близнецы.

Но что бы от этого изменилось? Ему пришлось признать, что ничего. Он бы наблюдал, как разворачивается жуткая драма, на экране собственного телевизора, а не того, что стоял в номере мотеля. Повлиять же на происходящее он не мог.

Оливарес, с его стейками на обед и танцовщицами с голой грудью, не шел ни в какое сравнение с героическими копами и пожарными, с обреченными сотрудниками корпораций, которые арендовали помещения во Всемирном торговом центре. Келлер, конечно, признавал, что Оливарес — представитель человечества. И если все люди братья — а Келлер, единственный ребенок в семье, эту идею под сомнение не ставил, — то братья начали убивать другу друга довольно давно, Келлера тогда и в проекте не было. Если Оливарес был Авелем, то Келлер с готовностью соглашался стать Каином.

Его даже радовало, что он мог хоть чем-то занять себя.

И Оливарес облегчил ему задачу. По всей Америке люди выписывали чеки и выстраивались в очереди на станциях переливания крови. Копы, пожарные, обычные граждане садились в автомобили и ехали на северо-восток, чтобы принять участие в спасательных работах. Оливарес, с другой стороны, по-прежнему потворствовал своим желаниям. Утром шел в офис, днем и ранним вечером совершал обход баров и ресторанов, а завершал день ромом в зале, полном голых сисек.

Келлер ходил за ним три дня и три вечера и к третьему вечеру решил, что не стоит мучиться угрызениями совести из-за какой-то танцовщицы с голой грудью. Он ждал около титти-бара, пока зов природы не позвал его в бар. Прошел мимо столика, за которым Оливарес болтал с тремя молодыми женщинами, у всех груди чуть не лопались от закачанного в них силикона, и двинул в мужской туалет. Стоя у писсуара, подумал, а что будет делать, если кубинец возьмет с собой всех троих?

Он вымыл руки, вышел из туалета и увидел, что Оливарес отсчитывает деньги. Все три женщины по-прежнему сидели за столиком и, похоже, не собирались расставаться с Оливаресом. Одна елозила грудями по его руке, другие вели себя не менее кокетливо. Келлер уже смирился с тем, что придется отправить к праотцам одну постороннюю женщину, но теперь получалось, что речь шла о троих.

Но подождите… Оливарес поднялся и, судя по жестам и выражению лица, говорил женщинам, что ему нужно на минутку отлучиться. И точно, взял курс на мужской туалет, прекрасно понимая, что полный мочевой пузырь в ночь любви только помеха.

Келлер вернулся в туалет раньше Оливареса, нырнул в пустую кабинку. Около писсуара стоял пожилой джентльмен, тихонько разговаривал на испанском то ли сам с собой, то ли со своей простатой. Оливарес вошел, встал у соседнего писсуара, затараторил на испанском, обращаясь к пожилому джентльмену, который отвечал медленными, грустными предложениями.

Вскоре после прибытия в Майами Келлер раздобыл оружие, револьвер 22-го калибра — маленький, короткоствольный, легко умещавшийся в кармане. Келлер достал револьвер, гадая, сколь далеко разнесется грохот выстрела.

Если бы пожилой господин первым покинул туалет, револьвер бы не понадобился. Но если бы Оливарес обогнал старика, Келлер не собирался выпускать его за дверь, из чего следовало, что пришлось бы стрелять, и как минимум дважды. Он наблюдал за ними поверх стенки кабинки, надеясь, что все закончится до того, как в туалет зайдет кто-нибудь еще. Наконец пожилой джентльмен застегнул брюки и направился к двери.

Остановился на пороге, вернулся, чтобы вымыть руки, что-то сказал Оливаресу. Наверное, пошутил, потому что тот громко рассмеялся. Келлер, который уже убрал револьвер, достал его снова, чтобы убрать в тот самый момент, когда за пожилым джентльменом закрылась дверь. Этого же момента дожидался и Оливарес. Достав маленькую бутылочку синего стекла и крохотную ложечку, он вдохнул каждой ноздрей по ложечке порошка — Келлер предположил, что в бутылочке кокаин.

Келлер выскочил из кабинки. Оливарес, который мыл руки, должно быть, не услышал его за шумом льющейся воды. В любом случае не отреагировал. Келлер подлетел к нему, одной рукой ухватился за подбородок, второй — за жирно блестящие волосы. Он никогда не изучал приемы рукопашного боя, не учился даже у бирманца с непроизносимым именем, но своим делом занимался достаточно долго и освоил пару-тройку своих фирменных приемов. Сломал Оливаресу шею и по полу потащил труп к кабинке, которую только что освободил, когда какой-то недомерок, черт бы его побрал, в рубашке с короткими рукавами распахнул дверь и преодолел половину пути к писсуару, прежде чем понял, что происходит. Глаза округлились, челюсть отвисла, и Келлер убил его, прежде чем недомерок успел издать хоть один звук.

Мочевой пузырь недомерка, который не опорожнился при жизни, проделал это после смерти. Оливарес, успевший отлить в последние моменты жизни, умирая, справил в штаны большую нужду. Так что мужской туалет, который и с самого начала не благоухал, как райский сад, теперь просто смердел. Келлер запихнул оба тела в одну кабинку и торопливо покинул туалет, до того как еще какой-нибудь сукин сын успеет войти и присоединиться к их компании.

Полчаса спустя он уже ехал на север по автостраде 95. К северу от Стюарта остановился на заправочной станции, залил полный бак бензина, зашел в туалет, чистенький, пустой, пахнущий сосновой отдушкой дезинфицирующего средства, уперся обеими руками в белые кафельные плитки, и его вырвало. Несколько часов спустя, в туалете площадки отдыха, расположенной сразу после границы штата Джорджия, его вырвало снова.

Он не мог винить в этом убийство. Идея спрятаться в туалете была не из лучших. Слишком часто туда заходили люди, что выпивохи, что кокаинисты. Вонь от трупов, не говоря уже запахе мочи, который и до того стоял в туалете, мог бы вывернуть наизнанку желудок, но первый раз в дороге он блеванул, когда от титти-бара его отделяло более сотни миль и произошедшее там жило лишь в памяти.

Некоторых коллег, он это знал, обязательно рвало после выполнения заказа, а среди ветеранов-актеров хватало таких, кто всегда блевал перед выходом на сцену. Келлер знавал одного мужчину, веселого хладнокровного киллера с тонюсенькими запястьями девочки-подростка и привычкой держать сигарету большим и указательным пальцами. Так вот этот мужчина мог радостно щебетать о своей работе, потом встать, извиниться, блевануть в раковину и продолжить разговор с того самого места, где он оборвался.

Психоаналитик, наверное, сказал бы, что таким образом тело выражало отвращение, которое не желал признать рассудок, и Келлер, пожалуй, согласился бы с таким выводом, но к нему это не имело отношения, потому что раньше он никогда не блевал. Даже когда только делал первые шаги в новой «профессии», желудок ни разу не давал о себе знать.

С этим конкретным заданием он справился не очень, можно сказать, топорно, но, подумав, успокоил себя тем, что при желании мог припомнить случаи, когда бывало и хуже.

Но был и еще один, самый убедительный аргумент. Да, его вырвало на окраине Стюарта, потом в Джорджии. По пути к Нью-Йорку такое могло повториться еще несколько раз. Но началось все это не после убийств.

Его рвало каждые два часа с тех самых пор, как он, усевшись перед телевизором, увидел рушащиеся башни.

Через неделю после возвращения он нашел сообщение на автоответчике. Дот просила его позвонить. Келлер посмотрел на часы, решил, что еще слишком рано. Налил себе чашку кофе, а когда выпил, набрал номер в Уайт-Плейнс.

— Келлер, — ответила она, — поскольку ты не перезвонил, я решила, что ты вернулся поздно. А теперь ты поднялся рано.

— И что?

— Почему бы тебе не сесть на поезд, Келлер? У меня болят глаза, а ты для них как бальзам.

— Что с твоими глазами?

— Ничего. Я просто старалась оригинально выразить свою мысль и такой ошибки больше не повторю. Есть у тебя желание приехать, чтобы повидаться со мной?

— Сейчас?

— Почему нет?

— Я без сил. Всю ночь не сомкнул глаз, мне нужно выспаться.

— А где ты… не важно, мне это знать не обязательно. Хорошо, вот что я тебе скажу. Отоспись и приезжай на обед. Я что-нибудь закажу в китайском ресторане. Келлер? Ты мне не отвечаешь.

— Я приеду во второй половине дня.

Он поспал и вскоре после полудня уже сидел в электричке. На станции в Уайт-Плейнс взял такси.

Она встретила его на крыльце большого дома, построенного в викторианском стиле. На столике стояли большой графин чая со льдом и два стакана.

— Посмотри. — Она взмахнула рукой. — Могу поклясться, в этом году деревья раньше сбрасывают листву. В Нью-Йорке такая же история?

— Честно говоря, не обращал внимания.

— Раньше сюда приходил один юноша, сгребал листья, но в этом году, должно быть, уехал в колледж. Что будет, если не сгребать листья, Келлер? Не знаешь? И тебе это совершенно неинтересно, я вижу. У тебя в голове что-то другое, и, мне кажется, я знаю, что именно. Ты не влюбился, а?

— Влюбился?

— Так я не ошиблась? Ночью тебя нет дома, а по возвращении ты можешь только спать. Кто эта счастливица, Келлер?

Он покачал головой:

— Счастливицы нет. Я работаю по ночам.

Он позволил ей все из него вытянуть. Через день или два после того, как вернулся из Майами и сдал взятый напрокат автомобиль, он что-то услышал в «Новостях» и пришел на причал на Гудзоне, где набирали добровольцев для работы в столовой, обслуживавшей спасателей, которые круглосуточно разбирали завалы на месте обрушения башен. И с тех пор они собирались на причале в десять вечера, плыли вниз по реке, поднимались на борт другого корабля, который стоял на якоре рядом с ВТЦ. Еду готовили шеф-повара лучших нью-йоркских ресторанов, а Келлер и другие раздавали ее рабочим, которые после смены в дымящихся развалинах демонстрировали отменный аппетит.

— Господи, Келлер, я пытаюсь это представить. — В голосе Дот слышалось изумление. — Ты стоишь с большим половником и наполняешь их тарелки? В фартуке?

— Там все в фартуках.

— Готова спорить, ты в своем смотришься клево. Только не думай, что я над тобой насмехаюсь, Келлер. Ты делаешь нужное дело и, конечно, должен быть в фартуке. Ты же не хочешь залить рубашку соусом. Но мне это кажется странным, вот и все.

— Нормальная работа.

— Это героизм.

Он покачал головой:

— Ничего героического здесь нет. Все равно что в столовой раскладываешь по тарелкам еду. Люди, которых мы кормим, долгие часы выполняют тяжелую физическую работу и дышат дымом. Вот это героизм. Хотя я не уверен, что в этом есть смысл.

— Что ты хочешь сказать?

— Видишь ли, они называют себя спасателями, но они никого не спасают, потому что спасать-то некого. Все мертвы.

Она что-то сказала, но он не услышал.

— Та же история с кровью. В первый день все бросились в больницы, сдавали кровь для раненых. Но, как выяснилось, раненых не было. Люди или покинули здание, или остались там. Если вышли — им повезло. Если нет, то погибли. А кровь, которую пожертвовали люди? Ее выбросили.

— То есть она пропала зря.

— Все зря. — Он нахмурился. — В общем, этим я и занимаюсь по ночам. Раскладываю по тарелкам еду, а они стараются спасти мертвых. Этим мы и занимаемся.

— Чем дольше я тебя знаю, тем больше убеждаюсь, что не знаю совсем. Ты не перестаешь удивлять меня, Келлер. Как-то не могу представить тебя Флоренс Найтингейл.

— Я никого не спасаю на поле боя, не перевязываю. Только их кормлю.

— Тогда Бетти Крокер[9]. В любом случае странная роль для социопата.

— Ты считаешь, я социопат?

— А разве не так, Келлер? Ты киллер, наемный убийца, работаешь по контракту. Приезжаешь в чужой город, убиваешь незнакомцев, получаешь за это деньги. Как такое можно делать, не будучи социопатом? Послушай, я не собиралась затрагивать эту тему. Это всего лишь слово… Давай поговорим о чем-то другом, скажем, по какому поводу я позвонила и попросила тебя приехать.

— Хорошо.

— На самом деле поводов два. Во-первых, пришли деньги. Майами, помнишь?

— Само собой.

Она протянула ему конверт.

— Я думала, они тебе нужны, хотя, похоже, не так сильно, раз ты ни разу про них не спросил.

— Я о них и не думал.

— Естественно, кто будет думать о деньгах, работая добровольцем? Но ты, несомненно, найдешь им применение.

— Безусловно.

— Ты всегда сможешь купить на них марки. Для своей коллекции.

— Конечно.

— У тебя, должно быть, уже большая коллекция.

— Она пополняется.

— Не сомневаюсь. Теперь второй повод, Келлер. Мне позвонили.

— И что?

Она добавила в стакан чаю, отпила.

— Есть работа. Если ты хочешь. В Портленде, что-то связанное с профсоюзами.

— В каком Портленде?

— Ты знаешь. Я забываю, что есть еще один, в штате Мэн. Там наверняка свои проблемы с профсоюзами, но я говорю про тот Портленд, что в Орегоне. Речь даже не о самом Портленде, а о Бивертоне, это пригород. Но почтовый индекс такой же, как и в Портленде.

— На другом конце страны, — заметил он.

— Несколько часов на самолете.

Они переглянулись.

— Я помню времена, — первым заговорил Келлер, — когда можно было лишь подойти к стойке и сказать, куда хочешь лететь. Потом отсчитать купюры. И они радовались, получая наличные. Называешь имя и фамилию, какие придумал прямо у стойки. Документы, удостоверяющие личность, требовались, только когда ты пытался расплатиться чеком.

— С тех пор мир изменился, Келлер.

— Тогда даже не было металлоискателей, — вспомнил он, — или сканеров. Потом они приобрели металлоискатели, но самые первые зону у пола не сканировали. Я знал человека, который засовывал пистолет в носок и спокойно проходил в самолет. А если его все же поймали, я об этом не слышал.

— Ты можешь поехать на поезде.

— Или на клипере. Вокруг мыса Горн.

— А чем тебя не устраивает Панамский канал? Там тоже поставили металлоискатели? — Она допила чай, вздохнула: — Думаю, ты ответил на мой вопрос. Я передам в Портленд, чтобы на нас не рассчитывали.

После обеда она отвезла его на станцию и поднялась на платформу, чтобы вместе с ним дождаться поезда. Келлер нарушил паузу:

— Ты действительно думаешь, что я социопат?

— Келлер, это всего лишь слово. Не ищи в нем глубокого смысла. И потом, я же не психолог и не психиатр. Даже не уверена, что оно в точности означает.

— Человек, которому недостает осознания, что правильно, а что неправильно, — ответил Келлер. — Он понимает разницу, но не знает, как соотнести эту разницу с ним лично. Ему недостает сочувствия, другие люди ему совершенно безразличны.

Она задумалась.

— На тебя это не похоже. Разве что когда ты работаешь. Можно быть периодическим социопатом?

— Думаю, что нет. Я изучал этот вопрос. Читал материалы судебных процессов и все такое. Социопатов, о которых писали, практически всех, в детстве объединяло следующее: они постоянно что-то поджигали, мучили животных и мочились в постель.

— Знаешь, я это где-то слышала. В какой-то телепередаче о психологических профилях, составляемых ФБР, и серийных убийцах. Ты помнишь свое детство, Келлер?

— Бо́льшую часть, — кивнул он. — Я знал одну женщину, которая заявляла, будто помнит собственное рождение. Я такого утверждать не могу, да и что-то забылось… Но детство свое помню хорошо. И ничего из вышеперечисленного не делал. Мучить животных? Господи, я любил животных. Я рассказывал тебе о моей собаке?

— Нельсоне? Нет, извини, так звали ту, что жила у тебя пару лет назад. Ты называл мне кличку и другой, но я ее забыла.

— Солдат.

— Точно, Солдат.

— Я любил ту собаку. И у меня время от времени были другие домашние любимцы. Золотые рыбки, черепашки. Они все умерли.

— Они всегда умирают, не так ли?

— Пожалуй. Я плакал.

— Когда они умирали?

— Когда я был маленьким. Став постарше, я уже мог сдерживать слезы, но их смерть всегда меня печалила. Но мучить их…

— А насчет поджогов?

— Знаешь, когда ты заговорила об опавших листьях и о том, что будет, если их так и оставить, я вспомнил, что подростком сгребал листья. Этим, среди прочего, зарабатывал деньги.

— Если хочешь заработать двадцать баксов, грабли в гараже.

— Мы обычно сгребали их в кучи на тротуаре, — вспоминал он, — а потом поджигали. Теперь это запрещено законом, правила противопожарной безопасности, загрязнение воздуха и все такое, но прежде только так от них и избавлялись.

— Это так приятно, запах горящих листьев в осеннем воздухе…

— И это радовало, знаешь ли. Сгребаешь листья, поджигаешь их, и они исчезают. Больше я в детстве ничего не поджигал.

— С поджогами и животными все ясно. А в постель ты мочился?

— Никогда, насколько себя помню.

— Тогда все понятно. Келлер, ты такой же социопат, как Альберт Швейцер. Но если уж об этом зашла речь, как вышло, что ты занимаешься тем, чем занимаешься? Не важно, твой поезд. Удачи тебе в раздаче лазаньи этой ночью. И не мучай никаких животных, слышишь меня?

Через две недели он сам позвонил и велел не отказываться от всех заказов подряд.

— Ты сейчас дома? — спросила она. — Никуда не уходи. Я позвоню в одно место. А потом свяжусь с тобой.

Он сидел у телефона, так что снял трубку после первого же звонка.

— Я боялась, что они уже нашли кого-то, но нам повезло, если можно так сказать. Они что-то посылают нам «Эйрборн экспресс»[10]. Мне это название напоминает десантников, готовых ринуться в бой. Клянутся, что пакет будет у меня в девять утра, но ты в это время только приходишь с работы, так? Как думаешь, успеешь на электричку, которая отправляется с центрального вокзала в два ноль четыре? Я встречу тебя на станции.

— Есть электричка в десять ноль восемь, — ответил он. — Прибывает в Уайт-Плейнс около одиннадцати. Если тебя не будет, я пойму, что ты еще ждешь парашютистов, и возьму такси.

День выдался холодный, ненастный. Шел дождь, ей пришлось включить «дворники». Щетки противно скрипели…

Она усадила Келлера за кухонный стол, налила в чашку кофе, дала прочитать свои записи и внимательно рассмотреть полароидные фотографии, присланные вместе с деньгами, авансом за работу, в пакете, доставленном «Эйрборн экспресс». Он долго смотрел на ту, где был запечатлен мужчина лет за семьдесят, с круглым лицом и седыми усиками. Он поднимал клюшку для гольфа с таким видом, словно надеялся, что кто-то освободит его от непосильной ноши.

Келлер отметил, что этот мужчина не похож на профсоюзного лидера, и Дот покачала головой:

— То был Портленд. А это Финикс. Точнее, Скотсдейл, и я готова спорить: сегодня там лучше, чем здесь. И точно лучше, чем в Портленде, потому что там, как я понимаю, всегда идет дождь. В Скотсдейле никогда дождей не бывает. Не знаю, что это со мной, но я превращаюсь в диктора с канала погоды. Ты можешь и полететь, знаешь ли. Не до Финикса, но по крайней мере до Денвера.

— Я подумаю.

Она постучала ногтем по фотографии.

— Они говорят, что мужчина ничего не ожидает, не предпринимает никаких мер безопасности. С другой стороны, его жизнь — мера безопасности. Он живет на охраняемой территории.

— Тут написано «Сандаунер эстейтс».

— Там поле для гольфа на восемнадцать лунок, а вокруг частные дома. В каждом индивидуальная система охраны. Но пока сигнализация срабатывала только по одной причине — мяч после удара какого-нибудь клоуна влетал в гостиную, по пути разбивая окно. Потому что войти на территорию можно, лишь миновав охранника. Никаких металлоискателей, у тебя не конфискуют даже пилку для ногтей, но если ты там не живешь или не приглашен в гости, он тебя не пустит.

— Мистер Эгмонт когда-нибудь покидает территорию поселка?

— Он каждый день играет в гольф, если не идет дождь, а дождь, как мы уже выяснили, не идет там никогда. Обедает в гольф-клубе, у них там свой ресторан. Дважды в неделю к нему приезжает уборщица, возможно, и кухарка. Охранники, как я понимаю, ее знают. В остальное время он находится в доме один. Вероятно, его часто приглашают на обед. Он не женат, а в таких закрытых поселках, насколько мне известно, на одного мужчину не меньше шести женщин. Ты так пристально смотришь на его фотографию, и, готова спорить, я знаю почему. Знакомое лицо, не так ли?

— Да, но не пойму почему.

— Ты когда-нибудь играл в «Монополию»?[11]

— Ну конечно! Он выглядит как банкир в «Монополии».

— Ты прав, — кивнула Дот. — Те же усы и круглое лицо.

Она отвезла его на станцию, но из-за дождя они дожидались прибытия поезда не на платформе, а в машине. Келлер сообщил, что перестал работать на корабле-столовой. Она, по ее словам, и не сомневалась, что он не будет заниматься этим до конца своих дней.

— Там все поменялось, — объяснил Келлер. — За дело взялся Красный Крест. Это их работа — ликвидация последствий катастроф. Они профессионалы, но их появление привело к тому, что порыв простых ньюйоркцев превратился во что-то безликое. Я хочу сказать, когда мы начинали, знаменитые повара лезли из кожи вон, чтобы повкуснее накормить этих парней, а с появлением Красного Креста мы наполняем их тарелки макаронами с сыром и тушенкой. Будто из ресторана попали в забегаловку.

— И радости уже никакой, да?

— А тебе хотелось бы проработать десять часов, просеивая кусочки железа и собирая части тел, а потом оказаться в армейской столовке? Знаешь, я просто не мог смотреть им в глаза, накладывая в тарелки это дерьмо. Пропустил ночь, и меня заела совесть. Вышел в следующую ночь — и почувствовал себя еще хуже. Так что больше там не появлялся.

— Наверное, ты и так хотел с этим завязать, Келлер.

— Не знаю. У меня было так хорошо на душе, пока не появился Красный Крест.

— Так вот почему ты ходил туда. Чтобы было хорошо на душе.

— Чтобы помогать.

Она покачала головой.

— У тебя было хорошо на душе, потому что ты помогал, но ты продолжал ходить туда и стоять на раздаче, потому что от этого у тебя становилось хорошо на душе.

— Пожалуй, да.

— Я не оспариваю твои мотивы, Келлер. Для меня ты все равно герой. Я лишь говорю, что добровольческий порыв имеет свои пределы. Сдувается, когда перестает греть душу. И вот тогда требуются профессионалы. Они делают свою работу, потому что это их работа и не имеет значения, хорошо у них на душе или нет. Они просто работают. Это могут быть макароны с сыром, и сыр может быть далеко не высшего качества, но никто не уйдет с пустой тарелкой. Ты понимаешь, о чем я?

— Думаю, да.

Вернувшись в город, Келлер позвонил в одну из авиакомпаний, решив, что воспользуется предложением Дот и полетит в Денвер. Какое-то время он продирался сквозь систему автоответчиков компании, нажимая соответствующие кнопки, потом ждал соединения с оператором. Мало того что музыку они крутили отвратительную, так еще каждые пятнадцать секунд она прерывалась напоминанием о том, как легко и просто заказывать билеты через сайт компании в Интернете. Через несколько минут этого безобразия он позвонил в «Хертц», и ему сразу ответил человеческий голос.

Утром Келлер первым делом забрал «форд-таурус», миновал туннель и выехал на автостраду в Нью-Джерси. Машину он взял на свое имя, по своему водительскому удостоверению и своей кредитной карточке «Американ экспресс», но у него еще была клонированная кредитка, на другое имя, которую дала ему Дот. Он пользовался ею, когда останавливался в мотелях.

До Тусона добирался четыре дня. Ехал, пока не возникало желание поесть, или необходимость заправить автомобиль бензином, или посетить туалет. Потом снова садился за руль и ехал дальше. Когда уставал, находил мотель и регистрировался под указанным в поддельной кредитной карточке именем, принимал душ, немного смотрел телевизор и ложился спать. Хорошенько выспавшись, опять принимал душ, одевался, искал место, где позавтракать. И ехал дальше.

Слушал радио, пока мог его терпеть, потом выключал и включал снова, когда тишина становилась невыносимой. К третьему дню одиночество начало его доставать, и он не мог понять почему. Келлер привык к одиночеству, и, уж конечно, ему не требовалась компания на работе. А вот теперь вдруг понадобилась… Он случайно настроил приемник на ток-шоу какой-то станции в Омахе. Люди звонили в студию и не соглашались с ведущим, предыдущим слушателем или со школьным учителем, который в пятом классе ставил им плохие оценки. Темой дня объявили контроль над распространением оружия, но, по мнению Келлера, говорили в основном о том, что этого оружия на руках у населения слишком много.

Келлер слушал поначалу с интересом, но потом наступил момент, когда он больше не мог выдержать. Будь у него под рукой оружие, он бы пустил пулю в радиоприемник. Но пришлось только выключить его.

Меньше всего ему хотелось, чтобы кто-то говорил с ним. Келлер только подумал об этом, но через мгновение понял, что на самом-то деле произнес эти слова вслух. Он разговаривал сам с собой. И задал себе вопрос — на этот раз, слава Богу, только мысленный, — а новость ли это для него? Все равно что храп, решил он. Если спишь один, как узнать, храпишь ты или нет? Можно считать, что не храпишь, если только не храпишь так громко, что будишь себя.

Он потянулся к радиоприемнику, но замер. Посмотрел на спидометр, увидел, что блок круиз-контроля держит скорость на три мили выше разрешенного предела. Без блока круиз-контроля он бы ехал быстрее или медленнее, чем ему хотелось, теряя время или рискуя нарваться на штраф. А вот с блоком мог не думать о том, с какой скоростью едет. За него думал автомобиль.

Следующим этапом, решил он, станет управление автомобилем. Ты садишься за руль, поворачиваешь ключ зажигания, откидываешься на спинку сиденья и закрываешь глаза. Автомобиль следует всем поворотам, система датчиков дает команду на торможение, если впереди оказывается другая машина, или дает команду на обгон, если в программу заложена такая функция. Компьютер также сам направляет автомобиль к ближайшему съезду с автострады, когда стрелка уровнемера бензобака занимает определенное положение.

Это звучало как научная фантастика, но в те годы, когда Келлер был мальчишкой, точно так воспринимались круиз-контроль, телефонные автоответчики, да и добрых девяносто пять процентов технических устройств, которые теперь стали обыденностью, как само собой разумеющееся. Келлер не сомневался, что в эту минуту какой-нибудь очень умный молодой человек в Детройте, Осаке или Бремене работает над системой контроля управления. Прототипы таких систем уже создали, но из-за ошибок в программном обеспечении случались лобовые столкновения. Недостатки оперативно устранялись, так что приближался час, когда такие системы появились бы на каждом автомобиле, после чего количество дорожных происшествий сошло бы на нет, а дорожная полиция уже никого не смогла бы оштрафовать. И все были бы без ума от нового научного прорыва, за исключением нескольких психов англичан, уверенных, что по-старому и автомобиль управляется лучше, и ездить можно быстрее.

Но пока Келлер держался за руль обеими руками.

Гольф-клуб «Сандаунер эстейтс» с расположенными на его территории частными жилыми домами, в одном из которых жил Уильям Уоллис Эгмонт, находился в Скотсдейле, богатом пригороде Финикса. Тусон отделяли от Финикса двести миль, и ближе подъезжать на «таурусе» Келлер не собирался. Следуя указателям, добрался до аэропорта и оставил автомобиль на стоянке длительного пребывания. За долгие годы он частенько оставлял автомобиль на таких стоянках, но обычно эти автомобили принадлежали другому человеку, чей труп в тот самый момент лежал в багажнике. Келлер эти автомобили забирать не планировал, поэтому при первой возможности отделывался от квитанции. На этот раз ситуация была другая, поэтому полученную от дежурного квитанцию он аккуратно убрал в бумажник и запомнил как секцию стоянки, так и место, где поставил автомобиль.

Потом прошел в здание аэропорта, отыскал выстроившиеся в ряд стойки агентств проката автомобилей. На этот раз обратился в «Авис», конкурент «Хертца», и остановил свой выбор на «тойоте-камри», предъявив поддельную кредитную карточку и водительское удостоверение. Может, ему следовало сохранить верность «Хертцу» и взять другой «таурус»? Может, надо было всю операцию проводить на автомобилях одной марки? А может, наоборот, не стоило, и интуитивное осознание этого и привело его в «Авис»?

— Ты слишком много думаешь, — сказал он и сразу понял, что слова произнесены вслух.

Покачал головой, не столь раздраженный, как удивленный, а проехав несколько миль, вдруг понял, чего он хотел, чего желал всю дорогу: рядом не хватало человека, который бы не говорил с ним, а слушал.

У выезда на автостраду стоял юноша с дорожной сумкой — ловил попутку. И впервые за бог знает сколько лет у Келлера возникло желание остановиться. Конечно, мысль была мимолетной. Если бы нога стояла на педали газа, он бы лишь чуть ослабил нажим, прежде чем отогнал бы эту мысль и прибавил скорости. Но поскольку и «тойоту-камри» снабдили блоком круиз-контроля, его нога даже не шевельнулась, и юноша скоро исчез из зеркала заднего вида, не подозревая о том, что чудом остался жив.

Ведь Келлер посадил бы его в машину с одной только целью — выговориться, рассказать обо всем. А после того как рассказал бы, что ему оставалось?

Келлер мог представить себе юношу, который с широко раскрытыми глазами слушает все, что ему рассказывают. Он словно наяву видел и себя, облегчившего душу, благодарного молодому человеку за то, что тот его выслушал, но в силу обстоятельств вынужденного заметать следы. Он представил, как автомобиль останавливается… затем короткая борьба, после которой в придорожном кювете остается безжизненное тело, а «камри» продолжает катиться на запад со скоростью, ровно на три мили превышающей установленный законом максимум.

Мотель Келлер выбрал семейный. Располагался он в Темпе, другом пригороде Финикса. Келлер расплатился наличными, за неделю, и внес депозит в двадцать долларов на телефонные звонки. Звонить не собирался, но, если бы такая необходимость возникла, хотел, чтобы телефон работал.

Зарегистрировался он как Дейвид Миллер из Сан-Франциско, написать адрес и почтовый индекс труда не составило. На регистрационной карточке полагалось указывать и номер водительского удостоверения. Он изменил пару цифр в номере своего удостоверения, а вместо букв «A3» поставил «КА». Мог бы и не стараться, ни у кого и мысли не возникло бы заглядывать в регистрационную карточку, но у него вошло в привычку без необходимости не светиться.

Он всегда путешествовал налегке, брал с собой только маленький чемоданчик с чистой рубашкой, двумя или тремя сменами носков и белья. Тем самым создавалось впечатление, что ты летишь, а не едешь в автомобиле, где в твоем распоряжении целый багажник и заднее сиденье. По пути к Финиксу он израсходовал свой запас носков и нижнего белья, поэтому в торговом центре купил две упаковки трусов, по три штуки в каждой, и упаковку с шестью парами носков и уже искал урну, чтобы бросить туда грязное, когда увидел ящик для пожертвований «Гудвилл индастриз». На душе стало хорошо, когда он сунул в него грязные носки и трусы. То же чувство он испытывал, когда раздавал еду, приготовленную лучшими поварами Нью-Йорка пропахшим дымом рабочим-спасателям.

Вернувшись в мотель, он позвонил Дот по мобильнику, приобретенному на Двадцать третьей улице. За мобильник заплатил наличными.

При покупке у него даже не спросили фамилию, так что выйти на Келлера через этот сотовый телефон не представлялось возможным. В крайнем случае удалось бы установить, что некий разговор велся по аппарату, произведенному в Финляндии и проданному в одном из магазинов сети «Радио-шэк». Даже если бы вышли на конкретный магазин, что с того? Ничто не связывало мобильник ни с Келлером, ни с Финиксом.

С другой стороны, сотовая связь не обеспечивала никакой секретности. Твой разговор могли перехватить множество подслушивающих устройств, и все, что ты говоришь, слышали бы как минимум полдесятка водителей по своим радиоприемникам. Келлера это не волновало, поскольку он всегда исходил из того, что телефон прослушивается, и действовал соответственно.

Он позвонил Дот и оборвал связь через семь-восемь гудков. Решил, что она или отъехала, или в душе. А может, набрал неправильный номер? Такое всегда возможно, подумал он, и нажал кнопку повторного вызова, но сразу сообразил, что опять попадет не туда, если в первый раз набрал неправильно. Он набрал номер заново, на этот раз услышал короткие гудки: занято.

Следующая попытка тоже закончилась короткими гудками. Он выждал какое-то время, предпринял еще одну. Трубку сняли.

Едва раздался первый гудок, она рявкнула:

— Да? — В этом коротком слове в полной мере передала переполняющее ее раздражение.

— Это я.

— Какой сюрприз.

— Что-то не так?

— Кто-то позвонил в дверь, и свистел чайник, а когда я наконец добралась до телефона и сняла трубку, то услышала длинный гудок.

— Я звонил долго.

— Как мило с твоей стороны. Я положила трубку и только отвернулась, как раздался новый звонок. На этот раз я схватила трубку еще до того, как телефон замолчал, чтобы услышать короткие гудки.

Келлер объяснил, что нажал кнопку повторного вызова, а потом понял, что из этого ничего не выйдет.

— Да все бы вышло, потому что номер ты сразу набрал правильно. Я догадалась, что это ты, нажала звездочку, шесть, девять. Но уж не знаю, каким телефоном ты пользовался, но звездочка-шесть-девять не сработала. Механический голос сообщил мне, что обратные вызовы на твой телефон блокированы.

— Это мобильник.

— Больше ничего не говори. Привет. Где ты?

— Здесь. Ты говоришь «больше ничего не говори», и…

— Это я про связь. Скажи мне, что все в порядке и ты едешь домой.

— Я только что приехал сюда.

— Этого я и боялась. Как погода?

— Жарко.

— Не здесь. У нас обещают снег, но предупреждают, что его может и не быть. Ты звонишь, чтобы сообщить о приезде?

— Точно.

— Очень приятно слышать твой голос, и я люблю поболтать, но ты же говоришь по мобильнику.

— Совершенно верно.

— Звони в любое время. Твой звонок мне всегда в радость.

Келлер не знал, какова плотность населения в «Сандаунер эстейтс» в пересчете на один акр, хотя предполагал, что получить достаточно точный ответ труда не составит. Территория была достаточно большой, раз на ней разместилось поле для гольфа на восемнадцать лунок и количество частных домов, достаточное для того, чтобы оплачивать поддержание инфраструктуры на должном уровне.

Территорию огораживала стена из саманного кирпича высотой в десять футов. Келлер предположил, что продавать дома в поселке, или гольф-клубе, который называется «Сандаунер эстейтс», конечно же, проще, но смотрелось местечко как укрепленная крепость, которой, естественно, куда в большей степени подходило название «Форт-Апачи».

Он объехал гольф-клуб пару раз, убедился в наличии двух ворот, одних — на востоке, других — на юго-западе. Припарковался так, чтобы держать под наблюдением юго-западные ворота, но выяснил лишь одно: каждый автомобиль, въезжающий или выезжающий, останавливался, и водитель общался с одетым в униформу охранником. Может, ему показывали пропуск, может, он звонил, чтобы убедиться, ждут ли гостя, или у всех, кто сидел в автомобиле, снимали отпечатки пальцев, а у мужчин брали образцы спермы. Точно сказать Келлер не мог. Во всяком случае, точка, где он устроил наблюдательный пункт, такой возможности не предоставляла. Но в одном сомнений у него не осталось: просто так подъехать и убедить охранника пропустить его на территорию под надуманным предлогом не удастся. Люди, сознательно поселившиеся за толстой стеной, которая высотой чуть не вдвое превосходит их рост, рассчитывали на высокий уровень безопасности, и охранник, если не обеспечивал такой уровень, давно искал бы себе новую работу.

Келлер вернулся в мотель, посидел перед телевизором, включив канал «Дискавери». Показывали аквалангистов, исследовавших Большой коралловый риф у берегов Австралии. Келлер решил, что этим он никогда не стал бы заниматься. Однажды пытался плавать с маской и трубкой во время отпуска в Арубе, но вода постоянно попадала и в трубку, и в маску. Да и все равно он не увидел особой живности.

Аквалангистам на канале «Дискавери» повезло больше. Количество окрашенных в яркие цвета рыб поражало воображение — что аквалангистов, что Келлера. Однако через пятнадцать минут он решил, что насмотрелся, и приготовился переключить канал. Подумал, очень уж много с этим хлопот — лететь в Австралию, потом лезть в воду в маске, ластах, с аквалангом. Чтобы получить те же впечатления, достаточно постоять у аквариума в зоомагазине или в китайском ресторане.

— Вот что я вам скажу. — Голос женщины звучал очень убедительно. — Если вы решите купить дом в «Сандаунере», сожалеть об этом не придется. Еще никто не жаловался.

— Это весомая рекомендация, — кивнул Келлер.

— Это потрясающее место, мистер Миллер. Полагаю, мне не нужно спрашивать, играете ли вы в гольф.

— Люблю это дело, — признался Келлер.

— Надеюсь, вы привезли с собой клюшки. В «Сандаунере» первоклассное поле, знаете ли. На нем можно проводить соревнования любого уровня, вплоть до чемпионатов страны и мира. Его проектировал Роберт Уокер Вильсон, а консультантом был Клей Бунис. Мы находимся в пустыне, но, оказавшись за стенами «Сандаунера», вы этого не почувствуете. Поле зеленое, как пастбища в Ирландии.

Ее звали, как выяснил Келлер, Мишель Прентис, но все называли Мици. А как насчет него? Он предпочитал, чтобы к нему обращались «Дейв» или «Дейвид»?

Это был вопрос на засыпку, и Келлер понял, что слишком затянул с ответом.

— В зависимости от ситуации. Я откликаюсь на оба варианта.

— Держу пари, ваши деловые партнеры называют вас Дейв, — предположила она, — а действительно близкие друзья — Дейвид.

— Откуда вы знаете?

Она широко улыбнулась, довольная тем, что попала в десятку.

— Просто догадка. Просто удачная догадка, Дейвид.

Значит, им предстояло стать близкими друзьями, подумал он. Ради этого она не преминула рассказать кое-что о себе, и к тому времени, когда они добрались до будки охранника у восточных ворот «Сандаунер эстейтс», он уже знал, что ей тридцать девять лет, три года назад она развелась с законченным мерзавцем мужем и переехала сюда из Франкфорта, штат Кенкукки. Кстати, город этот — административный центр штата, хотя большинство принимает за таковой Луисвилл[12]. Она продавала дома во Франкфорте, при первой возможности получила в Аризоне лицензию риелтора, и оказалось, что здесь продавать дома гораздо проще, чем в Кентукки, потому что они, можно сказать, продавались сами. Финикс с пригородами разрастался, как дрожжевое тесто, заверила она его, и участие в процессе доставляло ей огромное удовольствие.

У восточных ворот она сдвинула солнцезащитные очки на лоб и лучезарно улыбнулась охраннику:

— Привет, Гарри. Мици Прентис. А это мистер Миллер. Приехал взглянуть на дом Латтимора на Сангаро-серкл.

— Мисс Прентис. — Он улыбнулся Мици и кивнул Келлеру. Сверился с какой-то бумажкой, вернулся в будку, позвонил по телефону. Мгновением позже появился и предложил Мици проезжать. — Полагаю, вы знаете, как туда добраться.

— Полагаю, должна знать. — Она улыбнулась Келлеру, когда они миновали ворота. — Я показывала этот дом два дня назад, и он как раз дежурил у ворот. Но это его работа, а к ней они относятся очень серьезно. Знаю, что шутить с ним бесполезно, с любым из них, на шутки они не отвечают. Не могут, потому что не хотят, чтобы это зафиксировала камера. Им может за это влететь.

— Здесь есть камеры наблюдения?

— Работают двадцать четыре часа в сутки. Попасть на территорию невозможно, если твоей фамилии нет в списке. Камера фиксирует время приезда и отъезда, автомобиль, на котором ты приехал, номерные знаки и все такое.

— Однако…

— В «Сандаунере» живут очень влиятельные люди, и кое-кто из них уже в годах. Не могу сказать, что вы не найдете здесь много ваших ровесников, особенно на поле для гольфа и около бассейна, но стариков тоже хватает, а для них, знаете ли, безопасность — вопрос номер один. Вы только посмотрите, Дейвид. Прекрасный вид, правда?

Через окно Мици указывала на поле для гольфа, и для Келлера выглядело оно обычным полем для гольфа. Он согласился, что поле великолепно.

В гостиной дома Латтимора его удивили сводчатый, как в кафедральном соборе, потолок, и камин, куда без труда мог войти человек. Келлер подумал, что камин смотрится неплохо, но зачем такой нужен? Одно дело большой стенной шкаф, в который можно войти, чтобы взять какую-то вещь, но ради чего у кого-то могло возникнуть желание войти в камин?

Или, если на то пошло, кому бы захотелось служить мессу в гостиной?

Надо обсудить это с Мици. Но она могла найти любой из вопросов провокационным, а будет ли такое к лицу серьезному покупателю, образ которого он старался создать? Поэтому принялся задавать более уместные вопросы: о системах кондиционирования, тепло- и водоснабжения — словом, о том, что безумно интересно человеку, желающему купить дом.

В гостиной, само собой, было огромное панорамное окно, и выходило оно, понятное дело, на поле для гольфа. Мици объяснила, что перед ними пятая лунка и точка, с которой игроки начинают продвижение к шестой лунке. На поле какой-то мужчина — возможно, сам У. У. Эгмонт — отрабатывал удар. Но расстояние было слишком велико, чтобы Келлер смог разглядеть лицо, да и стоял мужчина к ним боком. Если бы, конечно, повернулся, а Келлер смог бы посмотреть на него в бинокль…

Или, подумал он, в оптический прицел. Легко и просто… Всего-то нужно купить дом, установить в гостиной дальнобойную винтовку, и первоклассная охранная система, установленная в доме Эгмонта, ничем ему не поможет. Келлер затаится здесь как стервятник. Рано или поздно Эгмонт доберется до пятой лунки, и Келлер снимет его прямо рядом с ней, сэкономив бедолаге один удар, которым тот мог бы положить мяч в лунку; а может, подождет, подпустит ближе, к точке, откуда игроки начинали продвижение к шестой лунке (пятьсот двадцать пять ярдов, норма — пять ударов). Келлер редко пользовался винтовкой, но не требовалось большого мастерства, чтобы поймать голову жертвы в перекрестие прицела и плавно нажать на курок.

— Держу пари, мысленно вы уже перенеслись на поле для гольфа, — прервала его размышления Мици. Он улыбнулся и заверил ее, что она абсолютно права.

Окно в спальне выходило в сад, где на песке росли кактусы и другие растения пустыни. За садом, как и за зеленой лужайкой перед домом, ухаживали сотрудники «Сандаунер эстейтс». Мици заверила его, что за лужайкой и садом обеспечивается круглогодичный уход, так что ему не придется ударить палец о палец.

— Многие думают, что хотят заняться садоводством после выхода на пенсию, — объяснила она, — но потом понимают, какая тяжелая это работа и как ее много. А что будет, если вы решите пару недель побыть в Майами? «Сандаунер» гарантирует, что к вашему приезду все будет в лучшем виде.

Келлер ответил, мол, прекрасно понимает, насколько это удобно.

— Отсюда не видно забора, — заметил он. — Я вот задумался: а какие чувства испытывает человек, зная, что со всех сторон окружен стеной? Нет, конечно, забор красивый, саманный кирпич под цвет земли и все такое, но очень уж высокий.

— Почти двенадцать футов, — ответила она.

Даже выше, чем он думал. И каково это, жить рядом со стеной, спросил он, на что она ответила, что около стены нет ни одного дома, а потом его волнения напрасны.

— Тут все очень хорошо продумано, — продолжила она. — Да, высота стены двенадцать футов, но около нее охранная полоса шириной от десяти до двадцати ярдов, а потом вторая стена, тоже из саманного кирпича, высотой только в пять футов, перед которой высажены кактусы и вьющиеся растения, так что выглядит она декоративным элементом ландшафта.

— Отличная идея, — изрек он. И ему действительно понравилось такое устройство ограждений. От него требовалось лишь перемахнуть через первую стену, пройтись по полосе ничейной территории, найти удобное место, чтобы перелезть через вторую стену, куда как более низкую. — Хотя высокая стена… не внушает она доверия, знаете ли.

— А почему вы так решили?

— Ну не знаю. Наверное, привык к северо-востоку, где принятые меры безопасности бросаются в глаза, а здесь всего лишь глиняная стена. Ни колючей проволоки поверху, ни тока высокого напряжения. Вроде бы не так трудно приставить лестницу к стене и за пару секунд перемахнуть через нее.

Она положила руку ему на плечо.

— Дейвид, вы спрашиваете как бы между прочим, но я чувствую, что вопросы безопасности вас очень волнуют.

— У меня есть коллекция марок, — ответил он. — Она не стоит целого состояния, и коллекцию трудно продать, но дело в том, что я собираю ее с детства и мне бы не хотелось расстаться с ней не по своей воле.

— Я понимаю.

— Поэтому при оценке достоинств или недостатков дома я учитываю и безопасность. Хорошо, конечно, что в ворота никто не может войти без ведома охранника, но если какой-нибудь подонок приставит лестницу к стене и перемахнет через нее…

Она объяснила, что все не так просто. Да, колючей проволоки поверху не было, как и проволочной изгороди под высоким напряжением, иначе гольф-клуб напоминал бы концентрационный лагерь. Зато имелись датчики, которые фиксировали движение, а потому любая попытка перелезть через стену приводила к включению сигнализации. Да и перемахнув через стену, незваный гость не смог бы посчитать, что все трудности позади, потому что полосу земли между стенами патрулировали собаки, очень быстрые и молчаливые, приученные сначала нападать, а уж потом лаять доберманы.

— Кроме того, по периметру круглые сутки курсирует автомобиль с охранниками, с виду — обычная легковушка. Если они заметят, что вы идете к стене с лестницей под мышкой…

— Это буду не я, — заверил ее Келлер. — Собак я люблю, все так, но у меня нет желания встретиться с упомянутыми вами доберманами.

«Хорошо, что я задал эти вопросы», — подумал он.

Ранее Келлер нашел место, где продавались раздвижные алюминиевые лестницы. Он мог бы перемахнуть через стену аккурат для того, чтобы встретиться с мистером Быстрым и мистером Молчуном.

На кухне в доме Латтимора они сидели за столом друг против друга, и Мици выкладывала аргументы «за». Дом продавался с обстановкой, в идеальном состоянии. Конечно, он мог внести кое-какие изменения, но в принципе ремонт не требовался. Он мог купить дом сегодня, а уже завтра въехать в него.

— Это, конечно, только слова. — Она вновь коснулась его руки. — Финансовые вопросы требуют времени. Даже если вы хотите заплатить наличными, на оформление бумаг уйдет несколько дней. Вы ведь думаете о том, чтобы заплатить наличными?

— Так всегда проще.

— Да, но я уверена, у вас не будет проблем с закладной. Банкам нравится оформлять закладные на дома в «Сандаунер эстейтс», потому что цены только растут. Я не знаю, стоит ли мне говорить вам, Дейвид, но сейчас особенно удачное время для покупки.

— Мистеру Латтимору не терпится продать дом?

— Мистера Латтимора это уже не интересует. Ни продажа дома, ни что-либо еще. Продать дом хочет его дочь. Она получила предложение на десять процентов ниже объявленной цены, но только что выставила дом на продажу и не пожелала снижать цену, думая, что покупатель поупирается и согласится, а покупатель купил другой дом, и теперь женщина кусает себе локти. Я бы предложила на пятнадцать процентов меньше суммы, которую она запрашивает. Возможно, договориться не удастся, но скидку в десять процентов мы обеспечим, а это неплохой результат.

Он задумчиво кивнул.

— А что случилось с Латтимором?

— С одной стороны, грустная история, — ответила Мици, с другой — нет, потому что он умер, занимаясь любимым делом.

— Играя в гольф, — догадался Келлер.

— На тринадцатой лунке у него получился отменный первый удар, и появились отличные шансы добраться до нее за три удара вместо положенных пяти. «Классный удар», — прокомментировал его успех партнер. «Да, я еще кое-что могу», — ответил Латтимор, упал и умер.

— Если уж приходится ум…

— Так все и говорят, Дейвид. Тело кремировали, в гольф-клубе провели погребальную службу. Потом дочь и ее муж на электрических тележках подъехали к шестнадцатой лунке и опустили урну с пеплом в водяную ловушку. — Она непроизвольно рассмеялась и отпустила его руку, чтобы прикрыть рот ладошкой. — Извините за смех. Просто вспомнила, как кто-то сказал: «Там немало его мячей, и теперь он сможет их отыскать».

Ее рука вернулась на его запястье. Он посмотрел на нее, их взгляды встретились.

Келлер заговорил первым:

— Моя машина возле вашего офиса. Вы не против подвезти меня? Потом я хочу вернуться в мотель, где остановился, и переодеться, после чего буду счастлив пригласить вас на обед.

— С удовольствием, но…

— Вечер у вас занят?

— Я живу с дочерью, и мне нравится быть с ней в те дни, когда она ходит в школу, особенно сегодня, потому что по телевизору показывают программу, которую мы никогда не пропускаем.

— Я понимаю.

— Так что обедать вам придется одному. Но разве дело в обеде, Дейвид? Почему бы вам просто не отнести меня в спальню мистера Латтимора и не затрахать до потери сознания?

У нее было хорошее тело, и она умела его использовать. Келлер думал только о работе, о сексе даже не помышлял, и, прямо сказать, удивился, услышав, что приглашает Мици на обед. В спальне мистера Латтимора удивился себе еще больше.

— Хорошо, что вечер у меня сегодня занят, не так ли? — потом сказала она. — Иначе мы бы два часа добирались только до ресторана, а потом целую вечность до постели. Я хочу сказать, чего тратить время попусту?

Он попытался придумать остроумный ответ, но ей, похоже, комментарии и не требовались.

— Все эти годы я была самой верной женой, после Пенелопы. И не то чтобы я ни у кого не вызывала интереса. Мужчины постоянно западали на меня. Дейвид, на меня западали даже женщины.

— Что ты говоришь…

— Но я никогда не отвечала взаимностью. А если во мне просыпалось легкое желание, выбрасывала его из головы. Из-за такого пустяка, как семейные узы. Я дала клятву хранить верность мужу и относилась к этому очень серьезно.

А потом выяснилось, что этот сукин сын изменял мне. И не просто изменял, а со дня нашей свадьбы. Прошли годы, прежде чем я узнала, но этот сукин сын трахнул одну из моих подруг прямо на свадьбе. И продолжал заниматься тем же. Не только с моими подругами, но и с сестрой.

— Твоей сестрой?

— Точнее, сводной сестрой. Мой отец умер, когда я была еще маленькой. Мама второй раз вышла замуж, и у меня родилась сестренка. — Она продолжала говорить, говорить и говорить, а он лежал с закрытыми глазами. Надеялся, что потом не будет экзамена, потому что слушал, мягко говоря, невнимательно…

— Вот я и решила наверстывать упущенное, — подвела итог Мици.

Келлер задремал, а после того как Мици разбудила его, они помылись в разных ванных комнатах. Затем оделись, и он последовал за ней на кухню, где Мици открыла холодильник и, похоже, искренне удивилась, обнаружив, что там пусто.

Закрыла холодильник, повернулась к Келлеру:

— Когда я встречаю мужчину, с которым мне хочется переспать, я сразу это делаю. А чего тянуть резину?

— Полностью с тобой согласен.

— Единственное, чего я не люблю, так это мешать бизнес с удовольствием. Вот я и сдерживалась, пока не поняла, что этот дом ты покупать не собираешься. Ты же не собираешься, так?

— Откуда ты знаешь?

— Почувствовала, когда объясняла, какую тебе нужно назвать цену. Вместо того чтобы подумать об этом, твоя голова была занята другим — как бы отвертеться. По крайней мере возникло такое ощущение. И меня это вполне устроило. Куда больше хотелось, чтобы меня трахнули, чем продать этот дом. Я не стала рассказывать тебе о налоговых скидках и о том, как легко сдать этот дом в аренду на то время, которое ты захочешь провести где-то еще. Я могу рассказать об этом сейчас, но тебе это неинтересно, так?

— Я могу какое-то время продолжить поиски, но ты права, в настоящее время я ничего покупать не собираюсь. Наверное, я поступил неправильно, вытащив тебя сюда, транжиря твое время, но…

— Ты слышал, чтобы я жаловалась, Дейвид?

— Я просто хотел приглядеться к этому месту. Вот и преувеличил проявляемый мной интерес. А насчет того, чтобы поселиться здесь… все зависит от исхода двух важных для меня сделок. Должно пройти какое-то время, прежде чем они завершатся.

— Любопытно.

— Я бы с удовольствием тебе все рассказал, но ты знаешь, что к чему.

— Ты можешь мне рассказать, но потом тебе придется меня убить. В таком случае не говори ни слова.

Он пообедал один в мексиканском ресторане, который напоминал ему любое другое заведение подобного рода. Пил вторую чашку кофе с молоком, когда его вдруг осенило. Многие годы тому назад работа привела его в Роузбург, штат Орегон, и, прежде чем уехать оттуда, он заглянул к одному местному риелтору, тоже даме, и провел вторую половину дня в поездках по городу и пригородам: риелторша показывала ему выставленные на продажу дома[13].

Он не переспал с орегонской риелторшей — такая мысль даже не приходила ему в голову, — не использовал ее для получения нужной информации. Найти мужчину, которого программа защиты свидетелей защищала очень уж неуклюже, оказалось проще простого, но Келлер, который всегда знал, что личную и деловую жизнь всегда нужно разделять, почему-то позволил себе подружиться с бедолагой. И не успел он и глазом моргнуть, как появились мысли о том, чтобы самому переехать в Роузбург, купить дом, завести собаку, осесть.

Келлер осматривал дома, но это было все, на что он оказался способен. Пришел вечер, когда он взял себя в руки, заставил разобраться с мужчиной, из-за которого и приехал в тот город. Воспользовался гарротой, задушил мужчину, после чего пришла пора возвращаться в Нью-Йорк.

Теперь он вспомнил «Мексиканское кафе» в Роузбурге. Еду подавали вкусную, хотя большее впечатление на него произвела не еда, а официантка, в которую он чуть не влюбился. Но любовь эта, конечно же, была такой же фантазией, как идея о переезде в Роузбург. Он думал о мужчине, которого убил, бухгалтере, который стал владельцем маленькой типографии.

«Этому делу можно научиться за пару часов», — сказал бухгалтер о своем новом занятии.

«Вы можете купить этот дом сегодня, а уже завтра въехать в него», — сказала Мици о доме Латтимора.

Аналогии…

«Ты можешь сказать мне… — Произнося эти слова, она думала, что шутит. — Но потом тебе придется меня убить». Странно, но, расслабившись после секса, он хотел довериться ей, рассказать, что привело его в Скотсдейл. Да, хотел…

Какое-то время Келлер покружил по городу, вернулся в мотель, включил телевизор, пощелкал кнопками переключателя каналов. Не найдя ничего интересного, выключил телевизор, посидел в темноте.

Подумал: может, позвонить Дот? Что-то он мог с ней обсудить, но что-то — нет. Да и не хотелось вести разговор по мобильнику, пусть через этот телефон никто и никогда не смог бы на него выйти.

Мысли его вернулись к тому парню в Роузбурге. Келлер попытался «нарисовать» его и не смог. Давным-давно он разработал способ не позволять людям из прошлого населять его настоящее своими лицами. Ты воспроизводишь их образы перед мысленным взором, потом обесцвечиваешь их, заставляешь черты расплываться, уменьшаешь «картинку», словно смотришь в телескоп не с того конца. Их изображения становятся все меньше, темнее, туманнее… и, если все сделано правильно, ты забываешь их полностью, за исключением каких-то отрывочных сведений. Они становятся безликими и бестелесными, и вспомнить их все труднее и труднее.

Но теперь он перекинул мостик через пропасть и замкнул цепь, так что лицо мужчины возникло перед его мысленным взором, лицо состарившегося бурундука.

«Слушай, — подумал Келлер, — уйди из моей памяти, а? Ты умер много лет назад. Оставь меня в покое».

«Будь ты здесь, я бы с тобой поговорил, — сказал он лицу. — И ты бы слушал, потому что ничего другого тебе не оставалось. Ты не можешь отвечать, не можешь судить меня, не можешь предложить мне заткнуться. Ты мертв, а потому не можешь произнести ни слова».

Он вышел из мотеля, немного погулял, вернулся в номер, сел на край кровати. Принялся избавляться от лица мужчины, отмывая от цвета, отталкивая все дальше и дальше. Заставляя исчезнуть. Процесс оказался более трудным и длительным, но в конце концов прием сработал, лицо мужчины исчезло, ушло в то место, куда уходили все лица мертвецов. Келлер не знал, что это за место, но надеялся, что образ этого человека останется там навсегда.

Он долго стоял под душем, а потом лег спать.

Утром Келлер позавтракал в ресторане, на этот раз не мексиканском. Почитал газету, выпил вторую чашку кофе, потом объехал «Сандаунер эстейтс» по периметру. Вернувшись в мотель, позвонил Дот по мобильнику.

— Вот какая у меня возникла мысль. Я припаркуюсь так, чтобы видеть ворота. Потом, когда кто-то выедет, я последую за ними.

— За ними?

— За ним или за ней, в зависимости от того, кто за рулем. Или за ними, если в машине будет еще и пассажир. Рано или поздно они остановятся и выйдут из автомобиля.

— И ты с ними разберешься. А если будешь продолжать в том же духе, рано или поздно придет черед нужного парня.

— Они выйдут из машины, я покручусь рядом, а когда никто не будет смотреть, залезу в багажник.

— Багажник их автомобиля?

— Если бы я хотел залезть в багажник своего автомобиля, то мог бы это сделать прямо сейчас. Да, в багажник их автомобиля.

— Я поняла. Их автомобиль станет троянским «крайслером». Они привезут тебя в огороженный стеной город, ты окажешься во вражеской крепости и станешь ждать, когда они откроют багажник и выпустят тебя.

— В наши дни в замок багажника встроен специальный механизм, позволяющий открывать его изнутри. Чтобы жертва похищения могла удрать.

— Ты шутишь! — воскликнула она. — Чтобы автостроители что-то изменили ради восьми человек, которых за год запихивают в багажник?!

— Думаю, запихивают больше восьми, — ответил он, — и потом, многие люди, в основном дети, запираются в багажнике случайно. Короче, вылезти не проблема.

— А как влезть? Ты умеешь открывать автомобильные замки?

— Тут могут возникнуть трудности, — признал Келлер. — Нынче все запирают свои автомобили?

— Могу поспорить, что те, кто живет в поселке, окруженном стеной, запирают наверняка. Не дома, разумеется, где они чувствуют себя в полной безопасности, а когда выезжают за свою территорию и попадают в столь опасное место, как пригород Финикса. Ты в восторге от своего плана, Келлер?

— Скорее нет, чем да.

— Потому что ты даже не можешь знать, собираются ли они вернуться? Может, решили провести три недели в Лас-Вегасе.

— Я об этом не подумал.

— Разумеется, ты это сразу поймешь, как только откроешь багажник. Потому что он будет набит чемоданами и книгами типа «Как утереть нос крупье».

— План не очень хороший, — признал он, — но ты не поверишь, узнав, какая тут охрана. Другой вариант — купить дом.

— Ты хочешь сказать, купить там дом? Не думаю, что бюджет операции покроет такие расходы.

— Я могу сохранить дом как инвестиции в недвижимость и сдавать в аренду на то время, когда буду в отъезде.

— То есть на пятьдесят две недели в году?

— Но если бы я смог позволить себе такую покупку, то мог бы позволить и другое — сказать клиенту, чтобы он решал свои проблемы самостоятельно. Возможно, мне все равно придется так поступить.

— Потому что задание выглядит сложным?

— Потому что оно выглядит невыполнимым. А кроме того…

— Эй, Келлер? Куда ты пошел? Але?

— Не важно. Я только что понял, как это можно сделать.

— Как видишь, вид не идет ни в какое сравнение с тем, что открывался из окна гостиной дома Латтимора, — говорила Мици Прентис. — И спален здесь две, а не три, и обстановка не первой молодости. Но в сравнении с двумя неделями в мотеле…

— Здесь более комфортабельно, — признал Келлер.

— И безопаснее. На случай если ты привез коллекцию марок.

— Не привез. Но безопасность еще никому не вредила. Я бы хотел его снять.

— Не могу тебя за это винить, это хорошая сделка и неплохой доход для мистера и миссис Сундстрем, которые сейчас на Галапагосских островах любуются местной флорой и фауной. Все это дерьмо на стенах оттуда. Не с Галапагосских островов, но из тех мест, где они побывали, путешествуя по всему миру.

— Интересно.

— Они могли бы рассказать тебе целую историю о каждом из сувениров. Но их здесь нет, а когда есть, их дом не сдается в аренду, так? Мы поедем в офис, подпишем все бумаги, потом я дам тебе ключи, удостоверение, с которым тебя будет пропускать охранник, пропуск в гольф-клуб, сведения о величине чаевых. Надеюсь, у тебя найдется время для гольфа?

— Думаю, я не упаду без сил на третьей лунке.

— Уверена. И раз уж разговор зашел о физической форме, давай заглянем в дом Латтимора перед тем, как начнем заполнять бумаги на аренду. Нет, глупый, я не собираюсь уговаривать тебя купить его. Просто хочу вновь показать тебе спальню. Ты же понимаешь, я не смогу заниматься этим в спальне Синтии Сундстрем, не так ли? С этими жуткими масками на стенах. У меня от них мурашки по коже. Ощущение, будто за мной наблюдают все первобытные племена мира.

Дом Сундстремов комфортом значительно превосходил мотель, и, как выяснилось, сувениры, привезенные хозяевами из странствий, Келлеру абсолютно не мешали. Во второй спальне, которая служила и кабинетом Гарви Сундстрему, стены занимала коллекция холодного оружия: ножи, кинжалы, топоры, похожие на боевые. Масок и гобеленов хватало и в других комнатах. Некоторые маски действительно были страшными, но до мурашек по коже не доходило, а с одной он даже сдружился — из Восточной Африки, с зубами, напоминающими могильные камни, и множеством веревок вместо волос. Кивал ей, проходя мимо, даже приветственно поднимал руку.

«Еще немного, — подумал Келлер, — и я начну с ней разговаривать».

Ему становилось все яснее, что есть, есть у него потребность выговориться. Собственно, потребность эта была всегда, но долгие годы он занимался таким делом, что никому не мог открыться, излить душу. Ведь он наемный убийца, а человек, который выбирает такую «профессию», обычно не откровенничает о своих успехах с незнакомцами… да и с друзьями тоже. Тебе платят за то, что ты делаешь, а ты держишь рот на замке, и по-другому не бывает. Ты можешь пойти в спортивный бар и поговорить об игре с парнем, который сидит на соседнем стуле у стойки, ты можешь заговорить о погоде с женщиной на автобусной обстановке, ты можешь пожаловаться на мэра официантке в кафетерии на углу, но разговор о чем-то более существенном, увы, не для тебя.

Однажды, несколько лет назад, кто-то посоветовал ему обратиться к психоаналитику. Келлер постарался позаботиться о том, чтобы не засветиться — расплачивался наличными, называл ложные фамилию и адрес, по минимуму распространялся о своем детстве. Сеансы с психоаналитиком оказались продуктивными. Он многое о себе понял. Но закончилось все печально — психоаналитик решил использовать Келлера в своих интересах, принялся следить за ним и узнал то, что знать ему не положено. Он захотел стать заказчиком, Келлер, разумеется, допустить этого не мог. А потому разобрался с ним как с заказом. На том и закончилась для него психотерапия. И он уже больше ни с кем не делился сокровенным.

Через несколько месяцев после смерти психоаналитика он завел собаку. Не Солдата, собаку из детства, а Нельсона, отличную австралийскую овчарку. Нельсон оказался не только прекрасным компаньоном, но и идеальным доверенным лицом. Ему Келлер мог рассказывать все, в полной уверенности, что тот никому ничего не передаст. И это не разговор с самим собой или со стеной, собака настоящая, живая и слушает тебя очень внимательно. Случалось, он мог в этом поклясться, что Нельсон понимал каждое слово. И не осуждал. Что бы Келлер ни говорил, пес по-прежнему любил его всем сердцем.

«Если бы все так и оставалось», — подумал Келлер.

Но не осталось, и во многом по его вине. Он нашел человека приглядывать на Нельсоном, когда по работе приходилось уезжать из города — все лучше, чем сдавать собаку в питомник. И влюбился в эту девушку, которая выгуливала Нельсона. Она переехала к нему, после чего он мог откровенничать с Нельсоном лишь когда Андрия куда-нибудь уходила. Это тоже его устраивало, компания Андрии ему нравилась, но ей пришла пора двигаться дальше, и она двинулась. Пока они жили вместе, Келлер подарил ей множество сережек. Она забрала их, и он ничего не имел против. Но она забрала и Нельсона, вновь оставив Келлера в одиночестве.

Другой человек тут же купил бы нового пса, а потом скорее всего нашел женщину, чтобы она этого пса выгуливала. Келлер решил не наступать дважды на одни грабли. Он не пытался найти замену психотерапевту, не заменил и собаку. И хотя женщины продолжали появляться и исчезать в его жизни, не обзавелся новой подружкой. Он, в конце концов, долгие годы жил один, и его это устраивало.

По большей части.

— Это здорово, — вздохнул Келлер. — Какое-то время вдоль дороги тянутся пригороды, но как только они остаются позади и ты выезжаешь в пустыню, она вся твоя, стоит чуть отойти от автострады. Приятно, не правда ли?

Никто не ответил на его вопрос.

— Я заплатил наличными за аренду дома Сундстремов. Две недели, по тысяче долларов за каждую. Это дороже, чем мотель, но я смогу готовить сам и экономить на ресторанах. Правда, дома я есть не люблю. Но я потащил тебя в такую даль не для того, чтобы ты слушала, как я говорю о такой ерунде.

Вновь на пассажирском сиденье промолчали. Впрочем, ответа он и не ждал.

— Мне нужно со многим определиться. Для начала решить, как жить дальше. Не знаю, как смогу продолжать делать то, что делал все эти годы. Убивать людей… как может человек проделывать это день за днем из года в год?

Но… ты не должен размышлять над этим аспектом работы. Я хочу сказать, надо принимать его как должное. Эти люди ходят по земле, занимаются делами… А потом появляюсь я, и они больше не делают того, что делали прежде. Потому что мертвы, потому что я их убил.

Он посмотрел на пассажирское сиденье, ожидая реакции. Да, все правильно.

— Мало-помалу перестаешь думать о том, кого тебе заказывают, как о человеке, а видишь перед собой проблему, которую нужно уладить. Вот конкретная работа, а ее нужно сделать. Как ты собираешься с ней справиться? Как выполнишь заказ с максимальной эффективностью и без лишнего шума?

Некоторые делают ту же работу, но позволяют эмоциям порой брать верх над собой. Находят причины ненавидеть парня, которого должны убить. Злятся, возлагают на него вину за то, что им приходится делать дурное дело. Если бы не он, им бы не пришлось грешить. Благодаря ему, сукину сыну, они отправятся в ад. Они вне себя от ярости, видят в нем злейшего врага, и оттого им легче убить его. А именно такую цель они и ставят перед собой с самого начала.

Но мне всегда казалось, что это глупо. Я не могу точно сказать, что есть грех, а что — нет. Не могу определить, какой человек заслуживает жить дальше, а какой должен умереть. Иногда я думаю об этом, но когда такие мысли приходят мне в голову, то это не приводит ни к чему путному.

Я могу продолжать в том же духе, с моральным аспектом у меня полный порядок. Просто думаю, что становлюсь староват для этой профессии, — это один момент. А второй заключается в том, что этот бизнес изменился. Нет, кое-что осталось прежним. Есть люди, готовые платить деньги за смерть других людей. Нет нужды беспокоиться о том, что заказчики исчезнут. Иногда, конечно, возникает застой, но потом следует всплеск. Заказать могут такого, как кубинец из Майами, у которого добрая сотня врагов, и такого, как этот Эгмонт, с толстым животиком и клюшками для гольфа, который вроде бы никому не мог насолить. Заказчики бывают разные, заказывают они разных людей, и ни в первых, ни во вторых недостатка нет.

Автомобиль вошел в поворот на слишком большой скорости, поэтому пришлось протянуть руку, чтобы вернуть молчаливого спутника в прежнее положение.

— Тебе следовало пристегнуться ремнем безопасности, — заметил Келлер. — Так на чем я остановился? А, говорил, что бизнес меняется. Точнее, меняется мир. Усиливаются меры безопасности в аэропорту, везде требуют удостоверение личности. Жилые поселки окружают стенами, и так далее. Поневоле на ум приходит Даниэль Бун[14], который понял, что пора идти на запад, раз уж больше нельзя срубить дерево, не задумываясь, куда оно упадет.

Кажется, я просто разболтался, несу чушь. Но, с другой стороны, что тут такого? Тебе-то все равно, правда? Пока я плавно вхожу в повороты и ты не сваливаешься на пол, ты готова сидеть и слушать все, что сочту нужным сказать. Я прав?

Он помолчал, словно ожидая возражений. Не дождался. Вздохнул и продолжил:

— Если бы я играл в гольф, то выходил бы на поле каждый день, и мне не пришлось бы сжигать бензин полными баками, носясь по пустыне. Я бы проводил время за стенами «Сандаунер эстейтс» и не бродил бы по торговому центру. Не увидел бы тебя на стенде рядом с кассовым аппаратом. Там продавались разные породы, и я не уверен, к какой относишься ты. Наверное, терьер. Они хорошие собаки, терьеры. Самостоятельные, с характером.

У меня была австралийская овчарка. Я назвал ее Нельсон. Точнее, так ее звали до того, как она попала ко мне, а я не видел смысла менять кличку. Не думаю, что я дам тебе кличку. Хочу сказать, это уже сдвиг по фазе — купить мягкую игрушку, взять с собой в поездку, разговаривать с ней. Дело не в том, что ты вдруг станешь откликаться на кличку или у нас получится более тесная связь, если я как-то назову тебя. Я, возможно, псих, но не глупец. Понимаю, что говорю с полиэстером и губчатой резиной, или из чего тебя там сделали. На бирке написано: «Сделано в Китае». Еще один признак того, что мир изменился. Нынче все сделано в Китае, в Индонезии или на Филиппинах, в Америке больше ничего не делается. Скажу, что бешусь из-за этого. Меня не волнует, что рабочие места уплывают за моря и океаны. С чего мне волноваться? К моей работе это отношения не имеет. Ведь никто не привозит киллеров из Таиланда или Кореи, чтобы те отнимали кусок хлеба у доморощенных американских наемных убийц.

Просто начинаешь размышлять: а что делают люди в этой стране? Если они ничего не производят, если все импортируется из других, что тогда делают американцы, приходя на работу?

Он говорил еще какое-то время. Потом ехал молча, затем возобновил монолог. В конце концов вернулся к «Сандаунер эстейтс», объехал поселок, направил автомобиль к юго-западным воротам.

«Здравствуйте, мистер Миллер». — «Привет, Гарри». — «Эй, что это у вас?» — «Милая крошка, не так ли? Подарок для дочери моей сестры. Маленькой девочки. Завтра отправлю ей игрушку».

Только этого не хватало. Прежде чем подъехать к будке охранника, он взял с заднего сиденья газету и накрыл игрушку на пассажирском месте.

В баре гольф-клуба Келлер сочувственно слушал, как мужчина по имени Эл рассказывал о том, как сегодня проходил все поле, от первой до восемнадцатой лунки.

— Что меня убивает, так это моя неспособность сохранить концентрацию от начала и до конца. Скажем, сегодня на седьмой лунке я первым же ударом преодолел половину расстояния до нее. А вторым забросил мяч за лунку. Он упал над ней в десяти, может, в пятнадцати футах от границы зеленого круга.

— Здорово. — Келлер постарался, чтобы в голосе не прозвучало иронии.

— Очень здорово, — просиял Эл. — И мне осталось только забросить мяч поближе к лунке и следующим ударом закатить его, то есть пройти лунку с результатом минус один. Я могу использовать клиновидную клюшку, но зачем напрягать мозги? Поэтому я беру маленькую закругленную и бью по мячу ею.

— Понятно.

— Мяч падает от лунки в каких-то двух ярдах. Но ударил-то я слишком сильно! Он набирает скорость и катится, катится, катится… Скатывается с зеленого круга и оказывается дальше, чем был в момент моего удара.

— Чертовское невезение.

— Я бью еще раз, опять мимо лунки, хотя и не так уж и далеко. Короче, мне потребовалось пять ударов, чтобы положить мяч в лунку. А всего семь, на два больше, чем положено. Двумя ударами я прошел четыреста пятьдесят ярдов, а на последние пятьдесят затратил целых пять!

— Что ж, это гольф, — глубокомысленно заметил Келлер.

— Клянусь Богом, вашими устами глаголет истина, — кивнул Эл. — Как насчет того, чтобы еще по стаканчику, Дейв, а потом пойти пообедать? Есть ребята, с которыми вы просто обязаны познакомиться.

В итоге он оказался за одним столом с четырьмя мужчинами. Двое, Эл и Феликс, жили в «Сандаунер эстейтс», еще двое были гостями Феликса, жителями Скотсдейла. Феликс рассказал длинный анекдот о несчастном гольфисте, который покончил собой, крайне неудачно пройдя все лунки. Подняв руки и скрестив запястья, прижимая их друг к другу, он произнес ключевую фразу: «В котором часу?» — и все покатились со смеху. Они заказали стейки, пили пиво, говорили о гольфе, политике, падении акций на бирже, и Келлеру удавалось успешно поддерживать разговор. Во всяком случае, никто, похоже, и не заметил, что он понятия не имеет, о чем говорит.

И когда кто-то спросил его: «Как идет жизнь на той стороне?» — ответ у него был уже наготове.

— Знаете, интересная получается история. — В голосе сквозила задумчивость. — Ты можешь пахать и пахать, как человек, пытающийся клюшкой до смерти забить мяч, а потом тебе удается один удар, но такой классный, что на душе тихая радость — день прожит не зря.

Он не мог вспомнить, где слышал последнюю фразу, но она определенно понравилась его соседям по столу. Они все согласно кивнули, потом кто-то сменил тему — проехался по демократам, и теперь уже согласно закивал Келлер.

Почему нет?

— Так завтра утром встречаемся на поле, — обратился Эл к Феликсу. — Дейв, если хочешь присоединиться к нам…

Келлер перекрестил запястья, ответил:

— В котором часу? — А когда смех утих, добавил: — Я бы с удовольствием, Эл. Но завтра исключается. Как-нибудь в другой раз.

— Ты можешь взять урок, — предложила Дот. — Разве в клубе нет инструктора? Разве он не дает уроков?

— Есть. И наверняка дает. Но с чего у меня может возникнуть желание учиться играть в гольф?

— Чтобы получить возможность появиться на поле. Вести себя как все. Мимикрия, знаешь ли.

— Если кто-то увидит, как я размахиваю клюшкой для гольфа, с уроком или без, у него сразу возникнет вопрос: а что я здесь делаю? А так они могут подумать, будто я поиграл рано утром. В любом случае я не собираюсь проводить много времени в гольф-клубе. Стараюсь как можно быстрее убраться оттуда и езжу по пустыне.

— По пустыне? — переспросила она.

— Да, смотрю на кактусы.

— На кактусы?

— Ну да. Но тут проблемы с браконьерами.

— Ты шутишь.

— Отнюдь. Кактусы в пустыне охраняют, потому что браконьеры выкапывают их и продают в цветочные магазины.

— Похитители кактусов. — В голосе Дот слышалось изумление. — Представить такого не могла. Полагаю, им нужно остерегаться колючек.

— Это точно.

— А если уколются, так им и надо. Так ты просто ездишь по пустыне?

— Езжу и думаю.

— Что ж, это хорошо. Только не забывай, ради чего ты там поселился.

Он держался подальше от гольф-клуба весь следующий день, потом еще один. Наконец во вторник, во второй половине дня, сел в автомобиль и покружил по поселку. Проехал мимо дома Латтимора, подумав: а показывала ли его кому-нибудь в последние дни Мици Прентис? Миновал дом Уильяма Эгмонта, который ничем не отличался от дома Сундстремов. «Кадиллак» Эгмонта стоял под навесом, но личная тележка для гольфа отсутствовала. Скорее всего он поехал на тележке к первой лунке. То ли тренирует удары, то ли отправился в дальний путь к восемнадцатой лунке.

Келлер вернулся домой, поставил «тойоту» под навес у дома Сундстремов. Арендовав дом на две недели, он тревожился, что Мици будет постоянно звонить ему или, того хуже, являться без приглашения. Но она ни разу не дала о себе знать, за что он был ей очень признателен, и теперь сам подумывал, не позвонить ли ей домой или на работу и найти место для встречи. Дом Сундстремов не подходил из-за масок, ее дом тоже — из-за дочери, и…

Это и решило дело. Если он начал так думать, значит, пора приниматься за работу. Иначе не успеешь оглянуться, как начнешь брать уроки гольфа, купишь дом Латтимора и поменяешь игрушечную собаку на настоящую.

Келлер вышел на улицу. Вторая половина дня перетекала в вечер, и Келлеру показалось, что темнеет здесь быстрее, чем в Нью-Йорке. Оно и понятно: Финикс ведь гораздо ближе к экватору. Кто-то в свое время ему это подробно объяснял, и он вроде бы все понял, но теперь в памяти остались только голые факты — чем дальше ты от экватора, тем позднее наступают сумерки.

В любом случае гольфисты день уже закончили. Пешком он прошелся вдоль кромки поля для гольфа, миновал дом Эгмонта. Автомобиль по-прежнему стоял под навесом, тележка — нет. Он прошел чуть дальше, повернул, вновь взяв курс на дом Эгмонта, и увидел, как кто-то приближается к тому же дому на электрической тележке для гольфа. Возвращается Эгмонт? Нет. Когда расстояние до тележки сократилось, он увидел, что водитель более худой, волос у него куда как больше и они еще не поседели. И тележка повернула, не доехав до дома Эгмонта. То есть на ней находился совсем другой человек.

А кроме того, как он скоро выяснил, Эгмонт уже успел вернуться домой. Тележка стояла под навесом, рядом с «кадиллаком», а из багажной секции торчали клюшки для гольфа. Вид этих клюшек напомнил Келлеру песню, но он не мог вспомнить ни слова, ни отношения песни к тележке для гольфа. Песня была печальная, музыкальное сопровождение обеспечивалось волынками, но большего память выдавать не желала.

В доме Эгмонта горел свет. Он один? Или привел кого-нибудь?

Это легко выяснить. По дорожке Келлер подошел к двери, нажал на кнопку звонка. Услышал, как он звенит в глубине дома, после чего воцарилась тишина. Келлер уже собрался позвонить второй раз, но сначала попробовал открыть дверь. Обнаружил, что она заперта, и не удивился. А тут послышались шаги, очень тихие, словно кто-то шел по толстому ковру. Дверь приоткрылась на несколько дюймов, дальше ее не пускала цепочка. Уильям Уоллис Эгмонт уставился на него с недоумением.

— Мистер Эгмонт?

— Да?

— Я Миллер. Дейвид Миллер. С другого склона холма. Арендовал дом Сундстремов на две недели.

— Да, конечно. — Эгмонт явно расслабился. — Разумеется, мистер Миллер. Кто-то говорил мне о вас на днях. И вроде бы я видел вас в клубе. И, если не ошибаюсь, на поле.

В этом Эгмонт ошибся, но поправлять его Келлер не стал.

— Скорее всего. Я играю в гольф при малейшей возможности.

— Как и я, сэр. Я играл сегодня и собираюсь поиграть завтра.

Келлер поднял руки, перекрестил запястья и, прижимая их друг к другу, спросил:

— В котором часу?

— Очень хорошо, — заулыбался Эгмонт. — «В котором часу?» В вас говорит бывалый гольфист. Чем я могу вам помочь?

— Дело деликатное. Вы не будете возражать, если я на минутку зайду к вам?

— Конечно, конечно, заходите. — Эгмонт отщелкнул цепочку, распахнул дверь.

Пульт управления системы сигнализации крепился на стене, справа от двери. Рядом с пультом висел лист бумаги с надписью поверху: «Как устанавливать охранную сигнализацию».

Ниже шла инструкция, напечатанная большими буквами, дабы старику не приходилось напрягать глаза. Келлер прочитал инструкцию, нажал положенные кнопки в нужной последовательности, вышел из дома Эгмонта. Несколько минут спустя вернулся в свой дом… дом Сундстремов. Сварил себе кофе на кухне Сундстремов, сел в кресло в гостиной Сундстремов и, пока кофе остывал, инициировал процесс прощания с Уильямом Уоллисом Эгмонтом.

Сам процесс он давно уже довел до автоматизма. Образ, появившийся перед его мысленным взором, из цветного стал черно-белым, потом серым, уходил все дальше и дальше, становился меньше и меньше, превратился в точку и, наконец, исчез, проглоченный прошлым.

Когда чашка с кофе опустела, он прошел в спальню Сундстремов и разделся, принял душ в ванной Сундстремов, вытерся полотенцем Сундстремов. Направился в кабинет, кабинет Гарви Сундстрема, снял со стены боевой топор с острова Фиджи, изготовленный из черного дерева, более тяжелый, чем казался; судя по всему, скорее настенное украшение, чем настоящее оружие. Но Келлер взялся за рукоятку, несколько раз махнул топором и понял, как островитяне могли его использовать и для защиты, и для нападения.

Келлер мог взять топор с собой в дом Эгмонта и уже видел, как он, держа топор обеими руками, описывает им широкую дугу и обрушивает лезвие на череп Эгмонта. Келлер покачал головой, вернул топор на место. Действительно, он прекрасно управился и без топора.

Утром он уехал позавтракать. Возвращаясь, увидел, как машина «скорой помощи» выезжает из восточных ворот «Сандаунер эстейтс». Охранник узнал Келлера и махнул рукой, показывая, что тот может проезжать, но Келлер нажал на педаль тормоза, опустил стекло и спросил насчет «скорой помощи». Охранник покачал головой и поделился печальной новостью.

Он поехал домой и позвонил Дот.

— Ничего не говори. Ты решил, что не сможешь этого сделать.

— Все сделано.

— Просто удивительно, как я могу это чувствовать. Как думаешь, это шестое чувство или известная всем женская интуиция? Можешь не отвечать. Я бы хотела сказать: увидимся завтра, — но не получится, так?

— Мне потребуется время, чтобы добраться до дому.

— Слушай, никакой спешки нет. Не торопись, осмотри достопримечательности. Клюшки у тебя с собой, не так ли?

— Клюшки?

— Остановись где-нибудь по пути, поиграй в гольф. Наслаждайся жизнью, Келлер. Ты это заслужил.

За день до окончания двухнедельной аренды он заглянул в здание гольф-клуба, расплатился по счету, отдал ключи и пропуск. Пешком прошелся до дома Сундстремов, положил чемодан в багажник автомобиля, маленькую набивную собаку — на переднее сиденье. Потом сел за руль, медленно объехал поле для гольфа и покинул «Сандаунер эстейтс» через восточные ворота.

— Милое местечко, — сказал он собаке. — Я понимаю, почему здесь нравится людям. Не просто из-за гольфа, погоды и безопасности. Человек ощущает, что тут с ним не может случиться ничего плохого. Даже твоя смерть здесь всего лишь часть естественного круговорота вещей в природе.

Он подключил блок круиз-контроля и направил автомобиль к Тусону, опустил щиток, защищая глаза от утреннего солнца. Хорошая погода для круиз-контроля. Однажды по радио он услышал, как мужской профессионально-сладкий голос предупреждал, что использовать круиз-контроль при дожде опасно. Если на мокрой мостовой сцепление колес и асфальта ослабнет, процессор блока круиз-контроля может решить, что колеса вращаются слишком медленно, и увеличит число оборотов двигателя, чтобы добавить автомобилю скорости. И вот тут автомобиль может занести со всеми вытекающими из этого трагическими последствиями.

Келлер не мог вспомнить, сколько людей гибло за год из-за ошибки, которую в такой ситуации допускал процессор блока круиз-контроля, но их оказалось куда больше, чем он мог себе представить, а потому для себя Келлер уже принял решение выключать круиз-контроль одновременно с включением дворников. Но теперь, пересекая пустыню Аризоны с запада на восток, он задумался, какова практическая применимость полученной им информации. Смерть в результате несчастного случая — штука полезная, именно такая причина появилась в свидетельстве о смерти Уильяма Уоллиса Эгмонта, но Келлер пока не мог представить себе, как использовать круиз-контроль в качестве рабочего инструмента для тех регионов Соединенных Штатов, которые славились дождливым климатом. Однако никогда не знаешь, чем обернется дело, поэтому он позволил себе поразмышлять на эту тему.

В Тусоне он убрал собаку в чемодан, прежде чем вернуть автомобиль, потом вышел в жару и нашел свой «форд-таурус» на стоянке длительного пребывания. Бросил чемодан на заднее сиденье, вставил ключ в замок зажигания… Интересно, а заведется двигатель? Если б не завелся, проблем не возникло бы, просто прогулялся бы к стойке агентства «Хертц». Но допустим, они заметили, что он сдавал в «Авис» другой автомобиль… Они такое подмечают? Он так не думал, но аэропорты за последнее время изменились. Там появились люди, которые подмечали все.

Он повернул ключ зажигания, и двигатель сразу завелся. Женщина у ворот подсчитала, сколько он должен заплатить, и в ее голосе слышались виноватые нотки, когда она назвала сумму. Он не мог не задуматься, сколько заплатил бы за другие автомобили, которые оставлял на таких же стоянках, автомобили с телами в багажниках. Наверное, очень большие деньги. Да только никто их платить не собирался. И он решил, что для разнообразия может хоть раз расплатиться по счету. Отсчитал купюры, взял квитанцию, выехал на автостраду.

По пути думал о том, как бы поступил, если бы двигатель не завелся. «Ради Бога, посмотри на себя, а? — сказал он. — Что-то могло случиться, но не случилось. С этим покончено, а ты гадаешь, как бы ты поступил, какую избрал стратегию. Переливаешь из пустого в порожнее. Что, черт побери, с тобой происходит?»

Он задумался над ответом. И озвучил его: «Ты хочешь знать, что с тобой происходит? Ты говоришь сам с собой, вот что с тобой происходит».

Он прекратил это безобразие. А двадцать минут спустя свернул на площадку отдыха, перегнулся через спинку, открыл чемодан, вернул собаку на переднее сиденье.

— Поехали, — сказал он.

В Нью-Мексико он свернул с автострады и, следуя указателям, поехал к индейскому пуэбло. Полная женщина с заплетенными в косички волосами и бесстрастным лицом сидела в комнате в окружении горшков, которые сама и слепила. Келлер выбрал маленький черный горшок с зубчатой кромкой. Женщина осторожно завернула горшок в несколько газетных страниц, затем положила в бумажный пакет, который сунула в пластиковый. Келлер запихнул покупку в чемодан и поехал дальше.

— Не спрашивай, — предупредил он собаку.

На границе штата Колорадо пошел дождь, и он ехал десять минут, прежде чем вспомнил предупреждение парня со сладким голосом. Нажал на педаль тормоза, что автоматически вызывало отключение блока круиз-контроля, но на всякий случай воспользовался и выключателем.

— А ведь мог забыть и попал бы в аварию, — сообщил собаке.

В Канзасе он свернул на шоссе местного значения и посетил придорожную достопримечательность, дом, где однажды прятались братья Долтон[15]. Они были преступниками, он это знал, современниками Джесси Джеймса[16] и Янгеров[17]. Дом превратили в мини-музей, с подлинными вещами братьев и газетными вывесками, и там был подземный ход из дома в сарай, по которому братья могли уйти при внезапном визите полиции. Келлеру хотелось пройти подземным ходом, но он оказался закрыт.

— Однако приятно знать, что он существует, — улыбнулся он служительнице музея.

— Если вас интересует банда Долтонов, — ответила женщина, — то в Канзасе, правда, у противоположной границы штата, в городе Коффивилле, есть еще один музей.

Именно там, как ему, должно быть, известно, и погибла большая часть банды, в том числе и двое братьев Долтон, при попытке одновременно ограбить два банка. Он это знал, но только потому, что прочел в газетной вырезке на стендах музея.

Он остановился на автозаправочной станции, купил карту штата, наметил маршрут до Коффивилла. На полпути заночевал в «Ред руф инн», заказал пиццу в номер и поел перед телевизором. Переключал кабельные каналы, пока не нашел вестерн, который вроде бы стоило смотреть. Это же надо — фильм оказался про братьев Долтон! А кроме них, среди героев были и Джесси Джеймс с его младшим братом Френком, а также Коул Янгер и его братья.

И все выглядели классными парнями, общаться с которыми одно удовольствие. Насколько он мог судить по фильму, не было в этой компании ни поджигателей, ни садистов. Оставалось только гадать, мочился ли в постель Джесси Джеймс, когда был маленьким. Черта с два.

Утром он приехал в Коффивилл, купил билет, осмотрел музейные экспонаты. Это было смелое решение — одновременно грабить два банка, но, пожалуй, не самое умное в истории американской преступности. Местные жители их ждали и изрешетили пулями. Большинство членов банды погибли на месте или вскоре умерли от ран.

Эмметт Долтон получил двенадцать пуль, но выжил и попал в тюрьму. На этом история не закончилась. Он не только оправился от ран, но и вышел из тюрьмы и оказался в Лос-Анджелесе, где писал сценарии для зарождающейся киноиндустрии и сколотил небольшое состояние, торгуя недвижимостью.

Келлер провел в музее много времени, как губка впитывая информацию, которая потом стала пищей для размышлений.

В основном он молчал, но время от времени заговаривал с собакой.

— Возьмем солдат. — Они ехали по автостраде 40 к востоку от Де-Мойна. — Их забирают в армию, они проходят базовую подготовку и, не успев опомниться, уже целятся в других солдат и нажимают на спусковой крючок. Может, первые пару раз им приходится заставлять себя, может, поначалу им снятся кошмары, но потом они к этому привыкают и даже начинают получать удовольствие. Но от солдата требуется только нажимать на спусковой крючок — и ничего больше. Ему не нужно разыскивать по госпиталям раненых солдат, чтобы убедиться, что они не страдают. Ему не нужно одевать убитых и отправлять в лагерь. Ему нужно только нажимать на спусковой крючок и продолжать жить.

— И это же обыкновенные парни, — продолжал он. — Восемнадцатилетние ребята, призванные из средней школы. Или нет, теперь они добровольцы, теперь никого не призывают, но в принципе разницы нет. Они — обыкновенные американские парни. В детстве не мучили животных и не устраивали поджоги. И не мочились в постель. Знаешь, что я тебе скажу? Я по-прежнему не понимаю, какое отношение имеет к этому ночное недержание мочи.

Возвращаясь в Нью-Йорк по мосту Джорджа Вашингтона, он не преминул заметить: «Что ж, их нет».

Говорил, понятное дело, о башнях-близнецах. И разумеется, их не было. Они рухнули, и Келлер это знал. Побывал на месте Всемирного торгового центра не один раз, чтобы убедиться: это не фотографический фокус, башен действительно нет. Но всякий раз надеялся их увидеть, в глубине души полагал, что 11 сентября — всего лишь сон. Нельзя же заставить исчезнуть часть горизонта, не так ли?

Он приехал в агентство «Хертц», вернул автомобиль. Выходил из офиса с чемоданом в руке, когда его догнал кто-то из служащих. В руках тот держал набивную собаку.

— Вы кое-что забыли. — Мужчина широко улыбался.

— Да, конечно, — кивнул Келлер. — У вас есть дети?

— У меня?

— Отдайте игрушку своему ребенку. Или любому другому ребенку.

— Вам она не нужна?

Он покачал головой, не сбавляя шага. Приехав домой, принял душ и побрился. Окно выходило на восток, не на юг, башен из окна он видеть не мог, поэтому все было как прежде. Вот почему он и смотрел в окно — убедить себя в том, что ничего не изменилось, все на месте, ничего не ушло.

Отсутствие перемен ему нравилось. Келлер снял трубку с телефонного аппарата и позвонил Дот.

Она ждала его на крыльце. На столе, как обычно, красовался графин ледяного чая.

— Ты заставил меня беспокоиться. Не звонил, не звонил и не звонил. Добирался до дома чуть ли не месяц. Ты что, шел пешком?

— Я не мог уехать сразу. Заплатил за две недели.

— И не хотел, чтобы деньги пропали даром.

— Я подумал, что более ранний отъезд вызовет подозрения. Я помню парня, он уехал на четыре дня раньше, сразу после смерти мистера Эгмонта.

— И ты подумал, что лучше болтаться рядом с местом убийства.

— Не было никакого убийства, — возразил Келлер. — Человек пришел домой, проведя вторую половину дня на поле для гольфа, запер дверь, включил охранную сигнализацию, разделся, набрал в ванну горячей воды. Потом лег в ванну, потерял сознание и утонул.

— Большинство несчастных случаев происходит дома, — кивнула Дот. — Такова статистика, не так ли? Что он сделал, ударился головой?

— Скорее всего о кафельную стену, после того как потерял равновесие. А может, у него был легкий инсульт. Трудно сказать.

— Ты его раздел и все такое?

Келлер кивнул.

— Положил в ванну. В воде он пришел в себя, но я ухватил его за ноги и высоко поднял, так что голова ушла под воду, и на том все закончилось.

— Вода в легких?

— Точно.

— Утонул.

Он кивнул.

— Ты в порядке, Келлер?

— Я? Конечно. Безусловно. В общем, я решил, что побуду там еще четыре дня и уеду. Когда мое время истечет.

— Как у Эгмонта.

— Не понял?

— Он ушел, когда его время истекло, — пояснила Дот. — И однако, за сколько дней можно добраться сюда из Финикса? За четыре, пять?

— Я сделал небольшой крюк. — И он рассказал ей о банде Долтонов.

— Два музея, — кивнула она. — Большинство людей не были ни в одном из музеев банды Долтонов, а ты побывал в обоих.

— Ну, они пытались одновременно ограбить два банка.

— А это тут при чем?

— Не знаю. Наверное, ни при чем. Ты слышала о Нашвилле[18], штат Индиана?

— Я слышала о Нашвилле, слышала об Индиане, но, полагаю, ответ на твой вопрос — нет. И чем знаменит Нашвилл, штат Индиана? Тоже чем-то музыкальным?

— Там музей Джона Диллинджера[19].

— Господи, Келлер, ты совершал паломничество по местам преступной славы Среднего Запада?

— В музее в Коффивилле лежали рекламные буклеты этого места, и я решил туда заехать. Это практически по дороге. Интересная экспозиция. У них есть деревянный револьвер, с помощью которого ему удалось бежать из тюрьмы. А может, его копия. В любом случае интересная экспозиция.

— Я тебе верю.

— Они были народными героями. Диллинджер, и Красавчик Флойд[20], и Малыш Нельсон[21].

— И Бонни и Клайд. У этой парочки тоже есть музей?

— Наверное. Они были героями, такими же, как Долтоны, и Янгеры, и Джеймсы, но не родственниками. В девятнадцатом веке отбор в банду шел по семейному принципу, но потом эта традиция умерла.

— Да, сегодня в банды сбиваются соседи по дому или кварталу, — согласилась Дот. — Слушай, а как же Ма Баркер[22]. Она же современница Диллинджера, не так ли? И у нее был целый дом грабителей банков. Или так было только в кино?

— Нет, ты права. Я забыл про Ма Баркер.

— Ладно, давай забудем ее снова, чтобы ты мог добраться до главного.

Он покачал головой:

— Не уверен, что есть до чего добираться. Я просто не спешил домой. Вот и все. Мне надо было подумать.

— Не могу сказать, что меня это удивляет.

— Я давно собирался отойти от дел. Помнишь?

— Очень даже хорошо.

— В тот момент я решил, что могу себе это позволить. Отложил деньги на жизнь. Не так много, но хватило бы на небольшое бунгало где-нибудь во Флориде.

— И ездил бы с утра пораньше в ближайшее кафе «У Денни»[23], чтобы получать скидку. Маленькая, но экономия.

— Ты тогда сказала, что мне нужно хобби, и вновь заинтересовала меня коллекционированием марок. Я и оглянуться не успел, как истратил на марки большие деньги.

— Вот так и пришел конец пенсионному фонду.

— Он уменьшился, — признал Келлер. — И мне больше не удавалось копить деньги, потому что все свободные уходили на марки.

Она нахмурилась:

— Думаю, я понимаю, что происходит. Ты не можешь заниматься тем, чем занимаешься, и не можешь уйти на пенсию.

— Вот я и пытался придумать, чем еще я смогу заняться. Эмметт Долтон переселился в Голливуд, писал сценарии и торговал недвижимостью.

— Ты работаешь над сценарием, Келлер? Готовишься сдать экзамен на риелтора?

— Я так и не смог придумать, чем заняться. Нет, конечно, я могу найти работу с минимальной зарплатой. Но я привык к определенному образу жизни, и многочасовые рабочие смены не по мне. Можешь представить меня за прилавком «Севен-илевен»?

— Я не могу представить тебя даже грабящим «Севен-илевен».

— Все было бы по-другому, будь я моложе.

— Действительно, вооруженный грабеж — удел молодых.

— Если бы моя жизнь только начиналась, я бы поступил на работу в какую-нибудь фирму и поднимался по служебной лестнице. Но для этого я слишком стар. Во-первых, никто меня не возьмет, а во-вторых, мне не хочется делать то, что я умею.

— Хочешь к чаю картофель фри? Нет, Келлер, что-то с тобой не так. Ты на себя не похож.

— Однажды я уже начинал с нуля. Приходил к старику[24], и он говорил, что делать. «Ритчи должен повидаться с одним человеком. Почему бы тебе не составить ему компанию?» Или: «Сходи к тому парню, скажи ему, что я недоволен его поведением». Или просто посылал меня за шоколадными батончиками. Помнишь, какие он предпочитал батончики?

— «Марс».

— Нет, это потом он перешел на них, а сначала ему нравились другие. Их было трудно найти, они продавались лишь в нескольких магазинах. Думаю, из всех моих знакомых он единственный, кому они нравились. Как же они назывались?

— Самое место для шоколадного батончика.

— «Окажи мне услугу, малыш, посмотри, продают ли в центре мои любимые батончики». А потом пришел день, когда за «окажи мне услугу» последовало: «Вот тебе пистолет, поезжай к тому парню и всади ему пару пуль в голову». Совершенно неожиданно для меня, но он, судя по всему, знал — я это сделаю. И вот что я тебе скажу. У меня не возникло и мысли, что я могу этого не сделать. «Вот тебе пистолет, окажи мне услугу». Я взял пистолет и оказал ему услугу.

— Так просто?

— Вот именно. Я привык делать то, что он мне говорил, сделал и в тот раз. Тем самым дал ему знать, что я из тех, кто на такое способен. Потому что не каждый может.

— Но тебя это не тревожило.

— Я об этом думал. Размышлял. И не позволил этому тревожить меня.

— А твой метод убирать из образа цвет и отталкивать образ все дальше от себя…

— Этому я научил себя позже. Поначалу было только отрицание. Я говорил себе: меня это не тревожит — и заставлял себя в это верить. И потом начал собой гордиться: «Посмотрите, что я сделал, какой я молодец». Ба-бах, он мертв, а ты — нет, и тут есть чему радоваться.

— Даже теперь?

Он покачал головой.

— Есть только ощущение, что работа закончена, вот и все. Если она была сложной, что ж, ты взял новый рубеж. Если есть другие дела, которыми ты предпочел бы заниматься, то сейчас ты можешь пойти домой и заняться ими.

— Покупать марки, ходить в кино.

— Совершенно верно.

— Ты просто притворялся, что тебя это не тревожит, и пришел день, тревога ушла.

— Притворяться было легко, потому что тревожило не так уж сильно. Но да, я продолжал это делать, и мне больше не приходилось притворяться. В Скотсдейле я жил в доме, где стены в комнатах украшали маски. Как я понимаю, различных первобытных племен. Вот я и подумал, что сначала я начал носить маску, но вскоре из маски она превратилась в мое лицо.

— Пожалуй, я тебя понимаю.

— Надеюсь. И потом, как я добрался сюда — не важно. Куда я отсюда пойду — вот в чем вопрос.

— У тебя было много времени для того, чтобы обдумать ответ.

— Не так уж и много.

— Со всеми этими заездами в Нашвилл и Коффи-Пот.

— Коффивилл.

— Как скажешь. Ты нашел ответ, Келлер?

— Ну… — Он глубоко вдохнул. — Первый: я готов завязать. Бизнес стал другим. Еще эта безопасность в аэропортах и люди, живущие за крепостными стенами… Я тоже изменился. Постарел, занимаюсь этим слишком долго.

— Хорошо.

— Второй: я не могу уйти на пенсию. Мне нужны деньги, а другого способа заработать на жизнь я не знаю.

— Я надеюсь, есть и третий, Келлер, потому что первый и второй не оставляют места для маневра.

— Что я сумел сделать, так это подсчитать, сколько мне нужно денег.

— Чтобы уйти на пенсию.

Он кивнул.

— И по моим подсчетам, получился миллион долларов.

— Милая кругленькая сумма.

— Она гораздо больше той, на которой я остановился, когда задумался о пенсии в прошлый раз. Думаю, эта более реалистичная. При правильном инвестировании я смогу прожить на проценты, которые составят примерно пятьдесят тысяч в год.

— И ты сможешь на них прожить?

— Мне же многого не нужно. Обойдусь без кругосветных круизов и дорогих ресторанов. И на одежду много денег не трачу. Если что-то покупаю, то ношу до тех пор, пока вещь не изотрется.

— Или даже дольше.

— Если бы у меня был миллион наличными плюс то, что я выручу за квартиру, то есть еще полмиллиона…

— И куда бы ты переехал?

— Даже не знаю. Наверное, туда, где теплее.

— В «Сандаунер эстейтс»?

— Слишком дорого. И потом, мне нет нужды жить за крепостной стеной. Да и в гольф я не играю.

— Можешь и начать, чтобы чем-то занять себя.

Он покачал головой.

— Некоторым из этих парней гольф нравился, но другие… меня не покидало ощущение, что они просто убедили себя, будто любят гольф. Самогипноз, знаешь ли. «В котором часу?»

— Ты о чем?

— Есть у них такой анекдот. Не важно… Нет, там я жить не хочу. Но в Нью-Мексико есть маленькие городки к северу от Альбукерке, в пустыне, и ты можешь купить коттедж или присмотреть себе дом на колесах и где-нибудь там его припарковать.

— Думаешь, сможешь это выдержать? Жизнь на природе?

— Не знаю. Я получу полмиллиона за квартиру плюс накоплю миллион. Если инвестировать их хотя бы под пять процентов годовых, то получится семьдесят пять тысяч в год. На такие деньги я прекрасно проживу.

— И твоя квартира стоит полмиллиона?

— Около того.

— Значит, тебе нужен миллион. Я бы с удовольствием одолжила его тебе, но в этом месяце у меня проблемы с деньгами. Так что ты собираешься делать — продать марки?

— Они таких денег не стоят. Я не знаю, сколько денег потратил на коллекцию, но гораздо меньше миллиона. Да и потом, нельзя выручить за них столько же, сколько заплатил.

— Я думала, марки — хорошие инвестиции.

— Лучше вкладывать деньги в них, чем тратить на черную икру и шампанское. Ведь при продаже ты хоть что-то выручишь. Но дилеры тоже должны получать прибыль, поэтому, если на каждый вложенный доллар получаешь пятьдесят центов, — это хорошо. И потом, продавать марки я все равно не собираюсь.

— Ты хочешь оставить их у себя. И пополнять коллекцию.

— Если буду получать семьдесят пять тысяч долларов в год, — ответил он, — и жить в маленьком городке в пустыне, то смогу позволить себе тратить на марки от десяти до пятнадцати тысяч в год.

— Готова спорить, в Нью-Мексико многие так и поступают.

— Может, и нет, но это не значит, что я не смогу.

— Ты просто будешь первым, Келлер. Но для этого тебе нужен миллион долларов.

— Именно об этом я и думал.

— Понятно. И как же ты собираешься его добыть?

— Ну, вопрос подразумевает ответ, не так ли? Я хочу сказать, умею-то я только одно.

— Думаю, твою мысль я уловила. Ты больше не можешь это делать, а потому должен заняться этим с удвоенным рвением. Ты должен уменьшить население страны наполовину, чтобы прекратить убивать людей.

— Когда ты так ставишь вопрос…

— Да, есть некая ирония, не так ли? Но и логика тоже. Ты хочешь браться за все высокооплачиваемые заказы, чтобы побыстрее накопить нужную сумму и выйти из дела. Знаешь, кого ты мне напоминаешь?

— Кого?

— Копов. Их пенсия определяется заработком в последний год службы, вот они и работают внеурочно, чтобы получить по максимуму и на пенсии жить в свое удовольствие. Обычно мы сидим и долго выбираем, а кроме того, между заказами ты всегда выдерживаешь паузу. Но теперь ситуация меняется, так? Ты хочешь сделать работу, вернуться домой, перевести дух и тут же браться за другую.

— Точно.

— Пока не накопишь миллион.

— Совершенно верно.

— Или даже чуть больше, чтобы учесть инфляцию.

— Возможно.

— Еще холодного чая, Келлер?

— Нет, благодарю.

— Может, кофе? Я смогу сварить кофе.

— Нет-нет.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

— Ты провел много времени в Скотсдейле. Он действительно похож на банкира из «Монополии»?

— На фотографии. В реальной жизни — нет.

— Он не доставил тебе хлопот?

Келлер покачал головой.

— Он понял, что происходит, лишь когда для него все практически закончилось.

— То есть он ничего не опасался.

— Нет. Я вообще не понимаю, кто его мог заказать.

— Моя версия — нетерпеливый наследник. Тебя ничто не волновало, Келлер? До того, во время, после?

Он подумал, покачал головой.

— И ты не сразу уехал оттуда.

— Подумал, есть смысл побыть там несколько дней. Если бы задержался еще на один, попал бы на похороны.

— То есть ты уехал в тот день, когда его похоронили?

— Только его не хоронили. С ним поступили так же, как и с мистером Латтимором.

— Я должна знать, кто это?

— Я мог бы купить его дом. Тело мистера Латтимора кремировали, а после погребальной службы урну с его прахом опустили в водяную ловушку.

— Которая находилась на расстоянии одного хорошего удара от его парадной двери.

— Пожалуй, — кивнул Келлер. — И потом, я все равно предпочел потратить тот день на дорогу домой.

— И тот, и многие другие. Со всеми музеями.

— Мне требовалось время многое обдумать. Решить, как жить дальше.

— И сегодня, если я правильно тебя поняла, первый день твоей жизни по-новому. Позволь расставить все точки над «i». Ты покончил с кормежкой рабочих, которые разбирали завалы во Всемирном торговом центре. Ты насмотрелся на музеи известных преступников не столь уж далекого прошлого. И теперь ты готов выйти на охоту и убивать ради денег. Так?

— Похоже на то.

— Пока тебя не было, я только и делала, что отказывалась от заказов, Келлер, а теперь хочу взять в руки рог и протрубить, что мы готовы заняться делом. Заняться активно. Я выразилась достаточно ясно? — Дот поднялась. — Кстати, о деле. Не уходи.

Она вернулась с конвертом, положила на стол перед Келлером.

— Они заплатили сразу, а ты добирался до дому так долго, что я уже начала полагать эти деньги своими. Что это?

— По пути домой кое-что прикупил.

Она развернула бумагу, достала маленький черный горшок.

— Красиво. Что-то индейское?

— Из пуэбло в Нью-Мексико.

— Для меня?

— Вдруг захотелось купить этот горшочек. А потом я подумал: что с ним делать? Решил, что тебе понравится.

— Он будет прекрасно смотреться на каминной доске. И подойдет для того, чтобы держать в нем скрепки. Но мне придется выбирать, для чего его использовать, потому что скрепки на каминной доске не держат. Так ты говоришь, купил горшок в Нью-Мексико? В том городке, где решил осесть?

Он покачал головой.

— Я купил его в пуэбло. Чтобы там жить, нужно быть индейцем.

— Что ж, они делают красивые вещицы. Эта украсит мой дом.

— Рад, что тебе понравилось.

— А ты не потеряй это. — Она указала на конверт. — Первый взнос в твой пенсионный фонд. Хотя часть ты все равно потратишь на марки.

Двумя днями позже, он как раз занимался марками, зазвонил телефон.

— Я в городе, — сообщила Дот. — Если на то пошло, рядом с твоим домом.

Она назвала ресторан, Келлер спустился и нашел ее в кабинке у стены. Дот ела мягкое мороженое.

— Когда я была маленькой, такое продавали в аптечном магазине Уохлера за тридцать пять центов. Если сверху посыпали молотым грецким орехом, цена повышалась на пять центов. Мне не хочется говорить тебе, сколько стоит мороженое здесь, причем без грецкого ореха.

— Теперь все не так, как раньше.

— Ты прав, и долгая поездка не пропадает зря, если результатом становятся такие вот философские наблюдения. Но я приехала по другому поводу. А вот и официантка, Келлер. Хочешь заказать такое же мороженое?

Он покачал головой, попросил принести кофе. Официантка принесла ароматный горячий напиток и удалилась. Дот вздохнула:

— Утром мне позвонили.

— И что?

— Собиралась позвонить тебе, но это не телефонный разговор, а мне не хотелось просить тебя приехать в Уайт-Плейнс, поскольку я уверена, что ты бы напрасно потратил время. Вот и решила приехать сама и поесть мороженого, раз уж я здесь. Мороженое вкусное, пусть и цена заоблачная. Ты уверен, что не хочешь?

— Абсолютно.

— Мне позвонил парень, с которым мы уже имели дело. Брокер, солидный человек. Есть работа, очень дорогая, которая внесет приличную лепту в твой пенсионный фонд, да и в мой тоже.

— Где?

— В Санта-Барбаре, это в Калифорнии. Временные сроки очень жесткие. Ты должен все сделать в среду или в четверг, а это невозможно, даже если гнать автомобиль день и ночь, останавливаясь только для того, чтобы залить в бак бензин. Но даже если ты доедешь туда за три дня, пользы от этого не будет, потому что дорога тебя вымотает. Да и в любом случае ты попадешь туда не раньше второй половины четверга. А значит, опоздаешь.

— Это точно.

— Я так и ответила, мол, не беремся. Просто хотела сначала справиться у тебя.

— Скажи, что беремся.

— Правда?

— Я вылечу завтра утром. Или сегодня вечером, если смогу купить билет.

— Ты же больше не собирался летать.

— Знаю.

— Но когда светит денежная работа…

— Теперь мое решение больше не летать утратило актуальность. Не спрашивай почему.

— У меня есть версия.

— Правда?

— Обрушение башен стало для тебя психологической травмой. Так же как и для остальных. Тебе потребовалось приспосабливаться к новой реальности, а процесс этот не из легких. Рухнули не только башни. Рухнул привычный для тебя мир. Какое-то время ты избегал самолетов, ездил в Нижний Манхэттен, кормил голодных, но при этом много думал, пытаясь понять, как жить дальше, не делая того, что обычно делаешь.

— И?..

— Время шло, суета улеглась, и ты приспособился к новому миру. В частности, наметил, что́ будешь делать, когда появится возможность уйти на пенсию. Все обдумал, составил план действий.

— Ну, что-то похожее на план.

— И многое из того, что чуть раньше казалось тебе очень важным, к примеру, отказ от полетов из-за жестких мер безопасности в аэропортах и проверок удостоверений личности, превратилось в сущие пустяки, недостойные того, чтобы менять твою жизнь. Ты сможешь воспользоваться поддельными документами или предъявишь настоящие, а потом найдешь способ замести следы. Так или иначе, ты выкрутишься.

— Пожалуй, — кивнул он. — Санта-Барбара. Это городок между Лос-Анджелесом и Сан-Франциско?

— Ближе к Лос-Анджелесу. У них есть свой аэропорт.

Он покачал головой:

— Пусть они сами им пользуются. Я полечу через международный аэропорт Лос-Анджелеса. Или через Бербанк, так даже лучше. А там возьму автомобиль и поеду в Санта-Барбару. Ты сказала, в среду или четверг? — Он перекрестил запястья, прижав их друг к другу. — В котором часу?

— В котором часу? Что значит, в котором часу? И что вообще тут забавного?

— О, это из анекдота, который рассказал один гольфист в Скотсдейле. Понимаешь, человек выходит на поле для гольфа, и в этот день у него ничего не получается. Он теряет мячи в «бурьяне»[25], не может выбраться из песчаных ловушек, посылает мяч за мячом в водяную ловушку. Все у него идет наперекосяк. К тому времени как он добирается до восемнадцатой лунки, у него остается только паттер, короткая клюшка, потому что все остальные он переломил о колено. И после того как четырьмя ударами загоняет-таки мяч в лунку, гольфист ломает паттер и отшвыривает от себя обломки. Он приходит в раздевалку вне себя от ярости, открывает свой шкафчик, достает бритву и перерезает вены на обоих запястьях. Стоит и смотрит, как течет кровь. И тут кто-то кричит ему из другого прохода между шкафчиками: «Эй, Джо, мы собираем «четверку»[26] на завтрашнее утро. Не хочешь присоединиться?»

— И этот парень говорит… — Келлер поднял кисти на уровень плеча, перекрестил запястья, прижав их друг к другу. — «В котором часу?»

— В котором часу?

— Совершенно верно.

— В котором часу? — Дот покачала головой. — Мне это нравится, Келлер. Час выберешь сам, заказчика устроит любой.

Поймал — отпустил

Lawrence Block: “Catch and Release”, 2010

Перевод: С. В. Силакова

Порыбачишь достаточно — узнаешь хорошие места. Есть места, где тебе много лет подряд сопутствует удача. В благоприятный момент в благоприятное время года ты туда отправляешься. Сообразно обстоятельствам подбираешь снасти, правильную насадку или блесну, пытаешь счастья.

Нет клева — долго не засиживайся. Ищи другое место.

Он ехал на своем большом внедорожнике по автостраде, не покидал правого ряда, держал ровный темп — на пять миль в час ниже лимита. Перед каждым съездом с трассы снимал ногу с панели газа, высматривал автостопщиков. На этом отрезке — четыре точки, где автостопщики прямо в очередь выстраиваются — студенты, ловят попутку до дома, или до другого кампуса, или куда их там несет. Их множество, и каждый направляется по своим делам — разве важно, куда или зачем?

Он ехал на север, четыре съезда миновал, на пятый свернул, проехал под эстакадой и въехал по пандусу на южную полосу автострады. Еще четыре съезда в южном направлении, снова поворот, снова наверх; возобновил движение на север.

Спешка ни к чему.

Автостопщики стояли у каждого съезда, но его нога ни разу не нажала на тормоз. Тянулась нажать, но всякий раз что-то подсказывало ему, что надо проехать мимо. Девушек сегодня хватало, одна другой соблазнительнее: джинсы в обтяжку, не скованные лифчиками груди, но, похоже, все ехали вместе с парнями или другими девушками. Все автостопщики-одиночки, которых он заметил, были мужского пола. А мальчики его не интересовали. Он хотел девушку, девушку, которая путешествует сама по себе.

Наставник! Мы трудились всю ночь и ничего не поймали.

От Луки, 5:5.

Иногда катайся хоть целый день, и никаких резонов для остановки — разве чтобы заправиться. Но настоящий рыбак никогда не сочтет, что тратит время впустую, даже если всю ночь ловил и ничего не выловил. Настоящий рыбак терпелив и в ожидании заполняет свой разум воспоминаниями о былых днях у воды. Позволяет себе припомнить во всех подробностях, как необычайная рыба взяла насадку и попалась на крючок. И как задала ему жару.

И как аппетитно скворчала на сковородке.

Когда он затормозил, она подхватила свой рюкзак и заторопилась к машине. Он опустил стекло, спросил, куда ей ехать, а она ненадолго замялась — как раз на столько времени, чтобы всмотреться в его лицо и заключить, что он человек нормальный. Назвала городок, до которого было миль пятьдесят-шестьдесят на север по шоссе.

— Без проблем, — сказал он. — Могу доставить вас прямо к вашим воротам.

Бросила рюкзак на заднее сиденье, сама села рядом с ним на переднее. Закрыла дверцу, пристегнулась.

Сказала, что страшно благодарна, он ответил в подобающем духе и присоединился к потоку машин, движущемуся на север. Что она в нем рассмотрела, смерив испытующим взглядом? — гадал он. Что уверило ее в его нормальности?

Лицо у него было незапоминающееся. Черты обычные, среднестатистические, откровенно говоря, заурядные. Ничто в глаза не бросается.

Как-то, давным-давно, он отрастил усы. Думал, так будет выглядеть солиднее, а оказалось — несуразно. Смотришь и гадаешь: что это такое над губой? Он не сдавался, ждал, что когда-нибудь привыкнет, но однажды осознал, что не свыкнется с усами никогда. И сбрил их.

И вновь обрел свое лицо, которое не держится в памяти. Непримечательное, неопасное. Безобидное.

— А-а, вы рыбак, — сказала она. — Мой папа обожает рыбачить. Один-два раза в год уезжает на выходные с друзьями, привозит полный холодильник с рыбой. У него специальный рыбацкий мини-холодильник есть. А мама должна эту рыбу чистить. Целую неделю весь дом воняет рыбой, кошмар.

— Ну, от этой проблемы я избавлен, — сказал он ей. — Я ловлю рыбу и тут же отпускаю.

— Значит, не везете домой полный холодильник?

— У меня даже холодильника такого нету. Раньше был. Но со временем я понял: в рыбалке мне больше всего нравится сам процесс, и гораздо проще и легче, если в финале поединка снимаешь рыбу с крючка и осторожно возвращаешь в воду.

Она немного помолчала. А потом задумалась вслух: а нравится ли это им?

— Рыбам? Интересный вопрос. Трудно выяснить, что нравится или не нравится рыбе. И может ли вообще рыбам что-то нравиться. Вы могли бы предположить, что в момент борьбы за жизнь рыба острее, чем обычно, ощущает себя живой, но хорошо это или плохо, если взглянуть глазами рыбы? — он улыбнулся. — Когда они уплывают, — продолжал он, — мне кажется, они рады, что спаслись. Но, возможно, я только фантазирую. Откуда мне знать, что чувствуют рыбы?

— Да, наверно, это никак не узнаешь.

— Но один вопрос не выходит у меня из головы, — сказал он. — Становится ли этот опыт для них уроком? В следующий раз они становятся осмотрительнее? Или так же жадно хватают крючок следующего рыбака?

Она призадумалась.

— Наверно, рыбы остаются все теми же рыбами.

— Да-да, — отозвался он, — я тоже так думаю.

Она была хорошенькая. Специализируется по бизнесу, сказала она, а спецкурсы берет в основном по английской литературе, потому что с детства любит читать. Волосы у нее были рыжевато-каштановые, фигура хорошая: пышная грудь, широкие бедра. С такой фигурой хорошо вынашивать детей, подумал он, и она родит троих или четверых, и с каждой беременностью будет набирать вес, а похудеть по-настоящему так и не сможет. И ее личико, уже чуть-чуть пухловатое, сделается тупой коровьей мордой, и искорки в глазах погаснут.

В былые времена ему бы захотелось оградить ее от этой судьбы.

— Ну что вы, — сказала она, — я могла бы и у поворота сойти. Это же для вас огромный крюк.

— Не такой большой, как вам кажется. Вы на этой улице живете?

— Ага. Просто высадите меня на перекрестке…

Но он довез ее до самых ворот коттеджа. Подождал, пока она заберет рюкзак, позволил ей преодолеть половину пути до калитки и только затем окликнул.

— Послушайте, я с самого начала хотел у вас кое-что спросить, но боялся испортить вам настроение, — сказал он.

— О чем вы?

— Неужели вы не нервничаете, когда садитесь в машину к незнакомым людям? Или вы думаете, что это безопасно?

— Ну, — сказала она, — ну-у… вообще-то все так ездят.

— Понятно.

— И пока со мной ни разу ничего не случалось.

— Девушка едет одна…

— Ну вообще-то я обычно с кем-нибудь договариваюсь, едем вместе. С каким-нибудь парнем, а в крайнем случае с девушкой. Но на этот раз… ну-у-у…

— Вы решили рискнуть.

Она широко улыбнулась:

— И все хорошо кончилось, правда?

Некоторое время он не говорил ни слова, но вперил в нее цепкий взгляд. Потом сказал: — Помните, мы с вами о рыбах говорили?

— О рыбах…?

— Что чувствует рыба, когда попадает назад в воду. Извлекает ли она урок.

— Не понимаю.

— Не все рыбаки придерживаются принципа «поймал — отпустил», — сказал он. — Пожалуй, вам стоит зарубить это себе на носу.

Она так и застыла, разинув рот, а он взял и уехал.

Отправился к себе домой, смакуя удовлетворенность. Всю жизнь он жил в доме, где родился, и последние десять лет, с тех пор как умерла мать, хозяйничал в нем единолично.

Заглянул в почтовый ящик: полдюжины конвертов с вложенными чеками. У него было свое дело — изготовление искусственных мушек для рыбалки; почти час он провел, упаковывая посылки для клиентов и оформляя чеки для похода в банк. Он зарабатывал бы больше, если бы принимал заказы не по почте, а через свой интернет-магазин с возможностью платежей по кредитным картам. Но денег на жизнь ему требовалось немного, и он считал, хлопоты с нововведениями ни к чему. Каждый месяц он помещал в одних и тех же журналах одну и ту же рекламу, и старые покупатели снова делали заказы, а приток новых помогал свести концы с концами.

Сварил макарон, разогрел мясной соус из банки, нарубил листьев салата, спрыснул оливковым маслом. Поел на кухне, вымыл посуду, посмотрел по телевизору новости. Когда новости закончились, отключил звук, оставив картинку, и стал думать о девушке.

Правда, теперь он отдался фантазии, на которую она вдохновила. Дорога в глуши. Рот заклеен куском скотча. Она сопротивляется. Обе ее руки сломаны.

Раздеть ее. Засадить во все дыры поочередно. Причинять ей физическую боль в качестве приправы к ужасу.

И прикончить ее ножом. Нет, голыми руками, задушить. Нет, еще лучше надавить ей плечом на горло, навалиться всем телом, перекрыть воздух.

До чего же приятно, волнительно, сладостная разрядка. И теперь кажется абсолютно реальным — точно все так и было.

Но ничего не было. Он оставил ее у ворот ее дома, пальцем не тронул, только намекнул на возможный оборот событий. А поскольку ничего не было, нет никакого холодильника с рыбой, которую нужно чистить: не надо избавляться от трупа, уничтожать улики, нет даже чувства сожаления, которое исподволь портило ему удовольствие в других, близких к идеалу случаях.

Поймал — отпустил. Безупречный вариант: поймал — отпусти.

Придорожный кабак имел название, «Тоддл-Инн», но так его никогда не именовали. Все говорили «Бар Роя», в честь того, кто держал бар почти пятьдесят лет, пока его печень не забастовала.

Ему самому такая кончина вряд ли грозит: к алкоголю он всегда был равнодушен. Сегодня, через три дня после того, как он довез студентку до ворот ее дома, ему вздумалось прошвырнуться по барам. Четвертую остановку он сделал у «Роя». В первом баре он заказал кружку пива и отпил два глотка, второй покинул вообще без заказа, а в баре номер три выпил почти полный стакан кока-колы.

У «Роя» пиво наливали из кег. Он подошел к стойке и заказал кружку. Когда-то он слышал английскую песню, из которой запомнил только:

Здесь в пинте пива — полпинты воды,

Все вина — в одной бочке.

Если уж брать, то лучше бери

Трактирщикову дочку.

Пиво и верно было водянистое, ну и ладно: пиво его не занимало, ни хорошее, ни плохое. Но кое-что интересное в баре имелось — как раз то, что он искал.

Она сидела неподалеку за стойкой и что-то пила из бокала на тонкой ножке, внутри которого лежала долька апельсина. На первый взгляд она была точь-в-точь давешняя студентка или ее старшая сестра — сестра, которая пошла по дурной дорожке. Блузка не по размеру, полурасстегнута — если еще одну пуговку застегнуть, лопнет по швам. Помада на пухлых губах смазалась, лак на ногтях облупился.

Она приподняла бокал и удивилась, обнаружив, что он пуст. Мотнула головой, словно гадая, как преодолеть эту неожиданную загвоздку; пока она напрягала мозг, он поманил бармена и указал на пустой бокал девушки.

Она выждала, пока перед ней поставят новую порцию, взяла бокал и только после этого обернулась к своему благодетелю:

— Спасибо. Вы настоящий джентльмен. Он преодолел расстояние, разделявшее их.

— Я рыбак, — сказал он.

Иногда даже неважно, какая у тебя насадка. И даже удочку забрасывать не обязательно. Иногда достаточно оказаться в нужном месте: рыба сама в лодку прыгает.

Порция, которой он ее угостил, была для нее далеко не первая за вечер, а еще два коктейля, которые он заказал ей, явно были лишние. Но она их лишними не считала, а он ни денег ни времени не экономил — просто сидел рядом и ждал, пока она допьет.

Ее звали Морни. Об этом она твердила вновь и вновь. Он ни за что не позабыл бы этот факт, а она, похоже, ни за что не запомнила бы его имя — все время переспрашивала. Он назвался Джеком — соврал — а она вновь и вновь извинялась за свою забывчивость.

— Я Морни, — говорила она всякий раз. — Не путать с Марни, — добавляла почти всегда.

Он невольно вспомнил женщину, которую подцепил много лет назад в баре с очень похожей атмосферой. Тоже пьянчужка, только совсем другой породы, но с бокалами Харви Волбенгера расправлялась так же увлеченно, как Морни — со своими «Рельсоукладчиками». Все больше клевала носом, глаза осоловели, и когда он отвез ее в заранее выбранное место, она уже валялась трупом. У него были на нее широчайшие планы, но она валялась почти что в коме, абсолютно не сознавая, что с ней делают.

Тогда он вообразил, что она мертва, и, настроившись на эту фантазию, овладел ею, и все дожидался, пока она очнется, но не дождался. И это возбуждало намного больше, чем он предполагал, но в финале он сдержал себя.

И взял паузу на размышление, а потом, совершенно сознательно, сломал ей шею. И снова овладел ею, воображая, что она просто спит.

Оказалось, так тоже приятно.

— По крайней мере, мне достался дом, — говорила она. — Детей у меня мой бывший отобрал, веришь, нет? Подговорил адвоката сказать, что я плохая мать. Нет, ты веришь, нет?

В доме, оставленном ей бывшим мужем, сразу было ясно: тут живет пьяница. Не то чтобы грязно, но беспорядок несусветный. Она схватила его за руку и потащила наверх в спальню, не более опрятную, чем другие комнаты. Обернулась. Повисла у него на шее.

Он отстранился. Встретил ее озадаченный взгляд. Спросил, нет ли чего выпить, и услышал, что в холодильнике есть пиво, а в морозилке, может быть, осталась водка. Он сказал, что сейчас придет.

Дал ей пять минут, и, когда вернулся с банкой Роллинг-Рока и полупинтой водки, она развалилась на кровати голая, уже храпела. Он поставил на тумбочку банку пива и бутылочку водки и накрыл ее одеялом.

— Поймал — отпустил, — сказал он и покинул ее.

Рыбная ловля была не только метафорой. Спустя пару дней он вышел из дома, вдохнул прохладу осеннего утра. Небо было затянуто облаками, влажность уменьшилась. Дул легкий западный ветерок.

Самый подходящий день. Он собрал снасти, взвесил варианты и поехал на ручей, где в такие деньки дело всегда спорилось. За час на одном месте поймал и выволок на берег трех форелей. Все они упорно сопротивлялись, и, выпуская их, он, возможно, сказал бы, что свою свободу они заработали, шанс начать вторую жизнь заслужили.

Или это чушь? Можно ли сказать, что рыба что-то заработала или заслужила? И разве кто-то вообще чего-то заслуживает на свете? И неужели отчаянные попытки выжить действительно дают тебе право на жизнь?

Задумаемся о скромной камбале. Рыба это морская, донная, а попавшись к тебе на крючок, разве что слабо трепыхается, пока ты сматываешь катушку. Следует ли из этого, что камбала в нравственном отношении ниже форели? Что из-за своего генетически обусловленного поведения она имеет меньше прав на жизнь?

По дороге домой он заехал в кафе, съел гамбургер с хорошо прожаренной картошкой. Выпил кофе. Прочел газету.

Дома вымыл и разобрал снасти, убрал все на место.

В ту ночь шел дождь. И следующие три дня — тоже, с небольшими перерывами. Он особо не удалялся от дома, иногда смотрел телевизор. По вечерам откидывался на спинку кресла и прикрывал глаза, давал волю воспоминаниям. Как-то раз, пару месяцев назад, он попытался произвести подсчеты. Посмотрим: начал он много лет назад, задолго до смерти матери, и поначалу был ненасытен. Иногда думалось: просто чудо, что его не поймали. В те времена он направо и налево сорил своей ДНК и еще бог весть какими трасологическими доказательствами (трасология — раздел криминалистики, изучающий следы. — Esquire). Как только все сошло ему с рук! Если бы они хоть раз им заинтересовались, если бы он хоть единожды привлек к себе мимолетное внимание властей, то раскололся бы в момент, определенно. Все бы выложил. Во всем бы сознался. К чему трасологические доказательства и тем более ДНК? Покажите ему из камеры небо в клеточку, и готово дело.

Итак, их было много, но он бороздил всю страну и не придерживался каких-то излюбленных методов. Он читал о мужчинах с очень специфическими вкусами — о тех, кто фактически каждый раз выслеживал одну и ту же женщину и убивал ее одним и тем же способом. Он же, наоборот, всегда стремился к разнообразию. Не из осторожности — просто разнообразие и впрямь скрашивает жизнь. Или смерть, если вам так больше нравится. «Когда мне приходится выбирать из двух зол, — говорила Мэй Уэст, — я выбираю то, которого еще не пробовала». Эта позиция была ему вполне понятна.

Когда же он эволюционировал — пришел к принципу «поймал — отпустил», ему однажды подумалось: наверно, это рука Господня все годы отводила от него беду. Кто поручится, что нет никакого провидения, что вселенной не руководит некая высшая сила? Его помиловали, чтобы он мог… что — мог? Ловить и отпускать?

Вскоре он рассудил, что предположение глупое. Всех этих девушек он убил, потому что захотелось — или потребовалось, какая разница. А убивать перестал, потому что расхотелось или необходимость отпала, потому что лучше удовлетворять потребность таким вот образом… ловить, чтобы отпустить.

Так сколько же их было? Он попросту не знал. Как тут узнаешь? Трофеев он никогда не собирал, памятных вещей не берег. Только воспоминания, вот только теперь уже не разберешь, где реальные, а где воображаемые. Какое воспоминание ни возьми — вроде бы правдивое, но что случилось на самом деле? И разве есть принципиальная разница между памятью и фантазией? Он подумал о серийном убийце, схваченном в Техасе, — об идиоте, который всегда находил, в каком еще убийстве сознаться, и показывал полицейским все новые тайные захоронения. Вот только оказалось, что некоторые жертвы были убиты, пока он сидел за решеткой в другом штате. Обманывал ли он полицию, преследуя какую-то непостижимую цель? Или просто припоминал — явственно, во всех подробностях — то, чего в действительности не совершал?

Он ничего не имел против дождя. Из одинокого ребенка превратился во взрослого — одинокого волка. Никогда ни с кем не дружил и не испытывал нужды. Иногда ему нравилась иллюзия общения: тогда он шел в бар или в ресторан, или прогуливался по торговому центру, или сидел в кинотеатре, просто чтобы побыть в толпе незнакомых. Но по большей части вполне довольствовался собственным обществом.

В один дождливый день он взял с полки книгу. «Искусного удильщика» Исаака Уолтона, прочитанного им невесть сколько раз от корки до корки и еще чаще листаемого. На этих страницах всегда найдется пища для размышлений, считал он.

«Господь не создал никакого более тихого, спокойного, невинного времяпровождения, чем ужение рыбы», — прочел он. Строка, как всегда, нашла отклик в его сердце, и он решил, что заменил бы в ней только два слова. «Рыбная ловля» лучше, чем «ужение рыбы», «рыбак» лучше, чем «удильщик». Кстати, Стивен Ликок заметил, что ужением рыбалку зовут те, кто не смог выловить ни рыбешки.

В первый погожий день он составил себе список покупок и поехал в супермаркет. Вез тележку между полками, укладывал в нее яйца, бекон, макароны, банки с соусом; а когда прикидывал, какой сорт стирального порошка лучше, увидел ее.

Он ее не высматривал. Никого не высматривал. Думал только о стиральном порошке и кондиционерах для белья. Но поднял глаза от тележки — вот те на!

Она была красавица. Студентка была молоденькая и хорошенькая, ханыга Морни — шлюховатая и сговорчивая, а тут другое — подлинная красота. Возможно, она фотомодель или актриса, но что-то ему подсказало: нет, не актриса, не модель.

Длинные черные волосы, длинные ноги, фигура одновременно атлетическая и женственная. Овальное лицо, горделивый нос, высокие скулы. Но он даже не на ее красоту невольно среагировал — на что-то помимо красоты, на особенность, для которой не подобрать названия. И эта особенность заставила его позабыть о «Тайде» и «Дауни», да и обо всех покупках.

Она была в слаксах и расстегнутой полотняной рубашке с длинным рукавом поверх голубой футболки. Наряд отнюдь не соблазнительный, но ее одежда уже не имела никакого значения. Он заметил, что она заглядывает в длинный список, а ее тележка пока почти пуста. Решил: время есть — как раз, чтобы подвезти свою тележку к кассе и расплатиться наличными. Так лучше, чем просто бросить тележку в зале. А то еще запомнят.

Он расплатился, загрузил пакеты с продуктами назад в тележку и по пути к своему внедорожнику периодически оглядывался на вход в магазин. Покидал пакеты на заднее сиденье, сел за руль и нашел удобное место, чтобы ее дождаться.

Терпеливо сидел, не заглушая мотор. Не вел счет времени, еле замечал его бег; казалось, может дожидаться целую вечность, пока двери раздвинутся и женщина выйдет. Нетерпеливым не место на рыбалке, и, кстати, для рыбака ожидание, терпеливое пассивное ожидание — неотъемлемая часть удовольствия. Если рыба клюет, едва крючок опустится в воду, если вытаскиваешь одну рыбину за другой, никакого наслаждения! С тем же успехом можно ловить сетью. Вот-вот, или швырнуть гранату в ручей с форелью и собрать все, что всплывет.

А, вот и она.

— Я рыбак, — сказал он.

Это он сказал ей потом. А сначала сказал: разрешите вам помочь. Подъехал сзади, когда она уже собиралась сложить свои покупки в багажник, выскочил и предложил помощь. Она улыбнулась и хотела было его поблагодарить, но не успела. В руке он держал фонарик — твердый резиновый корпус, три батарейки. Схватил ее за плечо, развернул и сильно ударил по затылку. Она завалилась набок, он подхватил ее, бережно опустил на асфальт.

Очень скоро она сидела на пассажирском сиденье его внедорожника, а ее продукты лежали в багажнике ее машины с захлопнутой крышкой. Она не шевелилась, и на миг он заподозрил, что переусердствовал. Проверил — пульс есть. Заклеил ей рот скотчем, обмотал скотчем запястья и ноги, пристегнул ее ремнем и увез с автостоянки магазина.

И так же терпеливо, как ждал, пока она выйдет из супермаркета, теперь ждал, пока она придет в себя. «Я рыбак», — думал он в ожидании шанса произнести эти слова. Смотрел вперед, на шоссе, но иногда косился на нее. Никаких изменений: глаза закрыты, тело обмякшее.

Затем, вскоре после поворота на боковую дорогу, почуял: очнулась. Посмотрел на нее: без изменений, но что-то поменялось, он чувствовал. Дал ей еще немного времени, чтобы вслушалась в тишину, а потом заговорил, сказал ей, что он рыбак.

Никакой реакции. Но он был уверен: услышала.

— Я ловлю рыбу по принципу «поймал — отпустил», — сказал он.

— Не все знают, что это такое. Понимаете, я люблю ловить рыбу. Мне это дает то, чего никакое другое занятие никогда не давало. Зовите это спортом или досугом, как больше нравится, но это мое, я всю жизнь этим занимаюсь.

Сказал и сам задумался. Всю жизнь? Ну да, почти что. Некоторые из детских воспоминаний, самые ранние — как он ловит рыбу бамбуковой удочкой на червей, которых сам накопал в саду. Некоторые из воспоминаний его взросления, самые прочные, — тоже о ловле, только другого типа.

— Вообще-то я не всегда ловил и отпускал, — сказал он. — В прежние времена я ведь как рассуждал: зачем тратить силы на ловлю рыбы только для того, чтобы отправить ее назад в воду? Мне так казалось: поймал — значит убил. А убил — так съешь. Железная логика, скажете, нет?

Скажете, нет? Но она ничего не скажет — как она скажет с заклеенным ртом? Но он увидел: она перестала изображать обморок. Теперь у нее глаза распахнуты, но он не мог понять, что они выражают.

— А потом как-то так само получилось, — продолжал он, — что я потерял к этому вкус. К убийству и вообще. Почти все люди умудряются забывать, что рыбалка — это убийство. Видно, им кажется, рыба оказывается на воздухе, пробует его на вкус и услужливо, никого не отягощая, отдает концы. Разве что подергается немного, и точка. Но, знаете ли, все совсем не так. Без воды рыба может прожить дольше, чем вы думаете. Приходится бить ее багром. Дубинкой по голове. Смерть мгновенная и легкая, но нельзя отрицать: ты ее по-настоящему убиваешь.

Он продолжал, рассказывал, что, когда отпускаешь добычу, не нужно тратить силы на убийство. И от других неприятных хлопот ты избавлен: не надо потрошить, снимать чешую, выбрасывать внутренности.

Свернул с асфальта на проселок. На этой дороге он давно не бывал, но она осталась такой, какой он ее запомнил: пустынно, по обеим сторонам лес, ведет к его любимому месту. Он умолк: пусть подумает о том, что он сказал, пусть прикинет, как это понимать. И заговорил вновь лишь после того, как остановил машину за зарослями деревьев, так, чтобы с дороги было незаметно.

— Я должен сказать вам, — сказал он, отстегивая ремень, вытаскивая ее из машины, — что с принципом «поймал — отпустил» я получаю от жизни намного больше удовольствия. Все плюсы рыбалки и никаких минусов, понимаете?

Он уложил ее на землю. Вернулся к машине за монтировкой и разбил ей обе коленные чашечки, прежде чем освободить ей ноги, но скотч на запястьях и на рту не тронул. Срезал с нее ножом одежду. Потом разделся сам, сложил свою одежду аккуратно. Адам и Ева в саду, подумал он. Голые и не знающие стыда. «Наставник! Всю ночь мы трудились и ничего не поймали».

И повалился на нее.

Дома он загрузил свою одежду в стиральную машину, потом налил себе ванну. Но немного помедлил, прежде чем окунаться. К нему прилип ее запах. Лучше подышать этим запахом, пока вновь мысленно переживаешь произошедшее, с начала до конца, от первого взгляда на нее в супермаркете до звука сломанной ветки — так хрустнула ее шея.

Заодно он вспомнил, как впервые отклонился от принципа «поймал — отпустил». В тот раз он поступил не по наитию, а долго и упорно обдумывал план, и когда подвернулась подходящая девушка — молоденькая блондинка, типаж болельщицы, с курносым носиком и родинкой на щеке, — когда она подвернулась, он не оплошал.

Потом рассердился на себя. Неужели он скатывается назад в прошлое? Нарушает кодекс, который сам для себя избрал? Но быстро заглушил в себе эти вопросы, и на сей раз не испытывал ничего, кроме спокойной удовлетворенности.

Он по-прежнему ловит и отпускает. И, наверно, так будет всегда. Но, бог ты мой, это же не обязывает его стать вегетарианцем?

Конечно, нет. Надо же иногда утолить аппетит.

Чистый лист

Lawrence Block: “Clean Slate”, 2010

Перевод: А. С. Хромова

Прямо через улицу напротив того здания, где он работал, была кофейня «Старбакс», там она и засела за столиком у окна незадолго до пяти вечера. Она предполагала, что ждать придется долго. В Нью-Йорке молодые помощники адвокатов, как правило, засиживаются на работе до полуночи, а обедают и ужинают, не выходя из-за рабочего стола. Интересно, в Толедо так же?

Ну, по крайней мере, капуччино в Толедо был такой же, как в Нью-Йорке. Она прихлебывала свой кофе, стараясь растянуть его на подольше, и собиралась уже подойти к стойке за вторым, как вдруг увидела его.

Но он ли это был? Высокий, стройный, в темном костюме с галстуком, с портфелем в руке, решительно шагающий по тротуару. Когда они были знакомы, он носил длинную лохматую шевелюру, под стать джинсам и футболке, которые тогда были его привычной одеждой, ну а теперь он сделал себе аккуратную прическу, под стать костюму и портфелю. Кроме того, теперь он носил очки, которые придавали ему серьезный, деловитый вид. Раньше он очков не носил и уж точно не выглядел деловитым.

Но это был Дуглас. Точно, он.

Она вскочила из-за столика, толкнула дверь, ускорила шаг и на углу поравнялась с ним.

— Дуг! Дуглас Праттер?

Он обернулся, она поймала его озадаченный взгляд.

— Я — Кит, — подсказала она. — Кэтрин Толливер.

По ее губам скользнула улыбка.

— Голос из прошлого, да? И не только голос. Я вся из прошлого…

— Боже мой! — воскликнул он. — Это и правда ты!

— Я тут зашла кофейку попить, — сказала она, — сижу, смотрю в окно и думаю: никого-то я в этом городе не знаю. И вдруг вижу — ты! Думаю — померещилось. Или просто кто-нибудь, кто выглядит так, каким должен был стать Дуг Праттер восемь лет спустя…

— Что, неужели восемь лет прошло?

— Да, ровно восемь лет. Мне тогда было пятнадцать, а теперь двадцать три. А ты был на два года старше…

— Я и теперь на два года старше. Так что тут-то все по-прежнему.

— Да, и твоя семья снялась и уехала прямо посередине твоего первого учебного года в старшей школе…

— Ну, папе предложили работу, от которой он никак не мог отказаться. Он рассчитывал послать за нами в конце семестра, но мама про это и слышать не желала. Она говорила, что нам всем будет слишком одиноко. Я только много лет спустя понял, что она просто не желала оставлять его одного, оттого что не доверяла ему.

— Отчего же она ему не доверяла?

— Понятия не имею. Но их брак все равно развалился два года спустя. Папаша малость сбрендил и переселился в Калифорнию. Вбил себе в голову, что хочет сделаться серфером.

— Что, серьезно? Ну, думаю, для него это скорее хорошо…

— Не так уж хорошо. Он утонул.

— Ой, я тебе так сочувствую…

— Кто знает? Может быть, именно этого он и хотел, сам того не зная. Ну а мама до сих пор жива-здорова.

— Она в Толедо живет?

— В Боулинг-Грин.

— Вот! Я же знала, что вы переехали в Огайо, а в какой город — никак не могла вспомнить, знала только, что не в Толедо. В Боулинг-Грин!

— Мне это название всегда казалось обозначением цвета. Есть травянисто-зеленый, есть цвет морской волны, есть цвет хаки, а есть цвет дорожки для боулинга…

— Ах, Дуг, ты совершенно не изменился!

— В самом деле? Я теперь хожу в костюме и работаю в офисе. Господи боже, я даже ношу очки!

— И обручальное кольцо!

И, пока он не принялся ей рассказывать про жену, деток и их чудный коттедж в пригороде, торопливо добавила:

— Ну ладно, тебе, наверно, пора домой, а у меня свои планы. Но я хочу возобновить знакомство! У тебя завтра найдется свободное время?

«Кит… Кэтрин Толливер».

Само это имя вернуло ее на много лет назад. Ее уже давно не звали ни Кит, ни Кэтрин, ни Толливер. Имена — как одежда: она носила их некоторое время, а потом выбрасывала вон. Аналогия была неполной: запачканную одежду можно и отстирать, а для имен, которые пришли в негодность, химчисток пока не придумали.

«Кэтрин, Кит Толливер». На ее удостоверении личности значилось другое имя, и в мотеле она зарегистрировалась под другим именем. Но, представившись Дугу Праттеру, она сделалась той, кем представлялась. Она снова была прежней Кит — и в то же время не была ею.

Интересное дельце, ничего не скажешь.

Вернувшись в свой номер в мотеле, она некоторое время переключала каналы на телевизоре, потом вырубила его и пошла в душ. После душа она провела несколько минут, изучая свое обнаженное тело и прикидывая, каким оно покажется ему. Грудь у нее стала немного полнее, чем восемь лет назад, попка немного круглее, и в целом она сделалась немного ближе к зрелости. Она всегда была уверена в собственной привлекательности, и тем не менее не могла не задуматься о том, какой она покажется тому, кто знал ее много лет тому назад.

Разумеется, тогда он не нуждался в очках.

Она где-то читала, что, если мужчина некогда обладал женщиной, он в глубине души полагает, что всегда сможет обладать ею снова. Она не знала, насколько это соответствует действительности, но ей казалось, что с женщинами все наоборот. Женщина, которая когда-то была с неким мужчиной, обречена сомневаться в том, что сумеет увлечь его во второй раз. Вот и она сама была не уверена в себе, но заставила себя отбросить сомнения.

Он женат, возможно, влюблен в свою жену. Он поглощен собственной карьерой и стремится к спокойной, размеренной жизни. Для чего ему бессмысленная интрижка со старой школьной подружкой, которую он даже не признал, пока она не представилась?

Она улыбнулась. «В обед, — сказал он. — Мы можем пообедать вместе!»

Началось все довольно забавно.

Она сидела за столом с шестью или семью другими людьми, мужчинами и женщинами немного за двадцать. Один из мужчин упомянул женщину, которую она не знала, хотя ее, похоже, знали большинство остальных, если не все остальные. И одна из женщин сказала: «А-а, эта шлюха!»

Предполагаемая шлюха тут же была забыта: весь стол принялся обсуждать, кого можно считать шлюхой. Что такое «шлюха» — отношение к людям? Поведение? Рождаются ли женщины шлюхами или становятся ими?

И разве только женщины? Может ли мужчина быть шлюхой?

Это стало камнем преткновения.

Нет, мужчина тоже может быть сексуально распущенным, — сказал один из мужиков, — и тогда он, конечно, сволочь и заслуживает некоторого презрения. Однако же с моей точки зрения слово «шлюха» неразрывно связано с половой принадлежностью. Существо, обладающее Y-хромосомой, шлюхой считаться не может!

И наконец, можно ли выразить это понятие в числовом эквиваленте? Составить формулу, например? Какое количество партнеров за какое количество лет делает женщину шлюхой?

— Ну вот, предположим, — говорила одна из женщин, — предположим, раз в месяц ты идешь и пропускаешь пару…

— Пару мужиков?

— Пару рюмок, идиот, и тебя тянет пококетничать, слово за слово, и ты приводишь кого-нибудь к себе домой.

— Раз в месяц?

— Ну, бывает.

— Это выходит двенадцать мужиков в год.

— Ну, долго так продолжаться не может, рано или поздно одно из таких легких увлечений перерастет во что-то серьезное.

— И вы поженитесь и будете жить долго и счастливо?

— Ну, по крайней мере год-другой вы будете хранить верность друг другу, это сильно сократит количество увлечений, верно?

Во время этого разговора она почти все время молчала. А чего вмешиваться-то? Разговор успешно развивался без нее, и она могла спокойно сидеть, слушать и размышлять, какое место отведено ей на том, что кто-то из присутствующих уже успел окрестить «шкалой от святой до шлюхи».

— Вот с кошками, например, все понятно, — сказал один из мужиков.

— А что, кошки могут быть шлюхами?

— Да нет, с женщинами и кошками. Если у женщины одна кошка или даже две или три, она просто любит животных. А вот если четыре и больше, то она уже сумасшедшая кошатница.

— Начиная с четырех?

— Ну да, именно начиная с четырех. Но со шлюхами, похоже, все куда сложнее…

Кто-то сказал, что все усложняется тем, есть ли у женщины постоянный партнер, муж там или просто любовник. Если нету и она находит себе мужика раз шесть за год, то она точно не шлюха. А вот если она замужем и при этом продолжает трахаться на стороне, это меняет дело, верно?

— Давайте говорить конкретно, — сказал один из мужчин одной из женщин. — Вот у тебя сколько было партнеров?

— У меня?

— Ну.

— В смысле, за прошлый год?

— За прошлый год или за всю жизнь, как хочешь.

— Ну-у, чтобы отвечать на такие вопросы, мне, как минимум, надо выпить еще!

Заказали еще выпить, и разговор перешел на игру в откровенность, хотя Дженнифер — эти люди знали ее как Дженнифер, в последнее время это было ее основное имя, — так вот, Дженнифер казалось, что откровенностью тут и не пахнет.

А потом настал ее черед.

— Ну, Джен? А у тебя сколько?

Увидится ли она еще с этими людьми? Вряд ли. Тогда какая разница, что она ответит?

И она ответила:

— Смотря как считать. Что считается, а что нет?

— В каком смысле? Минеты не считаются, что ли?

— Ну да, Билл Клинтон так и говорил, помните?

— Не, по-моему, минеты считаются!

— А когда руками — считается?

— Не, это точно не считается, — сказал один из мужчин, и с этим, похоже, были согласны все. — Хотя руками тоже неплохо, — добавил он.

— Ну, так как считать-то будем? Когда мужчина входит внутрь или как?

— Я думаю, — сказал один из мужиков, — что это вопрос субъективный. Если женщина считает, что было, значит, было. Ну так, Джен? Сколько ты насчитала?

— А если ты отрубилась и знаешь, что что-то было, но ничего не помнишь, это как?

— То же самое. Если ты считаешь, что было, значит, было…

Разговор пошел своим чередом, но она уже отвлеклась, обдумывая, вспоминая, прикидывая. Сколько мужчин, собравшись за столом или у костра, могли бы рассказать о ней друг другу, делясь впечатлениями? Вот, думала она, вот настоящий критерий, а не то, какая часть ее тела соприкасалась с его телом. Кто может рассказать? Кто может считаться свидетелем?

И, когда разговор затих, она сказала:

— Пятеро.

— Пятеро? Так мало? Всего пятеро?

— Да, пятеро.

С Дугом Праттером она договорилась встретиться в полдень, и вестибюле отеля неподалеку от его офиса. Она пришла пораньше и села так, чтобы наблюдать за входом. Он сам пришел на пять минут раньше, она видела, как он остановился, снял очки и принялся протирать стекла платочком из нагрудного кармана. Потом снова надел их и принялся осматриваться.

Она встала, он заметил ее, она увидела, как он улыбнулся. Улыбка у него всегда была обворожительная, оптимистичная, полная уверенности в себе. Тогда, много лет назад, эта улыбка была одной из вещей, которые нравились ей в нем больше всего.

Она подошла к нему. Вчера на ней был темно-серый брючный костюм; сегодня она надела пиджак с юбкой. Это по-прежнему смотрелось по-деловому, но куда более женственно. Более доступно.

— Надеюсь, ты не против немного прокатиться? — сказал он. — Тут поблизости есть места, где можно посидеть, но там слишком шумно, многолюдно и негде поболтать спокойно. И к тому же там тебя все время дергают, а я не хочу обедать второпях. Или ты спешишь куда-нибудь?

Она покачала головой.

— Нет, у меня весь день в моем распоряжении. Вечером мне надо быть на коктейльной вечеринке, но до тех пор я свободна как ветер.

— Ну, значит, торопиться нам некуда! Думаю, нам есть о чем поговорить, а?

Выходя из отеля, она взяла его под руку.

Того мужика звали Лукас. Она давно обратила на него внимание, и в его глазах читался определенный интерес к ней, но по-настоящему он заинтересовался ею, когда она сообщила, сколько сексуальных партнеров у нее было. Это он спросил: «Пятеро? Так мало? Всего пятеро?», и, когда она подтвердила это, он перехватил ее взгляд и больше не спускал с нее глаз.

Теперь он повел ее в другой бар, уютное тихое местечко, где они могли бы познакомиться друг с другом по-настоящему. Наедине.

Приглушенный свет, расслабляющая обстановка. Пианист за роялем наигрывал ненавязчивые мелодии, официантка с неопределенным акцентом приняла заказ и принесла напитки. Они чокнулись, пригубили, и он сказал:

— Пятеро, значит…

— Смотрю, тебя это всерьез зацепило, — сказала она. — Что, пять — твое счастливое число?

— Вообще-то мое счастливое число — шесть, — ответил он.

— Понятно.

— И ты никогда не была замужем?

— Нет.

— Никогда ни с кем не жила…

— Только с родителями.

— И до сих пор живешь с ними?

— Нет.

— Одна живешь?

— Мы снимаем квартиру на двоих.

— С женщиной, в смысле?

— Ну да.

— А вы, это, не того…

— Мы спим в разных постелях, в разных комнатах, и у каждой из нас — своя жизнь.

— Ага. Может, ты это, в монастыре жила, или типа того?

Она взглянула на него.

— Ну, потому что ты такая привлекательная, ты входишь, в и комнате сразу становится как-то светлее, и, по-моему, куча мужиков были бы не прочь с тобой познакомиться. А тебе сколько лет? Двадцать один, двадцать два?

— Двадцать три.

— И что, у тебя было всего пять мужиков? Ты что, поздно начала, что ли?

— Да я бы не сказала.

— Ты извини, что я так пристаю с расспросами. Просто, знаешь, не верится как-то. Но мне не хотелось бы тебя напрягать…

Этот разговор ее нисколько не напрягал. Ей просто было скучно.

Ну и чего тянуть? Почему бы сразу не взять быка за рога?

Она уже сбросила туфельку и теперь положила ногу к нему на колени и принялась массировать ему пах носком ступни. Выражение его лица само по себе стоило потраченного времени.

— Ну, теперь моя очередь задавать вопросы, — сказала она. — Ты с родителями живешь?

— Ты чего, шутишь, да? Нет, конечно!

— А ты один живешь или с соседом?

— С соседом я жил только в колледже, а это было давно…

— Ну, так чего же мы ждем? — осведомилась она.

Выбранный Дугом ресторан находился на Детройт-авеню, к северу от шоссе I-75. Пока они шли через парковку, она обратила внимание, что через два дома от него есть мотель, а напротив — еще один.

Внутри было сумрачно и тихо, а обстановка напомнила ей коктейль-бар, куда водил ее Лукас. Она внезапно вспомнила, как ласкала его ногой и какое у него при этом было лицо. За этим воспоминанием потянулись и другие, но она отмахнулась от них. Настоящий момент был достаточно приятен, и она хотела прожить его здесь и сейчас.

Она попросила сухой «Роб Рой»[27], и Дуг, поколебавшись, заказал себе то же самое. Кухня в меню была итальянская, и он хотел было заказать креветок, но спохватился и взял небольшой стейк. Она поняла, что это оттого, что креветок подают в чесночном масле и он не хотел, чтобы от него потом несло чесноком.

Разговор начался с настоящего, но она быстро увела его в прошлое, которому он и принадлежал по праву.

— Ты вроде всегда хотел быть юристом… — вспомнила она.

— Ну да, я собирался сделаться адвокатом по уголовным делам. Блистать на процессах, защищать невинных… А сейчас я работаю с корпорациями, и если я окажусь в зале суда, то только в том случае, если сделаю что-то не так.

— Ну, насколько я понимаю, уголовной практикой на жизнь особо не заработаешь…

— Да нет, прожить-то можно, — возразил он, — но ведь всю жизнь будешь общаться с отбросами общества, делая все, что в твоих силах, чтобы избавить их от той участи, которой они более чем заслуживают. Разумеется, когда мне было семнадцать лет и я с горящими глазами читал «Убить пересмешника», я о таких вещах не задумывался.

— Знаешь, ты у меня был первым парнем…

— А ты у меня была первой девушкой, с которой все было по-настоящему.

«Ах вот как? — подумала она. — А сколько было тех, с которыми все было понарошку?» Интересно, почему именно с ней все было по-настоящему? Потому, что она согласилась с ним переспать?

Неужели он был девственником тогда, когда они в первый раз занялись сексом? Тогда она над этим особо не задумывалась, она была слишком поглощена своей собственной ролью в происходящем, чтобы обращать внимание на его опытность или неопытность. Тогда это не имело особого значения, и она не считала, что это важно теперь.

Ну а он, как она ему и сказала, был у нее первым парнем. Тут не было нужды в уточнениях — просто первым парнем, по-настоящему или как-то еще.

Однако девственницей она не была. Этот барьер она преодолела еще за два года до того, примерно месяц спустя после своего тринадцатого дня рождения. Она раз сто так или иначе занималась сексом до того, как стала встречаться с Дугом.

Но не с парнем. Ну, отец же не может считаться за парня, верно?

Лукас жил один в просторной Г-образной студии на верхнем этаже нового здания.

— Я в этой квартире первый жилец. Вообще первый! — сказал он ей. — Я до сих пор никогда не жил в совершенно новой квартире. Как будто я лишил ее девственности.

— А теперь ты лишишь девственности меня.

— Ну, не то чтобы девственности… Но это даже лучше. Помнишь, я тебе говорил, какое у меня счастливое число?

— Шесть.

— Вот именно.

«Интересно, — подумала она, — когда именно он решил, что число шесть приносит ему удачу?» Когда она призналась, что у нее было всего шесть партнеров? Видимо, да. Ну и фиг с ним. Идея была неплохая, и сейчас он наверняка гордился ею, потому что она сработала, так ведь?

Можно подумать, она могла не сработать…

Он налил им выпить, они принялись целоваться, и она с удовольствием, хотя и без особого удивления, обнаружила, что нужные гормоны пробудились. И вместе с гормонами нахлынула восхитительная волна предвкушения, которая всегда накрывала ее в таких случаях. Это чувство было эротическим и в то же время асексуальным, она испытывала его всегда, даже когда гормоны не просыпались, когда предстоящий половой акт внушал в лучшем случае равнодушие, а в худшем — отвращение. Даже тогда она испытывала этот прилив чувств, это возбуждение. Но оно бывало куда сильнее, когда она знала, что предстоящий секс будет хорош.

Он извинился, ушел в ванную, она открыла кошелек и нашла маленький пузырек без этикетки, который хранила в отделении для мелочи. Она посмотрела на пузырек, на бокал, который он оставил на столе, но в конце концов оставила пузырек в покое.

В конце концов оказалось, что это не имело значения. Вернувшись из ванной, он потянулся не к бокалу, а к ней. Секс был неплох, как она и предвкушала: Лукас был изобретателен, пылок и страстен, и наконец они разжали объятия, выдохшиеся и насытившиеся.

— Вау! — сказал он.

— Да, это, пожалуй, самое подходящее слово.

— Ты думаешь? Я старался как мог, но мне все кажется, что этого было мало. Ты такая…

— Какая я?

— Изумительная. Я просто не могу удержаться, чтобы не сказать это. Даже не верится, что у тебя так мало опыта.

— Что, я выгляжу настолько потасканной?

— Нет, просто ты так хороша в постели! А это совсем не то, что потасканная, как раз наоборот. Извини, что снова спрашиваю, честное слово, это в последний раз: ты действительно говорила правду? У тебя было всего только пять мужчин?

Она кивнула.

— Ну, впрочем, теперь уже шесть, верно?

— Твое счастливое число?

— Счастливее, чем когда бы то ни было.

— Ну, для меня оно тоже удачное.

Она была рада, что не стала ничего подсыпать ему в бокал, потому что после короткого отдыха они снова занялись любовью, а иначе бы ничего не было.

— Все еще шесть, — сказал он потом, — разве что ты решишь, что я тяну на двоих?

Она что-то ответила негромким убаюкивающим голосом, он сказал что-то еще, и это продолжалось до тех пор, пока он не перестал отвечать. Она еще немного полежала рядом с ним, в привычном, но вечно новом двойном блаженстве удовлетворенности и предвкушения, а потом наконец выскользнула из кровати, и немного погодя вышла из квартиры.

Очутившись одна в идущем вниз лифте, она сказала вслух:

— Пятеро.

Второй бокал «Роб Роя» принесли прежде, чем заказанную еду. Наконец официантка принесла ее рыбу и его стейк, вместе с бокалом красного для него и белого для нее. Второй «Роб Рой» она оставила недопитым, а вино вообще едва пригубила.

— Так ты, значит, в Нью-Йорке живешь, — сказал он. — Ты туда уехала сразу после колледжа?

Она рассказала ему, как живет, стараясь отвечать на вопросы как можно уклончивей, из опасения сбиться. Разумеется, все, что она рассказала, было выдумкой: она никогда не училась в колледже, а ее опыт работы представлял собой пеструю смесь из должностей официанток и секретарш на полставки. Она не собиралась делать карьеру и работала только тогда, когда ничего другого не оставалось.

Если ей нужны были деньги — а много денег ей было не надо, она не привыкла жить на широкую ногу… Ну, есть способы их добыть помимо работы.

Но сегодня она была примерной офисной труженицей, с карьерой под стать ее костюму, и да, она закончила Пенсильванский университет, защитила диссертацию и с тех пор работает в Нью-Йорке. Нет, она не может обсуждать, зачем она приехала в Толедо и кто ее сюда прислал. На данный момент это все страшная тайна, она дала слово молчать.

— Хотя на самом деле никакой особой тайны тут нет, — сказала она, — но, знаешь, я стараюсь выполнять то, что мне говорят.

— Как солдатик.

— Именно, — сказала она и улыбнулась ему через стол.

— Ты мой солдатик, — называл ее отец. — Настоящий боец, маленький воин.

В рассказах о подобных случаях, которые ей доводилось читать, отец (отчим, дядя, любовник матери или даже просто сосед) обычно бывал пьяницей и грубияном, кровожадным дикарем, который силой брал беззащитную сопротивляющуюся девочку. Она всегда бесилась, читая такие истории. Она ненавидела мужчин, виновных в инцесте, сочувствовала маленьким жертвам, и кровь бурлила у нее в жилах от желания расквитаться, от жажды жестокой, но справедливой мести. Она выдумывала сценарии мести: кастрировать, покалечить, выпустить кишки — все эти кары были грубые и безжалостные, но полностью заслуженные.

Ее собственный опыт не имел ничего общего с прочитанным.

Одни из самых ранних ее воспоминаний — это как она сидит у папы на коленях, как его руки обнимают ее, гладят, ласкают… Иногда он купал ее в ванне, следя за тем, чтобы она как следует намылилась везде и хорошенько смыла мыло. Иногда он укладывал ее спать по вечерам, и подолгу сидел рядом с кроваткой и гладил ее по головке, пока она не уснет.

Было ли в этих прикосновениях что-то неподобающее? Оглядываясь назад, она предполагала, что, наверное, было, но тогда она этого не замечала. Она знала, что любит папочку, а папочка любит ее и что между ними существует связь, в которой ее матери нет места. Но ей никогда не приходило в голову, что тут есть что-то не то.

А потом, когда ей исполнилось тринадцать и ее тело начало меняться, однажды ночью он пришел к ней в комнату и забрался под одеяло. Он обнял ее, прикоснулся к ней, поцеловал ее.

И эти прикосновения, объятия и поцелуи были иными. Она сразу почувствовала, что теперь все изменилось, и каким-то образом поняла, что это будет тайной, о которой она никому не сможет рассказать. И тем не менее в ту ночь ничего такого особенного не случилось. Он был неизменно мягок с ней, очень мягок, и соблазнял ее очень постепенно. Потом она прочитала о том, как индейцы Великих равнин ловили и приручали диких лошадей — они не ломали их, не принуждали их силой, но медленно-медленно завоевывали их доверие. И это описание отозвалось в ней чем-то очень знакомым, потому что именно так ее родной отец превратил ее из ребенка, невинно сидевшего у него на коленях, в пылкую и послушную сексуальную партнершу.

Нет, он не ломал ее дух. Напротив, он пробудил его.

Он приходил к ней каждую ночь, месяцами, и к тому времени, как он наконец лишил ее девственности, невинности она лишилась уже давно, потому что он мало-помалу научил ее всему, что касается секса. В ту ночь, когда он провел ее через последний барьер, она не испытала боли. Она была хорошо подготовлена и готова ко всему.

А вне постели между ними все было как обычно.

— Главное — не подавать виду, — наставлял ее он. — Нашей любви никто не поймет. Нельзя, чтобы кто-то знал. Если твоя мамаша об этом пронюхает…

Он не договаривал — все и так было ясно.

— Когда-нибудь, — говорил он ей, — мы с тобой сядем в машину и поедем в другой город, где нас никто не знает. Мы тогда оба будем старше, наша разница в возрасте не будет так бросаться в глаза, особенно если накинуть несколько лет тебе и убавить несколько лет мне. Мы станем жить вместе, поженимся, и никто ничего не узнает.

Она пыталась представить себе это. Иногда ей казалось, что все так и будет, что со временем они действительно поженятся и станут жить вдвоем. А иногда это казалось ей чем-то вроде сказки, какие рассказывают малышам: про Санта-Клауса, про зубную фею и тому подобное.

— Но пока что, — не раз говорил он, — пока мы должны быть скрытными, как настоящие воины. Ты ведь у меня солдатик, да? Да?

— Я иногда бываю в Нью-Йорке, — сказал Дуг Праттер.

— Ты, наверно, прилетаешь туда с женой, да? — сказала она. — Вы останавливаетесь в хорошем отеле, ходите в театры, на мюзиклы…

— Да нет, ей не нравится летать.

— А кому же это нравится? Тем более в наше время, когда из тебя всю душу вынут во имя этой их безопасности. И с каждым годом все хуже и хуже, скажи? Сначала стали выдавать пластиковые столовые приборы — ведь нет ничего страшнее террориста с металлической вилкой! Потом вообще перестали кормить в полете, чтобы пассажиры не жаловались на пластиковые приборы…

— Да-да. Ужас, правда? Но тут лететь-то совсем недолго. Меня это не напрягает. Не успеешь открыть книгу, глядь — ты уже в Нью-Йорке!

— Ты бываешь там один.

— По делам, — сказал он. — Не так уж часто, время от времени. То есть я мог бы бывать там и чаще, если бы было зачем.

— Да ну?

— Но в последнее время я стараюсь избегать таких командировок, — сказал он, пряча глаза. — Потому что вечером, как управишься с делами, не знаешь, куда себя девать. Конечно, если бы у меня там были знакомые… Но у меня в Нью-Йорке никого нет.

— Ну, у тебя есть я, возразила она.

— Да, в самом деле! — сказал он, и снова посмотрел ей в глаза. — Это правда. У меня есть ты, верно?

За эти годы она много читала об инцесте. Она не считала свой интерес к этой теме навязчивым или болезненным: ей казалось, что было бы куда противоестественнее, если бы она не читала об этом.

У нее в памяти особенно сильно запечатлелся один случай. У одного человека было три дочери, и он состоял в сексуальной связи с двумя из них. Это не был Искусный Соблазнитель, как ее отец, он был куда ближе к Пьяному Грубияну. Овдовев, он заявил двум старшим дочкам, что теперь их долг — исполнять обязанности их матери. Они чувствовали, что это неправильно, но им казалось, что делать это необходимо, и они делали это.

Ну и, как и следовало ожидать, обе получили тяжелые психологические травмы. Похоже, почти каждая жертва инцеста получала психологические травмы, так или иначе.

Но сильнее всего оказалась травмирована их младшая сестра. Ее папочка никогда не трогал, и она вообразила, что с ней что-то не так. Может, она уродка? Может, она недостаточно женственна? Может, в ней есть что-то отвратительное?

Господи, ну что с ней не так, в конце концов? Почему он ее не хочет?

После того как официантка убрала со стола, Дуг предложил выпить бренди.

— Ой, нет, не стоит! — сказала она. — Я так рано так много не пью!

— Да я, вообще-то, тоже… Мне просто показалось, что наша встреча — маленький праздник, и это стоит отметить.

— Да, я понимаю, о чем ты.

— Может, тогда кофе? Мне не хочется так скоро расставаться.

Она согласилась, что выпить кофе было бы недурно. Кофе оказался действительно хорош, отличное завершение великолепного обеда. Куда лучше, чем можно рассчитывать найти на окраине Толедо.

Интересно, откуда он знает это место? Может, он бывал тут с женой? В этом она сомневалась. Может, водил сюда других женщин? В этом она тоже сомневалась. Скорее всего, слышал мельком у офисного кулера. «Я повел ее в тот итальянский кабак на Детройт-авеню, а потом мы заскочили в мотель «Комфорт» в том же квартале, классная оказалась телка!»

Вроде того.

— Мне неохота возвращаться в офис, — говорил он. — Столько лет не виделись, а тут вдруг ты снова вошла в мою жизнь, и мне не хочется, чтобы ты исчезла вот так сразу.

«Исчез-то как раз ты, — подумала она. — Уехал в этот свой Боулинг- Грин…» А вслух сказала:

— Ну, мы могли бы поехать ко мне в отель, но он находится в центре города…

— Вообще-то тут есть уютное местечко прямо напротив, — сказал он.

— Что, правда?

— Мотель «Отпуск» называется.

— Думаешь, у них в это время найдется свободный номер?

Он как-то ухитрился сделаться одновременно смущенным и самодовольным.

— Ну, вообще-то я заказал номер заранее…

Через четыре месяца ей должно было исполниться восемнадцать, и тут все изменилось.

Со временем она осознала то, чего тогда сознательно старалась не замечать: все изменилось не вдруг, еще до того некоторое время все шло не так, как прежде. Отец реже приходил к ней в постель, иногда отговаривался тем, что день был тяжелый и он слишком устал, иногда говорил, что он взял работу на дом и будет сидеть до поздней ночи, иногда вообще не утруждал себя объяснениями.

И вот в один прекрасный день он предложил ей прокатиться. Иногда такие семейные прогулки заканчивались в каком-нибудь мотеле, и она подумала, что и в этот раз будет так же. Охваченная предвкушением, она положила ему руку на колено, как только они выехали на улицу, и принялась поглаживать его, ожидая ответной ласки.

Он отвел ее руку.

Она удивилась, почему, но ничего не сказала, он тоже ничего не сказал. Минут десять он кружил по улочкам пригорода. Потом резко затормозил на стоянке возле крытого рынка, остановился, упершись в глухую стену, и сказал:

— Ты ведь у меня солдатик, да?

Она кивнула.

— Я знаю, ты всегда будешь моим стойким, верным солдатиком. Но нам пора эго прекратить. Ты теперь взрослая женщина, тебе пора жить своей жизнью, я так больше не могу…

Она почти не слушала. Слова захлестнули ее потоком, бурлящим потоком, сквозь который пробивался не столько смысл самих слов, сколько то, что стояло за ними: «Ты мне больше не нужна».

Когда он умолк, она подождала еще немного, чтобы убедиться, что он больше ничего не скажет, и, поскольку знала, что он ждет ответа, сказала:

— Хорошо.

— Я тебя люблю, ты же знаешь.

— Да, я знаю.

— Ты никому ничего не говорила, нет?

— Нет.

— Ну конечно, ты никому ничего не говорила! Ты у меня настоящий воин, я всегда знал, что на тебя можно положиться!

На обратном пути он спросил, не хочет ли она мороженого. Она молча покачала головой, и они поехали домой.

Она вышла из машины, поднялась к себе в комнату. Бросилась на кровать, открыла книгу и принялась ее листать, не понимая, что читает. Через несколько минут она перестала пытаться читать, села и уставилась на кусок стены с косо наклеенными обоями.

Она поймала себя на том, что думает о Дуге. Своем первом настоящем парне. Отцу она про Дуга ничего не говорила. Нет, он, конечно, знал, что они много общаются, но об их связи она молчала. Ну и, разумеется, она не говорила ни слова о том, что происходит между нею и ее отцом, ни Дугу, ни кому-нибудь другому.

Эти две связи протекали как будто бы в разных мирах. Но теперь, когда обе они оборвались, она обнаружила между ними нечто общее. Семья Дуга переехала в Огайо, некоторое время они переписывались, но вскоре переписка заглохла. А отец больше не хочет заниматься с ней сексом.

Скоро случится что-то плохое. Она это просто знала.

Через несколько дней она после школы зашла к своей школьной подружке Розмари. Розмари жила всего в нескольких кварталах, на Ковинтон-стрит, у нее было трое братьев и две сестры, и всех, кто оказывался у них в гостях в обеденное время, усаживали обедать.

Она с благодарностью приняла приглашение. Можно было бы пойти домой, но домой идти ей не хотелось. И после обеда тоже.

— Слушай, нельзя ли у вас переночевать? — спросила она у Розмари. — А то родители в последнее время ведут себя как-то странно.

— Погоди, я спрошу у мамы!

Надо было позвонить домой, спросить разрешения остаться.

— Никто трубку не берет, — сказала она. — Может, ушли куда-нибудь? Ну, если нельзя остаться, я пойду домой.

— Нет-нет, оставайся! — сказала мать Розмари. — Позвонишь еще раз, перед сном, ну а если и тогда никто не ответит, значит, их просто нету дома и они тебя не хватятся, верно?

У Розмари в комнате стояло две кровати, она легла на свою и сразу заснула. Кит, лежавшая в нескольких футах от нее, подумала, что, наверное, сейчас войдет отец Розмари и ляжет с ней в кровать, но, разумеется, ничего такого не случилось, и она сама не заметила, как заснула.

На следующее утро она ушла к себе домой и сразу же позвонила домой к Розмари. Она была в истерике. Мать Розмари успокоила девочку, и она наконец сумела позвонить по 911 и сообщить о смерти своих родителей. Мать Розмари пришла, чтобы побыть с ней, вскоре подъехала полиция, и происшедшее сделалось очевидным. Ее отец убил ее мать, а потом застрелился сам.

— Ты предчувствовала, что что-то не так! — говорила ей мать Розмари. — Вот почему ты сразу согласилась остаться обедать, а потом попросилась переночевать.

— Они поссорились, — рыдала она, — но дело не только в этом! Это была не обычная ссора! Господи, это все из-за меня, да? Я должна была что-нибудь сделать! Удержать их, как-нибудь уговорить…

Все убеждали ее, что эго глупости.

Покинув новенькую квартирку Лукаса на верхнем этаже, она вернулась в свою собственную, более старую и менее впечатляющую съемную квартиру, заварила себе кофейку и уселась за кухонный стол с ноутом и бумагой. Она записала цифры от 5 до 1, в убывающем порядке, и после каждой цифры вписала имя — то, которое ей было известно. Иногда она добавляла к имени пояснения. Список начинался с 5, и верхний пункт выглядел так:

«Назвался Сидом. Рыхлое, бледное лицо, щель между передними резцами. Познакомились в Филадельфии, в баре на Рейс-стрит (?), были у него в отеле, названия не помню. Когда я проснулась, его уже не было».

Хм. Да, Сида отыскать будет трудновато… Как она узнает, где вообще его искать?

Последний пункт списка был куда более простым и внятным. «Дуглас Праттер. Последний известный адрес — Боулинг-Грин. Адвокат? Поискать в Гугле?»

Она включила ноутбук…

Их номер в мотеле «Отпуск» на Детройт-авеню был на третьем этаже, окнами во двор. Когда они задернули шторы и заперли дверь, торопливо сбросили одежду и расшвыряли простыни, ей целых несколько минут казалось, будто ей снова пятнадцать лет и она трахается со своим первым парнем. Знакомая сладость поцелуев, знакомая настойчивость его пылких ласк…

Но иллюзия быстро развеялась. Дальше был просто секс, в котором оба были достаточно опытны и искусны. На этот раз он лег на нее сверху (он никогда не делал этого, когда они были подростками), и первое, что пришло ей в голову — что он превратился в ее отца, потому что отец все время так делал.

Потом, после того как они довольно долго лежали рядом и молчали, он сказал:

— Ты себе просто представить не можешь, сколько раз я представлял себе это.

— Что, как мы снова занимаемся сексом?

— Ну да, но не только. Как сложилась бы жизнь, если бы мы никуда не переехали. Что было бы с нами, если бы у нас была возможность предоставить событиям идти нормальным путем.

— Да то же самое, что и с большинством школьных романов. Побыли бы немного вместе, а потом разошлись бы и отправились бы каждый своей дорогой.

— Может быть.

— А может быть, я бы залетела, ты бы женился на мне и сейчас мы бы уже развелись.

— Может быть.

— Или до сих пор жили бы вместе, до смерти надоели бы друг другу, и ты бы сейчас трахался в мотеле с кем-нибудь другим.

— Господи, ну откуда в тебе столько цинизма?

— Ну да, ты прав, что-то я не с той ноги нынче встала. Как тебе такой вариант: если бы твой папа не увез вас в Боулинг-Грин, мы с тобой остались бы вместе, наши чувства друг и к другу из подростковой влюбленности переросли бы в глубокую, зрелую любовь, как это было задумано изначально. Ты уехал бы в колледж, и я, закончив школу, поступила бы в тот же колледж к тому времени, как ты закончил юридический факультет, я защитила бы диплом, и, когда ты занялся практикой, я стала бы твоей секретаршей или офис-менеджером. К тому времени мы бы уже поженились и у нас был бы ребенок и второй на подходе, наша любовь друг к другу оставалась бы неизменной и все такой же страстной!

Она взглянула на него невинно распахнутыми глазами.

— Ну что, так лучше?

Выражение его лица было непонятным. Он явно собирался что-то сказать, но тут она повернулась к нему, провела рукой по его боку, и перспектива дальнейшего развития супружеской измены вытеснила то, о чем он думал. «Что бы это ни было, — подумала она, — секс для него важнее!»

— Ну, мне, наверное, пора, — сказал он, встал с постели и принялся рыться в шмотках, сброшенных на стул.

— Ду-уг! А ты в душ сначала сходить не хочешь?

— О господи! Ну да, наверное, надо принять душ, да?

Он знал, куда повести ее обедать, сообразил заранее забронировать номер, а вот смыть ее запах и следы ее прикосновений, прежде чем вернуться к домашнему очагу, ему в голову явно не пришло. Значит, видимо, не очень-то он привык к подобным похождениям. О, она была практически уверена, что он пытался подцепить кого-нибудь в командировке, — например, во время тех ужасно одиноких поездок в Нью-Йорк, о которых он тут упоминал, — но в таких случаях нет необходимости принимать потом душ, ты ведь возвращаешься в свой номер в отеле, а не домой к ничего не подозревающей жене.

Она принялась одеваться. Ее никто не ждал, и с душем можно было подождать до возвращения в свой мотель. Но потом она передумала насчет одевания, и, когда он вышел из душа, завернувшись в полотенце вокруг пояса, она все еще была голой.

— На вот, — сказала она, протягивая ему стакан с водой. — Выпей.

— Что это?

— Вода.

— Я не хочу пить.

— Все равно выпей, ладно?

Он пожал плечами и выпил. Потом нагнулся, взял трусы и все никак не мог их надеть — его шатало. Она взяла его под руку, отпела к кровати, он сел и сказал ей, что как-то ему нехорошо. Она отобрала у него трусы, уложила его на кровать и стала смотреть, как он отчаянно пытается не потерять сознание.

Она накрыла его лицо подушкой и села сверху. Она чувствовала, как он ворочается под нею, и смотрела, как его руки слабо царапают простыню и как подергиваются мышцы ног. Потом он застыл. Она еще несколько минут посидела сверху для верности, и непроизвольная судорога, очень слабая, пробежала по ее бедрам.

А это что еще такое, интересно знать? То ли она кончила, то ли он кончился… Трудно сказать. Впрочем, какая разница?

Когда она встала — ну, он был мертв. Ничего удивительного. Она оделась, уничтожила все следы своего присутствия и переложила деньги из его бумажника в свой кошелек. Несколько сотен долларов десятками и двадцатками плюс чек на сотню долларов, засунутый за водительские права на случай каких-нибудь непредвиденных расходов. Она бы его и не заметила, кабы не приучилась уже много лет назад к тому, что мужские бумажники надо проглядывать очень тщательно.

Хотя, конечно, она делала это не ради денег. Но ведь им деньги уже ни к чему, надо же их куда-то девать — так почему бы не взять их себе, верно?

Как все произошло: в то последнее утро, вскоре после того, как она ушла в школу, ее родители поссорились, ее отец достал пистолет, который он держал в запертом ящике стола, и застрелил ее мать. Потом он вышел из дома, пошел на работу и никому ничего не сказал, хотя одному из коллег показалось, что он выглядит встревоженным. В какой-то момент среди дня он вернулся домой, где лежало тело его жены, еще никем не обнаруженное. Пистолет тоже был на месте (хотя, возможно, он носил его с собой), он вставил дуло себе в рот и вышиб себе мозги.

Хотя на самом деле все было совсем не так. Это все придумала полиция. На самом деле, конечно, это она застрелила свою мать перед тем, как уйти в школу, а вернувшись из школы, позвонила отцу по мобильнику и попросила приехать домой, сказав, что это срочно. Он примчался домой, и к тому времени она, может быть, и не прочь была бы передумать, но что ей оставалось делать, когда мать лежала мертвой в соседней комнате? Она застрелила его, устроила все так, чтобы все выглядело как надо, а потом уже пошла к Розмари.

Трам-пам-пам.

Из окна мотеля была видна машина Дуга. Он припарковал ее позади мотеля, и они поднялись в номер по черной лестнице, не подходя к столику регистраторши. Так что ее здесь никто не видел, никто не увидел ее и теперь, когда она подошла к его машине, открыла ее его ключом и поехала в центр города.

Она предпочла бы оставить ее у мотеля, но ее собственная арендованная машина была припаркована рядом с «Краун-Плазой», так что ей надо был попасть в центр, чтобы пересесть в нее. В Толедо нельзя просто выйти на угол и поймать такси, а заказывать такси в мотель ей не хотелось. Так что она остановилась в нескольких кварталах от стоянки, где припарковала свою «Хонду», поставила его «Вольво» на автоматическую парковку и платочком, которым он протирал очки, тщательно стерла все отпечатки пальцев, которые могла оставить.

Потом забрала машину и поехала к себе в мотель. На полпути она сообразила, что в мотель ей, в сущности, возвращаться незачем. Вещи она собрала еще утром, никаких следов своего присутствия не оставила. Сдавать номер она не стала, на всякий случай, так что можно было бы и вернуться, но зачем? Просто принять душ?

Она обнюхала себя. Да, душ принять, конечно, не помешало бы, но нельзя сказать, что от нее так воняет, что люди начнут шарахаться. А ей был приятен его слабый запах, оставшийся у нее на коже.

И чем быстрее она попадет в аэропорт, тем быстрее выберется из Толедо.

Ей удалось сесть на рейс 4.18, который должен был приземлиться и Цинциннати по пути в Денвер. Она поживет немного в Денвере, а потом решит, что делать дальше.

Она не заказывала себе номер, не знала, куда полетит, и села на самолет только потому, что это был ближайший рейс. На пути из Толедо в Цинциннати самолет был полупустой, и весь ряд кресел был в ее распоряжении, а вот по дороге из Цинциннати в Денвер пришлось сидеть на среднем сиденье, зажатой между толстой теткой, которая, похоже, чего-то боялась — возможно, она просто боялась летать, — и мужиком, который непрерывно печатал на ноутбуке и то и дело пихался локтем.

Не самое приятное путешествие, но ничего такого, что нельзя было бы пережить. Она закрыла глаза и погрузилась в воспоминания.

После того как родителей похоронили и разобрались с наследством, после того как она доучилась этот год в школе и получила аттестат, после того как риелтор продал ее дом и, получив свои комиссионные, выдал ей на руки несколько тысяч, оставшихся после выплаты всех кредитов, она запихала все, что могла, в один из отцовских чемоданов и села на автобус.

Она больше никогда не вернулась назад. И, за исключением этой короткой, но приятной встречи с мистером Дугласом Праттером, никогда больше не называла себя Кэтрин Толливер.

По дороге к выдаче багажа какой-то бизнесмен из Уичиты жаловался ей, насколько проще было ездить в Денвер, пока не построили денверский международный аэропорт.

— Не то чтобы Степлтон был такой уж удобный, — говорил он, — зато, бывало, берешь такси, пять минут — и ты уже в отеле «Браун-Палас». Он не торчит посреди нескольких тысяч квадратных миль голых прерий!

Ах, как забавно, что он упомянул именно «Браун-Палас»! Именно там она и намерена остановиться. Разумеется, он предложил ей поехать вместе, и, когда они прибыли на место и она предложила оплатить такси пополам, он не пожелал и слышать об этом.

— Все расходы оплачивает моя компания, — заявил он. — А если вам так уж хочется меня отблагодарить, почему бы вам не поужинать со мной за счет фирмы?

Искушение было велико, но она отказалась, отговорилась тем, что очень плотно пообедала и ничего не хочет, кроме как лечь спать.

Ну, коли передумаете, позвоните мне в номер, — сказал он. — Если меня не будет, значит, я в баре.

Она не бронировала номер, но комната для нее нашлась, и она опустилась в кресло со стаканом воды из-под крана. У «Браун-Паласа» собственная артезианская скважина, они очень гордятся своей вкусной водой, почему бы ей ее и не выпить?

«Выпей, ладно?» — сказала она Дугу, и Дуг послушался. Просто удивительно: говоришь людям, что делать, и они слушаются.

«Пятеро», — сказала она Лукасу, который так хотел стать шестым. Но шестым он стал всего лишь на несколько минут: список состоял из мужчин, которые могли бы сесть вокруг этого воображаемого стола и рассказать друг другу, как они с ней переспали. А для этого надо быть живым. Так что Лукас был вычеркнут из списка, когда она нашла у него на кухне нож и вогнала его между ребрами прямо ему в сердце. Он выпал из списка, даже не успев открыть глаза.

После смерти родителей она ни с кем не спала, пока не закончила школу и не уехала из дома навсегда. Потом она устроилась официанткой, и однажды вечером менеджер пригласил ее пропустить рюмочку после работы, подпоил ее и, видимо, сделал с ней то, что тянуло на изнасилование на свидании. Впрочем, она почти ничего не помнила, так что наверняка сказать не могла.

На следующий вечер, когда она увиделась с ним на работе, он подмигнул ей и похлопал ее по попке. Тут ее осенило. В тот вечер она уговорила его подвезти ее, они остановились на поле для гольфа, она застала его врасплох и вышибла ему мозги монтировкой.

«Ну вот, — думала она. — Теперь, даже если это было изнасилование… А было ли изнасилование? А, какая разница! Что бы это ни было, теперь все равно. Как если бы ничего не было».

Примерно неделю спустя, уже в другом городе, она нарочно подцепила в баре мужика, пришла к нему домой, потрахалась с ним, убила его, ограбила и ушла. И дальше все пошло по отработанной схеме.

Четырежды схема была нарушена, и эти четверо присоединились в ее списке к Дугу Праттеру. Двоим из них, Сиду из Филадельфии и Питеру с Уолл-стрит, удалось уйти, потому что она переборщила с выпивкой. Сид ушел прежде, чем она проснулась. Питер, когда она проснулась, был рядом и желал утреннего секса.

Потом она подсыпала ему в бутылку водки мелких кристалликов, которые собиралась подсыпать еще накануне. И ушла, гадая, кому достанется эта водка. Самому Питеру? Следующей девице, которую он притащит к себе домой? Обоим?

Она тогда решила, что рано или поздно прочтет об этом в газетах, но, если об этом и писали, на глаза ей эта статья так и не попалась, так что она не знала, стоит ли вносить Питера в список.

Выяснить это было несложно, и, если он по-прежнему в списке, что ж, с этим она управится. А вот Сида найти будет куда сложнее: она не знала ничего, кроме его имени, да и имя-то могло быть вымышленное. Она встречалась с ним в Филадельфии, но он жил и отеле, значит, скорее всего, был не местный, а значит, единственное место, где она могла искать, было единственным местом, где он почти наверняка не живет.

Что касается двух оставшихся в списке, ей были известны и имена, и фамилии. Грэм Уайдер был жителем Чикаго, с которым она встретилась в Нью-Йорке. Они пообедали, потом переспали, а потом он вскочил и поспешно выпроводил ее из номера, говоря, что у него неотложная встреча. Они договорились встретиться позднее. Но он так и не пришел, а в отеле сказали, что он съехал.

Грэму Уайдеру повезло, повезло и Алану Рексону, хотя и по-другому. Это был пехотный капрал в отпуске, перед отправкой в Ирак. Знай она это заранее, она бы вообще не стала с ним спать. Что помешало ей поступить с ним так же, как с остальными мужчинами, которые появлялись в ее жизни? Жалость? Патриотизм? И то и другое было маловероятно. Когда она раздумывала об этом позднее, она пришла к выводу, что поступила так просто потому, что он был солдатом. Это отчасти сближало их. Оба они были воинами, разве нет? Отец всегда называл ее «мой солдатик»…

Может быть, его убили там, в Ираке. Наверное, это можно выяснить. А потом она решит, что делать с ним дальше.

Грэм Уайдер, однако, на воина не тянул, если не считать корпорацию чем-то сродни армии. И его имя, хотя и не самое редкое, было все-таки не особо распространенным. И это почти наверняка было настоящее имя, потому что он зарегистрировался под ним в отеле. Грэм Уайдер из Чикаго. Найти его будет несложно, если взяться за дело всерьез.

А вот Сид — да, Сид — это проблема. Она сидела и перебирала все, что она о нем знала. Придется поиграть в частного сыщика… Она налила себе еще полстакана местной замечательной воды и сдобрила ее чуточкой «Джонни Уокера» из мини-бара. Она сидела, прихлебывала из стакана и качала головой, посмеиваясь сама над собой. Она все тянула, не шла в душ, как будто ей не хотелось смывать с себя следы секса с Дугам.

Но она устала, и ей уж точно не хотелось проснуться с утра и снова почувствовать на себе его запах. Она разделась и долго стояла под душем. Выбравшись из ванны, она еще немного постояла, глядя, как уходит вода в сливное отверстие.

«Четверо, — подумала она. — Вот так и оглянуться не успеешь, как снова станешь девственницей!»

Маленькие нежные ручонки

Lawrence Block: “Sweet Little Hands”, 2011

Перевод: В. А. Вебер

Ему казалось, что он слышит эхо собственных криков, отражающихся от стен. Сердце колотилось, кожа блестела от пота. Нужно ли этого бояться? Может ли человек умереть от оргазма?

Заговорил он так, словно продолжал разговор.

— Интересно, часто это случается?

— Часто случается что?

— Извини. Я тут задумался и почему-то решил, что ты можешь читать мои мысли. Впрочем, иногда тебе это удается.

Вместо ответа она положила руку на его бедро. Маленькая, нежная ручонка, подумал он.

— Сердцебиение у меня пришло в норму, — добавил он, — или почти пришло. А думал я о том, сколько мужчин от этого умирают. Если у человека слабое сердце…

— Мой муж на сердце не жалуется.

— Я думал не о твоем муже.

— А вот я думала. С того самого момента, как мы легли в постель. Даже раньше. Как только мы приехали сюда. Как только встала утром, зная, что во второй половине мы будем вместе.

— Так ты думала о нем?

— И о том, что ты собираешься с ним сделать.

Он промолчал.

— На сердце ему грех жаловаться. В смысле здоровья. А в другом смысле у него просто нет сердца.

— Надо нам говорить о нем?

Она повернулась на бок, положила руку ему на грудь, то ли на сердце, то ли рядом.

— Да. Мы должны поговорить о нем. Ты хоть представляешь себе, что это для меня значит? Знать о том, что ты собираешься с ним сделать?

— Скажи мне.

— Меня это приводит в экстаз. Господи, Джимми, так возбуждает, что я таю. Не могу дождаться встречи с тобой, не могу дождаться того момента, когда мы уляжемся в кровать. Мы всегда хотели друг друга, и все у нас получалось очень даже неплохо, но вдруг наши отношения поднялись на новый уровень. Ты это чувствуешь, не так ли? Прямо сейчас?

— Ты меня страшно возбуждаешь, Рита.

Ее пальчики круговыми движениями поглаживали ему грудь.

— Если бы я могла его так возбудить, так возбудить, чтобы у него разорвалось сердце, я бы это сделала.

— Ты его так сильно ненавидишь?

— Он губит мою жизнь, Джимми. Он высасывает из меня жизнь. Ты знаешь, что он со мной проделывает.

— И ты не можешь просто уйти от него?

— Он говорил, что со мной будет, если я попытаюсь. Я тебе рассказывала?

— Ты действительно думаешь, что он на это способен?

— «Я плесну тебе в лицо кислотой, Рита. Не в глаза, потому что я хочу, чтобы ты увидела, что с тобой сталось. И на сиськи, и между ногами, чтобы никто тебя больше не хотел, даже прикрыв лицо простынкой».

— Каков мерзавец!

— Джордж хуже мерзавца. Он — чудовище.

— Как можно такое говорить?

— Это не пустые разговоры. Он с радостью это сделает.

Джимми помолчал. А потом вынес приговор.

— Он заслуживает смерти.

— Этим вечером, Джимми.

— Этим?

— Бэби, я жду не дождусь, когда все закончится. И сделать это надо до того, как он прознает о нас. Я думаю, он уже начал что-то подозревать. Если же сомнений у него не останется…

— Вот этого бы не надо.

— Все будет кончено. Я получу свою кислоту, и только одному Богу известно, что он приготовит для тебя. Мы не можем дольше ждать.

— Я знаю.

— Сегодня он будет дома. Я позабочусь о том, чтобы за обедом он выпил побольше вина. По телевизору показывают бейсбол, и он захочет посмотреть игру. Он всегда смотрит бейсбол и обычно засыпает после третьего иннинга. Садится в кресло, кладет ноги на столик и засыпает.

Пока она все это рассказывала, ее рука покинула грудь, плавно сместилась пониже живота, поглаживая, пощипывая, вызывая ответную реакцию.

— Он будет в кабинете, — продолжала она. — Ты помнишь, где находится кабинет. На первом этаже, второе окно по правую руку от двери. Он включит сигнализацию, но я сделаю так, чтобы она реагировала только на двери. Есть там такой режим, на случай, что ты хочешь оставить окно приоткрытым. И окно в кабинет будет приоткрыто на пару дюймов. Даже если он почувствует сквозняк, то лишь закроет окно, но не запрет. А ты сможешь открыть его, не подняв шума. Джимми? В чем дело?

Он уже держал ее за запястье.

— Ты включила мою систему сигнализации.

— Разве тебе не нравится, что я делаю?

— Я в восторге, но…

— Ты влезешь в окно, — продолжала она. — Он будет спать в кресле. На стене развешаны всякие мечи, кинжалы, даже боевая дубинка какого-то племени с острова в Южных морях.

— Все будет выглядеть, как спонтанное убийство, — вставил Джимми. — Вор влезает в кабинет, впадает в панику, когда хозяин просыпается, хватает то, что подвернулось под руку и… Боже!

— Я схватила то, что подвернулось под руку, — с невинным видом откликнулась она. — Джимми, ничего не могу с собой поделать. Мысли об этом так меня возбуждают, — она легонько поцеловала его. — Нам, возможно, придется на какое-то время разлучиться. Я буду изображать Безутешную Вдову, — ее дыхание обдавало жаром его кожу. — Джимми, у меня идея. Как насчет того, чтобы отпраздновать нашу победу прямо сейчас?

* * *

— Превосходный обед, — Джордж отодвинулся от стола. Крупный, импозантный мужчина, лет на двадцать старше ее. — Но ты совсем не ела, дорогая.

— Нет аппетита, — ответила она.

— Ты про еду?

— Ну…

— Пожалуй, мне пора удалиться в библиотеку, к бренди и сигарам. Правда, это не библиотека, а кабинет, от бренди у меня изжога и сигары я не курю. Но ты, знаешь, о чем я.

— Пора смотреть бейсбол. Кто играет?

— «Кабс» и «Асторс».

— Важная игра?

— Нет такого понятия, как важная игра. Взрослые мужики стараются попасть по мячу палкой. Что в этом может быть важного?

— Но ты будешь ее смотреть.

— Не пропущу ни за что на свете.

— Еще чашечку кофе?

— Еще чашечку кофе? М-м-м. Кофе сегодня отменный. И время, полагаю, еще есть.

* * *

«Это безумие», — думал он.

Но вот ее дом, а второе окно справа от двери мерцает отблесками экрана телевизора. Ворота гаража закрыты, на подъездной дорожке автомобилей нет, у тротуара тоже. И улица пустынная.

Безумие…

Он проехал чуть дальше, поставил машину так, чтобы на нее не падал свет уличных фонарей. Запирать дверцы не стал, направился к ее дому. Сердце с каждым шагом билось все чаще.

Мужчина среднего роста, в темный одежде. Едва ли обратил бы на него внимание. Одежду он намеревался сжечь: на ней могли остаться пятна от крови.

Он просто не мог поверить, что собирается убить совершенно незнакомого ему человека. Да нет, не человека. Монстра. Способного плеснуть кислотой на это несравненное лицо, на эту идеальную грудь…

Монстра!

Разве кто-то заикался об убийстве, когда Беовульф завалил Гренделя? Когда святой Георгий поверг дракона? Это героический поступок, а не убийство. Который и он должен совершить, чтобы завоевать сердце прекрасной девы.

Или он мог вернуться домой и забыть о ней. Вокруг полным полно женщин и большинство из них не просят кого-то убить. Так ли трудно найти ей замену?

Но где взять такую же, как она? Таких у него не было и, он это точно знал, больше не будет.

Взять хотя бы прошедший день. Вроде бы он выложился весь, до конца, никаких сил не осталось. А стоило вспомнить о ней, как в нем вновь пробудилось желание.

Вот и окно. Приоткрытое на пару дюймов, как она и обещала. Изнутри доносились голоса комментаторов, резкие удары биты по мячу, приглушенный рев толпы. Бессмысленная трескотня рекламы. Пиво «Бадвайзер». Товары для домашних животных «Сарджентс». Сеть супермаркетов «Уайс маркетс».

Он прислушался. Что-то поделывает там мужчина. Муж.

Монстр.

Приподнялся на цыпочки, взялся за подоконник. Стоял он на клумбе, и тут его осенило: на мягкой земле останутся следы. Следовательно, избавиться предстояло не только от одежды, но и от обуви.

Если, конечно, он не даст задний ход и прямо сейчас не ретируется.

Но куда приятнее возвращаться домой с триумфом, зная, что чудовище повержено, а дева спасена!

Кроме того, он вдруг понял, что хочет это сделать. Хочет вонзить кинжал, размозжить голову боевой дубинкой. «Господи, помоги», — взмолился он.

Глубоко вдохнул и распахнул окно.

* * *

Она не могла есть. А наверху, в спальне, которую делила с мужем, поняла, что не может усидеть на месте. Пульс участился, во рту пересохло, ладони вспотели.

В любую минуту…

Она разделась догола, оставляя одежду там, где снимала. Села на кровать, посмотрела на свое обнаженное тело, не своими глазами — любовника. Коснулась сладенького местечка — руками любовника.

Вспоминая.

Согнувшись над ним, она ткнулась пальцем в анус, почувствовала, как он затвердел, сопротивляясь вторжению. Ткнула снова, не желая отступать, сопротивление ослабело, путь открылся…

Ее возбуждение нарастало. Он уже у окна, должен быть, она в этом не сомневалась. А она наверху, не зная, не ведая, что происходит в кабинете. Джордж в кресле, а ее любовник у окна, должен быть у окна, обязан быть у окна…

Она посмотрела вниз, на свои руки, закрыла глаза, вспоминая:

— Господи, Рита, что ты со мной делаешь.

— Засунула два пальца.

— Господи.

— Сначала один, потом два.

— Я этого не ожидал.

— Тебе понравилось.

— Было… любопытно.

— Ты не хотел, чтобы тебе понравилось, но понравилось.

— Новизна ощущений, знаешь ли.

— Не только новизна. Тебе понравилось.

— Да.

— В следующий раз засуну всю руку.

— Рита, ради Бога…

Она сжала пальцы в кулак, развела, снова сжала и развела, наблюдая за его лицом.

— Тебе понравится, — пообещала она.

И теперь он здесь, внизу. Она знала, что он пришел, чувствовала его присутствие. Сжала груди, приподняла, вновь опустила руки. Предоставила пальцам полную свободу, дала волю фантазии, почувствовала как нарастает возбуждение…

Оргазм все ближе, совсем близко. Там она и застыла, не желая пройти остаток пути, стремясь замереть на обрыве до того момента, как…

Выстрел.

Бо-о-о-же!

Она балансировала на самом краю, балансировала на гребаном краю, трепещущая, трепещущая, разгоряченная, текущая, трепещущая и ждущая. Господи, ждущая, Господи, ждущая…

Еще выстрел. Не громче первого, как он мог быть громче первого, но, Господи, громом отдавшийся в ушах…

Она вскрикнула от радости и откинулась на кровать.

* * *

Она спустилась в синем шелковом халатике. Босиком. Осторожно вошла в кабинет и ахнула при виде лежащего там мужчины. Одетый во все черное, он напоминал куклу, брошенную на пол капризным ребенком. Пальцы правой руки сжимали рукоятку длинного, с фут, кинжала.

Невольно она подалась назад, потом заставила себя приблизиться к трупу.

— Да, — наконец, выдавила она из себя, отвернувшись от тела. — Да, это он.

— Джеймс Бекуит, — уточнил детектив.

— Так его зовут?

— Если верить удостоверению личности в его бумажнике.

— Я не знала его имени. Заявляя в полицию, я не назвала его имени. Потому что не знала его.

— Зато вы точно описали его приметы, — ответил детектив. — Когда я позвонил в полицейский участок, мне их продиктовали, и все сходится. Рост, вес, возраст, цвет волос, все, вплоть до родинки на правой щеке. Вы заявили о нем четыре дня тому назад?

Она кивнула.

— Можем мы перейти в другую комнату? Мне что-то нехорошо.

— Вы поступили правильно, подав заявление, — похвалил ее детектив, уже в гостиной. — Он преследовал вас и вы сообщили об этом. Жаль, конечно, что мы ничего не сделали, чтобы предотвратить случившееся…

— У вас не было ни имени, ни фамилии, — вставил муж. — Вы не могли его арестовать, не зная, кто он.

— Но мы могли взять под наблюдение ваш дом, и мы бы взяли, если б заподозрили, что он настроен столь решительно. Но мы получаем слишком много аналогичных заявлений, и нам трудно разобраться, какие ложные, а какие — нет. Поэтому мы ждем развития событий, а уж потом действуем.

— Жаль, конечно, что все так вышло, — вздохнул муж. — Возможно, психиатрам удалось бы…

Детектив покачал головой.

— По моему убеждению, если у человека поехала крыша, ему уже никто не поможет. Вы сожалеете, что все так вышло, но думать надо о том, что не пострадали ни вы, ни ваша жена. Кинжал, который он до сих пор держит, он не собирался ковыряться им в зубах. Чертовски хорошо, что у вас под рукой оказался пистолет.

— Обычно я храню его в ящике стола. Но после того, как Рита рассказала мне об этом человеке, о его угрозах…

— Как я понимаю, он напал на вас, мэм?

— Ухватил меня за грудь, — она смущенно потупилась. — Подбежал и ухватил за грудь. Это было ужасно.

Детектив покивал.

— Можно называть его больным, можно говорить, что он психически неуравновешен, но, с другой стороны, он получил по заслугам.

* * *

— Он ушел, — улыбнулась она.

— Он ушел, остальные ушли и тело ушло.

— Тело.

— Они взяли мой пистолет, но твой приятель клянется, что мне его вернут.

— Мой приятель?

— Ему точно хотелось стать твоим приятелем. Он просто не мог оторвать от тебя глаз. Если не пытался заглянуть за вырез халатика, то смотрел на розовые пальчики ног.

— Наверное, мне следовало надеть шлепанцы.

— И застегнуть верхнюю пуговицу халата. Но я думаю, ты все сделала правильно. Выглядела очень соблазнительной. И у детектива сложилось такое же впечатление.

— Но теперь он ушел, и мы одни. Расскажи мне.

— Рассказать что?

— Все, Джордж. Я сходила с ума, сидя в спальне и не зная, что происходит внизу.

— Как будто ты не знала.

— Откуда я могла знать? Он мог струсить. А ты — заснуть…

— Это вряд ли.

— Расскажи мне, что произошло, а?

— Он открыл окно и забрался на подоконник. Должен отметить, очень уж неуклюже. Так шумел, что я подумал, как бы этот шум не испугал его самого и он бы не удрал до того, как я успел с ним разобраться.

— Но он не испугался.

— Очевидно, нет. Я приоткрыл один глаз, чтобы приглядывать за ним, и как только он оказался на полу, открыл оба и нацелил на него пистолет.

— Он уже снял кинжал со стены?

— Разумеется, нет. До кинжала дело дошло позже.

— Он схватил его позже?

— Ты хочешь все услышать или будешь постоянно меня перебивать?

— Извини, Джордж.

— Он увидел пистолет, глаза его округлились, он собрался что-то сказать. Тут я его и подстрелил.

— Это был первый выстрел.

— Само собой. Я выстрелил в низ живота и…

— Куда? Я же ничего не увидела. Где вошла пуля? Около пупка?

— Ниже пупка. Я бы сказал, на полпути между пупком и тем местом, где осталась твоя помада.

— Местом, где осталась…

— Шутка, дорогая. Между пупком и его шлангом, вот куда вошла пуля. Раны в нижнюю часть живота считаются самыми болезненными.

— И прошла вечность, прежде чем прогремел второй выстрел.

— Сомневаюсь, чтобы прошло больше тридцати секунд. Минута — это максимум.

— Неужели? А мне казалось, гораздо больше.

— Ему тоже. Но мне требовалось время, чтобы кое-что ему сказать.

— Сказать что?

— Я не хотел, чтобы он думал, будто его смерть — результат какой-то его ошибки. Я хотел, чтобы он знал, что все идет по плану, что его просто использовали. Ему не хотелось верить.

— Но ты его убедил.

— «Несколько часов тому назад, — сказал я ему, — она вставила два пальца тебе в задницу. Надеюсь, тебе понравилось».

— Так и сказал?

— Такие подробности убеждают.

— А что потом? Ты выстрелил вновь?

— В сердце. Чтобы избавить от всех страданий, хотя на лице его отражалось скорее раздражение, чем страдание. Тебе следовало видеть его лицо.

— Это точно. Одну ошибку мы все-таки допустили.

— Ты про свое отсутствие?

— Да.

— Ты могла подождать в гостиной. Или спуститься после первого выстрела. Но я думаю, что ты не теряла времени понапрасну, так? Оставаясь наверху?

— Ты про что?

— Не сидела, сложа руки.

— Пожалуй.

— Тебя это возбуждало, так?

— Ты знаешь, что возбуждало.

— Да, знаю. Твои маленькие пальчики побывали сегодня во многих местах, не так ли? Я надеюсь, что ты помыла их перед тем, как пожимать руку детективу.

— Разве я пожимала ему руку? Я этого не помню.

— Может, и не пожимала. Но, если да, готов спорить, он это запомнит.

— Ты думаешь, я ему понравилась?

— Готов спорить, он тебе позвонит.

— Ты действительно так думаешь?

— Он найдет повод. Не такой же он дурак, чтобы звонить без повода. Ему потребуется что-то прояснить в связи с закрытием дела или он захочет справиться о твоем здоровье. И если он не получит от тебя намека на продолжение отношений, ему хватит ума поставить на этом точку.

— А если получит? — она прикусила нижнюю губу. — Он — душка.

— У меня сложилось впечатление, что он тебе понравился.

— Я хотела, чтобы мы поскорее остались вдвоем. Но он — душка. Ты думаешь…

— Что?

— Мы же не можем проделать с ним то же самое, что с Джимми?

— Уговорим ему влезть в окно, чтобы потом я его застрелил? Едва ли из этого что-то выйдет.

— Когда он позвонит… если он позвонит…

— Обязательно позвонит.

— …Не думаю, что мне следует давать ему намек.

— Даже если он — душка?

— Таких парней, как грязи. И мы должны застать его врасплох, как застали Джимми.

— Мы что-нибудь придумаем.

— И в следующий раз я буду в комнате, когда это произойдет.

— Разумеется.

— Я серьезно. Я хочу там быть.

— Ты даже сможешь это сделать.

— Правда?

— Посмотри на себя. Тебе все по плечу.

— Ты так думаешь?

— Уверен в этом. Да, ты там будешь и, возможно, ты его и убьешь. Посмотрим.

— Ты так добр ко мне, Джордж. Очень добр.

— Вот и не забывай об этом.

— Не забуду. Знаешь, я сожалею об одном.

— О том, что тебя не было в комнате, когда все и произошло?

— Помимо этого.

— О чем же?

— Это, конечно, глупо, — она хихикнула, — но, может, нам следовало подождать еще день-два.

— Чтобы продлить предвкушение?

— Не только. Помнишь, о чем я рассказывала тебе сегодня? Что в следующий раз я бы вставила ему всю руку.

— Ты сказала, что хотела бы это попробовать.

— Да. Это было бы любопытно.

— Твои маленькие нежные ручонки. Попробовать можно и на мне.

— А ты разрешишь?

— Или я попробую на тебе.

— Боже! У тебя такие большие руки.

— Да, — кивнул он, — большие.

— Господи, — выдохнула она. — Можем мы прямо сейчас подняться наверх? Можем?

Осень в кафе-автомате[28]

Lawrence Block: “Autumn at the Automat”, 2017

Перевод: Т. Ю. Покидаева

Эдвард Хоппер. Кафе-автомат

Шляпка меняет все.

Если тщательно подобрать наряд, если одеться чуть лучше, чем требуется для этого заведения, ты чувствуешь себя королевой. Когда заходишь в кафетерий на Сорок второй улице, пальто и шляпка сразу дают понять, что ты настоящая леди. Возможно, ты предпочитаешь здешний кофе тому, который подают в «Лоншамп». Или здешний фасолевый суп превосходит по качеству аналогичный в «Дельмонико».

Ты подходишь к окошку разменной кассы «Хорн и Хардарт» вовсе не потому, что тебя заставляет нужда. Никому даже в голову не придет так подумать, глядя, как ты открываешь сумочку из крокодиловой кожи, чтобы достать долларовую бумажку.

Доллар меняют на пятицентовики, четыре кучки по пять монет. Пересчитывать не обязательно, кассирша знает свое дело. Целый день только и делает, что принимает доллары, выдает пятицентовики. Это кафе-автомат, и бедная девочка сама, как живой автомат.

Ты берешь пятицентовики и выбираешь еду. Опускаешь монетки в прорезь, поворачиваешь ручку, открываешь маленькое окошко и забираешь свой приз. Одна монетка в пять центов дает чашку кофе. Три монетки — легендарный фасолевый суп. Еще монетка, и ты получаешь булочку, посыпанную кунжутом, и кусочек масла.

Ты несешь поднос к стойке, ступая медленно и осторожно, и замираешь у разделенного на ячейки металлического подноса со столовыми приборами.

Как только заходишь сюда, ты сразу же выбираешь себе столик. Конечно, его могут занять, пока ты возишься у автомата, но обычно он остается незанятым. И теперь ты идешь к нему со своим подносом.

Она ела медленно, смакуя каждую ложку фасолевого супа и тихо радуясь, что не пожалела пять центов на чашку кофе. Обычно она экономит. Пять центов, конечно, пустяк, но если откладывать по пять центов два раза в день, за месяц набирается три доллара. И даже больше, на самом деле. Тридцать шесть долларов и пятьдесят центов в год, а это уже кое-что.

Но нельзя же отказывать себе во всем. То есть да, ей приходится экономить и во многом себе отказывать, но на еде экономить нельзя. Как там говорил Альфред?

Kishke gelt. Деньги за счет живота. Деньги, которые ты экономишь, недоедая. Урываешь у собственного желудка. Она прямо слышала, как Альфред произносит эти слова, видела, как он кривит губы.

Конечно, лучше потратить лишние пять центов и выпить кофе.

Не из опасений, что Альфред станет ее презирать. Он уже ничего не узнает. Ему все равно, что она ест, и насколько дорого это стоит.

Если только, как она то надеялась, то боялась — попеременно, — жизнь не кончается после смерти. Предположим, его острый ум, блестящий интеллект, слегка мрачноватый юмор… предположим, все это продолжает существовать в какой-то другой реальности, пусть даже тело Альфреда, уже упокоилось в земле.

Она не то чтобы в это верит, но иногда такие мысли ее утешают. Она даже с ним разговаривает, изредка — вслух, но чаще — мысленно. Когда он был жив, она почти ничего от него не скрывала, а теперь его смерть сокрушила последние преграды, и можно рассказывать ему обо всем, даже о том, о чем она не решалась рассказывать раньше. Когда у нее есть настроение, она придумывает его ответные реплики и представляет, что слышит его голос.

Иногда его ответы приходят так быстро, с такой беспощадной прямотой, что она поневоле задается вопросом, откуда они берутся. Она сама их выдумывает? Или он по-прежнему присутствует в ее жизни, хотя его больше нет?

Возможно, он где-то рядом, невидимый и бесплотный ангел-хранитель. Наблюдает, оберегает. Заботится о ней.

И как только она об этом подумала, в голове прозвучал ответ. Я просто наблюдаю, Liebchen[29]. Давай ты сама позаботишься о себе.

Она разломила булочку пополам и намазала маслом. Положила ее на блюдце, взяла ложку, зачерпнула суп. Потом снова. Затем откусила кусочек булочки.

Она ела медленно, используя время, чтобы изучить обстановку. Зал заполнен лишь наполовину. Две женщины, двое мужчин. Мужчина и женщина — похоже, семейная пара. Еще одна пара, оба взволнованы, но робеют в присутствии друг друга. Она рассудила, что у них, видимо, первое или второе свидание.

Можно было развлечься и придумать историю об этих влюбленных, но ее мысли сейчас были заняты совершенно другим.

За остальными столиками люди сидели поодиночке, мужчин было больше, чем женщин, и почти все мужчины читали газеты. Конечно, лучше сидеть в тепле, когда в городе поздняя осень и ветер дует с Гудзона. Пить кофе, читать «Ньюс» или «Миррор», коротать время…

Администратор был в костюме.

Большинство посетителей-мужчин тоже были в костюмах, но его костюм смотрелся дороже, качественнее, и было заметно, что его отдавали в глажку совсем недавно. К костюму прилагалась белая рубашка и галстук какого-то неяркого цвета, который она не могла определить на таком расстоянии.

Она наблюдала за ним краем глаза.

Альфред ее научил. Смотришь прямо перед собой, вроде бы не обращая внимания. При этом стараешься мысленно фиксировать все происходящее.

Тут нужна практика, но у нее было время потренироваться. Она вспоминает урок на Пенсильванском вокзале, напротив левого багажного окошка. Пока она наблюдала за человеком, проверявшим свой чемодан, Альфред задавал ей вопросы о пассажирах, стоявших в очереди на посадку на поезд в Филадельфию. Она описывала их по очереди и светилась от счастья, когда он ее хвалил.

Администратор кафе, примечала она сейчас, был невысокого роста, с тонкими поджатыми губами. Коричневые туфли-броги отполированы до зеркального блеска. Она наблюдала за ним украдкой, он же, напротив, разглядывал посетителей, не таясь. Его взгляд демонстративно, чуть ли не агрессивно перемещался от столика к столику. Ей показалось, что некоторые клиенты чувствовали на себе этот взгляд и непроизвольно ерзали на стуле, словно нервничая.

Она подготовилась, но когда взгляд администратора уперся в нее, она все-таки задержала дыхание и чуть не повернулась в его сторону. Она невольно нахмурилась и сама это почувствовала, а когда потянулась за чашкой кофе, ее рука дрожала.

Он стоял в дверях кухни, заложив руки за спину, строгий и неприветливый. Он смотрел на нее в упор, а она наблюдала за ним незаметно, как ее научили.

Сделав над собой небольшое усилие, она все-таки смогла отпить кофе, не пролив ни капли. Потом поставила чашку на блюдце и сделала новый вдох.

И что же, как ей представляется, он увидел?

На ум приходит полузабытое стихотворение, которое когда-то читали на уроке английского языка. Что-то о желании человека иметь способность видеть себя так, как его видят другие. Но что это за стихотворение, и кто автор?

Как ей представляется, администратор кафе увидел миниатюрную, невзрачную женщину определенного возраста, одетую вполне прилично, хотя ее вещи тоже были уже «в возрасте». Скромная шляпка заметно утратила форму, манжеты пальто из «Арнольд Констебль стор» слегка обтрепались по краям, одна костяная пуговица потерялась, и ее заменили похожей, но все-таки отличающейся от остальных.

Хорошие туфли, простые черные лодочки. Сумочка из крокодиловой кожи. И то, и другое отменного качества. Куплены в дорогих магазинах на Пятой авеню.

И то, и другое выдает ее возраст.

Впрочем, она и не пытается молодиться.

Что он увидел? Обнищавшую аристократку, пытающуюся сохранять достоинство даже в трудные времена. И хотя ей не нравилось думать о себе в таком ключе, именно так и было. Пусть одежда изрядно поизносилась, она все равно свидетельствовала о том, что ее владелица настоящая леди.

Мужчина за соседним столиком справа — темный костюм, серая шляпа, салфетка заткнута за воротник, чтобы защитить галстук, — пил кофе и ел десерт. Кажется, яблочный крисп. Она даже не думала о десерте, но теперь ей отчаянно захотелось яблочного криспа. Она и не помнила, когда ела его в последний раз, но хорошо помнила вкус — идеальное сочетание сладкого и кисловатого, хрустящую сахарную крошку.

Они с Альфредом нечасто лакомились яблочным криспом, но теперь все говорило за то, чтобы взять себе порцию, пока есть возможность. Десерт обойдется ей в три пятицентовика, максимум в четыре, и у нее еще оставалось пятнадцать из тех двадцати, что ей разменяли на доллар. Надо лишь встать, подойти к отделу десертов и забрать свой трофей.

Нет.

Нет, потому что она почти допила кофе, а значит, к десерту придется брать новую чашку. Еще один пятицентовик. И хотя она может себе это позволить, как может позволить и сам десерт, ответ будет…

Нет.

На этот раз «нет» словно произнес Альфред.

Ты тянешь время, Knuddelmaus[30]. На самом деле тебе не хочется сладкого. Тебе всегда страшно откладывать исполнение желаний.

Она улыбнулась своим мыслям. Если диалоги с Альфредом создаются ее воображением, оно справляется мастерски. Knuddelmaus, так он ласково к ней обращался, но очень редко, и она уже сто лет не вспоминала это слово. И вдруг оно всплыло в ее сознании, как и голос Альфреда. Он хорошо говорил по-английски, почти без акцента, но в его речи иной раз проскальзывал колорит улицы Курфюрстендамм.

Ты слишком хорошо меня знаешь, произнесла она мысленно. Она ждала, что он скажет в ответ, но ответа не было. Он высказал все, что хотел.

И он был прав, разве нет?

Роберт Бернс, подумала она. Шотландский поэт, писавший на диалекте, не всегда понятном ученикам старших классов. Она не помнила стихотворение полностью, только две строчки:

А вот бы нам уменье обрести

Себя увидеть так, как видят нас другие.

Но если по правде, размышляла она, кому в здравом уме захотелось бы иметь такую способность?

Мужчина в серой фетровой шляпе положил вилку на стол, вытащил из-за ворота салфетку и вытер крошки яблочного криспа. Поднес к губам чашку кофе, обнаружил, что она пустая, и отодвинулся от стола вместе со стулом, намереваясь встать и уйти.

Но внезапно передумал и снова уткнулся в газету.

Она вообразила, что может читать его мысли. В кафетерии было не много народу, и никто не дожидался свободного столика. Он оставил здесь достаточно денег — за пирог с курицей, кофе и яблочный крисп, — и мог сидеть за столиком, сколько вздумается. Здесь никто никого не подгонял. Похоже, тут понимали, что продают не только еду, но и пристанище, в кафе было тепло, а на улице холодно, так почему бы не посидеть тут подольше, тем более, что дома никто не ждет.

Ее тоже никто не ждал дома. Она жила в десяти минутах ходьбы отсюда, в пансионе на Восточной Двадцать восьмой. Комнатка у нее крошечная, но неплохая по соотношению цены и качества: пять долларов в неделю, двадцать долларов в месяц. Она давно положила кружевную салфетку на тумбочку, чтобы скрыть прожженные сигаретами пятна, оставшиеся от предыдущего жильца, и развесила по стенам вырезанные из журналов картинки, чтобы замаскировать пятна от протечек. На полу ковер — крепкий, хоть и потертый. Мебель в вестибюле добротная, но явно знавала лучшие дни, что вполне соответствовало жильцам пансиона.

Обнищавшая аристократия.

Через два столика от нее женщина примерно ее возраста положила еще ложку сахара в чашку с недопитым кофе.

Бесплатное маленькое удовольствие, подумала она. Сахарницы стоят на столиках, и можно класть в кофе столько сахара, сколько захочешь. Администратор, наблюдавший за обеденным залом, наверняка подмечал каждую ложку, но вроде бы не возражал.

Когда она только начала пить кофе, ей нравился кофе со сливками и очень сладкий. Но Альфред научил ее пить черный кофе без сахара, и теперь она только так его и пила. По-другому уже не могла.

Сам Альфред любил сладкое. В Йорквилле у него было любимое кафе-кондитерская, где, как он утверждал, торты и пирожные не хуже, чем в кафе «Демель» в Вене. Но свои пуншкрапфены и торты и пироги «Линц» он всегда запивал крепким черным кофе.

Нужен контраст, Liebchen. Горькое и сладкое. Один вкус усиливается другим. И за столом, и вообще в жизни.

Сейчас у него очень сильный акцент. Атин фкус усилифает трукой. Когда они познакомились, он только-только приехал в Америку, но даже в то время в его речи почти не ощущался восточно-европейский акцент, и буквально за пару лет он сумел окончательно от него избавиться. Только наедине с ней Альфред не следил за своим акцентом, словно ей одной было позволено знать, откуда он родом.

А в полную силу его немецкий акцент проявлялся только тогда, когда он говорил о своем прошлом, о Берлине и Вене.

Она допила кофе. Неплохой кофе. Конечно, он не идет ни в какое сравнение с тем крепким горьким напитком, к которому ее приучил Альфред, но пить вполне можно.

Не взять ли еще чашечку?

Не меняя угол взгляда, она еще раз осмотрела зал. Администратор уже не смотрел на нее, теперь он смотрел на женщину, которая только что добавила сахар в кофе.

Наряд этой женщины напоминал ее собственный. Скромная шляпка, хорошо скроенное пальто, серое с голубоватым отливом. И то, и другое не новое. Женщина уже начала седеть, и на лбу у нее появились морщины, но губы еще оставались гладкими и упругими.

Женщина смотрела прямо на нее, изучала ее, не зная, что ее тоже внимательно изучают.

Обзаводись союзниками, Schatzi[31]. Они тебе пригодятся.

Она немного повернула голову и встретилась взглядом с женщиной. Заметив, как та смутилась, улыбнулась, чтобы сгладить неловкость. Женщина улыбнулась и отвела взгляд, снова уставившись в чашку с кофе. Что ж, контакт установлен. Она поднесла ко рту собственную чашку, уже пустую. Но об этом никто не знал, и она отпила глоточек пустоты.

Ты тянешь время, Knuddelmaus.

Ну… да. Она тянула время. В кафе было тепло, а на улице — холодно. Но день близился к вечеру, становилось еще холоднее. Она не хотела вставать из-за столика вовсе не потому, что сегодня ветер и падала температура.

Уже четвертое число, а заплатить за комнату надо было еще три дня назад. Она и раньше опаздывала с платежами, и знала, что никто ничего ей не скажет, пока задержка не превысит неделю. У нее было еще три дня, чтобы найти деньги, а потом, ей, конечно, напомнят. Напомнят с мягкой улыбкой, мол, вы забыли внести платеж за этот месяц.

Она не знала, что будет дальше. Пока ей удавалось находить деньги. И в тот единственный раз, когда ей напомнили о задержке, она внесла плату за месяц на следующий день после того, как ее настоятельно попросили оплатить жилье.

В тот раз она заложила в ломбарде браслет. Три камня, сердолик, лазурит и цитрин — овальные кабошоны в золотой оправе. Вспомнив о браслете сейчас, она невольно взглянула на свое голое запястье.

Этот браслет подарил ей Альфред, да и все украшения, которые у нее были, дарил ей Альфред. Просто браслет был любимым и отправился в ломбард в самую последнюю очередь. Она говорила себе, что обязательно его выкупит. Как только будет возможность. И сама в это верила до тех пор, пока не продала закладную квитанцию.

К тому времени она привыкла, что у нее уже нет браслета, и было не так обидно.

Человек ко всему привыкает, Liebchen. Даже к виселице: повисит и привыкнет.

Эта фраза звучит особенно убедительно, когда ее произносят с берлинским акцентом.

Ты все еще тянешь время.

Она поставила сумочку на стол, и тут на нее напал кашель. Она поднесла салфетку ко рту, судорожно вдохнула и закашлялась снова.

Она не смотрела по сторонам, но знала, что люди поглядывают на нее.

Вздохнув поглубже, она сумела сдержать кашель. Она по-прежнему держала в руке салфетку, которую использовала, чтобы тщательно вытереть столовые приборы: столовую ложку, кофейную ложечку, вилку и нож для масла. Потом она сложила их в сумочку и защелкнула застежку.

Теперь она огляделась по сторонам и сделала виноватое лицо.

Она поднялась на ноги и почувствовала легкое головокружение, как часто бывало в последнее время. Она оперлась рукой о стол, дожидаясь, пока не пройдет слабость. Потом сделала глубокий вдох и направилась к выходу.

Она шагала размеренно и спокойно, не торопясь, но и не мешкая. В этом кафе, в отличие от другого кафе-автомата ближе к ее пансиону, были вращающиеся двери, и она помедлила, пропуская входившего человека. Стоя у двери, она думала о хозяйке пансиона и о двадцати долларах, которые следовало заплатить еще три дня назад. Сейчас в ее сумочке лежало семь долларов и пятнадцать пятицентовиков, значит, можно пока заплатить за неделю, и у нее будет еще несколько дней, чтобы найти деньги, и…

— Куда это вы собрались? Стойте, мэм.

Она шагнула к двери, но тут кто-то грубо схватил ее за плечо. Она обернулась, и — да — это был он, администратор с тонкими, поджатыми губами.

— Наглость — второе счастье, — сказал он. — Вы не первая, кто пытается вынести из кафетерия ложку или нож, но вы взяли целый набор. Да еще и протерли салфеткой.

— Да как вы смеете!

— Отдавайте, что взяли. — Он схватил ее сумочку.

— Нет!

Она вцепилась в сумочку обеими руками.

— Да как вы смеете! — вновь возмутилась она, на этот раз громче, зная, что все посетители кафетерия сейчас смотрят на них. И пусть смотрят.

— Вы никуда не уйдете, — сказал ей администратор. — Господи, я просто хотел вернуть, что вы украли, но при таком отношении… — Он крикнул через плечо: — Джимми, звони в участок! Пусть пришлют полицейских.

Его глаза блестели — о, он прямо-таки наслаждался происходящим, — говорил без умолку, повторял, что она сама напросилась, и это станет наукой для остальных, а ночь или целые сутки в участке заставят ее уважать чужую собственность.

— Так что, — сказал он, — откроете сумку сами, или будем ждать полицейских?

Полицейских было двое. Один лет на десять старше другого, хотя оба казались ей молодыми. И было вполне очевидно — они не рады тому, что их вызвали наказать женщину в возрасте, которая украла из кафетерия столовые приборы.

Именно старший полицейский обратился к ней и чуть ли не виновато попросил открыть сумочку.

— Конечно, — сказала она, щелкнула застежкой и достала из сумочки вилку, нож и обе ложки. Полицейские смотрели на них без всякого интереса, но администратор кафе сразу понял, что сейчас будет, и она с трудом скрыла улыбку, увидев, как он изменился в лице.

— Мне нравится, как здесь кормят, — сказала она. — Сюда ходит приличная публика, здесь удобные стулья. Но что касается ложек и вилок… Мне не нравится, как они ощущаются в руках и во рту. Я предпочитаю собственные столовые приборы. Это из маминого набора, настоящее серебро. Видите, тут монограмма, мамины инициалы…

Тут же последовали извинения, но она была непреклонна. Администратор предлагал в качестве компенсации оплатить ее сегодняшний обед за счет заведения — и еще много обедов на месяц вперед — и…

— Теперь ничто не заставит меня вернуться сюда еще раз.

Что ж, ему очень жаль. К счастью, никто не пострадал, так что…

— Вы унизили меня на глазах у людей. Вы схватили меня за руку. Пытались вырвать у меня сумочку. — Она обвела взглядом зал. — Вы видели, что он сделал?

Несколько клиентов кивнули, включая женщину, которая положила в кофе так много сахара.

Очередной поток сбивчивых извинений, но она не желала ничего слушать.

— Мой племянник — юрист. Я ему позвоню сразу, как только вернусь домой.

Администратор изменился в лице.

— Давайте пройдем ко мне в кабинет, — предложил он. — Я уверен, мы все уладим.

Вернувшись к себе в пансион, она первым делом заплатила за комнату. За просроченный месяц и еще за два вперед.

Она поднялась к себе, достала из сумочки ложки, вилку и нож и вернула все в ящик комода. Это действительно набор, на каждом предмете монограмма, но инициалы вовсе не мамины.

И это вовсе не чистое серебро. Иначе она давно продала бы весь набор. Но приборы красивые, посеребренные. Обычно она их не носит с собой, но дома они служат ей верой и правдой, когда она разогревает на крошечной плитке банку консервированной фасоли.

И сегодня они послужили ей как нельзя лучше.

Когда она оказалась в кабинете администратора, тот попытался откупиться от нее сотней долларов, но мгновенно удвоил сумму, когда она одним взглядом дала понять, что он ее оскорбил. Когда она сделала шумный глубокий вдох и решительно покачала головой, двести долларов тут же превратились в триста. Она задумалась, чуть было не согласилась, но лишь вздохнула и высказалась в том смысле, что, возможно, ей лучше все-таки проконсультироваться с племянником.

Администратор слегка побледнел и предложил пятьсот долларов. У нее было чувство, что она могла бы выжать из него и больше, но Альфред ее научил, что надо уметь вовремя остановиться. Поэтому она, надолго задумавшись, любезно согласилась принять компенсацию.

Он попросил ее подписать какую-то бумагу. Она не стала возражать и подписалась тем именем, которое использовала и раньше, а он отсчитал ей оговоренную сумму банкнотами по двадцать долларов.

Двадцать пять штук.

Или десять тысяч пятицентовых монеток, Liebchen. Если хочешь, чтобы у кассира случился сердечный приступ.

— Все прошло хорошо, — произнесла она, обращаясь к Альфреду. — Я замечательно справилась, да?

Ответ был настолько очевиден, что не требовал его участия в диалоге. Она повесила шляпку на гвоздь, вбитый в дверь, убрала пальто в шкаф. Потом присела на краешек кровати, пересчитала деньги, отложила одну двадцатку, а все остальные припрятала в надежное место, где никому не придет в голову их искать.

Альфред научил ее прятать деньги. Так же как научил их добывать.

— Я не знала, получится у меня или нет, — сказала она. — Мысль пришла совершенно внезапно. Однажды мне попалась вилка с погнутым зубчиком, и я подумала, какие плохие у них приборы, к ним нужно приходить со своими, чтобы можно было нормально поесть. Потом я об этом забыла, а потом вспомнила, и…

Одно за другим, и план созрел. И все получилось как нельзя лучше, и ее болезненная нервозность вполне соответствовала той роли, которую она играла. Теперь, размышляя о произошедшем, разбирая случившееся с критической точки зрения Альфреда, она поняла, что еще следует доработать, чтобы улучшить это представление, чтобы рыбка уж точно попалась на крючок.

Можно ли повторить такое снова? Пока в этом нет надобности, и не будет какое-то время. Она заплатила за комнату до конца года, денег, которые она отложила, тоже хватит до конца года и даже дольше.

Разумеется, ей нельзя возвращаться в тот самый кафетерий. Но есть и другие кафе-автоматы, включая одно симпатичное заведение рядом с пансионом. Хотя, может, администраторы сетевых кафетериев информируют друг друга обо всех происшествиях? С другой стороны, тот человек, с кем ей пришлось иметь дело, администратор с тонкими губами и маленькими злыми глазками, проявил себя не с лучшей стороны, и ему вряд ли захочется хвастаться своими «подвигами». Но ведь никогда не угадаешь, так что лучше перестраховаться…

Возможно, какое-то время ей следует столоваться где-нибудь в другом месте. В округе немало заведений, где приличная женщина, попавшая в сложные жизненные обстоятельства, может вкусно поесть по приемлемой цене. К примеру, сеть ресторанов «Чайлдз», один из которых располагается неподалеку, на Тридцать четвертой улице, практически под эстакадой линии Третьей авеню.

Или «Шрафтс». Там чуть-чуть дороже, и публика более изысканная, но она вполне впишется в их компанию. И если там будет правильный администратор, она знает, что делать, когда ее сбережения подойдут к концу.

Человеку приходится приспосабливаться. Она уже слишком стара, чтобы поскальзываться на только что вымытом полу в «Джимбелз», у нее слишком хрупкие кости, чтобы спотыкаться на эскалаторе, а все остальное, чему ее научил Альфред, не провернешь без партнера.

Стало быть, «Шрафтс», решила она. Она начнет с того, который на Двадцать третьей улице, в самом сердце «Дамской мили».

Есть ли там яблочный крисп? Она надеялась, что да.

Примечания

1

Прозвище агентов ФБР.

2

Профессиональная болезнь бухгалтеров — язва желудка.

3

То есть с диаметром ствола 0,32 дюйма (8 мм).

4

Хэнли, Уильям Эрнст (1849–1903) — американский поэт.

5

Лонгфелло, Генри Уодсуорт (1807–1882) — американский поэт-романтик, автор «Песни о Гайавате».

6

Речь идет о специализированном секс-шопе для мазохистов.

7

Титти-бар — заведение, где клиентов обслуживают голые по пояс официантки и танцовщицы выступают с обнаженной грудью.

8

Дот напоминает о популярной песне времен Гражданской войны «Тело Джона Брауна», посвященной подвигу аболициониста Дж. Брауна.

9

Бетти Крокер — автор множества популярных кулинарных книг. В 1940-х гг., согласно опросам, самая знаменитая, после Элеоноры Рузвельт, женщина Америки. На самом деле не реальная женщина, а рекламный образ, созданный в 1921 г. компанией «Уошбурн Кросби».

10

«Эйрборн экспресс» — частная служба доставки почтовой корреспонденции.

11

«Монополия» — изобретенная в 1930-х гг. настольная игра, до сих пор очень популярна.

12

Во многих штатах административным центром является далеко не самый крупный город (Луисвилл — самый крупный город штата Кентукки) — к примеру, в штате Нью-Йорк это Олбани, в Калифорнии — Сакраменто.

13

Келлер для Лоренса Блока — герой цикла рассказов, повестей, романов. Эпизод в Роузбурге подробно описан в рассказе «Отзывается на кличку Солдат» — первом из произведений цикла.

14

Бун, Даниэль (1734–1820) — участник борьбы за освоение Дикого Запада, охотник, строитель дорог, шериф округа.

15

Банда Долтонов — известная на Среднем Западе преступная организация, в которую входили трое братьев Долтон. Грабили банки и поезда в штатах Канзас и Оклахома. Двух братьев убили в 1892 г., третий отсидел 15 лет.

16

Джеймс, Джесси (1847–1882) — знаменитый бандит Дикого Запада, герой многочисленных вестернов, баллад и преданий. Местными жителями почитался за Робин Гуда. Застрелен бывшим сообщником, который стал полицейским осведомителем.

17

Янгеры — четыре брата, легендарные бандиты Дикого Запада. Одного убили в 1874 г., остальных в 1876 г. арестовали и осудили на длительные сроки.

18

Дот говорит о Нашвилле, административном центре штата Теннесси, известном, как столица музыки кантри. Само название города часто служит обозначением этого музыкального стиля.

19

Диллинджер, Джон (1902–1934) — известный преступник, был объявлен ФБР «врагом общества номер один». Застрелен агентом ФБР 22 июля 1934 г. в Чикаго.

20

Флойд, Чарлз, Красавчик (1904–1934) — известный преступник Среднего Запада.

21

Малыш Нельсон (1908–1934) — настоящее имя Лестер Джиллис; родился и вырос в Чикаго, один из самых жестоких гангстеров периода Депрессии.

22

Баркер, Кейт, Ма (1871–1935) — возглавляла банду, в которую входили четыре ее сына.

23

«У Денни» — сеть кафе быстрого обслуживания.

24

В том далеком прошлом боссом Келлера был мужчина в возрасте (его все и звали стариком), у которого Дот работала секретаршей.

25

«Бурьян» — неровная, часто заросшая высокой травой часть поля возле ровной лужайки.

26

«Четверка» — игра между двумя парами игроков.

27

Коктейль из виски и вермута с добавлением горькой настойки.

28

Рассказ Лоуренса Блока «Осень в кафе-автомате» вдохновлен картиной Эдварда Хоппера «Кафе-автомат».

29

Любимая, дорогая (нем.).

30

Мышка для обнимашек — мягкая детская игрушка (нем.).

31

Милая, дорогая, любимая (нем.).

Content

Лоуренс Блок
Рассказы

Сюжет мистера Фитча

Когда умрет этот человек

Словно и вправду рехнулся

Дебет и кредит

Для души

Паспорт в порядке

Жажда смерти

Полный бак

Плохая ночь для грабителей

Тысяча долларов за слово

Незваные гости

Смена обстановки — лучший отдых

Кливленд в моих снах

Отзывается на кличку Солдат

В постели с медведем

Карма Келлера

Как далеко все может зайти

Трое в «Боковой лузе»

Адвокат Эренграф

Защита Эренграфа

Альтернатива Эренграфа

Лекарство Эренграфа

А вам бы это понравилось?

Контракт «с нагрузкой»

Приспосабливаясь к реальности

Поймал — отпустил

Чистый лист

Маленькие нежные ручонки

Осень в кафе-автомате

Примечания